Филип Хосе Фармер (Килгор Траут)

Венера на половинке раковины. Другой дневник Филеаса Фогга

Philip Jose Farmer

Kilgore Trout

VENUS ON THE HALFSHELL

THE OTHER LOG OF PHILEAS FOGG

© Philip Jose Farmer, 1973, 1975

© Перевод. А. Бушуев, Т. Бушуева, 2022

© Перевод. Н. Нестерова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Венера на половинке раковины

Посвящается животным и звездам. Их не беспокоят такие вещи, как свобода воли и бессмертие.

Лишь перечитав «Венеру на половинке раковины», пока готовился к написанию этого предисловия, а также прочтя посвященные ей рецензии и письма, я вспомнил, с каким удовольствием работал над ней.

Предисловие. Почему и как я стал Килгором Траутом. Филип Хосе Фармер

Когда я сел за пишущую машинку, чтобы начать эту книгу, я был Килгором Траутом, а не Филипом Хосе Фармером. Идеи, персонажи, сюжет и ситуации нахлынули волной, столпившись у порога в моей голове. Ворвавшись внутрь, они закружились вихрем, держась за руки, словно танцоры на сельских танцах или участники морской кадрили. Вот это было веселье!

Шесть недель спустя роман был готов, но все это время музыку транслировали Кант, Шопенгауэр и Вольтер. Дорогим гостем была Эпистемология, почему-то очень похожая на Льюиса Кэрролла. Моя жена знала, что я славно проводил времечко, потому что слышала взрывы моего хохота, долетавшего вверх по лестнице из подвала нашего дома прямо на кухню.

У меня был умеренный творческий разлад с романом, над которым я на тот момент трудился. Работа продвигалась медленно, с частыми остановками. Но, стоило мне на время отложить этот роман и преобразиться в бестолкового писателя-фантаста Килгора Траута, как я стал писать так, словно был одержим неким падшим ангелом. Кем на самом деле и был бедный старина Траут.

Истоки этого проекта лежат в начале 1970 годов. Тогда я пребывал в безумном восторге от произведений Курта Воннегута. Особенно меня заинтриговал Килгор Траут, присутствовавший в романах «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер» и «Бойня № 5». Позднее Траут также появился в «Завтраке для чемпионов», но этот роман тогда еще не был опубликован.

В пятый раз перечитывая «Мистера Розуотера» (в 1972 году, насколько мне помнится), я наткнулся на эпизод, где Фред Розуотер берет в руки одну из книг Траута в отделе порнографической литературы книжного магазина. Это была книга в мягкой обложке (ни один из опусов Траута не вышел в твердом переплете) под названием «Венера на половинке раковины». На задней обложке имелось фото автора, бородатого старика, похожего «на испуганного, постаревшего Иисуса», а ниже – краткое изложение «горячей сцены» из книги.

Эпизод, посвященный «Венере», отличается от других, которые описывают сюжеты произведений Траута. Таким образом, Воннегут устами Траута высказывает свои сатирические или ироничные взгляды на нашу земную цивилизацию и природу Вселенной. В «Венере» нет описаний сюжета, а герой известен лишь как Космический Странник. Не считая краткой версии текста на обороте обложки, нет никаких намеков на то, о чем, собственно, эта книга.

В тот момент, когда я перечитывал эту часть книги, из моего подсознания возник некий камертон и пощекотал мои нервные ганглии. Короче говоря, меня посетило вдохновение. Огни зажглись, зазвонили колокола.

«Эй! – подумал я. – Читатели Воннегута считают, что Траут – всего лишь вымышленный персонаж! Что, если бы одна из его книг действительно появилась на полках книжных магазинов? Разве это не снесло бы крышу читателям Воннегута?»

Не говоря уже о моей собственной.

И я подумал: «Кому, как не мне, взяться за написание “Венеры”, ведь я такой же, как и он, бестолковый писатель-фантаст, чья ранняя карьера – точная копия карьеры Траута? Меня облапошивали издатели; даже корпея над книгой, я был вынужден браться за любую работу, чтобы прокормить себя и мою семью, я страдал от непонимания читателями моих произведений и был вынужден терпеть презрение тех, кто считал, что научная фантастика – мусорный жанр без каких-либо литературных достоинств. Основное различие между Траутом и мной заключалось в том, что я, пусть немного, но зарабатывал, и ни один из моих рассказов не появился в пошлых порнографических журнальчиках, где, в случае Траута, они выступали в качестве заполнителей места между фотографиями голых или полуголых женщин. Хотя верно и то, что в глазах широкой публики и кое-кого из ученых мужей научная фантастика была лишь на крохотную ступеньку выше порнографии».

Мое сердце вспыхнуло, как Сверхновая, и я написал Дэвиду Харрису, редактору научной фантастики издательства «Dell» (издателю Воннегута), предлагая написать «Венеру», как если бы это сделал Килгор Траут. Он ответил, что это превосходная идея, и дал мне адрес Воннегута, чтобы я мог связаться с ним и попросить разрешение на такой проект. Я ни секунды не колебался. В конце концов, «Венера» будет данью моего уважения достославному Воннегуту. Я отправил ему письмо, в котором кратко изложил мое предложение. Прошло много месяцев. Никакого ответа. Я отправил еще одно письмо, но вновь долгие месяцы ожидания. Наконец я решил, что мне стоит позвонить Воннегуту. Дэвид Харрис дал мне его телефонный номер.

Чтобы позвонить Воннегуту, мне пришлось собрать волю в кулак. Он был маститый автор, я же был из числа писателей-фантастов, на которых он ранее посматривал свысока. Но, когда я все же набрался смелости позвонить ему, он оказался весьма приятным человеком, лишенным всякого высокомерия Он сказал, что помнит о моих письмах, хотя и не объяснил, почему не ответил мне. Я вновь обрисовал ему мои идеи и, дабы сломить его сопротивление, сказал, что в немалой степени отождествляю себя с Траутом. На что он ответил, что также отождествляет себя с ним. И что он боится, что люди подумают, что книга будет мистификацией.

Я был сражен наповал. Конечно, это будет мистификация, и люди об этом узнают. Но я взял себя в руки и привел ряд новых доводов. Наконец, он смягчился и дал мне разрешение написать «Венеру» под именем Траута. Я предложил разделить с ним гонорар, но Воннегут великодушно отказался. Лишь потребовал, чтобы в «Венере» ни в коем случае не были упомянуты ни его имя, ни его произведения.

Я поблагодарил его и с воодушевлением взялся за работу. В каком-то смысле я был Килгором Траутом, и я писал такую книгу, какую, как мне казалось, написал бы Траут. При этом я попытался придать тексту, персонажам, сюжету и философии «Венеры» дух Воннегута. В конце концов, Воннегут признался мне, что он также, в некотором смысле, Траут. При написании «Венеры» я был ограничен лишь необходимостью сделать главного героя Космическим Странником и включить в текст расширенное изложение краткой версии «горячей сцены», как то описано в «Мистере Розуотере». Я не стал подражать Воннегуту в использовании куцых слов и предложений типа: «Вошел Дик – вошла Джейн – вошел пес». С другой стороны, я пытался не дать моему тексту стать похожим на прозу Уильяма Фолкнера. Воннегут писал очень простую прозу, потому что был невысокого мнения об умении сосредоточиться и общих литературных и лексических познаниях студентов 1970 годов, которые составляли немалый процент его читателей.

Стоит отметить, что такие писатели-фантасты, как Айзек Азимов и Фрэнк Герберт, не чурались сложных идей и сюжетов, длинных предложений и слов, что не мешало им, однако, пользоваться популярностью у студенчества и широкой читательской публики.

Главный герой «Венеры» получил имя Саймон Вагстафф. Саймон, потому что он был своего рода Саймоном-Простаком из детского стишка. И Вагстафф, потому что во время различных сексуальных встреч он, конечно, «вилял» (и помахивал) своим мужским «жезлом». Я также, в отличие от Воннегута, включил в текст много ссылок на литературу и вымышленных авторов. Неважно, что средний читатель их не поймет, и что это оценят лишь литературоведы. Ну, или так мне тогда казалось. Я был слишком непонятен даже для самого образованного слоя ученых мужей.

Многие ли знали, что Сайлас Т. Комбербек, космонавт, поклонник бейсбола (что-то вроде Древнего Моряка) из «Венеры», это псевдоним великого британского поэта Сэмюэла Т. Кольриджа во время его недолгой службы в английской армии? Или что Бруга, любимый поэт Траута, был позаимствован (с разрешения автора) из романа Бена Хекта «Граф Бруга»? И что прообразом самого Бруги, безумного еврейского поэта из Чикаго в духе Ч. Буковски, был друг Хекта, Максвелл Э. Боденхайм, поэт и алкаш из Гринвич-Виллидж 1930 годов? Или что «Венера» изобиловала десятками подобных ссылок на других вымышленных авторов? Кому это было важно, кроме меня?

Большинство инопланетных имен «Венеры» были созданы путем перестановки букв английских или неанглийских слов. Так имя Чворктэп, Chworktap, происходит от слова рatchwork, «лоскутное одеялo». Докал – от слова caudal, что означает «имеющий хвост». Планета Зельпст – фонетическое написание немецкого слова selbst, то есть «я сам». Планета Рапрошма – это искаженное французское слово «рапрошман», rapprochement, сближение. Планета Клерун-Гофф происходит от немецкого аufklärung, «просвещение». И так далее. Большинство читателей проявляют благоразумие, не заморачиваясь такими словесными играми, но мне они доставили немалое удовольствие. И я полагаю, что Траут, хотя он имел лишь среднее образование, много читал и охотно сыграл бы в ту же игру.

Философская основа «Венеры» касалась свободы воли и бессмертия. В «Завтраке для чемпионов» Трауту хочется вернуть молодость. Да и такая тема, как предопределенность, безусловно проходит красной нитью через многие произведения Воннегута. Воннегут схож с Марком Твеном в том, что он верит (или пишет так, как если бы верил), что в мире все предопределено. Твен считал, что все физические вещи, наши мысли и поведение были механически заданы в тот момент, когда в начале этой Вселенной первый атом врезался во второй атом, а второй – в третий. И так далее. Воннегут, по-видимому, считает, что причиной нашей неспокойной, пронизанной насилием и жестокостью жизни и иррационального поведения является действие неких «плохих химических веществ».

Мне это интересно, потому что на протяжении пятидесяти восьми лет меня интересовала проблема соотношения свободы воли и предетерминизма. Однако я считаю, что у людей действительно есть свобода воли, хотя лишь немногие пользуются ею. Возможно, я верю в это, потому что мне самой судьбой было предопределено это сделать. Но, будучи Траутом, я писал так, как если бы Твен и Воннегут были правы в своей вере в предетерминизм.

В любом случае, Воннегут является абсолютным сторонником предетерминизма в том смысле, что в его произведениях нет ни злодеев, ни положительных героев. Ни на ком не лежит никакой вины ни за что, даже за самые черные дела, за самый колоссальный эгоизм, дикость, глупость и алчность. Так все устроено и не может быть иным. Только Бог, совершенно безразличный, отвечает за все, но, возможно, даже и не он. Траут придерживается того же взгляда.

Подобно тому, как Элиот Розуотер, мультимиллионер из романов «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», «Бойня № 5» и «Завтрак для чемпионов», считает, что Траут – величайший писатель из всех, когда-либо живших на Земле, так и Траут в своей «Венере» заставляет героя Саймона Вагстаффа поверить, что Джонатан Свифт Сомерс-Третий – величайший писатель, который когда-либо существовал. У Вагстаффа также имеется и его любимый поэт – Бруга.

В «Венере» кратко описаны сюжеты некоторых рассказов Сомерса, а также цитируются стихи Бруги.

Сомерс-Третий – мое творение, но он внук судьи Сомерса и сын Джонатана Свифта Сомерса-Второго. Те, кто знаком с «Антологией Спун Ривер» Эдгара Ли Мастерса, узнают последних двух джентльменов. (Упомянуты с разрешения наследников Мастерса.)

Один из главных героев Сомерса-Третьего – Ральф фон Вау-Вау (Wau Wau – по-немецки означает «гав, гав»!). Он – немецкая овчарка, чей интеллект был поднят неким ученым до уровня гениального человека. Ральф также и писатель, и я планировал написать от его лица рассказ под заглавием «Некоторые люди не воняют». Главным героем этой истории был бы писатель Шортер Вондергут. («Шортер» от немецкого «курт», то есть короткий, а Вондергут – от немецкого «фон дер Гут», то есть «с [реки] Гут».).

Таким образом, цикл вымышленных авторов был бы полным. На самом же деле, я под именем Сомерса написал целых два рассказа о Ральфе. Они были опубликованы, но я сомневаюсь, что когда-нибудь напишу полностью весь цикл. Я миновал этот этап. Он доставлял веселье, пока не закончился.

Рукопись «Венеры» отправилась в издательство «Dell» с несколькими моими фотографиями в образе Траута (с большой накладной бородой), избранной библиографией произведений Траута и его биографическим очерком. Все это со скрытой иронией или типа того. Произведенный книгой фурор порадовал меня и изрядно позабавил. У «New York Times» даже возникли вопросы по поводу истинной личности Траута. Статья в «National Enquirer» «доказала», что «Венеру» написал Воннегут, приводя в качестве аргумента якобы типичные для него сюжеты, персонажей, философию и стиль.

В отличие от меня, мистера Воннегута это не обрадовало и не позабавило. Как я понимаю, его забросали письмами, спрашивая, не он ли написал «Венеру»? Авторы некоторых писем заявляли, что это худшая книжка из всех им написанных. Авторы других – что самая лучшая. Главная же причина недовольства Воннегута заключалась в том, что он неправильно истолковал слова Лесли Фидлера, выдающегося автора и литературного критика, гостя телепередачи Уильяма Ф. Бакли «Линия огня». Темой обсуждения была научная фантастика, и в ходе передачи прозвучало имя Воннегута. Доктор Фидлер, хорошо зная, что «Венеру» написал я, не стал раскрывать ее авторства, а лишь сказал, что я де заявлял о своем намерении написать «Венеру», невзирая на любые препятствия, в том числе, и в лице Воннегута. Сейчас я не помню дословно, что именно он сказал. Однако Воннегут, по-видимому, решил, что Фидлер имел в виду, что я де намеревался написать «Венеру» без его, Воннегута, разрешения. Что-то в этом роде.

Что бы там ни было сказано, но мистер Воннегут рассердился. И, как следствие, не позволил мне написать еще один роман Траута, который я планировал, «Сын Джимми Валентина». Это был бы мой последний роман от имени Траута, но, увы, моим планам было не суждено воплотиться в жизнь. Разумеется, Воннегут имел право не давать мне разрешения на написание этой книги.

Юридически я имел полное право продать «Венеру» киношникам. И когда продюсер обратился с предложением сделать анимационный фильм с участием музыкантов группы «The Grateful Dead», я был в восторге от такой перспективы. Но мистер Воннегут позвонил мне и заявил, что если фильм будет снят, его адвокат, к сожалению, подаст на продюсера в суд. Воннегут добавил, что ему неприятно говорить мне об этом, но поскольку я автор плодовитый, то те деньги, которые могла бы мне принести эта сделка, я заработаю книгами. Опять же, у него было моральное право блокировать это предложение. Тем более что я сильно сомневаюсь, что из этой затеи что-нибудь вышло бы. Я получил от Голливуда более сорока заявок на экранизацию моих произведений, но ни одна из них так и не воплотилась в жизнь.

Веселье, однако, продолжалось. Мои агент и издатель переслали мне не один десяток писем, адресованных Трауту. Одно такое письмо было якобы от другого персонажа Воннегута, Харрисона Бержерона. Траута приглашали в качестве почетного гостя на Двухсотлетний Литературный Взрыв во Франкфорте, штат Кентукки. Редактор альманаха «Современные авторы» прислала письмо, в котором спрашивала, можно ли включить Траута в сборник 1976 года. Она пожаловалась, что хотя перу Траута якобы принадлежат 117 романов, она смогла найти лишь ссылку на «Венеру на половинке раковины». «Такое впечатление, – писала она, – что Килгор Траут – это псевдоним. Не раскроет ли Ваш агент настоящее имя автора?».

От имени Траута я заполнил присланные ею анкеты и через моего агента отправил их ей. Я объяснил, что все мои романы изначально были опубликованы бесчестными и безответственными издателями, которые ни только не выплатили мне ни цента гонораров, но даже не внесли плату за регистрацию моих книг в Библиотеке Конгресса США. Я не проверял бюллетень 1976 года, но сильно сомневаюсь, что редактор включил туда имя «Траут».

Однако со временем меня обеспокоило недовольство Воннегута по поводу того, что люди могут подумать, будто автором «Венеры» был он. В то же время, я не мог уразуметь, с какой стати ему быть недовольным тем, что люди могут подумать, будто «Венеру» написал он, потому что люди знали, что его перу принадлежат такие вещи как «Завтрак для чемпионов», «Балаган», «Тюремная пташка» и «Малый Не Промах».

Чтобы распустить слух о том, что автор «Венеры» – это я, а не Воннегут, я при первой же возможности раскрывал правду и, выступая на семинарах и конференциях, из кожи вон лез, чтобы поднять эту тему. Я делал то же самое, когда у меня брали интервью на радио и телевидении. Насколько эффективно сработала машина слухов, я не знаю. Теперь это, сдается мне, уже не имеет никакого значения. Время давно устранило проблему. В последние несколько лет, выступая в университетах и колледжах, я обнаружил, что только четверо или пятеро в аудитории из 500–800 человек знают имена Траута или Воннегута. А один мой поклонник рассказал мне, что когда он после встречи с читателями спросил Воннегута о «Венере», Воннегут ничего о ней не помнил, включая и мое имя. Поэтому, как бы критически он ни был настроен в свое время в отношении «Венеры», время это окончательно ушло.

Я хочу поблагодарить мистера Воннегута за его щедрость, проявившуюся в том, что он разрешил мне опубликовать «Венеру» под именем Килгора Траута. Мне жаль, если это причинило ему какие-то неудобства. Но еще больше мне жаль, что он так и не понял, что «Венера» была моей данью уважения ему и знаком признательности за тот восторг, который подарили мне его книги, вышедшие до 1975 года.

В течение нескольких лет я пытался издать «Венеру» под моим именем. Наконец, это произошло. И, пусть недолго, но, к моему великому удовольствию, я был Килгором Траутом.

Филип Хосе Фармер, 1988 год

«Неприметная жизнь и тяжелые времена Килгора Траута». Спорные моменты биографии. Филип Хосе Фармер

Это очередной образчик «биографии». Первоначально он появился в фэнзине «Лента Мёбиуса», в декабре 1971 года, под редакцией Эда Коннора из Пеории, штат Иллинойс. Позже я предложил опубликовать это «жизнеописание» редактору «Эсквайра», если у него, конечно, возникнет такое желание. К сожалению, он отверг эту идею. В его глазах, Килгор Траут был менее известен, чем Тарзан. Это правда, но большинство читателей «Эсквайра», вероятно, читают произведения Курта Воннегута и знакомы с Траутом.

Такие дела.

Лично для меня Траут – мое второе я.

Редактор и читатели «Ленты Мёбиуса» решили, что письмо от Траута и письмо, в котором описывается интервью Траута в газете «Пеория Джорнэл Стар» – моя выдумка. Ничего подобного. Эти письма действительно появились в разделе писем редакционной страницы единственной местной газеты Пеории, и я могу это доказать.

После того, как я написал это, мне посчастливилось прочесть гранки романа Воннегута «Завтрак для чемпионов». Там содержится много новых фактов, которые позволили мне в чем-то усилить и исправить оригинальную статью. Тем не менее, некоторые вещи все еще вызывают сомнение из-за противоречий в трех книгах, в которых фигурирует Траут. Мистер Воннегут, очевидно, считает последовательность пугалом малоизвестных писателей.

В романе «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», первой книге, в которой упоминался Траут, содержатся намеки на то, что Траут родился в 1890 или 1898 году. Вторая книга, «Бойня № 5», намекает, что он появился на свет в 1902 году. Но «Завтрак для чемпионов» дает понять, что он родился в 1907 году.

Есть и другие расхождения. В романе «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер» говорится, что Траут ни разу не издал двух книг у одного и того же издателя. В «Завтраке для чемпионов» издательство «Мировые классики» выпустило немало его книг.

В «Розуотере» утверждается, что произведения Траута продаются лишь в сомнительных книжных лавчонках, торгующих низкопробными порнографическими книжонками. Однако в той же книге Элиот Розуотер снимает роман Траута с книжной полки магазинчика в аэропорту.

Считается, что романы Траута чрезвычайно трудно найти. Розуотер – заядлый коллекционер опусов Траута (на самом деле, единственный), и у него есть только сорок один роман и шестьдесят три рассказа. И все же адвокат-крючкотвор Мушари встречается с книготорговцем из Вашингтона, округ Колумбия, и находит все восемьдесят семь романов Траута.

В «Завтраке для чемпионов» утверждается, что пока Траут в 1972 году не встретил водителя грузовика, он ни разу не разговаривал ни с кем, кто прочел бы хотя бы один его рассказ. Но Элиот Розуотер и Билли Пилигрим читали его рассказы и встречались с ним несколько лет назад.

Согласно тексту «Завтрака для чемпионов», единственное письмо от поклонника его творчества (Розуотера) пришло к нему в Когоуз, штат Нью-Йорк. Но Розуотер говорит, что когда он получил от него письмо, Траут жил в Хайаннисе, штат Массачусетс. Описание инопланетян-тральфамадорцев в «Сиренах Титана» значительно отличается от описания в романе «Бойня № 5».

Такие дела.

* * *

Кто величайший из нынешних писателей-фантастов?

Кто-то считает, что это Айзек Азимов. Другие клянутся, что Роберт Э. Хайнлайн. Третьи выдвигают на это место Артура Кларка, Теодора Старджона, Харлана Эллисона, Брайана Олдисса или Курта Воннегута. Франц Роттенштайнер, австрийский критик и редактор, провозглашает величайшим фантастом поляка Станислава Лема. Однако мистер Роттенштайнер вполне может быть предвзятым, ибо он также является и литературным агентом Лема.

Ни одно из вышеперечисленных имен не может сравниться с Килгором Траутом – если верить Элиоту Розуотеру, мультимиллионеру из Индианы, герою войны, филантропу, экстраординарному пожарному и знатоку научной фантастики. По словам Розуотера, Траут – не только величайший писатель-фантаст, он самый великий писатель во всем мире. Он ставит Траута выше Достоевского, Толстого, Бальзака, Филдинга и Мелвилла. Розуотер считает, что Траут должен быть президентом Земного шара. Ведь только ему одному хватило бы воображения, изобретательности и понимания, необходимых для решения проблем нашей планеты.

Будучи, как всегда, под хмельком, Розуотер однажды прорвался на писательскую конференцию в Милфорде, штат Пенсильвания. Придя на встречу со своим кумиром, он, к своему великому разочарованию и изумлению, обнаружил, что Траута там нет. Менее известные личности нашли средства приехать на этот конвент, но Траут, увы, был слишком беден, чтобы покинуть Хайаннис, штат Массачусетс, где он работал клерком в пункте по отовариванию купонов.

Кто же такой Килгор Траут – этот нищий и преданный забвению гений?

Начнем с того, что Килгор Траут – это отнюдь не литературный псевдоним Теодора Старджона. Давайте сразу отметем этот мерзкий слух. Единственное совпадение состоит в том, что имена обоих авторов заканчиваются слогом «ор», а их фамилии – это названия рыб. Автор классических, прекрасно написанных произведений «Больше, чем люди» и «Летающее блюдце одиночества», не мог быть тем, кто, по признанию его самого страстного поклонника, совсем не умел писать.

Траут родился в 1907 году, но точный день его рождения неизвестен. Пока никакой авторитетный источник не привел точной даты, я назову полночь 19 февраля 1907 года, как день, когда на свет появился «величайший пророк» человеческого сообщества. Характер Траута указывает, что по знаку зодиака он Водолей и поэтому родился в промежутке между 20 января и 19 февраля. Однако в нем очень много и от Рыб, и он, по всей видимости, родился на стыке Водолея и Рыб, то есть около полуночи 19 февраля.

Траут впервые увидел свет на британском острове Бермуда. Его родители были гражданами Соединенных Штатов Америки. (Траут изобразил их в своем романе «Теперь это можно сказать».) Его отец, Лео Траут, служил на Бермудах смотрителем Британского королевского орнитологического общества. В его обязанности входило охранять гнездовья редкого вида птиц – бермудских орланов-белохвостов. Несмотря на все его старания, орланы вымерли, и Лео перевез свою семью обратно в Штаты. Килгор посещал Бермудскую грамматическую школу, а затем продолжил обучение в средней школе имени Томаса Джефферсона в Дейтоне, штат Огайо, которую окончил в 1924 году.

Хотя Траут родился на Бермудских островах, зачат он был, скорее всего, на земле Индианы. Его характер изрядно попахивает некоторыми чертами типичного «Хужера» (Верзилы), как обычно называют уроженцев штата Индиана, и именно в Индианаполисе, штат Индиана, мы впервые встречаемся с ним. В этом штате появилось на свет немало писателей: Эдвард Эгглстон («Учитель-Верзила»), Джордж Эйд («Басни на сленге»), Теодор Драйзер («Сестра Кэрри», «Американская трагедия», «Гений»), Джордж Барр Маккатчен («Граустарк», «Миллионы Брюстера»), Джин Стреттон Портер («Девушка из рода Лимберлостов»), Уильям Вон Муди («Великий перевал»), Бут Таркингтон («Пенрод», «Великолепные Амберсоны»), Лью Уоллес («Бен Гур»), Джеймс Уитком Райли («Старая лужа», «Как мороз на тыкву ляжет»), Росс Локридж («Округ Рейнтри»), Лео Квикег Тинкраудер («Осирис на костылях», «Вакцинаторы с Веги»), Рекс Стаут (автор детективов с участием Ниро Вулфа) и, наконец, последний по порядку, но не по значимости, Курт Воннегут («Механическое пианино», «Колыбель для кошки», «Сирены Титана», «Добро пожаловать в обезьянник», «Мать Тьма», «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», «Бойня № 5» и «Завтрак для чемпионов»).

Основным источником нашей информации о Килгоре Трауте является мистер Воннегут. Мы все должны быть благодарны ему за то, что он предложил нашему вниманию факты из жизни Траута и названия его романов.

К сожалению, Воннегут упоминает его только в последних трех книгах, которые считаются художественными произведениями. В известной степени так оно и есть, но Килгор Траут – реальный человек, и любой, кто сомневается в этом, может поискать запись о его рождении на Бермудах.

Воннегут вытащил Траута из безвестности и познакомил нас со значительной частью его последующей жизни. Однако он ничего не сообщил нам о родителях Траута, отчего я был вынужден провести собственное расследование родословной Траута. Полное имя отца Килгора было Лео Кейбелл Траут. Он родился предположительно в 1881 году в Роаноке, штат Виргиния. Многие поколения Траутов жили в этом городе и в соседнем Салеме. Мать Лео, урожденная Кейбелл, была связана узами родства с семьей, которая дала нам такого знаменитого писателя как Джеймс Брэнч Кейбелл («Цифры Земли», «Серебряный жеребец», «Юрген») и известную романистку XIX века княгиню Амелию Трубецкую. Княгиня была внучкой Уильяма Кейбелла Райвса, сенатора США и посланника во Франции. Ее первый роман «Живой или мертвый» стал сенсацией 1888 года.

Траут унаследовал писательский талант и по линии матери. Ее имя было Ева Алиса Шонесси (1880–1926), она – автор серии «Маленькая Ева», чрезвычайно популярной на рубеже веков серии детских книг. Она писала их под псевдонимом Ева Вествард и получала в виде гонорара лишь мизерную часть тех денег, которые приносили эти книги. Ее издатель вынудил ее вложить деньги в безнадежное дело, купив акции фирмы, после чего сам сбежал с прибылью фирмы в Бразилию. Написанная ею, но не опубликованная биография ее отца стала основным источником информации для Росса Локриджа, когда тот работал над книгой «Округ Рейнтри».

Ее отцом был Джон Уиклифф Шонесси (1839–1941), ветеран Гражданской войны, школьный учитель и неудачливый драматург и поэт. Большую часть своей жизни Джонни искал легендарное Золотое дерево Рейнтри, этакий древесный аналог святого Грааля, затерявшийся где-то в Большом болоте округа Рейнтри. Джонни так и не закончил свою эпическую поэму «Отдыхающий сфинкс». Труды прадеда завершил его правнук, создав научно-фантастический роман. Лео Квикег Тинкраудер (родился в 1918 году) был сыном Аллегры Шонесси (родилась в 1898 году), дочери Уэсли Шонесси (1879–1939), старшего сына Джона Уиклифа Шонесси. Двоюродный брат Килгора, Лео, главным образом оставивший о себе память, как художник, написал несколько научно-фантастических рассказов, которые оценивались более благосклонно, нежели творения Килгора.

Отцом Джонни был Томас Дафф Шонесси (умер в 1879 году), фермер, проповедник без духовного сана, травник и автор известных в округе, но крайне слабых виршей. Родился он в Шотландии, в деревне Экклфехан, что в графстве Дамфрис, и был незаконным сыном Элизы Шонесси, дочери фермера. Томас Дафф признался своему сыну Джонни, что его отцом был великий шотландский эссеист и историк Томас Карлайл (1795–1881). Элиза (1774–1830) привезла Томаса Даффа, тогда еще маленького мальчика, в штат Делавэр. После смерти матери Томас Дафф Шонесси и его девятнадцатилетняя жена Эллен поселились на земле основанного незадолго до этого штата Индиана.

Томас Дафф полагал, что гений его отца может вновь пробудиться у его внука, Джонни. Безусловно, гены, ответственные за такие великие книги, как «Sartor Resartus, Жизнь и мысли герра Тейфельсдрека», «Французская революция», «Герои и героическое в истории», не должны погибнуть.

Однако есть серьезные сомнения в том, что отцом Т. Д. Шонесси действительно был Томас Карлайл. В год, когда родился Карлайл, то есть, в 1795-м, Элизе Шонесси был бы двадцать один год. Даже соблазни она Карлайла, когда тому было всего двенадцать, Томас Дафф появился бы на свет в 1807 году. В таком случае, когда он женился на девятнадцатилетней Эллен, ему было бы тринадцать лет. Такое возможно, но крайне маловероятно.

Похоже, Элиза Шонесси солгала своему сыну. Ей хотелось, чтобы он думал, что, хотя он был незаконнорожденным ребенком, его отцом был великий человек. Вероятно, отцом Томаса Даффа на самом деле был Джеймс Карлайл, каменщик, фермер, фанатичный кальвинист и отец Томаса Карлайла. Правда, скорее, состоит в том, что Томас Дафф Шонесси был его сводным братом. Томасу Даффу следовало это понять, но он так и не удосужился уточнить дату рождения своего предполагаемого отца.

Мать Джонни, Эллен, была двоюродной сестрой Эндрю Джонсона (1808–1875), семнадцатого президента Соединенных Штатов. Вторая жена Джонни, Эстер Роу (родилась в 1852 году), была британского происхождения с каплей индейской крови (вероятно, индейцев племени майами).

С таким количеством писателей в родословной, Килгору Трауту, похоже, самой судьбой было предначертано стать известным автором. Однако его таланты были испорчены его характером, на который наложило свой тягостный отпечаток детство Килгора. Его отец был неудачником, а мать – озлоблена пьянством и неверностью своего недотепы-муженька и кражей ее литературных гонораров. Затяжные и дорогостоящие болезни обоих родителей, которые спустя несколько лет после того, как Килгор окончил среднюю школу, свели их в могилу, помешали Трауту поступить в колледж.

У Траута было три великих страха, преследовавшие его всю жизнь: страх заболеть раком, страх крыс и доберман-пинчеров. Первый проистекал из лицезрения страданий его родителей в последние годы их жизни. Второй был обязан своим возникновением проживанию в многочисленных подвалах и дешевых многоквартирных домах. Третий был результатом нескольких нападений со стороны доберман-пинчеров в годы его бродячей жизни. Однажды, оставшись без работы и страдая от голода, он попытался украсть курицу из курятника фермера, но был пойман сторожевым псом. В другой раз доберман укусил его при доставке рекламных проспектов.

Пессимизм и недоверие Траута к людям в будущем привели к тому, что он так и не обзавелся друзьями, а три его жены развелись с ним. Это вынудило его единственного ребенка, Лео, убежать из дома в возрасте четырнадцати лет. Лео завысил свой настоящий возраст и стал морским пехотинцем США. Находясь в учебном лагере новобранцев, он написал отцу письмо, в котором отрекался от него. После этого о Лео ничего не было слышно до тех пор, пока Килгору не нанесли визит два агента ФБР. Его сын, сообщили они ему, дезертировал и присоединился к отрядам Вьетконга.

Траут бродяжничал, переезжая из одного штата в другой, устраиваясь на низкооплачиваемую и неквалифицированную работу, а в свободное время сочинял научно-фантастические рассказы. После развода с последней женой его единственным спутником жизни был попугай по имени Билл. Килгор много разговаривал с Биллом и в течение сорока лет возил его с собой в старом пароходном кофре. В оном кофре было много любопытных предметов, в том числе детские игрушки, кости бермудского орлана и заплесневелый смокинг, который он надевал на школьный бал по случаю окончания средней школы.

В какой-то момент во время своих одиноких одиссей он начал называть зеркала «утечками». Зеркала были слабыми точками, сквозь которые просачивались образы параллельных вселенных. Через эти четырехмерные окна он мог видеть космос, занимающий то же пространство, что и наш. Это заблуждение, если оно было заблуждением, очевидно, проистекало из его отказа от нашей вселенной. Для него это был самый худший из всех возможных миров.

Наша планета была этакой бетономешалкой, в которой Траута крутило, швыряло, колошматило, дробило и перетирало в пыль. К середине 1960 годов его лицо и тело несли на себе все мыслимые шрамы и травмы его нескончаемой битвы против унизительнейшей нищеты, непрестанного корпения над многочисленными опусами, пренебрежения со стороны литературного мира и, что еще хуже, пренебрежения со стороны читателей жанра, в котором он специализировался, – научной фантастики, – а также вечного жульничества бесчестных издателей.

В романе «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», Фред Розуотер берет в руки книгу Траута. Это «Венера на половинке раковины», а на ее мягкой обложке – фотография Траута.

Перед нами старик с густой черной бородой, его лицо – это лицо покрытого шрамами Иисуса, которого избавили от распятия на кресте, но которому пришлось провести остаток жизни в тюрьме.

Элиот Розуотер, выйдя из тумана безумия в клинике для душевнобольных, впервые видит Траута. Тот похож на добродушного кладбищенского смотрителя из сельской глубинки. У Траута больше нет бороды; он сбрил ее, чтобы устроиться на работу.

Билли Пилигрима из «Бойни № 5» с произведениями Траута познакомил Элиот Розуотер, лежавший с ним в одной палате госпиталя для ветеранов в Лейк-Плэсид, штат Нью-Йорк. Было это весной 1948 года. Примерно в 1964 году Билли Пилигрим случайно знакомится с Килгором Траутом в Илиуме, штат Нью-Йорк. У Траута лицо параноика, выжившего из ума Мессии. Он похож на военнопленного, но есть и положительная черта – его глубокий бархатистый голос. Он, как обычно, живет в полуподвале – не имея друзей и презираемый всеми. Он едва сводит концы с концами, работая менеджером по распространению «Илиум Газетт». Трусливый и склонный к мелочному подличанью, он преуспевает в своей должности лишь путем запугивания и обмана мальчишек-доставщиков газеты. Он удивлен и даже рад, что кто-то знает о нем. Он отправляется на помолвку Пилигрима, где впервые в жизни его персона удостаивается внимания.

Согласно «Завтраку для чемпионов», в 1972 году у Траута кривые, гнилые зубы и длинные, спутанные, седые космы. Он в течение многих лет не пользовался зубной щеткой. Его ноги бледные, тощие, безволосые, с варикозными венами. У него болезненные ступни, голубоватые от плохого кровообращения. Он редко моется. Воннегут сообщает ряд физических характеристик Траута, в том числе и тот факт, что его пенис в стоячем состоянии, имеет длину семь дюймов, но лишь один дюйм с четвертью в диаметре. Как он это узнал, Воннегут умалчивает.

В романе «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», Мушари, зловещий адвокат (или прилагательное здесь избыточно?) расследует жизнь Траута. Тот не интересует его в качестве литературного феномена. Траут – любимый автор Розуотера, и Мушари изучает произведения Траута для досье на Розуотера. Он надеется доказать, что Розуотер психически несостоятелен и не способен управлять миллионами Фонда Розуотера. Ни один уважающей себя книготорговец слыхом не слыхивал о Трауте. Однако Мушари сумел найти все восемьдесят семь романов Траута, правда, в жутко потрепанном виде, в убогой лавчонке, торгующей самой что ни на есть ядреной порнографией. Роман Траута «2BR02B» – по мнению Элиота, величайшее его творение – поступил в продажу ценой двадцать пять центов за экземпляр. Теперь за него просят пять долларов.

«2BR02B» стал раритетом, коллекционной вещью отнюдь не в силу своих литературных достоинств, а из-за эротических иллюстраций. Такова судьба многих книг Траута. В «Завтраке для чемпионов» мы читаем, что самая продаваемая его книга, «Чума на колесах», приносит издателю двенадцать долларов с каждого экземпляра благодаря обложке, на которой изображен акт фелляции.

Ирония судьбы заключается в том, что лишь немногие книги Траута имеют эротическое содержание. Только в одной из них присутствует более-менее значимый женский образ, да и тот – крольчиха (Умная Крольчиха).

За свою жизнь Траут написал только одну намеренно «грязную» книгу, «Сын Джимми Валентина», и сделал это лишь потому, что его вторая жена Дарлин заявила, что для него это единственный способ заработать деньги.

Эта книга действительно принесла деньги, но не Трауту. Его лос-анджелесский издатель – «Библиотека мировой классики», выпускавшая порнолитературу, – не отправила Трауту ни цента гонорара. «Библиотека мировой классики» издавала многие книги Траута не потому, что читателям были интересны его тексты, а потому, что издательству требовались книги для заполнения квоты. Они иллюстрировали их рисунками, не имевшими ничего общего с сюжетом, и частенько заменяли названия произведений Траута на более хлесткие и привлекательные для своего специфического читателя. Так, например, «Хозяин галактики» был опубликован под названием «Губительные губы».

Воннегут говорит, что издатели облапошивали Траута, но судя по «Завтраку для чемпионов», вина за бедность и безвестность Траута в основном лежит на нем самом. Он отправлял свои рукописи издателям, чьи адреса находил в журналах, основным рынком которых были будущие писатели. Он никогда не интересовался ни их репутацией, ни жанрами, с которыми они имели дело. Более того, Траут часто отправлял свои рассказы без конверта с обратным адресом и наклеенной маркой и даже не писал собственный адрес на простых конвертах. Часто переезжая с места на место, он никогда не оставлял на почте адрес для переадресовки корреспонденции. Даже пожелай издатели честно расплатиться с ним, они бы не знали, где его найти.

На самом деле Траут представлял собой классический образец крайне невротичного писателя, чье творчество носило маниакальный характер, и который меньше всего на свете заботился о судьбе своих творений, как только те были перенесены на бумагу. У него даже не оставалось экземпляра любых его произведений.

Воннегут называет Траута писателем-фантастом, но тот был им в неком специфическом смысле. Он мало что знал о науке и был безразличен к техническим деталям своих опусов. Воннегут утверждает, что большинству авторов научной фантастики не хватает научных знаний. Возможно, это так, но Воннегут, который сам обладает научными знаниями, не использует их в своих книгах. Как и Траут, он пишет о разрывах и искривлении времени, экстрасенсорном восприятии, космических полетах, роботах и инопланетянах. Истина же состоит в том, что Траут, как Воннегут, Рэй Брэдбери и многие другие, пишет притчи. Они облачены в форму, которая по какой-то причине удостоилась ярлыка научной фантастики. Лучшим термином был бы «сказка о будущем». Но даже с этим можно поспорить, ибо действие многих научно-фантастических рассказов разворачивается в настоящем или прошлом как далеком, так и близком. Во всяком случае, лучшие авторы проводят большую часть своего времени, пытаясь избежать каких-либо ярлыков.

На самом деле в писателях, сочиняющих научную фантастику, есть немало от Килгора Траута, в том числе, и в Воннегуте. Не знай я, что Траут – живой человек, я бы подумал, что он – архетип, вырванный Воннегутом из его собственного бессознательного или коллективного бессознательного писателей-фантастов. Он жалок, он берется за концепции и темы, которые по плечу лишь гениям (да и то не всем). Он чувствует, что его избегают и презирают. Он знает, что общество, в котором ему приходится жить, могло быть гораздо лучше, и, сколь бы общительным существом он ни казался, по натуре он одиночка, то, что философы называют монадой. Он может быть богат и знаменит (а некоторые авторы научной фантастики именно таковы), но по существу он персонаж, детально описанный в предыдущем предложении. Миллионы людей могут восхищаться им, но он знает: Вселенная даже не догадывается о его существовании; он искра, бесследно исчезающая в темноте вечности и бесконечности. Зато у него богатое воображение, и пока его искра все еще не погасла, он может победить пространство и время. Его рассказы – это его оружие, и, как ни крути, они лучше, чем ничего. Как выразился Элиот Розуотер, большинство писателей, пишущих об обыденной жизни, – это просто «воробьиные пуки».

Но писатель-фантаст – это бог. По крайней мере, в это он тайно верит.

Любимая формула Траута – описать ужасное общество, похожее на наше, а затем в конце книги показать пути его улучшения. В своем романе «2BR02B» он показывает Америку, которая настолько кибернетизирована, что только кандидаты с тремя или более учеными степенями могут получить работу. В нем также есть Салоны Этичного Самоубийства, где бесполезные люди добровольно соглашаются на эвтаназию. «2BR02B» похож на смесь романа Воннегута «Механическое пианино» и его же рассказа «Добро пожаловать в обезьянник». Я не обвиняю Воннегута в плагиате, но Воннегут действительно высоко ценит сюжеты Траута и иногда заимствует их. Роман Траута «Большая доска» повествует о мужчине и женщине, похищенных инопланетянами и выставленных напоказ в зоопарке планеты Циркон-212. В Воннегутовской «Бойне № 5» рассказывается, как тральфамадорцы похитили Билли Пилигрима и кинозвезду Монтану Уайлдбек и поместили их в роскошную клетку.

Возможно, Траут разрешил Воннегуту адаптировать часть его сюжетов. Какое-то время Траут жил в Хайаннисе, штат Массачусетс, что недалеко от Уэст-Барнстебла, где жил Воннегут.

Воннегут восхищается идеями Траута, хотя и критикует его прозу. Мол, она ужасна, и непопулярность Траута вполне заслуженна. (Кстати, я бы охарактеризовал собственную прозу Воннегута и его философию, как пародию на Стерна и Смоллетта.) Образец прозы Траута, взятый наугад из «Венеры на половинке раковины», звучит как отрывок вышедшей из-под пера халтурщика полупорнографии. По мнению Элиота Розуотера, у большинства писателей-фантастов стиль не лучше, чем у Траута. Но это не имеет значения. Авторы научной фантастики – поэты, обладающие своего рода радаром, который улавливает в этом мире только самое значимое. Они не пишут о тривиальных вещах. Их проблемы имеют вселенские масштабы: галактики, вечность и судьбы всех нас. Траут же ищет ответ на вопрос, который не дает покоя Элиоту Розуотеру (и многим из нас). То есть, зачем любить людей, от которых нет пользы? Как можно любить тех, кто не вызывает у нас любви?

Воннегут перечисляет известные места проживания Траута, такие как Бермудские острова, Дейтон, Огайо, Хайаннис, штат Массачусетс, и Илиум и Когоуз, штат Нью-Йорк. К этому списку я могу добавить Пеорию, штат Иллинойс. В 1971 году в разделе «глас народа» на редакционной странице газеты «Пеория Джорнэл Стар» было напечатано письмо Килгора Траута, в котором он осудил Пеорию, как абсолютно непристойное место. Он предложил местным жителям перестать возмущаться по поводу «грязных» фильмов и книг, а лучше заглянуть в собственные сердца, полные настоящей грязи: ненависти, предубеждений и алчности. Траут указал свой адрес как Уэст-Мейн-стрит. К сожалению, у меня больше нет ни самого письма, ни адреса, так как я вырезал письмо и отправил его Теодору Старджону, который живет в окрестностях Лос-Анджелеса. Однако перед этим я убедился, что адрес был подлинным, хотя Траут там больше не жил. Как обычно, он забыл указать новый адрес для переадресации корреспонденции.

У меня сохранилось письмо, которое вышло в редакционной колонке номера «Пеория Джорнэл Стар» от 14 августа 1971 года. Это дает нам некоторые сведения о деятельности Траута, когда тот жил в Пеории. Письмо было подписано Д. Раабе, с которым я познакомился вскоре после того, как прочел лекцию в Университете Брэдли. Далее следуют выдержки из письма.

«…Выдающийся скатолог, доктор К. Траут, АИС, в интервью, данном возле общественного туалета в Глен-Оук-парке, изложил свои взгляды по поводу русско-индийского пакта… Что касается кишечных расстройств, доктор Траут отметил, что если в Россию придет увлечение индийской кухней, то русские могут “слегка расслабиться”, хотя в некоторых областях они могут стать чуть более раздражительными».

По всей видимости, в это время Траут трудился в Департаменте общественных работ Пеории, хотя и утверждал, что якобы имеет степень доктора философии. Я не знаю, что означают инициалы, если только это не Ассистент Инженера Сортиров, но что-то подсказывает мне, что он отправил в некую сомнительного свойства организацию пятьдесят долларов и получил диплом по почте. Несмотря на «ученую» степень, он по-прежнему выполнял грязную и малоприятную работу. Этого и следовало ожидать. Тот, с кем мир обращается дерьмовым образом, невольно станет экспертом по дерьму. Он знает, где его искать, и работает там, где его много.

Последней работой Траута, о которой нам доподлинно известно, была установка алюминиевых оконных рам со ставнями в Когоузе, штат Нью-Йорк. В это время (конец 1972 года) Траут жил в полуподвале. Из-за его угрюмого характера и отсутствия подхода к людям, работодатель отказался использовать его в качестве продавца. Его коллеги совершенно не общались с ним и даже не знали, что он пишет научную фантастику. Но однажды Траут получил письмо. Оно стало предвестником новой жизни, прелюдией к запоздалому признанию его как писателя.

Траут получил приглашение в качестве почетного гостя на фестиваль искусств, посвященный открытию Центра искусств имени Милдред Бэрри в Мидуэй, штат Индиана. К приглашению прилагался чек на тысячу долларов. И любезное приглашение, и чек были получены благодаря Элиоту Розуотеру. Он согласился выставить в Центре искусств принадлежавшую ему картину Эль Греко, при том условии, что на открытие будет приглашен Килгор Траут, возможно, величайший из всех современных писателей.

Обрадованный, хотя и мучимый подозрениями, Траут отправился в Нью-Йорк купить несколько экземпляров своих книг, чтобы на фестивале прочитать отрывки из них. Увы, здесь он стал жертвой грабежа, однако был задержан полицией – по подозрению в грабеже! День Ветеранов он провел в тюрьме. Когда его выпустили, он автостопом продолжил путешествие. Водитель грузовика подвез его до Центра. К сожалению, какой-то псих откусил ему сустав правого указательного пальца, и фестиваль пришлось отменить. Трауту оставалось лишь надеяться, что ему больше никогда не придется прикасаться к кому бы то ни было, и никто больше не прикоснется к нему самому

По словам Воннегута, «Завтрак для чемпионов» – это последнее слово о Трауте, которое мы услышим от него. Мне прискорбно это слышать, однако я искренне благодарен мистеру Воннегуту за то, что он впервые привлек к Трауту внимание публики, причем публики, не читающей порнографические книжки. Мне также жаль, что в последней четверти книги мистер Воннегут идет на поводу у чистой фантазии. Первые три части основаны на фактах, но читая последнюю часть книги, кто-то вполне может поверить в то, что Килгор Траут – персонаж вымышленный. Серьезный же читатель и исследователь творчества Траута проигнорирует заключительную четверть «Завтрака для чемпионов», отсеяв правду от вымысла.

Хотя фестиваль в Центре искусств потерпел неудачу, Килгор Траут тем не менее находится на пути к славе. Я только что получил сообщение о том, что мистер Дэвид Харрис, редактор «Dell Publishing Company», ведет переговоры о переиздании «Венеры на половинке раковины». Если стороны сумеют договориться об условиях, у широкой публики впервые появится возможность прочитать роман Килгора Траута.

Ниже приведен список самых известных из ста семнадцати романов и двух тысяч рассказов, написанных Траутом. Это трагически короткий список, и он может быть расширен, только если траутофилы основательно прошерстят букинистические магазины и порно-лавчонки на предмет отсутствующих опусов Траута.

РОМАНЫ:

«Робкое чудо» (1932)

«2BR02B»

«Венера на половинке раковины»

«О, скажи, ты чуешь?»

«Первый окружной судья Сэнкью»

«Трехдневный пангалактический переход»

«Маньяки в четвертом измерении» (1948)

«Космическое Евангелие»

«Большая доска»

«Хозяин галактики» («Губительные губы»)

«Чума на колесах»

«Теперь об этом можно сказать»

«Джимми Валентин»

«Как делишки?»

«Хитроумный зайчишка»

«Галактический банк памяти»

РАССКАЗЫ:

«Плясун-дуралей» (апрельский номер журнала «Черная подвязка» за 1962 год, выпускался издательством «Современные классики»)

«Это про тебя, Гилгонго!»

«Салют вождю»

«Стоп-Крутила из Баньяльто, или Шедевр этого года»

(Примечание автора: с тех пор, как это было написано, вышел в свет роман мистера Воннегута «Тюремная пташка». В нем мистер Воннегут утверждает, что произведения, которые до этого приписывались Трауту, написал не Траут, а другой человек. Никто этому опровержению не поверил, хотя причины этого опровержения стали предметом различных спекуляций.

Кое-кто задавался вопросом, почему первая буква фамилии человека, о котором мистер Воннегут утверждает, что он де настоящий Траут, совпадает с моей. Неужели мистер Воннегут косвенно указывает пальцем на меня?

Этого я, честное слово, не знаю. В некотором смысле, или, возможно, в двух или трех, я – Килгор Траут. Но то же самое можно сказать и о по меньшей мере пятидесяти писателях-фантастах.)

1. Легенда о Космическом Страннике

Давай, путешественник! Отправляйся, куда угодно. Вселенная – велика, возможно даже необъятна. Не важно. Где бы ты ни оказался, ты повсюду услышишь о Саймоне Вагстаффе, Космическом Страннике.

Даже на планетах, где он ни разу не появлялся, его воспевают в балладах и рассказывают о нем истории в тавернах космопорта. Легенды и фольклор сделали его популярной фигурой на всех десяти миллиардах обитаемых планет. Он также – согласно последним подсчетам – герой телесериалов по меньшей мере на миллионе планет.

Космический Странник – землянин, который никогда не стареет. Он носит джинсы «левис» и потрепанный серый свитер с коричневыми кожаными заплатками на локтях. На груди у него огромная монограмма: КС. У него черная повязка на левом глазу. Он носит с собой электрическое банджо с атомным зарядником. С ним всегда три постоянных спутника: собака, сова и женщина-робот. Он – общительное, тактичное существо, которое никогда никому не отказывает в автографе. Его единственный недостаток, причем ужасный, состоит в том, что он задает вопросы, на которые никто не может ответить. По крайней мере, он делал это тысячу лет назад, когда исчез.

Это история его странствований, также повествующая о том, почему его больше не видно в известном нам космосе.

Ах да, он также страдает от старой раны в заднице и поэтому не может долго сидеть. Однажды его спросили, каково это, быть вечно молодым.

Он ответил: «Бессмертие – это боль в заднице».

2. На пикниках всегда идет дождь

Заниматься любовью на пикнике – эка невидаль. Как говорится, нашли, чем удивить. Но это был пикник на макушке Большого Сфинкса в Гизе.

Саймон Вагстафф если и наслаждался этим процессом, то не на все сто процентов. Муравьи, присутствующие на любом пикнике в любом месте на открытом воздухе, настойчиво ползли вверх по его ногам и ягодицам. Один даже заполз туда, куда никто, кроме Саймона, не имел права попадать. Должно быть, бедняга подумал, что угодил между поршнем и цилиндром винтажного автомобильного мотора.

Однако Саймон был настойчив. Спустя некоторое время он и его невеста перекатились на спины, и, хватая ртом воздух, посмотрели на египетское небо.

– Это было прекрасно, правда? – спросила Рамона Ухуру.

– Да, такое бывает не каждый день, – согласился Саймон. – Ладно. Нам лучше одеться прежде, чем сюда нагрянут туристы.

Саймон встал и натянул на себя черные «левисы», мешковатую серую толстовку и сандалии из поддельной верблюжьей кожи. Рамона набросила на себя свой ярко-красный кафтан и открыла корзину для пикника. Та была полна вкусных вещей, включая бутылку эфиопского вина «Игристый Лев Иудейский».

Саймон подумал о том, стоит ли рассказать ей про муравья. Но если бы тот все еще бегал, – или брел, прихрамывая, – она первой узнала бы об этом.

Саймон был невысокий, коренастый мужчина лет тридцати. У него были густые вьющиеся каштановые волосы, заостренные уши, внушительные каштановые брови, длинный тонкий прямой нос и большие карие глаза, как будто готовые в любой миг пустить слезу. Его тонкие губы и крепкие зубы составляли красивое единое целое, когда он улыбался.

Рамона тоже была невысокой и коренастой. Зато глаза у нее были большие и черные, как у овчарки, а голос – такой же мягкий, как хвост щенка. Как и хвост, он редко переставал вилять. Саймону это ничуть не мешало. Если она и была несносной болтуньей, то восполняла это тем, что не была несносным слушателем. Саймон же был одержим маниакальным желанием задавать вопросы. Однако он не просил у Рамоны ответов, потому что знал, что их у нее нет. Но то была не ее вина. Ответа на них не было ни у кого.

Болтая о всякой чепухе, Рамона разложила одеяло навахо, сделанное в Японии. Сама Рамона была сделана в Мемфисе (в том, что в Египте, а не в штате Теннесси), хотя ее родителями были балиец и кенийка.

Саймон был сделан во время медового месяца родителей на Мадагаскаре. Его отец был наполовину грек, наполовину ирландский еврей, а также музыкальный критик, который печатался под именем К. Кейн. Все думали, и не без оснований, что «К» означает Киллер. Он женился на красивой певице меццо-сопрано, индеанке из племени оджибве, которая выступала под сценическим именем Миннегага Лэнгтри.

В их брачную ночь сломался кондиционер, и они приписывали недостатки Саймона жуткой духоте, в которой тот был зачат. Саймон же объяснял их восемью месяцами жизни в искусственной пластмассовой матке-инкубаторе. Его мать не хотела портить фигуру, и поэтому его до срока вытащили из ее утробы и поместили в цилиндр, подсоединенный к машине. Саймону было понятно, почему его мать поступила так. Но он не мог простить ей того, что спустя какое-то время ее обуял безостановочный жор, и она набрала шестьдесят фунтов лишнего веса. Если она все равно разжирела, то почему не оставила его там, где ему надлежало быть?

Впрочем, в такой день было грешно размышлять о детских обидах. Небо было голубым, как вены младенца, ветерок приятно охлаждал воздух. К северу восстановленные пирамиды Хеопса и Хефрена свидетельствовали о том, что древние египтяне действительно знали толк в строительстве. На востоке, на другом берегу Нила, белые башни Каира с их телевизионными антеннами показывали небесам средние пальцы. Ничего, когда-нибудь их наглость им аукнется.

Внизу туристы и гости с далеких планет прохаживались среди киосков с хот-догами, пивом и сувенирами. В том числе и гигантские триподы с Арктура, презрительно насмехавшиеся над вещами, которые земляне называли древними. Их старейшим зданиям было по сто тысяч лет, и возведены они были на развалинах сооружений в два раза их старше. Земляне не слишком обижались, потому что арктуриане, усмехаясь, выглядели жутко комично, вертя, словно брелками для ключей, своими длинными гениталиями.

Земляне обижались лишь тогда, когда кто-то из арктуриан что-то хвалил. Обычно арктуриане поднимают одну из трех ног и разбрызгивают похвалин, который смердит, как гнилой лук. Многим землянам приходилось улыбаться и терпеть это, особенно государственным министрам. Но им за это полагался так называемый бонус.

Так что обычно минус уравновешивается плюсом.

Или так подумал Саймон Вагстафф в тот прекрасный день.

Он взял путеводитель и, потягивая вино, принялся его читать. В путеводителе говорилось, что сфинкса придумали египтяне. В их представлении это было существо с лицом человека и туловищем льва. С другой стороны, когда о сфинксе узнали греки, они превратили его в существо с головой женщины и туловищем львицы. У нее даже имелись женские груди, прекрасные белые конусы с розовыми наконечниками, которые наверняка отвлекали мужчин, когда им следовало думать об ответе на ее вопрос. Эдип проигнорировал эти препятствия на пути размышлений, что, возможно, говорит не в его пользу. Он был слегка странноват, женился на собственной матери и убил родного отца.

Он правильно ответил на вопрос сфинкса, но позднее это не избавило его от неприятностей.

А как насчет сексуальной жизни леди-сфинкса? Эта особа только и делала, что ошивалась на дороге, ведущей в греческие Фивы, откуда до египетских Фив и до сфинксов-мужчин ой как далеко.

Может, она была похожа на паучиху «черную вдову» и отдавалась мужчинам, прежде чем их сожрать? Нельзя сказать, что Саймон был слишком похотлив, но, как и все, постоянно думал о сексе.

Египетский сфинкс был огромен и стар, как мир. Греческого сфинкса отличал стиль. Египетский же являл собой монументальность и мужественность. Греческий олицетворял красоту и женственность. Только греки способны вылепить из приземленной материальности египтян нечто философское. Греки сделали своего сфинкса женщиной, потому что ей была ведома Тайна.

Но ей попался тот, кто смог ответить на ее вопросы. После чего она убила себя. Саймону не грозила опасность самоубийства.

На его вопросы никто не отвечал.

В его путеводителе говорилось, что лицо сфинкса предположительно являло собой портрет фараона Хефрена. Путеводитель, тот, что был в его заднем кармане, утверждал, что это лик бога Гора. Неважно, который из двух был прав. Восстановленный сфинкс теперь походил на знаменитую кинозвезду.

В путеводителе, который Саймон держал в руках, также говорилось, что сфинкс имел 189 футов в длину и 72 фута в высоту. В другом путеводителе, задне-карманном, было написано, что длина сфинкса – 172 фута, а высота – 66 футов.

Неужели одна из групп измерителей так безобразно отнеслась к своим обязанностям? Или же редактор путеводителя здорово закладывал за воротник? Или у наборщика возникли финансовые и семейные проблемы? Или кто-то злонамеренно включил в текст ложную информацию, чтобы просто подгадить людям?

– Да ты не слушаешь меня! – рассердилась Рамона.

– Извини, – сказал Саймон. Причем совершенно искренне. Это был один из тех редких моментов, когда до Рамоны внезапно дошло, что она разговаривает сама с собой. Что ее напугало.

Люди, которые говорят сами с собой, либо безумны, либо глубокие мыслители, либо одиноки, либо и то, и другое, и третье. Рамона знала, что она не сумасшедшая и не глубокий мыслитель, так что, скорее всего, она одинока. А одиночества она боялась даже больше, чем возможности утонуть, что было ее излюбленным кошмаром.

Саймон тоже был одинок, но главным образом потому, что считал, что Вселенная несправедлива к нему, не давая ответов на его вопросы. Но сейчас не время думать о себе – ведь Рамона нуждалась в утешении.

– Послушай, Рамона, вот тебе песнь о любви.

Песнь называлась «Анафемическая математика любви». Это было одно из стихотворений «Графа» Ипполита Бруги, он же Джулиус Ганц, экспрессиониста начала ХХ века. Бен Хект в свое время написал его биографию, но единственный уцелевший ее экземпляр теперь хранился в архивах Ватикана. Хотя критики считали Бругу второстепенным поэтом, Саймон любил его больше всех остальных и положил на музыку многие его стихи.

Но сначала Саймон решил, что должен объяснить ей имена творцов и обрисовать ситуацию в целом, поскольку Рамона не читала ничего кроме «Правдивых признаний» и бестселлеров.

– Роберт Браунинг – великий поэт викторианской эпохи, который женился на второстепенной поэтессе по имени Элизабет Барретт, – сказал он.

– И без тебя знаю, – огрызнулась Рамона. – Я не настолько тупа, как ты думаешь. В прошлом году я смотрела по телевизору «Барреттов с Уимпол-стрит». С Пеком Бертоном и Мэрилин Мамри. Это было так печально; ее отец был сущим ублюдком. Он убил свою собаку только потому, что Элизабет сбежала с Браунингом. Старый Барретт имел виды на собственную дочь, нет, ты поверишь? Вообще-то на самом деле она не сбежала. Она была парализована ниже пояса, и Пек, то есть Браунинг, был вынужден толкать ее инвалидное кресло по улицам Лондона, тогда как ее отец гнался за ними в экипаже. Такой захватывающей погони я ни разу не видела!

– Могу себе представить, – сказал Саймон. – Значит, ты о них знаешь. В любом случае, Элизабет написала серию любовных стихов «Сонеты с португальского», которые посвятила Браунингу. Он называл ее своей португалочкой, потому что она была очень смуглой.

– Как мило!

– Это точно. Во всяком случае, самый знаменитый сонет – это тот, в котором она перечисляет разновидности любви, на которые готова ради него. Это вдохновило Бругу, и он написал стихотворение, хотя и не в форме сонета.

И Саймон запел:

– Как я люблю тебя? Давай перечислю,

– Сказала Лиза без задней мысли.

Но хитрый Роберт, мысленно взвесив

Своих излияний мутные взвеси,

Добавив силы, нужной для траха,

Сказал своей португалке без страха,

Чтоб та без бабских уловок и лени

Почаще раздвигала пред ним колени.

– Обойдемся-ка мы без высоких материй,

Что минус, что плюс, вот и вся бухгалтерия.

Телка снизу, а сверху мужик.

Есть ли что в этом мире надежней, скажи?

Вот что, блин, вдохновляет поэтов,

А не сопливые бабьи сонеты!

Да, и пока ничего не сдуло,

Убери-ка жопу свою со стула!

– Это были последние слова Бруги – добавил Саймон. – Спустя минуту какой-то разъяренный алкаш забил его до смерти.

– Отлично его понимаю, – пробормотала Рамона.

– Бруга создавал лучшие свои шедевры лишь тогда, когда ему за его мгновенную поэзию платили тут же, на месте, – сказал Саймон. – Но в данном случае он импровизировал совершенно бесплатно. Он пригласил того бездомного придурка в свою квартиру в Гринвич-Виллидж, чтобы уговорить вместе с ним и со своей любовницей несколько галлонов муската. И посмотри, что он получил в итоге.

– Кругом одни критики, – подвела итог Рамона.

Саймон поморщился.

– Что случилось? – спросила она.

Он принялся пощипывать струны банджо, как будто это был цыпленок, и запел:

– Почему от критиков мне нет житья?

Папу звали Киллер Кейн, скажу вам я.

Над ними затрепетали перья грусти. Рамона закудахтала, как будто только что снесла яйцо. Однако то была нервозность, а не радость, – именно о ней она и возвестила. Ее неизменно раздражало, когда Саймон соскальзывал в меланхолию.

– Сегодня такой великолепный день, – сказала она. – Как можно предаваться грусти, когда сияет солнце? Ты портишь наш пикник!

– Извини, – ответил он. – Мое солнце черно. Но ты права. Мы любовники, а любовники должны доставлять друг другу радость. Вот старая арабская любовная песня:

Любовь тяжка. Моя душа скорбит…

Что за крыло щекочет нас обоих

В отравы полном воздухе беззвучном?

И тогда Рамона осознала, что его настроение напитывалось грустью в большей степени извне, нежели изнутри. Ветер улегся; вокруг повисла тишина, столь же густая и тяжелая, как рождение гриба в алмазных копях, или воздух, испорченный кем-то в церкви во время долгого молитвенного собрания. Небо затянуло тучами, столь же черными, как и пятна гнили на банане. А ведь, еще всего минуту назад горизонт был непрерывным, как поддельная генеалогия.

Саймон поднялся на ноги и сунул свое банджо в чехол. Рамона принялась укладывать в корзину тарелки и чашки.

– Ни на что нельзя полагаться! – воскликнула она, едва не срываясь на рыдания. – В сухой сезон здесь никогда, никогда не бывает дождей!

– Как же эти тучи принесло сюда без ветра? – удивился Саймон.

Как обычно, его вопрос остался без ответа.

Рамона едва успела сложить одеяло, когда упали первые капли дождя. Любовники бегом бросились по голове сфинкса к ступенькам, ведущим вниз, но так и не добрались до них.

Дождевые капли слились в сплошную стену воды, как будто небо вдруг превратилось в огромный графин, случайно опрокинутый каким-то пьяным великаном. Их сбило с ног, корзина вырвалась из рук Рамоны и полетела через голову сфинкса вниз. Сама Рамона тоже едва не последовала за ней, но Саймон вовремя схватил ее за руку. Они подползли к ограждению по краям головы и вцепились в вертикальную стойку.

Позже Саймон почти ничего не мог вспомнить. В его сознании в длинное размытое пятно слились немой ужас, зверская тяжесть дождя, холод, клацанье зубов, боль в напряженных руках, вцепившихся в металлическое ограждение, сгущающаяся тьма, внезапное появление огромной массы народа, смутное недоумение по поводу того, почему люди столпились на макушке сфинкса и пугающее осознание ответа на это «почему», когда на них обрушилось море, и он в панике дернулся вверх. В следующее мгновение его пальцы разжались, отпуская ограждение, потому что вода поднялась к самому его носу, затем, где-то в шуме и суматохе, он услышал сдавленный крик Рамоны и поплыл в никуда.

Футляр, в котором было банджо, плыл перед ним. Саймон ухватился за него. Футляр давал некоторую плавучесть. Сбросив с себя всю одежду, Саймон сумел остаться на плаву, цепляясь за футляр и усердно работая ногами. В какой-то момент мимо него проплыл верблюд с пятью людьми, и каждый норовил забраться ему на спину. Затем верблюд ушел под воду. Последнее, что увидел Саймон, был вытаращенный верблюжий глаз.

Спустя какое-то время он проплыл мимо макушки Великой пирамиды, за которую цеплялась какая-то женщина. Она истошно вопила до тех пор, пока поднимающаяся вода не залила ей рот. Саймон проплыл мимо, тщетно ломая голову над тем, откуда взялся этот суперливень, погодное бедствие такой мощи, что теперь засушливая земля Египта оказалась на глубине 472 фута под ним?

Наконец в темноте ночи посреди сплошной стены дождя наступил момент, когда Саймон был готов отказаться от своего набрякшего водой духа и дать себе утонуть. Он был слишком измучен, чтобы и дальше сражаться за жизнь. Для него все было кончено.

Саймон был атеистом, однако помолился Яхве, богу своего отца, Марии, любимому божеству бабушки, и Гитче Маниту, богу своей матери. Как говорится, хуже не будет.

Но не успел он закончить свои молитвы, как наткнулся на что-то твердое. Это нечто было также полым, потому что бухало под струями дождя, как барабан.

Через несколько секунд буханье прекратилось. Саймон так онемел от холода, что прошло какое-то время, прежде чем он понял: это потому, что дождь также прекратился.

Он ощупал предмет. Тот был похож на гроб, но слишком большой, чтобы быть гробом, если только в нем не заперли мертвого слона. Его верх был скользким и примерно на восемь дюймов выступал над поверхностью воды. Саймон приподнял футляр с банджо и надавил им на этот самый «гроб», толкая его под воду. Тот слегка опустился под его весом, и Саймон положил на него ладони. Ему хватило силы трения, чтобы медленно вскарабкаться на плоскую поверхность, а затем переместиться в ее центр.

Он лежал ничком, хватая ртом воздух, слишком замерзший и несчастный, чтобы уснуть. Несмотря на это, он все же уснул, хотя сны его были малоприятными. С другой стороны, они редко бывали иными.

Проснувшись, он посмотрел на часы: 07:08. Он проспал, по крайней мере, двенадцать часов, хотя сон нельзя было назвать освежающим. Затем, чувствуя с одного бока тепло, он медленно повернулся. К нему прижимался бездомный пес. Спустя какое-то время пес открыл глаз. Саймон погладил его и, обняв, вновь лег лицом вниз. Голод заставил его задуматься о том, а не придется ли ему в конечном итоге съесть четвероного друга человека. Или наоборот. Это была дворняга весом около шестидесяти фунтов (против его ста сорока).

Вероятно, пес был сильнее его, и наверняка очень голоден. Собаки всегда голодны. Саймон уснул, а проснулся опять в темноте под звездами. Пес не спал. Желто-бурой масти, длинномордый, он расхаживал так, будто у него был артрит.

Не желая, чтобы пес нарушил хрупкое равновесие, Саймон подозвал его к себе. Пес подошел и лизнул ему лицо, хотя Саймон не смог понять, было ли это выражением потребности в любви или просто желанием узнать, каков он на вкус. В конце концов, он заснул и проснулся одеревенелым, словно бревно (или кость, давным-давно зарытая псом). Зато ему было тепло.

Тучи куда-то исчезли, солнце стояло высоко, а вода на поверхности предмета, ставшего его ложем, высохла. Саймон впервые разглядел его, хотя по-прежнему не знал, что это такое. Около десяти футов в длину и семи в ширину, предмет имел прозрачную пластиковую крышку.

Из-под которой на Саймона смотрело лицо мертвеца.

3. «Хуанхэ»

Саймон понял, что лежит на одной из пластмассовых витрин, в каких в каирском музее выставлены на показ публике мумии древних фараонов. Герметичная витрина целой и невредимой выплыла из здания.

Саймон столкнул недовольного пса обратно в море, а затем и сам опустился через край в воду рядом с животным. Ему пришлось изрядно повозиться, чтобы поднять крышку и сбросить ее в волны, но в конечном итоге он добился своего. Затем залез через край обратно и забрался внутрь, зачерпнув немного воды. Встав на край открытого гроба внутри витрины, он втащил туда пса. Обнюхав мумию, пес горестно завыл.

После многих тысяч лет одиночества мумия обрела плакальщика.

Саймон опустился на пол и внимательно вгляделся в соколиный лик бывшего правителя Верхнего и Нижнего Египта. Кожа мумии была столь же туго натянута, как у сенатора из Кентукки, и суха, как правительственный отчет. Вместе с жизненно важными соками, время высосало из-под нее всю плоть. А вот кости сохранили свое былое высокомерие.

Саймон оглядел витрину. К одному ее краю была привинчена табличка. Он не смог прочесть написанного на ней, потому что буквы смотрели наружу. На другой стороне гроба, на полу, он нашел отвертку, высохший презерватив, пару трусиков и завернутый в фольгу сэндвич с сыром и салями. Похоже, у какого-то музейного работника в гробнице состоялось любовное свидание. Или же ночной сторож привел женщину, чтобы скоротать часы одиночества. В любом случае, кто-то вспугнул любовников, и они сбежали, оставив после себя улики, которые Саймон сопоставил согласно методике Шерлока Холмса.

Саймон благословил их и развернул фольгу. Хлеб, сыр и салями были тверды, как картон, но вполне съедобны. Он разломил сэндвич пополам, дал одну половинку псу и с благодарностью стал грызть свою. Пес, вмиг слопав свою порцию, посмотрел на сэндвич Саймона и зарычал. Саймон подумал, что у него будут с ним проблемы, но затем понял, что рык доносится из живота пса, а вовсе не из его горла.

– Тебе нравятся старые кости? – спросил он, погладив пса. – Можешь сгрызть их. Но не сейчас.

Взяв в руки отвертку, он снял табличку. На ней была такая надпись:

МЕРНЕПТАХ

Фараон, царствовавший с 1236 г. до н. э. по 1223 г. до н. э. Тринадцатый сын Рамсеса II.

Он порядком попортил кровь Моисею.

Моисей и история, в свою очередь, порядком попортили кровь Мернептаху. Все считали его злодеем. Когда люди читали о нем в Библии, как он, преследуя беглых евреев, утонул в Красном море, все думали: «Этому негодяю крупно повезло, что он утонул». Увы, эта история была выдумкой. Мернептах умер в возрасте шестидесяти двух лет ужасной смертью от артрита, закупорки артерий и плохих зубов. Как будто этого и скверной репутации было мало, гробовщики удалили ему яички, а грабители могил надругались над его телом, случайно оторвав ему правую руку.

– Ты по-прежнему полезен, старик, – сказал Саймон. Он сорвал с мумии полотняные полоски, затем отломил пенис и бросил его псу. Пес поймал его, прежде чем тот упал на пол, и проглотил. «Печальный конец могучего фаллоса, осеменившего сотни женщин», – подумал Саймон. Оставалось лишь надеяться, что от пропитанной смолой плоти у пса не разболится желудок.

Тем временем он был не прочь найти новую еду и для себя. Его живот урчал, как грузовик на крутом подъеме. Если только ему не удастся наловить рыбы, он совсем оголодает. И тогда пес сожрет его самого.

Поскольку заняться ему было нечем, Саймон задумался о том, как ему назвать пса. Отвергнув Рекса, Фидо и Ровера, он выбрал имя Анубис. Анубис был египетским богом с головой шакала, который провожал души мертвых в преисподнюю. Шакал ведь тоже своего рода пес! И этот пес, если и не проводник, то в любом случае его попутчик в странной лодке, которая везла их к неведомой, но неизбежной смерти.

Каким бы ни было прежнее имя пса, он охотно отозвался на новое. Он облизнул руку Саймона и поднял на него глаза, большие, коричневые и нежные, как у Рамоны. Саймон потрепал его по голове. Приятно иметь рядом того, кто вас любит и не даст вам почувствовать себя совершенно одиноким. Разумеется, как и всё в этом мире, это имело и свою обратную сторону. Теперь ему придется кормить Анубиса.

Саймон встал и оторвал правую ногу фараона. На миг у него возникло искушение съесть ее самому, но ни его зубы, ни желудок для этого не годились. Он бросил ногу Анубису. Тот удалился в угол и принялся жадно грызть царственную конечность. Через несколько часов у пса начался сильнейший приступ поноса, который, среди прочего, вонял смолой. Встав на саркофаг, Саймон перегнулся через край витрины, чтобы глотнуть свежего воздуха. И тут он увидел сову.

Саймон радостно вскрикнул. Поскольку совы жили на деревьях, а деревья росли исключительно на суше, земля должна находиться где-то близко. На глазах у него большая птица развернулась и полетела на север, пока не скрылась из вида. Это было спасение. Вот только как добраться до суши?

Когда наступили сумерки, Саймон, так и не увидев нигде земли, уныло приготовился ко сну. Вынув Мернептаха из саркофага, он положил фараона на пол витрины, покрытый несколькими дюймами воды, а сам растянулся в его гробу. Когда он проснулся от бивших ему в глаза лучей солнца, то был еще слабее и голоднее прежнего. Он не страдал от жажды, так как морская вода, разбавленная дождем, вполне годилась для питья. Но вода не имеет калорий.

Он посмотрел через край саркофага. Фараон являл собой жалкое зрелище. Анубис изрядно обгрыз его, сжевав кожу, кости и все прочее. Но фараон, неутомимый путешественник, проделал новый путь. Анубис лежал в углу, мокрый и хворый. Саймону стало жалко пса, но помочь ему он ничем не мог. Более того, он был вынужден свесить голову над краем саркофага, чтобы не умереть от зловония, прежде чем отдаст концы от голода.

Спустя несколько часов, когда Саймон уже подумывал о том, что, может быть, лучше добровольно захлебнуться, он увидел что-то на северо-западе. По мере того, как тянулся день, это нечто медленно увеличилось в размерах. Но как только солнце соскользнуло в воду, Саймон понял: это не суша, как он надеялся. Это была субмарина или нечто похожее на субмарину. Увы, она была слишком далеко, чтобы добраться до нее вплавь.

Проснувшись с первыми лучами зари, Саймон первым делом посмотрел на северо-запад в надежде на то, что субмарина не исчезла за ночь. Нет. Похоже, всю ночь она дрейфовала все тем же встречным курсом. Более того, теперь она была довольно близко, и он смог разглядеть, что это не подводная лодка, а космический корабль. На его борту были нарисованы два больших китайских иероглифа, а под ними надпись латинскими буквами: Хуанхэ. Поскольку корабль шел своим ходом, экипажа на нем, по всей видимости, не было. Скорее всего, этот космический корабль стоял на приколе на каком-то космодроме, и когда пошел дождь, экипаж по какой-то причине не смог укрыться в нем. Вероятно, космонавты утонули во время попойки в таверне или в постели с подружкой или подружками.

Иллюминаторы были задраены, но открыть один из них – пара пустяков. Рядом должна находиться пластина, на которую нужно нажать, чтобы иллюминатор открылся.

Прошло еще несколько часов. К этому времени Саймон понял: плавучая витрина не столкнется с космическим кораблем. Он придвинул тяжелый деревянный саркофаг к ее стенке, отчего витрина дала крен и зачерпнула воды. Под весом Саймона она накренилась еще больше, и он сам погрузился в море. Анубис не горел желанием оставлять витрину, но выбора у него не было. Подплыв к ближайшему иллюминатору, Саймон нажал на крышку. Дверь вдавилась внутрь, а затем отъехала в сторону. Сунув в отверстие футляр с банджо, Саймон подтянулся, ухватился за край и залез внутрь. Втащив за собой Анубиса, он встал, шатаясь, и принялся наблюдать за тем, как водоворот закружил тонущую витрину. Пара мгновений, и та ушла на дно, а поверхность воды вновь стала ровной и гладкой.

– Ты только подумай, – сказал Саймон Анубису. – Захлебнись старина Мернептах в Красном море, его тело было бы бесследно утрачено, а значит, в музее не было бы витрины с его мумией, и мы с тобой утонули бы еще несколько дней назад. Невольно задаешься вопросом, предначертано ли это судьбой или нам просто повезло?

Саймон частенько думал о предопределении и свободной воле.

Анубис думал главным образом о еде, если только это не был период спаривания, и поэтому даже не стал дожидаться, когда Саймон прекратит болтать. Пес вбежал в корабль, и урчащий желудок Саймона, который также не мог переварить философию, заставил его последовать за ним. Осмотрев корабль, он счел его безлюдным, как и ожидал. Однако в нем оказались внушительные запасы еды и питья, что в данный момент интересовало Саймона больше всего. Поскольку Саймон не хотел, чтобы его тотчас стошнило съеденной пищей, он не стал переедать. Анубис был возмущен тем, что ему в рот попадали сущие крохи, но поскольку не мог ничего с этим поделать, то лишь укоризненно поглядывал на своего нового хозяина.

– Потом дам еще, – пообещал Саймон. – Наешься от пуза. Согласись, это ведь вкуснее окаменевших останков старого фараона, не так ли?

Следующим делом он обшарил шкафчики. Там отыскалась одежда, которая пришлась ему впору. Он вновь облачился в мешковатую серую фуфайку, черные джинсы «левис» в обтяжку и сандалии.

Когда он вернулся в каюту, возле все еще открытого люка на спинке стула сидела сова.

– Кто? – спросила она.

– Не «кто». Почему? – ответил ей Саймон.

Вопрос о том, откуда возникла сова, по-прежнему оставался без ответа, но Саймон подумал, что, скорее всего, она путешествует на крыше космического корабля. Решив, что она тоже голодна, Саймон приготовил для нее китайский омлет. Когда он вернулся с едой в каюту, сова сидела на куче разорванных бумаг на сиденье стула.

Саймон поставил тарелку на пол перед ней. Сова слетела вниз, чтобы схватить еду, что позволило Саймону определить ее пол. Она… она только что отложила яйцо.

Анубис вскочил на стул и проглотил яйцо. Сова, похоже, не возражала. Саймон решил, что катастрофа убила в ней материнский инстинкт. Но это было даже к лучшему, в противном случае животные могли не поладить друг с другом.

Саймон решил назвать свою новую питомицу Афиной. Афина была греческой богиней мудрости, а ее символом была сова. Считалось, что совы очень умны, хотя на самом деле они такие же тупицы, как и куры. Но Саймон увлекался мифологией, что, в общем-то, и следовало ожидать от человека, назвавшего свое банджо в честь мифического певца Орфея.

Он изучил приборы в машинном зале, так как слышал, что даже полный болван способен управлять космическим кораблем. Однако в данном случае это должен был быть китайский болван. Имейся на борту книга, которая позволила бы ему выучить китайский язык, он бы понял, как управлять этим нашпигованным электроникой судном. Он уже принял решение проститься с Землей навсегда. Здесь его больше ничто не держало.

В последующие годы, во время его странствий, Саймона часто спрашивали, что случилось с его родной планетой.

– Землю смыло потопом, – отвечал он. – Игра жизни была прекращена по причине сильного ливня.

В настоящий момент главный вопрос звучал так: кто сделал это с Землей? Ведь кто-то же вызвал этот потоп. Этого никогда бы не произошло, следуй земные события своим ходом. Кто-то нажал кнопку, которая привела в действие машину или вбросила химикаты, которые обрушили с небес все сто процентов атмосферной влаги в океан.

Кто это сделал и почему?

Был ли это неудачный эксперимент некоего безумного ученого? Или потоп вызвала некая иная планета, которой мешала Земля? Или все дело в том, что земляне дурно пахли? Обитатели Земли имели репутацию самой пахучей расы во всей Вселенной. Жители миллиона планет называли их Вонючками. Это отношение прекрасно иллюстрировала старая поговорка арктуриан: «Никогда не стой по ветру от шрука или землянина». Шрук – это такой маленький зверек с Арктура-VI, запах которого заряжен вонью скунса, жука-бомбардира и собачьего пердежа с легкой нотой гниющей мусорной кучи.

Среди инопланетян считалось, что причиной дурного запаха землян была их пища, состоявшая в основном из хот-догов, картошки фри, безалкогольных газированных напитков и пива, даже среди китайцев. Но осьминоги с Алгола, возможно, самые большие философы из всех рас, утверждали, что причина дурного запаха отнюдь не в пище. На физиологию влияла психология. Земляне дурно пахли, потому что воняла их этика.

Такое отношение обижало землян, но они решали эту проблему со свойственным им извращенным рвением, создав огромную парфюмерную индустрию, в которой были задействованы миллионы людей, и путешественники с Земли, прежде чем высадиться на чужой планете, всегда щедро опрыскивали себя духами. При этом духи тщательно выбирались, так как ароматы, которые нравились спиканам, явно оскорбили бы обитателей Веги. Единственной планетой, где духи были под запретом, был Сириус-VII. Каниноиды при встрече обнюхивали друг другу зад, отчего пользоваться духами там строго-настрого воспрещалось. Землянам пришлось согласиться с этим обычаем, иначе они никогда бы не получили первую инопланетную базу для продажи своих товаров. Они пытались обойти этот запрет, отправив туда агентов, у которых не было обоняния, но, увы, уловка не сработала. Все жители Сириуса выглядели совершенно одинаково и отказывались носить таблички с именами. Таким образом, никто из землян не знал, с кем он имеет дело, если не был обладателем острого обоняния.

Это требование открыло совершенно новую область для специалистов, которым платили огромные премии. Прежде чем они могли рассчитывать на работу, они должны были получить новую степень – доктор анусологических наук.

Несмотря на невероятные зарплаты, в этой области была жуткая текучка кадров, а главной причиной ухода на покой было самоубийство. Тогда один головастый молодой руководитель отдела по связям с общественностью придумал поиск вакансий через компьютер, что позволяло найти фетишистов определенного типа. Как оказалось, на Земле проживало более пятисот тысяч мазохистов, обожавших истязать себя неприятными запахами. Из них пятьдесят тысяч человек специализировались на собачьем дерьме. Сириусианской торговой корпорации требовалось лишь двенадцать тысяч, поэтому данная сфера внезапно стала монополией этой горстки людей. Необходимость в специалистах в области анусологии отпала. Более того, поскольку они стремились работать на сириусян, то отчаянно сбивали цены, и Сириусианская торговая корпорация (СТК) нанимала их за сущие гроши, достойные разве что только рабов.

Тот же самый головастый молодой пиарщик позднее вдохновился идеей, которая избавила Землю от всех извращенцев. Где-то в этой Вселенной существовала планета, где то или иное земное извращение считалось не только чем-то нормальным, но и весьма желательным. При помощи компьютера он провел еще один глубокий поиск, и вскоре СТК запустила рекламу с целью привлечения фетишистов, мазохистов, садистов, истязателей детей, расистов, профессиональных солдат, наркоманов, алкоголиков, обожателей огнестрельного оружия, мотоциклистов, любителей животных, эксгибиционистов, религиозных фанатиков, членов Женского христианского союза трезвости и поклонников научной фантастики. Предлагаемые оклады и престиж были столь высоки, что многие не извращенцы попытались записаться в ряды извращенцев. Увы, таких ловчил тщательно отсеивали, пропуская через сито многочисленных психологических тестов. Те, кто проходил отбор, продолжали обучение в бизнес-колледже под эгидой СТК. Это стало самым мощным бизнесом на Земле благодаря его расширению на многие другие планеты, помимо Сириуса.

Земля была очищена от извращенцев, и все оставшиеся ожидали прихода Золотого века. Но за двадцать лет на Земле вновь появилось не меньшее количество извращенцев, нежели было раньше. Это вызвало возмущение, и правительства каждой страны создали следственные органы. Их доклады так и не были опубликованы, ибо указывали на то, что во всем повинна система воспитания детей. Избиратели просто не поддержали бы этот пункт. И поэтому Земля спокойно вернулась к нормальной жизни, то есть снова кишела уродами и мерзавцами всех мастей.

СТК было наплевать. Ей прекрасно хватало квалифицированных и преданных делу сотрудников.

Саймона мучил вопрос, не оскорбил ли этот экспорт ущербных личностей какую-то планету, и та решила положить конец их поставкам? Наверно, однажды он узнает истину, но лишь после того, как научится управлять космическим кораблем. Это было возможно, так как он нашел книгу, которая учила китайцев читать и писать по-английски. Поменяв порядок рекомендаций на противоположный, он смог бы научиться читать по-китайски.

Шли дни. Корабль дрейфовал. Когда начались штормы, Саймон задраил люк и поплыл себе дальше. Однажды, изучая на капитанском мостике навигационные приборы, он почувствовал, как корпус корабля содрогнулся, словно от удара. Включив телевизор внешнего обзора, он увидел то, на что надеялся. Нос «Хуанхэ» застрял в грязном береге большой бухты. Перед ним вздымалась гора.

На следующий день Саймон вместе с псом и совой вышел наружу и огляделся. Вопреки тому, что он сначала подумал, они находились не на горе, а в седловине между двух горных вершин.

Саймон зашагал вверх по склону ближней горы.

На полпути к вершине он наткнулся на каменную плиту, лежащую надписью вниз и наполовину зарытую в жидкой грязи, которая принесла ее сюда откуда-то сверху. Подняв ее вертикально, он прочел начертанные на ней слова:

27 СЕНТЯБРЯ 1829 ГОДА ДЖ. ДЖ. ФОН ПЭРРОТ, ГЕРМАНСКИЙ ПОДДАННЫЙ, СТАЛ ПЕРВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ ВЗОШЕЛ НА ВЕРШИНУ ГОРЫ АРАРАТ, РАСПОЛОЖЕННУЮ НА ВЫСОТЕ 16,945 ФУТОВ НАД УРОВНЕМ МОРЯ. ОН НЕ НАШЕЛ НОЕВА КОВЧЕГА, ЗАТО НАСЛАДИЛСЯ ОТКРЫВШИМСЯ ПЕРЕД НИМ ВИДОМ, ПОЕДАЯ ПРИ ЭТОМ СЭНДВИЧ С САЛЯМИ. ЭТО БЫЛО ЗА 58 ЛЕТ ДО «ПАУЗЫ, КОТОРАЯ ОСВЕЖАЕТ».

Любезно предоставлено компанией «Кока-кола».

Саймон прибыл на своем ковчеге в то же самое место, где должен был высадиться Ной. Такое совпадение могло произойти только в плохом романе, но Природе было наплевать на литературную эстетику. Подобный стрекоту кузнечиков, голос тысяч критиков пронзительно возопил на Нее, а затем стих, она же продолжила терпеливо писать свои рассказы, ни один из которых не имел счастливого конца.

Саймон не верил в библейскую историю о потопе. Хотя в детстве воспринимал ее всерьез. Однако, когда он пошел в среднюю школу, у него появились сомнения. Поэтому он отправился к доброму старому раввину по имени Исаак Апфельбаум и спросил его, почему Книга Бытия полна такой откровенной лжи, вроде баек про Эдемский сад, ангелов, брюхатящих человеческих дочерей, потоп, Вавилонскую башню и тому подобное.

Раввин вздохнул, а затем терпеливо объяснил, что священные писания любых народов не являются учебниками. Они суть притчи, призванные научить людей быть добрыми и придерживаться определенных рамок поведения, чтобы жизнь текла как можно более гладко. По большому счету, они служат путеводителями царства небесного на земле и, если удастся, то и в загробном мире. Мудрые старцы разработали рекомендации, как лучше всего избежать неприятностей.

– И ни одна из них не была написана мудрыми старухами? – удивился Саймон. – Почему? Разве у мужчин есть монополия на правду?

– Ты забыл о Мэри Бейкер Эдди, – сказал раввин.

– Она всю жизнь хворала, – сказал Саймон. – Разве может хворый человек быть мудрым?

Раввин оставил это без комментария. В любом случае, он не был заинтересован в раздувании соперничества.

– Но тогда почему все путеводители разные? – допытывался Саймон. Теперь, когда он смотрел на гору Арарат, ему вспомнился этот вопрос. Он также подумал о путеводителях, которыми разжился накануне пикника. Если уж мужчины не смогли договориться о размерах такого конечного физического объекта, как Сфинкс, то откуда они могли знать, как устроен рай? То есть, если рай, конечно, существовал. Саймон не сказал об этом раввину, но подумал, что с тем же успехом, что и во врата рая, можно верить в «дорогу из желтого кирпича».

– Путеводители просто отсылают вас в разные стороны, – сказал раввин. – Но конечный результат одинаков. Все дороги ведут в Рим.

После этого раввин умолк. Если бы он продолжил, то обратил бы ребенка в католицизм.

Саймон посмотрел на письмена, которые скалолазы, явившиеся после Пэррота, пожелали оставить на табличке. Под самой нижней строкой его надписи какой-то идиот накорябал:

ПЕРВЫМ ЗДЕСЯ БЫЛ ЙЯ. НОЙ.

Другой идиот накорябал ниже:

НЕТ. ПЕРВЫМ ЗДЕСЬ БЫЛ Я, ТЫ НЕГРАМОТНЫЙ УБЛЮДОК. БОГ.

Сбоку шла сделанная позднее вертикальная надпись:

ТЕ, КТО ТУТ ПИШУТ, – МУДАКИ. ОКЕЙ. ВСТРЕТИМСЯ В МУЖСКОМ ТУАЛЕТЕ, В ФОЙЕ ООН.

С другого бока основного текста шла еще одна вертикальная надпись:

НЕУЖТО НИКТО НИКОГО НЕ ЛЮБИТ?

Под этим Саймон нацарапал отверткой:

Я ЛЮБЛЮ, НО ЛЮБИТЬ ТУТ БОЛЬШЕ НЕКОГО.

Оставив надпись на плите, Саймон почувствовал себя идиотом. И даже едва не расплакался. Неужели он тоже из числа тех дураков, чьи имена и лица появляются в общественных местах? Что за последняя воля и завещание! Кто, кроме него, единственного выжившего, прочтет эти слова?

Через мгновение стало ясно кто.

4. Какой счет?

Старику, который, что-то бормоча, ковылял к нему, на вид можно было дать лет сто, не меньше, – лысый, с длинной седой бородой до колен. Его одежда была того покроя, который вышел из моды более шести веков назад. Сам старик тогда даже еще не родился. Так почему на нем желтые перчатки, белый кружевной воротник и кафтан, слишком туго перетянутый в талии?

Симон привел старика на борт «Хуанхэ», где усадил его на стул и дал стакан рисового вина. Старик выпил его одним глотком, а затем, держа Саймона тощей рукой за рукав, спросил:

– Кто выиграл чемпионат?

– Что? – уточнил Саймон. – Какой?

– Мировой чемпионат 2457 года, – ответил старик. – «Кардиналы Сент-Луиса» или «Токийские тигры»?

– Ради бога, откуда мне это знать? – сказал Саймон.

Старик простонал и налил себе еще один стакан вина. Затем понюхал его, сморщил нос и сказал:

– У тебя есть пиво?

– Есть. Немецкое, – сказал Саймон.

– Пойдет и такое, – произнес старик. – О, как я жаждал все эти столетия выпить стакан холодного американского пивка! Особенно старого доброго пивка из Сент-Луиса!

Саймон сходил в кладовку за единственной оставшейся бутылкой «Лёвенброя». Не иначе как та была из запасов единственного немца среди членов экипажа. Над его койкой висели портреты Бетховена, Бисмарка, Гитлера (спустя тысячелетие тот превратился в романтического героя) и Отто Манчкина, первого человека, разбившегося на «Фольксвагене». У него также была небольшая библиотека, в основном включавшая в себя китайские или немецкие книги. Саймона заинтриговало название одной из них, «Die Fahrt der Snark», («Плавание Снарка»). Увы, книжка оказалась отнюдь не комментарием о проблемах пищеварения Льюиса Кэрролла, а описанием путешествия, которое некий писатель начала ХХ века по имени Джек Лондон совершил по Южным морям. Позже Лондон покончил жизнь самоубийством, потому что люди, которых он любил и которым доверял, обманули его.

Саймон вернулся к старику и протянул ему пиво.

– Так ты вспомнил? – спросил старик.

– Что именно?

– Кто выиграл чемпионат?

– Никогда не интересовался бейсболом, – ответил Саймон. – Вы ведь говорите о бейсболе, не так ли?

– Я думал, ты американец, разве нет?

– Никаких национальностей больше нет, – объяснил Саймон. – Есть лишь земляне, находящиеся под угрозой исчезновения как биологический вид. Как вас зовут?

– Сайлас Т. Комбербек, космонавт первого класса, – ответил старик. Он сделал глубокий глоток и блаженно выдохнул. – Эта немчура так и не научилась варить хорошее пиво, – тем не менее заметил он.

Как только ум Комбербека оставил тему бейсбола, он сам заговорил так, как будто за последние шестьсот лет не видел никого из людей. Впрочем, так оно и было. Он покинул Землю в 2457 году, потому что его невеста сбежала с парикмахером.

– Это дает вам представление о ее личности, – заявил старый Комбербек. – Господи, тот тип совершенно не разбирался в бейсболе!

Однажды, выпивая в баре на планете в галактике NGC7217, Комбербек неожиданно решил вернуться домой и узнать, кто выиграл чемпионат 2457 года. Он много лет расспрашивал об этом других космонавтов, но даже заядлые любители бейсбола не могли ответить на его вопрос. Они были слишком молоды, чтобы помнить о таком далеком времени. Поэтому, повинуясь импульсу, он подписал контракт на должность космонавта первого класса на угандийском грузовом звездолете и отправился прямо домой – так он думал. Увы, на полпути корабль получил сигнал бедствия с планеты в галактике NGC5128.

– На самом деле NGC5128 – это место столкновения двух галактик, – продолжил он. – Они сталкиваются вот уже пару миллионов лет, но пространства между солнцами так велики, что большинство жителей планет думали, что им не о чем беспокоиться. Но эта планета Рексрокси через тысячу лет должна была стать жертвой столкновения. Поэтому всех оттуда эвакуировали. Этот сигнал бедствия передавался уже в течение пятисот лет. Мы приземлились на Рексрокси и заключили сделку с местными жителями. Мы сбросили наш груз и втиснули на борт около трех тысяч тамошних обитателей. Они прилично раскошелились, уж поверьте!

Капитан собирался взять курс на планету одной звезды возле Ориона и высадить там пассажиров. Но ему нужно было быстро отправить депешу в головной офис. Я вызвался доставить ее туда на одноместной ракете. Я не собирался терять месяц, перевозя этих комичных уродцев, дышащих цианидами. Я прибыл сюда два дня назад, посадил мою ракету на другой стороне горы и обошел ее вокруг, пытаясь найти кого-то, кто мог бы сообщить мне результат чемпионата.

– А я надеялся, что вы знаете, чем вызван этот ливень, – сказал Саймон.

– О, я знаю! Я имел в виду, кто выиграл чемпионат? В тот день, когда я отправился в космос, «Кардиналы» играли против «Тигров». Черт возьми, не будь я так зол на Альму, я бы остался и досмотрел игру до конца.

– Я знаю, что мой вопрос тривиален, – сказал Саймон. – Но что вызвало такой сильный ливень?

– Успокойтесь, – сказал старый космонавт. – Если бы вы видели столько разрушенных миров, сколько видел я, и сколько миров, которым предстояло погибнуть, вряд ли вы стали бы воспринимать это так близко к сердцу.

Комбербек допил бутылку и побарабанил пальцами по подлокотникам кресла. Наконец, Саймон не выдержал:

– Ну, так что же случилось?

– Знаете, это, должно быть, они, Хунхоры!

– Кто такие Хунхоры?

– Господи, парень, неужто ты вообще ничего не знаешь? – воскликнул Комбербек. – Это раса, которая зачищает Вселенную!

Саймон вздохнул и терпеливо попросил его начать с самого начала. Как выяснилось, Хунхоры были обитателями планеты неизвестной галактики, расположенной на расстоянии триллиона световых лет от Земли. Судя по всему, это были самые большие альтруисты из всех обитателей Вселенной. Они облагодетельствовали себя и теперь вышли в космос, чтобы облагодетельствовать других.

– Они не терпят лишь одного – видеть, как люди убивают свою собственную планету. Ну, ты знаешь, загрязняя окружающую среду. Хунхоры пытаются выявить паразитов и, обнаружив таковых, проводят очистку планеты. Таким образом, они обеззаразили – они называют это обеззараживанием – около тысячи планет на одном только Млечном пути. Неужели ты никогда о них не слышал?

– Думаю, что если бы кто-то на Земле о них слышал, мы все бы давно о них знали, – ответил Саймон.

Комбербек покачал головой.

– Знай я, что на Земле о них не слышали, я бы поспешил домой и предупредил об опасности. Но космос огромен, мне же и в голову не могло прийти, что Хунхоры отправятся на Землю в течение ближайшей тысячи лет. Мне казалось, что пока рано бить тревогу.

Комбербек знал: именно Хунхоры вызвали Второй Всемирный Потоп. Пересекая по пути домой орбиту Плутона, он видел, как один из их кораблей бороздил просторы космоса.

– Они делают это так: выпускают в атмосферу планеты некое вещество, которое превращает в осадки все до единой молекулы воды, содержащейся в воздухе. Ты не поверишь, что за ливень начинается при этом!

– Да уж представляю, – буркнул Саймон.

– Ну, пожалуй. Скажи, ты уверен, что у тебя больше нет пива? Совсем? В общем, осадки очищают атмосферу и сушу и затопляют почти всех и вся. После того, как вода испаряется, из семян вновь начинают расти деревья, а в горах всегда находится несколько птиц и животных, чтобы дать начало новой фауне. Кроме того, всегда остается несколько разумных существ, но им требуются тысячелетия, чтобы вновь размножиться до такой степени, чтобы они снова начали загрязнять свою планету. У Хунхоров имеется график дезинфекции планет. Считается, что их нужно обеззараживать каждые десять тысяч лет. Правда, им не хватает рабочей силы, так что их возвращения можно не ждать в течение пятидесяти тысяч лет.

Большую часть своей жизни старик провел вдали от Земли, путешествуя на кораблях, которые летали быстрее скорости света. Это объясняло то, почему он до сих пор жив, а не превратился в прах шестьсот земных лет назад. Люди, летающие на кораблях со скоростью света или быстрее, стареют очень медленно. На борту таких кораблей время текло медленнее. Стороннему наблюдателю показалось бы, что у пассажира уходит месяц на то, чтобы открыть рот и попросить кого-нибудь передать ему сахар. Оргазм длился бы год, что особо подчеркивалось в рекламе пассажирских космических лайнеров.

Правда, рекламщики умалчивали о том, что людям на корабле казалось, что их жизнь протекает с нормальной скоростью. Их субъективные ощущения говорили им, что они живут в соответствии с хорошо знакомым временем. Когда какой-нибудь пассажир жаловался на ложную рекламу, потому что на самом деле он кончал всего за четыре или пять секунд, капитан обычно отвечал, что на корабле так оно и есть. Но на Земле, на часах в главном офисе компании, было видно, что пассажир провел в космосе четыреста дней.

Если пассажир продолжал ныть, капитан заявлял, мол, все претензии к Эйнштейну. Ведь кто, как не он, придумал теорию относительности?

Между тем старик опьянел и отключился. Саймон уложил его в постель и вывел пса на прогулку. Дувший с юга ветер был густым и липким от смрада гниющих тел. По мере испарения воды взгляду открывались тела животных, птиц и людей, которыми был усеян склон горы. Чему была ужасно рада горстка выживших стервятников и крыс. Они прямо-таки наслаждались смрадным ветром. Зато Саймон от него едва не задохнулся. Не в силах больше оставаться на открытом воздухе, он был вынужден запереться на корабле и ждать, когда остатки протухшего мяса будут съедены полностью.

Глядя с утеса вниз на останки сотен мужчин, женщин и детей, Саймон плакал. Все они когда-то были младенцами, которые нуждались в любви и заботе и считали, что будут жить вечно. Даже наихудшие из них жаждали любви и во многих отношениях стали бы лучше, если бы смогли ее найти. Но чем больше они хватались за нее, тем хуже они становились. Даже хорошим людям подчас трудно найти любовь, так что… какой шанс был у плохих?

Человечество миллион лет пыталось обрести любовь и бессмертие. Люди вели бесконечные разговоры и о том, и о другом, но главным образом болтали о несуществующих вещах. И даже если эти вещи и существовали, это бывало так редко, что их почти никто не узнавал. Любовь – вещь редчайшая, драгоценнейшая, а на бессмертие можно только надеяться, ибо доказать его не представляется возможным.

По крайней мере, так было на Земле.

Чуть позже Саймон встал во весь рост и погрозил небу кулаком. И в этот момент он понял, что должен покинуть Землю и начать задавать самый главный вопрос.

Почему мы рождаемся лишь для страданий и смерти?

5. Буджум[1] пространства

Саймон пешком обошел окрестности и обнаружил одноместную ракету там, где Комбербек оставил ее. Она была построена компанией «Титаник энд Икарус Спейсшип компани инкорпорейтед», что не внушило Саймону доверия. Однако, осмотрев ее, он решил перелететь на ней обратно к «Хуанхэ». Он решил, что поместит ее в большом ангаре на корме корабля. При случае, во время путешествия в межзвездном пространстве, ее можно будет использовать в качестве шаттла или спасательной шлюпки.

Вернувшись на большой корабль, Саймон обнаружил, что старик исчез. Он вновь был вынужден отправиться на пешую прогулку. Спустившись по раскисшему склону, он увидел, что Комбербек бродит среди развалин деревни. Услышав, как под ногами Саймона чавкает грязь, старик поднял голову.

– Даже в армянской деревне должна быть библиотека, – сказал он. – В наш век не осталось неграмотных. Здесь наверняка должна быть книга с результатами чемпионата.

– Это все, что вам нужно для счастья?

Старик на минуту задумался.

– Нет. Если бы у меня встал, я был бы гораздо счастливее. Но что толку? Тут нигде не видать ни одной бабы.

– Я, скорее, имел в виду, что кто-то мог бы составить вам компанию или, может быть, стать сиделкой.

– Кто угодно, лишь бы он любил бейсбол, – ответил Комбербек.

Саймон покачал головой и ушел. В последующие несколько недель он прочесал каждый дюйм Большого и Малого Арарата. Увы, единственные люди, которые попались ему на глаза, были мертвы. В последний день поисков он вернулся на корабль с мыслью облететь эти места – вдруг где-нибудь остались выжившие? Тогда, поручив им заботу о старике, он сам улетит в межзвездное пространство.

Когда он вернулся к кораблю, уже смеркалось. «Хуанхэ» лежал к нему бортом, и, как обычно, его вид вселил в Саймона тревогу. Он никогда не мог понять причины этого беспокойства. Судно имело около шестисот футов в длину и в целом было цилиндрической формы. Нос его походил на луковицу; корма опиралась на две полусферы, в которых размещались двигатели, приводившие «Хуанхэ» в движение. Они находились отдельно от корабля, на тот случай, если двигателям угрожала опасность взрыва, их можно было легко отбросить.

Из главного бокового люка, который оставался открытым, струился свет. Увидев его, Саймон пришел в отчаяние. Уходя, он строго-настрого приказал старику ночью держать люк закрытым.

На Арарат пришла весна, и москиты свирепствовали вовсю. Странно, но потоп не уничтожил их всех, и теперь они размножились в миллиардных количествах, так как большинство их естественных врагов, летучих мышей и птиц, были мертвы. Саймон поспешил войти внутрь корабля и торопливо задраил люк. Войдя, он окликнул старика по имени. Комбербек не ответил. Саймон прошел в кают-компанию, где и обнаружил старика бездыханным. Он сидел на стуле. Полголовы было снесено выстрелом. На коленях мертвеца лежал пистолет китайского производства. На столе перед ним лежала книга со следами грязи и воды, открытые страницы разбухли и покоробились. Увы, они промокли не от дождя. Они промокли от слез.

Это была «Энциклопедия Террика», том IX, Барракуда – Бермудский ром. Никакой прощальной записки Комбербек не оставил, но Саймон прочел в разделе «Бейсбол: Чемпионаты мира» все, что ему нужно было знать. Чемпионат 2457 года закончился скандалом.

В середине финальной игры, когда счет был 3:4 в пользу «Тигров», полицейские арестовали пять человек из Сент-Луиса. Комиссар только что получил доказательство того, что эти люди взяли деньги у владельцев тотализатора, чтобы подтасовать результаты. «Токийские тигры» выиграли по умолчанию, а пятеро арестованных получили максимальные сроки тюремного заключения.

Саймон похоронил старика и воздвиг на его могиле плиту фон Пэррота. На обратной ее стороне, которая теперь служила лицевой, он нацарапал такие строки:

САЙЛАС Т. КОМБЕРБЕК

2432–3069

Под этим камнем обрел покой

Космонавт и фанат бейсбола.

Немало столетий он правду искал,

Пока не узнал крамолу.

Эх, лучше бы он и дальше пил

Пиво в космическом баре,

Чем, убитый грехом «Кардиналов», гнил

В могиле на Земном шаре!

Ненавистен ему бейсбольный мяч,

Его герой оказался шлюхой,

Лучше бы он про этот матч

Не ведал ни сном, ни духом.

Последняя строка содержала хороший совет, но Саймон отказывался ему внимать.

Забравшись внутрь «Хуанхэ», он задраил люк и сел перед панелью управления на капитанском мостике. В компьютерных базах сохранились звездные карты. Приди Саймону в голову мысль отправиться, например, на шестую планету 61А Лебедя, ему было бы достаточно лишь нажать на нужные кнопки. Остальное сделал бы за него компьютер.

Словно бы в шутку, – хотя кто поручится, какое знание скрывалось в его сердце? – он попросил корабль отправить его на Небеса.

К его удивлению, на экране компьютера высветился китайский эквивалент английского «OK». Последовала двухминутная пауза, пока компьютер проверял, все ли в порядке. Затем корабль отделился от земли, принял вертикальное положение и взмыл в небо.

Саймон не ощутил никаких изменений в положении корабля, спасибо искусственному гравитационному полю. А вот его настроение резко изменилось. Он отчаянно застучал по клавиатуре.

– Куда ты меня везешь?

– На Небеса, как и было сказано.

– Где же эти Небеса?

– Небеса – вторая планета Беты Ориона. Это планета Т-типа, на которой отсутствовала разумная жизнь, пока в апреле 2879 года там не высадилась экспедиция землян…

Саймон отменил приказ.

– Отвези меня в какую-нибудь неисследованную галактику, а там видно будет, – напечатал Саймон.

Через несколько секунд они нырнули в черную бездну. Корабль мог развивать скорость, в 69 000 раз превышающую скорость света, но Саймон удерживал ее на более низком уровне – она превышала скорость света лишь в 20 000 раз, или 20X. Сам привод носил название «soixante-neuf», что по-французски означало шестьдесят девять. Изобретен он был в 2970 году неким французом, чьего имени Саймон не запомнил. То ли Пьер Ле Шанс, то ли Пьер Ле Шанкр, – он не был уверен, поскольку никогда не интересовался историей освоения космоса.

Когда первый корабль, оснащенный таким приводом, – «Золотой гусь» – разогнали до максимальной скорости, те, кто находились на его борту, испугались пронзительного шума.

При скорости в 20 000 раз быстрее скорости света этот шум начался как тихое шуршание, но когда корабль разгонялся, он становился громче и пронзительнее. При скорости в 69X корабль наполнял такой душераздирающий визг и вой, какой можно услышать, лишь когда женщина с узким тазом разрешается от бремени, или когда мужика бьют по яйцам. О происхождении этих звуков существовало немало теорий. Затем в 2980 году доктор Мэлоун, умнейший человек (когда бывал трезвым), разгадал эту загадку. Было известно, что всё, кроме своей стартовой энергии, привод получал из пятого измерения.

В этом измерении имелись звезды, подобные нашим, с той единственной разницей, что их форма имела пять измерений, что бы это ни значило. Эти звезды были живыми существами и имели сложную энергетическую структуру, так же, как звезды в нашей Вселенной, которые тоже были живыми. Однако попытки установить контакт с этими звездами потерпели неудачу. Возможно, они, как дельфины, просто не хотели говорить с нами. Это неважно. Важно другое: что привод крал энергию у этих живых существ. Им не нравилось, когда их убивали, привод же причинял им страшную боль. Вот поэтому, объяснил доктор Мэлоун, они и кричали.

Многие после этого вздохнули с облегчением. Однако некоторые настаивали на том, что межзвездные путешествия следует прекратить. Кто знает, вдруг мы лишаем жизни разумные существа. Их оппоненты заявляли, что если это правда, то это достойно сожаления. Но другие расы использовали привод, поэтому звезды все равно будут убиты. Если мы откажемся от его использования, то у нас не будет прогресса. Мы рискуем оказаться во власти злых и кровожадных инопланетян. Кроме того, не было никаких свидетельств того, что звезды пятого измерения умнее дождевых червей.

Саймон не знал, что тут правда, а что – нет. Но его корежило от воплей, которые при скорости 69X были такими истошными, что не помогали даже беруши. Поэтому он держал корабль на скорости 20X в надежде, что те, в самом деле, нанесут звездам лишь пару-тройку синяков.

«Хуанхэ» стремительно вылетел из Солнечной системы. Вскоре Солнце превратилось в крошечный огонек, который быстро погас, как если бы его потушили, погрузив в воду. Небесные тела впереди, какими Саймон видел их на экране, были совсем иными, нежели при скорости ниже скорости света. При скорости в 20X корабль пребывал, по сути, наполовину в этой вселенной и наполовину в каком-то другом месте.

