Anne Dar. Родная кровь

Основана ли данная книга на реальных событиях?

Часть 1.

Глава 1.

Пейтон Пайк.

02 октября – 03:23.

Самый тёмный час – перед рассветом.

Развязка страшной истории, взявшей своё начало тридцать пять лет назад, уже пришла в движение, но я пока ещё ничего не знала об этом.

По неизвестной причине, мне плохо спалось всю ночь и, неожиданно пробудившись от беспокойного сна в начале четвёртого часа ночи, я так и не смогла заставить себя заснуть повторно. Без единого движения пролежав двадцать минут в кромешной темноте в постели, сознательно обновленной мной пять месяцев назад и по итогу оказавшейся слишком просторной для одного человека, я наконец сдалась и, тяжело выдохнув, сняла с себя тяжёлое одеяло. Как только я сделала это, мне сразу же захотелось одеться потеплее из-за уже неделю царившей в доме прохлады, но вместо этого я быстрыми шагами направилась в ванную комнату, по пути морщась от холода, неприятно впивающегося своими острыми резцами в мои голые стопы.

Завязав в высокий, тугой хвост свои густые каштановые волосы, я поспешно сбросила с себя хлопковую пижаму – последний оплот теплоты на моём остывающем теле – и шагнула в душевую кабинку. Аккуратно отстраняя голову от тёплых потоков воды, я начала думать о том, что мне стоит прекратить забывать о необходимости приобретения нового калорифера, иначе с такими темпами я проживу осень и встречу зиму на первом этаже дома, а это плохо. Пусть такой большой дом и велик для меня одной, ни при каких условиях нельзя забрасывать второй этаж. Заброшенность одной комнаты мгновенно, пусть сначала и едва заметно, отразится на общем состоянии дома. Запустение для дома подобно воспалению лёгких для человека – запусти этот процесс, не отследи его течение, и незримая болезнь уверенно начнёт поражать весь организм, пока не превратится в очевидную проблему, которая не станет терпеть игнорирования со стороны самоуверенного микроорганизма, должного отвечать за нормальное функционирование помещения, в котором он проживает.

Мне срочно нужен новый калорифер. Сегодня же займусь этим пунктом.

Мысленно разобравшись с этим и ещё парой хозяйственных вопросов – смена лампы в кладовой и покупка батареек для техники – я обтерлась новым махровым полотенцем и, одевшись, начала приводить себя в порядок. Не обнаружив признаков бессонной ночи под своими карамельно-карими глазами – так их цвет однажды и навсегда для себя обозначила Сигрид – я удовлетворённо выдохнула, после чего решила едва заметно подчеркнуть свой уверенный взгляд чёрным карандашом и, распустив волосы, начала тщательно расчесывать их волны. Из-за их чрезмерной густоты я никогда не отращивала их больше, чем на пару-тройку сантиметров ниже лопаток. Бóльшая длина доставляла мне дискомфорт и периодически заставляла задумываться о стрижке под парня, однако максимальный минимум, на который я раз в несколько лет замахивалась, не превышал линии плеч. Может быть, при такой густоте волос стоит наплевать на желание их отрастить? Взять и подстричься что ли? Какой там у меня список внеурочных дел на сегодня? Калорифер, лампа, батарейки… Добавить посещение парикмахера?..

До рассвета всё ещё было слишком далеко. Спустившись на первый этаж, я включила тусклый свет в коридоре и старый напольный торшер в гостиной, после чего, прошагав на кухню, включила голубоватую подсветку рабочей кухонной поверхности рядом с холодильником. Заварив себе крепкий чёрный чай и сделав пару горячих сэндвичей, я села за квадратный, маленький кухонный стол, рассчитанный на две персоны. Правой рукой взяв пульт, я хотела включить небольшой телевизор, подвешенный в углу у окна, за которым всё ещё разливалась ночь и давал о себе знать едва уловимыми нотами тоски тихий октябрьский ветер, но у меня не получилось этого сделать. Вспомнив о том, что у меня всё ещё нет батареек, я гулко выдохнула, встала из-за стола и, подойдя к телевизору, включила его при помощи скрытых с обратной стороны панели кнопок. Поняв, что попала на передачу о канадском национальном парке Ауюитту́к, я удовлетворённо опустила руки и вернулась за стол. Природа – моя слабость. А с учётом того, что штат Мэн может похвастаться и потому регулярно хвастается своей природой, можно считать, что я постоянно живу в опасной близости со своей слабостью – практически впритык к ней. Может быть поэтому я по итогу и стала сильнее многих.

Съев оба сэндвича и допив чай, я не заметила, как замерла под монотонный и тихий мужской тембр, пытающийся описать мне красоты парка, в котором я никогда не бывала и побывать не планировала. Прежде я не замечала за собой моментов впадения в прострацию, однако сейчас, видимо, со мной случилось нечто подобное. Чего я ожидала? Зачем проснулась? Зачем приняла душ и позавтракала?.. Я неосознанно посмотрела на настенные часы, но прежде чем успела рассмотреть потускневший циферблат, вспомнила, что ещё неделю назад лишилась этих часов из-за очередной заглохшей батарейки.

“Так, всё, – вдруг хлопнув себя ладонью по колену, мысленно вздохнула я. – Трудоголизм меня до сумасшествия доведёт. Возвращаюсь в спальню, раздеваюсь, укладываюсь в постель и не покидаю её раньше восьми часов. С работы ухожу ровно в шесть, не позже, и уделяю время на решение бытовых аспектов своей жизни. Если не сегодня возьмусь за свой график – тогда никогда”. Встав с этими мыслями из-за стола, я начала загружать в посудомоечную машину грязную посуду. Уже захлопнув машину и помыв руки, я взялась за полотенце и начала протирать им влажные ладони, когда мой телефон, ещё накануне вечером забытый мной на кухонном столе, начал издавать приглушенную вибрацию. Бросив на него косой взгляд, я с расстояния в три шага смогла рассмотреть, кто именно звонил мне в столь неуместное для разговоров время. Подойдя к столу и взяв телефон в руки, я посмотрела на время, высвечивающееся в углу экрана: 04:49. Входящий звонок был от Арнольда Рида, так что удивляться ему я не стала. На протяжении последних двух лет Рид периодически позволял себе названивать мне посреди ночи, при этом ни разу не позволив себе пойти на подобный шаг без наличия у него веской на то причины. Но впервые за два года причина его ночного звонка мне была настолько серьёзна.

В Роаре произошло убийство.

Глава 2.

Тереза Холт.

12 сентября – 07:50.

За окном накрапывает дождь, всю ночь пробарабанивший по выцветшей крыше моего скромного, пусть и двухэтажного, съёмного таунхауса. Лето в этом году выдалось на редкость жарким, и быстро наступившая, ранняя осень, по-видимому, теперь собиралась взять своё сполна. Лето я любила больше, чем любую другую пору года, но дожди всегда приносили мне странное, гипнотическое успокоение, поэтому этим утром я ощущала удовлетворение от созерцания меланхоличного октябрьского утра.

Усердно чистя зубы, я снова и снова прокручиваю в голове слова своего начальника Алана Пасса, сказанные мне два дня назад, отчего моё напряжение лишь нарастает. Перед выходными фирма “Шатем”, в которой я работаю уже четвёртый год, заполучила неожиданную перспективу на многообещающий проект, способный серьёзно повлиять на дальнейшее развитие всего предприятия, а значит на всеобщее финансовое будущее, поэтому Алан был как никогда взволнован и чёток в выражении своих желаний: “Этот проект очень дорогостоящ, а значит максимально важен для нас, Тесса! Он нам необходим буквально как воздух! Пойми: это серьёзная перспектива на сотрудничество не только с этим толстосумом, но и с его не менее, а может быть даже более обеспеченным кругом! Однако для начала нам необходимо оторвать себе этот завидный кусок, чтобы потом, за счёт него, найти такие же аппетитные куски – понимаешь, о чём я говорю? Порви их там всех, Тереза, но сделай так, чтобы этот кусок пирога достался нам! Ты ведь понимаешь, как сильно я тебе доверяю после нашего последнего проекта и как сильно я рассчитываю на тебя… Постарайся на славу… Ты лучшая из всего моего штата…”, – и прочее в подобном духе. В пятницу вечером Алан был очень красноречив, особенно на фоне того, что он позволил себе выпить пару банок пива за полчаса до официального окончания рабочей недели. Он страшно рассчитывал на этот проект… Страшно.

Речь шла об обустройстве гостевого домика при особняке главы компании “Coziness”, специализирующейся на производстве эксклюзивной мебели и известной, как утверждает Алан, не только в Мэне, но и на всём севере США, и даже в Канаде. Мне пришлось все выходные работать над этим проектом, не имея ни малейшего представления о том, чего от него желает получить сам заказчик. Всё, что он предоставил нам – это планировку гостевого дома, подкрепленную фотоснимками его внутренней обстановки на данном этапе, плюс желание оставить стены из бруса и деревянные потолки нетронутыми, и ещё многогранное слово “уют”, которое, как я понимаю, должно было раскрыть мне всю глубину желания хозяина дома увидеть “идеальный проект”. Заказчик хотел уютный дом, но он напрочь забыл сообщить нам о том, что именно он подразумевает под понятием уюта. Для того, чтобы понять психологию заказчика, мне пришлось отыскать в интернете сайт его компании, что оказалось самым простым из всей поставленной передо мной задачей, и ознакомиться с ассортиментом, который он производит.

“Coziness” производил не просто эксклюзивную, но красивую и качественную мебель, что было видно не только по её дизайну, но ещё красноречиво отражалось на ценниках: штука баксов за миниатюрный стеклянный столик в виде дрейфующего в океане айсберга – кому в голову придёт заплатить такую зверскую цену пусть даже за такую не просто красивую, но и действительно оригинальную вещь? И всё же, по-видимому, богатых ценителей прекрасного и в США, и в Канаде было более чем достаточно, так как, судя по карте расположения магазинов в этих двух странах, этот бизнес откровенно процветал. А ведь айсберг-столик был самой дешевой вещью в их ассортименте…

По-хорошему, на детальную проработку подобного проекта должна выделяться в крайнем случае минимум неделя, я же должна была справиться всего лишь за выходные и, как мне кажется, я действительно справилась, причём не просто на “хорошо”, а на “отлично”. Поняв, что кроме слова “уют” и сайта компании заказчика с подробным ассортиментом его производства у меня больше ничего не будет, я взяла за основу два этих пункта и приплюсавала к ним своё видение. В общем, я просто рисовала то, что в моём понимании было уютом и чего хотела бы для себя, что значит, что теперь чуть ли не всё будет зависеть от того, совпадут ли мои вкусы со вкусами заказчика, ну и ещё какой-то процент успеха будет зависеть от моей убедительности. Если заказчику что-то не понравится в моём проекте, что весьма вероятно, так как человеческие вкусы редко бывают идентичны, я должна буду убедить его в том, что смогу в кратчайшие сроки переделать все детали под его вкус, пожалуй даже смогу переоформить весь проект, если он того пожелает, и даже, вполне возможно, справлюсь с корректировкой и даже с коренным преобразованием проекта всего за одни-единственные сутки…

Сплюнув пасту в раковину, я встретилась взглядом со своим голубоглазым отражением в зеркале и осталась недовольной увиденным: глаза и губы уже должны быть неброско подкрашены, густые каштановые волосы, которые я зачем-то отрастила до локтей, уже должны быть расчесаны, кожа не должна быть такой белой…

Поспешно прополоскав рот, я схватилась за расческу и, обернувшись к открытому дверному проёму, спросила, не жалея силы голоса:

– Берек, дорогой, ты уже почистил зубы?!

Услышав в ответ радостное: “Да, мама!”, – я с облегчением выдохнула. Этому ребёнку только через две недели исполнится пять лет, а он уже чаще меня бывает готовым к грядущему дню. Из него определённо точно растёт настоящий мужчина и дело тут не только в том, что его матерью являюсь я.

Уже впрыгивая в узкую чёрную юбку я снова возвращаюсь от приятных мыслей о быстро растущем сыне к мыслям о том, что успех не только грядущего дня и отдельного проекта, но успех целой фирмы, в которой я до сих пор так успешно работала, в ближайшие часы будет зависеть от совпадения вкусов заказчика с моими. Это ведь практически самоубийство…

Глава 3.

Пейтон Пайк.

02 октября – 05:07.

До места происшествия я добралась за пятнадцать минут. В Роаре, население которого составляет приблизительно сто двадцать тысяч человеческих душ, всё относительно близко. Что же касается количества душ – очевидно, на одну душу этой ночью в этом городе стало меньше.

Останавливаясь у уже взятой в оцепление по всему периметру пляжной парковки, появившейся здесь только пару лет назад и теперь буквально нависающей над песчаным пляжем, я скользнула взглядом по быстро светлеющей линии горизонта, стыкующей небеса с заливом, и удовлетворённо выдохнула: утро будто бы спешило вступить в свои права пораньше, специально ради таких трудоголиков, как я.

Услышав от Арнольда о том, что на пляже найден труп, моя первая мысль метнулась к банальному варианту с утопленником, но ситуация оказалась родом из другого разряда. Сказать, что я ожидала этого, значит признаться в хладнокровии, но, как бы дико это ни звучало, я действительно ждала подобного происшествия, и причём очень сильно. И вот, это свершилось: новый, свежий след, ещё имеющий запах, ещё не остывший, дающий шанс на вскрытие гнойника, терзающего не одну меня не первое десятилетие. Я почти была уверена в том, что это именно этот случай. Для того, чтобы утвердиться в своей уверенности, сейчас мне всего лишь нужно поговорить с Арнольдом и собственными глазами увидеть жертву.

Выйдя из машины, я сделала несколько шагов по направлению к оградительной жёлтой ленте и, не представляясь, нырнула под неё. Здесь всё ещё было много народа. Несколько полицейских машин и одна медицинская карета скорой помощи отбрасывали синий и красные цвета немо работающих мигалок на чёрный асфальт и бледные людские лица. Здесь были не только полицейские и медики, но и несколько гражданских-понятых, каждый из которых стоял в отдалении со своей собакой на поводке – собачники, выгуливающие питомцев перед рассветом. Здесь всё ещё присутствовал фотограф. Не заметив моего прибытия, уже уезжал судмедэксперт. Значит, скоро увезут и труп, который сейчас лежит всего в десяти метрах передо мной, посреди парковки, накрытый вызывающе белоснежной простыней.

Неосознанно пожав плечами от внезапно налетевшего со стороны залива влажного бриза, я продолжила продвигаться по направлению к белоснежной простыне. Мы с Арнольдом практически одновременно увидели друг друга, и он сразу же направился в мою сторону.

На данный момент Арнольд Рид самый молодой сотрудник в штате уголовного отделения, но он далеко не самый незаметный. Ему двадцать девять лет, он выше меня на голову, то есть его рост не менее метра восьмидесяти пяти, он светловолосый и темноглазый, с красивыми ямочками на щеках, проявляющимися во время его лучезарной улыбки, способной похвастаться идеальными рядами белоснежных зубов. Помимо этого парень атлетично сложен: мускулистый и широкоплечий, словно Атлант. Неудивительно, что за ним половина полицейского отдела, та, что женская и незамужняя, тащится, словно аромат за розой, но он неприступен, словно неотесанная скала или потерянный ледник, бороздящий просторы бескрайнего океана голодных женских взглядов. Его популярность подпитывается ещё более тем, что он не местный. Перевелся к нам из Кентукки, Лексингтонского отделения уголовного расследования, четыре года назад, после громкого дела с поимкой Дождливого маньяка. Пояснил он столь кардинальную смену обстановки страстью к зимнему сёрфингу. Я же убеждена, что причина кроется в том, что во время успешного закрытия дела Дождливого маньяка этот парень приобрёл не только лавры, но и схватил пулю. Скорее всего, близкое соприкосновение с осознанием собственной смертности заставила его задуматься о более спокойном месте, в результате чего он и оказался в Роаре, и зависает здесь уже четвёртый год.

– Пейтон, – едва уловимо кивнув мне, Рид пошёл слева от меня, шаг в шаг с моим, по направлению к трупу.

– Рассказывай, – коротко отозвалась я, уловив, как мой голос незаметно сливается с предрассветным шумом прибоя.

– Молодая женщина, голубоглазая брюнетка, – начал он, но словив на себе мой неодобрительный взгляд и правильно истолковав его, пояснил. – Документов при жертве не найдено, но в её сумочке была обнаружена фотография с ребёнком, скорее всего с сыном. Возможно, это та самая женщина, о пропаже которой обеспокоенный муж заявил в полицию сегодня в 00:12. Собственно говоря, именно пущенный на поиски патруль и нашёл её тело полчаса назад. Предполагаемых родственников жертвы уже оповестили, опознание должно состояться через три часа, когда вскрытие и прочие подготовительные процедуры будут завершены.

Остановившись рядом с простынью, покрывающей труп, я тихо выдохнула и прощупала взглядом близстоящие автомобили. Арнольд тем временем продолжил, но уже другим тоном, должным мне о многом говорить:

– Жертва умерла из-за огнестрельного ранения. Стреляли сзади, пуля прошла под лопаткой – попадание прямо в сердце. Калибр 5,6 миллиметров. Экспертиза наверняка подтвердит, что стрелять могли из самозарядного пистолета с интегрированным глушителем, того самого устаревшего High Standard HDM.

Чем больше Арнольд говорил, тем явственнее внутри меня нарастала волна душевной дрожи. Чтобы скрыть своё возрастающее волнение, я натянула на руки латексные перчатки, по привычке носимые мной во всех внутренних карманах моих курток и плащей, и присела на корточки. Откинув край простыни, я оголила левую руку жертвы, покоящуюся под волнами её разметавшихся, густых тёмных волос. Заметив на её запястье элегантные и явно не дешевые наручные часы, циферблат которых был украшен миниатюрными белыми камнями, я обратила внимание на то, что они остановили свой ход в 21:09.

– Предположительно в котором часу она была убита? – сдвинув брови и не поднимая головы, обратилась к напарнику я.

– Приблизительно между девятью и десятью часами ночи.

– Что по свидетелям?

– Естественно свидетелей нет – в такое время года в поздний час на пляже редко кого встретишь. Сейчас опрашиваются жители близстоящих к парковке домов, но пока что всё глухо. Уже допросили живущего на берегу в трейлере местного кочевника, Гая Уэнрайта. По идее, из его трейлера идеальный обзор парковки, но он утверждает, что ничего не видел и ничего не слышал, потому как накануне приложился к бутылке, отчего этой ночью спал как младенец, как он сам утверждает и что подтверждает его общее состояние.

Вновь прикрыв труп простыней, я разогнулась и, поднявшись на ноги, задумалась.

Прежде чем я успела бы озвучить свои мысли, Арнольд вдруг решил высказать их за меня:

– Это он. Больничный Стрелок. И метод, и калибр говорят сами за себя.

– Прошло больше пяти лет с момента его последнего появления. Почему сейчас?

Прошло несколько секунд, прежде чем Рид решил заговорить, но ответа на мой вопрос он не выдал:

– На сей раз он от нас точно не уйдёт.

Я лишь на короткое мгновение встретилась со своим собеседником взглядом, после чего поспешно посмотрела в противоположную сторону. Одного мгновения мне хватило, чтобы понять, что Арнольд говорит так только потому, что знает, что я желаю услышать именно эти слова и желаю сделать это больше всего на свете. Мы словим Стрелка. На сей раз он точно не уйдёт. Но что изменилось с прошлого раза? Будет изменён состав следственной группы? Теперь, почти с вероятностью в сто процентов, не без помощи звонка Рида, благодаря которому именно я, как следователь, оказалась на месте происшествия, мне, а не Сэмюэлю, например, будет поручено ведение этого дела? Теперь в следственной группе появится новенький из Кентукки? Но что с того?..

– Что жертва делала на парковке в столь поздний час? – упершись руками в бока, гулко выдохнула я. – У неё есть машина? Она шла к ней или от неё…

– Автомобильных ключей при жертве не обнаружено.

– Что со следами насилия?

– Очевидные следы насилия отсутствуют, но более аргументированный ответ на этот вопрос у нас появится после проведения экспертизы.

– Значит есть вероятность, что на парковку она пришла добровольно… – задумчиво отозвалась я и, включая фонарик на своём мобильном, продолжала. – Ключи должны быть, Рид.

Сказав это, я вновь присела на корточки и начала высвечивать светом мобильного фонарика пространство под припаркованной вблизи трупа машиной. Я практически сразу выхватила лучом света то, что искала – искомое мной скрывалось под правым передним колесом. Потянувшись облаченной в латексную перчатку рукой за находкой, уже спустя несколько секунд я продемонстрировала своему напарнику связку ключей с брелком в виде собачки.

– Она выронила их при падении, – уже выпрямляясь, констатировала я.

– Ты гений, – одарив меня своей знаменитой улыбкой, упёрся руками в бока Рид. – Хотя мы всё равно нашли бы их во время зачистки территории.

Нажав на брелоке кнопку разблокировки автомобиля, я обернулась на отчётливый щелчок и мигание сигнальных огней. На мой призыв отозвался синий Peugeot, стоящий в десяти метрах от трупа его владелицы.

Ещё спустя минуту, открыв бардачок среагировавшего автомобиля и найдя в нём документы, удостоверяющие личность владельца автомобиля, мы выяснили имя убитой.

Глава 4.

Тереза Холт.

12 сентября – 08:55.

Собеседование было назначено ровно на девять часов. Однако даже несмотря на то, что я пришла на десять минут раньше обозначенного времени, я не стала первой явившейся под дверь кабинета заказчика. Двое молодых парней и две женщины, такие же дизайнеры, как и я, уже ожидали начало раунда. Парни были одеты в обыкновенные чёрные костюмы, а вот женщины выбрали неожиданно яркие платья и явно неспроста сделали ставку на броский макияж. Величественная блондинка была одета в бирюзовое платье-футляр приличной длины, но с откровенно броским декольте, а пышногрудая рыжеволосая девушка, может быть только немногим старше меня, сделала ставку как раз на короткую длину своего ярко-оранжевого платья. Уловив эти красноречивые акценты, я машинально разгладила невидимую складку на своей строгой чёрной юбке. И почему я не подумала об этом?! Почему мои оппонентки позаботились о том, чтобы сразу броситься в глаза, а я даже не задумалась над этим пунктом?! Чёрная юбка лишь на ладонь выше колена, чёрный пиджак и белая блузка – классика, старая как мир! А обувь? Почему я надела обыкновенные туфли на пятисантиметровом каблуке? Почему не вспомнила, что где-то в залежах моих платяных шкафов покоятся мои старые-добрые шпильки, о существовании которых я не вспоминала последних лет пять? Обе женщины вооружились шпильками, обе накрасили губы ярко-красным цветом, обе залакировали свои причёски… А я что сделала для того, чтобы с первой попытки вырезать свой образ в памяти заказчика? На ходу подвела глаза и просто причесалась, не удосужившись даже заплести хвост? Как же я могла так безрассудно подойти к презентации своей персоны? Кому сейчас интересна классика? Все любят блестящее, яркое, едкое…

Ладно, зато презентация моего проекта у меня что надо. Держу пари, я смогу переплюнуть даже самых ярких попугаев блеском, выжатым из моих усилий.

Значит, я буду пятой в очереди на представление презентации. Но это только в том случае, если проекты будут выслушиваться в порядке живой очереди, то есть по той цепочке, которую мы образовали, подтягиваясь к этим дверям. Для меня подобный расклад откровенно не самый выгодный. В подобных ситуациях лучше быть первой или последней – так запомниться больше шансов – нежели болтаться где-то посередине, да ещё и в классическом, то есть беспощадно заезженном образе.

А что если нас захотят выслушать не в порядке живой очереди? Например, начнут вызывать в кабинет по алфавитному порядку?..

Я мысленно начала проговаривать названия конкурирующих компаний: “Don-Ton”, “Future today”, “House of dreams”… Нет, всё равно “Shatem” не первый и не последний в списке. В таком случае буду четвертой. Какой быть лучше: пятой или четвёртой?..

Словив себя на подобных мыслях, я наконец признала факт того, что я действительно сильно переживаю. Хаотичные и не имеющие никакого смысла мысли начинали роиться в моей голове только в моменты неопровержимо сильных переживаний. Наверное, таким образом, в моменты переживания мной стрессовых ситуаций, моё подсознание пытается отвлечь мой разум от эпицентра моего беспокойства. Возможно, прежде у него это даже, в определённых случаях, получалось…

На стул слева от меня опустился крупный мужчина лет сорока. Ну всё, представитель “Future today” пришёл, значит все оппоненты в сборе. Я посмотрела на свои аккуратные наручные часы, подаренные мне родителями в честь рождения Берека. Часы показывали без одной минуты девять часов.

Всё-таки было бы неплохо, если бы я пришла первее своих оппонентов. Возможно этот маленький факт предал бы мне больше уверенности в себе, ведь я всегда предпочитала прийти заранее, нежели опоздать. Но факт заключался в том, что я пришла в максимально возможное для меня раннее время. Уроки в школе Берека начинаются ровно в девять часов, а сама школа начинает принимать учеников только в восемь тридцать, так что отвезти ребёнка в школу в более раннее время для меня попросту не было возможным.

Мои вновь начавшие буянить мысли прервало неожиданное появление секретаря: женщина афроамериканского происхождения лет сорока пяти, коротко подстриженная и поджарая, была одета в строгий синий костюм, что меня сразу же подбодрило – значит, её работодатель всё-таки ценит классику. Она заговорила голосом, в котором читался мягкий металл:

– Прошу всех, кто здесь находится по вопросу дизайнерского проекта – пройдите в кабинет, – секретарь едва уловимым жестом руки указала на дверь, напротив которой все мы сидели в ряд.

Подобный поворот событий, судя по удивлённым взглядам других дизайнеров, заинтриговал не только меня. Во-первых, заказчик всё ещё не зашёл в этот самый кабинет, а во-вторых, неужели он захочет выслушать всех одновременно? Уже поднимаясь со своего стула и направляясь к двери вслед за парнем, пришедшим на пару минут раньше меня, я допустила ещё один вариант: сегодня дождливая погода, по этой или любой иной причине вполне может оказаться, что заказчик решил не покидать своего дома и сейчас нас ждёт онлайн-конференция. Это был бы отличный вариант. Я часто участвовала в онлайн-конференциях, презентациях и консультациях. По сути, бóльшую часть своего рабочего времени я проводила именно онлайн, поэтому в подобных условиях я всегда чувствовала себя как рыба в воде. Если эта презентация всё-таки состоится в подобном режиме, значит я уже могу рассчитывать на победу с вероятностью в пятьдесят один процент, потому как мой проект действительно хорош по всем критериям и фронтам…

Мы зашли в кабинет в том порядке, в котором ожидали начала собеседования в коридоре. Первым зашел высокий блондин, затем две женщины, затем брюнет в больших очках с золотистой оправой, за которым, не отставая, следовала я, а за мной, громко шаркая ногами, шагал всё ещё тяжело дышащий мужчина из “Future today”. Секретарь попросила нас расположиться на стульях, выставленных в ряд всего в паре метров перед массивным рабочим столом владельца кабинета. Резьба этого стола была настолько искусной, что я невольно приоткрыла рот – подобные предметы роскоши в Роаре прежде мне не встречались. Как только мы заняли свои места, я вновь неосознанно пригладила невидимую складку на своей юбке – и почему я только не выбрала брюки?! ведь я всегда предпочитала брюки! – и начала рассматривать обстановку кабинета заказчика, которая, как мне казалось, могла немало рассказать мне о вкусах этого человека.

Быстро поняв, что кабинет обустроен не только дорого, что для меня не было очень удивительным, но и в классическом стиле, я мысленно ухмыльнулась: значит, этот человек всё-таки положительно относится к классике. Однако вдруг вновь вспомнив слова Алана о том, насколько важен для нашей фирмы этот проект, моя уверенность заглохла в самом своём зародыше и, чтобы воскресить её, я начала прокручивать у себя в голове все пункты своего на самом деле превосходного проекта, во имя рождения которого я убила все свои выходные. Итак, гостевой дом с видом на залив, возведённый рядом с основным домом. Я сделаю акцент на освещении, предложу классический минимализм и, главное, вся моя презентация будет выстроена вокруг продукции “Coziness”. Наверняка заказчик будет желать подчеркнуть свои достижения перед гостями, которых он будет принимать в этом доме, и мебель “Coziness” – это самый выигрышный в данном случае вариант. Однако я не наивна, в своих расчётах я прекрасно осознаю, что мои оппоненты также наверняка выстроили свои проекты вокруг этой идеи. Но у меня есть туз в рукаве. Вчера в пять часов вечера я в очередной раз обновила сайт компании заказчика и совершенно неожиданно – эту неожиданность можно сравнить с громом среди ясного неба – увидела то, что перевернуло всё моё видение данного проекта: “Coziness” готовились к выпуску новой линейки эксклюзивной мебели и вчера вечером представили полный каталог на своём сайте! Я переделала весь проект под новую линейку за считанные часы – работала до двух часов ночи… Ни один робот не успел бы сделать за столь сжатый срок то, что сотворила я! То, что я сегодня презентую – это не просто дизайнерский проект, это уникальный шедевр и моё личное достижение, как профессионала своего дела. И, думаю, с учётом того, что вчера вечером “Coziness” успешно презентовали свою новую линейку в Нью-Йорке, сегодня поразить заказчика у меня не составит особого труда – скорее всего, накануне он пил, отчего этим утром он вполне может быть немного рассеян. Хотя, этот же фактор может сыграть не в мои ворота.

Я покосилась взглядом на сидящих рядом со мной оппонентов. Знали ли они о презентации новой коллекции “Coziness”? Думали ли о том, что заказчик может быть рассеян из-за веселого вечера накануне? Могли ли они успеть перекроить свои проекты под новую линейку?..

За моей спиной раздался звук распахнувшейся двери, который я восприняла чуть ли не за спасительный круг: долгое ожидание выматывает, отчего я естественным образом желала поскорее покончить с этим давлением.

Все дизайнеры одновременно встали со своих мест и обернулись, я тоже поднялась, но не успела обернуться из-за папки, которую чуть не выпустила из рук. Мысленно выругавшись, я сквозь зубы выдавила одновременно со всеми слова: “Доброе утро”, – в ответ на приветствие заказчика. Не останавливаясь, мужчина прошествовал к своему столу, а мы снова опустились на свои стулья.

По красиво стриженому затылку заказчика – его волосы были черны, словно смоль – и по его ровной осанке я вдруг поняла, что заказчиком будет молодой мужчина. Но так как моя папка продолжала настойчиво ускользать из моих рук, я вновь сосредоточилась на ней, не успев взглянуть на этого человека в момент, когда он, обойдя свой резной стол, повернулся к нам лицом и наконец занял своё место.

– Пусть первым выскажется представитель “Don-Ton”, – наконец прозвучал приговор.

“Значит, всё-таки в алфавитном порядке”, – разочарованно поджав губы, выдохнула я и устремила свой взгляд в спину поднявшегося блондина, уверенно направившегося к одному из трёх флипчартов, стоящих справа от стола заказчика. Выходит, я буду четвёртой. Не люблю быть в хвосте, но здесь уже выбор не за мной, так что придётся смириться.

Парень стал развешивать свои эскизы на флипчартах, и я, увидев первый эскиз, сразу же едва уловимо улыбнулась: он, как и я, как наверняка и все остальные здесь собравшиеся дизайнеры, решил взять за основу наполнения пространства продукцию “Coziness”, но уже сейчас я видела, что он не учёл выхода новой линейки. Минус один противник!

Подавив улыбку, я непроизвольно повела плечами, словно пытаясь сбросить с себя неожиданно ставший ощутимым груз неизвестного происхождения. Парень начал своё вступление, и я искренне пыталась его слушать, но необъяснимая тяжесть, словно придавливающая меня откуда-то извне, никуда не пропадала, и даже казалось, будто она начинает стремительно возрастать. Не понимая, в чём дело, я вновь повела плечами, но уже спустя несколько секунд осознав, что это телодвижение мне никак не помогает, я закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, словно желая отгородиться от незримой, но ментально уловимой угрозы. Я совершенно не понимала, почему никак не могу сосредоточиться на словах своего конкурента, уловить их смысл… Меня как будто бы оттягивала куда-то в противоположную от рассказчика сторону невидимая сила, которой я продолжала всячески сопротивляться, но, кажется, у меня это плохо получалось. Словив на себе заинтересованный взгляд сидящей справа от меня блондинки, я вдруг заметила, что привлекла не только её внимание, но и внимание сидящего между нами парня в очках, однако я никак не могла понять, что именно их во мне вдруг могло так сильно заинтересовать. А тем временем ментальный дискомфорт становился для меня всё более и более осязаемым…

Набрав полную грудь воздуха и начав потирать левый висок кончиком указательного пальца, я не заметила, как поддалась оттягивающей меня на себя силе и неосознанно мельком взглянула на заказчика, после чего вновь вернула свой взгляд к выступающему оппоненту, как вдруг… Мой взгляд повторно, на сей раз абсолютно осознанно и резко метнулся в сторону увиденного мной мужчины. Встретившись взглядом с этими до боли в мозгу знакомыми глазами, я, кажется, едва мгновенно не умерла на месте. Нет, я не ошибалась… Он тоже наверняка узнал меня – он буквально сверлил меня своими глазами цвета болотной тины. Широкие скулы, смоляные волосы… Нет, это определённо точно ОН.

– Тесса? – из его рта сокращённая форма моего имени вылетела в виде неприкрыто удивлённых нот.

– Да-а… – На сжатом выдохе протянула я, как будто меня только что застукали на месте преступления, хотя преступником была не я – преступником был произнёсший моё имя вслух мужчина.

В этот момент я почти почувствовала сжимающуюся на моей шее губительную удавку. Уверена, этот человек тоже почувствовал её, но только не на своей шее. Он почувствовал её в своих руках.

Глава 5.

Пейтон Пайк.

02 октября – 05:15.

Читая паспорт убитой, я осознавала, что не переживаю никакого визуального обмана: женщина действительно очень молода. Значит, про неё будут говорить, что она не просто преждевременно, но слишком рано ушла из жизни. В глаза сам собой бросился факт, который примечательным мог показаться только мне: она была старше меня ровно на полгода.

– Жертва родилась восьмого апреля, – передавая паспорт в руки Арнольда, констатировала я. – Личность установлена. Остаётся только дождаться официального опознания со стороны родных жертвы. Известно, кто будет опознавать тело?

– Муж, – коротко отозвался Арнольд.

– Скажи своим парням тщательно поработать с машиной.

Отойдя от автомобиля жертвы, оставленного мной на попечение Рида, я ещё раз окинула взглядом накрытый белоснежным покрывалом труп молодой, красивой и наверняка кем-то любимой женщины. Судя по отметкам в её паспорте, которые я просмотрела лишь вскользь, она не только была замужем, но и имела как минимум одного ребёнка пяти лет. Этот факт ещё сильнее сгустил странное чувство где-то в области моих лёгких. Я понимала, что мой мозг пытается сыграть со мной злую шутку, показывая мне иллюзорные сходства, которых на самом деле нет, но я ничего не могла с этим поделать. Да, эта женщина была моей ровесницей, но в отличие от неё, я не была ни женой, ни матерью. Да, её ребёнок осиротел практически так же рано, как и я, но я стала круглой сиротой в три года, а этому ребёнку было пять и у него всё ещё оставался отец. Нет, всё это никакие не сходства, всё это – иллюзия. Если здесь и есть какое-либо сходство, тогда только одно, и это сходство – калибр.

Глава 6.

Тереза Холт.

12 сентября – 09:05.

Не поворачивайся к врагу спиной.

Я осознавала, что передо мной сидит Байрон Крайтон, но я категорически отказывалась верить своим глазам. Судя по выражению его лица, он сам не верил в реальность этой встречи.

Постепенно приходя в себя и осознавая, что именно только что произошло, я никак не могла понять, почему я не узнала его сразу, уже только по его голосу, который, как мне до сих пор упорно казалось, я не смогла бы забыть даже спустя целую жизнь. Видимо, страдания притупляют сенсорную память. Я его не узнала.

Сколько прошло с момента начала презентации проекта представителя “Don-Ton”? Минута?.. Пять минут?.. Как давно он заметил меня? Как давно сверлил взглядом? В какой момент я почувствовала этот тяжёлый, как сама расплавленная сталь, посторонний взгляд на себе?.. Когда остальные заметили его заинтересованность мной? Сколько времени у меня есть, чтобы убежать прочь, забиться в какую-нибудь щель и просидеть в ней до тех пор, пока этот человек не исчезнет с лица земли? До тех пор, пока не умрёт он или не умру я… Куда мне бежать?..

Не осознавая своих действий, я резко, словно ужаленная ядовитым насекомым, вскочила со своего стула. Взгляды всех присутствующих, и без этого моего движения сосредоточенные на моей персоне, стали ещё более заинтересованными.

– Я… – начала я, но предательски запнулась. Поправив на плече шлейку своей небольшой сумки, сразу же ударившейся о моё бедро, я машинально взмахнула рукой, удерживающей папку с теперь уже ничего не значащим для меня проектом, в направлении парня, выступление которого в эту минуту я бесцеремонно оборвала. – Я, пожалуй, пойду… Проект моего оппонента гораздо лучший, нежели мой – я не буду составлять ему конкуренцию… – Почти связно говорила я, уже пятясь к выходу. – Прошу прощения… – Чтобы хоть как-то завершить свою путанную речь, добавила я и, резко развернувшись, быстрыми шагами направилась к двери, которая вдруг показалась мне неправдоподобно далёкой.

Я не верила в реальность происходящего. Неужели я действительно произнесла фразу: “Прошу прощения”?! Серьёзно?! Да как я могла позволить себе выпустить из своего рта подобные слова в присутствии этого человека!.. Это он должен на коленях умолять меня о прощении – не я его!!! Но даже моё прощение не смоет с лица земли факт существования тех грязных поступков, которые он сотворил в своей извращенной жизни!

– Тесса, подожди! – его голос прозвучал за моей спиной как раз в момент, когда моя рука коснулась дверной ручки. В этом голосе читалось откровенное беспокойство, которое его владелец попросту забыл скрыть.

Все эти годы я думала, что никогда не забуду этот звучный баритон, все эти годы терзаний я считала, что не забыла… Но вот я слышу его и не узнаю, и понимаю, что на самом деле я забыла эту раскалённую сталь, против моей воли вливающуюся в мои уши, я понимаю, что не хочу вспоминать ноты этого голоса, являющие собой синоним моих персональных мук, терзаний, изощрённых пыток, придуманных бесчеловечным палачом. Но я стою на месте. Не поворачиваюсь, но стою. Потому что боюсь, что если пошевелюсь, он догонит меня, а если он меня догонит, если он напомнит мне… Я не смогу пережить этого снова. Не смогу пережить без серьёзных травм, влекущих за собой не менее серьёзные последствия, которые способны сформироваться даже от одних лишь воспоминаний о свершившемся в моей жизни кошмаре. Поэтому я стою словно вкопанная и, до боли жмурясь, пытаюсь заставить себя быть сильной или, если не смогу, прямо здесь и сейчас рассыпаться на миллион невидимых атомов.

– Наша встреча завершена, – вдруг прозвучал всё тот же страшный голос далеко у меня за спиной, мгновенно вызвавший волны трусливых мурашек и холода на моей спине. – Прошу прощение за беспокойство и прошу всех удалиться. – Услышав эти слова, я сразу же попыталась открыть дверь, но меня мгновенно одёрнули. – Тесса, задержись, пожалуйста.

Естественно я благоразумно остановилась и в итоге позволила остальным дизайнерам, совершенно потрясённым подобным развитием событий, прошествовать мимо меня в спасательный дверной проём. Пока ещё я не понимала этого, но меня начинало трясти оттого, что я снова и снова, словно на заевшей плёнке, начала слышать в своей голове своё имя, произнесённое голосом этого человека: “Тесса – Тесса – Тесса”…  Мне неприятно, что он позволяет себе обращаться ко мне используя неполную форму моего имени… Я не осознаю, что моя растерянность и мой испуг начинают медленно, но верно подпитываться тихой и пока ещё едва уловимой злостью.

Последний дизайнер вышел за дверь и хотел её закрыть за собой, но я вовремя схватилась за её блестящую хромовую ручку, словно за спасательный круг, и не позволила двери захлопнуться. В этот же момент периферическим зрением увидев, как Крайтон вышел из-за своего стола и направился в мою сторону, я гулко сглотнула. Его чёрная рубашка буквально нависала на моём горизонте, словно огромная грозовая туча, не сулящая поздно заметившему её путнику ничего хорошего. Я в буквальном смысле остолбенела от осознания того, что, если сейчас же не возьму себя в руки, риск сломать себе всю оставшуюся жизнь быстро достигнет опасно критической отметки.

Прежде чем он подошёл ко мне, я успела убедить себя в том, что я взяла себя в руки. Насколько смогла…

Я не думала, что он позволит себе остановиться так близко ко мне, но он сделал это – он встал всего в двух шагах напротив меня.

– Я хотел бы увидеть твой проект, – уверенным тоном заговорил он, и я заставила себя встретиться с ним взглядом. – Покажешь?

В его интонации звучало скорее смутно выраженное требование, нежели вопрос, но я не расслышала в его голосе ни жёсткости, ни грубости… Того же факта, что в тоне моего собеседника звучали отчётливые ноты дружелюбия, я совершенно не желала признавать.

Желая казаться уверенной в себе, я слегка сдвинула брови к переносице и утвердительно кивнула головой. Как только я совершила этот немой жест согласия, по сути своей походящий на харакири, мой собеседник дотронулся двери, за ручку которой я всё ещё держалась в последней надежде на призрачное спасение, и уверенно захлопнул её.

Так мы окончательно и бесповоротно остались наедине: я и кошмар, разделивший всю мою жизнь на “до” и “после”.

***

Это было ужасно. Ничего более страшного в последние годы моей жизни со мной не происходило.

Байрон заказал у секретаря чашку чёрного кофе и поинтересовался, чего хочу выпить я. Чтобы выглядеть убедительной в своём хладнокровии, я вынуждена была не отказаться от его любезного предложения и в итоге заказала себе чёрный чай, хотя на самом деле мне хотелось совсем другого. Мне хотелось послать этого подонка на все четыре стороны и выпасть из поля его зрения до того момента, в который он успеет понять, в какой именно из четырёх сторон меня предположительно можно будет отыскать.

Ни он к кофе, ни я к чаю так и не притронулись. Две чашки стояли на его рабочем столе с разных его бортов и, дымясь, медленно остывали. Байрон внимательно изучал содержимое моей папки, в которой во всей своей красе был представлен тот самый дизайнерский проект, которым ещё каких-то десять минут назад я гордилась, словно родным ребёнком, и о котором теперь не могла думать без боли, как будто узнала, что этот ребёнок, которого я с самого момента его рождения считала своей плотью и кровью, на самом деле оказался подкидышем, в котором я не распознала чужое дитя. Как моё сердце могло так жестоко обмануть меня?.. Как не подсказало правду?..

Почему я не поинтересовалась именем заказчика? Я ведь все выходные работала над этим проектом, это колюще-режущее имя наверняка должно было быть указано на сайте его компании, оно определённо точно красовалось на проектной документации чёрными буквами, сложенными в страшные инициалы… Хотела бы я сказать, что так больно я в своей жизни ещё не обжигалась, но это было бы неправдой. Я обжигалась и гораздо больнее. И виной тех чудовищных, незаживающих ожогов был именно этот мерзавец.

– Я так понимаю, это случайность, – не отрывая взгляда от содержимого папки, внезапно, спустя целых пять минут гнетущего молчания, вдруг решил заговорить первым Крайтон. – Ты не знала, что заказчик я.

– Чистой воды случайность, – настолько уверенным тоном отозвалась я, что сама собой вдруг осталась довольной, и эта маленькая победа над своими эмоциями ещё больше укрепила мои внутренние силы.

Помолчав несколько секунд, Крайтон всё же оторвал свой взгляд от красочных рисунков, оформленных моими старательными руками и чувственным видением, и посмотрел на меня. Я не стала ни отводить, ни опускать свой взгляд, и эта очередная маленькая победа заметно поддерживала состояние моего духа, до сих пор пребывающего в глубоком потрясении.

– Расскажи мне об этом проекте, – не став играть со мной в проверку терпения, он первым отвёл свой взгляд, вернув его к содержимому папки, после чего перевернул очередной лист. – Что ты здесь видишь? Что хотела показать?

Я знала, что этот проект уже слился. Смысл его обсуждать? Смысл развозить невкусную кашу по тарелке?

– В этом проекте я предложила акцентировать естественное освещение, сделать ставку на произведения искусства и увеличить пространство небольших комнат за счёт крупногабаритных зеркал.

Я замолчала. Подождав с полминуты, но так и не дождавшись продолжения, Крайтон оторвал свой взгляд от папки в его руках и вновь посмотрел на меня:

– И это всё?

В его голосе не было агрессивных нот, и это меня напрягало больше всего – я явно улавливала доброжелательность в его тоне. А это определённо точно странно и это… Страшно.

– Да, всё, – спокойным тоном отозвалась я, твёрдо уверенная в своём намерении не сказать больше ни слова о проделанной мной работе.

Столь безынициативной, скучной, бесцветной, да просто “никакой” презентации в моей практике ещё не случалось, и даже это злило меня сейчас – я не хотела, чтобы Крайтон и здесь преуспел, и вновь занял первое место на невидимом пьедестале его побед, но, видимо, конкретно в этом случае я попала в западню: либо он станет первым, кто не получит от меня достойную презентацию, либо мне придётся презентовать ему свои труды, а до подобного плинтуса я никак не могу позволить себе опуститься. Достаточно уже того, что созданное мной произведение искусства, шедевр дизайнерской мысли, лежащий в грязных руках этого подонка, за считанные секунды обратился в пыль.

– Это замечательный проект, – не дождавшись от меня больше ни единого слова и не отводя от меня взгляда, вдруг констатировал мой собеседник, явно желающий вспороть мои барабанные перепонки своим дружеским тоном.

– Спасибо, – наигранно спокойным голосом отозвалась я, при этом едва уловимо поджав губы.

В следующую секунду он положил на стол перед собой раскрытую папку с моими трудами, и это был лучший момент, чтобы покончить со всем этим бурно разыгравшемся театром абсурда. Контролируя скорость своих движений, я относительно спокойно поднялась со своего места и, потянувшись за раскрытой папкой, наигранно спокойно захлопнула её прямо на столе, после чего вновь завладела ею.

Пока я была всецело сосредоточена на папке, Крайтон всецело был сосредоточен на мне. Внезапно встретившись с ним взглядом так близко, я почти услышала, как внутри меня рушится незримая крепость театрального спокойствия. Машинально поправив шлейку сумочки на плече, я прижала свою папку к груди и уже не таким уверенным, и спокойным тоном, который мне хотелось бы от себя слышать, произнесла:

– Я, пожалуй, пойду. У меня ещё есть дела на сегодня. Прощай.

На сей раз я всё сказала правильно. Пусть и сделала это не тем тоном, который мог бы вызывать у меня восторг при повторных воспоминаниях об этом моменте, которых, я даже не сомневаюсь в этом, мне было не избежать.

Развернувшись, на сей раз я смогла беспрепятственно выйти из пугающе закрытого кабинета и оставить Байрона Крайтона за своей спиной.

Уже спустя полчаса сидя в маленьком кафетерии у окна с видом на гавань и без аппетита пробуя лососевый пирог, я думала о нетронутой чашке чая, оставленной мной на рабочем столе Крайтона. Интересно, что он сделал с ней?.. Наверняка приказал своей секретарше унести нетронутый напиток, и в итоге она выплеснула его, окрасив им дно и стенки начищенной до блеска раковины в чёрный цвет.

Как же сильно Алан будет недоволен тем, что я слила этот проект. Он слишком сильно рассчитывал на него и слишком сильно рассчитывал на меня…

Прищурившись от внезапно пробившегося сквозь плотные дождевые тучи слабого лучика солнца, на мгновение засветившего моё лицо, я попыталась улыбнуться самой себе и мысленно утвердить дрожащую в моём подсознании мысль о том, что дальше всё будет хорошо.

Со мной всё будет хорошо. Тот кошмар давно миновал. Я его пережила, чтобы никогда больше не переживать его снова. Прошлое должно оставаться в прошлом и останется в нём – я не позволю ему вторгнуться в моё настоящее. Этот мужчина больше не причинит мне вреда.

До сих пор дрожащий на моём лице мимолётный лучик солнца поглотили суровые в своём величии дождевые тучи. Прекратив щуриться, я вновь посмотрела на мир широко распахнутыми глазами и вдруг не увидела в нём ни уверенности, ни безопасности, ни хотя бы возможности скорого успокоения. Только слабую надежду, дрожащую, словно беспомощный перед грозовыми тучами солнечный луч, рискующий померкнуть в любую секунду.

Глава 7.

Пейтон Пайк.

02 октября – 08:00.

Мы стояли на парковке напротив морга, ожидая окончания процедуры опознания тела. Скрестив руки на груди и опершись спиной о свою машину, я внимательно слушала Арнольда, речь которого мне всегда нравилась тем, что в ней никогда не встречался хлам, что в наше время редко можно встретить среди людей моего возраста.

– …Ставлю всё своё состояние на то, что это Больничный Стрелок, – после непродолжительной, но крайне содержательной речи, самоуверенно заключил Рид, подобно мне скрестив руки на груди.

– Твоё состояние не такое уж и большое, – колко заметила я.

– И откуда же ты знаешь о моём состоянии? Неужели интересовалась им? – в ответ я промолчала, продолжая барахтаться на поверхности своих мыслей о грядущем деле. – Ладно, не утруждай себя ответом, понятно ведь, что не интересовалась, иначе бы знала, что трехкомнатная квартира в Лексингтоне в сумме как минимум с моей машиной уже больше стоимости твоего дома вместе с твоей машинкой.

– Мне совершенно не интересно твоё финансовое состояние, Рид, – вынырнула из-под очередной волны беспокойных мыслей я. – Но если ты хочешь уточнить, у кого что больше, помни, что я всё-таки стою над тобой и, соответственно, зарабатываю чуть больше.

– Чуть, – прищурился сквозь довольную ухмылку Рид. – Что общего между всеми известными нам жертвами? – очевидно, видя мою погружённость в эту тему, он решил резко вернуться к ней. – За исключением идентичного выстрела в виде прямого и единичного попадания в сердце, и того же калибра пули.

– Все они были молодыми, любимыми и успешными, – пожала плечами я, понимая, что всё это не то. – Почти все они были женщинами…

– Один был мужчиной.

– Думаю, это случайность.

– Случайность?

– Да. Все убитые были женщинами. Возможно мужчина был убит потому, что оказался не в том месте, не в то время.

Высказав своё предположение, я посмотрела в глаза собеседника и поняла, что он смотрит на меня слишком пристально.

– Тридцать два года назад и пять лет назад твой предшественник Эйч Маккормак упустил его, – безапелляционно констатировал Рид, глядя мне прямо в глаза. – В этот раз я знаю, что мы выйдем на этого подонка по свежим следам.

– Эйч был хорошим следователем, – сдвинула брови я, с уважением вспоминая не просто древнего старика, но профессионала, под руководством которого я выросла настолько, что в итоге смогла занять его место, когда он ушёл на пенсию в свои девяносто два года, что само собой уже было показателем не только его профессионализма, но стойкости его духа и тела.

– Он был хорош, но Больничного Стрелка упустил дважды, – попал прямо в яблочко Рид. – Теперь в нашем отделе три следователя. Айрин сейчас загружена по голову, выходит, остаётесь ты и Сэмюэль.

– Я была вызвана на место преступления. С большей вероятностью это дело будет передано именно в мое видение.

– Я тоже так считаю, – согласился Рид, и я уловила в его тоне предупредительные ноты. Я внимательно посмотрела на него, желая понять, что именно мой напарник хочет мне сказать. – Представь, что мы поймали его, – от этих слов у меня даже на секунду в ладонях закололо. – Не боишься подточить на суде фундамент успешного дела тем, что кто-то из толпы обвиняемой стороны выдаст предположение о наличии конфликта интересов? Если это дело сочтут личным, это может серьёзно навредить тебе и повлиять на приговор.

– Ты гений, – криво ухмыльнулась я. – Не переживай, у меня всё под контролем. Я точно не собираюсь становиться причиной смягчения приговора для убийцы.

– Но одновременно ты хочешь быть причастной к его поимке.

Я не хотела обсуждать с Ридом столь щепетильную тему, тем более с учётом того, что я держала на безопасной дистанции от неё даже близких мне людей. Я уже хотела сказать своему собеседнику о том, что эта тема может считаться закрытой, как вдруг заметила выходящего из дверей морга полицейского. Заметив мой брошенный за его спину взгляд, Рид обернулся и тоже увидел быстро шагающего по направлению к нам коллегу.

– Что-то не так, – сдвинув брови, заметила я, отстранившись от машины и расцепив скрещенные на груди руки.

– Опознание окончено, – спустя минуту остановившись перед нами, взволнованно глядя то на меня, то на Рида, заговорил крупно сложенный брюнет, пятидесятый юбилей которого мы отмечали всем отделом на прошлой неделе. Я с нетерпением ждала продолжения, потому что видела, что должно быть сказано что-то ещё. – Личность установлена, муж жертвы официально опознал её.

– И что же, в таком случае, не так? – сдвинула брови я.

– На жертве надета не её одежда. Частично…

Мы с Ридом одновременно посмотрели друг на друга. Что за?..

– Такого с предыдущими жертвами не было, – почти разочарованно произнёс Рид.

Нет, я категорически не верила в то, что убийцей может быть кто-то кроме Больничного Стрелка. Ведь почерк идентичен… Тогда по какой причине отличаются знаки препинания?

Глава 8.

Тереза Холт.

13 сентября – 09:12.

Алан Пасс был не очень высоким мужчиной, периодически пытающимся поддерживать разнообразные диеты, дабы контролировать свой слегка шалящий вес, который лишь украшал его то задорную, то резко меланхоличную натуру. Он носил исключительно деловые костюмы совершенно не деловых расцветок и любил побаловаться с разнообразными моделями псевдоочков, которые не всегда ему шли. В этом месяце он остановил свой выбор на больших круглых очках в золотистой оправе, которые, к всеобщему удивлению, весьма подходили его округлому лицу. Он был наполовину американцем по отцовской линии и наполовину индусом по материнской, и вторая его генетическая половина заметно подавляла первую не только цветом кожи, но и менталитетом. Алан любил яркие цвета, острые специи и сильные ароматы, и потому наш офис всегда был эпицентром скопления всех этих пунктов, которые больше отвлекали от работы, нежели помогали на ней сосредоточиться. Поэтому я предпочитала работать за пределами офиса, что Алана, как любителя шумных людских скоплений, часто расстраивало, но я ничего не могла поделать с возникающим у меня во время рабочего процесса желанием отстраниться от внешнего мира, тем более от столь яркого, порождающегося активной, но не всегда продуктивной деятельностью контрастной личности моего босса. И так как за четыре года моего знакомства с Аланом у нас установились отношения не просто “босс-подчиненный”, но “бос-подчиненный-друг”, с работой по удалённой системе у меня практически не возникало проблем, за исключением того, что Алан периодически надувал свои красивые пухлые губы, слыша от меня частые слова о желании продолжать работать в уединенной обстановке.

Помимо фирмы “Шатем” у Алана Пасса к его тридцати четырём годам были достижения и на других фронтах. К примеру, два года назад он развёлся с нашим филигранным ландшафтным дизайнером Филиппой, которую все мы любя и уважая зовём просто Пиппой. Длинноногая, чернокожая, всегда красиво одетая, всегда накрашенная и с идеально уложенными, гладкими, и блестящими волосами, Пиппа была красивой женщиной, правда сколько я её знаю, она всегда выглядела на пару лет старше своего реального возраста. В прошлом месяце какой-то заказчик дал ей целых тридцать три года, хотя ей было только тридцать – для всех так и осталось секретом, каким образом Пиппа смогла сдержать себя и не разбить в кровь нос близорукого мистера.

Роман Алана и Пиппы продлился ровно семь лет, пять из которых он бурлил в чане официального брака. Говорят, что своенравная Пиппа ни за что бы не вышла замуж за мягкотелого Алана, если бы не забеременела от него в первые же месяцы их отношений, так что у Алана из достижений ещё есть и озорная дочь семи лет по имени Труди. Со стороны вся эта яркая тройка – Алан, Филиппа, Труди – выглядела чем угодно, но только не семьёй, и всё же они были единым организмом, каждодневно штурмующим наш маленький офис своей переливающейся через края энергией. И потому я всерьёз боялась представить, какую головомойку двое из них устроят мне, когда узнают, что я сорвала проект, на который они так сильно рассчитывали. Уже сам факт того, что после провального собеседования у Крайтона никто из “Шатем” мне так и не позвонил, чтобы уточнить, как всё прошло, сгустил тучи над моей головой настолько, что с утра пораньше, проводив Берека в школу, я сразу же направилась в офис с дрожащими поджилками. Не уволит же Алан меня? Он ведь понимает, что у меня сейчас сложный период, что мы только недавно переехали, что у меня за плечами отличный послужной список… В конце концов, это был всего лишь гостевой дом… Всего лишь гостевой дом бюджетом в двести тысяч долларов… Если не Алан, тогда меня убьёт Пиппа. И плевать, что она мне такая же подруга, как и Алан. Они меня просто растерзают в клочья…

Стоило мне только переступить порог нашего маленького офиса, как я сразу поняла, что все уже в курсе моего громкого фиаско. Как только я открыла дверь, и подвешенные над ней колокольчики звякнули, все десять человек, составляющие полный штат “Шатем”, мгновенно с наигранной заинтересованностью уткнулись в свои мониторы и в один голос поздоровались со мной, словно репетировали это приветствие всю прошедшую ночь. Интересно, как именно каждый из них узнал об этой трагедии? Алан метался по всему офису и, размахивая руками, снова вопрошал, за что ему достался очередной бездарный работник? Или Пиппа, скрестив руки на груди, битый час стояла у куллера и, по хорошо знакомой всем привычке, свирепым взглядом кипятила воду внутри него? А как эти двое узнали о провале проекта? Позвонил ли им секретарь Крайтона или они сами позвонили его секретарю? Если меня что-то и могло утешить в сложившейся ситуации, так это то, что никто, кроме меня, не знает истинных деталей и причин этого провала, а значит всё уже не так плохо, как могло бы быть…

Я успела лишь повесить сумочку на свой рабочий стул и уже хотела снимать с себя пиджак, серость которого оттеняла мою бледность, когда из директорского кабинета вдруг вынырнул Алан. Мне сразу же показалось, будто его свирепый взгляд вонзился в меня, словно остро заточенный клинок в сырое мясо.

– Ах ты… – вытянув руку вперёд, он указал на меня своим коротким указательным пальцем. Я сразу же замерла на месте, предчувствуя гром и молнии, и, возможно, даже угрозу громкого увольнения.

Сделав несколько быстрых шагов по направлению ко мне, Алан вдруг схватил меня за плечи, что меня буквально потрясло – я ожидала чего угодно, но чтобы дело дошло до рукоприкладства… Такого поворота я не предвидела даже в самом худшем раскладе.

Начав трясти меня за плечи, словно тряпичную куклу, Алан, в своей манере и всё же слишком громко, как для моих барабанных перепонок, вдруг закричал:

– Ну, кто здесь заполучил жизненно важный для нашей компашки проект и теперь будет вести его, как гордый орденоносец ведёт в бой своих зелёных солдатов?!

За моей спиной неожиданно раздались громкие хлопки, вслед за которыми на мои волосы вдруг посыпалось конфетти из цветной бумаги… И тут меня и вправду словно молнией поразило – до меня наконец дошло, насколько всё будет хреново: им никто не сообщил о моём провале…

Естественно им никто не сообщил! Я ведь так и не нашла в себе смелости вчера явиться в офис или хотя бы позвонить им!

Ещё сильнее сжав мои плечи, Алан притянул меня к себе и безжалостно сильно, до неприятной боли обнял меня. Пока я, под всеобщие крики и хлопки, всячески пыталась пережить затруднительную ситуацию, в которую сама себя загнала, параллельно изо всех сил стараясь не задохнуться в объятьях своего безудержного босса, я встретилась взглядом с Филиппой. Остановившись в дверном проёме кабинета Алана, она, облокотившись о дверной косяк, смотрела на меня с радостной улыбкой и весело хлопала в ладони.

– Ну что, проект наш, да? – радостно прошипел мне на ухо Алан.

– Вообще-то нет, – на последнем оставшемся в моих лёгких воздухе сжато процедила я сквозь зубы.

– Вообще-то да, – настойчиво отказывался воспринимать мои слова всерьёз Пасс.

– Нет, Алан.

– Да, Тесса.

– Да нет же… – Я резко отстранилась от содрогающегося в конвульсиях счастья Пасса. – Проект не наш.

– Наш, Тесса, проект наш! Крайтон лично звонил мне вчера, чтобы сказать, что ему понравилась твоя презентация и что он хочет видеть её реализацию в твоём авторстве!

– Что?! – в моей голове словно фейерверк разорвался.

– Да-да-да, ты сделала это, Тесса, ты смогла! Слышите все?! Эта детка заполучила проект, благодаря которому сокращение штата в этом году официально отменяется! Все празднуем! И никто не вздумает испортить мне сегодня настроение, – словив мой ошарашенный взгляд, вдруг решил добавить счастливый безумец. – Ты слышишь, дорогуша? Никто! Ты сегодня у нас герой дня, потом герой месяца, а там и всего года, так что расслабься… Вернее, соберись, тебе нужны силы, чтобы достойно справиться с этим проектом… Тебе нужны свежие идеи, поддержка… Давай-ка, собирайся и едь прямо сейчас домой! Рисуй, черти, твори, пей пиво – делай всё что необходимо для высокого результата! Послезавтра у тебя осмотр объекта с заказчиком.

“Послезавтра?!” – Моё подсознание немо выкрикнуло этот вопрос в шоковом неверии, с неожиданным ребяческим всхлипом – предвестником непредвиденной истерики.

***

Сидя за своим рабочим столом, не замечая всеобщего приподнятого настроения, проявляющегося в периодическом летании конфетти в пространстве офиса и громком смехе коллег, и не замечая того, что уже в который раз за прошедший час начинаю неосознанно грызть один из своих новых простых карандашей, я пыталась найти выход из западни, в которую вогнала меня моя же невнимательность. Вопросы вроде – что это значит? почему Крайтон так поступает? чего он желает этим добиться? – уже давно отошли на задний план. На переднем плане в моих мыслях теперь светилась ярко-неоновыми буквами фраза: “ЭТО СЛИШКОМ ОПАСНО”. Не только для меня – для всей моей семьи. Крайтона ни в коем случае нельзя подпускать к себе так близко, потому что если он хотя бы краем глаза увидит моё вымученное счастье, если хотя бы на йоту начнёт подозревать – он угробит всю мою дальнейшую жизнь. Достаточно того, что он поставил клеймо, этот незаживающий и теперь вновь запульсировавший шрам на измученном теле моего прошлого. Я каким-то образом смогла выжить после первого раза, но если он вновь вопьётся своими пальцами в оставленную им прежде на мне рану, я могу не пережить этой боли… Уже сейчас я вижу, что это столкновение может уничтожить меня. Нет, чего бы мне это ни стоило, я должна защитить себя и свою семью от нависшей над моей головой трагедии. Лучшим и единственным вариантом будет сдаться сразу.

К такому выводу я пришла спустя час и пятнадцать минут мучительных размышлений о моих дальнейших действиях и жизни в целом.

Из беспокойных мыслей меня выдернула внезапно выросшая перед моим столом Пиппа, как всегда неотразимая в одном из своих любимых тёмно-синих платьев-футляров:

– Ну что, красотка, Алан в очередной раз доволен тобой больше, чем собой, – довольно улыбаясь, сияла, словно рождественская лампочка, моя коллега-подруга. – Осталось только успешно закрыть этот проект, верно?

– Верно. – Жёстко отчеканила я и, бросив обгрызенный карандаш на стол перед собой, резко поднялась. Обойдя удивлённую моим выпадом Пиппу, я направилась прямиком в кабинет начальника. Перешагнув же его порог, я не менее уверенно закрыла за собой обыкновенно открытую дверь.

– Алан, нужно поговорить, – продвигаясь вглубь кабинета, я уверенным взглядом смотрела на босса, всецело поглощённого игрой в онлайн-пасьянс.

– Тесса? – не найдя в себе сил оторвать взгляд от монитора, удивлённо произнёс моё имя Пасс. – Я думал, ты уже давно ушла домой… – Он наконец посмотрел на меня. – О-о-о нет, только не этот взгляд.

– Ты о чём?

– Этот твой самоуверенный взгляд, – он окончательно оторвался от своего драгоценного монитора. – Когда ты так смотришь – это не к добру.

– Почему же?

– Потому что с таким взглядом ты становишься непробиваемой. Только не говори, что у тебя проблемы с проектом Крайтона.

– У меня проблемы с проектом Крайтона, – я скрестила руки на груди.

– Нет-нет-нет-нет-нет! – Алан резко вскочил со своего места и, бросившись ко мне, насильно расцепил мои скрещенные на груди руки. – Я не позволяю тебе превращаться в безжалостного и бессердечного титана! Даже не вздумай скрещивать руки, смотреть на меня взглядом босса – этот взгляд занят мной! – и говорить таким вот тоном…

– Каким тоном?

– Тоном босса, взглядом босса, движениями босса… Я здесь босс, понятно?!

– Понятно, босс.

– Это всё, что я хотел от тебя услышать, дорогая.

– Но это не всё, что я хотела тебе сказать. Я не хочу заниматься проектом Крайтона.

– Что значит “не хочу”?! – он так громко выкрикнул свой вопрос в моё лицо и его глаза так сильно округлились, что могло создаться ощущение, будто я поразила его громом.

– И вправду, – задумчиво сдвинула брови я. – Правильнее будет сказать: я не буду заниматься проектом Крайтона.

– Но почему?! – решил продолжать на повышенных тонах босс и в следующую секунду вдруг схватил меня за руку. – Нет! Не смей отвечать мне на этот вопрос, слышишь?! Мне наплевать на твои мотивы! Я твой босс!

– Да, Алан, ты мой босс, – отцепив его руку от своего предплечья и успокаивающе похлопав её тыльную сторону, согласилась я. – Но это моё последнее слово.

– Нет, Тесса, ты не можешь меня кинуть…

– Алан, я не кидаю тебя, я наоборот пытаюсь тебя перестраховать. Ты ведь знаешь, что у меня сейчас не самый простой период в жизни: мы совсем недавно переехали, Берек только что пошёл в школу, а ты ведь имеешь представление, что такое первый опыт со школой.

– У Труди в первый год школы от волнения высыпал диатез, – понимающе и одновременно глядя вникуда, словно в свои страшные воспоминания, промычал Алан.

– Вот видишь, ты меня понимаешь….

– Не говори чепухи! Это твой проект! Я его видел и знаю, что он до неприличия шикарен! И ты сделала ЭТО всего за каких-то двадцать часов усердного труда, не взирая на школу сына и прочую чушь вроде твоей личной жизни!

– Алан, передай этот проект кому-нибудь другому, прошу тебя.

– Ты режешь меня без ножа, Холт! Проект бюджетом в двести кусков! Передать его кому-нибудь другому – ты это всерьёз?! Стоит мне отдать его кому-нибудь другому, и он сразу же завалит его, а значит завалит и нас всех! И кому я его могу поручить?! У меня все заняты, кроме Хелены! Не смотри на меня так, слышишь?! Даже не вздумай предлагать мне Хелену!

– Пусть его возьмёт Филиппа…

– Ха! Ха! Ха!.. – Алан всегда отличался повышенной эмоциональностью, но здесь его явно понесло. – Пиппа ландшафтный дизайнер и ты это прекрасно знаешь! Лучше сразу признайся, что смерти моей хочешь! Так знай же, если умрёт голова дракона – умрёт и его тело! Иными словами: если ты лишишь меня кислорода, ты сама же лишишься своей работы, потому что не будет меня – не будет “Шатем”, а если не будет “Шатем”, значит не будет и твоего места, и места остальных работников в нём!

– Алан…

– Нет, Тереза! Я сказал нет!

– Я буду помогать Пиппе. Послушай… Давай хотя бы разделим обязанности по проекту. Пусть она общается и встречается с Байроном Крайтоном, а всё, что будет касаться теоретической части, я возьму на себя. Пойми, я сама этот проект не потяну…

– Здесь дело в чём-то другом, девочка, – мой взъерепененный начальник вновь прибег к своему любимому жесту – он начал тыкать в меня своим коротким указательным пальцем. – Даже не пытайся запутать меня – я вижу тебя насквозь, – театрально сдерживая свою злость за стиснутыми зубами, продолжал выдавать он. – Ты себя слышишь? Ты и вдруг говоришь, что не справишься с чем-то? Мой самый главный боец, мой лучший ассасин вдруг говорит мне, что не справится с каким-то гостевым домиком… Я тебя знаю, Тереза Холт – ты президентский дворец потянула бы, ты бы даже дюжину президентских дворцов оформила в течение всего одного года и при этом не вспотела бы!

– Алан, выведи на переговоры с Крайтоном Пиппу, оставь меня консультантом на проекте. Или так, или я…

– Даже не смей! – подняв указательный палец вверх, оборвал меня в своей истерике босс. – Даже не смей, Тесса! – Не отрывая от меня полыхающего взгляда, он начал обходить свой стол, с явной целью добраться до своего кресла. – Садись! – резко опустив палец и указав им в кресло напротив его рабочего стола, потребовал он, и я послушно направилась к указанному месту, и заняла его.

Ничего не объясняя, буквально рухнув в своё кресло, Алан достал из своего стола визитку чёрного цвета и в следующую секунду начал уверенно набирать на своём рабочем телефоне цифры. Спустя несколько секунд начали раздаваться громкие гудки, подтверждающие, что мой босс настроен разговаривать по громкой связи. Я была уверена в том, что он звонит Пиппе, чтобы вызвать её в кабинет, поэтому в момент, когда в пространстве кабинета разлился болезненно знакомый мне мужской голос, мои бывшие до сих пор скрещенными руки и ноги едва не хрустнули от силы мгновенно ударившего по ним напряжения.

– Слушаю, – из телефона раздался неожиданный и до боли в ушах звучный баритон Байрона Крайтона.

– Доброе утро, мистер Крайтон, – совершенно спокойным голосом заговорил Алан. Я всегда поражалась тому, как неестественно резко этот человек мог переходить от перевозбуждённого состояния к состоянию абсолютного спокойствия и обратно. – С Вами разговаривает Алан Пасс, директор фирмы “Шатем”. Надеюсь, я не побеспокою Вас, но во время нашего последнего разговора Вы сказали, что я могу звонить Вам напрямую, если с нашей стороны вдруг возникнут какие-нибудь серьёзные вопросы.

– У меня мало времени, Алан, – спокойно, но с уловимым металлом в голосе ответил на тираду Пасса Крайтон. – У Вас возникли какие-то проблемы с проектом?

– Никаких проблем. Проект одобрен Вами и его реализация с нашей стороны остаётся в силе. Вот только наш дизайнер, Тереза Холт, которая была представлена Вам вчера, не сможет вести этот проект. Но Вы можете не переживать: в нашем штате много профессионалов, поэтому…

– По какой причине ведущий дизайнер решил уйти с проекта?

От услышанного вопроса по моей спине пробежали мурашки. Вчера я не слышала ни капли угрозы в голосе этого человека, но сегодня она была буквально осязаемой…

– Я не говорил, что дизайнер решила уйти с проекта, – заметил Алан.

– Значит, её решили снять с проекта Вы?

– Нет… Э… – Алан сдал позицию. Я видела, что он начал проигрывать. – Просто у дизайнера, который был представлен Вам вчера, возникли семейные обстоятельства, которые…

– Мистер Пасс, выслушайте меня внимательно, потому что я скажу только один раз: либо представленный Вашей фирмой мне вчера дизайнер завершит этот проект, либо я отдам его в ведение ваших конкурентов и покончим с этим. Какой вариант Вас устраивает?

Алан вцепился в меня горящими углями вместо глаз:

– Не переживайте. Тереза реализует Ваш заказ. Мы не подведём оказанное нам Вами доверие.

Я вся содрогнулась от услышанного… Нет-нет-нет!.. Это неправильный ответ! Он должен был послать Крайтона в “Don-Ton”, в “Future today”, да куда угодно, хоть в задницу, только не сдавать меня ему!..

Я едва сдерживалась, чтобы не расцепить свои скрещенные руки и ноги, и не вылететь из кабинета со скоростью пули.

– Замечательно, – в ответ на обещание Пасса раздался уверенный и явно удовлетворённый голос Крайтона. – Учтите, что я рассчитываю на Вашу фирму.

– Мы понимаем…

– Вы не понимаете в полной мере, мистер Пасс. Если Ваша фирма не оправдает моих ожиданий, в следующем году рынок не будет знать о существовании конторы под названием “Шатем”. На этом я заканчиваю этот лишённый смысла разговор. И, да, не звоните мне больше из-за подобных пустяков. Для решения такого рода вопросов у вас есть номер моего секретаря.

Резкие гудки, последовавшие за повешенной с другой стороны трубкой, разре́зали пространство между мной и Аланом. Я наконец увидела, что именно запланировал Крайтон. Он желает уничтожить мою карьеру. “Если Ваша фирма не оправдает моих ожиданий, в следующем году рынок не будет знать о существовании конторы под названием Шатем”. Значит, он сделает всё, чтобы этот проект провалился. Он действительно решил убить мою карьеру. Вырвать с корнем, уничтожить подчистую…

В таком случае, у меня есть всего два варианта: уволиться прямо сейчас, пока всё не зашло слишком далеко, либо бороться до победного, либо фатального конца. Проблема же в принятии правильного решения заключалась в том, что по своей сути я была бойцом, хотя логика и подсказывала мне сейчас, что в этой ситуации борьба будет приравниваться к неоправданному риску, если не к суициду.

Алан начал щёлкать пальцами у меня перед глазами:

– Ты меня слышишь? – он взывал ко мне взглядом, жестами, мимикой, осевшим голосом и испариной на лбу, которую он уже принялся вытирать белоснежной бумажной салфеткой. – Ты должна справиться с этим проектом! Должна! Этот проект – будущее нашей фирмы. Мы только две недели как сменили свой юридический адрес, нашли место под солнцем в этом городе. Не подводи нас под монастырь, Холт. Ты проведёшь этот проект с начала и до конца. Пойми: твой провал подобен смерти.

Глава 9.

Тереза Холт.

Шесть лет назад.

Шесть лет назад мне был двадцать один год, я жила в Бостоне, училась на дизайнера по стипендии и параллельно учёбе подрабатывала продавцом-консультантом в фирменном салоне коктейльных платьев. Мои родители гордились тем, что я смогла добиться стипендии и, обучаясь любимому ремеслу, успевала зарабатывать достаточно, чтобы не нуждаться в финансовой поддержке с их стороны. Я тогда любила всё в своей жизни и всю свою жизнь. Откровенно говоря, больше всего в тот период своей жизни я любила именно свою временную работу. Я помогала женщинам и девушкам разных возрастов, и вкусов, находить свой образ, преображаться и выпархивать из нашего салона на крыльях счастья. Все наши клиентки были непростыми, все они были очень богаты и зачастую не менее капризны, но ни одна из них не выбралась из моих силков неудовлетворённой своим новым образом. Я чувствовала себя чуть ли не психологом тряпичного мира, хотя купить одно из тех платьев, которые я примеряла на клиенток салона, даже при своей достойной заработной плате я не могла себе позволить. В те времена я целеустремлённо копила деньги, чтобы после окончания периода своего обучения в Бостоне перебраться в Нью-Йорк и иметь возможность выстроить в этом городе-мечте свою успешную – естественно успешную! – карьеру. Возможно, со временем я смогла бы даже открыть собственную фирму…

Такие у меня в те заоблачные времена были мечты.

Почти четыре года я работала по зазубренному графику: с двух часов дня до восьми часов вечера девять месяцев в году и в летние месяцы с десяти утра до восьми часов вечера ровно. Родителей я навещала не чаще пяти раз в год: на Рождественские праздники, на Пасху, в свой день рождения и, по возможности, в дни рождения кого-то из родных. Не бывшей примерной отличницей в школьные годы, в старшей школе я так сильно размечталась о карьере дизайнера, что в итоге не просто смогла добиться стипендии в приличном колледже, но и вскоре стала одной из лучших студенток на своём курсе. Так что тот факт, что при моей привлекательной внешности с парнями у меня было глухо, для меня был совсем неудивительным и совершенно не казавшимся мне чем-то проблематичным: я в буквальном смысле с головой была погружена в интересную учёбу и любимую работу – откуда при таком плотном графике у меня мог появится бойфренд? Естественно в моей жизни были и шумные студенческие вечеринки, и разномастные смазливые, и не очень смазливые ухажёры, но я так сильно была сосредоточена на своём независимом от кого бы то ни было образе жизни, его ритме и течении, что все ухаживания изначально страстных поклонников заканчивались двумя-тремя свиданиями – на большее у моих импульсивных ровесников не хватало терпения, потому как я не давала им даже надежды хотя бы поцеловать себя после банального похода в кино. Родители и моя старшая сестра Астрид переживали о моей сексуальной пассивности, как они в то время обозначали происходящее с моей личной жизнью, я же просто не горела желанием попробовать заняться сексом из любопытства, а парень, с которым я захотела бы попробовать это сделать, в моей жизни явно не спешил появляться. Поэтому я хорошо запомнила тот день, в который на моём пути вырос человек, кажется на всю оставшуюся жизнь сломавший мою психологию и понимание функционирования здоровых взаимоотношений между мужской и женской частями человечества.

Это произошло в конце лета, спустя ровно пять дней после моего двадцать первого дня рождения – двадцать пятого августа. Я даже знаю точное время свершения этой катастрофы, потому как четыре года к ряду я покидала салон, в котором работала, в одно и то же время – 20:05. Ровно в 20:05, двадцать пятого августа, шесть лет назад я чуть не убила Байрона Крайтона.

Он шёл по тротуару, я же выходила из салона. Он не заметил открывающейся мной стеклянной двери, а я не заметила его идущим слишком близко по отношению к ней, и в итоге с такой силой врезала ей по его лицу, что, от столкновения запрокинув голову назад, он едва не потерял равновесие. Если бы я знала, на кого наткнулась, я бы, честное слово, сняла с петель эту самую злосчастную дверь и добила бы ею его. Но я не знала, кто он есть и кем он станет конкретно для меня.

Я сразу же бросилась к пострадавшему от моей руки с извинениями, начала предлагать ему зайти в салон, чтобы приложить бутылку холодной воды к его носу, из которого, тогда к моему ужасу, сейчас же к моему вящему неудовлетворению, вытекла всего лишь одна капля крови. Но молодой человек никак не реагировал на мою панику, мои искренние извинения и активную жестикуляцию рук. Стоя прямо передо мной в оранжевых лучах закатного солнца и держась за свой пострадавший нос, парень был совершенно недвижим и смотрел на меня широко распахнутыми тёмно-зелёными глазами, словно я была какой-нибудь горгоной, обратившей его в каменную статую.

Его наваждение продлилось целую минуту. Скорее всего, его шоковое состояние было вызвано резкой носовой болью. Поняв, что он никак не реагирует на мои слова и только наблюдает за мной широко распахнутыми глазами, в которых читалось откровенное смятение, я перестала тараторить и, гулко выдохнув, тоже уставилась на него широко распахнутыми глазами. В этот момент я и составила своё первое впечатление о его внешности. Он был откровенно красивым молодым человеком: черноволосый, зеленоглазый, с широкими скулами, выше меня на полторы головы. Под его чёрной рубашкой отчётливо прослеживались мускулы, его тёмные брюки и начищенная обувь говорили о наличии у их хозяина хорошего вкуса.

– Как Вас зовут? – было первое, что он сказал мне своим грудным баритоном, который я сразу же определила мелодичным.

– Тесса… То есть… Меня зовут Тереза… Вы не сильно пострадали? Вам не больно? У Вас проступила кровь… – Я неосознанно протянула было руку к его носу, но вовремя отдёрнула её. Он же, смотря на меня явно оценивающим взглядом, почему-то продолжил молчать, и тогда я решила начать хоть в какую-нибудь сторону раскачивать лодку, в которой мы, по нелепой случайности, оказались вдвоём (я гораздо позже начала понимать, что случайности не случайны). – А как зовут Вас?

– Байрон, – совершенно неожиданно он протянул мне свою правую руку для рукопожатия, напрочь забыв о том, что на ней остался след от кровоподтёка, а я не заметила этого сразу и потому пожала её. Не ожидая почувствовать столь сильное ответное сжатие своей руки – я бы даже назвала эту силу напором, – я прикусила нижнюю губу, чтобы не зашипеть от хруста своих пальцев, и едва уловимо приопустила правое плечо. Заметив, что причиняет мне физический дискомфорт, мой новый знакомый резко ослабил свою хватку, но мою руку так и не выпустил на протяжении последовавшей за этим целой полуминуты. В качестве извинения от меня за нанесённый ему “урон” он попросил разделить с ним чашку кофе в кафетерии через дорогу, в котором я, бывало, баловала себя малиновым чизкейком или шоколадным мороженым. Я согласилась.

Не думаю, что то моё согласие навлекло на меня опасность. Думаю, решающим моментом всё же был именно тот, в который взгляд этого человека впервые соприкоснулся с моей кожей.

***

Уже спустя пару минут после нашей несуразной встречи мы заняли дальний столик на открытой террасе небольшого кафетерия, разговорились и по-дурацки разулыбались друг другу. Вспоминая теперь, как я тогда смеялась с каждого его хотя бы мало-мальски забавного высказывания, я стыжусь того, какой наивной дурочкой я наверняка выглядела в его глазах. Интересно, если бы я не превращалась в мямлющую и смущённо улыбающуюся идиотку при каждом его задержанном взгляде на моём лице или моих руках, избегла бы я его губительного внимания к своей персоне? Я часто задаюсь похожими вопросами, касающимися альтернативного развития событий в моей жизни относительно конкретно этого момента, но все эти вопросы не имеют ответов. В итоге случилось именно то, что случилось: в один из последних вечеров уходящего лета того года Байрон Крайтон мной заинтересовался. И неважно в какой момент, неважно по какой из сотен возможных причин, важно лишь то, что это произошло, и то, что я позволила этому произойти.

В тот первый вечер он много что рассказывал мне об окружающем нас мире и мало говорил о себе. Я узнала лишь, что он работает менеджером в какой-то автомобильной компании, при этом не имея собственного автомобиля, и что он старше меня почти на пять лет. Не помню, что я рассказала ему тогда о себе, да это и не важно. Однако важно то, что на следующий вечер мы вновь встретились за чашкой кофе в том же самом кафетерии и на сей раз провели в нём на час дольше, чем в предыдущий вечер.

Так прошли наши четыре первых свидания, хотя на тот момент я смутно понимала, что подобные встречи за чашкой кофе можно обозначать как свидания, однако именно таковыми они и являлись. Ровно в 20:05 я выпархивала из стеклянной двери салона, в котором всё ещё работала, и устремлялась к кафетерию через дорогу, на террасе которого, за самым отдалённым столиком меня уже поджидал Байрон Крайтон. Каждая наша последующая встреча незаметно растягивалась на час дольше предыдущей, после чего этот обезоруживающе красиво улыбающийся парень пешком провожал меня до моего студенческого кампуса, до которого было два километра пути.

В конце пятого совместно проведенного вечера мы поцеловались.

Уже в конце третьего свидания меня начинали терзать смутные сомнения относительно того, почему этот странный парень с загадочным взглядом и умопомрачительной улыбкой не проявляет ни малейшего намёка на желание сблизиться со мной физически, поэтому когда он вдруг поцеловал меня посреди пустынной каштановой аллеи, почему-то решив пропустить момент с держанием за руки и прочие обычно предшествующие поцелуям пункты, я растерялась, но в итоге ответила на его поцелуй. Следующие за этим шесть вечеров мы были заняты тем, что целомудренно целовались на лавочке в самом тёмном углу Бостон-Коммон, а на седьмой вечер меня совершенно неожиданно, спустя почти пять лет образцовой работы, уволили из салона. Дочери владельцев салона, недавно вернувшейся из Сент-Луиса с мужем и малолетним ребёнком, необходимо было рабочее место, в результате чего владельцы салона не придумали ничего лучшего, чем для решения столь нехитрой задачи лишить рабочего места своего единственного работника, не связанного с ними родственными узами – меня. Мы, конечно, расстались на доброжелательной ноте, было очевидно, что и владелице салона, и её дочери было неловко увольнять меня спустя столько времени кропотливой работы бок о бок, да ещё и по столь щепетильной причине, но я тогда всё равно очень сильно расстроилась из-за свершившейся несправедливости…

В тот вечер я по телефону рассказала уже считавшемуся моим бойфрендом Байрону о причинах своего расстройства и отказалась от заранее запланированной встречи с ним, а уже спустя два часа, примерно около десяти часов вечера, он без предупреждения объявился на пороге моей комнаты. Он сказал, что его пропустила консьержка, с которой я в те времена водила дружбу, завязавшуюся на фоне инцидента с её померанским шпицем: однажды я спасла её собачонку от клыков питбуля, принадлежавшего одному из студентов. Агрессивный пёс явно хотел сожрать раздразнившую его блоху, но я вовремя схватила этот неведомый мне клочок белого пуха в руки и не дала питбулю вцепиться в него клыками, хотя тот угрожающе лаял на меня и явно угрожал мне не меньше, чем этой несчастной собачонке. Байрон сказал, что договорился с консьержкой посредством коробки конфет, но на самом деле он подкупил старуху деньгами. Впрочем, это была не первая и далеко не единственная ложь, которой он к тому времени напичкал меня, словно раскрытый блин кленовым сиропом. Я же в то время каждое его слово воспринимала за чистую монету, ни на секунду не ставя под сомнение ни малейшую деталь, произносимую его завораживающим баритоном. Я верила ему, как никому и никогда до него. Потому что я влюбилась в него. По-честному. Я тогда всё делала по-честному. Была для этого человека открытой книгой. Нет, даже не книгой, а открытым альбомом для рисования с кристально-чистыми листами – рисуй в нём что твоей душе будет угодно… Иными словами: я оказалась обычной, то есть миловидной и наивной девочкой, каких в мире миллионы. Правда тот факт, что я не одна в своём роде по типу своего идиотизма, меня до сих пор никак не утешает и даже расстраивает.

В общем, в тот вечер, в который меня уволили и в который Крайтон подкупил консьержку моего кампуса, я потеряла нечто большее, чем одну лишь любимую работу. Я потеряла разум. Ну и заодно, как это зачастую следует сразу за потерей разума, я потеряла и невинность.

Всё началось с того, что он обнял меня, продолжилось тем, что он отёр с моего лица парочку предательских слезинок и произнёс утешительные слова о том, что в моей жизни ещё будет много любимых работ, если я этого только пожелаю, и наконец закончилось тем, что он раздел меня до гола. Вернее, всё закончилось спустя примерно час, когда он наконец слез с меня. Я не сказала ему, но он сам сразу понял, что я оказалась девственницей. В какой же восторг он пришёл от столь неожиданного факта! Казалось, он поверить не мог в то, что девушка с моей наружностью, умом и душевной красотой, как он тогда выражался, в свои двадцать один может быть целомудренной. В ту ночь он в принципе много говорил, что прежде за ним не водилось, и бóльшую часть его размышлений вслух занимала именно та часть, которая касалась моей невинности. Он что-то говорил о том, что теперь я навсегда буду только его, что он никогда меня не отпустит, на что я реагировала безвольной улыбкой и всё слушала, слушала, слушала… Моя соседка по комнате тогда съехалась со своим парнем, так что мы не переживали о вторжении в наше пространство посторонних и в итоге всю ту ночь провели вместе. Мы занялись сексом ещё дважды, и в перерывах между этими раундами я слушала сладкие речи мужчины о его пылкой страсти или дремала у него на плече. Это была замечательная ночь. Конкретно в тот момент. Сейчас же она мне кажется очередной болезненной пощёчиной.

В следующий раз мы переспали в недорогом отеле, плату за номер в котором мы разделили напополам, и эта ночь по ощущениям показалась мне не менее прекрасной, чем наша первая и оттого самая незабываемая ночь. Так я поняла, что опасно быстро пристрастилась не столько к самому сексу, сколько к обнажённой душе и обнажённому телу этого малоизвестного мне мужчины. Но неизвестность продлилась недолго…

Для третьей ночи всепоглощающей страсти Крайтон пригласил меня в необычное место. Всё началось с того, что я позволила ему завязать себе глаза чёрной повязкой, после чего он усадил меня в какую-то машину, что мне сразу же показалось странным, так как на тот момент я знала наверняка, что у моего бойфренда нет никакой машины. По игре ветра в моих волосах я поняла, что мы едем с открытым верхом, но куда именно Байрон желал доставить меня – заранее я так и не смогла выяснить у него. По пути, предположительно останавливаясь на светофорах, он брал меня за руку и, говоря нежные слова любви, целовал меня в неё. В ответ на эти нежности я позволяла себе глупо хихикать, словно была пятилетней девчонкой, испытывающей щекотку от дуновения ветра…

Мы остановились. Он помог мне выйти из машины. По отчётливому эху, производимому при каждом моём шаге, я понимала, что мы, скорее всего, находимся в помещении с высоким потолком. Как я позже поняла, это была подземная парковка…

Он уверенно вёл меня в неизвестном направлении около минуты, потом мы, очевидно, зашли в лифт, долго поднимались вверх, после чего снова куда-то шли. На протяжении всего пути он говорил мне о том, что любит меня, о том, как я красива, просил меня расслабиться… В общем, он делал всё, чтобы с моего лица не сползала глупенькая улыбочка. Помню, в лифте он целовал меня в губы…

Вскоре мы зашли то ли в номер отеля, то ли в квартиру – с завязанными глазами я не могла определить точно, но по махровому ковру, который я почти сразу ощутила под своими ногами, я поняла, что мы пришли в жилое помещение. Байрон помог мне снять туфли, после чего повёл дальше. Спустя примерно полминуты после попадания в это помещение он наконец снял с моих глаз повязку, но я, взбудораженная от предвкушения перед неизвестным, совершенно ничего не увидела. Сначала я испугалась безумной мысли о том, что, по неизвестной мне причине, я вдруг ослепла, но вскоре я начала различать расплывчатые силуэты предметов в совершенно чёрной комнате, посреди которой мы оказались. Я поняла, что нахожусь в неосвещённой спальне с занавешенными тяжёлыми шторами окнами, за которыми разливалась глубокая ночь, так что с облегчением выдохнула, осознав, что моё зрение меня всё же не подводит.

– Я ничего не вижу, – почему-то шёпотом заговорила я. – Может быть включишь свет?

Он проигнорировал мою просьбу, вместо ответа начав меня целовать. Следующие его слова стали для меня совершенной неожиданностью. Он спросил: “Ты меня любишь, Тесса?”.

Кажется, даже темнота не смогла скрыть моей растерянности. Ритуал признания в любви друг к другу свершился между нами ещё до нашего первого секса, причём первым признавшимся в этом пламенном чувстве был именно он. После мы регулярно говорили друг другу слова любви и открыто признавались в своих чувствах, но до сих пор он не вынуждал меня сказать о подобном до того, как я сама захотела бы это сделать, тем более он никогда не обрывал наших поцелуев вопросами. Из-за этого момента моя настороженность вдруг заметно усилилась.

– А ты меня любишь? – вместо ответа задала свой вопрос я, вдруг прекратив понимать, отчего именно моё сердце в этот момент вдруг начало колотиться так часто: от страсти, от новых ощущений или от страха. Но откуда вдруг мог закрасться в мою душу страх? Перед чем?.. В тот момент я не понимала этого.

Крайтон положил свою горячую ладонь на моё явно пылающее лицо, жар которого в окружающей нас темноте он мог лишь ощутить, но не увидеть. Пригнувшись к моим губам и упершись своим лбом в мой, он проговорил тихим шёпотом, и сладкий аромат его дыхания обдал моё пылающее лицо:

– Я всем сердцем люблю тебя, Тесса.

– И я тебя люблю, Байрон, – на сей раз мой голос отчётливо задребезжал. Мне явно становилось не по себе и, я уверена в этом, он почувствовал это. Потому что после моих слов он прекратил тянуть резину. Обняв меня за талию, он приподнял меня и направился со мной куда-то вперёд. Уже спустя несколько секунд я вскрикнула от страха перед падением, но за моей спиной оказалась всего лишь кровать.

– Ты чего? – ухмыльнулся где-то рядом с моим ухом мужчина, слегка придавивший меня своим тяжелым телом.

– Послушай, это всё как-то жутковато… Давай включим свет?

– Ты мне не доверяешь? – на сей раз он отчётливо засмеялся где-то напротив моего лица. Он всё ещё придавливал меня своим весом, так что я не могла даже пошевелиться.

– Доверяю, – попыталась в ответ улыбнуться я, но, кажется, у меня получилось не очень искренне.

– Тогда расслабься…

Он снова начал меня целовать и… Через какое-то время я действительно расслабилась. В итоге мы занялись сексом в кромешной темноте, в которой я едва могла рассмотреть очертания своего партнёра. Это был хороший секс, я искренне отдавалась тому, кого любила и, как мне казалось, тому, кого знала.

В этот раз Байрон был очень хорош. Мне даже казалось, будто он с каждым разом становился всё более и более внимательным в процессе, и одновременно всё более страстным. Когда всё закончилось, я удовлетворённо и мирно заснула на его груди под мерными поглаживаниями его ладонями моих плечей и головы. И всё было хорошо, и даже замечательно. А потом наступил рассвет и, раскрыв глаза, я увидела место, в котором проснулась.

Глава 10.

Пейтон Пайк.

02 октября – 08:35.

Вскрытие показало отсутствие следов насилия у убитой. Также жертва не была ограблена и на момент убийства не находилась под действием алкогольного, наркотического или любого иного токсического опьянения.

Вопрос, который вспорол пространство между этой жертвой и другими возможными жертвами Больничного Стрелка, был слишком нестандартным и наверняка имел нестандартный ответ, который ни я, ни Арнольд, никто другой всё ещё не видел…

Зачем убийца переодел жертву?

Глава 11.

Тереза Холт.

Шесть лет назад.

Проснувшись, я не сразу поняла, где именно нахожусь. Когда же я не увидела рядом Байрона, я начала вспоминать детали прошедшей ночи и потому стала активно осматриваться. В комнате, в которой я проснулась и которую теперь могла свободно рассмотреть при свете пасмурного дня, льющегося из-за газовых тюлей, освобожденных из-под пластов тяжелых штор, было что-то не так. И я достаточно скоро поняла, что именно меня так остро смутило: комната была люксовой. Никогда прежде я не находилась в обстановке неприкрытой роскоши, поэтому вдруг очутившись в её эпицентре почувствовала себя обнажённой в самом буквальном смысле: я походила на воровку, забравшуюся ночью в пятизвёздочный отель с целью его ограбить, но так сильно увлекшуюся его роскошью, что в итоге задержалась и не заметила, как уснула на шелковых простынях. В голове у меня была абсолютная неразбериха, и Байрона не было рядом, чтобы объяснить мне, откуда у него деньги на подобный номер, и почему ночью ему так остро необходима была темнота? Если он решил потратить свои сбережения на самый роскошный номер в самом роскошном отеле Бостона, зачем закрывать мне глаза? С не меньшим успехом мы могли бы заняться сексом и в трехзвёздочном отеле – я бы разницы точно не обнаружила. По крайней мере, до рассвета.

Чувствуя дискомфорт от непривычной моей натуре обстановки, я поспешно спрыгнула с высокой постели – точнее соскользнула с её шёлкового убранства – и начала поспешно одеваться. Натянув на себя джинсы и застегнув на них ремень, я не нашла своей рубашки ни на кровати, ни под ней, зато вдруг заметила рубашку Байрона, беспорядочно повисшую на спинке необычного в своей красоте кресла. Факт нахождения этого предмета мужского гардероба в комнате успокоил меня дважды: во-первых, раз рубашка Байрона здесь, значит и он сам должен быть где-то неподалёку – ведь не мог же он уйти полуголым? – а во-вторых, я не оставалась без верхней одежды.

Схватившись за успокаивающую мои нервы рубашку, уже в следующую секунду я вдруг замерла от шока: на столе, перед которым располагался стул с рубашкой Байрона, стояла фотография в изящной серебристой рамке, украшенной тремя большими белыми камнями. Не веря своим глазам, я машинально потянулась к неожиданной находке и, взяв её в руки, начала рассматривать её с таким вниманием, словно впервые видела, хотя это было не так. Эту фотографию я уже видела в своей жизни и не единожды. В середине мая того года её сделала моя лучшая подруга Рина Шейн, уже пару лет владеющая фотосалоном в Роаре. На этом снимке улыбающаяся я, в ослепительном розовом платье, которое я за всю историю его пребывания в моём гардеробе в итоге надела всего раз, позировала на фоне буйно цветущего дерева с раздвоенным стволом. Роскошная фотография, пожалуй даже одна из лучших в моей жизни, но… Я её не дарила Байрону. Более того, этот снимок я даже не выставляла в своих социальных сетях, где он, предположительно, мог бы достать мои фотоснимки, если бы он добавился в список моих друзей, но он утверждал, что не ведёт страниц в социальных сетях, а я не проверяла этого утверждения, так что… Откуда?!..

Продолжая в одной руке удерживать фотоснимок, а во второй рубашку, я поспешно начала оглядываться по сторонам, на сей раз желая разглядеть детали места, в котором оказалась. Платяной шкаф был слегка приоткрыт, так что я сразу рассмотрела висящие в нём галстуки. На столе лежала необычная ручка-перо с гравировкой “Б.Р.Крайтон”. Позади меня стоял деревянный комод, явно выбивающийся из общей концепции интерьера – столь неподходящую, старую и потёртую вещь ни за что бы не установили в номере пятизвёздочного отеля…

Поспешно набросив на себя рубашку Байрона и запахнувшись, я выглянула в окно и сразу же поняла, что я права в своих предположениях – я нахожусь не в отеле. По крайней мере, не в самом лучшем отеле, который имелся в Бостоне. Однако вид на знакомый мне залив был лучшим, что я видела в этом городе, значит я определённо точно всё ещё находилась в пределах Бостона… И всё же это был явно не отель.

Отстранившись от окна, я начала поспешно застегивать рубашку на себе и вдруг, по не попадающим в петли пуговицам поняла, что мои руки, почему-то, трясутся.

– Тесса? – от неожиданно и громко прозвучавшего в пространстве моего имени я инстинктивно подпрыгнула на месте, и прекратила застёгивать непослушные пуговицы, странно пришитые не к привычному мне развороту. – Почему ты так рано проснулась?

– Что это за место? Куда ты меня привёл? – неприкрыто напряжённым тоном отозвалась я, после чего машинально продолжила застёгивать пуговицы надетой на меня рубашки, на сей раз даже не смотря на них.

– Как насчёт завтрака, а после ответов?

По его голосу я поняла, что он напряжён не менее меня, может быть даже более, что сразу же напугало меня ещё сильнее. Сделав пару поспешных шагов по направлению к столу, я взяла с него рамку с вставленным в неё моим фото и указала этим предметом в направлении стоящего в дверях комнаты Байрона.

– Откуда у тебя эта фотография?

Тяжело выдохнув, он расцепил свои сильные руки, до сих пор лежавшие накрепко скрещенными у него на груди, и подошёл ко мне. Пристально глядя на меня, он забрал из моих рук фоторамку и, подождав пару секунд, дотронулся одной из выбившихся прядей моих растрёпанных волос, и заправил её мне за ухо. Всё это время я не шевелилась и не моргала, чтобы случайно не выдать своё зашкаливающее переживание, которое, как я понимала, для Байрона было очевидным и без лишних телодвижений с моей стороны.

– Какая же ты красивая, – своим фантастическим баритоном произнёс он, но эти слова не были ответом ни на один из моих вопросов. Вдруг опустив свой взгляд на фото в своих руках, он наконец решил начать отвечать. – Эту фотографию я нашёл у твоей подруги, кажется её зовут Рина. Она разместила её на своей профессиональной странице в социальной сети.

– Но ведь ты говорил, что у тебя нет аккаунтов в социальных сетях.

– Я солгал тебе, Тесса. И, боюсь, не единожды…

Именно с этой фразы с моих глаз впервые попыталась слететь маразматическая пелена слепой влюблённости. Именно с этой фразы начала раскрываться первая правда. Как роза, постепенно распускающаяся листок за листком, она должна была рано или поздно распуститься вся, окончательно и бесповоротно, чтобы ударить своим резким ароматом в нос, чтобы вызвать силой своего пьянящего аромата головную боль, и чтобы после отцвести, превратиться в ничто, в прах и пепел. Но что сегодня выжженное пепелище привычной экосистемы, то завтра благодатная почва для новых видов и форм жизни. Сегодняшний пепел – завтрашняя благодать.

***

Байрон Крайтон оказался не тем, за кого он выдал себя в момент нашей первой встречи. Он не был тем, с кем, как я думала, я ходила на свидания, с кем целовалась, кому позволяла держать себя за руку, и не был тем, с кем я бездумно быстро легла в одну постель. Имя было тем же, но личность… Личность отличалась настолько кардинально, что эта разница резала и глаза, и душу.

Он рассказывал правду уверенно и последовательно, что подтверждало мои догадки о том, что к этому разговору он готовился заранее. Я же, слушая его речь с широко распахнутыми глазами и слегка приоткрытым от шока ртом, совершенно не была готова к столь крутому повороту. И поплатилась за это. Моя растерянность в тот ответственный момент в итоге дорого обошлась мне в будущем.

Байрон Крайтон не был заурядным менеджером в штате преуспевающей автомобильной компании. Он был вице-президентом некой компании, специализирующейся на производстве эксклюзивной мебели. Тогда он не назвал наименование упомянутой компании, а я не поинтересовалась хотя бы ради уточнения, да и тогда это название всё равно бы ничего мне не сказало: о “Coziness” в США в то время мало что было известно. Но если бы я узнала тогда название этой компании, я бы наверняка запомнила его и уже в настоящем времени не попала бы в эту нелепую ситуацию с заказом по гостевому дому. Только сейчас я поняла, что даже дозировку и ракурс правды Крайтон тогда предусмотрел для меня, как знающий аптекарь или опытный астроном. Я знала её и не знала одновременно. Он – вице-президент мебельной компании, но какой? Где, в случае чего, я смогла бы его отыскать? По каким ниточкам? Как позже выяснилось, этих ниточек вовсе и не было… Голая правда, облачённая в одеяние, сотканное исключительно из призрачных нитей.

Услышав первую же правду, я, сев на край кровати, посмотрела на признавшегося во лжи и наконец заговорила:

– Ты богат. Но зачем ты соврал мне? Для чего скрывал свой статус? До сих пор я всерьёз считала, что у тебя даже собственного автомобиля нет…

Мой голос и несвязная речь с потрохами выдавали мою растерянность. Я прокручивала в голове мельчайшие детали: мы расплачивались в кафе и за отель напополам – он ни разу не угостил меня. Более того, я только теперь заметила, что до сих пор он не оказал мне даже минимального, стандартного для мужской стороны внимания в материальном виде. Ухаживающие за девушкой парни обычно дарят своим избранницам шоколад или какие-нибудь безделушки, в конце концов цветы. Байрон же до сих пор не преподнёс мне не то что ни единой безделушки, с которой я могла бы таскаться повсюду и которой могла бы хвастаться перед подружками, но даже захудалым букетиком, хотя бы одной-единственной ромашкой меня не одарил. Это ведь ненормально… Наверное… Как я до сих пор об этом не задумалась? Почему не заметила?..

– Тесса, выслушай и пойми меня, пожалуйста, – присев напротив меня на корточки, он вдруг взял обе мои руки в свои. – Я солгал тебе, причём сделал это в самом начале наших отношений. Мне жаль, что мне пришлось это сделать, и я приношу тебе свои искренние извинения за этот обман, но, пойми, по-другому я не мог поступить, – он смотрел не на меня, а буквально в меня своими фантастическими зёлеными глазами.

– То есть, если бы ты мог вернуться в прошлое, ты поступил бы точно так же? – я пыталась понять… Пыталась-пыталась-пыталась… Но, несмотря на свои усердные старания, всё равно в итоге промахнулась.

– Да, – не колебаясь ни секунды дал однозначный ответ он, и в эту же секунду мои безвольные ладони, всё ещё лежащие в его горячих руках, сжались в кулаки.

– Объясни, – я не просила – я требовала.

Он с ещё большей силой сжал мои кулаки, словно желал, чтобы я их разжала:

– До встречи с тобой я не видел возможным выстроить с кем-либо серьёзные отношения, тем более завести семью… – слова о семье мгновенно смутили меня – как мне казалось, мы были откровенно далеки от той стадии, на которой о подобном в принципе можно было бы начать размышлять. Тем временем он продолжал. – Все встречающиеся на моём пути девушки падали на моё богатство и статус, и я тоже плевал на составляющие части их душ, но ты… С тобой я ни при каких условиях не мог позволить себе начать не с души. Увидев тебя в первый раз, я думал, что взрыв в моей голове вызван разбитым тобой моим носом. Мне понадобилась целая минута – целая вечность, чтобы понять, что всё не так поверхностно, что всё глубже, и что с тобой я должен смотреть дальше своего носа, – он ухмыльнулся одной из тех своих коронных улыбочек, от которых моя душа замирала или переворачивалась с головы на ноги. Сейчас моя душа замерла в своей осторожности. – Я тебе ещё не говорил этого, но то, что между нами – это любовь с первого взгляда. По крайней мере с моей стороны. Я влюбился в тебя, Тесса, в момент, когда впервые увидел омут твоих глаз. Ты тогда так испугалась за мой нос, что я мог тонуть в твоём омуте бесконечно…

Я заулыбалась. Размякла. Я всё ещё была влюблена. Чувство влюблённости порой не вырвешь из груди даже правдой. Крайтона в тот момент слушала не трезвая я, а опьянённая ядом чувств, совершенно другая я. Будучи пьяной, я слушала его, но пропускала странности, которые видела, а может даже и пропускала мимо ушей гораздо большие подозрительные вещи. Не в тот момент, а непростительно гораздо позже я поняла, что из-за розовых очков влюблённости, затмивших моё внутреннее зрение, я допустила череду предопределяющих мою дальнейшую судьбу ошибок. Я просто не заметила очевидного. Передо мной возник вовсе не сказочный принц на чёрном мерседесе. Передо мной был самый обыкновенный, каких масса, обманщик, под очаровательной внешностью и завораживающим голосом которого пряталась совершенно заурядная, однако страшно ядовитая правда. Но в тот момент я рассудила следующим образом: то, что он солгал мне – правда, но наша любовь мне кажется правдивее. В тот момент я ошиблась. Я страшно-страшно-страшно ошиблась. Правдивее в итоге оказалась его ложь, а вовсе не мои иллюзии.

***

Все последующие наши встречи происходили исключительно в его апартаментах. Первые недели я всё ещё была напряжена до предела из-за резкой перемены в лице своего бойфренда: прежде он был едва ли не самым бедным из всех парней, которые когда-либо ухаживали за мной, теперь же он был до неприличия богат, в то время как я оставалась собой. И моё напряжение лишь подпитывалось чрезмерными попытками Байрона расслабить меня: роскошные ужины при свечах, огромные букеты роз, невероятные платья из натурального шёлка – всё это ввергало меня в пучину непривычной мне обстановки, из-за чего рядом со своим парнем я вдруг начала на постоянной основе чувствовать себя не в своей тарелке. Порой даже я чувствовала себя в буквальном смысле тусклой, если не сказать посредственной, на фоне того блеска, который разливался и отражался от выбравшего меня мужчины. Психологическое давление было ужасным, но в итоге я его по чуть-чуть переборола, решив, что этот парень стоит моей борьбы с собой же. Но и на это моё решение прямым упором повлиял именно Байрон. Возможно, он замечал мои страдания, вызываемые диссонансом, который представляли наши два совершенно полярные друг другу, но вдруг столкнувшиеся лоб в лоб мира, поэтому он решил что-то предпринять и сделать это максимально быстро, пока нить моего терпения ещё не лопнула, после чего я неизбежно начала бы отдаляться от него, что вполне могло бы закончиться разрывом наших тогда ещё только начинающихся отношений. Я была растеряна, поэтому тогда мне показалось, что таким образом он пытается в быстром порядке предоставить мне почву под ногами, равновесие, необходимое для здорового развития наших странных отношений, но сейчас я понимаю, что и тогда он лишь пользовался моей уязвимостью. Он предложил мне съехаться. Переехать к нему. Прошло всего лишь две недели с момента нашего знакомства, одна неделя с момента обнародования той части правды, которую он захотел мне предоставить. Я его окончательно перестала понимать… Он говорил, что безумно влюблён в меня, а я смотрела в его глаза и не понимала… Мне и вдруг съехаться с мужчиной?! Шок сменился весельем. Потому что такое предложение могло меня позабавить и только. Естественно я отказалась, но я не ожидала того, что этот вопрос станет для Байрона столь острым. Он неожиданно чрезмерно сосредоточился на том, что “его женщина должна жить с ним”, однако он упускал из внимания тот момент, что подобный напор меня хотя и веселил, но и нешуточно пугал. В итоге, в один из бурных вечеров, он заставил меня пообещать ему, что я подумаю над этим его предложением, но шло время, его напор не ослабевал, а моё нежелание трогаться с места никуда не уходило. Было совершенно очевидно, что я не хотела торопить развитие событий, Байрон же напротив буквально с головой ушёл в непонятный мне марафон. Он словно гнался за чем-то, чего я никак не могла рассмотреть и, соответственно, понять… Однако в итоге я, конечно, всё поняла. Просто слишком поздно.

***

Для того, чтобы ускорить процесс моего соглашения жить с ним, Байрон решил начать пичкать меня информацией о себе и своей жизни, до сих пор бывшей покрытой для меня завесой тайн. Так я в достаточно сжатый срок узнала достаточно сжатую информацию о его семье: его семья богата, отец является основателем успешного мебельного бизнеса в Канаде, а он, как наследник компании и правая рука отца, пытается распространить успех семейного бизнеса на территорию США, из-за чего и прибыл в Бостон в начале лета – проверив потенциальную, целевую аудиторию, он пришел к выводу, что этот город отлично подходит для старта реализации его смелой затеи, в результате чего решил обосноваться здесь до тех пор, пока не “добьётся успеха на малых территориях”, после чего он рассчитывал взять Нью-Йорк. Помимо бизнеса и отца, у него ещё имелись мать и сестра. Сестра была старше него на три года, и благодаря тому, что пару лет назад она вступила в благополучный брак с неким известным канадским банкиром, Байрон уже год как являлся счастливым обладателем очаровательной племянницы, фотографий которой у него на телефоне было в десять раз больше, чем собственных. Взамен на эти откровенности я рассказала ему о своей семье: у меня есть родители, старшая единоутробная сестра, от которой у меня имеются уже взрослые племянники, оба парни, и ещё у меня есть старший брат, от природы получивший карликовость, из-за чего его рост составляет всего сто сорок сантиметров. Так как Байрон поделился со мной рассказом о своих тёплых отношениях со своей сестрой, я тоже рассказала ему о своей крепкой связи с Астрид и Гриром. То были времена обмена информацией, моменты сближения, проникания в прошлое и понимания настоящего… Так мне казалось и потому неудивительно, что я в итоге расслабилась. Когда думаешь, что узнаёшь в человеке близкую душу, это может расслаблять…

Я хорошо помню даты, связанные с Байроном. Потому что все они каким-то странным образом совпадали с каким-нибудь отдельно значимым для меня событием.

Впервые я увидела мать Байрона первого ноября – она приехала на следующие сутки после дня рождения Байрона, чтобы поздравить его с двадцать шестым годом его жизни. Ни я, ни, как сразу же выяснилось, сам Байрон – никто не ожидал её появления, и потому всё с первого же момента нашей встречи пошло комом.

Тридцать первого октября мы с Байроном не смогли провести весь день вместе, виной чему были какие-то его срочные дела в его всё ещё остающемся для меня смутно понятном бизнесе, зато весь вечер и всю ночь мы провели вместе. В честь его дня рождения я подарила ему дурацкую фенечку, на плетение которой у меня ушло без малого двое суток, шоколад в форме сердец, тоже собственного приготовления, и ещё чудовищно дорогие запонки, купленные мной в ювелирном салоне “RioR” – эти мелкие побрякушки обошлись мне в целую месячную зарплату! Идя на такую серьёзную затрату при отсутствии работы, я вынуждена была вычесть необходимую сумму из сбережений, которые откладывала на протяжении четырёх лет, и потому заранее прозондировала почву для столь рискованного подарка: я видела, что у Байрона имеется целая коллекция запонок и зажимов для галстуков, бо́льшая часть которой принадлежала именно бренду “RioR”, но я даже не подозревала, сколько подобные безделушки могут стоить…

Больше всего ему в итоге понравилась фенечка.

Той ночью мы пили вино, закусывали моим шоколадом, который, к моему удивлению, у меня получился очень даже недурно, и позже занимались сексом. Помню, что я засыпала под слова Байрона о том, что он жалеет, что познакомился со мной уже после моего дня рождения – он обещал мне, что в следующем году устроит в честь этого знаменательного дня такой праздник, о котором я всю свою жизнь буду помнить… И ведь в итоге он почти сдержал своё обещание.

На следующее утро мы проснулись одновременно, но постель покинула первой я. В который раз надев на себя очередную рубашку Байрона, я сонно поплелась в сторону уборной, но вдруг остановилась посреди гостинной из-за неожиданности, поразившей меня, словно гром среди ясного неба: посреди комнаты стояла неизвестная мне женщина. На вид ей было лет пятьдесят пять, она была немногим выше меня, её коротко стриженные волосы были пепельными от седины, а глаза такими светло-голубыми – казалось, они способны были пронзить до самых костей, – что я сразу поняла, что она носит контактные линзы. На женщине был надет белый кардиган, вся же остальная её одежда, включая массивные и оттого очень броские браслеты на тонких запястьях, была выполнена в тёмно-сером цвете. Даже небольшой чемодан на колесиках, который стоял позади неё, тоже был серым.

Ситуацию почти сразу прояснил Байрон. Выйдя из спальни с голым торсом, он удивлённым тоном произнёс одно-единственное слово, мгновенно пригвоздившее меня к полу: гвоздём стало слово “мама”.

Машинально оттянув на себе мужскую рубашку, опасаясь того, что она может недостаточно прикрывать моё нижнее бельё, я сразу же почувствовала, как краска начинает заливать моё лицо.

– Что ты здесь делаешь? – начал попытки разрулить ситуацию Байрон.

– Приехала поздравить своего любимого сына с его двадцать шестым днём рождения, – отозвалась дама в сером, и по её тону, в котором одновременно звучали металл и усмешка, и по её величественному взгляду, с первой секунды начавшему прибивать меня к паркетным половицам, я поняла, что я ей не понравилась.

– Познакомься, мама, это Тесса, – подойдя ко мне сзади, Байрон, явно улыбаясь, нескромно обнял меня сзади. – Моя девушка.

– Да, я вижу, что это девушка, а не парень. И на том спасибо.

Словив её взгляд на моём чрезмерно открытом декольте, я инстинктивно прикрыла зазор ладонью, второй рукой всё ещё продолжая оттягивать подол рубашки куда-то вниз. Уже по её словам, по их тону, но больше всего по её взгляду я поняла, что в тот момент она увидела во мне чуть ли не проститутку. Поэтому, когда она никак не отреагировала на мою протянутую для рукопожатия руку, я совершенно этому не удивилась.

В то утро я поспешно оделась и, несмотря на уговоры Байрона остаться, вылетела из квартиры, словно выпущенная из ствола пуля, которую было не остановить, но уже вечером мне пришлось вернуться назад в дуло своего пистолета, потому что Байрон организовал у себя ужин, тем самым желая если не расположить свою мать ко мне, тогда хотя бы познакомить нас друг с другом получше. Помню, как сильно тряслись мои поджилки перед тем ужином и как все мои страхи к его завершению оправдались. Единственным разом, когда эта женщина обратилась ко мне напрямую, был момент, когда в самом начале ужина она попросила меня обращаться к ней по имени, но Лурдес так и не дала мне ни единого повода или шанса сделать этого. Она разговаривала с Байроном исключительно на те темы, которые я никак не могла поддержать – его работа, его университетские друзья, его отец и семья его сестры – а когда он пытался выручить меня и остановить успешные попытки матери игнорировать меня, она просто начинала игнорировать и его тоже. Кажется, будь у неё в тот момент возможность, она бы заморозила меня своим высокомерным безразличием, после чего толкнула бы моё застывшее тело, чтобы оно разбилось на миллионы непригодных к повторному сбору осколков. Помню, что я её не винила. Я предполагала, что, возможно, Байрон ей просто плохо объяснил, какие именно у нас с ним отношения… Так я считала в тот момент. И, соответственно, потому могла понять позицию Лурдес: какой матери было бы приятно ужинать в компании легкомысленной девицы, разгуливающей по квартире её сына полуголой, которую, возможно – не возможно, а наверняка – её сын имел прямо на этом самом столе, за которым она теперь вынуждена была терпеть присутствие этой самой, уже одетой, девицы?…  И всё равно меня задела столь ярко выраженная неприязнь.

– Твоя мать никогда меня не полюбит, – уже спустя пятнадцать минут после окончания ужина, констатировала я. Мы с Байроном сидели в его спортивном ауди, припаркованном напротив моего кампуса – он наотрез отказался отпускать меня одну, дабы самому составить компанию матери в игре в бридж, как того хотела она. Уже сам тот факт, что он при моём присутствии пошёл против её желания, не задумываясь предпочтя мою компанию её, не предвещал мне радужного будущего в общении с этой женщиной, скулы которой как будто бы стали ещё глубже, стоило ей только услышать от сына слова: “Я с удовольствием составлю тебе компанию, но только после того, как провожу Терезу”.

– Ей придётся тебя полюбить. Ты ведь моя женщина. – Вот что он ответил мне тогда, не забыв при этом скрепить свои слова поцелуем.

Всю следующую неделю мы не виделись. С момента нашей первой встречи мы расставались максимум на двое суток, так что разрыв в целую неделю неожиданно стал для меня не просто ощутимым, но даже болезненным. Мы активно переписывались в мессенджере по два-три часа каждый день и по ночам часами разговаривали по телефону, но мне этого явно не хватало и, как утверждал Байрон, он тоже страдал от не меньшей ломки. Мы встретились ровно спустя семь дней и семь ночей, когда Лурдес наконец отбыла обратно в Канаду. Наше воссоединение было настолько страстным, что я до сих пор помню, как в последующую неделю мои колени тряслись и подгибались от бессонных ночей. Помню, в ту же неделю мы несколько раз гуляли по засыпанным опадающей пёстрой листвой, изогнутым дорожкам парка и однажды забрели в передвижной тир, где Байрон ради меня с первых же попыток выбил десять из десяти мишеней пять раз к ряду, в результате чего ошарашенный такой удивительной меткостью владелец тира с радостью вручил мне огромного коричневого медведя, размером бывшего почти с меня, в сомкнутых лапах которого красовалась его уменьшенная копия. В тот день Байрон Крайтон едва не уговорил меня съехаться с ним “окончательно и бесповоротно”, как он выражался. Лучше бы я согласилась тогда… Быстрее бы всё закончилось.

Глава 12.

Тереза Холт.

Пять лет назад.

В следующий раз я встретилась с Лурдес пятого января.

Числа с тридцать первого декабря по третье января того года я запомню навсегда: я провела их практически не вылезая из постели Крайтона. Это был самый страстный и одновременно самый нежный Новый год в моей жизни, и он стал первым, и последним Новым годом, который я позволила себе встретить вне круга своей семьи. В течение всех четырех праздничных дней и ночей Байрон неустанно уговаривал меня наконец согласиться переехать жить к нему. В своих уговорах он оперировал разными весомыми аргументами: мы провстречались четыре месяца ни разу серьёзно не поссорившись; мы не выпускали друг друга из поля зрения более чем на двое суток, за исключением того случая с приездом его матери; мы большую часть своего свободного времени проводили в компании друг друга и, на что он давил больше всего, мы будто бы взаправду не могли жить друг без друга… Врал, конечно. Конечно мы в итоге смогли.

На закате третьего января я сдалась. Решила, что и вправду достаточно знаю этого мужчину, что действительно сохну без его длительного присутствия в моём пространстве, что действительно хочу готовить ему ужины и принимать от него завтраки в постель… В общем, я признала себя недееспособной. Я в буквальном смысле не могла противостоять напору, который Байрон, до сих пор более-менее справлявшийся с моим отказом на сожительство с ним, вдруг обрушил на меня безудержной лавиной в те праздничные дни.

Утром четвертого января Байрон довёз меня до студенческого городка. Он хотел помочь мне собрать вещи, но я отказалась, в результате чего мы договорились встретиться в обед – он должен был подняться в мою комнату, чтобы помочь мне перенести три чемодана моих вещей в свою машину. В то утро он никак не хотел отпускать меня. Помню, как мы не могли прекратить целоваться, а за окном шёл снег, который посыпал Бостон всю неделю.

– Только не передумай, – наконец оторвавшись от моих губ, улыбнулся он, уже смирившись с тем, что я всё же хочу выйти из машины.

– Не передумаю, – улыбнулась в ответ я.

– То есть ты точно решила начать жить со мной под одной крышей?

– Точно, Байрон, точно. Я ведь уже сказала…

В тот момент я искренне не понимала, почему он так настойчиво и так часто требует от меня подтверждения принятого мной решения. Помедлив несколько секунд, он вдруг произнёс:

– Смотри, ты сама сказала, что хочешь и готова жить со мной.

– Да, я именно так и сказала.

– Учти: я единоличник в подобных вопросах. Не пожалей о своём согласии.

– Не пожалею, – самоуверенно ухмыльнулась я, после чего, окрылённая возвышенными чувствами, наконец выпорхнула из тёплой машины прямиком в холодный сугроб.

Я пожалела. Я очень-очень-очень… Очень сильно пожалела. Не прошло и двух суток.

***

Байрон пообещал заехать за мной ровно в два часа дня. Выделенного мне времени на сборы было более чем достаточно – я никогда не была барахольщицей и личных вещей у меня было всего три чемодана, без учёта одной коробки с художественными книгами, которые накопились у меня за четыре года моего обучения – не так уж и много.

Я успела аккуратно упаковать всё своё добро за какие-то пару часов, после чего начала прилежно дожидаться прихода Байрона. Но в назначенное время он вдруг не пришёл. Прежде он всегда был пунктуален, поэтому я сначала решила, будто у меня шалят часы, но время оказалось правильным, и тогда я решила, что его задерживает какое-то срочное дело по работе. Спустя два часа задержки я наконец обнаружила пропажу своего телефона – скорее всего, я забыла свой телефон у него в квартире. Одолжив допотопный телефон у девушек из соседней комнаты в обмен на кое-какую косметику, я, боясь отвлекать своего вечно занятого делами вселенских масштабов мужчину – наверняка он в очередной раз находится на каком-нибудь неведомом мне и обязательно важном совещании! – написала ему первое сообщение и, пока ожидала его ответа, отвлеклась на подругу, живущую в комнате напротив. Соседка явилась ко мне в расстроенных чувствах из-за ссоры со своим бывшим бойфрендом, с которым им суждено было сойтись в тот же вечер. Выслушивание душевных излияний подруги меня сильно заняло, а когда она ушла и я наконец вспомнила о своей личной жизни, за окном уже сгустились сумерки и наступил глубокий вечер. Поняв, что час уже поздний, я поспешно бросилась к телефону, будучи уверенной в том, что я пропустила ответ Байрона – вдруг его не пропустил в кампус охранник? а я здесь совершенно безответственно заболталась! – но никакого ответа не было: ни сообщения, ни пропущенного входящего вызова – ничего. Я сразу же принялась звонить ему, но он не брал трубку, хотя его телефон явно находился в зоне действия сети. В тщетных попытках дозвониться прошли ещё два часа, по истечению которых я решила сама поехать к нему, но в городе, из-за недельной нормы выпадения осадков в сутки, был объявлен режим чрезвычайного положения, в результате чего ни до одной службы такси я так в итоге и не смогла достучаться, пешком же тащиться на другой конец Бостона сквозь снегопад было откровенно сумасшедшей идеей, так что я приняла решение продолжать звонить…

Обессиленная бурной ночью и последовавшим за ней активным днём, я не заметила, как заснула лежа прямо на полу у своих чемоданов. Проснувшись только утром, я спустилась на первый этаж, чтобы в очередной раз узнать у охранника, не приходил ли ко мне какой-нибудь парень, но в ответ вновь получила лишь короткое и чёткое “нет”.

Телефон, который я одолжила у знакомых накануне вечером, пришлось вернуть, но так как я не могла покинуть кампус из-за разбушевавшегося снегопада, весь оставшийся день я прошаталась по коридорам в поисках связи: знакомые и незнакомые мне девушки, и парни, по различным причинам оставшиеся в праздничные дни в кампусе, с лёгкостью предоставляли мне свои телефоны для пары-тройки попыток дозвониться до необходимого мне абонента, но Байрон не брал не только свою трубку, но и мою. Факт с моим телефоном напрягал меня ещё больше – если бы Байрон был дома, он бы точно поднял трубку моего телефона, ведь я помнила, что забыла телефон на видном месте, на подвесной тумбочке в прихожей, и он точно не был переведён в беззвучный режим… Но если Байрон не дома, тогда где? Я с ужасом смотрела на снегопад, валящий за окном… А вдруг с ним что-нибудь случилось?.. Вдруг…

И здесь я впервые поняла, что несмотря на максимальную, как я теперь её называю безрассудную близость с этим мужчиной, я до сих пор не была представлена ни одному его другу или знакомому – он словно прятал меня от них или… Или их от меня. Факт оставался фактом: мне не к кому было обратиться, к кому бежать, кого спросить…

Я смогла вырваться из стен кампуса только вечером пятого числа, когда снегопад прекратился. Проехать на такси мне удалось только восемьдесят процентов пути: чтобы добраться до пункта назначения, дальше, из-за сильных снежных заносов, мне пришлось идти пешком по сугробам, и я сделала это. Я добралась.

***

У меня были ключи от квартиры. Байрон буквально подбросил их мне ещё в октябре, в очередной безуспешной попытке заставить меня как можно быстрее съехаться с ним. Было около семи часов вечера, когда я вставила свой ключ в замочную скважину и с лёгкостью повернула его – замок без проблем поддался, однако иного поведения от него я и не ожидала.

В прихожей я сразу же увидела свой мобильный, лежащий именно на той тумбочке, на которой, как я всё это время считала, забыла его. Взяв телефон в руки и обнаружив на его экране оповещение о 55+ пропущенных вызовах с неизвестных номеров, с которых в течение прошедших суток себе же названивала я, я спрятала устройство в задний карман джинс, разулась и, не снимая куртки, направилась вглубь квартиры, как вдруг заметила неизвестную мне сумку, стоящую на границе прихожей и гостиной. Значит, Байрон всё же был в квартире после того, как отвёз меня в кампус, потому как во время моего последнего присутствия здесь, подобной сумки в помещении определённо точно не наблюдалось.

Как только я переступила черту прихожей и вошла в гостиную, я сразу же увидела её. Лурдес, сидящая в ореоле тёплого света, льющегося из одной-единственной конусной лампы, висящей над кухонным столом – у Байрона кухня была совмещена с гостиной. Она тоже сразу заметила меня. Мы обе замерли.

– Тереза, верно? – наконец решила прервать неловкое молчание женщина.

– Верно, – настороженно отозвалась я, неожиданно для себя не уловив в тоне этой запомнившейся мне ледяным поведением женщины ни единой ноты высокомерия.

Миссис Крайтон, как и в прошлый раз, выглядела очень элегантно: красиво уложенная короткая стрижка, блестящие серьги в ушах и тонкой работы подвеска на шее, стильный кардиган светлого цвета… Судя по стойкому аромату парфюма “Shalini”, витающему в пространстве, в квартире она находилась уже давно. На этот аромат я обратила внимание ещё во время прошлого её приезда и, случайно узнав его название от Байрона, уже намеренно воспользовавшись помощью интернета, узнала, что только один флакон таких духов стоит около девятисот баксов. На Новый год Байрон подарил мне “Chanel No. 5”, а эти духи стоили в два раза дороже, чем те, что предпочитала Лурдес, так что я оценила его щедрость и тонкий намёк… Однако это был вовсе не намёк на то, как высоко он меня ценит. Это была всего лишь его очередная дорогостоящая для меня, но дешёвая для него уловка.

– Байрон не говорил, что Вы приедете, – не сдвигаясь с места, я решила продолжать барахтаться на поверхности озера растерянности.

– Не удивлена, – вдруг совершенно неожиданно улыбнулась моя собеседница, что окончательно выбило меня из колеи. – Подойди сюда, девочка. Присаживайся, – она сидела во главе стола и указывала мне на стул, стоящий справа от неё. Заставив себя сдвинуться с места, я зашла в кухонную зону, но вместо того, чтобы сесть на указанное мне место, села на соседнее, таким образом оказавшись на расстоянии двух вытянутых рук от своей собеседницы.

– Где Байрон? – я решила сразу же выяснить ответ на терзающий моё нутро вопрос и, чтобы успокоить свои странные предчувствия, не соответствующие известной мне реальности, сцепила замерзшие пальцы рук, положив их себе на ноги. Мы встретились взглядами. Её глаза были настолько светло-голубыми, что, казалось, будто от их сияния в комнате становится ещё холоднее.

– Байрон в Канаде.

– В Канаде? – я не смогла скрыть своего удивления. – Но он не собирался… – Я прикусила губу изнутри, едва импульсивно не раскрыв тайну того, что Байрон планировал съехаться со мной. – Он не говорил мне о том, что собирается в Канаду, – наконец завершила свою завуалированную мысль я.

– Позволь я угадаю, – как-то приглушённо улыбнулась моя собеседница. – Ты – его любовь с первого взгляда, верно?

Внутри меня кольнула невидимая игла.

– Верно, – второй раз за прошедшие три минуты подтвердила я, но на сей раз мой тон прозвучал неприкрыто твёрдо.

– Я не буду ходить вокруг да около, потому что мне самой это очень не нравится. – “Не нравится что?” – хотела спросить я, но вместо этого решила ждать и потому лишь сцепила пальцы ещё сильнее. – Дело в том, что мой сын поступает так уже не первый раз. Я бы даже сказала, что у него выработана определённая система: он приезжает в США на несколько месяцев, на время пребывания здесь заводит себе девушку для удовлетворения своих естественных мужских потребностей, а потом, добившись желаемого, он возвращается в Канаду, где проделывает в точности то же самое – выстраивает подобие серьёзных отношений. Мальчишка никак не повзрослеет, девушки же с лёгкостью клюют на его удочку, ведь он достаточно богат и к тому же несомненно красив. И вся эта цепочка крутится год за годом: Канада – США – Канада – США, новая девушка, ещё одна и ещё одна… При первой нашей встрече тебе могло показаться, Тереза, будто ты могла не понравиться мне и якобы по этой причине я проявляла к тебе некоторую холодность. Однако же моя холодность объясняется совершенно противоположными доводами. Я была с тобой холодна не потому, что ты мне не понравились, а потому, что ты, напротив, понравились мне с первого взгляда – поверь, девочка, мои глаза мгновенно определяют человеческую суть – и потому, что я знала правду о действиях своего сына. Увидев тебя, мне стало досадно, что мой жестокий в своих играх в чувства сын выбрал такую… Хорошую девушку. Обычно он останавливал свой выбор на силиконовых модельках, с которыми ему приходилось недолго возиться, чтобы уговорить их съехаться с ним, но здесь…

– Съехаться с ним? – сама того не ожидая, я оборвала собеседницу на полуслове, впервые позволив себе вставить слово в её безумный монолог, в котором не могло быть ни слова правды. Не могло!..

– Очевидно, ты тоже согласилась съехаться с ним, раз уж он вернулся в Канаду. Байрон всегда добивается от выбранных им девушек конкретно этого момента: их согласия начать жить с ним вместе. Как только девушка соглашается, то есть внутренне сдаётся перед желанием начать с ним серьёзные отношения, он, удовлетворившись этим, раз и навсегда исчезает из её жизни. В прошлый раз он исчез из Нью-Йорка, перед этим из Квебека, а перед Квебеком был Сакраменто… – её холодные, но пытающиеся сиять теплотой глаза встретились с моими. Кажется, эта странная женщина своевременно остановила свой импульсивный порыв взять меня за руку. Не отрывая взгляда от моей легшей на край стола руки, она продолжила. – Тереза, может быть для тебя это ничего не будет значить, но я всё же признаюсь тебе: ты стала первой, кого он заставлял так долго. Обычно он уговаривал девушку начать жить с ним уже к концу первого – началу второго месяца отношений, если эту жестокую игру можно обозначит подобным словом, после чего он неизменно уезжал в другую страну, чтобы избавиться от лишних претензий со стороны пострадавшей стороны. – Лурдес вдруг резко заглянула мне в глаза. – Долго же ты его не отпускала.

В её словах сквозило неодобрение, но чего именно: того, что я долго не отпускала её сына, или того, что Байрон, якобы – я всё ещё отказывалась верить в это! – ведёт себя таким образом, живёт двойной жизнью – я понять не могла. А тем временем Лурдес продолжала:

– Пойми, это как охотничий инстинкт. Он добился от тебя того, чего хотел, утолил свою жажду победы и, утолив её, отправился на новую охоту, за новой порцией.

Всё вылетающее из уст этой женщиной было абсолютным абсурдом. Байрон меня любил! До безумия любил: я видела любовь в его глазах, я слышала любовь не только в его словах, но даже в его дыхании, я чувствовала его любовь в каждом соприкосновении наших тел, наших пространств… Совершенно всё, что говорила эта элегантная дама – чушь собачья!

В комнате стало вдруг очень жарко: из холода меня резко бросило в жар.

– Я вижу, что ты мне не веришь, – доброжелательно и даже с промелькнувших на устах грустью улыбнулась мне Лурдес Крайтон. – Неудивительно. Куда тягаться словам пожилой дамы со страстью молодого парня, которую ты не просто услышала, но почувствовала? Но смысл мне врать? Ты в любой момент можешь дозвониться до Байрона и, если он вдруг изменил бы себе и после завершения с тобой всех своих дел, поднял бы трубку, думаешь, он уличил бы свою мать во лжи? Если бы всё мной сказанное тебе только что было бы ложью, это быстро бы открылось и навсегда разорвало бы мою бесценную связь с единственным сыном. Подобная ложь с моей стороны походила бы на поступок сумасшедшей, решившей утопить корабль, в котором она же сама и плывёт. Впрочем, ты с лёгкостью можешь убедиться в том, что я не сумасшедшая: попробуй дозвониться до Байрона, вдруг произойдёт чудо и он ответит тебе? Может быть, за прошедший год он повзрослел и у него хватит мужества самому сказать очередной своей жертве правду – он тебя не любит. Он играл с тобой, и правила этой игры мне давно хорошо известны: любовь с первого взгляда – соглашение девушки жить с ним под одной крышей – решительный отъезд за границу. Обычно он не позволяет мне лезть в его личную жизнь, но в случае с тобой я не стала терпеть. Одно дело легкодоступные девицы из высшего общества, и совсем другое такая девушка, как ты… Я наотрез отказалась улетать с ним сегодня утром и поменяла билеты на ночной рейс, рассчитывая встретиться с тобой здесь сегодня. Я пыталась до тебя дозвониться, но ты, очевидно, забыла свой телефон здесь. Байрон сказал, что забыл забрать у тебя ключи, так что я рассчитывала, что ты успеешь прийти до того, как уйду я, и ты пришла. В противном случае тебе пришлось бы всю оставшуюся жизнь прожить в неведении. Пока я дожидалась твоего прихода, я собрала все твои вещи, которые только смогла найти в этой квартире, чтобы тебе не приходилось заниматься сборами в потрясённом состоянии. Если хочешь, проверь все комнаты и забери всё своё, что я могла пропустить… – Эта высокородная женщина смотрела на меня с неприкрытой, высокомерной жалостью, от которой у меня во рту вдруг проступила горечь. – Ты первая девушка, перед которой у меня есть возможность извиниться за поступки моего сына, – тем временем уверенно продолжала она. – Прошу, прости за то, что Байрон поступил с тобой так жестоко. Но он мой сын, и я не могу на него всерьёз сердиться за образ его личной жизни, который он избрал для себя и ведёт уже долгие годы, пойми…

Эта женщина извинялась передо мной за своего сына, а между тем она должна была приносить мне извинения за себя. Она должна была извиняться за то, что подобным образом воспитала своего единственного сына…

Нет, я всё ещё не верила её словам. Я отказывалась верить. Я знала Байрона больше и лучше, чем она, даже несмотря на то, что она была той, кто произвёл его на свет, а я была лишь той, которая полюбила его на этом свете. И всё же в тот момент моя душа получила максимальное сотрясение мозга, из-за чего я просто не была в состоянии осознавать происходящее трезво.

Я не стала бродить по квартире в поисках своих вещей. Ничего, кроме выставленной на границе прихожей и гостиной сумки я не забрала. Лурдес попросила меня не забыть оставить данную мне Байроном связку ключей на тумбочке в прихожей, и я не забыла. На ватных ногах я покинула тот дом раз и навсегда, отказываясь верить в то, что всё это может быть правдой и что я больше никогда в жизни не увижу того, кто любил меня, как мне до сих пор казалось, больше себя.

Глава 13.

Пейтон Пайк.

02 октября – 09:35.

– Муж жертвы вне подозрений, – идя рядом со мной от полицейского участка по направлению к парковке, вдруг сообщил мне Арнольд.

– Почему? – метнула свой сосредоточенный взгляд на напарника я.

– У него железобетонное алиби: в ожидании прихода супруги он всю ночь провёл в компании родителей погибшей и своего брата – у них должен был состояться ужин в честь какого-то успешного проекта, но виновница празднования на ужин так и не пришла.

– Когда и как ты успел получить эту информацию?

– Пять минут назад столкнулся с Джексоном в коридоре.

– Что по автомобилю?

– В машине жертвы ничего подозрительного не обнаружили, но салон, естественно, пропустим через экспертизу.

Продолжая уверенно шагать, я вновь и вновь прокручивала кадры видеозаписи, которые мы только что получили с единственной видеокамеры, установленной на той злосчастной прибрежной парковке. Жертва вошла на парковку в 21:07:05, а уже в 21:07:19 рухнула посреди парковки замертво. Её образ камера зафиксировала превосходно, но Стрелок не попал в кадр. Всё, что у нас было – это его тень, отбрасываемая от света парковочного фонаря. По этому сгустку тени, отброшенному на неровный асфальт, было сложно определить, стрелял ли мужчина или это всё же была женщина, но в руке тени ровно две секунды, совершенно отчётливо проступал силуэт пистолета. Это было очень рядом – сделай стрелявший ещё пару шагов вперёд, он бы определённо точно попал в кадр и тогда… Мы схватили бы его уже сейчас.

– На теле жертвы нет разрывов и ожогов, что значит, что выстрел был произведён не в упор, что также неоспоримо доказывает запись с камеры наблюдения. Он стрелял с расстояния не менее чем в десять шагов и при плохом освещении попал прямо в сердце, с первого раза. У него должно быть отличное зрение.

– А что думаешь по поводу переодевания жертвы?

– Только то, что она определённо точно была переодета до того, как вошла на парковку. Если бы Стрелок возился с ней после того, как пристрелил её, камера бы запечатлела эту возню… Что с видеорегистраторами?

– Всего пять. Все в обработке. Как только появятся результаты – нам сразу сообщат. Что дальше?

– Дальше нам необходимо допросить Терезу Холт. Она последняя, кто видел жертву живой.

Глава 14.

Тереза Холт.

Пять лет назад.

Я искренне верила в то, что Лурдес обрушила на меня страшную ложь, даже несмотря на то, что с её стороны лгать, как она сама признала, было бы совершенно нелогичным действием – соври она подобным образом при условии того, что Байрон действительно любил бы меня, во что я всё ещё искренне продолжала верить, она бы в мгновение ока потеряла своего сына. Но я не понимала… Я продолжала настойчивые попытки связаться с Байроном: звонила ему по сотни раз за сутки, десятки раз отсылала ему одно и то же призывное сообщение, состоящее из одного-единственного слова, и этим словом было слово “ответь”. Ответь. Ответь. Ответь. Ответь-ответь-ответь-ответь… Он был в зоне действия сети, я видела, что он просматривал мои сообщения в мессенджере, но он не отвечал. И я не верила в это.

Я хорошо помню все даты, связанные с Байроном Крайтоном. Двадцать пятого августа мы впервые увидели друг друга, тридцатого августа мы впервые поцеловались, седьмого сентября мы впервые переспали, четвёртого января мы целовались в последний раз, а утром двенадцатого января меня впервые стошнило. Я сразу поняла, что это значит. Мне даже не нужен был тест на беременность, на положительный результат которого я смотрела уже спустя час после утренней рвоты, сидя на том самом унитазе при своей комнате в кампусе, в который меня уже дважды успело вывернуть. Я определённо точно была беременна. И даже догадывалась, когда именно могло произойти зачатие. В новогоднюю ночь я заподозрила, что презерватив в самом конце полового акта порвался, но Байрон убедил меня в том, что мне это только показалось. Не показалось. Мне показалось, что он любит меня, но порванный презерватив мне не показался. О чём красноречиво свидетельствовал положительный тест в моей руке, который я не могла продемонстрировать тому, без кого эта штука не материализовалась бы в моём пространстве.

Я мгновенно впала в панику.

Я не была из тех, кто хотя бы по-мелкому глупит из-за недоговорок, так что глупить по-крупному из-за своего молчания или молчания своего бывшего мужчины я точно не собиралась. Моё нутро кричало мне о том, что мне жизненно необходимо достучаться до Крайтона, чего бы мне это ни стоило… И я начала стучать так, как никогда и ни в какие двери и стены не стучала до сих пор.

Я звонила ему не менее десяти раз в час, писала сообщения, которые он к тому моменту уже перестал просматривать, и каждый вечер на общественном транспорте добиралась до его дома, чтобы в очередной раз убедиться в том, что свет в окнах его квартиры не горит. В конце января он однажды сбросил трубку. Прежде он её просто не брал, но в тот вечер он её именно сбросил. И тогда меня словно озарило: помимо номера его телефона и мессенджера, у меня где-то была сохранена его личная почта. Я быстро отыскала её. До сих пор помню каждое слово, которое написала ему в том емейле: “Байрон, прошу тебя, скажи мне всё лично. Поговори со мной один-единственный раз”, – подумав, в конце я добавила уничижительное: “Умоляю”.

Я опустилась до мольбы. Потому что я была не просто брошена – я была брошена беременной. Этот факт должен был что-то решить, что-то изменить, повернуть вспять, хотя бы выдать мне право на объяснения. Именно поэтому я не хотела сообщать своему обидчику о своём положении по телефону или в письменном виде.

Ответ на мой емейл пришёл. Меня шокировал даже не сам этот факт, а то, как быстро Байрон ответил мне – спустя всего лишь час.

Помню, я так сильно боялась прочесть то письмо, что потратила полминуты на то, чтобы заставить себя открыть его. Оно оказалось гораздо более объёмным, чем моё. Я прочла его не дыша. Оно начиналось со слов “Принцесса-Тесса” – об этом обращении ко мне знали только мы, так что я с первой же ноты угадала почерк Байрона, хотя и не узнавала его одновременно из-за налёта холодности, который последовал далее и в итоге пронзил всё содержимое послания:

“Принцесса-Тесса, прости меня за всё, что я для тебя сделал. Не в моих правилах писать девушкам после разрыва с ними, но ты очень настойчива. Думаю, виной тому моя мать, которой я позволил сказать тебе правду. Это было ошибкой. Не пытайся искать встречи со мной – я знаю, где ты находишься и, если бы хотел, уже давно пришёл бы к тебе. И, прошу, дорогая, не звони мне больше. Обещаю сменить свой номер телефона, чтобы ты больше не тратила своё время на безрезультатные звонки. Это большее, что я могу для тебя сделать.

Желаю тебе найти своё настоящее счастье. Прощай.”

…Я всю ночь просидела перед открытым ноутбуком обливаясь слезами. Слова: “Это было ошибкой”, – разъедали мои лёгкие и грызли моё сердце. Что он имел ввиду, сказав их? То ли, что он позволил своей матери рассказать мне правду, или он подразумевал всё бывшее между нами?..

***

Спустя два дня после того злосчастного емейла я попыталась позвонить Крайтону ещё хотя бы один раз, но номер его телефона уже был заблокирован – он сдержал своё обещание избавиться от этого номера. По его пониманию, он сделал большее из того, что мог сделать для меня. Разозлившись, я вытащила из своего телефона сим-карту, разломила её напополам и утопила в том самом унитазе, над которым теперь корчилась каждое утро от приступов токсикоза. Я тоже хотела сделать большее, но больше этого поступка мне в тот момент ничего не было доступно…

Первыми, кому я рассказала о серьёзном тупике, в который угодила из-за своего непродолжительного легкомыслия, стали моя старшая сестра Астрид и лучшая подруга детства Рина. Увидев моё разбитое состояние, которое я не смогла, хотя и тщательно пыталась скрыть во время видеозвонка, они обе примчались ко мне из Роара уже спустя десять часов и были со мной рядом на протяжении целой недели, хотя у обоих была и работа, и обязательства в личной жизни. За те семь дней они сделали то, что, как мне казалось, было невозможным – они возродили если не мою душу, тогда мои силы. Когда они уезжали, я уже знала, что со мной всё будет хорошо даже без поддержки Байрона, но всё равно… Всё равно потащилась к его дому вечером Дня святого Валентина.

К тому времени я привыкла к тому, что окна интересующей меня квартиры никогда не бывают освещены. Какой же у меня случился шок, когда я увидела свет в двух из трёх окон! Бросившись к домофону, я начала звонить в него. Первая попытка не сработала, но я попробовала снова, а потом снова и ещё раз, и ещё… Я простояла на морозе в минус десять градусов ровно час. За этот час никто ни разу не вошёл и не вышел из этого огромного дома, чтобы у меня была возможность проникнуть хотя бы в подъезд. От холода пальцы на моих ногах онемели, а на руках ещё и посинели. Промёрзнув до костей, я начала стучать зубами, и прыгать на месте, чтобы согреться, но звонить в домофон не прекращала. К моим глазам периодически подступали страдальческие слёзы, но всякий раз я подавляла их, боясь отморозить себе ещё и щёки.

Когда часы на моём мобильном подсказали мне, что я мучаюсь уже час и четырнадцать минут, я кашлянула и, испугавшись простуды, закутала лицо в свой огромный, старый шарф, спрятала пальцы в вязаные перчатки и, поправив на голове шапку, решила слегка отойти от дома, чтобы ещё раз взглянуть на окна – всё ли ещё горит в них свет?

Отойдя на пару метров от крыльца дома, я вскинула голову к небу и, посчитав этажи дважды, дважды убедилась в том, что свет горит именно в квартире Крайтона. Помню, как смотрела на этот тёплый свет через густые клубы пара, вырывающиеся из моих носа и рта, и дрожала всем телом от внезапно поднявшегося, пронизывающего до костей ветра. В голову пришла идея позвонить в соседнюю квартиру, как вдруг из дома кто-то вышел. Я сразу же бросилась к нему, чтобы успеть придержать дверь, но, видя, что не успеваю, едва уловимо выкрикнула: “Придержите..”, – прежде чем я успела закончить свою просьбу, я увидела, кто именно вышел из дома. Это была мать Байрона.

– Тесса, прекратите звонить в домофон. Своей настойчивостью Вы рискуете вызвать у меня мигрень, – не враждебно, но и не дружелюбно заговорила первой эта словно вырезанная изо льда женщина в роскошной шубе, на фоне которой мой бесформенный пуховик выглядел по меньшей мере смешно.

– Мне нужно поговорить с Байроном, – неожиданно осипшим голосом отозвалась я.

Как же жалко, а возможно даже смешно со стороны я выглядела в ту ночь! Волосы безумно разметались по шарфу, нос и щёки наверняка были неестественно красными, голос сипел, зубы стучали, замерзшие до косточек конечности предательски отчётливо дрожали…

– Я понимаю. Но Байрона дома нет.

– Вы не понимаете, – поморщившись, я неожиданно сорвалась на слёзы, которым вскоре начали сопутствовать судорожные всхлипы. – Мне очень… Очень нужно с ним поговорить… Это важно…

Я сразу же возненавидела себя за сорвавшиеся эмоции, которые так умело сдерживала последние две недели своей жизни. Во мне словно плотина прорвалась, когда я увидела перед собой Лурдес Крайтон. В тот момент она виделась мне чуть ли не мостом, который может связать меня с берегом Байрона. Вот она – коснись я её, и я почти коснусь Байрона. Но она явно не желала, чтобы какая-то расхныкавшаяся девчонка, очередная фанатка из длинного списка разномастных девиц её венценосного наследника, касалась её роскошной шубы, не то что руки, и потому я стояла на месте, словно прикованная к позорному столбу, и рыдала, словно трехлетка.

– Умоляю, дайте мне поговорить с Байроном… Один… Всего лишь один раз…

– Но разве я могу вынудить своего сына общаться с кем-то или не общаться с кем-либо? Он взрослый молодой человек и он сам выбирает, с кем говорить, а с кем нет. Неужели за прошедшие полтора месяца он ни разу с тобой так и не связался?

В её голосе не было жалости. Не было грубости. Возможно, ей было просто любопытно. Да, она смотрела на меня с тем интересом, с которым учёный-биолог мог бы рассматривать микроскопический организм под увеличительным стеклом микроскопа.

Я не стала отвечать на её вопрос. Не хотела посвящать её в подробности, рассказывать о том жестоком письме, о глубине своего душевного потрясения и тем более о своей беременности. Если Байрон и должен был узнать о моём положении, тогда только и только от меня лично – только из моих уст.

– Пожалуйста… Позвоните Байрону… У вас есть телефон? Позвоните ему, он ответит на Ваш звонок… Дайте мне шанс поговорить…

– Девочка моя, – в голосе женщины прозвучали непонятные мне ноты, – я не хотела тебе этого говорить, чтобы не травмировать тебя ещё больше, но, видимо, мне придётся, ведь ты так упряма. На прошлой неделе мой сын объявил о помолвке с дочерью влиятельного венецианского банкира. Для всех, даже для меня это стало настоящим шоком, ведь он, насколько мне известно, провёл с этой девушкой не больше четырёх недель. Впрочем, достаточно скоро он разрешил моё непонимание – этот брак, как он уверил меня, состоится по чистому расчёту. Девушка из очень влиятельной европейской семьи, с большим приданым, за счёт которого наша семья сможет закрыть серьёзные финансовые дыры в бизнесе, так что… – Её губы шевелились ещё и ещё, но в какой-то момент я прекратила её слышать, как вдруг, примерно спустя полминуты звенящей тишины в моих ушах, я услышала последнее, что окончательно раздавило меня в лепёшку. – Свадьба состоится в начале марта. Если ты всё ещё хочешь, чтобы я позвонила моему сыну, я сделаю это… – Она достала из своего кармана золотистый мобильный телефон размером с две её ладони. – Однако прошу, скажи ему всё что хочешь, но только не то, что могло бы повлиять на его помолвку. Этот брак очень важен для обеих наших семей. Я понимаю, что Байрон крайне жестоко воспользовался тобой, и только потому иду на такую уступку…

Всё, что было сказано после слов о свадьбе, должной состояться в начале марта, я не услышала. Я смотрела на белоснежные тонкие руки своей собеседницы и не понимала, зачем она достала из кармана своей шубки телефон, я смотрела на её шевелящиеся губы и не слышала слов, стремительно вылетающих из рождающего их рта. Мои руки повисли вдоль туловища обессиленными канатами, мои пальцы, которыми я больше часа вжимала леденящие остывшим железом цифры на домофоне, окончательно онемели, а слёзы вдруг застыли на холодном февральском ветру, превратив мои глаза в болящие стеклянные шарики. Со страшным звоном в ушах, угрожающим разорвать мои перепонки в кровь, я, не помня себя, развернулась и зашагала от того дома куда-то прочь…

До сих пор не пойму, как в ту страшную ночь я не простудилась, ведь до студенческого городка я добиралась пешком, местами борясь с сугробами, и в итоге добралась до точки назначения глубоко за полночь.

В ту ночь я решила, что не просто смогу жить без Байрона Крайтона, не просто восстановлюсь после урона, так безжалостно нанесённого им мне – я справлюсь без него. Справлюсь, а значит одержу победу.

Глава 15.

Пейтон Пайк.

02 октября – 10:00.

Мы подъехали к старому двухэтажному таунхаусу, стоящему у самого залива. Нас интересовала третья квартира со стороны залива, но шагая в её направлении в компании Арнольда, я ловила себя на том, что оцениваю расстояние от таунхауса к парковке. Всего двести метров, которые полиция просмотрела чуть ли не под увеличительным стеклом, но никаких зацепок так и не обнаружила. Что произошло на этих двухстах метрах, что в результате привело к гибели этой женщины?

Бросив взгляд в сторону парковки, я заметила оградительные жёлтые ленты, развевающиеся на ветру словно жаждущие свободы питоны – почему ограждение до сих пор не сняли? Прошло уже пять часов. Снова Джексон не успевает справляться со своей работой…

Арнольд первым взошел на крыльцо, но подождал, пока к двери подойду я и нажму на кнопку звонка самостоятельно: в конце концов, это дело пока ещё значилось за мной.

Позвонив в старый дверной звонок трижды, я достала из внутреннего кармана куртки свой полицейский жетон, чтобы заранее подготовить его к демонстрации. Не прошло и пятнадцати секунд, как дверь нам открыла молодая девушка весьма красивой наружности: длинные каштановые волосы, голубые глаза, стройная фигура, ростом выше меня на полголовы, возрастом младше меня лет на восемь, не больше.

– Пейтон Пайк, отдел уголовного расследования, – продемонстрировала девушке свой жетон я. Дав ей пару секунд на то, чтобы рассмотреть его, я продолжила по привычной схеме: – Вы Тереза Холт?

– Да, всё верно, – в глазах девушки читалось лёгкое беспокойство, которое, впрочем, легко объяснялось.

– Разрешите пройти?

– Конечно, проходите, – она сделала несколько шагов назад, позволяя нам войти в её скромное жилище, и сразу же обернулась на поспешные детские шаги, вызвавшие скрип старых половиц. Хозяйка апартаментов обратилась к появившемуся в коридоре мальчику голосом, который выдавал в ней ласковую, но одновременно строгую мать. – Берек, дорогой, поднимись, пожалуйста, в свою комнату.

Послушно кивнув, мальчик направился к крутой лестнице, ведущей на второй этаж. На вид ему было лет пять, не больше.

– Простите, я на секунду отлучусь к сыну, хорошо?

– Да, конечно, – поджала губы я, снимая со своих ног обувь.

– Проходите в гостиную, – она указала в сторону дверного проёма, за которым, очевидно, располагалась предлагаемая для нашего расположения гостиная. – Я скоро вернусь.

Как только Тереза удалилась наверх, я едва уловимым шёпотом обратилась к Риду:

– Обрати внимание, – я кивнула головой в сторону женского плаща, висящего на вешалке у выхода, после чего почти сразу услышала шаги, предупреждающие о возвращении к нам хозяйки дома.

Мы перешли в гостиную до того, как Тереза вновь возникла перед нами. Из-за пасмурной погоды и соответствующего ей освещения, это и без того скромное жилище сейчас выглядело совсем маленьким от теней, собравшихся по углам за мебелью, но оно определённо точно было ухоженным и даже уютным. У Терезы Холт явно наличествует хороший вкус. Основное внимание в интерьере гостиной привлекала пусть и не новая, но всё ещё красивая мягкая мебель горчичного цвета, и приятно гармонирующий с ней напольный торшер в стиле Тиффани.

– Присаживайтесь, – Тереза указала нам на диван, после чего заняла одно из двух продавленных кресел.

– Должно быть, вы догадываетесь, с чем связан наш визит к Вам, – заняв ближайшее к ней место на диване, решила начать издалека я.

– Да… Да, я догадываюсь, – поправив прядь своих густых волос, моя собеседница запрокинула ногу на ногу и сцепила пальцы на оказавшемся сверху колене. Жест человека, желающего закрыться. – Мы с Береком полночи не спали из-за этого. Муж миссис Фокскасл звонил мне несколько раз… Он… Кхм… Говорил, что она не вернулась домой, а потом… Около пяти часов утра к нам приходили ваши коллеги, так что… Это так ужасно… – её голос отчётливо дрожал. – Ванда Фокскасл была учительницей Берека… Я решила не отпускать его сегодня в школу…

Я заметила, что моя собеседница старалась смотреть исключительно в глаза, предпочитая мои глазам Арнольда, и это уже было неплохо.

Я вспомнила её маленького сына, которого увидела лишь краем глаза: ребёнок не выглядел на школьный возраст, и всё же собеседница утверждала, что он уже ходит в школу.

– Скажите, Тереза, зачем к Вам приходила Ванда Фокскасл? – решила начать поворачивать русло реки в необходимом мне направлении я.

– Как я уже сказала, миссис Фокскасл была учительницей Берека… Его классным руководителем. Насколько мне известно, она всю прошедшую неделю обходила дома своих учеников… Понимаете, с целью познакомиться с семьями и обстановками… Вчера вечером наступила наша очередь.

– В котором часу она ушла от вас?

– Она ушла ровно в девять часов. Я запомнила, потому что обычно в девять я готовлю Берека ко сну.

– Девять часов – это относительно позднее время. Почему миссис Фокскасл задержалась у вас?

– Не знаю… Кажется, она не задержалась особенно… – Тереза поджала губы, словно задумалась. – Мы ели малиновый пирог с лимонным… Чаем… – Ей определённо точно тяжело давалось осознание того, что человек, с которым она ещё несколько часов назад разговаривала с глазу на глаз и запивала малиновый пирог лимонным чаем, был пристрелен фактически за порогом её квартиры. – Возможно, мы немного заговорились, но она провела у нас всего час.

– Не знаете, миссис Фокскасл предпочитала так поздно обходить все семьи?

– Я знаю, что она предпочитала ходить по домам своих учеников после обеда, но из-за загрузки на работе я не могла подстроиться под столь раннее время и потому она любезно предложила мне посетить нас первого октября в удобное для меня время. Мы договорились встретиться в восемь вечера.

– Вела ли она себя странно?

– Нет.

– Никаких странных жестов или подозрительных намёков?

– Никаких, – мило выпятив нижнюю губу в задумчивости, уверенно отвечала мисс Холт.

– В какую сторону она направилась, когда вышла от вас?

– В сторону берега.

– Вы наблюдали за ней?

– Нет.

– Тогда откуда Вы знаете, что она направилась в сторону берега?

– Когда я отходила от двери, в витражное окно я заметила, что она повернула налево, а это сторона берега. Я подумала, что она пошла на прибрежную парковку, потому что на этой улице с шести часов вечера до восьми часов утра парковаться разрешено только жителям таунхаусов.

– У Вас были враги?

– Что?.. Что, у меня?.. – подобного вопроса она от меня точно не ожидала и сейчас явно пришла в замешательство получив его. – Враги у меня?..

– Да. Недоброжелатели. Они у Вас есть? – я вцепилась в свою собеседницу заточенным взглядом.

– Нет никого, кто желал бы мне навредить… – она произнесла эти слова искренне веруя в их правдивость, либо желая в её веровать, но вскоре она начала быстро моргать, что выдавало её сомнение.

– Вы уверены?

– Да. У меня нет врагов… А почему Вы…

– Вы всегда здесь жили? – я театрально окинула взглядом уютно обставленную гостиную, скользнув им по обоям с цветочным принтом. Если эта молодая женщина самостоятельно обставляла эту комнату, она, со своим явным чувством вкуса, не могла выбрать под свою мебель эти обои. Значит, это, скорее всего, арендуемая квартира.

– В августе перебралась сюда из Куает Вирлпул.

– Куает Вирлпул? – я снова вернула свой взгляд на собеседницу, позволив ей вцепиться в спасательный круг, которым ей, отчего-то, представлялись мои глаза. – Это совсем рядом. Всего двадцать пять километров на север. Почему решили переехать в Роар?

– У моего сына высокий показатель айкью… – она прикусила свою нижнюю губу. – Очень высокий. А в Роаре не просто ближайшая школа для одарённых детей, но лучшая во всём Мэне. Так что переезд нам был необходим.

– Значит, Вы не местная.

– Относительно… – она снова в чём-то начала сомневаться. – Я родилась и выросла здесь, в Роаре, но когда мне было пятнадцать мы с родителями переехали в Куает Вирлпул, затем я несколько лет училась в Бостоне, планируя позже перебраться в Нью-Йорк, но забеременела. Я хотела приехать сюда сразу после окончания колледжа, планировала родить сына здесь, так как у меня в этом городе живут старшие сестра и брат, и в то время здесь всё ещё жила моя лучшая подруга, Рина, но… Трагические события, произошедшие в тот год с моей подругой, заставили меня сменить изначально выбранный курс, в результате чего я выбрала Куает Вирлпул, чтобы быть поближе к родителям. В конце концов, я собиралась стать матерью-одиночкой, так что поддержка родных мне была необходима, как кислород.

Она с лёгкостью говорила о тех вещах, о которых иным женщинам зачастую бывает сложно размышлять вслух откровенно. Тереза Холт не боялась признаться в своей слабости – она видела в ней силу. Значит, она боец.

– Простите, я понимаю, что это не имеет никакого отношения к нашему делу, но… – мой тон практически выдавал во мне тонкого психолога, который жил глубоко внутри меня, но услугами которого я крайне редко пользовалась. – Что случилось с вашей подругой?

– Рину пристрелили. В этом городе. В марте этого года было ровно пять лет со дня её смерти. Полиция так и не нашла убийцу.

От услышанного я почувствовала, как каждая мышца моего тела напряглась и вытянулась в струну.

– Вы говорите о деле Рины Шейн? – кажется, я не верила своим ушам. – Она была Вашей лучшей подругой?

– Да. Была… – в красивых синих глазах Терезы заплескались всё ещё хорошо сдерживаемые слёзы. – Простите… У вас ещё будут ко мне вопросы? Не хочу оставлять Берека надолго одного.

Слёзы так и не сорвались с её глаз. Эта молодая мать-одиночка определённо точно входила в лигу сильных персонажей.

– Нет, больше вопросов сегодня не будет, – отведя взгляд от бледного лица своей собеседницы, я увидела, как Арнольд закрывает свой блокнот и вставляет в его карман шариковую ручку. – Приносим извинения за беспокойство.

– Всё в порядке, – уже поднимаясь с кресла, Тереза пожала мою руку, но её рукопожатие оказалось слабее моего, даже несмотря на то, что перед этим я успела определить её как сильную личность. – Если я смогу ещё чем-нибудь помочь вам, обязательно сообщите мне – буду рада оказать следствию любую посильную помощь, – продолжала говорить она, провожая нас в прихожую.

Уже надевая свою обувь при помощи высокой обувной лопатки, я как бы отстранённо коснулась бежевого плаща, висящего на вешалке, на стене напротив меня.

– Красивая вещь, – заметила я. – Стильная. Приобрела бы себе что-нибудь похожее.

– Я купила его на распродаже в “Тюльрули” пару недель назад. Недорогая, но очень качественная и красивая вещь. Может быть там ещё остались такие модели, – отстранённо ответила Тереза, при этом слегка пожав плечами.

***

– Кажется, мы только что нашли серьёзную зацепку, – быстрым шагом направляясь по мокрому асфальту в сторону оставленных нами через дорогу автомобилей, возбуждённо говорила я. – Тереза Холт знала, причём близко знала, не только Ванду Фокскасл, но и Рину Шейн. То есть она имеет прямую связь с двумя жертвами Больничного Стрелка. Это определённо точно не может быть случайным совпадением. А значит, нам необходимо выяснить, не знала ли она ещё трёх жертв.

– Ты гений, Пейтон, но ты увлеклась, – остановившись напротив своего автомобиля, Арнольд спрятал руки в карманы куртки. – Тереза Холт не могла знать трех первых жертв Стрелка. Я навёл справки по ней, прежде чем выезжать на этот допрос – ей только двадцать семь лет. Случаю же с Больничным Стрелком уже тридцать два года.

– То есть Больничный Стрелок объявился за пять лет до рождения Терезы. Снова пять…

– Что?

– Между двумя жертвами – Риной Шейн и Вандой Фокскасл – разница в пять лет. Больничный Стрелок впервые начал действовать за пять лет до рождения Терезы…

– А ты не слишком закручиваешь?

– Возможно. Но мне необходимо, чтобы ты уточнил для меня все цифры.

– Понял.

– Как-то она могла быть связана с первыми тремя жертвами, если она связана с последними двумя… – задумчиво продолжала я. – Может быть, через родителей? Связь между семьями? – Арнольд внимательно смотрел на меня.

– Думаешь, Тереза Холт приведёт нас к Больничному Стрелку?

– Я почти уверена в том, что она приведёт нас к разгадке. Она уже ведёт. Ты видел её плащ?

– Точь-в-точь такой же, какой был на жертве, – утвердительно кивнул напарник. – Я посмотрел ярлык – одна модель, только на жертве плащ был на размер меньше.

Я задумалась, пытаясь вспомнить ещё что-нибудь, но больше ничего не приходило.

– Тебе что-нибудь ещё бросилось в глаза? – наконец решила начать смотреть на общую обстановку глазами напарника я. Этот манёвр ещё ни разу меня не подводил.

– Да, бросилось, – уверенно произнёс Арнольд, чем сразу же приковал мой взгляд к себе. – Меня удивило то, как вы похожи внешне.

– О чём ты? – решила уточнить я, хотя прекрасно понимала, о чём он говорит – я сама заметила сильное внешнее сходство.

– Да вы как две капли воды, только она выше на пару сантиметров, и у тебя глаза карие, а у неё голубые.

– Бывают схожести на свете, – прикусив нижнюю губу изнутри, заметила я. – Её волосы длиннее моих, но они не намного длиннее волос Ванды Фокскасл. И Рина Шейн, – образ этой жертвы стоял у меня перед глазами, потому как последние пять лет я практически не выпускала его из поля своего зрения.

– Нет, Рина Шейн не похожа, – озвучил мои сомнения Рид. – Цвет её кожи был смуглым.

– Дело не в цвете кожи… Все убийства были совершены ночью, Шейн же была убита в собственной машине, которая была заблокирована: Стрелок произвёл выстрел снаружи – через закрытое окно он мог и не рассмотреть смуглого цвета кожи. Ванда, Рина и Тереза приблизительно одного роста, с одинаковой длиной волос, все трое брюнетки… Кстати, женщины, убитые тридцать два года назад в больнице, тоже были брюнетками.

– Да, но длина их волос явно была гораздо более короткой.

– И всё же…

– Пока что, считаю, связь Терезы очевидна только с Вандой Фокскасл и Риной Шейн. С первыми жертвами у неё очевидной связи нет – только с последними.

Подобные слова меня расстраивали, но я ничего не могла им противопоставить.

– Если поставить Ванду, Рину и Терезу в один ряд при плохом ночном освещении, чтобы их лица невозможно было рассмотреть, их вполне можно перепутать, – я наконец оформила логический вывод, к которому меня подталкивала не только логика, но и Арнольд. – Все трое брюнетки с приблизительно похожей длиной волос и схожим ростом.

– Ну что, пора?

– Да, вернись за тем плащом и обрати внимание, не попыталась ли она сделать с ним что-нибудь за то время, что мы отсутствовали, и ещё отметь её реакцию на то, что ты его изымаешь. Дальше раздобудь полный список семей, которые Ванда Фокскасл успела обойти до того, как пришла к Терезе Холт, и опроси их всех, хотя едва ли это что-то нам даст, но, сам понимаешь, что проверить всё же стоит. Встретимся в участке, как только закончишь обход семей. Возьми с собой парочку помощников, братьев Джексон например, чтобы на всякий случай иметь несколько дополнительных пар глаз и ушей.

– Думаю, Пейтон, в этот раз мы всё же выйдем на Больничного Стрелка. У меня предчувствие…

– Спасибо, что позвонил именно мне, – сжато выдохнула я. – Благодаря тому, что на место происшествия прибыла я, это дело почти наверняка теперь закрепят именно за мной.

– Пожалуйста, но… Поосторожнее с этим. Главное, чтобы дело не сочли личным.

– Не переживай по этому поводу. У меня всё под контролем.

По крайней мере, я хотела рассчитывать на это.

Кивнув мне в ответ, Арнольд развернулся и направился обратно к дому Терезы Холт, чтобы забрать её плащ на экспертизу, я же села за руль своего автомобиля и вскоре направилась в сторону полицейского участка с полной уверенностью в том, что Тереза Холт – это та самая ниточка, хорошенько дёрнув которую я наконец смогу распутать самый запутанный клубок в истории уголовных расследований Роара.

Глава 16.

Тереза Холт.

Пять лет назад.

Стать матерью-одиночкой в двадцать два года для меня стало неожиданно не страшно. Мне было больно от всё ещё торчащего ножа – скорее обмана, нежели предательства – который Крайтон не только воткнул в моё сердце, но и дважды хладнокровно прокрутил своей скоропалительный помолвкой и своим единственным письменным ответом на все мои многочисленные попытки поговорить с ним. И всё же мне не было страшно становиться матерью без поддержки со стороны отца ребёнка. Более того, у меня даже вариант с абортом ни разу не промелькнул перед глазами. Я знала, что буду рожать. Ещё до того, как помочилась на тест, в результате подтвердивший мою беременность, я знала, что в этом году стану матерью. Правда, я хотела дочь, чтобы ребёнок имел бо́льшую схожесть со мной, нежели со своим отцом, но всё же у меня родился мальчик.

Сначала я убеждала себя в том, что внешне Берек вышел похожим именно на меня, но чем старше он становился, тем отчётливее я понимала, что он – точная копия Байрона. В принципе мы с Байроном были внешне схожи: светлокожие, темноволосые, оба с ярко очерченными скулами, но… Берек унаследовал его зелёные глаза, а не мои синие, что лишь ещё более красноречиво подчёркивало, что внешние данные в большей степени он почерпнул именно из генов Крайтона. Пока он был ещё совсем маленьким, меня это мало смущало, но вскоре я поняла, что с его отцовской наследственностью может быть не всё так гладко. Осознание пришло к моменту его первого дня рождения: Берек в свой год не просто говорил так, как некоторые дети не разговаривают даже в три года – он наизусть знал и пел все пять колыбельных, которые я заучила специально для него и пела ему каждую ночь перед сном. Тогда я впервые поняла, что у меня будут серьёзные проблемы с той частью наследственности моего ребёнка, о которой, по сути, я совершенно ничего не знаю. Каким был его отец в его возрасте? Было ли у него похожее стремительное развитие речи? Какие болезни он переносил в своём детстве? Я не знала о важных моментах детства отца своего ребёнка решительно ничего…

Но до того, как стать матерью и начать вникать в первые азы проблем одиночного материнства, мне предстояло пережить девять месяцев беременности, которые для меня выдались не самыми лёгкими. И дело было не в физиологии – сама беременность у меня протекала на удивление легко, если не учитывать токсикоза, не покидавшего меня до конца зимы. Дело было во внешних факторах. Роды должны были состояться в конце сентября и до того времени я должна была закрыть как минимум два вопроса: во-первых, окончить колледж и летом всё-таки получить свой диплом, а во-вторых, я должна была определиться с местом жительства хотя бы на ближайшие пару лет.

Благодаря бурной поддержке со стороны моих родных людей, благоприятно воспринявших новости о моей незапланированной беременности и потенциальном отсутствии отца у ребёнка, становиться матерью-одиночкой мне было не страшно, но всё-таки досадно. До сих пор я жила мечтой о дизайнерской карьере в Нью-Йорке, что сейчас, по прошествию пяти лет жизни в провинциальных городках в роли единственного родителя своего ребёнка, мне кажется едва ли не дикостью – сейчас я бы ни за что не променяла провинцию с её природой на бетонные джунгли мегаполиса. Идея после окончания колледжа перебраться жить в Роар была для меня ясной, как солнечный летний день: здесь жила Астрид, здесь жил Грир и здесь жила Рина – великолепная тройка, гарантирующая мне не только помощь во всём, что касалось рождения моего ребёнка, но и обещающая мне борьбу за какое-то пока ещё неведомое мне счастье. Более того, Роар ассоциировался у меня с моим собственным детством и оттого с особенным видом счастья. До пятнадцати лет я жила здесь, пока родители не решили переехать в Куает Вирлпул из-за рабочего перевода отца. Именно на улицах Роара со мной произошло всё то, что я определяю своим первым, а значит самым чистым счастьем: здесь я научилась кататься на велосипеде, впервые встала на ролики, спасла одинокого щенка, запускала огромные мыльные пузыри, строила песочные замки и плавала в заливе… Здесь я познакомилась с Риной Шейн и обрела в её лице лучшую подругу.

Рина была на три года старше меня, но разница в возрасте не помешала нам стать лучшими подругами. Когда семейство Шейн приехало в Роар из далёкого Мемфиса, мне было пять лет, Гриру одиннадцать, а Астрид все двадцать – тогда моя старшая уже была замужем за Маршаллом Брадшо и ждала рождения Гарета. В семье Шейн было всего два ребёнка: девятилетний Грэм и восьмилетняя Рина. Если мы с Риной стали подругами несмотря на разницу в возрасте, тогда Грир и Грэм стали лучшими друзьями несмотря на то, что мой брат Грир был карликом, что уже тогда отягощало его жизнь в младшей школе. Самое забавное, что за всю историю своей жизни Грир ни разу не вступил в драку ни с одним из своих обидчиков, которые норовили ужалить его из-за его карликовости, хотя во многих ситуациях он мог бы одержать уверенную победу, а вот я пару раз дралась, отстаивая его честь, и оба раза неплохо наваляла целой группе сопляков, посмевших докопаться до моего старшего брата, который впоследствии оттаскивал меня из кучи-малы и, уже клея разноцветные лейкопластыри на сбитые костяшки моих кулаков, с нестандартной для ребёнка мудростью объяснял мне, почему мне нельзя реагировать на низость других детей: потому что я не должна опускаться до их уровня, равного уровню плинтуса. Я плохо это понимала в свои семь и десять лет – именно в этом возрасте я вступала в драку из-за брата – но Грир обладал поистине взрослой мудростью и в свои шестнадцать, и в тринадцать лет, и даже в более раннем возрасте. О лучшем брате я не могла и мечтать. Однако мою позицию полезности кулачного боя не просто разделял, но практиковал гораздо более чаще меня Грэм Шейн. Будучи на два года младше Грира, он так часто разбивал носы и выбивал молочные зубы тем, кто смел дразнить его лучшего друга, что его родителей по-нескольку раз в год вызывали на ковёр к директору школы именно по вопросу его способов защиты Грира. А так как дети семейства Шейн и младшие дети семейства Холт были практически не разлей вода, нас порой вызывали к директору парами или сразу вчетвером. Так уж сложилось, что мы вчетвером слишком часто не вписывались в крутые повороты отработанной социумом системы, в результате чего громили её острые углы или сами громились о них. Помню, как однажды вместо родителей на вызов директора в школу пришла Астрид. Мне тогда было восемь, Гриру четырнадцать, Грэму двенадцать, а Рине одиннадцать. Суть вызова состояла в следующем: ученики средних и младших классов – то есть мы вчетвером – проигнорировали школьную линейку, посвященную награждению победившей баскетбольной команды. У нас был резон: команду, в которой играл Грэм, засудили только потому, что капитаном противоположной команды являлся сын директора школы – по-честному счёту команда Грэма обыграла противников минимум на два очка! И теперь медали, и возможность отправиться на матч в Портленд, вручались лжецам. Помню, как в тот день Астрид, вся в чёрном, с густыми и длинными чёрными кудрями, с густо подведёнными чёрным карандашом глазами, с шипованными браслетами и устрашающими татуировками на руках, открыла с ноги дверь в кабинет директора. По её виду никак нельзя было определить, что эта двадцатитрехлетняя оторва уже является успешной женой, благополучной матерью трехлетнего сына и одновременно бизнесвумен в сфере баров. Она тогда столько ментальных пощёчин влепила некомпетентному директору школы, растерявшемуся и раскрасневшемуся от столь неожиданного и дерзкого нападения, что он в буквальном смысле растерял всё своё красноречие, которым обычно блистал перед нашими родителями.

– Нас теперь точно исключат из школы, – смеясь и параллельно поправляя лямки своего рюкзака на плечах, предчувствовал Грир, шагая вслед за Астрид по школьной парковке, на которой сестра оставила потрясный байк Маршалла, на котором примчалась к нам на выручку.

– Пусть только попробуют – я подожгу всю их лицемерную конторку и начну с кабинета этого папаши, прикрывающего задницу своего сынка, не способного попасть в баскетбольное кольцо мячом с двух шагов! – прорычала в ответ Астрид, после чего припечатала наших обидчиков ещё жестче. – Держу пари, не пройдёт и пары лет, как его сопляк попытается, но не сможет трахнуть одну из своих одноклассниц, потому что просто не сможет попасть в неё! И потом его папаша ещё медаль ему вручит и отправит в Портленд попрактиковаться.

– Ха-ха-ха! – слегка запрокинув голову, засмеялся мой старший брат завидным мужественным баритоном, который заполучил уже в свои четырнадцать лет. – Астрид, ты нечто. Тебе ведь родители говорили не выражаться в присутствии мелких.

– Кто тебя назвал мелким?! – сестра так резко развернулась со своими устрашающе сжатыми кулаками, что казалось, нам просто необходимо было указать на человека, посмевшего назвать её брата мелким, и от этого несчастного обидчика в сию же секунду не осталось бы даже мокрого места. – До тебя снова начали цепляться какие-то недоумки?! Назови мне их имена и к завтрашнему утру ты будешь единственным мужчиной среди них!

– Потому что всех их ты сделаешь евнухами, – смеясь, закончил уже известную угрозу Грир.

– Ура! – радостно захлопала в ладоши Рина. – Астрид кастрирует Дэвиса, посмевшего назвать тебя недоросликом!

В тот день Астрид угощала нас самым вкусным мороженым, которое только нашлось в её баре. А на следующий день, несмотря на все дипломатические увещевания Грира, рыжий шестнадцатилетний амбал Дэвис, с болезненным выражением лица держась за свою промежность, стоя на тротуаре на коленях и с завёрнутым ухом, которое Астрид всё ещё продолжала безжалостно выкручивать, писклявым голоском пятилетней девчонки умолял у Грира о прощении. И Грир его простил. Хотя и не держал на него обиду. Таков был Грир.

В тот год, в результате урагана под именем Астрид, нас всё-таки не исключили из школы. Напротив, руководство школы прекратило нас трогать, окончательно и бесповоротно признав обе наши семьи тронутыми. Это были счастливые времена…

***

Обри и Осборн Шейн не являли собой эталон внешней красоты, отчего красота их детей, особенно Рины, являла собой своеобразную неожиданность. Моя мама обожала фотографировать меня с Риной, чтобы после хвастаться своими фотоколлекциями перед подругами, демонстрируя им такую разную и такую неприкрытую красоту обеих девочек. На фоне фотолюбительства моя мама с мамой Рины и подружились, отцы же нашли друг друга в рыбалке, так что наши семьи очень скоро стали практически родственными. Родительскую дружбу подкрепляло ещё и то, что оба Шейн были детскими стоматологами, а моя мать была в прошлом медсестрой, так что тема медицины между нашими домами являлась одной из частиц своеобразного раствора, накрепко сцепляющего наши кирпичи. Между детьми же был свой раствор: на нашей улице нам больше не было с кем играть – нас окружали либо семьи с младенцами, либо семьи со взрослыми подростками – так что нам, как ровесникам с совпадающими взглядами на жизнь и похожим воспитанием, было интересно друг с другом. В итоге мы настолько прочно сдружились, что когда родители в моём пятнадцатилетии сообщили мне о переезде, я впала в настоящую депрессию из-за перспективы расставания ещё и с Риной. К тому времени Грир и Грэм уже выпустились из школы и поступили в разные университеты, так что уже тогда я ощущала одиночество, лишь сильнее подпитываемое моим подростковым возрастом. Рина, узнав о решении моих родителей переехать вслед за отцовской работой и о моём отрицательном мнении на этот счёт, придумала отличный план: она подговорила меня попытаться уговорить родителей на то, чтобы они отдали опеку надо мной Астрид, с семьёй которой я вполне могла бы остаться жить в Роаре, особенно с учётом того, что сестра была не против подобного решения сложной задачи. Однако родители обрезали эту роскошную идею на корню: их ребёнок будет жить только с ними – и на этом точка. Мои родители всегда были чрезмерно внимательными опекунами, из-за того, что произошло со второй моей сестрой ещё до моего рождения, так что шансов победить их убеждённость в необходимости моего переезда у меня не было.

Впервые за десять лет дружбы мы с Риной расставались.

Тот переезд меня сильно подкосил, даже несмотря на то, что в новой школе я стала настоящей звездой из-за уже одного того факта, что казалась своим одноклассникам красивой девочкой из большого города – Куает Вирлпул на фоне Роара выглядел едва ли не деревней. Я быстро завела новые знакомства, но друзей, кроме Рины, у меня больше так и не появилось: я не позволяла слишком близко приближаться к моему пространству никому из желающих, а желающих было много. Особенно среди парней, что меня тогда сильно пугало, в отличие от Рины, которой на тот момент уже было восемнадцать и которая, после окончания школы с хорошим аттестатом поступив в захудалый колледж Роара, уже полгода как встречалась с парнем, который был на десять лет старше её. Мы созванивались с ней по-несколько раз в неделю, переписывались каждый день, и так продолжалось на протяжении двух лет, по истечению которых я уехала в Бостон и уже там продолжила мечтать однажды вернуться в Роар, но только после того, как добьюсь успеха в Нью-Йорке. В своих мечтах я возвращалась в Роар в пятидесятилетнем возрасте, перед пенсией, покупала здесь просторный домик на берегу залива и со своими престарелыми сестрой, братом, лучшей подругой и их семьями пила вино, наслаждаясь красочными закатами, уходящими под воду. Но так как Нью-Йорк отменился из-за моей беременности, я обратила свой взор на Роар на несколько десятилетий раньше изначально запланированного срока.

Когда Рина узнала, что я беременна и что отца у моего ребёнка не будет, она, прежде чем я успела бы посвятить её в ещё несуществующий план своих дальнейших действий, буквально выкрикнула, максимально приблизив веб-камеру к своему лицу: “Ты будешь жить со мной!!!”. Так весь план от “А” до “Я” за меня, в те тяжёлые для меня дни, выстроила Рина, примчавшаяся ко мне на всех ветрах в компании Астрид, которая активно кивала головой в такт каждого слова моей подруги. Рина же вещала уверенно и немного мечтательно: она решила уже в апреле съехаться со своим новым парнем, с которым встречалась уже год, так что квартиру, в которой она всё ещё живёт, она придержит для меня до июля; получив диплом, я приеду в Роар в июле, обустроюсь в этой квартире, от которой до нового местожительства Рины всего каких-то пятьсот метров, а до бара Астрит и того меньше, и буду ждать рождения ребёнка, который должен будет появиться как по часам в конце сентября; до сентября вся моя группа поддержки – Астрид с Маршаллом, Рина с Раймундом, мои родители и Грир со своей яркой девушкой Грацией – все они будут усиленно готовиться к появлению малыша: покупать приданное – кстати, я обязана буду выбрать колыбельку для младенца вместе с Риной! – откладывать деньги… По поводу финансовой поддержки я парировала словами о том, что у меня имеются крупные сбережения – на протяжении четырёх лет работы в салоне коктейльных платьев я потратила от силы пять-семь зарплат – но никого это уже не интересовало. Всё моё окружение было старше меня и на тот момент заметно самодостаточнее: у Астрид и Маршалла был прибыльный бар, у Рины собственное фотоателье, а Грир и вовсе пошёл дальше всех, выбрав стезю нашего отца, в которой преуспел гораздо больше него – мой брат стал не просто успешным бизнес-аналитиком, но крайне востребованным специалистом во всём Мэне и, естественно, его успех, происходящий из беспросветного труда, принёс ему не просто красивый доход, но даже некоторое богатство. Я же в то время была всего лишь сопливой студенточкой с несостоявшимися амбициями и заметно растущим животом. Естественно мне было не избежать и не отбиться от помощи своих старших родственников, и друзей.

На следующий день после инцидента с Лурдес Крайтон, окончательно лишившись надежды на поддержку и возможное – как смешно! – возвращение ко мне Байрона, я отправилась в Роар. Купила билет на ближайший поезд, собрала сумку и, лишь за час перед отъездом из Бостона предупредила Астрид о том, что я еду к ней.

Первую неделю я гостила у сестры, вторую провела в квартире Рины, с наслаждением слушая её рассказы о её сложных, но определённо точно увлекательных отношениях с Раймундом Хоггартом, который, к моему удивлению, оказался, как и её родители, детским стоматологом. Он был на пять лет старше Рины и, судя по её рассказам, являлся страстным любовником, однако её не устраивало, что он был далёк от романтики, так что в тот период своей жизни моя подруга находилась в активном процессе не сказать чтобы перевоспитания своего бойфренда, но направления его на путь истинный. Я смотрела на Рину и радовалась её счастью: она буквально сияла от своих новых, бурных отношений и даже обещала, что если когда-нибудь решит стать миссис Хоггарт, я и только я буду подружкой невесты на этой свадьбе.

Мне необходимо было закончить колледж и получить диплом – таков был мой план на ближайшее будущее. И потому в ночь на первое марта я отправилась обратно в Бостон. В том году в Роаре снега выпало мало и к концу февраля он весь растаял, зато температура на улице ночью могла достигать минус пятнадцати градусов, так что мы с Риной в ночь перед моим отъездом долго и тепло одевались. До сих пор помню, как Рина, улыбаясь, говорила: “Теперь всегда одевайся тепло, слышишь? Даже не вздумай ходить без шапки и без шарфа: внутри тебя растёт ребёнок, так что ты ни при каких условиях не должна болеть!”.

Я выпросила у неё ключи от старого ауди, на который она смогла самостоятельно накопить в свои двадцать четыре года, и в итоге до вокзала за рулём сидела самодовольная я, громко разглагольствующая о том, что когда-нибудь и я смогу накопить на свой личный автомобиль, и тогда позволю своей подруге прокатиться на нём. В ответ на мои мечтания Рина очень громко смеялась, явно желая заразить меня своим смехом, потому что нам обоим тогда было грустно оттого, что нам приходилось расставаться до июля. Хотя нет, не до июля. Рина обещала навестить меня в конце апреля, когда мой живот уже начнёт округляться, а она сама переедет в квартиру Раймунда.

