Максим Гуреев

Сергей Довлатов. Остановка на местности. Опыт концептуальной биографии

«Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят».

Сергей Довлатов

«Редкое свойство русского писателя оказаться старше, чем ты рожден».

Андрей Битов

«на улице меняющей названья

легко и сообразно освещенью

он пережил науку выживанья

дойдя туда откуда нет прощенья».

Виктор Кривулин

Предисловие

Историю, как родителей и родину, не выбирают. Свою собственную в том числе. Она такая, как есть, и все попытки ее переписать оказываются занятием бессмысленным и бесполезным. Другое дело, что уже после того, как это приключение, именуемое жизнью, заканчивается, начинается другая история, во многом альтернативная, к которой, впрочем, сам виновник события уже не имеет никакого отношения.

Как остроумно заметил питерский прозаик Валерий Попов, «это уже после смерти Сережа так чудовищно зазнался». Вот уж воистину, кто бы мог подумать, что долгий и мучительный поход Довлатова за литературным признанием, читай, славой завершится его смертью в возрасте 48 лет, после которой и признание, и слава, и тиражи будут оглушительными, просто сам Сережа ничего этого уже не увидел и не увидит.

Едва ли мечтал о таком развитии сюжета, но сложилось именно так…

«У нас любить умеют только мертвых», – сказал в свое время Битов.

И действительно, Довлатова полюбили взахлеб все, а история его жизни, та самая, которую не выбирают, оказалась затерянной среди бесконечных баек, анекдотов и мифов, связанных с его именем.

Не печатали, пил, любил женщин, снова пил, уехал в Америку, стали публиковать, умер, выходя из запоя. На этом, как правило, большинство воспоминаний, они же монографии о Довлатове, заканчиваются. Тема видится исчерпанной в свете разрозненных (по большей части комических) фрагментов, за которыми Сережу-то и не разглядеть. Остается только читать его тексты, но и они не являются автобиографическим источником, потому что это литература, взгляд на себя и на окружающих его людей Довлатова-прозаика.

Но ведь был и другой Довлатов, о котором нам, увы, мало что известно, а стены на Рубинштейна и квартиры на Форест-Хиллс в Нью-Йорке, узкие улочки Таллина и поля окрест сельца Михайловское молчат.

Не потому, что что-то скрывают, а потому, что не умеют говорить.

Эта книга является опытом прочтения биографии Сергея Донатовича, реального и вымышленного, писателя и его двойника. Тем самым опытом, о котором сказано, что он есть «сын ошибок трудных».

Что же касается до «работы над ошибками» (без нее никуда!), то это, как мыслится, уже дело читателей и критиков.

Двойник

Двойника привели в помывочную, раздели и велели залезть в покрытую желтыми разводами ванну-кювету, которая едва доходила ему щиколоток.

Голый человек закашлялся при этом, забился в судорогах, а когда его отпустило, то сел на корточки, обхватив себя за колени, и так замер в ожидании кипятка.

Санитар ушел в бойлерную давать воду.

Из приемного отделения сообщили, что этого пациента, уже имевшего одну судимость, привезли сюда из Обуховской колонии строгого режима, где он отбывал наказание за угон грузовика, на котором задавил человека. Расконвоировали его, впрочем, довольно быстро, потому что он был болен, и явно, что долго не протянет.

Человек затравленно оглядывался по сторонам.

На его синие острые колени было жутко смотреть, и казалось, что руки, покрытые порезами, шрамами и татуировками, выглядели длинней, чем эти ноги, которые они обхватили.

Наконец выкрашенные зеленой краской трубы заурчали, и из самодельной лейки душа полилась вода.

Пар начал постепенно заполнять помывочную.

Двойник поднялся, уперся обеими руками в кафельную стену, как при досмотре, и так замер, будто поддерживал эту самую стену или сам держался за нее, чтобы не упасть. Было видно, что он дрожит. Затем, словно очнувшись, сложил руки по швам и, видимо, по лагерной привычке выполнил команду «кругом».

Только теперь стало понятно, что этот человек как две капли воды похож на другого человека – одного ленинградского писателя, о котором много говорили в это время, которого не печатали, но о котором все знали.

А ведь когда-то до своей тюремной жизни двойник был совсем другим – стройным, черноволосым, мощного телосложения, боксер как-никак в прошлом, а еще он обладал той обворожительной улыбкой, при виде которой женщины умирали сразу, без мучений и страха, раз и навсегда, лишь повторяя перед своей безвременной кончиной, словно мантру, слова: «Милый, милый, Боренька».

Почему-то всякий раз в минуты расставания со своей очередной пассией, а также в иные минуты, когда задыхался от слез, обиды, бешенства и хотелось наложить на себя руки, Боренька вспоминал, как однажды в школе, в десятом классе, накануне Дня физкультурника, это было как раз за неделю до выпускных экзаменов, он взял да и помочился на директора школы по фамилии Чеботарев, более известного под кличкой Легавый.

То есть в минуты принятия сакраментальных решений и вспоминал, получается.

«Как это – помочился?» – всякий раз спрашивал сам себя, обуреваемый любопытством. При этом следует заметить, что тоска по утраченным чувствам и женщинам, а также отчаяние, приносимое одиночеством, как-то проходили сами собой.

«Да очень просто! Дождался, когда Легавый подошел к двери, чтобы войти в школу, быстро вскочил на подоконник, открыл окно, благо оно располагалось прямо над парадным входом, расстегнул ширинку и помочился на Чеботарева, – отвечал сам себе мысленно, разумеется, посмеивался и продолжал повествование, – Ты что, забыл, что ли, как Легавый сначала не понял, что происходит. Он подумал, что это дождь начинается, ведь тогда был пасмурный день, даже остановился, застигнутый врасплох. Видимо, пожалел, что не взял с собой зонт. Но меня выдали мои одноклассники, вернее, их смех выдал, не сдержались поганцы, особенно девчонки, прыснули и тут же стали зажимать рты ладонями. А Чеботарев тогда поднял лицо вверх и понял, что это вовсе не дождь никакой. Он сорвал с головы свою зеленую фетровую шляпу и заорал:

– Да я таких, как ты, бушлатом по зоне гонял! Ты у меня, сучара бацильная, дерьмо будешь хавать! Ты у меня, падла, на зоне сгниешь!»

«А у него точно была зеленая шляпа?»

«Абсолютно точно! Никаких сомнений тут быть не может. Он еще бросил ее на землю и принялся топтать в ярости, и я подумал – неужели ему не жалко свою шляпу, ведь она такая красивая и, видимо, дорогая».

«Ну и зачем ты это сделал? Скажи».

«Странный вопрос. Ты ведь знаешь на него ответ. Это возникло само собой, это было как вдохновение, это пришло как поэтическая рифма. Ведь ты не спрашиваешь у поэтов, откуда у них берутся рифмы!»

«Да, не спрашиваю, потому что ты не поэт, а это не рифма».

«Согласен с тобой, это был глоток свободы, своего рода озарение, которое возникло, как вспышка. А потом она погасла, и я совершенно потерял ко всему происходящему интерес. То есть полностью утратил его. Словно бы это меня уже и не касалось. Застегнул штаны, закрыл окно и слез с подоконника».

На этих словах санитар перекрыл воду.

Затем вернулся в помывочную, бросил голому человеку простыню, в которую тот сразу же завернулся, для себя же он сделал стакан крепчайшего краснодарского чая с лимоном, сел к столу и, отхлебывая густое дымящееся пойло, стал что-то записывать в большую, взлохмаченную по краям, как давно нестиранное белье, амбарную книгу.

Простыня тем временем облепила мокрое тело двойника.

Лимон всплыл на поверхность, но санитар терпеливо утопил его чайной ложкой, на которой был выгравирован земной шар, а над ним восходила пятиконечная звезда и летел голубь мира.

Потом пациента облачили в пижаму, заставили открыть рот, проверили состояние зубов и языка, не обложен ли, и повели в кабинет главврача, где уже собрались заведующая терапевтическим отделением Сторожева, хирург Бойко, психиатр Шумский, больничный завхоз Куценко и два особиста в штатском, один из которых напоминал французского философа-марксиста Жан-Поля Сартра.

Путь на консилиум в кабинет главврача оказался неблизким – для этого пришлось миновать два корпуса, соединенных наглухо забитыми досками коробами-переходами, пройти ряд галерей старинного образца, ведь это была больница еще дореволюционной постройки, взойти по широкой мраморной лестнице с чугунными перилами.

Тут, кстати, двойник попросил у сопровождавшего его конвоира разрешения остановиться рядом с обрезком трубы, прикрученной рядом к лестничному маршу в качестве турника, и подтянуться на нем.

Таковое разрешение он получил и подтянулся семь раз.

Спрыгнул.

Сделал несколько дыхательных упражнений.

Почувствовал, что еще сохранил остатки былых сил, когда мог на турнике делать подъем переворотом, а также выходы силой.

Потом, наконец, поднялись на третий этаж, где кабинет главврача и располагался.

Первым заговорил сартроподобный особист:

– Нам стало известно, что ваш брат – Сергей Донатович Довлатов – принял решение покинуть СССР и переехать на постоянное место жительства в США. Как вы можете это прокомментировать?

– Никак.

– То есть вам ничего об этом не известно? – деланно скривился вопрошающий и, прикрыв ладонью рот, икнул.

– Нет, ничего.

– А вам известно, что жена Сергея Донатовича – Елена Давидовна Ритман – вместе с дочерью Екатериной планирует в ближайшее время выехать в США?

– Да, я слышал об этом.

– Скажите, Борис, а у вас никогда не возникало желания эмигрировать?

– Честно говоря, никогда об этом как-то не задумывался.

– Неужели? Вы же еврей.

– Да не еврей я.

– Ну как это – не еврей… Вы себя в зеркале видели?

– Конечно. Довольно часто наблюдаю себя, когда бреюсь, например.

– Шутить изволите?

– Нисколько. У меня просто мать армянка.

– Очень интересно. А отец?

– А отец русский.

– Ах, русский! С такой самой распространенной русской фамилией Аптекман и славянским именем Арон?

– Да.

Службист побагровел:

– Вы, Борис Аронович, или Александрович, вообще понимаете, где находитесь?

– Конечно. В больнице нахожусь.

– А с кем разговариваете?

– Не очень, если честно. Кстати, вам никогда не говорили, что вы очень похожи на французского писателя Жан-Поля Сартра.

– Прекратите мне хамить, Довлатов.

– А что ж в этом плохого? Он, между прочим, был марксистом.

– Нет, вы не понимаете, почему вас сюда привезли и почему вытащили из той дыры, где вы гнили последние годы!

– Вот это мне действительно невдомёк.

– Оно и видно! – почти выкрикнул особист, пристукнув кулаком по столу, затем окинул из-под запотевших от возбуждения очков консилиум торжествующим взглядом и принялся что-то записывать в толстый, явно давно используемый по назначению блокнот.

Теперь в разговор включился его коллега, чья внешность ничем не отличалась от сотен или даже тысяч себе подобных, и потому говорить в данном случае о каких-либо сравнениях, подобиях и аналогиях применительно к этому персонажу не приходилось.

– Борис, мы знаем, что вы человек яркий, талантливый, неординарный, – сразу стало ясно, что это заговорил «добрый следователь», – отличник, комсомолец – общественник, чего, кстати, нельзя сказать о вашем брате. Да, оступился в свое время, да, пошел по кривой дорожке, просто жизнь так повернулась, с кем не бывает. Однако встал на путь исправления, и мы хотим протянуть вам руку.

– В каком смысле?

– Да в прямом, руку помощи, – «добрый следователь» заулыбался и со значением посмотрел на собравшихся, что сразу же закивали ему в ответ. Жан-Поль Сартр при этом продолжал что-то сосредоточенно записывать в свой блокнот.

– Мы хотим исправить возникшую относительно вас и вашего брата несправедливость и в качестве писателя отправить в Америку именно вас. Действительно, ну почему туда должен ехать ваш брат Сергей – пьяница, дебошир, тунеядец, человек политически неустойчивый? Да и ехать он туда не хочет, как нам известно. А вы человек зрелый, серьезный, и самое главное – мы доверяем вам.

– Благодарю, конечно, за доверие, но я же не писатель!

– Ну так станете им, дорогой Борис. Слава богу, в России с этим никогда проблем не было. Оказаться в ряду литераторов, которые работают с нами, – это очень почетно, замечу вам.

– Тем более, – неожиданно включился в разговор «злой следователь», похожий на французского философа-марксиста, – вашего брата никто в Америке не знает в лицо, а вы с ним похожи друг на друга как две капли воды, да и вообще для них, для империалистов, что русские, что евреи, что армяне – все на одно лицо!

– То есть вы мне предлагаете стать двойником Сережи?

– Ну можно и так сказать, – «добрый следователь» встал из-за стола и подошел к окну, – а вот собравшиеся здесь коллеги подлечат вас, вернут к жизни, так сказать, и писатель Довлатов поедет покорять Новый Свет, правдиво рассказывать о достижениях советского человека. И еще один момент. Разумеется, Борис, все это между нами. Лишние уши, как говорится, – это лишние проблемы, которые никому из нас не нужны.

– А что будет с Сергеем?

– Ничего. Будет жить в Ленинграде, как и жил, или… где он там сейчас?

– К Луге подъезжает, Николай Николаевич, – не отрываясь от блокнота, откликнулся сартрообразный…

Сергей проснулся от того, что больно ударился лбом о поручень переднего сиденья автобуса, когда шофер крутанул руль, съезжая с трассы на привокзальную площадь, и тут же резко дал по тормозам.

Горчичного цвета здание с колоннами дернулось и замерло, угрожающе нависнув над запыленным окном ЛАЗа.

Значит, вся эта история с помывочной в больнице, двойником и Борисом ему приснилась?

Получается, что так, впрочем, какое-то смутное ощущение, что он уже видел нечто подобное, проскочило.

Как вспышка.

Ладно, пустое…

С одной стороны, конечно, можно было выдохнуть с облегчением, но, с другой, был раздосадован совершенно, ведь так и не узнал – согласился ли его брат на предложение особистов стать его двойником, пусть все это и происходило во сне, но где-то в глубине подсознания вопрос так и остался без ответа, в подвешенном состоянии, если угодно, и отвечать на него можно было исключительно по своему усмотрению.

«Конечно, согласился! Было бы глупо отказываться!»

«Разумеется, не согласился! Как такое вообще могло прийти в голову!»

«Что за бредовый сон!»

Часы на здании вокзала показывали полдень.

Из повести Сергея Довлатова «Заповедник»:

«В двенадцать подъехали к Луге. Остановились на вокзальной площади… Вокзал… Грязноватое желтое здание с колоннами, часы, обесцвеченные солнцем дрожащие неоновые буквы… Я пересек вестибюль с газетным киоском и массивными цементными урнами. Интуитивно выявил буфет… сел у двери. Через минуту появился официант с громадными войлочными бакенбардами.

– Что вам угодно?

– Мне угодно, – говорю, – чтобы все были доброжелательны, скромны и любезны.

Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал.

– Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда.

– С чем?

– С колбасой, наверное…

Я достал папиросы, закурил. Безобразно дрожали руки. «Стакан бы не выронить…». Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты.

– Бутерброды кончились, – проговорил он с фальшивым трагизмом.

Я расплатился. Поднял и тут же опустил стакан. Руки тряслись, как у эпилептика… обхватил стакан двумя руками, выпил. Потом с шуршанием развернул конфету…

Стало немного легче. Зарождался обманчивый душевный подъем. Я сунул бутылку пива в карман. Затем поднялся, чуть не опрокинув стул. Вернее, дюралевое кресло. Я вышел на площадь. Ограда сквера была завешена покоробившимися фанерными щитами. Диаграммы сулили в недалеком будущем горы мяса, шерсти, яиц и прочих интимностей.

Мужчины курили возле автобуса…

В львовском автобусе было тесно. Коленкоровые сиденья накалились. Желтые занавески усиливали ощущение духоты.

Я перелистывал «Дневники» Алексея Вульфа. О Пушкине говорилось дружелюбно, иногда снисходительно… Я задремал».

Надеждам на то, что Сергею приснится продолжение сна о его брате и двойнике, не суждено было сбыться.

Какое-то время он даже пытался заставить себя восстановить сюжет прерванного неловкостью шофера сновидения, но ничего из этой затеи не получалось.

Голова гудела от духоты.

А в духоте, как известно, сны носят невразумительный характер, они отрывочны, туманны, балансируют на грани с явью, и уже невозможно разобрать, что есть реальность с ее провонявшим масляным прогаром салоном автобуса, а что есть сновидение, когда события отстают от времени, запаздывают, и картинка движется как в замедленном кино. Скорее, это были видения, фата-моргана, миражи сознания, частота возникновения которых вызывала дурноту:

– вот недовольное лицо жены Лены, которая, как всегда, говорит громко и внятно, не отводя глаз от собеседника: «Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь, – фальшива. Это лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок».

– вот улыбающееся лицо Леонида Ильича Брежнева, читающего по суфлеру собственное обращение к советским гражданам: «Мои воспоминания, конечно, не претендуют на полный охват событий. Главное, что мне хотелось передать на этих страницах читателю, – это чувство гордости за то, что в авангарде всех дел и свершений нашей Родины всегда идут коммунисты, наша славная партия».

– вот задумчивое лицо брата Бори, который молчит.

– вот печальное лицо отца Доната Исааковича Мечика, который перебирает письма от своего сына Сережи, останавливает внимание на одном из них, в котором написано: «Здесь стоит страшная жара. Пластилин у нас постепенно превращается в жижу… Папа, привези его, пожалуйста. А еще привези, если сможешь достать, шарики для пинг-понга. А то у нас есть три ракетки, а шариков нет».

– вот неподвижное лицо Самуила Яковлевича Маршака, который в недоумении слушает стихи в исполнении 13-летнего Сережи Мечика.

Под ветром лес качается,

И понимает лес,

Что там, где след кончается,

Сосновый будет крест.

А снег сверкает кафелем,

Дорога далека,

И смерть висит, как капелька,

На кончике штыка.

– вот лицо мамы, которая спрашивает с обреченным видом: «Тебя правда отчислили из университета? Ты действительно продал свое пальто? Ты будешь ужинать?»

– и вот наконец раскрасневшийся затылок водителя автобуса, который тщательно выбрит и, скорее всего, принадлежит бывшему военнослужащему, настолько он молодцеват и гладок, сообщает: «Станция Псков!»

Из повести Сергея Довлатова «Заповедник»:

«Разбудили меня уже во Пскове. Вновь оштукатуренные стены кремля наводили тоску. Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную, прибалтийского вида, кованую эмблему. Кремль напоминал громадных размеров макет… нас повезли в «Геру» – самый фешенебельный местный ресторан.

Я колебался – добавлять или не добавлять? Добавишь – завтра будет совсем плохо. Есть не хотелось…

Я вышел на бульвар. Тяжело и низко шумели липы».

Но когда они шумели? В каком году?

С этим, конечно, следовало бы разобраться – дело в том, что, сезонно работая экскурсоводом в Пушкинских горах в 76–77 годах, Довлатов, соответственно, посещал Псков дважды по пути к месту работы, и всякий раз город затягивал.

Так, в июле 76 года «завис» в Пскове на четверо суток, потому что, по собственному признанию, тут запил.

Сначала была злосчастная «Гера», потом бульвар, потом какие-то дворы с качелями, потом опять «Гера», потом привокзальная рюмочная, затем кафе-стекляшка у автостанции и наконец берег реки Великой. Здесь оказалось возможном прилечь в одну из вросших в песок «казанок» и закрыть глаза, чтобы ничего и никого не видеть, а главное, ни о чем не думать, о том, например, что тебе скоро уже 35 лет, а ты ничего не достиг, ничего не приобрел, кроме долгов, бесконечных семейных драм и ни к чему не ведущих связей, приобрел разве что отчаянную сродни хроническому заболеванию мысль о том, что никакой ты не писатель, а обычный графоман, который страдает любовью к словам как разновидностью паранойи. Вот, например, брат Борис, при том, что имел две судимости, был куда более удачливым и состоявшимся человеком. Может быть, сон про двойника увидел неспроста, и он был пророческим. Действительно, лучше бы Боря стал человеком публичным, видным диссидентом, литератором-эмигрантом, а он – Сережа Довлатов – остался бы жить тут на берегу реки Великой или в Михайловском, до которого оставалось еще около полутора часов пути, став со временем великим писателем земли Псковской.

P.S.

Эпизод, с которого начинается эта книга, навеян просмотром картины режиссера Алексея Германа «Хрусталев, машину!», а вернее, эпизодом, в котором главный герой фильма, генерал медицинской службы Юрий Кленский, встречает своего двойника, появление которого в госпитале связано с деятельностью МГБ по подготовке так называемого «дела врачей».

Алексей Герман вспоминал впоследствии:

«Когда я запускался с фильмом «Хрусталев, машину!», я задумал на роль генерала пригласить Сережу Довлатова, а на роль его двойника – Борю. И это было бы очень точно. Они все еще были похожи, но один был нежным красавцем, от которого женщины падали, а у другого на лице были уже две тюрьмы (он, по-моему, болел краснухой, и вся кожа на лице у него была испорчена). Боря выглядел как некий шарж на своего младшего брата. О том, что я собирался его снимать, Сережа не знал, я держал это в секрете. Но вскоре оба брата (сначала Сережа, потом Боря) умерли».

Этот выбор режиссера был неслучаен.

Дело в том, что Боря Довлатов и Леша Герман был хорошо знакомы еще с детства, вместе занимались боксом, а Маргарита Степановна (Мара) – мама Бори – была литературным редактором и работала с отцом Леши, известным ленинградским писателем Юрием Павловичем Германом. Спустя годы именно к нему Маргарита Степановна обращалась за помощью, когда ее сын впервые оказался на скамье подсудимых.

Сережа был младше Бориса на три года.

В детстве они совершенно не были похожи, и лишь с возрастом, по мере пережитого и пройденного, стало проявляться их подобие.

Все закончилось в 1990-ом году – сначала не стало Сергея, затем вслед за ним ушел и Боря.

А продолжение описанного выше сна могло быть таким:

– То есть вы мне предлагаете стать двойником Сережи?

– Именно так.

– Надо подумать, – проговорил Борис, но было видно, что внутренне решение он уже принял.

– А вы подумайте, подумайте, Борис, мы плохого не предложим, – пропел «добрый следователь». – Я правильно говорю, товарищи? – обратился он к консилиуму.

– Конечно! Да тут и спора нет! Разумеется! Только хорошее! – донеслось с мест.

– Для еврея, да еще и в таком положении, в каком вы находитесь, другого выбора просто нет, – неожиданно громко, словно проснулся, заключил, как отрезал, сартроподобный и с грохотом захлопнул свой блокнот.

– Выбор есть всегда, – Боря медленно поднялся со своего места, потянулся, словно разминал затекшие после долгого сидения члены, сноровисто перегнулся через стол и со словами «например, вот такой» провел хук справа в голову «злого следователя».

– Да ты у меня, падла, на зоне сдохнешь! – неожиданно перешел на фальцет «добрый следователь», соответственно, сразу перестав быть им, то есть, добрым. – Ты меня, сука, еще о пощаде молить будешь!

Сотрудники больницы при этом повскакивали со своих мест, с грохотом опрокидывая стулья, и принялись оказывать первую медицинскую помощь двойнику французского писателя-марксиста, который беспомощно лежал на полу, издавая булькающие звуки впавшего в беспамятство, оглоушенного перед забоем борова.

– Убил, убил меня, гад… – едва мог хрипеть особист, размазывая кровь по лицу.

Глаза его при этом закатились.

Борис меж тем абсолютно спокойно снова сел к столу, обернулся к воображаемому брату, чье присутствие во сне, теперь уже непонятно чьем, было не менее фантасмагоричным, нежели все происшедшее в кабинете главврача, посмотрел на него пристально, будто бы перед ним был объектив кинокамеры, и проговорил с усмешкой:

– Вот я и ответил на твой вопрос, Сережа.

Сережа Мечик

В один из дней октября 1941 года по городу Уфа шел человек в пальто и без головного убора.

На пересечении улиц Гоголя и Коммунистической человек остановился.

Было видно, что он чем-то изрядно раздосадован.

Выражение лица он имел совершенно потерянное, взгляд блуждающий, губы его дрожали. Казалось, что его бьет озноб как при лихорадке.

– Гражданка, – обратился он к проходившей мимо молодой мамаше с коляской, – я пребываю в абсолютно отчаянном положении!

От неожиданности женщина остановилась как вкопанная.

– Что, извините?

– Да-да, я нахожусь в безнадежном положении!

– Что случилось, товарищ?

– У меня украли чемодан, – с трудом выдавил из себя человек в пальто и закрыл лицо ладонями, – в нем вся моя жизнь!

– Жизнь в чемодане?

– Да!

– Даже если это так, во что мне верится с трудом, то убиваться из-за этого не следует, – женщина приготовилась продолжить движение и качнула коляску вперед. – Бывает, не переживайте, вот у моего мужа на первомайской демонстрации украли кошелек с деньгами и партбилет. Последствия были ужасны… Я про партбилет, разумеется.

– Боже, о чем вы говорите! В чемодане были мои рукописи! – человек затрясся, отнял ладони от лица, было видно, что он плачет.

– Рукописи? Вы писатель?

Не сразу, словно обдумывая ответ, он произнес «да», закивал головой и принялся вытирать лицо рукавом пальто.

– И какая же ваша фамилия?

– Климентов.

– Климентов? Нет, не знаю такого писателя.

– А кого вы знаете, позвольте полюбопытствовать?

– Горького знаю, Фадеева, Серафимовича…

– Вы ранили мое сердце, – человек замер на какое-то мгновение, словно именно сейчас он ощутил острую колющую боль от принесенного ему сердечного страдания, затем резко развернулся на каблуках, весьма, следует заметить, нечистых и стоптанных, и начал удаляться по Коммунистической улице в сторону Дома Наркомфина. Однако, сделав не более десяти-пятнадцати шагов, он остановился, вновь развернулся на месте и стремительно подошел к женщине.

– Простите, я хотел бы ущипнуть вашего славного малыша. – В голосе странного человека по фамилии Климентов звучали решительность и смущение одновременно.

– Вы сумасшедший!

– Нисколько…

– А меня, товарищ, вы не хотите ущипнуть?

– Нет, вас не хочу, хочу ущипнуть только вашего малыша, если позволите, потому что в своей безмятежности он не знает, что сейчас идет страшная война, потому что перед ним открыта новая бездна, новый блистающий мир, в который я уже не попаду. Это как прикоснуться к агнцу… понимаете, о чем я?

– Нет, не понимаю и понимать не хочу!

– Очень жаль, – вздохнул Климентов. – Война идет в душе каждого из нас, война есть ночь, на исходе которой все становится очевидным, явным, отчетливым, ослепительным, наконец, становится, при том что до того все было призрачным и оттого казалось несуществующим. Агнец как бы находится на этой грани яви и сна, он несет свет, ведь он безгрешен. Жертвенный агнец, принесенный на заклание, беспомощен и потому хранит в себе любовь, на которую, увы, не способен озверевший человек.

– Гражданин, оставьте нас в покое, или я позову милицию.

После этих слов лицо человека в пальто стало еще более печальным. Он растерянно развел руками, поклонился и стал пятиться назад, приговаривая при этом:

– Простите, простите меня…

Вернувшись домой, молодая женщина рассказала о происшедшем своему мужу Донату Исааковичу Мечику и свекрови Раисе Рафаиловне.

– Писатель Климентов, говоришь? – переспросил жену Донат Исаакович.

– Да… что-то не слышала о таком.

– Это Андрей Платонов. Его повесть «Впрок» в «Красной нови» публиковали, она еще товарищу Сталину не понравилась.

– А почему?

– Не понравилась, и все тут, он тогда Платонова назвал агентом наших врагов и «сволочью».

– Страшное обвинение, – всплеснула руками Раиса Рафаиловна.

– «Все это было совершенно правильно и хорошо, и я обрадовался этому действительному строительству новой жизни. Правда, было в таком явлении что-то трогательное и смешное, но это была трогательная неуверенность детства, опережающего тебя, а не падающая ирония гибели, – начал цитировать «Впрок» по памяти Донат Исаакович, – если бы таких обстоятельств не встречалось, мы бы никогда не устроили человечества и не почувствовали человечности, ибо нам смешон новый человек, как Робинзон для обезьяны; нам кажутся наивными его занятия, и мы втайне хотим, чтобы он не покинул умирать нас одних и возвратился к нам. Но он не вернется, и всякий душевный бедняк, единственное имущество которого – сомнение, погибнет в выморочной стране прошлого».

– Страшное это слово «сомнение», – вздрогнула молодая женщина.

Из соседней комнаты раздался плач проснувшегося ребенка.

Сережа Мечик родился 3 сентября 1941 года в Уфе, в доме № 56 по улице Гоголя, куда из Ленинграда в эвакуацию приехали его родители и бабушка.

Здесь Мечики оказались благодаря содействию депутата Верховного Совета СССР, народной артистки СССР, кавалера ордена Ленина, впоследствии лауреата Сталинской премии Екатерины Павловны Корчагиной-Александровской, которая обратилась в Башсовнарком с просьбой оказать помощь двум ленинградским актрисам Прусаковой и Довлатовой, эвакуированным в Уфу.

На телеграмму Корчагиной-Александровской от 5 августа 1941 года уже 8 августа пришел ответ в виде докладной записки: «Эвакуированные из Ленинграда артистки Довлатова и Прусакова живут в Уфе, по улице Гоголя, 56, у сотрудника НКВД Копчунас в квартире № 20. Довлатова находится последние дни в декретном отпуске, должна уйти в родильный дом. Прусакова имеет шестимесячного ребенка. Обе крайне нуждаются материально. Просят помочь прикрепиться к продуктовому магазину, так как нигде ничего не получают. Прусакова просит устроить на работу, если не в театр, то хотя бы в ясли, так как живет на чужие средства, ребенка не может устроить в ясли. Мужья-добровольцы – в РККА, имеют справки. Принято решение – этих артисток вызвать и обеспечить деньгами по 100 рублей, детей устроить в ясли, помочь продуктами, договориться с работой».

Дом, в котором стараниями Е. П. Корчагиной-Александровской поселилась Мечики-Довлатовы, был построен в 30-х годах в стиле позднего конструктивизма для сотрудников НКВД, благо Башкирское управление ОГПУ-НКВД располагалось по соседству на Коммунистической улице в бывшем особняке купца Лобанова.

Во дворе дома круглосуточно дежурил милиционер, и из окна кухни можно было наблюдать, как он под дождем и снегом, на пронизывающем ветру и июльской жаре отмеривал расстояние от подъезда к подъезду, от дверей черного хода к коллектору мусоропровода и обратно. Затем замирал в проеме арки, выходившей на улицу, и начинал торопливо курить.

Владельцем квартиры № 20 на третьем этаже дома № 56 по улице Гоголя был некто Копчунас.

Это была первая коммуналка в жизни Сережи Мечика.

Спустя годы в своем сборнике «Наши» Сергей Довлатов так опишет уже свое питерское место обитания: «Жили мы в отвратительной коммуналке. Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной. Обои возле телефона были испещрены рисунками – удручающая хроника коммунального подсознания.

Мать-одиночка Зоя Свистунова изображала полевые цветы.

Жизнелюбивый инженер Гордей Борисович Овсянников старательно ретушировал дамские ягодицы.

Неумный полковник Тихомиров рисовал военные эмблемы.

Техник Харин – бутылки с рюмками.

Эстрадная певица Журавлева воспроизводила скрипичный ключ, напоминавший ухо.

Я рисовал пистолеты и сабли…

Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно).

Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…

По коридору бегали дети. Грохотал военными сапогами Тихомиров. Таскал свой велосипед неудачник Харин. Репетировала Журавлева».

Ассоциативные параллели: мать-одиночка Свистунова и артистка Прусакова с шестимесячным ребенком, полковник Тихомиров в яловых сапогах и сотрудник НКВД Копчунас, который, как и всякий прибалт, предпочитал мрачно выпивать в одиночестве.

Однако курить он почему-то всегда выходил на кухню, видимо, чтобы пообщаться с контингентом, тем более что людей театра он встречал нечасто.

Неспешно открывал форточку, садился на подоконник, долго смотрел на несущего свою вахту дворового милиционера, а потом начинал говорить, вернее, бубнить. Прибалтийский акцент добавлял его повести депрессивной размеренности и невыносимого уныния.

Самым его благодарным слушателем в коммуналке была, как ни странно, Раиса Рафаиловна.

Выбираясь из клубов сизого дыма, Копчунас в который раз рассказывал своей жиличке о том, как в 28 году громил банду Мухамадеева и как брал наводившего ужас на всю Уфу известного душегуба Мишку Культяпого.

«Тогда при задержании двое наших погибли. Вот я и договорился с конвойными, чтобы они на этапе инсценировали побег Культяпого. Они все сделали, как договорились, и Мишку этого при попытке к бегству пристрелили. Так отомстил этому гаду».

Копчунас тяжело вздыхал, видимо, сожалея о том, что не кончил этого разбойника собственноручно, а потом неожиданно выдавал:

– Вот ведь как странно получается, Раиса Рафаиловна, вы жена врага народа, и семья ваша – семья врага народа, а я тут с вами разговариваю по душам, откровенен бываю, и живете вы у меня…

Формально «врагом народа» в семье Мечиков был дед, муж Раисы Рафаиловны – Исаак Моисеевич Мечик, расстрелянный в январе 38 года.

О своем деде Сергей Довлатов писал так: «Наш прадед Моисей был крестьянином из деревни Сухово. Еврей-крестьянин – сочетание, надо отметить, довольно редкое. На Дальнем Востоке такое случалось.

Сын его Исаак перебрался в город. То есть восстановил нормальный ход событий.

Сначала он жил в Харбине, где и родился мой отец. Затем поселился на одной из центральных улиц Владивостока.

Сначала мой дед ремонтировал часы и всякую хозяйственную утварь. Потом занимался типографским делом. Был чем-то вроде метранпажа. А через два года приобрел закусочную на Светланке.

У деда было три сына. Младший, Леопольд, юношей уехал в Китай. Оттуда – в Бельгию…

Старшие, Михаил и Донат, тянулись к искусству. Покинули захолустный Владивосток. Обосновались в Ленинграде. Вслед за ними переехали и бабка с дедом.

Сыновья женились.

Устроился он работать кем-то вроде заведующего жилконторой. Вечерами ремонтировал часы и электроплитки. Был по-прежнему необычайно силен.

Я уже говорил, что младший сын его, Леопольд, оказался в Бельгии. Как-то раз от него прибыл человек. Звали его Моня. Моня привез деду смокинг и огромную надувную жирафу. Как выяснилось, жирафа служила подставкой для шляп.

Моня поносил капитализм, восхищался социалистической индустрией, затем уехал. Деда вскоре арестовали как бельгийского шпиона. Он получил десять лет. Десять лет без переписки. Это означало – расстрел».

Копчунас угрожающе замолкал.

– Да, мы вам благодарны, Йонас Вайткусович, за то, что приютили нас у себя, – нарушала тягостную тишину Раиса Рафаиловна. – Что бы мы без вас делали… – Было видно, что она оправдывается, а в голосе ее звучали затаенная тоска и деланное воодушевление одновременно.

– Меня тут благодарить не за что, – еще более мрачнел Копчунас, – мне партия приказала вас поселить, я и поселил, а приказала бы расстрелять, как врагов народа, в расход пустил бы, не задумываясь, хотя вы, я вижу, люди хорошие, хоть и еврейской нации, но партии видней. – С этими словами Копчунас захлопывал форточку и уходил к себе в комнату, где допоздна разбирал, чистил и вновь собирал свой табельный ТТ.

Из-за стен доносился детский плач и крик артистки Прусаковой, громкий шепот Доната Исааковича и гудение воды в батареях парового отопления.

В доме на Гоголя семья Мечиков-Довлатовых прожила под присмотром товарища Копчунаса около года, вплоть до того момента, когда в составе труппы Ленинградского академического театра драмы имени А. С. Пушкина (ныне Александринка), в котором служил Донат Исаакович, не эвакуировалась дальше на восток в Новосибирск, а, вернее, в Сталинск (ныне Новокузнецк, 300 км. от Новосибирска в сторону Абакана), где отец Сережи получил должность ассистента режиссера и завлита местного театра «Красный факел».

Вспоминая ту поездку на восток, мать Сережи Нора Сергеевна Довлатова (Довлатян) рассказывала, что, когда поезд с эвакуированными остановился в Кургане, на перрон вывалили местные доходяги в каком-то тряпье и пацаны, перепачканные углем, они курили, тыкали в пассажиров эвакоэшелона пальцами и хохотали, приговаривая «жидков привезли, жидков привезли».

Потом паровоз издавал пронзительный гудок, состав дергался, и платформа вместе с этими странными, словно бы с картин Босха сошедшими людьми начинала медленно уплывать назад.

Переживший эвакуацию Иосиф Александрович Бродский[1] так описывал апокалиптические картины того времени: «Люди ехали на крыше, на сцепке, на всяких выступах. Я очень хорошо помню: белые облака на голубом небе над красной теплушкой, увешанной народом в выцветших желтоватых ватниках, бабы в платках. Вагон движется, а за ним, хромая, бежит старик. На бегу он сдергивает треух и видно, какой он лысый; он тянет руки к вагону, уже цепляется за что-то, но тут какая-то баба, перегнувшись через перекладину, схватила чайник и поливает ему лысину кипятком. Я вижу пар».

Вот опустевшую платформу сменило красного кирпича здание депо, потом почерневшие от времени бараки путевых рабочих, которые по мере набора поездом скорости слились в единую, неразличимую темную массу, перемешались с телеграфными столбами, погрузились в сумерки и растворились в кривых, разрозненных одиноко стоящими вагонами и паровозами перелесках.

А ЖД-ветки стелились по земле, змеились, происходя одна из другой, имея при этом разное направление и назначение – эта линия на лесобиржу, а эта на лагпункт.

Из повести Сергея Довлатова «Зона»:

«Шестой лагпункт находился в стороне от железной дороги. Так что попасть в это унылое место было нелегко. Нужно было долго ждать попутного лесовоза. Затем трястись на ухабах, сидя в железной кабине. Затем два часа шагать по узкой, исчезающей в кустах тропинке. Короче, действовать так, будто вас ожидает на горизонте приятный сюрприз. Чтобы наконец оказаться перед лагерными воротами, увидеть серый трап, забор, фанерные будки и мрачную рожу дневального… Прежде чем выйти к лесоповалу, нужно миновать знаменитое Осокинское болото. Затем пересечь железнодорожную насыпь. Затем спуститься под гору, обогнув мрачноватые корпуса электростанции. И лишь тогда оказаться в поселке… Половина его населения – сезонники из бывших зеков… Годами они тянули срок. Затем надевали гражданское тряпье, двадцать лет пролежавшее в каптерках. Уходили за ворота, оставляя позади холодный стук штыря. И тогда становилось ясно, что желанная воля есть знакомый песенный рефрен, не больше. Мечтали о свободе, пели и клялись… А вышли – и тайга до горизонта…

Видимо, их разрушало бесконечное однообразие лагерных дней. Они не хотели менять привычки и восстанавливать утраченные связи. Они селились между лагерями в поле зрения часовых. Храня, если можно так выразиться, идейный баланс нашего государства, раскинувшегося по обе стороны лагерных заборов».

Именно эти люди и выходили на перроны затерянных на бескрайнем пространстве станций и на не ведомые никому, кроме машинистов и путевых рабочих, ЖД-разъезды.

Заглядывали в грязные, закопченные окна проезжающих мимо поездов, откуда на них смотрели чумазые, перепуганные люди.

Они были для них чужими, приехавшими из своей сытой столичной жизни переждать здесь беду, пересидеть, нарушить раз и навсегда установленный тут лагерный порядок – порядок нищеты и бесправия, порядок, при котором жизнь не имеет цены и смысла.

Эвакуированные разве что были годны для того, чтобы на них играть в карты.

Ходили слухи, что на больших станциях, где перецепляли паровозы, исчезали молодые женщины, на которых уголовники «клали глаз» и выигрывали у других уголовников в карты.

Итак, провожали ненасытными взглядами, своими рыбьими глазами, уносящиеся на восток эшелоны, курили, лыбились, переругивались, дрались, жгли костры, подсаживали кого-нибудь из своих «на перо», тянули тем самым время, чтобы дождаться, когда эти же эшелоны пойдут обратно, чтобы все повторилось.

И дождались.

Летом 1944 года семья Мечиков-Довлатовых вернулась из эвакуации в Ленинград.

Две смежные комнаты на Рубинштейна, 23, Нора Сергеевна Довлатова получила еще до войны, в декабре 1936 года.

Известно, что, начиная с середины 20-х годов, в ходе уплотнения жилплощадь в этом огромном доходном доме 1911 года постройки предоставлялась артистам Ленинградского академического театра драмы имени А. С. Пушкина, так что, говоря словами Сергея Донатовича, «наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция».

Среди соседей Мечик-Довлатовых были: актриса Ленгосэстрады Алла Журавлева, музыкант Радиокомитета Аркадий Журавлев, инженер-картограф Мария Цатинова, бухгалтер Ленинградского военного округа Зоя Свистунова.

По возвращении из эвакуации в двух смежных комнатах разместились Донат Исаакович Мечик, Нора Сергеевна Довлатова, их трехлетний сын Сережа, Раиса Рафаиловна Мечик и родная сестра Норы Анель Сергеевна.

Впрочем, через месяц после возвращения в Ленинград скончалась Раиса Рафаиловна, через несколько лет из семьи ушел Донат, да и Анель вышла замуж и переехала на другую квартиру.

В двух комнатах семикомнатной коммунальной квартиры на Рубинштейна остались мать и сын – Нора Сергеевна и Сережа.

Видимо, тогда же Нора Сергеевна пригласила для Сережи няню Эльзу Карловну, которую ей рекомендовала ее близка подруга, актриса Нина Николаевна Черкасова-Вейтбрехт.

Впоследствии об Эльзе Карловне (в сборнике «Наши» она проходит под именем Луиза Генриховна) Сергей Довлатов оставит не самые лестные воспоминания: «В детстве у меня была няня, Луиза Генриховна. Она все делала невнимательно, потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В результате я проходил таким образом целый день».

Почему-то во дворе все были уверены, что она является Сережиной бабушкой, но неродной.

Людмила Александровна Лебединская, соседка Довлатовых по дому на Рубинштейна, вспоминала:

«Сережа не был уличным мальчиком. Он никогда не гулял один, всегда с мамой или с бабушкой. Он вырос в жестких условиях женского воспитания. Для мамы и бабушки было важно, чтобы он, не дай бог, не попал в какую-нибудь историю, не влез в драку, не ушел куда-нибудь один. За него всегда очень боялись, ведь его воспитывали две женщины. Поэтому Сережа был тихий мальчик, домашний ребенок. Не то чтобы он был скованным, он был просто хорошо воспитанный мальчик. К тому же наша детская компания тоже почему-то была женской. Кроме Сережи, мальчиков у нас не было. Всем нам было запрещено играть за пределами нашего двора и садика на Щербаковом переулке. Я не помню, чтобы Нора Сергеевна проявляла какую-то особую строгость, но в детстве Сережа ее слушался беспрекословно».

В 1948 году мальчик пошел в школу № 206, что располагалась на Фонтанке (в разные годы в ней учились и ее окончили Аркадий Райкин, писатель Иван Ефремов, кстати, он тоже жил в доме на Рубинштейна, 23, поэт, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и трех Сталинских премий Николай Тихонов, актриса Нина Дробышева, поэт Евгений Рейн).

Из воспоминаний Дмитрия Николаевича Дмитриева[2]:

«Помню, первого сентября делали перекличку. Каждый ученик должен был встать, назвать свою фамилию и имя, а также национальность. И вдруг встает пухленький темненький мальчик и тихо говорит: «Сережа Мечик, еврей». Конечно, по классу прошел смешок. Во-первых, слово «еврей» традиционно вызывало такую реакцию в школе. Во-вторых, фамилия у Сережи была смешная и очень забавно сочеталась с его кругленькой фигуркой: «Мечик» звучит как «мячик». Из-за шума в классе учительница никак не могла расслышать Сережу, так что ему пришлось снова и снова повторять свою злосчастную фамилию. Ребята в классе, разумеется, развеселились еще пуще – а бедный Сережа совсем смутился».

Вернулся домой.

Прошел в свою комнату, окна которой выходили во внутренний двор.

На вопросы матери и Эльзы Карловны, как прошли занятия, отвечал с деланым равнодушием, но при этом как-то вяло и невпопад, мол, что все хорошо, что отметки сегодня не ставили, что одноклассники хорошие, а учительница добрая. Однако чем больше проходило времени, тем более все происшедшее в школе как бы затуманивалось, переставая быть явью, обретая черты навязчивого полусна, к которому необходимо было привыкнуть и с ним жить.

То есть делать одно, а говорить другое, верить в свой особый путь, но при этом ходить строем.

Из-за стены доносилось сопение немецкого аккордеона Weltmeister. Музыкант радиокомитета Аркадий Журавлев музицировал, он растягивал меха инструмента, таращил глаза, поводил гладко выбритым подбородком. И от этого сопения невозможно было скрыться. Может быть, при других обстоятельствах слушать монотонное течение звуков и хлопанье клапанов было бы делом вполне допустимым и даже приятным, но не сейчас, когда хотелось тишины и одиночества в этих двух смежных комнатах, которые вернее было бы назвать одной большой комнатой, перегороженной фанерной стеной с дверью.

Дверь не закрывалась.

Вернее, закрывать ее перед носом мамы Сережа стеснялся.

Об этой метафизике сжатого, перегороженного пространства в своих «Полутора комнатах» очень точно спустя годы напишет Иосиф Бродский, обитатель подобной ленинградской коммуналки на Литейном: «Наши полторы комнаты были частью обширной, длиной в треть квартала, анфилады, тянувшейся по северной стороне шестиэтажного здания, которое смотрело на три улицы и площадь одновременно. Здание представляло собой один из громадных брикетов в так называемом мавританском стиле, характерном для Северной Европы начала века.

После революции, в соответствии с политикой «уплотнения» буржуазии, анфиладу поделили на кусочки, по комнате на семью. Между комнатами были воздвигнуты стены – сначала из фанеры. Впоследствии, с годами, доски, кирпичи и штукатурка возвели эти перегородки в ранг архитектурной нормы.

Если в пространстве заложено ощущение бесконечности, то – не в его протяженности, а в сжатости. Хотя бы потому, что сжатие пространства, как ни странно, всегда понятнее. Оно лучше организовано, для него больше названий: камера, чулан, могила. Для просторов остается лишь широкий жест».

Сережа вставал посреди комнаты, делал жест, подобный тому, какой делает Ленин перед зданием Финляндского вокзала, и громко читал четверостишие собственного сочинения:

К коммунизму быстро мчусь:

И работаю, учусь,

Как велел на этот счет

Наш отец эН. эС. Хрущев.

Аккордеон за стеной мгновенно затихал.

– Это вам в школе задали выучить? – спрашивала из соседней комнаты сына Нора Сергеевна.

– Да, мама, – звучало в ответ.

В середине 50-х годов была предпринята попытка очередного уплотнения квартиры на Рубинштейна, но вмешательство народного артиста СССР Николая Константиновича Черкасова, мужа Нины Николаевны Черкасовой-Вейтбрехт, спасло обитателей и без того перенаселенной коммуналки от очередного столпотворения.

Итак, сжатие пространства не состоялось.

Может быть, тогда Сережа Мечик впервые и осознал, что широкий жест есть единственная возможность окинуть простор своим вниманием и, как следствие, привлечь внимание к собственной персоне, а еще стал самым простым и доступным способом поделиться своими сомнениями с окружающими, потому что никакого другого богатства у него не было (как у того «душевного бедняка», о котором написал писатель Климентов в своей повести «Впрок»), а делиться хоть чем-нибудь с друзьями и товарищами его научили в школе.

Остановка на местности

«…когда проснулся, было около восьми. Сучья и ветки чернели на фоне бледных, пепельно-серых облаков… Насекомые ожили… Паутина коснулась лица… Я встал, чувствуя тяжесть намокшей одежды. Спички отсырели. Деньги тоже. А главное – их оставалось мало, шесть рублей. Мысль о водке надвигалась как туча…

Идти через турбазу я не хотел. Там в эти часы слонялись методисты и экскурсоводы. Каждый из них мог затеять профессиональный разговор о директоре лицея – Егоре Антоновиче Энгельгардте.

Мне пришлось обогнуть турбазу и выбираться на дорогу лесом.

Идти через монастырский двор я тоже побоялся. Сама атмосфера монастыря невыносима для похмельного человека, так что и под гору я спустился лесной дорогой. Вернее, обрывистой тропкой.

Полегче мне стало лишь у крыльца ресторана «Витязь». На фоне местных алкашей я выглядел педантом.

Дверь была распахнута и подперта силикатным кирпичом.

У буфетной стойки толпилось человек восемь. На прилавок беззвучно опускались мятые рубли. Мелочь звонко падала в блюдечко с отбитым краем.

Две-три компании расположились в зале у стены. Там возбужденно жестикулировали, кашляли и смеялись. Это были рабочие турбазы, санитары психбольницы и конюхи леспромхоза.

По отдельности выпивала местная интеллигенция – киномеханик, реставратор, затейник. Лицом к стене расположился незнакомый парень в зеленой бобочке и отечественных джинсах. Рыжеватые кудри его лежали на плечах.

Подошла моя очередь у стойки. Я ощущал знакомую похмельную дрожь. Под намокшей курткой билась измученная сирая душа…

Шесть рублей нужно было использовать оптимально. Растянуть их на длительный срок.

Я взял бутылку портвейна и две шоколадные конфеты. Все это можно было повторить трижды. Еще и на сигареты оставалось копеек двадцать.

Я сел к окну. Теперь уже можно было не спешить…

Я приступил к делу. В положительном смысле отметил – руки не трясутся. Уже хорошо…

Портвейн распространялся доброй вестью, окрашивая мир тонами нежности и снисхождения».

Продолжением этих строк из повести «Заповедник» вполне могли стать следующие события, имевшие возможность произойти в «Витязе» с той или иной степенью вероятности.