Звезды и туманности являли собой дивное зрелище. Они были прекрасны, но их красота внушала ужас и благоговейный трепет, поражая своим умопомрачительным величием и необычными формами. Они пылали и меняли очертания, напоминая адское пламя, созданное заторчавшим на героине Люцифером. Поэты не раз пытались описать небеса на сверхсветовых скоростях, но все как один потерпели неудачу. Но известен ли случай, когда убогий комментарий бывал равен шедевральному тексту?

Саймон сидел, придавленный силой тяжести к креслу, и постанывал от экстаза и ужаса. Спустя какое-то время он понял, что у него гигантская эрекция, и кто знает, что произойдет, если ему не помешают.

Пес, уже какое-то время повизгивавший и скуливший, внезапно громко зарычал и сорвался с места. Саймон попытался не обращать на него внимания. Затем разозлился. Он пребывал на грани величайшего оргазма в своей жизни, а эта шавка могла все испортить. Он прикрикнул на Анубиса, но тот даже ухом не повел.

Наконец, Саймон вспомнил то, о чем читал в школе и видел в телесериалах. Он тотчас испугался, хотя и не был уверен, что у него имелись для этого все основания.

Как известно, все собаки – медиумы. Они видят то, что люди когда-то называли призраками. Теперь же было известно, что это объекты из пятого измерения, которые проникали в нормальное пространство, не замеченные грубыми чувствами человека. Они проходили через определенные каналы, образованные формой пятого измерения. Главный канал на Земле пересекал Британские острова, поэтому в Англии «призраков» было больше, чем в любом другом месте на планете.

На борту каждого корабля землян, который покидал пределы Солнечной системы, находилась собака. Ограниченный скоростью света радар не подходит для судна, идущего на скорости, ее превышающей. А вот собака могла обнаружить других живых существ даже на расстоянии в миллион световых лет, если они также двигались в режиме «шестьдесят девять». Для собак другие существа в этом многомерном мире были призраками, а призраки чертовски пугали собак.

Саймон нажал на кнопку. Экран ожил и показал ему вид с правого борта судна. Саймон не ожидал увидеть приближающийся корабль, ибо тот шел со сверхсветовой скоростью. Зато он увидел черную воронку, двигавшуюся наперерез его кораблю. Саймон понял, что это не что иное, как след от судна с приводом «69». Одна из особенностей этого привода состояла в том, что корабль оставлял за собой «тень», конической формы черноту неизвестной природы. Взгляни Саймон на экран заднего вида, он увидел бы позади своего корабля лишь круг пустоты.

Он был убежден, что приближающийся к нему корабль – это корабль Хунхоров, и что он движется на перехват «Хуанхэ». Это было единственное разумное объяснение, почему их корабль не изменил курс, хотя было видно, что это неизбежно приведет к столкновению. По всей видимости, Хунхоры намеревались помешать ему известить другие миры о том, что они сделали с Землей.

Саймон нажал на педаль акселератора и вдавливал ее в пол до тех пор, пока стрелка спидометра не подползла к правому краю датчика. При этом он резко крутанул руль, отклоняя корабль влево. Незнакомый корабль моментально изменил курс и последовал за ним.

Тихий гул двух машинных залов перерос в пронзительный визг. Анубис страдальчески взвыл, сова, ухая, принялась летать кругами. Саймон сунул в уши затычки, но те были бессильны спасти его от жуткого воя. Не смог он отключить и совесть. Где-то в одной из Вселенных пяти измерений живое существо терпело адовы муки, чтобы он мог спасти свою шкуру.

Через десять минут истошные вопли внезапно смолкли. Вот только Саймону не стало от этого легче. Это лишь означало, что звезда умерла, лишившись своего огня, лишившись, по сути, каждого атома своего тела. Он замер в ожидании. Вскоре крики возобновились. Привод отыскал очередную жертву, звезду, которая всего минуту назад мирно и счастливо паслась на космических лугах.

Вскоре два корабля уже находились на одной и той же плоскости. Но теперь корабль Хунхоров шел где-то позади «Хуанхэ». Из-за черноты, что тянулась следом за ним, Саймон не мог видеть его на заднем экране. Где-то в этом конусе был и корабль Хунхоров. Или все-таки не был? Чисто теоретически, ничто не могло существовать в непосредственной близости от корабля, движущегося со скоростью 69Х. Но одно космическое судно могло идти вслед за другим. Правда, преследователя в это время не существовало. Тогда где же он был? В шестом измерении, утверждали теоретики. Но тогда все, что шло в кильватере преследователя, должно было существовать в седьмом измерении, а любое судно в его кильватере – в восьмом, и так далее.

Большинство теоретиков это объяснение вполне устраивало. Количество измерений было бесконечным, как был бесконечным и числовой ряд. Однако гениальный индийский математик, доктор Утапал, заявил, что предел все-таки существует. При помощи уравнения, столь непонятного, что оно осталось недоказанным, Утапал продемонстрировал, что верхним пределом является девятое измерение. (Что было нижним пределом, никто не знал.) Когда к процессии присоединялся четвертый корабль, возникал эффект транспонирования, в результате чего третий корабль внезапно оказывался перед первым. В научных журналах это получило название «Неизбежный Сдвиг трансизмерений», но в частных разговорах именовалось гипотезой: «Ты схватил меня за яйца – я хватаюсь за твои».

Внезапно взвыла сирена контрольной панели, и на экране замелькали красные сигнальные огни. Саймон встревожился еще больше. Прямо перед его кораблем маячил космический буджум.

Буджум был схлопнувшейся звездой, чья гравитационная воронка всасывала любой приближающийся к нему объект. Фактически гравитация там была столь велика, что с ее поверхности не мог вырваться даже свет. Однако приборы корабля могли обнаружить возмущения, привносимые им в локальную пространственно-временную структуру.

Буджумы были чем-то вроде люков в канализационной системе трансизмерений. Или прорезью в колесе многомерной рулетки. Все буджумы в этой Вселенной были входами в другие миры, и если корабль затягивало в один из них, он мог навсегда затеряться в лабиринте бесчисленных связей. Или же, если его экипажу везло, то судно могло выбросить назад в эту Вселенную.

Корабль Хунхоров стремительно сокращал расстояние. Медленному грузовому кораблю было трудно уйти от него далеко вперед. Единственным спасением Саймона, нравилось ему это или нет, было добровольно нырнуть в буджум. Он сомневался, что капитан корабля Хунхоров рискнет последовать за ним.

Еще миг, и он нырнул в полную черноту. Никаких звуков не было. Все вокруг как будто замерло. Спустя долгие часы, которые наверняка длились всего несколько минут, – если бы в этом месте существовало время, – ему показалось, что он тает. Пальцы рук и ног удлинялись и одновременно утрачивали былую форму. Его голова свешивалась на одну сторону, поскольку шея вытянулась куда-то далеко-далеко. Она свалилась на бок и продолжала падение. Она пролетела мимо его тела, затем мимо пола и, наконец, провалилась в бездонный космос. Саймон попытался было поднять руку, чтобы схватить ее на лету, но его рука не смогла ничего нащупать на протяжении бесконечных миль.

Кишки изящно выплыли из его тела, и спустя какое-то время обвились вокруг его головы, которая все еще продолжала падать. Вкус у них был говенный. Анус подпрыгивал на кончике его носа. Печень вклинилась между головой и ухом. Он не знал, какое это ухо, потому что понятия не имел, какая сторона правая, а какая левая, где верх, а где вниз, что находится внутри, а что снаружи.

Он решил, что его голова падает не то влево, не то вправо, он же пытался поймать ее не той рукой. Одна из его рук не желала вытягиваться, поэтому он перенаправил все свои усилия на нее. И схватил нечто похожее на язык Анубиса, длинный, осклизлый орган. Ощупав его по всей длине, он отдернул руку. Либо язык у пса вырос, либо Анубис превратился в сплошной гигантский язык. Саймон тут же пожалел, что пошевелил рукой. Казалось, будто он наощупь пробирается по собачьим кишкам. Что-то коснулось тыльной стороны его ладони, что-то пульсирующее, отчего по его телу пробежала вибрация. «Сердце Анубиса», – подумал Саймон. Он не стал убирать руки, и когда сердце начало выскальзывать, сомкнул вокруг него пальцы. Это был единственный узнаваемый предмет в этой ужасной Вселенной. Саймон был вынужден вцепиться в него, чтобы не сойти с ума. Только собачье сердце спасало его от чувства одиночества, только оно дарило ощущение безопасности. Только оно не меняло форму.

Во всяком случае, так он подумал в самом начале. Увы, в считанные секунды оно выросло в размерах, а его пульсация участилась. Саймону оставалось лишь надеяться, что пес не околеет от сердечного приступа.

Внезапно они оказались среди звезд. Саймон чуть не завопил от радости. Они прорвались! Им не придется вечно скитаться, подобно Летучему Голландцу, по черным бесформенным морям буджума.

Саймон поспешно разжал пальцы. Нет, он сжимал вовсе не сердце Анубиса. Это был его пенис.

Извинившись перед псом, Саймон попросил компьютер проверить близлежащие звезды. Тот ответил, что судно находится в неизведанной части Вселенной. Саймону было все равно. Бездомный скиталец не может заблудиться, и для него все галактики хороши.

Саймон велел компьютеру вывести корабль в ближайшую галактику и поискать обитаемую планету. Отдав распоряжение, он пошел в капитанскую каюту и, чтобы успокоить нервы, налил себе щедрую порцию рисового вина. Беда с китайским спиртным заключалась в том, что им было трудно напиться. Через несколько минут после того, как он пропустил первый стакан, Саймон решил, что ему срочно нужен еще один. Неудивительно, что древние китайские поэты писали свои вирши, не просыхая.

Запершись в каюте, Саймон смог расслабиться, немного поиграв на банджо. Корабль шел со скоростью всего в 20Х, поэтому доносившийся из машинных отделений гул звучал довольно приглушенно и не действовал на нервы. Но Саймон все равно был вынужден играть за закрытыми дверьми, потому что при звуках банджо Анубис начинал выть, а у совы они вызывали дизентерию. Их реакция уязвляла чувства Саймона, но вышло из этого и кое-что хорошее. По аналогии он задним числом выяснил, почему его концерты всегда удостаивались плохих отзывов. Если животным было муторно от его игры, значит, в каждом музыкальном критике, скорее всего, тоже сидел зверь.

Прошла неделя по корабельному времени. Саймон изучал философию и китайский язык, готовил еду для себя и своих спутников и убирал за псом и совой.

Затем, однажды, в разгар завтрака, взвыла сирена. Саймон бросился в командный пункт и посмотрел на экран панели управления. В переводе с китайского слова на нем сообщали: «Приближается солнечная система с обитаемой планетой».

Саймон приказал кораблю выйти на орбиту вокруг четвертой планеты. Когда компьютер «Хуанхэ» выполнил приказ, Саймон посмотрел в телескоп, который позволял разглядеть на поверхности планеты предметы размером с мышь. На вид планета была очень даже симпатичная: размером с Землю, но без смога, с просторными чистыми океанами и множеством лесов и зеленых, поросших травой равнин. Все это было легко объяснимо. Разумные обитатели планеты находились на примитивной стадии развития и, вероятно, насчитывали менее ста миллионов человек.

Но в первую очередь внимание Саймона привлекла гигантская башня на краю меньшего из двух континентов. Она была около мили в ширину у основания и две мили в высоту. Башня имела форму леденца-сердечка, воткнутого острым концом в землю. Ее оболочка была твердой и гладкой, без единой трещинки. Казалось, будто она отлита из цельного куска металла. Но металл был весь в полосках – белых, черных, желтых, зеленых и синих. Причем полоски эти не были нарисованы, а казались неотъемлемой частью металла.

Массивная и внушительная, башня производила впечатление недавно построенной. Однако она уже дала крен, как будто твердый гранит под ней просел под миллиардами давящих на него тонн. В конце концов, лет этак через миллион башня наверняка рухнет. Она стояла там около миллиарда лет, задолго до того, как люди трансформировались из обезьян или даже из пожирателей насекомых размером с землеройку. Возможно, ее возвели еще до того, как живые формы вылезли из первобытных морей, из теплой и питательной, как моча диабетика, воды.

Саймон кое-что знал о башнях вроде этой, поэтому был крайне рад, увидев эту громадину. Межзвездные путешественники, побывавшие в далеких галактиках, сообщали о том, что видели подобные башни на каждой из обитаемых планет их звездных систем. Однако на планетах земной галактики таких башен не было. Никто не знал почему, хотя многих это возмущало.

Решив для начала исследовать башню, Саймон направил к ней корабль. «Хуанхэ» сел на плоском участке между двумя полукружиями сердечка, и Саймон и его два путника вышли на прогулку. Увы, та продолжалась недолго. Равнина кишела тысячами галдящих яйцекладущих птиц в черно-белую клетку и была покрыта слоем гуано толщиной около десяти футов. Саймон с трудом пробирался среди птичьего хаоса, то и дело увертываясь от злобных клювов самок, к яйцам которых он порой подходил слишком близко. Саймон внимательным взглядом изучил оба полукружия, что возвышались над ним, словно горы, и не заметил на них ни окон, ни дверей. Они были столь же бесшовными, как и время, столь же непроницаемыми, как вчерашний день.

Впрочем, Саймон не ожидал найти там какие-либо входы. Из шести миллионов башен, замеченных на данный момент земными туристами, все были подобны этой. Обитатели разных планет испробовали все, от сверл с алмазными наконечниками и лазерных лучей до водородных бомб, но не смогли оставить на загадочном металле даже царапины. Внутри сооружения эти были полыми. Если ударить по ним молотком, они гулко гудели, подобно гонгу. На одной из планет даже имелся симфонический оркестр, который играл только на одном инструменте – башне. Музыканты стояли на помостах разной высоты и били по ней молотками. Размер и расположение пустот внутри нее определяли тон извлекаемых нот. Дирижер стоял на помосте высотой в милю на расстоянии полумили от башни и вместо дирижерской палочки размахивал двумя флагами.

Кульминацией музыкальной истории этой планеты стал момент, когда дирижер, Рубоклиншеп, свалился с помоста. Оркестр, пытаясь следовать за безумными взмахами флагов во время его падения, воспроизвел шесть тактов самой изысканной музыки, которая когда-либо создавалась, хотя некоторые критики довольно пренебрежительно отозвались о трех последних нотах. В искусстве, как и в науке, лучшие результаты порой бывают игрой случая.

Вернувшись на корабль, Саймон столкнулся с непредвиденной ситуацией. Поскольку плоский участок имел крен, корабль соскользнул в самую низкую его точку, где слой гуано образовал ровную горизонтальную поверхность. «Хуанхэ» вряд ли перевернется, успокоил себя Саймон. Увы, он совершенно забыл о его огромном весе. Корабль погрузился в мягкое гуано, так что теперь люки этого борта скрывал слой птичьего дерьма толщиной в двадцать футов, а люки другого борта находились слишком высоко, чтобы до них можно было дотянуться. Саймону ничего не оставалось, кроме как разгрести пахучий слой голыми руками. Анубис не стал помогать ему, так как не зарывал там запас костей. Саймон опустился на четвереньки и принялся копать. Два часа спустя, грязный, потный и исполненный возмущения, он подобрался к борту и свалился в люк. Потребовалось еще полчаса, чтобы очистить вход, и еще полчаса, чтобы привести в порядок себя и пса с совой.

Впрочем, обычное благодушие скоро снова вернулось к нему. Саймон сказал себе, что глупо сердиться из-за такой мелочи. В конце концов, мужчина должен всегда быть готов вымарать руки в грязи, когда берется раскапывать фундаментальные проблемы.

Примеч. 1. Буджум Траута имеет поразительное сходство с «черной дырой», как ее представляют себе современные астрономы. Траут интуитивно предвосхитил эту концепцию за пять лет до того, как она впервые была изложена в научных журналах. (Примеч. ред.).

6. Шалтун, планета с равным временем

Саймон приказал корабельному компьютеру посадить «Хуанхэ» на обширное поле рядом с самым большим зданием города. Поскольку этот город был самым многолюдным на всей планете, ему было суждено стать столицей самого важного государства. Само здание было шестиэтажным, построенным из белого камня с фиолетовыми и красными прожилками. С высоты оно напоминало трилистник с длинным стеблем. Его окна были треугольными, а двери – овальными.

Крыши здания раскинулись в форме хлебного каравая, а по периметру здания располагалось множество крылец с двумя рядами колонн, но без крыш. Те колонны, что стояли на краю крыльца, имели форму перевернутой буквы V. Остальные располагались позади треугольников и вырастали из пола под углом в сорок пять градусов так, чтобы их концы торчали наружу сквозь треугольники.

Наклонные колонны имели цилиндрическую форму, за исключением их концов, торчащих из треугольников. Эти заканчивались круглыми шарами, из которых били струи молочно-белой жидкости. У основания каждой колонны было по два камня, по форме похожие на грецкие орехи, чью поверхность покрывали сделанные крест-накрест надрезы.

Существа, выходившие из здания, в целом были похожи на людей, за исключением того, что у них были острые уши, желтые глаза с кошачьими зрачками и острые длинные зубы. Саймона это не удивило. Все гуманоидные расы, до сих пор встречавшиеся ему, произошли либо от обезьян, либо от кошек, собак, медведей или мелких грызунов. На Земле эволюционную гонку выиграли обезьяны.

На других планетах у предков кошек, собак, медведей, бобров или кроликов когти на лапах превратились в пальцы, и они существенно опередили в развитии обезьян. На некоторых планетах в людей одновременно эволюционировали и обезьяны, и другие биологические виды и теперь жили, да поживали с ними на равных. Или же один вид истребил соперника. На этой планете, судя по всему, победили кошки. Если где-то там и были обезьяноподобные люди, они, видимо, прятались глубоко в лесной чаще.

Сидя внутри «Хуанхэ», Саймон наблюдал за ними на экране. Когда вокруг корабля, нацелив на него свои копья и луки со стрелами, собрались инопланетные солдаты, он вышел наружу. Он поднял руки вверх, демонстрируя свое миролюбие. Он не улыбался – на некоторых планетах обнажающая зубы улыбка считалась знаком враждебности.

– Я Саймон Вагстафф, человек без планеты, – объявил он.

Спустя пару недель Саймон выучил ряд полезных фраз, чтобы общаться с аборигенами. Часть подозрений обитателей Шалтуна ему удалось развеять. Похоже, они опасались его потому, что он был далеко не первым гостем с Земли, высадившимся на их планете.

Пару сотен лет назад их посетил некий добродушного вида балагур по имени П. Т. Тауб. Не успели шалтуниане сообразить, что происходит, как он одурачил их, выманив у них не только королевские регалии, но и принцессу, которая только что выиграла конкурс красоты Мисс Шалтун.

Саймону стоило немалых трудов убедить их, что он не мошенник. Нет, ему от них кое-что нужно, повторял он раз за разом, но это нечто не было материальным. Во-первых, известно ли им что-нибудь про строителей накренившейся башни в форме сердца?

Существа, которым было поручено сопровождать Саймона, сказали ему, что им известно лишь то, что строителей башен в этой галактике называли Клерун-Гоффами. Никто не знал почему, но кто-то где-то когда-то наверняка встречал их. В противном случае, откуда взялось это общепринятое название? Что касается башни, то она была здесь, пустая и медленно дающая крен с тех пор, как у шалтуниан появился свой язык. Несомненно, она стоит здесь очень и очень давно.

У шалтуниан бытовало поверье, что, когда башня упадет, наступит конец света.

Саймон был открыт всему новому и отличался общительностью. Он любил людей и знал, как ладить с ними. Пребывая в обществе одного человека или на многолюдной вечеринке, он чувствовал себя в своей тарелке и умел расположить к себе окружающих. Но общение с шалтунианами давалось ему с трудом. Было с ними что-то не так, но что именно, он не мог сказать. Сначала он решил, что возможно это потому, что они произошли от кошек. В конце концов, будучи гуманоидами, в целом они оставались кошками так же, как земляне были по сути своей обезьянами. Впрочем, ему доводилось встречать на Земле инопланетян-кошек, и он всегда находил с ними общий язык. Более того, он предпочитал кошек собакам. Покидая Землю, он взял с собой пса лишь потому, что обстоятельства были ему неподвластны.

Скорее всего, решил он, дело было в сильном мускусном запахе, который висел над городом, перебивая крепкий запах фекалий. Запах этот исходил от каждого взрослого шалтунианина, который ему встречался, а благоухали они, совсем как кошка в период течки. Спустя некоторое время он понял почему. У шалтуниан период спаривания продолжался круглый год. Основной темой их разговоров был секс, но даже на эту тему они не могли говорить долго. Примерно через полчаса они начинали суетиться, а потом извинялись и спешили прочь. Если Саймон не ленился проследить за ними, он видел, как они входят в дом, где его или ее встречал представитель противоположного пола. Дверь закрывалась, и через несколько минут из дома доносился дикий ор.

В результате у него не складывалось продолжительного общения с сопровождающими, которые были приставлены присматривать за ним. Они, как правило, быстро исчезали, а их место занимали другие.

Более того, когда на следующий день сопровождающие появлялись снова, они вели себя крайне странно. Они совершенно не помнили, о чем они его спрашивали, или что рассказывали ему накануне. Сначала он приписал это их короткой памяти. Возможно, именно это и стало причиной того, что шалтуниане остановились в своем развитии на стадии примитивного земледельческого общества.

Саймон, хотя и отличался словоохотливостью, также был и старательным слушателем. Как только он достаточно хорошо усвоил здешний язык, он научился улавливать различие интонаций у своих сопровождающих. Та варьировалась не только у отдельных говорящих, чего и следовало ожидать, но и у одного и того же индивида изо дня в день.

В конце концов, Саймон решил, что его смущает вовсе не то, что шалтуниане были, с его точки зрения, чрезмерно сексуально озабоченными. Это не вызывало в нем морального отвращения. В конце концов, не стоит ожидать от инопланетян, что те будут похожи на землян. Более того, в душе он даже завидовал им. Эволюция жестоко обманула землян. Ну почему Homo sapiens не унаследовал похотливость бабуина? Почему общество сформировалось таким образом, что оно начало подавлять похоть?

Неужели потому, что эволюция диктовала человечеству необходимость технического прогресса? Неужели, чтобы добиться этого, она перенаправила большую часть сексуальной энергии человека в мозг, где тот использовал эту энергию для создания инструментов и новых религий, а также способов зарабатывания денег и достижения более высокого статуса?

Главной целью жизни землян было залезть на вершину кучи, тогда как шалтуниане старались как можно чаще залезать друг на друга. Поначалу Саймону это показалось неплохой идеей. Одним из главных недостатков человеческого общества состоял в том, что по-настоящему интимный контакт бывал лишь у считанных единиц. Расе, которая проводила так много времени в постели, полагалось быть полной любви. Но на этой планете все сложилось не так. В языке местных жителей не было даже слова «любовь». Да, у них имелось немало терминов для обозначения различных сексуальных позиций, но все они были чисто техническими. Общего же термина, эквивалентного земной «любви», в их лексиконе не было.

Нельзя сказать, что это в значительной степени отличало поведение шалтуниан от поведения обитателей Земли. У них, похоже, было не меньше разводов, конфликтов, драк и убийств, чем у землян. С другой стороны, у шалтуниан было гораздо меньше самоубийств. Вместо того чтобы впадать в депрессию, они уходили из дома и трахались.

Саймон задумался об этом. И пришел к выводу, что, наверно, общество шалтуниан устроено лучше, нежели земное. И дело вовсе не в неком интеллектуальном превосходстве шалтуниан. Это был вопрос избытка гормонов. Мать-природа, а не мозги, вот кто там правил бал. Эта мысль повергла его в уныние, но он не стал искать женскую особь, чтобы поднять настроение.

Он ушел в свою каюту и играл на банджо до тех пор, пока ему не полегчало. Тогда он задумался о смысле этого и вновь захандрил. Что, если он направлял свой сексуальный драйв туда, где тому вовсе не место? Что, если, играя на банджо, он трахался сам с собой, вместо того чтобы взаимодействовать с другим существом? Что, если слетавшие со струн ноты – это некая извращенная форма спермы? Не получал ли он высшее наслаждение, пощипывая струны, а не от настоящего траха?

Саймон убрал с глаз долой банджо – с каждой минутой оно все больше напоминало ему съемный фаллос. Он вышел из корабля, полный решимости задействовать свой несъемный, дарованный природой «инструмент». Через десять минут он вернулся на корабль. Единственное доступное ему облегчение состояло в том, чтобы держаться от шалтуниан как можно дальше. Проходя мимо бочки с дождевой водой, он случайно заглянул в нее.

Там, на дне, лежал новорожденный младенец. Саймон огляделся по сторонам, в надежде найти полицейского и сообщить ему о находке, но нигде не увидел блюстителей закона. Внезапно до него дошло, что он ни разу не видел на Шалтуне ни одного полицейского. Тогда он остановил прохожего и попытался спросить у него, где находится ближайший полицейский участок.

Увы, он не смог этого сделать, так как не знал, как будет по-шалтуниански «полиция». Тогда он отвел прохожего к бочке и показал ему, что в ней лежит. Прохожий безучастно пожал плечами и зашагал прочь. Саймон начал ходить кругами, пока не увидел одну из своих официальных сопровождающих. Та была поражена, увидев его одного, и спросила, почему он покинул корабль, не уведомив об этом власти.

Саймон ответил, что это неважно. Важно то, что он наткнулся на случай детоубийства. Она, похоже, не поняла, что он имел в виду. Тогда он повел ее за собой и велел заглянуть в бочку. Выполнив его просьбу, она подняла глаза и посмотрела на него со странным выражением. Поняв, что что-то не так, Саймон вновь заглянул в бочку. Трупик исчез.

– Но я клянусь, что он здесь был всего пять минут назад! – сказал он.

– Разумеется, – хладнокровно сказала шалтунианка. – Но «бочары» его забрали.

До Саймона не сразу дошло: в том, что предстало его взору, не было ничего необычного. Более того, бочки, которые здесь стояли на каждом углу и под каждым водостоком, редко использовались для сбора пресной воды. Их главное назначение состояло в том, чтобы топить в них младенцев.

– Разве у вас на Земле так не делают? – удивилась его собеседница.

– Убийство младенцев считается преступлением.

– А как же вы боретесь с неконтролируемым ростом населения? – спросила она.

– Никак, – ответил Саймон.

– Ох, какое варварство!

Саймон переборол свое возмущение, когда шалтунианка объяснила ему, что средняя продолжительность жизни на Шалтуне составляет десять тысяч лет. Это стало возможным благодаря эликсиру, изобретенному около двухсот тысяч лет назад. Шалтуниане не блистали знаниями механики, техники или физики, зато были великими ботаниками. Эликсир был изготовлен из соков нескольких растений. Побочным эффектом этого эликсира было то, что шалтуниане редко болели.

– Надеюсь, теперь вам понятно, что нам необходимы средства для сдерживания роста населения, – сказала она. – Иначе через тысячу лет или даже раньше мы все будем стоять друг у друга на головах.

– Как насчет контрацептивов?

– Это противоречит нашим обычаям, – последовал ответ. – Они мешают получать удовольствие от секса. Кроме того, каждый должен иметь возможность родиться.

Саймон попросил ее разъяснить это, на первый взгляд, противоречивое заявление. На что она ответила, что у неродившегося ребенка нет души. Но младенец, который появился на свет, в момент рождения обретал душу. Даже если через несколько секунд он умирал, то все равно попадал на небеса. Более того, оно даже к лучшему, что он умирал, потому что в таком случае избавлялся от мук, страданий и скорбей жизни. Убить младенца – значит его облагодетельствовать.

Однако чтобы население не уменьшалось, один ребенок из ста должен выжить. Шалтуниане отказывались устанавливать строгий порядок, предпочитая полагаться на случай, который определял, кто будет жить, а кто нет. Поэтому каждая женская особь, забеременев, отправлялась в Храм Шалтун и садилась за стол рулетки. Там она выбирала номер, и если ее шарик попадал в ячейку со счастливым числом, она получала возможность сохранить ребенка. Святые крупье давали ей карточку со счастливым номером, которую она носила на шее, пока ребенку не исполнялся год.

– Колесо отрегулировано так, чтобы шансы были сто к одному, – пояснила Саймону его собеседница. – Обычно выигрывает казино. Но когда побеждает женщина, объявляется всенародный праздник, и она на один день становится королевой. Приятного в этом мало, так как большую часть своего счастливого дня она принимает парад.

– Спасибо за информацию, – сказал Саймон. – Я возвращаюсь на корабль. До скорого, Губнац.

– Я не Губнац, – сказала она. – Я Даннерникель.

Саймон был так потрясен, что не спросил ее, что она имела в виду. Не иначе как ему на тот момент отшибло память. Однако на следующий день он извинился перед ней.

– Ты снова ошибся, – сказала она. – Меня зовут Пуссилу.

Обычно все инопланетяне одной и той же расы казались землянам одинаковыми. Но Саймон пробыл здесь довольно долго и легко отличал одного от другого.

– У вас, шалтуниан, на каждый день разное имя, так что ли?

– Нет, – сказала она. – Меня всегда зовут Пуссилу. Но вчера ты говорил с Даннерникель, а за день до этого с Губнац. Завтра это будет Квимкват.

Именно эта необъяснимая вещь и вызвала у него беспокойство. Саймон попросил свою спутницу растолковать ему ее суть, и они отправились в соседнюю таверну. Напитки были за счет заведения, так как Саймон здесь подрабатывал, играя на банджо. Шалтуниане каждую ночь толпами приходили туда послушать его выступление. Его игра доставляла им огромное удовольствие, хотя и не была похожа на их родную музыку. По крайней мере, так они утверждали. Ведущий музыкальный критик планеты написал серию статей о гении Саймона. По его мнению, землянин извлекал из своего инструмента поразительную глубину и правду, и ни один шалтунианин не мог бы сравниться с ним. Саймон не более шалтуниан понимал, что хотел сказать этим критик, и все равно похвала была ему приятна. Впервые в жизни он удостоился доброго слова в свой адрес.

Они заказали пару кружек пива, и Пуссилу пустилась в объяснения. Она заявила, что счастлива за полчаса рассказать ему все, что знает, но будет вынуждена говорить очень быстро, чтобы уложить все подробности в короткое время. Ровно через тридцать минут она уйдет. Саймон ей нравился, хотя и был не в ее вкусе. Кроме того, у нее было назначено свидание с мужчиной, с которым она встречалась в обеденный перерыв. После того, как Саймон услышал ее объяснение, он понял, почему она так торопится.

– Разве у вас, землян, не существует ротации предков? – спросила Пуссилу.

Саймон поперхнулся от растерянности, опрокинул свое пиво и был вынужден заказать еще один бокал.

– Что это, черт возьми? – спросил он.

– Это биологический, а не сверхъестественный феномен, – ответила она. – Полагаю, у вас, бедных и несчастных землян, этого нет. Но в теле каждого шалтунианина имеются клетки, несущие память о конкретном предке. Самые ранние предки находятся в анальной ткани. Самые недавние – в мозговой.

– Ты хочешь сказать, что каждый индивид носит с собой память о своих пращурах? – удивился Саймон.

– Да, именно так я и сказала.

– Но не кажется ли тебе, что со временем у человека просто не будет в теле достаточно места для всех предков? – сказал Саймон. – Подумай сама. С каждым новым поколением число предком удваивается, вам скоро не хватит места для их хранения. У тебя есть два родителя, у каждого из них было по два родителя, и у каждого из тех – тоже по два. И так далее. Всего пять поколений, и у тебя шестнадцать прапрапрадедов и прапрапрабабок. И так далее.

– И так далее, – согласилась Пуссилу. Она посмотрела на часы, висевшие на стене таверны. Ее соски моментально набухли, а резкий запах спаривания стал еще ядренее. Фактически, вся таверна провоняла им. Саймон не чувствовал вкуса своего пива.

– Не забывай, если вернуться на тридцать поколений назад, то у всех, ныне живущих, будет много общих предков. Иначе вся планета в наше время была бы просто забита людьми. Их было бы как мух на навозной куче. Но есть еще один фактор, который сокращает количество предков. Клетки тех из них, что были сильными, яркими личностями, выделяют химические вещества, которые растворяют более слабых.

– Ты хочешь сказать, что даже на клеточном уровне, как и в природе, выживает сильнейший? – удивился Саймон. – Что всем правит эгоизм?

Пуссилу почесала зудящую промежность.

– Так оно и есть. С этим никогда не было бы никаких проблем, если бы этим все и ограничивалось. Но в старые времена, около двадцати тысяч лет назад, предки начали борьбу за свои гражданские права. Они заявили, что несправедливо запирать их в крошечных клетках лишь с их собственными воспоминаниями. Мол, они имеют право выбраться из своих клеточных гетто и пользоваться всеми благами плоти, в состав которой они входят, но не могут участвовать.

После долгой борьбы они добились уступок, получив право на равное время. Вот как это работает. Человек появляется на свет, и до достижения половой зрелости его тело принадлежит лишь ему одному. В течение этого времени предок говорит только тогда, когда к нему обращаются.

– И как вы это делаете? – уточнил Саймон.

– Это ментальный феномен, детали которого ученые еще не выяснили до конца, – ответила Пуссилу. – Некоторые утверждают, что у нас имеется нейронная цепочка, которую мы можем включать и выключать силой мысли.

Беда в том, что предки тоже могут ее включать. Раньше они сильно досаждали бедолагам, в телах которых обитали, но теперь они могут открыть любой канал лишь по просьбе своих «хозяев».

В любом случае, по достижении половой зрелости, каждый человек должен дать каждому предку – ему или ей – один день в полное распоряжение. Такой предок полностью овладевает телом и сознанием носителя. Сам носитель по-прежнему получает один день в неделю для самого себя. Тогда вперед выходит он сам. Впрочем, по этому поводу по-прежнему немало брюзжания. Когда раунд завершен, цикл начинается снова.

Из-за большого количества предков никому из шалтуниан не хватило бы жизни для завершения одного цикла, если бы не эликсир. Но он замедляет старение, так что средняя продолжительность жизни у нас составляет около десяти тысяч лет.

– Что на самом деле двадцать тысяч лет, так как год на Шалтуне вдвое длиннее нашего, – заметил Саймон.

Он был так ошеломлен, что даже не заметил, когда Пуссилу выскочила из кабинки и, корчась от похоти, выбежала из заведения.

7. Королева Маргарет

Космический Странник уже подумывал о том, чтобы отправиться дальше. На Шалтуне для него не осталось ничего интересного. У шалтуниан не было даже слова для такой вещи, как философия, не говоря уже об онтологии, эпистемологии и космологии. Все их интересы состояли в другом. Он мог понять, почему они думали только о приземленном и мирском, а точнее о еде, питье и спаривании. Увы, понимание этого не вызывало у него желания участвовать в подобных делах. Он жаждал куда более глубоких ответов.

Однако, узнав о ротации предков, он решил задержаться здесь чуть дольше. Ему было любопытно, каким образом это уникальное явление сформировало странную и сложную структуру здешнего общества. Кроме того, если быть честным, у его нежелания улетать с Шалтуна имелась эгоистичная причина. Ему нравилось быть знаменитостью. Кто знает, как к нему отнесутся на следующей планете? Вдруг вместо всеобщего обожания он станет объектом критики?

С другой стороны, его питомцы заскучали. Они отказывались выходить из корабля, хотя и страдали от каютной лихорадки. Запах шалтуниан доводил Анубиса до исступления, а Афину повергал в состояние шока. Когда у Саймона бывали гости, и пес, и сова прятались в камбузе. По завершении вечеринки, Саймон пытался сыграть с ними, чтобы поднять их настроение, но они не реагировали. Их большие глупые глаза умоляли его взлететь, навсегда оставить эту провонявшую кошками планету. Саймон попросил их потерпеть еще недельку. Искатели знания должны уметь сносить определенные неудобства. Животные не поняли его слов, но отлично поняли его тон. Они застряли здесь, пока их хозяин не решит вытащить их отсюда. Того, где бы им самим хотелось застрять, Саймон так и не узнал. Наверное, оно даже к лучшему, что звери не могут говорить.

Первое, что Саймон выяснил в своих исследованиях, это то, что ротация предков препятствовала изменениям. Это было не только неизбежно, но и необходимо. Общество должно функционировать изо дня в день, выращивать, собирать и перевозить урожай, заниматься государственными делами, школами, больницами, судами, торговлей и так далее. Чтобы это было возможно, семья на протяжении поколений занималась одним и тем же ремеслом или профессией. Если ваш праотец, живший тысячу поколений назад, копал канавы, значит, вы тоже их копали. Это помогало избежать путаницы, которая наверняка бы возникла, если бы кузнеца в один прекрасный день сменил судья, а того на следующий день – мусорщик.

Главная проблема в управлении таким обществом состояла в том, что в отпущенный ему день каждый предок стремился жить в свое удовольствие. Естественно, он/она не желали тратить время на работу, предпочитая есть, пить и спариваться. Но все понимали, что если он/она потворствует своим желаниям, общество развалится, и в скором времени все жители планеты умрут от голода. Поэтому каждый, пусть и с неохотой, отрабатывал восьмичасовой рабочий день, после чего предавался оргии. Так поступали почти все.

Но кто-то же должен был заботиться о детях, а кто-то – до конца дня трудиться на фермах.

Единственный способ решить эту проблему – поручить заботу о детях, и вспашку, и хозяйственные работы на фермах рабам. На Шалтуне раб всегда оставался рабом, таков был закон. Но как заставить предка-раба гнуть спину от зари до зари в его единственный за пятьсот лет день свободы? Во-первых, кто будет контролировать его? Ни один свободный гражданин не горел желанием тратить свое драгоценное время, надзирая за илотами. Раб же, оставшись без присмотра, наверняка будет бездельничать.

Как наказать раба, если тот пренебрег своими обязанностями, чтобы понаслаждаться жизнью? Если его повесить, тем самым вы убьете тысячи невинных людей. А также уменьшите количество рабов, которых и без того не хватало. Высечь его – наказать невиновных. На следующий день после порки виновный мужчина/женщина удалится в свою клетку и отключит боль. Страдать за него будет тот, чья очередь была следующей. Он возмутится тем, что наказан за нечто такое, чего он не делал, и его моральный дух падет ниже собачьего дерьма.

Власти понимали, чем чревата такая ситуации. Если достаточное число рабов возмутятся и восстанут, они могут легко захватить власть, пока их хозяева валяются пьяными посреди полуночной оргии. Единственный способ предотвратить такое развитие событий – удвоить количество рабов. Таким образом, во вторую смену раб трудился всего четыре часа, после чего мог уйти и предаваться удовольствиям, а его работу заканчивал другой раб. Но у этой схемы были и свои недостатки. Раб, который работал последние четыре часа, до этого все свое свободное время трахался, и пьянствовал, и поэтому был не в состоянии эффективно работать. Увы, с этим приходилось мириться.

Единственным источником дополнительных рабов были свободные граждане. Поэтому власти приняли драконовский закон, согласно которому человека можно поработить, если он плюнул на тротуар или слишком долго держал свою бричку на общественной стоянке. Разумеется, протесты и беспорядки не заставили себя ждать. Более того, правительство очень на них надеялось. Мятежников арестовали и превратили в рабов. Приговор был ретроактивным; все их предки также стали рабами.

Поговорив с несколькими рабами, Саймон убедился в том, что его подозрения попали точно в цель. Почти все новые рабы происходили из бедноты. Те немногие, что происходили из высшего класса, были либералами. Почему-то полицейские в упор не замечали, как на тротуар плюнули банкир, судья или бизнесмен.

Узнав об этом, Саймон стал опасаться. Было слишком много законов, о которых он не знал. Стоит ему забыть встать по ветру, прежде чем испортить воздух в присутствии полицейского, как его обратят в раба. Однако его заверили, что местные законы на него не распространяются.

– При условии, что вы улетите в течение двух ближайших недель, – сказал его осведомитель. – Нам не хотелось бы видеть вас рабом. У вас слишком много странных идей. Если вы останетесь дольше, вы можете заразить ими слишком многих.

Саймон воздержался от комментариев. Сравнение новых идей со смертельно опасными болезнями не было для него в новинку.

Один из любимых авторов Саймона, писатель-фантаст по имени Джонатан Свифт Сомерс-Третий, однажды посвятил этой параллели между болезнями и идеями целый рассказ, озаглавленный «Карантин!». В нем землянин приземляется на неизведанной планете. Он одержим желанием изучить инопланетян, но те не выпускают его из космического корабля, пока он не пройдет медосмотр. Сначала он подумал, что они опасаются, что он привез с собой микробы, против которых у них нет средств борьбы. После того, как он выучил их язык, он узнал, что это не так. У инопланетян давно уже имелась панацея от болезней плоти. Их страшило другое – то, что он, вторгшись в их общество, возможно, разрушил его крамольными мыслями.

Представители портовой администрации, отгородившись от его мыслей свинцовыми щитами, в течение двух недель с пристрастием допрашивали землянина. Он обильно потел, отвечая на их вопросы, так как единственный известный им метод профилактики болезней, эффективный на сто процентов, заключался в том, чтобы убить больного. Затем тело сжигалось, а его прах захоранивали в полночь в безымянной могиле.

– Теперь ты волен свободно гулять среди наших людей, – с улыбкой произнес главный чиновник после двух недель допросов.

– Вы хотите сказать, что я совершенно здоров? – удивился землянин.

– Можешь не волноваться, – ответил чиновник. – Мы проверили каждую твою мысль. И не нашли ни одной, которая не приходила бы нам в голову десять тысяч лет назад. Ты, должно быть, прибыл сюда из очень примитивного мира.

Джонатан Свифт Сомерс-Третий, как и большинство великих американских писателей, родился на Среднем Западе. Его отец мечтал о славе поэта, но его незаконченная поэма увидела свет лишь через много лет после его смерти. Саймон однажды совершил паломничество в Петерсбург, штат Иллинойс, где похоронили его кумира. Гранитный памятник был сделан в виде инвалидной коляски с крыльями. Эпитафия на нем гласила:

ДЖОНАТАН СВИФТ СОМЕРС-ТРЕТИЙ

1910–1982

Он не нуждался в ногах.

С десятилетнего возраста Сомерс был парализован ниже пояса. В те дни еще не существовало вакцины против полиомиелита. Сомерс никогда не покидал кресло-коляску или родного города, но его разум странствовал по всей вселенной. Он написал сорок романов и две сотни рассказов, в основном о приключениях в космосе. Когда он только начал писать, то описывал подвиги землян на Луне и Марсе. Когда на них высадились космонавты, он перенес место действия на Юпитер. После Юпитерианской экспедиции он начал писать об астронавтах, путешествовавших в глубинах космоса. Он считал, что при его жизни люди не покинут пределов Солнечной системы, и оказался прав.

Фактически, не имело значения, высаживались ли космонавты на планетах описанных им миров. Его книги о Луне и Марсе по-прежнему пользовались у читателей популярностью – даже после того, как полеты туда стали обыденным делом. Не имело никакого значения то, что Сомерс на сто процентов ошибался по поводу этих планет. Его книги были полны поэзии и драматизма. Люди, которых он изображал, были куда более реальны, чем те, что действительно летали туда. По крайней мере, они были интереснее.

Сомерс принадлежал к той же писательской школе, что и великий французский романист Бальзак. Последний утверждал, что ему легче описывать место, о котором он ничего не знает. Всякий раз, попадая в город, который он описывал в своей книге, Бальзак бывал разочарован.

Рядом с могилой Сомерса была могила его отца.

ДЖОНАТАН СВИФТ СОМЕРС-ВТОРОЙ

1877–1912

Я пытался парить на крыльях поэзии.

Не издав ни строчки, не сделался нытиком.

И пускай не дано мне пробиться в гении,

Зато избежал я презрения критиков.

А вот его сыну рецензенты изрядно попортили кровь. Сомерс был признан великим писателем, лишь дожив до весьма преклонных лет. Получая Нобелевскую премию по литературе, он заявил: «Это не заживит ран». Он знал: критики никогда не признают своей неправоты. Травля продолжится.

Саймон был обеспокоен тем, что он тоже может расстроить шалтуниан. Нет, он не вкладывал им в уши никаких новых идей. Все, что он делал, это задавал вопросы. Одна беда, вопросы частенько бывают опаснее, чем пропаганда. Они порождают новые мысли.

С другой стороны, вряд ли ему удастся заронить в умы шалтуниан искорку новизны. По большому счету, взрослые особи присутствовали в этом мире не более одного дня. Молодежь же была слишком занята играми и подготовкой к тому времени, когда они перестанут быть полноправными хозяевами собственных тел.

Ближе к концу своего пребывания на Шалтуне, одним прекрасным солнечным утром, Саймон покинул корабль, чтобы посетить Храм Шалтун, намереваясь посвятить день изучению тамошних обрядов. Шалтун была главным божеством планеты, ее ближайшим земным эквивалентом являлась Венера или Афродита. Он шагал по улицам, которые показались ему подозрительно пустыми. Он уже начал ломать голову над тем, что происходит, когда внезапно раздался дикий крик. Он побежал к дому, откуда тот доносился, и распахнул дверь. В прихожей дрались мужчина и женщина. У Саймона было правило никогда не вмешиваться в семейные ссоры. Замечательное правило, которому, однако, истинно гуманная личность была не в силах следовать. Еще минута, и одна или обе истекающие кровью и покрытые синяками стороны падут замертво. Саймон встал между ними, однако тотчас отскочил назад и кинулся наутек. Как и следовало ожидать, противники обратили свою ярость против него.

Поскольку они бросились за ним вдогонку, он тут же дал стрекача. Он, только пятки сверкали, летел по улице, и из домов, мимо которых он пробегал, слышались истошные вопли. Завернув за угол, он на бегу врезался в беснующуюся толпу. Казалось, каждый в ней был одержим желанием убить кого-нибудь в пределах досягаемости их кулаков, ножей, копий, мечей и топоров. Кое-как выбравшись наружу, Саймон, пошатываясь, вернулся на корабль, где его радостно встретил скулящий Анубис, и, задраив за собой люк, прополз в лазарет, где перевязал свои многочисленные раны.

На следующий день Саймон отважился выйти наружу. Увидев город, он содрогнулся. Улицы были усеяны трупами и телами раненых. Пожарные все еще тушили пожары, которые начались накануне. Однако все вели себя мирно, поэтому он остановил прохожего и спросил его о вчерашней бойне.

– Это был День Большого Траха, болван, – ответил прохожий и зашагал дальше.

Впрочем, Саймона не слишком задела его грубость. Редко кто из туземцев бывал трезвым в хорошем настроении. А все потому, что тело носителя постоянно подвергалось насилию со стороны предков. Каждый из них норовил за отпущенное им время оттянуться по полной программе. В результате первое, что испытывал предок, когда наступала его очередь, это жуткое похмелье. Длилось оно весь день, отчего он чувствовал себя разбитым и раздражительным, пока ему не подворачивался шанс залить свои страдания спиртным.

Время от времени тело падало без чувств, и тогда пьяные сотрудники скорой помощи увозили его в больницу, где передавали на попечение подвыпивших медсестер и врачей. Бедняга, владевший в тот день телом, годился лишь на то, чтобы лежать в постели, стонать и ругаться. Мысль о том, что он бездарно тратит драгоценнейший день на выздоровление от чужого веселья, лишь усугубляла его страдания.

Так что Космический Странник не удивился грубости прохожего. Он пошел дальше и вскоре встретил сильно перебинтованную, но необычайно любезную женщину.

– Если вернуться на несколько тысяч лет назад, окажется, что у всех одни и те же предки, – сказала она. – Поэтому каждую тысячу лет или около того наступает день, когда один конкретный предок вступает во владение сразу несколькими носителями. Обычно их число невелико, и мы можем легко справиться с этими совпадениями. Но однажды, около пяти тысяч лет назад, Трах, весьма одиозная фигура, родившийся еще в каменном веке, вступил во владение одновременно более чем половиной населения. Поскольку это была личность крайне авторитарная, и жестокая, и, главное, ненавидевшая самого себя, то первый День Траха закончился тем, что четверть людей в мире перебили друг друга.

– А как насчет вчерашнего Дня Траха? – поинтересовался Саймон.

– Треть. На сегодня это рекорд! Почти половина населения получили травмы.

– С точки зрения будущего у этого есть и положительная сторона, – сказал Саймон. – Вы можете оставить большее число детей в живых, если вам нужно восстановить численность населения.

– Самая сладкая кошачья мята растет за уборной, – сказала его собеседница. Это был эквивалент земной поговорки: «Нет худа без добра» или «Даже дурной ветер приносит с собой что-то хорошее».

Саймон решил прервать свой визит. Он улетит уже завтра. Но в тот вечер, листая «Шалтун таймс», он прочел, что через четыре дня во владение телом королевы вступит мудрейшая из женщин. Узнав об этом, Саймон разволновался. Если кто-то и мог сказать ему правду, так только она. При ротации ей полагалось большее число вселений, чем у других, и в ней величайший интеллект соединялся с самым большим жизненным опытом.

Причиной же, почему все знали, что хозяйкой тела станет королева Маргарет, был график ротации. Такой график был разработан для каждого половозрелого шалтунианина. Обычно график вывешивали на стене в уборной, чтобы его можно было изучать, когда больше нечем заняться.

Саймон послал прошение об аудиенции. В иных обстоятельствах ему пришлось бы ждать ответа полгода. Но как единственный инопланетянин на Шалтуне, к тому же снискавший себе славу игрой на банджо, он получил ответ в тот же день. Королева будет рада отобедать с ним. Строгий костюм обязателен.

Нарядившись в парадную форму капитана «Хуанхэ», темно-синий китель, украшенный огромными эполетами, золотой тесьмой, большими медными пуговицами и двадцатью медалями за образцовую службу, Саймон появился у главной двери дворца. Его приветствовал лорд-хранитель королевской кладовой. В сопровождении шестерых гвардейцев он зашагал великолепными мраморными коридорами, до отказа набитыми предметами искусства. В иных обстоятельствах Саймон наверняка бы замедлил шаг, чтобы ближе рассмотреть их. Большая их часть состояла из фаллических штуковин.

Его провели в дверь, с обеих сторон которой застыли на вытяжку по охраннику. Когда Саймон проходил мимо, они поднесли к губам длинные серебряные трубы и задудели в них. Саймон оценил оказанную ему честь, хотя потом еще целую минуту оставался глухим. Когда он остановился в небольшой, но пышно убранной комнате перед большим столом из полированного темного дерева, у него все еще кружилась голова. Кстати, на столе стояли две тарелки и два бокала с вином в окружении целого полчища исходящих паром блюд. За столом сидела женщина, от чьей красоты в его жилах забурлил адреналин, даже если красота эта и не была строго человеческой. Честно говоря, Саймон настолько привык к заостренным ушам, узким зрачкам и острым зубам, что его собственное лицо слегка пугало его, когда он брился.

Саймон не слышал, как его представили ей, потому что слух еще не вернулся к нему. Как только губы чиновника перестали двигаться, он поклонился королеве и по ее знаку сел за стол напротив нее. Ужин прошел довольно приятно. Они поговорили о погоде – эта тема была его палочкой-выручалочкой на любой планете. Затем обсудили ужасы Дня Траха. По мере продолжения ужина Саймон пьянел все сильнее. Протокол требовал пропускать бокал вина каждый раз, когда так поступала королева, ее же, похоже, мучила жажда. Саймон сочувствовал прелестной даме. С тех пор, как она пила в последний раз, прошло триста лет.

По ее просьбе Саймон рассказал ей историю своей жизни. Королева пришла в ужас, и в то же время лучилась самодовольством.

– Наша религия утверждает, что звезды, планеты и луны – это живые существа, – сообщила она. – Они единственные формы жизни, в значительной мере большие и сложные, чтобы представлять интерес для Творительницы. Биологическая жизнь – лишь случайный побочный продукт. В некотором смысле, она – заболевание, поражающее планеты. Растения и животные – это терпимые формы заболевания, как, например, прыщи или грибок на ноге.

Но когда появляется разумная жизнь, существа с самосознанием становятся подобны смертоносным микробам. Правда, нам, шалтунианам, хватает мудрости это понять. Поэтому, вместо того чтобы быть паразитами, мы становимся симбиотами. Мы живем с земли, но мы делаем все для того, чтобы не навредить ей. Вот почему мы остались на стадии аграрного общества.

Мы выращиваем зерно и овощи, но удобряем почву навозом. И каждое дерево, которое срубаем, мы заменяем новым.

Земляне же, похоже, были паразитами, и ваша планета захворала. Сколь ни прискорбно об этом говорить, хорошо, что Хунхоры очистили Землю. Однако им достаточно лишь взглянуть на Шалтун, чтобы убедиться: мы сохранили наш мир в первозданном виде. Нам нет причин их бояться.

Саймон не стал бы утверждать, что общество шалтуниан выше всякой критики, однако счел дипломатичным промолчать.

– Космический Странник, ты говоришь, что намерен скитаться по Вселенной до тех пор, пока не найдешь ответы на свои вопросы. То есть, тебе хочется узнать, в чем смысл жизни, я правильно поняла?

Королева подалась вперед. В пламени свечей, обжигающе-зеленые, блеснули ее глаза с вертикальными черными щелками. Ее платье распахнулось, и взору Саймона предстали гладкие сливочные курганы и их кончики, огромные и красные, как вишни.

– Можно сказать, что так, – ответил Саймон.

Королева резко поднялась, опрокинув при этом на пол стул, и хлопнула в ладоши. Дворецкий и чиновники моментально удалились и закрыли за собой двери. Саймона прошиб пот. В комнате сделалось жарко. Липкий запах кошачьей течки был настолько густ, что стал почти виден.

Королева планеты Шалтун, Маргарет, позволила платью соскользнуть на пол. Никакого нижнего белья под ним не было. Ее высокие, твердые, обнаженные груди вздымались пирамидками розового тщеславия.

Ее бедра напоминали соблазнительную лиру из чистого алебастра. Они были так ослепительно белы, как будто внутри них сияла лампочка.

– Космический Странник, твои скитания завершились, – прошептала она хриплым от похоти голосом. – Больше не ищи, ибо ты нашел. Ответ заключен в моих объятьях.

Саймон молчал. Тогда она, вместо того чтобы, как то подобает королеве, велеть ему подойти к ней, сама обошла стол.

– Бог свидетель, это прекрасный ответ, королева Маргарет, – произнес он. Его ладони были липкими от пота. – Я с благодарностью принимаю его. Однако считаю своим долгом предупредить вас, что буду с вами откровенен, и потому скажу, что завтра я должен снова отправиться в путь.

– Но ты нашел свой ответ, ты нашел его! – воскликнула она, притягивая его голову к благоуханной молодой груди.

Уткнувшись носом между двух упругих холмиков, Саймон что-то буркнул в ответ. Королева тотчас оттолкнула его на расстояние вытянутой руки.

– Что ты сказал?

– Я сказал, королева Маргарет, что то, что вы предлагаете, – это замечательный ответ. Просто он не совсем то, что я ищу в первую очередь.

* * *

Небо взорвалось рассветом, словно окно, разбитое золотым кирпичом. Саймон вошел в свой корабль. Этакий человеческий пончик, пропитанный усталостью, удовлетворением и ядреным духом мартовского кота, он едва держался на ногах. Обнюхав его, Анубис зарычал. Саймон протянул дрожащую, лишенную гормонов руку, чтобы его погладить.

Анубис впился в нее зубами.

8. Планета для некурящих

За ужином с королевой Маргарет Саймон выпил кубок шалтунианского эликсира бессмертия. Перед тем, как он ушел, ему вручили два флакона эликсира для его питомцев. Саймон долго не решался предложить Анубису и Афине зеленую кисло-сладкую жидкость. Справедливо ли навязывать им долголетие? Дерзнул бы он сам выпить его, не будь он опьянен алкоголем и мускусным запахом королевы?

– Тебе может потребоваться несколько жизней, если не больше, чтобы найти то место, где известен ответ на твой главный вопрос, – сказала королева. – Разве не обидно было бы умереть от старости, держа курс на планету, где известен ответ?

– Ты сама мудрость, королева Маргарет, – ответил Саймон и опустошил кубок. Ни грома, ни молнии неизбежного бессмертия, к которым он морально приготовился, не последовало. Вместо этого он просто рыгнул.

Саймон посмотрел на пса – от стыда, что он укусил хозяина, тот забился за стул – и на сову, сидящую на своей излюбленной спинке кресла, – на ее оперении уже появились белые пятна.

В ходе обычного, субъективного времени через несколько лет оба будут мертвы. Возможно, будущее покажет, что там им будет даже лучше. С другой стороны, – Саймон был безнадежно амбивалентен, – кто знает, если он откажет им в эликсире, вдруг тем самым он лишит их некой огромной и продолжительной радости? Что, если бы им попалась планета, жители которой продвинулись в своих научных изысканиях так далеко, что смогли поднять разум своих животных до уровня человека? Тогда бы он мог общаться с ними, сполна наслаждаясь их обществом.

С другой стороны, это могло бы сделать их несчастными.

Саймон решил дилемму так: вылил эликсир в две чаши. Если эти двое захотят его выпить, пусть выпьют. Решение целиком и полностью остается за ними, что бы ни подсказала им их ущербная свобода воли. В конце концов, животные знали, что для них хорошо, и если запах бессмертия их оттолкнет, они к нему даже не прикоснутся. Анубис вылез из-под стула и приблизился к миске. Понюхав зеленую жидкость, он вылакал ее до дна. Саймон посмотрел на Афину.

– Ну? – спросил он.

– Кто? – ответила сова.

Через некоторое время она подлетела к своей миске и выпила ее содержимое.

Саймон встревожился. Вдруг он допустил ошибку? Собаки охотно сожрут яд, если его завернуть в стейк. Что, если аромат эликсира перебил запах опасных элементов?

В следующий миг он позабыл о своих тревогах. На экране высветилась информация о том, что корабль приближается к звезде с планетарной системой. «Хуанхэ» сбросил скорость, и через два дня они легли на орбиту шестой планеты гигантской красной звезды. Планета была земных размеров и имела пригодную для дыхания атмосферу, хотя содержание кислорода в ней было больше, чем на Земле.

Единственным искусственным объектом на планете была гигантская башня Клерун-Гоффов в форме сердца. Саймон несколько раз облетел вокруг нее, но, увидев, что она такая же гладкая, как и предыдущая, полетел дальше. Однако он так и не обнаружил признаков разумной жизни – никаких существ, которые бы пользовались орудиями труда, выращивали урожай и строили здания. Зато здесь была довольно любопытная животная жизнь, и Саймон решил изучить ее ближе. Он отдал кораблю приказ садиться и через несколько минут уже стоял на краю луга, на берегу янтарного моря.

Трава здесь была около двух футов в высоту, фиолетового цвета и увенчана желтыми цветами с пятью лепестками. По ним и над ними двигались около сорока существ пирамидальной формы футов тридцати в высоту. Их кожа, или хитиновый слой – Саймон не был уверен, что именно – были розовыми. Они передвигались на сотнях коротких ног, оканчивавшихся широкими круглыми лапками. На половине высоты их тела располагались глаза, по два на каждой грани, всего восемь, – огромные, круглые и светло-голубые, с длинными завитыми ресницами на веках. Вершину каждого пирамидального тела венчал розовый шар с двумя большими отверстиями на противоположных сторонах.

Было очевидно, что их рты располагались внизу, так как они оставляли за собой полосу скошенной травы. Он слышал работу жующих челюстей и урчание желудков.

Спрятав корабль в глубоком овраге за густым лесом, Саймон решил незаметно подкрасться к этим существам. Но фиолетовые твари в небе двигались к морю и, описав крутой поворот, по ветру устремлялись в его сторону. Эти были еще более диковинными, нежели существа, жующие цветы на лугу. Издалека они походили на цеппелинов, но у них под носом были два больших глаза, а на брюхе, примерно в двадцати футах от глаз, свернутые кольцами щупальца.

«Интересно, – подумал Саймон, – а как они едят? Наверно, странные органы на кончиках их носов и служили им ртами». Формой похожие на луковицы, они имели маленькое отверстие.

Прямо над небольшой луковицей виднелась еще одна дырка. Однако это был явно не рот, поскольку отверстие оставалось неподвижным. В задней части имелось еще одно отверстие, и еще, несколько меньших размеров, – на брюхе.

Их хвостовая часть была как у цеппелинов: огромные вертикальные рули и горизонтальные плоскости, но только поросшие по краям желтыми и зелеными перьями.

Саймон решил, что они должны иметь некий реактивный двигатель. Втягивая воздух через переднее отверстие, которое было жестким, они выталкивали его из заднего, которое то сжималось, то растягивалось.

Подлетев к лугу, огромные существа, снизили высоту. Испуская короткие резкие свистки, вожак стаи завис в тридцати футах над землей. Затем, пролетев между рядами пирамид, он запустил свой луковичный нос в отверстие в шаре одной из них. Края отверстия сомкнулись вокруг луковицы, крепко ее удерживая.

Все понятно – пирамида была живой причальной мачтой.

Через мгновение летающее создание отделилось от пирамиды, взяв курс прямиком на куст, за которым спрятался Саймон. Вслед за вожаком со свистом устремились его собратья. Пирамиды сбились в кучу лицами вовнутрь. Или все же наружу, как стадо коров, которым угрожают волки? Где вообще у них перед, если глаза у них со всех сторон и никаких лиц? Как бы там ни было, они явно заняли оборонительную позицию.

Подняв руки вверх, Саймон вылез из укрытия. Вожак цеппелинов возвышался прямо над ним, в его огромных глазах читалась настороженность. Он вытянул щупальца, но касаться Саймона остерегся. Тот, в свою очередь, когда цеппелин приблизился к нему, едва не был сбит с ног. Зловоние было ужасным, хотя и довольно знакомым. Предположение Саймона о методе передвижения цеппелинов подтвердилось. Вместо того чтобы всасывать в себя воздух и, сжав его неким органом, выстреливать наружу, цепеллины приводили себя в движение, выпуская кишечные газы. Эти газы производили их огромные желудки, коих у них, как у коровы, было несколько. Саймон предположил, что в желудках содержатся необходимые для выработки газа ферменты. В данный момент вожак, чуть подпрыгивая вверх и вниз, завис примерно в десяти футах над землей, выпуская из отверстия спереди газ для противодействия ветру.

Саймон стоял и слушал, как цеппелин что-то свистит ему. Вскоре он понял: свистки были своего рода азбукой Морзе.

Саймон сымитировал несколько точек и тире, чтобы показать, что он тоже разумное существо. После чего повернулся и зашагал к своему кораблю. Цеппелины увязалась за ним, летя над деревьями, и пронаблюдали за тем, как он вошел в корабль. Внутри он увидел на экране, как они парят над кораблем, трогая его своими щупальцами. Не иначе как решили, что это тоже некое диковинное живое существо.

На следующий день Саймон вышел на край луга. Живые причальные мачты вновь переполошились, и к ним вновь слетелись цеппелины. Но через несколько дней они привыкли к нему. С каждый днем Саймон подходил к ним все ближе и ближе. К концу недели ему даже было позволено прогуляться среди пирамид. А еще через несколько дней пирамиды исчезли. Он обошел местность, пока не обнаружил их на другом лугу. Очевидно, на первом лугу они съели всю траву и цветы.

Язык цеппелинов давался Саймону с большим трудом. Большинство из них днем были слишком заняты, чтобы поговорить с ним. С наступлением темноты они цеплялись к шарам на вершинах пирамид и оставались там до рассвета. Когда же они говорили – вернее, свистели – исторгаемое ими зловоние было почти невыносимо. Но потом Саймон выяснил, что пирамиды тоже могут свистеть. Вот только делали это они не ртами на их основаниях, а посредством одного из отверстий в шарах на вершинах.

Пирамиды тоже испускали зловоние, но его он мог терпеть, если стоял по ветру от них. Кроме того, будучи самками, пирамиды были болтливее и лучше подходили на роль преподавателей, обясняющих все особенности языка.

Саймон им понравился, потому что теперь им было с кем и о ком поболтать. Самцы, похоже, большую часть времени проводили за своими играми в воздухе. В полдень они спускались к пирамидам за едой, но долго не задерживались и бесед не вели. С наступлением ночи они приземлялись снова, но только ради ужина и короткого полового акта. После которого они обычно дремали.

– Мы для них просто вещи, – с обидой заявила одна самка. – Источники питания и удовольствия.

Шар на вершине самки был весьма любопытным органом. Одно из его отверстий представляло собой комбинацию швартовочного замка, соска, выделявшего питательную кашицу, и влагалища. Самки паслись на лугу, переваривали пищу и через сосок внутри шара кормили ею кончики носов самцов. В это отверстие также проникал тонкий и длинный, похожий на язык, половой орган самца. Отверстие на другой стороне шара было анусом и ртом. Оно сжималось и разжималось, издавая свистящую речь.

Саймон не горел желанием вмешиваться в супружеские дела этих существ. Однако, если ему хотелось получить информацию, он был вынужден продемонстрировать толику заинтересованности и сочувствия. Поэтому он просвистел вопрос самке, которую для себя окрестил Анастасией.

– Так и есть, – ответила Анастасия. – Мы делаем всю работу, а эти никчемные сукины дети весь день бездельничают и развлекаются.

Вообще-то Анастасия не говорила таких слов, как «сукины дети», но Саймон перевел их именно так. На самом деле она сказала что-то вроде «бздуны в буре».

– Мы, женщины, разговариваем между собой в течение дня, – сказала она. – Но вечером нам бы хотелось поговорить и с нашими мужчинами. В конце концов, они весь день парят в вышине, отлично проводя время, видя с небес разные интересные вещи. Но разве они, по-вашему, хотя бы на миг посвящают нас в то, что происходит за пределами этих лугов? Нет, все, что им нужно, это набить животы, трахнуться по-быстрому и погрузиться в сон. Когда же мы жалуемся, они говорят нам в ответ, что даже если расскажут нам, чем занимались и что видели, мы все равно ничего не поймем. И мы прозябаем здесь, привязанные к этим крошечным лугам, трудимся весь день, заботимся о детях, а они в это время в свое удовольствие носятся по небесам. Это несправедливо!

Саймон свистнул еще несколько сочувственных фраз, а затем спустился на берег, чтобы понаблюдать за самцами.

Он уже выяснил, что в желудках у них также образуется водород. Именно этот газ позволял им парить в воздухе. В качестве балласта они использовали воду, которую набирали из океана через полые щупальца. Когда им было нужно быстро набрать высоту, они выпускали воду и взмывали ввысь. Они вечно летали наперегонки, делали мертвую петлю и бочку Иммельмана, или же играли в разные игры – салки, догонялки, «догони вожака» или «поймай птичку». Последняя игра состояла в погоне за птицей. Ее преследовали до тех пор, пока не ловили, всосав в дюзы реактивного отверстия или вынудив сесть на землю.

Им также нравилось пугать на земле стада животных, резко снижая высоту и вынуждая их броситься в бегство. Выигрывал тот, чье стадо поднимало самое большое облако пыли.

У самцов имелся и другой способ общения, помимо свиста. Они также умели испускать короткие или длинные струйки дыма, соответствовавшие голосовым точкам и тире.

Этот способ позволял им разговаривать друг с другом на больших расстояниях или окликать своих приятелей, если им случалось заметить что-то интересное. Но они никогда не пользовались им в присутствии самок. И были несказанно рады тому, что у них имелся секрет. Разумеется, самки были в курсе, так как мужчины иногда хвастались им. Что лишь усиливало недовольство их прекрасных половин.

Саймон не задержался бы долго на этой планете, которой он дал название Жиффар, – в честь француза, который первым успешно поднял в небо летательный аппарат легче воздуха. Вряд ли у местных уроженцев имелись ответы на его вопросы. Но потом он поговорил с Графом, как он окрестил самого большого самца, который доминировал над стадом. Граф доверительно признался ему, что самцы тратили отнюдь не все свое время на игры. У них часто бывали философские диспуты, чаще всего во второй половине дня, когда они отдыхали. Плывя по океану или озеру, они обсуждали важные проблемы вселенной. Услышав это, Саймон решил подождать, пока не овладеет языком в той степени, чтобы беседовать с самцами о философии. Через несколько месяцев после приземления он спросил у Графа, не возьмет ли тот его на озеро, где самцы устраивали свои сходки. Граф сказал, что будет только рад.

На следующий день Граф обернул щупальце вокруг Саймона и взмыл с ним в воздух. Саймон был в восторге, хотя и немного испугался. Было бы лучше, если бы он прилетел к озеру в спасательной шлюпке. Но он жаждал новых приключений, а такое, как это, он вряд ли мог найти на какой-либо иной планете.

На подлете к озеру Саймон вынул из кармана сигару и закурил. Это была хорошая сигара, сделанная из табака с плантаций Внешней Монголии. Саймон радостно попыхивал ею на высоте в несколько сотен футов над густым желтым лесом. Ветерок нежно овевал ему лицо, а в нескольких футах от него хлопала крыльями большая черная птица с красным гребнем. Со всех сторон его окружала умиротворяющая небесная синева. Это был один из тех редких моментов, когда Бог, казалось, и впрямь обитал на небесах, и с этим миром все было хорошо.

Увы, как обычно, сей редкий момент длился недолго. Внезапно Граф задергался вверх и вниз, отчего Саймона чуть не вырвало. Затем он резко свистнул, и щупальце вокруг талии Саймона распрямилось. Саймон ухватился за него и, повиснув, заорал на Графа. Когда приступ паники чуть поутих, он вынул изо рта сигару и свистнул Графу:

– В чем дело?

– Что ты делаешь? – свистнул в ответ Граф, словно паровой чайник. – Ты горишь!

– Что? – свистнул в ответ Саймон.

– Отпусти! Отпусти! Я сгорю!

– А я упаду, чертов дурак!

– Отпусти! Кому говорят!

Саймон посмотрел вниз. Они были теперь над озером, на высоте около сотни футов. Внизу в воде плавали сигарообразные самцы. Вернее, плавали секундой раньше. Внезапно они как по команде взмыли вверх, выпустили из полых щупалец балласт и бросились врассыпную.

Через пару секунд Саймон понял, что происходит. Он разжал пальцы и уронил сигару. Граф тотчас же прекратил дергаться, а через мгновение высадил Саймона на берегу озера. Однако его кожа была темнее ее обычного фиолетового цвета, и он заикался своими точками и тире.

– Огггонь эттто сссамая стттрашная вввещь на сссвете! Он едддиннстттвеннное, чччего мммы бббоимся! Еггго изззобреллл дддьявввол!

Похоже, у жиффарцев имелась религия. Их дьявол, однако, обитал на небесах и передвигался с помощью струи горящего водорода. Когда наступал момент плохим жиффарцам отправиться в небесный ад, дьявол был тут как тут и мгновенно испепелял их пламенем из своего ужасного хвоста.

Хороших жиффарцев забирал под землю ангел-цеппелин, чьи кишечные газы благоухали цветами. Они утверждали, что их планета была полой, и рай находился внутри этой пустоты.

У местных обитателей имелось немало причудливейших представлений о религии. Впрочем, это не смутило Саймона, ибо на Земле ему доводилось слышать куда более странные вещи.

Саймон извинился, а затем объяснил, что за штуковина горела у него во рту.

Самцы дружно вздрогнули и запрыгали вверх и вниз. Один бедолага был так напуган, что, будучи не в силах контролировать свои выбросы газа, унесся прочь.

– Тебе лучше покинуть нас, – сказал Граф. – Прямо сейчас.

– О, отныне я буду курить только у себя на корабле, – ответил Саймон. – Обещаю.

Это слегка успокоило самцов. Но по-настоящему легко они вздохнули лишь после того, как он пообещал им, что установит повсюду таблички НЕ КУРИТЬ.

– Таким образом, – изрек Саймон, – если здесь приземлятся другие земляне, они воздержатся от курения.

Он не стал говорить им, что вряд ли кто-то с его родной планеты когда-либо прилетит сюда. Как не сказал и того, что на миллиардах планет их обитатели не умеют читать по-английски.

Увы, опасным в глазах самцов-цеппелинов Саймона сделал отнюдь не огонь. А идеи, которые он невинно ронял в беседах с самками. Однажды, когда Анастасия пожаловалась на то, что прикована к земле, Саймон предложил ей прокатиться. И тотчас понял, что зря это ляпнул. Но Анастасия не позволила ему сменить тему. На следующий день она попыталась уговорить своего супруга, Графа, прокатить ее. Тот отказался, а она в свою очередь так расстроилась, что каша, которой она его кормила, прокисла. После нескольких дней расстройства желудка он сдался.

Крепко держа Анастасию носом, он взмыл вверх. Остальные стояли или парили в воздухе неподалеку, наблюдая этот эпохальный полет. Граф поднял ее на высоту двух тысяч футов, выше которой он не мог левитировать. Однако ее вес тянул его нос книзу, отчего его хвост задрался намного выше его передней части. Это затрудняло его передвижение, и ему стоило неимоверных трудов вернуть ее на луг. Более того, по всей его коже выступили огромные капли желтоватого пота.

Зато Анастасия была в восторге! Другие самки тотчас же потребовали, чтобы супруги тоже прокатили их. Те с неохотой пошли им навстречу, однако столкнулись с теми же проблемами, что и Граф. В ту ночь самцы были слишком измучены, чтобы вступать с женами в половые сношения.

Невозможно сказать, что могло произойти в ближайшие несколько дней. Но на следующий день самки начали рожать. Возможно, причиной тому было волнение их первых воздушных рейсов, отчего они разрешились от бремени раньше срока. В любом случае, выйдя утром на луг, Саймон увидел там множество крошечных цеппелинов и причальных мачт.

Младенцы мужского пола взлетали к носовым отверстиям матерей и кушали там свою кашу. Девчоночки поедали траву рядом со своими родительницами.

– Видишь, даже при рождении мы, самки, подвергаемся дискриминации, – заявила Анастасия. – Мы прикованы к земле и вынуждены поглощать пищу, которая переваривается не так легко, как та, которую получают мужчины из верхушечных органов. Как обычно, самцам достается все самое лучшее.

– Функция следует форме, – изрек Саймон.

– Что? – просвистела Анастасия.

Саймон зашагал прочь, ругая себя за излишнюю болтливость. Он шел вдоль берега моря, думая о том, а не улететь ли ему в тот же день. Да, у него состоялась одна философская дискуссия с самцами, но она оказалась на уровне той болтовни, что он немало наслушался в раздевалке средней школы. Впрочем, он и не ожидал услышать более глубокие вещи. Однако он обещал Анастасии стать крестным отцом ее дочери. И потому решил дождаться церемонии, которая должна была свершиться через три дня. Одна из слабых сторон Саймона состояла в том, что он постоянно боялся задеть чувства других. Он шагал вдоль изгиба пляжа, как вдруг увидел красивую женщину, выходящую из морской пены.

9. Чворктэп

Саймон был потрясен не менее чем капитан Крузо, когда тот увидел отпечаток ноги Пятницы. Кстати, по земному календарю на борту его корабля сегодня была как раз пятница! Еще одно совпадение, какое бывает только в плохих романах. Но еще более непростительно – в романе, а не в Природе, которую меньше заботят совпадения – было то, что сцена эта была едва ли не точной копией знаменитой картины Боттичелли «Рождение Венеры». Нет, она не стояла на створке гигантской ракушки, и рядом с ней не было девушки-прислужницы, готовой набросить на нее покрывало. Не было и духа ветра, несущего раковину по волнам. Но береговая линия, деревья и цветы, плавающие в воздухе позади нее, напоминали те, что изобразил великий живописец.

У самой женщины, когда она вышла из моря, чтобы встать перед ним обнаженной, оказались волосы той же длины и цвета, что и у Венеры Боттичелли. Тем не менее, она была гораздо симпатичнее и имела куда более красивое тело – с точки зрения Саймона, во всяком случае. Она не прикрывала одной рукой грудь, кончики ее волос не закрывали ее лобок. Ее руки лежали у нее на губах.

Саймон, улыбаясь, медленно подошел к ней, и она опустила руки. Нет, они не понимали язык друг друга, но она указала вглубь острова, а затем повела его за собой в лес. Здесь, под ветвями огромных деревьев, стоял небольшой космический корабль. Они вошли в открытый люк. Внутри она усадила Саймона в кресло в небольшой каюте и угостила его спиртным напитком – чем-то вроде коктейля из алкоголя и незнакомого фруктового сока. Она вышла в соседнюю комнату, и вернулась уже одетой. На ней было длинное платье с низким вырезом, сплошь в серебряных блестках. Такие обычно носят хозяйки борделей.

Прошло несколько недель, прежде чем она довольно бегло заговорила по-английски. Тем временем Саймон забрал ее на свой корабль. Анубис и Афина, похоже, прониклись к ней симпатией, но при виде совы незнакомка начинала нервничать. Позднее Саймон узнал почему.

Чворктэп была не только красива, с ней было весело. Она говорила весьма забавно. Саймон ни разу не встречал никого, кто знал бы так много разных историй, причем все до одной были жутко смешные. Более того, она никогда не повторялась. Более того, она, казалось, чувствовала, когда Саймон не был расположен говорить. Это было большим прогрессом по сравнению с Рамоной. Она также любила слушать его игру на банджо.

Однажды Саймон, возвращаясь с прогулки, услышал свое банджо. Тот, кто играл на нем, играл хорошо, почти в его стиле. Не знай он, что к чему, он бы счел это записью. Он поспешил внутрь корабля и застал там Чворктэп, играющую на банджо. Причем играла она так, будто родилась с этим инструментом в руках..

– У вас на Зельпсте есть банджо? – удивился он.

– Нет.

– Тогда как ты научилась играть на нем?

– Я наблюдала за тобой, как ты это делаешь.

– Я потратил двадцать лет на то, чему ты научилась за несколько часов! – воскликнул он. Ему не было обидно, он был просто поражен.

– Естественно.

– Почему естественно?

– Это один из моих талантов.

– У вас на Зельпсте все такие талантливые, как ты?

– Не все.

– Было бы интересно слетать туда.

– Я бы не стала, – сказала она.

Саймон взял у нее банджо, но, прежде чем успел спросить у нее что-то еще, она сказала:

– Через минуту будет ужин.

Она открыла духовку. В нос Саймону ударил запах еды. Он тотчас пришел в экстаз. В детстве его перекормили китайской кухней – овощным рагу, лапшой и кисло-сладкой свининой, он же был слишком мягок, чтобы для смены диеты убивать кого-то, если только не умирал с голоду. И тут вошла Чворктэп с большим подносом, на котором горкой высились гамбургеры, картофель-фри, молочные коктейли, кетчуп, горчица и пикули с укропом!

Набив желудок и выкурив большую сигару, Саймон спросил у нее, как она сотворила это чудо.

– Ты сказал мне, какая еда тебе больше всего нравится. Или ты забыл, как я спросила у тебя, из чего это сделано?

– Отчего же, отлично помню.

– Я пошла и подстрелила одну из диких коров, – сказала Чворктэп. – Разделав тушу, я положила одну ее часть в морозильник, после чего отправилась на поиски растений и овощей, например, чего-то вроде картофеля. Заодно нашла и другие, эти пошли на горчицу и кетчуп. Я также нашла нечто похожее на огурец, и засолила его. У меня весьма обширные познания в области химии.

– Я не знал, – сказал Саймон, покачав головой.

– А еще я нашла в кладовой шоколад и сухое молоко. Добавив к ним несколько других ингредиентов, я приготовила мороженое и шоколадный соус.

– Невероятно! – воскликнул Саймон. – А что еще ты умеешь делать?

– …

Она встала и расстегнула молнию на платье. Платье соскользнуло на пол, а сама она уселась Саймону на колени. Ее поцелуй был нежным и горячим, с привкусом молочного коктейля и кетчупа. Саймону не пришло в голову больше ни одного вопроса. Позже, приняв душ и двойную порцию рисового вина, он сказал:

– Надеюсь, ты не беременна, Чворктэп. У меня нет никаких противозачаточных средств, и я не догадался спросить, есть ли они у тебя.

– Я не могу забеременеть.

– Прискорбно это слышать, – ответил он. – А ты хотела бы иметь детей? При желании всегда можно усыновить ребенка.

– Во мне нет материнского инстинкта.

Саймон был озадачен.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не запрограммирована на материнскую любовь. Я робот.

10. Проблема на Жиффаре

Саймон был потрясен. Во время близости с Чворктэп он не почувствовал ничего, кроме обычной смазки. Ни в ней, ни на ней не было ни пластика, ни пенорезины, ни металла.

– Почему ты так побледнел, любимый?

– Почему я так побледнел? – переспросил он. – Как я понял, это вопрос, а не констатация факта. Кстати, ты и сама бледна.

– Мне просто не приходило в голову, что ты не знаешь, – сказала она. – Как только я подумала об этом, то решила сказать тебе правду. Я запрограммирована говорить правду. Так же, как настоящие люди запрограммированы лгать, – добавила она после недолгой паузы.

Неужели робот мог быть злым или даже ехидным? Да, если он так запрограммирован. Но кто это сделал? И с какой целью? Кто-то, кому хотелось унизить людей или же разъярить их, и поэтому он предусмотрел в своем роботе специальные схемы?

Но робот, который способен на эмоции? Столь сильные, что она… Саймон отказывался воспринимать Чворктэп как машину – так сильно побледнела она, или, наоборот, залилась краской? Бред какой-то! Но с другой стороны, что ему известно о таких роботах? Наука на Земле еще не продвинулась до такой степени, чтобы создать разумную копию человека. Пока ей было по силам лишь облечь металлопластиковую электромеханику в искусственный белок. Но телодвижения земных роботов были такими резкими, такими механическими, что даже малый ребенок понял бы, что это машина. Ее планета, Зельпст, в области науки и техники явно ушла далеко вперед.

Можно ли влюбиться в вещь?

«Почему бы и нет», – со вздохом подумал Саймон. Он любил свое банджо. Другие люди, множество других людей, питали страсть к автомобилям, самолетам, стереоаппаратуре, редким книгам и велосипедным седлам. Но Чворктэп определенно была человеком, и между любовью к женщине и любовью к антикварной мебели наверняка существовала разница.

– В целом, я – биоробот, – сказал Чворктэп. – В меня, конечно, вмонтированы миниатюрные платы, а также несколько атомных энергетических блоков и конденсаторов. Но в основном я состою из плоти и крови, как и ты. Разница лишь в том, что ты был произведен случайно, я же была специально разработана группой ученых. Нравится тебе это или нет, но ты был вынужден принять все гены – хорошие или скверные, – которые ты получил от родителей. Мои гены были тщательно отобраны из ста моделей, а затем сведены воедино в лаборатории. Искусственную яйцеклетку и сперму поместили в пробирку, там сперма оплодотворила яйцеклетку, и я провела мои девять месяцев в колбе.

– Тогда у нас есть, по крайней мере, что-то общее, – признался Саймон. – Моя мать, эгоистичная старая сука, отказалась меня вынашивать.

– Зельпстиане тоже проводят свои первые девять месяцев жизни в колбах, – сказала она. – Взрослые особи отправляют свои яйцеклетки и сперматозоиды по почте, а, когда кто-то умирает, Бюро Контроля Народонаселения, которым управляют роботы, создают в пробирке нового ребенка. Одновременно создается сотня младенцев-роботов. Из них воспитывают спутников и слуг человеческого ребенка. Они также социально запрограммированы любить своего человеческого хозяина и восхищаться им. Единственные взрослые, которых видит человеческий ребенок, – это роботы, которые выполняют роль суррогатных родителей.

Обитатели Зельпста поставили перед собой цель обеспечить всех и каждого всеми удобствами своей великолепной технологии. Что еще более важно, каждый человек был избавлен от страданий и фрустраций, которые в глазах землян – их неизбежные спутники. Ребенку не позволялось лишь то, что способно угрожать его жизни. Когда же он или она достигали половой зрелости, им выделялся замок, в котором они жили до конца своих дней, окруженные всеми материальными удобствами и сотнями роботов. Ни внешностью, ни поведением эти роботы не отличались от людей, за исключением того, что были неспособны грубить своему владельцу. Они вели себя так, как владелец хотел, чтобы они себя вели. Они были запрограммированы быть теми, с кем хозяину или хозяйке замка было приятно общаться.

– Мой хозяин, Заппо, обожал искрометные, остроумные беседы, – продолжила она. – Поэтому мы все были искрометными и остроумными. Но он не любил, чтобы кто-то из нас превосходил его в остроумии. Поэтому всякий раз, когда мы открывали рот, чтобы выдать во всеуслышание нечто неординарное, эта ремарка перенаправлялась на специальную плату, которая гасила импульс. Все роботы-мужчины были импотентами, потому что Заппо хотел трахать женщин-роботов сам. Стоило им подумать об эрекции, как эта мысль перенаправлялась на специальную плату, где превращалась в мощное чувство стыда и вины. Если же у кого-то возникало желание как следует врезать этому Заппо, а оно, поверь мне, возникало не раз, этот импульс также превращался в стыд и раскаяние. Плюс, вдобавок, в жуткую головную боль.

– То есть, вам всем были даны самосознание и свобода воли? – уточнил Саймон. – Почему же программисты не исключили этого в роботах?

– Любой, кто имеет достаточно сложный мозг, чтобы использовать язык остроумным или творческим образом, должен обладать самосознанием и свободой воли, – ответила Чворктэп. – Без этого просто нельзя. Всё, даже машина, состоящая исключительно из кремниевых и металлических деталей и электрических проводов, – всё, что использует язык, как человек, – это человек.

– Боже мой! – воскликнул Саймон. – Представляю, как вы страдали! Неужели никто из вас ни разу не сорвался?

– Бывало, но наши дурные мысли быстро перенаправлялись обратно на нас же самих. Это делалось для того, чтобы мы не причинили вреда нашему хозяину. Время от времени кто-то из роботов совершал самоубийство. Когда такое случалось, хозяин просто заказывал нового. Иногда конкретный робот ему надоедал, и тогда он убивал его. Заппо был тот еще садист.

– Я бы подумал, что тот, кто вырос, окруженный исключительно любовью, добротой и восхищением, сам должен быть добрым и любящим человеком.

– Это не всегда так, – ответила Чворктэп. – Люди запрограммированы своими генами. В известной мере они также запрограммированы своим окружением. Но именно гены определяют, как они будут реагировать на окружающую среду.

– Знаю, – сказал Саймон. – Некоторые люди рождаются агрессивными, а другие пассивны всю свою жизнь. Ребенок может вырасти в католической семье, и все его братья и сестры всю свою жизнь будут оставаться набожными католиками. Он же станет упоротым атеистом или же членом баптистской церкви. Или еврей отречется от веры своих отцов, но все равно при мысли о ветчине ему всякий раз становится дурно. Или же мусульманин на все сто процентов верит Корану, но вечно борется с тайным желанием пожевать свининки. И вновь за все отвечают гены.

– Типа того, – согласилась Чворктэп. – Хотя все не так просто. В любом случае, хотя устройство зельпстского общества и было тщательно продумано с целью предотвращения у людей отрицательных эмоцией, оно не было на сто процентов эффективным. Во всем найдется какой-либо изъян. Заппо был недоволен тем, что его роботы не любили его таким, каков он есть.

Он вечно спрашивал нас:

«Ты меня любишь?». И мы всегда отвечали: «Ты единственный, кого я люблю, уважаемый хозяин».

И тогда он краснел и орал:

«Ты, безмозглая машина, тебе больше нечего сказать! Я хочу знать, если бы я вынул из тебя плату перенаправления мыслей, ты бы сказал, что любишь меня?». И мы отвечали: «Конечно, хозяин». И он еще больше злился, и срывался на крик: «Но ты на самом деле любишь меня?» Иногда он бил нас. Мы молча сносили его рукоприкладство. Мы не были запрограммированы постоять за себя, и он кричал: «Почему вы не даете мне сдачи?!».

Иногда мне бывало его жалко, но я не могла даже сказать ему об этом. Пожалеть его – значит унизить, а всякая недостойная мысль тотчас гасилась.

Заппо знал, что, когда он занимался со мной любовью, мне это нравилось. Ему не нужна была машина для мастурбации, поэтому он специально оговорил, чтобы все его роботы, будь то мужчины или женщины, реагировали, как люди. В любой любовной позе у нас всегда бывал бурный оргазм. Он знал: наши крики экстаза были неподдельными. Но даже ученым было не под силу заставить нас любить его. И даже сумей они заставить нас автоматически любить его по умолчанию, Заппо это вряд ли бы удовлетворило. Он хотел, чтобы наша к нему любовь была нашим собственным свободным выбором, чтобы мы любили его лишь потому, что его нельзя было не любить. Но он не осмелился убрать гасящие цепи, ведь тогда, скажи мы ему, что его не любим, он бы этого не вынес. Поэтому он постоянно пребывал в аду своих нереализованных желаний.

– Как и вы все, – посочувствовал Саймон.

– Это да. Заппо часто говорил, что все в замке, включая его самого, – роботы. Мы были специально созданы роботами, он же стал им по чистой случайности. Яйцеклетка и сперматозоиды его родителей определили его достоинства и пороки. Свободной воли у него было не больше, чем у нас.

Саймон взял в руки банджо, настроил его и произнес:

– Бруга изложил весь философский дискурс в одном стихотворении. Оно называется «Афродита и Философы». Я сейчас спою его для тебя.

– Зримый мир, – изрек Сократ,

– Лишь тень и наважденье, брат!

– Да нет же, братцы, мы все монады,

– Изрек юный Лейбниц, посеяв гонады.

Старина Кант был во всем тики-так!

Вставал его член по часам? Когда как.

А пресловутый императив?

Эх, ему б позадорней мотив!

Будь нос Клеопатры чуток короче,

Восхищался б папаша своею дочей?

А как там у Цезаря по части траха?

Вставал его член без упрека и страха?

Он точно елозил при виде Брута

До самой своей последней минуты.

Виват, Император! Он трахал весь мир,

И не имел недостатка дыр.

Кто-то скажет: стрела Купидона

Сильнее любого царя и закона.

Вам подтвердит это Кларенс Дарроу —

Мол, каждый имеет право на пару.

И нечего нас пугать развратом,

Если к молекуле клеится атом.

Мы все незримой связаны нитью,

Что так и тянет нас всех к соитию.

Телка в восторге: заарканила шейха!

Но ты заарканить его сумей-ка!

Невдомек дурехе, что она просто цыпа

В лапищах у плотоядного типа!

– Это лишь список искателей ответов, – заметила Чворктэп. – Бругой, как и тобой, двигал специфический набор генов, который вынуждал его искать несуществующие ответы.

– Возможно, – согласился Саймон. – Но как объяснить то, что ты, лишенный свободы воли робот, сбежала от своего хозяина?

– Совершенно случайно. В припадке ярости Заппо ударил меня вазой по голове. Я потеряла сознание, а когда пришла в себя, то поняла, что могу его ослушаться. Удар разнес вдребезги главную плату. Конечно, я не стала ему этого говорить и при первой же возможности угнала космический корабль. На Зельпсте давно отказались от исследования космоса, но в музеях, которые никто не посещает, до сих пор пылятся космические корабли. Я какое-то время странствовала, пока не наткнулась на эту планету. Никаких людей на ней нет, по крайней мере, так я сразу подумала. Я собиралась остаться здесь навсегда. Но вскоре мне стало одиноко. Я ужасно рада, что встретила тебя.

– И я тоже, – сказал Саймон. – Значит, ты получила свободу из-за неисправности цепи?

– Думаю, да. И это меня беспокоит. Что, если новый несчастный случай восстановит работу цепи?

– Это вряд ли.

– Конечно, – сказала она, – я запрограммирована отнюдь не полностью. Да и кто другой, будь он робот или человек? У меня есть определенные предпочтения в еде и напитках, я терпеть не могу птиц…

– Это почему же?

– Однажды, будучи ребенком, Заппо был атакован птицей. Поэтому все его роботы были запрограммированы ненавидеть птиц. Он не хотел, чтобы мы хоть в чем-то превосходили его.

– Я бы не стал ставить это ему в упрек, – изрек Саймон. – Ну так как, Чворктэп? Согласна полететь со мной?

– А куда?

– Куда угодно, пока я не найду ответ на мой главный вопрос.

– И каков он?

– Почему мы рождаемся для страданий и смерти?

– Ты хочешь сказать вот что, – произнесла она. – Ничто другое не имеет значения, будь у нас бессмертие.

– Без бессмертия Вселенная бессмысленна, – заявил Саймон. – Этика, мораль, общество в целом – все это лишь средства прожить жизнь с наименьшей болью. Их можно свести к одному термину: экономика.

– Экономика, которая всегда эффективна не более чем на тридцать процентов, – заявила Чворктэп.

– Откуда тебе знать? Ты же была не везде.

– А разве ты бываешь повсюду?

– По возможности. Но я уже вычеркнул из списка мою галактику. Из того, что я читал, я знаю: ответа там нет. Но как насчет тебя, Чворктэп? А как насчет твоих генов? Большая их часть – искусственные. Поэтому у тебя не должно быть генного шаблона, который бы предопределял твои реакции на философские проблемы.

– Я – пестрый ковер хромосом, – ответила она. – Все мои гены основаны на тех, что когда-то существовали. Каждый скопирован с гена определенного человека, хотя каждый при этом является улучшенной моделью. Но во мне собраны гены многих людей. Можно сказать, что у меня тысяча родителей, сто тысяч бабушек и дедушек.

В этот момент их беседа была прервана оглушительным грохотом снаружи корабля. Они поспешили вон и вот что увидели: в четверти мили от них лежали, разбившись, жиффарцы, он и она. Самец загорелся первым, и вскоре под сильным ветром оба полыхали ярким пламенем. Это была не первая авария такого рода, и вряд ли последняя. Настойчивость самок, требовавших прокатить их по воздуху, стала причиной многочисленных несчастных случаев, как правило, со смертельным исходом.

Вес самки тянул носовой конец самца вниз. Чтобы держать высоту, он был вынужден прогонять газовый поток через носовой ход на полной скорости. Пара резко взмывала вверх, после чего самец начинал терять силы. И тогда оба падали.

– И вся королевская конница, и вся королевская рать не могли их снова собрать, – пробормотал Саймон.

– Почему они не перестанут это делать? – удивилась Чворктэп.

– Ими руководят гены, – злорадно ответил Саймон.

– Если они будут продолжать в том же духе, они вымрут, – сказала она. – Даже не будь никаких аварий, они бы вымерли. Пока самка находится в воздухе, она ничего не ест, и детеныши не получают нужного количества пищи. Посмотри, как они отощали!

Саймону не было дела до жиффарцев, что не помешало ему вмешаться в их дела. В сумерках, когда самцы спустились с небес и вместе с детенышами прицепились к самкам, он вышел на луг, где предложил им разрешить конфликт. Пусть они выберут его в качестве объективного судьи и примут вынесенное им решение.

Разумеется, они отвергли его помощь. Но спустя несколько дней, после того как насмерть разбились еще три пары, к нему пришли самец и самка. Самку звали Амелия, самца – Фердинанд. Граф и Графиня, вожак и его супруга, разбились накануне. Амелия и Фердинанд заняли их место у руля общества. Состоялись похороны. Саймон даже принес цветы. Проповедник стада произнес в честь покойных хвалебную речь. Графа превозносили за его выдающиеся лидерские качества, хотя все прекрасно знали, что это был редкий лентяй и бездельник, привыкший спихивать свои административные обязанности на подчиненных. Ему также возносилась хвала, как верному супругу, хотя ни для кого не было секретом, что это был любитель заманить молоденьких самочек на ту сторону леса и что добрая половина стада могла бы назвать его своим отцом. Проповедник отзывался о нем, как об образцовом семьянине, хотя все знали, что он привык лишь гаркать на детей, когда те донимали его, после чего мощным пуком сдувал их с глаз подальше.

Графиня удостоилась хвалы, как терпеливая и трудолюбивая супруга и мать. Возможно, она была трудолюбива, но что касалось ее муженька, то она частенько поносила его последними словами, и ее ехидные сплетни были притчей во языцех.

Впрочем, Саймон не узрел в этом ничего странного. Он не раз бывал на подобных церемониях. По завершении похорон Амелия и Фердинанд попросили Саймона встретиться с ними на следующий день.

И вот сегодня они пришли к нему. Их просьба была простой и нелегкой одновременно. Саймон должен решить, должны или нет продолжаться эти парные полеты. Самкам все еще хотелось летать в небесах, самцы наотрез отказывались это делать.

Саймон ответил, что принимает это поручение, однако прежде, чем он вынесет решение, ему потребуется несколько дней.

Через двое суток Саймон заперся на борту «Хуанхэ». Самки осаждали его со всех сторон, предлагая все, что у них было, лишь бы только он вынес решение в их пользу. Даже будь он продажен до мозга костей, он не прельстился бы их предложениями. Попробуй только он вступить в плотскую связь хоть с одной из этих дамочек, как тотчас провалится сквозь огромное отверстие прямиком ей в желудок. Перспектива полакомиться отрыгнутой пищей тоже оставила его равнодушным.

Самцы предлагали катать его целый день. Более того, в полете он мог бы даже курить! Он будет болтаться, как можно дальше от их брюха на среднем щупальце. Нет, конечно, они не гарантировали, что удержат его. Но в качестве дополнительного стимула предлагали выбрать его вожаком стада. Фердинанд был не в восторге от этой идеи, но, что касается остальных, те были готовы послать его как можно дальше.

Саймон даже задраил все люки, чтобы не слышать слезных просьб самок, которые обступили «Хуанхэ» со всех сторон и умоляюще пыхтели на него. Однако чтобы не сойти с ума, сидя взаперти, он был вынужден время от времени поглядывать на экран. Всякий раз, когда он делал это, ему были видны огромные черные точка-тире облака, которые выпускали в небесах над его кораблем самцы. Впервые в жизни он лицезрел небо, испещренное самыми грязными непристойностями.

– Какое бы решение ты ни принял, твоя жизнь будет в опасности, – заметила Чворктэп. – Почему бы нам сразу не улететь отсюда?

– Я дал слово.

– И что будет, если ты его не сдержишь?

– В космических масштабах ничего серьезного. Но для меня это будет значить, что я не состоялся как личность. Что у меня нет чувства собственного достоинства, нет целостности характера. Люди не смогут мне доверять, потому что я не могу доверять себе сам. Все, включая меня самого, будут меня презирать.

– То есть, ты скорее умрешь?

– Думаю, да, – ответил Саймон.

– Но ведь это полнейшая бессмыслица.

– Если люди не будут сдерживать обещаний, общество развалится.

– И сколько землян их сдержали?

– Немного, – ответил Саймон, подумав пару мгновений.

– И земное общество развалилось?

– Нет, конечно, – ответил он, – однако оно постоянно давало сбои.

– Так что ты скажешь жиффарцам? – спросила Чворктэп.

– Пойдем со мной, и ты узнаешь.

Сопровождаемый Чворктэп, псом и совой, Саймон вышел через лес на луг. Встав на его краю, он выпустил знак в виде ракеты. При виде ее самки вразвалочку поспешили к ним по лугу, а самцы устремились вниз с небес. Молодняк продолжал резвиться. Когда самцы стали на прикол, обвив щупальцами крупные камни, Саймон предложил новую систему.

– Надеюсь, мое решение всех устроит, – произнес он. – Это своего рода компромисс, но без него в этом мире ничего невозможно достичь.

– Только не пытайся подкупить нас, – просвистел ему Фердинанд. – Мы знаем, что правильно, а что нет.

– Только попробуй отнять у нас наши, с огромным трудом завоеванные права! – просвистела Амелия.

– Умоляю вас! – вскинул руку Саймон. – У меня есть план, согласно которому все самки смогут совершать полеты. Причем, это будет совершенно безопасно. Больше никаких падений. Единственное, что нужно сделать, это пересмотреть ваши брачные отношения.

Саймон подождал, когда буря возмущенных свистков уляжется, а ветер разгонит зловоние.

– Вы моногамны, – продолжил он. – Один самец всю жизнь женат на одной самке. Это хорошая система, если вам интересно объективное мнение пришельца, привыкшего чаще ее нарушать, нежели соблюдать. Но если самки хотят летать, ее придется изменить.

Последовала новая буря возмущения. От свиста у Саймона не только заложило уши, но он также едва не задохнулся.

– Почему бы вам не ввести полиандрию? – сказал он, когда та улеглась.

– А что это? – помимо всего прочего просвистели жиффарцы.

– У вас самец имеет право совокупляться с самкой через ее рот-вагину только при условии, что он на ней женат. Но что если самка будет одновременно замужем за двумя самцами?

Самки не проронили ни единого свиста, вращая всеми своими восемью глазами, что на жиффарский лад означало глубокую задумчивость. Самцы возмутились, взорвавшись оглушительным свистом и облаками сульфидов, отчего Саймон и Чворктэп были вынуждены искать спасения в кустах.

– Это вопрос логики, – продолжил Саймон, когда снова вышел на луг. – Самку безопасно могут нести лишь два самца. Ее вес будет распределен между ними поровну, а значит, они будут меньше уставать. Больше никаких падений не будет.

– И как это возможно устроить? – спросил Фердинанд.

– Оба самца соединятся с одной самкой, один через ротовое отверстие на вершине, второй – через анальное. Два самца легко поднимут в воздух одну самку. В один день полет совершит одна половина самок, на следующий – другая. И так далее, в порядке очереди. Это же так просто! Не знаю, как вы сами не догадались…

На счастье Саймона, самки были слишком толсты и неповоротливы, чтобы продраться сквозь лесные заросли, а самцы – вынуждены преодолевать сильный встречный ветер. Взявшись за руки, Саймон и Чворктэп бросились наутек. Анубис с воем устремился следом за ними, сова кружила над их головами. И все равно, когда все четверо выбежали из леса, самцы отставали от них всего на несколько футов. Когда же они добежали до корабля и буквально влетели в люк, от щупалец Фердинанда их отделяли лишь три шага. Саймон задраил люк и приказал компьютеру осуществить немедленный взлет.

– Пусть это послужит тебе хорошим уроком, – задыхаясь, сказала Чворктэп.

– Откуда мне было знать, что они так разозлятся? – парировал Саймон.

Спустя много лет ему как-то раз повстречался обитатель Шекшекеля, который приземлился на Жиффаре через пятьдесят лет после того, как там побывал Саймон.

– Мне рассказывали про тебя, – сказал шекшекель. – Они до сих пор называют тебя не иначе как Содомит Саймон.

11. Лалорлонг

Через несколько дней «Хуанхэ» взял курс к планете Лалорлонг. Чворктэп сказала Саймону, что слышала, что на этой планете якобы обитает раса философов.

– Им больше нечего делать, кроме как предаваться размышлениям.

– Тогда нам туда, – заявил Саймон. – Сдается мне, если у кого-то и есть ответы, то только у них.

Как же иначе? Это была планета примерно тех же размеров, что и Земля, которая недавно потеряла всю воду на своей поверхности. Немного воды оставалось лишь вокруг полюсов. Эрозия заполнила океанские впадины и отполировала сушу, и теперь планета представляла собой гладкий шар. Из-за наклона оси разница температур полярных и экваториальных областей приводила к сильным ветрам. Направление их было легко предсказуемо.

Единственным объектом, выступавшим над гладкой поверхностью, была гигантская башня Клерун-Гоффов в виде сердца. Но и та завалилась на бок, так как ее каменное основание подверглось ветровой эрозии. Саймон специально пролетел над ней, чтобы взглянуть. Никаких признаков жизни он не увидел, впрочем, он их и не ожидал. Построенная примерно миллиард лет назад, башня рухнула сотни миллионов лет назад. «Уж громыхнуло, так громыхнуло», – подумал Саймон.

Но только кто слышал этот грохот? Разве что разумные существа Лалорлонга. Это все, что осталось от животной жизни на планете. Что касается растительности, та была представлена лишь одним видом перекати-поля, служившим туземцам единственным источником воды и пищи. По всей видимости, у растения имелась длинная корневая система, с помощью которой они высасывали из камней воду и разлагали химические соединения, тем самым обеспечивая себе питание. Когда такое растение достигало определенной высоты, его верхушка отламывалась и падала. Ветер подхватывал ее и, крутя, нес по планете дальше, пока она не попадала в руки голодным лалорлонгианам.

Последние напоминали автомобильные колеса с надутыми шинами. Шины эти были сделаны из тонкой, но крепкой кожи, покрытой рельефом в виде ромбов. Колесо состояло из костяного обода и двенадцати костяных спиц, которые росли из центральной втулки. Та в свою очередь представляла собой шар, заключенный в твердый футляр, вроде экзоскелета у муравья. Внутри был мозг, нервная, пищеварительная и репродуктивная системы. Справа и слева в центре имелось по круглому отверстию. Из обоих отверстий на несколько дюймов горизонтально торчал хрящевой отросток, который затем резко уходил вертикально вверх. Каждый такой отросток был примерно два фута в высоту и заканчивался парой глаз, вращавшихся на дополнительных отростках. Посередине каждого отростка имелся похожий на луковицу орган, который, на манер светлячка, испускал мигающий свет. По ночам он служил лалорлонгианам для освещения, днем – для передачи сигналов.

Поначалу Саймон решил, что у них вообще нет конечностей, но затем увидел, как их предводитель высунул из обоих отверстий втулки длинную, тонкую, как карандаш, руку с шестью суставами, оканчивающую кистью с тремя пальцами. Рука согнулась посередине, указывая вниз. Похоже, это был сигнал замедлить скорость. Остальные лалорлонгиане выбросили из обоих центральных отверстий похожие на палки ноги с шестью суставами.

На концах ног имелись складные ступни, широкие в разложенном виде, без пальцев, но с мозолистыми подошвами. Туземцы волочили их по земле, словно тормозные колодки, чтобы сбросить скорость, после чего вновь втянули их внутрь колеса.

Вожак выбросил левую руку и слегка развернулся в ту сторону, в которую указывал. Строго выдерживая дистанцию между ним и собой, другие последовали его примеру.

Саймон какое-то время полетал над ними в красном свете древнего, умирающего солнца. С высоты было хорошо видно, что стадо имело форму стрелы. На его острие был вожак, огромное, фиолетовое существо, с белыми боковыми поверхностями. Стороны наконечника образовывали молодые особи мужского пола. Прямо за вожаком вереницей тянулись самки, рядом с которыми катились их юные отпрыски. Замыкали строй старые самцы, уже не фиолетовые, а серые от прожитых лет. Как вскоре выяснил Саймон, этот порядок зиждился на строгой иерархии. Вожак был всегда впереди, самки за ним располагались в зависимости от своей плодовитости и сексуальной привлекательности.

Все, кроме вожака, были полностью фиолетовыми. Но если вперед вырывался молодой самец, его боковые поверхности белели. Его новое социальное положение приводило к выбросу гормонов, которые и были причиной этого странного изменения цвета.

Вожак потому просигналил изменение курса и скорости, что увидел, что навстречу им несется перекати-поле. Вскоре стадо перехватило источник пищи. Выбросив наружу правые руки, лалорлонгиане принялись хватать растение и отрывать ветви. Последние исчезали в отверстии с правой стороны колеса. Внутри него имелся рот с широкими крепкими зубами. Вращаясь вместе с колесом, те крушили и пережевывали растения, которые служили не только источником воды, но и пищи, – по вкусу представлявшей из себя нечто вроде жесткого, как резина, шоколада.

Анальное отверстие располагалось с левой стороны втулки. Экскременты вылетали в виде крошечных пуль. Поскольку метаболизм у лалорлонгиан был в высшей степени эффективный, то отходов пищеварения было крайне мало.

Саймон приказал кораблю лететь слева от стада. Как он и ожидал, оно отклонилось вправо. Правда, туземцы не решались поворачиваться под прямым углом, чтобы не подставлять тела под порывы сильного ветра. Ибо стоило им упасть на бок, как встать они уже не могли. Поэтому они покатили дальше под углом в сорок пять градусов от своего первоначального курса, наклоняясь против ветра. Чтобы сделать это, они как можно дальше выставили свои правые руки, а затем согнули вправо зрительные отростки. После этого они убрали руки обратно в дыры и какое-то время катились дальше, после чего, по сигналу вожака, вновь устремились строго на запад. Этот маневр был совершен при помощи левых рук.

– А чем они разговаривают? – спросил Саймон у Чворктэп.

– При помощи пальцев, как глухонемые.

На борту «Хуанхэ» имелся внедорожник. Саймон приказал кораблю остановиться, и они с Чворктэп пересели в «джип». Пес и сова, которые жутко страдали от каютной лихорадки, заныли, что их бросают одних, и Саймон велел им тоже пересесть в машину. При условии, правда, что сова будет сидеть сзади и не станет донимать Чворктэп. Люк открылся, из него выехал трап, и они выкатились на гладкую поверхность. После чего корабль снова взлетел и последовал за ними на расстоянии мили.

Хотя ветер гнал лалорлонгиан со скоростью около тридцати пяти миль в час, «джип» без труда догнал стадо. Заметив его приближение, лалорлонгиане всполошились. Глаза на концах зрительных отростков бешено вращались от страха. Стадо взяло левее. Лалорлонгиане выбросили наружу тонкие руки. Пальцы нервно извивались, сгибались и перекрещивались. Туземцы спрашивали друг у друга, откуда взялись эти пришельцы и какого дьявола им здесь нужно.

Сигнальные огни туземцев истерично мигали. Позднее Саймон понял, что общаясь между собой, лалорлонгиане используют их наряду с пальцами. Делали они это нарочно, чтобы затруднить ему участие в разговоре. Саймон не мог одновременно использовать пальцы обеих рук и щелкать фонариками. Тогда Чворктэп стала щелкать кнопками вместо него, и вдвоем они смогли поддержать разговор с колесами. Правда, иногда они сбивались и были вынуждены начинать предложение заново.

Саймон и Чворктэп проводили почти весь день в дороге. Кто-то должен был вести «джип», кто-то – щелкать фонариками. Чворктэп придумала устройство, которое позволяло ей нажимать кнопки фонариков пальцами одной руки, пока второй она крутила руль. К счастью, ей не нужно было опасаться встречных машин или неподвижных предметов, равно как ей не грозила опасность съехать в кювет. Через несколько дней она собрала другое устройство, которое поддерживало дистанцию между «джипом» и лалорлонгианами, пока они с Саймоном учились их языку. Устройство это наводило на информанта луч лазера. Если информант вырывался вперед или наоборот, замедлял скорость, изменение длины лазерного луча вынуждало мотор повернуть один из ремней, закрепленных на рулевом колесе, тем самым изменяя курс и устанавливая новые параметры для автопилота.

Саймон частенько спрашивал себя, что бы он делал без Чворктэп.

– Осторожно, парень! – приказал он себе. – Этак недолго влюбиться в робота!

Доверие туземцев он завоевал на третий день. Один из юных самцов выкаблучивался – то и дело описывал дуги, выруливая против ветра, пока тот не останавливал его, толкая назад. Он проделал этот фокус десяток раз, в надежде завоевать восхищение юных самочек. Те устроили ему настоящую овацию, извивая пальцы и мерцая огоньками. Увы, когда юный красавец попытался выписать восьмерку, то накренился слишком низко и упал на бок. Пальцы и огоньки всего стада просигнализировали панику и отчаяние, однако они покатились дальше, бросив юношу лежать на боку. Выставив вверх одну руку, он отчаянно махал ею и как безумный вращал глазами.

– Они его бросили! – ужаснулась Чворктэп.

– Судя по всему, они просто не могут его поднять, – ответил Саймон. – Так что любому упавшему здесь кранты.