Мы долго обнимались на перроне. На мои глаза даже навернулись слёзы, что вызвало у подруги искренний смех. Она сказала, что всё будет хорошо, что я смогу вырастить этого ребёнка и что все будут счастливы мне помочь: она, Астрид, Грир, мои родители. Поезд отправлялся в 00:30, так что десять минут мы простояли на морозе, а когда я вошла в вагон и состав тронулся, Рина ещё некоторое время шла за вагоном и махала мне вслед рукой, на рукаве куртки которой висела смешная варежка на резинке. Помню, что я очень долго стояла прилипнув лбом к окну и махала ей в ответ даже после того, как она скрылась из вида. Внутри меня подсасывало странное чувство горечи, которое я никак не могла себе объяснить… В ту ночь я так и не смогла заснуть.

В ту ночь Рину Шейн пристрелили. Я видела свою лучшую подругу в последний раз именно в ту холодную мартовскую ночь.

Глава 17.

Тереза Холт.

Пять лет назад.

Убийцу так и не нашли. Рину пристрелили посреди города, прямо в её машине, но никаких свидетелей, никаких улик и даже подозреваемых так и не отыскалось. Я была последней, кто видел её и кто общался с ней, но я ничем не могла помочь следствию: убийство произошло спустя десять минут после моего отъезда. Вокзальные видеокамеры зафиксировали наш приезд на вокзал, наше прощание на перроне и выход Рины за пределы территории вокзала, но это было “всё”, которое одновременно равнялось “ничему”. Убийцу или, быть может, убийц не наказали. Кто-то осознанно, целясь в сердце моей подруги, убил её посреди ночного Роара, после чего продолжил жить дальше, словно ничего особенного не произошло… Я была в шоке – все были в шоке – но мы оказались бессильны перед реальностью, которую нам подсовывал местный следователь уголовного отдела. Этот человек, никто из нас в этом не сомневался, в свои восемьдесят девять лет страдал маразмом, раз не находил ни единой – ни единой! – зацепки. Да, дело Рины вёл допотопный старик, который в свои восемьдесят девять лет хотя и выглядел чрезмерно бодро, однако находился в откровенно преклонном возрасте, чтобы не то что возлагать на себя подобную ответственность, но иметь право не на простое участие в расследовании, но стоять во главе его! Правление расследованием убийства Рины древним стариком, способным быстро бегать, но неспособным так же живо мыслить, само собой являлось преступлением! Плевком в душу пострадавшим семьям! Показателем наплевательского отношения местных властей…

Убийцу не нашли. Потому что, я уверена в этом, очень плохо искали. Или не искали вовсе. Все попытки убитых горем родственников и друзей вмешаться в этот процесс потерпели крах, а когда спустя год сплошного кошмара здоровье отца Рины стало резко сдавать позиции, её семья и вовсе прекратила бороться. Возможно только эта пассивность в итоге и помогла отцу Рины протянуть ещё четыре года после смерти единственной дочери, но третий по счёту приступ его всё же доконал. Он успел увидеть рождение внука от Грэма, но рождения внучки так и не дождался.

Самой сложной для меня стала первая неделя осознания невозможности отмены смерти Рины: соболезнования мистеру и миссис Шейн, Грэму и его жене, похороны, общение с полицией… Спустя семь дней, когда мне отчётливо показалось, будто горе угрожает убить меня, я вдруг неожиданно, резко отстранилась от этой боли. В моей голове внезапно прозвучали сказанные мне той злосчастной ночью слова Рины: “Внутри тебя растёт ребёнок, так что ты ни при каких условиях не должна болеть!”, – и я резко перестала болеть. Позже, когда моё отстранение от смерти Рины пройдёт, родные объяснят мне, что это был защитный блок со стороны моей психики, но мне до сих пор кажется, будто я попросту предала свою подругу, чтобы защитить своего ребёнка. Я перестала плакать и страдать, я стала меньше торчать в четырёх стенах и начала регулярно гулять по свежему воздуху, с головой ушла в учёбу, в чтение специальной литературы о материнстве, и сосредоточилась на сбалансированном питании… Я даже впервые в жизни попыталась заняться йогой, но меня хватило только на три занятия. Смерти Рины для меня не существовало. Спрятавшись от неё в Бостоне, я почти всерьёз считала, будто после того, как эта странная весна минует, в июле мы обязательно встретимся: я приеду рожать в Роар и моя лучшая подруга встретит меня на перроне, и поселит в квартиру, которую она пообещала для меня придержать… Вот только никакой подруги у меня больше не было. И квартиры не было. И плана, соответственно, у меня до последнего момента тоже никакого не было. В результате я только и смогла что спрятаться в коконе, и получить свой диплом с отличием, но когда наступил июль, я наконец осознала, что совершенно не знаю, что мне делать дальше и в какую сторону двигаться. Благо, за меня это прекрасно знали близкие мне люди. Видя, в какой глубокой отрешенности относительно потери Рины я пребываю, они старались не заговаривать при мне о ней, а пока я таким образом защищала свой живот от переживаний, они за моей спиной планировали моё будущее, в котором они могли бы помочь мне справиться не только с послеродовой депрессией, но и с осознанием смерти Рины, которое, как они были уверены, должно было вернуться ко мне сразу после рождения ребёнка.

До момента получения диплома на руки, я не осознавала того факта, что я ни при каких условиях не желаю возвращаться в Роар. Поэтому, когда мои родители сообщили мне о том, что они “немного подумали и сделали в бывшей бабушкиной квартире ремонт, рассчитывая сдать пятьдесят квадратных метров квартирантам либо отдать их в пользование своей дочери, ожидающей рождения их внука”, я сразу же согласилась. И высоко оценила их осторожный подход: я поняла, что ремонт изначально делался исключительно ради меня, но уловка с квартирантами мне понравилась. При таком ракурсе у меня как будто бы был выбор, в результате чего я самостоятельно выбрала вернуться в Куает Вирлпул, чтобы родить своего ребёнка в захолустном городке с населением в семь тысяч человек. Мои родители были хорошими игроками в покер. Я всегда гордилась их психологическо-педагогическими навыками и потому не заметила, как стала бояться того, что у меня не получится быть такой же хорошей в плане чуткости родительницей, какими являлись они, но, кажется, зря опасалась. Кажется, я по итогу неплохо справляюсь самостоятельно…

После похорон Рины в Роар я приезжала только единожды – на годовщину её смерти посетила её могилу. Именно в тот день мой психологический блок прорвало: не в день рождения Берека, а в день смерти Рины. И прорвало так сильно, что по возвращению домой в совершенно разбитом психологическом состоянии у меня неожиданно перегорело молоко, в результате чего пятимесячного Берека в срочном порядке пришлось переводить на кормление смесями. В тот день я решила больше не возвращаться в тот город, даже отказывалась принимать участие в семейных поездках на пляж, а с Астрид и Гриром виделась только когда они сами приезжали ко мне – то есть три-четыре раза в месяц, что достаточно часто. А потом, когда Берек заговорил, я поняла, что, похоже, никуда мне от этого города не деться – он буквально призывал меня к своей пропитанной солью заливу и кровью моей лучшей подруги земле.

***

Мои родители были в восторге от самого факта, что я с сыном поселились в одном городе с ними. Астрид с Маршаллом и их двумя сыновьями были вне их ближайшей досягаемости, и только что женившийся Грир тоже жил в Роаре, поэтому всё их свободное время, любовь и мудрость выпали на долю меня и Берека. Так что вполне можно считать, что у меня с самого начала было всё необходимое для полноценного воспитания счастливого ребёнка, за исключением мужа и лучшей подруги. Поддержка родителей, Астрид и Грира в первые годы жизни Берека буквально зашкаливала. Чтобы осознать всю глубину их поддержки, достаточно вспомнить, что по ночам я высыпалась достаточно неплохо: три из четырёх дней в неделю, ровно на протяжении первого года жизни Берека, у меня по-очереди оставались с ночёвкой родители, сестра и брат. В первый месяц Астрид и родители вообще не отходили от нас, а впоследствии Грир стал позволять себе приезжать ко мне и на две ночёвки в неделю, чтобы послушать, как весело голосит его “любимый племяш”. Когда уже взрослые подростки Гарет и Риан – сыновья Астрид – услышали, как Грир называет новорождённого племянника “любимым племяшом”, они чуть всерьёз не приревновали ребёнка к дяде. Такой Грир человек – его невозможно любить не всем сердцем.

Поэтому, когда я поняла, что переезда в Роар мне не избежать, я заранее предвидела, как болезненно эту новость воспримут родители – хотя Роар и находится всего в двадцати пяти километрах от Куает Вирлпул – и как сильно будут рады этому моему решению Астрид с Гриром.

Первым словом Берека стало слово “мама”. Сам же факт, что он произнёс его всего лишь в восьмимесячном возрасте, привёл меня в самый настоящий восторг. Всю ночь перед тем, как услышать это живительное “мама”, я не спала из-за его режущихся зубов и вызванной резью истерики, из-за чего к рассвету чувствовала себя едва ли не убитой и почти оглохшей, но слово “мама” я расслышала определённо ясно. “Мама!.. Мама!.. Он сказал “мама”!.. Не папа!”. Моей радости не было предела. Я целовала этот розовощёкий комочек в его подрагивающий животик и он хихикал, как будто перед этим и не проплакал всю ночь напролёт… В тот момент я пребывала в таком восторге, которого в своей жизни никогда не испытывала! А потом, спустя две недели, он сказал “папа”.

В девять месяцев Берек скороговоркой твердил: “Папа-мама-папа-мама-папа-мама”, – а в десять уже не ходил, а бегал держась за стены и мебель. В одиннадцать месяцев он называл Грира Глилом, Астрид Аслит, мою маму бабутёй, моего отца деда, а кузенов Глалетом и Лиланом. В конце десятого месяца он стал повторять за мной колыбельные. Это случилось в присутствии Грира, который, услышав от засыпающего младенца мелодичный напев, вперился в меня ошарашенным взглядом и произнёс: “Кажется, у тебя будут проблемы с этим малым”. И проблемы действительно возникли…

Уже спустя год после рождения Берека я устроилась в фирму Алана Пасса на должность интерьерного дизайнера, но сына в ясли я не отдала. Во-первых, мои родители были категорически против яслей, а во-вторых, я сама была против них. Не будь у меня возможности не отдавать ребёнка в ясли, я бы ещё с год просидела дома, благо моих четырехлетних накоплений на это время вполне хватило бы. Но я хотела работать, а родители хотели больше времени проводить с внуком, так что звёзды сошлись: Берек ещё на какое-то время остался в лоне семьи, не подвергаясь стрижке мышления фигурными ножницам социума.

В первые годы жизни Берека я считала, что для него достаточно общения в лицах заботливых родных и взрослых людей, и того, что круг его общения с ровесниками состоит лишь из трёх детей: дочери Грира, рождённой на год позже него, и двух соседских мальчиков, его одногодок. Однако в мае текущего года, когда в одно прекрасное воскресное утро Берек подбежал ко мне с просьбой оценить, как он умело складывает в уме трехзначные цифры, превращая их в четырехзначные, я поняла, что с этим нужно что-то срочно делать. Я боялась и оттого не желала вводить его в социальную систему раньше того времени, которое я могла бы ему предоставить, но одновременно я опасалась того, что мои страхи могут губительно отразиться на несомненно быстром развитии моего ребёнка. Я боялась своей пассивности. И потому в то утро, когда Берек в течение пяти секунд выдал мне правильный ответ на вопрос: “Сколько будет, если девятьсот пятьдесят восемь сложить с семьюстами двадцатью тремя?”, – я пообещала себе, что не остановлюсь, пока не найду лучший вариант для дальнейшего всестороннего развития своего сына, нежели тот, который я предоставляла ему в тот момент.

Август текущего года.

Было совершенно очевидно, что iq рождённого мной ребёнка рискует очень скоро перерасти моё собственное и уже начинает биться о незримые границы познания света моих родителей, поэтому, чтобы дать стимул этому светлому уму сиять, для начала я показала его лучшему специалисту в Мэне, для чего мне с Береком пришлось съездить в Бангор. В Бангоре пожилой мужчина в белом халате и блестящих золотой оправой очках, провозившись с Береком около часа, в результате заявил мне, что моему сыну необходимо двигаться дальше – его нельзя оставлять ни на попечении тесного семейного круга, ни тем более его нельзя отдавать в обыкновенный детский сад. Профессор утверждал, что если поместить Берека в среду менее развитых детей, пусть и его ровесников, его интеллект не скатится, конечно, но очень быстро начнёт мимикрировать под скорость развития окружающих его личностей… Иными словами: меня с Береком послали в школу для развивающихся не по годам детей. Вот только в этом посыле возникло две загвоздки. Во-первых, не только ближайшая ко мне подобная школа, но и лучшая во всём Мэне размещалась в Роаре, в который я мало хотела возвращаться. А во-вторых, в эту школу принимали детей только с пяти лет. Береку же пять лет должно было исполнится только тридцатого сентября – нам не хватало ровно месяца до отметки вступительного возраста, но к моменту, когда я вернулась из Бангора, я уже была уверена в том, что не остановлюсь, пока не выборю у общества лучшие развивающие игрушки для своего ребёнка. Я давно приняла решение не сдаваться, так что теперь просто шла напролом.

***

Я прекрасно знала о месторасположении школы имени Годдарда в Роаре, хотя и не ходила в неё, посещая самую обыкновенную школу для обыкновенных детей и имея совершенно обыкновенную, среднюю успеваемость по всем предметам – только рисование, литература и физкультура у меня неизменно имели высший из возможных бал. Школа для одарённых детей была построена в красивом месте, на высокой площадке с открытым видом на залив. Красочное место было буйно объято декоративной растительностью и имела не только хорошую парковку, но и новую игровую площадку на улице, что лишний раз подчёркивало наличие у школы богатых спонсоров. Уже издалека увидев это хотя и всего лишь двухэтажное, но всё равно величественное здание, я поняла, что, скорее всего, в ближайшие годы это место станет для меня ассоциацией с большой дырой в моём бюджете. Однако меня это озарение вовсе не пугало. Меня пугала только перспектива того, что я не смогу выбить в этой школе место для Берека всего лишь из-за каких-то тридцати дней, отделяющих моего сына от пятилетия, необходимого для поступления в первый класс уже в этом году. Поэтому я решила действовать решительно. Первого августа я лично встретилась с директором школы, а уже третьего августа была собрана комиссия для оценки умственного развития Берека, в результате которой все члены комиссии были поражены этим “чудесным мальчиком”, как они единогласно его окрестили. Только после всех озвученных вслух восторгов я вскользь упомянула о том, что Береку исполнится пять лет только в конце сентября. Это заявление вызвало волну среди комиссии, состоящей из десяти человек – разве Вы не знали, что в нашу школу принимают только с пятилетнего возраста? конечно не знала! – однако я сделала ход конём. Перед ними стоял не просто одарённый ребёнок – перед ними был мальчик, который обещал их школе медали, дипломы и прочие блестящие безделушки, которыми они так сильно любили хвастаться, словно собственными достижениями, перед потенциальными спонсорами. Поняв, что комиссия колеблется, я решила вновь походить конём, хотя второй столь дерзкий ход и был слишком рискованным: я сказала, что если они сомневаются, тогда я без проблем могу съездить в Нью-Гэмпшир, в Лаконию, и отдать своего сына на обучение туда – там наверняка его заберут с руками, с ногами и с его четырьмя годами.

На самом деле я бы так не поступила. Не потому, что не хотела, а потому, что переезд в соседний штат был мне откровенно не по карману.

Тот факт, что после второго громкого заявления с моей стороны комиссия в течение всего лишь одной минуты согласилась принять нас в лоно своего заведения, меня озадачил. Я, конечно, осознавала, что Берек умён не по годам, но, похоже, не до конца. Помню, как после заявления директора школы о том, что она готова взять Берека в первый класс под свою ответственность, я опустила свой взгляд вниз и посмотрела на сына, крепко сжимающего мою руку. Он тоже смотрел на меня своими заинтересованными, огромными зелёными глазами, обещающими в будущем покорять женские сердца с первого взгляда.

– Мам, а ты уверена, что мне уже пора? – вдруг совершенно уверенным тоном поинтересовался он, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда.

– Что пора, дорогой?

Я думала, что он ответит “пора в школу”, но вместо этого он произнёс кардинально отличающиеся от ожидаемых мной слова:

– Пора взрослеть.

Он как будто сам ответил на свой вопрос. Произнеся это резанувшее моё сердце словосочетание-ответ на свой вопрос, он перевёл свой взгляд с меня на взрослых, которые ещё несколько минут назад тестировали его вопросами вроде: “Сколько будет дважды восемь?” и “Ты знаешь наизусть какой-нибудь стишок?”. Берек знал сколько будет двенадцать умноженное на восемнадцать и знал наизусть пятьдесят четыре сонета Шекспира. Он прочёл им шестнадцать сонетов, после чего ответил на вопрос о том, что такое солнце, двумя вариантами: “Солнце – это одна из звёзд нашей Галактики и единственная звезда Солнечной системы” и “Это то, что дарит людям жизнь”. Были и другие вопросы, и более развёрнутые ответы, но эти моменты того дня мне запомнились больше всего. Очевидно, именно солнце подарило жизнь этому ребёнку, произведя его на свет посредством скромных ресурсов моего организма и ещё более скромных ресурсов организма того, кто оказался достаточно глуп, чтобы не суметь воспользоваться презервативом правильно и после отказаться от знания о существовании этого близкого к совершенству существа, появившегося на свет вследствии беспрерывной цепочки ошибок.

– Мам, а тут будут другие дети? – продолжая сверлить взглядом расшумевшихся взрослых, вдруг вновь спросил у меня Берек и, выпустив мою руку, не дожидаясь от меня ответа, продолжил. – Если это такая школа, где только взрослые, тогда я не хочу в неё ходить.

– Я думала, ты хочешь ходить в школу, чтобы получать знания…

– Нет, мама, знания я пока ещё могу и с тобой получать, – он грустно вздохнул. – Мне бы друзей, раз уж папы у меня нет.

Той ночью я впервые за долгие годы разрыдалась посреди ночи в подушку. Почти пять лет я убеждала себя в том, что справляюсь со своим материнством, напрочь не замечая очевидного: моему сыну не хватает одной лишь меня. Ему всегда будет не хватать только меня. Пустота там, где должен быть его отец, уже начала облачаться в слова пока ещё маленького мальчика. Впрочем, я знала, что рано или поздно этот день наступит: Берек заговорит об отце. В тот день он не спросил о нём, а именно заговорил о нём. Впоследствии он всё чаще и чаще стал говорить о своём отце, но, почему-то, не знаю почему, никогда не спрашивал о нём. Он мог сказать нечто вроде: “Вот было бы здорово, если бы это мороженое нам купил папа!”, – или: “Было бы интересно позапускать этого воздушного змея с папой”, – или: “Папа бы точно смог построить самый большой песочный замок на этом пляже”, – но до сих пор он ни разу так и не спросил меня: “Кто мой папа?”. Я не понимала, почему… Почему? Но я боялась этого уточнения. Потому что я не хотела отвечать на вопрос о том, кто его папа. Потому что тогда мне пришлось бы сказать ему правду – ведь я всегда говорила своему ребёнку правду, считая ложь плохим фундаментом для воспитания достойного человека. И тогда мне пришлось бы сказать своему сыну, что он родился у меня потому что я… Любила его отца. А я не хотела слышать от себя этих слов… Этой правды. Потому что я была испорченной взрослой. Но и солгать я не смогла бы. Потому что я не хотела портить своего сына. И поэтому я не спрашивала у Берека, почему он не спрашивает у меня, кто его отец. Потому что я боялась своей правды и потому что боялась правды его.

***

Переезд в Роар гарантировал мне серьёзные финансовые затраты, и я это прекрасно осознавала. Только то, что прежде живя в квартире, двадцать лет назад оставленной моему отцу бабушкой в качестве наследства, в результате чего мне не приходилось платить арендную плату, лишь коммунальные платежи, очень сильно спасало моё положение, но теперь мне необходимо было выделить крупную сумму на аренду жилья, к которой, к моему ужасу, я была не готова. И не потому, что у меня была маленькая зарплата – она была сносной – а потому, что арендную плату за сдающуюся в одном из прибрежных таунхаусов квартиру необходимо было внести на полгода вперёд, а для меня подобная сумма в буквальном смысле являлась неподъёмной. Максимальный срок аренды, за который я могла заплатить, составлял три месяца, и-то с учётом того, что уплатив за них я бы должна была отказаться от бензина для своей рухляди, но в пешехода мне категорически нельзя было превращаться, иначе бы я просто разорвалась между школой, работой, походами в продуктовые магазины и далее по этому бесконечному списку вездесущей матери.

Всё началось с того, что Астрид, узнав о том, что я собираюсь переезжать в Роар, мгновенно, то есть менее чем за одни сутки, нашла для меня подходящее жильё. Во-первых, оно было недалеко от школы Берека, во-вторых, оно было фантастически близко к пляжу, и в-третьих, оно стоило совсем дёшево, как выражалась моя сестра. Это была двухэтажная квартирка в двухэтажном таунхаусе, и хотя сам таунхаус был старше меня, и почти все комнаты в квартире были клаустрофобически узкими, всё же данное жильё было хорошим. На первом этаже располагались маленькая прямоугольная прихожая, компактная гостиная, преступно крохотная ванная комната, квадратная кухонька и компактный чулан. На втором этаже было всего две, зато очень просторные комнаты: спальня и гардероб – обе эти комнаты располагались под низкой, скошенной крышей.

Мне откровенно понравился этот дом: через открытую форточку доносятся буйные звуки прибоя, до пляжа рукой подать, школа Берека практически в шаговой доступности, квадратных метров для нас двоих более чем достаточно, а выцветшие обои в цветочек можно счесть просто винтажными. Тот же факт, что бóльшая часть меблировки пребывала в откровенно дряхлом состоянии, меня совсем не смущал – у меня кое-что имелось из своей мебели (моя и Берека кровати, диван, два кресла, рабочий стол, несколько стульев и комод), плюс к этому женщина, сдающая эту квартиру, разрешала немного расчистить пространство и выкинуть всю ту мебель, которую я сочту лишней. Естественно от такого предложения я сначала пришла в восторг, на первых порах даже не задумавшись о том, в какую сумму мне обойдётся грузоперевозка и отдельно услуги грузчиков на расчищение этого самого пространства, и заполнение его моими вещами. Астрид же, видя одобрение и даже лёгкую улыбку на моём лице, буквально сияла от радости, понимая, что мне нравится этот вариант. Она одобрительно подмигивала мне и показывала два больших пальца за спиной хозяйки квартиры, явно намекая на то, что это место срочно нужно снимать, пока оно не ушло к другим желающим жить близко к пляжу. А с учётом того, что перед этим в телефон сестра уверяла меня в том, что аренда данных квадратов обойдётся мне дёшево, я и вовсе расслабилась, так что в итоге достаточно поспешно ответила на любопытствующий взгляд арендодателя словами: “Меня всё устраивает. Я согласна арендовать эту квартиру”. И только после озвученного мной согласия я узнала о подводных камнях столь привлекательного предложения, которое, как я изначально и подозревала, просто не могло не иметь тайного скелета в шкафу. Хозяйка квартиры хотела, чтобы полная стоимость за аренду была внесена мной за полгода вперёд уже на следующий день после заключения арендного контракта. Фишка же дешёвого жилья заключалась в том, что оно сдавалось на десять процентов дешевле, чем любое другое жильё в округе, потому что никто из желающих жить рядом с заливом не мог позволить себе заплатить полную стоимость за полгода вперёд. Астрид же с чего-то вдруг решила, будто я смогу потянуть эту плату. Наверное она думала, что в моей заначке пятилетней давности остались ещё какие-то деньги, но правда заключалась в том, что этой заначки уже два года как не существовало, потому как я наотрез отказывалась принимать в помощь деньги от старших брата и сестры.

Вот в чём заключался секрет такого “дешевого” жилья прямо у пляжа: пожилая дочь хозяйки квартиры не могла позволить себе часто приезжать в Роар из Хановера, а продавать эту квартиру её престарелая мать, которую она в конце весны перевезла жить к себе, наотрез отказывалась, так что они искали человека, который согласился бы оплатить аренду на полгода вперёд. И этим человеком стала я.

Следующим утром после показа квартиры договор на аренду жилья был мной официально подписан и я внесла полную плату за полгода вперёд.

***

Спустя неделю после моего переезда в Роар, на закате очередного бурного дня, Астрид привезла мне обещанный ею двойной холодильник, который в итоге занял половину свободного пространства и до того бывшей слишком маленькой кухоньки. Этот холодильник она, оформив грузоперевозку за свой счёт, транспортировала прямиком из своего бара. Холодильник был с видимой двойной вмятиной посередине дверцы, что, впрочем не нарушало функциональности техники. История этого гиганта была таковой: какой-то пьяный амбал подрался в баре Маршалла и Астрид с каким-то другим пьяным амбалом, в результате чего они оставили вмятину на данном холодильнике, после чего им обоим пришлось поспешно скинуться на точь-в-точь такой же аппарат, потому как среди лучших подруг у Астрид с некоторых пор водилась какая-то супер-крутая леди из полиции, которую, впрочем, я ни разу не видела. Так что холодильник был подарком от старшей сестры, что было очень кстати, потому как до сих пор мне всерьёз светило жить без холодильника – этот переезд выжал из меня последние копейки.

Наблюдая за тем, как светящаяся от счастья из-за моего переезда в её город Астрид разворачивает два красных персидских ковра и осматривает занавески, которые мне презентовали родители и которые я планировала разместить в спальне, и в гостиной, я неосознанно размышляла над тем, что, несмотря на то, что мы с Астрид являемся единоутробными сёстрами, внешне мы совершенно не похожи. Она тоже была высокой, но свои и без того тёмные от природы волосы красила в насыщенный чёрный цвет и предпочитала укладывать их крупными локонами, глаза у неё были карие и глубоко посаженые, улыбка у неё была широкая… Моя сестра была красивой женщиной. Очень даже красивой. Но её красота совсем не совпадала с моей. Она была более резкой, дерзкой, открытой… Возможно, только курносые носы и могли выдать острому глазу наше родство, во всём же остальном она, как Берек, скопировала внешние черты у своего биологического отца.

Первым мужчиной моей матери был Гай Уэнрайт. Они познакомились, когда маме было всего семнадцать, ему же было только девятнадцать, а уже спустя год после этого знакомства мама родила девочку, которую её бойфренд решил назвать Астрид. Со слов мамы, между ней и Гаем была неистовая страсть, после которой последовали два года штиля совместного родительства. Ни мама, ни сам Гай никогда не скрывали того факта, что нежданное родительство едва не сломало Гая, однако он, как выражалась мама, “вовремя ушёл, благодаря чему сберёг свой бунтарский запал ещё на пару десятилетий”. Мама до сих пор высоко ценит, что этот человек, “вольный, как ветер”, смог продержаться с ней и их новорождённой дочерью целых два года. Обычно бродяги вроде Уэнрайта сразу бросают своих беременных подружек, но он, даже осознавая, что не сможет стать семьянином, смог наступить себе на горло и променять ветер в голове на целых двадцать четыре месяца работы курьером. В те два года он даже неплохо зарабатывал, так как умудрялся доставлять заказы клиентов быстрее своих коллег, но он был на грани депрессии – он шёл против себя, против своей природы, против своей жизни… В итоге одним тёплым летним утром двадцатидвухлетний Гай Уэнрайт, оставив моей двадцатилетней матери их двухлетнюю дочь и тысячу баксов, укатил на своём блестящем байке в неизвестном направлении. Однако и здесь мама отдаёт Уэнрайту должное: он ушёл красиво, а уйдя не забывал каждый месяц, вплоть до совершеннолетия Астрид, ежемесячно переводить на её счёт хоть какие-нибудь деньги – иногда это были жалкие десятки долларов, иногда сотни, а изредка даже приличные тысячи, но средства поступали регулярно. Подобной ответственностью может похвастаться не всякий ветренный папаша, а Гай мог.

Впоследствии Гай Уэнрайт, после моей мамы и Астрид, никакой семьёй так и не обзавёлся, и других случайных детей от других женщин у него тоже больше не родилось. Несколько лет назад он приехал в Роар на своём допотопном фургоне, переделанном под дом на колёсах,  установил его на окраине пляжа и с тех пор не трогался с места. Сейчас ему шестьдесят два года, из-за пристрастия к выпивке он имеет инвалидность по печени и, помимо возрастных болячек, обладает вечно уставшим девятилетним псом по кличке Беби, который являет собой странную помесь овчарки и корги. Гай, как и я, приехал в Роар из-за семьи. С моей мамой он хотя и сохранил подобие связи “старых знакомых”, однако общаются они всего один раз в году, в день рождения Астрид, зато с Астрид он более-менее поддерживает отношения, а кроме неё, старого пса и пары случайных собутыльников, у этого человека, по сути, никого больше и нет. Не то чтобы у Астрид с её отцом отношения были из разряда близких, но всё же пару раз в неделю она посещает его дом на колёсах, чтобы принести ему свежие продукты, лекарства и корм для его пса. Большего друг от друга этим двум и не нужно – достаточно лишь знания того, что каждый из них жив, здоров и доволен своей жизнью. Подобное положение вещей их обоих вполне устраивает.

Мама же, после расставания с Гаем, официально вошла в роль матери-одиночки. В то время она жила в Ричмонде со своей престарелой матерью, которая присматривала за Астрид, пока её единственная дочь училась в колледже на медицинскую сестру. Бабушка умерла, когда Астрид было пять, и с тех пор маме стало совсем туго. Мама никогда и никому из своих детей не рассказывала подробностей из того периода своей жизни, но из того, что мне рассказывала сама Астрид, я знаю, что после смерти бабушки они стали находиться на грани бедности. Всё, что они тогда могли позволить себе в те времена из роскоши – это снимать убогую однокомнатную квартирку на седьмом этаже в старом доме без лифта. Они даже автомобиля тогда лишились, чтобы иметь возможность своевременно погашать коммунальные платежи. Повезло, что до смерти бабушки мама всё-таки успела окончить колледж и устроиться ассистенткой в частную клинику. Именно в этой клинике, спустя два года после потери бабушки, моя мать познакомилась с моим отцом, Говардом Холтом. Он проходил курс лечения у доктора, которому она ассистировала – так они впервые и встретились. Маме тогда было всего лишь двадцать три года, Астрид только исполнилось пять, а моему отцу на тот момент уже было целых тридцать три года. Уже тогда он был достаточно обеспеченным мужчиной, чтобы позволить себе иметь дорогостоящую машину и позволять себе дорогостоящее лечение в частной клинике – он пытался излечиться от бесплодия.

Говард Холт, успешный бизнес-аналитик, стал ухаживать за Деборой Куинси даже несмотря на то, что она сразу же раскрыла ему факт своего одиночного материнства. Отец неоднократно вспоминал, что был даже счастлив узнать, что у женщины, в которую он влюбился “до потери рассудка”, имеется дочь, так как в тот момент он был убежден в том, что, скорее всего, не сможет иметь своих собственных детей. Возможно именно на почве веры в своё бесплодие он в итоге так легко и быстро нашёл общий язык с Астрид, и даже подружился с ней. Эта дружба до сих пор крепка и, кажется, ничто не сможет её пошатнуть. Возможно, дело в том, что в воспоминаниях Астрид мой отец – которого она считает не менее своим, чем моим – своим появлением в их с мамой жизнях спас их чуть ли не  от голодной смерти. Возможно, детские воспоминания Астрид склонны к преувеличению, а возможно и нет… Я не хочу этого знать.

Спустя полтора года бурного романа между моими родителями, случилось неожиданное происшествие – моя мать забеременела. До сих пор они не предохранялись, так как были уверены в бесплодии отца, но результаты анализов за последний месяц его обследования показали очевидный прогресс, результатом которого и стала та беременность. Не верящий в своё счастье отец мгновенно сделал своей беременной девушке предложение руки и сердца, и, получив мгновенное согласие, уговорил её пожертвовать карьерой медицинской сестры в угоду статуса домохозяйки. Мама никак не могла представить себя в роли всегда высыпающейся, вкусно обедающей и красиво одевающейся жены успешного бизнес-аналитика, но примерить эту роль на себя, после тяжелых лет своей тернистой юности, ей безумно хотелось. Так вскоре она, беременная второй раз, переехала жить в Роар в официальном статусе миссис Холт и стала хозяйкой хотя и не роскошного, но весьма презентабельного двухэтажного дома, от которого до пляжа было всего пятнадцать минут пешей прогулки. С тех пор она ушла в тихое семейное счастье с головой и категорически отказывалась из него выныривать, однако ни для кого не было секретом, что отец маму всегда любил более страстно и сильно, нежели она его. Возможно, такая расстановка их супружеских отношений заключается в их первом совместном ребёнке.

Спустя семь с половиной лет после рождения Астрид мама выносила и родила девятимесячной девочку в три килограмма триста граммов. Беременность была лёгкой, в развитии плода не было выявлено проблем, однако та девочка прожила всего три часа после рождения. Доктора объяснили её потерю остановкой сердца – у плода была патология, которую не заметили во время течения беременности. Астрид говорит, что и отец, и мать тогда были просто раздавлены этим кошмарным исходом. Их общее состояние, насквозь пропитанное болью, страшно представить, но до сих пор каждый год восьмого октября, в день рождения моей старшей сестры, которую я никогда не знала, мы собираемся в доме моих родителей, чтобы после всей семьёй посетить кладбище и постоять у маленького белого камушка безымянной девочки – родители так и не нарекли её именем.

Для кого-то это может показаться странным, но после этой сокрушительной трагедии прошло всего пять месяцев, когда мои родители решили снова попытаться завести ребёнка. Однако подобная позиция легко объясняется: отец боялся остаться бездетным. Он любил Астрид, но мечтой всей его жизни было иметь собственного ребёнка. Его же шалящая репродуктивная способность в сумме с его возрастом, с каждым прожитым месяцем оставляли ему всё меньше и меньше надежды даже с такой молодой женой… Никто не говорит об этом вслух, но все прекрасно понимают, что повторно забеременеть спустя всего полгода после трагически перенесённых родов – это тяжёлое психологическое испытание для обоих родителей, но особенно для женщины, и на это испытание мою мать совершенно осознанно толкнул отец… Возможно, с тех пор она стала любить его не так сильно, не так ярко, не так неприкрыто, как всё время этого брака её любил и до сих пор любит отец. Нет, она, конечно, его тоже любит, но, конечно, не так, как он её…

Скоропалительная повторная беременность моей матери далась очень тяжело. Она была не готова ни психологически – она всё ещё пребывала в депрессии из-за потери той девочки, – ни физически – она плохо питалась, отчего на момент подтверждения повторной беременности весила всего лишь шестьдесят килограмм. То ли болезненное состояние матери, то ли причина всё же таилась в репродуктивной способности моего отца, но второй ребёнок родился с отклонением. Мальчику диагностировали карликовость. После рождения Грира мои родители решили больше не иметь детей. Что, собственно, реализовать было совсем не сложно – у отца снова упали показатели способности к репродукции.

Между Астрид и Гриром разница в целых девять лет. Они подружились и стали сплачённой командой задолго до моего появления. Отцу было сорок три, матери тридцать три, Астрид пятнадцать, а Гриру шесть, когда на свет появилась я. Мама не подозревала о своей беременности вплоть до четвёртого месяца, когда вдруг вспомнила, что её подозрительно давно не навещала менструация. К тому моменту потрясение от неудачной первой попытки родить общего ребёнка и потрясение от диагноза Грира сменились смирением: мои родители были счастливы в браке, отец признавал в Астрид родную дочь, а от весёлого мальчика Грира все и вовсе были без ума. Так что вопрос моего рождения не обсуждался: родители сразу же начали психологически готовиться к возможным осложнениям, ни секунды не рассматривая возможного варианта прерывания беременности.

В результате лёгкой беременности и не менее лёгких родов на свет появилась я. Совершенно здоровая, розовощёкая, миленькая девочка в три кило. В день моего рождения моя семья чуть не свихнулась от радости. Так рассказала мне Астрид.

Глава 18.

Тереза Холт.

Август текущего года.

– У меня новости от своих парней, – широко улыбаясь, Астрид скручивала один из персидских ковров в моей гостиной с целью помочь перенести его наверх в спальню, и казалось, будто она укутывает в него оранжевые лучи закатного солнца, падающие на пол из вымытого до кристальной чистоты окна.

“Своими парнями” Астрид называла Маршалла, Гарета и Риана. Тот факт, что её семья состояла из сплошной мужской силы, лишь ещё больше подпитывал в ней энергию “ян”. Моя сестра всегда была “пацанкой”, из-за чего у неё, как и у меня в своё время, были проблемы с парнями. Только если моя проблема заключалась в зацикленности на своём внутреннем мире, проблема Астрид состояла в том, что она попросту была недосягаема для парней-ровесников. Слишком самодостаточная, слишком сильная и резкая – парням обычно с такими девушками страшно связываться. Обычно парни предпочитают покладистых, нежных, розовых девочек… Это не про Астрид. Свой лайт-рокерский образ жизни и души она не подвергла предательству со своей стороны ни на секунду своей жизни. Даже когда рожала своих сыновей. Собственно, рожала она их от не менее яркой личности, чем она сама. Сколько помню Маршалла Бардшо, а я помню его с его двадцатилетнего возраста, когда этот байкер впервые попытался подкатить к Астрид на своём стальном коне, после чего едва остался жив и зарёкся сделать потрясшую его “бурю” своей спутницей жизни, он всегда имел устрашающий вид. Уже в двадцать лет он выглядел минимум на пять лет старше своего возраста: высокий, лысый и мускулистый, он явно не походил на двадцатилетнего парнишку. С возрастом он определённо стал только больше и шире, отрастил себе брутальную бороду, наколол себе несколько новых татуировок, заодно украсив и тело Астрид парочкой новых чернильных извилин. Теперь у моей любимой сестры вся правая рука в татуировках, а у её мужа вся левая и ещё по одной татуировке на груди, спине и сзади на шее. Смотря на этих двух, можно с уверенностью сказать, что они определённо точно были созданы друг для друга. Они начали свои отношения ещё до того, как Астрид успела окончить школу – ему было двадцать, ей только семнадцать. В то время Маршалл работал автомехаником, а Астрид отвергла идею колледжа, вместо которого окончила барменские курсы. Замуж за Маршалла она вышла на следующий день после своего восемнадцатилетия, в двадцать родила Гарета, через два года они с Маршаллом наконец смогли открыть личный бар под названием “Тотем”, сразу же ставший успешным предприятием в Роаре, а ещё через два года у них родился Риан. Астрид не то что не жалела о том, что вышла замуж за первого же своего парня, она всю свою жизнь гордилась этим фактом, как, собственно, гордился им и сам Маршалл. А кто бы такого не хотел? Любовь однажды и навсегда. Я бы от подобного точно не отказалась, хотя мой поезд уже и был упущен.

Я всегда тянулась к старшей сестре. Астрид всю мою осознанную жизнь являлась для меня ярчайшим примером для подражания, особенно в вопросах смелости. Что же касается её чувств по отношению ко мне: она любила меня не меньше, чем я её. По крайней мере в том, что она готова глотку порвать любому моему обидчику – мне стоило только озвучить имя – я не сомневалась. Как в подобной возможности относительно своей защиты со стороны Астрид не сомневался и Грир.

– Надеюсь, у твоих парней хорошие новости, – улыбнулась я, наблюдая за тем, как Астрид поднимает с пола свиток солнца и ковра.

– Хорошие, – ухмыльнулась в ответ сестра. – Ты ведь в курсе, что Гарет уже второй год встречается со своей блондинкой, Шаной. Представляешь, вчера он вскользь намекнул, будто после того, как они закончат университет и уедут из Вашингтона, он, возможно, подумает над тем, чтобы сделать ей предложение.

– Но им же всего по двадцать два года!

– Ну, в следующем году им-то уже будет двадцать три. А ты у нас во сколько родила, напомни?

– Ты что же, рискуешь стать молодой бабушкой?! – ещё больше округлила глаза я.

– Ну, пока что эти малолетки ещё не настрогали мне внучат и, надеюсь, ближайшие лет пять строгать не будут, – вздохнув, Астрид с ловкостью молодого бойца забросила на своё правое плечо ковёр и направилась в сторону лестницы.

– А как у Риана дела? – решила уточнить подробности жизни младшего племянника я, взяв второй ковёр, перед этим решив не забрасывать его на плечо, а просто нести перед собой, отчего теперь со стороны я выглядела намного более неуклюжей, чем моя сестра.

– Риан начал встречаться с девочкой из параллельного класса.

– Да ла-а-адно!

– Серьёзно.

– Ты её видела?

– Тоже крашеная блондинка, как и у старшего, только с наличием розовых прядей.

– В этом плане Риан побыстрее своего старшего брата оказался, – заметила я, когда мы уже поднялись на второй этаж. – Насколько я помню, Гарет начал встречаться с девушками в семнадцатилетнем возрасте, а Риану только шестнадцать исполнилось.

– Но, представляешь, в этом вопросе Риан кажется мне серьёзнее своего брата. Гарет зажимался с разными девчонками по углам, пока у него не появилась Шана, а Риан с размаха так серьёзно подошёл к этому вопросу: привёл знакомиться свою избранницу с нами в бар уже спустя месяц якобы тайных отношений, о которых мы с Маршаллом, естественно, непрозрачно догадывались.

– И что Маршалл думает по поводу этого?

– Шутит, что эти двое будут как мы – навсегда зависнут рядом друг с другом, – Астрид широко заулыбалась, будто не веря в подобную возможность и одновременно желая именно такого исхода для своего сына. – Девушку зовут Руби Фокскасл. Риан и Руби – звучит красиво, а?

– Всё-таки ты рано или поздно, но станешь молодой бабушкой, – усмехнулась я.

– Посмотрим ещё, в каком возрасте Берек тебе внуков заделает, и будешь потом развозить его потомство по элитным школам для одарённых детей, – сестра одарила меня своей знаменитой широкой улыбкой.

– Да уж… – я не заметила, как сдвинула брови и скрестила руки на груди.

– Что такое? – Астрид всегда мгновенно замечала даже малейшую перемену моего настроения. – Тебя что-то тревожит?

– Нет, не тревожит, просто… – встретившись с проницательным взглядом сестры, я прикусила нижнюю губу. – В общем, я держала кое-что от тебя в секрете, чтобы ты случайно не подумала, будто бы я не справляюсь.

– Не пугай меня, Тесса, – в её тоне мгновенно проступила настороженность.

– Дело в том, что у меня не было столько денег, чтобы оплатить аренду этой квартиры на полгода вперёд. Я смогла бы погасить максимум три месяца, и-то без учёта расходов на сам переезд. Поэтому я взяла в долг у Грира сумму, необходимую для погашения пяти месяцев аренды.

– Тереза, не глупи. Ты должна понимать, что это нормально – не справляться абсолютно со всем в одиночку и просить помощи у близких тебе людей. Но я тебя хорошо знаю: ты ещё не доросла до уровня осознания важности принятия материальной помощи без чувства угрызения совести. Ты наверняка и Грира попросила молчать о своём долге. – В ответ я промолчала, на что Астрид продолжила. – Итак, почему ты в итоге решила раскрыть свои карты, которые так хотела спрятать от меня, в то время как должна была их уверенно показать ещё в самом начале?

– Я рассказала тебе об этом только потому, что мне… – Я тяжело выдохнула и приказала себе собраться. – В общем, сегодня утром мне выставили счёт на обучение в этой школе для одарённых на ближайший год. Взнос за первое полугодие я должна буду внести при подаче документов. Максимально допустимая задержка – неделя. Однако совершенно очевидно, что данное  заведение проповедует пунктуальность, так что про недельную задержку лучше сразу забыть. Проблема же заключается в том, что этот взнос равняется моей восьмимесячной заработной плате.

Я собиралась влезть в долги. В очень крупные долги. Такие, которые мне придётся выплачивать более года, и-то если Алан Пасс вдруг не решит лишить меня премии. Может быть у меня ещё и был шанс отказаться от затеи с этим переездом, но я уже перевезла свои вещи в этот город, в этот дом, уже почти начала новую жизнь, уже слышу шум прибоя, доносящийся из приоткрытого окна, да и нечестно было бы не справиться с этим мероприятием, и тем самым лишить Берека возможности получать достойное его интеллекта образование. Я просто буду ещё больше работать. Возьму дополнительные проекты или один самый сложный, но деньги и Гриру, и Астрид обязательно верну.

Астрид положила свою крепкую руку мне на плечо и заглянула в мои глаза:

– Мой племянник получит достойное образование, даже если всё его целиком оплатить из собственного кармана придётся мне с Маршаллом, – моя собеседница вдруг хитро прищурилась, как прищуривалась всякий раз перед тайным нападением. – Хотя нет, знаешь, из нашего богатенького братишки я без проблем выбью бо́льшую часть оплаты вплоть до восемнадцатилетия Берека, – угрожающе заулыбалась она, и я не смогла ей не улыбнуться в ответ, но, кажется, моя улыбка получилась невеселой. Я редко чувствовала себя несправляющейся со своими родительскими обязанностями, и сейчас был именно этот редкий момент. – Новое место жительства – новая жизнь! – До боли сжав моё плечо, уверенно и бодро выдала Астрид. – Прошу, заведи себе хороших друзей… – уже отпустив моё плечо, она вновь направилась к всё ещё скрученному ковру, лежащему посреди комнаты, чтобы помочь мне расстелить его напротив моей кровати.

После смерти Рины у меня больше не было друзей – я не просто не пыталась, но даже не задумывалась над тем, что мне необходимо завязать с кем-то дружеские узы. Кажется, мне это было просто не нужно. Я просто не верила в то, что смогу с кем-то дружить по-настоящему, как это было с Риной, а играть в дружбу, просто притворяться чьим-то другом, мне точно не хотелось. Но меня просила “хотя бы попытаться” Астрид… Ей я не могла отказать.

Глава 19.

Пейтон Пайк.

02 октября – 20:35.

Упираясь локтями в стол, а губами в сжатые кулаки, сцепленные между собой пальцами, я отстранилась от внешнего мира и с головой ушла в анализирование результатов расследования первого дня.

Жертва: тридцатипятилетняя Ванда Фокскасл – учительница начальных классов в школе имени Годдарда для одарённых детей, любящая и любимая жена, мать троих несовершеннолетних детей. На момент смерти на жертве был надет не её плащ, однако эта странность легко и логично объяснялась: у Терезы Холт, которую она навещала в тот вечер, имелся точь-в-точь такой же плащ, только меньшего размера и без латки на отвороте воротника. Именно благодаря отсутствию этой латки Бернард Фокскасл, муж убитой, узнал в плаще вещь, не принадлежащую его жене – он лично поставил на плаще своей супруги эту латку, использовав ярко-красные нитки, из-за чего Ванда была вынуждена носить шарф, чтобы скрыть промах своего заботливого мужа. Итак, при выходе из квартиры Терезы Холт Ванда Фокскасл просто перепутала свой плащ с плащом матери своего ученика, что легко доказывается нахождением личных вещей жертвы в карманах плаща, изъятого из квартиры Холт. Значит, убийца всё-таки не переодевал жертву. Плащ – случайность. Но не фатальная ли она? Тереза Холт была последним человеком, видевшим в живых и Ванду Фокскасл, и Рину Шейн. В обоих случаях убийства произошли всего лишь в течение пятнадцати минут после последнего контакта Терезы с жертвами. Возможно, я копаю не в том направлении, однако всё же…

Результаты с видеорегистраторов, установленных в припаркованных на месте преступления и рядом с ним автомобилях, неутешительны. Ни одна из пяти доступных камер не была включена – записи отсутствуют. Выходит, у нас остаётся только запись с камеры пляжного видеонаблюдения, на которой отчётливо зафиксирован момент смерти жертвы, но на которую не попал сам убийца – в наших руках оказалась только его тень. Как будто бы мужская, широкоплечая… Но тень ни о чём конкретном не говорит и с большой вероятностью может вводить в заблуждение.

На месте преступления не обнаружено никаких улик, тем более никаких следов ДНК. То же касается салона автомобиля жертвы: он оказался стерильно чист – накануне миссис Фокскасл подвергла его химчистке.

Люди, живущие в прибрежных таунхаусах, ничего не видели и не слышали. Результаты опроса Арнольдом семей, которые Ванда Фокскасл успела обойти перед тем, как пришла в гости к Терезе, тоже ничего, кроме положительной характеристики жертвы, не дали.

Итого: в нашем распоряжении только тень на некачественной видеозаписи и пуля калибра 5,6, предположительно выпущенная из High Standard HDM на расстоянии десяти шагов, попавшая прямо в сердце жертвы, что свидетельствует о хорошем зрении убийцы. И ещё у нас есть Тереза Холт…

Я смогу Его поймать. На сей раз Он точно не уйдёт.

…Вспомнив о дважды прозвучавшем за сегодня предупреждении в мою сторону со стороны Арнольда Рида и услышав входящий звонок за соседним столом, я вдруг пришла в себя. Тяжело выдохнув, уже спустя минуту я покинула своё рабочее место и направилась в кабинет своего непосредственного начальника. В последнее время он стал задерживаться на работе почти так же долго, как и я. Наверняка дело в том, что его жена снова попала в больницу. Теперь будет застревать здесь от рассвета до заката, пока она не выпишется.

***

Произведя три уверенных стука костяшками пальцев в дверь босса, я, не дожидаясь разрешения войти, открыла дверь и переступила порог.

– А, Пейтон, –  развернувшись в своём кресле, пожилой мужчина окинул меня уставшим взглядом. – Даже не удивлён, что это ты. Ты видела, который сейчас час? Ты уже давно должна быть вне участка, пить пиво с друзьями или смотреть телевизор дома.

Кадмус Рот занял кресло начальника отдела уголовного расследования три года назад, за год до того, как я получила повышение и стала следователем после ухода моего предшественника, Эйча Маккормака, на заслуженную пенсию. Кадмус был примерно моего роста, плотный мужчина с начинающими седеть волосами и сильно розовеющими во время сильных эмоциональных переживаний щеками. Он носил квадратные очки в чёрной оправе и всегда был при галстуке. Хотя он и обладал редкостной добротой, которая обычно может сильно мешать людям, занимающим подобную должность, одновременно он был и строгим начальником, что делало его и душой компании, и уважаемой личностью среди его подчинённых.

– Присаживайся, – пока я подходила к его столу, он указал мне на стул напротив. Как только я на него опустилась, Рот упёрся в меня внимательным, хотя и откровенно усталым взглядом. – Дело Больничного Стрелка, верно?

– Всё указывает на то, что это Он, – сдвинула брови я.

– Тридцать два года прошло с момента его появления в этом городе. Я тогда ещё сопляком был, только поступил в академию… Значит, Больничный Стрелок, – тяжело выдохнул мой собеседник. – Уже просмотрела дело Рины Шейн?

Он спрашивал только об одном предшествующем деле, хотя их было два: первому было тридцать два года давности, второму пять лет. Кадмус знал – все знали – что первое дело я выучила наизусть от корки до корки, поэтому он спрашивал о деле предпоследней жертвы. Однако правда заключалась в том, что и дело Рины Шейн, за прошедшие пять лет, я успела вызубрить от заглавной буквы до последней точки.

– Вы закрепили это дело за мной, – решила начать издалека я.

– Что вполне логично. Ты прибыла на место происшествия, ты присутствовала при первичном осмотре и даже уже начала работу со свидетелями. Айрин сейчас загружена, Сэмюэль… Он немного хандрит. По-любому остаёшься только ты, Пейтон.

– Ещё есть Арнольд Рид.

– Арнольд? – его явно удивило моё предложение. – С чего вдруг?

– Когда мы поймаем его, – я сказала “когда”, а не “если”, – не будет ли осложнений с возможным предъявлением обвинения в заинтересованности стороны?

– Лучше веди это дело ты. Последствий, о которых ты говоришь, не должно возникнуть.

– Не верите в то, что в этот раз мы распутаем это дело? – хотя мой голос и прозвучал спокойно, я неосознанно сжала кулаки.

– Не верю, что это дело сможет распутать кто-то кроме тебя. – Я напряглась. – Ты права: ты как никто другой заинтересована поимкой этого ублюдка. А это значит, что ты максимально мотивирована, Пайк. Как никто другой.

– Я могла бы вести это дело наравне с Ридом, с той лишь разницей, что официально оно будет закреплено за ним…

– Из тебя получилась бы отличная шахматистка. Пытаешься обрезать своему противнику все возможные лазейки ещё до того, как загонишь его в угол и вынудишь, как последнего таракана, в истерике искать отходные пути. Ради этого ты даже готова пожертвовать самым важным – ты ведь пришла в полицию специально ради этого дела, – Рот прищурился. – Не переживай: если ты возьмёшь Стрелка, мы не оставим ему даже шансов на какие-либо лазейки. Я не буду менять лошадей на переправе, тем более без надобности: вы, два гения, Пайк и Рид, будете вместе в этой упряжке.

Про “гениев” знал весь наш отдел. Эта парная кличка приклеилась ко мне с Арнольдом четыре года назад, в его первый рабочий день в уголовном отделе полиции Роара. Всё началось с того, что во время нашего знакомства он своим мощным рукопожатием едва не сломал мне руку. Я тогда не повела и бровью, но сказала: “Полегче, гений”, – намекая на его венценосную работу в Лексингтоне с поимкой Дождливого маньяка. Об этом деле и его виртуозном закрытии молодым копом тогда гудело четырнадцать штатов США. На моё же замечание Арнольд ответил мне словами: “Сама ты гений”. Так мы познакомились и так с тех пор гениями друг друга и обзываем.

Рот посмотрел на свои большие наручные часы в круглой оправе:

– Уже скоро девять часов, Пайк. Ступай-ка ты домой и попытайся выспаться – это важно для твоего дела. И вообще, трудоголизм убивает, – говоря эти слова, он поднялся и начал надевать на свои плечи заметно помятый пиджак. – Мой тебе совет: проводи больше времени со своей семьёй. Отдыхай. На выходных сходи в кино: говорят, сейчас показывают неплохую комедию. Поверь, своевременное расслабление тебе может помочь больше, чем постоянное пребывание в режиме активного напряжения.

…Выходя из кабинета Рота я думала о том, что не для того я всю свою жизнь была трудоголиком, чтобы в назначенный час вдруг выйти из “режима активного напряжения” и тем самым сдать позицию. Но я не испытывала негативных эмоций из-за последних слов своего босса. Кадмус Рот был семьянином до мозга костей. Он был женат уже двадцать лет, его восемнадцатилетняя дочь, единственный ребёнок в семье, поступила в колледж в этом году, а жена, слабая на лёгкие, через осень лежала в больнице, так что дома Рота сейчас ждали только трое котов. Не сомневаюсь в том, что этой осенью, лишившись общества любимых жены и дочери практически одновременно, этот человек чувствует себя крайне одиноко. А одиночество притупляет. Иначе бы он не советовал мне проводить больше времени со своей семьёй. Забыл, что семьи у меня нет.

***

Может быть я и не стала бы следователем в уголовном отделе полиции Роара, может быть я открыла бы цветочный или книжный магазин, или со временем превратилась бы – с чем провидение не шутит – в примерную домохозяйку, однако подобные размышления кажутся мне бредом. Я не помню себя вне желания быть тем, кем я являюсь сейчас.

Мои родители, Раймонд и Роберта Пайк, были докторами – оба работали в родильном отделении при местной больнице. Тридцать два года назад они оба не вернулись домой с ночной смены. Их, а вместе с ними и одну из рожениц, которую должны были выписать на рассвете грядущего дня, пристрелили. Прямо посреди больничной палаты. Каждому всадили по одной пуле 5,6 калибра прямо в сердце. Убийца сбежал. Его так и не нашли. Как и не нашли младенца убитой роженицы – мальчик пропал без вести. Кто являлся отцом того ребёнка, было неизвестно. Близких родственников у той женщины не нашлось, а её многочисленные знакомые ничего не могли рассказать о её беременности и по какой причине кому-то было важным украсть её ребёнка несмотря ни на что. Несмотря на три трупа, два из которых были моими родителями. Отцу было только двадцать восемь лет, матери всего лишь двадцать шесть. Я осиротела в три года. В ту злосчастную ночь я, как всегда в ночные смены родителей, ночевала у старшей сестры отца, тёти Сигрид и её мужа Грэга. С тех пор я так и осталась жить с ними.

Мы стали жить в доме моих родителей, так как у Грэга и Сигрид на тот момент не было собственного жилья, но потом, когда я окончила школу и поступила в полицейскую академию, они купили прелестный домик в деревне, расположенной в пятидесяти километрах от Роара, и наконец осуществили свою мечту жить в глуши, вдали от цивилизации, практически в лоне природы. Они завели себе лабрадудля, разбили фантастический палисадник и занялись выращиванием овощей. Пока я училась в академии, они по несколько раз в месяц приезжали в Роар, чтобы присматривать за домом, который теперь отошёл мне, когда же я вернулась в город и вновь заселилась в дом, они, по-видимому, перестали видеть надобность в своих приездах сюда, а я всегда была слишком занята – сначала учёбой, потом работой, – чтобы часто с ними общаться, а позже еще и навещать их. По итогу на протяжении последних пятнадцати лет мы видимся по два-три раза в год, но зато регулярно созваниваемся один раз в месяц.

Сигрид была на пять лет старше моей матери. У неё были проблемы со здоровьем по женской части, в результате чего на момент моего осиротения она уже знала о том, что никогда не сможет иметь собственных детей. Думаю, отчасти поэтому с вопросом моей опеки не возникло особенных проблем: и Сигрид, и Грэг сразу же взяли ответственность за моё существование на себя. Если бы они этого не сделали, я бы наверняка попала в фостерную семью*, так как других родственников у меня в наличие больше не имелось: дедушек и бабушек я не знала, у матери не было ни братьев, ни сестёр, а у отца были только старшая сестра и её муж.

(*Фостерные семьи – это профессиональные семьи, которые временно берут на воспитание и реабилитацию приемных детей – до момента, пока им не найдут постоянных приемных родителей или не вернут к кровным).

Грэг с Сигрид из разряда хороших родственников. Они всегда любили меня. А как же иначе? В детстве я была впечатляюще миленькой девочкой, а и им откровенно не светило обзавестись собственными детьми, так что, несмотря на то, что я, по факту, всю свою осознанную жизнь чувствовала себя “ничейной”, я выросла во вполне спокойной обстановке, без абьюза и в принципе без давления со стороны. За что я благодарна Грэгу с Сигрид, так это за то, что они не стали примерять на себя роли моих родителей: они как были для меня дядей и тётей, так ими и остались. С самого начала своего сиротства я понимала, что мои папа и мама умерли, зато у меня всё ещё оставался дядя Грэг, бравший меня с собой на рыбалку и возивший на деревенские ярмарки, и была тётя Сигрид, умеющая готовить мои любимые оладьи и любящая складывать мою одежду ровно. В разные периоды моей жизни у меня даже были волнистый попугай, панк-стрижка и коллекция серег в ушах, и в носу – то есть мои опекуны были не из тех, кто тяжело переносил бунтарский подростковый возраст и запрещал своему воспитуемому пробовать всё, что плохо в него вливается или втягивается через фильтр. Благо у меня, в отличие от многих моих ровесников, голова на плечах всегда крепко или почти крепко держалась. Однако даже правильно установленная на плечи голова не помогала мне держать в целостности свои кулаки. Я часто дралась. По-разным причинам, но, как мне казалось тогда, исключительно из благородных побуждений. В основном я заступалась в школе за более слабых детей, которых большинство выбирало для травли. Меня боялись из-за этого. Потому что я могла быть с обидчиками слабых не менее жестокой, чем они сами позволяли себе быть по отношению к своим жертвам. Однажды я сильно разбила нос спортсмену, пытавшемуся стянуть юбку с моей одноклассницы, в другой раз я заставила очередного абьюзера проглотить кусок мела, которым он разукрасил похабными словами рюкзак недавно переведённого в наш класс парня. В основном я заступалась за слабых в случаях, когда меня просили об этом сами угнетённые, но не всегда. Иногда, становясь свидетельницей насилия, я самостоятельно вступала в игру. Самый жестокий случай моего подавления насилия со стороны подавляющего большинства произошёл в моём семнадцатилетнем возрасте. Я была отличницей, спортсменкой, уверенно шла на золотую медаль, чтобы после без каких-либо запасных вариантов поступить в полицейскую академию, поэтому в выпускном классе старалась не слишком уж светиться с распусканием рук, чтобы случайно не получить серьёзный выговор и не засветиться на внеурочных занятиях, но правда заключалась в том, что я ни разу за свою жизнь так и не смогла уговорить себя на компромисс по отношению к агрессорам. Так было и в тот раз – я снова не смогла закрыть глаза и пройти мимо. У нас в школе, на два класса младше моего, учился карлик. Его, кажется, звали Грир. Отличный был парнишка, хотя я с ним вообще никак не контактировала. Просто видела его в коридорах, знала о его нашумевших математических способностях и вскользь видела по его поступкам, что он очень сильно отличается от остальных детей, но не столько ростом, сколько врождённой добротой и даже некоторой мудростью. Он ни разу не поднял руку ни на одного своего обидчика, хотя вполне мог бы уложить каждого из них одним прицельным ударом в пах. Не то чтобы его все очень сильно обижали, так как у него было и достаточно много друзей, и, судя по всему, потенциальные обидчики достаточно сильно боялись его старшую сестру, которую я никогда не видела, но о которой местные хулиганы любили говорить, как о разрушительном урагане. Однако инциденты нападок на этого парнишку всё же случались. Подобный инцидент случился и в тот день, когда я задержалась после занятий в очередной спортивной секции. Вроде бы я тогда занималась дзюдо. Да, определённо точно это было дзюдо, так как я в тот момент была одета в чёрное кимоно. Шла по коридору и заметила, как трое парней из параллельного мне класса волокут этого младшеклассника Грира в мужской туалет. Когда я зашла туда, они уже топили его рюкзак в унитазе и ждали от парня ответной реакции, но он никак не реагировал, просто стоял сжав кулаки. Заметив меня, идиоты сразу же начали пошлить на тему того, что я ошиблась дверью и, промахнувшись, попала в мужской туалет, однако закончить свои пошлые шутки им было не суждено. Двоих я моментально поставила на колени прицельными ударами между ног, третьего, скрутив, поволокла к открытой кабинке и, держа его за волосы, опустила головой в унитаз, зная, что что-то похожее в конце прошлого учебного года он проделал с каким-то младшеклассником. Нажав на кнопку смыва, я заставила его напиться и только после этого отпустила, едва не вынудив бедолагу захлебнуться. Когда я обернулась и направилась за следующим козлом отпущения, парни стартовали со своих мест и, несмотря на боль между ног, удрали прежде, чем я успела бы их подвергнуть линчеванию. Когда же я осталась в мужском туалете наедине с тем парнем, Гриром, он сказал мне что-то вроде: “Ты пострашнее моей старшей сестры будешь”. На это замечание я ему ничего не ответила. Мы не общались с ним ни до этого инцидента, ни после, хотя после у нас и было предостаточно возможностей, так как этот случай ни для кого из нас не прошёл стороной. Я подвергла физическому и психологическому насилию сынков богатеньких родителей, так что избежать вызова Грэга с Сигрид на ковёр к директору школы и внеурочных занятий для сложных подростков на сей раз мне не удалось. Те же три придурка, любители похвастаться силой за счёт слабых, хотя и заметно поникли из-за популярности “пивших из унитаза парней”, из-за чего с ними ни одна девчонка после не хотела целоваться, даже несмотря на их прошлую славу среди слабого пола, на внеурочные исправительные занятия не попали – загремели только я и тот младшеклассник. Справедливости в сем было мало: ладно я, признаю, перешагнула границу дозволенного, но как можно было в принципе представить, чтобы этот душка-карлик мог кого-либо поить из унитаза? Однако этот инцидент всё-таки не испортил моих планов с полицейской академией. Просто получила по завершению старшей школы Роара серебряную, а не золотую медаль. Честности ради стоит признаться, что если бы в момент того или любого другого своего заступничества я вдруг узнала, что мой выбор лишит меня золота, я бы не остановилась даже под угрозой лишения всех возможных медалей. Скорее всего я бы даже вступила бы в колоссальный сговор со своим внутренним протестом и в итоге перевыбивала бы все передние зубы всех слабаков, мнящих себя сильными лишь потому, что могут себе позволить обижать слабых, в результате чего я бы неминуемо вылетела из школы пробкой и, как следствие, не стала бы следователем. Это сейчас я понимаю, что насилие не выход, но тогда я была менее мудрой, чем тот карлик, и более безбашенной, чем я есть сейчас.

Скорее всего я с самого начала своей жизни, на неизвестном мне ментальном уровне, не могла переносить несправедливость в виде попыток уничтожения социумом слабых, которые, тем временем, зачастую являются сильнее всех прочих. Кто-то когда-то лишил меня семьи, кто-то когда-то выстрелил в моих безоружных родителей, просто потому, что мог, потому, что он был сильнее со своим пистолетом против их голых рук… Я этого не понимала. Я могла расти в счастливой и любящей семье, у меня могли быть папа, мама и, возможно, даже братья и сёстры. Но у меня решили всё это отобрать, потому что я тогда была слабее решившего… Я решила, что больше никогда не буду слабой. Не во имя того, что у меня есть сейчас, а во имя того, что было. Чтобы отдать дань своей боли. Меня лишили полноценной семьи – я буду сильной, чтобы узнать не только почему, но для чего я осталась одна.

Когда мне было пять, я случайно подслушала ночной разговор Грэга с Сигрид, который, как я осознаю, решил мою дальнейшую судьбу. Они говорили о смерти моих родителей. Сигрид, тихо плача, говорила Грэгу о том, что моих родителей пристрелили прямо посреди больничной палаты, она говорила, что по истечению двух лет дело, за неимением улик, забросили в долгий ящик и что убийцу никогда уже не найдут. До тех пор я не знала, что именно произошло с моими папой и мамой. Я знала, что их больше нет, потому что Сигрид пару раз приводила меня к их общей могиле, но не знала, что их пристрелили. Знала, что произошло что-то страшное, но точно не представляла себе родителей с дырами от пуль в телах.

Слова Сигрид о том, что убийцу моих родителей никогда не найдут, набатом звучали в моей голове целую бессонную ночь. К рассвету пятилетняя я твёрдо решила: стану полицейским, получу жетон и свой собственный пистолет, и тогда обязательно найду этого сбежавшего убийцу. Вот почему я стала той, кем стала. Сначала окончание школы с отличием, потом полицейская академия, затем полицейский участок Роара. Кто-то мечтает о головокружительной карьере в Нью-Йорке, я же всю свою жизнь осознанно мечтала застрять в захудалом уголовном отделе полиции Роара, чтобы иметь доступ к его замшелым архивам, хранящим правду нераскрытого дела об убийстве Рэймонда и Роберты Пайк. Я мечтала о возможности найти виновника моего сиротства. Став лучшей в отделении уголовного расследования, что было несложно сделать при такой вялой статистике уголовных дел в городе с населением в сто двадцать тысяч душ, я промахнулась. Я упустила Больничного Стрелка, когда он, спустя двадцать семь лет молчания, вновь заявил о себе, пристрелив девушку по имени Рина Шейн. До сих пор не могу простить себе то, что никак не смогла повлиять на ход расследования этого дела, которое тогда вёл Эйч Маккормак. На тот момент ему было восемьдесят девять, однако при своём глубоком возрасте он несомненно оставался профессионалом своего дела – в самом начале своей карьеры я многому у него научилась… И тем не менее, несмотря на весь свой профессионализм, Эйч дважды упустил Стрелка: в своё время он вёл дело моих родителей, после ему же досталось дело Рины Шейн. В процессе обоих следствий Эйч не смог найти ни единой зацепки. Ни единой! Сейчас я была следователем, которому отошло это вновь открывшееся дело, и у меня уже есть тень преступника на записи с пляжной видеокамеры. Целая тень!

Я – не Эйч Маккормак. Я достану этого подонка. Из-под земли выдерну.

***

С Диланом Оутисом я познакомилась, когда мне было двадцать три. Он был моим ровесником, обладал смазливой мордашкой и заразительным смехом, только начинал адвокатскую карьеру. До него у меня были парни, но почему-то я вдруг решила остановиться на нём – наверное потому, что он был единственным, кто не доставал меня разговорами о серьёзных отношениях и чрезмерным углублением в моё личное пространство. Мы провстречались полгода, потом полтора года, на которые он уехал на практику в Олбани, у нас были отношения на расстоянии, которые в итоге закончились тем, что он не выдержал подобного давления и неожиданно решил вернуться в Роар, для чего всерьёз подверг опасности свою только взявшую старт карьеру. По возвращению в Роар Дилан всё же сумел выбить себе место при местном суде, чему сильно поспособствовал внезапный уход в декретный отпуск одного из местных адвокатов. Следующий год у нас наблюдались устойчивые отношения, в результате которых мы приняли решение съехаться. Так как в моём распоряжении был целый дом, стоящий на самом краю города, а Дилан арендовал квартиру близко к центру Роара, было решено съехаться именно под моей крышей. И всё было хорошо, как вдруг, спустя месяц после официального начала нашего сожительства, Дилан попал в больницу с почечной недостаточностью. Трансплантацию делать не пришлось, но одну почку он тогда всё же потерял. Операция была серьёзной и прошла с осложнением, из-за чего впоследствии реабилитация заняла гораздо больше времени, чем могла бы занять при оптимальном результате. Дилану пришлось провести в больнице целых два года, но в результате он полностью поборол свою немощность.

Всё это время я была с ним рядом. Сразу после операции, когда ему было совсем худо, я пообещала ему, отвечая на его вопрос о возможности официального подтверждения нашего союза, что выйду за него замуж, как только он справится со своим недугом. Не если, а как только он выздоровеет.

Я его действительно любила. И он справился.

В день выписки мы, выйдя из больницы, сразу же направились заключать брак. Помню, что тот день весенний день был очень прохладным, но солнце светило во всю свою апрельскую мощь и ветер развивал мои волосы, а заодно и отросшие волосы моего состоявшегося мужа. Сразу после регистрации брака, прошедшего без какого-либо торжества, мы отправились в парикмахерскую, где я остригла свои волосы впритык до линии плеч, а Дилана обкорнали практически под ноль. И мне, и ему шли новые причёски, мы держались за руки и улыбались до ушей.

Итого до брака мы провстречались пять лет: полгода конфетно-цветочного периода, полтора года на расстоянии, год стабильных отношений и два года в стенах больницы. Нам было двадцать восемь и мы начинали новую жизнь.

Выходя замуж за Дилана, я отказалась брать его фамилию, так как хотела оставаться носительницей фамилии своего отца, у которого кроме меня не осталось наследников. Дилана это зацепило, хотя он и не сказал об этом вслух, однако я не хотела подавлять свои желания даже ради мужа, так что в итоге сделала так, как чувствовала гармоничным для своего внутреннего мира. И до, и во время, и после болезни Дилана я продолжала усердно работать, уже тогда впав в трудоголизм и считая себя счастливой уже только потому, что моя работа неизменно приносила мне если не всепоглощающее удовольствие, тогда как минимум удовлетворение и успокоение. Дилан же после выписки из больницы неожиданно решил взять тайм-аут в своей карьере и отстранился от адвокатуры. Он объяснил данное решение тем, что столь напряжённая и нервная работа рискует не лучшим способом влиять на его физическое восстановление, на которое он тогда делал действительно сильный упор: уже спустя полгода после возвращения домой он набрал внушительную массу и демонстрировал мне просушенные бицепсы. Вместо же адвокатуры он вдруг резко принял предложение от одного из своих друзей детства, который, по счастливому стечению обстоятельств, тоже теперь жил в Роаре – и Дилан, и тот парень родились, и выросли в Куает Вирлпул. Этот друг в тот год открыл мелкий частный бизнес по продаже бытовой техники и ему не хватало в штате продавцов-консультантов. Сначала я не понимала, как можно променять адвокатуру на кассу, но достаточно быстро Дилан убедил меня в том, что это просто переходный период для восстановления здоровья, от которого он обязательно перейдёт обратно к солидной должности адвоката. Мне же, по итогу, было важно, чтобы мой мужчина занимался тем, чем хочет, а не тем, что солидно, так что когда по прошествию нескольких лет мне стало понятно, что к деятельности адвоката он больше не вернётся, я не увидела в этом ничего преступного. Таким образом основная часть нашего общего бюджета стала состоять именно из моей зарплаты, хотя Дилан тоже зарабатывал, пусть его заработок и едва превышал прожиточный минимум. Но он был удовлетворён своим новым положением, а я не была из тех, кто любит или умеет тратить деньги налево и направо, так что с семейным кошельком у нас не было проблем, и я даже могла позволить себе откладывать сбережения с каждой своей зарплаты, и своих внеплановых премий. И всё было хорошо в рамках обыденности, всё шло своим чередом в линейной системе существования стандартных браков, но система дала сбой.

Пять месяцев назад, после пяти лет отношений и шести лет брака, то есть в сумме одиннадцати лет жизни, мы разошлись. Мне тридцать четыре, ему тридцать пять, и мы вдруг выясняем страшно серьёзную вещь: мы больше не любим друг друга.

В вечер последнего дня апреля я вернулась домой пораньше, на скорую руку приготовила ужин и, не дожидаясь возвращения Дилана, которое должно было состояться только через два часа, с наслаждением поужинала, даже позволив себе бокал вина. Дилан, как я и предполагала, пришёл ровно в восемь, неожиданно отказался от спагетти, после чего мы направились в гостиную смотреть телевизор. Как и всегда, он сел на диван, я села на своё кресло, после чего я уже хотела нажать на кнопку пульта, как вдруг он сказал, что хочет со мной поговорить. Я сразу же посмотрела на него с подозрением, потому как уловила ноты волнения в его тоне. За последний год Дилан немного поднабрал в весе, но визуально новая комплекция ему шла, так что я решила, что он сейчас снова начнёт уговаривать меня начать ходить с ним в тренажёрный зал, который он не посещал последние двенадцать месяцев и в который я совершенно не имела никакого желания таскаться после изнурительного рабочего дня, вполне довольствуясь регулярной домашней работой над своим телом, что выражалось моими самоотверженными занятиями с собственным весом и набором любимых гантелей. Впрочем, вскоре после того, что в тот вечер сказал мне мой тогда ещё муж, я не заметила, как ушла в эти занятия, как в анестезию, с головой, из-за чего уже спустя пять месяцев мои и без того чётко очерченные мышцы вошли в лучшее состояние за всю историю их существования. Он сказал, что изменил мне.

***

Его измена не была пылким порывом, на котором он настаивал, и не была она им уже только потому, что это произошло не единожды. С той женщиной Дилан переспал не один раз – он спал с ней на протяжении последнего месяца. А я не замечала. Даже факт того, что у нас не было секса уже больше двух месяцев, меня совершенно не смущал. Я думала, что мы просто выматываемся на работе, но оказалось, что не просто…

Сначала он думал, что это просто мимолётное увлечение, так как прежде подобного с ним не случалось, что, по его личному мнению, должно было смягчить факт его предательства. Естественно ничто не способно смягчить факт предательства в моих глазах: неужели он не знал этого? Но если он не знал этого, значит он не знал меня… Неужели не знал?

Однако тот факт, что происходящее не является “просто мимолётным увлечением”, Дилану помогли осознать достаточно быстро, раз уж он сам не был способен въехать в это сразу. Сегодня днём он узнал, что Тара – так звали женщину, с которой он спал – забеременела, очевидно после первого же секса с ним, потому как они не предохранялись только в первый раз. Всего за месяц этой интрижки Дилан спал с ней семь раз: первый их секс случился на кухне в кафе, в котором эта женщина, лица которой я никак не могла вспомнить, работала официанткой. Это произошло после закрытия кафе, в которое Дилан пришёл, чтобы поужинать, потому что в тот вечер я, как часто бывало, в очередной раз сильно задерживалась на работе. Он периодически ужинал в одном и том же кафе в одиночестве, а в тот вечер ещё и выпил за счёт заведения… В общем, их встречи после первого секса продолжились, хотя уже и не на кухне кафетерия, который я, после всего узнанного о том, что может твориться в его кухонной зоне, буду обходить стороной всю оставшуюся жизнь.

Дилан не рассказал мне обо всём сразу потому что, по его словам, не хотел меня терять, а по сути – хотел трахаться с одной, но продолжать жить под одной крышей совершенно с другой женщиной. Он утверждал, что хотел порвать эту порочную связь, но прежде чем успел это сделать, Тара сообщила ему о своей внезапной беременности. В общем, получив известие о своём скором отцовстве, Дилан не задумываясь, сразу же принял достойное мужчины, как он сам выразился, решение: его ребёнок не должен расти без отца, поэтому, хотя он и не любит Тару так, как ценит меня, он должен остаться с ней, чтобы иметь возможность воспитывать своего сына. Именно сына…

Для меня не было секретом желание Дилана иметь детей, однако у нас не получалось завести ребёнка. Первые попытки мы начали предпринимать четыре года назад, но даже без предохранений моя яйцеклетка никак не желала оплодотворяться его спермотазоидом. Вскоре Дилан предположил, что отрицательный результат может быть как-то связан с какой-то генетической проблемой с моей стороны, так как у моей тётки в своё время тоже не получилось завести собственного ребёнка. Я тоже задумывалась над подобной вероятностью, а после уточнения у Сигрид уже почти не сомневалась в том, что так оно и есть. Сигрид подтвердила, что в нашей семье часто встречалась проблема бесплодия по женской линии: двое из трёх сестёр моей бабки были бесплодны, сама Сигрид тоже страдала бесплодием и проблемы с деторождением были даже у моей матери, у которой, оказывается, получилось забеременеть лишь спустя пять лет беспрерывных попыток. По словам Сигрид, мои родители принимали моё рождение за самое настоящее чудо, хотя сама беременность и протекала очень сложно. Из-за свершившегося же чуда в виде моего появления на свет мои родители уже спустя год после моего рождения, несмотря на все сложности первых родов, начали вновь предпринимать попытки забеременеть, но два последующих года не приносили им никакого результата в этом направлении, а потом их убили. Так что ни братьев, ни сестёр у меня так и не появилось.

Откровенно говоря, лично я совершенно не расстраивалась из-за откровенной неудачи в этой сфере своей жизнедеятельности, так как я ни в свои тридцать лет, ни даже в свои тридцать четыре года не видела себя в роли матери и, соответственно, детей не хотела. В отличие от Дилана, который ради рождения ребёнка даже обещал мне найти для себя лучшую работу, однако вскользь уточнял, что начнёт искать её с момента наступления беременности – то есть не перед зачатием, а после его свершения. Но я так и не забеременела. Зато с первого же раза от моего теперь уже бывшего мужа забеременела какая-то официантка из замурыженной забегаловки. Что ж, теперь Дилан наверняка познает счастье отцовства минимум дважды, потому как помимо растущего живота у Тары Стюарт, ко всему прочему являющейся моей ровесницей с разбежкой в полгода, уже имеется десятилетняя дочь от предыдущего брака, и, может быть – почему бы и нет? – она нарожает ему ещё пару-тройку детей прежде, чем им обоим стукнет сорок и они наконец поймут, что цветы жизни вытягивают из них все жизненные соки, потому как они оба не в состоянии облагородить их почву ни морально, ни материально.

…Услышав подробности предательства от человека, которого ещё несколько минут назад я считала своим мужем, первое время я, не отдавая себе отчёта, просто молчала: ни во время его откровенного монолога, ни после его окончания я не проронила ни слова. И тогда, восприняв моё молчание за нападение, Дилан начал защищаться. Он предъявил мне обвинение: сказал, будто к измене его подтолкнула именно я. По его словам, я охладела к нему задолго до момента его измены, что мог подтвердить факт отсутствия у нас секса в последние три месяца совместной жизни. От подобного обвинения я мгновенно пришла в себя и окончательно протрезвела. Да, я не нуждалась в сексе последние три месяца, а инициативу не проявляла и того дольше, но и он сам был далеко не огонь в постели. Бо́льшая половина из наших соитий заканчивалась исключительно только его оргазмом, а сам процесс длился от силы минут тридцать. Дилан определённо точно не был из разряда старательных мужчин, хотя до брака он и проявлял в постели определённый пыл, который прежде периодически подпитывал моё желание провоцировать его на секс. Более того, у меня, в сумме, из одиннадцати лет жизни, которые я провела рядом с этим мужчиной, больше трёх лет напрочь отсутствовала сексуальная жизнь: сначала полтора года отношений на расстоянии, затем два года его лечения почечной недостаточности. Однако за всё это, мягко говоря, продолжительное время отсутствия в моей жизни секса, я даже не задумывалась о существовании возможности пойти налево, а если бы вдруг захотела, тогда определённо точно предупредила бы сначала своего благоверного о том, что решила с ним порвать, потому как, с моей точки зрения, это единственный достойный выход из подобной критической ситуации. То же, что Дилан обзывал порывом страсти по отношению к той женщине, Таре, на самом деле не было никаким порывом – это было осознанностью. Месяц трахаться с другой женщиной за спиной жены и считать это порывом страсти – это либо тугодумие, либо крайняя стадия ярчайшего идиотизма. Именно это заключение я выдала своему предателю совершенно спокойным тоном. В тот вечер мой тон вообще в корне отличался от взвинченного тона моего собеседника, который к концу своего монолога уже не мог скрыть свою оправдательную истерику. После же того, как моя короткая речь была завершена, я, поднявшись со своего кресла, сказала предателю собрать свои вещи, предупредив, что всё, что он не успеет забрать до наступления следующего вечера, будет мной попросту выброшено. Он успел забрать почти всё, кроме мелочей, которые в итоге поместились в одну картонную коробку, которую впоследствии я вывезла на загородную свалку. Вечером следующего дня после того расставившего все точки над “i” разговора я сменила все замки в доме. Дом, естественно, остался за мной, так как он являлся моим ещё до замужества, так что с разделом имущества у нас не возникло вопросов: мои дом и машина остались за мной, его автомобиль и личные вещи отошли ему. Общих вещей, за исключением мгновенно уничтоженных посредством предания огню фотографий, у нас практически не оказалось, а то, что можно было назвать общим, к примеру коллекция CD-дисков, которую я точно не стала бы слушать после всего случившегося, себе благородно забрал Дилан. Официально наш брак был расторгнут уже в начале июня. К тому времени я успела вычистить и выскрести свой дом от присутствия Дилана подчистую. Не только вещи, но даже мебель, которая соприкасалась с ним – то есть вообще всё – я распродала, раздала или выбросила, в результате чего все свои денежные сбережения спустила на полное обновление всей обстановки дома, вплоть до светильников и лампочек в них.

Итак, до моего тридцатипятилетия остаётся всего лишь без одного дня неделя, и что я имею? Работа, как я в последнее время начала понимать, является не столько мне любимой, сколько является моей зависимостью, и ещё у меня есть большой, пустой дом, в котором меня никто не ждёт. Семьи у меня, как таковой, никогда не было, и я её, как таковую, так и не смогла создать. Одна лишь надежда на то, что я всё же смогу распутать дело Больничного Стрелка, предрешившее мою судьбу, в противном случае всё в моей жизни не только будет, но есть и всегда было безнадёжным.

Вернувшись сегодня в свой пустой и холодный дом, я вспомнила о том, что так и не купила калорифер для второго этажа, батарейки для часов и пультов, и лампочки для кладовой, и для подвала. И сразу же вспомнила о том, что ещё на рассвете этого дня не просто сказала себе, но пришла к своеобразному выводу о том, что если сегодня же не возьмусь за свою жизнь вне работы, тогда уже не возьмусь за неё никогда. Неужели правильный ответ “никогда”? Разве такое может быть? Не то чтобы я страдала от одиночества, но…

Поднявшись на второй этаж, я в каждой комнате включила свет и занавесила на дребезжащих от сильных порывов ветра окнах тяжёлые шторы. Зайдя в спальню, я разделась до нижнего белья, разогрелась и, уверенно соприкоснувшись с холодным полом горячими ладонями, приступила к первому подходу отжиманий, ни на секунду не прекращая думать о Терезе Холт.

Глава 20.

Тереза Холт.

Август текущего года.

Последняя неделя лета выдалась жаркой. Мы с Береком возвращались домой из торгового центра, в котором осуществили финальные закупки к началу учебного года. На выходных я заказала для него в ателье пошив формы школы имени Годдарда, и уже через три дня она обещала быть готовой, так что можно считать, что мы успешно, заранее и полностью экипировались к нашему первому школьному опыту.

Берек крайне вдохновлённо ждёт начала школьного года. На протяжении всего лета он каждый день разговаривал со мной о своих предвкушениях, отчего я даже начала считать, будто “школа” – это такой невидимый друг, которого он сам себе выдумал… Нет, только невидимых друзей для полного комплекта мне не хватало. Достаточно школы для одарённых – детских психологов я просто финансово не потяну. Впрочем, Берек всегда был психологически устойчивым ребёнком, порой даже демонстрируя высший уровень устойчивости, чем тот, которым могла похвастаться я. И этот высший уровень он чаще всего проявлял именно в стрессовых ситуациях.

До поворота на нашу улицу оставалось всего каких-то пятьсот метров, Берек, сидя в детском кресле позади меня, рассказывал мне о Северном полюсе, о котором вычитал в новой энциклопедии, подаренной ему на прошлой неделе дядей Гриром.

– Ты знала, что если находиться прямо на Северном полюсе, тогда любая точка относительно него будет по-любому лежать на юге? – заглядывая в зеркало заднего вида в поисках моего взгляда, вещал мой малолетний гений.

– Нет, не знала, – прикусила нижнюю губу я.

– Конечно же не знала! Это потому, что ты не читала энциклопедию. А тебе бы полезно было. Ты, почему-то, любишь читать старые любовные романы – у нас дома ими целых три полки заставлено. Что в таких книжках интересного?

– Эй, что значит “тебе бы полезно было”? – сдвинула брови я, не в силах определиться с тем, улыбаться мне на подобное замечание от своего пятилетнего чада или уже пора начинать хмуриться. – Хочешь сказать, что мне не хватает ума?

– Нет, мама, ты у меня умная, – тяжко вздохнул Берек, после чего гулко откинулся спиной на своё кресло. – Но ты ведь сама говорила, что ум нужно кормить. А ты свой ум кормишь совсем уж непонятными книгами…

Я мысленно закатила глаза, начав вспоминать авторов, пополнивших мою книжную коллекцию за прошедшие пять лет воспитания мной этого ребёнка: сёстры Бронте, Харпер Ли, Маргарет Митчелл, Элизабет Гаскелл, Эрнест Хемингуэй, Джером Клапка Джером и далее по этому длинному списку. Сначала меня немного смущало, что Берека больше интересуют книги, повествующие факты, нежели художественные сказки, однако со временем я привыкла к этой странности и теперь периодически пыталась объяснить сыну важность существования разных жанров в литературе. Сегодня я решила попробовать ещё раз:

– Эти книги непонятны только тебе и только потому, что ты ещё маленький. Художественные книги не менее важны, чем энциклопедии и справочники. Однажды ты вырастешь и… Фак! – резко нажав на педаль тормоза, я едва не ударилась лбом о руль, но ремень безопасности вовремя зафиксировал моё туловище. Автомобиль передо мной слишком резко затормозил, в результате чего мой бампер остановился всего в пяти спасительных сантиметрах от его. Стремительно обернувшись, я коснулась ноги Берека правой рукой. – Ты как, в порядке?!

– Да, мам… А что случилось? – Берек смотрел на меня округлившимися, огромными зелёными глазами, от неприкрытой красоты которых у меня часто щемило где-то глубоко в грудной клетке.

Обернувшись, я вновь посмотрела в лобовое стекло и увидела, как резко остановившийся перед нами автомобиль, чуть не ставший виновником аварии, резко стартовал и, уже спустя считанные секунды, скрылся за поворотом ближайшего переулка. Ещё спустя несколько секунд я поняла причину его резкой остановки: посреди дороги валялся окровавленный комок шерсти. Он сбил кота. Спустя ещё пару секунд заметив на тротуаре двух маленьких котят дымчатого цвета, я поняла, что это всё-таки не кот, а, скорее всего, кошка, и тот человек, который её придавил, без зазрения совести или элементарной жалости к котятам, просто стартовал с места происшествия на всех порах. Мысленно выругавшись, я машинально включила аварийные огни и, отстегнув ремень безопасности, вышла из машины.

Подойдя к пострадавшей кошке, я нагнулась и, уперевшись руками в колени, попыталась оценить её состояние. Животное было окровавлено, но хотя кошачьи глаза и были закрыты, дыхание всё ещё присутствовало.

Где-то у меня за спиной протяжно замяукали котята. Ещё раз мысленно выругавшись, я быстрым шагом направилась к багажнику. Относительно правил безопасности дорожного движения, я должна была выставить предупреждающий треугольник на плавящийся от полуденной жары асфальт позади своей вставшей посреди дороги машины, но в этой части города автомобили практически не встречались, а я планировала покончить со всем быстро, так что треугольник так и не достала. Высыпав содержимое небольшой картонной коробки, в которой лежали инструменты, в глубине багажника я отыскала садовые перчатки, которые начала возить с собой с тех пор, как моя мать решила с новой волной неудержимого энтузиазма удариться в обустройство своего и без того безукоризненного палисадника.

При помощи садовых перчаток я аккуратно переместила обездвиженное тело пострадавшей кошки в коробку и, установив её в багажник, схватила за шкирки не оказывающих сопротивление котят, и посадила их рядом с коробкой, так как второй ёмкости, в которую я могла бы их поместить, у меня при себе не было.

– Мам, ты что хочешь делать с этими котятами? И сколько их? Двое? – как только я впрыгнула обратно за руль, мгновенно начал вопрошать Берек.

– Пока ещё не знаю… – успев вспотеть под палящими лучами гнетущего солнца, тяжело выдохнула я, после чего, нажав на педаль газа, поспешно направилась в сторону центральной улицы, на которой недавно видела вывеску с светящимися белоснежным неоном словами “Кошкин дом”.

***

За ресепшеном офиса “Кошкиного дома” стояла миловидная женщина лет тридцати пяти. Её короткое каре было слегка завито и окрашено в карамельный цвет, тёмно-голубые глаза были глубоко посажены и, казалось, светились приветливостью изнутри, а аккуратные очертания её слегка вздёрнутого вверх носика напоминали собой миниатюрную картофеленку. Нестандартная красота, зиждящаяся на минимуме косметики и максимуме улыбки. На подобных женщин приятно смотреть, как на согревающие, но не палящие лучи майского или сентябрьского солнца. Именно о подобных типажах женщин мужчины любят говорить, будто на них они любят жениться, в то время как их сексуальные фантазии в большинстве своём сводятся другому, более длинноногому и пышногрудому типу женщин.

– Добрый день, – первой поздоровалась женщина. – Чем я могу вам помочь?

Установив закрытую картонную коробку на выступ, выпирающий из ресепшена, предусмотренный специально для личных вещей посетителей, я бросила взгляд на бейдж своей собеседницы. На бейдже красивым фигурным шрифтом были выведены должность и имя: “Консультант Пенелопа Темплтон”.

– Пенелопа, верно? – вновь вернулась взглядом к глазам собеседницы я, на что женщина заулыбалась мне ещё более лучезарно. – Дело в том, что я не знаю, что с этим делать… – с этими словами я раскрыла крышку коробки.

– О, ужас! У вас трупик кошки! – моя собеседница сложила ладони лодочкой и прислонила их к своей груди.

– Да нет же, – почувствовав неловкость, я переступила с пяток на носки. – Это не трупик… Она ещё живая. Ей ещё можно помочь… – я попыталась встряхнуть коробкой, чтобы убедиться в том, что кошка ещё дышит, и она, вроде как, вздрогнула.

– Эту кошку сбила машина, а мы её подобрали, – раздался голос Берека откуда-то снизу, из-под коробки.

– Но у нас кошачий отель, не ветеренарная клиника!

– В таком случае, Вы не знаете адрес какой-нибудь ветеринарной клиники?

– Да.. Да, конечно знаю… Но единственная ветеринарная клиника в городе закрыта до конца месяца… Что же делать?! – женщина так сильно распереживалась, что, продолжая мять свои ладони, обошла ресепшн и, остановившись рядом со мной, буквально впилась взглядом в несчастное животное. – Ох-хох-хох… Я не знаю, чем могу вам помочь… Хотя… Мой свёкр в прошлом ветеринар и он как раз здесь! Думаю, он сможет осмотреть это несчастное животное… Пожалуйста, подождите на диване.

– Да, хорошо, – отозвалась я, уже перенося коробку на стеклянный журнальный столик, стоящий возле небольшого диванчика лаймового цвета. Когда консультант скрылась из вида в одном из двух коридоров, я посмотрела на Берека. – Я схожу за котятами, а ты пока присмотри за коробкой, хорошо?

– Не переживай, мама, я хорошо присмотрю за ней, – с этими словами парень положил свою маленькую ладошку поверх коробки и врезался в меня по-мужски уверенным взглядом. Всё-таки какой красивый мужчина из него вырастет – прям как его папаша станет.

Когда я вернулась в “Кошкин дом” с двумя котятами в руках, с содержимым моей коробки уже возился какой-то седовласый старик, а Берек, скрестив руки за спиной, внимательно наблюдал за каждым его движением.

– Это Ваш серьёзный молодой человек? – заулыбавшись морщинистыми губами, старик посмотрел на меня карими глазами, излучающими дружелюбие.

– Да, – сжато улыбнулась в ответ я, наблюдая за сосредоточенным и крайне серьёзным взглядом Берека. – И коробка моя. Что с этой кошкой? Её ещё можно спасти?

– К сожалению, с ней всё кончено, – старик пожал плечами. – Она даже не дышит. Я её прощупал: животное не чипировано, значит, скорее всего, бездомное, и котята, соответственно, тоже ничейные.

Опустив вырывающихся котят на пол, я, тяжело выдохнув, села на диван рядом с уже закрытой коробкой, как вдруг прямо передо мной вновь возникла Пенелопа Темплтон. Она протянула мне прозрачный стакан, до краёв заполненный шипучим напитком лимонного цвета и покрытый прохладительной испариной. Такой же стакан она протянула Береку, и тот, не дожидаясь моего разрешения, уверенно принял его обеими руками.

– На улице сейчас духота, тридцать два градуса, выпейте мой фирменный лимонад, он хорошо освежает, – улыбаясь, добавила женщина, прижав к своему животу бамбуковый поднос, на котором она принесла нам угощение.

– Спасибо, – отозвалась я и вслед за моей благодарностью послышалось громогласное “спасибо” со стороны Берека. Ухмыльнувшись тому, какой же у этого мальчика мелодичный и звонкий голосок, я пригубила свою порцию лимонада и едва не прослезилась от его живительной прохлады.

– Ммммм!.. – Сладостно протянул Берек и, отпрянув от своего бокала, окинул меня радостным взглядом.

– Что, кайфометр зашкаливает? – ухмыльнулась я.

– Да он у меня сейчас просто треснет! – засмеялся мальчик, а вместе с ним засмеялись и все присутствующие.

– Кайфометр? – улыбаясь, удивлённым тоном переспросила Пенелопа.

– Кайфометр – это такой полезный прибор, который определяет уровень испытываемого вами кайфа, – продолжал светиться детской радостью Берек, как вдруг с гордостью добавил. – Его моя мама изобрела!

Вот так вот! И не нужно мне читать никакие заумные энциклопедии, чтобы быть способной изобрести кайфометр для своего сына! Он горд мной, а значит и я могу собой гордиться!

– У тебя на груди приколот значок школы имени Годдарда? – вдруг поинтересовалась Пенелопа.

– Да! Эта школа должна быть самой лучшей школой в мире. Моя мама выбрала для меня самую-самую классную школу. Правда, мам?

– Правда, – ухмыльнулась я, чувствуя, что теперь кайфометр начинает зашкаливать у меня. Берек часто откровенно гордился мной, но случаи, в которых он выражал гордость за меня столь объёмно в столь короткий промежуток времени, случались не так уж и часто. Поэтому сейчас, сжимая в руке прохладный стакан и смотря на жадно пьющего лимонад малолетнего гения, я едва не лопалась от счастья. Явно ведь не всякая мать может похвастаться благодарностью со стороны своего пятилетнего отпрыска, а я могу.

– Вы уже учитесь в этой школе? – на сей раз женщина обратилась ко мне, чем оборвала мои счастливые мысли.

– Нет, ещё не учимся. Только поступаем в сентябре.

– Вот ведь здорово! – наша собеседница отчего-то вдруг сжала поднос в своих руках ещё сильнее, и я подумала, что она восхитилась тем, что мой ребёнок смог поступить в школу для одарённых детей, но причина её счастья оказалась более прозаична. – Мой сын, Питер, тоже поступает в школу имени Годдарда в этом году! Эта школа набирает каждый год только по одному классу, а это значит, что наши дети определённо точно будут учиться вместе. Это поступление в столь престижное заведение такое волнительное событие!

– Да уж… – пождала губы я, после чего влила в себя остатки своей порции лимонада и проводила взглядом свёкра моей собеседницы, перед этим переставившего мою коробку с дивана на пол и теперь удаляющегося в коридор напротив.

– Пенелопа Темплтон, – женщина протянула мне руку, но от неожиданности я не сразу её пожала. Зависнув на долю секунды, я всё же достаточно быстро пришла в себя, после чего уверенно поставила опустевший стакан на журнальный стол и, отерев мокрую от прохладной испарины стакана руку о джинсы, наконец пожала руку собеседницы.

– Тереза Холт.

– Очень приятно, Тереза. Не сочтите за дерзость, но как Вы смотрите на то, чтобы нам познакомиться поближе? Наши дети будут учиться в одном классе и, если мальчики подружатся до поступления, им, возможно, будет легче в свои первые дни в школе.

Я боялась этого испытания с самого первого дня рождения Берека: назойливые мамочки. Я никогда не была гиперобщительной и, хотя и не была интровертом, всё же предпочитала уединение бурной активности, которую зачастую любят разводить вокруг себя молодые мамаши, тылы активности которых обычно прикрывают состоятельные мужья. Теперь же я мать человека, которого необходимо ввести в социум наименее болезненным путём. Я ответственна за него, а значит…

– Да, это было бы здорово, – заставив себя улыбнуться, наконец дала свой ответ я.

– Мы завтра идём на пляж, не хотите составить нам компанию?

– Да, конечно… – улыбка всё ещё давалась мне, но с каждой секундой всё с большим трудом.

– Давайте обменяемся номерами телефонов, чтобы вечером уточнить точное время встречи…

Всё, улыбка окончательно стала фальшивой, так что мне пришлось попросту сорвать её и положить в дальний угол своего подсознания, чтобы приберечь её для более подходящего момента.

Попросив у Пенелопы лист бумаги, на котором я могла бы записать для неё свой номер, я уже начала его выводить синей шариковой ручкой, как вдруг Берек взял наши бокалы с журнального столика и протянул их нашей новой знакомой:

– Можно мне ещё лимонада? – вдруг спросил он, как только Пенелопа приняла из его рук подношение.

– Сколько угодно, – в ответ весело заулыбалась молодая женщина.

– Тогда и мне тоже, – не отрываясь от листа бумаги, невозмутимо отозвалась я. Спустя минуту распив вторую порцию лимонада, я уставилась на забившихся в угол за диваном котят. – Что же с ними делать? – не отдавая себе отчёта, я вслух произнесла звучащий эхом в моей голове вопрос.

– Оставим их себе! – внезапно выпалил Берек, что, собственно, и открыло мне факт того, что я произнесла свой вопрос вслух. – Я даже имена им уже придумал: братья Дым.

– Какие необычные имена, – заметила Пенелопа.

Да, очень оригинально, как для пятилетнего мальчика. Неужели я ему читала сказки братьев Гримм? Или их читал ему Грир? Или это навеяно из другой оперы?..

Нет, эти котята не могут остаться с нами. Мне просто финансово не потянуть содержание ещё и двух котов. По-видимому, каким-то невероятным образом уловив в выражении моего лица неготовность становиться хозяйкой беспризорных котят, Пенелопа вдруг предложила:

– Я сейчас собираюсь за город, так что, если хотите, я могу позаботиться о вашей коробке с кошкой, а котята, думаю, недельку-другую могут пожить здесь, пока у нас пустует несколько кошачьих номеров. До тех пор вы можете подать объявления о том, что хотите раздать маленьких питомцев. Например, эти объявления можно разместить в чате местного сообщества любителей домашних животных. Вот, держите визитку, здесь адрес этого сообщества, по которому вы сможете найти доску объявлений и чат.

– О-о-о, спасибо Вам! Ваша любезная помощь очень поможет нам, – мгновенно воодушевилась я, осознав, что мне из доброты душевной или по любой иной причине дают приличную отсрочку, позволяя не решать столь заковыристый вопрос с ничейными котятами здесь и сейчас, да ещё и вместо меня предлагают избавиться от коробки с трупиком животного.

– Оу, мне совсем не сложно, – ещё шире заулыбалась наша новая знакомая.

По-видимому, она действительно отчего-то очень сильно желала со мной если не подружиться, тогда определённо точно сблизиться. Тот же очевидный факт, что её помощь сейчас меня откровенно выручает и я это неприкрыто высоко оценила, её заметно порадовал. Эта проницательная и дружелюбно настроенная молодая женщина начинала укреплять в моих глазах свой положительный образ, и тем самым пока что едва заметно, но весьма уверенно приближаться к дружеским позициям. Она располагала к себе очень виртуозно, нужно признать…

Когда мы уже покинули “Кошкин дом” и подходили к машине, Берек обратился ко мне с надутыми щеками:

– Мы не оставим себе братьев Дым?

Берек не был из тех капризных детей, которые устраивают истерику посреди торгового центра, с целью заполучить желаемую шоколадку. Он предпочитал высказывать своё недовольство и капризы с глазу на глаз, откровенно не любя становиться центром внимания случайных прохожих. Даже в этот раз, поняв, что котят я при нас оставлять не желаю даже несмотря на то, что он придумал им такие замечательные имена, он дождался, когда мы останемся наедине и та незнакомая ему женщина не будет видеть, как он выясняет со мной отношения, а значит не будет наблюдать за его выкрутасами.

– Берек, слушай какая у меня идея, – уже открыв заднюю дверцу нашего автомобиля и приглашая залезть через неё сына, который явно не собирался меня слушаться до тех пор, пока хорошенько не потрепает мою душонку, я решила брать своего оппонента хитростью. – Ты ведь знаешь, что у тебя родилась кузина, ты же сам её видел…

– Да, у дяди Грира и тёти Грации родилась малышка Томми, – продолжал сильно супиться мальчишка, всё отчётливее надувая свои губы. Грир с Грацией назвали новорождённую дочь в честь отца Грации, Томаса, и этот вариант имени всем, в особенности Береку, очень понравился.

– А шестнадцатого сентября будет ровно один месяц с момента рождения Томми, так?

– Так, – не понимая, к чему я клоню, всё сильнее хмурил брови парень.

– Правда ведь будет здорово на вечеринке в честь первого месяца жизни Томми подарить ей братьев Дым? Представь, как Грир с Грацией будут счастливы!

Я даже представлять себе этого не хотела… Грир, став родителем в третий раз за последние пять лет, меньше всего на свете жаждал обзавестись ещё и домашними питомцами. До первой беременности Грация пыталась поднимать эту тему, но Грир достаточно быстро переключил её внимание на рождение детей, так что заведение котёнка или щеночка так и осталось для нашей невестки нереализованной мечтой. Так что Грация, я уверена в этом, будет ровно в таком же по силе восторге, в какое негодование впадёт Грир, когда я презентую его жене сразу двух котят. Берек же, услышав моё предложение, оценивал его несколько секунд, после чего вдруг стал неспешно растягивать свои красиво очерченные губы в максимально довольной ухмылочке. Замечательно. Пусть Грир от подобного презента первое время будет хмуриться сколько ему это будет угодно, зато его обожаемый племянник сейчас явно счастлив и у котят появится роскошный дом. Две мишени одним выстрелом поразила. Да из меня бы вышел отличный стрелок.

***

Теперь мы жили в шаговой доступности от пляжа, так что торопиться на назначенную накануне встречу с Пенелопой Темплтон у нас не было необходимости. Даже если бы я вышла из дома без пяти одиннадцать – я всё равно бы успела оказаться в нужном месте в нужное время.

Несмотря на выходной день, на пляже было не очень людно: большинство отдыхающих предпочитало полуденной жаре вечернюю прохладу, и потому летом на этот пляж даже туристы стягивались лишь к четырем-пяти часам дня. Но так как Пенелопа не любила скопление людей на пляже – да и кто бы мог похвастаться подобной любовью? – она предложила встретиться до полудня, и я сразу же согласилась, так как для меня это время тоже было более чем приемлемо. В итоге в промежутке с восьми до одиннадцати часов утра я была занята приготовлением сандвичей и лимонада для пляжного пикника, завтракала в компании Берека, собирала пляжные игрушки и созванивалась со своими родителями по нерешенным вопросам обустройства их палисадника, а по возвращению с пляжа, примерно с пяти часов до позднего вечера, планировала поработать, перед этим не забыв занять Берека очередной новой энциклопедией или пазлом на сто пятьдесят – двести деталей, сборкой и склейкой которых он стал особенно сильно увлекаться с конца весны этого года. У меня уже имелась коллекция из дюжины склеенных и заламинированных мной лично или Гриром пазлов, однако их сложность, превышающая двести деталей, Береку всё ещё не давалась, что, думаю, рискует оставаться границей его возможностей в этой сфере относительно недолго. Уверена – не пройдёт и полгода, как этот ребёнок заставит меня клеить пазл на пятьсот деталей, а к его семи годам я уже буду задумываться о тысячи деталях в одной картине, а может быть даже и большем их количестве. Я никогда особенно не увлекалась сборкой пазлов: за всю свою жизнь собрала всего пять картин и все в подростковом возрасте. Моим максимумом до сих пор остаётся пятьсот пятьдесят деталей – после той сложной, монохромной картины я остыла к этому хобби, так и не успев им толком заразиться. Не знаю, откуда вдруг у Берека такое яркое влечение к пазлам. Однако всё, что в этом ребёнке остаётся для меня загадкой, я причисляю к малоизвестному мне источнику его происхождения, то есть к его биологическому отцу.

Первую мозаику на пятьдесят пазлов Береку подарила моя мама. С того дня я каждый месяц трачусь на три-четыре пазла, если желаю провести вечер за работой и не могу оставить Берека под присмотром Астрид, Грира или наших родителей. Так что я заранее запаслась картиной в виде разобранного водопада, зная, что от подобного времяпровождения и Берек будет в восторге, и моя профессиональная продуктивность на несколько часов воспрянет духом.

Итак, собрав приличную корзинку для пикника, щедрым слоем нанеся на свою белоснежную кожу и более розовую кожу Берека солнцезащитный крем, мы вместе уверенно шагнули прямиком под палящие лучи солнца уходящего лета и, уже спустя каких-то пять минут, были на пляже.

Я сразу выхватила взглядом большой красно-белый пляжный зонт, установленный с левой стороны пляжа, по которому Пенелопа завещала мне ориентироваться в процессе её поиска. Гулко выдохнув и поправив на себе соломенную панаму с широкими полями, и не заметив того, как следуя моему примеру, мой сын поправляет на своей голове сомбреро из более тёмной соломки, я шагнула навстречу новой жизни в новом городе. В конце концов, до переезда сюда мне ведь хотелось завести положительные знакомства на новом месте жительства. Именно эту мысль я настойчиво и повторяла самой себе, с каждым шагом всё заметнее сокращая расстояние между мной и теми, кто, предположительно, рисковал стать новым кругом моего общения.

***

Пенелопа пришла на пляж в компании своей пугающе большой, как для меня, семьи. Нам повезло, что они заметили нас только в момент, когда мы приблизились к ним впритык, потому что как только они нас заметили, мы с Береком в буквальном смысле стали вишенкой на торте их выхода в свет. Пенелопа, подбежав ко мне в раздельном купальнике розового цвета, сразу же обеими руками схватилась за мою правую ладонь и уже в следующую секунду начала представлять мне всех присутствующих, включая себя, обязательно обозначая каждого человека не только личными именами, но и числительными. По-видимому, у этой симпатичной и кажущейся рассудительной молодой женщины имелся существенный пунктик на математических точностях.

Так выяснилось, что моей новой знакомой тридцать один год – если честно, она выглядела на пару лет старше, а её оголённое тело ещё набрасывало ей пару лет к реальному возрасту. Мужа Пенелопы, улыбчивого, крупно сложенного, высокого кареглазого шатена с выгоревшими на солнце, но когда-то бывшими тёмными волосами, звали Одриком и ему было тридцать пять лет. Он был одет в красные шорты и выленявшее поло голубо-серого цвета, и тоже выглядел на пару лет старше своего реального возраста. С Пенелопой и Одриком на пляж пришли их дети: восьмилетняя Блу, пятилетний Питер и двухлетняя Летисия, которую все сокращённо звали Лети. Береку необходимо было наладить контакт именно с Питером, но он почему-то вдруг потянулся к смущающейся Лети, что мгновенно вызвало всеобщее умиление и позволило Одрику пошутить о том, что, кажется, мой сын определился со своей будущей невестой. Услышав подобные слова, я вдруг неожиданно для себя смутилась и бросила сосредоточенный взгляд на сына, всё ещё пытающегося потискать руку уже пунцовой от смущения Лети. Неужели мой ребёнок когда-то станет для кого-то женихом?.. Я вновь перевела взгляд на Лети. Эта малютка когда-то станет чьей-то невестой?.. Я вновь посмотрела на настойчивого в своей попытке привлечь к себе внимание девочки сына. Способен ли он будет, когда вырастет, жестоко разбить сердце наивной девушки, какой рискует вырасти Лети? Посмеет ли влюбить в себя кого-то лишь затем, чтобы после жестоко бросить?..

Словив себя на том, что начинаю всерьёз хмуриться, я едва уловимо помотала головой, таким малоэффективным способом неосознанно пытаясь вытряхнуть изо всех затемнённых углов своего подсознания постыдно бредовые мысли. Берек не Байрон, а я не Лурдес. Мой сын обязательно вырастет достойным мужчиной, даже если для этого мне придётся жестоко наказывать его или даже если придётся отстранять его от себя, но он не станет… Копией своего отца.

Благо долго отвлекать себя от депрессивных мыслей самостоятельно мне не пришлось – в моё пространство вновь ворвался голос Пенелопы, напоминающий собой весело звенящий на ветру колокольчик:

– Я думала, что сегодня вы придёте всем своим составом, – заглядывая мне в глаза, она улыбнулась и обвела рукой пустующее пространство между мной и Береком. – Я привела свой весь.

Мгновенно почувствовав где-то в области своей грудной клетки невольный укол, вызванный неловкой ситуацией, на протяжении последних пяти лет повторившейся в моей жизни бесчисленное количество раз, я натянуто улыбнулась и в итоге ответила собеседнице максимально нейтральным тоном:

– Мы с Береком и есть полный состав нашей семьи.

– У моей мамы нет мужа, – наконец отвлекшись от окончательно побогровевшей от стеснения Лети, вдруг по-взрослому решил прояснить ситуацию Берек и в результате выпалил нашей новой знакомой правду прямо в лоб. “Правда в лоб лучше, чем нож в спину”, – однажды обмолвилась в присутствии Берека я, а он запомнил эти мои слова и с тех пор постоянно мечет словами-ножами исключительно в лоб. Как я. Стоит ли сердиться на ребёнка за поведение, которое ты сам ему наглядно демонстрируешь? Здесь можно сердиться только на себя. Однако тоже не стоит. Если что-то здесь и стоит делать, так это работать над воспитания себя для блага своего ребёнка. Склонность же говорить правду в лоб – не худшее, что мой сын рискует от меня перенять.

Желая избежать неловких пауз, я начала поспешно раскладывать на песке наше пляжное покрывало.

***

Краем глаза наблюдая за тем, как Одрик, уведший в сторону всех детей, начинает выстраивать громогласно обещанный им “высококлассный” песочный замок, я устанавливала в центре покрывала свою плетеную корзинку. На мгновение я задумалась над тем, какие у моих новых знакомых непохожие друг на друга и на самих родителей дети: Питер наполовину скопировал внешние черты Одрика, наполовину Пенелопы, и, как и его родители, имел приближённый к коричневому оттенок волос, в то время как его сёстры были курносыми блондинками с янтарными глазами, отчего откровенно не походили ни на одного из своих родителей.

Расположившись на краю покрывала, я продолжила своё тайное наблюдение за Береком, хотя всегда боялась рассмотреть в себе хотя бы малейшие признаки навязчивой матери-покровительницы. В стремлении воспитывать в своём ребёнке не просто самостоятельность, но способность к принятию ответственных решений, я неплохо преуспевала. И тем не менее сейчас я наблюдала за Береком с замиранием сердца. Зная, что он мечтает обзавестись хотя бы одним близким другом, я сначала напряглась, когда он вместо Питера выбрал для своего внимания Лети, но сейчас я уже не переживала на этот счёт, потому как Питер оказался очень активным мальчиком и явно заинтересованным в своём новом знакомом не меньше, чем Берек был заинтересован его младшей сестрой. Неосознанно с облегчением выдохнув от осознания того, что наблюдать здесь не за чем – эти дети между собой точно поладят – я перевела свой взгляд на набегающие волны, останавливающиеся в десяти метрах от моих ног. Я уже почти ушла в свои мысли, когда Пенелопа в очередной раз решила ворваться в них непрошеным гостем.

– Прости за слова о полном составе семьи… – Уверенно, но одновременно осторожно начала она. – Я совсем не то имела ввиду… Мне сейчас очень неловко…

– Всё в порядке, Пенелопа, честно, – однозначно отрезала я, взглянув на сидящую на покрывале справа и чуть позади меня собеседницу. По выражению её лица в этот момент, я окончательно установила психотип этой молодой многодетной мамочки: сердобольная. Наверняка она постоянно рвётся помочь людям, составляющим её круг общения, и наверняка у неё это часто получается, и ещё она определённо точно склонна к жалости, и одновременно к солидарной неприязни, естественно если того от неё требует ситуация или общество. Что ж, если Берек подружится с Питером, думаю, их дружба обяжет меня к общению с этой женщиной и, скорее всего, в итоге я с ней тоже смогу неплохо поладить.

– Я прекрасно понимаю, каково это – попасть в тесный родительский круг, бо́льшую часть которого составляют “идеальные” матери, – слово “идеальные” моя собеседница захватила пальцами в воздушные скобки. – Я не думала, что это случится со мной так скоро, но у нас внезапно появилась Блу, а теперь мне ещё придётся и на два родительских клуба разрываться, потому как Блу ходит в обычную школу, а Питер уже совсем скоро пойдёт в школу для одарённых детей.

– Да уж, – искренне поморщила носом я. – Две школы – это извращённая пытка.

Уловив в моих словах понимание, Пенелопа резко выпрямила спину, а её глаза мгновенно вспыхнули новым огнём, что окончательно утвердило в моих глазах её образ общительной натуры, которую хлебом не корми, только дай выговориться.

– Но даже это не самое тяжелое! – резко воскликнула она. – Ты не представляешь, как в первый год я чувствовала себя среди всех этих идеальных мамаш, а ведь я тогда ещё не знала, что благодаря неординарным навыкам моего сына их количество в моей жизни удвоится! С Блу я чувствовала себя самой настоящей белой вороной, ведь каждой жалостливой женщине как кислород необходимо было подойти ко мне для сочувствующих слов, каждая первая мамаша буквально норовила ткнуть меня носом в факт того, что я не родная мать для Блу. Все они якобы выражали мне своё уважение, а некоторые даже умудрялись выразить совершенно неуместное сочувствие, но тем самым все они лишь нарочно подчёркивали тот факт, что я никакая не мать для этой девочки… Всего лишь подделка, – в жёсткой досаде моя собеседница поджала свои подведенные розовым карандашом губы в тонкую линию.

– Блу не твоя дочь? – мои брови взмыли от удивления, хотя я сразу заметила, что ни эта девочка, ни младшая ни капли на Пенелопу не похожа. Но и на Одрика они не походили. Значит, это навряд ли дети мужа от другого брака. Выходит, усыновление?

– Блу и Лети мы взяли под свою опеку, но Питера родили мы, – мгновенно подтвердила мою преждевременную догадку Пенелопа.

Я с неприязнью заметила, что от произнесённого моей собеседницей местоимения “мы” у меня, словно от досады, кольнуло где-то в области желудка. Наверное дело было в том, что мне тоже хотелось бы сказать, что Берека я родила не одна и не просто с кем-то, но с его отцом, однако завидовать я не хотела ещё сильнее, чем мечтать о подобном, так что незаметно ущипнула себя за руку, чтобы перевести внимание своих мыслей с душевной на физическую боль.

– Да, я не моя старшая сестра, – продолжала свой рассказ Пенелопа. – У Рене всегда и всё под контролем. Представляешь, у неё четыре дочери и всех своих детей она, в отличие от меня, произвела на свет из себя! Её младшей дочери, Сибил, недавно исполнилось пять, и она тоже пойдёт в школу имени Годдарда, хотя все три её старшие сестры ходят в обыкновенную школу. Я хотела пригласить Рене с её девочками поучаствовать в нашем сегодняшнем пляжном отдыхе, чтобы Сибил тоже познакомилась с Береком, но сегодня они заняты подготовкой к школе, так что познакомлю вас позже. – Услышав это, я вдруг отчётливо представила, с каким же на самом деле внушительным количеством родителей одарённых детей мне ещё предстоит познакомиться, и эта мысль выбила из моей груди очередной невольный вздох. А Пенелопа тем временем продолжала. – Рене старше меня на шесть лет и после того, как наши родители умерли, у меня кроме неё не осталось родственников в Мэне. Есть пару кузин живущих в Алабаме, но мы с ними практически не общаемся. Вместе с Рене мы открыли кошачий отель, но моя сестра оказалась куда более занятой в своём материнстве, нежели я, да и живёт она в противоположной от меня и “Кошкиного дома” части города, так что видимся мы всё равно реже, чем мне того хотелось бы. Раз в неделю – это не так уж и много, согласись, но сейчас в её распоряжении дочери-подростки, все очень красивые и все с пляшущими гормонами, так что я представить себе боюсь, как сейчас гудит голова у моей сестры, потому и не пытаюсь вынуждать её выделять мне, и нашему бизнесу, больше времени…

Не успела Пенелопа дорассказать мне историю всего своего семейного древа, как вдруг перед нами остановились трое молодых людей – одна девушка и два парня – явно увлекающиеся бегом вдоль береговой линии. Я не сразу заметила их, так как они подбежали со стороны моей спины, а когда заметила, они уже стояли практически впритык к моему покрывалу.

– Ребята, привет! – радостно заулыбалась Пенелопа. – Помните я вам рассказывала про девушку, которая пришла ко мне со сбитой кошкой? Знакомьтесь, это Тереза.

Не поднимаясь, я пожала руку раскаченному, но не просушенному смуглому брюнету – он первым протянул мне руку.

– Я Брэд, – заулыбался парень лучезарной улыбкой, изюминкой которой был мило выбивающийся вперёд третий зуб справа. Брэд не был откровенным красавчиком, но всё же в нём было что-то такое, что привлекало с первой секунды общения с ним. – А это моя девушка, Оливия, – он посмотрел в сторону стоявшей рядом с ним блондинки, и та дружелюбно кивнула мне в ответ, отчего её высоко заплетенный конский хвост красиво дёрнулся. Блондинка очень сильно походила на неизвестную мне, платиновую супермодель: длинноногая, стройная, с большими голубыми глазами, пухлыми губами и густыми длинными волосами. Подобные девушки обычно красуются на обложках глянцевых журналов мод, прикрывая своё подтянутое регулярными тренировками тело одним лишь бикини.

– А это Джей, – Пенелопа обратила моё внимание на блондина, стоящего за спиной Брэда и, как я вдруг поняла, всё это время внимательно наблюдающего за мной. – Джей береговой спасатель, а Брэд и Оливия спортивные тренера. Я занимаюсь в тренажёрном зале с Оливией, так мы все в итоге и познакомились пару лет назад, и стали закадычными друзьями, – продолжала вводить меня в курс дела Пенелопа, пока я пожимала руку Джея, который лишь со второго раза позволил мне высвободить свою ладонь из его руки. Этот парень был выше меня примерно на полголовы и, в отличие от коротко стриженного и смуглого Брэда, у него были густые волосы, светлые глаза и светлая кожа. И хотя Брэд выглядел немногим крупнее Джея, у последнего мышцы были заметно более просушены, из-за чего на его оголенном прессе можно было даже рассмотреть красиво проступающие кубики. В общем, Джей мог похвастаться своей умеренно симпатичной внешностью.

Поняв, что береговой спасатель смотрит на меня неприкрыто заинтересованно, я поспешно отвела взгляд в сторону, бросив его на спину удаляющегося Брэда, решившего помочь Одрику и детям с постройкой песочного замка.

– Представляете, сын Тессы в сентябре пойдёт в один класс с Питером, – продолжала довольно улыбаться Пенелопа.

– О, это здорово! – вдруг подала голос Оливия, и я сочла его звучание приятным. – Хорошо, что ты не будешь в этой лодке одна, – блондинка обращалась уже к Пенелопе. – Хотя ты и была бы в новой школе вместе с Рене, всё равно неплохо иметь в своём клубе не только родственные, но и дружеские связи, верно? – ухмыльнулась девушка. – Вспомни только, каково тебе было год назад с Блу, а теперь у тебя и сестра, и минимум одна знакомая будут в новом классе, – она кивнула в мою сторону, и я сжато улыбнулась ей в ответ.

– Как сын? – вдруг подал голос Джей, на которого я изо всех сил старалась не смотреть, понимая, что он чрезмерно настойчиво сверлит меня взглядом. – У тебя есть сын? Ты замужем?

Он обращался ко мне, так что мне всё же пришлось на него посмотреть, но ответить ему мне так и не удалось – у меня зазвонил мобильный. Отвлекшись на телефон лишь на пятнадцать секунд, чтобы сказать матери, что сегодня я не смогу привезти ей рассаду гортензии, я вновь вернулась к окружившим меня кольцом людям и с облегчением поняла, что вопрос о моём замужестве благополучно утонул в этих спасательных пятнадцати секундах перерыва. Всё внимание и все взгляды моих новых знакомых теперь были обращены не ко мне, а к бегущей по берегу роскошной брюнетке. Она пробежала мимо не обратив на нас никакого внимания, но все мы теперь невольно смотрели исключительно на неё. Девушка была чуть ниже меня ростом, её густые каштановые волосы, едва заметно вьющиеся волнами, были затянуты в высокий хвост, в её ушах торчали белые наушники, на торсе были закреплены белые проводки, наверное для считывания пульса или чего-то подобного, и у неё было действительно впечатляющее телосложение: пресс, торс, ноги, задница, бицепсы, трицепсы, грудь – здесь всё привлекало внимание и могло вызывать серьёзную зависть. Эта девушка обладала не смазливой модельной красотой, которой могла похвастаться Оливия, а тем видом строгой, может быть даже серьёзной красоты, которой в принципе не стыдно завидовать любой краской зависти – чёрной или белой. Остановившись приблизительно в тридцати метрах от нас, не вынимая наушников из ушей и совершенно не обращая на остальных посетителей пляжа никакого внимания, хотя большинство из них, включая нашу компанию, только за ней и наблюдали, девушка начала подпрыгивать на месте, раздвигая ноги и руки в стороны, и после плотно сводя их вместе. То, как она в этот момент выглядела, можно было назвать почти фантастическим. Её идеально работающие мышцы внушали к её персоне не меньшее уважение и трепет, чем её сосредоточенное и серьёзное выражение лица. Чистая амазонка, только ростом не отличилась – в её арсенале, должно быть, чуть больше метра семидесяти сантиметров.

Не заметив, как загляделась на незнакомку, я вернулась в реальность только когда услышала голос Пенелопы:

– Вот это фигу-у-ура… – шёпотом протянула моя соседка по покрывалу. – Задница – просто мечта.

– Да уж, – с заметной завистью прикусила нижнюю губу Оливия, хотя, казалось бы, уж ей-то можно было не завидовать, с её-то размером груди и длиной ног.

– Кажется, я знаю её, – спустя несколько секунд, вдруг снова заговорила Пенелопа. – Да, определённо точно знаю. Моя сестра Рене общается с ней. Они вроде как подруги… Её зовут Пейтон Пайк и, если меня не подводит память, она работает в полиции. Вот скажи мне, Тесса, сколько ты дашь ей лет?

В обычной ситуации меня подобный вопрос напряг бы: почему она решила спросить именно у меня? А не всё ли равно, сколько кому лет?.. Но я была слишком увлечена наблюдением за этой фантастической картиной, прыгающей всего в тридцати метрах от меня.

– Думаю, как мне, – вздохнула я, осознав, что я хотя и могу похвастаться красивой фигурой, до уровня этой девушки мне как до луны, а всё потому, что вместо того, чтобы ходить в тренажерный зал, я, во имя экономии времени и средств, упражняюсь на коврике посреди своей узкой гостиной.

– А сколько тебе? – мгновенно активизировался Джей.

– Двадцать семь, – без задних мыслей ответила я.

– Выходит, я, как и Брэд, старше тебя на год, – вдруг сверкнул идеально ровными белоснежными зубами парень.

– Зато я младше на год, – заметила Оливия, всё ещё не отрывая взгляда от Пейтон Пайк. – Соглашусь с тем, что этой полицейской картинке не больше двадцати семи. Вот ведь стерва, что за выносливость! – Оливия завидовала всё откровеннее. – Она делает уже пятый подход! Знаете, я думаю, что в её случае очень большую роль сыграла именно генетика, ну и усилия, конечно, тоже повлияли… Вообще генетика плюс усилия – это всегда страшная сила.

Пенелопа вдруг рассмеялась:

– Девушки, да ведь вы сильно промахнулись: ей не двадцать семь – ей тридцать четыре!

– Что? – мы с Оливией одновременно врезались неверующими взглядами в нашу собеседницу.

– Ты выдумываешь, – продолжила нашу одну на двоих мысль блондинка.

– Я ведь говорю, что она подруга Рене, так что кое-что я о ней могу рассказать, – Пенелопа метнула свой взгляд в сторону своего мужа, сидящего спиной к пляжу, а потому не видящего происходящего здесь. – Главное, чтобы Одрик не заглядывался на это, а-то эта героиня Square Enix* развелась недавно. Представляете, её муж ушёл к другой женщине.

(*Square Enix – японский разработчик и издатель компьютерных игр, а также их дистрибьютор. В данном случае произведена отсылка к главному персонажу Tomb Raider – L.Croft).

– Ты серьёзно? Её бывший вообще был в здравом уме? – на сей раз не сдержался Джей, что меня немного покоробило, так как до сих пор он вроде как был заинтересован мной.

– Представьте себе и такое бывает: мужья способны уходить от откровенных красавиц к совершенно невзрачным особам. Поговаривают, будто всему виной трудоголизм.

– Он был трудоголиком? – посмотрела на Пенелопу Оливия.

– Куда там. Она трудоголичка, а он вроде как продавец-консультант при маленькой частной фирме, ничего особенного.

– Ну раз уж от неё ушёл муж, едва ли она захочет поддерживать лагерь вертихвосток, уводящих чужих мужчин из семей, так что за Одрика можешь не переживать, – подытожила Оливия, явно недоговаривая мысль о том, что подобный Одрику мужчина едва ли заинтересовал бы такую женщину, как Пейтон Пайк. – А к кому ушёл её муж? – вдруг решила уточнить блондинка.

– Помните старый кафетерий на перекрёстке у южного выезда из Роара? Её благоверный ушёл к официантке, работающей там уже много лет, крашенной блондинке, у которой, откровенно говоря, нет ни задницы, ни груди. Вроде бы её зовут Тара Стюарт. Я неплохо её запомнила, потому что средняя дочь Рене, Каприс, ходит в один класс с её дочерью. Эта женщина мать-одиночка, а её дочери уже десять лет. Теперь вот она живёт с мужем этой вот Афродиты, – Пенелопа кивнула в сторону подтягивающей к груди колено Афродиты, которой мы, за её спиной, не стесняясь перемывали косточки, отчего мне было немного не по себе. – И, кажется, эта официантка уже ждёт от своего нового бойфренда ребёнка.

– Это просто ужасно: быть такой роскошной, как эта Пейтон, и одновременно иметь такой позорный опыт замужества, – сдвинула свои неправдоподобно ровные брови Оливия. – Эти матери-одиночки не гнушаются уводить мужей из семей потому, что им якобы трудно справляться с родительскими обязанностями в одиночку, но, простите, нужно сначала думать, от кого ты рожаешь, чтобы потом не жаловаться на свою судьбу и, прикрываясь её превратностями, не охотиться за чужими мужчинами…

– Пшшш… Оливия… – осуждающе зашипела Пенелопа, не дав своей подруге выпалить ещё более громких высказываний.

По красноречивому взгляду Пенелопы, брошенному в мою сторону, все мгновенно поняли суть её прозрачного намёка.

– Ты не замужем? – вновь мгновенно активизировался береговой спасатель.

– Нет, Джей, Тесса не замужем, она мать-одиночка, так что флаг в руки, – стараясь сгладить острые углы максимально неловкой ситуации, неестественно широко заулыбалась Пенелопа.

– Ох, прости меня пожалуйста! – сложив ладони корабликом и прислонив их к губам, испуганно округлила свои кобальтовые глаза блондинка. – Я совсем не думаю так, как сейчас выразилась…

– Всё в порядке, – подняв оба больших пальца в знаке “классно”, искренне заулыбалась я, так как меня эта внезапно сложившаяся ситуация откровенно позабавила. Вот я участвую за спиной неприкрыто красивой женщины в перетирании её косточек, а вот косточки перетирают уже мне – эффект бумеранга, за который я должна быть благодарна вселенной. Не стоит забывать о том, что сплетни – особенный тип зла. В маленьких городках все друг друга знают, так что, уверена, обо мне тоже скоро многие и много будут говорить, и знать, причём то и о том, что будет находиться на предельно далёком расстоянии от правды.

Думая о том, что меня почти не задели слова Оливии, и о том, что тема одинокого материнства целых два раза за последние двадцать минут стала камнем преткновения, что не предвещало мне ничего хорошего в этой компании счастливых пар, я старалась не обращать внимание на Джея, буквально не отрывающего от меня взгляда, что уже, я была уверена в этом, замечала не только я одна, так как Пенелопа с Оливией неоднозначно переглянулись, перед этим одарив парня заговорческими ухмылочками.

Вскоре наступила моя очередь рассказать своим новым знакомым о себе, и я предпочла рассказать о своей работе, нежели о личной жизни. Поверхностно поведав о том, что переехала в Роар недавно, что совпало с недавним переездом в этот город фирмы “Шатем”, в которой я работаю уже четыре года, я вновь позволила себе отстраниться от общей болтовни.

Провожая взглядом удаляющуюся в противоположную от нас сторону Афродиту, я думала о ней, как об образе, на который мне хотелось хотя бы немного походить. К примеру, я хотела бы выглядеть в свои тридцать четыре так же потрясно, как выглядит она, или чтобы за моей спиной говорили не просто с откровенной завистью, но с таким же уважением, с которым говорят о ней, потому как зависть, смешанная с уважением – это высшая степень признания. Это фактическое признание превосходства. Что пришлось пережить Пейтон Пайк для того, чтобы добиться подобного превосходства над остальными? Чтобы даже такая красотка, как Оливия, не могла смотреть на неё не кусая губы… Я не знаю наверняка, но что-то мне подсказывает, что, узнай я подводные камни цены этой высоты, я бы не променяла своё трафаретное положение матери-одиночки на её превосходство едва ли не на всех фронтах жизнедеятельности, за исключением, конечно, её очевидного провала на семейном фронте.

Глава 21.

Пейтон Пайк.

03 октября – 21:25.

– Нужно поговорить, – словив меня в коридоре, ведущем к выходу из полицейского участка, Арнольд явно жаждал со мной диалога, но я и так уже откровенно задерживалась, забывшись в архивной работе над всеми имеющимися у нас по всем известным нам делам Больничного Стрелка материалами, так что останавливаться не собиралась.

– Я тороплюсь, Рид, поэтому если желаешь – говори на ходу, – поправляя рукава своей не по погоде тонкой чёрной куртки, я продолжила уверенно продвигаться в сторону выхода.

– Ты серьёзно без моего ведома пыталась передать в моё видение дело Ванды Фокскасл, а вместе с ним и все дела по Стрелку?

– Что, Кадмус проболтался?

– Он сказал, что это было твоё личное решение и что он – что я оцениваю как благоразумие с его стороны – отказал тебе в этой просьбе. Почему ты не предупредила меня?

– А нужно было? – всё-таки остановившись, я обернулась и наконец встретилась взглядом со своим собеседником.

– Почему ты хотела передать дело именно мне?

– Не Сэмюэлю же его передавать, он ведь явно спустил бы его в канализацию, представься ему подобная возможность.

– А мне почему-то кажется, что ты пыталась его передать именно мне потому, что в таком случае тебе было бы легко продолжать влиять на развитие событий через меня.

– Иными словами: мне легко управлять тобой. Однако в этом нет ничего особенного, ведь, по сути, я твой босс.

– По сути, но не по факту. И мой, и твой босс Кадмус Рот.

– И всё же ты приставлен ко мне, как напарник-подчинённый, не забывай об этом, гений.

– Если бы Кадмус отдал это дело мне, ты бы стала моим напарником-подчинённым.

– Но не стала. Так что всё остаётся на своих местах, не переживай. И попроси одного из Джексонов наполнить кулер возле моего рабочего места.

– Ты куда-то спешишь? – с подозрением прищурил свои шоколадные глаза блондин. – Обычно ты не спешишь домой… И что это? Ты подкрасила губы? Тебе идёт, красиво. У тебя свидание?

– Я твой босс, Рид, и потому я не намерена обсуждать с тобой свою личную жизнь. Уже начало десятого часа, что так поздно ты делаешь на рабочем месте? Отправляйся домой и хорошенько проспись. Ты нужен мне бодрым.

– Да, босс, – поджав губы, недовольно взмахнул рукой Рид, с которым даже в процессе этого диалога мы оставались в первую очередь друзьями, а не коллегами, хотя и пытались подменить эти понятия местами, но я уже не смотрела на него. Развернувшись, я уверенным шагом продолжила преодолевать свой маршрут по направлению к выходу из полицейского участка.

***

Этот день был сложным. Наверное потому, что сегодня я окончательно убедилась в том, что как и в деле убийства моих родителей, и в деле убийства Рины Шейн, Стрелок не оставил улик. Расследовать дело без улик, всё равно что бродить в кромешной тьме с увеличительным стеклом в руках – пока не споткнёшься о керосиновую лампу и, споткнувшись, не разобьёшь её, тем самым вызвав пожар, от увеличительного стекла в твоих руках толка не будет.

Я договорилась встретиться в баре с подругами сегодня в девять часов вечера, но, как часто бывало, с головой ушла в работу и, в миллионный раз изучив предыдущие нераскрытые дела Стрелка и тем самым едва не затерев скудные архивные данные до дыр, теперь заметно опаздывала.

С Астрид я познакомилась два года назад, как раз перед своим повышением. Я приехала в её бар по вызову – пьяные дебоширы отказывались платить за выпивку. В тот вечер мне пришлось немного помахать кулаками, прежде чем буйная аудитория уяснила, что мои трезвые кулаки, в отличие от их пьяных, крепки. В результате, когда трёх заезжих из Пенсильвании байкеров увели в наручниках зелёные курсанты, вверенные мне на время их практики, владелица бара предоставила для костяшек моих кулаков пакетированный лёд и пригласила меня выпить пиво за счёт бара. Уходя той ночью из бара “Тотем” я пообещала подумать над её любезным предложением, а уже спустя неделю, в вечер своего официального повышения, который удачно выпал на пятницу, проезжая мимо этого бара вспомнила о приглашении. Дилан в тот вечер был занят видеоиграми со своими многочисленными друзьями, так что возвращаться домой я не стремилась, в результате чего всё-таки развернулась в сторону бара. Напившись тогда не в доску, но всё же прилично, мы с Астрид, которая в тот вечер экзаменовала нового бармена, необычно, как для меня, быстро нашли общий язык, как будто между нами существовала незримая связь, которую лично я никак не могла себе объяснить логическими умозаключениями. Столь лёгкого и одновременно интересного общения с людьми в моей жизни прежде не случалось, поэтому на следующей после того пятничного вечера неделе я вновь решила заглянуть в этот бар, чтобы проверить свои подозрения, и они мгновенно подтвердились: Астрид, похоже, была для меня кем-то или чем-то вроде родственной души. Мы снова немного выпили и снова договорились о встрече.

Во время нашей четвёртой встречи Астрид познакомила меня с Рене, и с тех пор мы втроём стали регулярно встречаться в баре “Шатем”. Не то чтобы мы стали закадычными подругами, просто один раз в неделю стали пересекаться за пивом и болтать о разном, хотя в этой компании я в в большинстве своём являлась слушателем. Астрид в основном говорила о баре, байках, любви к року, муже и двух своих взрослых сыновьях, в то время как Рене всецело была сосредоточена на своей семье и своём необычайно сильном пристрастии к новинкам косметики. Я же, когда не слушала, поддерживала темы, выбранные этими двумя, а когда необходимость рассказать что-то о своей жизни давала о себе знать или даже загоняла меня в угол, в основном я говорила о спорте или музыке, предпочитая не разглагольствовать о своём браке, который тогда всё ещё казался, а возможно даже и был, нормальным.

До момента знакомства с Астрид и Рене мой круг общения составляли только подчинённые и хорошие знакомые. Я всегда с осторожностью подпускала к себе новых людей, а подруг у меня и вовсе не водилось с тех пор, как в старшей школе я увидела, как одна из двух моих подруг целуется с парнем второй подруги. Наверное именно с того дня я утвердилась в своих доводах о том, что женская дружба – это если не нечто фантомное, тогда определённо точно нечто шаткое. Даже свои отношения с Астрид и Рене до недавних пор я считала не дружбой, а скорее “хорошим знакомством”. Я начала подозревать, что это всё же нечто около дружбы в момент, когда Астрид около года назад позвонила мне посреди ночи с просьбой отвезти её в Куает Вирлпул: у её матери скончался пёс и та сильно распереживалась, а так как у Астрид на тот момент не было личного средства передвижения из-за отъезда её мужа в Небраску к кузену, а Рене она не хотела беспокоить, потому что та в принципе плохо высыпалась благодаря своей большой семье, в итоге Астрид набрала именно мой номер. В ту ночь я не задумываясь отправилась к ней и в итоге отвезла её в Куает Вирлпул, который находится в двадцати пяти километрах от Роара, но на приглашение войти в дом её родителей я ответила отказом. Я видела её мать мельком, так как эта женщина вышла на крыльцо встречать Астрид, но её светлый образ, залитый тёплым светом, льющимся из открытых входных дверей уютного дома, внезапно вызвал во мне необоснованную грусть, из-за чего я и отвергла приглашение Астрид остаться под крышей того дома на ночь.

Второй звонок о том, что у меня, скорее всего, всё же завелись самые что ни на есть настоящие подруги, я получила пять месяцев назад, после того как состоялся мой неожиданно резкий для всех разрыв с Диланом. Привыкнув переживать свои крушения и взлёты скорее внутренне, нежели внешне, я не сразу рассказала о своём разводе Астрид и Рене, а вечером того дня, в который я всё же заставила себя обмолвиться об этом значимом событии, они вдруг без предупреждения заявились на порог моего дома с двумя пирогами в картонных коробках и тремя бутылками вина в руках. После того вечера мне неожиданно резко полегчало. Я бы даже сказала, что меня тогда “отпустило”, хотя до тех пор я считала, будто мне не особенно и тяжело, будто бы у меня всё под контролем, а значит всё нормально…

Завидев меня на подходе к барной стойке, Астрид, очевидно сегодня лично подменяющая бармена, растянулась в своей обезоруживающе широкой улыбке:

– Кто у нас не пай-девочка, так это Пейтон, – громогласно провозгласила она, и я в который раз отметила, что Астрид, пожалуй, единственная из всех моих знакомых, кто способен за максимально короткий промежуток времени поднять моё настроение одной лишь правильно подобранной интонацией.

– О чём речь? – мимолётно улыбнувшись в ответ, я опустилась на барный стул рядом с Рене и бегло осмотрела зал: сегодня он был заполнен лишь на двадцать процентов. На мой же вопрос мгновенно отозвалась Рене, сразу начавшая выдавать мне новости из своей бурной семейной жизни. В этот раз она решила начать со своей старшей дочери:

– Адела заявила, что в следующем году планирует отправиться в Нью-Мексико, чтобы поступить в университет в Альбукерке, вот только она забыла уточнить, хватит ли у нас со Стэнли денег на её обучение, – в голосе Рене звучали притворные нотки возмущения.

– Но если положить руку на сердце, тогда можно смело утверждать, что у вас со Стэнли вполне хватит денег на обучение Аделы в Альбукерке, тем более с учётом того, что до поступления в университет Лекси у вас в запасе ещё целых четыре года, – посмотрела исподлобья на нашу эмоциональную подругу Астрид.

– Да, денег, конечно, хватит, в конце концов, Стэнли неприлично много зарабатывает… – прикусила нижнюю губу Рене. – Наверное мне просто обидно, что мои девочки так быстро растут, а вырастая планируют уезжать от меня не просто в соседний город или штат, но в противоположную часть США.

Наблюдая за своими более старшими подругами я незаметно вздохнула, в очередной раз почувствовав себя на фоне их если не ребёнком, тогда определённо точно подростком. У них мужья, взрослые дети, свой бизнес или домохозяйство, а я всё гоняюсь за ветром в своей голове, даже не задумываясь о смысле подобных вещей. Астрид сорок два, её сыновьям двадцать два и шестнадцать, Рене тридцать семь, то есть она старше меня всего на три года, а у неё уже целых четыре дочери семнадцати, тринадцати, десяти и пяти лет. О сыновьях Астрид я знаю немного, хотя каждого из них знаю в лицо, зато о детях Рене, которых я видела лишь пару раз и лишь вскользь, я знаю почти всё: Адела мечтает поскорее ощутить независимость и освободиться из-под гнёта родительского покровительства, Лекси последние два года помешана на брейкдансе, Каприс ходит в один класс с дочерью нынешней подружки моего бывшего мужа, а Сибил вроде как умна не по годам.

Не знаю почему так сложилось, может быть потому, что я познакомилась первой с Астрид, хотя, думаю, что причина кроется в ином, но всё же металл Астрид был мне ближе, нежели пластичность Рене. В Астрид было нечто такое, что люди обычно называют неуловимой вибрацией. То, как вибрировали то ли мысли, то ли душа этой личности, было для меня чем-то из разряда непонятного и одновременно родного, что мной ощущалось как нечто странное. С Рене же всё было проще. Она не была для меня ни загадкой, ни уникальностью. Самая обыкновенная молодая женщина средней красоты, обладающая стандартными для современных женщин мышлением и среднестатистическим телосложением с минимальным излишком веса, с которым она, как и большинство женщин без чётких установок в голове, любит периодически бороться разнообразными усреднёнными методами вроде кратковременных диет, и это несмотря на то, что десяток лишних килограмм её образ всё же больше красит, нежели умаляет его красоту.

Делая первые глотки пива из американской пинты, любезно предоставленной мне Астрид, и мысленно сравнивая своих подруг между собой, я не заметила, как они начали обсуждать своих мужей. Рене, по привычке, ставшей уже традицией, вновь увлечённо ударилась в расхваливание своего избранника:

– Я уже давно пришла к выводу, что выходить замуж нужно за гораздо более старших мужчин. Хотя бы потому, что более старшие мужчины сильнее ценят своих молодых жён, отчего в постели творят самые настоящие чудеса. Посмотрите на меня со Стэнли: мне тридцать семь, ему пятьдесят девять – между нами разница в целых двадцать два года, а у нас даже после рождения четверых детей секс такого качества, что иногда мне кажется, будто нам ещё нет и восемнадцати!

– Ну не скажи, секс до восемнадцати зачастую не так уж хорош, – хитро заулыбалась Астрид. – Хотя, возможно, что-то в этой возрастной теории есть. Мой отец старше моей матери на десять лет, и я могу утверждать, что он склонен к страстным порывам по отношению к ней больше, чем она по отношению к нему. И всё же бывают и обратные ситуации, когда женщина в паре старше своего мужчины, и он оказывается более страстным, нежели она. Вот к примеру Пейтон, – подруга вдруг сверкнула в мою сторону нападающе-озорным взглядом.

– Что? – приподняла свои брови в неподдельном непонимании я.

Отчего-то решив меня проигнорировать, Астрид вновь обратилась к Рене:

– Арнольд вон какой хороший для Пейтон, а он младше неё почти на шесть лет.

– Чего? – криво ухмыльнулась я, наконец поняв, что меня пытаются спровоцировать на пустом месте.

– А почему нет? – неожиданно резко заглянула мне прямо в глаза Рене.

– Хотя бы потому, что я не обращаю внимание на малолеток.

– Парню двадцать девять лет, – парировала Астрид.

– А мне через несколько дней стукнет тридцать пять, – заметила я.

– И что с того?

– Нет, всё же для меня факт того, что мужчина является младше меня, серьёзный аргумент, чтобы не рассматривать подобный вариант в принципе.

– И с чем связаны такие принципы, скажи мне пожалуйста, – не желала сдаваться Астрид. – Более молодые любовники более страстные в постели – это всем известный факт. Чистая физиология…

– Нет, что бы вы мне не пытались доказать, шесть лет разницы – это большой разрыв. Женщине с таким разрывом пришлось бы ежедневно следить за тем, чтобы выглядеть на фоне своего молодого бойфренда если не младше него, тогда хотя бы его ровесницей.

– Ты себя когда в последний раз в зеркало видела?! – на сей раз не выдержала Рене, любившая разбавлять любые, даже такие глупые диалоги, самыми разнообразными эмоциональными выпадами. – Да ты ведь супермодель полицейского мира! Вся такая стройная, подтянутая, прокаченная… Как таких вообще в полицию берут? Не будь я твоей подругой, я бы за твою внешность за твоей спиной называла бы тебя стервой!

Из-за подобных слов и их столь яркой эмоциональной окраски не удержалась от откровенного смеха даже я. Когда же первый прилив смеха прошёл, Астрид вновь решила продолжать продавливать свою линию:

– Кстати, из-за внушительных габаритов Арнольда и наверняка благодаря своим генам ты, Пейтон, смотришься на фоне Рида не его ровесницей, но его младшим напарником.

– И тем не менее, младший напарник именно он. И мои принципы против служебных романов, – решила однозначно отрезать я, чтобы поскорее подвести к логическому финалу эту лишённую смысла беседу.

– А мне служебные романы кажутся одними из самых страстных, – не соглашалась сдаваться без боя Астрид. – Взять к примеру меня и Маршалла. Да, он старше меня всего лишь на три года, так что он не такой идеал, как муж Рене, по крайней мере завтраки в постель он носит мне не каждый день, а только по праздникам, но зато мы ведём один бизнес на двоих, – она развела руками, очертив ими невидимую границу бара, в котором мы сейчас заседали. – Так что я могу смело утверждать, что служебные романы – это страсть.

– Может быть и тебе, и Рене просто повезло? – ухмыльнулась я. – Ну неужели ни у кого из вас не было знакомых, у которых служебный роман или большая разница в возрасте явились бы основной причиной краха отношений?

– Всё же признаю, что Пейтон права и всё действительно индивидуально, – подумав пару секунд и разочарованно поджав губы, вдруг совершенно неожиданно решила капитулировать изначально бойко настроенная Астрид. – И пример краха неравных отношений у меня, к сожалению, имеется. У моей младшей сестры недавно был ухажёр старше неё на двадцать лет. Они не провстречались и года. Подозреваю, что она даже не любила его, просто была с ним из-за того, что он буквально сходил по ней с ума, а она, сильно ожогшаяся на любовном поле боя и оттого, по-видимому, разочаровавшаяся в этом чувстве, просто решила сделать своим присутствием в чьей-то жизни кому-то приятное, так что в итоге согласилась встречаться с потерявшим от неё голову мужчиной. Кстати, для своих сорока семи лет он был в отличной физической форме: хотя почти полностью седой, зато мускулистый и увлекающийся сквошем. Но, простите, он ведь был откровенно маниакально настроен по отношению к ней! После того, как она порвала с ним, он буквально прохода ей не давал, из-за чего ей в итоге даже пришлось переехать. А ведь я предупреждала её, что с этим вариантом у неё ничего не “выгорит”. Хотя бы потому, что он не из её поколения, а случай Рене – это фантастическое исключение из правил, с возможностью повтора в соотношении один к ста миллионам.

– Разве твоя сестра переехала в Роар из-за назойливого ухажёра? – я пыталась припомнить смутные обрывки прошлых разговоров Астрид о её семье. – Я думала, что она переехала сюда, чтобы быть поближе к семье.

– Вообще причин её переезда было несколько, и причина с тем, чтобы быть поближе к семье, далеко не самая приоритетная.

– Да уж, не люблю таких мужчин, которые не понимают с первого раза, – поморщила носом Рене. – Если тебе сорок семь и ты пытаешься ухаживать за двадцатисемилетней девушкой, ты в первую очередь должен уметь вовремя слышать слово “нет”. Э-э-эх, подруги, эти возрастные вопросы меня с каждым годом всё больше волнуют. Вот я смотрю на вас и завидую.

– Завидуешь? – непреднамеренно в один голос отозвались мы с Астрид, что с нами случалось часто, и мы сразу же ухмыльнулись этому забавному совпадению.

– Да, завидую. И ты, Астрид, и ты, Пейтон, выглядете минимум на пять лет младше своего реального возраста, в то время как я в свои тридцать семь уже смахиваю на сорокалетку.

– Ну мы-то и не производили на свет четверых детей, – похлопала по плечу подругу я.

– Всё равно это нечестно! – в ответ по-детски надула губы Рене. Не выдержав этой наивной картины, я засмеялась, а Рене тем временем продолжала супиться. – Просто вы с Астрид выиграли в генетической лотерее.

– Да уж, я могу похвастаться тем, что мои родители весьма красивые старики, – довольно улыбаясь, заметила Астрид.

– Да и мои, вроде как, были красавцами, – подытожила я.

– А у меня красивой была только мать – отец был с откровенно бандитской внешностью, при своей-то добронравной натуре. Как же мне его не хватает…

– Да уж, – неосознанно поджала губы я.

– Так, а сейчас вы начнёте завидовать тому, что среди нас всех только я всё ещё при родителях, да ещё и при двух одновременно, – сощурилась Астрид. – Держите-ка ещё по порции дарёного пива и прекращаем на сегодня говорить о зависти.

– Тогда давайте поговорим не о наших, а о чужих родителях, – удовлетворённо приняв из рук Астрид новую пинту пива, поспешно кивнула Рене.

– Да, было бы интересно, – продолжила щуриться Астрид, и я поняла, что эти двое ходят вокруг да около, и делают это явно вокруг меня. – Ты сегодня задержалась, Пейтон, – уверенно продолжила наступление Астрид. – Обычно ты пропагандируешь пунктуальность.

– Я ничего не пропагандирую.

– Так с чем же связана твоя задержка? – продолжала напирать Рене.

– Зависала в архивах, – уклончиво ответила я.

– Нет, так не пойдёт, – уперевшись руками в бока, отрезала Астрид, явно не выдержав давления ожидания неизвестного мне происхождения. – Она тебе ничего ведь не скажет, если ты у неё не спросишь прямо в лоб. Она ведь не мы – язык за зубами держит даже если ей на горло наступают. – Астрид бойко врезалась своими глазами в мои. – Расскажи нам про убийство Ванды Фокскасл.

– У нас ведь уговор, забыла? О своей работе я с вами не разговариваю, – на сей раз пришла пора щуриться мне.

– Брось, Пейтон, об этом весь Роар знает! – вновь начала подливать эмоцию в общий чан диалога Рене. – А мы тем более.

– Вы “тем более”? – приподняла брови в непонимании этого выражения я.

– Естественно! – продолжала брызгать эмоциями Рене. – Ванда Фокскасл была учительницей моей младшей дочери. Я ведь тебе рассказывала о том, что Сибил в этом году поступила в школу имени Годдарда для одарённых детей, ты разве забыла? А младший сын Астрид, Риан, сейчас как раз встречается со старшей дочерью Ванды, с Руби!

– Как тесен мир, – только и смогла из себя выдавить я.

– Об этом весь город гудит, Пейтон, – продолжая упираться в бока кулаками, решила перетянуть на себя моё внимание Астрид, явно понимая, что в моих глазах её авторитет выше, чем авторитет Рене. – Скажи хоть что-нибудь.

– Мы ищем виновного, – резко отведя взгляд, отрезала я. Трепаться о продвижении следствия в баре за пивом – самое последнее дело для профессионального следователя.

– И что, всё ещё нет никаких подозреваемых?

Я продолжила поддерживать политику молчания. В результате Астрид капитулирующе громко выдохнула, после чего вдруг задала мне совершенно неожиданный вопрос:

– А ты уже разговаривала с Тессой?

– С какой Тессой? – отчего-то мгновенно напряглась я.

– С Тессой Холт. Я пыталась с ней поговорить, но в баре сейчас некоторый завал из-за отсутствия бармена.

– Ты знаешь Терезу Холт?

– Ещё бы не знать! – руки Астрид взметнулись над её головой. – Она моя младшая сестра.

– Та самая, которая переехала в Роар в августе, – заглянула в мои округлившиеся от удивления глаза Рене. – Моя Сибил ходит с её сыном Береком в один класс.

– Я не знала, что она и есть твоя младшая сестра, – не скрывая своего удивления, смешанного с неосознанным напряжением, вновь перевела свой взгляд на Астрид я.

– Ты просто иногда не очень внимательно нас слушаешь, – разочарованно начала жевать губы Рене. – Мы разговаривали о ней в начале сентября, кажется.

– Да, я видела её вчера, – не отрывая напряжённого взгляда от Астрид, наконец дала свой ответ я. – Она, вроде бы, в порядке. В лёгком шоке, но в порядке.

– Ну ладно, – явно уловив в моём взгляде что-то для себя подозрительное, Астрид вновь взялась за протирание своих и без того кристально чистых бокалов.

– Ладно, девочки, я что-то с вами засиделась, – внезапно схватив свой телефон, Рене что-то поспешно начала отправлять в мессенджере и в следующую секунду помахала рукой кому-то стоящему за моей спиной. Обернувшись, я увидела в дверях бара её мужа, который постоянно заезжал за ней после того, как она напивалась с нами лёгким пивом. – Всё, Стэнли здесь, так что до следующей недели! – протараторила подруга, уже спрыгивая со своего стула и закидывая свою огромную дамскую сумочку на оголившееся плечо.

– Ребята, сегодня закрываемся рано, так что просьба покинуть бар до двадцати двух пятнадцати! – вслед удаляющейся подруге громогласно прогремела Астрид, призывая немногочисленных посетителей закругляться с выпивкой и подтягиваться к барной стойке для оплаты счетов.

Быстрый уход Рене в моём понимании был вполне естественным – она всегда вот так вот резко срывалась с места и бежала к своему обожаемому мужу, – но напряжение Астрид, отрекошетевшее от моего собственного, меня мгновенно взволновало ещё больше. Я, как и всегда после раннего ухода Рене, решила остаться и допить своё пиво, а может быть добавить к текущей порции и ещё одну пинту. Стараясь не наблюдать за Астрид, сосредоточившейся – наигранно ли? – на кассе, я начала блуждать взглядом по рабочему пространству бармена.

Внезапно моё внимание привлёк белоснежный лоскуток, торчащий из-под массивной статуэтки из тёмного дерева, изображающей собой образ четырёх пор года. Статуэтка стояла в углу барной стойки, слева от меня, и явно оберегала какой-то клад. Я, почему-то, на мгновение замерла. Лишь спустя пару секунд аккуратно приподняв статуэтку, я вытащила из-под неё больших размеров столовую салфетку. Она вся, от края до края, была исписана чёрными чернилами. Почерк был витиеватым и одновременно фигурным. Врезавшись взглядом в первую же букву, я не нашла в себе сил остановиться, пока не прочла найденное послание от его начала до его конца. На салфетке были запечатлены стихи:

Возможно однажды пройдёт время твоей наивности,

и ты получишь каплю безграничной мудрости,

услышав и поняв один великий секрет:

у всех своя правда – ОБЩЕЙ правды нет!

И где-то там звучат слова о справедливости:

“Твори по честности, а не по доброте иль милости”.

Но только, знаешь, справедливости ведь тоже нет,

а сказочки о ней – всего лишь древний бред.

Вся справедливость равна быть может одному лишь мнению,

а правда вся рассыпется от одного лишь дуновения

взгляда того, кто правду тоже проповедует и знает:

все люди правды нить не упускают,

все держат крепко сей клубок цветастых ниток,

и правда всех из этих ниток сшита,

клубок прядёт замысловатый и чудной узор,

кому-то правда он, кому-то – откровеннейший позор.

И будут все носиться с этими клубками, словно с ситом,

в котором якобы ни капли не пролито

из озера правдивости и справедливости причуд,

в котором тину неприкрытой лжи лишь можно почерпнуть.

Не нужно ни меня, ни, собственно, себя отягощать словами

о том, что правда да пребудет с вами.

Есть мнения. И те всё чаще зависть или бред.

Верить, однако, можно в то, чего на самом деле нет.

Из вер подобных и составлен человеческой души скелет.

И  будет  состоять, пока  есть  человек.

***

Аккуратно, словно боясь стереть ценные чернила, я отложила салфетку на безопасное расстояние от своего мокрого бокала.

Я продолжала потягивать пиво, провожая взглядом последних посетителей бара, а когда последний из них наконец вышел за порог и Астрид, закрыв за ним дверь на замок, вернулась за барную стойку, чтобы начать сверять кассу, я решила начать издалека.

– Хорошие стихи, – я дотронулась указательным пальцем расправленной салфетки. – Кто автор?

– Одна моя подруга. Она поэт. И писатель. Заглянула ко мне сегодня и на мой вопрос о том, что она думает о правде и справедливости, дала вот такой вот ответ, – не отрывая взгляда от кассы, Астрид кивнула в сторону лежащей передо мной салфетки.

– Не знала, что у тебя есть не “знакомые”, но “подруги”, помимо нас с Рене, – заметила я. – Она из Роара?

– Нет, потому вы и не знакомы. Она сегодня была здесь, а завтра будет уже в противоположном конце света…

– Никогда в жизни не видела в живую поэтов или писателей.

– Кстати, я хотела бы вас познакомить. Конкретно тебя с ней. У вас обеих тот ещё характер. Интересно было бы посмотреть, как бы вы общались друг с другом. Кто знает, может она и о тебе что-нибудь когда-нибудь написала бы.

– Да, конечно, интересна будет кому-нибудь история моей жизни…

– Эй, твоя жизнь ещё не кончена, а значит в ней каждую секунду может случиться переворот.

Я сдвинула брови в попытке представить, что же такого в моей жизни должно случиться, чтобы по ней вдруг решили написать книгу.

– Так значит, Тереза Холт твоя сестра? – бросив испытывающий взгляд на собеседницу, занятую счётом денег в своих руках, я резко перешла к следующей серьёзной теме, но Астрид не шевельнула ни единым мускулом на своём выражающем сосредоточенность лице. – Об этом было бы трудно догадаться, ведь вы носите разные фамилии.

Глава 22.

Тереза Холт.

14 сентября- 20:30.

Несмотря на достаточно буксующую первую попытку познакомиться поближе с Пенелопой и Оливией, произошедшей в конце августа при обстоятельствах совместного посещения пляжа, в результате мы неожиданно быстро, я бы даже сказала стремительно быстро нашли общий язык. И с Джеем я тоже “подружилась”.

В начале сентября мы с Пенелопой вместе переживали поступление сыновей в школу имени Годдарда. В то же время она познакомила меня со своей старшей сестрой Рене, которая, впрочем, в результате так и не вошла в близкий состав моего окружения, так как она приводила в школу свою дочь Сибил намного позже, чем я приводила Берека. Рене была домохозяйкой и могла позволить себе возить своего ребёнка в школу в удобное ей время, у меня же случались завалы на работе, и так как у меня не было на подхвате мужа, Берек мог очутиться на пороге школы минута в минуту с её открытием.

Больше всего в начале учебного года я переживала о том, что что-то может пойти не так: Берек не разберётся в школьном распорядке, он не найдёт общий язык с другими детьми или даже начнёт с кем-то конфликтовать, он перепутает классы или забудет нахождение своего шкафчика. Однако мои страхи, к счастью, не материализовались. Берек не жаловался на распорядок, ему откровенно нравились все занятия без исключений и у него мгновенно образовался узкий круг друзей, в который вошёл Питер, сын Пенелопы, Сибил, дочь Рене, и Мэлори, младшая дочь Ванды Фокскасл.

Миссис Фокскасл была не просто классным руководителем Берека – она была наставником по своему жизненному предназначению. Можно было невооружённым взглядом заметить, что эта симпатичная и улыбчивая молодая женщина не только любит детей, но и обожает своё дело. А так как в первом классе школы для одарённых детей имени Годдарда набралось всего шестнадцать детей, миссис Фокскасл на протяжении всего учебного дня без проблем могла уделять каждому ребёнку отдельно своё драгоценное внимание. И дети, и родители сразу прониклись глубокой симпатией к Ванде Фокскасл за её неоспоримый профессионализм, и отдельно за её доброту. Лучшей первой учительницы я не могла и желать для своего сына, а потому уже спустя неделю после нашего первого прихода в школу, передавая Берека в ведение этой женщины, я не переживала о том, что во второй половине дня встречу своего ребёнка переполненным яркими впечатлениями.

В последние выходные августа Оливия, явно всё ещё сильно мучающаяся из-за своего неосторожного и некорректного высказывания о матерях-одиночках, прозвучавшего при первой нашей встрече, пригласила меня на игру в большой теннис, причём на бесплатной основе. Их компании якобы не хватало одного человека: Пенелопа играла против Одрика, Брэд против тренера и, таким образом, у Оливии не оставалось пары. Подозреваю, что в таком случае они могли бы с лёгкостью отказаться от услуг тренера, но, как я уже заметила, Оливия страдала от чувства вины, а я никогда не любила давить кого-то столь сильными негативными чувствами, да ещё и теннис обещал быть бесплатным, так что я приняла это предложение и, в итоге, вместе мы посетили уже семь занятий.

Помимо школы и большого тенниса нас троих сблизил вечер первой сентябрьской пятницы. Оставив Берека с детьми Пенелопы под присмотром Одрика, вновь пообещавшего своим подопечным построить замок, только на сей раз не из песка, а из простыней, мы зависли в квартире Оливии и Брэда. Брэд тот вечер проводил в компании Джея за игрой в приставку, в квартире у последнего, так что нашему тесному женскому кругу никто не мешал тихо-мирно распивать красное полусухое вино позапрошлого года. В тот вечер нас заметно сблизила откровенность Пенелопы, которая, впрочем, не стала для меня чем-то неожиданным, так как я подозревала, что эта женщина в принципе склонна к откровенности.

Пенелопа рассказала нам с Оливией о своём приёмном материнстве. Хотя, скорее, она рассказывала о своём опыте именно мне, так как Оливия, очевидно, уже давно была посвящена в подробности этой щепетильной темы. Оказалось, что Блу и Летисия – дочери старшей сестры Одрика, которая, вместе со своим мужем, погибла во время наводнения два года назад. На момент этой страшной трагедии Блу было шесть лет, а Летисии исполнилось только пять месяцев, и у Одрика с Пенелопой уже был трехлетний Питер. Хотя беременность у Пенелопы протекала легко, из-за сложных родов, в процессе которых, как она сама утверждала, она выжила лишь благодаря профессионализму акушера-гинеколога, который по совместительству является мужем её старшей сестры Рене, у неё возникли серьёзные послеродовые осложнения, впоследствии приведшие к бесплодию. Пенелопа всю свою осознанную жизнь мечтала о дочери, поэтому когда после рождения сына узнала о своём диагнозе, впала в серьёзную, затяжную депрессию. Неудивительно, что когда родители Блу и Лети погибли, Пенелопа моментально оповестила Одрика о том, что хотела бы принять под своё крыло его племянниц. С учётом же того, что выбор был небольшим – либо девочек взяли бы на попечение они, либо престарелые родители Одрика – осиротевшие девочки поспешно перекочевали в их семью и стали её неотъемлемой частью. Пенелопа подчеркнула, что всё произошло быстро, словно по щелчку: вот Одрик со скорбящим из-за потери сестры лицом сообщает Пенелопе о развернувшейся в их семье драме, а вот она вскакивает со своего стула и спрашивает, в какой именно день им необходимо забрать девочек к себе – сегодня или завтра? Судя по всему, Одрик до сих пор глубоко благодарен Пенелопе не только за глубину её понимания ситуации, но и за самоотверженность в воспитании не родных для неё детей, и, особенно, за действительное принятие их за родных. Вот только Пенелопа собой не то что не гордится, но явно не является удовлетворенной своим амплуа многодетной матери. Корень же её неудовлетворения заключался в том, что, как она считает, старшую дочь она любит не так же красноречиво, как младшую. В Летисии Пенелопа буквально души не чает, считая её именно своей дочерью, что, как она сама объясняет, напрямую связано с тем, что Лети попала в её руки крохотным младенцем, а вот сформировавшаяся к шести годам Блу кажется ей не чужой, но всё же не такой родной, каковой является для неё младшая девочка. Из-за страха перед тем, что когда-нибудь Блу сможет случайно ощутить, а значит пережить, неравномерно распределённую между тремя детьми любовь, Пенелопа едва ли на стену не лезет в своих попытках уделять старшей дочери должное внимание, из-за чего девочка, соответственно, и не может подозревать об истинных чувствах Пенелопы, однако переживаний Пенелопы это всё равно не отменяет, так как ей достаточно собственного знания…

В тот вечер мы распили три бутылки вина на троих, в результате чего мне пришлось согласиться на любезное предложение Джея, явившегося за полночь в компании Брэда, подвезти меня до дома, а перед этим заехать к Пенелопе, чтобы заодно подвезти и её, и забрать из её дома Берека.

С первой нашей встречи заметно нетерпеливо выжидающий удобного момента для явного проявления своей симпатии по отношению к моей персоне, Джей в тот вечер едва не поцеловал меня, по-видимому забыв о том, что на заднем сиденье дремлет Берек. Благо я не забывала о своём ребёнке ни на мгновение, даже в состоянии откровенного охмеления, которое в результате не позволило мне в пик волнительного момента сделать ничего более умного, нежели вдруг громко выпалить имя своего сына. Итак, Джей тянется к моим губам, мои глаза мгновенно округляются до предела, и я вскрикиваю: “Берек!”. Мальчик сразу очнулся от дрёмы, а я, уже заходя в дом и ощущая на своей спине тяжёлый взгляд оставшегося в машине Джея, надеялась на то, что моё поведение всё же могло быть воспринято им за адекватное: может быть он всё-таки мог решить, что таким образом я просто хотела напомнить ему о наличии ребёнка в салоне?.. Хотя чего я на самом деле могла хотеть от этого парня – я так и не поняла ни в тот вечер, ни в другой.

Помимо большого тенниса и того “пьяного” вечера я однажды согласилась сходить с Оливией на шопинг в спортивный магазин, хотя шопинг никогда не являлся моей страстью, возможно из-за моего обыкновенно шаткого финансового положения. Пенелопа с нами не пошла, так как была занята в “Кошкином доме”, да и я подозревала, что Оливия хотела побыть со мной наедине, чтобы сгладить последние углы из-за той неловкой ситуации, в которую она угодила, словно в капкан, во время нашей первой встречи. Оливия была не менее болтливой, чем Пенелопа, возможно даже более, так что в тот день я, в большинстве своём, играла простую для меня роль слушателя. Так я многое узнала об отношениях Оливии с Брэдом. Например то, что они встречаются с семнадцатилетнего возраста – точнее, на момент начала их отношений Оливии было семнадцать, ему девятнадцать – и оба работают тренерами в спортивном клубе, принадлежащем старшему брату Брэда. И ещё они ни разу за почти десять лет отношений не расставались, как и не задумывались о браке. В общем, после того шопинга я уже наверняка знала об обеих своих новых знакомых достаточно, чтобы понять, что они обе ищут со мной дружбы из чистой симпатии к моей персоне и что мне они, в принципе, тоже симпатичны. Так что я перестала дёргаться, когда кто-то из них обращался ко мне ответственным словом “подруга”, и вскоре сама задумалась над тем, не стоит ли и мне начать использовать это тяжеловесное слово по отношению к обеим моим новым знакомым. И всё же это слово всё ещё не давалось мне… Подруга. Слишком… Ответственно. И может оказаться слишком болезненным.

Вечером перед второй моей встречей с Байроном Крайтоном, с которой, по сути, обещал стартовать судьбоносный для фирмы “Шатем” проект, я собрала в своём доме группу поддержки в лицах Пенелопы и Оливии. Хотя я и не могла поделиться с ними всей глубиной своих переживаний, по причине моего нежелания обнародовать их первоисточник, всё же мои знакомые могли отвлечь меня от напряженного ожидания наступления следующего дня, чем они сейчас и занимались. Держа в одной руке бокал с белым вином, которое она сама и принесла, Пенелопа взяла с полки фотографию Грира, сделанную мной годом ранее настолько удачно, что я поместила её в рамку. На ней мой брат в полный рост, в деловом костюме чёрного цвета позировал на шоколадном фоне фотостудии. Кадр был из разряда фантастически красивых.

– Ничего себе, какой сексуальный брутал, – заметила Пенелопа, уже отставляя фотографию обратно на полку. – Ходят слухи, будто вот такие вот брутальные карлики в постели бывают получше бодибилдеров. Миф или правда?

– Это мой брат, – поморщив носом, я едва сдержалась, чтобы не выдавить импульсивное “фу”.

– И что, твой брат не может быть сексуальным? – вздёрнула брови Пенелопа. – У него есть девушка?

– Вообще-то он женат и у него трое детей.

– Что и требовалось доказать: твой брат брутальный и сексуальный мужчина. А это твои родители? – на сей раз она взяла рамку с фотографией моих стариков. – Сколько им?

Я уже почти привыкла к тому, что она так отчаянно помешана на цифровых обозначениях людей, словно на штрихкодах продовольственных товаров.

– Матери шестьдесят, а отцу семьдесят.

– Семьдесят?! Серьёзно?! Моему свёкру семьдесят четыре, ты ведь видела его, когда прибежала к нам с той кошкой, труп которой он осматривал. Так вот наш старик похож на сморщенное яблоко, в то время как твой отец выглядит просто великолепно!

– Да и мать у тебя ничего, – заметила подошедшая к полке с фотографиями Оливия. – Хотя она как раз тянет на свой возраст. А вот отец и правду помоложе своего реального возраста выглядит. Как будто он её ровесник.

– Надеюсь, что моложавость передаётся по наследству, – сделав глоток из бокала, который мне протянула Оливия, вздохнула я.

– А я вот совершенно не похожа на своих родителей.

– Правда? – удивилась я, пытаясь понять, в кого же, в таком случае, могла пойти своей приторной внешностью такая интересная барби, каковой являлась Оливия.

– Правда. Мои родители темноволосые и оба далеки от спорта, в то время как я светловолосая от природы, хотя дополнительно и покрасилась, и я не представляю свою жизнь без спорта.

– А у тебя есть братья или сёстры?

– Нет, я единственный ребёнок в семье, так что сравнить не с кем. Родители утверждают, что я похожа на деда по материнской линии. Что, впрочем, легко доказуемо благодаря сохранившимся старым фотографиям деда, умершего задолго до моего рождения. Честно, если бы не эти пять фотографий родом из прошлого века, я бы действительно заподозрила, будто меня удочерили в глубоком младенчестве, – усмехнулась блондинка.

– У меня тоже есть интересное семейное совпадение, – Пенелопа решила не отставать от Оливии с её внешностью и от меня, с моим брутальным братом карликом. – Выйдя замуж за Одрика, я взяла его фамилию и, в итоге, стала миссис Темплтон, но знаете ли вы, что до замужества я была мисс Темпл?

– Серьёзно? – в один голос усмехнулись мы с Оливией.

– Более чем, – сдвинула брови Пенелопа. – И по поводу схожестей с родителями у меня есть замечательный пример. У Одрика единственный брат, который старше него на пять лет, живёт на острове Нантакет, является владельцем бара и имеет семнадцатилетнюю дочь, которая точь-в-точь скопировала черты лица его покойной свекрови. А взять, к примеру, детей моей старшей сестры Рене? Старшая блондинка, вторая рыжеватая, третья брюнетка, а четвёртая шатенка – ни одна не похожа хотя бы на одного из своих родителей, хотя, может быть, младшая имеет небольшую схожесть с обеими. Так что наши дети очень часто бывают похожи не на нас, а на наших родителей.

– Ну не скажи-и-и, – протянула Оливия. – К примеру сын Терезы очень похож на неё.

– Мы просто не знаем, кто его отец. Вдруг он тоже был брюнетом? И потом, у Терезы синие глаза, а у мальчика малахитово-зелёные. Такой яркий цвет редко встретишь. По крайней мере я до сих пор не встречала.

– Я вас позвала не для того, чтобы обсуждать отца моего ребёнка, – мгновенно пошла на попятную я, быстро поняв, что именно мои новоиспеченные подруги желают выведать о моей личной жизни. – У меня ответственный проект и я переживаю, – опустившись в кресло и закинув ногу на ногу в неосознанном желании закрыться то ли от лишнего информационного потока, то ли от исходящего от моих знакомых любопытства, то ли от исходящего от меня самой напряжения, я произвела глубокий вздох.

– Да уж, проект с Байроном Крайтоном – это очень ответственно, – поджав губы, опустилась в кресло передо мной Пенелопа. Сама того не подозревая, она произнесла вслух имя отца моего ребёнка, которое перед этим хотела узнать. Байрон Крайтон – имя, давшее старт самому важному проекту в моей жизни.

– Ты знаешь Крайтона? – не без подозрения прищурилась я.

– Пожалуй, его весь Роар знает, – вместо Пенелопы, с усмешкой откликнулась Оливия. – Переехал сюда в начале года, купил роскошный особняк с прилегающей к нему территорией у местного бизнесмена, который умчался в Парагвай так и не пожив в апартаментах, которые отстраивал на протяжении пяти лет. Говорят, будто этот бизнесмен отличные деньги выручил с продажи этого дома, только непонятно, почему Крайтон вдруг решил купить дом в таком месте, как Роар.

– У нас здесь красивая природа: лес, залив… – начала Пенелопа, но Оливия не дала ей договорить.

– Да, но природа красива не только здесь. С подобным ему финансовым состоянием и явными амбициями в бизнесе разве не странно, что этот человек вдруг остановил свой выбор на Роаре? Согласись, он вполне мог позволить себе обосноваться в самом центре Нью-Йорка, а если бы ему хотелось действительно красивых природных видов, он мог бы выбрать что-нибудь более лицеприятное в Нью-Джерси.

– А что у него с семьёй? – продолжала поддерживать тему Пенелопа. – Он женат? Дети есть? Сколько ему вообще лет? Я видела его только раз со стороны и мне показалось, что ему около тридцати.

– Ему тридцать два и, похоже, он уже занят. Он часто появляется в городе в компании красивой брюнетки. Откровенно говоря, он очень хорош собой. Ну, знаете, как Супермен, только красивее.

– И богаче, – мгновенно подметила Пенелопа.

– Супермен с богатством Бэтмена, – сдвинула брови Оливия.

– Ну нет! – неожиданно для себя не выдержала я, решив выразить протест, который со стороны наверняка выглядел необоснованным. – Он ни капли не похож на Супермена! Тоже черноволосый и не обделён скулами, но на этом все сходства заканчиваются. Да и Бэтмен явно побогаче него будет. Не стоит приукрашать чей-то образ только потому, что он чуть-чуть красив и чуть-чуть богат.

– А мне кажется, что кто-то наоборот преуменьшает очевидные факты, – проницательно прищурилась Пенелопа.

В этот момент на втором этаже послышались крики балующихся детей и шумный детский топот. Берек, Питер, Блу и Летисия сейчас были наверху, пока мы здесь распивали бутылку слабого вина на троих.

– Ладно, раз ты не желаешь рассказывать нам про отца своего ребёнка, а Байрона Крайтона воспринимаешь в штыки, тогда, может быть, поговорим про Джея?

– А что с Джеем? – незаметно начала напрягаться я.

– Вообще-то все уже заметили, – заговорческим взглядом окинула меня Оливия.

– Заметили что?

– Недвусмысленные попытки нашего Джея ухаживать за тобой, – слово “попытки” блондинка намеренно выделила.

– Пока что нет… – отвела взгляд в сторону я.

– Почему нет?! – не смогла скрыть своё разочарование Пенелопа. – Джей хороший и, плюс ко всем его достоинствам, он отлично ладит с детьми. У него есть старший брат, у которого имеются два сына семи и четырёх лет, с которыми Джей регулярно остаётся один на один, пока их родители ходят по ресторанам. Джей говорит, что обожает этих мальчишек, и ещё он как-то раз обмолвился, что сам хотел бы минимум двоих мальчиков, а у тебя как раз уже есть один…

– И потом, если бы вы стали встречаться, мы бы организовали отличный семейный клуб, – встряла Оливия. – Я и Брэд, Пенелопа и Одрик, и ты с Джеем.

– Плюс ко всему береговые спасатели в Роаре неплохо зарабатывают: летом они на пляже тусуются, зимой зависают в аквапарке…

– Постоянно лицезрят красоток в бикини, – перебила подругу я, приклеив к её высказыванию альтернативную концовку.

– И что с того? – с заметно нарастающим напором вступала в игру Оливия. – Джей не из ветряных парней. Да и ты себя видела? Ты настолько красива, что даже мне тяжело с тобой тягаться по внешним характеристикам.

– Ну это ты преувеличиваешь, – искренне заметила я. – У тебя ноги длиннее, грудь больше, все твои мышцы подчеркнуты до мельчайших подробностей.

– Я просто каждый день занимаюсь в тренажерном зале: в конце концов, это моя работа. Если бы ты была каким-нибудь фитнес-тренером, мне было бы за тобой не угнаться.

– Ну спасибо, – хмыкнула я в свой бокал.

Я и без слов Оливии знала о том, что достаточно красива, но всё же моя красота не была откровенно сахарной, каковой она была у этой блондинки. И от этого осознания мне было даже хорошо. Мне всегда больше нравилась натуральная и в какой-то степени классическая красота, нежели приторная слащавость, приукрашенная увеличенными при помощи косметических средств губ, глаз и скул. Мои пропорционально и чётко очерченные черты лица не нуждались в излишней косметике – достаточно было пары карандашей для губ и глаз, – а моя фигура не нуждалась в чрезмерном сосредоточении на спорте – мне всегда хватало домашних занятий с личным весом и упором на растяжку.

– Так почему ты забраковала Джея? – вопросительно заглянула в мои глаза Пенелопа.

– Я не забраковала его… Я просто пока ещё сомневаюсь… – отставив опустевший бокал на край журнального столика, я откинулась на спинку кресла и, слегка запрокинув голову, запустила пальцы правой руки в корни своих волос. От вызванной этим движением легкой щекотки по коже внезапно пробежали мурашки.

– Об отце Берека ты не хочешь говорить, о Джее тоже, тогда, может быть, расскажешь нам о других мужчинах в своей жизни? У тебя ведь были мужчины помимо отца Берека?

– Ладно, – поджала губы я, решив, что, пожалуй, я сама не прочь рассказать немного о себе, так как до сих пор я могла казаться своим новым подругам достаточно замкнутой на фоне их раскрепощённости и откровенности в общении со мной. – У меня было трое мужчин.

– Всего лишь? – округлила глаза Пенелопа.

– Мало? – ухмыльнулась я.

– Ну, тебе двадцать семь, ты одинока…

– А значит развязна в сексуальных связях? – продолжала ухмыляться я.

– Я совсем не это имела ввиду!

– Да ладно, я просто издеваюсь над вами. Всегда смешно, как со стороны люди видят матерей-одиночек: вольные пташки, способные позволить себе любого красавца на уикенд. Но на самом деле всё не так. По крайней мере всё не так у меня. Берека я родила от своего первого парня.

– От первого же? – на сей раз округлила глаза Оливия. – Это… – она поджала губы. – Красиво.

– Ты хотела сказать, что залететь от первого же парня – это фиаско, – криво ухмыльнулась я.

– Не то чтобы фиаско, но что-то около того, – вздохнула Оливия, обречённо сдавшись перед моей проницательностью.

– Ну да. После отца Берека у меня было ещё двое мужчин. Первый из них был старше меня на три года, красивый и очень высокий парень, с широкими плечами и умением играть на гитаре. Мы начали встречаться, когда Береку было два года, и провстречались восемь месяцев, после чего он уехал в Эфиопию в качестве волонтёра, о чём мечтал ещё до встречи со мной. Мы расстались на дружеской ноте, а после расставания ни разу не виделись и вообще никак не пересекались. Скорее всего он до сих пор где-то в Эфиопии, нашел себе в пару какую-нибудь подобную себе энтузиастку, вместе с которой он сможет защищать дикую природу Африки, – я мечтательно вздохнула, словив себя на мысли о том, что вправду желаю этому парню добра и одновременно не желаю его когда-либо увидеть. – Спустя год после этого парня у меня появился ещё один поклонник. Вернее, поклонников в тот момент у меня было несколько, но этот был крайне настойчив, чем и привлёк моё внимание. Пауль был старше меня на двадцать лет, но физически он не просто хорошо сохранился, а даже превосходил некоторых молодых парней.

– В общем, ты отдала предпочтение сексуальному старичку, – заигрывающе повела бровью Оливия.

– Он не был старичком! – запротестовала я. – Ему было всего сорок шесть, у него была белоснежная улыбка и у него прослеживались кубики пресса! – я сама не заметила, как от своего возмущения заухмылялась.

– Ладно, сыграем в игру, – вошла в азарт блондинка. – Кто в постели был лучше: эфиопский волонтёр или этот Пауль?

– Нууу… – я задумалась. – Волонтёр был более страстным, а Пауль был откровенно старательным.

– Старательным, – довольно заулыбалась Пенелопа, явно желая подробностей.

– Волонтёр был молод, так что не задумывался о таких вещах, как понравиться мне в постели, хотя секс с ним и был неплох. А Пауль, в отличие от своего молодого предшественника, осознавал серьёзную разницу в возрасте, поэтому, думаю, для того, чтобы привязать меня к себе, в постели он действительно очень сильно старался. Вообще они оба были ничего. Секс есть секс. Мне он нравился с обоими.

– Хорошо, тогда так: кто в постели, по-твоему мнению, был лучшим: отец Берека, волонтёр или Пауль?

От неожиданности вопроса, но ещё более от неожиданности осознания того, что я знаю правильный на него ответ, я до боли прикусила нижнюю губу.

– Ладно, лучшим в постели был отец Берека, – хлопнув ладонью по подлокотнику своего кресла, выдавила я, сдавшись исключительно из-за своей патологической нелюбви ко лжи.

– Ничего себе, – сложила губы бантиком Оливия. – Даже интересно, что же тот красавчик вытворял в постели.

– Почему сразу “красавчик”? – мгновенно вспыхнула я, не сумев скрыть в своём тоне лёгкую нотку негодования. – Может быть он был уродом?

– Ты видела своего сына? – гулко выдохнула Пенелопа. – Его отец явно был красавчиком.

– А почему ты рассталась с Паулем? – вдруг перебила тему Оливия.

– Что?..

– Ты сказала, что с одним парнем рассталась из-за его отъезда в Эфиопию, но ты не сказала, почему ты рассталась с Паулем.

– Давайте как-нибудь в следующий раз поговорим об этом. Сегодня я не хочу вспоминать своё прошлое, – уклончиво отрезала я, отведя взгляд в сторону.

Благо мои новые подруги были понятливыми, так что на протяжении всего оставшегося вечера они больше не затрагивали тему моей личной жизни. Явно понимали, что я из разряда скрытных личностей, так что уже были довольны только тем, что я рассказала им хоть что-то, ведь с момента нашего знакомства прошло уже три недели, в течение которых я невольно узнала об их семьях и о них самих больше информации, нежели они обо мне. Выходит, они не только понимающие, но и терпеливые… Хорошие качества, как для потенциальных подруг.

И хотя о моём прошлом мы больше не говорили, в течение вечера мы несколько раз возвращались к теме моего проекта с Крайтоном, что, по сути, было прямо пропорционально моей личной жизни.

На протяжении всего дня я могла думать лишь о том, что нахожусь в серьёзном денежном долгу перед Астрид и Гриром одновременно, пока с другой стороны на меня давят Алан с Филиппой, отчего этот проект я не могу бросить, пусть даже заранее предвижу его крах. В итоге пролетав в своих мыслях половину вечера, я проводила Пенелопу с детьми и Оливию в начале десятого часа, при этом получив от Пенелопы греющую фразу: “Звони в любое время дня и ночи”. Подобные слова, кажется, дорогого стоят.

Позже я ещё полчаса разбирала завалы игрушек, оставленные детьми на моей кровати, и, найдя среди прочих любимую игрушку Берека, небольшого медвежонка, оторванного от его плюшевой матери, выигранной Байроном в тире и впоследствии уничтоженной мной в припадке гнева, я замерла. Я никому не рассказывала о том, кто является отцом моего ребёнка. Просто какой-то парень, с которым я познакомилась учась в большом городе. Но почему сегодня я не захотела рассказывать о Пауле? Он не повлиял на мою жизнь так, как на неё повлиял Крайтон, не оставил отчётливой боли, разве что сожаление об этой связи, но всё равно я не захотела рассказывать о нём. Неужели я опасалась спровоцировать его новое появление в моей жизни всего лишь вслух произнесёнными словами о нём?.. И когда я успела стать столь суеверной?..

Глава 23.

Пейтон Пайк.

03 октября – 22:20.

– Так значит, Тереза Холт твоя сестра? – бросив испытывающий взгляд на собеседницу, занятую счётом денег в своих руках, я резко перешла к интересующей меня теме, но Астрид не шевельнула ни единым мускулом на своём выражающем сосредоточенность лице. – Об этом было бы трудно догадаться, ведь вы носите разные фамилии.

– Неудивительно, – она едва уловимо поджала губы. – Моя фамилия Бардшо, потому как выходя замуж за Маршалла я взяла его фамилию, но даже если бы я осталась при своей фамилии, она всё равно бы не совпала с фамилией Тессы. – Оторвав взгляд от денег в своих руках и встретившись с моим заинтересованным взглядом (я даже не пыталась скрыть свою заинтересованность, зная о проницательности своей собеседницы), Астрид решила не провоцировать меня на дополнительный вопрос и пояснила. – У нас разные отцы. Я росла при отчиме. Терезу мать родила от Говарда Холта, который и заменил мне отца.