Итак, неожиданно из противоположной стороны зала, оттуда, где находилась импровизированная эстрада, раздались аккорды «Я помню вальса звук прелестный», что передало всему происходившему ощущение какой-то особенной инфернальности – крики санитаров психбольницы и смех конюхов леспромхоза, спор на повышенных тонах киномеханика и реставратора и тут же звучащие в такт пассажам на фортепьяно слова Николая Афанасьевича Листова «теперь зима, и те же ели, покрыты сумраком, стоят…»

Видимо, кто-то из посетителей ресторана решил развеяться, нарушив раз и навсегда заведенный порядок вещей, когда во время употребления алкогольных напитков следовало слушать и исполнять только репертуар Миши Гулько и Вилли Токарева.

– Не помешаю?

Сергей поднял глаза – перед ним стоял тот самый незнакомый парень в зеленой бобочке и отечественных джинсах.

– Ничуть. Прошу.

– Благодарю. Валерий Марков, Пушкиногорский фотолетописец.

– Сергей Довлатов, драматический баритон.

– Какими судьбами в наших краях?

– В поисках лучшей доли.

– Иначе говоря, за длинным рублем?

– Совершенно верно.

– Что исполняете?

– Все зависит от слушателей, стараюсь, разумеется, разнообразить репертуар. – С этими словами Довлатов встал и направился в сторону импровизированной эстрады. Было видно, как его огромная фигура маневрирует между столов, как дредноут в норвежских шхерах, покачивается, выбирает оптимальное пространство для разворотов.

Подойдя к пианисту, Сергей наклонился к нему (музыка сразу стихла) и что-то сказал ему на ухо. Затем распрямился и, возложив руку на верхнюю крышку инструмента, сосредоточенно замер.

Поднял глаза к потолку.

Полуприкрыл их.

Покачал головой.

Зазвучало вступление.

Набрав в легкие как можно больше воздуха, Сергей запел:

Боже, царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

В «Витязе» воцарилась гробовая тишина.

Даже рабочие турбазы, удивить которых чем-либо, думается, было невозможно в принципе, замерли с занесенными граненными стаканами, в которых плескался «Агдам», более известный в народе как «креплёныч».

Воображение сразу же нарисовало портрет государя Николая Павловича, о котором поэт, как известно, высказался весьма радикально:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Несколько туристов, зашедших в ресторан по случаю и оказавшихся, что и понятно, в очереди у стойки, с негодованием повели бровями.

Меж тем исполнение гимна на музыку Алексея Федоровича Львова и слова Василия Андреевича Жуковского закончилось. Довлатов сдержанно поклонился и направился к своему столику у окна. Он шел в полной тишине, и лишь когда сел, ресторан взорвался аплодисментами. Особенно приветствовали исполнителя киномеханик и реставратор, мгновенно забывшие о своем давешнем споре, имевшем все основания перерасти в драку.

– Вот что настоящее искусство с людьми делает, – глубокомысленно резюмировал Марков, после чего направился к стойке, где без очереди взял еще одну бутылку портвейна (здесь его хорошо знали и давали ему в долг), чтобы угостить счастливого обладателя драматического баритона.

На следующий день в ресторан прибыли все те же рабочие турбазы, безмолвно вынесли фортепьяно на улицу, погрузили его в автобус с надписью «Турист» и увезли в неизвестном направлении.

В этом было что-то метафизическое – музыкальный инструмент, отправляющийся в неведомое странствие: или он займет почетное место в каком-нибудь сельском ДК, или его выкинут на помойку, предварительно оторвав тяжеленную чугунную раму от резонансной деки.

Стало быть, Аркадий Северный и «Подмосковные вечера», «Таганка» и «Отцвели хризантемы», «Боже, царя храни» и «Картинки с выставки» Мусоргского оказывались в абсолютно равном положении, которое можно было определить только одним словосочетанием – ощущение катастрофы.

Из повести Сергея Довлатова «Заповедник»:

«Я решил спокойно все обдумать. Попытаться рассеять ощущение катастрофы, тупика. Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем. Я находился в центре. Следовало разбить это поле на участки и браться за дело. Разорвать цепь драматических обстоятельств. Проанализировать ощущение краха. Изучить каждый фактор в отдельности. Человек двадцать лет пишет рассказы. Убежден, что с некоторыми основаниями взялся за перо. Люди, которым он доверяет, готовы это засвидетельствовать. Тебя не публикуют, не издают. Не принимают в свою компанию. В свою бандитскую шайку. Но разве об этом ты мечтал, бормоча первые строчки? Ты добиваешься справедливости? Успокойся, этот фрукт здесь не растет. Несколько сияющих истин должны были изменить мир к лучшему, а что произошло в действительности?.. У тебя есть десяток читателей. Дай бог, чтобы их стало еще меньше… Тебе не платят – вот что скверно. Деньги – это свобода, пространство, капризы… Имея деньги, так легко переносить нищету… Учись зарабатывать их, не лицемеря. Иди работать грузчиком, пиши ночами. Мандельштам говорил, люди сохранят все, что им нужно. Вот и пиши… У тебя есть к этому способности – могло и не быть. Пиши, создай шедевр. Вызови душевное потрясение у читателя.

У одного-единственного живого человека… Задача на всю жизнь. А если не получится? Что ж, ты сам говорил, в моральном отношении неудавшаяся попытка еще благороднее. Хотя бы потому, что не вознаграждается… Пиши, раз уж взялся, тащи этот груз. Чем он весомее, тем легче… Тебя угнетают долги? У кого их не было?! Не огорчайся. Ведь это единственное, что по-настоящему связывает тебя с людьми… Оглядываясь, ты видишь руины? Этого можно было ожидать. Кто живет в мире слов, тот не ладит с вещами».

Переночевал в гостинице «Дружба» и на следующее утро отправился в Березино (в повести «Заповедник» Сосново).

Здесь, по слухам, за небольшие деньги могли поселиться те, кого не смущала экзотика деревенской жизни – сортир на улице, отсутствие водопровода, колодец, перебои с электричеством.

Довлатова все эти «интимности» сельского быта не смущали.

Впрочем, нет. Разумеется, смущали, но для городского (по сути, столичного) литератора это было частью того самого широкого жеста, очередной попыткой освоения простора, местности, своего рода «походом в народ», которым так увлекались в конце XIX столетия разночинцы из Санкт-Петербурга.

Тропинка ушла в сторону от трассы и начала петлять в редколесье между ледникового происхождения валунов. Она то проваливалась в овраг, то пряталась в густых зарослях папоротника, в которых, согласно народному поверью могли таиться змеи.

Беспорядочные мысли сменяли одна другую.

То вдруг одолевали вопросы эсхатологического свойства – зачем оказался именно здесь, в этом унылом, Богом забытом, затерянном в псковской глубинке селении, ради чего все эти страдания, тщетные усилия, более напоминающие потуги, вся эта беспомощная кутерьма, это беспробудное пьянство.

То, напротив, успокаивался полностью, даже хотелось в припадке умиления лечь на траву, нисколько не боясь нападения гипотетических змей-полозов, обнять архетипическую русскую березу, которая, как известно, произрастает и в Канаде, или ледникового происхождения замшелый валун, потому в них были сокрыты многовековая мудрость и доброта. И самому при этом нестерпимо хотелось стать мудрым и добрым, этаким Платоном Каратаевым, мудрецом, находящимся в центре вселенной и одновременно являющимся этой самой бесконечной вселенной. Или же, если говорить о писательской составляющей, уподобиться Александру Ивановичу Куприну, вернувшемуся в СССР и рыдавшему от избытка чувств, стоя на коленях на родной земле близ Голицыно.

Останавливался, отмахивался от комаров, мошки и невыносимых мыслей, затем продолжал движение в надежде уйти, убежать, уклониться от всех этих объективных препон, чинимых Сережей Довлатовым Сергею Довлатову и наоборот.

Когда же наконец вышел из леса, то почти сразу уперся в покосившиеся избы Березино, в одной из которых предстояло жить до сентября месяца.

Вселенная оказалась абсолютно материальной и потому конечной.

Из повести «Заповедник»:

«Дом… производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.

В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из «Огонька». Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола…

Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.

Откровенно говоря, я немного растерялся».

Хорошее место для того, чтобы встретить тут свое 35-летие, а также готовиться к экскурсиям и, разумеется, писать.

Нет, не Комарово и не Переделкино, конечно, но тут, как говорится, без вариантов. Опять же близость Михайловского не могла не вдохновлять.

На подготовку к экскурсии ушло три дня.

Сходил на могилу поэта, возложил цветы, чуть не потерялся в толпе жизнерадостных туристов, которые фотографировались на фоне надгробия, в киоске у турбазы зачем-то купил брошюру «Вино в мировой поэзии».

Открыл наудалую и сразу попал на Омара Хайяма:

Все недуги сердечные лечит вино.

Муки разума вечные лечит вино.

Эликсира забвения и утешения

Не страшитесь, увечные, – лечит вино!

По воспоминаниям фотографа Маркова, экскурсии, которые водил в заповеднике Довлатов, пользовались популярностью. Будучи натурой артистической, а также являясь противником унылого протокола и музейной рутины, каждую свою встречу с туристами Сергей превращал в небольшое театрализованного представление, производившее (особенно на экскурсанток) сильное впечатление.

Из повести «Заповедник»:

«Я стал водить экскурсии регулярно. Иногда по две за смену. Очевидно, мною были довольны. Если приезжали деятели культуры, учителя, интеллигенция – с ними работал я. Мои экскурсии чем-то выделялись. Например, «свободной манерой изложения», как указывала хранительница Тригорского. Тут сказывалась, конечно, изрядная доля моего актерства. Хотя дней через пять я заучил текст экскурсии наизусть, мне ловко удавалось симулировать взволнованную импровизацию. Я искусственно заикался, как бы подыскивая формулировки, оговаривался, жестикулировал, украшая свои тщательно разработанные экспромты афоризмами Гуковского и Щеголева. Чем лучше я узнавал Пушкина, тем меньше хотелось рассуждать о нем. Да еще на таком постыдном уровне. Я механически исполнял свою роль, получая за это неплохое вознаграждение. (Полная экскурсия стоила около восьми рублей)… Моя работа начиналась с девяти утра. Мы сидели в бюро, ожидая клиентов. Разговоры велись о Пушкине и о туристах. Чаще о туристах. Об их вопиющем невежестве».

Валерий Марков[3]:

«Он и дорожные экскурсии давал до Пскова. Садился на вертушку. Разворачивался, смотрел на группу, как бы оценивал ее и понимал, что с ними много разговаривать не нужно, эти не будут слушать, потом отворачивался и засыпал».

Незадолго до отъезда в Пушгоры Сергей сидел в Михайловском сквере, смотрел на Пушкина и думал о Ломоносове, вернее, о том, что Бродский был в ссылке в тех местах, где Ломоносов в свое время шел с рыбным обозом на Москву, брать ее, потому что по-другому как-то не получалось.

Видимо, по этой причине в автобусе и приснился Михайло Васильевич. Аберрация подсознательного, когда самое простое и очевидное оборачивается сложным и весьма запутанным, а выстраивание логической цепочки требует предельного сосредоточения и напряжения памяти.

Однако после фляжки «Плиски» последнее превращалось в задачу практически невыполнимую.

Итак, Сергею снится, как он в парике-рококо, со свитком в правой руке и с глобусом в левой спускается в метро и почему-то оказывается в художественной мастерской на Воронежской улице недалеко от Обводного, где с него начинают лепить бюст Михайлы Васильевича для станции «Ломоносовская», что расположена рядом с мостом Володарского. По мере продвижения работы натурщик все более и более ощущает на себе (и в себе тоже) черты великого русского энциклопедиста – этот волевой подбородок, высокий чистый лоб, плавные, словно вычерченные циркулем надбровные дуги, острые стремительные губы, из которых вот-вот вырвутся перворазрядные глаголы:

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Однако до чтения «Оды на день восшествия на Всероссийский престол Её Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года» дело, слава Богу, не доходит, потому что сеанс заканчивается, и скульптор приглашает Ломоносова к столу.

Питерский архитектор Вячеслав Бухаев[4] вспоминал:

«Впервые я увидел Довлатова в 1969 году на скульптурном комбинате, где делали памятник «Партизанская слава», который сейчас стоит под Лугой. Я пришёл к скульптору Саше Федотову. Рядом с ним сидел какой-то мрачный парень. Познакомились, он назвался Сергеем. Пришло время обеда, скинулись по рублю. Нужно кому-то бежать в магазин. Я был самым молодым, но этот парень проявил инициативу. Сидим, выпиваем. Сергей расцвёл, стал в красках рассказывать о своей работе в Ленинградском экскурсионном бюро. Было смешно».

Проснулся «на автомате» ровно за пятнадцать минут до прибытия. Огляделся – туристы дремали, что, впрочем, было и немудрено: в автобусе жарища, за пыльными окнами однообразные, выгоревшие на солнце пейзажи.

Из повести «Заповедник»:

«Подъехали к туристской базе. Какой-то идиот построил ее на расстоянии четырех километров от ближайшего водоема. Пруды, озера, речка знаменитая, а база – на солнцепеке».

Как ни странно, но все остались довольны поездкой (вот что значит вовремя понять, с кем едешь, и не надоедать умными разговорами, а также чтением вызубренных еще в школе стихов А. С. Пушкина) и строем направились в ресторан «Лукоморье».

У стойки, разумеется, сразу же выстроилась очередь из страждущих.

По радио шла передача «В рабочий полдень», пела Эдита Пьеха.

Проходя мимо столика, за которым сидел Довлатов, некоторые из туристов церемонно желали своему неразговорчивому экскурсоводу приятного аппетита, покачивали подносами с комплексными обедами, боясь при этом расплескать суп харчо и компот из сухофруктов.

Маркова или кого-нибудь из музейной компании явно не хватало.

Грохот посуды и скрежет стульев по каменному полу раздражал, навевал ощущение того, что находишься в каком-нибудь сборочном цехе Кировского завода.

Есть не хотелось, вставать в очередь к стойке тем более.

Так и сидел, размышляя над своим теперешним незавидным положением.

Тем временем Эдита Пьеха допела, и следующим по заявкам радиослушателей должен был выступать Эдуард Хиль.

Слушать его не было никаких сил.

Постепенно ресторан опустел.

Это означало, что пришло время возвращаться в Березино. Тем более что вездесущие экскурсоводы еще утром донесли, что приехала Лена.

Из воспоминаний Андрея Арьева[5]:

«3 сентября 1976 года, приехав под вечер из Ленинграда в Пушкинские Горы, я тут же направился в деревню Березино, где Сережа тогда жил и должен был – по моим расчетам – веселиться в приятной компании. В избе я застал лишь его жену, Лену, одиноко бродившую над уже отключившимся мужем… На стене рядом с мутным треснувшим зеркалом выделялся приколотый с размаху всаженным ножом листок с крупной надписью: «35 лет в дерьме и позоре». Так Сережа откликнулся на собственную круглую дату. Кажется, на следующий день Лена уехала. Во всяком случае, в избу стали проникать люди – в скромной, но твердой надежде на продолжение. Один из них, заезжий художник, реалист-примитивист со сложением десантника, все поглядывал на Сережин манифест. Но, пока водка не кончилась, помалкивал. Не выдержал он уже откланиваясь: «А этот плакат ты, Серега, убери. Убери, говорю тебе, в натуре!» Когда все разошлись, Сережа подвел итоги: «Все люди как люди, а я..». Договаривать, ввиду полной ясности, смысла не имело».

На следующий год приехал в Пушгоры снова.

Казалось, что здесь все было по-прежнему – те же персонажи из экскурсионного бюро, тот же ресторан «Витязь», то же безнадежное деревенское житье-бытье, тот же, наконец, никогда не расстающийся с маской клоуна Валера Карпов с фотоаппаратом «Зенит» на худой шее.

Почему-то было ощущение того, что все это видишь в последний раз, что все это надо запомнить во всех деталях и подробностях, чтобы потом не пришлось жалеть о том, что прощание с этой загадочной местностью превратилось в очередную попойку.

Из повести «Заповедник»:

«В июле я начал писать. Это были странные наброски, диалоги, поиски тона. Что-то вроде конспекта с неясно очерченными фигурами и мотивами. Несчастная любовь, долги, женитьба, творчество, конфликт с государством. Плюс, как говорил Достоевский – оттенок высшего значения.

Я думал, что в этих занятиях растворятся мои невзгоды. Так уже бывало раньше, в пору литературного становления. Вроде бы это называется – сублимация. Когда пытаешься возложить на литературу ответственность за свои грехи. Сочинил человек «Короля Лира» и может после этого год не вытаскивать шпагу…

Доходили слухи о каких-то публикациях на Западе. Я старался об этом не думать. Ведь мне безразлично, что делается на том свете. Прямо так и скажу, если вызовут…

Кроме того, я отправил несколько долговых писем. Мол, работаю, скоро верну, извините…

Короче, жизнь обрела равновесие. Стала казаться более осмысленной и логичной…

Стоит пожить неделю без водки, и дурман рассеивается… Даже неприятности кажутся законным явлением…

И все-таки я чувствовал – не может это продолжаться без конца. Нельзя уйти от жизненных проблем…

Утро. Молоко с голубоватой пенкой. Лай собак, позвякивание ведер…

На турбазе за холмом играла радиола».

Это была Пугачева:

…Арлекино, Арлекино,

Нужно быть смешным для всех.

Арлекино, Арлекино,

Есть одна награда – смех!

Не худший вариант, кстати сказать.

И сразу помыслилось – вот все-таки жаль, что из «Витязя» унесли фортепьяно. Можно было бы сейчас, например, пользуясь своим амплуа драматического баритона, подхватить:

Выходят на арену силачи,

Не ведая, что в жизни есть печаль.

Они подковы гнут, как калачи,

И цепи рвут движением плеча.

Потом поклониться благодарной публике, сорвав заслуженные аплодисменты. Вполне вероятно, что кто-то угостил бы портвейном.

А ведь получается, что тогда в ресторане последний раз и пел под аккомпанемент, и происходило это словно в какой-то другой жизни, вспоминать о которой уже не было никакого желания, только сохранившиеся заметки в записной книжке поэпизодно свидетельствовали о том времени.

Эпизод первый. Во время экскурсии в Тригорском угощал посетителей яблоками, которые извлекал из вазы, некогда принадлежавшей Прасковье Александровне Осиповой-Вульф.

Эпизод второй. Выпивал с Валерой в его фотолаборатории при свете красного фонаря, отчего красными у них были не только носы, но и прочие части тела. А потом Валера попросил помочь ему помыть голову припасенным шампанским, «Советским», разумеется.

Эпизод третий. Фотографировался с дочкой Катей на фоне дома поэта в Михайловском.

Эпизод четвертый. Слушал выступление Семена Степановича Гейченко на Пушкинском празднике поэзии и уснул.

Эпизод пятый. Проводил экскурсию профсоюзным работникам из Еревана, которые в одни голос говорили ему, что в нем есть что-то пушкинское, хотя, как известно, Пушкин ни армянином, ни евреем не был.

Эпизод шестой. Отпустил густую черную бороду и стал похож при этом на ассирийского царя Ашшурбанапала. Сотрудницы экскурсионного бюро были в восторге.

Но сейчас все было по-другому.

То есть удаль и широкие жесты, разумеется, присутствовали, но почему-то не доставляли былого удовольствия. Были скорее ритуалом, данью привычке, но не душевным порывом. Казалось, что просто устал от всего этого ежедневного цирка, но в то же время и не мог без него жить.

За этими мыслями не заметил, как оказался перед «Витязем», заходить в который, откровенно говоря, в планы не входило. Но планы изменились стремительно – решительно вошел в ресторан, заказал сто граммов коньяка, выпил их залпом и вышел на улицу.

Закурил.

Картина тут же прояснилась совершенно, обрисовалась во всей своей неприглядной красе, проявилась полностью, как изображение на фотобумаге во время печати карточек в темной комнате с красной лампой.

Речь, конечно же, шла о вызове на профилактическую беседу в органы. Внешне сия беседа выглядела довольно дружелюбно, однако ее смело можно было сравнить с тем самым легендарным предложением, от которого нельзя отказаться.

Из повести Сергея Довлатова «Заповедник»:

«Догадываешься, зачем я тебя пригласил? Не догадываешься? Отлично. Задавай вопросы. Четко, по-военному. Зачем ты, Беляев, меня пригласил? И я тебе отвечу. Так же четко, по-военному: не знаю. Понятия не имею. Чувствую – плохо. Чувствую – оступился парень. Не туда завела его кривая дорожка… Надо бы помочь… Ведь органы не только лишь карают. Органы воспитывают… Международная обстановка сложная. Капиталистическое окружение сказывается. Парень далеко зашел. Сотрудничает в этом… ну… «Континентале». Типа радио «Свобода»… Литературным власовцем заделался не хуже Солженицына. Да еще и загудел по-черному с Валерой-мудозвоном… Думаешь, органы не замечают всего этого бардака? Органы все замечают получше академика Сахарова. Но где реальный выход? В чем? В реставрации капитализма?.. Допустим, почитал я ваш хваленый самиздат. Дерьма не меньше, чем в журнале «Знамя». Только все перевернуто… Ты, я знаю, в Ленинград собрался. Мой тебе совет – не возникай. Культурно выражаясь – не чирикай. Органы воспитывают, воспитывают, но могут и покарать. А досье у тебя посильнее, чем «Фауст» Гете. Материала хватит лет на сорок… И помни, уголовное дело – это тебе не брюки с рантом. Уголовное дело шьется в пять минут. Раз – и ты уже на стройках коммунизма… Так что веди себя потише… И еще, как говорится – не для протокола. Я бы на твоем месте рванул отсюда, пока выпускают. Воссоединился с женой – и привет… У меня-то шансов никаких. А тебе – советую. Подумай».

Впрочем, существует и другая версия общения Довлатова с «конторой», такая версия, что этого самого общения как такового и не было вообще.

Некий майор КГБ Мальчонков, который в те годы курировал заповедник, никогда Довлатова на собеседование не вызывал, хотя наблюдение за ним, разумеется, вел.

Тут же вспомнился воображаемый ответ Бориса «злому следователю» в виде хука справа в голову и сломанной челюсти.

Удар, которого не было.

А ведь это и есть многообразие вариантов, ответов, методов, приемов, когда могли происходить вещи взаимоисключающие, но совершающиеся в едином контексте известных всем событий: Зимние Олимпийские игры в Инсбруке и XXV съезд КПСС, смерть Мао Цзэдуна и принятие Конституции СССР 1977 года, Джимми Картер становится президентом США, а Станислав Ростоцкий снимает своего «Белого Бима Черное ухо», писатель Юрий Бондарев получает Ленинскую премию по литературе за роман «Берег», а Буковского обменивают на Луиса Корвалана.

Иначе говоря, происходило то, чего могло и не быть никогда, но, с другой стороны, совершалось нечто такое, что было обыденностью, чем-то естественным и даже закономерным.

Проводить тогда Сергея в Ленинград пришел только Валера Карпов.

Автобус уже стоял с включенным двигателем.

Времени на долгие прощания и патетические речи уже не было, да и отсутствовало желание их произносить.

Просто обнялись.

Вручил Карпову брошюру «Вино в мировой поэзии».

Потом сел в автобус, который тут же захлопнул двери-гармошки, словно именно этого пассажира только и дожидался.

Развернулся на кругу автостанции и, пыля, выкатил на трассу.

Через несколько минут пропал из виду полностью.

Карпов открыл книгу.

На титульном листе было написано: «Кандидату алкогольных наук от члена-корреспондента оных. С любовью. С. Довлатов».

Завершая свою повесть «Заповедник» уже в Америке, Сергей так опишет ту поездку, которая происходила на самом деле, но поверить в ее реальность сейчас можно с большим трудом: «В дороге я заснул и проснулся с ужасной головной болью… Ленинград начинается постепенно, с обесцвеченной зелени, гулких трамваев, мрачноватых кирпичных домов. В утреннем свете едва различимы дрожащие неоновые буквы. Безликая толпа радует вас своим невниманием.

Через минуту вы уже снова горожанин. И только песок в сандалиях напоминает о деревенском лете…

Головная боль не дала мне привычно обрадоваться ленинградской сутолоке, речному ветру и ясности каменных улиц. Чего стоят одни лишь тротуары после надоевших холмов».

P.S.

Несколько лет назад на помойке близ одного из арбатских домов в Москве был обнаружен ворох старых черно-белых фотографий, снятых Валерием Марковым в 1976-77 годах в Михайловском. На них были изображены посетители заповедника. На некоторых из карточек можно было узнать экскурсовода – Сергея Довлатова.

Комментируя, эту находку, прозаик и литературный критик Андрей Арьев предположил:

«Обычно такие фотографии делались в начале экскурсии, чтобы к ее окончанию туристы уже могли купить готовые снимки. Сам Марков умер, не оставив наследников. Снимки, конечно, не высокохудожественные, стандартные. Часть его архива осталась в Псковской области, где организован маленький музей Довлатова, а часть осталась у клиентов. Каждый, кто был в Пушгорах в то время, может поискать у себя и найти фото, на котором он рядом с Довлатовым».

Подтвердил эту догадку и сам Валерий Марков, который незадолго до своей смерти рассказал автору этих строк, что он действительно снимал посетителей музея во время экскурсии, затем проявлял пленку, печатал фотографии, сушил на глянцевателе и продавал готовые снимки. Этот «бизнес» был основным источником его доходов. Разумеется, что в кадр часто попадал и Довлатов, которого он любил снимать отдельно и дарил ему эти карточки.

Однако каким образом фотографии Михайловского фотолетописца оказались на московской помойке – для нас так и остается загадкой.

Асетрина

После уроков в рыбный на Рубинштейна заходили, чтобы посмотреть, как в огромной, установленной перед прилавком мраморной ванне со стеклянным окном-иллюминатором плавают носатые осетровые, привезенные в Ленинград из Астрахани.

Ошалевшие рыбины диковато косились на посетителей магазина, каждый из которых мог быть их потенциальным покупателем. Лениво перемещались в желтоватой мутной тесноте и представляли себе, как их принесут домой завернутыми в газету, положат на обтянутый скользкой, затертой до дыр клеенкой стол на коммунальной кухне и будут дожидаться, пока они не уснут. Дождутся. После чего возьмут рыбочистку в виде зазубренного скребка и начнут сдирать с них чешую, а отрезанную голову отдадут на съедение местному коту-живоглоту, который, когда только заприметил безжизненно свисающий со стола рыбий хвост, сразу смекнул, что сегодня ему перепадет преизрядное угощение.

Из магазина на Рыбинштейна (так называли улицу по понятным соображениям) выходили озадаченные и воодушевленные, как после посещения океанариума или кунсткамеры, чьи ожившие экспонаты оказывались вполне себе страдающими тварями, находящимися, даже невзирая на свой экзотический вид, полностью зависящими от советского человека.

Из редакционной колонки Сергея Довлатова «Мы – советские люди»:

«Мы – воспитанники тоталитарной системы, ее послушные ученики. И над каждым тяготеют десятилетия одуряющей выучки. Конечно, среди нас есть отличники и лодыри, вундеркинды и тупицы, активисты и несоюзная молодежь. Но в главном мы – едины. На каждом пылает огненное страшное тавро – «Made in USSR»… Попытайтесь вообразить огромное зеркало. Размером с озеро Байкал. А на берегу этого озера (или зеркала) – многотысячную разношерстную толпу…

А теперь давайте разом окунемся в эту незамутненную гладь. Давайте мужественно на себя полюбуемся…

Партия – наш рулевой!.. Вернее – поводырь. Поскольку речь идет о благоприобретенной духовной слепоте. Восторжествовавший социализм приучает человека к абсолютной безответственности. Все кругом общественное, а значит, – ничье…

У советского человека ментальность раба. В лучшем случае – подчиненного. Без хозяина он не привык. Без хозяина – это значит – личная ответственность. Собственное решение. Выбор…

А у нас психология служащих. Причем готовых служить кому угодно. Во имя чего угодно. Лишь бы за это хорошо платили.

Мы знали, что в Америке больше колбасы и джинсов. И решили сменить место жительства. То есть сменить хозяина. Люди с такой гибкой ментальностью – довольно ценное приобретение. Любая бюрократия (советская или антисоветская) готова отдать им должное. Позиция «чего изволите» устраивает любое начальство. И работенка этим людям всюду найдется.

Кто-то возразит:

– Они сменили убеждения.

Да ничего подобного. Хозяина переменили, это верно. А убеждений там отродясь не было».

Была рутина повседневной жизни, убогий быт, партийные и комсомольские собрания, постоянно включенная радиоточка да передовицы центральных газет. А еще советский человек жарил купленную в магазине на Рубинштейна рыбу или фаршировал ее, варил из нее уху или коптил в печке-плите, которые еще сохранились на некоторых ленинградских кухнях.

Пионеры обсуждали увиденных осетровых и прочих обитателей пресных водоемов, а потом разбредались в разные стороны, кто на пустырь около Холодильного института жечь костер, кто домой делать уроки, а кто и на свидание.

Сережа, конечно, шел на свидание с девочкой, которая не училась в его школе и выглядела старшего своего ухажера, но при его росте это не сразу бросалось в глаза. Следует заметить, что эта старшеклассница была не первой в его донжуанском списке. Сережа, как известно, пользовался популярностью у противоположного пола.

Да, он всякий раз любил фланировать со своей новоиспеченной подругой по улице, проспекту ли, быть остроумным и галантным, обращать на себя внимание ухмыляющихся прохожих.

А еще Сергей обязательно знакомил свою избранницу с мамой.

Нора Сергеевна, как правило, в двух, от силы в трех предложениях давала оценку очередной пассии сына, после чего эти встречи скоропостижно завершались. Однако вскоре появлялась новая барышня, чья судьба была предопределена изначально, но она этого не знала – наивная, да и Сережа тоже надеялся на лучшее.

Одноклассники Довлатова вспоминали, что Сергей, невзирая на свой компанейский и добродушный характер, всегда держался особняком. На уроках, как правило, он молчал, потому что учебный процесс его мало интересовал, а на переменах обычное школьное сумасшествие он находил бессмысленным ребячеством. В этом не было высокомерия, скорее, спокойная взрослая уверенность в том, что он изначально заручился дружбой своей мамы и своего старшего двоюродного брата Бориса, а этого Сереже было более чем предостаточно.

Из сборника Сергея Довлатова «Наши»:

«Мой старший брат родился при довольно загадочных обстоятельствах. До замужества у тетки был роман. Она полюбила заместителя Сергея Мироновича Кирова. Звали его Александр Угаров. Старики ленинградцы помнят этого видного обкомовского деятеля.

У него была семья. А тетку он любил помимо брака.

И тетка оказалась в положении.

Наконец пришло время рожать. Ее увезли в больницу.

Мать поехала в Смольный. Добилась приема. Напомнила заместителю Кирова о сестре и ее проблемах.

Угаров хмуро сделал несколько распоряжений. Обкомовская челядь строем понесла в родильный дом цветы и фрукты…

Мой брат рос красивым подростком западноевропейского типа. У него были светлые глаза и темные курчавые волосы. Он напоминал юных героев прогрессивного итальянского кино. Так считали все наши родственники…

Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома. Он вел дневник, куда записывал мудрые изречения. Посадил в своем дворе березу. В драматическом кружке ему поручали роли молодогвардейцев…

Я был младше, но хуже. И его неизменно ставили мне в пример».

К комплексу толстого неуклюжего мальчика (видимо, поэтому он стал ходить в секцию бокса) у Сережи Довлатова прибавился еще один – комплекс младшего брата, который, впрочем, носил весьма специфический характер. Дело в том, что Борис, будучи двоюродным братом, не пережил психотравму, связанную с рождением в семье младшего ребенка, когда бы подсознательно он мог стараться физически и психологически подавить младшего брата, борясь тем самым за любовь родителей.

Соответственно, и Сергей не мог ощущать давящую опасность, исходящую от старшего брата, а, следовательно, вступать с ним в борьбу за свое выживание. Но при этом Борис не мог не навязывать свой стиль поведения младшему Сереже, причем делал это интуитивно, не «ломая его через колено», так как изначально не видел в нем источник опасности для себя. Он вел себя исключительно так, как себя ведут старшие мальчики по отношению к младшим – по-отечески снисходительно. Соответственно, он становился для Сергея образом мужественности, примером для подражания во всем, а копирование его поведения подсознательно имело своей целью заслужить его похвалу или положительную оценку.

Также ситуация усложнялась тем, что отец, Донат Исаакович, не присутствовал в семье, и воспитанием Сережи занималась мама – Нора Сергеевна, женщина с сильным характером, имевшая на сына огромное влияние. Борис, что и понятно, испытывал пиетет перед своей тетей и в чем-то дублировал ее манеру поведения, но, соответственно, уже в мужском изводе.

Таким образом, Сережа Довлатов находился как бы под двойным психологическими прессом, более, впрочем, носившим характер добровольный, нежели репрессивный.

Это было комфортное состояние – постоянно ощущать себя зависимым от решения, принимаемого тем, кому ты доверяешь и кого любишь. Действительно, в таком случае не могло приключиться ничего дурного, ведь ни мать, ни старший двоюродный брат никогда не пожелали бы плохого, а стиль так называемого взрослого общения лишь добавлял Сереже самоуверенности, впрочем, с оглядкой на старшего товарища. Другое дело, что при этом необходимо было научиться соглашаться с тем, что твое мнение вторично, а твой голос лишь один из голосов в хоре, сопровождающем выступление солиста.

И Сергей научился этому, хотя с годами данное качество трансформировалось в умение отойти в сторону, отстраниться, поменять ракурс и увидеть всю парадоксальность происходящего, оставаясь при этом частью этого парадокса.

«Всю жизнь я дул в подзорную трубу и удивлялся, что нету музыки. А потом внимательно глядел в тромбон и удивлялся, что ни хрена не видно», – напишет впоследствии Довлатов переводчице, журналисту, своему доброму другу Людмиле Штерн.

Безусловно, можно дуть в трубу.

Можно в нее смотреть.

Можно ее использовать по назначению.

Можно, наконец, забравшись на крышу дома, бросить в водосточную трубу припасенный к такому случаю кирпич, и наблюдать, как пешеходы, напуганные странным и страшным звуком неизвестной этиологии, будут разбегаться в разные стороны и на всякий случай прикрывать голову руками.

На первый взгляд, поступок абсолютно бессмысленный, даже хулиганский, потому что как кирпич мог вылететь из трубы и попасть в проходящего мимо воронки водостока гражданина. И если не убить его, то покалечить определенно. Но, с другой стороны, эта и аналогичные ей выходки были вариантом коммуникации с себе подобными, выбросом энергии, которая копилась длинными вечерами, когда в коммуналке на Рубинштейна собирались друзья Норы Сергеевны – известные писатели, художники, актеры, кинематографисты, когда велись долгие взрослые разговоры и приходилось делать вид, что тебе все интересное и все понятно.

Однако энергия постулата «быть, а не казаться» требовала своего выхода.

Видимо, в этом таилась причина немыслимого поступка отличника Бориса, когда он из окна второго этажа помочился на директора школы по фамилии Чеботарев, более известного под кличкой Легавый.

Об этом уже шла речь в начале этой книги…

Невероятными усилиями родственников историю тогда удалось замять и почти даже забыть. Но вскоре комсомолец, общественник, спортсмен попал за решетку, отсидел, освободился, встал на путь исправления, но по этому пути следовал совсем непродолжительное время и вновь оказался на зоне.

Стало ясно, что это система и старший брат может быть интересен младшему лишь как его физиогномический двойник, как невыдуманный персонаж его сочинений, кладезь той закрытой для обычного советского молодого человека жизни, которая окружала, нависала, довлела, но при этом не афишировалась. Более того, все старательно делали вид, что ее нет, хотя на коммунальных кухнях только о ней и говорили.

«Я знал, что в газетах пишут неправду. Что за границей простые люди живут богаче и веселее. Что коммунистом быть стыдно, но выгодно…

Сталин напоминал шекспировских злодеев. Народ безмолвствовал, как в «Годунове». Это была не комедия и не трагедия, а драма. Добро в конечном счете торжествовало над злом. Низменные порывы уравновешивались высокими страстями. Шли в одной упряжке радость и печаль».

(Сергей Довлатов, «Наши»)

Когда Сереже было одиннадцать лет, Сталин умер. Отошел в мир иной.

Воспоминания об этом апокалиптическом событии, как известно, оставил Иосиф Александрович Бродский:

«Мне было 13, я учился в школе, и нас всех согнали в актовый зал, велели стать на колени, и секретарь парторганизации – мужеподобная тетка с колодкой орденов на груди – заломив руки, крикнула нам со сцены: «Плачьте, дети, плачьте! Сталин умер!» – и сама первая запричитала в голос. Мы, делать нечего, зашмыгали носами, а потом мало-помалу и по-настоящему заревели. Зал плакал, президиум плакал, родители плакали, соседи плакали, из радио неслись Marche funebre Шопена и что-то из Бетховена…. Люди заплакали. Но они плакали, я думаю, не потому, что хотели угодить «Правде», а потому, что со Сталиным была связана (или, лучше сказать, он связал себя с нею) целая эпоха. Пятилетки, конституция, победа на войне, послевоенное строительство, идея порядка – сколь бы кошмарным он ни был. Россия жила под Сталиным без малого 30 лет, почти в каждой комнате висел его портрет, он стал категорией сознания, частью быта, мы привыкли к его усам, к профилю, который считался «орлиным», к полувоенному френчу (ни мир, ни война), к патриархальной трубке, – как привыкают к портрету предка или к электрической лампочке. Византийская идея, что вся власть – от Бога, в нашем антирелигиозном государстве трансформировалась в идею взаимосвязи власти и природы, в чувство ее неизбежности, как четырех времен года. Люди взрослели, женились, разводились, рожали, старились, умирали, – и все время у них над головой висел портрет Сталина. Было от чего заплакать. Вставал вопрос, как жить без Сталина. Ответа на него никто не знал».

В школе № 206, что располагалась на Фонтанке, свершалось, надо думать, нечто аналогичное – траурный митинг, увитый черными лентами портрет покойника, слезы на глазах преподавателей, недоумение в глазах школяров, прикидывающих между делом, что, скорее всего, в связи с трауром объявят каникулы, а это не может не радовать.

Сережа присутствовал при все при этом и, конечно, был как все.

Как все, шмыгал носом, как все, пропускал мимо ушей надрывные речи директора и завуча, которые вещали о том, что «теперь мы осиротели», как все, выходя на улицу, радовался, что сегодня отменили уроки.

Да и вообще не находил повода для грусти.

Впрочем, тут свою роль играли и привходящие моменты домашнего воспитания.

Позже Довлатов напишет: «С раннего детства мое воспитание было политически тенденциозным. Мать, например, глубоко презирала Сталина. Более того, охотно и публично выражала свои чувства. Правда, в несколько оригинальной концепции. Она твердила:

– Грузин порядочным человеком быть не может!

Этому ее научили в армянском квартале Тбилиси, где она росла.

Отец мой, напротив, испытывал почтение к вождю…

Может быть, отец и ненавидел тиранию. Но при этом чувствовал уважение к ее масштабам».

И вот теперь он стоял на берегу Фонтанки, смотрел на куски грязного ледяного припая, на воду, в которой плавали, как в ванной на Рубинштейна, рыбы, и думал о том, что все происходящее здесь и сейчас словно бы свершалось во сне – все эти пионерские линейки, комсомольские собрания, субботники, а также висящие на стенах портреты вождей вперемешку с парсунами Пушкина, Маяковского, Толстого и Менделеева. Причем два последних русских исполина мало чем внешне отличались друг от друга.

Опять же, следует понимать, что с годами сей калейдоскоп только наращивал размеры и объемы своей фантасмагоричности, на фоне которой выкрутасы брата Бориса выглядели вполне естественно и даже безобидно.

Хотя после кончины «друга всех физкультурников» и наступили, как было принято говорить, «вегетарианские времена», однако в любую минуту объятия власти могли из по-медвежьи неуклюжих и даже незлобивых превратиться в цепкую смертельную хватку, из которой уже было невозможно вырваться.

Об этом знали все.

«В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда. А уж к моменту окончания школы знал решительно все», – скажет в своих «Наших» Довлатов.

Знания эти, почерпнутые из коротких фраз, отрывочных реплик, семейных воспоминаний и «оттепельных» разговоров друзей мамы, носили, что и понятно, полузапрещенный характер. Они решительно отличались о того, о чем на уроках истории СССР и часах политинформации рассказывали в школе. И тут было важно понимать, как к этим знаниям относиться, как их свести с официальной идеологией и как, наконец, ими правильно распорядиться.

Задача для юноши, «обдумывающего житье, решающего – сделать бы жизнь с кого», весьма непростая. Особенно на фоне заверений Никиты Сергеевича Хрущева, что построение коммунизма в СССР будет завершено в самое ближайшее время, что советские люди героически покоряют космос, осваивают атом, борются за мир во всем мире, а советское искусство и наука являются самыми передовыми на планете Земля.

Гордость, конечно, захлестывала.

Самолюбование.

Ажитация.

Твердая поступь.

Смелый и зоркий взгляд в светлое будущее.

Но и в то же время понимание того, что все это фикция и обман, с проявлениями которого приходилось сталкиваться, как только выходишь из дому на улицу. Да и дома, в густонаселенной коммунальной квартире на Рубинштейна в бравые заверения первого секретаря ЦК КПСС, председателя Совмина и члена политбюро ЦК партии верилось с трудом.

После школы Сергей попытался поступить на журфак ЛГУ.

Разумеется, не получилось.

Проработал год в типографии имени Володарского и в 1959 году подал документы на филфак.

Автобиография Сергея Довлатова:

«Я, Довлатов Сергей Донатович, родился 3 сентября 1941 г. в г. Уфе. Армянин. Живу с матерью. Мать работает в типографии им. Володарского. Средний доход 1000 руб. В 1948 г. поступил в 206 школу. Окончил ее в 1958 году. Был редактором школьной газеты. Комсомолец. Учился параллельно в вечерней художественной школе. Занимался на курсах по подготовке в Университет. Сейчас работаю в типографии им. Володарского в качестве копировщика (с сентября 58 года). Дружинник народной милиции. Несколько лет был деткором «Ленинской искры» (Довлатов о своей национальной принадлежности: «Мать моя – армянка, отец – еврей. Родители решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином. Так и записали в метрике – армянин. А затем, когда пришло время уезжать, выяснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став им в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать. Знаю, что это кому-то покажется страшным позором, но у меня никогда не было ощущения своей принадлежности к какой-то национальности»).

С филфаком все сложилось благополучно, и Сергей стал студентом финно-угорского отделения филологического факультета Ленинградского государственного университета имени Андрея Жданова (известно, что изначально Довлатов подавал документы на албанское отделение).

Конечно, это был выбор мамы (а также участие ее друзей в Смольном), которая видела своего сына только гуманитарием и в знаменитом споре физиков и лириков свои предпочтения отдавала, разумеется, последним.

Дмитрий Николаевич Дмитриев, одноклассник Сережи, вспоминал:

«Я думаю, он выбрал филфак под влиянием Норы Сергеевны. Она долгое время работала корректором и неотступно следила за грамотностью не только на работе, но и в повседневной жизни. Она всегда строго следила за тем, чтобы мы не делали речевых ошибок. Почему он выбрал финское отделение? Наверное, тогда, в отличие от сегодняшнего дня, туда был меньше конкурс…

Я не помню, чтобы он особенно занимался в эти годы. Сережа всегда много читал, но я никогда не видел его корпящим над учебниками финского или еще какого-то другого языка. По-моему, все это проходило мимо него… филология как наука, а тем более экзотическая финская филология, его совершенно не интересовала. При мне он ни разу не произнес ни одной фразы по-фински. Правда, помню, однажды он пришел ко мне на работу, взял рупор и стал дурачиться: произносить какие-то бессмысленные тексты, имитируя английский и французский. Это было очень эффектно, артистично. Не зря он учился на филфаке!»

Оказавшись в университетских стенах, Сережа, пожалуй, впервые почувствовал, что такое вольное течение времени, когда ты свободен от ежедневной рутины и полностью предоставлен сам себе. Разумеется, посещение лекций и семинаров, особенно таких, как история КПСС, оказалось делом совершенно факультативным, ненормированным и зависящим от твоего настроения. В университет хотелось приходить за чем-то совсем другим – за атмосферой, за общением, за особым состоянием величественных интерьеров бывшего дворца Петра II, построенного по проекту Доменико Трезини.

Довлатов писал:

«Корпуса университета находились в старинной части города. Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу. В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это удавалось.

Существуют в мире точные науки. А значит, существуют и неточные. Среди неточных, я думаю, первое место занимает филология. Так я превратился в студента филфака».

Однако довольно скоро на смену романтической эйфории и видению себя человеком, оказавшимся в горних гуманитарных сферах, пришла «свинцовая мерзость» студенческой жизни – экзамены, зачеты, пересдачи, «хвосты», вызовы в деканат и ректорат. Это была та реальность, с которой приходилось мириться, принимать ее, в противном случае отчисление, и без того нависавшее дамокловым мечом, становилось неотвратимым.

Думать об этом не хотелось…

Тогда же начались блуждания Довлатова по факультету – то он оказывался на русском дневном, то на русском вечернем, то на славянском отделениях.

Искал себя?

Не исключено.

Зимнюю сессию Сережа еще кое как преодолел, но вот летняя стала Рубиконом, перейти который без потерь не удалось. Пересдачи ушли на осень, следовательно, настроение был безнадежно испорчено, ведь штудии пришлось продолжить в то время, когда все приличные студенты уже отдыхали.

Из повести Сергея Довлатова «Филиал»:

«В университете я быстро ощутил себя чужим. Студенты без конца распространялись о вещах, не интересовавших меня… К преподавателям я относился с любопытством, но без должного уважения. Вряд ли кто-то из них меня запомнил… Университет (считавшийся самым лучшим местом в городе) оказался недостоин меня! Скука невыносимая, уровень жалкий!… Короче, я пропускал одну лекцию за другой. Лучше всего, таким образом, мне запомнились университетские коридоры. Я помню тесноту около доски с расписаниями. Запах тающего снега в раздевалке. Факультетскую стенгазету напротив двери. Следы бесчисленных кнопок на ее загибающихся уголках. Отполированные до блеска скамьи возле фотолаборатории. Примерно к двенадцати здесь собираются окрестные лентяи. Мы говорим о литературе и разглядываем пробегающих мимо девиц. У нас есть свобода и молодость. А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью».

На втором курсе проблемы с успеваемостью приняли угрожающий характер, и студент Довлатов оказался на грани отчисления.

Понятно, что Нора Сергеевна негодовала.

Ее план относительно собственного сына, которого она видела филологом-интеллектуалом, вполне вероятно, кандидатом наук (по меньшей мере), не срабатывал. Будучи натурой экзальтированной, она произносила громкие и весьма эмоциональные речи, призывала сына взяться за ум, заняться учебой, перестать шляться по гостям и прогуливать.

Однако сын ее не слышал, потому что это был уже не прежний школьник Серёженька Мечик.

Вполне возможно, что в язвительно-остроумных ответах и отстраненно-надменном поведении сына Нора Сергеевна узнавала саму себя. Сергей был корректен и уважителен, но, уже вкусив новой свободной жизни, шел своей дорогой, по крайней мере, той, о которой долгими коммунальными вечерами говорили гости его мамы. Дорогой барственного сибарита, привыкшего срывать аплодисменты по любому поводу.

Творческий человек, а Сережа, безусловно, подсознательно причислял себя к творческими людям, должен быть свободен, нетрезв и безумно влюблен.

Казенщина жизни советского студента, как мы видим, не вписывалась в этот тестамент.

Ей просто там не было места!

Итак, после очередного академического провала Довлатов бредет по коридору дворца Петра II, малолетнего самодержца, умершего от оспы.

Антагонизм роящихся в голове мыслей обескураживает.

С одной стороны, очередного выяснения отношений с мамой, уверенной в том, что он лентяй (и справедливо уверенной, следует заметить), не избежать, и это печалит, тяготит, а вопрос «Ты что, глупей других?» дезориентирует однозначным на него ответом – «Да».

С другой стороны, уверенность в том, что выбор филологической науки был ошибкой, превышает все мыслимые и немыслимые сомнения. «Увы, пойти путем Бахтина, Реформатского, Гуковского или Будагова – не мое». Быть литератором, писателем, в конце концов, вовсе не означает быть лингвистом или литературоведом. Пушкин и Достоевский не были профессиональными филологами.

И, наконец, последнее. Главное – сделать внутренний выбор, невзирая на давление мамы, обстоятельств, деканата, комсомольской организации и райвоенкомата.

Вот с этой кашей в голове, потому как мысли роятся, перебивают друг друга, претендуя на первенство, Сережа спускается по мраморной лестнице.

Дойдя до первого этажа и усмехнувшись про себя: «Ну вот и совсем опустился», направляется к выходу из корпуса, однако боковым зрением замечает девушку, которая сидит под лестницей на подоконнике и курит.

Сам не зная почему, останавливается, резко поворачивается, словно передумал покидать филфак, не получив того, ради чего он вообще сюда поступал, и подходит к ней.

Смотрит на нее – высокую, стройную, в голубой импортной кофточке, отрывающей шею, на тени, что лежат возле хрупких ключиц.

– Девушка, простите, – начинает импровизировать Сережа, – а вам не нужен ли фокстерьер чистых кровей?

– Фокстерьер у меня уже есть, – задумчиво отвечает курильщица, не отрываясь от окна, – а вот в трех рублях сильно нуждаюсь.

– Не вижу препятствий, – с изрядным искательством звучит в ответ, – меня, кстати, Сергеем зовут.

– А я – Ася.

– Ну что ж, будем знакомы.

Разговор, начавшийся столь непринужденно, постепенно обретает черты деловой студенческой беседы. Выясняется, что Довлатов должен сдавать немецкий, а он в нем «ни в зуб ногой», не может перевести текст, хоть умри. Ася неожиданно предлагает свои услуги, так как весьма недурно владеет языком Гете и Шиллера.

Она открывает учебник.

Сергей смотрит на ее сосредоточенное лицо, на ее поджатые губы.

Затем переводит взгляд на окно.

За ним видна проколотая буксирами Нева, в которой, как и в мраморной ванной на Рыбинштейна, как и в Фонтанке, среди обломков грязного, покрытого копотью льда плавают рыбы.

Улыбаются чему-то своему.

Сергей улыбается про себя.

Снова смотрит на Асю и думает о том, что сейчас она похожа на рыбу – такая же неприступная, загадочная, молчаливая, хладнокровная… на рыбу Асетрину, например…

Но вот текст переведен, и Ася обещает Сереже подождать его, пока он отнесет перевод экзаменатору.

В периметре

На станцию Чиньяворык Воркутинский поезд прибыл утром.