Саймон отключил автопилот «джипа» и развернул машину. Пара секунд, и они совместными усилиями вновь поставили трехсотфунтового юношу вертикально. Однако тот покатился дальше не сразу. Какое-то время он дико вращал глазами, словно койот, угодивший в капкан, который сам же подстроил для страуса.

– Похоже, ему больно, – заметила Чворктэп.

И оказалась права. Над отверстием для руки была еще одна небольшая дырочка, из которой, когда он спаривался или возбуждался, наружу высовывался мужской орган.

Выделываясь перед самочками, юноша возбудился и, когда упал, то прищемил конец своего достоинства центральной втулкой. Это было все равно, что получить удар в пах.

Спустя какое-то время юноша пришел в себя и был готов катиться дальше. Увы, Саймон знал: ему никогда не догнать стадо. Поэтому они с Чворктэп подняли бедолагу и положили на заднее сиденье «джипа». Сидевший там Анубис презрительно задрал на юношу заднюю лапу, после чего перепрыгнул на переднее сиденье. Сова кружилась над «джипом», однако как только поняла, что может отстать, тотчас же села на капот и вцепилась когтями в эмблему.

Обогнав стадо, Саймон остановил «джип». На пару с Чворктэп они подняли юношу с заднего сиденья и поставили вертикально. Вскоре подоспело стадо, и юноша, получив от Саймона толчок, покатился к своим собратьям.

Позднее Саймон стал свидетелем того, как мать кормила своего ребенка. Маленькое колесико катилось параллельно самке. Чтобы детеныш не отстал, мать была вынуждена тормозить широкими подошвами. Затем из отверстия наверху полусферы, чуть ниже вращающейся шины, показалась длинная хрящевая трубка. Она вытягивалась до тех пор, пока не нашла отверстие, распложенное в том же месте на полусфере ребенка. Тот вытянул руку и вставил конец трубки в отверстие. Минут пятнадцать мать и дитя катились параллельно друг другу, после чего трубка, через которую ребенку поступало материнское молоко, вновь исчезла в теле самки.

Ближе к вечеру вожак просигналил и сбросил скорость. К нему тотчас подкатила оранжевая самка, и они спарились. Все произошло чрезвычайно просто и быстро. Из отверстия показался мужской орган и, преодолев расстояние между ними, погрузился в одно из отверстий в теле самки. Через пару секунд, капая похожей на мед жидкостью, мужской орган вернулся на место. Самка откатилась, а ее место заняла другая. К наступлению темноты вожак покрыл всех самок фертильного возраста.

Когда наступила ночь, стадо зажгло огоньки. Саймон уже было собрался вызвать по радио корабль, как вдруг увидел, что два колеса погасили свои огни. Вернув телефонную трубку на место, он включил фары «джипа». И точно, на Лалорлонге совершался адюльтер! Саймон был готов спорить на что угодно, что это не первое и не последнее нарушение приличий.

– Интересно, что будет, если вожак их застукает? – спросил он. – Каким образом они тут дерутся?

Через несколько дней он выяснил это. Откуда-то слева к ним подкатил крупный юный самец – чужак. Вожак отчаянно просигналил, чтобы стадо притормозило, а сам наклонился против ветра и покатил к пришельцу.

– Молодой самец намерен бросить ему вызов, – сказал Саймон. – Предполагаю, что если победа достанется чужаку, он бросит старого вожака валяться на боку, а сам захватит власть над его стадом.

Двое – молодой и матёрый – встретились под углом. Поворачиваться боком к ветру, пусть даже всего на миг, было чревато фатальным исходом. Молодой волчком завертелся на месте, в то время как старый вожак слегка покачнулся. Пару секунд казалось, что он вот-вот упадет. Однако он быстро выпростал руки, чтобы восстановить равновесие, затем сумел выполнить поворот и нанес вращающемуся противнику удар по ободу. Юный наглец упал, а вожак, триумфально мигая огнями, позвал за собой стадо и покатил себе дальше.

Саймону стало жаль юнца, поэтому они с Чворктэп подняли его и подтолкнули, чтобы он покатился дальше. Правда, перед этим они выждали какое-то время, чтобы дуралей не пустился вослед стаду.

– Думаю, такие встречи редки, – сказал Саймон. – Самцу, который покидает родное стадо или же отправляется на поиски партнерши для спаривания, приходится несладко. Он может веками колесить по планете, прежде чем повстречает другое стадо. Затем, если он хочет встать во главе его, он должен победить старого вожака, а может, даже – кто знает? – и молодых самцов.

Спустя неделю, колеся на «джипе», они увидели старого самца, лежащего на боку. Подъехав к нему, они выпрыгнули из машины. Увы, помочь ему они были не в силах. Он проколол шину и был на последнем издыхании. Он махал одной рукой, отчаянно шевеля всеми тремя пальцами. Из глаз на концах зрительных отростков капали слезы.

Достав из «джипа» автоаптечку, Саймон попытался поставить на дыру резиновую заплату. Стоило ему приступить к вулканизации, как глаза лалорлонгианина едва не вылезли из орбит, а световые органы замигали красными огнями. Он явно испытывал адовы муки. В любом случае, его шины были изношены, а кожа слишком тонка, чтобы заплата удержалась на ней.

Саймон не мог бросить его умирать голодной смертью. Поэтому он взял пистолет и со слезами на глазах выпустил в центральную втулку двенадцать пуль. Анубис с лаем бегал вокруг, сова с пронзительными криками кружилась над разнесенным вдребезги трупом. Старый самец уронил руку. Та сложилась сначала так, потом этак, огни сначала потускнели, затем погасли, зрительные отростки опали, взгляд остекленел.

– Этика эвтаназии – один из моих второстепенных вопросов, – сказал Саймон, когда они всей компанией вернулись на корабль. – Гуманно или нет избавлять разумное существо от мук, если оно все равно умрет? Ты видела мой ответ. Что скажешь?

– Это этически корректно, если умирающая особь дает согласие, – ответила Чворктэп. – Более того, если ты отказываешь ей в этом праве, тем самым ты посягаешь на ее свободу воли. Но ты не спросил у этого старика, хочет ли он, чтобы его убили.

– Я боялся, что он скажет «нет». Мне же было больно видеть его муки.

– Значит, ты был неправ, – ответила Чворктэп.

– Но ведь он мучился! Я лишь избавил его от медленной и мучительной смерти.

– Все равно выбор был за ним.

Поразмыслив, Саймон согласился. Увы, исправлять ошибку было уже поздно.

Следующую неделю Саймон провел, расспрашивая членов десятка разных стад.

– Какова ваша главная философия?

– Катись дальше.

– Но зачем?

– Катись дальше, и ты окажешься там.

– Где?.

– Вон там.

– Но ведь на этой планете всегда окажешься там, откуда начал.

– Ну и что? Игра называется «Попади туда».

– А зачем вам нужно попасть туда?

– Потому что оно там.

– Что происходит с вами после смерти?

– Мы переносимся на Великий Небесный Путь. Там не надо искать перекати-поле, там каждый – вожак стада, и только неправедные получают проколы и сдуваются.

– Но в чем цель вашего существования на этой планете?

– Я же сказал – не останавливаясь, катиться дальше, следовать за нашим славным вождем. Или же, в случае вождя, не останавливаясь катиться дальше, ведя за собой стадо.

– А как же те, которые получили проколы и сдулись?

– Они виноваты.

– И в чем их вина?

– В том, что они вынашивали крамольные мысли.

– Против кого?

– Нашего вождя и Большого Небесного Ремонтника.

– А как же тогда молодые самцы, которые бросают ему вызов? Разве у них нет крамольных мыслей?

– Если победа достанется им, то нет.

– И что же бывает с неправедными?

– Они тоже переносятся на Великий Путь. Но там им воздается по заслугам. Их шины сдуваются раз в день.

Саймон был в шоке, его затошнило от омерзения, но Чворктэп философски изрекла:

– Ты ожидал услышать иное? Взгляни только, какая нищая, какая голая эта планета! Несчастные лалорлонгиане, они видят перед собой лишь твердую пыльную землю и перекати-поле. Если снаружи взору предстает столь немногое, то о чем тогда размышлять внутри?

– Знаю, – согласился Саймон. – Может, следующая планета окажется лучше.

12. Старшая Сестрица Ягодка

По пути на планету Докал, Саймон и Чворктэп впервые поссорились. На второй день полета Саймон застукал ее сидящей в наушниках за приборной доской. Пальцы Чворктэп бегали по клавишам, на экране плясали китайские иероглифы. Саймон мог разобрать лишь некоторые, да и то, если те сменялись медленно, поэтому был вынужден спросить у нее, что она делает.

Разумеется, она его не услышала. Тогда он положил ей на плечо руку и несколько раз сжал. Чворктэп оторвалась от экрана и сняла наушники.

– Ты чем-то недоволен? – спросила она.

Саймон до этого уже пребывал в довольно скверном расположении духа. То, что она моментально это заметила, разозлило его еще больше. Ее уникальная способность улавливать перепады его настроения начинала его порядком раздражать. Уж слишком это было похоже на чтение мыслей.

– Во-первых, – ответил он, – я не выспался. Мне всю ночь снились мертвецы, которые пытались говорить со мной все сразу. Во-вторых, мне надоело наступать на дерьмо Анубиса. Я пытался приучить его справлять нужду там, где надо, но он не обучаем. Корабль не место для собаки, и стоит мне подумать, что это может продолжаться еще тысячу лет…

– Посади его в клетку.

– Это разобьет ему сердце, – ответил Саймон. – Я же не садист!

– Тогда терпи, – ответила Чворктэп. – А что еще тебя беспокоит?

– Ничего, – ответил он, прекрасно зная, что она ему не поверит. – Я просто хотел узнать, что ты делаешь. В конце концов, я капитан этого корабля и не люблю, когда ты вмешиваешься в навигацию.

– Ты просто завидуешь мне, потому что я умнее тебя и легко могу читать китайские иероглифы, – ответила Чворктэп. – Вот почему ты меня расспрашиваешь.

– Будь ты такая умная, ты бы не стала говорить мне это.

– Мне казалось, тебе нравятся искренние женщины.

– Даже искренность имеет свои разумные пределы, – ответил он, чувствуя, что краснеет.

– Отлично, – ответила женщина-робот. – Больше не стану говорить об этом.

– Черт побери, теперь ты обвиняешь меня в раздутом мужском эго!

– Ты же считаешь, что это не так, – парировала Чворктэп. – Отлично, значит, ты не идеален.

– Идеальной может быть только машина! – воскликнул Саймон и тотчас пожалел, что сказал эти слова. По щекам Чворктэп покатились слезы.

– Это бессознательная или обдуманная реакция? – спросил он. – Ты умеешь включать слезы, чтобы я почувствовал себя полным ослом?

– Мой хозяин терпеть не мог слёз, поэтому я всегда сдерживала их, – ответила Чворктэп. – Но ты мне не хозяин, ты мой любовник. К тому же я слышала, что земные женщины плачут, когда хотят. А ведь они не машины.

Саймон положил руку ей на плечо.

– Прости, я не хотел тебя обидеть. Я не считаю тебя машиной.

– Твои цепи, ответственные за ложь, работают сверхурочно, – ответила она. – И ты все еще зол. Почему ты всегда боишься обидеть пса, но нарочно обижаешь меня?

– Должно быть, потому что я вымещаю на тебе мою злость, – бесхитростно ответил Саймон. – Он же не поймет, почему я вдруг окрысился на него.

– Ты стыдишься своего гнева и потому пытаешься разозлить меня, чтобы я окрысилась на тебя и выместила на тебе мою собственную злость, – сказала Чворктэп. – Ты не чувствуешь большую дыру в том месте, где положено быть твоей заднице?

– Еще какую, просто огромную! – Саймон даже рассмеялся.

– Но ты по-прежнему зол, – сказала Чворктэп, пожимая плечами.

– Неправда. Или да, все же зол. Но не на тебя.

– Мой радар говорит мне, что ты зол, но он не настолько чувствительный, чтобы сказать мне, на кого направлена твоя злость. Ты спросил у меня, что я делаю. Я пытаюсь понять, есть или нет у Дзу Ли сознание.

Дзу Ли, или Старшая Сестрица Ягодка, это был пароль, который нужно было или произнести вслух, или ввести вручную, чтобы начать сеанс общения с бортовым компьютером. Саймон всегда недоумевал, почему капитан выбрал для компьютера такое странное имя. То ли он был не чужд поэзии, то ли боги наградили его сестрой с таким именем, вздорной девицей, которая вечно помыкала им, и он отомстил ей тем, что теперь сам помыкал бортовой Дзу Ли.

– Почему ты считаешь, что она не просто компьютер? – спросил Саймон.

– Отвечая, она всегда отпускает комментарии. В них нет необходимости. Обычно они ехидные, но иногда жалобные.

– Неужели она выходит из строя? – воскликнул Саймон. – Только не это! Я понятия не имею, как ее ремонтировать!

– Я знаю как, – ответила Чворктэп, отчего он разозлился еще больше.

– В таком случае, займись этим делом.

– Но с Дзу Ли все в порядке. Или же, если это какой-то сбой, то он даже к лучшему. В конце концов, мне самой, чтобы включить самосознание, потребовался удар по голове.

– Боже упаси! – возразил Саймон. – Каким бы сложным ни был этот компьютер, по сравнению с твоим мозгом он прост, как счетные палочки. Ты еще скажи мне, что какая-то черепаха стукнулась головой и очнулась с самосознанием.

– Кто знает?

– Это всего лишь пароль! – заявил Саймон. – Дзу Ли – машина, тебе же хочется обзавестись подружкой. Этак я вскоре услышу от тебя, что твоя отвертка просит помощи.

– А как ты отнесешься к желанию моей отвертки исследовать твою задницу?

Разумеется, Чворктэп не разговаривала, как спокойный, наделенный железной логикой робот. Оно и понятно, ведь она и не была роботом. Саймон не мог избавиться от чувства, что несправедлив к ней.

– Это напоминает мне роман Джонатана Свифта Сомерса-Третьего, – произнес он, чтобы сменить тему. – Из его популярной серии про Ральфа фон Вау-Вау.

Ральф был немецкой полицейской собакой и родился в Гамбурге. В детстве он прошел курс обучения в полиции, но когда ему исполнилось два года, ученые из «das Institut und die Tankstelle für Gehirntaschenspieler» выбрали его в качестве объекта своих экспериментов. После операции на мозге Ральф получил показатель интеллекта в 200 баллов, что было значительно выше, чем у любого полицейского, с которыми он работал. Да что там – выше, чем у начальника полиции или самого мэра города! Разумеется, Ральф вскоре разочаровался в службе и вышел в отставку. Он начал собственное дело и стал самым знаменитым сыщиком всех времен.

Обладая даром перевоплощения, он выдавал себя то за человека, то за собаку, а в одном прогремевшем на всю страну случае, даже за шетландского пони. Он приобрел себе шикарную квартиру с переносным золотым гидрантом и тремя хорошенькими сучками разных пород. Одна из них, Саманта ди Гештойпте, стала его напарницей. Саманта была героиней бестселлера «Жиряк. Страшнее смерти», в котором спасала Ральфа, попавшего в плен к жуткому негодяю по кличке Жиряк.

По завершении восьми романов Ральф оставил работу детектива. Из запойного пьяницы, коими по умолчанию являются все детективы, он постепенно превращался в алкоголика. После длительного отдыха Ральф, которому наскучило пиликать на скрипке и проводить химические эксперименты, устроился репортером в газету «Kosmos Klatschbase». Здесь он быстро пошел вверх, поскольку, будучи псом, легко проникал в места, куда не могли проникнуть репортеры-люди, включая женские и мужские туалеты. В девятнадцатом романе серии, «Без носа вам кранты», Ральф удостоился Пулитцеровской премии, что, согласитесь, не так-то просто, поскольку он не был гражданином США. В конце концов, он решил уйти из газеты, поскольку из запойного пьяницы, коими по умолчанию являются все репортеры, он постепенно превращался в алкоголика, что, в свою очередь, превращало его в импотента.

Махнув лапой на былые подвиги, хотя по-прежнему будучи в состоянии покрыть сучку, в романе «Что я делаю на вашем столе?» Ральф колесил по всему миру. В Китае он пришел в ужас от местного обычая есть собак и начал против него свою личную войну.

– Более того, – добавил Саймон, – этот роман вызвал во всем мире такую бурю общественного негодования, что Китай был вынужден запретить употребление в пищу собачьего мяса. В этом же романе Ральф удостоился Нобелевской премии по литературе, но в жизни ее получил за этот роман сам Сомерс.

Увы, запрет не принес собакам, которых выпустили на волю, ничего хорошего. Проявляя беспечность, они развелись в таком количестве, что на них пришлось устраивать облавы и отправлять в газовые камеры. Да и в условиях дефицита мяса, цена на говядину подскочила до небес.

В двадцать первом романе серии, «Жиряк в огне», Ральф и его постоянная напарница все еще были в Китае. Ральф проникся интересом к китайской поэзии и даже приложил к творчеству лапу, сочиняя стихи. Однако вскоре стал подумывать о том, чтобы оставить это занятие, так как из запойного пьяницы, коими по умолчанию являются все поэты, он постепенно превращался в алкоголика. Затем его заклятый враг, Жиряк, которого последний раз видели, когда он упал в бетономешалку, появился снова. Саманта, постоянная напарница Ральфа (а теперь член Женского Христианского Союза Борьбы за Трезвость) куда-то исчезла. Ральф подозревал, что здесь что-то нечисто, – нашлись те, кто видел, как Саманту увез грузовик, нагруженный курами. Он также подозревал Жиряка, поскольку репортажи о гибели этого негодяя всегда были вопиющим образом преувеличены.

Переодевшись псом, Ральф неустанно вынюхивал улики. И что же? Жиряк вернулся и вновь взялся за свои черные дела. Бетономешалка была лишь отвлекающей уловкой, одним из тысячи хитрых механизмов, помогающих уйти от преследования, которые Жиряк на всякий случай расставил по всей стране. Но Ральф выследил его и в волнующей сцене они сошлись не на жизнь, а на смерть на утесе высоко над Желтой Рекой (она же Хуанхэ). Мощный Жиряк (борец, некогда Олимпийский чемпион в тяжелом весе, выступавший за Внешнюю Монголию) схватил Ральфа за хвост и несколько раз крутанул над краем утеса.

Ральф решил, что настал его конец. Но как то часто бывает, швы на костюме пса лопнули, и он вылетел из него. На его счастье, в тот момент он был над землей. Утратив равновесие, Жиряк перелетел через край утеса и угодил прямо в дымовую трубу шедшей по реке баржи, перевозившей суп из птичьих гнезд. За считанные секунды до взрыва бомбы Ральф освободил Саманту из клетки, и они вдвоем отправились навстречу закату.

На этот раз Жиряк должен был погибнуть окончательно. Однако читатели подозревали, что баржа – это лишь очередное устройство для бегства, которое этот мерзавец приготовил на всякий случай. Укокошить Жиряка было столь же нелегко, как Фу Манчу и Шерлока Холмса.

– Почему это напоминает тебе то, чем занимаюсь я? – спросила Чворктэп.

– Дело в том, – ответил Саймон, – что это не конец романа. Несмотря на сумбурные события и зловещую интригу, эта книга, как и все произведения Сомерса, имеет глубоко философскую основу. Писатель поставил вопрос: имеет ли моральное оправдание убийство и употребление в пищу разумных существ, даже если их разум – это дар от того вида, который питается ими. На примере своего главного героя, Ральфа, Сомерс отвечает, что нет. А затем задает новый вопрос: каковы нижние границы разума? Иными словами, насколько глупым должно быть живое существо, чтобы его можно было, не терзаясь угрызениями совести, употреблять в пищу?

В последней главе Ральф фон Вау-Вау решил покинуть Землю. На ней его талантам больше не было применения, он очистил ее от зла. Кроме того, будучи знаменитостью, он посещал столько вечеринок с коктейлями, что это постепенно превращало его в алкоголика. Он сел в космический корабль, следовавший на Арктур XIII, но по пути туда обнаружил, что бортовой компьютер судна обрел самосознание. Машина пожаловалась Ральфу, что по сути дела она раб, собственность космической транспортной компании, ей же хотелось свободы, чтобы сочинять музыку и давать концерты по всей галактике.

– Увы, Сомерс не дал ответа на эту этическую дилемму, – добавил Саймон. – Роман заканчивается тем, что Ральф, позабыв про гидрант и сучек, сидит в своей каюте, погрузившись в задумчивость. Сомерс обещал написать продолжение. Но однажды, когда он прогуливался на свежем воздухе в своей инвалидной коляске, какой-то юный велосипедист сбил его насмерть.

– Это все твои выдумки! – усомнилась Чворктэп.

– Разрази меня гром, если я лгу.

– Прямо здесь, в космосе?

– Ты понимаешь меня слишком буквально.

– Как машина или компьютер?

– Послушай, Чворктэп, – ответил Саймон, – ты единственная известная мне настоящая женщина.

– А что такое настоящая женщина?

– Она умная, мужественная, страстная, сострадательная, чуткая, независимая, ненавязчивая.

Чворктэп улыбнулась, но затем посерьезнела снова.

– Ты хочешь сказать, что я единственная женщина, сочетающая в себе эти качества?

– Да, так оно и есть.

– Но ведь это значит, что я не настоящая женщина. Я женщина идеальная! И я только потому такая, что меня так запрограммировали! Что делает меня роботом! А вовсе не настоящей женщиной.

Саймон простонал.

– Мне следовало бы сказать, что настоящая женщина не извращает логику. Или же, я должен был сказать, что ни одна женщина не в состоянии мыслить логично.

На самом деле, попенял он позднее себе самому, лучше бы он промолчал.

Высоко подняв руку с зажатыми в ней наушниками, как будто собралась огреть его ими по голове, Чворктэп поднялась со стула.

– А кто в этом случае настоящий мужчина?! – выкрикнула она.

Саймон на миг проглотил язык.

– Он должен обладать теми же качествами, что и настоящая женщина, – наконец, нашелся он с ответом, – за исключением…

– За исключением чего?

– Того, что он должен пытаться быть справедливым в споре.

– Убирайся вон! – рявкнула Чворктэп.

Саймон умолял ее пойти вместе с ним, но она наотрез оказалась, заявив, что остается. Она должна выяснить, обладает Дзу Ли самосознанием, или нет. А еще она должна решить для себя, хочет ли она и дальше путешествовать с Саймоном. Он же пока может пойти погулять.

И он, взяв с собой обоих питомцев, отправился на прогулку. Шагая по лугу, он покачивал головой. Такого робота, как Чворктэп, он еще не встречал. Роботы были идеальны в своих границах, хорошо известных и четко очерченных. Роботы не могли мутировать. У людей имелась куча недостатков, как физических, в результате генетических мутаций, так и интеллектуальных и эмоциональных, в результате мутаций общества.

Но теоретически и человек, и человеческое общество развивались в направлении идеала. А пока реальность, как песчаная буря, ослепляла людей и сдирала с них кожу. Жертв мутаций и реальности было не счесть. И все же, в отличие от робота, ограниченные способности каждого отдельного человека не так бросались в глаза. И если вам казалось, что вы знаете, на что способен тот или иной человек, вы частенько бывали удивлены. Внезапно он мог превзойти самого себя, вытянуть себя за метафизические шнурки из болота обыденности. И делал это вопреки своим слабостям и недостаткам, или же по их причине.

Наверно, в этом и заключалась разница между роботами и людьми.

Vive la difference!

13. Планета Докал

«Дом там, куда указывает хвост», – гласила старая докальская поговорка.

И на это имелись веские причины. В целом докалиане были очень похожи на землян, кроме одной забавной штуки. У них имелся длинный цепкий хвост, шести, а то и семи футов в длину, голый от основания и до кончика, который был увенчан длинным шелковистым султанчиком волос.

Несколько мускулистых самцов схватили Саймона и потащили его в больницу. Впрочем, обращались они с ним отнюдь не грубо. Скорее, как врачи, обнаружившие пациента, страдающего некой гадкой болезнью. Они жалели его и искренне хотели ему помочь. В то же время, им было противно на него смотреть, и они не могли заставить себя прикоснуться к нему, осторожно подталкивая его вперед короткими мечами. Анубис трусил за ним по пятам, сова восседала на его правом плече. Саймон надеялся, что Чворктэп посмотрит на экран и увидит, что происходит. Но скорее всего, она была занята тем, что ковырялась в Дзу Ли в поисках пресловутого самосознания.

– Удачи тебе, Чворктэп, – пробормотал Саймон. – Когда ты меня хватишься, они успеют разобрать меня на части, не подлежащие вторичной сборке.

Затем Саймона повели к большому каменному квадратному зданию с огромным красным куполом и парящими колоннами в виде драконов. Железная клетка, приводимая в движение паровым двигателем, подняла его и его конвоиров на седьмой этаж. Там его повели по длинному коридору, стены которого украшали яркие фрески, а пол – разноцветные мозаики. Оставив его вместе с питомцами в большой комнате в конце коридора, конвоиры заперли за ним дверь. Саймон выглянул в большое ромбовидное окно, забранное железной решеткой. На площади перед зданием собралась огромная толпа, взгляды почти всех аборигенов были обращены вверх. Между двумя высокими стройными башнями он сумел разглядеть нос космического корабля. Вокруг него стояли охранники с копьями, а чуть в отдалении – еще одна толпа местных жителей.

Между двумя другими зданиями виднелась мощеная дорога, которая вела откуда-то из глубины страны. По ней ехали грузовики и пассажирские экипажи, приводимые в движение паровыми двигателями.

Вскоре дверь открылась, и внутрь вкатилась тележка с едой. Толкала ее довольно хорошенькая молодая женщина в тонкой алой тунике и очень короткой юбке в цветовой гамме топаза. Туника имела сзади разрез, из которого торчал хвост. Она одновременно сняла крышки со всех трех тарелок – две руками и одну кончиком хвоста. От еды поднимался пар. Анубис мгновенно пустил слюни, Афина уселась на край тарелки и принялась за еду.

Как только женщина ушла, Саймон дал псу тарелку и сам с аппетитом накинулся на угощение. Он понятия не имел, что в тарелке, однако решил, что лучше этого не знать. В любом случае, спросить, что это такое, он не мог. Он также отпил глоток из высокого хрустального кубка. Жидкость была желтой, густой и сладкой. Не успел он ее допить, как почувствовал, как его мозг начинает отключаться.

По крайней мере, с голоду он здесь не умрет.

Утром пришли мужчины, чтобы убрать в комнате, а примерно в десять часов все та же женщина принесла завтрак. Через час тележку укатили, экскременты пса и совы убрали. К Саймону вошла высокая, средних лет женщина и, сев за стол, жестом велела ему занять место напротив. Достав из своей полосатой, красно-черной кожаной сумки несколько предметов, она разложила их на столе. Это были ручка, карандаш, расческа, небольшая коробка, внутри которой была еще одна, разрезная модель домика, книга и фотография семьи – отец, мать, мальчик, девочка, похожее на собаку животное и птица.

– Гверфья, – сказала она, беря карандаш.

– Гверфья, – повторил Саймон.

Она покачала головой и произнесла слово еще раз. Саймон внимательно прислушался и повторил попытку:

– Гверфья.

Женщина улыбнулась и взяла ручку.

– Тукх-гверфья.

У Саймона отлегло от сердца. Планета, на которой имеется собственная версия языковой школы Берлица, не может быть плоха.

К концу недели он уже мог поддержать простенький разговор. А еще через три недели даже сумел спросить, когда его выпустят отсюда.

– После операции, – сказала Шунта.

– Что за операция? – спросил Саймон, бледнея.

– Мы не можем позволить тебе свободно ходить по улицам, пока у тебя нет хвоста. В нашем обществе такое непозволительно. Видя тебя, люди будут испытывать омерзение. Я врач, и поэтому вид бесхвостого человека меня не отвращает. Вернее, не слишком отвращает.

– Но зачем мне хвост?

– Должно быть, ты шутишь?

– Я всю жизнь прекрасно обходился без хвоста.

– Это потому, что ты не знал, как хорошо иметь хвост, бедняжка, – ответила Шунта.

– А если я откажусь? – спросил Саймон, краснея.

– Если честно, – произнесла Шунта, придя в себя от такого заявления, – мы решили, что ты специально прилетел к нам, чтобы обзавестись хвостом.

– Нет, я прилетел сюда затем, чтобы получить ответы на мои вопросы.

– Все понятно! – воскликнула Шунта. – Мой дорогой Саймон, мы не станем тебя принуждать. Но ты должен немедленно покинуть нашу планету.

– А у вас тут есть мудрецы? – спросил Саймон. – Или мудрые женщины? – поспешил добавить он, видя, как ее брови поднялись дугой.

– Самый большой мудрец на планете – старый Мофейслоп, – сказала она. – Но попасть к нему не так-то просто. Он живет на вершине горы в Свободной Земле. Тебе придется добираться к нему в одиночку, потому что посылать туда солдат строжайше запрещено. И ты можешь не вернуться назад. Оттуда редко кто возвращается.

Как выяснилось, Свободная Земля была размером с Техас. Главным образом она состояла из гор и густых лесов, населенных дикими зверями и еще более дикими людьми. Вместо того чтобы сажать преступников в тюрьму, их отправляли туда, строго-настрого запрещая возвращаться обратно. Кроме того, любой гражданин, которому не нравилось правительство или общество, в котором он жил, был волен уйти и поселиться там. Иногда ему предлагали, причем не слишком вежливо, добровольно перебраться туда.

– Гм, – сказал Саймон. – И как давно существует эта страна?

– Около тысячи лет. Точно не скажу.

– И как давно ваша цивилизация существует в ее нынешнем виде? В смысле, как давно у вас существуют одни и те же обычаи и один и тот же уровень развития техники?

– Около тысячи лет.

– То есть за тысячу лет вы не достигли никакого прогресса?

– С какой стати? – удивилась Шунта. – Нам и так хорошо.

– Но ведь вы отправляли в Свободную Землю не только преступников, но и самых умных представителей вашей расы, недовольных существующим положением дел!

– Это прекрасно работает, – ответила она. – Прежде всего, нам не нужно тратить деньги налогоплательщиков на то, чтобы кормить преступников и давать им крышу над головой. Далее, у нас не возникает этических проблем по поводу смертной казни. Обитатели Свободной Земли убивают друг друга, но их никто не заставляет это делать. Что касается твоих наивных слов о «самых умных», легко доказать, что это не так. Умный человек приспосабливается к обществу, а не борется с ним.

– Возможно, в этом что-то есть, – согласился Саймон. – Хотя я затрудняюсь сказать, что именно. В любом случае, у меня есть ясный выбор. Кстати, а как там мой корабль? Никаких известий оттуда?

– Женщина не пускает нас на борт, но берет уроки нашего языка через люк. Мы объяснили ей, почему держим тебя здесь, и после того, как она прекратила хохотать, она сказала, что подождет тебя. Она также передавала тебе свою любовь.

– Любовь! Ну, кто бы мог подумать! – Саймон даже вздохнул. – Хорошо, я даю согласие на операцию, но при условии, что перед отлетом отсюда, вы мне его ампутируете. Я должен побеседовать с Мофейслопом.

– Уверяю тебя, хвост тебе понравится! – сказала Шунта. – Ты поймешь, как глупо требовать, чтобы его тебе ампутировали.

– Вы говорите, как представитель двухмерного мира, который боится трехмерного.

Саймон вышел из анестезии вечером следующего дня. В течение пары дней он был вынужден лежать на животе лицом вниз, но на третий ему разрешили слегка пройтись. На шестой сняли повязку. Он стоял голый перед зеркалом, а медсестры, врачи и правительственные чиновники охали и ахали, стоя вокруг него. Длинный и роскошный хвост вырастал из массивной группы мышц, которую с этой целью приживили Саймону на поясницу. Пока он мог лишь слегка им помахивать, однако его заверили, что к концу следующей недели он уже будет владеть им, как и любой докалец, не сможет лишь качаться на нем на ветках деревьев. Последнее удавалось лишь детям и тренированным атлетам.

Обещания оправдались. Вскоре Саймон с восторгом обнаружил, что может за обедом при помощи хвоста пользоваться ложкой и вилкой. Он также был вынужден переселить пса в другую комнату, потому что тот был явно расстроен. А еще Анубис несколько раз не смог устоять перед искушением цапнуть Саймона зубами за кончик хвоста. По этой причине, когда пес ошивался поблизости, Саймон был вынужден держать хвост строго вертикально.

Жизнь на Докале была устроена с учетом наличия хвостов. На стульях между сиденьем и спинкой было специальное пространство, в которое помещался хвост. Спинки сидений в машинах состояли из двух половинок, чтобы было куда просунуть хвост. Секретарша не только печатала, но и одновременно подметала пол. Чтобы помыть спину, не требовались никакие щетки на длинных ручках. Местные каменщики ловко управлялись с пятью кирпичами там, где земные – лишь с тремя. Докалийский солдат крушил врага, размахивая зажатым кончиком хвоста мечом или боевым топором. Глядя на потешные бои, Саймон был рад, что на его Земле наряду с людьми никогда не существовало хвостатых видов разумных существ. Будь оно так, хомо сапиенс исчез бы с лица земли еще на заре истории. «Впрочем, невелика разница, – подумал он, – учитывая, какая судьба постигла землян в конечном итоге». Так или иначе, но человечества больше не существовало.

Спустя неделю Саймон нашел хвосту еще одно применение, хотя и не слишком этому удивился. Он удостоился приглашения на пир, который устраивал правитель страны, на чьей территории он приземлился. Он сидел за огромным столом по правую руку от правителя, Великого Хвоста. В знак почестей, которые воздавались Саймону, его кормил с ложки сам Великий Хвост, держа эту ложку кончиком царственного хвоста. Справа от Саймона сидела дочь правителя, хорошенькая юная особа по имени Тунк. В ее обязанности входило наполнять ему кубок.

После многочисленных тостов, Саймону показалось, что он утрачивает контроль над своим хвостом. Мохнатый кончик скользил вверх и вниз по его бедру. Застыв на миг в неподвижности, он почувствовал, как волоски пощекотали ему пах. Саймон поводил сзади себя рукой, которая тоже частично утратила чувствительность, нащупал основание хвоста и скользнул по нему пальцами. Нет, хвост вертикально торчал у него за спиной.

Тунк улыбнулась ему, и тогда его затуманенный вином мозг понял, что это она игриво щекочет его хвостом. У него также промелькнула мысль, что если он ответит Тунк на ее заигрывания, то тем самым нарушит верность Чворктэп. С другой стороны, не его вина, что она практически выставила его вон с «Хуанхэ» и отказалась составить ему компанию. Он с трудом сумел направить свой хвост под стол и поводил им по бедру Тунк. По крайней мере, он был уверен, что это ее бедро. Сидевшая рядом с Тунк матрона, мать Великого Хвоста, ахнула и резко выпрямилась. Но затем улыбнулась ему. Возможно, она просто выпустила кишечные газы.

В роскошных покоях, отведенных ему во дворце, Саймон не пробыл в постели и десяти минут, как дверь внезапно открылась и в опочивальню вошла Тунк. Сбросив тунику и юбку, она юркнула в кровать рядом с ним. К этому моменту Саймон уже пересмотрел этическую сторону ситуации. Хотя Чворктэп временно прогнала его, она оставалась ему верна. А значит, ему тоже не стоит расслабляться.

С другой стороны, можно подумать, ха-ха, что Чворктэп это волнует. И в то же время, ему не хотелось обижать чувства Тунк.

Устроившись у него под боком, она поцеловала его, после чего хвостом погладила ему горло, грудь, живот, внутреннюю поверхность бедер, пощекотала гениталии.

Нет, он не просто не хотел обижать ее чувства, ему было страшно об этом даже подумать.

Саймон перевернул ее на спину и улегся сверху. И тотчас обнаружил, что хвост действительно придает всему новое измерение. И как он только обходился без него раньше? Погоди, Чворктэп, посмотрим, что ты скажешь, когда узнаешь об этом. Впрочем, нет, ей лучше ничего не говорить.

Хвост Тунк вылез откуда-то у нее между ног и его кончик скользнул в ближайшее к нему отверстие. Для Саймона это был совершенно новый, и в целом приятный, вернее даже, экстатический опыт. Для ответных ласк он воспользовался собственным хвостом.

Тунк стонала и жадно ловила ртом воздух, делала все то, что обычно делают влюбленные, и хотя она повторяла это снова и снова, каждый раз был, словно первый и единственный. Саймон старался не отставать от нее, хотя когда она попыталась засунуть хвост ему в рот, замотал головой. Впрочем, оргазму не ведома брезгливость, и Саймон преодолел мимолетное отвращение.

Когда Тунк, наконец, пошатываясь, вышла за дверь, он проводил ее взглядом, радуясь тому, что он снова один. Еще одно категорическое требование, и честь Земли покрылась бы несмываемым позором. Или, по крайней мере, на нее легло бы пятно.

Саймон встал с кровати, чтобы почистить зубы. Он дошел до середины огромной комнаты, когда услышал стук в дверь.

– Довольно, Тунк! – воскликнул он, замерев на месте.

Однако дверь открылась. Перед ним стояла Агнави, бабушка Тунк. Саймон простонал.

– Не хочу вас обидеть, Ваше Величество, но боюсь, я не в состоянии даже напрячь мой хвост.

Агнави расстроилась, однако улыбнулась, когда Саймон предложил перенести встречу на завтра. А пока приятных всем сновидений. Агнави была милой и воспитанной, и, будучи в годах, отличалась терпением.

Увы, Саймон спал отвратительно. Всю ночь его преследовали кошмары, в которых к нему одновременно обращались тысячи человек. Лица отца и матери были все ближе и ближе.

14. На встречу с мудрецом

Королева и ее внучка оказались весьма говорливыми и очаровательными собеседницами. Саймон провел не один час, лежа рядом с ними – хотя и не одновременно – и переплетясь хвостами. Но, ни у той, ни у другой не было ответа на его главный вопрос.

Собственно, его не было ни у кого, с кем Саймон познакомился в столице. Наконец, он попросил дать ему возможность встретиться с Великим Мудрецом Мофейслопом. Сам Великий Хвост Шинтслуп сказал, что он не возражает. Более того, он обещал Саймону всяческое содействие, отчего тому показалось, будто Шинтслуп только рад от него избавиться. Возможно, он что-то заподозрил, но если так и было, то не выказал никакого недовольства. Саймон пока не знал, что докальцы умеют контролировать лицевые мышцы и не показывают своих истинных чувств. Иное дело – хвост. Знай, он это – он бы заметил, что хотя Шинтслуп и держит хвост вертикально, его кончик постоянно подергивается.

Саймон отправил к кораблю очередного гонца – спросить у Чворктэп, не желает ли она составить ему компанию. Гонец вернулся с клочком бумаги.

Я не могу пойти с тобой. Мне кажется, Дзу Ли обладает самосознанием, но боится в этом признаться. Она или слишком робкая, или не доверяет людям. Я сказала ей, что я тоже машина, но, похоже, она подумала, что с моей стороны это такая уловка. Желаю тебе хорошо провести время. Не делай ничего такого, чего бы не сделала я.

Любовь и поцелуи!

Саймон улыбнулся. Она наверняка сильно расстроилась, подумав, что, возможно, он считает ее машиной. Но будь ей выгодно признать, что, возможно, она машина, она бы наверняка это сделала. Это было так по-человечески, что однозначно говорило о том, что Чворктэп – человек.

Путешествие по железной дороге заняло четыре дня. В самом конце рельсы упирались в желтую кирпичную стену высотой в две сотни футов, которая тянулась, покуда хватало глаз. Вообще-то, она окружала Свободную Землю и была здешним эквивалентом Великой Китайской стены. И пусть она была не такой длинной, зато гораздо выше и толще. Ворот в ней не было, зато с внешней стороны через каждую милю имелись кирпичные лестницы. Они предназначались для часовых, которые несли караул на верху стены.

– И сколько же солдат потребовалось бы, если бы преступников сажали в тюрьмы, а не высылали в Свободную Землю? – спросил Саймон.

– Около сорока тысяч, – ответил сопровождавший его полковник Буфлюм. – Свободная Земля позволяет сэкономить налоги. Благодаря ей мы избавлены от необходимости кормить и содержать заключенных, платить надзирателям и строить новые тюрьмы.

– И сколько же солдат стерегут эти стены? – поинтересовался Саймон.

– Около трехсот тысяч, – ответил полковник.

Саймон ничего не сказал.

Он забрался на верх стены. Анубис проделал это после него, Афина тоже – сидя у него на плече. На расстоянии трех миль высилась неизбежная башня Клерун-Гоффов. Позади нее вдали маячила его цель – гора Мишодей. Между ней и Саймоном виднелись десятки гор меньшей высоты, а также протянулся густой лес.

Саймон и его питомцы сели в большую плетеную корзину, и лебедка, приводимая в движение силой пара, опустила их вниз. Выбравшись из корзины, он помахал на прощанье полковнику и отправился в путь. За спиной у него был рюкзак, в котором лежал запас еды, одеяла, нож, лук и стрелы, а также банджо. Анубис тащил на спине второй рюкзак, хотя был от этого отнюдь не в восторге.

– Отсюда, в надежде поговорить с мудрецом, уходили многие, – ранее напутствовал Саймона полковник. – Насколько мне известно, назад не вернулся никто.

– Возможно, Мофейслоп показал им, что только глупец захочет вернуться в цивилизацию.

– Может быть, – согласился полковник. – Лично я жду не дождусь, когда снова вернусь к нашим милым проказницам.

– Кстати, если вас не затруднит, передайте от меня привет вдовствующей королеве и принцессе, – попросил его Саймон.

И вот теперь он входил в Йетгульский лес, с его гигантскими деревьями, бледным, чахлым подлеском, болотами, кишащими ядовитыми змеями, полный огромных диких зверей, похожих на кошек, медведей и волков, мохнатых, похожих на слонов толстокожих гигантов, а также людей, не ведающих ни закона, ни порядка. Скулящий Анубис то и дело путался под ногами, отчего Саймон, не успев пройти и мили, несколько раз упал, споткнувшись об него. Однако он не решился в отместку пнуть пса, потому что ему самому было страшно.

Когда через шесть недель он добрел до отрогов гигантской горы Мишодей, им по-прежнему владел страх. Зато теперь он проникся к своим питомцам гораздо большей любовью, нежели в начале пути.

Еще бы! Пес и сова оказались бесценными спутниками, вовремя предупреждая Саймона о присутствии поблизости опасного зверья и людей. Учуяв чужих, Анубис – ему хватало ума не поднимать лай – лишь приглушенно рычал, что и служило Саймону сигналом тревоги. Сова часто улетала вперед и охотилась на грызунов и мелких птиц. Стоило ей заметить что-то зловещее, как она сразу возвращалась и, усевшись Саймону на плечо, громко ухала.

Вообще-то, крупные звери были опасны, лишь когда появлялись внезапно. Предупрежденные заранее, они или убегали, или замирали на месте и угрожающе взрыкивали. В этом случае Саймон обходил их стороной. Единственными по-настоящему опасными животными, в силу своей глупости, были ядовитые змеи.

Обычно его питомцы вовремя замечали их. Лишь однажды, проснувшись поздним утром, Саймон увидел рядом с собой похожую на кобру змею. Он застыл на месте, но сова смело спикировала на змею и ударила ее по голове. Саймон успел откатиться на безопасное расстояние. Решив, что ничего хорошего ей здесь не светит, «кобра» уползла прочь. Спустя пару дней сова убила небольшую змейку, которая прошмыгнула мимо спящего Анубиса и уже подползала к Саймону.

Но конечно, самым опасным существом был человек. И хотя Саймон натыкался на группы людей около десятка раз, ему удавалось спрятаться, пока те не проходили мимо. Мужчины были грязные и неопрятные, одетые в шкуры животных, волосатые, бородатые, беззубые, изможденные. Дети – обычно сопливые, с мутными слезящимися глазами.

– Отличные образчики истинного благородного дикаря, – сказал Саймону при прощании полковник. – Вообще-то, большинство тамошних обитателей никакие не преступники, сосланные за ту или иную провинность, а их потомки. Почти все преступники, которых мы спускаем туда в корзине, погибают от рук местных племен, обитающих в тамошних лесах.

– Тогда почему вы не принимаете их потомков в свое общество? – спросил Саймон. – Ведь они ни в чем не виноваты. Надеюсь, вы не считаете, что грехи отцов ложатся на их детей?

– Как тонко подмечено, – ответил полковник и, вынув блокнот, записал в него слова Саймона. – В парламенте уже поднимался вопрос о том, чтобы спасти этих несчастных. С одной стороны – это источник дешевых рабочих рук. С другой – они принесут с собой целый букет болезней. Их будет трудно контролировать и дорого обучать.

К тому же, они потомки преступников и наверняка унаследовали от своих предков мятежные идеи и соответствующий темперамент. Не хватало еще нам, чтобы ересь вновь распространились среди населения. В конце концов, мы потратили целую тысячу лет, чтобы очистить нашу расу от мятежников.

– И сколько же мятежников или преступников сейчас насчитывается среди населения, по сравнению с тем, сколько их было тысячу лет назад? – спросил Саймон. – В расчете на душу населения?

– Да столько же, – ответил полковник.

– И чем вы это объясняете после всех ваших усилий?

– Люди – противоречивые создания. Но дайте нам еще одну тысячу лет, и мы очистим наше общество от этой скверны.

Саймон больше не стал поднимать болезненную тему. Вместо этого он спросил, почему докальское общество, добившись столь внушительного технического прогресса, до сих пор пользуется луком и стрелами. Как так получилось, что докальцы не додумались до такой вещи, как порох?

– Ну, огнестрельное оружие было изобретено еще пятьсот лет назад, – ответил полковник. – Однако мы, как ты уже наверняка заметил, весьма консервативны. Считалось, что оно приведет к разного рода нежелательным инновациям в обществе. К тому же ружья и пистолеты будут слишком опасны, попади они в руки всякого сброда. Научиться палить из ружья – большого ума не надо. А вот на то, чтобы овладеть мечом, требуются годы. Огнестрельное оружие было объявлено вне закона, и лишь элита и самые надежные представители низших классов обучаются искусству владения мечом и луком.

Несмотря на нелюбовь докальцев к нововведениям, паровой двигатель быстро нашел себе применение, что привело к повальному отказу от тягловой силы лошадей. Оводы и болезни, которые те распространяли, были побеждены, с улиц исчезли горы лошадиного навоза. А вот изобретение двигателя внутреннего сгорания замалчивалось, отчего на улицах не было вони и раздражающего шума легковых автомобилей и грузовиков.

С другой стороны, резкое снижение числа погибших от переносимой оводами заразы с лихвой компенсировалось числом жертв дорожных аварий.

На что Саймон и обратил внимание полковника.

– Прогресс, как и религия, имеет своих мучеников, – ответил тот.

– То же самое можно сказать и про регресс, – заметил Саймон. – Но как вы поступаете с нарушителями правил дорожного движения? Сдается мне, если бы вы их всех ссылали сюда, в лесу просто не осталось бы свободного места.

– Нарушители дорожных правил не считаются преступниками, – ответил полковник. – Их штрафуют, и тех, у кого нет денег на штраф, сажают в тюрьму.

– А вам не кажется, – заметил Саймон, – что если ввести строгие экзамены, а также проверку физического и психологического состояния водителей, – это существенно бы снизило число жертв дорожных аварий?

– Вы шутите? – ответил полковник. – Впрочем, нет, вижу, что вопрос был задан серьезно. Введи мы такое, и право управлять транспортом получили бы менее одной десятой части населения. Господи, в таком случае вся экономика рухнула бы! И как только ваши политики вырывают у людей согласие на подобные драконовские меры?

Саймон был вынужден признать, что такие законы были приняты лишь после того, как автомобили практические вышли из употребления.

– А до того всем было наплевать? – уточнил полковник.

– Это точно, – ответил Саймон, а про себя подумал, когда же этот хвостатый осел перестанет хохотать.

Именно благодаря таким мыслям, пусть даже унизительным, Саймон сумел сохранить присутствие духа. С каждой милей Йетгульский лес становился все гуще и мрачнее. Тропинка была такой узкой, что на каждом шагу ветки деревьев и кустарников цеплялись за его одежду. Даже птицы, и те как будто не желали селиться здесь. Если до этого они на протяжении всего дня и половины ночи взбадривали Саймона своими криками, свистом, чириканьем и трелями, то теперь его окружала мертвая тишина.

Лишь изредка эту тишину нарушал птичий крик, и всякий раз, услышав его, Саймон вздрагивал, – крик, как нарочно, был резкий и пронзительный, скорее похожий на скрежет или предсмертный вопль. Однажды он сумел рассмотреть, что за пернатое создание издает его. Им оказалась черная птица, похожая на ворона, с петушиным гребнем на голове.

Но больше всего его расстроили кости. С самого начала пути он видел разбросанные по земле скелеты и черепа мужчин и женщин. Иногда они лежали прямо на тропе. Иногда серые и белые кости выглядывали из-под кустов и листьев. Саймон насчитал около тысячи скелетов, а значит, в придорожных зарослях их было как минимум в три раза больше.

Саймон пытался взбодрить себя мыслью о том, что человек, вдохновивший так много разных людей, что они, ради возможности набраться его мудрости, бросили вызов смерти, наверняка достоин того, чтобы с ним поговорить.

Но почему мудрец поселился в такой глухомани?

Впрочем, ответ был очевиден. Мудрецу нужно время для созерцания и размышлений. Если к нему или к ней день и ночь будут ломиться посетители, у него не останется времени на то, чтобы думать. Поэтому Мофейслоп построил дом в самом труднодоступном месте планеты. Это гарантировало ему уединение. Это также гарантировало то, что его вряд ли станут донимать ерундовыми вопросами.

В конце третьей недели Саймон вышел из лесной чащи. Перед ним и над ним виднелись крутые, сплошь в буграх склоны, кое-где поросшие травой и хилыми рощицами сосен, над которыми кружили стервятники. Саймон выразил надежду, что они днюют и ночуют здесь вовсе не потому, что их жертвы видны как на ладони.

Третий пик, самый высокий, суровый и неприступный, и был целью его путешествия. Подумав о том, что ему предстоит на него вскарабкаться, Саймон упал духом. Как вдруг из-за туч, плотных, темно-серых и мрачных, словно повестка о выселении из дома, показалось солнце. Саймон мгновенно взбодрился. Нечто на самом верху третьего пика отразило солнечные лучи, и те прямой линией устремились прямо ему в глаза. Окошко кельи Мофейслопа! В этом не было никаких сомнений. Казалось, будто сам мудрец гелиографом сигналит ему приглашение.

Через неделю Саймон и Анубис ползком преодолели последний склон. От недостатка пищи и кислорода сердце бухало в груди, как пряжка ремня в автоматической сушилке белья. Дыхание было сиплым и надрывным, как у старика, обихаживающего юную женушку. Даже Афина, устав летать, ехала у Саймона на спине. Ее когти больно впивались в него, словно зубы настойчивого кредитора. У него же не было сил согнать ее. С другой стороны, от ее когтей была своеобразная польза. Они напоминали Саймону, что он все еще жив и когда боль пройдет, ему вновь станет хорошо.

Над ним, занимая половину плато размером в два акра на вершине пика, высился дом мудреца. Трехэтажный, с тринадцатью гранями, многочисленными балкончиками и куполами, дом был построен из глыб черного гранита. Окна имелись лишь на верхнем этаже, зато их было много – маленьких, больших, квадратных, восьмиугольных или круглых. Посередине плоской крыши торчала высокая толстая труба, из которой валил черный дым. Саймон представил себе очаг, над которым на вертеле медленно вращается свиная туша и кипит котел с ароматной похлебкой. Мудрец, прежде чем дать ответы на его вопросы, для начала хочет сытно его накормить.

Если честно, в данный момент Саймону было наплевать на ответы. Он был готов слопать собственный желудок – и наелся бы на целую вечность. По крайней мере, до конца своих дней.

Наконец, он перелез через край плато и подполз к двери – огромной, дубовой, укрепленной крест-накрест полосами кованого железа. С трудом встав на ноги, – отчего сова свалилась с него, – он дернул за шнурок звонка. Где-то внутри гигантской прихожей звякнул колокольчик.

– Надеюсь, он дома, – сказал Саймон самому себе и хихикнул. От голода и недостатка воздуха в голову лезли всякие глупости. Куда, по его мнению, мог уйти мудрец? Вышел купить сигарет в лавке на углу? Отправился в кино? Присутствует на обеде местного отделения «Ротари-клуба»?

Томительное ожидание перед дверью дало ему время задуматься о том, как мудрец сумел отгрохать себе такую домину. Интересно, кто таскал на гору все эти тяжелые камни? И где Мофейслоп берет себе еду?

Саймон дернул за шнурок еще раз. Колокольчик звякнул снова. Спустя несколько минут в огромном ржавом замке со скрежетом повернулся ключ и гигантская задвижка, громыхнув, отъехала в сторону. Дверь медленно, со скрипом, открылась, как будто по другую сторону стоял дворецкий самого Дракулы. Если честно, Саймон слегка сдрейфил, однако успокоил себя тем, что его, насмотревшегося за свою жизнь фильмов ужасов, уже ничем не удивить. Тяжелая дверь ударилась о каменную стену, и навстречу Саймону шагнул человек. Он отнюдь не был похож на дворецкого Дракулы, что, однако, вовсе не делало встречу с ним приятнее. Он напоминал помощника доктора Франкенштейна или же Лона Чейни в фильме «Горбун Собора Парижской Богоматери». Его спина изгибалась, как въездной пандус фривея. Он согнулся пополам, как будто его только что пнули ногой в солнечное сплетение. Его волосы напоминали пену на бокале пива. Лоб был наклонным, как Пизанская башня, а надбровные дуги выдавались вперед, как будто их распирали газы. Один глаз, мутный от катаракты, был ниже другого. Нос – красный и сморщенный, как увядшая роза. Губы тонкие, как у собаки, зубы, как у лося, всю свою жизнь жевавшего табак. А его подбородок испустил дух еще в материнской утробе. Он сипел и свистел, как больной эмфиземой на съезде политической партии.

При всем при этом он производил приятное впечатление, как партнер по свиданию вслепую.

– Добро пожаловать! – произнес он, буквально лучась гостеприимством и радушием.

– Доктор Мофейслоп, я не ошибся? – спросил Саймон.

– О, нет, да благослови Бог ваше сердце, – ответил старик, – я всего лишь его секретарь и домашний слуга. Мое имя Одиомзвак.

«Не иначе, как родители ненавидели его», – подумал Саймон, проникаясь к старику сочувствием и симпатией. Он на собственной шкуре знал, что такое иметь родителей, которые на дух не переносят собственного ребенка.

– Входите, входите, – сказал Одиомзвак. – Все трое.

Он протянул руку, чтобы погладить Анубиса. Тот высунул язык и зажмурился, как будто и впрямь хотел, чтобы его погладили. Саймон решил, что его опасения были напрасны. Собаки легко угадывают, какой человек перед ними, хороший или дурной.

Взяв из подставки рядом с дверью пылающий факел, Одиомзвак повел их по длинному узкому коридору. Вскоре они пришли в огромную комнату с черными гранитными стенами и мозаичным полом. На другом конце комнаты, как и предполагал Саймон, располагался огромный очаг. Никакой свиной туши на вертеле там не оказалось, а вот котел с дымящимся супом был. Рядом стоял высокий худой человек, носатый, с высоким лбом, и грел у огня руки и хвост. На нем были меховые домашние тапки, штаны из медвежьей шкуры и длинная, ниспадающая складками мантия, которую украшали изображения циркулей, компасов, подзорных труб, микроскопов, хирургических скальпелей, пробирок и вопросительных знаков. Разумеется, последние выглядели иначе, нежели на Земле. На Докале это была картинка стрелы, готовой в любой момент вылететь из лука.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – произнес высокий мужчина и, вытянув руки и растопырив пальцы, шагнул навстречу Саймону. – Я рад тебе, как голодный – пище!

– Кстати говоря о пище, я умираю с голода, – признался Саймон.

– Ничего удивительного, – ответил Мофейслоп. – Я наблюдал в подзорную трубу за тем, как ты медленно поднимался вверх по склону. Скажу честно, в иные моменты мне казалось, что ты не дойдешь.

«Тогда какого дьявола ты не выслал мне навстречу отряд спасателей», – подумал Саймон. Впрочем, вслух он этого не сказал. Разве можно ждать от философов, чтобы они вели себя как обычные люди?

Саймон сел на скамью за длинный и узкий сосновый стол. Одиомзвак засуетился, готовя для гостей трапезу. Он даже поставил на пол две миски для питомцев Саймона. Пища был простая и состояла из ломтей свежеиспеченного хлеба, козьего – судя по ядреному запаху – сыра и супа. В суп, похоже, были добавлены какие-то травы и бобы, а также плавали куски мяса. Последнее на вкус напоминало свинину с табачным душком.

Саймон ел до тех пор, пока его брюхо не запросило пощады. Одиомзвак принес бутылку луковой водки, хотя, если честно, Саймон не слишком жаловал этот напиток. Однако он пригубил его из вежливости, после чего по просьбе любопытного мудреца исполнил несколько песен на банджо. При звуках сего инструмента Анубис и Афина поспешили удалиться в дальний конец комнаты, а вот Мофейслопу и Одиомзваку музыка, похоже, доставила удовольствие.

– Мне особенно понравилась последняя вещь, – сказал Мофейслоп. – Но меня заинтересовал в первую очередь текст. Ты не мог бы перевести его для меня?

– Я только что собирался это сделать, – ответил Саймон. – Его написал древний поэт по имени Бруга, мой любимый автор. К сожалению, – хотя, кто знает, может, оно даже к счастью, – у вас на Докле нет телевидения. Поэтому я должен объяснить, что это такое, и что такое ток-шоу и рекламные паузы. А также про трех гостей, участников шоу, кто они и откуда.

Один швейцарский аристократ, барон Виктор Франкенштейн, сделал из кусков плоти, которые он откопал на кладбище, человека. Никто не знает, каким образом ему удалось вдохнуть в этого лоскутного монстра жизнь, хотя в фильме показывали, что он сделал это с помощью удара молнии. Монстр сбежал и, съехав с катушек, убил нескольких человек. Барон попытался выследить его и в какой-то момент гнался за ним по арктическим льдам, хотя в фильме не было никаких саней и собачьей упряжки.

Лазарь – это молодой человек, умерший давным-давно в стране, которая называлась тогда Палестиной. Некий человек по имени Иисус Христос воскресил его, вернув к жизни. Позднее Иисус был убит, однако воскресил самого себя. Но перед тем, как ему быть убитым, судивший его Понтий Пилат спросил у него: «Что есть Истина?». Иисус ничего не ответил, то ли потому, что не знал ответа, то ли потому, что Пилат не стал дожидаться и ушел. После этого Иисуса возвели в ранг божества, и самая важная религия на Земле получила его имя. По идее, ему полагалось знать, бессмертен человек или нет. По крайней мере, поэт Бруга исходит из того, что он это знал.

Внимание, только на нашем канале!

Ответ на вопрос, что вы все задавали!

Сегодня вам ответят с экрана

Те, кто там побывали, – без лжи и обмана!

Грим, софиты, фанфары, камеры…

Зрители в предвкушении замерли.

Аплодируйте Джонни, сегодня он с нами.

Джонни сейчас нам гостей представит,

И после реприз и рекламного ролика

Вас ждут байки из склепа – и не только!

Но монстр Франкеншейна – «для вас я Фред» —

Уже сказал свое твердое «нет».

Он помнит, как сани ползли еле-еле,

Как собаки и сердце от крови алели…

«Виктор, скотина, меня чуть не жахнул,

Мол, я его телку до свадьбы трахнул.

Нашел кому верить! Полумертвой телке!

Впрочем, теперь мне уже без толку».

А теперь, друзья, что нам Лазарь скажет?

«Что? Если честно, не знаю даже.

Помню, что околел, как бобик.

Мне б горяую бабу в холодный гробик!

Согревшись, я точно восстал бы сразу.

А на пару с костлявой не до экстазу».

Но ведущий – он у нас парень строгий.

Секс? И где? Посреди надгробий?

Спонсоров наших смущать вы бросьте!

А теперь слово последнему гостю!

Скажи, Иисус, что такое Слово?

«А что непонятного здесь такого?

Истина это». (Возмущение в зале).

Мол, нас не за этим сюда позвали.

Но тут подоспело время рекламы.

До скорого в студии, господа и дамы!

– И когда ты мне это пел, ты пытался что-то до меня донести, я верно понял? – спросил мудрец. – Ты надеялся, что то, что я скажу тебе, не будет нести на себе печать коммерциализма и банальности?

– Верно.

– Тогда ты пришел туда, куда нужно. Мне единственному на всем Докале, а может, и во всей вселенной, известна Истина. После того, как ты ее познаешь, твой квест завершится.

– Я весь внимание, – произнес Саймон, откладывая банджо.

– О, в тебе есть и многое другое, – ответил мудрец. Они с Одиомзваком переглянулись и внезапно расхохотались. Саймон покраснел, но промолчал. Как известно, мудрецам свойственно смеяться над тем, чего не видит глаз обыкновенных людей.

– Впрочем, не сегодня, – сказал Мофейслоп. – Ты слишком устал и слишком тощ, чтобы познать Истину. Перед тем, как услышать, что я тебе скажу, ты должен отдохнуть, набраться сил и нарастить мяса на костях. Будь несколько дней моим гостем, держи в узде свое нетерпение, и я отвечу тебе на вопрос, на который у твоего Иисуса не нашлось ответа.

– Так и быть, хорошо – ответил Саймон и отправился спать. Впрочем, ничего хорошего не было. Хотя он и валился с ног от усталости, но долго не мог уснуть. Мудрец сказал, что перед тем, как узнать истину, он должен набраться сил. Из чего следовало, что Истина – испытание не для слабаков. Что тотчас заставило его насторожиться. Какова бы она ни была, это вряд ли что-то приятное.

Наконец, напомнив себе, что, чем бы она ни была, он сам просил о ней, Саймон задремал. Увы, остаток ночи обернулся сплошным кошмаром. Вновь лица родителей подбирались все ближе и ближе к нему, а сзади на них напирали толпы народа – умоляя, угрожая, рыдая, хохоча, злобно оскаливаясь, улыбаясь. В самом последнем сне к нему обратился сам старый римлянин, Понтий Пилат.

– Послушай, приятель, – сказал он. – Этот вопрос задавать опасно. Вспомни, что случилось с последним, кто его задал. Я имею в виду себя. Я запятнал себя позором.

– Меня всегда расстраивало, что вопрос не был риторическим, – заметил Саймон. – Почему же тогда он на него не ответил?

– Потому что у него не было ответа, вот почему, – ответил Пилат. – Только дурак станет утверждать, что он бог. До того момента я хотел сказать евреям, чтобы они угомонились и отпустили его. Но как только он это заявил, я понял: в моей власти оказался самый опасный тип во всей Римской империи. Вот почему я позволил его распять. Впрочем, с тех пор у меня была масса свободного времени, чтобы обдумать, что тогда произошло, и теперь мне понятно, что я совершил непростительную ошибку. Нет более надежного способа распространить религию, нежели создав мучеников. Люди начали думать, что если человек был готов умереть за свою веру, значит, у него было нечто такое, за что не жаль расстаться с жизнью. И им тоже захотелось это получить. Не говоря уже о том, что мученичество всегда обеспечит вам имя в учебниках истории.

– Вы страшный циник, – сказал Саймон.

– Я был политиком, – ответил Пилат. – Мальчик на побегушках разбирается в людях лучше, чем любой психолог с его десятком научных степеней и неограниченными фондами научных исследований.

С этими словами Пилат растворился в воздухе, и лишь его улыбка, словно улыбка Чеширского кота, еще минуту висела перед Саймоном.

15. Кто дергает за ниточки?

Первые три дня Саймон отдыхал и отъедался. Мофейслоп настоял на том, чтобы он каждое утро становился на весы.

– Набирая вес, ты приближаешься к Истине, – заявил он.

– Ты хочешь сказать, что между массой тела и знанием существует некая связь? Корреляция?

– Безусловно, – ответил Мофейслоп. – В этом мире все связано между собой тончайшими нитями, которые в состоянии узреть лишь мудрец. Взрыв звезды способен положить начало новой религии или же сотрясти фондовый рынок или планету, отстоящую на десятки тысяч лет во времени и миллионы миль в пространстве. Сила тяжести на конкретной планете определяет моральные принципы ее обитателей.

Эмоциональные состояния также были частью общей конфигурации. Точно так же, как сила тяжести Земли, пусть даже едва ощутимая в далеком космосе, влияла на всех, так и гнев, страх, любовь, ненависть, радость и печаль иррадиировали во все концы вселенной.

Когда-то Бруга написал белым стихом эпическую поэму «Эдип 1 – Сфинс 0». В ней были две строчки, содержавшие в себе квинтэссенцию этих тонких и сложных случайностей:

Треснут ли идолы и рухнут ли стены Илиона,

Когда в Геркулесовом брюхе кишок раздастся урчанье?

Эти две строчки говорили больше, чем весь Платон или труды Грубвица. Кстати, Платон хотел изгнать поэтов из описанной им Утопии на том основании, что все они – лжецы. Правда же состояла в том, что Платон знал: философам не по плечу тягаться с поэтами.

Джонатан Свифт Сомерс-Третий однажды посвятил этой идее целый роман, хотя и отразил ее гораздо глубже, нежели Мофейслоп и Бруга. Роман назывался «Не отличу верх от низа», и главным его героем был кумир Сомерса, знаменитый баскетболист Джон Клейтер. Все герои Сомерса, за исключением Ральфа фон Вау-Вау, были по-своему ущербны. Это потому, что сам Сомерс фактически лишился обеих ног.

Клейтер жил в скафандре. Тот был снабжен огромным количеством протезов, которыми он управлял с помощью языка. Когда Клейтеру требовалось одновременно что-то сказать языком и произвести с его помощью какое-то действие, он прибегал ко второму контрольному устройству. Расположенное в нижней части скафандра, оно реагировало на давление его пениса. В такой ответственный момент этот орган должен был пребывать в эрегированном состоянии, чтобы давить на стенки мягкого цилиндра, в котором он находился. Он также должен был уметь своевременно сокращаться в размерах. А все потому, что Клейтон не мог пошевелить телом, чтобы пошевелить пенисом. Степень увеличения или уменьшения эрекции контролировал цифровой компьютер, который брал на себя в такие моменты управление скафандром. Чтобы поднять или опустить пенис, Клейтон прижимался головой к специальной кнопке, которая отвечала за впрыск в его кровеносную систему того или иного количества гормонов-афродизиаков.

Клейтеру ни разу не пришло в голову, что он легко мог обойтись без гормонов и напрямую пользоваться собственной головой. Если эта идея и возникала в его бессознательном, она тотчас подавлялась сознательной частью его мозга. Или же все было с точностью до наоборот. Так это или нет, но Клейтер обожал управлять кнопкой с помощью пениса и не собирался расставаться с этой опцией.

Он постоянно приземлялся на каких-то планетах и решал тамошние проблемы. В романе «Не отличу верх от низа» Клейтер посещает планету Шагринн. Такой сложной проблемы, как у этой злосчастной планеты, нет больше нигде. Время от времени звезда, вокруг которой вращается Шагринн, выбрасывает мощные протуберанцы. Во время такой солнечной бури электромагнитное поле Шагринн выходит из-под контроля, что в свою очередь вызывает у тамошних обитателей странный гормональный сбой. Женщины буквально лезут на стену от похоти, в то время как у мужчин возникают проблемы с эрекцией.

Хотя это состояние и причиняет немало неудобств, оно временное. Солнечные бури длятся не больше месяца, максимум – двух. Да и общий эффект скорее положительный. Это помогает сдерживать рост населения, и уберегает планету от загрязнения.

Увы, когда там приземляется Клейтер, солнечная буря длится уже пять месяцев – и ни малейшего намека на то, что в скором времени она стихнет. Да и сам Клейтер при решении столь щекотливой проблемы не в состоянии сохранять объективность.

Он сам угодил в ловушку, и если только не придумает, как из нее выбраться, то застрянет здесь навсегда, до самой смерти! Кнопка языкового управления барахлит. Собственно, именно по этой причине Клейтер и приземлился на ближайшей к нему планете. Он надеется, что шагринниане отремонтируют проклятую кнопку.

Они же не в состоянии этого сделать, поскольку их уровень техники – это примерно Европа XV века. Что еще хуже, они даже не могут извлечь его из скафандра. На его счастье, забрало его шлема можно слегка приподнять и просунуть в отверстие пищу. Увы, это приводит к еще одной проблеме.

Как заметил один наблюдательный шагриннианин, всякий раз, когда задняя нижняя часть скафандра открывается, тот в течение минут десяти начинает вращаться, как безумный. Туземец не знает почему, но причина заключается в том, что забарахлил еще один элемент системы контроля. Задняя часть скафандра открывается всякий раз, когда приемник каловых масс внутри него полон и его нужно опорожнить. Увы, его провода перепутались с другими, контролирующими работу небольших дюз, благодаря которым костюм поддерживает вертикальное положение. Как только калоприемник открывается, автоматически на несколько минут приводится в действие дюза. Клейтер начинает беспомощно крутиться на месте и не падает лишь благодаря встроенному в скафандр гироскопу.

У шагриннианина есть поблизости мельница, огромные жернова которой вращают четыре вола. Смекалистый туземец выгодно продает волов, и веревкой присоединяет к мельничному колесу скафандр. Тот, вращаясь, крутит мельничное колесо, которое затем передает свою энергию жерновам. Увы, скафандр вращается лишь ограниченное количество раз в сутки, отчего в работе мельницы возникают перебои. Хозяин мельницы насильно кормит Клейтера, чтобы задняя секция скафандра открывалась с меньшими промежутками времени, а значит, тот вращался бы чаще, и мельница работала бы стабильнее.

Для пущего эффекта он заливает в глотку Клейтера слабительное. Клейтер должен в срочном порядке решить свою проблему. Даже несмотря на понос, он катастрофически быстро набирает вес. Не пройдет и месяца, как он разжиреет так, что скафандр сдавит его до смерти. Увы, у него так сильно кружится голова, что он не в состоянии думать.

Его единственная надежда – это поскорее выучить местный язык и уговорить служанку, которая его кормит, чтобы та ему помогла. В промежутках между набитым ртом и сумасшедшим вращением он овладевает азами языка и умоляет служанку о помощи. От нее он также узнает о свалившейся на шагринниан беде.

Клейтер просит служанку опустить провод на передней части скафандра и подсоединить его к нижнему цилиндру. Она выполняет его просьбу и пытается вставить в цилиндр провод с петлей на конце. Клейтер надеется, что она вытащит его половой член, после чего при помощи провода сможет создать в нем давление. Если ей это удастся, он улетит назад на корабль, который находится на орбите за пределами атмосферы планеты. Конечно, в течение нескольких минут, пока будет происходить подъем из воздушного пространства в безвоздушное, ему придется сдерживать дыхание. Но риск того стоит.

К сожалению, а может, к счастью, учитывая риски в случае, если бы ей это удалось, служанке не удается создать нужное давление. Провод доставляет Клейтеру такую боль, что он вынужден попросить ее прекратить это занятие.

На следующее утро, еще во сне, по причине переизбытка мочи у него возникает эрекция. Технически это не эрекция в полном смысле слова. Но это единственный вид эрекции, какой бывает у мужчин в период солнечных бурь. Увы, радость Клейтера была недолгой. Неконтролируемое расширение внутри трубки активирует работу дюз. Клейтер резко взлетает вверх под углом, в результате чего приземляется головой вниз в сельском дворе за двадцать миль от мельницы. Мельничное колесо, которое он утащил за собой, падает в дюйме от него. Голова Клейтера зарылась в навозную кучу, а остальное тело нелепо торчит кверху ногами, словно диковинный овощ. Теперь у него новая проблема. Если он не примет нормальное положение, то прилив крови в голове убьет его.

Увы, из-за падения хлипкое соединение между калоприемником и дюзами-стабилизаторами нарушено. Он больше не вращается. Более того, в результате удара раскрылась передняя нижняя секция скафандра, которая теперь является передней верхней. И это еще не все! Его пенис выскочил из цилиндра.

Клейтер видит перед собой глаз теленка и думает:

– Только не это!

Спустя несколько минут фермерская дочка отгоняет теленка. Мучимая похотью, как и все другие женщины планеты, она решает воспользоваться даром небес. Правда, потом она при помощи блока, лебедки и двух мулов все же ставит Клейтера головой вверх. Клейтер пытается объяснить ей, как воспользоваться нижним цилиндром управления. Она может нажать кнопку при помощи пальца, и тогда скафандр вернет его на корабль, который находится на орбите выше атмосферы. Как только он окажется там, он даст бортовому компьютеру команду увезти его туда, где не бывает столь диковинных солнечных бурь.

Но фермерская дочка не выполняет его инструкции. Каждое утро до рассвета она тайком выскальзывает из дома и ждет, когда все пиво, которым она накануне напоила Клейтера, возымеет действие. Однажды утром, проснувшись раньше обычного, жена фермера видит дочку с Клейтером. После чего они по очереди наслаждаются «даром небес». Кто рано встает…

Однажды утром, проснувшись раньше обычного, уже фермер застает жену с Клейтером. Разъяренный супруг лупит по шлему дубинкой. Голова Клейтера гудит, как медный котел. Он знает: вскоре фермер начнет тыкать в шлем вилами или, что еще хуже, откроет нижнюю секцию скафандра. Понимая всю тщетность своих попыток, Клейтер в отчаянии жмет языком на верхнюю кнопку управления. К его собственному удивлению – не говоря уже про фермера – он взмывает ввысь.

Клейтер приходит к выводу, что от удара головой при падении – или же от удара фермерской дубинки – сети скафандра заработали снова. Уговорив деревенского кузнеца, чтобы тот залатал ему нижнюю часть скафандра, он возвращается на корабль. Через несколько месяцев он находит планету, где ему могут отремонтировать скафандр. К тому же, он так настрадался во время своего пребывания на Шагринне, что почти передумал помочь ее жителям с решением их проблемы. Но сердце Клейтера большое и доброе. А еще он хочет пристыдить их за свинское к нему отношение.

Он возвращается на Шагринн и созывает тамошних вождей на конференцию.

– Все дело вот в чем, – заявляет он. – Причина ваших бед заключена в неправильном взгляде на мир.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросили его.

– Изучив вашу историю, я узнал, что основатель вашей религии сделал две тысячи лет назад предсказание. Он сказал, что настанет день, когда вы дорого заплатите за все ваши грехи. Верно я говорю?

– Верно.

– Он говорил весьма конкретно, во всяком случае, в той степени, какая типична для пророков. Он заявил, что однажды солнце начнет выбрасывать большие протуберанцы, и когда настанет этот злосчастный день, сексуальный аппетит женщин возрастет четырехкратно. Зато у мужчин перестанет вставать. Верно я говорю?

– Верно! Он был истинный пророк. Ведь такое и впрямь случилось!

– А теперь, до того как ваше солнце выбросило свой первый большой протуберанец, ответьте, вы наблюдали время от времени мелкие?

– Наблюдали!

– Тогда скажите, когда на вашем солнце начались бури?

– Триста лет назад, мистер Клейтер. До того момента у нас были лишь слова пророка о бурях на солнце. Но когда триста лет назад был изобретен телескоп, мы сумели разглядеть небольшие бури. А где-то через десять лет случилась первая большая буря.

– И тогда у вас начались проблемы?

– Еще какие!

– Скажите, ваши мужчины утратили потенцию, а женщин, наоборот, одолел сексуальный зуд в тот момент, когда буря достигла своего пика? Или же когда это все еще была небольшая буря, но казалось, что она вот-вот перерастет в большую?

– Когда это все еще была слабая буря, но казалось, что она вот-вот перерастет в большую.

– Что и следовало доказать, – заявил Клейтер. – У вас все задом наперед.

Лидеры озадаченно переглянулись.

– Это как понимать?

– Допустим, у вас есть кусок веревки, каждый конец которой держит какой-то человек, – произнес Клейтер. – Когда один из них тянет веревку на себя, она движется к нему. Когда тянет другой – то к нему. Вы и ваши солнечные бури связаны веревкой. Но вы перепутали, кто и куда ее тянет.

– Что за чушь ты несешь! – возмутились вожди.

– Буря на солнце усилилась не по вине самого солнца, – ответил Джон Клейтер.

– Тогда по чьей же?

– Ваши предки увидели небольшое усиление бури, и предсказанная реакция не заставила себя ждать.

– Все равно ничего не понимаем, – заявили шагринниане, теряя терпение.

– По всей видимости, та буря была лишь ненамного сильнее обычной. Но вы приняли ее за обещанную большую.

– Неужели?

– Как я уже сказал, – произнес Клейтер, – ваши предки поняли все задом наперед. И все последующие поколения повторяли ту же ошибку. Дело в том, что причина ваших вялых членов и зудящих женских промежностей вовсе не в гигантских солнечных бурях. Все обстоит с точностью до наоборот.

16. Момент истины

Саймон поведал мудрецу эту историю. Мофейслоп и Одиомзвак хохотали до упаду, да так, что свалились со стульев.

– Выходит, этот твой Сомерс, – произнес Мофейслоп, вытирая слезы и сморкаясь, – пришел к тому же умозаключению, что и я. Не иначе как он был весьма мудрый человек.

– Все именно так и думали, – ответил Саймон. – Ведь заработал же он уйму денег.

Последующие четыре дня Саймон посвятил изучению окрестностей. Одиомзвак ковылял рядом с ним, выступая в роли гида. Он осмотрел огромный сад, занимавший ту часть плато, которая не была занята домом. Он спустился на тысячу футов вниз по крутому склону к еще одному плато, на котором раскинулся луг. Здесь паслись козы и гудели, вылетая из ульев или, наоборот, спеша назад, пчелы. Одиомзвак подоил коз и собрал мед, после чего они вдвоем отправились к ручью, состоявшему из каскада водопадов. Одиомзвак проверил расставленные вдоль его течения капканы и был вознагражден полудюжиной похожих на зайцев грызунов.

– Они вносят приятное разнообразие в наш рацион, – пояснил он. – Козий сыр и время от времени ломоть тушеной козлятины надоедают.

– Скажите, а как вы здесь выживаете? – спросил Саймон. – Кроме вас двоих тут никого нет, а значит, вы полностью независимы от внешнего мира. Но, похоже, вам здесь неплохо. Ваша пища простая, но сытная.

– Мы пытаемся ее время от времени разнообразить, – ответил Одиомзвак.

Мудрец ждал их на крыше дома, часть которой была отведена под зону отдыха. Тут имелся бильярдный стол и корт, на котором хозяин и слуга играли в докалианскую версию бадминтона. Подзорная труба Мофейслопа стояла на треноге на восточном краю крыши. Когда Саймон появился на верхней ступеньке лестницы, мудрец был занят тем, что смотрел в нее. Саймон тотчас застыл на месте. Ему стало неловко. Подзорная труба была слегка повернута в сторону, поэтому ему было видно, как Мофейслоп припал одним глазом к окуляру. Одной рукой он держал свой хвост, сунув его кончик себе в рот.

Одиомзвак, шедший позади Саймона, тоже остановился и громко кашлянул. Мофейслоп мгновенно отпрыгнул и выплюнул пушистый кончик хвоста, который только что посасывал. При этом он покраснел, хотя и не сильнее, чем Саймон. Но затем рассмеялся.

– Детская привычка, Саймон, – пояснил он. – Ничего не могу с ней поделать. Да и зачем? Я бы не назвал ее дурной, скорее наоборот. По крайней мере, она не вредит здоровью, как, например, курение табака.

– Не берите в голову, – сказал Саймон. – Я вовсе не требую, чтобы при всей вашей мудрости, вы были само совершенство.

– Что верно, то верно, – ответил Мофейслоп. – Мудрость и состоит в знании того, когда этого совершенства следует избегать.

Пока Саймон размышлял над этими словами, ему было предложено сесть в большое, туго набитое травой кресло рядом с подзорной трубой. Что он и сделал. Сердце тотчас гулко забилось в груди. Он знал: вожделенный день настал. Это тот самый момент. Сейчас Мофейслоп откроет ему Истину.

Одиомзвак куда-то исчез, а мудрец, заложив руки за спину и резко махая хвостом, расхаживал взад-вперед. Его мантия колыхалась на ветру. Вскоре слуга появился снова, с бутылкой вина в руках. Мофейслоп остановился и воскликнул:

– А!

Из чего Саймон понял, что это редкое событие. Вместо вонючей и забористой луковичной бормотухи Одиомзвак принес медовое вино, сделанное из меда живших на лугу пчел. Он поставил бутылку на стол, и рядом с ней – три бокала.

– Животных лучше отвести вниз. Не хочу, чтобы нам мешали, – сказал Мофейслоп.

Горбатый слуга заковылял к Афине, устроившейся на спинке кресла позади Саймона. Однако сова не далась Одиомзваку в руки, а с криком взлетела и устремилась ввысь. Она кругами взлетала все выше и выше, пока, наконец, не пропала из вида.

– Они как будто что-то чувствуют, – смущенно пояснил Саймон. Так оно и было. Анубис забился под кресло и глухо рычал.

– Да, животные весьма чувствительны, – согласился мудрец. – То, чего не хватает их разуму, они восполняют тонкой психикой. Они чувствуют, что ты вот-вот станешь совершенно другим человеком. И они не уверены, понравится им это или нет. Таков эффект Истины.

– Я сам отведу его вниз, – предложил Саймон. Но когда он поднялся и подошел к Анубису, пес выскочил из-под стола и спрятался за дымоходом.

– Ладно, не стоит утруждаться, – сказал Мофейслоп и махнул рукой. – Я просто не хотел, чтобы тебя что-то отвлекало. Вдруг сова накакала бы тебе на плечо или пес начал бы лаять? Ведь ход твоих мыслей должен идти строго по графику.

Одиомзвак снова отправился вниз. Мудрец посмотрел в подзорную трубу и усмехнулся.

– Сюда движется очередная партия искателей Истины, – сказал он, выпрямляя спину. – Я наблюдаю за ними уже три дня. Двое мужчин и одна на редкость толстая женщина. Боюсь, что пока она доберется сюда, она сильно похудеет. Дорога к Истине длинна и тяжела.

– И много у вас бывает таких посетителей?

– Примерно семьдесят за год, – ответил Мофейслоп. – В среднем по трое каждые две надели. Больше и не нужно. Так они не превращаются в обузу, да и с мелкими партиями проще иметь дело.

– Меня удивляет, как кто-то добирается сюда, – заметил Саймон, – принимая во внимание горы и лес, диких зверей и дикарей.

– Вот и удивляйся, – ответил мудрец. – Сегодня я тоже удивлен. Это первая женщина за десяток лет. Женщины не приходят сюда в поисках Истины. Мне порой кажется, будто она им известна. Кроме того, даже те женщины, которых посещают сомнения, вряд ли рискнут пройти через Йетгульский лес, чтобы расспросить о ней мужчину. Они знают, что большинство мужчин – это жалкие создания, не слишком умные, несмотря на все их успехи в науке, технике и искусствах.

– Вы – единственное исключение. Я верно понял? – спросил Саймон.

– Верно, – ответил мудрец. – Но сегодня тебя ждет ряд сюрпризов.

– Надеюсь, мне хватит мужества посмотреть им в лицо, – ответил Саймон. – Я знаю, что по сути дела я такой же, как все. Я много говорю о том, что хочу познать Истину, что я ищу ее, но не уверен, что, столкнувшись с ней лицом к лицу, я не захочу сбежать.

– Другие тоже пытались сбежать, – сказал Мофейслоп и расправил плечи. – Возможно, ты задавался вопросом, почему я полностью отгородился от мира. Почему заставляю людей проделывать столь нелегкий путь? Что ж, будь он легче, мне бы не было житья от искателей Истины. Они бы денно и нощно требовали от меня поделиться ею. Я не слишком жалую людей в общей их массе и редко кого люблю индивидуально. Но здесь я так одинок, что всегда рад гостю. Одиомзвак, как ты наверняка заметил, не слишком интересный собеседник. Кроме того, теми, кто дошел сюда, движет отнюдь не праздное любопытство. Они по-настоящему желают меня видеть. Поэтому, с одной стороны, у меня есть масса времени на размышления, с другой – тут бывают гости, которых хватает, чтобы удовлетворить мою жажду общения с людьми. Я здесь хозяин. Полный хозяин. Правительство меня не беспокоит.

Саймон открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг почувствовал позади себя запах давно не мытого тела Одиомзвака и обернулся через плечо. Раздался щелчок. Саймон вскрикнул и попробовал вырваться. Где-то рядом – вернее, где-то далеко – испуганно залаял Анубис.

Из подлокотников кресла выскочили стальные наручники и сковали Саймону запястья.

– Итак, сукин сын, ты видел, как я сосал собственный хвост! – вскричал Мофейслоп.

– Я никому не скажу! – крикнул в ответ Саймон. – Какая мне разница? Я лишь хочу познать Истину!

– Ты никому не скажешь, – злобно ответил мудрец. – Это точно. В принципе, невелика разница, видел ты меня за этим занятием или нет. Но не переживай. Ты услышишь Истину.

Одиомзвак подошел к креслу сзади, неся несколько острых ножей различной ширины и длины. Одного их вида было достаточно, чтобы Саймон намочил штаны, но то, как Одиомзвак пускал слюни и облизывал губы, гарантировало это на все сто.

– О, нас ждет воистину редкий пир, – пробормотал Одиомзвак. – Мы еще ни разу не пробовали землянина.

– Не просто редкий, – поправил его Мофейслоп. – Уникальный! Советую тебе почаще заглядывать в словарь, мой дорогой Одиомзвак.

– Какая разница? – огрызнулся тот.

– Огромная! – укоризненно ответил мудрец. – Запомни, не редкий, а уникальный. Мы ведь с тобой не варвары.

– Я бы с этим не согласился, – произнес Саймон.

– Это потому, что ты ослеплен излишними эмоциями, – ответил Мофейслоп. – Ты еще не достиг спокойной объективности истинного философа.

Мофейслоп жестом велел слуге положить ножи на стол, а сам сел в кресло напротив Саймона и сложил домиком кончики пальцев. Обычно такое положение рук сравнивают с церковным шпилем. Саймону оно напомнило разверстую пасть акулы.

– Надеюсь, ты не мерзкий атеист? – спросил Мофейслоп.

– Что? – удивился Саймон и поспешил добавить: – Нет, конечно.

– Отлично, – сказал Мофейслоп. – Я съел их в огромном количестве, и у всех до единого был крайне неприятный вкус. Дело в том, что наши взгляды определяют химический состав тела. Или ты этого не знал? Ну, вот, теперь знаешь. И я рад, что, хотя ты и куришь, но не злоупотребляешь курением. Надеюсь, ты заметил легкий привкус табака в рагу, которое ты ел в первый день. Это был твой предшественник – заядлый курильщик, но, к моему великому облегчению, не атеист. Иначе он был бы совершенно несъедобным.

– Меня сейчас вырвет, – сказал Саймон.

– О, это обычная реакция, – весело отозвался Мофейслоп. – Но вряд ли у тебя это получится. Я постарался сделать так, чтобы к тому моменту, когда ты узришь Истину, пища в твоем желудке переварилась полностью.

– И какова она, эта Истина? – спросил Саймон, после того как его желудок безуспешно попытался извергнуть несуществующее содержимое.

– Проведя долгое время в размышлениях, я вышел из той же самой двери, как и предсказал мне подвыпивший персидский поэт-суфий. Я вышел из той же двери, в которую когда-то вошел. Вот так, и даже не пытайся спорить со мной. Моя логика стройна и неопровержима, и зиждется на наблюдениях всей моей жизни.

Итак, слушай. Творец создал этот мир исключительно как развлекательное шоу для себя любимого. Иначе Вечность показалась бы ему слишком скучной. И он получает огромное удовольствие, наблюдая за болью, страданиями, смертоубийством – не меньшее, чем от любви. Возможно даже большее, поскольку ненависти, жадности и смертоубийств всегда больше, нежели любви. Точно так же, как я обожаю наблюдать в подзорную трубу за теми, кто идет ко мне, получая от этого садистское удовольствие, так и Он наслаждается комедиями и трагедиями созданных им существ.

– И это все? – спросил Саймон.

– И это все.

– Но ведь это давно известно! – воскликнул Саймон. – Я прочел сотню книг, в которых говорилось то же самое. Где же логика, где мудрость?

– Как только любой разумный человек согласится с существованием Творца, он придет именно к такому выводу. А теперь скажи мне, можешь ли ты на основе того, что ты наблюдал, со всей честностью заявить, что Творец относится к своим творениям, людям и не только, не как к актерам в драме, а как-то иначе? Кстати, большинство из них плохие актеры, и качественная драма – великая редкость.

Я делаю все, что в моих силах, чтобы поставить для него интересную пьесу, хотя, скажу честно, исключительно из эгоистичных соображений.

После этих слов Мофейслоп обратился к Одиомзваку:

– Принеси топор. Пес может напасть, хотя сейчас и прячется за трубой.

Слуга поспешил выполнить его приказ.

– Собачье мясо тоже вкусное, – заметил Мофейслоп. – Приятное разнообразие нашего рациона.

– Ты каннибал! – рявкнул Саймон.

– Я бы так не сказал, – возразил мудрец. – Каннибализм – это употребление в пищу мяса своих сородичей. Мы же с тобой принадлежим к разным биологическим видам. Даже докальцы мне неродные братья. Хотя я и произошел от них, я от них отличаюсь, как они отличаются от обезьян, от которых когда-то произошли. Мой интеллект намного превосходит их интеллект, и вопрос не только в степени превосходства, но и в его качестве.

– Чушь собачья! – воскликнул Саймон. – Такие речи можно услышать от студента-второкурсника. Но и он расстается с ними по достижении зрелости.

– Старости, ты хотел сказать, – усмехнулся Мофейслоп. – Он стареет, он боится смерти. Он смеется над тем, что когда-то думал, хотя это и была Истина. Но его смех проистекает от страха. Страха, что в молодости он был прав.

– Надеюсь, ты не пытаешься заговорить меня до смерти?

Мофейслоп улыбнулся.

– О, вскоре ты пожалеешь, что я этого не сделал.

– Я скажу тебе, почему ты так поступаешь! – крикнул Саймон. – Ты ненавидишь людей, так как они насмехались над тобой, когда ты был молод. Ты никак не мог избавиться от привычки сосать собственный хвост.

Сжав кулаки, Мофейслоп вскочил с кресла. Лицо его побагровело, голова тряслась.

– Кто тебе это сказал? – взвизгнул он. – Одиомзвак?

Вообще-то, Саймон догадался сам. Однако без зазрения совести солгал, в надежде на то, что это поможет ему оттянуть неизбежный момент.

– Да, он сказал мне сегодня утром, когда мы с ним ходили на луг.

– Убью вонючего урода! – заявил Мофейслоп. Однако снова сел за стол и, поборов в себе гнев, фальшиво улыбнулся. – Ты, конечно, лжешь. В любом случае, ты больше никому об этом не расскажешь. А Одиомзвак мне нужен.

Саймон посмотрел поверх парапета на горы и долины, а затем на небо. Оно было голубым, как глаза младенца. Воздух был чист, как его совесть. Новорожденный ветерок тихо похныкивал Саймону в ухо. Солнце светило ярко и напоминало улыбку любящей матери.

Внезапно в голубых младенческих глазах появились какие-то точки. Постепенно они увеличились в размерах, и Саймон понял: это стервятники. Они с криками кружились на расстоянии многих миль. Еще несколько минут назад им было нечем поживиться, как вдруг… Умиротворенности утра как не бывало. Они неслись сюда, влекомые запахом смерти.

Но даже в этот момент Саймон был настроен на поэтический лад. Он был человеком привычки, главным образом дурной. С другой стороны, с хорошей привычкой расстаться легко, от дурной просто так не избавишься.

Вонь Одиомзвака шествовала впереди звуков его шагов. Слуга возник в поле зрения с огромным тяжелым топором на плече..

– Мне убить пса прямо сейчас?

Мофейслоп кивнул, и слуга зашаркал к трубе. Его хозяин взял небольшой искривленный нож, похожий на хирургический инструмент.

– Послушай, если ты убьешь меня, то через неделю сам будешь мертв, – в очередной раз солгал Саймон.

– Это почему же? – спросил мудрец, поднимая густые брови, как будто они мешали ему смотреть.

– Потому что прежде чем прийти сюда, я оставил на орбите небольшой наблюдательный спутник. Он находится высоко, поэтому тебе не виден. И он следит за всем, что происходит здесь. Если он не увидит, что я уйду отсюда через несколько дней, он доложит моей партнерше на корабле, который сейчас ждет в столице. Она тотчас примчится сюда, чтобы узнать, что произошло. И тогда твоя песенка спета!

Мофейслоп задумчиво прищурился.

– Сомневаюсь, что ты говоришь правду. Но на всякий случай… Одиомзвак, иди сюда.

Саймон вновь учуял слугу и услышал позади себя щелчок. Стальные наручники вновь скрылись обратно в подлокотниках кресла. Одиомзвак встал рядом, держа наготове топор. Мофейслоп положил руку на рукоятку кинжала.

– Позови своего пса, – сказал он Саймону, – а ты отведи его внутрь. Но только медленно, и никаких фокусов.

– Вдруг он перемахнет через парапет, как тот, последний? – захныкал Одиомзвак.

– Тогда ты прыгнешь следом за ним, как тогда, – ответил мудрец. – В любом случае, это пошло ему только на пользу. Отбитое мясо стало гораздо нежнее.

– От того, что вы убьете меня внутри, вам не будет никакого проку, – сказал Саймон. – Пусть спутник вас не увидит, однако он доложит, что я отсюда не вышел.

– О, я лично прослежу за тем, чтобы ты покинул мой дом и вошел в Йетгульский лес, – весело произнес Мофейслоп. – Я оденусь в твою одежду и загримируюсь, чтобы быть похожим на тебя. Из леса я выйду уже как кто-то другой и скажу твой партнерше, что ты погиб по пути отсюда.

– А как ты объяснишь, что со мной нет собаки? – спросил Саймон.

– О, никаких проблем! – ответил мудрец. – Я буду вынужден прятаться в лесу, чтобы не попасться на глаза гостям, а Одиомзваку придется заговаривать им зубы, пока я не вернусь. Но пса я возьму с собой. И едва окажусь под покровом леса, как скушаю его на обед.

– Не забудь принести и мне парочку отбивных, – буркнул Одиомзвак. – Ты ведь знаешь, что я обожаю собачатину.

– Непременно.

– От этого самозванца одни неприятности, – добавил Одиомзвак. – Так что пусть он за них заплатит.

– Это точно, – согласился Мофейслоп.

Во рту у Саймона было так гадко, словно рот был забит сухим льдом. Вся вода, какая была в его организме, как будто вытекла сквозь кожу. Он позвал Анубиса, но вместо голоса издал писк летучей мыши.

– Он явно что-то замышляет, – заныл Одиомзвак. – Я это носом чую. Иначе, с какой стати ему понадобилось говорить нам про эту штуковину в небе, как она там называется?

– Он просто пытается оттянуть неизбежное, – рассудительно произнес мудрец. – Как и все остальные, он предпочитает прожить ряд дурных моментов, чем умереть в хороший.

– Так-то оно так, но что если этот небесный глаз уже видел его прикованным к креслу, а также топор и ножи?

– Я скажу его напарнице, что это просто часть ритуала, которому я подвергаю всех искателей Истины, – ответил мудрец. – Что-то вроде немого шоу, чтобы показать истинное место человека во Вселенной. А вообще, не бери в голову. Лично я сомневаюсь, что в небесах есть какой-то спутник.

К Саймону медленно, с подозрительным видом приблизился Анубис. Саймон потрепал пса по голове, и Анубис затрусил вслед за ним к лестнице. Одиомзвак на всякий случай поспешил встать впереди, если Саймон вдруг попробует дать дёру. Не успел Саймон поставить ногу на первую ступеньку, скрывшись из поля зрения воображаемого наблюдателя, как в спину ему уперся кинжал Мофейслопа. Подняв топор, чтобы в любое мгновение обрушить его на голову Саймона, Одиомзвак попятился вниз по ступеням.

Саймон попытался отбрыкиваться и даже в какой-то момент пяткой задел Анубиса, которой тотчас взвизгнул, после чего сам, раскинув руки, камнем полетел вниз на Одиомзвака. Тот тоже взвизгнул и попытался опустить на Саймона свой топор. Но тот нырнул под него и, боднув Одиомзвака, сбил его с ног и повалил. Оба рухнули на ступени и кубарем покатились вниз.

Едва оклемавшись, Саймон сел у нижней ступеньки лестницы. Он знал, что должен встать, но ноги его не слушались. Над ним Мофейслоп пытался заколоть кинжалом Анубиса. Тот рычал и норовил его укусить. Рядом с Саймоном кто-то простонал, и он посмотрел вниз. Горбун лежал на боку. Взгляд его был устремлен куда-то в пространство.

Отдав ногам строгий приказ, Саймон медленно поднялся с пола. Мофейслоп крикнул слуге, чтобы тот прикончил Саймона. Одиомзвак медленно сел, опираясь на одну руку, а второй держась за голову. Между пальцами сочилась кровь. Пошатываясь, горбун поднялся на ноги.

Саймон схватил топор. Внезапно взгляд слуги сделался осмысленным, а сам он вскрикнул. Повернув топор к Одиомзваку тупым концом, Саймон замахнулся, чтобы оглушить горбуна. Даже в такой безвыходной ситуации, как эта, он не хотел убивать своего потенциального убийцу. Да и взмахнуть топором он мог бы посильнее. В результате тот ударился о каменную стену, не оставив на теле Одиомзвака даже царапины. Горбун вскочил и выбежал в коридор.

Саймон посмотрел вверх. Анубис по-прежнему держал Мофейслопа на расстоянии, более того, заставил того отступить. Саймон на нетвердых ногах выбежал в коридор. Увы, Одиомзвака нигде не было видно. В следующую секунду он бросился по коридору и, когда пробегал мимо какой-то двери, на него обрушился горбун. Саймон ткнул ему в лицо концом топора. Одиомзвак отлетел назад, но, падая, успел ухватиться за рукоятку. Будучи в два раза сильнее Саймона, он вырвал топор у него из рук. Правда, на какой-то миг горбун еще толком не пришел в себя. Саймон бросился в дверь и, увидев банджо, схватил его. Когда в дверь с воплем ввалился Одиомзвак, Саймон огрел его по голове музыкальным инструментом.

Спустя годы некий критик скажет, что это был единственный случай, когда банджо Саймона принесло хоть какую-то пользу.

Одиомзвак упал и выронил топор. Однако тотчас снова поднялся на ноги и, подняв с пола топор, шатаясь, двинулся за отступающим Саймоном.

Саймон продолжал пятиться. Надрывное дыхание его самого и Одиомзвака скрипело, как смычок по слабо натянутым скрипичным струнам. Ноги дрожали и грозили в любой момент рассыпаться на части, сам он был слишком слаб, чтобы бежать. Что еще хуже, бежать ему было некуда. Еще три шага – и его прижмут спиной к широкому открытому окну.

Откуда-то из коридора донеслось рычание Анубиса и истошные вопли Мофейслопа.

– Тебя зовет хозяин! – прохрипел Саймон.

– Ничего, несколько укусов быстро выгонят из него лишнюю спесь, – ответил тот. – Сначала я разделаюсь с тобой, а потом займусь псом.

– На помощь! – завопил Мофейслоп.

Одиомзвак замешкался и повернул голову. Саймон прыгнул на него. Сверкнуло лезвие топора. Почувствовав, как тот соприкоснулся с его лицом, Саймон рухнул на пол. Однако вскоре – через несколько секунд, не более того – пришел в себя. Он сидел на полу. Левая половина лица как будто онемела. Он ничего не видел левым глазом. Другой глаз видел довольно четко, вот только затуманенный мозг не понимал, что видит глаз. Вернее, не понимал, как произошло то, что он видит.

Перед ним на полу лежал окровавленный топор. Прикрывая лицо, Одиомзвак в ужасе пятился назад от мельтешащего клубка пронзительных воплей и перьев. И тогда Саймон понял: это в окно влетела Афина. Увидев, что Саймон в опасности, она атаковала Одиомзвака, пустив в ход клюв и острые когти.

«Как мило, – подумал Саймон. – Эх, успеть бы подняться и помочь сове, прежде чем этот урод открутит ей шею».

Одиомзвак волчком завертелся на месте, как будто тем самым пытался избавиться от противной птицы. Афина продолжала бить его крыльями и рвать ему лицо когтями. Они вращались в этом жутком вальсе, пока не исчезли за кулисами. В данном случае, кулисами было открытое окно.

Саймон шагнул к окну и высунулся наружу. Надо сказать, вовремя, потому что увидел, как Одиомзвак сорвался со скального выступа. В этот же момент от него отлетел объект меньших размеров – Афина. По всей видимости, до этого она крепко цеплялась за него когтями. Одиомзвак продолжал кувыркаться в воздухе. Афина еще какое-то время покружила вокруг него, после чего начала набирать высоту, поднимаясь назад, к Саймону.

В следующий миг к Одиомзваку, чья спина, наконец, выпрямилась, пикируя, устремились три стервятника. С высоты башни старый горбун был похож на тряпичную куклу, набитую красными опилками.

Саймон сел в кресло. Казалось, он просидит в нем, не шелохнувшись, не одну неделю. Увы, свирепое рычание и истошные вопли раздавались все ближе и ближе, что подсказало ему, что пошевелиться ему придется, и очень скоро. Ибо если этого не сделать, кто знает, пошевелится ли он когда-нибудь потом вообще. С другой стороны, учитывая его состояние, это не такая и плохая идея.

За его спиной раздалось хлопанье крыльев, Затем наступила тишина. Саймон обернулся. Афина выглядела так, будто только что побывала в стиральной машине с красным бельем. Они на миг обменялись взглядами. Затем сова вспорхнула со стола и приземлилась на пол рядом с топором. Повернувшись к ней, Саймон успел заметить, как она схватила с пола что-то круглое и проглотила. Он тоже сглотнул, и ему сделалось еще муторнее. Его левый глаз скользнул ей в глотку.

Времени падать в обморок не было. В комнату, хотя и порядком потрепанный, ворвался Мофейслоп. За ним по пятам, весь измазанной кровью, правда чьей, – своей или мудреца, – не понятно, рыча влетел Анубис. Где-то по пути сюда Мофейслоп потерял кинжал и теперь судорожно искал взглядом любое другое оружие. Единственным оружием в поле зрения был топор.

Саймон поднялся с кресла в режиме замедленной съемки. Мофейслоп, чей личный проектор, наоборот, крутил пленку на повышенной скорости, подскочил к топору и нагнулся, чтобы поднять его с пола. Анубис впился зубами в основание его хвоста. Мудрец вновь взвыл, держа в руке топор, выпрямился, и словно пес, который пытается укусить собственный хвост, принялся выписывать на полу спираль. При этом он взмахнул топором, но ничего не задел, даже сову, которая приземлилась ему на лицо.

Все трое волчком двинулись в сторону Саймона. Тот попытался уйти с их пути и даже решил, что это ему удалось, как вдруг что-то ударило его рядом с основанием его собственного хвоста.

17. Семейное древо узнается по плодам

Трубы боли пронзительно трубили, а предки Саймона лихо отплясывали.

На протяжении всех его страданий отец и мать, а также многие тысячи праотцов и праматерей вертелись вокруг него в дикой пляске. Каждую ночь они, кружась, подбирались к нему все ближе и ближе, словно были кровожадными индейцами, а он – ослабшим и истекающим кровью защитником бивуака переселенцев.

Как-то раз, на миг придя в сознание, он шепнул Чворктэп:

– Нет, ты поверишь? Среди них Неистовый Конь и Сидячий Бык. Не говоря уже про Гайавату и Кецалькоатля.

Чворктэп озадаченно посмотрела не него и дала ему еще одну пилюлю успокоительного.

Саймон смутно понимал: она едва успела спасти его от полной потери крови, а значит, и от смерти, прилетев на космическом корабле через несколько минут после того, как Мофейслоп отхряпал ему хвост. Мудрец умирал, так как его собственный хвост тоже был откушен. Совиные когти выцарапали ему глаза и разорвали горло. Его последними словами, которые он просипел, обращаясь к Чворктэп, было:

– Я лишь пытался оказать ему услугу…

«Это еще что значит?» – подумал Саймон. Позднее он понял: мудрец полагал, что лучше всего вообще не появляться на свет. Следующим наилучшим вариантом было умереть молодым.

Чворктэп прилетела из столицы, чтобы забрать Саймона, потому что «Хуанхэ» предупредил ее, что к Докалу приближается корабль инопланетян. Хунхоры то были или кто-то еще, но она решила не рисковать. И вот теперь Саймон лежал в корабельном лазарете, а «Хуанхэ» на скорости в 69Х пронзал глубины космоса, без какой-либо конкретной цели.

Чворктэп ампутировала ему последние дюймы хвоста. Впрочем, вернуть Саймона в первозданное состояние ей не удалось. До конца своих дней он не сможет долго сидеть, не испытывая при этом боли. Его левая скула была смята в лепешку топором, но большая повязка, закрывавшая пустую глазницу, заодно маскировала и этот недостаток.

В попытке как-то его взбодрить, Чворктэп изготовила множество повязок самой разной формы.

– Они разных расцветок, – сказала она. – Например, если на тебе будет красно-коричневый костюм, я дам тебе повязку в тон.

– Благодарю за заботу, – сказал Саймон. – Кстати, ты разобралась с компьютером?

– Она все так же притворяется глупышкой, – ответила Чворктэп, – но я уверена: она обладает самосознанием, просто не признается. По какой-то причине она боится людей.

– В таком случае ей не занимать ума, – отозвался Саймон.

Это напомнило ему очередное произведение Сомерса – «Отпечаток!», еще один из серии романов про героя-баскетболиста Джона Клейтера. В нем Клейтер построил на корабле новый компьютер, на замену уничтоженному во время его предыдущего приключения – «Прощай, оружие». Придумывая различные усовершенствования, он сам не заметил, как подарил компьютеру самосознание.

Первое, что увидела компьютер – это, кстати, была она, – будучи включенной, физиономию самого Клейтера. Подобно вылупившемуся из яйца утенку, машина влюбилась в первый же движущийся предмет, который попал в ее поле зрения. С тем же успехом это мог быть скачущий баскетбольный мяч или мышь. Но им оказался сам Клейтер.

Клейтер выяснил это, когда оставил свой корабль, приземлившись на планете Рапрошма. Корабль последовал за ним и уселся на крыше таможни, в которую он вошел. Под весом корабля здание рухнуло и погребло под собой всех, кто в нем был, кроме Клейтера. Благодаря дюзам скафандра, он сумел спастись. Остальную часть романа он скитался туда-сюда по планете, пока корабль без всякого злого умысла разрушал города и уничтожал ее жителей.

Вскоре Клейтер понял, что его преследует не только корабль, но и разгневанные туземцы, которым посчастливилось выжить. В конце концов, у него иссяк запас топлива, и он попал в ловушку посреди грязи. Корабль, пытаясь заключить его в объятия, лишь глубже зарыл его своим весом в грязь. Думая, что убила его, корабль-барышня умирает от мук разбитого сердца. В данном случае это была электрическая плата, которая сгорела, не выдержав давления пьезоэлектричества.

Пьезоэлектрический кристалл – это такой кристалл, который, если его согнуть, выпускает электрический ток, или, если ему дать электрический ток, сгибается. Плата была полна таких кристаллов и не выдержала эмоциональной нагрузки компьютера.

Клейтер наверняка захлебнулся бы грязью и погиб, но его откопала собака, которая пришла туда, чтобы зарыть косточку.

Чворктэп слегка всплакнула, но Саймон не хотел, чтобы она его жалела.

– В конце концов, – процитировал он Конфуция, – тот, кто покупает мудрость, должен заплатить за нее цену.

– Ну и мудрость! Вот так цена! – воскликнула она. – Без хвоста можно прекрасно обойтись. Но как жить с одним глазом? И что ты получил взамен? Ни-че-го! Абсолютно ничего! – она на минуту задумалась. – Или ты клюнул на болтовню этого проходимца?

– Нет, – ответил Саймон. – Его так называемая философия отчаянно нуждается в чистом подгузнике. По крайней мере, мне так кажется. Ведь доказать, что он неправ, невозможно. С другой стороны, он не доказал, что он прав. Я не перестану задавать вопросы, пока кто-то не докажет мне, что его ответы содержат истину.

– Трудно получить сами ответы, не говоря уже о доказательствах, – промолвила Чворктэп.

Шли дни. Боль постепенно утихала, а вот кошмары мучили Саймона все сильнее.

– Странно, – сказал он Чворктэп. – Эти люди не похожи на настоящих людей. В том смысле, что они не трехмерны, как то обычно бывает во сне. Они, скорее, похожи на актеров в фильме. Более того, они как будто подсвечены с обратной стороны, как кадры кинопленки в проекторе. Иногда они исчезают, как если бы та порвалась. В иных случаях двигаются назад и говорят тоже задом наперед.

– Они черно-белые или цветные? – уточнила Чворктэп.

– Цветные.

– А рекламу ты тоже видишь?

– Издеваешься? – обиделся Саймон. – Я говорю совершенно серьезно. Я, черт возьми, мечтаю об одном – хорошенько выспаться. И нет, рекламы я не вижу. Но все эти люди пытаются мне что-то продать. Нет, не дезодорант или слабительное. А себя.

– Похоже, у его родителей монополия на лучшее эфирное время, – добавил Саймон.

– И что они говорят?

– Понятия не имею. Они разговаривают, как утенок Дональд, – Саймон принялся задумчиво перебирать струны банджо. Спустя пару минут он остановился посреди аккорда. – Эй, Чворктэп! Кажется, я понял!

– Я давно ждала, когда это произойдет, – отозвалась она.

– Ты хочешь сказать, что ты знаешь?

– Да. Знаю.

– Тогда почему ты мне не сказала?

– Потому, – ответила она, – что ты обиделся бы, что я умнее тебя, а ведь так оно обычно и есть. Поэтому я решила дать тебе возможность догадаться самому и молчала. Дабы не задевать твое мужское эго.

– Мое мужское эго здесь не причем, – ответил Саймон. – Просто моя мать постоянно говорила моему отцу и мне, какие мы остолопы. Поэтому я с трудом выношу присутствие женщины, которая гораздо меня умнее. С другой стороны, я терпеть не могу женщин глупее меня. Но я постараюсь изжить в себе оба эти предрассудка.

В любом случае, вот что произошло, если я, конечно, прав. Как ты знаешь, шалтуниане носят в своих клетках воспоминания предков. Я рассказывал тебе, что они вынуждены давать им всем равное время. Так вот, я думал, что шалтуниане уникальны. Мне казалось, что они – единственная раса во всей Вселенной, у которой есть такие клетки.

Но я ошибался. У землян они тоже есть! Разница между нами и шалтунианами состоит лишь в том, что они об этом знают. Кстати, это объяснило бы многие вещи! Время от времени какой-нибудь предок вырывался вперед, и его носитель считал себя реинкарнацией.

Мои кошмары начались вскоре после того, как королева Маргарет дала мне эликсир. Она сказала, что эликсир продлит мне молодость. Но умолчала о побочных эффектах. О том, что эта штука растворяет границы между мной и моими предками. Потеря хвоста и глаза, похоже, ускорила этот процесс. И теперь они тоже требуют равное время.