– И какова же твоя девичья фамилия?

– Уэнрайт.

– Уэнрайт – Уэнрайт… – в задумчивости дважды повторила я, пытаясь вспомнить, где уже слышала эту фамилию. – Кажется я знаю одного Уэнрайта, – наконец в моей памяти мелькнул смутный образ я. – Некий Гай Уэнрайт живёт в доме на колёсах у пляжа.

Остальной отрезок имеющейся у меня информации по этому индивидууму я умолчала. Гай Уэнрайт имел с десяток приводов в полицию за мелкие хулиганства вроде драк в барах и неоплату счетов. И ещё он был одним из первых, кого допросила полиция по делу убийства Ванды Фокскасл, так как хотя его допотопный передвижной дом с давно спущенными колёсами стоял в отдалении от места происшествия, всё же его окна были самыми удобными для обзора. То есть теоретически этот человек мог видеть убийцу, если бы в важный момент не дрых на заляпанном остатками дешевого виски полу под действием алкогольного опьянения.

– Гай Уэнрайт и есть мой отец, – невозмутимо произнесла Астрид слова, которые я никак не ожидала от неё услышать, и тем не менее…

Она встряхнула своими плечами, словно пыталась сбросить с себя груз репутации отца-пьяницы.

Гай Уэнрайт – отец Астрид?! В подобное было откровенно сложно поверить…

И снова совпадение?.. Убитая была в плаще Терезы, якобы перепутав его со своим, Гай Уэнрайт, являющийся отцом старшей сестры Холт, ничего не видел… Не видел или видел?

Я ещё раз посмотрела на сосредоточенно считающую кассу Астрид. Нет. Да. Нет?..

Я знаю Астрид, но совершенно не знаю её сестру, которую видела всего один раз в жизни.

– Не знаешь ли ты, нет ли у твоей сестры недоброжелателей? – я решила продолжать осторожно вальсировать.

– А она сама что ответила тебе на этот вопрос? – резко врезалась в меня колючим взглядом рокерша, давая понять, что вальс – не её ритм.

– Она удивилась моему вопросу. Однако, насколько я вижу, тебя он совершенно не удивил.

– Если она ответила тебе, что у неё нет недоброжелателей, значит их нет.

Мы сверлили друг друга одинаково твёрдыми взглядами.

– Я не хочу подставлять твою сестру, – спустя пару секунд отчётливо произнесла я.

– А тебе есть в чём её подставлять?

Я прищурилась и ничего не ответила. На сей раз, спустя несколько напряжённых секунд, не выдержала она:

– Ты фигов следователь.

– Астрид, я с тобой сейчас разговариваю как с подругой, а не как следователь с допрашиваемым.

– Ты уже знаешь про Рину Шейн, – откровенно констатировала, а не спрашивала моя собеседница, так что мне оставалось только положительно кивнуть головой. – Значит, думаешь, что это может быть как-то связано?

– А может? – едва уловимо прищурилась я. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что две из пяти жертв Стрелка имели тесную связь с Терезой Холт. Астрид ничего не отвечала на мой вопрос. И тогда я решила её подтолкнуть. – У твоей младшей сестры есть какие-нибудь, не знаю, хвосты…

– Нет таких, на которые я могла бы подумать, будто они способны быть причиной. Потому я склонна считать, что это банальное, жестокое совпадение.

– Ты не склонна так считать, – продолжала уверенно давить я. – Ты лишь желаешь так думать. Ладно, допустим, у твоей сестры нет таких “хвостов”, на которые ты могла бы подумать. А что с теми, на которые ты бы не подумала? – моя левая бровь едва уловимо выгнулась.

– Тесса совершенно неконфликтный человек. Я не могу назвать ни одного имени, которое могло бы тебя заинтересовать. Однако я вижу, что одно имя, ранее произнесённое мной этим вечером вслух, тебя всё же заинтересовало.

– Ты бы не назвала его сейчас, если бы не назвала прежде?

– Возможно.

– Возможно – это уже большая вероятность.

– Это всего лишь пятьдесят на пятьдесят.

– Это целых пятьдесят на пятьдесят. Астрид, – обратившись к своей собеседнице по имени, я попыталась привлечь её внимание, и она посмотрела на меня. – Речь идёт о твоей сестре. Пока она жила вне Роара, всё было в порядке. Но дважды в этом городе она стала последней общавшейся с жертвами, убитыми при схожих обстоятельствах.

– Ты хочешь сказать, что… – она не договорила. Что именно она недосказала, я так и не узнала.

– Что за Пауль? – прищурилась я.

– Фамилия Дэвис. Очень настойчивый ухажёр.

– Очень? – я почувствовала, как мои ладони, спрятанные под барной стойкой, напряженно сжимаются в кулаки. – Насколько “очень”?

– Он буквально не давал ей прохода.

– Давно появился?

– При Рине его не было, – она моментально уловила самую суть моего вопроса. – Он появился около года тому назад. Тесса провстречалась с ним меньше года, потом она порвала с ним.

– Почему?

– Как я уже сказала: он был очень настойчив. Сходил по ней с ума… После того, как она порвала с ним, он днями и ночами караулил её у подъезда, названивал ей и строчил сообщения, следил за ней. Так продолжалось до тех пор, пока она не переехала в Роар. Тесса не назвала бы тебе его имя потому, что она о нём никогда бы не подумала в подобном русле.

– Но ты назвала его имя.

– В другом разговоре, при других обстоятельствах.

– И тем не менее.

– Ну, знаешь, для меня всякий тип, который настойчиво ухлёстывает за моей младшенькой сестрицей несмотря на её откровенную незаинтересованность его личностью, будет казаться не только угрозой, но и козлом. Я в нашей семье как старший брат, только хуже. Я старшая сестра, – подруга оскалилась в гордой ухмылке. – Так что не просто могу выбить зубы обидчику моей родной крови, но способна кастрировать любого, кого заподозрю в срамных мыслях по отношению к моей сестрёнке. И знаешь что я тебе ещё скажу? Повезло недоумку Дилану, что ты не моя сестра – он бы после столкновения со мной точно не смог бы больше не то что зачать ещё одного ребёнка на стороне, но в принципе трахаться бы разучился.

Услышав подобные слова, я не удержалась от громкого смеха вслух.

Но…

Повезло ли мне, что у меня не было такой старшей сестры, какой обладала Тереза Холт?

Глава 24.

Рене Ламберт.

03 октября – 22:05.

Уже сев в машину, я словила на себе подозрительный взгляд Стэнли и, поняв, что он не собирается заводить машину, улыбнулась и спросила, глядя любимому прямо в глаза:

– Что?

– Не нравится мне твоя подруга.

– Которая? – разыграла непонимание я, хотя прекрасно понимала, что он говорит не об Астрид.

– Эта Пейтон фанатичка. Она повёрнутая на своей работе из-за серьёзной детской травмы, глубину которой я признаю, но она ещё и развелась со своим мужем…

– Как будто ты сам не повёрнут на своей работе! – ещё шире заулыбалась я. – И не переживай так, пример Пейтон никак на меня не повлияет. Я тебя люблю, а её муж просто козёл, любящий жрать капусту не в своём огороде. Я же в твоей верности совершенно не сомневаюсь, потому как уверена в том, что из-за ежедневного созерцания женских половых органов ты уже давно напрочь не способен воспринимать женскую сексуальность трезво.

– Я трезво воспринимаю твою сексуальность, – игриво подмигнул мне мой красавчик. – Может быть сделаем сегодня ещё одного ребёнка? Пятую дочку, – он потянулся рукой к моему декольте, но я решительно шлёпнула его по ладони.

– Стэнли Ламберт, тебе пятьдесят девять лет и даже тот факт, что мне тридцать семь, а нашей младшей дочери всего пять, тебе не говорит о том, что пора бы уже остановиться с рождением детей? Ещё пара лет и нам впору становиться дедушкой и бабушкой!

– Не говори глупостей. Ты у меня ещё очень молода и свежа, это я у тебя старик. Но ты права, Аделе уже семнадцать, и как бы она сама скоро не начала размножаться… Может быть мне стоит установить ей внутриматочную спираль со скидкой в пятьдесят процентов?

– Никогда так не шути при людях! Твой врачебный цинизм порой просто ужасен, – попыталась удержать за зубами свой нездоровый смех я.

– Ладно, – выдохнув, Стэнли завёл машину и начал выезжать с парковки. – Что нового у твоих подруг?

– Астрид подменяет бармена, который задерживается на больничном, и ждёт возвращения Маршалла. Он скоро должен вернуться из Лоуэлла, у него там очередной кузен стал отцом: помнишь, я рассказывала тебе об этом на прошлой неделе? Его кузен женился на китаянке американского происхождения.

– Помню, – вздохнул Стэнли. – А у второй что?

– У Пейтон всё как всегда: беспроглядная работа.

– И что она говорит по поводу этого убийства? Бедная Сибил, – Стэнли тяжело вздохнул, вспомнив о нашей дочери, и я положила свою руку на его плечо. – Ванда ведь была её первой учительницей… – Я сжала его плечо ещё сильнее. – Так что же твоя Пейтон говорит? Они нашли этого ублюдка?

– Нет, всё ещё не нашли.

– И что же, у полиции нет улик или хотя бы каких-нибудь зацепок?

– Ты ведь знаешь Пейтон из моих рассказов достаточно хорошо, чтобы понимать, что она о подобных вещах не болтает даже с нами. Она вообще крайне немногословная личность, в отличие от меня. Так что всё, что я знаю, не превышает общедоступной информации: убийцу всё ещё разыскивают.

– Это просто поразительно! Прошло уже двое суток! Чем они вообще занимаются?! В барах с подругами распивают, в то время как убийца ходит по городу, в котором растут наши дети?!

– Тише, дорогой, тише… Я знаю, что тебе не нравится Пейтон, но, поверь, она хорошая девушка и точно самый лучший следователь во всём Мэне. Если кто и сможет распутать это дело, я уверена, что этим кем-то станет именно она.

– Мне не нравится не конкретно Пейтон. Мне не нравятся все копы без исключения, ты ведь знаешь. Я считаю, что все они не чистоплотные на совесть.

– А по-моему, подобная логика впору только тому, кто сам не чист на совесть, – решила подшутить над мужем я, хотя и знала истоки его неприязни к копам.

– Ты ведь это не серьёзно? – в ответ разочарованно вздохнул он, явно не оценив мою шутку.

– Нет конечно, дорогой, – мягко улыбнулась я, положив свою руку поверх его. – Я не серьёзно.

Отец Стэнли бросил его с матерью ещё до его рождения. Его мать после этого прожила недолго и в итоге с четырёх лет Стэнли стал жить с дедушкой и бабушкой. Дедом Стэнли был легендарный Эйч Маккормак – следователь уголовного отдела полиции Роара, всю свою жизнь посвятивший избранной им стезе правосудия. Эйч ушёл на пенсию только два года назад, в возрасте девяноста двух лет, после чего ещё год прожил в своём доме, наотрез отказавшись переезжать к нам, хотя я убедительно настаивала на этом, а в конце прошлого года, из-за резкого ухудшения его общего физиологического здоровья, у нас не осталось выбора: пришлось отдать старика, неспособного справлять нужду без помощи со стороны, в дом престарелых. Кроме Стэнли у Эйча больше никого не осталось: его жена умерла девять лет назад, а с единственным сыном он давно как не общался, хотя Стэнли, вроде как, и наладил какую-то связь со своим блудным отцом. Я же, по горло утопающая в материнских обязанностях благодаря четырём разновозрастным дочерям, не могла да и, откровенно говоря, не особенно рвалась взваливать на свои плечи ещё и старика, так и не сумевшего меня полюбить, как жену своего внука.

Вместо того, чтобы смириться с сердечным выбором внука, Эйч упрямо продолжал считать, будто для Стэнли я всё равно что ребёнок, а потому, исходя из мировоззрения старика, мои отношения со Стэнли попахивали чуть ли не развращением малолетних, и это несмотря на то, что я вступила в связь со своим будущем мужем незадолго до своего двадцатилетия. В общем, за восемнадцать лет знакомства мы с Эйчем так и не поладили. Пожалуй, единственным человеком, с которым Эйч Маккормак в итоге смог поладить и которого действительно любил если не бо́льшую часть своей жизни, тогда точно её последнюю стадию, была его жена. С миссис Маккормак, несмотря на напряжённые отношения с её мужем, я в итоге не просто нашла общий язык – эта удивительная женщина стала для меня второй матерью, самой настоящей родной душой. Она умерла спустя полгода после рождения Каприс. Жаль, что она увидела только троих своих внучек и не увидела последнюю. Сибил, как мне кажется, скопировала именно её черты лица и даже некоторые черты её характера.

Стэнли со своим дедом тоже не ладил. Из-за вечной занятости Эйча на работе, он фактически вырос под опекой бабушки, в результате чего затаил обиду на деда, по факту променявшего его на карьеру. Когда же в Роаре объявился Больничный Стрелок и Эйч не смог отыскать этого сумасшедшего, Стэнли и вовсе на него обозлился: зачем менять семью на работу, если ты не способен хорошо выполнять свою работу?

В итоге Стэнли, из-за желания не становиться похожим на своего отца или деда, сумел стать и примерным семьянином, и профессионалом своего дела. Мы и познакомились на его работе. Я пришла в больницу на плановый осмотр у гинеколога и попала на приём к доктору Стэнли Маккормаку. Он обнаружил у меня кисту яичника, которую в итоге удалось убрать без хирургического вмешательства. Но в самый первый момент я так сильно испугалась, услышав страшное название диагноза, что, покинув гинекологический стул, рухнула в обморок. В итоге Стэнли меня откачал, отпоил водой, подвёз до дома… Мы начали общаться. Он был интересным собеседником, гораздо интереснее ещё слишком юной меня, а ещё он был очень солидным мужчиной, уважаемым сорокалетним доктором, который смотрел на меня взглядом, от которого под моей кожей пробегал невольный огонь. Позже Стэнли признался, что из-за профессиональной компетенции долго сопротивлялся вызванным мной в нём чувствам, однако в итоге капитулировал перед ними, в результате чего уже спустя полтора месяца после нашего знакомства мы впервые переспали. И хотя мы предохранялись, через три недели после нашего первого, но далеко не единственного полового акта, я обнаружила свою первую беременность. С тех пор Стэнли стал не только моим личным гинекологом, но и моим личным мужчиной.

Из головокружительного бойфренда Стэнли с лёгкостью превратился в неподражаемого мужа. Иногда мне кажется, что таких просто не бывает. Он даже разрешил мне вложить часть наших сбережений в идею моей младшей сестры Пенелопы и стать совладелицей зоотеля “Кошкин дом”, хотя, по факту, из-за домашних забот у меня не хватает времени на ведение этого бизнеса, поэтому всё, что я смогла для него сделать –  это вложить в него небольшую сумму и бывать в нём один раз в неделю.

Пять раз в неделю Стэнли приносит мне завтрак в постель, на выходных мы всей семьёй ходим в кино или в кафе, а на нашу годовщину мой муж неизменно дарит мне ювелирные украшения: серьги, браслеты или кольца. Являясь высококвалифицированным доктором, Стэнли всегда много зарабатывал, так что всегда мог позволить себе не только подобные подарки, но и содержание просторного двухэтажного дома, и хороший автомобиль, и достойное обеспечение четверых детей. Он словно поставил всю свою жизнь на кон, чтобы доказать самому себе, что он не похож на своего отца, который бросил свою беременную женщину на произвол судьбы, и не похож на деда, который вместо добрых слов находил для него лишь грубые высказывания из полицейского жаргона. Стэнли никогда не позволял себе отпускать грубые слова в сторону наших детей. Вообще его любовь к дочерям – это нечто особенное. Порой мне кажется, что ни один отец не обращается со своими детьми так чутко, как он обращается с нашими дочерьми.

За всю историю существования нашего брака только один период нашей совместной жизни был очень серьёзно омрачён, о чём я до сих пор вспоминаю с дрожью во всём теле. Собственно говоря, именно после того периода я раз и навсегда отказалась от идеи подарить Стэнли желаемого им сына.

Тяжелым периодом для наших отношений стала моя четвёртая беременность. Точнее, шесть месяцев беременности, потому как я узнала о своём положении, когда уже находилась на третьем месяце. Каждая последующая после первой беременность и сами роды проходили у меня всё легче, так что вынашивать и рожать Сибил мне было особенно легко, чего я не могу сказать в особенности о своей первой беременности и первых родах, так что проблемы совершенно неожиданно возникли там, где я ожидала их появления меньше всего.

Обычно во время моих беременностей Стэнли буквально порхал вокруг меня: он кружил вокруг моего живота восторженным и влюблённым вальсом, однако на четвёртую беременность он отреагировал неожиданно холодно. С момента подтверждения беременности Стэнли начал стремительно охладевать ко мне, а на последнем месяце, сославшись на толчки Сибил в моём животе, вовсе стал спать отдельно, переместившись на диван в гостиной. При этом он не переставал быть максимально близким и чутким отцом для Аделы, Лекси и Каприс… Последний месяц беременности я плакала по ночам от непонимания ситуации, трактуя отношение мужа ко мне его расстройством из-за того, что он, как профессиональный гинеколог, не заметил моей беременности вплоть до наступления третьего месяца. Все предыдущие беременности у меня состоялись несмотря на то, что я беспрерывно пила противозачаточные таблетки, которые, после каждой очередной беременности, мы со Стэнли раз за разом меняли, и беременность Сибил не стала исключением – таблетки снова дали осечку. Но прежде Стэнли не вёл себя подобным образом. Напротив, при незапланированной беременности, а в нашем случае таковой являлась каждая, он сразу же бросался убеждать меня в том, что сможет обеспечить и меня, и любого ребёнка, которого я ему рожу.

В итоге, перед рождением Сибил, я стала думать, что Стэнли может переживать из-за финансового положения нашей семьи, хотя это казалось маловероятным, так как денег у него всегда хватало, отчасти благодаря его примирению с его блудным отцом. На третьем триместре я всерьёз начала считать, что из-за очередной беременности стала сексуально непривлекательной. Не знаю, до какого бы состояния я в итоге себя накрутила, но вскоре я пережила роды и все мои муки – в буквальном смысле все – остались позади.

На второй день после рождения Сибил Стэнли словно ожил… Нет, он скорее походил на реанкорнированного, нежели на ожившего. Мне тогда казалось, что он даже помолодел от распирающего его счастья. До тех пор я считала, что испытала всю силу его любви и, может быть, попросту исчерпала её до дна, но после рождения Сибил он стал любить меня ещё сильнее – так, как кроме него не способен любить ни один мужчина в мире. Он начал задаривать меня дорогими подарками – букеты цветов, украшения, гаджеты – а младшая дочь мгновенно стала его любимицей, что, в итоге, меня напрягло слишком запоздало. Заново влюблённая в своего мужа, я не сразу заметила, что сосредоточившись на младенце, Стэнли вдруг охладел к остальным детям. Он будто сфокусировал всю имеющуюся в его нутре любовь на мне и на новом маленьком существе, отчего на остальных любви у него просто не хватало. Из-за послеродового стресса я не сразу это поняла, а когда поняла, форма отчуждения Стэнли от остальных дочерей была уже слишком запущена – я так и не смогла ничего с этим поделать. Он до сих пор без ума от меня, особенно по ночам, он до сих пор обожает Сибил и он до сих пор слишком мало интересуется жизнью других своих детей. Куда хочет поступать после окончания школы Адела? На какие кружки ходит Лекси? Как дела с успеваемостью у Каприс? Спроси я у него об этом – он не будет знать ответа. И хотя меня это расстраивает, я не осуждаю его. Я вижу, что за хорошей заработной платой Стэнли и нашей обеспеченной жизнью стоит его тяжеловесный труд. В прошлом месяце он принял шесть родов за одну ночь! Это тебе не пироги печь и пыль на камине протирать… Так что я поддерживала его как могла: сытные ужины (побольше жареного мяса), просмотр футбола вместо мультфильмов (организованный “час отца”), обсуждение его детской неприязни к ветреным отцам и копам (в моём случае за исключением Пейтон), позволение не вникать в жизнь старших дочерей (никаких рассказов о первой влюблённости Аделы, брейкдансе Лекси, выправляющихся в лучшую сторону оценок Каприс) и страстный секс (здесь, в большинстве своём, заслуги принадлежат самому Стэнли).

Посмотрев на профиль своего любимого и очевидно уставшего после очередного нагруженного рабочего дня в больнице мужа, я, поняв, что хочу подцепить его на крючок, едва уловимо ухмыльнулась:

– Пейтон говорит, что незамужняя жизнь переполнена плюсами.

– Ещё раз услышу подобное и больше не пущу тебя пить в компании этой легкомысленной девицы с кобурой на пояснице!

Клюнул. Я заулыбалась ещё сильнее. Знание того, что моего избранника может пугать одна только мысль о том, что я хотя бы только теоретически могу возжелать променять замужнюю жизнь на прелести холостого одиночества, меня забавляло…. Такой взрослый и одновременно такой глупый. Таких мужчин, как он, не бросают. Неужели он этого не понимает?

Глава 25.

Тереза Холт.

15 сентября- 10:00.

Этой ночью я смогла уснуть только после полуночи, и-то благодаря тому, что Береку приснился кошмар. Пригласив ребёнка под своё одеяло, я сосредоточилась на его мерном дыхании и вскоре, обнимая его, сама уснула блаженным, почти младенческим сном.

Утро хотя и не было дождливым, всё же было сильно пасмурным, а так как пасмурная погода меня успокаивает больше, нежели солнечная, и плюс ко всему всё моё внимание по утрам обычно сосредоточено на Береке, я в итоге по-настоящему распереживалась только в момент, когда подкатила к высоким кованым воротам, за которыми лежала территория особняка Крайтона. Ворота были открыты, так что я решила проехать вперёд по прессованной гравийной дорожке, влажность которой указывала на то, что в данной части Роара дождь этим утром всё же пролился.

Остановившись позади чёрного мерседеса-майбаха, припаркованного напротив одного из двух домов, того, который, судя по его внушительным габаритам, являлся главным, я с облегчением выдохнула, после чего вдруг заметила на переднем сиденье мерседеса тень человеческой фигуры. Так как я припарковалась к мерседесу сзади, я не могла рассмотреть точно, но была уверена в том, что в машине находится водитель: дверь водительского места была открыта нараспашку и из неё была высунута мужская нога, облачённая в грифельного цвета брюки. Я бы и без помощи со стороны нашла вход в особняк, и звонок над входной дверью, но вдруг меня ждут не в главном доме? Вдруг Крайтон ожидает моего появления в гостевом доме? Алану он сообщил точное время нашей встречи, но не уточнил информацию о том, к какому из двух домов я должна явиться к назначенному часу. Так что подсказка со стороны водителя, наверняка знающего, в каком из двух домов сейчас находится его босс, могла мне существенно помочь.

Ещё раз гулко вздохнув, я перекинула шлейку сумочки через плечо, взяла в руки папку с проектом и, наконец, вышла из машины. На мне были лакированные чёрные туфли и классический, строгий костюм чёрного цвета с белой рубашкой, волосы я заплела в небрежную косу и перебросила её через плечо, но из-за повышенной влажности в воздухе моя прическа с каждой десятой минутой высвобождала из косы всё новые и новые пряди. В целом я выглядела хорошо, но что-то мне подсказывало, что этим утром я как будто специально старалась “усреднить” свой образ, что могло быть вызвано моим отчётливым нежеланием привлекать к своей персоне излишнее внимание, но глаза и губы я намеренно подчеркнула косметикой, решив, что таким едва уловимым образом я продемонстрирую своему оппоненту как минимум уверенность в себе… В общем, сегодня я в который раз за всю свою жизнь впала в бредовые мысли из-за чрезмерного переживания. Мейкап как мейкап, прическа как прическа, костюм как костюм. И всё же я была довольна уже только тем, что этим утром чувствовала себя красивой. Большего я и не хотела. В буквальном смысле. Я хотела чувствовать себя красивой, но не хотела, чтобы Байрон счёл меня таковой – однажды он уже оценил меня достаточно красивой для него, что, в результате, привело мою личную жизнь к разрушению. Пусть просто видит, что я выжила, а большего не нужно. Я не бросаю вызов. Я просто заявляю о том, что я смогла пережить землетрясение. Не более того.

Подойдя к мерседесу, я нагнулась, чтобы посмотреть на сидящего в нём водителя:

– Простите, Вы не подскажите, где здесь… – я оборвала фразу на полуслове. От встречи взглядом с сидящим внутри машины человеком у меня моментально перехватило дыхание. Глаза точь-в-точь как у ребёнка, которого я с диким воплем вытолкнула прочь из своего тела в этот мир пять лет назад.

– Ты пунктуальна, – улыбнувшись одними уголками губ, Байрон вновь перевёл взгляд на свои руки, из-за чего я тоже на них посмотрела. В руках он держал видеорегистратор. – Перевожу камеру на двусторонний режим, чтобы она начала снимать помимо дороги салон.

– Зачем? – сама не зная зачем и почему, я вдруг озвучила вопрос, который меня даже не интересовал, после чего резко разогнулась и слегка прокашлялась в кулак, чтобы прочистить неожиданно пересохшее и оттого запершившее горло.

– Хочу словить Геру с Хорхе на краже леденцов из бардачка, – задумчиво ответил он, уже крепя камеру по центру лобового стекла. – Я уже не первый раз вижу со стороны, как они занимаются этим, но они настойчиво не признают своей вины. Так что придётся обзавестись реальными доказательствами, чтобы предъявить этим двум карманникам обвинение. Знаешь, я не силён в воспитании детей, но, по-моему, они должны нести ответственность за свои поступки, не находишь? – с этими словами он покинул машину. Захлопнул дверцу и, спрятав ключи в правый карман брюк, под звук введённой в эксплуатацию сигнализации, он посмотрел на меня в упор, прямо в мои глаза. Он стоял передо мной в привычно чёрной рубашке с закатанными рукавами, с расстегнутым воротом и… Что он делал?.. Он серьёзно интересовался моим мнением по поводу процессов воспитания детей?! Делился новостью о том, что он плохо смыслит в этом вопросе?! Он ведь не догадывается о существовании Берека?!..

Моё сердце заколотилось в диком биении, глаза расширились… Кажется, к моим щекам начал подступать румянец и, кажется, Байрон мгновенно уловил изменение в моём состоянии. Возможно он даже сумел прочесть в моих глазах испуг. Я заметила, как он сам напрягся и как будто немного накренился вперёд, пока я, судорожно и изо всех сил сжимая лямку сумочки, висящей на моём плече, тщетно пыталась вспомнить, как же в точности звучал его вопрос и был ли это вообще вопрос… Что ответить и должна ли я вообще отвечать?! Что? Что нужно?..

Кажется, он уже хотел спросить, всё ли со мной в порядке, потому как, прекрасно видя саму себя со стороны, я отчётливо осознавала, что выгляжу, в лучшем случае, рассеянно. Возможно в этот конкретный момент ему даже могло показаться, будто меня поразил озноб или что у меня внезапно поднялась температура…

Меня спасла неожиданность. Откуда-то слева вдруг разлились громкие детские крики. Хватаясь за спасательный круг, я резко повернула голову в их направлении и сразу же увидела бегущих в нашу сторону двух детей. И всё-таки он спросил:

– С тобой всё в порядке?

Я снова резко повернула голову, на сей раз в направлении своего собеседника.

Каким тоном он обратился ко мне! Его интонацию можно было бы трактовать как заботу!

В моих глазах моментально вспыхнули огоньки если не злости, тогда откровенной враждебности.

– В полном, – сжато выдавила слова я.

В ответ Байрон красноречиво прищурился и слегка наклонил голову к левому плечу, явно давая мне понять, что пока ещё не может уразуметь моих резких, словно крутые каньоны, перепадов настроений, но в текущую секунду именно это и пытается сделать.

Спустя несколько секунд в ноги моего собеседника врезался сначала один, а затем второй ребёнок, оба облачённые в пёстрые – красный и жёлтый – дождевики.

– Гера, Хорхе! – Байрон с лёгкостью поднял младшего мальчишку на руки, оставив девочку стоять цепляясь за его брюки. – Где ваша мама?

Дети одновременно указали пальцами по направлению к большому дому и, оглянувшись в указанном направлении, я увидела возникшую в дверном проёме особняка точёную женскую фигуру.

Значит, ворами леденцов из его бардачка, были дети… Его дети. Я гулко сглотнула комок то ли боли, то ли неожиданного осознания. Наблюдая, как по газону в нашем направлении приближается симпатичная молодая женщина, которую эти дети обозначили своей матерью, я пыталась контролировать свой пульс. Следуя за хозяином дома, последовавшим к ней навстречу, я пыталась дышать настолько ровно, насколько мне это позволяли внезапно сжавшиеся лёгкие. Сравнявшись с женщиной, Байрон передал ей мальчика, а девочка, всё это время прыгающая рядом, вдруг отвлеклась на буйно цветущую поздними осенними цветами клумбу.

– Августа, это Тереза, она будет вести дизайнерский проект гостевого дома, – представил меня улыбающейся женщине Байрон, и та сразу же протянула в моём направлении свою свободную правую руку.

– Очень приятно, – заулыбалась она ещё шире, стоило мне только пожать её крепкую, но не бывшую крепче моей, руку.

– Взаимно, – совершила попытку улыбнуться в ответ я.

Значит, Августа. Весьма симпатичная шатенка с неестественно шоколадными глазами – скорее всего линзы – и идеально ровным бронзовым загаром, какой, как я до сих пор полагала, может встречаться только на обложках глянцевых журналов, но никак не на коже реального человека. Эта молодая и пышущая энергией женщина выглядела на пару-тройку лет старше Байрона, то есть ей было не больше тридцати пяти, но смотрелась она рядом с ним вполне гармонично, даже несмотря на то, что на фоне её загара кожа Байрона казалась немного бледной.

Неосознанно я сразу оценила увиденных детей. Девочка точно не могла быть дочерью Байрона. Навскидку ей было около семи лет, но даже если предположить, что Байрон мог обзавестись ребёнком ещё до встречи со мной, всё равно девочка слишком откровенно не походила на него, как, впрочем, не походила она и на его жену. Очевидно, девочка была рождена этой женщиной от предшествующего Байрону мужчины, но вот Хорхе. В отличие от своей старшей сестры, мальчик приблизительно трёх лет был темноволосым и более светлокожим… То есть он более походил на Байрона. Только глаза были тёмными, как у матери. И подбородок, пожалуй, тоже её…

Неожиданное осознание того, что у Берека имеется единокровный младший брат, меня ещё сильнее выбило из колеи. До сих пор я даже не задумывалась о вероятности того, что у моего сына могут быть братья или сёстры, рождённые не от меня, хотя подобные предположения могли бы быть вполне логичны… Значит, родился где-то спустя пару лет после Берека… Хорхе… Что за имя? Испанское? Я незаметно перевела взгляд на Байрона, который в это время с любовью в глазах наблюдал за своим пока ещё единственным сыном (“пока ещё” потому, что эта здоровая и всё ещё молодая женщина вполне может позволить себе произвести на свет ещё пару-тройку детишек, а не потому, что Байрон сможет когда-либо узнать о существовании Берека. Не сможет!). Неужели у Байрона есть испанские корни? Если это так, тогда и у Берека они тоже наличествуют?..

– Байрон сказал, что Ваш проект его поразил, – продолжала улыбаться Августа. –  Позволите взглянуть на него перед началом осмотра гостевого дома?

– Да, конечно, – резко оторвав изучающий взгляд от лица Байрона – за эти короткие секунды я неожиданно для себя почти убедилась в возможности течения в его жилах испанской крови – я оторвала от своей груди папку с документацией и протянула её миссис Крайтон. Той исключительной женщине, которую Байрон не захотел или не смог обмануть. Той единственной, с которой он увидел своё будущее и создал настоящую семью. Она не была мной… Я не была ей.

***

Миссис Крайтон искренне понравился мой проект, что выражалось в её красноречии, граничащим с лестью, которое ни капли меня не цепляло. Единственное, о чём я могла думать во время осмотра гостевого дома, так это о силе своего желания сбежать из него как можно скорее и как можно дальше. Этот дом, который его хозяева целиком хотели оборудовать для нужд своих гостей, в десять раз превышал размеры той узкой квартирки, в которой я ютилась напополам с Береком. На мгновение в мою голову закрался вопрос лишенный всякого желания узнать на него ответ, а потому лишенный всякого смысла: интересно, какую сумму составили бы месячные алименты Байрона Крайтона? В действительности же я нешуточно боялась даже мысли о том, что у меня имеется реальный шанс узнать ответ на этот вопрос. Я не желала, чтобы Крайтон виделся с моим ребёнком раз в неделю, чтобы мой ребёнок признавал в нём своего отца и называл его таковым, чтобы Байрон смущал и искушал Берека роскошной жизнью в виде всевозможных материальных, и только материальных, благ. Перед моими глазами неожиданно предстала картина, в которой Байрон, держа Берека за его всё ещё маленькую ручку, вкрадчиво говорит, заглядывая в омут его наивных зелёных глаз своим искушенным омутом: “Хочешь познакомиться со своим младшим братиком Хорхе? А с другими своими братьями и сёстрами хочешь познакомиться? Ты знаешь, что ты у меня не последний и даже не первый ребёнок? Есть ещё пару мальчиков от других женщин, не от твоей мамы, и ещё несколько девочек… У твоего папы было много разных наивных подружек, многие из них родили таких же красивых детей, каким родился ты. Хочешь с ними со всеми познакомиться? По понедельникам я встречаюсь с твоим старшим братом, по вторникам с твоей старшей сестрой, по средам с тобой, по четвергам с твоим младшим братом и так до воскресенья, в которое я встречаюсь с твоими братьями-двойняшками, а потом снова наступает понедельник, и всё начинается по кругу – по кругу – по кругу…”.

– Тереза, с вами всё в порядке? – коснувшись моего локтя, Августа вдруг склонилась к моему лицу.

Мы находились на втором этаже гостевого дома, который уже полностью осмотрели. Кажется, она что-то говорила о живых цветах на перилах лестницы, ведущей вниз, рядом с которой мы сейчас и стояли. Всё время этой экскурсии Байрон находился рядом, хотя детали я обсуждала исключительно с миссис Крайтон, стараясь не слишком уж вяло реагировать на энергичные предложения и вопросы своей собеседницы, но всё равно благополучно пропуская мимо ушей половину смысла её слов. Байрон же шагал чуть поодаль от нас, но я знала, кожей и затылком чувствовала, что он не отрывает от меня взгляда. Именно от меня, а не от своей жены. Как будто он желал считать с моего магнитного поля всю реакцию моего нутра целиком, уловить каждую вибрацию моего настроения, ждал от меня эмоций и, к моему почти осязаемому разочарованию, сполна получал желаемое, так как чем дольше я находилась в компании этой пары, тем больше думала о Береке, тем сильнее сжимала шлейки своей сумочки, тем меньше дышала и тем больше бледнела… Кажется, мне необходим был свежий воздух.

Словно прочтя мои мысли о воздухе, Августа, после очередной своей вдохновлённой грядущим проектом тирады, вдруг обратила внимание на меня и, спросив, всё ли со мной в порядке, поспешно и даже любезно произнесла:

– Здесь так пыльно! Я сама не могу долго находиться в этих стенах из-за этого спёртого воздуха. Наверное, нам стоит выйти на террасу.

Без грубости высвободив свой локоть из обхвативших его пальцев своей собеседницы, я с серьёзным выражением лица положительно кивнула в ответ на это предложение.

Уже спустя пару минут мы стояли на задней террасе первого этажа, смотрящей в сторону участка небольшого, но красивого лесного массива, оставшегося в Роаре нетронутым благодаря забастовке лесорубов, случившейся в прошлом десятилетии. Приходя в себя, вдыхая свежий воздух в действительно прибитые пылью лёгкие, я сейчас вспоминала о том, как в одиннадцатом классе, в компании с уже работающей тогда Риной, три дня подряд приходила к противоположному краю этого самого лесного массива, чтобы поддержать бастующих едой: наши матери готовили для этих отважных людей запеканки, лазаньи и пироги, и укладывали их в одноразовые контейнеры. Да, я думала об этом, чтобы как можно дольше игнорировать Крайтонов, которые, в отличие от меня, чего я напрочь не замечала, напротив сосредоточились на моей персоне и даже пару раз обменялись неоднозначными взглядами. Сделав ещё один глубокий вдох, я наконец заставила себя снова обратиться к своим нанимателям, произнеся свои следующие слова с явным отсутствием энтузиазма:

– Будем окончательно подписывать контракт? – чтобы мой взгляд не казался потухшим, я превратила его в холодно-отстранённый. Августа явно понимала, что что-то происходит, но никак не могла понять, что именно. Я сама не могла этого понять… Зачем её мужу просить свою бывшую любовницу оформлять гостевой домик для его жены? Это ведь… Сродни извращению.

– Конечно будем, – взяв из моих рук папку с документами, поверх которой лежал коротенький договор в два листа, Байрон безошибочно и быстро нашёл, где именно поставить свою размашистую подпись. – Нам очень сильно понравился ваш проект, Тереза. Так что мы рассчитываем на вас, – с этими словами он, пронизывая меня своими болотными глазами, чрезмерно громко, как мне показалось, захлопнул папку в своих руках и, выдержав небольшую, но напряженную паузу, передал документы в мои руки.

***

Оставив Крайтонов на задней террассе гостевого домика обсуждать мою персону, я стремительным шагом направлялась по мощённой садовой тропинке в сторону подъездной дорожки, на которой оставила свой автомобиль. Тучи над моей головой стали сгущаться, превратившись в более серые и стремительные, в воздухе повысилась влажность, появились первые порывы прохладного ветра. Дождь мог начаться в любую секунду, именно поэтому я спешила… Вернее, я убеждала себя, что поэтому, хотя на самом деле прекрасно осознавала реальную причину своей спешки.

Откровенно говоря, в этот момент я удивлялась тому, что всё прошло более-менее гладко, если, конечно, так можно выразиться. На что я рассчитывала, идя сюда? Определённо точно я считала, что с первой же секунды Байрон начнёт вставлять палки в колёса моего проекта, но он просто слушал и в итоге не высказал ни единого желания изменить хотя бы малейшую деталь моего видения. Впрочем, Августа тоже согласилась с буквально каждой предложенной в моём проекте деталью… Значит, решил похвастаться своей удавшейся после разрыва со мной жизнью? Вроде: взгляни, как хорошо я жил до тебя, но насколько лучше стал жить после тебя – два огромных дома, автомобили высшего класса, жена пусть и не первая красотка в мире, всё равно весьма привлекательная, улыбчивая и, очевидно, любящая, и даже двое милых детей… Что я не успела увидеть? Породистого пса, стоимость которого превышала бы тысячу баксов, позолочённую обстановку главного дома и обширный штат прислуги? Если это так, если Байрон Крайтон всё это устроил лишь ради того, чтобы похвастаться, значит, может быть, всё не так уж и плохо? И его слова, брошенные Алану с явной угрозой: “Если Ваша фирма не оправдает моих ожиданий, в следующем году рынок не будет знать о существовании конторы под названием Шатем”, – это просто уловка для того, чтобы я просто увидела его счастье? Если так, тогда всё не так уж и страшно, как это было во время первого пересечения наших путей, и всё может обойтись без последствий… Ведь может?.. Может. У него ведь семья. Жена. Дети. Дома. Машины. Деньги. Деньги. Деньги…

Отлично, я больше не увижусь с ним лично. Выбор материалов я могу произвести в компании Августы – едва ли он захочет тратить своё время на выбор плитки для ванной комнаты в гостевом доме. Или даже так: я сама всё выберу – зачем кому-то из них вообще тратить на подобные пустяки своё драгоценное время? В конце концов, проект уже нарисован, так что осталось только посмотреть да пощупать материалы, а эти двое, судя по их то ли любезности, то ли лести, вроде как “доверяют” моему вкусу…

Сев в машину, я бросила папку с подписанным контрактом на соседнее сиденье и вслед за ним полетела моя сумочка. Вставив ключ в замок зажигания, я провернула его, но… К моему вящему ужасу, мотор не завёлся. Такое уже случалось месяц назад, и в тот раз машина не завелась до тех пор, пока муж одной из моих бывших соседок не заглянул под капот этой рухляди и не подёргал в нём что-то, сказав, что мне не помешало бы отправить мотор на диагностику. Естественно ни на какую диагностику я ничего так и не отправила. Ни времени, ни денег у меня на подобные развлечения не было… Ну почему?! Почему именно сейчас?! Почему не полтора часа назад или не через десять минут?! Ааа!..

Я пыталась ввести в эксплуатацию этот старый хлам вновь и вновь, но ничего, кроме закашлявшегося хрипа, из мотора так и не выдавливала, как вдруг на дорожке слева, скрывающейся за огромной клумбой, возник седовласый мужчина. Он замахал мне обеими руками, явно призывая меня остановиться, хотя я и так стояла, в самом буквальном смысле статики.

– Позвольте Вам помочь, – спустя полминуты остановившись рядом с моей машиной, произнёс незнакомец, при этом нагнувшись, чтобы его слова влетели прямо в моё опущенное окно. – Откройте капот.

Гулко вздохнув, я нажала на кнопку открытия капота и, услышав щелчок, покинула своё место, чтобы не казаться отстранённой.

– У Вас определённо точно проблемы с мотором, – оглядывая именно мотор с разных сторон, мужчина пригнулся ещё ниже и начал дёргать один из проводов, подходящих к протестующему элементу. – Кажется, вашему авто не избежать пересадки сердца.

– Всё настолько плохо?

– Ну-у-у… – протянул мужчина. – Думаю, у Вас не больше пары-тройки недель до окончательной остановки сердца, – не успел он договорить эти слова, как пара проводов в его руках заискрились от соприкосновения друг с другом, после чего он резко развёл их в противоположные стороны друг от друга. – Попробуйте завести теперь, – не глядя на меня, мой собеседник резко воткнул провода обратно в мотор.

Поспешно сев в машину, я вновь провернула ключ в замке зажигания и на сей раз машина завелась с полоборота. С облегчением выдохнув от одной только мысли о том, что благодаря помощи этого человека я смогу удалиться с территории Крайтонов как можно скорее, я всё же пересилила своё желание мгновенно нажать на педаль газа. Вместо этого я повторно вышла из машины, чтобы пожать руку своему спасителю. Он как раз закрывал капот, когда я остановилась рядом с ним и искренне произнесла:

– Благодарю.

– Не за что.

– Нет, есть. Вы буквально меня спасли.

– Что ж, если так, тогда ваша благодарность принимается, – широко заулыбавшись, мужчина пожал мне руку, первым протянув свою в мою сторону, и я даже улыбнулась ему в ответ.

Передо мной стоял пожилой мужчина лет семидесяти, достаточно хорошо сохранившийся для своих лет: его волосы хотя и были по большей части седы, всё же они всё ещё выдавали свою бывшую черноту, его светлые глаза прятались под очками в квадратной, крупной и бывшей модной несколько лет назад черепаховой оправе – эти очки ему определённо шли, – и ещё он был выше меня на пару сантиметров, с образцово ровной осанкой. На нём был деловой, но явно не в брендовый костюм.

– Меня зовут Ричард, – улыбнулся мне мужчина, тем самым продемонстрировав ряды своих идеально ровных, белоснежных зубов. – Я водитель миссис Крайтон.

А вот и неопровержимое доказательство: хотя ни Байрон, ни я ни разу не обратилась к Августе обращением “миссис Крайтон”, положение этой женщины выдал её водитель – она определённо точно жена Крайтона. Естественно всё так. Я даже не удивилась.

– Тереза Холт, – в свою очередь представилась я, уже освободив свою руку от рукопожатия. – Я дизайнер. Буду отвечать за обустройство гостевого дома.

– Вот как? – вздёрнул свои густые, полуседые брови мой собеседник. – Мистер Крайтон давно хотел обустроить этот дом. Значит, скоро будет ремонт…

На этом наш диалог иссяк. Поджав губы, я ещё раз улыбнулась спасшему мой автомобиль человеку, после чего наконец позволила себе залезть в машину и уехать прочь от особняка Крайтонов.

Что и требовалось доказать: служащий персонал у них тоже имеется. Ну что, теперь-то я увидела всё из того, что Байрон желал мне показать?..

***

Вечером, до прихода Пенелопы и Оливии, я попыталась здраво проанализировать прошедший день и в итоге мне не понравилось то, что я увидела в своей душе. Я заметила, что, почему-то, по абсолютно непонятной мне причине, меня укололо то, что Августа Крайтон оказалась не просто симпатичной, но и любезной, и даже умной женщиной. Такую особу даже мысленно сложно обозвать стервой, не почувствовав при этом на своём языке горьковатый привкус проступающей из нутра лжи.

Значит, эта Августа и была той самой дочерью венецианского банкира, на которой Байрон женился уже спустя два месяца после того, как бросил меня на произвол судьбы. Что ж, она вполне походит на итальянку… В последнюю нашу встречу Лурдес даже не попыталась скрыть того факта, что этот брак планировался по чистому расчёту. Очевидно, Байрона не смутил даже факт наличия у этой женщины ребёнка от её предыдущего брака или романа, но, видимо, то, что изначально было ступенью к пополнению семейного бюджета, в итоге превратилось в счастливую семью. Я заметила, что не только кровный сын Хорхе, но и падчерица откровенно любят и тянутся к Байрону, а Августа в общении с ним проявляла теплоту и даже некоторое задорство, пока он сам ходил за нами по пятам с задумчивым выражением лица.

Сделав очередной глоток вина из своего ещё непочатого бокала, я поморщила носом, окончательно признав Августу положительной личностью. “Надо же, этот мерзавец знает толк в женщинах и, мало того, умеет добиваться умных”, – продолжая морщить носом, мысленно негодовала я. Теперь мне стало понятно, что если бы миссис Крайтон оказалась силиконовой куклой с пятым размером груди и шестым размером задницы, я бы так не расстроилась, даже воспряла бы духом. Но я вновь видела рядом с этим подлецом далеко не глупую личность… Или я переоцениваю её? Переоцениваю себя? Может быть, Байрон выбирает именно тупых, словно незаточенные ножи, женщин? Если так, тогда получается, что и я, и Августа, одинаково тупые?..

– Эй, – Пенелопа, сидящая на диване справа от моего кресла, защелкала пальцами у меня перед носом. Она с Оливией пришли ко мне пять минут назад и сейчас явно жаждали если не хлеба, тогда зрелищ. – Ты вообще собираешься нам рассказывать, как всё прошло у Крайтона? У него большой дом?

– Я занимаюсь домом для гостей, – смиренно отозвалась я в настоящем, а не в будущем времени, так как окончательно признала факт того, что проект уже стартовал и мне от него не отвертеться до тех пор, пока я его не закрою. Или пока не провалю. Поэтому закрыть – или провалить – его я уже пусть и малоосознанно, но планирую в максимально сжатые сроки, а значит обязательно предприму все возможные и невозможные для этого меры. – Но да, этот дом большой, – поджала губы я.

– Ладно, гостевой большой, но ты ведь видела главный дом? – включилась в разговор Оливия, хотя, скорее, это я в него пыталась включиться, в то время как эти двое являлись его прямым источником питания. – Так как, он большой? – продолжала допытываться блондинка.

Я уже хотела сказать, что этот дом нельзя назвать большим, так как он со стороны кажется громадным, как вдруг Пенелопа предупредила мою мысль:

– Говорят, что по домам состоятельных мужчин можно смело судить по размеру их мужского достоинства.

– Я не хочу разговаривать о подобном, – закатив глаза, я глубоко выдохнула, непроизвольно вспомнив Байрона голым, и это воспоминание моментально повергло меня в разочарование, потому как одновременно с этим я вспомнила, что его обнажённое тело, по крайней мере пять лет назад, действительно было неприлично красиво.

– Ладно, раз ты не хочешь об этом, тогда расскажи нам про Пауля, – вновь подала голос Оливия. Словив же на себе мой ничего не выражающий взгляд, блондинка приподняла плечи то ли из-за желания защититься, то ли из-за желания оправдаться. – Вчера вечером ты обещала рассказать нам о последних своих отношениях.

Я прекрасно помнила, что ничего подобного не обещала, лишь допустила вероятность утоления их любопытства позже, но так как говорить о Крайтоне и его идеальной жизни мне хотелось ещё меньше, а историй Оливии с Пенелопой за всё время нашего знакомства прозвучало раз эдак в сто больше, нежели моих, я подумала: “Почему бы и нет?”, – и, развалившись в кресле поудобнее, на выдохе начала свой непродолжительный рассказ.

Пауль Дэвис был старше меня ровно на двадцать лет. На момент старта наших отношений мне было двадцать шесть, а ему сорок шесть соответственно. Почему я вдруг обратила внимание на мужчину, который был откровенно старше меня? Во-первых, он был симпатичнее и спортивнее многих моих ровесников: несмотря на раннюю седину, он имел полный комплект кубиков пресса и пристрастие к ежеутренним пробежкам, не зависящим от погодных условий (подобным не могла похвастаться даже я). Во-вторых, он был от меня безума. В буквальном смысле. Пока пара других бывших у меня в тот момент кандидатов в бойфренды, мои ровесники, мямлили и краснели в моём присутствии, более умудрённый опытом Пауль являл собой образец идеально ухаживающего, уверенного в себе и в своих намерениях мужчины. В течение четырёх месяцев, которые продлились его ухаживания за той неприступной стеной, которую я для него изначально представляла, он неизменно каждый вечер передавал мне курьером букеты желтых роз и каждое утро я находила на коврике у входа в свою квартиру изящную открытку, подписанную одной-единственной заглавной буквой его имени – “П”. Через день он писал мне в мессенджере о своём желании встретиться со мной, в течение недели он регулярно вылавливал меня на обеде, в результате чего ел в моей компании и оплачивал мой счёт, когда я не сильно сопротивлялась, а по выходным обязательно приглашал меня в бары или в кино, хотя за весь период его настойчивого ухаживания я приняла лишь два таких приглашения.

Мы познакомились случайно: я переходила дорогу на зелёный свет прямо перед его машиной, как вдруг он выскочил из-за руля, бросив свой автомобиль прямо посреди дороги, и далее преследовал меня пешком вплоть до супермаркета, пока я не сдалась и не назвала ему свой номер телефона, чтобы он наконец отцепился от меня. Но он не отцепился. С каждым днём его внимания к моей персоне становилось всё больше, с каждым днём его слова о том, что он сходит с ума от моих глаз, походки или голоса, становились всё более пылкими. Я видела, что он действительно начинает бредить из-за меня, но я, несмотря на всю откровенную физическую привлекательность этого мужчины, не чувствовала по отношению к нему совершенно ничего. Конечно мне было приятно, что такой опытный, неглупый, взрослый и неплохо обеспеченный мужчина мог заинтересоваться мной – молоденькой, зелёной, мало зарабатывающей матерью-одиночкой. Но “приятность” и “любовь” в данном случае были совершенно противоположными друг другу словами, о чём я напрямую и предупредила настойчивого поклонника, сказав ему о том, что если я и соглашусь на эти отношения, тогда он должен знать, что сделаю я это не из-за любви. Но Пауля даже такой расклад с моим присутствием в его жизни более чем устроил. Из-за чего же я в итоге согласилась быть с ним, я так и не озвучила ему, да и сама толком не понимала суть своего согласия на подобные отношения. Однако, думаю, причин было всего три. Во-первых, чистая физиология: мне хотелось сексуальных отношений на регулярной основе. Во-вторых, жалость: я видела, что этот человек действительно не может выбросить меня из головы и что чем дольше я отказываю ему, тем сильнее он страдает от безответных чувств. В-третьих, одиночество: он был одинок и я была одинока, в ближайшие пару десятилетий он должен был состариться, а я остаться в роли всё ещё молодой матери-одиночки = я могла быть рядом с влюблённым в меня по уши человеком, а он мог позволить себе молодость в моём лице. В результате, когда Пауль уверенно проигнорировал отсутствие чувства любви в моём сердце по отношению к его персоне, всё начало складываться вполне неплохо. Во всяком случае, в постели всё было действительно хорошо – более внимательного партнёра у меня ещё не было. Пауль устраивал мне предварительные ласки длинной не менее чем в полчаса, а иногда даже более, и не успокаивался, пока не доводил меня до нужной точки даже если порой доходил до неё первее меня. Мы занимались сексом по два-три раза в неделю и из-за стараний Пауля, и некоторой моей отстраненности, в результате этих “занятий”, как мне казалось, именно я получала большее удовольствие. Думаю, Пауль выстроил на сексе бо́льшую часть своей стратегии в отношениях со мной: видимо, качественным сексом он планировал и даже мог привязать меня к себе. Вскоре я даже забыла думать о его словах, сказанных мне за сутки перед тем, как мы в первый раз переспали: “Главное, чтобы ты позволила мне быть рядом с тобой, а остальное неважно”. Под “остальным” он имел в виду мои чувства к нему, точнее, отсутствие их важной составляющей. Я же, сказав ему об отсутствии любовных чувств с моей стороны лишь единожды, перед самым началом этих заведомо запрограммированных на крах отношений, больше об этом факторе не упоминала, так как для меня являлось достаточным уже то, что я видела, что он периодически, по моему взгляду, сам хорошо понимает щепетильность сложившейся ситуации. А так как его это ни капли не смущало, меня это тоже не трогало. Однако вскоре, примерно спустя два-три месяца, кое-что меня всё же начало смущать: Пауль, несмотря на знание моих отсутствующих чувств по отношению к нему, вдруг начал продавливать тему серьёзных отношений.

До встречи со мной Пауль был дважды женат и оба его брака потерпели крушение. В первый раз он женился в двадцать лет на своей забеременевшей ровеснице, спустя пять месяцев после свадьбы у них родилась дочь, спустя два года ещё одна дочь, а спустя ещё три года они развелись. Причина была прозаична: Пауль разлюбил свою жену. Перед тем, как окончательно бросить свою бывшую любовь, он полгода встречался с женщиной, которая была старше него на пять лет и которая в процессе их отношений почти сразу забеременела. В итоге спустя три месяца после ухода от первой жены к любовнице, Пауль повторно женился, через пару недель стал отцом ещё одной дочери, а ещё через два года после этого пополнил состав своей девичьей сборной четвёртой по счёту дочкой. Впрочем, второй брак тоже не принёс Паулю особого счастья: после рождения детей страсть вновь угасла, а после того, как младшей дочери исполнилось десять, он и вовсе перестал находить общий язык с действующей миссис Дэвис. В итоге, как только младшей дочери исполнилось восемнадцать и она поступила в колледж, Пауль во второй раз развёлся, но на сей раз ушёл не к любовнице, а в холостую жизнь – от женских истерик, как Пауль выразился, он к тому времени слишком устал. К моменту развода он даже регулярные ссоры с женой воспринимал как нечто само собой разумеющееся, нечто наподобие хобби.

То есть дочерям Пауля, на момент наших отношений, было двадцать семь, двадцать пять, двадцать два и двадцать лет – я была младше его старшей дочери на семь месяцев. Со всеми дочерьми я познакомилась, хотя и не горела желанием это делать. Все они были средней красоты, ни у кого из них не было особенно тесных связей ни с одним из родителей, но все они, почему-то, жаждали со мной подружиться, хотя я недвусмысленно давала им понять, что не заинтересована в подобном сближении. Моё нежелание выходить с ними на близкий контакт красноречиво проявлялось в моих регулярных отказах всем четверым девушкам по очереди в организации совместных пикников, походов в кино, рестораны, а также в отклонении мной всех прочих вариантов увеселительных программ в их компании. Однако мне в память врезался один момент. Это произошло на выходных, в конце ноября. С утра пораньше явившись на порог моей квартиры, Пауль подарил мне очередной букет желтых роз, в обед сводил меня в ресторан, а после предложил сходить в кино на какой-то старый боевик, который мы оба уже видели, и я согласилась. Пауль отошел за билетами, а я ожидала его в холле кинотеатра с двумя коробками попкорна в руках, когда передо мной вдруг возникла третья по счёту дочь Пауля, двадцатидвухлетняя крашенная блондиночка с вздёрнутым курносым носом и голубыми глазами. Она была откровенно рада меня видеть, я же не помню, что чувствовала относительно этой встречи, так как, подозреваю, не чувствовала ничего особенного. Именно эта девчонка в тот вечер сказала мне слова, заставившие меня задуматься относительно моего бойфренда, в то время начавшего продавливать не интересную мне тему “серьёзных” отношений. Она сказала, что недавно рассталась со своим парнем по причине измены с его стороны, после чего недвусмысленно выпалила откровенность: она считала, что токсичные отношения с парнями у неё складываются из-за нелестного примера её отца – она видела, как отец был груб с её матерью и как мать, в ответ на грубость отца, тоже блистала отсутствием любви по отношению к своему партнёру, из-за чего их дети продолжительное время всерьёз считали, будто подобные отношения не то что нормальны, но даже правильны. В общем, блондиночка решила разорвать порочный круг своих неудач на любовном фронте работой с психотерапевтом, а я вдруг начала с большим вниманием присматриваться к Паулю. Он не был со мной груб и тем более жесток – напротив, он трепетал передо мной, трясся надо мной, словно я была одной-единственной розой в теплице, породившей и иные прекрасные цветы, но не розы… А он хотел именно розу. И именно это меня смущало, а со временем и стало настораживать.

Пауль хотел от меня всё моё время. Он не хотел или не желал учитывать моего желания уделять часы спорту, иметь хобби, работу и, наконец, самое серьёзное, его напрягало, хотя он и пытался это скрывать, моё неудержимое желание проводить много времени с сыном. Он в буквальном смысле жаждал выжать из меня больше времени на себя. Фразы вроде: “Отмени фитнес”; “Нарисуешь картину в другой раз”; “Ты слишком ответственно относишься к работе, за которую получаешь недостаточно много”; “Отдай Берека родителям на все выходные, а мы смотаемся на пляж, только ты и я”, – звучали всё чаще. Его не устраивало, что я немногословна в мессенджерах, или что игнорирую его эмоджи, или что не позволяю себе серьёзно выпивать из-за нежелания возвращаться охмелевшей домой, где меня ждёт маленький ребёнок. Он одаривал меня безделушками, водил по недешевым ресторанам, устраивал в постели часовые представления, но в ответ получал от меня лишь всё меньшую отдачу. Вскоре, когда он стал более настойчив в вопросе серьёзных отношений, я поняла, что всё же не смогу ни сделать этого человека счастливой, ни сама стать счастливой рядом с ним. В отношениях на жалости и сексе далеко не уедешь – этой машине для сносной эксплуатации по-любому нужно топливо в виде обыкновенной любви. Не будет любви – не будет и отношений. Не будет вообще ничего, кроме жалости и секса.

Когда во время одного из вечеров в ресторане Пауль вдруг заявил, что всегда мечтал о сыне и что было бы здорово, если бы Берек стал называть его папой, я мгновенно и максимально жёстко обрубила его в этом бреде, сказав, что Берек не будет называть никакого постороннего мужчину своим отцом. И тогда он заявил, что в таком случае он хотел бы иметь дочь с моими глазами. В этот момент я отрезвляюще резко поняла, что этим с самого начала дурацким отношениям грядёт скорый конец. И я не ошиблась. Уже спустя две недели после того странного вечера Пауль стоял передо мной на одном колене и протягивал мне открытую коробочку, обитую синим бархатом, внутри которой нескромно блестело помолвочное кольцо. Я не стала тянуть резину словами вроде тех, которые обязывали бы меня подумать над этим выпадом, и сразу ответила на этот бред категоричным “нет”. Это всё ещё не был разрыв – только отказ от предложения стать очередной миссис Дэвис, за которым последовало продолжительное отсутствие секса. Пауль в те дни занял максимально выгодную для себя позицию: он скоропостижно сделал несколько шагов назад, предусмотрительно не провоцируя меня на разрыв, к которому, что было совершенно очевидно, я не готовилась, но произвести который была готова в любой удобный момент. Думаю, если бы он и дальше продолжал свою стратегию “не давления”, мы бы ещё некоторое время продержались вместе, но одним пасмурным апрельским утром мои мысли о четырехнедельном сексуальном воздержании, которое я всерьёз желала продлить на неопределённый срок, прервал Берек. Я сидела за рулём, а он сидел позади меня в детском кресле, и вдруг он спросил, почему Пауль сказал ему, чтобы он называл его папой. Вопрос прозвучал словно гром среди ясного неба. Резко нажав по тормозам и стремительно обернувшись назад, я по привычке схватилась за колено своего сына и спросила, когда Пауль успел сказать ему подобный бред. Оказалось, что тем утром, пока я была в душе, Пауль звонил на домашний телефон, и трубку поднял Берек… “Он никакой тебе не отец, Берек! Пауль просто знакомый – не отец, понятно?!”, – эмоционально, едва скрывая злость, которая предназначалась далеко не моему сыну, выпалила я. “Куда уж понятнее”, – скрестил руки на груди Берек. – “Пауль не похож на моего папу. Мой папа не такой…”. Я замерла от услышанного. Я боялась недосказанного. И всё равно я спросила: “Не какой?”. “Не такой помешанный. Мой папа наверняка был бы заинтересован и мной тоже, а не только тобой. Как будто ты самая красивая игрушка. Папы такими не бывают. Папы любят своих детей”. Такие слова сказал мне мой тогда ещё четырёхлетний сын посреди автомобильного гула, который разразился позади нас из-за моей резкой остановки. Но, слыша автомобильные сигналы, я не в силах была заставить себя сдвинуться с места, из-за чего нетерпеливым водителям в итоге пришлось меня объезжать, наверняка считая меня либо истеричкой, либо несчастной девушкой, у которой посреди дороги сломался мотор. И мотор правда сломался. Под моими костями, в грудной клетке. В тот момент я решила: больше никаких мужчин в моей жизни! Пусть и Пауль уедет в Эфиопию, как уехал мой первый после рождения Берека парень – видеть больше не хочу ни одного из своих бывших! Исчез Байрон, исчез волонтёр, пусть исчезнет и Пауль! И больше никаких попыток стать счастливой в личной жизни! Мне не повезло – всё, с этим ничего не поделаешь. Всё счастье счастливого брака выпало на долю Астрид и Грира, мне же осталось только материнство, так пусть же буду я его достойна!

Уже спустя три часа после ошеломляющего разговора с Береком я встретилась с Паулем в кафетерии. Я бесцеремонно начала и быстро завершила совершенно безэмоциональный диалог со своим уже бывшем ухажёром:

– Ты сказал моему сыну, чтобы он называл тебя отцом?

– Да, но…

– Прощай, Пауль. Мы расстались, – не дав собеседнику даже шанса на разъяснения, однозначно отрезала я, после чего уверенно поднялась со стула и, забрав свою сумочку, ушла прочь ни разу не обернувшись.

Казалось бы, всё до крайности прозрачно: тебя не хотят видеть рядом с собой – ты не появляешься рядом с тем, кто тебя не желает видеть. Но Пауль оказался твердолобым и, к моему разочарованию, достаточно быстро опустился до банального идиотизма. Он почему-то решил, что если не будет давать мне прохода, тогда я не просто захочу к нему вернуться, но даже смогу его полюбить – он даже не учитывал того факта, что полюбить его я не смогла даже в процессе существования наших непродолжительных отношений, продержавшихся всего лишь чуть более семи месяцев! Он стал караулить меня у подъезда моего дома и даже у дверей квартиры, стал появляться рядом со мной в самых неожиданных местах – в продуктовых магазинах, супермаркетах, аптеках, парикмахерских, кинотеатрах – и при каждой встрече жаждал разговора. Уже спустя две недели после разрыва с ним я поняла, что смена номера телефона для меня неизбежна, а ещё спустя месяц осознала, что если что-то и сможет спасти меня от разборок у подъезда моего дома, так это побег. В последние недели перед переездом в Роар Пауль стал не просто надоедать мне своим постоянным присутствием и неприкрытой слежкой за мной, но стал хватать меня за руки и за плечи… Я опасалась того, что однажды мне не поможет ни присутствие родителей или соседей, и он всерьёз нападёт на меня. Я осознавала, что этот человек, который, если копнуть глубже, не смог стать идеальным мужчиной ни для одной из своих бывших официальных жён и ни для одной из своих дочерей, скорее всего имеет проблемы с тормозами и понятием здоровых отношений. Поэтому, когда он впервые схватил меня за плечи, чтобы остановить меня от желания скрыться в подъезде, я поняла, что от него будет не просто сложно отделаться, но даже опасно. И потому в Роар я переезжала в одиннадцать часов ночи. Потому что с десяти часов ночи до восьми часов утра за моим домом не велась слежка.

Глава 26.

Пейтон Пайк.

04 октября – 09:00.

Пришлось заставить Арнольда поработать ночью, но его бессонница того стоила – уже к девяти часам утра Рид был просвещен в вопросе частной жизни Пауля Дэвиса настолько хорошо, словно собирался стать его личным биографом.

– Пауль Дэвис, сорок семь лет, не женат, дважды разведён, имеет четверых дочерей, по две от каждого брака. Двадцать четыре года прожил в Нью-Йорке, после чего переехал в Куает Вирлпул, где проживал последние пять лет, но, судя по последней информации, с середины сентября он перебрался в Роар, снимает здесь двухкомнатную квартиру в центре, – автоматической очередью докладывал Рид, стоя перед моим рабочим столом, за которым я сидела внимательно слушая своего собеседника, отложив в сторону ручку с блокнотом.

– Полжизни провёл в мегаполисе, чтобы потом вдруг забраться в такое захолустье, как Куает Вирлпул, – сдвинула брови я, вспоминая провинциальный городок с населением в семь тысяч человек, в котором я за всю свою жизнь бывала только трижды, один раз по просьбе Астрид подвезти её посреди ночи к её родителям, потерявшим пса. Нью-Йорк и Куает Вирлпул – две противоположности, которые рядом могли бы стоять только в обозначении территории США, так как больше ничего общего между ними не было.

– Двадцать четыре года Дэвис проработал в «JPMorgan Chase»* на невысокой, но тем не менее престижно оплачиваемой должности, однако был уволен по причине участившихся случаев опозданий, – отвечал на мой вопрос Рид (*«Джей Пи Морган Чейс» – американский финансовый холдинг, образовавшийся в результате слияния нескольких крупных банков США. Штаб-квартира банка находится в Нью-Йорке, на Манхэттене.). – За два десятилетия жизни в Нью-Йорке наш клиент скопил некоторое состояние, которое в провинции обещало автоматически превратиться в настоящее богатство, что, судя по всему, и стало одной из причин, по которой он переехал в Куает Вирлпул, где заранее нашел себе рабочее место в банке. Вторая возможная причина – сложные отношения во втором браке, которые вскоре после переезда закончились официальным разводом.

– Ты умалчиваешь, – прищурилась я, видя насквозь своего напарника, недвусмысленно скрестившего руки на своей груди. Сегодня Арнольд пришёл на работу в чёрной рубашке, которая сильно контрастировала с его светлой кожей, что было особенно заметно из-за закатанных рукавов, оголяющих его объёмные предплечья, на которых проступали крупные голубоватые вены – признак того, что накануне парень вновь терроризировал тренажерный зал своей известной на весь наш отдел тренировкой, подразумевающей тотальную атаку всех мышц. Как-то раз я попробовала выполнить в зале программу Рида, но остановилась на её половине, поняв, что лучше вовремя остановиться, нежели невовремя сломаться. – Последние двадцать девять лет этого человека ясны, – продолжала я, – но что с началом его жизни? Что можешь сказать о периоде его жизни с нуля до восемнадцати лет?

– Пауль Дэвис сирота. Родители неизвестны. Мальчика оставили в картонной коробке на ступенях местного детского сада.

– Ты сказал “местного”? – моя спина мгновенно непроизвольно выпрямилась.

– Он с самого своего рождения и до совершеннолетия жил в Роаре, в фостерной семье, состоящей из двадцати воспитанников.

– То есть он находился в Роаре на момент первого появления Стрелка, – уверенно, едва сдержавшись от восклицательной интонации, заключила я.

– Да, он был здесь, – ярко очерченные вены на скрещенных руках Рида вдруг произвели движение, выдав напряжение мышц. – Но в тот год, в который Стрелок впервые дал о себе знать, Дэвису было всего пятнадцать лет.

– Этот человек уже переехал из Нью-Йорка в Куает Вирлпул, от которого до Роара всего двадцать пять километров, когда Стрелок дал о себе знать во второй раз, убив Рину Шейн?

– Да.

– Где он сейчас? – я вдруг начала буквально осязать ток, который моё тело совершенно непроизвольно начало вырабатывать пугающими амперами.

– Секонд-стрит, дом двадцать, квартира сто один.

– Он будет дома?

– Последние два месяца он официально значится безработным и, судя по всему, работу не ищет, всецело существуя за счёт полученных с продажи отошедшей ему после развода доли имущества средств.

– Ты отличный сыщик, Рид. Почти гений, – резко поднявшись со своего места и уже накидывая на плечи куртку, расщедрилась на похвалу я.

– Это ещё не всё. Начальные годы жизни этого типа меня тоже заинтересовали больше, нежели последующие, поэтому я выделил на их изучение немногим больше времени. У Пауля в фостерной семье имелся лучший друг, некий Патрик Легран. При оформлении медицинской страховки, недавно выпорхнувший из фостерной семьи Пауль указал контакты этого парня, как первого лица для связи. Через несколько лет он заменил его контакты на контакты своей первой жены, а затем произвёл замену на вторую жену, но по первому контакту я почти без проблем отследил местоположение этого Леграна.

– Ты так просто сделал это? Насколько я понимаю, прошло около двадцати лет с момента указания Дэвисом в своей страховке контактов Леграна. Очевидно, за такой внушительный промежуток времени контакты искомого человека могли смениться не один десяток раз, – я заинтересованно смотрела на напарника, в который раз сумевшего удивить меня своими неординарными профессиональными способностями. Прошла всего лишь одна ночь с момента озвученного мной запроса. Этот парень за считанные часы нарыл на подозреваемого больше материала, нежели я могла бы рассчитывать получить от всего состава уголовного отдела полиции Роара. Но не от себя. Что ж, мне нравится мысль о том, что рядом со мной находится хотя бы один человек, способный работать не хуже меня.

– Я ведь говорю, нахождение Патрика Леграна не составило для меня особенных проблем, – самодовольно отчеканил в ответ мне Рид. – На самом деле всё очень просто: Патрик не уезжал из Роара. После выпуска из старшей школы он, в отличие от Пауля, остался в городе.

***

Бывшие жёны Пауля Дэвиса проживали в Нью-Йорке, зато его друг детства был в зоне нашей досягаемости, так что начать именно с него было самым простым.

Мы быстро нашли Патрика Леграна. Координаты, найденные Арнольдом, оказались верны, искомый нами человек действительно жил на улице Файф, в одноэтажном доме под номером семь. Более того, нам повезло: Патрик работал фасовщиком в супермаркете сутки через двое и сегодня находился дома – занимался пересадкой газона. Заметив нашу машину, остановившуюся на тротуаре напротив его дома, он сразу же сосредоточил своё внимание на нас, когда же мы уверенным шагом направились в его сторону, он окончательно прекратил работу, опершись одной рукой о деревянный черенок лопаты.

– Чем могу быть вам полезным? – заблаговременно поинтересовался мужчина в больших очках с тяжёлым стеклом, почему-то обратившись не ко мне, а к Арнольду, идущему позади меня.

Мужчина был среднего роста и телосложения, с проплешиной на половину головы, на нём были светло-серые брюки и поло в вертикальную сине-белую полоску. На улице было по-осеннему прохладно, а потому отсутствие на нашем собеседнике тёплой одежды вызывало у меня невольное желание поёжиться.

– Добрый день, – решив начать беседу со стандартного обращения, для начала поздоровалась я, остановившись на достаточном от собеседника расстоянии, чтобы он смог рассмотреть демонстрируемое мной удостоверение. – Пейтон Пайк, отдел уголовного расследования полиции Роара. А это Арноль Рид, мой напарник. – Арнольд обменялся с нашим собеседником одновременным кивком. – Вы мистер Патрик Легран?

– Именно я.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о Вашем лучшем друге Пауле Дэвисе.

– О Пауле? – в удивлении брови мужчины взмыли вверх, после чего он вдруг замялся, явно благоразумно рассудив, что по приятной причине люди из отдела уголовного расследования едва ли могут интересоваться чьей-либо личностью. – Ну, мы с Паулем не лучшие друзья, это точно… Дружили в детстве, да и только. После выхода из фостерной семьи наши пути разошлись: Пауль уехал на поиски счастья в Нью-Йорк, а я остался в Роаре, получил квартиру, которую позже продал, чтобы доложить деньги на покупку этого дома, женился, обзавёлся двумя детьми… – на этой ноте я поняла, что разболтать этого человека будет несложно, как вдруг он выдал. – Погибшую учительницу из школы для одарённых детей имени Годдарда, миссис Фокскасл, мы не знали – обе мои дочери посещают обыкновенную старшую школу.

– Почему Вы вдруг решили, что мы по вопросу убийства миссис Фокскасл? – мгновенно напряглась я.

– Как же. Всего два дня прошло с момента этого страшного события, совершенно естественно, что полиция сейчас должна усиленно расследовать это зверство. Все жители Роара очень сильно надеятся на скорую поимку убийцы, а до тех пор спокойствия в этом городе нет и быть не может. Мы с Синтией перестали выпускать из дома своих дочерей после восьми часов вечера. Так ведь не может продолжаться вечно…

– Мистер Легран, мы здесь по другому вопросу, – сжала кулаки я, пытаясь не сосредотачиваться на том факте, что бывший лучший друг Пауля Дэвиса, стоило ему только увидеть полицейское удостоверение, мгновенно заговорил об убийстве Ванды Фокскасл. – Можете ли Вы нам сказать, когда в последний раз Вы виделись с Паулем Дэвисом?

– Примерно… – он задумался ровно на три секунды. – Приблизительно около пятнадцати лет назад. Я приезжал в Нью-Йорк по рабочим делам и предложил ему встретиться за чашкой кофе – он согласился. Мы неплохо провели время, поболтали о жёнах и дочерях, после чего разошлись и больше не пересекались, даже не созванивались и в социальных сетях не переписывались.

Мужчина явно подозревал неладное – слишком старательно подчищал всевозможные хвосты неизбежно связывающие его с интересующей нас персоной, но зачем так поступать, если ты уверен в чистой совести своего пусть и бывшего, но друга?

– Вы ведь всё равно когда-то были лучшими друзьями, – ткнула пальцем в небо я и, не встретив на это утверждение сопротивления со стороны собеседника, уверенно продолжила. – Вы дружили всё детство и вдруг перестали общаться?

– Время разводит людей в разные стороны, – поджал губы Легран, однако в его мимике, в отличие от его слов, я всё ещё не находила ничего, что могло бы наталкивать на подозрения.

– Мистер Дэвис в последнее время часто бывал в Роаре. Неужели он ни разу не заехал к Вам, чтобы поздороваться со старым другом?

– Вот как? – брови мужчины поползли вверх в неприкрытом удивлении, на первый взгляд не похожем на притворное. – Я не знал, что Пауль приезжал в Роар. Может быть, он не знает мой точный адрес?

– Разве Вы его не оставляли ему?

– Да, называл, вроде бы, но когда это было! У меня тогда вторая дочь ещё не родилась. Может, он забыл. Хотя, если бы Пауль хотел встретиться со мной, он мог бы связаться со мной через социальную сеть – он есть в списке моих друзей.

– Мистер Легран, может быть Вы помните, где Вы находились в ночь третьего ноября тридцать два года назад?

Вопрос и звучал странно, и являлся максимально странным. Кто кроме меня смог бы ответить на него? Мой ответ: ночью третьего ноября тридцатидвухлетней давности, в трёхлетнем возрасте, я засыпала на диване в гостиной под доносящееся из столовой перешёптывание Грэга с Сигрид – ни они, ни я ещё не знали, что в тот момент обоих моих родителей убивают точными выстрелами в сердце. А что в ту страшную ночь делали вы? Существовали ли вы вообще в ту страшную ночь, как существовала я, и после которой стала существовать другая версия меня?

Мистер Легран задумался, что для меня не стало неожиданностью, но ответ, который последовал за этим вдумчивым молчанием, меня поразил, словно внезапно прозвучавший гром среди ясного неба:

– Как ни странно, но я хорошо помню, что я делал и где был конкретно в ту ночь.

– Вот как? – не смогла скрыть своего напряжения я, боковым зрением уловив легкое колебание фигуры Рида справа от себя.

Мистер Легран почесал свою плешь и, ухмыльнувшись, продолжил:

– Как раз в то время мы с Паулем очень хорошо дружили. Да, действительно тогда мы были лучшими друзьями. Тридцать два года назад нам было по пятнадцать лет, мы здорово повздорили со своими опекунами и в итоге решились на побег. Первого ноября мы в первый и в последний раз в жизни сбежали из фостерной семьи, в которой не только нам, но и всем сиротам жилось откровенно несладко. Три дня мы были в бегах, нас даже в розыск подали, благодаря чему в городе на столбах появились ориентировки с нашими портретами, – при этих словах я покосилась на Арнольда и, словив мой взгляд, он едва уловимо пожал плечами, таким образом давая понять, что этот пробел в биографии Пауля Дэвиса, который должен был быть запечатлен в полиции таким важным документом, как ориентировка, он, по неизвестной причине, не нашёл. – На самом деле мы не сбегали из Роара, – тем временем продолжал мистер Легран. – Прятались в зданиях заброшенных складов, которые сейчас переделывают под помещение гипермаркета. В ту ночь, о которой Вы меня спрашиваете, я неудачно упал на крайнем складе, сорвался со ржавой лестницы и сломал правую руку. Нам пришлось добровольно идти в больницу, потому что открытый перелом был очевиден, как и факт того, что с этим препятствием нам не справиться без помощи взрослых.

Моё сердце уже не стучало – оно колотилось о рёбра.

– В ту ночь Вы с Паулем Дэвисом были в городской больнице?

– Да, – уверенно кивнул Легран. – Той ночью мне накладывали гипс.

– Вы помните, в котором часу это было?

Я продолжала выпаливать из себя, как пули из автомата, вопросы, на которые ни этот, ни любой другой человек, не являющийся Стрелком, не должен был знать точных ответов, но Легран продолжал уверенно выдавать новые подробности:

– О, я хорошо запомнил время! Это было ночью… – ночью! – И пусть я не назову Вам точный час и минуту, но я сориентирую вас по другим приметам. Я так хорошо запомнил ту ночь даже не из-за неудачно завершившегося побега и не из-за боли в сломанной руке, а потому, что в ту же ночь в больницу вломился некий психопат, в итоге застреливший троих человек! Выстрелов я не слышал, но общая паника поднялась в момент, когда гипс на мою руку был уже наполовину наложен. Медицинский персонал пребывал в оглушающем шоке: убили двух докторов и одну пациентку. То есть приблизительно паника поднялась спустя где-то полчаса после нашего с Паулем попадания в больницу.

– Где был Пауль? – нетерпеливо выпалила я.

– Что? – непонимающим взглядом уставился на меня мужчина. Он только что сказал мне, что Пауль был вместе с ним в больнице, и потому, очевидно, не понял моего вопроса.

– Во время наложения гипса на Вашу руку Пауль находился в кабинете доктора рядом с Вами?

– Нет, его не впустили в кабинет, и он вынужден был остаться ожидать меня в коридоре. Когда я вышел, его уже не было – явившиеся по наши души социальные работники отвели его в машину, на которой нас позже доставили обратно в фостерную семью.

Кажется у всего моего тела начался неуловимый для постороннего глаза тремор.

– Назовите имена социальных работников, которые забирали вас в ту ночь из больницы.

– Уилла Смит и Юджиния Роджерс. Только носительницы этих имён ничего вам не скажут.

– Почему же? – мои мышцы от напряжения превратились в стальные канаты.

– Этих женщин уже нет в живых. Миссис Смит, разменяв седьмой десяток, умерла больше десяти лет назад, а миссис Роджерс, добравшись до восьмого десятка, отошла в мир иной года три тому назад.

– В таком случае, кто ещё, кроме Вас, может рассказать нам о той ночи?

– Может быть кто-то из медицинского персонала, – выпятил нижнюю губу мужчина, тем самым давая понять, что не владеет ответом на данный вопрос. Но вариант с медицинским персоналом был паршивым: тридцать два года назад половину штата городской больницы Роара составляли старики, которых, как миссис Смит и миссис Роджерс, уже нет возможности допросить по причине истечения их жизненного времени, а вторая половина “пустая” – ничего не видела, ничего не слышала, ничего не может рассказать.

– В ту злосчастную ночь Вы, случайно, не отметили за Паулем странного поведения? – не сдавалась я, будучи уверенной в том, что здесь ещё можно долго и упорно копать, и непременно откапывать ценные камни.

– В ту ночь мне всё казалось странным: мой первый в жизни перелом, неудавшийся побег, паника в больнице… В ту ночь мы с Паулем были обычными, испуганными подростками.

– Подумайте, мистер Легран, кто ещё может рассказать нам об этой ночи? С кем кроме вас Пауль ещё общался, был близок? С кем он дружил?

– Ни с кем кроме меня он больше не дружил, а потому близко общался только со мной. Пауль был замкнутым парнем. Его не травили, как это часто встречается среди подростков, и он не был изгоем – он просто не мог найти общий язык с другими детьми. Периодически я пытался свести его со своими приятелями, но он всегда откровенно упирался, предпочитая зубрить математику. Дети сторонились его из-за его хмурости… – Мистер Легран на секунду задумался. – После обретения независимости от фостерной семьи Пауль мечтал работать в банке, потому что банк у него, как и у всех подростков, ассоциировался с большими деньгами. В итоге он и вправду смог устроиться в крупный банк, стал много зарабатывать, у него были красивые женщины и сам он превратился в красавца в деловом костюме, но семейную жизнь, которую он не знал с самого момента своего рождения, он так и не смог постичь: два брака и оба провальные.

Поняв, что косвенные вопросы себя исчерпали, я решила перейти к основным:

– Мистер Легран, в ту ночь у Вас или у Пауля Дэвиса был при себе пистолет?

– Что?! – неожиданность подобного вопроса, казалось, привела моего собеседника в настоящий шок.

– Может быть Вы его где-то нашли? На одном из заброшенных складов или…

– Нет! Никакого пистолета у нас не было!

Очевидно, на этом можно было заканчивать.

– Что ж, благодарю Вас за уделённое нам время, – начала откланиваться я, ощущая зуд в области горящих пяток – мне срочно нужно было встретиться лицом к лицу с Паулем Дэвисом! – Хорошего Вам дня.

– И Вам тоже, – продолжая таращиться на меня недоумённым взглядом, приглушённо выдавил из себя мистер Легран, что ещё раз доказывало, что его разговорчивость закупорилась, словно джин в бутылку. Теперь он заговорит только на допросе, который, впрочем, исходя из увиденного мной психологического портрета Леграна, обещает пройти без пристрастия.

Уже сев за руль и дождавшись, пока Арнольд захлопнет свою дверь, я молниеносно встретилась взглядом с напарником. Уверена, моё лицо выражало смесь предвкушения с сумасшествием.

– Ну что? – только и смогла выдавить я, не желая выдавать всю глубину своего состояния лишними словами.

– Пауль Дэвис не просто был в городе во время появления Больничного Стрелка – в ту роковую ночь он находился в той самой больнице.

– В детстве дети сторонились его из-за его хмурости, из-за чего у него не было друзей. Астрид, рассказывая об его отношениях с Терезой Холт, использовала словосочетание “маниакально настроенный”.

– На момент первого дела Стрелка Паулю было пятнадцать лет, – повёл бровью Рид, тонко намекая на то, что мы всерьёз подозреваем в безжалостном и тонко сработанном преступлении подростка.

– На момент убийства Рины Шейн ему было уже сорок два, – не сбавляла силы своего напора я, параллельно заводя зажигания. – Это и может быть ответом.

– Его возраст?

– Именно. Почему полиция упустила его в первый раз? Потому что все были сосредоточены на поиске хладнокровного убийцы. Стереотипы сработали на отлично: все искали кровожадного взрослого. Но что если полиция рассмотрела все варианты, кроме очевидного? Что если убийцей был не взрослый человек? Что если метким стрелком являлся озлобленный на мир, пятнадцатилетний парнишка?

– Предполагается, что двое из убитых, доктора, были случайными жертвами, – Арнольд говорил о моих родителях. Да, они, несомненно, были случайными жертвами. – Но что с роженицей? С чего бы вдруг пятнадцатилетнему парню убивать молодую женщину, недавно родившую сына? И куда исчез ребёнок?

– Думаю, того ребёнка уже давно нет в живых. Убитая роженица: Пина Браун. Может быть она хотела отказаться от своего новорождённого ребёнка или… Или уже отказалась!

– Нет! – Арнольд замахал руками. – Пауль не может быть ребёнком этой женщины. На момент смерти ей было всего двадцать восемь лет, что значит, что Пауля она должна бы была родить в тринадцатилетнем возрасте.

– Может быть я тебя удивлю, но тринадцатилетние девочки уже способны и выносить, и родить ребёнка.

– И оставить его в картонной коробке под дверями какого-нибудь детского сада, из-за страха перед родительским или общественным гневом.

– Бинго, Рид! Ты всё-таки гений.

– Эта версия шита белыми нитками, Пейтон.

– Не переживай, скоро мы её сошьём прочной бичёвкой, – уверенно отчеканила я, свернув на улицу, ведущую к полицейскому участку.

Арнольд был прав: внезапно всплывшая версия была действительно шаткой, но тем не менее именно она за последние тридцать два года оказалась максимально близкой к правде. По крайней мере среди всех тех вариантов, которые до сих пор были мне известны. Сейчас же, с силой сжимая руль в своих руках и плавя своим пылающим взглядом остывший асфальт, я просто не могла поверить в то, что к решению этого сверхсложного ребуса всей моей жизни меня привёл случайный разговор в баре. Астрид Бардшо вручила мне в руки клубок с торчащей из него нитью Терезы Холт, и стоило мне только дернуть эту нить, как клубок мгновенно пришёл в движение. Теперь я не выпущу из своих рук ни этот клубок, ни эту нить, до тех пор, пока не распутаю их до самого основания.

Почему Пауль Дэвис убил моих родителей? Почему убил Пину Браун? Почему убил подругу Терезы Холт Рину Шейн? Почему убил учительницу сына Терезы, Ванду Фокскасл, почти наверняка покушаясь на Терезу? Каким образом все его жертвы связаны между собой? Убивал ли он ещё кого-нибудь?..

Я вышла на след аккуратного, осмотрительного, хладнокровного серийного убийцы. Он смог успешно скрываться от правосудия на протяжении последних тридцати двух лет. На что он пойдёт, чтобы в очередной раз попробовать выскользнуть сухим из лужи крови своих жертв?.. Получится ли у него выскользнуть?.. Получится ли у меня его поймать?.. Если не получится, тогда во что превратится моя собственная жизнь? Чем она была до?..

Всю свою жизнь я шла по следу убийцы моих родителей, желая не понять, но узнать, по какой из сотен миллионов возможных причин меня обрекли на сиротство. Оказалось, что убийца сам был сиротой. В этом причина?..

Глава 27.

Тереза Холт.

16 сентября – 20:15.

Вечеринка в честь месяца со дня рождения моей племянницы Томми Холт оказалась масштабнее, чем я ожидала, но по итогу меня это не смутило. Напротив, подобная шумиха отлично отвлекала меня от мыслей о Крайтоне и его улыбчивой жены. Прошло уже более суток с момента нашей встречи, а я всё никак не могла отвлечь себя от мыслей об этой парочке, их детях и их заоблачных планах на гостевой дом. Они вправду настолько счастливы, насколько мне это показалось со стороны? Падчерица Байрона называет его папой? Берек никогда не назовёт его папой…

Мысли о Береке вернули меня к реальности. Он, вместе с остальными детьми, резвился в надувном замке на улице, пока я изредка поглядывала в его направлении из окна огромной гостиной, переполненной едой, напитками и довольными взрослыми. Среди приглашённых Гриром и Грацией людей почти все были мне знакомы. Помимо молодого семейства Холт в лице двух родителей и трех детей, младшая из которых являлась виновницей торжества, здесь были наши родители, Астрид с Маршаллом, младшая сестра Грации с округлившимся животом и своим бойфрендом, обещающим в декабре стать её мужем и официальным отцом своего ребёнка, ещё одиннадцать пар соседей и куча детей в возрасте от десяти лет и младше. Грир устраивал пышную вечеринку в честь месяца со дня рождения каждого своего ребёнка, так что подобным составом мы, словно по традиции, собирались один раз в два года. Мой брат с самого начала своей карьеры много зарабатывал, но последние пять лет он буквально был “на коне”, так что роди ему Грация хоть пятерых детей, уверена, он бы и тогда даже не заметил особенной утечки средств из своего кармана на богатое содержание своей многодетной семьи. Хотя мой отец до выхода на пенсию тоже был бизнес-аналитиком и в своё время зарабатывал тоже немало, всё же такого уровня финансовой независимости, какого достиг Грир, он не познал. Что же касается Грации, которая сейчас тискала Кэмерон и Доминика, своих старших детей, отдав Томми в руки своей младшей сестры, её я бы тоже не назвала совсем уж обычной женщиной. Грация всего на год старше меня, но она уже успела стать не только женой успешного мужчины, но и многодетной матерью. Эта блондинка с четвертым размером груди, пышными, глянцевыми локонами до локтей, длинными ногами и широкими бёдрами, относилась к тому типу женщин, которым всё к лицу. После рождения третьего ребёнка она поправилась на семь килограмм, но даже лишние цифры в весе красили её (в отдельности её бюст, красноречиво подчёркнутый выгодно подобранным декольте). Я давно заметила, что этой молодой женщине подходит многое из того, что не подошло бы иной земной женщине, и она сама подходила многому из того, что не подходило многим. Так она каким-то невообразимым образом максимально гармонично подходила Гриру, хотя она была красоткой из Малибу, в то время как мой брат был пусть и брутальным, но карликом из Роара. В момент, когда эти двое встретились, у Грации не было бойфренда, но за ней ухаживал более богатый мужчина, нежели Грир. Тот мужчина был старше моего брата на пятнадцать лет. Казалось бы, исход очевиден: по закону жанра пышногрудая блондинка с длинными ногами выбирает уже состоявшегося богача. Но нет. Грация совершенно неожиданно втрескалась в не особенно богатого парня ростом в сто сорок сантиметров. Уже спустя год отношений она согласилась выйти за Грира замуж, после чего спустя ещё год родила от него первого ребёнка, затем второго и третьего с разрывом в два года, даже не опасаясь возможных физиологических проблем у своих будущих детей, вероятность которых возникала из-за карликовости выбранного ею мужчины.

Именно после вступления в отношения с Грацией Грир достиг неопровержимого успеха в своём деле. Похоже, эта женщина и рождённые ею от него дети его всерьёз окрыляют.

Нет, Грацию никак нельзя назвать прозаичной женщиной, на которую она на все сто процентов походит на первый взгляд. В ней есть нечто такое особенное, практически неуловимое… То, что заставило её выбрать Грира и нарожать от него детей. Хотя… Возможно, её особенность заключается не в том, что она смогла выстроить идеалистические отношения с Гриром, а в том, что их отношения – лишь случайное стечение обстоятельств, которое и сделало её особенной. До сих пор я эту женщину так до конца и не поняла. Для меня она вроде барби с уникальной сердцевиной, выпущенной в единственном экземпляре и, по счастливому случаю или благодаря самой судьбе, доставшаяся именно моему брату.

– Чтобы ты знала: я не в восторге от котят, – вырвал меня из мыслей о светящейся счастьем в этот день Грации незаметно подкравшийся ко мне сзади Грир.

– Я знаю, – в ответ поджала губы я, принимая из рук брата бокал с шампанским и наблюдая за тем, как он украдкой вливает в себя содержимое похожего бокала. – Зато Грация в восторге, – решила вслух подчеркнуть этот весомый фактор я.

– И это главное, – удовлетворённо, словно произнеся лаконичный тост, подытожил Грир, после чего залпом влил в себя остававшееся в своем бокале шампанское.

– Я думала, что ты все три беременности и все периоды кормления грудью своей жены, из солидарности к её тяготам, тоже находишься в завязке, – я многозначительно посмотрела на опустевший бокал в руках счастливого отца семейства.

– Так оно и есть, – поспешно обернувшись и отыскав взглядом свою жену в толпе других молодых мамочек, Грир, не глядя на меня, ткнул своим бокалом в мою сторону и едва не врезался им в мой живот. – Это выпила ты.

Я приняла из его рук пустой бокал, при этом в другой руке держа похожий, только полный.

– Увидев меня одновременно с двумя бокалами, люди подумают, что я слишком много себе позволяю, как для матери-одиночки, – с иронией заметила я.

– Тереза, очнись. Только потому, что ты мать-одиночка, ты можешь позволять себе едва ли не всё. Посмотри на меня – я в браке и я втихаря пью шампанское. И потом, мы оба прекрасно знаем, что тебе откровенно плевать на чьи-либо пересуды, звучащие у тебя за спиной.

Грир слишком хорошо меня знал: мне действительно было наплевать.

– Как прошёл первый месяц после родов?

– Помнишь, что было после рождения Кэмерон и Доминика?

Я уверенно кивнула в ответ на вопрос своего собеседника, потому как прекрасно помнила, что после рождения Кэмерон Грация на протяжении года страдала от серьёзной послеродовой депрессии, а после рождения Доминика целых полгода не подпускала к себе Грира, вернув секс в их семейную жизнь только после того, как сбросила свой вес до отметки, с которой входила в свою вторую беременность.

– Ты не поверишь, но в этот раз признаков депрессии не наблюдается, – задумчивым тоном продолжил брат, раскачиваясь с пятки на носок и втихаря поглядывая в сторону своей улыбающейся жены. – За прошедший месяц она только один раз сорвалась на слёзы, всё же остальное время с её лица не сползает блаженная улыбка. Она даже во сне улыбается… Если честно, это меня немного пугает. Может быть у неё нервный срыв? В конце концов, она столько не улыбалась даже в период наших отношений до появления детей. Я вообще до сих пор не подозревал, что здоровый человек способен на протяжении столь длительного времени улыбаться и так часто срываться на громкий смех. На этой почве я стал всерьёз задаваться вопросом: может быть у неё нечто вроде послеродового шока?

Я бросила взгляд в сторону Грации, которая в этот момент как раз громко засмеялась с чьей-то шутки. С такой улыбкой на лице она выглядела неприлично ослепительно, как для молодой мамочки, всего лишь месяц назад разродившейся третьим по счёту ребёнком.

– Может быть, она просто счастлива? – предположила я.

– Надеюсь… – всё тем же задумчивым тоном отозвался брат.

– А что с няней? Вы всё же думаете впустить в свой дом постороннюю женщину?

– Ты ведь знаешь, что мы с Грацией в этом вопросе консервативны и оба считаем, что своих детей должны воспитывать только родители, ну или родители родителей…

– Насколько мне известно, родители Грации потягивают коктейли на пляжах Малибу в компании своих новых вторых половинок. Едва ли они согласятся на присмотр за тремя внуками, – с подозрением покосилась на брата я.

– И я о том же…

– Ты серьёзно? – мгновенно прищурилась я. – И как наши родители отреагировали на твоё предложение?

Не знаю почему, но я напряглась от возникновения этого вопроса. Мне хотелось и одновременно не хотелось, чтобы родители вдруг снова очутились рядом со мной, в одном городе. Я искренне любила их. Если бы не их поддержка, я бы не свела концы с концами в первые годы после рождения Берека, но, тем не менее, я слишком долго находилась с ними рядом. На протяжении целых пяти лет я почти каждый день проводила в их компании. Только после свершившегося переезда в Роар я осознала, что, на самом деле, подобная близость с родителями меня немного душила. Да, у нас замечательные отношения и я их люблю не меньше, чем они меня, да, без их прямой помощи мне стало немного сложнее, но одновременно мне стало “свободнее”, а я немногое ценю так же высоко, как свободу.

– Они согласились, – выдал однозначный ответ Грир. – Мы продадим их дом в Куает Вирлпул и купим домик поменьше в Роаре.

– У тебя уже есть и покупатели, и приемлемый вариант для покупки? – я слишком хорошо знала своего брата – он был асом планирования.

– Покупатели: бездетная пара средних лет с котом и собакой, готовы оплатить всю стоимость дома до конца ноября. На соседней от нас улице продается дом в девяносто квадратных метров. С покупателями в Роаре сейчас туго, так что, думаю, в итоге его купим именно мы.

– Значит, всё решено?

– Буквально час назад с отцом это обсудил. Он согласен.

– А как же мать?

– Она предвкушает свои будни в обществе внуков. Да и по Береку она откровенно сильно скучает, так что она тоже рада перебраться поближе к нам.

От родительской темы меня резко отвлёк неожиданный момент: к Грации подошли две женщины, обе шатенки, в лицах которых я рассмотрела знакомые, но тем не менее мало узнаваемые черты.

– Это… Кто? – округлила глаза я, уже догадываясь, какой ответ получу на свой вопрос.

– Только не говори, что не узнала. Та, что справа, с двухлетним мальчиком на руках и животом на пятом месяце беременности – Джованна Шейн.

– Жена брата Рины? – сглотнула нервный ком я.

Я ведь не видела старшего брата своей лучшей подруги с тех пор, как Рину убили, хотя и слышала о том, что пару лет назад он женился и обзавёлся сыном. Правда, о второй беременности его жены я до сих пор ничего не знала. До сих пор Джованну Шейн я видела лишь на фотографиях в социальной сети. Шатенка среднего роста, немного пышного, но не слишком плотного телосложения, с милым вздернутым носиком и как будто затуманенным взглядом, придающим ей особый шарм. Новоиспечённая миссис Шейн не была откровенной красоткой, и, тем не менее, она была весьма симпатичной молодой женщиной, младше меня на год.

– Вторая, – Грир кивнув в сторону более высокой шатенки. – Клаудиа Хоггарт.

– Хоггарт? – мои мышцы мгновенно напряглись, стоило мне только услышать фамилию последнего бойфренда Рины, того самого, с которым она планировала съехаться, после чего я должна была заехать в её съемную квартиру.

– Ах да, ты ведь не в курсе… Раймунд Хоггарт женился. В прошлом году. В прошлом месяце у них родилась дочь, на неделю позже Томми. Первый месяц они праздновать не планируют, но мы заранее приглашены на первый день рождения Руты. Думаю, мы теперь будем дружить семьями: живём рядом, дети ровесники. Кстати, ты знала, что Грэм и Раймунд полгода назад открыли в Роаре детскую стоматологию?

– Я не знала… – ошарашено отозвалась я.

О том, что брат Рины и её последний парень были близки, я знала, так как они оба закончили один университет и, хотя Раймунд был старше Грэма на четыре года, они в своё время учились на одном курсе: именно Грэм познакомил Рину с Раймундом. Значит, после смерти Рины, они сблизились ещё сильнее? Они обрели жён, подружили их между собой, практически одновременно начали обзаводиться потомством… Рина наверняка была бы счастлива узнать о том, что самые дорогие ей мужчины нашли в себе силы жить после её внезапного ухода из их жизней.

Неожиданно я вдруг задумалась над тем, что бы Рина почувствовала, увидев меня сейчас? В отличие от Грира, не прекратившего общения с её братом и бойфрендом – с первым его дружба тянулась с детства, со вторым началась после потери Рины – я отстранилась от её семьи. И я не смогла обрести счастье в личной жизни, как это смогли сделать её брат и бойфренд. Что бы она сказала, узнав, что даже дружбу с Пенелопой и Оливией я не чувствую такой, какой я её чувствовала с ней: непреложной. Наверное, она бы решила, что я фальсифицирую важные части своей личной жизни: отношения с мужчинами, дружбы с женщинами, взгляды на своё будущее – всё “как будто бы настоящее”, но всё не “ради”, а “из-за”. С обоими бывшими после Байрона Крайтона мужчинами я была не ради любви, а из-за её отсутствия. С Пенелопой и Оливией я завела отношения не ради желания дружить, а из-за необходимости не выпадать из социума, пусть только ради Берека. Что же касается взглядов на будущее… Планирую только праздники: что подарить Береку на день рождения или Рождество, и какой суммой я смогу оперировать при выборе подарка; стоит ли начать откладывать деньги на путешествие в Европу, о котором я всегда мечтала и которое, по моим подсчетам, всё-таки может случиться в моей жизни через пять-семь лет, если я начну накапливать средства прямо сейчас; как спланировать рождественские каникулы так, чтобы во время них уделить Береку больше внимания, нежели своим проектам, которых зимой всегда больше… Ни одного плана только на себя и только о себе. Кто я через пять-десять лет? Что я из себя хотела бы представлять после границы в тридцать лет? Смогу ли я когда-нибудь полюбить кого-нибудь сильнее, чем сейчас ненавижу свои воспоминания о Крайтоне?.. Ни одного намёка на мечты, планы и, тем более, ни одного намёка на ответы.

– Так значит, у тебя проект с Байроном Крайтоном? – вдруг вырвал меня из тягостных размышлений Грир. – Ты ведь в курсе, что он глава Coziness? Богатый до неприличия канадский мебельный гигант, начавший покорять пространства Соединенных Штатов. Может быть найдёшь способ свести меня с ним? На подобном сотрудничестве я мог бы разбогатеть.

– Кайтон напыщенный индюк. Я не буду вас знакомить.

– Воу, чего так категорично? Ты обычно не категорична. Подозрительно это…

– Ты и без этого знакомства более чем обеспечен.

– И всё же Крайтон не просто рыба – он кит, словив которого я смог бы выйти на новый уровень… – брат покосился на меня оценивающим взглядом, но в этот момент к нам подошла мама.

Для своих шестидесяти лет мама выглядела весьма хорошо. У неё была поздняя седина, так что семьдесят процентов её волос, подстриженных под каскад длинной до плеч, всё ещё были тёмными. С возрастом она стала заметно ниже, очками она обзавелась только в прошлом году, в остальном же её старение протекало медленно, что могло бы радовать нас всех сильнее, если бы не её вдруг зашалившее два года назад здоровье.

Мои родители состоятельные пенсионеры. Несмотря на то, что после замужества мама навсегда ушла из медицины в домохозяйство, о чём, по её словам, она ни разу за свою замужнюю жизнь не пожалела, родители смогли накопить приличные сбережения на обеспеченную старость. Благодаря этим сбережениям они три года к ряду, с начала июля до конца августа, путешествовали по Америке, но потом у мамы начались проблемы с иммунитетом, так что они уже второй год не выезжают за пределы Мэна, из-за чего у матери начала прогрессировать меланхолия, к которой она была склонна на протяжении всего того времени, которое я её знаю. А ещё моя мать была не очень болтливым человеком, из-за чего её было приятно слушать.

– Грир, дорогой, подойди, пожалуйста, к Грации, – обратилась мама к стоящему слева от меня брату. – Кажется она видела, как ты выпил шампанское.

– Это не я – это Тереза, – взметнул вверх руки брат.

Все прекрасно знали, что сталкивать на кого-нибудь свою вину не в стиле добродушного Грира, которому всегда сложно давалась ложь, поэтому он иногда веселил нас такими вот высказываниями, не стыкующимися с его мимикой.

На лице мамы мгновенно проступила тёплая улыбка, в ответ на которую Грир довольно улыбнулся. Только этот взрослый мальчик мог вызвать подобную улыбку у нашей матери. Мы с Астрид могли вызвать любую другую улыбку, но только не эту…

Когда Грир направился в сторону своей сияющей счастьем жены, мама встала рядом со мной, заняв его место. В этот же момент мимо нас проходила Астрид, обнимаемая Маршаллом, и на сей раз мама обратилась к ней:

– Как поживает твой отец, дорогая? Ты навещаешь его?

– Да, мам, не переживай. Инвалидность по печени не мешает ему пить напропалую.

– Я бы даже сказал, что помогает, – отозвался звучным баритоном Маршалл. – На пособие мой тесть затаривается выпивкой. Правда, из-за старости Беби – в конце концов, псу девятый год – он стал меньше пить, чтобы покупать своему лучшему другу дорогой корм. Так что у Гая Уэнрайта всё как всегда.

– Тебе стоит проверить, как у него обстоят дела с тёплыми вещами, – снова обратилась к Астрид мама. – В этом году обещают холодную зиму, а в трейлере особенно не согреешься даже печкой, так что не забудь проверить.

– Уже проверила, мам. Купила ему пару новых пледов, три кофты, штаны и несколько пар шерстяных носков. Не замёрзнет.

– Повезло тебе с родителями, да, деточка? – улыбнулась мать, поднеся к своим губам бокал с шампанским, и я последовала её примеру.

– Я действительно считаю, что мне повезло, – вздохнула сестра. – У меня целых три, ну или два с половиной родителя. У некоторых людей нет ни одного.

– Ты ведь сейчас о ком-то конкретном говоришь? – заметил подошедший к нам отец, приведший с собой и Грацию с Гриром.

Наш отец всё ещё был высок и статен, его густые и почти полностью поседевшие волосы были тщательно уложены, чёрный костюм на нём, как и всегда, сидел крайне солидно… Сколько себя помню, он всю жизнь смотрел на маму влюблённым и жаждущим любви взглядом. Даже сейчас он в первую очередь посмотрел на неё и только потом на Астрид, к которой обращался. Мама же словно не замечала подобного поведения отца. Она, без сомнения, любила его, но не так… Не так самозабвенно.

– Да, я сейчас говорю о конкретном человеке, – с заметным удовольствием подтвердила проницательную догадку отца Астрид. – Я уже два года как дружу с отличнейшей девушкой. Хотя ей тридцать пять и совершенно очевидно, что она уже зрелая женщина, но, простите, язык не поворачивается не называть её именно девушкой. Так вот, помните стрельбу в местной больнице тридцатидвухлетней давности? – все дружно закивали головами. Даже я знала эту историю, хотя родилась гораздо позже случившегося. – Двумя из трёх убитых были её родителями.

– Какой ужас! – воскликнув, мама поднесла обе руки к губам. – Бедная-бедная девочка!

– Да уж. Ей было всего три, когда она лишилась обоих родителей. Так что да, я действительно считаю, что мне повезло с наличием в моей жизни сразу трёх родителей одновременно.

– Какая, должно быть, твоя подруга одинокая, – с искренней грустью в голосе вздохнула Грация.

– Пейтон крутая. Даже круче меня, – широко заулыбалась сестра. – Ты её, кстати, видела, – обратилась к маме она. – Помнишь, в ночь, когда не стало вашего последнего пса Бэа, она подвозила меня в Куает Вирлпул? Ты вышла на крыльцо и должна была видеть её.

– Тогда было темно, я не рассмотрела водителя, – вздохнула мама. – Выходит, тебя подвозила эта бедняжка Пейтон?

– Говорю же, она сейчас далеко не бедняжка – она крута! Самый настоящий боец…

– Ты должна нас познакомить, – явно отреагировав на мамины эмоции, вступил в диалог с настоятельным предложением отец. – Уверен, твоя подруга очень интересная личность. Нам было бы приятно узнать, с кем ты дружишь. Твоя вторая подруга, Рене Ламберт, нам очень понравилась.

– Ну, если вам понравилась Рене, значит от Пейтон вы вообще в восторг придёте.

– Никогда не видела, чтобы ты была от кого-нибудь в таком фанатичном восторге, – вслух заметила я, на подсознательном уровне отметив “влюблённое” поведение сестры как нечто подозрительное.

– Эй, не говори так, иначе я начну ревновать, – схватил Астрид за талию огромными ручищами Маршалл, лысая голова которого, как всегда, блестела, словно отполированная. С возрастом облик этого человека становится всё более габаритным и устрашающим.

– А откуда ты знаешь подробности её истории? – вдруг подал голос Грир. – Вы настолько близки, что эта Пейтон поделилась с тобой столь болезненным моментом из своей биографии? Я думал, что знаю всех твоих подруг, а здесь выясняется, что у тебя в рукаве припрятана некая Пейтон.

– Если бы она мне рассказала! Эта особа – самый скрытный интроверт, которого я когда-либо встречала. Естественно при таком раскладе мне самой пришлось проводить раскопки в истории её личности.

– А она тебя действительно сильно зацепила, – продолжала щуриться я, всё больше улавливая в словах сестры подозрительную заинтересованность посторонним человеком. С чего бы вдруг?.. Что именно могло вызвать столь уникальную активность?..

Мы ещё минут пять слушали восторженные речи обычно сдержанной на подобные излияния Астрид, в течение которых я всё больше убеждалась в том, что эта Пейтон – необычная птица. Астрид по-настоящему мало кто способен зацепить, так как то, из чего состоят человеческие души, моей старшей сестре всегда казалось едва ли не смешным и мало любопытным. Но об этой Пейтон Пайк, с которой она, оказывается, дружила уже два года, она, казалось, могла говорить бесконечно и с неиссякаемым энтузиазмом. Это было очень странно…

Когда разговор о таинственной незнакомке был окончен и все направились разрезать праздничный торт, только мы с мамой остались стоять на своих местах. Подождав с минуту, мама вдруг заговорила:

– Грир хочет, чтобы мы с твоим отцом переехали в Роар. Говорит, что так мы сможем больше времени проводить с внуками. Мы согласились, но, кажется, я в итоге всё-таки откажусь. В Куает Вирлпул у меня слишком хороший палисадник, чтобы я согласилась его бросить, да и с соседями мы дружим… В общем, скорее всего, мы просто будем жить на два города: останавливаться у твоего брата на пару недель, потом уезжать в Куает Вирлпул и потом снова приезжать…

– Неплохая идея, – я поставила свой опустевший бокал на подоконник.

– Я знала, что ты оценишь, – слабо улыбнулась мама. – Я тебе редко это говорю, дорогая, но ты ведь знаешь, что мы с папой гордимся тобой.

– Здесь нечем гордиться. Я не создала крепкую семью и не родила в браке, как это сделали Астрид с Гриром. Вот кем вам действительно стоит гордиться.

– Ну, знаешь, дорогая, твои старшие сестра с братом тоже всё сделали не по порядку. Они оба сначала заделали детей и только после оформили официальные браки, – мама тяжело выдохнула, и я поняла, что её вздох был преждевременным и относился к следующим словам. – Я знаю, каково это – быть матерью-одиночкой. Нам с Астрид было очень сложно до тех пор, пока в нашей жизни не появился твой отец. Поэтому я всегда очень сильно боялась одной лишь вероятности подобной участи для своих дочерей и поэтому радовалась, когда Астрид вышла замуж на третьем месяце беременности, радовалась Маршаллу, который с самого начала являлся полной противоположностью её биологического отца. Когда же я узнала, что Грир заделал Грации ребёнка, я набросилась на него с требованием взять на себя ответственность и немедленно жениться на забеременевшей от него девушке, даже не смогла дослушать эту новость, завершившуюся информацией о том, что он уже успел надеть на палец своей избранницы кольцо.

– Что же ты почувствовала, узнав, что я собираюсь стать матерью-одиночкой? – сунув руки в карманы брюк, я искоса посмотрела на маму, которая, казалось, внимательно наблюдала за тем, как Грир, под всеобщие поздравления, отрезает от праздничного торта первый кусок.

– Я почувствовала, что с тобой произошла страшная несправедливость. И ещё я почувствовала, что с этого момента твоя сила будет только возрастать. И я не ошиблась.

***

После вечеринки родители оставались ночевать у Грира и выпросили у меня оставить с ними на ночёвку Берека, который пришёл в глубочайший восторг от перспективы проведения ночи в компании Кэмерон и Доминика, в организованном дядей Гриром прямо посреди гостиной вигваме.

Гости уже давно разошлись, я же задержалась до начала одиннадцатого, чтобы помочь с уборкой после вечеринки. Может быть мне и стоило тоже остаться с ночёвкой у Грира, но мне необходимо было перепроверить смету по отделочным материалам проекта Крайтона, так что попасть сегодня домой мне было необходимо.

Шагая в сторону своего автомобиля, я не замечала стоящей рядом с ним мужской фигуры, должно быть из-за того, что была увлечена поиском ключей в своей сумочке. Плюс к этому автомобиль был припаркован в стороне от ближайшего к нему фонаря. Когда же я заметила его, разворачиваться уже было поздно: Пауль Дэвис уже находился всего в пяти шагах передо мной. Стоило мне только встретиться с ним взглядом, как моё сердце мгновенно оборвалось. Я сразу поняла, что эта встреча не случайна. Раз мы встретились, значит этот человек искал меня. И нашёл. Скорее всего, он проследил за моими родителями…

Дурацкое ощущение, будто я могла притянуть этого помешанного в поле своей досягаемости недавними неприятными воспоминаниями о нём, словно мысли действительно способны призывать определённых людей, неприятно сжало моё нутро холодными щипцами.

– Привет, – решил первым начать он и, не вытаскивая рук из карманов куртки, сделал два шага по направлению ко мне, тем самым сократив расстояние между нами до трёх шагов, но я поспешно сделала шаг назад, что, впрочем, заставило его остановиться.

– Оставь меня в покое! – без нервной дрожи, уверенно-требовательным тоном отчеканила я.

– Тесса, я схожу с ума без тебя… Ты нужна мне, словно воздух… Вернись ко мне… – в глазах мужчины вспыхнул недобрый огонёк. Между нами разница в двадцать лет, но он спортсмен, ежедневно пробегающий расстояние не менее чем в пять километров. Кто из нас окажется быстрее? До дома Грира я могу и не добежать… Тогда придётся кричать.

Пока я размышляла, нужно было действовать, но я поздно поняла это, в результате чего Пауль, воспользовавшись моим секундным ступором, сдетонировал первее меня. Сделав резкий выпад, он в один прыжок оказался впритык ко мне и резко, до боли в запястьях, схватил меня за руки.

– Эй!.. – я попыталась  отстраниться, но он оказался сильнее меня, и я вдруг с ужасом поняла, что через несколько секунд мне придётся воспользоваться крайней мерой – бить придётся в промежность нападающему.

– Тесса, я люблю тебя! Я засыпаю с мыслями о тебе и просыпаюсь с мыслями о тебе! Я хочу тебя двадцать четыре часа в сутки! Наши отношения – лучшее, что случилось со мной во всей моей дурацкой жизни! Ты самая лучшая женщина, которую я знал! Прошу тебя, дай мне последний шанс! Позволь быть с тобой рядом…

Я ничего не отвечала – лишь выкручивала свои руки, желая вырвать их из железной хватки агрессора, но чем больше я вырывалась, тем сильнее он сжимал мои запястья и тем больнее мне становилось. Я тянула, потому что я не была Астрид – я не могла запросто ударить мужчину по яйцам, то ли боясь промахнуться, то ли жалея потенциальную жертву удара.

Я уже почти решилась на удар, когда где-то за моей спиной послышался мужской голос. Обернувшись, я увидела незнакомого парня, перебегающего дорогу по направлению к нам.

– Эй!.. Эй, у вас всё в порядке? – он интересовался на бегу.

– Нет… Нет, не в порядке! – отозвалась я, и как только эти слова прозвучали, Пауль мгновенно отпустил мои руки, после чего сделал два шага назад. Окинув меня странным взглядом, значение которого я так и не смогла понять, он неожиданно поспешно развернулся и зашагал прочь.

Я же обернулась, чтобы поблагодарить случайного прохожего, не оставшегося безразличным, но вдруг замерла от внимательного голубоглазого взгляда высокого шатена, смотрящего на меня сверху вниз.

– Тереза Холт? – словно сомневаясь, произнёс моё имя незнакомец.

– А Вы… – непонимающим взглядов врезалась в глаза собеседника я.

– Коннор Трэшер. Бывший бойфренд твоей лучшей подруги, Рины Шейн.

Точно, Коннор Трэшер. Он был предпоследним парнем Рины, предшественником Раймунда Хоггарта. Она рассталась с ним из-за его агрессивного поведения. Или агрессором был другой её парень?..

– Да… Кажется, я тебя припоминаю, – неуверенно процедила сквозь зубы я.

– Не знал, что ты вернулась в город. Ты ведь, вроде как, собиралась отправиться в Нью-Йорк. Я думал, ты сейчас далеко от Роара.

В этот момент я поняла, что не могу самостоятельно вспомнить об этом парне ничего конкретного: ни его имени, ни подробностей его отношений с Риной, ни тем более его прошлых планов на будущее, которые ныне обратились в настоящее. Он же помнил обо мне так много. Разве мы были близки? Нет. Определённо точно нет. За весь период его отношений с Риной я видела его раз пять, не больше. Однако он хорошо запомнил меня.

– Может быть, сходим в бар? – совершенно неожиданно предложил он. – Я угощаю.

– Спасибо, но нет, – категорически отрезала я, решив, что на сегодня с меня достаточно бывших бойфрендов, даже не своих.

Развернувшись, я поспешно сравнялась со своей машиной и, нырнув в неё и посмотрев в зеркало заднего вида, обратила внимание на то, что Трэшер всё ещё пристально наблюдает за мной.

Домой напрямик я не поехала – десять минут петляла по плохо освещенным улицам Роара, чтобы наверняка убедиться в том, что за мной не уцепился хвост. Хотя этой ночью я прекрасно осознавала, что рано или поздно Пауль всё равно вычислит моё новое место жительства. Ведь теперь он знает, что я вернулась в Роар.

Глава 28.

Пейтон Пайк.

05 октября – 10:00.

День прощания с Вандой Фокскасл.

Я смогла получить не только ордер на обыск квартиры Пауля Дэвиса, но и ордер на его арест.

Вчера, во второй половине дня, подозреваемый был задержан, а его съемная квартира, в процессе поисков улик, была перевёрнула поисковой группой вверх дном. Улики отсутствовали. Так же категорично, как отсутствовало и алиби у подозреваемого. И его слова тоже отсутствовали – на допросе он не проронил ни слова, явно натасканный инструкцией, полученной от своего адвоката. Всё, что он успел нам сказать до того, как наручники сомкнулись на его запястьях: “В ту ночь я был дома один”. Ни одного свидетеля, способного подтвердить правдивость этой версии, не нашлось. Соседи не могли сказать, находился ли он в интересующее нас время в своей квартире или отсутствовал. Камеры наблюдения у подъезда дома, в котором он жил, не были установлены. Пауль Дэвис мог врать, и моё шестое чувство буквально кричало мне о том, что этот человек лжёт. А если он лжёт – значит ему есть что скрывать. Если же ему есть что скрывать – значит у меня есть что раскрывать. Однако время для давления на подозреваемого у нас на исходе: улик нет, что значит, что время удерживания подозреваемого скоро истечёт. Плюс ко всему прочему адвокат Дэвиса самый настоящий козёл, в восьмидесяти процентах случаев прикрывающий задницы преступникам, что в сложившейся ситуации лишь лишний раз подпитывает факт виновности Пауля Дэвиса в моих глазах. Итак, мне позарез необходима ниточка, за которую я смогу зацепиться… Всего лишь одна выбивающаяся ниточка – её мне будет достаточно для распутывания целого клубка…

Именно из-за пресловутой “ниточки” я решила лично присутствовать на похоронах Ванды Фокскасл и заодно припрягла к этому мероприятию Арнольда, который, впрочем, всегда был за любую движуху по моей инициативе.

Мы не отправились в церковь, вместо этого ожидая траурную процессию у кладбища. Когда огромная толпа только появилась из-за угла крайней улицы Роара, я поняла, что на церемонии такого размаха будет сложно рассмотреть что-то действительно стоящее.

Арнольд коснулся моего плеча, что заставило меня посмотреть на него.

– Если хочешь, я могу сходить один.

– Не понимаю о чём ты, – уверенно отчеканила я и в следующую секунду отстегнула свой ремень.

На похоронах было много знакомых лиц. Астрид с Маршаллом стояли рядом с семьёй Фокскасл. Упёршись лбом в плечо моей подруги рыдала молодая девушка лет шестнадцати, блондинка с выкрашенными в розовый концами волос. Сбоку от рыдающей девушки, бледнее мела, стоял младший сын Астрид и Маршалла, Риан. Я вспомнила о том, что Астрид говорила, что её младший находится в отношениях со старшей дочерью покойной миссис Фокскасл. Я стояла позади них, нас разделяло не больше десяти шагов, но они меня не могли видеть из-за спины выросшего передо мной амбала. Однако я отчётливо услышала, как плачущая девушка, шмыгая носом, произнесла для Астрид следующие слова: “Моя мать была необыкновенной… Все подростки не ладят со своими родителями, но только не я… Потому что моя мама была невероятной…”.

Мой взгляд переметнулся на трёх женщин, стоящих по правую руку от убитого горем отца семейства. Все три женщины были очень похожи между собой и внешне походили на убитую. Кто-то в толпе шептался о том, что эти женщины – сёстры Ванды, из-за которых церемония состоялась с задержкой в пару суток, так как им, вместе со своими семьями, пришлось лететь на похорона из Европы.

Среди толпы родителей бывших учеников Ванды Фокскасл я быстро отыскала лицо Терезы Холт – она была самой молодой матерью и единственная стояла без пары. Рядом с ней расположилась симпатичная женщина с короткими, завитыми локонами, в которой я без проблем узнала сестру своей второй подруги, Рене, так как сама Рене стояла рядом с ней. С другого бока от Терезы стояла неизвестная мне блондинка. Её я не помнила среди родителей учеников, но тем не менее она смешалась с ними. Может быть, пришла с кем-то из знакомых? С Терезой?

В толпе звучали шепотки, волной сливающиеся в одно-единственное, болезненное словосочетание “слишком рано ушла”.

Слёзы старшей дочери Фокскасл, стоящей ко мне слишком близко, начали отзываться в моей голове собственной болью. Я так по родителям не плакала. Они умерли до того, как я смогла осознать глубину понятия смерти. После их ухода я катастрофически долго думала, что они рано или поздно вернутся ко мне… Когда же я наконец поняла, что произошло, что никто ко мне никогда не вернётся, для слёз было уже слишком поздно – я стала слишком взрослой девочкой. В тот день мне исполнилось пять. И я прозрела: раз мои папа с мамой не пришли на мой пятый день рождения, значит не придут никогда.

Дёрнув стоящего рядом со мной Арнольда за рукав, я кивнула ему, тем самым призывая своего напарника выйти из толпы и продолжить наблюдение со стороны. Нам необходимо дождаться наиболее подходящего момента.

***

Люди начали расходиться спустя пятнадцать минут после начала церемонии погребения. Спустя ещё пять минут толпа поредела настолько, что за Терезой Холт я могла наблюдать без видимых препятствий. Ещё при самой первой нашей встрече я на ментальном уровне ощутила, что эта девушка является той самой ниточкой, хорошенько дёрнув которую я смогу распутать самый запутанный в истории уголовных расследований Роара клубок, и с тех пор что-то подсказывало мне, что мой первый взгляд меня не обманывает. Тереза приведёт меня к разгадке. Пусть сама о том не будет знать, но она мне поможет…

Наблюдая за Холт в ожидании удобного момента, я вдруг увидела то, чего точно не ожидала увидеть. В момент, когда она отделилась от толпы и, подходя к своему автомобилю, остановилась, по-видимому с целью найти в своей сумочке связку ключей, я уже хотела сдвинуться со своего места и направиться к своей цели, но рядом с ней вдруг возник высокий, спортивно сложенный, молодой мужчина, в котором я сразу же опознала канадского толстосума Байрона Крайтона. В Роаре эта рыба была популярной – здесь никогда не видели столь богатых особей и потому Крайтон с первого дня своего появления в городе стал ярким пятном на нашем сером полотне провинциальных будней. И хотя я не была знакома с ним лично, я знала все принадлежащие ему автомобили, по закрепленным за ними элитным номерам – их присваивали при мне, в день, в который я согласилась помочь своему знакомому из регистрационного отдела.

Тереза Холт знакома с Крайтоном?..

Я остановилась, не успев сделать в их направлении больше полушага. Лишь на долю секунды, но я отчётливо увидела, как Крайтон попытался взять Холт за руку, однако она молниеносно отстранилась от него. Я не видела, сказал ли ей что-то Крайтон, так как он стоял спиной к нам с Ридом, но я видела, что ему что-то сказала Тереза. При этом выражение её лица было недобрым и даже категоричным. Она вновь двинулась по направлению к своему автомобилю, я же, поняв, что ждать дольше нельзя, уверенно зашагала в одном направлении с ней.

– Тереза Холт? – не вынимая рук из карманов куртки, окликнула девушку я, когда между нами оставалось около двадцати метров. Оторвав руку от дверцы автомобиля, Холт обернулась.

– Следователь, – скорее всего забыв моё имя, мгновенно опознала меня Холт.

Я не показывала ей служебное удостоверение, как не показывал его ей и следующий за мной Рид, а значит этот разговор обещал носить неофициальный характер. Рядом с нами не было ни души, Крайтон испарился, так что вести диалог можно было не опасаясь быть услышанными.

– Тереза, Вы знаете человека по имени Пауль Дэвис? – продолжая сокращать расстояние между нами, задала первый вопрос я.

Как только эти вопросительные слова вылетели из моего рта, и без того бледное лицо моей собеседницы внезапно побелело ещё на один оттенок.

– Да… Кхм… – она прочистила очевидно запершившее у неё горло и продолжила. – Да, я знаю человека, носящего это имя.

– Подскажите, сколько раз вы встречались с ним с момента вашего переезда в Роар?

– Мы не встречались. Правильнее будет сказать, что этот человек преследовал меня… Впервые он появился передо мной в Роаре ночью шестнадцатого сентября. Я хорошо это запомнила, так как в тот вечер мы праздновали месяц с момента рождения моей племянницы.

– Вы утверждаете, что этот человек преследовал Вас – то есть вёл слежку за Вами. В таком случае, почему Вы не обратились в полицию?

– Рассчитывала на то, что он сам исчезнет и мне не придётся прибегать к столь радикальным мерам.

– Но он не исчез.

– Нет, – собеседница прикусила левую щеку изнутри.

– Тереза, я сейчас раскрою Вам некоторые подробности следствия, которыми Вы не будете вправе делиться с кем-либо ещё. Вы меня понимаете?  – Холт уверенно кивнула головой. – В случае убийства Ванды Фокскасл мы отрабатываем вариант, в котором миссис Фокскасл могла являться не целенаправленной, а случайной жертвой. Мы считаем, что в этом деле имеется высокая вероятность того, что в ночь убийства Стрелок перепутал Ванду с Вами, в результате чего Вы остались в живых, а миссис Фокскасл погибла. На момент происшествия за Вами, как известно, следил Пауль Дэвис, общества которого Вы избегаете уже не первый месяц. Подобное поведение со стороны мистера Дэвиса нельзя считать нормальным, что же касается его алиби на роковую ночь, в которую Ванду Фокскасл пристрелили буквально за порогом Вашего дома – его нет, – для придания густоты краскам, на данном моменте я выдержала выразительную паузу, после чего продолжила с бо́льшим напором. – Пауль Дэвис не первый месяц преследует Вас, с недавних пор он числится безработным, более того, в ту злосчастную ночь он находился в Роаре и у него напрочь отсутствует алиби.

– Вы хотите сказать, что Ванду Фокскасл убил Пауль, но целился он в меня?! – от услышанного Тереза достаточно быстро вошла в шокированное состояние.

– У нас нет доказательств. По факту, пока что это только теория, не подкреплённая действенными рычагами в виде прямых либо косвенных улик, – продолжала рубить с плеча я. – Тереза, подумайте хорошо, можете ли Вы предоставить следствию важную информацию о личности Пауля Дэвиса? Поймите, что, возможно, от Ваших показаний или их отсутствия сейчас зависит решение жизненно важного вопроса: выйдет ли убийца на свободу, либо он понесет заслуженное наказание.

Я буквально вынесла приговор Паулю Дэвису перед глазами Терезы Холт: я вслух признала в нём убийцу. Для Арнольда моя слепая вера в то, что я действительно поймала Больничного Стрелка, была неудивительной, и всё же я заметила, как он повёл плечами и нахмурил брови, что было явным признаком молчаливого неодобрения. Он думал, что я спешу в своих выводах, я же не видела причин сомневаться в том, что пойманный нами человек и есть знаменитый на весь Мэн Больничный Стрелок. Он был на месте преступления тридцать два года назад, пять лет назад он вновь объявился рядом с Роаром, на сей же раз он следил за домом, из которого вышла последняя жертва. Виновность Пауля Дэвиса была очевидна. Мне осталось только её доказать. И Тереза Холт поможет мне в этом. Хочет она этого или нет, но она выдаст мне убийцу, потому как с каких-то пор она стала его нерешенной задачей. А маньяки не любят нерешенных задач. Они любят даже не результат – больше всего они любят процесс, что значит, что Тереза Холт уже является процессом с пока ещё неизвестным результатом.

Глава 29.

Тереза Холт.

05 октября – 09:00.

День прощания с Вандой Фокскасл.

День обещал быть пасмурным, возможно даже дождливым. Перед тем, как отправиться на церемонию прощания с первой учительницей Берека, я окончательно распереживалась, так как опасалась встречи с Байроном. С момента разразившегося между нами скандала прошло уже пять дней, в течение которых Байрон не нарушал чётко обозначенных мной границ…

Завязывая на своей шее галстук, я вновь не заметила, как моя злость на себя начала стремительно набирать обороты. Как я посмела запустить эту ситуацию до столь критического состояния?! Я сразу должна была понять, что всё рискует завершиться именно этим! Весь сентябрь я вела себя до безумия безрассудно! Я считала, что я всесильна, что лишь я решаю чему быть, а чему миновать… Идиотка!

Резким рывком сорвав со своей шеи галстук, я отбросила его на закрытую бельевую корзину. Пусть Байрон Крайтон богат, пусть он силён, пусть он отец рождённого мною ребёнка, но, клянусь, он больше ничего мне не сделает!

Мы уедем… Да. Это лучший вариант. Лучшее решение в сложившейся ситуации. Затягивать нельзя. Денег на первое время у меня хватит, но всё же стоит взять в долг. К примеру, у Алана. Потому как у Астрид и Грира я до сих пор по горло в долгу.

К концу недели нас с Береком не будет в Роаре и даже в Мэне.

…Всегда мечтала побывать в Калифорнии.

***

В общем пространстве офиса было пусто, но Алан Пасс уже заседал в своём кабинете. Он всегда являлся на работу на полчаса раньше команды и зачастую уходил на полчаса раньше всех. Увидев меня в дверном проёме своего кабинета, он не удивился моему появлению, что было бы логичной реакцией с его стороны, так как я редко появлялась в офисе и совсем никогда не появлялась здесь раньше десяти часов. За исключением того утра, в которое я по-наивности считала, будто Байрон Крайтон не подписал жизненно важный для “Шатем” контракт, будто он мог отпустить меня с миром… Он не мог. А я вновь поняла это слишком поздно.

– Привет, подруга, – вздохнув, Алан прокрутился на своём директорском стуле и, оперевшись на указательный палец виском, невнятно взмахнул свободной левой рукой. – Проходи.

За большим панорамным окном, расположенным за спиной Алана, разливалась октябрьская серость, сам же Алан явно забыл уложить свои густые чёрные волосы, ворот его рубашки был небрежно расстегнут, и вся эта картина в целом располагала к унылому настроению.

– У тебя снова осенняя депрессия? – облокотившись руками о кресло, стоящее напротив рабочего стола моего начальника, поинтересовалась я.

– Нет, просто меланхолия.

– Что-то случилось? – напряглась я, опасаясь услышать неприятные новости о Крайтоне, в которые до сих пор была посвящена только я.

– Мы ведь с Филиппой уже два года как в разводе, – не отрывая взгляда от стола, к моему облегчению, смешанному с сочувствием, с небрежной лёгкостью выдал ответ Алан. – Честно говоря, все эти два года у меня никого не было, как никого не было и у Пиппы, но, похоже, у неё появился воздыхатель. Она ходила с ним на свидание, вернулась домой поздно и с большим букетом дурацких астр, перемотанных в дурацкую ярко-зелёную обёртку.

– Откуда тебе известны такие подробности?

– Труди рассказала. Ей уже семь лет, так что она прекрасно понимает, что происходит, – сказав это, Алан несчастно вздохнул. – Тесса, ты ведь и мне, и Пиппе подруга… Скажи, что мы сделали не так?

– Я не могу тебе сказать, Алан… Ты всё ещё любишь её?

В ответ он немного помолчал, но его взгляд вдруг сорвался со стола в мусорную корзину.

– Я не красавчик, да и не особенно интересная личность. Я люблю выпить и часто переедаю, через силу занимаюсь спортом, терпеть не могу стирку одежды, а ещё на протяжении всей жизни мечтаю завести себе одновременно трёх собак, но до сих пор ни разу не решился на заведение хотя бы одной. Подозреваю, что только Пиппа и способна любить меня такого, какой я есть. Она даже родила от меня дочь… Она делала меня смелее, увереннее… Одна мысль о том, что она ходит с каким-то ловеласом на свидания и принимает от него букеты цветов, заставляет меня… Грустить.

В этом был весь Алан. Другой бы мужчина был агрессивен в своей ревности, Алан же мог снизойти только до грусти. Права была Пиппа, ставя этому мужчине диагноз “мягкотелость”. Но правда заключалась в том, что и с ней-то, носительницей мужского темперамента, мало какой мужчина сможет быть рядом. Алан же мог быть с ней и был… Но они расстались, прошло уже два года, а это немалый срок.

– Если хочешь что-то исправить, хотя бы предприми попытку. Под лежащий камень вода не течёт, Алан.

Да что же в этом году за осень такая?.. Сначала этот скандал с Крайтоном, потом Оливия рассталась с Брэдом, теперь Филиппа окончательно уходила от Алана. Вчера утром я решила составить компанию Астрид и вместе с ней навестила её отца, живущего на берегу в трейлере со спущенными колёсами. Гай Уэнрайт, как всегда, был немного пьян, гладил своего грустного старого пса Беби и наблюдал за тем, как Астрид расставляет в его допотопном и всегда пустом мини-холодильнике разноцветные пластмассовые контейнеры с едой… Я уже давно заметила, что когда моя старшая сестра обращается к этому человеку словом “пап”, меня всегда передёргивает, так как в моём восприятии отцом Астрид всегда безраздельно являлся мой отец. Однако правда заключается в том, что это моё понимание ложно – отцом Астрид на самом деле всегда являлся этот небритый, неухоженный мужчина, неспособный прожить ни дня без выпивки. Как бы это ни было странно, но по отношению к этому потерянному человеку я никогда не испытывала негативных эмоций – только жалость. Даже несмотря на то, что моя любимая старшая сестра наделяла его коротким словом “пап”, которое, как я считала в детстве, к нему никак не могло относиться. Однако именно это слово отчётливо создавало между мной и этим странным человеком неосязаемую, наподобие невидимой нити, связь: я осознавала, что без существования этого человека было бы невозможным и существование Астрид. Одна только мысль о том, что моей старшей сестры могло не быть в моей жизни, хотя бы в одной из её многочисленных альтернативных реальностей, всякий раз приводило меня к фантомной боли в грудной клетке, и потому я была благодарна этому человеку если не за его существование, тогда за существование моей сестры. В детстве я следующим образом рассудила для себя: если этот человек близок моей сестре, значит он близок и мне. И потому в этот раз я принесла ему собственноручно приготовленные сэндвичи. Перед глазами застыл образ небритого, худого мужчины, трясущегося в нервном ознобе, вызванного недостатком алкоголя в крови, на который он пошёл, чтобы купить своему псу лучший сухой корм: “Слышал, завтра будут похороны той учительницы, Ванды Фокскасл… Надо же, её убили совсем рядом с моим трейлером… А я ничего и не видел… И даже не слышал… Всю ночь провёл в хмельном сне, только полицейские один раз разбудили…”

– Ты права, Тесса, – вдруг вырвал меня из моих покрытых поволокой тумана воспоминаний о вчерашнем дне Алан. – Мне необходимо что-то решать с Филиппой… Но зачем ты сегодня пришла? – он посмотрел на свои блестящие наручные часы. – Да ещё так рано… Я думал, что ты сегодня отправишься на церемонию прощания с миссис Фокскасл.

– Отправлюсь чуть позже. Алан, ты не можешь занять мне денег?

– Конечно могу. Сколько тебе необходимо?

– Пять-семь тысяч.

– Немало, – моментально напрягся мой собеседник.

– Я верну.

– Да знаю я, что ты вернёшь, – он нагнулся к нижнему ящику стола и, вынув из него кошелёк, начал отсчитывать сотенные купюры. – Вот, возьми, здесь восемь тысяч. Больше у меня наличными нет, – он положил стопку купюр на ближайший ко мне край стола. – Зачем тебе вдруг понадобились деньги? Да ещё так много, – наконец решил поинтересоваться он, когда я взяла деньги в свои руки и, не пересчитывая, положила во внутренний карман своего пиджака затем, чтобы позже спрятать их в сумочке.

– Я не говорила тебе об этом, хотя и пыталась предупредить тебя в самом начале, – я едва сдержалась, чтобы не прикусить нижнюю губу. – Проект Крайтона мне дорогого стоит, и я хочу уйти с него.

– И ты одолжила деньги у того, кто ни за что тебя не отпустит с проекта?!

– Алан, я не спрашиваю у тебя разрешения, – я пыталась говорить ровно, чтобы не спровоцировать появление влаги в своих глазах. – Прости. Я увольняюсь. И уезжаю из Роара.

Опасность со стороны Крайтона, убийство Ванды Фокскасл, болезненный разрыв Оливии с Брэдом, меланхолия отношений Алана с Филиппой, моё увольнение и очередной переезд – всё свалилось в одну кучу.

Алан едва не расплакался, в последний раз пожимая мне руку, я же и вовсе похолодела, словно предчувствуя худшее, ещё не свершившееся, но обещающее украсить кучу уже свершившихся несчастий горькой вишенкой на верхушке всеобщего отчаяния.

***

На похоронах ко мне подошли муж убитой, их шестнадцатилетняя дочь Руби, десятилетний сын Бартон и пятилетняя Мэлори, которая за время учёбы в школе имени Годдарда стала вхожа в круг лучших друзей Берека. Мистер Фокскасл выразил мне свои сожаления о том, что именно на мою участь выпала доля последней видеть его жену в живых. У всех троих детей глаза покраснели от выплаканных за эти страшные для их семьи дней слёз и все эти глаза смотрели на меня с жалостью, будто я пострадала от ухода их матери не меньше, чем пострадали они сами. Думать о том, что тридцатисемилетнему вдовцу Бернарду Фокскаслу отныне придётся в одиночку справляться с воспитанием сразу трёх детей, было неожиданно больно.

Я позволила себе задержаться на кладбище чуть дольше, так как по непонятной причине, на подсознательном уровне, я словно ощущала… Даже осознавала свою вину в произошедшем с только что зарытой в землю женщиной, вину в постигшем её семью горе. Но что именно я сделала, что повлияло на её судьбу? Ведь что-то было. И я чувствовала это. Я это знала…

Я уже подходила к своей машине, когда меня кто-то нагнал сзади и уверенно взял за ладонь. От растерянности я не сразу отстранилась, но как только увидела перед собой Байрона, мгновенно вырвала свою руку из его. Он не пытался удерживать меня физически, но он, глядя мне прямо в глаза, произнёс слова, моментально бросившие меня в нервную дрожь:

– Рано или поздно нам нужно будет обсудить это.

– Никогда больше не касайся меня, – едва сдерживаясь, чтобы не поморщиться, я сделала шаг в сторону от него, после чего, поняв, что он не будет препятствовать мне здесь и сейчас, продолжила отступать к своему автомобилю. Но стоило Байрону испариться, как за моей спиной возникла Пейтон Пайк. Она словно материализовалась из ниоткуда и словно появилась передо мной именно в этот момент лишь потому, что при помощи своих экстраординарных экстрасенсорных навыков смогла проникнуть в мой разум. Но она назвала не то имя, на которое я могла бы подумать и даже сослаться… Она указывала на Пауля Дэвиса.

Глава 30.

Тереза Холт.

19 сентября – 09:00.

Прошло два дня – всего лишь два! – с момента моей встречи с Крайтонами на их территории, когда Байрон вновь дал знать о себе. Естественно я догадывалась, что он так просто от меня не отцепится, раз уж он едва ли не насильно закрепил меня ведущим дизайнером его проекта, однако проявление напора с его стороны оказалось слишком стремительным. Основные обязанности дизайнера-проектировщика я выполнила, сейчас должен был начаться период закупок материалов, так что все прочие вопросы мы вполне могли решить дистанционно и даже не с наверняка занятым по горло своим бизнесом Байроном, а с его женой, но, очевидно, у моего оппонента были другие планы касательно его сотрудничества с фирмой “Шатем”.

Байрон Крайтон решил заказать дизайнерский проект для основного дома – того самого трехэтажного дворца из коричневого бруса, который я видела со стороны, когда осматривала гостевой дом. Он даже успел сбросить Алану план дома. Алан, естественно, едва не плакал от счастья, сообщая мне радостную новость о том, что нам “подкатил” самый крупный и дорогостоящий проект за всю историю существования “Шатем” – четыреста восемьдесят квадратных метров должны быть оформлены vip-вариантом! У меня колотилось сердце… Алан буквально всунул в мои руки документацию этого проекта. Крайтон настаивал на том, чтобы и этим проектом занялась именно я. Настаивал, значит говорил, что если не я, тогда никто из нашей фирмы этот проект не получит, и, очевидно, на случай моего отказа приберег для Алана непрозрачный намёк на то, что отказ возможен только в случае отсутствия у Пасса боязни перед местью со стороны неудовлетворённого заказчика. Этот проект обещал пополнить бюджет “Шатем” на баснословные четыреста-пятьсот тысяч долларов. Или… В случае неудачи, разорить фирму Алана Пасса окончательно и бесповоротно. Возьму этот проект – и Алан разорён, не возьму этот проект – и Алан разорён. Выбор есть всегда.

Склоня голову, судорожно вздрагивая при мыслях о том, что своим прошлым подставляю ничего не подозревающего, хорошего человека, неоднократно протягивающего мне руку помощи, этой ночью я сидела над папкой с распечатанными первыми набросками проекта, которому, как я знала наперёд, не суждена реализация – только уничтожение. Проект был прекрасен. Это ведь я: даже предсказанное мне поражение не заставит меня отказаться от боя. Если быть пораженным, тогда лишь в бою – не в бегстве. Dum spíro, spéro. Пока живу – надеюсь.

***

Дверь мне открыла Августа, не Байрон. От этого малозначимого факта, казалось бы, мне должно было хотя бы немного полегчать, но от вида улыбающейся, смуглой красавицы, мне вдруг стало ещё более тошно.

– Тереза, мы Вас очень сильно ждали! – довольная улыбка молодой женщины растягивалась всё шире. – Вы меня так поразили продуманностью и одновременной элегантностью проекта гостевого дома, что у меня уже коленки трясутся от желания увидеть, что же Вы наколдуете в проекте этого дома! – смеясь, она отступила от двери, пропуская меня внутрь дома. – Прошу Вас, не разувайтесь, всё равно сегодня день мойки полов, – посмотрев на мои строгие туфли на высоком каблуке, замахала руками миссис Крайтон.

Сегодня я надела тёмно-синий костюм с белоснежной рубашкой и классические туфли. Волосы я не стала собирать в хвост, решив, что распущенные локоны будут отвлекать лица – я предумышленно пыталась замаскировать свои эмоции всевозможными уловками, не зная, какие конкретно чувства обуяют меня во время данной встречи, но догадываясь, что они в любом случае будут являться невыгодными для моего положения, которое я обозначила бы словами “загнанный в угол зверь”.

– Прошу, подождите меня на кухне, – проведя меня в роскошную гостиную, Августа указала рукой в сторону кухни, точное расположение которой я прекрасно знала по изученному мной накануне проекту дома. – Я не заставлю себя долго ждать. Буквально пару минуточек.

Так и не сказав за всё время нашей встречи ни слова, я молча направилась в сторону кухни, оставив миссис Крайтон позади себя. Лишь спустя несколько секунд я услышала, как её каблуки зацокали в противоположном от меня направлении, и спохватилась: не была ли я груба в своём молчании?

Да наплевать…

Однако, раз она не сразу отправилась по своим делам, значит некоторое время сверлила взглядом мою спину. Что её могло заинтересовать во мне?..

Как только я вошла на кухню, в моей сумочке вдруг зазвонил мобильный, так что я не успела по достоинству оценить ни кухонный гарнитур из белоснежного массива, ни его роскошное каменное покрытие, ни выгодное освещение… Поспешно положив папку с первичными эскизами на столешницу, я ловко отыскала в своей сумке телефон и, увидев номер входящего вызова, замерла. Звонили из школы – учительница Берека. Прежде миссис Фокскасл никогда мне не звонила.

– Слушаю, – сглотнув ком напряжения, наконец ответила на звонок я.

– Мисс Холт? Доброе утро. С вами говорит Ванда Фокскасл, классный руководитель Вашего сына.

– Доброе утро, миссис Фокскасл. Что-то случилось? – не скрывая напряжения в голосе, решила сразу уточнить я.

– Не переживайте, всё в полном порядке. Берек чудесный мальчик. Я звоню Вам по поводу обхода семей. Классные руководители первых классов посещают семьи своих учеников для сближения с родителями и детьми. Я хотела у Вас узнать, возможна ли встреча с Вами, скажем, двадцать седьмого сентября около двух часов дня?

– Не уверена… – нахмурилась я, глядя на внушительную папку с проектом, в этот момент лежащую прямо передо мной. В ближайшее время у меня будет много дневной работы: чего будет стоить лишь закупка отделочных материалов для гостевого дома, а ещё проработка нового проекта… – Может быть Вам будет удобнее вечером? Скажем, в семь или в восемь часов…

– Эммм… Я обычно обхожу семьи днём, но… В принципе, можем перенести нашу встречу на восемь часов вечера, но запланируем её не на двадцать седьмое число, а, скажем, на первое октября – у меня в этот день как раз свободный час имеется. Как вам такой вариант?

– Да, отлично. Я помечаю в своём блокноте: первое октября, восемь часов вечера, встреча с классным руководителем, – задумчиво бубнила я, отмечая детали в календаре своего датированного ежедневника.

– Тереза, знаю, Вам наверняка не раз подобное говорили, но всё же я вам скажу, – едва не срываясь на откровенный смех, звучал мелодичный голос Ванды Фокскасл в трубке моего мобильного, вплотную приложенного к уху. – У Вас просто чудесный сын! Сегодня Берек заступился за девочку со словами: “Нельзя обижать будущих мам каких-то неизвестных детей”.

Услышав эти слова, я не выдержала и брызнула откровенным смехом:

– Что, так и сказал?

– Слово в слово! – уже во всю заливалась смехом-колокольчиком моя собеседница.

– Ну, это ведь мой ребёнок, так что от него можно ожидать подобных выражений, – горделиво констатировала я, что уже в следующую секунду мне самой в себе не очень понравилось. – Спасибо за звонок, миссис Фокскасл. Буду ожидать Вас первого октября в восемь ноль-ноль.

– Я обязательно приду, – продолжала улыбаться женщина по другую сторону телефонной трубки. – Хорошего Вам дня.

– И Вам всего хорошего, – подвела черту я, после чего первой прервала звонок.

Не отдавая себе отчёта, я продолжала улыбаться, вкладывая телефон обратно в сумочку. Уже спустя секунду я оценю свою едва уловимую улыбку, как глупость, потому что именно в этот момент в кухню вошла чета Крайтон и застала меня с счастливым выражением лица, которое никак не подходила той ситуации и тому месту, в которых я сейчас находилась. Однако Августа, очевидно подозревающая о махинациях Байрона с дизайнерскими проектами гораздо меньше, чем я, мгновенно заулыбалась мне в ответ:

– Простите, мы краем уха услышали Ваш разговор. У Вас есть ребёнок? Уже ходит в школу?

– Он не может ходить в школу. Ведь ещё шесть лет назад никакого ребёнка не было, – неожиданно подал голос Байрон, и я впервые в процессе всех наших встреч уловила в его голосе отчётливую жёсткость, хотя ещё бо́льшую жёсткость в его исполнении я уже слышала, когда он, не зная о моём присутствии, доходчиво доносил Алану по громкой связи свою позицию относительно моей кандидатуры.

– Так вы знакомы?! – глаза Августы округлились. Её тон прозвучал максимально удивлённо, а её тонкие ладони едва не соединились в хлопке. Значит, она не в курсе того, что я была последней девушкой в холостой жизни её мужа....

Ну конечно она не в курсе! Если бы она знала, разве она позволила бы заниматься оформлением её квадратных метров особе, которая спала с мистером Крайтоном? Конечно не позволила бы. Конечно… Конечно! Вот оно! Эта находящаяся в неведении женщина должна узнать о нашей с Байроном прошлой связи, и проект закроется не успев начаться! Ответ всегда был на поверхности: шах и мат, Крайтон! Как ты объяснишь своё поведение жене? Скажешь ей что-то вроде: “Любимая, я всего лишь хотел, чтобы ты спала в обустроенной Терезой спальне и мылась в выбранной ею ванной”?!

– Ты сказал, что шесть лет назад у Терезы не было ребёнка, получается, что вы знакомы так давно?! – продолжала восклицать Августа. – А я и не знала… Почему никто из вас мне не рассказал об этом? – наивным взглядом уставилась сначала на Байрона, а затем и на меня миссис Логика.

– Миссис Крайтон… – решила начать я, так как более выгодного момента придумать было просто невозможно, тем более с учётом того, что у меня был шанс завершить эту партию с неопровержимой победой на глазах у Байрона, но моя собеседница неожиданно оборвала меня ещё более громким восклицанием.

– Как Вы меня назвали?!

От столь эмоционально прозвучавшего вопроса у меня закололо в кончиках пальцев. Я что-то сказала или сделала не так?..

– Она назвала тебя миссис Крайтон, – самодовольно ухмыльнулся Байрон.

– Скажите, Тереза, на кого больше похожи наши с Байроном дети: на меня или на моего мужа?

Я не понимала при чём здесь…

– Что ж, думаю, что больше на Вас, – совершенно растерянным тоном дала ответ я.

– И это логично, ведь их родила я, а не мой брат, – с этими словами Августа покровительственно положила свою руку на высокое плечо Байрона. И здесь меня словно громом поразило отчётливое воспоминание из прошлого: Байрон показывает мне фотографию, на которой запечатлены его сестра и двухлетняя племянница, и называет их имена – Августа и Гера! Как я могла не узнать в этой загоревшей и пышноволосой женщине ту коротко стриженную, и выкрашенную в карамельный цвет молодую мать?! Она ведь очень сильно была похожа на ту красавицу с фото!

Продолжая смотреть на брата и сестру Крайтон неприкрыто растерянным взглядом – их обоих моё потрясение явно повеселило, как я это оценила позже – я не заметила, как в комнату вошёл высокий мужчина, не намного старше Августы, может быть года на три. Он был в деловом чёрном костюме, застёгнутом на все пуговицы, с кейсом в левой руке, а в правой он держал белоснежную чашку, которую он вскоре опустил рядом с моей папкой, лежащей на каменной столешнице. Незнакомец не являлся особенным красавчиком, но в нём прослеживался особенный, южный шарм: смуглокожий, темноволосый, темноглазый и очень высокий, выше даже Байрона, превышающего меня в росте почти на целую голову.

– Тереза, познакомьтесь, это мой муж, Марк Дженкин, – представила нас Августа и, уже спустя пару секунд я пожала крепкую руку мистера Дженкина. – И, соответственно, я официально являюсь миссис Дженкин, счастливой женой успешного банкира, – горделиво положила свою руку на плечо мужа Августа. – Дорогой, представляешь, Тереза решила, будто я – жена Байрона.

– И вправду смешно, – заулыбался в ответ мужчина, уже отпустив мою руку. – Разве по Хорхе не заметно, что он мой сын? – заигрывающе подмигнул своей жене Марк. – Прошу тебя, дорогая, не задерживайся. Я буду ждать тебя в машине.

Не успел Марк выйти за пределы кухни, как Августа вновь всецело сосредоточила своё внимание на мне:

– Мать Марка испанка, отсюда и имя для сына – Хорхе, – для чего-то вдруг решила просветить меня она, что лишь ещё больше продолжало вгонять меня в дискомфорт. – И потом, я не идиотка, чтобы подцепить мужчину наподобие Байрона.

Это что, случайное попадание?.. Или она знает всю подноготную нашей с Байроном истории? Ей мать рассказала или Байрон сам всё слил? Ну да, я идиотка, я повелась на чары её брата-красавца-мерзавца, но я не позволю себя унижать, тем более образом, подразумевающим нападение исподтишка.

– Да уж, только идиотка могла бы повестись на Вашего брата, – сквозь зубы процедила я, но мои слова Августа неожиданно приняла не за уверенное отражение удара или откровенное нападение, а за чистый сарказм во имя поддержания общего веселья. Засмеявшись ещё сильнее, Августа хлопнула Байрона по плечу, и я поняла, что упустила момент – я не увидела, как среагировал на мои слова сам Байрон. Сейчас же на его лице была застывшая маска с непонятной эмоцией, которую невозможно было хоть как-то трактовать, что немного сбивало с толку.

– Я ведь говорила тебе, младший, что ты отталкивающий персонаж для женщин! – в ответ на моё замечание ещё громче засмеялась Августа. – Тереза, представьте себе, но помимо того, что этот красавец не женат на мне, он в принципе ни на ком не женат! Он заботливый дядя, внимательный сын и душевный брат, но он всё никак не женится! Хотя лично для меня это не удивительно, ведь наш Байрон никогда не был склонен к семейной жизни, с головой ушёл в бизнес… Так что можете ловить момент, – заговорческим тоном заключила старшая и единственная (я вспомнила это!) сестра Крайтона, при этом возмутительно недвусмысленно подмигнув мне.

– Нет, спасибо, я состою в счастливом браке, – неожиданно даже для себя самой, совершенно уверенным, слегка насмешливым тоном отозвалась я, но, в следующую секунду, встретившись взглядом со стоящим справа от Августы Байроном, отвела глаза в сторону. Я не умею врать глядя в глаза собеседнику: моё достоинство – мой бич.

***

Августа ретировалась вслед за своим мужем, так что дизайнерский проект мне предстояло обсуждать не с вымышленной миссис Крайтон, а с мистером Крайтоном лично – хозяйки в его доме не было.

Сидя на краю глубокого кресла напротив рабочего стола Крайтона, за противоположной стороной которого он восседал в своём рабочем кресле, внимательно наблюдая за движениями моих рук, я размышляла совершенно о сторонних вещах. Кабинет хозяина дома, в котором мы сейчас находились, как и женскую гардеробную комнату я всё ещё не продумывала, считая правильным для начала обсудить конкретно эти комнаты с их владельцами, но, по-видимому, обе комнаты в итоге придётся обсудить именно с Байроном. И ещё я непроизвольно думала о призрачных причинах, по которым помолвка Крайтона с загадочной дочерью венецианского банкира, ради которой он меня кинул, могла сорваться. Не состоялась ли она по той же причине, по которой не состоялась моя личная жизнь? Или, быть может, свадьба всё же была, но брак распался после того, как итальянка поняла, за кого она вышла замуж…

– Вот это замечательно, – прервав мои спутанные мысли, Байрон взял со стола эскиз, на котором была изображена прихожая комната.

– До сих пор я не видела Ваш дом изнутри, поэтому я рисовала по наитию…

– Это хорошо. Совсем не похоже на то, что я имею сейчас.

– Сейчас у Вас тоже не так уж и плохо всё обставлено, – заметила я, в слабой и оттого жалкой попытке отговорить Крайтона от идеи полностью изменить внутренности этого дома, то есть отговорить его от этого катастрофически (для меня) масштабного проекта.

– Ты не находишь текущий дизайн слишком помпезным?

Я понимала о чём он говорит, потому как я находила увиденные мной внутренности этого дома именно помпезными и именно с приставкой “слишком”. Хрустальные люстры, зеркальные мозаики, сусальное золото – и это только то, что я успела увидеть в промежутке между прихожей, гостиной и кухней.

– Ну, в этой помпезности тоже “что-то” есть, – пожала плечами я, прекрасно понимая, что мои слова ни на йоту не совпадают с моим реальным мнением.

– Не верю в то, что ты действительно так считаешь, – отложив эскиз прихожей, он взялся за эскиз одной из гостевых комнат. – Мне больше нравится твоё ви́дение.

– Это только наброски… – нервно заморгала я, наблюдая за тем, с каким вниманием он изучает каждый мой рисунок.

– Что ж, это замечательные наброски. Мне в них всё нравится.

– Но ты ещё не всё посмотрел.

– И тем не менее… С какой комнаты начнём обсуждение?

Подобного вопроса я не ожидала. Я считала, что он будет командовать, самостоятельно указывать мне на комнаты вразброс, критиковать моё видение, навязывать своё, как это всегда и бывает с заказчиками…

– Оу… Ну, я предлагаю начать с… – мой взгляд совершенно неожиданно зацепился за комод, стоящий позади Крайтона. Я знала этот предмет мебели. Комод из тёмного дерева, явно выбивающийся из общей концепции интерьера – старый и потёртый предмет, не подходящий ни рабочему кабинету, ни спальне, в которой однажды я проснулась за несколько минут до того, как первая ложь начала всплывать на поверхность моей искаженной блефом реальности. Однажды я спросила Байрона, чем ему дорог этот комод, ведь я была уверена в том, что он должен быть связан с какими-то тёплыми воспоминаниями, и Байрон ответил, что этот комод он в детском возрасте собственными руками смастерил со своим отцом, специально для хранения в нём роскошной коллекции оловянных солдатиков, которую он продемонстрировал мне в тот же вечер. Интересно, та необычная коллекция всё ещё хранится в этом комоде? Прежде хранилась, красиво разложенная в специальных поролоновых вставках, обшитых велюром зеленого цвета… Повезло Байрону в детстве: он имел любящего отца, с которым мог все выходные мастерить комод и затем раскладывать в него уникальную коллекцию солдатиков, которую подарить своему ребёнку может позволить себе далеко не каждый родитель. Например я не могу позволить себе подарить Береку столь потрясающий, дорогостоящий подарок. А ведь он бы наверняка пришёл в восторг от подобной коллекции.

Перехватив мой взгляд, Байрон понял, что именно сбило меня с мысли, но я не хотела акцентировать на этом внимание и потому поспешно продолжила:

– Предлагаю начать с прихожей и постепенно обсудить каждую следующую за ней комнату по порядку.

И тем не менее, предложив начать по порядку, я схватилась не за эскиз прихожей, а за эскиз гостиной, который лежал ко мне ближе остальных работ:

– Я принесла наброски только первого этажа, так как Вы слишком поздно сообщили о своём желании начать новый проект, не завершив текущий, – с едва уловимым укором произнесла я.

– Что ж, у нас будет достаточно времени, чтобы детально обсудить каждую комнату отдельно, – уверенно отчеканил в ответ Крайтон, и эти его слова лишь ещё больше подпитали моё убеждение в том, что его скорее интересует моё время, выделенное на пребывание в его обществе, нежели сам проект.

Я решила прощупать почву, чтобы убедиться в своих опасениях окончательно. Уже доставая свой мини-макбук с установленной на нём программой, необходимой для создания детализированного 3D-проекта, я как бы между прочим произнесла:

– Нам нет необходимости встречаться для обсуждения деталей. Я могу демонстрировать свою работу и обсуждать процесс в онлайн-режиме.

– Предпочитаю живое общение.

– Ладно, – поджала губы я, установив макбук прямо на распечатанные эскизы.

Я уже закрывала свою сумочку и отставляла её в сторону, как вдруг услышала звук открывающейся двери за моей спиной. Я не оборачивалась, но по цоканью каблуков сразу поняла, что к нам приближается женщина.

– Дорогой, вот ты где, а я тебя везде ищу! – раздался самоуверенный женский голос, который я сразу же опознала по едва уловимым высоким ноткам в его звучании.

Повернув голову вправо, в следующую секунду я встретилась взглядом с остановившейся рядом с моим креслом Лурдес Крайтон. За прошедшие пять лет она полностью поседела, но на её лице по прежнему наблюдалось критически мало морщин – неоднократные устранения признаков старения лица при помощи хирургического вмешательства были очевидны.

– Тереза?! – в голосе этой женщины прозвучало не просто удивление. Я готова была побиться об заклад, что в секунду встречи наших взглядов она перенесла нечто наподобие шока.

***

– Ты решил переделать дизайн интерьера за моей спиной?! – услышав от Байрона информацию о том, что я назначена вести дизайнерский проект по этому дому, Лурдес едва не подпрыгнула на месте.

– Я говорил тебе стучаться, прежде чем входить в мой кабинет? – ещё более неожиданно для меня, жёстким тоном отчеканил в ответ своей матери Байрон.

– И когда ты хотел мне сообщить о том, что мои гостиные комнаты, которые я собственноручно обставляла, будут сметены, чтобы на их месте появилось вот это… – Лурдес взялась за ближайший к ней эскиз, который изображал вовсе не гостиную комнату, а уборную, и, держа его кончиками пальцев, неудовлетворённо цокнула языком. – Примитивизм и безвкусица. Нет, клянусь, мой дом не будет выглядеть, словно ридикюль с забытыми всем миром вещами. И потом, дизайн моего дома должен проектироваться так, как того хочу я, а не так, как того желает какой-то посторонний дизайнер, который… – попыталась завершить свою громкую мысль Лурдес, но в следующую секунду произошло то, чего ни я, ни, очевидно, миссис Крайтон не ожидали. Прежде, чем она успела договорить свою частично справедливую, но в большей части хреновую мысль, Байрон с невообразимой силой, хотя и без размаха, ударил кулаком по поверхности своего рабочего стола так, что лежащие на нём мои карандаши подпрыгнули и звучно ударились от повторного соприкосновения с поверхностью. Я и миссис Крайтон одновременно вздрогнули: от неожиданности я едва не подпрыгнула на краю своего кресла, она же едва не подпрыгнула на своих каблуках. Тем временем голос Байрона начал поражать громом:

– Это мой дом и спроектирован он будет только так, как того пожелаю я. Если ты желаешь спроектировать дизайнерский проект твоего дома, я могу помочь тебе с поиском дизайнера. На Терезу можешь не рассчитывать – в ближайшие недели она будет целиком занята моим проектом. Обсудим это за ужином, если пожелаешь. А сейчас я занят, – Байрон перевёл свой многозначительный взгляд с ошарашенной матери, явно не привыкшей к такому обращению с его стороны, тем более в присутствии постороннего человека, в сторону выхода.

Миссис Крайтон понадобилось несколько секунд, чтобы воспринять только что свершившийся факт своего поражения. Выпустив эскиз из своих тонких пальцев, она даже не пыталась попасть им обратно на стол – лист завертелся в воздухе и упал на пол к моим ногам. Не обронив ни слова, обдав сына ледяным взглядом, способным, казалось, пронзить насквозь даже саму зиму, она повернулась на своих высоких шпильках и ещё спустя несколько секунд за моей спиной раздался гулкий шлепок красноречиво захлопнувшейся двери. Чтобы не встретиться озадаченным взглядом со взглядом Байрона, излучающим опасно неприкрытый праведный гнев, я поспешно нагнулась и подняла запущенный миссис Крайтон к моим ногам эскиз. Край, за который она едва держалась двумя пальцами, был нещадно помят. Такое не разгладишь даже зажав листок между двумя книгами. Беспощадно и… Почти приговаривающе.

Глава 31.

Байрон Крайтон.

19 сентября – 12:10.

После того, как Тереза ушла ровно в полдень, я начал анализировать ситуацию. Анализ – занятие, к которому я сильно пристрастился за последние пять лет своей жизни и которое до сих пор помогло мне во многом, кроме самого важного. Того, из-за чего я увлёкся процессом анализирования.

Дизайнерский проект основного дома в исполнении Терезы я заказал лишь с одной целью: привязать время Терезы к моему как можно плотнее.

С первой нашей встречи в этом городе я понял, что Тесса не желает общения со мной. Более того – она была бы рада не пересекаться со мной вовсе. Вполне естественно, что подобный расклад не может меня устраивать. Итак, в ближайшие недели её время будет находится в моём распоряжении. А говорят, что самое ценное невозможно купить за деньги. Чушь. Мы постоянно покупаем и продаём наше жизненное время – самое ценное, что дано человеку. И Тереза Холт, этот дикий зверь, прячущийся под шкурой домашней кошки, не исключение. Что бы она не внушала себе обо мне или как бы не успокаивала себя оправдывающими мыслями, или даже забвением о нашем общем прошлом, то, что она сделала, наказуемо и не поддаётся моему пониманию. Да, мой поступок тоже был некрасив, но всякий раз смотря на неё, у меня возникает странное и устойчивое ощущение, будто её сознание накрыл непробиваемый медный таз, мистическая амнезия, из-за которой она словно не помнит того страшного действия, которое пропустило все наши отношения через мясорубку. Но объяснение в виде амнезии меня не устраивает. Да, я слышал о том, что человеческий мозг может блокировать страшные воспоминания, способные его травмировать, но в случае с Терезой меня скорее удовлетворит её психологическая травма, нежели анестезия в виде забвения. Да, я поступил с ней некрасиво, но она поступила со мной ещё более жестоко. Хочет она того или нет, но она всё вспомнит, если забыла, и доходчиво объяснит мне, даже если не будет того желать. И потом я либо прощу её и отпущу, либо прикончу и навсегда оставлю с собой.

Поведение Терезы в ситуации, в которую я её загнал против её воли, было предсказуемо: она превратилась в сжатую пружину, неспособную расслабиться. Но что меня действительно заинтересовало, так это не её положение, а её история… Ребёнок у неё определённо точно есть, в этом я не сомневаюсь, так как прекрасно слышал подробности её разговора с некой миссис Фокскасл. Однако её слова о счастливом браке… Они были произнесены уверенно, но потом она встретилась со мной взглядом и слишком быстро опустила глаза. Насколько я помню, у этой девушки имелись серьёзные проблемы с ложью – она не умела лгать глядя собеседнику в глаза. Если за последние пять лет, которые я её не знал, она не изменила этой своей особенности, значит, она в тот момент блефовала. Но зачем? Что могло стоять за её ложью? Первое, что мне пришло в голову – несчастный брак. Возможно только то, что одна лишь фантазия, в которой Тереза является чьей-то женой, вызывало где-то в глубине моей грудной клетки жжение, заставляло меня не верить в эту теорию. За прошедшие пять лет у меня случилось несколько скоротечных романов, так что предполагать, будто у Тессы после меня не было мужчин, было бы глупо, однако замужество… В таком случае, почему на её безымянном пальце отсутствует обручальное кольцо? Она не любит кольца или… Стоп. Разве в документации, прилагаемой к дизайнерскому проекту, ведущим специалистом не указана мисс Холт?

Подойдя к своему рабочему столу, я достал из его верхней полки папку с документами по дизайнерскому проекту. Всё верно. Мисс Холт.

Ложь. Она не замужем.

***

Моя мать всегда была властной женщиной. При таких матерях обычно вырастают пай-мальчики, примерные подкаблучники и нерешительные сыночки. Однако каким-то чудом при женщине со столь мощным темпераментом, вместо того, чтобы стать мягкотелым и податливым, я отрастил себе стальной хребет и в результате стал единственным непробиваемым человеком для этой женщины. Я благодарен ей за то, что, благодаря её сильной натуре, я вырос в того, кем являюсь сейчас. Порой мне даже кажется, будто с нами произошёл тот самый случай, в котором ученик превзошёл своего учителя: никто не мог перечить моей матери, у неё же не получалось перечить мне, а значит, в действительности совсем никто не мог перечить не ей, а именно мне.

Моя связь с родителями всегда была крайне крепка. Добродушного отца я любил безоговорочно, но по его примеру становиться таким же податливым в общении с матерью не желал, а потому, смотря на отца, вёл себя с матерью прямо пропорционально отличимо от его поведения. С матерью же у меня была особенная близость. Я искренне любил её и восхищался её стойкостью в сложных ситуациях, и решимостью в спорных моментах. Таким женщинам просто жизненно необходимо управлять по меньшей мере крупным холдингом, и потому я первое время не понимал, каким образом моя мать остановила свой выбор на роли домохозяйки, пока наконец не осознал, что на самом деле она никакая не домохозяйка и в действительности она всерьёз управляет внушительным холдингом – моим отцом. Неспроста говорят, будто в семье муж является головой, а женщина шеей – куда шея повернёт, в ту сторону голова смотреть и будет. Мой отец был отличной головой. Но мать была ещё лучшей шеей.

В детстве мать обожала держать меня на руках. Лет до семи она тискала меня со словами: “Ты мой будущий король, единственный наследник своего отца, мой красавец”. Я всегда смеялся с этих её слов, не осознавая их вес. На ночь мне читал сказки отец, но именно мать будила меня каждое утро, водила в зоопарки, покупала мне невообразимые игрушки… Одно из ярчайших воспоминаний, связанных с мамой: она пускает огромные мыльные пузыри, а пятилетний я с восьмилетней Августой бегаем за ними и, под весёлый смех мамы, ведём счёт лопнутым нами пузырям. Весь тот солнечный летний день мы провели втроём – я, сестра и мама – никакой прислуги и отца не было рядом с нами до заката солнца. Мама собственноручно напекла нам вкуснейших блинчиков с творожной начинкой, она много смеялась и целовала нас обоих в макушки, говорила нам любовные слова, даже разрешила объесться шоколадными конфетами и полдня провести за просмотром мультфильмов… Гораздо позже, уже войдя в подростковый возраст, я узнал о том, что у нашей матери было не самое лёгкое детство. Я всегда догадывался, что за непростым характером этой стальной женщины кроется какая-то не менее тяжёлая история, но я никогда не вникал в подробности. Знал только, что её детство прошло в бедности, что она рано и тяжело потеряла отца, а вскоре после своего совершеннолетия лишилась и матери. Я знал, что до встречи с моим отцом она слишком долгое время прожила в одиночестве, и потому не удивлялся тому, что она никогда не умела с лёгкостью воспринимать чью-то любовь по отношению к себе и демонстрировать кому-либо свою собственную. У моей матери были тяжелые детство и юность – с чего бы ей в более зрелом возрасте быть добродушной простушкой, каким всегда являлся мой отец, выросший в идеалистическом лоне благополучной и обеспеченной семьи?

Первые два десятилетия своей жизни я сполна одаривал любовью свою мать. Особенно я любил наблюдать за тем, как при общении со мной или Августой она превращается из стальной леди в обыкновенную женщину. Только мы, её дети, способны были снять с неё доспехи и кольчугу, за которыми она пряталась от всего мира, как от коварного врага. Даже у отца не удавалось смягчить её так, как это получалось у меня с Августой. С возрастом, конечно, я стал отдаляться от неё: учёба в университете, заинтересованность противоположным полом, вникание в суть отцовского бизнеса – всё это занимало меня куда больше, чем обмен любезностями с матерью. Впрочем, она даже в самые активные мои годы, в которые я мало думал о своей семье и много о себе, не забывала напоминать мне о долге ребёнка перед родителями. Так что отец с матерью никогда не выпадали из моего поля зрения, даже когда я сам выпадал из их поля, что зачастую происходило во времена моих длительных поездок за границу. Так что если Лурдес Крайтон и может чем-то гордиться в своей жизни, помимо своего влияния на бизнес мужа и отсутствия глубоких морщин на своём лице, так это тем, что она смогла создать достаточно прочные узы с обоими своими детьми, чтобы в старости не переживать о перспективе попадания в престарелый дом, что в прошлом году случилось с одной из её подруг. Мы с Августой безоговорочно любим её, как не любит её больше никто, потому что только нам она позволяет показывать себя без устрашающей брони, вне которой она является самой обыкновенной, когда-то травмированной тяжелою юностью, а ныне уязвимой женщиной с потерянным взглядом.

Вернувшись сегодня домой после ужина, я всё же решил подойти к ней первым. После того, как отец пересел в инвалидное кресло и мне пришлось взять на себя весь его бизнес, в котором я к тому времени, благо, уже досконально разбирался, мои отношения с матерью стали постепенно ухудшаться. При нахождении отца у власти компанией Coziness фактически правила мать. Она была не просто десницей директора – зачастую именно она принимала важнейшие решения, от которых зависело развитие компании: сотрудничество, финансы, расширение потенциала, инвестиции, спонсорство – всё проходило через неё и лишь затем ложилось на стол отца в виде идеально оформленного документа. Однако меня подобное ведение дел не устроило с первого же дня моего правления. Лично изучив документацию компании, я, при помощи юриста и бухгалтера, которым всецело доверял, подтвердил свои неприятные подозрения: компания Coziness тратила большую часть своего бюджета на “непредвиденные расходы”. Чтобы прекрыть эту “непредвиденную” утечку, для начала я уволил семьдесят пять процентов штата, пятьдесят процентов из которых отправились прямиком на давно заслуженную пенсию, и привёл в компанию людей, которым доверял. Так выяснилось, что восемьдесят семь рабочих мест, прежде представляющих из себя “пустышки”, всего четырнадцать молодых специалистов способны покрыть качественным, результативным трудом. Как только мать узнала о столь серьёзной перестановке кадров, она мгновенно набросилась на меня, требуя вернуть на работу старых-добрых-верных друзей нашей семьи, их детей и их жён, которых, как я лично выяснил, наша компания до сих пор содержала не за их трудолюбие и отнюдь не ради пользы, а за их красивые глаза и ради призрачной дружбы. Я остался непоколебим: в бизнесе мне необходимы трудолюбивые специалисты, а не улыбающиеся нахлебники. Когда же спустя неделю после переформирования кадров мать попыталась остановить процесс реформации бухгалтерии, я не ходил вокруг да около на цыпочках, чтобы сообщить ей, что отныне в этой компании всё буду решать я и только я. Консервативные взгляды матери противоречили моим прогрессивным. Может быть, они когда-то и были действенными, но из того, что увидел я, вникнув в подноготные дела Coziness, методы матери были шаткими, бухгалтерия же и вовсе была весьма смутно освещена, и большинство её решений, очевидно, уже давно начали тормозить компанию в развитии. Услышав от меня слова об отстранении от дел, пусть даже они прозвучали и в мягкой форме, и с приправой вроде обещания роскошного отдыха на островах, мать рухнула в кресло. Она считала, что после того, как по состоянию здоровья отец отошёл от правления, я буду долго вникать в суть дела, буду неопытен и буду нуждаться в её поддержке… Она думала, что для начала она возьмёт правление компанией в свои руки, по крайней мере до тех пор, пока я не освоюсь с этим незнакомым мне делом… Но правда заключалась в том, что к моменту своего прихода в компанию я уже хорошо был знаком и с этим делом, и с его старой политикой, претящей той, которую с первого же дня обретения власти начал выстраивать я. С тех пор мать с каждым днём теряла всё больше власти в чертогах Coziness и спустя пять лет моего успешного правления всё её влияние свелось до владения двадцатью пятью процентами акций. Естественно её это злило, естественно я не хотел делать ей больно, но и мои действия по обрыванию этой пуповины были так же естественны: мать не желала переучиваться или просто менять свои взгляды на ведение бизнеса – она желала подавить мои взгляды своими, – я же был слишком силён и умён, чтобы позволять кому бы то ни было, пусть даже родной матери, управлять моим делом. Так все финансы матери свелись к выплатам процентов по акциям, а её любовь ко мне сменилась молчаливым разочарованием: она растила короля, при котором видела себя королевой-регентшей, но на трон взошел не ребёнок, а взрослый мужчина, не нуждающийся в покровительстве регента.

Я считал, что вскоре мать успокоится и смирится с новым положением вещей в семье, и в бизнесе, думал, что она сможет сосредоточить своё внимание на загремевшем в инвалидное кресло отце или на путешествиях, но отец предпочёл нанять себе сиделку, а путешествовать мать никогда не любила, страдая от джетлага даже при перемещениях на малые расстояния. И потому, не нашедшая себя вне семейного бизнеса, она всё ещё продолжает питать беспочвенные надежды на возвращение себе власти в Coziness, которые я всё ещё категорически обрезаю, из-за чего наша близость стала заметно более напряжённой.

С некоторых пор мать полюбила уединяться по вечерам в своей спальне. Попадание отца в инвалидное кресло совпало с климаксом матери, который она переносила очень сложно. С тех пор родители начали спать в разных спальнях, соседствующих друг с другом, чтобы во сне не мешать партнёру. То есть у них уже более пяти лет не просто раздельные кровати, но раздельные комнаты. Моему отцу только шестьдесят пять, матери шестьдесят и, подозреваю, сексуальной жизни между ними давно не осталось. Они даже ладят между собой с заметным трудом, причём с каждым годом именно отец всё меньше выносит общество матери. Сколько себя помню, они никогда при мне не ругались по-крупному – просто не понимали друг друга. Сейчас же, когда отца слишком сильно накрывает непонимание, он перестаёт притворяться безразличным к словам или действиям матери и просто выкатывается из комнаты на своей коляске. В последние месяцы он стал ретироваться из комнаты просто из-за того, что мать в неё только входит. Мне не хочется допускать подобных мыслей, но я достаточно проницателен и потому я подозреваю отца если не в измене, тогда в желании изменить матери. Я вижу, как он улыбается в присутствии своей сиделки, пятидесятилетней Мадлен Глас, работающей с ним уже пятый год, и вижу, как она улыбается ему в ответ и каким взглядом смотрит на него. Но я ничего не собираюсь с этим делать. Потому как я вижу холодность матери, проявляемую по отношению к отцу. Как мужчина, я не виню отца и даже почти могу его понять, но неприятное ощущение меня всё равно не отпускает. Мать была холодна с ним столько, сколько я себя помню – она со всеми и всегда холодна – однако это ведь не помешало ему влюбиться в неё, сделать её своей женой и матерью двух своих детей. Почему вдруг эта же пресловутая холодность в итоге смогла послужить причиной его украдких взглядов в сторону другой женщины? Мадлен просто служанка, за трудолюбие и доброту которой мы платим большие деньги. Наверняка отец запутался, забыл, что присмотр за ним – её работа, а не её личное и безвозмездное желание. Но почему эту ситуацию игнорирует мать? Она всегда была примером супружеской верности, не позволяла посторонним мужчинам, даже высокопоставленным дипломатам, флиртовать с собой даже в шутку. И тем не менее, она, я уверен в этом, прекрасно видит заинтересованность отца другой женщиной, но не придаёт этому значения. Считает ли она, что инвалид по ногам не сможет заняться сексом с вполне здоровой женщиной, что в действительности является серьёзным заблуждением, либо она размышляет в совершенно ином русле, однако она всерьёз игнорирует отца и его отстранение от неё. При такой политике мои старики рискуют развестись на старости лет. По крайней мере мой прогноз относительно наиболее вероятного исхода: ещё потерпят пару лет и точно разойдутся.

Как и ожидал, я нашел мать в её спальне. Она уединялась по вечерам не для того, чтобы почитать книгу или поразгадывать сканворды, чем обычно занимал себя отец. Она предпочитала занимать себя просмотром мировых новостей или одиночными карточными играми – любимые “Камень преткновения” и “Лекарство от скуки”.

Я обожал Канаду и желал туда вернуться, так что покупку дома в Роаре считал чем-то наподобие приобретения сезонного убежища. И тем не менее вся моя семья крайне взбудоражилась моим приобретением и уже месяц как гостила в моём доме, обстановкой которой моя мать позволила себе заняться дистанционно, чему я не мешал, рассудив, что до тех пор, пока она будет отвлечена на обустройство этого дома, она не будет пытаться влезть в дела компании, в очередной тщетной попытке подмять все дела под себя. Впрочем, и здесь произошла осечка: мои вкусы всегда разительно отличались от её, отчего мне теперь не нравился тот полудворец полулордов, в который превратился мой дом, в котором я рассчитывал найти уют и никак не помпезность. И вот теперь она узнаёт, что я решил перекроить все её труды под себя. И плюс к этому, перекраиванием обещает руководить моя бывшая девушка. И моя мать узнаёт обо всём этом совершенно случайно… Я почти понимал её негодование.

Остановившись напротив постели, в которой, закутавшись в махровый халат, с шапочкой для сна на голове умиротворённо сидела мать, я засунул руки в карманы брюк, после чего хозяйка комнаты всё же оторвала свой взгляд от разложенного на пледе перед ней пасьянса.

– Удивлён, что ты помнишь её имя, – решил начать я.

– Ещё бы мне не помнить! В конце концов, эта Тереза была единственной девушкой, которую ты решился мне представить.

Я сдвинул брови. Нет, всё было не так. Тогда не я принял решение представить Терезу матери – мать застала нас врасплох, чем не оставила мне выбора. Откровенно говоря, до Терезы я ни с одной девушкой не встречался так долго. Всё обычно заканчивалось парой-тройкой месяцев секса без обязательств, поэтому я и не знакомил своих пассий с родителями. Но чем дольше я размышляю над своим прошлым, тем отчётливее понимаю, что Терезу я бы тоже не познакомил с родителями. Я бы скрывал её от них максимально долго. Если бы всё зашло слишком далеко, возможно я бы даже тайно женился на ней и только после этого представил её своей семье. И дело было вовсе не в Терезе. Дело было в матери. Хотя я до тех пор ещё ни разу этого не проверял, но я подозревал, что какую бы девушку я не представил ей, она бы любую отвергла и приняла бы только ту, которую предложила бы мне сама. Какую-нибудь дочь венецианского банкира. Знаем, проходили.

– Ты была с ней груба.

– Я думала, ты порвал с этой девчонкой… – моя мать, как я уже упоминал, являющаяся примером супружеской верности и приверженицей консервативных взглядов касательно идеи семьи, то есть она продвигала идею создания цельной ячейки общества однажды и навсегда, поморщила носом. – Я ведь прекрасно помню, чем закончились твои отношения с этой особой. Это ведь я тогда разговаривала с ней, пока ты болтался в Канаде. И вот она сидит в твоём кабинете, в этом доме, и рисует мою ванную комнату. Я не понимаю этого, сынок. Чего ты добиваешься?

– Не переживай, с твоей ванной комнатой всё будет в порядке. Ведь вы с отцом прогостите здесь лишь до конца октября, после чего вернётесь в Канаду, в свой дом с тремя своими ванными комнатами.

– Я уже поняла, что ты собственник, что и этот дом твой, и компания теперь тоже твоя…

– Я пришёл пожелать тебе спокойной ночи. И, пожалуйста, не груби больше Терезе, если вдруг встретишься с ней в этом доме или за его пределами. Она просто выполняет мой заказ.

В ответ мать наградила меня прожигающим взглядом, в котором сквозь злость можно было прочесть непонимание: зачем я вновь связываюсь с этой девушкой? Чего добиваюсь? Я и сам не знал. Но даже если бы знал, отчитываться перед кем бы то ни было точно не вознамерился бы. Если моим родителям не нравятся гости моего дома, они вполне могут позволить себе купить собственный дом на территории США или вернуться в Канаду. Моя территория – мои правила.

Закрыв за собой дверь в спальню матери, я направился к спальне отца, располагающейся по соседству, но обнаружил дверь в неё приоткрытой. Через образовавшуюся щель я сначала услышал женский голос, а затем увидел и Мадлен. Она сидела в кресле напротив кровати, в которой лежал отец, и вслух читала стихи из того сборника, который я подарил ему прошлым утром. Отступив назад, я развернулся и, уже спускаясь с лестницы, вновь ушёл в мысли о Терезе. “Только идиотка могла бы повестись на Вашего брата”, – так она выразилась в ответ на шутку Августы, но в её тоне не было и намёка на юмор. Вывод: Тереза Холт считает себя идиоткой. По крайней мере, прошлую себя. Ту, которую я любил, и ту, которую я ненавижу.

Глава 32.

Пейтон Пайк.

06 октября.

Тереза Холт утверждает, будто в её жизни нет людей, ненавидящих её достаточно сильно, чтобы желать ей смерти. Однако, очевидно, она глубоко заблуждается. Предположение, будто подругу Терезы, Рину Шейн, в роковую ночь провожающую Холт на вокзал, а затем и надевшую плащ Терезы спустя пять лет после убийства Шейн Ванду Фокскасл пристрелили из желания попасть именно в Терезу, последнюю видевшую обеих жертв живыми, казалось слишком реалистичным. Но у меня всё ещё не было доказательств или хотя бы косвенных улик. Всё, на что я могла опираться конкретно в этом случае, сводилось лишь к моей развитой интуиции.

День не задался с самого начала. Не успела я зайти в своё отделение, как мне сообщили о том, что меня вызывает к себе Кадмус Рот. Как только я оказалась в кабинете начальника, он демонстративно включил видеозапись на своём телевизоре, датированную ночью убийства Ванды Фокскасл.

– Это съёмка с автомобильного видеорегистратора, – пояснил он, не дожидаясь от меня вопроса. – На ней ты видишь, как твой главный подозреваемый в деле об убийстве учительницы младших классов в школе имени Годдарда, Пауль Дэвис, заходит в подъезд своего дома за полчаса до предположительного совершения преступления и впоследствии не выходит из дома до восьми часов утра.

– Он мог выскользнуть через окно с обратной стороны дома или уйти через чёрный ход.

– Если бы он желал своим возвращением домой за полчаса до убийства обеспечить себе алиби, он хотя бы перед соседями засветился, прежде чем отправляться на мокрое дело, не находишь? – Рот выключил экран нажатием кнопки на пульте.

Я вдруг вспомнила, что так и не купила батарейки себе домой…

– Сэр, я почти уверена в том, что Дэвис – наш клиент.

– “Почти” – это не уверена, Пайк.

– Его нельзя отпускать…

– У нас нет оснований его удерживать дольше. Ещё пара часов, и его адвокат подаст на нас в суд за произвол в виде беспричинного задержания свободного гражданина США.

– Он преследовал Терезу Холт.

– Он всего лишь Казанова с разбитым сердцем.

– Дайте мне ещё пару часов: я достану улики из-под земли. Я копаю как могу, Кадмус, но в моей команде только я и Рид.

– Что поделаешь, Пейтон, наш городок маленький, а какой городок, такой и штат отдела уголовного расследования.

– Маленький…

– Маленький, Пейтон. Очень маленький. Но с учётом того, что на ведение этого громкого дела назначен не кто-нибудь, а лучшие наши спецы – ты и Рид – да ещё и помощь со всех отделов вам всегда открыта…

– Вы заговариваете мне зубы.

– Вот что, Пайк, я уже оформил приказ об отпущении из-под стражи Дэвиса, – сцепив руки на столе перед собой, выдал Рот. – Скажи спасибо, что даю тебе последний шанс пообщаться с ним – бери приказ, шагай в камеру и лично отпускай его. Может быть в процессе он тебе и ляпнет что-нибудь лишнее. И ещё: ордер на арест человека, на которого нет ни единой улики – это перегиб.

– Вы сами выписали мне его.

– И я недоволен тем, что сделал это, сечёшь? Это выговор, Пайк. Пока ещё неофициальный, только устный, но если ты продолжишь действовать так же импульсивно, обещаю оформить официальное предписание на твой адрес. А это уже, как ты понимаешь, не лучший расклад для следователя, находящегося в центре бурлящего дела.