Построение и перекличку прибывших срочников провели тут же на разъезженной лесовозами привокзальной площади. А затем в колонне по двое выдвинулись к месту службы.

Мимо медленно, враскачку задвигались типовое двухэтажное здание вокзала, бараки путевых рабочих, паровозные колонки, уходящие за горизонт телеграфные столбы, грузовые составы в отстойниках, разбитые вагоны, ЖД-линии на лесобиржу и на лагпункт.

Местность эта стала известна в определенных кругах в середине тридцатых годов, когда приказом начальника Ухтпечлага Якова Моисеевича Мороза здесь была построена транзитно-транспортная группа лагпунктов – Чиньяворык, Ропча, Чернореченский – входивших в 12-е отделение Усть-Вымлага, а также лагпункты Иоссер, Заозерный и Синдор.

Олег Васильевич Волков[6] так описал тов. Мороза и его подневольных в своем романе «Погружение во тьму»:

«Знаменитый Мороз – начальник Ухтинских лагерей, – заявлял, что ему не нужны ни машины, ни лошади: «Дайте побольше з/к – и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс». Деятель этот был готов мостить болота заключёнными, бросал их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток(у костра погреются!), без котлов для варки пищи – обойдутся без горячего! Но так как никто с него не спрашивал за «потери в живой силе», то и пользовался он до поры до времени славой энергичного, инициативного деятеля. Я видел Мороза возле локомотива – первенца будущего движения, только что НА РУКАХ выгруженного с понтона. Мороз витийствовал перед свитой: необходимо, мол, срочно, развести пары, чтобы тотчас – до прокладки рельсов! – огласить окрестности паровозным гудком. Тут же было отдано распоряжение: натаскать воды в котел и разжечь топку!»

Перед началом войны сюда также были переброшены ссыльные советские немцы с семьями. «Умирали от истощения заключенные, голодали и вольнонаемные. Основным занятием обитателей лагеря был лесоповал. Женщин не заставляли валить деловую древесину, а только швырки и рудстойку для воркутинских шахт. Швырки шли на топку паровозов, а грузовики, вывозившие древесину по лежневке, работали на газочурках», – вспоминает местная жительница 1936 года рождения, переселенная сюда в 1941 году.

Едва ли, оказавшись здесь в 1962 году, Сережа Довлатов знал об этом…

Его личная история развивалась следующим образом – после отчисления из университета за неуспеваемость (по другой версии – «по собственному желанию, в связи с тяжелым материальным положением и переходом на работу») сразу же и «загремел» в армию.

«Повестка из военкомата. За три месяца до этого я покинул университет.

В дальнейшем я говорил о причинах ухода – туманно. Загадочно касался неких политических мотивов.

На самом деле все было проще. Раза четыре я сдавал экзамен по немецкому языку. И каждый раз проваливался.

Языка я не знал совершенно. Ни единого слова. Кроме имен вождей мирового пролетариата. И наконец меня выгнали. Я же, как водится, намекал, что страдаю за правду. Затем меня призвали в армию. И я попал в конвойную охрану», – из книги Сергея Довлатова «Ремесло».

И вот теперь в составе взвода срочников он шагал через Чиньяворык «мимо полуразвалившихся каменных ворот тарного цеха… мимо столовой, из распахнутых дверей которой валил белый пар… мимо гаража с автомашинами, развернутыми одинаково, как лошади в ночном… мимо клуба с громкоговорителем над чердачным окошком… потом вдоль забора с фанерными будками через каждые шестьдесят метров» (Сергей Довлатов «Зона»).

А из окон на вновь прибывших «вертухаев» своими рыбьими глазами смотрели люди.

Кто были эти люди?

Вопрос, который мы уже задавали на страницах этой книги, когда описывали эвакуацию семьи Мечиков-Довлатовых в Уфу, а затем в Сталинск.

Вольнонаемные?

«Химики»?

Лагерная охрана?

Переселенцы?

В любом случае смотрели сквозь мутные стекла на вновь прибывших настороженно, потому что были уверены в том, что они непременно нарушат раз и навсегда установленный здесь лагерный порядок – порядок нищеты и бесправия, порядок, при котором жизнь не имеет цены и смысла.

Да, об этом уже шла речь, но все повторяется вновь и вновь, и никто не может знать, где и когда произойдет эта мистическая репликация.

Итак, из окон бараков смотрят люди, живущие в империи.

Они недоверчивы к постороннему, потому что посторонний для них – это всегда угроза, это всегда перемены к худшему, ибо к нынешнему все уже давно привыкли и находят его если не идеальным, то вполне терпимым.

А еще они ощущают себя частью того мира, который окружает их – Чиньяворык, например, или Заозерный, или Иоссер. Им достаточно этого пространства, они гордятся им, называя его своей родиной и думая, что оно безгранично, то есть является таким везде, куда ни глянь, куда ни ткни пальцем на физической карте СССР.

Из недописанной книги Андрея Битова[7] «Постскриптум»:

«Цена сохранения империи была кровавой. Через ГУЛАГ, гражданскую войну и Вторую мировую войну. Представляете, сколько крови? Что дало это существование миру, а не нам? Нам оно дало страдание. Мы сами крутили ручку и делали фарш. Винить некого. Крутили всех. Все шло к тому, чтобы образовалось только два класса – правящий и все остальные.

Первым, кстати, понял, что Россия – это империя, Петр. И он назвал себя императором. И он был первым, кто догадался, что Россия не страна, а континент».

Наконец прошли КПП и оказались в периметре лагеря.

Выстроились напротив казарм – деревянных одноэтажных бараков, обшитых почерневшими досками.

За казармами начиналась контролируемая зона.

Континент, поделенный на зоны.

Империя, стоящая на опорах караульных вышек.

Территория, где тоже есть только два класса – надзиратели, они же вертухаи, и все остальные, они же подневольные, между которыми идет нескончаемая война.

Одна половина страны сидит, другая половина ее охраняет.

Один брат сидит, другой его охраняет.

Борис и Сергей.

Механизм, работающий бесперебойно.

Довлатов вспоминал, что в первый год службы пришлось много драться, «самое трудное – первую зиму я пережил!.. Стал абсолютным чемпионом по рукопашному бою… Я занимался штангой и боксом. У меня накопилось шесть благодарностей за отличную стрельбу. Кроме того, побывав в разных передрягах, я привык вести себя спокойно в затруднительных случаях. И еще я знаю, что человек, который хотя бы один-единственный раз узнал большой страх, уже никогда не будет пижоном и трепачом».

Отсюда ленинградская жизнь виделась совсем по-другому.

Не то что ничтожной и бессмысленной казалась со всей ее деланой меланхолией, уймой свободного времени и этими бесконечными хождениями, о которых в 80-х годах споет Майк Науменко:

Мальчики и девочки ходят по улицам,

надеясь неизвестно на что.

Мальчики и девочки сидят на скамейках,

в парадных и в кино.

Их личная жизнь зависит

от жилищно-бытовых проблем,

И если бы не было этих проблем,

то каждый завел бы себе гарем.

Дома – мама и папа, в гостиницах – мест нет.

В общаге на вахте стоит вахтер,

непреклонный, что твой Магомет.

Целоваться в парадных —

это так неудобно, особенно зимой.

Все члены стынут, люди ходят мимо,

отсутствует душевный покой.

Нет, дело было в другом.

В том, вероятно, что здесь, в поселке Чиньяворык Княжпогостского района Республики Коми, ощущение пространства и времени было совершенно иным. Бесконечность и неподвижность – эти два слова могли сокрушить любую самоидентификацию, остудить любой пыл, низвергнуть любой авторитет, растоптать любые амбиции, выявить такой вселенский размах богооставленности или, напротив, богоизбранности, что все питерские проблемы выглядели перед ними мелким брюзжанием собравшихся на коммунальной кухне «интеллектуалов», не выезжавших из города дальше Обводного канала.

Впрочем, и здесь, в пределах этого канала, прорытого в конце XVIII века, могли кипеть воистину шекспировские страсти.

Так, в феврале 1963 года здесь началась травля 23-летнего поэта Иосифа Бродского, закончившаяся судом и ссылкой «окололитературного трутня» из Ленинграда в деревню Норинскую Коношского района Архангельской области.

Впоследствии Бродский вспоминал о том времени:

«Раз или два в месяц приезжали ко мне устраивать обыск из местного отделения… два человека приезжали на мотоцикле, входили ко мне в избу. Замечательная у меня изба была, между прочим. Отношения – самые патриархальные. Я понимал, зачем они приехали. Они: «Вот, Иосиф Александрович, в гости приехали». Я: «Да, очень рад вас видеть». Они: «Ну, как гостей надо приветствовать?» Ну я понимаю, что надо идти за бутылкой. Возвращался я с бутылкой минут через сорок-пятьдесят, когда дело было уже сделано. Они уже сидели всем довольные, поджидали меня. Да и что они могли понять во всех этих книжках, которые там валялись? Тут мы садились и распивали эту бутылку, после чего они уезжали».

Все это было бы, безусловно, комично, даже смешно, когда бы не было так грустно. А ведь это они – те самые по-медвежьи неуклюжие, вполне незлобивые объятия власти. Однако никто не знал, когда они превратятся в цепкую смертельную хватку.

В этом смысле Иосифу повезло.

Попав в разряд тех, кого охраняют, он отделался легких испугом. Известно, что в условиях содержания расконвоированного высланного тов. Бродского допускалось посещение осужденного родителями и друзьями, а также переписка, передача ему посылок и краткосрочный отпуск в Ленинград. За полтора года ссылки в Ленинград он выезжал четыре раза.

Скорее, это была не ссылка, а высылка.

В пенитенциарной системе ссылка трактуется как «удаление осужденного из места его жительства с обязательным поселением в определенной местности», тогда как «высылка состоит в удалении осужденного из места его жительства с запрещением проживания в определенных местностях». Высылка стоит в градации наказаний ниже ссылки (после нее идут уже «исправительные работы без лишения свободы»). Высылка, как и ссылка, «может быть назначена преступникам, общественно опасная деятельность которых облегчается нахождением их в определенной местности, где они имеют устойчивые преступные связи либо могут способствовать совершению преступлений другими лицами. Цель высылки (ссылки) – прервать эти связи».

При отбывании срока в Норинской Иосифу Александровичу было дозволено заниматься литературной работой – писанием стихов и переводами. Его публиковали в эмигрантских периодических изданиях – «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Посев» и «Грани» (Франкфурт-на-Майне), а в 1965 году в Коношской районной газете «Призыв» в рубрике «Слово местным поэтам» даже были напечатаны два стихотворения Бродского «Трактористы на рассвете» и «Осеннее».

Нет, у Сережи Довлатова все было не так.

И это при том, что он не был тем, кого охраняют, он сам охранял. Хотя порой мысль о том, что сидит именно он, вне всякого сомнения, посещала его.

Все происходило так, как и должно было происходить согласно Уставу гарнизонной и караульной служб.

Чистка оружия.

Заступление в караул.

Доклад начкару (начальнику караула).

Конвоирование заключенных к месту работы.

Самоподготовка.

Ленинская комната.

Наложение взысканий.

Объявление благодарностей.

Снова чистка оружия.

Снова заступление в караул.

А еще драки со старослужащими, зеками и вольнаемными, гибель заключенных и сослуживцев, запои начальства и бесконечная зима. Понятно, что последние пункты Уставом предусмотрены не были, но именно они и составляли парадоксальный смысл жизни на зоне, именно они диктовали законы взаимодействия «вохры» и зэка.

Отставной ленинградский студент, а по совместительству еще и боксер, оказался нужен и тем, и другим.

Служил штабным писарем и караульным на вышке, конвоировал заключенных и осужденных бывших сослуживцев, договаривался с «химиками», занимался культмассовой работой, заступал контролером без оружия в контролируемой зоне.

Здесь начал писать стихи.

Вот одно из них:

Я – контролер, звучит не по-военному.

Гражданская работа – контролер.

Я в караулке дожидался сменного,

И был я в караулке королем.

Топилась печь, часы на стенке тикали,

Тепло в тридцатиградусный мороз,

А ночь была в ту ночь такая тихая,

А небо было белое от звезд.

Мы пили чай из самовара медного,

А сменный мой чего-то все не шел.

Мы дожидались три часа, а сменного

Убили бесконвойники ножом.

Я – контролер, гражданская профессия.

Бухгалтер с пистолетом на боку.

Порой бывает мне совсем не весело,

И я уснуть подолгу не могу.

Впрочем, этот и другие поэтические опыты своего дорогого племянника сурово раскритиковала Маргарита Степановна Довлатова(известный ленинградский редактор) – мать Бориса..

Валерий Попов[8] пишет:

«Крепким ударом для него стал негативный отзыв о его стихах «тетки Мары». К ее замечаниям внимательно относились многие знаменитости, включая маститого и самоуверенного Алексея Толстого. Кроме того, она вела самое известное в городе литературное объединение, в котором, кстати, занимался Виктор Конецкий и потом очень ее благодарил. И вот – разгромный ее отзыв о стихах племянника Сергея. Не оценила ни его образов, ни юмора, ни рифм. Так куда ж податься бедному Сергею, если родная тетка, к тому же прямо причастная к созданию литературной жизни в родном городе, не слышит его?»

Еще один вопрос, на который Сереже нужно было найти ответ, а искать его в поселке Чиньяворык было более чем непросто.

Ленинградская жизнь, что и понятно, не отпускала, ведь рано или поздно в нее предстояло вернуться. Довлатов понимал это, хотя теперь многое он видел по-другому, пройдя и пережив такое, что никому из столичных литераторов и не снилось. Эмоции обуревали, конечно, – хотелось плюнуть на все эти писательские коллизии, на эту подковерную борьбу за место под литературным солнцем Ленинграда, писать так, как считаешь нужным, пренебрегая мнением пусть даже самых близких и уважаемых людей. Но при таком раскладе рисковал стать «великим писателем земли Коми» (о том, чтобы стать ВП земли Псковской, мы уже говорили), так и остаться автором для друзей с зоны. Неизбежность компромисса надвигалась, как туча на низком северном небе.

Впрочем, и в Питере ведь тоже небо северное.

Для себя Довлатов принял такое решение – все фиксировать, записывать, запоминать, напитываться состоянием, которое потом уйдет, настоится и превратится в книгу, которой еще не было, потому что Солженицын и Шаламов писали о другом.

Они писали о политике.

Он напишет о жизни.

А саму жажду писать утолять сочинением писем друзьям и родственникам.

Довлатов вспоминал: «Осенью 62-го года меня забрали в армию, я оказался в Республике Коми, служил в тайге, да еще и в охране лагерей особого режима, но зато я чуть ли не каждый день получал письма от моих родителей, от старшего брата и нескольких близких друзей, и эти письма очень меня поддерживали в тех кошмарных условиях, в которые я попал, тем более что почти в каждом из них я обнаруживал рубль, три, а то и пять, что для советского военнослужащего истинное богатство».

Особой главой этой лагерной переписки стали письма Сережи и Доната Исааковича.

Отца и сына.

«Письмо отцу» Франца Кафки.

Нечто подобное…

Прочитаем некоторые из них:

«Должен сообщить тебе одно удивившее меня наблюдение над собой. Дело в том, что я значительно больше скучаю здесь без вас с мамой и без моих товарищей, чем без дам. Я никак этого не ожидал.

И еще я понял, как я люблю Ленинград. Я никогда больше не уеду из этого города. Нас здесь много, ленинградцев. Иногда мы собираемся вместе и говорим о Ленинграде. Просто припоминаем разные места, магазины, кино и рестораны. Кроме того, ленинградцев очень легко отличить от других людей…

Я скажу, не хвастая, что стихи очень нравятся моим товарищам.

Раньше я тоже очень любил стихи и изредка писал, но только теперь я понимаю, насколько не о чем было мне писать. Теперь я не успеваю за материалом. И я понял, что стихи должны быть абсолютно простыми, иначе даже такие Гении, как Пастернак или Мандельштам, в конечном счете, остаются беспомощны и бесполезны, конечно, по сравнению с их даром и возможностями, а Слуцкий или Евтушенко становятся нужными и любимыми писателями, хотя Евтушенко рядом с Пастернаком, как Борис Брунов с Мейерхольдом…

Пойми, Донат. Я совершенно искренне говорю, что я не только не считаю себя поэтом… но даже не думаю, что это дело будет со мной всю жизнь. Просто сейчас стихи меня выручают, и еще они нравятся ребятам.

И вот еще что. Я ручаюсь за то, что даже в самых плохих стихах нет ни капли неправды, неискренности или неправдивых чувств. Если что-то тебе покажется жестоким – так мы имеем на это право… правда в этих стишках проверена не одним мной, многими людьми, из Вологодской области, из Пскова, из Архангельска, в основном с 4-классным образованием…

В течение трех дней я не писал тебе по той неприятной причине, что сидел на гауптвахте за избиение ротного писаря. Не побить его я не мог, и начальство понимало, что я прав, но, для порядку, намотали мне двое суток. Сидеть было весело… вся рота относится ко мне великолепно, все время просовывали мне под дверь папиросы и печенье, т. к. на «кичке» скверно кормят и нельзя курить… при этом они распевали песню:

Мои друзья давно сидят на «кичке»,

Их выпускают только лишь в сортир.

Мои враги давно таскают лычки,

И каждый хер над ними командир…

Часто думаю о том, что я стану делать после армии, это, вообще-то, хороший признак, но ничего не придумал пока. Может быть, я и мог бы написать занятную повесть, ведь я знаю жизнь всех лагерей, начиная с общего и кончая особым, знаю множество историй и легенд преступного мира… но пока я живу себе, смотрю, многое записываю, накопилось две тетрадки. Рассказывать могу, как Шахерезада, три года подряд…

Мама в одном из писем усомнилась в том, что я не пью водку. Объясни ей, что мы живем в лесу, в 12 км от ближайшего населенного пункта, да и тот невелик, вроде Комарова, даже поменьше.

У нас, правда, имеется ларек, но в нем нет спиртных напитков. Конечно, приложив старание и затратив много энергии, можно раздобыть бутылку водки, но на это идут только фанатики.

Другое дело, что к нам поступают из лагеря наркотики, но я их по разу попробовал и решил, что это мне ни к чему.

Стихов я не пишу уже давно…

Недавно у нас был зачетный лыжный кросс, недели две назад, и я без труда уложился в норму ГТО – 2 ступени. Это не ахти как шикарно, но я ведь до армии ни разу в жизни не вставал на лыжи… кроме того, я, например, умею делать все северные хозяйственные работы, связанные с дровами, – пилить, колоть и т. д. Еще в Чиньяворыке я однажды на спор расколол за день более 4-х кубов березовых дров.

Могу за 10–15 минут срубить толстую сосну».

Перед нами эпизоды из той жизни, о которой, не окажись он во внутренних войсках, Сережа Довлатов никогда бы не узнал. Это был целый мир, и он был ужасен – в нем «дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз… в этом мире убивали за пачку чая».

От этого мира можно было отвернуться, делая вид, что его нет, но можно было и взглянуть в его неподвижные рыбьи глаза. Смотреть, не отрываясь, и видеть бельма, жидкие белесые ресницы, подрагивание век, на которых было набито пороховое «не буди».

Весной 1963 года стараниями Доната Исааковича Мечика Сергей Довлатов был переведен из Коми АССР в систему ИТЛ (исправительно-трудовые лагеря) Ленинградской области. Известно, что руку к этому переводу приложил старинный друг Доната, народный артист СССР, лауреат четырех Сталинских премий Александр Федорович Борисов.

Здесь, почти за две тысячи километров от Чиньяворыка, было все то же самое – те же зэки, тот же лагерь, те же часовые на вышках, та же колючка, тот же периметр, но близость дома (все-таки Ленобласть) сказывалась, чувствовалось дыхание дома.

А значит, империя не так уж и безгранична, и континент, открытый Петром I, где-то да заканчивается. Другое дело, что это «где-то» у каждого, живущего на этом бескрайнем пространстве, свое. Иначе говоря, этот предел каждый устанавливает для себя сам – деревенская околица, окружная автодорога, государственная граница.

Но важнее, и это Довлатов понял, служа надзирателем в еще совсем недавней системе ГУЛАГа, та внутренняя грань, которую можно или нельзя переступить, шагнуть в вечность или сгнить в штрафном изоляторе. Причем эта грань двигается в зависимости от обстоятельств, времени, места, психического состояния.

Из письма отцу:

«Непреодолимая трудность нашего строя заключается в том, что он требует от людей того, что несвойственно вообще человеческой природе, например, самоотречения…

Возникает вопрос, чем тогда объяснить примеры героизма, полного отречения от себя и пр.

Все это существует. Когда я был на севере, то видел, как мои знакомые, нормально глупые, нормально несимпатичные люди совершали героические поступки. И тогда я понял, что в некоторых обстоятельствах у человека выключается тормоз себялюбия, и тогда его силы и возможности беспредельны. Это может случиться под воздействием азарта, любви, музыки и даже стихов. И еще в силу убеждения, что особенно важно».

Увольнительные в Ленинград теперь стали частью армейского быта Довлатова.

Вот он молодцеватый, опрятный, отчасти имеющий вид залихватский, шагает по Литейному.

Сияет, разумеется.

И начищенной бляхой в том числе.

Всматривается в лица встречных прохожих.

Девушки, разумеется, прекрасны.

Они улыбаются ему, и он улыбается им в ответ.

Ощущает себя эдаким линкором, идущим на всех парах по хорошо известному ему еще с детства фарватеру.

О чем только не думал в ту минуту Сережа: о том, что, когда демобилизуется, будет обязательно снова поступать в ЛГУ, даже предпримет, разумеется, авантюрную и «свирепую» попытку и подаст документы в Литературный институт в Москву, ликовал оттого, что теперь он знает, о чем ему писать. А вот как это делать, он постигнет опытным путем. Итак, решение принято окончательно и бесповоротно. Об этом Сергей, кстати, сообщил отцу – «я уже, кажется, писал тебе, что не рассчитываю стать настоящим писателем, потому что слишком велика разница между имеющимися образцами и тем, что я могу накатать. Но я хочу усердием и кропотливым трудом добиться того, чтоб за мои стихи и рассказы платили деньги, необходимые на покупку колбасы и перцовки. А потом, я не согласен с тем, что инженер, например, может быть всякий, а писатель – непременно – Лев Толстой. Можно написать не слишком много и не слишком гениально, но о важных вещах и с толком».

Затем линкор «Довлатов» выполняет разворотный маневр и выходит на Невский.

Каждый метр этого пространства Сережа знает наизусть, потому что каждый из них связан с тем или иным эпизодом из его прежней жизни.

Останавливается рядом с кафе «Север», также известном в народе как «Норд». В годы оны здесь находилось известное на весь Санкт-Петербург, а затем и Петроград заведение «Квисисана» с механическими буфетом, которое посещали Блок и Сологуб, Ремизов и Юрий Анненков.

А вот теперь на Невский, 44, прибыл ефрейтор внутренних войск, будущий прозаик Сергей Довлатов.

В дверях несколько замешкался, пропуская миловидную девушку, лицо которой показалось ему знакомым. И лишь когда зашел внутрь, вдруг вспомнил, где видел ее раньше – ну конечно, еще до армии несколько раз ездил вместе с ней в троллейбусе, выходили на одной остановке, но тут их пути расходились – Сережа шел домой, а она в противоположную сторону. Выбежал из кафе, догнал, извинился за дерзость, напомнил об этих поездках, она улыбнулась. Узнала, конечно, еще бы не узнать такого гиганта.

Сережа представился.

Она назвала свое имя – Елена…

В 1965 году Довлатов демобилизовался и наконец смог покинуть периметр.

Город встретил его в свойственной для себя манере – прохладно.

За три года, которые Сергей отдал ИТЛ МВД СССР, здесь многое изменилось.

В частности, сформировалась и заявила о себе целая плеяда молодых талантливых литераторов – Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Анатолий Найман, Виктор Соснора, Андрей Битов, Борис Вахтин, Рид Грачев, Валерий Попов. Войти в их ряды на правах человека, прошедшего советский лагерный ад и пишущего об этом, не удалось. Бродский заметил тогда, что Довлатов, вернувшийся из армии, напоминал Льва Толстого, пережившего Севастополь, «со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде».

Очень точно подмечено – ошеломленность.

Сережа просто не мог совместить жизнь там и жизнь здесь, в Ленинграде (до поры, разумеется).

Опять же, он был поражен тем, что, встретившись со старыми друзьями, не смог найти с ними общего языка. «Возник какой-то психологический барьер. Друзья кончали университет, серьезно занимались филологией. Подхваченные теплым ветром начала шестидесятых годов, они интеллектуально расцвели, а я безнадежно отстал. Я напоминал фронтовика, который вернулся и обнаружил, что его тыловые друзья преуспели. Мои ордена позвякивали, как шутовские бубенцы.

Я побывал на студенческих вечеринках. Рассказывал кошмарные лагерные истории. Меня деликатно слушали и возвращались к актуальным филологическим темам: Пруст, Берроуз, Набоков…», – читаем в книге Довлатова «Ремесло».

При том что все они были практически ровесниками, Сергей снова чувствовал себя младшим братом, который ждет, когда старший брат обратит на него внимание и даст ему слово.

И это случилось, он дождался.

Его пригласили в группу прозаиков «Горожане», созданную Борисом Вахтиным, Игорем Ефимовым, Владимиром Губиным и Владимиром Марамзиным. Попытка издать коллективный сборник тогда не увенчалась успехом, однако по-отдельности члены группы публиковались.

За исключением Довлатова.

В своей статье «Русский писатель Сергей Довлатов» эссеист и поэт Лев Лосев писал:

«К середине шестидесятых Сергей Довлатов не мыслит себе другой судьбы, кроме судьбы профессионального писателя. Блестящий устный рассказчик, красавец, гуляка, каждый день он встает в шесть утра и печатает на машинке рассказы. Тщательно правит, переписывает, подшивает в папку, показывает знакомым, с трепетом ожидает критических замечаний. Пытается пристроить свою прозу в журналы и издательства. Кое-что печатают в Москве, но на лицах ленинградских редакторов писатель Довлатов встречает лишь недвусмысленное желание поскорее избавиться и от него самого, и от его рукописей».

Причина такого презрительного отношения к молодому и, безусловно, талантливому писателю крылась в том, что он не был членом Союза писателей СССР, а брать на себя ответственность и печатать никому не известного автора, тем более с такими сомнительными (идеологически) текстами, никто не хотел.

Да и если бы рассказы Довлатова были рекомендованы к публикации, то они едва ли прошли бы сито цензоров из Горлита, потому как эстетика и стилистика Довлатова категорически не вписывались в этими же цензорами и установленные рамки.

Время послаблений для поступления в СП СССР (связанное с международным резонансом суда над Иосифом Бродским) безвозвратно ушло. Большинству ровесников и старших товарищей Сережи удалось вскочить в этот последний уходящий поезд. Довлатову же лишь осталось проводить его взглядом, стоя на платформе станции Чиньяворык железнодорожной линии Котлас – Воркута.

Как замечал Лев Лосев, «Сергей потратит еще много лет в тщетных попытках войти в советскую литературу с парадного входа». В попытках, которые в результате закончатся для него отъездом из страны, то есть покиданием на сей раз уже не периметра зоны, а периметра континента.

Асетрина 2

Но вернемся к событиям университетской бытности нашего героя образца декабря 1959 года. Все происходило тогда словно бы в каком-то мглистом питерском тумане, в забытьи, без мыслей о последствиях, когда существовало только сейчас, а завтра зависело от исправности будильника.

Итак, знакомство с Асей Марковной Пекуровской[9] под лестницей на филфаке ЛГУ.

Короткая беседа о достоинствах фокстерьера чистых кровей.

Спонтанное возникновение темы с переводом учебного текста с русского на немецкий.

Сам перевод.

Наблюдение за этой неприступной, загадочной, молчаливой, хладнокровной девушкой, не выпускающей из рук сигареты.

Внутренний возглас: «Конечно же, она – Асетрина!»

Обещание Аси дождаться Сергея, пока он отнесет перевод экзаменатору.

И она сдержала это обещание.

Из книги Аси Пекуровской «Когда случилось петь С.Д. и мне»:

«Если попытаться описать мое отношение к Сереже с первого дня нашего знакомства двумя словами, то словами этими должны быть: немое восхищение. Со временем утратив восхищение и досконально изучив Сережин театральный репертуар, я все же была далека от того, чтобы сделать шаг в сторону. Даже замышляя побег, что случалось с учащающейся периодичностью, мысль о побеге диктовалась не желанием избавиться от Сережи, а скорее необходимостью что-то изменить в порядке вещей, защититься от его тайных пыток, которые, по слепоте, не свойственной мне впоследствии, с Сережей как таковым не ассоциировались».

По сложившейся традиции, Сергей повел знакомить свою новую избранницу с мамой. Норе Сергеевне, что и понятно, Ася категорически не понравилась. Не отступая от своих правил, она сразу же дала ей ироническую (не без язвительности) характеристику, но Сережа, что называется, «не повелся» и проявил настойчивость, которая в марте 1962 года закончилась свадьбой.

Этот семейный обряд Асетрина описала тоже довольно саркастически: «На нашей свадьбе, сыгранной в ключе патриархально-поминальном… присутствовало несколько кем-то оповещенных гостей, включая Нору Сергеевну, захваченную, кажется, врасплох и с большим опозданием… Хотя брачной ночи по контракту не предусматривалось, в ритуал свадьбы был включен утренний променад по Невскому проспекту с необозначенной целью, которая, как известно, оправдывает средства. При встрече с первым же вступившим с ним в контакт знакомым Сережа театрально вскинул руки в направлении моей персоны и, улыбаясь своей чарующей улыбкой, произнес заготовленный для этого случая афоризм:

– Знакомьтесь, моя первая жена Ася, – тем самым оставляя за собой место на Олимпе новых пороков: – Я буду женат дважды, и оба раза счастливо».

По воспоминаниям друзей Довлатова, он был влюблен неистово, даже безумно, то есть так, как и подобает творческому человеку, примеряющему на себя образ литератора, прозаика и поэта.

Боязнь потерять Асю, в чем признавался сам Сергей, вдруг выявила в нем черты, о которых он раньше, вероятно, и не догадывался – он стал ревнив, подозрителен, назойлив, невыносимо заботлив. Постоянные сердечные муки доводили его порой до исступления, но при этом они были ему необходимы для поддержания внутреннего творческого экстаза, когда рутина повседневной советской жизни не просто отходила на второй план, а вообще превращалась в ничто. Эта болезненная, истерическая свобода виделась единственно возможный способом существования, все же остальное было предательством и компромиссом.

«Я без конца думал о (ней)… Жил без единой минуты равнодушия. А, следовательно, без единой минуты покоя. Я боялся ее потерять. Если все было хорошо, меня это тоже не устраивало. Я становился заносчивым и грубым. Меня унижала та радость, которую я ей доставлял. Это, как я думал, отождествляло меня с удачной покупкой. Я чувствовал себя униженным и грубил. Что-то оскорбляло меня. Что-то заставляло ждать дурных последствий от каждой минуты счастья»

(Сергей Довлатов, «Филиал»)

В это время Довлатов окончательно бросил университет, совершенно не понимая, как в таком состоянии можно сидеть на лекциях, готовиться к семинарам по латыни или штудировать «Калевалу» в подлиннике.

Известен случай, когда Нора Сергеевна тайком от Сережи ходила к завкафедрой финно-угорской филологии, профессору Зинаиде Михайловне Дубровиной и со слезами просила помочь ее сыну. Но как тут поможешь, когда после этого разговора на кафедре Довлатов больше не появился? Он перевелся на русское отделение.

Дмитрий Дмитриев вспоминал:

«Я видел, что Сережа в нее был очень сильно влюблен и пользовался взаимностью. Но их любовь была основана на противостоянии и потому стала нелегким испытанием для обоих. Сережа очень ревновал Асю (она пользовалась большим успехом) и заставлял ее, в свою очередь, ревновать. Оба они мучились и переживали, хотя я не могу сказать, чтобы Сергей плакал у меня на плече. В этом смысле он был человек очень скрытный».

Однако Ася играла по другим правилам.

На сцены, которые ей закатывал молодой супруг, она реагировала холодно и надменно, всякий раз напоминая Сереже, что замужество – это его идея, что она человек абсолютно «небрачный», что ее никогда не интересовала семейная жизнь, что, наконец, она просто по-дружески уступила его настойчивой просьбе выйти за него.

Впоследствии Асетрина скажет так: «Он привёл делегацию во главе с Игорем Смирновым, которая пыталась объяснить, почему мне необходимо выйти за Довлатова. А поскольку мне было абсолютно неважно, выходить или не выходить замуж, и поскольку считалось, что Довлатов мною обижен (но я точно знаю, что никакой обиды я ему не нанесла), то я подумала: если ему это так нужно, выйду за него».

Затем страсти утихали, и они снова были вместе, поражая всех своей красотой, изяществом и стилем.

Однако проходило время, и безумие возвращалось.

Масла в огонь добавляла Нора Сергеевна, которая не уставала повторять, что подобный брак не может быть долговечным, и госпожа Пекуровская и ее сын не пара.

Также ситуацию осложняло и то обстоятельство, что к литературным опытам своего мужа Ася относилась скептически (кстати, поэтическое и тем более прозаическое творчестве Иосифа Бродского Ася Марковна тоже невысоко ценила). Да, она находила его человеком талантливым, незаурядным, ярким, но никак не писателем. Конечно, это задевало Сергея, и без того сообщая их непростым отношениям мучительного напряжения.

В конце концов произошло то, что и должно было произойти, – Асетрина сообщила Сереже, что уходит от него.

Все очень просто.

Пришла домой, тогда они жили вместе с Норой Сергеевной в коммуналке на Рубинштейна, и сообщила об этом.

– Я ухожу.

– Почему?

– Потому что полюбила другого.

– Этого не может быть!

– Может.

Тогда Сергей закрыл дверь комнаты, где происходило выяснение отношений, на ключ, достал из-за шкафа, видимо, специально припасенное к такому случаю ружье и взвел курок. По словам Довлатова, тема самоубийства его не прельщала на современном этапе, а вот убийство интересовало куда больше.

Очередные уговоры остаться и не уходить результата не дали, и тогда он выстрелил.

Читаем в книге Аси Пекуровской «Когда случилось петь С.Д. и мне»:

«Все это длилось вечность, после чего прогремел выстрел, и в одно мгновение мы оба оказались с головы до ног покрыты штукатуркой.

Первым, что я услышала, оправившись от шока, были шаги Норы Сергеевны, находившейся все это время на кухне. Из-за двери послышался ее голос: «Сережа, немедленно открой», – и ответный голос Сережи: «Ключ выпал в окно». Спустя некоторое время, в течение которого ни я, ни Сережа не произнесли ни звука, опять раздались шаги за дверью, и мертвую тишину нарушил звук поворачиваемого в замке ключа. На пороге появилась Нора Сергеевна, которая, не утруждая себя разглядыванием представших перед ней привидений, быстро приблизилась к Сереже и, встав на цыпочки, наградила его пощечиной».

Все в этой сцене, от начала и до ее завершения, соответствовало кинематографическим законам итальянского неореализма – Роберто Росселлини, Лукино Висконти, Джузеппе Де Сантис, который был хорошо знаком советскому зрителю.

Экспозиция – героиня сообщает, что уходит, потому что любит другого.

Завязка конфликта – герой не может в это поверить и хочет остановить героиню.

Саспенс – замкнутое пространство комнаты, заряженное чеховское ружье в шкафу, дрожащие руки и безумные глаза (крупно).

Кульминация – выяснение отношений с криками, угрозами и рукоприкладством.

Выстрел мимо цели.

Фарсовая развязка и непременная пощечина, которую получает главный герой от третьего персонажа сцены (в данном случае Норы Сергеевны), выступающего в роли своего рода третейского судьи.

А потом было бегство в Мурманск, куда улетел в изрядном подпитии, там продал пальто, чтобы купить билет в обратную сторону, затем возвращение в морозный Ленинград и слова: «Теперь боюсь идти в таком виде домой – мама испугается».

Испугается и спросит:

– Ты действительно продал свое пальто, Сережа? Ты будешь ужинать? – И прибавит: – Мой руки, проходи к столу.

Именно в это время вопрос об его отчислении из университета был решен положительно.

«В январе напротив деканата появился список исключенных. Я был в этом списке третьим, на букву «Д». Меня это почти не огорчило. Во-первых, я ждал этого момента. Я случайно оказался на филфаке и готов был покинуть его в любую минуту… На следующий день я прочитал фельетон в университетской многотиражке. Он назывался «Восемь, девять… Аут!». Там же была помещена карикатура. Мрачный субъект обнимает за талию двойку, которой художник придал черты распущенной молодой женщины.

Мне показали обоих – художника и фельетониста. Первый успел забежать на кафедру сравнительного языкознания. Второго я раза два ударил по физиономии…» —

из повести Сергея Довлатова «Филиал».

Слухи о том, что Сергей «хочет записаться в армию» и идти служить в «войска НКВД» вохровцем на север, довольно быстро распространились по городу.

А ведь если бы застрелил тогда Асетрину из ружья, то вполне мог направиться по этому же адресу – Республика Коми, в качестве OOPа (особо опасный рецидивист, убийца).

Не привелось, слава богу…

Попытки Норы Сергеевны и Доната Исааковича как-то повлиять на ситуацию с отчислением сына из ЛГУ ничем не закончились.

И вот – утренний воркутинский прибывает на станцию «Чиньяворык» Княжпогостского района Республики Коми.

Построение прибывших срочников проходит тут же на разъезженной лесовозами привокзальной площади, а затем в колонне по двое начинается выдвижение к месту службы.

Мимо медленно, враскачку двигаются бараки путевых рабочих, паровозные колонки, уходящие за горизонт телеграфные столбы, ЖД-линии на лесобиржу и на лагпункт.

Как тут не вспомнить Николая Васильевича Гоголя – «в жизни все меняется быстро и живо… в один день, с первым весенним солнцем и разлившимися потоками».

Вот уже воистину!

Еще вчера, казалось бы, кипели эти шекспировские страсти в пределах Обводного канала, а теперь на рядового Довлатова глядят десятки рыбьих глаз, в которые тоже придется смотреть, не отрываясь, не зажмуриваясь, и видеть бельма, жидкие белесые ресницы, подрагивание век, на которых набито пороховое «не буди».

Сережа потом узнает, что для того, чтобы нанести такую татуировку, заключенному под веки загонялось «весло» – алюминиевая ложка, чтобы случайно не проколоть глаза иглой. Те, кто носили такую наколку, были, как правило, особо опасными рецидивистами, способными на все.

Дальнейшие детали эпического расставания Довлатова с Пекуровской можно обнаружить в переписке Сергея с отцом.

«Я не жалею о том, что ушел из университета, не жалею, что попал в армию, пусть хоть и в эти войска, даже, в конце концов, не жалею, что была Ася, только жалко, что время уходит и в результате нельзя сказать, что у меня была очень уж хорошая юность», – читаем в письме от 25 февраля 1963 года.

Время и расстояние, как известно, лечат.

Отсюда, с караульной вышки лагерного периметра многое виделось уже не таким вопиющим и неистовым, обиды забывались, а за истерики и скандалы было стыдно.

Конечно, Сергей писал Асе.

Она отвечала ему нечасто.

Рассказывала, что восстановилась в ЛГУ (во время пика конфликта с Довлатовым она отчислилась с вечернего отделения филфака, на котором училась, по собственному желанию), что серьезно занимается, что ни в чем его не винит.

Эти строки, конечно, вызывали бурю эмоций. «Я с ужасом убеждаюсь, что во всем виноват я», – повторял про себя неоднократно, а затем вновь и вновь вспоминал все подробности их разрыва, выстраивал их последовательно и приходил к убеждению, что развод неизбежен. Причем не как возмездие, а как акт примирения и взаимного уважения.

Разумеется, активную роль во всех этих событиях играла Нора Сергеевна.

Сережа писал отцу:

«Подозреваю, что мама специально не отдает «свидетельство о браке», чтоб Ася не захватила вероломно нашей фамилии. Хочу сказать, что я сделаю все для того, чтоб Ася не чувствовала никакой обиды на маму или на тебя, и на меня тоже. Это не «реставрация отношений», а попытка вести себя по-джентльменски. Я Асе написал письмо (короткое) о разводе, она не ответила.

Больше писать не буду, но обязательно пошлю новогоднюю открытку.

Мы все о разводе выясним сперва, а потом уже, переговорив с Асей, начнем действия… Одно время у мамы мелькнула мысль, что я раздумал разводиться с Асетриной. Это произошло из-за моего скверного характера, да и из-за маминого. Она, как ты догадываешься, стала обливать грязью мою супругу, приписывая ей даже уж такие качества, как сильный еврейский акцент.

Как всегда в таких случаях, я очень заверещал, т. к. я Асю, вообще-то, жалею…».

Однако постепенно эта жалость (к Асе и к самому себе) вперемешку с мучительными воспоминаниями становилась все менее существенной, менее объемной и болезненной. Все это уходило дальше и дальше, и даже когда Довлатов перевелся в Ленобласть (казалось бы, ближе к дому, ближе к месту недавних страданий и умопомрачительных событий), осколки прежней несчастной жизни, читай «несчастной любви», стали еще менее различимыми на фоне уходящего за горизонт леса и лагерной колючки, отрезавшей этот черный лес от земли.

В Ленинград Довлатов вернулся со странным чувством.

Об этом предельно точно сказал друг Сергея, прозаик Валерий Попов:

«Когда Сережа был в Коми, здесь его представляла его блистательная жена Ася, а потом в городе появился немножко задавленный армией Довлатов. Ничего особенного в нем тогда не наблюдалось, за ним довольно быстро утвердилась роль неудачника, увальня. Казалось, что он бежит в конце двадцатки. Предсказать его блистательный взлет было совершенно невозможно. Он писал какие-то средние рассказы на уровне фельетонов, что-то кому-то показывал».

Да, все изменилось безвозвратно.

Ася Пекуровская уже не была его женой (официально они разведутся только в 1968 году, а через два года у них родится дочка Катя), Сережа полностью выпал из литературной обоймы и безрезультатно пытался вписаться в нее вновь, а за спиной у него были три года советского лагерного ада, которые не могли не изменить его характер, да и мировоззрение в целом.

Приглашение в литературную группу «Горожане» пришло как нельзя кстати, однако опубликоваться в рамках этого неофициального литературного объединения так и не удалось.

И тогда Довлатов принимает решение – он выходит на работу в многотиражную газету Кораблестроительного института «За кадры верфям» (статью о тунеядстве в те годы никто не отменял). При этом мысль вернуться в университет не оставляет его, и тогда же он пишет заявление на имя декана факультета журналистики, профессора А. Ф. Бережного.

«В 1962 году я был отчислен по собственному желанию с третьего курса филологического факультета и призван в ряды Советской армии. После демобилизации в 1965 году я был восстановлен на заочном отделении филфака. Я работаю в редакции многотиражной газеты, хочу стать профессиональным журналистом и приобрести специальность на факультете журналистики. Я прошу перевести меня на второй курс факультета журналистики и заверяю деканат в том, что все задолженности будут мною ликвидированы в максимально короткий срок. С. Довлатов».

Получает положительный ответ, но 27 мая 1968 года история повторяется – студента Довлатова Сергея Донатовича отчисляют с третьего курса заочного отделения факультета журналистики за неуспеваемость и систематические прогулы.

На этом была поставлена точка в университетской эпопее Сережи.

А его «свирепый» (кстати, это он сам так говорил) замысел попытаться поступить в Литературный институт имени Горького в Москве так и остался замыслом, со временем совершенно растерявшим всю свою «свирепость» и актуальность.

Итак, работа в ведомственной многотиражке.

Круг очерченных перед штатным корреспондентом Довлатовым задач был таков – писать о Кораблестроительном институте, о студенческой жизни, о выступлениях ректора, о профсоюзных и партийных собраниях, о работе подшефных подразделений, наконец, о трудовых успехах и буднях.

В целом, как видно, работа достаточно необременительная, вполне позволяющая писать для себя.

«Итак, я поступил в заводскую многотиражку, – читаем в сборнике «Соло на ундервуде». – Одновременно писал рассказы. Их становилось все больше. Они не умещались в толстой папке за сорок копеек…»

Но каковы были перспективы этой деятельности?

Вопрос, на который Сергей мучительно искал ответ.

Лев Лосев отвечал на него коротко:

«Никакой перспективы эта работа не дает. Из многотиражной газеты путь в лучшем случае шел в большую журналистику, а там уже было не отсидеться в окопе: нужно было бы всерьез писать о прелестях социалистического общества. В кругу Довлатова карьера профессионального журналиста не в почете – никто из молодых писателей к ней не стремится: цена относительного благополучия слишком высока. «Кодекс поведения» гораздо более жесткий, нежели у шестидесятников; черное пьянство и всякие иные формы морального разложения допускаются и даже приветствуются, участие в официозном паскудстве – клеймо».

Скорее всего, это понимал и Довлатов… А меж тем пропасть между миром, в котором вращалась Асетрина, и жизненными обстоятельствами, в которых оказался Сергей, росла. Более того, Довлатову представлялось, что, окунувшись с головой в то, что называется империей, заглянув ей в глаза, он так и не смог вынырнуть обратно, так и остался в тех дебрях, где чувствовал себя нужным, самодостаточным, сильным.

А здесь, в Ленинграде, ему приходилось довольствоваться вторыми ролями (как с двоюродным братом Борисом), заискивать перед звездными литературными ровесниками, носить по журналам рукописи и получать отказы, пользоваться любой возможностью, чтобы напомнить о себе не только как о балагуре, шутнике и собутыльнике Сереже Довлатове, но как о писателе.

Меж тем история с неслучившимся сборником «Горожан» получила свое неожиданное продолжение.

Один из организаторов литобъединения Борис Вахтин, писатель, драматург, философ, познакомил Сергея со своей мамой – Верой Федоровной Пановой, писателем, лауреатом трех Сталинский премий, а также со своим отчимом – писателем, участником войны Давидом Яковлевичем Даром (отец Бориса – Борис Борисович Вахтин, журналист, был расстрелян в 1938 году).

Пожалуй, как раз такого взвешенного, спокойного общения с умудренными опытом литераторами так не хватало Сереже именно в этот период его жизни.

Узнав о той ситуации, в которой оказался Довлатов после возвращения из армии, Вера Федоровна предложила Сергею работать ее литературным секретарем, и он, разумеется, согласился (Панова жила в знаменитом доме Ленэнерго на Марсовом поле, ее соседом был писатель Юрий Герман).

Участие в судьбе начинающего литератора принял и Давид Яковлевич.

Дело в том, что еще в 1948 году он организовал в Ленинграде при ДК Профтехобразования литературное объединение «Голос юности», которое в разные годы посещали Виктор Соснора и Александр Кушнер, Дмитрий Бобышев и Юрий Мамлеев, Глеб Горбовский и Владимир Марамзин.

Конечно, под свою опеку Дар взял и Довлатова.

Именно он в 1968 году пригласил Сергея в Дом писателей выступить на одном из литературных вечеров, организованных секцией молодых прозаиков СП Ленинграда.

Это было первое публичное выступление Сережи.

Людмила Штерн[10] вспоминала:

«– Сегодня я хочу представить вам Сергея Довлатова, – сказал Дар, раскуривая трубку. В душную комнату поплыл голубой запах капитанского табака. – Довлатов – мастер короткой формы. Он пишет уже несколько лет, но пока нигде не печатался, и это его первое публичное выступление. Подозреваю, что он очень волнуется. Поэтому я прошу вас сидеть тихо, не курить, – в зале раздались смешки и аплодисменты, – и не прерывать чтение остроумными репликами. Начинайте, Сергей.

Сережа открыл папку и перевернул несколько страниц. Сидя в первом ряду, я с удивлением заметила, как сильно дрожат у него руки.

– Я прочту вам несколько рассказов из моего военного прошлого. Я три года служил на Севере… впрочем, зачем я объясняю…»

Умение ничего не объяснять, не оправдываться. Умение выносить на суд читателя, редактора ли текст, который говорит сам за себя. Тут остается лишь, написав его, дать ему тем самым жизнь, полностью доверившись тому, что отныне он самоценен сам по себе, и, если его кто-то не принимает, это вовсе не означает, что он плох.

Урок, который должен выучить каждый начинающий прозаик, если, конечно он знает, чего хочет добиться в литературе.

Сереже Довлатову этот урок давался нелегко.

Из сборника «Блеск и нищета русской литературы»:

«Я начал писать рассказы в шестидесятом году. В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах. Издавали прогрессивные книжки. Это было модно.

Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире». Или, на худой конец, – в «Авроре». Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.

Я завалил редакции своими произведениями. И получил не менее ста отказов.

Это было странно.

Я не был мятежным автором.

Не интересовался политикой. Не допускал в своих писаниях чрезмерного эротизма. Не затрагивал еврейской проблемы.

Мне казалось, я пишу историю человеческого сердца. И все. Я писал о страданиях молодого вохровца, которого хорошо знал. Об уголовном лагере. О спившихся низах большого города. О мелких фарцовщиках и литературной богеме…

Я не был антисоветским писателем, и все же меня не публиковали. Я все думал – почему? И наконец понял.

Того, о чем я пишу, не существует. То есть в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе не существует. Власти притворяются, что этой жизни нет.

При этом явно антисоветские книги издавались громадными тиражами. Например, произведения Бубеннова, Кочетова или Софронова. Это были книги, восстанавливающие читателей против советского режима. Вызывающие отвращение к нему.

Тем не менее их печатали. А меня – нет.

Наконец я совершенно разочаровался в этих попытках. Я уже не стремился печататься. Знал, что это бесполезно».

Для русской литературы и русского писателя тема насущная, подобная хроническому заболеванию, когда первые вспышки его повергают в отчаяние, на смену которому приходит неисцелимая депрессия, порой доводящая до беспробудного пьянства, сумасшествия или даже самоубийства.

В этой связи вспоминаются рассуждения Константина Николаевича Леонтьева из его сочинения «Мое обращение и жизнь на св. Афонской горе»: «Я ли не умел заинтересовать большинство читателей, обстоятельства ли сложились странно и невыгодно, не знаю; но если в течение 28 лет человек напечатал столько разнородных вещей в повествовательном роде и иные из них были встречены совершенным молчанием, а другие заслужили похвальные, но краткие и невнимательные отзывы, то что же он должен думать? Что-нибудь одно из трех: или что он сам бездарен, что у него вовсе нет настоящего художественного дара; или что все редакторы и критики в высшей степени недобросовестные люди; что даже те почитатели и друзья его, которые на словах и в частных письмах превозносят его талант, тоже недобросовестны и не честны или беззаботны по-русски в литературном деле; или, наконец, что есть в его судьбе нечто особое… Признавать мне себя недаровитым или недостаточно даровитым, «не художником» – это было бы ложью и натяжкою. Это невозможно».