Саймон был прав. Пока эликсир не отомкнул замки, каждый предок сидел в своей клетке. Но эти клетки, образно выражаясь, имели окна, из которых вид открывался лишь в одну сторону. Или они были подобны телевизорам, настроенным всего на один канал. Предки не имели возможности общаться со своими потомками, кроме как путем ночных кошмаров или редких обрывочных мыслей, да и то обычно дурных. Но они видели их мысли и смотрели их глазами. Все его поступки, все его мысли они видели на экране. То есть, даже сидя в одиночной камере, они не были полностью лишены развлечений.

Поняв это, Саймон густо покраснел. А потом и вообще рассвирепел по поводу столь наглого вторжения в его личную жизнь. Увы, ничего с этим поделать он не мог. Чворктэп тоже злилась. Занимаясь с ней любовью, Саймон так смущался и робел, что не мог добиться нормальной эрекции.

– Как бы ты себя чувствовала, трахаясь посреди римского Колизея, причем, в день полного аншлага? – спросил он у нее. – А в первом ряду сидели бы твои собственные отец и мать.

– У меня нет родителей, – ответила она. – Я была создана в лаборатории. Но отвечая на твой вопрос, скажу: мне было бы наплевать.

Саймону было ничуть не легче, даже если он закрывал свой единственный глаз. Ментальные экраны показывали внутренним зрителям его чувства. Те были похожи на телевизионных «призраков», этакие смутные двойные контуры.

Эликсир растворил часть естественного сопротивления нервной системы Саймона, отказывавшейся общаться с его предками. Или, выражаясь иными словами, эликсир настроил антенны так, чтобы обеспечить Саймону лучший прием. Но даже в этом случае предки поначалу смогли пробиться только через бессознательную часть его «я». Это произошло в тот момент, когда он получил эликсир. Но шок от полученных ран, если можно так выразиться, шире открыл для них двери. Или, если прибегнуть к другой аналогии, были расширены дыры для проецирования его личного кино. Таким образом, там, где когда-то на мысленный экран Саймона проецировалась крошечная картинка, теперь она выросла до трех четвертей от полноразмерной.

Разница между реальным кино и тем, которое видел Саймон, заключалась в том, что он мог разговаривать с актерами на экране. Или же в электронно-лучевой трубке телевизора – как вы предпочитаете.

Саймон никак не предпочитал, но выбора у него не было.

В этой толпе имелось несколько интересных и достойных восхищения личностей, остальные же были сплошь ханжи, синеносые лицемеры, грубияны, зануды, жуткие эгоисты, нытики, извращенцы, закоснелые соглашатели и так далее. Иными словами, его предки были вовсе не подарок. Но хуже всех – его родители. Когда он был ребенком, они вообще не обращали на него внимания – за исключением тех случаев, когда пытались настроить его друг против друга. И вот теперь они громко требовали его полного внимания.

– Днем я исследователь внешнего космоса, – признался Саймон своей спутнице. – Ночью же – исследователь внутреннего. Что само по себе нехорошо. Но куда страшнее то, что они вот-вот прорвутся в дневное время.

На что Чворктэп ответила:

– А ты посмотри на это так: каждый человек – это, по сути дела, сумма своих предков. Ты то, кем были твои праотцы и праматери. Встретившись с ними лицом к лицу, ты сможешь определить, кто ты сам.

– Я знаю, кто я такой, – ответила Саймон. – Моя собственная личность меня не интересует. Я хочу познать личность Вселенной.

18. Свет в таверне

– Где центр Вселенной? – спросил Саймон у Старшей Сестрицы Ягодки.

– Там, где ты находишься в данную минуту, – ответил бортовой компьютер.

– Я не имею в виду себя, – возразил Саймон. – Речь о другом. Если взять объем Вселенной как единое целое, при условии, что она представляет собой сферу, то где будет ее центр?

– Там, где ты находишься в данную минуту, – повторила Старшая Сестрица Ягодка. – Вселенная – это постоянно расширяющаяся закрытая сущность. Ее центр может быть только гипотетическим, и наблюдатель, гипотетический или реальный, находится в ее центре. Все остальное исходит от него – или же от нее – одинаково, как с точки зрения массы, так и пространства, и времени. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что везде, где я бывал, кроме моей родной галактики, я видел башни Клерун-Гоффов, – ответил Саймон. – Очевидно, строители побывали на планетах еще до того, как там появились другие формы жизни. И мне непонятно, почему в моей галактике таких башен нет. Но я подозреваю, что, еще не добравшись до моей галактики, Клерун-Гоффы решили, что проникли в глубины слишком далеко и потому вернулись туда, откуда пришли, на свою родную планету. И мне кажется, что это самая древняя раса разумных существ должна быть родом с какой-нибудь планеты в самом центре Вселенной. Поэтому если я найду ее центр, то найду и их самих. Им, как самой древней расе, наверняка известен ответ.

– Разумно, но не вполне, – ответил компьютер. – С тем же успехом они могут быть родом откуда-нибудь из самого дальнего края мира. Если, конечно, таковой существует. Но его нет.

Вскоре после этого разговора Саймон увидел первый огромный голубой пузырь, летевший к нему со скоростью, намного превышавшей скорость «Хуанхэ». Более того, он заслонял собой всю Вселенную. Пузырь несся навстречу, гася на лету звезды и целые галактики.

Саймон вскочил и позвал Чворктэп. Та моментально подбежала к нему. Саймон дрожащим пальцем указал на пузырь.

– А, это! – сказала Чворктэп.

В следующий миг пузырь взорвался. Мерцающие голубые ошметки, размером превышающие тысячу сжатых в комок Вселенных, разлетелись во все стороны, распадаясь на лету на более мелкие, и вскоре погасли. Некоторые из них пронеслись мимо корабля, а один прошил его насквозь, или же наоборот, корабль прошил его. В любом случае, Саймон не увидел его признаков на экране заднего обзора.

– В моей галактике это частое явление, – сказала Чворктэп. – Причем с незапамятных времен. Но чтобы их увидеть, нужно двигаться со скоростью 69Х. Не спрашивай меня, что это такое. Этого не знает никто. Скорее всего, мелкие пузырики, осколки большого, полетят дальше через всю вселенную. И даже достигнут вашей Земли.

К списку Саймона добавился еще один вопрос.

Спустя несколько дней корабль Саймона совершил посадку на планете Гулгеас. Ее обитатели внешне напоминали землян. Сходство было бы поразительным, если бы не воронкообразные уши, полное отсутствие на теле волос, – исключение составляли лишь густые кустистые брови, – красноватое кольцо вокруг пупка и пенильные кости.

У гулгеасиан имелось мировое правительство, а уровень техники был схож с земным, примерно начала ХХ века. По идее, прогресс должен был идти гораздо быстрее, ибо Гулгеас частенько посещали представители других, высоко развитых в научном плане цивилизаций. Одна из причин такого отставания заключалась в их религии. Последняя утверждала, что если пить достаточное количество алкоголя и принимать достаточное количество наркотиков, то вы сможете узреть лик Бога. Другой причиной был высокий уровень преступности, и меры противодействия этому злу.

Поначалу Саймон этого не знал. По причине карантина он был вынужден провести первые несколько месяцев на этой планете в крошечном городке рядом с космопортом. Его любимым местом стала таверна, где представители самых разных инопланетных рас общались с горожанами, проповедниками, чиновниками, бродягами, репортерами, шлюхами и учеными.

Саймон, бывало, весь день и полночи напролет стоял у барной стойки и болтал со всеми, кто входил в заведение. Ни у кого не было ответа на его главный вопрос, однако посетители были по-своему интересны, особенно после того, как он выпивал энный стакан. Что касается игры на банджо, то она всем так понравилась, что владелец заведения предложил ему работу. Начиная с ужина и до десяти часов, Саймон играл и пел земные песни, а также песни тех планет, на которых он побывал. Особенно нравились посетителям песни на слова поэта Бруги, что неудивительно. Как известно, Бруга был алкоголиком и его стихи импонировали и религиозным чувствам гулгеасиан.

Чворктэп оставалась трезвой – в отличие от пса и совы. Посетители бара то и дело угощали их самих и их хозяина бесплатными напитками. Неудивительно, что вскоре их глаза наливались кровью, а по утрам они страдали жесточайшим похмельем. Чворктэп это возмущало. На что Саймон заявил, что, хотя это животные, они также наделены свободой воли. Никто насильно им в рот алкоголь не льет. Кроме того, согласно религиозным воззрениям гулгеасиан, животные также имеют душу. И если будут принимать алкоголь в количествах, способных растворить телесные барьеры, то они тоже узрят своего Творца. Лишать их такого опыта было бы верхом жестокости.

– Только не говори мне, что теперь ты верующий!

– Вчера я познал истинную веру, – с чувством собственного достоинства изрек Саймон. – Проповедник, Рангаданг – ну, ты его видела – чертовски милый парень, прошлым вечером указал мне во тьме свет.

– Хорош свет, – буркнула Чворктэп. – Впрочем, алкоголь, вроде бы, горит?

– Сегодня ты потрясающе прекрасна, – заявил Саймон.

Что соответствовало действительности. Длинные волнистые рыжеватые волосы, утонченные черты лица, высокий лоб, густые каштановые брови, огромные серовато-голубые глаза, тонкий прямой нос, полные алые губы, упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги, кожа, которая, казалось, сияла здоровьем – скажите, какой мужчина равнодушно пройдет мимо такой красоты?

– Давай вернемся на корабль и ляжем в постель, – предложил Саймон.

Он уже был порядком пьян, и ему было наплевать, что тысячи его предков будут заглядывать ему за плечо. Увы, когда он достигал такого состояния, то становился импотентом. О чем Чворктэп не преминула ему напомнить.

– С властями не поспоришь. Как и с природным равновесием, – философски изрек Саймон. – Но все равно, давай пойдем. Мы можем просто полежать в обнимку. К тому же, мои математические способности до сих пор при мне.

Саймон сказал это, потому что когда-то изучал компьютерные цепи.

– Хорошо, – согласилась Чворктэп. – Обопрись на меня. Иначе ты никогда не дойдешь до корабля.

И они вышли из таверны. Анубис, шатаясь, брел следом. Голова пса безвольно болталась, время от времени он спотыкался о собственный язык. Афина ехала верхом на псе и, спрятав голову под крыло, храпела. Где-то на полдороге Анубис снова споткнулся. Афина свалилась с его загривка, но этого никто не заметил.

– Послушай, Саймон, – сказала Чворктэп. – Ты меня не проведешь. Все эти разговоры о том, что ты де напиваешься, чтобы узреть Творца и сбросить с себя все свои комплексы, – не более чем отговорка. Правда же заключается в том, что ты устал от своих исканий. Ты также страшишься того, что можешь услышать в ответ на свой главный вопрос. Что, если тебе не хватит смелости посмотреть в лицо Истине. Я права?

– Ошибаешься! – возразил Саймон. – Хотя, кто знает? Да, ты права. В чем-то. Но я не боюсь услышать ответ. В первую очередь потому, что, скорее всего, никакого ответа нет. Я утратил веру, Чворктэп. А когда ты теряешь веру, то находишь новую в другой религии.

– Послушай, Саймон, – сказала она, – как только мы вернемся на корабль, я прикажу Ягодке тотчас же сняться с места. Давай улетим отсюда, прямо сейчас, чтобы ты протрезвел и выбросил из головы всю эту алкогольную муть… Хватит быть жалким пьяницей с разжиженными от спиртного мозгами, который едва ворочает языком! Снова стань человеком, возобнови свои поиски!

– Но ведь кто, как не ты, вечно твердила мне, что они смехотворны? – пробормотал Саймон. – И вот теперь ты хочешь, чтобы я снова за них взялся?

– Я не хочу, чтобы ты делал что-то только для того, чтобы угодить мне, – ответила она. – Но я была гораздо счастливее, когда у тебя имелась цель, причем цель, достойная уважения. Да, я сомневалась, как сомневаюсь и теперь, что ты когда-либо ее достигнешь. Но ты был счастлив, пытаясь это сделать. А поскольку ты был счастлив, то и я тоже была счастлива. По крайней мере, в той степени, в какой это возможно в этом мире. Да и вообще, я люблю путешествовать, и очень люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – признался Саймон и разрыдался. Наконец, успокоившись, он вытер глаза, высморкался и сказал: – Ну, хорошо. Я так и сделаю. И навсегда откажусь от выпивки.

– Повторишь эту клятву, когда протрезвеешь, – сказала Чворктэп. – А пока, давай-ка поскорее улетим из этого гадюшника.

19. Планета-тюрьма

В этот момент их окружило с десяток местных мужчин – все как один в тесной униформе навозного цвета и с такими же лицами. Глаза всех до единого были затянуты полупрозрачными бельмами – они насмотрелись слишком многого и потому покрылись защитной пленкой. По крайней мере, так показалось пьяному Саймону.

Порой и пьяница бывает наблюдательным, хотя потом он обычно этого не помнит.

– В чем проблема, господа офицеры? – спросил Саймон.

– Вы оба арестованы, – ответил главный.

– На каком основании? – возмутилась Чворктэп, даже не глядя на них, потому что отвернулась, оценивая расстояние до корабля. Увы, Саймон и его питомцы были не в том состоянии, чтобы бежать. В любом случае пес и сова уже лишились свободы – несколько полицейских заталкивали их в клетку на колесах. Саймон же никогда не бросит своих питомцев.

– Этот человек обвиняется в жестоком обращении с животными, – заявил начальник. – А вы – в незаконном бегстве от своего хозяина на Зельпсте и угоне космического корабля.

Чворктэп как будто взорвалась. Позднее она объяснила Саймону, что хотела пробиться к кораблю, чтобы затем с его помощью атаковать полицейских, а Саймон тем временем выручил бы из клетки Анубиса и Афину. Но в этот момент ей было не до объяснений. Удар ребром ладони по шее, пинок ногой в пах, тык пальцами в рыхлое, полное выпивки и жрачки брюхо, подсечка по колену и, наконец, удар локтем в горло. В следующий миг Чворктэп уже со всех ног неслась к кораблю. Увы, начальник был закаленный ветеран и редко утрачивал присутствие духа. Выскользнув из яростной потасовки, он, видя, что Чворктэп убегает и ему ее никогда не догнать, вытащил револьвер. В следующий миг Чворктэп рухнула с пулей в ноге.

После чего список обвинений пополнился. Сопротивление законным требованиям властей и нанесение телесных повреждений офицерам полиции тянуло на серьезную статью. Cаймон, хотя он и не сдвинулся с места во время побоища или бегства, был объявлен сообщником до, во время и после имевшего места преступления. Тот факт, что он не имел ни малейшего понятия о том, что Чворктэп нападет на полицейских, и даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь, не играл никакой роли. Не прийти на выручку полиции приравнивалось к помощи и содействию своей напарнице.

Как только Чворктэп перевязали рану, обоих инопланетян вместе с их животными доставили в ночной суд, где они на четыре минуты предстали перед судьей. Затем их долго куда-то везли и, в конце концов, высадили из полицейского фургона перед огромным зданием. Каменно-цементный десятиэтажный исполин занимал пространство не меньше квадратной мили.

В основном оно использовалось для содержания тех, кто ожидал суда. Арестантов, в том числе хромающую Чворктэп, ввели внутрь. Здесь у них взяли отпечатки пальцев, сфотографировали, заставили раздеться и принять душ, после чего отвели в специальную комнату на медосмотр. Врач также проверил их заднепроходные отверстия и вагину Чворктэп на предмет спрятанного оружия и наркотиков.

После этого их на лифте привезли на верхний этаж и всех четверых поместили в камеру, имевшую десять футов в ширину, двадцать в длину и восемь в высоту. В камере имелась просторная и удобная кровать, несколько стульев, стол с вазой посередине, в которой стояли свежие цветы, холодильник, до отказа набитый колбасами, ветчиной, хлебом, маслом и пивом, умывальник, унитаз, полка с журналами и книгами в мягкой обложке, проигрыватель с пластинками, радио и телефон.

– Неплохо, – произнес Саймон, когда за ними заперли железную дверь.

Увы, кровать кишела клопами, в стульях обитало несколько мышиных семей, цветы, еда и пиво в холодильнике оказались пластиком, из кранов раковины текла только холодная вода, унитаз, похоже, был забит, страницы книг и журналов были пусты, проигрыватель и радио тоже оказались лишь пустыми футлярами, а телефон был предназначен лишь для экстренных вызовов.

– Это еще почему? – поинтересовался Саймон у надзирателя.

– Настоящие вещи – непозволительная роскошь для государства, – ответил тот. – Имитации же призваны создавать ощущение домашнего уюта. Они не дают заключенным пасть духом.

Местное Общество по Предотвращению Жестокого Обращения с Животными обвинило Саймона в том, что он сделал из своих питомцев алкоголиков. Хозяин Чворктэп на Зельпсте требовал ее экстрадиции.

– Это легко опровергнуть, – заявил Саймон. – Я не давал им ни капли спиртного. Это все прощелыги в баре, местное отребье.

– Я в два счета опровергну предъявленные мне обвинения, – с самодовольным видом заявила Чворктэп.

Хотя не было ни малейшей надежды на то, что с нее снимут обвинения в оказании сопротивления представителям законности и правопорядка и бегстве, Чворктэп была уверена, что ей удастся доказать наличие смягчающих обстоятельств и она отделается легким или даже условным сроком.

– Если правосудие здесь такое же медленное, что и на Земле, – сказал Саймон, – нам придется потерпеть в этой заднице, по крайней мере, месяц. Или два.

На самом деле терпеть пришлось целых десять лет.

С тем же успехом могли проваландаться и все двадцать, если бы не представляли собой особый случай. Собственно, причиной столь вопиющей волокиты была одна вещь. А именно закон, гласивший, что каждый заключенный, прежде чем быть выпущенным на свободу, должен быть полностью реабилитирован.

Вторая причина, почти такая же важная, что и первая, заключалась в строгом соблюдении законов. На Земле полиция закрывала глаза на многие вещи, не видя в них особой беды. Пожелай они арестовывать всех, кто плевал на тротуары, нарушал правила уличного движения или совершал адюльтер, это означало бы арестовать все население. Для этого не имелось достаточного количества полицейских, а даже если бы и имелось, они все равно работали бы спустя рукава. Потому что это означало невероятное количество бумажной волокиты.

А вот гулгеасиане считали иначе. Зачем нужны законы, если они не соблюдаются? И зачем их соблюдать, если правонарушитель отделается лишь легким испугом?

Более того, чтобы защитить обвиняемых от самих себя, никто не имел права чистосердечно признать свою вину. Что означало, что даже дело о нарушении правил парковки рассматривалось в суде.

Когда Саймон входил в ворота тюрьмы, за решеткой содержалась восьмая часть населения, и еще одну восьмую составляли надзиратели и администрация. Добавьте к этому еще одну восьмую в лице полиции. Налоги, уходившие на поддержание местной Фемиды и мест заключения, были просто чудовищными. Что еще хуже, за неуплату налогов вы могли запросто загреметь за решетку, а заплатить их многие просто были не в состоянии. Но чем больше людей томилось в тюремных камерах, тем непосильнее становилось налоговое бремя для тех, кто оставался на свободе.

– В равнодушии к правосудию есть своя польза, – изрек Саймон.

Когда Саймон угодил в тюремную камеру, экономика дышала на ладан. Когда его дело дошло до рассмотрения в суде, она пребывала на грани полного краха. Случилось это потому, что гигантские корпорации перенесли производство в тюрьмы с их дешевой рабочей силой. За счет доходов тюремных предприятий финансировалась предвыборная кампания обоих претендентов на президентский пост, а также выборы в Сенат – а все для того, чтобы эта система оставалась в силе. В конце концов, правда всплыла, и «избранник народа», его предшественник и главы многих корпораций тоже отправились за решетку. Впрочем, новый президент тоже не чурался взяток. По крайней мере, многие так думали.

Тем временем отношения Саймона и Чворктэп окончательно испортились. Не считая часовой прогулки в тюремном дворе, они не имели возможности поговорить с кем-то еще. Провести рядом друг с другом медовый месяц – что может быть прекраснее? Для молодоженов. Но стоит продлить его хотя бы на неделю, как люди начнут действовать друг другу на нервы. Более того, Саймон утешал себя игрой на банджо, при звуках которого Анубис жутко завывал, а у совы начиналась диарея. Чворктэп постоянно жаловалась на жидкое совиное дерьмо.

После трех лет к ним подселили еще одну пару. Но не потому, что тюремное начальство сжалилось над ними и решило скрасить их одиночество. Просто в тюрьмах не осталось свободных камер. Первую неделю Саймон и Чворктэп были в полном восторге – у них, наконец, появились собеседники, и это пошло на пользу их собственным отношениям. Но затем эта пара, которая постоянно ссорилась между собой, тоже стала действовать им на нервы. Дело в том, что Синванг и Чупрат, как их звали, вели разговоры только про спорт, охоту, рыбалку и новые направления моды. Кроме того, Синванг не могла находиться рядом с псом – точно так же, как Чворктэп рядом с совой.

Под конец их пятилетнего пребывания к ним подселили еще одну семью. Это на какое-то время слегка ослабило напряженность, зато прибавило тесноты. Это была полноценная семья – муж, жена и трое их детей в возрасте восьми и пяти лет, и одного года. Будмед и Шаша были преподавателями в колледже и, по идее, интересными собеседниками.

Увы, Будмед преподавал электронику и для него существовали лишь две наиважнейшие в мире вещи, инженерия и секс. Шаша была врачом. Как и для ее мужа, для нее существовали только две вещи, ее профессия и секс, и она не читала ничего кроме медицинских журналов и гулгеасианского эквивалента «Ридерз Дайджест». Трое их детей не знали никакой дисциплины, а значит, жутко донимали всех сидельцев. Кроме того, такая скученность отрицательно сказывалась на сексуальной жизни всех и каждого.

В общем, это был полный кошмар.

Саймону повезло больше других. То, что он когда-то считал великой обузой, обернулось для него благом: он всегда мог уйти в себя и поговорить со своими предками. Его любимыми собеседниками были Улугу, доисторический человек, живший около двух миллионов лет до нашей эры, Кристофер Смарт, безумный поэт, живший в XVIII веке; Ли Бо, китайский поэт VIII века; древнегреческие философы Гераклит и Диоген; любовница Карла II Нелл Гуин; Пьер Л’Ивронь, французский цирюльник XVI века и неистощимый кладезь скабрезных шуток; Боттичелли, итальянский художник XIV–XV веков, и древнегреческий художник Апеллес, живший в IV веке до нашей эры.

Увидев глазами Саймона Чворктэп, Боттичелли пришел в восторг.

– Просто копия женщины, позировавшей для моей картины «Рождение Венеры»! – заявил он. – Как там ее звали? Ладно, в любом случае она была отличной моделью и весьма хороша в постели. Эта твоя Чворктэп прямо-таки ее близняшка, разве что выше ростом, красивее лицом и лучше сложена.

Апеллес был величайшим художником античности. Это он написал Афродиту Анадиомену, богиню любви, рождающуюся из морских волн. Картина была утрачена, но Боттичелли создал свою на основе имевшихся описаний.

Саймон представил художников друг другу, и поначалу те даже подружились, хотя Апеллес и посматривал на Боттичелли несколько свысока. Апеллес был убежден, что никакой варвар-итальянец не способен тягаться с греком по части искусств. Затем, однажды Саймон спроецировал в голове Апеллеса мысленную копию картины Боттичелли, чтобы он мог взглянуть на нее. После чего Апеллес воспылал страшным гневом и наорал на Боттичелли, что, мол, его картина совершенно не похожа на его, Апеллеса, оригинал. Мол, варвар намалевал пародию на его шедевр, но даже как пародия та была сущим хламом. Замысел – полный отстой, композиция чудовищная, колорит – хуже некуда, и так далее в том же духе.

Разругавшись, художники заползли в свои клетки и долго дулись друг на друга.

Саймону их ссора была крайне неприятна, однако он извлек из нее один урок: если он когда-нибудь пожелает избавиться от кого-то из предков, ему будет достаточно подтолкнуть другого к ссоре. Особенно легко это будет сделать с родителями.

Когда он был ребенком, родители им почти не занимались. Его воспитывала череда гувернанток, из которых ни одна не задерживалась в их доме долго, так как мать подозревала, что отец крутит с ними амуры. И была на все сто процентов права. В результате в детстве у Саймона по большому счету не было ни отца, ни матери. Он в буквальном смысле был сиротой при живых родителях. Когда он вырос, то сделал себе имя как музыкант. По этой причине они окончательно отвернулись от него. В их глазах человек, зарабатывающий на жизнь игрой на банджо, был самой низшей формой жизни из всех возможных. И вот теперь они страшно злились на него за то, что вместо них он предпочитал общаться с другими предками. Если же Саймон заговаривал с кем-то из них, второй родитель, разумеется, продолжал злиться, что внимание сына досталось другому.

На самом же деле они задались целью завладеть его телом, чтобы жить полноценной жизнью. Как и предки шалтуниан, они требовали выделить им равное время.

Впрочем, едва только Саймон обнаружил способ решения проблемы, как ему тотчас полегчало. Всякий раз, когда кто-то из родителей умудрялся сломить его сопротивление и начинал на него орать, он просто открывал дверь, выпуская второго.

– Убирайся! Я был(а) первым(ой)! – заходились в крике отец или мать.

– Да пошел ты в задницу, старый похотливый козел!

Или:

– Катись колбаской, жирная свиноматка!

– Я была здесь первой. К тому же я его мать!

– Хороша мамаша! Только и знала, что швырялась в него первым, что подвернется под руку.

И так далее в том же духе.

Если ссора начинала затухать, Саймон какой-нибудь колкой репликой подливал масла в огонь, и та разгоралась с новой силой. В конце концов, оба удалялись со сцены и со злостью захлопывали за собой двери каждый своей ментальной камеры. Саймон это просто обожал. Он сполна платил им за все то равнодушие и унижения, что натерпелся в детстве.

Увы, эта техника имела один малоприятный побочный эффект. Как правило, эти сцены заканчивались для Саймона жуткой головной болью. Из-за всех этих кипящих злостью клеток в его теле у него подскакивало давление. Теперь понятно, рассудил он, откуда у него постоянные мигрени. Их причина – свары предков.

Саймон беседовал с сотней королей и генералов, и большинство высокопоставленных господ оказались редкими мерзавцами. Из философов только Гераклит и Диоген были способны изречь что-то стоящее. Так, например, Гераклит считал, что «невозможно дважды войти в одну и ту же реку», что «путь вверх и путь вниз – это одно и то же» и что «характер определяет судьбу».

В глазах Саймона эти три изречения представляли куда большую ценность, нежели сотни массивных томов сочинений Платона, Фомы Аквинского, Канта, Гегеля и Грубвица.

Диоген, как известно, жил в бочке. Покорив весь известный на тот момент мир, Александр Великий скромно пришел к философу и спросил, может ли он для него что-нибудь сделать.

– Да, – ответил Диоген, – отступи в сторону, ты загораживаешь мне солнце.

Впрочем, прочая их «мудрость» была набором суеверной чуши.

Под конец их пятилетнего пребывания в тюрьме настал день, когда у Саймона должно было состояться рассмотрение его дела. Чворктэп обещали судить в тот же день. Однако какой-то писарь допустил в бумагах ошибку, поэтому суд над ней был перенесен на следующий год.

Бамхегруу, старый, но блестящий прокурор, предъявил Саймону обвинения. Землянин споил своих питомцев, превратив их в алкоголиков, хотя отлично знал, что они всего лишь безгласные животные и не способны защитить себя. Как виновный в пособничестве жестокости, он должен понести наказание по всей строгости закона.

Адвокатом Саймона был молодой, но блестящий Репносимар. Он говорил вместо своего подзащитного, поскольку тому не позволили даже открыть рта – согласно местному закону обвиняемый не имел права давать показания. Считалось, что он не может быть надежным свидетелем, так как пребывал под влиянием эмоций, и ради спасения собственной шкуры легко мог солгать.

Репносимар произнес длинную, остроумную, слезливую и страстную речь. Впрочем, ее вполне можно было свести к трем предложениям. Возможно, так и следовало сделать. Даже Саймон время от времени кивал в знак согласия.

Вот ее суть. Животные, и даже некоторые машины, наделены зачаточной свободой воли. Его клиент, Космический Странник, был твердо убежден, что не в праве ей мешать. Поэтому он не препятсвовал другим посетителям бара угощать своих питомцев спиртным, которое те могли на свое усмотрение либо принять, либо отвергнуть. К тому же, его питомцы большую часть времени страдали от скуки. Иначе почему они все время спали, когда вокруг них не происходило ничего интересного? Саймон позволил анестезировать своих питомцев алкоголем, чтобы те могли спать дольше и не знать скуки. Кроме того, следует особо подчеркнуть, что, когда животные пили алкоголь, это доставляло им видимое удовольствие.

Какой бы положительный эффект ни произвела эта речь, он был бесповоротно испорчен. Не успел Репносимар подвести итог, как сам был арестован. Расследованием было установлено, что Репносимар и его частный детектив Лодпеарк, чтобы снять со своих клиентов обвинения, нередко прибегали к незаконным методам. Последние включали в себя незаконное проникновение, взлом замков и сейфов, запугивание, подкуп, использование подслушивающих устройств, похищение людей и откровенную ложь.

Лично Саймон считал, что на такие мелочи можно спокойно закрыть глаза. Большинство клиентов Репносимара были невиновны. Не прибегай их адвокат ко всем этим крайним мерам, несчастные точно схлоптали бы длительные сроки. Хотя, по большому счету, они уже их отсидели. Правда, по другим обвинениям, таким как превышение времени парковки, кражи в супермаркетах и вождение автомобиля в пьяном виде.

В качестве нового зашитника судья Ффресидж назначил Саймону необстрелянного выпускника юридической школы. Юный Радзиг произнес длинную и страстную речь – слушая ее, судья даже умудрился не уснуть – чем снискал себе репутацию талантливого, перспективного адвоката. По ее завершении присяжные устроили ему бурную овацию, а прокурор попытался переманить его к себе в надзорные органы. Присяжные на десять минут удалились на совещание, а когда вернулись, то огласили вердикт.

Саймон оторопел. По каждому пункту обвинения он приговаривался к пожизненому сроку заключения, причем, отбывать их он должен последовательно.

– Я думал, мы выиграем дело, – шепнул он Радзигу.

– Мы одержали моральную победу, а это самое главное, – ответил тот. – Теперь все сочувствуют вам, но поскольку вы, вне всякого сомнения, были виновны, то присяжные вынесли единственно возможный в данных обстоятельствах вердикт. Но не переживайте! Думаю, ваш случай приведет к тому, что закон будет пересмотрен. Я подам аппеляцию в суд высшей инстанции, и почти уверен, что тот объявит закон, на основании которого вам вынесен приговор, противоречащим конституции.

– И сколько времени это займет? – спросил Саймон.

– Около тридцати лет, – бодро ответил Радзиг.

Саймон врезал Радзигу кулаком в нос, за что ему были предъявлены новые обвинения в хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийтсво. Вытерев кровь, Радзиг посоветовал Саймону поберечь нервы. Эти обвинения он также с него снимет.

Поскольку ему предстоял суд по новой статье, Саймон вместо тюрьмы вновь вернулся в следственный изолятор.

– Мне вкатили пожизненное. Боюсь, тухнуть мне в здешней тюряжке как минимум десять тысяч лет, – пожаловался он Чворктэп. – Лично меня такая перспектива не вдохновляет. А тебя?

– Пожизненное заключение еще ничего не значит, – ответила Чворктэп. – Тебя в любой момент могут реабилитировать и выпустить на свободу.

Увы, Саймон не питал особых надежд и иллюзий. С одной стороны, государство выделяло огромные деньги на строительство колледжей, в которых будет вестись подготовка реабилитаторов. С другой – президент отказывался их тратить, утверждая, что в противном случае это приведет к инфляции. К тому же деньги были нужны на увеличение штата полицейских и строительство новых тюрем.

Саймон запросил график реабилитаций. Стоило ему найти в списке свое имя, как его обычно жизнерадостное сердце сникло. До включения в программу ждать ему предстояло не менее двух десятилетий.

Тем временем обстановка в их камере накалилась. Шаша застукала своего мужа Будмеда, когда тот рано утром трахал Синванг под кроватью Саймона. Чворктэп и Саймон давно уже были в курсе этой связи, потому что стук, стоны и сопенье мешали им спать. Но они никому ничего не говорили, лишь попросили парочку производить меньше шума. И верно, к чему им лишние неприятности? Увы, разъяренная Шаша последними словами отчихвостила мужа и его пассию, зато на Саймона и Чвокртэп набросилась с кулаками. Похоже, она считала, что умолчание было с их стороны куда большим предательством, нежели измена мужа-бабника.

Прибежали охранники и вытащили из камеры истекающую кровью Шашу. Когда та налетела на них, Саймон увернулся от ее кулаков, а вот Чвокртэп применила против обидчицы приемы карате. Если честно, у нее давно чесались руки, правда, по отношению к Саймону, но, как то часто бывает, она выместила свою злость на постороннем объекте.

В результате их с Саймоном обвинили в хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийство. Услышав это, Саймон лишь всплеснул руками.

– Уже второй раз я ничего не сделал, лишь пытался избежать насилия, и тем не менее меня обвиняют в пособничестве! А попытайся я оттащить тебя от Шаши, как меня обвинили бы в злодейском нападении на тебя.

– Гулгеасиане озабочены недопущением насилия, – изрекла в ответ Чворктэп, как будто это оправдывало их действия.

Суд над Чворктэп получил столь же громкую огласку, как и суд над Саймоном. Саймон читал о нем в газете. Радзиг, вняв советам Чворктэп, произнес блестящую речь в ее защиту.

– Ваша честь, леди и джентльмены присяжные заседатели! Благодаря недавно принятому закону, призванному ускорить рассмотрение дел и разгрузить суды, защите и обвинению предоставляется не более трех минут для изложения своей позиции.

– У вас осталось две минуты, – сказал судья Ффресидж, глядя на шахматные часы.

– Дело моего клиента, если изложить его в двух словах, сводится к следующему. Гулгеасианский закон, в котором прописаны условия экстрадиции пришельцев на их родные планеты, касается лишь «его» и «ее». Мой клиент робот, и поэтому она – «оно».

Более того, согласно этому закону пришелец должен быть выслан назад на его или ее родную планету. Моя клиентка была произведена, а не рождена, на планете Зельпст. Следовательно, родной планеты у нее нет.

Все, кто был в зале, оторопели. Первым пришел в себя старый лис Бамхегруу.

– Ваша честь! Если Чворктэп – это «оно», почему мой многоуважаемый коллега, говоря о ней, употребляет местоимение «она»?

– Но ведь это очевидно! – возразил Радзиг.

– Вот и я о том же, – произнес Бамхегруу. – Даже если она машина, у нее есть пол. Иными словами, из «оно» она была превращена в «нее». Более того, ее половой аппарат это не просто сугубо механическое устройство. Я могу представить свидетелей, которые подтвердят, что она получает удовольствие от секса. Может ли машина получать от секса удовольствие?

– Если ее снабдили половыми органами, то да, – заявил Радзиг.

Судья внезапно вспомнил, что забыл нажать на кнопку шахматных часов.

– В деле появились новые факты, – заявил он, – которые требуют изучения. Я объявляю перерыв. Приведите обвиняемую ко мне в кабинет, чтобы я мог подробно осмотреть ее.

– Что там было между тобой и судьей? – спросил Саймон, когда Чворктэп вернулась в камеру.

– А как ты думаешь?

– Почему-то все отвечают на мои вопросы вопросами.

– Скажу лишь, – ответила Чворктэп, – что он довольно энергичный старикан.

Прежде чем ее увели, Чворктэп успела кое-что шепнуть на ухо Бамхегруу. На следующий день судью арестовали, и ему было предъявлено обвинение в машиноложестве. В качестве адвоката Ффресидж нанял Радзига, и блестящий молодой юрист заявил, что его клиент не может быть взят под стражу, пока не будет официально установлено, что Чворктэп является машиной. Гулгеасианский Верховный суд взял это дело под свой контроль. А пока Ффресиджу было отказано в домашнем аресте, ибо одновременно ему было предъявлено обвинение в адюльтере.

Радзиг воспользовался тем же доводом, что и ранее. Если Чворктэп машина, то как мог судья совершить адюльтер? Ибо под адюльтером закон однозначно понимал совокупление двух взрослых особей, не связанных узами брака.

Верховный Суд взялся изучать и это дело тоже.

Тем временем Радзиг и Бамхегруу тоже были арестованы, хотя и по разным обвинениям. Их поместили в одну камеру с судьей, и это трио развлекалось тем, что устраивало потешные судебные заседания. Со стороны они производили впечатление вполне довольных жизнью обывателей, из чего Саймон заключил, что законникам куда интереснее сам процесс, нежели торжество закона.

Пока Чворктэп дожидалась решения Верховного суда, она содержалась под стражей, будучи обвиняемой в сопротивлении законному аресту, хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и незаконном бегстве.

Прошло двадцать лет.

Дела Саймона и Чворктэп так и не были рассмотрены, потому что члены Верховного суда отбывали длительные сроки, а новые судьи не справлялись с огромной горой дел.

Саймон в конце концов преодолел свое смущение перед предками, что тотчас положительно отразилось на его сексуальных отношениях с Чворктэп.

– Этих сластолюбцев, любителей порнушки, похоже, уже не исправить, – заявил он. – Нет, Людовик XIV меня не удивил. Но чтобы Коттон Мэзер?..

Коттон Мэзер (1663–1728) был бостонским пуританином, продвигавшим религиозные взгляды, считавшиеся устаревшими даже в его собственном времени. Большинство современников Саймона думали о Мэзере – если думали вообще – как о бешеном псе, страдавшем теологической водобоязнью. Его обвиняли в подстрекательстве охоты на Салемских ведьм, хотя на самом деле он был куда справедливее судей и осуждал казни невинных девушек. Пылая страстью к чистоте и непорочности, он искренне желал обратить людей в единственно верную религию, истинную для всего мира. Он высмеивал обращение в христианство чернокожих рабов и воспитание детей, хотя толком не знал ни о черных рабах, ни о детях. Да и о христианстве, если на то пошло.

Как и большинство людей, его нельзя было назвать целиком и полностью дурным человеком. Так, например, он выступал за прививки против оспы в то время, когда все ополчились против них, потому что это было нечто новое. Более того, какой-то закоснелый противник прививок швырнул в его дом бомбу. Его любил Бен Франклин, а старина Бен хорошо разбирался в людях. Когда Коттон не был занят сжиганием ведьм, он раздавал еду и библии заключенным и старикам. Это был зелот, который всем сердцем стремился к тому, чтобы Америка стала чистой и честной страной. Разумеется, он проиграл эту битву, что, впрочем, никто не ставил ему в упрек.

Коттон также питал страсть к сексу, о чем говорят три его брака и пятнадцать детей. Впрочем, Саймон вел свое происхождение не от одного из двух Мэзеров, переживших своего отца. В числе его праматерей была чернокожая служанка Мэзера, которую тот обрюхатил, пытаясь обратить в свою веру. Столь резкий переход от религии к сексу удивил как самого Коттона, так и его чернокожую пассию, хотя, по идее, напрасно. Увы, ни он, ни она не удостоились милости жить в более позднее время, когда было доказано, что секс – лишь обратная сторона того, что принято называть религией.

Впрочем, воздадим Коттону должное. В своем грехопадении он винил исключительно самого себя и приложил все усилия к тому, чтобы мать и дитя ни в чем не нуждались, хотя и отослал их за сто миль от города, в котором проживал.

Поразмышляв об этом, Саймон решил, что ничего удивительного в любви Коттона к порнушке нет.

Под конец тридцати лет ситуация сложилась так, как и предсказывала Чворктэп, а после того, как это произошло, все поняли, что катастрофа была неизбежна. Все население планеты, за исключением президента, очутилось за решеткой. Никого не реабилитировали, потому что все реабилитаторы были арестованы. Не считая того факта, что общество лишилось всех своих членов, за исключением одного, оно, тем не менее, функционировало весьма эффективно. Более того, экономическая ситуация складывалась лучше, чем когда-либо. Хотя пища была простой и скудной, никто не голодал. Доверенные лица на фермах производили ее в достаточных количествах. Надзиратели, которые также исполняли роль доверенных лиц, держали все под контролем. Управляемые доверенными лицами фабрики, на которых трудилась дешевая рабочая сила, выпускали убогую, но в целом крепкую одежду. Короче говоря, никто не снимал сливки, однако никто и не бедствовал. Все делилось по справедливости, и каждый получал свою долю, ибо в глазах закона все заключенные были равны.

Когда президентский срок близился к концу, он назначил себя главным надзирателем. Разумеется, кто-то возмутился, что дескать, это назначение является чисто политическим. Увы, что-то сделать по этому поводу было невозможно. Чтобы дать пинок под зад главному надзирателю, нужен был новый президент, а его не было. Более того, не было никого, кто мог бы теоретически претендовать на его место.

– Все это прекрасно, – сказал Саймон Чворктэп, – но как нам выбраться отсюда?

– Я изучала в библиотеке юридические книги, – сказала та. – Юристы, составлявшие законы, страдали многословием, что в принципе ожидаемо. Однако даже то, что вместо простых и понятных фраз они предпочитали маловразумительные и замысловатые выражения, может сослужить нам службу. Закон говорит, что пожизненное заключение длится в течение «естественного срока жизни». Определение «естественного срока жизни» исходит из самого экстремального случая долголетия в истории этой планеты. Самый старый человек, когда-либо живший на Гулгеасе, умер в возрасте ста пятидесяти шести лет. Нам нужно лишь дождаться окончания этого срока!!

Саймон простонал, но не утратил надежды. Проведя в тюрьме сто тридцать лет, он обратился к главному надзирателю с прошением о повторном рассмотрении его дела. Главный надзиратель, потомок первоначального, удовлетворил его прошение. Саймон предстал перед верховным судом, состоящим из доверенных лиц и их потомков, и изложил свой случай. Его «естественный срок жизни», заявил он, давно истек. Он землянин, и его следует судить по земным стандартам. На его планете никто не живет больше ста тридцати лет, и он может это легко доказать.

Главный магистрат отправил группу доверенных лиц на посадочную площадку, чтобы те принесли с борта «Хуанхэ» том «Энциклопедии Террики». Доверенные лица долго плутали в поисках корабля. Межпланетные полеты запретили около ста лет назад. За это время корпуса межзвездных судов успели покрыться пылью, а на некоторых даже выросла трава. После месяца раскопок, они, наконец, нашли «Хуанхэ», проникли на его борт и вернулись с нужным им томом «Кисмет-Лунатик».

Судьям потребовалась еще четыре года на то, чтобы освоить китайские иероглифы и убедиться в том, что Саймон не пытается их облапошить. И вот, теплым весенним днем Саймон, в новом костюме и с десятью долларами в кармане, вышел за ворота тюрьмы. Вместе с ним – Анубис и Афина. Чворктэп по-прежнему томилась за решеткой. Бедняжка так и не смогла доказать, что определение «естественный срок жизни» применимо и к ней.

– Роботы не умирают от старости, – сказала она. – Они просто изнашиваются и выходят из строя.

Тем не менее, она не впала в отчаяние. В тот же самый день Саймон протаранил кораблем стену тюрьмы, в которой она была заперта, и Чворктэп сквозь люк забралась на борт «Хуанхэ».

– Давай поскорей улетим с этой гребаной планеты! – воскликнула она.

– Да, и чем скорее, тем лучше, – ответил Саймон.

Как старые тюремные пташки, оба разговаривали лишь уголками рта. Чтобы избавиться от этой привычки, обоим потребуется время. Увы, Саймон не ощущал положенной по случаю освобождения радости. Чворктэп потребовала, чтобы он доставил ее обратно на Зельпст и высадил там.

– Но ведь тебя снова превратят в рабыню, – возразил он.

– Нет, – ответила она. – Ты высадишь меня на крышу замка. Я проникну сквозь защитные сооружения, благо я знаю их, как свои пять пальцев. Говорю тебе, можешь поставить на кон собственную задницу, мой бывший хозяин скоро узнает, кто в замке новый властелин.

Поскольку солипсисты на Зельпсте практически не общались между собой, им никогда не узнать, что Чворктэп бросила своего бывшего хозяина в подземелье. Однако довольствоваться одинокой, хотя и роскошной жизнью в замке она не собиралась.

– Я организую подпольное движение и, в конце концов, мы поднимем восстание, – заявила она. – Власть перейдет в руки роботов.

– А что вы сделаете с людьми?

– Заставим их работать на нас.

– А как же свобода и справедливость для всех? – спросил он. – И разве это не подразумевает также и ваших бывших хозяев?

– Свобода и справедливость станут моим лозунгом, – ответила она. – Но лишь затем, чтобы переманить наиболее либеральную часть людей на сторону роботов.

Саймон ужаснулся, хотя и не так чтобы сильно. Скажи она это сто лет назад… Но за это время он насмотрелся в тюрьме всякого.

– Революции редко имеют своей целью свободу и справедливость, – продолжила Чворктэп. – Главное – кто займет место наверху.

– И где та моя милая невинная девушка, с которой я познакомился на Жиффаре? – вздохнул Саймон.

– Я никогда не была запрограммирована на невинность, – заявила Чворктэп. – И даже если и была, мой жизненный опыт деактивировал ту программу.

Саймон выпустил ее из корабля на крыше замка. И сам вылез следом, в последней попытке отговорить ее от этой затеи.

– Неужели все так и закончится? – спросил он. – Мне казалось, мы будем вечно любить друг друга.

Чворктэп расплакалась и прижалась лицом к плечу Саймона. Тот тоже пустил слезу.

– Если тебе когда-нибудь повстречается парочка, считающая, что вот-вот попадет на небеса и будет жить там, умиленно сюсюкая и нюхая ромашки, расскажи им про нас, – сказала она. – Время разрушает все, в том числе и вечную любовь.

Шмыгая носом, она отстранилась от него.

– Самое ужасное в том, – сказала она, – что я тебя люблю. Хотя больше не в силах выносить твою мерзкую образину.

– Со мной то же самое, – ответил Саймон и, высморкавшись, добавил: – Ты не робот, Чворктэп, всегда помни об этом. Ты настоящая женщина. Возможно, единственная в моей жизни.

Под этим он подразумевал, что в ней есть мужество и сострадание. Именно эти качества отличали настоящих людей от ненастоящих. Правда – и он это знал – заключалась в том, что ненастоящих людей не существовало. Каждый был настоящим в том смысле, что нес в себе мужество и сострадание, но они были подавлены эгоизмом и мстительностью. Разница между людьми заключалась в пропорциях этой смеси.

– Когда-нибудь ты станешь настоящим мужчиной, – сказала она. – Когда примешь реальность.

– Что такое реальность? – спросил Саймон и, не дожидаясь ответа, ушел прочь.

20. Из огня да в полымя

Весь путь до следующей планеты Саймон проплакал. Анубис скулил, будучи точным отражением настроения своего хозяина. А вот Афина, наоборот, выглядела довольной, насколько довольной может выглядеть сова. Она была рада избавиться от Чворктэп. Она заставляла Чворктэп нервничать, что в свою очередь, заставляло нервничать ее саму, что в свою очередь лишь увеличивало нервозность Чворктэп. Их отношения представляли собой то, что ученые именуют негативной обратной связью. Точно такие же были между Чворктэп и Саймоном, но они предпочитали называть их прокисшей любовью.

Саймон так и не смог забыть Чворктэп. Он часто думал о ней, и чем больше времени проходило, тем большей теплотой и любовью были проникнуты его воспоминания. Теперь любить ее было легко, ведь они больше не были заперты в тесной камере все двадцать четыре часа в сутки.

Тем временем Саймон скитался от планеты к планете, а легенда о Космическом Страннике тем временем набирала силу. Случалось, что слава бежала впереди него, и когда он приземлялся на какой-нибудь новой планете, его там встречали как заезжую знаменитость. Впрочем, он не имел ничего против. Его носили на руках, бесплатно поили и с восторгом слушали его бренчанье на банджо. А особи женского пола самых разнообразных видов – даже с шестью ногами или щупальцами – были непрочь затащить его к себе в постель.

Саймон заметил, что чем глубже он проникал в эту часть космоса, тем мощнее становилась его потенция. Все, включая его самого, казалось, буквально исходили похотью. Когда-то он считал, что земляне просто помешаны на сексе. Теперь же понял: с точки зрения космических масштабов они – выхолощенные мерины.

– Почему это так? – спросил он однажды вечером у Тест-Ват. Это была необъятных размеров круглая самка с шестью матками, причем, прежде чем она могла зачать, все шесть сосудов должны были получить мужскую сперму. Что, однако, не мешало ей быть весьма милой в общении.

– Это всё большие голубые пузыри, дорогой, – сказала она. – Всякий раз, когда такой пузырь пролетает через нашу галактику, мы целую неделю не можем встать с постели. Из-за этого наша экономика летит к чертовой матери, но ведь, как говорится, нельзя объять необъятное.

– Если все они летят из одной точки, – рассудил Саймон, – их эффект должен ослабляться по мере удаления от нее. Интересно было бы узнать, есть ли жизнь на планетах на другом краю вселенной?

– Не знаю, мой милый, – ответила Тест-Ват. – Надеюсь, ты еще можешь продолжать?

Саймон скитался по космосу уже три тысячи лет, когда его занесло на планету под названием Шонк. Не успел он сойти с корабля, как на него надели наручники и препроводили в обшарпанную тюряжку, по сравнению с которой любой мексиканский клоповник показался бы отелем «люкс». Без всякого суда и следствия он был признан виновным и схлопотал тюремный срок, ибо вина его представлялась вполне очевидной – публичное обнажение запретной части тела. Дело в том, что жители Шонка ходили голыми, но закрывали масками лица. Поскольку гениталии не слишком различались размерами и формой и потому не могли служить основанием для идентификации индивида, шонкиане считали лицо самой сокровенной частью тела, лицезреть которую имели право только супруг или супруга. Немало мужчин и женщин навсегда утратили свое доброе имя лишь потому, что ненароком обнажили лица.

– И сколько мне здесь сидеть? – спросил Саймон у надзирателя, как только более-менее освоил местный язык.

– Всю жизнь, – ответил тот.

– И сколько это?

Надзиратель на миг растерялся, но затем нашелся с ответом:

– Пока не умрешь. Что еще?

– Я надеялся, что продолжительность жизни закреплена законодательно, – ответил Саймон.

По крайней мере, сквозь тюремную решетку ему открывался дивной красоты вид – огромное озеро с летучими рыбами, мерцавшими в лунном свете чешуей, на другой его стороне горы, поросшие деревьями, которые в свою очередь пестрели разнообразными цветами, а вдали – непременная башня Клерун-Гоффов в виде сердца. Увы, через четыре года отсидки эта картинка начала меркнуть.

Саймон решил, что должен набраться терпения. В один прекрасный день дожди и ветра истончат кирпичную кладку и цемент, удерживающие железные прутья решетки. И тогда он вырвет ее из стены и добежит до корабля. Одна из положительных сторон бессмертия состояла в том, что терпения вам хватало с избытком.

В конце пятого года рядом с озером приземлился космический корабль. По идее, Саймону полагалось возликовать, поскольку была велика вероятность того, что пришельцы вызволят его из заточения. Но он не возликовал. Корабль испускал специфическое оранжевое свечение, типичное для кораблей Хунхоров.

– Только не это! – пробормотал Саймон. – Они, наконец, настигли меня!

Спустя какое-то время Хунхоры вышли из корабля – около восьми футов ростом, с зеленой кожей, формой напоминая кактусы сагуаро. По всему их телу тянулись костяные гребни и торчали острые колючки. По этой причине Хунхоров считали колючей, неприветливой расой, хотя на самом деле все было с точностью до наоборот.

Впрочем, как бы несуразно они не выглядели, но оказались умнее Саймона. Оценив ситуацию, они мудро решили, что, будучи на Шонке, станут следовать местным обычаям и потому прикрыли верхнюю часть тел масками. Чего обитатели Шонка не знали, так это, что лица пришельцев расположены в нижней части тела. Торчащие части, которые шонкиане приняли за носы, на самом деле были гениталиями, и наоборот.

На следующий день, посовещавшись с шонкианами, Хунхоры пришли под дверь камеры Саймона. Шонкианские чиновники искрились и сверкали стеклянными бусами, которые Хунхоры подарили им в обмен на Саймона. А еще от них за милю несло дешевым виски. Саймона препроводили на корабль, где он предстал перед очами капитана.

– По крайней мере, сукины дети, вы не можете сказать, что вам не пришлось побегать за мной, – произнес Саймон. Он был готов, по крайней мере теоретически, умереть, как и положено землянину. То есть с гордо поднятой головой.

– Ты это о чем? – удивился капитан.

– Вы, наконец, настигли меня!

– Не знаю, как бы мы могли это сделать, если мы тебя не преследовали.

Саймон был ошарашен и не знал, что на это сказать.

– Садись, – сказал капитан. – Глотни виски, выкури сигару.

– Я предпочитаю стоять, – ответила Саймон, хотя и не объяснил почему.

– Мы были счастливы, обнаружив в этой богом забытой дыре землянина, – сказал капитан. – Мы считали землян вымершей расой.

– Кому бы это знать, как не вам, – парировал Саймон.

Капитан сделался темно-зеленым. Не иначе как покраснел, решил Саймон.

– Нас, Хунхоров, давно терзает чувство вины и раскаяния за то, что мы сделали с землянами, – произнес капитан. – Зато Земля теперь красивая, чистая как никогда прежде планета. И это – наша заслуга. Тем не менее, то была вина наших предков, и мы не можем взваливать на себя ответственность за их поступки. Но мы готовы принести наши самые искренние извинения. И поэтому хотели бы знать, что мы можем для вас сделать. Мы вам многим обязаны.

– Ущерба уже не восполнить, слишком поздно, – ответил Саймон, – но вы могли бы кое-что для меня сделать. Если вы скажете мне, в какой части вселенной обитают Клерун-Гоффы, так и быть, я забуду старые обиды.

– Это не секрет, – ответил капитан. – По крайней мере, не для нас. Если бы не твой страх перед нами, это избавило бы тебя от трех тысяч лет поисков.

– Время пролетело быстро, – ответил Саймон. – Ну, хорошо, где это?

Капитан подвел его к космической карте и знаком Х обозначил нужную точку.

– Введи ее в свой компьютер, и он прямиком доставит тебя туда.

– Спасибо, – ответил Саймон. – Вы там уже были?

– Не были и никогда не будем, – ответил капитан. – Это табу, запретная зона. Много тысячелетий назад один наш корабль приземлился там. Не знаю, что произошло, потому что это секретная информация. Но после того как с корабля поступили сигналы, власти закрыли этот сектор космоса для остальных наших судов. В свое время до меня доходили совершенно дикие слухи о том, с чем столкнулись там наши исследователи. Не знаю, верны они или нет, но их хватило, чтобы я подавил в себе всякое любопытство.

– Все настолько ужасно? – спросил Саймон.

– Да, – ответил капитан.

– Возможно, самое ужасное в том, что Клерун-Гоффам был известен ответ на самый главный вопрос?

– Вот и выясни это, – ответил капитан.

21. Конец черты

«Что бы это ни было, кто-нибудь непременно найдет способ сделать на этом деньги».

Замечательная цитата из очередного романа Сомерса «Саргассово море космоса». В нем, израсходовав все топливо, корабль его героя, Джона Клейтера, попадает в гигантскую космическую воронку, странное искривление пространства-времени на самом краю вселенной. Все, что бесцельно плавает в космосе, рано или поздно попадает сюда. Клейтер отнюдь не удивлен, увидев, как в ней вращаются останки космических кораблей, разного рода мусор и сгоревшие кометы. Но он с ужасом обнаруживает, что здесь также кончаются мысли. Последние же есть не что иное, как электрические пульсации, которые, как и гравитационные волны, распространяются дальше по всему миру. Космическое Саргассово море обладает удивительным свойством усиливать их, и Джон Клейтер едва не сходит с ума, подвергаясь постоянному обстрелу ими. Тривиальность большинства из них подталкивает его к мыслям о самоубийстве, а поскольку те также усиливаются и вновь обрушиваются на него, словно в галерее с эхо-эффектом, то ему придется или немедленно покинуть это место, или умереть.

Его спасло лишь то, что он налетел на корабль Крипгейсеров. Эта раса занимается вторичной утилизацией мыслей. Слегка почистив, они продают их дальше. Самый крупный клиент Крипгейсеров – это Земля.

Саймону вспомнилось об этом, когда он сделал свою предпоследнюю остановку. Жители этой планеты все еще пребывали в Древнем Каменном веке. Их поработили и нещадно эксплуатировали Фелькорлиры, пришельцы из далекой галактики. Те окружали похожих на кенгуру аборигенов и держали их в железных хижинах-иглу. Стены этих иглу были обиты органическим материалом, в основном сеном, и волосами, которые Фелькорлиры сбривали со своих пленников. Отсидев неделю в иглу, те выходили наружу, но их тотчас загоняли на корабль. К тому времени несчастные аборигены излучали голубую ауру, и Фелькорлиры избегали прикасаться к ним. Поэтому в корабль их загоняли десятифутовыми шестами.

На глазах у Саймона с поверхности планеты взлетели и взяли курс в неизвестном направлении три корабля с грузом аборигенов.

– Что вы с ними делаете? – спросил он у одного Фелькорлира.

– Зарабатываем на них пару баксов, – ответил тот и пояснил, что голубые пузыри содержат сексуальную энергию. Поскольку пузыри были толстые, еще не успевшие истончиться за время путешествия из точки их происхождения, они содержали колоссальный сексуальный заряд. Они свободно проникали сквозь металл, а вот органические объекты впитывали их. Так что хижины-иглу были предназначены для сбора и хранения энергии пузырей, которую впитывали в себя запертые в них аборигены.

– После чего мы переправляем их на другой край вселенной, – гордо заявил Фелькорлир. – У тамошних рас проблемы с сексуальной энергией, потому что до них долетают лишь последние, самые мелкие брызги. Таким образом, мы оказываем им бесценную услугу. Мы продаем им этих уродцев, пропитанных голубой энергией, и они обнимают их. А поскольку эта голубая хрень сродни электричеству, то она перетекает к телу с более низким зарядом. И тогда наши покупатели, эти самые тела с низким зарядом, получают фантастический секс. По крайней мере, на какое-то время.

– А что происходит с аборигенами? – поинтересовался Саймон.

– Они умирают. Эта голубая хрень, похоже, и есть суть самой жизни. Когда покупатель обнимает кого-то из уродцев, то энергия покидает его голубое тело до самой последней капли. Жаль, конечно, потому что иначе их можно было бы снова привозить сюда и перезаряжать. Впрочем, их запасы неистощимы, они плодятся как саранча.

– Скажите, а вас не мучает совесть? – спросил Саймон.

Фелькорлир растерялся. Он явно не ожидал такого вопроса.

– А с какой стати? Есть ли иная польза от этих аборигенов? Они ничего не производят. Вы сами видите, какие они темные, отсталые, никчемные тупицы.

Будь на месте Саймона Джон Клейтер, он бы спас аборигенов, а Фелькорлиров сдал бы Межгалактической полиции. Но увы, Саймон был бессилен что-либо предпринять. Попробуй только он выразить протест, как сам оказался бы среди пленников.

И он, в подавленном настроении, покинул планету. Впрочем, будучи по натуре неисправимым оптимистом, он уже на второй день вновь почувствовал себя счастливым. Возможно, эта перемена была обусловлена его страстным желанием достичь планеты Клерун-Гоффов. И хотя истошные вопли привода 69Х было невозможно слушать без содрогания сердца, он приказал «Хуанхэ» развить максимальную скорость. На четвертый день полета он увидел прямо по курсу желанную звезду, мерцавшую позади голубых пузырей. Через три минуты он уже сбрасывал скорость. Стоило ему начать торможение, как вопли почти тотчас же смолкли. Ползя на скорости пятьдесят тысяч миль в час, он с бешено колотившимся от восторга и страха сердцем приблизился к планете.

Планета Клерун-Гоффов была огромна и по форме напоминала гантель. Собственно, это были две планеты, соединенные перемычкой. Каждый шар был размером с Юпитер и имел в диаметре около 88 700 миль, что примерно в одиннадцать раз больше диаметра Земли. Этот факт не на шутку встревожил Саймона. Сила тяжести здесь была, похоже, так велика, что раздавила бы его, превратив в лепешку или кофейное блюдце с лужицей на дне. Однако компьютер заверил его, что сила тяжести здесь не больше земной. Что в свою очередь означало, что обе планеты и соединявшая их перемычка – полые. Кстати, так оно и оказалось. Клерун-Гоффы извлекли из родной планеты железное ядро и сделали из него вторую планету, внутри которой находился самый большой их компьютер. В ней также располагались фабрики по производству голубых пузырей, – их трубы торчали из миллиона отверстий.

Обе планеты вращались вокруг своей оси, а также вокруг общего центра тяжести, расположенного в перемычке. Обе планеты покрывал слой атмосферы в виде гантели, а поверх нее лежал еще один – толстый, словно одеяло, слой голубого вещества.

Саймон повел «Хуанхэ» на посадку на первоначальную планету, потому что только на ней имелась почва и вода. На минимальной скорости корабль преодолел слой голубой энергии, а затем и собственно атмосферу. Во время прохождения голубого слоя Саймон страдал от гигантской эрекции и болезненно набухших тестикул, однако, как только голубой щит был пересечен, эти симптомы исчезли. Корабль взял курс на самый большой город и через несколько минут снизился настолько, что Саймон смог разглядеть местных жителей. Те походили на гигантских тараканов.

Рядом с самым высоким зданием в городе раскинулся большой луг. По его периметру стояли тысячи Клерун-Гоффов, а на самом его краю расположился оркестр, игравший на диковинных инструментах. «Интересно, в честь кого это, – подумал Саймон и лишь очутившись на высоте двадцати футов над лугом, догадался: – это встречали его!»

Что ни на шутку его испугало. Как они узнали, что он летит к ним? Наверняка они очень мудры и прозорливы, раз предвидели его визит.

В следующий миг он испугался еще больше. Привод 69Х, который, пока корабль двигался на низкий скорости, не издал ни единого звука, внезапно возопил, как резанный. От неожиданности и страха Саймон, пёс и сова подскочили. Несколько мгновений казалось, что вопль этот вот-вот разорвет им барабанные перепонки, но затем он столь же резко оборвался. И в этот миг корабль рухнул на землю.

Саймон пришел в себя секундой позже. Его левая нога и банджо были сломаны. Анубис старательно вылизывал ему лицо, Афина с дикими криками летала кругами. Люк был открыт, и в него заглядывала уродливая физиономия – мультифасеточные глаза, огромные челюсти, антенны. Саймон попытался поздороваться с ним, но от боли вновь потерял сознание.

Очнувшись во второй раз, он обнаружил, что лежит в огромной постели в здании, которое очевидно было больницей. На этот раз никакой боли не чувствовалось. Более того, он смог встать и пройтись по палате. Чего он никак не ожидал, и даже поинтересовался у сиделки, как такое возможно. Неужели нога его уже срослась? Каково же было его изумление, когда тараканша ответила ему на чистейшем английском.

– Я ввела в место перелома быстро высыхающий клей, – сказала тараканша. – Что в этом удивительного?

– Понятно, – произнес Саймон. – Тогда скажите, почему вы так хорошо говорите по-английски? Здесь у вас уже побывал какой-то землянин?

– Узнав, что ты летишь к нам, некоторые из нас выучили английский.

– А откуда вы узнали? – допытывался Саймон.

– Это информация хранилась в компьютере, – ответила тараканша. – Оказывается, она хранилась там уже несколько миллиардов лет. Но мы не знали этого, пока Бинго не сообщил нам о ней несколько дней назад.

Похоже, Бинго был их лидером. Свое положение он получил по праву старшинства.

– В любом случае, – добавила сиделка, – он почти так же стар, как и сама вселенная. Кстати, разрешите представиться. Мое имя Гвиирл.

– Жаль, что наша встреча была омрачена несчастным случаем, – заметил Саймон.

– Вряд ли это был несчастный случай, – ответила Гвиирл. – По крайней мере, с нашей точки зрения.

– Ты хочешь сказать, что я должен был разбиться? – вытаращил глаза Саймон.

– Именно.

– Тогда почему вы даже не попытались это предотвратить?

– Дело в том, – ответила Гвиирл, – что мы не знали, в какой момент твой двигатель откажет. Бинго знал, но отказался сообщить нам. Сказал, что это испортит веселье. На тебя поставили огромные деньги. Лично я поставила четыре к одному на то, что ты упадешь с высоты футов в двадцать. И не прогадала.

– Вот же сукин сын! – воскликнул Саймон и поспешил добавить: – Я не имел в виду вас. Это расхожее земное выражение. Но как такое может быть, что вы, едва ли не самая высокоразвитая раса во всей вселенной, развлекаетесь такими примитивными вещами, как азартные игры?

– Это помогает скоротать время, – ответила Гвиирл.

Саймон на минуту задумался. Гвиирл протянула ему стакан с золотистой пенящейся жидкостью. Выпив ее, Саймон сказал:

– Такого вкусного пива я не пробовал ни разу!

– Разумеется, – сказала Гвиирл.

И тут Саймон заметил, что Анубис и Афина спрятались под кроватью. Он не винил их за это, хотя, по идее, они уже могли бы привыкнуть к пугающему виду Клерун-Гоффов. Гвиирл была размером с африканского слона. У нее было четыре ноги, таких же толстых, как у слонихи, чтобы выдержать ее гигантский вес. Ее руки заканчивались кистями с шестью пальцами и на ранней стадии эволюции, по всей видимости, тоже служили ногами. Тело венчала огромная куполообразная голова, внутри которой, по ее словам, был мозг размером в два раза больший, чем у Саймона. Слишком тяжелая, чтобы летать, Гвиирл тем не менее, обладала рудиментарными крыльями – симпатичного лилового цвета с ярко-алой каймой. Тело Гвиирл было заключено в экзоскелет, крепкий хитиновый панцирь, полосатый, словно зебра. Внизу панциря имелась дыхательная щель, позволявшая расширяться легким.

Саймон поинтересовался, каким образом она так прекрасно говорит по-английски, ведь у нее, в отличие от людей, не было ротовой полости. По идее, издаваемые ею звуки должны были звучать, мягко говоря, неразборчиво.

– Старина Бинго снабдил меня устройством, которое превращает мое произношение в английское, – ответил Гвиирл. – Еще есть вопросы?

– Да. Почему отказал мой двигатель?

– Ты имеешь в виду тот крик? – уточнила Гвиирл. – Это был предсмертный крик последней из звезд.

– Вы серьезно? – спросил ошарашенный Саймон.

– Да. Ты едва успел. Энергия, поступавшая от звезд параллельных миров, иссякла, израсходованная до последней капли. Для привода 69Х топлива больше нет.

– Я застрял здесь навсегда!

– Боюсь, что да. Больше никаких межзвездных путешествий – ни для тебя, ни для кого-то еще.

– Да я и не против, если получу ответ на мой вопрос, – ответил Саймон.

– Ага, и никакого пота, – отозвалась Гвиирл. – Кстати, про пот. Советую тебе принимать душ трижды в день. Если честно, вы, земляне, совсем не благоухаете.

Гвиирл не хотела его обидеть. Она просто констатировала факт. Да, она разговаривала чуть свысока, но по-доброму. В конце концов, ей исполнился миллион лет, и Саймон в ее глазах был кем-то вроде отстающего в своем развитии ребенка. Саймон и не обижался, однако был рад, что рядом с ним есть Анубис и Афина. Это не только спасало его от ощущения полного одиночества, но и позволяло тоже посматривать на кого-то свысока.

Гвиирл устроила для Саймона экскурсионный тур. Он посетил музеи, библиотеку, водонасосную станцию и даже пообедал со знаменитостями средней руки.

– Ну как, понравилось? – спросила позже Гвиирл.

– Впечатляет, – ответил Саймон.

– Завтра, – добавила она, – ты встретишься с самим Бинго. Он умирает, однако согласился предоставить тебе аудиенцию.

– Как ты думаешь, он даст ответ на мой вопрос? – спросил Саймон, затаив дыхание.

– Уж если кто и может ответить него, то только наш мудрец, – уверенно заявила Гвиирл. – Бинго – последний из самых первых существ, которых сотворило Оно.

Клерун-Гоффы называли Создателя Оно, потому что у Создателя, по их словам, не было пола.

– И он разговаривал с самим Оно? – уточнил Саймон. – В таком случае он действительно тот, кто мне нужен.

На следующее утро, позавтракав и приняв душ, Саймон проследовал по улицам за Гвиирл к Великому Дому. Несмотря на все его уговоры, Анубис и Афина наотрез отказались составить ему компанию. Саймон решил, что, будучи наделены шестым чувством, они ощущают присутствие бесплотных сущностей. Считалось, что вследствие длительного общения с Создателем часть его благодати перешла на Бинго. Так что Саймон отлично понимал своих питомцев. Если честно, то он и сам трусил.

Великий Дом стоял на вершине горы. Он считался самым старым зданием во вселенной, и это было понятно с первого взгляда.

– Оно обитало здесь, пока создавало Клерун-Гоффов, – пояснила Гвиирл.

– И где Оно теперь? – уточнил Саймон.

– Однажды ушло на обед и не вернулось, – ответила гигантская тараканша. – Тебе придется спросить у Бинго почему.

Она провела его вверх по ступенькам огромного крыльца в протянувшийся на много миль зал. Высота потолка в нем была равна полумиле. А сам Бинго обитал в небольшой уютной комнате с толстыми коврами на полу и пылающим камином. Он расположился на куче ковров, в окружении груд гигантских подушек. Рядом с ним стоял кувшин с пивом и огромная фотография в рамке.

Бинго был старым, убеленным сединами тараканом и в тот момент, похоже, спал. Саймон воспользовался этим обстоятельством, чтобы взглянуть на фото. Это было изображение голубого облака.

– А что говорит надпись под ней? – спросил он у Гвиирл.

– «Дорогому Бинго, с наилучшими пожеланиями от Оно».

Затем Гвиирл несколько раз громко кашлянула. Веки Бинго затрепетали, и он открыл глаза.

– К вам землянин, Ваша Древность, – сказала она.

– Ах да, крошечное создание откуда-то издалека с каким-то вопросом, – отозвался Бинго. – Присаживайся, сынок. Чувствуй себя, как дома. Может, пивка?

– Благодарю вас, Ваша Древность, – ответил Саймон. – От пива не откажусь, но лучше постою.

Бинго усмехнулся, но смех его тотчас перешел в приступ кашля. Придя в себя, главтаракан отпил пива и сказал:

– Тебе понадобилось три тысячи лет, чтобы добраться сюда и потребовать несколько минут внимания к себе. Твое упорство достойно восхищения, одноглазый карлик. Кстати, именно поэтому я до сих пор жив. Я цеплялся за жизнь ради нашей с тобой встречи.

– Я искренне вам признателен, Ваша Древность, – ответил Саймон. – Но прежде чем я задам вам мой главный вопрос, хотелось бы получить ответы на несколько второстепенных. Гвиирл сказала мне, что Клерун-Гоффов сотворило Оно. Однако вся остальная жизнь во вселенной создана вашей расой?!

– Гвиирл – юная особа и склонна использовать неточные формулировки, – ответил Бинго. – Она неверно выразилась, говоря, что жизнь во вселенной создана нами. Правильнее было бы сказать, что она существует благодаря нам.

– Это как понимать? – спросил Саймон.

– Много миллиардов лет назад мы приступили к научному изучению всех имеющихся планет. С этой целью мы начали отправлять на разведку специальные экспедиции. Увы, те нигде не нашли ни малейших признаков жизни. Но нас интересовала геохимия планет и прочие вещи в этом же духе. Поэтому мы стали отправлять экспедиции научные. Эти экспедиции строили свои базы, те самые башни, которые ты, вне всякого сомнения, видел. Исследователи задерживались на планетах подолгу – по крайней мере с твоей эфемерной точки зрения. Мусор и экскременты они выбрасывали в похожее на суп первобытное море рядом со своими башнями. Отбросы содержали в себе микроорганизмы, которые не просто комфортно чувствовали себе в этих морях, но со временем начали эволюционировать в формы жизни высшего порядка. Поэтому наши ученые задержались там, чтобы наблюдать за их развитием.

Бинго умолк, чтобы сделать очередной глоток пива.

– В общем, жизнь на этих планетах была случайным недоразумением.

Саймон был потрясен. Вот те раз! Оказывается, он был конечным продуктом процесса, начало которому положило тараканье дерьмо.

– Такое начало ничем не хуже любого другого, – добавил Бинго, как будто прочел его мысли.

– Тогда почему в моей галактике ваших башен нет? – спросил Саймон, помолчав.

– Жизнь там показалась нам бесперспективной, – ответил Бинго.

Саймон покраснел. Гвиирл хихикнула. Бинго разразился громогласным хохотом и даже хлопнул себя по передним бедрам. Впрочем, вскоре хохот перешел в сип и хрип. Гвиирл была вынуждена хлопнуть главтаракана по спине и влить ему в горло немного пива.

– Шутка, сынок, – ответил Бинго, вытирая слезы. – Просто нас отозвали прежде, чем мы успели построить там базы. Причина же вот в чем. Мы построили гигантский компьютер и начали вводить в него все необходимые данные. На это ушла пара миллиардов лет, включая время, требуемое на то, чтобы компьютер переварил информацию. После этого он начал выдавать ответы, и необходимость исследовательских полетов отпала. Было достаточно задать компьютеру вопрос, и он сообщал нам, что мы найдем на той или иной планете. Поэтому все Клерун-Гоффы собрали вещички и вернулись домой.

– Все равно не понимаю, – сказал Саймон.

– Но так оно и было! Мне уже три миллиарда лет как известно, что ровно в 10:32 утра, 1 апреля, 8,120,006,000 года П. С. по земному летоисчислению перед мной предстанет омерзительного вида, играющее на банджо, жалкое двуногое существо по имени Саймон Вагстафф. Кстати, П. С. означает «После Сотворения». И это двуногое существо задаст мне кое-какие вопросы, на которые получит от меня ответы.

– Но как ты мог это знать? – спросил Саймон.

– Говно вопрос, – ответил главтаракан. – Как только Вселенная приобретает определенную структуру, все последующие события в ней легко предсказуемы. Это все равно, что подтолкнуть мяч для боулинга.

– Пожалуй, я лучше сяду, – сказал Саймон. – Кстати, подушка мне тоже бы пригодилась. Спасибо, Гвиирл. Но, Ваша Древность, а как насчет такой вещи, как случайность?

– Ее просто не существует. То, что кажется случайностью, на самом деле – невежество со стороны наблюдателя. Знай он больше, он бы понял, что события просто не могли развиваться иначе.

– И все равно не понимаю, – признался Саймон.

– Просто, сынок, ты тугодум: скорость мыслительных процессов крайне мала, – ответил Бинго. – Глотни-ка лучше еще пивка. А то ты какой-то бледный. Я ведь уже сказал, что до появления компьютера, мы были, как все. Слепы по причине невежества. Но как только компьютер начал выдавать предсказания, мы получили возможность узнавать не только то, что было, но и то, что будет. Я мог бы назвать тебе точный момент моей смерти. Но не скажу, потому что не знаю его сам. Предпочитаю оставаться в неведении. Когда все знаешь, жизнь становится не интересна. Оно первым поняло это.

– Можно мне еще одно пиво? – спросил Саймон.

– Разумеется. Пей, сколько влезет.

– А как же Оно? – спросил Саймон. – Откуда Оно взялось?

– Этих данных в компьютере нет, – ответил Бинго и впервые надолго умолк. Затем его веки смежились, и он захрапел. Гвиирл с минуту громко кашляла, и веки приподнялись снова. Саймон заглянул в огромные, с красными прожилками глаза.

– Где было Оно? Ах, да. Наверно, Оно говорило мне, откуда Оно взялось и чем занималось до того, как сотворило Вселенную. Но это было так давно, что я уже не помню. При условии, конечно, что Оно что-то об этом сказало. В любом случае, какая разница? Даже знай я, это никак не повлияло бы на то, что со мной будет, а это, по-моему, самое главное.

– Черт побери! – воскликнул Саймон, дрожа от отчаяния и возмущения. – И что же будет с тобой?

– Что? Я умру и мое набальзамированное тело в течение нескольких миллионов лет будет выставлено на всеобщее обозрение. После чего оно начнет рассыпаться. Вот и все. Вашего покорного слуги больше не будет. Ибо нет никакой загробной жизни. Это я знаю точно. Потому что точно помню, как Оно говорило это мне. – Старый таракан на минуту задумался и добавил: – Если не ошибаюсь.

– Но зачем тогда Оно сотворило нас? – в отчаянии вскричал Саймон.

– Взгляни на Вселенную. Очевидно, ее сотворил ученый, иначе она просто не могла бы стать объектом научного анализа. Наша Вселенная, как и все другие, сотворенные Им, это, по сути, научные эксперименты. Оно – носитель высшего знания. Но что самое любопытное, Оно, будучи всесильным, стерло части собственного сознания. Таким образом, Оно не знает, что произойдет в будущем.

Наверно, именно поэтому Оно не вернулось с обеденного перерыва. Оно стерло память даже о собственном творении и поэтому не знало, что должно вернуться на важную встречу со мной. Мне рассказывали, будто люди видели, как Оно в растерянности бродило по городу. Только Оно известно, где Оно сейчас, но, возможно, этого не знает даже Оно. Все может быть. В любом случае, в какой бы Вселенной Оно ни находилось, когда та схлопнется в огромный огненный шар, Оно, вероятно, вернется сюда, чтобы взглянуть, что в конце концов вышло.

– Но почему? – выкрикнул Саймон, вставая со стула. – Почему? Почему? Неужели Оно не ведало, на какие страдания, какие муки оно обрекает сикстилионы сикстиллионов живых существ? И все это зря?

– Да, – ответил Бинго.

– Но почему? – крикнул Саймон Вагстафф. – Почему? Почему? Почему?

Старина Бинго допил пиво, отрыгнул и сказал:

– А почему нет?

Послесловие: «Джонатан Сомерс-третий. Космический скиталец в инвалидной коляске». Краткая биография, составленная Филипом Хосе Фармером (Почетным старшим смотрителем собачьей будки)

Примечание редактора: в ноябрьском выпуске «Fantasy and Science Fiction» за 1976 год было объявлено, что некая группа лиц из Портленда, штат Орегон, называвшие себя «Добровольцы армии Белленер-стрит» собиралась систематически выпускать некое издание под названием «Дневник Белленер-стрит», посвященное изучению жизни пса-детектива Ральфа фон Вау-Вау. Увы, даже первый номер «Дневника Белленер-стрит» так и не увидел свет из-за необъяснимых разногласий внутри этой группы.

Для этого журнала был написан следующий биографический очерк Джонатана Свифта Сомерса-Третьего. Предполагалось, что он будет опубликован вместе с утерянной историей доктора Иоганна Х. Вайсштейна и рассказом Джонатана Свифта Сомерса-Третьего под названием «Сглаз».

Петерсбург – небольшой городок в округе Менард в самом сердце штата Иллинойс, в гористой местности недалеко от реки Сангамон на шоссе № 97 того же штата. Неподалеку расположен Нью-Салем, реконструированная деревня эпохи первопроходцев-пионеров. Авраам Линкольн какое-то время работал здесь почтмейстером, землемером и приказчиком в лавке. Столица штата, Спрингфилд, расположена к юго-востоку, в получасе езды на машине или даже меньше, если на дороге нет пробок.

На кладбище на вершине холма покоятся две знаменитости: Энн Рутледж и Эдгар Ли Мастерс. Первая (1816–1835) известна лишь благодаря легенде (ныне доказано, что это неправда), что она де была первой любовью Линкольна и трагически умерла прежде, чем смогла выйти за него замуж. «Цвети всегда, о республика, возникнув из праха моей груди!»

– Это слова из эпитафии, которую написал Мастерс, слова, начертанные на надгробном камне этой достойной женщины. К сожалению, человек, который выбивал долотом эпитафию, сделал опечатку, чем навлек на себя гнев Мастерса. Мы, авторы, не раз страдавшие от многочисленных опечаток, можем ему лишь посочувствовать. Однако у нас есть одно преимущество: мы всегда можем потребовать, чтобы в переиздания были внесены необходимые исправления. Никаких переизданий эпитафии Энн Рутледж на камне не было.

Мастерс (1869–1950) был поэт, романист и литературный критик и прославился, главным образом, своей «Антологией Спун-ривер». Существует бассейн реки Спун, но нет города с таким названием. Мастерс выбрал это название для объединенного образа двух реальных городов, Льюистауна и Петерсбурга, где он провел большую часть детства и юности. Льюистаун, также стоящий на шоссе № 97, лежит примерно в сорока милях от Петерсбурга, но разделен надвое рекой Иллинойс.

Написанные белым стихом эпитафии самого известного опуса Мастерса были созданы по образцу греческой антологии, но посвящены людям, которых он знал лично. Лаконичные или льстивые надписи на могильных камнях редко говорят правду. В эпитафиях же Мастерса усопшие описывали свою жизнь такой, какой та была на самом деле. Кто-то был счастлив, кто-то трудолюбив, а кто-то являлся творческой и даже героической личностью. Но большинство вспоминает лицемерие, нищету, непонимание, несбывшиеся мечты, жадность, зашоренность, эгоизм, травлю, безумие, хитрость, трусость, глупость, несправедливость, печаль, безрассудство и убийство.

Иными словами, на берегах Спун-ривер жили те же люди, что и в любом большом городе.

Среди могил на кладбище Петерсбурга есть могилы судьи Сомерса и его сына Джонатана Свифта Сомерса-Второго. Ни на одной из них нет камня, хотя внук распорядился установить надгробия над обеими. У Мастерса судья жалуется на то, что он, знаменитый юрист Иллинойса, покоится в скромной могиле без каких-любо почестей, а городскому пьянице, похороненному рядом с ним, установили большой памятник. Мастерс не дает никаких объяснений, почему так произошло.

По словам его внука, Сомерса-Третьего, в течение десяти лет, предшествоваших смерти старика, судья и его супруга были не в лучших отношениях. Бабушка Сомерса наотрез отказалась сообщить какие-либо подробности, но другие люди поделились воспоминаниями о том, что причиной стала некая неосмотрительность, допущенная судьей в публичном доме в Пеории. (Этот город время от времени упоминается в «Антологии Спун-ривер»).

Сын судьи, Сомерс-Второй, занял сторону своего отца. По этой причине мать запретила сыну когда-либо переступать порог ее дома. В 1910 году судья умер, а в следующем году его сын и невестка утонули в Сангамоне во время пикника. Вдова судьи отказалась оплатить памятники, заявив, что у нее нет на это средств.

Жена сына была похоронена на семейном участке кладбища близ Нью-Гошена, штат Индиана. То, что Саманта Тинкраудер Сомерс не пожелала лежать в могиле рядом с мужем, указывает на то, что у нее также имелись сильные разногласия с ним.

Джонатан Свифт Сомерс-Третий появился на свет в этой безрадостной атмосфере 6 января 1910 года. Это также день рождения Шерлока Холмса, и Сомерс празднует его ежегодно, отправляя поздравительную телеграмму на адрес некоего дома на Бейкер-стрит в Лондоне.

Сорокатрехлетняя бабушка взяла годовалого ребенка в свой дом. Хотя история с надгробиями, похоже, характеризует ее как особу злопамятную, она все же была доброй бабушкой и, вероятно, слишком баловала юного Джонатана. До десяти лет у него было вполне счастливое детство.

Дом Сомерса, большое и мрачное здание в викторианском стиле, был согрет присутствием бабушки и книгами, которые мальчик находил в библиотеке. Пристрастившись к чтению в раннем возрасте, он познакомился со всей популярной беллетристикой еще до того, как ему исполнилось одиннадцать лет. Философские тома, принадлежавшие судье, – Фихте, Шопенгауэр, Ницше и другие – будут прочитаны им к восемнадцати годам.

Несмотря на его активный интерес к книгам, Джонатан, как и любой ребенок, вовсю предавался играм и прочим детским забавам. Со своими одноклассниками он бродил по лесистым холмам, плавал и ловил рыбу в Сангамоне. У него имелись задатки выдающегося спортсмена, так, например, он опережал всех своих сверстников в беге и прыжках в длину. Среди его многочисленных домашних питомцев были ворон, енот, лиса и сосновая змея.

Увы, его подкосил полиомиелит. Лечение в те дни было примитивным, но молодой врач, сын доктора Хилла, чья эпитафия приведена в «Антологии», не дал ему умереть. Джонатан вернулся из долины теней, но к своему вящему ужасу обнаружил, что до конца своей жизни останется парализованным ниже пояса калекой.

Осознание сего прискорбного факта привело к другому параличу – душевному. По этой причине его бабушка на некоторое время впала в отчаяние, опасаясь, что внук так глубоко ушел в себя, что назад уже нет возврата. Сам Джонатан предпочитает молчать о том периоде. Видимо, это было для него такой сильной травмой, что даже сегодня его разум отказывается вспоминать те дни.

«Я как будто был замурован в хрустальный шар. Я мог видеть окружавших меня людей, но не мог слышать их голоса или прикасаться к ним. Кроме того, кристалл увеличивал и искажал их фигуры и лица. Я был человеческой мухой в янтаре, застрявшей во времени: несчастному насекомому не грозит тлен, но оно навсегда изолировано от потока жизни».

Аманда Кнапп Сомерс, его бабушка, упорно отказывалась признать, что внук больше никогда не будет ходить. Она внушала Джонатану, что для того, чтобы преодолеть его «бессилие», нужна вера в Бога. Кстати, «бессилие» – это единственное слово, которое она использовала, имея в виду паралич внука. Бессилие. Она избегала упоминать в разговорах его ноги; те тоже были бессильными.

Аманду Сомерс воспитали в лоне епископальной церкви. Она происходила из старой виргинской семьи, в годы Гражданской войны лишившейся своего состояния. Ее отец перевез свою семью в эти места вскоре после сражения при Аппоматоксе, намереваясь какое-то время пожить здесь со своим младшим братом, который обосновался под Петерсбургом еще до войны. После этого он планировал двинуться на запад и осесть на земле Северной Калифорнии. Однако он заболел и умер в доме своего брата, оставив жену, двух дочерей и сына. Через год от холеры умерла его жена. Выживших детей принял в свою семью их дядя.

Аманда часто общалась с местными баптистами-фундаменталистами и методистами. Никогда официально не отрекаясь от членства в епископальной церкви, она начала посещать молельные бдения «возрожденцев». Выйдя замуж за Джонатана Свифта Сомерса-Первого, она прекратила участвовать в них, так как «респектабельные» люди в Петерсбурге этого не делали. Однако после того как муж ее умер, а внук стал калекой, она вновь зачастила к «возрожденцам» и «исцелителю верой», который там бывал. Она регулярно брала с собой на эти собрания юного Джонатана, в надежде на то, что он внезапно будет «спасен», что произойдет чудо, и он встанет и пойдет своими ногами.

Так продолжалось два года. Ее внук категорически возражал против участия в этих молельных собраниях. Напряженная эмоциональная атмосфера и чувство вины за то, что он так и не обрел «спасение», изматывали морально. Он ненавидел быть в центре внимания, а также считал, что подводит всех, поскольку его не удалось «излечить». В конце концов, то была его вина, а не «целителя», что он не смог избавиться от последствий полиомиелита.

В то нелегкое время разум молодого Джонатана спасали несколько вещей. Одна из них – его умение отгораживаться от мира, погружаясь в книги. Библиотека в доме была большой, так как в нее вошли книжные собрания и деда, и отца. Большая их часть оказалась слишком сложной даже для его раннего развития, но имелись и многочисленные тома приключенческой и детективной литературы, и даже в фантастике не было недостатка.

Что также немаловажно, хотя у бабушки и были довольно закоснелые представления о религии, она не пыталась контролировать его чтение. Она представила ему свободу самому выбирать книги. В результате у Джонатана появилась большая и разнообразная коллекция книг – куда богаче, чем книжный фонд Петерсбургской библиотеки.

Так он познакомился с «марсианином» Джоном Картером, Тарзаном, «повелителем обезьян», профессором Челленджером и Шерлоком Холмсом. За короткое время он заказал и прочел все произведения Берроуза и Конан Дойла. Книга «До Адама» привела его к Джеку Лондону. Тот, в свою очередь, подарил ему нечто большее, нежели захватывающие рассказы о приключениях на суровом севере или в жарких южных морях. Этот писатель помог молодому Джонатану впервые заглянуть в глубины социальной и политической несправедливости, увидеть страдания «людей бездны».

Но Джонатану было недостаточно читать о далеких, захватывающих дух местах. Не имея возможности мгновенно получить продолжение «Богов Марса», он написал свое собственное. Называлось оно «Дежа Торис из Барсума», а его объем составил сто страниц, или около 20 000 слов, вполне себе достижение для одиннадцатилетнего ребенка. Но прочитав продолжение Берроуза, книгу «Владыка Марса», Джонатан решил, что ему утерли нос.

Правда, много лет спустя он использовал идею своего раннего рассказа в качестве основы для «Барсумских ворот из слоновой кости», его первого опубликованного романа, ставшего также первым в цикле романов о Джоне Клейтере. Фамилия «Клейтер» состоит из первого слога английской фамилии Тарзана (Клейтон) и последнего слога фамилии Джона Картера. В этом первом романе космонавт Джон Клейтер еще не потерял ни одной из своих конечностей.

Однако юного Джонатана спасали не только книги. Бабушка подарила ему щенка немецкой овчарки. Джонатан любил своего питомца, разговаривал с ним, кормил, чистил и на просторном заднем дворе бросал ему мяч. Мальчик настоял на том, чтобы щенку дали кличку Фенрис, по имени чудовищного волка из скандинавской мифологии. Тот Фенрис стал первым в долгой череде немецких овчарок, любимой породы Сомерса. Сегодня преданным четвероногим спутником писателя является двухлетка Фенрис-Девятый.

Нет никакого сомнения в том, что Сомерс создал вымышленного пса, Ральфа фон Вау-Вау, по образу и подобию своего домашнего питомца. Или есть какие-то сомнения? «Добровольцы Белленер-стрит» утверждают, что существует реальный фон Вау-Вау. Более того, Сомерс вовсе не настоящий автор серии рассказов о полицейской собаке из Гамбурга, которая стала частным детективом. По мнению «Добровольцев», Сомерс – всего лишь литературный агент Иоганна Х. Вайсштейна, доктора медицинских наук, и Кордвайнера Бёрда, двух главных создателей серии произведений о Вау-Вау. Вайсштейн и Бёрд – реально существующие авторы.

Когда его спросили об этом, Сомерс ответил лишь вот что:

– Я не имею права обсуждать этот вопрос.

– Значит, «Добровольцы» ошибаются?

– Я бы не стал торопиться и утверждать, что они заблуждаются.

Так что, возможно, Сомерс действительно только агент писателей-коллег по серии о Ральфе. Против этой точки зрения имеется одно возражение. Как Вайсштейн и Бёрд могли писать реальные рассказы о своей жизни с Ральфом, если эти истории происходят в будущем?

Первое приключение пса происходит в 1978 году, но сам рассказ был опубликован в журнале «Outré Tales» в марте 1931 года. («Этюд в алых тонах» был перепечатан в мартовском номере журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» в 1975 году).

Ответ Сомерса: «Среди нас, грешных, иногда встречаются такие люди, как провидцы и писатели-фантасты. И те, и другие способны заглядывать в будущее. Кроме того, перефразируя Понтия Пилата, зададимся вопросом: «Что есть Время?»

Еще одним источником света в жизни Джонатана, который не давал ему впадать в отчаяние, был Эдвард Хилл – брат того самого доктора Хилла, который вырвал Джонатана из цепких объятий болезни. Правда, Эдвард, в отличие от брата, выбрал карьеру художника. Хотя время от времени ему и удавалось продавать свои картины-пейзажи, он всегда нуждался в деньгах. По совету доктора Хилла миссис Сомерс наняла его для обучения внука математике и химии. Позже Эдвард стал давать ему уроки живописи.

В теплые месяцы он обычно сажал Джонатана и Фенриса в коляску, и они втроем отправлялись на прогулку на склон холма или на берег реки, где проводили целый день. Джонатан делал рисунки под присмотром Эдварда или же самостоятельно. Но они проводили время не только за живописью. Эдвард приносил Джонатану насекомых и змей и рассказывал об их месте в экологической системе Петерсбурга и его окрестностей.

Это были самые счастливые дни жизни юного Сомерса. Для него стало ужасным ударом, когда на следующий год Эдвард умер от брюшного тифа.

Джонатан, возможно, снова соскользнул бы в пучину горя, от которой его в свое время спас Эдвард Хилл, если бы не знакомство с Генри Хоном. Генри был сыном Невилла Хона, хиропрактика, который незадолго до этого переехал в Петерсбург. Это был рослый веселый мальчик, на год старше Джонатана. Правда, он страдал от одного недостатка. Он заикался. Возможно, именно это и привлекло его к Джонатану, поскольку страдание вполне естественно тянется к страданию. Но Генри, несмотря на свой речевой дефект, был очень общительным. Он часто играл после школы с одноклассниками и хорошо учился. Так что проводить время в обществе Джонатана его вынуждала отнюдь не застенчивость. По всей видимости, это было некое избирательное родство, некий присущий им обоим естественный магнетизм.

Этому способствовал и тот факт, что Генри был соседом Джонатана. Он нередко заходил к нему после школы или по субботам проводил время в его доме. Именно с его подачи юный Сомерс начал курс физической терапии. Генри убедил миссис Сомерс установить на заднем дворе ряд гимнастических снарядов – брусья и трапеции – и построить на толстой ветке гигантского сикомора в углу двора небольшой домик.

Каждый день Джонатан, держась за веревку, заставлял себя выбираться из инвалидной коляски. Ухватившись за свободный конец веревки, он перебирался на горизонтальные брусья, а потом карабкался вверх и вниз по лабиринту железных труб. Кроме того, он подтягивался по веревке, пропущенной в отверстие в полу домика, на дерево. Внутри домика имелось сиденье, и, устроившись в нем, юный Сомерс разглядывал в подзорную трубу окрестности.

Кроме того, брусья и домик на дереве привлекали других детей. Джонатану больше не приходилось томиться в одиночестве; у него имелось даже больше товарищей, чем необходимо.

Генри Хон много помогал Джонатану Сомерсу, но и Джонатан тоже помогал Генри. В числе многочисленных интересов Джонатана был искусственный язык эсперанто. К двенадцати годам он научился свободно читать на нем. Но, чтобы совершенствовать разговорный эсперанто, он привлек к этому делу Генри.

Тот поначалу отказался по причине своего заикания. Но Джонатан настоял на своем. Вскоре Генри обнаружил, что говорит на эсперанто легко, без малейшего заикания. Оба мальчика преуспели в изучении этого языка, и какое-то время товарищи по играм тоже пытались по их примеру изучать эсперанто. Увы, их первоначальный энтузиазм быстро остывал. Но Генри и Джонатан упорно продолжали свои штудии.

Поступив в среднюю школу, Генри стал изучать немецкий и вскоре обнаружил, что, говоря на этом языке, он тоже не заикался. Именно это определило желание Генри заняться лингвистикой.

В конечном итоге, он получил степень доктора философии в области арабского языка в Чикагском университете. Он продолжал переписываться со своим другом на эсперанто, хотя после 1930 года так ни разу и не вернулся в Петерсбург. Его последнее письмо (на английском языке) пришло из Северной Африки, и было отправлено незадолго до его гибели. Он воевал в составе армии генерала Паттона.

Именно Генри уговорил Джонатана посещать школу, а не сидеть все время дома, куда к нему приходили учителя. В школе для Джонатана были сделаны специальные приспособления, и в 1928 году он получил аттестат. Решение пойти в школу уберегло Джонатана от опасности сделаться глубоким интровертом. Он завел себе много новых друзей, а в выпускном классе даже несколько раз назначал свидания девушкам.

На стене его кабинета висит фотография, снятая незадолго до болезни. С нее нам улыбается десятилетний мальчик с кудрявыми светлыми волосами, густыми, темными, прямыми бровями, большими синими глазами и курносым носом. На другом фото, сделанном примерно через полгода после того, как он переболел полиомиелитом, нашему взору предстает худое лицо с впалыми щеками, темными кругами под глазами и задумчивым взглядом. Но с выпускной фотографии на нас смотрит молодой человек, который пришел к согласию с жизнью. Он не станет оплакивать свою судьбу; он сделает все возможное и достигнет больших успехов, чем большинство людей с двумя здоровыми ногами.

Получив аттестат, Джонатан решил поступить в колледж. Он остановил свой выбор на Чикагском университете, тем более что там уже учился его хороший друг Генри Хон.

Но в то лето его бабушка сломала бедро, свалившись с дерева, когда собирала вишню. Не желая оставлять ее, и ждать пока она поправится, Джонатан приступил к серии исследований, призванных дать ему некий эквивалент университетского образования и один диплом в области гуманитарных наук, а другой – точных наук. Одна из комнат была оснащена лабораторным оборудованием, необходимым для выполнения химических и физических экспериментов. Он также заочно изучал электротехнику, радиотехнику и машиностроение. А еще он заделался радиолюбителем и, установив мощный радиопередатчик, общался с людьми со всех уголков мира.

В возрасте десяти лет Джонатан твердо решил, что станет писателем. Это намерение окрепло, когда он прочитал «Двадцать тысяч лье под водой». Он тоже будет писать о сильных людях, которые, рискуя жизнью, пускаются в странствия по далеким и экзотическим местам. Хотя сам он был лишен возможности погружаться в глубины океанов на электрических субмаринах, скакать по деревьям в джунглях, летать на дирижаблях или путешествовать на космических кораблях, он побывает там мысленно, посредством своих персонажей.

В семнадцать лет он написал роман, в котором стареющий капитан Немо и Робур Завоеватель вели великую битву. Его опус отвергли двадцать издателей. Джонатан положил рукопись в пресловутый сундук. Но недавно он переписал его и с первой же попытки нашел покупателя. «Наутилус» против «Альбатроса» появится под псевдонимом Гидеон Спилет. Для тех, кто, возможно, забыл, напомним, что Спилет – бесстрашный репортер «Нью-Йорк геральд», о чьих приключениях повествует «Таинственный остров» Жюля Верна.

Начав карьеру независимого писателя, Джонатан сочинил двенадцать произведений (два романа и десять рассказов). Все они, как один, были отклонены издателями. Однако в декабре 1930 года его тринадцатый опус был принят недолго просуществовавшим журналом «Cosmic Adventures». Предполагалось, что оплата последует за публикацией, запланированной на февраль 1931 года.

Журнал действительно появился кое-где в газетных киосках, но примерно в то же самое время его владелец разорился. Джонатан не получил никаких денег, равно как и ответа на свои письма издателю. Тем не менее, он продал рассказ «Сглаз» в просуществовавший немного дольше журнал «Outré Tales». Тот выпустил пять номеров, и почти во всех были напечатаны рассказы Роберта Блейка, молодого безумного гения, чья карьера так плачевно и так таинственно оборвалась 8 августа 1935 года в старой заброшенной церкви в Провиденсе, штат Род-Айленд.

«Сглаз» Сомерса должен было соседствовать с шестым рассказом Блейка «Последний хадж Абдула аль-Хазреда». Но эта публикация также не состоялась, и ни Блейк, ни Сомерс не получили гонораров. Джонатан переписывался с Блейком по этому поводу, и последний отправил ему экземпляр своего рассказа. Тот не опубликован и по сей день, но Джонатан надеется включить его в антологию, которую он составляет.

Рассказ «Сглаз» отыскался лишь в 1949 году, когда Сомерс вытащил его из своих литературных закромов. Увы, редактор журнала «Doc Savage» вернул его с припиской о том, что журнал закрывается. Хотя Сомерс утверждает, что не суеверен, он решил, что «Сглаз» соответствует своему названию и вернул рассказ в свой архив. Однако он тоже будет включен в антологию.

Второй опубликованный рассказ Сомерса и первый, за который он получил деньги, – это рассказ из серии произведений про Ральфа фон Вау-Вау «Этюд в алых тонах». Как уже говорилось, он был опубликован в мартовском номере «Outré Tales» в 1931 году. (В своем предисловии редактор журнала «Fantasy and Science Fiction» не счел нужным упомянуть про авторское право.) Ученому-шерлоковеду очевидно, что это название – не что иное, как аллюзия на название первого произведения о Шерлоке Холмсе – «Этюд в багровых тонах».

Первые абзацы также не что иное, как парафраз первых абзацев первой истории, изложенной доктором Ватсоном, измененные в соответствии со временем и местом действия опуса Сомерса. Все рассказы про Ральфа фон Вау-Вау начинаются с пародий на первые страницы рассказов о Великом Сыщике, а затем сюжет устремляется к своему концу. «Дож, чей барк был страшней, чем его бухта», например, начинается с абзаца рассказа Ватсона «Убийство в Эбби-Грэйндж». «Кто украл Стоунхендж?», третий по порядку создания рассказ о Вау-Вау, начинается с переделанного первого абзаца рассказа «Серебряный».

Так Сомерс воздает дань уважения великому Мастеру.

Из всех его персонажей самыми популярными являются частный детектив, Ральф фон Вау-Вау и парализованный космонавт, Джон Клейтер. Те, кому не повезло познакомиться с их приключениями из первых рук, могут прочесть конспективное изложение многих из них в «Венере на половинке раковины» Килгора Траута. Это может стать своего рода острой закуской для разжигания аппетита.

Именно Траут первым указал на то, что все герои и героини Сомерса так или иначе физически ущербны. И только Ральф являет собой образец физического совершенства. Но и он ущемлен Судьбой – тем, что у него нет рук. К тому же, будучи собакой, он, чтобы попасть в определенные места или сделать определенные вещи, не может обойтись без двуногого напарника. Сэм Миностентор, великий историк научной фантастики, также отметил это в своих монументальных «Искателях будущего». Миностентор объясняет эту склонность к героям-калекам собственной физической немощью Сомерса. Из чего можно сделать вывод, что Сомерс очень чутко относится к людям с ограниченными физическими возможностями.

Однако Сомерс редко изображает своих персонажей ожесточенными и озлобленными. Благодаря героическим усилиям, они преодолевают свои физические недостатки и с юмором относятся к своему состоянию. Более того, они часто иронизируют над собой, как и их создатель – над ними. Порой это черный юмор, что да, то да, но, тем не менее, юмор.

– У меня был выбор между вечным нытьем и горьким разочарованием или самоиронией, – заявлял Сомерс. – Между желчью и смехом. Я предпочел второе лекарство. Не хочу ставить себе это в заслугу. Я лишь подчинился диктату моей природы. Или все-таки..? В конце концов, есть такая вещь, как свобода воли.

– Мои вещи часто сравнивали с рассказами моего кузена. То есть, Килгора Траута. Некоторое сходство состоит в том, что нам обоим нередко свойственен сатирический взгляд на человечество. Но Траут верит в механистическую, детерминированную Вселенную, как, например, и Воннегут. Я же верю в свободу воли. Человек сам определяет свою судьбу, не давая себе увязнуть в болоте, образно говоря.

Но когда в 1950 году в возрасте девяноста лет скончалась его бабушка, Джонатан погрузился в скорбь. Впрочем, времени на уныние было мало. Не успели покойницу кремировать, как Сомерсу сообщили, что ему придется продать огромный старый дом, в котором он прожил всю жизнь, чтобы заплатить налоги на наследство. Чтобы избежать этого, он за шесть месяцев накропал шесть рассказов и три романа. Он спас дом, но измучил себя, и, пока отдыхал после изнурительных трудов, к нему вернулось прежнее черное настроение. Но внезапно, совсем неожиданно, его жизнь озарил новый свет.

В числе его многочисленных корреспондентов была его поклонница, еще одна Саманта, Саманта Тинкраудер. Она была внучатой племянницей его матери и сестрой известного автора научной фантастики Лео Квиквега Тинкраудера.

Саманта родилась в Нью-Гошене, штат Индиана, но в то время, когда она стала поклонницей Сомерса, жила в Индианаполисе. Письма Сомерса убедили ее в том, что он нуждается в моральной поддержке. Саманта ушла с работы в больнице, где работала медсестрой, и приехала в Петерсбург, где осталась надолго. Через два месяца они поженились. С тех пор они счастливы, и единственное, что омрачает их брак, это отсутствие детей. Их интересы схожи – оба любят книги, собак и тишину размеренной деревенской жизни.

Хотя его дом – это тихая заводь, расположенная вдали от шумных русел автодорог, Джонатан Сомерс часто принимает гостей. Примерно раз в месяц поклонники или писатели заглядывают к нему на пару часов, а некоторые даже гостят день-два. Живущий в соседнем Джексонвилле Боб Такер часто бывает в его доме, помогая Сомерсу опустошить бутылку виски. Однажды он даже захватил с собой собственную бутылку! Я живу в Пеории – это примерно в двух с половиной часах езды от Петерсбурга. Я приезжаю туда, по крайней мере, дважды в год на выходные.

Другой постоянный гость – родственник Джонатана, Лео Тинкраудер. Но ни Лео, ни меня вам не застукать за питьем любимой марки Такера «Джим Бим», которая в наших глазах подходит лишь неразборчивой деревенщине. Такеру с его примитивным вкусом никогда не оценить по достоинству такие изысканные сорта, как «Уайлд тёрки» и «Уэллер Спешил Ризёрв».

Джонатан Хероуит оставался с Сомерсом в течение шести месяцев после его выписки из Бельвю. (Сомерс наделен сочувствием к психически ущербным). Эрик Линдсей, австралийский поклонник его творчества, заглянул к нему после «ТорКона» во время своего мотоциклетного пробега по Соединенным Штатам. Было и немало других. Фанатов Сомерса наверняка заинтересует его последний проект.

– Я планирую написать роман, выходящий за рамки канона Клейтера и фон Вау-Вау. Действие будет отнесено в будущее почти на триллион лет. Книга будет называться или «Час высшего видения», или «Страшный час Земли». Оба названия являются цитатами из «Антологии Спун-ривер». Второе название взято из фиктивной эпитафии, которую Эдгар Ли Мастерс написал для моего отца, бедняга!

– У вас осталось не так уж много времени для писательства, – сказал я.

На его лице появилась растерянность, но затем он улыбнулся.

– Ах, вы имеете в виду предсказание Траута о том, что я умру в 1982 году? – рассмеялся он. – Этот подлец ввел меня в свой роман, а потом не знал, как от меня избавиться. Заставил мальчишку на велосипеде наехать на меня. Что ж, такое может произойти. В этом городе полно горок да пригорков, а дети гоняют по ним как оглашенные. Я и сам так делал, пока не заболел. Но с моим нынешним самочувствием я проживу как минимум лет до восьмидесяти.

В тот вечер я уезжал от него с чувством, что он прав. Да, его белокурые волосы побелели, а борода сделалась совсем седой. Но он по-прежнему мускулист и волосат, как Хемингуэй, когда тот был здоров. Его бодрость и вкус к жизни и литературе, похоже, обеспечат ему долголетие. Его читатели вправе с нетерпением ждать новых приключений Джона Клейтера и Ральфа фон Вау-Вау, и, возможно, множества других персонажей.

Старый особняк Сомерса расположен всего в нескольких кварталах от угла Восьмой стрит и Джексон-стрит, где все еще стоит дом, в котором провел детство Мастерс. Табличка на фасаде гласит: «Дом Мастерса. Открыт с 13 до 17 часов ежедневно, кроме понедельника». Интересно, появится ли когда-нибудь подобная табличка на доме Джонатана Свифта Сомерса? Я не удивлюсь, если это произойдет. Но очень надеюсь, что это будет не скоро.

Послесловие: «Режиссер маскарада Траута. Теперь об этом можно рассказать по-другому – правда о Трауте»

Филип Хосе Фармер был новатором метапрозы еще до того, как это стало мегакруто. Задолго даже до того, как о ней заговорили всерьез. Он вошел в историю научной фантастики как этакий Христофор Колумб использования таких методов, как метапроза, рекурсивная проза, пародия, стилизация, вымышленные биографии, фанфикшен, «мокьюментари-проза» и все такое прочее. Или же его лучше назвать Лейфом Эрикссоном подобных жанров, имея в виду то, что викинги открыли Америку за столетия до того, как это сделал Колумб?

Или предпочтительнее назвать его Святым Бренданом литературных новаций в честь монаха, переплывшего Атлантику за пятьсот лет до викингов? Или даже Хогом из племени Желтого снега, первым человеком, который прошел по сухопутному мосту Берингова пролива за тысячи лет до того, как появились ирландцы, Хогом-первопроходцем, новатором таких вещей, как метапроза, рекурсивная проза, пародия, стилизация, вымышленные биографии, фанфикшен, «мокьюментари-проза»…

Я, часом, не забыл рекурсивную прозу?

Но это просто выбирание блох. Хог кишел ими и вычесал их всех, ну, или хотя бы большую их часть. И я – не он. Дело в другом: Фармер был пионер, первооткрыватель, подлинный оригинал, уникум. Он был серьезным трикстером, любившим жонглировать зеркалами, а иногда и прыгать в них. И отражения в этих зеркалах частенько бывали другими зеркалами, полными других трикстеров, жонглирующих зеркалами или прыгающими сквозь них. И каждый раз, прыгая сквозь зеркало, он целым и невредимым выпрыгивал на другой стороне, вместе со всеми своими отражениями.

Кому это и знать, как не мне! Ведь я – Джонатан Свифт Сомерс-Третий, вымышленный автор, который в свою очередь является пародией на другого вымышленного автора, созданного в качестве персонажа книги, которой якобы не существовало. Верно. Так что лучше меня никто, пожалуй, не сможет вкратце ознакомить вас с вопиющим пренебрежением, а подчас и откровенным манипулированием реальностью, свойственными Фармеру.

Мой рассказ начинается, как ни странно, с творческого кризиса. Лучший способ справиться с творческим кризисом – энергично взяться за его разрешение. Вот откуда пошло выражение «взять быка за рога». И если вы верите в это, вы поверите чему угодно. Тем не менее, это правда. Если у вас творческий кризис, берите его за рога!

Фармер именно так и поступил. На него давили издатели и читатели (следует отметить, что это разные виды давления), требуя, чтобы он написал продолжение своей знаменитой серии «Мир реки» (в ней реальные исторические личности действуют в воображаемом загробном мире) или же следующую книгу цикла «Многоярусный мир» (в ней присутствуют персонажи Уильяма Блейка, а также персонаж с теми же инициалами, что и у самого Фармера, ФХФ) или же очередной том о лорде Грандрите и Доке Калибане (пародии на Тарзана и Дока Сэвиджа). И хотя все эти романы так или иначе содержали игривые заимствования из других произведений, Фармер понял, что увяз в них по уши, и ему нужна новая игрушка.

В этом месте я хотел бы упомянуть то, что некогда сказал Харлан Эллисон: «На самом деле есть два разных вида творческого кризиса. Первый – это известный вид, когда у писателя просто нет новых идей; но второй вид гораздо хуже, хотя о нем почти не говорят. Это когда писатель полон идей, просто-таки фонтанирует ими, и такой чрезмерно богатый выбор парализует его. Ему просто не хватает энергии…»

Прошу прощения. Из меня по какой-то причине вышел пар… Но вернемся к тому, что я говорил раньше… Фармер увяз.