– Вы не будете вставлять палки в колёса самому себе.

– Пейтон, я не шучу, – уткнулся указательным пальцем в поверхность стола перед собой Рот. – Даже не вздумай подходить ко мне за ордером без наличия на руках железобетонных улик. Ещё одна осечка, и передам это дело Риду, а тебя назначу его помощником или вовсе сниму с дела. Я всё сказал. Теперь иди, займись делом… И не увлекайся! – за секунду до того, как я захлопнула за собой дверь, в спину выпалил мне Рот, но я не обернулась.

Идиот! Как можно советовать следователю не увлекаться расследованием убийства?! Как можно выпускать на свободу предполагаемого убийцу?! Тереза Холт всё ещё жива, а значит либо нам стоит держать убийцу за решёткой, либо саму Холт следует поместить за решётку, чтобы он до неё не добрался! Пока убийца будет ходить на свободе – Терезу Холт можно считать наполовину трупом!

***

Естественно я лично отправилась освобождать Дэвиса. Все преступники, даже самые хладнокровные, сто́ит им только почувствовать призрачный шанс победы над задержавшим их полицейским, начинают развязывать язык. И Дэвис не оказался исключением.

– Что, пришли признать свою ошибку? – наблюдая за тем, как я вставляю массивный ключ в замок, Дэвис подошёл к решётке впритык.

– Преследование человека в нашей стране наказуемо. Считайте это предупреждением: приблизитесь к Терезе Холт  ближе чем на милю и понесёте наказание по статье о домогательстве.

Наши взгляды встретились.

– Ещё что-нибудь, мисс Пайк? – нарочито обратился ко мне не по профессиональному статусу Дэвис.

– Вам запрещено покидать пределы штата. А теперь выходите и повернитесь лицом к стене.

Уже выйдя на крыльцо участка, в момент, когда я разворачивалась, чтобы отправиться назад, внутрь здания, Дэвис вдруг отчётливо произнёс, отстранённо смотря куда-то вперёд себя:

– Если кто-то и поймает Больничного Стрелка, тогда этим кем-то станешь ты, Пейтон Пайк. И неважно, будет ли это реальный Стрелок или его подделка.

***

И Кадмус Рот, и Пауль Дэвис отчётливо разглядели во мне фанатизм, что для полицейского, тем более для следователя уголовного отдела, может являться бичом. Фанатик не может быть объективным. Или может?..

Сидя посреди пыльного архива на матерчатом раскладном стуле, я из-под папки подсматривала за Арнольдом, сидящим напротив, боком ко мне. Со второго числа этого месяца, то есть уже пятый день, мы являемся главными собеседниками друг друга, хотя и прежде общались практически ежедневно. Именно он должен был отчётливее остальных видеть меня в эти дни со стороны.

– Я фанатична? – не выдержав своего внутреннего напряжения, наконец поинтересовалась я.

– Да, – ни секунды не раздумывая и даже не поворачивая головы в моём направлении, мгновенно дал ответ Рид, что едва не пригвоздило меня к полу. Благо он решил дополнить свой ответ. – Но это не плохо, если ты об этом переживаешь. Фанатизм может быть отличным топливом. Стоит только заливать его в нужный бак.

– Послушай только: в уголовном отделении не хватает сотрудников. Звучит убого, не находишь? – я поднялась со своего стула и бросила на него папку с делом Ванды Фокскасл.

– И тем не менее они выделили пару людей для слежки за Дэвисом.

– И почему я уверена в том, что он вновь попытается выстрелить в неё? – упершись руками в бока, тяжело выдохнула я.

– Потому что ты права. Двойная осечка не даст ему покоя. Но мы предупредили Холт об опасности, она пообещала не покидать своего дома без надобности, так что пока что с ней всё должно быть нормально, а там посмотрим…

– Тереза младшая сестра моей подруги, Астрид Бардшо.

– Владелицы бара “Тотем”?

– Её самой. Если мы делаем из Холт наживку, значит нам нужно более пристально следить за ней…

– Эй, ты ведь в курсе того, что Рот тебя снимет с дела за самодеятельность.

– Всё это расследование – одна сплошная, моя личная самодеятельность, – мои брови сдвинулись. – Скорее всего, нам нужно слежку установить за Терезой, а не за Паулем.

– Ты уверена?

Встретившись взглядом со своим собеседником, я тяжело выдохнула:

– Почти.

– Ладно, сейчас убедимся. Помнишь дело, которое ты поручила мне вчера?

– Найти детей, с которыми Дэвис воспитывался в фостерной семье.

– Не хочешь узнать результаты?

– Естественно хочу! – взмахнув рукой, я хлопнула ей по своему бедру.

Парень довольно ухмыльнулся:

– Я нашёл семнадцать из двадцати человек.

– Хреново ищешь, гений. Нам необходим стопроцентный результат.

– А он и есть стопроцентный: семнадцать человек живы, трое умерли от передозировки наркотиками ещё до своего тридцатилетия.

– И что же, за сутки ты отыскал контакты и опросил всех живых? – с явной иронией отозвалась я.

– Зря иронизируешь, гений. Я действительно опросил их всех. Очной ставки не было, пришлось общаться по телефону, а с одним парнем, эмигрировавшим в Китай, пришлось вести разговор по видеозвонку. Никто из них ничего не может вспомнить не только об интересующей нас ночи тридцатидвухлетней давности, но в принципе ничего подозрительного о личности Пауля Дэвиса. За исключением того, что этот парень половине опрошенных казался хмурым, а второй половине нелюдимым.

– Мы упускаем его, Арнольд. Мы его упускаем, – едва могла скрыть своё отчаяние я и потому прикусила нижнюю губу. – После того, как мы его припугнули взятием под стражу, он не будет высовываться. Неделю, месяц, а может ещё пять лет он будет играть роль хитрожопого страуса, спрятавшего голову в землю, но его задница всё это время будет торчать на поверхности.

– Ты иногда как выскажешься, так прямо в сердце, – гулко хохотнул Рид. – Подожди… Помнишь, тридцать два года назад при местной больнице Роара работала всего одна-единственная видеокамера, но она обозревала не вход в больницу, а её парковку. Вернее, часть парковки.

– Я просмотрела эту запись не одну тысячу раз.

– Уверен, что так оно и есть, и что я просмотрел её всего пару десятков раз, но… – Рид резко вскочил со своего места и поспешно подошёл к стеллажу, хранящему папку с архивом по первому делу Больничного Стрелка.

Рид больше ничего не говорил, а потому пока он доставал из соседнего архива видеокассету и шагал к видеопроигрывателю, пока вставлял кассету и всматривался в затемнённый экран, я, не отставая от него ни на шаг, ощущала, как в воздухе нарастает напряжение.

Наконец чёрно-белая картинка появилась на экране. Арнольд отмотал на пять минут вперёд, потом на несколько секунд назад и вдруг, остановив момент, резко выпалил:

– Вот! – он указывал на пожилую женщину с ребёнком.

– Мать и сын, – непонимающе сдвинула брови я. Просматривая эту плёнку раз за разом, я выучила всех персонажей, запечатленных на ней: бездомная собака, одноногий пенсионер, пожилая женщина с недовольно хмурящимся сыном, беременная женщина.

– Это не мать и сын, – Арнольд бросил передо мной раскрытую папку с недавно заведённым делом на Пауля Дэвиса. – Это социальная работник и Пауль Дэвис. Вот, смотри, – перемешав листы в папке, Арнольд протянул мне ориентировку тридцатидвухлетней давности. На ней пятнадцатилетний подросток с хмурым выражением лица значился пропавшим без вести: Пауля Дэвиса, вместе с его другом Патриком Леграном, тридцать два года назад объявили в розыск, благодаря чему у нас теперь имелась фотография подозреваемого в подростковом возрасте. Без сомнения на этой видеозаписи засветился именно Пауль. – Назови мне время, в которое в родильном отделении были обнаружены три трупа, – врезался в меня взбудораженным взглядом Рид.

– Третье ноября, двадцать три часа девять минут, – без запинки назвала нужные цифры я.

– С учётом того, что их обнаружили практически сразу – нашедший их доктор утверждал, что зашёл в палату, потому что его привлёк звук, напоминающий звук рухнувшего тела – можно сделать вывод, что стреляли около двадцати трёх часов, девяти минут. А теперь смотри на экран, – Арнольд уверенно ткнул указательным пальцем в правый нижний угол экрана, в котором отображалось время.

– Двадцать два пятьдесят.

– В момент происшествия Пауля Дэвиса уже не было в больнице – его вывел на улицу социальный работник. В ту ночь он был рядом с местом преступления и всё же он находился в противоположной стороне от родильного отделения, в котором всё произошло, – сказав это, Рид немного помолчал, давая мне время на воспринимание новой информации. – Может быть Пауль Дэвис и виновен в смерти Ванды Фокскасл, но он не виновен в смерти твоих родителей, что, соответственно, приводит нас к двум вариантам: либо мы сейчас расследуем не дело Больничного Стрелка, а исключительно дело Пауля Дэвиса и Ванды Фокскасл, либо мы взяли ложный след и Пауль Дэвис на самом деле не является искомым Стрелком.

Мне хотелось кричать. Нет! Нет, последнее убийство не может быть не делом рук Больничного Стрелка! Калибр совпадает, отсутствие улик совпадает, попадание в сердце совпадает, жертва схожа с предыдущими: темноволосая женщина…

– Ладно, я скажу это за тебя, потому как ты молчишь, боясь сейчас показаться фанатичной, – спустя полминуты напряжённого молчания, выдохнул Арнольд, уперевшись руками в свои стальные бока. – Я тоже считаю, что скорее мы ошиблись с Дэвисом, нежели с тем, что убийство Ванды Фокскасл совершено почерком Стрелка.

– Я не могу это так просто принять… – подавленным голосом отозвалась я и, услышав себя со стороны, в отчаянии врезалась обеими кулаками в стол, на поверхности которого лежала ориентировка с изображением подросткового лица Пауля Дэвиса. – Это был самый реальный, самый близкий вариант за последние тридцать два года! – теперь я не скрывала своей злости.

– Пейтон…

– Теперь придётся начинать всё с самого начала! С нуля! – не успокаивалась в своей злости я, едва сдерживаясь, чтобы не смести со стола все грёбаные папки вместе с монитором. – Хотя стой, – я резко подняла глаза на стоящего рядом Рида и словила на себе его явно обеспокоенный взгляд. – У нас всё ещё есть Тереза Холт. Достань мне всю возможную информацию о её семье! Кто её родители, чем они занимались и где находились тридцать два года назад? Всю подноготную этого семейства мне на стол до конца дня. Срочно!

Глава 33.

Тереза Холт.

20 сентября.

Стоя на углу корта, я доставала свою теннисную ракетку из чехла и в процессе размышляла над вчерашним днём. В первой половине дня меня трясло от встречи с Крайтоном и его матерью, но в обед эту тряску перебила ещё одна неожиданная встреча.

До полудня я раскладывала Байрону своё видение заказанного им проекта по полочкам, на что он реагировал крайне немногословно и, в основном, положительно: то ли ему было наплевать на то, что я ему предлагала, так как реализацию проекта на самом деле он не планировал, то ли его действительно всё устраивало – я так и не поняла его позицию. Выехав от него, я отправилась в центр города с целью плотно пообедать в любимом кафетерии, но плотно не получилось, потому как от утренних переживаний у меня напрочь отбило аппетит. Обойдясь супом, салатом и картофельным пюре, я на легке направилась домой, но стоило мне припарковаться в десяти метрах от своего дома и выйти из машины, как я замерла от удивления перед увиденным: по тротуару, мимо моего дома, прямо навстречу мне шагал Коннор Трэшер – тот самый бывший парень Рины, тремя сутками ранее спасший меня от приставаний Пауля. На следующее утро после того инцидента, я всё же вспомнила его мини-биографию достаточно достоверно: он определённо точно был предпоследним парнем Рины, с которым она провстречалась всего лишь полгода и от которого ушла из-за его “жестокости” – именно так она однажды выразилась, делясь со мной своим очередным фиаско в отношениях с неподходящим мужчиной.

Естественно я не ожидала увидеть этого человека сейчас перед собой, ведь я не называла ему своего адреса – с чего бы? – и после стычки с Паулем он не провожал меня до дома. Так что же его присутствие здесь могло значить?

– Тереза? – в тоне Трэшера прозвучали ноты удивления, которые я оценила как переигранные.

– Как ты нашёл меня? – мгновенно пошла в наступление я.

– Что?.. Я – тебя?.. Нет, не искал. Я просто возвращаюсь с пляжа. Утром услышал по радио, будто сегодня один из последних тёплых дней в этом году в Роаре, вот и решил прогуляться, – его губы поджались. – А ты что, живёшь здесь где-то неподалёку?

Серьёзно? Пляж?.. Ну да, это ведь на самом деле самый популярный путь к пляжу… Я бросила взгляд на сумку в руках своего собеседника – она была измазана в песок, что неплохо подтверждало правдивость его слов: он действительно просто шёл с пляжа как раз мимо моего дома, потому как мой дом как раз расположен на подходе к заливу…

– Нет, я живу в центре города, – соврала я, сразу поняв, что не хочу говорить этому парню правду.

– Раз уж мы уже второй раз за прошедшую неделю столкнулись, может быть ты всё-таки согласишься выпить со мной чашку кофе или пиво?

– Коннор, верно? Тебя ведь так зовут?

– Так, – прищурился парень.

– У нас не получится выпить, потому что я очень занята и конкретно сейчас я очень спешу. Хорошего тебе дня, – своё пожелание я договаривала уже ныряя обратно в салон своего автомобиля.

Отъезжая от своего дома прочь, через зеркало заднего вида я пристально наблюдала за шагающим вслед за моей машиной по тротуару мужчиной и видела, что он сверлит мою спину не менее напряженным взглядом. Теперь я окончательно вспомнила рассказы Рины об этом парне: он неоднократно придушивал её во время секса и однажды едва не взял её против её воли, после чего она и бросила его. Он тогда для Рины был кем-то вроде Пауля Дэвиса для меня: после разрыва отношений преследовал её и даже серьёзно распускал руки. Так продолжалось до тех пор, пока она не начала встречаться с Раймундом, который доходчивыми движениями кулаков разъяснил назойливому ухажёру, где именно пролегают границы дозволенного ему общения с его бывшей девушкой – они пролегали везде.

Не нравился мне этот Коннор Трэшер. В своё время он всерьёз пугал Рину. И здесь вдруг вторая встреча за четыре дня. Ведь это откровенно подозрительная статистика.

Из тягостных мыслей меня выдернул подбежавший ко мне сзади Джей. После того случая, когда он попытался поцеловать меня в машине, но я оборвала эту попытку, он немного поутих, но судя по его взгляду, сейчас буквально впитывающему меня всю, он просто взял кратковременный тайм-аут и вовсе не отступился от идеи сойтись со мной:

– Ну как, ты готова проиграть? – улыбаясь своей самой дружелюбной улыбкой, Джей подпрыгивал на одном месте. В своём белоснежном спортивном костюме, сияющем от отражающихся от него ярких солнечных лучей, как позже выяснится последних в этом году, этот красиво сложенный парень выглядел ослепительно. – Хочешь, могу тебе поддаться, – не успокаивался он.

– Я и без этого смогу взять свою победу.

– Хах! Чего же ты, в таком случае, до сих пор ни разу не взяла верх надо мной?

– А ты хочешь, чтобы взяла? – заигрывающе улыбнулась я. Моя улыбка и тон заставили парня перестать подпрыгивать – он буквально пригвоздился к месту.

– Тереза, послушай, а ты не хочешь сходить, ну не знаю… В ресторан или, к примеру, в кино… Или на пляж.

– Пляж – отличная идея, – усмехнулась я. – Обязательно схожу.

– Я имел ввиду со мной, – мой собеседник начал смущаться, и мне стало лестно от мысли о том, что я способна смутить такого откровенно красивого парня, каким являлся Джей. Пусть он всего на год старше меня и психологически явно младше себя на пару лет, всё же он определённо точно лучше Пауля Дэвиса, с его грёбаной опытностью и взросластью.

– Да… Думаю, я могу сходить с тобой на пляж. Спишемся на днях и договоримся, хорошо?

– Отлично, так и поступим, – растянувшись в широкой улыбке, парень показал мне два больших пальца и, заметив приближающихся к нам Пенелопу с Оливией, побежал на “мужскую” сторону корта.

– Что это было? – проводив парня взглядом, заинтригованно поинтересовалась Оливия, при этом подмигнув Пенелопе.

Пенелопа, по неизвестной мне причине, очень сильно хотела дружить со мной, отчего буквально являлась связующим звеном между мной и Оливией, с которой у меня было ещё меньше общего. Блондинка вела беззаботный образ жизни: любящий бойфренд, шопинг, ЗОЖ, салоны красоты – в общем и целом у меня с ней было мало точек соприкосновения. Поэтому Пенелопа, более приземленная многодетная мать и примерная жена, являлась эдакой сердцевиной нашей маленькой и скромной компании, сформировавшейся по причине несуразного стечения обстоятельств. Мы по прежнему встречались пару раз в неделю у меня дома по вечерам и по прежнему трижды в неделю вместе ходили на теннис, так что я считала, что наша дружба вполне благополучно процветает.

– Кажется, кто-то скоро пойдёт на свидание, – глядя на меня, заиграла бровями Пенелопа.

– А ведь так и до секса недалеко, – поддержала подругу Оливия. – Уверена, Джей тебя порадует своими способностями.

– Не боишься, что твои слова услышит Брэд? – я кивнула в сторону парня блондинки, но этот парень был слишком сильно увлечён разговором с Одриком, который тому жаловался на долгие утренние сборы Пенелопы и бессонницу из-за младшей дочери.

– Не любишь ты говорить о сексе, да? – прищурилась Оливия.

– В принципе не люблю говорить на слишком личные темы.

– Вся такая скры-ы-ытная-а… Обещай хоть, что расскажешь нам о первом поцелуе с Джеем.

– Ладно, – сдалась я.

– Значит поцелуй всё-таки будет! – радостно воскликнула Пенелопа, одновременно хлопнув в ладоши, чем привлекла к нам внимание со стороны всех мужчин. Не зная, услышал ли этот восклик Джей, я опустила взгляд на свои белые кроссовки и почувствовала, как начинаю заливаться краской. Поняв свой промах, Пенелопа прикрыла губы ладонью, но было уже слишком поздно.

Спустя час игры Джей впервые проиграл мне, преподнеся мне первенство в конце решающего гейма.

***

В конце игры я, Пенелопа и Оливия покатывались от смеха. Наш тренер всегда отличался повышенной эмоциональностью, но сегодня он превзошёл самого себя. Ему не понравилось, с какой скоростью после окончания игры мы пробегали свой привычный кросс вокруг корта, отчего он вдруг закричал:

– Вы только посмотрите на них! Кто так бегает вообще?! С такой скоростью вы ни за что не спасётесь во время зомби-апокалипсиса! Хотя если конкретно вы обе станете зомби, – он ткнул пальцем сначала на Пенелопу, затем на меня, – тогда миру вообще ничего не грозит! Потому что вы попросту не сможете догнать свою жертву! Вы понимаете это?! Вы даже став зомби не выживите – сдохните от голода! Ну же, шевелитесь!

Но шевелиться мы больше не могли – от смеха мы сошли с дистанции и, держась за животы, никак не могли прекратить свой истерический смех, вызванный напутственной речью мудрого тренера. Когда же истерика улеглась, Оливия, собирая свои ракетки, отвлекла нас рассказами о своих родителях:

– Представляете, мне, такой спортсменке до мозга костей, достались в доску неспортивные родители, – жаловалась она. – Они всерьёз полная противоположность меня. За всю жизнь мне так и не удалось хоть раз вытащить кого-нибудь из них в тренажерный зал больше чем на пять занятий подряд. Может быть мне стоит уговорить их завести себе собаку спортивной породы, как считаете? Чтобы они занялись утренними пробежками по парку.

– Даже не говори мне о собаках, – замахала руками Пенелопа. – Ещё до появления детей у нас с Одриком был замечательный пёс, который закончил тем, что попал под колёса соседской машины. Меня так травмировала эта утрата, что я зареклась не заводить себе собак и переключилась на котов. Так и появился “Кошкин дом”. Правда теперь я мечтаю не о кошачьем отеле, а о приюте, причём не только для котов, но для любых видов домашних животных.

– Благородная мечта, – улыбнулась я.

– Кстати о мечтах, – хитро заулыбалась Оливия. – Так что ты думаешь насчёт Джея?

– Предлагаю обсудить грядущее свидание Терезы и Джея в кафетерии! – вместо меня подала голос Пенелопа, после чего бодро пихнула меня в плечо. – Как ты на это смотришь?

– Я бы рада, но мне ещё нужно заехать к Гаю, отцу Астрид. Я пообещала передать ему пирог.

– Ой, ты это видела? – вдруг остановилась Пенелопа, глядя куда-то вперёд себя за оградительную сетку корта, при этом приложив левую ладонь к глазам, таким образом защищая их от солнца.

– Что? – непонимающе отозвалась я.

– Нас только что кто-то сфотографировал.

– Где? Я ничего не вижу.

– Да, я тоже вижу этого парня… – подтвердила Оливия.

– Куда смотреть? – начала шарить взглядом по парковке я, как вдруг увидела затылок быстро удаляющегося по тротуару мужчины.

Я почти наверняка была уверена в том, что этот затылок принадлежит Коннору Трэшеру, как вдруг на противоположном углу улицы промелькнула более знакомая мне фигура, быстро скрывшаяся за углом забора, опутанного начинающим краснеть плющём. Я успела рассмотреть его. Это определённо точно был Пауль Дэвис.

Когда я вновь вернула свой взгляд в сторону стремительно удаляющегося затылка, его уже не было в зоне досягаемости моих глаз.

Глава 34.

Пейтон Пайк.

07 октября – 09:00.

– Выглядишь невыспавшейся, – любезно поприветствовал меня Рид.

Стоило мне только упасть в своё рабочее кресло, как он возник перед моим столом с двумя порциями кофе и одну из них протянул мне. Кофе был не из стоящего в холле автомата, он был из кофейни, находящейся в противоположном от полицейского участка конце города, разлитый в фирменных бежевых с коричневым цветами стаканчиках. Я часто ездила именно в эту кофейню ради кофе, даже несмотря на то, что эти поездки отнимали у меня минимум пятнадцать минут моего жизненного времени.

– Выгляжу невыспавшейся потому что практически не спала, – приняв из рук напарника стаканчик, тяжело вздохнула я и только после этого пригубила подношение. – Ммм… – не сдержавшись, блаженно протянула я, после чего слизала молочную пенку, попавшую на губы. – Мой любимый флэт уайт. Спасибо тебе. Ты резко сделал это утро лучшим, чем оно обещало быть.

В ответ Рид довольно заулыбался:

– Если бы знал, что тебе можно угодить всего лишь кофе, я бы прекратил свои поиски более тяжёлых вариантов.

– Не прекращай, гений, не прекращай, – замахала головой я и вновь пригубила кофе, который в эти секунды действовал на меня почти что воскрешающе. – Ищи что-нибудь потяжелее. Кофе я и сама купить себе смогу… Итак, давай ещё раз прогоним, что мы имеем по семейству Холт.

– Да ничего мы не имеем. Единственная зацепка, из-за которой ты вчера едва не начала плясать с бубном вокруг своего стола в благодарном танце шамана, заключалась в том, что мать семейства, как и две первые жертвы Больничного Стрелка, когда-то была медиком. Однако она работала медсестрой недолго и не в Роаре, а в Портленде. В Роар же она попала после замужества, во время которого не проработала в медицине больше ни дня, навсегда уйдя в домохозяйство. Остальные родственники Терезы Холт подозрений не вызывают: отец бывший бизнес-аналитик, брат действующий бизнес-аналитик, сестра владеет баром, на этом всё. Никаких подвязок.

– Вообще ничего интересного… – глядя в одну точку перед собой, сцепив руки на животе, пробубнила себе под нос я. – Давай-ка заглянем к нашей Терезе без предупреждения, – вдруг предложила я. – Возьми и мой кофе, гений.

– Ладно, но в таком случае мы поедем на моей машине.

– Как пожелаешь, только кофе мой возьми.

***

Мы подъехали к дому Терезы Холт в начале десятого часа. Её машина была припаркована у обочины, но она не спешила открывать нам дверь.

– Нужно было допить кофе, – жалела я, стоя на крыльце в ожидании, когда хозяйка дома соизволит открыть нам дверь.

Ветер, натягивающийся с залива, трепал мои волосы, быстро бегущие рваные облака, похожие на тонны грязной ваты, то пропускали на землю яркие солнечные лучи, то скрывали их за собой. Прослушанная мной ранним утром метеосводка обещала на сегодня двенадцать процентов осадков.

– Хочешь, можешь вернуться в машину, и я сам поговорю с ней, – ухмыльнулся Арнольд.

– Издеваешься? – в ответ процедила сквозь зубы я, стараясь не выдавать своим голосом факт своего замерзания. Нужно было надеть форменную куртку – она теплее.

Я в третий раз нажала на дверной звонок и, как только оторвала от него палец, дверь перед нами резко распахнулась. Тереза Холт, одетая в свободную серую футболку и широкие спортивные штаны, предстала перед нами с слегка взъерошенными волосами.

– Простите, если мы Вас разбудили, – моментально догадалась о причине нашего затянувшегося ожидания я.

– Всё в порядке. Я как раз поднималась с постели, когда вы позвонили в первый раз. Проходите.

***

Полицейских часто не пускают дальше порога, порой даже захлопывают двери прямо перед их пытливыми носами, однако Тереза уже второй раз пропускала нас вглубь своего дома без лишних вопросов или сопротивлений.

– Мы с вами виделись два дня назад, на похоронах миссис Фокскасл, – как только все мы оказались в гостиной, с маха начала Холт. – Вы тогда настоятельно советовали мне вспомнить подозрительные лица, встречающиеся на моём пути за время моего проживания в этом городе, – указав мне с Арнольдом на диван, она опустилась в кресло. В её голосе, взгляде и особенно это читалось в её движениях, что-то изменилось с момента нашей последней встречи. Её интонация и телодвижения стали более уверенными, резкими, словно она перешла из служащего ранга в начальствующий.

– Вы кого-нибудь вспомнили? – опустившись на диван, поинтересовалась я.

– Вы ищите убийцу и ищите его в моём окружении, – сцепив пальцы поверх коленей скрещенных ног, Тереза прикусила нижнюю губу. – Возможно потому, что я не могу ни на кого из своих знакомых, даже на своих недругов, подумать, будто кто-то из них способен на подобное зверство, мой мозг блокирует подозрения. Однако кое-кого я всё же припомнила. Был один парень по имени Коннор Трэшер. Этой ночью я нашла его аккаунт в социальной сети, – с этими словами она протянула в моём направлении свой телефон, в котором была открыта страница этого парня. – Он бывший бойфренд Рины. За последние три недели он дважды сталкивался со мной лоб в лоб, однажды я заметила, как он сфотографировал меня, когда я покидала теннисный корт, и ещё пару раз я видела его в городе издалека, но он вроде как просто проходил мимо не замечая или делая вид, будто не замечает меня. Может ли это считаться странным?

– Для города с населением в сто двадцать тысяч человек столь частые незапланированные встречи с одним конкретным человеком вполне могут сойти за подозрительные, – отозвался Арнольд, приняв из моих рук телефон Терезы, чтобы изучить профиль этого Трэшера.

– Вы сказали, что Ваша подруга Рина Шейн встречалась с этим человеком, – прищурилась я. – Но последним бойфрендом Рины Шейн значился Раймунд Хоггарт.

– Ничего себе, – собеседница вцепилась в меня откровенно заинтригованным взглядом. – Вы знаете имя последнего бойфренда Рины? Вы что, изучаете сейчас её дело?

– Нет, я была помощником следователя Эйча Маккормака, пять лет назад расследовавшего убийство Вашей подруги. Я давно тщательно изучила это дело, так что ключевые имена мне хорошо знакомы. Имени Коннора Трэшера в деле об убийстве Рины Шейн нет.

– Если Вы и вправду запомнили в деле Рины даже такие детали, как имена, Вы, должно быть, хороший следователь, – продолжала говорить тоном босса Холт. – Однако Ваш предшественник, что бы Вы о нём ни думали, а мне почему-то кажется, что плохого Вы о нём не думаете, был дерьмовым следователем, – сегодня эта девушка явно стремилась поразить меня не только своей резкостью, но и проницательностью. Я действительно считала своего предшественника и по совместительству учителя хорошим следователем, однако перебивать Терезу и тем более переубеждать её я не собиралась – мне хотелось услышать от неё как можно больше. И она продолжала удовлетворять моё желание. – Следователь Маккормак дважды упустил убийцу. Все в курсе того, что Рина стала далеко не первой жертвой этого “чудесным образом” ускользающего от полиции психопата. До неё были и другие убитые: трое из больницы. Так почему полиция до сих пор не поймала его? Почему маньяк до сих пор разгуливает по улицам этого города и раз в пару десятков лет стреляет людей? Может быть потому, что проблема в полиции? Может быть этот маньяк полицейский?

– Интересное предположение, – сдвинула брови я. – Но, боюсь, причина не в полиции, а в аккуратности убийцы. Он не оставляет улик.

– Однако одну зацепку он Вам всё же оставил, не так ли? Ведь именно поэтому Вы сейчас сидите передо мной. Вы считаете, что убийца уже второй раз пытался меня пристрелить, но вместо меня он в первый раз попал в Рину, а во второй в Ванду Фокскасл. Верно? Иначе зачем бы Вам, – на сей раз она обратила свой взгляд к Арнольду, – обращаться ко мне с предупреждением о том, что мне лучше не покидать свой дом?

– Где ваш сын? – поинтересовалась я, буквально кожей ощущая нарастающее напряжение, заблаговременно сигнализирующее о том, что этот диалог скоро подойдёт к своему логическому завершению – нас попросят ретироваться и мы не сможем отказать в этой просьбе.

– Берек у Грира, моего старшего брата. Он уже второй день ночует там, Грация водит его в школу. Не хочу, чтобы мой ребёнок находился в доме, за которым может следить фантомный убийца.

– Значит, Вы в доме совсем одна?

– Почему Вы спрашиваете? – она произнесла свой вопрос с подозрением в тоне, и от меня не укрылся огонёк сомнения в её странном взгляде. – С чего вдруг я должна Вам доверять? Вдруг Вы покрываете убийцу?

Понятно. Первая стадия паранойи. Нужно срочно тушить.

– Едва ли я могу покрывать человека, тридцать два года назад застрелившего обоих моих родителей.

– Оу… Я не знала… Кхм… Простите…

– Всё в порядке. Скажите нам лучше, знаете ли Вы, почему Рина рассталась с этим парнем, Коннором Трэшером? И что вообще Вы знаете об этих отношениях?

– Рина была с Трэшером до того, как встретила Раймунда Хоггарта. Их отношения продлились всего полгода. Мне она сказала, что ушла от него из-за того, что он позволял себе быть с ней грубым. Она упоминала, что во время секса он любил этот бред с придушиванием, – Тереза бесконтрольно продемонстрировала это действие, коснувшись рукой своей шеи. – Судя по всему, последней каплей в этих отношениях стало то, что он попытался взять её против её воли.

– Вы знаете подробности?

– Помню только, что Рина рассказывала мне о том, что он повалил её и порвал на ней блузку, но она ударила его чем-то по голове: то ли вазой, то ли тарелкой… В общем, она вырвалась и сбежала в ту ночь, после чего сообщила ему о разрыве отношений. Он потом долгое время преследовал её, как Пауль Дэвис меня, только более агрессивно. Это прекратилось только после того, как Рина сошлась с Раймундом. Раймунд, вроде бы, пару раз врезал этому мерзавцу, после чего тот и отстал.

– А чего этот Трэшер хотел от Вас?

– Он дважды предлагал мне сходить с ним в бар. Я дважды отказалась. Первая наша встреча произошла возле дома моего брата. Я тогда возвращалась с семейной вечеринки, возле моей машины меня поджидал Пауль… Трэшер спугнул его. А затем я увидела его во второй раз, уже возле своего дома. Он утверждал, что просто шёл с пляжа и он будто бы не знал, где я живу.

***

Уже выходя из гостиной я вдруг заметила полипропиленовый чемодан на колёсиках, с приподнятой ручкой. Он стоял на достаточно видном месте. Это было странно, так как Тереза явно была не из тех, кто хаотично разбрасывает вещи по дому, тем более такие крупногабаритные.

– Вы куда-то собрались? – кивнула в сторону чемодана я.

– Нет, – коротко отчеканила Холт, при ответе отведя глаза в сторону, тем самым разорвав со мной зрительный контакт.

– Думаешь, она солгала? – уже подойдя к машине Рида, обернувшись к напарнику, поинтересовалась его мнением я.

– Может быть она собрала старые вещи для комиссионного магазина или для благотворительного фонда? Или вообще просто достала чемодан, чтобы протереть на чердаке пыль.

– Я так не думаю…

– С чего бы ей срываться с места, когда копы просят её соблюдать домашний режим?

– И я о том же, гений, – сдвинув брови, задумалась я. – А что у нас по Паулю Дэвису?

– Сидит дома, один раз выходил в магазин, купил много спиртного.

– Думаю, не стоит ли нам перебросить наблюдение с Дэвиса на Терезу?

– Ты её в чём-то конкретном подозреваешь или просто чутьё?

– Скорее чутьё… И то же чутьё мне подсказывает, что этот Коннор Трэшер не наш клиент. Ты видел его страницу в социальной сети? Он по возрасту не подходит. Родился на год позже первого появления Стрелка.

– Но всё равно проверить стоит.

– Верно.

– Так что с наблюдением? Перебрасываем на Холт?

– Перебрасываем.

Перебросить не получилось. В Куает Вирлпул случилась крупная поножовщина с пятью летальными исходами – практически весь наш отдел и заодно половину всего полицейского участка перебросили в глушь на помощь зелёному шерифу. Мало того, что слежку за домом Холт невозможно было установить, так она ещё была сняла и с Пауля Дэвиса. Я была в шоке от столь халатного решения со стороны Кадмуса Рота, которому на фоне его лёгкой формы гриппа и очевидного недосыпания явно было по барабану на то, что, по факту, самое громкое дело в истории Роара здесь и сейчас расследовали только я с Ридом. Я не жаловалась, считая, что лучше отвечать за действия двух здравых голов, нежели за действия неограниченного количества тупых голов, однако даже две здравые головы нуждались в поддержке!.. Ты босс – функционируй по негласному правилу чести: “Не помогаешь, так хотя бы не мешай”!

Зато, чувствуя себя виноватым и, надеюсь, даже пристыженным моей громкой речью о том, в каком паршивом состоянии сейчас находится уголовное отделение полиции Роара, Рот расщедрился и срочным порядком выписал мне ордер на обыск дома этого несчастного Коннора Трэшера, на которого нам дала наводку Холт. Уже вечером этого дня я с Арнольдом, лично присутствующие при обыске, собственными глазами лицезрели необычную картину: в ванне подозреваемого, которую он искусно превратил в тёмную комнату для проявления фотоплёнки, на растянутых бельевых нитках, при помощи деревянных прищепок были рядами развешаны фотоснимки Рины Шейн. Ещё спустя пятнадцать минут в стене, прикрытой плакатом, изображающим обнажённую девушку, был обнаружен тайник, содержащий в себе целую фотокартотеку. В этой картотеке имелись фотографии не только Рины Шейн, но и трёх других девушек, среди которых обнаружилась Тереза Холт. Фотографии с ней были самыми свежими, и если фотографий с другими девушками было по несколько десятков на каждую персону, тогда на Терезу обнаружилось всего три фото: она в окне первого этажа своего дома пьёт из широкой чашки с изображением красного цветка; она выходит с корта с подругами (без сомнений фотограф сфокусировал объектив именно на её лице, а не на лицах идущих рядом с ней женщин, среди которых я узнала Пенелопу, младшую сестру моей подруги Рене); и ещё одно фото, на котором Тереза, общаясь с высоким мужчиной и худенькой женщиной, стоящими спинами к объективу, держит за руку своего сына, будто пытаясь спрятать его за своей спиной.

Все фотографии, фотоаппараты, плёнки и иные носители информации были изъяты. Коннора Трэшера арестовали по подозрению в домогательствах и возможном причастии к убийству Ванды Фокскасл. Однако… Что-то здесь было не просто “не так”, а пугающе-искажающее “не так”. Я словно видела лицо убийцы через кривое зеркало, висящее за моей спиной. Вот он есть, но его истинный лик отличается от того, который отражает зеркало. Я почти вижу его…

Если он фотографировал всех своих жертв, тогда почему на этих фотографиях нет моих родителей? Или они есть?..

…Мне предстоит очередная бессонная ночь.

Глава 35.

Тереза Холт.

21 сентября – 08:30.

– Ма-а-ам! – голос Берека звучит звонко откуда-то снизу, пока я на втором этаже застегиваю молнию на своей юбке.

– Да, дорогой!

– Ты же помнишь, что вчера я сложил последний пазл? Купишь мне новый?!

– Да, дорогой!

– А можно мне на пятьсот деталей?!

– На целых пятьсот? Твой предел до сих пор был в двести! – уже спускаясь по лестнице, я машинально поправляла волосы.

– Я решил, что всё, пора мне на пятьсот переходить. Сибил Ламберт собирает пазлы на сто пятьдесят деталей, а Мэлори Фокскасл на прошлой неделе собрала первый пазл на двести. Так они и меня перегонят, если я не потороплюсь.

– А как же Питер Темплтон? Он не собирает пазлы? Пенелопа говорила, что на выходных купила ему пазл на сто пятьдесят деталей.

– Не-е-ет, Питер не любит такое. Он больше любит головоломки, чем пазлы. Я, кстати, тоже люблю головоломки…

– Выбирай: либо пазл, либо головоломка. Два варианта за один раз мы покупать не будем.

– Эх, ладно… Тогда не покупай, пока я не решу, что мне точно нужно, – уже выходя из дома, Берек натянул на своих плечах лямки тряпичного рюкзака. Я, как часто бывает, замешкалась с ключом, как вдруг Берек дёрнул меня за юбку. – Мам, кажется я видел того дядю…

– Какого дядю? – резко обернувшись, я начала осматриваться, но никого кроме нас на улице не заметила.

– Он зашёл за тот дом, – Берек указал пальцем на дом через дорогу. – Очень похожий на того ненормального, который следил за нами в Куает Вирлпул.

– Ты имеешь ввиду Пауля? – мгновенно напряглась я. Я знала, что рано или поздно он найдёт мой дом! В конце концов, прошло уже пять дней с момента, когда он выловил меня у дома Грира.

– Да, очень похож… – сдвинул брови Берек.

– Тебе показалось, дорогой, – взяв сына за руку, я направилась к нашей машине, ни на миг не сомневаясь в том, что ему это вовсе не показалось, что значит, что уже через несколько дней мне придётся отбиваться от этого человека на крыльце собственного дома. Может быть, стоит обратиться в полицию? Может быть, обращение в полицию его припугнуло бы?.. Или, быть может, я могу обратиться за помощью к Джею? Честно ли обращаться с подобными просьбами к нему? В конце концов, он мне даже не парень, с чего бы ему вдруг отваживать от меня этого ненормального?

– А ты знала, что географический Северный полюс не совпадает с магнитным? – когда я начала пристегивать Берека в детском кресле, вдруг выдал он прямо мне в ухо. – Да я сам пристегнусь, мам! Я уже взрослый… – запротестовал мой обожающий самостоятельность ребёнок. Как только я убрала руки от ремня, он продолжил свой рассказ, параллельно застегивая защелку самостоятельно, как сам того хотел. – Строго говоря, он и не может совпадать, потому что магнитный непрерывно перемещается…

– Ты всё-таки читал на ночь энциклопедию дяди Грира, – прищурилась я, разыгрывая недовольство.

– Эта энциклопедия не дяди Грира. Не он ведь её написал.

– Вы уходите от ответа, молодой человек, – ещё сильнее сощурилась я. – Мы ведь договорились, что ты не будешь читать при свете фонарика, чтобы не портить себе зрение.

– Мамочка, прости меня, пожалуйста, но я не послушался тебя только вчера и… – мальчик тяжело вздохнул. – Израсходовал все батарейки в фонарике. Я хотел вставить туда батарейки сегодня утром, но батарейки из-под пульта не подошли.

– И что, ты бы переставил батарейки и даже не сказал бы мне об этом?! – внутри меня постепенно включался воспитательный механизм.

– Конечно нет. Я бы тебе сказал… Просто я хотел сначала нарисовать тебе что-нибудь в школе. Ты всегда оттаиваешь, если я сначала дарю тебе рисунок, а потом рассказываю, что натворил.

– Да уж, спасибо, – сжато выдавила я и поспешно захлопнула дверцу, чтобы не выпалить своему сыну слова вроде: “Ты самый лучший ребёнок на свете!”. Я не хотела распускать его своим обожанием. Обожающая мать – слепая мать, а я не могу позволить себе быть слепой, если не хочу, чтобы этот мальчик с изумрудными глазами вырос в подобие своего отца. У моих внуков должен быть замечательный отец…

– А Питер пообещал мне принести фотографию Летисии.

– Фотографию его двухлетней сестрёнки? – вставив ключ в зажигание, уже спустя несколько секунд я привела машину в движение. – Зачем тебе фотография Лети?

– Она миленькая… Может быть, когда-нибудь я стану её мужем. Я пока что не решил точно и ещё подумаю над этим. Но ты её видела? Она же совсем… Нюня. Кто её, такую нюню, будет защищать?

От услышанного к моему лицу прилила краска из-за смешанных чувств. Мой сын что, впервые в жизни влюбился или… Или как это называется? Ему нравятся беззащитные девочки? Нюни, как он выразился, которых он смог бы защищать? С чего вдруг ему симпатичны именно “нюни”?.. Я однажды где-то вычитала, будто мужчины часто выбирают себе в жёны женщин, похожих на их матерей. Я ведь не нюня. Или нюня?!.. Да что вообще за бред у меня в голове развернулся? Я ведь не похожа на мать Байрона… Но, по факту, Крайтон меня, в итоге, в жёны и не выбрал.

Так, всё, нужно остановиться!

– Хочешь встряхнём сегодня твой кайфометр? – посмотрев в зеркало заднего вида, я встретилась с сыном взглядом. – Как насчёт мороженого после школы?

– Классно! – одобрительно хлопнул в ладошки мальчик. – Только нам придётся быстро его съесть.

– Почему это?

– Миссис Фокскасл дала нам задание до Хэллоуина нарисовать своё семейное древо.

– Оу, ну до Хэллоуина ещё далеко… – сдвинула брови я.

– Знаю, но я всем сказал, что моя мама дизайнер. И ещё похвастался друзьям, что ты рисуешь лучше всех! Так что мы с тобой должны нарисовать самое красивое дерево. Не переживай, я уже всё придумал. В самом низу мы нарисуем меня, потом чуть-чуть повыше тебя, ещё чуть повыше мы нарисуем дядю Грира, Грацию, Кэмерон, Доминика и Томми, а ещё чуть-чуть выше них нарисуем дядю Маршалла, Астрид, Гарета и Риана, и уже потом над ними всеми мы нарисуем дедушку Говарда и бабушку Дебору, у которых мы узнаем, как звали их пап и мам. А рядом с тобой, там, где нужно будет нарисовать моего папу и подписать его имя, мы нарисуем большое и красивое яблоко. Яблоко, потому что оно является символом плодородия – ты об этом знала? Получается, что все будут рисовать дубы, а мы с тобой нарисуем яблочное дерево. Я уже думал, что можно было бы вместо папы нарисовать жёлудь и тогда у нас бы тоже получился дуб, но потом я услышал от Сибил Ламберт, что яблоко – это плодородие. Ты знала, что папа Сибил работает в больнице гинекологом? Гинеколог – это такой врач, который помогает девочкам рожать детей. А ещё Сибил двоюродная сестра Питера, представляешь? Получается, что тётя Пенелопа – младшая сестра мамы Сибил. А маму Сибил зовут Рене…

На этом моменте я отключилась. Берек ещё долго рассказывал мне о родителях своих одноклассников и их семьях, но я его не слышала. Я представляла, как вырисовываю на кроне огромного семейного древа сочное яблоко, но в моём воображении, как бы я ни старалась нарисовать фрукт идеальным, на его блестящем боку неизбежно проступала ржавая червоточина.

***

Отвезя Берека в школу, я направилась в сторону пляжа, по пути набрав номер Пенелопы. Оказалось, что она знала эту весёлую историю с фотографией Лети и даже позволила Питеру сегодня утром взять одну фотокарточку, чтобы передать её Береку. Больше всех эта история смешила Одрика, который, по его словам, был не против такого зятя, как мой сын, что мне предельно льстило. Сразу после завершения этого звонка меня набрала Оливия и радостным тоном сообщила мне о том, что только что виделась в тренажёрном зале с Джеем, который, по её словам, интересовался у неё тем, какие парни мне нравятся. Сейчас она, собственно, и звонила мне для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос, так как она любезно пообещала Джею “незаметно” разузнать у меня ответ на интересующий его вопрос, но слово “незаметно” никогда и никак не стыковалось с Оливией, и потому у неё всё, как всегда, получилось очень даже заметно. Я лишь посмеялась с подруги и положила трубку, сославшись на занятость, так и не ответив на её вопрос. Какие мужчины мне нравятся?.. С Паулем Дэвисом я была не из-за симпатии, и с тем парнем, укатившим в Эфиопию, я тоже была только ради секса… Получается, в моём небогатом послужном списке остаётся только Байрон Крайтон. Что ж, с болью во всех органах чувств я вынуждена признать, что на момент зачатия Берека этот парень мне действительно очень сильно нравился. Хотя слово “нравился” – это лёгкая форма того, как можно обозвать мои прошлые чувства по отношению к этому… Яблоку. Получается, что для того, чтобы узнать, какие мужчины мне нравятся, достаточно просто посмотреть на ребёнка, которого произвёл на свет мой организм. Брюнеты с зелёными глазами. Джей был голубоглазым блондином. Надеюсь, он не станет сравнивать свои внешние характеристики с характеристиками моего сына. Потому что на самом деле этот парень мне нравится. И дело не в цвете волос, глаз и размере его мускулов… Хотя, может быть, в последнем и заключается всё дело. Однако же этот парень просёк фишку – понял, что со мной лучше не торопиться, если не желаешь с треском провалиться под тонкий лёд сомнительных чувств. Он принял интересное решение: решил выждать. Вчера он мне так и не написал, и сегодня утром всё ещё молчал. Выходит, он не только красивый. Пожалуй, он ещё и умный. Подобное комбо в мужчине не может не нравиться даже самой взыскательной женщине. Хотя я предпочла бы уму мудрость. Зачем мне мужчина, знающий сколько будет сто семьдесят пять зажигалок умноженные на восемьсот пятнадцать спичек или обладающий знанием о том, что гипербола – это никакой не микроорганизм? Умные мальчики нравятся глупым девочкам, я же далеко не глупа. И потому пусть мой мужчина будет не умным, но мудрым, не многословным, а добрым.

***

– Слышал, Дебора с Говардом собираются возвращаться в Роар, – скрипучим голосом поприветствовал меня Гай Уэнрайт. Я уже второй день подряд приносила ему пирог от Астрид, так как сестра, из-за попавшего в больницу бармена, была по горло занята делами бара.

– Да, кажется мои родители всё-таки променяют Куает Вирлпул на этот город, – поджала губы я, передавая пакет с пирогом в руки отца своей старшей сестры.

Пять дней назад, после разговора с мамой на вечеринке в честь Томми, я почти была уверена в том, что мои родители откажутся от идеи с переездом, но мысль быть поближе к внукам их не оставляла, а два дня назад Грир вдруг выяснил, что тот самый дом, в котором прошло наше детство, уже полгода как выставлен на продажу. Правда без капитального ремонта там не обойтись, но ведь это тот самый дом, как выразился Грир, сияющими глазами глядя на меня через экран моего мини-макбука.

– Правда, если они в итоге и согласятся, придётся заморочиться с ремонтом, так что в самом лучшем случае они смогут позволить себе переселиться в Роар перед Рождеством, никак не раньше.

– Ну не знаю… Куает Вирлпул кажется мне тихим местечком, в котором в самый раз встречать тихую старость.

– Тогда почему Вы здесь? – криво улыбнулась я, наблюдая за тем, как шестидесятидвухлетний старик, который мог бы выглядеть значительно моложе, если бы последние лет двадцать своей жизни не злоупотреблял алкоголем, начал почёсывать за ухом своего пса Беби, представляющего собой странную помесь корги с овчаркой.

– Ну, знаешь, где колёса у моего ржавого корыта спустило, там я и остановился.

– А я думала, что вы здесь из-за Астрид, – едва уловимо ухмыльнулась я.

– Да ну! Нужен я Астрид, как дырявая калоша в дождливый день. Эту девочку воспитывал твой отец, это ему она может быть благодарной…

– Вы ведь знаете, что Астрид и вас тоже любит.

Мужчина нахмурился, не желая поднимать на меня глаз. Естественно он знал. И естественно он здесь был из-за Астрид. Одиночество – бич для человеческой души, особенно если душа эта быстро состарилась. Гай Уэнрайт, был ли он пьян или трезв, неизменно представал перед людьми тем самым человеком, который за панцирем грубости пытается скрывать свою мягкую натуру, но в большинстве случаев у него это плохо удаётся.

– И всё равно, будь я на месте твоих родителей, я бы остался в Куает Вирлпул. Там хотя бы тихо.

– В Роаре тоже тихо, – продолжала ухмыляться я.

– Как же тихо! А как же тот факт, что в этом самом городе пристрелили ту смуглянку, твою подружку? Такую молодую и так безжалостно пулей прямо в сердце. А ещё та стрельба в больнице. Все помнят только убитых, но ведь был ещё ребёнок. Куда он девался?

Моя ухмылка померкла в своём зародыше.

– Может быть, это был не один и тот же человек. В конце концов, тех троих убили больше тридцати лет назад, а с Риной всё произошло пять лет назад. И потом этот подонок больше не объявлялся.

– Кто знает, – сдвинул брови Уэнрайт и, сделав глубокий вдох, словно оттолкнув себя от неприятных мыслей, резко сменил тему. – Спасибо за пироги, Тереза. Повезло моей дочке с братцем и сестрой. Ты ведь знаешь, что ты всегда мне нравилась. У тебя доброе сердце. И обязательно передавай привет Гриру. Надо же, он у вас и в бизнесе преуспел, и ребёнка третьего заделал.

– Вы бы позаботились о себе, – повела плечами я, словно желая сбросить с них вес болезненных воспоминаний. – В этом году обещают аномально холодную зиму.

– Спасибо за предупреждение, уж как-нибудь выживу. Ты лучше береги себя, а не обо мне думай.

Этот человек всегда так поступал: стоило проявить к нему нечто из разряда заботы или внимания, даже не откровенной доброты, и он моментально упирался взглядом в пол, а словами в стены, как будто чувствовал себя недостойным тёплого отношения или дружелюбных чувств со стороны кого бы то ни было, за исключением своего пса, разумеется. Я с его реакцией на доброту никогда не была согласна. Алкоголизм – это страшная болезнь. Больные же люди у меня не вызывают презрения, как это бывает у некоторых озлобленных на себя и мир личностей. И потому, сколько себя помню, к Гаю Уэнрайту я всегда испытывала лишь чувство жалости. Поэтому в этот раз помимо пирога я доложила ему в пакет ещё и фруктов. Этому старику стоит лучше питаться. В конце концов, скоро закончатся последние тёплые дни сентября, после которых, как всегда неожиданно, словно подкравшись из-за угла, грянут пронзающим до самых костей холодом первые дни октября.

***

К дому Крайтона я подъехала ровно без пятнадцати десять. Я была здесь только позавчера, но мне казалось, будто с тех пор миновала пусть и маленькая, но полноценная вечность. Байрон словно нарочно растягивал наши встречи и назначал их, я уверена в этом, специально максимально неожиданно, из-за чего в последние дни я чувствовала себя словно на иголках. Для меня было бы гораздо проще уладить все основные вопросы за одну встречу, в течение одного-единственного трудового дня, но такая схема не проходила даже с самыми сговорчивыми заказчиками, а Байрон, несмотря на свои положительные кивки и хмыканья, явно не обещал быть сговорчивым.

Припарковавшись позади чёрного BMW, облокотившись о кузов которого стоял и курил уже известный мне водитель, однажды помогший мне с заглохшим мотором на этом самом месте, я вышла из машины.

– Тереза, – широко заулыбался пожилой мужчина, ещё ровнее выпрямив свою и без того статную осанку, и я вдруг поняла, что забыла его имя. – Как Ваш мотор? Свозили беднягу на диагностику?

– Если честно – нет, – поджав губы, заулыбалась я, тщетно пытаясь вспомнить имя собеседника. Впрочем, я была не против задержаться минут на пять, так как, к моему запоздалому открытию, я приехала на пять минут раньше назначенного мне времени. – У меня очень плотный график, никак не успеваю позаботиться о здоровье своего автомобиля.

– Это зря… Меня Ричард зовут, если Вы забыли.

– Если честно – забыла, – немного смущённо заулыбалась в ответ на его улыбку и проницательность я.

– Это ничего. Молодые люди сейчас не помнят имён. Ведь знакомых всегда легко проверить в социальных сетях.

– Меня нет в социальных сетях.

– А зря. В них сейчас целый мир.

– Так Вы осуждаете или поддерживаете социальные сети? – не переставала отвечать улыбкой на улыбку я.

– И то, и другое… По крайней мере считаю, что лучше уж быть зависимым от современных технологий, чем, к примеру, от курения.

– Интересное предположение. Никогда не взвешивала эти две зависимости на весах.

– А я взвешивал, – бросив недокуренный окурок себе под ноги и раздавив его краем носка начищенных до блеска ботинок, Ричард тяжело вздохнул, пока я хаотично размышляла о том, что, возможно, это не очень правильно – сорить окурками на подъездной дорожке семьи, на которую ты работаешь. Хотя, быть может, у них здесь имеются и персональные уборщики территории? – Так значит, Вы и есть та самая Тереза Холт.

– В смысле, “та самая”? – по моей коже бесконтрольно пробежались мурашки от внезапной мысли о том, что я могу быть неоднозначно известной личностью в узком кругу Крайтонов и обслуживающего их семью персонала.

– Та самая девушка, которая будет заниматься дизайном одновременно двух домов, – разъяснил собеседник, и я сразу же с облегчением выдохнула. Значит, ничего сомнительного он не имел ввиду. – Интересно, что у Вас из этого получится. Если честно, я ни на мгновение не сомневаюсь, что Вы совершите чудо и переделаете здесь всё наилучшим образом. Было бы очень интересно посмотреть, что же Вы в итоге сделаете внутри этих домов, – сняв со своего широкого носа увесистые очки в черепаховой оправе, Ричард хотел их протереть, но не обнаружил платка в своём кармане, по-видимому забыв о том, что одолжил его кому-то нуждающемуся, и, глухо вздохнув, начал вытирать стёкла краем своего идеально выглаженного пиджака.

– Подождите, у меня есть одноразовые салфетки, – потянулась к своей сумочке я, но мужчина меня остановил.

– Не стоит. Всё в порядке.

– Но это ведь очки. От них зависит чистота вашего зрения.

– О-о-о, не переживайте, мисс Холт, прошу Вас. У меня замечательное зрение! В свои семьдесят четыре я могу без зазрения совести похвастаться перед Вами тем, что моё зрение будет получше, чем у некоторых двадцатилетних юнцов.

– Никогда бы не подумала, что Вам семьдесят четыре.

– В таком случае позвольте узнать, сколько бы Вы вменили мне лет?

– Семьдесят.

– Хах! Не очень-то много Вы мне срезали.

– Предпочитаю говорить правду, – улыбнулась я. – Но если у Вас хорошее зрение, зачем, в таком случае, Вы носите очки?

– Потому что я, в отличие от Вас, люблю приукрашать некоторые моменты жизни. Но ведь приукрашение всё равно что ложь, согласитесь. Просто её красивая разновидность. Псевдоочки же я ношу потому, что в них кажусь себе более солидным. В этом веке осталось так мало солидных мужчин, что хочется хоть как-то поддержать их ослабшую репутацию своими стараниями, – заулыбался мужчина, и на его столь необычное замечание я не смогла не ответить улыбкой.

– Раз Вы здесь, полагаю мистер Крайтон тоже дома, – бросила взгляд в сторону дома я.

– Я ведь Вам уже говорил, что я не являюсь водителем мистера Крайтона. Мистер Крайтон предпочитает водить свой автомобиль самостоятельно. Я же водитель миссис Крайтон. Если бы не милость этой доброй женщины, я бы, честное слово, уже давно был бы безработным и скучающим стариком на пенсии.

Точно, я вспомнила, он и вправду говорил. Именно слова этого человека о том, что он работает на миссис Крайтон, укрепили меня в вере в то, что Августа является женой Байрона. Но говоря о миссис Крайтон Ричард имел ввиду вовсе не Августу, а мать Байрона. И, судя по тому, каким тоном он говорил о своей нанимательнице и какие слова подбирал для описания её персоны, он её как минимум превозносил, как максимум уважал. Он ведь действительно назвал Лурдес Крайтон доброй женщиной? Мы ведь об одной и той же личности сейчас ведём речь?..

– И всё же интересно было бы посмотреть, что у Вас могло бы получиться с этими домами, – перебил мои сомнения водитель.

– Посмотрите, Ричард. Думаю, ещё пара месяцев, и Вы не узнаете дома мистера Крайтона. Обещаю Вам, – уже начав продвигаться в сторону главного дома, произнесла я, тем самым подводя заключительную черту под этим диалогом.

– Успехов Вам, мисс Холт, – добродушно улыбнулся старик. – Вы везучая, раз уж Вам досталось сразу два хороших проекта. Значит вам может повезти и в третий раз.

– И Вам хорошего дня, Ричард, – уже не смотря на своего собеседника и не оборачиваясь, я пропустила мимо ушей его последние слова, иначе бы уточнила, что именно он имел в виду под третьим разом – успешное закрытие этих проектов? Было бы неплохо…

Приближаясь к дому я думала только об одном: если водитель Лурдес сейчас здесь, значит и сама Лурдес тоже сейчас здесь. Встретимся ли мы? Вернее, захочет ли она этой встречи?

Уже почти взойдя на крыльцо, я вдруг подняла голову вверх, из-за неожиданного ощущения на себе постороннего взгляда. И моё шестое чувство меня не подвело – за мной наблюдала Лурдес Крайтон. Она смотрела на меня неопределённым взглядом из-за приоткрытой занавески окна второго этажа, но стоило мне поднять голову, как в следующую секунду она задернула занавеску. Навряд ли эта женщина захочет видеться со мной сегодня и вообще когда бы то ни было. Кто бы на её месте захотел? Соплячка, жалко ревущая посреди февральских сугробов из-за расставания с её сыном – вот кем она меня запомнила и кем я навсегда останусь в её глазах. Брошенкой её сына, второсортной, неинтересной, посредственной девчонкой, которую её неблагоразумный сын спустя пять лет забытья вдруг вспомнил и захотел то ли повторно объездить, то ли окончательно стереть в порошок. Что она могла испытывать ко мне кроме жалости, подобной той, которую я испытывала этим утром по отношению к Гаю Уэнрайту? Ничего. Но я уже давно и железобетонно не была жалкой. Я возмужала в своей боли. И потому, на что бы ни рассчитывал её сын, что бы она сама ни испытывала глядя на меня – мне наплевать. Я не из их мира, а они не из моего. Уже только это можно считать великим счастьем.

***

Прошло два часа с момента, как я вошла в кабинет Байрона, дверь которого он, идя за мной, закрыл на замок – я услышала отчётливый щелчок. Очевидно, он не хотел, чтобы нас прерывали, и не ошибся, перестраховав своё желание закрытой на замок дверью, так как по завершению первого часа наших обсуждений кто-то попытался повернуть дверную ручку, но, потерпев фиаско, беззвучно удалился, то ли решив, что Байрона в кабинете нет, то ли поняв, что он есть и лучше заглянуть к нему позже.

Как бы стыдно мне ни было в этом признаваться, но я увлеклась процессом. Правдивее будет даже сказать, что у Байрона с лёгкостью получилось меня увлечь, что я для себя оцениваю как ещё более постыдный факт. Всё началось с обсуждения искусственного освещения комнат и закончилось уточнениями по цветовым гаммам. Во время обсуждения цветовых гамм я не выдержала возросшего к этому моменту эмоционального напряжения, в результате чего с моих губ всё же сорвалась улыбка, когда Байрон назвал цвета прошлых лет трендом текущего времени, а уже к концу объяснений его неправоты я, вскинув руки и откровенно смеясь над неуверенными доводами, и шаткими знаниями своего оппонента, уже не объясняла, а доказывала ему, что его знания из этой области сами родом из прошлого века. Не знаю, как так получилось, но наше общение, которое до сих пор являлось для меня самой настоящей пыткой, к концу второго часа беспрерывного диалога вдруг стало увлекательным. Я именно увлеклась, не заметила, что мой собеседник специально меня увлекает, что он втягивает меня в топкое болото интереса к проекту, от которого я с самого начала решила держаться подальше. Очнулась же я только в конце этой странной встречи, когда уже паковала в папку свои эскизы, беспорядочно разбросанные по рабочему столу Крайтона. Встреча была завершена, меньше чем через минуту я должна была встать и уйти из этого дома, как вдруг Байрон, наблюдая за мной пристальным взглядом, что я пойму гораздо позже, внезапно спросил:

– Как считаешь, наша судьба – это последствия совокупности наших выборов?

Я замерла с эскизами в руках, но лишь на секунду – в следующую секунду, встретившись взглядом с собеседником, я продолжила упаковывать наброски, не замечая того, что углы некоторых из них начали неаккуратно загибаться. Я не понимала, что именно он только что у меня спросил. Он спрашивал о нас конкретно или в принципе о людях? Что именно он подразумевал под своим вопросом: именно нашу судьбу, то есть судьбу наших отношений, или судьбу абстрактно человеческую? Я решила остановиться на втором варианте, так как именно с ним я могла избежать неловкой ситуации или попытаться избежать сокрушительного артобстрела.

– Я считаю, что человек пожинает плоды своих выборов.

– И как тебе твои плоды?

– Что ты имеешь ввиду? – едва уловимо прищурилась я. Мне достаточно быстро начинало это не нравиться.

– Ты счастлива в браке?

– Нуу… – я пыталась понять суть этого разговора и успеть вовремя сориентироваться в правильном направлении. Ведь его тон явно подсказывал мне о том, что он догадывается о моей лжи относительно существования моего фантомного брака. Если он не забыл моих слабостей, тогда он знает, что я не умею лгать – отвожу взгляд при малейшей попытке родить из своего рта ложь. Значит, мне нужно ответить так, чтобы мои слова были максимально близки к правде. – Я не то чтобы в браке… Мы с отцом моего ребёнка официально не расписаны… – Блин! Я опустила взгляд! Заново! Смотреть только в глаза! – Мы расстались и сейчас я в серьёзных отношениях, – чуть снова не опустила взгляд! – с другим мужчиной… Джей ладит с моим сыном, так что да, я счастлива…

Выдержала! Очень даже правдоподобно! Тем более Джей действительно поладил с Береком! Они ведь в день нашей первой встречи вместе построили несколько песочных замков, а потом Джей один раз подвозил нас до дома… Да, это не ложь, они, пожалуй, вправду поладили!..

Байрон продолжал сверлить меня пристальным взглядом.

– А отец твоего ребёнка не против того, что его сын общается с твоим нынешним мужчиной?

– Да нет, отец ребёнка… – я словно нечаянно уронила один эскиз и, нагнувшись под стол, договорила свою ложь не глядя в глаза наглеющего собеседника. – Отец ребёнка достойный мужчина, и мы расстались добрыми друзьями, так что мы дружим семьями…

– Выходит, у тебя сын, не дочь.

Что?!..

О!

Я РАССКАЗАЛА ЕМУ О ТОМ, ЧТО У МЕНЯ ИМЕННО СЫН?! В КАКОЙ МОМЕНТ?!

– А… Кхм… Ты почему вдруг решил купить дом в Роаре? – наконец закрыв папку с эскизами, я начала засовывать её в сумку, надеясь на то, что у меня получилось перевести тему в другое русло, при этом не растеряв естественную интонацию в голосе. – В конце концов, перед тобой открыто всё пространство США, так почему вдруг этот город?

Мы делились мечтами. Шесть лет назад. Очень много и очень откровенно. Я рассказывала ему о Роаре, о том, что мечтаю когда-нибудь вернуться в город своего детства, чтобы жить рядом с заливом, на лоне природы… Выслушав меня тогда, он пообещал мне, что однажды мы вместе будем жить в Роаре. И, надо же, он не солгал. Мы действительно теперь вместе живём в одном городе, вот только в разных его концах. Как же это было глупо – делиться с кем-то столь сокровенными мечтами, тайными мыслями, сотканными из тонкого кружева надежд и потаённых желаний!

– Просто выбирая город, в котором я хотел бы обосноваться в США, я вспомнил о твоих рассказах о местной природе и подумал – почему бы и нет? Тем более ты бы не была против, потому как ты бы не узнала о моём приезде. Ведь ты, насколько я помню, планировала на ближайшие пару десятилетий обустроиться в Нью-Йорке.

Я поджала губы от боли в районе грудной клетки. В голове кричали мысли: “Да, я могла бы сейчас быть в Нью-Йорке! Вполне могла бы позволить себе не знать о твоём приезде в мой город! Не торчала бы сейчас в этой клетке, в этом кабинете, в этой боли! Но ты меня обрюхатил, грёбаный… Грёбаный… Грёбаный!”.

– Знаешь, любовь зла, – поджав губы, следующие слова я произнесла глядя своему собеседнику прямо в глаза, ни разу не моргнув. – Незапланированная влюблённость, рождение незапланированного ребёнка, разрыв с вскружившим голову мужчиной, новая влюблённость. Время подкорректировало мои планы на жизнь, однако я не жалею о своём прошлом – я довольна каждым своим выбором. А ты?

– А я иногда жалею об определённых моментах своей прошлой жизни. Наверное, тебе повезло.

– Повезло мне, – уверенно отчеканила я и, наконец оторвав от собеседника взгляд, поднялась со своего кресла.

– Принцесса-Тесса, – совершенно неожиданно, задумчивым тоном произнёс Крайтон, и моё сердце, от внезапности перед услышанным, мгновенно рухнуло в пятки, по пути разделившись на две части. – Конкретно о том, что было между нами, я не жалею, – произнеся эти слова, он вдруг встал со своего кресла и, положив руки в карманы брюк, продолжил сверлить меня уже более серьёзным взглядом. – И ты не жалеешь. Ты сама только что сказала, что довольна каждым своим выбором.

– Никогда не называй меня больше так… – отчего-то вдруг осипшим голосом, спустя несколько секунд молчания, наконец отозвалась я, и через мгновение… Кто-то  вновь попытался войти в кабинет, но вновь наткнулся на запертую дверь, однако на сей раз нежданный гость был более настойчив – он начал стучать в дверь костяшками пальцев. Ещё секунду назад мы были в миллиметре от разговора не о наших прошлых отношениях, но об их поломке, и вот мы снова оказались в сотнях миль от фатальной точки.

…Я ушла больше ничего не услышав и ничего не сказав, однако зная, что Байрон не успокоится до тех пор, пока не скажет и пока не услышит желаемое. Именно по этой причине он выбрал этот город. Поэтому я боялась. Не того, что рано или поздно скажу, потому как всё мной сказанное в будущем уже давно мной пережито в прошлом, а того, что скажет он. Ведь его слова я ещё не переживала. Чувствую, они всё же могут меня травмировать… Главное, чтобы только не убили. Главное, чтобы…

Глава 36.

Байрон Крайтон.

21 сентября.

Тереза врёт. По неизвестной мне причине я никак не могу разобраться, в чём конкретно заключается её ложь, и потому склоняюсь к выводу, что она смешала её с правдой, но пропорции выбрала неравномерные: правды в её словах было гораздо меньше, нежели лжи. Подобное человеческое поведение может проявляться только в одном случае: когда человек старается скрыть от посторонних глаз нечто важное. Тереза же изо всех сил старалась скрыть что-то от моих глаз. Ей настолько представлялось важным оставить в тени это подозрительное нечто, что ей было глубоко наплевать на то, что я подумаю о её якобы несостоявшейся личной жизни, в которой было всё от брака и ребёнка, до развода и новых отношений, но не было правды. Но что можно скрывать с такой самоотдачей, с таким абсолютно наплевательским отношением к тому, что о тебе подумают, ведь прибегая к крайней форме защиты ты выдаёшь нелицеприятную, неправдивую историю о своей личной жизни, лишь бы твой слушатель отвлёкся на это яркое, непрезентабельное пятно и не смотрел в ту сторону, которую ты заслоняешь всем своим естеством… Для меня это непонятно. В наших прошлых отношениях и их завершении не было ничего из того, что могло бы вынудить её на самооборону подобной силы. Или я ошибаюсь?..

Сидя в своём кабинете после ухода Терезы, всё ещё ощущая едва уловимый аромат её духов, я анализировал последние пять минут нашей встречи. Я спросил её: “Как считаешь, наша судьба – это последствия совокупности наших выборов?”, – и её напряг этот вопрос. Я спрашивал о нас, и она должна была это понимать, но, как я и ожидал, она решила прибегнуть к обобщению. “Я считаю, что человек пожинает плоды своих выборов”, – наконец ответила она, и от меня не укрылось её напряжение. “И как тебе твои плоды?.. Ты счастлива в браке?”. После озвучивания этого вопроса я стал одним сплошным зрением и слухом. Именно сейчас она должна была выдать с головой себя мне и она это сделала.

“– Нуу… – Она запнулась! – Я не то чтобы в браке… Мы с отцом моего ребёнка официально не расписаны… – Она опустила взгляд! Поспешно заставила себя вновь посмотреть мне в глаза, наверняка вспомнив о том, что я знаю о её особенности неумения лгать глядя в глаза собеседника. – Мы расстались и сейчас я в серьёзных отношениях, – чуть снова не опустила взгляд! – с другим мужчиной… Джей ладит с моим сыном, так что да, я счастлива…”.

Ложь. Это была самая неудачная попытка солгать мне из всех, что я когда-либо видел в своей жизни. Позавчера она при мне сказала Августе, отвечая на нелепое предложение той обратить её внимание на меня, что состоит в счастливом браке, а сегодня выясняется, что брака никакого и нет. И ещё она не заметила, как использовала слово “сын”. Значит, ребёнок всё же есть. Я почти наверняка уверен в этом. У неё мальчик.

“А отец твоего ребёнка не против, что его сын общается с твоим нынешним мужчиной?”

“Да нет, отец ребёнка… – она словно нечаянно уронила один эскиз на пол, что позволило ей нагнуться под стол и договорить свою откровенную ложь без надобности смотреть мне в глаза. Ловко. – Отец ребёнка достойный мужчина, и мы расстались добрыми друзьями, так что мы дружим семьями…”.

Значит, отец ребёнка подонок. Я так и думал.

“Выходит, у тебя сын, не дочь”.

Моё замечание о поле ребёнка неожиданно больше всех остальных моих слов ввело её в ступор. Я заметил это, как и то, что она хотя и хорошо, но недостаточно идеально, как для меня, попробовала перевести тему в иное русло. В этот раз я поддался её воле.

“А… Кхм… Ты почему вдруг решил купить дом в Роаре? В конце концов, перед тобой открыто всё пространство США, так почему вдруг этот город?”.

Мы оба знали причину, по которой я сейчас находился здесь. Таким образом она, напропалую выдавая мне в своих ответах чистую ложь, в этот момент ловко меняла нас местами, решив заставить начать лгать и меня. В итоге я решил поступить по её же примеру – перемешать правду с ложью.

“Просто выбирая город, в котором я хотел бы обосноваться в США, я вспомнил о твоих рассказах о местной природе и подумал – почему бы и нет? Тем более ты бы не была против, потому как ты бы не узнала о моём приезде. Ведь ты, насколько я помню, планировала на ближайшие пару десятилетий обустроиться в Нью-Йорке”.

Её задели мои слова. Но какие из? Скорее всего те, которые касались Нью-Йорка. Однако в её реакции определённо точно скрывалось нечто большее, нежели заурядные нереализованные амбиции. Я видел это! Видел, но не различал ничего, кроме общих черт… Это что-то не просто масштабное. Это нечто чрезвычайно серьёзное.

“Знаешь, любовь зла, – поджав губы, совершенно неожиданно выдала она, глядя мне прямо в глаза, что заставило всерьёз напрячься уже меня. –  Незапланированная влюблённость, рождение незапланированного ребёнка, разрыв с вскружившим голову мужчиной, новая влюблённость. Время подкорректировало мои планы на жизнь, однако я не жалею о своём прошлом – я довольна каждым своим выбором. А ты?”.

Я не понял, как моментально разозлился. Вскруживший голову мужчина – так она обозначила того, кто был с ней после меня, от кого она решилась родить ребёнка. Никогда бы не подумал, что голова конкретно этой девушки может быть настолько глупа, ведь прежде я считал её крайне мудрой, но, очевидно, именно считая так я и допустил непростительную ошибку… Не было здесь мудрости. Здесь была чистая глупость. Вскруженная голова, случайная беременность, ребёнок – банально до состояния не просто разочарования, но неприязни. И тем не менее, у этой глупой головы такие красивые глаза…

“А я иногда жалею об определённых моментах своей прошлой жизни. Наверное, тебе повезло”, – только и смог в итоге выдавить из себя я.

“Повезло мне”, – не задумываясь согласилась она, после чего уверенно поднялась со своего кресла, но я не мог себе позволить так просто её отпустить. Я подобрался слишком близко.

“Принцесса-Тесса”, – сам не ожидая этого, я вслух произнёс тайный код, известный только нам двоим. Этот внезапный выпад прибавил сил моей уверенности продолжать. – “Конкретно о том, что было между нами, я не жалею”, – встав со своего кресла, я продолжил сверлить свою собеседницу уже более серьёзным взглядом. Кажется, меня начинало прорывать. Я чувствовал, что до срыва остаётся совсем чуть-чуть. – “И ты не жалеешь. Ты сама только что сказала, что довольна каждым своим выбором”.

– Никогда не называй меня больше так… – спустя несколько секунд наконец отозвалась принцесса-Тесса  внезапно осипшим голосом.

Я думал, что всё произойдёт сейчас. Перед этим я считал, что нужно бы повременить хотя бы немного, но в эту секунду я понял, что тянуть больше не хочу: даже если сейчас всё сорвётся, это всё равно должно завершиться в ближайшее время. Но, словно по иронии, стоило мне только подумать о срыве, как он случился – кто-то желал попасть ко мне на приём и потому настойчиво стучал кулаком в дверь. Ещё секунду назад мы были в миллиметре от разговора не о наших прошлых отношениях, но об их поломке, и вот мы снова оказались в сотнях миль от фатальной точки. Меня едва не разорвало от желания поставить все точки над “i” именно в эти острые секунды, но внимание Терезы уже расфокусировалось, а стуки в дверь не прекращались…

Ричард был отличным служащим. Хотя он числился водителем, по факту он исполнял больше водительских обязанностей и, благодаря своей преданности, считался почти что членом нашей семьи, с которой он был связан задолго до моего рождения и даже до рождения Августы. Бо́льшую часть своей жизни он проработал на моего отца. Не могу вспомнить, чтобы я когда-либо злился на этого старика. Однако сегодня я именно злился. Потому как именно его вмешательство отобрало у меня момент, просроченность которого значилась почти шестью годами. Когда же я узнал о том, что Ричарда послала ко мне мать с вопросом неизвестного происхождения, я не стал его выслушивать и прогнал из кабинета, словно тот был не уважаемым стариком, а нашкодившим шестилетним мальчишкой. Его несвоевременное появление ввело меня в такой серьёзный душевный диссонанс, что в итоге я так и не попросил у него прощения за свою грубость ни спустя час, ни позже.

Значит, у Тессы есть мужчина. Джей. Интересно будет проверить, насколько он стрессоустойчив. Если только там есть что проверять. Если только этот мужчина реален.

Глава 37.

Пейтон Пайк.

08 октября. Утро.

Шёл двадцать восьмой час моего бодрствования.

Работая с материалами по Коннору Трэшеру мы с Арнольдом все вечер, ночь и утро после задержания действующего главного подозреваемого провели в участке, а с учётом того, что накануне я проснулась слишком рано, чтобы ещё раз потрепать дело Пауля Дэвиса, ещё сутки назад занимающего главную отрицательную роль в нашем спектакле, сейчас я уже начинала ощущать, что моя выдержка черпается из последних физических сил. Впрочем, последние десять часов у нас с Ридом получились впечатляюще плодотворными.

Бывший бойфренд Рины Шейн, Коннор Трэшер, с учётом найденной в его квартире фотографической картотеки, на данный момент подозревался даже серьёзнее, чем бывший бойфренд Терезы Холт, Пауль Дэвис, в стерильной квартире которого подобных художеств найдено не было. Однако меня откровенно не устраивала кандидатура Трэшера на роль искомого нами Стрелка.

– Он по возрасту не подходит, чтобы быть Больничным Стрелком, – неосознанно кусая нижнюю губу, задумчиво говорила я в самом начале бессонной ночи. – Его возраст не исключает возможности того, что он может быть убийцей Рины Шейн и/или Ванды Фокскасл, однако он автоматически исключает его, как Больничного Стрелка. Больничному Стрелку должно быть минимум около пятидесяти…

– Погоди. Все известные нам жертвы без исключения убиты огнестрельным попаданием в сердце, калибр один на всех, пуля предположительно выпущена из High Standard HDM, – вцепился в меня взглядом Рид. – Текущее дело без сомнений связано с Больничным Стрелком. Я в этом, как и ты, ни на секунду не сомневаюсь. Но что если дело Больничного Стрелка – это дело не одного человека?

– Я слушаю, – врезалась заинтересованным взглядом в напарника я.

– Что если Больничный – это один человек, а Стрелок – второй. Знаю, это двойное наименование, которым наделила преступника полиция, никак не связано с жизнеспособными фактами – я просто пытаюсь преподнести тебе такую теорию, – Арнольд дотронулся своего подбородка кулаком и продолжил задумчивым голосом. – Что если убийца Рины Шейн и Ванды Фокскасл подражал кому-то, кто более тридцати лет назад совершил тройное убийство? Роар город маленький и, к сожалению, подробности следствия тех лет едва ли не до мелочей освещены в местном обществе. Все в курсе того, как были убиты люди в больнице. Возможно, Коннор Трэшер решил воспользоваться похожим почерком, чтобы сбить следствие со следа: ему тридцать один год, он просто по возрасту не подходит на роль Больничного Стрелка, появившегося в Роаре тридцать два года назад. Может быть, он фанат того преступления или, допустим, последователь определённого антигероя. Может быть, по неизвестной причине, он подражает неизвестному злодею или напротив известному ему человеку, которому в своё время удалось уйти от наказания за страшные деяния? Может быть, Больничный Стрелок, к примеру, его отец?

– Ты гений, – ухмыльнулась я. – Порой мне кажется, будто в этом деле ты только ради меня стараешься искать следы там, где их на первый взгляд нет, но нет, ты на самом деле смотришь в одном направлении со мной по причине действительно схожего с моим взгляда. Твоя теория хороша. Давай проверим всё с самого начала. Как всегда начнём с семьи подозреваемого.

– Естественно я рою в этом направлении лишь потому, что сам хочу рыть именно в этом направлении, – ухмыльнулся Рид. – Но кто сказал, что это исключает моё желание делать это и ради тебя? Может быть, второе желание усиливает первое? Или первое усиливает второе.

– Так первое усиливает второе или второе первое? – заулыбалась я и, совершенно неожиданно ощутив отчётливое смущение, начала блуждать взглядом по своему рабочему столу, за которым сидела, чтобы не смотреть на стоящего передо мной Рида, заслоняющего собой единственный источник света в помещении – подвесной торшер у флипчарта с самодельной информационной картой по Коннору Трэшеру, в процессе создания которой мы всё ещё находились.

– Вот интересно, если я сейчас тебе скажу, что у тебя красивые глаза, ты засмущаешься ещё сильнее? – довольно заулыбался Рид.

– Размечтался, малолетка, – скрестила руки на груди я, с улыбкой на лице уверенно посмотрев своему собеседнику прямо в глаза.

– Мы с тобой практически ровесники. Разница меньше чем в шесть лет.

– Выходит, ты двадцатидевятилетний малолетка, – довольно ухмыльнулась я. – Ладно, давай займёмся делом. Кто-то дует в архив, а какой-то малолетний гений продолжает копаться в изъятых фотографиях Трэшера.

– Внешне мы всегда были ровесниками, а здесь вдруг выясняется, что по поведению ты меня лет на двадцать младше будешь. В архив мы пойдём вместе. То, что обронит один, всегда сможет подобрать второй.

К двум часам ночи мы нарыли неожиданно много информации по Трэшеру, чтобы в итоге засидеться с её завалами до глубокого утра. Изобилие информации было связано с тем, что этот парень дважды привлекался к ответственности, оба раза по обвинению в сексуальных домогательствах, но оба раза сумел избежать серьёзного наказания. В двух девушках, подавших, но вскоре отозвавших иски на К.Т. Трэшера, мы сразу же узнали двух особ, фотографии которых Трэшер тайно делал и хранил в своей впечатляющей своими размерами картотеке, найденной отдельно от внушительной коллекции фотографий Рины Шейн и трёх свежих фотографий Терезы Холт. Обе девушки, подавшие на него заявления в полицию, были живы. Была жива и Тереза Холт. Оба заявления о сексуальных домогательствах были зарегистрированы спустя год и два года после смерти Рины Шейн, то есть последние три года этот парень не высовывался. И все фотографии были старше трёх лет, за исключением трёх фотографий Терезы, сделанных в течение последних трёх недель. Ни одной фотографии Ванды Фокскасл в его коллекции не отыскалось, как не было в ней и фотографий первых жертв Больничного Стрелка. Теория о том, что он хранит в своих нездоровых архивах только снимки потенциальных жертв, а снимки уже убитых не хранит, опровергалась внушительной коллекцией снимков Рины Шейн.

Что касается биографии подозреваемого: рос без отца, из родственников только мать, последние десять лет пребывающая в местном престарелом доме, и тётка, проживающая в Австралии. Найдя номер телефона этой женщины в деле Трэшера трехлетней давности, Арнольд связался с ней, чему поспособствовала выгодная разница часовых поясов, но она ничего не смогла нам рассказать о своём единственным племяннике, так как последние двадцать лет она не общалась ни с ним, ни со своей старшей сестрой. Так что с этой стороны мы ничего не выяснили.

Около десяти часов утра, когда в отдел начали активно подтягиваться наши коллеги, я, просмотрев последнюю сотню снимков Рины Шейн из коллекции Трэшера и не обнаружив ни в одном из них ничего подозрительного, отложила очередную стопку фотографий в сторону и тяжело вздохнула:

– Рина Шейн была фотографом. Этот парень тоже фотограф. Он сказал, что на этой почве они и познакомились. Она позировала ему, но среди фотографий нет ни одной откровенной или хотя бы с намёком на интимную съёмку.

– Тяжело с этими подозреваемыми, да? – ухмыльнулся Арнольд. – И Пауль Дэвис, и Коннор Трэшер играют в молчанку. Спасибо адвокату Моралису. Этот тип умеет промывать мозги своим подзащитным.

– У нас снова нет прямых улик, Рид. По факту, у нас есть просто сталкер с кучей фоток, но у нас нет ни искомого оружия, ни хотя бы пуль пусть даже не интересующего нас калибра. Этот парень даже замеченным за преступностью в течение последних трёх лет не был.

– Рид, Пайк, – неожиданно и гулко произнёс наши фамилии знакомый мужской голос. Из-за сонливости я не заметила, как в наш общий кабинет, в котором с разной периодичностью заседало от одного до десяти человек, вошёл Кадмус Рот. Мы с Арнольдом одновременно повернули головы в направлении призывающего нас голоса. – Вы что же, не спали всю ночь?

– Что-то случилось? – первым на хмурый вид Рота отреагировал Арнольд.

– Новости по делу Трэшера. Зря вы торчали здесь всю ночь, детки.

***

Стоя в кабинете начальника напротив его знаменитого настенного экрана мы с Арнольдом сосредоточенно просматривали видеозапись из кафетерия “Синий Фламинго”. На ней Конор Трэшер, первого октября во временном промежутке с двадцати тридцати трёх до двадцати трёх ноль-ноль медленно, но уверенно опустошал бар, периодически заказывая закуску. Железобетонное алиби.

– Но почему когда мы спрашивали его, он не сказал нам о том, что в ночь убийства Ванды Фокскасл он находился в кафетерии? – моему разочарованию не было предела, однако на сей раз, к моему счастью, я была слишком сонной, чтобы оно могло показаться Риду или Роту откровенным.

– Может быть потому, что в ту ночь он накидался в стельку, в результате чего напрочь забыл о событиях той ночи? – предложил мне самый очевидный вариант Рот. – Парень едва на своих двоих вышел из кафетерия. Едва ли он вообще помнит, где в ту ночь находился и что делал. Да и Моралис вам явно не помогает, настоятельно советуя своим подзащитным придерживаться тактики молчания.

Слушая Рота вполуха, я замерла, вдруг увидев на видеозаписи, как официантка, блондинка в голубой униформе с высоко завязанным на затылке коротким хвостом и сильно округлившимся животом подходит к столику Конора Трэшера, чтобы поставить перед уже пьяным в дым посетителем очередную порцию жареной яичницы с беконом. Я сразу её узнала и неосознанно замерла. Точно, ведь именно в “Синем Фламинго” работает эта женщина, Тара Стюарт, к которой перебежал мой бывший. А живот-то у неё уже внушительный. Неужели так много времени прошло? Ну да, больше пяти месяцев с момента моего разрыва с Диланом, и кто знает, за сколько недель до этого момента эта особа успела забеременеть от него. Живот очень большой, тянет минимум на седьмой месяц. Сколько Дилан говорил они трахались до обнаружения беременности? Месяц?.. Соврал что ли?

Официантка удалилась из поля досягаемости видеосъемки. И мне вдруг неожиданно полегчало. Не из-за того, что я её больше не видела, а из-за того, что увидела. Эта женщина всё ещё работает в том кафе, носит ребёнка от человека, ещё пять месяцев назад носящего статус моего мужа, и я, оказывается, за всё это время никогда не интересовалась ей или Диланом, даже не думала искать их в социальных сетях или пытаться узнать об их судьбе иными путями, как вдруг она сама заочно возникла перед моими глазами и буквально напомнила мне – ибо я забыла – о том, что и она, и её живот, и мой бывший на самом деле существуют, пусть я и запамятовала о них думать, причём, к моему вящему удивлению, оказывается сделала это слишком быстро и достаточно легко, то есть без чрезмерных терзаний и тем более без депрессий… Как же мне полегчало от увиденного! С моих плеч словно тяжелый груз свалился. Ко мне наконец, совершенно внезапно пришло осознание того, что я справилась со случившимся в моей жизни “недоразумением”, смирилась со своим неудачным первым и, вполне вероятно, последним браком… Сегодня утро восьмого октября. Мне ровно тридцать пять лет и я воодушевляюще свободна.

Рид ткнул меня в плечо:

– Эй, ты слышишь?

– Что? – заморгала я, не услышав ни слова из сказанного за последнюю минуту в этом кабинете.

– Мы обсуждаем, что теперь делать с Трэшером, раз уж у него есть мощное алиби, – специально для меня повторил Рот.

– А что с ним делать? – хладнокровно отозвалась я. – Парень следил за девушками, без их ведома фотографировал их… Его действия попахивают административкой, а это уже не по нашей части. Передадим его дальше, думаю, парень отделается парой сотней часов исправительных работ, в конце концов, для него подобный опыт не в новинку. Но было бы неплохо, если бы Вы сейчас набросали на имя этого ненормального официальный запрет на приближение его персоны к Терезе Холт, а заодно и к тем двум девушкам, фотографии которых мы у него изъяли.

– Ты просишь меня “набросать”, Пайк? – вздернул брови Рот. – Я твой начальник, я могу составить, а не набросать официальный документ столь серьёзного характера, и только если сочту данную меру необходимой.

В эту секунду Кадмус Рот играл роль босса, но даже сейчас пользоваться её привилегиями он точно не желал – его добродушие было откровенно не самым лучшим качеством для начальника уголовного отдела полиции. В итоге обезоруженно вздохнув, он сел за свой рабочий стол, и уже спустя десять минут я выходила из его кабинета вместе с Ридом и с тремя официальными запретами на приближение Конора Трэшера к трем разным людям.

– Я что, в незримые телохранители Тессы Холт записалась? – перепроверяя документ, выписанный на имя этой девушки, неосознанно сердилась и оттого хмурилась я. – Этой девчонке стоит аккуратнее выбирать себе мужской круг общения.

– Кстати, по поводу телохранителей. Уже хорошо, что Рот пообещал вернуть группу с дела о поножовщине в Куает Вирлпул завтра, так что слежка за Дэвисом возобновится.

– Стой, разве я не сказала Роту, что возобновлять слежу за Дэвисом не нужно? – резко остановилась я, округлившимися глазами посмотрев на напарника. – Слежку необходимо перебросить на Терезу Холт.

– Нет, не сказала. Неудивительно, ты ведь наполовину спишь. Можешь не переживать, я сегодня же уточню эту информацию для Рота.

– Спасибо, – гулко выдохнула я, после чего мы продолжили продвигаться по коридору к выходу из здания.

Оказавшись на пустом крыльце участка, я с облегчением сделала несколько глотков свежего и приятно колючего октябрьского воздуха.

– Ты ведь не расстроилась? – неожиданно спросил Арнольд, застегивая молнию на своей куртке.

– Ты о чём? – непонимающим взглядом посмотрела на него я.

– На той видеозаписи была нынешняя подружка твоего бывшего.

Мои глаза немного расширились, и я, на долю секунды, замерла.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, я пару раз видел твоего бывшего ещё до того, как вы развелись. А потом один раз видел его в компании этой блондинки и её живота.

– Да нет, не расстроилась, – спокойно как внешне, так и внутренне, наконец дала свой честный ответ я.

– Значит, у вас действительно всё позади? Я имею в виду: ты отпустила эту ситуацию и больше от неё у тебя не болит?

– Больше не болит, Рид, – неожиданно отозвалась с кривой ухмылочкой на губах я.

– И что дальше? Новый бойфренд, новое и на сей раз наверняка счастливое замужество?

– Нееет… – весело и как-то по-философски протянула я. – Я не хочу больше замуж ни при каких условиях.

– Почему же?

– Все мужчины хотят детей. Не то чтобы я чайлдфри, – неоднозначно покачала головой я, после чего поморщила носом. – Если честно, вся эта идея с чайлдфри кажется мне полнейшим бредом. Даже я, со своей отдачей работе, возможно была бы не против когда-нибудь завести хотя бы одного ребёнка. Ну, знаешь, если бы, к примеру, закрыла это дело и нашла бы нужного человека…

– В общем, ты добровольно решила обречь себя на одиночество до конца своих дней.

– Эй! – сорвалась на громкий смешок я, отчего пихнула своего собеседника кулаком в плечо, и в ответ на мою реакцию он тоже засмеялся. – Не очень-то ты в меня и веришь, как я погляжу.

– На самом деле я верю в то, что ты и дело это закроешь, и с личной жизнью у тебя всё будет лучше, чем у кого бы то ни было.

– У кого бы то ни было? – продолжала смеяться я. – Похоже тебе тоже стоит хорошенько проспаться. Ладно, раз уж на сегодня мы себя исчерпали, тогда давай до завтра. Встретимся с утра пораньше, так что не опаздывай.

– Не опоздаю, – направляясь к своей машине, отозвался Арнольд, я же, вынимая из карманов куртки связку ключей от своего автомобиля, уже не смотрела на него.

Уже припарковавшись напротив своего дома, одиноко стоящего на окраине Роара, в стороне от остальных домов, и смотрящего окнами на залив, распластавшийся за покатым обрывом, я вновь начала хмуриться. У нас снова не осталось подозреваемых. Только болтающаяся ниточка – Тереза Холт – которую я, словно по мистической и оттого всё больше начинающей казаться мне подозрительной причине, никак не могу ухватить за конец, прекрасно видя её начало. С этой девушкой определённо точно что-то не так. Но что именно?..

Глава 38.

Тереза Холт.

26 сентября.

Прошло пять дней с момента моей последней встречи с Байроном. Три дня он молчал, но позавчера и вчера предпринял попытки организовать со мной встречу, однако я, сославшись на повышенную температуру, предложила ему провести онлайн-конференцию, от которой он оба раза отказался. В том, что он позвонит мне сегодня, я даже не сомневалась. Продолжать же ссылаться на температуру я не смогу вечно, тем более с учётом того, что я всерьёз опасаюсь того, что эта ложь может дать наглости Крайтона второе дыхание, обретя которое он – кто сказал, что такое невозможно? – сможет позволить себе явиться на порог моего дома собственной персоной. И самое страшное в этой ситуации будет не то, что он увидит меня здоровой, а то, что он сможет хотя бы краем глаза увидеть Берека.

Итак, если сегодня он позвонит мне с намерением устроить встречу, я должна буду согласиться. В конце концов, сколько верёвочке не виться, развязка всё равно свершится. Так может быть стоит перестать избегать неизбежного и в действительности стоит как можно скорее покончить со всем?.. С этим болезненным общением с Крайтоном, с этим проектом, а заодно, очевидно, и со своей карьерой, и с будущим фирмы “Шатем”… Нет, я не могу столь жестоко поступить с Аланом… Или уже поступила?..

За эти пять дней, на протяжении которых я ловко избегала общения с Крайтоном, многое произошло. Во-первых, я больше не сомневалась в том, что Пауль Дэвис обнаружил моё новое место жительства. Три дня назад и вчера я собственными глазами наблюдала его из кухонного окна на противоположной стороне улицы. Он, спрятав руки в карманах свободной чёрной куртки, просто стоял на тротуаре и смотрел на мой дом. С момента, в который я его замечала, до момента его ухода проходило около часа и всё это время он ничего не делал. Просто стоял и смотрел. Это выглядело откровенно жутко, и потому отныне все шторы на окнах, выходящих на улицу, у нас теперь плотно занавешены.

Помимо переживаний, связанных с Байроном и Паулем, неприятных эмоций у меня в эти дни больше не было. А больше – как сказал бы мой отец – и не нужно, потому как только от этого количества нервоза мне уже было откровенно дурно.

Родители, наконец, окончательно решили переезжать в Роар, но дом в Куает Вирлпул они всё же решили не продавать. Как и предполагал Грир, они остановились на идее жить на два дома: весну и лето они будут проводить в Куает Вирлпул, где у мамы разбиты чудесные теплицы и фантастический в своей красоте палисадник, а осень и зиму, менее хлопотливые и более депрессивные поры года, они будут проводить в Роаре, рядом с детьми и внуками. Все мы прекрасно понимали, что двойное местожительство – это лишь временный вариант и скоро родителям всё же придётся определиться с окончательным местом проживания, и, скорее всего, по очевидной причине они всё же остановятся на Роаре, однако все мы уважали их решение переходить из одного дома в другой постепенно, тем более их сбережения и щедрость Грира нам это позволяли. Отцу уже семьдесят, матери шестьдесят, сколько они ещё будут радовать нас своим здоровьем и не будут сдавать свои откровенно бодрые позиции? Лет десять – пятнадцать в лучшем случае? Главное, чтобы мама в этом году не слишком расстроилась на очередную годовщину со дня рождения и смерти её второго ребёнка, как это случилось в прошлом году. Казалось бы, прошло столько лет, после того ребёнка у наших родителей появились Грир и я, и даже внуки, но их боль от потери той девочки до сих пор сильна и остра пусть не как в первый день или год своего возникновения, но как в первое десятилетие переживания трагедии. Уверена, эта утрата до конца дней будет терзать их измученные дикой болью родительские сердца… Главное, чтобы эта боль не сократила дни их жизней, что нанесло бы нам, их детям, не менее серьёзную травму. Порой мне бывает очень сильно, я бы даже сказала необъяснимо сильно печально от этой потери моей не прожившей ни дня старшей сестры. Особенно больно бывает в октябре, на очередную годовщину, которую мы каждый год стараемся встречать всей семьёй, и ещё когда я испытываю сильные чувства к Астрид. Имея одну невероятную старшую сестру, от мысли о том, что у меня могла быть ещё одна такая же или хотя бы вполовину такая же потрясающая старшая сестра, я впадаю в самую настоящую грусть. Иногда я пытаюсь представить себе её живой, фантазирую о том, какой бы она могла быть… В моём воображении внешне она чуть-чуть похожа на меня, но всё же больше походит на Астрид, и так как она старше меня на восемь лет, у неё наверняка есть не только любимая работа – педиатр или биоинженер? – но ещё у неё есть и муж, и ребёнок или даже несколько детей, мои племянники… И она бы, узнав о моей незапланированной беременности, приехала бы ко мне той зимой в Бостон вместе с Астрид и Риной, и сказала бы что-то вроде: “Не переживай, мы справимся, я тебе помогу, младшенькая!”, – как тогда сказала мне Астрид, и она действительно была бы рядом и, может быть, в итоге помогла бы мне даже больше, чем все остальные… Я бы плакала на её плече из-за предательства Байрона, из-за токсикоза, из-за смерти Рины, из-за послеродовой депрессии, из-за грудной боли во время кормления младенца… Я бы плакала на её плече из-за сложившейся сейчас ситуации с Крайтоном. Я никому не рассказала о том, кто является отцом моего ребёнка, даже Астрид не говорила, но ей бы наверняка рассказала, и она бы мне что-нибудь сейчас посоветовала. Какая бы замечательная была у меня старшая сестра!.. Как бы сильно я её любила и, уверена, она бы тоже любила меня изо всех своих душевных сил!.. Но её нет. Она появилась и исчезла задолго до того, как появилась и когда-нибудь исчезну я. От этого всерьёз больно.

Может быть, из-за того, что у меня всё плохо с доверием, я, в моменты душевной слабости, позволяю себе думать, будто бы именно моя “отсутствующая” сестра – не только я, все в нашей семье предпочитали слово “отсутствующая”, слову “умершая” – могла бы стать тем единственным человеком, которому я доверяла бы на все сто процентов, если бы только она осталась в живых. И тогда бы, доверяя ей как себе, я рассказала бы ей не только о Байроне, но и о Джее, и она наверняка посоветовала бы мне если не как пережить боль, нанесённую мне первым, тогда как избежать переживания боли со вторым.

Джей замечательный парень. Он так же красив, как умён, и он очень улыбчив, что мне безумно в нём нравится, так как сама я улыбаюсь “слишком нечасто”, как мне часто говорила мама в те годы, в которые я жила рядом с ней и папой в Куает Вирлпул. Огромным же плюсом, стоящим над всеми достоинствами Джея, была его очевидная симпатия по отношению ко мне. То, как он не мог продолжительное время смотреть мне в глаза не впадая в краску при этом, или как он вздыхал, искоса поглядывая на меня, наивно полагая, будто я не замечаю его томления, заставляло меня замирать. Я давно поняла, что я испорченная и испортил меня определённый человек. После разрыва с парнем, которого я осмелилась полюбить, я не искала больше человека для своей любви: такой уже был в моей жизни, спасибо, больше не надо. Я стала эгоисткой. Стала искать того, кто будет любить меня и даже не только меня, но и моего ребёнка, оставленного мне тем, кто превратил меня в “любовную эгоистку”. Пауль Дэвис отличный тому пример, как и тот парень, улетевший в итоге в Эфиопию. Они оба были влюблены в меня, мне же большего было не нужно. Я имею ввиду себя. От себя я вообще ничего не требовала. Любишь меня? Неоднократно докажи, не бросай даже если оттолкну несколько десятков раз, и после я позволю своему телу быть рядом с твоим. И Пауль, и первый после Байрона парень, были влюблены в меня по уши. Однако я так считаю: влюблённость не любовь – её можно придушить. Прежде чем уехать в Эфиопию, тот голубоглазый блондин сильно сомневался в своём отъезде без меня, но я несколько раз повторила ему правду, сказанную мной ему ещё до начала наших отношений – я его по-настоящему не люблю – и он смирился. Хотя я и была эгоисткой, но не до такой степени, чтобы рушить чьи-то мечты, к примеру мечты о волонтёрстве в Африке, лишь ради того, чтобы привязать кого-то любящего меня к безразличной к этой любви мне. Я не просто отпустила – я оттолкнула его, и он уехал с грустью на сердце, но с надеждой и шансом на счастливое для себя будущее без моего участия в нём. Пауль же оказался иным… Маниакальным. То, что я восприняла за влюблённость в его лице, оказалось манией. Подобное не придушишь. Подобное можно только хладнокровно убить. А мне что-то подсказывало, что из меня плохой убийца чувств любого характера. В конце концов, если посмотреть на мой опыт с мужчинами, это станет сразу понятным.

И теперь на моём горизонте возник Джей. Улыбчивый, лучезарный парень, рядом с которым мне, возможно, могло бы быть тепло. Не горячо, а именно тепло. То есть средне. Среднестатистически хорошо. Ничего особенного и одновременно целое счастье, целый мир тепла и уюта. Никаких сжигающих дотла пожаров. Контролируемый огонь в камине. Гарантированная односторонняя любовь, у которой может быть шанс перерасти в полноценное двустороннее движение чувств. Счастье? Возможно шанс на него.

Джей позвонил мне двадцать третьего и сразу поставил перед фактом: завтра на рассвете он идёт гулять по пляжу и я пойду с ним. Я согласилась и потому оставила Берека ночевать у Грира с Грацией, от чего сам Берек пришёл в чистый восторг, так как отлично ладил с Кэмерон и Домиником, в обществе которых он чувствовал себя не просто старшим, а едва ли не взрослым, ведь он уже учился в школе, в то время как дети Грира не ходили даже в детский сад. Как и договаривались, мы с Джеем встретились на пляжной парковке в семь ноль-ноль и провели в компании друг друга замечательное утро. Час мы гуляли по пляжу, даже прошли мимо трейлера Гая Уэнрайта и видели дежурившего у его спущенных колёс Беби, ещё около часа мы сидели на выброшенном на берег дереве, ствол которого обветрился и под действием влаги, и соли оголился, давно потеряв всю кору. В основном говорил Джей и мне это нравилось. Похоже, парень понял, что я предпочитаю слушать и молчать, нежели отвечать на вопросы, и мне его внимательность импонировала. Он рассказывал мне о своих родителях, живущих в Макиасе, о своём старшем брате, живущем здесь же в Роаре, вместе со своей женой и двумя детьми, мальчиками семи и четырёх лет. Оказывается, в Роар Джей приехал вслед за братом, а ещё он очень сильно любит своих племянников, с которыми проводит едва ли не все выходные, пока их родители отдыхают от родительских обязанностей в ресторанах и отелях. Ещё он поделился со мной своим желанием вступить в местную баскетбольную команду, мечтой переплыть Атлантический океан на круизном лайнере и немного рассказал о трёх своих бывших девушках, количество которых в моём сознании сложно сопоставлялось с образом этого парня. С такими внешними и внутренними характеристиками, какими был наделён Джей, к двадцати восьми годам он, в моём представлении, должен был иметь целый гарем из бывших девушек, но “косяк” заключался в том, что Джей слишком серьёзно подходил к вопросу отношений, если к столь важному вопросу в принципе можно подходить слишком серьёзно. С первой девушкой он встречался три года, со второй шесть лет, а с третьей два года! У меня никогда не было столь длительных отношений. От таких цифр моё уважение к Джею заметно возросло: парень, способный на столь длительные отношения и расстающийся с девушкой только по причине её измены, её переезда в Юту или её желания восстановить отношения с бывшим бойфрендом, не мог не вызывать уважение. Он надёжен. Нацелен на серьёзные отношения. Любит детей. Любит спорт. Он сочетает в себе ум и красоту. Что ещё может быть нужно? Я не знаю. Но ощущение, будто нужно что-то ещё, меня не покидает.

Джей уехал на неделю в Макиас, чтобы навестить родителей, с которыми не виделся с февраля, поэтому у меня было время на раздумья. Я пригласила его на день рождения Берека, он как раз должен был вернуться в Роар накануне. Позже даже подкинула ему идею для подарка, что стало для Джея отличным поводом для начала общения со мной в мессенджере. Так что Берек получит от Джея деревянную головоломку, наподобие одной из тех, которые в последнее время стали набирать популярность в его школе. Берек сам не говорил мне о том, что хочет такую, но я видела, как заинтересованно он наблюдал за тем, как похожую головоломку решал Питер – Пенелопа и Одрик купили своему сыну комплект из пяти головоломок, явно хорошо изучив его пристрастие к данному развлечению. Думаю, Береку понравится. Но точно не больше, чем мой подарок: целых три пазла, каждая на пятьсот деталей! Вот от чего он точно придёт в восторг.

Свои подарки я уже купила, упаковала в красивые обёртки и спрятала в шкафу, накануне перед прогулкой с Джеем по пляжу. Надо же, пятый день рождения! Пять лет назад я родила этого человека… Он уже ходит в школу! Быстро. Как же это всё быстро… Интересно, что испытывают многодетные родители, если с одним ребёнком столько эмоций, переживаний, падений и взлётов? Что переживают Грир с Грацией, имея уже троих детей? Захотят ли они традиционно спустя два года родить четвёртого ребёнка или остановятся на Томми? Как они вообще справляются вдвоём с тремя? Мне одной с одним ребёнком не всегда удаётся справляться…

– Мам, ты что, опять задумалась? – шагая рядом со мной и крепко сжимая мою ладонь в своей, окликнул меня Берек. Мы подходили к супермаркету, открывшемуся в Роаре в начале сентября. Огромное трехэтажное здание для этого относительно небольшого городка мгновенно стало самой главной достопримечательностью: популярные салоны одежды и салоны красоты, кафетерии, кинотеатр и игровая комната в момент открытия супермаркета притянули к себе, казалось, всех горожан. В будние дни здесь было заметно меньше народа, так что я предпочитала посещать это место среди недели, нежели в всегда шумные выходные. Сегодня я собиралась зайти в художественный магазин, чтобы купить стержни для своих автоматических простых карандашей, пару ластиков и заодно линейку, взамен той, которую Берек сломал, используя её в качестве лазерного меча в своей игре с плюшевым медведем, старшим него на год. На обратном пути, конечно же, я прикуплю Береку мороженое или шоколадку – на большее у меня в этом месяце средств не найдётся.

– Ты что-то говорил? – обратилась к сыну я, всё ещё не до конца вынырнув из своих разноцветных мыслей.

– Я рассказывал тебе о том, что миссис Фокскасл пришла вчера в школу в красивом синем платье. Мэлори говорит, что платье ей подарил её папа.

Папа! Меня мгновенно кольнуло из-за предчувствия того, что сейчас тема отца снова будет аккуратно поднята этим деликатным мальчиком, но в этот момент он, по-видимому, даже не думал о том, чего я опасалась последние пять лет своей жизни и, кажется, буду опасаться всю свою оставшуюся жизнь. Внезапно он продолжил говорить совершенно о другом:

– И ещё я тебе рассказывал, что у Руди родилась сестрёнка. Руди самый старший ребёнок в своей семье, в январе ему исполнится целых шесть лет, у него уже были сестра и два брата, а здесь его мама родила ему ещё одну сестрёнку, представляешь?!

– Ничего себе, – с задумчивым видом отозвалась я, тем самым проявляя свою заинтересованность предлагаемой сыном темы.

– А ты не хотела бы родить мне братика?

– Ха! – от неожиданности я не сдержала внезапного пронзившего меня восторга. – Нет, дорогой мой, как-то не хочется.

– Жалко. А-то мне хочется. Только именно братика, если что, хорошо?

“Если что”? Моя улыбка становилась всё более широкой.

– Учту ваше пожелание, сир.

– Сир? А кто это такой?

– Ну, сир – это форма обращения к монарху в Британии и Бельгии.

– Британии и Бельгии? Это где? Далеко?

– Это за океаном.

– За нашим океаном?

– Да, за нашим.

– А кто такой монарх?

– Тот, кто носит корону.

– Но это же король.

– Короли – это монархи, а монархи – это короли, понимаешь? – отвечала я на ходу.

Нам оставалось всего каких-то пятнадцать метров до входа в супермаркет, когда я, не до конца поняв, что именно произошло, остановилась так резко, что Берек, идущий за мной след в след, врезался в моё левое бедро. Прямо передо мной стояли Крайтоны. Байрон и Августа. Они заметили меня гораздо раньше, чем я заметила их, и остановились. Они наверняка видели, как я заинтересованно общаюсь с Береком, издалека слышали весь наш разговор… И ждали момента, когда мы подойдём к ним впритык. И они дождались.

Теперь они увидели Берека вблизи. Их взгляды впились в моего ребёнка, и я, среагировав на их пылающие глаза собственной кожей, почувствовав их колкость каждой клеточкой собственной дермы, неосознанно отстранила Берека назад, заставляя ребёнка спрятаться за моей спиной. Как только это произошло – моя защитная реакция сработала не отдавая мне отчёта – обе пары глаз Крайтонов переметнулись с ребёнка и сфокусировались на моём лице. Теперь я могла читать по их глазам. Августа ничего не поняла, я была уверена в этом, но у Байрона едва заметно дёрнулась бровь. Совсем чуть-чуть… Совсем-совсем едва уловимо… Или у страха глаза большие, и мне это просто показалось…

– Ой, какой у вас красивенький сын! – вдруг восторженно воскликнула Августа. – Вы ведь видели моих детей, Геру и Хорхе, верно? – не найдя в себе сил пересилить свой шок, я немо закивала головой, мысленно заставляя прекратить смотреть на своих случайных встречных такими округлившимися, наверняка выдающими мой испуг глазами. – Да, точно, Вы видели их в первый день, когда пришли осматривать гостевой дом. Так вот, даже мои дети не такие красивенькие, как Ваш сын.

– Угу… – только и смогла выдавить из себя я, словно вконец онемевшая кукла, параллельно страшно боясь переводить свой взгляд с Августы на Байрона, чтобы случайно не прочесть в его глазах, что именно он сумел рассмотреть в Береке.

– Простите нас за бестактность, мы даже не поздоровались! – тем временем продолжала разглагольствовать присущим ей весёлым тоном Августа.

– Всё в порядке, – мысленно влепив себе мощную пощёчину, наконец заставила себя заговорить я, но мой голос звучал как-то неестественно, предательски-надломлено.

– А что вы здесь делаете?

– Да мы так… Уже уезжаем…

– Правда? Я думала, вы только приехали.

– Нет, мы уже уезжаем… – я уже хотела сделать шаг назад, совсем забыв о том, что прямо позади себя я удерживаю Берека и потому рискую на него наступить, но Августа не отступалась.

– А мы с Байроном решили выбраться за подарком для Геры. Завтра ей исполняется семь лет.

– Поздравляю… – отозвалась я и, машинально переведя взгляд на Байрона, сразу же запнулась. В ЭТУ СЕКУНДУ ОН СМОТРЕЛ НА БЕРЕКА! Берек, выглядывая из-за меня, внимательно смотрел на него!!! Их взгляды встретились! И вдруг… Они улыбнулись друг другу! Одновременно! Как по щелчку!

– Нет, всё-таки какой красивый мальчик… – вновь заметила Августа.

– Сколько тебе лет? – уже без улыбки, но всё равно неожиданно мягким тоном, впервые с момента встречи подал голос Байрон.

От услышанного весь мой внутренний мир мгновенно сжался до размеров точки, затем в одну миллисекунду разжался до масштабов галактики и вдруг отозвался резкой болью во всём моём организме от центра сердца до кончиков волос. Это был не простой вопрос – это был вопрос с подвохом. А это значит, что вопрошающий предполагает знание правильного ответа.

Берек сделал едва уловимое движение вперёд, я почувствовала это рукой, в которой держала его руку – он готов был ответить. Но я успела перехватить его ответ… Я успела!

– Четыре. Ему четыре. Будет в конце октября.

Встретившись взглядом с сыном, я заметила, как он нахмурил брови. Он не ожидал ни того, что я перебью его, ни тем более подобного ответа из моих уст.

– Четыре? – брови Августы мгновенно взмыли от удивления. – Крупненький, для своего возраста.

– Как твоя температура? – неожиданно обратился ко мне Байрон, выбрав нарочито иную тему, не касающуюся ребёнка, и я мгновенно напряглась ещё сильнее. Это такой ход или никакой это не ход? В эти секунды я пыталась уловить хоть какую-нибудь волну, способную подсказать мне хоть что-нибудь касательно просвещения Байрона в жизненно важном для меня вопросе или полного отсутствия такового просвещения у него, но я ничего не улавливала. Абсолютно ничего. Все мои компасы, все стрелки были сбиты. Я попала в аномальную, опасную зону. Моё нутро меня не слушалось…

Так и не дождавшись от меня ответа, заглядывая всё глубже в мои широко распахнутые глаза, Байрон повторил попытку:

– Ты чувствуешь себя лучше?

– Мама, ты болела?! – мгновенно включился Берек и, оттянув меня за руку, тем самым заставив меня смотреть на него, заглянул в мои глаза огромными зелёными изумрудами, точь-в-точь такими же, которые миллисекундой ранее убивали меня… Вот эти глаза смотрят на меня сверху вниз, а вот они же смотрят на меня снизу вверх. Система замкнулась.

Моё сердце было на пределе. Оно колотилось так, как, кажется, не колотилось даже во время родов.

– Со мной всё хорошо… – не слыша себя, промямлила я, глядя в глаза сыну.

– Как тебя зовут, парень? – во второй раз позволил себе обратиться к моему ребёнку Крайтон, и на сей раз я не успела перехватить ответ сына, явно желающего пообщаться с тем, кто уже во второй раз искал общения с ним.

– Меня зовут Берек, – бойко ответил мальчишка, при этом окончательно выйдя из-за моей спины. Он врезался в своего взрослого собеседника уверенным взглядом.

– А меня зовут Байрон.

Их выдавали даже голоса! Даже манера формировать и выпускать в пространство слова! Я переживала из-за одинакового цвета их волос и глаз, похожих причесок и похожего разреза глаз, из-за их одинакового цвета кожи, но слова… Слова, казалось, выдавали мою тайну с потрохами! Берек чеканил свои слова точь-в-точь такой же манерой, какой свои слова чеканил Байрон. Это просто невозможно! Как я до сих пор не замечала в своём сыне такой знакомой мне манеры говорить, напрямую принадлежащей Крайтону?!

Резко сжав руку сына ещё сильнее, я, не отконтролировав своих действий, заставила его вновь зайти за мою спину. Байрон, я уловила это, заметил моё движение, но, казалось, никак на него не отреагировал, по крайней мере не продемонстрировал свою реакцию внешне. Игнорируя меня, он вдруг совершенно неожиданно, что, очевидно, удивило не только меня, но и Августу, присел на корточки и продолжил говорить с Береком, настойчиво выглядывающим из-за моего бедра.

– Берек, завтра у моей племянницы день рождения, ей исполняется семь лет. Мы с Августой приглашаем тебя на этот праздник.

– Ого, как здорово!.. – мгновенно восхитился мальчик, но его восторженная интонация потонула в моём категорическом тоне.

– Мы не сможем прийти. У нас дела.

На сей раз мой тон звучал уверенно, я даже услышала в нём отчётливый металл. Байрон мгновенно посмотрел на меня снизу вверх, и я увидела невероятное. Я увидела своего маленького сына сидящим передо мной на корточках, взрослым мужчиной… Вот какой он будет, когда вырастет. Точь-в-точь такой же. Внешность один в один. Только сердцевина в нём будет другая.

Байрон продолжал смотреть на меня, но в его взгляде не было ни металла, ни хотя бы намёка на жёсткость, которыми я обдавала его, смотря на него сверху вниз.

– Мама, мама! – Берек начал настойчиво дёргать меня за руку. – Ты сегодня всё путаешь! У нас дела послезавтра, а не завтра! Завтра ведь мы хотели пойти на пляж…

– Приходите лучше на день рождения Геры, – вновь резко перебросил свой взгляд с меня на ребёнка Байрон. – У нас будет два надувных замка…

– Целых два?! – не поверив своим ушам, Берек не дал Байрону договорить.

– Целых два, – утвердительно кивнув головой, Байрон уверенно продолжал. – И ещё будет сладкая вата, шоу мыльных пузырей, клоуны, детский автодром и рыцарское шоу.

– РЫЦАРСКОЕ ШОУ?! – если два надувных замка мальчика просто заинтриговали, тогда рыцарское шоу его буквально поразило в самое сердце.

– Ты ведь говорил, что рыцарского шоу не будет, – внезапно заметила Августа. – Вроде как это перебор для детей и дни рождения нужно справлять скромнее.

– Нет, рыцарское шоу точно будет, – категоричным тоном, не отрывая взгляда от Берека, констатировал Байрон.

– Точно-точно?! – Берек уже просто физически не мог себе позволить стоять за моей спиной.

– Даю тебе честное слово.

– Мам! Он сказал, что рыцарское шоу будет честное слово! – Берек вновь начал дёргать меня за руку. – Я ещё никогда не видел настоящих рыцарей! И двух надувных замков одновременно я тоже не видел! И будут мыльные пузыри, и…

– И ещё будут фейерверки.

– Серьёзно будут фейерверки? – продолжала тихо удивляться Августа.

– Да будут, – уверенно произнёс Байрон, продолжая смотреть исключительно на ребёнка.

– Фейерве-е-ерки… – с придыханием, в тихом восторге произнёс Берек, уже явно понимающий, что я против, явно не желающий мне перечить, тем более при посторонних людях, но никак не способный сдержаться. – Но мы с мамой не сможем прийти… – в голосе мальчика отозвалась душещипательная тоска. – А Ваше рыцарское шоу можно будет только смотреть или в нём можно будет ещё и участвовать?

– Конечно же можно будет участвовать, – добил ребёнка Байрон, и Берек, мой сильный Берек, секунду назад смогший перебороть себя и произнести вслух слова “мы с мамой не сможем прийти”, рухнул под напором своего детства. С невероятной силой схватив меня обеими руками за ладонь, он вдруг начал делать то, чего никогда за свои пять лет жизни не делал – он начал настойчиво просить меня при людях, заблаговременно зная, что я буду против осуществления его просьбы. Его поведение, трогательность его слов, в эти и без того тяжёлые минуты стала для меня едва ли не сокрушительным ударом.

– Мамочка! Дорогая! Самая любимая! Пожалуйста, давай сходим туда! Этот дядя нас так сильно приглашает! Пожалуйста! Мне бы так хотелось посмотреть на настоящих рыцарей! Я никогда в жизни не видел рыцарей! Даже игрушечных! Только в книжках видел! Моя любимая! Ты самая лучшая мама на свете! Я обещаю больше никогда не читать книжки ночью с фонариком после того, как ты укладёшь меня спать! Я буду есть болгарский перец! Пожалуйста, дорогая! Я даже научусь красиво складывать свои носки – так же красиво, как их складываешь ты! И я отдам тебе… Отдам тебе что-нибудь… Хочешь моего медвежонка?..

Плюшевый медведь – его любимая игрушка, с которой он не расставался фактически с момента своего рождения…

От услышанной тирады меня затрясло. Я как будто увидела будущее. Увидела, как потеряю этого ребёнка, своего единственного сына… Рано или поздно… Потеряю сейчас частичку его своим отказом или потеряю позже и больше, возможно потеряю всего целиком…

Я сделала то, что не делала уже около полугода. Я взяла сына на руки. Резко, но любяще, и прошептала ему на ухо, но так, чтобы мои слова услышали все присутствующие: “Берек, дорогой, мы не можем пойти. Завтра я сильно занята”.

Ребёнок мгновенно обмяк в моих руках. Лишь секунду он смотрел в мои глаза непонимающе – он ведь никогда не просил у меня ничего так сильно и вот попросил, а я отказала – а затем вдруг его взгляд стал опустошённым. Этот второй его взгляд едва не убил меня на месте. А затем, он вдруг обернулся к Байрону и, обняв меня за шею одной рукой, не глядя никому в глаза, тихо произнёс:

– Если моя мама не может пойти со мной, тогда и я никуда не пойду. Я её ни за что не брошу.

Глава 39.

Тереза Холт.

26 сентября.

Поспешно возвращаясь домой, так и не зайдя в художественный магазин, я, управляя автомобилем, никак не могла остановить потоки слёз, внезапно хлынувших из моих глаз, стоило мне только пристегнуть свой ремень безопасности, но мне всё ещё удавалось скрывать свои рыдания от Берека. Уткнувшись лбом в дверцу, он всю дорогу молчал, пока я спиной чувствовала то ужасное состояние, в котором он пребывал. Состояние потухшей свечи. Он никогда ни о чём так страстно меня не просил… А я отказала ему. На глазах у посторонних взрослых людей. Он этого никогда не забудет. Простит, конечно, но не забудет. И всё из-за этого подонка Крайтона.

Прежде чем я успела поспешно развернуться на той парковке и уйти в направлении своего автомобиля, Августа добросила в нашу сторону фразу: “И всё же мы очень будем ждать вашего прихода, так что обязательно приходите, если вдруг у вас освободится время. Вечеринка будет длиться с пяти до девяти часов”. Когда она договорила эту фразу, я почувствовала, как Берек, всё ещё сидящий у меня на руках, ещё сильнее сжал пучок моих волос в свой кулачок, а затем вдруг резко выпустил его. Он больше никогда ничего не попросит у меня так сильно… Он больше никогда не будет просить у меня что-либо при людях. Ему и так это сложно давалось, а здесь вдруг я уничтожила в нём единственный за всю его пятилетнюю жизнь запал… Какие трогательные слова он мне говорил! Как ласково меня называл! Как достойно просил, обещая мне взамен отдачу! А я растоптала его огонь на глазах у всех…

За время поездки до дома я всё же смогла обуздать потоки своих слёз и, незаметно протерев лицо одноразовой салфеткой и аккуратно припарковавшись, как обычно помогла выйти сыну из машины. Зайдя в дом, он заплетающимся шагом, с поникшей головой, молчаливо поплёлся на второй этаж. Я же направилась на кухню, где, спрятавшись за огромным двустворчатым холодильником, ещё раз хорошенько проплакалась. На ужин мы оба почти ничего не съели и почти ничего не сказали. Когда я спрашивала его о том, хочет ли он молока или вилку вместо ложки, он отвечал, но глаз на меня не поднимал. Я видела, что и его глаза тоже были заплаканы, хотя и не видела, чтобы он плакал. Мы даже страдали одинаковым способом.

Перед сном, когда Берек устроился на своей кровати с энциклопедией по Северному полюсу, подаренной ему Гриром, а я собирала свои вещи для принятия душа, в момент, когда я уже выходила из комнаты, он вдруг тихо, определённо точно без укора в голосе и при этом не отрывая взгляда от открытой на его коленях книги, проговорил:

– Ты сегодня всё путаешь. Мне будет пять, а не четыре. И не в октябре, а в сентябре. Ты запуталась.

На подобное замечание я не посмела ничего ответить. Потому что моя ложь была слишком велика, чтобы я имела право добавить к ней ещё хотя бы грамм обмана.

Уже стоя под холодными потоками воды, я, содрогаясь от холода и душевной боли всем телом, позволила себе поплакать по-настоящему сильно. Примерно так, как плакала, когда узнала, что Байрон сделал со мной, или так, как плакала, когда впервые взяла Берека в свои руки. Мой ребёнок даже не допускал мысли о том, что его мама может врать, да ещё и глядя в глаза людям. А я, оказывается, могла и смогла. Но Берек в это не поверил. Он решил, что я просто запуталась. Просто перепутала его возраст, месяцы его рождения… Этот гений ведь ещё слишком мал, чтобы понимать, что я никогда в своей жизни не забуду дня, в который он появился на этот свет. Подобное знание выше меня, выше моего собственного существования, понимания жизни, как беспрерывного цикла…

Когда я зашла в спальню, основной свет в комнате уже был выключен и тусклым светом горела только прикроватная лампа. Благодаря свету этой лампы и свету, льющемуся из-за моей спины, из ванной комнаты, я могла хорошо рассмотреть Берека. Он укрылся одеялом и тихо лежал в своей кровати, но не спал и смотрел на меня своими большими изумрудными глазами.

– Мне показалось, как будто нас сфотографировал какой-то дядя.

– Что? – моё сердце ёкнуло. Услышанное отчего-то показалось мне жутким. – Когда? Какой дядя? Тот, который приглашал нас на праздник?

– Нет, не этот… На парковке был другой дядя… Наверное, мне просто показалось. Может быть он фотографировал не нас, а супермаркет.

Мне немного полегчало. Гулко выдохнув, я подошла к кровати своего сына и, сев на пол, одной рукой уперлась в свою влажную шею, а вторую аккуратно положила на его тихо вздымающийся животик.

– Прости меня за то, что отказала тебе при всех, – полушёпотом начала я. – Я больше так не буду. Обещаю.

Резко натянув на свою голову одеяло, как он иногда делал, чтобы я не заметила его слёз, он вдруг задрожал всем телом, но ничего мне не ответил. Почувствовав новую волну слёз, подступивших к моим глазам, я аккуратно положила подбородок на трясущийся живот своего всё ещё маленького ребёнка и подождала около минуты. Ему всегда требовалось около минуты, чтобы остановить свои слёзы. Мне порой не хватало и десяти минут. Может быть потому, что я, в силу своего возраста и соответствующим ему испорченности, и побитости, срывалась на слёзы реже.

– Просто в моей жизни не так уж и много рыцарских шоу происходило, – наконец зашептал под одеялом Берек. – А фейерверки я видел только два раза и совсем издалека.

Я чрезмерно громко, судорожно вздохнула.

Плевать. Байрон уже его увидел. Если он ничего не понял с первого взгляда, значит не поймёт даже с сотого, если же всё понял, значит тем более нет смысла лишать Берека как минимум рыцарского шоу.

Этой ночью я лично, едва уловимым шёпотом, учила своего сына лгать. И он, внимательно слушая меня, учился. Этот ребёнок всегда слишком хорошо учился. Если кто-то на этой вечеринке спросит его, сколько ему лет, он должен будет сказать, что ему не четыре, а три года, а если спросят, когда именно он родился, он назовёт не тридцатое сентября, а тридцатое октября.

– Пожалуйста, прости меня за то, что расстроил тебя при всех, – уже перебравшись ко мне в кровать вместе со своим одеялом и плюшевым медведем, совершенно неожиданно, сразу после окончания моего урока лжи, полушёпотом выдал Берек. – Я тебя очень сильно люблю… Больше всех. И обещаю всегда любить тебя больше всех. Простишь меня?

Мой сын терзался той же болью, которой терзалась я: его душа болела потому, что переживала из-за того, что эта эмоциональная сцена произошла в присутствии посторонних глаз. Мой ребёнок вырастет хорошим человеком. Он вырастет достойным мужчиной. Он уже им растёт.

…Спустя час я уже почти заснула, как вдруг в моей голове отчётливо прозвучала мысль: “Эта сцена разыгралась не при посторонних глазах. Глаза Байрона – глаза отца Берека”.

Буквально за секунду перед сном меня внезапно накрыло глубинное осознание того, что сегодня произошло нечто большее, чем просто сотрясение души моей материнской сущности. Сегодня произошла первая, уникальная, неповторимая встреча отца с сыном… Завтра произойдёт вторая. Уверена, обе эти встречи запечатлятся в идеальной фотографической памяти Берека. И я рада этому. Потому что больше встреч не будет.

Мы с Береком уедем из Роара. Далеко. В Нью-Йорк или даже в Сан-Франциско. А потом, когда он дорастёт до того, чтобы спросить у меня в лоб о том, кто является его отцом, я расскажу ему красивую историю любви, в которой был зачат красивый мальчик, после чего главный герой этого любовного романа поступил очень некрасиво с главной героиней, но это не отменило прекрасного продолжения истории в виде появления на свет прекрасного мальчика. Да, я буду рассказывать своему ребёнку только правду. А для этого мне сначала придётся прекратить врать себе. Я признаюсь себе в том, что я действительно любила мужчину, от которого забеременела, признаюсь своему сыну в том, что любила его отца. Произнесу эти слова вслух, пусть они давно заржавели в моём нутре от многих лет их сокрытия, и пусть даже они оцарапают моё горло, но я не солгу. Я даже расскажу ему, что Береком я назвала его неспроста, что первая буква его имени совпадает с первой буквой имени его отца, но это не случайное, а умышленное совпадение. Я назвала его так, чтобы помнить о том, что он был зачат в любви, а не в страхе, которым вскоре обернулось для меня это зачатие. А когда он станет совсем взрослым и решит уточнить личность своего отца, конкретизировать её, я скажу ему: “Помнишь тот день, когда мы вместе плакали после похода в супермаркет? И ещё помнишь рыцарское шоу, на которое я тебя отвела на следующий день? В те два раза ты видел своего отца”.

Я дам своему сыну только два раза. Не больше. И потом уеду вместе с ним из этого проклятого города раз и навсегда, не сказав никому ни слова. Максимум, что сможет оставить при себе Крайтон – это догадки. Но моего ребёнка… Своего сына… Он не получит. Только через мой труп. Но лучше бы до подобной крайности не дошло.

Лучше бы всё завершилось не успев начаться.

Глава 40.

Тереза Холт.

27 сентября.

Августа сказала, что вечеринка начнётся в пять и будет длиться до девяти часов вечера. Берек с трёх лет разбирался в часовой ориентации, так что я заранее предупредила его о том, что мы приедем не к началу вечеринки, а к её середине. Он сильно переживал, не рискуем ли мы таким образом пропустить начало вожделенного им рыцарского шоу, так что его почти не успокоили мои слова о том, что рыцарское шоу наверняка состоится в конце вечеринки и потому мы его точно не пропустим. Во всяком случае я на это надеялась: в противном случае смысл исполнять желание ребёнка наполовину? Явиться на вечеринку, но не доставить сына вовремя к рыцарям, было бы верхом глупости. Однако я не желала торчать в том месте, окружённая всем семейством Крайтонов, в течение целых четырёх часов. Два часа – это уже перебор, но четыре стали бы для меня чем-то наподобие харакири.

Чтобы отвлечь Берека от мучительного ожидания наступления седьмого часа вечера, в пять часов мы отправились в тот самый супермаркет, в который накануне так и не вошли, и, после посещения художественного магазина, заглянули в магазин детских книг. Сегодня утром я предложила Береку подарить имениннице книгу. По-моему, это был и бюджетный, и одновременно солидный подарок. Берек от этого предложения сразу же пришёл в восторг, так как с полуторагодовалого возраста не отрывался от книг, и сразу же озвучил название произведения, которое хотел бы преподнести имениннице: “Малыш и Карлсон” шведской писательницы Астрид Линдгрен. Зайдя в пустующий магазин детской литературы, Берек бойко озвучил продавцу-кассиру, веснушчатой молодой девушке, своё желание посмотреть все имеющиеся в этом магазине экземпляры “Малыша и Карлсона”. К моему удивлению, нам была предложена дюжина вариантов оформления этой книги, от маленьких мягких, до больших картонных, но ещё до того, как Берек увидел самую крупную предложенную нашему вниманию книгу, я уже знала, что он выберет именно её. И я не ошиблась – он выбрал именно её, и не потому, что это издание являлось самым красочным, а потому, что только в этом варианте под обложкой размещалась сразу вся трилогия о “Малыше и Карлсоне”. Столь дорогостоящих книг я не покупала даже Береку, даже в честь праздников – подобные дорогие вещи ему могли подарить финансово обеспеченные Астрид или Грир, но точно не я со своей среднестатистической заработной платой и пугающими расходами на достойное содержание двух персон разных возрастов и потребностей. В общем, в итоге я купила именно выбранный Береком экземпляр. Отчасти потому, что мы шли на день рождения племянницы миллионера, а отчасти потому, что после пережитого накануне стресса мне хотелось загладить перед сыном свою вину и определённо точно не хотелось ввергать его в похожую ситуацию, тем более менее чем через сутки после первого инцидента. Отказать Береку в покупке конкретно этой книги на глазах у заинтересованной продавщицы было бы всё равно что воткнуть зубочистку ему в спину. Итого: супериздание суперкниги по суперцене плюс подарочная упаковка съели мои последние сентябрьские сбережения. Значит, следующую неделю придётся пожить без сладкого к чаю. Неужели все мои муки того стоят?..

Откровенно говоря, сегодня я не знала, что я делаю, а главное, зачем, но видя, что мои действия делают моего ребёнка счастливым, я желала думать, что мои действия всё же более правильны, нежели наоборот…

***

Мы заехали на территорию особняка Крайтона ровно в семь ноль пять. Да, я бесстыдно пыталась отрезать от обещанных Береку двух часов пребывания здесь лишние минуты, однако мне не было за это стыдно. Каждый, кто оказался бы на моём месте, меня бы понял.

Вокруг особняка выстроились цепочки автомобилей с элитными номерами и тонированными окнами, где-то рядом на улице играла громкая детская песенка… Я уже начала предчувствовать всю тяжесть предстоящих мне в грядущие пару часов мук. Берек же напротив так сильно оживился, что приклеился к боковому окну лбом и обеими ладошками.

– Мам, я всё ещё не вижу рыцарей! – обеспокоенно сообщил он мне.

– Скоро увидишь, – в ответ пообещала я и именно в этот момент передо мной, прямо посреди подъездной дорожки, возник Ричард, водитель Крайтонов. Он замахал мне обеими руками, призывая остановиться, и я послушно остановилась, решив, что сейчас он попросит меня припарковаться на своём непрезентабельном автомобиле за пределами территории владений мистера Крайтона, но я ошиблась. Подойдя к нашей машине впритык и нагнувшись, мужчина, улыбаясь добродушной улыбкой, произнёс:

– Рад Вас видеть, мисс Холт! Миссис Августа уже не надеялась на то, что Вы появитесь. Давайте, подъезжайте поближе к дому, я отгоню одну из машин мистера Крайтона в сторону и Вы припаркуетесь на её место.

– Оу, не стоит…

– Не переживайте, мистер Крайтон даже не заметит! Я запаркую машину за палисадником, а Вы встанете возле крыльца, иначе Вам места здесь уже не найти, а от ближайшего парковочного места до входа в особняк целых двести метров, так что соглашайтесь.

– Ну, если Вам несложно, Ричард…

– Что Вы, что Вы! – замахал руками мужчина и заулыбался ещё сильнее. – Мне будет в радость помочь Вам! А кто этот джентльмен, сидящий позади Вас? Ваш сын? Очень похож на Вас.

– Правда? – с облегчением вспыхнула я. Значит, всё-таки похож на меня, значит, я преувеличиваю его схожесть с Байроном…

– Клянусь, этот мальчик вылитая копия Вас! – ещё шире заулыбался Ричард и, резко вскинув руки вверх, добавил. – Что же это я вас задерживаю, Вы и так уже сильно опоздали. Давайте, проезжайте вперёд, встанете вместо вон того чёрного мерседеса с номерными знаками из единиц.

Уже спустя три минуты мы стояли на одном из самых выгодных парковочных мест. Слова Ричарда о том, что Байрон “ничего не заметит”, говорили о том, что инициатива угодить нам исходила именно от добродушного водителя, отчего мне было немного легче.

Я ещё не успела отстегнуть свой ремень безопасности, а Берек уже отстегнул свой и открывал свою дверь:

– Ну же, мама, давай быстрее! Вдруг рыцари уже здесь? – схватив упакованную в красивую блестящую обёртку книгу, Берек поспешно выскочил из машины, что с ним прежде никогда не случалось. Гулко выдохнув, я почти почувствовала, как воздух, словно помпой вытолкнутый из моих лёгких, чуть не оцарапал моё сжимающееся от неприятного предчувствия горло. Это будет тяжёлый вечер. Но всё проходит, а значит неминуемо пройдёт и он. Нужно только пережить его и всё. Вроде бы ничего сложного. Просто… Пережить.

***

О том, что, по факту, я веду Берека не просто на детский праздник, организованный в доме его биологического отца, но на день рождения его двоюродный сестры, я поняла в момент, когда увидела отца Байрона и осознала, что представший передо мной мужчина в инвалидной коляске – дедушка моего сына. И в следующую секунду в моём подсознании произошёл так называемый запоздалый “бум” – я поняла, что сегодня мой сын заочно познакомится со своими прямыми родственниками, которые конкретно мне являются совершенно посторонними людьми. До сих пор у нас с Береком всё было общим и вдруг я увидела, что у этого ребёнка имеется что-то не принадлежащее мне: по сути, он является кровной частью той семьи, которую лично я считаю едва ли не худшим примером семьи. От подобных мыслей меня вдруг затрясло и бросило в пот.

– Тереза! – радостно воскликнула Августа и, ткнув в плечо мужчину в инвалидном кресле, продолжила на не менее радостной ноте. – Папа, посмотри, это та самая Тереза Холт, о которой я тебе рассказывала! Она работает над дизайнерским проектом этого и гостевого домов.

– Очень приятно познакомиться, – заулыбавшись, мистер Крайтон-старший протянул мне свою руку и с неожиданной силой пожал мою. – Эрнест Крайтон, отец Августы и дед именинницы. Откровенно говоря, я не знал, что Байрон решил поменять интерьер этого дома. Я думал, что он взялся только за гостевой.

– Разве я тебе не рассказывала?

– Нет, – качнул головой старик.

До сих пор я никогда, даже на фото, не видела мистера Крайтона-старшего. Но я вдруг поняла, что всё это время, исходя из моих знаний, вытекающих из моего знакомства с его женой, я представляла себе этого человека в не самом лучшем свете. Я думала, что внешне он будет похож с Байроном, так как с Лурдес Байрон явно не совпал ни в единой черте лица, и ещё думала, что мистер Крайтон будет не менее, может быть даже более высокомерным, чем его жена. Но передо мной предстал совершенно не тот человек, который последние пять лет невольно жил в моём воображении. Этот человек был похож на Байрона только своим идеально ровным лбом и густыми волосами, которые, впрочем, уже начинали неумолимо седеть, и в его глазах не читалось ни капли высокомерия или любой иной эмоции из одной с высокомерием оперы. Глаза этого человека были светлыми и излучали скорее не доброту, но мягкотелость. Я с первого взгляда смогла определить, что этот мужчина является абсолютной противоположностью своей жены, что показалось мне даже странным. И ещё он сидел в инвалидной коляске. Байрон никогда не говорил мне о том, что его отец прикован к креслу. Когда он рассказывал мне о нём, он говорил о быстром, энергичном и подвижном мужчине, и потому я рисовала в своём воображении соответствующий данному описанию образ. Но все мои представления были мимо. Реальность оказалась на удивление отличающейся от воображаемой правды. Что, впрочем, могло бы меня и не удивлять – в конце концов, уже не в первый раз моя персональная реальность отличалась от красочных слов Байрона, и у меня уже был опыт с тем, как однажды “его правда” оказалась болезненно-непоправимо-несопоставимой с “моей правдой”.

– К сожалению, Августа рассказывала мне только о Вашей работе над гостевым домом, но я видел Ваши эскизы, – продолжал мистер Крайтон. – За свои шестьдесят пять лет я повидал много дизайнерских проектов, но немногие из них врезались мне в память так, как врезался Ваш. Вы талантливый дизайнер, миссис Холт.

Он назвал меня миссис.

– Может быть дело в том, что у тебя плохо развита фотографическая память, а не в таланте дизайнера, – раздался прямо у меня за спиной холодный женский голос. Ещё до того, как Лурдес Крайтон дала о себе знать посредством звуков, я почувствовала её присутствие по стойкому аромату парфюма “Shalini”. От сочетания знакомого аромата с не менее болезненно знакомым мне голосом, по моей спине пробежала рябь мурашек, а в следующую секунду из-за моей спины появилась и сама носительница колюще-режущих воспоминаний. – И, насколько мне известно со слов Августы, перед тобой стоит вовсе не миссис Холт, а мисс Холт. Тереза – мать-одиночка.

Тот факт, что Лурдес подчеркнула моё незамужество при имении ребёнка может быть и мог бы меня уколоть, но перед этим она не менее болезненно уколола собственного мужа, в присутствии посторонних людей назвав его память плохой, так что её укол я восприняла с неожиданным облегчением: значит, эта женщина подобным образом обращается не конкретно со мной, а в принципе со всеми окружающими её людьми, даже с самыми близкими. Выходит, она вовсе не выделяет меня и не делает из меня мишень для своих нападок. Она просто такой человек, и дело вовсе не во мне, а только и только в ней. Может быть, у неё было сложное детство или имеется какая-нибудь психологическая травма, в итоге сделавшая из неё стерву? Возможно это странно, но от только что прозвучавших слов Лурдес, пропитанных неприязнью не ко мне одной, мне вдруг настолько сильно полегчало, как будто с моих плеч свалился не камень, но целая гора. Поэтому, когда к Августе подошёл её муж, Марк, и улыбнулся мне, я неожиданно искренне улыбнулась ему в ответ. Всё в порядке. Крайтоны не такие уж и клыкастые люди: Августа улыбчивая и, если вспомнить, всегда была ко мне доброжелательна, Марк молчалив и дружелюбен, мистер Крайтон носитель мягкого темперамента. Даже их водитель, Ричард, человек с вечной улыбкой на лице, приходящий на помощь нуждающемуся при первой же возможности. Выходит, это стадо портит всего две паршивые овцы. Вернее, одна овца и один баран. Лурдес была холериком с завышенной самооценкой, Байрон же пошёл ещё дальше – если его мать ещё была способна воспринимать своих собеседников за людей, пусть и не таких совершенных, какой она сама себя считала, тогда её сын вполне мог позволить себе развлекаться с людьми, как с интересными, но быстро наскучивающими куклами.

– А это Ваш сын? – совершенно спокойно проигнорировав колкость своей жены – очевидно, он, как и все, уже давно привыкли к её манере общения – вдруг перевёл своё внимание на Берека мистер Крайтон. – Как Вас зовут, молодой человек?

– Берек Холт, – с серьёзным выражением лица представился Берек.

– Какой интересный мальчик! – в ответ ухмыльнулся мистер Крайтон, после чего обратился ко мне. – Ваш мальчик на кого-то похож, только я никак не могу вспомнить, на кого.

– Он похож на меня, – уверенно ответила я, но моя улыбка, пусть и едва уловимо, но дрогнула.

– Он и вправду похож на Терезу, – внезапно решил поддержать мою теорию Марк. – Только у мальчика глаза ярко-зелёные, а у Терезы синие.

– Да нет же, этот молодой человек похож ещё на кого-то… Он напоминает мне кого-то более знакомого, чем мисс Холт. Точно! – мистер Крайтон вдруг хлопнул себя по лбу и, как только его ладонь встретилась с его идеально ровным лбом, моё сердце мгновенно ёкнуло. – Дорогой мой, а сколько тебе лет? – вновь обратился к ребёнку он, и в этот момент я поняла, что старик заметил то, что казалось очевидным мне, но что другие не замечали или делали вид, будто не замечают.

Я неосознанно сжала ладонь Берека своей внезапно вспотевшей ладонью с ещё большей силой и подумала: “Своим ответом он сейчас либо казнит, либо помилует меня, и этого вердикта уже будет не отменить”.

– Тридцатого октября мне будет четыре года, – бойко ответил Берек своим красивым, звонким голоском, и моё сердце вновь застучало.

Я едва сдержалась, чтобы гулко не выдохнуть с облегчением при всех присутствующих. Он ответил точь-в-точь так, как мы репетировали. Он помиловал нас обоих.

– Честное слово, Тереза, Ваш сын так сильно напоминает мне моего собственного, когда тот был таким же маленьким мальчиком, что если бы Вашему ребёнку было лет пять-шесть, я бы поседел ещё сильнее.

– Почему это, мистер Крайтон? – заинтригованно ухмыльнулся Марк, пока я пыталась заставить свои лёгкие возобновить дыхательный процесс.

– Потому что лет шесть назад Байрон около полугода прожил в США, в Бостоне, и, клянусь, я почти уверен в том, что причиной его задержки была женщина.

– Я никогда не бывала в Бостоне, – не отконтролировав себя, сама не понимая, на какую безумную ложь иду, самоуверенно выпалила я, и только произнеся эти слова поняла, что допустила страшную ошибку – прямо передо мной стоял человек, который наверняка знал, что в Бостоне я не просто бывала, но некоторое время проживала в этом городе. Этим человеком была Лурдес Крайтон.

Я сразу же подумала, что это конец. Я почти услышала, как тонкий лёд под моими ногами отчётливо захрустел, обещая губительно треснуть. Я осознала, что здесь и сейчас провалюсь в такую холодную воду, что мгновенно умру от её низкой температуры. Но… Вдруг произошло нечто совершенно непредсказуемое – треск льда остановил человек, на помощь которого я ни при каких условиях не понадеялась бы. Лурдес, очевидно оказавшаяся не такой же проницательной, каким был её муж, и, очевидно, всё ещё сосредоточенная на желании всё-таки зацепить своего супруга достаточно, чтобы вызвать в нём ответную реакцию, пропустила мимо ушей мои последние слова.

– Эрнест, ты всегда был страшным выдумщиком, но, я тебя умоляю, прекрати приставать к Терезе со столь дикими выдумками, – взяв шампанское с подноса мимо проходящего официанта, словно разочарованно вздохнула Лурдес, и я вдруг заметила, что в её крови уже наверняка имеется определённый градус. – Это, честное слово, переходит все рамки морали и становится неприличным. Тереза родила для себя ребёнка, как сейчас позволяют себе многие женщины, но мы ведь живём не в восемнадцатом веке, чтобы подобное осуждать, так может быть не будем смущать гостью подобными разговорами? Мальчику четыре года, ты это узнал и всё равно озвучил свою безумную теорию, которой не имеет места быть в реальности. Пожалуйста, простите моего мужа, Тереза, – внезапно обратилась ко мне Лурдес, и от произнесённого ею слова “пожалуйста” у меня едва мгновенно не отвисла челюсть. – Не берите близко к сердцу. Ваш мальчик ни капли ни на кого из наших знакомых не похож и определённо точно похож на Вас. Мой многоуважаемый муж так сильно ждёт внуков от своего единственного сына, что уже давно начал бредить этой идеей и довёл себя до состояния, в котором, кажется, готов принять за своего внука любого прохожего ребёнка, главное чтобы он был темноволосым и светлокожим, каким является Байрон.

Не осознавая того, слегка подвыпившая миссис Крайтон, по неизвестной причине желая уколоть своего мужа побольнее, буквально спасла меня от ужаса разоблачения. Не в этот момент, но позже я отчётливо осознáю, что её слова в итоге задели не только мистера Крайтона, но и меня. Мой сын – не какой-то проходимец, в нём действительно течёт кровь семьи Крайтон. Так что как бы ни пыталась Лурдес уколоть именно своего мужа или, во что я верю меньше, сгладить острые углы по отношению ко мне, она всё равно зацепила и меня тоже. Впрочем, достаточно скоро я пойму причину её поведения, когда примерно спустя полчаса увижу, каким взглядом она будет смотреть в сторону не замечающего её мистера Крайтона, который в это время будет улыбаться в компании симпатичной женщины лет пятидесяти. Позже я случайно узнаю, невольно подслушав разговор двух приглашённых на эту вечеринку женщин, будто бы ту женщину, с которой улыбался мистер Крайтон, зовут Мадлен Глас и она является его сиделкой. Сплетницы будут шушукаться о том, будто бы мистер Крайтон изменяет миссис Крайтон с этой сиделкой, я же, услышав это, специально отойду в сторону от этих низких в своих моральных ценностях женщин. Я всегда считала ужасным не просто распространять грязные слухи, но слушать их. Для меня одно приравнивается второму. Слушаешь мерзость, значит позволяешь ей распространяться, перебрасываться и на тебя тоже. Всё равно что осознанно в лужу грязи наступать.

После внушительной тирады Лурдес, направленной в сторону мужа, все дружно отвлеклись на очередного проходящего мимо официанта и взяли с его подноса по бокалу шампанского, по-видимому чтобы помочь мистеру Крайтону избежать сосредоточения на сказанном. Я тоже взяла бокал, чтобы быть со всеми на одной волне, при этом не выпуская из левой руки ладонь Берека. В просторной гостиной, сейчас больше напоминающей собой холл какой-нибудь пятизвездочной гостиницы, толпилось не менее сотни взрослых людей, разодетых так, будто они пришли на какой-нибудь светский раут, но никак не на день рождения маленькой девочки. В моей голове непроизвольно всплыло воспоминание о том, как Грир с Грацией праздновали дни рождения своих детей и первые месяцы с момента рождения каждого из них. И я считала те милые домашние посиделки в компании родственников и нескольких пар соседей организованными на широкую ногу? Увидел бы Грир происходящее здесь и сейчас, наверняка он разделил бы моё мнение на счёт того, что подобный подход к проведению дня рождения маленького ребёнка ужасен. Где, собственно, сама именинница? И где все дети?

Словно прочтя мои мысли, Берек, наблюдая за тем, как взрослые заливаются шампанским, вдруг решил поинтересоваться:

– А где та девочка, у которой сегодня день рождения? Я хочу подарить ей подарок.

Именно в этот момент перед нами возник Байрон. Вынырнул откуда-то из-за моей спины. Как давно он был рядом? Слышал ли он что-то из того, что говорилось в нашем узком и удушающем для многих из нас кругу взрослых людей?

Августа деликатно повернулась ко всем спиной и начала махать рукой, явно призывая кого-то, находящегося на террасе, подойти к нам. Байрон же, скользнув по моему лицу взглядом, практически сразу сфокусировался на Береке.

– Эй, привет! – радостным тоном, который я давным-давно позабыла, вдруг произнёс он. – Ты всё же уговорил свою маму прийти?

– А ты не забыл, что обещал показать мне рыцарское шоу? – мгновенно включился в непринуждённый диалог Берек, даже не пытаясь скрыть своего детского энтузиазма, прущего изо всех его пор.

– Ты как раз вовремя, – ухмыльнулся Байрон. – Рыцари будут через час, а пока что будут надувные замки, мыльные пузыри, сладкая вата и мороженое. Детские развлечения на улице. Пойдёшь?

– Ещё бы! – Берек едва удержался, чтобы не подпрыгнуть на месте. – Только сначала мне нужно подарить подарок, – ещё сильнее прижал к себе заветный свёрток он.

– Подарок? И что же это будет?

Он так свободно разговаривал с Береком, словно знал его всю свою жизнь! Эта его “лёгкость” сейчас была всё равно что наждачной бумагой для моей и без того израненной прошлыми битвами души…

– Это сюрприз, – ответил Берек. – Мы с мамой вместе его выбирали сегодня.

– Ну, раз вы выбирали вместе, уверен, это будет отличный подарок, – договаривая эту фразу, Байрон уже смотрел на меня. Я же стояла с поджатыми губами и широко распахнутыми глазами, и никак не могла заставить себя хотя бы моргнуть. Кажется, меня начинало тошнить от одного-единственного глотка шампанского, который перед этим я буквально вынудила себя проглотить.

– А вот и именинница! – радостно сообщила Августа, протолкнув между собой и Марком девочку в пушистом белом платье, роскошность которого могла поразить такого неискушенного зрителя, которым являлась я. – Гера, познакомься, это Берек. Он хочет подарить тебе подарок.

– Вот, держи, – Берек протянул девочке блестящую упаковку. – Мы с мамой поздравляем тебя с днём рождения и желаем тебе мудрости.

– Мудрости? – одновременно в голос удивились Крайтон-старший и Крайтон-младший.

– Мама считает, что мудрость – это самое лучшее, чего можно желать. И я тоже так считаю, – с готовностью пояснил Берек.

– Надо же… – неоднозначно хмыкнула Лурдес.

– Если это действительно так, значит твоя мама очень мудра, – по неизвестной причине вдруг решил отвесить комплимент в мою сторону Байрон.

Мы снова встретились взглядами. И я снова не смогла прочесть в его глазах ничего членоразборчивого, но не потому, что они плохо выражали эмоцию своего носителя, а потому, что я явно была выбита из колеи и всё никак не могла въехать в неё обратно.

– Моя мама очень мудрая, – задумчиво отозвался Берек, всецело поглощённый процессом наблюдения за тем, как именинница распаковывает обёртку преподнесённого им подарка. – Она вообще самая классная из всех девчонок, которых я знаю, – совершенно серьёзным тоном подытожил он.

От услышанного все, за исключением Лурдес и занятых процессом распоковки подарка детей, мгновенно ухмыльнулись, но я заметила только ухмылку Байрона. Она меня уколола. Такой улыбкой можно было лишь подтверждать правдивость услышанных слов, но этот человек не имел право этого делать, только если он не являлся откровенным лицемером. Но он являлся. Я знала это, и потому его улыбка меня не сильно удивила, но всё равно уколола.

– Ну, что там? – поинтересовался Марк, поняв, что его дочь справилась с упаковкой.

– Это книжка, – отозвалась девочка.

– Книга в подарок на день рождения? Ну надо же… – едва ли не с презрением первой высказала своё мнение на счёт подарка бабушка девочки. Но девочка неожиданно заулыбалась.

– Я ещё не читала такую книгу.

– Ты не читала “Малыша и Карлсона”?! – в удивлении округлил свои глаза Берек.

– Нет, – невозмутимо пожала плечами девочка.

– Но тебе ведь семь лет!..

– А тебе сколько?

– Мне скоро будет пя… – я успела сжать руку сына до боли, так, что он едва не зашипел. – Мне скоро будет четыре, – мгновенно потупился он. – Ну тебе-то книжка хоть понравилась?

– Очень понравилась! – девочка засветилась в улыбке, точь-в-точь такой же лучезарной, какой обладала её мать. – Я люблю читать! Я прочла уже двадцать четыре сказки.

– Двадцать четыре?! Я прочёл пятьдесят две и это без учёта тех, что мне прочли дедушка с бабушкой!

– Берек, ты что, хвастаешься? – сдвинула брови я.

– Хммм…. – в ответ похоже сдвинул брови Берек, явно раздумывая над тем, что же мне ответить.

– Ого, ты так много прочёл? Это же классно! – девочку ничуть не задело мальчишеское хвастовство, что ещё больше делало её похожей на свою мать. – Большое спасибо тебе за эту книжку. Я обещаю прочесть её двадцать пятой, – улыбалась она.

Стоит признать, Гера, как для девочки, растущей в обстановке общего изобилия, оказалась неожиданно дружелюбной личностью, внешне напоминающей своего отца, но характером под копирку дублирующей свою мать (к счастью, точно не бабку).

– Это трилогия… – надув губы, опустил взгляд Берек, словно девочка слишком сильно тупила.

– Значит прочту двадцать пятой, двадцать шестой и двадцать седьмой. А тебе эта история понравилась?

– Очень! – мгновенно воспрял духом мой сын. – Все три книги понравились! “Малыш и Карлсон” – это моя любимая история. Я её три раза перечитывал и маму заставлял мне перечитывать много раз.

– Пап, а ты мне почитаешь? – обратилась не к матери, а к отцу девочка, и Марк с Августой мгновенно переключились на неё, что позволило мистеру Крайтону-старшему вновь включиться в разговор.

– Ваш сын так хорошо и много читает в столь маленьком возрасте? Наверное, он одарённый ребёнок.

– Я уже хожу в школу имени Годдарда, – вновь опустился до хвастовства Берек.

– Школа имени Годдарда? – сдвинул брови мистер Крайтон. – Это, случайно, не та самая школа для одарённых детей, стоящая на пригорке недалеко от залива?

– Наверное та, если второй такой школы нет, – задумался Берек.

– Так Ваш сын одарённый ребёнок? – на сей раз мистер Крайтон обратился ко мне напрямую. Нас осталось пятеро: я, Берек, Байрон, мистер и миссис Крайтон. Что бы я сейчас ни сказала, всё может привести меня к краху.

Произведя глубокий выдох, я резко расслабилась. Всё будет хорошо. Сейчас Берек уйдёт на улицу играть с другими детьми и дожидаться рыцарского шоу, и я сама уйду вслед за ним, и все опасные расспросы останутся позади.

– Да. Он в этом году поступил в школу.

– Мама даже ради меня переехала! Мы жили в Куает Вирлпул, но ради школы приехали жить в Роар.

– У тебя очень заботливая мама, – вновь влепил мне пощёчину в виде нелепого комплимента Байрон.

– Ещё бы! Я ведь говорил, что она самая крутая девочка на планете, – гордо заулыбался Берек.

– Знаете, а ведь в нашем роду по моей линии постоянно рождались дети с высоким коэффициентом интеллекта, – обдал меня неожиданной новостью мистер Крайтон-старший. – Так мой дед был известным канадским историком, мой отец был известным инженером, мой старший брат, отличающийся аномально высоким показателем IQ, пошёл по стопам нашего отца…

– А ты преуспел в продаже мебели, – встряла Лурдес, но мистера Крайтона было явно сложно задеть. Уверенно продолжая игнорировать колкости своей супруги, он продолжил настойчиво посвящать меня в историю своей семьи:

– Мы с братом тоже ходили в школу для одарённых детей. Та ещё мука. Поэтому я порадовался, когда у Августы не выявили чрезмерно быстрого интеллектуального роста, несоответствующего её возрасту, благодаря чему она смогла прожить обычное счастливое детство, не отягощенное чрезмерным интеллектуальным трудом. Зато Байрон у нас сразу попал в школу для одарённых и, желая поскорее отделаться от этой муки, разозлился и закончил её с отличием уже в пятом классе.

– Береку это передалось от деда, – моментально выдала из себя ложь я, словно из сорвавшегося с предохранителя автомата. – Он был известным астрономом и тоже рос одарённым ребёнком.

– Дедушка Говард был одарённым ребёнком и астрономом?! – болезненно громко удивился Берек. – Я не знал!

– Не твой дедушка, дорогой, – прикусила щеку изнутри я, поняв, что моя и без того хромая способность ко лжи при этом ребёнке начинает ещё и сутулиться. – Мой дедушка, – мне нужно было срочно отвлечь внимание слушателей от несуществующего деда-астронома и потому, наверное, я в итоге решила перетянуть его на себя. – А я, как и ваша Августа, в детстве была самым обыкновенным ребёнком.

– Пффф… Никто и не сомневался в этом, милая, – совершенно не задумываясь о такте, Лурдес врезала мне словесную пощёчину, даже не смотря мне в лицо. На сей раз я не знала, как на подобное отреагировать таким образом, чтобы не послать эту обиженную на весь свет высокородную особу при помощи нецензурной лексики, однако мне на помощь неожиданно пришёл взгляд Байрона – он буквально пронзил им свою мать. В этом взгляде неприкрыто выражалось даже не недовольство, а настоящая злоба. С чего бы вдруг так ярко реагировать? Унизили ведь не его, а меня… И тем не менее, словив взгляд сына, Лурдес вдруг резко развернулась и ушла прочь в толпу гостей. Итак, нас осталось четверо: я, Берек, Байрон и мистер Крайтон. Как сбежать?.. Развернуться, как Лурдес, и уйти куда глаза глядят?

– Я думал, что в школы для одарённых детей проходной возраст начинается с пяти лет, – не унимался мистер Крайтон-старший, и я, к своему удивлению, неожиданно и резко пожалела об уходе Лурдес. Она бы его точно утихомирила.

– Возможно относительно этого вопроса таким образом обстоят дела в Канаде, но в США приёмный возраст в школы для одарённых детей не имеет нижней границы, – лишь наполовину солгала я.

– Если рыцари ещё не приехали, тогда можно посмотреть надувные замки? – вновь подал голос Берек, и в эту секунду внутри себя я едва ли не с победным облегчением воскликнула: “Ну наконец-то!”. Только мой сын мог вогнать меня в самую трудную ситуацию в моей жизни и только он же мог меня из неё выдернуть.

– Конечно можно, – моментально включился Байрон. – Пошли, я покажу тебе, где играют дети.

Прежде чем он договорил эти слова, он сделал шаг вперёд и, прежде чем я поняла, что он собирается сделать, он взял свободную руку Берека в свою. Он собирался проводить его на детскую площадку, но от вида того, как рука Берека без сопротивления ложится в его руку, моё сердце моментально сжалось. Я не отпустила Берека. Конечно же я его не отпустила! Мы одновременно шагнули вперёд, но я не выдержала дольше трёх шагов. На третьем шаге я поспешно нагнулась и, обвив Берека руками, с силой прижав к себе, уверенным движением взяла его на руки, что буквально заставило Байрона отпустить его ручку.

– Мама, я уже взрослый! – сразу же запротестовал Берек, но вырываться не стал, как и всегда не желая выставлять ни себя, ни меня на посмешище.

– Здесь большая толпа, дорогой. Я понесу тебя на руках – так будет надёжнее.

Я не смотрела на Байрона, даже зная, что он не отрывает взгляда от моего лица.

Берек не сын Байрона Крайтона. Он мой сын.

***

В отличие от других родителей, с легким сердцем оставляющих своих детей в просторном дворе, среди надувных замков, мыльных пузырей, сладостей и двух дюжин аниматоров, я никуда не уходила и не спускала с Берека глаз ни на мгновение. Благо моему сыну было наплевать на столь агрессивную форму родительского контроля, так как он был слишком занят общением со своей новой подружкой, виновницей торжества, и беготнёй между двумя надувными замками огромных размеров. Детей было много, по меньшей мере три десятка, но вездесущие аниматоры отлично справлялись с присмотром за столь большой группой. Всё вроде как устаканилось. Все Крайтоны испарились в доме, даже Байрон оставил нас сразу после того, как вывел во двор, и потому спустя некоторое время мне даже начало казаться, будто старик Крайтон, из-за своей проницательности, может являться единственным по-настоящему опасным человеком в этой семье. Скорее всего, я просто хотела себя в этом убеждать.

Вокруг было очень много еды и ароматов, но мне в буквальном смысле кусок в горло не лез. Даже шампанское, которое я взяла ещё в доме, я так и не смогла допить, сумев влить в своё конвульсивно сжимающееся горло лишь один глоток. Официанты периодически подходили ко мне с предложением выпить чего-нибудь алкогольного, но я отказывалась, обосновывая свой отказ потребностью после праздника сесть за руль, после чего мне моментально предлагали что-нибудь безалкогольное, но и от этого варианта я категорически отказывалась. Пока Берек в очередной раз вскарабкался на надувной замок, я никак не могла заставить себя прекратить думать о том, какая бы жизнь могла быть у этого ребёнка, играй Байрон Крайтон в ней роль отца. Перед ним были бы открыты все двери… Для самого простого сравнения можно поставить мой автомобиль, в котором я каждый день вожу Берека в школу или на прогулку, рядом с минимум тремя увиденными мной нулёвыми мерседесами Крайтона. Моя допотопная кляча, периодически глохнущая по причине банальной старости и изношенности шестерёнок, не шла ни в какое сравнение с замками на колёсах, принадлежащие Крайтону. Моя машина, до того как попасть ко мне, десять лет принадлежала моим родителям. Два года назад, на мой день рождения, они купили мне автомобиль, но я не могла принять столь щедрый подарок и потому в сложившейся ситуации предпочла безвозмездно забрать у них старую машину, а им отписать новую, чтобы подачка не была такой уж жирной. Крайтон же машины люкс-класса пользует пачками и не считает это чем-то противоестественным. Потому что для него это действительно не противоестественно. Он имеет власть, он знает это и он умеет использовать имеющиеся у него ресурсы. И дело далеко не в марках его автомобилей и их количестве. Дело в Береке. Если бы не властность Крайтона, Берека бы не было. От одной только мысли о варианте развития событий, в котором я не становлюсь матерью, то есть Берека не существует, по моей коже всякий раз пробегают мурашки… Нет, такого просто не могло быть. Всё в моей жизни сложилось именно так, как нужно. И я счастлива. Счастлива.

Ровно в восемь ноль-ноль началось рыцарское шоу. Берек попал в ряды первых детей, выбранных для непосредственного участия в представлении. От пребывания своего ребёнка на пике восторга я не заметила, как сама растворилась в этом действе. Смотря на Берека, я улыбалась во всю мощь и даже пару раз смеялась вслух, как и другие родители снимала своего счастливого сына на камеру телефона и напрочь забыла о том, где нахожусь, и о своём напряжении тоже. На протяжении следующего часа я была безмерно счастлива, то есть даже больше, чем был счастлив сам Берек. А потом, сразу после завершения рыцарского шоу, во время которого Берек и покатался на пони, и подержал в руках рыцарский меч, и даже примерил настоящий шлем, наступила пора фейерверков. От кого-то из аниматоров я узнала, что фейерверки продлятся пять минут, так что отмерив четыре минуты с момента их начала, я, взяв зазевавшегося Берека на руки, начала постепенно обходить особняк по кругу, направляясь к нашей машине, припаркованной у крыльца с обратной стороны. Я хотела уйти незамеченной и у меня это удалось.

Уже сидя в машине я услышала от Берека следующие слова: “Спасибо тебе большое за то, что привела меня сегодня сюда. Ты самая лучшая мама на свете. Жалко только, что мы так быстро ушли. Я хотел попрощаться с тем дядей, Байроном. Ведь если бы не он, нас бы здесь не было и вообще ничего бы этого не было”. От этих наивных детских слов груз в виде клубка из нитей боли, сожалений и отчаяния, вновь резко вернулся на свою родину – мою душу, но уже не был таким давящим и тяжелым, каким был прежде. Потому что Берек был прав. Если бы не Байрон, ничего бы этого и вправду не было.

Так я впервые за последние пять лет своей жизни испытала по отношению к Байрону Крайтону самую настоящую благодарность. Не боль, не обиду, не злость, не разочарование, а именно благодарность. У меня родился замечательный сын. Спасибо Вселенной. Спасибо мне. Спасибо Береку. И спасибо ему – Байрону Крайтону.

Глава 41.

Пейтон Пайк.

08 октября. Вечер.

Заснув в полдень, сразу после лёгкого завтрака и принятия тёплого душа, я проспала до семи часов вечера. Полтора суток активного бодрствования явно дали о себе знать, однако после семи часов сна я чувствовала себя гораздо более трезвой, что, впрочем, собиралась исправить в ближайшие пару часов.

Я договорилась встретиться с Астрид и Рене на привычном месте в баре ровно в восемь вечера, так что специально поставила будильник на семь часов ровно: пятьдесят минут на приведение себя в порядок, ещё десять минут на дорогу до бара “Тотем”. Уклав волосы волнами, подкрасив глаза и даже губы, я решила, что подобного наведения красоты, в сумме с новой тёмной рубашкой и новыми джинсами, купленными мной ещё в сентябре и до сих пор ни разу не надетыми, более чем достаточно для создания праздничного вида. Тем более с учётом того, что праздновать в этом году мне совсем не хотелось. Убийца всё ещё разгуливает на свободе, я же, гоняясь за ним днями и ночами напролёт, вдруг позволяю себе остановиться на целый вечер… Может быть, стоит остаться дома и в очередной раз изучить все материалы по делу Ванды Фокскасл от корки до корки? Я ведь только единожды читала отчёт братьев Джексон об их повторном после Рида общении с близким кругом жертвы: идеальная дочь, жена, мать, соседка, которую без исключения все любили и которой определённо точно никто не желал зла. Вдруг я что-то упустила? Или, что ещё лучше, может быть мне стоит отправиться в участок – в официальной обстановке легче сфокусироваться на деле, чем в домашней… Завтра за домом Терезы Холт установят круглосуточное наблюдение. Может быть организовать себе термос с крепким кофе и на всю ночь засесть в засаде у её дома? Но чего я могу ожидать от этой слежки?.. Ладно, что ещё полезного я могу сделать до рассвета?

От подобного кружения вопросов в моей голове, медленно, но верно смещающих мой курс с бара “Тотем” в сторону внеурочной работы, меня вдруг отвлёк мобильный телефон, лежащий в заднем кармане джинс – звякнуло оповещение о приходе сообщения в мессенджере. В одну руку вложив тюбик с тушью и кисточку от него, во вторую руку я взяла телефон и, не проверив, кто из контактов пытался достучаться до меня письменным сообщением, автоматически открыла его. В первую секунду моим глазам было сложно поверить в увиденное, так как сообщение пришло от Дилана Оутиса, моего экс-супруга:

“Я должен сказать тебе одну вещь… Если не сегодня, тогда когда? Ты потрясающая. Знай, что это известно всем, не только тебе”.

Судя по временной отметке, сообщение было отправлено днём, но доставлено только сейчас, когда мой телефон словил wi-fi, и теперь отправитель увидит, что его послание не только доставлено, но и прочитано.

Прежде чем я начала обдумывать, что бы это внезапное сообщение могло значить, экран телефона высветил входящий звонок от Грэга Йорка.

– Добрый вечер, дорогая, – прежде чем я успела поздороваться, по ту сторону трубки раздался голос Сигрид. Она иногда имела привычку звонить с телефона Грэга, так что я не удивилась.

– Добрый вечер, Сигрид, – вздохнула я.

– Ни о шестидесятипятилетии Грэга, ни о моём шестьдесят третьем дне рождения ты не забыла…

– О-о-о нет, – надсадно протянула я. – Всё в порядке, честно.

– Девочка, мы тебя пятнадцать лет воспитывали не для того, чтобы в твой тридцать пятый день рождения забыть о тебе! И, надо же, ты даже не напомнила нам!

В последнее время я и вправду стала всё реже общаться с Грэгом и Сигрид, но они сами были отшельниками до мозга костей, так что не думаю, что подобное отдаление их не тяготило не меньше, чем меня. Им всегда хватало друг друга. После того, как я перестала нуждаться в их опеке и очень быстро отделилась от них, они, чтобы заполнить опустевшее после моего ухода пространство, завели себе лабрадудля, который, подозреваю, как бы цинично это ни звучало, устраивал их куда больше, чем я, так как пёс был более предсказуем, нежели я будучи ребёнком и тем более я в подростковом возрасте. Они не нуждались во мне не меньше и не больше, чем я не нуждалась в них. И всё же мы были семьёй. Благодаря им я избежала сиротского скитания, благодаря мне они раз в три месяца получают дорогостоящие семена уникальных растений в свой палисадник, и благодаря этой не зависящей от нас связи мы неизменно поздравляем друг друга со всеми крупногабаритными праздниками, и видимся два-три раза в год. В этом же году, сначала из-за загруженности на работе, потом из-за развода, а затем снова из-за завала на работе, я встретилась с ними только один раз: приезжала к ним в марте, чтобы передать им семена овощей для посадки, новый садовый инвентарь и прочие презенты. Последние пять лет они жили в деревне без личного автомобиля, так что всякий раз приезжая к ним я обязательно привозила с собой продовольственные запасы, опасаясь весенних разливов или зимних завалов, во время которых облюбованная ими деревушка зачастую была отрезана от цивилизации. Пары-тройки заездов в год к этим двум мне вполне хватало, чтобы забить их кладовую крупами, консервами и напитками, а большего нам друг от друга никогда и не требовалось – просто знать, что все живы, здоровы и не бедствуют.

– Ты там хоть планируешь как-нибудь отпраздновать? – послышался звучный голос Грэга, явно говорящего в трубку, которую у своего уха удерживала Сигрид. – В конце концов, в этом году ты стряхнула со своей шеи этого дармоеда Оутиса. Ты просто обязана отпраздновать свой день рождения в этом году!

– Тем более такая красивая цифра… – поддакивала Грэгу Сигрид.

– Да… Я собираюсь встретиться с подругами в баре, – прикусила нижнюю губу я, вспомнив, что ещё пару минут назад раздумывала над тем, как бы более продуктивно потратить этот вечер. И, если бы я поступила подобным образом (обменяла отдых на работу), никто не посмел бы мне сказать, что я работаю без выходных и во внеурочное время, и оттого являюсь трудоголиком! Да, я сократила свой сон, да, я отметила для себя выходные и, не спрашивая у Арнольда разрешения или мнения, заодно отменила сон и отдых и ему тоже, но кто сказал, что это трудоголизм? Я иду по следу монстра, стреляющего молодым и обещающим жить долго людям прямо в сердца. Он убивает родителей маленьких детей, он убивает тех, кто могли бы стать родителями неоднократно. Он убил моих отца и мать, отнял у меня семью, возможных братьев и сестёр, десятки счастливых праздников… Он сделал это не только со мной…

– Вот и замечательно, – в трубке вновь раздался баритон Грэга. – Обязательно сходи с подругами в бар, а-то перегоришь на работе, а если ты перегоришь, тогда уж точно никто не словит этого мерзавца, убившего Раймонда с Робертой. Они бы тобой гордились, дорогуша. Это я тебе точно говорю.

– Спасибо, – поджала губы я. Было странно услышать имена своих родителей, но отчего-то не больно. Неужели, спустя тридцать два года, я начала забывать эту боль? И что будет дальше? Я смогу говорить об их потери без боли?.. Дикость какая-то.

Мы проговорили около пяти минут, после чего, пожелав друг другу приятного вечера, разделились до следующего раза. Эти двое – идеальные родственники. Не лезут в душу без мыла, чтобы затем бесцеремонно вывернуть её наружу и хорошенько просушить в лучах “небезразличия”. О подобных родственниках всем людям можно только мечтать, а у меня они есть. И вот оно счастье. Всегда находишь его там, где зрение подводит.

***

Разговор с Грэгом и Сигрид всё-таки убедил меня в том, что мне всё же стоит немного “разрядиться”, если я действительно не хочу перегореть на профессиональном поприще. “Отдыхать тоже важно”, – именно эту фразу я уже в третий раз повторяла себе, паркуясь задним ходом у бара “Тотем”.

В бар я вошла ровно в 20:00 и сразу же увидела Рене. Она, как всегда, сидела за нашим любимым столиком, стоящим последним в ряду из семи столов по правую сторону от входа. По правую сторону размещался и бар, отчего все столы и стулья в этой части зала были барными, слева же от входа располагались низкие столы со стандартными стульями. Естественно мы предпочитали барную сторону.

– Привет! – увидев меня на подходе, широко заулыбалась Рене, хотя мне оставалось до неё ещё пять шагов. Соскочив со своего стула, она вдруг подбежала ко мне и крепко обняла, что для меня стало неловкой неожиданностью, так как пусть я и дружила и с ней, и с Астрид, всё же объятий с ними не практиковала. Если задуматься, я в принципе не с кем подобного телодвижения не практиковала. – С днём рождения! – уже более сдержанным тоном добавила она, благоразумно не желая привлекать к нам лишнее внимание со стороны, хотя два ближайших к нам столика и пустовали.

– Благодарю, – искренне улыбнулась я. – А где Астрид? – я посмотрела на свои наручные часы. – Обычно она пунктуальна… И Маршалла нет? – я обернулась, чтобы посмотреть на барную стойку, и увидела за ней уже знакомого мне бармена, по-видимому успевшего выйти из больничного отпуска за то время, что я здесь не была. Я не обратила внимание на то, что Рене села не на своё прежнее место, а у окна, спиной к выходу, чтобы оказаться на месте справа от меня, но когда она заговорила, я поняла, что она сделала это специально, чтобы оказаться поближе к моему уху.

– Ты обещаешь ничего не говорить Астрид, если я тебе расскажу? – слегка пригнувшись ко мне и заглянув в мои глаза в упор, вдруг перешла на полушёпот подруга.

– Расскажешь что? – в непонимании вздёрнула брови я, всё ещё крутя в мыслях вопрос о том, где могут пропадать двое Бардшо. Маршалл и Астрид были не из тех, кто любит заставлять себя ждать.

– Только учти, что это секрет, – постаралась ещё глубже заглянуть мне в глаза Рене, но глубже уже было попросту некуда.

– Да говори же уже, что ты там хочешь сказать, – вздохнула я, почти будучи уверенной в том, что ничего особенного сейчас не услышу, так как Рене всегда была болтушкой и зачастую любила делать из мух слонов.

– Ты ведь знаешь, что у Астрид есть брат и сестра?

– Знаю. Младшие. Тереза и, вроде как, Грир.

– Но ты не знаешь, что у неё была ещё одна сестра, тоже младшая, но старше Грира и Тессы. Много лет назад в этот день у Астрид умерла та сестра.

– Что?! – мои глаза округлились от неожиданности перед услышанным. – Какой ужас! И мы собираемся сейчас, чтобы праздновать мой день рождения?! Уже третий год собираемся именно в этот день!

– Вот поэтому Астрид и не хотела тебе говорить! – хлопнула себя ладонями по коленям Рене. – Она не хотела тебя расстраивать. Такое неприятное совпадение дат, но что поделаешь… Я же рассказала тебе только потому, что ты спросила, почему Астрид с Маршаллом задерживаются. Каждый год в этот день они уезжают в Куает Вирлпул к родителям. У них такая традиция: ежегодно в этот день ходить на кладбище к могиле безымянной девочки.

– Безымянной девочки?

– Дело в том, что эта девочка была мертворожденной.

– Нам не стоило праздновать мой день рождения, – подняла руки вверх я. – Мы могли перенести наше собрание на любую другую дату. Это даже не неловко, это хуже…

– Пейтон, успокойся, мы ведь третий год друг друга знаем и третий раз празднуем твой день рождения вместе. Говорю же, этот случай с сестрой Астрид был давно, у Астрид уже даже не болит, так что успокойся.

– Как же не болит? Это ведь её сестра!

– Пейтон, это вовсе не история о том, как две девочки, любящие друг друга и растущие рядом душа в душу, однажды расстались раз и навсегда. Астрид было семь, когда её сестра умерла ещё в роддоме. Это история потери того, кого не знал, понимаешь? Это не так болезненно, как потерять того, кого знал хотя бы несколько дней. Астрид её даже не видела… Вот если бы Астрид потеряла Тессу, вот это была бы настоящая боль, понимаешь?

– Понимаю, – сдвинула брови я. – И всё же нужно перенести мой день рождения на другой день.

– И как же ты это сделаешь? – за моей спиной раздался громкий голос второй моей подруги, отчего мы с Рене, буквально подпрыгнув на своих местах, одновременно обернулись и в следующую секунду впились взглядами в Астрид. – Заново родишься что ли? – я не нашлась, что ответить, и тогда она буквально пронзила сидящую рядом со мной Рене заточенным до разящей остроты взглядом. – Я ведь просила тебя не рассказывать ей о моей отсутствующей сестре.

– И ты молчала два года, и решила промолчать и на третий год? – чтобы прикрыть Рене, дерзнула пойти в наступление я.

– Я бы промолчала и на сотый год, – непоколебимо, с почти неуловимой ухмылкой, заключила Астрид. – В конце концов, люди умирают и рождаются каждый день. Иногда дни рождения совпадают с чьими-то днями ухода в мир лучший. Я нормально к этому отношусь, а потому не вижу причины, по которой я не могу в этот день отпраздновать день рождения моей лучшей подруги.

– Лучшей? – вздёрнула брови я, наблюдая за тем, как довольная своими доводами Астрид усаживается напротив меня.

– Разве ты сама не считаешь меня своей лучшей подругой? – игриво подмигнула мне Астрид, принимая из рук официанта три пинты пива и расставляя их перед нами.

– Вообще-то, у меня выбор невелик. Из подруг у меня только ты, да Рене.

– Уже много! – воскликнула Рене. – У тебя целых две подруги – у некоторых нет и одной!

И всё же я не ответила на поставленный ребром вопрос и, уверена, Астрид это заметила. Но я не переживала на этот счёт. Потому что я знала, что Астрид уже давно поняла, что взломать мою душу сложно (такой уж я человек), однако она (я отчётливо видела это) готова была продолжать ждать ещё год и даже дольше, чтобы взломать сейф, представляющий собой мой внутренний мир… Я же никак не могу понять её упорство в этом вопросе. Почему я ей так отчётливо сильно понравилась? Почему из двух своих подруг я почти готова признать именно её лучшей? Потому ли, что наши души откликаются друг на друга подозрительно одинаковой вибрацией, или по какой-то иной неведомой мне причине, но меня знание нашей незримой связи отчего-то всегда подбадривало.

– Итак, первое поздравление этим вечером прозвучит от меня! – подняв полную пинту высоко у себя над головой, громко проговорила Астрид. – Пейтон, ты не просто красотка при погонах, ты – самая крутая женщина из всех, что я знаю! Так выпьем же за твои стальные яйца!!! Всем присутствующим в этом баре пиво за счёт заведения!!! – так громко прокричала в моё улыбающееся лицо владелица бара, что я едва не оглохла, и где-то за моей спиной мгновенно взорвалось восторженное: “Ууууу!!!”, – состоящее исключительно из мужских голосов, многие из которых сразу же рванули за халявным пивом в сторону бара.

Об умершей много лет назад сестре Астрид никто больше не вспоминал. Все сосредоточились на выпивке и поздравлениях, и вскоре всё скатилось до стандартного обсуждения наших личных жизней. Вечер протекал по дежурной схеме и мне это нравилось. Подобная обстановка, при которой мне необходимо много слушать и мало говорить, мне всегда нравилась. Я любила слушать, Рене любила говорить, Астрид не были чужды обе стороны этой болтливо-молчаливой медали, так что мы представляли собой едва ли не идеальное общество для проведения времени в компании друг друга. И хотя вечер начался скомкано, всё же благодаря своевременному и ловкому вмешательству Астрид он быстро выровнялся в положительное русло, и больше не сдавал своих позиций. Так что, после седьмой пинты пива и третьего похода в туалет, я наконец начала чувствовать расслабление, и “разряжение”. Даже пришла к выводу, что всё же хорошо, что я в итоге решилась на этот кратковременный тайм-аут. Кто знает, какими последствиями грозила бы для меня безостановочная, круглосуточная работа. Главное вовремя остановиться. Потому что мало что может помочь в тупиковой ситуации так хорошо, как своевременная остановка.

***

Узнав о том, что я весь день проспала, Астрид с Рене возмутились моим поведением. “Тридцать пять лет исполняется один раз в жизни, как ты могла проспать собственный день рождения?! Лучше бы ты проспала все свои утренние тренировки, чем этот день!”, – громко возмущалась Рене, но я не была с ней согласна. Для меня лучше круглосуточно работать и в итоге проспать свой день рождения, чем вычеркнуть тренировки, помогающие мне выжимать из своего физического состояния максимум.

За два часа нашей весёлой попойки прозвучало много тостов и пожеланий, но лучше первого тоста, произнесённого Астрид громогласно и с задором, было только серьёзное и тихо сказанное Маршаллом пожелание мне найти “этого грёбаного ублюдка”. И хотя он не сказал, о ком конкретно идёт речь, все сидящие за нашим столом поняли смысл слов Маршалла и одновременно чокнулись бокалами. Маршалл, огромный, бритоголовый мужчина с гулким баритоном, любил выражаться грубовато, но меня это не смущало. Откровенно говоря, я даже считала, что иначе Марашалу категорически запрещено разговаривать, потому как только подобная манера впритык подходит к его брутальному образу, а вот Рене, услышав слово “ублюдок”, мгновенно поджала губы. Многодетная мамочка, выхолощенная своим обожаемым и обожающим мужем, явно воспринимала Маршалла за неандертальца, но всех нас это только веселило. Иногда, заметив Рене, Маршалл, смеясь и подмигивая ей, произносил что-то наподобие: “Привет, Рене. Охренительная у тебя сегодня причёска”, – или: “Делаем ставки: Рене победит этих сучек из родительского комитета или сучки впервые в истории сгруппируются ради общего дела?”. От грубых словечек Рене забавно кусала губы и хмурилась, словно староста класса, которой целый класс предлагает прогулять урок срамной анатомии. И потому Маршалл продолжал её подначивать, а мы с Астрид продолжали хихикать с забавных реакций Рене.

Стоило только Маршаллу удалиться из-за нашего столика – этим вечером он планировал быть за водителя для Астрид, так что не пил, – Рене сразу же завела свою старую и давно заезженную шарманку о своём идеальном муже. Стэнли подарил ей золотые серьги с рубиновыми камнями. Стэнли приготовил ей на завтрак японские панкейки. Стэнли пообещал на своё шестидесятилетие всей семьёй отправиться в Новый Орлеан, в котором как раз в марте следующего года будет проходить мировое световое шоу. Стэнли купил новый домашний кинотеатр. Стэнли занимался с ней сексом трижды за последнюю неделю и все три раза довёл её до оргазма. Стэнли хотят объявить доктором года… Когда образ Стэнли Ламберта наконец вылился перед нами в статую непоколебимого идеала, Рене переключилась на своих менее идеальных, но не менее любимых дочерей. Адела железобетонно решила после окончания школы поступить в университет Альбукерке и таким образом перебраться жить в Нью-Мексико, за три тысячи девятьсот километров от своих родителей. Рене вся извелась, не понимая, с чем связано столь стойкое желание её старшей дочери забраться в такую даль, если можно поступить на эту же специальность в нашем штате или хотя бы в соседнем, но вчера она вдруг узнала, “случайно” просмотрев страничку Аделы в популярной социальной сети, что причиной тому является парень! Рене подозревала, что Адела познакомилась с ним онлайн около полугода назад, ещё он был старше неё на три года, жил и учился в Альбукерке, благо не в том же университете, который наметила себе Адела – значит, девочка не окончательно зависима от своих чувств… Рене очень переживала из-за этого. Решила пока что не говорить с дочерью на эту тему: вдруг ещё всё само разрешится? Вдруг эти онлайн-отношения распадутся до того, как Аделе придёт время подавать документы на поступление? Да ещё и Лекси её не радует. Недавно сообщила, что определилась с профессией своей мечты: станет фотографом и обязательно уедет жить на Аляску. Эта девочка с десяти лет, то есть уже больше трёх лет как таскается с подаренной ей Стэнли фотокамерой, и, кажется, окончательно с ней срослась. У десятилетней Каприс и вовсе намечаются зачатки депрессии: мальчик, который ей нравится, старше неё на четыре года и встречается со своей ровесницей. Зато у пятилетней Сибил всё в полном порядке: ходит в школу имени Годдарда, примерно учится, имеет хороший аппетит и сон, подсела на мультипликационный сериал о космосе. Единственное, что огорчает младшую дочь не меньше, чем Рене, это то, что её классная руководительница Ванда Фокскасл погибла, а дочь Ванды, пятилетняя Мэлори Фокскасл, является одноклассницей и по совместительству лучшей подругой Сибил, так что Рене, чтобы поддержать мистера Фокскасла, решила организовать на следующих выходных для девочек пижамную вечеринку у себя дома.

Как только на поверхность вечера всплыло имя Ванды Фокскасл, я мгновенно потухла и отказалась от дополнительной порции пива, вдруг поняв, что уже выпила слишком много, отчего заметно захмелела. Рассказ Астрид об их с Маршаллом старшем сыне Гарете и его девушке Шане, конкретнее о их желании отправиться на рождественские праздники на какие-нибудь острова, я почти полностью пропустила мимо ушей, как и новости о том, что их младший сын, Риан, похоже наконец переспал со своей подружкой, Руби Фокскасл. Услышав эту фамилию во второй раз, я поняла, что нужно закругляться, но завершить этот вечер мне хотелось на позитивной ноте, на которой он так долго продержался, и потому, когда Астрид спросила у меня, что интересного они могут вытянуть из новостей о моей личной жизни, я решила рассказать им о сообщении, отправленном мне сегодня Диланом.