Это как отказаться от самого себя.

Как выключить тормоз себялюбия.

Да, в таком случае силы и возможности станут беспредельными.

Но тогда ты перестанешь быть самим собой.

Это страшно.

Это неизбежно.

Неизбежность непаписанного…

С этими мыслями Сергей переходил Марсово поле, останавливался у цирка Чинизелли, курил.

Оказавшись на Рубинштейна, решал зайти в рыбный магазин.

Давно в нем не был.

Первое, что бросилось в глаза, – мраморная ванная со стеклянным окном-иллюминатором, в которой всегда плескались рыбы, носатые осетровые в том числе, была пуста.

«Видимо, всех выловили и съели, – сразу пришло в голову. – Дождались, когда уснут, взялись за рыбочистку, а голову и хвост сразу отрезали, только кот почему-то не шел, хоть и чувствовал, что его ожидает преизрядное угощение».

Кот прятался тем временем, выглядывал из-за шкафа, упиравшегося в потолок, дожидался, пока огромный, закрывавший тот же самый потолок своей головой человек не преодолеет нетвердой походкой длинный коридор коммунальной квартиры.

– Это ты, Сереженька? – звучало из приоткрытой двери.

– Да, мама, это я.

Неизбежность ненаписанного

Сережа, разумеется, предложил Елене вернуться в кафе «Север», но она отказалась, потому что торопилась по делам. Тогда попросил разрешения проводить.

«Хорошо, до остановки троллейбуса».

Шли неспешно.

Сережа, естественно, рассказывал о своих армейских приключениях, фонтанировал, был великолепен. Он так давно не выступал перед красивыми девушками.

Елена слушала, улыбалась и молчала.

Спустя годы Довлатов напишет: «Лена была невероятно молчалива и спокойна. Это было не тягостное молчание испорченного громкоговорителя. И не грозное спокойствие противотанковой мины. Это было молчаливое спокойствие корня, равнодушно внимающего шуму древесной листвы…

Разные у нас были масштабы и пропорции. Я ставил ударение на единице. Лена делала акцент на множестве. Это была не любовь. И тем более – не минутная слабость. Это была попытка защититься от хаоса. Мы даже не перешли на «ты»… А через год родилась дочка Катя. Так и познакомились..».

Да, вероятно, вот так и познакомились, в ожидании троллейбуса.

Елена Давидовна Ритман[11] их с Довлатовым встречу и знакомство описала следующим образом:

«Мы познакомились в троллейбусе. Сергей заговорил со мной, мы проехали две остановки, потом некоторое время шли по одной улице. Не доходя до Малого драматического театра, распрощались, – Сергей пошел домой, а я в гости к одному художнику… В течение трех лет мы случайно встречались на улице. Правда, происходило это довольно часто – ведь тогда вся молодёжно-вечерняя жизнь крутилась на Невском, все мы жили поблизости друг от друга. Однажды Сергей даже потащился со мной к моей приятельнице и очень уговаривал потом пойти с ним в гости, но я отказалась. Потом Сергея забрали в армию, он приехал в отпуск и пошел со своим задушевным другом Валерием Грубиным в кафе «Север». Там сидела и я с друзьями. Выхожу позвонить – и сталкиваюсь с Сергеем. Встреча оказалась роковой. С нее начались наши отношения. Правда, расписались мы, только когда он вернулся из армии…».

Здесь, впрочем, требуется уточнение. Не следует понимать последние слова Елены Давидовны буквально. Расписались Сережа и Лена только в 1969 году, то есть через четыре года после его возвращения из армии, потому как со своей предыдущей женой Асей Пекуровской Довлатов развелся только в 1968-ом.

Однако вернемся на троллейбусную остановку.

Елена поднялась на подножку, помахала на прощание рукой и прошла салон.

Конечно, договорились встретиться.

В таких случаях подобные договоры, как правило, выглядят проформой, обязательным завершением необязательной, мимолетной встречи.

Однако после возвращения Довлатова из армии они действительно встретились, и Сергей, по традиции, повел знакомить Елену с мамой.

Как ни странно, на сей раз Нора Сергеевна воздержалась от своих традиционных комментариев касательно новой подруги сына, а когда выяснилось, что Елена Давидовна имеет представление о корректорском деле, то, о чудо, предложила ей работать вместе с ней в типографии Володарского на Фонтанке, пригласив на должность подчитчика.

Как и Сережу когда-то…

Вместе с Леной они проработают тринадцать лет.

Начало совместной жизни было положено в крохотной комнатке, которую снимали в Автове. Однако, после того как у Сергея и Лены в 1966 году родилась дочка Катя, вернулись на Рубинштейна в коммуналку к Норе Сергеевне.

Елена вспоминала:

«Когда Сережа вернулся из армии, сразу стало понятно, что он будет заниматься литературой, к тому времени у него уже были написаны рассказы на армейском материале… Я думаю, осознание того, что он будет писать рассказы, пришло к Сереже в армии, хотя сначала он оттуда присылал отцу письма со стихами. После армии Сережа писал очень много и довольно быстро. Он старался использовать для этого любую возможность и писал даже в рабочие часы, если это удавалось. Постепенно, когда он уже становился профессиональным писателем, Сережа стал предпочитать работать утром».

Нормой для Довлатова было писать по рассказу в день и рассылать тексты в газеты и журналы. Таким образом, в неделю он отправлял до семи пакетов новых сочинений. Объем впечатляющий для человека, который совсем недавно начал пробовать себя на прозаическом поприще. Писал он легко и быстро, словно бы с радостью выпускал из себя воспоминания о зоне и ее обитателях на бумагу, словно бы хотел поскорей избавиться от них, как человек, прошедший войну и не могущий уснуть от взрывов и стонов, голосов мертвых и грохота канонады, творящихся в его бедной голове.

Вероятно, это была попытка вылечиться от всего этого кошмара.

Конечно, всякий раз, садясь к печатной машинке, Сергей все глубже и глубже заглядывал внутрь себя, стараясь извлечь какие-то новые подробности и детали, факты и эпизоды, которые уже сами по себе создавали атмосферу повествования.

Из повести Довлатова «Зона»:

«За окном каптенармус и писарь ловили свинью. Друзья обвязали ей ноги ремнем и старались затащить по трапу в кузов грузового автомобиля. Свинья дурно кричала, от ее пронзительных воплей ныл затылок. Она падала на брюхо. Копыта ее скользили по испачканному навозом трапу. Мелкие глаза терялись в складках жира…

Свинью волокли по шершавой доске. Борта машины гулко вздрагивали. Они были выкрашены светло-зеленой краской.

Шофер наблюдал за происходящим, высунувшись из кабины…

Свинью затащили в кузов. Она лежала неподвижно, только вздрагивали розовые уши. Вскоре ее привезут на бойню, где стоит жирный туман. Боец… ударит в сердце длинным белым ножом. Надрезав, он быстро снимет кожу, поросшую грязной шерстью. И тогда военнослужащим станет плохо от запаха крови…».

Сцена, врезавшаяся в память, – ругань, вонь, дурнота.

Средоточие мрачного повседневного быта, в котором существуют люди.

Те самые люди, которых не стоит будить, которые пристально наблюдают за вновь прибывшими в лагерь вертухаями, до одури пьют, дерутся, а без кастета или ножа на танцы в поселковый клуб не ходят.

В этом смысле проза Довлатова стояла в одном ряду с новым нуаром или депрессивным реализмом, как угодно, от Рида Грачева, Андрея Битова, Бориса Вахтина.

Из рассказа Рида Грачева «Машина»:

«Он спросил, почему у меня черные волосы, а у него белые. У него были настоящие белые волосы, и я сказал, что я не знаю, но что мне нравятся белые волосы. Тогда он сказал, что хочет будто меняться, и я сказал, что давай. Он взялся за мои волосы, и я сказал, что больно. Я взялся за его волосы, и он тоже сказал, что больно. Он потянул, и я потянул. Мы стали кричать, что нам больно, и стали тянуть за волосы. Я повернулся и увидел: машина! Я ему сказал, что машина, и чтобы он отпустил. Он посмотрел и увидел, что машина, и стал кричать, чтоб я отпустил. Я сказал, чтобы сначала он, он сказал, чтобы сначала я… Человек не хочет на нас наехать, у него такое лицо, что он не хочет, а колеса катятся – катятся– катятся, все гудит и гремит…

Тогда я его отпустил и вырвался, а он побежал за мной, и было: мимо колеса, гудит, гремит, темно, быстро мимо и сразу тихо… Я нагнулся посмотреть. Я думал, что будет красное, но красного там не было, а почему – то желтое, и рубашка спиной вверх, а ноги пятками вниз. Не страшно совсем».

Андрей Битов «Нога»:

«Он смело перекинул ногу и сел на бревно. И тут же понял, что сидит он плохо. Его кренит все сильнее, и он судорожно сжимает бревно, но все съезжает, съезжает на сторону. И тут – один миг – и он висит на руках, ноги болтаются – и он летит. Он подвернул ногу, когда падал, – это было очень больно. Но заплакал он от досады, что свалился, – не от боли. Сверху, придерживаясь за столб, смотрели ребята. Он сидел, обхватив ногу, раскачивался – баюкал ногу. На ребят он старался не смотреть – стыдился. Они съехали вниз.

– Что с тобой? – сказал первый.

Он хотел вскочить, сказать: ничего, ничего страшного. Вскочил – чуть не закричал от боли.

– Б-больно, – только и сумел сказать он…

Ему было стыдно… слезы всегда его подводили. От боли ведь он никогда не плакал. Только от обиды. Будто не он сам, а кто-то в нем плакал».

Из повести Бориса Вахтина «Летчик Тютчев. Испытатель»:

«– А почему у него одна рука?

Так спросил у бывшего солдата Тимохина старик-переплетчик, когда они возвращались домой по параболе через незнакомую улицу.

И бывший солдат Тимохин сказал:

– Дело прошлое, но, правду говоря, только ты, старик, не обижайся, потому что ты лично тут ни при чем, это верно тебе говорю, но было ранение – и доктор руку отрезал, только ты-то не обижайся.

Старик-переплетчик упал на радиатор и сказал такси:

– Поехали.

Его оттащили, так как он упал без очереди, а желающих имелось много. И потом была в жизни пауза, а еще потом в другой незнакомой улице старик-переплетчик весело говорил Тимохину:

– Граждане, милиционер, понимаешь, он мне ухо оторвал, сам посмотри.

И показывал ухо, которое было совершенно целое…»

Безусловно, это было сумеречное состояние, которое допустимо рассматривать как оборотную сторону бесконечного «оттепельного» веселья, когда в гудящей на Невском толпе вдруг становилось невыносимо одиноко, тоскливо ли, когда хотелось побыть одному, ни с кем не разговаривать, никого не видеть.

Просто сидеть взаперти и писать.

Или читать.

Такую возможность Сереже предоставила Вера Федоровна Панова, у которой он подрабатывал литературным секретарем.

Довлатов должен был приезжать к Пановой два раза в неделю и читать ей вслух книги (Вера Федоровна писала о себе: «Я, Панова Вера Федоровна, родилась 20 марта 1905 года в Ростове-на-Дону, умерла 20 июня 1967 года, когда меня поразил инсульт, лишивший меня возможности ходить и владеть левой рукой. Официальная дата моей смерти будет какая-то другая, но для себя я числю указанную дату..».).

Томас Манн, Франц Кафка, Ирвинг Стоун, Фицджеральд, Хемингуэй, Эрих Мария Ремарк, Хуан Гойтисоло, Сент-Экзюпери, Джойс – список был огромен. Кроме художественной литературы в него входили и сочинения по философии. Сергей признавался, что едва ли у него когда-нибудь дошли бы руки до этих книг.

А потом они обсуждали прочитанное, беседовали о литературе и не только о ней.

Из записных книжек Довлатова:

«Беседовали мы с Пановой.

– Конечно, – говорю, – я против антисемитизма. Но ключевые должности в российском государстве имеют право занимать русские люди.

– Это и есть антисемитизм, – сказала Панова.

– ?

– То, что вы говорите, – это и есть антисемитизм. Ключевые должности в российском государстве имеют право занимать ДОСТОЙНЫЕ люди…»

Или вот еще такое воспоминание:

«Был день рождения Веры Пановой. Гостей не приглашали. Собрались близкие родственники и несколько человек обслуги. И я в том числе.

Происходило это за городом, в Доме творчества. Сидим, пьем чай. Атмосфера мрачноватая. Панова болеет.

Вдруг открывается дверь, заходит Федор Абрамов.

– Ой! – говорит. – Как неудобно. У вас тут сборище, а я без приглашения…

Панова говорит:

– Ну, что вы, Федя! Все мы очень рады. Сегодня день моего рождения. Присаживайтесь, гостем будете.

– Ой! – еще больше всполошился Абрамов. – День рождения! А я и не знал! И вот без подарка явился…

Панова:

– Какое это имеет значение?! Садитесь, я очень рада.

Абрамов сел, немного выпил, закусил, разгорячился. Снова выпил. Но водка быстро кончилась.

А мы, значит пьем чай с тортом. Абрамов начинает томиться. Потом вдруг говорит:

– Шел час назад мимо гастронома. Возьму, думаю, бутылку «Столичной». Как-никак у Веры Федоровны день рождения…

И Абрамов достает из кармана бутылку водки».

Образ советского писателя – разгульного, удачливого, победоносно шествующего от одной публикации к другой, от одной книги к следующей, сильно пьющего, – разумеется, казался Сергею чрезвычайно привлекательным. Вероятно, находил это глупостью, даже ребячеством, но ему хотелось быть таким же, и он ничего не мог с собой поделать.

Друзья Довлатова отмечали, что Сережа был буквально одержим идеей стать профессиональным писателем. Именно поэтому он активно сотрудничал как журналист в разных газетах, безостановочно носил свои новые тексты в редакции, ему было абсолютно неважно, где публиковаться и с чем.

Главное – публиковаться, словно это было панацеей от всех его бед.

В результате ему даже удалось напечатать два своих рассказа: один в «Юности», другой в «Неве», а также появились публикации в журнале «Костер». Другое дело, что, уже оказавшись в Америке, он запретит переиздавать эти тексты. Видимо, понял, что эта неудержимая попытка стать профессиональным советским литератором его завела слишком далеко, и теперь за эти сочинения просто стыдно.

Читая воспоминания Сергея о тех своих мучительных попытках войти в «формат», в «тусовку» (говоря современным языком) возникает мысль о том, что он как будто бы хотел доказать свою литературную состоятельность.

И даже не себе. По словам Пекуровской, Довлатов был достаточно высокого мнения о себе как о литераторе, хотя и скрывал это.

Но тогда кому?

Асетрине?

Едва ли. Она была из тех, кого переубедить, заставить поменять свои убеждения, признать свою ошибку, было невозможно в принципе.

Лене?

Тоже вряд ли. Елена Давидовна с большим пониманием относилась к писательству Сергея, поддерживала его. Одним словом, была на его стороне.

Тогда остается Нора Сергеевна.

Всем сердцем любя своего мальчика, она, конечно, была разочарована. Сереженька не оправдал ее надежд – не стал филологом-интеллектуалом, совершил немыслимую глупость, оказавшись не просто в Советской армии, а в лагерной вохре, связался с Асей, изломав жизнь не только себе, но и ей, своей маме.

И Сергей не мог не чувствовать этого.

Он слишком крепко был связан со своей матерью, которая вырастила и воспитала его, чтобы интуитивно не улавливать флюиды, исходящие от нее.

Это был подсознательный уровень, недоступный посторонним, чужим.

Итак, единственной возможностью доказать маме, что он сделал все-таки правильный выбор, было обретение официального статуса, писательской «корочки» со всеми вытекающими отсюда благими последствиями.

Эта ежедневная, постоянная борьба с собой и объективной реальностью выматывала, да и подспудно звучавший вопрос «Ты что, глупей других?» (многие друзья Сергея уже были членами СП СССР) дезориентировал однозначным на него ответом – «Да».

Опускались руки.

Хотелось все бросить и послать к черту.

Из письма Сергей Довлатова Людмиле Штерн:

«Последние месяцы я ужасно много пил по той плебейской причине, что заработал на 50 рублей больше, чем обычно, неделями не приходил в себя и вдруг осознал с диким страхом, омерзением и безнадежностью, что из-за меня несчастливо и бедно давно уже живут три хороших человека. Я вдруг окончательно понял, что из-за здоровенного, наглого, способного мужчины происходит неизменная Ленина тоска, Катино примитивное воспитание и мамина болезнь. Завтра, в воскресенье, она уезжает в туберкулезную больницу гор. Пушкина с очаговым туберкулезом на три месяца. В ее болезни я тоже виноват. Потому что туберкулез – болезнь голодных. Ты, конечно, скажешь, что выход простой – изменить свою жизнь. Так многие говорят. До сих пор мне ничего не удается сделать для того, чтобы победить ужасную, отталкивающую, губительную для других слабость.

Поверь, это не просто. Хотя бы потому, поверь, что многие, гораздо более значительные люди с гораздо более губительными последствиями своего пьянства ничего не могли сделать».

Первые посещения Довлатовым питейных заведений города Ленинграда начались еще до армии.

Проникнуть на заповедную территорию, например, гостиничного ресторана «Европейский» было еще полдела. Далее, что и понятно, все упиралось в деньги, а так как Сережа посещал ресторацию с Асей, то проблема обретала катастрофический размах. И тут случалось по-всякому: бывало, помогали состоятельные поклонники Асетрины, отчего Довлатов комплексовал и ревновал одновременно, бывало, что-то перепадало от щедрых соседей по столу.

Пекуровская вспоминала:

«Застенчивый Сережа («якобы застенчивый?») иногда вводил разнообразие в свое вечернее меню, ловко подхватывая с пустующего столика, чей владелец нерасторопно задерживался с дамой на площадке для танцев, оставленный без присмотра трофей типа утиной ножки или бутерброда с паюсной икрой».

Но уже после демобилизации «заседания» Довлатова в «Восточном», «Крыше» или «Европейском» с друзьями-писателями обрели более осмысленный и угрюмый характер. Появились деньги и, следовательно, появилась возможность тратить их на выпивку. Однако, как отшучивались молодые ленинградские литераторы, их пьянство было детской забавой по сравнению с тем, как пили «литературные генералы» на своих дачах в Переделкине и Комарово, во Внуково и Серебряном Бору, в Коктебеле и Ялте, в ресторане ЦДЛ и Доме творчества Малеевка.

А потом, когда были высказаны все жалобы и предъявлены все обиды, обговорены последние литературные новости и перемыты косточки всем известным и малоизвестным писателям Ленинграда, вечер, что и понятно, переставал быть томным и переходил в глубокую ночь, и надо было с трудом отрывать себя от стула и, раздавая щедрые чаевые налево и направо, идти домой, где все уже давно спали – Лена, Катя, мама.

Сережа брел по пустому городу.

Этаким Евгением из «Медного всадника» подходил к памятнику Пушкина, закуривал, оглядывался по сторонам – кругом не было ни души. Какое-то время стоял в нерешительности, но потом все же тушил недокуренную сигарету и начинал говорить, обращаясь к Александру Сергеевичу:

– Все дело в том, что литература, вернее, мои рассказы – это единственное, что имеет для меня значение, это единственное, ради чего я живу. Меня совершенно никто и ничто больше не интересует. Я понимаю, что из уст человека, у которого есть дочь, мама, женщина, это звучит ужасно, но это правда. И я думаю, все понимают это. Видят это. Кроме литературы, я ни на что способен – ни на любовь, ни на дружбу, ни уж тем более на политические выступления. Все это меня не волнует совершенно…

Пушкин смотрел куда-то в сторону Невского и молчал.

– Если позволите, я закурю? – Сергей закуривал и продолжал говорить. – Я провел три года, охраняя заключенных. Три года своей жизни! Многое понял. Пережил такое, чего не пожелал бы никому пережить. И вот я вернулся домой полный сил, надежд. И что же? Ни-че-го. Пустота. Молчание. Меня как бы здесь и нет. Негласно я зачислен в касту парий. Почему? Чем я заслужил это бойкот? Или, может быть, это расплата за то, что для меня не существует ничего, кроме литературы?

Александр Сергеевич меж тем поднимал правую руку и начинал декламировать:

…не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

«Вот, кстати, Битов всегда спокоен и угрюм, – помыслилось, – и тверд, разумеется, вот с кого надо брать пример. Хорошо про него сказал Валера Попов: «Битов был мрачен и тяжеловат. Голова непропорционально велика по отношению к телу… Его медленный взгляд вызывал озноб и чувство какой-то зависимости от него».

Например, подрался недавно с милиционерами, его забрали в отделение, выпустили на следующий день. Пришел – лицо разбито, хромает, но нет в этом никакого героизма и пафоса, в том смысле, что произошло, то и произошло. И уж тем более нет никакого выигрыша, хотя подраться он любит и умеет это делать.

Просто стечение обстоятельств.

Судьба.

Или не судьба.

Анлрей Битов:

«Не знаем, курил ли Пушкин, опять-таки не знаем, как он выпивал. Но враги фиксируют что-то другое: в сведениях Булгарина написано, что, конечно, жаль, поэт он и великий, но человек дрянной, особенно когда напьется. Отсюда можно сделать вывод, что он однажды что-то такое сказал Булгарину, чего тот никогда не смог простить. У Пушкина я вижу сочетание необыкновенной наивности с очень глубокой проницательностью, но профессионал в литературе не может употребить своих знаний на выигрыш. Если вы выигрываете в искусстве, вы не можете выиграть в опыте жизни. В опыте жизни выигрывают те люди, которые не формулируют в искусстве. Пушкин как игрок прекрасно знал подвижность жизни. Что она не имеет решений. И его взаимоотношения между судьбой и поведением – это его гений. Он был абсолютно предопределен всегда фатумом и совершенно знал, что в фатуме участвует поведение».

Получается, что Пушкин неизбежен, следит за поступком, не формулирует и не учит, как занудный наставник нерадивого ученика. Потому-то он и не ответил ничего Сереже. Просто предоставил свободу выбора, потому что в любом случае ненаписанное неизбежно. Рано или поздно оно, как тайнопись, проявится на листе бумаге, а разного рода регалии, статусы и звания не имеют к этому никакого отношения.

Закончив декламировать, Александр Сергеевич так и остался стоять с поднятой правой рукой, на которую днем так любят садиться птицы. Бывает, что и гадят конечно, но для исправления этого безобразия есть дворники со шлангами, из которых они поливают памятник и прилегающую к нему территорию.

Придя домой, Сергей сел в коридоре на ящик, приспособленный для хранения непарной обуви, мол, зачем выбрасывать, могут еще и пригодиться, и записал в блокноте: «Пушкин был не художником по преимуществу и тем более не художником по роду занятий, а исключительно и только художником по своему физиологическому строению, если можно так выразиться, его сознание было органом художественного творчества, и все, к чему он прикасался, становилось литературой, начиная с его частной жизни, совершившейся в рамках блистательного литературного сюжета, украшенного многочисленными деталями и подробностями, с острым трагическим эпизодом в финале.

Можно сказать, что творчество Пушкина было победой чистого эстетизма над общественно-политическими тенденциями проповедничества и морализаторства в литературе».

Поднял глаза – на него с любопытством смотрел местный кот, тот самый, которому систематически перепадали угощения в виде рыбных, колбасных и прочих обрезков.

В конце коридора приоткрылась дверь:

– Это ты, Сереженька? Все в порядке?

– Да, мама, это я. Все в порядке. Спи.

Дверь закрылась.

Кот не уходил.

Видимо, он наконец набрался смелости, чтобы повнимательней присмотреться к этому огромному человеку, которого впервые видел сидящим, а, стало быть, и не таким уж и громадным, не таким уж и страшным.

Сергею показалось, что кот улыбается – нет, не может этого быть! Встал, прошел на кухню, включил здесь свет. Положил блокнот на стол.

Извлек из внутреннего кармана куртки недопитую фляжку «Плиски», опорожнил ее до конца и запихнул пустую бутылку обратно в карман.

Огляделся по сторонам.

Кота нигде не было.

Открыл блокнот и добавил к написанному: «… а еще равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить любую точку зрения. Его неизменное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику, и жертве».

Захлопнул записную книжку и выключил свет на кухне, которую тут же и залило тягучим желтоватым свечением. Только сейчас Сережа заметил, что прямо перед окном кухни, отсвечивая от покатых крыш соседних домов, висела огромная луна, напоминавшая круглое щербатое колесо точильного камня, на котором дагестанец по фамилии Алиханов вострит ножи и ножницы на углу Рубинштейна и Марии Ульяновой.

Памятник Пушкину

Из рассказа Сергея Довлатова «Поплиновая рубашка»:

«За эти годы влюблялись, женились и разводились наши друзья. Они писали на эту тему стихи и романы. Переезжали из одной республики в другую. Меняли род занятий, убеждения, привычки. Становились диссидентами и алкоголиками. Покушались на чужую или собственную жизнь…

А мы? Всем соблазнам и ужасам жизни мы противопоставили наш единственный дар – равнодушие…

Я работал в многотиражной газете. Получал около ста рублей. Плюс какие-то малосущественные надбавки. Так, мне припоминаются ежемесячные четыре рубля «за освоение более совершенных методов хозяйствования».

Подобно большинству журналистов, я мечтал написать роман…

Рассказы, которые я хотел напечатать в те годы, представляются мне сейчас абсолютно беспомощными. Достаточно того, что один рассказ назывался «Судьба Фаины».

Лена не читала моих рассказов. Да я и не предлагал. А она не хотела проявлять инициативу.

Три вещи может сделать женщина для русского писателя. Она может кормить его. Она может искренне поверить в его гениальность. И, наконец, женщина может оставить его в покое. Кстати, третье не исключает второго и первого…

Сначала моя жена работала в парикмахерской… её уволили. Она стала корректором. Затем, совершенно неожиданно для меня, окончила полиграфический институт. Поступила, если не ошибаюсь, в какое-то спортивное издательство. Зарабатывала вдвое больше меня.

Трудно понять, что нас связывало…».

Знакомство, случившееся в троллейбусе или на троллейбусной остановке, или в кафе «Север», или где-то еще, что теперь не столь уж и важно, перетекло в повседневное ленинградское бытование середины 60-х, начала 70-х годов без истерик и потрясений, без сенсаций и героического.

Да и героем того времени уже был назначен Иосиф Александрович Бродский, вернувшийся в сентябре 1965 года из ссылки в родной город.

Таким образом, место героя оказалось занято…

Его пример стал для других весьма и весьма полезной наукой.

За 25-летнего поэта вступились такие влиятельные персоны советской и мировой литературы, как Ахматова и Паустовский, Юрий Герман и Маршак, Твардовский и Сартр. При участии Чуковского и Бориса Вахтина Бродский был принят в Группком переводчиков при Ленинградском отделении СП СССР, что позволило закрыть тему с его гипотетическим тунеядством. А вошедшие в систему его публикации на Западе не могли не вызывать недоумение у одних и зависть у других.

Со всей непреложностью стало ясно, что за прорыв за флажки советской литературы, за выход из раз и навсегда установленных шеренг, рядов, правил, рамок и прочее надо заплатить высокую цену, принести жертву (любовь, дружба, семья, страна), на которую не всякий оказался способен.

Разговоры о выезде из СССР под любым предлогом, любым способом стали все чаще звучать на коммунальных (и не только коммунальных) кухнях, а бегство Нуреева на Запад явилось примером для подражания для тех, кто на сакраментальный вопрос «ехать или не ехать?» отвечал положительно.

Известно, что на тот момент существовало лишь три (общеизвестных) способа покинуть страну.

Перечислим их.

Бегство из СССР. К этому варианту навсегда «развязаться» со страной победившего социализма прибегали люди, имевшие возможность, например, по долгу службы, пересекать государственную границу СССР. В народе их именовали невозвращенцами или перебежчиками. Речь в данном случае идет о дипломатах, сотрудниках спецслужб, ученых, деятелях искусства, спортсменах. Наиболее известными невозвращенцами в те годы стали: Анатолий Кузнецов, Рудольф Нуреев, Светлана Аллилуева, Михаил Барышников, Олег Протопопов и Людмила Белоусова, Виктор Корчной.

В УК РСФСР от 1960 года бегство из Союза было выделено в отдельную 64-ю статью «Измена Родине», которая предусматривала наказание в виде «лишения свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества и со ссылкой на срок от двух до пяти лет, или без ссылки, или смертной казнью с конфискацией имущества».

Второй способ – репатриация. В начале 70-х годов возможность легально покинуть СССР без приобретения билетов в обратную сторону давала только израильская виза.

Согласно закону «О возвращении», принятом в государстве Израиль в 1950 году, алию (возвращение на свою историческую родину) вправе совершить каждый этнический еврей, в какой бы стране мира он ни жил. И СССР не стал тут исключением. Выезд на ПМЖ (постоянное место жительства) в Израиль осуществлялся, таким образом, на законных основаниях и предполагал утрату советского гражданства, а также утрату движимого и недвижимого имущества в СССР. Этот способ выезда для подавляющего большинства советских евреев был весьма болезненным. Со своими родственниками, друзьями, фактической родиной люди прощались навсегда. Как правило, уезжали с тяжелым сердцем. Опять же, после Москвы, Ленинграда, Киева, Вильнюса или Риги специфика ближневосточной жизни устраивала далеко не всех. Именно поэтому подавляющее большинство еврейских репатриантов направлялось не в Тель-Авив, а в Нью-Йорк. Стыковка в Вене предполагала дополнительное оформление въездных документов в США. Следует заметить, что это удавалось не всем, и приходилось ехать на Ближний Восток. Особую роль в определении права на алию в Израиль имели родственные и семейные связи. Именно в те годы появилась знаменитая (и весьма циничная) поговорка: «еврейская жена – не роскошь, а средство передвижения».

И, наконец, третий способ покинуть «империю зла» – брак с иностранцем.

Этот вариант был наиболее либеральным, если угодно, но и наиболее сложным в исполнении. С одной стороны, выезд из СССР в качестве мужа или жены гражданина иностранного государства не предполагал лишения советского гражданства, а также допускал двойное гражданство – СССР и той страны, куда выехал(ла) гражданин(ка) Союза. Но, с другой стороны, все прекрасно понимали, что в 90 % случаев речь шла о фиктивном браке, который заключался только для пересечения границы СССР без уголовного преследования. Непростая нравственная составляющая такого рода процедуры усложнялась еще и тем, что ряд стран рассматривал фиктивный брак как нарушение прав и свобод своих граждан (например, США), а посему уголовно наказуемым преступлением.

Вне всякого сомнения, разговоры обо всем этом шли и в окружении Довлатова. Однако по большей части в них не было руководства к действию, мало кто говорил об этом всерьез (до поры), скорее, это был стиль молодых людей, вышедших из «оттепели», слушавших «Голос Америки» и BBC, читавших англоязычную литературу в подлиннике, любивших джаз и рок-н-ролл, остроумных и саркастичных, а еще смертельно уставших от советского идиотизма и свято уверенных в том, что «там» все по-другому.

Нигде, ни в записных книжках Сергея, ни в его текстах, ни в воспоминаниях друзей о нем мы не находим даже намеков на то, что он рассматривает вариант эмиграции как спасительный и актуальный для себя.

Да, он любил американскую литературу: «Меня привлекал лаконизм американской литературы, ее принципиальная краткость, так несвойственная моей родной литературе. Американская литература на фоне тогдашней советской литературы казалась необычно раскованной, она свободно заговаривала о вещах, запретных в русской литературе, например, о человеческих отношениях. Американская литература была, как нам казалось, во всяком случае, всегда изначально правдива…»

Да, увлекался джазом:

«Джаз – это мы сами в лучшие наши часы. То есть когда в нас соседствуют душевный подъём, бесстрашие и откровенность…».

Однако мысль о том, чтобы примерить на себя маску американского или израильского литератора в реальности, зная, каких усилий это потребует от него, какого самоотвержения и фанатизма, если угодно, вызывала у Сергея уныние, хандру, ввергала в это абсолютно онегинское состояние:

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу;

Он застрелиться, слава богу,

Попробовать не захотел,

Но к жизни вовсе охладел.

Как Child-Harold, угрюмый, томный

В гостиных появлялся он;

Ни сплетни света, ни бостон,

Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,

Ничто не трогало его,

Не замечал он ничего.

Да и на фоне проблем, которыми он был обременен (или будет обременен), эмиграция выглядела если не безумием, то полной утопией.

В 1968 году Сергей Довлатов разведется с Асей Марковной Пекуровской.

В 1969 году распишется с Еленой Довлатовой.

В 1970 году у Сергея и Аси родится дочь Маша, которая увидит своего отца только в 1990 году в гробу.

К этому времени у Довлатова уже была дочь Катя от Лены, 1966 года рождения.

В 1971 году Сергей разведется с Еленой Давидовной и напишет: «Мы развелись, но продолжали мучить друг друга. И конца этому не было видно. Говорят, брак на грани развода – самый прочный. Но мы переступили эту грань».

И все-таки образ самовлюбленного литератора, единожды созданный перед памятником Александру Сергеевичу, все-таки не вполне соответствовал действительности. Скорее, в словах Довлатова о зацикленности на собственном творчестве и безразличии ко всему, не имеющему к нему отношения, было больше нарочитой отстраненностью пишущего человека от того, о чем и о ком пишет. Позой своего рода, которые еще с юности, как мы помним, так любил принимать Сережа.

Дело в том, что 6 июня 1966 года (день рождения Кати) Сергей вдруг открыл в себе неведомое ему до того качество – он оказался заботливым и даже трепетным отцом.

Из сборника Сергея Довлатова «Наши»:

«В общем, дочка росла. Ходила в детский сад. Иногда я забирал ее домой. Помню белую деревянную скамейку. И кучу детской одежды, гораздо больше предметов, чем у взрослых… Вспоминаю подвернутый задник крошечного ботинка. И то, как я брал дочку за пояс, легонько встряхивая… Затем мы шли по улице. Вспоминается ощущение подвижной маленькой ладони. Даже сквозь рукавицу чувствовалось, какая она горячая.

Меня поражала ее беспомощность. Ее уязвимость по отношению к транспорту, ветру… Ее зависимость от моих решений, действий, слов… Я думал – сколько же лет это будет продолжаться? И отвечал себе – до конца…».

Они вместе гуляли, разговаривали, например, Катя спрашивала, любит ли он Брежнева. Приходилось, конечно, отвечать что-то на этот по-детски непосредственный вопрос, однако Катю, как казалось, ответ не вполне устраивал.

А еще он водил ее в поликлинику, переживал, когда она заболевала, отправлял в «Артек», в котором и сам бывал в годы юности, снимал на лето комнату в Пушкине, чтобы девочка проводила каникулы не в городе, а на природе.

Потом Катя пошла в школу, в которой учился ее папа, «училась довольно прилично. Хотя ярких способностей не обнаруживала.

Сперва я огорчался. А потом успокоился. У талантливых – одни несчастья в жизни… Катина жизнь протекала без особых драм. В школе ее не обижали. Я был в детстве гораздо застенчивее… Ко мне дочка относилась хорошо. Немного сочувствия, немного презрения. (Ведь я не умел чинить электричество. Ну, и мало зарабатывал…)».

Конечно, Катя была похожа на Лену.

А Лена, это замечали многие, была похожа на Асю.

Перепутанный пазл, что никак не складывался в единую внятную картину, но только разрозненные, эпизодические изображения собирались, которые довольно часто повторяли друг друга, оказываясь при этом на противоположных полюсах полотна.

Примерно так выглядят старые фотографические карточки, которым не нашлось места в фотоальбоме, и потому они свалены в кучу вне зависимости от места и времени съемки. Кромешная путаница, а их разбор может вызвать неоднозначные чувства, к которым порой не всегда оказываешься готов.

В ящике письменного стола Сережа обнаруживает альбом для фотографий с изображением рельефного голубя на обложке. Ну что ж, уже неплохо – хотя бы можно говорить о какой-то хронологии в данном случае и не мучиться, вспоминая, когда и где это было снято.

Раскрывает его.

Фотографии желтоватые, с трещинами, некоторые порваны.

«На одной – круглолицая малышка гладила собаку. Точнее говоря, осторожно к ней прикасалась. Лохматая собака прижимала уши. На другой – шестилетняя девочка обнимала самодельную куклу. Вид у обеих был печальный и растерянный.

Потом я увидел семейную фотографию – мать, отец и дочка. Отец был в длинном плаще и соломенной шляпе. Из рукавов едва виднелись кончики пальцев… Позади, за деревьями, виднелся фасад царскосельского Лицея… Целый лист занимала глянцевая школьная карточка. Четыре ряда испуганных, напряженных, замерших физиономий. Ни одного веселого детского лица.

В центре – группа учителей. Двое из них с орденами, возможно – бывшие фронтовики… Слева, в третьем ряду – моя жена. Единственная не смотрит в аппарат.

Я узнавал ее на всех фотографиях. На маленьком снимке, запечатлевшем группу лыжников. На микроскопическом фото, сделанном возле колхозной библиотеки. И даже на передержанной карточке, в толпе, среди едва различимых участников молодежного хора.

Я узнавал хмурую девочку в стоптанных туфлях. Смущенную барышню в дешевом купальнике под размашистой надписью – «Евпатория». Студентку в платке возле колхозной библиотеки. И везде моя жена казалась самой печальной», – напишет Довлатов много позже.

А сейчас Сергей кладет альбом обратно в ящик письменного стола, заталкивает его как можно глубже и заваливает первыми подвернувшимися под руку исписанными тетрадками, записными книжками и бумагами.

Сожалеет о том, что наткнулся на него. Получается, что в жизни Лены с его появлением так ничего и не изменилось. Она грустна, как и в детстве, как и в школе, как и на отдыхе в Евпатории, бог весть в каком году. Значит, только Катя является смыслом их сосуществования. Много это или мало – сказать трудно. А Лена по-прежнему одинока и печальна, да и он едва ли может назвать себя счастливым человеком.

И тут остается садиться к столу за свой очередной текст, чтобы хоть как-то выговориться, а потом, когда слова закончатся, идти в «Восточный» или в «Европейский», чтобы добыть их (слова) при помощи общеизвестных средств. Кстати, коньяк в этом смысле не лучший помощник, загружает сознание, делает его тяжелым и неповоротливым.

А кстати, что пил Пушкин? Бургундское красное и красное бордо, молдавские и кахетинские вина, шампанское, разумеется, горькие настойки, водку едва ли.

Впрочем, об этом надо будет спросить у Битова…

Зимой 1969 года Довлатов оказался в Кургане.

Видимо, разговоры о бегстве подействовали на подсознание.

Довлатов писал: «Намерен здесь жить неопределенное время… Тут обнаружились какие-то хаотические возможности заработка в газете и на радио. Более того, у меня есть первое конкретное задание…» – очерк о студентке-отличнице из Курганского пединститута, который был опубликован в «Советском Зауралье».

Ради этого, безусловно, стоило ехать за две с лишним тысячи километров. Студентов-отличников в Ленинграде и области, видимо, не нашлось.

Об истинных, «нудных мотивах своего поступка» (слова Довлатова) говорить не хотелось, они и так были ясны.

Радикальная смена обстановки пошла Сергею на пользу. По крайней мере, он сам в этом признавался в письме Людмиле Штерн: «Дела мои идут нормально, трезво и обстоятельно. Сдал два очерка в «Советское Зауралье» и «Молодой ленинец», в понедельник улечу на местном самолете в Частоозерье на рыбокомбинат. Они набирают людей на последний «неводной и сетевой лов». Я там пробуду три месяца среди законченных подонков общества, то есть в самой благоприятной для меня обстановке. Предоставляется барак и кое-что из спецодежды. Оплата сдельно-премиальная. Интуиция мне подсказывает, что это хорошо. В общем, я становлюсь на некоторое время “сезонником из бывшего ворья”. Я довольно много написал за это время. Страниц 8 романа, половину маленькой детской повести о цирке и 30 страниц драмы про В. Панову».

Однако в последний момент затея с неводным ловом отменилась, и Сергей улетел в Ленинград.

Что означала эта поездка? Зачем она был предпринята? Сказать трудно.

Очевидно лишь одно – Довлатов метался. Находясь накануне своего тридцатилетия, он воистину не ведал, что творит.

Начинал что-то писать, бросал.

От занятий советской журналистикой тошнило.

Попытки опубликовать рассказы традиционно успеха не имели.

Обстановка на Рубинштейна не добавляла энтузиазма.

Мама по-прежнему не понимала, чем занимается ее взрослый сын.

Впрочем, и сам взрослый сын едва ли бы мог ответить на этот вопрос вразумительно.

Как и на другой – так что же пил Александр Сергеевич? Если вообще пил.

Задавать этот вопрос памятнику было бесполезно, он настойчиво молчал, говоря при этом лишь на языке жестов, в котором Довлатов был не силен. Правая рука его, на которой, по своему обыкновению, сидели птицы, скорее всего, указывала в сторону Битова, мол, обратитесь к нему, Сергей Донатович, он знает ответ.

Амикошонство, которое вполне можно простить памятнику работы Михаила Константиновича Аникушина.

И вот Андрей Георгиевич читает вслух письмо Пушкина, написанное 20 августа 1833 года в Торжке супруге: «Перед отъездом из Москвы я не успел тебе написать. Нащокин провожал меня шампанским, жженкой и молитвами. Каретник насилу выдал мне коляску; нет мне счастья с каретниками…

После сего поехали мы вместе, как ни в чем ни бывало, он держал меня за ворот всенародно, чтобы я не выскочил из коляски. Отобедали вместе глаз на глаз (виноват: втроем с бутылкой мадеры). Потом, для разнообразия жизни, провел опять вечер у Нащокина; на другой день он задал мне прощальный обед со стерлядями и жженкой, усадил меня в коляску, и я выехал на большую дорогу».

Можно вообразить себе эту картину – Пушкин в коляске в невменяемом состоянии (его держат за ворот, чтобы он не вывалился на ходу), затем следует «продолжение банкета» и, наконец, «на ход ноги».

Изрядно, однако.

Вернувшись в Ленинград, только первые недели Сереже удалось сохранить курганский энтузиазм и приподнятое настроение, которые создавали иллюзию того, что многое здесь если не изменилось, то в ближайшее время должно измениться в лучшую строну. Однако постепенно эта эйфория прошла, и стало ясно, что здесь все по-прежнему.

Впрочем, нет, стало хуже.

Валерий Попов пишет:

«В семидесятых Ленинград вдруг как-то опустел. Праздничное оживление предыдущего десятилетия сникло. Боролись, боролись за светлое будущее – а ничего так и не изменилось. Бороться с советской властью, что с сыростью: все равно как-то наползает из темных углов и становится еще хуже, чем до «попыток обновления»… Зачем-то закрыли знаменитый «Восточный», штаб пьющей интеллигенции. Помню, даже солидные люди, народные артисты, писали письма в защиту этого «очага культуры». Не помогло… Перестали почему-то пускать в «Европейскую» и «Асторию». Всплыло вдруг напыщенно-гордое слово «Интурист». В Москве, правда, не все было так печально. Там еще гулял и шумел ЦДЛ – Центральный дом литераторов, да и Дом журналистов, да и Дом кино. Московских гуляк так просто не разгонишь!»

Итак, многие поехали, то есть перешли от слов к делу – кто за пределы страны, кто в Москву. Найман и Рейн перебрались в столицу.

Уехал в Москву и Битов.

Потом он скажет: «Я просто эмигрировал из Питера в Москву. Да, потому что в Москве было проще затеряться, и здесь было кого гонять вперед меня. А там я был особняком».

Быть особняком – значит знать наверняка, чего ты хочешь, к чему ты идешь, не оглядываясь, не обращая внимание на окрики и неведомо откуда несущиеся голоса. Это черта характера, она или есть, или ее нет.

А ведь был замысел поступить в Литературный институт в Москве, переехать (хотя бы на время) в столицу, чтобы ощутить другой ритм и стиль жизни, познакомиться с людьми, которые, о ужас, ни разу в жизни не были в Ленинграде и понятия не имеют о том, что такое московская и ленинградская фонологические школы.

Не случилось…

Или приехать сюда, поселиться у друзей, они в Москве есть у каждого, и просто попытать счастья в московских толстых журналах, познакомиться с редакторами, стать завсегдатаем ЦДЛ и столичных издательств.

Тоже не привелось…

А вот теперь, когда в Москве вошел в обиход афоризм «там, где Битов, второму ленинградцу делать нечего», совершить подобное стало еще труднее.

Или это была обычная отговорка, попытка объяснить свою неготовность вышагнуть, которая выдавалась за шутку, в которой, безусловно, был преизрядная доля правды.

Левая нога заступила за край постамента, а правая рука заложена за отворот сюртука.

Видно, что Александр Сергеевич закончил декламировать свои стихи и теперь задумчиво смотрит на улицу Горького.

Вероятно, произносит мысленно: «Exegi monu men tum».

Что это значит?

Это значит то, что время уходит, что пережитое однажды больше никогда не вернется, что несделанный шаг так и останется несделанным, а во всех своих несчастьях обвинять стоит только самого себя.

Из сборника Сергея Довлатова «Наши»:

«Дочка росла…

Помню, она вернулась из детского сада. Не раздеваясь, спросила:

– Ты любишь Брежнева?

До этого мне не приходилось ее воспитывать. Она воспринималась как ценный неодушевленный предмет. И вот – я должен что-то говорить, объяснять…

Я сказал:

– Любить можно тех, кого хорошо знаешь. Например, маму, бабушку. Или на худой конец – меня. Брежнева мы не знаем, хоть часто видим его портреты. Возможно, он хороший человек. А может быть – и нет. Как можно любить незнакомого человека?..

– А наши воспитатели его любят, – сказала дочка.

– Вероятно, они лучше его знают.

– Нет, – сказала дочка, – просто они – воспитатели. А ты всего лишь папа».

Вот такой, оказывается, произошел у Сережи разговор с Катей о Леониде Ильиче.

Впрочем, удивительного в этом ничего не было.

Портрет задорно улыбающегося Генерального секретаря ЦК КПСС висел на здании типографии имени Володарского и отражался в Фонтанке.

Конечно, его многие видели и, вполне возможно, многие даже и любили эту его улыбку и добрые лукавые глаза.

А еще на него из толщи воды смотрели проплывающие по своим делам рыбы и недоумевали, кто же этот радостный человек, так похожий на красивого молдаванина.

Впрочем, потом этих рыб вылавливали сетями и продавали в магазине на Рыбинштейна, из окон которого портрет Леонида Ильича Брежнева было уже не разглядеть.

Я не чувствую ничего…

Июнь 1972 года.

Иосиф Бродский сидит верхом на чемодане, который стоит на ступенях здания аэровокзала (сейчас Пулково-2).

По громкой связи сообщают, что начинается регистрация билетов на рейс Ленинград – Вена.

Это «хороший» рейс – через Будапешт. Но есть и «плохой» – через Восточный Берлин, здесь стыковка напоминает прохождение через КПП ограниченного контингента советских войск в Германии.

Иосиф улыбается и закуривает. При этом совершенно невозможно понять, что означает эта улыбка: то ли он действительно счастлив, что наконец начинается большое путешествие, о котором он мечтал всю жизнь, или, может быть, он улыбается, потому что не верит до конца в то, что все «здесь» уже позади, и что-нибудь все-таки должно произойти «на дорожку».

Но нет, ничего не произойдет!

Даже досмотр личных вещей – кожаного, перетянутого двумя ремнями чемодана, – будет происходить быстро, корректно, как будто именно так всегда и досматривают личные вещи пассажиров так называемого «жидовоза» (название в 70-х и 80-х годах рейса Ленинград – Вена и Москва – Вена, кстати, придуманное самими отъезжающими).

Пограничник с уважением осматривает чемодан, потому что сразу видит, что это хорошая и надежная вещь.

А Иосиф с улыбкой осматривает пограничника, потому что понимает, что это настоящий советский пограничник – бравый, румяный, словно сошедший с полотна студии военных художников имени Митрофана Борисовича Грекова.

Пограничник поправляет целлулоидный лакированный козырек (два пальца выше бровей, согласно Уставу внутренней службы) и убеждается в том, что ничего запрещенного к провозу, а именно записных книжек с советскими адресами, фотографий не членов семьи, а также документов в багаже отъезжающего на постоянное место жительства в Израиль Иосифа Александровича Бродского нет.

Вежливо возвращает чемодан владельцу.

Думается, что чемодан гордится таким к себе уважительным отношением и почти ощущает себя памятником Чемодану (с большой буквы) советского репатрианта.

Затем со всеми подобающими моменту воинскими почестями пограничник переносит чемодан Бродского на оформление багажа, где тетка в синем аэрофлотовском пиджаке взвешивает его и наклеивает на него многочисленные разноцветные бирки.

Сентябрь 1972 года.

Сережа Довлатов смотрит на проносящиеся назад за окном машины невзрачные пейзажи ленинградских пригородов, на однообразные поселки, на бедноватую пыльную зелень и медленно текущие реки, приходит к выводу, что местность выдалась какая-то на редкость неказистая, заболоченная по большей части, равнинная, уходящая за горизонт без каких бы то ни было рельефных изменений, а еще терпко пахнущая травой и прелым валежником после дождя, если открыть окно машины, разумеется.

Открывает это окно.

Миновали Кингисепп, Ивангород, к вечеру въехали в Таллин.

Из сборника Сергея Довлатова «Компромисс»:

«Звякнула бутылка под сиденьем. Машина затормозила… Я выбрался из автомобиля. Мостовая отражала расплывчатые неоновые буквы. Плоские фасады сурово выступали из мрака. Пейзаж напоминал иллюстрации к Андерсену… В Таллине я бывал и раньше. Но это были служебные командировки. То есть с необходимыми бумагами, деньгами и гостиницей. А главное – с ощущением пошлой, но разумной цели. А зачем я приехал сейчас?»

Нынче Таллин – это заграница, и поэтому встретить на КПП пограничника – бравого, румяного, молодцеватого (как с российской, так и с эстонской стороны) – дело нехитрое.

Так как Довлатов прибыл в советскую Эстонию, то ничего этого не было, и ощущение от прибытия сюда было ровно таким же, каким оно могло быть при визите в Псков, Вологду или Воркуту.