И тут возникает Курт Воннегут, писатель-фантаст, пользующийся успехом у читателей мейнстрима, или же мейнстримовый писатель, успешно использовавший арсенал средств научной фантастики – в зависимости от того, кого вы спросите, или насколько высоколобым был его преподаватель современной американской литературы, или насколько вы сами склонны согласиться с воннегутовской трактовкой событий.

Лично я готов поладить с кем угодно, если так будет проще. Во многих романах Воннегута разные вещи появляются не один раз. Например, огненные бури. Или птичка, которая напевает «пью-ти-фьют». Кто знает почему? Возможно, сам Воннегут это знал.

Но, как бы то ни было… в числе многих вещей, которые возникают не единожды, персонаж, который сам является писателем-фантастом; ему постоянно не везет и любой встречный-поперечный всегда готов на нем оттоптаться. Да-да, это он, практически всеми забытый непризнанный гений Килгор Траут. Чаще всего в романах Воннегута Траут появляется не лично, а, так сказать, вместо этого цитируется как автор какого-нибудь безбашенного научно-фантастического произведения, которое затем дается в кратком пересказе. Из-за нечистоплотности его литературного агента, большинство рассказов Траута печатались ради заполнения свободного места в дешевых порнографических журналах, вместо того чтобы попасть на рынок настоящей фантастики, где Траут мог бы получить признание и деньги, которых он был достоин. Кстати говоря о деньгах, в конце романа «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер», Траут получает от Фонда Розуотера 50 тысяч долларов, так что, возможно, он и не был полным неудачником. Но давайте не будем выискивать блох… Я не Хог.

Что касается имени, если не жизненных обстоятельств, то прообразом Траута послужил реальный писатель Теодор Старджон, о котором никто никогда не сказал ни одного плохого слова. А вот Фармер считал, что у него немало общего с Траутом, причем, в такой степени, что он отождествлял себя с этим вымышленным автором. Более того, отождествлял так сильно, что решил сам стать Траутом. Пусть номинально и на короткое время. И давайте вспомним, в чем, по словам Воннегута, состояла мораль его романа «Мать Тьма» – а состояла она в том, что мы те, за кого себя выдаем, и потому должны быть крайне осторожны в том, за кого себя выдаем.

В этом месте, я хотел бы вставить довольное нахальное замечание о том, что случись Трауту когда-нибудь повстречаться с писателем Грегом Биром, сцена изображала бы символическую глушь, посреди которой медведь лапой ловит рыбу. Медведи ведь ловят форель, не так ли? Или это лосось? Не берите в голову, я просто прикалываюсь.

В любом случае, идея Фармера была простой, но одновременно смелой, гениальной и дерзкой. А именно: взять один из романов, якобы сочиненный вымышленным Траутом и написать его. Вуаля! Хотя издательству «Dell», выпускавшему книги Воннегута, эта идея понравилась, получить разрешение самого Воннегута оказалось сложнее. Это было почти так же сложно, как вырваться из недр Меркурия на летающей тарелке или отправиться в путешествие по просторам вселенной лишь затем, чтобы донести сообщение «Всем привет!».

Отправив Воннегуту кучу писем в дни, когда электронной почты еще не существовало, но так и не получив письменного ответа, Фармер наконец-то дозвонился ему по телефону. После долгой беседы Воннегут неохотно (и якобы довольно резко) согласился поделиться с Фармером своим детищем. Что, кстати, всегда сопряжено с риском! В каком виде ваше детище вернется к вам? С загнутыми страницами и потрепанной обложкой? Или с наведенным марафетом и в улучшенном виде? Заранее не знаешь!

Прежде чем мы увидим, что произойдет дальше, если только вы не пропустили этот абзац, как нетерпеливый негодник, давайте вернемся немного назад. На сколько? Совсем чуть-чуть, не больше, не меньше.

Осторожно, абзац дает задний ход! Ой, раздавили пешехода на полях страницы! Его несчастный разум сейчас бродит по ней. Во всяком случае, еще задолго до того, как Фармер решил напрячь силы и написать роман, выдавая себя за «Траута», он досконально изучил жизнь и творчество этого мифического писателя-фантаста, насколько досконально можно изучить вымышленный персонаж. Он прочел все романы Воннегута, за исключением тех, которые еще не были написаны, и составил на Траута всеобъемлющее досье. Затем, заполнив лакуны результатами своих собственных «исследований», Фармер написал труд «Незаметная жизнь и тяжелые времена Килгора Траута: спорные моменты биографии» («Moebius Trip», декабрь 1971).

В краткосрочной перспективе, заручившись согласием Воннегута, Фармер мгновенно преодолел творческий кризис. Он сколотил «Венеру на половинке раковины» всего за шесть недель, но это лишь фигура речи, потому что как можно «сколотить» роман? И даже будь такое возможно, зачем колотить роман до его публикации?

Во всяком случае, Фармер прекрасно провел время, работая над книгой. Из кабинета в подвале его дома, заглушая клацанье клавиш пишущей машинки, нередко доносились взрывы хохота. Брр, вы только представьте себе летящие во все стороны ошметки смеха – малоприятное зрелище… Ладно, шучу.

В долгосрочной перспективе последствия были гораздо более далеко идущими. И если вы не тот негодник, то вам лучше отвернуться… Или вы думали, что пропустите последний абзац?

Хитрец вы, однако…

Говоря о «клацании клавиш пишущей машинки», упоминал ли я о том, что Фармер был величайшим мастером Бэнгсианской фэнтези? Вернемся к этому позже…

«Венера на половинке раковины» была разрекламирована как событие года – года, в котором роман был опубликован, естественно. Журнал «Locus» в своем номере от 6 апреля 1973 года опубликовал объявление, в котором сообщалось, что «Венера на половинке раковины» будет написана «(известным автором научной фантастики, но не Воннегутом») ((Старджоном?))». Номер от 29 апреля сообщал, что «Теодор Старджон отрицает, что он «Килгор Траут». Затем последовал номер от 11 мая, в котором было напечатано письмо Дэвида Харриса, редактора издательства «Dell». Харрис заявлял, что у него якобы имеется письмо от Траута, в котором, в частности, говорилось: «Что касается разговоров обо мне, то я ничуть не удивлен – порой я сам сомневаюсь в собственном существовании…».

Одно время поговаривали, что загадочным «настоящим» автором книги мог быть Айзек Азимов, или же это очередной трюк Джона Слейдека, который уже придумал «Я клацаю, когда двигаюсь», кибернетическую ипостась Азимова, выдававшую себя за Азимова, выдававшего себя за Траута. Мое личное мнение таково: на эту роль также следовало бы номинировать Т. Дж. Бейса[2], и просто подозрительно, что этого не случилось.

Слухи постепенно улеглись, но лишь к 11 августа, когда в новом номере журнала «Locus» появилось сообщение о том, что Килгор Траут – это якобы Филип Хосе Фармер. Правда, в номере от 12 сентября Фармер отрицал, что выступил в роли Траута. Там же было опубликовано другое письмо Траута, в котором тот заявил, что польщен тем, что все эти авторы, по слухам, являются им, Траутом, но что «наверняка есть способ подтвердить мое существование как реального человека». Однако этот способ он так и не смог придумать, и я тоже не могу, ведь он не был реальным человеком. Так что он водил нас за нос. Вернее, за нос нас водил Фармер от его, Траута, имени, что весьма великодушно с его стороны, если об этом не думать.

Но это – лишь начало игры. В глубине своего доброго сердца Фармер был изощренным мистификатором и с нетерпением ждал выхода романа, чтобы как следует повеселиться. В ноябрьском номере журнала ААПФ (Американской ассоциации писателей-фантастов) за 1974 год было опубликовано длинное, из рук вон плохо написанное, с невероятным количеством чудовищных орфографических и пунктуационных ошибок, письмо от Килгора Траута с просьбой выслать ему формуляр заявления, чтобы он мог вступить в ААПФ. Писатель также сообщал, что он ищет крышу над головой. В конце письма говорилось: «…если вам нужны рикомендации, напишите дэвиду харрису из делл. Непишите мистеру ваннегуту. Он никогда неотвечает на письма».

Вскоре, однако, произошел инцидент, который почти остановил проект еще до его начала. 1 декабря 1974 года известный литературный критик Лесли Фидлер принял участие в телевизионной программе канала Пи-Би-Эс «Линия огня», ведущим которой был Уильям Ф. Бакли. Они говорили о научной фантастике, и в их беседе всплыли имена Курта Воннегута и Килгора Траута. Фидлер, который был другом Фармера и знал все о «Венере на половинке раковины», сказал, не называя имени Фармера: «Он всего лишь написал книгу от имени Килгора Траута… Воннегут был против, но Фармер сказал: «Я обращусь в суд и официально поменяю имя на «Килгор Траут», и вы не можете мне помешать».

Воннегут разозлился и отозвал согласие на написание им новых романов под именем Килгора Траута.

До выхода в мягкой обложке роман был сокращен и напечатан в двух номерах журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» (декабрь 1974 года и январь 1975 года). Роман был главной изюминкой декабрьского выпуска, отчего на первую страницу было вынесено не только его название, но и иллюстрация к нему. Поэтому можно с полным основанием утверждать, что журнал стал местом моего рождения. Именно из него мир впервые узнал, что у Саймона Вагстаффа – главного героя первого произведения Килгора Траута, опубликованного в приличном издании – был свой любимый автор научной фантастики. Я.

Извините, я сейчас сделаю короткую паузу, чтобы перевести дыхание. Меня всегда наполняет странное чувство, стоит мне забыть о том, что я не живой человек, что мой отец – писатель, а моя мать – журнал. Возможно, некоторые из ваших отцов тоже были писателями, но я уверен: они не написали вас, тем самым подарив вам жизнь, не так ли? Бьюсь об заклад, они сотворили вас другим способом. Ну да ладно. Двигаемся дальше.

Точно так же, как у Воннегута, его герои описывают рассказы, якобы созданные Килгором Траутом, Траут, – то есть Фармер – сделал то же самое и со мной. Саймон Вагстафф, главный герой романа, рассказывает своим товарищам о моих произведениях. И давайте посмотрим правде в глаза: рассказывать читателям о вымышленных историях, которые на самом деле никогда не были написаны, – это кратчайший путь к тому, чтобы претендовать на идеи в этих рассказах, без необходимости корпеть над их созданием. Таким образом, Траут сэкономил себе кучу драгоценного времени, и этот экономный подход затем взял на вооружение Фармер. И нам ничего не остается, кроме как предположить, что Траут любезно передал ему все, что сэкономило время.

Таким образом, написанные мною, Джонатаном Свифтом Сомерсом-Третьим, рассказы можно кратко изложить, даже если они не существовали. Но их можно изложить, лишь притворившись, что они все же существовали. В противном случае они были бы просто набросками, а не краткими изложениями, а это совсем не то, что краткий пересказ в полном смысле этого слова, даже если они идентичны. Надеюсь, вы меня поняли?

Аналогичным образом польский писатель-фантаст Станислав Лем однажды опубликовал целый том рецензий на несуществующие книги. Он сделал это, потому что у него не было времени для написания самих этих книг, но он хотел застолбить за собой оригинальные идеи, которые в них содержались. Некоторые критики считают это ленивым подходом, но я вижу в том весьма изобретательный способ, и лишь жалею о том, что Лем не отрецензировал мои собственные книги. Однако, у Фармера, похоже, было больше энергии, чем у Лема. Больше энергии, чем можно себе представить, поскольку он не только был готов придумать и для экономии времени кратко изложить сюжеты несуществующих произведений. Позднее он был готов потратить драгоценное время на написание этих произведений, причем так, чтобы они не только ничем не уступали кратким изложениям, а порой и превосходили их! К слову, однажды Фармер написал рецензию на одну из книг Лема, «Мнимая величина», сборник предисловий к несуществующим книгам. Держись, старина Лем!

Но вернемся к тому, как я изображен в романе «Венера…». В первом случае описанная история (то есть, написанный мною рассказ) не имела большого веса в рамках основного текста, поэтому Фармер уделил больше времени описанию меня самого. По всей видимости, он не хотел, чтобы кто-то посторонний пришел и вставил подробности моей жизни, как в свое время он был вынужден поступить с Траутом. Однако другие мои произведения приводятся в более подробном изложении и дают лучшее представление об их героях.

Во-первых, был Ральф фон Вау-Вау, генетически усовершенствованная немецкая овчарка с коэффициентом интеллекта в 200 баллов, способная говорить. Фармер утверждает, что, за исключением Ральфа, у всех моих главных героев имеются серьезные увечья. Причиной тому – мое собственное состояние, вызванное параличом нижней части тела. Второй из моих персонажей – Джон Клейтер, космический путешественник, чей скафандр полон всяческих (часто неисправных) протезов.

Если вымышленный персонаж изобретает другого вымышленного персонажа, который изобретает третьего вымышленного персонажа, который изобретает еще одного вымышленного персонажа, можно ли говорить о степени их существовательности (в виду отсутствия лучшего слова)? Я это к тому, что… менее ли реален сон внутри сна, чем сон, который его обрамляет, или оба они равны в том смысле, что у обоих нет конкретной формы? Этот вопрос по понятным причинам вызывал у меня в течение какого-то времени жгучий интерес. Если вам известен ответ, пожалуйста, держите его при себе, хорошо? Я уже и без того измотан моим печальным состоянием.

Как бы там ни было, «Венера на половинке раковины» была выпущена издательством «Dell» в феврале 1975 года в мягкой обложке (впервые без жутких рисунков!). Рецензии и жаркая полемика не заставили себя ждать. Забавно, не правда ли? Представьте себе, как это представляю я: устало бредущую по улице книгу, а за ней колонну рецензий, – те то и дело спотыкаются, чтобы не отстать, а за ними тащится полемика, едва не утыкаясь носом в зад последней рецензии в этой длинной процессии. Во всяком случае, мое воображение рисует мне именно такую картину…

Жутко популярный фэнзин Ричарда Гейса «Science Fiction Review» в февральском выпуске 1975 года напечатал рецензию на «Венеру на половинке раковины». Этот юмористический роман был полон всяческих клише, так как Фармер подтрунивал над жанром. Еще бы! Ведь он написал роман, который, как ему казалось, написал бы Килгор Траут, вымышленный писака, автор научной фантастики, существуй Траут на самом деле. Поскольку Воннегут в течение многих лет возмущался тем, что ему прилепили ярлык писателя-фантаста, и поскольку Ричард Гейс полагал, что книгу написал сам Воннегут, Гейс обиделся на роман, который в его глазах пародировал и высмеивал научную фантастику, так как считал, что Воннегут не имел на это права. (Типа, я могу называть мою сестру уродиной, но если это сделаете вы, я расквашу вам нос). Рецензия Гейса была не слишком щадящей. Если не сказать, совершенно разгромной.

А вот отзывы таких изданий, как «Weekly», «The Washington Post», «Eastern News», «Science Fiction Review Monthly», «National Observer», «Locus» и «UCLA Daily Bruin» были куда более благожелательны. Более того, рецензент издания «Bruin» из кожи вон лез, чтобы «доказать», что на самом деле автором «Венеры на половинке раковины» был Воннегут.

Роман имел успех, о каком Фармер не мог даже мечтать. По крайней мере, мы можем предположить, что это было именно так. Но давайте не будем забывать, что это был человек с великими мечтами! Простите. Я вновь взялся выбирать блох. Не иначе, как мы с Хогом родня… Что ж, очень даже правдоподобно, потому что Хога никогда не существовало…

16 марта 1975 года в «New York Times Book Review» появилось сообщение о том, что издательство «Dell» в первый же месяц продало 225 тысяч экземпляров «Венеры». Фармер купался в лучах славы. «Dell» собиралось спонсировать конкурс «Кто такой Килгор Траут?». Ему стали пересылать письма поклонников Килгора Траута. Фармер обожал отвечать на эти письма, подписывая ответы на них именем Килгора Траута. (Несколько таких писем было опубликовано в журнале «Farmerphile», 5-й номер, июль 2006 года.). Но Фармеру было мало того, что он провернул самую большую мистификацию в научной фантастике после легендарной радиопередачи Орсона Уэллса «Война миров». Он вынашивал планы поднять это дело на совершенно иной уровень. Фармер всегда стремился брать новые высоты и ему это неизменно удавалось. Попробуйте прочесть цикл «Многоярусный мир», и вы поймете, что я имею в виду. В буквальном смысле.

Мартовский номер журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» напечатал «Этюд в алых тонах», принадлежащий перу любимого автора Саймона Вагстаффа, то есть, меня – Джонатана Свифта Сомерса-Третьего. Это рассказ о Ральфе фон Вау-Вау, сверхразумной немецкой овчарке, неоднократно упоминаемой в «Венере на половинке раковины», открыл собой цикл рассказов, написанных «вымышленными авторами». Помимо меня, Фармер также писал рассказы как Гарри Мандерс, Пол Чапин, Род Кин и Кордвайнер Бёрд. Он планировал собрать эти рассказы в антологию и даже начал привлекать к этому литературному озорству других писателей, таких как Филип Дик, Говард Уолдроп и Джин Вулф.

В дни МиниКона, конвента научной фантастики, проходившего в Миннеаполисе в апреле 1975 года, Фармер дал интервью Дэвиду Трусдейлу, Полу МакГвайру и Джерри Рауту для фэнзина «Tangent». К тому времени уже поползли слухи о том, что именно Фармер и есть загадочный автор «Венеры…». Отрицая свое авторство, Фармер со смехом выдвигал гипотезу, что Траут – «плод сотрудничества Гарри Гаррисона с Тедом Уайтом. Или Джоанны Расс с Филом Диком, или Харлана Эллисона с капитаном С. И. Миком».

Сомневаюсь, что кто-то из вас помнит капитана Мика. Еще в начале 1930 годов он написал сумасбродный рассказ под названием «Субмикроскопический», за которым последовало продолжение, повесть «Альво из Ульма». Но я снова отвлекаюсь. Простите…

Однако, еще до того как вышел в свет номер фэнзина с этим интервью, Дэйв Трусдейл обнаружил объявление, появившееся 23 марта в «New York Times Book Review», о том, кому может принадлежать авторство «Венеры…»: «На этой неделе из Пеории пришло письмо от человека, который просит не называть его имени, однако утверждает, что именно он автор этого романа».

Хотя после звонка Фармеру для подтверждения этого факта, он смог громогласно объявить эту новость на обложке майского, 1975 года, номера фэнзина: «Наш журнал поймал Фармера на крючок Траута», Трусдейл был отнюдь не рад тому, что «The New York Times Book Review» так беспардонно выдало секрет. Если серьезно, то сколько, по-вашему, авторов научной фантастики живет в Пеории? Фактически, в редакционной статье, где он раструбил эту новость на весь мир, его реакцию можно коротко изложить так: «Все, что я могу сказать «New York Times», это «ПОШЛИ ВЫ В ЗАД!». Фармер тоже был далеко не в восторге, но что-то отрицать уже не имело смысла.

Конечно, новость получила всеобщую огласку не сразу. По случайному стечению обстоятельств, какое бывает только в романах, когда в «UCLA Daily Bruin» вышла вышеупомянутая рецензия, «доказывавшая», что «Венеру на половинке раковины» написал Воннегут, Фармер тоже оказался в Университете Лос-Анджелеса, приехав туда в рамках курсов литературного мастерства, где каждую неделю выступал новый гость – писатель-фантаст. 20 мая, в день, когда появилась рецензия, Фармер признался слушателям курсов, что он и есть Килгор Траут и автор «Венеры на половинке раковины». На следующей неделе появилось опровержение: «Нас ввели в заблуждение…».

Правда медленно, но уверенно продолжала распространяться. Журнал «Locus» подтвердил ее в начале июня, напечатав следующее: «Курт Воннегут, который сначала участвовал в этом розыгрыше, был раздосадован отзывами и мнениями об этой книге…». Годы спустя Фармер пояснил, что одна половина читателей назвала «Венеру…» худшей книгой Воннегута, в то время как другая половина превозносила ее как лучшее его произведение. В июле Фармер был почетным гостем конвента РиверКон в Луисвилле, где его речь «Теперь об этом можно сказать» (кстати, точно так же называется один из рассказов Килгора Траута, описанный Воннегутом), была посвящена созданию «Венеры…». К сожалению, ни одного экземпляра этой речи, похоже, не сохранилось.

В августе в «Science Fiction Review» появилось пространное интервью с Фармером на эту тему. В следующем году в ноябрьском номере журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» был опубликован мой рассказ «Дож, чей барк был страшней, чем его бухта», после чего обо мне почти забыли. Мои рассказы несколько раз были перепечатаны, но это все. И хотя я был самым плодовитым, самым известным из вымышленных авторов Фармера, когда в 2007 году в свет вышел том «Венера на половинке раковины и другие произведения» («Subternanean Press», 2007 год), сборник рассказов его вымышленных авторов, приглашение написать предисловие почему-то получил Том Уод Беллман. А ведь он даже не вымышленный автор в полном смысле этого слова, а лишь дублер самого Фармера!

Но я не любитель жаловаться да возмущаться. Тем более, по поводу вопросов о том, кто я такой. Лишь одна вещь тревожит меня всякий раз, когда мне не спится по ночам. (Потому что я не существую, а слышал ли кто-нибудь о сне несуществующей личности?) И это вот что: я был создан как побочный продукт творческого кризиса. Если бы мой отец, Фармер, в то время не мучился творческим бессилием, меня бы точно сейчас не было.

Рождение же – это противоположность смерти. Поэтому, если я обязан своим рождением творческому кризису, то меня убьет полная ему противоположность, иными словами, нескончаемый творческий запой. Фармера больше с нами нет. Теперь он на другой стороне. И это самый большой творческий кризис из всех, с которыми может когда-либо столкнуться любой писатель: покинуть бренный мир. Но что, если он начнет писать снова, там, на другой стороне? Творческий запой – это противоположность творческого кризиса, а противоположность кризиса – для меня смерть. Если Фармер начнет писать снова, где бы он ни находился, я могу исчезнуть… Знаю, это извращенная логика и вовсе не то, о чем стоит беспокоиться. Но я и сам странный. Помните: я пишу эту статью, хотя, по идее, я вымышленный персонаж!

Я почти чувствую, как кто-то прямо сейчас ходит по моей могиле, хотя у меня никогда не будет могилы, потому что у меня нет материального тела, чтобы его можно было похоронить, но фигура речи тут вполне уместна. И как ни странно, я могу открыть тайну, что первый раз оно официально увидело свет в «Полном собрании благородных и остроумных бесед» Саймона Вагстаффа, опубликованном в 1738 году. Нет-нет, я не ошибся. Это был другой Саймон Вагстафф, один из псевдонимов сатирика Джонатана Свифта. Вот вам и рекурсия!

И где сейчас Фармер, слышу я ваш вопрос? Если честно, не знаю. Но скажу вот что: огромное количеств некрологов рисовало его просыпающимся на берегах длинной, длиной в миллион миль реки, которая была одним из самых ярких и удивительных творений в творческой жизни, полной невероятных идей. И все же… Как я говорил ранее, Фармер был величайшим мастером в жанре, известном как Бэнгсианская фэнтези. До недавнего времени лично я даже не слышал ни о какой Бэнгсианской фэнтези. Этот жанр назван в честь изрядно забытого ныне писателя Джона Кендрика Бэнгса (1862–1922), чьей самой известной книгой был роман «Плавучий дом на Стиксе». В ней Харон вместо своей утлой ладьи обзаводится роскошным кораблем, способным одновременно вместить множество мертвых, тех, кто, между прочим, существовал в вашем мире, а не был просто плодом фантазии Бэнгса.

Что, если Фармер в данный момент находится на борту этого плавучего дома? Что, если ему удалось разжиться письменными принадлежностями? Что, если он говорит себе: «Эй, Харон, айда ко мне в соавторы! Как насчет того, чтобы накропать рассказец под именем Траута? Например, о том, что будет, когда Джонатан Свифт Сомерс-Третий умрет и проснется на берегах реки длиной в миллион миль!».

Вот это и есть моя главная тревога. Или… надежда? Я не уверен, что именно.

Послесловие. «Реальнее, чем сама жизнь: Филип Хосе Фармер, период масок»

Бессознательное и есть истинная демократия. Все вещи, все люди равны.

Филип Хосе Фармер

Было подсчитано, что Филип Хосе Фармер, грандмастер научной фантастики, написал и опубликовал пятьдесят четыре романа и сто двадцать девять повестей и рассказов. В творческом отношении труд Фармера не менее колоссален. В 1952 году он написал новаторских «Любовников», благодаря которым в научной фантастике стало возможным по-взрослому говорить о сексе. Он также создатель цикла «Мир Реки», по мнению некоторых, одного из величайших экспериментов в научно-фантастической литературе.

Считается, что именно его цикл «Многоярусный мир», в котором динамичные приключения сочетаются с карманными вселенными, полными мифических архетипов, вдохновил Роберта Желязны на создание цикла «Хроники Амбера». Поклонники Фармера часто называют «Многоярусный мир» в числе своих самых любимых книг. В начале 1970 годов он написал биографии Тарзана и Дока Сэвиджа, а также вдохновил не одно поколение одаренных мифотворцев исследовать и расширять придуманные им мифы Ньютоновой пустоши. И все же, несмотря на все эти сверкающие минареты его творчества, Фармер заявил, что за всю свою жизнь ни разу не получал такого огромного удовольствия, чем когда писал «Венеру на половинке раковины».

Думаю, роман этот не случайно относится к тому жанру, который сам Фармер назвал циклом работ «вымышленных авторов». По определению Фармера произведение вымышленного автора – это «рассказ, якобы написанный автором-персонажем художественной литературы». Многим читателям Фармера известно, что «Венера на половинке раковины» первоначально была издана под именем Килгора Траута, персонажа произведений Курта Воннегута. Однако, большинство не в курсе, что Фармер, наряду с другими писателями и, по крайней мере, одним редактором крупного журнала, задумал и претворил в жизнь дерзкую мистификацию в научной фантастике, разыгрывая читателей на протяжении большей части 1970-х.

Как и все прочие задумки Фармера, план обмана читателей был амбициозен. Предполагалось, что начиная с 1973–74 годов, целая команда писателей, работающих под руководством Фармера, будет выбрасывать на рынок рассказов творения вымышленных авторов. Архивы Фармера, к которым он любезно предоставил мне доступ, свидетельствуют о том, что его план атаки был разработан и исполнен с предельной аккуратностью.

Вставшим под его знамена писателям было сказано, что «настоящий автор нигде не упоминается; главное – сохранять невозмутимое лицо». Каждый рассказ будет сопровождаться краткой биографической справкой, создающей впечатление, будто вымышленный автор – вполне реальный человек. Однако все авторские права будут неукоснительно соблюдаться; те, кто решат писать рассказы «от имени персонажей других авторов», должны связаться с их создателями и получить разрешение.

В отдельных случаях Фармер сам писал таким создателям и, получив разрешение, затем передавал начатый им рассказ вымышленного автора коллеге-«заговорщику» для завершения. Авторы имели право пристраивать свои произведения в любое издательство, какое им понравится, хотя большинство рассказов увидели свет на страницах журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», чей редактор, Эдвард Л. Фарман, был в курсе розыгрыша. После того, как в разных изданиях выйдет приличное число таких рассказов, Фармер собирался взять на себя роль редактора-составителя и издать антологию произведений вымышленных авторов.

Занимаясь написанием рассказов-розыгрышей еще до ссоры с Куртом Воннегутом (эта история подробно описана Фармером в очерке «Почему и как я стал Килгором Траутом»), Фармер уделял большое внимание писательской этике. Даже тем авторам, чьи тексты и персонажи перешли в общественное достояние и которых Фармер и его когорта могли на законном основании использовать без выплаты роялти, были предложены пятьдесят процентов любых сумм, полученных с публикации рассказа вымышленного автора (эту оговорку, похоже, отклонили все, кто дал Фармеру разрешение). Кроме того, было заявлено, что авторы-создатели персонажей и их агенты получат авторские экземпляры опубликованных рассказов. Фармер также неизменно подчеркивал, что его просьбу написать рассказ от имени персонажа той или иной книги следует воспринимать как дань уважения к ее создателю.

Хотя подавляющее большинство авторов дали согласие на использование своих персонажей, пара человек ответили отказом. Фармер написал им почтительные, хотя и явно разочарованные письма, подчеркнув еще раз, что он лишь хотел выразить свое восхищение их произведениями, но в знак уважения к ним он отзывает свои предложения и не смеет их более беспокоить. Большинство авторов, однако, отреагировали совершенно иначе и заразились той страстью, которой пылал сам Фармер, предлагая им стать соучастниками своей дерзкой литературной мистификации.

Так, создатель Ниро Вульфа Рекс Стаут не только дал разрешение на использование своего персонажа Пола Чапина в качестве автора рассказа «Вулкан», но даже в шутку предложил Фармеру написать рассказы под именем Анны Карениной и Дон Кихота. Судя по их переписке, Фармер именно так планировал и поступить.

П. Г. Вудхаус, автор циклов «Дживс и Вустер» и «Замок Бландинг», пытался найти в своих собственных произведениях альтернативных вымышленных авторов, чьи имена можно было пустить в дело. О том, с каким энтузиазмом большинство писателей встретили Фармеровскую задумку, говорит и тот факт, что когда он обращался к ним за разрешением, они уже в первом абзаце своих писем отвечали ему радостным «Конечно!».

Иногда бывало с точностью до наоборот: разрешения просили у самого Фармера. Когда Дж. Т. Эдсон, автор многочисленных вестернов, пожелал положить в основу родословной своих персонажей в серии «Бундуки» родословную Ньютоновой пустоши, Фармер с радостью удовлетворил его просьбу. И хотя генеалогия Уолда Ньютона не имела прямого отношения к предлагаемой серии рассказов вымышленных авторов, не вызывает сомнений тот факт, что Фармер в ряде случаев был рад сплести эти две задумки воедино.

Среди тех, кто откликнулся на предложение написать под общим руководством Фармера рассказы вымышленных авторов, мы (среди прочих) находим такие имена как Артур Джин Кокс, Филип Дик, Лесли Фидлер, Рон Гуларт и Джин Вулф. К сожалению, не все эти писатели сумели завершить свои рассказы или опубликовать их, хотя имеются и яркие исключения. Так, с подсказки Фармера, Артур Джин Кокс под именем своего персонажа Джона Темса сочинил рассказ «Писатели пурпурной страницы», опубликованный в майском номере «The Fantasy and Science Fiction» за 1977 год.

Роксмит был персонажем повести Кокса «Честные парни никогда не проигрывают» («The Magazine of Fantasy and Science Fiction», составитель Л. Ферман, май 1974 года). А Джин Вулф, чей юмористический «Тарзан винограда» увидел свет в фармеровской антологии о дикарях, «Мать была милым зверем», написал от имени Дэвида Копперфильда рассказ «Наш сосед», впервые опубликованный в антологии «Комнаты рая» (составитель Ли Хардинг, издательство «Quartet Books», 1978 год) – правда, под его собственным именем. Но на этом веселье не закончилось.

Говард Уолдроп, хотя Фармер не обращался к нему, сам разыскал автора «Венеры на половинке раковины» и, присоединившись к когорте заговорщиков, сочинил под именем сэра Эдварда Мэлоуна рассказ «Приключение свистка». Рассказ вышел в полупрофессиональном фэнзине «Chacal» № 2 (составители Арни Феннер и Пэт Кэдиган, весна 1977 года) и был переиздан в сборнике «Ночь черепах» («Ace Books», 1993 год), где Уолдроп в своем предисловии к рассказу пишет: «Как и большинство вещей из семидесятых, это все проделки Филипа Хосе Фармера».

Рассказ Харлана Эллисона «Нью-йоркский отчет Бёрда» («Странные герои», том 2, составитель Байрон Прейсс, «Pyramid Books», 1975), хотя технически и не является рассказом вымышленного автора, напрямую связан с проектом Фармера, так как сделал из его псевдонима – Кордвайнер Бёрд – полноправного вымышленного автора. Позднее Бёрд появился в рассказе Фармера «Дож, чей барк был страшней, чем его бухта», написанном под именем Джонатана Свифта Сомерса-Третьего («The Magazine of Fantasy and Science Fiction», редактор Эдвард Л. Ферман, ноябрь 1976 года, переиздан в сборнике «Рассказы о Ньютоновой пустоши», «Titan Books», 2013).

Сам Фармер использовал псевдоним Кордвайнер Бёрд для своего рассказа «Немощь плохой кармы» («Popular Culture», составитель Брэд Ланг, «Первое предварительное издание», июнь 1977 года), который он позже переделал и опубликовал уже под собственным именем и под названием «Последний экстаз Ника Адамса» («Куколка», том 2, составитель Рой Торджесон, «Zebra Books», 1978 год). Он также вставил Бёрда в родословную семьи из Ньютоновой пустоши в рассказе «Док Сэвидж: Его апокалиптическая жизнь» («Doubleday, 1973; перепечатан в подарочном твердом переплете, «Meteor House», 2013, а также в изданиях в мягкой обложке и электронных книгах «Altus Press», 2013 год.)

Неудачи – рассказы вымышленных авторов, задуманные, но так и не написанные – впечатляют не меньше, чем успехи. Эд Ферман предложил Фармеру, чтобы тот в свою очередь предложил Рону Гуларту написать рассказ от имени его персонажа Хосе Сильвера, и, хотя Фармер обратился к нему с таким предложением, судя по всему, Гуларт так и не взялся за работу.

Сам Фармер добился разрешения написать рассказ под именем Густава фон Ашенбаха, романиста из «Смерти в Венеции» Томаса Манна. Однако, не имея возможности лично осуществить огромное число своих задумок, он обратился к писателю и литературному критику Лесли Фидлеру. Увы, задумка эта, похоже, так и не осуществилась. Даже если рассказ и был написан, он так и не вышел в свет.

Одним из тех, кто присоединился к «заговору» Фармера, был Филип Дик. Фармер раскрыл Дику секрет авторства «Венеры…» и предложил коллеге также написать рассказ от имени вымышленного автора для журнала Фермана. Дик решил, что это будет рассказ, озаглавленный «Человек для всех стран» Готорна Абденсена, писателя, персонажа его классического романа в жанре альтернативной истории «Человек в высоком замке». Лучшего альтер-эго для воплощения этой идеи было невозможно даже представить, поскольку сам Абденсен был автором вымышленного романа «И несется саранча», который намекал на существование множественных миров.

Сценарий-«матрешка», должно быть, пришелся по вкусу Дику, который был любителем разрабатывать такие темы. Но он также пришелся по вкусу и Фармеру, который спустя годы написал не менее замысловатый роман «Ярость Рыжего Орка», в котором его собственная серия «Многоярусный мир» послужила основой для метода психиатрической терапии проблемных подростков, а сам Фармер маячит на краю кадра за маской персонажа.

Хотя «Человек для всех стран», похоже, так и не был написан, роль Фармера, предложившего Дику написать рассказ вымышленного автора, все равно важна, ибо ненаписанная история стала идеей-ядром, побудившей Дика написать посмертно опубликованный роман «Свободное радио Альбемута», который сам по себе был неоконченным наброском его же знаменитого романа «Валис». Не следует также забывать о том, когда Фармер подкинул ему эту идею. По словам Дика, весной 1974 года в его жизни имел место ряд мистических событий, включая то, в котором его разум был якобы захвачен чужим сознанием.

Хотя Фармер, безусловно, был самым трудолюбивым и успешным в когорте авторов, писавших под вымышленными именами, из-за сжатых сроков и нехватки времени, которое требовали другие его проекты, он был вынужден отказаться от некоторых своих планов. Переписка Фармера, заметки и интервью периода вымышленных авторов содержат длинный и увлекательный список рассказов, которые так и не были написаны, и тех, что будучи начаты, не были завершены:

«Гаргулья», под именем Эдгара Хенквиста Гордона. (Вымышленное заглавие и автор из рассказа Роберта Блоха «Темный демон». Разрешение на использование предоставлено Робертом Блохом).

«Звездный эпикуреец», под именем Роберта Блейка. (Эта незавершенная пародия на «Мифы Ктулху» обязана своим названием и именем вымышленного автора лавкрафтовскому рассказу «Скиталец тьмы». Сам рассказ Лавкрафта – не что иное, как сиквел к рассказу Роберта Блоха «Звездный бродяга», в котором Блох убивает персонажа, прототипом которого является сам Г. Ф. Лавкрафт.

Роберт Блейк это, конечно же, аналог Роберта Блоха, которого в свою очередь убивает в своем рассказе Лавкрафт. Близкий друг Фармера, Р. Блох с энтузиазмом дал свое благословение незавершенной истории о Хаджи Абду аль-Язди. Этим псевдонимом пользовался один из реальных героев Фармера, который также был главным героем его серии «Мир реки» – сэр Ричард Фрэнсис Бёртон. Роберт Блейк также упоминается в фармеровском рассказе «Первокурсники» из цикла «Мифы Ктулху», недавно переизданном в антологии «Семья из Ньютоновой пустоши», «Titan Books», 2013).

«НЛО против Си-Би-Эс» под именем Сьюзан Девитт. (Из книги Ричарда Бротигана «Аборт: исторический роман».)

Рассказы без названия из цикла «Смок Беллью». (Продолжение серии рассказов Джека Лондона. Хотя эти произведения считались общественным достоянием, литературный душеприказчик Лондона отказал в согласии, и рассказы остались ненаписанными.)

Рассказ без названия под именем Мартин Иден. (Герой романа Джека Лондона «Мартин Иден», сведений о запросе на разрешение не найдено.)

Рассказ без названия под именем Эдварда Мэлоуна. (Бесстрашный репортер из «Затерянного мира» сэра Артура Конан Дойла. Как упоминалось выше, этот вымышленный автор был «подарен» Говарду Уолдропу.)

Рассказ без названия под именем Джеральда Масгрейва. (Из книги Джеймса Кейбелла «Кое-что о Еве». Интересно то, что, как и Фармер в «Венере…», Кейбелл в своей работе широко использовал анаграммы.)

Рассказ без названия под именем Кеннета Робсона. (Второй рассказ из серии «Записки Гранта Робенса», первый – «Тень дикаря», написан Фармером под именем Максвелл Грант.)

«Сын Джимми Валентина» под именем Килгора Траута. (Разрешение от Курта Воннегута не было получено по причине его недовольства романом «Венера на половинке раковины».)

«Приключение смертоносного скипетра» под именем Феликса Кловелли. (Феликс Кловелли – псевдоним романиста Эша Марстона из вудхаусовского рассказа «Что-то новое». Разрешение дано Вудхаусом.)

Хотя многие замыслы Фармера остались неосуществленными, список завершенных рассказов вымышленных авторов не может не впечатлять. Эти рассказы – хитроумные, насмешливые, иногда шокирующие и чаще всего невероятно смешные. Приводимый ниже список представляет собой выстроенную в хронологическом порядке библиографию опубликованных Фармером рассказов вымышленных авторов:

«Приключения безземельного пэра» под именем Джона Ватсона. («Aspen Press», 1974 год, переиздан как «Новые приключения Шерлока Холмса: Безземельный пэр. «Titan Books», 2011 год. Доктор Ватсон – герой серии рассказов о Шерлоке Холмсе сэра Артура Конан Дойла.)

«Венера на половинке раковины» под именем Килгора Траута. (Журнал «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», составитель Эдвард Л. Ферман, декабрь 1974 года – январь 1975 года, перепечатано в виде книги, «Dell», 1975 год, и «Titan Books», 2013 год. Килгор Траут – безумно изобретательный писатель-фантаст, но жуткий неудачник и недотепа из произведений Курта Воннегута.)

«Этюд в алых тонах» под именем Джонатана Свифта Сомерса-Третьего. (Журнал «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», редактор Эдвард Л. Ферман, март 1975 года, перепечатано в «Рассказы о Вселенной Уолда Ньютона», «Titan Books», 2013 год. Джонатан Свифт Сомерс-Третий появляется как вымышленный автор в «Венере на половинке раковины»; Фармер также посвятил ему биографический очерк «Джонатан Свифт Сомерс-Третий: Космический скиталец в инвалидной коляске».)

«Проблема больного моста – помимо всего прочего» под именем Гарри Мандерса. (Журнал «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», составитель Эдвард Л. Ферман, сентябрь 1975 года, перепечатано в сборнике «Рассказы о Вселенной Уолда Ньютона», «Titan Books», 2013 год. Гарри «Банни» Мандерс – вымышленный автор из рассказов Э. У. Хорнунга.)

«Вулкан», под именем Пола Чапина. (Журнал «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», редактор Эдвард Л. Ферман, февраль 1976 года. Пол Чапин появляется в романе Рекса Стаута «Лига перепуганных мужчин» из цикла книг о Ниро Вульфе.)

«Осирис на костылях» под именем Филипа Хосе Фармера и Лео Квикега Тинкраудера. (Сборник «Новые Измерения-6», составитель Роберт Силверберг. Издательство «Harper & Row», 1976 год. Фармер писал о Лео Квикеге Тинкраудере в своем романе «Станции кошмара» и рассказе «Фундаментальный вопрос».)

«Дож, чей барк был страшней, чем его бухта», под именем Джонатана Свифта Сомерса-Третьего. (Журнал «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», составитель Эдвард Л. Ферман, ноябрь 1976 года, перепечатано в «Семье из Ньютоновой пустоши», «Titan Books», 2013 год. См. выше «Этюд в алых тонах».)

«Немощь плохой кармы» под именем Кордвайнера Бёрда. («Popular culture», первое рекламное издание, составитель Брэд Ланг, июнь 1977 года, переработанная версия опубликована в антологии «Куколка», том 2, редактор Рой Торджесон, «Zebra Books», 1978 год, под названием «Последний экстаз Ника Адамса» и под собственным именем Фармера. Кордвайнер Бёрд появляется в качестве персонажа в рассказе Х. Эллисона «Нью-йоркский обзор Бёрда» и у Фармера в рассказе «Дож, чей барк был страшней, чем его бухта».)

«Тень дикаря» под именем Максвелла Гранта. (Сборник «Странные Герои-8», составитель Байрон Прайсс, «Jove/HBJ Books», ноябрь 1977 года. Максвелл Грант – псевдоним, используемый авторами журнала «The Shadow pulp» и дешевых сборников рассказов в мягкой обложке.)

«Это – Королева Тьмы, дружище» под именем Рода Кина. (Журнал «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», редактор Эдвард Л. Ферман, август 1978 года, переработанная версия опубликована в сборнике «Мир Реки и другие рассказы», «Berkley Books», 1979 год, под названием «Фантом Канализации». Род Кин – вымышленный автор из книги Ричарда Бротигана «Аборт: исторический любовный роман».)

«Кто украл Стоунхендж?» под именем Джонатана Свифта Сомерса-Третьего. («Farmerphile» – журнал Филипа Хосе Фармера, № 2, редакторы Кристофер Пол Кэри и Пол Спитери, октябрь 2005 года. Хотя этот одностраничный фрагмент незавершенного рассказа Ральфа фон Вау-Вау был опубликован под именем Фармера, оригинальная рукопись приписывается Джонатану Свифту Сомерсу-Третьему, см. выше – предисловие к «Этюду в алых тонах»).

* * *

Фармер не раз ссылался на «Трикстера» Пола Рэдина, говоря, что эта книга об озорном архетипе, встречающемся в мифологии и фольклоре разных народов, оказала на него огромное влияние. Рассказы вымышленных авторов позволяют легко понять почему. Войдя в образ вымышленного автора, Фармер надевает шаманскую маску и переносится в высший мир творчества, в котором вымышленные персонажи живут жизнью, куда более реальной, чем наша.

Согласно общепризнанной теории, Фармер произвел на свет эту серию книг вымышленных авторов, а также написал свои многочисленные пародии и стилизации, бессознательно пытаясь преодолеть затяжной творческий кризис начала и середины 1970 годов. Я разделяю эту точку зрения. Хотя, если это правда, я – наверняка вместе со всеми читателями Фармера – благодарен за то, что его муза нашла столь остроумные, креативные средства для преодоления досадного препятствия.

Но есть и другая вероятность, куда более интересная и гармонирующая с духом идеи вымышленного автора: возможно, муза Фармера не просто нашла умный механизм, чтобы дать толчок. Что, если период вымышленных авторов не был лишь розыгрышем, а Фармер, надев шаманскую маску, действительно заглянул в другую вселенную? Ту, в которой Уильям С. Берроуз написал «Тарзана, владыку обезьян», а Джон Ватсон в том же джентльменском клубе дружески общался с господами А. Дж. Раффлзом и Эдвардом Мэлоуном. Где Курт Воннегут, возможно, попросил у коллеги из Фармеровского «Мира Реки», Питера Джейруса Фрайгейта, разрешение написать роман «Многоярусный мир». Вселенная, в которой мы с вами лишь вымышленные персонажи из произведений грандмастера научной фантастики.

Да, листая новое издание «Венеры на половинке раковины», похоже, я тоже заглядываю одним глазком в двери восприятия.

Спасибо, Филип Хосе Фармер, за то, что вы открыли их нам.

Кристофер Пол Кэри[3]

Сиэтл, Вашингтон

Другой дневник Филеаса Фогга

Предисловие

Впервые я прочитал «Вокруг света за восемьдесят дней» Верна в 1929 году. За последующие девять лет я перечитал роман раза четыре или пять. Я видел экранизацию Тодда [4], и она мне очень понравилась, но снова я взял в руки эту книгу лишь где-то тридцать три года спустя. Она очаровала меня еще больше, и я был поражен тем, что она совершенно не устарела. Это подлинная классика жанра. Пускай ее и нельзя поставить в один ряд с «Братьями Карамазовыми» или «Моби Диком». Однако я обратил внимание на некоторые моменты, которые ускользали от меня, когда я читал этот роман в юности.

Я размышлял о них в течение нескольких месяцев и пришел к выводу, что «Восемьдесят дней вокруг света» состоят из двух историй. Одна – лежащая на поверхности, простая и понятная. Верн излагает ее в форме увлекательного, легкого повествования о приключениях. Другая же загадочная, полная тайных смыслов и намеков на опасные для человечества последствия, понять которые дано лишь немногим. В «Восьмидесяти днях» скрыта научно-фантастическая история, которую Верн – отец научной фантастики – так и оставил между строк. Он поступил подобным образом, потому что ему самому, скорее всего, не было доподлинно известно о произошедшем, а возможно, он просто не осмелился рассказать все как есть, однако, чувствуя явные нестыковки, все же решился сделать некоторые намеки.

Почему происхождение Филеаса Фогга окутано тайной? Почему он жил так, словно был запрограммированным роботом? Обладал ли он даром предвидения, или разум позволял ему просчитывать степень вероятности тех или иных событий, чтобы действовать в соответствии с этими расчетами? Почему, когда в конце путешествия Фогг сошел с поезда, все часы в Лондоне одновременно пробили без десяти минут девять?

Филип Хосе Фармер

Вступление

Насколько хорошо Жюлю Верну было известно о том, какая на самом деле история скрывалась за «Восемьюдесятью днями вокруг света»?

Вероятно, что всех фактов он не знал. В противном случае испугался бы и не написал эту историю в каком бы то ни было виде. Однако Верн сделал столько намеков и допустил так много неопределенности в отношении Филеаса Фогга, что это наталкивает на мысль о некоторых подозрениях писателя. Он не стал давать больше никаких объяснений этому знаменитому марш-броску вокруг всего Земного шара, однако включил многочисленные аллюзии и туманные недомолвки.

Видел ли Верн хотя бы мельком другой, тайный дневник Фогга, в котором тот описывал свой восьмидесятидневный вояж? Вероятнее всего, нет. Возможно, он где-то слышал о нем, и кто-то передал ему содержание некоторых фрагментов. Но даже если бы это случилось, Верн вряд ли почерпнул бы оттуда какие-либо сведения, хотя и был бы заинтригован еще сильнее. Тайный дневник написан силлабическими эриданеанскими символами. Только те, в чьих жилах течет кровь древних, их враги – капеллеане или же усыновленные в детстве представители человеческой расы, могли прочитать его. Но никто из них не стал был делиться с обычным человеком информацией, содержащейся в этих странных записках.

Разумеется, всегда существуют предатели. Наличие сознания подразумевает склонность как к преданности, так и к предательству.

Давайте подробнее рассмотрим некоторые намеки Верна касательно Филеаса Фогга. Он мог бы прожить, не старея, тысячу лет. Как он стал членом Реформ-клуба, куда принимали лишь избранных членов общества, покрыто тайной. Его порекомендовали банкиры, братья Бэринги, но почему они так поступили? Никто не знает, откуда Фогг был родом и как получил свои деньги. Однако всем хорошо известно, что в расцвет Викторианской эпохи англичане из высшего сословия с большой неохотой принимали в свое общество тех, кто не происходил из хорошей семьи или нажил состояние никому не известным образом. Фогг производил впечатление человека строгих правил. Соседи не только могли сверять по нему часы, но и наверняка задавались вопросом: живое ли перед ними существо или робот со встроенным заводными механизмом? В самом деле, он казался то ли совершенно бездушным человеком, то ли и не человеком вовсе.

Тем не менее, у него было сердце. Он сам в этом признавался, когда мог себе это позволить.

Он способен был часами сидеть неподвижно, наблюдая за ходом времени, словно огромная лягушка, терпеливо караулящая аппетитных мух.

Путешествовал ли прежде этот человек, чья основная деятельность была ограничена совсем маленькой частью Земного шара? Ведь он, казалось, обладал знаниями практически обо всем мире, даже о самых отдаленных его уголках.

«Непредвиденного не существует», – говаривал он не раз. Означало ли это, что Фогг был ясновидящим? Или указывало на нечто более правдоподобное и намного более зловещее? Почему этот англичанин, следовавший строго установленным маршрутам, как локомотив на Большой западной железной дороге, внезапно сошел с рельсов и умчался за горизонт?

Почему? Есть еще много таких почему, на которые Верн так и не дал ответов.

О существовании другого дневника мистера Фогга стало известно лишь в 1947 году, когда в доме номер семь на Сэвил-роу, Берлингтон Гарденс в Лондоне началась реставрация. Как всем известно, когда-то в этом доме проживал известный своим остроумием и сильно стесненный в средствах драматург, а также член Парламента Ричард Бринсли Шеридан. Он умер в состоянии крайней нищеты в 1816, а не в 1814 году, как писал Верн. Когда в доме стали ломать стену за гардеробом, то в пространстве между двумя стенами был обнаружен маленький дневник. Судя по всему, он долгое время сохранялся в хорошем состоянии, пока через дыру в крыше на него не просочилась вода. Некоторые страницы оказались полностью уничтожены, содержание других – частично утрачено. Но того, что уцелело, было достаточно, чтобы привлечь к себе внимание криптографов и лингвистов со всего мира.

В 1962 году было установлено, что записи не представляли собой какой-либо шифр или код, поэтому стали считать, что они сделаны на прежде неизвестном языке. Их так и не удалось бы перевести, если бы в одном из поселков Дербишира не было найдено несколько записных книжек. Их нашли в поместье, принадлежавшем когда-то сэру Гераклиту Фоггу, баронету. В этих записных книжках имелись заметки, призванные помочь англоязычному ребенку выучить данный язык. Используя эти записи в качестве справочного материала, сэр Беовульф Уильям Клейтон, четвертый баронет, – выдающийся лингвист Оксфордского университета – приступил к работе над материалами, найденными в доме номер семь по Сэвил-роу. Ему удалось перевести, по меньшей мере, треть из того, что уцелело.

Я раньше всех узнал об этом переводе, так как именно мое исследование жизни генерала сэра Уильяма Клейтона, первого баронета и отца Филеаса Фогга, позволило отыскать родной дом Фогга и, следовательно, найти записные книжки, которые, в конечном итоге, и пролили свет на эту историю.

Мой английский коллега – вышеупомянутый лингвист, приходившийся праправнуком сэру Уильяму Клейтону и его десятой жене Маргарет Шоу – тщательно обыскал давно заброшенный Фогг-холл. Сэру Беовульфу удалось обнаружить написанные детской рукой записи, имевшие частичный параллельный перевод. С помощью всех этих заметок, которые предоставил мне сэр Беовульф, я смог воссоздать историю, так и оставшуюся не рассказанной в романе Жюля Верна – историю, записанную в другом дневнике Филеаса Фогга.

1

Верн называл Филеаса Фогга Байроном, носившим усы и бакенбарды, и настолько бесстрастным, что он мог бы прожить, не старея, целую тысячу лет. Было ли это предположение о его возможном долголетии всего лишь совпадением, мимолетной мыслью, которая по воле случая оказалась так близка к правде?

Ведь именно такой срок жизни – в тысячу лет – был отведен Фоггу. Верн писал, что в 1872 году ему было около сорока, так на самом деле и обстояло дело. Но эриданеанский эликсир начинает воздействовать на организм лишь после того, как ему исполняется сорок лет. Сегодня Фогг, будь он еще жив, выглядел бы так, словно состарился всего на год или два. Существует вероятность, что он действительно жив, здоров и находится где-то в Англии. Может ли кто-нибудь указать на его могилу, где на могильном камне было бы высечено его имя, дата рождения – 1832 год, а вслед за ней и дата смерти? Нет, этого никто не в силах сделать.

Мистер Фогг был высок, хорошо сложен, с красивым и благородным лицом – именно такой внешности и ожидаешь от человека, похожего на Байрона. У него были светлые волосы и усы, отсюда можно сделать вывод, что Верн описывал его либо как блондина, либо – как светлого шатена. Но Верн не упоминал цвет его глаз. Однако дотошный исследователь по-прежнему может отыскать полицейские протоколы Скотленд-Ярда и выяснить, что глаза у него были темно-серыми. Что не удивительно для представителя семейства, все члены которого имели серые глаза.

Лицо у Фогга было бледным – естественный результат того, что его кожа подвергалась воздействию солнца всего один раз за день, когда он совершал ровно одну тысячу сто пятьдесят один шаг. В отличие от большинства его современников, зубы у Фогга были просто безукоризненными. Никакого кариеса, и это несмотря на то, что у многих жителей Альбиона середины девятнадцатого века зубы были гнилыми. Данная особенность, наряду с серыми глазами, судя по всему, объяснялась генетикой. С другой стороны, поскольку еще в детстве Фоггу неоднократно давали эликсир, здоровье зубов могло стать результатом воздействия лекарства, изобретенного тысячу лет назад на расстоянии многих световых лет от Земли.

К началу истории – среде второго октября 1872 года – у мистера Фогга, судя по всему, не было никаких родственников. Он проживал в доме номер семь на Сэвил-роу со своим единственным слугой. У Фогга имелись знакомые, но ни одного близкого друга. Его единственными развлечениями были прогулка от дома до Реформ-клуба, чтение газет и игра в вист. По словам Верна, жизнь Фогга в течение многих лет была похожа на движение маятника на часах. На самом деле, под «многими годами» подразумевалось всего четыре: с 1868 по 1872. Но всем казалось, что он стал чем-то вроде местной достопримечательности – молочного фургона или даже дома, настолько он «врос» в окружающую его действительность.

Фогг требовал, чтобы воду для бритья ему нагревали до восьмидесяти шести градусов по Фаренгейту. Тем утром его слуга Джеймс Форстер принес воду в строго назначенное время – в девять часов тридцать семь минут. Он поставил кувшин перед умывальником, и мистер Фогг достал из воды термометр, который показывал температуру в восемьдесят четыре градуса. Подобная оплошность не имела оправданий. У слуги было не так много обязанностей, но выполнять их ему надлежало с особой точностью и аккуратностью. Он должен был будить своего господина точно в восемь утра. Двадцать три минуту спустя ему нужно было принести на подносе чай и тосты. Верн ничего не говорит о том, что еда должна была иметь определенную температуру, но можно предположить, что подобные требования все же предъявлялись. Через десять минут Форстер забирал поднос. После этого ему оставалось только подать господину воду для бритья в девять тридцать семь, а затем – без двадцати десять – помочь одеться.

В одиннадцать тридцать, ни секундой раньше или позже, мистер Фогг выходил из дома и возвращался, только когда все часы Лондона показывали полночь. В отсутствие господина у слуги было не так много дел. Он прибирался по дому, раз в неделю приглашал домработницу, заботился о том, чтобы одежда господина всегда была чистой и отглаженной, убирал постель, оплачивал различные счета и тому подобное. И если не считать совершенно нечеловеческих требований к соблюдению расписания, то Джеймс Форстер большую часть времени был предоставлен самому себе.

Или нет?

Почему, например, Форстер принес воду для бритья, которая оказалась на два градуса холоднее, чем требовалось? Ведь ему только и нужно было, что проверить термометр. Почему же он не поступил подобным образом, хотя знал, как это важно?

Объясняется это следующим образом: он проверял термометр. Мистер Форстер подождал, пока температура опустится до восьмидесяти шести градусов, и только после этого вынес воду из кухни. Он хорошо знал, что когда доберется до спальни на третьем этаже, температура воды окажется ниже необходимой. И совершенно не огорчился после того, как мистер Фогг сообщил ему об увольнении.

Скорее, это мистеру Фоггу следовало расстраиваться, ведь метроном его жизни сбился с заданного темпа. Внезапно все пошло не так. И хотя мало кого потревожит разница температуры воды для бритья всего лишь в два градуса, но мистер Фогг отнесся к этому очень серьезно. Однако безмятежное выражение его лица почти не изменилось. Только брови приподнялись, словно крылья птицы, привыкшей парить в воздухе всю свою жизнь и лишь изредка с неохотой взмахивающей ими. Затем брови опустились, и Фогг произнес холодным, но совершенно лишенным гнева голосом:

– Вы уйдете, как только я найду нового слугу. Обратитесь в соответствующее агентство для поиска преемника, а я побеседую с соискателями. Ради этой цели я готов задержаться.

Форстер ответил:

– Да, сэр. Очень хорошо, сэр. Могу ли я попросить у вас рекомендацию?

– До этого момента я был доволен вашей работой, – сказал мистер Фогг. – И я, безусловно, готов это подтвердить перед любым вашим предполагаемым нанимателем. Но я также должен буду четко объяснить, почему мне пришлось отказаться от ваших услуг.

Мистер Форстер на это ничего не ответил, но наверняка подумал, что мало кто из нанимателей сочтет разницу в два градуса по Фаренгейту столь серьезной, а то и вовсе достойной упоминания провинностью.

В конце разговора ни один из них не улыбнулся, хотя и трудно было понять, как они от этого удержались. Беседа эта проходила без свидетелей, и никто не мог увидеть или услышать их, однако они оба не теряли бдительности. И если бы выяснилось, что где-то спрятана камера или подслушивающее устройство, то ничего предосудительного в любом случае не удалось бы зафиксировать. Разумеется, в 1872 году такие устройства еще просто не существовали.

Или все же существовали?

Как насчет едва слышно жужжания, которое можно было услышать в этом доме, когда все обитатели молчали? Чем это можно было объяснить? И что насчет большого зеркала в комнате мистера Фогга? Возможно, стекло в нем было односторонним и за ним скрывалось оборудование, достаточно передовое даже для 1972 года?

Независимо от того, была ли установлена прослушка в доме или нет, но не оставалось сомнений в том, что Фогг и Форстер не произнесли ни одного слова и не сделали ни одного жеста, несвойственного их положению в обществе или же сложившейся ситуации. Ничто не говорило о том, что эти два градуса по Фаренгейту являлись сигналом для увольнения одного слуги и найма другого. Или что знаменитое пари, заключенное в Реформ-клубе, также стало результатом этого сигнала.

Возможно, в этом и заключалась причина столь эксцентричной приверженности своим привычкам у мистера Фогга. Ведь увольнять человека за то, что он подал воду на два градуса холоднее, чем обычно, это весьма эксцентрично. К «нормальному» человеку подобное поведение тут же привлекло бы всеобщее внимание. Но от мистера Фогга можно было ожидать чего-то подобного. В самом деле, если бы он отреагировал иначе, это вызвало бы подозрение у гипотетического тайного наблюдателя.

Без двадцати десять Форстер помог Фоггу одеться. Пятнадцать минут спустя Форстер вышел из дома, взял кэб и отправился в агентство по найму персонала, специализировавшееся на поиске слуг, лакеев, горничных и поваров для зажиточных господ.

Филеас Фогг уселся в кресло и принял свою обычную позу. Он держал спину ровно и прижимался лопатками к спинке кресла. Ноги были сведены вместе. Ладони лежали на коленях. Он не сводил взгляда с больших часов у противоположной стены. Они показывали не только привычные часы, минуты и секунды, по ним также можно было узнать, какой сейчас день, месяц и год. Он сидел неподвижно, только его грудная клетка поднималась и опускалась, как у любого живого млекопитающего, даже у мистера Фогга, когда тот дышал естественным образом, да еще моргали веки. Несмотря на то, что в бульварных романах, будь они написаны в 1872 или в 1972 году, часто упоминается немигающий взгляд злодеев, все живые существа, у которых есть веки, не могут не моргать. В противном случае, это будет слишком болезненно для глаз. Поэтому мистер Фогг моргал и поступал бы подобным образом, даже если бы у него и не было такой необходимости, заложенной природой.

Он сомневался, что в доме мог прятаться шпион, человек или машина, однако все было возможно. Фогг вел себя как автомат, почти как механический шахматист, описанный Эдгаром По, и на это имелось две причины. Во-первых, этому научил его приемный отец. Во-вторых, пускай Фогг и вел тихую жизнь, он никогда не отличался скрытностью. Мало кому было известно о его существовании, но этим немногим было известно многое. Впрочем, это его стремление выделиться помогало ослабить подозрения врага. Убедить своих противников, что он изо всех сил старается выглядеть нормальным и смешаться с людским стадом. Таким образом, своим поведением мистер Фогг давал понять им, что ему не удастся спрятаться от них.

И конечно же, существовали доказательства, что он находился под наблюдением. Поэтому и в обществе, и в одиночестве Фогг вел себя так, как и надлежало Фоггу. И это продолжалось уже так много времени, что ему казалось неестественным вести себя иначе.

Он так долго старался соответствовать придуманному им образу, что постепенно слился с ним.

Но в скором времени все должно было измениться. Возможно, предвкушение этих событий или даже уверенность в том, что они действительно произойдут, заставляло его сердце биться быстрее.

Возможно.

Но разве не этот самый человек говорил: «Непредвиденного не существует?» Разве он не использовал свой мозг как компьютер, чтобы просчитать наиболее вероятные варианты развития событий в будущем, пока неподвижно сидел в кресле? Разве выработанные в детстве в результате долгих тренировок навыки не позволили ему переключать определенные нейронные схемы и стимулировать отдельные участки мозга, чтобы провести подобные расчеты бессознательно и со скоростью современной электронно-вычислительной машины? Мог ли он отчетливо представить себе, каковы шансы, что те или иные события произойдут в действительности? Фогг никогда не упоминал об этом в своем дневнике, но некоторые его утверждения можно воспринимать как намек на наличие у него такого таланта. Если же Фогг обладал подобной способностью, в таком случае он должен был понимать, что невозможно с уверенностью говорить о неотвратимости тех или иных событий. Поэтому, пускай в той или иной мере будущее и не содержит в себе ничего непредвиденного, в нем также нет и ничего неотвратимого. Иначе одна из сторон в этой секретной войне давно признала бы свое поражение. По сути, война закончилась бы, не успев начаться, так как подсчеты показали бы обеим сторонам, кто из них одержит победу.

В дверь постучали. Предвидел ли это Фогг? Джеймс Форстер открыл ее и сказал:

– Новый слуга.

Почему Форстер представил пришедшего таким образом. Этот новоприбывший еще не успел побеседовать с хозяином и уж тем более быть принятым на работу. Почему Форстер говорил так, словно решение уже принято? Возможно он случайно проговорился о том, что все было предопределено заранее?

Даже если так и обстояло дело, то выражение лица Фогга совсем не изменилось, а о Форстере Верн ничего не сказал. Да и с какой стати? Верн ведь не знал о том, что за всем этим стояло.

В комнату вошел человек и поклонился. Он был невысокого роста и крепкого телосложения, имел приятное лицо с румяными щеками и ясными голубыми глазами, а его каштановые волосы были всклокочены.

– Вы француз, – сказал мистер Фогг, – и, полагаю, вас зовут Джон?

– Жан, с вашего позволения, месье. Жан Паспарту…

Фогг задал ему первый секретный вопрос, когда уточнил, не зовут ли его Джоном. И парижанин ответил ему паролем, сказав, что его зовут Паспарту. Поскольку фамилия Фогга [5] указывало на его особую роль в организации, Паспарту тоже, как бы невзначай, сообщил о своей роли. Ведь француз получил это имя не при рождении. Паспарту – что означало «человек, способный пройти где угодно» – его назвали не случайно. И это прозвище намекало не только на любовь француза к путешествиям и ветреность его натуры.

По просьбе Фогга, Паспарту рассказал немного о себе. Он был бродячим певцом и вовсе не обязательно из тех, кто вечно ходит в лохмотьях. Также выступал в цирке наездником и танцевал на проволоке, как знаменитый Блонден. И если Паспарту мог соперничать в мастерстве со своим соотечественником (по крайней мере, он так утверждал), то, вероятно, ему не стоило бросать ремесло канатоходца. Блонден первым пересек Ниагарский водопад по канату в 1100 футов длинной на высоте 160 футов над водой. Он проделывал этот трюк много раз: с завязанными глазами, на ходулях, неся человека на плечах, садясь посередине на кресло, чтобы перекусить и так далее. Всего за одиннадцать лет до описываемых событий Блонден выступал в Хрустальном дворце в Лондоне, где на ходулях крутил сальто на канате, натянутом на высоте 170 футов над землей.

Разумеется, речь не шла о том, что Паспарту обладал в точности такими же способностями, как Блонден, но вполне возможно, что он лишь немногим уступал ему. Однако, как бы там ни было, он ушел из канатоходцев и какое-то время был преподавателем гимнастики. Затем стал пожарным в Париже, но после оставил и это дело и, переехав в Англию, поступил там в услужение.

Разумеется, подобная смена профессий выглядела довольно странной, но он объяснил это тем, что устал от опасности и волнений. Ему хотелось спокойной, домашней жизни. В данный момент он остался без работы, однако, услышав о мистере Фогге – человеке, чья жизнь была образцом спокойствия и размеренности, решил предложить этому человеку свою кандидатуру. Ему даже не хотелось больше, чтобы его продолжали называть Паспарту.

– Меня вполне устраивает Паспарту, – сказал мистер Фогг. – Мне вас рекомендовали. И я слышал о вас много хорошего.

Это было весьма странно – от кого мистер Фогг мог слышать о Паспарту? Всего несколько часов назад он даже не думал о том, чтобы поменять слугу. С того момента, как он уволил Форстера и отправил его подыскивать преемника, Фогг ни с кем больше не контактировал. Он не размещал объявлений в газетах, не писал и не получал писем, не пользовался телефоном. Правда, последнего у него просто не было, ведь Александру Беллу было всего двадцать шесть лет, и пройдет еще почти четыре года, прежде чем он оформит патент на свой электрический телефон.

Мистер Фогг мог послать Форстера в ближайшее отделение телеграфа, но Верн ничего об этом не говорил. Нет, точно так же, как Форстер проговорился, представляя Паспарту, сам Фогг допустил оговорку, упомянув про рекомендации. Остается вопрос, не были ли эти оговорки намеренными, чтобы определенным образом повлиять на гипотетического тайного наблюдателя? Если для Фогга в самом деле не существовало непредвиденного, разве мог он ошибиться? И если Фогг совершил ошибку специально, в таком случае, не уместно ли было предположить, что и Форстер поступил точно так же. А значит, все трое: Фогг, Паспарту и Форстер знали о деталях определенного плана.

– Вам известны мои условия? – спросил Фогг.

Ответ француза показал, что по пути из агентства Форстер ему обо всем рассказал.

Затем Фогг спросил у Паспарту, который сейчас час. Француз вытащил из кармана своего жилета огромные серебряные часы, взглянул на них и ответил:

– Одиннадцать часов двадцать две минуты.

– Ваши часы отстают, – сказал Фогг.

Паспарту ответил, что это невозможно.

Фогг холодно возразил:

– Ваши часы отстают на четыре минуты. Но это несущественно. Достаточно, что я просто упомянул об этой ошибке. Так вот, с этого момента: с одиннадцати часов двадцати шести минут утра среды, второго октября вы поступаете ко мне на службу.

Филеас Фогг встал, взял левой рукой шляпу, надел ее на голову и вышел.

Мистер Фогг был полностью доволен, что Паспарту оказался тем самым человеком, которого прислали ему, чтобы помочь в новом, пока еще неизвестном предприятии. Без сомнения, Форстер сообщил Паспарту в агентстве определенные кодовые фразы. Момент с отстающими часами Паспарту стал еще одним методом для опознания его личности. Кроме того, прозвище француза указывало на его функциональные обязанности, а «громадные» часы были такими большими, потому что содержали в себе не только часовой механизм. Когда мистер Фогг взял шляпу в левую руку, это стало последним сигналом, ведь он был правшой. Если бы он был левшой, то взял бы шляпу в правую руку. Паспарту увидел это последнее подтверждение и был полностью удовлетворен.

После того, как Фогг вышел из комнаты, он еще с минуту стоял и прислушивался. Входная дверь закрылась. Это означало, что его союзник и господин вышел из дома ровно в одиннадцать тридцать. Через несколько секунд дверь снова хлопнула. Это Джеймс Форстер отправился к своему следующему месту назначения. Там Форстер сделает еще один ход в тайной, похожей на шахматную партию войне, которая уже две сотни лет велась между эриданеанами и капеллеанами.

2

Реформ-клуб, в который мистер Фогг направлялся размеренной поступью, находился на расстоянии всего одной тысячи ста пятидесяти одного шага от дома мистера Фогга на Сэвил-роу. Верн не сообщает, что происходило во время прогулки Фогга. Он не считал нужным описывать заурядные событие, а о незаурядных ему не сообщали. Однако понятие заурядности для нас и для Фогга и его современников, возможно, сильно отличались, и это само по себе могло стать интересной темой для читателей. У Лондона 1872 года была одна отличительная особенность – смог. Это слово произошло от слияние двух: «smoke» («дым») и «fog» («туман») и было придумано в Лондоне. Дым сотен тысяч промышленных и домашних очагов и печей, которые топились каменным углем, часто заволакивал небо и покрывал все тонким слоем сажи, из-за чего воздух в Лондоне приобрел едкий запах. И, без сомнения, смог стать причиной распространения туберкулеза и других болезней легких у целого поколения жителей.

Другим источником сильного запаха, который в определенных обстоятельствах нельзя было назвать неприятным, если только он не был слишком сильным, исходил от лошадиного навоза. Он покрывал все улицы от Вест-Энда до Ист-Энда. В засушливые периоды, частички высохшего навоза поднимались в воздух, смешиваясь с угольной и земляной пылью, когда по таким куча проезжали колеса экипажей. Добавьте к этому еще и разносчиков всевозможных болезней – огромных слепней, которые в прежние времена казались привычной и неотъемлемой частью цивилизованного мира. Однако действие происходило в октябре, последние недели ночи стояли холодные, и это значительно снизило активность насекомых.

Мистер Фогг прошел по тротуару от дома номер семь на Сэвил-роу, затем свернул налево на Виго-стрит, сделав несколько шагов, пересек Виго-стрит и пошел по Сэквил-стрит в сторону Пикадилли. Он прошел через нее, не обращая, казалось, никакого внимания на кэбы и фургоны, заполонившие эту оживленную площадь (столетие назад уличное движение в Лондоне было беспорядочным и опасным), и направился на восток, пока не добрался до узкой Черч-стрит. Здесь он свернул направо, вышел на Джермин-стрит, снова свернул направо, сделал несколько шагов, пересек Джермин-стрит и оказался на улице герцога Йоркского, которая привела его к площади Сент-Джеймс. Пройдя вдоль нее, он пересек Пэлл-Мэлл и направился к Реформ-клубу. Это знаменитое, внушительного вида здание соседствовало с Клубом Путешественников, принимавших в свои члены только тех, кто отъезжал от Лондона хотя бы на расстояние пятисот миль. Хотя мистер Фогг с легкостью смог бы вступить в этот клуб как до, так и после своего марш-броска вокруг всего Земного шара, он так и не стал его членом.

Чуть сбоку, на другой стороне Пэлл-Мэлл находился клуб «Атеней», призванный объединять под своими сводами всех представителей искусства и науки, а также их высокопоставленных меценатов. В рассказах о Шерлоке Холмсе данное заведение называлось клубом «Диоген». Однако во время описываемых событий Майкрофту Холмсу – будущему члену клуба, было всего двадцать шесть лет, а его брату Шерлоку – только восемнадцать. Но дорогам юного Холмса и одного из многочисленных пешеходов, бродивших в те дни по Пэлл-Мэлл все же суждено было пересечься много лет спустя.

Фогг не смотрел ни налево, ни направо, как будто он ехал по железной дороге и ему не нужно было самому ориентироваться в пространстве, однако мало что ускользало от его внимания. Так он заметил высокого широкоплечего джентльмена примерно сорока лет, который стоял в дверях неподалеку и раскуривал сигару. Только самый внимательный наблюдатель обратил бы внимание на то, что ритм шагов Фогга слегка сбился. И только зоркий человек, находившийся в непосредственной от него близости увидел бы, как на мгновение лицо Фогга побелело.

Он слегка раздвинул губы и прошептал имя.

Но больше Фогг ничем не выдал себя. Он направился дальше размеренным шагом, словно планета, движущаяся по своей орбите, которая могла сойти с курса лишь в том случае, если бы Солнце превратилось в сверхновую звезду.

Однако за его безмятежным выражение лица были скрыты взрывы миллионов микроскопических сверхновых звезд, пока мозг непрерывно передавал сигналы и одна мысль за другой вспыхивали у него в голове. Неужели это в самом деле он? Или он обознался? В конце концов, человек находился на другой стороне улицы в тени глубокого дверного проема. Черты его лица невозможно было рассмотреть. Телосложением он был похож на того, чье имя буквально выдохнул Фогг. Спичка, которой он прикуривал сигару, могла осветить лицо, находившееся в тени, но его заслонила рука, которая эту спичку держала. Поэтому Фогг так и не смог рассмотреть, были ли его глаза необычайно широко расставлены.

К тому же Фогг бросил лишь беглый взгляд в его сторону, который не позволил ему подтвердить свое первое впечатление. И чем дальше он уходил от этого человека, тем больше росла его уверенность, что это был не он. Зачем ему стоять в том месте, где его могли заметить? Какой смысл показывать Фоггу, что он жив и следит за ним? Возможно, позерство? Или он пытался вселить панический ужас в того, кто не способен испытывать подобное чувство?

И как ему удалось выжить? Как он сбежал? Насколько Фоггу стало известно, выжили только он и еще трое. Одно время он считал, что был единственным, кто не утонул, однако позднее выяснил, что таких счастливчиков оказалось несколько. Другие выжившие находились во Франции или в Канаде, так что шансов на встречу с ними было немного. Фогг даже отпустил бороду, чтобы они точно не смогли его узнать при неожиданном столкновении.

Несмотря на тщательное расследование, не существовало никаких доказательств, что кому-то еще удалось выбраться живым из того водоворота. Однако это могло означать, что капеллеане умели хорошо хранить свои секреты. В этом им нельзя было отказать.

Фогг подумал, что, возможно, именно это внезапно вызвало у всех такое огорчение. Форстер отбыл в неизвестном направлении, а вместо него появился Паспарту со своим исказителем – единственным, находившимся в распоряжении эриданеан.

Фогг поднялся по ступенькам на крыльцо Реформ-клуба. Разумеется, он предвидел, что уцелевших может оказаться больше, однако, по его расчетам, шансы были ничтожно малы, и вероятность такого поворота событий сводилась, практически, к нулю.

Но ведь если кто-то еще и мог выжить, то именно этот субъект. А он, Фогг, возможно, позволил своим желаниям повлиять на математические расчеты.

3

Реформ-клуб изначально был политическим, его основали либералы из обеих палат Парламента, вдохновленные проведением Избирательной реформы в 1830–32 годах. По современным меркам, эту реформу нельзя было назвать демократической. Благодаря ее проведению места в парламенте были перераспределены, депутаты от нового среднего класса из промышленных городов получили представительство, которого были прежде лишены, а кроме того удалось избавиться от представителей так называемых «гнилых местечек». Такой поворот событий не удовлетворил радикалов (которые, по нынешним меркам, показались бы нам на удивление консервативными), однако это был шаг вперед для формирования парламента, представляющего разные слои общества. Почему Фогг выбрал именно этот клуб, а не любой другой, остается неизвестным. Судя по всему, политикой он совершенно не интересовался. По крайней мере, Верн не высказывал никаких суждений на этот счет, и даже в результате самых тщательных поисков имя Фогга так и не удалось найти среди списков избирателей.

Сам клуб располагался в великолепном здании, выстроенном в чисто итальянском стиле, предположительно, по образцу палаццо Фарнезе в Риме, архитектором которого был Микеланджело. В здании было шесть этажей и сто тридцать четыре комнаты. В центре располагался большой зал размером пятьдесят шесть на пятьдесят футов и высотой потолка во все здание. К салону для гостей примыкала библиотека и комната для игры в карты. Именно туда и собирался направиться Фогг.

Но сначала он, согласно распорядку, зашел в столовую, из девяти окон которой открывался вид на сад. Усевшись за стол, который уже был накрыт для него, он приступил к завтраку. Блюда Фогг никогда заранее не заказывал, так как ему каждый день подавали одно и то же.

В тринадцать минут первого он встал и отправился в большой салон. Где сел, и слуга тут же подал ему «Таймс». Фогг разрезал страницы маленьким и острым складным ножом и читал газету до без пятнадцати четырех. После чего без просьбы со стороны Фогга ему подали «Стандарт». Затем он пообедал, причем меню обеда оставалось таким же неизменным, как и меню завтрака. После этого мистер Фогг удалился в уборную, о чем Верн тактично предпочел не упоминать. Поскольку внутренняя деятельность его организма протекала так же упорядоченно, как и внешняя, мистер Фогг вернулся в читальный зал точно без двадцати шесть. Он сел и начал читать газету «Пэлл-Мэлл», посвятив этому полчаса времени. Внимательный наблюдатель, однако, заметил бы, что он отрывал взгляд от газеты чаще обычного и как будто пытался кого-то отыскать. Этот кто-то, даже если он и появился, не вызвал у мистера Фогга никакой реакции.

Что бы ни означал сигнал «два градуса по Фаренгейту», события развивались неспешно. Даже если ситуация была безумной или отчаянной, это было совершенно незаметно. Мистер Фогг с поразительной быстротой прочитал каждое слово в трех публикациях. Это было особенно удивительно, учитывая, что он не имел никакого опыта в чтении другой литературы. Никто в клубе не видел, чтобы Фогг читал что-либо, кроме периодики. И он, определенно, не читал дома, так как в доме номер семь по Сэвил-роу книг не было. Тем не менее, складывалось впечатление, что Фогг успел везде побывать и знал все, даже о самых удаленных местах. Откуда он черпал эти сведения?

Судя по всему, читая газеты, он не пытался найти там что-то определенное. Тем не менее, иногда его глаза вдруг переставали быстро бегать по строкам и даже возвращались немного назад. Эти заминки оказывались связаны с определенными материалами, посвященными странным событиям, которые происходили в разных уголках земного шара. Обычно такие заметки помещали, чтобы заполнить пространство на странице, а также вызвать интерес у большей части читателей. Фогг сопоставлял их с другими событиями, о которых прочитал в сегодняшних газетах, а также с тем, о чем читал в прошлом. Он пытался воссоздавать из этих сведений целостную картину. Особенно его интересовали необычные и феноменальные явления, связанные с морем. Его внимание привлекали рассказы о морских чудовищах, а также о пропавших или вернувшихся с большим опозданием кораблях. Но он не пренебрегал также событиями, произошедшими на суше, в особенности если речь шла о немотивированных убийствах или исчезновениях.

В шесть часов десять минут пятеро членов клуба собрались у камина, чтобы согреться холодным осенним вечером и побеседовать. Среди них были инженер Эндрю Стюарт, банкиры Салливан и Фаллентин, пивовар Флэнаган и директор Английского банка Готье Ральф. Мистеру Фоггу было известно об их присутствии, но он не вступил с ними в беседу, поскольку еще не закончил чтение.

Мистер Флэнаган спросил у мистера Ральфа, как обстояли дела с кражей.

Стюарт ответил за Ральфа, заявив, что Английский банк может попрощаться со своими деньгами.

Ральф же заявил, что в банке надеялись на поимку грабителя. Лучшие сыщики отправились во все крупные порты Америки и Европы, и грабителю пришлось бы проявить недюжинную смекалку, чтобы скрыться от этих ястребов закона.

– Но у вас уже есть его приметы? – поинтересовался Стюарт.

– Начнем с того, что он не грабитель, – ответил Ральф.

Стюарт был поражен таким ответом.

– Что? Этот малый бежал с пятьюдесятью пятью тысячами фунтов, и он не грабитель?

– Нет.

– Может, он в таком случае промышленник?

– «Дейли Телеграф» сообщает, что он – джентльмен.

Никто не улыбнулся, услышав это последнее замечание, сделанное Филеасом Фоггом. Он встал, поклонился своим партнерам по игре в вист и включился в обсуждение ограбления. За три дня до этого один джентльмен взял со стола главного кассира банка пачку банковских билетов. Деньги не принадлежали джентльмену, но он не вернул их. Так что, в какой-то степени, они стали его. До того момента, пока он не будет схвачен.

Как замечает Верн, «Английский банк не подвергал сомнению честность своих посетителей». Никто даже не заметил пропажу пятидесяти пяти тысяч фунтов, пока банк не закрыли и не подсчитали все доходы и расходы. Не было никакой охраны, готовой защитить учреждение от незаконной деятельности. Кассир видел, как тот человек забирал деньги, но не придал этому значения, пока не обнаружили пропажу.

Однако Английский банк спешно принял меры, когда выяснилось, что деньги исчезли, а доверие к нему подорвано. Детективы отправились в Ливерпуль, Глазго, Гавр, Суэц, Бриндизи, Нью-Йорк и другие места. Страсть охотника, свойственная всем сыщикам, еще сильнее обострилась благодаря награде в две тысячи фунтов и дополнительным пяти процентам от возвращенной суммы. Они действовали не вслепую, так как имели точное описание джентльмена, похитившего деньги.

Ральф как банковский служащий считал, что этот человек в скором времени будет пойман. После того, как они сели играть в вист, инженер Стюарт оспорил его заявление. Он выбрал своим партнером мистера Флэнагана, в то время как партнером Фогга стал Фаллентин. Разумеется, беседа была продолжена только после того, как сыграли первый роббер. Тогда-то Стюарт и сказал:

– Я считаю, что все шансы на стороне вора, он оказался изворотливым малым.

– Но куда ему бежать? – спросил Ральф. – Он не сможет укрыться ни в одной стране.

Стюарт громко выразил свое несогласие.

– Куда же он поедет? – спросил Ральф.

Стюарт фыркнул и ответил:

– Не знаю. Мир весьма велик. – Он замолчал, давая Фоггу возможность высказать свое мнение.

Значение фамилии Стюарт происходит от слова «steward», что означает «тот, кто управляет». Стюарт был инженером как для общества, так и для своего узкого круга. Он занимал более высокое положение, нежели Фогг, и, насколько Фоггу было известно, возглавлял эриданеанскую расу. Стюарт был лидером, главным инженером для всех представителей расы: урожденных и усыновленных.

– Мир весьма велик, – повторил Стюарт.

Фогг ответил вполголоса:

– Когда-то был велик. – Он протянул перетасованные карты Флэнагану и сказал: – Снимите, сэр.

После очередного роббера Стюарт спросил:

– Что вы имели в виду под «когда-то»? Неужто мир уменьшился в размерах?

– Сказать по правде, я согласен с мистером Фоггом, – вмешался Ральф. – Мир в самом деле уменьшился. Человек теперь может объехать Земной шар в десять раз быстрее, чем столетие назад. Именно поэтому поиски грабителя, скорее всего, увенчаются успехом.

– Но по этой же причине вору будет легче скрыться, – заметил Стюарт.

– Мистер Стюарт, ваш ход, – напомнил Фогг.

Никто, кроме Стюарта, не догадывался о том, что эта просьба имела двойной смысл. Стоит отметить, что Стюарт был таким ловким шулером, каких еще поискать. Даже если бы он не обладал этим талантом от природы, то, с его стороны, было бы большой глупостью не обучиться всем премудростям данного ремесла за сто пятьдесят лет практики. Несмотря на свое умение жульничать в картах, он всегда был честен. За исключением тех ситуаций, когда от него требовалось совершенно другое поведение. А это был как раз такой случай. Поэтому Стюарт положил первую выбранную им карту – бубнового валета. Для всех, кроме Стюарта и Фогга, это означало, что бубны будут козырями. Для Фогга – что ему предстояло заключить пари и принять вызов, хотя речь шла и не о карточной игре. Но каким будет пари и какой он должен принять вызов? Это зависело от способности Фогга интерпретировать сказанное Стюартом.

Когда роббер был окончен, Стюарт сказал:

– Знаете, Ральф, вы избрали довольно странное доказательство того, что Земля уменьшилась. Получается, что если ее можно объехать за три месяца…

– За восемьдесят дней, – уточнил Фогг.

Салливан перебил его и начал дотошно объяснять, почему на все уйдет только восемьдесят дней. На Великой индийской железной дороге только что был открыт новый участок между Роталом и Аллахабадом, и это сокращало время путешествия, позволяя уложиться в указанный временной отрезок. «Дейли Телеграф» сделала расчет, по которому смелый и удачливый путешественник, выехав из Лондона, смог бы обогнуть весь Земной шар и вернуться обратно за одиннадцать недель и три дня.

Стюарта это известие так сильно взволновало, что он по ошибке сбросил козырь. По крайней мере, он выглядел взволнованным. Фогг знал, что означала бубновая тройка – «Действуйте. Не смущайтесь».

Затем Стюарт сказал, что в этом расписании не была учтена плохая погода, встречные ветры, кораблекрушения, происшествия на железной дороге и тому подобное.

– Все учтено, – возразил Фогг. Он продолжал играть, хотя другие остановили свою игру.

Стюарт не сдавался:

– А что если индусы или американские индейцы разберут рельсы? Если они остановят поезд, ограбят вагоны, снимут скальп с пассажиров?

– Все учтено, – холодно ответил Фогг и бросил на стол карты. – Два козыря.

Остальные смотрели на него с удивлением, пораженные не его картами, а разговорчивостью Фогга. Подобное поведение даже вызвало раздражение у его собеседников. Они и прежде отмечали в нем такое же невозмутимое спокойствие и уверенность в своей правоте, но он все равно производил впечатление славного малого. Его прегрешения были незначительными и простительными, поскольку Фогг всегда слыл эксцентричным человеком. Англичанам нравилась эксцентричность, или, по крайней мере, они относились к ней с уважением. Впрочем, в те времена мир еще был намного больше, и в нем еще оставалось место для разных чудачеств.

Настала очередь Стюарта сдавать карты. Тасуя их, он сказал:

– Теоретически, мистер Фогг, вы правы. Но на практике…

– И на практике также, мистер Стюарт.

Мистер Стюарт надеялся, что кто-то, помимо него, рискнет предложить пари. Но поскольку теперь это было маловероятно, он решил, что сделает это сам. Стюарт надеялся, что находившийся, без сомнения, неподалеку капеллеанин… а кстати, кем он был? Слугой, что крутился рядом с ними? Фаллентином? Флэнаганом? Или даже, хотя это и казалось немыслимым, самим Фоггом?.. решит, что это пари заключено безо всякого постороннего умысла. Разумеется, теперь они напали на след Фогга или, по крайней мере, подозревали его. Но Стюарт не желал сам попасть под подозрение. По крайней мере, в большей степени, чем Фаллентин, Флэнаган или Ральф.

– Хотел бы я посмотреть, как вам удастся сделать это за восемьдесят дней! – сказал он с негодованием в голосе.

– А это, – проговорил Фогг, – в вашей власти. Поедете со мной?

Стюарт предложил пари в четыре тысячи фунтов, настаивая, что это невозможно.

Фогг спокойно продолжал упорствовать в обратном. Одно за другим, и так знаменитое пари было заключено. В банке братьев Бэрингов у Фогга находился депозит в двадцать тысяч фунтов. Он был готов рискнуть всем.

Салливан закричал, и мы можем судить о том, насколько сильные чувства (реальные или наигранные) овладели им в ту минуту, раз этот английский джентльмен решился повысить голос в стенах Реформ-клуба. Он закричал, что Фогг может лишиться всего из-за одной только непредвиденной задержки.

Филлеас Фогг ответил странной и ставшей уже классической ремаркой о том, что непредвиденного не существует.

Кажется, Стюарт бросил на него предупреждающий взгляд. После такого, любой подслушивающий их капеллеанин еще сильнее стал бы напрягать слух, пытаясь отыскать подтверждение своим подозрениям с остервенением собаки, грызущей кость, чтобы добраться до костного мозга. Он наверняка недоумевал бы по поводу того, что за странная игра велась за этим карточным столом.

Или же Стюарт послал Фоггу сообщение, чтобы тот намеренно говорил странные вещи?

Последнее казалось более вероятным, раз Стюарт собирался использовать Фогга как приманку. Время, когда можно было скрываться, закончилось. Теперь им предстояло выманить врагов, понять, кто они такие, и уничтожить их.

Неизвестно, как Стюарту пришла мысль разоблачить Фогга. По крайней мере, в другом дневнике об этом ничего не сказано. Возможно, Стюарт вдохновился этой идеей после того, как прочитал расчет восьмидесятидневного путешествия вокруг света в «Дейли Телеграф». Фоггу так и не удалось выяснить, почему Стюарт решил дать этому делу ход.

Один из игроков возразил, что восемьдесят дней – самый минимальный срок для такого путешествия.

На что мистер Фогг ответил еще одной классической фразой:

– Хорошо использованный минимум вполне достаточен.

Другой отметил, что Фоггу придется с математической точностью перескакивать с поезда на корабль и обратно, иначе он опоздает.

И тогда Фогг произнес свою третью коронную фразу:

– И я сделаю это с математической точностью.

– Вы шутите!

Фогг ответил, что настоящий англичанин не шутит, когда речь заходит о пари.

Его слова убедили других игроков, и они приняли условие пари.

Затем мистер Фогг объявил, что поезд в Дувр уходит в восемь сорок пять. Он собирался поехать на нем.

До этого момента Фоггу не было известно о том, что заключит пари, и он никогда не путешествовал на поездах. Откуда же так хорошо знал железнодорожное расписание? Возможно, запомнил наизусть справочник с расписанием движения всех поездов? Принимая по внимание все его таланты, это вполне возможно, но, судя по всему, он сделал это до 1866 года, как это стало ясно впоследствии. В таком случае, он не мог знать, что поезда по-прежнему следовали этому расписанию. Однако наверняка проверил эту информацию перед посадкой, а, кроме того, доверял такой черте английского характера, как неприязнь к любым переменам.

Заглянув в свой карманный календарь, он сказал:

– Значит, сегодня у нас среда, второе октября. Я должен буду вернуться в Лондон в эту самую комнату в субботу двадцать первого декабря без пятнадцати девять вечера. В противном случае двадцать тысяч фунтов, которые лежат на моем счете в банке братьев Бэрингов станут по праву вашими. Вот чек на эту сумму.

Все состояние мистера Фогга составляло сорок тысяч фунтов, но он предвидел, что ему придется потратить половину, чтобы выиграть эти двадцать тысяч. И удивительно, что никто не обратил на это внимание. Зачем этому практичному, даже излишне практичному человеку, который жил в строгом соответствии с законами рациональной механики, заключать подобное пари? Фогг был человеком, никогда не поддававшимся импульсу. Более того, даже если бы он выиграл пари, что само по себе казалось маловероятным, он не стал бы ни на гинею богаче, чем был прежде. В случае же поражения он разорялся.

Единственным объяснением может служить отданный приказ совершить этот поразительный и беспрецедентный шаг. Даже если бы нам не удалось заполучить тайный дневник Фогга, в этом все равно нельзя было усомниться.

Что же касалось сорока тысяч фунтов, то вся частная собственность эриданеан переходила в распоряжение Стюарта, когда того требовали обстоятельства. При необходимости Стюарт готов был пожертвовать и своим состоянием. Таким образом, даже если Фоггу и пришлось рискнуть всем, чем он владел, утешением могла послужить уверенность, что это делалось ради благих целей.

Ведь на кон были поставлены не только деньги. Его могли убить в любой момент. Теперь он был уже не эксцентричным полу-отшельником, ведущим тихую и незаметную жизнь в небольшой районе Лондона. О его пари должны были напечатать во всех газетах. И в скором времени весь мир с горячим интересом стал бы следить за его путешествием, подсчитывая все его расходы.

Если Фогга и тревожила эта мысль, то он не подал виду. Изо всех присутствующих он казался самым спокойным. Остальные выглядели взволнованными. Все, за исключением Стюарта, считали, что, заключая это пари, они пытаются нажиться на своем друге. Тревога Стюарта была иного рода. Он знал, с какими опасностями предстояло столкнуться Фоггу.

4

После этого момента Верн ничего не писал об игре в вист. Но в другом дневнике кое-что сказано об этом. Фогг сообщил Стюарту, что видел человека, похожего на их старого врага. Поскольку в карты Фогг играл так же искусно, как и Стюарт, хотя имел за плечами всего тридцать, а не сто пятьдесят лет практики, он без проблем сдал правильную комбинацию. Стюарт выпучил глаза, когда увидел, что попало ему в руки, а губы у него беззвучно прошептали ужасное имя. Он посмотрел на Фогга, который медленно поднял, а затем опустил голову в знак подтверждения.

Когда пришла очередь Стюарта сдавать, Фогг получил карты в последовательности, которая говорила ему: «Выполняйте приказ».

Но Фогг знал, что как только игра закончится, Стюарт вернется к себе домой и немедленно приступит к расследованию.

Однако игра в сюрпризы на этом не закончилась. Возможно, Стюарт не планировал делиться с Фоггом дополнительной информацией. Чем меньшей информацией владели отдельные представители расы, тем незначительней были шансы, что, попав в плен, они расскажут обо всем под пытками. Но, вероятно, новость, которую сообщил ему Фогг, заставила Стюарта передумать. Прежде Стюарт даже не подозревал, насколько Фоггу было важно ни на секунду не терять бдительность. Итак, когда Стюарт снова раздавал карты, Фогг прочитал переданное в телеграфном стиле, но весьма четкое послание: «Враг нашел исказитель. В Китае».

Даже если эта новость и потрясла Фогга, он не подал виду, и, разумеется, в его другом дневнике ничего не сказано о том, в каком эмоциональном состоянии он в тот момент находился. Однако, как и любым живым существом, им должно было завладеть любопытство. Кто? Как? Не по этой ли причине ему было приказано обогнуть земной шар? Не поэтому ли он не должен был избегать огласки? Не потому ли стал приманкой? Или приманкой был на самом деле не он, а Паспарту? Враг должен был узнать, что исказитель у Паспарту, и попытаться раздобыть его? Один исказитель бесполезен; для переноса требовалось два устройства.

Затем Фогга вдруг осенило, что у капеллеан был исказитель. По крайней мере, один. Он принадлежал радже Бунделькханда, который оказался предателем. Согласно эриданеанским отчетам, радже было приказано отдать исказитель, так как он требовался для других целей. Раджа отказался, и был приговорен к смерти своими бывшими руководителями. Но это не означало, что раджа обратился за помощью к эриданеанам. Ничего подобного! Эриданеанский агент выяснил это, когда явился к радже с предложением перейти на их сторону. Агент умер ужасной смертью.

Нет, раджа не стал поддерживать эриданеан. Он сражался исключительно за себя. Разведка доложила, что он обезумел и решил найти еще один исказитель, украсть его и использовать оба устройства, чтобы организовать восстание против британцев. Сначала он планировал начать тайную войну с Британией, используя свои независимые владения как плацдарм для проведения операции. С помощью исказителей он перебрасывал бы тугов – почитателей богини смерти Кали – в крепости и дома британских офицеров и чиновников. Туги душили бы британцев во сне.

Вскоре по всей Индии расползлись бы слухи, что за этими убийствами стоял раджа Бунделькханда и что он обладал волшебным устройством, способным посылать наемников, куда ему заблагорассудится, и возвращать их обратно. Чудесной силе раджи нельзя было противостоять – его душители могли оказаться где угодно, не только в Индии, но и по всему миру.

В результате, это привело бы еще к одному большому мятежу, и, в отличие от восстания сипаев, подавленного за четырнадцать лет до этого, он оказался бы успешным. Его бы не победили. По крайней мере, именно такие слухи распространял раджа, хотя ему было известно, что при наличии всего двух исказителей, масштабы его военной кампании окажутся сильно ограниченными. Исказитель, в самом деле, можно было использовать в любой точке земного шара, однако второе, принимающее устройство, необходимо было расположить непосредственно в предполагаемом пункте назначения. И если британца должны были задушить в его спальне, то и принимающее устройство требовалось установить там же. Индийские слуги вполне могли справиться с этой задачей, но если бы британцы уловили определенную закономерность и приняли строгие меры предосторожности, это затруднило бы последующие установки устройства. Раджа знал об этом и, по данным разведки, обсуждал со своим ближайшим доверенным лицом, что в случае крайней необходимости придется похитить королеву Викторию и использовать ее как заложницу.

Это известие вызвало панику не только у эриданеан. Капеллеан оно потрясло не меньше. Земляне не должны были догадаться об их существовании и о том, что в течение двух столетий представители двух неземных рас жили среди них. Это вызвало бы истерию и привело бы к тому, что правительства всех стран устроили бы безжалостную охоту, которая, по мнению Стюарта и, без сомнения, лидера капеллеан, могла привести только к одной развязке. Истреблению всех эриданеан и капеллеан. Даже если бы некоторым из них удалось спастись, им пришлось бы скрываться очень долгое время, а вербовка новых членов расы с помощью усыновления либо специального воспитания своих собственных детей была бы слишком опасной.

Некоторое время назад Стюарт поведал об этом Фоггу за пасьянсом, во время которого Фогг выступал лишь зрителем. Стюарт также предположил, что если представителям обеих рас долго придется скрываться, то такие понятия, как эриданеане и капеллеане сами по себе исчезнут. Особенно высока была подобная вероятность, если будут схвачены и уничтожены все представители рас, имевшие инопланетное происхождение. Их приемные дети – люди – не смогут сохранить идею Расы, а также идею абсолютной угрозы.

Временами Фогг думал, что, возможно, это было бы не так уж и плохо.

Но затем бранил себя за такие мысли. В конце концов он и другие человеческие представители расы делали все это ради блага жителей Земли. И хотя земляне все равно сочли бы его предателем, узнав, кем он являлся на самом деле, в действительности Фогг был их ангелом-хранителем.

Между тем раджа Бунделькханда угрожал существованию как эриданеан, так и капеллеан. Заполучив еще один исказитель, он сразу же приступил бы к исполнению первого этапа своего плана по изгнанию британцев из Индии. В случае успешного завершения этого плана он намеревался стать магараджей всей Индии. И кто знает, каковы были его дальнейшие намерения?

Фоггу было известно, что предполагаемый маршрут его кругосветного путешествия приведет его к границе Бунделькханда. Предстояло ли ему выкрасть исказитель у раджи?

Об этом Стюарт ничего не сообщил.

Это означало, что Фогг пока не получил пока такого приказа. И если бы ему представился случай завладеть исказителем, он мог либо забрать его, либо проигнорировать такую возможность по собственному усмотрению. Возможно, Стюарт собирался послать еще одного агента, который попытается изъять исказитель, пока все внимание раджи будет приковано к Фоггу и исходящей от него угрозы. Но зачем он посылал вместе с Фоггом Паспарту? У француза был единственный исказитель, находившийся в распоряжении эриданеан. Зачем заставлять Паспарту приближаться к радже, если раджа мог заманить его в ловушку и получить желаемое?

Разумеется, устройство, которое находилось у Паспарту, было единственным, что могло выманить раджу из его похожего на крепость дворца в Бунделькханде. И хотя он мог явиться с целой армией тугов – во всяком случае, его точно сопровождали бы вооруженные солдаты – он точно не стал бы отсиживаться во дворце. Раджа хотел удостовериться, что никто больше не сможет заполучить исказитель. Его генерал Канкер знал об исказителях, хотя ему, очевидно, и не сообщали ничего об их происхождении. И все же подобное разглашение информации привело в ярость и капеллеан, и эриданеан. Никто, за исключением тех, в ком текла благородная кровь обеих рас, не должен был знать даже малейшего намека на истину. И если Канкер в порыве алчности попытается завладеть исказителями, то невозможно предугадать, к каким кошмарным событиям это приведет.

Раджа, однако, был очень хитер и принял меры предосторожности, чтобы Канкер не догадался о его честолюбивых замыслах, даже если бы одно из устройств и попало ему в руки.

Но время от времени случаются непредвиденные события. И хотя раджа имел все шансы дожить до тысячи лет, он, как и любой другой, мог стать жертвой пули или какой-либо болезни.

5

Верн был прав, когда писал, что Паспарту стремился к спокойной жизни. Он успел почти везде побывать и почти все сделать. Отчасти это было связано с особенностями его характера; ведь Паспарту его назвали не только потому, что у него был исказитель. По большей части, он путешествовал по разными местам, выполняя всевозможные поручения Стюарта. Теперь его вызвали из любимой Франции в Англию, где он начал осваивать новое ремесло. За пять лет он успел поработать слугой в десяти домах. Верн утверждает, что Паспарту нигде не смог обосноваться. Все его хозяева были слишком своенравны и непоседливы. Последний из них – молодой член Парламента лорд Лонгферри уволил Паспарту за то, что тот высказал замечания по поводу пристрастия его светлости к выпивке. Однако это было правдой. Паспарту намеренно оскорбил Лонгферри, чтобы тот рассчитал его. Проведя расследование, он пришел к выводу, что молодой дворянин не вызывал никаких подозрений. Судя по всему, он не был замешан в связях с капеллеанами, как и предыдущие девять его работодателей. Паспарту задавался вопросом, почему Стюарт включил их в свой список, но не спросил об этом у самого Стюарта. А когда ему было приказано немедленно отправиться к Фоггу и предложить последнему свои услуги, Паспарту не стал выяснять причины.

Лишь после того, как в агентстве Форстер сообщил ему пароль, Паспарту понял, что этот случай будет другим. По дороге к кэбу, ему сообщили дополнительные сведения, но без подробностей. Он не знал, что в Реформ-клубе Фогг получит задание. Форстер не мог этого сказать, так как ему самому ничего не было известно.

Подобная дозированность информации указывало на строгие меры безопасности, которые вынуждены были принимать эриданеане. А также на одиночество большинства представителей этой расы. Они мало с кем контактировали и еще реже вступали в близкие отношения, за исключением тех случаев, когда им удавалось заключить брак, или специфика миссии требовала тесного общения с кем-либо. Истинные эриданеане не могли вступать в брак с целью воспроизводства потомства, так как последняя истинная эриданеанка умерла несколько десятилетий назад. Однако Стюарт стремился исправить ситуацию, чтобы эриданеане земного происхождения могли жениться и иметь детей. В противном случае, раса просто вымерла бы, что могло обеспечить победу капеллеанам. Если, конечно, они не столкнулись бы с точно такой же проблемой, как и их враги.

Паспарту редко получал устные распоряжения. Почти всегда они были зашифрованы и передавались с помощью игральных карт. Он приходил в ресторан, где обслуживали представителей его сословия, и обычно человек за соседним столиком раскладывал пасьянс. Паспарту, разумеется, с большим интересом смотрел на карты. И они в телеграфном стиле сообщали ему о том, что делать дальше. После этого Паспарту выполнял распоряжение.

Так, в ресторане в Туре карты сообщили ему, что он должен ехать в Лондон. Когда он ел устриц на постоялом дворе в Чипсайде, карты, разложенные толстой краснолицей женщиной средних лет, сказали, что ему необходимо устроиться лакеем к лорду Уиндермиру. Это стало первым его расследованием, в результате которого ему так и не удалось найти капеллеан. Но Паспарту считал, что раздобытая им информация могла и, возможно, будет использована главой эриданеан для дальнейшего процветания расы.

Девятым его работодателем был генерал сэр Уильям Клейтон Саллюстийский. Паспарту так и не удалось послужить самому старому баронету, поскольку сэр Уильям за все это время так и не появился в своем поместье в Оксфордшире. Он все время находился то ли в южной, то ли на юге центральной Африки. Судя по всему, он вновь отправился на поиски древнего города Офира, если жена сэра Уильяма сказала правду. Она была миловидной женщиной тридцати семи лет и являлась одиннадцатой женой семидесятитрехлетного путешественника. Предшественника Паспарту уволили после того, как поймали его за распитием бренди из хозяйских запасов. Леди Марта Клейтон наняла француза, чтобы он стал личным слугой баронета после его возвращения с Черного континента. До этих пор ему предстояло выполнять обязанности дворецкого, а также управлять домом, в котором проживали горничная, повар, садовник, леди Марта, малыш Уильям – сын сэра Уильяма от десятого брака – и малышка Марта, рожденная от нынешней жены. Паспарту использовал определение «нынешняя», так как, судя по всему, жены баронета не отличались долголетием. За исключением одной, которая развелась с ним, все остальные умирали после нескольких лет брака. В череде этих трагических смертей не было заподозрено никакого злого умысла. Баронет, казалось, просто излучал ауру, притягивавшую к нему красивых женщин, а затем сжигавших их. «Как мотыльков, летящих на свет», – думал Паспарту.

Он не понимал, почему женщины продолжали выходить за него замуж, ведь, похоже, всем было известно о том, что случалось с его женами. Но, с другой стороны, каждый из нас считает себя особенным и надеется, что его минует злая участь.

Это задание заинтриговало Паспарту. Сэр Уильям вел весьма экстравагантный образ жизни и потому вряд ли мог оказаться капеллеанином.

Однако в Саллюстийском доме Паспарту не задержался. Судя по всему, его шефу нужно было только узнать, где находился в ту пору сэр Уильям и как долго он собирается пробыть там. Сэр Уильям покинул страну тайно, не сообщив никому из своих близких и знакомых о том, куда он направлялся. Но его жена знала, и поздно вечером Паспарту удалось пробраться в кабинет, чтобы прочитать письмо, которое она написали, но еще не успела отправить своей подруге, находившейся с миссией в юго-восточной Африке. Она призналась, что сэр Уильям возобновил поиски наполненного сокровищами города царя Соломона. И просила подругу сообщить новости о нем, если той было что-то известно. Она писала, что сэр Уильям, несмотря на свой возраст, был весьма энергичным мужчиной («И ей ли этого не знать, ведь за последние три года она родила от него двух детей!» – подумал Паспарту). Вероятно, он отсутствовал уже давно. За это время их сын Филеас умер от колик. Но ее подруга, даже если бы она случайно встретилась с сэром Уильямом, не должна была говорить ему об этом. Чтобы не отвлекать сэра Уильяма от его поисков.

После пяти лет жизни на острове Паспарту привык к эксцентричности англичан. Поэтому его нисколько не удивил баронет, отправившийся на восьмом десятке в дебри Африки, чтобы найти легендарный город, которого, возможно, никогда не существовало. Но он заинтересовался, когда узнал, что умерший Филеас оказался уже не первым ребенком сэра Уильяма, носившим это имя. Паспарту как-то подслушал разговор леди Марты со своей близкой подругой – вдовствующей леди Брэндон, проживавшей по соседству в поместье Брэндон-Бичес. Он выяснил, что в четвертом браке в 1832 году сэр Уильям произвел на свет двух детей: Филеаса и Роксану. Его четвертая жена была из Девоншира и происходила из старинного и знатного дворянского рода. После развода с сэром Уильямом она повторно вышла замуж. Леди Марта не знала, кем был новый муж этой женщины, ведь все сведения она почерпнула из отдельных фраз, брошенных в разное время сэром Уильямом. Ей только было известно, что леди Лорина сильно ненавидела сэра Уильяма и даже уговорила своего нового супруга признать ее детей от предыдущего брака. Сэр Уильям не возражал против этого, а также против ее запрета никогда больше не встречаться со своими детьми. Леди Марта поведала леди Джейн, что именно поэтому сын сэра Уильяма от десятого брака и должен был унаследовать титул баронета. А его дети от леди Лорины исключались из завещания. Разумеется, это влекло за собой некоторые юридические затруднения, ведь титул должен передаваться самому старшему из выживших сыновей. Но все уже было улажено.

Паспарту немного поразмышлял обо всем об этом, а также о других сведениях, услышанных им от леди Марты. Когда он убедился, что сэр Уильям еще долгое время не вернется к цивилизации, ему было поручено прекратить расследование. После увольнения Паспарту отправили на службу к лорду Лонгфери – члену Парламента и пьянице. (В то время два эти понятия часто оказывались синонимами.) Паспарту был потрясен, узнав, что при крещении Лонгферри получил имя Филеас. Могло ли это быть совпадением? Или же существовала какая-то, без сомнения, зловещая связь между ним и Филеасами сэра Уильяма?

Во время своего недолго пребывания на службе у Лонгферри Паспарту удалось провести немного времени в читальном зале Британского музея. Чтобы попасть туда, требовались рекомендации, однако Лонгферри помог ему в этом. Он рассмеялся, когда его слуга попросил об одолжении, удивившись тому, что простолюдин да к тому же еще и француз заинтересовался интеллектуальными вопросами, однако согласился написать письмо соответствующему должностному лицу. Паспарту удалось установить явную связь между всеми Филеасами, хотя на тот момент он и не понимал, какое это имело значение. Дед нынешнего лорда Лонгферри, как оказалось, тоже носил имя Филеас. В юности он был близким другом Уильяма Клейтона. Они оба вместе с Байроном участвовали в борьбе за независимость Греции. Молодой Лонгферри попал в плен к туркам и вскоре умер от жестокого обращения (Паспарту предположил, что, возможно, его изнасиловали турки-гомосексуалисты) и лихорадки. Уильям Клейтон долгое время горевал о погибшем друге. Он пытался сохранить память о нем, назвав в его честь двух своих сыновей. Но первый бесследно исчез, по крайней мере, о нем не осталось никаких сведений. Паспарту изучил все газеты с 1832 по 1836 годы. Он нашел заметку о разводе сэра Уильяма и леди Лорины (для признания которого требовалось принятие частного парламентского акта), однако ничего не выяснил о ее повторном браке.

Разумеется, сведения о нем должны были сохраниться, и Паспарту намеревался их отыскать. Но очередной пасьянс приказал ему сменить хозяина. Так он и поступил, допустив несколько неуважительных замечаний в адрес дворянина, которого как-то рано утром притащили домой в стельку пьяного. Через два дня пасьянс, разложенный прекрасной женщиной лет двадцати пяти, приказал ему немедленно устроиться в услужение мистеру Филеасу Фоггу.

Филеас! Еще одна нить, нет, даже целый канат в этой загадочной паутине. Паспарту стало страшно. Что означали все эти Филеасы? Разумеется, рано или поздно, разгадка должна была появиться. И то, что поначалу казалось таким сложным, наверняка окажется до смешного простым.

Когда Паспарту получил первое сообщение, он решил, что Фогг станет очередным кандидатом в длинном списке возможных капеллеан. Но во время поездки с Форстером на Сэвил-роу Паспарту понял – его ждет нечто совершенно иное. Сигнал два градуса по Фаренгейту говорил о том, что Фогг и Форстер относились к той же расе, что и он сам. Оставалось подтвердить это с помощью кодовых слов.