– Тебе написал бывший?! – мгновенно взорвалась эмоцией Рене, словно не выдержавшая напряжения лампочка в тёмной комнате.

– А что он тебе написал?! – неожиданно поразила меня не менее ярко выраженным любопытством Астрид, впрочем она выпила явно больше меня, так что явно не заметила, как перепрыгнула свой стандартный эмоциональный порог.

Достав свой мобильный из кармана, я дала им почитать это сообщение.

– У-у-у-у-у… – протянула Астрид. – Какие слова он вдруг решил использовать! “Должен”, “Потрясающая”.

– От слова “потрясать”, – одновременно ухмыльнулась и фыркнула Рене. – Ты как землетрясение, что ли… Трясла его? И чего это вдруг его приспичило написать тебе, да ещё и впервые за всё время вашего расставания.

А вот Рене, в отличие от нас с Астрид, напилась в стельку.

– Ты ему ничего не ответила? – пронзила меня широко распахнутым взглядом Астрид.

– Конечно нет. Вся эта история мне больше не интересна. Оутис просто пройденный этап в жизни и ничего больше.

– Молодец, подруга! – довольно хлопнула ладонями по столу Астрид и в следующую секунду схватилась за свой бокал. – Выпьем за новый этап твоей жизни?

– Нет, мне, пожалуй, хватит… – хмыкнула я, явно ощущая себя достаточно опьяневшей, и покосилась на Рене, подозрительно не высказавшую своего мнения об этой эсэмэске, ведь обычно её на подобную тему могло пробрать как минимум на получасовой разговор. Как я и предполагала, наша подруга зря позволила себе два двойных виски: прислонившись виском к стене, она, кажется, всерьёз задремала.

Почувствовав волнение в области мочевого пузыря, я аккуратно слезла с барного стула и направилась в уборную.

***

Когда я вернулась, Рене уже не было – пока я ходила в туалет, за ней приехал Стэнли и только что вывел из бара. От этого факта мне самой захотелось домой, но меня задержал пьяный разговор какого-то незнакомого мне мужчины с Астрид.

– Нет, ну я говорю тебе, что ты тут просто улётно получилась, – тыкал указательным пальцем куда-то мимо меня мужчина, судя по его одежде, являющийся байкером.

– Это не я, – отвечала Астрид.

– Что?! Да ты гонишь!

– Пейтон, скажи, на крайнем левом плакате за барной стойкой изображена я? – обратилась ко мне Астрид.

– А, вы об этом… – обернувшись и взглянув за барную стойку, наконец поняла, куда именно тыкал своим непослушным указательным пальцем пьяный байкер. – Это Шарон ден Адель?

– Кто?! –  удивился мужчина.

– Вокалистка нидерландской симфоник-метал-группы, – пояснила Астрид.

– Серьёзно?! – впал в неподдельный шок наш собеседник. – Сколько этот плакат здесь висит? Лет пять?.. Я все пять лет думал, что это твоя отфотошопленная фотка!

– Наивный, – в один голос, что со мной и Астрид иногда случалось, одинаково ухмыльнулись мы и, осознав это, заулыбались ещё шире.

– Ты не поверишь, но ты первая, кто узнал в этом постере не меня, да ещё и имя певицы озвучил, – ухмылялась Астрид. – Даже Рене была в шоке.

– Ты ведь специально повесила этот плакат здесь, чтобы все путали тебя с ней? Идеально подобранный ракурс и волшебство ретуши делает своё дело: на этом снимке вы действительно очень похожи.

– Вот что значит следователь! Да ещё и в зарубежной музыке кое-что сечёшь… Кстати, Кит, а ведь Пейтон свободна.

– Не-е-ет, – сонно протянул мужчина. – Я для такой красотки слишком стар. Мне скоро четвёртый десяток стукнет, куда мне бегать за горячими красотками, не разменявшими хотя бы третий десяток?

Несколько секунд я пыталась понять, серьёзно ли этот человек оценил мой возраст, а наконец поняв, что он не пошутил, брызнула смехом и вновь, секунда в секунду, одновременно с Астрид.

***

Я хотела вызвать такси, однако Астрид настаивала на том, чтобы я воспользовалась услугами Маршалла, и в итоге я не заставила уговаривать себя неприлично долго. В ожидании Маршалла я вышла на улицу, чтобы немного проветриться. Я была пьяна, но так как, в отличие от Рене и Астрид, пила только пиво и успела вовремя остановиться, моё опьянение не было сильным. То есть шагать по ровной траектории я могла, но мой шаг стал более развязным. Спустившись с крыльца бара, я направилась к припаркованной неподалёку машине Маршалла и вдруг увидела Стэнли Ламберта. Открыв заднюю дверцу своего автомобиля, он аккуратными, любящими движениями скорее укладывал, нежели усаживал Рене в салон. Весело ухмыльнувшись, я уже хотела окликнуть его и поздороваться, как вдруг отчётливо услышала его слова, адресуемые Рене: “А ведь я тебе говорил, что эта Пейтон не лучшая компания для тебя и ни до чего хорошего тебя эта дружба не доведёт… А ты не послушалась меня и вот к чему это привело. Представь, если девочки увидят тебя в таком состоянии? Ну чего ты кривишься, маленькая моя, тебя тошнит?”. Тон этого человека был пропитан трогательной заботой. Нырнув на заднее сиденье вслед за женой, он не мог видеть меня, и я поспешно направилась в сторону машины Маршалла.

Меня неожиданно задели слова этого человека. Выходит, муж Рене считает меня “плохой компанией” для его жены? Но почему? Потому что я разведена? В браке не родила детей? Потому что после наших посиделок в баре от Рене несёт алкоголем? Но в последнем пункте можно было бы винить в большей мере Астрид, нежели меня. Так почему же именно я ему так сильно и так давно, судя по его словам, не нравилась? Очевидно потому, что я полная противоположность Рене. Кто знает, чего от меня, самодостаточной разведёнки, может нахвататься его смирная жёнушка?

– Привет, Стэнли! – вдруг раздался за моей спиной голос приближающегося Маршалла. – Что, девочки весело провели время, да?

– Хорошо, что дни рождения только раз в году, – без усмешки отозвался Ламберт, а тем временем Маршалл уже сосредоточился на мне.

– Ну что, готова прокатиться с ветерком?

– Что, решишься побыть дерзким и откроешь форточку посреди октябрьской ночи? – искренне улыбнулась я, решив всё же не обижаться на Ламберта и быстро отпустить эту ситуацию: ну не нравлюсь я человеку, но так я и не доллар, чтобы нравиться всем!

– А ты сегодня на юморе, да? – ухмыльнулся Бардшо. – Давай ещё про мои развевающиеся на ветру волосы пошути, и я окончательно поверю в то, что ты ежедневно душишь в себе выдающиеся юмористические способности.

– Я никогда и ничего в себе не душу, мальчик мой. Я слишком умна для удушения и потому если я желаю убить в себе что-то, я в это что-то стреляю. Так быстрее и безболезненнее.

– А ты маньячка, Пайк. А ведь тебя даже не заподозришь.

– Я полна сюрпризов, – уже ныряя на боковое сиденье, ухмыльнулась я. – А ты ими полон?

– Ещё бы! Через край… – неоднозначно ухмыльнулся Бардшо и с громким щелчком пристегнул свой ремень безопасности.

***

Мы доехали до моего дома за семь минут – на три минуты быстрее, чем я добиралась до бара, так что можно сказать, что Маршалл и вправду катался “с ветерком”.

Уже отстегивая свой ремень, я вдруг, сама от себя не ожидая, обратилась к своему водителю:

– А можно вопрос?

– Ну валяй, следователь, – криво улыбнулся Бардшо.

– Говоря о своей умершей в младенчестве сестре, Астрид назвала её отсутствующей, а не умершей. Почему?

– Этот манёвр придумали её родители. Когда эта трагедия случилась, их боль была слишком сильна и, чтобы обходить острые углы, болезненное слово они заменили менее категоричным словом, которое в итоге прикипело ко всем членам семьи. Но мне кажется, что в итоге так вышло даже больнее. Говоря “отсутствующая”, ощущаешь, будто говоришь о живом человеке, который вышел на пару минут из комнаты и вот-вот должен вернуться, но только эта девочка не вернётся, и из-за осознания, которое проступает через обманывающее сознание слова, становится ещё больнее. Понимаешь?

– Уверена, что не до конца, но представляю себе предельно чётко. Знаешь, я всегда считала, что иметь семью – это счастье и, чем больше семья, тем больше счастье, должно быть… Но послушаешь вот таких вот историй и никакую семью не захочется. Лучше уж быть самому по себе.

– Ты просто привыкла к одиночеству.

– Уверена в этом, – гулко выдохнула я. – Ладно, спасибо, что подбросил. Хорошей ночи.

– И тебе, – поджал губы Бардшо.

Он не стал дожидаться, пока я войду в дом или хотя бы дойду до крыльца дома. Как только я вышла из машины и захлопнула за собой дверь, он начал разворачиваться, а когда я только подходила к освещённому наддверным фонарём крыльцу, он уже удалялся в противоположную сторону. Поэтому когда остановившись на крыльце со связкой ключей в руках я услышала вторящий его удаляющемуся мотору менее шумный приближающийся мотор, я удивилась и посмотрела на наручные часы: двадцать два ноль пять. В такое время на этой улице машины – редкое явление, а здесь вдруг вторая. Замерев на крыльце, я начала наблюдать за приближающимся автомобилем и вскоре поняла, кому она принадлежит. Арнольд? Неужели что-то произошло? А я не в лучшей форме… Мне не стоило пить! Если это срочный вызов, тогда мои дела плохи.

С напряжением наблюдая за тем, как автомобиль Рида паркуется на обочине напротив моего дома, я не двигалась с места, мысленно пытаясь разрешить сложившуюся ситуацию: очевидно, вместо меня на место вызова, куда бы меня не вызывали, должен будет явиться Арнольд и прикрыть меня. Он определённо точно не откажет мне в этой просьбе…

– Привет! – выйдя из машины, поднял одну руку вверх Рид. В ответ я лишь тоже подняла руку. За следующие несколько секунд он обошёл машину и, открыв багажник, достал из него что-то крупное и квадратное, упакованное в белый полиэтиленовый пакет. Не говоря ни слова, я начала наблюдать за тем, как он, захлопнув багажник и поставив машину на сигнализацию, уверенным шагом направляется в мою сторону. Когда же он начал подниматься на крыльцо, я не выдержала:

– Что-то случилось? – начала прощупывать явившегося ко мне в начале одиннадцатого часа ночи напарника я, пытаясь найти в его выражении лица или движениях намёк на ответ, но ничего не находила.

– Случилось, – наконец произнёс он. – Я всё ещё не поздравил тебя с днём рождения.

– Пффф… – с облегчением выдохнула я. – И всего-то? Я думала, что ты и не поздравишь.

– Вообще-то я хотел поздравить тебя ещё до рассвета, когда мы копались в фотографиях этого ненормального, но у меня тогда ещё не было подарка, так что я решил повременить.

– Ну, до конца этих суток у тебя ещё есть час и пятьдесят две минуты, так что ты ещё успеваешь поздравить меня вовремя. Раз уж не стал первым поздравившим, так хоть станешь последним.

– Ты что, пила? – вдруг прищурился Рид, продолжая держать перед собой объёмную коробку в непрозрачном пакете.

– Немного. Отмечала с Астрид и Рене. А что, так заметно?

– Да нет. Просто веки чуть больше закрывают глаза, чем обычно.

– Может быть я просто сонная? – не сдержавшись, ухмыльнулась я.

– Так значит, у тебя появился бойфренд?

– Что?.. Кто? – не до конца поняла вопрос я.

– Бритоголовый амбал, который тебя подвозил. Я бы на твоём месте поаккуратнее был с парнями, обладающими подобной внешностью.

– Это муж Астрид, – вздохнула я, постепенно переставая улыбаться. – Ладно, давай свой подарок, – взмахнула ладонями я, жестом призывая передать мне коробку.

– Вот ещё. Пригласишь меня в дом – подарю подарок.

– Ты напрашиваешься.

– А ты гений.

Тяжело вздохнув, глядя снизу вверх в глаза Рида, я вслепую нашла нужный ключ в связке ключей, висящей на моём указательном пальце, и вслепую вставила его в замочную скважину.

– Ладно, проходи, – произнесла я, что прозвучало едва ли не как: “Ладно, твоя позиция взяла верх – я хочу посмотреть, что ты мне подаришь”.

Как только мы оба оказались в коридоре, я включила тусклый свет и, закрыв за собой дверь, начала разуваться, а Рид наконец поставил передо мной свой подарок. Присев напротив него на корточки так же, как мой гость, я спросила: “Ну, и что это?”, – и спустя несколько секунд Рид вытащил из пакета объёмную сине-белую коробку.

– Калорифер? – в удивлении мои брови взмыли вверх. – Мило.

– А ещё лампочки и батарейки, на всякий случай разных видов, так как я не знаю, какие именно тебе нужны, – уловив мой удивлённый взгляд, Рид повёл одной бровью. – У тебя уже третью неделю висят наклейки на рабочем компьютере с напоминаниями. Ты безответственный человек, Пейтон. Если ты не можешь позаботиться о подобных мелочах, как ты вообще выживаешь одна?

Мы оба замерли, словно размышляя над ответом на прозвучавший вопрос. Сначала я думала о том, что между мной и Ридом, сидящими на корточках напротив меня, расстояние всего лишь в одну вытянутую руку, а потом вдруг и вправду чуть не задалась вопросом, как же я выживаю одна в этом огромном пустом доме, требующем от меня поддержания определённой температуры, электричества и…

Прежде чем я успела додумать эту мысль и с головой погрузиться в неё, Арнольд вдруг резким движением руки отставил калорифер к стене и уже следующую секунду его лицо оказалось впритык к моему, а его губы соприкоснулись с моими. Сначала я подумала, что поцелуй продлится всего пару секунд, после чего парень отстранится, чтобы проверить мою реакцию, а я не знала, какую именно реакцию ему продемонстрировать, но он не отстранился. Он продолжил меня целовать и, спустя ещё несколько коротких секунд, я ответила ему. Получив от меня положительную ответную реакцию, он придвинулся ко мне ещё ближе, из-за чего я пошатнулась и, опрокинувшись назад, врезалась спиной в входную дверь, но это не отвлекло нас от процесса. Мы продолжали целоваться, а когда моё дыхание стало прерывистым из-за неудобной позы, я слегка отстранила парня от себя. Спустя несколько секунд мы уже продолжали целоваться стоя на коленях и позволяя нашим рукам хаотично блуждать по телам друг друга. Не знаю, сколько так продолжалось, но возбудилась я быстро и, слегка прижавшись бёдрами к бёдрам Рида, поняла, что он тоже готов. Именно в этот момент он вдруг оторвался от моих губ и спросил:

– Ты очень пьяна?

– Почти не пьяна. А что? – тяжело дыша, честно ответила я, глядя в глаза прижимающего меня к себе обеими руками мужчины.

– Это хорошо.

– Почему это хорошо?

– Потому что я не хочу, чтобы проснувшись завтра ты сказала мне, будто бы переспала со мной по пьяни.

– Ладно, не скажу, – слегка выпятив нижнюю губу, невозмутимо пожала плечами я, на что Рид мгновенно улыбнулся и, в следующую секунду вновь впившись в мои губы, резко встал и поднял меня на ноги вслед за собой.

Сначала мы стащили друг с друга куртки, затем Арнольд, не останавливаясь, сбросил с себя обувь, после чего мы освободились от ремней, но он вдруг начал направлять меня в сторону гостиной, явно заметив в ней диван.

– Нет, не сюда… – запротестовала я, едва сумев сказать хоть что-то из-за настойчиво целующих меня губ. – Наверх… Наверх…

Спотыкаясь, но всё равно не отрываясь от губ друг друга и не останавливая процесс раздевания, мы каким-то чудом всё-таки добрались до второго этажа, по пути не сломав себе шеи. Дальше вела я и вскоре мы ворвались в спальню, и теперь начали стаскивать с себя уже наполовину расстегнутые штаны и рубашки самостоятельно, как вдруг он замер.

– Что? – тяжело дыша, замерла и я.

– Я забыл презервативы.

– Твоя куртка осталась в коридоре.

– Я забыл их не в куртке. Я в принципе их забыл.

– Батарейки принёс, а презервативы не принёс? – без разочарования в голосе произнесла я, так как знала, чем в итоге вся эта история закончится, как вдруг до меня дошло. – Значит ты изначально планировал этот секс, раз купил забытые в итоге презервативы?

– Ты хороший следователь, Пейтон, и потому могла бы догадаться, что я начал носить при себе презервативы с тех пор, как узнал о том, что ты стала свободной.

– Серьёзно?!

– У тебя презервативов нет?

– Нет! Откуда?! Я уже больше полугода не живу половой жизнью…

– Я дольше… Блин! Носить при себе презервативы полгода, чтобы забыть их в самый ответственный момент, – призакрыв глаза и слегка запрокинув назад голову, недовольно прорычал блондин, явно злясь на себя.

Так как я знала, чем эта ситуация закончится, а моё терпение вдруг начало давать сбой, я решила завершать этот лишённый смысла диалог:

– Ладно, давай без презерватива.

– Ты уверена? – с явным недоверием посмотрел на меня сверху вниз Рид, всё ещё слегка запрокидывая голову назад.

– А ты не уверен?

Стоило мне озвучить этот вопрос, как его губы вновь впились в мои, но на сей раз с заметно увеличившимся напором, пропорциональным нашему возрастающему желанию. Ещё спустя пять минут обнажённого кувыркания на кровати и доведения друг друга до стадии кипения, на которой терпение обычно испаряется окончательно и бесповоротно, он, до боли впившись в мои губы, наконец вошёл в меня. Из-за того, что он сделал это резко и с первого же рывка вошёл в меня целиком, я вскрикнула от неожиданной боли, но из-за его языка, в этот момент затыкающего мой рот, крик получился приглушённым. Следующая серия толчков была не такой резкой и глубокой, и потому, сквозь плотную пелену накрывшего меня безумия, я удивилась, когда уже спустя несколько минут начала ощущать приближение первой волны оргазма. Наверное из-за полугодового воздержания я закончила уже спустя всего лишь каких-то десять минут с момента начала секса, после чего волна накрывала меня ещё дважды: один раз, когда я была сверху, и последний раз, приблизительно спустя сорок минут, когда он, приближаясь к своему пику, брал меня сзади. Он закончил примерно спустя минуту после того, как я начала судорожно вздрагивать и стонать от накрывшей меня третьей волны оргазма. Совершив серию из беспощадно мощных проникновений, уже спустя минуту после начала моего последнего оргазма, доведшего меня до наивысшей точки экстаза, о существовании которой я до сих пор даже не подозревала, он впился в мои бёдра своими мощными пальцами. Я не просила его вынуть из меня член даже ощутив его первые конвульсивные толчки, потому что хотела, чтобы он закончил в меня, а сам Арнольд даже не подумал остановиться, чтобы не заканчивать внутрь. Трижды натянув меня на себя до предела, он начал кончать в меня, и моё влагалище мгновенно отозвалось судорожным сжатием на первое же врезание в него горячей струи. Он кончал долго и обильно, при этом удерживая мои бёдра прижатыми к своим до предела. Я же, замерев, неудержимо стонала в подушку, не в силах контролировать растекающийся по моему нутру кайф.

…Этот секс определённо точно стал лучшим сексом в моей практике. Но я не успела в этом признаться, так как уже спустя пару минут, в попытках восстановить своё тяжёлое и прерывистое дыхание, отключилась под одеялом, которым Арнольд накрыл моё обнажённое тело по-хозяйски уверенным движением.

Глава 42.

Байрон Крайтон.

28 сентября.

Всё началось с того, что я увидел их шагающими по парковке, принадлежащей супермаркету. Августа выдернула меня из офиса, чтобы отвлечь от работы с бумагами, и я сам был не против прогуляться, но я не мог предвидеть, что эта, казалось бы, стандартная прогулка по магазинам перевернёт мой мир с ног на голову.

Тереза с задумчивым видом шла по парковке с ребёнком прямо на нас и, разговаривая с ведомым ею мальчиком, не замечала ничего вокруг. Я же смотрел исключительно на неё и потому сначала не рассмотрел мальчишку. Они о чём-то бурно разговаривали, но я услышал только последнюю часть их диалога, в момент, когда они уже почти приблизились к нам впритык:

–…его мама родила ему ещё одну сестрёнку, представляешь?! – восторженно говорил ребёнок.

– Ничего себе, – с задумчивым видом отзывалась Тесса.

– А ты не хотела бы мне родить братика?

– Ха! – громко выпалила она. – Нет, дорогой, как-то не хочется.

– Жалко. А-то мне хочется. Только именно братика, если что, хорошо?

– Учту ваше пожелание, сир.

– Сир? А кто это такой?

– Ну, сир – это форма обращения к монарху в Британии и Бельгии.

– Британии и Бельгии? Это где? Далеко?

– Это за океаном.

– За нашим океаном?

– Да, за нашим.

– А кто такой монарх?

– Тот, кто носит корону.

– Но это же король.

– Короли – это монархи, а монархи – это короли, понимаешь?

Дав последний ответ на последний вопрос мальчика, Тесса наконец подняла взгляд из-под своих ног и заметила нас, когда между нами оставалось всего несколько шагов. В момент, когда она остановилась, я машинально посмотрел вниз, на ведомого ею ребёнка, и сначала не понял, что именно увидел. На меня в упор смотрел… Я?!

От неверия у меня неконтролированно дёрнулась бровь. Я никогда не верил в существование реинкарнации, но я всегда верил в существование продолжения человеческого рода, то есть в секс и в его последствия. Но в моём случае последствий не могло быть. Я всегда предохранялся. Ни разу, ни с одной девушкой у меня не было осечки. Я был уверен в этом, потому как помимо Терезы у меня, в разные периоды жизни, была половая связь с семью разными женщинами, и все семеро, я знал это наверняка, после меня ещё долгое время оставались бездетными. Но о Терезе я до сих пор ничего не знал. Её не было в социальных сетях…

Смотря на этого ребёнка, я не мог поверить в то, что этот маленький молодой человек может являться результатом прорвавшегося презерватива. Но я помнил себя в детстве, сотни раз видел свои детские фотографии. Сходство было настолько кричащим, что у меня появилась пульсация в глазах, как вдруг… Тесса, увидев мой впившийся в ребёнка взгляд, буквально спрятала его за своей спиной, что заставило меня внутренне вытянуться в струну. Она бы не прятала его за собой, если бы не желала, чтобы я на него не смотрел. Но с чего бы вдруг ей этого не хотеть? Мы встретились взглядами. И, к своему внутреннему ужасу, я понял, что она не просто испугана – она в самом настоящем шоке от нашей встречи.

– Ой, какой у вас красивенький сын! – вдруг провозгласила Августа, и по её тону я сразу же понял, что она заметила ровно то, что заметил я. – Вы ведь видели моих детей, Геру и Хорхе, верно? – не найдя в себе сил пересилить свой шок, Тесса в ответ немо закивала головой. Августа решила продолжать. – Да, точно, Вы видели их в первый день, когда пришли осматривать гостевой дом. Так вот, даже мои дети не такие красивенькие, как Ваш сын.

– Угу… – всё, что она смогла выдавить из себя в ответ.

– Простите нас за бестактность, мы даже не поздоровались! – продолжала присущим ей весёлым тоном Августа.

– Всё в порядке, – она наконец нашла в себе силы заговорить.

– А что вы здесь делаете?

– Да мы так… Уже уезжаем…

– Правда? Я думала, вы только приехали, – Августа, как и я, с каждой секундой всё больше укреплялась в своих подозрениях.

– Нет, мы уже уезжаем… – она откровенно желала сбежать…

– А мы с Байроном решили выбраться за подарком для Геры. Завтра ей исполняется семь лет.

– Поздравляю…

Мальчик вдруг выглянул из-за спины своей матери и, неожиданно для себя встретившись со мной взглядом, смущённо улыбнулся. Не понимая того, я машинально улыбнулся ему в ответ.

– Нет, всё-таки какой красивый мальчик… – вновь заметила Августа.

– Сколько тебе лет? – уже без улыбки, неожиданно мягким для себя тоном впервые с момента этой встречи заговорил я, обратившись напрямую к мальчику.

Ребёнок уже хотел ответить, но Тереза его опередила:

– Четыре. Ему четыре. Будет в конце октября.

– Четыре? Крупненький, для своего возраста, – Августа выразила вслух общее для нас двоих удивление от полученного ответа.

– Как твоя температура? – я вновь перевёл взгляд с мальчика, которого Тесса всё ещё безотчётно и тщетно пыталась скрыть за своей спиной, на взрослую собеседницу. – Ты чувствуешь себя лучше?

– Мама, ты болела?! – первым удивился мальчик.

Нет, конечно, его мама не болела. Его мама врала. И вопрос был даже не в том, сколько раз она решалась не на мелкую, малозначимую ложь, а на масштабную ложь, способную ломать целые судьбы. Вопрос был в том, почему она решалась на подобное…

– Со мной всё хорошо… – едва уловимо отозвалась Тесса, отвечая на вопрос мальчика.

– Как тебя зовут, парень? – во второй раз решил обратиться к ребёнку напрямую я.

– Меня зовут Берек, – бойко ответил он, при этом окончательно выйдя из-за спины своей матери. Он врезался в меня уверенным взглядом.

– А меня зовут Байрон, – отозвался я, не веря своим глазам. Он даже руку в карман засовывал так же, как это делал я. А его голос… Он был наглой и неуклюжей пародией моего собственного.

– Берек, завтра у моей племянницы день рождения, ей исполняется семь лет, – вновь решила дать о себе знать явно поражённая столь откровенным сходством Августа. – Мы с Августой приглашаем тебя на этот праздник.

– Ого, как здорово!.. – мгновенно восхитился мальчик, но его восторженная интонация потонула в категорическом тоне перебившей его матери.

– Мы не сможем прийти. У нас дела.

– Мама, мама! – Берек начал настойчиво дёргать Тессу за руку. – Ты сегодня всё путаешь! У нас дела послезавтра, а не завтра! Завтра ведь мы хотели пойти на пляж…

Я прищурился. Значит, его мать сегодня всё путала? А не перепутала ли она – так, случайно – дату рождения своего ребёнка?

– Приходите лучше на день рождения Геры, – поняв, что ребёнок желает принять приглашение на праздник, я решил перейти в наступление. – У нас будет два надувных замка…

– Целых два?!

– Целых два. И ещё будет сладкая вата, шоу мыльных пузырей, клоуны, детский автодром и рыцарское шоу, – прессовал парня я.

– РЫЦАРСКОЕ ШОУ?! – если два надувных замка мальчика просто заинтриговали, тогда рыцарское шоу его буквально поразило в самое сердце. Впрочем я знал, что получу от него именно эту реакцию, потому как сам был мальчишкой.

– Ты ведь говорил, что рыцарского шоу не будет, – вдруг заметила Августа. – Вроде как это перебор для детей и дни рождения нужно справлять скромнее.

– Нет, рыцарское шоу точно будет, – категоричным тоном, не теряя зрительного контакта с ребёнком, констатировал я.

– Точно-точно?! – Берек уже просто физически не мог себе позволить стоять за спиной Тессы.

– Даю тебе честное слово.

– Мам! Он сказал, что рыцарское шоу будет честное слово! – мальчик вновь начал дёргать Тессу за руку, я же вздрогнул, наблюдая за картиной, в которой не этот мальчик, а я собственной персоной в миниатюре оттягиваю на себя руку этой безумно красивой матери. – Я ещё никогда не видел настоящих рыцарей! И двух надувных замков одновременно я тоже не видел! И будут мыльные пузыри, и…

– И ещё будут фейерверки, – решил добить я.

– Серьёзно будут фейерверки? – продолжала тихо удивляться Августа.

– Да будут.

– Фейерве-е-ерки… – с придыханием, в тихом восторге повторил заветное слово мальчик, уже явно понимающий, что его мать против этой идеи, но одновременно явно не желающий ей перечить при посторонних людях, но никак не способный удержаться. Этакий джентльмен на старте. – Но мы с мамой не сможем прийти… -в голосе мальчика отозвалась душещипательная тоска. – А Ваше рыцарское шоу можно будет только смотреть или в нём можно будет ещё и участвовать?

– Конечно же можно будет участвовать, – доводил но нужной кондиции своего собеседника я, благодаря опыту с племянниками прекрасно владея навыками манипуляции детскими эмоциями. В итоге джентльмен сломался под моим безжалостным напором.

– Мамочка! Дорогая! Самая любимая! Пожалуйста, давай сходим туда! Этот дядя нас так сильно приглашает! Пожалуйста! Мне бы так хотелось посмотреть на настоящих рыцарей! Я никогда в жизни не видел рыцарей! Даже игрушечных! Только в книжках видел! Моя любимая! Ты самая лучшая мама на свете! Я обещаю больше никогда не читать книжки ночью с фонариком после того, как ты укладёшь меня спать! Я буду есть болгарский перец! Пожалуйста, дорогая! Я даже научусь красиво складывать свои носки – так же красиво, как их складываешь ты! И я отдам тебе… Отдам тебе что-нибудь… Хочешь моего медвежонка?..

Я заметил, как от этой сцены лицо Тессы начало бледнеть. Резко взяв сына на руки, она что-то прошептала ему на ухо, а ещё спустя несколько секунд мальчик, обернувшись ко мне, но не посмотрев мне в глаза, произнёс словно вникуда слова: “Если моя мама не может пойти со мной, тогда и я никуда не пойду. Я её ни за что не брошу”.

Они ушли. А мы с Августой простояли на одном месте без единого движения ещё несколько минут, после чего, не сказав ни слова, двинулись в сторону супермаркета. Уже в магазине детской одежды, выбирая новое платье для Геры, она вдруг словно между прочим произнесла: “А ты ведь в детстве тоже читал книжки с фонариком под одеялом”. Я ничего ей не ответил, а ещё спустя несколько секунд, упустив сестру из поля зрения, не заметил, как замер, засмотревшись на детский мальчишеский костюм в виде волчонка, и простоял так, совершенно потерянный и выпавший из пространства, неизвестное количество времени. Я вспомнил. Почти шесть лет назад, первого января, после бурного празднования Нового года, мы с Тессой занимались сексом. Когда я вышел из неё в последний раз, мне показалось, будто презерватив дал трещину. Но до сих пор мне казалось, что мне только показалось… И вдруг, спустя несколько лет, я встречаюсь взглядом с собой в миниатюре.

Этому ребёнку не может быть почти четыре года. Он выглядит крупнее. Он выглядит как я. А значит, ему должно быть почти пять лет. Либо Тереза после меня встречалась с мужчиной, внешне неправдоподобно сильно похожим на меня.

***

Я почти был уверен в том, что Тесса не примет приглашение, не придёт на праздник и, тем более, не допустит прихода ребёнка, чем окончательно и бесповоротно подтвердит моё отцовство. Если она решила скрывать от меня моего ребёнка, значит сделает всё возможное, чтобы я не подходил к нему близко. Окажись же этот ребёнок моим, я определённо точно не успокоюсь, пока не привяжу его, а значит и его мать, к себе такими прочными канатами, что этим двум уже будет не сбежать из поля моей досягаемости. И потому я удивился, увидев Терезу паркующейся в моём дворе. В душу мгновенно закрались сомнения: неужели я ошибся? Парню действительно три года?.. Однако стоило мне снова взглянуть на мальчика, как я понял, что ошибки быть не может – он плоть от плоти моей и кровь от крови моей. Моя кожа, мои волосы, мои черты лица, моя манера ровно стоять, поразительно точная копия моих глаз и, самое главное, его мать, Тереза – моя женщина, которую я так часто и так страстно брал, что сейчас мне даже удивительно, как я не оплодотворил её яйцеклетку с первого же раза.

Мне было интересно, как отреагирует на мальчика мой отец, не считающийся самым проницательным членом нашей семьи. Поэтому я, затаившись за колонной, продолжительное время оставаясь незамеченным Терезой, якобы слушал разговор своих деловых партнёров, в действительности всем своим слухом сосредоточившись на стоящей передо мной группе людей:

– Какой интересный мальчик! – вдруг ухмыльнулся отец, обратившись к Терезе, подошедшей к нему минутой ранее. – Ваш мальчик на кого-то похож, только я никак не могу вспомнить, на кого.

– Он похож на меня, – уверенным тоном отрезала Тесса.

– Он и вправду похож на Терезу, – заметил Марк. – Только у мальчика глаза ярко-зелёные, а у Терезы синие.

– Да нет же, этот молодой человек похож ещё на кого-то… – не отступал отец. Другой бы на его месте сразу заметил. Уверен, все и вправду заметили, только отец до сих пор напрягал свою плохо развитую проницательность. – Он напоминает мне кого-то более знакомого, чем мисс Холт. Точно! – он наконец хлопнул себя по лбу. – Дорогой мой, а сколько тебе лет?

Бинго! Если дошло даже до моего отца, значит признание родной крови состоялось.

– Тридцатого октября мне будет четыре года, – бойко ответил Берек.

Тесса подговорила ребёнка солгать… Подобный подход к воспитанию мне откровенно не понравился.

– Честное слово, Тереза, Ваш сын так сильно напоминает мне моего собственного, когда тот был таким же маленьким мальчиком, что если бы Вашему ребёнку было лет пять-шесть, я бы поседел ещё сильнее.

– Почему это, мистер Крайтон? – заинтересовался Марк.

– Потому что лет шесть назад Байрон около полугода прожил в США, в Бостоне, и, клянусь, я почти уверен в том, что причиной его задержки была женщина.

Я никогда не обсуждал с ним своё пребывание в США шестилетней давности. Но увидев Берека он вдруг вспомнил о тех временах.

– Я никогда не бывала в Бостоне, – неожиданно выдала Тереза, отчего бокал с шампанским в моей руке едва не треснул. Лучшего подтверждения того, что эта самоуверенная девчонка бесстыдно врёт, я не мог получить. Так мне казалось недолго, так как сразу после истории с Бостоном в диалог вновь вступила моя слегка притупившая внимание лишней дозой шампанского мать.

– Эрнест, ты всегда был страшным выдумщиком, но, я тебя умоляю, прекрати приставать к Терезе со столь дикими выдумками. Это, честное слово, переходит все рамки морали и становится неприличным. Тереза родила для себя ребёнка, как сейчас позволяют себе многие женщины, но мы ведь живём не в восемнадцатом веке, чтобы подобное осуждать, так может быть не будем смущать гостью подобными разговорами? Мальчику четыре года, ты это узнал и всё равно озвучил свою безумную теорию, которой не имеет места быть в реальности. Пожалуйста, простите моего мужа, Тереза. Не берите близко к сердцу. Ваш мальчик ни капли ни на кого из наших знакомых не похож и определённо точно похож на Вас. Мой многоуважаемый муж так сильно ждёт внуков от своего единственного сына, что уже давно начал бредить этой идеей и довёл себя до состояния, в котором, кажется, готов принять за своего внука любого прохожего ребёнка, главное чтобы он был темноволосым и светлокожим, каким является Байрон.

Тереза не опровергла слов моей матери о том, что она якобы родила для себя! Значит на самом деле никакого брака, о котором она мне распевала, сидя в моём кабинете, никогда не существовало! Ребёнок родился вне брака и без отца!

Потеряв терпение, я вступил в их компанию и в диалог с Терезой, и Береком. Мне было настолько сложно себя сдерживать, что с моего языка всё же сорвалась пара выдающих меня комплиментов в сторону Тессы. Разговор же о высоком интеллекте Берека меня окончательно доконал, особенно момент, в который Берек удивился байке Терезы о каком-то одарённом деде-астрономе. Я являюсь первоисточником интеллектуальных навыков этого ребёнка – вот в чём заключается очевидная правда. Вот о чём я думал, прожигая свою мать взглядом из-за её колкого высказывания об интеллекте самой Терезы… Кажется, я начал понимать и замечать. Не сходилась только дата, но лишь потому, что о ней Тереза врала так же, как и обо всей информации, связанной с этим ребёнком-дубликатом меня. Подобное материнское поведение может означать только одно – мать защищает своего ребёнка. Но от кого? От меня? Нет. От опасности. Но эту опасность источаю не я. Эта опасность меня окружает и пусть её не чувствую я, Тереза, как чуткая мать, словно высокочувствительный эхолокатор, улавливает её… И потому врёт. Отвлекает. Путает. Пытается замести следы и не подпустить опасность к своему ребёнку. Но он уже попал в поле моей видимости, а значит и в поле видимости опасности. Она ни за что не признается в том, что родила от меня. Возможно, со временем она даже попробует исчезнуть. Снова. Но на сей раз у неё не должно получиться это сделать… Я не позволю этому произойти.

Когда Тереза взяла на руки Берека, буквально вырвав его руку из моей, я не просто понял, но всей своей сущностью ощутил, что для меня грядут тяжелые времена.

Весь вечер тайком наблюдая за Терезой и Береком со второго этажа дома, наслаждаясь расслаблением Тессы во время рыцарского шоу, в котором я заранее предусмотрел непосредственное участие Берека, я отчего-то неожиданно почувствовал, что я сильнее этой девочки с бездонными глазами цвета океана. А если я сильнее, значит я способен на то, на что не способна она. Значит именно я буду решать, что будет дальше и чего не будет, и значит отныне всё будет по-моему. Скорее я собственными руками прикончу эту девушку, чем позволю ей вновь сбежать с моим ребёнком. А если я убеждён в том, что этот мальчик мой, значит мне осталось это только доказать, чтобы раз и навсегда отрезать Терезе любые отходные пути. Необходимо провести ДНК-экспертизу, но она должна состояться без ведома матери ребёнка. В этом плане Тереза опасна. Узнает преждевременно – и снова наделает глупостей вселенского масштаба.

***

На следующий день после дня рождения Геры я, сам не понимая, зачем это делаю и на что рассчитываю, подъезжал к дому Терезы. Узнать её адрес было несложно – я попросил Ричарда проследить за ней после праздничного фейерверка и он сделал это для меня. Я полночи не спал от неверия в то, что именно Тереза из всех когда-то бывших со мной в сексуальной связи женщин могла пойти на сокрытие от меня беременности и последующие ей рождение, и воспитание ребёнка. Но факт был практически неоспорим – она сделала это. Для того же, чтобы данный факт стал действительно неоспорим, мне необходимо было провести процедуру установления отцовства и обязательно сделать это без ведома матери ребёнка, чтобы не спугнуть и без того разнервничавшуюся красавицу. А ведь Тереза являлась именно красавицей. Самой красивой из всех женщин, которых я знал. Природа одарила её и ростом, и фигурой, и лицом, но, очевидно, на ум магии не хватило, хотя когда-то я и считал иначе.

Самым простым и одновременно самым сложным способом получения биологического материала для экспертизы было проникновение в дом. Во что бы то ни стало, я должен переступить порог этого дома, даже если Тереза будет против. Дальше, к примеру, я якобы по-нужде отлучусь в туалет, где попробую найти зубную щётку или расчёску ребёнка. Главное – переступить порог, а дальше дело за малым.

Паркуясь у дома Терезы, я заметил, что её автомобиля в пределах видимости нет, а у этих таунхаусов, очевидно, гаражей отродясь не было, из-за чего жильцы оставляли свои машины прямо подле обочины или гнали их на пляжную парковку. Значит, дома Терезы, скорее всего, нет… И всё же я вышел из машины, и, закрыв водительскую дверь и засунув руки в карманы брюк, сам того не понимая, начал хмурым взглядом рассматривать убогое двухэтажное строение, за дверями которого пряталась большая и может быть даже страшная тайна. Не знаю, что я хотел делать и что бы в итоге сделал, но я шагнул в сторону наверняка пустого дома, как вдруг услышал детский плач. Повернув голову вправо, я замер, увидев Берека в компании неизвестной мне длинноногой блондинки со смазливой внешностью недурной модельки. Мальчик, одной рукой вытирая слёзы, вторую руку прижимал к своей груди. Явно обеспокоенная состоянием мальчика блондинка, заметив меня, поджала губы, как будто ища в моём лице понимание.

– Добрый день, – спустя полминуты поздоровалась она, остановившись в шаге от моего автомобиля. – Вы к Терезе?

– Байрон? – всхлипнул мальчик, прекратив тереть глаза, чем позволил мне уклониться от ответа на вопрос незнакомки.

Присев на корточки, я попытался улыбнуться, но, встретившись взглядом, казалось, со своими же глазами, неожиданно почувствовал укол где-то глубоко в душе.

– Привет, – в итоге без улыбки поздоровался я. – Ты чего расплакался?

– Да ничего… – обиженно поджал в ответ губы Берек, но, очевидно, поняв, что “ничего” – это неправдоподобный ответ, а лгать он не хочет, всё же решил пояснить. – Упал со ступеньки на парковке. Вот, ладошку разбил, – мальчик протянул в моём направлении повреждённую ладонь. Царапины были незначительными и всё же из них всё ещё проступала кровь. Стечение обстоятельств порой бывает лучшим союзником, нежели наличие чёткого плана. Поняв, что нужно хватать удачу за хвост, хотя в моём случае её хвостом была рука стоящего передо мной ребёнка, я поспешно вынул из кармана брюк свой чистый платок и промокнул им ладонь мальчишки.

– Рану нужно обработать, – заметил я.

– Мы как раз идём обрабатывать, – напряжённо улыбнулась блондинка, о присутствии которой я уже почти забыл.

Выпрямившись, я спрятал испачканный кровью платок в карман брюк, но девушка даже внимания не обратила на это моё телодвижение.

– Так значит Вы к Терезе? Она уехала на работу, вроде как планирует сдать своему боссу какую-то документацию по прошлому проекту, и попросила меня присмотреть за Береком. Насколько я понимаю, она должна вернуться примерно через час. Хотите подождать её в доме?

– Нет, спасибо, я, пожалуй, заеду в следующий раз.

– Подожди! – воскликнул Берек и, выхватив из рук девушки связку ключей, побежал в сторону своего дома, крича на бегу. – Не уезжай! Я быстро!

Наблюдая за взбегающим на крыльцо дома мальчишкой, я едва дышал. Здесь не нужен никакой ДНК-тест. Это действительно мой сын.

– Какой необычный мальчик, – покосившись взглядом на оставшуюся вместе со мной дожидаться возвращения ребёнка девушку, решил прощупать почву я. – Интересно, кто его отец, – раз Тереза доверила этой девушке нашего сына, выходит, эта особа ей подруга, а если она ей подруга, значит помимо ребёнка Тесса могла доверить ей и тайны. Вот только едва ли женщины просто так берут и разбалтывают секреты своих подруг…

– Отец Берека – загадка века, – самодовольно ухмыльнулась блондиночка, как может улыбаться только женщина, знающая какую-то великую тайну и готовящаяся её как бы между прочим поведать всему миру. – Известно только, что Тесса родила от парня, с которым потеряла девственность, а с кем она её потеряла, кто же это может знать… Ой! – встретившись с моими округлившимися глазами, внезапно спохватилась девушка, но ни сказанного ею, ни услышанного мной уже было не отменить.

Я не верил в то, что всё может быть так просто! Биологический материал был у меня в кармане, знание не только человека, с которым Тереза лишилась своей невинности, но и точное место, и точная дата произошедшего было в моей голове. Тереза Холт была единственной девственницей, которую я знал. Это я сделал её женщиной!

– Я не должна была говорить Вам подобного, забудьте пожалуйста! – глупо залепетала стоящая передо мной сплетница, но я уже не слушал её – стук моего разбушевавшегося сердца глушил мои барабанные перепонки.

– Эй… Эй! – Берек вновь появился на крыльце и, махая мне одной рукой, кричал. – Байрон, подойди ко мне! Но только ты! Оливия, подожди пока что там!

Я стал приближаться к ребёнку на негнущихся ногах. Я понимал, почему так получилось, понимал, что бросил Терезу в самый ответственный и оттого наверняка ставший для неё крайне болезненным момент, но в отместку тайно родить от меня ребёнка и скрывать его существование… Тесса не была стервой и тем не менее… Она так поступила…

Берек взмахами рук попросил меня присесть напротив него на корточки и я послушно выполнил его просьбу. Убедившись в том, что Оливия отвлеклась на телефонный звонок и не наблюдает за нами, он вдруг сунул в мою руку самодельную открытку из синего картона, украшенную красивыми цветами, сделанными из цветной бумаги.

– Что это? – спросил я и не узнал собственный голос.

– Спрячь за пазухой, чтобы Оливия не увидела! – я вновь повиновался. Парнишка продолжал. – Это приглашение… Не переживай, у меня таких ещё больше десяти осталось, их специально мама сделала.

– Для чего она их сделала?

– Только обещай никому не рассказывать, – перешёл на заговорщицкий полушёпот мой собеседник.

– Обещаю, – мгновенно принял правила игры я. Если бы он попросил меня поклясться собственной жизнью, я бы сделал это и сдержал бы клятву. Потому что он хотел этого от меня.

– Это приглашение на мой день рождения. Я приглашаю тебя потому, что ты пригласил меня на день рождения Геры. Мама не будет устраивать рыцарское шоу, потому что она зарабатывает не сильно много денег, но зато она пообещала купить самый вкусный торт в Роаре.

– А когда у тебя день рождения? – всё моё нутро замерло и моя спина машинально вытянулась в ровную струну.

– Послезавтра.

– Но разве твой день рождения не через месяц?

– Нет, он будет через два дня.

– И сколько тебе исполняется лет?

– Пять.

– Почему же ты тогда сказал на дне рождения Геры, что родился в октябре и что тебе будет только четыре?

– Чтобы не расстраивать маму. Думаю, она не смогла бы пригласить на мой день рождения всех тех детей, что были на дне рождения у Геры, и поэтому сказала мне соврать. Вообще-то моя мама не любит врать и никогда не врёт, и мне запрещает, – мгновенно начал защищать родившую его женщину мальчишка. – Но я же говорю, что она зарабатывает мало денег, поэтому всех пригласить на мой день рождения мы не сможем, но ты-то другое дело. Ты ведь мамин друг, да?

– Да… – подтвердил я, для убедительности ещё и кивнув головой, но ребёнку не нужен был от меня ответ.

– И ты показал мне рыцарей, и фейверки, и сахарная вата была вкусной… Так что приходи, чтобы угоститься тортом. Мама пообещала самый вкусный выбрать. Придёшь?

– Обязательно. Но только давай знаешь как поступим? Устроим твоей маме сюрприз. Не говори ей, что ты меня пригласил и что я приду, хорошо? Вот ведь она обрадуется, когда увидит, что я пришёл к тебе на день рождения!

Я умел общаться с детьми его возраста – спасибо Августе с Марком. Выставив ловушку за сюрприз, я заставил мальчика поверить в прекрасность идеи молчания, и он, подтверждающие кивнув мне в ответ, тем самым соглашаясь молчать, широко улыбнулся мне молочными зубами. Я едва сдержался, чтобы не поцеловать его в макушку, благо вовремя вспомнил, что за нами наблюдает подруга Терезы, которая наверняка расскажет ей о моём приходе, даже если я попрошу её молчать, как попросил этого ребёнка. Бич не только этой женщины длинный язык.

И всё же, уже возвращаясь к своей машине и пересекшись с Оливией на дорожке, ведущей к крыльцу дома, на котором я оставил стоять своего сына, я сказал:

– Можете не говорить Терезе о моём приходе. Я сам ей скажу.

– Как пожелаете, – спокойно пожала плечами блондинка и пошла дальше.

Кто бы мог подумать, что она действительно промолчит. Но не потому, что вспомнит о моей просьбе молчать, а потому, что забудет о моём приходе. В этот день Тереза задержится сначала на работе, затем у родителей, из-за чего Оливия просидит с Береком до позднего вечера. Вечером же, уложив ребёнка спать, она впустит в дом Брэда, своего парня, с которым встречалась уже почти десять лет. Ему она не забудет рассказать обо мне и именно из-за меня они впервые в истории своих отношений расстанутся. Оливия невозмутимым тоном расскажет Брэду, что рассказала какому-то неизвестному другу Терезы о том, что Тесса родила Берека от мужчины, с которым потеряла девственность, Брэда же эта ситуация настолько возмутит, что их диалог быстро перерастёт в серьёзную склоку, во время которой выяснится, что Брэда уже давно не устраивает болтливость своей подружки и её пристрастие к вину, а Оливию давно не устраивает желание Брэда иметь детей без оформления официального брака и его пристрастие к тайному просмотру порно. Эти двое, не знающие взрослой жизни друг без друга, в этот же вечер разбегутся в разные стороны, пока ещё не осознавая, какую страшную ошибку они допускают, ведь любить кого-то так же сильно, как они любили друг друга, никто из них никогда уже не сможет…

Тереза же, на следующий день после моего оставшегося незамеченным прихода, недосчитается одного пригласительного на день рождения сына. Так и не выпытав у Берека, куда оно могло подеваться, она решит, что, скорее всего, оно затерялось между её вездесущими папками, после чего сделает для лучшего друга Берека, Питера Темплтона, сына Пенелопы и Одрика, новую открытку, но так как весь картон синего цвета к тому времени будет израсходован, открытку Питер получит зелёного цвета. И эту открытку она тоже подпишет красивым, витиеватым почерком, таким же, который я буду гипнотизировать на протяжении следующих двух дней, вновь и вновь перечитывая слова, написанные тонкой, но наверняка сильной рукой женщины, родившей от меня ребёнка и скрывшей от меня его существование: “Приглашаем тебя на праздник в честь дня рождения Берека Холта. Место проведения праздника: ***-стрит 21. Время начала вечеринки: 18:00. Время окончания вечеринки: 21:00. Дата: 30.09”.

Только именинника звали не Берек Холт. Его настоящее имя: Берек Крайтон. Я был в этом настолько уверен, что по возвращению домой после очередного общения с этим мальчиком даже решил отказаться от идеи с ДНК-тестом. Но всё же, вечером следующего дня я сделал запрос, на тот случай, если Тереза решит включить непробиваемый режим опровержения очевидного факта. Результат экспертизы должен будет прийти во второй половине дня тридцатого сентября. В пятый день рождения своего сына я впервые стану отцом. Его отцом. Родителем пятилетнего мальчика…

Пять лет! Я пропустил целых пять лет жизни! Пять самых важных лет жизни своего сына!!! Разве подобное можно простить?! Разве подобное не наказуемо?! Тереза должна ответить передо мной за каждый пропущенный мной день жизни моего ребёнка… Она от меня не уйдёт! Теперь уже никогда… Это и будет её личным наказанием в моём исполнении. Если не мне, тогда кому её карать за содеянное? Только я и вправе взыскать с неё всё до последней капли. Она не смела молчать! И потому она будет молчать теперь. Замолчит навсегда. Рядом со мной, из-за меня, повинуясь моей воли. Она не сделает больше ничего, что могло бы меня задеть, не скажет больше ничего, что могло бы осквернить мой слух. В жилах этого мальчика течёт моя кровь – Тереза выносила его в своей утробе, однако пусть же будет добра отдать дань уважения отцу того ребёнка, который принадлежит ей лишь наполовину.

Разве подобное можно простить?.. Нет, невозможно. И потому всю оставшуюся жизнь Терезе от этого будет больно. И будет больно мне. Но этого уже не исправить…

Глава 43.

Пейтон Пайк.

09 октября – 08:50.

Стоило мне только открыть глаза, и я сразу же встретилась взглядом с карамельными глазами Арнольда. Лежа слева от меня, ближе к окну, он прижимал меня к себе и, кажется, во сне я обслюнявила его обнажённую грудь. Именно из-за его объятий я и проснулась: несмотря на то, что я и так лежала на нём половиной тела, он решил прижать меня к себе ещё сильнее, отчего я в итоге и пробудилась.

Утро было пасмурным и, судя по освещению, сейчас было около восьми часов.

– Помнишь, что ты сказала мне вчера утром, когда мы попрощались?

– Ммм… – отрицательно простонала я, давая понять, что ничего я не помню.

– Ты сказала: “Встретимся с утра пораньше, так что не опаздывай”. И я пообещал тебе не опоздать. Так достаточно рано?

– Ммм… – на сей раз я простонала подтверждающе.

Как только я с облегчением вздохнула, Арнольд прижал меня к себе ещё сильнее и поцеловал в губы. Спустя несколько секунд отстранившись от моих губ, он заглянул мне в глаза и повторил поцелуй, после чего снова оторвался и снова поцеловал. Так мы начали целоваться, но спустя полминуты, когда поцелуй начал перетекать из нежного в более напористый, и Арнольд, встав на предплечье, навис надо мной, в пространстве внезапно прозвучала мелодия дверного звонка. Арнольд сразу же отстранился от моих губ и, в очередной раз заглянув мне в глаза, спросил:

– Кто к тебе ходит в гости в такую рань?

– Обычно никто, – сдвинула брови я и, услышав повторяющийся звонок, тяжело вздохнула и начала сползать с кровати, думая о том, что, может быть, это и хорошо, что нас прервали, иначе после утреннего секса, второго по счёту за сутки, моя продуктивность рисковала бы серьёзно пострадать, да и продуктивность Арнольда тоже, так что стоит признать, что подобной роскоши я себе позволить, в текущем положении вещей, никак не могу. – Который сейчас час? – уже надев трусы и взявшись за джинсы, поинтересовалась я.

– Восемь пятьдесят два, – взяв свои наручные часы с прикроватной тумбочки, ответил Арнольд.

Видя, что он не торопится покидать постель, я одобрила этот вариант.

– Не выходи, – уже схватив рубашку с пола, не приказывала, как обычно привыкла в общении с ним, но попросила я. – Я тебе сообщу, когда гость уйдёт.

Арнольд ничего не ответил, а я, выйдя из комнаты и уже в коридоре надевая на себя рубашку, начала хмуриться от настойчивости звонящего в дверь. Только на середине лестницы я поняла, что перепутала свою рубашку с рубашкой Рида, но возвращаться в спальню и переодеваться мне не хотелось, поэтому я решила просто застегнуть на себе максимум пуговиц. В конце концов, кто бы не напрашивался ко мне в гости, сейчас было раннее утро, так что предстать в таком состоянии перед кем бы то ни было мне было не стыдно. Допустим, я люблю носить дома, пока никто не видит, мужские рубашки, и что с того? Моё тело – моё дело, что хочу – то ношу.

Порывисто распахнув входную дверь настежь, я замерла от удивления и сразу же поняла, что ожидала увидеть на пороге своего дома кого угодно, от Кадмуса Рота до Рене Ламберт, но только не этого человека. Передо мной стоял Дилан Оутис. В тёплой куртке, вязаной шапке и в большом шарфе, свисающем с сутулящихся от холода плеч, а ещё из-за отпущенной бороды он мало походил на того себя, которого я когда-то знала и вычеркнула из своей жизни одним уверенным взмахом руки.

Поёжившись от холодного потока воздуха, резко обдавшего и обволокшего моё ещё не успевшее остыть после тёплой постели тела, я наконец пришла в себя:

– Дилан?

– Вчера я отправил тебе сообщение, ты не сразу его получила, но всё же прочла и не ответила.

Перед моими глазами мгновенно высветилось то странное сообщение, о котором этот человек мне сейчас говорил: “Я должен сказать тебе одну вещь… Если не сегодня, тогда когда? Ты потрясающая. Знай, что это известно всем, не только тебе”.

– Тебе что-то нужно? – включила свою профессиональную проницательность я.

В неприкрытом желании ответить на мой вопрос, нежданный гость уже открыл рот, как вдруг его глаза округлились, и он замер с отвисшей челюстью. Несколько секунд я не понимала его состояния, посчитав, что у него что-то где-то сильно кольнуло и он замер, чтобы не усугублять судорогу, но вскоре поняла, что он смотрит мимо меня. Ещё до того, как я успела понять, на что именно он может смотреть, я повернула голову вбок и сразу же встретилась взглядом, и едва не встретилась носом с обнажённой грудью Рида. С голым торсом, в одних штанах, он подошёл ко мне почти впритык и вдруг положил своё предплечье на моё правое плечо, таким образом вроде как обняв меня за шею сзади. От непредсказуемости развития событий я замерла, совершенно не зная, как себя вести в сложившейся ситуации. Так и застыв с повёрнутой на девяносто градусов головой, я продолжала врезаться взглядом в дверной откос, смотря мимо обнажённой груди Арнольда, находящейся всего в паре дюймов от моей левой щеки, Арнольд же продолжал врезаться взглядом в глаза Дилана, будто поставил перед собой цель просверлить их до основания его черепа.

– Я, пожалуй, зайду позже… Когда ты не будешь занята… – наконец подал первым голос Дилан, после чего я повернула лицо в его направлении и, встретившись с ним взглядом, начала наблюдать за тем, как он пятится назад. Лишь дойдя до ступеней он оторвал от нас свой воспалённый взгляд и развернулся.

На долю секунды коснувшись двери раньше Арнольда, я вместе с ним закрыла её. Как только дверь захлопнулась, он убрал с моих плеч свою руку.

– Не стой голым на сквозняке, простудишься, – скользнув взглядом по его голому прессу, я мысленно довольно улыбнулась тому, что Дилан увидел это идеальное мужское тело с реальным набором кубиков. Всё равно что продемонстрировать предателю, что после получения ножа в спину ты не опустился на дно, а наоборот, вырос, стал сильнее и теперь достиг недосягаемого для него уровня.

– Стоило сказать ему, что ты теперь всегда будешь занята, – прервав мои победоносные мысли, произнёс Арнольд неоднозначным тоном, эмоцию которого я не смогла определить на слух и потому посмотрела собеседнику в глаза. Но даже после этого я не смогла прочесть эту таинственную эмоцию. Это интересно. Скорее всего, он выжидает.

– Всегда? – слегка приподняла одну бровь я.

– Я понимаю, что у тебя с этим недоумком имеется глубокая история…

– Какая история? Глубокая? – не выдержав, оборвала парня я, едва не прыснув смехом. Почему-то меня очень сильно рассмешило слово “глубокая”. Наверное потому, что мне вся эта история с Диланом казалась поверхностной, мутной лужей, не достигающей даже до уровня моих щиколоток. – Если бы по нашей истории сняли фильм и показали на фестивале в Каннах, каждый из нас получил бы пальмовой ветвью по лицу, – подавляя смех, в улыбке оголила зубы я.

Арнольда подобное моё видение относительно моих прошлых отношений тоже повеселило.

– А что с нашей историей?

– Погоди, у нас пока ещё её нет, – уперлась руками в бока я, сильно примяв висящую на мне, словно балдахин, рубашку.

– У нас уже есть начало, а это значит, что история у нас уже тоже имеется.

– Позавтракаем? – поинтересовалась я, прикусывая нижнюю губу, чтобы продолжать скрывать улыбку, что в данный момент у меня получалось откровенно плохо.

– Отличная идея, – сделав пару шагов назад по коридору, он резко нагнулся и, подняв свою куртку с пола, начал надевать её поверх голого тела.

– Что ты делаешь? – продолжая впиваться руками в бока, поинтересовалась я.

– Организовываю нам завтрак. А так как ты уже начала переживать за меня и заботиться о моём здоровье, куртку я, пожалуй, надену, чтобы ты не волновалась, – самодовольно ухмылялся Рид, проходя мимо меня на улицу.

***

Я думала, что он отправился в город, чтобы купить в кафе еду на вынос, поэтому удивилась, когда спустя пару минут он возник на кухне, вновь обнажённый до пояса.

– Тебе стоит одеться, – отставляя заварник в сторону, вздохнула я.

– В таком случае, тебе стоит раздеться, – усмехнулся Рид. – На тебе моя рубашка.

– Ладно, походи пока голым. Я включила твой калорифер, чтобы проверить, – организовывая вторую чашку чая, кивнула в сторону стоящего в углу агрегата я. – Вроде работает, так что не замёрзнешь. Кстати, старый калорифер можно было бы починить, зачем тратить деньги на новый?

– У меня примерно такая же позиция: зачем чинить старый, если можно купить новый? – поставив на столешницу небольшую коробку из белого картона, хмыкнул парень.

– Ты расточительный? – повела бровью я.

– Неплохо зарабатываю.

– Моя зарплата побольше твоей будет.

– Оу, мы уже меряемся размерами, а значит обсуждаем общее положение нашей возможной общей жизни вне постели? Мне это нравится, – наблюдая за тем, как я отхожу со своей порцией чая к столу, прищурился Рид. – Что ж, докладываю тебе, что мой кошелёк поплотнее твоего, потому как переехав в Роар из Лексингтона я оставил там трехкомнатную квартиру, сдача в аренду которой приносит мне половину моего полицейского оклада.

– Ты что, пентхаус сдаёшь? – хмыкнула я, едва веря в то, что подобная сумма для аренды квартиры, пусть даже трехкомнатной, может быть реальна, так как наши с Ридом заработные платы считались одними из самых крупных в полицейском участке, потому что мы работали в уголовном отделе и, плюс ко всему, часто получали немаленькие премиальные. Мне даже расходовать столько денег было некуда, так как я никогда не страдала шопоголизмом, и потому я тратила излишки на поездки к Грэгу с Сигрид, большую часть своей зарплаты откладывая на сберегательный счёт под проценты, с которых тоже имела немало и которые также не знала как расходовать. – Что это? – вновь пригубив свою чашку с чаем, я кивнула в сторону столешницы, на которой стояла коробка с неизвестным мне содержимым, таким образом пытаясь отвлечь собеседника от финансовой темы.

– Наш завтрак.

– Мне не нужно готовить завтрак… – на выдохе протянула я. – Я приятно удивлена.

– Почему? Разве Дилан тебя никогда не баловал завтраками?

– Ни разу, – поджала губы я. – Но больше никогда не спрашивай меня о том, что он делал или не делал, если не хочешь прийти к краху.

– Понял, – прищурился Рид, после чего достал из коробки пирог и начал перекладывать его в тарелку, чтобы разогреть блюдо в микроволновой печи, а я вдруг решила сама немного поворошить тему своего прошлого.

– В этом доме вообще ничего от Оутиса не осталось. Я даже всю мебель сменила. Только обои, потолок и пол осталось поменять.

– В таком случае, я знаю, как с подобным обновлением справиться всего за одну… Ладно, за две недели, с учётом столь большого пространства.

– И как же?

– Один местный парень, глава мелкого ремонтного бизнеса, задолжал мне, так что будет рад рассчитаться с долгом.

– Буду иметь ввиду. А что у тебя с бывшими отношениями?

– Если скажу, что до сих пор у меня был только секс без обязательств, ты сочтёшь меня ветряным, а я не желаю допускать подобных ошибок с той, с которой хочу исключительно серьёзных отношений, – нажимая кнопки на микроволной печи, задумчивым тоном отвечал Рид, и меня это повеселило.

– Надо же: “не ветреный”, “исключительно серьёзные отношения,” – не сдержавшись, ухмыльнулась я.

– Вообще-то у меня к тебе любовь с первой встречи.

– С первой встречи? То есть не с первого взгляда? – едва не обожгла язык от услышанного я и сразу же решила отвлечь собеседника от слова “любовь”. Он ведь сказал “любовь”?!

– Точнее будет сказать: с первой фразы, – сдвинув брови, уточнил он. – Помнишь, как Рот представил нас друг другу?

– Да, помню.

– Я пожал тебе руку и ты вдруг произнесла: “Полегче, гений”, – и всё, меня развезло, стоило только услышать твой голос…

– Ты мне тогда чуть руку не сломал, – смутившись, я опустила взгляд и нахмурилась.

– Вообще-то я сразу начал проявлять по отношению к тебе знаки внимания, напрочь игнорируя знание того, что ты замужем, но ты моментально дала мне понять, что у меня ничего не выгорит, – я задумалась и вдруг вспомнила, что действительно около четырёх лет назад однозначно дала понять новенькому в нашем отделе, чтобы прекратил свои попытки флирта со мной, и он, как настоящий джентльмен, уяснил мою позицию с первого раза. Так в очередной раз выяснилось, что, в отличие от Дилана, упавшего на первую зафлиртовавшую с ним юбку, я отличаюсь верностью. Арнольд же тем временем продолжал свой рассказ об эволюции его чувств к моей персоне. – В общем, на протяжении первого года службы в Роаре я не переставал сводить с тебя томного взгляда, потом, потеряв все надежды из-за твоей непробиваемой верности если не мужу, тогда своему браку, стал встречаться с не особенно симпатичной девушкой, работницей детской библиотеки. Повстречался с ней год, потом порвал эти отношения из-за её желания выйти за меня замуж при отсутствии с моей стороны энтузиазма в этом направлении и в принципе в вопросе завязки любых серьёзных отношений.

– Вы провстречались год. Разве это не серьёзно?

– Мы даже не съезжались. Я просто приходил к ней в квартиру пару раз в неделю на час-полтора, после чего уходил. В общем, спустя год после расставания со мной эта серая мышка всё-таки осуществила свою мечту о замужестве, после чего уехала вслед за мужем в Орегон и, вроде как, в прошлом году родила дочь и уже даже ждёт рождение второго ребёнка. Я же, поняв, что встречаться с другими девушками, будучи влюблённым в одну – это идея, обречённая на провал, решил завязать с попытками отрезвить себя подобным образом. Так я прожил в тихой грусти по тебе ещё два года и вот наконец ты развелась. Я узнал об этом случайно, спустя три дня после того, как твой развод был официально оформлен – мне сказал кто-то из братьев Джексон. Помнишь, я ещё сделал удивлённый вид, когда Рот при мне поздравил тебя с разводом?

– Да уж, помню твоё громкое удивление, – усмехнулась я. – Так и знала, что это была актёрская игра.

– Я думал подождать минимум полгода, чтобы наши с тобой отношения не выглядели пластырем, прикрывающим прошлые травмы, но вчера наплевал на все эти предрассудки и решил немного сократить срок своего ожидания.

– Вообще-то никаких отношений могло бы и не быть.

– Не могло бы, – среагировав на выключившуюся микроволновку, Арнольд повернулся ко мне боком. – Я ждал тебя четыре года. Ты мне задолжала.

– По-моему, я тебе ничего не была должна, а если по-твоему что-то и должна была, тогда после этой ночи данный фантомный долг явно можно счесть аннулированным.

– Это по-твоему, – повёл бровями Рид.

– Скажи спасибо уже за то, что я не говорю тебе, что переспала с тобой по-пьяни.

– О-о-о… Если и говорить тебе спасибо, тогда не только за это, поверь.

Хорошо, что он разрезал пирог, начавший издавать нереально вкусный аромат, стоя ко мне спиной, иначе бы заметил моё мгновенное смущение от его непрозрачно пошлого и одновременно лестного намёка.

– Пирог с начинкой из лосося, шпината и сливочного сыра, – наконец поставив передо мной тарелку с огромным куском пирога и вторую порцию рядом, Арнольд сел за стол, по мою правую руку.

– Вот о чём я только что подумала, – прищурилась я, – почему пирог ночевал в машине? Почему ты не занёс его в дом вместе с калорифером?

– Профессиональные привычки в тебе крепки, – ответно прищурился Рид. – Если бы ты обломала меня с сексом, я оставил бы пирог себе и заел бы им досаду.

Мы одновременно заулыбались, и я, взяв вилку, приступила к пирогу, пока Арнольд, взяв со стола упаковку батареек, раскрыл её, после чего начал вскрывать пульт от телевизора. Когда спустя минуту он, при помощи пульта, включил телевизор, я, не донеся очередной кусок пирога до рта, выпалила:

– Ого! Давно не видела свой пульт работоспособным. Так что можно официально признать, что ты стал не только последним поздравившим меня с днём рождения, но ещё ты сделал это продуктивнее всех: батарейки, лампочки, калорифер. Полезные в хозяйстве вещи.

– Ты забыла про секс.

– Что?

– Ещё я подарил тебе секс.

– Ничего себе подарок, – подавила смешок я.

– Я бы не сказал “ничего себе”. Я бы сказал, что он был незабываем. И ещё я бы сказал, что ты в постели шикарна.

Я не ожидала от себя того, что смогу так откровенно и сильно смутиться, и потому, чувствуя, как краска начинает подступать к моим щекам, я поспешно опустила взгляд и уперлась им в свою порцию пирога. Арнольд же, явно удовлетворённый моей реакцией, которая ему, держу пари, немало польстила, вслух ухмыльнулся и поднёс мою любимую белую чашку к своим губам.

– Кстати по поводу продуктивности моих подарков. Они всё ещё рискуют стать ещё более продуктивными.

– Ты о чём? – непонимающе посмотрела на парня я, положив в рот очередной кусок пирога.

– Мы не предохранялись.

– А ты слишком спокойный, как для возможно будущего отца, – хмыкнула я, анализируя необычную мужскую реакцию. Он и вправду был спокоен, словно удав. – Думаешь, что я сижу на противозачаточных?

– На все сто процентов уверен в том, что ты не пьёшь таблетки.

– Тогда откуда такое спокойствие, Рид? – никак не могла понять я. – По идее, ты уже должен лететь в направлении аптеки за срочной дозой оральных контрацептивов.

– Если хочешь, я могу съездить за таблетками. А спокоен я потому, что не против.

– Не против чего? – всё ещё не понимала я.

– Не против того, чтобы ты забеременела от меня. Впрочем, ты тоже слишком уж спокойна. А ведь в случае чего, это у тебя будут крупные проблемы: начнёт расти живот, дадут о себе знать перепады настроения и тошнота, затем роды, воспитание ребёнка и, самое главное, после этого всего я от тебя точно не отцеплюсь. Придётся тебе смириться с тем, что я застряну в твоей жизни на официальной основе отца человека, которого ты родишь.

Он это серьёзно? Я была уверена, что он шутит, но при этом его лицо выдавало крайне серьёзную эмоцию.

– Можешь шутить сколько угодно, гений. Я же не переживаю по простой причине: я не могу иметь детей. Проблемы с репродуктивной системой. Так что если ты вдруг возомнишь остаться со мной в “исключительно серьёзных отношениях”, – интонационными скобками я нарочно выделила уже в третий раз за это утро звучащее словосочетание, – тогда всерьёз будешь рисковать своей мечтой в один прекрасный день стать отцом, если таковая мечта, конечно, имеется в твоём арсенале.

– Я очень рисковый, – буквально вцепившись в меня взглядом, максимально серьёзным тоном парировал Рид. То, как быстро и как уверенно он произнёс эти три слова, вызвало на моей коже мурашки.

– Я вижу, – прищурившись, приглушённо произнесла я, при этом думая: “Блин, а ведь он и вправду серьёзен”.

Пирог мы доедали в молчании, и я задумалась. Отношение Рида ко мне, стоило мне только предоставить ему доступ к моему телу, так же резко изменилось, как и моё ощущение его рядом с собой. И я подумала о Терезе Холт, что, впрочем, делала регулярно с раннего утра до поздней ночи на протяжении всей последней недели.

– О чём задумалась? – взяв свою чашку в руки, покосился на меня блондин.

– Снова пытаюсь рассмотреть связь Терезы Холт с предыдущими жертвами. Второй раз Стрелок объявил себя спустя двадцать семь лет после первого, в третий раз спустя пять лет после второго раза, но с чего вдруг? Запрос по штатам не дал результатов: прямого огнестрельного попадания в сердце таким же калибром при схожих обстоятельствах в принципе не существует в истории огнестрельных убийств за последние три десятилетия. Есть пара десятков ранений с этим калибром и несколько убийств с выстрелами в другие части тел, но это не то… Стрелок здесь, в Роаре. Но его молчание между первым и вторым его появлением пришлось с разрывом в целых двадцать семь лет.

– Может быть, в этот временной промежуток он отсутствовал в городе? Допустим, его на чём-то словили, на другом преступлении, не связанном со стрельбой в больнице, он отсидел, вышел, пристрелил Рину Шейн, потом снова сел лет на пять по какому-нибудь некрупному делу, после чего снова вышел, и вот мы уже имеем труп Ванды Фокскасл.

– Я уже запустила в проверку эту теорию. Ни одного подходящего под эту версию кандидата до сих пор так и не нашлось, – я нахмурилась и, спустя несколько секунд молчания, решила продолжать мозговой штурм. – Ладно, а что надумал по поводу того, что все наши подозреваемые конкретно в деле об убийстве Ванды Фокскасл связаны с Терезой Холт?

– Один бывший бойфренд с маниакальной склонностью, второй бывший бойфренд её погибшей от рук Стрелка подруги, – подтверждающе кивнул Рид. Я же вдруг совершенно неожиданно почувствовала нечто наподобие тока, который обычно пронзал мой орган, ответственный за шестое чувство, в моменты прозрения, в которые я приближалась к разгадке впритык. Я вдруг буквально кожей ощутила, что начинаю что-то нащупывать…

– Но ведь в жизни этой молодой матери-одиночки наверняка были и есть и другие мужчины, верно? – мои слова заставили Рида замереть. – К примеру… Кто является биологическим отцом её ребёнка?

Скрестив руки на груди, Арнольд, не сводя с меня взгляда, задумчиво хмыкнул, и в следующую секунду я моргнула от телефонного звонка, поступившего на его телефон. Заметив, что звонит один из братьев Джексон, я решила, что, возможно, мне тоже кто-то мог звонить, но мой телефон остался в спальне наверху.

– Слушаю, – подняв трубку, ответил Рид, я же, не сводя с него взгляда, затаила дыхание. Он слушал около пятнадцати секунд, после чего ответил собеседнику коротким: “Выезжаю”.

– Что случилось? – моментально напряглась я, прочтя в глазах напарника контролируемое беспокойство.

– Джексон-младший попросил меня заехать за тобой, так что одевайся. Тереза Холт пропала.

Глава 44.

Тереза Холт.

30 сентября – 20:30.

Трёх часов для празднования бюджетного детского дня рождения более чем достаточно. За три часа взрослые успевают обсудить все возможные и невозможные темы, после чего постепенно начинают уставать от шума, так что к концу третьего часа, когда дети начинают утомляться от общества друг друга, а самые маленькие даже впадать в капризы, можно подавать торт, чтобы счастливый именинник задул свечи и загадал желание, после чего каждый присутствующий съест свой кусок и покинет вечеринку довольным, а счастливая мать именинника займётся уборкой дома, которая растянется на целые сутки.

– Между Аланом и Филиппой вновь что-то есть? – пихнув меня в плечо своим плечом, поинтересовалась Астрид. Пока все были в гостиной, мы с ней, затаившись на кухне, готовили к подаче торт. – Эта яркая парочка какая-то чрезмерно веселая в компании друг друга.

– Правда? – обернувшись через плечо, я посмотрела на Алана с Филиппой, стоящих у окна – в этот момент они активно общались с Гриром и Грацией. Филиппа была сегодня в ярко-жёлтом платье-футляре, а Алан, любящий яркие цвета не меньше своей бывшей жены, вырядился в зелёные штаны и малиновый пиджак. Семилетнюю Труди они и вовсе упаковали в блестящее платье из серебристых пайеток. Что-то рассказывая Гриру, Алан как всегда активно размахивал руками, выставив указательные пальцы вперёд, и все вокруг него смеялись. Особенно усердствовала в смехе Пиппа. – Думаешь, они снова сошлись? – вернув взгляд к торту, в задумчивости прикусила нижнюю губу я.

– Я собственными ушами слышала, как Филиппа хвалила Алана перед нашими родителями за сброшенные им пять кило.

А ведь Алан, после развода с Пиппой заметно поднабравший в весе, и вправду вдруг стал худеть. Неужели Филиппа всё-таки решила вернуться к нему и поэтому он возобновил свои походы в тренажёрный зал? Вспомнив о тренажёрном зале, я покосилась в сторону Оливии, находящейся в противоположном конце гостиной в компании Пенелопы и Одрика.

– Я за неё переживаю… – сдвинула брови я.

– Ты о ком?

– Об Оливии. По неизвестной причине она вдруг рассталась с Брэдом, а ведь они были неразлучны на протяжении почти целого десятилетия.

– Может быть у них всё ещё наладится?

– Надеюсь. Как видишь, Брэд так и не пришёл, хотя Берек вручил ему приглашение за неделю до праздника… – я тяжело вздохнула. – На Оливию больно смотреть…

– Да уж, на твоей подруге лица нет. Зато Джей с тебя весь вечер глаз не сводит.

– Правда? – мгновенно вспыхнула я и сразу же едва не обернулась, чтобы проверить слова сестры, но вовремя себя одёрнула.

– Правда. Даже сейчас пялится в твоём направлении. Будем надеяться, что этим пожирающим взглядом он сверлит тебе спину, а не щупает твою задницу.

– Он что, смотрит на меня “пожирающим” взглядом? – открывая упаковку с декоративными свечами, слегка пригнув голову в сторону сестры, перешла на шёпот я.

– Ага. Прям пожирающим. А ты смущаешься… Что у тебя с этим парнем?

– Да так, ничего… Гуляем по пляжу по утрам.

– Гуляете по пляжу?

– Ну да, гуляем. Он рассказывает мне о себе, а я ему немного о себе…

– Например?

– Например, он обожает собак и хочет завести себе лабрадора. А я мечтаю увидеть Европу.

– И часто вы обмениваетесь подобной информацией по утрам?

– Уже третий раз.

– Третий? Ну всё…

– Что?

– Правило трёх свиданий, сестра. Готовься. На четвёртом свидании этот красавчик тебя поцелует, – словив мой резкий взгляд, моя собеседница осеклась. – Ну или по крайней мере совершит попытку.

Как только она произнесла эти слова, совершенно неожиданно пространство, пропитанное плотным гулом весёлых голосов гостей, разрезала мелодия дверного звонка.

– Кто это? – подняла голову над тортом Астрид.

– Без понятия, – растерянно пожала плечами я. – Все приглашённые уже собрались, да и вечеринка должна закончиться через полчаса… Брэд! – едва сдержавшись, чтобы не подпрыгнуть на месте, я, увидев напряжённое выражение лица Оливии, моментально нашла правильный ответ. – Вставь свечи в торт, пожалуйста, и можешь их уже поджигать… Я открою дверь.

Метнувшись из кухни мимо гостей, переступая детей, играющих в центре комнаты и лежащих прямо на полу как попало, я поспешила к выходу. Поправив на своей голове праздничную шапочку в виде картонного конуса, прикреплённую к волосам заколками-невидимками, найденными в сумочке моей матери, я открывала дверь с широкой улыбкой на лице, уже зная, что скажу этому гостю: “Ну наконец ты пришёл! Мы все тебя заждались!”. Однако эти слова так и не сорвались с моих губ. Потому что человека, оказавшегося на пороге моего дома, я совершенно не ждала. Никто не ждал…

От шока моя улыбка резко сменилась неприкрытым ужасом в моих не умеющих скрывать сильные эмоции глазах. Пожалуй, так страшно мне в моей жизни ещё не бывало. Даже когда я осознала, что я забеременела от человека, использовавшего меня и безжалостно бросившего, как ненужный шарф или варежку в сугроб, я не чувствовала такого… Такого отчётливого нависания над пропастью.

– Байрон? – моё сердце чуть не выпрыгнуло из горла вместе с этим тяжеловесным мужским именем. – Что ты здесь делаешь?

– Проезжал мимо, – невозмутимо повёл одной бровью он. – А у тебя какой-то праздник? – я ничего не ответила, и тогда он решил подтолкнуть меня к ответу. – У тебя праздничная шапочка на голове.

– Нет… Нет… Это не праздник… Вернее праздник, но…

– За прошедшие шесть лет ты так и не научилась врать, принцесса, – внезапно резко оборвал меня он. От услышанного я мгновенно превратилась в столб из каменной соли, не в силах обуздать свои колюще-режущие эмоции, плескающиеся через края моих широко распахнутых глаз. – Я пришёл поздравить своего нового друга с его пятым днём рождения. У меня есть приглашение, – протянув в мою сторону открытку, сделанную моими собственными руками, он остановил её напротив моих глаз, в которых, уже спустя секунду после осознания увиденного, неожиданно защипало.

– Откуда у тебя это? – я хотела выхватить из его рук открытку, но он ловко отстранил руку вверх и, положив приглашение поверх красиво упакованной в синюю бумагу коробки, которую он удерживал во второй руке, пронзил меня взглядом.

– Берек вручил. Мы виделись с ним позавчера. Разве он тебе не рассказывал?

Моё сердце сорвалось с цепи терпения и заколотилось так, будто от скорости его биения зависел исход этого опасного во всех смыслах диалога. Он нагло врёт! Он украл эту открытку! Они с Береком не могли видеться без моего ведома, ведь со дня рождения Геры Крайтон я не выпускаю своего сына из поля зрения!

Он сказал позавчера?.. Что было позавчера?..

И здесь меня осенило…

Позавчера я оставляла Берека с Оливией!!! Но ни она, ни Берек ничего не сказали мне о незваном госте: Оливия была расстроена ссорой с Брэдом, а Берек… Что Берек?! Почему мне не рассказал он?!

За те долгие десять секунд, что я пялилась на непрошенного гостя широко распахнутыми глазами, меня осенило второй раз: Берек осознанно умолчал о Байроне. Когда я спросила его об одном пропавшем приглашении, он ничего мне не ответил, но не потому, что не знал, а потому, что знал, куда именно оно пропало… Что он наделал?!

– Меня ждёт твой ребёнок, – вмешался в мои потрясённые взрывом вселенского масштаба размышления Крайтон. – Пропустишь?

Он знает! Он знает, что Берек его сын! Не нужно быть великим математиком, чтобы суметь с точностью до миллиметра высчитать, что дата рождения Берека приходится ровно на конец девятого месяца после нашего с ним расставания… Но почему он подчеркнул, что его ждёт именно “мой” сын?.. Не хочет нападать с порога?..

Какая же я идиотка! Он уже напал!

Я уже открыла рот, желая сказать мерзавцу, чтобы он уходил прочь, и даже уже почти приготовилась прогнать его толчками за пределы крыльца или просто закрыть перед его носом дверь, как вдруг за моей спиной раздался радостный восклик Филиппы:

– Мистер Крайтон?! Какая неожиданность! Тереза не говорила нам, что Вы придёте! Ну же, не стойте на пороге, скорее проходите в дом!

…Он вошёл в мой дом, как в мой внутренний мир и во всю мою запутанную жизнь – без моего на то разрешения. Большей человеческой наглости я не видела ни до, ни после. Этот человек обладал абсолютной, бескрайней, поражающей и, казалось, всесильной дерзостью, наделяющей своего носителя разрушительной для его противников властью. Я стала его противником. Он разрушит меня.

***

Как только Байрон вошёл в гостиную, переполненную взрослыми и детьми, все взгляды мгновенно направились в его сторону, но я не ожидала того, что главным его встречающим взглядом и голосом станет взгляд и голос моего собственного сына. Подскочив с пола, Берек, не видя меня, стоящую на шаг позади Байрона, бросился к гостю.

– Байрон! Ты пришёл! – радостно воскликнул он. – Мама как раз скоро будет торт выносить!

Присев на корточки, чтобы сравняться с ребёнком взглядом, Байрон заулыбался и, приняв от Берека праздничную шапочку в виде конуса, установил её на свою голову, впрочем та слетела с его волос уже спустя полминуты. Естественно, у него ведь не было в наличие маминых заколок-невидимок!

– Я тебе принёс подарок, – улыбаясь, он протянул Береку коробку.

– Мне?! – неподдельно удивился Берек и коробку не взял. – Я пригласил тебя не ради подарка, а чтобы ты попробовал торт…

– Знаю. Но подарок я всё равно принёс. В конце концов, не каждый ведь день мужчине исполняется пять лет.

– Это правда, – просияв от признания в его лице мужчины со стороны взрослого мужчины, Берек сдал свою крепость без боя и принял в руки внушительных размеров коробку. – Спасибо.

– Пожалуйста, – ухмыльнулся Байрон и в следующую секунду взъерошил довольному мальчику волосы. От этого его телодвижения моё горло спазматически сжалось. Он произвёл это действие так естественно, так свободно положил свою огромную ручищу на детскую головку, как будто проделывал нечто подобное на протяжении всех пяти лет жизни мальчика… У меня чуть слёзы из глаз не выступили от боли перед увиденным.

Сев на пол прямо перед Байроном, Берек начал распаковывать свой последний на этот вечер подарок, на что ему понадобилось меньше десяти секунд. Когда же он вскрыл упаковку, он замер с настолько округлившимися глазами, что на секунду я даже всерьёз испугалась.

– Это что… Настоящий… Летающий дрон?! – смотря широко распахнутыми глазами на сидящего перед ним на корточках Байрона, Берек как будто бы впервые видел этого человека и не верил своим глазам. Словно он видел перед собой вовсе не стандартного мужчину, а настоящего инопланетянина.

– Тебе нравится? – поинтересовался Крайтон.

– Очень! – резко вскочив на ноги, напрочь забыв про мгновенно отброшенный в сторону подарок, Берек вдруг сделал то, чего сегодня не делал ни с одним из здесь собравшихся ради него людей, за исключением меня. Он обнял Байрона. И в эту же секунду моё сердце разлетелось на миллион неровных осколков…

***

Алан и Филиппа моментально приклеились к Крайтону, так что неловкости в компании незнакомцев этот подлец точно не испытывал. Я же, отправившись на кухню, никак не могла понять, что мне необходимо предпринимать дальше. Почва из-под моих ног была не просто выбита – она была безжалостно выдернута, и подо мной теперь виднелась лишь беспросветная, пожирающая пустота. “Он знает – он знает – он знает…”, – крутилась у меня в голове очевидная истина в виде панической мантры, но я не хотела в неё верить. Мне было приятнее верить в то, что он всё ещё не уверен, что он только подозревает, но нет, не знает… Ведь пока что он не сказал мне: “Я знаю, что Берек мой сын”. А пока эти страшные слова не сказаны, его знание неоднозначно, двулико, ничего не считается…

– Дорогая моя, – незаметно подкравшись ко мне сзади и положив руку мне на спину, отчего я непроизвольно вздрогнула, мама обратилась ко мне полушёпотом, – не одна я в шоке от схожести твоего ребёнка с этим молодым мужчиной. Кажется, все здесь присутствующие сейчас только об этом и говорят. Ты не хочешь ничего мне рассказать?

– Выключи свет, мам. Я вынесу торт, – предательски дрожащим голосом отозвалась я.

Не сказав мне больше ни слова, но явно немало поняв по вибрации моего голоса, мама отправилась выключать свет, а я начала поджигать отчего-то брошенные Астрид неподожёнными свечи. Именно в этот момент я поняла, что меня всю трясёт, потому что все пять свечей я смогла зажечь только со второй попытки. Свет выключился как раз в момент, когда я пыталась поджечь последнюю свечу. В момент наступления темноты я вдруг на секунду подумала, что всё закончилось, что я упала в обморок… Но это был лишь выключенный свет.

Вынося торт в центр гостиной, я передвигалась на негнущихся ногах и молила себя держаться из последних сил. Я даже не подпевала вместе со всеми поздравительную песенку, а когда остановилась перед Береком и наклонила к его лицу торт, забыла проинструктировать его насчёт желания и задувания свечей. Но он этот обряд сам прекрасно помнил со своего предыдущего дня рождения. Когда же свечи были задуты, а бабушка именинника замешкалась со светом, Берек вдруг с неожиданной силой притянул меня к себе за шею, из-за чего мои волосы мгновенно вымазались в крем, и прошептал мне на ухо слова, в правдивость которых я так до конца и не смогла поверить даже спустя сутки: “Я загадал папу. Но я не расскажу тебе всего желания, чтобы оно сбылось”.

Торта гости так и не попробовали. За две секунды до включения в комнате света мои трясущиеся в истерическом ознобе руки не выдержали слишком тяжёлого для них веса и обрушили торт вместе с задутыми за один раз свечами – чтобы желание наверняка сбылось – прямо под ноги Байрона Крайтона. Когда свет включился, все увидели его идеальные чёрные брюки и идеальные чёрные туфли заляпанными в неидеальные куски белого крема.

***

Праздник закончился на полчаса раньше. После случившегося взрослые начали меня поддерживать словами о том, что я не должна себя винить или разочаровываться, ведь сам вечер получился замечательным, в общем, они мне по-настоящему сочувствовали, но дети сильно расстроились, а самые маленькие, Лети Темплтон и Доминик Холт, не выдержали веса потери главной сладости вечера и расплакались. Однако скомканная концовка на самом деле буквально спасла меня – гости начали расходиться. И пока основная масса гостей растворялась в коридоре, я подошла к Гриру с Грацией и попросила их забрать на ночёвку Берека, пообещав приехать к ним чуть позже, когда разберусь с остатками размазанного по ковру торта. Единственное, чего я в момент звучания этой просьбы из моих уст боялась, так это того, что они не успеют увести ребёнка из дома до того, как Байрон выйдет из уборной со своими занаво отполированными ботинками. Но он не спешил выходить. И Грир с Грацией успели забрать Берека, а вместе с ним и родителей. Астрид уходила последней. Обернувшись у самой двери, она вдруг произнесла:

– Тот парень всё ещё в уборной. Хочешь, могу уйти после того, как ты его проводишь.

– Всё в порядке, Астрид. Можешь идти.

Обдав меня странным взглядом, сестра хотела сказать мне что-то ещё, но в этот момент, где-то в глубине квартиры, распахнулась дверь уборной комнаты.

– Иди, – уверенным полушёпотом произнесла я, и она вышла в дверь, и, уходя, ни разу не обернулась. В момент, когда она ступила на тротуар, за моей спиной раздались отчётливые шаги. Крайтон остановился в противоположном конце коридора, и хотя я не видела этого, я знала, всей своей кожей чувствовала, что он смотрит на меня. Закрыв глаза, я произвела несколько глубоких вдохов и выдохов, после которых открыла глаза и, в самой последней и совершенно глупой надежде не закрывая входную дверь… Обернулась.

***

– Тебе пора, – одной рукой держась за ручку входной двери, второй я указала Крайтону на выход.

– Я, пожалуй, помогу тебе прибраться, – уверенным тоном сообщил он.

Услышав такие слова под эгидой столь железобетонного тона, в следующую секунду я резко и громко захлопнула входную дверь, потому как поняла, что этот гость добровольно отсюда уже не уйдёт. Он как вампир, переступивший порог человеческого обиталища – теперь его изгнать сможет только тёртый чеснок либо прямое попадание осинового кола в его сердце.

Пройдя вглубь по коридору, я миновала незваного гостя и, зайдя в гостиную, начала собирать грязные одноразовые тарелки, стоящие на столе, креслах и даже на полу. Байрон принялся повторять за мной движения. Когда я насобирала достаточно тарелок, чтобы не быть уверенной в их устойчивости в моих руках, я отправилась на кухню и Байрон, не говоря ни слова, направился вслед за мной. Вместо того, чтобы выкинуть тарелки, я зачем-то установила их в раковину и начала с каждой счищать остатки пищи в мусорное ведро. Байрон поставил свои тарелки рядом с раковиной, таким образом остановившись в шаге справа от меня. Я не видела его лица, но была уверена в том, что мой профиль он отлично различает, как различает и мою недовольную происходящим энергетику, в эти минуты вырабатываемую всеми фибрами моей до страшного предела взволнованной души.

– Берек не выпускал из рук этого медведя. Видимо, это его любимая игрушка, – он неожиданно установил на столешницу напротив меня того самого медвежонка, которого я по какой-то наверняка дурацкой и нелепой причине сохранила, в клочья разорвав медведицу, с которой он шёл в паре. – Милый медведь. Напоминает другую игрушку.

– Не понимаю, о чём ты. Этого медведя я купила неделю назад.

– Серьёзно? Не верится. Для недельной давности он слишком потрёпанный. Да и второго медведя я слишком хорошо помню, чтобы не узнать этого.

Я ничего не ответила. А ему хотелось, чтобы я говорила. Мне казалось, что в эту секунду он жаждал этого настолько сильно, что готов был выдёргивать из меня слова расколёнными щипцами, окончательно откажись я выдавать их ему добровольно. Что он, собственно, и начал делать:

– Ты будешь отрицать тот факт, что у тебя родился ребёнок ровно спустя девять месяцев после нашей последней встречи?

– Даты ни о чём не говорят, – начав по одной, резкими движениями посылать одноразовые тарелки и стаканы в мусорное ведро, сквозь зубы процедила я. – Он родился недоношенным, семимесячным…

– Хочешь сказать, что зачатие произошло спустя два месяца после нашего разрыва? Мальчик – одно лицо со мной. И ты это видишь точно так же хорошо, как это вижу я или как это увидит любой не знающий нашей с тобой истории посторонний человек, стоит мне только встать с этим ребёнком рядом.

– НЕТ У НАС С ТОБОЙ НИКАКОЙ ИСТОРИИ, ЯСНО ТЕБЕ?! – со всей силы захлопнув дверцу под раковиной, так, что она оглушила нас обоих громоподобным треском, сжав повисшие у бёдер трясущиеся ладони в кулаки, изо всех сил своих дрожащих лёгких выпалила я. Не ожидая от себя крика подобной силы, не случавшегося со мной ни разу в моей жизни, которая, как я теперь отчётливо видела, последние шесть лет представляла собой череду непростительных ошибок, я, услышав собственный крик, не смогла поверить в то, что так громко и так сильно могу кричать я. Позже, анализируя эту ситуацию, я осознáю, что у меня впервые в жизни случился самый настоящий нервный срыв. – Ты заявляешься к нему на день рождения без моего приглашения и смеешь дарить дрон!!! Я заранее предупредила всех, чтобы больше никто не подарил ему пазл, заранее опросила всех о том, кто и что будет дарить, чтобы в итоге мой подарок оказался самым крутым!!! – не сдержавшись, я, продолжая удивлять и себя, и Крайтона, вре́залась обеими ладонями в его твёрдую грудь и тем самым заставила его сделать шаг назад. –  Кто-то подарил ему книгу, кто-то головоломку, а я подарила ему целых три пазла!!! МОЙ подарок был самым крутым!!! От МОЕГО подарка он был в восторге!!! – не отдавая себе отчёта, я продолжала напирать на ошарашенного моей истерикой подлеца и, врезаясь в его грудь ладонями вновь и вновь, уже оттеснила его из кухни в гостиную. – Но потом пришёл ТЫ и по одному лишь щелчку переплюнул меня!!! Все мои старания перечеркнул грёбанным дроном!!! Грёбанной кучей ничего не стоящих денег!!! Как ты посмел?!

– Тесса, ты не понимаешь, нам нужно спокойно поговорить…

– Не смей называть меня Тессой!!! – продолжая колотить его кулаками, я продолжала уверенно оттеснять его к выходу, как вдруг схватила лежащую на кресле диванную подушку и начала бить ей его. Прежде я никогда в жизни не практиковала рукоприкладство – от этого позже я пришла в ещё больший шок, но конкретно в этот момент вошла в ещё больший эмоциональный диссонанс. Крайтон же, вместо того, чтобы ответить мне ударом на удар, начал прикрываться руками и продолжил отступать назад, пока я, нанося всё более сильные удары, продолжала срывать свой голос, окончательно перестав отдавать отчёт своим действиям и словам. – Ты не имеешь на него никакого права!!! Ты не видел, как рос мой живот!!! Ты не держал меня за руку, когда я умирала от родовых болей!!! Ты не взял его на руки, когда он вышел из меня!!! Ты спокойно спал, пока я проводила бессонные ночи над его колыбелью!!! Ты не увидел его первый прорезавшийся зуб!!! Ты не увидел его первый выпавший зуб!!! И его первые шаги ты тоже не видел!!! Ты не воспитывал его!!! Ты не лечил его!!! Ты не знал, что он вообще существует!!! – с этой последней фразой я буквально вытолкала продолжающего прикрываться скрещенными предплечьями Крайтона за пределы входной двери, после чего, за секунду до того, как захлопнуть дверь впритык к его носу, выпалила последние громкие, жгучие, искорёженные болью неописуемой силы слова. – Не знаю, что ты себе напридумывал, но ТЫ ЕМУ НЕ ОТЕЦ!!!

Хлопок, ознаменовавший закрытую перед ошарашенным лицом Крайтона дверь, ознаменовал не только завершение моего безумного в полноте своих эмоций монолога, но ещё и конец моей непродолжительной, относительно спокойной жизни. Стоило захлопнувшейся двери оградить меня от Байрона, как я на подсознательном уровне поняла – нет, я даже ощутила шестым чувством! – что перешагнула черту, что её перешагнул и он тоже, и что за этой одной на двоих чертой лежит пугающая своей темнотой развязка.

Что мы наделали?!..

Что мы наделаем…

Глава 45

Байрон Крайтон.

30 сентября – 21:20.

Берек Холт мой сын.

На протяжении почти шести лет Тереза скрывала от меня его существование. Злоба, бурлящая во мне последние сутки, приказывала мне её ненавидеть, но разум упрямо подсказывал, что здесь что-то не так… В какой-то промежуток времени я знал эту девушку как никто другой. Знал её настолько, что сейчас, не зная о ней практически ничего, я уверен: она ни за что бы не скрыла от меня свою беременность, если бы у неё не было на то действительно весомого повода. Настолько весомого, что между моим знанием и моим незнанием она предпочла второй вариант. За этим выбором по-любому должно стоять нечто страшное. Пока я приближался к своему дому, от этого понимания по моей спине пробегали мурашки, гонимые неприятным холодом – предвестником беды.

Буквально взбегая на крыльцо своего дома, мысленно уже находясь в своём кабинете, я неосознанно анализировал увиденное и услышанное этим вечером. Нельзя сказать, что Тереза жила в бедности – обстановка её дома была аскетичной, но уютной – и тем не менее у неё явно имелись финансовые проблемы. Однако даже при наличии неоспоримых финансовых трудностей она не допускала возможности варианта требования с меня алиментов. А ведь она знала, что взыскать с меня алименты – всё равно что вспороть золотоносную жилу. Так почему же она её до сих пор не вспорола? Почему на её кухне стоит помятый холодильник, почему ковёр в гостиной вылинял от времени, почему занавески тусклые, почему мебель продавлена? Почему она не организовала себе и Береку лучшую жизнь за мой счёт, ведь это можно было бы провернуть до смешного просто…

Вбежав в свой кабинет, не запираясь, я сразу же метнулся к столу, на котором уже лежала стопка вечерней почты, как вдруг перед моими глазами возникло застывшее в испуге лицо девушки, загнанной в угол. Она была похожа на миниатюрного хомячка, дрожащий хвостик которого придавила лапа огромного льва: голод льва хомячок не утолит, и хомячок это прекрасно знает, но он как будто бы чувствует, что ради забавы лев его и истязает, и проглотит. Но я никогда не был таким львом. Так почему же она так смотрела на меня?.. Что именно довело её до состояния эмоционального срыва?..

Что-то, чего я не видел. Может быть мог видеть, но не видел.

Схватив со стола три запечатанных конверта, я мгновенно обнаружил среди них нужный. Вспоров его гладкий бок остриём ножа, остро заточенным специально для подобных процедур, я впился взглядом в результаты ДНК-экспертизы.

Шок от увиденного мгновенно пригвоздил меня к полу невидимой иглой отчётливого ужаса.

Согласно официальному заключению ДНК-тестирования, основанного на предоставленном мной лаборатории моего биологического материала и биологического материала моего предполагаемого родственника, вероятность того, что рождённый Терезой Холт ребёнок может быть моим биологическим сыном, составила…

Ровно ноль процентов.

Глава 46.

Пейтон Пайк.

9 октября.

Время отсутствия Терезы Холт: 1 час.

Моя машина всё ещё была припаркована у бара “Тотем”, поэтому на место происшествия меня на своём автомобиле привёз Арнольд. Я не переживала по поводу того, что наше совместное появление в столь раннее время может спровоцировать неоднозначные слухи, так как: во-первых, мы с Арнольдом последние два года часто светились в компании друг друга во внеурочное время; во-вторых, изначально смирилась с неписаным правилом о том, что шила в мешке не утаишь, а это значит, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно – весь Роар будет в курсе того, с кем я начала делить свою постель. Так что конкретно этот пункт этим утром меня не волновал. А вот исчезновение Терезы Холт меня всерьёз тряхнуло. Как если бы мне сообщили о нахождении одного-единственного отпечатка одного-единственного пальца Больничного Стрелка.

У дома Холт не было скопления полицейских автомобилей, только у противоположного тротуара стоял знакомый мне хэтчбек неприглядного бежевого оттенка, принадлежащий братьям Джексон. Именно за Джексонами было закреплено задание слежки сначала за Паулем Дэвисом, а после за Терезой Холт.

– Мы опоздали, – уже отстегивая свой ремень безопасности, с неприкрытым разочарованием, смешанным с отчётливым беспокойством, выдала я.

– Будем судить после того, как вникнем в подробности, – сдвинув брови, хладнокровно ответил Арнольд, что благотворно повлияло на мою собранность. Тот факт, что братья Джексон посчитали Терезу пропавшей, ещё не о чём не говорит. Может быть она с утра пораньше вышла за покупками в магазин?..

Уже идя по тротуару, я заметила припаркованный у обочины автомобиль Терезы, свидетельствующий о том, что его владелица вовсе не отправилась ни за какими покупками. Куда в принципе она могла отправиться в промозглую октябрьскую погоду, проигнорировав наличие у себя автомобиля?

Прежде чем я ступила на порог её дома и вошла в приоткрытую входную дверь, я уже знала, что это правда: Тереза Холт на самом деле пропала. Значит, в максимально сжатые сроки мне предстоит выяснить, исчезла ли она по собственной воле или дела обстоят гораздо хуже. И от скорости, и верности моих действий, скорее всего, уже зависит жизнь этой молодой матери.

***

Как только мы с Ридом вошли в гостиную, я сразу же увидела стоящих посреди комнаты братьев Джексон в компании лейтенанта Вайолет Расселл. Братья Джексон были похожи между собой: среднего роста, среднего телосложения, смуглые, черноволосые и черноглазые, они оба были “середнячками” на профессиональном поприще, зато оба считались “душой компании”. Старшему Джексону шел тридцать второй год, он уже пять лет как был женат и имел годовалую дочь, Джексон же младший в свои тридцать был холост, но сильно заглядывался на лейтенанта Расселл, его ровесницу, мулатку с красивыми тёмными волосами и большими шоколадными глазами, и моё чутьё следователя подсказывало мне, что его долговременное ухаживание в скором времени обещает принести ему серьёзные плоды, если только парень не спасует на финишной прямой.

– Докладывайте, – с порога потребовала рапорт я, сразу же начав рассматривать обстановку комнаты в надежде зацепиться взглядом хоть за что-нибудь стоящее (под “стоящим” я обычно подразумеваю подозрительное или просто неровно лежащее “нечто”).

Отчитываться, как всегда в этой тройке, начала Расселл:

– С целью установки слежки за домом Терезы Холт мы приехали на место патрулирования ровно в восемь ноль-ноль и увидели открытую дверь. Это показалось нам странным и, спустя пятнадцать минут наблюдения, я приняла решение проверить обстановку. В случае наличия Терезы Холт в доме я представилась бы новой соседкой, но нашего объекта дома не оказалось.

– Мы проверили каждую щель в этом доме, даже шкафы и холодильник – её здесь точно нет, – уперевшись руками в бока, перебил свою напарницу Джексон-старший.

– С чего вы взяли, что она пропала? – решила сразу перейти к сути дела я, так как понимала, что мы уже почти подошли к ней впритык.

– Мы обнаружили записку. Лежала на журнальном столе, – Джексон-младший протянул в мою сторону сложенный пополам лист бумаги серого цвета. Его руки, как и руки его напарников, были облачены в белые латексные перчатки, и я потянулась за своими перчатками, всегда носимыми во внутреннем кармане моей куртки, но вдруг не нашла их.

– Ничего, возьми мои, – невозмутимо протянул мне новый комплект своих перчаток Арнольд, и я спокойно приняла его, хотя вскользь и взглянула на всех присутствующих, пытаясь понять, не углядели ли они в этом жесте чего-нибудь чрезмерно интимного, но лица моих коллег не выразили никакого удивления, так что я успокоилась не успев взволноваться.

Ещё до того, как я прочла текст записки, я обратила внимание на почерк – он был неровным, буквы непроизвольно выбивались вверх и выпирали вниз:

“У меня всё в порядке. Я просто беру тайм-аут. Пожалуйста, заплати по коммунальным счетам за текущий месяц – необходимую сумму найдёшь на холодильнике. Не переживай. К концу дня выйду на связь. Люблю тебя, старшая”.

– Почерк неровный, – сдвинув брови, вслух констатировала я. – Она писала эту записку либо в неудобной позе, либо в нервном состоянии. Следов борьбы в квартире не обнаружено? – я бросила взгляд на Джексона-старшего, стоящего ко мне ближе остальных.

– Всё чисто, – отрицательно мотнул головой он.

– Её похитили, – вынося этот вердикт, я чувствовала, как моё нутро начинает мёрзнуть от предчувствия самого страшного варианта развития событий.

– Вы уверены? – в упор смотрела на меня лейтенант Расселл, и я видела в её глазах не меньшую уверенность.

– Следов борьбы нет, – решил напомнить мне Джексон-младший.

– Значит, похитителя она знала и пошла с ним добровольно. Записка написана неровным почерком, собранный чемодан, – я указала в сторону чемодана, стоящего в коридоре при выходе из гостиной, – может свидетельствовать о том, что она действительно могла собираться куда-то уехать, но уезжая куда бы то ни было надолго она не могла забыть свои вещи, как и не пожелала бы не воспользоваться своим автомобилем.

– С чего ты взяла, что она собиралась уехать надолго? – повёл бровью Рид.

– В записке она просит кого-то, по-видимому старшую сестру, оплатить её коммунальные счета за текущий месяц, то есть как минимум до конца месяца она здесь появляться не собиралась.

– Она собрала вещи и уже была готова уезжать, но её перехватили, – продолжал логическую цепочку моих размышлений Арнольд. – Пришёл кто-то, кого она знала, либо кто-то вооружённый, что заставило её пойти с ним без оказания сопротивления. Возможно, он заставил её написать записку, а забытый чемодан и открытая дверь – это на первый взгляд малозаметные, но важные детали, на которые напавший не обратил внимания.

– Но если это Стрелок, в таком случае зачем ему уводить её куда-то? – встрял Джексон-младший. – Он мог бы прикончить её на месте, как всех предыдущих своих жертв.

Это был хороший вопрос. И хотя я не могла ответить на него с маху, самое главное в сложившейся ситуации было прозрачно, как хрусталь: Терезу Холт похитили, и неважно, уходила ли она из дома по собственной воле или её выводили под дулом пистолета. Неровно составленная записка есть, забытый чемодан есть, открытая дверь есть, а её самой нет. Значит, счёт уже идёт на минуты, и значит её жизнь, если она всё ещё не оборвана, уже сейчас зависит от скорости наших действий.

– Срочно объявить Терезу Холт в розыск! – едва не подскочив на месте, выпалила я. – Поставить весь полицейский участок Роара на дыбы, обойти всех соседей, ко второй половине дня, если к тому времени Холт не будет найдена, организовать поисковые отряды добровольцев, опечатать дом и вызвать сюда специалистов по экспертизе, записку в срочном порядке отдать на проверку на наличие отпечатков пальцев и прочих следов. Рид, выясни, где находится её ребёнок и не пропал ли он тоже. Начни поиски с её брата, она упоминала, что последние дни оставляла сына у него. Тереза Холт не та мать, которая умчится в неизвестном направлении оставив своего ребёнка на попечение брата. Если она действительно уехала из города, значит ребёнок должен быть с ней. Если она не забрала сына, значит она не уезжала – её увезли.

Все мгновенно пришли в движение, начались звонки, я вышла в коридор вслед за Арнольдом.

Не сдержав эмоции, я вдруг вслух влепила себе словесную пощёчину:

– Что бы с ней ни произошло в ближайшее время, виной тому будет пассивность местной полиции, – остановившись на месте и сжав кулаки, едва не прорычала я. – За её домом должно было быть установлено наблюдение!

– Вина не твоя, Пейтон. Это Рот не предоставил нам своевременную помощь.

– Наплевать. Если девушка будет мертва… – перед моими глазами внезапно возник образ Астрид.

Я не знала брата Терезы, но я знала её сестру. Я знала, как сильно Астрид любит Терезу. Если с ней что-то произойдёт – Астрид меня не простит. Я сама себя не прощу.

Мой мобильный зазвонил во внутреннем кармане куртки, и я открыла захлопнувшиеся перед этим под весом плохого предчувствия веки. Звонили из участка. В телефоне раздался уставший голос Сэмюэля. То, что он произнёс, могло бы заставить меня сорваться с места и выбежать в сторону звонящего со скоростью света, но в результате услышанное попросту приковало меня к месту. Положив трубку спустя полминуты, я, не смотря на Арнольда, заговорила голосом, каким люди обычно говорят во время сильного мороза:

– Возьми на себя её родственников, – сдвинув брови, не желая видеться с Астрид, начала я. – Я возьму на себя её друзей, коллег и знакомых. Думаю, их полный список ты сможешь собрать при разговоре с родственниками. Начни с её сестры, Астрид Бардшо. Думаю, слова Терезы в записке: “Люблю тебя, старшая”, – были адресованы именно ей. Если это так, значит Тереза должна была отправить Астрид смс-сообщение или позвонить ей, чтобы та пришла домой и увидела записку с инструкцией.

– Значит, я еду к Астрид, допрашиваю её и достаю списки родственников и друзей Холт, после чего сбрасываю их тебе…

– Параллельно с тобой пусть работают братья Джексон и лейтенант Расселл. Как только на место приедут эксперты, думаю, это будет через минут десять, пусть Джексоны и Рассел сразу приступают к опросу соседей.

– А чем в это время планируешь заняться ты? Списка знакомых пропавшей у тебя всё ещё нет.

– Только что мне звонил Сэмюэль. Говорит, что в участок явился Пауль Дэвис. Он утверждает, будто владеет информацией по делу Больничного Стрелка, но разговаривать он желает только со мной, – Арнольд врезался в меня напряженным взглядом и, от его встречи с не менее напряженным моим взглядом, в пространстве между нами едва не разлетелись искры. – Довези меня до участка, он недалеко от дома Астрид.

***

За считанные минуты полицейский участок Роара встал на уши из-за пропажи Терезы Холт, чья личность была непосредственно связана как минимум с двумя последними жертвами Стрелка. Прежде чем мы с Ридом успели добраться до участка, Рот лично позвонил мне и сообщил о том, что следственные группы уже сформированы и отправлены на амбразуру общения с близким кругом пропавшей, и всё равно я закрепила за собой общение с её коллегами, а за Ридом общение как минимум с Астрид, так как предположительно именно ей была адресована прощальная записка Терезы.

Как только Арнольд высадил меня у полицейского участка и помчался по адресу Астрид, я вихрем ворвалась сначала в здание участка, затем в свою часть кабинета и, уже спустя полминуты, с лёгкостью отыскала Сэмюэля в коридоре у его любимой кофемашины. Оказалось, Пауль Дэвис уже двадцать минут как дожидался меня в допросной комнате, в которую его отвели сразу после того, как он бросил в лицо дежурному полицейскому фразу: “У меня имеется информация по Больничному Стрелку, но разговаривать я буду только со следователем по имени Пейтон Пайк”.

***

Зайдя в допросную комнату уверенным шагом, я разместилась напротив сидящего за столом Пауля Дэвиса и начала с прямого выстрела в лоб:

– Почему Вы пожелали вести диалог именно со мной?

– Потому что Ваша фамилия Пайк, – невозмутимым тоном отозвался явно невыспавшийся этой ночью мужчина. – Двое погибших тридцать два года назад докторов в городской больнице Роара от рук Стрелка тоже носили фамилию Пайк. Не знаю, кем те двое Вам приходились, но уверен, что Вы неспроста так сильно роете это дело даже спустя столько лет.

– Вас это удивляет? Неделю назад был новый труп.

– Да, но изначально Вы задержали меня в подозрении в преступлении сроком давности в три десятилетия, значит Вы связываете эти два происшествия…

– Не два, мистер Дэвис. Пять лет назад была ещё одна жертва.

– Я не знал.

– Так что же, Вы решили помочь мне “рыть”?

– Будем откровенны: полиция Роара работает неэффективно. Людей стреляют на улицах, но убийц не ловят, предпочитая сосредотачиваться на мелких грабителях или толкателей травки…

– Вы сказали “убийц”? – мгновенно насторожилась я. – Хотите сказать, что речь идёт не об одном человеке?

– Минимум о двух, – поджав губы, вперился в меня обеспокоенным взглядом мужчина, и я вдруг почувствовала, как к моему горлу подкатил нервный ком. – Я хочу рассказать именно Вам всё, что мне известно или, как я считаю, может быть известно, так как считаю, что только настолько заинтересованный человек как Вы способен довести это дело до конца, а не все ваши второсортные следователи-любители, прокисшие пенсионеры и простаки вроде Кадмуса Рота.

– Говорите, что Вы хотите мне сказать, – сглотнула ком я, зная, что за окном, расположенном в стене за моей спиной, сейчас стоит и слушает всю эту красочную речь как минимум три сержанта.

Как бы положительно я не относилась к своему начальнику, всё же Дэвис только что сказал правду: Рот слишком прост для своей должности, а девяносто процентов уголовного отделения Роара – это всего лишь кучка окислившихся от времени и скучной провинциальной жизни контактов (положительные пять плюс пять процентов составляю я с Ридом).

– Как Вам известно, в ту злосчастную ночь тридцатидвухлетней давности я находился рядом с местом преступления, практически впритык к нему. И я… Кое-что видел и слышал…

– Что же Вы видели и слышали? – заметив, что мой собеседник начинает буксовать, я решила его подтолкнуть, и, положив предплечья на стол, сцепила между собой пальцы.

– В ту ночь, когда мы с Патриком Леграном пришли в больницу с его переломом руки, доктора позвонили в фостерную семью, из которой мы вместе сбежали. Забирать нас из больницы приехали социальные работники Уилла Смит и Юджиния Роджерс. Миссис Смит осталась в больнице, дожидаться выхода Патрика, а миссис Роджерс отвела меня в машину, в которой заблокировала, после чего поспешно вернулась в больницу, чтобы вместе с миссис Смит дождаться выхода Патрика… Устав от напряжённого дня, я разлёгся на заднем сиденье, решив вздремнуть в ожидании, но примерно спустя одну, максимум две минуты после ухода миссис Роджерс я услышал голоса рядом с нашей машиной. Решив не выдавать себя, я продолжил лежать на заднем сиденье и таким образом стал случайным свидетелем разговора… Разговаривали двое мужчин: один был молодой, в белом халате, второй по голосу показался мне заметно старше своего собеседника, но его лица я не разглядел, так как по направлению ко мне он всё время располагался спиной и во время разговора ни разу не обернулся. Об этом человеке могу сказать лишь то, что он был наполовину седым и на нём было длинное чёрное пальто.

– О чём эти люди разговаривали, что заставило Вас искать разговора со мной, мистер Дэвис? – по моей спине пробежали непроизвольные мурашки от осознания того, что передо мной, вполне вероятно, сейчас может сидеть реальный, живой свидетель той роковой ночи, и он действительно может что-то знать.

Дэвис продолжал слегка обеспокоенным тоном:

– Из-за морозного ноябрьского воздуха и близости разговаривающих к машине, в которой я притаился, слышимость была хорошей, поэтому я абсолютно уверен в верности того, что услышал той ночью… Тот мужчина, который был постарше, говорил молодому доктору, что тот должен будет передать ему какого-то мальчика через окно и чтобы во время передачи он был осторожен. Он упомянул, что всё должно пройти тихо и без свидетелей. Я хорошо запомнил, что мужчина говорил именно о “мальчике”, а не о “ребёнке”. Поэтому когда спустя несколько дней после случившейся в больнице стрельбы я узнал, что кроме трёх застреленных людей пропал ещё и новорождённый младенец, мальчик, я почти уверился в том, что услышанное мной могло быть напрямую связано с развернувшейся трагедией…

От услышанного моё сердце заколотилось так громко, что его стук начал отбивать бой в моих барабанных перепонках. Я с трудом верила в услышанное. И всё же я заставила себя двигаться дальше:

– Вы уверены в том, что один из них был доктором?

– На нём был медицинский халат.

– Вы сказали, что лица говорившего Вы не видели, но что с лицом человека в медицинском халате? Вы утверждаете, будто он был молод. Значит, у Вас есть повод для подобного утверждения? Вы видели его лицо? Сможете опознать? – вопросы сыпались из меня словно из рога изобилия, но я ничего не могла с собой поделать – либо в этом деле впервые за три десятилетия нарисовался реальный свидетель, либо у меня начинала серьёзно ехать крыша.

– Верно, лица человека в чёрном пальто я не видел, только его затылок, но… – моё сердце начало больно ударяться о рёбра. – Едва ли я смогу опознать второго, молодого человека, ведь прошло уже тридцать два года – с тех пор он наверняка постарел… Однако это нестрашно.

– Нестрашно? – я не могла понять, что бы это могло значить. – Поясните, – не задумываясь решила настаивать я.

– Той ночью я столкнулся с этим молодым доктором на ресепшене, расположенном при входе в больницу. Это произошло приблизительно за пятнадцать минут до того, как я стал свидетелем того странного диалога… Договорив с мужчиной в чёрном пальто доктор прошёл впритык к машине, в которой я прятался, и я увидел его профиль. Я уверен в том, что это был именно тот доктор, которого я видел на ресепшене. Я запомнил его имя, которое прочёл при нашей первой встрече – оно было указано на бейдже, подвешенном на шнурке на уровне его солнечного сплетения.

– Вы можете назвать его имя?! – мои глаза округлились, предплечья уперлись в стол, ладони сжались в кулаки.

– Да, могу со стопроцентной уверенностью в его правильности.

– И Вы столько лет молчали?!

– Тридцать два года назад я был пятнадцатилетним подростком, захваченным собственными переживаниями из-за неудачного окончания своего не оправдавшего детские надежды побега. Более того, когда я узнал, что в ту ночь из больницы не просто украли младенца, но ещё и пристрелили трёх человек, я понял, что убитые – это свидетели похищения. Я же не знал, что именно я услышал, а если услышал то, что думал, выходит, я сам стал являться свидетелем, и я рассудил, что если дам о себе знать – моментально превращусь в лёгкую мишень. Я думал рассказать об этом инциденте полиции, когда мне стукнет хотя бы восемнадцать и я буду более независим, нежели во время своего заточения в рамках фостерной семьи, но с полицией Роара в те времена было что-то не так: дело быстро замяли, я бы даже сказал, что местные копы его откровенно слили в трубу, и я, спустя некоторое время, наблюдая за таким сложным развитием событий, начал думать, что, может быть, я услышал не то, может быть, мне стоит молчать, может быть, полиция покрывает преступника и, если это так, значит появиться для меня в то время в полицейском участке с подобными заявлениями значило бы всё равно что нарисовать ярко-красную мишень прямо у себя на лбу. Последние же события, связанные с убийством этой учительницы, Ванды Фокскасл, вновь затронули меня напрямую, и это сковырнуло мои подростковые воспоминания, вытолкнуло на поверхность то, что давно утонуло и о чём я уже давно забыл думать.

– Вы сказали, что можете наверняка назвать имя доктора, обещавшего неизвестному человеку передать младенца через окно и сделать это без свидетелей.

– Этот парень ничего не обещал вслух. Он просто утвердительно кивал головой. Да, я увидел его профиль, незадолго перед этим прочтя имя на его бейдже. И да, я уверен на сто процентов в этом имени.

– Назовите имя, мистер Дэвис, – мои кулаки начали белеть от напряжения.

– Парня звали Стэнли Ламберт.

Что?.. Кто?.. Стэнли?.. Ламберт?..

– Стэнли Ламберт?! – в недоумении повторила услышанное имя я, будто желая увериться в том, что буквы сложились в действительно правильное имя.

– Именно так звали того молодого доктора. Стэнли Ламберт, – максимально уверенным тоном повторил имя обвиняемого Дэвис.

На несколько секунд я зависла от шока…

Стэнли Ламберт?!..

Муж Рене?!

Глава 47.

Байрон Крайтон.

30 сентября.

24 часа до первого убийства.

Результат ДНК-теста отрицательный: Берек Холт мне не сын. Но… Если не я его отец, тогда кто ему отец?..

Менее часа назад я собственными глазами видел копию себя в миниатюре, которую представлял собой этот мальчик, я видел ошарашенное состояние Терезы, когда она поняла, что я обо всём догадался… Но… Выходит, на самом деле я не о чём не догадался?..

Но в глазах Терезы плескалась правда, и эта правда буквально кричала о том, что этот ребёнок родился от меня! Своим нервным срывом Тесса подтвердила это утверждение на тысячу процентов! Что за?..

Я должен поверить в то, что во время наших отношений она изменяла мне? Иначе бы она не родила ребёнка не от меня спустя ровно девять месяцев после нашего последнего секса…

Нет.

Я могу поверить во многое, но только не в то, что конкретно эта девушка в тот промежуток своей жизни, в которой в ней присутствовал я, могла зачать не от меня.

Отбросив в сторону бумажный вариант результата генетической экспертизы, я схватил со стола свой рабочий лэптоп и едва не вдавил кнопку включения в его корпус. Во избежание задержки или любых иных непредвиденных обстоятельств, я за дополнительную плату благоразумно оформил запрос на электронный дубликат результата экспертизы, который должен был прийти на мою рабочую почту даже раньше, чем бумажный вариант лёг бы мне на стол. И он пришёл.

Открыв письмо, я во второй раз за последние пять минут не поверил своим глазам: точь-в-точь такой же документ, с точь-в-точь таким же оформлением, с точь-в-точь такой же подписью и с точь-в-точь такой же печатью… Но с одним очень важным отличием – результат.

Согласно электронной версии результата проведённой ДНК-экспертизы, вероятность моей кровной связи с Береком Холтом составила не ноль процентов ровно… Она составила девяносто девять целых и девять десятых процента.

Глава 48.

Пейтон Пайк.

09 октября – 19:00.

Время отсутствия Терезы Холт: 11 часов.

Прошло больше десяти часов с момента установления факта пропажи Терезы: одиннадцать часов или шестьсот шестьдесят минут. Это пугающе большой отрезок времени. За этот отрезок я сделала многое, но этого всё равно оказалось недостаточным, чтобы выявить местонахождение пропавшей, надежда найти которую живой таяла с каждым новым часом.

К полудню я добилась поднятия на дыбы не только всего полицейского участка Роара, но всего Роара в целом: клич о помощи в поисках пропавшей молодой женщины был брошен в сторону небезразличных людей по местному радио, а также через местные интернет-ресурсы, и уже к полудню у участка собралась сотенная толпа из добровольцев – люди разделились на группы и с обеда начали прочёсывать город, и его окрестности. Не выпуская из поля зрения развитие событий на этом фронте, я с головой ушла на более сложный бой. Во-первых, я в срочном порядке, не совсем корректным образом обойдя своего непосредственного начальника Кадмуса Рота, получила не только ордер на обыск дома Стэнли Ламберта, но и ордер на его арест в связи с предъявленным ему обвинением по делу тридцатидвухлетней давности. Ни в процессе обыска, ни при задержании Ламберта я не присутствовала, хотя мне того безумно хотелось. Я приняла такое решение на основании своей дружбы с Рене, продлившейся последние два года и наверняка должной оборваться в ближайшие несколько часов: едва ли милая миссис Ламберт простит меня за то, что я покусилась на безупречную репутацию её идеального мужа. Докажу ли я причастность Ламберта к делу об убийстве моих родителей или не смогу того сделать – дружбу Рене я однозначно потеряла. Как и дружбу Астрид, сестру которой я умудрилась упустить из вида во время разгара следствия. Причём из-за потери дружбы Астрид я сейчас переживала гораздо больше, чем из-за потери дружбы Рене, хотя с ними обеими я поддерживала дружеские отношения на протяжении практически одинакового отрезка времени – с Астрид я была знакома лишь на пару недель дольше. Но как бы мне ни было досадно сейчас и определённо точно печально в будущем терять своих единственных подруг, и вновь оставаться одинокой – Арнольд ведь всё ещё не считается?.. – сегодня я мало придавала этому значение. Потому как я была слишком занята мыслями о том, как успеть спасти Терезу, и действиями, направленными на решение этой задачи, при этом периодически занимая себя попытками не обращать внимание на то, что пропавшей уже может быть без надобности какая-либо помощь.

Я лично проводила допрос Стэнли Ламберта. Хотя у меня было откровенно мало рычагов давления, я упрямо давила на них, вновь и вновь повторяя слова о том, что у нас имеются доказательства его причастности к событиям тридцатидвухлетней давности, что у нас имеется свидетель, что мы в курсе того, что он знает личность Стрелка, что в данный момент пропала потенциальная жертва и что если он не выдаст нам Стрелка – мы повесим ярлык личности Стрелка на него самого… Но этот недоносок, адвокат Моралис, вставлявший мне палки в колёса сначала с Паулем Дэвисом, затем с Конором Трэшером, хорошо промурштровал и Ламберта, в результате чего за всё время допроса тот так и не произнёс ни единого слова. Его даже не трогал тот факт, что, возможно, в этот самый момент от его ответа зависела жизнь ещё одного человека, что, при его общем хмуром виде, как минимум мне лишний раз доказывало его причастность к происходящим и остающимся безнаказанными ужасам в этом городе. Стэнли Ламберт знал Больничного Стрелка – в ночь убийства моих родителей он помог ему похитить младенца из родильного отделения. Я кожей чувствовала, что сам он не является Стрелком, но в том, что он знает наверняка имя того, кто стрелял в ту ночь и в другие две ночи, я не сомневалась ни на йоту. Однако моих чувств в любом случае было недостаточно. Нужны были или сказанные подозреваемым вслух слова признания, или серьёзные улики, но ни того, ни другого у меня ко второй половине дня так и не появилось, и появиться не обещало. Я снова врезалась в тупик. В который раз за двенадцать лет своей службы и бесперебойной проработки этого дела.

Сейчас у меня в руках находится тот, кто знает Стрелка лично, кто разговаривал с ним в ночь убийства моих родителей, кто помогал ему провернуть похищение новорождённого младенца, а значит этот человек является соучастником Стрелка, и тем не менее я должна буду отпустить его! В полдень следующего дня я должна буду снять с него наручники и позволить ему выйти из-за решётки, потому что у меня не будет улик – только жалкие показания Пауля Дэвиса, которые в любом суде легко затопит даже такой хреновый адвокат, каким когда-то был Дилан Оутис. Иными словами, показания Пауля Дэвиса назовут клеветой, само обвинение сочтут притянутым за уши, а следователя, ведущего это дело, как и всю его команду – то есть как минимум меня с Ридом – обвинят в пристрастии и даже в сведении личных счётов, что, как минимум, сильно повлияет на наш профессиональный статус. Ламберт прекрасно понимает, что из-за недостатка у следствия оснований к его задержанию, к полудню следующего дня его выпустят, и, в результате всей этой поднявшейся со дна тёмного озера его прошлой жизни мути, его идеальная репутация всего лишь немного подпортится, что, собственно, дело поправимое и оттого нестрашное. И потому он молчит. Потому что знает о своей преждевременной победе так же хорошо, как и о своей прямой виновности. Так же хорошо, как знает личность Стрелка.

Посмотрев на свои наручные часы и поняв, что стартовал двенадцатый час с момента пропажи Терезы Холт и девятый час с момента начала её активного поиска, я тяжело вздохнула и вышла из-за своего рабочего стола вместе со своей тёмно-синей матовой кружкой с надписью “Хорошо вкалывают только наркоманы и ты”, которую мне подарила около года назад Астрид, взяв с меня слово, что я сделаю из этой посудины офисную, благодаря чему мне удалось избавиться от дурацкой чашки с изображением двух котят, годом ранее подаренной мне на День святого Валентина Диланом. Подойдя к кофемашине и запустив её механизм, я осмотрела наш просторный общий кабинет, в котором помимо моего стола размещалось ещё девять рабочих мест. Так как сегодня почти все сотрудники нашего отдела были задействованы на поисках Терезы Холт, здесь сегодня было не людно, благодаря чему я в благоприятной тишине возилась со своей доской, составляя и изучая карту хода следствия. Не считая меня здесь сейчас находилось четверо человек. Все они были заняты за своими компьютерами, и я искренне хотела верить в то, что они так активно и сосредоточенно пялятся в мониторы не из-за радости разложения пасьянсов, а из-за желания отыскать пропавшую женщину живой. Или мёртвой.

Подумав о том, что Тереза может уже сейчас быть мертва, я прикусила нижнюю губу и взяла в руки свою наполнившуюся кофе кружку. Нет, она должна быть живой. Ради своего пятилетнего сына. Ради моей дружбы с Астрид.

Когда я вернулась к своему столу, в кабинет уверенным шагом вошёл Арнольд и, лишь мельком скользнув по мне взглядом, сразу же зацепился им за карту следствия, которую я, со скурпулёзностью перфекциониста, оформила на громадном флипчарте. Мы с Арнольдом не виделись с тех пор, как утром он высадил меня возле участка. Очевидно из-за нервного дня, мы теперь оба выглядели заметно потрёпанными: у обоих глаза блестят от нервного возбуждения, волосы слегка взъерошены, рубашки с расстегнутыми верхними и нижними пуговицами, и заметно помяты. Плюс ко всему прочему, прошедшей ночью, благодаря стараниям друг друга, мы недостаточно хорошо выспались и потому к началу вечера я уже чувствовала себя измотанной, однако всё ещё способной реинкарнировать себя порцией крепкого кофе.

– Как дела с Ламбертом? – сдвинув брови, продолжил скользить взглядом по доске Рид. Хотя мы в течение дня не виделись, мы пару раз созванивались, чтобы просветить друг друга в развитии событий по другую сторону амбразуры, и потому кое-что знали об общем положении дел.

– Не колется, – поджала губы я. – На основной вопрос о том, где может находиться Тереза Холт, отреагировал реалистично удивлённым взглядом. Когда я говорила ему о Стрелке, он просто молчал, сверля взглядом стол перед собой, но когда речь зашла о Терезе… Он явно дал мне понять, что не понимает, о чём я говорю.

– Даже если он не знает, где Тереза, он знает, кто Стрелок, и если он назовёт нам его имя…

– Даже не надейся. Он будет молчать до полудня завтрашнего дня. А потом мы его отпустим, – от злости я стиснула кружку в своей руке ещё сильнее, чтобы горечь находящегося в ней напитка обожгла мне ладонь. – Но теперь мы наверняка владеем как минимум двумя фактами. Первый: Стэнли Ламберту известна личность Стрелка. Второй: целью нападения тридцатидвухлетней давности всё-таки был украденный в ту ночь и в результате пропавший без вести младенец, а не кто-то из расстрелянных людей.

– Какие результаты по опросу коллег Холт?

– Кое-что есть. Оказывается, на днях Тереза уволилась. Ровно в день похорон Ванды Фокскасл. Получила вольную утром, то есть перед тем, как мы пообщались с ней на кладбище, – услышав эту новость, Рид заинтригованно приподнял одну бровь. – Кто-нибудь из её родственников упоминал об этом факте?

– Нет. Более того, я уверен в том, что они убеждены, будто у неё есть работа. Её родители и старший брат предполагали, что её можно попытаться найти на рабочем месте в офисе “Шатем”.

– Вот тебе первый секрет. А теперь держи второй: она одолжила денег у своего босса Алана Пасса. Причём немалую сумму. Пасс утверждает, будто она просила у него пять тире семь тысяч, но так как они состояли в дружеских отношениях, он одолжил ей восемь тысяч наличными.

– Она явно собиралась уезжать… Но почему она приняла решение занять у своего босса? Почему не одолжила у сестры или брата?

– Думаю, об этом стоит узнать у них напрямую,– мы оба задумались на минуту, но я решила прервать молчание. – Что по её родственникам?

– Всё глухо. Как мы и предполагали, Берек ночевал у Грира, старшего брата Терезы. Ребёнок находился там с тех пор, как мы предупредили Холт о возможной опасности для её жизни со стороны Стрелка. Сегодня утром, в половину восьмого, Астрид действительно получила от неё смс-сообщение с текстом: “Зайди ко мне домой. Ключ найдёшь в щели под крыльцом”.

– Зачем говорить про ключ, если дверь оставляешь открытой?

– Вот именно. И никакого ключа под крыльцом обнаружено не было.

– Кто-то сорвал её планы… – я в который раз за прошедший день произвела глубокий выдох и сдвинула брови. – Но кто?

– Было бы неплохо выбить ответ на этот вопрос из Стэнли Ламберта.

– Ещё одна неприятная новость: на записке, оставленной Терезой для старшей сестры, обнаружены только её отпечатки пальцев. Соседи ничего не видели, ничего не слышали и ничем помочь не могут…

– Вообще я пришёл сообщить тебе, что поиски пропавшей приостановлены, – от услышанного я мгновенно вцепилась режущим взглядом в собеседника, и он сразу же продолжил. – Погода испортилась и на улице уже давно стемнело. Поиски возобновятся на рассвете.

Нельзя было останавливать поиски! Ни в коем случае! Вдруг Холт валяется сейчас раненной под каким-нибудь кустом в лесу?! Погода и вправду испортилась, а это значит, что до рассвета серьёзно раненая Холт может не дотянуть…

Не успела я додумать мысль и выплеснуть своё возмущение наружу, как в наш кабинет ворвался Кадмус Рот. Он буквально ворвался – не вошёл. На протяжении дня он отсутствовал по причине отъезда в Куает Вирлпул из-за дела о поножовщине, случившейся там недавно, и потому не знал подробностей последнего дня, и уже вскоре я поняла, хотя и изначально об этом подозревала, что нам повезло в этом плане. Не останавливаясь перед возникающими на его пути рабочими столами, Рот вихрем промчался по направлению к моему рабочему месту и, остановившись справа от Рида, прямо напротив меня, начал импульсивно тыкать в мою сторону пальцем:

– Ты! По какому праву ты осуществила задержание Стэнли Ламберта?!

Ещё до того, как он приблизился к нам, я поняла, что он зол, но я всё ещё не до конца понимала, что могло вызвать в нём столь мощную волну негодования.

– Показания свидетеля – весомый аргумент…

Он не дал мне договорить:

– То есть ты удерживаешь за решёткой законопослушного гражданина лишь потому, что кто-то что-то наплёл тебе на ухо?!

– Вовсе нет. У меня есть ордер…

Он не давал мне даже шанса:

– Который ты получила в обход меня!

– Вы были в отъезде…

– Я твой непосредственный начальник – у меня ты должна брать разрешения на подобные действия!

Я ошиблась. Он не был зол. Он не на шутку рассвирепел, чего прежде ни я, ни, я уверена в этом, кто-либо ещё не видел в нашем участке никогда.

– Дело было срочным. Вы были недоступны. Мне необходимо было действовать.

– Ложь! Я был доступен в течение дня, так что ты в любой момент могла набрать мой номер и дозвониться до меня!

– И всё равно бы я не получила ни ордер на задержание Ламберта, ни ордер на обыск его дома до тех пор, пока бы Вы лично не подписали их, поэтому я приняла решение обратиться за необходимыми для проведения операции разрешениями к…

– Вот именно! Я бы не подписал ни одного из этих дурацких разрешений! Но ты знала, кто подпишет, и воспользовалась моим отсутствием! Девчонка, ты переловила половину Роара в своей охоте за призраком! Сначала Дэвис, потом Трэшер, теперь Ламберт! Стэнли Ламберт тебе не безработный герой-любовник и не бездарный фотограф-затворник! Он уважаемый на весь город доктор! Более чем за три десятилетия своей работы он принял роды у половины живущих в Роаре женщин! Да он принимал роды даже у моей жены! Немедленно прекратить этот беспредел! Ты, Пайк, словно слетевшая с катушек носишься по городу с ордерами на обыск и арест, выписываемыми чуть ли ни каждый день! Раз ты не можешь взять себя в руки и начать контролировать процесс, я сам разрублю этот гордиев узел! Всё, я отстраняю тебя от этого дела, Пайк! Чтобы на пушечный выстрел к нему больше не приближалась! Все дела передаёшь Риду и немедленно отпускаешь из-под стражи Ламберта! Этого многоуважаемого человека дома ждут жена и четыре дочери, которых ты лично сегодня подвергла несправедливому втаптыванию в грязь!

Выпалив мне в лицо эти слова, Рот, ни разу так и не посмотрев на Арнольда, удалился из кабинета походкой рассвирепевшего пса. Пока он выходил, я думала о Рене и её дочерях… Это конец. Из-за этого дела у меня нет нормальной личной жизни, я уже потеряла двух своих единственных подруг, а сейчас ещё и мои погоны надорвались. Это дело меня убивает. Ощущение, будто пуля Стрелка, выпущенная целую жизнь – мою жизнь! – назад, начинает по-чуть-чуть впиваться своим остриём в мою плоть, с целью прогрызть себе путь до души. Неужели мне стоит лечиться? Неужели это дело – убивающая меня зависимость?

Я посмотрела на стоящего напротив меня Арнольда, чтобы не смотреть на ошарашенные лица своих коллег, находящихся в противоположном конце кабинета. Мне не хотелось плакать и моё лицо определённо точно не выражало тех эмоций, которые могли бы воззвать сторонних лиц к жалости по отношению к моей персоне, но в глазах моего напарника пульсировала в своей неприкрытой красоте именно жалость.

– Это несправедливо… – казалось, Риду хотелось меня обнять, но ему мешал стоящий между нами стол и сосредоточенные на нас взгляды очевидцев. Он говорил приглушённо, чтобы его слова могла слышать только я. – Мне жаль. Он не имеет права так поступать с тобой. Давай я сам отпущу Ламберта, может быть мне он что-то скажет по пути к выходу…

Я резко и с шумом поставила на стол свою полную кружку с ещё не успевшим остыть кофе, уже зная, что допивать его не буду, и, развернувшись, сдёрнула свою форменную куртку со спинки рабочего кресла. Сжав её в одной руке, а вторую руку сжав в кулак, я, не обращая ни на кого внимания, смотря себе под ноги направилась к выходу, начиная развивать мысль о том, что Кадмус Рот бесхребетный, неспособный видеть суть и оттого пассивный, а значит не подходящий на роль начальника уголовного отделения человек, как вдруг, оказавшись посреди кабинета, чуть не врезалась в Дженсона-младшего… Я даже не заметила, как он вошёл в кабинет спустя несколько секунд после ухода Рота. Из-за раздражённости я, сильно хмурясь, едва не выругалась, желая сказать парню, чтобы не мешался под ногами и получше смотрел куда идёт, как вдруг он протянул в мою сторону странную, заметно потрёпанную и вылинявшую от времени папку из коричневого картона.

– Что это? – не скрывая своего раздражения, сжато процедила сквозь зубы я, но папку в руки взяла и сразу же раскрыла её.

– Думаю, это стоит увидеть тебе… – приглушённым полушёпотом, чтобы его слова не услышал никто кроме меня, начал тараторить Джексон-младший. – Плевать, что Рот тебя отстранил, я ведь при этом не присутствовал, а значит ничего не слышал. Во время обыска парни нашли это в двойном дне одной из полок рабочего стола Ламберта. Здесь есть что почитать.

– Спасибо, – напряжённым взглядом впившись в представшие передо мной документы, отблагодарила собеседника я, даже не посмотрев на него.

– Да не за что, – по-дружески хлопнув меня по плечу, хотя друзьями мы никогда не считались, просто коллегами, Джексон-младший поспешно вышел из кабинета, оставив папку в моих руках.

– Что там? – остановившись рядом со мной, заглядывая через моё плечо, Арнольд начал вместе со мной читать бланки. Спустя несколько секунд мы вместе переместились за мой стол и, впритык друг к другу, начали с округлившимися от напряжения глазами впитывать информацию.

В папке было всего шесть документов. Они были оформлены на листах формата А4 и составлены Стэнли Ламбертом вручную – за сутки изучения его материалов я хорошо изучила его почерк и теперь без какой-либо почерковедческой экспертизы могла сказать наверняка, что эти документы составлял именно он.

Среди этих документов не нашлось ни единого доказательства тому, что Ламберт может быть как-то причастен к делу Больничного Стрелка, по подозрению в чём мы сейчас пытались его пропустить. Ничего, что могло бы хоть как-то связать личность Ламберта со Стрелком. Абсолютный ноль, но не сокрушительный…

Содержимое попавшей в наши руки папки указывало на серию совершенных Ламбертом иного рода преступлений. Страшных преступлений… Если эти документы не врали, значит этот человек, даже не являясь Больничным Стрелком, определённо точно не был лучшим человеком, чем тот, за которым я гналась всю свою осознанную жизнь…

Стэнли Ламберт был чудовищем. Только не тем, которого я надеялась выманить из конуры. Ощущение было таким, словно я отправилась на охоту на дракона, а по пути наткнулась на его собрата виверну.

Глава 49.

Пейтон Пайк.

09 октября – 22:15.

Время отсутствия Терезы Холт: 14 часов.

Хотя Кадмус Рот ещё не успел официально отстранить меня от всех дел прямо или косвенно связанных с Больничным Стрелком, неофициально я уже не значилась главным следователем по текущему процессу и потому мы с Ридом решили, что повторно допрашивать Ламберта будет он. Из-за проволочек, связанных с ожиданием адвоката Моралиса, без присутствия которого мы не имели права работать с его клиентом, допрос начался только в половину девятого и закончился уже спустя пять минут. Ламберт не собирался развязывать язык, хотя по выражению его лица, красноречиво побогравевшего при виде зловещей папки в руках Арнольда, всем и всё стало понятно без слов: в погоне за преступником мы в итоге поймали преступника, но не того, за которым гнались. Допрос завершился немым взятием образца слюны многоуважаемого в Роаре доктора.

Стэнли Ламберт не выйдет из-за решётки завтра в полдень. Ему предъявлено официальное обвинение. Более реальное и весомое чем то, которое к нему приклеивалось изначально, но не менее серьёзное.

Сидя за своим рабочим столом, упираясь губами в сцепленные между собой и поставленные на локти руки, я не находила себе места. Если бы Стэнли Ламберт оказался всего лишь подельником Больничного Стрелка, это было бы не так страшно… Тот факт, что он является его подельником, всё ещё не доказан и в принципе подобное будет сложно доказать за неимением улик, но то, что мы обнаружили, будет до смешного легко проверить.

Я не сомневалась в том, что обвинения подтвердятся. Закрыв глаза, я представила четверых дочерей Рене, фото которых ещё сутки назад, празднуя мой день рождения в баре Астрид, миссис Ламберт демонстрировала мне, хвастаясь красотой своих детей… Перед глазами зарябило воспоминание: семнадцатилетняя блондинка Аделла Ламберт; тринадцатилетняя рыжеволосая Лекси Ламберт; десятилетняя брюнетка Каприс Ламберт; пятилетняя шатенка Сибил Ламберт. Пройдёт максимум двое суток, когда общественность Роара (это в лучшем случае – в худшем варианте это рискует разрастись и до размеров штата, и даже до размеров целой страны) захлестнёт волна ужаса, за которым обязательно последует цунами “праведного” гнева. Как подобное можно пережить?.. Это не развод с неверным мужем и даже не потеря родителей в глубоком детстве. Многие люди разводятся, все люди рано или поздно теряют своих родителей. То же, что случилось, и то, что ещё только должно будет произойти с Рене Ламберт – это безжалостно и это убийственно. Она свихнётся. Я бы свихнулась. Вообще существует ли на планете Земля такой человек, который смог бы вынести подобное и остаться в здравом уме?.. Если такой человек действительно есть, тогда пусть этим человеком окажется Рене.

– Нам пора… – тронул меня за плечо незаметно подошедший к моему столу Арнольд.

– Меня отстранили, – открыв глаза, произвела едва уловимый выдох я. – Принимая решение допустить меня к игре, ты рискуешь тоже получить красную карточку.

– Игра стоит свеч. Уверен, Кадмус Рот к завтрашнему утру проспится и всё поймёт. А если не поймёт…

– Тогда что? – решила уточнить недосказанный отрывок фразы я.

– Тогда сдадим свои значки и свалим из этого города куда подальше.

– Куда? – я говорила, чтобы говорить, а не потому, что придавала словам значение.

– В Кентукки.

– Ты забыл, что четыре года назад именно так и поступил, отчего оказался здесь, оставив Кентукки позади.

– Отличный повод вернуться. Поработаем там четыре года, потом снова на четыре года вернёмся в Роар, и так по кругу… – он начал едва уловимо улыбаться и, чтобы стряхнуть с лица улыбку, закрыл папку в своих руках.

– У меня нет знакомых в Кентукки.

– А как же я?

– Ты здесь.

– Когда я приехал сюда, у меня вообще никого не было, а у тебя уже как минимум буду я. Ты счастливица.

– Да уж, повезло мне, – задумчиво сдвинув брови, совсем не придавая внимания и тем более значения этому диалогу, вздохнула я и начала подниматься со своего рабочего кресла. – Ну что, поехали?

– В Кентукки?

– К миссис Ламберт, – попыталась в ответ улыбнуться я, но улыбка получилась не просто вымученной, но даже горькой.

21:30

Астрид звонила мне семь раз в течение дня, хотя прежде мы созванивались не больше пары раз в неделю, но я ни разу не сняла трубку. Когда же мой телефон оповестил меня о восьмом входящем звонке с её стороны – это произошло менее чем через пять минут после окончания второго безрезультатного допроса Ламберта и взятия его биологического материала – я решила сдаться. Её сестра пропала, есть вероятность того, что Тереза может быть уже мертва… Ещё час назад я была следователем, стоящим во главе этого расследования, а значит по моей вине, из-за моей непроницательности, недостаточной настойчивости в общении с начальником, моей неспособности разорваться на несколько частей, чтобы успеть покрыть несколько фронтов одновременно, или по любой другой причине, неизбежно связанной именно со мной, младшая сестра Астрид осталась без должного присмотра. Этот дамоклов меч уже сорвался вниз и перерубил нашу с Астрид дружбу, так зачем сопротивляться и отрицать факт свершившегося?

Зайдя в женский туалет, я подняла трубку и начала проверять кабинки на наличие в них людей – везде было пусто.

– Слушаю, – уверенно и даже немного холодно отозвалась я, хотя на самом деле не хотела слушать этого собеседника и даже немного страшилась услышать его слова.

– Пейтон! Наконец-то! Ты что, издеваешься надо мной?! Почему ты не берёшь трубку?!

– Прости, я виновата… – остановившись напротив последней пустой кабинки, начала я, но она меня перебила.

– Ладно, все забывают свои телефоны в неположенных местах или выключают звук…

– Я не об этом, – я тяжело выдохнула и призакрыла глаза. – Тереза пропала. Я виновата.

– А конкретно ты здесь причём?

Она это серьёзно?.. Я приоткрыла глаза.

– Я вела расследование убийства Ванды Фокскасл. Мы подозревали, что Стрелок на самом деле метил в Терезу, но перепутал её с Вандой… Полиция должна была приставить к дому Терезы наблюдение.

– Ты не вся полиция, Пейтон.

– Но именно я тот следователь…

– Остановись немедленно! Я понимаю, что ты пытаешься сейчас сделать: желаешь растерять всех своих друзей! Со мной это не прокатит, дорогуша, ясно тебе?! Была бы ты сейчас рядом, я бы тебе наваляла по твоим стальным яйцам так, что ты бы забыла о своей тяге к одиночеству на веки вечные!

– Ты что… Не обвиняешь меня?.. – я не могла поверить в такое развитие событий.

– Послушайте только: Пейтон Пайк – вся полиция Роара! Знаешь что? Засунь своё раздутое эго в задницу – ты всего лишь следователь, а не центр полицейской вселенной всего штата Мэн! Если я кого-то и буду винить, тогда пусть первым в очереди встанет твой босс, этот бесхребетный Рот, а вслед за ним пусть выстроится всё правление, стоящее над ним! В нашем городе орудует серийный убийца, людей стреляют, как собак, похищают среди белого дня молодых матерей и младенцев! КУДА СМОТРИТ ТВОЁ НАЧАЛЬСТВО?! Почему со всем этим дерьмом разгребаешься только ты одна?!

– Не я одна… Ещё есть Арнольд… – я совершенно неосознанно начала всерьёз оправдываться и переводить стрелки, словно нашкодившая школьница. – И ещё пара человек на подхвате… А ещё… Меня отстранили.

– ТЕБЯ ОТСТРАНИЛИ?! – телефон в моей руке чуть не взорвался от слишком сильной звуковой волны, извергнувшейся из него. – По какому праву?! По какой причине?!

– Из-за того, что я задержала доктора Ламберта…

– Кстати по поводу этого! Что это ещё за история с мужем Рене? Ты ведь знала, что его задержат. Я уверена в этом, хотя на протяжении дня и пытаюсь разубедить бедняжку Рене в том, что ты якобы могла её предупредить, чтобы она хотя бы психологически подготовилась…

– Я не могла, Астрид. Разглашать данные во время проведения операции – это профессиональное преступление.

– Он виновен?

– Что?

– Ламберт виновен?

– Ты меня не слушаешь?! – на сей раз голос повысила я. Ни я, ни Астрид обычно не повышали голоса, но сегодня с нами явно творилось нечто необъяснимое, как будто Тереза была разрядом, долбанувшим по нам обоим одновременно. – Разглашать подобные данные во время следствия, а зачастую и после него – это профессиональное преступление!

– Я захожу в участок.

– Что?!

– Я захожу в участок! Где тебя искать, ненормальная?!

Уже спустя две минуты мы стояли на парковке, вдали от камер наблюдения, и, ёжась от холода, смотрели друг на друга пылающими глазами.

– Бери трубку, стерва, когда я тебе звоню! – первой начала Астрид, но в её тоне сквозила дружеская забота, а вовсе не агрессия, так что я с облегчением приняла на свой счёт “стерву”. – Ночь холодная, поиски остановили до рассвета, но если моя сестра сейчас где-то истекает кровью, тогда до рассвета она рискует не дожить!

– Пейтон Пайк – не вся полиция Роара, – стуча зубами скорее больше от нервозности, нежели от холода, выдала я. – Возобновить поиски до рассвета я не могу. Уже пыталась. Арнольд пытался… Ждём до рассвета.

– Хоть что-нибудь положительное есть?

Сильно стиснув зубы, я молчала, и тогда она задала следующий вопрос:

– Что не так с Ламбертом? Он как-то причастен?

– Скорее всего… – начала я, но мой внутренний полицейский заставил меня прикусить язык.

– Скорее всего что? – нетерпеливо нависла надо мной Астрид.

Нет, я не могу с ней молчать. Тереза её единственная сестра, она имеет право знать.

– Скорее всего он может знать личность Стрелка. А если это так и Терезу похитил именно Стрелок, значит от признания Ламберта может зависеть скорость нахождения Терезы.

– Почему же он молчит?!

– У него серьёзные проблемы. Обвинение по другому делу.

– Сильно серьёзное обвинение? – я промолчала, давая понять, что всё очень плохо. – Я убью этого ублюдка! – Астрид сделала уверенный шаг по направлению к участку, но я буквально выросла у неё на пути.

– Тебе не дадут с ним говорить.

– Он покрывает похитителя моей сестры! Почему? С чего бы вдруг ему прикрывать задницу Стрелка?

– Я не знаю…

– Может быть он и есть Стрелок?! Может быть он запер Терезу в каком-нибудь подвале?! Может быть она сейчас умирает от холода или недостатка воды!

– Астрид… Астрид… – схватив подругу за запястье левой руки, я начала отводить её в сторону от участка, так как она становилась всё более громкой и менее сдержанной, а эта женщина-вулкан, захоти она того, могла бы подорвать весь полицейский участок одним лишь своим присутствием в нём. И так как я была уверена в её взрывоспособности наверняка, я всерьёз опасалась её расшатанного состояния. – Отойдём в сторону… Мне нужно тебе кое-что сказать… Ответь, ты знала, что пятого числа этого месяца Тереза уволилась из фирмы “Шатем”?

– Что?! Ты о чём?!

– И она взяла денежный долг у своего босса, Алана Пасса. Крупная сумма – восемь тысяч наличными. Если ты не знаешь зачем, может быть ты знаешь, почему?

– Почему что? – продолжала послушно двигаться за мной нога в ногу Астрид.

– Почему она не заняла у тебя или Грира? Ты владеешь баром, твой брат, насколько я помню, состоятельный финансовый аналитик, у вас наверняка есть возможность одолжить ей, но в таком случае почему она обратилась за помощью к Алану, а не к своей семье?

– Скорее всего потому, что она уже у нас в долгу. Она одалживала у нас в связи с поступлением Берека в дорогостоящую школу и своим поспешным переездом в Роар. Тереза немного горда и предпочитает быть финансово независимой.

– В таком случае, может быть она одолжила у Пасса, чтобы вернуть деньги вам?

– Мне она ничего не возвращала, да и Гриру тоже. Он бы сказал. Но почему она уволилась, почему влезла в долг?

– Мы предполагаем, что она хотела уехать из города.

– Но с чего вдруг ей хотеть уезжать? Если бы она хотела уехать, она бы предупредила меня…

– Астрид, хорошо подумай.

– Я весь день думала! Ничего подозрительного, ничего необычного или непонятного я не вспоминаю!

– Это ещё не всё…

– Что ещё? – резко остановившись, миссис Бардшо врезалась в меня взглядом.

– У Рене беда.

– Её хренов идеальный муженёк не такой уж идеальный?

– Это слабо сказано, Астрид. Там такая заваруха, такое месиво, что… Боюсь, Рене может сломаться.

– Да что же он такого натворил? Неважно. Он знает, кто может быть Стрелком, а значит он знает, кого нам нужно трясти, чтобы найти Терезу.

– Следствие не уверено наверняка, что он знает…

– А ты? Ты уверена? -

Я замерла. Астрид мгновенно поняла, что я думаю на этот счёт, и продолжила с ещё бóльшим напором:

– Она была замужем за ублюдком и не видела этого? – в её голосе звучал неприкрытый укор.

– Поразительно, как по-разному ты воспринимаешь меня и Рене, – не выдержала я. – Мне ты готова простить едва ли не всё, даже пропажу своей сестры, а Рене не готова спустить её слепоту?

– Ты не виновата в пропаже Терезы, – злостно процедила сквозь зубы моя собеседница. Откровенно говоря, я не ожидала от неё подобной реакции. Со стороны это походило не сценку, в которой тигрица, пытаясь защитить тигрёнка от него же самого, начинает предупредительно рычать на несмышлёныша.

– Послушай меня внимательно, Астрид, – сдвинула брови я. – Я не могу тебе сказать, что случилось с Ламбертами, но… – я красноречиво приподняла брови. – Ты можешь… Ты должна это узнать.

– На что ты намекаешь?

– Рене – жертва.

– Жертва? – в глазах моей подруги вспыхнула растерянность. – Ты о чём? Она счастлива в браке…

– Возможно была счастлива, Астрид.

– Да что же произошло?.. – моя собеседница начинала терять терпение.

– Ты разговаривала с Рене? Она сильно сердится на меня?

– Полное ощущение того, что она тебя ни за что не простит и при первой же возможности набросится на тебя с целью расцарапать твоё лицо.

Я тяжело выдохнула и ощутила ком разочарования в горле.

– Едь к ней.

– Сейчас?

– Сейчас же, Астрид. Немедленно. Не предупреждай её о том, что через полчаса к ней явится полиция, – неоднозначным тоном произнесла я. – Будь с ней рядом и поддерживай её как только сможешь. Скоро она всё узнает и ты тоже, потому что будешь рядом с ней и впоследствии станешь понятой. Будешь той, кто в суде подтвердит, что права Рене были зачитаны по официальной форме.

– Ты собираешься её допрашивать?! – глаза Астрид округлились и она отшатнулась от меня.

– Не я. Рид. Меня отстранили, помнишь?

– Но ты говорила, что Рене – жертва. Она что же, тоже виновата? Её в чём-то обвиняют?

– Я уверена в том, что она ни в чём не виновата, а то, что с ней будет происходить дальше, безжалостно и несправедливо, хотя безжалостность и несправедливость с ней уже случилась, пусть она об этом пока ещё и не знает… Просто держи её за руку и будь с ней рядом, когда мои действия заставят её не просто отречься от дружбы со мной, но возненавидеть меня до скончания моих дней.

– Звучит так, будто ты предупреждаешь меня о персональном конце света для нашей подруги…

– Теперь уже только для твоей подруги, – прикусила щеку изнутри я. – У тебя в запасе менее получаса. Успей оказаться рядом с ней.

– Я позову на помощь её младшую сестру, Пенелопу, – шокированным тоном отозвалась Астрид, наконец начав понимать приблизительный уровень опасности ситуации.

– Призывай хоть все доступные тебе потусторонние силы. Только поспеши.

Предупреждение было вынесено. Только Астрид не все мои слова поняла так, как мне того хотелось бы. И потому она не предупредила Рене о том, что в её дом скоро заявится полиция. По-видимому, я намекнула недостаточно прозрачно. В итоге Астрид лишь успела позвать Пенелопу и очутиться на месте неизбежной встречи с бурей за пять минут до её начала.

22:25

На пороге дома семейства Ламберт я, Рид, братья Джексон и лейтенант Вайолет Расселл оказались почти в половину одиннадцатого – время было поздним, но дело было неотложным и потому мы действовали уверенно. Всю компанию вёл за собой Рид, остальные же старательно делали вид, будто ничего не знают о моём отстранении от этого дела. Если завтра начальство их спросит, какого хрена они проигнорировали моё присутствие, они скажут, что не знали о моём отстранении. Впрочем, Рид так открутиться не сможет, потому как он присутствовал при моём диалоге с Ротом и собственными ушами слышал приказ о моём недопущении к этому делу ближе чем на пушечный выстрел. Навряд ли Рот и его отстранит, так как в таком случае это расследование попросту больше некому будет передать: Сэмюэль болеет, а Айрин разгребается с поножовщиной в Куает Вирлпул. Однако взбучки Рид явно не избежит, возможно даже ему грозит выговор, если только Рот не оттухнет к утру… Я же могу попытаться выкрутиться утверждением, будто занималась не делом Стрелка, а отдельным делом Ламберта, но едва ли мне удастся избежать серьёзных последствий из-за столь грубого ослушания. Конечно маловероятно, что меня выгонят из полиции, но погоны оборвать могут в два щелчка. И тем не менее, сейчас я стояла за спиной Рида и наблюдала за тем, как его палец нажимает на кнопку дверного звонка дома Ламберта. Я дошла до точки невозврата. Теперь либо всё это дело убьёт меня, либо я его прикончу – третьего не дано.

К моему удивлению и облегчению дверь открыла не Рене, а Астрид.

– Вам что-то нужно? – идеально отыграла эффект неожиданности она.

Рид, которого я предупредила о поверхностном просвещении Астрид, продемонстрировал ей своё удостоверение:

– Полиция города Роар. Разрешите войти?

Как только Астрид отстранилась, пропуская нас внутрь, Арнольд вошёл в дом, и я вошла за ним следом. В момент, когда я сравнялась с Астрид, она едва заметно коснулась моего плеча и так, чтобы идущие за мной люди ничего не расслышали, быстро прошептала мне на ухо одно-единственное слово: “Держись”.

Как только мы вошли в гостиную, перед нашими глазами разверзся настоящий хаос: все вещи здесь были перевернуты и хаотично разбросаны, даже некоторая мебель лежала вверх ногами. Очевидно, после случившегося обыска Рене с дочерьми ещё не успела прибраться как минимум на первом этаже дома. Рене находилась в дальнем конце комнаты, сидела в глубоком кресле, за которым стояла среднего роста и телосложения молодая, и явно напуганная женщина, очень сильно внешне похожая на хозяйку дома. Значит, это и есть Пенелопа, младшая сестра Рене.

Братья Джексон остались в коридоре, лейтенант Расселл достала блокнот и ручку для ведения протокола, Астрид поспешила зайти в гостиную вслед за нами, а мы с Ридом уже стояли посреди комнаты, когда Рене вдруг резко вскочила и, едва сдерживаясь от рыданий, бросилась в мою сторону:

– Как ты смела! Предательница! – с этими словами она попыталась врезаться обеими предплечьями в мою грудную клетку, но я вовремя с силой схватила её за оба предплечья и тем самым не позволила свершиться атаке, после чего Рид своевременно оттащил её в сторону. – Стэнли неоднократно предупреждал меня о тебе! Он видел, что ты с гнильцой, но я не послушала его, хотя знала, какой он у меня проницательный! Я идиотка! Я думала, что ты мне подруга!

Отстранив Рене от себя и встав между мной и ей непроходимой горой, Арнольд начал зачитывать ей правило Миранды*:

– Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права?

(Правило Миранды* – юридическое требование в Соединённых Штатах Америки, согласно которому во время задержания задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах, а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли он сказанное).

– Я всё поняла! – яростно вскинула руки Рене, и в этот момент на её плечо опустилась рука её сестры. – Я поняла, что ты, Пейтон Пайк, предательница! Ты могла хотя бы предупредить меня о том, что планируешь погром в моём доме! Я так часто рассказывала тебе о том, как я счастлива, о том, какой у меня замечательной дом и муж, что ты позавидовала мне и решила отобрать у меня это, так ведь?! Ведь у тебя самой всё не так хорошо, как у меня! У тебя нет ни любящего мужа, ни детей, и с твоей самоуверенностью вкупе с трудоголизмом у тебя этого всего, судя по всему, никогда и не будет! Бедная сиротка навсегда останется бедной сироткой, так почему бы не отобрать счастье у кого-нибудь, кто рядом?!

– Это ужасно! – сдвинув брови, Пенелопа неожиданно резко дёрнула свою старшую сестру за плечо. – Прекрати говорить такие гадости! Ты ведь не такая…

– Не такая – это наша драгоценная красотка Пейтон! У неё в голове одно, а на деле совсем другое…

– Рене, – на сей раз её попыталась одёрнуть Астрид.

Мою душу захлестнуло тошнотворное ощущение, будто на неё плеснули помоями: обида смешалась с досадой, и это месиво чувств достаточно предсказуемо начало источать боль. Однако мой голос не выдал моих чувств:

– Я не имела права тебя предупреждать: ты могла скрыть улики и в таком случае стала бы соучастницей Ламберта.

– Соучастницей моего мужа?! – истерически воскликнула Рене. – И в чём же вы его обвиняете, скажите мне?! Насколько мне известно, при обыске вы ничего не нашли! И не могли найти, потому что мой Стэнли чист перед законом, как роса на рассвете! Ты вообще слышишь, что ты говоришь, завистница?! Прочь из моего дома! – впавшая в истерику хозяйка дома вновь бросилась на меня, но на сей раз Арнольд сразу же скрутил ей руки. – Как ты посмела переступить порог моего дома! Как ты могла предать нашу дружбу, предать мою семью!

В последний раз врезавшись в грудь Арнольда ладонью, Рене вдруг истерически всхлипнула и, обмякнув, опустилась на ковёр и разрыдалась.

Увидев эту сцену, я уже почти пожалела о том, что пришла сюда. Я думала, что моё присутствие в конце концов сгладит истерику Рене, но оно лишь усугубило ситуацию. Отведя Арнольда в сторону, я поделилась с ним мыслями по поводу того, что, может быть, не стоит рассказывать ей обо всём сейчас, раз она находится в таком расшатанном состоянии: может быть стоит просто взять необходимый для проведения экспертизы биологический материал и ничего не объяснять? Арнольд сразу же уязвил меня моими дружескими чувствами по отношению к миссис Ламберт, сказал, что они затуманивают мой профессиональный разум, и что своим молчанием мы сделали бы только хуже, так как уже завтра весь город будет гудеть на эту тему. Он был прав. Неправа была я. И потому неосознанно прикусила свою щеку изнутри до крови. Потому что поняла, что страшный и страшно желанный момент настал: я стою на пороге закрытия двери, которая всю мою жизнь обдавала меня сквозняком, но, держась за ручку, начинаю сомневаться в её закрытии, потому как слишком сильно привыкла к сквозняку. Правильно сделал Рот, что отстранил меня от этого дела. Рид справится с ним лучше меня. Но от этого осознания мне вдруг стало ещё больнее, чем от истерики Рене. Я как будто потерпела поражение и на фланге, и в тылу. Дважды проиграла одну партию.

В итоге Рене вынудили выпить настойку валерианы и, подождав начала действия успокоительного всего лишь пять минут, Рид снова начал действовать. Переместив разбитую горем женщину с пола в кресло и по пути подняв опрокинутый пуфик, Арнольд сел напротив неё и, пытаясь заглядывать в её опущенные глаза, начал разговор, должный окончательно и бесповоротно разделить жизнь этой ещё молодой и ещё красивой женщины на “до” и “после”:

– Миссис Ламберт, скажите пожалуйста, является ли Ваш муж, мистер Ламберт, биологическим отцом ваших детей?

– Вы издеваетесь? – надломленным голосом, всхлипнув отозвалась Рене.

– Я спрашиваю обо всех ваших детях, – непоколебимо настойчивым тоном уточнил Арнольд.

– Естественно! Естественно Стэнли является отцом всех четырёх наших дочерей! Вы что же, хотите ещё обвинить меня в супружеской неверности?! Да я обожаю своего мужа больше, чем себя! Пусть Ваша подружка подтвердит мои слова, она-то наверняка знает, как сильно я счастлива со Стэнли! – при этих словах Рене врезалась в меня ненавидящим взглядом.

– Миссис Ламберт, боюсь, у нас есть основания полагать, что дети, появившиеся в вашем браке с доктором Ламбертом, не являются ему биологическими детьми.

– Что?.. – полушёпотом переспросила Пенелопа, стоящая позади кресла, в котором сидела Рене.

– Это как это… – нервно хихикнула Рене. – Вы ещё скажите, что мои девочки и не мои тоже, и что я их не рожала.

– Всё возможно.

– Что за… Абсурд… – на сей раз не сдержалась Астрид.

– Скажите, миссис Ламберт, мог ли Ваш муж прибегнуть к искусственному оплодотворению Ваших яйцеклеток?

– Искусственному оплодотворению кого? Меня? – совсем истерически захихикала Рене.

– Ваших яйцеклеток, – максимально серьёзным тоном повторил Рид.

– Что?.. Нет.. Нет, это какой-то абсурд… – веселость Рене становилась всё более печальным зрелищем – уже в следующую секунду она едва не плакала сквозь смех. – Что Вы такое говорите? – она спрятала лицо в своих ладонях и всхлипнула, а Пенелопа с Астрид так и застыли за её спиной с вытянутыми бледными лицами. – Что вы говорите? Девочки были зачаты в любви! Я родила их всех от Стэнли! Они НАШИ дочки!

У неё вновь начинала открываться истерика.

– Боюсь, у нас есть серьёзные основания полагать, что Ваш муж без Вашего ведома минимум трижды оплодотворил Ваши яйцеклетки спермотозоидами, не принадлежащими ему, в результате чего Вы вынашивали своих детей, но не его. Для проверки данного подозрения посредством проведения генетической экспертизы нам необходимо взять биологический материал: Вашу слюну и слюну Ваших дочерей.

– Это невозможно… Невозможно… Вы не слышите, что Вы говорите… Никто не может оплодотворить женщину без её ведома!

– Кто был Вашим личным гинекологом, миссис Ламберт?

– Мой муж, но и что с того?! Он не только мой личный гинеколог! Он обслуживает половину всех женщин Роара!

– Вы можете не отвечать на этот вопрос, так как мы проверим эту информацию в Вашей медицинской карте, и всё же, скажите, Вы проходили процедуру кольпоскопии?

– Да… Стэнли делал кольпоскопию, чтобы убедиться в том, что всё в порядке… Это была стандартная процедура…

– Вы видели, что мистер Ламберт делал, когда Вы лежали на кушетке?

– Что?..

– Он прикрывал Вам обзор ширмой, верно? Чтобы Вы не видели, каким именно образом он осуществляет процедуру.

– Эта процедура не очень приятна, так что да, он прикрывал обзор ширмой, чтобы я не переживала…

– При вашем осмотре он всегда использовал ширму?

– Нет, только во время кольпоскопии.

– Сколько раз вы проходили эту процедуру?

– Три раза… – поморщилась Рене, очевидно начиная понимать.

– И Вы не видели, что именно он делал? Чувствовали лишь помещение прибора во влагалище, но не видели, при помощи какого именно прибора он с Вами работал?

Рене разрыдалась. Не громко, как прежде, а тихо, словно ударенный безжалостным сапогом щенок. Стоящие позади неё Пенелопа с Астрид практически одновременно пошатнулись.

– Нам необходим биологический материал Ваш и Ваших дочерей. Биологический материал Вашего мужа мы уже взяли.

– Это невозможно… – убитым голосом простонала в свои ладони Рене.

– Девочки сегодня ночуют у нас с Одриком, – опустившись на колени справа от Рене, потерянным полушёпотом начала говорить Пенелопа. – Они там… У нас дома. Девочек здесь нет.

– Бесполезно… – вдруг едва уловимо прошептала Рене.

– Что, простите? – переспросил Арнольд.

– Бесполезно, – повторила она и, оторвав ладони от заплаканного лица, указала на каминную полку, на которой стояло огромное фото в золотистой рамке с обилием завитушек. – Мои дочери: блондинка, рыжая, брюнетка и шатенка… Все эти годы я никак не могла этого понять, ведь у нас в роду не было ни блондинов, ни рыжих, ни брюнетов. Мы все шатены… Даже Стэнли шатен…

– Миссис Ламберт, Вы должны знать, что изначально Ваш муж был взят под стражу по другому обвинению.

– О, Рене!.. – приложив одну руку к губам, второй рукой Пенелопа коснулась карамельных волос своей сестры.

– Мы подозреваем, что Ваш муж может быть связан с событиями тридцатидвухлетней давности. Помните стрельбу в больнице Роара?

– Конечно помню, – всхлипнув, Рене утвердительно, но вяло кивнула. – Мне тогда было пять лет и мама была беременна Пенелопой. За день до этого страшного происшествия мы были в больнице, именно тогда мы узнали, что мама беременна девочкой…

– Дело в том, что тридцать два года назад Вашему мужу было двадцать семь лет и на тот момент он уже несколько лет работал в городской больнице Роара. У нас есть свидетель, который утверждает, будто в ночь происшествия слышал диалог Вашего мужа с неизвестным мужчиной, который, как мы предполагаем, может являться Больничным Стрелком.

– Я ничего не понимаю…

– Миссис Ламберт, наш свидетель утверждает, будто Ваш муж пообещал некоему незнакомцу передать новорождённого младенца через окно больницы. Вам ведь известно, что помимо того, что в ту злосчастную ночь были убиты два доктора и одна пациентка, ещё был выкраден и впоследствии бесследно исчез один младенец?

– Ооо… – Рене обхватила себя за талию обеими руками и начала раскачиваться взад-вперёд, словно ничего не понимающий маленький ребёнок.

– Вы не знаете, кому Ваш муж мог способствовать той ночью, пользуясь своим положением доктора?

– Нет-нет-нет, я не знаю – не знаю – не знаю… Ооо… – она начала стонать и закрывать глаза. – Астрид, прости… Прости… Тереза пропала… Я не знаю имени Стрелка… Я без понятия, кем может быть этот зверь…

– Поговори с ним! – внезапно выпалила Астрид. – Поговори со Стэнли! Тебе он назовёт имя!

Со стороны это могло показаться жестоким: Астрид просила раздавленную в лепёшку или лучше будет выразиться “разбитую на миллион осколков” подругу встать и отправиться на встречу с монстром, превратившим её жизнь в страшную, неподъёмную, губительную ложь. Но Астрид была права. От разговора Рене с её персональным кошмаром в этот момент могла зависеть жизнь Терезы.

Встреча состоялась спустя сорок пять минут, в присутствии адвоката Моралиса. В допросную комнату никто из полицейских не вошёл, но мы с Ридом наблюдали через стекло. На сей раз Ламберт не был немым. Более того, он никак не мог заткнуться. Как только Рене вошла в комнату, он вскочил со своего места и, бросившись к её ногам, стал их обнимать, невзирая на заметно мешающие ему наручники. Он расплакался и начал умолять её о прощении, в результате чего Рене тоже начала рыдать. Она сказала, что попробует простить его, если он назовёт имя Стрелка, она сказала, что от этого зависит жизнь сестры её лучшей подруги Астрид, но в течение пятнадцати минут Стэнли только рыдал и молил о прощении, просил его вытащить из этого дерьма и ничего толкового явно не собирался говорить. Когда Рене, измождённая этой пьесой едва ли не до потери пульса, начала уходить, сквозь слёзы сказав, что она могла бы простить его, если бы он спас Терезу, если бы назвал имя Стрелка, Ламберт упал на пол и с диким воплем смертельно раненного зверя стал кататься по нему. В итоге Рене не выдержала этой сцены и, как только вышла из допросной комнаты, наполненной нечеловеческими стенаниями, свалилась в обморок. Имени Стрелка Стэнли Ламберт не назвал даже при условии получения прощения со стороны женщины, которую он, очевидно, любил или думал, что любит, первую половину жизни которой он обрёк на сладкую ложь, а вторую на горькое послевкусие в виде неизлечимых страданий. Кого человек может покрывать внося за своё покровительство столь высокую цену? Кого он может настолько бояться?..

Наступила полночь. Тереза Холт к концу дня так и не вышла на связь со своей сестрой, с которой обещала связаться в оставленной ей записке. Шансы найти её живой и невредимой продолжали таять так же стремительно, как мои шансы выйти сухой из воды после окончания этого дела. Общее положение дел – хреновее просто некуда.

Глава 50.

Пейтон Пайк.

10 октября. Ночь.

Время отсутствия Терезы Холт: 21 час.

Ночь ввела расследование в сомнамбулическое состояние: загнанные по домам темнотой и октябрьским холодом добровольцы и сотрудники полиции должны были перевести дух, чтобы ещё до рассвета начать действовать с новыми силами, но большинство из нас не могло позволить себе такой роскоши, как полноценный сон. Одна только мысль о том, что где-то там, спрятанная под плотным, холодным покровом ночи мучается, а может быть и умирает Тереза Холт, заставляла меня подпрыгивать на месте, словно я сидела не на мягком диване, а на игольнице, утыканной острыми концами игл. Худшей ночи я в своей жизни не припомню.

В течение прошедшего дня я так и не забрала свою машину от бара Астрид, прекрасно справляясь при помощи водительских услуг, любезно предоставляемых мне Арнольдом, так что когда стало ясно, что в участке нам больше делать нечего, а до старта следующего витка поисков Терезы по-любому придётся провести несколько часов в состоянии выжидания, я без сопротивлений приняла предложение Арнольда подвезти меня до дома. Вот только я не подозревала, что под этим предложением предполагалось посещение его квадратных метров, а не моих.

Квартиру Арнольд снимал рядом с центром города, на десятом этаже новой пятнадцатиэтажки. Его жильё было просторным и уютным, хотя и мало обставленным. В квартире помимо гостиной имелись: одна спальная комната, совмещенный санузел и совмещенная с гостиной кухня. Для холостяка этих квадратов, возможно, было даже многовато, но я уже знала, что помимо солидной зарплаты Рид имеет дополнительный доход со сдачи своей трехкомнатной квартиры в Лексингтоне, так что больше не удивлялась тому, что он предпочитал платить дополнительные деньги за комфорт и, к примеру, за качественное питание, нежели прятать валютные излишки по заначкам.

По-быстрому утолив голод рисом с отварной курицей, салатом из помидоров и желтого перца, и чаем с овсяным печеньем, мы отправились в гостиную. Я села на диван, Арнольд же разместился напротив в глубоком кресле, которое как и диван было обтянуто бежевым кожзамом. Удобно устроившись, мы принялись ещё раз изучать содержимое тайной папки Ламберта, внимательно рассматривая копии, так как саму папку пришлось отдать на экспертизу. То, что случилось с Рене Ламберт, было ужасно, но на самом деле всё было гораздо хуже. Рене была не единственной пострадавшей. И ещё она не была ни первой, ни последней жертвой Ламберта. Но если с записями по Рене всё было доходчиво просто, тогда с записями по другим жертвам имелись серьёзные проблемы.

Итак, в папке Стэнли Ламберта было шесть листов формата А4 – одной жертве посвящался один лист. Из них Рене было посвящено целых три листа – на каждую подстроенную Ламбертом беременность по одному листу. Итого у нас оставалось ещё три листа. С одним из листов всё было так же прозрачно, как с листами, посвящёнными Рене. Речь шла о подмене младенцев: двадцать шесть лет назад Ламберт подменил в родильном отделении новорождённых девочек. Ни в этом случае, ни в случае с Рене мы всё ещё не видели очевидных мотивов, но мы на этом не зацикливались, понимая, что с мотивами у нас ещё будет время разобраться по ходу следствия. Сейчас нас интересовали личности пострадавших. С Рене, как и с двадцатишестилетними подменышами было всё прозрачно, потому как Ламберт записал все их данные, вплоть до имён их родителей. Братья Джексон подсуетились и быстро установили для нас личности подменённых младенцев: ими оказались Оливия Фейбер и Джованна Шейн. Оба имени показались мне знакомыми, но только когда я увидела фотографии этих девушек, я поняла, в чём причина вызванного в моём подсознании отклика дежавю: обоих я знала со стороны. Оливия Фейбер была фитнес-тренером, я видела её в тренажёрном зале в компании с её накаченным парнем, тоже тренером, кажется его звали Брэд. Но запомнила я её не потому, что изредка посещала тренажёрный зал, в котором она работала – чаще я отдавала предпочтение более крупному залу – а потому, что в последнее время я часто замечала её в компании Терезы Холт. Она засветилась даже на одной из фотографий Коннора Трэшера, когда тот фокусировал объектив на Терезе: на том фото Тереза, в компании с этой длинноногой блондинкой и сестрой Рене, покидала теннисный корт. Итак, я косвенно знала одного подменыша, но кем была вторая? Меня терзали смутные сомнения, когда я услышала фамилию Шейн, но их развеяло подтверждение, пришедшее от братьев Джексон. Джованна Шейн не была кровной родственницей Рины Шейн, убитой Стрелком пять лет назад лучшей подруги Терезы. Она была женой старшего брата Рины. Судя по социальным сетям этих двух совершенно разных девушек, ни у одной, ни у второй больше не имелось ни братьев, ни сестёр, а вот на своих родителей они не были похожи ни капли. Зато они были похожи на родителей друг друга: Оливия скопировала скулы и улыбку отца Джованны, а фигурой и ростом явно походила на её мать, Джованна же и вовсе была литой копией отца Оливии. Здесь не нужен был никакой генетический тест, чтобы понять, что записи Ламберта не врут – он действительно поменял младенцев сразу после их рождения. Об этом сообщат пострадавшим семьям завтра, и мы с Ридом в этом участвовать не будем, так как у нас и так дел по горло с Терезой, хотя главное здесь даже не количество проблем, главное здесь, чтобы нас двоих завтра не отстранили от дел вовсе, за наш произвол в виде игнорирования приказов начальства. Честное слово, если Кадмус Рот проявит хоть толику подлости, я дождусь завершения этого дела без моего участия в нём и, если всё будет протекать совсем плохо, то есть если Рида тоже отстранят, сложу свой значок и наплюю с высокой колокольни на весь этот дешёвый Роарский цирк.

Итак, четыре из шести отчётностей Стэнли Ламберта нам были понятны на сто процентов. Но возникли серьёзные проблемы с отчётами №1 и №6. Номер шесть был свежим. Согласно внесённым в этот отчёт данным, преступление было совершено семь месяцев назад. Ламберт оплодотворил пациентку обозначенную загадочными инициалами “С.Т.” без её ведома. Судя по последним записям, женщина ожидала рождение девочки. Мы повторно подсчитали сроки и поняли, что на данный момент женщина всё ещё должна быть беременной. Но никакой информации, способной нас вывести на личность этой женщины, у нас не было. Что же касается отчёта №1, с ним всё было ещё хуже. Это был самый первый и самый старый отчёт. Возможно, это было его первое преступление, за которым, с разрывом в большие промежутки времени, последовали остальные. Речь снова шла о подмене младенцев в родильном отделении, вот только здесь с информацией всё было совсем скудно. Было понятно, что речь шла о девочках, но об одной девочке было написано много и размашисто – рост, вес и прочие стандартные показания, записываемые педиатром в детскую лечебную карточку сразу после рождения ребёнка – а о второй девочке не было совсем ничего сказано, кроме её пола. И вдруг меня осенило. Хотя ни месяц, ни день рождения девочек не был указан, был указан год.

– Год! – воскликнула я, протянув сидящему напротив меня Арнольду ксерокопию отчёта №1.

– Что ты хочешь сказать? – сдвинул брови в непонимании Рид.

– Подмена произошла в год рождения Ванды Фокскасл! Я готова поставить сто баксов на то, что Ванда Фокскасл одна из двух девочек!

– Неплохо… – пробормотал парень, принимая из моих рук бумагу. – Ванда Фокскасл точно родилась в том году?

– Абсолютно точно. Я хорошо запомнила год её рождения, потому что при первом осмотре её документов обратила внимание на дату её рождения. Она родилась восьмого апреля интересующего нас года, – самодовольно ухмыльнулась я.

– Мы близко, но не в центре… – продолжил хмуриться Рид.

– Слишком близко. Они все слишком близко: Рене старшая сестра Пенелопы, подруги Терезы, Оливия Фейбер подруга Терезы и Пенелопы, Джованна Шейн жена брата бывшей лучшей подруги Терезы Рины Шейн…

– Ванда Фокскасл, учительница сына Терезы, может оказаться подмененным младенцем из отчёта Ламберта №1, – заключил Арнольд.

– Чего-то мы всё же не видим. Смотрим впритык на это и потому не видим.

– И всё же мы прекрасно видим, что Тереза каким-то магическим образом так или иначе связана со всеми пострадавшими от рук Стэнли Ламберта людей.

– Возможно, не она связана с ними, а они с ней… Возможно, она одна из жертв. Возможно, наш доктор-зло не внёс все имена в свою картотеку. В конце концов, похищенного тридцать два года назад младенца из родильного отделения сразу после стрельбы он не внёс в список своих жертв, хотя мы уверены в том, что он помогал Стрелку с этим похищением.

– Забыл сказать. Я навёл справки: мать Терезы Холт рожала в Роаре три из четырёх раз, но при этом доктор Стэнли Ламберт ни разу не принимал у неё роды. Так почему же в список жертв Стрелка могла попасть Тереза, если этот список как-то связан со списком Ламберта? Ей двадцать семь лет и год её рождения ни разу не фигурирует в отчётности Ламберта.

– И тем не менее, все нити от жертв Стрелка переплетаются с пострадавшими от рук Ламберта людьми и неизбежно тянутся к Терезе.

Мы просидели над бумагами и размышлениями вслух ещё около получаса, спустя которые я не заметила, как отключилась прямо на диване, через пару минут после того, как заняла горизонтальное положение и, вытянув ноги во всю длину, начала вслух размышлять о мотивах Ламберта. Я считала, что основного мотива может и не быть, может быть он осуществлял все свои мерзкие преступления из чувства превосходства или просто хотел чувствовать себя всесильным… Примерно на этой ноте мой язык прекратил заплетаться, и я окончательно замолкла, сама того не заметив. Арнольд решил меня не будить и вместо того, чтобы предложить мне раздеться и поспать в кровати, как это планировалось изначально, просто накрыл меня тяжёлым пледом, отчего я даже во сне почувствовала облегчение, так как в квартире было немного прохладновато.

05:00

Я проснулась ровно в пять утра из-за шуршания воды и не сразу поняла, где именно нахожусь, но когда повернула голову вбок и увидела Арнольда стоящим на кухне и наполняющим электронный чайник водой из-под крана, ситуация для меня мгновенно прояснилась. Сонно сбросив тяжёлый плед со своего ещё не до конца проснувшегося тела, я села на диване и, потерев слегка затекшую шею рукой, поднялась и последовала на кухню, тускло освещённую подсветкой рабочей зоны. По пути ещё раз посмотрев на свои наручные часы, я увидела нереалистические цифры 05:01, хотя они совпадали с темнотой, разливающейся за окном.

– Мы спим, а она где-то там… – хмурясь, зашла на кухню я и, услышав порыв ветра за окном, сдвинула брови ещё сильнее. – Ночь сегодня холодная.

– Будем надеяться, что её держат в каком-нибудь защищённом от ветра подвале, – приглушённым тоном отозвался Арнольд. – Ты как, выспалась?

– А сколько я проспала?

– Около четырёх часов.

– Лучше, чем ничего, – поморщив носом, я стала наблюдать за тем, как Арнольд заливает крутым кипятком две чашки, уже наполненные зеленоватого цвета заваркой.

Отставив чайник, он вдруг повернулся ко мне и, сделав шаг навстречу, совершенно неожиданно нагнулся к моему лицу и поцеловал меня в губы. От неожиданности я замерла, внезапно растерявшись и не зная, как на это можно или нужно отреагировать. Отстранившись, он, не убирая пальцев с моей левой скулы, настороженно спросил, при этом заглядывая мне прямо в глаза сверху вниз:

– Ты чего?

– Просто… Не ожидала…

– Смотри мне, не вздумай пойти на попятную. Даже не думай, будто у тебя получится дать задний ход.

– Ты о чём?.. – внутри меня что-то непонятно звякнуло.

– Мы с тобой уже спали вместе. Не забывай об этом даже в процессе всего этого дурдома. Когда всё закончится, мы с тобой снова сделаем это.

– У тебя случайно не найдётся запасная зубная щётка для меня?

Изо рта у меня не пахло и его губы тоже оказались приятными на вкус, но я не знала, как отстраниться от темы, которая заставляет меня теряться и в своей растерянности смущаться, и потому решила спросить про щётку.

Почистив зубы, я вернулась на кухню и, сев за стол перед красавцем блондином, выразившим желание переспать со мной ещё как минимум один раз, я молча начала пить заваренный им для меня чай и кусать твёрдое овсяное печенье.

До возобновления поисков Терезы оставался час, и я чередовала свои мысли об этой девушке с мыслями о сидящем напротив меня Риде. В итоге, не выдержав тяжести затянувшегося молчания, я решила попробовать разрядить обстановку.

– Я вот о чём думаю, – многообещающе начала я. – Ламберт так отчаянно пытается скрыть имя Стрелка… Он даже готов пожертвовать прощением своей жены, если таковое в принципе может существовать в природе. Кого человек может покрывать так отчаянно, внося за своё покровительство столь высокую плату? Кого он может так сильно бояться?

– Или любить.

– Что?

– Тебе не приходило в голову, что он может скрывать имя Стрелка не из низменных чувств вроде страха, а из высоких чувств, вроде любви?

Я почувствовала, как начинаю розоветь. Мысль ведь отличная, но почему-то мне не верилось, будто недавно состоявшейся между мной и этим красавцем поцелуй не сыграл роль в этом умозаключении.

– Может быть ты прав, – опустив глаза, я вновь пригубила чашку с горячим чаем. – Но кого Ламберт может любить так же сильно, как любит Рене? Дочери на роль Стрелка не подходят, сама Рене тоже по возрасту не совпадает. Любовница?