В этом смысле Иосиф, как и подобает герою своего времени, обошел Сережу на много позиций, расширив географию своего странствия до заокеанских широт, а также выказав свои претензии практически на мировое господство.

А тут – ни чемодана тебе.

Ни пограничника.

Ни паспортного контроля.

Только две копейки, чтобы позвонить в ночь малоизвестному абоненту и попроситься на ночлег.

«Кажется, ее зовут Тамара».

Две копейки проваливаются в электрические недра телефона-автомата, которые тут же оживают и начинают издавать гудки.

Происходит соединение.

«Тамара, помните, мы с вами в Питере были вместе на одной вечеринке у художников на Петроградке?»

«Помню».

«Тамара только не пугайтесь, когда меня увидите. Я большой, черный, с усами. Похож на торговца урюком с базара!»

«Значит, вы не изменились».

Нагрянул, стало быть, посреди ночи, с трудом припоминая их ту первую встречу в Ленинграде.

«Тамара, Тамара… какая еще Тамара?»

А вот такая: Тамара Николаевна Зибунова 1945 года рождения, в 1968 году закончила физмат Тартусского университета (хотя мечтала учиться в МФТИ в Москве), программист (хотя всегда предпочитала гуманитариев технарям), разведена.

Тамара Зибунова вспоминает:

«Я накормила его ужином и предложила лечь спать. Мне утром надо было на работу. Сережа был возбужден. Лечь не мог. Хотел выпить. У него была приличная по тем временам с собой сумма – рублей 30… Нам повезло. Мы попали в знаменитый Мюнди-бар. Сергей растерялся. Водки нет. Поддают слабые коктейли. Коньяк только порционный – по 50 грамм. Еще не зная его отношения с алкоголем и не понимая, что он с похмелья, я предложила, на мой вкус, очень выгодный и вкусный коктейль – джин с вермутом. На закуску были только жареные орешки. Ни напиток, ни закуска Сереже не понравились. Всевозможный ухаживания я пресекла. Напомнив, что он попросился только на ночевку».

А что было дальше?

Надо попытаться вспомнить, но Тамара признается: «Я не могу почему-то. Даже письма его перечитывать больно. Вроде бы все это так давно пережито, из другой жизни, но, взяв в руки его письмо, я начинаю волноваться и тревожиться. Комок подступает к горлу, и я сама не могу понять – почему. Хотя, если придется к слову, спокойно вспоминаю, иногда даже смеюсь. Не знаю, в чем дело. Все это случилось, конечно же, после его смерти. Как будто бы какие-то другие у нас с ним стали отношения, более глубинные. Мы были очень близкими друзьями. Он где-то честно пишет, что в Таллин попал случайно, оказалась попутная машина и были три телефона. Я была с ним едва знакома, мы вместе были однажды в Ленинграде на вечеринке». Стало быть, приезд в Таллин был бегством номер два. К тому моменту Довлатов развелся с Леной. Жить всем вместе на Рубинштейна было невозможно – постоянные скандалы, выяснения отношений, которые формально уже были выяснены, как следствие, запои, еще и отсутствие работы.

Столица советской Эстонии возникла неслучайно.

Ездить в Таллин развеяться, окунуться в «западную жизнь» было у питерской интеллигенции в порядке вещей. Опять же, эстонский либерализм (в смысле нежелание лезть в проблемы «большого брата») выглядел привлекательно. Садишься в автобус, закрываешь глаза, дремлешь, открываешь глаза – и вот ты уже в Европе. Понятно, что светлые образы вождя мирового пролетариата и Леонида Ильича тут кое-где еще встречались, но уже не так часто и назойливо, как в том же Ленинграде и области.

В результате, с одной стороны, средневековый европейский город (излюбленная съемочная площадка советских кинематографистов), а с другой – все говорят по-русски, хотя, разумеется, Старый Томас посматривает на «оккупантов» с затаенной ненавистью, как вариант, безразличием.

Однако друзья Довлатова, тогдашние обитатели и неоднократные посетители Эстонии предостерегали.

Сергей Боговский[12]:

«Атмосфера русского Таллина тогда, как и сейчас, была довольно убогой. Здесь, в отличие, например, от Риги, никогда не было критической массы интеллигентных людей. Были, конечно, отдельные интересные люди, была определенная окололитературная публика, но никакие серьезные выдающиеся писатели здесь не жили.

Существует миф об Эстонии как о своеобразном советском центре интеллектуальной мысли, который прежде всего связывают с городом Тарту.

На самом деле там была такая же ситуация, как и в Таллине, если не хуже. Конечно, в Тарту преподавал Лотман, а вокруг него был некий круг талантливых филологов, но этим продвинутость этого города и ограничивалась.

Хотя есть в эстонской ментальности одна чудесная черта, которую живущие здесь русские постепенно перенимают. Это тяга к приватности. Здесь никто никого не учит жить. Всем на всех наплевать, если хотите. Каждый живет сам по себе. Идешь по городу и точно знаешь, что никто к тебе не пристанет по поводу нелепой шляпы или очков, никто не будет комментировать то, что ты куришь. В России тогда это было сплошь и рядом. Я думаю, Сергей очень устал от этого, от того, что постоянно кто-то вмешивается в его личную жизнь. Многим москвичам и ленинградцам импонировала наша внутренняя приватность. Они приезжали пожить спокойно».

Лев Лосев пишет:

«Однако Таллин, роскошный и притягательный, заключал в себе серьезную опасность. Не дай бог было переоценить его западные наклонности, либеральные позывы или вольнолюбивые ценности… Игра в Европу, которая десятилетиями кочевала по всем киноэкранам страны, оборачивалась самым обыкновенным лицедейством. Таллин только притворялся Европой, но в действительности не был ею.

Жизнь русской колонии в Таллине напоминала существование в гетто. Между эстонцами и русскими существовала невидимая пропасть, перейти которую было практически невозможно. В каком-то смысле русский Таллин – прообраз будущего Брайтон-Бич. Эстонцы воспринимали советскую власть как оккупанта, который пришел надолго, и старались жить не как в советской республике, а как в стране народной демократии – Польше или Венгрии… К началу семидесятых годов становится понятно: если где-нибудь в Союзе неблагонадежный сочинитель и может издать книгу, то только в Эстонии. Отъезд в Таллин для Довлатова – шанс: или он станет советским писателем, или навсегда окажется на задворках литературной жизни».

Последнее утверждение Льва Владимировича представляется спорным. Ведь даже официально опубликовавшись в провинции империи (неважно, Таллин это или Сыктывкар, Вильнюс или Караганда, Рига или Томск), счастливый билет не вытянешь и едва ли будешь принят с распростертыми объятиями в столичных издательствах и журналах (куда так стремился Довлатов), провинциальным советскими писателем так и останешься.

А тем более в чопорном Питере, где тебе сразу дадут это понять. Тут вообще предпочтительней был образ непризнанного гения самиздата, нежели автора книги в «тверденьком» (переплете имеется в виду), вышедшей в советских издательствах «Тагильский рабочий» или «Эстонская книга» (Eesti Raamat).

Да и не строил, скорее всего, Сергей никаких подобных далеко идущих планов, не в его это было характере, просто шарахнулся с одного советского запада на другой в надежде хоть как-то изменить свою непутёвую жизнь.

Из книги Сергея Довлатова «Ремесло»:

«Почему я отправился именно в Таллин? Почему не в Москву? Почему не в Киев, где у меня есть влиятельные друзья?.. Разумные мотивы отсутствовали. Была попутная машина. Дела мои зашли в тупик. Долги, семейные неурядицы, чувство безнадежности».

Вот и весь ответ.

Таллинские друзья помогли Сереже устроиться внештатными корреспондентом в «Советскую Эстонию». «Молодежь Эстонии» и «Вечерний Таллин». О штате речь не шла, здесь никто не знал Довлатова, да и не было у него таллинской прописки.

Впрочем, последнюю проблему решили довольно быстро: Сергей пошел работать кочегаром, смена – раз в четыре дня. Проработал тут около трех месяцев, как раз до освобождения должности ответственного секретаря в ведомственной еженедельной газете «Моряк Эстонии», которую и занял, а затем перешел в «Советскую Эстонию» в отдел информации.

Довлатов вспоминал:

«Я обошел все таллинские редакции. Договорился о внештатной работе. Взял интервью у какого-то слесаря. Написал репортаж с промышленной выставки…. Голодная смерть отодвинулась.

Более того, я даже преуспел. Если в Ленинграде меня считали рядовым журналистом, то здесь я был почти корифеем. Мне поручали все более ответственные задания. Я писал о книжных и театральных новинках, вел еженедельную рубрику «Другое мнение», сочинял фельетоны. А фельетоны, как известно, самый дефицитный жанр в газете. Короче, я довольно быстро пошел в гору».

Все это время Довлатов продолжал проживать у Тамары Зибуновой по адресу ул. Рабчинского (сейчас Vabriku) 41, кв.4.

Ночевка так затянулась, что и не говори.

Из интервью Тамары Николаевны в фильме «Жизнь нелегка. Ваш Сергей Довлатов»:

«Съезжать он от меня не собирался. Решил ухаживать. Через полтора месяца я поняла, что надо или вызывать милицию, чтобы его выселить, либо сдаться… В моей квартире было печное отопление. В отопительный сезон у нас был уговор – кто раньше придет с работы, тот выгребает золу, выносит ее, приносит топливо и растапливает печку. В большинстве случаях это было так – я прихожу первой, все делаю и только начинаю готовить ужин, Сергей тут как тут. И так недели две. Как только мое терпение иссякало, он этот момент всегда очень чувствовал, приходя домой, я заставала следующую картину – печка топилась, брикет принесен и уложен в шафрейке минимум на неделю, а Сережа готовит ужин!»

Вот такая странная совместная жизнь двух мало знакомых друг с другом одиноких людей, такой вариант противостояния этому одиночеству.

А из Питера меж тем пришло известие о том, что Ася с дочкой Машей отбыли на ПМЖ в Штаты. Разумеется, по израильской визе.

К этому, конечно, шло, но не думалось, что все может произойти здесь и сейчас столь стремительно. Впрочем, после отъезда Иосифа ничему удивляться уже не приходилось.

Стало быть, вернувшись в город, теперь уже не зайдешь на Жуковского, 27.

Этот адрес придется вычеркнуть.

И из памяти тоже.

Почему-то вспомнилось, как они с Валерой Поповым пришли к Асетрине в ее комнату на первом этаже.

Это был 71-й год.

Маленькая Маша сидела в манеже, стоящем посреди комнаты, и с удивлением смотрела на двух не вполне трезвых мужиков в пальто, не догадывалась о том, что один из них является ее отцом.

Да и сам Сережа, если честно, не очень-то об этом догадывался, вяло отрицал свое отцовство, без энтузиазма, впрочем. А то, что не встретил Асю из роддома, так об этом все знали, но она к нему была «без претензий». Мол, не встретил, и не надо, не очень-то хотелось…

И вот сейчас Довлатов смотрел на Машу, на простуженную Пекуровскую, совершенно не понимая, зачем он сюда пришел и притащил с собой Попова.

Видимо, просто больше идти некуда.

Потом к Асе пришел врач, послушал ее, о чем-то беседовал с ней, а уходя, назвал Довлатова и Попова скобарями, то есть лимитчиками и гопниками. Стало быть, произвели на него такое впечатление.

Затем, не сказав ни слова, Асетрина проводила незваных гостей и закрыла за ними дверь…

Из книги Аси Пекуровской «Когда случилось петь С.Д. и мне (С. Довлатов)»:

«Я ответила Маше, сделав надлежащую скидку на возраст. «Твой папа похож на гориллу, такой же большой и неуклюжий». Прошло несколько месяцев, прежде чем Маша в очередной раз посетила зоопарк. Постояв продолжительное время у отсека, где проживали гориллы, Маша произнесла, обращаясь скорее к одной из обитательниц отсека, нежели ко мне: «Горилла мне нравится. Она ходит так же мягко, как мой папа».

Когда «папа» объявился в 1978 или 1979 году в Америке, послав мне экземпляр напечатанной Карлом Проффером повести «Компромисс» с дарственной надписью: «Милой Асе и ее семейству – дружески», я осмотрительно решила не оповещать Машу о приезде отца. Решение это в дальнейшем не пересматривалось, пока не случилось нечто поистине неожиданное. Однажды в нашем американском доме, как гром среди ясного неба, раздался звонок из Нью-Йорка: «Асеночек, так называет меня моя подруга Нина Перлина, – умер Сережа. Часа два назад. Подробностей пока не знаю. Позвоню позже. Похороны послезавтра». Я была в шоке. И тут мне предстоит покаяться перед Сережей, что моей первой мыслью все же была мысль не о нем. Как, в какой форме оповестить Машу о гибели ее отца в Нью-Йорке? Как объяснить двадцатилетней девочке, что, не будь ее мать тем, что она есть, Маша могла бы познакомиться со своим отцом при жизни.

Одно казалось кристально ясным. Нужно было немедленно рассказать Маше, и как можно подробнее, о ее отце, после чего предоставить ей выбор. Если то, что она услышит, склонит ее в пользу свидания с отцом, она поедет на похороны. И я поеду вместе с ней. Если по каким-либо причинам ей этот единственный шанс знакомства с отцом покажется неприемлемым, я поступлю по ее усмотрению. Наш разговор длился всю ночь. Маша стоически вынесла мои импровизированные истории об отце и о нашей молодости. Всю ночь из нашей комнаты раздавались хохот и всхлипывания. Часов в пять утра моя бедная девочка сказала: «Ну, иди спать. Ведь завтра же в дорогу. Когда еще удастся поспать, неизвестно».

Итак, круг сжимался.

Ленинград, действительно, стремительно пустел.

В 70-х его покинут:

Эли Люксембург, писатель, в 1972-ом,

Ефим Эткинд, переводчик, культуролог, в 1974-ом,

Владимир Марамзин, писатель, в 1975-ом,

Константин Кузьминский, поэт, в 1975-ом,

Давид Дар, писатель, в 1977-ом,

Игорь Ефимов, писатель, в 1978-ом,

Дмитрий Бобышев, поэт, в 1979-ом,

И вот на фоне этого более чем депрессивного пейзажа Сергею Донатовичу Довлатову в Таллине предложили издать его книгу, сборник рассказов, то есть осуществить его мечту.

Абсолютно немыслимый поворот событий!

Итак, рукопись прочитали, и она всем понравилась.

Затем, как и положено, она ушла «наверх», и руководство тоже дало добро.

Авторское название «Пять углов» пришлось сначала заменить на довольно безликое «Городские рассказы», а потом на «Пять углов. Записки горожанина», но это совершенно неважно.

Объем – чуть больше ста страниц.

Внесены незначительные правки.

Ушла в набор.

Довлатов вспоминал: «Русская литературная секция в Таллине очень малочисленна. Уже три года здесь не принимали в Союз новых членов. Поэтому мной так и заинтересовались. Гранки пришли буквально через месяц. Затем – вторая корректура. То есть по срокам нечто фантастическое!»

Однако на этом, к сожалению, советская фантастика не закончилась.

Случилось то, о чем не мог помыслить никто. Один из вариантов рукописи вместе с другими самиздатовскими текстами был конфискован при обыске, который проходил по делу некоей партии «Независимая Эстония». Понятно, что Довлатов не имел к этому никакого отношения, просто в свое время дал почитать текст будущей книги человеку, который, как выяснилось, был членом это самой «Независимой Эстонии». Однако пошли разговоры, будто автор хотел переправить свою рукопись за границу.

Презумпция виновности сработала безотказно.

«Сережа даже ходил на прием в КГБ. Там не отрицали, что Довлатов не имеет никакого отношения к делу, которым они тогда занимались, и перенаправили книгу товарищам по работе в ЦК, в отдел печати. Те, в свою очередь, адресовали ее редактору «Советской Эстонии», которому настоятельно рекомендовали принять меры. Сережа позвонил мне утром на работу и сказал: «Тамара, меня вызывают на редколлегию, будут увольнять, я подаю заявление по собственному желанию», – и бросил трубку. Я перезвонила – его уже не было. Для меня все происходящее было катастрофой. Я была беременна и не знала, посадят ли его, уедет ли он… Это действительно было крушение всех наших надежд, ведь от этой книги тогда зависела вся наша жизнь. Мы думали, Сережу примут в Союз писателей Эстонии, я поменяю свою квартиру на комнату в Москве, мы уедем. Тогда в Москве было гораздо проще жить и работать, чем в Ленинграде», – расскажет впоследствии Тамара Зибунова.

А что было потом?

Потом была редколлегия и образцово показательная порка Довлатова, который «докатился», который «хуже Солженицына», которому «нужно покаяться», далее – заявление по собственному желанию, разумеется, и запой как логическое завершение всего этого паноптикума.

Из письма Сергея Довлатова Людмиле Штерн:

«Я как никогда абсолютно беспомощен, пережил крушение всех надежд, всех убогих своих иллюзий.

«На свете счастья нет, но есть покой и воля», – сказал парнасец, исступленно жаждущий счастья. Воля как продолжение мужества во мне отсутствовала изначально. Покой же возможен лишь в минуты внутреннего согласия. А какое уж там согласие, если мне до тошноты противно все в себе: неаполитанский вид, петушиное красноречие, неустоявшийся к семидесяти годам почерк, жирненькие бока, сластолюбие и невежество. Даже то, что я себе противен и пишу об этом, мне противно».

И сразу из милого провинциального городка Таллин превратился в кромешно далекий советский населенный пункт с денно и нощно работающей машиной наказания и поощрения, слежения и подавления. Западный либерализм эстонских партийных работником мгновенно улетучился и обернулся неубиваемой привычкой к жесткому закручиванию гаек по первому сигналу сверху.

Как тут не вспомнить откровения товарища Копчунаса, у которого Довлатовы-Мечики жили в эвакуации в Уфе:

– Меня тут благодарить не за что, мне партия приказала вас поселить, я и поселил, а приказала бы расстрелять, как врагов народа, в расход пустил бы, не задумываясь. Хотя люди вы вроде и хорошие, но партии видней.

Конечно, сейчас легко досадовать на то, что напрасно, мол, пошел тогда Сергей в КГБ на поклон, чем автоматически поставил себя в список «проходящих по делу» (если пришел, значит, совесть мучает, значит, осознает, что виноват, значит, боится). Действительно, он боялся за книгу, которая уже была готова и должна была вот-вот выйти.

Отчаянный шаг.

Бессмысленный.

Сам это понимал прекрасно, но сделал его, будучи загнанным в угол.

Услышал традиционное – «разберемся», «не переживайте», «работайте дальше», но сразу за этими ничего не значащими словами последовал удушающий прием, после которого было впору или напиться, или покончить с собой.

Сработало онегинское —

«он застрелиться, слава богу,

Попробовать не захотел».

Что же касается до охлаждения к жизни, о котором далее, как известно, сообщает Пушкин, то оно произошло уже давно.

Стало быть, выходило, что изначально нечто было неправильно устроено в системе взаимоотношений этого общества и человека, живущего в нем. Недоверие, подозрительность, владение навыком говорить одно, а думать другое, видеть реальность, но верить в миф, повторять официальный абсурд и уметь читать между строк.

Всеми этими качествами Сергей, безусловно, обладал, но все чаще и чаще «невыносимая легкость» советского бытия повергала его в совершенное помрачение, наваливалась смертельная усталость от всего этого циркового представления, когда уже больше не было сил играть по правилам, раз и навсегда установленным системой.

И вот теперь Довлатов шел по Таллину, еще совсем недавно казавшемуся ему таким приветливым и таким несоветским.

Называл его «вертикальным городом» – Пикк-Ялг, башня Нунна, ратуша, Толстая Маргарита и Кик-ин-де-Кёк.

Смотрел вверх, на небо, по которому летели самолеты, чьи пассажиры с любопытством смотрели вниз, говорили при этом – «Таллин, Эстония», а не «Эстонская ССР».

Например, точно так же из окна иллюминатора смотрел вниз Иосиф, все запоминал, чтобы потом записать в дневнике:

«В полдень самолет стартует без разворота прямо на запад: профиль соседки слева залит солнцем. Внизу – Эстония, вижу Усть-Нарву… Венгерский майор смотрит в иллюминатор с любопытством профессионального военного. Вот и всё.

За шеломенем еси, за облаками.

Кто платками машет вслед, кто кулаками…

Чехословакия сверху похожа на Литву сверху; но без озер (видел Тракай и Вильно – о Господи!)… Сели. Квайт найс. Вошли в зал для транзитных…

Я не чувствую ничего. Ничего. Только духоту».

Действительно, ничего не чувствовал Сережа, ни обиды, ни злости, ни разочарования. Вспоминал, как однажды в письме отцу сказал, что никогда не уедет из Ленинграда. Но выходит, что не сдержал обещание – убегал из него, не умея вынести такую в нем жизнь, потом возвращался с тяжелым сердцем, потом опять убегал, и вот сейчас вновь стоял перед возвратом, как над пропастью. Что было тому причиной? Трудно сказать. Может быть, неумение выстроить здесь жизнь «как все» – семья, работа, положенный законом отпуск, гарантированное светлое будущее? Или нежелание? Разумеется, как и у всякого нормального человека, желание было, но с ним таинственным образом соседствовало «патологическое отношение к слову», которое и «сделало меня отчасти нравственным выродком, глухим… идиотом» (из письма Довлатова).

Смешно конечно, но напоминал сам себе Льва Николаевича Мышкина, который в вагоне третьего класса подъезжал к Петербургу после долгих странствий по Европе.

Вот ведь как – все в Европу, а он из.

Смотрел в окно, за котором снова и снова проносились какие-то безликие постройки, заборы, частокол высаженных вдоль полотна черных деревьев, опоры контактной сети.

Смотреть на это не хотелось, и Сергей закрыл глаза…

И это уже потом поезд сбавит ход и начнет, скрипя на стыках, втягиваться к перрону Московского вокзала, а в своей книге «Ремесло» Довлатов напишет так: «Три года я не был в Ленинграде. И вот приехал. Встретился с друзьями. Узнал последние новости. Хейфец сидит, Виньковецкий уехал, Марамзин уезжает на днях. Поговорили на эту тему. Один мой приятель сказал:

– Чем ты недоволен, если разобраться? Тебя не печатают? А Христа печатали?!.. Не печатают, зато ты жив… Они тебя не печатают! Подумаешь!.. Да ты бы их в автобус не пустил! А тебя всего лишь не печатают…

Перспективы были самые туманные. Раньше мы хоть в Союз писателей имели доступ. Читали свои произведения. Теперь и этого не было. Вообще я заметил, что упадок гораздо стремительнее прогресса. Мало того, прогресс имеет границы. Упадок же – беспределен…».

Двойная жизнь

Потом двойника выволокли из кабинета главврача и потащили по коридору. – Давайте его к нам на первый этаж! – зашелся от крика особист, практически не имевший своего лица, но типовой, совершенно необязательной физиономии был он обладателем, в том смысле, что она могла принадлежать кому угодно или вообще никому не принадлежать.

Ни на Сартра, ни на Уистена Хью Одена, ни на Беккета, ни на, в конце концов, Фадеева он не был похож. Следовательно, было крайне затруднительно идентифицировать этого неизвестно откуда взявшегося персонажа, могущего только блажить:

– Я тебе, сучара, припаяю срок, ты у меня кровью харкать будешь!

А двойник, уперев взгляд в кафельный пол, едва поспевал за ногами двух санитаров, скрутивших и волочивших его, как мешок с грязным бельем, в больничную прачечную, слышал ругань в свой адрес, думал о том, что все-таки неплохо он провел хук справа, не потерял, стало быть, навыка, не убил, конечно, а лишь покалечил слегка – нос сломал и, может быть, передний верхний выбил.

Беготня закончилась только в полутемном, напоминающем шкаф кабинете, где на стене висел портрет Дзержинского. Тут особист сразу принялся кому-то звонить, выкрикивая разрозненные фразы-обрывки, отдавая приказы, требуя действовать немедленно и решительно, затем бросил трубку, подошел к двойнику, размахнулся и со всей силы ударил его по лицу…

Сережа тут же и открыл глаза.

Поезд теперь уже сбавил ход и, скрипя на стыках, начал втягиваться к перрону Московского вокзала, а бледная неоновая вывеска «Ленинград» на торце вокзального корпуса выплыла из серого пасмурного сумрака, покачнулась и замерла.

Поезд вздрогнул и замер на месте.

Из тамбура тут же раздался скрип открывшейся двери, смех проводницы, и вагон начал выпускать из своих недр помятых, пахнущих железнодорожной водой и углем пассажиров.

Словно пар…

Довлатов тоже поднялся и двинулся к выходу, все еще не понимая толком, что ему приснилось и кто был тот человек, которого волокли по коридору.

К сожалению, его лица он так и не смог разглядеть.

На Невском зашел в винный и взял бутылку портвейна «Креплёныча». На большее денег не оказалось.

Затем дошел до сквера у цирка Чинизелли, здесь сел на скамейку, закурил. Конечно, «Агдам» был не лучшим вариантом, но в нынешнем положении выбирать не приходилось. Когда полбутылки было выпито и мысли, до того момента в беспорядке роившиеся в голове, замедлили свой сумасшедший бег, стало возможным хотя бы на время забыть о том, что тебя ожидает в Ленинграде – скандалы на Рубинштейна, укоризненные взгляды мамы, отсутствие работы и денег, Тамара в Таллине. И тут неожиданно помыслилось о том, что сейчас рядом, за спиной, буквально в нескольких метрах от скамейки, на которой теперь сидит, на арене цирка в сопровождении коверного по прозвищу Джованни выступают силовые жонглеры.

Сережа смотрит на часы: «Точно, без пятнадцати восемь, самое время».

Они подбрасывают в воздух и ловят двухпудовые гири, встают друг другу на плечи, поднимают тяжести, а коверный, что и понятно, подзадоривает их, тоже пытается таскать железяки, пыхтит, но у него ничего не получается.

Затем под общие аплодисменты наступает кульминация номера. Из зрительного зала на цирковую арену Джованни приглашает невысокого роста плотного сложения господина. Просит его назвать свое имя.

– Александр Иванович, – звучит в ответ.

– Друзья, – коверный носится по арене как угорелый и комично размахивает руками, – сейчас уважаемый Александр Иванович покажет нам свою силу! Просим вас, Александр Иванович!

Господин берет гирю и начинает выполнять жим правой рукой.

– Ра-а-аз, два-а-а, три-и-и, четы-ы-ыре… – считает зал.

Видно, как лицо господина становится свекольным от напряжения, он плотно сжимает губы, надувает щеки, а на лбу у него выступают капли пота.

И тут Сережа понимает, что это Александр Иванович Куприн.

– Пя-я-я-ять, ше-е-е-есть… – не унимается зал.

Двухпудовая гиря взлетает на высоту поднятой к куполу цирка руки, качается, затем проваливается вниз, и вновь начинается восхождение.

Сергей вспоминает, как точно так же работал с гирей на задах каптерки в Чиньяворыке. Однажды за этим занятием его застал капитан Егоров. Теперь уже и не вспомнит, как и почему они разговорились о литературе. Гирю пришлось отложить в сторону. Егоров, только что впервые прочитавший «Олесю» Куприна, был под сильным впечатлением от прочитанного, говорил, что если бы встретил такую девушку, как Олеся, то сразу бы женился на ней и увез, и что вообще надо уметь защищать свою любовь. Сергей соглашался с ним, хотя не мог не признать, что порой обстоятельства оказываются выше чувств, и поступать так, как велит сердце, бывает подчас просто невозможно. Егоров горячился в ответ, называл это обычной трусостью, оправданием собственной слабости, когда все можно списать на обстоятельства и условности. Даже брал гирю в сердцах и выполнял несколько жимов.

– Се-е-емь…

Александр Иванович роняет гирю на арену, и зал взрывается аплодисментами.

– Браво! Браво! – голосит Джованни. – Прошу занять ваше место в зрительном зале.

Куприн падает на скамейку рядом с Сережей. Он вытирает платком пот со лба, тяжело дышит. Однако при этом он бодр, весел и словоохотлив:

– Знаете ли, люблю бывать у Чинизелли. Вот сегодня выступил в роли этакого силача на потеху публике, вспомнил молодость. Давно, признаюсь, не поднимал тяжести, устал, разумеется, годы берут свое… Простите, не представился – Александр Иванович Куприн.

Сергей представляется в ответ и для поддержания разговора повествует о том, как тоже упражнялся с гирями, когда служил в армии.

– С гордостью и радостью всякий раз надеваю форму поручика армейской пехоты 46-го Днепровского пехотного полка, – молодцевато докладывает Александр Иванович. – Хоть и почислен в запас, но всегда, любезный Сергей Донатович, готов встать в строй, если того потребует отечество.

Сережа с недоумением и восхищением смотрит на своего собеседника и предлагает ему выпить «Агдама». Куприн соглашается незамедлительно, пригубливает и находит «креплёныча» весьма достойным для употребления, удивляется, что раньше никогда не пробовал именно его, хотя в этом вопросе вправе считать себя докой.

Разговор на скамейке меж тем петляет, касаясь самых разных тем. Например, Сережа вспоминает, как его однажды приняли за Куприна.

– То есть за меня?

– Совершенно верно, за вас, Александр Иванович… дело было так. Я ехал в автобусе, был, разумеется, не вполне трезв, а тут рядом со мной села девушка. Несколько остановок мы проехали в молчании. Я предположил, что это неправильно, и решил начать светскую беседу, дабы она не подумала, что я пьян до такой степени, что уже не вяжу лыка. И вот, проезжая мимо ресторана «Приморский», бывший «Чванова», это на углу Кошевого и Большого проспекта, я изрек:

– А известно ли вам, мадемуазель, что это любимый ресторан писателя Куприна?

Девушка повела себя странно, она отодвинулась от меня и с вызовом произнесла:

– Оно и видно, молодой человек, оно и видно!

«Неужели я так похож на русского писателя?» – подумал я тогда.

Куприн смеется и, обнаружив, что бутылка портвейна пуста, предлагает Сереже продолжить. Разумеется, у Чванова. Довлатов мнется, денег у него нет, но Александр Иванович и «слышать ничего не хочет», он угощает, ведь русские писатели должны помогать друг другу…

«Я искал работу. Сунулся в многотиражку ЛОМО. После республиканской газеты это было унизительно. К счастью, работа оказалась временной. Тут мне позвонил Воскобойников. Он заведовал прозой в «Костре». Литсотрудник Галина уходила в декретный отпуск. Воскобойников предлагал ее заменить…

Я был уверен, что меня не возьмут. Все-таки орган ЦК комсомола. А я как-никак скатился в болото. Опорочил все самое дорогое…

Недели три решался этот вопрос. Затем меня известили, что я должен в среду приступить к работе.

Это было для меня приятной неожиданностью. Уверен, что мою кандидатуру согласовывали в обкоме. Так положено. А значит, обком не возражал. Видно, есть такая метода – не унижать до предела. Не вынуждать к опрометчивым поступкам»

– читаем в книге Сергея Довлатова «Ремесло».

На тот момент в журнале «Костер» кроме прозаика Валерия Воскобойникова работали Лев Лосев (Лившиц) и Сергей Уфлянд. Компания достойная, знавшая Сережу давно и относившаяся к нему с уважением и любовью. Однако при этом не стоило сбрасывать со счетов, что «Костер» был органом ЦК ВЛКСМ и Союза писателей СССР, а также являлся подразделением издательства «Детская литература». Следовательно, идеологическая составляющая тут имела место быть, впрочем, как и во всяком официальном советском литературном журнале. Более того, журнал был детским, и по умолчанию литература или журналистика для детей были приоритетными направлениями издания.

Как к первому, так и ко второму аспекту своей работы в «Костре» Сережа отнесся без энтузиазма.

Главный редактор журнала, детский писатель Святослав Владимирович Сахарнов вспоминал:

«Насколько я понимаю, Довлатов тогда журналистикой, тем более детской, не занимался, детская литература была для него вообще терра инкогнита. Сразу же договорились с ним об условиях, на которых он будет работать. Главное для него было – как можно больше свободного времени, поэтому от участия во всякого рода собраниях и редсовещаниях он был освобожден».

Впрочем, условия наилучшего благоприятствования, созданные для Довлатова в журнале, получили свои не вполне благоприятные последствия.

Валерий Воскобойников[13] пишет:

«Единственная сложность заключалась в том, что Сергей раз в месяц дней на пять запивал. В первый раз это случилось довольно скоро после его появления в журнале. Сережа внезапно исчез. Сначала Сахарнов ничего не заметил, а на второй день спросил: «А где Довлатов?» Я говорю: «Отлучился. В пирожковой, наверное». На следующий день та же история: «Сергей где?» – «У него срочное дело, задерживается». Наконец, на четвертый день Сахарнов потребовал: «Валерий, немедленно приведите Довлатова ко мне». Все-таки Святослав Владимирович закончил службу капитаном первого ранга и был человеком военно-морской выучки. Я бегу звонить Сережиной маме: «Нора Сергеевна, пробудите и отмойте Сережу, чтобы он обязательно пришел на работу в понедельник». И вот, когда Сережа появился, наконец, в редакции, Сахарнов его строго спросил: «Сергей, где вы были всю неделю?» Довлатов ответил: «Если честно, я пьянствовал». Сахарнову так понравилось, что Сережа не соврал, а признался честно, что он ничего ему не сделал, а только сказал: «Сергей, пишите заявление об уходе. Оно всегда будет лежать у меня вот в этом ящике». И Довлатов написал такое заявление, но Сахарнов его ни разу из своего стола не доставал, даже несмотря на то, что Сережины запои более или менее регулярно повторялись».

Однако работал в детском журнале «Костер» и другой Сергей Довлатов, о котором Владимир Уфлянд отзывался следующим образом:

«Сережа оказался изумительным редактором и золотым работником. Приходишь в редакцию в девять часов утра, никого еще нет, сидит один Сережа. Он всегда приходил раньше всех. Помню, он очень много времени тратил на детские письма, которые поступали в «Костер». Этих писем было огромное количество, и среди них встречались очень талантливые. Мне тоже доставляло большое удовольствие отвечать на детские письма, но Сережа погружался в это дело с головой. Он самым внимательным образом все читал и потом ровным разборчивым почерком писал ответы».

Итак, кому верить, читая эти заметки свидетелей Довлатовского бытования той поры?

Ответ прост – всем.

Потому что вновь возникает тема двойника, тема подмены одного человека другим, когда невозможно быть до конца уверенным, что персонаж, с которым имел общение вчера, будет тем же персонажем сегодня.

Довлатов – запойный журналист и прилежный, аккуратный, непьющий сотрудник.

Довлатов – интеллигентный, остроумный собеседник и высокомерный, хамоватый скобарь.

Кто из них был Сережа на самом деле?

Вопрос, на который, думается, и сам Довлатов не мог толком ответить, потому что не знал, чего ждать от себя в каждую следующую минуту, какую маску он примерит, общаясь с Асетриной или Тамарой Зибуновой, мамой или гэбистом в звании майора, Леной или проверяющим у него документы милиционером, дочкой Катей или собутыльниками из соседнего двора.

Так и отвечал сам себе: «Я работал в «Костре». То есть из жертвы литературного режима превратился в функционера этого режима. Функционер – очень емкое слово. Занимая официальную должность, ты становишься человеком функции. Вырваться за диктуемые ею пределы невозможно без губительного скандала, функция подавляет тебя. В угоду функции твои представления незаметно искажаются. И ты уже не принадлежишь себе. Раньше я, будучи гонимым автором, имел все основания ненавидеть литературных чиновников. Теперь меня самого ненавидели. Я вел двойную жизнь. В «Костре» исправно душил живое слово. Затем надевал кепку и шел в «Детгиз», «Аврору», «Советский писатель». Там исправно душили меня. Я был одновременно хищником и жертвой».

А если сам Сережа находился на этом внутреннем перепутье, так чего же было ожидать от людей, окружавших его, видевших его всяким и в разные периоды его жизни.

Ведь сам именовал себя идиотом (Лев Николаевич Мышкин грезился, само собой), то есть отдельным человеком, не принимающим участие ни в редакционных собраниях, ни в субботниках, ни в комсомольских митингах, живущим своей жизнью, своими переживаниями и воспоминаниями.

Об этом хорошо сказано у Альбера Камю в его «Постороннем»:

«С тех пор, как я научился вспоминать, я уже не скучал. Иногда я вспоминал свою спальню: воображал, как выхожу из одного угла и, пройдя по комнате, возвращаюсь обратно; я перебирал в уме все, что встретил на своем пути. Вначале я быстро справлялся с этим. Но с каждым разом путешествие занимало все больше времени. Я вспоминал не только шкаф, стол или полочку, но все вещи, находившиеся там, и каждую вещь рисовал себе во всех подробностях: цвет и материал, узор инкрустации, трещинку, выщербленный край. Всячески старался не потерять нить своей инвентаризации, не забыть ни одного предмета. Через несколько недель я уже мог часами описывать все, что было в моей спальне. Чем больше я думал над этим, тем больше позабытых или находившихся в пренебрежении вещей всплывало в моей памяти. И тогда я понял, что человек, проживший на свете хотя бы один день, мог бы без труда провести в тюрьме сто лет. У него хватило бы воспоминаний для того, чтобы не скучать. В известном смысле это было благодетельно».

Облагодетельствовать себя или окружающих тебя.

Задача, увы, из разряда невыполнимых. Тут надо сделать выбор, расставить приоритеты.

Думается, что свой выбор Довлатов сделал, и он оказался не в пользу вторых.

К моменту возвращения Сергея из Таллина две комнаты в коммунальной квартире по адресу Рубинштейна

№ 23 Лене и Норе Сергеевне удалось обменять на отдельную квартиру № 29 в 22-ом доме по той же улице.

Коммунальный быт ушел в историю, но теснота совместной жизни людей, считавших себя одной семьей лишь номинально, никуда не делась.

Об этом периоде жизни Довлатова сохранились довольно отрывочные и порой противоречащие друг другу сведения. Пожалуй, лишь на основе переписки Сергея с Тамарой Зибуновой, оставшейся в Таллине и родившей здесь от него дочь Александру, можно составить более или менее внятную картину его жизни после возвращения из Эстонии.

Итак, читаем выдержки из писем, написанных в марте 1975 – марте 1976 гг.

«Милая Тамара! Мне всё ещё нечего тебе сообщить. Сижу дома. Жуткие скандалы. Работой ещё не интересовался… В доме грязный тягостный ремонт. Подобная же атмосфера в душе».

«Мои дела идут по-прежнему. Ремонт заканчивается. Был в «Авроре», обещали командировки. Пытаюсь сочинить пьесу для кукольного театра… Люди вокруг симпатичные. Все хотят помочь, да нечем… Небольшие домашние заработки мне твердо обещаны. Плюс командировки. Хотелось бы не падать духом и всё начать сначала. Но это трудно. Какая-то трещина образовалась после того, как запретили книжку. Не пытайся меня утешить и обнадежить. Я работаю, сочиняю, живу. Думаю о тебе очень часто».

«Болезнь, которая две недели изнуряла меня, называется «гастроэнтерит», в просторечии – «воспаление желука». Хотели, и настойчиво, положить в инфекционную больницу, но я гордо воспротивился… Даже не знаю, какими новостями поделиться. Брат мой сильно, но оптимистически запивает…

Претендовал на два места – директора кладбища, точнее – «Литературных мостков» (это часть Александро-Невской лавры) – отказали. Еще хотел пойти чеканщиком – не вышло.

От безнадежности писать стало легче. Тут есть логика, если вдуматься.

Официальная литература в нашем городе катастрофически мельчает. Скоро выродится даже стойкая категория умных негодяев (Гранин, Дудин…). Останутся глупые негодяи и жулики.

Молодая поросль пьет бормотуху и безумствует…»

«Ты спрашиваешь, зарабатываю ли я на хлеб. Дела обстоят так. Вот уже четыре месяца мой средний заработок – 30–40 рублей. Мать дает на папиросы и на транспорт. И немного подкармливает. Все эти месяцы я занимал, где только можно. И вот образовался долг – 250 рублей по пятеркам и десяткам. Недавно я через Борю занял у композитора Портного 250 рублей целиком, до 1 августа. Очень рассчитываю на деньги из издательства, кажется, их уже перевели. Настроение и перспективы хаотические. Но мелкие гнетущие долги отданы.

Люди меня разочаровывают, все подряд. Так всегда бывает в несчастье. Обидно, что кто-то может нормально жить, когда у меня все плохо.

В сентябре, если ничего не наладится (вряд ли!), пойду работать куда угодно. К счастью, у меня нет диплома, а то бы не взяли ни такелажником, ни грузчиком.

В общем, все плохо настолько, что хуже быть не может. А значит, будет лучше. Я надеюсь».

«В «Костре» мне дружелюбно помогают заработать 40–45 рублей в месяц. На это я и живу. Даже выпиваю иногда».

«Я полон энергии и надежд. Думаю о вас постоянно. Целую Сашеньку, будь мужественна и держись. Всё еще будет хорошо. А может быть, и нет… Если в теперешних обстоятельствах я не брошу пить, то я либо полный кретин, либо неизлечимый алкоголик».

«Спасибо за грустное и трогательное письмецо. Если «Костер» меня всё-таки отвергнет (казалось бы, дело решенное, но я уже ничему не верю), сразу же приеду и «будем жить бедно и дружно». Но отказываться от такой работы я не должен, мы уже это обсуждали.

В Ленинграде продаётся детское питание в коробках наподобие стирального порошка. Цена доступная, выслать?

Мать сказала, что если мы разъедимся с Леной и будем менять, то пусть я её возьму к себе. И не в запальчивости, а спокойно. Лена её обижает в отместку за меня. Гнусное слово – отместка».

«Я получил из «Ээсти Раамат» такую записку на бланке: «Издание Вашей книги было приостановлено по известным Вам причинам. В настоящее время вернуться к вопросу её издания не представляется возможным также потому, что республиканское издательство по существующему положению издает на русском языке произведения прежде всего местных авторов».

«Милая Тамара! Прочитал наконец твою записку. До этого пил и буянил. Очень грустно все это. Хуже, чем я думал. Мне стыдно, что я расстался с тобой как уголовник.

И все-таки не надо обвинять меня. Библейский разговор на тему вины привел бы к излишнему нагромождению доводов, упреков, красноречия.

Нам все известно. Мы знаем друг друга. Конечно, я чудовище. А кто отчитается передо мной? Кто виноват в том, что моя единственная, глубокая, чистая страсть уничтожается всеми лицами, институтами и органами большого государства? Как же я из толстого, пугливого мальчика, а затем романтически влюбленного юноши превратился в алкоголика и хулигана? В общем, это будет длинно. И ненужно…

Не надо обвинять, и думать тоже не надо. Все ясно. Ты уходишь, теряется связь с любимым Таллином, какая-то жизнь ушла. И стало ее меньше. Вот я и плачусь. Все гангстеры слезливы…

Я совершенно убедился в полной своей жизненной непригодности. Но писать буду. Хотя перспектив никаких. Тем дороже все это, бумага, слова.

Надо что-то решать, действовать, а я не умею. Тамара, я не врал, что люблю. Тебя, по-человечески и по-братски, как только умею.

И я прошу, не на словах. Останься моим самым близким другом. Не говори, что все три года были только плохие, это же не так.

Мне очень, очень плохо.

Люблю всех моих детей, всех моих жен, врагов, и вы меня простите».

«Тамара! Выяснение безобразно затянулось. Хотя давно все ясно. Никто тебя не обвиняет, ты абсолютно права. Ничего конкретного, тем более заманчивого, я тебе не обещал, да и не мог обещать. Мои обстоятельства тебе известны.

Между нами, говоря старомодно, все кончено.

В Таллин никогда добровольно не приеду. Мне там нечего делать. У меня были какие-то планы, варианты, поздно и глупо об этом рассуждать.

Видно, мне суждено перешагнуть грань человеческого отчаяния.

От всего сердца желаю тебе удачи. И все-таки зря…

Прощай. С.Д. Не звони мне и не пиши. В этом месяце обязательно вышлю не меньше 30 р»…

(через некоторое время переписка Сергея и Тамары возобновится и продолжится, когда Довлатов уедет в Америку).

Таким образом, получается, что в течение года Довлатов перебивался разовыми заработками, жил в долг, а в «Костре» работал эпизодически, получая мизерные деньги. Хотя, по словам сотрудников, в журнале платили хорошо, по-московски. Видимо, все-таки режим минимального присутствия, о котором Сергей договорился со Святославом Сахарновым, имел и свою оборотную сторону.

Запрет книги в Таллине, как следует из переписки, стал для Довлатова сильнейшим потрясением, «трещиной», однако он настойчиво продолжает писать и носить свои тексты по журналам. По сути, Сережа занят только этим, он не может думать ни о чем другом – ни о работе, ни о новорожденной дочке, ни о выясняющих между собой отношения маме и Лене. Он абсолютно фанатичен в этом вопросе, хотя, думается, уже смирился с тем, что профессиональным советскими писателем ему не быть никогда.

И вот так ежедневно, невзирая на похмелье, плохое самочувствие, непроходящую тоску, он садится к столу и начинает писать. Здесь свой рабочий график он соблюдает неукоснительно.

Перелистывает записные книжки.

Вспоминает те или иные эпизоды.

Курит.

Заправляет в печатную машинку лист бумаги.

Просит ему не мешать, и ему не мешают, потому что уже давно привыкли к тому, что, когда Сережа пишет, в доме должна быть абсолютная тишина.

Интересно, что в парке Дома творчества писателей в Коктебеле именно в эти годы висел плакат – «Тише! Работают писатели». Довлатов, конечно, не знал о его существовании, но подсознательно чувствовал, что статус настоящего литератора кроется в его умении абстрагироваться от окружающих, не замечать их, быть другим, возвышаться над толпой критиков, редакторов и цензоров, а еще быть снисходительным к читателю, которой порой тоже, честно говоря, не всегда оправдывал его ожидания.

Другое дело, что, когда выходил из этой своей самодельной «башни Вячеслава Иванова» на углу Таврической и Тверской, становился другим человеком.

Вот, например, как сейчас, когда у Чванова Александр Иванович Куприн заказал ухи ершовой с расстегаями, мясо холодное с дичью, филе, соте с шампиньонами, разварную стерлядь с овощами, горячие пирожки, соленья и штоф водки.

Выпили (водка легла на «Агдам», как всегда, замысловато), немедленно закусили, и разговор тут же обрел плавное течение.

Александр Иванович стал рассказывать Сереже о своем детстве, которое он провел с маменькой во Вдовьем доме на Кудринской площади в Москве. Безобразничал тут самым что ни на есть отчаянным образом, однажды, например, без билета пробрался в зоологический сад, дабы посмотреть, как в неволе обитают разные дикие животные – лисы, медведи, волки, наконец, но был пойман бородатым, похожим на ассирийца сторожем и возвращен своей родительнице с назиданием. В наказание же маменька привязала маленького Сашу за ногу…

– Вот за эту самую ногу, можете ли себе представить, Сергей Донатович!

…к чугунной ножке кровати, чтобы он не смог убежать, разбойник такой!

Довлатов слушал великого русского писателя, на которого его находили похожим, или это он сам так хотел походить на него, и задавал себе вопрос, а почему он никогда не пишет о своем детстве, не вспоминает его, словно бы и не было его никогда. Словно бы он сразу родился рядовым (потом ефрейтором) внутренних войск Довлатовым, который всегда хотел стать известным советским писателем.

Александр Иванович меж тем смеялся, что-то даже напевал себе под нос, указывал официанту, чтобы он налил по второй, и переходил к повествованию о своей кадетской юности…

Нет, ничего, кроме посещения рыбного магазина после уроков, почему-то не вспоминалось Сереже.

Довлатов проходил мимо темной витрины, в которой были установлены носатые чучела осетровых и прочих обитателей пресных водоемов, входил во двор, отыскивал глазами окна своей квартиры, в одном из которых горел свет.

– Ты будешь ужинать, Сережа? Ты плохо выглядишь. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, мама, просто я очень устал.

Транс-цен-ден-тально

Насставание с «Костром» получилось не самым сердечным.

«Прощай, «Костер»! Прощай, гибнущий журнал с инквизиторским названием! Потомок Джордано Бруно легко расстается с тобой…» – воскликнет на прощание Довлатов.

Валерий Воскобойников, работавший в журнале в это время, так объясняет (оправдывает) довольно прохладное отношение Сергея к изданию, в котором было приложено немало усилий, чтобы ему помочь в весьма непростой (очередной) период его жизни: «В это время начались первые Сережины контакты с американскими издательствами. А когда он уже уехал в Нью-Йорк, ему, естественно, нужно было написать о том, как загнивает Советский Союз. Рассказывая об этом, он внес в разряд загнивающих объектов и «Костер». Я читаю эти его воспоминания не то чтобы с долей обиды, скорее с пониманием, что иначе он написать в тот момент не мог. Тем более что детская литература была для него по-прежнему чужда. А мы в «Костре» изо всех сил старались делать лучший детский журнал в стране, и мы это сделали. Мы печатали то, что другие издания боялись публиковать: две повести Аксенова («Мой дедушка – памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит»); кстати, «Костер» был единственным изданием, который напечатал стихи Бродского, и в том числе замечательную «Балладу о маленьком буксире». Мы открыли для детской литературы знаменитые повести «Недопесок» и «Пять похищенных монахов» Юрия Коваля. Ввели новые имена, которые сегодня являются славой и гордостью российской детской литературы. Мы были далеки от московского начальства, поэтому могли себе позволить несколько больше».

Оправдание, честно говоря, неубедительное, но если учесть, что для Довлатова «Костер» оказался очередным промежуточным пунктом, остановкой на местности, в которой он не предполагал задерживаться, то может быть принято к сведению.

Вторая половина 70-х годов XX столетия для многих граждан СССР стала временем не только внешней, но и внутренней эмиграции.

В этом смысле весьма привлекательным для уединения оказался «изысканный и благородный» XIX век (первая его половина), прекрасная пушкинская пора – кавалергарды, литературные вечера, балы, утонченные дамы на балах, поместья, затерянные в загадочных чащах, вольнолюбивый дух декабризма, дуэли, наконец.

Вполне естественно, что наиболее востребованной эта тема стала именно в бывшей столице империи, где каждый дом, каждая перспектива словно бы вторили пушкинскими словам:

А Петербург неугомонный

Уж барабаном пробужден.