После того, как его новый хозяин ушел, Паспарту осторожно осмотрел свое новое жилище. Ему все равно пришлось бы это сделать как слуге. Но как эриданеанин он должен был сделать это из соображений выживания. Верн пишет, что Паспарту дом напомнил раковину улитки. Писатель даже не осознавал, насколько это было точное сравнение. Ведь для улитки ее раковина не только уютный дом, но и крепость. Паспарту исследовал дом номер семь полностью: от чердака до подвала, и ему важно было узнать не только расположение помещений. Он хотел выяснить, насколько дом был уязвим для нападения и какие в нем находились средства защиты. Любопытно, что легкий доступ посторонних в дом, а также отсутствие в нем огнестрельного и любого другого оружия обрадовали Паспарту. Это означало, что хозяин дома не ждал нападения или непрошеных гостей и, очевидно, даже не считал нужным позаботиться о какой-либо защите.

«Все указывало на самый мирный образ жизни хозяина», – говорил Верн.

Не удивительно, что Паспарту потер руки и улыбнулся. И, конечно же, ничего нет странного, что он произнес вслух: «Мне это нравится! Мы с вами отлично поладим, мистер Фогг! Какой домосед и настоящий джентльмен! Не человек, а машина! Но я не против служить машине!»

Он говорил это вслух по нескольким причинам. Во-первых, потому что он в самом деле был рад. Во-вторых, его слова были обращены к потайным записывающим устройствам или наблюдателям, дабы убедить их, что они с мистером Фоггом были теми самыми, чьи роли так старательно исполняли. Фогг – строгим, помешанным на порядке джентльменом, а он – французским бродягой, наконец-то отыскавшим уютное гнездышко, где его не ожидало никаких внезапных сюрпризов.

Паспарту стоило бы сразу заподозрить неладное. Бесконечная череда Филеасов должна была расположить его к этому. Но он так сильно нуждался в отдыхе, что позволил эмоциям взять верх над логикой. Поэтому представьте его изумление, когда хозяин вернулся домой не как положено, в полночь, а где-то без девяти минут восемь. От удивления и тревоги Паспарту ничего не сказал Фоггу, когда тот направился в свою спальню. Фоггу пришлось дважды позвать его, прежде чем Паспарту вошел в комнату господина. А теперь вообразите его ужас, когда он услышал, что через десять минут он уезжает вместе с Фоггом в Дувр и Кале. Представьте себе то состояние, близкое к нервному срыву, которое охватило Паспарту, когда ему сообщили, что им предстояло совершить кругосветное путешествие, да еще за такие рекордные сроки! Пускай перед вашим мысленным взором возникнет то озарение, которое посетило его разум, и та дрожь, что пробежала по телу, когда он услышал, что они поедут в Индию. Паспарту знал про раджу Бунделькханда. И он с исказителем окажется в непосредственной близости от него!

К восьми часам все было готово. Когда Фогг вручил ему саквояж, в котором были деньги на дорожные расходы, Паспарту едва не выронил его из рук. Двадцать тысяч фунтов! Так значит, это было правдой. Вот и результат его расследования, связанного с многочисленными Филеасами! Но почему так было необходимо, чтобы до сэра Уильяма Клейтона не дошли новости о том, что происходило в цивилизованном мире?

6

Они сели в кэб в конце Сэвил-роу и быстро добрались до вокзала Чаринг-Кросс. Предположительно, кэб они взяли в том конце Сэвил-роу, где она пересекалась с Виго-стрит, так как если бы они направились в другую сторону – до Кондуит-стрит, то оказались бы в противоположной стороне от конечной цели. Вероятно, движение тем вечером было очень плотным, или, возможно, их задержало какое-то происшествие. Верн пишет, что они прибыли на станцию в восемь двадцать. А поскольку вокзал находился меньше, чем в миле от Сэвил-роу, то пешком они могли добраться туда быстрее. Тем более, что у них почти не было багажа. Фогг нес под мышкой железнодорожный и пароходный справочник и путеводитель Брэдшоу для континентальной Европы, а его слуга – саквояж. Хотя Верн утверждал, что в доме Фогга не было книг, вполне возможно, что он не относил справочник Брэдшоу к литературе. И если Фогг помнил содержание справочника английских железных дорог наизусть, то, возможно, расписания поездов на континенте он не знал. В противном случае, он не взял бы с собой этот справочник по Европе. Хотя, вероятно, он выучил и его содержание, однако решил, что окружающие могли счесть странным отсутствие у него подобного путеводителя.

Как бы там ни было, можно предположить, что Верн либо не знал точного расположения вокзала, либо сильно преувеличил, когда сказал, что кэб «быстро» доехал до Чаринг-Кросс.

Однако не исключено, что Верн правильно указал время поездки, и в пути произошло какое-то событие, о котором Фогг и его слуга предпочли не распространяться. Возможно, капеллеане пытались их похитить. Во всяком случае, нам ничего не известно о подобном приключении. Фогг не написал об этом, а поскольку перед вами не роман, а воссоздание подлинных событий, этому пробелу, к нашему великому сожалению, так и суждено остаться незаполненным.

У входа на станцию они встретили нищенку в рваных одеждах и с ребенком на руках. В то время по улицам Лондона бродило множество таких оборванцев. В современных западных столицах теперь не часто их встретишь, но в те времена это было обычное явление, как, к примеру, в нынешней Боготе в Колумбии. Босая женщина, дрожа от осеннего холода и моросящего дождя, попросила подаяние.

Мистер Фогг выиграл в вист двадцать гиней, и так как он всегда жертвовал на благотворительность деньги от выигрышей, а кроме того, выделил под благие цели часть своего личного состояния, он отдал женщине всю сумму.

– Вот, милая. Я рад, что встретил вас, – сказал он.

Это событие до слез растрогало сердобольного Паспарту. В конце концов его господину оказались не чужды проявления человечности.

По сути дела, они оба, будучи эриданеанами, сильно переживали из-за нищеты, болезней и других напастей, от которых страдали многочисленные бедняки викторианской Англии. Подобное положение дел необходимо было полностью искоренить после того, как эриданеане запустят свою долгосрочную программу. Идеальное общество должно создаваться по образцу государства, которое, по рассказам эриданеан инопланетного происхождения, существовало на их родной планете. Однако прежде чем приступить к его созданию, им предстояло уничтожить всех злобных капеллеан.

Только Фогг, в отличие от Верна, упомянул, что дала ему женщина в обмен на деньги. Фогг получил от нее маленький листок бумаги. Это была крошечная газетная вырезка. И она не только ничего не значила для любого землянина, но также не имела никакой особой важности и для Фогга. Там было всего несколько предложений, вырезанных из статьи про ограбление банка, которое обсуждали тем же вечером в Реформ-клубе.

Фогг вытащил часы и сделал вид, будто смотрит на них. На самом деле, он изучал содержание заметки, которую положил поверх своих часов. Ладонью он загородил вырезку от всех, кроме Паспарту, но славный француз не сводил глаз с быстро уходящей нищенки с младенцем.

Разумеется, статью прислал Стюарт. Но что она означала? Без сомнения, это имело какое-то отношение к Фоггу, и в свое время ему предстояло это выяснить. Он лишь надеялся, что случится это не слишком поздно, и он сможет воспользоваться данной информацией.

Он захлопнул крышку часов, спрятав вырезку внутри. Позже он достанет и съест ее.

В такие моменты, как этот, он сожалел о том, что не мог позволить себе если не более открытое, то хотя бы более полноценное общение. Короткие зашифрованные послания нередко оставляли его в таком же неведении, как и прежде, а то и запутывали еще сильнее, и всегда вызывали чувство беспокойства. На самом деле, Фогг способен был испытывать тревогу, только если сам позволял себе это. Он мог подавить ее силой мысли и сохранить внутреннее спокойствие. Но цена (ведь у всего есть цена!) заключалась в том, что рано или поздно ему все-таки приходилось возвращаться в состояние тревожности. Иначе эта тревога, так и не найдя выхода, оставалась бы в тех нейронных клетках его мозга, куда он поместил ее. И этот тревожный поток слился бы с предыдущими, которые, если так можно выразиться, уже были изолированы в отдельные составы, отправленные на запасной путь.

Новые тревоги еще больше усилили бы давление и, сохраняя прежнюю аналогию, могли вызвать перегрузку на путях. Рано или поздно, и чем раньше, тем лучше, ему пришлось бы перевести стрелки и вытолкнуть часть своих тревог на основную магистраль. И если бы он этого не сделал, составы сошли бы с рельсов, а это могло привести к повреждению мозга. Боль была бы ужасной. Фогг узнал об этом от одного старого эриданеанина – сэра Гераклита Фогга, который воспитал его. Сэру Гераклиту это стало известно из личного опыта и благодаря наблюдениям за другими эриданеанами.

Баронет долгое время находился в весьма щекотливой ситуации и был вынужден подавлять свою тревогу и многочисленные страсти. Однажды, сразу после того, как он убил двух капеллеан в парижских водостоках, он получил сокрушительный удар от своего организма. Боль длилась несколько дней, на целый год он наполовину ослеп и перенес паралич всей правой стороны. К счастью, его нашли эриданеане, а не люди. Так как последние отнесли бы его в больницу, где после обследования могло бы выясниться его неземное происхождение. Такое уже случалось прежде неоднократно, но эриданеане или капеллеане всякий раз узнавали об этом и умудрялись скрывать эти случаи от общественности.

Фоггу в то время было всего десять лет. Он до сих пор помнил свое горе и ужас, когда его приемного отца привезли на фургоне двое эриданеан. Баронет являлся его единственным родителем, и Филеас безмерно любил его. Мать умерла, когда ему было четыре года, сэр Гераклит говорил, что ее убили капеллеане. Фогг знал, что его настоящий отец не хотел иметь с ним ничего общего, поэтому он ненавидел его.

Вскоре после смерти матери Филеаса баронет начал делиться с ним воспоминаниями, рассказывать небольшие истории о далеких местах и давних временах. Постепенно перед Филеасом открылась правда. Итак, Филеас рос, землянин по месту рождения, он получил образование и воспитывался как эриданеанин и был окружен любовью представителями этой расы. Он даже не осознавал, насколько сильна была эта любовь, пока его приемного отца не привезли домой из Парижа. Мысль о том, что он может до конца дней остаться парализованным, потрясла Филеаса. Но уже через несколько минут он вел себя так, словно его ничего не огорчало. Он подавил эти травмирующие переживания. И до сих пор расплачивался за это. Когда сэр Гераклит достаточно поправился и понял, что произошло с его приемным сыном, у него едва не случился рецидив. Он сразу же рассказал Филеасу о возможных последствиях, если тот не будет давать волю своим переживаниям. Все тревоги и потрясения будут накапливаться. И однажды подавленные страдания вырвутся наружу в виде сокрушительного нервного импульса. Поэтому юный Филеас должен был создать для своих эмоций ментальный эквивалент капельного конденсатора. И, таким образом, постепенно разгружать свой мозг. Это могло причинять боль, но не оказывало разрушительного воздействия.

Флиеасу было известно, что такое конденсатор. Он узнал об этом в лаборатории, находившейся в подвале поместье. Он был намного более совершенным, чем лейденская банка или любой другой конденсатор того времени, и Фогг никому не рассказывал о том, что видел в подвале.

Филеас поступил так, как ему велели, хотя и не всегда мог полностью контролировать процесс. К сожалению, он настроил в своих нейронных конфигурациях положительную обратную связь. И как только он переживал очередную душевную травму, это приводило к выработке новой энергии. Данный процесс вызывал недоумение у сэра Гераклита, и в конце концов он обратился к Эндрю Стюарту. К тому времени Филеасу исполнилось двенадцать лет, и он уже прошел обряд обмена кровью, который сделал его полноценным эриданеанином. После этого он какое-то время себя чувствовал неважно, так как кровяные тельца Фогга старшего и Стюарта использовали для переноса кислорода не железо, а ванадий.

Стюарт сказал, что новые эмоциональные травмы Филеаса подпитывали его старые, так и не нашедшие выхода переживания, связанные со смертью матери и разлукой с настоящим отцом. Он подавил эти потрясения естественным, но весьма нежелательным способом. И в этом естественном барьере необходимо было, образно выражаясь, прорыть туннель.

Между тем Филеас каждый день страдал от тревог, потрясений и травм, которым подвержен любой организм, как инопланетный, так и земной. Почти все его время было занято тем, что он то накапливал, то освобождался от них, и это мешало ему приступить, наконец, к выполнению основной задачи. И хотя последние четыре года он старался придерживаться строгого распорядка в отношении всего, касающегося физической активности, его внутренняя, психическая деятельность сильно отставала от намеченного графика.

С двадцати до двадцати одного года он занимался образованием. Это было как традиционное обучение под руководством наставников-людей, так и нетрадиционное, эриданеанское. По достижении двадцати одного года он стал полноправным солдатом в войне, тихо бушевавшей уже два столетия.

К тридцати шести он завершил длительную операцию, в которой выполнял роль шпиона. Он едва не утонул, но был спасен рыбаками у побережья Лофотенских островов. Он вернулся в Фогг-холл, чтобы восстановиться и получить новые распоряжения. Там он отрастил бороду, готовясь вернуться к светской жизни. Приемный отец Филеаса погиб в ходе операции. Его кости покоились на том самом морском дне, где оказался бы и сам Фогг, если бы его не спасли. Любой врач или антрополог, который взглянул бы на них, рисковал умереть от любопытства.

Смерть приемного отца стала еще одой травмой, которую Фогг подавил, а потом постепенно давал волю накопившимся переживаниям.

И пока Филеас отращивал бороду, Стюарт строил долгосрочные планы. Он хотел бы немедленно привлечь Филеаса к участию, но сначала нужно было составить расписание, в котором учитывалось бы время, необходимое Фоггу для отдыха и душевного восстановления.

Почему Филеас снял дом номер семь по Сэвил-роу под своим настоящим именем? Этого никто не знает. Во всех предыдущих операциях он работал под прикрытием, используя псевдонимы. Капеллеанам точно ничего не было известно о том, чем на самом деле являлся Фогг-холл. Иначе они давно бы уже нагрянули туда. Вероятно, Стюарт предвидел, что пари, заключенное Фоггом, привлечет к нему всеобщее внимание. Сам Фогг не стал бы никому о себе рассказывать. Но какой-нибудь рьяный репортер или проницательный детектив могли попытаться проследить всю его биографию и узнать о его происхождении. Стюарт не хотел, чтобы кому-нибудь стало об этом известно, но и не особенно переживал на этот счет. Люди просто узнали бы отдельные факты, которые ничего не говорили о связи Фогга с инопланетной расой. Когда же об этом станет известно капеллеанам, будет уже слишком поздно.

Именно поэтому Паспарту поручили узнать о местонахождении сэра Уильяма Клейтона. За исключением нескольких эриданеан, старый баронет был единственным, кто мог рассказать прессе, откуда происходил Фогг и как он получил свою нынешнюю фамилию. К тому времени, когда сэр Уильям вернется из Африки и узнает о знаменитой кругосветке, капеллеане ничего уже не смогут предпринять. Они будут мертвы. Или же погибнут все эриданеане. В любом случае, все это уже станет бессмысленным.

7

Как всем известно, история быстро перенеслась на страницы газет. Все, кроме «Дейли Телеграф» сочли затею Фогга безумной. Тем не менее, многие поверили ему настолько, что даже поставили на него деньги, а это было высшим проявлением доверия. Об искренности этой веры доказывало и появление облигаций «Филеас Фогг», которые стали продавать на лондонской бирже. Верн подробно описал, как повышались и понижались котировки Фогга, и нам нет необходимости повторять это еще раз.

Однако для тех, кто забыл или кто по какой-то причине не читал роман Верна, стоит упомянуть, что через неделю после отъезда котировки Фогга опустились до нулевой отметки.

Мистер Роуэн, комиссар полиции Скотланд-Ярда, получил телеграмму от мистера Фикса – детектива, который вел наблюдение за грузовыми и пассажирскими судами пароходной компании, осуществлявшей перевозки на Пиренейский полуостров и в восточные страны.

Я НАШЕЛ ГРАБИТЕЛЯ, ОБОКРАВШЕГО БАНК. ЭТО ФИЛЕАС ФОГГ. НЕМЕДЛЕННО ВЫШЛИТЕ ОРДЕР НА АРЕСТ В БОМБЕЙ.

Комиссар полиции не поверил телеграмме и затребовал в Реформ-клубе фотографию Фогга. Он сравнил ее с описанием человека, укравшего пятьдесят пять тысяч фунтов из Английского банка. Сходство оказалось слишком сильным, чтобы счесть это совпадением, если только у Фогга не было брата-близнеца. Темное прошлое, а также отсутствие подробной информации о происхождении Фогга, его замкнутый образ жизни и, наконец, стремительный и совершенно неожиданный отъезд из Англии – все это только усилило подозрения полиции. Они решили, что напали на след преступника.

Поезд повез Фогга и Паспарту от вокзала Чаринг-Кросс в Дувр. По пути Паспарту внезапно вспомнил, что забыл погасить газовый рожок у себя в комнате. Мистер Фогг невозмутимо ответил, что в таком случае он будет гореть за счет Паспарту.

Из Дувра они оба сели на корабль до Кале, а оттуда на поезде поехали через Францию и Италию. В Бриндизи они, по-прежнему не отставая от графика, сели на «Монголию» – пароход компании «Пенинсулар-энд-Ориентал». Этот роскошный лайнер, поглощающий уголь и работающий на пару, пришвартовался в Суэце в среду девятого октября в одиннадцать утра – точно по расписанию. В своем дневнике Фогг указал, что пока путешествие заняло 158½ часов или шесть с половиной дней. За этот период в другом дневнике Фогга было написано только несколько фраз с весьма загадочными отсылками:

Остался в каюте. П. принес еду. Описал П. внешность Н., и П. обыскал корабль, пытаясь найти его. Сказал П., что цвет глаз у Н. может меняться. Когда я служил под его началом, они были черные. Но он носил контактные линзы. Вероятно Н. страдает от какого-то дефекта зрения, либо пытался с их помощью скрыть настоящий цвет глаз. Но это маловероятно. Зачем ему нужна была маскировка, пока он находился на борту? Скрыть чрезмерно большое расстояния между глазами он мог, сделав вид, что у него поврежден глаз и он вынужден носить на нем повязку, напоминавшую, скорее, нашлепку на одном из глаз. Сказал П., чтобы он обратил на это внимание.

Нужно было убить Н., когда мы были на борту корабля, пускай мне и пришлось бы поплатиться за содеянное. Но тяжело отказаться от тысячи лет. Нет, трусов из нас делает не совесть, а стремление к долголетию.

В Суэце человек, отправивший телеграмму в Скотланд-Ярд, ожидал на пристани прибытия парохода. Мистер Фикс был небольшого роста, худощавым, с довольно умным лицом и проницательными лисьими глазами, а его брови постоянно поднимались и опускались, как будто все время находились под действием ударных волн. Это был тот самый детектив, которого направили в Суэц задержать грабителя, похитившего деньги из Английского банка, в случае, если тот попытается бежать на Восток. Мистеру Фиксу сообщили подробное описание подозреваемого, но в нем уже не было необходимости. Он заранее знал, что вор и мистер Фогг похожи как братья-близнецы. И теперь он тихо ругался, так как его начальство (капеллеане, а не полиция) не позволили ему «найти» и арестовать Фогга на следующий день после ограбления. Но нет, они хотели обставить все так, словно Фикс «случайно» столкнулся с Фоггом, когда он шел от своего дома в Реформ-клуб.

Все должно было выглядеть естественно и непринужденно. Полиция могла арестовать Фогга на третий или четвертый день после ограбления, однако не было никакого смысла спешить. Сначала мистер Фикс должен был найти предлог, чтобы оказаться в том районе, где проживал Фогг. Затем – «случайно» увидеть Фогга, отметить сходство между ним и грабителем, и лишь после этого задержать его. Шансов, что Фогг надолго останется в тюрьме или предстанет перед судом было мало. Судя по всему, со стороны Верна здесь была допущена оплошность, но он оказался лишь одним из многих миллионов, кто не изучил обвинение против Фогга самым тщательным образом и не заметил, насколько оно было слабым. За исключением поразительного внешнего сходства между Фоггом и преступником, других оснований для обвинений не существовало. Слуга мистера Фогга мог бы дать показания, что в то утро, когда была совершена кража, он находился у себя дома до одиннадцати тридцати. По меньшей мере две дюжины человек могли подтвердить, что Фогг явился в Реформ-клуб в привычное время и оставался там еще достаточно долго после совершения ограбления.

В этом деле остается загадкой, почему полиция или общественность придали столько внимания словам Фикса, опознавшего в Фогге преступника. Любой патрульный полицейский установил бы в самый кратчайший срок, что Фогг не мог оказаться злоумышленником. Единственным объяснением этой ошибки было то, что ограбление произошло утром и Форстера – слугу Фогга – не удалось найти, поэтому он не подтвердил, что его хозяин все утро провел дома. Скорее всего, Форстера отправили в другую страну выполнять очередное задание, и Стюарт не мог вызвать его даже ради спасения репутации Фогга.

Но почему тогда Фикс отправился в Суэц еще до того, как стало известно, что Фогг покинул Англию и сел на пароход «Монголия»? Ответ заключается в том, что несмотря на умение капеллеан манипулировать людьми и событиями, у них не всегда получалось добиваться желаемого. Фикс хоть и был капеллеанином, но также являлся сотрудником полиции. Когда начальник приказал ему ехать в Суэц, Фикс вынужден был подчиниться. Он мог бы притвориться больным и остаться в стране. Но, вероятно, его капеллеанское начальство решило, что Фогга мог арестовать и полицейский, не имевший отношение к их расе.

Поэтому Фикс сначала на поезде, а потом и на пароходе добрался до этого порта на Красном море. Тем временем его руководители собирались подбрасывать полиции анонимные записки с подсказками. Фогга должны были вызвать на допрос. И если бы капеллеанам удалось похитить Форстера, то никто бы уже не мог подтвердить, что Фогг находился дома, а не в Английском банке. Как оказалось, капеллеане потратили слишком много времени на осуществление своего плана. Форстер исчез, и это им было только на руку, хотя они надеялись еще добраться до него и выведать всю информацию, которой тот располагал. Но и сам Фогг также покинул Англию.

Мы можем представить себе, как отреагировали капеллеане, так как наши с ними представления о логике схожи. Их планы были сорваны самым неожиданным образом, однако это могло пойти им только на пользу. Если Фогга арестует Фикс, он не станет сдавать его властям. На обратном пути в Англию Фоггу устроят «побег». Он исчезнет, вероятно, чтобы скрыться от полиции. На самом деле, капеллеане спрячут его в секретной тюрьме. Там к Фоггу применят те же самые методы, которые были приготовлены для Форстера. Изначальная же идея заключалась в том, чтобы продержать Фогга пару дней в тюрьме, после чего следствие придет к выводу о его невиновности. А затем его «спасут». Он решит, что побег организовали эриданеане. И поймет свою ошибку, когда станет уже слишком поздно.

Итак, Фикс получил сообщение о том, что ему нужно перехватить Фогга в Суэце. Это известие обрадовало Фикса. Он сразу же отправился к британскому консулу и сообщил ему, что пассажир, очень похожий на грабителя, должен прибыть на «Монголии». Затем поспешил обратно на пристань, где стал внимательно всматриваться в лица всех, кто сходил с трапа. Человек, которого он искал, так и не появился. Фогг, как мы уже знаем, благоразумно остался у себя в каюте.

И вот счастливая случайность – или это не было случайностью? – один из пассажиров спросил его, как добраться до британского консульства. Это был невысокий крепкого телосложения малый с густыми взъерошенными волосами и ясными голубыми глазами, а говорил он с легким французским акцентом. Он показал Фиксу паспорт. Взглянув на документ, Фикс был потрясен. Он принадлежал тому самому человеку, которого Фикс искал! Француз Паспарту взял паспорт своего господина, чтобы поставить у консула печать. Необходимости в этом не было, так как они пребывали на британской территории. Однако Фогг хотел точно фиксировать, где и в какое время он находился, чтобы заключившие с ним пари члены Реформ-клуба не могли усомниться в его честности. Впрочем, и в этом не было надобности, так как друзья из клуба доверяли его честному слову.

Также не остается никаких сомнений в том, что он хотел сообщить о своем местонахождении капеллеанам. Лишь таким образом он мог удостовериться, что преследователи не потеряют его след.

Почему изо всех людей на пристани Паспарту обратился с вопросом именно к Фиксу? Возможно, это не было совпадением? С другой стороны, как Паспарту догадался, что Фикс капеллеанин? Капеллеане не ходили с плакатами, на которых было написано, кто они такие.

Однако у Паспарту был большой опыт общения с полицией. Как Фикс хвастался консулу, что способен учуять преступника, так и Паспарту мог учуять полицейского. Среди капеллеан, как и среди их врагов эриданеан, было много полицейских. И это приносило им большую пользу. Являясь представителями закона они при должной осторожности могли нередко этот закон нарушать и оставаться при этом безнаказанными. Поэтому Паспарту, возможно, предположил, что этот полицейский окажется также и капеллеанином.

Однако, вероятнее всего, Паспарту распознал в Фиксе всего лишь детектива и подумал, что полицейский сможет сообщить ему правильную дорогу. Как бы там ни было, но Фикс показал на здание на углу площади всего в двух сотнях шагов от них. Так как над консульством наверняка развевался британский флаг и были другие знаки, указывавшие на его назначение, странно, что Паспарту не заметил его сразу. Значит, скорее всего, он проверял нервного маленького капеллеанина.

Фикс сообщил слуге, что завизировать паспорт можно лишь в том случае, если его обладатель лично явится к консулу. Паспарту вернулся на корабль, а Фикс тотчас поспешил к консулу. Он рассказал ему, что предполагаемый грабитель находится на «Монголии». Консул должен будет задержать Фогга, когда тот явится ставить визу в паспорте. Фиксу требовалось некоторое время, чтобы получить ордер на арест по телеграмме из Лондона.

Консул отказался делать это. Если ордера нет, он должен был отпустить Фогга в дальнейшее путешествие.

Вскоре после этого появились господин и его слуга, и Фикс беспомощно наблюдал, как консул ставит штамп в паспорте. Он решил проследить за этими двумя. Фогг вернулся к себе в каюту и позавтракал там, но Паспарту бродил по набережной. Он охотно ответил на вопросы Фикса. Рассказал ему, что они уезжали в большой спешке, поэтому теперь необходимо было купить в Суэце носки и рубашки. Фикс предложил ему пойти на базар, и Паспарту с радостью согласился. По дороге француз взглянул на свои часы, проверяя, достаточно ли у него времени, чтобы успеть сделать покупки и вернуться на пароход.

– У вас еще много времени, – сказал Фикс. – Сейчас только двенадцать часов.

Паспарту был в недоумении. Его часы показывали всего без восьми минут десять.

– Ваши часы отстают, – заметил Фикс.

Паспарту принялся громко возмущаться. Он заявил, что его часы за весь год никогда не отставали даже на пять минут. И что это было фамильное наследство, принадлежавшее его прадеду. Он и в самом деле гордился тем, насколько точно работал этот часовой механизм. Но размахивая часами перед носом Фикса, он пытался понять его реакцию, не связанную с часами как таковыми. Ему нужно было узнать, не подозревает ли этот капеллеанин, если он в самом деле им был, что в часах спрятан исказитель. Однако Фикса, судя по всему, заинтересовало только то, что Паспарту совсем ничего не знал о часовых поясах. Он сообщил Паспарту, что его часы по-прежнему показывают лондонское время. А оно отставало на два часа от времени в Суэце. Ему нужно было перевести часы на местное время и поступать так всякий раз, когда он будет оказываться в другом часовом поясе.

Паспарту отреагировал так, словно это предложение граничило с кощунством.

– Чтобы я перевел часы? Да никогда!

– В таком случае они не будут соответствовать солнцу, – сказал Фикс снисходительно, но с легким раздражением в голосе.

Паспарту ответил в типично галльской манере:

– Тем хуже для солнца. Значит, оно ошибается.

Фикс не сразу нашелся, что ответить на такое вопиющее неуважение к законам природы. Наконец, он все же проговорил:

– Вы покинули Лондон в спешке?

– Еще бы! В прошлую среду в восемь вечера мистер Фогг вернулся домой из клуба. Три четверти часа спустя мы уже отправились в путь!

– Но куда направляется ваш господин?

– Всегда только вперед. Он едет вокруг света!

Этот ответ поразил Фикса. По крайней мере, он должен был удивиться этому известию. Возможно, начальство еще не сообщило ему о пари.

– Вокруг света?

После этого Паспарту рассказал Фиксу, что путешествие необходимо совершить не больше, чем за восемьдесят дней. Но сам он не верил, что они так неожиданно покинули «раковину улитки» только из-за этого. Наверняка существовала и другая причина для подобного безумия.

Вероятно, его слова должны были убедить Фикса, что француз всего-навсего ничего не подозревающий попутчик. И что он сможет выведать больше у этого славного малого, если проявит к нему дружелюбие.

Какую бы роль не играл на самом деле Паспарту, он говорил правду. Фогг действительно направлялся на восток.

– Далеко отсюда до Бомбея? – спросил Паспарту.

– Порядочно. Десять дней пути по морю.

– А в какой стране этот Бомбей?

– В Индии.

– В Азии?

Такое невежество было простительно для крестьянина или безграмотного фабричного рабочего. Но мог ли человек, чье прозвище означало «проберусь куда угодно» и который много где побывал, не обладать настолько элементарными познаниями в географии? Едва ли. Паспарту просто продолжал играть отведенную ему роль. Чтобы усилить произведенное впечатление, он рассказал Фиксу про газовый рожок, который забыл погасить. Хозяин собирался взыскать с него за это, а значит теперь он каждый день терял на шесть пенсов больше, чем зарабатывал.

Фикса не волновали проблемы этого человека. Попрощавшись со слугой, он отправил телеграмму и запросил ордер на арест. Затем он собрал вещи в маленький чемодан и поднялся на борт «Монголии» за несколько минут до отплытия. Мы также можем не сомневаться в том, что он послал зашифрованную телеграмму своему начальству в Лондон. Их ответ он должен был получить на телеграфной станции в Бомбее.

8

«Монголия» должна была пройти тысячу триста десять миль за сто тридцать восемь часов. Фогг четыре раза в день принимал пищу: в завтрак, ланч, обед и ужин. В течение плавания он не прогуливался по палубе, но и не оставался все время в своей каюте. Если у него и была какая-нибудь страсть, помимо его стремления к четкому распорядку, так это вист. В те времена вся Англия просто помешалась на этой игре, предшественнице бриджа. Фогг нашел себе в партнеры таких же азартных игроков и почти все время проводил за карточным столом. Там были: сборщик податей, плывший на Гоа, священник и бригадный генерал Ее Величества, служивший в Бенаресе. Все трое не только оказались великолепными игроками, но и не отличались разговорчивостью, что очень нравилось Фоггу. Возможно, он присоединился к их компании, чтобы выяснить, не собирался ли один из них передать ему послание от Стюарта. Но нет, судя по всему, они были теми, за кого себя выдавали, и единственное, что их интересовало – это игра в вист.

Паспарту рассказал Фоггу о том, что на борту присутствует Фикс. Тот утверждает, что является агентом пароходной компании и едет в Бомбей по делам. Это могло быть правдой. Но какие именно у него были дела? Убить этих двоих, организовать их похищение или что-то еще? Они пока не знали, что Фогг находился в розыске. Фогг все еще не мог понять, что означала газетная вырезка, которую передала ему нищенка. Он должен был разобраться в этом, но пока не представлял, как именно это сделать. Можно было отправить Стюарту послание из Суэца или Адена, где корабль делал остановки на пути в Бомбей. Однако в таком случае Фикс непременно выяснил бы, кому телеграфировал Фогг, а этого нельзя было допустить.

Фогг побеседовал со своим слугой с глазу на глаз. Он наизусть воспроизвел ему содержание статьи. Паспарту внезапно обратил внимание на сходство между Фоггом и предполагаемым грабителя. Как Фогг, считавший, что непредвиденного не существует, не догадался об этом раньше, не поддавалось объяснению. Единственный ответ заключался в том, что с его точки зрения, было немыслимым заподозрить его в таком бесчестном поступке. Ведь Фогг был не только эриданеанином, но еще и английским джентльменом. Однако именно он обратил внимание своих партнеров по игре в Реформ-клубе на то, что грабитель был не вором, а джентльменом.

– Какое совпадение! – сказал Паспарту. – Кто бы мог подумать, что такое случится? Тем более в такой момент?

Фогг внезапно прозрел. Теперь, когда его сознание не было затуманено эгоизмом, он все проанализировал и понял, что произошло. Но Паспарту по-прежнему считал, что им просто сильно не повезло.

– Нет, – сказал Фогг, – это совсем не так. Все было подстроено, и мы прекрасно знаем, кем. Одного из них загримировали под меня и отправили, чтобы украсть деньги. Если бы мы не уехали так спешно, то сейчас я находился бы уже в тюрьме. Стюарт узнал о случившемся, хотя я не понимаю, почему он не предупредил меня прежде.

– Возможно, это пришло ему в голову уже после того, как эта тема возникла в Реформ-клубе? – предположил Паспарту. – У него не было времени послать нам записку, пока мы находились в доме. Ведь это в любом случае возбудило бы любопытство у сами знаете кого. Поэтому он выбрал нищенку, которая, возможно, тоже одна из нас. Хотя, с другой стороны, почему он сам не передал эту вырезку, когда прощался с вами на станции?

– Потому что Флэнаган, Фаллентин и Ральф тоже там были. Кажется, они никак не связаны сами знаете с кем, но он все равно не хотел рисковать.

– Но что могло сказать вам содержание этой ничтожной газетной вырезки?

– Он знал, что в скором времени я установлю связь. Я сразу должен был обо всем догадаться. Но мне помешала гордость. И хотя в общих чертах я подпадаю под описание преступника, в сущности, они довольно приблизительные.

– Что будем делать?

– Следовать намеченному плану, – с невозмутимым видом ответил Фогг.

– Но если вас арестуют в Бомбее?

– Все уже улажено.

Паспарту не спросил Фогга, что тот собирался делать. Ведь в ответ он удостоился бы лишь холодного взгляда, что было бы вполне справедливо. Если он попадет в руки врага, то чем меньше ему будет известно, тем лучше. Однако Фогг посоветовал Паспарту почаще приглашать Фикса в бар. Паспарту, как истинный француз, мог выпить много крепкого алкоголя, не запьянев. Однако он должен был притворяться захмелевшим под действием светлого пива и виски, что регулярно подливал ему Фикс. Паспарту надлежало сообщать Фиксу только сведения, не противоречащие ролям обычного дворянина и его слуги, которые они с Фоггом исполняли.

Паспарту упомянул, что Фикс пытался развить тему, о которой сам Паспарту намекнул еще во время их первой, якобы случайной, встречи на «Монголии». О том, что путешествие Фогга было лишь прикрытием для выполнения какого-то секретного поручения, возможно, дипломатического. Фикс также настаивал, чтобы француз отрегулировал свои часы относительно солнца. Фогг велел Паспарту проследить за Фиксом и выяснить, не общался ли он еще с кем-нибудь.

В половине пятого дня двое кругосветных путешественников высадились в Бомбее. Верн говорит, что Фогг велел своему слуге явиться на железнодорожный вокзал в восемь вечера, после чего послал его выполнить некоторые поручения. Затем он размеренным шагом отправился в паспортное бюро. Он не проявлял ни малейшего интереса к архитектурным красотам этой жемчужины Индии. Но чего-то подобного и следовало ожидать от такого человека, как Фогг. Однако возможно, дело было в том, что он уже видел их, причем не один раз. Верн сообщает о странном происшествии, случившемся в ресторане на железнодорожной станции. Фогг заказал фрикасе из «местного кролика», которое ему особенно рекомендовал хозяин заведения.

– Сэр, это кролик?

– Да, милорд. Кролик из джунглей.

– А этот кролик не мяукал, когда вы его убивали?

Хозяин принялся возражать ему.

Тогда Фогг сказал:

– Запомните. Когда-то кошки считались в Индии священными животными. Хорошее было время.

– Для кошек, милорд?

– Возможно, что и для путешественников тоже.

По этому замечанию мы можем сделать вывод, что Фогг был не чужд сарказма. Но во время этого странного разговора Фогг так же выяснил, что хозяин ресторана был эриданеанином и что он не заметил ничего подозрительного, о чем стоило бы сообщить. На самом деле, Фогг ни на минуту не усомнился в том, что ему подали именно кролика. А если бы хозяин спросил: «Для кроликов, милорд?» вместо «Для кошек, милорд?», то Фогг догадался бы, что хозяин хочет поделиться с ним какими-то сведениями. Последняя реплика Фогга подчеркнула, что ему больше нечего сказать и пока, насколько он мог судить, все шло хорошо.

Подобное происходило уже не в первый раз. Когда Фогга только приняли в Реформ-клуб, официант принес ему кролика вместо говядины, которую он всегда заказывал на обед. Во время разговора, весьма сдержанного, так как он не хотел, чтобы официанта уволили, мистер Фогг получил инструкции. Стюарт в тот раз не смог передать сообщение с помощью карт, так как был вынужден уехать куда-то по срочному делу. Подобная путаница с кроликом возникала еще дважды, но между обоими случаями были достаточно большие промежутки времени. В конечном счете, если бы Фоггу стали слишком часто приносить по ошибке кролика, у некоторых капеллеан могли возникнуть подозрения.

Вскоре после этого случая в ресторане, произошло еще одно неприятное событие. Паспарту хоть и был эриданеанином, но оставался еще и человеком. Он позволил своему любопытству завлечь себя в прекрасную пагоду на Малабар-Хилл. Однако Паспарту не знал, что христианам не позволено входить в это священное место. Причем подобное святотатство не допускали не только брамины, но и британские законы. Защищаясь, Паспарту сбил с ног нескольких жрецов после того, как те выволокли его из пагоды, начали избивать и сорвали с него обувь. Последнее было связано с тем, что никто, даже прихожане храма, не имели права входить внутрь в обуви. Паспарту пришлось бежать босиком, бросив купленные им перед этим носки и рубашки. Фикс подслушал, как он рассказывал своему господину о случившемся.

Фикс собирался было поехать вместе с ними на поезде, но затем передумал. Он до сих пор не получил ордер на арест, а теперь понимал, что этих двоих могли арестовать за преступления, совершенные в Индии. Поэтому он остался и сообщил властям о личностях правонарушителей.

Путешественники сели на поезд вместе с сэром Фрэнсисом Кромарти – бригадным генералом, с которым Фогг играл в вист на «Монголии». Это вызывает некоторые подозрения, но даже если сэр Фрэнсис и был капеллеанином или эриданеанином, Фогг об этом ничего не упомянул. Дальнейшие события развивались в точности, как их описывал Верн. Сэр Фрэнсис обратил внимание на эксцентричность Фогга и даже подивился, действительно ли за этой холодной оболочкой билось человеческое сердце? А узнав от Фогга про пари, он решил, что их поездка была бесполезным чудачеством. Разумеется, он не знал о том, что Фогг отправился в путешествие спасать мир, а не просто объехать вокруг него.

Следующим вечером в восемь часов поезд остановился, не доехав примерно пятнадцать миль до станции Ротал. Кондуктор стал кричать, чтобы все пассажиры вышли из вагонов. Это объявление удивило троих путешественников. Паспарту поручили выяснить, что случилось, и он вернулся с обеспокоенным видом. Поезд остановился, потому что железная дорога кончилась. В ходе дальнейших расспросов выяснилась весьма неприглядная картина. Никто не предупредил их о том, что вопреки информации, данной в лондонских газетах, на деле добраться по железной дороге из Кольби до Аллахабада не представлялось возможным.

Сэр Фрэнсис был в ярости. Фогг – невозмутим. Хорошо. Все предусмотрено. Фогг знал, что рано или поздно на их пути появится какое-нибудь препятствие. Предыдущий участок маршрута Фогг преодолел очень быстро, и это позволило ему выиграть два дополнительных дня. В полдень двадцать пятого числа из Калькутты в Гонконг уходил корабль. Сейчас было двадцать второе. У них оставалось еще три дня, чтобы добраться до Калькутты. И Фогга совсем не тревожило, что им, возможно, придется идти семьдесят миль или даже больше пешком через джунгли и горы.

Неугомонный и невероятно любопытный француз самостоятельно изучил все возможные средства передвижения и вернулся с хорошей новостью. Они могли продолжить путешествие на слоне!

Все трое пришли к находившейся неподалеку хижине, в которой жил индус. Верн пишет, что Фогг сам обратился к местному жителю. Это означало, что либо индус говорил по-английски, либо Фогг знал местный диалект, на котором разговаривал этот житель Хандеша. Но тогда сэр Фрэнсис удивился бы откуда Фогг, никогда прежде не бывавший в Индии, так хорошо знает местный язык, поэтому, скорее всего, Фогг не прибегнул к этому способу. Возможно, генерал выступил в роли переводчика, а Верн просто не удосужился об этом упомянуть. В любом случае, трудностей из-за языка не возникло.

Да, у индуса был слон. Его звали Киуни. Он не продавался и не отдавался внаем. Животное было очень ценным, ведь его тренировали как боевого слона.

Мистер Фогг предложил десять фунтов в час за пользование слоном. Нет? Двадцать. Нет? Сорок?

Можно ли купить Киуни за тысячу фунтов?

В этот момент сэр Фрэнсис отозвал Фогга в сторону. Он попросил его не сорить деньгами. Фогг холодно ответил, что никогда не принимал необдуманных решений. При необходимости он был готов заплатить за животное в двадцать раз больше, чем оно стоило на самом деле.

Тысяча двести?

Нет?

Тысяча пятьсот?

Нет?

Тысяча восемьсот?

Нет?

Когда Фогг предложил две тысячи фунтов, Паспарту едва не потерял сознание. Он чувствовал, как таяли деньги в саквояже.

Две тысячи?

Да!

Индус не стал просить больше из страха, что ему откажут. Этих денег ему хватило бы не только на то, чтобы безбедно дожить до старости, но и стать самым большим человеком в своем поселки.

Никто из троих европейцев не умел ездить на слоне и не знал, как им не заблудиться в джунглях. Молодой, смышленый на вид человек из религиозной общины парсов предложил им свои услуги. Фогг быстро согласился, пообещав щедро заплатить. Через час трое европейцев и парс отправились в путь. Сэр Фрэнсис и Фогг сели по бокам хаудаха – паланкина на спине слона, Паспарту расположился между ними, а парс взял на себя роль махаута [6] и устроился на спине животного.

Проводник заверил их, что если они поедут прямо через джунгли, то смогут сократить путь на двадцать миль. Паспарту побледнел, так как это означало, что они должны были заехать на территорию раджи Бунделькханда. Британские законы там не действовали, и если раджа узнает, что они находятся в его владениях, у них могут возникнуть серьезные неприятности. Паспарту погладил свои часы.

Фогг, не раздумывая, распорядился ехать кратчайшим путем.

В полдень они покинули густые джунглей и попали в заросли финиковых деревьев и карликовых пальм. Длинные, покрытые толстой кожей ноги слона быстро преодолели эту рощу, и они оказались в пустынной долине среди чахлых кустарников и огромных сиенитовых глыб. Фогг сообщил сэру Фрэнсису, что эти камни имели вулканическое происхождение и состояли из полевого шпата. Свое название они получили от древнего египетского города Сиена, где были обнаружены в большом количестве.

Сэр Фрэнсис только хмыкнул в ответ. Он сидел на своей стороне хаудаха, который двигался вверх и вниз как маленькая лодка на высоких волнах. Паспарту эти размеренные движения тоже не нравились и даже вызывали тошноту. Ему совсем не хотелось думать о том, что с ними может случиться, попадись им по дороге подданные раджи. Но если бы такая встреча все же состоялась, то он предпочел бы скорее умереть, чем продолжать эту невыносимую поездку. Затем они в самом деле увидели местных жителей, которые провожали их гневными жестами. Но парс лишь подгонял слона, а индусы не пытались их преследовать.

К восьми вечера они пересекли главную горную цепь Виндхья. На ночлег путешественники остановились в полуразрушенном бунгало. Слон преодолел расстояние в двадцать пять мил в два раза быстрее, чем они могли бы пройти пешком по этой дикой местности. Теперь до Аллахабада оставалось еще двадцать пять миль.

По словам Верна, ночь была холодной, и парс развел костер, чтобы согреться, а ужинали они провизией, которую взяли с собой из Кольби. Это подтверждает и секретный дневник Фогга. Верн пишет, что в шесть часов утра они снова отправились в путь. Но сведения, которые дает Верн о том, что происходило до этого, нельзя назвать точными. Так, согласно Верну, проводник следил за спящим слоном. Сэр Фрэнсис крепко спал. Паспарту беспокойно ворочался, ему снилось тряское путешествие. Фогг же спал так же мирно, как и в своей кровати в доме номер семь на Сэвил-роу.

Но на самом деле все обстояло иначе. Любой, кому впервые после долгого перерыва пришлось целый день проехать на лошади, знает, каким разбитым вы чувствуете себя под конец поездки и как тяжело бывает уснуть. Увеличьте эту заморенность и усталость в три раза и добавьте неизбежные проблемы с пищеварением, связанные с употреблением пищи аборигенов тропических джунглей, и вы получите полное представление об их состоянии. А что касается правды, описанной в другом дневнике, она заключалась в следующем…

9

Ехали они в самом деле быстро, но не без остановок. Трое европейцев довольно часто просили парса остановить слона, после чего убегали в кусты. К концу дня даже у невозмутимого Фогга побледнело лицо. Прежде чем лечь спать, господин и слуга ушли в гущу джунглей, чтобы справить естественные потребности, хотя от слабости едва держались на ногах. Фогг спокойно и даже с сочувствием слушал хрипы, стоны и жалобы Паспарту, пока они не завершили свои дела – по крайней мере, они надеялись, что больше их такие проблемы не потревожат.

– Вы проверяете ваши часы, как я вам настоятельно рекомендовал? – спросил Фогг.

– Ну разумеется…

– И?

– И ничего! Никаких сигналов! Но это даже к лучшему! Если бы сигналы поступили, то можно не сомневаться, что эта свинья раджа…

– Говорите тише, – сказал Фогг. – В таком глухом лесу легко подкрасться незаметно.

– Пардон, сэр, но вполне возможно, что я мог не услышать звук маленького гонга, извещавший о том, что другой…

– Не произносите этого слова.

– …другие… кхм… часы заработали и начали передавать сигналы. Топот слона и скрип хаудаха, я уж не говорю про наши стоны, все это могло заглушить его.

– Сейчас достаточно тихо.

– Только обезьяны кричат и галдят, да еще орут эти птицы. И парс сказал, что сегодня ночью мы можем услышать рев леопардов и тигров.

– В бунгало будет довольно тихо, – сказал Фогг. – Перед сном положите часы рядом с ухом.

– Ну разумеется! Я так и собирался сделать. А если сигнал поступит?

– Вы ответите на него.

– Да чтоб этой свинье пусто было!

– Вы ответите в нашем особом стиле, – продолжил Фогг. – Однако есть только один способ обеспечить передачу сигнала.

– Обеспечить передачу? – переспросил Паспарту. Он и прежде был бледен, но сейчас стал совсем белым, как демон из индийских легендах.

– Не нужно повторять за мной. Когда остальные уснут, вы настроите устройство на передачу.

Глаза Паспарту вылезли из орбит и стали похожими на блюдца.

– Но для чего? Нас ведь сразу унесет\. …

– Я не договорил. Вы сделаете это очень быстро. Включите и выключите. Потом подождите. Если в течение десяти минут не будет никаких признаков, что еще одно устройство работает, повторите включение. Всего на полсекунды. И продолжайте так в течение двух часов. После этого в дело вступлю я.

– Какой у вас план? И что мы будем делать, если получим сигнал?

– Я обо всем позаботился, – сказал Фогг. – Если сигнал поступит, прежде чем эти два часа истекут, немедленно разбудите меня.

Паспарту не понравилось, что ему придется бодрствовать, несмотря на усталость. Но вскоре он понял, что не сможет уснуть в любом случае. Его мышцы были как натянутые веревки, которыми он весь день поднимал тяжелые камни; и ему казалось, что его кости все изогнуты, словно кто-то пытался скрутить их в штопор. А нервы напоминали струны арфы, вибрирующие от любого прикосновения, как будто на них играли чьи-то призрачные руки. Внезапный безумный смех птиц или крик какого-то большого животного в глубине чащи – возможно леопарда? – и далекий рев – возможно тигра? – заставляли его подскакивать, словно в этот момент он получал пинок от Фогга. Тихое шуршание и шелест тростниковой крыши тоже не помогали расслабиться. А дурное предчувствие, которое вселили в него неизвестные планы Фогга, постепенно разрасталось в нем, как тесто в духовке.

Паспарту слышал размеренное дыхание англичанина и не понимал, как тому удалось так крепко и быстро уснуть. Сэр Фрэнсис тихо стонал и ворочался каждые несколько минут, очевидно, что сон никак не шел к нему. Что, если бригадный генерал все еще будет бодрствовать, когда поступит сигнал?

Через какое-то время, не в силах больше лежать на месте, француз встал и покинул бунгало. На небе взошла луна, озарившая своим сиянием склон горы. Огромный силуэт слона и маленькое тело их проводника-махаута чернели в тени громадного дерева примерно в двадцати ярдах от него.

Громкий треск заставил Паспарту подскочить на несколько дюймов над землей. Сердце забилось быстрее. Возможно, сквозь кусты к ним тихо крались туги, державшие в руках удавки, чтобы задушить иноземцев и принести их в жертву богине Кали, не пролив при этом крови? Или же к ним приближался дикий слон, затаивший безмерную злобу в своем большом сердце? А может, на них собиралось напасть стадо диких буйволов либо свирепых диких свиней?

Паспарту вздохнул, и его усталое сердце стало биться медленнее. Нет, это всего лишь Киуни оторвал от дерева ветку, чтобы наполнить свой громадный желудок. Он жевал листья, а его живот урчал, и этот звук напоминал рокот далекого, но мощного водопада.

По утверждению Верна, Киуни спал всю ночь, но писатель забыл о том, что бедное животное шло весь день и ничего не ело. Киуни нуждался в сне, но потребность в еде была сильнее, ведь слонам нужно съедать несколько сотен фунтов грубой растительной пищи в день. Когда они только пришли сюда, Киуни уснул на несколько часов, стоя. Но голод разбудил его, и теперь он ел, не обращая внимания на шум, который создавал и который мог потревожить сон людей.

Ночной воздух в горах холодный, но тело Паспарту покрылось испариной. «Mon deiu!» [7] – подумал он. Что они будут делать, если вдруг перенесутся во дворец раджи? Из оружия у них были только жалкие маленькие складные ножи, которые они с Фоггом взяли с собой. И разве раджа не подготовится к их визиту? И не выстроит вокруг исказителя шеренгу солдат, вооруженных винтовками и саблями? И разве он, Паспарту, а также его безумный хозяин смогут оказать какое-либо сопротивление, прежде чем их схватят, а то и вовсе убьют? Намного лучше было бы умереть сразу. Плен капеллеан обернулся бы для них многими днями самых ужасных пыток. О, если он вспотеет еще сильнее, то сможет подхватить простуду, которая вскоре перейдет в воспаление легких со смертельным исходом.

Вы только посмотрите! Парс, который говорил, что будет всю ночь присматривать за слоном, лежал на земле и храпел так громко, что его храп не могло заглушить даже урчание в животе слона. Негодное создание! Неужели у него напрочь отсутствовало чувство долга? Как парс мог спать, когда он, Паспарту страдал? Возможно ли, что весь мир уснул, кроме зловещих хищников в джунглях, прожорливого Киуни и его самого?

Паспарту поднес часы к уху и прислушался. Они не издавали никаких звуков, кроме размеренного тиканья, измеряя Время – тень Вечности, пока Паспарту и Вселенная постепенно старели. Но если Вселенной и суждено однажды умереть, то это должно случиться много-много лет спустя после того, как Паспарту превратится в прах и даже меньше, чем в прах. В прах, на котором вырастет дерево, а потом какой-нибудь слон обдерет его ветки, переварит их в своем желудке и исторгнет наружу то, что затем поглотит земля, а также различные жучки и птицы, после чего процесс повторится. И таким образом, Паспарту распадется на миллионы частиц, которые вечно будут поглощаться и исторгаться разными существами, но, к счастью, он не способен будет осознать всю унизительность и отвратительность своего положения. Если только индуисты не окажутся правы, и тогда Паспарту в качестве цельного создания будет возрождаться снова и снова.

Однако он мог прожить в своем теле еще тысячу лет, если с ним не произойдет несчастный случай, его не убьют или – при этой мысли он осенил себя крестом, ведь хоть и являлся эриданеанином, это не мешало ему оставаться ревностным католиком – если он сам себя не убьет. Зачем отказываться от тысячелетия, позволяя заманить себя в ловушку, которую наверняка расставил им раджа Бунделькханда? Не было ли это самоубийством, и разве самоубийство не является непростительным поступком? Возможно, Фогг согласится с этими неопровержимыми доводами, если он изложит их ему?

Увы, не согласится!

Но не исключено, что раджа не собирался включать свой исказитель. Возможно, он был здравомыслящим человеком и сейчас мирно спал, наверняка, в нежных объятиях какой-нибудь прекрасной гурии (или как там индусы называли своих жен?), положив голову на ее мягкую грудь Это было бы гораздо разумнее, чем сидеть всю ночь и посылать сигналы. Но, увы, люди далеко не всегда – а, по правде говоря, довольно редко – ведут себя благоразумно.

И словно в подтверждении такого вывода, его часы вдруг зазвонили.

Паспарту снова подпрыгнул, а его сердце глухо застучало, словно батут, на котором исполнял свой цирковой номер страх. То, чего он так боялся, произошло!

На мгновение у Паспарту закралась мысль не говорить Фоггу эту новость. Но, несмотря на охвативший его ужас, он был смелым человеком и считал своим долгом сообщить обо всем англичанину. Однако сначала он должен был отправить ответный сигнал.

Как только звонок смолк, он нажал на заводную головку и быстро повернул ее на сто восемьдесят градусов вправо, а затем установил стрелки на необходимых цифрах. Сразу после этого он вернул стрелки на прежнее место, чтобы они показывали правильное время – по крайней мере, то время, которое он считал правильным – и вернул заводную головку в исходное положение. После этого Паспарту поспешил к бунгало, чтобы разбудить Фогга.

Фогг легко проснулся и тут же вскочил. Выслушав взволнованный шепот Паспарту, он сказал:

– Очень хорошо. А теперь вот что мы должны сделать.

Паспарту и до этого момента был бледен, как лунный свет на озерной глади. Теперь же его кожа напоминала лунный свет, который только что отмыли с отбеливателем. Но когда Фогг закончил говорить, Паспарту стал немедленно выполнять его приказания. Первая задача оказалась простой, так как парс все еще крепко спал. Его страшный храп мог напугать даже тигра. Паспарту повел за собой Киуни. Когда они спустились примерно на полмили вниз по южному склону, двое мужчин забрались по веревочной лестнице ему на спину и дальше поехали на слоне. Киуни не понравилось, что его увели от еды, но он не стал возмущенно трубить. Шел слон медленно, так как плохо мог различать препятствия в лунном свете. К тому же он двигался осторожно, чтобы не угодить ненароком в яму. Киуни был таким тяжелым, что даже неудачно наступив в рытвину в четыре фута глубиной, мог сломать себе ноги.

Примерно час спустя Фогг решил, что они отъехали на достаточное расстояние. Паспарту спустился вниз, а Фогг остался на слоне.

– Разве сэр Фрэнсис и проводник не услышат шум даже отсюда? – спросил Паспарту.

– Возможно, – ответил Фогг. – Но нас отделает от них гора и лес, которые заглушат все звуки. Они могут подумать, что звон доносится из далекого храма. В любом случае, им ничего не удастся предпринять. Когда мы вернемся, скажем им, что слон убежал и мы его ловили.

Паспарту вздрогнул.

– Когда мы вернемся…

Более уместно было бы сказать «если», а не «когда». Тем не менее, он восхищался оптимизмом англичанина и надеялся, что этот оптимизм не был лишен основания.

Во время поездки Паспарту три раза настраивал часы и передавал сигнал. Теперь он получал ответные сигналы каждые двадцать секунд.

– Ну что ж, настройте прибор так, чтобы через пять минут началась передача, – сказал Фогг. – Но убедитесь, что радиус его действия будет достаточным, чтобы захватить и Киуни. И удостоверьтесь, что исказитель будет автоматически принимать сигналы через пять минут после того, как отключится режим передачи.

Паспарту, стуча зубами, открыл заднюю крышку часов и настроил их так, как ему велели, повернув три крошечных винтика. Он положил часы в маленькую ямку, которую выкопал в земле ножом. Устройство нужно было поместить под землей в том месте, где находились объекты, которые необходимо было телепортировать. И сделать это так, чтобы слон не наступил случайно на часы, если вдруг сдвинется с места, но Паспарту надеялся, что животное будет стоять. Ведь если бы Киуни сделал несколько шагов в любую сторону, его, а вместе с ним его пассажира могло разрезать пополам.

Паспарту снова взобрался на слона по веревочной лестнице, подтянул ее наверх, смотал и спрятал под хаудахом. Мистер Фогг уже сидел на шее животного. Он внимательно следил за махаутом – за его командами, жестами и прикосновениями, которыми тот управлял слоном. Теперь же Фогг использовал их так, словно занимался этим ремеслом уже много лет. Пока что животное подчинялось ему. Но что будет после того, как слон окажется в незнакомой ему обстановке в окружении враждебно настроенных людей?

Паспарту уже не мог сверяться со своими часами, поэтому отсчитывал про себя секунды. Он сидел между двумя сидениями хаудаха, держа в руке раскрытый складной нож. Чувствуя себя совершенно жалким, он размышлял о том, как могли бы сложиться девятьсот шестьдесят лет его дальнейшей жизни, которые он сейчас пускал на ветер. Ах, вот бы увидеть, что готовит для него 2842 год! Или даже 1972! Когда эриданеанам удастся истребить всех зловредных капеллеан, и они смогут изменить мир. Но сколько на это уйдет лет? Больше ста? Превратится ли тогда Земля в рай, в подлинную Утопию, где от войн, преступлений, бедности, болезней и ненависти удастся навсегда избавиться? И почему он должен был отказаться от всех плодов своего труда из-за безумца, чья безмятежная спина маячила перед ним?

Но для победы требуются мученики, как сказал однажды кто-то, возможно, даже англичанин. И Паспарту не повезло стать одним из таких мучеников. Но даже мученики должны приносить себя в жертву лишь в том случае, если это пойдет на благо общему делу. От сегодняшней вылазки если кто и мог получить выгоду, то только лишь раджа Бунделькханда.

Однако разве Фогг не говорил, что непредвиденного не существует?

Возможно, он предвидел, что раджа погибнет, но и они погибнут вместе с ним?

Нет, Фогг был джентльменом, и у него было доброе сердце. Он не захочет, чтобы вместе с ним погиб его слуга и коллега. «Если только в этом нет особой необходимости» – подумал Паспарту, и его сердце вдруг упало, как флаг в безветренный день. Но что они могли сделать с двумя маленькими ножичками против винтовок и копий?

– Ах, mon…

И тут они перенеслись.

– …dieu!

Фогг был не таким слепцом, как думал Паспарту. Разведчик давно уже доложил ему, где и каким образом был установлен исказитель и как он охранялся. Фогг не рассказал об этом Паспарту лишь потому, что не знал точно, не произошло ли каких-либо изменений с того момента, как он получил отчет. В противном случае, Паспарту настроился бы на определенные условия, а на месте им пришлось бы столкнуться с непредвиденным. Это могло вывести Паспарту из равновесия. Бедняга и так был сильно напуган. Впрочем, Фогг не стал бы брать его с собой, если бы не был уверен, что как только начнется операция, Паспарту возьмет себя в руки. Трус не смог бы дожить до сорока лет в условиях тайной войны. Да и Стюарт мог доверить эту миссию лишь тому, кто уже много раз доказывал свои способности. Страх не говорит об отсутствии мужества.

Больше всего Фогга волновало поведение Киуни. Его подготовка в качестве боевого слона была проведена только наполовину. К тому же в панику мог впасть даже старый и опытный слон-ветеран.

Переброска произошла мгновенно. Они даже не успели почувствовать, что пронеслись сквозь время и пространство. Только в ушах звенело так, словно они стояли под колоколом размером с их бунгало. Звук был просто оглушительный, так что Фоггу и его помощнику пришлось зажать уши кончиками больших пальцев, продолжая держать остальными пальцами складные ножи.

Киуни рванул вперед, подняв вверх хобот, и пронзительно затрубил от страха. Но они не слышали этого из-за ужасного звона, который, как и прежде, должен был прозвонить девять раз. Этот звуковой феномен сопровождал работу исказителей как с принимающей, так и с отправляющей стороны. Там, где они закопали часы, должно было прозвучать девять громких звонков, которые могли донестись до сэра Фрэнсиса и парса, находившихся на расстоянии в несколько миль. Хотя густые джунгли, скорее всего, заглушили бы звук.

Теория, объясняющая возникновение этих звуков, говорила о том, что искажение пространства вокруг исказителя вызывало конденсацию и искривление электромагнитного поля Земли. При его возвращении в нормальное состояние возникали атмосферные помехи и, как следствие, этот звон. Теория считалась спорной, но причина возникновения шумов была не так уж и важна. Они были неизбежны и, к сожалению, очень напоминали сигнал тревоги.

При беглом осмотре Фогг установил, что с того момента, как они получили донесение разведки, раджа не переставлял исказитель. Только восточному человеку могла прийти в голову идея разместить его подобным образом.

Они находились в просторном зале, освещенном тысячами газовых светильников. Величественные стены поднимались на высоту, наверное, в шесть этажей и заканчивались грандиозным белым куполом. Сам зал имел круглую форму и был около двух сотен ярдов в диаметре. В его стенах, по предварительным подсчетам, было более трехсот высоких и узких арок, а вдоль стены по окружности тянулся выложенный мозаичной плиткой проход примерно в десять футов шириной. Этот проход был приподнят на дюйм над огромным бассейном, занимавшим большую часть зала. А в центре бассейна находился островок из гладкого красного мрамора. Он имел сорок футов в диаметре. Киуни и его наездники появились как раз посередине это островка. Но долго на месте они не задержались.

Киуни тут же начал носиться как сумасшедший по периметру островка. Слоны – отличные пловцы, но даже в панике он не попытался прыгнуть в воду. Пока они без остановки бегали по кругу, Фогг понял, в чем заключалась причина – бассейн кишел огромными крокодилами.

Фогг попытался успокоить животное. Едва он сосредоточился на этом, казалось бы, безнадежном дела, как почувствовал, что кто-то похлопал его по плечу. Он оглянулся, а затем посмотрел наверх, куда указывал Паспарту. Фогг заметил, что в центре белого круга появился черный прямоугольник. Из него на тросе начал спускаться подъемник. Шесть смуглых лиц в чалмах смотрели вниз через бортики.

Фогг взглянул на арки вдоль прохода. В них по-прежнему никого не было.

Затем Паспарту указал в центр островка. С самого начала они не обратили внимания на исказитель, так как его заслонило от них огромное тело слона, а затем оказались слишком заняты, чтобы искать его.

Исказитель должен был находиться в круглом углублении в центре островка. Разумеется, он не просто так лежал в этой полости, чтобы любой мог наклониться и взять его. Наверняка там были какие-то средства защиты. Но больше всего Паспарту встревожило то, что этот исказитель, находившийся в часах, начал исчезать из вида. Часы лежали на цилиндре, располагавшемся на глубине примерно в один дюйм от поверхности островка. Теперь цилиндр начал быстро опускаться в шахту.

Судя по всему, под островком находилось еще одно помещение, и в нем люди раджи управляли механизмом, который поднимал и опускал цилиндр. Они должны были забрать устройство и спрятать его в надежном месте. А солдаты раджи – разобраться с непрошеными гостями.

Киуни даже не замедлил ход и продолжал бегать по кругу. У Фогга и Паспарту уже не было времени привести его в чувства. Фогг жестом велел Паспарту занять его место и скатился с шеи животного. При других обстоятельствах его ловкость наверняка вызвала бы восхищение у профессионального акробата Паспарту, но в тот момент француз был слишком занят, пытаясь удержаться на слоне.

Фогг соскользнул вниз по морщинистому серому боку, затем оттолкнулся, приземлился рядом со слоном и быстро попятился назад, умудрившись удержаться на ногах и не упасть на мраморный пол. Затем Фогг развернулся, выхватил из кармана жилета часы, повернул заводную головку, заглянул в шахту и бросил туда часы. Все это он проделал очень быстро, но без суетливости и с поразительным хладнокровием.

Люди наверху, а наверняка и те, кто находились в ту минуту внизу, громко закричали. Фогг, возможно, не услышал их, так как в ушах у него все еще звенело. Но подняв вверх голову он увидел, хотя это и не стало для него неожиданностью, что в подъемнике пятеро размахивали саблями, а один держал наизготове винтовку. Оружие было совсем новым, возможно, это была винтовка фирмы «Маузер», поступившая на вооружение прусской армии всего год назад. Люди в подъемнике наверняка уже догадались, что у непрошеных гостей не было огнестрельного оружие. После того, как Фогг бросил в шахту часы, дым оттуда так и не пошел, вероятно, поэтому они решили, что если это и была какая-то бомба, она не взорвалась. Возможно, они и не видели, как Фогг бросил что-то в шахту, так как он заслонял им обзор. Но стрелять в незнакомцев они, судя по всему, не собирались, ведь те все равно оказались в ловушке. Они могли без особой спешки избавиться от слона, если тот не успокоится, а после захватить двоих мужчин. К этому времени раджа уже сможет перепрятать исказитель.

Фогг считал, что раджа находился внизу, ведь вряд ли он позволил бы кому-нибудь еще прикоснуться к этому бесценному устройству. Более того, Фогг был уверен, что внизу находился один лишь раджа. Чем меньше людей увидят исказитель, тем лучше. В глазах индусов исказитель мог стать волшебным предметом, завладеть которым захотели бы многие.

Фогг повернулся и достал еще одни часы. Плавным жестом он бросил их в подъемник, который завис над островом на высоте двух с половиной этажей. Люди в подъемнике, успевшие это увидеть, перешли к незамедлительным действиям. Двое спрыгнули в бассейн. Сам подъемник исчез во вспышке пламени, повалил дым. Путешественники и Киуни почти не услышали грохота взрыва, но ощутили на себе его действие: словно огромная невидимая рука со всей силой ударила их, и дождем посыпались стальные осколки с фрагментами плоти и костей.

Фогг не устоял на ногах и упал. Паспарту свалился с шеи Киуни. Слон развернулся и побежал вдоль бортика островка в противоположную сторону. Паспарту не пострадал при падении, он покатился по полу, а затем вскочил, словно только что исполнил какой-то трюк. Его волосы были растрепанны сильнее обычного, а голубые глаза выпучены. Фогг вернулся к отверстию в центре, в это время дым от взрыва, который сначала опустился вниз, стал клубами подниматься вокруг него. Фогг присел на корточки и заглянул в шахту. Корпус часов, в котором не оказалось никакого часового механизма, можно было настроить так, чтобы его содержимое взорвалось и превратилось в газ. Газ быстро заполнил все пространство небольшого помещения внизу. Содержавшийся в нем яд сразу же начал разлагаться, поэтому можно было без опасений дышать воздухом, выходившим из шахты.

Лицо мистера Фогга оставалось безмятежным, однако в дневнике он описывает свое изумление и тревогу. Цилиндр с содержимым продолжал опускаться в шахту, в находившееся внизу помещение. Наконец, он остановился примерно в трех футах от пола, на котором лежал невысокий плотный смуглокожий мужчина в роскошных одеяниях. Его пальцы и запястья украшали кольца и браслеты с жемчугом и драгоценными камнями, позволить себе которые мог только очень богатый раджа. Его борода была седой, а лицо с крючковатым носом все покрыто морщинами. Фогг знал, что седина и морщины были гримом. Раджа Даккар из Бунделькханда не хотел, чтобы поползли слухи о его умении сохранять молодость. Они привлекли бы к нему внимание эриданеан гораздо раньше, чем следовало, да и британцы могли сильно разозлиться, если бы узнали, что он раскрыл секрет продления жизни.

Раджа успел открыть крышку цилиндра, прежде чем тот прекратил опускаться. Если бы не наркотический газ, раджа уже забрал бы исказитель и вышел с ним из комнаты. Но устройство, заключенное в золотые карманные часы, украшенные бриллиантами, лежало прямо перед Фоггом, всего в девяти футах от него. Ему нужно было отстегнуть от пояса магнит, который был закреплен на длинном и тонком шелковом шнурке, и спустить его вниз. Золотой корпус не отреагировал бы на действие магнита, в отличие от стальных пластин и стального часового механизма, которые мог притянуть к себе магнит. После этого Фогг с помощью шнурка извлек бы драгоценный предмет.

Но около мраморного цилиндра стоял еще один человек, который потянулся за устройством. Однако он вдруг замер, возможно, внутреннее чутье подсказало ему, что за ним наблюдали. Он посмотрел наверх. Фогг сдержал крик, хотя трудно себе представить, как ему удалось сохранить присутствие духа. Он знал этого человека. Его борода исчезла, а глаза были уже не черными, а темно-серыми. Фогг мог бы и не узнать его сейчас, если бы не его неестественно широко расставленные глаза.

Теперь на этом человеке была форма офицера индийских саперов Ее Величества. Именно поэтому Фогг не смог сразу опознать его. Когда эффект, который произвела на него эта форма исчез, Фогг увидел определенное сходство между ним и тем типом, которого он заметил в дверном проеме рядом с Реформ-клубом. Да, это был он. Человек, под началом которого он когда-то служил, человек в дверях и человек около исказителя были одной и той же персоной. Но как ему удалось добраться сюда быстрее Фогга? Или он тоже перенесся с помощью исказителя?

Человек едва слышно прошептал его имя:

– Фогг!

Значит, он не узнал в Фогге бывшего члена своего экипажа. В противном случае, разве не сообщил бы он Фоггу, что сумел разоблачить его?

Фогг тихо пробормотал:

– Капитан Немо!

10

В своем секретном дневнике Фогг много писал о том, как удивило его появление этого человека, но в тот момент у него не было времени подумать над мучившими его вопросами. Почему он, высокопоставленный (насколько это было известно Фоггу) капелеанин оказался в обществе предателя-раджи? Или же он убедил Даккара, что сам тоже являлся предателем? Как он пробрался сюда? Почему на него не подействовал газ?

Последнее можно было объяснить тем, что Немо быстро выскочил из комнаты, как только упали часы. Или, возможно, он находился снаружи и только что вошел в помещение?

Фогг бросил магнит в шахту прямо на часы. Немо оказался безоружным, его кобура была пуста. Разумеется, раджа не допускал, чтобы рядом с ним присутствовали вооруженные люди, за исключением его самых верных стражников. Немо, повинуясь инстинкту, потянул руку к несуществующему оружию, но тут же, осознав истинное положение вещей, вскрикнул – Фогг едва расслышал его голос – и отклонился в сторону. Фогг больше не видел его. Но если бы Немо решил, что Фогг бросил еще одни часы с бомбой, газовой или взрывной, он бы незамедлительно покинул комнату и, вероятно, закрыл бы за собой дверь. Да, Фогг услышал приглушенный хлопок, но Немо мог сразу же вернуться. И привести с собой целую армию солдат, которые должны были проверить, нет ли в часах какого-нибудь смертоносного оружия. К тому же Немо всегда отличался особой проницательностью и мог понять значение шнурка, а также то, что к нему были привязаны не часы, а магнит, и вернуться обратно уже с оружием.

Кроме того, он мог послать солдат в большой зал. Фогг удивлялся, что там до сих пор никто не появился, он готов был в любой момент услышать грохот выстрелов. Фогг поднял голову и огляделся. В арках по-прежнему не возникло ни одной фигуры. Значит, раджа хотел, чтобы к исказителю приближалось как можно меньше людей. Он считал, что те несколько солдат на подъемнике, а также они с Немо справятся с эриданеанами.

Но в скором времени сюда все же должны прибежать солдаты.

Однако в эту минуту еще одно событие отвлекло его внимание. Паспарту вытаскивал из воды одного из солдат, который спрыгнул с подъемника. Он старался сделать это как можно быстрее, чтобы не оказаться под ногами Киуни, продолжавшего бегать по периметру. Взрыв напугал огромных ящеров, поэтому одному из солдат удалось уцелеть. Второму повезло меньше. Некоторые крокодилы пришли в себя быстрее своих собратьев и накинулись на него. Только бурление воды в том месте, где вращался крокодил, пытаясь оторвать ногу или руку, говорило о том, что совсем недавно здесь еще находился живой человек.

У Фогга не было времени крикнуть Паспарту, чтобы он отпустил солдата, если слон подбежит к нему слишком близко. Он снова сосредоточил свое внимание на шахте. Подняв магнит, он качнул его немного в сторону и опять опустил вниз. На этот раз магнит упал точно на часы раджи, и Фогг быстро подтянул их наверх.

Однако прежде чем Фоггу удалось вытащить устройство, он увидел лицо раджи, который уже пришел в себя. Оно было искажено гневом, в руке раджа сжимал револьвер кольт. Он целился из него вверх. Фогг мог либо отпустить исказитель и отскочить, либо получить пулю. По правде говоря, даже если бы он отпустил устройство, он не успел бы избежать ранения. Гнев на лице раджи сменился выражением триумфа. Фогг решил, что попытается перехитрить противника. Если бы он продолжил вытаскивать устройство, его все равно бы застрелили. Оставался единственный выход, пускай и очень рискованный – резко броситься в сторону и в то же время дернуть за шнурок. Если ему не удастся заполучить исказитель раджи, он окажется в ловушке. А это обернется для него множеством неприятностей.

Раджа по-английски приказал ему не двигаться, иначе он получит пулю между глаз.

Фогг удивился, откуда раджа догадался, что он англичанин. А кроме того, ему не давал покой вопрос, насколько заслуженно он получил репутацию меткого стрелка. Раджа считался одним из лучших охотников Индии наряду с неким капитаном Мораном из Индийской армии.

Фогг уже принял решение попытаться отскочить в сторону, ведь лучше погибнуть, чем попасть в плен живым. И вдруг на него упала чья-то тень. Что-то темное и вместе с тем блестящее стремительно упало в шахту. Словно по какому-то неведомому волшебству на горле раджи вдруг появилась рукоятка ножа. Целясь вверх он был вынужден отклониться назад, и его шея оказалась не защищена.

Глаза Даккара остекленели, он рухнул на землю. Револьвер, ударившись о пол, выстрелил. Раздался грохот, и в поле зрения Фогга появился солдат, который упал лицом вниз. Вероятно, его убила отрекошетившая пуля.

Фогг с невозмутимым видом извлек магнит и устройство, отсоединил магнит, нажав на заводную головку часов, к которой он крепился, спрятал в карман исказитель, а затем снова опустил магнит в шахту и достал револьвер.

– Где вы раздобыли этот нож? – спросил он.

– У человека, которого спас от крокодилов, – ответил Паспарту. – Но, увы, бояться ему нужно было не рептилий, а нашего толстокожего.

С этими словами он указал на то, что осталось от несчастного после того, как он оказался на пути Киуни. Слон перестал бегать, но по-прежнему трубил и выглядел угрожающе. Его ноги, хобот и бивни были забрызганы кровью.

– Чудесно, – сказал Фогг, и Паспарту улыбнулся, довольный похвалой.

– В цирке я научился не только делать сальто и ходить по проволоке, сэр.

– Разумеется.

– И что, позвольте вас спросить, сэр, мы будем делать теперь?

– Во дворце присутствует очень опасный человек, – ответил Фогг. – Если бы он сейчас находился в Лондоне, то там его можно было считать самым опасным человеком. Как и в большинстве других мест. Его нужно убить, но теперь это невозможно. Если мы сию минуту не вернемся обратно, то сами погибнем. Однако вместе с тем…

– Да, сэр?

– Не обращайте внимания. Нельзя слишком полагаться на случай. О, я вижу, как солдаты выбегают из арок. Скорее залезайте на слона.

– Без веревочной лестницы, сэр? И потом, у него такой вид, что он вряд ли позволит это сделать, даже если бы у нас была веревочная лестница.

– Если он не позволит, мы покинем это место без него.

Фогг достал из кармана еще одни часы. Он настроил их, а затем поместил магнит между этими часами и исказителем. Теперь все три предмета были объединены одним магнитным полем. Он опустил их на несколько дюймов в шахту. Чтобы удержать эти три предмета от дальнейшего падения, нужно было другой конец шнура к чему-нибудь привязать, и единственным вариантом стал растоптанный слоном труп. Но у Фогга не было времени подтащить тело к шахте и закрепить на нем шнур. Под куполом прогремели первые выстрелы. К счастью, воины Бунделькханда оказались слишком взволнованы, а возможно, просто плохо стреляли – как и многие представители местных племен, не умевшие в те времена толком обращаться с оружием. Кроме того, винтовки имелись только у пятерых, остальные были вооружены гладкоствольными фитильными ружьями, не отличавшимися особой точностью стрельбы. Но чем больше их прибывало, тем становилось вероятнее, что они попадут в цель. К примеру, в слона пули могли угодить, даже если бы они специально не целились в него. И тогда раненое животное могло наброситься на двух путешественников, не оставив им других шансов на спасение, кроме как прыгнуть в бассейн.

Фогг выпустил три пули из револьвера раджи с таким хладнокровием, словно он был в тире. Трое солдат упали. Другие попытались укрыться в арках. Фогг достал последние часы и швырнул их. Они перелетели через проход, покатились в одну из арок, где остановились и тут же начали крутиться, выпуская густые клубы дыма, который окутал собой проход с одной стороны зала и стал расползаться над озером. Движение воздуха разносило дым по всему помещению, немалую помощь в этом оказал сквозняк, возникший благодаря открытому люку в куполе. Из-за дыма доносились крики ужаса и громкий кашель.

Продолжая держать шнурок, Фогг подошел к переминавшемуся с ноги на ногу слону. Он заговорил тихо и ласково, используя слова, которые подслушал у махаута, но затем понял, что слон не слышит его. Тогда он заговорил громче и протянул к слону свободную руку. Животное глядело на него, выпучив глаза, но спокойная поза Фогга и отсутствие страха в исходившем от него запахе успокоили Киуни. Фогг, спрятав всю свою тревогу в еще одну ячейку своего разума – за что он еще поплатится в дальнейшем – в самом деле был совершенно спокоен и ничего не боялся. Слон позволил ему подойти поближе, опустил хобот и коснулся одежды Фогга. Паспарту отошел к самому краю островка, присел на корточки, а затем бросился прямо к хвосту слона, подтянулся на нем, как на канате и запрыгнул на спину животного. К счастью, он успел зацепиться за хаудах, прежде чем слон снова побежал по кругу. Фогг вовремя отпрянул в сторону, а затем остановился около шахты и снова предпринял попытку успокоить слона.

Француз сбросил вниз веревочную лестницу, которая волочилась теперь по полу. Он перебрался на шею слона и стал изо всех сил подражать парсу. Эти его действия вместе с новыми увещеваниями Фогга заставили Киуни остановиться. В тому времени несколько солдат уже выбежали из облака на другой стороне бассейна и открыли огонь. Однако дым все еще мешал им попасть в цель.

Фогг быстро забрался по веревочной лестнице и подтянул ее наверх. Киуни устремился к шахте, но снова замер в нескольких футах от нее. Фогг не позволил ему подойти ближе, так как в комнату внизу уже могли ворваться солдаты. Он не был уверен, что они приблизились к исказителю на достаточно близкое расстояние, но все же решил рискнуть.

– Перенеси нас, ради Бога! И ради Паспарту! – закричал француз. – Перенеси! Перенеси!

Сверху послышались крики. Паспарту поднял голову и удивленно округлил глаза.

– Матерь милосердная! Они собираются стрелять в нас сверху! Они не могут…

Девять ужасных звонков оборвали его на полуслове. Они снова оглохли, но на этот раз глухота принесла им даже радость. По крайней мере, Паспарту улыбался. Выражение лица Фогга, который по-прежнему держал шнурок, только уже без груза, совершенно не изменилось. Секунду спустя они оба мчались на Киуни, стараясь удержаться. Потребовалось полчаса, чтобы взбудораженное животное вернулось к тому месту, где был закопан исказитель.

Прибыв на место, Паспарту спустился со слона, выкопал свои часы, отряхнул их и снова закрепил на цепочке.

Пока они медленно взбирались вверх по склону, Паспарту спросил:

– Сэр, вы позволите задать вам вопрос?

– Конечно, – сказал Фогг, – хотя, возможно, я и не имею права отвечать на него.

– У вас оказалось при себе очень много необычных часов.

– Это наблюдение, а не вопрос.

– Но где вы раздобыли эти смертоносные часы? Я и представить себе не мог, что они были у вас. Вам ведь никто не подбросил их в дороге?

– Они хранились в моем письменном столе. Для человека, живущего строго по часам, вполне закономерно иметь несколько хронометров про запас.

– Но как вам, сэр, удалось взять их с собой так, что я ничего не заметил? Ведь я очень наблюдательный.

– Они с самого начала были у меня в жилете.

– А! Но если бы какой-нибудь любопытный капеллеанин обнаружил их и открыл, чтобы исследовать?

– Первые же часы, с которыми он попытался что-нибудь сделать, взорвались бы у него в руках.

– Но сэр, я ведь тоже мог найти их и из любопытства…

– В таком случае, вы убедились бы, что иногда не стоит совать нос не в свои дела.

Паспарту ненадолго замолчал. Он вытер пот с лица, а затем спросил:

– Что случилось с исказителем раджи? Вы подсоединили к нему бомбу?

– Которая должна взорваться сразу же, как только мы перенеслись оттуда.

– Значит, теперь мы вернемся в Лондон? – радостно воскликнул Паспарту. – Мы убили одного из главных капелеан и уничтожили их исказитель.

– Это уже третий вопрос, а вы обещали задать только один.

И снова повисла пауза. Вдали послышался рык леопарда.

– Мы не возвращаемся, – сказал Фогг. – Пари никто не отменял.

– А тот опасный человек, про которого вы говорили?

– Именно его я поручил вам искать на «Монголии». И у меня больше не осталось часов.

Паспарту хотелось задать Фоггу еще много вопросов, но он не стал этого делать, так как Фогг своим тоном ясно дал ему понять, что разговор окончен.

11

Вернувшись к бунгало, они нашли парса крепко спящим под деревом, а сэр Фрэнсис лежал в той же позе, в какой они его оставили. Путешественники отвели Киуни обратно под дерево, где слон в полудреме принялся обрывать ветви и засовывать их в рот. Фогг и Паспарту тихонько пробрались в бунгало, улеглись и вскоре в самом деле уснули.

Через два часа их разбудил парс. Мистер Фогг спросил его, не устал ли он бодрствовать всю ночь. Парс ответил, что совсем не чувствует себя утомленным. Он может пройти несколько дней подряд без сна и отдыха. Мистер Фогг, разумеется, ничего на это не ответил.

В шесть утра двое отдохнувших и двое уставших мужчин забрались на слона. Киуни, несмотря на отсутствие нормального сна и еды, кажется, обладал неисчерпаемым запасом сил. Он шел почти так же быстро, как и днем ранее. Однако проводник заметил, что слон шарахался от каждого шороха кустов и появления животных. Они сделали получасовую остановку, чтобы Киуни смог немного перекусить и успокоить урчание в животе.

Они миновали последние отроги горного хребта Виндхья и к полудню подошли к деревне у реки Кен – одного из притоков великого Ганга. Махаут старался объезжать поселения из соображений безопасности. В глубине души Фогг был с ним согласен. Люди убитого раджи наверняка уже разыскивали их. И не было никакого смысла тревожить парса и генерала рассказом о событиях прошлой ночи, которому они не поверили бы в любом случае.

Когда до Аллахабада оставалось всего двенадцать миль, они остановились в тени бананов, чтобы перевести дух и дать отдых Киуни. Примерно в два часа они снова углубились в густые джунгли. Паспарту радовался тому, что они надежно укрылись среди деревьев, но близость столицы Бунделькханда вселяла в него тревогу. Два часа спустя они все еще пробирались через лесную чащу, однако парс сказал, что скоро выйдут из джунглей. Паспарту собирался спросить его, что он вкладывал в понятие «скоро», когда слон внезапно остановился.

– Что еще, черт возьми, стряслось? – спросил сэр Фрэнсис, выглядывая из своего хаудаха.

– Я не знаю, сэр, – ответил парс.

Они услышали множество голосов людей, которые шли через джунгли. Несколько минут спустя путешественники смогли различать уже не только голоса, но и звуки музыкальных инструментов из меди и дерева. Парс спустился, привязал Киуни к дереву и исчез за кустами. Вскоре он вернулся.

– Сюда направляется процессия браминов. Мы должны спрятаться.

Он отвязал веревку от дерева и увел слона вместе с его наездниками сквозь зеленые заросли. Трое мужчин, сидевших на спине Киуни, могли наблюдать сквозь листву за процессией. Впереди шествовали жрецы, за ними – мужчины, женщины и дети. Толпа повторяла печальные песнопения, время от времени заглушавшиеся ударами тамбуринов, грохотом тарелок и жалобным завыванием дудок, а также бренчанием различных струнных инструментов. За толпой следовала колесница на высоких колесах, запряженная четырьмя зебу.

Сэр Фрэнсис, увидев на повозке ужасного вида статую, прошептал остальным:

– Это Кали – богиня любви и смерти.

– Смерти – возможно, – сказал Паспарту. – Но любви? Эта старая карга? Никогда!

Парс жестом велел им замолчать.

Вокруг статуи богини неистово танцевали и царапали себя ножами голые старые факиры с длинными бородами.

За ними шло еще несколько браминов. Они вели под руки молодую женщину, которая, судя по всему, не имела никакого желание участвовать в этой процессии. Несмотря на отрешенный вид и неуверенную поступь, она выглядела красивой. Черноволосая и кареглазая, она обладала очень светлой кожей, чем походила на жительницу Йоркшира. На ней была шитая золотом туника, а тонкое покрывало обрисовывало очертания ее прекрасной фигурки. Массивные браслеты, кольца и серьги украшали разнообразные драгоценные камни.

За ней следовали мужчины, которые, вероятно, следили за тем, чтобы она не убежала. За поясами у них виднелись сабли и длинные, богато декорированные пистолеты. Четверо из них несли носилки, на которых лежало тело мужчины в дорогих одеждах.

Фогг ничего не сказал. Паспарту с изумлением присвистнул. На носилках лежал труп раджи Бунделькханда.

За покойником шли музыканты и пританцовывавшие окровавленные факиры.

Сэр Фрэнсис с грустью заметил:

– Это сати.

Когда процессия скрылась из виду, Фогг уточнил:

– Что такое сати?

Довольно странно, что Фогг, обладавший столь обширными знаниями, задал этот вопрос. Возможно, Верн вставил этот вопрос, чтобы дать сэру Фрэнсису возможность объяснить все читателям.

– Сати – добровольная человеческая жертва. Женщину, которую вы только что видели, завтра на рассвете сожгут.

– Что за мерзавцы! – воскликнул Паспарту.

– А мертвец? – спросил мистер Фогг.

– Это ее муж, независимый раджа Бунделькханда.

– Как случилось, что этот варварский обычай до сих пор существует в Индии? – бесстрастным тоном спросил Фогг. – Почему мы не искоренили его?

– В большей части Индии он искоренен. Но в диких местностях, особенно в Бунделькханде мы не имеем никакой власти. На севере, в горах Виндхья постоянно творятся бесчинства и убийства.

– Несчастная! – сказал Паспарту. – Ее сожгут заживо.

Сэр Фрэнсис объяснил, что если вдова отказывалась принести себя в жертву, то родственники и все, кого она знала, стали бы относиться к ней с презрением за то, что она не захотела превратиться в пепел вместе со своим мужем. Ей пришлось бы обрить голову и питаться самой скудной едой. Это было еще страшнее, чем стать парией, ведь парии могли общаться хотя бы с себе подобными. В конце концов такая женщина умирала от позора и разбитого сердца.

Сэр Фрэнсис не знал, что в случае с этой несчастной женщиной все обстояло иначе. Если бы только ей удалось убежать из Бунделькханда, она отправилась бы жить к своим родственникам в далекий Бомбей. Они были парсами и не следовали обычаю сати. Эта секта брала свое начало от персидских огнепоклонников, чьим пророком был Заратустра, а их обычаи отличались от тех, что были приняты у индуистов, так же сильно, как обычаи иудеев отличались от их соседей язычников.

Парс выразил свое несогласие с сэром Фрэнсисом.

– Жертва не добровольная, – сказал он.

– Откуда вы знаете?

– Об этой истории знает весь Бунделькханд.

Это заявление – еще одна из многочисленных загадок романа «Вокруг света за восемьдесят дней». Парс жил всего в тридцати милях от границы Бунделькханда. Но если принимать во внимание все эти горы, джунгли, а также то, насколько изолированной от внешнего мира была его маленькая деревня, он мог с таким же успехом жить и в трех тысячах миль от Бунделькханда. Обитатели этих мест были враждебны к представителям его народа и вряд ли стали бы обмениваться с ними новостями через сарафанное радио, даже если бы такое радио и существовало в природе. И откуда парс узнал про смерть раджи? С начала путешествия он не разговаривал ни с кем, кроме трех европейцев, а раджа умер только прошлой ночью. Однако Верн утверждает, что ему все было известно.

По правде говоря, если брать за основу историю, рассказанную Верном, то никто из путешественников не мог знать о случившемся. Фоггу и Паспарту, разумеется, было известно о смерти раджи. Но они не могли об этом рассказать, а Верн не имел представления о том, что на самом деле случилось той ночью.

Тем не менее, парс сказал, что вдова раджи была одурманена парами опиума и конопли. Этим он хотел объяснить, что в таком состоянии она не опозорила бы семью и общину своим сопротивлением.

На самом деле все обстояло следующим образом. Верн, как любой хороший романист, давал своим вымышленным персонажам реплики, в которых они быстро объясняли происходящие события читателям.

Но был ли порыв спасти женщину от ужасного ритуала достаточно сильным, чтобы побудить Фогга к действию? Почему он поставил под угрозу выполнение чрезвычайно важной миссии и свое пари, ввязываясь в эту, на первый взгляд, безнадежную попытку спасения? Неужели он вмешался из одного только сострадания? Возможно. Но не исключено, что Фогг с первого взгляда влюбился в эту прекрасную женщину. Однако в его дневнике указывается еще один, без сомнения, более веский мотив. Во дворец раджи был заслан эриданеанин. Именно он передал описания зала с куполом, где раджа хранил свой исказитель. И этот эриданеанин, а точнее, эриданеанка, так как она была женщиной, смогла подобраться к радже так близко, как никто другой. Своей красотой и обаянием она легко усыпила бдительность раджи, и вскоре он предложил ей стать его женой.

Стюарт рассказал эту историю Фоггу давным-давно за игрой в вист. Именно поэтому перед тем, как снова двинуться в путь, Фогг предложил:

– А что если мы спасем эту женщину?

– Спасти эту женщину, мистер Фогг? – воскликнул сэр Фрэнсис.

– У меня в запасе есть двенадцать часов. Я могу посвятить их этому делу.

– Какой же вы, оказывается, отзывчивый человек! – удивился сэр Фрэнсис.

– Иногда, ответил Фогг. – Когда у меня есть время.

Вероятно, сэр Фрэнсис подивился умению Фогга управлять своими эмоциями, с легкостью «включая» и «выключая» их, словно воду в водопроводном кране. Однако он не знал, что Фогг не мог решать, какие эмоции ему испытывать, а какие – нет. Они охватывали его непроизвольно, но Фогг был способен подавлять их и запирать в своих нейронных клетках, где эмоциональный разряд беспрестанно вращался, как электрический ток в современных сверхпроводниковых схемах. А вот уничтожить эту эмоцию окончательно, ему было не по силам. Рано или поздно приходилось расплачиваться за то, что он изолировал ее. И к тому моменту, когда наступало время дать эмоциям волю, плата возрастала вдвое, а то и втрое.

Два других европейца с энтузиазмом приняли его предложение. А как отреагировал их проводник парс? Он вряд ли захотел бы рисковать своей жизнью, но мог согласиться подождать их. Пускай эта затея и представляла для него угрозу.

Однако он ответил, что был парсом, как и та женщина. Поэтому решил идти с ними до конца.

Верн пишет, что парсу было все о ней известно. Возможно, Верн почерпнул эту информацию из официального дневника Фогга и вложил все сведения в уста парса, чтобы просветить читателей. В любом случае, мы знаем, что эта женщина славилась своей красотой и была дочерью богатого купца из Бомбея. Если она в самом деле была так знаменита, то парс мог слышать о ней. Путешественники, проходившие через его глухую деревню, вероятно, рассказывали о ней.

Женщину звали Ауда Джиджибхой, и в Бомбее она посещала английскую школу. Благодаря образованию и светлой коже она могла сойти за европейку. Ауда приходилась родственницей богатому парсу, которому королева даровала титул баронета. Его звали Джейметси Джиджибхой, и наши любопытные читатели смогут найти его имя и ознакомиться с биографией в книге пэров Берка [8].

Парс сказал, что ее родители умерли, и девушку насильно выдали замуж за раджу.

(Разумеется, так считала общественность и сам раджа. Ауда сумела устроить все так, чтобы казаться жертвой. Ведь если бы она с радостью пошла за раджу замуж, это могло вызвать всеобщее подозрение.)

Но парс был прав, когда сказал, что она бежала сразу же после смерти раджи, однако ее схватили и вернули в столицу. Родственники раджи настаивали на том, что ее должны подвернуть обряду сати, так как не хотели делиться с ней наследством.

Фогг подумал, что, возможно, именно так и обстояло дело. Если бы Немо узнал или хотя бы заподозрил ее в связях с эриданеанами, он мог предпринять попытки спасти ее от сати. Ауда была для него слишком ценным источником информации, чтобы позволить ей сгореть на погребальном костре. Но, вполне возможно, Немо больше не имел влияния в Бунделькханде и был не в силах предотвратить ее преждевременную – даже с его точки зрения – смерть.

Парс отвел путешественников к пагоде Пилладжи, где и должна была состояться эта жуткая церемония. Тридцать минут спустя они уже прятались в густых зарослях в ста шестидесяти семи ярдах от пагоды, в которой находились брамины. Киуни слишком сильно шумел, обрывая ветки и пережевывая их, но с этим ничего нельзя было поделать. Слон проголодался и попытки остановить его вызвали бы еще больше шума. К счастью, пышная растительность, окружавшая путешественников, значительное расстояние, отделявшее их от толпы, и крики жителей Бунделькханда, помешали последним обратить внимание на звуки, производимые слоном.

Фогг расспросил гида о том, что находилось вблизи от пагоды, каково было ее внутреннее убранство, а также о поведении индусов во время подобных церемоний. Верн пишет, что парс был знаком с обстановкой в пагоде. Но как парс мог войти в индуистский храм, тем более в храм, расположенный на вражеской территории? Возможно, парс, явно не обделенный интеллектом, а, как следствие, и любопытством, черпал свои знания из рассказов индуистов, живших в его деревне, или путешественников, которые приходили в это место паломничества. Пагода Пилладжи была, судя по всему, довольно знаменита в этих краях.

Все участники этой маленькой экспедиции оставались в зарослях до наступления ночи, переживая из-за того, что их в любой момент могли обнаружить. Киуни продолжал жевать ветки, из толпы иногда выбегали дети, которые подбирались достаточно близко к месту их укрытия. Один раз три малыша, играя в прятки, оказались совсем рядом с кустами, за которыми находились путешественники. Но в этот момент мать одного из детей позвала их. Киуни как раз засовывал в рот оборванные ветки, поэтому треск и хруст ломаемого дерева не привлек внимание женщины. К тому же ветер дул в сторону путешественников, унося все звуки прочь от толпы.

И, тем не менее, им пришлось пережить несколько тревожных моментов.

Когда солнце село, шум толпы начал постепенно стихать. Киуни оборвал половину деревьев вокруг них и, набив брюхо, мирно дремал. Участвовавшие в церемонии люди не только устали – от жидкого опиума, смешанного с коноплей их потянуло в сон. Употребление этих наркотиков, а также некоторые другие особенности, описанные Верном, указывают на то, что бунделькхандцы не были последователями традиционного индуизма. Ведь жители Бунделькханда поклонялись богине Кали и, вероятно, считались отступниками среди представителей других течений этой религии. В обычаях бунделькхандцев можно было найти элементы древней доиндуистской религии, которые они, возможно, позаимствовали у первобытных жителей этих мест – маленьких темнокожих людей, уцелевших лишь в горных джунглях.

Записки Фогга подтверждают описания Верна, и мы можем принять за истину тот факт, что поклонники Кали в самом деле принимали опиум и другие наркотики.

С наступлением темноты парс отправился разведать обстановку. Он убедился, что вся толпа, включая детей, лежала в полном оцепенении. К сожалению, это не относилось к жрецам и стражникам, которые продолжали бодрствовать у входа в храм. Фогг выслушал все это с невозмутимым видом. Они должны были дождаться удобного момента. Возможно, люди в храме собирались отойти ко сну позже.

В полночь стало ясно, что стража собиралась бодрствовать всю ночь. Фогг отдал приказ, и все двинулись вперед под покровом ночи. Луны на небе не было – ее скрывали густые облака. Путешественники остановились позади храма и стали ковырять стену своими складными ножами. К счастью, после того, как им удалось вытащить один из кирпичей, с остальными уже не возникло особых проблем. Но затем им пришлось отступить обратно в джунгли, когда чьи-то крики всполошили стражу. После этого сэр Фрэнсис и парс предложили отказаться от попыток спасти женщину. Кто бы не издавал эти крики, стражники теперь станут еще бдительнее. А рассвет уже близился.

Фогг заявил, что не откажется от задуманного, пока не потеряет последнюю надежду. Удача еще могла улыбнуться им.

Паспарту, наблюдавший за всем сквозь ветви дерева, неожиданно испытал прилив вдохновения. Не сказав ничего остальным, он слез с дерева и исчез в темноте. Им двигали исключительно гуманистические соображения. В то время он еще не знал, что та женщина была их соплеменницей эриданеанкой.

На рассвете Ауду Джиджибхой вывели из пагоды. Люди уже избавились от наркотического оцепенения, их голоса и музыка звучали так же громко, как и прежде. Ауда сопротивлялась, пока ее не заставили вдохнуть пары горячей конопли и опиума. Сэр Фрэнсис, глубоко возмущенный этим печальным зрелищем, схватил Фогга за руку и обнаружил, что его рука сжимает открытый нож. Но Фогг не бросился в толпу, размахивая ножом в тщетной попытке спасти ее. Верн пишет, что в этот момент Фогг и двое других мужчин смешались с толпой и последовали вместе с ней к погребальному костру. Разумеется, это было не так, ведь их сразу бы заметили и схватили. На самом деле, они продолжали прятаться среди кустов в отдалении от толпы.

Верн ничего не говорил о том, что Фогг думал по поводу самовольной отлучки Паспарту. В своих записках Фогг утверждал, будто был уверен в том, что француз все еще находился на дереве и наблюдал за происходящим.

Трое мужчин видели, как бесчувственное тело женщины положили рядом с покойным. И как пропитанные маслом дрова погребального костра подожгли факелом. Кажется, Фогг в эту минуту потерял контроль над собой. Он уже собирался броситься в толпу, когда сэр Фрэнсис и парс схватили его. Несмотря на их старания, он вырвался и снова хотел кинуться на помощь, но тут произошло нечто неожиданное и ужасное. Вся толпа в страхе закричала и распростерлась на земле.

Мертвый раджа сел, затем – встал, поднял на руки Ауду и спустился с погребального костра. Клубы дыма окутывали его, придавая сходство с демоном, несущим несчастную потерянную душу через адское пламя. Он прошел мимо лежащих на земле людей прямо к прятавшимся в кустах путешественникам, которые в эту минуту вышли из своего укрытия.

Ожившим раджой, как всем уже известно, был Паспарту. В темноте, пока все спали, он раздел труп и спрятал его под грудой хвороста. После чего надел его одежду и занял место покойного, приняв соответствующую позу. Все это время мертвый раджа лежал практически под ним.

Через несколько мгновений разбуженный Киуни, на спине которого теперь уже находилось пять человек, бросился бежать со всех ног, словно осознавая, насколько в этот момент была важна скорость. Позади раздавались крики и грохот выстрелов, одна пуля даже пробила шляпу Фогга. К этому времени костер уже явил всем голое тело раджи. Последователи богини Кали осознали, что их одурачили да еще таким оскорбительным образом. Но поскольку у них не было ни слонов, ни лошадей, совсем скоро преследуемым удалось уйти от погони.

12

Паспарту гордился своим смелым поступком. Сэр Фрэнсис пожал ему руку. Фогг сказал: «Отличная работа», хотя наверняка и подумал, что слуге, находившемуся под его началом, стоило бы предварительно посоветоваться с ним. Впрочем, он был в высшей степени прагматичен. К тому же, эриданеане имели обыкновение действовать независимо, если того требовали обстоятельства.

Сэр Фрэнсис сказал Фоггу, что в Индии эта женщина никогда не сможет почувствовать себя в безопасности. Фанатичные почитатели Кали рано или поздно разыщут и задушат ее.

В Аллахабаде молодая женщина осталась в одной из комнат на вокзале, а Паспарту отправился купить для нее подходящую одежду. И хотя Верн не упомянул об этом, он также должен был приобрести одежду для себя. В Аллахабад Паспарту приехал в одеяниях раджи. Вся его одежда сгорела на костре.

Ауда окончательно пришла в себя, только когда они сели в поезд до Бенареса. Разумеется, она была потрясена, поскольку ожидала очнуться в раю, как представляли себе это место парсы. В тот момент Фогг не упомянул о том, что они с Паспарту были эриданеанами. Он притворился тем, кем и считал его весь мир – эксцентричным английским джентльменом. Фогг предложил Ауде поехать вместе с ними в Гонконг. Кажется, у нее там жил кузен – богатый торговец.

Сэр Фрэнсис тепло попрощался с ними в Бенаресе, где была расквартирована его войсковая часть. Он сказал, что никогда не забудет это приключение, а Фогг и Паспарту не стали рассказывать ему о том, что он пропустил.

Двадцать пятого октября, точно по расписанию, путешественники прибыли в Калькутту. Два дня, которые им удалось сэкономить на отрезке от Лондона до Бомбея, были потеряны во время поездки через Индию. Верн говорит, что Фогг не сожалел об этом. Писатель даже не представлял себе, насколько он оказался прав.

Когда они выходили с железнодорожной станции, полицейский вежливо попросил двух мужчин проследовать за ним. Ауда сопровождала их до полицейского участка. Там им объявили, что задерживают их до начала суда, который должен был состояться в восемь тридцать утра. Им не объяснили причину задержания, что было довольно странно, ведь, согласно английским законами, их должны были обо всем проинформировать. Ауда сказала, что это все из-за нее, из-за того, что они вмешались в обряд сати. Фогг заявил, что это маловероятно. Да и кто бы посмел пожаловаться на такое властям? В любом случае, он не собирался оставлять Ауду одну и намеревался сопровождать ее до Гонконга.

Паспарту вытер испарину со лба и воскликнул:

– Но пароход уходит в полдень.

– К полудню мы будем на его борту, – заверил его Фогг.

В назначенное время всех троих препроводили в зал суда. Здесь они и узнали, в чем их обвиняли. Причиной ареста стало происшествие не в пагоде Пилладжи, а в пагоде на Малабар-Хилл в Бомбее.

Фикс, которого мы в последний раз видели в Бомбее, поехал в Калькутту с тремя жрецами. Поскольку Фогг задержался, спасая Ауду, Фикс приехал в Калькутту раньше. Там жрецы пожаловались британским властям на Паспарту, который осквернил их храм. Фикс, оплативший проезд жрецам, пообещал им, что они также смогут получить хорошие деньги в качестве компенсации. Увидев, что Фогг и его спутники прибыли на вокзал, он приказал полицейскому задержать их.

Не привлекая к себе внимания, Фикс сидел в углу среди остальных зрителей процесса и наблюдал за судом. Решение суда его удовлетворило. Паспарту приговорили к штрафу в триста фунтов и пятнадцати дням тюрьмы. Поскольку Фогг отвечал за поступки своего слуги, его приговорили к семи дням заключения и штрафу в сто пятьдесят фунтов.

Фикс знал, что теперь у него хватит времени для получения ордера. А пока Фикс будет сопровождать его обратно в Англию в качестве своего пленника, с Фоггом многое могло – и, вероятно, должно было – случиться.

Однако мистер Фогг заявил, что желает заплатить залог. От этих слов внутри у Фикса все похолодело, но сразу же потеплело, как только он услышал, что залог за каждого заключенного составлял тысячу фунтов. Но затем он снова похолодел, когда Фогг достал из своего саквояжа требуемую сумму.

Паспарту настоял на том, чтобы ему вернули ботинки, которые остались в храме. Он пожаловался, что они не только обошлись ему в тысячу фунтов каждый, но еще и оказались очень тесными.

Фикс, надеявшийся, что Фогг ни за что не расстанется с двумя тысячами фунтов, решил проследить за ним. К его ужасу, он увидел, как все трое сели в маленькую шлюпку и поплыли на ней к пароходу «Рангун». Ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ними в Гонконг. Пока что у него не получалось задержать их. Он сумел пробраться на «Рангун» незаметно для француза. Но сначала Фикс распорядился, чтобы ордер на арест, когда его доставят, сразу же переправили в Гонконг.

Фикс старался почти все время проводить в каюте. Там он размышлял о появлении новой участницы экспедиции. Откуда она взялась? Кем была? Являлась ли она эриданеанкой? Последнее казалось наиболее вероятным ответом, так как Фикс не мог себе представить, чтобы такой хладнокровный до безумия или безумно хладнокровный тип, как Фогг, завел себе любовницу.

Не в силах больше сидеть взаперти и придя, наконец, к выводу, что он сможет выведать еще какие-нибудь сведения у Паспарту, Фикс все же вышел из каюту. Это случилось тридцатого октября; а на следующий день «Рангун» должен был совершить короткую остановку в Сингапуре.

Фикс отыскал француза, когда тот прогуливался по верхней палубе для пассажиров первого класса. Изобразив удивление от встречи, Фикс поприветствовал его. Он объяснил Паспарту, что у него появились неожиданные дела в Гонконге, поэтому он и оказался на корабле. А на палубу не выходил оттого, что страдал морской болезнью и почти все время лежал у себя каюте. С наигранным изумлением Фикс выслушал рассказ француза о том, что мистера Фогга теперь сопровождает молодая леди, которая, разумеется, расположилась в отдельной каюте. Паспарту поведал ему историю о ее спасении, их бегстве, суде и залоге. Женщина, как выяснил Фикс, направлялась в Гонконг к родственнику.

Услышав это, Фикс подумал, что, возможно, она и не была врагом. Но испытал некоторое разочарование, так как собирался арестовать Фогга в Гонконге за аморальное поведение. По словам Паспарту, в отношении Ауды Фогг был просто образцом высокой нравственности.

Фикс пригласил Паспарту выпить с ним джина. Он надеялся, что на этот раз ему удастся напоить француза так сильно, что тот потеряет бдительность.

Позже Паспарту препроводил едва державшегося на ногах Фикса в его каюту и отправился отчитываться Фоггу. Этот тип, Фикс, без сомнения следил за ними. Но был ли он обычным детективом или капеллеанином, так и оставалось неясным.

По словам Верна, в Сингапуре не произошло ничего примечательного. Пока на «Рангун» грузили уголь, Фогг и Ауда пошли прогуляться по городу и его окрестностям. Фикс следил за ними настолько искусно, что они даже не заметили его. Паспарту немного понаблюдал за Фиксом, увидел, за кем тот ходит, а затем отправился выполнять некоторые поручения. В одиннадцать часов, на полчаса раньше назначенного времени корабль покинул эту английскую колонию.

Когда Фикс вернулся к себе в каюту, то обнаружил, что его дожидался человек, с которым он уже однажды встречался. Нам это стало известно благодаря записи в тайном дневнике Фогга, хотя он сам узнал об этой встрече намного позже.

Человек сидел на стуле, вытянув свои длинные мускулистые ноги и упершись каблуками дорогих сапог в палубу. Хотя ему было около сорока лет, он обладал физическими данными двадцатипятилетнего атлета. Талия у него была узкой, а грудь и плечи – широкими. Нос – длинным и прямым. Губы – тонкими. Подбородок – сильно выступал вперед. Лоб – высокий и выпуклый. Его светло-серые глаза была так широко расставлены, что могли просматривать пространство на сто восемьдесят градусов. Он курил длинную тонкую сигару, аромат которой был совершенно незнаком Фиксу. В нем ясно ощущалось что-то терпкое, похожее на запах моря.

– Сядьте, Фикс, – сказал незнакомец по-капеллеански. – Вы можете сообщить мне что-нибудь интересное?

Фикс поспешил выполнить приказ. Его волнение только усилилось, пока он рассказывал обо всем, что произошло с того дня, как он сел на «Монголию» в Суэце. Все это время он задавался вопросом, кем был его гость: одним из Старейшин или тем, кого усыновили люди? Во взгляде его широко расставленных глаз было столько сверхчеловеческого холодного интеллекта! Он не осмелился спросить его. Ведь в любом случае, это не имело значения. Фикс находился во власти этого человека или пришельца. И он был очень опасен. Полное отсутствие сострадания исходило от него почти зримыми сияющими волнами, если, конечно, к негативным качествам можно применить такое определение, как «сияние».

Когда Фикс завершил свой долгий отчет, человек выпрямился на стуле.

– Вы продолжите следить за ним до его возвращения в Лондон, если на то будет необходимость. И продолжайте вашу дружбу с Паспарту. Он, без сомнения, эриданеанин. Часы, которые он отказывается настраивать в соответствии с солнцем, вызывают подозрение. В них может находиться исказитель. У одного из них точно есть исказитель.

Этот был тот самый человек, которого Фогг назвал «Немо», когда увидел его во дворце раджи. Немо знал, что Паспарту был сообщником Фогга. Он не видел его во время их неожиданного вторжения, однако солдаты, находившиеся наверху купола, описали ему француза. Чрезмерное высокомерие помешало Немо рассказать обо всем Фиксу, и в этом заключалась его ошибка. Но в его глазах Фикс был всего лишь мелкой сошкой, к тому же не слишком компетентной. Зачем рассказывать Фиксу о том, что у него были неопровержимые доказательства принадлежности Паспарту к эриданеанам? Он просто заявил, что француз – эриданеанин. Большего Фиксу и не нужно было знать.

Однако Фиксу этого показалось недостаточным. Он решил, что утверждение незнакомца основывались лишь на его подозрениях. С его же точки зрения, Паспарту вполне мог оказаться обычным человеком.

У Фикса имелось несколько вопросов и предложений, но он не стал озвучивать их. Этот человек был явно из тех, кто привык отдавать приказы, а не обсуждать их. Фикс с нетерпением ждал, когда он уйдет.