– Нет, он слишком сильно привязался к своему успешному проекту в лице Рене, даже любовь себе внушил… Думаю, стоит проверить его семью.

– Рене рассказывала мне о его семье. Его отец вроде как бросил его мать ещё до его рождения, а в возрасте около четырёх лет он потерял и мать, после чего его взяли на воспитание дедушка с бабушкой. Не помню, чьи они родители, отца или матери, но, наверное, раз не помню, значит Рене не упоминала, однако логично будет предположить, что его, скорее всего, воспитывали родители матери, нежели родители блудного отца. Его бабушка давно умерла, а дед вроде как доживает старость в престарелом доме и, насколько я помню, и что подтверждает факт пребывания деда в престарелом доме, отношения Ламберта с дедом всегда были сильно натянутыми.

– Выходит, всё-таки не любовь?

– Выходит… – едва не поперхнулась я.

В итоге уже без двадцати шесть мы решили отправиться в полицейский участок, так как дожидаться прихода заветного, заранее обозначенного начальством часа, сидя на одном месте друг напротив друга, нам с Арнольдом было откровенно сложно.

Оказавшись напротив полицейского участка без пятнадцати шесть мы одновременно выпалили красноречивое: “Воу”, – не увидев ни единого свободного места на парковке. Клич о помощи, наконец, дал достойный результат: спустя целых двадцать два часа с момента установления факта исчезновения Терезы Холт специализированные волонтёрские отряды и обыкновенные добровольцы начали стекаться в Роар из ближайших городов и деревень. Их количество за прошедшую ночь заметно увеличилось, а ведь до назначенного часа сбора оставалось ещё целых пятнадцать минут.

– Журналисты, – процедил сквозь зубы Рид, кивнув в сторону крыльца участка. – Репортёр точно не местный. Как насчёт того, чтобы припарковаться за участком и войти в здание через чёрных ход?

– Отличная идея… – прикусив нижнюю губу, отозвалась я и вдруг ощутила, как у меня засосало под ложечкой. – Как считаешь, Рот может спустить на меня всех собак?

– Рот мягкотелый. Потому он на тебя вчера и накатил. Ставя тебя на место перед твоими немногочисленными коллегами, находящимися в тот момент в том кабинете, он просто желал самоутвердиться, показать, кто здесь большой босс и кто кому подчиняется, потому как порой со стороны и вправду создаётся впечатление, будто балом правишь ты, а не твой непосредственный начальник. Я уверен в том, что увидев толпу волонтёров и в отдельности журналистов, он сию же секунду вернёт если не бразды правления над этим делом в твои руки, тогда тебя саму в это дело, потому как он далеко не глуп и прекрасно понимает, что без тебя это и без того гиблое предприятие совсем загнётся. А если дело Стрелка в очередной раз загнётся, тогда он недолго ещё будет греться в своём мягком кресле всесильного босса. Если и в этот раз полиция Роара не найдёт Стрелка – Роту не сдобровать, пусть при нём Стрелок и застрелил всего одну из пяти своих жертв.

– Мы ещё не знаем, что с Терезой, – приглушённым тоном отозвалась я, желая верить в каждое сказанное Арнольдом слово.

Мы заехали за здание полицейского участка и, остановившись впритык к чёрному входу и заглушив мотор, Арнольд вдруг взял меня за руку, что было так же неожиданно, как его утренний поцелуй, но на сей раз я знала наверняка, что от этой неожиданности мне хорошо, а не просто неловко.

– Не переживай. Всё будет хорошо. А если Рот попробует на тебя накатить или свалить на тебя что-либо, я пригрожу ему оглаской в прессе.

– И что же ты собираешься огласить? – криво ухмыльнулась я.

– Например, я могу рассказать журналистам о том, какие в полиции Роара поголовно ленивые сотрудники. Все, за исключением тебя, конечно же.

– И тебя, – во второй раз ухмыльнулась я.

– И меня, – улыбнулся Рид. – Даже не подозревал, что ты способна так переживать.

– Если с Терезой Холт что-нибудь случится, я себя не прощу, – я отвела взгляд в боковое окно, за которым всё ещё разливалась ночная темнота. Я не хотела, чтобы он заметил внезапно подступившую к моим глазам влагу. – Эта девушка младшая сестра Астрид, понимаешь? Она не переживёт подобной потери… – я вдруг ощутила, как в эту секунду его пальцы с ещё большей силой сжали мои.

– Что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю.

Я так и не смогла на него посмотреть или хотя бы в ответ сжать его пальцы чуточку сильнее. Мне было страшно. И от происходящего, и от его слов.

Жизнь Терезы Холт неожиданно стала для моей жизни чем-то вроде решающего фактора: всё или ничего.

09:00

Поисковые отряды начали формироваться ровно в шесть ноль-ноль, в шесть пятнадцать у полицейского участка не осталось ни души – все свободные сотрудники полиции, волонтёры и журналисты, разбившись на организованные группы и определившись с местностью для поисков, выехали за границы города. Сегодня начнутся лесные поиски, хотя прежде Стрелок не отличался пристрастием гулять по лесам со своими жертвами.

Соседи Холт так ничего подозрительного и не вспомнили, родственники никаких сообщений от пропавшей так и не получили, её же мобильный нам так и не удалось запеленговать. Время продолжало безжалостно протекать сквозь пальцы, с каждым безуспешным часом шансы найти пропавшую живой сокращались и все это прекрасно понимали. Особенно остро это понимали её родственники. Исходя из слов Астрид, позвонившей мне в начале восьмого часа, никто из её семьи в эту ночь не спал, все ждали звонка от меня. От меня! А я ведь даже ни с кем из них, кроме Астрид, не общалась – с ними работал Арнольд. И тем не менее, результата эти неизвестные мне люди ждали именно от моей персоны. Очевидно, моя дружба с Астрид обязывала меня к подобному, но обнадёживающих результатов за прошедшую ночь у меня на руках так и не появилось.

Рот явился на своё рабочее место на два часа раньше обычного времени – ровно в семь часов, – когда от толпы, с утра пораньше собравшейся возле полицейского участка, не осталось и следа. И тем не менее он всё прекрасно знал и о толпе, и об её составе и перемещении: новости этим утром просветили о развернувшихся в Роаре событиях весь Мэн, так что бледность Рота никого не удивила. Теперь-то ему наверняка не удастся спустить это дело на тормозах, как это удалось трижды провернуть его предшественнику. И что же ему в таком случае делать, если у него всё плохо с профессионалами? А ведь делать что-то нужно и срочно, пока штат не направил в наш отдел проверку или, чего ещё хуже, ФБР.

Он вызвал меня к себе в кабинет уже спустя пять минут после своего появления. Арнольд хотел пойти со мной, но я доходчиво дала ему понять, что не желаю никакого покровительства с чьей бы то ни было стороны. В итоге всё закончилось тем, что наш мягкотелый босс подавленным и даже огорчённым тоном извинился передо мной за проявленную им накануне вспыльчивость по отношению к моей персоне, я же в ответ сообщила ему о том, что доктор Ламберт всё ещё находится за решёткой. Рот мгновенно вспыхнул, однако мне удалось прояснить ситуацию до того, как он успел выкинуть меня в окно за моё упорное нежелание слушаться его бесхребетных приказов. В итоге он завершил наш непродолжительный, но продуктивный разговор словами о том, что его вчерашнее заявление, будто главным следователем в ведении дела Стрелка отныне будет являться Рид – это всего лишь навсего неудачная шутка. Таким образом ведущим следователем этого дела продолжаю являться я, но тем не менее Рида поспешно переформировали из помощника следователя в следователя и вручили ему дело Стэнли Ламберта. Возможно, мы бы отпраздновали его повышение, если бы не понимали, что под ним подразумевается: Рот свалил на нас двоих всю тяжёлую работу, и если кто-то из нас надорвётся или дрогнет от переизбытка давления, взимать за любую вибрацию будут именно с нас. По факту, Рот просто перевёл все основные путеводные стрелки на нас. Сценарий Арнольда сработал: Кадмус Рот себе не изменил, и мы вновь были в деле, только теперь с надеждой на то, что из-за привлечения общественности начальство начнёт наконец предоставлять нам максимальную и своевременную помощь, которой не было, когда я настаивала на установлении наблюдения за Терезой Холт. Впрочем, об этом моменте я решила Роту не напоминать, так как и без того в этот момент ходила по чрезмерно тонкому льду.

Итак, у нас с Арнольдом были разные, но пересекающиеся дела, так что мы решили продолжать работать точь-в-точь по той же схеме, по которой работали до того, как меня вернули на моё место, а его повысили в звании, тем самым совершив два крутых виража в течение всего лишь пятнадцати минут. Но результаты продолжали оставаться нулевыми: всё, что можно было изучить, мы уже давно изучили от корки до корки. Поэтому мы решили ещё раз посетить квартиру Холт, в надежде на то, что свежий взгляд сможет нам подкинуть хоть что-нибудь. Я уже схватилась за свою форменную куртку, как вдруг мне сообщили о приходе родственников Терезы. Мы с Арнольдом переглянулись, после чего я попросила провести пришедших к моему столу. Я не удивилась, когда порог кабинета переступила Астрид, но когда за ней вошёл неизвестный мне мужчина бродячего вида, мои брови слегка приподнялись, и я, едва уловимо повернув голову к Риду, сжатым шёпотом поинтересовалась у него:

– А это ещё кто такой?

– Не знаю, – похожим шёпотом отозвался Арнольд.

– Доложили, что пришли родственники. Ты опрашивал родственников.

– Этот человек точно не значился в списке родственников Холт, – поспешно договорил он, и в следующий момент перед нашим столом наконец остановилась эта странная парочка.

– Астрид, – хмыкнула я, указывая ей на стоящий напротив стола Рида стул и тем самым предлагая ей взять его, а мужчине расположиться на том стуле, который стоял напротив моего стола.

С шумом передвинув стул, Астрид наконец села рядом с пришедшим с ней пожилым мужчиной, который вблизи оказался ещё менее ухоженным: одежда потрёпанная, особенно сильно пострадала от времени его вязаная шапка, лицо не видело бритвы не меньше месяца, глаза лихорадочно бегают, и я вдруг отчётливо уловила запах курева, и алкоголя, который исходил едва ли не видимым шлейфом от этого персонажа. Я никогда не испытывала презрения к потерявшим равновесие людям, мне всегда было их жаль, а потому я отнеслась к этому человеку так же, как отнеслась бы к любому другому своему посетителю.

– Может быть хотите чай или кофе? – поинтересовалась я, глядя именно на сидящего впритык к моему столу мужчину, а не на расположившуюся чуть поодаль Астрид. Он сначала даже не понял, что я задала этот любезный вопрос именно ему.

– Н-нет, благодарю… – растерявшись, быстро заморгал он.

– Пейтон, Арнольд, познакомьтесь, это мой отец Гай Уэнрайт, – наконец решила прояснить ситуацию Астрид.

Точно! Она ведь рассказывала мне о нём… Я сразу же вспомнила историю её непростых отношений с биологическим отцом.

– Приятно познакомиться, – почти одновременно произнесли мы с Арнольдом.

– Да уж… – хмыкнул мистер Уэнрайт, при этом гулко выдохнув, отчего воздух между нами едва не воспламенился от переизбытка градуса, испаряемого из его рта, словно из жерла вулкана.

– Я пригнала твою машину, Пэйт, – продолжала сверлить меня взглядом Астрид. – Оставила в конце парковки участка.

– Но у тебя ведь нет ключей, – удивлённо приподняла брови я.

– Мы с Маршаллом позволили себе отбуксировать её. Иначе ты её вообще никогда не заберёшь.

– Спасибо, – попыталась быть любезной я, хотя в глубине души жалела о таком развитии событий, так как только накануне выяснила, что быть пассажиром куда приятнее, чем водителем, но только с обязательным условием того, что водитель должен везти тебя туда, куда тебе необходимо, а не туда, куда соизволит он. Впрочем, ночёвка в квартире Рида была явно не из плохих событий моей жизни.

– С собаками сюда нельзя, – проходя мимо моего стола, пробрюзжал Сэмюэль, явно оставшийся недовольный тем, что не его, а Арнольда назначили следователем по делу Ламберта. А чего он ожидал?! В конце прошлого года он дело двух погромщиков-наркоманов не осилил, а в прошлом полугодии дело о домашнем насилии затянул на целый месяц, в результате чего агрессор едва не прирезал свою бывшую жену, пожелав оставить двух своих детей сиротами! И он действительно считал, будто ему могут доверить дело Ламберта?! Даже Рот на такое безрассудство не способен! И всё же я посмотрела за свой стол, куда был направлен взгляд гордо удаляющегося Сэмюэля. В кабинете и вправду находился пёс, походящий на странную помесь корги с овчаркой. Он сидел и, тяжело дыша, смотрел на Арнольда.

– Это проблема? – прохрипел мистер Уэнрайт. – Я не могу оставить Беби на улице, там холодно, а у него лапы болят.

Правду говорят, что по отношению человека к животному можно многое понять. Гай Уэнрайт в данном случае был открытой книгой.

– В виде исключения пусть остаётся, – спокойно повела плечами я, не найдя в этом проблемы. – С какой целью Вы пришли? – на сей раз я перевела взгляд на Астрид.

– Сегодня с утра я навестила отца, чтобы рассказать ему о Терезе и Рене, – уверенным тоном начала Астрид, при этом скрестив руки и ноги. – Оказывается, в ту ночь в больнице было много интересных людей.

– Стоп, – сдвинула брови я. – В какую ночь? Речь идёт о ночи тридцатидвухлетней давности?

– Именно об этой ночи я сейчас вам расскажу, – откашлявшись в кулак, подал голос Уэнрайт. – Значит, дело было так… Это было тридцать два года назад, третьего ноября ночью. Мне было тридцать лет, я был молод и силён, с детства отличался крепким здоровьем и до тех пор в больницы ни разу не попадал, но тогда у меня сильно скрутило живот, пришлось вызвать скорую помощь. В итоге у меня выявили острое отравление, промыли желудок, прокапали капельницами и отпустили. Я сидел у выхода при ресепшене и ожидал, когда медсестра принесёт мне заключение… Кхм… Помню ещё, в тот момент в больницу вошли двое парней-подростков лет пятнадцати, у одного из них вроде как была сломана рука. В итоге медсестра завозилась с ними и забыла про меня. Пока она уводила парней, в холле перегорел свет и потому я остался в полумраке, но света хватало и того, что лился из коридора.

Я хотела громко вздохнуть, но держалась. Он рассказывал долго, но я ловила каждое его слово и не хотела, чтобы мой вздох его сбил. Речь шла о ночи убийства моих родителей, а потому я особенно остро нуждалась в каждом слове этого человека, из-за чего в этот момент превратилась в один сплошной-натянутый нерв. Тем временем мистер Уэнрайт продолжал:

– Так вот, когда Астрид рассказала мне сегодня о том, что этот доктор Ламберт может быть как-то связан со Стрелком, я вдруг вспомнил, что видел его в ту самую ночь.

– Стрелка? – я едва дышала.

– Нет, Ламберта, – мой пульс стал рваным. – Он выходил из коридора, располагавшегося за ресепшеном, и шёл не один. Придерживая за локоть какого-то мужчину, он словно пытался побыстрее его выпроводить. Из-за того, что в холле было темно, а меня скрывала стойка ресепшена, он, скорее всего, меня не заметил, но я обратил на этих двух внимание.

– Что именно привлекло Ваше внимание? – я не смогла скрыть своего напряжения: по моим предплечьям, оголенным из-за закатанных рукавов рубашки, пробежали мурашки. – Почему Вы обратили на них внимание?

– Потому что мне стало любопытно, как выглядит отец доктора.

– Отец какого доктора? – спустя полминуты молчания, непонимающе поинтересовалась я, вдруг ощутив себя сбитой с толку.

– Отец доктора Ламберта.

– Ламберт торопился вывести из больницы отца?

– Я отчётливо слышал, как доктор Ламберт сказал: “Ты не должен здесь быть, отец”.

Арнольд хмыкнул, дотронувшись рукой своего небритого подбородка. Я сразу поняла, о чём он подумал: по нашей информации, Стэнли Ламберт рос без отца и не поддерживал с ним общения.

– Вы помните, как был одет тот человек, которого доктор Ламберт назвал отцом?

– Конечно помню. Он был очень хорошо одет. На нём было длинное и явно дорогое чёрное пальто, и ещё на руках у него были чёрные перчатки. Я ещё тогда подумал, что самому стоит прикупить перчатки, так как в том году ноябрь был особенно холодным.

– Вы видели его лицо? – я едва сдерживалась, чтобы не подскочить и не схватить этого свидетеля за грудки.

– Нет, лица не видел. В холле было темно, а они прошли полубоком и Ламберт был ближе ко мне, чем тот второй…

– А волосы? Вы видели его волосы? Они были седыми? – мне становилось всё сложнее себя сдерживать.

– Волосы?.. – Уэнрайт нахмурился и, промолчав целых десять секунд, наконец произнёс. – Я бы сказал, что волосы у него не были полностью седыми, скорее они были седыми наполовину, как будто он только начинал седеть… Это важно?

– Важно ли это?! – моё терпение лопнуло. Вскочив на ноги, я врезалась обеими ладонями в стол. – Почему Вы раньше молчали?!

– А что я мог сказать тогда копам?! – округлил глаза мистер Уэнрайт, и прежде чем он закончил свои оправдания, я уже знала, что он прав. – В ту ночь в больнице было много народу, меня тоже опрашивали, хотя я был в противоположном родильному отделению крыле и вообще ушёл оттуда за пятнадцать минут до того, как всё произошло. Но что я видел? Доктора Ламберта с отцом? И что с того? Ко многим детям родители приходят на работу. Я к Астрид в бар тоже пару раз заглядывал. Если бы она мне сейчас не рассказала про то, что случилось с этой её подружкой Рене и что её мужа обвиняют в покровительстве Больничного Стрелка, я бы вообще не вспомнил о том, что видел этого Ламберта в ту ночь.

– Срочно выяснить, кто отец Ламберта! – обернувшись к Риду, воскликнула я.

– Боюсь, это будет не так-то просто сделать, – отозвалась Астрид и, как только я одарила её взбудораженным и не самым добрым взглядом, сразу же выдала объяснение. – Десять минут назад я разговаривала с Рене по телефону. Она утверждает, что общение Стэнли с его отцом действительно возобновилось некоторое время назад, но она ни разу в жизни не видела этого человека вживую. Якобы Стэнли не желал знакомить блудного отца со своей семьёй.

– Проверить эту информацию! – снова выпалила Арнольду я.

– Но это ещё не всё, – тоже не выдержав напряжения, подпрыгнула на ноги Астрид. – Мы с Гриром полночи обсуждали новость о том, что Тереза в тайне ото всех уволилась и заняла деньги у Алана, вместо того, чтобы обратиться за финансовой помощью к нам, и пытались понять, что могло спровоцировать её на подобный поступок. На наш взгляд она не вела себя странно и подозрительных моментов на её стороне не происходило, но вдруг мы вспомнили…

– Да договаривай же! – рассердилась я. – Или у вас это семейное – останавливаться на полуслове?

– Мы не вспомнили об этом сразу, потому что это произошло относительно давно: десять дней назад, на дне рождения Берека. Тереза никому никогда не говорила, кто является отцом Берека, думаю, отец ребёнка сам не знал о его существовании, но тот мужчина внезапно пришёл на его пятый день рождения, хотя я уверена в том, что его прихода Тесса не ожидала. Когда он только вошёл в комнату, я остолбенела от того, насколько сильно он был похож на моего племянника. Ощущение было такое, будто перед нами предстал взрослый вариант Берека! Не я одна, многие были в шоке от такой идентичности. Я с первого взгляда всё поняла… На Тессе лица не было – она не то чтобы была напугана, но была словно потрясена и потеряна. После окончания праздника они остались в доме наедине – Тесса попросила Грира с Грацией забрать к себе Берека и пообещала позже заехать за ним. Что между этими двумя в тот вечер произошло, я не знаю, но мы с Гриром сходимся во мнении, что они поссорились, потому что Тесса пообещала приехать за Береком сразу после того, как разберётся с разбившемся тортом, однако в итоге задержалась на целый час и приехала с покрасневшими глазами. Грир говорит, будто она была заметно расстроена. Когда же она приехала за Береком, было уже поздно, ребёнок спал и она вдруг решила заночевать у Грира, хотя прежде она так никогда не поступала: обычно, когда Берек засыпал в гостях у Грира, она отклоняла все предложения Грации с ночёвкой и увозила ребёнка домой спящим, но в этот раз легла спать рядом с ним.

– Ты знаешь имя того мужчины, незваного гостя на дне рождения Берека?

– Его имя весь Роар знает, – Астрид самоуверенно вздёрнула брови, а вместе с ними и подбородок. – Байрон Крайтон. Известный как директор канадской мебельной компании “Coziness”.

Меня на секунду переклинило. Но только на секунду.

– Когда это случилось? – из моей груди едва ли не вырывались беспокойные фейерверки. – Десять дней назад? То есть тридцатого сентября?

– Да, – уверенно кивнула головой Астрид.

– Ровно за сутки до убийства Ванды Фокскасл, – отстранив руку от подбородка, обеспокоенным тоном озвучил мои мысли Арнольд.

Тереза Холт повздорила с Байроном Крайтоном тридцатого сентября, а первого октября Ванду Фокскасл, вышедшую из дома Терезы в её плаще и со спины её напоминающую, убили в двухстах метрах от оставшейся в доме Терезы. Он перепутал их. Он убил не мать своего ребёнка, а похожую на неё мать других детей, женщину другого мужчины…

Причиной смерти Ванды Фокскасл послужило обнародование существования Берека Холта.

10:15

Ещё никогда следствие так близко не подбиралось к Стрелку. По наводке Астрид мы вышли на Крайтона, а показания Гая Уэнрайта касательно Ламберта были настолько многообещающими, что я опасалась верить в их правдивость, как и напрочь отказывалась верить в то, что Ванду Фокскасл, Рину Шейн и моих родителей, вместе с той несчастной роженицей, убили разные люди. Сколько бы масок Стрелок ни носил, я все их сорву собственными руками и представлю его реальное, зверское лицо этому миру. Монстра пора изловить и изолировать. И желательно это сделать до того, как Тереза Холт умрёт, хотя сомневаться в её целостности с каждым часом становилось всё проще и оттого всё больнее.

Для начала и навскидку у нас было два варианта: 1) Байрон Крайтон желал скрыть своё отцовство и потому решил избавиться от матери своего ребёнка; 2) Байрон Крайтон желал обрести единоличную опеку над своим сыном и потому решил избавиться от противящейся его желанию матери ребёнка. Показаний Астрид в сумме с поднятой шумихой вокруг исчезновения Терезы Холт оказалось более чем достаточным для того, чтобы в срочном порядке получить ордер на арест Крайтона и ордер на обыск его дома. Не желая ничего пропустить, мы с Арнольдом отправились в гости к Крайтону как только получили оба ордера на руки, а на допрос Рене, связанный с выявлением личности отца Ламберта, нами были направлены братья Джексон и лейтенант Расселл. Арнольд опасался, что Рот “прибьёт” меня в связи с тем, что не прошло и нескольких часов с момента, как тот вернул меня в игру, а я уже бросилась добиваться серьёзных ордеров на серьёзную личность, но Рот был так обеспокоен гарантированными ему проблемами с прессой, что слишком сильно хотел покончить с происходящим и потому подмахнул оба ордера даже не посмотрев на фамилию, на которую выписывал их.

Мы вошли в дом Крайтона ровно в 10:15. Меня удивил тот факт, что входная дверь оказалась открытой, но ещё больше меня удивил факт наличия на месте двух полицейских машин и одной кареты скорой помощи. Мысль о том, что Рот отправил впереди нас ещё одну оперативную группу на задержание Крайтона, меня чуть не взорвала изнутри: зачем ему так подставлять меня?! Он мог бы – должен был! – предупредить нас о том, что на место уже выехала группа! Что он творит?!..

Как только мы переступили порог прихожей комнаты, я сразу же увидела Байрона Крайтона. Держа руки в карманах брюк, он стоял у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, и сосредоточенным взглядом сверлил носки своих ботинок. Также я увидела стоящего позади него стажёра, не являющегося сотрудником уголовного расследования: парень, в отличие от людей в сформированной мной группе, не был перестрахован бронежилетом и оружие держал в кобуре! Щуплый и неказистый, стажёр, на фоне громадного Крайтона, представляющего собой механизм из способных внушить опасение мускулов, выглядел до неприличия беззащитным: повернись Крайтон полубоком и щёлкни парня по носу, как тот мгновенно завалится на спину! Один стажёр и никого больше! О чём думает полиция Роара?! Где остальные, более опытные копы?!..

– Байрон Крайтон, – с порога начала я, не выпуская из одной руки наручников, второй рукой протягивая в сторону обвиняемого ордер на его арест, прекрасно зная, что позади меня идут Арнольд и ещё трое полицейских, держащих своё оружие наготове, – Вы обвиняетесь в убийстве Ванды Фокскасл и покушении на жизнь Терезы Холт. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что Вы скажете, может и будет использовано против Вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если Вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права?

Как только я произнесла эти слова, где-то на втором этаже, прямо у нас над головами, прозвучал мощный хлопок, как будто кто-то вышиб дверь, и мы все, включая Крайтона, машинально перевели свои взгляды на лестницу, но ничего там не увидели. Сверху послышались голоса, стало сразу понятно, что виной шума была группа полицейских, прибывших в этот дом на несколько минут раньше нас. Резко переведя взгляд на Крайтона и поняв, что бежать он не собирается, я приблизилась к нему и ловко набросила одно из двух колец наручников на его левое запястье. Поняв, что меня не остановить, он протянул мне и вторую руку.

– Сотрудничайте с нами, Крайтон, – специально до боли сжала на его предплечьях браслеты я, но он даже не поморщился. – Помощь следствию сгладит острые углы обвинения…

– Я укажу Вам, где необходимо искать Терезу… – спокойным тоном произнёс он, но в следующую секунду мы встретились взглядами, и я прочла в его глазах пугающее своей силой беспокойство. Кажется, в этот короткий момент я невольно стала свидетельницей переворота души внутри грудной клетки этого человека.

Я продолжала смотреть в представшие передо мной пугающей бездной глаза Крайтона, когда на лестничной площадке наверху послышались первые гулкие шаги и чей-то сильно испуганный голос на ходу начал сообщать неровным дребезжанием информацию, от которой кровь в моих жилах начала неконтролируемо застывать, а моя жизнь приготовилась поделиться на “до” и “после”:

– Дверь выбита!.. Труп наверху!.. Женщина мертва!

Часть 2.

Глава 51.

Тереза Холт.

09 октября – 07:45.

Перед моими глазами стояла сцена, развернувшаяся на кладбище после похорон Ванды Фокскасл. Он оказался со мной рядом так незаметно, что до сих пор вспоминая этот момент, я невольно вздрагиваю. Он сказал: “Рано или поздно нам нужно будет обсудить это”. И это было правдой: рано или поздно, но этот момент наступит. Однако почему он тянет время? Мне казалось, я знаю ответ: он готовится к нападению.

Прошло восемь дней со дня рождения Берека, Крайтон продолжал молчать, лишь единожды попытавшись выйти со мной на связь не в самом удачном месте и не в самое удачно подобранное время, что может означать, что встреча на кладбище была случайной – нарочно он не искал встречи со мной. Почему? Потому что он планировал отобрать у меня Берека: общался с адвокатами, консультировался с юристами, подкупал судей? На что он пойдёт, чтобы присвоить себе моего ребёнка? Конкретный ответ на пугающий вопрос, заставляющий меня плохо спать всю прошедшую неделю, я не знала, но совершенно не сомневалась в том, что Крайтон способен на очень и очень многое…

Решено: я уеду из Роара вместе с Береком. Никто, даже близкие мне люди, не будут знать, в каком направлении меня можно будет отыскать. Я достаточно долго сдерживала себя, здраво оценивая вес предупреждения, вынесенного мне следователем Пейтон Пайк, о том, что я могу быть мишенью Стрелка, что мне казалось невообразимым, хотя от рук этого бесчеловечного психопата уже и погибли и Рина, и Ванда, бывшие со мной рядом накануне их гибели. Поэтому и потому, что являюсь свидетелем по делу Ванды Фокскасл, мне было вынесено официальное предупреждение о нежелательности покидания мной пределов города до тех пор, пока следствие не раскроет дело Стрелка, но прошло уже больше недели и с каждым прожитым днём я всё отчётливее ощущала, что промедление для меня может быть подобным смерти. Я не виновата в убийстве Ванды Фокскасл, а значит у меня нет повода бояться того, что на меня повесят вину только из-за того, что я была последней видевшей её в живых. Так что выбирая из двух зол я выбрала наименьшее: лучше сбежать из города во время развернувшегося уголовного расследования, в котором я выступаю свидетелем, нежели к концу месяца оказаться в том же суде в качестве матери, лишенной родительских прав по прихоти богатого и оттого практически всесильного отца ребёнка. Целеустремлённая Пейтон Пайк найдёт убийцу, я уверена в этом, а значит мне не о чем переживать и делать в Роаре мне нечего.

Пересчитав наличные, которые одолжила у Алана, я ещё раз вспомнила о том, что действительно сделала это – начала процесс. Я уже уволилась с любимой работы. Теперь осталось только выйти из дома, забрать Берека у Грира с Грацией и, не оборачивать, ехать до Саратога-Спрингс, до которого около двенадцати часов беспрерывной езды. Я специально не бронировала номер в заранее выбранном мной трехзвездочном мотеле, чтобы никто не смог отследить мой маршрут из-за какого-то дурацкого звонка. Историю на рабочем компьютере я тоже аккуратно почистила, так что никто не узнает, куда я направилась. Расплачиваться везде буду только наличными. Доеду до Калифорнии примерно за пять дней, а когда упрусь в Тихий океан, осяду в мегаполисе – в многомиллионном городе сложно будет отыскать две иголки в стоге сена. Даже для Байрона Крайтона это окажется сложной задачей. Хотя, скорее всего, я себя просто успокаиваю, что значит, что занимаюсь самообманом. Я не суперагент, чтобы суметь спрятаться ото всех, а Байрон Крайтон не слабак, способный отступиться от своей идеи до того, как одержит победу. Скорее всего он прав: рано или поздно нам придётся обсудить это. Но я всё ещё могу растянуть время: растянула на пять лет, смогу ещё на пятнадцать отложить претензии Крайтона на нашего сына. По факту ведь выяснение отношений уже в любом случае будет запоздалым – Берек родился и рос без отца, что подтверждает опоздание Байрона уже на целых пять лет! Он опоздал один раз, а значит опоздает и во второй раз. Потеряет меня снова, и, на сей раз, буду надеяться, навсегда.

Оставляя записку для Астрид, я дрожала от нервного возбуждения, отчего мой почерк, и без того испорченный моим решением написать записку стоя, приложив лист бумаги к холодильнику, сильно пострадал, но я не задумывалась об этом. Главное – успеть всё сделать быстро и тихо. Главное, чтобы сегодня не выяснилось, что я слишком сильно затянула с решением…

Оставив записку на видном месте, я отсчитала необходимую для покрытия коммунальных платежей сумму и положила её на холодильник, с остальными деньгами вышла в коридор и положила их в свою сумочку. Начав обуваться, я схватилась за свой телефон и разочарованно поджала губы – три процента заряженности батареи! Я ведь заряжала его всю ночь… Наверное, проблема в погнутом основании зарядного устройства, придётся купить новый кабель…

Выходя из дома в своём новом ярко-красном тёплом пальто и с мыслями о кабеле, я уже была на крыльце, как вдруг поняла, что забыла взять свой огромный чемодан, который с такой тщательностью укомплектовывала. Я едва сдержалась от того, чтобы не шлёпнуть себя ладонью по лбу, но вместо этого запрокинула голову, внутренне крича самой себе: “Соберись! В таком разобранном состоянии у тебя ничего не получится!”, – и вдруг замерла. На тротуаре напротив моего дома стоял знакомый мне, низкий чёрный мерседес Байрона Крайтона. Я уже дёрнулась, чтобы быстро нырнуть обратно в дом, но вдруг из машины, покинув водительское место, вышел Ричард в своём выглаженном сером костюме и с добродушной улыбкой интеллигентна из прошлого века произнёс достаточно громко, чтобы быть уверенным в том, что я услышала его слова:

– Мисс Холт, доброе утро! Мистер Крайтон просил передать Вам, что желает поговорить с Вами. Он уверяет, что разговор отнимет у Вас совсем немного времени, – сказав эти слова, Ричард застегнул одну из пуговиц на своём пиджаке и выжидательным жестом руки истинного джентльмена пригласил меня пройти по подъездной дорожке прямиком к машине, на заднем сиденье которой, предположительно, меня ожидал его босс.

Может быть в этом есть смысл? Зачем откладывать в долгий ящик то, что и вправду может отнять у меня совсем немного времени? Выслушаю его и буду знать наверняка, о чём он думает и как намерен действовать. Это даже может помочь мне лучше сыграть на опережение.

Потратив лишь несколько секунд на размышления, я шагнула вперёд и сошла с крыльца не закрыв вплотную дверь за собой, так как считала, что вернусь в этот дом всего через несколько минут…

***

Ричард, приветливо улыбаясь мне и сливаясь своим костюмом с серостью утра, открыл мне заднюю дверцу автомобиля, тем самым приглашая меня занять место позади переднего пассажирского кресла. Нырнув на заднее место, я поняла факт искажения реальности только после того, как Ричард захлопнул за мной дверцу, мгновенно щёлкнувшую автоматической блокировкой. Я была уверена в том, что Ричард сказал, будто со мной желает поговорить мистер Крайтон, но вместо Байрона Крайтона в салоне автомобиля находилась Лурдес Крайтон. Значит, они хотят отвезти меня к Байрону для разговора, но перед этой встречей Лурдес желает успеть сказать мне пару заботливых наставлений… Нет уж, спасибо.

Как только я поняла свою ошибку, я сразу же дёрнула ручку своей двери, желая как можно скорее покинуть эту машину, но блокировка не позволила мне сдвинуться с места. Я тяжело выдохнула: как я могла не догадаться, что в машине нет Байрона? Да, эта машина его, а не его матери, но Ричард ведь сам говорил мне о том, что находится во служении миссис Крайтон, в то время как Байрон предпочитает водить автомобиль самостоятельно.

– Тереза, прошу Вас, давайте обойдёмся без театральных сцен, – спокойным тоном, не выдавающим ни единой эмоции, произнесла Лурдес, переведя свой отстранённый взгляд с меня на севшего за руль Ричарда. – Поторопись, Ричард. Я не желаю сегодня опаздывать к завтраку, – а вот теперь в её голосе раздалась отчётливая нота раздражения, характеризующая её недовольство в связи с нерасторопностью подчинённого ей персонала.

– Куда мы едем? – напряжённым тоном поинтересовалась я, как только Ричард нажал на педаль газа и отъехал от тротуара.

– Туда, где никто не помешает нашему разговору, – едва заметно приподняв одну бровь, спокойным тоном произнесла Лурдес, и я вдруг заметила, как сильно она сжимает сцепленные пальцы своих словно атласных рук. Значит, Байрон всё ей рассказал. И теперь я должна буду узнать, как эта стальная леди восприняла новость о том, что, не зная того, она стала бабушкой в третий раз. Лучше бы Байрон ничего ей не рассказывал… Лучше бы этим утром ко мне приехал он.

***

На протяжении всего пути все мы молчали. Ричарду по должности было положено молчать, Лурдес не желала мне что-либо объяснять раньше времени, я же понимала, что все мои попытки заставить её говорить разобьются о стену игнорирования, и потому тоже придерживалась немоты. Хотя напряжение во мне с каждой минутой возрастало в геометрической прогрессии.

Я предполагала, что Лурдес отвезёт меня в какой-нибудь кафетерий или даже в особняк своего сына, чтобы за чашкой кофе обсудить со мной тайну моего материнства, но вместо этого мы вдруг выехали за пределы Роара. Мы оказались на дороге, которая не вела к крупным городам, и потому я начала переживать ещё сильнее, но когда Ричард, проехав от Роара около девяти миль, внезапно свернул на лесную дорогу, я наконец заметила, как сильно начало колотиться моё сердце. По-видимому уловив моё переживание на ментальном уровне, Лурдес вдруг посмотрела на меня, словно желая оценить моё состояние, и произнесла:

– Не переживайте. Я просто действительно не желаю, чтобы нашему разговору что-либо помешало. В ресторане было бы слишком много лишних ушей и отвлекающих факторов, а здесь будет спокойно.

“А здесь я не смогу встать и уйти без твоего разрешения”, – стиснув зубы, недобрым взглядом обдала наделенную властью женщину я, и она вдруг улыбнулась одними уголками губ. Значит, ей понравилась моя реакция, понравилось то, что я догадливая.

Мы проехали вглубь лесной дороги около двух миль и остановились возле большого, и расколотого молнией пополам дерева. Когда мотор машины заглох, я думала, что Лурдес прикажет Ричарду покинуть нас, но вместо этого Ричард, не дожидаясь приказа начальницы, сам открыл свою дверь и, спустя пару секунд оставив нас наедине, неспешным шагом направился вперёд на непринуждённую прогулку, параллельно пытаясь поджечь сигарету, зажатую между его губ. Когда он отошёл от машины на первые пять метров, я решила прервать затянувшееся вступление к обещающему быть недобрым спектаклю. Ещё раз проверив блокировку своей двери и убедившись в том, что я всё ещё заперта, я, тоном уверенного в своей правоте человека, наконец спросила:

– Что происходит?

– Хотите ли Вы знать правду? – прищурилась Лурдес, и на сей раз я посмотрела на неё.

– Какую правду?

– А Вы умны, – продемонстрировала проницательность она, но из её уст это не прозвучало комплиментом. – Знаете, что у всех своя правда и что общей правды не существует. Естественно я говорю о своей правде. Обо всей без остатка, до последней крупицы. Обещаю, что в конце моего рассказа Вы поймёте, почему я выбрала именно Вас для своего рассказа. Итак, приступим, – сложив руки на коленях и поджав губы, выдала она. Эта женщина вовсе не интересовалась моим желанием или нежеланием слушать её, она констатировала факт: она выбрала меня для своего рассказа и я выслушаю всё, что бы она не пожелала рассказать. В моей же грудной клетке к этому моменту окончательно сформировалось ощущение, которое наверняка испытывает угодившая в ловушку мышка – бежать некуда, но бежать отчаянно хочется. Лурдес же продолжала говорить совершенно невозмутимым тоном, как будто начитывала свои воспоминания её личному мемуаристу. – Сейчас все думают, будто я родом из Канады, в которой прожила бóльшую половину своей жизни, но канадец мой муж – не я. Я же родилась здесь, в США, в Мэне, в достаточно большой деревне под названием Вирлпул, находящейся в десяти милях от Куает Вирлпул. Знаю, по мне сейчас не скажешь, но я происхожу из бедной семьи, бедность которой граничила с настоящей нищетой. Мой отец умер в пьяной драке ещё до того, как я вошла в возраст, в котором могла бы хоть что-то о нём запомнить, зато у меня осталась мать. Откровенно говоря, она была странной женщиной. Вместо того, чтобы предпринимать попытки выбраться из дня сурка, она всю свою жизнь плыла по течению, при этом приговаривая мантру о том, что всё предопределено заранее: кому-то суждено побираться, а кто-то рождается с золотой ложкой во рту, и от этой определённости якобы никуда человеку не деться. Сколько себя помню, я всегда с ней была не согласна, особенно в вопросе предопределённости. Сейчас я считаю, что именно моё несогласие привело меня туда, где я нахожусь сейчас. Как Вам моё кольцо? – совершенно неожиданно она продемонстрировала мне роскошное кольцо, красующееся на её указательном пальце. – Подарок моего сына Байрона. Белое золото, камень в два карата. Его отец в своё время дарил мне бриллианты побольше, – разочарованно поджала губы женщина. – Что скрывать, сын меня балует не так, как в молодости меня баловал его отец, и всё же… – она на секунду задумалась, а я окончательно была выбита из колеи. Я не понимала, к чему это всё: её бедное детство, её богатая зрелость. Зачем она рассказывает мне это? Но, видимо, она преследовала определённую цель, потому как продолжила свой монолог весьма уверенно. – Нам с матерью жилось несладко. Работая официанткой в деревенской забегаловке она зарабатывала гроши, но однажды ей повезло – она приглянулась состоятельному и уважаемому в деревне человеку, и стала его любовницей. Этот мужчина в те времена был ещё только местным шерифом, но уже тогда было ясно, что это лишь вопрос времени и рано или поздно, но он прыгнет выше по карьерной лестнице. Шерифу было пятьдесят лет, моей матери всего тридцать шесть, так что неудивительно, что он положил глаз на мою мать. В то время у него были проблемы в браке: у его жены был тяжёлый период, связанный с климаксом, а ему хотелось физической близости с женщиной, моя же мать давно ни с кем не встречалась, так что, можно сказать, что в какой-то момент их потребности пересеклись и совпали, как элементы огромного, абстрактного пазла. Как только у матери завертелся этот роман, мы сразу стали лучше питаться и даже одеваться, потому как шериф оказался щедрым мужчиной. Так я впервые поняла, что от выбранного женщиной мужчины зависит едва ли не всё её будущее, – серьёзно сдвинула брови Лурдес, как могла бы их сдвинуть учительница, рассказывающая первокласснице принцип работы прописной истины. – Шериф жил в соседнем городе, так что его жена не догадывалась о его романе на стороне, зато о его походах налево практически сразу узнал его сын. Шериф был не очень красивым человеком, его обаяние было в рабстве у его умения виртуозно владеть словами, зато его сын, внешностью пошедший в мать, был настоящим красавцем: высокий, статный, с красивыми ровными зубами и спортивным телосложением. Как только я увидела его, я сразу же решила, что потеряю с ним девственность, хотя между нами и была внушительная разница в возрасте: мне было всего лишь шестнадцать, а ему на тот момент уже было целых тридцать лет. Сын шерифа часто заезжал к нам, чтобы передать презенты от своего отца: продукты или какие-нибудь бытовые мелочи. Он не был близок со своей матерью, а потому хранил тайну своего отца и не видел проблемы в том, чтобы по его просьбе привозить нам некоторую провизию, потому как свободного времени у этого парня было предостаточно. К своим тридцати годам этот красавчик не обзавёлся семьёй, что отнюдь неудивительно, потому как он не был образцом благоразумия: колледж он так и не окончил, вылетев с последнего курса, и теперь, в отличие от своих ровесников, успевших и определиться с работой, и создать семьи, он перебивался мелкими подработками и жил на родительской даче. Он называл подобный образ жизни “свободным полётом” и мне до сих пор кажется подобное мужское отношение к жизни очень романтичным, – сказав это, Лурдес тяжело вздохнула. На протяжении своего монолога она лишь пару раз скользнула по мне взглядом, но всё её внимание было сосредоточено на деревьях, стоящих за окном. Пока я следила за тайным языком её жестов, она уверенно продолжала. – Сначала я решила, что его будет сложно соблазнить: красивый и сильный тридцатилетний мужчина едва ли обратит внимание на шестнадцатилетнюю девчонку, однако к шестнадцати годам я успела сформироваться в весьма привлекательную девушку с красивыми золотистыми волосами и грудью третьего размера. От той девушки сейчас во мне не осталось ни волос, ни груди, и это очень печально, ведь та девчонка была неприлично сексуальна в своём расцвете, – на её губах проступила откровенная кривая улыбочка. – Он поддался моему соблазнению с первой же попытки. Моя мать с шерифом отправились к нему на дачу с целью уединиться, а он якобы остался присматривать за мной. Я же, зная, что вечером он обязательно придёт и завалится на диван смотреть футбол, надела свой самый сексуальный, неприлично обтягивающий топик, забыв надеть под него лифчик, и не забыла сменить неказистые спортивные штаны на коротенькие шорты, после чего завершила свой образ развратной старшеклассницы кричаще-ярким макияжем. Мы сделали это уже спустя десять минут после его прихода прямо в гостиной на диване, на котором я однажды застала свою мать с шерифом, и с тех пор стали заниматься этим постоянно: в гараже или в моей спальне, в его ржавом пикапе или на даче, и даже в лесу. Главным условием в этих отношениях для нас обоих была конфиденциальность: никто не должен был узнать о нашем маленьком и далеко не невинном развлечении. И никто бы не узнал, если бы однажды моя кузина не застала нас с поличным, явившись ко мне в гости без приглашения. Пина была моей ровесницей, старше меня всего на три месяца. В отличие от меня, росшей словно сорная трава при обочине, Пина росла в благополучной семье и отчасти поэтому выросла наивной дурочкой, а отчасти по своей природной склонности к неоправданной доброте, которую можно было расценить как болезненную форму эмпатии, – Лурдес перевела дыхание, а я вдруг подумала, как можно считать доброту неоправданной? Она продолжила. – В детстве Пиной было легко манипулировать, то есть не сложнее, чем новорождённым котёнком. Своей бесхребетностью она была всецело обязана своим мягкотелым родителям: её отец, Том Браун, был электриком, а её мать, Сара, являющаяся старшей сестрой моей матери, работала секретарём в местной бухгалтерии. Мою мать, как и меня, всегда выводило из себя, какую идеалистическую картину собой представляло это семейство. Несмотря на свою бедность, которая, впрочем, не была такой глубокой, какой являлась наша с матерью нищета, они постоянно стремились показать всему миру, как сильно они счастливы без повода: Том постоянно всем рассказывал, как сильно ему повезло с женой, хотя Сара, несмотря на свою симпатичную мордашку, с детства едва заметно прихрамывала на левую ногу, а Сара же, в свою очередь, постоянно улыбалась ему, хотя очевидного повода для улыбок у неё не было, ведь она годами ходила в одних и тех же платьях, и не знала о существовании украшений, не сделанных из дешёвого металла или, что совсем уж выглядело убого, из пластмассы. Что же касается их единственной и обожаемой ими дочери, она и вовсе кроме миловидной внешности и неоправданной доброты не могла похвастаться больше ничем, что могло бы вызвать у окружающих её людей восторг. И тем не менее эти трое светились, словно радуга на фоне общего дождя, что порой походило на издевательство над стандартами обыденных семейных картин, – она вновь перевела дыхание, а я вновь задумалась над тем, с какой целью она может рассказывать мне обо всех этих людях. – Я никогда не считала Пину своей подругой, с раннего детства понимая, что она связана со мной всего лишь кровными узами, но никак не душевными, и потому я всегда относилась к ней как к умненькому, и порой навязчивому домашнему питомцу. И хотя наши родители редко находили общий язык, всё же им часто приходилось оставлять нас с Пиной вместе, так как все они вкалывали на своих работах, словно проклятые, и зачастую не могли провести с нами выходные дни или пятничные вечера. Однажды я сказала Пине, что когда я стану взрослой, со мной такого не будет: я скорее землю буду ложками есть, чем позволю себе перебиваться центами, сутки напролёт вкалывая в каких-нибудь деревенских забегаловках или бухгалтериях. Пина тогда мне ответила, что смысл жизни любого человека заключается вовсе не в том, чтобы найти высокооплачиваемое дело, а в том, чтобы найти дело, которое душа будет любить. Я уже тогда поняла, что этой наивной простушке, вечно летающей в своих персональных облаках, в будущем не светит ничего блестящего. И я не ошиблась… – я словила себя на мысли о том, что рассказ Лурдес начал меня интересовать – мне вдруг стало любопытно узнать, как же в итоге сложилась судьба у добродушной девочки Пины. Но Лурдес вновь начала склонять повествование к своей персоне. – Я тайно провстречалась с сыном шерифа целых два года, когда Пина узнала обо всём. Она отказывалась молчать о том, что меня якобы совращает взрослый мужчина, хотя на самом деле всё было наоборот: я совращала мужчину. Она хотела рассказать всё взрослым, – Лурдес резко сдвинула брови. – Чтобы убедить её молчать, я пообещала, что расстанусь с сыном шерифа и вскоре действительно рассталась с ним. На самом деле я с самого начала этих отношений знала, что в итоге порву их, так как я не желала погрязнуть в деревенской провинции с безработным бойфрендом и перспективой на должность помощницы своей матери в забытой цивилизацией забегаловке. Ещё до того, как я закрутила этот опасный во всех смыслах роман, я сформировала план своего побега в большой мир: после школы я планировала поступить в колледж и для начала переехать в Портленд. Но своему взрослому бойфренду я сказала, что порываю с ним отношения из-за настойчивости Пины. Он затаил на неё обиду, мне же было откровенно наплевать на это – я уезжала в большой город за красивой жизнью, оставляя всё позади. Мой же бывший красавец-бойфренд решил продолжать перебиваться подработками в провинции, а Пина, что для меня не стало удивительным, решила пожертвовать своей жизнью из-за смерти отца – несчастный умер за полгода до выпуска дочери из старшей школы и в итоге она, не желая бросать мать, приняла решение поступить в колледж Роара, вместо того, чтобы выбрать приличный университет подальше от той дыры, в которой мы выросли. А ведь она, со своими незаурядными интеллектуальными способностями, в отличие от меня могла бы позволить себе попробовать покорить даже Нью-Йорк, – на этих словах в голосе рассказчицы проступила заметная зависть. – С момента моего отъезда из деревни прошло пять лет. Я получила хорошее образование в Портленде и, чтобы не покидать большой город, начала поиски приличного рабочего места, но в результате смогла найти для себя лишь зачуханное местечко секретарши в пыльной юридической конторке, ютящейся на подвальном этаже жилой десятиэтажки. Моя мать умерла в первый же год моего отъезда, спустя пару месяцев после того, как её отношения с шерифом рухнули: ей было всего лишь тридцать девять и она не смирилась с тем, что шериф, пойдя на серьёзное повышение, решил прекратить изменять жене. Она наложила на себя руки – наглоталась таблеток на ночь и утром не проснулась. Я тогда подумала, что это неплохой способ суицида, но не совсем продуманный – если бы я предпочла жизни смерть, я бы выпила то, что прикончило бы меня мгновенно, без лишних мучений и ожиданий. Честно говоря, именно способ самоубийства моей матери сподвиг меня всегда иметь при себе дозу цианида, способную сразить наповал слона, – с этими словами женщина раскрыла одну из своих ладоней, и я вдруг увидела покоящийся в ней прозрачный пузырёк, объёмом примерно в десять миллилитров, наполненный таблетками в белой оболочке. И здесь я всем своим существом ощутила опасность, которую до сих пор едва улавливала.

Как только я увидела этот флакон в руках этой женщины, я неосознанно перевела взгляд с её раскрытой ладони куда-то вперёд, и, сглотнув панический ком, увидела Ричарда расхаживающим посреди лесной дороги со скрещёнными на груди руками. Он не имеет понятия о том, что здесь происходит, а моя дверь заблокирована.

Поспешно оценив ситуацию, я поняла, что смогу подать ему знак, если вдруг ситуация начнёт выходить из-под контроля. Пусть он и всего лишь водитель, но он наверняка предпочтёт лишиться работы из-за ослушания своей начальницы и отвезти меня назад в город, нежели позволит ей… Хотя, нет. Она просто пугает меня. Ничего не будет. Она просто пытается меня запугать, чтобы я держалась подальше от её сына.

Явно уловив моё смятение, Лурдес вновь улыбнулась одними лишь уголками своих ровно подкрашенных губ и, спрятав пузырёк в свой плоский клатч, продолжила, словно только что ничего и не произошло. Я же теперь была всецело сосредоточена на Ричарде, надеясь, что он не отойдёт от машины слишком далеко, чтобы не заметить моих знаков. Впрочем, в крайнем случае я могу попытаться воспользоваться рулевым сигналом…

– После смерти моей матери в моей жизни больше не осталось близких мне людей, – довольная моей реакцией, теперь Лурдес чаще скользила взглядом по моему лицу. – По крайней мере, я так считала до тех пор, пока однажды мне не позвонила тётя Сара, чтобы поздравить меня с днём рождения и заодно сообщить мне радостную новость – оказывается, Пина уже год как жила в Портленде и работала помощницей какого-то канадского миллионера. Со слов Сары, у моей кузины в жизни всё складывалось очень даже неплохо, что меня немного удивило, так как в моей собственной жизни всё определённо точно шло не по плану. Я решила встретиться со своей двоюродной сестрой и собственнолично проверить, правдива ли её удачливость, о которой безудержно трещала её одинокая мать. В это сложно поверить, но сказочные россказни тёти Сары подтвердились: Пина действительно была личной помощницей директора крупной компании, зарабатывала вдвое больше моего и могла позволить себе снимать не просто зачуханную комнатку, как это делала я, но полноценную квартиру, пусть та и располагалась на окраине города. Поняв, что моя кузина преуспевает в своей жизни больше, чем я в своей, и вспомнив о её сердобольности, с возрастом никуда не испарившейся, я начала жаловаться ей на то, как мне приходится несладко: моя работа протекает в пыльном подвале, заработная плата мизерная, я осталась без обоих своих родителей и далее по длинному списку. Чрезмерная эмпатия и соответствующая ей склонность к филантропии мгновенно вскружили Пине голову – уже на следующей неделе после нашей встречи она смогла подыскать для меня место в компании, в которой работала сама, и пусть мне там не платили больше, чем на моей прежней работе, всё же там были более приемлемые условия. Чего только стоил чистенький офис на двадцатом этаже с открытой панорамой на город! И хотя работы у меня стало не меньше, зато у меня появился доступ к бесплатному, качественному кофе и печенью. Иными словами: с момента моей встречи с Пиной моя жизнь начала стремительно налаживаться. Только переступив порог того чудесного офиса, в котором она обитала, я пообещала себе, что сделаю всё возможное, чтобы остаться в нём навсегда. Тогда я ещё не вникала в детали. Например в то, что этот офис временный. И потому я не могла догадываться, что уже через два года, потерпев неудачу на рынке США, компания, которую я полюбила всеми фибрами своей души, решит вернуться на свою родину, в Канаду, после чего ещё долго будет предпринимать попытки покорить рынок США, но получится это у неё лишь спустя долгие три десятилетия и уже при другом боссе. В те времена меня подобное не интересовало. Меня занимал лишь один вопрос: как при минимуме усилий заполучить максимально выгодное положение в этом гигантском механизме? Ответ на столь сложный вопрос оказался до смешного прозаичным. Я понаблюдала за Пиной и быстро поняла, как ей удалось так легко устроить меня на уютное местечко, за которое в те времена многие бы лишились если не жизней, тогда чести, – на губах рассказчицы промелькнула улыбка, значение которой я так и не смогла разобрать.

Всё ещё наблюдая за Ричардом, я переживала из-за того, что он даже головы не поворачивал в нашу сторону. Лурдес же продолжала изливать на меня свои неприятные откровения, и я даже не пыталась её остановить, потому как знала, что мои сопротивления в лучшем случае окажутся бесполезными, а в худшем усугубят ситуацию, в которую я попала, словно в искусную ловушку – я уже поняла, что не покину этой машины до тех пор, пока эта женщина не позволит мне из неё выйти, что значит, что дослушать её мемуары мне всё же придётся до конца.

Тем временем, Лурдес увлечённо продолжала вести своё повествование:

– Оказалось, что директор этой сказочно богатой компании был заинтересован в Пине не только как в ценном сотруднике, но как в женщине. И это с учётом того, что Пина никогда не умела подчёркивать врученную ей природой красоту: она постоянно ходила в одной и той же одежде, меняя между собой чёрный, серый и бежевый костюмы-тройки, и практически не пользовалась косметикой. Иное дело я. Пусть у меня порой и не хватало денег на нормальное питание, но я никогда не позволяла себе появляться на рабочем месте в одном и том же образе дважды за один месяц, и косметика у меня хотя и была дешёвая, но я виртуозно умела ею пользоваться. Роман же Пины с нашим боссом, к моему счастью, развивался очень медленно. Моя обыкновенно скрытная кузина не любила трепаться на тему личной жизни, но однажды я её напоила и всё-таки смогла разболтать её на эту тему. При помощи такой старой как мир хитрости я узнала, что Пина сомневалась в нашем боссе, как в варианте подходящего ей мужчины, потому что считала его чуть ли не безвольным, и всё потому, что он иногда не сдерживал свои мелкие обещания или намеренно обещал то, что впоследствии не собирался исполнять. И хотя Пину подкупала его откровенная влюблённость в неё – я подозреваю, что она осознанно умолчала о том, что её также подкупает его богатство, чтобы выглядеть в моих глазах чистой овечкой – всё же она не видела в нём того стержня, благодаря которому она могла бы чувствовать себя рядом с ним защищённой. Именно так она тогда выразилась. Позже я проверила её слова и не удивилась тому, что моя пусть и туповатая из-за неоправданной доброты, но всегда проницательная кузина оказалась права: этот человек, будучи устойчивым и сильным в ведении крупного бизнеса, ровно настолько же оказался слабодушным во всех остальных сферах своей жизнедеятельности. Что, собственно, в итоге стало для меня и сказочным подарком, и болючим бичом. Как только я узнала о том, что наш неприлично богатый босс заглядывается на мою недалёкую кузину, я моментально приняла решение отбить его у неё. Когда же спустя год после моего прихода в компанию я узнала, что наш шаткий босс всё же смог уломать мудрую Пину на отношения, я едва не признала своё поражение, но сдаваться всё равно не желала. Они спали вместе всего пару месяцев, когда на горизонте замаячила поездка в Париж, обещавшая продлиться целых тридцать дней. Изначально в Париж с боссом должна была поехать, естественно, именно Пина, но у моей кузины как нельзя вовремя серьёзно заболела мать, так что она вынуждена была срочно уйти в бессрочный отпуск. Узнав об этом, я пригласила её в кафе за свой счёт, и во время ужина начала жаловаться ей на своё одиночество и на то, как всё плохо у меня с финансами, и как бы сильно я мечтала побывать в Европе, но у меня никогда не получится накопить на подобную поездку самостоятельно… – Лурдес горестно вздохнула, а я скользнула взглядом по её клатчу, в котором пряталась смертельная доза цианида, способная сразить слона. Клатч был закрыт. – Для Пины не составило труда уговорить нашего босса взять в Париж именно меня вместо неё. Думаю, ей достаточно было всего лишь провести с ним одну ночь, чтобы после иметь смелость предлагать ему своего кандидата на эту поездку, и как удобно получилось, что кроме меня у моей бедной кузины кандидатур больше не было. Моя же судьба в тот момент в буквальном смысле висела на волоске и зависела от одной лишь этой поездки: мне скоро должно было исполниться двадцать пять, а у меня всё ещё не было даже намёка на ту роскошную жизнь, которой уже почти обладала моя пусть и гораздо более глупая, но заметно более удачливая кузина. Да-а-а, Пина была удачливой, – задумчиво прищурилась Лурдес. – Мне же откровенно не везло. В момент, когда я только начинала разрабатывать план обольщения заглядевшегося на Пину босса, в Портленд приехал тот самый сын шерифа, от которого в школьные годы я потеряла голову. Мой адрес ему выдала моя глупая тётка Сара, я же, заранее зная, что он приедет, думала, как бы отшить его покрасивее, потому как считала, что за те почти семь лет, что мы не виделись, этот мужчина должен был заметно состариться, в конце концов, ему уже шёл тридцать девятый год. Каково же было моё удивление, когда передо мной предстал красивый мужчина в расцвете своих сил, в чёрном деловом костюме и с букетом красных роз! Позже я узнала, что он устроился охранником в ночном клубе, и костюм был его униформой. Он был неотразим, всё ещё был красивее многих молоденьких парней, несомненно мужественен и, главное, он всё ещё желал меня. Мы переспали во время первой же нашей встречи, после чего начали регулярно пересекаться и в итоге я посвятила его в свои планы на своё будущее: для начала я планировала отбить своего босса у Пины, а спустя ещё некоторое время стать официальной миссис Крайтон, – я чуть не вздрогнула. Так значит, речь шла всё-таки о её муже, отце Августы и Байрона. Как низко… – Моему бойфренду понравился мой план, – от этих слов я не выдержала и всё же вздрогнула: как адекватный мужчина может одобрить подобные планы женщины, с которой спит? – Более того, – решила продолжать ошарашивать меня Лурдес, – он стал моим компаньоном и стал помогать мне осуществлять мой план. Работая охранником в ночном клубе он зарабатывал прилично и иногда приодевал меня посексуальнее или оплачивал мою косметику, чтобы на фоне Пины я выглядела настоящей королевой секса, которой я и выглядела в свои двадцать пять. До сих пор не могу понять, как Пина могла позволять себе быть настолько самоуверенной, чтобы разрешать себе пользоваться минимумом косметики и не подчёркивать свою внешность более выгодными нарядами. В конце концов, как она могла позволить женщине с моими внешними характеристиками поехать в Париж с её мужчиной, – рассказчица победоносно и одновременно разочарованно вздохнула. – И всё же в итоге именно мой главный помощник в итоге стал моей самой главной проблемой в достижении моей цели: занимаясь охотой на Эрнеста Крайтона, я беспрерывно спала с другим мужчиной и в результате, по совершенно дурацкой случайности, забеременела. Если я хотела заполучить Крайтона, мне нужно было поторапливаться, потому как мой пока ещё не начавший расти живот в скором времени обещал всё испортить: я не желала преждевременно делать аборт, опасаясь, что в будущем не смогу родить Крайтону наследника, но сроки поджимали, а Крайтон смотрел только на Пину… И здесь вдруг Париж! Мы вылетели в Европу бизнес-классом вдвоём: только я и Крайтон, и никаких Пин или сыновей деревенских шерифов. Однако в Париже у меня первое время тоже ничего не получалось: Крайтон говорил со мной только о работе, а когда я склоняла его на более личные темы, он сразу же заговаривал о том, какая у меня чудесная кузина. Но в конце второй недели пребывания в Париже мне всё же удалось осуществить свой план: у Крайтона был деловой ужин, во время которого он перебрал со спиртным, я же доставила его в его номер в отеле и по-быстрому с ним переспала. Для того же, чтобы закрепить успех и чтобы с утра он не сказал о том, что произошедшее между нами свершилось в результате пьяной ошибки, утром я организовала ему сексуальные утехи такого уровня, до которого, я уверена, целомудренной Пине было бы никогда не дорасти. Перед отъездом из Франции я прекрасно понимала, что Крайтон попытается от меня отделаться, чтобы вновь вернуться к Пине, и уже видела, что он готовится к знаменитому “серьёзному мужскому” разговору, но я обошла его на решающем повороте. Когда за завтраком в ресторане отеля он сообщил мне о том, что хочет со мной серьёзно поговорить, я взяла слово первой и опередила его на решившие всё доли секунд: до того, как он успел откреститься от нашей французской интрижки, я сообщила ему о своей беременности, продемонстрировав ему положительный результат теста, и расплакалась, зная, что такой же мягкотелый, как Пина, Крайтон примется меня утешать, – глаза миссис Крайтон прищурились. – Отойдя от первичного шока, он действительно начал меня успокаивать. Он опрометчиво пообещал мне, что его ребёнок не будет расти без отца, и в результате, не без моей помощи, он сдержал своё обещание. Из Парижа я возвращалась к своему союзнику с победой: мы это сделали, мы заполучили нашего Крайтона! По прибытию в США ни я, ни Эрнест даже не связались с Пиной, всё ещё находящейся в бессрочном отпуске по уходу за больной матерью. Крайтон хотел ей всё рассказать, но я убедила его в том, что сама это сделаю, так как Пина моя кузина, и он оставил это дело за мной, а я, естественно, оставила это дело невыполненным. Я ничего не сказала Пине, мы с Эрнестом официально оформили брак без всяких препятствий и церемоний, и уже через пару недель уехали в Канаду – бизнес компании Coziness в США так и не смог наладиться, и французская поездка, на которую все рассчитывали, не дала положительных результатов никому, кроме меня и моего тайного союзника, – Лурдес блеснула хитрым взглядом, от которого по моей спине мгновенно пробежал холодок – она собиралась открыть мне что-то пугающее, и я отчётливо это осознавала. – Ссылаясь на одиночество, – продолжила она с лукавой улыбкой на губах, – я уговорила своего мужа взять с собой в Канаду моего друга детства и устроить его, к примеру, моим личным водителем.

От услышанного я чуть не оглохла. Августа не дочь Эрнеста Крайтона, она дочь… Ричарда?!

Ричард – тайный союзник Лурдес?!

Моё сердце оборвалось. Всё время своего заточения в этой машине я рассчитывала на то, что в случае опасного развития событий Ричард станет моим спасителем, а он всё это время был… Любовником Лурдес, её союзником, отцом названной дочери Эрнеста Крайтона… Кем ещё он был и кем была сама Лурдес? На что они были способны и почему она сейчас рассказывала мне свои страшные тайны?

Я почувствовала, как холодеют кончики моих пальцев… Лурдес же, наслаждаясь моим шоковым состоянием, продолжала свой рассказ уже не скрывая своего удовольствия от произносимых ею вслух страшных тайн:

– Вот таким вот интересным образом на свет появилась всеми обожаемая, лучезарная Августа Крайтон. Но появление Байрона было в миллион раз интереснее появления Августы, – ещё более хитро заулыбалась Лурдес, и я заранее испугалась того, что она желала поведать мне дальше.

Что может быть “интереснее” появления Августы, которым Лурдес связала мистера Крайтона по рукам и ногам? Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой: Байрон тоже является сыном Ричарда.

Эти двое обманывали мистера Крайтона всю его жизнь. На самом деле у Эрнеста Крайтона нет наследников – и его дети, и его внуки на самом деле являются отпрысками Лурдес, и Ричарда. А значит рождённый мной от Байрона ребёнок тоже является их потомком…

Кажется, оттенок моей и без того светлой кожи побелел на несколько тонов от восприятия этой страшной тайны, и от нежелания осознавать, по какой причине я сейчас всё это выслушиваю. Я всецело погрузилась в свои страшные предчувствия и, увидев моё погружение, Лурдес решила меня одёрнуть:

– Продолжайте слушать мою правду, Тереза, не отвлекайтесь. Моя же правда на тот момент заключалась в том, что мне казалось, будто я достаточно прочно привязала Эрнеста к себе чужим ребёнком, но я ошибалась. Эрнест любил малышку Августу так крепко, словно он сам вытолкнул её из себя в этот мир, но спустя полтора года после её рождения он вновь решил попробовать счастье в ведении бизнеса на территории США. Я сразу поняла, что дело здесь отнюдь не в бизнесе, что всё дело в том, что мой официальный муж не может забыть мою кузину, но я действительно не могла его удержать – он буквально рвался в Соединенные Штаты. Однако, прекрасно оценивая его состояние и предугадывая его истинные намерения, я не отпустила его в Штаты одного – я поехала вместе с ним. Но на сей раз мы обосновались не в Портленде, а в небольшом двухсоттысячном городке, по счастливому стечению обстоятельств находящемуся всего в пятнадцати милях от деревни, в которой всё ещё обитала эта наивная неудачница Пина, до сих пор присматривающая за своей матерью, страдающей почечной недостаточностью. Как я и предвидела, уже спустя два месяца после нашего приезда в США Эрнест окончательно остыл ко мне – он отказывался от секса, стал работать по выходным и начал пропадать на работе даже по ночам. Я сразу поняла, что он снова с ней. Моей соперницей не была и быть не могла другая женщина, кроме Пины, потому что я всегда знала, что Крайтон влюблён именно в неё. А ещё он был воспитан в слишком устаревшей закалке, чтобы позволять себе изменять матери его ребёнка с какой-то проходной вертихвосткой. Он разрешил себе измену потому, что был влюблён, а не потому, что поддался импульсивному порыву страсти, что могло значить только одно: мои надежды на обеспеченную жизнь в тени богатого мужа вновь подверглись серьёзной опасности. В самом начале я ещё лелеяла надежду на то, что он бросит её ради своей привязанности к Августе, но спустя четыре месяца после нашего прибытия в США я поняла, что дело набирает серьёзные обороты и что если я не предприму решительных действий, к концу года я останусь без мужа-миллионера и превращусь в заурядную, невзрачную мать-одиночку, коротающую свою жизнь на окраине какого-нибудь зачуханного Роара, – это был даже не намёк. Это был прямой текст. – Крайтон всё предусмотрел: во время заключения нашего брака он вынудил меня подписать брачный договор, который в итоге стал для меня железной удавкой. В случае развода мне не доставалось вообще ничего, кроме рождённых в браке детей и права на скромные алименты. Я не могла потерять Эрнеста, если не хотела вновь оказаться на обочине. Видя, как сильно он привязан к названной дочери, я, как только получила от него новость о том, что он вновь собирается отправиться в США, начала попытки забеременеть повторно, но у меня никак не получалось зачать. Вскоре я начала думать, что проблема заключается в Крайтоне, и потому с завидной регулярностью пыталась забеременеть ещё раз от Ричарда, но даже моя активная половая жизнь, протекающая параллельно с двумя мужчинами, мне не помогала. В итоге на четвёртый месяц пребывания в Штатах я обследовалась и узнала, что у меня серьёзные проблемы с яичниками и что ещё раз забеременеть я едва ли смогу, по крайней мере для подобного прыжка мне пришлось бы пройти серьёзный курс лечения, обещающий затянуться на несколько лет, а у меня не было в запасе столько времени. Поэтому я решила инсценировать беременность.

Она произнесла эти слова настолько отчётливо самодовольно, что я едва удержалась, чтобы от ужаса не приложить ладонь к своим губам: зачем она рассказывает мне свои грязные тайны?! Зачем?! Но она не останавливалась:

– Стоило мне только сказать Эрнесту, что я снова беременна от него, и радостным тоном дать ему надежду на то, что на сей раз у него точно родится мальчик, то есть наследник его бизнеса, и моего слабовольного мужа мгновенно отрезало от походов налево. Чтобы быть подальше от искушения в лице Пины и одновременно подальше от нелюбимой беременной жены, Эрнест, уже спустя неделю после озвученной мной радостной новости о скором появлении на свет его наследника, улетел в Канаду. Он сослался на срочные дела в головном офисе, а меня он оставил в США якобы приглядывать за развитием событий дочерней компании на этой стороне. Любая жена была бы не в восторге от столь низкого поведения своего мужа: по факту, он бросил меня в другой стране с нашей двухлетней дочерью на руках и предположительно растущим пузом, и ещё требовал от меня ведения его бизнеса на чужой территории. Однако для меня лучшего расклада придумать было просто невозможно. Во-первых, в тот год я наконец подобралась к управлению бизнесом Крайтона впритык, после чего уже не выпускала бразды власти из своих рук, а во-вторых, я снова была безумно богатой и заодно почти свободной. Крайтон навещал меня один раз в месяц, был со мной одну неделю и не требовал от меня физической близости, ссылаясь на нежелание доставлять дискомфорт моей беременности, хотя во время моей первой беременности у него такого заскока не было. После таких наездов он поспешно сматывал удочки в сторону Канады и практически не давал о себе знать до следующего приезда. В остальное же время я наслаждалась своим богатством, плоским животом и пребыванием в компании своей дочери, и её истинного отца. В то прекрасное время мы с Ричардом шиковали за счёт Крайтона как никогда. Мы ели за его счёт, одевались за его счёт и занимались сексом прямо в его постели, а он даже не предполагал, что подобное возможно. Наверное считал, что Ричард немного староват для меня, но как же он ошибался, как же был глуп в своём горе по несостоявшейся любви с Пиной!.. Естественно я не забывалась и каждый день носила накладной живот, ежемесячно корректируя его размеры. На пятом месяце мы с Ричардом решили пойти ва-банк и сообщили приехавшему на очередную неделю мучений Крайтону радостную новость о том, что у него якобы ожидается рождение сына. Крайтон был явно счастлив тому, что у него будет сын, и явно несчастен оттого, что его ему рожу я. Мы же с Ричардом всё заранее спланировали: мы решили инсценировать выкидыш на последнем месяце беременности, чтобы растянуть нашу беззаботную жизнь на подольше. Но этот план мы в итоге слегка подкорректировали, – Лурдес снова выдала пугающую своей холодностью улыбку, и я поняла, что дальше будет только страшнее, но я продолжала молчать, боясь приблизить конец этого страшного рассказа, а вместе с ним и персональную развязку для себя. – Однажды вечером, когда я находилась якобы на третьем месяце беременности, Ричард сказал мне интересную фразу про кукушек. Он сравнил нас с этими птицами: мы, словно кукушки, подложили свои яйца в гнездо Эрнеста и Пины, и теперь могли не переживать о благополучии своего потомства и себя самих. Услышав столь меткое сравнение, я вдруг почувствовала страшную силу желания увидеть лицо этой дурочки Пины. Я хотела уличить её в том, что она опустилась до роли любовницы, унизить её словами о том, что Эрнест ушёл ко мне потому, что он счастлив со мной, потому, что он обожает нашу дочь, и ещё я желала поведать ей о том, что сейчас он с завидным энтузиазмом готовится к рождению своего сына, к своему становлению отцом во второй раз… Я так сильно предвкушала лицезрение этой картины, что у меня даже коленки тряслись, когда я выходила из своего роскошного мерседеса на разбитую подъездную дорожку к тому сараю, в котором Пина продолжала жить вместе со своей старухой-матерью! Я жаждала крови, жаждала отмщения за супружескую неверность своего мужа, жаждала великолепной сцены унижения своей соперницы, но всё пошло не по плану. Дверь мне открыла Пина, и прежде, чем я встретилась с ней взглядом, я увидела её округлившийся живот. Она была по-настоящему беременна. Впустив меня в дом, она не дала сказать мне и слова, потому как сразу расплакалась. Она вдруг начала просить у меня прощение, говорила, что не хотела отнимать у меня счастье, что знала, что я вышла замуж за Эрнеста, но не знала, что в нашем браке уже родился ребёнок, и в своём незнании она обвиняла меня – ведь именно я оборвала все связи со своей сестрой, всегда относящейся ко мне только с добротой, ведь я тогда не сообщила ей о моём выходе замуж за Эрнеста. Она утверждала, что если бы она знала о том, что у нас с Эрнестом есть ребёнок, она бы не поддалась его словам о том, что он всё ещё якобы любит её, она бы оттолкнула его несмотря на все его страстные речи о том, как сильно он тоскует без неё и как сильно он несчастлив со мной в браке… В последний месяц их отношений Пина забеременела, – рассказчица вздёрнула подбородок. – На момент этой несуразной встречи, моего несуществующего беременного живота всё ещё не было видно, и я считала это нормальным, но увидев заметный живот Пины я поняла, что мне пора презентовать своё физическое состояние отчётливее, ведь она была уже на четвёртом месяце беременности, в то время как я должна была быть на третьем, – Лурдес позволила себе перейти на откровенно недовольный тон. – Она носила под сердцем ребёнка Крайтона – не я! Она могла отобрать у меня всё или… Или я вновь должна была отобрать всё у неё. Как бы выразилась моя в итоге наложившая на себя руки мать: так было суждено, – миссис Крайтон прищурилась, глядя в сторону гуляющего неподалёку Ричарда, а я вдруг вздрогнула от вибрации в моей сумочке – мой телефон окончательно разрядился. Теперь я буквально ощущала, как уже давно наброшенная на мою шею удавка начинает затягиваться в смертельный узел. – Пина не успела рассказать Эрнесту о своей беременности, – тем временем продолжала безжалостно вываливать на мою голову тонны собственной правды эта страшная женщина. – Эрнест, как и в предыдущий раз в случае со своей неповторимой любовью, вновь испарился без предупреждения, не сказав своей возлюбленной ни слова, и, как выразилась Пина, она сразу поняла, что он снова обманул её доверчивое сердце и что он, наигравшись с ней, вновь вернулся ко мне, а значит, он всё-таки любит меня и вовсе не несчастен со мной, как он рассказывал ей. Договорив эту дурацкую в своей сентиментальности фразу, эта беременная идиотка вновь ударилась в слёзы и совершенно внезапно перебросилась на совсем иную тему. Она начала говорить о своей несчастной матери, в тот момент спящей в соседней комнате. Оказывается, Сара не поднималась с постели уже две недели. Доктора говорили, что ей необходима срочная операция, но эта процедура была слишком дорога, чтобы Пина могла позволить себе оплатить её. Рыдая, Пина начала умолять меня о деньгах в долг на операцию её матери, моей кровной тётки, параллельно не забывая умолять меня о прощении. План созрел мгновенно. Решение всех проблем было на поверхности и не воспользоваться уже готовой работой предрешенности было бы глупо. Я усадила Пину на стул, начала успокаивать её, называть её своей сестрой, говорить слова о том, что кроме неё и тёти Сары, о которых, по факту, я уже давно как напрочь забыла, у меня больше нет кровных родственников. Дождавшись её успокоения, я предложила ей сделку. Я скормила ей ту же сказку, которой уже третий месяц пичкала Эрнеста. Сказала, что благодаря своему любимому мужу нахожусь уже на третьем месяце беременности. Я сказала, что заплачу́ ту баснословную сумму, которая необходима для срочного оперирования тёти Сары, и её мать не умрёт, как умерла моя, она обязательно будет жить, но я не хочу, чтобы ребёнок моего мужа, кровный родственник моих детей, рос без отца и в бедности, в которой росли мы с Пиной, поэтому Пина, взамен за спасение жизни своей матери, отдаст мне своего ребёнка на воспитание. Я говорила ей, что подстроить это будет очень просто: я якобы рожу двойняшек. На самом же деле второго ребёнка не планировалось, но Пине об этом знать точно не было нужно. Я пообещала ей, что её ребёнок будет расти в полноценной семье, в любви и богатстве, что он получит лучшее из всех возможных образование, но она вдруг вспылила. До сих пор я никогда не видела Пину кричащей, но здесь она закричала даже не боясь разбудить свою больную мать, спящую в соседней комнате. Она выпалила, что ни за что не отречётся от своего ребёнка, что не продаст его, что я бессердечная, жуткая, ужасная… – Лурдес вздрогнула, явно хорошо припомнив подробности эмоций безжалостно обманутой ею кузины. Я же, кажется, превратилась в застывшую каменную глыбу, словно моя жизнь сейчас зависела лишь от одной моей неподвижности. – Чтобы оборвать её детскую истерику, я спросила её, действительно ли она ни за что не отдаст своего ребёнка в более хороший для него мир богатства и изобилия, даже взамен на жизнь своей матери? Она мгновенно дрогнула, а я, поняв, что вбила клин в её уверенность, продолжала его забивать всё глубже, в самую сердцевину. Я сказала ей, что если она откажется от моего предложения, её мать умрёт в страшных муках ещё до рождения своего внука или, быть может, внучки, а Эрнес слишком сильно любит меня, нашу дочь и ожидаемого от меня ещё одного ребёнка, так что моя недальновидная сестра рискует в скором времени остаться совсем одна, без матери, в провинции, и на что она будет выживать, какую жизнь она подарит своему чаду? Чётко увидев нарисованную мной яркую картину неприглядного будущего её семьи, она вдруг спросила совершенно раздавленным голосом, как я собираюсь обставить рождение двойняшек, если я отстаю от её беременности на один месяц. Этим вопросом она дала понять, что она проиграла мне. Снова. Идиотка. Я сказала ей оставить решение этой проблемы мне и она оставила. Пина согласилась отдать своего ребёнка на воспитание мне и его отцу, взамен на спасение жизни своей матери.

От услышанного у меня чуть не случился то ли приступ паники, то ли сердечный приступ. Что сделала эта женщина?.. Она отобрала ребёнка у его матери?!..

– После того, как сделка была устно заключена, Ричард стал навещать Пину несколько раз в месяц, привозя ей продукты, которые она неизменно и грубо отвергала, но навещал он её не с целью заботы о ней, а чтобы быть для неё ярким напоминанием о нашем уговоре и чтобы быть уверенным в том, что она не передумает. Но она не могла передумать, ведь на кону была жизнь её матери, и всё же я не могла отказать себе в удовольствии слегка помучить её, понапрягать её присутствием Ричарда, – рассказчица облизнула свои губы, словно безумная, наслаждающаяся своим безумием. – Я организовала операцию для Сары, которая состоялась уже спустя месяц после заключения сделки между мной и Пиной, и операция прошла успешно, но по итогу оказалась пустой тратой денег и времени. Сара хотя и начала чувствовать себя заметно лучше, и даже начала ходить, однажды утром просто взяла и не проснулась – умерла в собственной постели, спустя почти три месяца после выписки из больницы. Конечно же мы с Ричардом сразу начали переживать по поводу того, что из-за подобного поворота событий Пина забудет о своём денежном долге и пойдёт на попятную, и всё правда пошло комом. За неделю до родов Пина сбежала, но будучи беременной дурой, сбежала недалеко. Спустя неделю, точно в срок, Пина Браун поступила в родильное отделение больницы города Роара, о чём нам стало сразу же известно благодаря работающему в том роддоме знакомому доктору Ричарда. Ричард навестил её на следующий день после родов и сообщил ей, что мы выполнили свою часть уговора и теперь ждём добросовестного исполнения её части уговора. Он сказал ей, что мы готовы забрать ребёнка, но она ответила ему словами о том, что мы ни за что на свете не получим её сына и что если мы не отстанем от неё и попытаемся отобрать у неё ребёнка, она начнёт говорить и для начала расскажет Эрнесту о нашей подковёрной игре, – рассказчица поморщила носом, словно вспоминала сейчас всего лишь о неприятной мелочи, а не о страшных событиях, виной которых она являлась.

Передо мной сидел даже не волк в овечьей шкуре. Эта женщина была хуже волка. Она была самым настоящим монстром. Я не знала, что этот монстр скажет дальше, но всё больше убеждалась в том, что чем глубже он погружается в недры воспоминаний о своём существовании, которое никак нельзя назвать жизнью, тем более страшным итогом эти воспоминания прошлого грозят обернуться для моего будущего.

– Откровенно говоря, я с самого начала знала, что рано или поздно Пина заговорит, как знала и то, что с моей фальшивой беременностью необходимо срочно что-то решать. После того, как Ричард рассказал мне о решительном настроении моей недальновидной кузины, я пришла к выводу, что так даже лучше – пора уже избавиться от этой кости в горле, мешающей мне крепко держать в своих зубах вымученное и потому заслуженное богатство. Так совпало, что именно в Роаре, куда бежала Пина, работал молодой акушер-гинеколог, знакомый Ричарда, который согласился подделать для меня документы о моей фальшивой беременности, тем самым превратив её в самую настоящую. Именно он сообщил нам о поступлении в родильное отделение Роара Пины. Я пообещала ему заплатить тридцать тысяч чистыми за качественно оформленные документы о рождении у меня ребёнка, а за предоставленную информацию о Пине я доплатила ему ещё десятку сверху. Естественно молодой доктор, мечтающий купить себе просторный дом, не просто согласился на моё щедрое предложение, но опасался его упустить и потому был готов пойти на многое, чтобы наша сделка не сорвалась. После того, как Пина дала нам понять, что без боя она не сдастся, я за считанные часы разработала и предоставила Ричарду идеальный план наших дальнейших действий, который тот безоговорочно принял – ведь на кону стояло наше благополучие – и передал доктору. Согласно этому плану Пина Браун в ночь третьего ноября, перед своей выпиской, должна была быть переведена в отдельную палату на первом этаже родильного отделения, в которой не должно было быть закрытого на замок окна. Пойми, Тереза, от этого мероприятия зависели многие жизни, и потому мы продумали всё до мелочей и подстраховались со всех возможных сторон, – от звучания моего имени, вылетевшего из уст этой страшной женщины, по моей коже пробежали мурашки. Услышать своё имя в процессе рассказа столь жуткой истории было всё равно что услышать роковой приговор. – Доктор рассказал Ричарду об отсутствии камер наблюдения, проконсультировал нас по поводу самой удачной в своём размещении для этого мероприятия палаты, находящейся с тыльной и плохо обозримой стороны здания больницы. Доктор не должен был быть непосредственным участником этой рискованной операции, чтобы не привлечь к себе внимание и впоследствии не вывести полицию на нас. Он должен был дать знак Ричарду, когда к Пине принесут младенца в палату, после чего Ричард должен был проникнуть в её палату через окно, пристрелить не желающую держать язык за зубами Пину до того, как она успеет поднять шум, и скрыться до того, как его успеют заметить, но всё пошло не по плану.

ЧТО ОНА СКАЗАЛА?! ЧТО ОНА СКАЗАЛА?! ОНА СКАЗАЛА – “ПРИСТРЕЛИТЬ”?!..

– Ричард проник в палату Пины спустя двадцать минут после того, как ребёнка принесли к ней, – совершенно невозмутимым и оттого ещё более жутким тоном продолжала вскрывать кровавые гнойники своего прошлого женщина-монстр. – Ребёнок спал в колыбели и Пина сама задремала, а потому не успела поднять шум. Ричард пристрелил её быстро, она не мучалась, я попросила его об этом… Но он ещё не успел взять младенца в руки, когда в палату вошли двое молодых докторов, мужчина и женщина. Возможно, они отреагировали на возню в палате, возможно, они просто проходили мимо – неважно. Бедняге Ричарду пришлось пристрелить и их тоже, ведь они всё увидели. После этого он забрал младенца из колыбели и сумел сбежать до того, как в больнице поднялась паника.

Она замолчала. Смотрела куда-то вперёд и молчала. А я словно из реальности нырнула в страшный сон. Кошмарный кошмар…

Я что, только что узнала тайну Больничного Стрелка?!..

Те трое – роженица и двое докторов – были убиты Ричардом и Лурдес?..

А тот младенец, которого так и не нашли, которого сочли сначала пропавшим без вести, а затем погибшим… Тот малыш – это Байрон?!

Меня замутило от переизбытка негативных чувств и предчувствий недоброго конца всей этой истории. Эти люди – монстры… Я сижу в машине с монстром, и снаружи расхаживает ещё один монстр, и рядом ни единой души, способной прийти мне на помощь, ни единого прохожего или проезжающей мимо машины… Лурдес знала, какое место выбирала для своего монолога… Она знала, а я только догадывалась…

Я едва сдержалась от истерической усмешки, когда вспомнила, что ещё несколько минут назад считала, будто в случае опасности смогу рассчитывать на Ричарда. Кто из этих двоих был страшнее?.. Отдающий приказы или исполняющий их?.. Они – Больничный Стрелок. Значит ли это, что они убили не только тех докторов и мать Байрона?.. От этого вопроса и автоматически сгенерировавшегося в моём воспалённом негативными эмоциями мозгу ответа, в моих глазах вдруг помутилось из-за подступивших к ним слёз, поэтому я поспешно отвела взгляд в сторону, чтобы Лурдес не заметила влагу в моих глазах, и она не заметила, так сильно она была увлечена своими личными переживаниями.

– Я до последнего момента не знала, матерью кого я стану: будет ли у меня сын или ещё одна дочь. Пина нарочно скрывала от нас с Ричардом пол будущего ребёнка, а мне хотелось именно мальчика, мне был нужен именно мальчик… Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, мы решили записать Байрона родившимся не в день страшного происшествия в больнице Роара, а в день его реального рождения. Я якобы разродилась сыном дома, не успев доехать до больницы, а доктор Ламберт, – она не заметила этого, но она назвала фамилию, которую, я уверена в этом, она до сих пор нарочно не озвучивала! – он якобы приехал по официальному вызову скорой помощи и якобы осмотрел меня и малыша, после чего оформил реальный документ о том, что я родила мальчика на месяц раньше должного срока. Так у нас появился Байрон.

Её хладнокровность не оставляла сомнений в том, что на расстоянии вытянутой руки рядом со мной сидит и дышит одним со мной воздухом не просто преступник, но самый настоящий маньяк. Я была не просто потрясена до глубины души – в эту секунду я переживала шоковое состояние. Лурдес же не желала или уже не могла нажать на заклинившие тормоза своей откровенности:

– От рождения сына Эрнест стал светиться, словно рождественская ель, и он был прав в своём счастье, так как этот ребёнок действительно являлся его сыном. Как и в случае с Августой, он лично придумал ребёнку имя…

Я не выдержала. Столько вытерпела и вдруг не выдержала.

– Почему Вы всё это рассказываете мне? – услышав свой шокированный тон, я вдруг испугалась ещё сильнее.

– Терпение, ты ещё не дослушала, – в голосе рассказчицы проступили едва уловимые ноты раздражения. Урезонив меня, она уверенно продолжила гнуть свою линию. – Мы с Ричардом уехали в Канаду уже спустя сутки после того, как заполучили Байрона в свои руки, не желая задерживаться в США ни дня. Трёхлетняя Августа была в восторге от своего братика, каким тот ей ни являлся ни каплей крови, текущей в его жилах, а мне же играть роль его матери было совсем несложно, с учётом имения у меня материнского опыта в сумме с реальным желанием стать матерью этого ребёнка, потому как этот невинный младенец в буквальном смысле являлся синонимом престола его отца. Правда, для простака Эрнеста пришлось придумать сказочку о перегоревшем молоке, зато на протяжении двух месяцев после появления Байрона мне не приходилось ублажать своего официального мужа, который после истечения своего длительного срока сексуального воздержания словно с цепи сорвался: трахался со мной по два раза в сутки в самых неожиданных местах, наслаждаясь моим “быстро пришедшим в норму” телом. Естественно он был голоден! Этот недоумок ведь не мог себе позволить любовницу, считая, что он может иметь только свою жену или свою возлюбленную – заводить себе третью головную боль он не желал, как твердолобый тюфяк, помешанный на прогнивших до основания семейных ценностях, основанных на лжи. Поэтому в первый год после появления Байрона, – я заметила, что Лурдес по отношению к Байрону избегает слова “рождение”, заменяя его словом “появление”, – я мирилась с сексуальными аппетитами своего изголодавшегося мужа, но однажды мне надоели его аппетиты и я резко отказала ему, не пожелав совокупляться с ним в его новом частном самолёте, даже не собирающемся взлетать, а просто стоящем припаркованным в амбаре. С тех пор он начал меня насиловать. В самый первый раз, который случился в том самом самолёте, я решила, что дело в том, что я ему излишне грубо отказала, обозвав его животным, но позже я узнала, что в тот день он узнал о смерти Пины. Недальновидный идиот! Прошло уже больше года после её смерти, а он узнал только сейчас! – в голосе сумасшедшей разлилось неприкрытое торжество. – После того, как он взял меня насильно в первый раз, я сразу же заявила ему, что не потерплю подобного отношения к себе и подам на развод, но он моментально расставил все точки над “i”. Сказал, что с радостью расторгнет этот брак и, согласно брачному договору, который я подмахнула во время регистрации нашего союза, что в итоге стало самой большой ошибкой в моей жизни, он лишит меня всего – не оставит мне и доллара.

Эта женщина в течение своей жизни совершила так много ужасов, причинила так много зла столь многим судьбам, но всерьёз считала своей самой большой ошибкой не всю свою жизнь в целом, и даже не этот отдельный, страшный монолог-признание, а то, что она позволила Эрнесту Крайтону развести её на брачный договор. Я едва верила в то, что человек вроде неё может всерьёз существовать в природе. Но она упорно продолжала доказывать мне своё существование.

– Таким образом развод в итоге стал оружием Эрнеста против меня, а не моим против него. Менее чем через сутки после первого изнасилования, он снова грубо взял меня против моей воли, на сей раз в номере отеля, и с тех пор между нами больше не было секса – только его насилие над моим телом. Он перестал интересоваться тем, хочу ли я физической близости с ним, а моё откровенное нежелание стало для него чем-то наподобие призыва к активным действиям, всё равно что красной мулетой для тореадора. Если прежде во время секса он был просто отстранён от меня, тогда теперь он был исключительно груб. Он специально делал мне больно, специально не удовлетворял меня, он даже иногда душил меня…

Подобные слова могли бы вызвать во мне серьёзную жалость, если бы я всё ещё не пребывала в шоке от всего того, что услышала до того, как она начала обличать своего супруга в сексуальном насилии.

– Я не могла уйти от него вникуда, в нищету из которой пришла к нему, и потому терпела его извращения, позволяя насиловать себя снова, снова и снова…

Я заметила, как её руки начали отчётливо дрожать поверх её клатча. И меня вдруг осенило: она боялась. Лурдес Крайтон, шарлатанка до мозга костей, беспощадная убийца и воровка младенцев, боялась Эрнеста Крайтона!

– Однажды он изнасиловал меня прямо на парковке автовокзала, на заднем сиденье своего тесного мерседеса. А однажды вставил мне в рот кляп, из-за которого я едва не задохнулась. Он превратился в безжалостного монстра. Он озверел!

Мне ещё никогда в жизни не было так страшно. Лурдес не осознавала того, что своей натурой монстра ваяла монстров рядом с собой – Ричард и Эрнест были её детищами, результатами её жизни. Кем мог вырасти Байрон при такой матери? Кем на самом деле являлся отец моего сына?.. Сыном Лурдес?.. Сыном Пины?.. Чей он и кто он?..

– Ласку я продолжала получать только от Ричарда, – продолжала Лурдес дрожащим от напряжения голосом, каким сейчас могла говорить я, если бы мне пришлось. – Ричард говорил мне терпеть ради нашего общего блага, и я терпела. В конце концов, Ричард убил троих людей ради меня и готов был убить ещё, если я от него того попрошу, он же от меня подобного не просил – он просил лишь терпения, и я давала его ему, давала Эрнесту причинять мне боль. Шли годы, мой муж по прежнему обожал Августу с Байроном и презирал меня, словно на подсознательном уровне, шестым чувством догадывался, что я сотворила ради того, чтобы добраться до его богатства. Самое обидное заключалось в том, что всё это время я знала истинную причину происхождения его звериного поведения, а он, не зная её и лишь подозревая её природу, будучи не в силах разъяснить самому себе свои враждебные действия, направленные исключительно на меня, всё равно не прекращал своего насилия. В итоге, когда я поняла, что он не отпустит меня даже после наступления совершеннолетия наших детей, ничего не подозревающих об истинной стороне медали наших супружеских отношений, что он слишком сильно пристрастился к сексуальному рабству в моём лице и что развод для меня не выход, если только я не хочу лишиться материально обеспеченной жизни, я приняла решение начать незаметно, постепенно действовать. С момента совершеннолетия Байрона, на протяжении более семи лет я ежедневно добавляла в напиток своего супруга по три капли особого лекарства, которое расшатывало его бычье здоровье таким образом, чтобы в нужный момент в его организме не обнаружились следы яда.

Снова яд. Метод Ричарда – пуля; метод Лурдес – яд. Я судорожно сглотнула, почувствовав, как на моём лбу выступила испарина, и посмотрела на руки чудовища, похожие на женские, лежащие поверх плоского золотистого клатча. Тем временем Лурдес жаждала поделиться со мной историей собственноручной расправы над отцом Байрона:

– Нужно отдать должное здоровью этого вепря и его кратковременным командировкам, обрывающим периоды глотания им моего лекарства. Этот мерзавец действительно обладал мощным здоровьем, из-за чего мне в итоге пришлось потратить на достижение своей цели больше семи лет вместо ожидаемых пяти, но даже Эрнес Крайтон не всесилен – у него наконец случился долгожданный приступ, к которому я семимильными шагами подводила его, словно бычка на верёвочке к бойне. Это был день моего триумфа! Но, как известно, не всё всегда идёт по плану – своенравные кузины тайно беременеют, в палату заходят чуткие доктора, стойкие мужья не желают сдаваться. Если бы приступ случился с ним дома, всё бы закончилось благополучно – я бы позаботилась о том, чтобы скорая помощь не добралась до него вовремя. Но приступ случился в его офисе, скорая помощь прибыла своевременно и доктора спасли ему жизнь, хотя ноги у него в итоге отказали. Однако я слегка забегаю вперёд. Забегаю вперёд после того, как расказала об отнятых мной ногах у своего мучителя, какая тонкая ирония, не находишь? – ухмыльнувшись, рассказчица посмотрела на меня самодовольным взглядом, но не найдя в моём лице поддержку, различив лишь чистый шок в моих глазах, она вернулась к своему монологу, по-видимому напрочь отказавшись от идеи с диалогом. – Сначала Эрнест любил обоих детей одинаково сильно, но после того, как Байрону исполнился год, и он начал меня насиловать, его любовь к сыну стала большей, чем к дочери, хотя это было практически невозможно различить невооружённым глазом. Думаю, он всегда видел в Августе ребёнка, появление которого вынудило его взять меня в жёны, и он был прав, но Байрона он каким-то чудом не винил в том, что он якобы стал причиной его повторного разрыва с Пиной. Он словно мог чувствовать, что на самом деле Байрон дитя, которое должно было скрепить его прочными узами с его возлюбленной, то есть его его дитя, а не моё. Я же понимала, что Байрон хотя и не мой сын, всё же именно он, а не Августа будет являться наследником миллионного состояния своего отца. Я даже не исключала варианта, в котором прилежный отец Эрнест Крайтон мог вообще всё оставить не своей любимой дочери, а своему обожаемому сыну. Поэтому, видя возрастающую любовь Эрнеста к Байрону, я твёрдо решила стать для этого ребёнка не мачехой, но матерью. Я воспитывала его в любви и тем самым привязывала его к себе, взращивала в нём почтительное отношение к себе, буквально внушила ему кровную связь со мной, с раннего детства рассказывая ему истории о том, как он пинался, находясь в моей утробе, под моим сердцем. Этот красивый и умный мальчик хотел любить свою мать и он любил её, потому что любил меня. Даже превратившись во взрослого мужчину он целиком оставался моим… – она слегка призакрыла глаза, что я мгновенно восприняла за недобрый знак. – А потом он уехал в Соединённые Штаты с целью осуществить то, что его отцу так и не удалось провернуть в своей карьере: Байрон взялся за укрепление семейного бизнеса на территории США, – она тяжело вздохнула. – Я с самого первого шага Байрона поняла, что он не будет таким бесхребетным, каким является его отец. Этот мальчик, в котором странным образом проступали черты характера оставшейся неизвестной ему Пины, рос настоящим мужчиной – он с ранних лет был твёрд, решителен и амбициозен, и потому, когда он заговорил о рынке в США, я ни на секунду не усомнилась в том, что у него в итоге получится сделать то, что не получилось сделать у его отца, способного на решительные действия только в сексуальном насилии над материально зависящей от него женщиной. Но помимо обладания сильным характером, способным противостоять даже моему напору, Байрон обладал ещё и молодостью. И этого, самого очевидного фактора, я не учла. Я полагала, что со временем, когда юношеский максимализм этого парня немного приугаснет, он сосредоточится на женщинах больше, чем на бизнесе. И тогда, в один прекрасный день, между его девушками-однодневками я подсуну ему ту кандидатуру, которую я приметила для него ещё во времена его глубокого детства – глупенькую, смазливую девчушку, которая будет способна лишь на произведение детей, состояние в элитных клубах и ведение праздного образа жизни в роли домохозяйки, не вникающей в бизнес своего мужа. Эрнест бы со временем списался по состоянию здоровья, не обременённая излишками разума невестка не путалась бы под ногами, и я бы наконец, спустя столько лет болезненного ожидания, стала правой рукой директора компании Coziness, то есть стала бы практически всесильной, возможно даже обошла бы в силе директора, своего неопытного сына. Однако в подобное развитие событий с каждым годом верилось всё меньше, так как с каждым годом Байрон всё отчётливее вырисовывал черту между личной жизнью, частью которой являлась я, и бизнесом, в котором, как вскоре выяснилось, он в принципе меня не видел. До осуществления моего плана касательно выгодной мне женитьбы моего сына оставалось всего-ничего, пара лет, не больше, но вдруг Байрон улетел в Соединенные Штаты с чёткой миссией, ровно на два месяца, и внезапно задержался там на целых четыре месяца.

Всё. Мы приближались к эпической развязке. Байрон повзрослел, возмужал, на сцене появлялась я.

Внутри меня всё сжалось, но не из-за того, что я боялась скорой развязки, а значит открытия всех карт в этой истории и в данном монологе, а потому что вдруг поняла – я поняла! – что всё, что я до сих пор знала о своём разрыве с Байроном – это наглая, виртуозная, страшная, болезненная, уродливая, запутанная и мастерски реализованная ложь.

Сердце внутри моей грудной клетки слезливо задрожало. Неужели я сейчас узнаю, что Байрон на самом деле когда-то любил меня? Или… Или он достоин женщины, тень крыла которого нависала над его головой ещё до его рождения. Кем окажется Байрон в этой истории? Кем в ней окажусь я? От ответа, напрашивающегося самим собой, у меня начинало сжимать горло. Всё походило на то, что я рисковала оказаться в этом смертельно опасном спектакле второй Пиной. Словно прочтя мои мысли, Лурдес вдруг будто оттолкнулась от них:

– Опасаясь того, что своевольный мальчишка может повторить тернистый путь неосторожных чувств, выпавший на долю его отца, я, под предлогом навещения сына в связи с его днём рождения, сбежала от тогда ещё пребывающего в здравии и смакующего насилие над моим телом Крайтона-старшего, и без предупреждения приехала в Бостон с надеждой убедиться в ошибочности своих опасений, но мои подозрения подтвердились. Переступив порог бостонский квартиры своего отпрыска я в первую очередь встретилась не с ним, а с тобой… – всё, я окончательно вышла на сцену. Значит до занавеса остаются считанные минуты. А потом что?.. Что за занавесом?.. – Оба полураздетые, взъерошенные, только что вылезшие из постели – ваш вид говорил мне о свершившемся громче любых слов, а когда мой сын, глядя мне в глаза, обнял тебя сзади, я сразу поняла, что от тебя мне будет сложно отделаться – Байрон был по уши влюблён в тебя.

Вот она, правда! ОН ЛЮБИЛ МЕНЯ! БАЙРОН КРАЙТОН ЛЮБИЛ МЕНЯ!!!

– И тогда, почувствовав опасность с твоей стороны, я решила перейти к решительному наступлению: вернувшись в Канаду на неделю раньше изначально запланированного срока, я “слегка” увеличила дозу отравы, которой в моё отсутствие Эрнеста пытался пичкать его верный друг Ричард. В последний год я стала замечать за Эрнестом заметные изменения в здоровье: он стал чаще уставать, стал проявлять вялость и отсутствие аппетита. Ожидаемый приступ должен был произойти с ним со дня на день, но даже при увеличенной дозе он держался необычайно стойко. В итоге это произошло утром после бурной новогодней вечеринки – он отключился прямо посреди своего обожаемого офиса. Дождавшись от больницы окончательных результатов, поняв, что он всё же не умрёт, что я тогда решила исправить позже, и убедившись в том, что никаких следов яда в его крови никто не обнаружил, потому что никто не проверял его кровь именно на яды, мысленно пожелав своему насильнику сдохнуть в ближайшие несколько дней, я прилетела в США за сыном, чтобы лично проконтролировать его перелёт и успеть предотвратить всё, что я могла бы предотвратить и что в результате у меня получилось сделать с виртуозностью мастера, хотя без внушительной доли удачи, конечно, в этом деле тоже не обошлось. Если говорить совсем уж откровенно, тогда стоит признаться в том, что твоё дело для меня было едва ли не самым сложным из всех, что мне приходилось организовывать, и в результате я сама некоторое время была в шоке оттого, что у меня всё так замечательно срослось, однако я действительно сильно постаралась тогда. Во многом мне помог эффект неожиданности, на который я с самого начала ставила большие надежды: появившись на пороге квартиры Байрона без предупреждения и убедившись в том, что тебя в квартире нет, я слушала его бред о том, как он счастлив оттого, что собирается с тобой съехаться сегодня же. При этом, на волне обезоружившей его радости, он ещё упомянул о том, что якобы долго тебя уговаривал на переезд к нему и что по этой причине он особенно сильно взволнован твоим согласием. Я же, внимательно слушая его, размышляла о том, какой же набитой дурой нужно быть, чтобы заставлять такого богатого мужчину, и это без учёта его прочих откровенных достоинств вроде его не поддающейся оспорению наружней привлекательности, так долго уговаривать себя съехаться с ним. Многие женщины на стену лезут, чтобы заполучить подобное предложение от подобного мужчины. Я лезла. – Лурдес впилась в меня взглядом, демонстрирующим ярко выраженную смесь злобы и зависти, что спустя уже несколько секунд вдруг сменилось лукавой улыбкой. – К моменту своего приезда в США за сыном я уже знала о том, что Эрнест выживет и что у него пострадали только ноги, но Байрону я сказала, что его отец при смерти и что он может умереть в любой момент, при этом не забыв впасть в истерику, из-за которой бедняга носился вокруг меня с успокоительными каплями. Как позже оказалось, моя ложь была очень близка к правде – спустя сутки после первого приступа Эрнест вдруг отключился, а после, на протяжении следующего полугодия, был многообещающе плох, но в итоге всё же смог выкарабкаться. Во время реабилитации отца Байрон не мог отойти от него в буквальном смысле этих слов – весь отцовский бизнес одним мгновением лёг на его плечи и покинуть страну для него в то время было всё равно что подвести дело всей жизни его отца под купол банкротства. – БАЙРОН ЛЮБИЛ МЕНЯ! Я едва не срывалась на крик от осознания этой мысли… – Лучшего способа для того, чтобы держать этого мальчишку на дальнем расстоянии от тебя, было невозможно придумать, а я ещё и подсуетилась: вручая ему билет на самолёт, я вынула из его пальто мобильный телефон, с которого он должен был поддерживать связь с тобой. Конечно оставалась опасность того, что он запомнил номер твоего телефона наизусть и таким образом он всё же сможет выйти на связь с тобой с другого телефона, поэтому я ожидала твоего прихода, разговора с тобой и твоей реакции, как решающей всё атаки. И ты пришла, и спросила у меня, где Байрон, что означало, что он всё же не дозвонился до тебя. Если бы он имел способ связаться с тобой без своей драгоценной электронной книжки, попавшей в мои руки, он бы уже давно сделал это. Меня напрягала только твоя собственная глупость: ты сама забыла свой телефон и на следующий день на него начали поступать звонки с неизвестных номеров. Я начала подозревать, что телефон вызваниваешь ты, но откуда у меня могла быть гарантия того, что среди неопределившихся номеров не было номера Байрона? В итоге я решила рискнуть. Решила поднять один раз трубку: если бы в трубке прозвучал незнакомый мне голос, например твой, я сбросила бы звонок, но если бы в трубке прозвучал голос моего сына… Не буду тебя мучать. Голос моего сына прозвучал в трубке забытого тобой в его квартире телефона. Как я позже поняла, он обзванивал похожие на твой номер номера, но так и не дозвонился до нужного абонента: поняв, что в трубке звучит голос Байрона – он обращался к любимой – я сделала свой голос более низким и сообщила ему, что молодой человек ошибся номером. Он не узнал меня. Естественно, я ведь так хорошо отыграла незнакомку – у меня всегда был талант к изменению голоса и в тот день он впервые в жизни пригодился мне… Он вычеркнул твой верный номер из своих вариантов телефонов, а я, пользуясь доступом к твоему телефону, клонировала твой номер. Распаролить ваши телефоны было легче простого, всё равно что конфетку у ребёнка отобрать: у Байрона паролем стояла дата его рождения и у тебя тоже сработала дата его рождения. Какой же безнадёжно влюблённой идиоткой нужно быть, чтобы поставить на пароль дату рождения своего бойфренда. Байрон же не изменил своему самолюбию, благодаря чему в итоге у меня был доступ к самому важному пункту моего плана. Запароль он свой телефон датой твоего рождения, и я бы его ни за что не вскрыла, но мой мальчик был сыном своего отца – он предпочитал свои цифры, а не цифры целующей его женщины. Итак, заполучив доступ к его телефону, я получила и доступ к его почтовому ящику, и без проблем расшарила доступ к его почте на свой электронный адрес, благодаря чему все его письма стали автоматически дублироваться на мой ящик. Ты же быстро поняла, что что-то здесь не так: начала названивать на его телефон и строчить сообщения. В те дни от тебя пришла тысяча сообщений с одним-единственным словом: “Ответь”, – но Байрон, то есть я тебе не отвечала. Ты казалась мне благоразумной девицей, но когда ты начала из кожи вон лезть, чтобы отыскать моего сына, я начала откровенно сбрасывать твои звонки. Я поняла, что ты такая же как и все – ветреная, влюблённая соплячка с розовой ватой в голове вместо мозга. Когда же ты написала тот дурацкий емейл со словами: “Байрон, прошу тебя, скажи мне всё лично. Поговори со мной один-единственный раз. Умоляю”, – я решила, что дам тебе последний шанс.

Я поразилась тому, что эта женщина только что дословно, с учтением каждого знака препинания, наизусть прочла тот самый емейл, который все эти годы я изо всех сил старалась забыть, но забыть так и не смогла, как вдруг она запустила свою руку в свой пугающий клатч и достала из него потёртого вида, старой модели телефон, в котором я мгновенно узнала прежний телефон Байрона.

– Ты опустилась до мольбы, ты страдала, я даже уверена в том, что ты рыдала ночами напролёт. Почему бы не дать тебе самый последний шанс? И я написала тебе следующий емейл, – она начала зачитывать текст того злосчастного емейла вслух прямо с экрана телефона. – “Принцесса-Тесса, прости меня за всё, что я для тебя сделал. Не в моих правилах писать девушкам после разрыва с ними, но ты очень настойчива. Думаю, виной тому моя мать, которой я позволил сказать тебе правду. Это было ошибкой. Не пытайся искать встречи со мной – я знаю, где ты находишься и, если бы хотел, уже давно пришёл бы к тебе. И, прошу, дорогая, не звони мне больше. Обещаю сменить свой номер телефона, чтобы ты больше не тратила своё время на безрезультатные звонки. Это большее, что я могу для тебя сделать”.

Она врезалась в меня жёстким взглядом, а я уже не сомневалась в том, что к этому моменту выслушивания этой страшной своей бесчеловечной жестокостью истории у меня отбило дар речи.

– Видишь, – вдоволь насладившись выражением моего лица, которое я сама не знала, что могло выражать в эти страшные секунды, она решила продолжать, – я, как лучшая студентка-отличница, подготовилась к нашей встрече. Что же было потом, после этого емейла? Ах, да… Я избавилась от сим-карты, на которую ты названивала, а позже тайком проверила доступность твоего номера телефона и он тоже оказался отключенным. По-видимому, в отместку своей боли ты тоже избавилась от своего номера телефона, что теперь наверняка гарантировало мне, что Байрон не дозвонится до тебя в случае, если решит заново перебирать похожие на твой номера телефонов, которые он уже обзвонил и вычеркнул из своего списка. Так что, что бы ты не сделала с той своей симкой, ты сыграла нужную мне ноту. Но не вини себя – я действительно хорошо играла свою роль и к тому же была неплохо проинформирована: Байрон рассказал мне свою идеализированную сказочку о своей любви к тебе с первого взгляда, о том, как долго и упорно он уговаривал тебя съехаться с ним. А однажды он не заметил, как, рассказывая о тебе мне во время нашего первого разговора на тему тебя, назвал тебя принцессой-Тессой, но больше подобного обращения он не повторял, и я поняла, что это личное, тайное обращение, которое стоит запомнить и позже, при необходимости, использовать. Что я и сделала. Я использовала те карты, которые, как ты думала, могли быть только у Байрона, и ты была не просто удивлена или впечатлена, но сражена наповал. У тебя не было выбора – тебе оставалось только верить в правду. В ту правду, которую я тебе подсовывала так ловко, так красиво. В мою правду. Байрону же, одной ногой привязанному к офису, а второй к койке своего поверженного отца, я сказала, что его телефона в его бостонской квартире я не нашла, и мимолётом предположила, что, возможно, он выронил его в такси, ведь обнаружил он его пропажу лишь в аэропорту, когда возвращаться было слишком поздно, если только он не хотел рисковать своей предполагаемой последней встречей со своим любимым родителем. Поняв свою ошибку с телефоном, но всё ещё не понимая, насколько эта ошибка для него роковая, Байрон, приехав в Канаду и осознав, что в ближайшее время не будет иметь возможности вернуться к тебе в США хотя бы на пару часов, впал в настоящую панику. Когда же я поняла, что его метания могут сокрушить весь мой план, я предложила ему отправить в США Ричарда, чтобы тот передал послание для тебя. Мне казалось, что он не до конца позволял себе верить в мою реалистично составленную байку о том, что ты, после моего якобы трогательного рассказа о сложных семейных обстоятельствах твоего возлюбленного, просто молча встала, собрала все свои вещи и ушла из его квартиры никак не прокомментировав происходящее. Я не могла предоставить ему более реалистичное развитие событий с твоей стороны. Ведь ты, узнав о ситуации с Эрнестом и о том, что Байрон потерял телефон и потому до сих пор не связался с тобой, наверняка не могла разозлиться или обидеться на своего любимого. Но такая волевая личность, как ты, предположительно могла бы молча собрать свои вещи и уйти из его квартиры, таким образом якобы выражая своё недовольство развитием событий со стороны Байрона. Однако даже эта версия показалась Байрону шитой белыми нитками. Поэтому он решил отправить в США человека, который передал бы тебе от него весточку с информацией о его новом номере телефона, и я, как нельзя вовремя, сообщила ему о том, что Ричард как раз собирается ехать в США, с целью навестить своих школьных друзей. Естественно в итоге никто никуда не поехал и никто тебе ничего так и не передал. Но Байрон был бы не Байрон, если бы его устроило твоё молчание, и тогда, предвидя его бурю, я решила действовать на опережение. Спустя неделю после возвращения Ричарда из Штатов, в которых он на самом деле не был, и, соответственно, неделю твоего молчания, когда я начала буквально кожей чувствовать, что до взрыва Байрона остаётся не так уж и долго, я вдруг, словно самая заботливая мать во Вселенной, предложила своему сыну попробовать ещё раз. Естественно он не мог оставить бизнес и отца, но я могла. И я сделала это ради сына – отправилась в Бостон на его частном самолёте, чтобы он наверняка знал, что я его не обманываю, и остановилась в его квартире. Откровенно говоря, я даже представить себе не могла того, что произошло в первый же вечер по моему приезду в Бостон. Естественно я не собиралась выходить с тобой на связь, но ты вдруг сама явилась обивать порог квартиры Байрона. Сначала я подумала, что видеодомофон или зрение меня обманывают, но камеры не врали – терзала домофон именно ты и не успокаивалась на протяжении целых семидесяти пяти минут! Поняв, что ты не успокоишься и что если не урезонить тебя в последний раз, возможно, один из вас двоих всё же сумеет добраться до второго несмотря даже на такие серьёзные препятствия как я и тысячи километров расстояния, я вышла на улицу. Было очень холодно, Бостон завалило снегом, ночью температура опустилась до критической отметки, ты вся посинела от холода и стучала зубами, но уходить не собиралась. Ты не сразу поняла, что из подъезда вышла именно я, а я же, увидев тебя вблизи, мгновенно оценив твоё потерянное состояние, сразу поняла всё о твоём положении. Такая самодостаточная девушка как ты, избавившаяся от симкарты и больше ни разу не настрочившая ни единого емейла, могла пытаться добиться встречи лицом к лицу со своим обидчиком только по одной причине. Твоя маниакальная настойчивость связаться с Байроном во что бы то ни стало, твоё раздавленное состояние – ты даже расплакалась и начала умолять меня! – выдали тебя с потрохами. Ты была беременна от моего сына. Это было так же очевидно, как и то, что ты окончательно и бесповоротно перешла мне дорогу. В тот вечер я отлично разыграла искусную карту лжи, выдав тебе до сведения зубов убедительную историю о скорой помолвке моего сына с несуществующей дочерью венецианского банкира, приправив это блюдо виртуозно подобранной специей – словами о том, что этот брак будет заключён по расчёту и, якобы, поможет выйти бизнесу семьи Крайтон на новый уровень. Бедняжка, ты даже не знала, что бизнес семьи Крайтон настолько самодостаточен, что брак по расчёту мог быть лишь унизительным для Байрона блефом, клеветой, но никак не правдой. Ты поверила в то, что он бросил тебя, девушку с заурядным статусом, ради того, чтобы жениться на девушке из своего круга, богатой и наверняка красивой венецианке. Чтобы окончательно добить тебя, я решила пойти на крайнюю меру и предложила тебе поговорить с Байроном по моему телефону, чтобы он сам сказал тебе наконец, как несправедливо он с тобой поступает. Естественно я не собиралась давать вам разговаривать, но ты поверила мне, заглотила мою наживку, а значит проиграла в сражении со мной. В тот момент со стороны мы наверняка смотрелись великолепно: я вся в мехах, самоуверенная и с высоко поднятой головой, и ты, дрожащая от холода, размазывающая свои жалкие слёзы унижения и боли по щекам. Ты была раздавлена вымышленным предательством Байрона не меньше, чем моим превосходством над тобой.

От этих воспоминаний меня затошнило. Как я могла проиграть такой, как она?.. Как Байрон мог проиграть такой, как она?.. Просто. Очень просто. До обидного саднения в груди просто…

– После этого инцидента я не могла тебя просто так отпустить, ведь я убедилась в том, что тебя, как и Байрона, слишком сложно, а может быть даже и невозможно контролировать, и, плюс ко всему, ты определённо точно находилась в положении. То, как ты искала Байрона, и то, как Байрон в Канаде метался без тебя, гарантировало мне в будущем серьёзные и непоправимые проблемы, которые ты сейчас, собственно, мне и преподнесла, каким-то чудом переждав пять лет в слепой для меня точке. Я уже тогда поняла, что раз ты пришла на порог дома моего сына даже зная о том, что он от тебя отрёкся, значит придёшь и во второй раз. И я не ошиблась. Да, девочка, – уверенно посмотрев в мои широко распахнутые глаза, Лурдес на одном выдохе выдала, – в тот вечер я приняла решение избавиться от тебя раз и навсегда. Я вызвала Ричарда из Канады, чтобы он убрал тебя с нашего пути ещё до рождения твоего ребёнка, но Ричард промахнулся. Он ни разу тебя не видел и потому дал осечку: он выследил тебя, но в итоге перепутал тебя с твоей подружкой, вроде как её звали Риной…

От переизбытка эмоций мне окончательно стало дурно. Кажется, в машине не хватало воздуха. Мне определённо точно стало трудно дышать… Кажется, я была на грани приступа удушья.

– Мы не знали, что Ричард ошибся, ведь он не удосужился проверить качество своей работы: пристрелил девчонку и спустя уже пару часов подлетал к канадской границе. Ты же вдруг испарилась, как будто тебя на самом деле не стало, и это, девочка моя, спасло и тебя, и тогда ещё только вынашиваемого тобой ребёнка. Возможно, ты шестым чувством почувствовала, что ради безопасности своего ребёнка тебе стоит остановиться и не лезть на мою территорию, возможно, причина в удачной для тебя случайности, – слегка выпятив нижнюю губу, невозмутимо предполагала Лурдес, – но на протяжении пяти лет ты для меня была мертва, а твоего ребёнка и вовсе не существовало. Как вдруг, три недели тому назад, я зашла в кабинет своего сына и увидела тебя сидящей в кресле напротив него. Я была настолько шокирована, что не смогла скрыть своего состояния, а уже спустя несколько часов выяснила, что Ричард, оказывается, промахнулся. Вы встретились. И я вновь увидела это – этот огонь в глазах Байрона, с какой страстью он на тебя смотрит. С лёгкостью оценив его одержимое состояние, я сразу поняла, что теперь он желает тебя даже больше, чем прежде, хотя я я до сих пор не подозревала, что желать кого-то настолько сильно в принципе возможно. Мне нужно было успеть заткнуть тебя до того, как вы с Байроном дошли бы до стадии обсуждения своих прошлых отношений, и я поняла, что Ричарду придётся прицелиться в тебя ещё раз, но на сей раз получше. Тогда я ещё не знала, родила ли ты в итоге ребёнка от Байрона или проявила благоразумие, и сделала аборт, но когда ты привела своего отпрыска на день рождения моей внучки… – глаза рассказчицы так резко потемнели от злости, а зрачки так сильно расширились, что я моментально почувствовала себя запутавшейся в паутине мухой, замершей в сантиметре от ядовитого жала паука. – Мне не нужен ещё один кандидат на престол Крайтона. Мне достаточно проблем с моим непокорным сыном, который оказался настолько несгибаемым, что я в итоге обрадовалась тому, что не добила его папашу, так как сын своего отца, заполучив власть в свои руки, отстранил меня от дел, и теперь только жизнь Эрнеста гарантирует для меня хотя бы мизерную финансовую независимость. Нет-нет-нет, мне вовсе не нужен незаконнорождённый внук от какой-то уличной девки. Ты же, приведя своего детёныша в моё гнездо, дала мне знак о том, что не отступишься, потому как до сих пор ты знала лишь легенды о богатстве Байрона, но здесь ты собственными глазами увидела мизерную часть этих несметных богатств: этот шикарный дом, дорогие автомобили, роскошные детские праздники – вот чего бы ты хотела для своего сына.

– Неправда… – я совершила попытку прервать её с целью переубедить, ведь в моей действительности мне были неинтересны деньги Байрона, но она не собиралась меня выслушивать.

– На дне рождения Геры, в момент, когда Байрон взял Берека за руку, я поняла, что он догадался о своём отцовстве. Я понимала, что повзрослевший Байрон не будет пытаться взять тебя нахрапом, как это было в вашей юношеской истории, завершившейся крахом. Чтобы не упустить тебя во второй раз он будет очень осторожен, а значит у меня в запасе было ещё несколько дней. На сей раз Ричард знал, как ты выглядишь, и потому не должен был промахнуться, но… Через четыре дня, когда Ричард тщательно подготовил почву, изучив расположение всевозможных камер видеонаблюдения рядом с твоим домом и расположение соседских окон, из твоего дома вышла женщина точь-в-точь в таком же плаще, который носила ты, примерно твоего роста, возможно лишь с чуть более короткими волосами твоего цвета. Он не видел её лица, но он был на сто процентов уверен в том, что та женщина – ты. Если бы он не был уверен, он бы не стрелял, как и в случае с Риной Шейн. Но той женщиной оказалась не ты, о чём мы узнали из новостей только к середине следующего дня. Вторая промашка с одной тобой. Уже две жизни потеряны, взамен одной твоей. Не находишь свою жизнь слишком дорогой? – её глаза вновь встретились с моими и, выждав несколько секунд, она вдруг улыбнулась. – А ты удачливая, верно? Люблю удачливых. С ними всегда веселее, чем с лузерами вроде твоей подружки Рины или этой учительницы Фокскасл. Одерживать победу над удачливыми вроде тебя или Пины всё равно что завоёвывать кубок кровью и потом, без помощи анаболиков.

Слова про кровь и пот меня мгновенно передёрнули, и мой взгляд вновь непроизвольно соскользнул с лица собеседницы на клатч, покоящийся у неё на коленях. Заметив блуждание моего взгляда, Лурдес вдруг выдала, тем самым подводя черту под своим рассказом и в принципе под нашей встречей:

– Оу, я не буду убивать тебя ядом, можешь не переживать. Цианид специально для меня, на случай открытия моей правды. Конечно, в этой жизни я не предвижу подобного развития событий, так как я хорошо оборонила все свои тылы, но перестраховаться никогда не помешает, верно? Нет, я не собираюсь гнить за решеткой – уж лучше проглотить пилюлю.

Что?.. Так значит она не собирается…

– Зачем Вы рассказали мне всё это? – мой голос прозвучал бесцветно, как мог бы прозвучать ворвавшийся в салон сквозняк.

– Это хороший вопрос, – одобрительно кивнула головой убийца. – Думаю, тебе может польстить тот факт, что ты только что стала единственным человеком на земле, без учёта меня и Ричарда, который теперь знает всю правду. По правде говоря, я рассказала тебе всё лишь по двум причинам. Во-первых, я желала сбросить груз со своей души, проговорить всю историю своей нестандартной жизни вслух, исповедаться, если можно так выразиться, ведь исповедь подразумевает собой облегчение для души, а мне после этого монолога и вправду полегчало. Надо же, стоило просто выговориться… – она сдвинула брови, но, прикусив нижнюю губу, в следующую секунду неожиданно задорно улыбнулась – столь резкие перепады настроения могли свидетельствовать о её возможном нестабильном психическом состоянии. – И ещё я хотела посмотреть на выражение твоего лица, когда ты узнаешь всё и даже больше. Честное слово, твоё потрясение меня очень сильно позабавило, – она вдруг посмотрела на свои роскошные наручные часы, циферблат которых был украшен красивыми камушками белоснежного цвета. – Что ж, к завтраку я сегодня всё-таки опоздаю, но ничего страшного. Скажу своему любимому сыну, что у меня был приём у какого-нибудь доктора, вызову в нём жалость к старушке-матери, может быть, он расщедрится и подарит мне новый бриллиант… – она смотрела на меня с непринуждённым задором, которое выглядело ещё более жутким, чем могла бы выглядеть сказанная в лоб угроза. И она понимала это. Я прекрасно знала, что она не просто отдаёт отчёт своим действиям, но ведёт тонкую, устрашающую своим мастерством психологическую игру. – Оу, да не переживай так, девочка! – продолжая улыбаться, она вдруг вскинула руки и затем вновь опустила их на свой клатч с ядом. – Может быть, ты не видишь этого из-за своего естественного страха передо мной, но я понимаю тебя как никто другой: ещё полчаса назад ты желала скрыть истинное происхождение своего ребёнка точно так же, как я желаю продолжать скрывать истинное происхождение своих детей. Но тебе повезло: я более опытная, чем ты, и наши желания невообразимым образом совпали – я тоже желаю, чтобы никто и никогда не узнал правду о том, кто является отцом твоего ребёнка. Поэтому я тебе помогу, – перейдя на заговорческий тон, Лурдес слегка нагнулась ко мне, как танцующая в гипнотическом танце змея перед замершей жертвой. – Я уже начала тебе помогать. Мой непокорный мальчик, твой обожаемый Байрон, очень умён, но для тебя это не новость, верно? В глупого мужчину, каким бы он ни был красавцем, ты бы не влюбилась. Так вот, наш умный Байрон сумел раздобыть биологический материал твоего сына для проведения экспертизы на своё отцовство. Поздравляю, твой сын и вправду наследник миллионного состояния, но ты ведь это знала и без экспертизы, верно? Однако Байрон этого так и не узнает. Результаты теста я перехватила и подменила, так что не переживай, я обещаю тебе, что мой сын ни-ког-да не узнает, что твой ребёнок является и его ребёнком тоже. Ты ведь этого хотела? Я тебе помогла. Можешь сказать мне спасибо, – она выжидающе посмотрела на меня, но я окончательно онемела, и тогда она решила расшевелить меня более конкретным вопросом. Ощущение было такое, будто она тыкала бесчувственной палкой в живой муравейник. – Тереза, Вы понимаете, почему я выбрала именно Вас для своего рассказа?

Я знала единственный и оттого неописуемо страшный ответ. И потому не хотела его произносить вслух.

– Я уеду… – гулко сглотнув, через пересохшее горло начала выталкивать слова я. – Я пообещаю Вам никогда больше не приближаться в Байрону…

Нет, естественно это было всё не то, но утопающий всегда хватается за соломинку, умирающий желает растянуть секунды – жалкие остатки его уже подкравшейся к логическому финалу жизни.

– Видишь ли, это невозможно, – покачала головой моя жуткая собеседница. – Ведь ты только что стала единственной, кто знает всю правду не только о моей жизни, но о многих других жизнях и многих смертях. Мне не нужно, чтобы ты уехала в неизвестном направлении с этой правдой, чтобы была вольна формировать из неё свою собственную правду. Мне нужно, чтобы ты исчезла вместе с ней. Навсегда.

– Я исчезну… – начала я, но она в который раз не дала мне договорить.

– Да, исчезнешь. Ведь я об этом позабочусь.

– Вы хотите убить меня, – я не спрашивала. Я утверждала.

– Всё именно так, – совершенно спокойным, даже обыденным тоном подтвердила мою страшную догадку о расправе она. – Но не конкретно я. Нет, конечно же. Я не замараю свои руки. Для этого дела у меня есть Ричард. И он уже ждёт Вас.

Моё горло перекрыл ком, но я каким-то чудом нашла в себе силы продолжать говорить через него:

– Что Вы хотите сделать с моим сыном?

– С сыном Байрона, внуком Пины? – вздернула брови Лурдес. – Что ж, мальчишка не знает о своём истинном происхождении и никогда не узнает о нём, ведь у него не будет матери, единственной знающей правду и способной поведать её ему, а его отец убедился в своей непричастности к его рождению посредством ДНК-экспертизы. Я его не трону. Но! – она выразительно посмотрела на меня. – Только при условии, что ты сейчас добровольно выйдешь из машины и без сопротивлений пойдешь за Ричардом. Мы здесь одни, вокруг лес и тебе некуда бежать. Твой исход предрешён. Через несколько минут твоя роль в этой пьесе будет отыграна, хочешь ты того или нет, будешь сопротивляться тому или нет. Выходит, вопрос заключается только в том, закончится ли эта пьеса и для твоего сына тоже. Окажешь сопротивление – сегодня же встретишься со своим ребёнком на том свете, будешь мудра – встретишь его на той стороне старым и прожившим полноценную жизнь стариком. Выбирай.

– Откуда мне знать, что Вы не обманете меня, что Вы ничего ему не сделаете? – к моим глазам подступили слёзы, но я не желала предоставлять возможность наслаждаться ими своему карателю, а потому изо всех сил сдерживала их на границе своих глаз.

– Неоткуда, – прищурилась Лурдес. – Просто доверься мне. Ты ведь знаешь, что мне можно доверять, в конце концов, ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо другой. Я уже пообещала тебе, что не трону твоего ребёнка, в случае твоего несопротивления, но если ты сейчас не пойдёшь туда, куда тебя поведёт Ричард, я ещё раз пообещаю тебе избавиться не только от тебя, но и от твоего мальчишки в течение следующих нескольких часов. Решай: стоит ли эта договорённость свеч.

Их было двое. Они оба были вооружены. Я была одна. У меня не было оружия. Я могла попытаться бежать, получить пулю в спину, умереть и своей смертью приговорить к гибели своего ребёнка. Либо я могла согласиться на их условия, повиноваться, получить пулю в сердце, умереть и своей смертью спасти своего ребёнка. Мой выбор был очевиден, потому как выбора у меня не было. И Лурдес это прекрасно понимала. Как заранее понимал это и Ричард.

Я выразила своё согласие немым кивком головы. Лурдес сказала, что я могу протянуть руку к рулю, чтобы нажать на кнопку разблокировки пассажирских дверей. Повинуясь, я переместилась на среднее место и, потянувшись к нужной кнопке, замерла. Но лишь на пару секунд. Уже отрывая руку от кнопки, я всё же предприняла попытку к сопротивлению, но настолько мизерную, что её не смогла заметить даже Лурдес. Жизнь это мне уже не спасёт, но, возможно, сможет спасти жизни других людей… Хотя шансы катастрофически минимальны: один процент из ста.

Глава 52.

Тереза Холт.

09 октября – 08:30.

Как только я вышла из машины и захлопнула за собой дверцу достаточно громко, чтобы эхо прокатилось по пустой лесной дороге – вдруг рядом кто-то всё-таки может проходить или проезжать? – Ричард, стоящий примерно в пятнадцати метрах перед машиной, повернулся вокруг своей оси на каблуках своих отполированных ботинок и, со скрещёнными на груди руками, вперился в меня заинтересованным взглядом через большие стёкла своих квадратных очков. Я себя не чувствовала… Совершенно потеряла связь с реальностью происходящего, как будто смотрела на себя со стороны и не узнавала. Я была не я. Мной притворялся некий манекен, марионетка, согласная на добровольное заклание. Уверена, что я побледнела до белоснежного оттенка, но даже мои руки, сжатые в кулаки, не могли в полной мере описать моё состояние человеку, в эти страшные секунды с любопытством рассматривающего меня… Это было… Это… Состояние человека, осознающего, что он, находясь в полнейшем здравии и расцвете сил, умрёт уже через считанные секунды: всё, жизнь кончена, дальше ничего не будет. Вернее, будет всё, но без тебя… Это не как заснуть. Это как… Прекратить существовать. Необратимость. Нежелание. Подлинный страх.

– Прошу Вас, пройдите в этом направлении, – элегантно вытянув руку вперёд, Ричард указал в лес, лежащий по левую сторону дороги.

Местность, в которой мы находились, была холмистой, и Ричард предлагал мне начать взбираться на холм, поросший вековыми соснами и редкими лиственными деревьями.

Я едва не лишилась чувств от его предложения. Холм был сильно крутым. Представив, как моё мёртвое тело скатывается по нему вниз, по пути царапаясь о редкие кусты и ударяясь о стволы деревьев, мне вдруг настолько подурнело, что я не нашла в себе сил сдвинуться с места. По-видимому поняв, что я оцепенела от ужаса, Ричард вдруг сделал то, чего я от него совершенно не ожидала: подойдя ко мне впритык, он взял меня под локоть и направил в сторону леса, призывая меня начать передвигать ногами. Стоило мне сделать первые шаги, как его рука соскользнула с моего локтя и, перейдя на левую сторону от меня, он неожиданно начал следовать за мной. Я думала, что он останется здесь, чтобы выстрелить мне в спину, пока я буду идти вверх по холму, но он пошёл со мной шаг в шаг. Это смутило мой и без того затуманенный ужасом разум.

– Ну, как Вам правда? – по-видимому решив прикончить меня неожиданными моментами, а не выстрелом в голову, вдруг спросил мужчина, причём сделал это совершенно спокойным тоном.

– Не верится… – едва ворочая онемевшим языком, сжав лямки висящей на моём плече сумки, отозвалась я.

– Ещё бы, – совершенно невозмутимым, а потому неправдоподобным для текущей ситуации тоном, произнёс мой конвоир, при этом поджав губы. Именно из-за того, что его поведение никак не вязалось с мероприятием, которому он готовился подвергнуть меня, в мою душу закрался жалкий червь сомнения, от грызущей деятельности которого в результате мне стало лишь больнее.

– Я мать… – бесцветным голосом произнесла я. – Неужели Вы убьёте молодую мать, зная, что сделаете какого-то маленького ребёнка сиротой?

– Бросьте, Тереза. Ванда Фокскасл тоже была матерью, и Пина была матерью, и те двое докторов, вошедшие в её палату в неудачный момент, тоже были родителями, а Рина Шей была чьей-то дочерью и в будущем тоже могла бы стать матерью…

Этот человек убил Рину! Убил Ванду! Убил мать Байрона! Убил родителей Пейтон Пайк! И он хочет убить меня! Я шла шаг в шаг с серийным убийцей, с тем, кто лишил меня лучшей подруги, чем словно ампутировал часть моего организма… Если бы он прицелился получше, если бы попал с первого раза, тогда бы и Рина, и миссис Фокскасл были бы живы! Умерла бы только я! Я и… Берек. Он бы не родился. Нет, этот ребёнок должен был родиться! Поэтому Рина умерла не зря… Она пожертвовала своей жизнью, чтобы дать время моему сыну… Сейчас умру я, чтобы дать ему время… Он останется невредим. Он будет жить. Он будет счастлив, потому что не будет знать о существовании семьи Крайтон… Байрон! Бедный Байрон! Как бы я хотела, чтобы он узнал, что я не виню его, что я любила и, оказывается, всё ещё люблю… Я родила от него сына… У него есть сын! Как же он об этом не будет знать?! Он должен знать! Должен взять Берека на руки, должен поцеловать его, обнять… Но он ничего не знает! И эти двое позаботятся о том, чтобы он никогда не узнал правду…

Мои мысли смешались и превратились в сумбур, и я не заметила, как механически запустила свою руку во внешний карман своей сумочки, и, нащупав в нём мятные леденцы, начала по одному выбрасывать их под ноги, перед этим успев выбросить ярко-зелёный ластик. Я, плохо то осознавая, оставляла за нами след. Не в надежде на спасение. В надежде на то, что мой труп обнаружат до того, как он успеет разложиться или его обглодают дикие звери. Теперь, поняв, что жизни у меня больше не будет, я надеялась лишь на жизнь Берека и желала лишь достойного захоронения своих останков. Возможно, это звучит безумно, нескладно, хладнокровно, бредово, но, оказывается, когда человек попадает в ситуацию, в которой осознание его близкого завершения жизни накрывает его с головой, он вовсе не думает о возвышенном или абстрактном. Оказывается, человек, добровольно идущий на заклание, думает о нелепом и мелочном…

– Я был уверен в том, что хорошо сделал своё дело, а потом вдруг, спустя пять лет, Вы, мисс Холт, воскресли из мёртвых, чтобы дать мне урок в виде второго промаха.

Очевидно, Ричард желал облегчить свою душу не меньше, чем его подельница: зачем упускать шанс исповедаться перед тем, кто унесёт все твои страшные тайны прямиком в могилу? Так эти двое считали.

– Я чуть не добрался до Вас пять лет назад в Бостоне, но Вы купили билет до Роара, из-за чего я догнал Вас запоздало и в результате оформил не Вас, а Вашу подругу, с которой Вы в то время были не разлей вода. С Вандой Фокскасл произошла точь-в-точь такая же ошибка, как и с Риной Шейн. Вы знали, что в темноте можно перепутать между собой не только брюнеток, но даже блондинку с брюнеткой, стоит только блондинке надеть головной убор? Ваша подруга оказалась смуглокожей, но я не заметил этого, так как застрелил её в её же автомобиле, а миссис Фокскасл и вовсе со спины казалась копией Вас. Это позже я выяснил, что она чуть ниже ростом и волосы у неё чуть короче.

Я была той, из-за кого убили двух невиновных женщин, никак не связанных с семьёй Крайтон. И я была той, кто видел заключительные минуты их жизней. Перед моими глазам проносились последние воспоминания о моей дорогой Рине: я выпросила у неё ключи от её старого ауди и в итоге до вокзала за рулём её автомобиля сидела именно я. В тот момент я обещала ей, что когда-нибудь и я смогу накопить на свой личный автомобиль, и тогда позволю ей, самой лучшей на свете подруге, прокатиться на нём. Вот почему Стрелок перепутал нас и в итоге выстрелил в неё… Потому что за рулём автомобиля Рины сидела я. Он принял меня за Рину. Увидев, что с вокзала вышла девушка в куртке пассажирки, он решил, что я проводила подругу, но он ошибся… Это подруга проводила меня. И потому она умерла.

Воспоминания о Ванде Фокскасл, с которой я не была так близка, как с Риной, нахлынули поверх воспоминаний о Рине и оказались не менее болезненными, может быть даже более, потому как Ванда была убита совсем недавно – ещё неделю назад она была жива и пила со мной чай. Открыв ей дверь своего дома, я замерла от удивления: она пришла ко мне точь-в-точь в таком же плаще, какой я приобрела себе в “Тюльрули” всего пару недель назад и начала носить всего пару дней назад. Узнав об этом, когда вешала свой плащ рядом с моим, она так задорно и заразительно рассмеялась, что в итоге на протяжении всего часа нашей встречи с наших лиц не слетала улыбка. А потом она спутала свой плащ с моим, вышла из моего дома, и её убили. Впрочем, надень она свой плащ, а не мой, Ричард всё равно выстрелил бы ей в спину. Потому что её спина походила на мою. Потому что я когда-то лишь вскользь соприкоснулась с семьёй Крайтон, с её лучшей частью, и хотя не вошла в неё, но создала в ней серьёзную вибрацию…

Мы почти взошли на самый верх холма, когда Ричард решил продолжить говорить.

– Когда я впервые увидел Вашего сына, это произошло на дне рождения у моей внучки Геры, я сразу понял, что этот мальчик сын Байрона, – его дыхание слегка участилось из-за крутого подъёма вверх. – Берек и Байрон одно лицо. В тот день перед вашим приездом Байрон послал меня дожидаться вас и в момент вашего приезда предоставить вам лучшее место для парковки. Он хотел, чтобы я обязательно сказал Вам, Тереза, что это именно он позаботился о месте для Вас. Как помните, я тогда не выполнил приказ своего босса, списав всю его заботу на свой счёт, но я прекрасно помню, что пообещал ему, что передам Вам знак его внимания, и после уверил его в том, что всё Вам передал в точности так, как он того желал. Что ж, я предпочитаю сдерживать своё слово, если даю его, поэтому Вам сейчас и передаю знак внимания мистера Крайтона. И ещё, помните момент, когда Ваш разговор с Байроном прервался из-за моего вмешательства? Я тогда стал активно стучать в дверь… Это не было случайностью. С тех пор, как Вы во второй раз появились на нашем горизонте, мы установили в кабинете Байрона прослушку. В тот день мы с миссис Крайтон слушали вас и, поняв, что ваш разговор зашёл слишком далеко и становится опасным, мне пришлось вмешаться, из-за чего позже молодой мистер Крайтон весьма неделикатно обошёлся со мной.

Я слушала самодовольные бредни увлечённого безумца лишь наполовину, так как в эти секунды мои мысли были всецело сосредоточены на незаметном выбрасывании конфет и ещё на записке, которую я оставила перед своим выходом из дома. Все решат, будто я уехала. Значит, искать меня никто не станет… Как долго все смогут верить в то, что я смогла уехать из города без Берека?.. Из-за этой дурацкой записки мой труп не смогут найти до того, как он начнёт разлагаться. Неужели меня будут хоронить в закрытом гробу? Будут ли хоронить меня вообще?..

Мысль о том, что меня в принципе могут не похоронить – ведь есть серьёзная вероятность того, что мои останки никогда не обнаружат! – заставила меня резко остановиться. Мы как раз взошли на самый верх холма, который неожиданно предстал перед нами обширной плоскостью. Мои мысли, всегда путающиеся во время сильных переживаний, начали хаотично смешиваться в истерический клубок ужаса… Как же так?!.. Мои родители не смогут прийти ко мне на могилу?!.. Астрид, Маршалл, Грир, Грация, их дети, мой ребёнок и даже Пенелопа с Оливией – никто никогда не узнает, что со мной случилось?!.. Моя семья сможет ухаживать за могилой моей умершей в младенчестве сестры, а у меня не будет даже могилы, которую они смогут посетить?!.. Но… Это… Несправедливо… Страшнее всего: остаться в одиночестве после смерти! А ведь до сих пор я даже не подозревала, что подобного можно бояться…

– Природа, – вздохнул Ричард. Запрокинув голову, он посмотрел на серые небеса, подбираемые высокими макушками деревьев. – Шум крон древних сосен, оранжевая листва… Красивое место, чтобы попрощаться с жизнью. Точно лучше прибрежной парковки, – сделав отсылку на убийство Ванды Фокскасл, Ричард, всё это время стоящий на безопасном от меня расстоянии, вдруг достал из внутреннего кармана своего пиджака маленький чёрный револьвер. Неужели всё это время он опасался вероятности того, что я нападу на него? А почему бы и не напасть? Отберу пистолет, выстрелю, и что потом? Лурдес услышит выстрел и не увидит возвращающегося из леса подельника, всё поймёт, уедет на машине или, если вдруг у неё тоже окажется при себе пистолет, выстрелит в меня… В результате она сбежит, окажется в Роаре раньше меня и непременно отомстит мне, зная, что я во что бы то ни стало обнародую её грязные секреты. Она доберётся до Берека раньше меня. Нет, я не могу рисковать Береком. Она пообещала, что не тронет его. Чего стоит её слово?.. Неужели оно стоит моей жизни? Неужели моя жизнь настолько ничтожна, что может равняться весу слова безобразной души чудовища?

Убийца щёлкнул затвором револьвера.

– Знаете, а я ведь сегодня изменяю себе, – серьёзным тоном начал он. – Взял другое оружие, чтобы всадить в Вас пулю другого калибра и стрелять я буду Вам не в сердце, как предпочитаю обычно. Так решила Лурдес. Она считает, что мне пора изменить почерк, чтобы Вашу смерть не приписали ставшему настоящей знаменитостью в Роаре Больничному Стрелку. Ничто не укажет на то, что Вас убил Он. С Вами всё будет по-другому: другое оружие, другая локация – Стрелок ведь никогда прежде не вывозил своих жертв за пределы города. Не переживайте, я дам Вам знать, когда соберусь в Вас выстрелить. Пока что ещё не время. Пожалуйста, пройдите вперёд и остановитесь возле вон той ямы.

Он указал куда-то вперёд, и я вдруг увидела большую дыру в земле: здесь и вправду находилась яма. На негнущихся ногах, не понимая, что творю, я направилась к обрыву и почему-то вдруг подумала о своём новеньком ярко-красном пальто, в которое сейчас была облачена: насколько отчётливо на нём проступят следы моей красной крови? Остановившись напротив ямы, я невольно начала оценивать её. Глубиной она была около десяти метров, её периметр был небольшим, всё её дно было устлано ковром из свежих и старых опавших листьев ярких оттенков. Значит, моё тело найдут здесь… Только бы нашли!

– Неплохое место, чтобы умереть, не так ли? – раздался позади меня мужской голос. – Нашёл его во время любительской охоты, на которую ходил в начале сентября в сопровождении местных егерей. Место запомнилось, а теперь и пригодилось. Не оборачивайтесь! – неожиданно резко и даже со злостью выпалил он как только я захотела обернуться. – Стойте лицом к яме и слушайте, – на сей раз тон его голоса прозвучал неожиданно спокойно, и я вдруг отметила, что подобные перепады настроения только что наблюдала у Лурдес. – Помните нашу первую встречу? Я отлично её помню, – он явно ударился в самолюбование, а значит скоро ударится и в смакование текущего положения дел. – У Вашей машины сломался мотор, и я починил его теми самыми руками, которыми убил Вашу лучшую подругу. И Вы были мне благодарны. Я тогда сказал Вам, что попробую Вам помочь, а в конце ещё сказал, что у Вас не больше пары-тройки недель до момента наступления остановки сердца. Естественно я тогда имел ввиду не конкретно Ваше сердце, а всего лишь мотор Вашего автомобиля. Кто бы мог подумать, что эти слова окажутся вещими. Вы тогда поблагодарили меня, а я ответил Вам банальным “не за что”, но Вы настояли на том, что благодарить меня есть за что, потому как я буквально спас Вас. Подумать только, какая тонкая ирония… – я поёжилась, решив, что следующим, что я услышу, будет выстрел, но он вдруг продолжил говорить. – А помните нашу следующую встречу? Во второй раз я уже знал, кто Вы такая и что вскоре мне предстоит сделать с Вами – отнять у Вас целую жизнь. Я пожелал Вам успехов и, улыбнувшись Вам своей самой приветливой улыбкой, сказал Вам, что Вы везучая, раз уж Вам досталось сразу два хороших проекта. Тогда я ещё не знал, что миссис Фокскасл станет второй жертвой, должной случится в виду Вашей удачливости, но теперь и в тех словах я вижу предзнаменование. Особенно в последних словах, сказанных мной Вам в тот день. Вы помните их? Нет, не оборачивайтесь! – он снова разозлился, стоило мне только слегка повернуть голову вбок. И тут я поняла, что этот человек как минимум двух своих жертв убил выстрелом в спину – он не желал стрелять видя лица. – Я Вам напомню, мисс Холт, что именно я тогда Вам сказал. Я сказал Вам, что раз Вам повезло дважды, значит Вам может повезти и в третий раз. Скажите, Вы готовы проверить свою удачливость в третий раз?

Всё, мы подошли к финалу. Поняв это, я вдруг одновременно поняла ещё одну очень важную конкретно для меня вещь: если обернусь – это станет последним, что я смогу сделать в своей жизни по собственной воле, станет запечатлением моего последнего действия моей волей, а не волей моих убийц. Значит так тому и быть.

Даже не подумав отвечать на вопрос убийцы, я резко обернулась и уже в следующую секунду услышала, как лесную тишину разрывает напополам пугающе громкий звук выстрела. Я мгновенно ощутила, как в низ моего живота врезалось нечто небольшое, но очень мощное, однако я не успела осознать произошедшее до конца, потому как в момент, когда это нечто врезалось в меня, я всё ещё оборачивалась и моя нога неожиданно сорвалась вниз… Я так и не поняла, что именно в итоге повлияло на моё падение – сорвавшаяся нога или врезавшаяся в низ моего живота пуля. Перед тем, как ничего не стало, перед тем, как всё превратилось в ничто и серый свет дня перекрылся непроницаемой чернотой бездны, я успела подумать мысль, которая стала для меня последней: “Байрон! Как же он будет жить не зная…

Глава 53.

Байрон Крайтон.

30 сентября.

24 часа до первого убийства.

Не отрывая глаз от экрана лэптопа, в сотый раз перечитывая результат экспертизы, подтверждающий моё отцовство, я, сидя за рабочим столом в своём кабинете, пытался понять и не понимал… Потому что не видел общей картины. Я осознавал, что у меня слишком много слепых точек в истории моих отношений с Тессой. Хотя нет, в истории моей потери её. Как я мог потерять девушку, без которой я превратился в хладнокровного робота, сосредоточенного на бизнесе и не знающего жизни за его пределами? Как я мог потерять человека, в котором открыл и заключил целый мир, лучший мир чем тот, в котором я остался один?..

Что-то тогда произошло. Что-то, что я не увидел, или что-то, что от меня преднамеренно, тщательно скрыли. Нечто страшное и, возможно, непоправимое.

Для того, чтобы понять, с чем имею дело, я решил начать с самого начала. С момента моей первой встречи с Тессой Холт.

Она разбила мне нос стеклянной дверью, в результате чего я мгновенно влюбился в неё. Возможно, это можно было назвать любовью с первого взгляда, но лично для меня произошедшее ощущалось как любовь с первого удара. Обеспокоенная девушка тараторила что-то, заглядывая прямо в моё нутро своими невероятной красоты, широко распахнутыми глазами цвета океана, я же, сам того не понимая, ничего не мог ей ответить… Я утопал в её глазах. Утопал целую вечность, в реальном времени продлившуюся для меня всего лишь минуту. Когда же девушка замолчала, и я понял, что молчание начинает затягиваться, а значит я могу её упустить – нет, я не мог себе этого позволить! – я поинтересовался её именем. “Тесса… То есть… Меня зовут Тереза… Вы не сильно пострадали? Вам не больно? У Вас проступила кровь… “, – её растерянность меня поработила. Я начал с неприкрытым любопытством рассматривать её, желая впитать в свою память каждую линию её образа, в случае, если эту девушку мне вдруг придётся подать в розыск… Заметив мою заинтересованность, она смутилась, отчего кровь мгновенно прилила к моему сорвавшемуся на галоп сердцу… Она всё-таки спросила, как меня зовут. На протяжении полуминуты я не выпускал её руки во время рукопожатия, таким образом желая на физическо-телепатическом уровне передать ей послание вроде: “Я влюблён в тебя! Сейчас же влюбись в меня!”. Возможно, она всё же уловила одну из многочисленных волн моего послания, потому как она согласилась отправиться со мной в кафе. Когда в тот вечер у меня впервые удалось вызвать на её лице улыбку, я едва не онемел, но когда она неприкрыто засмеялась из-за одной из моих не самых удачных шуток, я был сражён… Своим смехом женщина способна признаться мужчине в любви. Только влюблённая в тебя девушка будет смеяться с твоих несмешных шуток. В тот вечер, уже спустя десять минут с момента нашей встречи, Тесса призналась мне в любви ко мне, как я признался ей в своей любви к ней в первую же секунду пересечения наших взглядов. Дальнейшее развитие наших отношений было определенно и неизбежно – мы должны были слиться воедино и мы слились. Но я не мог рисковать всем из-за страсти. Я желал её каждой клеточкой своих души и тела, однажды она даже приснилась мне в эротическом сне, но я твёрдо решил растянуть удовольствие… Растянуть удалось всего лишь на пару недель. Я целомудренно целовал её на лавочках в парке и удивлялся тому, что её устраивает подобное развитие событий, то есть моё нежелание сорвать с неё платье уже после первой же серии страстных поцелуев, но вскоре я понял, в чём заключался секрет стойкости её терпения – на момент встречи со мной она была девственницей. Наш первый секс, открывший этот факт, буквально взорвал меня изнутри. Я решил, что отныне и навсегда она будет только моей, и в итоге всю ту ночь, и все последующие ночи шептал ей на ухо это своё решение, словно гипнотическую мантру… Тогда она действительно была только моей. Целиком. Как же я потерял её всю?..

Я ей соврал. О своём статусе и финансовом положении. Я сделал всё, чтобы она сочла меня за малообеспеченного парня. Мы даже счета в кафе и в дешёвых отелях оплачивали напополам. Она влюбилась в меня бедного, значит, не должна была оттолкнуть меня богатого и тем более быть со мной только из-за моего финансового состояния, как это произошло в случае с моими родителями. Так я считал.

От своей лжи я мучался, и чем дольше ложь затягивалась, тем больше я переживал о реакции на неё Тессы. Подводя её к правде с завязанными глазами, я держал её за руку, безустанно говорил, как сильно влюблён в неё и целовал, пока мы поднимались на лифте в мою квартиру. Я боялся того, что она усомнится в моих чувствах в момент открытия правды, и потому в итоге потянул ещё одну ночь, прежде чем позволил ей выйти из омута неведения, в который я лично опустил её с головой. В ту ночь она испугалась, я чувствовал это: слышал, как громко колотилось её сердце, как вибрировал её голос… Но как же боялся я сам! Тереза не была простушкой – я здраво оценивал выбранную моим сердцем и разумом девушку, и знал, что она достаточно самодостаточна, чтобы, в случае обнаружения лжи, уйти от меня…

Мне нельзя было позволять ей проснуться вне моих объятий. Если бы тем утром она проснулась в обнимку со мной, она бы не так болезненно восприняла мою правду. Я бы сам показал ей её фото, которое я нашёл в социальной сети на странице её лучшей подруги и которое собственноручно вставил в рамку, и установил на свой стол. Я бы рассказал ей о месте, в котором она проснулась, прежде, чем она успела бы его оценить… Но я отлучился и позволил её разуму включиться до того, как я среагировал на его включение. Поэтому её знакомство с новым мной и моим миром прошло заметно сложнее, чем могло бы пройти. Она любила меня, я знал это, понимал, ценил и чувствовал. Только её любовь позволила ей закрыть глаза на мою ложь, но даже она не позволила ей выйти из состояния напряжения, вызванное пережитым ею чувством обмана. Я пытался расслабить её: устраивал ужины при свечах, начал дарить цветы и игрушки, но мои усилия лишь сильнее напрягали её. Поэтому, пока нить её терпения окончательно не лопнула, после чего Тесса неизбежно начала бы отдаляться от меня, что при её темпераменте вполне могло бы закончиться разрывом наших тогда ещё только начинающихся и неокрепших отношений, я, возможно ошибочно, принял решение действовать ещё более настойчиво. Я не просто предложил ей начать жить вместе уже спустя три или четыре недели с момента нашего знакомства, но стал настойчиво склонять её к принятию моего предложения. Прежде я никогда не съезжался с девушкой, потому как знал, что стоит мне пустить на свою территорию постороннего человека, как мои отношения с ним закрутятся с новыми оборотами. Однако в случае с Тессой именно я был той стороной, которая жаждала метить свою территорию и накладывать лапу на всё, на что только было возможно её наложить. Естественно Тессу подобное поведение с моей стороны должно было беспокоить, но я, скорее всего, попросту не предавал этому значения… Может быть, в этом дело? В том, что я слишком быстро раскручивал аттракционное колесо наших отношений? Раскрутив же его до максимума, я вылетел за его пределы, а она осталась сидеть в кабинке, не понимая, что случилось… Так теперь мне представляется то, что с нами произошло. И всё же… В моём полёте и в её застревании в кабинке было что-то не так.

Всё это время я считал, что в наших отношениях были только мы с Тессой и что в них априори не могло быть других персонажей, но, может быть, я всё это время ошибался?

Итак, в то время Тесса действительно была только моей. Всецело. Так как же я потерял её всю?.. Сам бы я ни при каких условиях не справился с подобной задачей. Теперь я это понимаю. Вывод: мне кто-то помог.

Вариантов на роль помощников было немного. Ведь я скрывал свою Терезу от всего мира, опасаясь засветить плёнку нашей любви. Возможно, мне стоило представить её своим друзьям или больше рассказать ей о своём бизнесе, чтобы она знала, как связаться со мной в непредвиденной ситуации, но… Она ведь знала как связаться со мной в ситуации, в которой мы оказались: потеря моего телефона стоила мне потери целой Вселенной, в которую превратилась для меня эта девушка, однако, насколько это известно мне, наша с Терезой связь после моего экстренного отъезда в Канаду не была потеряна окончательно. Нашим связующим звеном выступила моя убитая горем от пошатнувшегося здоровья отца мать.

Итак, моя мать была единственной, кто знал не просто о существовании Тессы в моей жизни, но знал её в лицо. Что я помню об этом? Её первая встреча с Тессой запечатлелась красноречивым диалогом: “Познакомься, мама, это Тесса. Моя девушка”, – подойдя к Терезе сзади, я, счастливо улыбаясь, будто сорвал в своей жизни джекпот, нескромно обнял её сзади. Ответом матери были слова: “Да, я вижу, что это девушка, а не парень. И на том спасибо”. После этих слов она не пожала руку Терезы, что задело меня даже больше, чем её нелепый сарказм. Я знал свою мать достаточно хорошо, чтобы понять её настроение: она ненавидела узнавать новости запоздало и терпеть не могла, когда на её территорию претендовали другие люди, хотя подобных смельчаков на её пути, насколько мне известно, не встречалось. Моя же девушка стала для неё двумя ароматами в одном флаконе: запоздалая новость плюс претендентка на всецелое внимание её сына. И всё же это была моя мать. Она никогда не желала мне зла… Но всё равно она показала себя не с лучшей стороны во время ужина, на котором я настоял в тот же день, желая сгладить неуклюжее утреннее знакомство. Она игнорировала Тессу, словно та была пустым местом. Меня это задело настолько сильно, что, проводив Терезу до студенческого кампуса и вернувшись домой, следующие сутки я игнорировал её. Она попросила у меня прощение. Говорила о том, как сильно любит своего единственного сына и переживает о нём, как скучает в нашей разлуке, затянувшейся на целых четыре месяца, хотя я уже десять лет как не встречался с ней больше пары раз в месяц. Я простил её. В конце концов, эта женщина родила меня и потому, наверное, имела право нездорово переживать обо мне…

Впоследствии я хорошо разъяснил матери, насколько мои намерения относительно Терезы серьёзны и, уверен в этом, она хорошо меня поняла. Насколько бы она ни была страстной к власти, из-за чего в итоге я сразу же отстранил её от отцовского бизнеса, как только тот перешёл мне, всё же она в первую очередь была моей матерью, а значит желала мне, своему ребёнку, добра. Мы договорились о том, что она найдёт общий язык с Терезой, но, как я теперь понимаю, после заключения этого договора я собственными глазами так и не увидел исполнения единственного значащегося в нём пункта. Мать вернулась в Канаду раньше изначально запланированного срока, я вновь с головой погрузился в свои отношения с Терезой и укрепление бизнеса в Штатах, и всё казалось нормальным: мои отношения с Тессой продолжали успешно развиваться без вмешательства со стороны, а мои отношения с матерью остались прежними. Иногда, во время телефонных разговоров, мать интересовалась, как у меня дела с Терезой, я же, не желая обсуждать свою личную жизнь с кем бы то ни было, даже с родителями, всегда отвечал односложно, и мои ответы устраивали третью сторону, что могло подтверждать её спокойствие касательно данной темы. То есть всё было не просто нормально – всё было хорошо. А потом у отца случился приступ, и я, боясь его смерти, вылетел в Канаду ближайшим рейсом, на который мама заранее раздобыла один билет. Она же, оставшись без билета, пообещала объяснить всё Терезе. С её слов, она так и не поняла, как именно Тереза отнеслась к её подробному разъяснению моего поспешного отъезда и объяснению причины отсутствия связи со мной. Тереза якобы скрыла свои эмоции и, собрав все свои вещи, покинула квартиру. Я долгие ночи размышлял над тем, похоже ли подобное поведение на Терезу, и никак не мог понять… Что-то заставляло меня сомневаться. Может быть, мама неправильно передала мне её эмоции? Через призму своего неоднозначного отношения к ней? Но как объяснить тот факт, что Тереза, получив от моей матери мой новый номер телефона, так и не позвонила мне?

Я решил послать к Тессе кого-нибудь вместо матери. Вдруг она неправильно восприняла информацию конкретно из её уст? Узнав от матери, что Ричард собирается навестить своих американских друзей – он был родом из США – я решил передать своей девушке информацию через него. Ричард был надёжным человеком, работал на отца ещё до моего рождения и любил нашу семью, словно собственную, а так как собственной семьёй он в своей жизни так и не обзавёлся, мы тоже стали негласно считать его неотъемлемой частью нашей семьи – таким образом круг наших взаимоотношений замкнулся. Более надёжного посыльного, чем Ричард, невозможно было придумать. Естественно старый друг с радостью согласился помочь мне.

Вернувшись из США спустя неделю, Ричард заверил меня в том, что передал Терезе мой новый номер телефона и разъяснил ей сложную ситуацию с моим отцом. Когда я спросил его, как она отреагировала на этот разговор, он пожал плечами и сказал, что она просто выслушала его и, приняв из его рук мою визитку с номером, молча ушла. Тереза и вправду была неболтливой, но не до такой ведь степени: она так и не позвонила мне! Почему?!

Общее положение дел начинало постепенно выводить меня из себя: отец всё ещё не мог обходиться без ИВЛ, а наш бизнес трещал по швам, в результате чего я не мог позволить себе отойти от родительской койки или своего рабочего стола ни на один лишний час, то есть не мог пересечь границу, чтобы увидеться с Терезой. Надеялся, что смогу весной, но до весны ещё было далеко. Я буквально взрывался от переизбытка эмоций – я чувствовал, что теряю самого важного человека в своей жизни! – как вдруг мать сообщила мне, что собирается съездить в США, чтобы встретиться с какими-то старыми подругами. Видя, что я на стену лезу из-за ситуации с Терезой, она предложила мне помощь. Сказала, что специально ради меня может после Нью-Йорка съездить в Бостон и ещё раз попытаться убедить Терезу позвонить мне или хотя бы передать мне её номер… К тому времени я уже начал по второму кругу обзванивать похожие на запомнившийся мне номер номера телефонов, но всякий раз трубку поднимала не Тесса или номера оказывались заблокированными.

Ожидая возвращение матери из США, я вновь и вновь прокручивал свои последние воспоминания о Тессе. Мы встретили Новый год вместе – в моей жизни до сих пор нет более яркого воспоминания о каком-либо другом праздновании чего-либо: те праздничные дни были переполнены нежностью и страстью, мы любили друг друга и буквально не могли оторваться от тел друг друга. На закате третьего января она сдалась перед моим напором и согласилась переехать ко мне. Я должен был заехать за ней и её вещами в студенческий кампус, должен был перевезти к себе всё её и всю её, но не приехал… Встретив у меня в квартире мать и поняв, что я не скоро вернусь из Канады, не желая притеснять мою мать в моей квартире, она собрала свои вещи и ушла, но… Почему она так и не позвонила мне? Тереза была здравой на эмоции девушкой. Она не могла на меня обидеться настолько, чтобы наказывать меня столь жестоким способом – она не могла использовать молчание, как плётку. О чём я вообще?! Она в принципе не могла обидеться на то, что я уехал из-за того, что мой отец оказался при смерти! Так почему же…

Я должен был помочь ей. В день нашей последней встречи я должен был настоять на своём желании подняться в её комнату, чтобы помочь ей собрать её вещи. Тогда бы мы не разъеденились, тогда бы она узнала о ситуации с моим отцом одновременно со мной, а не отдельно от меня из уст матери…

После возвращения из США мать пыталась избежать встречи со мной, я видел это, но не понимал, в чём причина, пока однажды не загнал её в угол и не вытащил информацию из неё клешнями. Она сказала, что видела Тессу и что та взяла из её рук мою визитку, но с ней якобы был парень. Отойдя от них в сторону, она сделала для меня пару снимков: вдруг я знаю этого парня? Она предоставила мне три распечатанные фотографии, на которых Тереза шла по улицам Бостона в обнимку с неизвестным мне блондином. На последней фотографии он нагнулся к её губам, но сам поцелуй не был запечатлен… Мать сказала, что она видела этот момент – поцелуй хотя и остался за кадром, но свершился.

От этой новости и увиденных кадров меня едва не хватил удар. Я ни за что не поверил бы в правдивость конкретно этого материнского рассказа, если бы она не продемонстрировала мне тех фотографий.

Меня словно уничтожило ядерным взрывом, после которого от моего естества не осталось даже праха – только тень…

Всё время существования своих отношений с Терезой я не просто так прятал её от посторонних глаз – я осознанно скрывал её существование. У меня уже тогда был достаточно трезвый взгляд, чтобы осознавать, насколько эта девушка привлекательна не только внешне, но и внутренне, отчего рядом с ней я постоянно пребывал в режиме напряжения – я всерьёз боялся того, что кто-то посмеет и сможет увести её у меня. И вот в мои руки попали фотографии, на которых её обнимает высокий амбал, походящий на голливудскую звезду. Но как?.. Как она могла так быстро переметнуться от меня к кому-то другому?.. Это не укладывалось в моей голове…

В то время я вообще не мог покинуть Канаду. С каждым днём состояние отца только ухудшалось, а наш бизнес следующие восемь месяцев находился на грани от катастрофы. Когда я наконец ворвался в США, чтобы встряхнуть Терезу, завалить её на своё плечо и вывезти в Канаду, её уже не было в Бостоне. Я приехал в начале августа того года, но к тому времени она уже выпустилась из университета и уехала в неизвестном направлении. Наверняка в Нью-Йорк, как о том и мечтала, и, возможно даже, с тем самым парнем с фотографий.

Впав в депрессию, я отстранился от семьи, даже от справившегося с кризисом и пошедшего на поправку отца, и с головой ушёл в бизнес, в результате чего он в итоге расцвёл и, за время моего пребывания в директорском кресле, вышел на новый уровень. На сей раз Coziness был действительно готов к покорению новых границ – я собирался покрыть нашей продукцией рынок США. За все эти годы так и не сумев выкинуть Терезу из головы, даже несмотря на её предательство, я решил купить жилплощадь в городе её детства, о котором она когда-то очень часто и очень много рассказывала мне. Я не собирался задерживаться в Роаре надолго, просто хотел чего-то от него, сам не в силах себе объяснить, что именно, как вдруг… Оборвав моё решение нанять частного сыщика на середине формирования этого плана, Тереза собственной персоной явилась в мой кабинет, не зная, к кому именно идёт на приём. Увидев её, я едва не умер на месте: она не просто не изменилась – она стала ещё более красивой, сияющей, невообразимой… В момент встречи наших взглядов, я уже переживал любовь со второго взгляда и потому не заметил того, что она испугалась. Тереза испугалась! Но чего? Кого? Меня?! Может быть, своего предательства? Ей было неловко оттого, как именно она поступила со мной, с нашей любовью? Только сейчас я начинаю понимать, что то была вовсе не неловкость – то был чистый страх… Тесса боялась. Меня. Почему?

Ответ будто покоился где-то глубоко, но одновременно он находился на поверхности…

Нет, нас было вовсе не двое в наших отношениях. Как же я не заметил этого? В определённый, очень ясный момент, своё мнение о наших отношениях возымела моя властная мать. Неужели я ошибался, считая, что её мнение о моей личной жизни ничего не значит?..

В воспоминаниях в который раз за последние пять с половиной лет всплыл мой диалог с Тессой, состоявшийся после того неудачного ужина в день её знакомства с моей матерью. Она сказала мне, что моя мать никогда не полюбит её. На это утверждение я ответил ей словами о том, что моей матери придётся полюбить её, ведь Тесса – моя женщина… Неужели я оказался неправ? Неужели правой оказалась Тереза?..

Очередной щелчок в голове переключил меня на более свежие воспоминания: встреча моей матери с Тессой у меня в кабинете спустя пять лет после нашего разрыва. Мать была сильно удивлена. Её последовавшее сразу за удивлением грубое поведение я списал на её реакцию на новость о том, что я решил изменить интерьер своего дома без её ведома, но я и без того не давал ей большой власти в своём пространстве, так почему же она была настолько груба? Это было выражение обиды на Терезу за то, что она предпочла другого мужчину её сыну – так я счёл тогда. Но сосредоточившись на реакции матери, я уделил меньшее внимание реакции Тессы. Сейчас же, пытаясь вспомнить, я будто бы припоминаю дрожание её пальцев, поднимающих с пола выброшенный матерью эскиз. Неужели она…

Мои отношения с матерью после моего расставания с Терезой заметно ухудшились. Однако, если копнуть глубже, ни принудительное отстранение матери от моего бизнеса, ни моё осознанное отстранение от семьи, оказывается, я не назвал бы основной причиной, повлиявшей на образование этой трещины. Теперь же, впервые с момента потери Тессы задавшись вопросом, по какой именно причине я столь резко охладел к матери, я неожиданно осознал, что, оказывается, всё это время, на подсознательном уровне, в своей великой потери, равноценной потери всему счастью моей жизни, я винил именно мать. Но разве у меня был повод винить её?.. Очевидного повода, определённо точно, не было. Но шестое чувство, напоминающее магнит с положительным зарядом, толкало меня в сторону противоположную матери… Какая-то причина всё же должна быть здесь зарыта. И если я не вижу этой причины, это ещё не значит, что её нет. Более того: раз я её ощущаю, значит она определённо точно есть.

Может быть, мне стоит поговорить с матерью? Сыграть в блеф и посмотреть, что она ответит на мои слова о том, что Тесса мне “всё рассказала”, при этом не уточнить, что именно мне известно, но одарить мать осуждающим взглядом?..

Нет, я собирался подвергнуть проверке саму Лурдес Крайтон, женщину, чья непоколебимость в сумме с гордыней делали из неё непробиваемую каменную глыбу. Гору, которая способна обсыпаться лавиной, но оттого не станет ниже. Моя мать непростая женщина, с логикой у неё всегда всё было в полном порядке. Могу ли я её в принципе подозревать?.. Правда заключается в том, что я уже её подозреваю. А значит проверю свои подозрения.

Глава 54.

Байрон Крайтон.

01 октября.

Я не стал звонить в клинику, в которую обращался за проведением ДНК-экспертизы. Я явился в неё лично с требованием объяснить мне путаницу в полученных мной результатах. И мне достаточно просто всё разъяснили: документ, который я им предоставлял, как присланное на мой домашний адрес письмо, не отправлялся из их клиники – мой конверт не соответствовал тем конвертам, которыми пользовалась клиника. Согласно же официальному заключению, мой биологический материал совпадал по ДНК показателям с биологическим материалом Берека – ребёнок определённо точно являлся моим. После того, как мне продублировали в бумажном варианте документ, подтверждающий моё отцовство, и, извиняясь не за свою ошибку, пожелали мне хорошего дня, я уже не подозревал, но знал, что не я один нахожусь в страшной ловушке. Как минимум, мою участь разделяют мною любимая женщина и наш ребёнок.

Возвращаясь в свой дом, я уже наверняка был уверен в том, что в его стенах происходит неладное. Возможно, я чувствовал это и раньше, с того самого момента, как вся моя семья приехала из Канады, чтобы погостить у меня пару дней, и в итоге задержалась на целый месяц. Кто-то из приближённых ко мне людей подменил результат теста и сделал это не просто осознанно, но виртуозно: документ был идентичен оригиналу. Следующий вопрос, ответ на который я в срочном порядке запланировал выяснить: кто из них это сделал? Вопрос “зачем?” будет следующим в списке после решения вопроса “кто?”.

Итак, в моём доме сейчас гостит две семьи, всего шесть человек, не считая меня: отец, мать, Марк, Августа, Гера, Хорхе. Помимо гостей имеется небольшой штат прислуги: сиделка отца, водитель, повар и горничная. Каждый из этих людей мог взять мою прессу в руки до того, как она попала на мой рабочий стол. Более того, в день получения письма я был так возбуждён перед предстоящим мне походом на праздник в честь дня рождения моего сына, что уходя из дома не закрыл свой кабинет. Вернувшись же домой и войдя в незапертый кабинет, я нашёл стопку прессы уже лежащей на моём столе. Значит, под подозрением все, даже трехлетний Хорхе. Отлично. Конверт можно проверить на отпечатки пальцев, но реализация подобной тактики явила бы собой неоправданно самонадеянное в своей открытости нападение: в таком случае придётся раскрыть карты в самом начале – снять отпечатки пальцев у всех людей, проживающих в этот момент под крышей моего дома, всё равно что вынести единовременное обвинение каждому из них. Уверен, некоторые из этих людей откажутся от подобной процедуры. Кто бы отказался первым? Мать. Потому что она гордая. Или потому, что эта подмена письма – её рук дело.

Даже если я найду виновного по отпечаткам пальцев, он может всё отрицать и ни в чём не сознается, а мне нужно знать, какую именно цель преследовал преступник… Мне необходимы неоспоримые доказательства и непробиваемый вариант для их получения.

02 октября.

Марк с Августой и детьми уехали на два дня в Бар-Харбор, мать с Ричардом отправились на шопинг в город и должны были вернуться не раньше четырёх часов, отец с Мадлен пошли в книжный клуб и должны были вернуться позже матери с Ричардом, а прислугу я отпустил на весь день. Установка камер скрытого видеонаблюдения во всём доме должна была занять не больше пары часов. В итоге техники справились со своей работой за три часа до возвращения матери с Ричардом. Камеры были установлены профессионально: так, что об их обнаружении я не переживал.

Игра началась.

Если бы у меня в штате значился дворецкий, я, по стандартному шаблону, поставил бы все фишки именно на него. Но дворецкого у меня не было. Зато имелся водитель, всегда и везде ходящий след в след за моей неприступной матерью. Добродушный Ричард, который всегда оказывался в нужном месте и всегда в нужное время. Я знал и любил его с раннего детства… Я не мог верить в его виновность, но ставки были слишком высоки, чтобы я мог позволять себе отказываться от своих подозрений, наличествующих у меня даже по отношению к моим малолетним племянникам. Были бы у меня домашние питомцы, они бы тоже проходили у меня подозреваемыми по этому делу. Им повезло, что их у меня нет. Зато у меня есть семья. Большая, улыбающаяся через сжатые зубы семья… Странно, но задумавшись, я вдруг понял, что меньше всех в этой ситуации я хотел бы потерять Августу. Мы были образцовыми братом и сестрой, всю свою осознанную жизнь поддерживающими и защищающими друг друга. Если я потеряю её – потеряю и племянников, а это слишком большая утрата. Пусть предателем окажется кто угодно, но только не моя старшая сестра.

03-09 октября.

Видеонаблюдение было установлено везде, за исключением ванных комнат. На протяжении двух дней я неотрывно наблюдал за ничего не подозревающими членами своей семьи, но ничего подозрительного так и не увидел. Вернувшиеся из поездки Марк с Августой были сосредоточены на детях, мать была увлечена просмотром сериала и пустой болтовнёй по телефону, повар готовил, горничная вытирала пыль, Ричард вовсе не поднимался на верхние этажи, так как не был необходим моей матери, прочно прилипшей к поглощению массовой информации и сплетен, и только отец меня не порадовал. Он и вправду завёл интрижку с Мадлен. Пока его жена была занята просмотром второсортных сериалов на первом этаже, его дочь играла в детской комнате с его внуками, а я якобы с головой ушёл в работу в своём кабинете, он бóльшую часть свободного времени читал книги вместе с Мадлен и многозначительно держал её за руку. После того, как я увидел их целомудренный поцелуй, мне пришлось закрыть глаза и помассировать веки. Я, конечно, знал, что моя мать не подарок, но отец всё ещё состоял с ней в официальном браке. Если у него всё так плохо с матерью и он так сильно увлечён Мадлен, почему бы ему для начала не развестись, и только после заводить отношения с другой женщиной? Однажды я услышал, как мать сказала ему странные в своей злобе слова о том, что он больше и пальцем к ней не притронется, а если он хочет оспорить этот факт, пусть для начала догонит её на своей коляске… Сначала мне показались странными столь бессердечные слова, но после я вдруг вспомнил, как однажды в детстве увидел отца затягивающим мать против её воли в их спальню. Был ли их брак счастливым? Возможно, но только если до момента моего рождения. Однако тогда почему они всё ещё были вместе и по какой глупой случайности вообще сошлись? Неужели они оба просто банальные мазахисты и ничего, кроме жажды личностных страданий, за их браком больше не стоит?

Помимо лицезрения отца с любовницей я ничего подозрительного так и не увидел. Возможно, мне стоило установить видеонаблюдение и на улице, так как все члены семьи, за исключением отца с Мадлен, в течение дня неоднократно покидали пределы дома, иногда делая это в компании друг друга: Августа с детьми, повар с горничной, мать с Ричардом. Я обратил внимание на то, что именно мать с Ричардом несколько раз покидали дом одновременно, при этом пользуясь разными выходами.

В итоге, всецело посвятив себя шпионажу за собственной семьёй и проведя в своём кабинете безвылазно целых трое суток, я запоздало узнал о громких новостях из города, принесённых мне утром пятого числа Августой: три дня назад кто-то пристрелил на ночной пляжной парковке учительницу, работающую в школе имени Годдарда. Зайдя ко мне в кабинет, Августа сокрушалась на тему того, что в этой школе учится сын нашего дизайнера Терезы Холт… От услышанного меня мгновенно перекосило, и Августа это заметила, но мне было уже поздно скрывать свои эмоции.

Уже спустя час я, как и большинство неравнодушных горожан, присутствовал на церемонии погребения Ванды Фокскасл, зная, что Тереза, как родитель ребёнка, учащегося в школе, в которой преподавала погибшая, тоже должна будет присутствовать. Я хотел понаблюдать за ней издалека, так как решил не выходить с ней на связь до тех пор, пока хотя бы не попытаюсь взять с поличным предателя внутри своей семьи. Я принял такое решение потому что истерика, случившаяся с Тессой после окончания вечеринки в честь дня рождения нашего сына, меня всерьёз напугала. Я не хотел делать ей больно и боялся её спугнуть, ведь она, единолично став ответственной за нашего сына, могла стать крайне уязвимой… Мне необходимо было уберечь её от всего, что только возможно представить. Может быть, из-за беспокойных картин, создающихся моим подсознанием, я в итоге и позволил себе не сдержаться, и попытался поговорить с ней сразу после завершения церемонии. Тереза запомнилась мне сильной девушкой, но мои надежды на то, что её материнство всё-таки не сделало её слабее, в тот момент себя не оправдали. Стоило мне только подойти к ней и сказать, что рано или поздно нам необходимо будет всё обсудить, как она, испуганно отстранившись от меня, приказала мне больше никогда не касаться её. Её уверенный в своём испуге тон ожог моё нутро, как могло бы ожечь открытое пламя мою кожу, отчего я, не осознавая того, отстранил от неё свою руку. Она не винила меня – она боялась меня. Как будто я источал опасность. Но я знал наверняка, что никогда бы, ни при каких условиях не причинил бы ей вреда. Откуда тогда у неё такая маниакальная боязнь меня? Хочет оставить нашего сына только себе? Однако Тереза не единоличница и у неё наверняка хорошая память, а значит она точно помнит, что этого ребёнка мы зачали в любви. Тогда почему ей не хотеть видеть меня рядом с ним и рядом с ней? Потому что я источаю опасность, которой нет или… Или её источает кто-то настолько близкий ко мне, что её зловонием пропитался и я, отчего Тереза и отталкивается от меня руками и ногами. У неё слишком хорошее обоняние, чтобы терпеть эту вонь… Я сам почувствовал возле себя этот запах, стоило только увидеть Терезу в первый раз после стольких лет разлуки. Не понимаю, как я прежде не чувствовал этой вони, разлившейся вокруг меня, словно едкие духи в когда-то чистом воздухе. Может быть, дело в том, что я не знал себя без этого запаха? Может быть, этот запах был ещё до того, как начал быть я?..

Следующие три дня наблюдений за своими домочадцами не принесли мне никакого результата. Зато вечером восьмого октября я, пусть и случайно, но резко продвинулся вперёд. Не желая впадать в скуку из-за своего непробиваемого терпения, я заглянул в бар, спрятанный в книжном шкафу, находящемся позади моего рабочего стола, и вдруг помимо выпивки обнаружил механизм скрытой прослушки. До сих пор я думал, что слежу за своим неуловимым противником, а на самом деле неуловимый противник был неуловим потому, что всё это время он следил за мной. Правда, это была всего лишь прослушка, не видеокамера, но кто сказал, что меня самого не могли окружать скрытые камеры видеонаблюдения? Выдернув механизм прослушки с корнем, я мгновенно бросился к экрану ноутбука, чтобы выявить, кто именно отреагирует на моё обнаружение используемого против меня оружия, но все остались невозмутимы: отец с Мадлен обсуждали “Гроздья гнева” Джона Стейнбека, мать пялилась в телевизор, прислуга болтала о своём на подвальном этаже. Тем вечером мой оппонент себя так и не выдал, но я уже знал, кто это… Умный, хладнокровный, самоуверенный, способный продумывать свои действия на несколько шагов вперёд. Моя мать.

Во время ужина восьмого числа, непринуждённо, чтобы не вызвать подозрений, предупредив всех своих домашних о том, что завтра с семи утра до полудня я планирую находиться в офисе, что означает, что во время завтрака меня не будет, но к обеду меня можно ожидать, я пытался не слишком сильно сверлить взглядом именно мать, в тот момент находящуюся у меня под самым сильным подозрением. Она же весь вечер улыбалась мне, и я, видя её искреннюю улыбку, вновь начал сомневаться… Она моя мать. Я знал её ещё до того, как появился на этот свет, был с ней одним целым, формировался внутри её утробы… Моя мама никогда бы не причинила мне подобной боли. Моя мама любила меня. А я любил её. Так что же это тогда такое?.. Это не мама. Не она. Я что-то путаю, потому что смотрю на что-то впритык. Виновата не моя мать – виноват кто-то другой или нечто другое. И завтра я выясню, кто или что является моим противником, виновником самой большой ошибки в моей жизни: потери мной Терезы.

В семь утра девятого октября я выехал из гаража на своей старой машине. Мой новый мерседес был хорош, но сегодня мне нужна была машина, на которой меня в Роаре ещё не видели.

Я встретился за городом с лучшим в Мэне специалистом по фотографии. Привезя мне снимки, переданные мной ему сутками ранее, он, не улыбаясь, начал докладывать:

– Я тщательно изучил каждый миллиметр Ваших фотокарточек. Это фотошоп, мистер Крайтон. Причём одна из самых качественных работ, которые мне только доводилось видеть. На Ваших фотографиях всё реально, кроме девушки, – он указал пальцем на Терезу, стоящую под рукой у улыбающегося мужчины. – Её изображение мастерски подклеили к общему фону. Невооружённый взгляд не различит столь ловкого визуального обмана. Правда же заключается в том, что все три фотографии вышли из-под руки мастера работы в фотошопе.

– Вы уверены? – я не был удивлён, но отсутствие удивления не задушило болевых ощущений в моей грудной клетке.

– Этой девушки нет на этих фотографиях, мистер Крайтон. Её изображение поместили в общую картину искусственно. Я уверен в этом так же, как в том, что сейчас Вы стоите напротив меня.

Мать.

Домой я вернулся с плотно сжатыми зубами и кулаками около десяти часов утра, и, из-за бурлящей внутри меня злости, не заметил удивления в глазах Ричарда, явно не ожидавшего увидеть меня раньше полудня и сообщившего мне о том, что моя мать только что вернулась от какого-то доктора… Закрывшись в кабинете, весь оставшийся день я провёл за наблюдением, теперь уже наверняка зная, за кем именно мне необходимо следить. Я пересмотрел утренние записи и понял, что пока меня не было мать с Ричардом и вправду отлучались куда-то на полтора часа: о посещении какого доктора Ричард вёл речь? Ричард – человек с повадками верного пса, служащего только одному хозяину. Хотя он и выполнял мои поручения, и поручения моего отца, он всегда служил только моей матери. Пять лет назад я просил его передать Терезе мой номер телефона, от чего, как я теперь понимаю, тогда в буквальном смысле зависела вся моя судьба. Но этот человек служил только моей матери…

Неужели я имею дело сразу с двумя, а не с одним противником?..

Девятое число прошло откровенно хреново. Мать с Ричардом внутри дома ни разу не контактировали, но дважды выходили на улицу через разные выходы в одно время.

Этой ночью я не мог заснуть и в итоге ночевал в кабинете на диване. В доме было тихо, все спали, а я пытался понять и не понимал: Берек её внук, так почему она так отчаянно пытается откреститься от этого факта? Какие мысли и чувства толкнули её на подмену результатов экспертизы? Что она сделала почти шесть лет назад, чтобы разлучить меня с Терезой? Какие цели могут не оправдать, но хотя бы объяснить её действия?

Я не буду даже пытаться вырвать из неё правду. Мне не интересна её правда. Мне интересна только Тереза, только её правда и наш сын. Завтра я приеду к ней и её не спасёт от моих намерений даже нервный срыв. Мы поговорим. Сначала я обрисую ей свою сторону медали, затем она обрисует мне ту сторону, которая досталась ей, после чего мы вместе разберёмся с ребром, разделившим нас на две стороны. Берек – моя кровь и плоть, Тереза – моя душа, и если Лурдес Крайтон причинила им боль, значит она больше не будет считаться моей матерью. Она станет никем.

Глава 55.

Байрон Крайтон.

10 октября – 09:15.

Время отсутствия Терезы Холт: 25 часов.

Мучаясь ночью душевными болями, я смог заснуть на диване в своём кабинете лишь перед рассветом и, не проспав и трёх часов, внезапно проснулся от непонятного кошмара: ярко-красное женское пальто пугающе опасно сорвалось в бездонную дыру и безжизненно распласталось на чёрном дне. Резко распахнув глаза, я понял, что проснулся в дне, который решит для меня всё: он либо убьёт меня, либо даст мне второй шанс на жизнь. Получу ли я приговор или буду помилован, будет зависеть только от Терезы. Выдав мне невозможность быть рядом с ней, она убьёт меня. Но если она позволит мне хотя бы быть с ней рядом не касаясь её кожи, я уже буду помилован, уже буду счастлив. Тереза строгая, но она и добрая. Не верю в то, что она оттолкнёт меня после того, как я расскажу ей свои догадки, как она подтвердит и дополнит их своими крупицами правды. Да, вероятность того, что мы никогда не узнаем всю правду случившегося с нами злодеяния целиком, слишком велика, но это неважно. Важно лишь то, будем ли мы вместе или всю свою оставшуюся жизнь я проведу в изгнании за свою слепоту, распространившуюся на моих родственников. Ни один ребёнок не выбирает себе родителей. Я их не выбирал. Так разве Тереза сможет сердиться на выбор, который сделал даже не я? Я отрекусь от матери, если она окажется настолько виновной, насколько я предполагаю. Я отрекусь от всех и от всего, только чтобы остаться с Терезой и нашим сыном, чтобы со временем она родила мне ещё детей, взросление которых я буду видеть с первого дня их появления на свет, с самого момента их зачатия… Если Тереза откажет мне в моём желании быть рядом с ней, я не знаю, что я сделаю. Я заставлю её быть со мной. И пусть это неправильно, но быть друг без друга нам ещё более неправильно.