Встает купец, идет разносчик,

На биржу тянется извозчик,

С кувшином охтинка спешит,

Под ней снег утренний хрустит…

Да дрожек отдалённый стук

С Мильонной раздавался вдруг;

Лишь лодка, веслами махая,

Плыла по дремлющей реке:

И нас пленяли вдалеке

Рожок и песня удалая…

Умозрительное общение с Александром Сергеевичем и его современниками было, вне всякого сомнения, альтернативой коммуникации с системой и ее типическими представителями.

Начало же этому своеобразному походу по «пушкинским местам» положил Андрей Битов своими романом-музеем «Пушкинский дом» еще в 1971 году, когда текст разошелся в самиздате, а в 1978 году был опубликован американским издательством «Ардис».

Пожалуй, это было новое интеллектуальное движение, которого так не хватало людям, выросшим на Пушкине и Гончарове, но вынужденным пробавляться передовицами партийных газет. Сей необъяснимый парадокс был частью бытования советского человека, и отмахиваться от него, делать вид, что его не существовало, было заблуждением, да и, в конце концов, ложью.

Читаем в «Пушкинском доме»: «И в то же время попытаемся писать так, чтобы и клочок газеты, раз уж не пошел по назначению, мог быть вставлен в любую точку романа, послужив естественным продолжением и никак не нарушив повествование. Чтобы можно было, отложив роман, читать свежую и несвежую газету и полагать, что то, что происходит сейчас в газете и, следовательно, в какой-то мере в мире вообще, – происходит во времени романа, и, наоборот, отложив газету и вернувшись к роману, полагать, что и не прерывались его читать, а еще раз перечитали «Пролог», чтобы уяснить себе некоторые частные мелочи из намерений автора. Уповая на такой эффект, рассчитывая на неизбежное сотрудничество и соавторство времени и среды, мы многое, по-видимому, не станем выписывать в деталях и подробностях, считая, что все это вещи взаимоизвестные, из опыта автора и читателя».

Чтение такого текста напоминало прослушивание музыкального произведения посвященными, когда не требовалось ничего пояснять дополнительно, растолковывать, как нерадивому ученику, все было понятно на уровне интонации, эмоции, литературного жеста. Ровно так же, как и во время чтения «Евгения Онегина» или «Медного всадника»

Сформировался своего рода тайный орден пушкинистов, но не в смысле филологов и литературоведов, а просто уверовавших в то, что Пушкин сейчас ходит среди них, что он живет одновременно на Мойке и на Арбате, в Святых Горах и в Болдине, предпочитающих игры разума повседневной рутине, партийным собраниям, лозунгам и портретам «красивого молдаванина» на стенах.

Сереже Довлатову эти игры, безусловно, импонировали, если еще и учесть, что вели их люди остроумные и одаренные, но его проза и мировидение были устроены по другим законам.

«Гробовщик», «Выстрел», «Станционный смотритель», «Капитанская дочка» – истории, рассказанные предельно лапидарно, стилистически безукоризненно, опыт радикального отсечения лишнего для создания картины яркой и внятной, школа короткой прозы, которую надо было проходить снова и снова.

Местом этих (и других) штудий для питерских интеллектуалов (гуманитариев по большей части) второй половины 70-х стал, безусловно, Пушкинский заповедник, что располагался в ста километрах от Пскова.

Николай Шлиппенбах, журналист, кинолюбитель (была такая неофициальная сфера деятельности) вспоминал:

«Пушкинские Горы в это время – то магическое пространство, где полузабытые идеалы любви и внутренней свободы обретают свой подлинный смысл. И уже неважно, сколько раз горел несчастный дом-музей, чей именно портрет висит в Петровском и много ли среди экспонатов личных вещей поэта. Заповедник – залог чести и вольнодумной твердости, священное воспоминание о прекрасной пушкинской эпохе. Уже который год здесь находят пристанище разочарованные идеалисты, неудачливые циники, непризнанные таланты – те, кого отвергла большая советская земля. Среди них – ищущий заработка ленинградский журналист Сергей Довлатов».

…на полпути к Пскову остановились в Луге.

Здесь Сережа вышел размять ноги и перекурить.

Буфет образовался сам собой, как бы вычленился из типового бетонного здания автовокзала с часами на фронтоне и огромной буквой «А» на плоской крыше.

Часы показывали 12:00.

«Уж коль сказал «А», говори и «Б». С этой мыслью вошел в буфет и взял сто грамм водки. Бутербродов не оказалось в ассортименте, остались только окаменевшие «Ну-ка, отними».

Нашел такую замену вполне адекватной и симптоматичной.

Выпил, заел конфетами и сразу почувствовал себя лучше, нервное напряжение ушло.

Огляделся по сторонам – привокзальный буфет уже не выглядел таким убогим, каковым предстал в первые минуты его посещения. Вероятно, изначально он был рассчитан именно на такой взгляд, чуть подернутый поволокой некоей трансцендентальности.

Кстати, об этом предельно точно сказано у Венички Ерофеева в его «Москве – Петушках»: «Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: «А! Хорошо пошла…». А умный-умный выпьет и говорит: «Транс-цен-ден-тально!». И таким праздничным голосом! Тупой-тупой закусит и говорит: «Закуска у нас сегодня – блеск! Закуска типа «я вас умоляю!». А умный-умный жует и говорит: «Да-а-а… Транс-цен-ден-тально!.». (Поэма «Москва – Петушки» была опубликована в журнале АМИ (Израиль) в 1973 году).

Подумал, что имеет смысл еще добавить, но воздержался, помятуя о том, что впереди еще Псков, и сейчас лучше утешить себя пивом.

Что и сделал, убеждая себя при этом в том, что нынешняя поездка в Пушгоры ни в коем случае не есть бегство от невыносимой ленинградской жизни, как это было с Курганом и Таллином, но решительный шаг на пути писательского самосовершенствования. Действительно, оказаться в местах, где творило «наше все», и бездарно потратить это время впустую совершенно непростительно для русского писателя. Здесь под сенью пушкинских лип, в «стране, где Сороть голубая», можно и должно писать, потому что ни на что другое он, Сергей Донатович Довлатов, как показала жизнь, не способен.

С этими мыслями, нечаянно опрокинув стул, вышел на привокзальную площадь.

Автобус уже был готов к старту.

Следующей остановкой, как и было объявлено, стал Псков.

Здесь Довлатов «завис» на четверо суток.

Сначала приключился злосчастный ресторан «Гера», названный так в честь города побратима в ГДР, на гербе которого был изображен размахивающий мохнатыми лапами рыкающий лев.

Затем образовался тенистый псковский бульвар.

Потом полуразрушенная Одигитриевская церковь и какие-то качели во дворе дома, в котором в 1900 году останавливался Ленин.

Снова в поле зрения попала «Гера», чей лев на сей раз размахивал своими лохматыми лапами весьма и весьма угрожающе.

Далее со всеми – привокзальная рюмочная, кафе-стекляшка у автостанции и, наконец, берег реки Великой у Покровской башни.

Место привольное и эпическое.

Как, лежа тут на песке, не замыслить исторический роман или поэму, чтобы с ними войти в русскую (советскую) литературу, переиздаваться, разумеется, стать корифеем и, как следствие, наставлять молодых писателей, рассказывать им о том, как начинал сам, как носил рукописи по издательствам и везде получал отказы, но не терял надежды, о безденежье, само собой, поведать начинающим, чтобы не думали, что путь на литературный Олимп прост и усеян розами?..

Вот так и лежал на спине и смотрел в небо.

А мысль о романе меж тем уносилась все дальше и дальше…

«Туча пронеслась. Я пил еще сутки в Ленинграде, затем сутки в Луге и четверо – во Пскове. Наконец добрался к Святым местам. Работаю, сочиняю. Даже курить бросил… Я много думаю о боксе, о том, как писать о любви, о водке, о Родине, о природе, о меланхолии… Мои дела очень плохи. Все кругом измучены мной, а единственное, что я мог и хотел бы противопоставить всей своей грязной жизни, – книжку, прозу, не талант и не мастерство, это все сомнительно, но отношение к литературе, это не удается. И не выйдет никогда… Все мои ничтожные, компромиссные планы и надежды рушатся, даже то, на что я и шел-то неохотно, колебался».

– из письма Сергея Довлатова искусствоведу Эре Коробовой.

Сумеречное состояние, находясь в котором трудно принять окончательное решение, совершать упорядоченные поступки, помнить о сделанном и сказанном.

Заповедник, пожалуй, стал для Довлатова очередной попыткой выхода из него.

Итак, по прибытии на место Сергей был зачислен на работу в Пушкиногорское экскурсионное бюро. На какое-то время он остановился в гостинице, а потом снял дом в деревне Березино на полпути из Михайловского в Пушкинские Горы.

Планы выехать на лето в Пушгоры строились в Ленинграде достаточно давно. О них, в частности, Сергей сообщал Тамаре в одном из своих писем, но тогда поездка не состоялась по той причине, что Довлатов устроился работать в «Костер».

Инициатором же этих коллективных творческих поездок в Михайловское стал историк, писатель, публицист Яков Гордин.

Читаем в его воспоминаниях: «Я невольно оказался инициатором экспансии целой группы молодых интеллектуалов в те края. Я вырос в Пушкинских Горах, там работал мой отец. Одно лето я сам проработал экскурсоводом в заповеднике. Я знал, что умные начитанные люди на турбазе требуются и могут там хорошо заработать. За месяц работы в Пушкинских Горах можно было получить более двухсот рублей – это было очень прилично. Столько зарабатывал кандидат наук у себя в НИИ, а в заповеднике не требовалось ни степени, ни высшего образования. Это вариант сугубо временный и условный, чем-то похожий на наши геологические экспедиции. Конечно, от советской власти уйти было нельзя, но на какое-то время устраниться от нее удавалось. Вместо рутинной городской жизни – красота, природа, поселяне. Для интеллигентного молодого человека было достаточно прочитать две-три книги, чтобы стать экскурсоводом.

Несколько лет наши друзья ездили туда на лето, на заработки. Думаю, это был хороший период в жизни Сережи, несмотря на все сложности. К тому же это дало ему возможность написать книгу «Заповедник».

Трудно поверить в то, что романтическая экзотика XIX столетия могла быть близка Довлатову – благородные декабристы и гонимые за правду господа офицеры, сцены у пруда в старом усадебном парке и влюбленные в героев французских романов милые барышни (тут вспоминаются романы Булата Окуджавы). Сергею, скорее, были ближе персонажи, выведенные Гоголем и Салтыковым-Щедриным, ведь с ними он встречался ежедневно в Михайловском и экскурсионном бюро, на городище Воронич и в ресторане «Витязь».

Комплексные обеды входят в стоимость экскурсии.

Желающие скрасить однообразие отечественного общепита выстраиваются в очередь к стойке бара.

Сережа сидит у окна, перед ним – бутылка портвейна и две шоколадные конфеты.

Ассортимент стабилен, а стабильность – признак профессионализма.

Не может не заметить мысленно, что «портвейн распространяется доброй вестью, окрашивая мир тонами нежности и снисхождения».

К столику подходит молодой человек в отечественных джинсах и с фотоаппаратом наперевес.

Детали, говорящие о многом.

Отечественные джинсы – дерзок, вольнолюбив, но еще не достиг того уровня, чтобы у фарцовщиков приобрести Wrangler или LEVI’S, однако стремится к нему.

Фотоаппарат «Зенит» – круг занятий очерчен предельно ясно, пользуется популярностью у противоположного пола, потому что, даже не умея фотографировать, но имея при себе фотоаппарат, можно познакомиться с любой девушкой.

– Марков Валерий, местный фотолетописец, – представляется не без доли некоей трансцендентальности, видно, что летописец уже готов к вдумчивому общению.

– Довлатов Сергей, известный русский писатель, – звучит в ответ. – Присаживайтесь, Валерий.

– О чем пишете, если не секрет?

– О жизни, собираю наблюдения, портреты, делаю зарисовки типажей.

– Ударников и передовиков производства?

– Они мне не интересны, скорее тех, кого официальная критика называет отбросами общества, неудачников, непризнанных гениев, пьющих, разумеется.

– В таком случае, Сергей, я могу быть вам полезен, поскольку отвечаю всем выше означенным параметрам.

– На ловца, Валерий, и зверь бежит…

– А какими судьбами в наших краях?

– В поисках лучшей доли, по-другому и не скажешь.

– Не могу не согласиться, экскурсоводы тут получают неплохо. Действительно настолько любите Пушкина?

– А разве его можно не любить? И вообще, после того как в 37 году вся страна отмечала столетие смерти поэта как всенародный праздник, нахожу сей вопрос бестактным.

Валерий тушуется и направляется к стойке бара, чтобы взять что-нибудь к столу, пополнить запасы, так сказать. Без очереди, разумеется.

Мимо столика, за которым сидит Сергей, проходят экскурсанты.

Сытые и довольные, они желают ему приятного аппетита…

Из воспоминаний сотрудников музея-заповедника о Довлатове-экскурсоводе:

«Среди туристов Довлатов пользовался большой популярностью – и популярность эта была… вполне заслуженной. Сережа никогда не халтурил – это было очень ценно. Работа экскурсовода не была его призванием ни в коей мере, но талантливый и добросовестный человек халтуры не допускает в любом деле. Он всегда хорошо знал текст. К тому же Довлатов, как известно, был красавец и обладал прирожденным даром рассказчика. Его слушали открыв рот, и он был всеобщим любимцем».

«Он производил очень сильное впечатление: красивый человек богатырского телосложения, с большой черной бородой, глаза с огоньком. Его остроумие и обаяние, безусловно, привлекали окружающих. Наверное, поэтому он был так популярен в заповеднике. К тому же в советское время все экскурсии должны были соответствовать методичке, а он никогда методичек не признавал и говорил то, что думал. Слушали его внимательно, с большим удовольствием. Я видел: туристы от него ни на шаг не отходили. В заповеднике к нему тоже в целом относились доброжелательно. Его обаяние, его знания, его парадоксальный ум – все это нам импонировало».

«Знание экскурсионного материала, которое в необходимом минимуме Довлатов, конечно, имел, было вовсе не главным в его экскурсии… Нокаутирующее воздействие на публику оказывало появление перед ними огромного супермена, в строгом лице которого ничего приятного экскурсанты для себя обнаружить не могли – к экскурсиям, экскурсантам, как ко всему коллективному и массовому, Довлатов относился с великим отвращением.

Служебная необходимость, правда, заставляла это чувство прятать, но краешек его всегда оказывался виден. Возможно, отчасти и преднамеренно».

«Говорили, что он недостаточно благоговеет перед Пушкиным. Действительно, к тому культу Пушкина, который был у нас, он относился с большой долей иронии. Он высмеивал наше восторженное отношение к Пушкину, которого мы, может быть, еще не совсем понимали и знали. Мы преклонялись по традиции – и это ему не нравилось. Он старался сам постичь Пушкина, пропустить через себя. Сережа понимал, что Пушкин – очень разносторонний человек, он не может быть определен тем лишь направлением, которое указывали наши методички. Поэтому Сереже было смешно наше раболепное благоговение перед Пушкиным».

Сергей отвечает им кивком головы.

Видит, как вездесущий Марков предлагает туристам здесь же, в ресторане, приобрести снятые им во время экскурсии и уже проявленные и отпечатанные снимки – вот они улыбаются на фоне памятника Пушкину скульптора Белашовой, вот – у могилы поэта, а тут – на лестнице в Святогорском монастыре и так далее. На некоторых фотографиях можно увидеть огромного бородатого человека. Он хмур, вид его мрачен. Вполне возможно, что именно эти карточки посетители заповедника сочтут неудачными, бракованными, потому что этот человек так диссонирует с общим приподнятым настроением пушкинского праздника.

Например, посетитель Михайловского из Москвы привезет к себе домой на Арбат стопку этих фотографий, будет показывать их своим друзьям, и все его, конечно, будут спрашивать, а кто это на заднем плане такой мрачный, он что, не любит Пушкина? А посетитель будет отвечать, что это экскурсовод, которого зовут Сергей, что он провел очень интересную экскурсию, а теперь, вероятно, устал. «Такой-то здоровяк и устал? – будут недоумевать зрители фотокарточек. – Нет, скорее всего, ему все-таки не нравится Александр Сергеевич, и он не может этого скрыть». Тогда раздосадованный посетитель Михайловского спрячет фотографические карточки в ящик стола, где он хранит письма от родственников, живущих в Свердловске.

Пройдут годы, и все содержимое этого письменного стола – фотографии, почтовые открытки, письма – окажется на помойке, но сейчас об этом никто не знает, потому что никому не дано знать, что его ждет впереди…

Сергей достает из кармана блокнот и, пока Валера Марков маневрирует у стойки бара, записывает в него следующее: «Когда я был маленьким, то страшно завидовал взрослым, которые имели основания заглядывать в почтовый ящик и время от времени доставали оттуда письма, украшенные пестрыми марками и таинственными штемпелями. Высокое право писать и получать письма казалось мне недосягаемой привилегией зрелости. Лет до десяти я вообще не получал писем, а затем побывал летом 52-го года в пионерском лагере «Артек», познакомился там с мальчиками разных национальностей, и после этого раза два-три в год получал письма то из Средней Азии, то из Прибалтики, то с Украины примерно такого содержания: «Я учусь на пятерки и четверки, активно занимаюсь физкультурой, ухаживаю за зелеными насаждениями, два раза прочитал книгу «Мальчик из Уржума», в нашем городе много достопримечательностей, с пионерским приветом – такой-то». Иногда эти письма заканчивались неформальной фразой: «Жду ответа, как соловей лета».

В конце концов эта переписка заглохла, и я опять несколько лет почти не получал писем, если не считать двух-трех посланий от моих одноклассниц, в которых говорилось: «Давай вместе слушать пластинки Рашида Бейбутова», или «Кто, по-твоему, выше, Пушкин или Маяковский?».

Подходит сияющий Марков, потому как поход за источником вдохновения завершился успешно.

– Скажите, Валерий, а кто, по-вашему, выше, Пушкин или Маяковский?

– Как коренной житель Пушгор, отвечу – безусловно, Пушкин, – не теряется Марков, – но как гражданин страны победившего социализма, вне всякого сомнения, Маяковский – «лучший и талантливейший поэт нашей советской эпохи», как говорил известно кто.

– Зачтено, прошу садиться.

Марков занимает свое место у стола, и приватное общение продолжается.

Тем временем из противоположного конца ресторана начинают раздаваться фортепьянные пассажи.

Откинувшись на спинку стула, Сережа запевает:

Я помню вальса звук прелестный,

Весенней ночью, в поздний час,

Его пел голос неизвестный,

И песня чудная лилась…

Оставшиеся немногочисленные посетители ресторана затихают. Переглядываются. Они не ожидали, что их экскурсовод обладает такими красивым драматическим баритоном.

Процесс

В 1977 году в жизни Сергея Довлатова начали происходить события, которых он ждал и к которым шел. В американском издательстве Ardis Publishing (более известном в СССР как «Ардис») была опубликована его «Невидимая книга».

В 11-м номере журнала «Континент» (Париж) вышел рассказ Довлатова «По прямой».

А в 14-м номере журнала «Время и мы» (Тель-Авив) были напечатаны два текста Сергея – «Голос» и «На что жалуетесь, сержант?».

О Довлатове заговорили.

На него обратили внимание.

И не только читатели самиздата и тамиздата…

По логике вещей, следовало торжествовать – к 36 годам (возраст для русского прозаика весьма молодой) издать книгу в Штатах и опубликоваться сразу в двух известных журналах на Западе было многообещающим дебютом.

Однако что-то мешало Сереже с оптимизмом смотреть в будущее и праздновать победу.

Довлатов писал:

«В детстве я был невероятным оптимистом. В дневнике и на обложках школьных тетрадей я рисовал портреты Сталина. И других вождей мирового пролетариата. Особенно хорошо получался Карл Маркс. Обыкновенную кляксу размазал – уже похоже…

Маршируя в пионерских рядах, я не щадил голосовых связок.

Я рос оптимистом. Мне говорили:

«Жить стало лучше, жить стало веселее!»

Я верил.

Вспоминается такой задорный марш:

Мы будем петь и смеяться, как дети,

Среди всеобщей борьбы и труда…

Эти слова я выкрикивал десятки раз. Выкрикивал, выкрикивал, а потом задумался. Что же это получается? Все кругом работают, а мы поем и хохочем, как слабоумные…

В общем, стал мой оптимизм таять. Все шло – одно к одному. Деда расстреляли. Отца выгнали с работы. Потом меня – из комсомола. Потом – из университета. Потом – из Союза журналистов. И так далее. Потом оказалось, что далее – некуда… И пессимизм мой все крепчал.

Окружение мое тоже состояло из людей печальных».

Привычка превращать свою жизнь в анекдот, в цирковое представление лежала на поверхности, была своего рода защитной реакцией того второго Сережи Довлатова, который хотел спрятаться от толпы собутыльников, подруг, литературных чиновников и прочей публики, которая, как только он выходил из дома на Рубинштейна, накидывалась на него, не давая возможности побыть одному. Опять же, разрываясь между мамой, Леной, Асетриной, мучаясь от хронического безденежья и влезая в долги, Довлатову только и оставалось, что придумывать про себя какие-то несусветные басни, чтобы сквозь них не было никакой возможности продраться и залезть к нему в душу.

Итак, первые публикации на Западе состоялись, но почему-то слава, деньги и возможность спокойно заниматься своими делом так и не пришли.

Сергей скажет о себе в это время: «В общем, я совершенно не изменился. Такой же беспомощный, замученный комплексами человек».

Да, теперь можно было глубокомысленно заявлять, что тебя признали на международном уровне, что ты теперь почти диссидент, потому что связался с «предателями родины», и что тебе глубоко наплевать на то, что тебя не печатают в родном городе. Однако все это было пустыми словами, за которыми ничего, кроме обиды на всех и собственной нереализованности, не стояло.

Сережа был не таким, если уж на кого он и обижался, то только на самого себя.

Один Довлатов начинал обвинять другого Довлатова в лени и склонности идти на компромисс, в зависимости от чужого мнения и пагубных привычек, в инертности и упрямстве.

И не было этой «достоевщине» конца и края.

Сергей «шел по Ленинграду… в мутной, как рассол, Фонтанке тесно плавали листья… мимо проплывали газеты на фанерных стендах. Обесцвеченные дождями фасады. Унылые деревья в скверах. Зеленые скамейки. Головные уборы, ларьки, витрины. Ящики из-под картошки. Мечты, надежды, грустные воспоминания» (из повести Довлатова «Иная жизнь»).

Вот, например, такое: «Это было сразу после войны. В квартиру постучался нищий. Накануне праздновали мамин день рожденья. Все решили, что вернулся Мухолович доедать заливное. Мама отворила дверь, растерялась. С тревогой оставила нищего в прихожей, где лежали меховые шапки. Дрожащими руками налила стакан «Алабашлы».

Нищий ждал. Он был в рваном плаще. Следов увечья не было заметно.

Нищий молчал, заполнив собой все пространство отдельной квартиры. Гнетущая тишина опустилась на плечи. Тишина давила, обжигала лицо. От этой тишины ныл крестец.

Мама вынесла стакан на чайном блюдце. Нищий, так же глядя в пол, сказал:

– Я не пью, мамаша. Дайте хлеба».

Гнетущая тишина.

Тишина давит.

Впрочем, тишина может быть и другой – умиротворяющей, например. Тут все зависит от того, в каком душевном состоянии ты находишься.

А еще постоянно звонил телефон, и все поздравляли с книгой и публикациями. Разумеется, в завуалированной форме.

Напечататься на Западе в 70-х – 80-х, как и выехать из СССР в эти же годы, было, говоря словами Грибоедова, целой комиссией. Если об отъезде из страны мы уже рассказывали на страницах этой книги, то о публикации в так называемых эмигрантских изданиях стоит сказать особо.

Первая проблема, перед которой сталкивался опальный автор, – переправка рукописи на Запад.

Начало это сложной процедуре было положено Борисом Леонидовичем Пастернаком еще в 1959 году. Эпопея по вывозу «Доктора Живаго» из СССР выглядела следующим образом: первый экземпляр писатель передал польскому писателю и переводчику Земовиту Федецкому, второй экземпляр ушел литературному агенту Серджо Д’Анджело, третий экземпляр Борис Леонидович передал философу и переводчику Исайе Берлину, который навестил поэта в Переделкине, четвертый экземпляр уехал во Францию с переводчицей Элен Пельтье, и, наконец, пятый экземпляр писатель передал французской переводчице Жаклин да Пруайяр.

Как видим, контакты с переводчиками и славистами открывали перед писателем возможность переправить текст за границу под предлогом научной работы с ним и его перевода на иностранный язык.

Еще одним вариантом вывоза рукописи на Запад была ее отправка дипломатической почтой. Это вариант был наиболее сложным в исполнении, потому что априори предполагал контакт с МИДом, а также одним известным ведомством, и результаты такой отправки могли быть самыми неожиданными.

Наконец, был возможен вывоз текстов самостоятельно во время поездок в страны социалистического лагеря (была у советских людей, не у всех, разумеется, такая возможность) и передача их третьим лицам. Этот вариант, впрочем, был наиболее опасным и мог закончиться уголовным преследованием.

На вопрос, как Сергей переправил свои сочинения в Штаты и Европу, в книге «По дороге в Нью-Йорк. (Письма из Вены), – Сергей Довлатов: творчество, личность, судьба» (составитель А. Ю. Арьев) ответ звучит весьма уклончиво: «Благодаря «голосам» и книгам, идущим с Запада, копилась и оседала в сознании информация, которая побуждала к действиям. «Ардис», «Грани», «Континент», «Время и мы» – столько возможностей не печатающемуся у себя в стране автору быть опубликованным! Надо только переправить рукопись. Возможности стали изыскиваться и нашлись. Приехало в Ленинград даже издательство «Ардис» во главе с Профферами. Они увезли в Америку рукопись «Невидимой книги». Однако как именно произошел контакт Довлатова или его представителя с Профферами, мы не знаем.

Американское книжное издательство «Ардис» было основано в 1971 году супругами Карлом и Эллендеей Профферами в Мичигане и специализировалось на публикации русских авторов, по тем или иным причинам не имевших возможности печататься у себя на родине, а также на переиздании русской классики XX века, опубликованной в СССР в сокращенном виде по цензурным и политическим соображениям.

В «Ардисе» Довлатов оказался в одной компании с Василием Аксеновым, Владимиром Войновичем, Андреем Битовым, Сашей Соколовым, Львом Копелевым, Иосифом Бродским, Юзом Алешковским.

Но если «Ардис» принципиально не ставил перед собой общественно-политических задач, то такие издания, как «Континент», «Грани», «Время и мы», «Посев», «Синтаксис», наряду с публикацией прозы и стихов печатали публицистику и политическую аналитику, имевшие, разумеется, крайне антисоветскую направленность.

Советский литератор, вышедший под обложкой этих журналов, автоматически зачислялся в ряды диссидентов и «предателей родины».

В частности, литературный, религиозный и публицистический журнал «Континент», орган российского и общеевропейского антикоммунистического движения, начал издавать в Париже в 1974 году прозаик, поэт, редактор Владимир Емельянович Максимов.

Личность яркая и неоднозначная. Вне всякого сомнения, достойная особого упоминания.

О себе в «Автобиографическом этюде» Максимов сообщал следующее: «Родился в Москве, в семье рабочего салицилового завода, в Сокольниках…

До ухода из дома успел закончить четыре класса 393-й московской общеобразовательной школы. Бродячая юность несколько раз прерывалась краткосрочными «остановками» в детприемниках (Славянск, Батуми, Кутаиси, Тбилиси, Ашхабад, Ташкент) и колониях (Кутаиси, Ашхабад, Ташкент, Шексна), откуда, как правило, благополучно (кроме Шексны) бежал. Из горького опыта пребывания в детских исправительных учреждениях, унифицированных по системе Макаренко, вынес твердое убеждение: всякая, даже самая заманчивая система, оказываясь в руках фанатичных апологетов, становится орудием преступления. Ничего более жуткого ни до, ни после мне уже переживать не приходилось, хотя впоследствии жизнь не баловала меня райскими кущами. Шестнадцати лет от роду получил семь лет и после недолгого ожидания в Таганской тюрьме отправлен по этапу в Шекснинскую трудовую колонию, из которой вскоре пытался бежать, но был схвачен, а затем, в бессознательном уже состоянии, передан на экспертизу в Вологодскую областную психиатрическую больницу, признан здесь невменяемым и сактирован (списан по состоянию здоровья), как говорится, вчистую…

Крайняя семейная нищета, обусловленная ежедневной борьбой за существование, не располагала к сердечной доверительности, и, наверное, поэтому сколько-нибудь прочной душевной близости с матерью у меня так и не возникло (отец В. Е. Максимова был репрессирован в 1933 году, в 1939 освобожден, погиб на фронте в 1941 году). Наибольшее влияние на мое формирование оказал дед по материнской линии, потомственный железнодорожник Савелий Ануфриевич Михеев, с которым я провел значительную часть детства».

В 1961 году Максимов дебютировал в «Тарусских страницах» у Константина Паустовского.

В 1963 году он был принят в Союз писателей СССР и вошел в редколлегию журнала «Октябрь» по рекомендации Всеволода Кочетова.

Романы Максимова «Карантин» и «Семь дней творения» не были приняты ни в одном официальном издательстве и получили распространение в самиздате.

В 1973 году писатель был помещен в психиатрическую больницу, а в 75 году выехал из СССР во Францию.

Лишен советского гражданства и, соответственно, был изгнан из СП СССР.

В первой половине 90-х Владимир Максимов публиковался в газете «Правда» с критикой Бориса Ельцина и проводимого им политического курса.

Скончался он в 1995 году в возрасте 64 лет.

Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Появление Максимова в Париже в 75 году в качестве главного редактора литературно-публицистического и религиозного журнала для многих стало фактом во многом неожиданным, однако именно его стараниями довольно быстро «Континент» превратился в ведущее периодическое издание «третьей волны» русской эмиграции.

Однако вскоре там же, в Париже, возник журнал «Синтаксис» (главный редактор Андрей Синявский), составивший жесткую оппозицию «Континенту». Взаимные обвинения Максимова и Синявского в связях с КГБ стали общим местом их нескончаемой и весьма резкой полемики (следует заметить, что эта тема вообще была крайне популярна в эмигрантской среде). Разумеется, никаких доказательств полемистами приведено не было, но само направление спора, думается, имело под собой определенную почву.

Дело в том, что неуклонный рост русской литературно-художественной диаспоры (если возможно такое словосочетание) в Европе и Америке требовал от комитета повышенной активности, поиска новых форм контроля за выехавшими из страны литераторами, а также вербовки новых персонажей на местах для решения продиктованных внешнеполитическим курсом СССР задач.

Андрей Синявский, Виктор Некрасов, Александр Солженицын, Владимир Максимов, Юлий Даниэль, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Александр Галич, Анатолий Кузнецов, Саша Соколов, Эдуард Лимонов, Лев Копелев, Наум Коржавин, Юз Алешковский, Леонид Бородин, Георгий Владимов, Владимир Войнович, Борис Хазанов, Александр Зиновьев, Юрий Мамлеев, Василий Аксенов…

Перед нами далеко не полный список бывших советских писателей, поэтов и журналистов, покинувших СССР в 70-х годах и сформировавших в англоязычной среде абсолютно уникальное русское литературное сообщество со своими журналами, издательствами и, самое главное, со своим читателем. Разумеется, советская пропаганда представляла каждого из них предателем и отщепенцем, который погнался за «длинным рублем» (долларом) и покинул свою Родину в поисках выгоды и сомнительной славы.

Однако, невозможно было не согласиться с тем, что порой тексты, публиковавшиеся в «Посеве» и «Континенте», в «Ардисе» и в ИМКА-Пресс, не уступали, а порой и превосходили по качеству, глубине и оригинальности тексты, выходившие в «Новом мире» и «Октябре», в «Советском писателе» и «Молодой гвардии». И наоборот, публикации в «Дружбе народов» и «Даугаве», «Сибирских огнях» и «Знамени» обращали на себя внимание далеко за пределами Союза.

Очевидно, что писатели-эмигранты и писатели страны-метрополии (СССР в данном случае) составляли собой единую языковую ойкумену, вольно или невольно ставившую русскую литературу выше идеологических и политических барьеров.

Так, например, Виктор Некрасов и Чингиз Айтматов, Борис Хазанов и Анатолий Ким, Саша Соколов и Валентин Распутин, Леонид Бородин и Виктор Астафьев были частью единого литературного процесса, для которого не существовало виз и буферных зон, и не замечать это, а уж тем более воевать с этим, было глупо и бессмысленно.

По сути, на Западе сформировалось (вернее сказать, на базе издательств и журналов было сформировано) некое подобие Союза писателей СССР, где были свои «секретари правления», идеологи, своя система распределения благ, а та или иная группировка лоббировала своих и топтала чужих. Например, хорошо известно о противостоянии кланов, если угодно, Солженицына и Бродского. Поскольку большинство писателей-эмигрантов были членами СП СССР, а стало быть, в совершенстве владели навыками ведения подковерной литературной борьбы, то советские писательские склоки с успехом были перенесены на новую почву, правда, теперь став склоками антисоветскими.

Разумеется, конфликты и противостояния в писательской среде были на руку как советским, так и западным спецслужбам.

По воспоминаниям фотографа Нины Аловерт, во взаимоотношениях Владимира Максимова и Сергея присутствовали «некоторые трения», хотя рассказ Довлатова и был напечатан в «Континенте» (Максимов высоко ценил Сергея как прозаика). Вполне возможно, что Владимир Емельянович заочно представлял себе Довлатова другим – суровым, мрачным, бывалым мужиком, непримиримым борцом с совдепией.

Однако Сережа оказался не таким…

Из повести Сергея Довлатова «Заповедник»:

«Обидно, парень – наш. Нутро здоровое… Парень далеко зашел. Сотрудничает в этом… ну… «Континентале». Типа радио «Свобода»… Литературным власовцем заделался не хуже Солженицына».

Этот воображаемый разговор с особистом в райотделе милиции происходит, как мы помним, уже во время второго приезда Довлатова в Пушгоры. Теперь, что и понятно, творчеством Сергея интересуются не только его питерские и таллинские друзья.

Интерес к нему проявляет «контора».

Причем интерес особого свойства – тема с «посадкой» или отъездом (на выбор) становится все более актуальной.

Каким образом рассказ Довлатова попал в «Континент» (впрочем, как и во «Время и мы», издатель Виктор Перельман), нам неизвестно, однако, запуская этот проект, говоря современным языком, Сергей не мог не понимать, какими последствиями он может быть чреват.

И последствия эти не заставили себя долго ждать.

По возвращении из Пушгор в Ленинград, которое в очередной раз не стало радостным, Довлатова начали «прессовать».

Все закончилось задержанием и мордобоем.

Из письма Тамаре Зибуновой:

«Это письмецо сразу же истреби. И сведения не разглашай. Дела обстоят так. Последние три-четыре недели ощущался заметный нажим. Опрашивали знакомых. Тех, кому я должен быть антипатичен. Чтобы охотнее давали показания. Как и в твоём случае. И снова ошиблись. Затем меня поколотили среди бела дня в милиции. Довольно ощутимо. Дали подписать бумагу, что я оказывал “злостное сопротивление”. Чего не было и в помине. Я подписал, а то снова начали бить. И вышибли передний зуб. Эта бумага с моей подписью/ если они захотят/ – 91 статья, до 5 лет. После меня вызвали и отечески спросили: чего не едешь. Я сказал – нет вызова. Да и не решил ещё. Они сказали, не надо вызова. Пишите, мол, хочу соединиться в Риме с женой. Я говорю: нас развели в 71 году. Что же я, в СССР восемь лет не соединялся, а теперь вдруг соединюсь в Риме. Они говорят: ваш развод – формальность. А мы не формалисты. В общем, я написал это дурацкое заявление. Знаменитый Боков поставил резолюцию – оформить. Я начал собирать документы. О мотивах “ехать не ехать” писать не буду. Тебе всё расскажет Витя. И о дикой абсурдной бюрократической процедуре собирания документов. Я никогда этим не занимался. Всюду путаница. Всюду хамят. Сплошной и нескончаемый Кафка… То, что меня выпустят, не гарантировано… Короче, пока всё туманно. Но скоро всё прояснится. Я ко всему готов. Ещё раз настоятельно прошу, записку эту уничтожь. И сведения не разглашай. Будут интересоваться, говори: едет, собирает документы. Подробностей не знаю. Спасибо тебе за всё».

Вот и пригодилось знание, ведь, когда читал Вере Федоровне Пановой книги из ее библиотеки, читал и Франца Кафку, разумеется, этот небольшой томик издательства «Прогресс» 1965 года выпуска – роман, новеллы, притчи.

Но не мог и предположить тогда, что нечто подобное может произойти и с ним.

Иначе говоря, что «Процесс» может произойти с каждым.

«К. известили по телефону, что в ближайшее воскресенье будет проведено небольшое расследование по его делу. При этом он был предуведомлен, что такие расследования будут проводиться регулярно, если и не каждую неделю, то все же достаточно часто. С одной стороны, все заинтересованы в быстрейшем доведении процесса до конца, но, с другой стороны, эти расследования должны быть во всех отношениях основательными и, вследствие связанного с этим напряжения, никоим образом не могут длиться слишком долго. Поэтому и был выбран этот вариант с часто следующими друг за другом, но быстро оканчивающимися расследованиями. Воскресенье было выбрано в качестве дня расследования для того, чтобы не создавать К. помех в его профессиональной деятельности. Предполагается, что он с этим должен быть согласен, если же для него желательны другие условия расследования, то ему, по мере возможности, готовы пойти навстречу. К примеру, допросы могут вестись и по ночам, но при этом К., возможно, окажется недостаточно свеж. Пока, во всяком случае, поскольку со стороны К. нет никаких возражений, остановились на воскресенье. Само собой разумеется, что его явка категорически обязательна, об этом, очевидно, даже нет необходимости особо его предупреждать. Ему был назван номер дома публичных слушаний, куда он должен был явиться, это был дом на какой-то отдаленной улице в глухом предместье, где К. до сих пор еще никогда не бывал»…

Перейдя Обводный канал, еще несколько кварталов двойник шел по Нефтяной дороге в сторону Навалочной. Никогда раньше не бывал в этих краях, чем-то напоминавших ему окрестности лагеря в Коми, где провел три года, – заборы, железнодорожные пути, крытые шифером складские бараки, паровозные колонки, красного кирпича жилые дома дореволюционной постройки.

Остановился перед зданием, бывшим по внешнему виду чем-то средним между домом культуры и заводоуправлением.

Тут толпился народ.

Над входом висели вывеска «Избирательный участок» и портрет Брежнева, который на сей раз не улыбался, но задумчиво смотрел куда-то вдаль поверх крыш и вышек контактных сетей.

Здесь и должен был проходить процесс.

Двойник вошел в здание и поинтересовался у вахтера, где здесь будет проходить разбирательство по делу Д. Впрочем, и без этого вопроса все было понятно – в распахнутые двери актового зала шли люди, а стоявшие у входа два милиционера проверяли документы у входящих.

– Вам туда, – не поднимая глаз, проговорил человек к гимнастерке и протянул правую руку по направлению движения толпы. Двойник заметил, что у вахтера отсутствовал указательный палец, а на тыльной стороне ладони было набито пороховое восходящее солнце и слово «север».

Зал был уже переполнен.

Двойник нашел откидное место в предпоследнем ряду по соседству с батареей парового отопления.

Сел.

Огляделся по сторонам.

От батареи исходил жар.

Двойник вспомнил, как уже однажды присутствовал на подобном представлении…

Тогда замполит по фамилии Хуриев вышел на сцену и сказал: «Революционная пьеса «Кремлевские звезды». Роли исполняют заключенные Усть-Вымского лагпункта. Владимир Ильич Ленин – заключенный Гурин. Феликс Эдмундович Дзержинский – заключенный Цуриков. Красноармеец Тимофей – заключенный Чмыхалов. Купеческая дочь Полина – работница АХЧ Лебедева Тамара Евгеньевна… Итак, Москва, тысяча девятьсот восемнадцатый год».

Потом сошел со сцены, и на просцениум вынесли стул и голубую фанерную тумбу. «Затем на сцену поднялся Цуриков в диагоналевой гимнастерке. Он почесал ногу, сел и глубоко задумался. Потом вспомнил, что болен, и начал усиленно кашлять. Он кашлял так, что гимнастерка вылезла из-под ремня. А Ленин все не появлялся. Из-за кулис с опозданием вынесли телефонный аппарат без провода. Цуриков перестал кашлять, снял трубку и задумался еще глубже.

Из зала ободряюще крикнули:

– Давай, Мотыль, не тяни резину.

Тут появился Ленин с огромным желтым чемоданом в руке» (из повести Сергея Довлатова «Зона»).

Меж тем на сцену поднялись человек в прокурорской форме с синей папкой под мышкой и судья.

Они были близнецами, только по-разному одеты.

Судья возгласил:

– Процесс начинается. Всем встать!

Тут же зал и загрохотал десятками подошв, а от хлопков откинутых кресел поднялась и повисла в воздухе желтоватая, как пересохшая горчица, пыль. Из динамиков зазвучал «Интернационал», и двойник, сам не понимая почему, запел его вместе со всеми.

Стал как все, а все открывали рты, покачивались, что трава на ветру, руки держали по швам:

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Музыка стихла.

– Прошу садиться, – судья и прокурор подошли к установленному на сцене столу, расположились за ним, извлекли из папки какие-то бумаги и принялись их изучать, переговариваясь в полголоса.

Двойник подумал, что это и есть дело Д., которому вменялось в вину оскорбление советской власти, нанесение тяжких телесных повреждений сотруднику Комитета государственной безопасности, а также измена родине.

– Вышку дадут, как пить дать, – пробасил сидевший рядом с двойником мужик в дырявом свитере, – эти близнецы – звери.

Тем временем на сцену вывели Д. и усадили на стул, рядом с которым встали два милиционера, те самые, что проверяли документы на входе.

Двойник оглянулся – двери в зал были наглухо закрыты.

Д. выглядел абсолютно спокойным. Он с безразличием смотрел в зал, даже улыбался кому-то, а еще трогал языком рану на месте выбитого ему особистом во время допроса зуба, ощущал солоноватый привкус крови, жмурился.

После того как были зачитаны обвинения, выдвинутые в адрес Д., на сцену вызвали пострадавшего и свидетелей. Ими оказались сотрудники Комитета государственной безопасности Сигарев и Наумов, а также врачи Сторожева, Бойко, Шумский и сотрудник АХО Куценко.

Все они подтвердили, что в ходе медицинского освидетельствования пациент Д. поносил советскую власть, нецензурно оскорблял генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева, требовал выпустить его в Израиль, а также напал на Сигарева и избил его, сломав ему нос и выбив первый верхний премоляр.

На этих словах зал загудел.

«Негодяй», «подонок», «пусть убирается в свой Израиль», «к стенке его» – понеслось со всех сторон. Двойник наклонился, делая вид, что перешнуровывает ботинки, а на самом деле предпринял такого рода попытку спрятаться от шальных и неистовых взглядов граждан, которые могли заметить, что он один в один похож на подсудимого Д.

– Товарищи, соблюдайте тишину, – откашлялся судья, многозначительно переглянувшись с прокурором, после чего проговорил громко и грозно: – Приступаю к оглашению приговора.

Двойник вздрогнул и посмотрел из-за спины сидевшего впереди рослого железнодорожника в бушлате на сцену.

Д. по-прежнему был спокоен, перебрасывал язык от правой своей щеки к левой и обратно, словно бы сосал леденец.

– Ну Брежнева, положим, он зря обматерил, а вот в Израиль я б тоже уехал, – неожиданно вздохнул дырявый свитер, – да только кто ж меня туда пустит.

Двойник еще более вжался в свое откидное кресло при мысли о том, что это, скорее всего, провокация, что это сказано мужиком специально, дабы вынудить его посочувствовать Д. и быть при этом тут же задержанным и препровожденным в райотдел милиции, что находился рядом с платформой «Навалочная».

Двойник плотно сжал зубы и уставился прямо перед собой в спинку переднего кресла.

А потом было оглашение приговора, по которому Д. получил три года колонии строгого режима.

– Процесс закончен! – прокурор встал и захлопнул свою синюю папку.

Зал загудел снова – «Сталина на него нет», «вышка по нему плачет», «легко отделался гад».

– Значит, не расстреляют, повезло, – пробурчал мужик в дырявом свитере, – вот какие теперь времена…

«На суде он держался мужественно и просто. Улыбался и поддразнивал судью.

Когда оглашали приговор, брат не дрогнул. Его увели под конвоем из зала суда.

Затем была кассация… Какие-то хлопоты, переговоры и звонки. И все напрасно.

Мой брат оказался в Тюмени. В лагере усиленного режима. Мы с ним переписывались. Все его письма начинались словами: «У меня все нормально…» (из книги Сергея Довлатова «Наши»).

Потом двойник вышел на улицу.

Перед зданием, в котором проходил процесс, опять была толкотня. Все курили и горячо обсуждали приговор, вынесенный Д. Возмущались, конечно, что Д. не приговорили к расстрелу, криво усмехались – «советский суд – самый гуманный суд в мире».

Не оборачиваясь, двойник двинулся прочь, почти побежал и уже только на мосту через Обводный канал смог остановиться, чтобы перевести дух…

Облокотившись о парапет, Сергей курит и смотрит на воду.

Она медленно, как кинопленка в промывочной ванне, движется назад.

Отдельных кадров тут не разобрать, разумеется. Можно только предполагать, кто на них изображен: мама, Лена, Катя, Асетрина, Донат, Тамара, Борис.

В 1972 году брата Бориса посадили во второй раз.

Ленфильмовский каскадер Дмитрий Шулькин вспоминал:

«В кино меня привел Борис Довлатов, сводный брат писателя Сергея Довлатова. Снимался фильм «Даурия» (режиссер В. Трегубович) – о первых годах революции, и Боря был там вторым режиссером. Для съемок потребовался старинный автомобиль. На «Ленфильме» такой имелся – открытый «митчелл» с откидным верхом и деревянным каркасом, но не на ходу и в ужасном состоянии. Боря попросил меня восстановить машину. Так что мой первый «трюк» был сугубо технического свойства. Вскоре мы уже делали пробные поездки по городу. В одну из них Борис захватил брата. Огромный Сергей сел в машину, и та жалобно заскрипела. Старинное авто на ленинградских дорогах в 1971 году вводило народ в ступор. Люди останавливались на улицах, высовывались в форточки троллейбусов, кричали почему-то: «Это машина Ленина!» Слегка поддатый Сергей Довлатов раздраженно рявкал: «Какого, на хрен, Ленина!»… «Даурию» Борис не завершил – его посадили. В экспедиции в Иркутске выпивали, и, как всегда, не хватило. Борис сел за руль, погнал в магазин, по дороге сбил пьяного военного насмерть. Несчастье усугублялось тем, что это был сын командующего округом».

Потом он освободился, разумеется, но стало понятно, что жить без всей этой лагерной и уголовной круговерти он уже не сможет.

И вот сейчас Сергей думает о том, что ему тоже окончательно понятно, что эмиграция неизбежна, и он уедет из этой страны.

Более того, Лена готова это сделать в ближайшее время.

Всерьез об эмиграции заговорил и отец.

Мама тоже согласна с ним.

А что же брат?

«Брат сказал, что не поедет.

Он снова начал пить и драться в ресторанах. Ему грозило увольнение с работы.

Я думаю, он мог жить только в неволе. На свободе он распускался и даже заболевал.

Я сказал ему в последний раз:

– Уедем.

Он реагировал вяло и грустно:

– Все это не для меня. Ведь надо ходить по инстанциям. Надо всех уверять, что ты еврей… Мне неудобно… Вот если бы с похмелья – раз! – и ты на Капитолийском холме» (из книги Сергея Довлатова «Наши»).

– Нет, с похмелья не получится, – вздыхает про себя Сережа, – это целый процесс, целая история, даже целая жизнь, которую надо прожить, и он ее проживает сейчас.

Затем докуривает и возвращается домой.

P.S.

В 1978 году Елена Давидовна Довлатова и Екатерина Сергеевна Довлатова выехали на постоянное место жительство в США.

Сергей Донатович остался в Ленинграде…

Иные берега

Из письма Сергея Довлатова:

«Первого февраля улетели Катя с Леной. Накануне Лена сломала руку, поехала в гипсе… В аэропорту я простудился… От горя и одиночества у меня выросла седая борода».

Из СССР Елена и Катя Довлатовы уезжали при участии Толстовского фонда, организации, созданной Александрой Львовной Толстой еще в 1939 году для помощи русским эмигрантам в Америке, а также для сохранения «лучших традиций русского искусства, истории и мысли».

В частности, по линии этого же фонда в США в 1973 году оказался известный впоследствии певец Вилли Токарев.

Вместе со своей мамой Норой Сергеевной Довлатовой Сергей покинет СССР летом 24 августа 1978 года с официальной мотивацией «воссоединение с семьей» (хотя на тот момент Довлатовы были в разводе).

Итак, что же произошло в жизни Сергея Донатовича за эти семь месяцев?

Февраль – март: безрезультатные походы по журналам с рукописями и поиски работы.

Удалось устроиться сторожить баржу на Адмиралтейском заводе, откуда вскоре был уволен за прогул (пропустил несколько дней по болезни без бюллетеня).

Затем последовали первые вызовы в КГБ на «профилактические беседы». Замаячила статья «о тунеядстве» (ст. 209 УК РСФСР) – «лицо уклоняется от общественно-полезного труда и проживает на нетрудовые доходы более четырёх месяцев подряд или в общей сложности в течение года, и в этой связи ему сделано официальное предостережение о недопустимости такого образа жизни». Статья предусматривает лишение свободы на срок до двух лет или исправительные работы на срок от шести месяцев до одного года.

А в апреле Довлатова избили.

Об этом уже шла речь в письме к Тамаре Зибуновой.

Из книги Людмилы Штерн «Довлатов – добрый мой приятель»:

«Шел по улице, навстречу двое милиционеров. Затащили в отделение и стали бить. Без единого слова. Затем суют готовый протокол: «Распишитесь». Читаю: «Задержан в нетрезвом виде. Выражался нецензурными словами. Оказал злостное сопротивление».

«Чушь какая-то… Не подпишу».

Снова начали бить. А сопротивляться нельзя. Вызовут по рации наряд, да еще с понятыми. Вконец изувечат. А дома мать. А у нее давление 260/140. И вообще, когда тебя долго бьют, настроение портится. Короче, от шока и бесхарактерности я эту дикость подписал».