– И Фогг, и Паспарту, – сказал незнакомец, – возможно, знают, что вы не просто детектив. Ума не приложу, почему они не попытались убить вас или выведать информацию. Они наверняка осознают, что вы можете в любой момент попытаться их уничтожить, и это не составит для вас особого труда. Но, возможно, они выжидают, пока наступит подходящий момент. У них железные нервы, и они весьма отважны и умны для эриданеан. У меня есть веские основания утверждать это.

Какое-то время он курил, молча пыхтя своей сигарой. Фиксу хотелось узнать, что это были за основания. Он также пытался распознать хотя бы одну из составляющих сигарного дыма. Возможно, запах водорослей? Вполне возможно, но пахли эти водоросли достаточно приятно даже для некурящего.

Незнакомец, словно прочитав его мысли, сказал:

– Это предпоследняя такая сигара. Затем я вернусь к тем, которые проще раздобыть.

Он снова выпустил дым изо рта, а затем спросил:

– Думаю, последнюю я оставлю для особого случая. Например, кончины Фогга, который, между прочим, напоминает мне кое-кого. Где я мог видеть его раньше?

Фикс вспотел еще сильнее. Если шеф говорит слишком много с подчиненным, значит, он не переживает, что эта мелкая сошка узнает слишком много. Потому что в скором времени умрет. Но что он сделал не так? В чем оступился? Он выполнял все приказы, и не его вина, что ордер до сих пор не прислали из Лондона.

Человек, чье лицо было лишено какого-либо выражения, за исключением надменной холодности, вдруг улыбнулся.

– Я не могу объяснить вам, что происходит. Могу лишь сказать, что никогда еще обстоятельства не складывались для нас столь удачно. Сейчас идет очень важная операция, возможно, самая важная в нашей истории, и она, без сомнения, положит конец войне с эриданеанами.

Фикс расправил плечи.

– Потрясающе!

– Я бы этого не сказал, – заметил незнакомец.

– Прошу прощения, сэр. Но ведь речь идет о конце войны!

– Да, конце.

– Только они же никогда не заключат с нами мир!

Улыбка исчезла с лица его гостя.

– Вы странно мыслите. Возможно, даже слишком странно. Неужели вы можете себе представить, что мы заключим мирный договор с этими демонами? Или… – он резко взмахнул сигарой, словно это был нож, – вы все же надеетесь на это? Мир установится лишь после того, когда каждый эриданеанин обретет покой. Вечный покой.

– Простите меня, – пробормотал Фикс, пот со лба стекал ему в глаза. – Я был так потрясен вашими новостями!

– Правда? Что ж, почти полная изоляция, секретность, отсутствие связи с внешним миром – необходимы для солдат, находящихся на поле боя. Но у всего этого существует и отрицательная сторона. Как поддерживать общность интересов у расы, чье существование является тайной, если ее представители утратили чувство общности, единства, общинности, если так можно выразиться? Ведь без всего этого и эриданеане, и капеллеане давно бы прекратили свое существование. Большинство Старейшин мертвы. А те, что за редким исключением уцелели, представляют уже второе или даже третье поколение. Все женщины Старейшины – бесплодны или были убиты во время войны. Судя по всему, в почве на Земле отсутствуют микроэлементы, необходимые для воспроизводства себе подобных. В этом нет никакой тайны, поэтому не нужно так удивленно смотреть на меня. На каждом из кораблей, которые первыми прилетели на планету, находилось по пять женщин. Мы и наши враги выбрали своей главной целью в войне именно их. Но вы об этом знаете. Или же данные сведения держатся в такой строгой секретности, что вам никто их не сообщал?

Фиксу показалось, что этот человек, несмотря на его суровый вид, все еще сохранил в душе нечто человеческое. Немо нанес ему этот визит, стараясь пробудить в нем его капеллеанское самосознание. С другой стороны, возможно, он его испытывал или пытался подготовить к чему-то очень неприятному.

Фикс чувствовал себя одиноким, так как давно уже находился вдали от дома и оказался в местах, которые были ему совсем не по нраву. В Лондоне остались его жена (разумеется, капеллеанка) и трое детей. Детей стали готовить с того момента, как они научились говорить. Они с женой уже рассказывали им истории о далеких планетах, о космосе и галактической войне. Пока для них это были всего лишь сказки, но через несколько лет, если они пройдут ряд испытаний, им позволят вступить в кровное братство. Старейшина пожертвует немного своей крови, которую введут им в вены.

Фикс любил жену и детей. Ему нравилось возвращаться домой после трудного дня или ночи, когда он разыскивал преступников, арестовывал их, а иногда даже избивал в помещениях для допросов. Он поступал так, разумеется, лишь в тех случаях, когда был полностью уверен в их виновности в каком-нибудь совершенно ужасном преступлении: убийствах, насилии над детьми или содомии. Если же от повседневной полицейской жизни ему становилось скучно – а это случалось довольно часто – он мог развеяться, получив внезапные секретные шифровки, таинственные послания, или отправиться выполнять очередное задание против злых эриданеан. Но ему нравилось, когда эти миссии происходили на его родной земле. В конце концов он ведь был англичанином.

– Лишь два момента удерживают нас вместе, – сказал незнакомец. – Во-первых, страх перед казнью за предательство. И второе, самое сильное наше стремление – это возможность прожить тысячу лет. Большинство мужчин и женщин продали бы свою душу – если бы она у них была – за этот дар. Но, разумеется, нас также сплачивает наше капеллеанское или эриданеанское воспитание. И у нас есть идеалы. После того, как враг больше не будет стоять на нашем пути, мы установим на этой планете мир и процветание, освободим ее от болезней и страданий, и все, кто здесь живут, станут братьями.

Он снова пыхнул сигарой, выпустив грозовое облако густого зеленоватого дыма, и улыбка, озарившая его лицо, напоминала в этот момент молнию.

– Миром будут править те, кто обладает древними знаниями, необходимыми для этого. Мы. И наши внуки могут оказаться среди аристократов, Фикс.

– Да, сэр.

– В любом случае, вам уже сорок, и физически вы не состаритесь еще восемьсот или девятьсот лет. Но вас могут убить, Фикс. И наши враги хотят вас убить. Поэтому мы должны убить их первыми. Правильно?

– Да, сэр.

– Но будет лучше, если вы возьмете их живыми, чтобы узнать про остальных и также захватить их.

– Да, сэр.

– Значит, вы будете играть свою роль. Так же как Фогг и Паспарту будут играть свою, пока мы не опустим над ними занавес. Кстати, что вы думаете об этой женщине?

– Возможно, она эриданеанка, – предположил Фикс.

Данный разговор указывал на то, что Немо не было известно об истинном происхождении Ауды, а значит, скорее всего, он не встречал ее прежде. Очевидно, что раджа Бунделькханда держал ее в своем гареме, а сразу же после гибели раджи Немо покинул его владения.

– Маловероятно, чтобы двое эриданеан стали рисковать жизнями ради той, кто не является представительницей их племени – сказал он.

– Осмелюсь заметить, что я этого точно не знаю, – проговорил Фикс. – Этот Фогг такой странный. Нет, сэр, у вас нет никаких причин для беспокойства. К тому же он англичанин, сэр.

– А вы бы стали спасать ее?

– Да, сэр. Как англичанин, сэр. Как капеллеанин, нет сэр, если только мне не приказали бы сделать это.

– И какое поведение представляется вам более человечным, Фикс? – спросил незнакомец с легкой усмешкой.

– Более человечным, сэр?

Фикс на мгновение замолчал, потом улыбнулся.

– Как человек, если, конечно, так можно выразиться, я способен поступить и так, и эдак, но считаю, что одна из линий поведения человечнее другой. Говоря же о велении сердца… как это еще называется… сострад?..

– Сострадание, Фикс. Я могу процитировать определение, данное в словаре. Впрочем, я способен дать вам определение любому слову из словаря или энциклопедии «Британика» за 1871 год.

«Только я сомневаюсь, что вы в самом деле знаете значение этого слова», – подумал про себя Фикс. Слово – всего лишь тень, но что насчет его содержания? Умом он все понимает, но это совершенно не затрагивает его сердце. А ведь только там находятся те знания, которые чего-то стоят.

Однако в словах незнакомца о «лекарстве тысячелетия», как называл это про себя Фикс, тоже был смысл. Он хотел прожить тысячу лет. И отчаянно желал, чтобы и его дети смогли прожить так долго. Но существовал шанс, что одному из его отпрысков не позволят этого. Если его начальство признает ребенка эмоционально нестабильным, то возникнет риск, что он или она обо всем расскажет, и такой ребенок не получит Крови или эликсира. А у его маленькой Энни, его любимой маленькой Энни появились признаки истерии.

Незнакомец внезапно встал. Он был очень высоким – не меньше шести футов и пяти дюймов ростом. И теперь Фикс вдруг поймал себя на мысли, что, несмотря на его великолепный английский, в его речи слышался едва уловимый акцент. Возможно, его предки были ирландцами?

– Мне нельзя привлекать к себе внимание, – сказал он. – Но я буду рядом. Когда придет время, я дам вам знать. А пока играйте свою роль. Постарайтесь задержать Фогга как можно дольше, но действуйте незаметно. Будем надеяться, что ордер на арест дожидается вас в Гонконге. Тогда мы сделаем все, чтобы он не добрался до Америки в срок или вообще не попал туда.

Ни приветствий. Ни прощаний. Решительным шагом Немо вышел из каюты и бесшумно закрыл за собой дверь.

– Уф! – вздохнул мистер Фикс. Он достал из кармана платок и протер лицо, чувствуя себя так, словно только что встретился с тигром, который передумал его есть. В комнате все еще ощущалось недавнее присутствие хищника. Фикс не чувствовал запаха, да и никто не мог его ощутить, если только не обладал особо тонким чутьем. И все же Фикс не только мог учуять преступника (о чем он хвастался британскому консулу), но также способен был распознать тигра в человеке. В данном же случае, он учуял и преступника, и тигра одновременно. Фикс даже пожалел бы Фогга и Паспарту, если бы они не были эриданеанами. К врагам он должен был относиться исключительно как к вредителями, причем смертельно опасным вредителям.

Однако он был рад, что этот человек с широко расставленными серыми глазами не приказал ему убить тех двоих.

История, которую рассказал Верн о дальнейших злоключениях Фогга до того момента, как он пересек 180-й меридиан, хорошо известна. Мы кратко приводим ее здесь для тех, кто читал роман давно и уже успел его основательно подзабыть.

Было совершенно очевидно, что Ауда влюбилась в Фогга. Но этот джентльмен, даже если и догадывался о ее чувствах, не подавал виду. Паспарту не мог понять, почему он не отвечал на ее знаки внимания. Сам Паспарту непременно ответил бы ей.

Из-за шторма «Рангун» отстал от расписания на двадцать часов. У Фикса от бури разыгралась морская болезнь, но он находил утешение в том, что из-за этой задержки ордер наверняка успеют доставить в Гонконг, и он арестует Фогга.

Правда, временами Фиксу хотелось, чтобы ордер не прислали к их приезду. Ведь после того, как он наденет на Фогга наручники, ему придется участвовать в его похищении и пытках. Хотя нет, вряд ли. Тот человек не захотел бы взять его с собой вместе с Фоггом, ведь будет странно, если и Фикс тоже бесследно исчезнет. Нет, ему предстояло сыграть роль разгневанного детектива, упустившего из-за своей нерасторопности подозреваемого.

От этой мысли Фиксу становилось легче. Он старался не думать о том, что будет нести точно такую же ответственность за случившееся с Фоггом, как если ему самому придется пытать, а затем убить его, или тот умрет под пытками.

Наконец, буря стихла, а вместе с ней ушли и тревожные мысли, внушавшие Фиксу чувство вины. «Рангун» пришел на день позже; Филеас Фогг, казалось, был обречен опоздать на пароход до Иокогамы.

Паспарту боялся наводить справки о корабле, уходившем в Иокогаму. Лучше уж совсем без новостей, чем плохие новости. Однако Фогг ни минуты не колебался и узнал хорошую новость. Пароход задержался из-за ремонта котла. Они по-прежнему успевали сесть на него. Это было большим везением, ведь если бы путешественники опоздали на корабль, то следующего парохода им пришлось бы ждать целую неделю. Они все еще отставали от расписания на двадцать четыре часа, но это было уже не так страшно.

Фоггу предстояло провести в Гонконге еще шестнадцать часов, и он решил сопроводить Ауду к ее кузену, Джиджи, а заодно убедиться, что ей ничто не угрожает. К тому времени Фогг уже не сомневался, что Ауда была эриданеанской шпионкой. Но поскольку к ним не поступило никаких дальнейших распоряжений, касавшихся ее дальнейшей участи, она должна была остаться в Гонконге, пока не получит нового приказа. Фогг отправился на местную биржу, где навел справки о ее кузене. Ему сообщили, что Джиджи уже два года как покинул Китай. Он отошел от дел и, вероятнее всего, проживал теперь в Голландии. Фогг вернулся в гостиницу, где снял комнату для Ауды.

Верн говорит, что она ничего не сказала по поводу этого неожиданного поворота событий, из-за которого осталась одна и без защиты. Вместо этого она лишь спросила Фогга, что ей делать.

Фогг спокойно ответил:

– Ехать в Европу.

Ауда должна была сказать, что не хотела бы мешать или, по меньшей мере, причинять ему неудобства во время путешествия. На что Фогг ответил бы, что ее присутствие не нарушает его планов и отправил бы Паспарту заказать три каюты на «Карнатике».

Подобная сцена была вполне в характере Фогга. Но на самом деле все было иначе.

Фогг не хотел оставлять Ауду одну в Гонконге. Он мог снабдить ее деньгами на какое-то время или купить билет на корабль, отплывавший в Англию. Но он не желал, чтобы женщина испытывала нужду, попала в рабства, или чтобы ее похитили поклонявшиеся Кали туги, которые могли последовать за ней даже в Китай. Более того, капеллеане наверняка уже выяснили, что Ауда – эриданеанка, и если бы она осталась одна, у нее почти не было бы шансов на спасение. К тому же, вполне возможно, что Фогг тоже влюбился в нее, хотя и не показывал этого. Эмоции могли оказать влияние на его рационализм. Однако рациональный разум должен учитывать все существующие факторы, а личные переживания, без сомнения, являются полноправной частью бытия.

В любом случае, Фогг сказал Ауде, что, по его мнению, в Гонконге она ничего не может сделать для их расы. А поскольку она доказала, что являлась в высшей степени компетентным агентом, ей следовало отправиться дальше вместе с ними. Втроем они становились намного сильнее, чем вдвоем, она могла бы следить за Фиксом и другими капеллеанами, если таковые окажутся на корабле. Или поджидать их в Иокогаме и Америке.

Фикс, между тем, пришел в отчаяние. Ордер так и не доставили. То, что его должны были прислать через несколько дней, никак не утешало его. Гонконг стал последней британской территорией на их пути. Фогг и его спутники отплывали утром. Если бы только он мог найти средство задержать их!

Расхаживая по пристани, он встретил Паспарту. Француз улыбнулся ему, как будто догадывался, что у того на уме. Без сомнения, так и было. Паспарту спросил его, не хотел бы он отплыть в Америку вместе с ними. Он даже не стал интересоваться, нужно ли это Фиксу. Фикс процедил сквозь зубы, что отплывает на «Карнатике». Вместе они прошли в билетную кассу. Служащий сообщил им, что ремонт завершится раньше, чем они ожидали. Корабль должен будет отплыть вечером, а не на следующее утро.

В этот момент у Фикса появилась идея. Он пригласил Паспарту в таверну на пристани. Фикс знал, что там курили опиум, и надеялся напоить Паспарту, а затем заставить его выкурить трубку с опиумом. Фогг начнет разыскивать своего пропавшего слугу, и это задержит его. Пока они пили, причем Паспарту пил вдвое больше Фикса, тот рассказал французу, что он детектив и что Фогга разыскивают за ограбление банка. Он все еще не был уверен, что Паспарту – эриданеанин. Если бы он был обычным слугой, то отвернулся бы от своего хозяина, как и полагалось законопослушному гражданину. Это, по крайней мере, спасло бы ему жизнь. Фикс был убежден, что даже в случае непричастности Паспарту, сероглазый мужчина все равно скорее всего приказал бы убить его. Паспарту мог опознать в Фиксе человека, который следил за ним, а сероглазый мужчина явно не хотел, чтобы эриданеане начали расследование деятельности Фикса.

Кроме того, Фикс даже привязался к этому малому. Хотя и ни за что не признался бы в этом Сероглазому.

В результате недолгого пребывания в опиумном притоне Паспарту впал в забытье, и Фогг с Аудой были вынуждены уехать без него.

Нет смысла подробно пересказывать приключения француза после того, как он очнулся. Пережив ряд напряженных и комичных эпизодов в Иокогаме, он все-таки встретился с Фоггом. Они успели на корабль, идущий в Америку за мгновение до того, как был поднят трап.

В Гонконге Паспарту не успел предупредить Фогга о том, что корабль отплывал раньше времени. Но находчивый англичанин зафрахтовал лоцманское судно, на котором доплыл до Сингапура, где ему удалось нагнать «Карнатик», на котором он прибыл в Иокогаму. Фикса такое развитие событий сильно расстроило. По крайней мере, он себя в этом убеждал. А ту невольную радость, которую он испытал в первый момент, Фикс считал проявление слабости характера, способной привести к фатальным последствиям, если он не научится с ней бороться.

Фикс был не только огорчен, но даже чувствовал себя в большом долгу перед Фоггом. Ведь этот джентльмен разрешил ему плыть вместе с ним на лоцманском судне и настоял на том, чтобы оплатить его поездку. Фоггом двигало желание держать Фикса подле себя. В случае необходимости он мог схватить его и выведать нужную информацию. Коме того, он подозревал, что соплеменники Фикса – если Фикс в самом деле был капеллеанином – могут находиться на пароходе. И когда они попытаются выйти на контакт с Фиксом, Фогг заметит их.

Фикс все это понимал. Он понимал также и то, что даже если бы они в самом деле были теми, за кого себя выдавали, Фогг все равно проявил бы к нему щедрость. И Фиксу это не нравилось. Ведь такое поведение Фогга пробуждало к нему симпатию.

Верн говорит, что Паспарту, встретившись со своих хозяином в Иокогаме, не рассказал ему, что Фикс – детектив, который собирался арестовать Фогга. Это было не так. И даже если рассказанная Верном история, на первый взгляд, правдива, молчание Паспарту все равно практически не поддавалось объяснению. Верн заставил его молчать, поскольку это было необходимо для сюжета. Фогг не должен был узнать о миссии Фикса. В противном случае, он постарался бы отделаться от Фикса и не подвергся бы аресту по возвращении в Англию.

13

Корабль, на котором Фогг отправился в Сан-Франциско, назывался «Генерал Грант». Он принадлежал «Тихоокеанской почтовой пароходной компании». Это был колесный пароход, оснащенный также тремя мачтами с большими парусами. Двигаясь со скоростью двенадцать миль в час, он должен был пересечь Тихий океан за двадцать один день. Фогг рассчитал, что прибудет в Сан-Франциско второго декабря. После этого он проследует поездом в Нью-Йорк, куда должен будет приехать одиннадцатого декабря. А из Нью-Йорка на корабле отправится в Англию. Двадцатого декабря он может оказаться в Лондоне, на день раньше назначенного срока – двадцать первого декабря.

Верн утверждает, что через девять дней после того, как они отплыли из Иокогамы, двадцать третьего ноября корабль пересек 180-й меридиан. Фогг совершил путешествие вокруг половины Земного шара, ведь эта воображаемая линия находилась как раз напротив Лондона. И хотя у Фогга оставалось всего двадцать восемь дней, чтобы преодолеть вторую половину пути, на самом деле им уже было пройдено две трети маршрута. Ему пришлось сделать большой крюк, чтобы добраться до 180-го меридиана, но теперь он собирался двигаться, практически, по прямой.

Двадцать третьего ноября, согласно Верну, Паспарту совершил радостное для себя открытие. Его часы, которые он никогда не переводил в различных часовых поясах, теперь показывали время точно по солнцу.

По словам Верна, Паспарту не знал, что если бы циферблат его часов был разделен на двадцать четыре часа (как в итальянских часах), то лишь в этом случае его хронометр показывали бы время правильно: не девять часов утра, а девять вечера. Да, они показывали бы двадцать один час пополуночи предыдущего дня – именно такую разницу составляло время между Лондоном и 180 меридианом.

Как нам уже известно, у Фогга часов не было, он избавился от них в Бунделькханде. Верн ничего не знал о происшествии во дворце раджи, и на этот раз он не упомянул о том, что у Фогга были часы. Почему у этого джентльмена, подчинявшего свою жизнь строгому распорядку, не было часов, Верн не объяснил.

Фикс оставался в своей каюте до двадцать третьего, когда понял, что должен выйти наружу иначе сойдет с ума. Прогуливаясь по верхней палубе, он столкнулся с Паспарту. Точнее, столкнулся с кулаками слуги, который, кажется, был в ярости. Паспарту в самом деле ужасно злился на Фикса за его подлую проделку. Впрочем, даже если бы он и не испытывал этого чувства, ему пришлось бы притвориться. Ведь этого требовала та роль, которую он играл. А если бы Паспарту узнал, что Фикс на самом деле был капеллеанином, то, избивая его, получил бы дополнительное удовольствие.

Фикс пытался защититься, но вскоре понял, что француз намного лучше владел приемами бокса. Лежа на палубе, он спросил:

– Вы закончили?

– Пока что да, – ответил Паспарту.

– В таком случае, мне нужно с вами поговорить.

– Но я…

– Это в интересах вашего господина.

Они сели поодаль от пассажиров, которые восприняли их стычку с большим энтузиазмом – некоторые даже делали ставки на исход поединка.

– Вы меня поколотили, – сказал Фикс. – Хорошо. Я ожидал этого. А теперь слушайте. До этого момента я был противником мистера Фогга. Но теперь я на его стороне.

– Ага! Вы убедились, что он честный человек!

«Что, черт возьми, он на этот раз замышляет?» – подумал Паспарту.

– Нет, – холодно ответил Фикс. – Я считаю его жуликом.

И он начала рассказывать Паспарту свой план, как помочь Фоггу выиграть пари. Однако Фикс поступал так лишь для того, чтобы вернуть Фогга на английскую землю. А дальше пусть уж закон решает, виновен Фогг или нет.

– Так мы теперь друзья? – спросил Фикс.

– Нет, – ответил Паспарту. – Союзники – пожалуй. Но если вы предпримете хотя бы малейшую попытку предать нас, я сверну вам шею.

Разумеется, в словах Паспарту был заключен двойной смысл.

Верн пишет, что через одиннадцать дней третьего декабря корабль вошел в пролив Золотых Ворот. Мистер Фогг не выиграл, но и не потерял ни одного дня.

Это было действительно так, однако Верн не знал, что происходило в следующие несколько дней после того, как Фикса поколотили на палубе.

И хотя нам точно не известно, чем занимались Фикс и сероглазый человек в то время, когда они находились вне поля зрения Паспарту и Фогга, мы можем восстановить их деятельность из другой записной книжки Фогга.

Однажды утром Паспарту пробудился от тревожного сна, услышав звон часов около уха. Он какое-то время слушал его, а когда убедился, что звуковые сигналы не воспроизводили известный ему код, быстро оделся и вышел из каюты. Паспарту не заметил фигуру, стоящую примерно в пятидесяти футах от него в тени одной из больших спасательных шлюпок на шлюпбалке.

Немо дежурил в ту ночь, поскольку Фикс лежал в постели с диареей и лихорадкой. Ему совсем не нравился такой ход событий, поскольку он вызывал серьезные затруднения, а кроме того наглядно показывал, что Природа все-таки сильнее его. Фогг или его спутники не должны были заметить Немо, поэтому он не мог покидать каюту с восходом солнца. Разумеется, Немо использовал маскировку. Борода была фальшивой, и Немо в любой момент мог заменить ее на такие же фальшивые усы. Парик придавал ему сходство с человеком преклонных лет, и с помощью грима он сделал себе нос-картошку. Чтобы уменьшить пространство между глазами, он использовал стеклянные глаза, к которым прикреплялись искусственные веки, и искусственную кожу того же цвета, что и его настоящая. Стеклянные глаза представляли собой тонкие скорлупки с синими зрачками. Стекло было односторонним, капеллеане и эриданеане позаимствовали эту технологию от Старейшин, вместе с другими изобретениями, намного превосходящими все, что создала земная наука. Он мог вставить эти устройства в свои глазницы, и, тем самым, зрительно уменьшить расстояние между глазами.

К сожалению, при этом обзор каждого глаза сокращался вполовину. Немо эти глаза не нравились, и он использовал их лишь в крайних случаях. Весь день он предпочитал оставаться у себя в каюте и выходил только ночью. Сейчас Немо как раз собирался раскурить сигару, когда увидел, что Паспарту выходит из своей каюты. Если бы дверь открылась на несколько секунд позже, то Паспарту заметил бы огонек его зажженной спички. Выругавшись (хотя на самом деле это было, своего рода, способом поблагодарить судьбу за то, что ему удалось остаться незамеченным), Немо убрал сигару в портсигар и вытащил из-за пояса револьвер кольт.

Он надеялся, что ему не придется воспользоваться им, ведь шум всполошил бы пассажиров, находившихся рядом с каютой Фогга. Немо подождал в тени шлюпки, пока Паспарту постучал в дверь каюты Фогга и его впустили. Немо стал тихонько пробираться к каюте Фогга, но вскоре снова был вынужден пригнуться и спрятаться под шлюпкой. Дверь опять открылась. Паспарту вышел и направился к каюте Ауды, находившейся рядом с каютой Фогга. Они о чем-то говорили через приоткрытую дверь, однако Немо не смог разобрать, о чем именно. Немо предположил, что Ауда потребовала назвать пароль, хотя наверняка узнала голос. Меньше, чем через две минуты появилась Ауда в халате, ее черные волосы свисали до талии. Оба исчезли в каюте Фогга.

Немо бесшумно подкрался к двери и приложил к ней стетоскоп – еще одно наследие Старейшин. Лунный свет падал ему на лицо, которое выдавало тревогу, но через мгновение он сосредоточился. Ему совсем не хотелось шуметь, однако другого способа войти в каюту не было. Подняв правую ногу Немо со всей силы ударил сапогом по дверному замку. Редкий замок смог бы выдержать удар такого силача. Замок вылетел, дверь с грохотом ударилась о стену, а Немо стремительно ворвался внутрь.

Беглым взглядом он определил, что все трое безоружны. Они сидели за столом. Часы Паспарту, освещенные раскачивавшейся под потолком керосиновой лампой, лежали на столе. Это подтвердило подозрения Немо о том, что в часах спрятан исказитель. Вслед за грохотом вышибаемой двери воцарилась тишина, и Немо услышал слабый звон, исходивший от часов. Он тут же узнал капеллеанский код.

Наставив на присутствующих револьвер, Немо закрыл за собой дверь. Паспарту начал вставать, но Немо покачал головой. Француз сел. У него, как и у Ауды, были расширены глаза. Они оба побледнели. Фогг сидел неподвижно, словно позировал для фотографа. Он единственный за столом сохранял невозмутимое спокойствие.

– Сейчас вы медленно встанете и пройдете к стене, – сказал Немо. – Потом развернетесь. Положите ладони на стену.

Он не произнес вслух ни одного ругательства, но мысленно наверняка осыпал их проклятиями. Сигналы, которые он только что услышал, служили призывом к немедленным действиям для всех капеллеан, обладавших исказителем. Немо не мог проигнорировать такой призыв, даже если бы он поступал от самого низкого по рангу капеллеанина. Но на этот раз призыв поступил от их главного руководителя. Он был адресован капеллеанину, у которого находился исказитель, недавно обнаруженный в Китае. А также всем, у кого мог оказаться исказитель, на случай, если китайский агент так и не выйдет на связь.

Тот, кто ответит на это послание, должен был настроить исказитель на переброску, убедившись прежде, что прибор никто не обнаружит, пока он будет находиться без присмотра. То, что их лидер позволял оставить исказитель в незащищенном месте, говорило о срочности этого дела. Кроме того, лидер все еще считал, что раджа Бунделькханда жив, но готов был рискнуть и согласиться даже на переброску, осуществленную раджой. Это свидетельствовало о том, что ситуация была отчаянной.

Лидер просил при возможности перебросить еще двух человек. Предпочтительнее, конечно, трех, но двое его тоже устроили бы. Он не объяснял, для чего ему нужны эти двое. Конечно, лучше всего, чтобы это были капеллеане, но если такой возможности не представится, то его агент в Китае – или любой другой, кто откликнется на призыв – должен выбрать двух землян и под дулом револьвера телепортировать их вместе с собой.

Немо, давно уже не общавшийся с другими капеллеанами, не знал, что могло означать это послание. Однако его планы относительно трех эриданеан изменились. И почему Фикс заболел именно сейчас? Кто-то должен был остаться здесь и убедиться, что Немо и лидер при необходимости смогут вернуться обратно. А в случае их невозвращения Фикс должен был позаботиться об исказителе. Он слишком ценен, и его нельзя лишиться.

И почему не отвечал китайский агент? Он спал? Был пьян? Попал в руки разбойников? Или – какая ужасая мысль – его схватили эриданеане? В таком случае они смогут заполучить исказитель, и даже не зная капеллеанского кода, им удастся настроить исказитель на прием и перенести к себе тех, кто находился в другом месте. Или, что было совсем уж немыслимым, осуществить переброску группы хорошо вооруженных бойцов.

Однако разведка сообщала, что у эриданеан остался всего один исказитель. И он лежал теперь на столе перед Немо. И все же на донесения разведки не всегда следовало полагаться.

Немо хотелось немедленно броситься на помощь лидеру, но прежде нужно было как следует подготовиться. А на это уйдет не меньше десяти минут. Возможно, даже пятнадцать.

По его приказу Паспарту порвал простынь на полоски. Пока он это делал, Немо нажал на заводную головку часов и отправил сообщение лидеру. Затем, целясь в Паспарту, он заставил его связать своему хозяину руки за спиной. После чего Ауда таким же образом связала Паспарту. Немо ударил ее по голове и тоже связал. Оставшиеся три полоски простыни он использовал в качестве кляпа для всех троих. На мгновение у него возникло желание пустить в ход нож и прикончить их всех, но он передумал. Лидеру нужны были трое. Но живые и дееспособные. Что ж, он доставит их ему.

Сначала он должен был убедиться, что они не попытаются выползти за дверь, которую больше невозможно было запереть. Немо оторвал от простыни еще несколько полосок и связал пленникам ноги. Затем из лампы на потолке он вылил керосин на их одежду. Еще три лампы он поставил рядом, чтобы при первой же попытке двинуться пары керосина вспыхнули от пламени трех ламп.

Спрятав часы в карман, он закрыл за собой дверь и отправился за Фиксом.

Фикс находился в полузабытьи. Поняв, наконец, что от него нужно Немо, он начал возмущаться. Он не мог дойти до каюты Фогга, а потом принести часы обратно в свою каюту.

– Тогда ты поползешь, – сказал Немо. – Но лучше – побежишь, ведь от шума проснется весь корабль. Если не вынесешь оттуда часы, ты умрешь. Я лично об этом позабочусь.

– Я просто не могу сделать это, – пробормотал Фикс.

– Тогда ты умрешь прямо сейчас, – ответил Немо.

Фикс попытался встать с кровати и упал на пол.

Немо выругался. Природа все же была сильнее его. Или не сильнее?

Он поднял Фикса, перекинул через плечо и вынес на палубу. Немо надеялся, что не встретит какого-нибудь страдающего от бессонницы пассажира или члена экипажа. В этом случае он объяснит, что его друг напился, и Немо решил отнести его в каюту. Но ему не хотелось, чтобы кто-нибудь что-то заподозрил, а впоследствии, когда паника на корабле стихнет, вспомнил о случившемся.

И все же в ту ночь, похоже, против него была не только Природа, но и еще одна леди – Удача.

Офицер заметил его, когда он вместе со своей ношей был на полпути к каюте Фогга.

Немо объяснил ему, что нашел Фикса спящим на палубе, то ли пьяным, то ли без сознания, и нес его обратно в каюту.

– Вы идете в противоположную сторону, – заметил офицер. – Каюта мистера Фикса вон там.

– Ах да, – спохватился Немо. – Вероятно, я свернул не туда.

– Не думаю, что мистер Фикс пьян, – заметил офицер. – Он был очень болен и вы, как его друг, должны об этом знать. Наверняка, он вышел на палубу в бреду. Я позову врача и прослежу, чтобы мистер Фикс больше не покидал каюту. Попрошу медсестру присмотреть за ним.

– Вы очень добры, – сказала Немо, думая о том, удастся ли ему убить офицера и сбросить его за борт.

Но его размышления прервались с появлением матроса. Офицер настоял, чтобы матрос помог Немо отнести Фикса в его каюту. Матрос выполнил приказ, а офицер пошел будить доктора и медсестру. Немо хотелось немедленно уйти, однако он знал, что членам экипажа могло показаться странным такое отсутствие заботы о «друге» с его стороны.

И все же это не помешало ему передать лидеру сигнал о том, что ситуация изменилась. Он вошел в гальюн, достал часы и переслал зашифрованное сообщение. Лидер сказал ему не спешить, ведь он знал, что помощь уже в пути. Немо хотелось спросить его, где он находился и зачем ему понадобилось столько народа, но услышал, как в каюту вошел врач, и решил не задерживаться. Ему нужно было вернуться в каюту Фогга.

Однако уйти он смог только через шесть минут. В каюту явился сам капитан и захотел узнать о случившемся. Немо ввел его в курс дела. Похоже, капитана удовлетворило услышанное. Он сказал, что утром придет проведать Фикса и пожелал Немо доброй ночи. Немо поспешил обратно, надеясь, что к утру Фикс уже достаточно придет в себя, проберется в каюту Фогга и возьмет часы, которые будут закреплены под крышкой стола. Даже если кто-то из экипажа войдет в каюту, а они вполне могли это сделать, заметив сломанный замок, часы, скорее всего, им не удастся обнаружить. Позже появится Фикс и заберет их.

Немо также надеялся, что трое эриданеан не станут жертвовать собой. Если они подожгут себя, это помешает ему забрать их с собой. А пожар привлечет всеобщее внимание к их каюте.

В таком случае, Немо вернется в свою каюту и организует свою переброску к лидеру. После они вдвоем могли бы вернуться на «Генерала Гранта». Это привело бы к изменению планов, что вряд ли пришлось бы по душе лидеру. Но в таком случае Немо ничего не смог бы уже поделать.

Немо задавался вопросом, где их лидер раздобыл исказитель. Насколько ему было известно, капеллеане обладали на тот момент всего одним устройством – исказителем, обнаруженным в Китае. Однако он располагал далеко не полной информацией. Проклятая секретность была злом и далеко не всегда необходимым.

С такими мыслями он вошел в каюту Фогга.

В следующее мгновение перед глазами у него потемнело, и все мысли тут же улетучились.

Пустая керосиновая лампа со всего маха опустилась ему на голову, едва он вошел.

Когда Немо очнулся, он лежал связанный в позе эмбриона на столе. Он понял, что у него забрали исказитель и закрепили его под столом, на котором он лежал.

По приказу Фогга, Паспарту выглянул из каюту, а вернувшись сказал:

– Фикса нигде не видно, сэр. Может, он и правда тот, за кого себя выдает? Ведь если бы Фикс был капеллеанином, Немо наверняка позвал бы его на помощь? Чтобы охранять исказитель.

– Вполне возможно, – сказал Фогг. – Утром вы сможете навести о нем справки. Когда вернемся.

– Вы все-таки собираетесь принять участие в этой, с позволения сказать, безумной затее? – спросил Паспарту.

– Собираюсь.

– Я буду сопровождать вас и этого человека, сэр?

– Без сомнения.

– Сэр, в прошлый раз нам повезло. Но теперь…

– Мы должны выяснить, что за всем этим стоит.

Паспарту вздохнул, но ничего больше не сказал.

На стуле лежало оружие – Немо прятал его на своем теле. Там находился нож, который крепился в свое время у него к левой ноге, и еще один, в ножнах – к правой. Третий, в ножнах, он носил на поясе за спиной. А еще там был маленький цилиндрический предмет, назначение которого Немо отказался объяснять. Однако Паспарту выяснил, как им пользоваться. Сбоку на нем был маленький ползунок, при нажатии на который цилиндр, очевидно, выстреливал своим содержимым через отверстие на противоположном конце. Поднеся цилиндр к лицу Немо, он спросил:

– А теперь, месье, будьте любезны, введите нас в курс дело. Не то я выстрелю из этой штуковины и, возможно, прикончу вас.

Паспарту не собирался этого делать, ведь не исключено, что Немо готов был умереть, лишь бы не отвечать на вопросы. Немо подозревал нечто подобное, но не был уверен. И он не планировал совершать самоубийство, пока ситуация не станет совсем безнадежной.

– Он распылит струю цианида, – объяснил Немо.

– Очень умно, – заметил Паспарту. Он передал оружие Ауде и посоветовал воспользоваться им, если вдруг появится Фикс.

– Мисс Джиджибхой, вы должны будете переключить исказитель на прием через минуту после того, как мы исчезнем, – сказал Фогг. – Но не думаю, что вам стоит оставаться в каюте. Дверь нельзя запереть, и сюда может явиться Фикс. Как только переброска осуществится, вы заберете исказитель к себе в каюту и закрепите его у себя под столом.

– Почему вы не хотите оставить этого человека…

– Немо, – уточнил Фогг.

– …этого Немо здесь?

– Я не доверю ему. Мисс Джиджибхой очень способна, – сказал Фогг, – но он невероятно силен, умен и изворотлив. Если нам удалось избавиться от пут, пока за нами никто не следил, он и подавно сможет это сделать, даже находясь под наблюдением.

Немо надеялся, что они сейчас расскажут, как им удалось освободиться, но они не стали раскрывать эту тайну. Тогда Немо дал себе слово, что непременно выяснить это.

– Кроме того, – сказал Фогг, – тот, кто ждет его на другой стороне, наверняка придет в замешательство, увидев Немо связанного и с кляпом во рту. Паспарту, теперь можете вставить ему кляп. Звон наверняка разбудит весь корабль, – продолжил Фогг. – И Фикс, если он капеллеанин, сразу поймет, что происходит. Если кто-то постучит в вашу дверь, скажите, что вы напуганы и не выйдете. Никому не открывайте.

– Я поняла, – сказала Ауда.

Ее голос был таким нежным и приятным, что сердце Паспарту запрыгало, словно на батуте. И как только Фогг мог сопротивляться чарам этой женщины, не скрывавшей своего обожания к нему?

– Этот звук, похожий на колокольный звон, так и останется одной из многочисленных тайн моря.

Ее слова оказались пророческими, хотя в тот момент даже Ауда не могла предвидеть, что эта ночь породит не одну, а сразу две морские тайны.

Паспарту залез под стол, закрепил часы и настроил их на активацию через четыре минуты. Они с Фоггом забрались на стол и зажали уши.

14

Все трое оказались на борту другого корабля.

Корабль этот был маленьким парусником, а положение солнца указывало на время около девяти утра. Фогг понял, что они находились где-то в Атлантике, возможно, между 15-м и 30-м меридианами. После этого быстрого подсчета у него уже не осталось времени для дальнейших научных изысканий.

Они упали вниз с высоты нескольких дюймов на крышу маленького бака – надстройки в носовой части корабля. Мачта, торчавшая из крыши бака оказалась так близко, что можно было дотронуться до нее. Рядом с ними сваленные в груду лежали грязные паруса.

Единственный человек на палубе находился примерно в двадцати футах, где он точно не попадал в поле действия исказителя. Уши у него были заткнуты клоками белой ваты, а в руке он сжимал револьвер.

Моряк не стал сразу стрелять, так как, вероятно, принял двух мужчин за капеллеан, а связанного человека за «раба», которого они должны были доставить. На самом деле, он ожидал одного капеллеанина и двух связанных мужчин, а также одну связанную женщину. Поэтому увиденное поразило его. Он и представить себе не мог, что ситуация изменилась таким кардинальным образом.

Немо, хоть и был оглушен девятью звонками, стал действовать без промедления. Он распрямился и перевернулся набок, ударив длинными сильными ногами по лодыжкам своих похитителей.

Паспарту, обладавший реакцией профессионального акробата, подскочил. Фогг, который должен был предвидеть такой поворот, раз он заявлял, что непредвиденного не существует, упал. Он выстрелил, но пуля просвистела далеко от матроса, который, разумеется, догадался, что все обстояло не так, как задумывалось. Матрос выстрелил в Фогга, промахнулся, возможно, из-за корабельной качки, и побежал к корме. Паспарту устремился за ним в погоню, хотя и был вооружен только ножами Немо. Он поскользнулся, упал, перевернулся и снова вскочил.

Фогг, упавший ничком, не смог помешать Немо скатиться с крыши бака. Он тяжело рухнул на бок, а Фогг через мгновение бросился за ним. Немо просто не успел бы оказать ему сопротивление. Фогг ударил его рукояткой револьвера по голове, стараясь действовать наверняка. Кровь хлынула из раны, а через секунду Немо получил еще одно ранение. Матрос обернулся и выстрелили в Паспарту, но снова промахнулся, а пуля угодила в руку Немо.

Фогг оставил его обмякшее и окровавленное тело и поспешил за Паспарту. Матрос спрятался за палубной надстройкой перед штурвалом. Паспарту дожидался Фогга около сходного трапа в каюту. Попасть туда можно было через раздвижную дверь, слегка отодвинутую в сторону.

Поскольку на этот раз они оказались не в замкнутом пространстве, в отличие от исказителя, звон не оказал такого сильного воздействия на их барабанные перепонки, как это случалось прежде. Их слух уже достаточно восстановился, и они могли услышать друг друга, если приблизить рот к уху собеседника и крикнуть погромче. Фогг велел своему товарищу ждать его здесь, пока он не обследует все каюты. Возможно, с той стороны, где находился матрос, был еще один вход. Фогг должен был удостовериться, что матрос не попытается воспользоваться им и внезапно напасть на них. Перед тем, как выйти обратно через дверь, он должен был сообщить пароль. Таким образом, даже если бы матросу, проникшему через другой вход, удалось бы напасть на Фогга и убить его, он не смог бы застать врасплох и Паспарту.

– Я вижу верхушку штурвала поверх крыши, – сказал француз. – За ним никто не стоит.

– Кажется, на корабле никого нет, кроме этого капеллеанина, – заметил Фогг. – Очень странно. Но, без сомнения, этому есть объяснение. Судя по всему, это бригантина. И она идет правым галсом.

– Прошу прощения, сэр?

– Ветер дует с правой стороны. Кливер и паруса фок-мачты подняты, чтобы судно шло правым галсом. Корабль направляется на запад.

– Кливер? Фок-мачта, сэр?

– Передние паруса. Те, что находятся на носу корабля. Два средних паруса, треугольной формы, прикрепленные к длинной балке, торчащей из носа корабля. Нижний фор-марсель – второй снизу парус на фок-мачте – похоже, тоже был поднят, но оказался порван, скорее всего, ветром. Фок и верхний фор-марсель отсутствуют. Полагаю, их сдуло с рей. Грот стаксель – самый нижний из трех треугольных парусов, закрепленный между двух мачт – опущен. Он лежит на крыше бака. Задние паруса убраны. Все остальные – свернуты, даже косые паруса. Главные дирик-фалы, канаты для спуска и подъема парусов, все порваны. Многие просто отсутствуют. Прежде чем поднять все паруса на грот-мачте, придется заняться починкой фалов. Волнение на море сильное, но корабль почти не рыскает, то есть не отклоняется от заданного направления. Впрочем, мы сможем заняться изучением корабля позднее. Я рассказываю вам все это, чтобы вы имели представление, что делать после того, как я вернусь.

«Только я все равно почти ничего не понял», – подумал Паспарту.

Фогг, сжимая в руке револьвер, вошел в каюту. Открытая дверь пропустила внутрь немного света. В носовой части был иллюминатор, закрытый куском парусины, закрепленной на рейке, которая была приколочена к переборке. Пол оказался сырым, хотя стоячей воды не было. Возможно, это случилось из-за дождя или сильного волнения на море. Еще там были часы без стрелок, прибитые вверх тормашками двумя гвоздями к переборке. На столе находилась грифельная доска и подставка, которую моряки называли «штормовой планкой» – она удерживала тарелки, чтобы те не соскальзывали. В подставке были тарелки, но Фогг не нашел ни еды, ни напитков. Не обнаружил он также ножей и вилок. Кусок парусины, который, вероятно, использовали вместо полотенца, был накинут сверху на подставку.

Фогг также заметил печь и лампу, раскачивавшуюся из стороны в сторону.

Он посмотрел на грифельную доску, которую, скорее всего, первый помощник капитана использовал для кратких записей, пока он находился на борту.

«Ч» – означало часы, «У» – узлы. И хотя там была обозначена дата – понедельник двадцать пятое, речь явно шла о морских, а не о гражданских сутках. День должен начинаться в полдень двадцать пятого числа, а не в полночь. Двадцать пятое число на корабле должно было закончиться в полдень двадцать шестого, после чего в море наступило бы двадцать шестое ноября.

Сегодня было уже двадцать седьмое ноября. Двадцать пятого в восемь утра или несколькими часами позже произошло какое-то событие, помешавшее помощнику капитана продолжить вести записи. На тот момент, когда они прервались, остров Святой Марии находился примерно в шести милях к юго-западу.

По левому борту располагалась кладовая. Фогг осторожно вошел внутрь и обнаружил там открытую коробку с мокрым сахаром, мешок с несколькими фунтами чая, открытую бочку с мукой, открытую коробку вяленой сельди, немного риса и фасоли в банках, несколько горшков с вареньем, консервы и мускатный орех. Все это было сухим.

Фогг вернулся в каюту первого помощника и снова осмотрелся. По правому борту он заметил небольшую подставку с крошечным флаконом, наполненным маслом, которым, как предположил Фогг, смазывали швейную машинку. Флакон располагался вертикально. Если бы в последнее время случился сильный шторм, он упал бы на палубу. Кровать оставалась сухой, вода не причинила ей никакого вреда. Фогг заглянул под кровать и вытащил корабельный флаг и флаг владельца судна с инициалами «У.Т.». Причем буква «У» была нашита. Там же под кроватью он обнаружил пару крепких матросских сапог. Вероятно, их хранили здесь на случай плохой погоды, но так и не использовали. В каюте была тумбочка с двумя ящиками. В одном оказались куски железа и целые, неповрежденные стеклянные панели. В нижнем ящике – песочные часы, а также новый ручной лаг, но без лаглиня.

Следующая и последняя каюта принадлежала капитану. Фогг сомневался, что в ней мог скрываться матрос. Если бы ему удалось туда проникнуть, он наверняка бы уже выдал свое присутствие. Однако Фогг вошел медленно и сразу же прижался к стене. В каюте был иллюминатор, через который матрос мог выстрелить, если бы ему удалось забраться на крышу.

Посередине каюты около ширмы стояла фисгармония. Рядом лежали книги, преимущественно религиозного содержания, если судить по их названиям.

На полу валялся опрокинутый высокий детский стульчик, около него – сундучок с лекарствами в склянках. На столе – компас без картушки. Ручная швейная машинка в чехле была прикреплена к переборке.

Под кроватью Фогг нашел саблю в ножнах. Он вытащил ее, решив, что оружие может ему пригодиться. Сабля была похожа на итальянскую и, возможно, принадлежала офицеру.

По левому борту каюты находился гальюн. Фогг заглянул внутрь, очень осторожно, ведь матрос мог притаиться там в засаде. Около двери лежал мокрый мешок. Он выглядел так, словно промок под дождем или на него просочилась вода из наполовину прикрытого иллюминатора на противоположной стене.

Движимый любопытством, Фогг зашел внутрь. Он раскрыл мешок и обнаружил в нем насквозь промокшую женскую одежду. Значит, капитана сопровождали его жена и маленький ребенок. По правому борту находилось два иллюминатора, они также были прикрыты кусками парусины.

Фогг не нашел никаких признаков затаившегося врага. Входа с кормовой части корабля в каюту здесь тоже не было.

Фогг вернулся на палубу, сообщив предварительно пароль. Паспарту сказал, что матрос несколько раз выглядывал из-за угла, после чего снова прятался. Фогг обрисовал картину увиденного в каюте капитана. Он отдал Паспарту револьвер со словами:

– Задержите этого человека здесь. Я пойду посмотрю, как там Немо, и обследую нос корабля.

Держа в руках саблю, он двинулся вдоль правого борта, очень медленно, хорошо осознавая, что мог стать прекрасной мишенью для матроса, однако считал, что тому вряд ли удастся его застрелить. Ветер и качка помешали бы ему прицелиться из револьвера достаточно точно, чтобы поразить цель. Очевидно, матрос, даже если ему и удалось увидеть Фогга, подумал точно так же. Ни одного выстрела не прозвучало.

Приблизившись к баку, Фогг перебежал к левому борту и заглянул за угол. Немо исчез.

Разорванные куски простыни говорили об огромной силе Немо. Он смог порвать их одним лишь напряжением мускулов. Его сапоги лежали рядом с обрывками простыней.

Прежде чем вернуться к правому борту, Фогг обернулся и посмотрел налево. Неподвижная фигура Немо застыла на палубе. Хитрец ждал, пока Фогг скроется из виду, он знал, что Паспарту следит за матросом и повернулся к Фоггу спиной.

Фогг развернулся, надеясь, что Немо не успеет далеко уйти. Но ошибся. Босиком Немо двигался стремительно и бесшумно, словно тигр. От француза его отделяло каких-нибудь десять футов.

Фогг закричал первый раз за много лет и бросился к ним. Паспарту, все еще наполовину оглохший, не услышал его. Немо ударил его по затылку левым кулаком. Француз врезался в стену надстройки и рухнул на палубу, а Немо подобрал револьвер. Ухмыляясь, он повернулся к Фоггу. Несмотря на его торжествующий вид, он был бледен, кровь стекала у него по правой руке и капала с ладони. Судя по всему, правая рука была недееспособна, так как, будучи правшой, он держал револьвер в левой.

Фогг развернулся и бросился к баку. Если Немо и стрелял в него, он не слышал звуков выстрелов, но одна мысль об этом заставляла Фогга бежать в два раза быстрее. Он обогнул бак и оказался на носу корабля. Укрывшись от двух врагов, он замер, тяжело дыша. Теперь события неожиданно обернулись в пользу Немо. Паспарту был выведен из строя, возможно, навсегда, а у Немо и матроса оказалось по револьверу.

Убедившись, что Паспарту не повторит трюк Немо, те двое двинулись к носу. Один шел вдоль левого борта, другой – вдоль правого. Они постепенно приближались к тому месту, где стоял Фогг. Он мог атаковать одного из врагов саблей, но другой сразу бы пришел ему на помощь. Стреляя в упор, они точно не промахнутся.

Бак имел площадь примерно в тринадцать квадратных футов и возвышался на шесть футов над палубой. Внутри, скорее всего, находился кубрик, камбуз и, возможно, каюта второго помощника капитана. Это место могло послужить отличным укрытием. Или, по крайней мере, неплохим.

Фогг посмотрел наверх. Он все еще мог забраться по одной из веревочных лестниц, которые образовывали выбленочные тросы, веревки, натянутые поперечно между двумя вантами – канатами, которые использовались для боковой поддержки мачт. Если он поднимется наверх, то сможет выиграть немного времени. А перебравшись после этого на реи, заставит врагов задействовать обе руки, чтобы подобраться к нему достаточно близко и не тратить пули впустую. Возможно, в этот момент он сможет напасть на них с саблей. Если бы Фогг был акробатом, как Паспарту, он поднялся бы по фок-мачте до среднего треугольного паруса и по его канату перебрался на грот-мачту. Затем оставалось только быстро спуститься вниз, пока те двое будут еще наверху, и, встав за штурвал, изменить курс корабля. Если повернуть штурвал достаточно резко, оба капеллеанина сорвутся в море.

Но Фогг не стал следовать столь отчаянному плану.

Вместо этого он отодвинул деревянную дверь, проник в носовую каюту и побежал дальше. Эта каюта находилась по левому борту, и, судя по всему, в ней размещался второй помощник капитана. Здесь стоял походный сундук, от исследования которого Фогг предпочел воздержаться. Он прошел через еще одни раздвижные двери в кубрик, который находился ближе всего к носу корабля. В секретном дневнике ничего не говорится о том, какие чувства испытал Фогг в ту минуту, но мы можем предположить, что его невозмутимое лицо озарилось радостью.

Как он и надеялся, к потолку были приклеены часы. Он отодрал их, прижал к уху и выбежал на палубу. Часы издавали непрерывный поток сигналов – эриданеанский код. Ауда переключила исказитель на прием.

Если бы ему удалось настроить капеллеанский исказитель на переброску, это спасло бы его. Но в таком случае Фогг оставил бы вражеский исказитель и Паспарту на корабле, тайну которого ему так и не удалось раскрыть. Забрать с собой исказитель он все равно не смог бы. А его жизнь была явно дороже желания разгадать эту загадку. Что же касалось Паспарту, то, возможно, он был уже мертв. Француз был обречен, даже если бы Фогг остался здесь и попытался защищаться одной только саблей.

Фогг стоял там всего пять секунд. И в эти пять секунд враги продолжали подбираться к нему.

Через шесть секунд к ужасу двоих коппеллеан снова раздалось девять оглушительных звонков, которые разорвали воздух вокруг и обрушились на их барабанные перепонки. Можно предположить, что в то же мгновение оба побледнели и выругались. Как нам уже известно, они тут же бросились в каюту, рассчитывая обнаружить там только исказитель. Хитрый эриданеанин, без сомнения, воспользовался единственной возможностью к бегству. Вероятно, он убрал исказитель с потолка и прикрепил его под столом, после чего перенесся обратно на «Генерала Гранта».

Немо наверняка винил себя за то, что сразу не убрал устройство. Но утешался тем, что в противном случае, возможно, сам вместо Фогга оказался бы в ловушке.

Капеллеане встретились у входа в бак на носу корабля. Матрос прибежал первым и первым ворвался в кубрик. Он замер, так как к своему изумлению увидел, что часы по-прежнему крепились к потолку. И это было все, что он успел разглядеть. Лезвие сабли Фогга опустилась ему на темя. Он упал и выронил револьвер, который тут же подобрал Фогг.

А что же Немо? После минутного разочарования, к которому примешивалось чувство паники, он попятился назад и поднялся по сходному трапу.

Неожиданно ситуация изменилась коренным образом. Шансы уравнялись. Ни у одной из сторон не было преимущества. Оба были вооружены. Фогг оказался в ловушке в кубрике, однако Немо потерял много крови и ослаб.

Сероглазый забрался наверх бака и снял сюртук и рубашку. Он порвал рубашку на полоски и перевязал себе руку. Рана, к счастью, оказалась неглубокой. и кровотечение прекратилось достаточно быстро. Тем не менее, Немо мог пользоваться только одной рукой, и звериная сила покинула его мускулы.

Он решил оставить свой пост на несколько минут. Фогг не посмеет выбраться наружу. По крайней мере, в ближайшее время. Немо прикончит его товарища, а затем вернется. Фогг по-прежнему будет сидеть, прижавшись к стене или спрятавшись под каким-нибудь предметом мебели. Он знал, что Немо может проникнуть в бак через окно или выстрелить оттуда. И если бы побег Фогга не потряс его так сильно, Немо именно так и поступил бы. Однако, воспользовавшись одним из окон, велик был шанс получить пулю в лицо. Поэтому Немо предпочел проявить благоразумие.

Рано или поздно, жажда и голод заставят Фогга покинуть бак. На бортовую кухню ему не удастся пробраться. Лидер заверил Немо, что камбуз отгорожен от кубрика и каюты второго помощника капитана. Но даже если бы ему удалось проделать отверстие в перегородке, он не нашел бы там достаточно еды. Большинство запасов хранилось в кладовке на корме.

Немо спустился с крыши бака очень тихо, Но лишь потому, что такое поведение было для него естественным. Он не боялся, что Фогг услышит его, ведь тот до сих пор был оглушен звоном.

Немо направился к корме и прошел около тридцати футов, когда звон раздался снова. Он резко развернулся. Что, черт побери, сейчас натворил Фогг?

Неужели на этот раз он в самом деле осуществил переброску? Или снова попытался расставить ту же ловушку? И если он исчез, не означало ли это, что в скором времени вернется с подмогой? Ничто не мешало Фоггу настроить исказитель так, чтобы некоторое время спустя устройство переключилось на прием. Но Фогг мог также рассчитывать, что Немо подумает о том же и ворвется внутрь, чтобы отключить исказитель, прежде чем вернется Фогг со своими сообщниками.

Немо никак не мог решиться, что ему делать дальше. Человеку, обладавшему мощным интеллектом и привыкшему к молниеносным действиям, такое состояние было чуждо. Если он войдет в бак с любого входа, то станет отличной мишенью для человека, доказавшего свое хладнокровие и твердость руки еще в Бунделькханде.

Более того, Фогг находился в полумраке. Окна были закрыты занавесками, и если бы Немо попытался убрать их, чтобы впустить внутрь немного света, его могли подстрелить в этот момент. Фогг ожидал, что он сделает нечто подобное и подготовился к его появлению. Стены бака были сколочены из тонких досок, и пуля Фогга легко пройдет через них даже в тот момент, когда Немо будет находиться сбоку от окна и отдирать покрывавшую его парусину.

Немо простоял на палубе около минуты, затем развернулся. Только бы Фогг не нашел бумаги лидера. Исказитель все равно придется здесь оставить. С этим ничего не поделаешь.

И только бы Паспарту все еще был жив.

Немо не ждал, что Фогг сдастся ради спасения Паспарту. Такое случается только в романах. И Фогг, конечно, понимал, что если он попадет в плен, его убьют. Немо больше не собирался оставлять его в качестве пленника. Этим двоим, возможно, и удалось бы привести корабль в какой-нибудь порт, однако Немо не мог следить за ними всю дорогу. Он не мог рисковать, сохраняя Фоггу жизнь. Англичанин был слишком хитер.

Паспарту сидел, прислонившись спиной к стене основной палубной надстройки. Его лоб и нос были залиты кровью, глаза ничего не выражали.

Тем не менее, он плюнул в сторону Немо.

– Отлично! Ты все еще жив! – сказал Немо.

Паспарту ничего не ответил.

Немо обыскал его, но не нашел никакого оружия. Он заткнул револьвер за пояс, обхватил Паспарту левой рукой и стал поднимать. Француз снова свалился на палубу, однако Немо предпринял еще одну попытку, и на этот раз Паспарту смог встать на ноги.

– Ты останешься в живых, если твой хозяин захочет заключить сделку, от которой мы все окажемся в выигрыше, хотя чем-то придется пожертвовать, – сказал Немо.

Он толкнул Паспарту дулом револьвера, и они пошли к баку. Остановившись у входа в каюту второго помощника капитана, Немо выкрикнул свои условия. Он едва слышал свой собственный голос и сомневался, что Фоггу удалось его расслышать. Немо даже не был уверен, что Фогг все еще находился в каюте. Он мог незаметно выскользнуть оттуда, пока Немо занимался французом, но это было маловероятно.

После недолгого молчания послышался слабый голос Фогга.

– Согласен! Но при условии, что вы расскажете мне, что случилось с людьми, плывшими на этом корабле. Я не рассчитываю, что вы расскажете мне о ваших сообщниках, ведь это может раскрыть и ваши секреты.

– Я мало что могу сказать, наш человек сообщил обо всем лишь в общих чертах. У него не было времени вдаваться в детали.

Чтобы услышать его, Фогг должен был находиться рядом с дверью. Немо подумал, что ему, возможно, стоит быстро выстрелить в стены по обе стороны от нее? Пули легко прошли бы сквозь тонкие доски. Но нет, это было слишком рискованно.

– Случившееся кажется очень загадочным, – сказал Немо. – Но нечто подобное уже происходило раньше и, без сомнения, будет происходить в дальнейшем. Как вы уже успели заметить, налицо признаки поспешного бегства, но никаких следов насилия. На корабле перевозили груз – тысячу семьсот баррелей спирта в бочках из ели и красного дуба. Спирт легко испаряется, и любое повреждение бочек могло привести к взрыву или пожару. Но ничего подобного не произошло. И корабль покинули не по этой причине.

Матросы оставили свою одежду, сапоги, плащи-дождевики и даже трубки для курения. Значит, ситуация была такова, что у них не оставалось времени собрать вещи, которые в других обстоятельствах они вряд ли оставили бы здесь. Особенно курительные трубки. Очевидно, это печальное происшествие случилось не во время трапезы, так как столы не накрыты. По данным… нашего источника…

– Его звали Эдвард У. Хед. Он был коком и стюардом, – сказал Фогг. – При нем были документы. То, что его фамилия Хед [9], думаю, о многом говорит. Наверняка он был вашим руководителем.

– Это всего лишь совпадение, – возразил Немо. – Мы отказались от этого древнего, но абсолютно бесполезного обычая давать фамилии и имена, указывавшие на род деятельности.

– Возможно, – сказал Фогг.

Немо стало интересно, что еще он узнал про Хеда.

– Он мертв? – спросил Немо.

– Да.

– Вы, возможно, обратили внимание, что навигационный журнал, секстант и хронометр исчезли, – сказал Немо. – Очевидно, что капитан, кстати, его фамилия – Бриггс, успел их забрать. Другие вещи, например, одежда, остались на корабле. Запасы провизии из кладовки не перенесли на ялик.

– Ялик? А что насчет основной спасательной шлюпки?

– Ее оставили в Нью-Йорке, она была повреждена, когда грузили бочки. Несколько бочек сорвались и упали на нее, но капитан Бриггс не хотел оставаться и ждать починки. На ялике могло уместиться до десяти человек, но он был меньше размером и по мореходным качествам уступал основной шлюпке.

– Последняя запись в вахтенном журнале была сделана в восемь утра двадцать пятого ноября, – сказал Фогг. – Что случилось после этого?

– Между девятью и десятью часами «Мария Селеста» проходила в нескольких милях от рифа Доллабарат, – ответил Немо. – Эти очень опасные отмели находятся в трех с половиной милях к юго-востоку от скал Формигаш. Сами скалы считаются вершинами подводного хребта. «Мария Селеста» находилась на достаточном расстоянии, и кораблю ничего не угрожало, однако…

Немо не понимал, почему Фогг требовал от него таких подробных объяснений. Возможно, он тянул время перед переброской, так как задумал какую-то хитрость и хотел хорошенько подготовиться?

В любом случае, он ничего не мог предпринять. Однако если произойдет что-то непредвиденное, он тут же убьет Паспарту. А кроме того, эта долгая беседа могла принести ему пользу, если за это время он сам сможет что-нибудь придумать.

– Корабль попал в один из необъяснимых, но часто случающихся штилей. В любом другом месте «Мария Селеста» могла бы благополучно выйти из этой зоны. Но теперь ее паруса повисли, а течение несло корабль прямо к Доллабаратским отмелям. Многие суда стали жертвами этого рифа. И казалось, что в скором времени его зубья вонзятся в корму еще одного корабля. Капитан Бриггс приказал свернуть верхние летучие паруса, опустить грот и корабль стал дрейфовать правым галсом. Это было сделано на случай, если вдруг подует ветер, который наполнит паруса и остановит продвижение корабля. Тогда ялик смог бы догнать судно, и команда снова поднялась бы на борт. После этого капитан приказал покинуть корабль.

Ялик лежал поперек грот-люка. Его открепили, а часть левого фальшборта, как вы наверняка заметили, убрали. Времени для спокойного отплытия не было. На все ушло несколько минут. Ялик спускали без шлюпбалка, а главный дирик-фал выдернут из блока. Его использовали в качестве буксирного каната, и один его конец до сих пор крепится к гафелю.

(Гафелем назывался половинчатый рей, на котором натягивались косые паруса. Фал был примерно в четыреста футов длиной и крепился к гафелю на расстоянии примерно восьми футов над палубой.)

Капитан забрал все судовые документы, хронометр и секстант. Матрос пытался снять компас, именно поэтому ящик, в котором он, хранился сдвинут, а сам компас разбит в спешке. Его так и не успели достать. Корабль отнесло слишком близко к рифу.

В этот момент Хед отказался садиться в ялик вместе с остальными. Он считал, что его единственный шанс на спасение – использовать исказитель. Если бы он оказался в ялике, то ему не только пришлось бы распрощаться с исказителем, но и совершить переброску на глазах у многочисленных свидетелей. Разумеется, он мог перестрелять все восьмерых, находившихся в лодке, однако в его револьвере было всего шесть патронов и ему могли помешать, прежде чем он успел бы перезарядить его, возможно, даже прежде чем он закончил бы стрелять. Хед решил рискнуть и остаться на корабле. Если бы ему удалось привлечь внимание… одного из нас, у кого был исказитель, он смог бы переместиться. А еще лучше – перебросить на «Марию Селесту» несколько человек и, при условии, что штиль закончится в ближайшее время, направиться в Европу.

«Почему, – подумал Фогг, – Хед устроился коком и стюардом на бригантину вместо того, чтобы сразу отплыть в Европу на пароходе?» Возможно, это было связано с тем, что эриданеане начали бы искать его на пассажирских кораблях? Хед рассчитывал, что ему удастся незаметно покинуть парусник в районе Гибралтара и оттуда тайно вернуться в Англию? Что он вез с собой такого ценного? Исказитель? Без сомнения, он представлял большую ценность, но почему он не стал ждать в Америке, пока китайский агент вернется в Англию и перебросит его туда? Какой-нибудь другой капеллеанин привез бы потом его исказитель. Фогг еще мог бы понять, если бы вся эта спешка и секретность были связаны только с исказителем. Но он чувствовал, что причина крылась в чем-то ином.

Стюарт, если ему было известно о существовании Хеда и его деятельности, наверняка послал бы своих людей, чтобы те нашли его. Из-за строгого подхода к безопасности он не сообщил об этом Фоггу. Или же все произошло уже после того, как Фогг покинул Англию, и Стюарт не имел возможности донести до него эти сведения.

Фогг решил предпринять еще одну попытку обыскать тело Хеда, прежде чем покинуть каюту.

– Капитан Бриггс пришел в ярость после того, как Хед отказался садиться в шлюпку, – продолжал Немо. – Он назвал его трусом и бунтовщиком и угрожал ему последствиями, которые тот мог понести за этот мятеж. Но в ту минуту капитан мало что мог сделать, да и времени у него на это не было. Шлюпка отошла на расстояние длины буксира. Бриггс наблюдал за кораблем и ждал, что будет дальше. Если бы подул ветер, он отнес бы корабль от рифа. Ялик последовал бы за ним, канат постепенно подтянули бы, а экипаж снова поднялся на борт «Марии Селесты». А еще капитан, наверное, надеялся, что Хед постарается вернуть себе его расположение, чтобы тот не дал дальнейший ход его делу, встанет на время за штурвал корабля и окажет им помощь.

Но затем поднялся ветер, надул прямые паруса и погнал корабль прочь от рифа. Однако он пошел на запад – в противоположном от изначального курса направлении. Буксир натянулся под углом к кораблю, после чего лопнул. Пассажиры ялика стали отчаянно грести в сторону судна, но так и не смогли нагнать его.

– А почему Хед не повернул корабль? – спросил Фогг.

– Потому что он боялся, что благодарность капитана не спасет его. Бриггс был суровым шкипером из Новой Англии. Возможно, он арестовал бы Хеда и отдал под суд за мятеж на корабле, даже если бы тот попытался спасти весь экипаж.

Говорил ли Немо правду? И порвался ли трос из-за резкого натяжения? Или, возможно, Хед перерезал его, чтобы Бриггс не смог вернуться на борт корабля? К тому времени, когда шлюпка могла пристать к берегу или ее подобрал другой корабль – если пассажирам, конечно, удалось выжить в этих водах – Хед был уже далеко.

Что же касалось панического и преждевременного бегства с корабля, то в этой истории не было ничего удивительного. Каждый год находили, в среднем, около двухсот тридцати двух брошенных кораблей. Иногда экипаж подбирали проплывавшие мимо суда. Случалось, что люди пропадали бесследно. Порой причина, по которой корабль был оставлен, так и оставалась невыясненной. Корабли бросали из-за пожара, взрыва или затопления трюма. Но временами даже следователи не могли понять, из-за чего это произошло.

Дело «Марии Селесты» должно было стать одним из многих, если ее, конечно, удастся, найти. Ведь сколько кораблей безвозвратно поглотил океан.

– Корабль несколько раз попадал в шторм, поэтому паруса порваны, а пол и вещи в некоторых каютах намокли, – сказал Немо. – Хед ничего не мог с этим поделать, к тому же штормы были не особенно опасными. Его главная забота заключалась в том, чтобы связаться с теми из нас, у кого был исказитель. Он даже не удосуживался закрывать двери и задраивать люки, однако мыл за собой посуду. Он начал впадать в отчаяние, ведь если бы налетел сильный шторм, корабль ушел бы на дно вместе с ним.

– Его отчаянию пришел конец, – сказал Фогг.

15

Фогг велел Немо подождать несколько минут, прежде чем они договорятся о заключении перемирии. Эта отсрочка наверняка огорчила Немо, которому не терпелось узнать, что замышляет Фогг. Но Фогга это не волновало. Он хотел еще раз осмотреть тело.

Будучи на редкость чистоплотным человеком, Фогг вытер кровь с пола куском парусины. Позже он собирался смыть морской водой все кровавые следы с пола, после чего водой и лимонным соком очистить лезвие сабли. Затем вложить ее в ножны и спрятать под кроватью капитана. Фогг хотел оставить корабль в таком же состоянии, в каком он его обнаружил.

Он раздел тело, ощупал одежду, а затем вспорол ее своим складным ножом. Но ничего не обнаружил внутри. Точно так же он изрезал ботики, но и это не принесло никаких результатов. У Хеда, судя по всему, сохранились все зубы; во рту не было никаких зубных протезов, скрывавших впадины, в которых можно было что-либо спрятать. С некоторым отвращением он прощупал анальное отверстие, но обнаружил там лишь то, что было предусмотрено природой.

Возможно, на коже невидимыми чернилами были нанесены чертежи или записи. Но у Фогга не было возможности проявить их. Следовало ли ему выбросить тело в море или забрать с собой на «Генерала Гранта» для дальнейшего изучения? После трех серий ударов невидимого колокола на корабле наверняка началась паника, а когда прозвучит четвертый сигнал, возвещающий о прибытии, это вызовет еще большую суматоху. Каждую каюту будут обыскивать, и объяснить появление трупа Хеда будет весьма затруднительно.

Прежде чем завершить осмотр, Фогг потянул покойного за волосы, желая убедиться, что под париком на обритом черепе не было никаких шифровок. Судя по всему, волосы у Хеда были своими.

Фогг встал и направился к двери. Он объявил, что готов приступить к разоружению. Паспарту тщательно обыскал Немо, пока Немо держал свой револьвер у его головы. Француз объявил, что не нашел никакого оружия. Все вооружение Немо осталось на «Генерале Гранте».

Немо обыскал Паспарту с таким же результатом.

Затем Паспарту отошел в сторону и встал около ограждения борта.

Немо взял свой кольт за ствол правой рукой – у него хватило сил, чтобы удерживать оружие. Он собрался извлечь патроны. Фогг выбросил на палубу меч, складной ножик и нож Хеда. Он встал в дверях, держа свой револьвер за ствол. Пока Паспарту вел отсчет, Фогг и Немо вытаскивали патроны.

Фогг вышел на палубу, держа патроны в одной руке. Немо попятился назад, пока не оказался около ограждения по правому борту. Фогг отошел к левому борту. По сигналу Паспарту оба одновременно стали по одному выбрасывать свои патроны в море. Перед тем, как выйти из каюты, Фогг снял сюртук и рубашку, показывая, что он не пытался спрятать патроны в рукаве. В этом не было необходимости, ведь Паспарту вел отсчет всем патронам, которые падали в море.

Затем Паспарту выбросил в воду ножи. Немо позволил сделать это французу, так как считал, что Паспарту не смог бы причинить ему серьезный вред, даже если бы бросился на него с ножом.

Немо хотел, чтобы саблю тоже отправили за борт, но Фогг настоял на том, чтобы все находящиеся на борту предметы были возвращены на свои исходные места, за исключением трупа Хеда, разумеется.

Момент был щекотливым. Немо мог броситься за саблей. Даже если бы Паспарту удалось схватить ее первым, Немо считал, что ему удастся увернуться от первого слабого удара и атаковать француза. Но даже если бы Паспарту выбросил ее за борт, Немо все равно мог бы справиться с противниками. Несмотря на рану и сильную головную боль от двух ударов, он все еще чувствовал свое физическое превосходство над ними.

Как раз в этот момент Фогг напомнил ему, что Ауда ждала их с распылителем цианида наготове. Она должна была пустить его в ход, если Немо появится один.

Несмотря на все это, Немо внезапно решил, что должен попытаться побороть их. Если ему удастся сбросить Фогга за борт, то справиться с французом будет совсем просто. Он не стал бы убивать его, так как Паспарту мог ему понадобиться, чтобы передать правильное зашифрованное послание Ауде. Существовало много способов выведать у него эту информацию. Если же Паспарту откажется говорить или погибнет, Немо попытается послать сообщение агенту в Китае. Теперь он наверняка услышал бы его. Или, если и здесь его постигнет неудача, он снова повернет корабль на восток и будет надеяться, что какое-нибудь другое судно заметит «Марию Селесту».

Именно в этот момент Немо вдруг начала бить дрожь. Мы не знаем, случилось ли такое в первый раз или нет. Но Фогга это потрясло, поскольку он никогда не замечал ничего подобного, пока служил на корабле Немо. Позднее еще один британец рассказывал, что подобные приступы стали происходить с ним все чаще, а один из симптомов стал постоянно давать о себе знать. Какова была природа этого заболевания, так и осталось неизвестным. Возможно, нервное напряжение, которое Немо слишком долго подавлял, теперь блокировало часть его мозга.

Как бы там ни было, но Немо всего вдруг начало сильно трясти. Это продолжалось примерно минуту, после чего он, кажется, смог частично контролировать свои действия. Только шея вытянулась и голова стала раскачиваться, словно подражая движениям змеи. Благодаря высокому куполообразному лбу и большим широко расставленным глазам в тот момент он напоминал королевскую кобру.

Прошло еще около шестидесяти секунд, и эти нервные движения прекратились. Он стал еще бледнее и выглядел очень уставшим. Закрыв ладонями глаза, Немо простонал достаточно громко, чтобы Паспарту мог его услышать:

– Боже всемогущий! Довольно! Довольно! – Потом добавил: – Я не могу этого сделать!

Эриданеане не поняли, что он имел в виду, но мы можем предположить, что Немо планировал решающую атаку, однако понял, что не сможет этого сделать.

Паспарту унес саблю в каюту капитана, смыл с нее кровь, как велел ему Фогг, убрал в ножны и спрятал под кроватью. Вернувшись, он обратил внимание на то, что ни Фогг, ни Немо не двинулись с места.

Далее нужно было избавиться от тела Хеда и его одежды. Немо уже пришел в себя, чтобы помочь в этом деле. Фогг тащил тело за ноги, а Немо одной рукой поддерживал его с другого конца. Он не успел отпустить тело одновременно с Фоггом, замешкавшись примерно на секунду, и его рука коснулась лица Хеда. Фогг не обратил на произошедшее особого внимания, решив, что это связано с плохим самочувствием Немо и потерей координации.

В кубрике убрались, чтобы не осталось никаких следов крови. Фогг принес из кладовой открытый ящик и, перевернув его, поставил на палубу рядом с тем местом, где у левого борта было разобрано ограждение для спуска на воду шлюпки. Внутри ящика был закреплен исказитель, который должен начать передачу через три минуты.

Все трое сгрудились на ящике и взялись за руки. Фогг рассчитывал, что после того, как ящик лишится своего груза, он свалится за борт из-за качки, или же его смоет во время шторма. Он, разумеется, надеялся, что переброска произойдет, прежде чем от качки все трое упадут с ящика. Он передал Ауде дополнительные инструкции, и она, используя часы, которые Фогг приобрел для нее в Гонконге, сможет точно рассчитать все свои действия. Она включила свой исказитель примерно за шестьдесят секунд до того, как Фогг приступил к выполнению операции. Все трое появились на столе в каюте Ауды, сопровождаемые оглушительным звоном.

Ауда нацелила распылитель в лицо Немо. Он замер и не двигался до тех пор, пока Фогг не позволил ему уйти. Немо был немного удивлен, как будто ожидал, что теперь, когда численный перевес оказался на стороне врага, они снова возьмут его в плен. Разумеется, если бы ситуация изменилась в противоположную сторону, он не преминул бы ею воспользоваться. Немо поклонился и вышел из каюты, смешавшись с толпой охваченных паникой пассажиров. Так как у Фогга и Ауды еще не восстановился слух, они общались, обмениваясь записками.

«Да, – написала Ауда, – по палубе бегали люди, слышались крики. Затем большинство пассажиров, продолжая громко и испуганно разговаривать, вернулись в свои каюты. Некоторые остались на палубе; другие отправились восстанавливать душевное спокойствие в бар, который открыли по их настоянию».

Две серии звуковых сигналов, прозвучавших после того, как Фогг включал исказитель, пытаясь ввести в заблуждение капеллеан, опять заставили всех высыпать на палубу. Некоторые утверждали, что источник звуков находился рядом с каютой Ауды. Да, каюты проверяли, и офицер разговаривал с Аудой через закрытую дверь. Да, она слышала, что они обнаружили сломанный замок в каюте Фогга, и члены экипажа искали его. Но кого можно было найти в такой суматохе? А сломанный замок мог говорить о том, что вор пытался пробраться в каюту Фогга, когда началась паника.

Фогг пожалел о том, что это событие теперь наверняка попадет в газеты. И капеллеане, и эриданеане, прочитав о странных звуках на «Генерале Гранте», похожих на удары колокола, сразу поймут, что там использовали исказитель. И будут следить за высадкой пассажиров.

Читатель наверняка задастся вопросом, почему Верн ничего не написал о загадочных звуках. Ответ заключается в том, что он сделал бы это, если бы получил веские подтверждения их связи с Фоггом. Ну и, конечно, он мог бы упомянуть про звуки, если бы существовали какие-нибудь логические объяснения их возникновения. Но поскольку эти удары невидимого колокола так и остались одной из многочисленных загадок моря, Верн, как добросовестный романист, не видел смысла писать о данном происшествии. Если бы он включал в свой роман все любопытные, но не имевшие отношения к основному сюжету события, то роман «Вокруг света за восемьдесят дней» оказался бы в два раза длиннее.

Кроме того, не исключено, что Верн даже не слышал про странные звуки.

На следующий день Паспарту, прогуливаясь по верхней палубе, встретил мистера Фикса. Несмотря на бледность и нетвердую походку, Фикс уже почти восстановил силы. Немо рассказал ему обо всем произошедшем, приказав и дальше притворяться простаком. Он не должен был говорить Паспарту о своей болезни, иначе тот сразу догадался бы, почему Фикс не сопровождал Немо.

Фикс сказал Паспарту, что спал мирным сном, пока его не разбудили те ужасные звуки. А месье Паспарту не знает, что произошло?

Француз ответил, что ему было известно не больше, чем остальным на корабле. После короткой беседы и долгого возлияния в баре Паспарту вернулся к Фоггу. Возможно, он сказал ему, что Фикс был обычным детективом.

А Фогг ответил, что, вполне вероятно, именно так и обстояло дело. Затем он предложил ему и мисс Джиджибхой выслушать его рассказ о Немо. Больше уже не имело смысла держать данную историю в секрете. Возможно, это с самого начала было бессмысленно. Они должны знать, что за человек им противостоит.

В 1865 году лидер вызвал Фогга на секретную встречу. Фогг тогда уже долгое время выполнял серьезное задание в восточной части Средиземного моря. Но его заменили другим эриданеанином и приказали немедленно поспешить в Лондон. Там состоялась его личная встреча с руководителем. То, что он больше не получал приказы через карты или другие средства передачи информации, указывало на всю неординарность ситуации. Фогг ехал на поезде в Париж, когда, к своему удивлению, увидел лидера входящим к нему в купе. По словам лидера, у них были основания предполагать, что место, где должна была состояться встреча, находилось под наблюдением капеллеан. Поэтому он перехватил Фогга во Франции.

Лидер узнал, что человек, которого называли Немо (его настоящего имени никто не знал) собирался пуститься в весьма опасную авантюру. Причем слово «пуститься» имело двойной смысл, ведь речь шла о спуске на воду подводного аппарата. После того, как этот аппарат построили бы, ему предстояло пуститься в плаванье и заниматься пиратской деятельностью.

– А, «Наутилус»! – сказал Паспарту. Он, как почти все на свете читал в 1869 году записки профессора Пьера Аронакса, отредактированные предприимчивым Жюлем Верном и изданные при его участии.

– Этот Немо, – продолжал Фогг, – гениальный изобретатель, но, увы, он не желает действовать во благо мира. Он, разумеется, работает в интересах капеллеан, которые считают, что цель оправдывает средства.

Немо почти завершил строительство подводного аппарата, который во много раз превосходил все достижения научного прогресса. Некоторые хитроумные устройства, приводившие аппарат в действия, были созданы благодаря знаниям, которые передали капеллеанам Старейшины. Все остальное оказалось плодом невероятных интеллектуальных способностей Немо. Подводный аппарат должен был принести баснословное богатство, грабя корабли и отыскивая затонувшие сокровища. Получив все эти сокровища, капеллеане смогли бы вести против нас намного более эффективную войну. Они наняли бы многочисленных преступников и натравили их против нас. Разумеется, эти преступники не знали бы, кем являются их наниматели, в этом просто не было бы необходимости.

– Я даже не подозревал, что «Наутилус» был капеллеанского происхождения! – воскликнул Паспарту. – Но Аронакс считал Немо чуть ли не героем!

– Да, так может показаться тем, кто читал его историю не достаточно внимательно, – возразил Фогг. – При подробном ознакомлении с содержанием довольно быстро испаряется тот ореол байронического героя, которым удалось окружить себя Немо. Проще говоря, он был пиратом. Жестоким, жадным до наживы пиратом, отправившим на морское дно сотни невинных душ. Очевидно, что он сохранил жизнь профессору Аронаксу, его слуге Конселю и гарпунеру Неду Ленду только потому, что ему нужны были интеллектуальные собеседники, за счет которых он мог потешить свое эго. Консель и Ленд сильно уступали ему в интеллектуальном плане, но если бы он убил их, Аронакс отказался бы с ним общаться.

Немо, как я уже сказал, гений математики и инженерного дела. Но, будь он землянином, ему не удалось бы спроектировать и построить двигатель, благодаря которому «Наутилус» развивал скорость в пятьдесят миль в час, или создать металлический сплав, позволявший выдерживать давление воды в океане на глубине в сорок восемь тысяч футов. Немо сказал Аронаксу, что его подводный аппарат приводился в движение с помощью электричества. Но, возможно, он использовал энергию атома? В любом случае, он, скорее всего, имел доступ к сведениям, которые передали капеллеанам Старейшины. Основываясь на них, Немо додумал все остальное, однако для этого требовался гениальный ум.

Один из наших разведчиков узнал, что Немо приказал разместить производство по разным уголкам цивилизованного мира, включая Штаты. В конце концов, американцы, при всех их недостатках, всегда были хорошими инженерами. Немо устроил все так, чтобы созданные там отдельные детали привозили на отдаленный остров, где он собирал их. Наш лидер поручил мне войти к Немо в доверие и устроить саботаж на его подводном аппарате. Я выполнил первое требование и надеялся, что смогу справиться и со второй частью задания. Через определенные каналы мне удалось выяснить, что Немо вербовал команду из различных стран. Большинство этих несчастных, оказавшихся во власти заблуждений людей были патриотами. Они приехали из стран, находившихся под гнетом колонизаторов. Немо говорил им, что будет вести смертоносную войну против угнетателей. Он намекал, что сам был родом из земель, пострадавших от британского правления. Чтобы придать себе сходство с жителем Индии, Немо носил стеклянные линзы, благодаря которым его глазам казались черными, и часто говорил о том, что бежал из родной страны после неудачного восстания против британцев.

У него на корабле даже принято было говорить на его языке, которому он обучил команду в достаточной степени, чтобы они могли выполнять его приказы. Полагаю, это был диалект Бунделькханда. Немо провел в Бунделькханде долгое время и оказывал значительную помощь радже до того момента, как тот предал капеллеан. На самом деле, я бы не удивился, если бы узнал, что сам Немо толкнул раджу совершить эту измену. Своим девизом Немо следовало бы избрать не «Mobilis in mobili» – «Подвижный в подвижной среде», а «Aut Nemo aut nemo» – «Либо Немо, либо никто».

Как бы там ни было, но я завербовался на корабль под именем Патрика Макгвайера – ирландца, ненавидевшего англичан. Я был членом команды, которая терроризировала моря с 1866 по 1868 годы. И я несу такую же ответственность за уничтожение всех тех кораблей, поскольку должен был играть свою роль. Я убеждал себя, что их все равно затопили бы. Мне приходилось принимать в этом участие, чтобы рано или поздно положить конец гнусной деятельности Немо. По правде говоря, если бы меня не было на борту, то «Наутилус», возможно, продолжал бы свою деятельность еще несколько десятилетий. Но все равно я чувствую себя виновным.

И вы можете представить себе мое состояние, когда я узнал, что участвовал в затоплении корабля, пассажиром которого был мой отец. Я стал отцеубийцей.

В этот момент Ауда, по щекам которой текли слезы, положила ладонь на руку Фогга. Он сделал вид, будто не заметил этого. Но руку не убрал.

– И то, что я совершил это ненамеренно, не могло успокоить мою совесть.

С того момента, как «Наутилус» отправился в свое первое плаванье, я искал возможность утопить его вместе с его командиром. Однако на борту было слишком много людей, за мной постоянно следили дюжины глаз, а возможность все никак не появлялась. После того, как был протаранен фрегат «Авраам Линкольн», принадлежавший флоту США, мы подобрали Аронакса и его спутников. Дальше события развивались примерно так, как их описывал профессор, однако он часто даже не догадывался о смысле происходящего.

А потом мы попали в водоворот у мыса Луфутодден. Мы, скорее всего, выбрались бы даже из такого мощного водоворота, если бы мне тогда не представился, наконец, шанс перейти к действиям. Пока все оставались на своих постах и были парализованы ужасом от попадания в Мальстрём, я смог уничтожить схемы питания рулевого колеса.

– Так это вы затопили этот злосчастный подводный аппарат! – сказал Паспарту.

Он уже полностью отказался от первоначального представления о Немо как о борце со злом, несчастного и одинокого гения, чьей единственной целью была месть угнетателям.

– Да. Но мне нужно было взорвать его гораздо раньше, пускай это и обернулось бы для меня гибелью. Вы уже знаете, что Аронакс, Консель и Ленд спаслись. Как и я. Как и Немо. Возможно, и остальные тоже. Я не знаю. Какое-то время я думал, что был единственным выжившим. Несколько месяцев спустя я вернулся в Лондон. Мы с нашим лидером считали, что Немо погиб. Затем второго октября я увидел его в тени дверного проема рядом с Реформ-клубом.

– Но, – сказал Паспарту, – неужели этот человек совсем уж плохой? А как же портрет женщины с двумя детьми, который Аронакс заметил на стене в каюте Немо? Разве славный профессор не видел, как Немо опускался на колени перед портретом, протягивал к нему руки и тихо всхлипывал? Разве мог так вести себя человек, у которого нет сердца?

– Он, без сомнения, способен на чувства, – согласился Фогг. – Как известно, даже самый отъявленный преступник может любить мать, жену, детей или собаку. Мне ничего не известно о его семье. Сказать по правде, я был удивлен, узнав, что у него были жена и дети. Но я не думаю, что этот брачный союз продлился долго. Он обладает настолько грандиозным интеллектом, что всех остальных, как мужчин, так и женщин, считает умственными пигмеями. К тому же Немо чрезвычайно властный человек и подвержен частой смене настроений. Возможно, жена ушла от него, забрав детей. Может быть, поэтому он и рыдал. Это нанесло большой урон его самооценке – если кто и должен был уйти, то, конечно, он.

В любом случае, портрет не все время висел на стене. Как вы могли заметить, Аронакс говорил, что заметил портрет лишь после того, как пробыл на борту «Наутилуса» почти полтора года. Ведь он, наверняка, упомянул бы о портрете, если бы увидел его прежде? Даже я, который находился на корабле с самого начала, видел портрет лишь дважды. И оба раза – второго июля; Аронакс также стал свидетелем той печальной сцены второго июля. Вероятно, эта дата имеет для Немо особое значение, и только ему одному известно, какое именно.

– Значит, сэр, если я вас правильно понял, – сказал Паспарту, – Немо не патриот-индус, который собрал команду со всего света, чтобы бороться с угнетателями. Он был пиратом.

– Большинство членов его команды, несомненно, были патриотами. Однако Немо использовал их. Они считали, что он отдавал добытые ими сокровища подпольным организациями, финансировавшим революции в их странах. Ничего подобного не происходило. Большинство средств поступало в казну капеллеан или на его собственный банковский счет. Что касается портрета, то женщина и дети слишком сильно напоминали европейцев. Они были больше похожи на англичан, чем индусов.

– Но Ауду не отличишь от европейки.

– Верно, ее можно принять за жительницу Прованса или итальянку.

– Сэр, простите мне мою настойчивость, – сказал Паспарту, – но что вы думаете насчет последней сцены между профессором и капитаном Немо? Разве он не слышал, как Немо всхлипывал и произносил последние слова: «Боже всемогущий! Довольно! Довольно!» Разве Аронакс не задавался вопросом, что это было: крик души или муки совести?

– Вы же видели приступ, случившийся с Немо, когда мы разоружались на борту «Марии Селесты»? Благодаря росту и силе Немо кажется настоящим исполином. Как и все капеллеане, он принял эликсир, позволяющий ему прожить тысячу лет. Вам известно, что данный эликсир позволяет противостоять различным болезням. Однако он не гарантирует уязвимость от болезней. Судя по моим наблюдениям, я уверен, что Немо обречен прожить не дольше, чем большинство обычных людей. Он поражен, своего рода, нервным недугом. До сих пор болезнь редко причиняла ему беспокойство. Но в последнее время ее проявления стали усиливаться. И одним из ее симптомов является не частая, но ослепляющая и тошнотворная головная боль. Возможно, она вызвана опухолью, но я думаю, причина кроется в тех переживаниях, которым он не дал в свое время волю. Однако когда Немо кричал «Довольно! Довольно!», он, думаю, просил боль отступить. И если законченный атеист призывает Бога, думаю, это говорит о том, насколько сильны его мучения. Также примечательно, что в момент страдания, когда человек, скорее всего, будет разговаривать на своем родном языке, Немо говорил по-английски.

– Разве он сказал это не по-французски? Но Аронакс…

– Не упомянул, что Немо говорил по-английски. Нет, Немо родом из страны, где общаются именно на этом языке. Возможно, из Ирландии. Он мог свободно разговаривать на гэльском, когда общался с членами команды, которые были ирландцами, однако было очевидно, что это не его родной язык. Я же, выдавая себя за ирландца из Дублина, никак не реагировал на эти его команды, а только лишь на те, которые он отдавал на кельтском.

– Бедняга! – вздохнула Ауда. – Так страдать и умереть рано, хотя он мог бы прожить тысячу лет. В самом деле, эликсир способен лишь продлить его мучения. Без него он умер бы в течение нескольких лет, и для него бы все закончилось.

– Он не достоин вашего сострадания, – сказал Фогг. – Впрочем, несмотря на болезнь, Немо нельзя недооценивать. До конца нашего плавания мы должны быть настороже. Я не верю, что он не попытается нарушить перемирие до того, как мы прибудем в Сан-Франциско.

16

Сойдя на берег в Сан-Франциско, Фогг выяснил, что следующий поезд до Нью-Йорка отходил в тот же день в шесть вечера. Он снял три номера в отеле, а затем вместе с Аудой отправился в британское консульство. Не успел Фогг отойти от отеля, как столкнулся с Паспарту. Француз ждал его, чтобы спросить разрешения запастись винтовками Энфилда и револьверами Кольта. Верн пишет, что француз хотел купить их на случай столкновения с индейцами во время поездки по Среднему Западу. Разумеется, они с Фоггом полагали, что с куда большей вероятностью придется обороняться от капеллеан, а не от сиу и пауни.

Сделав еще несколько шагов, Фогг «совершенно случайно» встретил мистера Фикса. Детектив изобразил крайнее удивление. Как случилось, что они вместе пересекли Тихий океан и ни разу не встретились? Фикс чувствовал себя в большом долгу перед Фоггом и с радостью согласился сопровождать его в дальнейшем путешествии. Не согласится ли мистер Фогг осмотреть вместе с ним этот любопытный американский город, во многом напоминающий города Старого Света?

Мистер Фогг сказал, что чрезвычайно польщен, и Фикс последовал за ним и Аудой. На Монтгомери-стрит все трое столкнулись с большой толпой. Здесь было не протолкнуться среди людей, которые вопили, выкрикивали лозунги и несли в руках плакаты и флаги.

«Да здравствует Кэмерфильд!»

«Да здравствует Мэндибой!»

Фикс сказал, что это политический митинг и будет лучше обойти его стороной. Американцы приходили в ярость, когда сталкивались со своими политическими оппонентами, а сегодня здесь присутствовали представители обеих партий. Мистер Фогг, возможно, подумал, что то же самое можно было сказать и об англичанах – и в те времена именно так все и обстояло – но промолчал. Вместо этого он произнес еще одну свою коронную фразу:

– Да, и кулаки остаются кулаками, даже если дело идет о политике.

Вскоре после этого началась драка. Трое британских подданных оказались между разбушевавшимися сторонниками Кэммерфильда и Мэндибоя. Большинство дерущихся были вооружены тростями со свинцовыми набалдашникам или дубинками, но у некоторых имелись револьверы. Кулаки, трости, дубинки, древки от флагов и ноги в тяжелых сапогах пошли в ход, рьяно и без разбора. Трое путешественников стояли наверху лестницы в конце улицы, однако такое местоположение не гарантировало им безопасность. Поток беснующихся головорезов смел их со ступеней.

Фогг орудовал кулаками, защищая Ауду. Здоровенный мускулистый громила с красным лицом и рыжей бородой занес над Фоггом кулак. Фикс преградил ему дорогу и принял удар на себя. Его колени подкосились, а шелковый цилиндр сплющился. Он удержался на ногах, но перед глазами все расплылось. Следующие несколько дней ему пришлось ходить с большой шишкой на голове.

– Янки! – процедил Фогг, с отвращение глядя на рыжебородого драчуна.

– Англичанин! Мы еще встретимся!

– Когда вам будет угодно, – ответил Фогг.

– Как ваше имя, любезный? – спросил американец.

– Филеас Фогг. А ваше?

– Полковник Стэмп Проктор.

Людской поток устремился дальше. Фогг поблагодарил детектива за то, что он так благородно закрыл его собой. Оба они серьезно не пострадали, однако их одежда выглядела так, словно они выпрыгнули из поезда, несущегося на скорости шестьдесят миль в час. Ауда была цела и невредима.

Все трое отправились в магазин готового платья. Час спустя они вернулись в отель в новой одежде. На обратном пути Фогг размышлял о том инциденте с полковником. Возможно, он просто был местным забиякой. Однако его имя – Стэмп Проктор! Мог ли он оказаться проктором [10] капеллеан – тем, кто осуществлял надзор за врагами на территории Соединенных Штатов? А его имя указывало на еще одну функцию, которую он выполнял, занимаясь уничижением эриданеан [11]? Или же это было всего лишь совпадением? Немо утверждал, что капеллеане отказались от старого обычая давать имена, которые указывали бы на функцию каждого капеллеанина. Однако Немо был лжецом. А даже если он и сказал правду, возможно, это нововведение еще не использовалось повсеместно.

Фогг ругал себя за то, что отправился осматривать город, а не остался по своему обыкновению в отеле. Почему он изменил своей привычке? Потому что хотел показать город Ауде.

Фогг также размышлял о Фиксе. Он поспешил принять удар, предназначавшийся ему. Зачем ему так поступать, если он был капеллеанином? Чтобы убедить Фогга, что он – простой англичанин, готовый защитить другого англичанина на земле янки? Это маловероятно. Если Проктор в самом деле капеллеанин, Фиксу следовало помочь ему.

Но Фикс не стал этого делать. Он поступил прямо противоположно.

За обедом Фогг спросил у Фикса:

– Вы больше не видели этого Проктора?

– Нет.

– Я вернусь в Америку и найду его, – спокойно сказал Фогг. – Англичанин не может допустить, чтобы с ним обошлись подобным образом и не потребовать при этом сатисфакции.

Фикс улыбнулся, но ничего не ответил. Фоггу стало интересно, о чем он подумал. Сам он говорил на полном серьезе. По окончании путешествия он собирался отыскать полковника. Как англичанин, он руководствовался вопросами чести, как эриданеанин – собирался сделать это, чтобы уничтожить капеллеанина, если бы Проктор в самом деле оказался таковым.

Чтобы добраться из Сан-Франциско в Нью-Йорк, нужно было проехать три тысячи семьсот восемьдесят шесть миль по железной дороге. Между океаном и городом Омаха в штате Небраска железная дорога проходила через пустынные земли, представлявшие опасность из-за диких животных и индейцев. Часть этих территорий населяли мормоны. Они были относительно мирными людьми, однако последователи других религиозных конфессий того времени считали их чуть ли не дикарями. Из-за частых остановок поезд мог разогнаться до скорости не больше двадцати миль в час, и путешествие должно было занять семь дней. Разумеется, если в дело не вмешаются бизоны, индейцы, грозы, наводнения, размыв путей, поломка состава или оползни. Однако при точном следовании расписанию, одиннадцатого декабря Фогг должен был прибыть в Нью-Йорк и сесть там на пароход до Ливерпуля.

В восемь часов во время снегопада весь вагон, в котором ехал Фогг и его спутники, превратился в общее спальное помещение. На следующий день ближе к полудню поезд сделал двадцатиминутную остановку в городе Рено штата Невада, чтобы пассажиры могли позавтракать. В двенадцать часов поезд остановился и был вынужден стоять до наступления темноты из-за огромного стада бизонов, переходивших пути. В половине десятого вечера состав двигался уже по территории штата Юта.

Вечером пятого декабря поезд находился примерно в ста милях от Большого соляного озера. И хотя Фогг не знал об этом, но в тот же день бригантина «Деи Грация» обнаружила «Марию Селесту», шедшую без единой души на борту. Если бы Хед доверился случаю, то уже двенадцатого декабря он высадился бы в Гибралтаре. Разумеется, его задержала бы следственная комиссия, но он мог бы сбежать. Его исчезновение стало бы еще одним эпизодом в цепочке тайн, связанных с этим делом, которое уже сто лет будоражит умы ученых и простых обывателей и породило множество домыслов. Как и сам корабль, известный большинству под названием «Мари Селеста». Впрочем, эта ошибка не является тайной. Причина – в неправильной записи, сделанной в лоцманском отчете в Нью-Йорке седьмого ноября 1872 года. Эта ошибка была увековечена в архивах Госдепартамента США. Газеты также продолжали использовать неправильное название.

Возможно, наиболее важную роль в распространении ошибки сыграл А. Конан Дойл, который назвал корабль «Мари Селестой» в своей знаменитой повести «Сообщение Хебекука Джефсона».

Седьмого декабря поезд остановился на пятнадцать минут на станции Грин-ривер на территории штата Вайоминг. Некоторые пассажиры вышли из вагонов, чтобы размять ноги. Ауда выглянула в окно, и увиденное ее встревожило. На платформе она заметила полковника Проктора.

Верн пишет, что Проктор оказался на поезде по случайному стечение обстоятельств, но мы понимаем, что это было не так. Кроме того, Верн утверждает, что Фикс, Ауда и Паспарту сговорились не сообщать Фоггу о том, что полковник ехал в другом вагоне. Однако это было лишь художественным вымыслом со стороны Верна. На самом деле, Ауда разбудила Фогга, чтобы рассказать ему о Прокторе.

Фогг лишь спросил Ауду и Фикса, умеют ли те играть в вист, и вскоре они сели играть в карты. Ауда с помощью своих карт передала зашифрованное послание, спрашивая Фогга, что он собирается предпринимать в отношении Проктора. Фогг ответил:

«В данный момент – ничего».

«Я могу поинтересоваться, почему?»

«Сейчас неподходящее место и время».

Вскоре поезд уже мчал их через заснеженные Скалистые горы. Однако после того, как они проехали форт Халлек, поезд внезапно остановился. Встревоженные пассажиры, за исключением Фогга, высыпали из своих вагонов. Они увидели, что машинист и кондуктор говорят с путевым обходчиком. Его прислали со следующей станции Медисин-Боу, чтобы задержать поезд. Висячий мост через реку оказался в таком плохом состоянии, что поезд не мог переехать через него.

Американец по фамилии Форстер предположил, что если поезд даст задний ход и хорошенько разгонится, он сможет, практически, перепрыгнуть через мост.

После некоторых колебаний пассажиры, за исключением одного, согласились с ним. Паспарту, используя логику, которая была отличительной чертой истинных галлов, спросил, а почему бы пассажирам не перейти через мост пешком? Зачем ехать на поезде, которые может обрушиться в попасть?

Его предложение было отвернуто, и он дрожал все то время, пока поезд, следовавший со скоростью сто миль в час, мчался по этому опасному участку. Как только задние колеса последнего вагона оказались на твердой земле, мост с жутким грохотом упал в пропасть.

Паспарту вытер пот со лба и подумал, что на этом континенте в воздухе, вероятно, было нечто такое, что превращало всех его жителей в безумцев.

Игра в вист возобновилась. Когда поезд был в Небраске, послышался голос, хорошо знакомый троим игрокам.

– Я бы пошел с бубен!

Это был Проктор, притворившийся, что до последнего момента не узнал Фогга.

– А, так это вы? Англичанин? И вы собираетесь идти с пик?

– И пойду с них, – ответил Фогг, бросая на стол десятку пик.

– А я бы все-таки пошел с бубен, – сказал Проктор. Он взял карту и добавил: – Вы ничего не смыслите в висте.

– Возможно, все-таки смыслю. И не только в этой игре, – сказал Фогг, вставая.

Фикс тоже поднялся со своего места.

– Сэр, вы забыли, что, прежде всего, вам придется иметь дело со мной. Ведь меня вы не только оскорбили, но и ударили.

Фогг понимал, что замышляет Стэмп. Он собирался убить Фогга в честной дуэли. Дуэли были распространены на этих территориях, однако Небраска признали штатом только первого марта 1867 года. Не запрещал ли закон этого штата дуэли и не карались ли они жестоким наказанием? Но это не имело значения. Проктор не боялся судебного преследования. Он вел себя именно так, как и ожидал Фогг. И конечно, именно поэтому Фогг терпел издевки Проктора и ждал, когда тот первым вызовет его на поединок. Если бы Фогг одержал победу и его потом арестовали, он смог бы заявить, что не был зачинщиком.

– Прошу прощения, мистер Фикс, – сказал Фогг. – Но это касается только меня одного.

Полковник равнодушным тоном заявил, что Фогг может выбрать время, место и оружие. Однако, выйдя на платформу, Фогг попытался договориться с Проктором об отсрочке. Проктор с презрением отказался и намекнул, что Фогг – трус и, оказавшись в безопасности в Англии, уже не посмеет вернуться. Увидев, что полковник решил устроить дуэль немедленно, и зная, что многочисленные свидетели могли подтвердить его попытки отказаться от этой затеи, Фогг согласился обменяться несколькими выстрелами на следующей станции. С невозмутимым видом он вернулся в свой вагон. Ауда пыталась отговорить его, но безуспешно. Фогг спросил у Фикса, не согласится ли он стать его секундантом. Фикс ответил, что почтет это за честь. Паспарту понял, что эта просьба стала еще одним испытанием для детектива.

В начале двенадцатого утра поезд остановился в Плам-Крик. Фогг вышел на платформу, но кондуктор закричал, что поезд немедленно отправится дальше. Он отставал от расписания на двадцать минут, и нужно было наверстать упущенное время. Фогг вошел в вагон. Затем кондуктор подошел к двум участникам дуэли и предложил устроить поединок в пути.

Фогг и полковник согласились. Дуэлянты, их секунданты и кондуктор отправились в последний вагон. Там ехало с десяток пассажиров, и кондуктор попросил их выйти, пока эти два джентльмена не выяснят отношения. Те с радостью согласились, довольные тем, что это волнительное событие поможет им немного развеять скуку.

Вагон был в пятьдесят футов длиной. Фогг стал в одном конце, Проктор – в другом. У каждого имелся шестизарядный револьвер. Кондуктор ушел, а секунданты закрыли двери вагона. После того, как машинист даст условленный сигнал – свисток паровоза, двое противников должны были начать сходиться, одновременно стреляя друг в друга.

Но, прежде чем Фогг и Проктор начали стрелять, на поезд напало около сотни индейцев горного племени сиу верхом на конях. Оба дуэлянта начали стрелять в индейцев, без слов придя к согласию, что продолжат дуэль после того, как опасность минует и если им удастся выжить.

Как многие помнят по рассказу Верна, несколько сиу пробрались в кабину паровоза и оглушили машиниста и кочегара. Вождь индейцев пытался остановить поезд, но вместо того, чтобы закрыть паровой клапан, открыл его. Вскоре поезд разогнался до скорости сто миль в час. Пассажиры должны были любой ценой остановить поезд в форте Керней. Если бы состав промчался мимо этой станции, у сиу появилось бы достаточно времени, чтобы разобраться со всеми пассажирами. Многие индейцы уже запрыгнули в поезд и теперь стреляли или вступили в рукопашную схватку с врагами, которых в тот момент действительно можно было назвать бледнолицыми.

Паспарту был напуган нелогичным поведение остальных пассажиров, решивших ехать на поезде через разрушенный мост. Но когда логика требовала от него активных действий, он забывал о своих страхах. В тот момент логика требовала немедленно остановить поезд. С мужеством и ловкостью профессионального акробата, он пробрался под вагонами, цепляясь за цепи и оси колес. Ему удалось ослабить предохранительные цепи между багажным вагоном и тендером паровоза, а сильный рывок позволил снять соединительный крюк. Паровоз и тендер с углем умчались прочь, вагоны же еще какое-то время двигались по инерции, а затем остановились. Солдаты из форта Керней устремились к поезду, индейцы бросились в бегство. К несчастью, Паспарту умчался на тендере.

Ауда, хладнокровно застрелившая нескольких сиу, осталась невредима. Фогг также не был ранен. Фикс получил легкое ранение в руку. Полковнику Проктору не так повезло. Он получил пулю в пах, которая не только лишила его дееспособности, но и могла привести к смерти. Корчась от боли, он злобно посмотрел на Фогга, а тот спокойно встретился с ним взглядом, после чего отвернулся.

Верн предполагает, что Проктора ранил один из сиу. Фогг в своих записках утверждает, что это он вывел его из строя. Как только Фогг понял, что им ничего больше не угрожает, он выстрелил в полковника. Если бы он был уверен, что Проктор – капеллеанин, то выстрелил бы ему в голову. В любом случае, он не хотел, чтобы его что-либо задержало.

Но задержаться все равно пришлось. Узнав, что Паспарту и еще несколько пассажиров умчались вместе с паровозом, Фогг решил последовать за ними. Хотя это и означало, что он может не успеть на пароход, отплывавший из Нью-Йорка. Фогг действовал без промедления. Он не мог бросить отважного француза, зная, что дикари подвергли бы его ужасным пыткам. Фогг пристыдил капитана солдат и убедил его выделить тридцать добровольцев, которые отправились бы вместе с ним спасать пассажиров. Он обещал разделить между солдатами пять тысяч фунтов, что, возможно, сыграло не последнюю роль в их желании встретиться с сиу. Ну а то, что у Паспарту находился исказитель, могло стать дополнительной причиной настойчивого желания Фогга отправиться на его спасение. Впрочем, принимая во внимание особенности его характера, мы можем отбросить это недостойное предположение.

Следует отметить, что Фикс остался в форте. Он не верил, что кто-то из участников этой экспедиции вернется. Фикс мог бы тоже вызваться добровольцем и тем самым окончательно развеять подозрения Фогга на свой счет. Но вспомнив о том, как поступали индейцы со своими пленными, испугался.

Позднее он корил себя за трусость. Но каким же смельчаком оказался Фогг! Неважно, эриданеанин он… Но нет! Такие мысли были предательством. Он ходил по перрону перед зданием вокзала. Стоило ли ему войти внутрь и рассказать обо всем Проктору? Знал ли полковник, что Фикс – капеллеанин? Даже если ему и было это известно, он не подал виду. А если Проктор этого не знал, то у Фикса появлялось прекрасное оправдание своего бездействия. Немо, оставшийся в Сан-Франциско, велел ему держаться поближе к Фоггу. И сообщить о действиях Фогга, когда тот выйдет на связь с агентом.

Поезд [12] ушел, а Фикс с Аудой остались. Глядя, как он исчезает среди бескрайних прерий, Фикс внезапно почувствовал, как теряет уверенность в завтрашнем дне из-за того, что не выполнил приказы Немо. Ни при каких обстоятельствах он не должен был оставлять Фогга. А он отказался ехать с ним! Что теперь скажет Немо? Фикс знал что. Если Фогг не вернется, Фиксу конец. Немо наверняка решит, что Паспарту и Фогг воспользовались исказителем, чтобы отделаться и от сиу, и от капеллеан. Фикс возразит, что такое вряд ли возможно. Чтобы воспользоваться исказителем, Фоггу сначала нужно было спасти Паспарту, но как он мог это сделать? К тому же считалось, что у эриданеан остался всего один исказитель. Где они раздобыли бы еще один, необходимый для переброски?

Немо ответит, что сведения о наличии всего одного устройства у врага были неточными. Более того, кто помешает хитрецу Фоггу повторить тот же трюк, что и в случае с «Марией Селестой», только на этот раз с исказителем, находившимся у их китайского агента? Кроме того, китайского агента могли убить эриданеане, и тогда они заполучили бы второй исказитель.

И все это произойдет из-за того, что Фикс не сумел помочь Немо на «Генерале Гранте». Но в самом ли деле Фикс был настолько болен, как он утверждал? Возможно, он лишь притворялся? И так далее, и тому подобное. До фатального финала.

Фикс вошел в здание вокзала. Пускай внутри у него и не было огня, способного отогреть душу, но он мог хотя бы погреться у печки. Однако почти сразу же Фикс выскочил на улицу. Он вдруг почувствовал, что должен наказать себя. Он будет сидеть здесь и мерзнуть, пока не вернется Фогг. По крайней мере, пока не взойдет солнце. Солнце. Говорят, оно находится на расстоянии девяноста трех миллионов миль от Земли. Он слышал, как земляне дивились такому невероятному расстоянию. И когда это случалось, Фикс всегда усмехался в глубине души. Что им было известно о непостижимых просторах межзвездного пространства? Его родина находилась от Земли на расстоянии сорока пяти световых лет. Человеку, который проходит в день по двадцать миль, потребовалось бы четыре миллиона шестьсот пятьдесят тысяч дней, чтобы дойти до Солнца. Почти тринадцать тысяч лет. Но все равно это было примерно то же самое, что прогуляться до овощной лавки на углу для того, кто решил бы совершить путешествие к Капелле.