Утро было пасмурным, видимо на рассвете прошёл небольшой дождь. Зайдя в гараж, я выбрал мерседес – в случае моего помилования, он быстрее сможет довезти меня с Терезой и нашим сыном до аэропорта. Правду других людей мы выслушаем, но позже, когда окрепнем. Сегодня пусть будет только воссоединение и только…

Сев за руль и вставив ключ в зажигание, я уже хотел трогаться с места, как вдруг, переведя взгляд с панели управления, уведомляющей о времени – пятнадцать минут десятого – я заметил, что мой видеорегистратор слегка покосился. Я хотел проигнорировать этот момент, но в последнюю секунду всё же решил его поправить и, уже поправляя его, понял, что он закреплен слишком прочно, чтобы быть способным покоситься самостоятельно. Видимо, кто-то дёрнул его за провод, который я до сих пор не спрятал под панелью, хотя уже давно хотел сделать это, но руки никак не доходили, однако… Никто кроме меня не мог сместить видеорегистратор. Потому что только я пользовался этой машиной, не предоставляя доступ к её использованию больше никому. Может быть, Гера с Хорхе баловались, когда я оставил их в машине? Нет. С Герой и Хорхе я выезжал в город ещё до дня рождения Берека.

Разозлившись на задержку, которую я сам себе организовывал, я содрал с лобового стекла видеорегистратор и вытащил из него флеш-память, чтобы спустя полминуты подсоединить её к макбуку, который этим утром, надеясь на согласие Терезы на побег, взял с собой вместе с остальными вещами первой необходимости. Вставив флешку в док-станцию, я был уверен, что на записи увижу Геру с Хорхе, варующих леденцы из моего бардачка. Прошёл почти месяц с тех пор, как я установил внутрисалонное наблюдение на видеорегистраторе специально с этой целью, но так ни разу и не просмотрел записи.

Я начал перематывать запись, как вдруг, увидев лицо Терезы, смотрящей прямо в камеру, находящуюся совсем близко к её лицу, я так резко и с такой силой остановил запись, что едва не опрокинул макбук.

ТЕРЕЗА БЫЛА В МОЕЙ МАШИНЕ?! ВЧЕРА?!

У меня ведь верно настроены дата и время?!

…Я отмотал запись на самое начало.

Я увидел и услышал всё.

…Лурдес спала с Ричардом…

…Лурдес увела у своей кузины мужчину…

…Августа дочь Ричарда…

…Ричард и Лурдес убили кузину последней…

…Они убили двух докторов…

…Они украли младенца…

…Украли меня…

…Лурдес мне не мать…

…Ричард и Лурдес убили мою мать…

…Им нужны деньги моего отца…

…Они сумасшедшие кукушки, подбросившие свои яйца в чужое гнездо…

…Они развели нас с Терезой…

…Тереза, уже носящая под своим сердцем моего сына, плакала на морозе, умоляя Лурдес дать ей поговорить со мной…

…Лурдес решила её убить… И вместе с ней убить моего ещё нерождённого сына…

…Они ошиблись и убили лучшую подругу Терезы Рину Шейн…

…Они ошиблись и убили Ванду Фокскасл…

…Лурдес поставила моей Терезе ультиматум: сопротивление и смерть вместе с нашим ребёнком, или непротивление и смерть без нашего ребёнка…

…Тереза сделала выбор…

…Лурдес разрешила ей снять блокировку дверей…

…Тереза потянулась за кнопкой, расположенной на руле и… Вспомнила о том, как, явившись по моему желанию в мой дом в первый раз, видела меня включающим внутреннюю съёмку салона этого автомобиля… Её глаза встретились с моими… Она смотрела на меня в упор ровно три секунды… Она дёрнула видеорегистратор за шнур, спадающий к коробке передач, и едва заметно сместила его… Она вышла из машины, зная, что на регистраторе всё записано, боясь, что Ричард заметит смещение регистратора или не заметит, но запись самоуничтожится, как только поверх неё запишутся новые минуты съёмки, и никто никогда не увидит, не услышит…

Спустя четыре минуты и девять секунд после того, как Тереза вышла из машины, регистратор записал звук… Это… Был… Выстрел…

Вчера…

Где-то в лесу…

Ричард и Лурдес…

Пристрелили…

Мою жизнь…

Ричард вернулся в салон… Он сказал…

Он сказал: “Тело в яме”…

До дома они доехали не выплюнув ни слова… Запарковали автомобиль на его привычном месте… Лурдес вышла первой… Ричард осмотрел салон… Он не заметил смещения видеорегистратора… Ушёл…

Конец съёмки…

…Конец моей жизни. Моя душа где-то в яме. В лесу. Рядом с телом другого человека. Единственного человека, которого я по-настоящему любил в своей жизни.

Они нас убили. Что бы дальше не произошло – они выиграли. Мы проиграли.

Глава 56.

Пейтон Пайк.

10 октября – 10:30.

Время отсутствия Терезы Холт – 26 часов.

Труп женщины, найденной на втором этаже особняка Байрона Крайтона, принадлежал Лурдес Крайтон. Кроме главного подозреваемого – Байрона Крайтона – опознать личность умершей на месте никто не мог, так как семья Крайтон этим утром разъехалась по делам: со слов Байрона, Крайтон-старший со своей сиделкой в это время должны были быть на плановом осмотре в частной клинике, сестра же со своей семьёй должна была сейчас находиться в развлекательном центре. Обслуживающий персонал сегодня должен был появиться только после обеда. Кроме самого Крайтона и трупа в доме больше никого не было. Заключённый в наручники по подозрению в похищении Терезы Холт, в следующую секунду Байрон Крайтон стал главным подозреваемым в деле смерти своей матери, но его слова: “Я укажу Вам, где необходимо искать Терезу”, – меня в этот момент волновали больше, чем факт обнаружения трупа миссис Крайтон.

По пути в кабинет Крайтона, в который тот отстранённым тоном попросил проследовать нас всех – меня, Рида и ещё пару прибывших первее нас копов – я узнала от коллеги детали, которые пропустила. Оказывается, полиция приехала по этому адресу не с целью задержать Байрона, а по его собственному вызову, суть которого он до сих пор так и не пояснил, но, похоже, мы все уже составили своё представление о том, зачем ему могли понадобиться услуги полицейских: он решил сдаться. Полиция, услышав от вызывающего человека слова об убийстве, взяла с собой скорую помощь, но к моменту прибытия докторов Лурдес Крайтон уже была мертва и, судя по синему цвету её лица, мой коллега, выбивший дверь в её спальню, предполагал причиной смерти удушение, однако официального заключения нам ещё придётся дождаться от судмедэксперта.

Тот факт, что Рот не отправлял впереди нас группу на задержание Крайтона меня не особенно порадовал: нас в любом случае должны были предупредить о том, что по этому адресу был вызвана и направлена оперативная группа. Похоже, провинциальная полиция никогда не устанет поражать меня своей расхлябанностью.

Крайтон подтвердил историю моего коллеги о том, что он вызвал полицию со словами о том, что хочет рассказать полиции об убийстве, но в его отстранённом тоне и взгляде меня что-то напрягало. Что это было, я поняла спустя полчаса, когда просмотр видеозаписи с видеорегистратора был окончен.

“…Но он ещё не успел взять младенца в руки, когда в палату вошли двое молодых докторов, мужчина и женщина. Возможно, они отреагировали на возню в палате, возможно, они просто проходили мимо – неважно. Бедняге Ричарду пришлось пристрелить и их тоже, ведь они всё увидели…”, – слова, сказанные Лурдес Терезе за несколько минут до того, как она в третий раз приговорила её к смерти, на сей раз наверняка. Слова, которые разорвали внутри моей души адронный коллайдер. Слова, лишившие мои лёгкие воздуха… Я нашла Больничного Стрелка. Им оказалось жуткое существо из древнегреческих мифов о химерах: Лурдес Крайтон, управляющая рукой Ричарда, палец которого спустил курок и выпустил в полёт сам рок. У моих родителей отобрали жизнь психопаты-любовники… Я тридцать два года ждала этой правды, но оказалась совершенно не готова к её принятию.

В момент, когда видеозапись воспроизвела звук выстрела, я хотела взглянуть на Байрона Крайтона, но не смогла себя пересилить. Я была той, кто потерял родителей, а он был тем, кто потерял вообще всё: его мать убили на третий день после его рождения, его воспитывала убийца его матери, эти же убийцы, ещё до его рождения решившие отобрать у него всё, отобрали у него даже больше, чем даже самый обобранный до нитки человек может выдержать…

Он убил её. Убил свою мать… Хотя нет, она не была ему матерью. Она была убийцей его матери, моих родителей, двух женщин и его возлюбленной… Он отобрал её жизнь в счёт жизни Терезы. В счёт своей жизни.

***

Запись с видеорегистратора оказалась не единственной, которую Крайтон желал нам продемонстрировать. Как только один из полицейских, стоящий за спиной Крайтона, схватившись за голову шокировано и с неприкрытым сочувствием прошептал: “И что же, чувак, ты задушил эту стерву?!”, – Байрон, не произнеся ни слова, потянулся к клавиатуре руками, всё ещё заключёнными в наручники, и включил следующую запись. Она начиналась с момента входа Байрона в свой дом менее часа назад. В его руках уже находился бесценный своей информационной значимостью автомобильный видеорегистратор. Как только видеозапись пошла, двух полицейских, находящихся с нами в кабинете, вызвали в коридор их коллеги, так что досматривать запись остались только я, Рид и сам Крайтон.

Запись была явно сделана с камер скрытого видеонаблюдения.

Зайдя в дом, Байрону даже не пришлось искать Лурдес – она собственной персоной спускалась вниз по лестнице со второго этажа. Одетая в элегантный классический костюм светлого цвета, она копалась в своей сумочке и в итоге заметила стоящего у подножия лестницы Байрона только когда дошагала до нижних ступеней. Она испугалась неожиданности, с которой Байрон возник перед ней, отчего испуганно вздохнула и приложила руку к грудной клетке, но быстро поняв, кто перед ней стоит, с облегчением выдохнула и первой начала разговор:

– Ты напугал меня! Что ты здесь делаешь, дорогой? Уже почти десять, – она взглянула на свои наручные часы. – Не хочешь мне составить компанию за завтраком? Мы с Ричардом хотим позавтракать в кафетерии, раз уж ты отпустил обслугу до обеда… – её фраза оборвалась, как только она встретилась взглядом со своим собеседником. – Что-то случилось? Почему ты так странно смотришь на меня? – в её голосе мгновенно проступил яркий, сочный, неподдельный страх. Неужели у Крайтона в тот момент был настолько яростный взгляд? Интересно было бы посмотреть…

– Женщины настолько часто врут мужчинам о том, кто является биологическим отцом их ребёнка, что это даже полноценным преступлением не считается, – вдруг отчётливо раздался голос Байрона, затылок которого мы лицезрели на записи. В этом его голосе, казалось, звучал расплавленный металл, способный прожечь плоть до самой души. – Но украсть младенца, убив его мать, и, являясь убийцей, воспитывать украденного младенца, играя роль его истинного родителя – это не просто преступление. Ты, Лурдес, переступила грань, за которой тебе не будет спасения.

– Дорогой… – с дребезжащим голосом женщина-монстр попыталась взять своего карателя за руку, но он грубо оттолкнул её назад к лестнице.

– Я знаю всё.

– Откуда? – паника в голосе Лурдес выглядела особенно яркой на фоне убойной невозмутимости её собеседника, которая, впрочем, была ложной, так как даже по виду его вытянутой в тугую струну спины было ясно, что его в тот момент разрывало от эмоций.

– С твоих слов.

– С моих слов?! О чём ты, сынок?! Я не могла говорить подобного бреда…

– Ты его говорила!!! – гром в голосе Крайтона опасно возрастал. – Терезе, перед тем, как передать её Ричарду на расстрел!!! Я всё видел!!!

– Как?!..

– Вы воспользовались моим автомобилем не проверив видеорегистратор! Все твои откровения здесь!

Байрон протянул видеорегистратор вперёд перед собой, и Лурдес мгновенно бросилась на него, желая вырвать камеру из его рук, но он с такой силой оттолкнул её назад, что она завалилась назад и упала на ступени ведущей на второй этаж лестницы. Ударившись спиной, она истерически воскликнула.

– Дура! Хочешь это?! Получи! – с этими словами мужчина размахнулся и со всей силы врезал регистратор в ступени лестницы справа от шокированной женщины, глаза которой в этот момент едва не вылезали из орбит. Аппарат со страшным треском разлетелся на десятки мелких деталей. – Это всего лишь камера! Весь твой спектакль я уже продублировал на другие электронные носители! Можешь даже не рассчитывать в очередной раз выйти сухой из воды вместе со своим любовником, лживая тварь! Можешь попробовать избавиться и от меня, как вы избавились от моей матери, двух попавшихся вам под руку докторов, Рины Шейн и Ванды Фокскасл, и, в конце концов, избавились от Терезы – о твоих преступлениях всё равно всем станет известно уже через считанные минуты!

– Байрон, сынок, что ты такое говоришь?! – Лурдес начала задыхаться в испуганном рыдании. – Я бы никогда не причинила тебе вред! Я любила тебя…

– ТЫ УБИЛА ТЕРЕЗУ!!! ТЫ ПЫТАЛАСЬ УБИТЬ МОЕГО СЫНА!!! – схватив её за руки, он вздёрнул её, тем самым заставив её встать на трясущиеся ноги. Она вскрикнула от испуга и наверняка от боли в плечах, за которые он её удерживал. Я поняла, что сейчас это произойдёт… Он толкнёт её назад, она упадёт и сломает себе шею, и всё будет кончено. Он отомстит пятидесяти процентам Больничного Стрелка, не дождавшись моего приезда, не оставив возможности мести для меня. И в итоге мне, самой понимающей его, самой благодарной ему, придётся вывести его из его собственного дома с обвинением в убийстве убийцы. Он совершил самосуд. Значит, он такой же убийца, как женщина, которая наложила страшный отпечаток на всю его жизнь.

Я едва сдерживалась, чтобы не закрыть глаза. Я не хотела этого видеть. Потому что в эти ужасные секунды я чувствовала себя Байроном Крайтоном. Это я была Байроном Крайтоном – я сжимала плечи этой твари – я желала заткнуть её поганый рот, выделяющийся яд из которого погубил столько судеб. Но по ту сторону монитора была не я – был Крайтон.

Внезапно он выпустил её из своих рук, и она, продолжая конвульсивно рыдать, схватилась рукой за перила лестницы.

– Ты дала Терезе выбор: умереть или умереть, – сквозь зубы процедил он. – Я предоставляю тебе более гуманный выбор. Я звоню в полицию. Поднимайся в свою спальню и решай сама, что с собой делать, но со второго этажа ты самостоятельно уже не спустишься. Пошла!

Лурдес, спотыкаясь, не пошла, а побежала на второй этаж, стоило только Крайтону прикрикнуть на неё, а я вдруг замерла с перехватившимся дыханием.

Произошедшее поняла только я?..

Я исподтишка скосила взгляд на Арнольда. Он никак не отреагировал…

Неужели поняла только я?

Лурдес знала, о чём именно ей сказал Байрон, произнеся слова: “Решай сама, что с собой делать”, – потому что она знала, что он видел запись с видеорегистратора. Он не заставлял её глотать цианид – он предоставлял ей выбор. Она могла остаться в живых. Но она не была из тех, кто после стольких лет безнаказанности может позволить надеть наручники на свои по плечи испачканные в кровь руки. Байрон это знал. Я же знала, что увижу дальше…

Скрытая камера в комнате Лурдес засняла последние секунды её жизни. Забежав в спальню и закрывшись на замок изнутри, она высыпала всё содержимое своей сумочки на пол, схватилась за заветный пузырёк, всыпала в свой рот всё его содержимое и, бросившись к прикроватной тумбочке, начала вливать в своё горло воду прямо из графина. Прежде чем её схватила первая судорога, она успела лечь на кровать и сложить страшно дрожащие руки у себя на животе. Она сделала свой выбор без единого сомнения. Так же уверенно, как на предыдущей видеозаписи вынесла приговор Терезе – всего лишь за сутки перед тем, как приговорить себя.

Байрон, не отходя от подножия лестницы, подождал ещё несколько минут, прежде чем набрал номер полиции.

Он не хотел помешать ей.

Он знал, что она в эти минуты делала наверху, но не позвонил в скорую помощь, благодаря чему, в итоге, никто не выдвинет ему обвинений. Если бы он позвонил в скорую помощь, он бы таким образом подтвердил свою причастность к суициду этой стервы – продемонстрировал бы своё знание её действий за запертой дверью. Если бы в тот момент он набрал номер не того учреждения, тогда какой-нибудь дотошный до скрипа зубов следователь мог бы взяться доказывать факт того, что Байрон Крайтон специально психологически надавил на суицидницу, то есть в какой-то степени подтолкнул её к самоубийству, прекрасно зная, к чему приведёт подобное давление. Нет, в скорую помощь он не позвонил, и в полицию он тоже позвонил не сразу, чтобы никто не успел откачать этого загнанного в угол зверя и вернуть его с той стороны, на которую он отправил столько безвинных душ. Но я всё заметила и всё поняла… Зачем я это сделала?!

Я скользнула взглядом по Байрону Крайтону, стоящему по левую руку от меня, и, встретившись с ним взглядом, поспешно отвела свой в сторону.

Арнольд, вдруг нагнувшись к ноутбуку, начал отматывать запись назад. У меня засосало под ложечкой от предчувствия того, что он начал искать момент со словами Крайтона: “Поднимайся в свою спальню и решай сама, что с собой делать, но со второго этажа ты самостоятельно уже не спустишься”. И он действительно отмотал именно на этот момент! От этого мне мгновенно подурнело… Арнольд Рид был хотя и молодым, но талантливым полицейским, в свои двадцать девять он уже являлся следователем, именно его талант четыре года назад прославил его на все Соединенные Штаты Америки. Славу и звезду ему принесло дело Дождливого маньяка: психопат убивал домохозяек в дождливую погоду, расстреливая женщин в их собственных домах. Этого маньяка пытались словить на протяжении трёх лет, за которые он убил семерых женщин, но однажды этот псих залез на территорию Рида – расстрелял женщину в Лексингтоне. Арнольд вычислил его при помощи данных со штрафстоянки, на которой тот засветился в самом начале своей кровавой карьеры, и в результате взял его с поличным за мгновение до того, как тот успел бы убить очередную женщину. Прежде я слышала, что в процессе задержания Дождливого маньяка Арнольд Рид словил пулевое ранение, а прошлым утром я увидела его собственными глазами: шрам располагался над правой лопаткой. Маньяк, которого на протяжении трёх лет разыскивала полиция семи штатов, был взят двадцатипятилетним парнем, благодаря таланту и действиям которого последняя жертва серийного убийцы осталась в живых, и других жертв на этом счету больше не будет. Естественно Рид понял слова Крайтона так же хорошо, как их поняла Лурдес и как поняла их я! Но он не был мной… Уже когда Арнольд только начал отматывать запись именно на этот момент, я отчётливо понимала, что хочу не только закрыть свои глаза и уши, но и закрыть глаза и уши Арнольда. Это была просто фраза… Он ведь не приказал ей отравиться! Он сказал: “Ты дала Терезе выбор: умереть или умереть. Я предоставляю тебе более гуманный выбор. Я звоню в полицию. Поднимайся в свою спальню и решай сама, что с собой делать, но со второго этажа ты самостоятельно уже не спустишься”.

И всё же я решила не вмешиваться… У Байрона Крайтона достаточно силы, чтобы защитить себя самостоятельно. Ему всего лишь нужно сказать, что он имел ввиду не принятие Лурдес яда, а надевание наручников на её руки. Ему достаточно сказать, что его слова: “Со второго этажа ты самостоятельно уже не спустишься”, – подразумевали собой выведение её со второго этажа в наручниках и под конвоем, а слова: “Решай сама, что с собой делать”, – относились к её внешности – он просто дал ей возможность привести себя в порядок перед взятием под стражу. Подобного объяснения будет достаточно для того, чтобы я смогла выступить в его защиту перед Ридом и убедить напарника снять с его рук наручники. Если Рид в дальнейшем промолчит, Крайтону точно не будет предъявлено обвинение, так как кроме меня и Рида во всём дряхлом штате уголовного отделения полиции Роара никто больше не поймёт истинного значения его слов. Если же он сейчас сглупит и ответит неверно – Рид его точно возьмёт по обвинению в психологическом давлении, а значит содействии суициду.

Видеодорожка пошла: “Ты дала Терезе выбор: умереть или умереть. Я предоставляю тебе более гуманный выбор. Я звоню в полицию. Поднимайся в свою спальню и решай сама, что с собой делать, но со второго этажа ты самостоятельно уже не спустишься. Пошла!”.

Арнольд остановил запись и уверенным тоном, заставившим меня призакрыть глаза, спросил:

– Что это было?

– Я сказал ей, чтобы она… – начал Байрон и, не поняв по его неоднозначному тону, какой из вариантов ответов он сейчас выдаст – губительный для него или его спасающий – я словила себя на том, что прекратила дышать, а Арнольд вдруг, совершенно неожиданно, оборвал его на полуслове, так и не дав ему шанса договорить.

– Я спрашиваю об этом, – он ткнул указательным пальцем в правый угол монитора, и я вдруг увидела чёрный силуэт, который до сих пор не замечала. От этого фантома по моей спине вдруг пробежали мурашки. – Вы были не одни. Кто-то наблюдал за вами и слышал вас с того момента, как Вы произнесли фразу о том, что сделали копии видеозаписи, благодаря чему, даже в случае Вашего убийства, Лурдес с её любовником не выйдут сухими из воды, – он отмотал запись назад и показал нам. И вправду силуэт в прихожей, всего в нескольких метрах от сцепившихся Байрона с Лурдес, появился за стеклянной дверью именно в тот момент, о котором говорил Арнольд, но в прихожей не было установлено скрытых камер видеонаблюдения, а камера, покрывающая пространство у лестничной площадки, была неспособной запечатлеть личность тёмного силуэта. Когда Байрон крикнул: “Пошла!”, – силуэт, воспользовавшись шумными шагами бегущей вверх по лестнице и спотыкающейся Лурдес, резко отстранился от стеклянной двери, расположенной справа от Байрона на расстоянии всего трёх метров от него, и исчез. Он исчез так же незаметно, как появился.

– Вы знаете, кто это мог быть? – обратился к Байрону Рид, и вдруг, протянув к нему руку с лежащим в ней ключом, он, спустя пару секунд, щёлкнул замком наручников, до сих пор удерживавших запястья Крайтона.

Я не могла в это поверить. Только не я. Истинный смысл сказанных Байроном слов для Лурдес мог не заметить кто угодно, даже, возможно, я, но только не Арнольд Рид.

Глава 57.

Пейтон Пайк.

10 октября – 11:00.

Время отсутствия Терезы Холт – 27 часов.

В силуэте, запечатленном на видеозаписи, Крайтон узнал своего водителя, сообщника и любовника Лурдес Ричарда. Передав Крайтона одному из полицейских, чтобы тот выдал информацию по Ричарду, необходимую для срочного объявления преступника в уголовный розыск, я вышла из душного дома и, остановившись на крыльце, вдруг пожалела, что никогда в своей жизни не курила – закурить в этот момент хотелось зверски.

На сером небе ходили низкие рваные тучи, обещающие к вечеру дождь. Наблюдая за ними, я пыталась восстановить дыхание.

Наконец я узнала. Спустя тридцать один год, одиннадцать месяцев и одну неделю после убийства моих родителей я наверняка установила личность Больничного Стрелка. Им оказались двое латентных психопатов, из-за жажды наживы сумевшие стать искусными лжецами, опасными шантажистами, ловкими манипуляторами и, в итоге, безжалостными убийцами. Они не были здоровыми людьми… Они не были людьми. И потому с такой жуткой лёгкостью убивали людей и корёжили человеческие судьбы.

– Эй, ты как, в порядке? – я не заметила, как Арнольд вышел из дома и подошёл ко мне сзади. Он положил руку на мою поясницу, но под моей форменной курткой был надет бронежилет, так что его прикосновения я почти не ощутила.

– Она мертва… Где-то там, – я взмахнула рукой в неизвестном направлении и в следующую секунду эта же моя рука безвольно упала, и ударилась о моё бедро. – Тело Терезы Холт лежит под открытым небом… Её родители ждут от нас хороших вестей. У неё есть сестра и брат, и племянники, и пятилетний сын… Они отняли её у них…

– Успокойся, – Арнольд хотел коснуться меня, но в этот момент из дома вышла группа медиков. Они выносили на носилках труп одной из двух личностей Больничного Стрелка. Сжав зубы, я отвернулась, чтобы не смотреть на простыню, скрывающее тело. Это было почти невыносимо. Мне действительно стоило собраться.

– Что у нас по тому участку леса, в котором предположительно должна быть Холт? – продолжая смотреть в противоположную медикам сторону, поинтересовалась у напарника я.

– Далеко от города. Там даже не планировали искать.

– Почему они взяли машину Байрона? Почему они не отправились на дело на одном из своих автомобилей?

– Скорее всего, они взяли его автомобиль, чтобы в случае развития варианта событий, в котором кто-то из соседей Терезы увидел бы, как она садится в их машину, в автомобиле опознали бы собственность Байрона, а не их. Слабое прикрытие, но лучше, чем никакое: пока полиция проверяла бы след Байрона, они успели бы скрыться. Наверняка расчёт был таков.

Я нахмурилась:

– В итоге это сомнительное прикрытие тылов их и выдало с потрохами.

Увидев, что труп начали грузить в карету скорой помощи, я сошла с крыльца и быстрым шагом направилась в сторону своего автомобиля. Рид шёл со мной нога в ногу. Полицейские, приехавшие с нами, тоже вышли из дома и направились к патрульным автомобилям, стоящим у подъездной дорожки с включенными мигалками.

– Выходит, Тереза была связана не со всеми жертвами, а только с последними двумя, если не учитывать тот факт, что она была влюблена в мужчину, которого в младенчестве похитили и похищение которого породило Больничного Стрелка, – ускоряя шаг, вслух проговаривала новые знания я. – А мы всё кружили над этим вопросом, пытались связать её с остальными жертвами… Почему Ричард сбежал? Почему не защитил женщину, с которой разделил всю свою преступную жизнь? Он вполне мог напасть на Байрона в момент, когда тот был сосредоточен на выяснении отношений с Лурдес.

– Будь при нём в тот момент оружие, уверен, что Крайтона уже не было бы в живых, – отозвался Арнольд, и я мысленно согласилась с ним. Зная, на кого идёт, Крайтон совершенно не опасался разделить участь жертв Лурдес и Ричарда. Потому что его мир рухнул. Скорее всего, Байрон не боялся потому, что после открытия правды перестал здраво оценивать значимость своей жизни, но не мог себе позволить той роскоши, которую позволила себе Лурдес, наглотавшись цианида. Он не был её сыном. И потому он мог себе позволить лишь рисковать жизнью, но не мог себе позволить оборвать её – он был выше этого. Он справится с тем, что с ним произошло: с потерей семьи, с потерей своей истории, с потерей всего своего мира и с потерей Терезы. Он обязательно справится, ведь в его жизни появился и остался его сын. Но мне страшно думать, каким именно методом он будет справляться с этим кошмаром. Сильным людям всегда сложнее, потому что им не позволено сдаваться. Сдаваться позволено только слабым.

Арнольд был прав: Ричард напал бы только в случае, в котором его победа была бы гарантирована. Как в случае с беспомощной Терезой. С Байроном Крайтоном у него ничего бы не вышло – тот бы раздавил его одной левой ещё до того, как Ричард успел бы на него замахнуться. Оружия при нём в тот момент определённо точно не было, а Крайтон сказал, что обличающую видеозапись он размножил, что гарантировало и Лурдес, и Ричарду скорый конец. Ему оставалось только бежать.

– Какого автомобиля не хватает в гараже Крайтона? – уже остановившись рядом с патрульной машиной, мигалки которой всё ещё сияли красным и синим цветами, я обернулась и вдруг увидела Крайтона, подходящего к нам вместе с одним из полицейских.

– Он забрал машину Лурдес, – поправляя на себе пальто, ответил на мой вопрос сам Крайтон, и я отметила чрезмерную бледность его лица. – Номер автомобиля я уже продиктовал вашим коллегам. Я поеду с вами.

– Нет, – категорически отрезала я.

– Да, следователь, – безразличным тоном отреагировал на мой отказ он. – Я еду за телом любимой женщины. Попробуйте меня остановить.

***

На поиски тела Терезы Холт выехало три патрульные машины. Наша была первой. Арнольд сидел за рулём, а я, сидя сбоку от него и сверяясь с видеоматериалом, уточняла путь. Байрон Крайтон сидел на заднем сиденье в компании двух полицейских.

Я выросла в Роаре, а потому хорошо знала дорогу, по которой нам предстояло проехать. Главной задачей было не пропустить необходимый поворот в лес, а с учётом того, что мы неслись на всех порах, мы действительно рисковали в этом плане, но в итоге я вовремя сказала Арнольду поворачивать, и он, скрипя шинами, завернул на необходимую нам лесную дорогу. О том, что мы не ошибались, свидетельствовал самый яркий в назначенном маршруте ориентир: большое, расколотое пополам молнией дерево, возле которого, согласно внешней записи с регистратора автомобиля Крайтона, Ричард с Лурдес высадили Терезу.

Мы ещё не доехали до этого дерева, когда на мой мобильный поступил первый входящий вызов – звонила Астрид. До боли прикусив нижнюю губу, я сбросила трубку, но она позвонила ещё два раза, и в итоге я ещё дважды сбросила её входящий вызов. Я поняла, что ей стало известно о команде остановки поисков её сестры, данной волонтёрским отрядам. Ей было страшно и она хотела узнать, что происходит. Но я не могла ей сказать… Только не я. За несколько секунд до того, как мы остановились у расколотого дерева, я получила от Астрид смс: “Полиция приостановила поиски! Почему?!”. Боль, разлившаяся в моей грудной клетке, едва не вы́давила из моих глаз слёзы. Почему именно Астрид?! Почему именно её сестра?! Так не должно было быть… Только не с нами…

Как только наша машина остановилась, все четыре её двери одновременно открылись. Мы не вышли – мы буквально выбежали на лесную дорогу.

– Ричард показывал рукой в ту сторону, – внимательно смотря в экран планшета, я взметнула руку над головой и указала куда-то влево, скопировав движение и направление его руки. Больше видеозапись нам ничем не могла помочь. Поэтому я отбросила планшет на пассажирское сиденье и одновременно с остальными бросилась в лес.

– Тело должно быть где-то здесь! – выпалил Рид, информируя присоединяющихся к нам коллег. – Судя по отчётливому звуку выстрела и быстрому возвращению убийцы к автомобилю, они отошли недалеко! Жертва была одета в ярко-красное пальто! Предположительно тело было оставлено в яме, так что смотрите под ноги!

– Здесь! – выпалила я, внезапно заметив под своими ногами ярко-зелёный ластик, а чуть дальше от него конфету в серебристой обёртке. – Она оставила след!

Прежде чем кто-то успел понять смысл моих слов, Байрон Крайтон, оказавшийся рядом со мной в мгновение ока, оттолкнул меня в сторону и первым побежал по следу из разбросанных конфет. Мы бросились за ним, я единожды попросила его остановиться, но он уже не слышал ничего, кроме биения собственного сердца.

Как только мы забежали наверх холма, я увидела, как Байрон резко затормозил у края обрыва, над которым нависала огромная каменная глыба. Мы тоже остановились на мгновение, как вдруг Крайтон, издав пронзительный стон, не раздумывая сиганул куда-то вниз. Выкрикнув громогласное “Ааа!”, я со всей возможной для себя скорости рванулась в его сторону, и остальные тоже рванулись вместе со мной, но было уже слишком поздно – он, не подумав о возможных последствиях, спрыгнул в яму.

Когда мы остановились у самого края обрыва, я буквально окаменела от увиденного и услышанного в следующие секунды. Байрон Крайтон, прижимая к себе неподвижное ярко-красное пальто, распластавшееся на дне ямы, рыдал так надрывно, из его груди вырывался такой пронзающий, надсадный хрип, подобный звериному вою, что от жуткого ощущения этой практически осязаемой, нечеловеческой боли, по моей коже разлился страшный в своей нарастающей силе холод…

Мы нашли Терезу Холт.

Глава 58.

Пейтон Пайк.

10 октября – 19:30.

Из-за непогоды потемнело раньше обычного, но возвращаться в пустой дом совершенно не хотелось и потому я всячески тянула время, вновь и вновь просматривая папку преступлений Ламберта, в тщетной попытке разобраться с его жертвами под номерами один и шесть. Однако, очевидно, не я одна была не в восторге от перспективы встречи с прессой, обосновавшейся на парковке перед полицейским участком – назойливых мух всё ещё удавалось не пропускать вглубь здания дальше приёмной комнаты. Арнольд, принеся мне кофе, опустился на соседний стул и предложил пересмотреть видеозаписи, предоставленные нам Крайтоном, которые не просто для меня, но для всего следствия стали настоящей золотоносной жилой.

Сначала мы, придвинувшись к монитору моего компьютера едва ли не впритык, просмотрели видеозапись с регистратора. Сокрушительные признания Лурдес и безвыходность жуткого положения Терезы вновь, и вновь вызывали потоки мурашек, и холода по коже. Затем, отстранившись от монитора подальше, мы просмотрели видеозапись стычки Байрона с Лурдес. Я неосознанно напряглась при появлении фантома за стеклянной дверью и призакрыла глаза на опасных словах Крайтона. У нас были и другие видеозаписи с камер скрытого видеонаблюдения в доме Крайтона, но все они были бесполезны для следствия. Однако большего нам и не нужно было – в этих двух файлах было даже больше того, на что мы в принципе могли бы рассчитывать.

Ощущения во время повторного просмотра обеих видеозаписей и у меня, и у Арнольда были настолько смешанными, что мы ещё долго не говоря ни слова смотрели в почерневший после окончания просмотра экран. Придя в себя только через несколько минут, я, продолжая упираться затылком в свои сведенные за головой ладони, перевела взгляд на Арнольда, упирающегося предплечьями в стол, за которым мы легко помещались вдвоём. Наше расположение было таким, что я могла видеть его профиль, он же, для того, чтобы увидеть моё лицо, должен был бы повернуть голову влево. Решив, что это хороший момент, то есть оценив наше расположение, как выгодное для себя, я заговорила:

– Ты заметил, – констатировала, а не спрашивала я. – Для того, чтобы показать нам силуэт за стеклянной дверью, ты отмотал не на момент появления силуэта, а на момент слов Крайтона о том, что Лурдес не спустится со второго этажа самостоятельно.

Прежде чем ответить, Арнольд немного помолчал.

– Этому парню подменили целую жизнь, а после у него и вовсе отобрали чуть ли не всё. Убийца его матери играла для него роль родившей его женщины, разлучила его с сыном и не единожды выпустила пулю в его женщину. В любом случае, отправив Лурдес на второй этаж, он не позвонил в скорую помощь, а это может подтверждать, что он не знал о её суицидальных намерениях, и это делает ему алиби. Если бы он позвонил в скорую помощь, тогда было бы проще доказать, что он надавил на неё и, оказав влияние на её психологическое состояние, повлиял на её решение отравиться. Но он не совершил этот звонок.

– Либо его пассивность в вопросе вызова скорой помощи наоборот подтверждает тот факт, что он не намеревался предотвращать её суицид и даже способствовал его свершению, – прищурилась я.

Мой собеседник вдруг посмотрел на меня через плечо и, встретившись со мной взглядом, неожиданно выдал:

– В тот момент, в особняке Крайтона, ты сделала вид, будто не поняла. Я заметил это.

– Нет, я как раз всё прекрасно поняла, – не расцепляя сведенных за затылком ладоней, уверенно произнесла я. Хотя в кабинете кроме нас с Арнольдом больше никого не было и всё опустевшее после сложного трудового дня пространство освещалось только моей настольной лампой, я всё равно говорила приглушённым тоном, чтобы не привлекать к своим словам лишнее внимание всеслышащих стен. – Слова Крайтона: “Решай сама, что с собой делать”, – относились к её внешности, – уверенно продолжала я. – Он всего лишь сказал ей привести себя в порядок перед её заключением под стражу.

“И она действительно привела себя в полный порядок. К моменту прихода полиции она была абсолютно готова”, – не произнесла вслух, но додумала свою мысль я.

Арнольд неожиданно вступил в предложенную мной ему игру:

– Его же слова: “Со второго этажа ты самостоятельно не спустишься” – подразумевали собой, что она спустится со второго этажа в наручниках и под конвоем.

Наши взгляды скрестились. Возможно, он заметил в моих глазах едва уловимый проблеск удивления.

– Выходит, что Байрон Крайтон ни при чём – это всецело её личный выбор, – продолжала повышать ставки я.

– Это дело и обычному парню было бы легко замять, – поджав губы, Рид откинул в сторону простой карандаш, всё это время бывший зажатым между пальцами его правой руки, – а Крайтону, с его деньгами, связями и лучшими в Америке адвокатами, вообще ничего не грозит.

Не выдержав напряжения, я подалась вперёд и, поставив левый локоть на стол и упершись подбородком в ладонь, начала сверлить взглядом лежащую на столе руку Арнольда, чтобы не смотреть в его глаза. Я не знала, что говорить или о чём молчу, как вдруг он бросил мне спасательный круг:

– Как твои ощущения? – спросил он и, словив мой непонимающий взгляд, разъяснил свой вопрос. – Теперь ты в мельчайших подробностях знаешь, что произошло в ту ночь, в которую ты потеряла своих родителей.

– Лурдес я так и не посмотрела в глаза, а Ричард всё ещё на свободе, – на выдохе ответила я, и в этот же момент в кабинет вошёл Джексон-старший, который, как я думала, уже давно ушёл домой. Мне сразу же показалось, что я выдающе близко сижу к Риду, и потому я поспешно отстранилась от него, но Джексон, вроде как, ничего не заметил, так как явно спешил что-то сообщить нам.

– Джексон, я думал, что ты уже давно ушёл, – выразил вслух наши общие на двоих мысли Арнольд.

– Журналисты обложили выход из участка, так что я решил подождать пару часов, пока их основная масса не схлынет.

– Какие-то новости? – на сей раз решила поиграть в оракула я. – Выяснили, кто является отцом Ламберта?

Ричард не подходил по возрасту, но показания Гая Уэнрайта не давали мне покоя: если в ночь убийства моих родителей и Пины Браун Стэнли Ламберт выступал соучастником Ричарда, тогда кто тот мужчина, которого он назвал своим отцом, и по какой причине в ту ночь тот человек присутствовал на месте преступления?

– Всё ещё находимся в процессе выяснения этого пункта. В свидетельстве о рождении Ламберта отсутствует информация об отце, и миссис Ламберт не была знакома со своим свёкром, и даже не представляет, кто может им являться, однако лейтенант Расселл, вроде как, накопала информацию о воспитывающих Ламберта с раннего детства родственниках, так что скоро мы узнаем больше. Но у меня для вас есть кое-что поинтереснее. Только что Ламберт проинформировал Моралиса о том, что отказывается от его услуг.

– Вместо нашего выскочки он захотел себе более солидного адвоката? – не удивилась я.

– Нет. Он заявил, что в принципе отказывается от адвокатской защиты.

Мы с Арнольдом одновременно выпрямили спины. Только час назад мы наблюдали за свиданием Ламберта с Рене, которое прошло весьма эмоционально с обеих сторон, а уже сейчас наш преступник отказывается от адвокатской защиты. Значит, непоколебимость Рене и страх потерять её окончательно всё же возымели на этого подонка действие.

Джексон развернулся и уже выходил из кабинета, а я, вновь сократив расстояние между мной и Ридом, причём до ещё большего минимума, заглянула в самые недры глаз своего напарника. Арнольд довольно ухмыльнулся:

– Интригует, да?

– Дело Ламберта твоё, но его хотела бы допросить я. Ты не против? – напряжённым тоном поинтересовалась я.

– Он весь твой.

***

Передо мной сидел идеальный преступник: четыре оплодотворения женщин без их согласия, две подмены младенцев, одна кража младенца и на протяжении тридцати пяти лет преступной деятельности ни одного повода для подозрений. Акушер-гинеколог, общественное доверие к которому по определению зашкаливает, ко всему прочему носил маску примерного семьянина, играющего роль любящего мужа и многодетного отца, и был охарактеризован своими знакомыми как самый положительный персонаж: всегда способный дать в долг, регулярно стригущий газон, здоровающийся при встречах на улице, состоящий в садоводческом клубе и выписывающий местную прессу. Он создал себе слишком идеальный образ. Особенно это было заметно из рассказов Рене, которых за два года дружбы с ней я наслушалась столько, что, кажется, почти смирилась с тем, что не просто мужчина, но в принципе человек может быть настолько образцовым. Но как его кричащая идеальность не показалась подозрительной окружающим его людям? Мне она не казалась подозрительной, так как я лишь слушала о ней со слов Рене и потому считала, что моя подруга просто склонна сильно преувеличивать плюсы своего мужа, но его коллеги, соседи, друзья и просто знакомые тоже в один голос твердили о том, что Стэнли Ламберт действительно идеален, а ведь все они регулярно общались с ним лично.

– Вы отказались от адвоката, – заняв место за столом напротив Ламберта, уверенно начала допрос я. – Что ж, буду говорить с Вами начистоту: ДНК-экспертиза по детям, рождённым Рене в браке с Вами и якобы от Вас, подтвердила отсутствие Вашей кровной связи с тремя из четырёх Ваших дочерей. И Вы, и Рене, и мы прекрасно понимаем, что Рене хранила супружескую верность в браке и не изменяла Вам с другими мужчинами. Я знаю о том, что немногим более часа назад Рене, пытаясь убедить Вас сознаться в своих злодеяния, выслушала от Вас весьма дерзкое предложение: Вы хотели, чтобы в суде Ваша жена дала показания, согласно которым она якобы знала о Ваших действиях и сама согласилась на искусственное оплодотворение. Попросить её оклеветать саму себя в суде, то есть просить её сказать, будто бы она изменяла Вам в браке, Вы не осмелились по двум простым причинам: во-первых, Вы всё ещё лелеете надежду не потерять своих дочерей и жену, а во-вторых, подобное заявление с лёгкостью оспорили бы биологические отцы детей, рождённых Рене. Ведь Вы понимаете, что мы призовём этих мужчин, как пострадавшие стороны, для дачи показаний в суде, а они, как Вам прекрасно известно, никогда прежде не видели Рене и в принципе до сих пор не догадывались о её существовании, и тем более о существовании рождённых ею от них детей. Вы просили свою жену лжесвидетельствовать на суде, хотя знаете, что подобные действия незаконны и наказуемы, но Вы не учли многих факторов. Что насчёт биологического материала, используемого Вами для оплодотворения своей жены и ещё одной женщины без ведома мужчин, являющихся владельцами этих материалов? И вся эта история с подменой младенцев в родильном отделении Роара. Лжесвидетельствование Рене в суде Вам бы точно не помогло и даже усугубило бы Ваше положение, а вот чистосердечное признание Вам действительно может помочь. Ещё раз предлагаю Вам воспользоваться моим предложением о сотрудничестве со следствием, пока у Вас ещё есть время до суда.

Завершив свою уверенную речь, я продолжала смотреть на Ламберта, упрямо сверлящего взглядом разделяющий нас стол. С момента его задержания прошло всего полтора дня, но, судя по его виду, этого времени ему более чем хватило для осознания того, что его персональное болото уже начало засасывать его на дно и теперь не отпустит его до тех пор, пока не поглотит с головой. Он выглядел подавлено, однако одновременно с этим я различала в его бегающих глазах нечто такое, что можно было бы определить как искру энтузиазма. Он как будто бы сожалел, что его словили, и одновременно желал насладиться минутами славы, по праву принадлежащими его персоне. Собственно, именно эти мои догадки в процессе допроса в итоге подтвердились.

Подождав несколько секунд и убедившись в том, что я не собираюсь говорить ещё что-либо, обвиняемый заговорил:

– За полгода до знакомства с Рене я узнал о своём диагнозе – бесплодие. Круглогодично работая по пять дней в неделю с беременными и рожающими женщинами я не мог не хотеть иметь собственного ребёнка. Рене лишь недавно исполнилось девятнадцать, когда она пришла ко мне на приём, мне было сорок, и я увидел в ней неопытную, наивную и совсем молодую девушку, которую мне в итоге не составило труда влюбить в себя. Когда мы начали спать вместе, я, под предлогом кольпоскопии, якобы необходимой для убеждения в её здоровье, оплодотворил её в первый раз. Она не знала, как проходит процедура кольпоскопии, так что я без проблем и лишних вопросов осуществил свой план, в процессе оградив ей обзор при помощи ширмы. Так была зачата Адела. После я повторил эту процедуру с Рене ещё дважды: спустя четыре года она родила Лекси, а ещё через три года появилась Каприс. Имея доступ к банку спермы, я тщательно выбирал отцов своим детям. Для Рене же каждая её беременность была неожиданностью: она думала, будто предохраняется, употребляя противозачаточные таблетки, но эти таблетки поставлял ей я, после каждой новой беременности якобы меняя для неё марку, которая нас будто бы в очередной раз подводила. Правда же заключалась в том, что вместо контрацептивов я скармливал ей “пустышки”. Она, принимая пустые таблетки, думала, что не беременеет благодаря их действию, но на самом деле она не беременела лишь потому, что я был бесплоден. Я же тем временем сам решал, когда ей пора рожать нового ребёнка. Поэтому я негативно отреагировал на новость о её четвёртой беременности – я решил, что она изменила мне.

Я непроизвольно вспомнила рассказ Рене о том, как её муж странно отстранился от неё во время её четвёртой беременности, и как с большей страстью стал относиться к ней после рождения их четвёртой дочери.

– Как только Сибил родилась, я сразу же сделал ДНК-тест на отцовство, даже не надеясь на то, что её отцом могу являться я. Но биологическим отцом малышки оказался именно я. Моему счастью не было предела: я стал настоящим отцом! В момент открытия истины я полюбил Рене так, как не любил до тех пор, хотя прежде считал, что сильнее любить женщину невозможно. Рене никогда не мечтала о большой семье и после первого ребёнка не хотела заводить ещё детей – она мечтала окончить университет и построить карьеру. Я же, видя бросаемые ею взгляды не в ту сторону, на словах всячески поддерживал её, а на деле продолжал оплодотворять её в те самые моменты, когда она уже была готова вырваться из семейной клетки. Мне повезло: Рене оказалась очень плодовитой женщиной, благодаря чему мне ни разу не приходилось повторять процедуру оплодотворения несколько раз – она всегда беременела с первого раза. Подобный процент положительного результата могут продемонстрировать далеко не все женщины. А моя женщина демонстрировала. И я любил её за это. И когда она родила мне Сибил, я решил, что впредь моя жена будет рожать только от меня, но от меня она больше так и не смогла забеременеть, а я больше не желал оплодотворять её яйцеклетку семенем другого мужчины. Но желание попробовать ещё хотя бы один раз проделать столь тонкий трюк продолжало нарастать во мне, и я уже был почти готов его осуществить, как вдруг случился несчастный случай с младшей сестрой Рене, Пенелопой. Пять лет назад Пенелопа разродилась мальчиком. Акушером, принимающим у неё роды, был я, и в процессе я допустил ошибку, которая впоследствии стоила Пенелопе здоровья. Именно из-за допущенной с моей стороны ошибки сестра Рене, Пенелопа Темплтон, больше никогда не сможет родить. Эта ситуация дала мне достаточно адреналина, чтобы я отвлёкся от идеи оплодотворения какой-нибудь женщины ещё на пять лет. Все последующие годы я подыскивал новую женщину для искусственного оплодотворения, желая подобрать на роль роженицы не случайную пациентку, а ту, которая повлияла бы хотя бы на что-нибудь.

Он замолчал так же резко, как начал говорить. И мы оба знали причину остановки его повествования – он подобрался к вопросу, ответ на который я хотела от него получить. Он говорил о своей жертве №6 – последнее его преступление было связано с оплодотворением яйцеклетки его пациентки, которую он обозначил инициалами С.Т. Мы проверили все медицинские записи за последний год, в результате чего нашли в клиентской базе Ламберта лишь двух женщин с такими инициалами, но ни одна из них не оказалась беременной – они вообще не имели детей.

– Вы не рассказали сейчас ничего из того, что нам не было бы известно, – скрестила руки на груди я.

Он, конечно, поведал мне пикантные подробности, чего я от него не ожидала, но о преступлениях, о которых он мне сейчас втирал, нам уже было известно более чем достаточно. За исключением, конечно, внезапно всплывшего на поверхность имени Пенелопы Темплтон, как ещё одной пострадавшей от его рук женщины. Его признание в этих преступлениях – это, конечно, хорошо, но всё же не то, что я хотела от него услышать в первую очередь. Мне нужна была информация о “тёмных пятнах” в его злодейской отчётности, которую все эти годы он так скурпулёзно составлял и бережно хранил.

– Три искусственных оплодотворения Вашей жены без её согласия на данную процедуру, подмена в младенчестве Оливии Фейбер и Джованны Шейн – всё это нам известно. Так что то, что Вы мне только что рассказали – это лишь уже известные и заново озвученные в новых красках факты, но никак не помощь следствию. Назовите имена других Ваших жертв.

– Других?

– Что насчёт Вашей последней жертвы, женщины с инициалами С.Т.? – я подняла со стоящего справа от меня стула папку, содержимое которой Ламберт на протяжении долгих лет составлял и хранил лично, как лучший компромат на самого себя. По взгляду собеседника я поняла, что он узнал её с первого взгляда. – Судя по Вашей последней записи, последняя Ваша жертва всё ещё должна быть беременной.

– Да, я это сделал. Но имени этой женщины я Вам не назову.

– Почему? – я врезалась в него взглядом, но он смотрел на меня вызывающе-непоколебимо, так что я сразу поняла, что по этому вопросу он не расколется. По крайней мере сейчас. – Хорошо, тогда что с подменой младенцев?

– Оливию Фейбер и Джованну Шейн я и вправду подменил в младенчестве.

– Нам об этом известно, мистер Ламберт. Вы всё подробно расписали в своём отчёте, – я взяла из папки одну из шести копий его преступной рукописи. – Меня интересует подмена, которую Вы обозначили как №1.

На лице Ламберта мгновенно заиграла улыбка, и меня сразу же передёрнуло от неё. Она была максимально странной и придавала выражению его лица некрасивый, неестественный вид.

– О-о-о… – с неприкрытым наслаждением протянул он, и я поняла, что только что выманила наружу его истинную личину правильно заданным вопросом. – Это моя любимая девочка. Самая первая. Я подменил её спустя полчаса после её рождения.

– Их, мистер Ламберт, – по моей коже пробежали мурашки. – Вы подменили их. Вы поменяли местами младенцев, а значит девочка была не одна. Но в своей документации Вы расписали информацию только по одной из двух девочек, колонку о второй оставив практически нетронутой. Почему?

– Эта девочка особенная. Мой самый первый опыт и мой самый первый успех. Можно сказать, что она стала началом моей преступной карьеры, – мечтательно откликнулся он, словно через туманную дымку грёз, при этом напрочь проигнорировав мой вопрос. – Я просто хотел посмотреть, получится ли у меня это сделать. Мне было любопытно. Если бы не получилось, я бы спихнул всю вину на медсестёр, якобы перепутавших младенцев, но… – он поджал губы. – У меня получилось осуществить этот судьбоносный манёвр на высшем уровне.

– Почему Вы не указали данные этих младенцев?

– Потому что изначально я не вёл картотеку с данными своих подопытных. Начиная с Рене я начал записывать имена.

– Но почему Вы не внесли данные девочек под номером один после того, как начали вести документацию? Вы не знаете имён?

– О-о-о! – на сей раз он взорвался от восторга. – Я очень хорошо знаю имя этой девочки!

– Речь идёт о Ванде Фокскасл, не так ли, мистер Ламберт? – прищурилась я, едва сдерживая злость. Его улыбка моментально исказилась. – Все Ваши жертвы были так или иначе связаны с Больничным Стрелком. Ванда Фокскасл как никто другой подходит на роль подменённой девочки – год её рождения совпадает с годом рождения подменённого Вами младенца.

Сначала он замер, но спустя секунду снова растянулся в широкой, неестественной, уродующей его лицо усмешке:

– Я не указал имени первого младенца потому, что со временем это имя стало для меня слишком опасным, – он продолжал настаивать на одном младенце, хотя подмена сама собой подразумевала наличие двух младенцев.

– Вы боялись Ванду Фокскасл? Почему?

Он молчал. Только сверлил меня ехидно-насмешливым взглядом и хмыкал, словно пытался подавить смех. Я не могла понять… Он что, утверждает, что под номером один скрывается для него ещё более опасная информация, чем вся остальная информация в этой папке вместе взятая?! Что может быть хуже того, что я уже знаю?..

– Понимаю, Пейтон, Вам было бы очень-очень интересно узнать историю младенца №1, но ещё не время, – он повёл бровями, словно заигрывал со мной. Он больше не был примерным семьянином и уважаемым доктором. Здесь и сейчас он был серьёзным преступником с намёком на нестабильное психологическое состояние, и даже не пытался скрывать этого. Наоборот, он уверенно сорвал с себя благовидную маску и теперь позволял своей мимике выдавать его истинную суть с потрохами. Видела бы его в эти секунды Рене… Впрочем, я покажу ей видеозапись этого допроса, когда она будет готова её увидеть.

– Мы знаем, что Вы причастны к похищению младенца, совершенного тридцать два года назад в роддоме Роара, – я старалась держать себя в руках и у меня это отлично получалось. – Что Вы скажите об этом?

– Возможно, я и был причастен. А возможно и не был, – он самодовольно улыбнулся мне, показывая, что начинает играть со мной.

– Кто Ваш отец, Ламберт?

Его улыбка так быстро слетела с его лица, что я едва не услышала, как она разбивается о поверхность разделяющего нас стола, но вдруг… В его глазах вспыхнул самый настоящий пожар самолюбования, и он снова заговорил:

– Вы не того ищите, следователь Пайк. Вам будет куда интереснее узнать имя моего деда. Это он воспитывал меня после смерти моей матери, ведь я с рождения рос без отца. Хотите, я назову Вам его имя? – я вопросительно прищурилась, а он вдруг стал выдавать слова автоматной очередью. – Этот человек был Вашим наставником и, очевидно, он неплохо Вас выдрессировал, следователь Пайк. Имя Эйч Маккормак Вам о чём-нибудь говорит?

Я замерла, не веря своим ушам, но Ламберт решил убедиться в том, что я услышала его, и потому, пригнувшись вперёд, повторил:

– Следователь Эйч Маккормак, которого два года назад ваш уголовный отдел с почестями проводил на пенсию и место которого Вы, Пайк, так самоуверенно заняли – мой многоуважаемый дед.

***

Эйч Маккормак – следователь, который вёл дело Стрелка дважды и дважды его упустил, был дедом Стэнли Ламберта – доктора, который помогал Стрелку похитить младенца для Лурдес, доктора, которой составил для Лурдес поддельные документы для её фальшивой беременности и документы о рождении у неё мальчика – Байрона Крайтона.

Как только Ламберт заявил, что больше ничего мне не скажет даже под пытками, я вылетела из допросной комнаты и бросилась в соседнюю, в которой Арнольд всё это время наблюдал за ходом допроса.

– Этот ублюдок сообщник Стрелка! – ворвавшись в комнату и с грохотом захлопнув за своей спиной дверь, не сдерживая эмоций начала выпаливать я. – Всё это время Маккормак покрывал их! Вот почему ни в расследовании дела тридцатидвухлетней давности, ни в расследовании дела пятилетней давности не было прогрессивного результата и следствие всякий раз так быстро заходило в тупик! Потому что те дела вёл Эйч Маккормак, дед Ламберта! Он знал, что сделал его внук, и боялся, что в случае поимки Стрелка тот сдаст его внучка полиции на блюдечке с золотой каёмочкой! Он избавлялся от видеозаписей с камер наблюдения, расположенных у мест преступлений, и игнорировал весомые улики с их последующим уничтожением! Хренов подонок на протяжении тридцати двух лет водил всех за нос!

– Дело не во внуке, – задумчиво произнёс Арнольд, посмотрев в окно, за которым всё ещё ожидал прихода конвоя Ламберт.

– Что?.. – врезалась непонимающим взглядом в собеседника я.

– Только что Расселл принесла мне на хвосте новости. Оказывается, на протяжении последних пятнадцати лет Стэнли Ламберта кто-то щедро спонсировал. Странно, что его жена не задумывалась, откуда у акушера-гинеколога, должного зарабатывать просто большие, но никак не баснословные суммы, столько денег.

– У Ламберта был спонсор? – я пыталась сопоставить новую информацию с уже известными мне элементами этого головокружительного пазла.

– Нет, не спонсор. Эта связь называется по-другому, – напарник одарил меня загадочным взглядом.

– И как же называется эта загадочная связь?! – моё терпение давало явный сбой.

– Кровная связь, – наконец хмыкнул Рид. – Оказывается, Ламберт – это фамилия матери Стэнли. Он знал, кто его отец, но взял фамилию матери, так как был обижен на отца за то, что тот бросил его ещё до его рождения. Но спустя многие годы нерадивый отец нашёл брошенное им чадо и стал подкидывать на его банковский счёт большие деньги, а потому наш добряк Стэнли раздобрился настолько, что простил своего блудного старика. В конце концов, почему бы ему его не простить, раз уж за внушительные подачки отца можно купить новенький ленд ровер или отдохнуть всей семьёй на Мальорке – и это только за текущий год.

– Его отец настолько богат? – пазл всё ещё выглядел ирреально.

– Итак, дело не во внуке Эйча Маккормака. Дело в его сыне, – с этими словами Арнольд достал из заднего кармана своих джинс сложенный на четыре части лист и протянул его мне. – Эйч Маккормак покрывал не внука. Он покрывал его отца, своего сына.

Развернув лист, я поняла, что он вручил мне ориентировку на водителя Байрона Крайтона, Больничного Стрелка, Ричарда…

Маккормака…

Я врезалась в напарника ошарашенным взглядом.

– Они семья, – уверенным тоном заключил Рид. – Стэнли Ламберт сын Ричарда Маккормака, Ричард Маккормак сын бывшего следователя уголовного отделения полиции Роара Эйча Маккормака. Мы попали палкой в осиное гнездо, Пейтон.

– Срочно задержать Эйча Маккормака и устроить ему допрос… – мой голос осип, и в итоге я не смогла договорить, так как пока прокашливалась в кулак Арнольд взял слово.

– Пока ты допрашивала Ламберта, я пообщался с лейтенантом Расселл. Призвать Эйча Маккормака к ответственности не получится.

– Ты о чём?! Он виновен! Его причастность признает любой суд мира!

– Старику девяносто четыре года, он заперт в местном престарелом доме, мочится под себя и уже полгода как официально невменяем. Можешь забыть об Эйче Маккормаке, мы его упустили – время призвало его первее человеческого правосудия. У нас остались только его сын и внук. Внука мы поймали, осталось взять сына.

Я уставилась на лицо, смотрящее на меня непроницаемым взглядом с распечатанной ориентировки. Мы так долго пытались понять, кого именно с таким рвением и жертвенностью может покрывать Ламберт, а ответ всё это время лежал на поверхности. Я помнила рассказы Рене о том, что её муж никогда не ладил с воспитавшим его дедом, а значит Ламберт изначально покрывал не нелюбимого деда, а своего отца, долгие годы подпитывающего его семейный бюджет из кармана Крайтона, в который его любовница Лурдес уверенно запустила свою убийственно цепкую клешню. Даже сейчас Ламберт указал на ненавистного ему деда, чтобы отвести моё внимание от Ричарда, на которого следствие вышло бы в любом случае и на которого мы уже вышли, о чём Ламберт всё ещё не знал. Он пытался выиграть время для своего отца.

– Стоп, – сдвинула брови я. – Если Ричард Маккормак отец Стэнли Ламберта, тогда получается, что Ричард стал отцом в пятнадцать лет? В таком случае, кто мать Ламберта? Лурдес, родившая от Ричарда Августу, отчего та, получается, является младшей единокровной сестрой Стэнли Ламберта, не может быть его матерью, потому как на момент рождения Стэнли ей самой был всего лишь год от роду.

– Кажется, это дело объединит и разобьёт не одну семью, – сдвинув брови подобно мне, голосом никогда не ошибающегося предсказателя выдал очевидный постулат Рид.

Глава 59.

Ричард Маккормак.

10 октября.

Я только что отвёз Крайтона-старшего с его любовницей-сиделкой в медицинский центр и теперь возвращался в особняк Крайтона-младшего в надежде пересечься с Лурдес. С тех пор, как мы покинули Канаду, у нас ни разу не представилось возможности на физическую близость, но сегодня Байрон должен был быть в офисе, Августа со своей семьёй планировала полдня провести в развлекательном центре, а Крайтон-старший, тратя деньги на свою новую пассию, должен был задержаться в городе. Эрнест всё ещё надеялся вернуть себе отказавшие ему пять лет назад ноги, но едва ли это возможно даже с учётом обнадеживающих прогнозов докторов и стараний его моложавой любовницы, младшей него на целых пятнадцать лет. Месяц назад Мадлен стукнуло пятьдесят, она в разводе, в своём рухнувшем спустя двадцать три года существования браке она так и не обзавелась детьми, и уже по истечению двух лет работы сиделкой при Крайтоне-старшем начала отвечать взаимностью на интерес шестидесятипятилетнего инвалида к ней – как здесь не заподозрить у этой особы фригидность? Впрочем, Лурдес эта простушка устраивает: присутствие Мадлен в жизни Эрнеста помогает Лурдес держаться от мужа подальше. А она именно хочет держаться от него подальше, так как до сих пор всерьёз опасается физического насилия с его стороны. Даже теперь, не имея возможности догнать Лурдес, этот подонок периодически причиняет ей боль, стоит ему только дотянуться до её рук или волос. Что же касается Мадлен, совершенно очевидно, что она не такая умная, как Лурдес. Уже спустя месяц после прихода мисс Глас на должность первой и ставшей единственной сиделкой Крайтона, я составил её доскональный психологический портрет, и потому не удивился, обнаружив у Эрнеста неподдельный интерес по отношению к этой женщине. Мадлен, в какой-то степени, походит на Пину. Она тоже склонна к чрезмерной эмпатии и глубинной жалостливости. Думаю, что именно из-за своей слабой психологической природы она в итоге начала позволять своему несчастному работодателю, каким Эрнест перед ней представал, держать её за руку, и разрешила себе обмениваться с ним милыми улыбками. Я хотя бы за деньги, об утечке которых Эрнест никогда не подозревал и утечку которых Байрон, пять лет назад заполучив в свои руки отцовскую власть, резко обрезал, позволяю этому недоумку называть мою красавицу-дочь Августу своей, а своим внукам, Гере и Хорхе, позволяю называть его дедом. Мадлен же получает только оговоренную в трудовом контракте заработную плату и вполне довольствуется этим. Некоторая человеческая глупость не поддаётся ни объяснению, ни даже течению времени. Наверняка эта женщина и в свои двадцать лет была не меньшей простушкой, какой является сейчас в свои пять десятков и какой наверняка будет оставаться даже в свои восемьдесят. Неделю назад я краем уха услышал, как она сказала влюблённому в неё боссу, что не станет делить с ним постель до тех пор, пока он состоит в официальном браке со своей женой. Такие женщины рождаются дурами, и с этим ничего не поделаешь – это персональный приговор. Однако Лурдес всё же стоит предупредить об опасности этой запущенной ситуации, ведь в случае развода Эрнест Крайтон определённо точно не оставит своей бывшей супруге ни цента, а её приёмыш-сын, филантроп до мозга костей, скорее пожертвует сотни миллионов на лечение неизвестных ему людей, что, собственно, он и сделал в начале этого года, новостью о чём едва не загнал Лурдес в гроб, нежели выдаст своей матери лишние сто долларов, так как всерьёз считает, что она и без того позволяет себе излишнюю расточительность на бесполезные безделушки. Так что, возможно, вторую по счёту возлюбленную Эрнеста Крайтона нам с Лурдес в итоге тоже придётся убрать, в результате чего в моём особом списке появится новое имя со сложной историей жизни и ещё более сложной историей смерти – Мадлен Глас.

…Я услышал крики Лурдес ещё до того, как переступил порог дома, и потому входную дверь открывал крайне аккуратно. Лурдес иногда позволяла себе срываться на истерику, но на тон испуга, который слышался в её дребезжащем голосе в этот раз, она никогда в своей жизни не замахивалась – она могла кричать от злости, но только не от страха. Я сразу заподозрил, что это не просто плохой знак, но отчётливое предупреждение о неминуемой опасности.

Первыми чёткими словами, услышанными мной из соседней комнаты, были слова Байрона о том, что он сделал дубликаты некоей видеозаписи, но следующие его слова прояснили для меня всю картину: “Можешь даже не рассчитывать в очередной раз выйти сухой из воды вместе со своим любовником, лживая тварь! Можешь попробовать избавиться и от меня, как вы избавились от моей матери, двух попавшихся вам под руку докторов, Рины Шейн и Ванды Фокскасл, и, в конце концов, избавились от Терезы – о твоих преступлениях всё равно всем станет известно уже через считанные минуты! «…» ТЫ УБИЛА ТЕРЕЗУ!!! ТЫ ПЫТАЛАСЬ УБИТЬ МОЕГО СЫНА!!!”.

Байрон был не зол – он был вне себя. Энергетика его яростного состояния буквально приковала меня к месту. Кажется, я впервые в жизни так отчётливо испытал оголённый страх. Потому что я знал, что Крайтон-младший в корне отличается от Крайтона-старшего, что означает, что раз Байрон узнал всё, значит теперь сделает всё, чтобы нас с Лурдес покарать самым жестоким образом… Мы отобрали у него не просто правду о его происхождении, но убили его мать и любимую им женщину. Да он нас казнит без суда и следствия!..

Когда Байрон сказал Лурдес подниматься наверх и решать самой, что с собой делать, я понял, что это приговор и что следующий приговор будет выписан мне. Лурдес уже было не спасти, я знал это, как и знал то, что мои семьдесят четыре года не пойдут ни в какое сравнение с тридцатью двумя годами этого мускулистого потомка Пины – он уложил бы меня одним щелчком по носу, вздумай я наброситься на него. Даже эффект неожиданности мне не помог бы, а то, что могло бы помочь, в этот момент было сокрыто в двойном дне бардачка машины Лурдес и было заряженным “на всякий случай”.

Я сумел ретироваться из дома незамеченным, но для спасения Лурдес было уже слишком поздно. Сев за руль автомобиля Лурдес, я уже знал, что она уже находится на втором этаже в своей спальне, уже пьёт цианид, а значит ей уже не помочь и риск не будет оправдывать средств. Вжав педаль газа в пол до упора, я на полной скорости покинул территорию Крайтона. В итоге у меня получилось скрыться прежде, чем вызванные Байроном копы успели увидеть мой не успевший остыть след.

Я предвидел подобный вариант развития событий с тех пор, как узнал о том, что при первой попытке пристрелить Терезу Холт я промахнулся. “Ты старый идиот!”, – кричала Лурдес три недели назад, как только я переступил порог её спальни, думая, что она желает со мной поиграть. – “Я только что видела её в кабинете Байрона! Тереза Холт жива!”. С тех пор я действительно чувствовал себя идиотом, так как, не зная того, являлся им все последние пять лет своей жизни, ведь я искренне верил в то, что убил именно Терезу Холт. Мой старик, пять лет назад всё ещё бывший главным следователем уголовного отдела полиции Роара, не удосужился назвать мне имя убитой мной девушки, я же, будучи уверенным в своей правоте, не уточнил, и в итоге Тереза Холт не только сохранила себе жизнь, но и воспроизвела на этот свет новую жизнь – она родила сына Байрона, внука Пины. Одна только мысль о том, что эта родословная линия никак не может прерваться, в последующие недели захлестнула мои мысли мутной волной безотчетной злости на самого себя. Я всегда был из тех, кто любит доводить начатое дело до конца, но жизнь Терезы никак не желала обрываться. Сначала Рина Шейн, затем Ванда Фокскасл… После двух неудач с одной никчемной девчонкой, на первый взгляд ничем не выделяющейся из общего стада других девиц, я уже был зол так, как не был зол никогда в своей жизни, даже когда знал, как жестоко Эрнест на протяжении долгих лет насиловал Лурдес, не в силах рассмотреть, а значит понять её вину, вызывающую в нём эту зверскую агрессию.

Для того, чтобы погасить злость в своей грудной клетке, этот неконтролируемый, а потому с каждым днём всё опаснее разрастающийся пожар, мне необходимо было сделать только одно – пристрелить наконец Терезу Холт. И я её пристрелил. И наконец почувствовал удовлетворение. Я только начал им упиваться, когда Байрон всё узнал.

Мы с Лурдес всегда считали Байрона самым опасным игроком в нашем страшном покере, об участии в котором он до сих пор всё же не подозревал, и потому, стоило Байрону перешагнуть отметку подросткового возраста, как я начал готовиться к тому варианту исхода событий, в котором мне придётся защищаться именно от этого нападающего. Можно сказать, что я предвидел, что именно сын Пины рано или поздно, случайно или умышленно, но обязательно разоблачит нас с Лурдес. И потому все эти годы я был готов к сокрушительному удару с этой стороны так же, как была готова к нему Лурдес, вот только я, в отличие от этой женщины, всю свою жизнь оперирующей крайностями, не собирался глотать цианид. Я планировал продолжать жить, пусть и осознавал, что после вскрытия правды моя жизнь больше не будет столь безбедной, а местами даже роскошной, какой она была на протяжении последних тридцати пяти лет, с момента рождения моей обожаемой дочери.

Августу я любил с самого её рождения. Эта девочка принесла мне всё: богатство её приёмного отца, радость тайного отцовства, гарантию на безбедную старость. Она была моим любимым, но не единственным ребёнком, о чём Лурдес, мастерица сногсшибательного блефа, даже не догадывалась – я обошёл её хотя бы в этом.

Моим родителям было по двадцать лет, когда у них, спустя пять месяцев после официально заключённого между ними брака, родился я. Отец в то время только заканчивал полицейскую академию, мать же оканчивала медицинский колледж. В итоге отец всего за пять лет практики дослужился до должности шерифа в Куает Вирлпул, то есть вскарабкался на высокую ступеньку социального статуса в провинциальном городке, насчитывающем в то время всего пять тысяч душ, а мать как была фельдшером в местном медицинском пункте, так им и осталась вплоть до пенсионного возраста. Первые годы после моего рождения мы жили бедно, но после того, как родители наконец встали на ноги и перестали зависеть от подачек собственных родителей, купили собственный дом и хорошо обставили его, мы стали весьма приличной, финансово обеспеченной семьёй. Однако как только мы перестали нуждаться в деньгах, наличие которых мы приравнивали к гарантии счастья, мои родители, лишившись финансовых целей, начали охладевать друг к другу. Оставшись без трудностей, которые они могли бы решать вместе и которые разбили бы любую другую пару, но только не их, каждый из них вскоре потерял интерес к своему партнёру.

Отец впервые изменил моей матери, когда мне было десять лет, и я первым узнал об этом, потому как случайно услышал женские стоны, доносящиеся из нашего гаража, пока мать находилась на ночной смене в медицинском пункте. С тех пор он стал регулярно изменять ей, в основном с несчастными в браке женщинами, но подобное поведение было сложно скрывать в таком маленьком городке, как Куает Вирлпул, и потому мать достаточно быстро поняла, что именно происходило за её спиной. Первые пять лет она выжидала окончания похождений своего сексуально озабоченного мужа, а наконец осознав, что он не может остановиться, завела себе любовника-дальнобойщика и, в отличие от моего отца, таскающегося за каждой легкодоступной юбкой, она на протяжении двадцати лет оставалась в отношениях только с одним-единственным любовником, что оборвалось только со смертью этого мужчины, появляющегося в городе наездами. Родители не разводились, хотя их любовь окончательно остыла уже к моему десятилетию, и детей, помимо меня, они больше не завели. Им просто было удобно друг с другом в финансовом и социальном плане, и этого для них оказалось более чем достаточно, чтобы в итоге так и не разорвать свой странный брак.

Последней, самой любимой и самой долговременной любовницей отца стала мать Лурдес, с которой он поддерживал отношения на протяжении целых трёх лет и с которой порвал из-за своего повышения: переходя с должности шерифа в Куает Вирлпул на более уважаемую должность следователя в Роар, он решил немного “подчистить” свою репутацию. Мать же ещё два года после этого встречалась со своим дальнобойщиком, прежде чем потеряла его. После же того, как их личный выбор и сама жизнь ликвидировали их любовников, эти двое внезапно вновь возымели друг к другу интерес и вскоре стали жить, словно примерные муж с женой, хотя к тому моменту им обоим уже было за пятьдесят. Не знаю, как у них это вышло, но после стольких лет супружеской неверности, эти двое внезапно решили попытаться и в итоге смогли прожить вторую половину своего брака в понимании. Когда десять лет назад мать умерла, отец с головой ушёл в работу, боясь потерять свою должность по причине своего преклонного возраста, и в итоге, при помощи кропотливой поддержки здоровья, энтузиазма и связей среди начальства, он смог прослужить в уголовном отделении полиции Роара в совершенно здравом уме и приемлемой физической силе вплоть до своих девяносто двух лет, что многие до сих пор считают нонсенсом. Но стоило моему старику только выйти на пенсию, как уже спустя месяц он сдулся и превратился из бодрого старика, неспособного усидеть на одном месте дольше пяти минут, в разваливающуюся на части клячу. Как только старик сдал самые серьёзные позиции своего здоровья, Стэнли позаботился о его дальнейшей судьбе, поместив старика в приличный престарелый дом, хотя приличным тот всегда считался лишь потому, что всегда являлся единственным доступным в Роаре.

Стэнли родился от меня, когда мне было всего пятнадцать лет. Так как в свои пятнадцать я уже являлся откровенно красивым парнем, я мог себе позволить встречаться с девушками постарше, в результате чего обрюхатил восемнадцатилетнюю подружку. Она, естественно, была в шоке оттого, что залетела от пятнадцатилетнего подростка, у которого ещё молоко на губах не обсохло, хотя она сама была лишь на три года старше меня. В итоге, поняв, как страшно сглупила со мной, она решила сохранить правду происхождения своего ребёнка в тайне и даже после его рождения держала язык за зубами, не желая освещать свою глупость на весь город. Одно дело восемнадцатилетней, малоопытной девушке залететь от взрослого, возможно даже женатого мужчины, и совсем другое забеременеть от пятнадцатилетнего школьника. В итоге вместо учёбы в колледже она пошла работать разносчицей газет, а рождённого ею ребёнка она взялась воспитывать при помощи своей больной матери. Мне же с самого начала было наплевать на всю эту ситуацию. Первые месяцы после рождения этого ребёнка я даже не знал, каким именем она его наделила. Вполне естественно, что в подростковом возрасте я не проявлял ни малейшего желания становиться отцом, а потому, как только узнал о беременности своей мимолётной подружки, мгновенно прервал с ней всяческую связь и начал мять только своих ровесниц, предпочитая останавливать своё внимание на страшненьких особях – такие, в большинстве случаев, всегда были согласны на любые мои предложения, зная, что им едва ли перепадёт от заурядных парней, не то что от такого красавца, каким в то время был я.

В восемнадцать лет я уехал из Куает Вирлпул на учёбу в колледж Роара. В честь этого знаменательного события отец преподнес мне подарок: американский самозарядный пистолет с интегрированным глушителем – High Standard HDM. Он не купил этот пистолет в оружейной лавке, считая подобное приобретение слишком простым, а значит банальным. Подаренный мне тогда ещё шерифом и лишь будущим следователем Маккормаком пистолет являлся вещдоком, незаметно пропавшим из архива – отец желал подарить мне особенный подарок и у него это, честное слово, получилось.

Я всегда любил своего резкого отца больше, чем молчаливую мать, и с раннего детства тянулся к его сильной натуре. Чтобы поразить его, уже спустя месяц после получения от него ценного подарка я похвалился перед ним высоким результатом: заведя отца в лес, я продемонстрировал ему попадание в центр мишени с двадцати пяти шагов. У меня всегда было острое зрение, которое не притупилось даже к старости…

Когда Стэнли исполнилось четыре, его мать серьёзно заболела, а так как к тому времени она лишилась помогающей ей матери, за неделю до своей кончины она решила открыть тайну рождения нашего сына моим родителям. Когда её не стало, моей семье пришлось принимать решение. Я всё ещё учился в колледже Роара и всё ещё был слишком занят короткими юбками своих многочисленных подружек, так что если бы моя мать не воспротивилась, мы с отцом отправили бы мелкого и ненужного нам обоим спиногрыза в фостерную семью, никому так и не рассказав правду его происхождения. Но моя мать тогда решила проявить сердобольность, так что в итоге отцу пришлось смириться с её твёрдым решением поселить мальца в их доме. Мне же было откровенно наплевать, что и как эти двое решат – я давно не жил с родителями и их жизнь меня не волновала. Так Стэнли Ламберт остался расти при моих родителях, видясь со мной от силы один раз в пару-тройку лет.

Я же в результате так и не доучился в колледже, вылетев из него на последнем году обучения по крайне идиотской причине: я никогда не брал девушек насильно, всегда с лёгкостью получая к ним доступ при помощи своей смазливой внешности, но однажды чуть не изнасиловал одну красотку, внимания которой никак не мог добиться, однако выбрал для этой затеи неправильное место и время, в результате чего какой-то парень отбил её у меня в момент, когда я уже надорвал пуговицы на её платье. В результате той драки и он, и я получили по несколько трещин в рёбрах, но он ещё умудрился разбить мне нос. Так как к тому времени у меня уже было два выговора из-за пьянок, из колледжа меня в итоге отчислили по причине дебоширства, а та девушка, ставшая последней каплей в терпении правления колледжа на мой счёт, в итоге спокойно доучилась, вышла замуж за своего защитника и родила от него сына, и дочь. Я их возненавидел. Так я впервые начал подумывать о том, что отцовский подарок вполне можно попробовать опробовать не на пустых банках, а на наполненных кровью живых мишенях. Но те мои мысли в итоге так и остались лишь мыслями, в результате чего реализация желания попробовать продырявить живую мишень затянулась на долгие два десятилетия. Думаю, ту сладкую парочку по итогу спас факт моей занятости одновременно двумя доступными девушками, так что, возможно, не красоте в итоге придётся спасать этот мир, а классическому сексу между мужчиной и женщиной.

И всё же моему отцу в итоге пришлось разгребать последствия своего подарка на моё совершеннолетие. Последствия эти спустя долгие годы предстали перед следователем Эйчем Маккормаком в виде небольшой кучки трупов: Пина Браун, Раймонд и Роберта Пайк, Рина Шейн и, уже не оцененные моим слишком гордым отцом, чтобы позволить себе посадить за решётку собственного сына и тем самым подпортить свою профессиональную репутацию, Ванда Фокскасл и Тереза Холт. Этот особый список может показаться незамутнённому проницательностью взгляду небольшим, но представьте за каждым из этих имён целую жизнь, являющую собой красочную и долговременную историю, и вы поймёте, насколько перечень этих имён на самом деле тяжеловесен. Я наслаждаюсь каждым именем в своём списке… Ведь в какой-то момент своего существования я оказался достаточно всесильным, чтобы отобрать у каждого этого имени целую жизнь, со всеми её горестями и радостями. Одно моё желание, один мой щелчок – и их больше нет, и никогда больше не будет. Я приказал этим жизням навсегда остановиться, и они остановились…

А тем временем брошенная мной в самом её начале жизнь, мой падкий на большие деньги парнишка Стэнли, ненавидящий меня в детстве, но возлюбивший меня не после моего желания обрести с ним связь, но после моей демонстрации ему пачки зелёных купюр, отлично помог мне провернуть моё первое дело, сделавшее мне громкое имя Больничного Стрелка. Таким образом мой нежеланный сын стал моим успешным проектом, каким моя любимая дочь должна была стать лишь в долгосрочной перспективе, о которой она всё ещё не подозревала. И мой сын, и моя дочь не просто обещали оправдать своё существование, подаренное мной им, но оправдывали его. По крайней мере до сих пор. Если Байрону Крайтону, этому самодуру с завышенным самомнением, каким-то образом стало известно действительно всё, значит Стэнли точно попадёт под раздачу одним из первых. Было бы интересно узнать, кто из двух моих детей в итоге отречётся от меня первым: сын, знающий всю мою правду, или дочь, даже не догадывающаяся хотя бы о малой части всей правды? Я бы поставил на Августу: эта девчонка, носящаяся со своим младшим братиком, будто тот действительно таковым для неё является, наверняка мгновенно переметнётся на сторону Байрона Крайтона, хотя тот не является ей родной кровью. И хотя говорят, будто яблоко от яблони далеко не падает, всё же у многих яблонь имеются плоды, смогшие отлететь на достаточное расстояние, чтобы прорасти в другом саду или даже на пустыре, во имя идеи продолжить свой рост отдельно от отбросившей их жизнь яблони, и идеи со временем создать свой собственный сад. Стэнли – яблоня, выросшая в тени моего сада; Августа – яблоня, пустившая корни в саду Крайтонов. Это означает только одно – они оба предадут меня.

Октябрь – ноябрь.

Как только я сбежал из особняка Крайтона, я сразу же выбросил в окно мчащегося из Роара мерседеса, за рулём которого сидел, свой телефон и свои псевдоочки, без которых, с момента реализации первого дела Больничного Стрелка, я не появлялся на людях. Я специально носил их, имея завидное зрение, таким нехитрым способом желая убедить смотрящих на меня людей в обратном – разве Больничный Стрелок не отличается меткостью? – и заранее заботясь о конспирации. Я знал, что моя фотография на любой потенциальной ориентировке будет отпечатана обязательно с этими очками – фотографий, на которых я был бы запечатлен без очков, Крайтон не сможет предоставить полиции, потому как таковых попросту не имеется. Итак, все будут искать мужчину в больших квадратных очках и потому не будут замечать лица, не украшенного этим максимально отвлекающим внимание аксессуаром. В автомобиле Лурдес отсутствовала спутниковая система навигации, о чём мы с ней всегда заботились при покупке каждого нового автомобиля, так что об отслеживании меня столь примитивным способом я мог не переживать. Мне необходимо было только добраться до деревни Вирлпул и спрятаться на заброшенной даче отца.

В начале сентября, когда мы с Лурдес только приехали в США, чтобы погостить у её псевдосына, я узнал от Стэнли, что дача, в которой я провёл много сладостных ночей с семнадцатилетней красоткой, нынешней старушкой миссис Крайтон, уже десять лет как продана пожилой паре, однако из-за ухудшегося здоровья этой четы дача уже два года как заброшена и обещает скоро прийти в аварийное состояние. Как только Тереза Холт предстала передо мной собственной персоной, я сразу почувствовал запах жареного и решил перестраховаться. На заброшенной даче, не принадлежащей моей семье уже десять лет и заброшенной её нынешними хозяевами, меня точно не станут искать. Это место для пережидания бури идеальное: в полумиле от населённого пункта, без соседей и укрыто кронами густо разросшихся елей. В сентябре я сделал здесь запасы еды, одежды и бытовых мелочей, должных хватить в крайнем случае на месяц-полтора. Я прекрасно понимал, что дольше оставаться незамеченным на этом месте у меня не удастся из-за неминуемых зимних морозов: рано или поздно низкая температура воздуха начнёт вынуждать меня развести огонь в камине, который будет угрожать мгновенным разоблачением моего присутствия в заброшенном доме. Мне необходимо было время, максимум семь недель, не дольше, и я был готов к этой осаде.

За первую неделю я успел поменять старые автомобильные номера на новые и перекрасить кузов машины из чёрного в зелёный цвет, сделав эту работу качественно, без заляпывания окон, при помощи пульверизатора, картона и трёх мотков изоленты. Все материалы и инструменты были мной приготовлены даже раньше, чем запасы продуктов, так что вопрос оставался только во времени и моей усидчивости, а так как и первого, и второго у меня сейчас было достаточно, результат получился хорошим. В заброшенном гараже я работал только днём, чтобы ночью не включать свет и не привлекать к себе внимание проезжающих по лесной дороге автомобилей немногочисленных деревенских жителей. За три недели по дороге мимо моего заброшенного на первый взгляд убежища, в котором я вполне неплохо обосновался, проехало не больше десятка автомобилей, что могло говорить о том, что дела у Вирлпул, скорее всего, совсем плохи: наверное, в деревне осталось совсем мало постоянных жителей и она, постепенно превратившись в дачное поселение, уверенными шагами продолжала продвигаться к упадку.

Я провёл в подполье ровно три недели. В заброшенной даче мной была обустроена для жилья только одна комната, расположенная в глубине дома, единственное окно которой выходило в стену стоящего напротив разрушенного сарая. Только в этой комнате крыша всё ещё не протекала во время ливневых дождей, которые зарядили беспрерывным потоком сырости и холода с двадцатых чисел октября, и окно только этой комнаты не выходило в сторону лесной дороги, с которой случайный прохожий мог бы заметить движение внутри дома.

Чем ближе октябрьские дни приближали осень к ноябрю, тем мрачнее становилась погода. Я же не мог воспользоваться автомобильной печкой, потому как хотя у меня и имелись некоторые запасы топлива, тратить их столь бездумно было бы глупо. Камин топить я тоже не мог и потому круглосуточно ходил в тёплой одежде, по ночам надевая поверх свитера ещё один, связанный из овечьей шерсти.  Хотя изначально я переживал из-за неимения возможности помыться, ситуация с отсутствием душа всё же в итоге оказалась для меня не критичной: хотя я не мог позволить себе полноценную гигиену, благодаря влажным салфеткам, антисептикам и дезодоранту, неприятного запаха и кожного зуда я всё ещё избегал.

Изначально я планировал выждать месяц, но из-за боязни подхватить в постоянной сырости серьёзную простуду, что в моём возрасте могло бы стать для меня фатальной ошибкой, и из-за непредвиденно быстро иссякающих продуктовых запасов, я решил покинуть своё укрытие на неделю раньше. Для этого я достал из бардачка новый телефон, которым обзавёлся за неделю до убийства Терезы Холт, и вставил в него сим-карту, в конце сентября сделанную мной на имя Августы без её ведома – моя дочь забыла свой паспорт в машине, что позволило мне по-быстрому воспользовался им. Обычно без присутствия владельца паспорта сим-карты не оформляются, однако я соврал, будто моя начальница попросила оформить всё без её участия и заплатил молодому парнишке сто баксов за быструю работу, так что этот вопрос у меня тоже был своевременно продуман. Хотя, может быть стоило обзавестись незарегистрированным телефоном.

Прежде чем высовываться на белый свет, мне необходимо было узнать, как там обстоят дела. Включив мобильный интернет, я вбил в поисковую строку браузера всего три слова: “Больничный Стрелок Роара”. Статей, посвященных моей личности, было так много и многие из них были опубликованы столь известными издательствами, что на моём лице постепенно начала растягиваться неконтролируемая улыбка. Прочтя пару статей о себе, найдя в каждой значительные преувеличения, я немного остыл читая о следователях Арнольде Риде и Пейтон Пайк. Пресса так превозносила этих двух “молодых гениев”, как газетчики их прозвали, что читать хвалебные оды в их честь было откровенно тошно. Статьи о Риде и Пайк выходили под громкими заголовками: “Они разоблачили тех, кого на протяжении трёх десятилетий не могла вычислить вся полиция штата Мэн!”; “Арнольд Рид – страшный сон маньяков!”; “Пейтон Пайк – сильная женщина, утёршая нос слабым мужчинам!”; “Доджливый маньяк или Больничный Стрелок: кто станет сложнее для Рида?”; “Стрелок будет пойман самой сексуальной женщиной Роара!”. Мелкая же статья о смерти Лурдес меня окончательно расстроила. Я не надеялся на то, что эта женщина может всё ещё быть живой, и всё же её глаза, смотрящие на меня с экрана телефона с холодным отстранением, навеяли на меня много незабываемых воспоминаний… Любовно скользнув пальцем по лицу когда-то любимой мной женщины, я сделал скриншот её фотографии, установил его на экран блокировки телефона и продолжил просеивать информацию по текущему положению дел. Очевидно, о причастности Лурдес Крайтон к Стрелку и в принципе о её тёмном прошлом прессе стало известно уже спустя сутки после её смерти. Фотографии с похорон миссис Крайтон показывали горькую реальность: попрощаться с усопшей пришли только Августа в компании Марка, и кроме них, священника, пары землекопов и тучи прячущихся в кустах, откровенно плохо замаскированных фотографов, на церемонии погребения больше никого не присутствовало. Августа выглядела подавленной и была очень бледна, Марк обнимал её за плечи. Интересно, на тот момент она уже знала, чья кровь течёт в её жилах?..

Я планировал ещё долго просматривать все попадающиеся на глаза статьи по делу Больничного Стрелка, в каждой из них натыкаясь на свои портреты, как вдруг фотография, размещенная в оглавлении следующей статьи поразила меня в самый мозг и предопределила мои дальнейшие действия. На чрезмерно цветной, отчего переполненной жизненной энергией фотографии, Байрон Крайтон покидал больницу Роара в компании дешевой девки… Я не знал как, но это было правдой, что подтверждала развернувшаяся под фотографией приторная своей исковерканной правдивостью статья.

После подобного плевка в мои глаза я не мог позволить себе не закончить начатое дело. Даже если ценой станет моя собственная жизнь – я всё равно добьюсь своего: я добавлю ещё одно имя в свой послужной список. Оно будет принадлежать мне. Я его хочу.

Глава 60.

Тереза Холт.

09 октября.

Прежде чем я открыла глаза, я ощутила странное онемение всего тела. Как будто я уснула в неудобной позе в кресле перед телевизором, проспала не меньше двенадцати часов и теперь всё моё тело, от кончиков пальцев ног до кончиков волос, страшно затекло.

Наконец заставив себя открыть глаза, я поняла, что действительно проснулась не в кровати, но где именно нахожусь, первые пару минут никак не могла понять. Мысли в моей голове словно разлетались в разные стороны, в растерянности они метались и глухо бились о мой, внезапно начавший казаться мне тонким, череп с таким отупением, что первое время после прихода в сознание я не была способна уловить хотя бы их эхо. Пролежав в непонимании происходящего несколько минут, я, наконец, попробовала что-то сказать вслух, но изо рта у меня вырвался лишь стон, походящий на мямленье опьяневшего в доску человека. Поняв, что говорить мне подозрительно сложно, я попыталась вспомнить, что именно только что попробовала произнести, и вдруг… Широко распахнула глаза от беспокойного осознания – я пыталась позвать Берека!

Мысль о сыне мгновенно привела меня в чувство, как мог бы привести в чувство впавшего в беспамятство человека нашатырный спирт. Практически осязаемое кожей чувство смертельной опасности всколыхнуло мою душу с такой силой, что меня мгновенно затошнило. Я начала шевелить пальцами рук, желая убедиться в том, что с ними всё в порядке, и с ними словно действительно всё было в порядке, но онемение моего тела внезапно начало сменяться болью…

Я никак не могла определить область боли, понять, что конкретно у меня болит… Ощущение было такое, будто у меня болит вообще всё тело.

Почувствовав силу в пальцах, я впилась ими в коричневую, шершавую и липкую от влаги древесную листву, лежащую подо мной упругим ковром, и, в следующую секунду ощутив повторный прилив тошноты к горлу, начала шевелить ногами. Наконец сумев перевернуться на бок, я отжалась от покрова палой листвы и смогла встать на четвереньки. Но не прошло и десяти секунд после того как я, шатаясь, уперлась в лиственный ковёр гудящими от онемения ладонями и коленями, как моя тошнота стала невыносимой. У меня открылась рвота.

Пошатнувшись вперёд от первого же спазма, сжавшего мои желудок и горло удушающим жгутом, я едва не упала лицом вниз, однако вовремя уперлась правой ладонью впереди себя и перенесла на неё вес, благодаря чему удержаться на четвереньках у меня всё же удалось.

Рвота продолжалась меньше пяти минут. Как только она остановилась, у меня началась конвульсивная дрожь, сильно напоминающая судороги – я никак не могла взять под контроль этот непроизвольный тремор всего тела.

Моё состояние очень сильно походило на шок, но я никак не могла вспомнить, что именно послужило его причиной.

Дрожа всем телом, упираясь широко распахнутым взглядом в свои утопающие в пожухлой листве руки, я ощущала необъяснимый, угрожающий поглотить моё сознание ужас, но никак не могла понять природу его происхождения.

Я не могла это сравнить ни с чем из того, что я когда-либо переживала в своей жизни… Я словно взглянула в глаза смерти и теперь не надеялась на то, что после встречи наших взглядов мне позволительно будет обернуться и ещё раз взглянуть в глаза жизни, вернуться к ней… Только подумав об этом, я резко вздрогнула и замерла. Прежде чем я поняла, что именно делает моё тело, я уже обернулась и смотрела куда-то вверх. Туда, откуда в эту секунду в мой затылок кто-то должен был целиться из огнестрельного оружия…

РИЧАРД!!!

Прежде чем я поняла, что его нет на обрыве ямы, что в мой затылок на самом деле никто не целится и что чёрное пятно, которое я восприняла за человеческий силуэт, лишь неровный, сбросивший листья куст, я испытала ужас такой силы, что, отстранившись вправо от лужи собственной рвоты, завалилась на спину и… Снова потеряла сознание.

***

Когда я приоткрыла веки, медленно, словно они были налиты свинцом, я увидела серость, пронизанную тёмными венами. Это было небо. Осеннее, сумеречное небо, изборожденное облаками, быстро пролетающими на фоне голых крон лиственных деревьев и макушек вечнозелёных хвой. На сей раз я сразу вспомнила где нахожусь и что со мной происходит. Боясь в очередной раз вызвать рвоту, я пролежала не двигаясь несколько минут, прежде чем позволила себе попробовать сесть.

Сесть удалось с первой попытки.

Поняв, что на сей раз моя дрожь вызвана не шоком, а холодом, я начала себя ощупывать: предплечья, шея, затылок, рёбра, ноги были целы и повреждений при нажатии на них не выявлялось, однако стоило мне только попытаться подняться на ноги, как я сразу поняла, что у меня повреждена правая лодыжка. Та самая, из-за подворота которой я сорвалась в яму… Нет! Я упала в яму не из-за подвернувшейся ноги – в моё тело врезалась пуля!!!

Резкими, нервными движениями расстегнув крупные пуговицы своего пальто и распахнув его, я уставилась на свой живот. Не увидев кровавых пятен и поняв, что не чувствую соответствующей при пулевом ранении боли, я задрала кофту и начала ощупывать живот, как вдруг заметила, что одна из нижних пуговиц пальто раскрошилась и практически полностью отсутствует. Пока я осматривала пострадавшую пуговицу, мои пальцы нащупали ещё одну странность, и вскоре я уже осматривала пряжку своего ремня: стальная, широкая, выполненная в виде квадрата, вмещающего в себя неровный треугольник, она треснула напополам около центра. Заметив застрявший в пряжке инородный предмет, я, дрожащими пальцами, коснулась этого предмета и начала аккуратно вынимать его. Спустя несколько секунд в моей ладони оказалась небольшая, блестящая, серебристая пуля. Моя дрожь усилилась…

Я выжила.

Траекторию пули сместила пуговица пальто, затем она вошла в стальную пряжку и застряла в ней, в миллиметре от моей кожи. Спасла ли меня двойная защита фурнитуры или меня спас мой своевременный поворот лицом к убийце и последующий срыв ноги, или все эти факторы вместе взятые, но пуля не вошла в моё тело и не убила его. Я всё ещё оставалась живой.

***

Я не знала, что мне необходимо будет делать после того, как я выберусь из ямы, но я знала наверняка, что для начала мне необходимо из неё выбраться.

Заметив свою сумочку валяющейся в паре метров от меня, я встала на ноги и вновь ощутила дискомфорт в правой лодыжке. Она побаливала, но не критически сильно, и я, подойдя к своей сумке, поняла, что у меня появилась хотя и не сильная, но всё равно заметная хромота, доставляющая дискомфорт.

Машинально потерев левой рукой замлевшую шею, я нагнулась и, потянувшись к сумке, поняла, что вновь хочу сесть. Хотя моё пальто и было длинным, из-за влажной листвы, на которой я провалялась определённо точно не один час, оно отсырело, поэтому снова садиться на него было не очень приятно.

Сев и взяв в руки сумку, я не начала в ней копаться – вместо этого я перевернула её вверх дном и начала вытряхивать себе на колени всё её небогатое содержимое. Как только сумка опустела, я отбросила её в сторону и первым делом схватилась за мобильный телефон. За то время, которое я провела в бессознательном состоянии, я успела забыть о том, что мой мобильный успел разрядиться ещё до моего попадания в яму. Стиснув зубы и разочарованно прорычав через них, я отбросила телефон вслед за сумкой и продолжила торопливо осматривать остальные предметы, рассыпанные у меня на коленях: кошелёк, стопка купюр Алана, черная резинка для волос, две прокладки, гигиеническая помада, флакон дезинфицирующего средства, чёрный карандаш для подводки глаз, упаковка бумажных платков. Схватившись за упаковку бумажных платков, я вскрыла её и, вытащив один платок и развернув его, начала вытирать лицо и руки. До сих пор я не замечала этого, но стоило мне провести платком по лицу, как с моей левой щеки начали слетать приклеившиеся к ней, подгнившие палые листья. Обработав руки и лицо дезинфектором, я запихала назад в сумку все вещи и сделала глубокий вдох… Мою гортань болезненно саднило, во рту пересохло… От мысли об одном-единственном глотке свежей воды горло судорожно сжалось. Сколько часов я уже здесь нахожусь?.. Я машинально потянулась за мобильным, лежащим на дне сумочки, но, прежде чем вынула его, в очередной раз успела вспомнить о том, что он разряжен, а значит точное время мне не узнать.

Запрокинув голову от осознания безысходности, я попыталась мысленно не браниться слишком уж скверными словами.

Итак, во сколько я вышла из дома? Без пятнадцати восемь? Сколько могло пройти времени с тех пор?..

Я вновь начала интуитивно осматриваться по сторонам и ужаснулась: уже наступали ночные сумерки, что значит, что я провалялась в этой яме не менее восьми часов!

Грозит ли мне обезвоживание?.. Неважно… Подумаю об этом, когда выберусь отсюда.

Резко вскочив на ноги, я мгновенно поморщилась от боли в пострадавшей лодыжке, о состоянии которой, пребывая в сидячем положении, успела позабыть. Дав ей несколько секунд на успокоение, я, закинув сумку на плечо, прихрамывающим шагом направилась к ближайшей ко мне земляной стене, надеясь выбраться наверх как можно скорее.

Приближаясь к стене, я, погрузившись в беспокойные мысли, не оценивала крепость, которую мне предстояло взять, а потому всё ещё не замечала серьёзной проблемы. Я всецело сфокусировалась на своих действиях, должных осуществиться после того, как я очучусь наверху: выберусь и что дальше? Я помню, в какой стороне находится лесная дорога – оттуда выйду на асфальтированную и, если повезёт, словлю машину, едущую в сторону Роара. Или дошагаю пешком… Заберу Берека…

Вспомнив о Береке, я резко остановилась и замерла.

Я выжила. А это самое настоящее сопротивление. Сопротивление воле Лурдес и Ричарда. Лурдес сказала, что не тронет Берека, если я умру, но я выжила, а значит… Теперь она попытается убить не только меня!.. Но… Только если узнает о моём выживании! Мне просто нужно выбраться отсюда и вернуться в город незаметно, тихо забрать Берека, попросить Грира с Грацией молчать о моём возвращении, и уехать на противоположный конец континента, променяв берег Атлантического океана на берег Тихого, а со временем и вовсе сбежать из страны! Да, именно так… Другого выбора у меня определённо точно больше нет, если только я не хочу умереть здесь и сейчас или в течение следующих нескольких дней…

А как же Байрон?! Он ведь ничего не знает! Живёт под одной крышей с двумя убийцами и не знает, что они сделали с его родной матерью, что сделали с другими людьми!..

Я оставлю ему тайное послание… Точно! Как только выеду хотя бы в Пенсильванию, найду способ позвонить ему с чужого телефона… Может быть, стоит позвонить ему с таксофона, чтобы не подвергать угрозе случайного прохожего… Расскажу ему в одном телефонном звонке всё, что успею. Надеюсь, Лурдес не прослушивает его мобильный и не перехватит наш разговор, но даже если мои надежды на этот счёт не оправдаются, всё равно она не сможет меня вычислить по номеру телефона…

Я уперлась обеими руками в стену из влажной земли и глины, и в который раз за прошедшие десять минут своего бодрствования замерла. Снова от очередного шока. Я не заметила этого, пока не подошла к этой стене ямы впритык – она обрывистая!

Мне понадобилось несколько минут, чтобы тщательно исследовать яму по всему периметру дважды и понять, что её края не покатые, а строго вертикальные, высотой около десяти метров. Очевидно, эта выбоина образовалась в земле не природным путём – её когда-то выкопали искусственно.

Осознание дальнейшего развития событий пригвоздило меня ко дну страшной ловушки, в которой я застряла, словно загнанный в тупик волчонок. Я не могла поверить в то, что выжила, избежав мгновенной смерти, для того, чтобы вскоре умереть мучительной.

***

В течение часа я предпринимала беспрерывные попытки вскарабкаться на идеально вертикальные земляные стены, в результате чего не продвинулась вверх ни на метр и дважды заваливалась на спину. Обрыв был слишком крутым, я же изучила, кажется, каждый сантиметр беспощадно ровных стен, и теперь понимала, что, возможно, это всё же приговор. Если я не выберусь и меня никто не найдёт – моя смерть будет страшной. В таком случае лучше бы Ричард целился лучше или Лурдес собственноручно пристрелила бы меня, чем так…

От осознания своей беспомощности перед стенами, от боли в горле и раздирающей его жажды, от окоченевших пальцев, под ногти которых забились куски холодной земли, я, в очередной раз упав на спину после попытки зацепиться ногой за еловый корень, закричала. Не знаю, на что я надеялась, так сильно и громко крича в ночной час, в который в лесу людей быть не может, но, возможно, я ни на что не надеялась и у меня просто случился истерический припадок. И хотя я знаю, что кричала я чрезмерно громко, почти как кричала за несколько минут до появления Берека на свет, сказать, сколько продлился мой крик, я не смогу. Однако длился он достаточно долго, чтобы мой голос начал срываться на надсадный вопль, что в итоге и заставило меня закрыть свой рот обеими измазанными в землю руками.

Меня никто не услышал. Наступила ночь. Самая тёмная в моей жизни, в буквальном смысле: в наступившей темноте я даже собственных рук, поднесённых к лицу, не могла рассмотреть. Но я чувствовала, как вытираю ими горячие потоки слёз, внезапно потекшие по моим замёрзшим щекам.

Следующие десять минут непрерывного рыдания, я ногами искала на дне ямы свою сумочку и, найдя её и прижав к груди, забилась под одну из стен ямы. На ощупь достав из сумки флакон с дезинфицирующим средством, я снова обработала им руки и лицо, и, вдруг представив, как патологоанатом, изучив моё обнажённое мёртвое тело, сообщает следователю Пейтон Пайк о том, что на моей коже найдены следы антисептика, я разрыдалась ещё сильнее…

10 октября.

Ночь была холодной. Температура воздуха была близка к нулю, так что если бы не всепоглощающая тьма, возможно я увидела бы клубы пара, вырывающиеся из моего рта, в котором зубы стучали так сильно, что я уже не сомневалась в том, что к утру подхвачу простуду. Неподвижная, забившаяся под неприступную земляную стену, я пыталась не думать о том, чьё внимание, помимо человеческого, могли привлечь мои надсадные крики, разрывавшие ночную тишину леса менее часа назад. Это штат Мэн, в здешних лесах водятся не только скунсы и олени, здесь имеются и чёрные медведи, и рыси.

Я только начала погружаться в мысли о местном животном мире, как где-то у меня над головой послышалось неестественное шуршание ветра. Вскоре в яму что-то приземлилось. Я вздрогнула и замерла – даже мои зубы перестали стучать… Спустя несколько секунд услышав пугающе близкое уханье крупной птицы, предположительно совы, я до предела округлила глаза, но так ничего и не увидела, а хищная птица, по-видимому наконец заметившая моё присутствие, резко сорвалась с места и, судя по звуку, создающемуся её крыльями, отлетела в противоположную от меня сторону. Как только я вновь осталась в яме одна, мои зубы вновь застучали… Прежде я никогда в жизни не задумывалась над тем, почему люди не летают, и никогда не желала себе крыльев, но в этот момент я сосредоточенно ворочала в своей голове мысли о мистических людях-птицах, имеющих тепловизионное зрение, благодаря которому даже самая тёмная ночь для них не страшна. Я думала о них, как о реальных, живых существах…

Я не спала всю ночь. Возможно поэтому она в итоге показалась мне ирреально длинной, как будто затянувшейся минимум на двое суток. Только один раз я чуть не задремала, но вдруг услышала шуршание на дне ямы, не так далеко от себя, отчего резко проснулась. Ночь всё ещё была в самом разгаре и становиться светлее не собиралась, поэтому на протяжении часа я слушала отчётливое шуршание рядом с собой и утешала себя мыслями о том, что это может быть какой-нибудь бурундук, но никак не хищник. И всё же пока звучало это шуршание, моё напряжение неконтролируемо нарастало. Я не слышала о случаях нападения рыси на человека, но я слышала, что эти звери способны перемещаться практически бесшумно… Медведи же известны своими нападениями на людей, но в окрестностях Роара водятся, насколько мне известно, только барибалы, а этот вид медвежьих, вроде как, один из самых миролюбивых. Я часто видела барибалов и всегда осенью или весной, перед их спячкой или после её окончания, когда они особенно голодны. Сейчас была осень…

Обняв себя за плечи, я крепко зажмурилась и заставила себя занять свой разум менее убийственными мыслями. В итоге до рассвета я думала не о событиях, а о людях. Берек: как он спит сегодня и что думает по поводу того, что я не пришла за ним? Грир и Грация уже обеспокоились моим отсутствием? Проверили ли они мою квартиру, обнаружили ли мою пропажу? Астрид с Маршаллом уже знают? А мои родители? Что сегодня делал Байрон и что будет делать завтра? И, наконец, сможет ли Пейтон Пайк докопаться до правды без моего участия? Она не такая, как её предшественник, Эйч Маккормак, сливший дело об убийстве Рины в канализационную трубу. Следователь Пайк должна добраться до истины, у неё, по-видимому, характер на иной исход не заточен…

Как только ночь начала подходить к концу, и я только-только начала различать очертания своей ямы, я стала свидетельницей завораживающего и одновременно пугающего природного действа: оказывается, ночью был туман, и теперь я видела, как его подвижные щупальца, повисшие на обрыве ямы, на дне которой я ёжилась от холода, будто заливаются в неё, но до дна не достают. Если бы эти щупальца не были газовыми, если бы я смогла за них ухватиться, я бы вскарабкалась по ним наверх и смогла бы спасти себе жизнь, смогла бы остаться живой…

Поднявшись на ноги, я вновь исследовала стены своей ямы по всему периметру и вновь поняла, что зацепиться здесь не за что. И тогда я решила рыть.

Так как крупных и крепких веток, способных выступить в роли орудия рытья, я в своей ловушке так и не нашла, я приняла решение рыть руками. И настойчиво рыла, благодаря чему на протяжении трёх часов проделала в земляной стене с десяток впадин, которые могли бы имитировать ступени для рук и ног, но стоило мне только засунуть ногу в одну из таких дыр, как она мгновенно обрушилась.

Я что-то делала не так. Выбрала неправильную тактику. Должна была придумать что-нибудь ещё. Я дико устала, меня то трясло от озноба, то пекло от жара. Голова и желудок гудели из-за голода и жажды, которые теперь представлялись мне двумя клыкастыми волками, безжалостно терзающими моё нутро. Я старалась, но никак не могла сосредоточиться… В итоге, спустя три часа беспрерывного упорства и получения результата в виде неоспоримого поражения, я вновь вернулась к своей сумочке и поняла, что уже пора начинать страховаться на тот случай, если из этой ямы мне суждено будет выбраться только в виде хладного трупа.

Обработав безнадёжно почерневшие от работы с землёй руки последними каплями антисептика, я лишь ещё больше развезла по коже грязь и почувствовала больший холод, что меня лишь ещё сильнее придавило депрессивными чувствами. Облокотившись о земляную стену, я достала из сумочки упаковку с бумажными платками и посчитала их: ровно три. Ровно столько, сколько мне нужно.

В течение следующего часа на каждый бумажный платок я наносила затачивающимся от колпачка карандашом для подводки глаз одинаковый текст:

1 – Меня убили Лурдес Крайтон и её водитель-любовник Ричард;

2 – Мои убийцы являются Больничным Стрелком. Они убили мою подругу Рину Шейн и Ванду Фокскасл, перепутав их со мной. Они убили Пину Браун, биологическую мать Байрона Крайтона, и украли Байрона в младенчестве. В смерти докторов Пайк виновны тоже они. Им помогал доктор по фамилии Ламберт.

3 – Августа Крайтон – дочь Ричарда и Лурдес. Они всю жизнь обманывали Эрнеста Крайтона.

4 – Моя последняя воля: ОБЯЗАТЕЛЬНО расскажите Байрону Крайтону о том, что он является биологическим отцом моего ребёнка, и Береку расскажите, кто его отец. Пусть Байрон знает о том, что Берек всегда любил его, даже не зная его.

Огрызка карандаша едва хватило на то, чтобы нацарапать этот текст в трёх экземплярах. Иначе бы я написала о том, как сильно люблю свою семью и прочие очень сентиментальные, и очень важные слова, но, имея выбор между двумя важными вещами – долгом и чувствами – я выбрала долг. Мир должен узнать об убийцах прежде, чем они снова попробуют отнять у кого-нибудь жизнь. И пусть я написала слишком мало, всё же для следователя Пайк этой информации будет более чем достаточно, чтобы растрясти этот дуб лжи на все его жёлуди.

Только бы этим делом занялась именно Пейтон Пайк, а не какой-нибудь пассивный коп! В противном случае, последние часы моей жизни рискуют быть прожитыми зря…

У меня в руках оставался совсем миниатюрный огрызок карандаша. Я могла бы попробовать дописать пару слов любви, но, подумав, решила дописать своё имя, в страхе перед тем, что моё тело по какой-то причине, например по причине времени или вмешательства диких животных, в итоге будет сложно опознать. Подписать удалось только одну из трёх записок: “Холт Тере”, – это всё, на что хватило мягкого грифеля.

Одну записку я положила на дно сумки, вторую сунула во внутренний карман пальто, а третью, с подписью, я спрятала в ботинке на случай, если Ричард, как истинный маньяк, вдруг решит вернуться на место совершенного им преступления, чтобы проверить, насколько хорошо он проделал свою работу, и помимо того окажется извращенцем, отчего решит стащить с моего хладного трупа дорогостоящее пальто – последний подарок Астрид мне.

После проделанных комбинаций с посмертными записками, ещё несколько минут погипнотизировав свой ботинок – а вдруг он стащит с меня и обувь тоже? в конце концов, он является убийцей, а это гораздо хуже, чем ограбление трупа! – я вытащила записку из ботинка и запихала её за пояс сзади своих джинс так, чтобы она закрепилась под тугой резинкой трусов. Пусть мне и суждено умереть от рук этих подонков, но они за это ответят! Ответят за каждую отнятую их руками жизнь!

***

Мысль о том, что Ричард может вернуться, прежде не посещающая меня, теперь ошеломляла мой изможденный за прошедшие сутки разум: каждое дуновение ветра, каждая птичья трель казались мне предвестниками возвращения убийцы. Наверное поэтому, когда приблизительно спустя полчаса после моих махинаций с записками я услышала звуки, походящие на человеческие шаги, я, вскочив на ноги, нашла в себе силы лишь на то, чтобы выбежать в центр ямы и замереть, словно вспугнутая лань. Шаги походили на человеческие и звучали достаточно далеко, и именно из-за дальнего расстояния я не могла наверняка определить их происхождение. Однако, прислушиваясь, с каждой секундой я убеждалась в том, что они неумолимо подбираются всё ближе…

К тому времени, как я поняла, что шагов слишком много, и услышала мужские голоса, я уже была слишком сильно напугана вариантом возвращения Ричарда, отчего в момент, когда захотела и должна была выдать своё местоположение призывным криком о помощи, не смогла раскрыть рот из-за внезапно парализовавшего меня изнутри оцепенения. Хруст же ветвей продолжал уверенно нарастать, и я вдруг начала слышать, как чей-то тяжёлый вес перемещается по лесу в режиме бега – кто-то бежал прямо на меня!!!

Как же сильно я хотела кричать!!! Но я буквально окаменела – я даже ущипнуть себя не могла, чтобы заставить хотя бы свои веки моргнуть!!!

Я так сильно боялась увидеть того, кто бежит на меня, боялась того, что он пробежит мимо, боялась вообще всего и любого исхода, что едва не потеряла сознание, когда увидела на краю обрыва резко остановившийся, крупный мужской силуэт, в котором уже в следующую секунду я узнала… Байрона…

Прежде чем я что-либо успела осознать, он, не задумываясь о высоте, спрыгнул вниз и, совершив перекат, благодаря которому и благодаря мягкому лиственному ковру не повредил себе ноги, он в мгновение ока оказался напротив меня, словно был внезапной вспышкой молнии. Набросившись прямо на меня, словно лев на лёгкую добычу, обняв меня за плечи, он не устоял на ногах и в итоге завалил меня на спину. Перед тем, как под его напором упасть назад, я успела только единожды моргнуть, только запечатлеть его огромные зелёные глаза, наполненные не меньшим испугом, чем тот, который плескался в моих.

Не знаю, кто из нас разрыдался первым, но наше общее рыдание было ужасным и одновременно исцеляющим… Срывающимся на хрип шёпотом я, вжимаясь в его грудную клетку, начала хрипеть:

– Она убьёт Берека! Она убьёт его, потому что я выжила! Его нужно спасти! Не дай им добраться до сына!

– Всё будет хорошо! С тобой и нашим сыном всё будет хорошо! – вздрагивая в борьбе со слезами, внезапно произнёс прямо мне на ухо он, и от его ответа я замерла.

Он уже знает о том, что Берек не только мой, что он наш сын…

Что произошло?.. Как он узнал?.. Как он нашёл меня?!..

Глава 61.

Пейтон Пайк.

10 октября – 11:30.

Первые полминуты я всерьёз считала, что мы опоздали и что Крайтон прижимает к своей груди безжизненный труп Терезы. Когда же я увидела шевеление её рук, я едва удержалась от обеспокоенного вскрика, сразу же поверив в то, что Холт всё ещё жива, но серьёзно ранена. Поэтому когда она встала на обе ноги и, глядя на меня со дна ямы, сквозь рыдания сообщила, что с ней всё в порядке, я уже практически не верила своим глазам. Из-за того, что Крайтон отказывался выпускать её из своих объятий, со стороны создавалось впечатление, будто он управляет ею, словно марионеткой, что выглядело немного жутко: будто он устроил для нас кукольный театр, желая доказать всему миру, что его умершая возлюбленная всё ещё жива. Поспешно обернувшись, я послала одного из лейтенантов в машину за водой, после чего начала по рации связываться с остальной командой, предупреждая о необходимости неотложной медицинской помощи и альпинистского снаряжения, без которого нам этих двоих было не вытащить – по такому обрыву можно было запросто сорваться вниз, но только не подняться вверх. Как только лейтенант притащил мне поллитровую бутылку негазированной воды, я бросила её к ногам Терезы, и за минуту она осушила её до дна. К этому времени у неё уже должны были появиться первые признаки обезвоживания, особенно если она теряла сознание и пережила шоковое состояние, после чего её могло выворачивать наружу.

Медицинская группа прибыла на место уже спустя семь минут, а вот альпинистов пришлось ждать все двадцать минут. Сначала я хотела заставить молодого парамедика спуститься в яму для осмотра пострадавшей и уже почти толкнула его вниз, но ему повезло, так как Тереза вовремя и убедительно заверила меня в том, что в этом жертвоприношении нет необходимости. В итоге, закрепив альпинистское снаряжение, мы начали поднимать пострадавших из ямы по очереди.

Первой мы вытаскивали Холт. Крайтон прочно закрепил вокруг её талии и бёдер верёвку, и подал знак, когда стало можно приступать к поднятию. Как только Тереза оказалась рядом со мной, медики окружили её, но она наотрез и даже с агрессией отказывалась подниматься с земли – продолжая стоять на четвереньках, она смотрела в яму, в ожидании поднятия Байрона. То, что эти двое не пострадали при падении с десяти метров, позже объяснилось не только удачными углами их приземлений, но и многолетним ковром из палых листьев, устлавшим дно ямы.

Когда Крайтона начали поднимать, Тереза вдруг протянула мне бумажный платок, и я сначала не поняла этого её действия, но вскоре заметив на платке текст и прочитав его, я уверенно кивнула, глядя в широко распахнутые глаза девушки, которой в эти минуты явно с большим трудом давались слова, и произнесла: “Мы всё знаем. Видеорегистратор, установленный в машине мистера Крайтона, нам всё рассказал – хорошо, что Вы его сместили, иначе бы мы Вас до сих пор искали…”. Я не успела договорить, как вдруг Холт, разрыдавшись, обняла меня с такой силой, что едва не заставила меня завалиться назад, хотя я уверенно сидела на коленях. Ещё спустя несколько секунд её объятья и слёзы переместились на грудь наконец поднявшегося наверх Крайтона. В итоге с холма она так и не смогла спуститься на своих ногах – у неё закружилась голова и прежде, чем медики успели погрузить её на носилки, Байрон подхватил её на руки и уже бездыханную донёс до кареты скорой помощи, ожидающей нас на лесной дороге возле расколотого пополам дерева. Когда мы спускались, начал накрапывать дождь, и я подумала, как же нам повезло найти её до начала ливня… Как же нам повезло найти её живой!

В карету скорой помощи кроме Крайтона зашла и я – просто на всякий случай. Прежде чем мы успели доехать до больницы, к правому предплечью Терезы подсоединили капельницу, а на её лицо надели кислородную маску. Спустя несколько секунд после надевания маски она начала постепенно приходить в себя, и я попыталась представить, каково ей просыпаться под вой сирен и, возможно, не понимать, что происходит. Только подумав об этом, я резко схватилась за свой мобильный и набрала телефон Астрид. Прозвучало всего лишь три гудка, прежде чем трубку подняла женщина, голос которой звучал гораздо более старше голоса моей подруги:

– Пейтон Пайк?! Мы так ждали Вашего звонка!

– С кем я имею честь говорить?

– С мамой!.. Я мать Терезы…

– Миссис Холт, мы нашли Вашу дочь, она жива и с ней всё в порядке… – я осеклась. – С ней всё будет хорошо. Можете приезжать в городскую больницу, чтобы убедиться в том, что здоровью Вашей дочери ничего не угрожает.

По ту сторону трубки послышались такие радостные восклики и рыдания голосов разных возрастов, женских и мужских, что я вдруг максимально остро ощутила факт своего сиротства, с которым, как мне до сих пор казалось, я давным-давно успела свыкнуться. Пропади я, меня бы никто так не жаждал найти.

***

Родственники Терезы промчались по больничному коридору даже не заметив меня стоящей у ресепшена. Я не знала их лично, но всё равно опознала в них личности, о которых мне не раз рассказывала Астрид: отец, мать, брат-карлик с женой длинноногой блондинкой, и ещё среди них были знакомые лица – Астрид, Маршалл и сидящий на его плечах Берек. Повезло, что они приехали уже после того, как я собственноручно развела в разные стороны едва не разукрасивших друг другу лица Байрона Крайтона и Пауля Дэвиса. Не знаю, откуда второй узнал о нахождении нами Терезы и её транспортировке в больницу, возможно среди медиков работал какой-нибудь его знакомый, но он поджидал приезда нашей кареты скорой помощи на крыльце больницы, где в итоге он и схлестнулся с Крайтоном. Дэвису хватило наглости представиться женихом пострадавшей, после чего он, собственно, и получил в лицо от Крайтона. Так как именно Дэвис имел ограничительный запрет на приближение к Холт, я выбрала его для залома рук, пока Рид прикрывал меня своим телом, не давая Крайтону напасть на меня с Дэвисом во имя произведения линчевания противника.

В итоге Крайтон вскоре умчался в больничный коридор вслед за увезенной в полуобморочном состоянии Терезой, а я с Ридом предложили Дэвису выбор: десять суток за нарушение запрета или выезд из города вплоть до дня официального суда над Больничным Стрелком. Подавленный скорее величием молодого соперника, нежели общением с представителями полиции, Дэвис выбрал второй вариант, и уже спустя минуту его автомобиля не было на больничной парковке.

…Пропустив мимо себя силуэты родственников Терезы, я позволила себе выдохнуть, но облегчения не почувствовала. Как не ощутила его и вечером, после того, как связь Стэнли Ламберта, Ричарда Маккормака и Эйча Маккормака открылась передо мной во всём своём величии трёх поколений одного семейного древа.

23:00.

Пресса была слишком занята оккупацией зданий больницы и полиции, так что я не переживала о том, что за моим домом или домом Арнольда может быть установлена журналистская слежка. Да, мы сейчас были в центре внимания, и всё же до крайностей дело ещё не дошло, возможно потому, что главными звёздами в ближайшие дни обещали оставаться жертвы, а не следователи, то есть Крайтон и Холт, а не я и Рид. И всё же соглашаясь на предложение Арнольда переночевать у него сегодня, чтобы “профессионально” обсудить всё случившееся за прошедшие сутки и рассмотреть все новые карты на наших руках, я, по пути к нему, не могла оторвать взгляда от зеркал заднего вида. Нет, за нами точно никто не следил и, как позже выяснилось, у дома Рида и вправду всё ещё не было никаких репортёров. Так что в квартиру мы поднялись спокойно и, очутившись в безопасных стенах, Арнольд на всякий случай занавесил все шторы на всех окнах, хотя мы и находились на десятом этаже. Только снимая с себя куртку я вспомнила о том, что уже вторые сутки не переодевалась, что значило, что с утра пораньше мне всё же придётся заехать к себе.

Высказав желание принять душ, я получила от хозяина квартиры свежие полотенце и халат. Зайдя в ванную комнату, я тихо, чтобы не привлекать внимание щёлкнувшим замком, предохранительно заперлась. Уже в самом конце принятия душа я поняла, что перестраховалась не зря, потому что заметила, как дверная ручка дважды аккуратно дёрнулась вверх и вниз. Поняв, что это значит, я прикусила нижнюю губу и следующие десять минут тщательно просушивала волосы, стараясь уложить их как можно более красиво. Халат Арнольда оказался для меня откровенно велик и оттого делал мой образ более хрупким, что в отношениях с Ридом мне определённо точно придавало бонусов: я изначально поняла, что доминантом в отношениях хочет и должен быть он, и мне это нравилось. Я не хотела быть с этим мужчиной непробиваемой глыбой, какой позволяла себе быть в отношениях с предшествующими ему мужчинами. С ним мне нравилось быть хрупкой. Прежде ни с кем не нравилось, но с ним… Это казалось настолько естественным – быть сильной в своей хрупкости женщиной рядом с сильным мужчиной.

Как только я вышла из ванной, блондин предложил мне горячие сэндвичи собственного приготовления с ромашковым чаем. Я безу-у-умно проголодалась и хотела есть, но перспектива занятия сексом на сытый желудок меня не устраивала, и потому я отказалась от ужина, выразив желание сразу лечь спать. Не дожидаясь, пока он предложит мне свою кровать, как предлагал сутками ранее, но тогда я не приняла предложение по причине своего отключения на диване, я направилась в спальню и, не включая свет, стянула с неё покрывало прямо на пол, после чего нырнула под прохладное одеяло. Прошло около десяти минут, прежде чем он, пошумев водой на кухне и походив между ванной и гостиной, наконец выключил свет в квартире и зашел в спальню. Слушая в темноте с затаённым дыханием, как он раздевается, я слегка ослабила чрезмерно туго завязанный на моей талии пояс халата, не желая создавать Риду проблему. Впрочем, туго затянутый на мне пояс этому парню точно никак бы не помешал. Оказавшись под одним одеялом со мной, он сразу же уверенно притянул меня к себе, после чего без церемоний начал целовать мне шею, постепенно подкрадываясь к моим губам. Это было замечательное начало, после которого последовал страстный процесс с яркой кульминацией. Арнольд был откровенно и даже опасно хорош в постели (опасно, потому что к хорошему быстро привыкаешь и позже не желаешь переходить на что-то менее качественное). Если бы не пылкий, длительный и доводящий до высшей точки экстаза секс, я бы точно не смогла заснуть из-за переизбытка адреналина от пережитого за прошедшие сутки. Так что, можно сказать, этот страстный парень уже второй раз продемонстрировал мне себя в качестве наилучшего из всех возможных вариантов повербанков.

Засыпая на вздымающейся мужской груди, словно на живой горе, вся липкая от пота, я думала о том, как же это прекрасно – найти действительно своего человека. Пусть мы не совпадаем по возрасту, по цвету глаз, по вкусовым предпочтениям, зато мы можем быть друг другу действительно своими людьми. Пожалуй, найти такого человека – одна из наивысших форм человеческого счастья. И, кажется, я достигла этой формы. И, кажется, он тоже достиг.

11 октября – 09:00.

Моё утро началось с поцелуев, за которыми последовал завтрак, который мне не пришлось готовить себе самой, чего прежде в моей жизни не случалось, так что сказать, что я была удовлетворена прошедшей ночью и началом этого дня, было бы всё равно что преуменьшить своё ощущение счастья. Так и не вспомнив себя более счастливой в своей жизни, я уминала горячие сэндвичи и глупо улыбалась самой себе, пока Арнольд меня не видел, одеваясь в спальне. Как только он зашел на кухню, я, естественно, примерила более благоразумную маску на своё лицо, но улыбка всё равно продолжала проступать наружу, отчего в конце завтрака блондин не выдержал и трижды с силой поцеловал меня в губы. После этого мы ещё некоторое время смеялись. Отсмеявшись же вдоволь, Арнольд решил включить телевизор.

– Смотри, это ведь Холт, – как только телевизор показал картинку, Арнольд начал прибавлять звук. – Похоже, с ней действительно всё в полном порядке, раз её выписывают уже спустя сутки.

Стараясь не реагировать на чрезмерный напор прессы, Тереза, поддерживаемая за плечи Байроном Крайтоном, начала говорить в один из самых настойчивых микрофонов: “Я хотела бы поблагодарить следователя Пейтон Пайк и всю её команду – только благодаря этим людям я сейчас жива и нахожусь здесь. Спасибо за внимание, мне больше нечего вам сказать”. Поспешно выпалив эту фразу, мгновенно сделавшую нас с Ридом целью репортёров на следующий месяц и настоящими звёздами в полицейском мире целого штата, а быть может и всей страны, Тереза поспешила скрыться в мерседесе Крайтона, до которого ей помог добраться сквозь толпу сам Крайтон, сопровождаемый тремя телохранителями.

– Поздравляю! – ухмыльнулся Арнольд, выключив звук телевизора и положив пульт на стол между нами. – Только твоё имя засветилось, ну и какие-то там людишки из “твоей команды”. Неплохо она нас обозначила, – на сей раз откровенно засмеялся он.

– Ты что, завидуешь? – ухмыльнувшись, приподняла брови я.

– Отнюдь. Теперь, когда в ближайшие месяцы ты будешь носить свой венец славы, а я наслаждаться собственными лаврами, нам с тобой будет сложнее маскироваться.

– Маскироваться?

– Предлагаю сразу всем рассказать о том, что мы вместе. Как тебе заголовки таблоидов: “Пара из Роара Стрелков поймала” или “Самая красивая пара в полицейском мире – гроза маньяков”?

– Мы всего лишь дважды переспали, – громко усмехнулась я.

– Мы всего лишь собираемся спать друг с другом всю оставшуюся жизнь!

Мы снова неприкрыто улыбались друг другу. Как влюблённые идиоты. Собственно говоря, мы ими и являлись. Просто не могли скрыть этого…

Арнольд оказался прав: всё внимание прессы следующие полтора месяца было всецело приковано к нам, пока в Бангоре не объявился крупнокалиберный серийный убийца, и потому наши личные отношения достаточно скоро стали широко освещаться в прессе. Но меня всё это перемывание жёлтой прессой наших косточек особенно не волновало. По крайней мере не больше, чем наших жаждущих и не получающих от нас комментариев коллег, и точно не больше, чем факт побега Ричарда Маккормака. Чем больше проходило дней с момента объявления его в розыск во всех штатах, тем больше я напрягалась. Я не верила в то, что человек способен просто взять и раствориться в воздухе или провалиться под землю. И тем не менее факт оставался фактом: фотографии этого человека круглосуточно крутились на всех центральных каналах, ориентировки были размещены на крупных интернет-ресурсах и развешаны на всех информационных досках, но Ричарда Маккормака мы так и не находили. Мысль о том, что он сам в своё время выйдет на нас, меня не радовала, но с каждым днём казалась мне всё более реалистичной. И потому, как будто предчувствуя нехорошее, до конца октября по ночам я не вылезала из объятий Арнольда.

Глава 62.

Байрон Крайтон.

10-17 октября.

Я не был с Терезой, когда к ней пришли родственники, не желая знакомиться с её семьёй при столь болезненных обстоятельствах, что могло бы наложить серьёзный отпечаток на дальнейшее развитие событий и общие воспоминания. Я не знал, кто её родители, каковы её отец и брат, и, соответственно, как они, не зная всей правды, отнесутся к блудному отцу Берека. Поэтому я зашёл в палату Терезы только после того, как посетители ушли от неё, заранее позаботившись о том, чтобы медицинский персонал нас не отвлекал дурацкими предписаниями. Я понимал, что для восстановления Терезе необходимо отдохнуть, но я не мог отказаться от её общества в ближайшие часы своей жизни и никак не мог оторвать своей руки от её запястья. Мне сказали, что она поела. Этого казалось достаточным, чтобы позволить себе не позволять ей спать.

Зайдя в опустевшую после наплыва посетителей палату, я сразу же встретился взглядом с пациенткой. Она уже была переодета в медицинскую пижаму и находилась в полусидячем положении. Как только она увидела меня, в её глазах появилась мягкая улыбка. Не сдержавшись, я поспешно приблизился к её койке, пригнулся вперёд и протяжно поцеловал её в голову.

– Смотри, – заговорила она, уже наблюдая за тем, как я опускаюсь на стул. – Правда неплохо?

Я принял из её рук лист бумаги и посмотрел на него. Это был детский рисунок: маленький дом, источающий много тёплого света, нарисованного в виде волнистых линий жёлтого цвета.

– Он мой, – безотчетно нахмурившись, вслух заключил я.

– Такой же мой, как и твой, – весело усмехнулась Тесса, что мгновенно заставило улыбнуться и меня.

– В эти шесть лет у тебя были другие мужчины, – вновь неосознанно нахмурился я.

– Двое. С обоими провстречалась меньше года. Я их не любила.

– Как и я не любил тех женщин, с которыми спал в эти годы. Давай забудем хотя бы об этом?

– Хотя бы об этом, – Тесса прикрыла веки и уперлась затылком в подушку. – Давай сделаем это. Будем считать, что у нас всегда были только мы.

Я взял её за руку. Она показалась мне прохладной, поэтому я начал её растирать.

– Я почти всё знаю, – начал тихим полушёпотом я. – И ты тоже знаешь почти всё. Всё, что было сказано Лурдес в машине. Но было ещё много всего, что осталось за кадром. Например, для того, чтобы убедить меня в том, что ты меня бросила, она смонтировала фотографии, на которых ты якобы обнималась с другим парнем.

Услышав это, Тереза горестно застонала. Я знал, о чём она думает: как я мог поверить в подобную чушь и как она могла поверить в ещё более крайнюю чушь о моей несуществующей помолвке?

Первую половину ночи мы обсуждали и переживали всю эту боль заново. У обоих глаза были на мокром месте, но держаться у меня получалось всё же лучше, чем у измученной последними двумя сутками Терезы. Я говорил о том, как сильно сожалею, что допустил её знакомство с Лурдес, тем самым сделав её первой представленной моему ближнему окружению девушкой, после чего рассказывал ей и о своей к ней любви с первого взгляда, и о прочих значительных деталях, которые Лурдес собирала по крупицам и впоследствии использовала в качестве убойного оружия, способного выдать её грязную ложь за чистую монету. Тесса же раскаялась в том, что позволила себе избавиться от сим-карты: оставь она при себе старый номер, я бы рано или поздно, но обязательно дозвонился бы до неё методом подбора цифр… Когда же мы оставили позади обсуждение всех подковерных игр и интриг Лурдес с Ричардом, мы перешли к более приятным обсуждениям, которые, тем не менее, вспарывали мою душу не менее беспощадно. Тесса рассказывала мне о том, что ей пришлось пережить: как она страдала от нашего разрыва, от токсикоза, от невероятной боли во время родов… Как у неё начал округляться живот, как наш сын впервые толкнул её изнутри и как сильно он пинался на восьмом месяце беременности… Как он впервые улыбнулся, как у него прорезался первый молочный зуб и как первый молочный зуб выпал, как произносил первые звуки и первые полноценные слова, как он сделал первый шаг… Его первый рисунок изображал облака, его первым любимым блюдом был омлет, его первая прогулка под дождём случилась в конце мая, его первой заветной мечтой стала мечта о полёте на воздушном шаре…. Тесса с таким счастливым выражением лица рассказывала мне мельчайшие подробности жизни нашего ребёнка, что у меня сердце сводило – я хотел пережить все эти эмоции, прожить вместе с ними каждую прожитую ими без моего участия секунду! Я до сердечной боли жаждал того, что теперь являло собой несбыточную мечту: я желал с самого начала быть рядом с моим сыном и моей женщиной! Но у меня отобрали эту возможность. Просто выдрали из моей жизни самые важные моменты самой её сути – моменты моего отцовства! К концу рассказа Тессы о том, как сильно Берек желал себе отца, какое именно он желание загадал, в этом году задувая свечи на своём именинном торте, я едва сдерживался, чтобы не взвыть, словно раненный до самых костей зверь… Это бесчеловечно. То, что сделала Лурдес, то, чего она нас лишила – это преступление против человечности, против самой природы.

Этой ночью мы с Терезой впервые отчётливо осознали, что эта боль от выброшенных на ветер шести лет совместного счастья навсегда останется с нами. Этой ночью мы начали свой путь к смирению – к принятию этого страшного факта.

В итоге Тесса смогла заснуть только в четыре часа ночи, когда мы, казалось, полностью, до самого дна своих мыслей выговорились, после чего лишь держались за руки, словно спасшиеся утопающие. Пока она спала, я боролся с самим собой: я жаждал забыть весь этот кошмар, но уговаривал себя помнить каждую его секунду, помнить каждое его последствие, чтобы ценить то, что у меня осталось после пережитого. У меня же осталось очень много: Тереза с моим сыном. Целый мир в награду за искорёженные ложью тридцать два года жизни. Я даже не сомневался в том, что отныне мы будем очень счастливы. Потому как после великой боли всегда наступает великое облегчение. Очень сильно похоже на роды… Мы будто заново родились. Я чувствовал нас именно новорождёнными, новоприбывшими… Новыми.

***

Я предупредил Тессу о том, что из больницы она уедет со мной, она же предупредила об этом своих родственников, так что борьбу с прессой пришлось переживать только нам двоим. Тесса, как и хотела, поблагодарила на камеру следователя Пейтон Пайк и её команду за своё спасение, после чего журналисты чуть не разорвали её на пути к автомобилю. Я хотел увезти её к себе, но она этого не желала, мотивируя свой отказ тем, что в доме, в которой жила и умерла та женщина, ей будет некомфортно. Я пытался ей объяснить, что это мой дом, и я в нём хозяин, но Тереза была непреклонна, так что я скоро понял, что если со временем мы всё же захотим часто бывать в Роаре, в таком случае мне придётся отстроить здесь новый дом вместо этого. Так как Тесса не хотела возвращаться и в свой пустующий дом тоже, я довёз её до дома её брата Грира, у которого, впрочем, тоже топталось несколько пар журналистов с увесистой аппаратурой на руках. Мы решили вместе сообщить Береку о том, кем я ему являюсь, и точно не в присутствии родственников Терезы, а потому договорились, что за день я решу вопрос с местом, в котором мы сможем уединиться, не опасаясь заглядывающих в окна репортёров, и вечером я заеду за ней и Береком. В итоге решение вопроса нахождения приемлемой локации стало для меня самым лёгким из всех бывших у меня за прошедшие недели моей жизни перипетий в этом городе. Роар был известен среди туристов своей природой. Особенно популярным и дорогим способом слияния с природой здесь считалось снятие домика в “лесном отеле”. Сеть таких домиков была разбросана по лесу вдали от города, всего домов было около двух десятков и все располагались в отдалении друг от друга, так что лучшего места для уединения в округе было не найти. А так как в связи со всё ещё открытым делом Больничного Стрелка и находящимся в самом разгаре розыском Ричарда Маккормака покидать пределы города нам было запрещено, я предупредил следователя Пайк о том, где именно мы будем скрываться от всего мира, если вдруг понадобимся ей.

Я заехал за Тессой ровно в семь часов вечера. Под вспышками фотокамер она с Береком на руках поспешно прошагала по подъездной дорожке от дома Грира до моего автомобиля и вместе с ребёнком села на заднее сиденье. Берек удивился, увидев меня, и после того, как поздоровался со мной удивлённым тоном, больше не произнёс ни слова. В итоге все десять минут поездки мы провели в молчании.

Въезд на территорию отеля осуществлялся через шлагбаум, и за нами, насколько я мог быть в этом уверен, никто не следил, так что мои надежды на тихое место начали постепенно оправдываться. Я снял самый дорогой и один из самых дальних домов в лесу, один из немногих, до которого можно было добраться на автомобиле. Дом был двухэтажный, с панорамными окнами, окруженный лесом и реагирующими на движение фонарями. Здесь было действительно хорошо, но чистый воздух отрезвлял слишком резко, отчего с каждой минутой я всё больше и больше переживал из-за мыслей о том, как именно парень воспримет информацию, согласно которой я предстану перед ним отцом. Он был уже достаточно взрослым, чтобы быть способным на ненависть… Я этого боялся. Также сильно, как ещё сутки назад боялся навсегда потерять Тессу.

После того, как встретившая нас у входа в дом работница отеля отдала нам ключи, проинформировав нас о времени заказанного мной на две недели вперёд трёхразового питания, должного каждый день поставляться к порогу нашего дома, Берек вопросительно посмотрел на Тессу, словно желая узнать, что здесь происходит, но она сделала вид, будто не заметила этого взгляда. Когда же мы вошли в прихожую дома и заперли за собой дверь, я, отставив свою сумку и сумку Терезы в сторону, решил, что слишком долго ждал, чтобы позволять себе тянуть ещё хотя бы чуть-чуть. Подойдя к мальчику впритык и сев напротив него на корточки, я начал процесс обретения сына:

– Берек, знаешь, кто я такой?

– Знаю, – уверенно кивнув головой, сдвинул брови мальчик. Я посмотрел на Терезу, держащую его за руку. Её внезапная бледность меня напрягла ещё сильнее. – Ты Байрон, – решив отвлечь мой взгляд с его матери на себя, бодро добавил мальчишка.

– Да, я Байрон Крайтон, – я протянул ему руку, и мальчик с силой начал жать её.

– А я Берек Холт…

– Нет, Берек. На самом деле ты тоже Крайтон. Берек Крайтон.

– Это как?.. – мальчик напряжённо заглянул в мои глаза, и хотя перестал жать мою руку, всё ещё позволял мне удерживать его ладонь.

– Я твой папа, а значит, твоя настоящая фамилия такая же, как и у меня – Крайтон.

Эти слова, казалось, взорвали внутри ещё маленького, но уже способного на серьёзный взгляд мальчишки, целую эмоциональную бомбу. Он, сжав кулак прямо в моей ладони, резко переметнул свой полыхающий взор на держащую его за вторую руку Терезу:

– Мама, он правда мой папа?! – в его голосе читался восторг смешанный с ужасом, оттенок которого меня мгновенно напряг.

– Да, дорогой. Байрон твой папа.

Мальчик вдруг резко вырвал свои руки и из её хватки, и из моей, и врезался в меня обиженным взглядом, постепенно наполняющимся слезами:

– Ты бросил мою маму!

Этот громкий восклик, эта ярко выраженная боль в глазах моего сына полоснули меня по душе, словно раскалённое железо оголённое тело.

– Берек, твой папа меня не бросал! – резко сев на корточки рядом со мной, Тереза схватила мальчика за плечи и заставила его смотреть на себя.

– Не бросал?! – в голосе мальчика послышались первые нотки подступающих слёз. – Тогда где он всё это время был?! Он что, суперагент?! Он секретную миссию выполнял?!

Я не хотел, чтобы мой сын думал, будто я суперагент, супермен или ещё кто-то, кем не являюсь. Он мог думать обо мне всё, что угодно, но только не ложь. И потому, прежде чем Тесса нашлась с ответом, я перевёл его внимание на себя:

– Я не бросил вас, Берек. Я потерялся. И все эти годы, каждый прожитый мной день вдали от вас, я безумно сильно скучал по твоей маме и искал вас. И нашёл…

Прежде чем я договорил, мальчик бросился ко мне на шею и, не в силах больше сдерживаться, надрывно разрыдался:

– Как долго ты искался!!! МНЕ УЖЕ ПЯТЬ ЛЕТ!!! Я всю свою жизнь ждал, когда ты меня найдёшь, папа!!! Папа!.. Мой папа…

Стоя на коленях перед рыдающим сыном, мы с Терезой, обнимая его и друг друга, рыдали в унисон с ним не менее пятнадцати минут, из-за чего в итоге промочили рубашку сына насквозь.

Так серьёзно я не срывался на слёзы ни до, ни после этого.

Они нашлись…

…Я нашёлся.

***

Тереза заболела. Её чрезмерная бледность вскоре объяснилась температурой в тридцать восемь градусов. Я опасался воспаления лёгких, но доктора, приехавшие на следующее утро после нашего заселения в отель, сказали, что это “всего-лишь серьёзная простуда”. Они выписали список рецептов на препараты, из-за которого мне пришлось отлучиться в город на целых полчаса и опасаться того, что возвращаясь приведу за собой хвост из журналистов, но в городе я смог остаться незамеченным, купив все необходимые лекарства в самой крайней аптеке. Когда же я вернулся в отель, Тесса уже не дрожала от озноба, а пылала от жара. В итоге она провела сутки в бреду, под присмотром выписанного мной доктора, а после того, как переборола бред, ещё три дня провалялась с высокой температурой, что не очень радовало следователя Пайк – Тесса нужна была ей для восстановления картины нападения. Тереза должна была приехать на место происшествия, чтобы воспроизвести карту действий Ричарда, не запечатленную видеорегистратором, и меня это напрягало. Я не хотел, чтобы она переживала эти воспоминания снова, но выбора не было и потому на пятый день, спустя сутки после избавления от температуры, мы вместе отправились за город, на место, на которое её привезли для расправы Лурдес с Ричардом. Следственный эксперимент продлился всего пятнадцать минут, так что, поблагодарив Пайк за быстрое оформление, мы поспешно вернулись в отель, где нас дожидался Берек, оставленный под присмотром следователя Рида, молодого парня, с которым Береку, судя по его вечернему рассказу, было крайне весело. Настолько, что я даже немного по-отцовски приревновал его к другому мужчине, отчего весь оставшийся вечер старался быть лучшим мужчиной в жизни своего ребёнка, и потому учил сына выжиганию по дереву. Он был в полном восторге, и Тесса, наблюдая за нами весь вечер, не прекращала улыбаться. Она всё ещё была немного слаба, с момента её выздоровления миновало мало времени, поэтому я решил дать ей ещё одни сутки для восстановления сил и снова уснул в одной кровати с Береком. Пока Тереза болела мы спали вместе и вместе заботились о ней: Берек приносил ей воду, я измерял её температуру, мы по очереди интересовались её самочувствием. С момента, как Берек узнал о том, что я являюсь его “настоящим” отцом, каким он периодически меня называл, словно боясь рассмотреть во мне вымышленного друга, он практически не слезал с моих рук, и я носил его по комнатам с наивысшим удовольствием, смешанным с болезненным осознанием того, что мне недолго остаётся наслаждаться этим ребёнком в своих руках: ещё полгода, максимум год, и он откажется от сидения на руках у родителя – он перерастёт этот возраст. У меня с этим мальчиком слишком мало времени… Меньше, чем могло и должно было быть.

В пятницу вечером, уложив Берека спать, я зашёл в комнату Тессы под предлогом желания поделиться с ней рассказом о нашем сыне и застал её за чтением книги. Увидев меня в дверях, она отложила книгу и улыбнулась, что позволило мне продолжить приближение.

– Ну что, уже спит? – сев в позе лотоса, воззрилась на меня она, я же обратил внимание на занавешенные шторами панорамные окна: хотя здесь должно было быть безопасно, Тесса опасалась проникновения папарацци на территорию отеля и в своей спальне постоянно держала окна занавешенными. Сначала меня напрягало её напряжение, но сейчас я был удовлетворён этими занавешенными окнами.

– Пять минут назад уснул. Перед сном сказал мне “по секрету”, что заподозрил, будто я его отец, в момент, когда получил от меня на день рождения дрон, потому как, по его понятиям, только отцы дарят своим детям такие крутые подарки, – поджав губы, я ненавязчиво сел на край кровати, прямо напротив Тессы, и хотя выглядел весьма уверенно, внутренне я всё же боялся того, что она меня прогонит. Но она спокойно восприняла нарушенные мной границы её личного пространства, что меня немного воодушевило.

– Да, он может поражать своими высказываниями, – невозмутимо усмехнулась она.

– Это правда, что задувая свечи он загадал себе папу и сказал тебе об этом на ухо, из-за чего ты и уронила тот торт?

– Хах! Он тебе и это рассказал! Да, правда, я ведь тебе уже рассказывала об этом в больнице, – Тесса так лучезарно улыбнулась, что я едва не смутился из-за красоты её голоса, едва заметных ямочек на щеках, распущенных по плечам волн волос, ложбинке на оголённой ключице… – Он теперь всё тебе рассказывать будет: не остановится, пока не выболтает всё, что у него накопилось за пять лет жизни, – добавила она, и эти слова вдруг показались мне тёплым пледом, накрывшим меня с головой. – А он уже рассказывал тебе, что после дня рождения стал регулярно смотреться в зеркало и всякий раз находил себя очень-очень похожим на тебя?

– И ты это терпела? – грустно улыбнулся я. – Ты ведь тогда считала меня мерзавцем и не хотела, чтобы Берек контактировал со мной.

– Ну, он рассказал мне об этом только вчера… – она опустила глаза и на секунду прикусила нижнюю губу. – Так что я особенно не переживала, в те дни наблюдая его крутящимся перед зеркалом.

Я всё же немного смутился. Этот ребёнок и вправду бесстыдно скопировал мою внешность.

– Сегодня вечером он сказал мне, что в восторге от “такого” папы, только от какого “такого” – мне не понятно, – я слегка запрокинул голову и искоса посмотрел на свою собеседницу, стараясь как можно более незаметно оценивать красивый вырез на её кофточке.

– Наверное, он имел в виду, что ты ему нравишься, – смущённо произнесла она, по-видимому заметив направление скольжения моего взгляда, отчего когда я в следующую секунду встретился с ней взглядом, она словно по щелчку начала розоветь. Она была не против. Я же сейчас желал этого больше всего на свете.

Подсев к ней ближе, я пригнулся к её лицу и поцеловал её в пунцовые губы. Она не шелохнулась, что могло бы произойти и в случае, в котором она не хотела бы мне мешать, и в случае, в котором она испытала бы испуг или замешательство. Однако она хотела, чтобы я целовал её. Я это чувствовал. Но даже если бы я не был уверен в её желании, после этого первого поцелуя мне было бы сложно остановиться.

Прежде чем раздеть друг друга, мы вспомнили о незапертой двери в спальню. Пока я ходил запирать её, Тереза сняла с кровати покрывало и начала раздеваться, я же, достав из кармана презерватив, тоже начал раздеваться на ходу, мысленно ухмыляясь тому, что, кажется, сейчас узнаю, каким бывает секс в браке и что означает трахаться тихо, боясь разбудить спящего в соседней комнате ребёнка. Однако я этого так и не узнал. Мы занимались сексом так страстно и местами так неприкрыто громко, что после я удивился тому, как мы не разбудили не только Берека, но и весь лес. Тереза так и осталась лучшей женщиной из всех, что я знал. Возможно, секрет её исключительности заключался в моём желании иметь именно её, а возможно в том, что мы просто были созданы друг для друга. В моменты, когда я заставлял её терять разум от слияния наших тел, когда заставлял её тело выгибаться в неприкрытом желании, а её голос срываться на неконтролируемые стоны, я жалел о том, что взял с собой презерватив. Я осознавал, что хочу, чтобы она зачала от меня снова, чтобы на сей раз я видел, как округляется её живот от оплодотворившего её клетку моего семени, но я не хотел этого делать без её согласия… И потому, уже входя в неё в последний раз, вжимая её дрожащие бёдра в продавливающийся матрас, я твёрдо решил заполучить её согласие в самое ближайшее время.

Глава 63.

Тереза Холт.

31 октября.

Прошло три недели. Бежавшего Ричарда Маккормака всё ещё не нашли, зато дело Стэнли Ламберта уверенно стремилось в сторону логической развязки – уже завтра должно состояться первое и, как все надеются, единственное слушание его дела. В связи с этим громким событием Роар заполонили репортёры. Эти бесцеремонные профессионалы своего дела донимали меня и мою семью, словно назойливые слепни, но большее количество их укусов доставалось несчастной Рене Ламберт, самой пострадавшей в этой истории женщине, по совместительству являющейся старшей сестрой Пенелопы. Бедняжка Пенелопа, узнав о том, что её осложнения после рождения Питера, в результате приведшие её к невозможности повторной беременности, возникли по вине Ламберта, принимавшего у неё роды, наверняка впала бы в депрессию, если бы с головой не ушла в поддержку Рене. Так как Оливия с Брэдом, на фоне страшных событий, связанных со мной, вновь сошлись, я вместе с ними, но без Джея, отстранившегося от нашей компании из-за моих отношений с Байроном, пыталась поддерживать Пенелопу звонками или совместными вечерними посиделками. Астрид даже один раз закрыла свой бар посреди недели, чтобы мы могли провести в нём вечер, однако это едва ли помогало развеивать общее депрессивное настроение, крутящееся над нашими головами в виде грозовых туч. Близился суд над Ламбертом. Со слов Пенелопы, Рене подала одностороннее заявление с требованием о разводе и в это время ждала результата, параллельно решая, желает ли она общения с биологическими отцами трёх из четырёх своих дочерей. Оливия никак не могла поверить в то, что в младенчестве её поменяли с Джованной, женой брата Рины Шейн, и сильно беспокоилась из-за знакомства со своими биологическими родителями, и знакомства Джованны с её родителями. Все переживали о том, что опасный убийца, отец Стэнли Ламберта, сын Эйча Маккормака, любовник Лурдес всё ещё бродит на свободе, возможно где-то совсем рядом. Все боялись выходить на улицу после наступления сумерек, все вздрагивали от внезапных фотовспышек, все находились в напряжённом режиме ожидании того, каким образом будут разворачиваться дальнейшие события.

На душе скребли кошки. Как будто самое страшное всё ещё не было пережито…

Сегодня Хэллоуин. Я никогда особенно не любила этот праздник – всегда была ценителем Рождества – однако за настроениями остальных людей в этот день мне всегда было весело наблюдать. В этом году Грир с Грацией примерили на себя образы Джокера и Харли Квинн, четырехлетнюю Кэмерон и двухмесячную Томми они нарядили в костюмы Красных Шапочек, а двухлетнего Доминика переодели в Серого Волка. Мама, как и я особенно не ценящая этот праздник, оделась в одинаковый со мной классический костюм ведьмы с конусной шляпкой, отец переоделся в Мерлина, Маршалл с Астрид обещали явиться в вампирских нарядах, их старший сын Гарет со своей девушкой Шаной уже пришли в костюмах зомби, а младший, Риан, решил в этом году пропустить празднование, чтобы поддержать в столь непростое время свою девушку Руби Фокскасл, с которой у парня, похоже, намечались весьма серьёзные отношения. Вечеринка планировалась скромная, мы, как и большинство жителей Роара в этом году, не собирались впускать в свой дом переодетых незнакомцев, так что весь наш круг должен был состоять из родственников и нескольких соседей Грира с Грацией, и их детей, которые должны были прийти уже через два часа.

День близился к концу, за окном догорал красивый оранжевый закат, а мы с мамой, стоя посреди кухни Грации, вручную замешивали бисквитное тесто, так как электроэнергию внезапно отключили спустя пару минут после начала процедуры замешивания – останавливаться уже было нельзя, чтобы не испортить продукт, так что надеяться на то, что свет включится скоро, мы не собирались, и потому теперь орудовали венчиками, словно заведённые.

– Это мой способ отблагодарить её! – не останавливаясь, причитала мама. – Эта девушка, Пейтон Пайк, она ведь совсем молоденькая… Астрид сказала, что ей только пару недель назад тридцать пять исполнилось, а какая она смелая! Столько лет в одиночку выслеживала этого подонка, отнявшего у неё семью! – я хотела сказать матери, что, скорее всего, Пайк была не одинока, по крайней мере рядом с ней в последнее время сильно светился известный поимкой Дождливого маньяка следователь Арнольд Рид, но она хотела говорить о Пайк, а не слушать о ней – в последние недели она стала её фанаткой – поэтому я промолчала. – Именно Пейтон Пайк сообщила мне о том, что ты жива и что она нашла тебя… – я припомнила звонок, который Пайк совершила в карете скорой помощи, когда я была в полуобморочном состоянии – она действительно дозвонилась до моей семьи, но она определённо точно сказала, что меня нашла не она лично, а они – то есть команда. Маму же было не остановить. – Я обязательно испеку этот пирог и передам ей его завтра после суда, что бы мне твой отец ни рассказывал о том, что это действие может показаться такой замечательной девушке неуместным! – отец действительно не одобрял эту идею, считая, что подобным подношением мама может поставить серьёзного следователя в неловкое положение, а потому было бы лучше пригласить её на ужин, но мама сказала, что пирог ужину ещё никогда не мешал. – Естественно я не понесу пирог прямо в здание суда, я ведь не настолько неблагоразумна! Полежит пару часов в машине, ничего с ним не случится, а девушке будет приятно… – Мама упорно называла Пейтон Пайк девушкой, а иногда даже девочкой, несмотря на то, что той было тридцать пять лет от роду. Возможно дело было в том, что моей матери было шестьдесят и потому следователь Пайк действительно казалась ей девчонкой. – Держу пари, такого вкусного домашнего пирога она в своей жизни не пробовала, она ведь сирота, росла без родителей…

– Но её ведь кто-то воспитывал. Астрид, кажется, говорила, что в детстве за ней присматривала тётка, вроде как сестра отца, и её муж. Может быть, ты хотя бы на фото её взглянешь? А-то восторгаешься человеком даже не зная, как он выглядит, – с этими словами я потянулась за газетой и положила её перед матерью, но прежде чем перевернуть разворот и увидеть на нём фотографию следователя Пайк, о которой уже третью неделю писала не только местная газета, но и крупные таблоиды США, мама с размаха запустила моё подношение в мусорное ведро. Поведение мамы объяснялось следующим: на протяжении последних недель она пребывала в контрах с прессой – любой, будь то бумажная или электронная.

– Эти писаки уничтожили мою клумбу! – мгновенно вскипела она. – Сомневаюсь, что после такого вандальского налёта моя драгоценная гортензия сможет вернуться к своей близкой к идеалу форме, над которой я билась на протяжении целых трёх лет! Нет-нет-нет, я больше не буду поддерживать эту индустрию подписками на их жёлтые газетёнки и просмотрами их липовых шоу! А нашу героиню мне вовсе не обязательно разглядывать на некачественных фотографиях: завтра мы с ней увидимся в суде. Тесса, ну же, мешай интенсивнее, в массе не должно остаться ни единого комочка…

– А то что? Андромеда Пейтон Пайк не оценит твоего подношения? – ухмыльнулась я. Это было даже забавно: со стороны могло показаться, будто я служанка, готовящая вкусняшку для избалованной хозяйской дочери, неспособной пережить комочков в бисквите. Мама же, мгновенно метнув в меня предупредительный взгляд, явно не оценила моего сарказма.

– А я ведь знала её родителей… – вдруг ошарашила меня новостью она.

– Серьёзно? Ты об этом прежде не говорила.

– Конечно я знала Пайков, хотя и не общалась с ними. Её отец был акушером, работал в одном родильном отделение с этим негодяем Ламбертом. Я сейчас задумываюсь, как же мне повезло, что этот Ламберт не принимал у меня роды, а ведь мог!

– Доктор Пайк принимал у тебя роды?! – продолжала удивляться я.

– Дважды. Он был профессионалом, каких свет не видывал. Думаю, он был одним из лучших молодых акушеров во всём Мэне.

– Подожди-подожди… Отец Пейтон Пайк дважды принимал у тебя роды?

– Да. Первый раз, когда родилась твоя бедная сестрёнка. Она родилась с врождёнными физическими проблемами несовместимыми с жизнью, доктор Пайк так сильно утешал меня после родов… А второй раз он буквально спас меня. Грир рождался очень тяжело и, клянусь, если бы не доктор Пайк, чуть ли не по локоть засунувший в мою утробу свою руку, возможно, я бы не выжила в ту страшную ночь, как не выжил бы и Грир. Нам очень сильно повезло, что тогда из двух доступных в Роаре акушеров нас принял именно Пайк, а не Ламберт. К моменту твоего рождения, доктора Пайка с его женой, миниатюрной и невзрачной, но очень доброй медсестрой, уже не было в живых… Но твоё рождение у меня тоже принимала очень хороший доктор, миссис Фуке, замечательная и очень внимательная женщина. Ламберт ко мне ни единым своим грязным пальцем не прикоснулся, – мама с раздражением отбросила грязный венчик в раковину. – Даже представить не могу, каково всем тем женщинам, которые бывали у него на приёме! Он ведь половину Роара перелапал! А каково его жене… – она начинала входить в кураж и мне это не нравилось, так как я не любила наблюдать её страдания. Поэтому когда в следующую секунду в конце кухни запиликала духовка, оповещая нас о включившейся электроэнергии, я с облегчением выдохнула и передала матери свою порцию качественно отбитого для Пейтон Пайк теста. Я видела её сегодня. Но матери решила не рассказывать, чтобы не подпитывать её фанатизм, которым, если честно, после всего случившегося была заражена не только она, но и вся моя семья, и я сама.

Сегодня утром я специально отправилась на край города, чтобы купить себе любимый кофе на вынос в открывшейся полгода назад замечательной кофейне, и увидела следователя Пайк выходящей из кафетерия. Она выглядела великолепно в своём чёрном плаще и со своими всегда распущенными волнами густых волос, и я даже не поняла, как на несколько секунд замерла, засмотревшись на неё. Остановившись на тротуаре, она сделала глоток из картонного стаканчика на вынос и вдруг сильно поморщилась, явно не оставшись довольной вкусом. Именно в этот момент я пришла в себя. Поспешно выйдя из машины, я направилась прямо на неё, и в итоге она заметила меня за секунду до того, как успела отправиться в сторону своего автомобиля.

– Следователь Пайк! – улыбнулась я, остановившись перед высоким тротуаром, из-за чего Пайк, на самом деле бывшая на пару сантиметров ниже меня, теперь смотрела на меня сверху вниз.

– Тереза, – поджав губы, улыбнулась в ответ она. – Как Ваше здоровье?

– Спасибо, со мной всё в порядке. А Ваше как?

– Нормально. Хотя меня пытаются припугнуть слухами о том, что по округе ходит кишечный грипп, запирающий людей в уборных на несколько суток. Только бы не подхватить ничего подобного в ближайшие дни.

– Да уж, ближайшие дни у Вас обещают быть “жаркими”, – изо всех сил старалась не смотреть почти что влюблённым взглядом на собеседницу я, но у меня это явно не получалось. – Как Вам кофе?

– В этой кофейне делают лучший кофе во всём Роаре. Но не сегодня, – она посмотрела на меня, как мог посмотреть бы на своего верного говорящего попугая строгий пират, и это выглядело забавным. – Не советую брать мой любимый флэт уайт. Возможно, проблема в новеньком бариста.

– В таком случае позвольте и мне предупредить Ваши вкусовые рецепторы, – услышав это, Пайк посмотрела на меня заинтересованным взглядом, что меня мгновенно порадовало и придало моему тону уверенности. – Дело в том, что моя мать очень жаждет отблагодарить Вас и, боюсь, остановить её не получится даже Вам с Вашими способностями и полномочиями в сфере правоохранительных органов.

– Мне стоит начать опасаться? – едва уловимо повела бровью Пайк.

– Она хочет преподнести Вам пирог собственного приготовления… Завтра… Сразу после суда, –  не выдержав, я всё же прикусила нижнюю губу. Это даже звучало неловко! Как же, в таком случае, это будет выглядеть?!

Внезапный смех, вырвавшийся из лёгких моей собеседницы, меня так неожиданно заворожил, что это было похоже на гипноз… Пейтон Пайк выглядела моей ровесницей, хотя была старше меня на восемь лет, а её смех, он действительно был способен сбить с толку своей красотой человека, который впервые его слышит. Или дело было не в её гармоничной внешности и не в её звонком смехе? Я подозревала, что дело было в чём-то неуловимом, совсем мне непонятном, в том, что было способным гипнотизировать даже такого искушенного зрителя, каким являлась Астрид, ведь Астрид называла Пейтон Пайк своей лучшей подругой… Лучшей! Но что это? Я смотрела на эту молодую женщину, видела, но никак не могла понять…

– Я обязательно и с большой благодарностью приму столь душевный подарок от Вашей матери, – наконец произнесла она, встретившись со мной взглядом, а мне вдруг в очередной раз стало неловко, на сей раз оттого, что я всё же начала впиваться в свою собеседницу по-настоящему увлечённым взглядом. Смутившись, я машинально поправила сумочку на своём плече. – Вас можно поздравить? – поведя одной бровью, Пайк, всё ещё улыбаясь, вдруг устремила свой взгляд на блестящее кольцо, надетое на мой безымянный палец.

– Оу… Это… Вообще-то это секрет… – резко отстранив руку от лямок сумочки, я начала поспешно снимать кольцо. – Вот ведь!.. Забыла снять, – раздражаясь на саму себя, сдвинула брови я.

– Не переживайте, я умею хранить секреты.

– В последние недели со мной столько всего произошло и в ближайшее время обещает произойти, что, откровенно говоря, у меня сейчас голова кругом идёт… – я всегда была крайне скрытным человеком, поэтому позже, вспоминая и анализируя этот разговор, я никак не смогу объяснить себе, почему вдруг из всех доступных мне вариантов я вдруг захотела пооткровенничать именно с этим человеком. – Знаете, я так сильно свыклась с ролью матери-одиночки, что никак не могу поверить в то, что в моей жизни всё может быть иначе. Сначала я даже боялась, что не справлюсь в одиночку… Для меня последние шесть лет жизни – целая эпоха. Теперь даже удивляюсь, как у меня получилось выстоять.

– Не так страшно стать матерью-одиночкой, как страшно не стать матерью вообще, верно? – одними глазами улыбнулась Пайк. – Вы справились. Крайтон Вас любит. Всё у Вас будет хорошо, – она словно предсказывала мне будущее, в которое мне хотелось, но страшилось верить. – Ладно, Тереза, мне пора на работу. Хорошего Вам Хэллоуина и постарайтесь не переживать перед судом, – уже отдаляясь от меня по тротуару, взмахнула рукой на прощание Пайк. – И не берите флэт уайт.

Так и замерев на месте, я, не отдавая себе отчёта, наблюдала за тем, как Пейтон Пайк, не оборачиваясь, отходит всё дальше от меня, и от этого, по совершенно необъяснимой мне причине, по моей душе вдруг начала разливаться печаль. Эта сильная и одновременно красивая женщина вызывала странные ощущения в моей душе, и я никак не могла их объяснить себе.

Увидев, как подойдя к мусорной урне Пайк свободным движением руки выбросила в неё недопитую порцию кофе, я наконец пришла в себя и, проморгавшись, направилась в кофейню.

Остановившись у барной стойки, я заказала себе флэт уайт, желая ощутить на своём языке ту же горечь, которую только что почувствовала Пейтон Пайк, но меня, по-видимому, обслужил другой бариста, в результате чего флэт уайт мне достался превосходный. А ведь прежде я никогда не пробовала этот напиток.

Несколькими днями ранее.

Мы с Байроном не могли продолжать позволять себе оставаться в отеле – Береку необходимо было ходить в школу. Выдавать же прессе своё убежище посредством возвращения в социум нам хотелось меньше всего, поэтому мы попросту решили отказаться от тесного контакта с внешним миром, в результате чего мне пришлось согласиться переехать жить к Байрону, потому как его переезд ко мне выглядел бы, мягко говоря, странно, а отрываться друг от друга нам совсем не хотелось. Байрон пообещал, что, раз я не хочу жить в доме, в котором пусть короткое время, но пребывала и в итоге лишила себя жизни Лурдес, он со временем решит вопрос с приемлемым жильём для нас обоих, однако на короткий срок нам всё же пришлось остановиться именно в этом доме, так как территория, на которой он располагался, была хорошо защищена от внешнего мира высоким забором, и дополнительно охрана личного пространства легко усилилась при помощи наёмных телохранителей, вызванных Байроном из Канады. И так как мы с Береком начали жить в этом доме, в первые дни я стала свидетельницей двух серьёзных переворотов внутри семейства Крайтон.

Первым событием стал разговор Байрона с его отцом. Он состоялся не при мне, но в соседней комнате без дверей, однако они оба, зная, что я всё прекрасно слышу, не таились, открывая друг перед другом свои мысли. Я думала, что после откровений Лурдес меня теперь мало чьи откровения смогут потрясти, но, по-видимому, я глубоко ошибалась: в действительности, сколько людей, столько и потрясений существует в этом мире.

Оказывается, Эрнест Крайтон знал о том, что Августа не является ему биологической дочерью. Заподозрил, когда Байрону исполнился год от роду: девочка не была похожа ни на своего брата, ни на отца. Он провёл ДНК-экспертизу и, узнав правду, хотел порвать с Лурдес, чтобы вернуться к своим отношениям с Пиной – мистер Крайтон, похоже, забыл о том, что к тому времени он уже дважды предал эти самые отношения – но когда уже собирался сообщить Лурдес о своём намерении расторгнуть их брак, узнал, что Пина уже больше года как пребывает в лучшем мире. Оставшись без любимой женщины – которую он дважды предал, о чём, по-видимому, вспоминать всё же не желал – он остался со знанием того, что Августа не его дочь, но Байрон всё же его ребёнок – он даже предположить себе не мог сценария, в котором Байрон мог быть его ребёнком при этом не являясь сыном Лурдес! Ему было не интересно узнать, кто на самом деле может являться отцом Августы, так как за четыре года жизни девочки он успел прикипеть к ней душой и теперь считал её именно своей дочерью. Поэтому в день, в который он должен был расстаться с Лурдес и в который он узнал о смерти Пины, он действительно впервые против воли взял свою законную супругу, после чего решил остаться с ней в браке, так как не хотел разлучать детей с матерью – о том, что он продолжал её насиловать, он вновь, как и в ситуации с Пиной, даже не вспомнил.

Я понимала разочарование Байрона. Именно безволие его отца все эти годы позволяло самозванке выкачивать соки из их семьи, позволило ей убить его родную мать, позволило ей убить других людей и покуситься на жизни его сына, и его женщины – эти слова Байрон сказал только мне. Отцу он сказал другое. Он пожелал ему счастья с его сиделкой Мадлен и предложил ему билет на вечерний рейс в сторону Канады. Байрон не хотел держать на него зла и не держал – он просто был глубоко разочарован. Что же касается Эрнеста – он воспользовался предложением сына и улетел с Мадлен в Канаду тем же вечером. И что-то мне подсказывает, что он сможет воспользоваться и вторым пожеланием сына, и последующие годы действительно проживёт неплохо в паре с новой женщиной. Едва ли эти отец и сын впредь смогут быть близки. Боюсь, дружелюбные или хотя бы сдержанные отношения на расстоянии – это всё, на что они могут рассчитывать друг от друга в ближайшие годы.

Что же касается Августы – она была потрясена. Настолько, что сразу после похорон Лурдес внезапно выпала из жизни, не в силах заставить себя выйти из собственной комнаты. Пока Байрон был со мной, он не знал о состоянии сестры, но в это сложное время её всячески поддерживали её муж, их дети и мистер Крайтон. Однако ей не помогало даже внимание со стороны близких людей – Августа впала в самую настоящую, затяжную, глубокую депрессию. На следующий день после отъезда мистера Крайтона, она неожиданно взяла себя в руки и явилась в кабинет Байрона в более-менее ухоженном виде, и, одарив меня ничего не видящим взглядом, рухнула в кресло напротив рабочего стола. Я сидела на диване, расположенном у стены справа от выбранного ею кресла, и уже хотела ретироваться, но Байрон подал мне знак рукой, таким образом призывая меня остаться. Подойдя к Августе, он обнял её и уверенным тоном произнёс слова о том, что горькая правда ничего не изменит между ними и что он всегда будет считать её своей родной сестрой. В ответ она тоже обняла его, а уже спустя минуту отказалась от своей доли акций в компании Coziness. Байрон не колебаясь принял её отказ, как и её решение позволить Марку увезти её вместе с их детьми “на край света”.

Марк, Августа, Гера и Хорхе уехали в известном только главе их семейства направлении уже спустя полчаса после состоявшегося между братом и сестрой разговора. В огромном доме остались только мы втроём – Байрон, я и Берек – и ещё две приходящие ранним утром и уходящие поздним вечером пожилые дамы, прислуживающие кухарками. Той ночью, лежа рядом с Байроном, я никак не могла заснуть и потому вдруг спросила его, что он думает о решении Августы отказаться от столь богатого наследства в виде обладания акциями Coziness. Он ответил: “У неё достаточно богатый муж-банкир, так что с ней всё будет в порядке. Августа всегда отличалась своей способностью принимать верные решения. В конце концов, она потомок Ричарда и Лурдес, так что, по совести, она не может претендовать на финансы семьи Крайтон”. Меня так сильно задело то холодное отстранение, с которым он говорил о своей сестре, которую ещё несколько часов назад он обнимал со словами о том, что всегда будет считать её родной, что я резко вскочила на локти и включила прикроватный торшер. Встретившись с сонным взглядом Байрона, я начала облачать свои чувства в слова, при этом стараясь говорить не слишком эмоционально, что местами у меня удавалось не очень хорошо: “Ты не можешь быть так жесток. Тем более к Августе. Ведь ты перегибаешь палку. Представь, как ей тяжело узнать, чьей дочерью она является на самом деле: оба её родителя убийцы! И как она, должно быть, переживает о том, как сильно повлияло её рождение на успешность всех этих грязных махинаций Лурдес и Ричарда…”. Я так и не договорила, потому что Байрон вдруг притянул меня к себе со словами: “Ты права. Прости. Просто я уже засыпал, когда ты спросила, и отвечал на автомате. Я действительно не собираюсь отрекаться от Августы и действительно продолжаю считать её своей сестрой, а её детей своими племянниками. Я всегда ей помогу и морально, и материально, если она будет нуждаться в моей помощи”. Я уточнила, действительно ли его слова правдивы, и он подтвердил их правдивость, и только после этого моё напряжение испарилось так же быстро, как появилось во мне. На крошечную, страшную долю секунды я заподозрила, будто расслышала в словах Байрона жестокий холод, присущий женщине, укравшей его в младенчестве и воспитавшей его под своей десницей, но мне показалось. Мне действительно это только показалось. На самом деле Байрон был самым добрым из всех мужчин, которые только встречались на моём жизненном пути. Именно за его доброту я однажды так сильно и навсегда полюбила его.

***

Я не сразу поняла, что этим вечером должно что-то произойти, хотя предпосылки были. Во-первых, Байрон, вернувшись из офиса, ненавязчиво продемонстрировал мне фенечку на своём запястье и прикрепленные к его рубашке запонки от RioR, те самые, которые я подарила ему на его двадцать шестой день рождения. Затем он принялся готовить домашний шоколад, тоже отсылающий меня к событиям шестилетней давности, но и это не навело меня на подозрения. Пока Берек сосредоточенно окунал свои пальцы в расплавленную шоколадную массу, и я любовно наблюдала за действиями двух самых любимых и главных мужчин в своей жизни, я даже не замечала таинственных взглядов Байрона, бросаемых в мою сторону. Но Байрона явно не волновала моя слепота, вызванная бабочками в моём животе, и в итоге, в конце вечера, он реализовал свою дерзкую задумку.

Уложив Берека спать, Байрон пришёл ко мне в гостиную и, сев на диван рядом со мной, по моему примеру организовал себе порцию красного сухого вина.

– О чём думаешь? – прищурившись и пригубив бокал, поинтересовался он, очевидно решив начать издалека.

Отстранившись от спинки дивана, я потянулась за шоколадной конфетой, лежащей в большущей золотистой коробке, и, запустив её в рот, нахмурилась и гулко вздохнула:

– О том, что Ричард всё ещё где-то там…

– Не думай об этом, – неожиданно резко отрезал он. – Его найдут. А ты сейчас находишься в доме, пребывающем под самой серьёзной охраной во всём штате.

– Хорошо. В таком случае, о чём ты́ думаешь весь вечер? – прищурилась я, приблизив свой бокал к губам.

– Не хочу, чтобы между нами существовали недомолвки и чтобы кто-то из нас переживал в себе что бы то ни было без поддержки партнёра. Хочу, чтобы мы всегда говорили друг другу только то, что думаем, и чтобы между нами не было никакой лжи или утаивания.

– Поддерживаю.

– Я вспомнил, что в прошлом, в самом начале наших отношений скрывая от тебя правду о своей личности, я ещё кое о чём соврал тебе.

– Надо же… И о чём же? – я не смогла скрыть напряжения, предательски впившегося в моё тело шипами беспокойства, отчего моя спина заметно выпрямилась.

– Я сказал тебе, что люблю маракуйю, но на самом деле никогда терпеть её не мог и ел её только ради тебя.

Услышав это, я брызнула смехом и мгновенно получила от своего собеседника ответный смех:

– Просто хочу, чтобы ты знала об этом.

– Ладно, не буду тебе варить варенье из маракуйи!

– Ты вообще видела, как выглядит это варенье?! Фу!

Мы продолжали смеяться, как вдруг в комнату вбежал Берек в своей новой любимой пижаме, выбранной ему его обожаемым отцом.

– Я тоже не люблю маракуйю! – остановившись прямо перед нами, сжав перед собой кулаки, забавно выпалил он.

– Но ты даже никогда её не пробовал! – мой смех, то ли от выпитого вина, то ли от ощущения безмерного счастья, становился всё менее сдержанным.

– Я похож на папу, а значит я тоже не люблю маракуйю! – парировал ребёнок.

– А я думала, что ты похож на меня, – наигранно выпятила нижнюю губу я.

– Я тоже так думал, пока в зеркало не посмотрелся! – уже залезая на руки Байрона, отвечал малолетний гений. – Я точно как папа! У нас и цвет глаз одинаковый, и цвет волос, и даже цвет лица совпадает!

От слов о схожести цвета лица мы с Байроном одновременно не выдержали и ещё громче брызнули смехом. В итоге Байрону пришлось повторно укладывать своего сына спать и даже брать с него честное слово о том, что он не покинет свою спальню до наступления рассвета.

Повторно вернувшись в гостиную, Байрон вдруг не сел рядом со мной, а направился к резному комоду, стоящему в конце комнаты. Достав из него нечто, он уверенным шагом направился прямиком ко мне, и я, поняв, что в ближайшие секунды меня что-то ожидает, села на край дивана. Поставив опустевший бокал на журнальный стол и положив руки на колени, я улыбнулась в ответ на сосредоточенно-хмурое выражение лица своего мужчины.

Сначала я даже не поняла, что именно происходит. Мне определённо точно понадобилось не меньше десяти секунд, чтобы осознать, что Байрон Крайтон опустился передо мной на одно колено и протянул в моём направлении открытую коробочку из красного бархата, на дне которой блестело кольцо с большим белым камнем, ограненным камушками поменьше – а ведь я даже не разбиралась в каратах!

Вместо ответа я расплакалась. По-настоящему. Как будто получила не предложение, а удар в живот. Я ничего не могла с собой поделать: пряча лицо в ладонях, я ревела и ревела, и никак не могла остановиться… В итоге Байрону даже пришлось принести мне стакан воды из кухни, но остановить слёзы я смогла только ещё через несколько минут. И тогда, положив руку мне на спину, он вдруг заглянул в мои глаза таким испуганным взглядом, как будто позволил себе подумать, что потерял меня… Я бы смотрела на него именно таким взглядом, если бы позволила себе подумать столь страшную мысль.

– Ты не выйдешь за меня? – его голос звучал аккуратно и одновременно по-мальчишески напугано.

От недоумения я сначала всхлипнула и лишь после выпалила:

– Я люблю тебя!.. Конечно я выйду за тебя замуж!

Пока он надевал на мой дрожащий палец дорогущее и красивейшее из всех колец, которые я только видела в своей жизни – он остановил свой выбор на бренде RioR – я вновь расплакалась, но на сей раз моя мини-истерика вызвала у моего жениха не испуг, а серию радостных смешков. Дождавшись, когда я вновь успокоюсь, он, сжав мою ладонь с большей силой, вдруг произнёс глядя мне прямо в глаза:

– Я хочу, чтобы ты родила от меня ещё детей. Хотя бы ещё двух. Мальчика и девочку. Я хочу видеть, как они растут в твоём животе, как приходят в этот мир, как делают свои первые шаги в нём, говорят свои первые слова и удивляются своим первым зубам.

– “Хотя бы” ещё двух? – пьяно не от вина, а от любви, заулыбалась я. – Может быть, ты имел в виду “ещё аж двух”?

– Нет, хотя бы, Тесса. Хотя бы двух – не меньше, но можно больше.

Прикусив нижнюю губу, я судорожно вздохнула и вздрогнула от выплаканных минутой ранее слёз счастья.

– Я согласна. Дети от тебя рождаются не только смышлённые, но и безумно красивые.

– Родим мальчика и девочку?

– Родим, – уверенно заключила я, и Байрон радостно заулыбался, и сжал мои руки ещё крепче, а я, вспомнив о его желании говорить правду вслух и посвящать своего партнёра в свои мысли, вдруг решила признаться. – Знаешь, я так счастлива была только один раз в жизни: в ночь зачатия Берека. Это была новогодняя ночь… Тот презерватив всё же порвался.

– Да, я уже в курсе, – довольно усмехнулся красавчик, и в следующую секунду мы уже целовались.

Впрочем, с заведением детей мы не собирались слишком торопиться. По крайней мере в ближайшие пару месяцев. Поэтому в ту ночь, обнаружив упаковку презервативов пустой, мы остановились, и вместо секса Байрон рассказывал мне о том, что, оказывается, ещё в сентябре решил, что сделает меня своей женой: считал, что я бросила его, но всё равно хотел, чтобы даже та версия меня, которая ошибочно казалась ему предательской, была рядом с ним. В той версии нашего воссоединения он не надеялся на счастье, думал, что, скорее всего, мы оба будем страдать, но от самой идеи привязать меня к себе никак не мог отрешиться, а потом… Всё разрешилось.

В ночь нашей тайной помолвки мы решили, что никому не расскажем о наших планах на совместное будущее, даже самым близким людям не сообщим. Пока не заключим официальный брак – будем молчать. Об этом событии будем знать только мы и Берек, которого мы оповестим непосредственно перед реализацией церемонии обмена кольцами и клятвами. Мы поженимся в начале следующего года, чтобы не вплетать нашу счастливую дату в текущий год жутких и одновременно исцеляющих потрясений. Церемония пройдёт в Канаде, в уютном домике со стеклянной крышей, через которую мы будем наблюдать за роскошным, на самом деле фантастическим северным сиянием. В Канаду мы втроём уедем сразу после Рождества, там же я куплю себе самое красивое из всех возможных свадебное платье, чтобы Байрон навсегда запомнил меня самой красивой невестой в мире. И реализовывать план рождения мальчика с девочкой, появление которых мы представляли себе в течение ближайших пяти лет, мы начнём с нашей неповторимой брачной ночи. Той самой, которая в наших мечтах протекала под сияющим куполом северного сияния.

Мы так решили. И как только решение было принято, каждый из нас начал всем сердцем надеяться на то, что у нас получится достичь каждого пункта нашего “счастливого” плана. Нам не хотелось бояться – нам хотелось быть счастливыми. И мы были счастливы. И не боялись.

Часть 3.

Глава 64.

Пейтон Пайк.

01 ноября – 08:45.

Стоя перед зеркалом в ванной комнате и застегивая верхние пуговицы своей новой чёрной рубашки, я пыталась унять беспокойство, но у меня это получалось на удивление плохо. Предварительное слушание по делу Стэнли Ламберта состоялось два дня назад и прошло гладко. Сегодня состоится суд, за течением которого будут наблюдать все Штаты. И уже сейчас я предвижу своё неполное удовлетворение результатом грядущего судебного заседания. Именно из-за того, как гладко прошло предварительное слушание, я всерьёз предчувствую неудовлетворение, которое, скорее всего, накроет меня с головой ещё до полудня текущего дня.

Судебная система США в реальности представляет собой более сложный механизм, чем тот, который демонстрируется голливудскими режиссерами. В большинстве случаев решение касательно дальнейшей судьбы обвиняемого выносит вовсе не суд присяжных, хотя именно на него в своё время возлагали утрированно большие надежды отцы-основатели, ожидая от подобной системы организации объективного судопроизводства и достойную конфронтацию тирании. В реальности, зачастую на приговор самое мощное влияние оказывает именно концепция “признательных сделок”. Такие сделки заключаются вовсе не на открытом слушании, а вне зоны досягаемости любопытных глаз, то есть за кулисами процесса. Совершенно естественно, что обвиняемые, особенно в уголовных делах, чаще всего изначально отказываются признавать свою виновность. Соль же сделки заключается в следующем: обвиняемый обычно признаёт свою вину в менее тяжком преступлении, а взамен на подобную сговорчивость прокуратура обычно соглашается снять с него более тяжкие обвинения, из-за которых загнанному в угол преступнику грозил бы гораздо более внушительный срок. Совершенно очевидно, что от подобной сделки обвиняемый выигрывает, а прокуратура, в свою очередь, приобретает возможность относительно легко и зачастую быстро закрыть очередное дело, что приравнивается к экономии государственных ресурсов. То есть прокуроры изначально заинтересованы в скорейшем признании обвиняемого в его виновности не столько из-за соображений долга, сколько из-за нежелания тратить лишние финансы и время на процесс. Они обещают обвиняемому, что перед вынесением конечного приговора обратятся к судье с просьбой учтения своевременного признания, и обычно подобные признательные сделки в итоге и решают всё. К примеру, несколько лет назад в США меньше пяти процентов уголовных дел дошло до суда, то есть более девяноста пяти процентов дел завершились именно признательной сделкой. Однако ещё ни одна из созданных человеческом систем не была признана идеальной, тем более судебная. Подобные признательные сделки имеют крайне коварное двойное дно. С одной стороны, при действующей системе случается, что невиновные люди иногда оговаривают себя, выдавая себя за виновных. Зачастую подобное происходит потому, что невиновный обвиняемый сильно недооценивает потенциал своей защиты или значительно преувеличивает настроенность прокуратуры, а также серьёзность доказательной базы. А ещё подобные сделки слишком откровенно дают реальному преступнику прекрасную возможность избежать полноценного наказания. Естественно добросовестные судьи не желают наказывать безвинных людей и потому суд принимает ряд мер, которые, по идее, должны помогать отсеивать невиновных, оговаривающих себя, от действительно виновных. К примеру, протокол соответствующих церемоний взыскивает, дабы обвиняемый крайне ясно и подробно изложил детали преступления, в котором он желает признаться по признательной сделке. Случаи, когда судья не находит признание подсудимого убедительным и отклоняет его, хотя и имеют место быть, но случаются крайне редко. А тем временем, при условии существования “признательных сделок”, на которых, по сути, зиждется система, право признать свою вину и тем самым облегчить своё наказание в конституции США не прописано. Итак, система неидеальна, так что же при такой системе может ожидать Стэнли Ламберта? А ожидать его может очень многое.