В июле Сергей был арестован и получил 10 суток за хулиганство.

«Меня неожиданно забрали и отвезли в Каляевский спецприемник. Я обвинялся в тунеядстве, притонодержателъстве и распространении нелегальной литературы. В качестве нелегальной литературы фигурировали мои собственные произведения»

(Сергей Довлатов, «Ремесло»).

Конец июля – начало августа: неизвестными сломана дверь в квартиру на Рубинштейна, а также отключено электричество и телефон.

И вот наконец наступает 24 августа 1978 года.

Довлатов стоит в зале вылета аэропорта Пулково.

В руке у него чемодан.

С горькой усмешкой Сережа вынужден констатировать:

«Как выяснилось, мне хватило одного-единственного чемодана. Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате – один чемодан. Причем довольно скромного размера. Выходит, я нищий? Как же это получилось?! Книги? Но в основном у меня были запрещенные книги. Которые не пропускает таможня. Пришлось раздать их знакомым вместе с так называемым архивом.

Рукописи? Я давно отправил их на Запад тайными путями.

Мебель? Письменный стол я отвез в комиссионный магазин. Стулья забрал художник Чегин, который до этого обходился ящиками. Остальное я выбросил. Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.

Когда-то я ездил с ним в пионерский лагерь. На крышке было чернилами выведено: «Младшая группа. Сережа Довлатов». Рядом кто-то дружелюбно нацарапал: «говночист». Ткань в нескольких местах прорвалась.

Изнутри крышка была заклеена фотографиями. Рокки Марчиано, Армстронг, Иосиф Бродский, Лоллобриджида в прозрачной одежде. Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате только поцарапал.

А Бродского не тронул. Всего лишь спросил – кто это? Я ответил, что дальний родственник… я достал чемодан. И раскрыл его. Сверху лежал приличный двубортный костюм. В расчете на интервью, симпозиумы, лекции, торжественные приемы. Полагаю, он сгодился бы и для Нобелевской церемонии. Дальше – поплиновая рубашка и туфли, завернутые в бумагу. Под ними – вельветовая куртка на искусственном меху. Слева – зимняя шапка из фальшивого котика. Три пары финских креповых носков. Шоферские перчатки. И наконец – кожаный офицерский ремень.

На дне чемодана лежала страница «Правды» за май восьмидесятого года. Крупный заголовок гласил:

«Великому учению – жить!». В центре – портрет Карла Маркса.

Школьником я любил рисовать вождей мирового пролетариата…

Я оглядел пустой чемодан. На дне – Карл Маркс. На крышке – Бродский. А между ними – пропащая, бесценная, единственная жизнь…

Это было все, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал – неужели это все? И ответил – да, это все».

По громкоговорителю объявляют, что начинается регистрация пассажиров и оформление багажа на рейс Ленинград – Вена.

Сережа вежливо пропускает вперед пожилых и молодых женщин с детьми, стариков, сумрачного вида небритых персонажей, за которыми и сам встает в очередь. Дело в том, что на подъезде к Пулково он уже принял 150 грамм водки для поддержания тонуса и молодцеватого блеска в глазах.

Вот теперь, в отличие от Таллина, все соответствует статусу происходящего – паспортный контроль, досмотр багажа, пограничник с неподвижным, как у мертвеца, лицом. Он вежлив и сдержан, холоден и дружелюбен. Одним словом, он может быть любым, ведь тут все зависит от обстоятельств и поставленных задач, он подобен Родине, которую символизирует здесь в Пулкове, что обнимает или душит тебя в своих объятиях (опять же, в зависимости от обстоятельств) с одинаковой силой.

Из воспоминаний Эры Коробовой[14]:

«В недлинной очереди покидающих он был последним. Хотела написать «замыкающим», но замыкающим был не он, а следовавший за ним с автоматом наперевес и казавшийся малюсеньким пограничник. Все, кто был впереди по трапу, поднимались, оборачиваясь, но уже торопливо. Их быстро втянуло внутрь, и на середине трапа остались только двое. Сергей поднимался к самолету спиной, с руками, поднятыми высоко над головой, помахивая огромной бутылью водки, уровень которой за время ожидания отлета заметно понизился. Двигался медленно, задерживаясь на каждой ступени. Вторым был пограничник, который настойчиво и неловко подталкивал Сергея, и тот, пятясь, как-то по частям исчезал в проеме дверцы».

Впрочем, прибытие в Вену пришлось отложить на некоторое время.

В состоянии сильного алкогольного опьянения Довлатова сняли с рейса в Будапеште. Вел себя вызывающе, надо думать, вполне, например, мог зачитывать вслух письмо Иосифа Александровича Бродского Леониду Ильичу Брежневу от 1972 года.

Вставал в проходе между креслами, почти упираясь головой в потолок, и начинал:

«Уважаемый Леонид Ильич, покидая Россию не по собственной воле, о чем Вам, может быть, известно, я решаюсь обратиться к Вам с просьбой, право на которую мне дает твердое сознание того, что все, что сделано мною за 15 лет литературной работы, служит и еще послужит только к славе русской культуры, ничему другому. Я хочу просить Вас дать возможность сохранить мое существование, мое присутствие в литературном процессе. Хотя бы в качестве переводчика – в том качестве, в котором я до сих пор и выступал.

Смею думать, что работа моя была хорошей работой, и я мог бы и дальше приносить пользу. В конце концов, сто лет назад такое практиковалось. Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны.

Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге.

Я хочу верить и в то, и в другое. Люди вышли из того возраста, когда прав был сильный. Для этого на свете слишком много слабых.

Единственная правота – доброта. От зла, от гнева, от ненависти – пусть именуемых праведными – никто не выигрывает. Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело.

Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять. Я надеюсь, Вы поймете меня правильно, поймете, о чем я прошу.

Я прошу дать мне возможность и дальше существовать в русской литературе, на русской земле. Я думаю, что ни в чем не виноват перед своей Родиной. Напротив, я думаю, что во многом прав. Я не знаю, каков будет Ваш ответ на мою просьбу, будет ли он иметь место вообще. Жаль, что не написал Вам раньше, а теперь уже и времени не осталось. Но скажу Вам, что в любом случае, даже если моему народу не нужно мое тело, душа моя ему еще пригодится».

Вот с этих слов о душе и теле всё и началось, потому что до этого момента все слушали Сережу со вниманием и даже улыбкой, ведь многие из покидавших СССР лично к Леониду Ильичу претензий особых не имели. Были, конечно, в стране победившего всех социализма такие страшные люди, как Суслов, Андропов, Бобков, но Брежнев на их фоне казался добрым и антипатий не вызывал.

Другое дело – разговор о душе и теле. Это вопрос принципиальный, мировоззренческий, отчасти духозрительный, если угодно, при том что большинство летевших рейсом Ленинград – Вена или Москва – Вена (не столь важно) были вполне заурядными советскими атеистами, имевшими отношение к Пасхе или Песаху более как к поводу выпить и поговорить на кухне о своей идентичности.

Хорошо известно, что «поэт в России больше, чем поэт» (это утверждение Евгения Александровича Евтушенко вполне применимо и к прозаикам). Разрозненность тела и души литератора претит его (литератора) монументальности и никак не вписывается в систему координат, раз и навсегда установленную советским литературоведением. Пушкин – это памятник. Маяковский – это тоже памятник. Толстой – глыба, «матерый человечище». Гоголь – это даже два памятника, стоящие на некотором отдалении друг от друга и, слава богу, не могущие видеть друг друга – один сталинский, другой скульптора Андреева.

Памятнику, то есть окаменевшему телу можно поклоняться, что Сергей имел возможность наблюдать в Пушгорах, при том что души в нем, в бронзовом, каменном ли истукане, нет, но есть подобие.

«Похож, очень похож», – приходится слышать частенько.

Но это, вообще-то, называется идолопоклонством.

И вот тут пассажиры самолета начинают негодовать, возмущаться и требовать высадить зарвавшегося здоровяка на ближайшей станции.

Такой станцией оказывается Будапешт-Главный как Ростов-Главный или как Пермь-1.

Затем следует заход на посадку, пристегнутые ремни, сама посадка, отстегнутые ремни.

Довлатова и Нору Сергеевну выпроваживают из самолета.

«А как же быть с душой? – только и остается спрашивать у самого себя, да провожать взглядом улетающего в Вену «Туполева». – Душе трудно поставить памятник, даже невозможно! Хотя бы потому, что непонятно на кого она похожа».

С тем и засыпает Сережа в зале ожидания аэропорта Ферихедь.

И вот снится ему сон, будто он преобразился в императора Петра Алексеевича Первого с картины живописца Валентина Серова.

Идет по городу, грохоча безразмерными ботфортами, опирается на трость, треуголку неистовым ветром сорвало у него с головы, любуется предштормовой Невой и, как актер Николай Симонов в роли Петра I из одноименного фильма, грозно щурится в сторону запада, откуда на город надвигаются грозовые тучи.

Впрочем, в этом сновидении нет ничего необычного и неожиданного. Просто накануне отъезда из страны Сергей Довлатов сыграл роль Петра I в любительском фильме журналиста Николая Шлиппенбаха. Картина, что и понятно, не была завершена, ее никто не увидел, однако работа на ней произвела на Сергея должное впечатление и даже была описана в рассказе «Шоферские перчатки», вошедшем в сборник «Чемодан».

Читаем в рассказе «Шоферские перчатки»:

«Мы заказали пиво и бутерброды. Шлиппенбах, слегка понизив голос, начал:

– Я обратился к вам, потому что ценю интеллигентных людей. Я сам интеллигентный человек. Нас мало. Откровенно говоря, нас должно быть еще меньше. Аристократы вымирают, как доисторические животные. Однако ближе к делу. Я решил снять любительский фильм. Хватит отдавать свои лучшие годы пошлой журналистике. Хочется настоящей творческой работы. В общем, завтра я приступаю к съемкам. Фильм будет минут на десять. Задуман он как сатирический памфлет… Конечно, я мог бы отказаться. Но почему-то согласился. Вечно я откликаюсь на самые дикие предложения».

Итак, весь день Петр Алексеевич I блуждал по городу, натыкаясь на реалии брежневского Ленинграда, выпивал, разумеется, становился ближе к народу, не избегал вынужденного общения с представителями правоохранительных органов, а также, по требованию режиссера неоднократно входя в кадр и выходя из кадра, недоумевал, тот ли это самый город, который он основал 27 мая 1703 года.

Конечно, перспективы и ряд архитектурных построек были узнаваемы, но люди, встречавшиеся на пути, вызывали недоумение, ведь большинство из них не выказывали ему, императору Всероссийскому, должного уважения, принимая его то ли за иностранца, то ли за сумасшедшего, то ли за лицедея, напялившего на себя маску государя на потеху публике.

Из рассказа «Шоферские перчатки»:

«Оказалось, что, когда тебя снимают, идти неловко. Я делал усилия, чтобы не спотыкаться. Когда налетал ветер, я придерживал шляпу.

Вдруг Шлиппенбах начал что-то кричать. Я не расслышал из-за ветра, остановился, перешел через дорогу.

– Ты чего? – спросил Шлиппенбах.

– Я не расслышал.

– Чего ты не расслышал?

– Вы что-то кричали.

– Не вы, а ты.

– Что ты мне кричал?

– Я кричал – гениально! Больше ничего. Давай, иди снова».

Актерское дарование Довлатова раскроется уже в Америке, где он будет блистательно выступать на радио, а также читать свои тексты перед переполненным залом, а пока в голову приходила лишь та давнишняя воображаемая встреча с Куприным у Чинизелли с последующим заседанием в заведении Чванова.

Александр Иванович любил повествовать о том, когда он, еще будучи подпоручиком, мечтал сыграть роль Подколесина в гоголевской «Женитьбе». Весьма и весьма привлекала его именно эта роль почему-то. Однако без разрешения командира полка Александра Прокофьевича Байковского, который, по словам Куприна, был «человеком в душе прекрасным, добрым и даже сентиментальным, но притворявшимся на службе крикуном, бурбоном и грубияном», сделать это было невозможно.

Однако в ответ на свою, как ему казалось, невинную просьбу Саша Куприн услышал оглушительный крик:

– Какая еще женитьба?! Вам, подпоручик, еще рано жениться!

– Ваше высокоблагородие, разыгрывается комедия Гоголя «Женитьба»…

– Какого еще Гоголя?! Не знаю никакого Гоголя! А ломать комедию не позволю!

Стало быть, актерский дебют Александра Ивановича так и не состоялся.

А вот похожему на Куприна Сереже Довлатову посчастливилось сыграть не какого-нибудь чиновника, надворного советника Ивана Кузьмича Подколесина, а самого императора всероссийского Петра Алексеевича Первого.

Сцена 15, кадр 2, дубль 1: Петр I в исполнении С. Довлатова стоит на месте Медного всадника работы скульптора Этьена Фальконе, и, нешуточно споря с ветром, дующим с Финского залива, произносит:

О, мощный властелин Судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте уздой железной

Россию поднял на дыбы?

К памятнику подбегают милиционеры и стараются взобраться на постамент, чтобы стащить с него Довлатова, пытаются схватить его за ноги, вернее за ботфорты, но соскальзывают вниз, вновь лезут наверх, угрожают наказанием и каторжными работами…

Нора Сергеевна будит своего сына и напоминает ему, что они должны лететь дальше, а по громкоговорителю объявляют, что началась посадка на рейс Будапешт – Вена.

И снова 7 месяцев, но теперь уже в Вене.

О том, что происходило с Сергеем Донатовичем в это время, мы можем судить из переписки Довлатова с Еленой Давидовной.

Вот избранные места из этой переписки:

«Все равно ехать было необходимо. Альтернативу даже рассматривать ужасаюсь. Год, два – и все наладится. Если мы будем стойкими, талантливыми и добросовестными. Согласись, что многие ваши и наши трудности – результат нашего же легкомыслия… У нас все хорошо. Квартира в центре, приличная, две берлоги и гостиная. Кухня на одного человека. То есть на меня. День состоит из работы, чтения, хлопот, англ. языка и воспоминаний».

«Об Америке я знаю все, что можно знать, не побывав там. Планы, конечно, неопределенные. Мы по-разному смотрим на вещи… Я знаю, что литературой не прокормишься. Об аспирантуре думаю. Но отсюда трудно думать. Приеду – разберусь. Самая общая перспектива такова. Идеально было бы найти работу, близкую к литературе или журналистике… Можно что-то преподавать. Можно работать корректором… Параллельно издавать старые и новые вещи, искать дорогу в амер. периодику».

«Я функционирую с шести утра. Три часа пишу. Три часа занимаюсь английским. Потом читаю.

Хожу на рынок. Мне послали из Франции книги. Так что я везу маленькую библиотеку. Томов в двадцать пять. Солженицын, Набоков и т. д. Везу очень красивую Библию. Гениальную книгу «Москва – Петушки» Ерофеева… Максимов заявил: «Буду печатать все, что пришлет Довлатов». Поставил в 19-й номер (18-й целиком посвящен 60-летию Солженицына)… Тут есть нечто вроде эмигрантского клуба. В субботу был мой вечер. Очень смеялись и хлопали. Обидно, что вас не было. Я так завидую всем, кто с женами и дочками!»

«Мы живем однообразно и тихо… двадцать пятого буду читать в институте славистики.

Ходил в парк убирать листья, за деньги. Заработал больше пятисот шиллингов. Еще предлагают малярную работу, но нет грязной одежды, все новенькое…

У меня лежат два приглашения из Франции, по одному – из Мюнхена и Рима. Все поражаются, что я не еду. Одному ехать скучно».

«Мы готовимся к отъезду. Вылетаем 22-го февраля в 12.20 (по евр. времени. По-вашему в 6.20 утра). В аэропорту Кеннеди будем в 17.20 (по амер. времени). Рейс: TW-831. Если можете – встречайте…»

В уборной аэропорта JFK New York пожилой темнокожий уборщик совершенно безучастно гоняет шваброй по кафельному полу воду, устраняя подобным медитативным образом последствия протечки трубы. До вызова сантехника дело еще не дошло, и лужа уже приняла угрожающие размеры.

Для человека, прожившего 37 лет в Ленинграде, такая сцена является чем-то обыденным, даже домашним, потому что можно, как в детстве, бегло оценив масштаб бедствия, обнаружить отмели и по ним в несколько прыжков преодолеть препятствие, чтобы оказаться у рукомойника.

Включить воду, посмотреть на себя в зеркало, висящее над смесителем, горячая и холодная вода на котором отмечена буквами латинского алфавита – H и С, соответственно.

Конечно, это не такое зеркало, которое в свое время раздобыл на помойке, когда обитал в Березино, это без трещин и разводов амальгамы, напоминающих накипь желтых лишайников на камнях.

На камнях в Пушкинских Горах, выбиты надписи.

Запомнил одну из них:

Вот холм лесистый, над которым часто

Я сиживал недвижим – и глядел

На озеро, воспоминая с грустью

Иные берега, иные волны…

Сережа смотрит на себя в зеркале и видит в нем пожилого темнокожего уборщика, который продолжает выполнять свою бессмысленную работу, гоняя по полу мутную жижу от одного берега к другому.

«Кто бы мог подумать, что, собираясь в Америку, с собой надо было взять резиновые сапоги», – говорит своему отражению, затем закручивает вентиль с буквой С и, маневрируя между отмелями и разновеликими затоплениями кафельного дна, выходит на улицу, где идет снег.

Из статьи Сергея Довлатова в газете «Новый мир»: «Зима к Нью-Йорку подступает осторожно. Еще вчера было душно на остановке сабвея. Позавчера я спускался за газетами в шлепанцах. Три дня назад оставил в ресторане свитер…

Дома было все иначе. Сначала – дожди. Потом неделя сухих холодных ветров. И вдруг рано утром – пелена белого снега. И снежные шапки на тумбах ограды. И белый узор на чугунных воротах. И улица, напоминающая черно-белый фотоснимок. Нелегко было шагнуть с крыльца в первый зимний день. Я хорошо запомнил ощущение решимости, которое требовалось, чтобы ступить на это белое полотно».

Иные волны

Балтийский прибой долго и медленно угасает на мелководье, оставляя после себя на песке очертания пересекающихся парабол. По этому мелководью можно долго идти, почти до самого горизонта, надеясь на то, что ледяная вода наконец поднимется и достигнет хотя бы колен, а о том, чтобы утратить контакт с дном, и речь не идет.

Утопиться здесь решительно невозможно.

Гуляющих на взморье в эту пору немного – холодно, ветрено, моросит дождь.

Уже не осень, но еще и не зима.

Некоторые, впрочем, давно возвратились в город, а есть и такие, которые вообще уехали в другие края подальше от этой сырости и сумрака.

Оставшиеся же в городе редко выходят из своих полутемных квартир, предпочитая уединение и желтоватый свет настольной лампы. Здесь среди шкафов и нагромождения прочей мебели в «полутора» комнатах, по большей части, можно затаиваться и выжидать.

десять лет на свободе

а все еще каждое утро

просыпаешься в позе плода

весь подобравшись

ладони зажаты в коленях

подбородок – между ключиц

и лежишь себе как запятая

в документе каком-то

на письме симпатическом тайном

совершенно секретном

Так Виктор Кривулин описывает состояние находящегося в недрах гигантского доходного дома где-нибудь на Литейном или на Петроградской стороне, на Среднем проспекте или в районе Обводного канала.

Об оставшихся в Ленинграде в те годы говорить как-то не принято, более же о тех вспоминают, кто решился отправиться в бесконечное путешествие на Запад.

Однако, невольно обозревая литературный ландшафт Ленинграда 60-х – 70-х годов, невозможно обойти вниманием неофициальную питерскую литературу, имевшую хождение в самиздате, а также в малотиражных советских публикациях, что заявит о себе лишь в конце 80-х – первой половине 90-х, когда все заговорят о Риде Грачеве и Викторе Голявкине, Олеге Григорьеве и Борисе Вахтине, Олеге Охапкине и Викторе Кривулине, Владимире Губине и Олеге Базунове, Генрихе Шефе и Владимире Эрле.

Тексты, приведенные ниже, позволяют (не в полной мере, разумеется) ощутить абсолютно неведомый читателю вектор неформатной русской словесности, оказавшейся, увы, отринутой как советским, так и (по большей части) антисоветским издательскими процессами. Однако, как думается, эти тексты оказали известное влияние на формирование литературных направлений и вкусов того времени, а концептуальные параллели Платонов – Вахтин, Хармс – Грачёв, Саша Соколов – Губин, Пригов – Эрль, Добычин – Битов, Бродский – Кривулин, Кафка – Шеф дают повод размышлять о взаимопроникающих токах, интонациях, которые не мог не чувствовать Сергей Довлатов, создавая собственный язык и стиль.

Рид Иосифович Грачёв (Вите) (1935–2004) Из рассказа «Нет голоса»:

«Привезли нас в большой город песни петь. Кочерыгина только петь, а меня еще танцевать. А всего нас пятьдесят три. Выгрузили нас, в школе на кровати посадили, а есть не дают. Вовка Кочерыгин походил по коридору, понюхал, а ничем съедобным не пахнет, только масляной краской. Подошел ко мне, говорит:

– Давай, Мясник, я тебя съем!

Я отвечаю:

– Не надо, Кочерыжка, меня есть. Погоди, может, обедать дадут!

– А вдруг не дадут? – говорит Вовка. – Давай, я лучше у тебя руку съем, а щеками закушу…

Я говорю:

– Погоди, Кочерыжка, всегда давали, может, и сегодня дадут, а меня ты потом съешь, когда совсем еды не будет.

– Ну, ладно, – говорит Вовка, – тогда в город пойдем, чего – нибудь нашакалим.

Пошли в город. Город красивый. Пахнет хорошо по улице. Шли, шли, к фабрике пришли….

Постояли, понюхали. Дальше пошли. А дальше ничем не пахнет, только цветами. Красивая улица. По бокам одни цветы. Ям нет – асфальт. Потом вином стало пахнуть.

– Эх, – говорит Вовка, – вот бы напился, а потом тебя зажарил и съел…

Я говорю:

– Вовка, а вдруг наших уже кормят!

– Постой, – говорит Вовка, – сначала найдем, где вином пахнет.

Пошли. Видим – пивная. У пивной человек стоит и хватает прохожих за рукава. Прохожие вырываются и дальше идут. А человек других хватает и на горло показывает. Мы подошли, а он Вовку схватил за рукав. У него рука рабочая. Кости там такие, рабочие.

– Вам чего? – говорит Вовка.

А человек на горло себе показывает. Сипит.

– Вам чего? – спрашивает Вовка. Человек посипел, посипел, покашлял, потом говорит:

– Голоса нет у меня, ребята…»

Олег Евгеньевич Григорьев (1943–1992)

Григорьев Олег ел тыкву

И упал в нее с головой.

Толкнули ногой эту тыкву,

Покатили по мостовой.

Катилась тыква под гору

Километра два или три.

Пока этот самый Григорьев

Не съел ее изнутри.

Ездил в Вышний Волочок,

Заводной купил волчок.

Дома лежа на полу

Я кручу свою юлу.

Раньше жил один я воя,

А теперь мы воем двое.

Зажав кузнечика в руке,

Сидит ребенок на горшке.

– Нельзя живое истязать! —

Я пальцы стал ему ломать.

– Нельзя кузнечиков душить! —

Я руки стал ему крутить.

На волю выскочил кузнечик,

Заплакал горько человечек.

Прохоров Сазон

Воробьёв кормил.

Бросил им батон —

Десять штук убил.

Борис Борисович Вахтин (1930–1981)

Из повести «Летчик Тютчев, испытатель»:

«Я сидел на берегу пруда в парке, а вокруг было воскресное гулянье родителей, похожих на братьев и сестер своих собственных детей, а также из публики, которая не идет ни в какой счет, потому что я их никого не знал и наблюдений по их поводу не имел.

Я сидел и думал, что какое теплое солнце и какой свежий воздух, надо же, чтобы такое существовало, а также о множестве ног, не идущих ни в какое сравнение с ногой моей женщины Нонны, появления которой я ждал, а также, по привычке, о судьбах мира. Думал я, кого-то смущаясь, то ли из-за судеб мира в свете свежего воздуха и ног, то ли из-за свежего воздуха и ног в свете наоборот.

Высокий мужчина, растоптанный и рваный, тащился по аллее, с бутылкой в повисшей руке, а за ним шел мальчик Гоша и нес его грязную кепку.

Мужчина был пьян насквозь и время от времени вставлял бутылку в рот, и в него булькало вино, а мальчик Гоша останавливался и ждал идти гулять дальше».

Олег Александрович Охапкин (1944–2008)

«ГОРОДУ МОЕГО ДЕТСТВА»

Город мой! Ледяная моя колыбель!

Слюдяное мерцание стёкол, метель,

Завыванье печурки, чухонская стынь,

Лёд, Коломна, Беллона, Фонтанка, ледынь…

Всюду мойра, двойная секира и мгла.

Тускло в сумерках бабкина светит игла,

И сестрёнка в платок пеленает батон,

Да за стенкою крыса катает бидон.

Всюду горе и хвори, и злой неуют,

И знобящая грусть, и часы отстают…

Штукатурка в следах чьих-то жутких когтей…

Безвиновное детство военных детей.

Дровяные сараи, подвалов герань.

Материнская молодость. Мирная рань.

И воскреснопоющая всюду пила,

И всё детство – недетские наши дела.

И над всем этим – Город, встающий из мглы,

Засверкавший лучом золочёной иглы,

Возрождённый трудом и любовью святой,

Освятивший нам детство своей красотой…

Виктор Борисович Кривулин (1944–2001)

«ВОВРЕМЯ ВЫКЛЮЧЕННЫЙ ТЕЛЕВИЗОР»

Стемнело. Грянули вороны

свое прощальное. И стихло. И теперь

вздыхает пневматическая дверь,

скрываются трамвайные вагоны

в деревьях перелеска. Изо всей

дороги в пригород едва ли уцелело

хотя б одно лицо! хотя бы эти, слева,

кварталы спальные… Стемнело. Мне слышней

свербенье тишины – внезапной, воспаленной…

Как телевизор вовремя включен!

Да, голоса его спасительны, как сон,

тысячекратно повторенный.

Владимир Андреевич Губин (1934–2003)

Из романа «Илларион и Карлик»:

«Когда возвращалось отишье, жители города кисли с опухшими сизыми рожами, как у потомственных алкоголиков, и ничего худого не помнили. Мужчины, то бишь и женщины тоже, все потерпевшие, все пострадавшие после нашествия, прятали самые гнусные кадры позора поглубже на дно подсознания. Блохи? Да вам если жарко, значит, у вас это приступ изжоги во рту. Вы наелись известки, но думайте сами, кому потакаете. Пусть у рептилий поверх организма свой собственный панцирь или своя чешуя серебрится на пузе. Человеку доступна другая планида. Человеку зато можно вдоволь кататься по сочной траве нагишом – у человека свои сад, и роса покрывает его лепеству. Думайте смирно. Блохи не более, чем отвлекающий миф, обращенный в острастку».

Владимир Ибрагимович Эрль (Владимир Иванович Горбунов) (1947 г.р.)

Из цикла «Пять стихотворений, написанных по просьбе читателей»

Сейчас

мы ударим кактусом по щеке

ближайшего соседа

сделаем надрез на коже его живота

и вставим туда чайник

сами же

сядем вокруг самовара и будем пить сладкий кофей

когда напьемся

пойдем на луг

и там

поймав кобылу

нальем под хвост ей земляничного варенья

пусть будет ей приятно

прогулка наша

будет длиться

на свежем воздухе

а

чайник в животе

уже поспел наверно…

Генрих Шеф (1937–1991)

Из рассказа «Жизнь в беспрерывном беге»:

«Ноги делают тяжелую работу, и потому они заслуживают всяческого внимания. Человеку весом в 100 кг, который топает по твердому грунту, возможно, придется испытывать в течение некоторого времени неприятные переживания, связанные с болевыми ощущениями в голеностопных, коленных и тазобедренных суставах. Как только он научится бегать правильно, то не будет уже с силой ударять ногами и опасность временной травмы исчезнет. Излишне полный бегун, например, может обнаружить, что его ноги в голеностопных суставах набухли. С этим можно бороться, надевая эластичный бинт, а также выполняя по ходу бега как можно больше упражнений для укрепления лодыжек».

Литературное подполье, в котором оказались процитированные выше авторы, стало непростым испытанием, которое каждый проходил по-своему.

Впервые Рид Грачев (Вите) опубликовался в 1960 году, выпустил книгу рассказов. «Рид Вите – лучший литератор российский нашего времени – и временем этим, и людьми нашего времени вконец измучен», – скажет о нем Иосиф Бродский. В 1970 году он отошел от литературной деятельности по причине психического заболевания. Более не переиздавался и был совершенно забыт.

У Олега Григорьева первая книга детских стихов вышла в 1971 году, однако вскоре он был осужден «за тунеядство» на два года и отбывал наказание в колонии в Вологодской области. За вторую книгу «Витамин роста» (1981 г.) был подвергнут резкой критике и не принят с СП СССР. В 1989 году получил вторую судимость. Умер в возрасте 48 лет.

Борис Вахтин начал печататься в середине 60-х. Принял участие в альманахе «Метрополь», после чего публикации в СССР прекратились.

Первая книга стихов Олега Охапкина вышла в 1989 году (в нее вошли тексты 68–73 годов написания). В годы перестройки публиковался в журналах «Аврора», «Нева», «Звезда». Страдал психическим заболеванием.

Владимир Губин – одни из создателей литературной группы «Горожане». В 60-х – 70-х годах его тексты изредка появлялись как в советских, так и в эмигрантских изданиях. В 80-х годах от литературной деятельности Губин отошел.

Сергей Довлатов писал о нем:

«Губин был человеком другого склада. Выдумщик, плут, сочинитель, он начинал легко и удачливо. Но его довольно быстро раскусили. Последовал длительный тяжелый неуспех. И Губин, мне кажется, сдался. Оставил литературные попытки. Сейчас он чиновник «Ленгаза», неизменно приветливый, добрый, веселый. За всем этим чувствуется драма. Сам он говорит, что писать не бросил. Мне хочется этому верить. И все-таки я думаю, что Губин переступил рубеж благотворного уединения. Пусть это звучит банально – литературная среда необходима…

Губин рассказывает о себе:

– Да, я не появляюсь в издательствах. Это бесполезно. Но я пишу. Пишу ночами. И достигаю таких вершин, о которых не мечтал!..

Повторяю, я хотел бы этому верить. Но в сумеречные озарения поверить трудно».

Владимир Эрль – культовый персонаж питерского самиздата. Поэт, редактор, выпустил более сотни самиздатовских книг. В советских издательствах и журналах не публиковался.

О Генрихе Шефе известно немного. Работал инженером. Занимался сочинительством. Самостоятельно изучил немецкий, чтобы читать Кафку в оригинале. Игорь Ефимов, прозаик и издатель, писал о нем: «Его уверенность, что КГБ за всем следит, все видит и знает, переросла в настоящую манию преследования. Он верил, что каждое событие в его жизни либо подстроено, либо инспирировано тайной полицией… Сам того не ведая, КГБ создал в измученном сознании писателя стройную картину мира, не гамлетовскую – но хоть какую-то – «связь времен», внес некоторую упорядоченность в мучительную непредсказуемость бытия, отраженную – воспроизведенную в его рассказах. Когда в 1991 году коммунизм рухнул и статуя Дзержинского перед домом на Лубянке была повалена, упорядоченность кончилась, и мир снова стал непредсказуем и невыносим. Осенью того же года Генрих Шеф выбросился из окна».

Пожалуй, ленинградский андеграунд был не столько протестным явлением и способом деконструкции существующего литературного метода, сколько образом жизни, асоциальность которого в равной мере относилась как к большевистской, так и к буржуазной идеологии. Отъезд из СССР на Запад в данном случае рассматривался как бессмысленная попытка поменять шило на мыло, потому что и «там», и «здесь» поэт или прозаик в равной мере был (становился) частью более или менее агрессивного социума, заложником политических игр и окололитературных дрязг, которые всякий раз разворачивались вокруг писательской «кормушки». Андеграунд 60-х – 70-х являлся, скорее, внутренней эмиграцией, своего рода самоизоляцией ради высшей цели, пусть не прозвучит это пафосно, – ради литературы. Самиздат, таким образом, был идеальным способом самовыражения, местом приложения собственных творческих амбиций вне зависимости от политической конъюнктуры, планов официальных издательств и цензуры. Конечно, публикации такого рода не могли гарантировать больших тиражей, широкой популярности у читающей публики и уже тем более быть источником дохода, но все это входило в стиль и правила подпольного существования, которые добровольно принимались по умолчанию.

Мог ли подобный вид литературной деятельности устраивать Сергея Довлатова?

Думается, что нет.

Он сам говорил о том, что мечтал издаваться в официальных толстых журналах, стать членом СП СССР, потому что в этом он видел фиксацию статуса, уровень профессии, достигнув которого можно было смело сказать: «Да, я профессиональный писатель».

Интересно, что, уже находясь в Нью-Йорке и активно печатаясь тут, Довлатов в письме Тамаре Зибуновой в Таллин признавался, что «больше всего на свете, конечно, я хотел бы печататься в Союзе».

Получается, что советский писательский дискурс, как неотъемлемый атрибут совдепии, от которой Сергей уехал за океан, не отпускал, казался привлекательным, был своего рода фетишем, который Довлатов презирал, но и в то же время к которому стремился. Этот парадокс можно было отнести и на счет реализации собственных комплексов, и разглядеть в нем черты раздвоенности личности писателя, и, наконец, он, безусловно, указывал на неуверенность творца в том, что выбранный им путь является единственно правильным.

В свою очередь андеграунд был куда как более ортодоксален, если угодно. Он априори не предполагал творчество (писательство, в частности) как нечто поддающееся оформлению в отделе кадров и являющееся предметом деятельности профсоюза. Безусловно, это была высшая свобода, решиться на которую мог далеко не каждый. И главным условием существования в этой liberty-ойкумене было особое – отстраненное, медитативное ли – отношение ко времени. Оно могло стоять на месте, могло двигаться (вперед, назад), могло существовать прикровенно, о чем никто мог и не догадывался, особенно если стоящий на письменном столе будильник сломался, а отнести его в ремонт недосуг.

Из рассказа Виктора Кривулина «Шмон»:

«Время наступило – такими словами три года назад началась эта книга, повествующая о бесконечном сидении пяти безымянных собеседников в тупичке коммунального коридора, и тогда, три года назад, само начало казалось единственно возможным выходом из бесперспективного разговорного лабиринта, где мы кружим уже много лет (два последних десятилетия по крайней мере), но вот – наступило время, пришли к нам люди с обыском, всем сказали: сидеть! – и мы сидим, потому что наступило время, слава Богу, время наступило, может ведь ненароком и раздавить нас, но пусть! лишь бы не стояло на месте, лишь бы сделало хоть шаг вперед, а не топталось, не пятилось, пусть кончают они скорее свое дело, и методические их усилия пусть вознаградятся редкой находкой – рукописью в машинописном исполнении, начинающейся словами: «время наступило не то что тяжелое – бесконечное какое-то, сплошные разговоры в одной и той же ноюще-вопросительной тональности, как разговаривают «здесь-и-сейчас» четверо мужчин, от 30 до 40 (акме!), кучно сидя в тупичке широченного коридора коммунальной квартиры и пия – что за дивная деепричастная форма – «пия»! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского «… тихие слезы лия … и улыбалась ему, тихие слезы лия …»? – и пия чай, разговаривают приглушенным разговором на виду (отчасти на слуху) многочисленных жильцов соседей-соквартирников, попробуй посиди так на виду лет даже двадцать назад, попробуй поговори так на темы отвлеченные – завтра же все четверо по одному окажутся в другом месте, приспособленном для другого сидения и для другого, более напряженного, может быть, и творческого в смысле фантастичности – диалога…».

Текст как воплощенное на бумаге время.

Текст, читая который уже нет никакого смысла относить будильник в мастерскую, что расположена в соседнем доме, потому что во времени должна быть тайна, а накручивающие круги по циферблату стрелки все тайное в результате делают явным.

Что же касается до места (время и место), то с ним все обстояло значительно проще.

Улица Малая Садовая.

«Кулинария» с кофеварочным аппаратом (без портвейна дело, разумеется, не обходилось).

Сквер у Зимнего стадиона.

Владимир Эрль вспоминал:

«Все (за отдельными исключениями) завсегдатаи Малой Садовой чувствовали между собой нечто общее, что их роднило и сближало. В целом общее количество так или иначе знакомых между собой на Малой Садовой к середине 1970-х насчитывало от двухсот до трехсот человек. Разумеется, не все они занимались творчеством; многие были благодарными слушателями или зрителями, иногда просто приятными собеседниками. Однако фактически все они должны быть названы поэтами Малой Садовой».

Среди посетителей заведения на Малой Садовой были Олег Охапкин и Виктор Кривулин, Иосиф Бродский и Константин Кузьминский, Александр Чурилин и Владимир Эрль, Тамара Буковская и Виктор Ширали, фотографы Борис Кудряков и Борис Смелов.

Присутствие фотографов в этой компании выглядело вполне симптоматично, ведь переданное на бумаге состояние, эмоции было необходимо сохранить, визуализировать.

Борис Смелов так говорил о том, чем он занимается: «Я считаю себя представителем эмоциональной, интуитивной фотографии и, снимая, больше доверяю своим чувствам, чем предварительным замыслам. Но вместе с тем, не сочтите это за мистику, многие фотографии мне снились, и потом, порой спустя годы, я вдруг видел их воочию. И счастье, если в такие моменты камера и плёнка были со мной… в фотографии должна быть тайна».

Вот, например, смотрит в видоискатель фотокамеры Leica III и видит, что…

Здесь пыльный сад похож на документы,

скрепленные печатью, а в саду

печально так… Я выйду. Я пройду

вдоль перержавленной ограды:

в каком-то пятилеточном году

перемещенная зачем-то

от Зимнего дворца в рабочью слободу,

из Петербурга в сердце Ленинграда,

она дошла до степени такой

убожества и запустенья,

что рядом с нею воздух заводской —

как мимолетное виденье,

как гений чистой красоты.

Или такой кадр возникает:

Бренные дома замученного цвета,

слева пустыри, бетон, задворки автобаз —

даже сладко-пасмурное лето

в человечности не уличает вас!

Да и люди здесь, как письма без ответа,

будто чем-то виноваты,

вечерами возвращаются с работы…

Вековечный транспорт, голос монотонный,

выкликающий поштучно, поименно

эти самые народные пенаты —

ОБОРОННАЯ, ЗЕНИТЧИКОВ, ПОРТНОВОЙ…

Край земли не за морем, не где-то —

вот он, край земли, у каждой остановки!

Выйти – все равно что умереть,

в точку на листе миллиметровки,

в точку (не приблизить, но и не стереть) —

обратиться в точку; выйдя из трамвая,

в собственной тени бесследно исчезая.

Виктор Борисович Кривулин заканчивает чтение своих стихов и замолкает.

Он неподвижно смотрит в объектив фотоаппарата, а затем выходит из кадра.

Вот это молчание, этот взгляд важно запечатлеть, потому что они и передают смысл только что услышанного или прочитанного. Буквы, строфы, четверостишия проявляются на обшарпанных стенах домов, покосившихся заборах, немытых стеклах трамвая, на спинах обгоняющих прохожих, в конце концов. Проявляются и вскоре пропадают, как тайнопись, разбирая которую необходимо знать код, последовательность повторяющихся кирпичных неоштукатуренных стен, парадных, лестниц, глухих брандмауэров, проходных дворов и еще много чего, что ведомо лишь человеку, читающему город как книгу и повторяющему вслед за Бродским:

Вот я вновь посетил

эту местность любви, полуостров заводов,

парадиз мастерских и аркадию фабрик,

рай речных пароходов,

я опять прошептал:

вот я снова в младенческих ларах.

Вот я вновь пробежал Малой Охтой

сквозь тысячу арок…

Вероятно, именно таким образом Борис Смелов (1951–1998) и шел по городу, нажимая на спуск фотоаппарата, когда реальность и сон чудесным образом соединялись перед объективом. Другое дело, что в самую последнюю минуту все могло измениться – город мог погрузиться во тьму, мог покрыться непроглядным туманом и, как следствие, могло не хватить света, а энтомолог Евгений Аренс, фотограф Маша Ивашинцова или Дмитрий Сергеевич Лихачев просто могли выйти из кадра или моргнуть в самый неподходящий момент.

Можно утверждать, что питерский литературный андеграунд – это закрытое общество, корпорация интеллектуалов, куда не брали не по причине отсутствия рекомендации, а в силу объективного несовпадения темпо-ритма текста и изображения, времени и места.

В перечне участников литературных собраний на Малой Садовой, в ДК «Дерзание», в ЛИТО Технологического и Горного институтов, в ЛИТО Университета (хотя там и учился одно время), в издательстве «Советский писатель», в ЛИТО «Голос юности», а также в ЛИТО «Нарвская застава» мы не встречаем фамилии Довлатова.

Странно, однако, при том что Сергей, скорее всего, присутствовал на этих встречах, был знаком со многими их участниками, но по неизвестной нам причине это не вошло у него в привычку, не стало системой, он не относил себя к какой-то определенной группе («Горожане» были исключением), да и его не считали своим в том или ином ЛИТО.

Почему? Вполне возможно, что сказались три года отсутствия в Ленинграде, и, как следствие, выпадение из общего андеграундного контекста, течения, вернуться в которое он так и не смог.

Опять же, Довлатов называл себя младшим в этой разновозрастной компании, остро ощущая поколенческий разрыв между родившимися в 37 и 41 годах (интересно заметить, что Иосиф Бродский, родившийся в 1940 году, ни о каком подобном разрыве никогда не говорил).

Пожалуй, ответ на вопрос, каким видели Сергея его коллеги по питерскому литературному подполью, мы находим в эссе Виктора Кривулина «Поэзия и анекдот»:

«Мы еще не были знакомы, просто курили рядом на филфаковской лестнице в перерыве между лекциями. Коротко стриженный, вылитый «архангел-тяжелоступ», этот человек казался поразительно похожим на самодвижущийся памятник молодому Маяковскому, и, словно бы иронически аранжируя очевидное сходство или предупреждая самую возможность тривиального соотнесения его громоздкой фигуры с общеизвестным монументом, он вдруг подчеркнуто вежливо и как-то доверительно обратился ко мне: «А вы знаете, что Маяковский был импотентом?» Я не знал. Я еще не знал, что его зовут Сергеем и что он что-то пишет, кажется, не стихи.

Еще одна встреча, она для меня стала очень важной. Я впервые увидел себя со стороны – и не в лучшем виде. Ранняя осень. Полдень. Тихое мечтательное солнце. Пора листопада. Я не пошел на лекции, сижу в парке возле метро «Горьковская», записная книжка раскрыта, настроение, можно сказать, возвышенно-поэтическое… «Ага! минута, и стихи свободно потекут…» Именно с такими словами надо мной нависает гигант Довлатов; его «ага» звучит уличающе, обнажая романтическую пошлость самой ситуации, где я более комический персонаж, нежели высокохудожественный автор, а он, змей-искуситель, как ни в чем не бывало, присаживается рядом: «Завидую, что ты стихи пишешь. Чистое занятие. Человеческое. Грустное, хотя и бессмысленное…» Потом я узнал, что утром следующего дня Довлатова забрали в армию, во внутренние войска.

Стихи на ленинградском филфаке тогда писали практически все, может быть поэтому Сергей (я впервые услышал его фамилию, только когда его уже выгоняли с факультета) с какой-то болезненно-иронической оттяжкой относился к поэзии, а точнее – к патетическому парению над унизительными мелочами бытия, или – если постараться быть уж совсем точным – к тому романтическому чудовищу, какое в начале 60-х годов непременно соотносилось с представлением о настоящем поэте…

Встречи с ним отпечатлевались в тех же ячейках моей памяти, где хранятся анекдоты или языковые курьезы. Его разговоры для всех, кто с ним общался, неожиданно становились событиями высокой литературы, даже когда предметом обсуждения были казусы или разного рода несообразности, которыми так богата жизнь, его собственные приключения или просто приход водопроводчика. Не знаю, записывал ли он эти случаи (в подлинно хармсовском смысле слова) до того, как принужден был стать солдатом лагерной охраны по эту, по не нашу сторону колючей проволоки, но оттуда он вернулся писателем. И, вероятно, именно там его природная наблюдательность обрела письменную литературную форму, продиктованную опытом драматического осознания смехотворной двусмысленности человеческого бытия. Двусмысленности, которая особенно впечатляюще проявляется в непосредственном соседстве с лагерным ограждением – неважно, по какую сторону ограды…

Все лучшее в новейшей русской прозе – от Венедикта Ерофеева и Юза Алешковского до В. Сорокина и В. Пелевина – построено на осмеянии, на абсурде, на анекдоте, иными словами – на распылении целого. Но Довлатову повезло больше, чем другим, возможно, и не менее одаренным беллетристам его поколения. Он не ограничился ювелирной разрушительной стилистически-языковой работой, – он создал собственный жанр, в пределах которого анекдот, забавный случай, нелепость в конце концов прочитываются как лирический текст и остаются в памяти как стихотворение – дословно. Перед нами не что иное, как жанр возвышающего, романтического анекдота. Жанр парадоксальный, не могущий существовать – но существующий. Этот жанр не укоренен в классической русской литературе, ему неуютно в границах политической сатиры или психологического реализма. В то же время он далек и от соцарта с его навязчивой идеей постмодерной деидеологизации, с его презрением к читателю. Жанр, созданный Довлатовым, без читателя, и читателя сочувствующего, немыслим…

Фрагментарные книги Довлатова с течением времени… приобретают некий флер почти поэтической ностальгии, их тональность изменяется вместе с изменением читательских вкусов и претензий. В них проявляется сейчас как раз то, что поначалу представлялось побочным, факультативным, даже лишним: чистая нота тщательно скрываемой, но оттого только еще более очевидной грусти – прекрасная изнанка маски беспощадного и безнадежного циника, трезвого бытописателя и бойкого журналиста».

Ну что же, интонация и отношение автора прочитываются достаточно отчетливо.

Виктора Борисовича смущает и отталкивает «маска беспощадного и безнадежного циника, трезвого бытописателя и бойкого журналиста». Кривулин чувствует в этом нечто напускное, нечто такое, за чем скрывается рефлексирующий, сомневающийся и не уверенный в себе литератор. Безусловно, Довлатов прячется за своей громогласностью и нескончаемым шутовством, за своими оглушительными загулами и легендарным пьянством. Другое дело, что далеко не всякий готов и желает заглянуть под эту маску, довольствуясь первым впечатлением (забывая при этом, что очень часто оно бывает ошибочным), выбирает себе того двойника, который вызывает отрицательные эмоции, ведь они всегда лежат на поверхности.

Комментируя же тексты Довлатова, Кривулин прибегает к таким терминам как «романтический анекдот» и «фрагментарная книга».

Трудно себе представить, чтобы Сергей именовал свою прозу анекдотической и уж тем паче юмористической. Точнее, как представляется, было бы говорить о гоголевском «смехе сквозь слезы» у Довлатова, о своего рода «радостном трагизме», когда ничего другого, как улыбаться от отчаяния, больше не остается. С одной стороны, мы читаем полные безнадежности письма Сергея к Людмиле Штерн или Тамаре Зибуновой, с другой, – перед нами предстает большой, сильный, уверенный в себе человек, «душа компании», циник и острослов.

Так где же Довлатов?

Истина, думается, где-то посередине, и, как уже было сказано выше, не каждый готов ее выискивать.

Что же касается до «романтического анекдота», о котором говорит Виктор Борисович, то ничего, кроме культовых литературных анекдотов от Даниила Хармса, тут в голову не приходит.

Романтика абсурда и запредельный в своем абсурде романтизм.

Например, такие тексты для поднятия настроения:

«Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к Пушкину и позвонил. Пушкин открыл ему и кричит: «Смотри-ка, Арина Родионовна, Я пришел!»

«Однажды Пушкин стрелялся с Гоголем.

Пушкин говорит: «Стреляй первый ты». —

«Как ты? Нет, я!» – «Ах, я? Нет, ты!»

Так и не стали стреляться».

«Лермонтов очень любил собак. Еще он любил Наталью Николаевну Пушкину. Только больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и всегда плакал. Поплачет, а потом вытащит саблю и давай рубить подушки.

Тут и самая любимая собака не попадайся под руку – штук сорок как-то зарубил. А Пушкин ни от каких стихов не плакал. Ни за что».

«Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, сверху нацепил львиную шкуру и поехал в маскарад. Ф. М. Достоевский, царство ему небесное, увидел его и кричит: «Спорим, это Лев Толстой! Спорим, это Лев Толстой!».

Скорее в данном случае можно провести смысловую параллель с концептуальными поэтическими анекдотами Дмитрия Александровича Пригова (это уже московская традиция), но никак не с рассказами Довлатова, безусловно, ироничными, но никак не смешными.

И наконец, последнее – «фрагментарная книга».

Термин, звучащий как приговор.

Дело в том, что любой прозаический текст (рассказ, повесть, роман) интересен и самоценен именно своей целостностью, единым дыханием, тем, что называется «вещество» прозы, входя в которую уже невозможно выйти ни на 15, ни на 55, ни на 255 странице. Фрагментарность же свидетельствует об отсутствии «дыхания», о создании объема книги при помощи разрозненных текстов, приблизительно связанных темой или местом действия.

Мы помним, что Довлатов довольно часто сообщает в своих письмах о том, что он «пишет роман». Однако, как такового романа у Сергея Донатовича нет. Скорее всего, писатель подразумевает работу над неким корпусом текстов, входящих в книгу. Вероятно, об этом сказал и Кривулин, сказал коротко, внятно и ненавязчиво, в полной мере тем самым отразив отношение к прозе Довлатова ленинградского литературного андеграунда.

Еще в бытность своей учебы в ЛГУ имени Андрея Жданова Сергей выказал свое отношение к филологической братии, и было оно не самым доброжелательным. Скорее всего, эта отстраненность и неприятие были взаимными.

Да, совсем не похожи волны Невского и Атлантического прибоев, а волнение на Гудзоне и на Балтике кардинально отличаются друг от друга, хотя, на первый взгляд, все едино.