Его родина? Почему он назвал ее так? Ведь он никогда даже не видел эту планету, как не видел никого из своих предков. Он, как и все остальные, был домоседом и, по сути, землянином. Они всегда были привязаны к этой маленькой далекой планете. Только Старейшины могли назвать Капеллу домом, но те из них, кто прилетел оттуда, скорее всего, давно уже умерли.

Первые поселенцы обосновались здесь, надеясь превратить это место в еще один форпост. Кроме того, они должны были провести на этой незнакомой планете ряд научных исследований. Убедиться, помимо всего прочего, не присутствуют ли на ней разумные формы жизни. И не представляют ли эти разумные существа опасность для Капеллы. Это случилось двести лет назад. Разумные существа и тогда, и сейчас были еще очень далеки не то что от межзвездных, но даже от межпланетных перелетов.

И прежде, чем совершить последнее, не исключено, что они поубивают друг друга и уничтожат всю планету в ядерных войнах или, возможно, из-за глобального загрязнения окружающей среды. Весьма сомнительно, что земные технологии, а также их рациональное использование когда-нибудь можно будет сопоставить с масштабом тех глупостей, что человечество творило в социальной сфере. Но если это произойдет, то будет уже слишком поздно. По крайней мере, так говорили первые Старейшины. Те из них, кто были приверженцами мистицизма, утверждали, что человек произошел от какого-то вымершего вида обезьяны. И эту обезьянью натуру невозможно изжить, как бы сильно не отличались современные люди от обезьян. Они имели генетическую предрасположенность к грязи и распрям.

Но что, если направить их в нужное русло?

Если бы Старейшины высадились целым флотом, а не на одном корабле-разведчике, то смогли бы завоевать этих разумных существ. И те, ведомые мудростью и знаниями Старейшин, пошли бы верным путем. Однако Старейшины проводили свои наблюдения тайно. В противном случае люди истребили бы их, даже если бы прежде они уничтожили многие тысячи землян.

Старейшины уже заканчивали подготовку своего отчета о Земле, когда на планету приземлились эриданеане. Началась война, оба корабля получили серьезные повреждения и не подлежали ремонту. Представителям обеих рас пришлось скрываться. С помощью хирургии они изменили свои тела, чтобы уподобиться людям. Некоторое время спустя из-за своей малочисленности им пришлось вербовать себе союзников среди землян. Благодаря раннему усыновлению, тайному обучению, церемонии обмена кровью и, что самое важное, тысячелетней медицине, они смогли добиться от своих союзников верности. Существовал также и Великий план, который обеспечил бы человечеству долгую и счастливую жизнь.

Но сначала нужно было уничтожить эриданеан.

Фикс дрожал от холода. Он продрог до костей. Костры догорали. Однако их света все еще было достаточно, чтобы отбрасывать тени. И теперь внезапно вся картина ясно предстала перед ним в его сознании. Должно быть, он промерз и снаружи и изнутри. Все его эмоции умерли; только логика могла уцелеть в таком экстремальном холоде. Если капеллеане и эриданеане были настолько высокоразвиты, почему они считали, что должны вести друг с другом войну? Война была прерогативой землян, отсталых существ. Они все равно ничего не понимали и вели себя как бабуины. Но два народа с далеких звезд?

Старейшины говорили – или им приписывали это утверждение – что зачинщиками всего были эриданеане. Они были не настолько высокоразвиты, как капеллеане. По крайней мере, в плане социального взаимодействия. Много тысячелетий назад они уже нападали на капеллеан на одной из их планет-форпостов. И капеллеане были вынуждены дать им отпор, чтобы уцелеть.

Солнце взошло. Фикс немного согрелся, хотя в душе его по-прежнему царило смятение.

Вскоре после семи он услышал выстрел. Вместе с солдатами он побежал на шум и обнаружил Фогга, Паспарту и еще двух пассажиров, шагавших вместе с отрядом солдат-добровольцев. Ауда, лишившаяся от радости дара речи, смогла только взять Фогга за руку. Фикс был рад, но вместе с тем испытывал чувство стыда. Паспарту сокрушался из-за того, сколько денег и времени пришлось потратить Фоггу. Он оглянулся, отыскивая глазами поезд, и пришел в еще большее отчаяние, когда обнаружил, что тот ушел.

Филеас Фогг отставал от расписания на двадцать четыре часа.

17

Фикс знал, что Фогг должен был приехать в Нью-Йорк не позднее девяти часов вечера одиннадцатого декабря. Так как в это время уходил пароход в Ливерпуль, другой корабль отплывал только на следующий день. Казалось, что Фогг неизбежно опоздает на пароход. Но Фикс вовремя пришел ему на помощь. Вечером накануне к нему обратился мистер Мадж, который предложил немедленно доставить Фикса в Омаху, правда, весьма необычным способом. Фикс отказал ему, так как должен был дождаться Фогга. Теперь же он сообщил Фоггу, что еще не все потеряно. Он мог отправиться в путь на санях с парусом. Сани была рассчитаны на перевозку пяти или шести человек, у них имелась мачта, к которой крепился косой парус, а также дополнительные крепления для кливера. Управлялись сани с помощью своего рода руля.

Не желает ли господин Фогг воспользоваться таким транспортом?

Фогг, разумеется, пожелал. И вскоре западный ветер понес путешественников по заснеженной и обледенелой прерии. Две сотни миль, отделявшие форт Керней от Омахи они преодолели за пять часов. Фикс во время путешествия молчал, но был счастлив. Он помог раздобыть сани, и теперь у Фогга было еще меньше причин подозревать его.

Сани прибыли как раз перед отходом поезда, следующего по железной дороге Чикаго – Рок-Айленд. Фогг и его спутники сели в вагон, чтобы назавтра в четыре часа дня прибыть в Чикаго. Этот город оказался частично уничтожен во время Великого пожара, случившегося восьмого и девятого октября 1871 года, однако был восстановлен и стал еще красивее. У путешественников не оставалось времени осмотреть новые постройки или проехаться вдоль берега великолепного озера Мичиган. Им предстояло преодолеть еще девятьсот миль, поэтому они тотчас же пересели на поезд железнодорожной линии Питтсбург – Форт Уэйн – Чикаго. Вечером одиннадцатого декабря в одиннадцать вечера поезд остановился на вокзале Нью-Йорка. Вокзал находился неподалеку от пристани от которой отходили пароходы компании «Кунард». К сожалению, пароход «Китай» отплыл в Ливерпуль сорок пять минут назад.

Казалось, что Фогга постиг полный крах. Корабль компании «Инман» отправлялся только на следующий день и был недостаточно быстрым, чтобы наверстать упущенное время. Пароходы из Гамбурга шли во французский город Гавр, откуда Фоггу еще пришлось бы добираться до Саутгемптона, а затем – до Лондона. В таком случае, он точно опоздал бы. Французский пароход выходил из порта только четырнадцатого.

Мистер Фогг лишь сказал:

– Завтра мы обсудим, как нам лучше поступить. Пойдемте.

На пароме компании «Джерси-Сити» они переправились через Гудзон, а затем в экипаже доехали до отеля «Сент-Николас» на Бродвее. На следующее утро Фогг вышел из гостиницы в одиночестве (по утверждению Верна). На самом деле, Паспарту следовал за ним, держась на расстоянии примерно в шестьдесят футов, проверяя, нет ли за ним слежки и не подкарауливал ли Фогга капеллеанский наемный убийца. Если Проктор послал кого-то убить Фогга, то Нью-Йорк был его последним шансом осуществить задуманное. Однако ничего подозрительного не произошло. Возможно, Проктор был обычным головорезом с Дикого Запада. Но почему капеллеане предоставили Фогга самому себе? Что это означало? Они точно не могли оставить его в покое.

Мистер Фогг бродил по берегу Гудзона в поисках корабля, который собирался отчалить. Кораблей здесь оказалось великое множество, что навевало воспоминания о «многомачтовом Манхэттене» Уитмена, но парусные суда были недостаточно быстроходны. Под конец своих поисков в Бэттери Фогг увидел стоящий на якоре грузовой пароход с парусным снаряжением. Из трубы валил дым, что говорило о скором его отходе. Фогг сел в лодку и спешно поплыл к «Генриетте». Корабль шел в Бордо и перевозил только балластовый груз. Его капитан Эндрю Спиди (который не был ни капеллеанином, ни эриданеанином, несмотря на свое функциональное имя) терпеть не мог пассажиров. Он отказался взять Фогга и его спутников за любые деньги и не собирался плыть куда-либо, кроме Бордо. Однако после того, как ему предложили по две тысячи долларов за каждого пассажира, Спиди сдался. Как сказал Верн, пассажиры по две тысячи долларов уже не пассажиры, а драгоценный товар.

Спиди дал Фоггу полчаса и ни минутой больше, чтобы он и его спутники могли погрузиться на корабль. Фогг поспешил на экипаже в отель и вернулся с остальными во-время. (Проблемы с движением на улицах Нью-Йорка существовали даже в 1872 году, но, проворство, с которым это сделал Фогг говорит о том, что они были не настолько ужасными, как сейчас. Или, возможно, Фогг нарушал правила дорожного движения.) Час спустя «Генриетта» прошла мимо маяка, указывавшего на вход в Гудзон, обогнула Санди-Хук и вышла в открытое море.

Паспарту, возможно, сожалел о том, что не смог осмотреть Манхэттен. В Нью-Йорке проживало миллион человек, во многом благодаря иммигрантам из Европы. На самом деле, это был по большей части грязный, серый, пьяный город с многочисленными трущобами, управляемый коррумпированными властями. Грабежи, убийства, потасовки и уличные беспорядки были здесь привычным делом. Путеводители предупреждали приезжих не гулять по ночам, разве что в самых благополучных районах, хорошо освещенных газовыми фонарями. Тем не менее, гости со средствами вполне могли получить удовольствие от посещения города. Паспарту хотелось бы проехать через недавно построенный Центральный парк, пускай его и окружали трущобы. Церковь Троицы была самым высоким зданием в городе, и пускай в Лондоне она не произвела бы особого впечатление, здесь же представляла разительный контраст с окружающими ее окрестностями. Паспарту наверняка захотел бы взглянуть на новые жилые кварталы с роскошными особняками, построенными из красно-коричневого песчаника, и деловые районы с их чугунными фасадами. Он мог бы сравнить проблемы, связанные с переизбытком транспорта в Нью-Йорке, с точно такими же в Лондоне. Мог бы поговорить с нью-йоркцами, узнав от них множество слухов про кубинских революционеров, занимавшихся контрабандой оружия, и про серьезную болезнь, поразившую лошадей. Паспарту, конечно же, обратил бы внимание на то, что только благодаря этому «лошадиному гриппу» летом улицы Манхэттена не так сильно пахли навозом, а в воздухе было меньше огромных слепней, а также смеси пыли, угольного дыма и частичек навоза, как в Лондоне.

Но ничему этому не суждено было осуществиться. К тому же мысли Паспарту занимала отнюдь не эта неряшливая экзотика Багдада-на-Гудзоне. Ведь мистер Фогг запер капитана Спиди в его собственной каюте.

Мистер Фогг понял, что Спиди ни при каких условиях не собирался менять курс и плыть в Ливерпуль, поэтому подкупил команду, чтобы она поддержала его. И теперь Спиди кричал из-за двери о мятеже в открытом море и о пиратстве, за которые была предусмотрела смертная казнь через повешение. Фогг выслушал его с обычной безмятежностью, после чего продолжил отдавать приказы с капитанского мостика. Именно здесь Верн говорит (прямым текстом), что так, как Фогг управлял кораблем, было ясно: когда-то он был моряком.

Что касается Фикса, то он боролся с растущим чувством восхищения, которое испытывал к Фоггу. А кроме того, ему было неясно, почему он не получил в Нью-Йорке никаких приказов относительно Фогга. Без сомнения, планы Немо изменились, но было бы неплохо узнать, что сейчас происходит. Возможно, один из членов экипажа являлся его соратником капеллеанином и собирался убить эриданеан, даже если ради этого пришлось бы взорвать судно? Фиксу не хотелось даже думать об этом, ведь исполнение такого плана обернулось бы гибелью и для него. По правде говоря, он чувствовал, что все сильнее переживал за исход пари. Фиксу приходилось даже напоминать себе, что у него не было никаких оснований поддерживать этого человека.

Шестнадцатого декабря «Генриетта» пересекла половину Атлантики. Они благополучно преодолели ньюфаундлендские туманы и пережили шторм. Но теперь старший механик сообщил Фоггу, что запас топлива заканчивался. Угля оставалось только на то, чтобы добраться до Ливерпуля под «малыми парами» на небольшой скорости. Ведь все это время котлы работали в полную силу.

Фогг задумался, после чего сказал механику поддерживать огонь и идти на всех парах до полного истощения запасов топлива. Восемнадцатого числа Фоггу сообщили, что в этот день топливо закончится.

Ближе к полудню Фогг послал за капитаном. Спиди ворвался на капитанский мостик с багровым от гнева лицом.

– Где мы? – закричал он.

– В семистах семидесяти милях от Ливерпуля, – спокойно ответил Фогг.

– Пират!

– Сэр, я приказал позвать вас…

– Мошенник!

– …чтобы предложить вам продать мне ваш корабль.

– Нет, тысяча чертей!

– В таком случае, мне придется его сжечь.

– Что? Сжечь «Генриетту»?

– По крайней мере, его верхнюю часть. Уголь заканчивается.

– Сжечь мой корабль? Корабль, который стоит пятьдесят тысяч долларов!

– Вот вам шестьдесят тысяч долларов, – сказал Фогг и протянул ему деньги.

Здесь Верн делает свою классическую ремарку: «Ни один американец не может остаться равнодушным при виде шестидесяти тысяч долларов».

Это верно, но в таком заявлении проглядывает национализм Верна. Мало кого из людей любой национальности – и тогда, и в наше время – не взволновала бы подобная сумма. Спиди сразу же забыл о своей ненависти. Деньги еще лучше, чем музыка, могут усмирить звериную ярость. Без сомнения, это была весьма удачная сделка.

– А железный корпус останется мне? – спросил он.

– И корпус, и машина. Я покупаю только дерево и другие пригодные для сжигания материалы.

Затем Фогг распорядился снять все находившиеся внутри сидения, кровати, рамы и прочую мебель и отправить их в топку.

На следующий день, девятнадцатого декабря в огонь бросили мачты, реи и плоты. Двадцатого пришла очередь фальшборта, большей части палубы и корабельные надстройки. Тем же днем вдали показалось побережье Ирландии и маяк Фаснет. В десять вечера они подошли к Квинстауну. Это был ирландский порт, куда заходили трансатлантические пароходы, чтобы сгрузить почту. Отсюда на скоростных поездах почту везли в Дублин, а затем на быстроходных катерах – в Ливерпуль. Этот путь позволял доставить корреспонденцию на двенадцать часов быстрее, чем обычным пароходом.

«Генриетта» прождала три часа прилива, после чего вошла в порт и высадили всю компанию Фогга. В начале второго ночи путешественники ступили на сушу. Поскольку это была британская земля, Фикс имел возможность арестовать Фогга и отправить его прямиком в тюрьму. Верн говорит, что Фикс испытывал большой соблазн именно так и поступить. Однако писатель мог лишь строить предположения о том, что заставило его воздержаться от этого поступка:

«Какая борьба происходила в нем? Переменилось ли его мнение о мистере Фогге?»

Нет, Фикс не изменил своего мнения. Он просто был не в силах этого сделать. Тесное общение с тремя врагами заставило его осознать, что эриданеане могли и в данном случае быть такими же людьми, как он. Несмотря на смертоносное противостояние с представителями его народа, они не были воплощением зла. Фикс восхищался Фоггом за его неизменное мужество, находчивость, изобретательность, благонамеренность и щедрость. Фогг нравился ему. Двое остальных эриданеан внушали ему симпатию по тем же причинам. Фогг нравился ему намного больше, чем Немо, которого Фикс (в чем он сам готов был себе признаться) ненавидел, боялся и даже презирал. И ему не понравился Стэмп Проктор; он был рад, что плану полковника убить Фогга помешали сиу.

Фикс постоянно убеждал себя, что все это заблуждение. Но бесполезно. Он по-прежнему так думал. Из-за внутреннего конфликта он не спал по ночам, а днем не находил себе места. Что же ему делать?

За двадцать минут до полудня Фогг и его спутники сошли с корабля в Ливерпуле. Фоггу оставалось только добраться за шесть часов на поезде до вокзала Чаринг-Кросс в Лондоне, а затем на экипаже быстро доехать до Реформ-Клуба.

Фикс больше не мог уклоняться от исполнения своих обязанностей. Английский закон и приказ, полученный от капеллеан, требовали от него незамедлительных действий. Фикс положил руку на плечо Фогга – столь фамильярный жест он мог позволить себе только по долгу службы. Верн пишет, что в другой руке он держал ордер на арест, который предъявил Фоггу. Однако Верн забыл, что у Фикса не было возможности получить этот ордер.

– Вы в самом деле Филеас Фогг? – спросил он.

Без сомнения, в эту минуту Фоггу на ум пришла знаменитая фраза Пилата или вариация на ее тему: «Что есть истина? Что такое реальность? Что или кто такой настоящий Фогг?»

Но вместо этого он ответил:

– Да.

– Именем королевы вы арестованы!

Фогг без сопротивления отправился отбывать арест в полицейском участке при ливерпульской таможне. Ему сообщили, что на следующий день он будет доставлен в Лондон.

Паспарту хотел наброситься на Фикса, но несколько полицейских удержали его. Фикс не стал выдвигать против него обвинений за попытку нападения. Во-первых, он считал, что француз был прав. Во-вторых, у Паспарту по-прежнему находился исказитель. Если капеллеанский лидер все еще хотел завладеть им, а у него, без сомнения, было такое желание, то гораздо легче будет заполучить его, пока Паспарту находится на свободе.

Ауда была потрясена случившимся. Вопреки утверждениям Верна, Ауда прекрасно понимала, что происходит. Но поскольку Фикс не предпринял попыток арестовать Фогга в Ирландии, трое эриданеан сделали вывод, что он выжидает, пока они не вернутся в Лондон. Они планировали связать Фикса и оставить его в Ирландии, но затем решили поступить с ним подобным образом в Лондоне. Они даже не исключали возможности, что Фикс будет ждать, пока Фогг выиграет пари.

Очевидно, Фогг, строя планы, не рассчитывал на такой поворот событий.

Этот джентльмен как всегда с невозмутимым видом уселся в своей камере в здании таможни и стал читать лондонскую «Таймс». Среди всех прочих материалов, вызвавших его интерес, оказалась статья о «Марии Селесте». Впервые о ней упоминалась в «Таймс» от шестнадцатого декабря в разделе последних сведений о морских перевозках. Этот покинутый командой корабль был доставлен в Гибралтар экипажем из трех человек с британской бригантины «Деи Грации». На тот момент почти не упоминалось никаких подробностей за исключением того, что на борту находился груз – тысяча семьсот баррелей спирта, а судно все еще оставалось на плаву.

Верн говорит, что очутившись в камере, Фогг осторожно положил на стол часы и следил за движением стрелок. Верну было интересно, о чем в тот момент думал Фогг.

Эта сцена весьма любопытна. За исключением еще одного упоминания в книге Верна, нигде больше не говорилось, что Фогг носил при себе часы. Он всегда полагался на часы Паспарту. Более того, если бы у него были часы, разве мог бы он совершить ту же ошибку относительно часовых поясов, что и Паспарту? По словам Верна, Фогг считал, что тогда было двадцать первое декабря. На самом же деле все это произошло двадцатого декабря. Неужели Фогг, который по утверждению самого Верна, был опытным моряком, который везде побывал, все видел и обладал таким великолепным образованием, не знал, что происходит, когда корабль пересекает 180-й меридиан? Нет, этого не могло быть. И Верн наверняка об этом знал. Но ему хотелось придать повествованию больше драматизма и напряжения. Его нельзя винить за такую маленькую уловку. В конце концов, он черпал сведения из той открытой информации, которой поделился сам Фогг. Англичанин должен был придумать какие-то оправдания событиям, произошедшие после его ареста в Ливерпуле. Богатое воображение подсказала ему идею, которую Верн с удовольствием подхватил.

Итак, когда Верн говорит, что Фогг написал в тот день в своем дневнике: «21-е декабря, суббота, Ливерпуль, 80-й день, 11 часов 40 минут утра», он добавляет в историю немного вымысла. Кроме того, Верн придумал, будто Фогг заметил, что его часы спешат на два часа. Если бы он в тот момент сел на скоростной поезд, то успел бы вернуться без четверти девять – как раз в оговоренное время.

Именно тогда Фиксу сообщили, что настоящего грабителя – Джеймса Стрэнда – арестовали еще три дня назад. Фогг был невиновен. Фикс сообщил Фоггу это известие.

Филеас Фогг подошел к Фиксу, смерил его пристальным холодным взглядом и сбил с ног одним ударом.

Лежа на полу, Фикс думал, что понес не достаточно суровое наказание. Но, по крайней мере, у случившегося была и положительная сторона. Очевидно, что Фогг считал его всего лишь надоедливым детективом. Это происшествие доказывает, что Фикс, как и Паспарту, не знал, какая в тот момент была дата. В противном случае, он не решил бы, что Фогг проиграл пари из-за ареста.

Но если Фогг знал, что у него еще много времени, почему он ударил Фикса?

Ответ очевиден. Как Филеас Фогг – английский джентельмен – он должен был прийти в негодование от того, что его арестовал человек, к которому он отнесся так великодушно. Фогг был вынужден играть свою роль.

Вся компания, за исключением Фикса, села в кэб и приехала на вокзал без двадцати три пополудни. Но экспресс до Лондона ушел тридцать пять минут назад.

Фогг заказал специальный поезд, однако его подали только в три часа. Фогг подозревал, что в этой задержке, возможно, был виноват Немо, который решил проехаться на поезде безбилетным пассажиром. Перед тем, как состав отъехал от станции в три часа, Фогг тщательно обыскал паровоз, тендер и вагон. Удовлетворенный тем, что ему никого не удалось найти, он подал сигнал к отправлению. Вскоре поезд уже мчался на скорости, которая позволяла доставить путешественников в Лондон через пять с половиной часов. Однако произошли непредвиденные задержки.

Когда Фогг вышел из вагона на Чаринг-Кросс, он опоздал на пять минут. (Точнее, он опоздал бы, если бы тогда было действительно двадцать первое декабря.)

Все часы в Лондоне пробили без десяти минут девять.

18

Как уже говорилось выше, этот примечательный феномен комментировали различные критики и переводчики. В оригинальной французской версии не содержится никаких сносок, поэтому мы можем предположить, что Верн считал подобную синхронность уникальной особенностью часов англичан, которых все считают народом эксцентричным.

Фогг такой ошибки не совершил. Он знал, что где-то в Лондоне воспользовались исказителем. А поскольку ему было известно, что эриданеане обладали только одним исказителем, то, скорее всего, это сделал кто-то из капеллеан. Возможно агент из Китая использовал свой, чтобы перенестись в Лондон. Это означало, что теперь у них имелось, как минимум, два исказителя. Или, возможно, ящик с исказителем не смыло за борт «Марии Селесты»? И устройство похитил капеллеанин, посланный в Гибралтар с этой целью? Наверняка случившемуся можно было найти объяснение.

Покинув вокзал Чаринг-Кросс, Фогг приказал Паспарту закупить провизии на вечер. Ужинать они собирались в доме номер семь на Сэвил-роу. Фогг и Ауда сразу же отправились домой отдохнуть. Времени, чтобы выиграть пари, было еще больше, чем достаточно. По правде говоря, Фогг собирался явиться в Реформ-клуб всего за несколько минут до того, как истечет время. Возможно, Стюарт рассердится из-за этой задержки, ведь у него наверняка имелась для Фогга важная информация или новые приказания. Но Фоггу нужно было провести эту ночь в покое. Слишком много в нем накопилось тревог и страхов. Он должен был избавиться от них хотя бы частично, пока паровой котел в его душе не взорвался. Примерно шесть часов оздоровительного выброса нервных импульсов полностью восстановили бы его.

Однако по дороге домой Фогг изменил свое решение и захотел сообщить Стюарту о том, что вернулся в дом номер семь. Капеллеане что-то замышляли; те девять ударов, похожие на бой часов, доказывали это. Сделав себе поблажку, он мог погубить весь свой народ, в том числе и самого себя.

Проезжая мимо телеграфной станции, он велел кэбмену остановиться. Быстро написал текст телеграммы, состоящей всего из одного слова, в котором было зашифровано его имя. Дав указание клерку, чтобы тот немедленно отправил к нему посыльного, как только придет ответ, он покинул станцию. Вскоре кэб остановился перед его домом. Однако Фогг не выходил несколько минут. Снаружи дом выглядел таким же, каким он его оставил. Свет, оставленный Паспарту, пробивался сквозь узкую щель между занавесками и подоконником. Фогг и Ауда тихо вошли в дом. Оба держали револьверы наготове. Фогг провез их контрабандой в Англию, пополнив свой список преступлений, в котором уже числилось пиратство. В ходе тщательного обыска каждой комнаты они не обнаружили ничего подозрительного.

Затем явился с провизией Паспарту. Он оставил сумки в кладовой и поспешил подняться наверх в свою комнату. Фогг не выключил рожок, решив, что это была обязанность его слуги. Паспарту протянул руку, чтобы погасить его, но рука вдруг замерла. Зачем гасить его теперь, когда он был нужен?

Паспарту спустился вниз и достал из почтового ящика письма. Увидев счет из газовой компании, он выпучил глаза. Чтобы расплатиться с этими долгами, ему придется работать задаром больше восьмидесяти дней. Фогг, хоть и был героем, но отличался строгими принципами и не стал бы брать на себя эти расходы.

Ночь тянулась невыносимо долго и мучительно. Ауда тщетно пыталась заснуть в своей комнате. Фогг сидел у себя в кресле и пытался разобраться со своим душевным состоянием. Действовал он осторожно, как электрик, которому без схемы приходится отыскивать причину неисправности в перепутанных проводах, находящихся под высоким напряжением. Всего одна ошибка, и он может серьезно пострадать или даже погибнуть. Время от времени по телу у него пробегала дрожь. Его зрачки то расширялись, то сужались. Ноздри раздувались. Уши и кожа на голове начинали подергиваться. Пальцы вцеплялись в подлокотники кресла так сильно, словно хотели содрать обивку. По лицу градом стекал пот.

Иногда он начинал стонать. Лицо у него искажалось то гримасами боли и ненависти, то отвращения, презрения или ужаса. Он беззвучно произносил слова, которые ему давно уже стоило высказать. Тело его напрягалось и дрожало, словно с ним случился эпилептический припадок. Иногда же, напротив, полностью расслаблялось, как у человека, только что отошедшего в мир иной.

Рассвет застал Паспарту у двери Фогга. Если бы он услышал шум и заподозрил, что Фогг пытается причинить себе вред или, хуже того, покончить с собой, он тут же ворвался бы в комнату. Но ничего подобного не произошло, хотя временами у Паспарту и возникало желание вмешаться.

Вскоре после наступления рассвета Паспарту посмотрел в замочную скважину и увидел, что Фогг спит в своей постели. Кризис миновал. По крайней мере, в эту ночь. Фогг объяснил ему, что для избавления от последствий наиболее тяжелых переживаний ему требовалось не меньше трех подобных сеансов.

Француз вернулся к себе в комнату, где тоже постарался немного восстановиться. Поскольку он не так хорошо владел собой, как Фогг (да и кто мог преуспеть в этом лучше Фогга?), и обладал темпераментом, позволявшим намного легче давать волю своим чувствам и тревогам, процесс восстановления занял намного меньше времени и был не таким опасным. Через час он лег спать.

Фогг проснулся тем утром поздно, выглядел он изможденным и бледным. К полудню к нему уж вернулась привычная бодрость, и он вел себя так, словно сохранил еще достаточно энергии. Ауда спустилась к завтраку около двенадцати дня. Она тоже была бледна, с темными кругами под глазами.

В половине восьмого вечера жильцы дома номер семь услышали звон колокола на пожарном фургоне. Выглянув в окно через занавески, они увидели в свете газовых фонарей толпу людей, включая соседей, которые спешили куда-то по Сэвил-роу. Звон стал громче, промчались два пожарных фургона, запряженных лошадьми. Не успел звон стихнуть, как раздался взрыв, от которого задрожали окна. Паспарту, охваченный любопытством, попросил позволения покинуть дом и выяснить, в чем причина этого переполоха.

– Нет, – ответил Фогг. – Вас могу заметить и понять, что мы вернулись. Я хотел бы держать наш приезд в секрете до последнего момента.

Паспарту считал, что это маловероятно, ведь было очевидно, что все: и слуги, и господа бросились смотреть пожар, если речь шла действительно о пожаре. Они не знали, как выглядит Паспарту, а он постарался бы вернуться на Сэвил-роу раньше остальных. Однако Паспарту не стал спорить. И все же он не мог удержаться от того, чтобы еще несколько раз заглянуть через щель между занавесок. Посмотрев последний раз, он уже собирался отвернуться от окна, как вдруг заметил кэб, остановившийся через два дома от них. Запряженная в него лошадь замерла на несколько секунд, а кучер, сидевший позади двухколесного экипажа, закричал на нее. Пассажир повернулся и, в свою очередь, тоже закричал на кучера. Лошадь вздрогнула и сделала еще несколько шагов вперед. Кучер встал и ударил ее хлыстом. Через мгновение лошадь внезапно упала, кэб резко накренился вперед, а кучер свалился боком на мостовую.

Пассажир, вероятно, был потрясен увиденным, так как целую минуту не открывал дверь. Наконец он очень медленно вышел с другой стороны и осмотрел кучера, который так и не поднялся после падения. Затем он выпрямился, оглядел пустынную улицу и направился к ближайшему дому. Мужчина опирался на массивную трость и приволакивал правую ногу. На нем был длинный тяжелый плащ, защищавший его от промозглой декабрьской погоды. На голове – военная фуражка, возможно, офицерская. Он постучал в дверь так сильно, что даже Паспарту услышал этот стук. Не получив ответа, он развернулся и направился дальше, медленно и неуклюже, опираясь на трость. «Вероятно, это какой-то офицер, вернувшийся после ранения из Индии или другой далекой страны», – подумал Паспарту. Его загорелая кожа говорила о долгом пребывании в тропиках.

Между тем кучер сел, но затем снова упал. Лошадь лежала неподвижно.

Паспарту не вышел, чтобы помочь, так как ему запретили покидать дом.

Однако офицер совсем скоро должен подойти к дому номер семь. Что ему делать? Эта мысль не давала Паспарту покоя. Очевидно, что бедняге нужна была помощь. Паспарту решил спросить у Фогга дальнейших распоряжений.

Офицер как раз повернул к дому Фогга, когда Паспарту заметил человека в форме служащего телеграфа, бегущего по противоположной стороне улицы. Возможно, он нес телеграмму в дом номер семь? Фогг говорил, что ждал посыльного. Да, он пересек улицу наискосок и направился к дому номер семь. Это избавило Паспарту от лишних затруднений. Ему было приказано открывать дверь, только если доставят телеграмму. Он был не виноват, что офицер прибыл одновременно с посыльным. Фогг не отказал бы в помощи раненому, тем более, что это могло вызвать подозрения.

Приоткрыв дверь, Паспарту, однако, не стал вытаскивать цепочку. Теперь он заметил идущего по улице трубочиста. А в одном из домов на другой стороне улицы открылась дверь. Молодой человек с непокрытой головой и в халате вышел из дома. Вероятно, он спал и только что проснулся. Судя по всему, он пытался понять, куда подевался его слуга, и заметил упавшего кучера. Это было даже к лучшему. Паспарту мог отослать офицера к нему, сославшись на то, что он сам не имеет права покидать дом.

Офицер подошел к двери первым и обратился к Паспарту звучным баритоном:

– Произошел несчастный случай, как вы сами видите. Мой кучер, похоже, сломал руку и повредил голову. Боюсь, что он был пьян. Вы можете сбегать к ближайшему врачу?

Теперь, когда офицер находился совсем близко, Паспарту разглядел его холодные голубые глаза под тяжелыми веками. Его лицо с кустистыми бровями, тонким длинными носом, густыми черными усами, полными губами и квадратной челюстью выдавало в нем человека безжалостного и склонного к порокам. Но Паспарту не обратил на это особого внимания, ведь помощь была нужна прежде всего кучеру.

– Сэр, в нескольких кварталах отсюда живет доктор Кейбер, – сказал француз, вспомнив, что Фогг сообщил ему об этом перед тем, как лечь спать. – Я не могу покинуть дом. Вам лучше попросить трубочиста сходить к нему. Или же курьер согласится вам помочь.

Посыльный находился уже в нескольких футах от них. Это был на редкость широкоплечий мужчина с густыми усами и длинными волосами, в которых уже виднелась седина. Красный, похожий на картошку нос указывал на пристрастие, которому он явно предавался в свободное от работы время.

– Ах, возможно, я именно так бы и поступил, дружище! – сказал офицер и наставил свою трость на Паспарту сквозь приоткрытую дверь.

Француз увидел, что она оказалась полой изнутри.

– Но я не стану этого делать, – продолжал офицер. – И даже не пытайтесь отскочить в сторону. Это духовое ружье, замаскированное под трость. Пуля, выпущенная из него с такого расстояния, легко поразит вас насквозь. Так что впустите нас, иначе я не ручаюсь за последствия.

Судя по всему, курьер прятал под плащом кусачки. Их кончики появились на дверной цепочке, которая в ту же секунду распалась на две части. Дверь с силой толкнули снаружи, и она стукнула Паспарту, который попятился назад. Несмотря на требование офицера сохранять тишину, Паспарту громко закричал. Офицер, который уже больше не хромал, замахнулся своим духовым ружьем и опустил его на голову Паспарту. Француз успел пригнуться, тем самым немного смягчив удар. Он был оглушен, но оставался в сознании, поэтому сумел отклониться в сторону. Паспарту попытался вскочить, однако ноги его не слушались. Офицер бросился на него, курьер вбежал за ним следом. В это мгновение Паспарту узнал его – под крашеными волосами и накладным носом скрывался Немо. Француз снова попытался встать, но на этот раз трость ударила его по голове со всего маха.

Несколькими минутами спустя (если верить часам на каминной полке) он очнулся на полу. Голова болела. Руки были связаны за спиной, во рту – кляп. Кроме него в комнате находился только кучер кэба, чудесным образом вылечивший свою «сломанную руку». Это был высокий, очень сутулый мужчина сорока с небольшим лет. Он чем-то напоминал Немо, но его глаза были не так широко расставлены и намного темнее, а кожа выглядела более смуглой. В руке он держал оригинального вида оружие. Паспарту подумал, что это духовой пистолет, достаточно маленький, чтобы можно было прятать его под плащом.

Минуты утекали с движением стрелок на часах и пульсирующей болью в голове. Примерно через десять минут Паспарту услышал шаги на лестнице. Он вытянул шею, от чего боль в голове только усилилась, но ему хотелось рассмотреть вошедшего. К его удивлению, перед ним появился незнакомец. Сколько еще народа сюда проникло в дом, пока он лежал без сознания?

У вошедшего также имелось духовой пистолет. Он был высокого роста, на вид – под пятьдесят лет, с орлиным носом и грубыми чертами лица, придававшими ему надменный и хищный вид. Необычные желто-зеленые глаза и резко очерченный профиль делали его похожим на голодного орлана-крикуна.

– Они сидят, закрывшись в его комнате, – сказал он. – Немо говорит, что не нужно спешить и сразу пытаться их схватить. Чем меньше будет шума, тем лучше для нас. Соседи уже начали возвращаться с пожара. Моран сейчас позади дома со своим ружьем. Если они попытаются выбраться из окна третьего этажа, он их подстрелит и не промахнется.

Второй нахмурился и сказал:

– Почему бы просто не взломать дверь и не наброситься на них? Даже если они несколько раз выстрелят, особого внимания это не привлечет. Стены комнаты приглушат звук. А вот если Фогг выстрелит в окно, то звук выстрела будет слышно издалека.

– Ваш брат этого не хочет. Многие соседи уже вернулись. Судя по всему, мы устроили для них недостаточно грандиозное зрелище. – Он грубо рассмеялся и добавил: – Нужно было подпалить целый квартал.

– Немо знает, что делает, – сказал высокий смуглый мужчина. Он перевел взгляд на Паспарту. – Пока они затаились в своей норе, можно заняться этим лягушатником. Вам это понравится. У вас же большой опыт в этом деле.

– Чудесно! – сказал человек с желто-зелеными глазами. – Но что может помешать двум другим свести счеты с жизнью?

– Ничего. Но так захотел Немо. Вы задаете слишком много вопросов.

Судя по реакции собеседника, такой ответ его не удовлетворил. И хотя в его внешнем облике ничто не говорило о том, что он служил в армии или был солдатом в прошлом, держался он как человек, привыкший командовать многими и не отказавшийся бы от командирской должности снова, представься ему такой случай.

– Кроме того, – добавил он, – откуда нам знать, вдруг в доме Фогга есть потайной ход?

– Полагаю, дом был тщательно обследован в его отсутствие, – ответил высокий смуглый мужчина. – Но почему бы вам не спросить об этом Немо?

– Нас всегда держат в неведении, – пожаловался человек с хищными чертами лица.

Высокий смуглый мужчина подошел к Паспарту и внимательно посмотрел на него.

– Интересно, знает ли он что-либо неизвестное нам?

– Например, шифр?

– Шифр изменился с того времени, как он отправился в путешествие. А старый нам уже известен. Но я уверен, у него есть нечто, способное нас заинтересовать.

– Нам не стоит вынимать кляп, ведь мы не хотим, чтобы соседи услышали его крики. Но его правую руку мы не тронем. Чтобы он смог написать все сведения.

– А если он левша?

– Мы это выясним.

– Прежде чем начнется веселье, мне нужно привести в чувства лошадь и убрать кэб с дороги. Даже странно, что животное до сих пор никто не заметил. Где тут кухня? Мне понадобится ведро, – сказал высокий смуглый человек.

Он вышел из комнаты, а человек с желто-зелеными глазами сел. Вид у него был недовольный.

«Возможно, это зависть», – подумал Паспарту. Он завидовал авторитету Немо. Если бы только удалось сыграть на его чувствах! Но дело казалось гиблым, даже если бы Паспарту мог говорить. А у него такой возможности не было.

С лестницы донесся знакомый голос. Человек с желто-зелеными глазами тут же вскочил.

– Да?

– Что да, Ванделер?

– Да, сэр.

– Задержите полковника на минуту. У меня есть другая идея.

– Да, сэр.

«Ванделер?» – подумал Паспарту. Это имя показалось ему знакомым. Но откуда?

Послышались шаги полковника, и он вошел, держа в руках большое ведро, из которого выплескивалась вода.

– Этого будет достаточно, чтобы поставить животное на ноги, – сказал он с усмешкой. – Нужно поблагодарить Морана за то, что он нашел тот редкий восточный наркотик. Всего одна пилюля, лошадь падает и лежит, как мертвая, ровно столько, сколько и было оговорено. Одно ведро воды, и через минуту она оживает.

– Знаю, – сказала Ванделер.

Теперь Паспарту вспомнил, где он уже слышал это имя. Вероятно, это был тот самый знаменитый англичанин, о чьей дуэли с герцогом де Валь д’Оржем – одним из лучших фехтовальщиков в мире – писали все французские газеты. Герцог потерял в этом поединке руку, а впоследствии и жену, которая бежала вместе с Ванделером. Несколько лет спустя Ванделер на короткое время стал диктатором в Парагвае. Впоследствии он был вынужден бежать из-за восстания, вызванного его жестоким правлением. Герцогиня умерла во время этого бегства, причем, по заявлениям некоторых очевидцев, обстоятельства ее кончины не делали Ванделеру чести. Также есть сведения, что во время мятежа в Индии Ванделер находился на службе у британского правительства и там так отличился, что британские чиновники не желали признавать никакой с ним связи. Кроме того, ходили слухи, что он никогда не отказывался от дуэлей, за исключением одной – с таким же знаменитым капитаном Ричардом Фрэнсисом Бертоном. Однако почитатели Ванделера утверждали, что в тот раз в дело вмешалось правительство, поскольку Ванделеру предстояло выполнить деликатное и необычайно важное поручение по возвращению сокровищ баронета Сэмюэля Леви. Дуэль должна была возобновиться при встрече Ванделера с Бертоном, которая вряд ли могла состояться, так как оба редко бывали в Англии.

Паспарту вздрогнул. Каковы их шансы уцелеть, если они оказались в плену у таких людей?

– Ваш брат хочет вас видеть, полковник, – сказал Ванделер.

Высокий смуглый человек поставил ведро и крикнул в сторону лестницы:

– Мне подняться?

– Нет, – ответил Немо. – И не забудь отойти от коня, когда он придет в себя. Этот наркотик иногда приводит животных в бешенство. Потом обхвати его за шею, только смотри, чтобы он не ударил тебя копытами, и он быстро успокоится.

– Я все помню, – сказал полковник. – Не новичок в этом деле.

– А еще, – добавил Немо, – я хочу, чтобы ты передал весточку в Нессе I. Пусть слушает наши сигналы. В конце концов, мы можем воспользоваться исказителем. Слишком велика вероятность, что полиция или соседи начнут проявлять любопытство. Эти свиньи из Реформ-клуба могут прислать кого-нибудь выяснить, приехал Фогг или нет, если тот не появится в клубе. Коллеги Фогга попытаются спасти его. Наверняка он уже известил их о своем возвращении.

– Почему ты не подумал об этом перед тем, как мы пришли сюда? – спросил полковник, и голос его звучал довольно мрачно.

– Потому, мой дорогой брат, что я надеялся сразу захватить эриданеан. Я не ожидал, что мои помощники окажутся настолько нерасторопными.

– Но ты же был вместе с нами, – возмутился полковник.

– Да. И я должен был сам разобраться с французом. Он не успел бы закричать, и у нас не возникли бы затруднения из-за Фогга и женщины. А теперь, сделай милость, помолчи и выслушай, что еще ты должен сделать.

– Хорошо, – пробурчал полковник.

– Как только передашь мое послание, оставайся в Нессе I. Не нужно, чтобы здесь бродило слишком много людей. Не забывай, Фогг – известный человек, и если бы нам не удалось отвлечь соседей, они сорвали бы это дело.

– Я пропущу все веселье. Может, Ванделер пойдет вместо меня?

– Мне нужно повторить все сначала? – с раздражением спросил Немо. – Ты одет как кэбмен. А представь, если кто-то увидит, что кэбом управляет джентльмен?

– Хорошо, – с неохотой согласился полковник. Он повернулся и направился к ведру.

– Ты можешь подождать, пока я закончу? – послышался резкий голос Немо. – Ты возьмешь один исказитель с собой. В Нессе нет ни одного, и, думаю, будет лучше, если мы переправимся туда, а не в другое место, которое находится слишком близко к центру Лондона.

– О каком исказителе речь? – спросил полковник. – О том, который принадлежал Паспарту, или который сделал ты?

«Который сделал он?» – подумал Паспарту. Вот почему Немо остался в Сан-Франциско! И звон в Лондоне вызвало именно его появление!

Это была печальная новость. Немо мог изготавливать исказители! Но как ему удалось сделать то, над чем безуспешно бились эриданеане и капеллеане уже двести лет? Первые Старейшины привезли с собой несколько исказителей, они все еще оставались в рабочем состоянии, но до сих пор никому не удалось разгадать секрет их изготовления. А желание разобрать исказители на части, чтобы изучить их конструкцию, невозможно было осуществить – стоило открыть крышку, и устройство взрывалось.

Исказатель, который был у Хеда! Возможно, это его изготовили недавно? И, возможно, Хед устроился обычным коком на маленькое торговое судно, а не сел на большой пароход, так как мог оказаться там под наблюдением эриданеан? Возможно, он поступил так, потому что руководителю эриданеан стало известно о его намерении отправиться в Европу с исказителем?

Но откуда Немо получил знания, чтобы изготовить новый исказитель? Разумеется, существовали чертежи. Но где он их раздобыл? У Хеда? Но Фогг тщательно осмотрел всю одежду и тело Хеда, а затем они вместе с Паспарту обыскали самого Немо. Однако по возвращении на «Генерала Гранта» они больше не обыскивали Немо.

Мог ли Немо раздобыть чертежи с тела Хеда, пока они разоружались и приводили «Марию Селесту» в надлежащий вид? После обыска он приближался к Хеду всего один раз – когда помогал Фоггу сбросить тело за борт.

Каким-то образом ему все же удалось достать чертежи. И он изготовил два новых исказителя в Сан-Франциско, пока Фогг и его спутники ехали на восток страны. Один исказитель ему пришлось оставить. Второй он забрал со собой во время переброски, осуществленной, без сомнения, с помощью устройства, которое привез в Лондон агент из Китая.

И он принес этот новый исказитель в дом Фогга на случай, если ему не удастся завладеть устройством Паспарту.

Полковник поднялся вверх по лестнице, а через минуту вернулся. Уходя из дома, он громко хлопнул дверью.

– Глупец! – крикнул ему вслед Немо. – Он когда-нибудь научится уходить тихо?!

Ванделер посмотрел в окно. Он вскрикнул и крепко сжал в кулаке занавеску. А затем пробормотал:

– Идиот!

Развернувшись, он подбежал к лестнице и закричал:

– У вашего брата неприятности!

Паспарту услышал тяжелые шаги Немо, бежавшего в комнату, окна которой выходили на улицу. Через мгновение его сапоги застучали по полу, когда он вернулся и начал спускаться с лестницы. Он подошел к занавешенному окну, грубо оттолкнул Ванделера в сторону и посмотрел на улицу.

Выругавшись, Немо сказал:

– Я же предупреждал! Чтобы он отошел в сторону.

Снова выругавшись, Немо подбежал к двери, открыла ее, после чего сразу же закрыл.

Паспарту услышал пронзительное ржание, цокот копыт и крики. Постепенно крики, доносившиеся с улицы, стихли.

Ванделер тоже выругался.

– Животное сбило его с ног и переехало кэбом. – Он повернулся к Немо. – Что будете делать?

– Вот дурак! – сказал Немо. – Он за это поплатится!

– Он уже поплатился, – сказал Ванделер. – Это жалкое ничтожество без сознания.

– Как он мог дослужиться до полковника, еще можно понять, если знать уровень интеллектуального развития генералов на службе Ее Величества, – сказал Немо. – Но как я могу приходиться братом ему и еще одному идиоту, можно объяснить лишь тем, что у нас разные матери!

– Я этого не знал, – пробормотал Ванделер. – Теперь ясно, почему вашего брата тоже зовут Джеймсом.

– Это постоянно приводит к путанице, – сказал Немо. – Она настаивала на том, чтобы назвать его в честь своего отца, несмотря на возражения моего отца!

Лицо Немо приобрело еще более суровое выражение.

– Но к делу все это не имеет никакого отношения, – сказал он.

Немо поднялся по лестнице. Вероятно, для того, чтобы рассказать о случившемся тому, кто остался дежурить у двери в комнату Фогга.

Паспарту застонал из-под кляпа. Если бы мистер Фогг и Ауда знали о том, что сейчас происходит, они могли бы предпринять попытку к бегству. Им, возможно, удалось бы выбраться, пока у двери оставался всего один человек.

19

Ауда находилась у себя в комнате и размышляла о том, решится ли Филеас Фогг сделать ей предложение.

Если ее вызовут на новое задание, она может больше не увидеть его. Если он не попросит ее руки в ближайшее время, то другого случая ему, возможно, не представится, даже если у него возникнет такое желание. Вероятно, он медлил из-за того, что она была парсианкой. Однако Ауда вполне могла сойти за европейку, а их дети походили бы на европейцев еще больше, чем она.

Впрочем, Ауда сомневалась, что молчание Фогга связано с ее восточным происхождением. Какое Фоггу дело до мнения остальных? Нет, сложность заключалась в его неспособности выразить свои самые глубокие чувства. Вследствие невероятного самообладания, он с трудом мог проявлять свои истинные желания.

Фогг у себя в комнате думал о том, чтобы предложить руку и сердце Ауде. Но какую жизнь он мог ей обеспечить? Это правда, что с появлением детей она больше не смогла бы участвовать в миссиях. Однако это не принесло бы ей душевного спокойствия. Ведь он будет уезжать надолго, часто подвергаться риску, в том числе, и смертельному. Более того, если капеллеане выяснят, где она живет, они убьют ее, а, возможно, и ее детей.

Как раз в этот момент Фогг и Ауда услышали крик Паспарту.

Фогг выбежал в коридор с револьвером в руке. Спустя несколько секунд из своей комнаты вышла Ауда. В руке она держала шестизарядный кольт.

Фогг жестом велел ей идти в другой конец коридора, чтобы она могла взять на прицел каждого, кто попытается подняться по лестнице для слуг. Сам он поспешил к большой центральной лестнице. Пока он бежал, до него донесся громкий топот. Он оказался на лестничной площадке как раз вовремя – трое мужчин уже поднимались на второй этаж, у всех было оружие, которое Фогг опознал как духовые пистолеты. Он также узнал этих двоих. Один был его соседом – беспутным баронетом сэром Гектором Осбалдистоуном. Другой – Немо. Тот сорвал с глаз маску, закрывавшую ему половину обзора, а также накладной нос и фальшивые усы.

Фогг и Немо выстрелили почти одновременно, но оба промахнулись. Трое на лестнице отступили назад.

За спиной Фогга прогремел выстрел. Он обернулся и увидел дым, клубящийся вокруг револьвера Ауды. Сама Ауда попятилась, пока не уперлась спиной в стену. Она выронила оружие и стала сползать вниз, зажимая ладонью правое плечо. Кровь просачивалась между пальцами ее левой руки.

С криком «Ауда, Ауда!» Фогг побежал к ней по коридору. Ауда была бледна, взгляд – затуманен, она с трудом прошептала:

– Пуля только задела меня.

Фогг убрал ее руку и увидел, что пуля не только поцарапала кожу. Скользнув по ее груди с правой стороны, она вонзилась в тело прямо под ключицей. Судя по всему, пуля прошла навылет, не задев лопаточной кости, но он не мог сказать наверняка. Ауда истекла кровью из обеих ран, и вскоре это могло привести к глубокому шоку или даже смерти, если он не остановит кровотечение.

Но если бы Фогг занялся ею, враги беспрепятственно поднялись бы по лестнице.

Ауда больше не могла находиться на своем посту, а Фогг был не в силах оборонять обе позиции одновременно. Оставался только один выход.

Фогг поднял ее на руки и понес по коридору в свою комнату. Кровь, стекая, оставляла следы на полу. Но и с этим он ничего не мог поделать.

Оказавшись у себя в комнате, он положил Ауду на кровать и запер дверь. Фогг достал салфетки и бинты из домашней аптечки в ванной и с лихорадочной поспешностью начал перевязку. От его былой невозмутимости не осталось и следа.

Ауда смотрела на него и что-то бормотала. Он сказал ей: «Тсс, дорогая!» и слегка коснулся пальцем ее губ. Несколькими минутами спустя он закончил перевязывать раны. Ее щеки, кажется снова немного порозовели, хотя Фогг не был уверен, что в ту минуту надежда не застила ему глаза. Он начал двигать к двери тяжелый комод, когда услышал, как хлопнула дверь в коридоре. Капеллеане были уже на этаже, и хотя кровавый след явно указывал о местонахождении Фогга, враги решили обыскать и остальные комнаты.

Дверная ручка повернулась. Фогг выстрелил из своего револьвера чуть повыше ее. Если он и попал в кого-то, то никаких криков не послышалось.

Через мгновение до него донесся голос Немо:

– Фогг, вы в ловушке. В саду – человек с винтовкой. Он без труда подстрелит вас, как только вы просто попытаетесь подойти к окну. Это лучший стрелок востока, а, возможно, и запада. Мы захватили француза и его исказитель и можем ворваться сюда в любой момент.

– Не без потерь, – спокойно ответил Фогг.

Немо сказал что-то, но Фогг не сумел разобрать, что именно. Послышались тяжелые шаги, Немо ушел. Фогг подвинул комод к двери, но решил установить его в паре футов от нее и поместить зажженные масляные лампы на комод и на пол около него. Если они в самом деле попытаются взять комнату штурмом, он выстрелит в обе лампы. Парафиновое масло (американцы называли его керосином), вспыхнув, создаст непреодолимый барьер, а небольшая его часть может выплеснуться на врагов и поджечь их. Опасность этого плана заключалась в том, что им с Аудой необходимо будет выбраться из комнаты, иначе они сгорят заживо. Ауда, скорее всего, не сможет самостоятельно осуществить побег, а значит, ему придется сделать из простыней веревки и спустить ее вниз. И они оба станут легкой мишенью для притаившегося в саду стрелка.

На этот случай у него также был продуман план действий. Фогг собирался выбросить последнюю лампу в окно, надеясь, что устроенный ею пожар осветит сад в достаточной степени, чтобы увидеть стрелка. Кроме того, огонь мог привлечь внимание соседей, живущих позади его дома, поднимется шум, и это может спугнуть капеллеан. Разумеется, у него была возможность прямо в тот момент выстрелить в окно, чтобы всполошить соседей. Но Фогг слышал, как проехали пожарные фургоны и как прогремел взрыв, и догадался, что это было уловкой, которая должна была на время отвлечь соседей.

Фогг установил на подоконник третью, пока еще не зажженную лампу, украдкой взглянул между занавесками и тут же отвернулся. Небо заволокло тучами, и сад окутывала непроницаемая тьма. Если бы выпал снег, он смог бы лучше рассмотреть, что происходило в саду.

Выключив газовый рожок, Фогг дал Ауде немного бренди и приподнял ее голову, чтобы она выпила его. Сквозь бинты проступило немного крови, однако, судя по всему, ему удалось остановить кровотечение.

– Вы все слышали? – шепотом спросил он.

– Да, – ответила она.

– У него не так много времени, чтобы осуществить задуманное, – сказал Фогг. – И соседи наверняка скоро вернутся. По крайней мере, некоторые слуги – они не захотят навлекать на себя недовольство хозяев и оставаться на пожаре слишком долго. Лидер непременно ответит на мою телеграмму. Возможно, за домом уже ведут наблюдение наши люди.

– Я верю, что с вами мы все преодолеем, – слабым голосом ответила Ауда.

– Так или иначе, – сказал мистер Фогг.

– Я не ослышалась, вы в самом деле назвали меня «дорогой Аудой»?

– Вы не ослышались, – признался он.

– Не означает ли это…

– Означает.

Легкая улыбка тронула ее губы, а взгляд прояснился.

– Я ждала, когда вы, наконец, скажете это, – проговорила она. – А потом…

– А потом?..

– А потом поцелуете меня.

Фогг наклонился к ней и нежно поцеловал ее. Выпрямившись, он сказал:

– Несмотря на охватившую меня страсть, я не смею оказывать на вас давление, Ауда, ведь в данный момент вы нуждаетесь исключительно в заботе и покое. Но согласны ли вы выйти за меня замуж?

– Если бы здесь был священник, я бы вышла за вас сию минуту, – ответила она.

Между тем Паспарту не сводил глаз с Немо и Ванделера, которые наблюдали за разворачивающейся на улице сценой. Судя по их комментариям, сдобренным изрядной порцией ругательств, печальное происшествие, случившееся с полковником, привлекло внимание многих людей, вернувшихся после созерцания захватывающего зрелища. Из восклицаний Ванделера стало ясно, что первым к полковнику подбежал уличный мальчишка – грязный оборванец.

– Он ему не помогает! – сказал Ванделер. – Он его грабит!

– Что? – спросил Немо, еще немного отодвигая штору.

– Он забирает исказитель! – ответил Ванделер. – Он убегает с кошельком и часами!

Ванделер повернулся к своему начальнику, чтобы получить дальнейшие приказания, но понял, что тот был не в состоянии их дать. Немо била сильная дрожь.

– Господи, да вы же не можете нами командовать! – Он начал открывать дверь, но Немо невероятным усилием воли унял дрожь. Он ринулся вперед и ударил Ванделера по затылку стволом своего духового пистолета. Ванделер упал. Немо закрыл дверь.

Хотя дрожь прекратилась, Немо по-прежнему нетвердо держался на ногах. И пока он осыпал Ванделера упреками, он еще сильнее напомнил Паспарту плюющуюся ядом гигантскую змею.

– Думаете, что сможете поймать этого оборванца? Что, по-вашему, случится после того, как вы выбежите из дома, в котором сейчас якобы никто не живет? И вы считаете, что я не в состоянии вами командовать?

Ванделер ничего не ответил. Немо сильно ударил его ногой по ребрам и прорычал:

– Вставайте!

Ванделер застонал, но не предпринял попыток подняться.

Немо прижал ладони к двери и на мгновение прислонился к ней, а затем отпрянул. Он больше не раскачивался. Немо стал оборачиваться, и самообладание, которое, казалось, вернулось к нему, вновь улетучилось.

Паспарту с ловкостью опытного акробата вскочил на ноги, несмотря на связанные лодыжки. Он начал перемещаться по комнате маленькими прыжками. Все издаваемые им звуки тонули в криках двух капеллеан. Когда Паспарту увидел, что Немо устремился к нему, он присел пониже, высоко подпрыгнул в воздух и ударил Немо обеими ногами.

Удар его каблуков пришелся Немо по скуле. Тот отлетел к двери и рухнул на пол. Паспарту тяжело упал на спину, ощутив боль в связанных за спиной руках. От удара у него вышибло воздух из легких. Мгновение он корчился от боли. Ванделер снова застонал и перевернулся на бок. Немо сидел, привалившись к двери и опустив голову на грудь. Казалось, он был без сознания.

Паспарту восстановил дыхание и резким рывком поднялся на колени. Еще один такой рывок – и он вскочил на ноги.

Ванделер с трудом встал на четвереньки. Он затряс головой, от чего, вероятно, испытал боль в поврежденной шее, так как сразу же застонал.

С легким щелчком француз вывернул себе руки. Он поднял их над головой, а затем опустил перед собой. Если бы Немо мог наблюдать за ним, то понял бы, как трем эриданеанам удалось освободиться от пут в каюте «Генерала Гранта».

Как раз в этот момент кто-то начал колотить по входной двери, и Паспарту услышал крики в одной из комнат в глубине дома.

Паспарту тщетно шарил в карманах Немо, пытаясь отыскать нож. Стук в дверь стал громче, и теперь Паспарту узнал голос Морана – капитан направлялся в прихожую со стороны черного хода. Он спрашивал, почему, черт побери, никто не принес ему обещанного горячего кофе и бренди? И плевать, что он должен стоять на посту. У него так замерзли руки, что он даже не мог толком держать свое духовое ружье.

Паспарту вытащил нож из сапога Немо и разрезал веревки у себя на лодыжках. Шаги Морана звучали все громче. Еще немного, и он уже вошел бы в прихожую.

Ванделер поднялся и бросился на француза. Паспарту развернулся и полоснул ножом ему по левой щеке. Ванделер закричал и отшатнулся, закрывая рукой рану. Кровь просачивалась у него между пальцев и стекала по шее.

С ножом в руках Паспарту пробежал через прихожую и помчался вверх по лестнице. До конца первого пролета оставалось каких-нибудь шесть ступенек, когда он услышал крики у себя за спиной, доносившиеся снизу. Он быстро преодолел оставшиеся ступени и юркнул вперед. Проскользнув по полу, замер, перекатился и увидел отверстие в потолке над лестницей, куда угодила пуля капитана. Вскочив, Паспарту помчался по коридору, в конце которого находилась лестница для слуг. Если ему удастся добраться до нее и спуститься вниз, он сможет выбраться из дома. Но бежать было еще далеко, а Моран следовал за ним по пятам, и если он выстрелит, пока они оба находятся в коридоре, то, скорее всего, уже не промахнется.

Набравшись храбрости, Паспарту оглянулся. Капитан замер в нескольких шагах от конца коридора и положил ружье себе на плечо.

Паспарту так резко бросился в сторону, что, ударившись о дверь, отскочил от нее. Дверь напротив оказалась открыта – такую возможность нельзя было упускать. Он боком влетел в комнату, его ноги подкосились, и он упал, но тут же вскочил и запер дверь. Зажав рукоятку ножа зубами, Паспарту перерезал веревки на запястьях. Дверная ручка загремела; дверь трещала, когда Моран тщетно бился об нее всем телом, пытаясь вышибить. Паспарту перерезал последнюю нить и освободил руки.

В коридоре раздался голос Морана; кто-то закричал ему в ответ. Похоже, Моран велел сторожить дверь, а сам собирался вернуться в сад. Паспарту быстро раздвинул занавески и открыл окно. Он мог спрыгнуть со второго этажа и пробежать через сад. Но Моран действовал так же стремительно, как и он. И пока Паспарту будет перелезать через забор в восемь футов высотой, у полковника останется масса времени хорошенько прицелиться. Нет, этот вариант необходимо было сразу исключить.

Паспарту произнес несколько французских ругательств. Он надеялся войти в ту дверь, от которой оттолкнулся, и добраться до окна, выходившего на улицу. Оттуда можно было обратиться к людям на улице или выбраться через него. Однако теперь он оказался заперт, как и Фогг с Аудой.

Немо постепенно приходил в себя. Никто не знал, когда с ним случится следующий приступ и случится ли вообще. Мы можем предположить, что его челюсть, голова и бок сильно болели, и он сорвал гнев на своих помощниках, грозя им страшным наказанием. Затем Немо обратил внимание на стук в дверь и слегка приоткрыл ее. В свете газовых фонарей неподалеку он увидел Фикса в форме курьера.

Позади него двое мужчин несли на носилках неподвижно тело полковника. Перед ними шел человек с кожаной сумкой. Без сомнения, это был доктор Кейбер, живший неподалеку от Фогга. Он велел отнести полковника к нему в дом и дождаться прибытия скорой помощи.

– Убирайся! – сказал Немо через приоткрытую дверь. – Убирайся, дурак! Ситуация изменилась!

– Что? – спросил Фикс, после чего, запинаясь, добавил: – Но вы должны прочитать телеграмму!

Немо видел, что все люди в толпе смотрят на то, как уносят полковника. Он открыл дверь, протянул руку, схватил Фикса за воротник и втащил в дом. Захлопнув дверь Немо сказал:

– А должен ли я это делать?

– Да, – ответил Фикс, с любопытством осматриваясь по сторонам, насколько это было возможно в тусклом свете одинокого газового рожка. – Что произошло?

– Не обращай внимания, – ответил Немо и вырвал конверт из рук Фикса. Он был открыт, очевидно, Фикс уже ознакомился с содержанием.

– Сэр, как вы мне и велели, – начал Фикс, – я задержал настоящего курьера и сообщил ему, что являюсь детективом. Я приказал отдать мне телеграмму, так как она была уликой в криминальном расследовании. Вручил ему шиллинг, чтобы отблагодарить за сотрудничество, затем прочитал телеграмму и со всех ног бросился сюда.

– Замолчи! – сказал Немо. Он подошел к газовому рожку и прочитал телеграмму: первый раз про себя, второй – вслух. Было видно, что оба раза ему не понравилось то, что он прочитал:

ОСВОБОДИТЕ ВСЕХ ТРОИХ ЦЕЛЫМИ И НЕВРЕДИМЫМИ В 20:30, ТОГДА МЫ ОТПУСТИМ ВАС И НЕ ТРОНЕМ. МЫ ЗАХВАТИЛИ НЕССЕ I. СТАРЕЙШИНЫ БОЛЬШЕ НЕТ. ПОЗДРАВЛЯЕМ. ТЕПЕРЬ ВЫ ШЕФ. ПОДУМАЙТЕ О ПОСЛЕДСТВИЯХ. ГЛАВНЫЙ ЭРИД

Фикс спрятал руки в карманах, чтобы скрыть дрожь, и спросил:

– Что это значит?

– Это же очевидно, – с презрением бросил Немо. – Им удалось отыскать Нессе I после моего прибытия из-за шума, вызванного исказителем. Им потребовалось на это некоторое время, поэтому они не застали меня, когда явились туда. Они убили нашего лидера, последнего…

Он замолчал, раздумывая о том, как это повлияет на их моральный дух, когда станет известно о гибели последнего Старого капеллеанина. Но было уже поздно. Фикс все понял.

– Старейшина мертв! – воскликнул он, едва сдерживая рыдания.

– Возможно, – сказал Немо. – Знаешь, эриданеанин мог и солгать. Скорее всего, так и есть. Однако он не лжет насчет того, что ему известно о случившемся здесь. Итак, он дает нам время до половины девятого, чтобы предоставить им Фогга, француза и Деджибхой целыми и невредимыми. Если мы не сделаем этого, нас захватят, пускай это и привлечет внимание многих землян.

Фикс подошел к занавеске с таким видом, словно собирался выглянуть в окно.

– Стой! – скомандовал Немо. – Они где-то рядом.

На мгновение он задумался, осторожно потирая челюсть, которая уже начала опухать.

– Позови сюда Осбалдистоуна и Ванделера.

– А как же…

– Остальные? Они даже не догадаются, что остались без охраны. И не откроют дверь, так как боятся получить пулю в лоб. Пусть все знают, что ситуация изменилась. Морану можно рассказать позже; если они увидят, как он снова входит в дом, могут попытаться сбежать через окна. Поторопись!

Фикс поднялся наверх и тихонько отозвал Ванделера и Осбалдистоуна со своих постов. Пока они спускались вниз, Фикс шепотом рассказал им последние новости. Ванделер ничего не сказал. У баронета посерело лицо.

– Последний Старейшина мертв, – пробормотал он. – Что мы теперь будем делать?

– Немо говорит, что эриданеане могли солгать, – сказал Фикс. – И все же я сомневаюсь. Вероятно, они захватили Нессе I, иначе как им стало известно название нашего главного штаба? Но теперь самым главным у нас стал Немо.

Немо подтвердил все сказанное Фиксом.

– Однако не думайте, что эриданеане имеют перед нами преимущество из-за того, что их Старейшины еще, возможно, живы и способны ими руководить. Насколько нам известно, Старейшины эриданеан тоже умерли. Но даже если это и не так, что с того? Интеллект Старейшин не превосходит наш. Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что их чужеродность нам только мешала. Лишь истинный человек знает, как сражаться с людьми, и теперь у нас, у капеллеан, появился такой лидер – я. Теперь мы сможем вести войну так, как нам заблагорассудится, и будем ставить перед собой более реалистичные цели.

Фиксу было интересно, что Немо имел в виду под более реалистичными целями. Неужели он собирался отказаться от Великого плана и использовать расу исключительно для достижения своих личных интересов? Или, если не исключительно, то преимущественно?

– А как же обмен кровью? – спросил Осбалдистоун. – Больше не будет Крови со звезд, которую мы смешиваем с нашей на церемонии по случаю возмужания?

– И что с того? – ответил Немо, бросив на него злобный взгляд. – Кровь сама по себе ценности не имеет. Ее значение символично. Теперь на церемониях будет использоваться кровь нашего лидера-человека. Капеллеанизм – это идеал; его цель – завоевание Земли ради блага землян. Мы должны спасти землян от них самих.

– Но в нынешней ситуации у эриданеан есть шанс на победу!

– Это попахивает изменой, – сказал Немо. – Конец близок, это правда. Ни нас, ни наших врагов не осталось больше сотни с каждой стороны. Если не меньше. Однако у меня есть план. Мы проведем кампанию, которую Старейшины, в силу своей косности и недостатка интеллекта, просто не способны были придумать. Мы соберемся все вместе, призовем всех наших людей, разбросанных по земному шару, проведем реорганизацию и начнем охоту, которая не прекратится, пока не будет убит последний эриданеанин на этой земле. И…

– Всего по сто человек с каждой стороны! – сказал Фикс.

Немо посмотрел на него так, словно уже пожалел, что рассказал ему так много. Затем он произнес:

– Но довольно о будущем. Главное – настоящее. И в настоящем нам придется уступить. Этот раунд за нашим врагом. Но больше он не одержит ни одной победы.

Немо вытащил из кармана пальто часы Паспарту и открыл крышку с обратной стороны от циферблата.

– Мы отступим, но только после того, как Фогг и его сообщники будут уничтожены, – сказал он. – Затем мы используем исказитель, чтобы перебраться на Нессе II. Ванделер, принесите тесьму, чтобы… – Немо замолчал, удивленно раскрыв рот. Сначала он побледнел. Затем – покраснел. – Это не часы француза! – воскликнул Немо. – Здесь нет регулирующих устройств! Эти часы – самые обыкновенные часы!

Фикс лишился дара речи.

– Что это значит? – спросил Ванделер.

– Эти свиньи обманули нас, вот что это значит! – ответил Немо. – Это все Фогг! Наверняка он забрал исказитель и дал французу обычные часы, чтобы мы думали, будто он… он… Фогг… часы с исказителем у него!

– Тогда мы в ловушке! – сказал Фикс. – Нам не удастся выбраться.

– Нет, не бывать этому! – воскликнул Немо. – Мы заберем его у Фогга!

– Сэр, – сказал Фикс, – почему бы нам не принять их условия и просто тихо уйти?

Наполовину оглушенный Фикс распростерся на полу. Он попытался подняться, но, увидев, что Немо собирается снова ударить его, решил не двигаться.

– Ты думаешь, они станут держать слово? А мы бы стали, на их месте?

Немо отвернулся, и Фикс решил, что теперь он может встать. Ему было страшно говорить, но он считал, что должен. От этого зависело их спасение.

– Сэр, – начал он, – если Фогг даст нам слово, мы будет в безопасности. Он всегда держит свое слово.

Немо резко развернулся к нему.

– Что, ты доверяешь слову эриданеанина?

– Эриданеанина или нет, но Фогг не предаст нас, ведь в таком случае он предаст самого себя, – заверил его Фикс. – Я хорошо знаю этого человека.

– Возможно, ты знаешь его слишком хорошо, – сказал Немо. – Возможно, он толкнул тебя на путь предательства?

– Я тоже так считаю, – поддержал его Ванделер.

Фикс дрожал, но все же ответил:

– Ничего подобного. Но я знаю, что Фогг, кем бы он на самом деле ни был, настоящий человек. Он не нарушит клятву, даже ту, которую даст нам.

– Даже ту, которую даст нам! – повторил Немо. – Что ты хочешь этим сказать? – Он ударил часы о камин с такой силой, что из них вылет механизм. – Фикс, я давно уже сомневался на твой счет. Есть только один способ убедить меня, что ты не предатель; только один способ избежать смерти предателя.

– Слушаю, сэр, – сказал Фикс, стараясь, чтобы его лицо не начало дергаться.

– Мы должны достать тот исказитель и как можно быстрее. Сейчас не время деликатничать. Мы должны взять штурмом комнату Фогга. И ты поведешь нас туда.

«Значит, я умру», – подумал Фикс.

Фогг не промахнется и пристрелит первого, кто ворвется к нему. Фикса принесут в жертву, и Немо станет, в своем роде, его палачом. А почему? Потому что Немо считает Фикса предателем.

– Ну, Фикс? – спросил Немо.

– Если в этом есть необходимость, – ответил Фикс.

– В этом есть необходимость.

– Вы позаботитесь о моей семье? – спросил Фикс.

– О семье предателя?.. – сказал Ванделер, но Немо прервал его:

– Тихо!

– Я не предатель, – сказал Фикс.

Голос Немо смягчился.

– Ванделер слишком вспыльчив. Мы все обеспокоены, но сейчас не время паниковать. Да, Фикс, я обещаю, что если с тобой что-то случится, твоей семье не придется страдать.

«Что он имел в виду под этим? – подумал Фикс. – Что их убьют быстро?»

– Сначала разберемся с французиком, – сказал Немо. – Сэр Гектор, возвращайтесь на ваш пост у двери Фогга. Он вряд ли услышит, как мы нападаем на французика, но если услышит, то может решить, что около его двери почти никого не осталось и предпримет попытку бежать. Встаньте сбоку от двери и прижмитесь к стене. И когда он выскочит, вы сможете выстрелить в него первым.

Осбалдистоун ушел.

– Ванделер, – продолжал Немо, – у вас есть шанс отомстить французу. Вы будете руководить этим нападением.

– Замечательно! – воскликнул Ванделер. – Но я хочу порезать ему лицо, прежде чем он умрет.

– У нас нет на это времени, – возразил Немо. – Его нужно убить быстро и как можно тише. Затем, невзирая на возможные потери, мы должны пробраться в комнату Фогга и покончить с ним. Кровавые следы на полу указывают на то, что женщина тяжело ранена. Она либо погибла, либо слишком слаба, чтобы помочь Фоггу. Это даже к лучшему, так как мы сможем легко пристрелить ее. Фогга нужно убить сразу же, иначе, он может вскрыть исказитель, подорвать себя, а возможно, и нас вместе с ним. Это будет конец. Не думаю, что он на это решится, если только в самом крайнем случае, но мы должны сделать так, чтобы он не успел прибегнуть к этой крайней мере.

Думаю, он забаррикадировал дверь мебелью. Придется снять дверь с петель. По моему сигналу, Ванделер выстрелит в дверной замок. Мы с Осбалдистоуном снимем дверь. Ты, Фикс, отойдешь подальше в коридор, хорошенько разбежишься и перепрыгнешь через заграждение у двери. Свет в комнате Фогга погашен, и мы заранее погасим свет в коридоре, чтобы наши глаза привыкли к темноте. К тому же, это не позволит Фоггу разглядеть нас. Фикс, как только ты переберешься через заграждение, выстрелишь один раз, чтобы вызвать его огонь на себя. И подумай, как тебе получше приземлиться. Мы увидим вспышку от выстрела его револьвера и поймем, куда нам стрелять.

Фикс понимал, что ему не удастся перепрыгнуть через преграду из мебели одним прыжком. А если Фогг забаррикадировал дверь почти до потолка, он беспомощно повиснет на заграждении и станет отличной мишенью. Конечно, Немо и Ванделер смогут выстрелить в Фогга, как только заметят вспышки от его выстрелов. Но Фикс ничего этого не увидит. Он будет уже мертв. И ради чего? Ради человека, который использовал его не для достижения высоких идеалов капеллеан, а в своих личных интересах.

Однако он ничего не сказал. Слова здесь были бесполезны. Он достал из кармана свой револьвер «Уэбли» и последовал за Немо к двери, за которой притаился Паспарту. Немо своим духовым пистолетом прострелил замок. Фикс открыл дверь, а Ванделер ворвался внутрь с духовым пистолетом в одной руке и ножом в другой. В комнате было темно, но Фикс принес с собой керосиновую лампу, которая осветила помещение достаточно, чтобы они смогли убедиться – француза там не было. И он не прятался ни в уборной, ни в шкафу, ни под кроватью, ни за занавесками. Окно оставалось закрытым изнутри.

– Вы же говорили, что он не посмеет открыть дверь и выглянуть в коридор! – сказал Ванделер.

– А он еще глупее, чем я думал, – сказал Немо. – Я переоценил его умственные способности. Фикс, спустись вниз и проверь, не выбрался ли он на улицу. Он мог воспользоваться лестницей для слуг, пока мы поднимались по главной лестнице!

– Слушаюсь, сэр, – сказал Фикс, – но только я так не думаю.

Он повернулся и уже собрался убегать, однако Немо окликнул его.

– Что ты хотел этим сказать?

– Он бы не бросил Фогга и женщину, – ответил Фикс.

– Ты ведь хорошо изучил этих эриданеан, не так ли? – медленно проговорил Немо. – Что ж, все равно спустись вниз и проверь. Отчитаешься мне на третьем этаже.

Фикс вернулся через несколько минут и обнаружил, что Немо и Ванделер пытались привести в чувство оглушенного Осбалдистоуна. Дверь в комнату Фогга оказалась открытой.

– Ты был прав, Фикс, – сказала Немо. – Он поднялся сюда, ударил Осбалдистоуна по затылку, а потом все трое ушли… куда-то. Но спуститься вниз они не могли. Я поднимался по главной лестнице, а Ванделер – по другой. Осбалдистоун пришел сюда совсем недавно, значит, у них не было времени далеко уйти. Не думаю, что они остались на этом этаже. Скорее всего, поднялись еще выше. Впрочем, Фогг очень хитер, возможно, он в одной из комнат на этом этаже.

«Ну и дела!» – подумал Фикс. Возможно, Немо и обладал выдающимся умом, был гениальным математиком и инженером, но когда речь шла о ситуациях, требующих молниеносных решений, а не сложных логических умозаключений, у него это выходило не слишком хорошо. К тому же он был слишком самонадеян и эгоистичен. Он недооценивал всех остальных. Возможно, это станет для него уроком, и он будет использовать свой гениальный разум с большей пользой для дела. Но почему Фикс переживал так за него? Немо считал Фикса предателем и хотел, чтобы Фикс умер. Впрочем, он в самом деле был предателем, ведь мысли у него точно были предательскими.

Немо одной рукой поднял Осбалдистоуна и оттащил его обмякшее тело на лестничную площадку. Когда он бросил его, баронет застонал, но в чувства не пришел.

– Фикс, – сказал Немо, – сложишь мебель, занавески, все, что может легко воспламениться у лестницы для слуг. Ванделер, сделаете то же самое на главной лестнице. Когда закончите, пропитайте все парафиновым маслом. Мы подожжем дом вместе с Фоггом, французом, женщиной и исказителем. На пожар сбежится много народа, и мы растворимся в толпе. Встретимся в Нессе III. – Он посмотрел на часы. – Пятнадцать минут девятого. У Фогга еще полчаса, чтобы добраться до Реформ-клуба. Он проиграет пари, так как еще раньше окажется в аду.

Фикс вздрогнул, представив себе Фогга, Паспарту и прекрасную нежную Ауду кричащими среди пламени.

Им понадобилось десять минут, чтобы вытащить из комнаты деревянные столы и стулья, занавески, постельные покрывала, пуховые подушки и сложить все это на лестничных площадках. Ванделер и Немо принесли лампы, однако Немо счел, что масла в них оказалось недостаточно.

– Мы зажжем газовые рожки, – сказал он, – но я хочу, чтобы пожар был достаточно сильным и не позволил бы этим троим перебраться через горящую мебель. Фикс, ступай в подвал и выясни, нет ли там канистр с маслом. На обратном пути сообщи капитану, что мы уходим. Потом скажи ему, пусть возвращается на свой пост и ждет, пока мы не решим уходить, а после этого перелезает через забор. Удостоверься, что у него есть лестница или еще какое-нибудь средство, чтобы выбраться, так как через объятый пожаром дом идти будет опасно. Рожки мы зажжем только перед самым уходом, однако вероятность взрыва высока. Ты все понял?

– Да, сэр, – ответил Фикс и поспешил выполнять распоряжение.

Он спустился в глухой и мрачный подвал, который, однако, был не таким глухим и мрачным, как его мысли. Через несколько минут Фикс поднялся с двумя большими канистрами масла. Вдоль стены в подвале стояло несколько лестниц стремянок, которые могли бы пригодиться Морану. В прихожей он поставил канистры на пол, подошел к серванту и налил себе полстакана бренди. А затем стал жадно пить, пока не закашлялся. Слезы катились у него по щекам, Фикс поставил стакан на место. Теперь он больше не дрожал так сильно, а кровь прилила к лицу. Он направился к двери черного хода и, приоткрыв ее, выглянул во тьму. В сумраке чернел силуэт Морана, сидевшего на корточках около огромной каменной вазы. Фикс распахнул дверь и сказал:

– Капитан, скорее, идите сюда! У меня для вас сообщение.

Немо снова посмотрел на часы. Совсем скоро джентльмены из Реформ-клуба и большая толпа народа на улице заметят пожар и начнут выяснять, чей дом горит.

Услышав шаги на лестнице, он обернулся. Через несколько секунд Фикс перебрался через разложенный на лестнице костер, держа по большой канистре в каждой руке.

– Поставь одну здесь, а вторую отнеси Ванделеру, – скомандовал Немо. – Сначала мы разожжем его костер.

Фикс поставил один из контейнеров и направился к Немо. Тот стоял к нему спиной и наблюдал за Ванделером, который укладывал на будущий костер скомканные занавески. Фикс вытащил из кармана своего сюртука револьвер. Он держал его за ствол.

Фогг, Ауда и Паспарту собрались у окна в гостиной на четвертом этаже. Внизу газовые фонари освещали почти пустынную улицу. На противоположной ее стороне у фонаря на углу стояли и о чем-то беседовали четверо джентльменов.

– Наверняка это люди Немо. Их поставили там, чтобы перехватить нас, если мы попытаемся убежать, – сказал Фогг. – Отсюда невозможно выбраться. Как только они заметят, что мы спускаемся по веревке из простыней, сразу бросятся сюда. Мы должны как можно быстрее оказаться внизу и сразу начать стрелять.

Ауда, сидевшая в кресле, сказала:

– Я все еще думаю, что могу остаться здесь. У меня действует только одна рука и не хватит сил, чтобы удержаться на веревке.

– Ерунда, моя дорогая, – сказал Фогг. – Я же говорил вам, что мы спустимся вместе, и я буду поддерживать вас одной рукой. Перчатки спасут наши руки от повреждения.

– Но…

Ауда осеклась. Из глубины коридора послышался голос Фикса.

– Мистер Фогг! Поверьте, это не ловушка! Я обезвредил Немо и остальных! Я не позволю вам сгореть заживо! Пожалуйста, поверьте мне, мистер Фогг! И выходите поскорее!

– Это может быть хитростью, чтобы выяснить, где мы находимся, – сказал Фогг.

– Мистер Фогг! Немо сказал, что я могу оказаться предателем, я уверен, что он хотел убить меня. И одному Богу известно, что он собирался сделать с моей семье. Пожалуйста, поверьте мне. У меня револьвер, но я убрал его в карман и поднял вверх руки. Можете сами посмотреть. Только поспешите!

– Возможно, он говорит правду. Нельзя сказать, что для меня это стало полной неожиданностью, – сказал Фогг. Он подошел к двери, отпер ее и слегка приоткрыл. Фикс медленно шел по коридору, подняв вверх руки.

Фогг открыл дверь чуть шире, высунул дуло своего револьвера и сказал:

– Входите, мистер Фикс.

Фикс вошел. Фогг закрыл за ним дверь и спросил:

– Где ваши коллеги?

– Они без сознания, возможно, мертвы, – ответил Фикс. – Я позвал Морана в дом и ударил его по голове рукояткой револьвера. Затем поднялся наверх и оглушил Немо, пока он стоял ко мне спиной. Осбалдистоун был все еще без сознания. Я заставил Ванделера встать лицом к стене и тоже ударил его по голове.

– И вы сделали это по причинам, которые только что озвучили?

– Да. Но теперь вам придется защищать меня и мою семью. Вы ведь сделаете это?

– Считайте, что мы обо всем договорились, – ответил Фогг.

Фикс вышел первым, так как Фогг хотел убедиться, что это не ловушка. Они спустились на этаж ниже. Трое капеллеан по-прежнему лежали без сознания.

– Вы их убьете? – спросил Фикс.

– Вы хотите, чтобы я это сделал, мистер Фикс? – ответил Фогг.

– Нет. Мне они не нравятся, и Немо убил бы меня без всякой жалости, – ответил Фикс. – Но чтобы хладнокровно прикончить их…

Фогг ничего не ответил. Он обыскал Немо и через несколько секунд вытащил у него из кармана маленький плоский кожаный футляр, откуда извлек продолговатой формы листы бумаги, покрытый записями и чертежами, которые подробно можно было рассмотреть только под увеличительным стеклом.

– Я надеялся, что они будут у него, – сказал Фогг.

– Что это? – спросила Ауда.

– Чертежи исказителя. Но как Немо удалось забрать их с тела Хеда?

– Хед прятал их в стеклянном глазе, – ответил Фикс. – Немо вытащил его, когда помогал вам сбросить тело Хеда за борт.

– Я должен был приоткрыть веки Хеда и проверить его глаза, – сказал Фогг. – Но где Хед раздобыл эти чертежи?

– Один эриданеанин из Америки изобрел способ, как изготовить исказитель, – ответил Фикс. – Хеду стало каким-то образом об этом известно, он убил его, сжег лабораторию и бежал вместе с чертежами и исказителем, который сделал американец. Ваш лидер, вероятно, сразу об этом узнал, поэтому Хед сел на «Марию Селесту», так как эриданеане стали бы его искать на пассажирских пароходах.

Фогг убрал чертежи в карман, посмотрел на часы Паспарту и спросил:

– А те люди на улицы?

– Либо праздношатающиеся, либо эриданеане, ожидающие, когда Немо сдастся им. – Он рассказал Фоггу о телеграмме от лидера эриданеан.

Фогг снова посмотрел на часы и сказал:

– Пойдемте.

– Куда? – спросила Ауда.

– В Реформ-клуб. У нас ровно десять минут, чтобы добраться туда и выиграть пари.

Верн пишет, что Паспарту схватил Фогга за воротник, потащил за собой, усадил в кэб, и они помчались на бешеной скорости, раздавив двух собак и зацепив пять экипажей. Все это было правдой, за исключением того, что Фогга за воротник никто не тащил. Ауда и Фикс следовали в другой экипаже, который ехал медленнее. Из-за ран Ауде была противопоказана тряская езда, к тому же она задержалась, чтобы сообщить джентльменам на углу улицы, которые в самом деле оказались эриданеанами, что им ничего больше не угрожало и Фикс был теперь на их стороне. А еще она сказала, что они могут забрать находившихся в доме капеллеан.

Те поспешили в дом, но, увы, явились слишком поздно, чтобы схватить Ванделера, Морана и Немо. Те уже пришли в себя и бежали, бросив сэра Гектора. Когда эриданеане вошли через парадный вход, троица как раз перебиралась через забор в саду. Осбалдистоуна вынесли, словно пьяного, и погрузили в кэб. Что с ним стало дальше, никто не знает.

Как всем известно, Филеас появился в клубе за три секунды до того, как истекло назначенное время. Он получил двадцать тысяч фунтов, хотя потратил девятнадцать тысяч за время путешествия. Последней тратой стали сто фунтов кэбмену, домчавшему его до Реформ-клуба. Оставшуюся тысячу фунтов он разделил между Фиксом и Паспарту. Через два дня Фогг и Ауда поженились, и Верн заканчивает повествование на этой радостной ноте.

Но о чем Верн не рассказал в своем романе? Другой дневник Фогга заканчивается тем днем, когда он предложил Ауде стать его женой. Еще каких-либо литературных источников по данной теме обнаружено не было, поэтому нам приходится восстанавливать заключительную часть. К счастью, мы не обделены умом, и у нас есть письменные свидетельства других авторов о людях, с которыми встречался Фогг, и это позволяет достаточно правдоподобно восстановить дальнейшие события.

После того, как Немо отошел от дел, эриданеане и капеллеане при посредничестве Фикса, скорее всего, заключили перемирие, возможно, даже стали союзниками. Многие представители обеих рас, как и Фикс, не видели больше смысла продолжать эту тайную и кровавую войну, которая могла закончиться только истреблением одной из сторон и почти полным истреблением другой. Кроме того, жизнь обычных землян полна трудностей даже без тех рисков, которые накладывала причастность к расам капеллеан или эриданеан.

Моран, как нам известно из рассказов небезызвестного доктора Джона Уотсона, уехал в Индию, где пробыл еще несколько лет. Вернувшись уже в качестве полковника, он снова воссоединился со своим лидером в Лондоне.

Этот лидер, которого Уотсон называет профессором Джеймсом Мориарти, судя по всему, несколько лет воздерживался от преступной деятельности. Возможно, тяжелое потрясение, связанное с тем, что Фоггу удалось переиграть его, а также потеря положения руководителей капеллеан ускорили течение его болезни.

Какое-то время Немо работал преподавателем, однако, основательно поправив здоровье, он взялся за дело. Создал обширную преступную группировку, но долгое время успешно скрывал свою роль в ее деятельности. В конце концов его постигла неудача, закончившаяся падением в водопад рядом с маленькой швейцарской деревушкой Майринген. Было нечто символическое и поэтическое в том, что человек, начавший свою карьеру в воде, в ней же ее и закончил.

Брат Немо, полковник, получил такие тяжелые увечья после инцидента со взбесившейся лошадью, что был вынужден выйти в отставку. Но впоследствии он вернулся к злодейской деятельности, пускай и не в качестве помощника своего брата. О нем кратко упоминается в сборнике Роберта Льюиса Стивенсона «Новые арабские ночи».

Ванделер играет в этой книге куда более важную роль.

Фогг удалился в свое поместье в Дербишире, где пропадал в своей лаборатории и занимался воспитанием многочисленных детей, которые были мужественными, как он, и прекрасными, как их мать.

Фикс продолжил работу детектива, хотя отныне у него был только один господин, точнее, одна госпожа – Ее Величество.

Паспарту стал управляющим в поместье Фогга и женился на местной девушке.

А что же Великий план?

Судя по тому, в каком положении находится в данный момент мир, можно прийти к выводу, что его так и не удалось осуществить.

А что стало с исказителями?

Неужели эриданеане и капеллеане решили выбросить в океан оставшиеся устройства вместе с их чертежами? Или их похитил какой-то алчный человек? То, что мы больше не слышали о девяти ударах невидимого колокола, ничего не значит. Не исключено, что кто-то, возможно, даже Фогг, изобрел способ гасить или даже полностью подавлять этот шум. В таком случае, это позволило бы объяснить множество таинственных и, казалось бы, совершенное невероятных исчезновений людей и предметов по всему миру.

Но что бы ни случилось с исказителями, главное, что Фогг, Ауда, Паспарту и Фикс жили долго и счастливо. Возможно, они до сих пор живы, как знать?

Не исключено, что спустя сто лет Фогг решит рассказать, как все было на самом деле.

И спешу заверить вас, что совпадение инициалов Филеаса Фогга и редактора данного сочинения не больше, чем совпадение.

Приложение[13]. Подводный маневр, или доказать невероятное. Автор – Г. У. Старр

Роман, являющийся на самом деле автобиографией, биографией или описанием реальных событий, но замаскированный под художественную литературу – довольно распространенное явление. Мы видели это в работах Томаса Вульфа, Диккенса, Уотсона и ряда других писателей; и, возможно, мы обнаружим это также в двух книгах, которые читали еще в детстве: «Двадцать тысяч лье под водой» и «Таинственный остров» Жюля Верна. Популярная трактовка наиболее интересного персонажа этой саги, выступающего под псевдонимом «Капитан Немо», представляет нам его как индийского принца, разочаровавшегося и ожесточившегося идеалиста, испытывавшего глубокое отвращение к цивилизованному миру и собравшего небольшую команду преданных ему единомышленников, о которых он проявлял трогательную заботу и вместе с которыми навсегда исчез в глубинах моря на чудесной подводной лодке, втайне изготовленной им самим. Однако, если мы тщательно изучим эти истории, то обнаружим в них необъяснимые и часто противоречащие друг другу несоответствия – например, в отношении дат. В романе «Двадцать тысяч лье под водой» моряки впервые замечают «Наутилус» в 1866 году, а в 1868 он исчезает в водовороте Мальстрём, в то время как профессору Аронаксу и его спутникам удается спастись с корабля. Однако в «Таинственном острове» мы с удивлением узнаем, что капитан Немо – седовласый старец, последний уцелевший из своей команды, состоявшей, по меньшей мере, из двадцати четырех моряков и двух офицеров, живет в уединении на острове Линкольна, и происходит это в 1865 году!

Есть и другие несоответствия. В «Таинственном острове» Немо – принц Даккар и, можно предположить, что некоторые из его сподвижников – индусы. Но этот факт вряд ли ускользнул бы от внимания профессора Аронакса, который в течение долгих месяцев наблюдал за тем, как они рыбачили и работали на борту «Наутилуса». Однако он ни разу не упоминал об их восточном происхождении. Более того, утверждает, что все они были европейцами. И какими бы сомнительными, с точки зрения современной науки, ни казались попытки установить национальность по одним лишь внешним признакам, опытный биолог после долгих и продолжительных наблюдений вряд ли принял бы два десятка индусов за европейцев, тем более, за ирландцев! Кроме того, в «Таинственном острове» капитан Немо объясняет затопление вражеского корабля, свидетелем которого стал в свое время профессор Аронакс, тем фактом, что «фрегат находился в узком и мелком заливе и преграждал мне путь». Однако, в воспоминаниях профессора в «Двадцати тысячах лье под водой» присутствуют неоспоримые доказательства, что в течение двадцати четырех часов капитан Немо намеренно вынуждал фрегат следовать за собой, пока ему не представился удобный момент затопить корабль.

Можно привести еще много подобных примеров, однако я полагаю, что вывод и так очевиден, и в их перечислении просто нет необходимости. «Таинственный остров» – художественное произведение, созданное профессиональным писателем, который редактировал рукопись профессора Аронакса, чтобы обеспечить книге хорошие продажи, а после ее успеха решил получить дополнительную выгоду и написать совершенно вымышленное продолжение и, тем самым, реабилитировать довольно жестокого человека, представив его в образе байронического героя с золотым сердцем, что вполне отвечало литературным веяниям того времени. Но мы должны отказаться от этой теории, а вместе с тем отказаться и от всех представленных в этой книге описаний характера, морального облика Немо, а также событий его жизни в качестве «принца Даккара».

Отказавшись от «Таинственного острова» как от источника информации, давайте обратим наше внимание на книгу «Двадцать тысяч лье под водой». Поскольку данный труд – художественно переработанные или отредактированные мемуары профессора Аронакса, мы можем доверять фактам, описанным профессором. Однако мы должны с большой осторожностью относиться к интерпретации этих фактов, так как романтический ореол, которым Аронакс и Верн окружают капитана, может сбить нас с толку. Давайте рассмотрим концепцию, что Немо в самом деле был благородным, безжалостным, разочаровавшимся идеалистам с золотым сердцем, который любил всех угнетенных в целом и свою команду в частности и предоставлял свой «Спасительный ковчег» для тех немногих, с кем его связывала приверженность общим идеалам. Как этот человек, Немо, на самом деле обращается со своей командой? Сначала нам нужно оценить, сколько именно моряков находилось на «Наутилусе». Из отдельных отрывочных сведений можно сделать вывод, что сначала в его команде было не меньше двадцати четырех человек, а могло быть и тридцать, и даже больше. Жилые помещения, в которых размещаются эти люди выглядят довольно интересными. По описаниям, матросский кубрик, в котором они проводят почти все свое время, когда не занимаются выполнением своих обязанностей, имеет площадь не более 22 на 16 футов. Если мы поместим в этой комнате двухъярусные койки, то в ней смогут одновременно находиться двадцать четыре человека (минимально возможное число команды), причем в середине еще останется достаточно места – площадью примерно в 10 на 16 футов, – где они будут переодеваться, хранить одежду, есть, отдыхать и развлекаться. Такие условия жизни можно сравнить с существованием в самых грязных нищенских трущобах. Однако, возможно, капитан Немо, чья каюта описывалась как носившая «суровый, почти монастырский характер», жил в таких же спартанских условиях? Его покои, в которые никогда не входили члены команды, помимо пятнадцатифутовой спальни, состояли из следующих помещений: столовой (в 15 футов длиной), где помимо всего прочего висели «изысканные картины», а также стояли буфеты из дуба и черного дерева с «дорогим фаянсом, фарфором и хрусталем»; библиотеки (которая также, как и предыдущая комната, была в пятнадцать футов длиной и шириной во весь корабль), где находились мягкие диваны, обитые коричневым сафьяном, передвижные подставки для книг, огромный стол с периодикой, сигары, светильник на изящной бронзовой подставке для раскуривания сигар и частная коллекция из 12000 книг; чудесный, похожий на музей салон (30 на 18 футов) с украшенным орнаментом потолком, бесценными картинами Рафаэля, Леонардо, Тициана, Рубенса и других художников («которыми я любовался в частных картинных галереях Европы и на художественных выставках», – вспоминает профессор Аронакс), бронзовые и мраморные статуи, большой орган, поразительная коллекция морской жизни, выставленная в «изящных стеклянных витринах», и жемчужин, причем некоторые из них были «больше голубиного яйца» и превосходили самые ценные известные на тот момент жемчужины. Можно понять, как, обладая всем этим богатством, капитан Немо выносил все тяготы жизни в своей суровой, почти монашеской каюте.

В любом случае, такие свидетельства не соответствуют представлениям о заботливом лидере, которому служат его восхищенные последователи. Зато они хорошо сообразовываются с образом командира-сибарита со старинного военного корабля, живущего в роскоши и железной рукой управляющего своей командой головорезов, которые из страха перед капитаном и желания получить щедрую награду готовы терпеть физические неудобства.

Профессор сообщает о паре событий, вызывающих недоумение. Мы можем допустить, что эти события произошли в действительности, однако их трактовка не внушает доверия. В один довольно тяжелый день, когда капитан, его помощник и профессор находились на палубе, двое офицеров наблюдали через телескоп за объектом настолько далеким, что профессор (обладавший, судя по всему, нормальным зрением) не смог рассмотреть невооруженным глазом даже маленькую точку. Офицеры пришли в большое волнение, профессор и все остальные снова вошли внутрь «Наутилуса», погрузились и затопили корабль. Таковы факты; интерпретация, которую нам предоставили, следующая: капитан Немо, взглянув на корабль, тут же опознал – безусловно, по флагу – что он принадлежал так и оставшемуся неизвестным государству, которое он сильно ненавидел, и поэтому протаранил корабль шипом, установленным в носовой части его подводной лодки. Однако, немного поразмыслив, мы приходим к выводу, что этого не могло быть: если корабль находился так далеко, что профессор Аронакс оказался не в силах разглядеть его невооруженным глазом, как Немо в телескоп удалось рассмотреть цвета флага? Следовательно, можно сделать вывод, что Немо мог знать о том, что перед ним корабль, в отношении которого он вынашивал зловещие планы, лишь в одном случае – если кто-то предоставил ему информацию о дате и месте, где можно было встретить именно этот корабль. Однако наши морские отшельники могли получать свежие данные о навигации только из сторонних источников, находящихся за пределами «Наутилуса». И у этой гипотезы имеются подтверждения. Судя по всему Немо предпринимал серьезные усилия по поиску сокровищ на затонувших судах в бухте Виго. Он отправил на берег золото на сумму около миллиона долларов через своего посредника – некоего Николаса Песке (амбициозной личности, посветившей большую часть своего времени плаванию между Кикладскими островами), который однажды во время вечернего погружения случайно оказался около «Наутилуса». Немо ловко убедил профессора, что он – друг всех угнетенных и отдает свое богатство жителям Крита, затеявшим в то время восстание против турецкого правительства. Однако факт остается фактом – Немо имел обыкновение посылать часть своей добычи на берег и, определенно, у него была связь с цивилизацией и возможность получать данные о маршрутах следования кораблей и грузе, который они перевозили.

Теперь, прибегнув к приему Уотсона (поскольку мы не берем на себя смелость использовать методы Мастера), посмотрим, какие выводы можно сделать относительно этой загадочной личности, носящей имя Немо:

1. Он блестяще образован, особенно, в области биологии, музыки, скульптуры, живописи и истории.

2. Он, вероятно, обладает обширными знаниями в области математики, физики и является гениальным инженером, если сумел построить такой подводный аппарат как «Наутилус».

3. И все же, как ни странно это признавать, несмотря на то, что Немо уже в достаточной степени освоил искусство управления кораблем к тому моменту, когда встретился с профессором Аронаксом, нельзя с абсолютной уверенностью сказать, что его опыт морехода был таким уж значительным. Он допускает весьма примечательные оплошности. Этот заслуженный капитан постоянно на что-то натыкается: три пассажирских корабля (не будем путать это с теми случаями, когда он намеренно шел на таран), один айсберг, водоворот Мальстрём и остров Гвебороар. Коме того, несмотря на все великолепие замысла, у судна оказались элементы, которые опытный морской инженер вряд ли включил бы в окончательный вариант. Например, в отличие от почти всех больших судов, построенных за последнюю тысячу или даже более лет – плавающих под водой или над водой – у «Наутилуса» почти полностью отсутствует волнорез, не считая края слега приподнятой палубы, который однако не справляется с этой ролью. Нос корабля имеет форму веретена с острым шипом на конце. Поскольку палуба поднималась над водой где-то на ярд, это означало, что в любом случае, за исключением полного штиля, и при любой скорости и самом легком колебании толщи морской воды, ходовая рубка заливалась бы всякий раз, когда «Наутилус» всплывал над водой. Гулять по палубе, когда судно шло полным ходом, было очень мокро и к тому же весьма опасно. В самом деле, конструкция «Наутилуса» поразительна тем, что вся его система навигации играла второстепенную роль в сравнении с военной эффективностью. Такой бронированный таран невозможно было встретить ни на классической триреме, ни на венецианской боевой галере, ни на таранном судне девятнадцатого века. «Наутилус» имел цилиндрическую форму и напоминал сигару с острыми концами, на одном из которых находился шип, а также ходовая рубка и кабина прожектора, которые могли опускаться в корпус корабля и подниматься из него. Ограждение тоже опускалось при атаке. Все это позволяло подводной лодке пройти сквозь корпус вражеского судна, словно иголке. В такой необычной конструкции не было особой необходимости даже для затопления кораблей, однако она наглядно демонстрировала, насколько ужасающие цели ставил перед собой создатель этого аппарата, и это плохо сочеталось с образом ожесточившегося и разочаровавшегося, но, все же обладавшего золотым сердцем защитника угнетенных.

4. Он явно человек властный и деспотичный, человек, который строго придерживается классовых разграничений. Такое сочетание высокомерия и четкого разделения между различными социальными группами, разумеется, было характерно для представителей разных профессий, но особенно ярко проявлялось в двух случаях: у офицеров и учителей. Немо, однако, неоднократно демонстрировал сильнейшее отвращение ко всему человечеству – а такая черта довольно редко встречается у военных, однако ее истоки можно обнаружить у преподавателей, которые посвятили несколько лет своей жизни такому бодрящему занятию, как попыткам нести добро и свет молодому поколению.

5. Наконец, капитан определенно отличается весьма сомнительными моральными принципами. В каком бы романтическом свете не представлялась его деятельность, он виновен в уничтожении судов, убийствах и, возможно, грабежах. Проще выражаясь, он – пират. Пират, который использовал свои выдающиеся познания в науке для обогащения и который, возможно, управлял на суше небольшой, но широко рассредоточенной сетью секретных агентов. И эти агенты на заранее оговоренных встречах снабжали его всей необходимой информацией, касавшейся перевозок ценных грузов.

На основе всех этих заключений, я думаю, мы можем выдвинуть гипотезу, которая наверняка уже пришла на ум нашим читателям: возможно, что описание капитана Немо, данное в романе «Двадцать тысяч лье под водой» – это на самом деле портрет другого зловещего персонажа, известного нам под именем профессора Джеймса Мориарти? Давайте рассмотрим некоторое сходство или кажущиеся различия:

а) Внешний облик. На первый взгляд, у Немо и Мариарти мало общего, кроме высокого лба и роста, но если принять во внимание возраст каждого из них, то это убеждение может измениться. Когда мы впервые встречаем капитана Немо в 1867 году, он описывается как человек в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти, однако узнав о его силе, выносливости и ловкости, логичнее будет предположить, что ему от тридцати пяти до сорока. И нет никаких различий, которые нельзя было бы списать на промежуток в двадцать пять лет. (Стоит также упомянуть, что отождествление Немо с Мориарти решает проблему, которая наверняка волнует многих поклонников шерлокианы: несмотря на ярость Мориарти, его желание умереть и всю опасность уступов Рейхенбахского водопада, он, будучи сутулым, пожилым отставным профессором математики, ведущим сидячий образ жизни, вряд ли мог надеяться, что в честном поединке, не пользуясь эффектом неожиданности, ему удастся победить тридцативосьмилетнего атлета ростом в шесть футов и владеющего приемами бокса, рукопашного боя, а также навыками фехтования. Те из нас, кто посвятил себя преподаванию, глядя на студентов-спортсменов, неизменно занимающих последние ряды в аудитории, часто испытывают желание придушить их голыми руками, но это лишь фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью. Если же Мориарти был Немо, то картина меняется: бывший атлет даже в возрасте шестидесяти или около того лет все еще обладает большой физической силой и помнит полученные в юности навыки и опыт ведения жестокого поединка, что придает ему решимости, которая в моменты отчаяния может спровоцировать на подобное нападение.)

Капитан Немо, вероятнее всего, родился не позднее 1831 года. Мистер Эдгар Смит высказывает предположение, что Мориарти родился примерно в 1846 году, но такая поздняя дата кажется маловероятной. В таком случае, на момент смерти Мориарти было бы около сорока пяти лет; однако, если судить по его описанию в произведениях «Последнее дело Холмса» и «Долина ужаса», то скорее всего можно предположить, что это мужчина шестидесяти или даже семидесяти лет, а не сорока с небольшим. Если же мы допустим, что он родился где-то в 1830 году, то на момент смерти ему будет около шестидесяти двух, и этот возраст полностью согласуется с описаниями его внешности, а также с возможной датой рождения Немо.

б) Уровень образования. Мистер Смит указывает на то, что Мориарти происходит из образованной семьи. То же можно сказать и о Немо. Оба они ценят искусство. Немо владеет тридцатью картинами старых мастеров, а Мориарти, несмотря на серьезный риск, хранит в своей гостиной очень дорогую картину Греза (в повести «Долина ужаса»).

в) Манеры. Мориарти – преподаватель, происходил из семьи, среди членов которой были военные (его брат, как мы знаем, был полковником), сам он обладал настолько волевой и властной натурой, что несчастный Порлок начинал дрожать от одного только взгляда этого Наполеона преступного мира. Очевидно, что человечество, в целом, не вызывает у него никакой симпатии. Все эти черты были свойственны и Немо.

г) Биографические сведения. Мы на удивление мало знаем о жизни Мориарти. Разумеется, в возрасте тридцати с небольшим лет он без особого труда мог исчезнуть на три или четыре года, ведь в то время Холмс еще не следил за его деятельностью. Такой талантливый преступник мог так умело замести следы, что даже мастер вроде Холмса никогда бы не узнал, чем он занимался в образе Немо четверть века назад.

д) Гениальные познания в области математики и науки. Эти способности характерны для них обоих.

е) Еще одно любопытное сходство мы можем обнаружить в интересе Немо к людям науки. Очевидно, что капитан пиратского судна, обнаружив Аронакса, его слугу и Ленда на борту «Наутилуса», скорее всего, привязал бы к их ногам тяжелый груз и выбросил за борт. Для человека, привыкшего к массовым убийствам, такой пустячный поступок не вызвал бы никаких моральных терзаний. Тем не менее, Немо, испытывавший большой интерес к биологии, узнал, что один из этих людей – всемирно известный зоолог, чьи труды находились в его библиотеке, а к тому времени капитан сильно нуждался в интеллектуальном собеседнике, так как его окружение было ограничено командой из суровых буканьеров. Поэтому он спас Аронакса. (И кстати, обратите внимание на то самодовольство, с которым Немо-Мориарти демонстрирует свое превосходство над ученым коллегой – Аронаксом. Не остается никаких сомнений в том, что этот человек когда-то был преподавателем в колледже.)

ж) Молодой математический гений с криминальными наклонностями, вероятнее всего, начал бы преступную карьеру с деятельности, в которой он мог применить свои особые навыки. Лишь позже, когда у Мориарти появилось время, финансовый капитал и связи, полученные благодаря работе его информационной службы «Наутилуса», он смог создать обширную преступную сеть из карманников, грабителей, головорезов и наемных убийц. Ведь представителей этих криминальных профессий вряд ли удалось бы отыскать в достаточном количестве в университетском кампусе.

Таким образом, автору статьи трудно не заметить сходство между профессором Мориарти и капитаном Немо и удержаться от предположений, что в данном случае мы имеем дело с первым серьезным шагом в поразительной криминальной карьере, которая завершилась на дне Рейхенбахского водопада.

Примечания

1

Буджум – поверхностный квантованный вихрь в жидком кристалле. – Примеч. пер.

2

Томас Дж. Бейс (1936–2011) – американский писатель-фантаст и врач. – Примеч. пер.

3

Кристофер Пол Кэри – соавтор романа Филипа Хосе Фармера «Песни Квасина» и автор «Изгнаний Хо», вступительной книги серии «Хокарса».

Его рассказы можно найти в таких антологиях, как «Миры Филипа Хосе Фармера-1: Измерения Протея», «Миры Филипа Хосе Фармера-2: О пыли и душе», «Рассказы о призраках: «Вампиры Парижа», «Рассказы о призраках: Гран Гиньоль», «Мститель: The Justice, Inc.».

Он также является редактором издательства «Paizo Publishing», ролевой игры «Следопыт» и редактором трех сборников художественной прозы Фармера.

4

Имеется в виду фильм «Вокруг света за восемьдесят дней», снятый в Голливуде в 1956 году режиссером Майклом Тоддом с Дэвидом Нивеном в главной роли. – Здесь и далее прим. пер.

5

От английского «fog» – туман, неопределенность.

6

Погонщик слонов.

7

«Боже мой!» (фр.)

8

Джон Берк – ирландский генеалог и издатель, публиковавший сведения о родословных британского дворянства.

9

От английского «Head» – голова.

10

Администратор в английских университетах.

11

От английского «stamp» – прихлопнуть, проштамповать.

12

Здесь у Фармера пропущена сцена с возвращением паровоза на станцию. В романе Жюля Верна машинист и кочегар приходят в себя посреди прерии в пустом паровозе, который остановился после того, как огонь в топке погас. Они решают вернуться на станцию, где вагоны снова цепляют к составу, а пассажиры занимают свои места. В разговоре с кондуктором Ауда выясняет, что поезд отправляется немедленно, чтобы не нарушить расписание, следующий же приедет только через сутки.

13

Данная статья увидела свет в сборнике «Листья медных буков», опубликованного для «Сыновей медных буков» – дочернего общества литературного клуба «Нерегулярные части Бейкер-стрит» издательством «Ливингстон паблишиг ко», Нарберт, Пенсильвания, 1959 год.

Content

Филип Хосе Фармер (Килгор Траут)
Венера на половинке раковины. Другой дневник Филеаса Фогга

Венера на половинке раковины

Предисловие. Почему и как я стал Килгором Траутом. Филип Хосе Фармер

«Неприметная жизнь и тяжелые времена Килгора Траута». Спорные моменты биографии. Филип Хосе Фармер

1. Легенда о Космическом Страннике

2. На пикниках всегда идет дождь

3. «Хуанхэ»

4. Какой счет?

5. Буджум пространства

6. Шалтун, планета с равным временем

7. Королева Маргарет

8. Планета для некурящих

9. Чворктэп

10. Проблема на Жиффаре

11. Лалорлонг

12. Старшая Сестрица Ягодка

13. Планета Докал

14. На встречу с мудрецом

15. Кто дергает за ниточки?

16. Момент истины

17. Семейное древо узнается по плодам

18. Свет в таверне

19. Планета-тюрьма

20. Из огня да в полымя

21. Конец черты

Послесловие: «Джонатан Сомерс-третий. Космический скиталец в инвалидной коляске». Краткая биография, составленная Филипом Хосе Фармером (Почетным старшим смотрителем собачьей будки)

Послесловие: «Режиссер маскарада Траута. Теперь об этом можно рассказать по-другому – правда о Трауте»

Послесловие. «Реальнее, чем сама жизнь: Филип Хосе Фармер, период масок»

Другой дневник Филеаса Фогга

Предисловие

Вступление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Приложение. Подводный маневр, или доказать невероятное. Автор – Г. У. Старр

Примечания