Но это только на первый взгляд…

Заповедник

«Под нашими окнами – Сто восьмая улица. Выйдешь из дома, слева – железнодорожная линия, мост, правее – торговый центр. Чуть дальше к северо-востоку – Мидоу-озеро. Южнее – шумный Квинс-бульвар. Русский Форест-Хиллс простирается от железнодорожной ветки до Шестидесятых улиц. Я все жду, когда здесь появится тележка с хлебным квасом. Не думаю, что это разорит хозяев фирмы «Пепси-кола», – так, начиная с лета 1979 года (сначала Довлатовы жили во Флашинге в Куинсе, затем на 65-ой улице), Сергей описывает свое новое место жительства, известное как Форест-Хиллс.

Также к предстающей перед взором Довлатова панораме следует добавить ряды кошерных заведений, чебуречные и лагманные, магазины распродаж и аптечные киоски, парикмахерские и фотоателье, бакалейную лавку Мони Папавицера, где местная публика приобретает ветчину, колбасу, икру и селедку, а также шесть красного кирпича зданий, где по большей части и проживают недавние советские граждане, из тех, что возмущаются, почему «мы уже шесть лет живем тут, а они все еще не начали говорить по-русски» (в 90-х годах 108-я улица стала местом проживания бухарских евреев из Таджикистана и Узбекистана).

Из повести Сергея Довлатова «Иностранка»:

«Местных жителей у нас считают чем-то вроде иностранцев. Если мы слышим английскую речь, то настораживаемся… К американцам мы испытываем сложное чувство. Даже не знаю, чего в нем больше – снисходительности или благоговения. Мы их жалеем, как неразумных беспечных детей… Помимо евреев в нашем районе живут корейцы, индусы, арабы. Чернокожих у нас сравнительно мало. Латиноамериканцев больше. Для нас это загадочные люди с транзисторами. Мы их не знаем. Однако на всякий случай презираем и боимся».

Таким образом, через семь месяцев после вылета из Ленинграда Сергей прибыл в Соединенные Штаты на пересечение 108 Street и 63 Drive.

Елена Давидовна так описала приезд Довлатова в Нью Йорк:

«Сергей прилетел к нам 26 февраля 1979 года, мы же с Катей покинули Ленинград 1 февраля 1978 года. Я не видела Сережу больше года. Конечно, за этот год я повидалась со многими людьми, которых мы знали в Ленинграде. Так что встречали его не только мы, но и наши друзья, которых я позвала. Получился целый кортеж – три или четыре автомобиля. Конечно, огромная компания встречающих должна была впечатлить человека, приехавшего из Советского Союза. Наконец они вышли: мама Нора, наша собачка Глаша и Сережа. Его приятно удивило то, что Катя за это время превратилась в девушку: сразу бросались в глаза ее пышные длинные волосы (уезжала она коротко стриженная). Помню, в тот день она была одета в красивое девичье пальто. До этого мы с Сережей и Норой Сергеевной постоянно поддерживали связь. Совершенно естественно, что они ехали в Америку, чтобы поселиться у нас и жить с нами. И вот мы снова стали жить вместе, с тех пор не разлучаясь».

К моменту приезда Довлатова в Нью Йорк Лена уже полгода работала в газете «Новое русское слово», крупнейшем периодическом издании на русском языке, выходящем в Америке с 1910 года. Главным редактором НРС в конце 70-х был журналист, редактор, литературный критик, личный секретарь Бунина Андрей Седых (Яков Моисеевич Цвибак).

Описание встречи Цвибака и Довлатова мы находим в книге «Ремесло» (Яков Моисеевич выступает здесь под фамилией Боголюбов):

«В этот момент заглянул Боголюбов и ласково произнес:

– А, здравствуйте, голубчик, здравствуйте… Таким я вас себе и представлял!..

Затем он вопросительно посмотрел на Троицкого.

– Это господин Довлатов, – подсказал тот, – из Ленинграда. Мы писали о его аресте.

– Помню, помню, – скорбно выговорил редактор, – помню. Отлично помню… Еще один безымянный узник ГУЛАГа… (Он так и сказал про меня – безымянный!) Еще одно жертвоприношение коммунистическому Молоху… Еще один свидетель кровавой агонии большевизма…

Потом с еще большим трагизмом редактор добавил:

– И все же не падайте духом! Религиозное возрождение ширится! Волна протестов нарастает! Советская идеология мертва! Тоталитаризм обречен!..

Казалось бы, редактор говорил нормальные вещи. Однако слушать его почему-то не хотелось…

Редактору было за восемьдесят. Маленький, толстый, подвижный, он напоминал безмерно истаскавшегося гимназиста.

Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи.

В его мемуарах снисходительно упоминались – Набоков, Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми…

Боголюбов оборвал свою речь неожиданно. Как будто выключил заезженную пластинку. И тотчас же заговорил опять, но уже без всякой патетики:

– Знаю, знаю ваши стесненные обстоятельства… От всей души желал бы помочь… К сожалению, в очень незначительных пределах… Художественный фонд на грани истощения… В отчетном году пожертвования резко сократились… Тем не менее я готов выписать чек… А вы уж соблаговолите дать расписку… Искренне скорблю о мизерных размерах вспомоществования… Как говорится, чем богаты, тем и рады.

Я набрался мужества и остановил его:

– Деньги не проблема. У нас все хорошо.

Впервые редактор посмотрел на меня с интересом».

Можно себе представить, какими были впечатления Сергея Донатовича от первых встреч с представителями местного литературного, журналистского и художественного истеблишмента.

Скорее всего, из Ленинграда эмигрантская тусовка, если угодно, выглядела несколько иначе, ведь было принято считать, что из СССР уезжают по большей части интеллигентные, прекрасно образованные люди – врачи, ученые, музыканты, литераторы. Форест-Хиллс засвидетельствовал о том, что тут проживали не совсем эти (или совсем не эти) люди.

Довлатов пишет:

«Дома мы все воевали с начальством и были дружны, как подпольщики, здесь начальство отсутствует, инерция неутихающей битвы жива, и поэтому все воюют друг с другом. Многие героические диссиденты превратились либо в злобных дураков, как М., либо (как это ни поразительно) в трусов и приживалов из максимовского окружения, либо в резонеров, гримирующихся под Льва Толстого и потешающих Запад своими китайско-сталинскими френчами и революционно-демократическими бородами. Почти все русские здесь рядятся в какую-то театральную мишуру, Шемяка украсил себя масонскими железными цапками, спит в сапогах, потому что снимать и надевать их – чистое мучение… Вообще здесь очень много старых песен, вывернутых наизнанку, стойкие антикоммунисты до странности напоминают отставных полковников в сквере. Кругом бродят герои Ильфа – любимцы Рабиндраната Тагора и отцы русской демократии».

Однако Сережа приехал сюда жить и, следовательно, со всей этой «театральной мишурой» было необходимо если не бороться, то мириться, прокладывая свой собственный путь в дебрях русского The Big Apple. Именно русского, потому что, и Довлатов это прекрасно осознавал, его читателями будут в первую очередь бывшие соотечественники, прошедшие совдепию и понимающие его иронию, интонации, намеки, принимающие его стиль без лишних объяснений и дополнительных справочных пособий.

В феврале 1980 года Борис Меттер (племянник известного писателя и сценариста Израиля Меттера, с которым Довлатов был дружен еще в Ленинграде и переписывался, находясь в Америке), а также спортивные журналисты Евгений Рубин и Алексей Орлов создают еженедельную русскую газету «Новый американец».

Евгений Рубин приглашает в газету Довлатова (который уже год сидит дома без работы) на должность завотделом культуры.

Сергей, разумеется, с радостью соглашается и берется за работу, которая не предвещает ему большого заработка.

Довлатов вспоминал:

«Мы сняли офис на Бродвее… Заказали телефон, визитки, бланки и прочую канцелярщину… В общем – начали… Будем выживать. Газета – профитная. То есть – наша собственность. Творческая часть пока работает бесплатно… Если наша газета лопнет через три месяца, все равно это будут самые счастливые три месяца моей жизни».

В начале февраля 1980 года вышел первый номер «Нового американца». Создателями газеты числились на тот момент: Борис Меттер – президент, Евгений Рубин – главный редактор, Алексей Орлов – отдел политики, Сергей Довлатов – отдел культуры.

Энтузиазм, желание реализовать себя в выигрышных, как казалось, условиях «свободного» американского медиабизнеса на первых порах приносят положительные результаты – о газете узнают, ее начинают читать и, самое главное, покупать.

Но если советского человека, как мы помним, испортил «квартирный вопрос», то нового русского американца, вне всякого сомнения, «подкосил» вопрос денежный. Отсутствие финансирования, невыплаты сотрудникам зарплат, а внештатникам гонораров привели к тому, что в редакции возник конфликт (он не мог не возникнуть в такой обстановке), в результате чего Евгений Рубин вместе с рядом сотрудников ушел из газеты и создал собственный еженедельник «Новая газета».

В свою очередь Борис Меттер, оставаясь президентом «Нового американца», нашел другую производственную базу – украинское издательство «Свобода», и газета НА стала выходить также на английском и украинском языках, частично справившись с возникшими финансовыми затруднениями.

Именно в это время главным редактором «Нового американца» становится Сергей Довлатов, а ответственным редактором – Петр Вайль. И именно в это же время конфликт с «Новым русским словом» Андрея Седых, который тлел с самого возникновения НА, обретает все более угрожающие размеры (например, Елену Довлатову увольняют из НРС, зная, что Сергей Довлатов работает у конкурентов).

Однако на этом расколы и конфликты в газете, увы, не заканчиваются.

Из письма Сергея Довлатова Тамаре Зибуновой:

«Кажется, я уже писал тебе, что… испортил отношения со всеми общественными группами в эмиграции – с почвенниками, еврейскими патриотами, несгибаемыми антикоммунистами и прочей сволочью. К сожалению, я убедился, что в обществе (и тем более – эмигрантском, то есть – тесном, завистливом и уязвленном) циркулируют не идеи, а пороки и слабости. И монархисты, и трубадуры Сиона, при всех отличиях – злобная, невежественная и туповатая публика. Пятьдесят лет назад вся эта падаль травила Набокова, а сейчас терзает Синявского и т. д. Короче, получилось так, что я сам по себе, ни к какой группировке не принадлежу, книжки мои в русских изданиях почти не рецензируются, а фамилию мою русские газеты вычеркивают даже из рекламных объявлений. Конечно, никто не может посадить меня в тюрьму, но отравить существование могут. В общем, такой гнусной атмосферы, как в эмиграции, я не встречал нигде, даже в лагере особого режима».

Таким образом, выяснилось, что борьба за место под солнцем в русской эмигрантской среде Нью Йорка оказалась не менее омерзительной и зверской, нежели писательские дрязги с доносами и подлогами в Ленинградском отделении СП СССР.

Меж тем работа в должности главного редактора НА стала для Довлатова весьма плодотворной. По словам Валерия Попова, Сергей «попал «в настрой» новой волны эмигрантов из России, в тот тон разговора, которым они говорили до отъезда и продолжали говорить тут. Довлатову ли его не знать?»

Однако категорическое неумение Бориса Меттера вести бизнес (и действительно, откуда ему – выходцу из СССР 70-х – было уметь его вести в Штатах) закончилось очередным финансовым крахом, газета оказалась неспособна погасить взятый кредит, что по законам США вело к уголовному преследованию неплательщика.

В результате второго раскола большая часть редакции ушла из НА и создала собственную газету «Новый Свет» при участии владельца издательства «Руссика» Дэвида Даскала – эмигранта из Румынии, не говорившего по-русски.

«Я как-то придумал название еженедельника, одного из тех, в которых мне пришлось работать вместе с Довлатовым, – «Новый Свет» – и страшно гордился его красивой многозначностью… «Новый Свет» был кратковременным ответвлением от еженедельника «Новый американец» – вот это название принадлежит опять-таки Довлатову. Тут все оказалось куда более долговечным – и сама газета, и ее имя. Хотя в начале, в 80-м, это словосочетание – «новый американец» – выглядело не только претенциозным, но и попросту уводящим в сторону. Газету делали как раз те, кто не намеревался, строго говоря, становиться американцами – то есть ассимилироваться. Для того и затеяли русский еженедельник. Но выяснилось, что мы были одними из тех, кто – о том не подозревая – разрабатывал новую социокультурную концепцию Соединенных Штатов»

(Петр Вайль «Без Довлатова»)

Этот проект, чего и следовало ожидать, просуществовал недолго, восемь недель.

Довольно быстро господин Даскал переориентировался на НА, как на более продвинутый на медийном рынке бренд, и ликвидировал «Новый Свет» (как, впрочем, в 1985 году он ликвидирует и «Нового американца»).

С приходом Даскала в НА газету начало лихорадить – она то становилась рупором еврейских ортодоксов, то впадала в показную антисоветскую истерию.

Довлатов негодовал: «Я люблю Америку, благодарен Америке, но родина моя далеко. И меня смущает кипучий антикоммунизм, завладевший умами недавних партийных товарищей. Где же вы раньше-то были, не знающие страха публицисты? Где вы таили свои обличительные концепции? В тюрьму шли Синявский и Гинзбург. А где были вы? Критиковать Андропова из Бруклина – легко. Вы покритикуйте Андрея Седых! Он вам покажет, где раки зимуют…

Потому что тоталитаризм – это вы. Тоталитаризм – это цензура, отсутствие гласности, монополизация рынка, шпиономания, консервативный язык, замалчивание истинного дара. Тоталитаризм – это директива, резолюция, окрик. Тоталитаризм – это чинопочитание, верноподданничество и приниженность. Тоталитаризм – это вы. Вы и ваши клевреты, шестерки, опричники, неисчислимые Моргулисы, чья бездарность с лихвой уравновешивается послушанием. И эта шваль для меня – пострашнее любого Андропова. Ибо ее вредоносная ординарность несокрушима под маской безграничного антикоммунизма. Серые начинают и выигрывают не только дома. Серые выигрывают повсюду. Вот уже сколько лет я наблюдаю».

Принимать участие в этом дележе несуществующих (или уже украденных денег) денег и уничтожении газеты, которой было отдано так много сил и нервов, Довлатов отказался и вышел из состава редколлегии.

Из письма Тамаре Зибуновой:

«Все новые эмигрантские газеты позакрывались. Те, что уцелели, ненавидят меня как «розового либерала» и вычеркивают мою фамилию даже из коммерческих объявлений…

В общем, гнуснее эмигрантской прессы нет ни одной многотиражки в Советском Союзе…

Странная у меня судьба: в Союзе я – «бывший», продавшийся за чечевичную похлебку, а здесь меня считают чуть ли не большевиком».

Интересную и взвешенную оценку Довлатову-главреду дает американский культуролог, доктор философии Марк Иоффе, эмигрировавший из Латвийский ССР в США в 1978 году: «В «Континенте» издавали качественных людей – типа Бродского, Солженицына, Томаса Венцлову, Некрасова, Гладилина, а в переводах Милоша, Лешека Колаковского и подобных. Эстетических сюрпризов там было мало, но тем не менее журнал был крайне интересным.

Парижские журналы «Синтаксис» Синявского и «Эхо» Марамзина, израильские журналы «22» и «Время и мы», журнал «Третья волна» Александра Глезера, издаваемый в Нью-Джерси, духовный журнал Аркадия Ровнера «Гнозис», издаваемый в Нью-Йорке, принесли нечто новое, свежее и резко отличающееся от остальной эмигрантской прессы, особенно других толстых журналов, таких как нью-йоркский «Новый журнал» и немецкий «Грани». Они отказались от сугубо политической тематики в сторону, как правило, разработки вопросов эстетических, моральных, духовных. Эти журналы, например, «Эхо» Марамзина, вернули нам малоизвестную русскую литературу, к примеру, обэриутов. В этих журналах впервые заговорили о том, что не все в советской литературе так уж ужасно – воздалось должное Валентину Катаеву, Виктору Шкловскому, Андрею Битову.

К этому же эстетическому, либеральному направлению в русской эмигрантской литературе примкнул и Довлатов. Он как бы пытался быть миротворцем, строить мост взаимопонимания между правыми – максимовцами – и левыми – марамзиновцами, лимоновцами, кузьминсковцами, цветковцами.

Примирения, конечно, быть не могло, и представители обоих лагерей нещадно громили друг друга.

Довлатовские симпатии, собственно говоря, были ясны – антисоветский дух «Континента» ему был близок, а эстетически он был ближе к левым… А кроме того, надо было продавать газету в целом незамысловатой и правой, «правее стенки», эмигрантской публике. И он умудрился довольно долго балансировать, выдерживая этот «и нашим и вашим» акт. Особенно, конечно, ему повезло с Вайлем и Генисом, чьи вдумчивые, интересные и очень хорошо сбалансированные политически статьи были, пожалуй, самым сильным аспектом «Нового американца».

История повторялась.

Как тогда зимой 69 года Довлатов оказался за две с лишним тысячи километров в Кургане, чтобы написать очерк о студентке-отличнице из местного пединститута, так и сейчас добирался до Нью-Йорка 7 месяцев, чтобы очутиться в очередном заповеднике и описать его.

Какой во всем этом был смысл? Изначально, откровенного говоря, никакого, потому что совершенно не понимал, что его ждет и что он будет описывать. Это уже потом смысл появился, вернее, его пришлось придумать, ведь иначе от безнадежности и абсурдности происходящего просто можно было сойти с ума или покончить с собой.

Неожиданное открытие, право, – оказывались в психиатрических больницах, спивались и кончали жизнь самоубийством не только в СССР, в Штатах, следует заметить, тоже имели место подобного рода недоразумения (так, в Хьюстоне в 1984 году покончил с собой писатель, художник, философ, участник ленинградских ЛИТО, приятель Довлатова по Питеру Яков Виньковецкий).

Безусловно, Сергей догадывался об этом еще «там», но, оказавшись «здесь», надо думать, был изрядно удивлен увиденным.

Изначально эта местность Форест-Хиллс на пересечении 108 Street и 63 Drive представилась, разумеется, совершенно неведомой, однако повадки ее обитателей оказались более чем узнаваемыми, словно и не уезжал из Ленинграда или Пскова, Таллина или из того же Кургана. А коли так, то и старые привычки не замедлили о себе напомнить, особенно после того, как конфликт в газете зашел слишком далеко и работать в ней стало невозможно.

Ситуация усугублялась еще и тем, что круг общения Довлатова в Штатах составляли исключительно бывшие соотечественники, иметь дело с которыми (за редким исключением) после произошедшего в НА не хотелось, а плохое знание английского языка (как ему казалось) не позволяло Сергею вслед за Бродским влиться в компанию высоколобых нью-йорскских интеллектуалов и литературных критиков.

Все это в конечном итоге так напоминало несхождение Довлатова с ленинградским андеграундом, где его принимали за рассказчика пусть и романтических, но все же анекдотов.

Казалось, что он был обречен ходить по этому замкнутому кругу – вновь и вновь, играя роль «рубахи-парня», идущего на компромиссы, души общества, главного редактора и проч., на поверку оказываться в одиночестве у себя на кухне, впадая при этом в депрессию и запой.

Из письма Сергея Довлатова: «Тут произошли довольно грустные события. Я угодил в госпиталь с желудочным кровотечением, и через два часа стало известно, что у меня, бывшего здоровяка – цирроз печени, цистит (что у мужчин бывает крайне редко) и опухоль… в мочеточнике. Сначала все решили, что это рак и даже поделились этим известием с Леной. (Мать до сих пор ничего толком не знает). Затем около двух недель меня терзали, и наконец выяснилось, что опухоль доброкачественная, однако цирроз остался со мной. В общем, как у Крылова – «Рак пятится назад», цирроз же – ни с места. Опять же, как там у Некрасова – «Цирроз-воевода с дозором обходит владенья свои…»

Короче, я из здорового человека превратился в больного – забыл сказать, что у меня еще и сворачиваемость крови плохая – курить нельзя, пить нельзя, есть нельзя ничего такого, ради чего люди садятся за стол».

А за стол в середине-конце 80-х стали садиться по большей части поехавшие наконец в Штаты (туда-обратно, наступило такое время) друзья из Москвы и Питера. Понятно, что эти посиделки оборачивались жесточайшими загулами впервые оказавшихся в «свободной стране» и уже знавшего об этой стране если не все, то многое.

Опять же пьянило слово «перестройка», так напоминавшее слово «оттепель».

С каждым разом выходить из этих запоев становилось все тяжелей и тяжелей…

После ухода Довлатова из «Нового американца» и закрытия газеты в 1985 году журналистские страсти стали постепенно уходить в историю. Однако на смену им пришли другие – книжные.

В 1977 году, как известно, «Ардис» опубликовал «Невидимую книгу» Сергея Довлатова, по сути, толкнувшую его в эмиграцию. Казалось бы, начало взаимодействию с ведущим издательством, в котором печатались теперь уже классики русской литературы конца XX века, было положено. Но парадокс. После того как Довлатов перебрался в Америку, Карл Проффер (создатель и главред «Ардиса») словно бы забыл о нем (известно, что следующая книга Сергея в «Ардисе» выйдет уже после его смерти, да и смерти Карла Проффера тоже).

В 1980 году в Париже в издательстве Александра Глезера «Третья волна» было напечатано «Соло на ундервуде», а в 1981 году в «Серебряном веке» вышел «Копромисс».

В главе «Иные волны» мы уже писали о жанровом своеобразии довлатовских текстов, вернее, о такой их особенности, как «фрагментарность», говоря языком Виктора Борисовича Кривулина.

То есть каждая новая книга писателя являлась сборником рассказов, смысловых эпизодов, связанных теманически и текстологически. Всякий раз, садясь за новую книгу, Сергей, по сути, садился за переработку и форматирование прежних текстов, занимался сбором рассказов и своего рода их подгонкой друг к другу. Именно эта (техническая) работа Довлатову удавалась не всегда, отнимала у него массу сил и нервной энергии. Впрочем, и не его это была задача в конечном итоге, потому как этим должен был заниматься профессиональный редактор, который бы чувствовал энергетику писателя, его стиль и метод.

В начале 80-х таким редактором и издателем Сергея стал Игорь Маркович Ефимов (1937–2020).

Оказавшись в эмиграции в 1978 году, Ефимов – выпускник Ленинградского политехнического и Литературного институтов, член СП СССР – начал сотрудничать с издательством «Ардис», а затем создал и свое – «Эрмитаж», в котором в 82 и 86 годах он напечатал «Зону» и «Чемодан» Довлатова.

Дружба Довлатова и Ефимова началась еще в Ленинграде. В США они встретились (Ефимов жил в Анн-Арборе, Мичиган) и продолжили общение, но уже в ином качестве.

Автор и издатель, режиссер и продюсер – ипостаси, которым никогда не сойтись (исключения, разумеется, бывают, но правило они только подтверждают). Активное участие Игоря Марковича в подготовке сборников Сергея к печати, их компоновка, редактирование во многом, безусловно, позволило писателю прийти к читателю в том виде, в каком мы знаем и любим Довлатова. Однако авторское «я», авторские амбиции, особенно укрепившиеся после публикаций в престижном The New Yorker неизбежно вошли в противоречие с редакторским и издательским диктатом.

Многолетняя переписка Сергея Довлатова и Игоря Ефимова – это, по сути, история накопления взаимных претензий, история угасания дружбы и перерастания ее в жесткий конфликт.

Неразрешимости ему добавило еще и то обстоятельство, что Игорь Маркович и Карл Проффер расстались не самым дружеским образом, и Сергей Донатович пытался балансировать меж «двух огней»: меж влиятельным владельцем «Ардиса» и издающим его Ефимовым. Эту позицию последний посчитал непорядочной.

В результате переписка перешла в формат взаимных обвинений и оскорблений, что так не любили ни Ефимов, ни Довлатов, но атмосфера коммунальной эмигрантской кухне тому, увы, весьма споспешествовала.

Да, Сергей признавал, что алкоголь является его огромной проблемой, от которой страдают и он, и окружающие его люди, но он пытается с ней справиться, признавал, что его мечта стать профессиональным писателем и жить на гонорары закончилась полным крахом, напоминал, что у него болеет мать, и семейные проблемы из Ленинграда перекочевали в Нью-Йорк, но при этом он состоявшийся автор, у которого есть свое имя и свои читатели, которые его любят, а, следовательно, он требует уважения к своей персоне творца.

Александр Генис[15] писал о писательской самоидентификации Довлатова:

«Сергей занимал стратегически очень выгодную позицию – он всегда был ниже всех. Знаете, как море побеждает реки? Тем, что располагается ниже их. Довлатов без конца повторял: «Конечно, другие писатели – это настоящие писатели. А кто я такой?» В то же время он прекрасно знал себе цену и представлял свое будущее. Однажды он сказал: «Вот вы с Вайлем – как Ильф и Петров». Я засмеялся: «Ну, если мы Ильф и Петров, тогда ты Чехов!» Сергей, абсолютно не смутившись, ответил: «Да, так оно и есть». Мне тогда это показалось святотатством».

Игорь Маркович Ефимов явно не разделял подобной позиции писателя, да и стиль его поведения ему претил, а посему Сергею он ответил короткой и язвительно рекомендацией – Вам «придется расстаться с образом «симпатичного и непутевого малого». Поверьте, никто не видит Вас таким».

«Зря Вы, Игорь, написали это письмо так грубо и так презрительно», – только и осталось ответить Довлатову.

Итак, точка была поставлена.

По воспоминаниям Евгения Рубина, в конце 80-х Сергей испортил отношения с большинством коллег по цеху в эмиграции, а также и с теми, кто приезжал его навещать из Питера и Москвы.

Известно, что в своем письме старой ленинградской приятельнице Виктории Беломлинской Довлатов рассказывал о том, что перессорился в Нью-Йорке со всеми, кроме Бродского.

Также конфликтная ситуация, к сожалению, сложилась и вокруг предполагаемых публикаций Довлатова в СССР в начале 90-х.

Из письма Сергея Тамаре Зибуновой:

«Я – русский автор, моя аудитория в Союзе, и я от души благодарен всем, кто проявляет интерес к моей работе. Более того, я уверен, что рано или поздно всех нас будут печатать в СССР, и всеми силами желал бы ускорить этот процесс.

Все это так. Но при этом – я ждал своих публикаций на родине 24 года… готов ждать еще столько же и завещать это ожидание своим детям, и потому теперь, когда это становиться реальностью, я вовсе не хотел бы, чтобы долгожданный процесс совершался без моего участия. Я живой литератор, у меня есть адрес и телефон, и я не хочу, чтобы мое литературное имя (единственное, говоря без кокетства, мое достояние) было представлено морально, что называется, устаревшими, попросту – старыми рассказами, невыправленными, отобранными не мной, вышедшими, так сказать, из употребления. Короче, я сам буду решать, что именно предлагать журналам, и в каком виде все это будет опубликовано. Не вдаваясь в детали, скажу, что это мое неотъемлемое, всем цивилизованным миром признаваемое – авторское право.

И тебя, и твоих друзей из редакции, я еще раз благодарю за честь и внимание, но категорически настаиваю на том, чтобы любые публикации были отложены до непосредственных контактов со мной».

Такими образом, в очередной раз оказавшись в заповеднике, Довлатов должен был решить для себя, кем он тут является – экспонатом или музейным работником. В Пушкинских Горах он, безусловно, был экспонатом, хоть и водил экскурсии. Теперь же, оказавшись в Нью-Йорке, он приходил к убеждению, что ему вновь уготована эта же роль. Или он сам себе ее уготовил?

Как и тогда в Пскове на берегу реки Великой, признавался себе в том, что ему вот же 48 лет, что ничего, кроме долгов, бесконечных семейных драм и ни к чему не ведущих связей, он не приобрел, что он страдает, и это уже заметно не только ему одному, любовью к словам как разновидностью паранойи, и вот теперь из своего окна в доме на Форест-Хиллс он может видеть лишь спальные районы Нью-Йорка, да кладбище Маунт-Хеброн на горизонте, на той линии, которая в сложившейся ситуации при приближении к ней тоже движется навстречу.

Незавидный пейзаж, откровенно говоря…

Двойник 2

И вот Сергею снится сон, будто он стоит, прислонившись к дверному косяку, а скульптор Этьен Морис Фальконе лепит с него скульптуру одного известного русского писателя. Все это происходит в художественной мастерской где-то на Воронежской улице недалеко от Обводного канала.

По мере продвижения работы натурщик все более и более ощущает на себе (и в себе тоже) черты этого маститого автора – тяжелый взгляд исподлобья по утрам, короткая борода, полурасстегнутая на груди рубаха навыпуск, толстенная записная книжка в левой руке.

Сергей вспоминает, что раньше он уже выступал в роли натурщика, когда с него лепили рослых партизан-героев для одного военного монумента, а также Михайлу Васильевича Ломоносова в парике-рококо для станции метро «Ломоносовская». Но сейчас он не вполне понимает, кто же этот писатель-исполин (ведь он почти загораживает собой дверной проем), которого создает сам автор Медного всадника.

Ни на Бродского, ни на Битова, ни на тем более Солженицына изваяние не похоже.

Этьен Морис работает вдохновенно. Он шутит, смеется, разговаривает сам с собой, разумеется, по-французски. Но так как Сережа не знает этого языка, то и не понимает смысла восторгов великого скульптора, только вежливо улыбается в ответ. Тут вообще следует заметить, что с иностранными языками у Сережи Довлатова все складывается не лучшим образом. В университете, например, немецкий язык он сдал только благодаря госпоже Пекуровской, а в Нью-Йорке английский язык дается ему с большим трудом, и поэтому он предпочитает общаться с бывшими соотечественниками, глубоко уверенными в том, что русского языка им вполне достаточно, чтобы осваивать такие местности как Форест-Хиллс и Брайтон-Бич.

Сережа теряется в догадках, кому бы мог быть сей памятник посвящен. Аксенова и Максимова он отметает сразу, и тут у него возникает одна весьма крамольная мысль – это памятник ему. Но он гонит от себя эту мысль, боится себе признаться в том, что не отказался бы от такой чести, но, с другой стороны, подобного рода скульптурные изображения возникают уже после смерти портретируемого, а ведь он еще жив.

Однако эта мысль не уходит и все более и более утверждается в его голове. Стало быть, получается, что он и натурщик – разные люди, но кто из них является чьим-то двойником – автор и его герой, персонаж и его создатель?

Вопрос, который, откровенного говоря, преследует Сережу уже очень давно.

Питерский поэт Виктор Александрович Соснора (1936–2019) писал:

«Его (Довлатова) герой – двухметровый чудак, неудачник, то фарцовщик без денег, то конвоир спецвойск, упускающий заключенных, то неожиданный муж, влюбленный и не знающий, где его жена, то русский в Америке, которого шпыняют люди намного ниже его и ростом, и умом. Это Долматов. Но Довлатов, пишущий, пристален, жесток, непрощающ, он создает себе множество щитов то грубого, то изысканного юмора и иронии, и за всем этим стоит тот мальчик, ранимый, добрый, чудесно-умный и чистый, которого я впервые увидел на университетском балу в новый, 1962 г., на елке, где он стоял в галстуке, под потолок, и думалось: как жить тому, у кого головы всех друзей – под мышкой, а женщины – по пояс?»

Тут без вариантов – выходит, что это памятник Сергею Донатовичу Довлатову, который установят на улице Рубинштейна, как раз недалеко от рыбного магазина, где в зависимости от путины может происходить столпотворение осетровых и прочих носатых пресноводных обитателей или, напротив, в оглушающей пустоте прилавков здесь дозволительно прохаживаться и смотреть на фактурных продавщиц, как будто бы сошедших со страниц журнала «Огонек» или «Книги о вкусной и здоровой пище».

Далее каким-то непостижимым образом, впрочем, во сне такое случается довольно часто, Этьен Морис Фальконе превращается в Вячеслава Борисовича Бухаева, питерского скульптора, народного художника Республики Бурятия, который говорит, что пришло время обеда и кому-то нужно бежать в магазин. Сергей, забыв о том, что он великий русский писатель (то есть пребывает в его образе), вызывается это сделать немедленно, потому что последний час своего позирования он только об этом и думал. А затем начинается обеденное застолье, и тут Довлатов расцветает, он начинает рассказывать следующее:

«Три города прошли через мою жизнь.

Первый из них – Ленинград.

Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и камень определили его горизонтальную, помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.

Ленинград обладает мучительным комплексом духовного центра, несколько уязвленного в своих административных правах. Сочетание неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином.

Такие города имеются в любой приличной стране. (В Италии – Милан. В Соединенных Штатах – Бостон.)

Ленинград называют столицей русской провинции. Я думаю, это наименее советский город России…

Следующим был Таллин. Многие считают его искусственным, кукольным, бутафорским. Я жил там и знаю, что все это настоящее. Значит, для Таллина естественно быть немного искусственным.

Жители Таллина – медлительны и неподвижны. Я думаю, это неподвижность противотанковой мины.

Таллин – город вертикальный, интровертный. Разглядываешь высокие башни, а думаешь о себе.

Это наименее советский город Прибалтики. Штрафная пересылка между Востоком и Западом.

Жизнь моя долгие годы катилась с Востока на Запад. И третьим городом этой жизни стал Нью-Йорк…

Нью-Йорк – хамелеон. Широкая улыбка на его физиономии легко сменяется презрительной гримасой. Нью-Йорк расслабляюще добродушен и смертельно опасен. Размашисто щедр и болезненно скуп.

Его архитектура напоминает кучу детских игрушек. Она ужасна настолько, что достигает своеобразной гармонии.

Его эстетика созвучна железнодорожной катастрофе. Она попирает законы эвклидовой геометрии. Издевается над земным притяжением. Освежает в памяти холсты третьестепенных кубистов.

Нью-Йорк реален. Он совершенно не вызывает музейного трепета. Он создан для жизни, труда и развлечений.

Памятники истории здесь отсутствуют. Настоящее, прошлое и будущее тянутся в одной упряжке.

Здесь нет ощущения старожила или чужестранца. Есть ощущение грандиозного корабля, набитого двадцатью миллионами пассажиров. И все равны по чину.

Этот город разнообразен настолько, что понимаешь – здесь есть место и для тебя.

Я думаю, Нью-Йорк – мой последний, решающий, окончательный город.

Отсюда можно эмигрировать только на Луну».

Замечание про Луну вызывает у слушающих Сергея улыбку.

На Луну, как известно, удалось эмигрировать только американцам, да и то, говорят, это была голливудская постановка.

За рассказом время пролетает незаметно, и становится ясно, что снова нужно бежать в магазин, а также и то, что продолжения работы сегодня уже не будет.

И вновь Довлатов вызывается сбегать, хотя чувствует себя он не очень хорошо.

Проснулся от острой боли в животе…

«Сережа очень сильно страдал от этой своей болезни. Он очень хорошо понимал, что под воздействием спиртного он попадает в ужасное состояние. Во хмелю он становился совершенно другим человеком. Этот буйный мужчина не имел ничего общего с настоящим Сережей. Поэтому после запоев он себя очень плохо чувствовал и стеснялся. При этом он все время с этой болезнью боролся: он носил с собой лекарства, ему делали уколы. Он мог мужественно продержаться долгое время и вообще ничего не пить. А потом вдруг Сережа начинал искать какой-нибудь напиток, в котором был бы хотя бы один градус – лимонад или еще что-нибудь. Видимо, это его организм уже требовал. С этого обычно начинался запой, который мог длиться до двух недель. Часто во время запоев Сережа был у меня, и его семья знала об этом. Мне звонили и Катя, и Нора Сергеевна, и Донат Мечик (Донат Исаакович эмигрировал в США в 1980 году), его отец. Когда это случилось в первый раз, у меня был шок, потому что до того я никогда не видела запоев и не знала, что это такое. Тогда врач мне объяснил, что Сережа особенно тяжело это переносил, так как его организм был ослаблен из-за резкой потери веса.

Во время запоев я консультировалась и с Донатом, и с Норой Сергеевной. Донат хотел его забрать, перевезти домой, ведь они меня не знали и, может быть, думали, что я даже Сережу спаиваю. Потом они пришли, убедились, что у меня дома всё в порядке, и не стали настаивать. Я не знаю, что они подумали, но, по крайней мере, Сережа до конца запоя оставался у меня. Состояние его было жуткое. Он просто лежал и пил: каждые полчаса ему была необходима очередная рюмка…

В то лето его семья была на даче, он остался в квартире один. Это было тяжелое время. Все искали встречи с ним, когда сюда приезжали. Естественно, каждый хотел с ним выпить, но он держался и в запой не впадал. Дело в том, что на радиостанции «Свобода» он кого-то замещал и был занят на работе. Он был очень ответственный человек и боялся подвести людей. Но однажды он не выдержал. Я привезла Сережу с работы домой, и у него начался запой – очень сильный, даже с галлюцинациями. Я была на работе, Сережа мне звонил и хриплым, ужасным голосом спрашивал: «Алечка, куда ты поставила водку?» Я действительно везде по квартире прятала водку, которую делила на небольшие порции и пыталась разбавлять. Сережа догадывался о том, что я водку разбавляю».

Эти слова принадлежат человеку, которому суждено было увидеть Сергея Довлатова в живых последним, – Алевтине Добрыш.

Алевтина Михайловна Завадовская (в замужестве Добрыш) (1939–2013) эмигрировала в США в 1979 году из Таллина. Сначала проживала в Сан-Франциско, а потом переехала в Нью-Йорк, где поселилась на Брайтоне, 15. Ее соседом был поэт, эссеист Константин Константинович Кузьминский (1940–2015), с которым еще с ленинградских времен был хорошо знаком Довлатов.

По одной информации – журналист, по другой – парикмахерша (версии разнятся в зависимости от отношения информатора к Алевтине Михайловне, что и понятно).

С Сергеем они познакомилась на выставке Нины Аловерт в 1984 году.

Это знакомство, думается, было неслучайным, в том смысле, что оно не могло не произойти. Разрываясь между гибнущей газетой и системным литературным трудом, увы, не приносившим дохода, работой на радио и прочей журналистской халтурой, своими запоями и периодами просветления, Довлатов интуитивно искал выход из этого тупика, в котором он оказался еще в Питере. Тем более что семейная жизнь все более и более обретала черты абсолютного макабра – скандалы, бесконечные выяснения отношений, уходы из дому (миф о сладкой семейной жизни Довлатова в Нью-Йорке возникнет позже).

И все знали об этом…

Прозаик Виктория Беломлинская (1937–2008) писала:

«Жил он ужасно: он боялся своих домочадцев, а они боялись его. Их жизнь тоже была нескончаемым кошмаром. Во время запоев он гонял по квартире и мать, и жену, и сына (в 1981 году у Довлатова родился сын Николас Доули). Если удавалось вырваться, они сбегали к Тоне Козловой, иногда несколько дней отсиживались у нее».

Довлатов признавался: «Я сам себя боюсь. Я впадаю в ярость. Я знаю, что страшен», но, когда болезнь отпускала, наступал не меньший (если не больший) ад, название которому было «угрызения совести». И тогда, не имея сил оставаться дома, он уходил, пропадая на несколько недель.

Таким местом бегства (от себя в первую очередь), своего рода приютом для Довлатова и стала квартира Алевтины Добрыш на Брайтоне.

Как и не эмигрировал никуда…

Словно бы в годы оны приезжал к Асетрине на Жуковского, 27, просил разрешения посидеть на кухне. «Хорошо, оставайтесь, Сергей» (с Асей они были на «вы») – звучало после некоторой паузы. Тогда садился на стул у плиты и начинал умирать.

Все это продолжалось шесть лет…

Из воспоминаний Алевтины Михайловны:

«В эти дни он много говорил о смерти, о том, что этот приступ его болезни может очень плохо кончиться. Я помню, когда он при мне в последний раз разговаривал по телефону с Норой Сергеевной, он как будто прощался с ней. Он все время повторял: «Я тебя очень люблю, мама. Я тебя очень, очень люблю. И все, что ты говоришь про мои книги, для меня очень много значит»…

Я стала уговаривать Сережу поехать в клинику, раз он плохо себя чувствует, или, по крайней мере, поговорить с врачом. Но он отказывался, всегда считал себя здоровым, хотя незадолго до этого ему диагностировали цирроз печени…

Я даже не могла себе представить, что его боль в животе может быть как-то связана с сердцем. И он, конечно, тоже. Около шести утра Сережа меня разбудил: «Алечка, Алечка! Ты знаешь, у меня ужасно болит живот». Я решила: надо срочно собираться и ехать к врачу. Сережа пошел мыться в душ, а я стала ему искать чистое полотенце. Я зашла в ванную и увидела, что Сережа падает. Я подскочила к нему, и меня испугала его бледность, взгляд у него был очень странный. Кажется, тогда я даже закричала и побежала вызывать Скорую помощь.

А потом приехала скорая и Сережу увезли…

Он проплывает мимо выстроившихся в шеренгу друзей и родственников, жен и детей, прозаиков и поэтов, пограничников и милиционеров, полицейских и социальных работников штата Нью-Йорк. Все они вполголоса переговариваются между собой, выражение их лиц скорбно и задумчиво.

Он слышит голоса некоторых из них:

Ася Пекуровская:

«Девушка, вглядитесь в мои голубые глаза. Вы в них найдете вязкость петербургских болот и жемчужную гладь атлантической волны в час ее полуденного досуга. Надеюсь, вы не взыщете, если не найдете в них обывательского добродушия? Обладая незаурядным ростом и феноменальной памятью, скажете вы, мужчина может поступиться добродушием. Девушка, вы заметили, как темнеют мои глаза в момент откровенных признаний?»

Такого типа монологи, адресованные будущим и прекрасным незнакомкам, произносил Сережа в часы будничной трапезы… в каждый знак препинания, в каждое новое слово, включенные в монолог, он верил свято».

Андрей Арьев:

«Артистизм был, по-моему, для Довлатова единственной панацеей от всех бед. Сознанием он обладал все-таки катастрофическим».

Валерий Попов:

«Думаю, что в Нью-Йорке все чаще у Довлатова не хватало сил на то, чтобы отделить себя от своего страдающего героя, хотя это «отделение» он осознал и осуществил именно здесь. Но здесь же это и кончилось. Наверное, уставший в России Довлатов все-таки надеялся на американскую гармонию – и то, что здесь пришлось ничуть не легче, а временами тяжелее, доконало его».

Иосиф Бродский:

«Не следует думать, будто он стремился стать американским писателем, что был «подвержен влияниям», что нашел в Америке себя и свое место. Это было далеко не так, и дело тут совсем в другом. Дело в том, что Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь – великую и грустную честь – к этому поколению принадлежать. Нигде идея эта не была выражена более полно и внятно, чем в литературе американской, начиная с Мелвилла и Уитмена и кончая Фолкнером и Фростом. Кто хочет, может к этому добавить еще и американский кинематограф. Другие вправе также объяснить эту нашу приверженность удушливым климатом коллективизма, в котором мы возросли. Это прозвучит убедительно, но соответствовать действительности не будет».

Виктория Беломлинская:

«Мне кажется, если бы он отказался от своей вздорной идеи, что читателя надо всегда потешать, если бы вместо того, чтобы прятаться от всего, что его терзало, бесстрашно вывернул бы наизнанку душу в своей главной книге – он почувствовал бы освобождение. И перестал бы мчаться навстречу смерти».

Анатолий Найман[16]:

«Подозреваю, что писательство было для него еще и средством отгородиться от порядков и людей, так или иначе терзающих каждого. Он был ранимый человек и своими книгами защищался как ширмой. В конце концов, всякая ширма берет на себя функции стены, как всякая маска – лица. Он ее украшению и укреплению отдавал почти все силы, публика таким его и воспринимала, таким и судила. Но жить ему было настолько же неуютно, как тем из нас, кто пользуется любой возможностью эту неуютность подчеркнуть и свою позицию отчужденности, то есть другую ширму, продемонстрировать».

Людмила Штерн:

«Мне кажется, Довлатов понял: писать ему больше не о чем. Или решил, что исчерпал свои ресурсы. В молодости он предполагал, что знает предел своих возможностей, и не слишком высоко установил для себя планку. Он мечтал достичь всего лишь уровня Аксенова и, позже, Куприна. Его фраза «У Бога добавки не просят» звучит как приговор самому себе… Довлатов… утопил себя в водке. Он пил, прекрасно сознавая, что каждый следующий запой может оказаться последним, а впервые о самоубийстве говорил и писал мне за двадцать лет до своей трагической гибели».

Лев Лосев:

«Сережина болезнь, несомненно, отразилась на его жизненном поведении, на тех стратегиях, которые он строил, чтобы с этим несчастьем справиться. Довлатов знал всегда, что, каким бы он ни был трезвым, работоспособным, во всех отношениях благополучным сегодня, завтра или через неделю он все равно сорвется в очередной запой. Сережа всегда старался быть к этому готовым».

Владимир Соловьев[17]:

«О смерти он говорил часто и даже признался, что сделал некоторые распоряжения на ее случай – в частности, не хотел, чтобы печатали его скрипты и письма. Как-то он… спросил, будут ли в «Нью-Йорк таймс» наши некрологи. Я пошутил, что человек фактически всю жизнь работает на свой некролог, и предсказал, что его – в «Нью-Йорк таймс» – будет с портретом, как и оказалось».

Андрей Битов:

«Сергей Довлатов был моложе даже Валеры Попова. Он был слишком высок и слишком красив, чтобы я мог относиться к его прозе независимо. В конце концов, он сломал мне диван. И теперь, когда я знаю всех, кто имел к нему отношение, он умер. Редкое свойство русского писателя оказаться старше, чем ты рожден».

Алевтина Добрыш:

«Вышел врач – это был симпатичный человек… он сказал, что, к сожалению, ничего не помогло. Наверное, он действительно пытался спасти Сережу, но было уже поздно. Он слишком долго ждал помощи, и врачи упустили момент…

Накануне с ним случился инфаркт».

Нора Довлатова:

«Как вы не понимаете! Я потеряла не сына, а друга».

На этих словах все замолкают, а пограничники, милиционеры и полицейские берут под козырек.

Сергея Довлатова не стало 24 августа 1990 года, он ушел в возрасте 48 лет.

Похоронен на кладбище Маунт-Хеброн в Куинсе.

В этом же году в Ленинграде скончался Борис Довлатов.

Нора Сергеевна Довлатова умрет в 1999 году в возрасте 91 года.

Урна с ее прахом будет захоронена в могиле ее сына и друга.

P.S.

А все-таки двойник тогда согласился на предложение, сделанное особистом.

Взвесил все «за» и «против», рассудил неспешно, как подобает человеку, уже отсидевшему несколько лет, – или сдохнуть на зоне, потому что было понятно, что после такой истории живым он оттуда не выйдет, или выехать в Штаты, а там ведь жизнь по-всякому может сложиться. С другой стороны, тот, кого он должен был подменить, останется жить здесь, и «с ним все будет в порядке», как пообещал похожий на писателя-марксиста Жан-Поля Сартра сотрудник органов. Стало быть, за него грех на душу брать не придется.

Через несколько месяцев двойник вышел из больницы с заключением «здоров».

Потом началась подготовка его выезда за границу, который состоялся 24 августа 1978 года.

Сначала, как и положено, он вылетел в Вену, а затем в Нью-Йорк, где у него довольно быстро стали выходить книги, его начали публиковать в журналах и приглашать на писательские конференции, которые проходили по всему миру, он, наконец, зазвучал на радио. В эмигрантской среде ему, разумеется, завидовали и обвиняли в связах с КГБ, но никаких доказательств, естественно, предоставлено не было. О нем заговорили в СССР. Мечта опубликоваться на родине оказалась на грани реализации, более того, возвращение большого писателя туда, где он начинал и был гоним, обещало стать событием в литературной жизни Ленинграда.

Но неожиданно двойник умер, у него не выдержало сердце.

Что же касается до Д., оставшегося в Ленинграде, то о нем нам мало что известно. Жил где-то в спальной местности с видом на Большеохтинское кладбище, где-то работал (или не работал), что-то писал, пил, конечно.

А однажды вечером услышал по радио, как выступает его двойник. Возмутился, разумеется, решил пойти и рассказать, что на самом деле это не он, а его двойник. Другое дело, что не знал, куда ему пойти и кому рассказывать об этом. Так продолжалось какое-то время, и в конце концов он оставил эту затею, потому что привык слушать своего двойника, даже соглашался с ним, потому что это говорил как бы он сам.

Однако вскоре после смерти двойника в Нью-Йорке (об этом сообщили все средства массовой информации в Ленинграде) Д. тоже почувствовал себя плохо, даже вызвал скорую, но они не успели приехать, он умер скоропостижно.

Не выдержало сердце.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь у них с двойником на двоих оно было одно.

Вклейка

С Иосифом Бродским. Нью-Йорк, Сохо, галерея RR. Здесь в 1989 году Бродский впервые выступил с чтением своих стихов перед русскими читателями.

Фото: Нина Аловерт

С дочерью Катей в редакции. 1981

Фото: Нина Аловерт

Елена Довлатова. 1981

Фото: Нина Аловерт

Владимир Максимов

Фото: Михаил Озерский / РИА Новости

Андрей Битов

Фото: Борис Кауфман / РИА Новости

Валерий Попов

Фото: Максим Гуреев

Рабочие будни в редакции газеты «Новый Американец» на Юнион сквер. 1980

Фото: Нина Аловерт

Довлатов дома с книгой The Compromise/Компромисс. Перевод на английский.1983

Фото: Нина Аловерт

Примечания

1

Иосиф Бродский, поэт (здесь и далее прим. авт.)

2

Дмитрий Дмитриев, одноклассник Довлатова, друг детства

3

Валерий Марков, фотограф

4

Вячеслав Бухаев, архитектор, скульптор

5

Андрей Арьев, прозаик, литературный критик, редактор

6

Олег Волков, прозаик

7

Андрей Битов, прозаик

8

Валерий Попов, прозаик

9

Ася Пекуровская, первая жена Довлатова, эссеист, литературовед

10

Людмила Штерн, журналист, переводчик, эссеист, кандидат геолого-минералогических наук

11

Елена Довлатова (Ритман), вторая жена Довлатова

12

Сергей Боговский, биолог, доктор биологических наук

13

Валерий Воскобойников, прозаик, редактор

14

Эра Коробова, историк искусств, эссеист

15

Александр Генис, писатель, литературовед, журналист

16

Анатолий Найман, поэт, переводчик, прозаик

17

Владимир Соловьев, писатель, эссеист

Content

Максим Гуреев
Сергей Довлатов. Остановка на местности. Опыт концептуальной биографии

Предисловие

Двойник

Сережа Мечик

Остановка на местности

Асетрина

В периметре

Асетрина 2

Неизбежность ненаписанного

Памятник Пушкину

Я не чувствую ничего…

Двойная жизнь

Транс-цен-ден-тально

Процесс

Иные берега

Иные волны

Заповедник

Двойник 2

Вклейка

Примечания