Что мы имеем: обвиняемый признался во всех совершенных им преступлениях. То есть он признал допущенную им непредумышленную врачебную ошибку во время принятия родов у Пенелопы Темплтон, повлекшую за собой серьёзные последствия для здоровья пациентки, а также признал четыре осуществленные им оплодотворения женщин без их ведома, две подмены младенцев и одну кражу младенца, которая включает в себя составление поддельных документов о беременности Лурдес Крайтон и рождении Байрона Крайтона, а также помощь Ричарду Маккормаку в осуществлении данной кражи, закончившейся убийством двух сотрудников больницы и одной пациентки, и последующее укрывательство убийцы. То есть у суда на руках на данный момент имеются внушительные результаты от “признательной сделки”, которые определённо точно должны будут повлиять на приговор, однако здесь есть одно большое “но”. Стэнли Ламберт признал свою вину по всем пунктам, но по двум, весьма весомым, он отказывается давать комментарии и хоть как-нибудь сотрудничать со следствием. Первый пункт значится в его персональном списке как “№1” – здесь речь идёт о подмене младенцев, которую он признаёт в полной мере, но которую наотрез отказывается комментировать. Из-за того, что точная дата совершения им данного преступления в его документации не обозначена – указан только год – установить личности подмененных младенцев весьма затруднительно. В тот год в родильном отделении Роара родилось более пяти сотен младенцев, более трёх сотен из которых являлись девочками, и бо́льшая часть всех рождённых здесь в тот год девочек на данный момент не проживает в Роаре, а некоторые даже находятся за пределами Соединенных Штатов. Однако следствие выдвинуло весьма вескую теорию о том, что одним из подмененных младенцев могла являться Ванда Фокскасл, подходящая по возрасту и впоследствии убитая Ричардом Маккормаком. Так как Ламберт отказывался комментировать это предположение и в ответ на его озвучивание лишь злорадно улыбался прямо мне в глаза, для проверки столь серьёзной вероятности следствием была проведена ДНК-экспертиза. Биологический материал был взят у родителей Ванды Фокскасл и с личной расчёски их дочери, сохранившей на себе её волосы. Результат экспертизы до сих пор неизвестен даже мне и будет озвучен только на суде, который, судя по притоку в Роар прессы из разных городов и штатов, обещает превратиться в самое настоящее телевизионное шоу. Второе обвинение, в котором Ламберт признал свою вину, но которое отказался комментировать, было связано с незаконным оплодотворением женщины при отсутствии согласия и даже знания с её стороны. Имя и этой жертвы он категорически отказался озвучивать, вновь отвечая лишь вызывающей ухмылкой на все мои попытки разговорить его. Впрочем, я не так уж и сильно жаждала выйти из данного тупика, вернее выйти из него при содействии со стороны обвиняемого, по крайней мере до момента официального оглашения судом приговора ему. Тот факт, что Ламберт отказывался сотрудничать по двум из девяти официально предъявленных ему серьёзных обвинений, в ста процентах которых он официально признал свою виновность, могли обещать мне хотя бы минимальную строгость во время вынесения ему приговора. Да, он не нажимал курок, то есть собственными руками не убивал ни моих родителей, ни биологическую мать Байрона Крайтона, но он не просто помог убийце выкрасть младенца, он не просто сотрудничал с ним – он покрывал его. В штате Мэн не практикуется смертная казнь, существование которой лично я никогда не одобряла, так что Ламберту не грозит электрический стул или смертельная инъекция, но за те ужасы, в которых он с глубочайшим самолюбованием признавался последние три недели своего заключения под стражей, он должен получить по меньшей мере пожизненное заключение. Ламберту на данный момент пятьдесят девять лет – если ему дадут, к примеру, двадцать лет, он всё же будет иметь шанс пережить заключение и к концу жизни выйти на свободу. В конце концов, и его отец, Ричард Маккормак, и его дед, бывший следователь уголовного отдела полиции Роара Эйч Маккормак, ныне прозябающий в престарелом доме и официально признанный умалишенным, уже могут похвастаться своей склонностью к долгожительству. Значит, вопрос сейчас заключается в том, выйдет ли доктор-зло на свободу после всех тех антигуманных преступлений, которые он совершил и в которых определённо точно не раскаивается, или же он будет осужден на пожизненное и навсегда лишится возможности дотянуться своими грязными руками до своих прошлых, и потенциальных жертв.

Ещё раз поправляя свои уложенные ровными волнами густые волосы, я нервно стиснула зубы. Я следователь уголовного отдела, естественно этот суд не будет даже первым из первых десятков судов, которые мне довелось пройти, но столь значимых процессов в моей жизни до сих пор не случалось. Я волновалась. Причём никак не могла себя успокоить, что было совершенно непохоже на меня. От силы волнения меня даже начало слегка подташнивать, хотя всю ночь я проспала словно убитая, легко заснув и ни разу не проснувшись вплоть до момента сработавшего приглушённой мелодией будильника. Я никак не могла заставить себя прекратить думать о ближайших часах грядущего дня и теперь перечисляла по памяти заверенных присяжных: учительница, пожарный, массажистка, шофёр, архивариус, логопед, ветеринар, администратор гостиницы, переводчик, драпировщик, спортивный тренер, продакт-менеджер. На первый взгляд кандидаты были подобраны хорошо, ни одного отвода кандидатуры не произошло, семеро из двенадцати являлись родителями, четверо из этих семерых были многодетными. С таким составом присяжных Ламберту будет сложно выкрутиться. Но, судя по его отказу от адвокатской защиты, объявленному им ещё до суда и до сих пор остающимся в силе, он и не планирует выкручиваться. Всё походило на то, что он собирается насладиться своим сиянием в свете софитов, своим персональным часом-икс… Что ж, остаётся надеяться, что он не пойдёт на попятную в своём желании вкусить славу, однако даже если в последний момент он и струсит, всё равно ему уже не уйти от ответственности. Остаётся только узнать, какое именно наказание он в итоге понесёт.

Я ещё раз посмотрела в зеркало и, наконец удовлетворившись едва ли не идеальным состоянием своих волос, набрала полные щёки воздуха и медленно выдохнула через рот, таким образом стараясь утихомирить свою нервную тряску и вызванное ею подташнивание, но, поняв, что от второго я не избавлюсь, пока не переборю первое, решила отказаться сегодня от завтрака. По крайней мере благодаря крепкому сну, удачному макияжу и хорошо подобранному обновлённому гардеробу, состоящему из чёрной рубашки с длинным рукавом и чёрных обтягивающих брюк, я выглядела гораздо более хорошо, нежели чувствовала себя на самом деле. Будучи по жизни одиночкой, я привыкла со всем справляться самостоятельно, но сейчас мне безумно сильно хотелось видеть рядом с собой Арнольда, что ощущалось и казалось необычным. Мы уже вторые сутки ночуем раздельно, из-за внезапного приезда к Арнольду его брата, который явился поддержать его во время этого резонансного дела, освещённого на главных телеэкранах страны со всех сторон, особенно со стороны наших личных жизней – с двадцатых чисел октября журналисты принялись смаковать мои непрофессиональные отношения с коллегой – а так как я не желаю торопить события, то есть совершенно точно не желаю рано знакомиться семьями – хотя о каких семьях может идти речь, семья-то имеется только у Рида – в результате я приняла решение вновь начать ночевать в своём доме вплоть до тех пор, пока брат Арнольда не уедет обратно в Кентукки. И вообще, возможно стоит намекнуть Арнольду на то, что я была бы не против почаще ночевать не в его съёмной квартире, а в собственном доме, и пореже расставаться с ним из-за наезда родственников с его стороны. Пффффф… Что-то меня и вправду сильно штормит. Нужно срочно успокоиться.

Стоило мне только подумать о том, что мне необходимо успокоить шторм внутри себя и вызванную им качку, как переступив порог ванной комнаты и оказавшись в коридоре второго этажа я услышала смс-оповещение на своём мобильном телефоне, лежащем в заднем кармане брюк. Достав телефон и увидев на экране номер своего бывшего, я непроизвольно повела бровью. Прочитав сообщение, я машинально бросила взгляд на свои наручные часы: до начала слушания ещё чуть больше часа, пустоту которого не заполнил бы даже отмененный мной на сегодня завтрак. Окей, можно закрыть это дело сейчас, чтобы впредь не думать об этом.

***

Появление на пороге моего дома, смс-сообщения – всё это мне не нравилось, но я понимала, что для того, чтобы остановить это раз и навсегда, для начала мне нужно выяснить, с чем именно я имею дело. На сей раз Дилан напрямую попросил о встрече, и я предложила ему встретиться в кафе “Штоф” сейчас или никогда. Он выбрал сейчас. Так что уже спустя десять минут после полученного мной сообщения мы встретились в назначенном месте. Когда я пришла, он уже сидел у окна за дальним столиком в совершенно пустом поутру кафетерии и ждал меня с таким смиренным видом, словно я должна была принести с собой либо хорошие, либо дурные, но обязательно решающего характера вести. Как только я заняла место напротив него, он, словив мой взгляд с таким энтузиазмом, каким может похвастаться только соскучившийся по задержавшемуся на работе хозяину домашний питомец, попытался улыбнуться, но у него это откровенно не получилось:

– Привет, – первым начал он.

– Я выделила мало времени на тебя, Дилан. Так что давай, выкладывай, что желаешь выложить, и покончим с этим.

– Проблема была не в тебе, – внезапно надтреснувшим голосом произнёс он. – Проблема была во мне.

– Ну, это не секрет – это констатация факта, – невозмутимо заключила я.

– Ты не понимаешь. Я сейчас говорю не про наш развод, – он гулко сглотнул, как делал всякий раз при чрезмерном волнении. – Оказывается, после операции по удалению почки у меня возникли некоторые проблемы… Серьёзные проблемы… – он замялся, но словив мой жёсткий взгляд, красноречиво говорящий о том, что я не намерена выслушивать длительные прелюдии, он наконец выдал то, что его так сильно волновало. – Оказывается, вместе с почкой семь лет назад я каким-то образом потерял ещё и репродуктивную способность. Проблема изначально была не в тебе. Это не ты не могла забеременеть, а я не мог оплодотворить. Я узнал об этом только три недели назад, сдав необходимые анализы.

Информация меня немного потрясла и даже на мгновение отвлекла от нервозных мыслей о грядущем суде, что мне даже немного понравилось, хотя и не порадовало: просто стресс вышибся стрессом.

– Стоп, – сдвинула брови я. – В таком случае, каким образом твоя подружка смогла залететь от тебя, если ты не в состоянии оплодотворить женщину?

– Тара забеременела от проезжего туриста, имени которого даже не помнит. Она была уже на третьем месяце беременности, когда решила выдать её за результат нашей мимолётной ошибки… – Я едва не ухмыльнулась в ответ на его последнее словосочетание. – Она хотела инсценировать недоношенность ребёнка, чтобы выдать свою дочь и за мою тоже, но я догадался об обмане по её чрезмерно быстро растущему животу.

– Ничего не скажешь – ты умный парень, – всё же не удержалась от ноты сарказма я. Значит, эта женщина ожидает рождение девочки.

– Когда я обо всём узнал, я всё переосмыслил, Пейтон, – он внезапно сжал свои лежащие на столе руки в кулаки, что заставило меня сдвинуть брови. – Я наконец понял, что ты – самое лучшее, что случалось в моей жизни. Но когда я пришёл сказать тебе об этом, я застал тебя с этим полуголым качком, который ещё до нашего развода увивался за тобой…

– Даже не вздумай поворачивать ситуацию подобным боком. Предатель здесь ты – не я.

– Я осознал всю глубину своей ошибки, Пэйт, – он вдруг пригнулся вперёд, а я одновременно с его движением отстранилась от своего края стола и уперлась спиной в твёрдую спинку дивана. – Я понимаю, всё зашло слишком далеко, но… Ведь нет ошибок, которые невозможно было бы исправить!

– Ты ошибаешься, – поджала губы я. – Такие ошибки существуют.

– Я понимаю, у тебя сейчас может быть вскружена голова твоими новыми отношениями, но вспомни, мы ведь были счастливы.

Я прищурилась в попытке осуществить просьбу своего собеседника, но ничего вспомнить так и не смогла. Отчасти потому, что действительно счастливы мы в этом ошибочном браке не были, что стало ясно слишком поздно, а отчасти потому, что собеседник мгновенно после воззвания к моим воспоминаниям перебил мои мысли:

– Может быть, мы ещё сможем быть вместе? Может быть, есть хотя бы минимальный шанс?..

Я ожидала чего угодно от данной встречи, но точно не подобного развития событий. Разочарованно вздохнув, я посмотрела на своего собеседника уверенным взглядом и в следующую секунду обдала его не менее уверенным тоном:

– Мне без тебя хорошо. Пусть и тебе без меня будет хорошо.

От услышанного к лицу сидящего передо мной совершенно чужого мне мужчины мгновенно подступила краска:

– Ты не понимаешь. Мне без тебя не будет хорошо. Я это понял, как только увидел тебя рядом с этим твоим атлетом…

– Это уже твои проблемы, Дилан, – решительно оборвала его горячку я. – Справляйся со своими болячками сам, они уже давно вне моей прерогативы и тем более вне моих забот.

– Но что же мне делать, Пэйт?

Я вновь поджала губы, на сей раз из-за желания сдержать своё негодование. Когда он рассказал мне о том, что трахался за моей спиной с другой женщиной, о том, что другая женщина смогла осуществить его заветную мечту об отцовстве, я не интересовалась у него, что мне с этим делать – просто сама взяла и начала выживать в этом крушении. Как я раньше спускала ему с рук подобную бесхребетность?.. Неужели действительно позволяла себе списывать его прогрессирующую после официального заключения между нами брака слабохарактерность на его давно выровнявшееся физическое здоровье?

– Ты действительно желаешь получить от меня совет? – будто не доверяя этому факту, процедила я. – Что ж… Ты мечтал быть отцом, узнал о своей бездетности и сейчас пребываешь в отношениях с беременной женщиной, вскоре должной разрешиться девочкой и уже имеющей десятилетнюю дочь, от которой отказался её биологический отец. Со стороны это даже выглядит так, будто данная ситуация – твой шанс осуществить свою голубую мечту дважды: сразу две дочери – разве ты не о подобном счастье мечтал?

Я не давала совета. Просто бросила утопающему спасательный круг без намерения вытягивать его на спасительную сушу. Он сам должен себя вытянуть, и никто другой не обязан это делать за него.

Встав из-за стола, я развернулась и уже направилась к выходу, как вдруг остановилась и, прислушиваясь к себе, выждала пару секунд, после чего обернулась и, стоя к собеседнику полубоком, всё же спросила, достаточно громко, так как кроме нас двоих в помещении никого больше не было и услышать мой вопрос больше никто кроме Оутиса не мог:

– Ты изменял мне помимо этого случая?

– Нет, – решительно произнёс он.

– И даже во время полуторагодовалых отношений на расстоянии? – повела бровью я.

– Не изменял.

– И ты действительно бросил карьеру адвоката ради меня? Или же просто уже тогда начал понимать, что из тебя не выйдет толковый адвокат? – он промолчал целых пять секунд. – Так и знала. Спасибо за честность.

Развернувшись, на сей раз я не останавливаясь и не оборачиваясь вышла из тесного, и душного кафе на просторную, и промозглую улицу. По крайней мере он сделал великое одолжение гражданам этой страны, избавив массу народа от очередного третьесортного служащего в и без того неидеальной, фантомной машине “справедливого” судопроизводства.

Глубоко вдыхая отрезвляющий влажный воздух очередного серого осеннего утра, я шагала по направлению к своему автомобилю и думала о том, что конкретно в этом случае я виновата сама. По сути я была с этим человеком и позволяла ему быть рядом с собой не потому, что любила его, а лишь потому, что мне было удобно с ним: он мало задавал вопросов, мало трахался, мало требовал времени и тем более внимания, что не выматывало меня и прилично сберегало мои силы, то есть оставляло мне много времени для работы, которую я в своей жизни всегда ставила на первое место. У меня никогда не было семьи в нормальном её понимании, не было родителей, на примере которых я могла бы составить для себя хотя бы примерное представление о нормальных семейный отношениях. Нет, стоп… Я не из тех, кто все свои личностные проблемы без разбора спихивает на травмы детства, лишь бы только оправдать ошибки своего зрелого возраста или ошибки находящихся рядом с собой людей. Если я и виновата в своих провальных отношениях с Диланом, так только отчасти, и в них никак не виновны мои отсутствующие родители.

Только настроение себе перед судом испортила этой совершенно дурацкой встречей… Нужно заректись, что больше никогда не позволю этому человеку присутствовать в моём пространстве ни единым звуком, не то что полноценным словом.

А тем временем настроение продолжало ухудшаться. Стоило мне только подъехать к зданию суда, как мой автомобиль облепила толпа журналистов и фотографов, за последние три недели наводнившая Роар, словно слепни в неблагоприятный для их появления сезон. В итоге пришлось продираться через эту жаждущую сенсаций толпу, буквально локтями распихивая наседающих со всех сторон репортёров, которые, казалось, окончательно сорвались с моральных цепей и теперь были готовы растерзать меня на тысячи кусочков, лишь бы вырвать из моего горла хотя бы незначительный звук. Благо меня вскоре заметила пара охранников, приставленных к дверям здания суда – они оттеснили кровожадную орду в сторону от меня. Лишь немного мне полегчало только после того, как я сдала в гардероб свой изрядно помятый из-за продирания через толпу плащ и наконец встретилась с Арнольдом. Подойдя ко мне сзади, он, едва заметно коснувшись моей поясницы, поинтересовался, как я себя чувствую, и я ответила ему, что чувствую себя нормально, что было недалеко от правды, так как его появление действительно немного оттенило моё в целом паршивое настроение. И пусть я была не в настроении, предчувствуя опасность со стороны молодого судьи, поставленного на рассмотрение дела Ламберта, всё же я пребывала в полной боевой готовности. Сегодня я возьму за шкирки и вытащу на всеобщее обозрение подлеца, из-за действий которого были убиты мои родители и пострадали многие другие жизни. Завтра, послезавтра, а может и позже, но на судебную арену обозрения я обязательно вытолкаю пинками и то животное, которое растерзало не только моих родителей. Он ответит за свои зверства. Все ответят.

Глава 65.

Тереза Холт.

01 ноября – 09:45.

Ещё задолго до того, как суд над Стэнли Ламбертом был признан обществом грандиозным, он уже обещал стать по меньшей мере самым ярким событием за последние несколько десятилетий в Роаре – первое место было отдано истории Больничного Стрелка. Хотя слушание и было открытым, из-за количества пострадавших от рук Ламберта и Маккормака, близких родственников жертв и побочных участников разбирательства, местá в зале суда были ограничены.

Впервые за двадцатилетнюю историю существования здания суда вместительность его главного зала оказалась недостаточной, из-за чего в результате даже прессу ограничили в доступе: процесс изнутри будет освещать всего три канала. Повезло, что мы не в каком-нибудь Нью-Йорке, где залы судов, холлы и даже улицы гораздо более вместительные – там бы всем действующим лицам этого заседания действительно потребовались бы телохранители, так как журналисты, терроризирующие Роар и его окрестности уже третью неделю, отличались крайне агрессивным напором. На прошлой неделе одна матёрая журналистка явилась в школу имени Годдарда под предлогом поговорить с учителями об их погибшей от рук Больничного Стрелка коллеге Ванде Фокскасл, но не остановилась на учителях и, проникая в кабинеты младших классов, начала разыскивать Берека и дочь Ванды, Мэлори, чтобы пообщаться с детьми “с глазу на глаз”. В тот день я не отвела Берека в школу из-за толпы журналистов, отныне ежедневно поджидающей нас на подъезде в школу, но Мэлори Фокскасл в школе была, и та бестактная журналистка, давно атакующая семью Фокскасл, добралась до неё. Для обычной школы найти нового учителя в самом разгаре учебного года было бы сложно, но только не для школы имени Годдарда: после гибели Ванды Фокскасл администрация достаточно оперативно нашла замену миссис Фокскасл, взяв на должность учителя младших классов молоденькую мулатку мисс Паркер – её, как высоко оцененного и многообещающего молодого специалиста, переманили из обычной школы. Именно мисс Паркер отбила заплаканную до бордового цвета лица Мэлори от нахальной журналистки и её фотографа, а уже на следующий день, в одном из самых популярных новостных журналов штата Мэн, появилась статья с фотографией зарёванной малышки под авторством этой стервы: “Главные жертвы – дети”. С учётом того, что мать Мэлори Фокскасл в каком-то смысле была убита из-за меня – Лурдес и Ричард целясь в меня попали в неё – я не смогла отвести взгляд от той боли, которую эта лживая, нахальная, грубая мерзавка нанесла Фокскаслам. Байрон уже позаботился о том, чтобы эту журналистку, вместе с её криворуким фотографом, лишили профессиональной аккредитации. Это не умолит моей вины перед семейством Фокскасл, но хотя бы немного убаюкает мою боль… По крайней мере, я на это надеюсь.

В зал суда всё ещё не впускали, поэтому мы стояли одной большой толпой в коридоре неподалёку от входа в него. Помимо всей моей семьи, рядом со мной находился Байрон, а вскоре к нам присоединились мать и брат Рины. Миссис Шейн за эти годы сильно постарела и в свои шестьдесят один выглядела минимум на пять лет старше своего реального возраста, а Грэм откровенно возмужал и покрасивел. Сначала Шейны обсуждали только радостный факт того, что личность убийцы Рины наконец установлена. Они нерушимо верили в то, что благодаря упорности действующего следователя Пейтон Пайк, убийца рано или поздно будет пойман. Однако после того, как к нам присоединилась жена Грэма, Джованна, все сразу же переключились на тему подмены младенцев. Ламберт поменял Джованну с Оливией Фейбер сразу после их рождения, и эта информация откровенно сложно воспринималась не только Джованной, Оливией и их родителями, но и их ближним кругом. Вскоре тема обсуждения перебросилась на коллегу Грэма Шейна, Раймунда Хоггарта, бывшего парня Рины, и его жену, и их новорождённую дочь, и таким образом все незаметно сосредоточились на беспокойстве о своих, и чужих детях. Моя мать так остро и так ярко сочувствовала пострадавшим от подмены детей родителям, что я, чтобы отвлечься от глубины её сочувствия граничащего с безотчетной болью, начала блуждать взглядом по небольшим скоплениям людей, неустанно прибывающим по коридору и неумолимо стремящимся ко всё ещё закрытым дверям зала суда. Вдруг заметив Оливию с её родителями – не биологическими, а теми, которые её воспитали – в компании с Пенелопой, Одриком и его отцом, мистером Лютером Темплтоном, я с силой сжала зубы, отметив, как их компания сосредоточена на взволнованном старике. Оказывается, в далёком прошлом Лютер Темплтон был одноклассником Ричарда Маккормака, и хотя не водил с ним дружбу, всё же его сильно задело, что он когда-то так близко знал Больничного Стрелка. Мистер Темплтон, в отличие от энергичного и хорошо сохранившегося Маккормака, в свои семьдесят четыре выглядел не очень бодро и даже болезненно, так что неудивительно, что его сын и невестка с таким беспокойством отнеслись к его непреклонному желанию присутствовать на суде над сыном Стрелка. По сути, Темплтоны пришли поддержать потрясённую Оливию и её гораздо более потрясённых родителей, а также растоптанную горем старшую сестру Пенелопы, Рене Ламберт, но как бы старик Темплтон не сдал свои позиции из-за всего этого стресса…

Пока я смотрела на своих друзей издалека, гул из человеческих голосов, поднимающийся к высокому потолку коридора, вдруг резко начал разрастаться и становиться отчётливее. Прежде чем я поняла причину стремительного возрастания общего возбуждения толпы, я увидела, как моя мать, раскрыв рот от явно перехватившего у неё дыхания, с силой схватила отца за предплечье и вдруг совершенно потрясённым тоном, наверняка вызвавшим мурашки по коже не у меня одной, глядя куда-то в направлении входа, вдруг произнесла:

– О, Говард, как эта девушка похожа!..

Никто не понял, что именно мама имела ввиду, но все – отец, я, Байрон, Маршалл, Астрид, Грир, Грация, миссис Шейн, Грэм и Джованна – мгновенно бросили свои взгляды в том направлении, в котором взгляд моей матери застыл, словно поражённый невидимой волной электрического тока. В коридор вошла Пейтон Пайк. Рядом с ней шёл следователь Арнольд Рид, и они, словно не замечая серьёзного волнения, которое в толпе вызвало их появление, невозмутимо продвигались вперёд по направлению ко входу в зал суда, напротив которого стояла наша компания.

– Она похожа? На кого? – осевшим голосом, словно он знал ответ на свой вопрос, поинтересовался у матери отец, но ответа от неё он так и не получил.

– Это следователь Пейтон Пайк, – вспомнив, что мои родители на протяжении последних трёх недель бойкотировали прессу, решила просветить их я. – Это она вела расследование… – меня неожиданно смутила реакция матери и растерянность отца, поэтому я решила, что они уже знакомы, может быть, косвенно… – Вы могли видеть её фотографии в прессе.

– Это и есть Пейтон Пайк? – словно не слыша меня, мама продолжала напряжённо наблюдать за упорно не замечающей нас Пайк. – Нет, я прежде её никогда не видела. Я бы точно запомнила её.

Я напряглась. С чего бы вдруг моей матери точно запоминать Пейтон Пайк? Растерянный же взгляд отца меня вовсе покоробил. Нет, они, должно быть, уже знакомы, ведь все признаки их знакомства с ней на лицо, но почему-то они пытаются это скрыть от присутствующих… Почему?..

– А ведь я её знаю, – вдруг совершенно неожиданно подал голос Грир. Сделав шаг в сторону от Грации, заслонившей ему обзор, и положив руки в карманы брюк, он, врезавшись взглядом во всё ещё ничего не замечающую Пейтон Пайк, начал раскачиваться с пяток на носки и обратно. – Однажды она заступилась за меня в старшей школе. Одного из моих обидчиков она окунула головой в унитаз, за что после её, в качестве наказания, заставили посещать внеурочные исправительные занятия, предназначенные для заядлых хулиганов.

– Так значит, она местная… – процедил Грэм Шейн.

– Этой девочке памятник нужно поставить! – полушёпотом, по-видимому опасаясь быть услышанной уверенно приближающейся к нам Пайк, воскликнула миссис Шейн. – Если бы не она, никто бы никогда не узнал о преступлениях Ламберта, и кто знает, сколько ещё бед он натворил бы с этими мерзавцами, своим отцом и дедом!

– Дедом? – мгновенно напрягся мой отец.

– Конечно! – миссис Шейн одарила моего отца крайне удивлённым взглядом. – Столько лет никто не мог разоблачить преступника, а здесь появляется эта девушка и спустя столько мучительных лет всеобщего ожидания раскалывает это дело голыми руками, словно сгнивший изнутри грецкий орех! Самый молодой главный следователь в истории города раскрывает грязные дела самого старого, бывшего следователя Эйча Маккормака!

– Как?! Эйч Маккормак – дед Стэнли Ламберта?! – на сей раз очередь восклицать перешла к моему отцу. – Следователь Маккормак – отец Больничного Стрелка?!

Я чуть не покраснела от неловкости перед услышанным. Не стоило моим родителям изолировать себя от прессы настолько, чтобы создавать вокруг себя столь серьёзный информационный вакуум.

– Да уж, теперь она суперзвезда полицейского мира, – сверля взглядом неумолимо приближающуюся к нам Пайк, глухо произнесла стоящая между мной и матерью Астрид. – Она такое не любит… Должно быть, сложно такому закрытому человеку, как она, переносить столь пристальное, пусть даже любовное, внимание общественности к своей персоне.

Как только Астрид договорила эти слова, Пейтон Пайк, проходящая на расстоянии трёх метров мимо нас, вдруг непроизвольно скользнула взглядом по всей нашей компании и, словив на себе мой взгляд и взгляд Астрид, отстранённо и совершенно безэмоционально кивнула в ответ на наши красноречивые кивки, и приветственные взмахи рук, поспешно посланные в её сторону. Она даже не задержала на нас внимания. Пайк совершенно безразлично отнеслась ко всем остальным людям, стоящим рядом с нами, а значит, кроме меня и Астрид, она всё же больше никого из нашей компании не узнала. Так почему же мои родители, увидев её, так напряглись?..

Глава 66.

Пейтон Пайк.

01 ноября – 10:00.

Суд начался весьма многообещающе. Ламберт, оправдав всеобщие надежды, отказался воспользоваться своим гражданским правом на адвокатскую защиту, после чего сразу признал свою вину в трёх организованных им незаконным и антигуманным путём беременностях его жены Рене Ламберт, а также признал свои действия по подмене в младенчестве Оливии Фейбер и Джованны Шейн, свою врачебную ошибку при принятии родов у Пенелопы Темплтон и свою вину в обвинении о пособничестве в краже младенца, осуществленную Ричардом Маккормаком и Лурдес Крайтон, и оформлении поддельных документов на новорождённых. Он также признал свою вину в двух других преступлениях, первом и последнем совершенных им – первое было связано с подменой младенцев, второе с оплодотворением неизвестной пациентки. Если бы он пошёл на сотрудничество до конца, суд бы прошёл гораздо быстрее, но он вдруг решил молчать, и в его молчании было что-то не так… Стоя за трибуной, Ламберт не отрывал от меня своего взгляда, который я трактовала, как злорадный. В минуты его пламенных признаний он очень сильно походил на террориста, словно наслаждающегося своими признаниями лишь потому, что у него есть знание, которого нет у остальных здесь собравшихся: здание заминировано – через считанные минуты и он, и все, кто услышал его признания, взорвутся на заранее заложенной им мине. Я не понимала, что может значить его злорадный взгляд, в конце концов, это он был загнанным в угол зверем, причём загнанным мной, но он смотрел на меня так, будто в его сознании мы были поменяны местами и именно он сейчас загонял меня в угол. Он что-то задумал. Но что он мог сделать без крепкой защиты? Разве что заявить, будто при аресте ему не были зачитаны его права, однако подобное заявление мне никак бы не навредило, так как его права были зачитаны своевременно и не мной. И всё же он смотрел на меня так, словно в его рукаве в эту самую секунду был припрятан туз, очень весомый, очень серьёзный, очень действенный, который ни я, никто другой не заметил. Что же это?..

Я понимала, что своим отказом комментировать два преступления, вину в которых он при этом уверенно признаёт, он тянет время – желает превратить своё дело в настоящее шоу, по которому позже какой-нибудь заинтересованный писатель напишет книгу, после чего по книге снимут полноценный сериал, и тогда его история облетит весь земной шар. О подобной славе мечтает бóльшая половина всех ненормальных. Так что же за действенный туз он припас в своём рукаве? Эта карта должна быть достаточно прочной, чтобы Ламберт позволял себе быть настолько самоуверенным… Настолько, что прямо сейчас создаётся впечатление, будто обвиняемый – дирижёр оркестра, и в эти минуты он доволен движением своей волшебной палочки: все здесь собравшиеся делают именно то, чего желает он – мы собрались, мы слушаем его страшные признания, мы напряжены от двух его несомненно страшных секретов… Что будет происходить дальше?.. Какую ноту дирижер дерзнёт заставить сыграть оркестр?..

После того, как Ламберт отказался комментировать два совершенных им преступления, вину в которых он трижды вслух признал, судья озвучил результаты ДНК-экспертизы, проведенной непосредственно перед началом суда. Озвученные результаты подтвердили врачебные преступления Ламберта: обвиняемый не являлся биологическим отцом троих своих дочерей, а Джованна Шейн и Оливия Фейбер действительно оказались детьми родителей друг друга. После зачитывания судьёй данных результатов, в зале поднялся гул, но судья повысил голос, после чего публика поспешно стихла. Теория о том, что Ванда Фокскасл могла являться девочкой №1, одной из двух неизвестных младенцев, подмененных Ламбертом в родильном отделении, не подтвердилась: её ДНК совпала с ДНК её родителей, а также с ДНК трёх её сестёр. Это открытие меня серьёзно разочаровало. Теория о подмененной в младенчестве Ванде Фокскасл, как о связующем звене, скрепляющем Стэнли Ламберта с его отцом и её убийцей Ричардом Маккормаком, была хороша. Даже слишком. Поэтому она и не оказалась реальной.

Судья ещё раз спросил у Ламберта, не желает ли тот назвать имена оставшихся жертв, на что Ламберт ответил категорическим отказом.

Уже направляясь в сторону скамьи подсудимых, Ламберт, проходя мимо меня в своём отражающем неестественный отблеск сером костюме, буквально прожег меня взглядом. На сей раз этот взгляд, нацеленный именно на меня, заметила не только я, но и близсидящие ко мне люди.

Как только Ламберт занял своё место, Арнольд незаметным движением руки погладил меня по внешней стороне бедра, на что я никак не отреагировала, потому что в следующую секунду судья попросил занять место за трибуной для свидетельствования Тару Стюарт. От мгновенного удивления я даже не заметила, как не сдержалась и обернулась, чтобы убедиться в том, что к трибуне направляется действительно та самая Тара Стюарт, которую я знаю лишь со слов своего бывшего, а не её тёска. Но по коридору между двумя частями зала действительно шагала та самая Тара Стюарт, о которой этим утром, менее часа назад, я разговаривала с Диланом Оутисом. Занимая место за трибуной, она придерживала свой огромный живот, сильно контрастирующий с её тонкими руками, ногами и пугающе тощей шеей. Эта крашенная блондинка была красивой, но уже заметно замученной своей беременностью, явно подходящей к концу.

– Что она здесь делает? – одними губами, без лишних движений, обратилась к сидящему справа от меня Арнольду я. – Только не говори, что она и есть последняя жертва Ламберта. Этого не может быть. Я лично просмотрела все его рабочие записи и проверила всех женщин, бывших у него на приёме – Тара Стюарт не значится среди его клиенток.

– Я сам не понимаю этого появления, – напряжённым тоном процедил Арнольд, и мы замолчали, обратившись в настороженный слух.

Судья начал:

– Представьтесь, назовите свой возраст и место работы.

– Тара Стюарт, тридцать четыре года. Я работаю официанткой в кафетерии “Синий фламинго”.

Неужели… Не может быть. Ей тридцать четыре?! В каком месяце она родилась? Если ей исполнится тридцать пять до конца текущего года, значит она может подходить на роль подмененного младенца, на роль жертвы №1. Почему мне не сообщили о введении в дело нового свидетеля?! Нет, почему о нём не сообщили Риду?! Он ведь главный следователь в этом деле! А раз он ведёт дело Ламберта, значит его должны были уведомить…

Я непроизвольно покосилась взглядом на сидящего рядом Арнольда, пытаясь понять, не умолчал ли он от меня информацию о должном участии в процессе любовницы моего бывшего, но мои опасные мысли быстро развеял судья:

– Прошу занести в протокол: Тара Стюарт обратилась к суду непосредственно перед началом данного слушания, по причине чего сторона обвинения не была своевременно уведомлена о введении в процесс нового свидетеля. Итак, мисс Стюарт, расскажите суду, по какой причине Вы решили выступить.

Женщина сделала глубокий вдох и, положив руки на трибуну, начала говорить слегка дрожащим голосом, который, впрочем, подпитывался едва уловимыми, вызывающими нотками:

– Я была пациенткой доктора Стэнли Ламберта. Девять месяцев назад я обратилась к нему по причине беспокойства о нерегулярной менструации. Официальный приём у доктора весьма дорогостоящ, поэтому когда доктор Ламберт предложил мне прийти к нему на приём после окончания его официального рабочего дня, я, желая сэкономить деньги, с радостью согласилась на это предложение.

– Мисс Стюарт, почему доктор Ламберт вдруг сделал Вам подобное предложение? Вы ведь были готовы оплатить приём у него, верно?

Тара Стюарт так гулко сглотнула, что, кажется, её глоток услышали даже присяжные.

– Да, я готова была заплатить. Но когда доктор узнал о том, что я воспитываю десятилетнюю дочь без помощи со стороны её биологического отца, он, как мне тогда показалось, пожалел меня и, чтобы не взыскивать с меня плату, предложил прийти на осмотр вечером, чтобы не регистрировать моё обращение официально.

Вот почему я не видела её имени в списках его пациенток! Он всё провернул так, что никто бы не догадался, но… Почему Тара Стюарт? В Роаре десятки тысяч молодых женщин, так почему же он остановил свой выбор именно на ней? Причина: она беззащитна и одинока – едва ли может быть единственной и точно не может быть ключевой.

– Продолжайте, – требовал судья.

– Я обслуживалась у него всего лишь единожды… – она замялась. – А уже спустя месяц я обнаружила беременность. Я решила, что забеременела от проезжего туриста, с которым у меня была мимолётная интрижка, но что-то меня настораживало…

– Что же Вас настораживало, мисс Стюарт?

– Например то, что моя беременность, по всем признакам, наступила спустя две недели после моего последнего полового акта с мужчиной. Но такого не могло быть, я не понимала… Сначала я решила, что просто где-то произошёл сбой, что тест на беременность выдаёт неправильный результат, а мой новый гинеколог неправильно определяет срок беременности, но потом… Потом я прочитала ту статью… Про то, как доктор Ламберт оплодотворял свою жену. И тогда я вспомнила, что во время моего приёма у этого доктора была странность: во время осмотра доктор Ламберт прикрыл мой таз ширмой так, чтобы я не видела, что именно он делает. Прежде ни один доктор не осматривал меня подобным образом, но в тот момент я подумала, что так надо, и совершенно ничего не заподозрила… Он просто осмотрел меня при помощи приборов, после чего сказал, что со мной всё в порядке… Так я и думала. Но сейчас… Сейчас я почти уверена в том, что моя беременность – дело рук доктора Ламберта.

Кто-то из присяжных тяжело выдохнул, и, после последнего сказанного слова пострадавшей, в зале поднялся гул. Судья, в последнюю секунду сдержавшись от употребления молотка, громким тоном обратился к обвиняемому:

– Мистер Ламберт, как Вы прокомментируете обвинение, выдвинутое Вам Тарой Стюарт?

Зал мгновенно затих, а мои руки до боли сжались в кулаки. Почему он выбрал именно эту женщину? Она – его первая и последняя жертва? Самая первая девочка, которую он подменил в роддоме и которую он, когда она выросла в женщину, против её ведома оплодотворил? Таким образом он замыкал круг своих преступлений? Это слишком жестоко… Слишком бесчеловечно…

Не думала, что подобное возможно, но мне вдруг стало жаль Тару Стюарт так, как никого и никогда. Не знаю откуда, может быть мне рассказал Дилан, но я знала, что у этой женщины, матери-одиночки, давно не осталось родителей, как и других близких родственников. Если это правда, если Ламберт подменил её в младенчестве, значит, возможно, её биологические родители всё ещё могут быть живы и у неё даже могут иметься другие близкие родственники, способные её поддержать… Если всё действительно так, это будет означать, что Ламберт подменил ей целую жизнь, отобрал у неё семью, как его отец, Ричард Маккормак, подменил жизнь и отобрал реальную семью у Байрона Крайтона. Как подобное открытие вообще можно пережить?.. Как она с этим справится? Как справляется Байрон Крайтон?..

В этот момент я старалась не смотреть на Тару Стюарт, чтобы она вдруг не заметила в моих глазах жалость размеров вселенских масштабов к её персоне. Никто не заслуживает подобной участи. Это слишком жестоко…

– Я готов прокомментировать это обвинение, – встав со скамьи подсудимых и актёрским движением поправив свой выглаженный пиджак, Ламберт уверенным тоном разрезал повисшую в пространстве тишину.

Выйдя в центр зала и повернувшись к судье спиной, он, скрестив руки на груди, упёрся взглядом в пол и, помолчав несколько секунд, явно наслаждаясь всеобщим вниманием, в эти секунды всецело сконцентрированном на его персоне, наконец начал говорить:

– Да, я сделал с этой женщиной то же, что прежде трижды проделал со своей женой – я без её ведома оплодотворил её яйцеклетку.

От этого заявления зал мгновенно загудел, словно разъярённый рой пчёл.

Судье впервые пришлось прибегнуть к молотку, а от меня не укрылась лёгкая улыбка, которая в этот момент заиграла на губах Ламберта, всё ещё продолжающего стоять в центре зала и сверлить взглядом пол.

Когда шум в зале наконец стих, а одного мужчину даже удалили со слушания за громкую нецензурную брань, Ламберт, не дожидаясь разрешения или требования со стороны судьи, продолжил:

– Многие из вас сейчас наверняка ломают голову, почему я выбрал именно эту женщину, почему не другую? Например, гадаешь ты, следователь Пейтон Пайк, – сделав уверенный шаг вперёд, Ламберт вдруг оторвал свой взгляд от пола и врезался им в меня с такой скоростью, словно желал проткнуть им меня насквозь. Но я была слеплена из слишком твёрдого материала, чтобы позволить чьему бы то ни было злорадству хотя бы оцарапать себя. Этого недостаточно, чтобы задеть меня. Но он это знал. А я знала, что он это знает. И потому приказала себе быть максимально готовой к тайному тузу в его рукаве.

Обвиняемый продолжил говорить, но с заметно возросшей самоуверенностью:

– Я скажу Вам, почему я выбрал Тару Стюарт, – он вновь обращался не ко мне, а к переполненному залу. – Всё дело в ней, – протянув руку вперёд, безумец внезапно ткнул указательным пальцем в моём направлении. Я даже не до конца поняла этого движения, но зал загудел, а судья принялся стучать молотком, в то время как Ламберт уже на повышенных тонах продолжал своё несуразное объяснение. – Я оплодотворил Тару Стюарт потому, что у меня был план. Бывший муж следователя Пейтон Пайк регулярно ужинал в кафетерии “Синий фламинго”. Я выяснил это, так как на протяжении долгого времени следил за ним. Зачем я это делал? Я выстраивал план. Пейтон Пайк не обслуживается в местной больнице, так что доступа к ней лично у меня никогда не было, а доступ мне был необходим. И потому я стал следить за её ныне бывшим мужем, Диланом Оутисом, и вскоре выяснил, что он не прочь пококетничать с симпатичными официантками в “Синем фламинго”, в котором он периодически ужинал в одиночестве, из-за трудоголизма своей ныне бывшей жены. За неделю до того, как Тара Стюарт обратилась ко мне за профессиональной помощью, я уже обладал исчерпывающей информацией обо всех официантках “Синего фламинго” и даже выбрал одну подходящую на роль моей приманки, но ко мне внезапно сама пришла Стюарт, и я решил взять её. Спустя месяц после того, как я оплодотворил её, я начал регулярно заглядывать в кафетерий, в котором она работала и в котором зачастую обитал муж Пейтон Пайк. Заполучив доверие подавленной внезапной беременностью Стюарт, которая меня весьма порадовала зачатием с первой попытки, я, на её жалобы о том, как это сложно, быть матерью-одиночкой, отговорил её от аборта, подкинув ей лучшую идею: в их кафе регулярно приходит мужчина, мило улыбающийся ей и оставляющий щедрые чаевые – я якобы пару раз собственными глазами видел его заинтересованность Тарой. Стюарт сразу же опознала в описанном мной внимательном клиенте Дилана Оутиса, мужа интересующей меня Пейтон Пайк, и тогда я поместил в Тару Стюарт ещё одно семя – семя идеи соблазнить этого разговорчивого мужчину хотя бы один раз, чтобы после выставить эту беременность причиной мимолётной страсти. Я лишь намекнул ей на подобную возможность, после чего больше с ней не общался и только наблюдал. Эта же женщина превзошла все мои ожидания: боясь удваивать груз своего одиночного материнства, она уже на третьем месяце своей незапланированной беременности превратила мою “мимолётную мысль” в реальность. Она сработала даже лучше, чем я мог ожидать: муж Пейтон Пайк, узнав о том, что вскоре должен стать отцом, как ответственный мужчина ушёл к той женщине, которую, как он считал, он обрюхатил, ну или Пайк сама выставила его за дверь – это уже неважно. Важно лишь то, что моё дерзкое вмешательство в жизнь всеобщелюбимого  вами следователя и главной положительной героини этого дня вновь свершилось самым наилучшим для меня, и наихудшим для неё образом!

Пока Ламберт говорил эти слова, он беглым взглядом осматривал весь зал, словно желая заглянуть в глаза каждого присутствующего здесь человека и особенно в объективы направленных на него камер. Он размахивал одной рукой, вторую положив в карман брюк, и упивался своими словами, как змея упивается отравленной её ядом жертвой… Я же не понимала, что происходит, и тем более не понимала, что, по плану этого мерзавца, должно произойти дальше.

Зал снова зашумел, и судья вновь применил для его успокоения молоток. Когда же тишина восстановилась больше, чем наполовину, судья обратился к подсудимому:

– Вы утверждаете, что более года назад сделали своей целью следователя Пейтон Пайк? Но какова причина этого Вашего поступка? – в его ещё молодом голосе, как для солидной должности судьи, звучал отчётливый металл. Металлический голос, как известно, не лучшее орудие для допроса обвиняемого, однако судья, как и я, как и сам Ламберт, и многие другие присутствующие здесь люди, прекрасно понимал, что безумец уже не остановится – не пожелает перебивать момент своей славы. Однако показания Ламберта походили на бред. По крайней мере, его ненависть… Нет, не ненависть. Заинтересованность. Его заинтересованность мной не имела никакого смысла. По меньшей мере, с моей точки зрения.

– Почему я сделал Пейтон Пайк своей мишенью? – ухмыльнулся Ламберт, обернувшись к судье. – Всё очень просто. Она стала лучшей подругой моей жены.

Как только он произнёс эти слова, я покосилась в сторону Рене, находящейся на левой стороне зала в первом ряду. Её плечи вздрагивали, а лицо было спрятано в ладонях. Она плакала, при этом стараясь не издавать звуков. Её муж, которого она всё время нашего знакомства с такой самоотдачей возносила в моих глазах и в глазах Астрид, сделал меня своей мишенью только потому, что я вошла в контакт с ней? Но почему? Потому что я была копом? А он был преступником, в то время как Рене была жертвой… Но я была безопасна: как бы я узнала о его действиях, если бы не последние действия Больничного Стрелка? И всё же он боялся меня. Потому что я слишком близко приблизилась к человеку, пострадавшему от его рук. Он боялся не открытого пламени, а только жара, исходящего от костра: он боялся следователя, контактирующего с его жертвой пусть даже на безопасном расстоянии. Он параноик. Поэтому он выбрал меня своей мишенью и, выяснив, что я не обслуживаюсь в больнице, которую он превратил в храм своей преступной деятельности, добрался до меня иным путём – он разбил мой брак. Решил, что раз не может меня уничтожить, тогда хотя бы нанесёт удар с тыла…

Столько стараний только из-за того, что я стала подругой его жены?..

Жажда славы, казалось, подпитывала внутренние силы Ламберта, и потому он продолжал говорить:

– Откровенно говоря, сначала я не желал признаваться в совершенных мной преступлениях и даже планировал серьёзную защиту. Думал, что предъявлю против Пейтон Пайк иск: изначально какое право имела она, как следователь, брать меня под арест и удерживать за решеткой не имея против меня улик по делу о Больничном Стрелке? Я мог бы разнести в пух и прах не только её брак или её жизнь, но даже её карьеру, выстроенную на погоне за мной.

Он оговорился. Трижды. Первый раз он допустил оговорку в фразе: “Важно лишь то, что моё дерзкое вмешательство в жизнь всеобщелюбимого  вами следователя и главной положительной героини этого дня вновь свершилось самым наилучшим для меня, и наихудшим для неё образом!”. Что значит “вновь”?.. Второй и третий раз он оговорился в фразе: “Я мог бы разнести в пух и прах не только её брак или её жизнь, но даже её карьеру, выстроенную на погоне за мной”. При чём здесь моя жизнь, если до сих пор он смог добраться лишь до моего шаткого брака, который рано или поздно сам бы рухнул, как непрочный карточный домик? И моя карьера была выстроена вовсе не на погоне за Ламбертом, как он отчего-то вдруг заключил, – я гналась за его отцом, Больничным Стрелком, Ричардом Маккормаком, и лишь после за его соучастниками.

– Но я подумал… – ухмыльнувшись, Ламберт, не смотря на меня, сделал пару ленивых шагов по направлению в мою сторону. – Зачем мне корпеть над уничтожением того, что уже уничтожено? – улыбаясь всё шире, он встретился с моим невозмутимым взглядом, и в следующую секунду я прочла в его глазах мгновенную вспышку злости. Он остался недоволен, не увидев в выражении моего лица потрясения от информации о том, как он постарался и в результате разрушил мой хреновый брак. Именно моя невозмутимость подпитала его. Он больше не мог терпеть и наконец начал вынимать свой тайный козырный туз из рукава, чтобы в конце концов ударить им по мне достаточно сильно, чтобы полоснуть острыми краями роковой карты по моей сущности… Словно услышав мои мысли о тузах, Ламберт вдруг, не отводя от меня взгляда, продолжил свой рассказ с ещё большей страстью. – Я мог бы попробовать подпортить успешную карьеру Пейтон Пайк, но так сложились карты, что мне некуда и не хочется отступать. Вы уже знаете, что помимо Джованны Шейн и Оливии Фейбер, подмененных мной в младенчестве, мной была совершена ещё одна подмена. Это было самым первым моим врачебным преступлением, – смакуя каждое слово, Ламберт запрокинул голову и мечтательно призакрыл глаза, а его голос вдруг стал настолько елейным, что мог выдать безумие его владельца. – Подмена номер один, такой сладостно-удачный старт, после которого я не смог найти в себе силы желать остановиться, – резко выпрямившись, он вновь вцепился в меня взглядом, я же лишь невозмутимо повела бровью, хотя и предчувствовала страшное. Глядя мне прямо в глаза, он рассказывал кому-то, но не мне… – Тару Стюарт я оплодотворил потому, что хотел поиграть с жизнью Пейтон Пайк, внезапно ставшей подругой моей жены и так близко подобравшейся ко мне. Это было так соблазнительно: поиграть со своим первым проектом спустя столько лет…

Прежде чем он продолжил говорить, в моей голове, грудной клетке и где-то ещё совсем рядом со мной что-то разорвалось… Кажется, это была вся моя жизнь.

Моё потрясение накрыл звенящим куполом ошарашенно-возмущённый гул зала, бóльшая часть которого подорвалась на ноги и начала чрезмерно громко заявлять о своём негодовании… Судье понадобилось не менее двух минут, чтобы заставить присутствующих умолкнуть – помогла угроза выведения нарушителей спокойствия за пределы зала суда. Мне же не помогло ничто. Лучше бы меня сейчас кто-нибудь и вправду удалил из этого помещения, лучше бы меня выволокли за руки, лучше бы я родилась в другом месте, в другое время…

В звон в моих едва не лопнувших от грохота рухнувшего куда-то вниз сердца перепонках вмешался чрезмерно эмоциональный голос молодого судьи, заговорившего ещё до полного подавления шума толпы:

– Обвиняемый, неужели Вы заявляете, будто подмененным Вами тридцать пять лет назад младенцем является никто иной, как следователь Пейтон Пайк?!

– Именно, – самодовольно улыбаясь от уха до уха, Ламберт, скрестив руки на груди, подтвердил своё сенсационное признание так отчётливо громко, что ко мне окончательно вернулся слух. И пусть я всё ещё подавляла в себе эмоции, не желая доставлять Ламберту удовольствие, которым он мечтал упиваться всю ему оставшуюся жизнь за решеткой, в моих глазах вспыхнул огонь, который его явно взбодрил. – Когда я узнал, что Рене стала водить дружбу с Пейтон Пайк, я сразу выразил свою неприязнь к персоне её новой подруги, ведь Пайк была той самой девочкой, которая копала под моего отца, сейчас известного всей Америке под личностью Больничного Стрелка. Эта девочка росла с желанием найти того, кто отобрал у неё родителей, и выросла в серьёзного следователя, даже не подозревая, что на самом деле родителей у неё отобрал не Больничный Стрелок, а его сын. Хотя, если задуматься, тогда речь идёт о двойном сиротстве, верно? Сначала я разлучил тебя с твоими биологическими родителями, затем мой отец отнял у тебя ещё и приёмных. Случаются ведь столь сладостные совпадения… – ублюдок не отрывал от меня глаз, а тем временем в моих глазах пожар всё разрастался, и я никак не могла обуздать эту стихию во мне. Я подошла к грани. Мои кулаки побелели. Рука Арнольда, лежащая поверх одного из двух моих кулаков, мной совершенно не чувствовалась. В ушах начал бить гонг из-за резко возрастающего давления. Я желала, чтобы этот мерзавец сделал ещё один шаг в мою сторону. Ещё хотя бы один-единственный шаг и, клянусь, мне хватило бы расстояния, чтобы сорваться с места достаточно быстро для того, чтобы Арнольд не успел предотвратить серию моих хуков справа…

В зале опасно быстро и крайне отчётливо нарастало негодование. Сделав очередную серию контрольных ударов молотком, судья задал Ламберту очередной вопрос чрезмерно требовательным тоном новичка:

– Обвиняемый, назовите имя второй девочки! Кем был второй ребёнок, с которым Вы, как Вы утверждаете, в младенчестве поменяли Пайк?

Проигнорировав вопрос судьи, Ламберт продолжил гнуть свою линию, всё больше погружаясь в глубину своего наслаждения текущим моментом:

– Раймонд Пайк, ранее известный как талантливый акушер и отец ныне знаменитого следователя Пейтон Пайк, был моим однокурсником, и, впоследствии, коллегой. Мы были друзьями. Раймонд и Роберта Пайк долгое время не могли зачать ребёнка, а после того, как зачали, беременность Роберты протекала со сложностями. Когда Роберту доставили в родильное отделение, её муж был занят принятием родов у другой роженицы и не знал, что у его жены начались преждевременные схватки, и что в тот момент она разрешалась его дочерью в соседней от него палате. Женщина, у которой Пайк принимал роды, тоже разродилась девочкой и, в отличие от Роберты, родила совершенно здорового младенца. Приняв роды у Роберты я понял, что её дочь не выживет. Девочка родилась со слабым сердцем, а из-за того, что я замешкался в первые минуты после её рождения, пуповина, неудачно обвившая хрупкую шейку новорождённой, сделала своё дело. Я допустил серьёзную врачебную ошибку, я был молод и не сориентировался сразу, в результате чего в моих руках оказался умирающий по моей вине младенец: если бы не та злосчастная пуповина, девочка бы смогла выжить несмотря на своё слабое сердце, но судьба распорядилась иначе. Когда я понёс умирающего младенца в инкубатор, я проходил мимо детской палаты, за стеклянным окном которой уже лежал младенец, пятью минутами ранее принятый Раймондом Пайком у другой роженицы. Это тоже была девочка, абсолютно здоровая, крепкая и розовая, совершенно не походящая на тот посиневший комочек, который я нёс в своих руках. Раймод с Робертой были моими друзьями, они так сильно грезили об этом родительстве… Я произвёл подмену даже не задумываясь о последствиях… В итоге никто так и не заметил подтасовки: в ту ночь вместе со мной роды Роберты вела пара молодых и малоопытных медсестёр, которые через несколько лет вовсе уехали из Роара. Мне повезло: никто не увидел ни момента моей ошибки с пуповиной, ни моего присутствия в палате новорождённых младенцев. Я переживал, что родители что-то заподозрят, но они ничего не заметили: обе девочки были темноволосыми и обе примерно одного размера. А сейчас я скажу вам, что следующую тайну я унесу с собой в могилу: я не расскажу о том, знал ли мой лучший друг Раймонд Пайк о подмене и был ли он инициатором этого преступления. Возможно, это он настоял на рокировке младенцев, а возможно я совершил это преступление самостоятельно, из-за боязни гнева со стороны талантливого акушера Пайка, который мог бы разоблачить врачебную ошибку, совершенную мной в отношении его новорождённой дочери, либо же я совершил эту подмену по причине дружеских чувств к своему коллеге и его жене… Я не расскажу, являлся ли человек, которого следователь Пейтон Пайк всю свою осознанную жизнь считала своим родным отцом, её личным вором, чтобы она всю оставшуюся ей жизнь мучилась этим вопросом. Это будет моей местью тебе за то, что ты, целеустремлённая дрянь, в результате разрушила мой брак, мою карьеру и всю мою жизнь! – он так яростно тыкал своим указательным пальцем в моём направлении, что я, наверное на волне шока, вдруг ухмыльнулась, сама не в силах объяснить себе свою реакцию.

…Он раскроил мою жизнь.

…Отобрал у меня детство, юность, семью, не меньше половины всего самого лучшего, что должно быть в жизни каждого человека.

…Отобрал мою историю.

…Осквернил мою правду.

…Из-за него я стала тем, кем стала…

…Он подменил не просто младенцев – он подменил целые жизни. Подменил почти всё…

В эти сокрушительные секунды внутри меня всё так дико болело, словно в мою душу вонзались раскалённые на открытом огне вязальные спицы. Мне было так невыносимо, невыносимо больно, что я… Я вдруг…

Не поверила ни единому сказанному этим мерзавцем слову.

Поэтому я ухмыльнулась. И моя ухмылка так сильно задела безумца, что он, поняв, что я не верю ни единому его слову, так сильно повысил голос, что не только перекричал разгневанный гул толпы, но лучше неспособного контролировать порядок судьи заставил всех заткнуться:

– Я докажу, что всё именно так и было, что ты не дочь Раймонда и Роберты Пайк! – вскричал он, словно ужаленный слепнем вепрь, при этом продолжая тыкать в мою сторону своим длинным пальцем. – Отдав здорового младенца, тебя, Пайкам, я положил другую девочку, приговорённую к смерти, в колыбель, в которой должна была лежать ты, девочка рождённая в ту ночь у семейной пары Говарда и Деборы Холт! Это легко проверить сделав банальный тест ДНК! Это легко доказать прямо здесь и сейчас! Ты ведь подходишь по возрасту к младенцам, значащимся под номером один в перечне моих жертв, судьбу которых ты так стремилась разгадать! Попробуй мне не поверить после этого, самоуверенная стерва!

Одновременно с тем, как я вскочила на ноги и Арнольд схватил меня за плечи, в успешной попытке удержать меня от физического ответа на психологическое давление, зал буквально взорвался от шоковой эйфории. Бомба Ламберта сработала. Шоу состоялось.

Эту историю не забудут.

Со своего места вскочила не только я – вскочила ещё и какая-то женщина, располагавшаяся в левой части зала. В следующую секунду в этой женщине я без труда узнала миссис Холт, мать Астрид и Терезы Холт. Я так и не поняла, отчего именно она так страшно-пронзительно-громко вскрикнула: оттого ли, что испугалась моей безуспешной, благодаря скоростным действиям Рида, попытки врезать Ламберту по физиономии, или оттого, что поверила в весь этот бред. Как только вопль миссис Холт пронзил всё пространство зала, Рене Ламберт, сидящая в первом ряду, ровно перед семейством Холт, рухнула в обморок. К обомлевшей мгновенно ринулись Пенелопа Темплтон и другие её родственники. Сидящие позади нас с Ридом люди, в компании с беременной Тарой Стюарт, бросились прямиком на Ламберта, из-за чего охранники начали оттеснять этого мерзавца в сторону бокового выхода, стремясь защитить его от линчевания… Начавшийся хаос вскоре привёл к давке – слетевшие с катушек удары молотка судьи никто больше не слышал.

Суд был официально скомпрометирован и сорван.

С трудом прорываясь через сошедшую с ума толпу, уже спустя несколько секунд потеряв Арнольда где-то позади себя, я в совершенном, но каком-то сосредоточенном замешательстве, наконец смогла вырваться из зала суда и оказаться в коридоре. Я не сразу заметила их: отец и мать семейства Холт, Астрид, Маршалл, Грир с Грацией, Тереза с Байроном Крайтоном и ещё несколько неизвестных мне лиц – все они уже стояли справа от выхода из зала суда и напряжённо ждали кого-то. Я почти сразу поняла, что они ожидают меня. Выход был справа – мне необходимо было направо…

Поспешно отведя взгляд от Холтов, даже несмотря на то, что поняла, что все они увидели, что я заметила их, я быстрым шагом направилась налево – в противоположную им сторону.

Глава 67.

Астрид Бардшо.

1 ноября – 22:00.

День был сумасшедшим. Хотя суд и был скомпрометирован, назначение о проведении ДНК-экспертизы было в этот же день официально сформировано и выдано пострадавшим сторонам в виде обязывающего документа. Экспертиза должна была состояться ровно в два часа дня. Мы все пришли в назначенное место в назначенный час. Пейтон не пришла.

Родители весь день провели под действием мощных успокоительных, но качели их эмоционального состояния всё равно раскачивались слишком рьяно: то они радовались обретению давно похороненной ими дочери, то сокрушались о постигшем семью горе.

Наша семья потеряла тридцать пять лет. Мой отец, моя мать, я, мои младшие брат и сестра не видели, как растёт Пейтон, не участвовали в её жизни, даже не знали о её существовании… Как за подобное можно простить виновного? Как простить себя? Я не знаю, как подобный удар смогут пережить родители – они уже начали винить себя в том, что в день рождения Пейтон не заметили подмену. Что теперь будет?..

Мы ждали Пейтон у выхода из зала суда, в котором случилась давка, и мы видели, что она заметила нас. Она отстранилась. Мы позволили ей уйти. Снова. Как только она поспешила скрыться в противоположном нам направлении, я впервые осознала, впервые почувствовала жгучую, невыносимую боль там, где, должно быть, заточена моя душа. Я всю жизнь не просто любила – я обожала своих младших брата и сестру. Будучи на пятнадцать лет старше Терезы и на девять лет старше Грира, я была всего на семь лет старше Пейтон – она была бы самым приближённым ребёнком ко мне по возрасту, она стала бы моей самой близкой компанией, если бы мы её не потеряли! Как сильно я тянулась к ней все два года нашего случайного знакомства, никак не в силах объяснить самой себе это притяжение, и какой сестрой могла я стать ей!.. Мою душу резали на лоскутки кривые, неотёсанные, тупые ножницы боли, чьи лезвия были закалены в отчаянии. Я не сомневалась в том, что Ламберт сказал правду. Не сомневалась в том, что Пейтон – моя родная сестра, и ДНК-тест это подтвердит. Я на протяжении двух лет вслепую дружила с ней… Мне было по-настоящему больно оттого, что она так рано потеряла своих родителей, что у неё нет ни одного действительно близкого человека… Я так сильно желала её дружбы и её внимания… Как я смогла рассмотреть в ней родную душу, но не смогла рассмотреть в ней свою родную кровь?! Она ведь так похожа на Терезу! Их различает разве что цвет глаз и рост… Маршалл неоднократно говорил мне, что я так сильно тянусь к Пейтон потому, что та чрезмерно сильно похожа на Тессу, но я постоянно сводила его прозорливые замечания к дурацким шуткам о том, что Пейтон слишком красива, и тогда он изображал наигранную ревность… Как я могла быть настолько слепа?! Пейтон и Тереза – стопроцентные сёстры между собой и единоутробные сёстры для меня. Я должна была быть рядом с каждой из них всю их жизнь, должна была защитить каждую, но смогла справиться со своими обязанностями старшей сестры лишь наполовину в случае с Терезой, и ни единым процентом не справилась в случае с Пейтон!

Мы никогда не выплатим свой долг перед ней. Сколько бы раз мы не произнесли вслух или мысленно исцеляющее слово “прости”, ничто не замолит греха потери. Мы потеряли её, а потеряв, даже не искали. Она всю свою жизнь была одна. Без нас. Если она отвергнет нас – это убьёт не только родителей. Отказ Пейтон сблизиться с нами, её семьёй, убьёт и меня. Какой бы сильной я ни была всю свою жизнь, сейчас я чувствую, что вся моя воля без остатка перетекла в руки Пейтон: сожми она свои кулаки – и она раздавит её. Раздавит всех нас. Одним лишь своим нежеланием знать нас. Отказавшись от нас, она ничего не потеряет – невозможно потерять то, чего у тебя никогда не было. Однако в случае её отказа мы потеряем всё – мы потеряем её во второй раз, а это больше, чем возможно пережить без катастрофических последствий…

Все эти годы в родительском доме имелась одна запертая небольшая комната – комната их потерянной дочери, нашей потерянной сестры. В этой комнате родители каждый год на Рождество, Новый год, Пасху и день рождения своей родившейся тридцать пять лет назад дочери собирали подарки, которые, по их мнению, они могли бы подарить ей в том или ином её возрасте. В той обители несбывшихся надежд заперт жутко красивый детский трехколесный велосипед синего цвета, на котором отец учил бы Пейтон ездить в её трехлетнем возрасте, а ещё там можно найти не меньше двух десятков кукол, которые мама продолжала бы дарить Пейтон вплоть до её подросткового возраста, и в бархатной шкатулке спрятана тонкая золотая цепочка, которую родители подарили бы ей на её восемнадцатилетие… Там заперт один-единственный подарок, который я вдруг решила купить в честь двадцатого дня рождения своей призрачной сестры: виниловый проигрыватель с одной-единственной грампластинкой, моей самой любимой, той самой, которую я хотела бы, чтобы она однажды послушала и после поделилась бы со мной своим мнением о ней. Почему я ни до этого, ни после не делала ей подарков на её дни рождения и на другие праздники?! Ведь Гриру и Терезе я дарила так много подарков, даже без повода!..

Наше общее на всех шоковое состояние подпитывалось ещё больше осознанием того факта, что Пейтон, по сути, всё это время росла у нас буквально под носом: она была всего на два года старше Грира, ходила с ним и Терезой в одну школу, и даже в старших классах ввязалась из-за брата в драку. Но до моей встречи с ней, состоявшейся два года назад, я прежде не видела её, как не видели её и остальные члены нашей семьи, за исключением Грира и Терезы, которые лишь смутно помнили её по школе благодаря её выдающимся успехам: с их слов, фото Пейтон периодически висело то на доске почёта, из-за её спортивных достижений, то на на доске позора, из-за её сбитых кулаков. Родители ходили в эту школу на собрания, они могли видеть её прославленную с разных ракурсов фотографию и даже её лично! Пейтон ходила по тем же улицам, по которым ходили мы и по которым ходили остальные сто двадцать тысяч чужих нам человек, проживающих в Роаре… Какова была вероятность нашей случайной встречи? Вероятность была крайне высока! Возможно, мы даже виделись мимолётом: в какой-нибудь магазинной очереди мой взгляд скользил по её спине или нас подвозил один и тот же таксист. Быть может, мы посещали одни сеансы в кинотеатре и ели попкорн из одного автомата в один и тот же день… Прошло почти тридцать три года, прежде чем Пейтон явилась в мой бар по моему собственному вызову. Будучи меньше меня в комплектации, она уложила лицом в пол байкера, который был вдвое крупнее неё. Она предстала передо мной взрослой, сильной и красивой, и точно не нуждающейся в моей помощи. Не нуждающейся во мне. Это я нуждалась в ней. Теперь я прекрасно осознаю это: с самой первой секунды нашей встречи именно я нуждалась в её компании – в её взглядах, словах, улыбках, в малейшей её мимике и даже в её вздохах… С нашего первого рукопожатия я была нуждающейся. Пейтон же ни во мне, ни в моём не имела нужды. Я не смогу без неё. Она же сможет меня отвергнуть.

На протяжении всего дня я пыталась дозвониться до Пейтон, но она сбрасывала трубку до тех пор, пока вовсе не ушла в зону не действия сети. Подобное происходило впервые за всю историю существования нашей дружбы: иногда Пейтон могла не замечать входящего вызова и потому не брала трубку, но в таком случае она всегда обязательно перезванивала мне, и прежде она никогда так настойчиво не сбрасывала мой входящий звонок.

Поздно вечером, убедившись в том, что родители, накачавшись снотворными, уснули, я, спрятавшись в уборной от нервных взглядов Маршалла, Грира и Грации, попробовала ещё раз набрать её номер. Ехать к ней домой сейчас было равносильно игре против себя: наверняка её дом, как и наши дома сейчас, уже оккупирован журналистами – кто знает, как она может отреагировать на приход кого-то из нас на её порог, и не вызовет ли это неосторожное движение грязную волну в жёлтой прессе? Её телефон, как и последние девять часов, всё ещё был отключен и даже не предоставлял возможности оставить сообщение на голосовую почту. Протерев прохладной ладонью своё пылающее лицо, я написала ей первое текстовое сообщение. Как только оно будет доставлено и прочитано – я увижу это. Всего три слова:

“Пожалуйста, не закрывайся”.

Глава 68.

Пейтон Пайк.

1 ноября – 22:00.

Больше всего на свете сейчас я хотела спрятаться ото всех, даже от самой себя. Закрыться под створками порой недостаточно прочного панциря, словно устрица, желающая найти спасение от выковыривающего её наружу острия ножа. Но я не была бесхребетным существом и панциря у меня тоже не было. Я была Пейтон Пайк. Или всю свою жизнь считала, что являюсь ей…

Согласно постановлению суда, генетическая экспертиза была назначена на два часа дня, но я подсуетилась и, при помощи старых связей в лаборатории, сдала кровь за два часа до официально обозначенного времени. Я не желала пересекаться с семейством Холт. По крайней мере, желала выиграть время, которое мне было необходимо для того, чтобы утрясти свои рассредоточившиеся в самые кромешные уголки моих сознания и подсознания мысли, и чувства. Это Роар, не Нью-Йорк и даже не Портленд, так что результаты экспертизы будут известны только завтра в десять часов утра. Спешить было некуда: повторное слушание дела Ламберта перенесли на конец недели. Если бред Ламберта подтвердится, тогда я по этому делу буду проходить не только как ключевой участник следствия, но и в качестве пострадавшей стороны. Теперь пресса точно сожрёт меня с потрохами…

Думая о прессе и параллельно о том, на сколько процентов я верю в вероятность правдивости бредовых россказней Ламберта, я лениво ворочала вилку в своих руках и, не замечая, что постукиваю ею по краю тарелки с равиоли в болоньезе, никак не могла прийти в себя, хотя само своё состояние оценивала как здравое.

– Прошло пять минут, а ты так и не притронулась к ужину, – заметил сидящий по правую руку от меня Арнольд.

Он нагнал меня на выходе из здания суда и впоследствии мы вместе отправились сначала в полицейский участок, затем в лабораторию, а после ко мне домой, который к моменту нашего приезда уже был по периметру оцеплён бесцеремонными, а порой и преступно нахальными журналистами. Все окна в моём доме уже две недели как были плотно занавешены непроницаемыми рольшторами и поверх плотными матерчатыми занавесками, так что в этих стенах я чувствовала себя безопасно. Может быть, конечно, в квартире Арнольда, расположенной на десятом этаже высотки, всё же и было безопаснее, однако сегодня мне хотелось ночевать в своём личном доме, который… Достался мне от моих родителей.

Сначала мы по очереди приняли душ, затем вместе приготовили обед, который съели за просмотром тяжёлого двухсерийного триллера, после играли в итальянского дурака и рамми, потом готовили ужин, а теперь, похоже, не желали есть приготовленное.

– Ты тоже только минеральную воду пьёшь, – в ответ заметила я, бросив взгляд на стоящую перед Арнольдом порцию равиоли.

– Нет аппетита, – вздохнул он и, заглянув мне в глаза, вдруг добавил. – А тебе нужно начать лучше питаться.

– С чего бы это вдруг?

– Из-за всего этого стресса у тебя заметно ухудшился аппетит.

– Правда? – повела бровью я, хотя на самом деле знала, что это правда.

Действительно из-за всей этой погони за Больничным Стрелком и возни с Ламбертом, мой сон стал нерегулярным и прерывистым, что с каждым днём только усугубляло ситуацию с моим заметно уходящим куда-то вдаль аппетитом. Влияли, конечно, и сырая погода, и серость осенних дней, и мои бурные ночи с Арнольдом, однако если из-за недосыпа я действительно могла страдать и потому в последние недели была не прочь вздремнуть пару лишних часов прямо посреди дня, тогда с недоеданием у меня, похоже, намечались серьёзные проблемы. С каждым днём есть хотелось всё меньше и меньше, приёмы пищи я с легкостью заменяла выпиванием лишней пары-тройки стаканов воды, и в итоге уже начинала чувствовать лёгкую усталость из-за нехватки энергии, однако ничего не могла с собой поделать – стресс всерьёз отбивал во мне желание регулярно питаться. Сегодня я вообще поела только один раз, в обед: сначала отменила завтрак, теперь отказывалась от ужина.

– Я объелась в обед, – в ответ поджала губы я.

Я не лгала – я действительно переела в обед, запихав в себя две порции риса с рыбой, после чего ещё выпила три чашки чая и съела целую плитку пористого шоколада. Возможно, из-за двухнедельного недоедания, сегодня в обед мой организм действительно слегка перестарался, вместив в себя больше положенного, и потому сейчас я лишь сделала пару глотков минеральной воды, после чего решила покончить с ужином не успев к нему приступить:

– Я сыта, – для убедительности решила добавить я.

– Может быть, всё же обсудим случившееся? – во второй раз за всё время с момента нашего выхода из здания суда поинтересовался Арнольд. В первый раз, по пути в лабораторию, я наотрез отказалась говорить на эту тему, но сейчас меня как будто бы начало отпускать.

– Он сказал, что, возможно, мой отец мог являться инициатором моей кражи, если таковая вообще состоялась и вся эта байка не грязная ложь… – скрестив руки на груди, я тихо вздохнула. – Я не верю в это. Мой отец был порядочным доктором и хорошим человеком. Знаю, мне было всего три, когда его с мамой не стало, но я помню обоих своих родителей. Мать совсем смутно, скорее даже образно, но и лицо отца, и его голос я хорошо помню до сих пор. Он был добрым человеком. Он не мог так поступить: не мог украсть младенца, украсть меня…

– Конечно не мог, – положив предплечья на стол, Арнольд сказал то, что я хотела услышать, и я это понимала.

– Но… – я сдвинула брови. – Правда заключается в том, что я не хочу знать эту правду. Ламберт думает, будто скрывая правду о ночи, в которую я появилась на свет, он мстит мне, но на самом деле мне от этого легче… Легче не знать… То есть я не хотела бы узнать, что мой отец украл меня у моих настоящих родителей. Мой отец дарил мне красивых кукол, носил меня на своих сильных плечах, покупал мне кокосовое мороженое и украшал мою голову огромными, и самыми красивыми бантами… Я помню, как сильно он меня любил, и как сильно его любила я… И поэтому я говорю себе, что уверена в том, что вся эта история, будто бы мой отец мог быть инициатором подмены – это всего лишь сказка Ламберта, придуманная им лишь для того, чтобы ужалить меня побольнее. Однако на самом деле я понимаю, что всего лишь хочу верить в то, что мой отец невиновен, что преступником в этой неправдоподобной истории может быть только Ламберт… Я вспоминаю его на допросе. Он сказал мне следующую фразу: “Вам было бы очень-очень интересно узнать историю младенца №1, но ещё не время”. До сегодняшнего дня я всё ломала голову над этой фразой, никак не могла понять её скрытый смысл, но теперь понимаю: он знал, что раскроет правду сегодня, перед большой публикой. Раз уж он пойман и отрицание его вины ничего ему не обещает, он хочет славы. И он её получает.

– Ещё становится понятным, почему на допросе Ламберт, говоря об этой подмене, делал упор только на одного младенца, и почему им изначально была задокументирована информация только об одном, а не о двух младенцах. Вторая девочка умерла из-за его врачебной ошибки, спустя несколько часов после совершенной им подмены.

– А тем временем я выросла и стала казаться ему опасной: я стала следователем, а позже и подругой Рене. Я была ближе к разгадке и к нему самому, чем ему того хотелось бы.

– Как ты чувствуешь, слова Ламберта о том, что тем младенцем являлась ты, могут оказаться правдой?

Прежде чем ответить, я несколько секунд подумала.

– Если правдивость его слов подтвердится, тогда он окажется прав вдвойне – я действительно всю свою жизнь гналась не за его отцом, а за ним. Потому что в случае, в котором его слова правдивы, именно он, а не его отец, лишил меня родителей.

– Нет, всё же ты гналась за Больничным Стрелком. Ты ведь не веришь в то, что твой отец, даже окажись ты не его биологической дочерью, украл тебя. Получается, ты гналась за мерзавцем, отнявшим жизни твоих приёмных родителей, тем самым неосознанно нагоняя мерзавца, отнявшего у тебя биологических родителей.

– Сегодня я впервые увидела мистера и миссис Холт. Перед началом суда они так смотрели на меня, что у меня плечи дёрнулись от их взглядов…

– И что ты будешь делать, если это окажется правдой?

– Я не верю в то, что это правда, – подчеркнула категорическим взмахом головы свои уверенные слова я.

– Совсем? – в неверии повёл бровями Рид.

– Совсем.

– А как же неоспоримый факт твоей внешней схожести с Тессой Холт? Я указал тебе на него сразу после нашей первой встречи с ней. По-моему, сходство ваших внешних характеристик очевидно.

Я замерла. Он был прав: Тереза Холт отличалась от меня только цветом глаз и ростом – у меня были карие глаза, в то время как она была голубоглазой, и я была немногим ниже неё. А ещё у неё волосы были длиннее и она была младше меня примерно на восемь лет, но в остальном… В остальном её внешность была крайне близка к моей. От этого осознания я сжала зубы сильнее.

– Семейство Холт, насколько я понимаю, не только обеспеченное, но и весьма большое, – прищурился Арнольд. – Разве ты никогда не мечтала о большой семье?

Естественно мечтала. Папа, мама, братья, сёстры, племянники, совместные уикенды, общие праздники и бесчисленное множество фотографий на каминной полке, на которых было бы запечатлено неприлично много счастливых моментов моей жизни. Но… Правда заключалась в том, что это лишь мечтания – не моя реальная жизнь. Вернее, моя непрожитая жизнь, то есть неслучившаяся, а потому неправдивая.

Я тяжело вздохнула и сжала руки ещё сильнее, после чего произнесла вслух очередную свою правду:

– Дело в том, что я привыкла к одиночеству. Большая семья – это детская мечта. Я из неё уже давно выросла. Мне хорошо одной, хорошо быть самой по себе, а Холты… Их слишком много, понимаешь?

– Понимаю. Слишком много посторонних для тебя людей.

– Именно. Окажись весь этот ужас правдой – они атакуют меня. А я их не знаю. Хотела бы знать, если они действительно моя биологическая семья, но я не знаю их и с этим ничего уже не поделаешь. Мне тридцать пять, все они тоже зрелые и сформировавшиеся личности, со своими тараканами в головах…

– Ты боишься, что твои тараканы не понравятся им?

– Вовсе нет. Мне наплевать, кому и почему могут не нравиться мои тараканы. Просто это так сложно… И болезненно, – тяжело вздохнув, я закрыла глаза. В моём подсознании вдруг всплыла картинка: хотя миссис Холт я и видела сегодня впервые, её голос я уже слышала прежде. Когда звонила ей, чтобы сообщить о том, что с её дочерью всё в порядке, что я нашла её. Почему-то этот звонок показался мне очень ярким на каком-то энергетическом уровне, возможно поэтому он так прочно засел в моей памяти:

– Пейтон Пайк?! Мы так ждали Вашего звонка!

– С кем я имею честь говорить?

– С мамой!.. Я мать Терезы…

– Миссис Холт, мы нашли Вашу дочь, она жива и с ней всё в порядке… – я осеклась. – С ней всё будет хорошо.

Сейчас я почему-то вспомнила не только этот разговор, но и то, что во время него по ту сторону трубки послышались такие радостные восклики и рыдания голосов разных возрастов, женских и мужских, что в тот момент я вдруг впервые за всю свою жизнь максимально остро ощутила своё сиротство. И ещё я тогда подумала: пропади я, меня бы никто так не жаждал найти.

Это шок…

– Они меня не искали, Арнольд, – перешла на полушёпот я. – Они даже не допускали мысли о моём существовании. Если бы они действительно были любящей семьёй, если бы они были моей родной кровью, они хотя бы чувствовали меня на расстоянии, а я бы ощущала их. Но все эти годы я ничего не чувствовала, как ничего не ощущали и все они.

– Сейчас ты чувствуешь обиду?

– Нет. Я чувствую, что я не их. Чувствую, что вся эта история – неправда. И ничего другого я больше не чувствую.

– А я чувствую, – сказав это, Арнольд положил свою тяжёлую и горячую руку поверх моей. – Какими бы ни оказались завтра результаты ДНК-теста, ты – Пейтон Пайк, и я люблю тебя, и хочу тебя… – он неоднозначно вздохнул и встретился со мной взглядом. – Раз мы не желаем ужинать, может быть пойдём в спальню?

Его голос звучал слишком бархатно, а его предложение, с учётом силы моего желания забыться, показалось мне слишком заманчивым, чтобы отказываться.

Поднявшись на второй этаж и запершись в спальне, мы занялись самым продолжительным и самым тихим сексом из всех, что между нами случались за те недели, что мы были вместе, словно боялись того, что неудержимые звуки нашей страсти сможет подслушать толпа журналистов, круглосуточно дежурящая под нашими окнами. Мы сливались воедино, пробовали друг друга на вкус и любили друг друга так аккуратно, и одновременно так сильно, будто боялись того, что наша близость может скоро завершиться, будто скоро наступит конец, будто завтра нас может уже не быть… В эту ночь я наконец сдалась и немо призналась самой себе в том, что хотела бы остаться с этим мужчиной навсегда. Очень сильно хотела бы…

Глава 69.

Пейтон Пайк.

2 ноября – 09:50.

Заголовки утренних новостей пестрели прописанными капслоком нелицеприятными высказываниями в сторону молодого судьи Роара – его работу обзывали позорным балаганом, а не достойным судом – и жалостливыми излияниями, направленными в мой адрес. Впрочем, нашлась и одна агрессивная статья в мою сторону, которую украшала весьма красивая, как на мой вкус, фотография, на которой я, в порыве гнева, едва не врезаю кулаком по физиономии опасно близко подошедшего ко мне Ламберта. Уничтожена ли карьера тридцатидвухлетнего судьи или наоборот после этого дела она вознесется до облаков, станет известно со временем, что же касается меня – чувствую, пресса ещё долго не будет выпускать историю моей судьбы из своих сжатых в порыве страсти к наживе челюстей.

Накануне я выключила свой телефон, решив оставить экстренную поддержку связи с внешним миром через включенный телефон Арнольда, самоотверженно проведшего эту ночь со мной, и потому, включив свой мобильный для проверки новостей и обнаружив более полусотни попыток неизвестных номеров связаться со мной, немного обеспокоилась. Из знакомых номеров было только два: один принадлежал Роту – вчера он всё же связался со мной через Арнольда, просто хотел выразить сочувствие и продемонстрировать поддержку босса, – второй принадлежал Астрид, которая не знала контактных данных Арнольда. От неё так же пришло три сообщения: “Пожалуйста, не закрывайся”, “Поговори со мной” и “Всё будет хорошо. Обещаю”. Первое сообщение было отправлено в 22:02, второе спустя час и пятнадцать минут, а третье всего два часа назад. Очевидно, не одной мне этой ночью плохо спалось.

Я не хотела смущать себя просьбой к Арнольду пойти со мной в лабораторию для выслушивания результатов генетической экспертизы, но он сам поставил меня перед фактом того, что не отпустит меня одну, и это мне не просто понравилось, но по-настоящему тронуло меня. Подобных Арнольду, столь решительных и властных мужчин, в моей жизни ещё не было. Во всех своих отношениях до Дилана и особенно в отношениях с Диланом я была властной стороной – именно я принимала важные решения и решала сложные вопросы, пока мужчина, находящийся рядом со мной в то или иное время, с удовольствием примерял рядом со мной роль ведомого напарника. Я сразу поняла, что с Арнольдом эта схема не пройдёт, что у меня не получится оставить за собой мужественную роль, так как в паре может быть только один мужчина, а эту нишу Рид не отдал бы ни одной женщине, тем более той, которую так долго добивался. Если всё именно так, как я это вижу, если Арнольд не просто станет, но уже стал для меня крепкой стеной, которой прежде для всех являлась я, той самой, за которой можно спрятаться от любой невзгоды, от любой опасности, значит сейчас я впервые в жизни получаю шанс стать счастливой рядом с мужчиной. Это похоже на волшебство: быть сильным перед всем миром, но иметь возможность быть слабым перед человеком, которого смогла по-настоящему полюбить твоя душа. Неужели я действительно получаю это счастье?..

По пути в лабораторию нас сопровождал целый эскорт журналистов и фотографов. Каждый участник этой порочной свиты жаждал запечатлеть момент нашего входа и выхода из здания лаборатории, каждый надеялся уже спустя полчаса вырвать правду из моих уст или уст семейства Холт: правдивы ли были слова Ламберта и действительно ли следователь Пейтон Пайк является жертвой его преступных действий?.. Я собиралась молчать, каким бы ни оказался результат. Хватит ли ума на молчание Холтам – этого я знать не могу, а потому с этой стороны ни на что не надеюсь.

На подъездной дорожке к лаборатории нас с Арнольдом снова теснили фотографы и журналисты, но благодаря приказу Рота здание лаборатории в этот день было взято под серьёзную охрану и потому зайдя в него мы оставили позади себя хвост из фотовспышек, и кричащих вопросов о моём мнении, и моих чувствах касательно всего происходящего. Сдав верхнюю одежду в гардероб, мы направились к лифту и, войдя в него, начали подъём на пятый этаж. Несмотря на ажиотаж снаружи, внутри лаборатории, как всегда, было пустынно, даже как будто заброшено. Из-за недавно произведённого здесь ремонта, достаточно старое здание внутри выглядело весьма презентабельно: белые коридоры, отполированный кафель на полу, исправное освещение. Совсем не то, что здесь было ещё пару лет назад, когда вздувшийся линолеум на коридорах и мерцающие люминесцентные лампы создавали собой обстановку видеоигры в жанре хоррор.

Как только лифт остановился на пятом этаже и двери лифта перед нами открылись, я сразу же поняла свою ошибку. Для того, чтобы не пересечься с Холтами, вчера я пришла раньше их, сегодня же, чтобы избежать нежелательной встречи, я должна была прийти позже, но, очевидно, обе стороны слишком сильно жаждали узнать правду, и потому все в итоге явились на назначенное место преждевременно. Не знаю, сколько они уже находились здесь, но до десяти ноль-ноль оставалось ещё пять минут, а значит, эти пять минут мне теперь по-любому придётся провести в их компании. Мистер Холт, миссис Холт, Астрид, Маршалл, Грир, Грация, Тереза и Байрон Крайтон сидели на связанных между собой стальным каркасом стульях, ровным рядом выставленных вдоль левой стены коридора, так что нам с Арнольдом оставались только четыре стула, стоящие у противоположной стены прямо напротив их шеренги. Произведя едва уловимый глубокий вдох, я шагнула вперёд и, стараясь ни на кого особенно не смотреть, наконец вышла из лифта. Сделав восемь шагов вперёд по коридору, я опустилась на один из двух средних стульев, оставив второй средний Арнольду. Так мы оказались лицом к лицу к Холтам. Нас разделяло всего пару шагов и моё глубинное нежелание встречаться с кем-то из них взглядом. И всё же не поздороваться было бы неприличным, и потому я, чтобы не смотреть на сидящих прямо напротив меня мистера и миссис Холт, посмотрела чуть вправо, туда, где сидела Астрид, и в ответ на её беспокойное: “Привет”, – поджала губы и одним лишь кивком головы ответила ей взаимным приветствием, после чего поспешно разорвала наши взгляды и приняла, как мне казалось, достаточно расслабленную позу, чтобы со стороны не казаться сжатой пружиной. Стало откровенно неловко. Все они жаждали словить мой взгляд, в то время как я блуждала им по их коленям, лишь бы не казаться застывшей статуей. Если бы не находящийся рядом со мной Рид, спокойно поздоровавшийся со всеми присутствующими при помощи слов, а не жестов, наверное, пространство этого коридора вовсе осязаемо заискрилось бы. Так что сейчас я была как никогда рада тому, что в столь сложные для меня минуты этот парень пребывал на одной стороне со мной…

– Ты точно наша, – вдруг не выдержав напряжения, которое меня бы точно не прогнуло на первые слова, произнесла миссис Холт, тем самым перебив мои беспокойные мысли, и в следующую секунду я посмотрела на неё. Как только наши взгляды встретились, она решительно продолжила. – Мне не нужен никакой ДНК-тест чтобы знать, что ты моя.

От чрезмерно ярко выраженного, присваивающего слова “моя”, по моей коже внезапно пробежались мурашки, и я невольно вздрогнула одними только плечами, после чего неосознанно скрестила ноги, положив правую поверх левой, что могло красноречиво выдавать моё желание закрыться и что наверняка именно так трактовали все увидевшие этот жест.

– Быть того не может, – холодно, но без грубости, отозвалась я. – Я хорошо помню своих родителей. Я похожа на своего отца.

Мои слова вызвали лёгкую нервную рябь среди Холтов.

– Ты похожа на Терезу, – решила настаивать миссис Холт.

Я машинально перевела свой взгляд на Терезу и, встретившись с её широко распахнутыми синими глазами, замерла на несколько секунд. Против факта нашей очевидной внешней схожести особенно не попрёшь – девчонка и вправду едва ли не точная копия меня.

– Ламберт просто пытается запутать следствие, чтобы затянуть процесс и привлечь к себе больше внимания, – самоуверенно настаивала на своём непризнании возможного факта своего родства с ними я, на сей раз скрестив ещё и руки.

Очевидно, мои слова, как и моё очередное блокирующее телодвижение, задело не только мать семейства, но всех Холтов, и даже Крайтона, который, по сути, был весьма сомнительной частью этой семьи, зато являлся подменышем в младенчестве и оттого наверняка понимал мои действия и мои чувства лучше, чем кто бы то ни было в их компании. Я – не Холт, я – Пайк – вот что я хотела им всем сказать. Вот что желала подтвердить для себя лично.

Прежде чем кто-то из Холтов успел парировать моё нежелание признавать их правду, из кабинета, расположенного в тупике коридора, вышел лаборант в белом медицинском халате, и все мгновенно, даже я с Арнольдом, повскакивали на ноги. Сорокапятилетний лаборант Эрик Хьюз, которого я хорошо знала, одарил меня то ли просто напряжённым, то ли действительно предупреждающим взглядом, от которого моё горло внезапно сжалось. Не произнеся ни слова, он, приблизившись к нам, протянул вперёд два белоснежных конверта: один в мои руки, и один в руки мистера Холта. Принимая конверт в свои руки, я даже не заметила, как сильно вдруг начали трястись мои руки.

Арнольд, стоящий справа от меня, положил свою тяжёлую руку на моё плечо. Я вскрыла свой конверт на пару секунд позже мистера Холта, а потому узнала результаты на пару секунд раньше, чем прочла их в своём документе. Миссис Холт, заглянувшая в документ раньше держащего его в своих руках мистера Холта, так громко и так победоносно-сокрушительно вскрикнула, что это не только подняло волну всеобщих восклицаний, но и заставило моё разбушевавшееся сердце сначала замолчать, а потом резко рухнуть вниз. Пробивая этаж за этажом под моими ногами, моё сорванное с петель сердце стремилось куда-то совсем глубоко под землю, к самому центру планеты, пока я читала результат, который был продублирован в конверте Холтов: девяносто девять целых и девяносто девять сотых процентов подтверждали вероятность моего прямого генетического родства с мистером и миссис Холт.

…Мне стало дурно.

***

Сначала у меня зазвенело в ушах. Затем я явственно ощутила, как мой желудок и моё горло начали конвульсивно сжиматься. Громко восклицающие отчего-то радостными голосами Холты практически одновременно сделали по одному стремительному шагу в моём направлении, на что я резко отреагировала, порывисто отстранившись от них на три шага назад. Выставив одну руку ладонью перед собой в немом жесте, говорящем о моём нежелании их приближения, не веря своим глазам, я вновь уставилась в документ, подтверждающий ложность всей моей жизни. Мои руки начали так сильно трястись, что 99,99% вдруг смазались перед моими глазами в сплошные нули. Желая остановить жёсткий тремор своих рук, я вдруг вцепилась ими в документ с такой силой, что помяла бумагу.

Этого не могло быть… Я знала своих маму и папу, я любила их и помнила, как сильно они любили меня… Все мои детские игрушки, воспоминания, эта бесконечная боль от потери обоих родителей одновременно… Всё ложь?!.. ВСЁ?!..

ЛОЖЬ?!..

– Пейтон, деточка, ты наша! – восторженно, сквозь слёзы воскликнула миссис Холт.

Поняв, что эта женщина, как и Астрид с Терезой, стремится приблизиться ко мне, чтобы зачем-то коснуться меня, а может быть даже заключить в свои объятья, я вдруг выставила перед собой Арнольда – ту самую стену, в которой не сомневалась и в которой в эти сокрушительные секунды так остро нуждалась. Когда Арнольд вырос между мной и Холтами неприступной горой, я машинально скользнула взглядом вниз и неожиданно встретилась взглядом со своим биологическим братом, Гриром. И вдруг… Я узнала его. Это ведь за него я заступилась в старшей школе, отбив его в мужском туалете у хулиганов, одного из которых опустила головой в унитаз, после чего загремела на исправительные внеурочные занятия?.. Этот человек… Мой брат?..

Я не заметила, как застонала от внезапно заполнившего меня ощущения всепоглощающей безысходности. Перед глазами замерцали странные пульсирующие мушки. Арнольд резко обернулся, хотя продолжал стоять между мной и Холтами с расставленными в сторону руками, таким образом не позволяя никому из желающих коснуться меня. Он посмотрел на меня сверху вниз таким обеспокоенным взглядом, что я мгновенно поняла, что со мной не всё в порядке.

– Всё в порядке? – широко распахнутые глаза Рида продолжали стремительно округляться.

– Мне плохо, – стараясь сжимать зубы как можно сильнее, процедила я.

– Что?!

Прежде чем я успела спросить у лаборанта, обеспокоенно наблюдающего за развернувшейся на его глазах трагедией, я заметила в двух шагах позади себя дверь с табличкой, информирующей о находящейся за ней мужском туалете. Времени разыскивать женский туалет у меня не было, так что я поспешным шагом направилась к этой двери и, распахнув её настежь, уже не подошла, а подбежала к раковине, поняв, что добраться до унитаза я не успею.

Меня вывернуло наружу прямо в раковину. Так громко, что, держу пари, мою реакцию на правду услышали все оставшиеся в коридоре люди, так как дверь в уборную, как позже выяснилось, закрылась не до конца.

Как только меня стошнило, мне сразу полегчало – мушки перед глазами прошли, а взбесившийся пульс стал постепенно выравниваться.

Пытаясь восстановить сбившееся дыхание, я обдала прохладной водой горящее лицо и трясущиеся руки, после чего воспользовалась бумажными полотенцами и вдруг встретилась взглядом со своим отражением в зеркале. Я не знала, что в эту секунду, из-за приоткрытой двери уборной, за мной наблюдало десять пар заинтересованных глаз, иначе бы я не врезалась кулаком в сушильный аппарат, тем самым непреднамеренно заставив его слететь на пол, и не спрятала бы своё лицо в ладонях. Я не плакала. Я просто пыталась восстановить своё сорвавшееся на быстрый кросс дыхание. Все это понимали. А я тем временем хотела сдохнуть.

Глава 70.

Пейтон Пайк.

2 ноября – 10:10.

Стоило мне только понять, что за мной наблюдают, я, словно ошпаренная, покинула уборную. На взволнованные взгляды семейства Холт и их полураспахнутые объятья, я сделала очередной шаг в противоположную от них сторону со словами: “Мне нужно переварить”, – которые прозвучали даже для моего слуха слишком подавленным тоном. Холты едва не взрывались от положительной эмоции, меня же разрывала совершенно противоположная эмоция: я хотела разбить ту стену, на которую Холты предпочитали вскарабкаться от радости. Да, им было больно, особенно мистеру и миссис Холт, но одновременно они ощущали радость. Мне же было просто больно. Просто очень-очень-очень больно и ничего больше.

Я и Арнольд уехали на не сразу пришедшем лифте одни, оставив Холтов стоять посреди коридора в растерянном состоянии. Оказывается, перед тем, как броситься в уборную, я выбросила под ноги документы, обличающие правду. Арнольд подобрал их и теперь, обняв меня одной рукой за плечи, непроизвольно мелькнул перед моими глазами цифрами 99,99%. Слегка простонав, я призакрыла глаза…

Прежде чем выйти к прессе, я взяла себя в руки. Вспышки фотографов слепили, крики журналистов глушили, но в итоге мы всё же смогли добраться до автомобиля без применения чрезмерной физической силы.

Мы отправились в квартиру Арнольда, потому что на сей раз я не была уверена в том, что Холты не станут пытаться искать со мной встречи, особенно с учётом того, что Астрид знает мой точный адрес. Оказавшись в квартире, Арнольд, увидев меня рухнувшей в кресло, предложил мне выпить красного сухого или виски, но я с неожиданным напряжением отказалась. Дальше я час отмокала в ванной, затем мы плотно пообедали – благо Арнольд мог похвастаться способностью приготовить вкусное блюда из минимума продуктов. После обеда я проспала пару часов, после чего мы пили чай с песочным печеньем и смотрели детективные боевики.

Мы почти не говорили. Не потому, что Арнольд не старался меня разговорить, а потому, что разговаривать не желала я.

За час до сна я отправилась в уборную, а когда вышла, наткнулась на Арнольда – скрестив руки на груди, он поджидал меня в коридоре.

– Что? – вяло поинтересовалась я в ответ на его пронзительный взгляд.

– В отношениях со мной молчание не прокатит. Тебе стоит привыкать к мысли о том, что мы будем постоянно обсуждать все волнения и бури, которые будут разворачиваться внутри нас и вокруг нас, какими бы они страшными ни казались и ни являлись.

– Ладно… – вздохнув, я непроизвольно скрестила руки на груди в защитном жесте и сдвинула брови. Хотя я и не была в восторге перед перспективой раскрывать перед кем бы то ни было свою душу, всё же я решила попытаться. Потому что тот, с кем я хотела быть, утверждал, что от этого будет лучше не только мне, но нам. Немного подумав, я относительно неуклюже начала. – Теперь я понимаю, как чувствует себя Байрон Крайтон, пребывающий в процессе осознания подмены всей своей жизни целиком.

– И как же он себя чувствует? – блондин неосознанно для себя, но явственно для меня красиво сощурил свои шоколадные глаза.

– Крайне хреново, – жёстко отчеканила ответ я, но на последней гласной ноте мой голос неожиданно сорвался. Услышав этот невесомый, но значительный срыв, Рид мгновенно расцепил свои скрещенные на груди руки и, подойдя ко мне, применив силу расцепил мои скрещенные руки, после чего, несмотря на моё сопротивление, внезапно вызванное моим проигрышем в битве за мои скрещенные руки, с такой силой прижал меня к своей груди, одной рукой обхватив меня под лопатками, а второй обвив мою шею, что я едва не воскликнула от случайной боли, которую он не специально наносил мне своими настойчивыми действиями. Он удерживал меня, словно напряжённую пружину, до тех пор, пока я не успокоилась и, смягчившись, наконец перестала оказывать ему сопротивление. Тяжело дыша, я была на грани от слёз и потому не узнавала себя, но всё равно произнесла:

– Маккормак всё ещё на свободе, Ламберт упивается славой, а я…

– А ты, Пейтон Пайк, в моих объятьях, – уверенным шёпотом произнёс мне прямо на ухо Рид, и мои волосы мгновенно нагрелись от его тёплого дыхания. – Они ещё ответят за всё, что совершили, после чего больше никому не причинят вреда. Я обещаю тебе.

– Никогда не обещай того, что не можешь гарантировать, – первые две слезы сорвались с моих глаз, но я почувствовала облегчение уже лишь оттого, что Арнольд, с силой прижимая меня к себе и себя ко мне, паля мою шею своим горячим дыханием, не видит влаги в моих глазах, пусть и слышит её присутствие в моём голосе.

– Тогда я пообещаю тебе всегда быть сильнее тебя. Чтобы ты всегда могла найти силу, заботу, любовь и защиту в моих объятьях.

Это было хорошее и красивое обещание. Поэтому в эту секунду я жалела лишь об одном: о том, что слишком скоро проверю на прочность правдивость этих пламенных слов.

03 ноября – 10:00.

Я снова пришла в лабораторию. Не для того, чтобы убедиться в правильности полученного накануне результата генетического теста – в его верности я не сомневалась даже несмотря на то, что вера в него мне давалась с трудом даже спустя сутки. Вчера вечером, в тот самый раз, когда я отлучалась в уборную, после выхода из которой у меня состоялся разговор с Ридом, я сделала один звонок. Лаборант Эрик Хьюз, тот самый, который проводил экспертизу по всем делам Ламберта, включая моё дело, был со мной близко знаком: три года назад я вернула ему украденное его соседом фамильное украшение, золотое кольцо с бриллиантом в четыре карата, и с тех пор этот отец-одиночка, несколько лет назад оставшийся с двумя детьми-подростками на руках, стал считать себя обязанным передо мной. И вот, наконец, я обратилась к нему с одолжением, тем самым освобождая его от возложенного им самим на свои плечи бремени долга.

– Привет, – пожав мне руку в своём кабинете, в который я только что вошла, Эрик поспешно потянулся к конверту, лежащему в центре его стола. – Как ты?

– Нормально, – постаралась как можно более спокойным тоном ответить я. – Пресса только задолбала, а так держусь. Ну как? – мой взгляд, нервно скользнувший по конверту, зажатому в руках моего собеседника, возможно немного выдавал моё беспокойство.

– Я проверил. В плазме твоей крови снижена общая концентрация белка, также занижен уровень альбумина, совсем немного, но всё же завышен уровень гормонов эстрогенов, а также заметны незначительные изменения С-реактивного белка.

– И что это значит? – непонимающе-сосредоточенно хмыкнула я.

Эрик тяжело вздохнул:

– Показатели твоей крови указывают на то, что, скорее всего, ты находишься в положении.

***

Я не могла купить тест незаметно: каждый мой шаг сейчас контролировала пресса. Поэтому я попросила Хьюза просмотреть показатели ранее сданной мной крови. По-видимому поняв мои опасения относительно прессы, Эрик, не задавая мне дурацких вопросов, по пути в лабораторию купил один струйный тест на беременность, наплевав на то, что его знакомый фармацевт может подумать, будто он покупает его для своей шестнадцатилетней дочери. Я поблагодарила своего доброго знакомого за деликатно оказанную услугу, после чего мы разошлись. Спустя пять минут, сидя на унитазе в том самом мужском туалете, в котором накануне меня рвало – женский туалет я так и не нашла – я смотрела на тест в своих руках, бережно закрытый мной колпачком. Ещё до того, как вторая полоска начала проявляться, я уже знала, что беременна. Знала ещё до того, как обратилась к Хьюзу за проверкой. Подозревала ещё вчера утром, до суда, после того, как поговорила с Оутисом при своей утренней тошноте и узнала, что из нас двоих бесплодным являлся именно он. Я уже была уверена в момент, когда меня стошнило на глазах у десятка моих биологических родственников…

Я была беременна. Залетела от Арнольда Рида, парня, младшего меня на шесть лет… Моему потрясению не было предела. Я даже не могла понять, что в результате меня потрясло сильнее: правда о моём происхождении или новость об этой беременности.

Меня снова начинало тошнить…

***

Я не обслуживалась в местной больнице. Десять лет назад я обслуживалась здесь у хорошего специалиста, но после того как доктор Марта Филипс, известная не только своим талантом в гинекологии, но и своими сапфировыми глазами, обрамлёнными ярко-рыжими волосами, и своим ярким темпераментом, во второй раз вышла замуж и уехала за пятьдесят километров от Роара, я стала посещать её один раз в год на её новом месте работы. Сегодня она сделала для меня исключение: узнав, что я хочу попасть к ней на приём именно сегодня днём, она согласилась принять меня во время своего обеденного перерыва. Хотя Марта и работала с Ламбертом всего один год, и в разных концах больницы, всё же она знала, кто он такой и кем являюсь в этом деле я, так что, думаю, отчасти она не нашла в себе силы отказать мне из-за любопытства: ей хотелось узнать подробности из уст первоисточника, которым являлась я.

Выйдя из лаборатории, я села в свою машину и, сделав пару удачных виражей в переулках Роара и пару хитрых уловок на светофорах, сняла со своего хвоста все три автомобиля журналистов, после чего выехала из города и, контролируя ситуацию периодическим смотрением в зеркала заднего вида, взяла курс вдоль извилистой береговой линии. За мной никто не следил и до прибытия в пункт назначения у меня было достаточно времени, чтобы подумать, поэтому… Действительно оставшись наедине со своими мыслями, я начала погружаться в их глубину, а моросящий дождь и серость ноябрьского дня лишь способствовали этому погружению.

Я спала с Арнольдом всего лишь четыре недели… Всего лишь? Да на протяжении этих четырёх недель мы буквально не слезали друг с друга! Помимо показателей моей крови и результатов теста на беременность у меня ещё была задержка менструации в два дня. Меня слегка подташнивало уже второе утро к ряду, в начале недели появилась непереносимость к кофе, который я раз за разом выбрасывала в мусорный бак, считая виновником испорченного вкуса неопытного бариста, а пару дней назад я съела целых три упаковки солёных сухариков… Я – следователь: как я не догадалась раньше?!

Вздрогнув от неожиданности звукового сигнала, я посмотрела на соседнее сиденье, на котором валялся мой звонящий телефон. Входящий звонок поступал от Арнольда. Дождавшись, когда звонок завершится, я перевела телефон в беззвучный режим и отбросила его обратно на сиденье, перевернув дисплеем вниз, чтобы не видеть свечения экрана при входящих вызовах. И всё равно периферическим зрением я ещё несколько раз наблюдала за свечением, разливающимся из-под экрана телефона по мягкой обивке сиденья. Я знала, что это звонит Арнольд, но я предусмотрительно предупредила его о том, что до обеда могу не брать трубку, заранее предвидя своё желание побыть наедине с собой для принятия решения. Очевидно, его взволновало это моё действие, особенно на фоне происходящего сейчас в моей жизни. Арнольд был заботливым собственником, так что я даже не удивилась тому, что он решил попытаться выйти со мной на связь до обеденного часа. В участке у нас сегодня дел не было, как не должно было быть и другого рода дел в городе, так что неудивительно, что Рид начал немного дёргаться… Каково ему будет узнать о моём положении? Ведь, по факту, я серьёзно подставляю его этой беременностью: это я не настаивала на контрацепции, убедив его в том, что беременность с моей стороны невозможна. Но ведь я так сказала потому, что искренне верила в своё бесплодие, которое, впрочем, никогда не проверяла наверняка. Однако этой ночью, после того, как утром узнала от Оутиса, что всё это время проблема была не во мне, а значит я способна забеременеть, я всё равно легла с Арнольдом без использования презерватива. Это кажется невозможным, но, может быть, правда заключается в том, что на подсознательном уровне я не боялась, а может быть даже совершенно неосознанно могла желать чего-то подобного?.. Неважно. Этой ночью я уже была беременна, и никакая контрацепция это уже не исправит. Итак, что я думаю о случившемся? Во-первых, я уже ощущаю ребёнка – уже чувствую присутствие новой жизни где-то внутри меня! Это очень странно… Он не нежеланный, а незапланированный. Это важно. Потому как нежелательная беременность и незапланированная – это две совершенно разные вещи. Моя трезвая точка зрения: мне тридцать пять и я самодостаточная, и сильная личность, так что в случае непринятия ситуации со стороны Арнольда, что с моей стороны будет воспринято адекватно, я смогу справиться с ролью матери-одиночки. В конце концов, если посмотреть под косым углом, я серьёзно, а может быть даже и страшно обманула Арнольда, уверив его в том, что никогда не сделаю его отцом… Но сейчас не об Арнольде. Сейчас о ресурсах, необходимых на воспитание ребёнка. У меня они есть… Думаю, я смогу. Да, точно смогу. В конце концов, Тереза Холт ведь смогла.

Вспомнив о Терезе Холт, я вдруг оживила в своей памяти момент нашей случайной встречи за сутки до суда над Ламбертом. Я выходила из кафетерия и морщилась от ставшего для моих рецепторов противным кофе… При этой встрече Тереза размышляла о том, каково это – быть матерью-одиночкой. В течение того разговора я пришла к неожиданному выводу, который озвучила вслух. Я сказала, что не иметь возможности стать матерью страшнее, чем однажды стать матерью-одиночкой. В тот момент я уже была беременна, я понимаю это. Поэтому те мои слова теперь кажутся мне эхом провидения, брошенным мной самой в моё ближайшее будущее.

Мысли о подводных камнях одиночного материнства захватили меня с головой и едва не уволокли на самое дно, как вдруг я подумала о том, что этот ребёнок наверняка должен получиться очень красивым: Рид откровенный красавчик, да и я тоже ничего себе такая на внешность… Стоило мне только подумать в таком русле, как на моих губах заиграла неотконтролированная ухмылочка. Как только я словила себя на ней, я сразу же замерла от удивления: я что, довольна?.. Неужели… Ну да, я чувствую именно это. То, что я довольна. На протяжении последних нескольких лет я считала себя бесплодной и думала, что меня это не расстраивает, а может быть даже в какой-то степени удовлетворяет, но вот я узнаю́, что внутри меня зародилась жизнь, и на моём лице появляется улыбка от одного лишь представления того, каким красивым и наверняка смышлённым может быть ребёнок, рождённый мной от отличающегося острым умом красавчика Рида. Решено: я счастлива. Тридцать пять – это отличный возраст для того, чтобы родить первенца. И потом, Арнольд ведь как-то шутил на тему моей беременности, говоря, что, может быть, был бы и не прочь, чтобы я забеременела от него. Так что, может быть, он всё же не сбежит после того, как узнает, как сильно лоханулся, доверившись мне без презерватива? Стоп. Я что, подумала, что тридцать пять – это отличный возраст для первенца? Значит ли это, что я хотела бы больше одного ребёнка? Я ненадолго задумалась… И вдруг поняла, что хотела бы двух детей, неважно какого пола, но точно не большее их количество. Допустим, родить второго можно было бы через два-три года после первого, то есть успеть до сорокалетия, но так, чтобы ещё успеть отойти от потрясения после появления первого ребёнка…

И здесь я поняла, что хотела бы себе семью. Не ту, которую потеряла много лет назад, а ту, которую я могла бы создать при помощи сильного, верного спутника жизни…

Два с половиной часа до назначенного времени приёма у доктора я гуляла по набережной большого города и взвешивала реальность вероятности остаться без поддержки Арнольда. Я не хотела его терять. Только не сейчас. И, наверное из-за силы своего страха перед его потерей, к моменту прихода к доктору я уже почти окончательно убедила себя в том, что Арнольд Рид любит меня достаточно сильно, чтобы простить мне мой непреднамеренный обман: я здорова и потому я зачала, а он станет отцом, будет он того желать или нет. Как же сильно я хотела, чтобы он захотел! Больше всего на свете я хотела этого…

***

Спустя полчаса после своего прихода в медицинский центр я покидала его в шоковом состоянии. На негнущихся ногах я шла по парковке в неправильную сторону, не замечая прохожих, на которых натыкалась плечами… Теперь я была на девяносто девять целых и девяносто девять сотых процентов уверена в том, что Арнольд разорвёт отношения со мной. Единственное, о чём я могла думать, выйдя из кабинета доктора – это о том, как пережить этот разрыв. Я думала-думала-думала и никак не могла придумать… Столь глубокого отчаяния, смешанного с глубочайшим одиночеством, особенно на фоне последних событий в моей жизни, я ещё никогда не испытывала. Я думала, что мне было плохо вчера, но я ошибалась. По-настоящему плохо мне было сегодня. Потому что я знала, что совсем скоро я потеряю единственного человека, которого смогла по-настоящему полюбить. И тогда меня поглотит то, что я считала своим союзником – одиночество.

Лишь спустя двадцать минут найдя свою машину, припаркованную у самого входа в медицинский центр, я, сев за руль, не сдержалась и впервые за долгие месяцы терпения расплакалась. Я плакала недолго, но достаточно, чтобы почувствовать себя раздавленной своей же собственной глупостью. Как я могла так промахнуться с Арнольдом?..

Глава 71.

Пейтон Пайк.

3 ноября – 20:00.

Я так и не приняла ни одного входящего звонка от Арнольда. Написала ему пару ответных сообщений, в которых сказала, что сегодня не приду к нему, и, под предлогом желания побыть наедине с собой, попросила его не приходить сегодня ко мне. А потом я вновь поставила телефон на беззвучный режим, положила его в бардачок и, не желая возвращаться в Роар, полдня провела в машине, припаркованной у берега в городе, находящемся в пятидесяти километрах от того, в котором протекала вся моя перевёрнутая вверх дном жизнь.

Приехав домой, я припарковалась прямо на подъездной дорожке и, игнорируя фотовспышки круглосуточно караулящих меня журналистов, взошла на крыльцо. Пару секунд помешкав с ключами, я наконец скрылась за спасительной, непроницаемой для посторонних глаз дверью. Ощутив тепло, исходящее от родных стен, я тяжело выдохнула и уперлась лбом в прохладную дверь. Ещё раз тяжело выдохнув, не нагибаясь, я стащила со своих ног обувь и оттолкнула её вбок. Ещё немного постояв в таком положении, я вдруг услышала странное шуршание где-то позади себя. Решила, что мне показалось, но всё же обернулась. В пяти шагах от меня, у входа на кухню стоял Арнольд. Моё сердце мгновенно рухнуло вниз, отчего едва с треском не пробило деревянный пол. Как долго он наблюдал за мной?!..

– Твоей машины нет у дома, – решила первой начать я и, к моему удовольствию, мой голос звучал весьма достойно.

– Я приехал на такси.

– Как ты попал в дом? – сделав пару самоуверенных шагов вперёд, я бросила ключи в чашу, стоящую на массивном комоде. Коридор освещался только тем светом, который выливался из кухни, но этого света было достаточно, чтобы видеть напряжение мышц на руках Рида, в уверенном жесте скрещённых на его груди.

– Ещё неделю назад снял с твоей связки один из двух запасных ключей. Ты не заметила? В последнее время ты какая-то рассеянная… – я гулко сглотнула. Мне было невыносимо смотреть ему в глаза и потому я упиралась взглядом в его грудь. Я не хотела его терять. Особенно я не хотела терять его сегодня. Пусть хотя бы завтра, пусть хотя бы ещё чуть-чуть он побудет хотя бы мысленно рядом со мной. – Где ты была?

– Каталась.

– Каталась? – он повёл бровями в неприкрытом удивлении.

– За городом… Колесила, чтобы снять стресс.

Тяжело вздохнув, он наконец расцепил свои руки и вдруг начал приближаться ко мне:

– Почему ты игнорировала мои звонки? Я переживал… Эй, ты что, плакала? – подойдя ко мне слишком близко, он вдруг положил свою обжигающую ладонь на моё лицо и, слегка пригнувшись, приблизился ко мне ещё ближе, но я резко отстранилась.

– Мне нужно принять душ, хорошо? Поговорим после.

Сказав это я, забыв снять куртку, прошла мимо него. Куртку на себе я заметила только после того, как включила воду в душе, сама не зная зачем. Зато Арнольд наверняка сразу заметил этот мой промах.

***

Я не меньше двадцати минут принимала прохладный душ и за это время немного замёрзла, и заодно собралась со своими паническими мыслями. Полностью высушившись и переодевшись в домашний спортивный костюм свободного кроя, я оценила степень своей собранности и пришла к выводу, что готова предстать перед Арнольдом не подавленной, а сильной. Однако в результате у меня сохранить свой сильный образ получилось не в полной мере. Впрочем, хотя свою подавленность я в итоге и не смогла скрыть, всё же я держалась достойно.

Войдя на кухню, я увидела Арнольда стоящим с полотенцем на плече рядом с плитой: он что-то раскладывал по тарелкам. В пространстве разливались вкусные ароматы, но есть мне совсем не хотелось.

– Присаживайся, – не оборачиваясь, немного преувеличенно бодрым голосом – или мне это только показалось? – заговорил Арнольд, услышав мои шаги за своей спиной.

Я заняла своё привычное место, но не стала по привычке облокачиваться левым плечом о стену, чтобы сидеть с ровной осанкой, должной предавать мне более уверенный вид. А тем временем Арнольд продолжал говорить своим красивым, звонким, бодрым голосом:

– Сегодня на ужин у нас лосось в лимонном соке с хрустящей корочкой, паста с травами и на десерт шоколадный пудинг, купленный в твоей любимой кондитерской, – обернувшись, он приблизился к столу и поставил передо мной тарелку, на которой озвученное блюдо возвышалось пугающе большой, но несомненно аппетитной горкой. – Начни пробовать, а я пока оформлю себе.

Сказав это, он поспешно развернулся и, вернувшись к рабочей столешнице, начал создавать порцию для себя. Вернувшись к столу спустя пару минут, он поставил свою тарелку рядом с моей и, сняв со своего плеча полотенце, начал протирать им свои оголённые предплечья.

– Почему ты не ешь? – в его голосе промелькнула едва уловимая нота напряжения.

– Я не хочу есть, – сверля взглядом тарелку, стоящую передо мной, попыталась как можно более спокойным тоном ответить я.

– Почему ты не хочешь есть?

– Потому что у меня нет аппетита.

– Почему у тебя не аппетита?

– Потому что меня тошнит.

Он помедлил лишь секунду:

– Почему тебя тошнит?

– Потому что я беременна.

Не думала, что эту фразу я смогу произнести без единой запинки. Но я смогла.

Хотя я не смотрела на своего собеседника, боковым зрением я заметила, как замерли его руки, всё ещё удерживающие влажное кухонное полотенце.

Прошло несколько секунд, прежде чем он вновь заговорил. В его голосе читалась неизвестная мне эмоция, которую я приняла за неверие, точь-в-точь такое же, какое я испытала прошлым утром, получив на руки результаты генетической экспертизы, подтверждающие моё родство с семейством Холт.

– Ты ведь говорила, что неспособна зачать.

Эти слова шаровой молнией покорёжили меня изнутри.

Заставив свои зубы разжаться, продолжая упираться взглядом в стол перед собой, я буквально вынуждала себя говорить:

– Вчера утром, перед судом, я виделась с Диланом по его просьбе. Он стал догадываться, что Тара забеременела не от него, и поэтому сделал некоторые анализы, которые выявили у него бесплодие. Кажется, теперь он собирается бросить Тару… Проблема была в нём… А я здорова.

“И теперь беременна”, – хотела добавить я, но не смогла, поняв, что мой голос начинает всё меньше подчиняться моей воле.

Молчание продлилось всего несколько секунд, по истечению которых Арнольд вдруг положил полотенце на стул, на который прежде собирался сесть, снял с его спинки свою форменную куртку и… Не сказав больше ни слова…

Ушёл.

Входная дверь почти не хлопнула.

…Так я снова осталась совсем одна.

Глава 72.

Пейтон Пайк.

3 ноября – 20:50.

Я хотела не позволить себе проливать слёзы, но сегодня со мной творилось что-то неладное. Просидев напротив двух переполненных вкусными блюдами тарелок не меньше пятнадцати минут, дождавшись, пока от них перестанет исходить тёплое испарение, я наконец встала, взяла обе тарелки одновременно и, перенеся их на рабочую поверхность, начала перекладывать еду в вакуумные контейнеры. Всё же это была еда, а я теперь была беременна, так что выбрасывать витамины в мусорный бак мне вдруг показалось вдвойне кощунственным, чем это казалось прежде.

Установив контейнеры в холодильник и неестественно аккуратным движением закрыв его тяжелую дверцу, я, не отпуская дверную ручку, снова решила упереться лбом во что-нибудь более стойкое, чем в эти минуты отчаяния ощущалась себе я сама, и потому прислонилась горящим лбом к холодной дверце холодильника.

Слёзы покатились из моих глаз прежде, чем я поняла, что не смогу их удержать внутри себя.

За то короткое время, что я была с Арнольдом, я, как совершенно неопытная и зелёная девчонка, не только успела, но позволила себе не просто влюбиться в этого парня по уши, но по-настоящему полюбить его. Ведь прекрасно знала, как это может быть опасно, и всё равно… Зато теперь я отчётливо понимала, что на момент разрыва с Диланом уже давно не любила его. Потому что с ним не было так больно. Порвать с ним вообще было просто. А вот с Арнольдом, с котором я провела всего лишь четыре неполные недели своей жизни, получилось очень больно… Как будто он не просто ушёл, но уйдя вырвал мою душу вместе с мясом, и теперь я прислушивалась к своим внутренностям, пытаясь понять, какие из них уцелели. Почки болели, печень болела, болели даже лёгкие и желудок, а вот сердца я не чувствовала. Похоже, он, задев все органы, сердце выдрал из моей груди вместе с корнем. А без корня новое сердце у меня не отрастёт…

Обливаясь слезами, я отправилась наверх. Только в ванной, умывая лицо прохладной водой и мешая её со своими тёплыми слезами, я заставила себя прекратить плакать. Наконец успокоившись, я начала медленно дышать, пытаясь восстановить дыхание, и в итоге провела напротив зеркала не меньше пяти минут, как вдруг… Услышала крадущийся скрип половиц. Сначала я подумала, что это вернулся Арнольд, но быстро поняла: если бы это был Арнольд, он бы не крался по моему дому – он бы шёл свободно, хозяйской походкой, не опасающейся ничего и громко заявляющей о его владении этой территорией. Но если это был не Рид… Значит, в моём доме сейчас помимо меня находился ещё кто-то. Посторонний.

Я прислушалась и не поверила своим ушам: шаги были реальны – кто-то замер на лестнице! Из-за малого количества мебели, в доме было хорошее эхо, так что я не сомневалась: на ступенях лестницы сейчас кто-то стоял. Кто-то боящийся своего обнаружения…

Схватив с полки у зеркала пистолет, который неосторожно, но, как сейчас выяснилось, спасительно оставила здесь при снятии куртки, я замерла и прислушалась. Тишина. Может быть, это всё же Арнольд?.. Вернулся, чтобы забрать какие-нибудь вещи вроде бритвы или зарядного устройства? Нет, Арнольд бы не крался…

Аккуратно выглянув через приоткрытую дверь, я посмотрела вдаль по коридору и никого не увидела. Невольные мысли о Ричарде Маккормаке, всё ещё находящемся в бегах, вызвали у меня нервные мурашки…

Я постояла ещё немного и, ничего так и не услышав, начала аккуратно приоткрывать дверь. Открыв её достаточно, чтобы протиснуться через образовавшуюся щель, я выставила перед собой пистолет и начала медленно, на полусогнутых ногах продвигаться по направлению к лестнице, опасаясь вызвать скрип в обычно тихих половицах второго этажа. Как только я сравнялась с углом, за которым начиналась лестница, я резко вынырнула на лестничную площадку, обеими руками держа перед собой пистолет. Для того, чтобы осознать, что я целюсь в Арнольда, мне понадобилось целых две секунды. Он стоял на три ступени ниже меня, с вложенными в карманы куртки руками, и не двигался.

– Ты чего?.. – обезоруживающе вздохнул он, и я мгновенно опустила пистолет, после чего вовсе положила его на комод, стоящий слева от меня.

– Ты меня напугал! – неожиданно рассерженно воскликнула я сразу после тяжелого вздоха. Стоило только моим рукам избавиться от оружия, как я моментально испытала исцеляющее облегчение. – Я уже решила, что в мой дом проник Маккормак.

– Ты серьёзно? – он удивлённо посмотрел на меня снизу вверх. – Вокруг твоего дома армия журналистов: как бы он проник сюда незамеченным?

А ведь верно… Хоть какая-то польза от этих назойливых мух: благодаря их скоплению, мой дом, по сути, находится под круглосуточной охраной. И тем не менее я, почувствовав себя уязвлённой, неожиданно захотела оправдаться:

– По моему дому кто-то крадётся: что я должна была думать? Что ты вернулся?

– То есть идея со Стрелком более вероятна, чем моё возвращение? Подожди… – глаза моего собеседника вдруг едва заметно округлились. – Ты думала, что я не вернусь?

Я тяжело вздохнула. Потрясение от неожиданной встречи развеялось, и я начала быстро переходить из состояния возбуждения в состояние подавленности.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – слегка покусывая нижнюю губу, потупившись, начала говорить я. – Послушай, прости меня… Я сказала тебе не переживать о контрацепции и поэтому мы не предохранялись… Ты доверился мне и, получается, что своей беременностью я серьёзно подставляю тебя… – вдруг заметив сдвинувшиеся брови Рида, следующие свои слова я попыталась произнести как можно более убедительным тоном, насколько это только было возможно сделать при моих покрасневших от уже выплаканных слёз глазах. – Да ты расслабься, к ответственности призывать тебя я не собираюсь. Я взрослая женщина, вполне справлюсь с этим сама…

– Ты издеваешься?! – неожиданно громогласно воскликнув, в следующее мгновение Арнольд вдруг сменил ступени лестницы на лестничную площадку, таким образом оказавшись всего в шаге передо мной. Я напряглась, а он стал сверлить меня сверху вниз максимально напряжённым взглядом. – Ты беременна от меня! Ты сейчас носишь в себе моего ребёнка!

Его напор меня удивил и даже немного выбил из колеи:

– Ты… – я запнулась. – Ты не выглядишь расстроенным.

– Да потому что я не расстроен! Я счастлив!

Я не понимала.

– Что… Но… Я не…  – ничего логичного мне в голову не приходило. Очевидно, я упустила что-то чрезвычайно важное. – Если это так, если ты счастлив, тогда почему ты ушёл? – мой голос отчего-то вдруг осел.

– Да потому что весь прошедший день я боялся того, что ты меня бросишь!

– Брошу?! Почему?! – у меня в голове окончательно всё смешалось.

– Ты переживаешь сейчас серьёзное потрясение со всей этой каверзной семейной историей, причём переживаешь внутри себя, не желая делиться со мной даже малой толикой своих чувств. Всё, что мне остаётся – самостоятельно вытаскивать из тебя твои мысли клешнями своих усилий: кто знает, что происходит в твоей голове? Может быть, ты растеряна, может быть, ты склонна ошибочно полагать, будто всё в твоей жизни сплошная ложь, что даже твои чувства ко мне или, что ещё хуже, мои чувства к тебе ложны? А потом ты молча куда-то уходишь, продолжая вариться в чане своих переживаний, при этом не забывая не впускать в этот чан меня, и на протяжении всего дня игнорируешь мои попытки поговорить с тобой. Я на стену лезу от одной только мысли о том, что во все эти “немые” часы ты выстраиваешь план побега от меня, и мои опасения ты подпитываешь своим сообщением о том, что хочешь побыть наедине с собой, чтобы “о чём-то подумать”. После ты являешься домой поздним вечером, совершенно подавленная, с красными глазами и, при моей попытке поцеловать тебя, отстраняешься. Я трясусь над приготовлением ужина, ты приходишь и, снова лишь из-за моей настойчивости, рассказываешь мне не только о своей беременности, но и о том, что, оказывается, накануне ты виделась со своим бывшим. Ты беременна – от этой новости у меня фейерверки счастья в грудной клетке разрываются, но вот ты говоришь, что пересекалась со своим бывшим и промолчала об этом… Дилан, оказывается, желает бросить свою подружку… Понимаешь, что я чувствую?

– Н-нет…

– Ты лучший следователь после меня в этом городе, Пейтон, так как же ты не понимаешь моих чувств?! Твой бывший расстаётся со своей подружкой, а ты не рассказала мне о своей встрече с ним: что я могу подумать обо всём этом? Я могу подумать: а вдруг ты решила вернуться к нему?

– Ты серьёзно?!

– Скажи, что мои страхи беспочвенны, Пейтон! Скажи мне это или, клянусь, я вытрясу из тебя правду!

– Я вовсе не собиралась от тебя уходить! Как ты вообще мог допустить подобные мысли?!

– Замечательно. Уже легче.

– Легче?

– Ты ясно дала понять, дорогая моя, что не хочешь больше замуж. Твои слова: “Ни при каких условиях я не хочу больше замуж”.

Я вспомнила эту цитату. Я действительно сказала эти дурацкие слова менее чем за сутки до того, как впервые легла с Арнольдом в постель.

Парень продолжал:

– Ты сказала именно “ни при каких условиях”. Поэтому, когда ты сообщила мне новость о том, что беременна от меня, я смотрел на тебя и думал, что ты уходишь от меня, что сейчас ты порвёшь со мной, чтобы если не разорвать, тогда ослабить до безопасного по твоему мнению предела нашу связь. Я не мог позволить тебе сказать роковые слова, хотя бы не попытавшись повернуть ситуацию на девяносто градусов, и поэтому я рванул за кольцом.

– За каким ещё кольцом? – я ничего не понимала. Мои ожидания противоречили его словам. Наверное, я должна была радоваться этому, но я была слишком потрясена, чтобы осознавать…

Он вдруг вынул из правого кармана своей куртки какую-то бархатную коробочку бордового цвета, которую я прежде у него не видела, и, поднеся её поближе к моим глазам, открыл её. Внутри шкатулки оказалось безумно красивое кольцо в виде свёрнутого пёрышка, украшенного блестящими белыми камнями.

– Ты издеваешься? – отстранённым тоном, поведя одной бровью, решила поинтересоваться я. – И откуда кольцо? Сейчас ночь, все ювелирные салоны давно закрыты.

– Я купил его неделю назад. Проходил мимо ювелирного салона, заметил его на витрине и сразу решил, что тебе бы оно очень подошло.

Я никогда не носила колец. А это кольцо было таким утончённым, что я вдруг залилась краской. Неужели Арнольд действительно считает, что моим пальцам, всегда сжатым в кулаки, может пойти столь тонкое украшение? Это открытие меня смутило. Он видел во мне хрупкую девушку, которую никто, даже я сама, никогда не различал во мне… И мне вдруг стало интересно – я вдруг захотела её узнать, эту хрупкую себя.

– Мне нравится, – сдвинув брови, заставила себя говорить я, но больше ничего выдавить из себя я так и не смогла.

Я отчего-то внезапно онемела…

– Почему ты молчишь?

Я впервые в жизни услышала в мужественном голосе своего напарника столь отчётливое переживание. Пока я сверлила взглядом шкатулку с кольцом, зависшие перед моими глазами, Арнольд сверлил взглядом меня, и его сверление становилось всё более беспокойным…

Вдруг, максимально неожиданно, он так резко встал на одно колено передо мной, что одну страшную секунду я думала, будто его сразил удар и поэтому он рухнул. Не зная, что делать, я не могла отвести глаз от стоящего передо мной на одном колене парня. Я совершенно растерялась, а моё лицо оканчательно залилось краской… Арнольд же, вглядываясь через мои глаза прямо в мою душу, вдруг спросил совершенно не присущим ему, дрожащим тоном:

– Пейтон Пайк, ты выйдешь за меня замуж?

От растерянности я окончательно онемела, понимание чего, очевидно, в эти секунды ввергало не одну меня в ужас.

…Я уже смирилась с тем, что осталась одна, а здесь вдруг…

Он обеспокоенно схватил меня свободной рукой за мою правую ладонь, безвольно висящую возле бедра.

– Умоляю. Выходи за меня замуж.

– Я согласна, – не своим, слегка осипшим и даже в какой-то мере детским голосом отозвалась я.

Как только я произнесла слова, которые крутились в моей голове ещё до того, как этот неподражаемый мужчина встал передо мной на одно колено, он мгновенно вскочил на ноги и так резко обнял меня, и прижал к себе, что я чуть не опрокинулась.

– Спасибо… Спасибо-спасибо-спасибо… – палил он, едва не сворачивая мне шею от неожиданной для меня силы его счастья. – Я тебя не подведу. Обещаю всегда быть рядом с тобой и нашим ребёнком, – внезапно отстранившись, он, продолжая удерживать меня за плечи, заглянул мне прямо в глаза. Наверное, я смущённо улыбалась, но определённо точно я была пунцовой от силы своего смущения: до сих пор я даже предположить не могла, что в мире может существовать человек, способный так сильно желать быть со мной рядом. – Пообещай мне, что между нами больше никогда не будет никаких недоговорок.

– Обещаю, – в своём стеснении я скорее пропищала, нежели полноценно ответила, после чего он вдруг взял меня за лицо и, пригнувшись ко мне, с силой поцеловал меня в губы. Отстранившись спустя пару секунд, он улыбнулся:

– Примеришь кольцо?

– Давай, – ещё шире заулыбалась я, окончательно потеряв веру в происходящее. Арнольд же так распереживался, что, вынимая кольцо из шкатулки, обронил её, но не стал поднимать – вместо этого он поспешно надел на мой безымянный палец утонченное пёрышко.

– Тебе нравится?

– Безумно, – улыбка предательски выдавала мои чувства, но я сама всё меньше хотела таиться. Рассматривая кольцо на своём пальце, я вдруг хихикнула. – Не хочу его снимать…

– Не снимай, – вдруг сжав мои пальцы своими, блондин поднёс мою руку к своим губам и поцеловал её, при этом обольстительно-вкрадчиво заглядывая в мои глаза. В эти секунды счастье в его глазах сияло миллионами галактических искр. – Какой у нас срок?

Он сказал “у нас”! От этого по моей коже пробежали мурашки…

– Совсем маленький: всего неделя.

– Хорошо, что мы узнали так рано.

Он сказал “мы”!

– Почему? – продолжала влюблённо улыбаться я.

– Потому что я хочу насладиться каждым днём твоей беременности.

– Ну не думаю, что это будет чистое наслаждение, – через улыбку поморщила носом я. – Меня уже начинает тошнить по утрам.

– Рановато для серьёзного токсикоза. Ты проверься, вдруг у нас будет двойня, – шутливо усмехнулся он и, выпустив мои пальцы, взял меня за шею обеими руками, и начал уверенно проникать в мою душу своим проницательным взглядом.

Я замерла. А потом медленно вытащила из заднего кармана своих спортивных штанов сложенный вчетверо снимок.

– Вообще-то, я уже проверилась, – моя улыбка начала таять, а переживание возвращаться.

Выпустив мою шею из горячительной хватки своих сильных рук, Арнольд принял снимок и, спустя несколько секунд, серьёзным тоном зачитал вслух:

– Ребёнок “А” и ребёнок “В”. Двойня, – он резко впился в меня взглядом, который мгновенно вызвал в моём теле лёгкую дрожь.

– Но с чего ты вдруг решил, что может быть двойня? – едва заметная дрожь перебросилась и на мой голос. – Ты просто пошутил?

– Вообще-то, у меня в роду туча двойняшек по мужской линии. Я сам из двойни, – моё удивление было настолько сильным и молниеносным, что я не смогла бы его скрыть даже если бы попыталась. – Сейчас меня навещал брат, из-за приезда которого ты решила ночевать у себя. Он мой брат-двойняшка.

И здесь я поняла, что прежде не интересовалась жизнью мужчины, с которым спала, которого полюбила и от которого теперь была беременна двойней.

– Мог бы и предупредить… – прикусила нижнюю губу я. – Спала бы с тобой аккуратнее.

– Ты издеваешься? После того, как ты сказала мне о том, что якобы не способна зачать, я так надеялся тебя удивить твоим оплодотворением, что с того момента кончал в тебя до последней капли, – он говорил эти слова самодовольно ухмыляясь, отчего моё смущение мгновенно возросло вдвое, что наверняка заставило мои щёки порозоветь ещё сильнее. – Вообще-то, я заподозрил неладное после того, как тебя вчера стошнило. Откровенно говоря, пока ты блевала, я стоял со скрещенными в карманах пальцами, чтобы мои надежды оправдались.

– Ты придурок, – не выдержав напора, понимая, что он специально смущает меня своими откровениями, я врезалась ладонью в его грудь, после чего всерьёз захихикала. И куда только в этот момент подевались все мои воля, разум и непробиваемая несокрушимость?

Вдоволь отсмеявшись вместе со мной, Арнольд вдруг сдвинул брови и неожиданно поинтересовался уже более серьёзным тоном:

– Но почему ты плакала? Эта беременность делает тебя несчастной? Ты не хотела бы детей в ближайшее время?

Я замерла. Понимала, что отныне в силах буду говорить этому человеку одну только правду, и поэтому не могла сейчас выдавить из себя ни слова.

– Пейтон, ответь: почему ты плакала сегодня? – он смотрел выжидающе, решился настаивать, а потому я не могла отказать ему в ответе.

– Потому что я боялась тебя потерять. Не говорила об этом вслух, чтобы не усугублять казавшуюся мне и без того неизбежной боль после того, как ты ушёл бы от меня.

Выдохнув тяжесть из лёгких, мой жених вдруг схватил меня за плечи и, пригнувшись к моему лицу, со смехом выпалил:

– Я люблю тебя! У нас будут дети! Я безумно счастлив!

Без предупреждения он опрокинул меня вбок и, схватив на руки, начал быстро кружиться со мной по часовой стрелке, и в этом кружении слились наши взрывающиеся от смеха голоса. В эти секунды наших жизней мы были в таком восторге от происходящего, что, казалось, едва не взрывались от переизбытка выбрасывающегося в нашу кровь серотонина.

Когда он понёс меня в спальню, я, чувствуя обхватывающее согревающей прохладой мой безымянный палец помолвочное кольцо, подумала о том, как бы обрадовалась за меня Астрид, узнай она о моём счастье. Но прежде чем я успела сосредоточиться на этой мысли, Арнольд уложил меня на подушки и, впиваясь в мои губы, стал освобождать меня от одежды. Прежде чем он вошёл в меня, он пообещал мне лучший секс в моей жизни. Уже после того, как у него получилось сдержать своё опрометчивое обещание, он, притянув меня на свою грудь, вдруг, за секунду до моего провала в сон, произнёс максимально серьёзным тоном:

– Ты должна будешь взять мою фамилию.

Услышав это, я мгновенно распахнула глаза и, посмотрев затуманенным взглядом наугад вверх, встретилась с влюблённым взглядом своего мужчины и переспросила:

– Ты хочешь, чтобы я взяла твою фамилию?

– Не просто хочу. Я настаиваю на этом. Желаю, чтобы к моей жене обращались как к миссис Рид.

– В таком случае, в полиции Роара появится сразу два следователя Рид, – не сдержавшись, улыбнулась я. – А мне нравится. Следователь Пейтон Рид. Звучит солидно и более твёрдно.

– Любишь ты твёрдость, – ухмыльнулся мой будущий муж, и я залюбовалась едва уловимыми мимическими морщинками, украшающими его шоколадные глаза только во время его самых искренних улыбок.

Взять фамилию мужчины, который любит меня возможно даже сильнее, чем я способна любить его, родить от него детей, создать крепкую, любящую семью – чего ещё я могу желать в своей жизни для ощущения полноты счастья?

Глава 73.

Пейтон Пайк.

Спустя неделю.

Холты пошли самым верным путём из всех, которые им, в сложившейся ситуации, были доступны – они не пытались навязать мне своё общество. Думаю, относительно особенностей моего характера их проконсультировала Астрид. Прошли дни, и я высоко оценила их понимание. Даже сделала вывод, что, раз они настолько сообразительны, а также склонны к пониманию и не лишены терпения, значит, скорее всего, мне достался не самый худший вариант семьи из всех возможных. Вспоминая же рассказы Астрид о её семье, часто звучащие в её баре до того, как правда о нашем родстве выплыла наружу, мне кажется, что я всё же права в своих выводах – Холты стандартная, а может быть даже хорошая семья.

Стоя на кладбище Куает Вирлпул, я смотрела на букет жёлтых рудбекий, положенный мной на могилу безымянной девочки. Её несложно было найти: однажды Астрид рассказала мне о том, что это захоронение располагается у самого входа на кладбище, а на надгробии, выполненном из бело-серого гранитного камня, безутешные родители выбили вместо имени дитя слова: “Здесь покоится безымянная душа”. Они думали, что похоронили под этим камнем меня, а я, спустя тридцать пять лет, пришла на место своего предположительного захоронения, чтобы собственными глазами посмотреть на него. На могиле были высажены живые цветы, но осень превратила их плотные стебли и тонкие листья в пожухлые пряди.

…Интересно, они так и не придумали мне имя? Решили оставить меня без имени, потому что так было проще переживать утрату? Если это не так и они всё же придумали мне имя, тогда как бы меня звали?.. Я не знала изначально предназначенного мне имени, зато я знала имя девочки, которую они похоронили вместо меня: её настоящим именем было имя Пейтон Пайк. Этим именем назвали меня её родители.

После обретения правды я часто думала о тех, кого всю свою осознанную жизнь считала своими родителями. Хотя на момент той потери мне было всего три года, я помнила образ матери и особенные нотки её голоса, а отца я помнила даже по чертам лица. Они были добрыми и улыбчивыми: я помнила улыбку отца и улыбку в голосе матери, и как они по очереди читали мне сказки на ночь. Однажды отец подарил мне огромного плюшевого медведя бурого цвета с алым бантом на шее, а мама связала рубиновую сумочку в форме сердца для моих любимых безделушек… Я помнила это так же хорошо, как знала, что они любили меня. Даже сейчас я не сомневаюсь в искренности их любви ни секунды. А значит в какой-то степени, в определённый промежуток жизни Раймонд и Роберта Пайк всё же были моими родителями.

Сегодня рано утром, ещё до посещения кладбища, на которое я заехала на обратном пути в Роар, я побывала в деревне у Грэга и Сигрид. Раймонд Пайк был младшим братом Сигрид и, насколько мне было известно, они были очень близки. Я желала узнать, знали ли Грэг и Сигрид о том, что я подменыш, а если не знали, в таком случае догадывались ли. Они присматривали за мной с моего трехлетнего возраста вплоть до моего совершеннолетия, и я была им благодарна за это, но сейчас мне нужна была от них правда. В ответ на моё возможно чрезмерно жёстко озвученное требование рассказать мне правду, Сигрид внезапно расплакалась, что меня мгновенно смутило – я вдруг поняла, что прежде никогда не видела её слёз. Плача, она не просто утверждала, что я дочь её родного брата – она выражала неверие в то, что моё родство с семьёй Пайк можно ставить под сомнение. Я продемонстрировала ей и Грэгу официальный документ, подтверждающий обратное. И тогда Сигрид стала утверждать, что её брат ни при каких условиях не пошёл бы на кражу младенца. Она говорила, что её брат, мой отец, был хорошим и добрым человеком, рука которого не поднялась бы отобрать младенца у его подлинной матери. Пока Сигрид плакала и заламывала руки, Грэг утешал и поддерживал её в каждом сказанном ею слове. Он говорил, что я “их девочка”, что я несмотря ни на что останусь дочерью Раймонда и Роберты Пайк, и навсегда останусь для них любимой, и единственной племянницей.

Я уехала от них спустя час, ни с чем. Вернее, с осознанием того, что всю оставшуюся жизнь буду верить в непричастность к моей краже запомненного мной добрым отца. А ещё я, заглянув в обеспокоенные глаза Грэга и Сигрид, в очередной раз, но только с ещё большей глубиной поняла, что, по сути, тридцать пять лет моей жизни были посвящены погоне за тенью. Но именно эта погоня в итоге привела меня к правде. А значит ложью в моей жизни всё же было не всё…

Суд над Ламбертом состоялся позавчера в полдень. Хотя после первого слушания пресса и разгромила молодого судью, после второго слушания его же критики признали его компетентным. Ламберт был признан виновным по всем предъявленным ему обвинениям и приговорён к пожизненному заключению, но уже спустя три часа стало известно о его смерти во время транспортировки в тюрьму. Причиной скоропостижной смерти был назван атеросклероз. Возможно, подлецу и повезло избежать человеческого наказания, но приговор он всё же услышал и, судя по выражению его лица, был недоволен увидеть меня в совершенно спокойном состоянии. На суде присутствовали и Холты. Мистер и миссис Холт давали показания о ночи моего рождения – об оставшейся ими незамеченной подмене… Они оба страдали. Особенно отчётливо боль была различима в дрожащем голосе миссис Холт. Когда они выступали, я не смотрела на них, зная, что как только направлю свой взгляд в их сторону – сразу же встречусь с взглядом кого-то из них.

После оглашения приговора и закрытия слушания, выйдя из зала суда в коридор и заметив явно поджидающих меня у выхода мистера и миссис Холт, за спинами которых стояли Тереза, Байрон Крайтон, Маршалл и Грация, я вдруг решила подойти к ним. Все они смотрели на меня почти что умоляющими взглядами, а я нашла в себе силы сказать им только: “Всё будет хорошо. Дайте мне ещё несколько дней”.

Мне просто необходимо было время, чтобы переболеть и перебороть эту ситуацию, и, кажется, у меня получалось. Отчасти благодаря пониманию семьи, которую я пока ещё не чувствовала своей, но которая уже чувствовала меня частью своего организма.

Несмотря на то, что Ричард Маккормак всё ещё находился в розыске, после завершения суда над Ламбертом Рот пообещал мне и Риду по одной звезде на погоны и внушительную прибавку к зарплате. Так что вчера вечером мы всем участком праздновали поимку одного из двух маньяков и отмечали хорошо проделанную работу. В процессе я едва не выпила пиво из одноразового стаканчика, но Арнольд вовремя отобрал у меня мою порцию, в результате чего весь оставшийся вечер я занималась тем, что делала вид, будто выпиваю, после чего, направляясь в квартиру Арнольда, за рулём автомобиля находилась я. Мы окончательно решили съехаться. Решили сделать ремонт в моём доме – поменять обои, полы и плитку в ванной, и обустроить детскую спальню – после чего, примерно в начале следующего года, Арнольд перестанет снимать квартиру и мы вместе переедем в отремонтированный дом.

Тяжело выдохнув, я запрокинула голову и посмотрела на налитые свинцом тучи, летящие с севера на юг над моей головой. Утро было пасмурным и день обещал быть крайне унылым, но я чувствовала себя хорошо, потому что знала, что в квартире, в которую я вернусь через пару часов, меня будет ждать Арнольд с каким-нибудь вкусным блюдом его собственного приготовления: сейчас он настаивал на разнообразии в питании во имя поступления в мой организм всевозможных видов витаминов. Не знаю, наверняка ли всю свою жизнь я действительно являлась Пейтон Пайк, но я знаю наверняка, что скоро стану Пейтон Рид. И от этого в моём животе сейчас порхали по меньшей мере две счастливые бабочки.

***

Подъезжая к бару “Тотем” я переживала. Весь путь до этого пункта назначения я размышляла о том, какой именно предлог мог бы показаться достаточно весомым для моего прихода, чтобы под ним можно было замаскировать мою готовность к началу налаживания контакта, но припарковавшись напротив бара поняла, что кого-кого, но Астрид я не проведу. Тем более с учётом того, что ситуация слишком очевидна. Сначала я думала, что предлогом могло бы стать обсуждение суда над Ламбертом и его конечного результата, после чего я могла бы перевести стрелки разговора на Рене. Наша общая подруга смогла получить развод с Ламбертом за три дня до второго слушания и сейчас пребывала в серьёзной депрессии. Ещё до первого слушания мы отыскали всех трёх отцов её детей. Отец её старшей дочери, Аделы, был вдовцом и воспитывал восьмилетнюю дочь в Нью-Гэмпшере, отец Лекси был женат, воспитывал трёх сыновей, двое из которых были старше Лекси, и жил в Вермонте, а отец Каприс жил не просто в Мэне, но всего в десяти километрах от Роара, был в разводе и бездетен. Двое первых отцов не проявили особого энтузиазма, узнав о существовании своих дочерей, методе их появления на свет и о том, как именно они связаны с громким делом Ламберта, нашумевшем на всю Северную Америку, зато отец Каприс неожиданно сильно заинтересовался и своей дочерью, и самой Рене. Я видела, как этот мужчина приносил Рене сумки с продуктами. Очевидно, он пытался помочь ей. По крайней мере, помогал ей избегать лишних контактов с журналистами, атаковавшими её жизнь самым страшным образом. Рене сказала мне, что несмотря на заинтересованность этого весьма симпатичного мужчины, старшего её всего на три года, она, естественно, ещё долгое время не будет готова к каким бы то ни было новым отношениям. Но я увидела, каким взглядом отец Каприс смотрел на мою подругу, и это меня немного напрягло. Я поняла, что со временем этот человек либо причинит моей подруге очередную боль, либо сделает её счастливой. Мне хотелось верить во второе. Однако одно я знала наверняка: Рене нуждается в помощи, особенно в помощи близких ей людей. И тот факт, что мы с Астрид сейчас находимся по разные стороны баррикад, ей никак не помогает. Нам необходимо объединиться. Особенно если я не хочу разбить свою дружбу с Рене о скалы её безосновательного чувства вины передо мной, плюс к этому ещё и лишиться самой уверенной дружбы, которая только случалась в моей жизни и которая имела облик Астрид Бардшо.

Я была у Рене трижды за прошедшую неделю и все три раза встречалась у неё с её сестрой Пенелопой и её подругой Оливией Фейбер. Пенелопа любила поговорить, а Оливия вовсе болтала без умолку: о своей помолвке со своим бойфрендом, о том, что являясь одним из подменышей Ламберта, прекрасно понимает мои чувства, о своих завидных успехах в знакомстве с биологическими родителями и с Джованной Шейн, с которой её подменили в младенчестве, а также о расстроенных чувствах Терезы Холт, с которой она водила близкую дружбу, и в принципе об общем расстройстве всего семейства Холт, вызванном моей резкой отстраненностью от них. Если бы не безостановочное трещание этой девушки и не страх случайного пересечения с Астрид, со слов Рене навещающей её каждый вечер, я бы ежедневно приходила к Рене. Теперь же я планировала сделать Рене связующим звеном в моей попытке восстановить с Астрид связь, которую я так решительно оборвала.

Пересекая парковку по направлению к бару, я чувствовала, как с каждым приближающим меня к этому зданию шагом внутри меня нарастает напряжение. Возможно, не опасайся я того, что в эти секунды, несмотря на плохую погоду, под каким-нибудь кустом прячется сумасшедший папарацци в надежде заполучить очередную сенсацию в моём лице, я бы даже остановилась, после чего развернулась бы, вернулась в свою машину и уехала бы отсюда куда подальше. Но я не считала себя трусихой, а потому не желала проявлять слабость и потому продолжала наигранно-уверенно шагать вперёд.

Поднявшись по ступеням на деревянное крыльцо бара, я на мгновение замерла: на двери была закреплена вывеска с надписью “Закрыто на неопределённый срок”. Однако в одном из окон бара горел свет. Значит, внутри кто-то есть. Скорее всего, владельцы бара, Маршалл и Астрид. Что ж, так даже лучше: общение без лишних зрителей.

Я дернула дверь, но она, как и ожидалось, оказалась заперта, и тогда я произвела три решительных стука костяшками о лакированное дерево. Подождав с полминуты, но так и не дождавшись изнутри никакой реакции, я постучала ещё пару раз, и тогда за дверью послышались шаги, а спустя ещё несколько секунд раздался звучный мужской баритон:

– Без комментариев! Проваливайте!

Голос определённо точно не принадлежал Астрид, как не принадлежал он и Маршаллу. Очевидно, неизвестный счёл, что в бар ломится очередной охотник за сенсациями.

– Я не журналист, – достаточно громко и уверенным тоном произнесла я, решив всё же поддержать беседу через закрытую дверь. – Пейтон Пайк.

Как только я назвала своё имя, за дверью раздалось шуршание и спустя секунду она отворилась. На пороге бара стоял младший брат Астрид – Грир. Наши взгляды встретились.

– Я тебя помню, – вдруг произнесла я.

– Я тебя тоже, – уверенно ответил он. – Однажды в старшей школе, после того, как ты заступилась за меня в сортире, я сказал тебе слова о том, что ты пострашнее моей старшей сестры будешь. Я имел ввиду Астрид. Хотя по силе твоего хука слева я мог бы догадаться, что ты тоже являешься моей старшей сестрой.

– Должно быть, с такими сёстрами, как Астрид и Тереза, у тебя было далеко не самое сладкое детство, – едва уловимо ухмыльнулась я.

– Пейтон, – позади Грира вырос силуэт Астрид, и спустя секунду я увидела тень стоящего позади неё Маршалла. – Ты пришла.

– Можно войти? – повела бровью я.

Хотя внешне я и сохраняла хладнокровное спокойствие, внутренне я чувствовала, как моё сорвавшееся с цепей сердце начинает клокотать где-то в области моего сжимающегося горла.

– Конечно заходи! – в ответ воскликнули в один голос Астрид с Гриром, и я вдруг поняла, что стоит мне только переступить порог этого заведения, и они не выпустят меня отсюда до тех пор, пока психологически не изнасилуют. В конце концов, как мне предстояло понять в скором времени, оказывается, именно для этого и существуют на этом свете родственники: чтобы насиловать твою душонку какой-нибудь из крайне непонятных, странных, изощрённых форм любви.

Я переступила порог. И меня мгновенно заключила в объятья та часть моей семьи, которую впоследствии я буду считать самой адекватной, даже несмотря на то, что всю оставшуюся жизнь именно эта адекватная часть с удивительным апломбом будет напрочь игнорировать мою нелюбовь к внезапным объятьям.

Глава 74.

Пейтон Пайк.

Конец ноября.

Их оказалось слишком много и каждый из них жаждал общения со мной, даже самые мелкие Холты. Мистер и миссис Холт настаивали на том, чтобы я называла их папой и мамой, Астрид с Маршаллом заставляли меня регулярно мериться с ними силами в армрестлинге (Астрид я победила три из трёх раз, Маршаллу не сдавала позиции в течение целых пятнадцати секунд, что приводило всех в чистый восторг), Грир с Грацией устраивали мне экскурсии по своему большому дому, Тесса с Байроном вызывали на пикники, а мои племянники не просто стремились залезть на мои руки, но хваткой взрослых людей вцеплялись в мои ноги, как только понимали, что я пытаюсь незаметно ретироваться, дабы выжить. Иногда я всерьёз считала, что все они меня терроризируют. Особенно двое старших детей Грира с Грацией – четырехлетняя Кэмерон и двухлетний Доминик – и сын Тессы с Байроном – пятилетний Берек. Узнав, что я коп, Берек Крайтон буквально стал моей тенью, а однажды, обзаведясь игрушечными наручниками, пока я отвлеклась, приковал моё запястье к стулу, на котором я сидела. Меня это, мягко говоря, не порадовало, так что я не стала просить мальчика отстегнуть меня – вместо этого резко дёрнула рукой, таким образом заставив пластмассовые наручники разлететься надвое. С тех пор этот пацан в буквальном смысле влюбился в меня: стал считать, что я едва ли не всесильна, и регулярно предпринимал попытки освободиться от похожих наручников по моему примеру, но чем дольше у него это не получалось провернуть, тем серьёзнее прогрессировала его страсть к моей персоне. Теперь я подозреваю, что лет до четырнадцати, пока в нём не вырастет сила для поломки пластмассовых наручников, он будет заглядывать в мои глаза любовным взглядом. Повезло, что сыновья Маршалла и Астрид уже взрослые парни, и до обнаружения нашего кровного родства уже вскользь были знакомы с моим непростым темпераментом, чтобы теперь опасаться лезть ко мне с объятиями и конфетами.

Пару дней назад я словила себя на том, что призывный клич: “Тётя-тётя-тётя!..”, – который издавали мелкие Холты ещё до того, как я появлялась из-за угла, начал всерьёз вызывать во мне лёгкую панику. Но если меня призывали не дети Грира, а один только Берек Крайтон, моя “лёгкая паника” моментально перерастала в “эпичный мандраж”. В такие моменты мне всерьёз хотелось сорваться с места, запереться в своей машине и, вжав педаль газа до упора, умчаться куда подальше от очередной порции зашкаливающего внимания к моей персоне.

Жажда Холтов общения со мной с каждым днём всё больше походила на жажду оторвать от меня кусочек если не плоти, тогда хотя бы души, с целью сделать из этой добычи фантасмагорический амулет, после чего повесить столь странное украшение на свою шею в качестве доказательства того, что мы всё же смогли сродниться… Порой всё это было чересчур. Не прошло ещё и месяца с того момента, как мы вступили в контакт, а я, кажется, уже начинала уставать от столь яростного, навязчивого внимания к себе.

На прошлой неделе мистер и миссис Холт показали мне детскую комнату, находящуюся в их доме в Куает Вирлпул, до отказа забитую детскими игрушками, книгами, одеждой… Все эти вещи они на протяжении тридцати пяти лет “дарили” мне на каждый мой день рождения, на каждое Рождество и даже в другие праздники, и просто без повода… При виде этой комнаты, напоминающей настоящий музей боли, мне стало не по себе. Откровенно говоря, я смутилась из-за того, как это выглядело: трогательно и одновременно жутковато. Хотя до того дня, как я увидела эту комнату, я и была максимально внимательна к чувствам мистера и миссис Холт, после увиденного я стала ещё и терпима к этим двум людям: перестала сжимать зубы, когда кто-то из них невзначай касался меня, и стала заставлять себя чаще улыбаться им, а вскоре словила себя на том, что улыбка начала даваться мне с большей лёгкостью. Мистер и миссис Холт буквально заставили меня забрать из комнаты-музея “хотя бы что-то”, и в итоге я приняла врученную мне золотую цепочку в бархатной коробочке, которую они купили в честь моего восемнадцатилетия, а сама я взяла пару коллекционных книг и виниловый проигрыватель с уже вставленной в него пластинкой. Три дня назад они попросили меня поучаствовать в фотосессии: захотели обновить главное семейное фото, которое они ежегодно делали с целью вывешивания красочного портрета над камином. Идея обновления данного снимка у них возникла после того, как они продемонстрировали мне все тысячи тысяч своих семейных фотографий и десятки раз пересмотрели скромную сотню моих фотокарточек – миссис Холт, болеющая привязанностью к своей фотокамере, была расстроена тем, что меня так редко фотографировали в детстве, а после я сама не слишком часто делала свои снимки (только за пару недель нашего общения эта увлечённая женщина создала бо́льшую коллекцию моих фотоснимков, чем я сама за всю свою жизнь). Я никогда не любила фотографироваться, так что идея создания семейного портрета с моим участием не вызывала во мне тот детский восторг, в который она привела всё семейство Холт. Однако я сделала вид, будто мне тоже нравится эта затея, после чего с меня взяли слово, что я обязательно повешу огромное совместное фото на самом видном месте в своём доме, в который я никого из них до сих пор не приглашала, стремясь оставить за собой хотя бы эту территорию. В общем, через два дня я, похоже, рискую обзавестись большущей фотографией, которую мне всё же придётся повесить на видном месте, дабы в момент прихода ко мне в гости Холтов – который, я уверена в этом, обязательно явится для меня неожиданностью, так как сама я их на свою территорию не приглашу, а их терпение относительно ожидания от меня приглашения рано или поздно предсказуемо лопнет – они, продвигаясь в недры моего обиталища, будут искать взглядом это произведение искусства и, чтобы избежать серьёзных эмоциональных последствий на их стороне, они должны будут его увидеть в правильном месте. Арнольд в шутку уже даже молоток с гвоздём приготовил и место на стене выбрал… Повезло, что дома у нас сейчас идёт ремонт – все полы уже обновлены, плитка в ванной доделывается, а обои начнут клеиться в начале декабря. Работники были хорошими знакомыми Арнольда, так что ремонт обещал быть не просто быстрым, но скоростным и качественным. Может быть, нам в итоге даже удастся съехать со съёмной квартиры Арнольда до Нового года, но пока что мы в этом не уверены.

Мы с Арнольдом до сих пор скрываем ото всех и мою беременность, и нашу помолвку. Откровенно говоря, я даже представить боюсь, что начнётся, когда Холты узнают о наших с Арнольдом “заветных” секретах. Они и так рвутся устроить вечеринку в честь моего возвращения в лоно семьи, как они выражаются, но так как вечеринка подразумевает собой алкоголь, а я всё ещё не желаю выдавать своего положения, которое через пару месяцев само красноречиво заявит о себе без лишних слов одним лишь моим внезапно округлившимся животом, я оттягиваю реализацию этой пугающей затеи как могу: ссылаюсь на занятость на работе, на усталость и даже на желание выспаться…

Мне определённо точно необходим перерыв от этого родственного марафона, повязанного на кровных узах.

Сейчас моим источником силы, своеобразной энергетической батареей, является Арнольд. Возвращаясь домой вечерами, я сразу же достаю из шкатулки, запертой на ключ в верхней полке прихожего комода, помолвочное кольцо, ставшее для меня практически бесценным. Как только оно обвивает мой безымянный палец, вся моя усталость, все тревоги и вся напряжённость словно рассасываются, и вскоре превращаются в лёгкую историю, рассказанную мной своему мужчине за вкусным ужином. И хотя сейчас мы с Арнольдом проводим половину дня в участке, совместно разбиваясь волнами стараний о скалы поисков Ричарда Маккормака и параллельно занимаясь мелкими делами, стандартными для Роара, вторую половину дня я из солидарности провожу с Холтами, так что к вечеру мы успеваем сильно соскучиться друг по другу. Когда пару дней назад Арнольд словил меня за тем, как я по-детски любовалась блеском помолвочного кольца на своём пальце, из-за чего не заметила его возвращения в комнату, он так сильно и исключительно по-доброму принялся высмеивать моё улыбающееся выражение лица, что в итоге мы подрались диванными подушками.

…Я безумно сильно жду середины зимы. Хочу уже наконец официально заверить своё владение Ридом. Этот красавчик уже мой, и я желаю прокричать об этом на весь мир не меньше, чем желает о моей принадлежности ему прокричать он! Но мы оба молчим, боясь спугнуть то ли счастье, то ли друг друга.

Последний выходной день в ноябре выдался неожиданно ясным: солнце хотя и светило по-осеннему холодно, а бело-голубые небеса хотя и казались выше обычного, всё же прозрачные лучи неуловимого тепла заметно поднимали настроение. Сегодня ночью температура воздуха достигла отметки в минус десять градусов, а днём повысилась лишь до плюс четырёх: природа готовилась к зиме, выпадение первого снега уже было не за горами. Арнольда вызвали на работу в его выходной – ночью подростки проявили вандализм по отношению к журнальному киоску – и я, захотев сделать ему подарок, решила съездить в книжный магазин, чтобы купить одну из самых дорогих книг, увиденных мной в его онлайн-корзине. Несмотря на ремонт и наше скорое родительство, денег у нас было столько, что, уволься один из нас, следующие пять лет мы бы всё равно не бедствовали, так что я решила побаловать себя подарком любимому мужчине. В конце концов, он ведь балует меня завтраками и ужинами в своём исполнении, а это уже ощущается для меня слишком многим. Думаю, стоит купить ему ещё что-нибудь. Например, перчатки взамен его продырявившихся, или шарф. А лучше всё сразу: книгу, перчатки, шарф. И ещё что-нибудь. Хочу, чтобы сегодня он улыбался ещё шире и обнимал меня ещё яростнее. Может быть, стоит подумать над эротическим подарком? Какая-нибудь настольная игра с цензом 18+. Или пластмассовые наручники…

От мыслей о подарках меня отвлёк входящий звонок на мобильном. Я сидела за рулём и, из-за засвечивающего солнца, от которого едва спасал солнцезащитный козырёк, и слишком туго прижимающего меня к сиденью ремня безопасности, решила остановиться у обочины, и только после этого потянулась за телефоном, лежащим на соседнем сиденье. Входящий был от Тессы Холт. Увидев на экране имя младшей сестры, я тяжело вздохнула. В эти выходные Холты всей семьёй собирались на утренний сеанс в кинотеатр, на голливудскую премьеру, выхода которой ожидал весь мир, но из-за своего желания отдохнуть от них хотя бы пару дней, я отказалась. Просто отказаться, мне, естественно, сразу не разрешили, и потому мне пришлось выдумать историю о том, что на все выходные я якобы уезжаю в Рокленд по личным делам. Обеспечив себе слабое алиби вымышленной загородной поездкой, на самом деле я планировала безвылазно нежиться в объятьях Арнольда. И до сих пор у меня всё шло по плану: весь субботний день мы с Арнольдом провели за приготовлением и поеданием вкусных блюд, а также за просмотром малосерийного детективного сериала, а вечером рассказывали друг другу о себе то, о чём до сих пор могли не знать. Так Арнольд узнал о том, что с двенадцати до шестнадцати лет я занималась фигурным катанием, что люблю лошадей, классическую музыку слушаю вперемешку с роком, обожаю свою скромную библиотеку и прохладную погоду. Он же рассказал мне о себе гораздо более интересные вещи. К примеру, я знала, что он из Кентукки, однако до сих пор я думала, что он родом из Лексингтона, из которого перевёлся к нам в Роар, но оказалось, что он родился и вырос в Пайквилле – мы немного посмеялись с того, что наименование его истинной родины начинается с букв, сложенных в мою фамилию. Оказывается, помимо брата-двойняшки, младшего его на одиннадцать минут, у него имеется ещё двое старших братьев. Все братья Арнольда женаты и имеют по одному сыну: одному пять лет, второму три года, третьему, рожденному у брата-двойняшки, недавно исполнилось девять месяцев. Самый старший брат со своей семьёй живёт в Пайквилле, на одной улице с родителями, второй брат живёт в Огайо, Цинциннати, а брат-двойняшка в Лексингтоне. Все трое братьев работают в IT-сфере: самый старший Web Developer, второй DBA, брат-двойняшка Data Scientist. Отец Арнольда – начальник пожарной части, мать – учитель игры на флейте.

С учётом того, что я всё ещё еле как справляюсь со знакомством со своей собственной биологической семьёй, Арнольд положительно воспринял мой отказ на предложение познакомиться с его родственниками при помощи видеосвязи, на чём настаивала его семья. В результате мы договорились побывать в Пайквилле на Рождественских праздниках, в которые все братья Арнольда планировали приехать в гости к родителям. Даже думать не хочу о том, как информацию о моём отсутствии в “наше первое совместное Рождество” воспримет семейство Холт. Я предугадывала и понимала их желание провести Рождественские праздники вместе со мной, однако с родственниками Арнольда я хотела познакомиться до того, как мой живот вырастет настолько, что будет способен встретиться с их рукопожатиями прежде моей руки.

Увидев входящий звонок от Терезы я немного напряглась и непроизвольно осмотрелась по сторонам в желании убедиться в том, что не засветилась: вдруг Холты застукали моё присутствие в городе? Что ж, в таком случае скажу, что вернулась из Рокленда этим утром.

Прежде чем поднять трубку, я посмотрела на часы: половина одиннадцатого. Если меня вычислили, скажу, что вернулась только что… Как же сильно я ненавидела врать! В следующий раз скажу прямо в лоб: “Вы меня немного достали, дайте мне пару выходных на передышку”.

Поднимая трубку, я пыталась понять, по какой причине, если не по причине моего обнаружения, Тесса могла бы звонить мне. Может быть, это фанатичный Берек? Он уже однажды звонил мне, причём без родительского на то разрешения и глубоко за полночь, и всё ради того, чтобы сообщить мне важную информацию: я ему приснилась во сне, в котором мы вместе переловили всех преступников во всей Америке. Пришлось сонным голосом отрапортовать ребёнку о том, что я очень рада, что он был моим напарником в его сне, после чего ещё пять минут после завершения этого разговора клясться Риду в том, что единственным и неповторимым моим напарником может быть только он. В итоге мы полночи целовались, пока к рассвету не наплевали на сонливость и не занялись сексом. Так из-за ночного вторжения в мой сон Берека Крайтона весь следующий день я провела в полусонном состоянии. Что же касается самой Терезы: она была младшей сестрой, желающей близости со старшей. Даже не знаю, как Астрид справлялась с таким напором. На мгновение я даже задумалась над тем, не повезло ли мне, что бурное детство моих сестёр и брата прошло вне моего пространства. Но это была дурацкая мысль. Конечно же мне не повезло. Мне нравились все они: и Астрид с её сильной рукой, и Грир с его контрастирующими серьёзностью и юмором, и Тесса с её трепетным отношением к моей персоне…

Ещё раз тяжело выдохнув, так и не дождавшись добровольного обрыва звонка с вызывающей стороны, я всё же подняла трубку:

– Привет. Что-то срочное?

Тереза Холт.

Я проснулась на груди Байрона в восемь часов. Без десяти девять мы планировали встретиться с моей семьёй у входа в кинотеатр. Прежде мы никогда не собирались всей семьёй для подобного мероприятия, тем более столь раннего, но сегодня была премьера фильма, которую весь мир ждал больше двух лет, и все хотели поближе сплотиться с Байроном и Пейтон, потому родители заранее достали билеты. Вот только они не учли того, что их сближение с Пейтон получается более сложным, нежели с Байроном. Байрон сразу понравился всей моей семье и практически моментально стал душой нашей шумной компании, в то время как Пейтон не стремилась к подобной славе. Поэтому когда она отказалась от раннего похода в кино я не удивилась, но наши планы пришлось подкорректировать. Изначально Грация хотела остаться дома с детьми, но у нас пропадал билет Пейтон, и потому мы решили оставить детей в доме Грира под присмотром Грэма и Джованны Шейн. Берека я завезла к Гриру ещё вчера, так что разрешила себе поставить будильник на 08:00.

– Может быть, не будем завтракать? – потянувшись, томно вздохнула я, отходя от последних волн сна. – После кино мы всё равно отправимся в ресторан. Там и поедим.

– Согласен, – в ответ сонно вздохнул Байрон, после чего прижал меня к себе ещё сильнее.

– Жаль, что Пейтон не пошла с нами. Интересно, какие у неё могут быть дела в Рокленде?

– Ты же не веришь в то, что она сейчас действительно в Рокленде? Понимаешь ведь, что ей хватило такта наступить себе на горло и соврать о поездке за город, чтобы не расстраивать вас своим желанием отдохнуть от вас?

– Думаю, ты прав, – сдвинула брови я. – Она привыкла быть сама по себе. Но, согласись, несмотря на то, что её откровенно напрягает наше чрезмерное внимание, она держится с завидной стойкостью.

– В вашей семье все с сильным характером. Пейтон же, взрослея без семьи, стала вовсе непробиваемой. Честно говоря, я смотрю на неё и понимаю, что она интроверт, но с вашим напором в попытках вторгнуться в её личное пространство я не удивлюсь, если в неопределённом будущем она начнёт демонстрировать вам себя-мизантропа.

– Ты неправ! Она моя старшая сестра и она полюбит меня, чего бы это мне или ней ни стоило!

– Ты себя слышишь? – Байрон откровенно усмехнулся и, встретившись со мной взглядом, одарил меня любовным скольжением своих пальцев по моему лицу. – Я ещё не видел в тебе такой решимости.

– Ты ещё много чего не видел во мне, – заигрывающе повела бровями я и провела ладонью вниз по его оголённому прессу. Мне не понадобилось ласкать его долго, чтобы в итоге мы явились в кинотеатр в слегка помятом виде за минуту до начала сеанса.

***

Фильм оправдал все надежды зрителей, но, возможно, он мог бы понравиться мне больше, если бы до его начала я не потратила остатки своих сил после бурной ночи с Байроном на утреннее кувыркание с ним же. Наверное поэтому когда мы вышли на улицу, я едва не пропустила мимо себя незамеченными Пенелопу с Одриком, которые, в итоге, посмеялись с моей невнимательности. Оказывается, они пришли на этот же фильм, но так как билеты на первый сеанс были распроданы, они достали билеты на второй сеанс, должный начаться через пятнадцать минут, и теперь ждали прихода Рене, Оливии и Брэда. Впрочем, эта тройка возникла перед нами уже спустя минуту. Сестра Пенелопы выглядела уставшей: за прошедший месяц она заметно похудела, превратившись из пышной молодой женщины с округлыми бёдрами в неожиданно острое подобие себя прежней, стала меланхоличной, сильно побледнела, а под её прежде сияющими глазами залегли густые тени. Моя мать, первую половину слушания дела Ламберта осуждающая Рене за то, что та даже не догадывалась, с каким монстром живёт и каким образом рожает своих детей, в последнюю неделю вдруг заняла категорическую позицию её заступницы. Все прекрасно понимали, с чем была связана столь контрастная перемена настроения матери: стоило ей только узнать о том, что Пейтон считает Рене несчастной жертвой и дружна с ней не меньше, чем с Астрид, как маме сразу же захотелось приблизиться к подруге Пейтон впритык, а ведь прежде её не волновало, что Рене является и подругой Астрид тоже. Поэтому никто не удивился, когда мама, увидев Рене, мгновенно выразила ей свою поддержку и пригласила её отужинать с нами и Пейтон в ближайшем будущем. Интересно, как подобную перспективу воспримет сама Пейтон, когда узнает об очередной неудержимой инициативе нашей матери?

Пенелопа, Одрик, Оливия, Брэд и Рене отошли от нас всего на несколько шагов, когда Грация предложила мне сфотографировать на мой телефон всю семью на фоне статуи символа города. Отойдя назад к кинотеатру на несколько метров, я сделала серию снимков своей счастливой семьи, но на последней фотографии их улыбки вдруг резко сменились испуганными выражениями лиц. Прежде чем я успела понять причину их холодящего кровь испуга, моё дыхание перехватило, а уже в следующую секунду я ощутила, как нечто холодное и твёрдое врезается в мой затылок.

Я бы ни за что не догадалась о том, что к моей голове приставили дуло пистолета, если бы Грация истерическим воплем не прокричала на всю площадь слова: “У него пистолет!!!”.

Глава 75.

Байрон Крайтон.

Это произошло быстро – в первые секунды никто ничего не успел понять. Он подкрался незаметно: вышел из толпы прохожих, спешащих на очередной сеанс в кинотеатр. Одетый в серый спортивный костюм, серую куртку и серую кепку, под козырьком которой он скрывал своё лицо – он был серой массой, умело смешавшейся с серыми плащами и слившейся с серой брусчаткой. Я заметил его первым, но было уже слишком поздно – он уже выставил вперёд руку с пистолетом по направлению к голове Тессы.

Моя жизнь вдруг сжалась до секунд и резко остановилась. Тесса и была всей моей жизнью – её обрыв означал мгновенный обрыв всего моего и всего меня…

Дуло пистолета врезалось в её затылок и…

Она успела только вздрогнуть и слегка зажмуриться.

…Я решил, что он уже произвёл выстрел, но вдруг, схватив Тессу за шею и переместив дуло пистолета с её затылка на висок, он заставил её сделать несколько шагов назад, очевидно чтобы убедиться в том, что его тыл прикрывает стена кинотеатра. Как только Тесса остановилась, он закричал во всё горло:

– Всем десять шагов назад!!!

Прежде чем я успел бы совершить глупость и наброситься на него с целью вырвать из его клешней перепуганную насмерть Терезу, Ричард произвёл один выстрел…

Моё сердце оборвалось…

…Он выстрелил…

…В воздух.

Звук выстрела вызвал мгновенную панику в толпе зевак – зрители начали разбегаться в разные стороны, а мы поспешно сделали приказанные нам десять шагов назад. Миссис Холт и Грация начали громко причитать, кто-то, похоже Грир, зарычал и нецензурно выругался, я же мгновенно начал выстраивать план обмена: всё моё состояние или моя жизнь за жизнь Терезы.

Как только десять шагов назад были нами пройдены, Ричард Маккормак продолжил говорить максимально громким голосом, на сей раз обращаясь конкретно ко мне:

– Как тебе это нравится, Байрон?! В детстве ты играл на моих руках, но ты вырос и убил мою женщину, и моего сына, и теперь я поставлю тебя на колени!

– Лурдес отравилась самостоятельно, а Стэнли прикончил атеросклероз! – выпалил в ответ Стрелку Грир.

Боковым зрением я заметил друзей Тессы, не сбежавших с площади вместе с остальными прохожими. Может быть, они и сбежали бы, если бы не потрясённая Рене, которую в эти секунды они никак не могли уговорить бежать.

Я же по одному только тону этого подонка понял, чем всё закончится. Ему не нужны деньги. И ему нужна кровь.

– Байрон Крайтон, хочешь, чтобы твоя невеста оставалась живой – два шага вперёд, руки за голову и быстро встал на колени!

За моей спиной взвыла женская часть семейства Холт. Как только я сделал первый шаг вперёд, застонала и мужская часть. Спустя пять секунд я уже стоял на коленях с заведёнными за голову руками.

– Ну что, можно поздравить вас со счастливым воссоединением семьи?! Я слышал, у вас пополнение: взрослая дочь вернулась в лоно вашего шумного сборища! – он продолжал кричать, на сей раз обращаясь к членам семьи Холт, истерически восклицающим совсем рядом за моей спиной – если он выстрелит мне в голову, моя кровь забрызгает плащи мистера и миссис Холт.

Дёрнув Терезу за волосы, отчего все мои мышцы мгновенно напряглись ещё сильнее, ублюдок вдруг обратился к ней, при этом проведя дулом пистолета по её оголённой шее:

– У тебя появилась ещё одна старшая сестра, верно? И как тебе она? Лучше той, которую ты знала всю жизнь? Круче Астрид? Давай-ка проверим это! – голос Астрид за моей спиной выдал нечленоразборчивый стон. Тем временем Маккормак продолжал скользить дулом пистолета по шее заложницы. – Вы ведь не росли вместе и, по факту, Пейтон Пайк считает тебя чужим себе человеком, то есть считает тебя никем, понимаешь? Ты для неё никто! Давай позвоним ей. Если она согласится обменять свою жизнь на твою, тогда, обещаю, я приму этот обмен и ты останешься жива.

– Ричард, я готов заплатить тебе, – поняв, что он готов к разговору, я решил начать торги. – Назови сумму. Сто тысяч, пятьсот? Я заплачу!

– Человек, на банковских счетах которого найдётся не один миллион долларов, предлагает за свою невесту всего пару сотен тысяч, как тебе это нравится, красавица? – он вновь дёрнул Тессу за волосы, отчего по моему телу разлился очередной нервный импульс.

– Пейтон не приедет! Её нет в городе! – через сжатые зубы воскликнула Тереза. Очевидно, оттягивая её волосы, подонок причинял ей сильную боль.

– Что ж, выходит, твоей сестре придётся телепортироваться. Если только она решит принять условия сделки. Я бы на её месте не соглашался на столь неравноценный обмен: обменять свою ещё только начинающуюся жизнь на жизнь незнакомки, называющей себя твоей сестрой – убогая смерть, не находишь? Так что если Пейтон Пайк не явится спасти тебя, тогда… Уже через пять минут ты будешь мертва. И твой жених тоже будет мёртв. А твой сын вырастет сиротой, какой росла твоя обожаемая старшая сестрёнка. Ну что, проверим, согласится ли Пейтон Пайк занять твоё место на смертном одре?..

Пейтон Пайк.

Я гнала на полной скорости через весь Роар с мигалкой на крыше, игнорируя протестующие сигналы светофоров и маневрируя между общественным транспортом. Он дал мне всего лишь пять минут. Я уже потратила три.

На площади у кинотеатра было пустынно и только две группы людей стояли посреди этой пустоты, едва окрашенной в прозрачные лучи солнца, прорывающиеся через пробегающие над городом стаи облаков. Кучи зевак, неспособные оценить степень опасности быть подстреленными случайной пулей, собирались на парковках по периметру кинотеатра.

Не останавливаясь ни на парковке, ни у тротуара, я принажала на педаль газа ещё увереннее и по покатым ступеням съехала вниз, прямиком на площадь кинотеатра. По пути сюда я думала только о двух вещах: опасалась того, что за пять минут могу не успеть, и осознавала, что еду на встречу со Стрелком без бронежилета. В голове вновь и вновь прокручивался состоявшийся между нами телефонный разговор.

– Привет. Что-то срочное?

– Достаточно срочное, если только ты захочешь спасти жизнь своей младшей сестры.

Я сразу поняла, кто со мной говорит. Сработало шестое чувство.

– Слушай внимательно условия: Тереза у меня в руках, если хочешь, чтобы она осталась в живых, займи её место. Тереза, докажи своей старшей сестрёнке, что я не шучу.

По-видимому, он передал трубку Тессе, но вместо её голоса я услышала только молчание.

– Тесса? – моя сжатая левая рука едва не заставляла обшивку руля трещать по швам.

– Скажи ей, что ты здесь, иначе, клянусь, я пристрелю твоего Крайтона!

– Пейтон! Пейтон, я здесь! – мгновенно раздался испуганный голос Тессы, а я поняла, что у него в руках не только она, но и Байрон.

В трубке вновь раздался голос Стрелка:

– Слушай внимательно, Пайк. Мы находимся на площади у кинотеатра. У тебя есть пять минут. Если ровно через пять минут ты не окажешься здесь, я восприму твоё непоявление за отказ и с удовольствием пристрелю Терезу Холт на глазах у её жениха. Время пошло.

Он предложил обмен: жизнь Тессы в обмен на мою.

Как только он оборвал звонок, я сделала свой выбор.

Вжав педаль газа до упора, я уже на полной скорости устанавливала на крышу мигалку и включала сирену.

***

Сначала я набрала номер Арнольда, но, выругавшись, сразу же сбросила вызов. Он не должен был узнать об этом преждевременно. Он меня не простит. Не простит мой выбор. Ведь я, пусть и с раздумием в считанные секунды, выбрала Тессу, а не себя. Я выбрала её жизнь, а не свою. То есть в эти минуты моего стремительного приближения к назначенному пункту встречи со Стрелком, самим своим движением я заверяла свою готовность лишиться всего, чтобы спасти девушку, родство с которой мне до сих пор представляется абстрактной картиной. Я выбрала её. Не себя. А если я не выбрала себя, значит я не выбрала и Арнольда. Он точно не простит меня за подобное. Я бы его не простила.

Вместо номера Арнольда я набрала цифры 911. Оказалось, полиция уже была вызвана к кинотеатру… И здесь я вспомнила о том, что Арнольд сегодня находится в участке, а значит, узнав о Стрелке, он наверняка приедет и на место происшествия… Успеет ли он прибыть на место до того, как Маккормак произведёт выстрел? Лучше бы было, если бы он не успел? Я думала над этим, а не над тем, выстрелит ли Маккормак в принципе. Потому что я знала правильный ответ: он выстрелит.

…Выехав в центр площади перед кинотеатром я молниеносно оценила ситуацию: Маккормак, удерживая Терезу, стоял впритык к стене кинотеатра, примерно в двадцати шагах перед ним стояло всё семейство Холт, впереди которого на коленях, с заведенными за голову руками, стоял Байрон Крайтон. Сбоку от них стояли ещё пятеро человек, в которых я сразу узнала Рене, Пенелопу и Одрика Темплтон, Оливию и её бойфренда. Я сразу поняла, что необходимо сделать. Маккормаку нужны были не все Холты. Возможно, Байрон, возможно, я и, наверняка, Тереза, так что он не выстрелит до тех пор, пока я не выйду из машины – раз он вызвал именно меня, значит прежде чем покончить с этим театром абсурда, он жаждет поделиться со мной парой напыщенных безумств. Резко повернув руль влево, я самоуверенно отрезала пространство между Маккормаком с Терезой и Байроном, затормозив так, что Крайтон оказался по левую часть борта автомобиля, а взятая в заложники Тесса по правую. Как только я вышла из машины, Холты, женская часть которых уже не сдерживаясь рыдала, мгновенно запричитали в истерической панике – они одновременно умоляли меня “уезжать отсюда скорее” и сделать “хоть что-нибудь”.

– За машину, быстро! – выкрикнула я, но прежде чем выпалила этот приказ, мистер Холт, Грир и Маршалл уже толкали остальных в направлении машины. Спустя несколько секунд все они уже стояли на четвереньках впритык к автомобилю. Все, кроме Крайтона, мгновенно вскочившего на ноги, стоило мне только выстроить преграду между ним и Терезой.

Как я и думала, выстрел не прозвучал. Хотя Маккормак наверняка и был недоволен моими действиями, он хотел со мной поговорить, а значит стрелять ему в эти секунды было никак нельзя.

Я захлопнула водительскую дверцу и, под горестные восклицания миссис Холт, отошла от машины. Боковым зрением видя, как Холты жмутся друг другу, упираясь ладонями в кузов автомобиля, я умоляла высшие силы затуманить разум Маккормака, чтобы он, заручившись удачей, не додумался стрелять по бензобаку.

– Пейтон! – окликнула меня Астрид, но я не обернулась. Что она могла мне сказать? Попросила бы меня не рисковать во имя её любимой младшей сестры? Едва ли.

Я обходила машину выставив перед собой пистолет, который удерживала обеими руками.

– Стоять на месте! – Маккормак остановил меня как только я обошла автомобиль. Я уже держала его на мушке. Я замерла. – А ты быстро приехала, как для человека, находящегося за городом! – с вызовом прогремел он. – Что, врёшь своей семейке?! Дай угадаю: все эти чужие тебе люди оказались для тебя той ещё занозой, верно?! А ты, как тактичный человек, вместо того, чтобы сказать им в лоб правду о том, что они тебе всё равно что застрявшая кость поперёк горла, решила пойти более мягким путём и начала врать им, желая отдохнуть от их назойливого общества!

Как долго он следил за мной, питаясь информацией из жёлтой прессы?..

– Отпусти её, Маккормак!

– Что, почувствовала себя старшей сестрой?! – ухмыльнулся ублюдок. – Девчонка! Я тот, за кем ты бегала всю свою осознанную жизнь, но ты забыла об этом! Ты пришла сюда не для того, чтобы схватить меня, а для того, чтобы спасти её! – он дёрнул Тессу за волосы, на что она, бледная, словно мел, отреагировала коротким вскриком.

Позади послышались полицейские мигалки. Значит, я опередила их на полминуты…

– Ричард, остановись! – за моей спиной послышался голос Байрона.

– Мне нечего терять! Как вы, сопливые дети, этого до сих пор не поймёте?!

Я слышала, как полицейские машины за моей спиной, по моему примеру, стали заезжать на площадь перед кинотеатром прямиком по ступеням.

– Опусти пистолет! – вновь потребовала я.

– Как бы не так, следователь Пайк! Вы помните условие: желаете сохранить этой девчонке жизнь – отдавайте свою! Ну как, Вы согласны, Пайк? Мы ведь все прекрасно знаем, что Тереза для Вас ничего не значит, что хотя она и является Вашей биологической сестрой, Вы не ощущаете этого родства!

– Я согласна на обмен! Отпускай её! – я не верила своим словам. Я не хотела умирать. Только не сейчас, когда впервые за всю свою жизнь начала чувствовать себя по-настоящему живой.

– Опусти пистолет! – он сжал шею Тессы сильнее.

Я решила сыграть ва-банк.

– Нет! Ты прав, мне наплевать на неё, так что мы произведём этот обмен, но на моих условиях! – мне было важно, чтобы он поверил в то, что мне плевать на Тессу, но для того, чтобы он поверил мне, моим словам должны были поверить все. А значит я должна была быть убедительной и очень… Очень рисковой. Никогда прежде я не рисковала так в своей жизни. – Хочешь этот обмен: пусть Тереза подойдёт ко мне! Не желаешь обмена, тогда я просто сниму тебя прямо сейчас! – я слегка повела пистолетом, и он мгновенно придушил Тессу ещё сильнее. За моей спиной послышались вопли… Холты! Безумцы наверняка повысовывались из-за машины!..

Полицейские начали занимать позиции у своих автомобилей, сирены визжали, словно сошедшие с ума. Ситуация накалялась.

– Опусти пистолет, иначе я вышибу ей мозги!!! – он не желал сливать игру.

Поняв, что он на грани, я опустила пистолет, но не выпустила его из своих рук.

– Я согласна на обмен! – повторила я. – Я опустила пистолет, а ты всё ещё целишься в неё! Пусть подойдёт ко мне, и я выброшу пистолет! Ты сейчас на мушке десятков полицейских, Маккормак! Пусть Тереза подойдёт ко мне!

– Учти, мой палец дрогнет даже в случае если кто-то из твоей свиты выстрелит мне в голову! И тогда ты навсегда попрощаешься со своей младшей сестрой! Не советую проверять мою меткость, ты ведь знаешь, насколько хорош мой прицел! Я ведь убил твоих родителей, тех, которые тебя воспитывали! – он пытался меня задеть, но я была слишком опытным копом, чтобы вестись на подобную мелочёвку. – Шагай к своей сестре, только медленно! Руки подними над головой! – с этими словами он вдруг толкнул Тессу в плечо и, как только она сделала первый осторожный шаг, не спуская с неё прицела, начал бросать ей вдогонку слова. – Тереза, ты слышишь меня?! Ты особенная! Тебе трижды удалось избежать моей пули! – приближаясь ко мне аккуратным шагом, Тереза начала срываться на первые слёзы. Я всё ещё держала пистолет опущенным и понимала, что при таком раскладе первой не попаду – он произведёт выстрел на долю секунды раньше меня и эта доля решит всё. В него должен был выстрелить кто-то из прибывших полицейских, но тоже не сейчас – его палец был на курке, прицел наведён на Терезу. – В прошлый раз я стрелял в тебя один раз потому, что был слишком горд и самоуверен – одного выстрела для меня всегда было достаточно! Но я постарел и теперь, когда я осознал и принял этот досадный факт, стрелять я буду не единожды! Сегодня я совершу свой последний выстрел и, знаешь, я передумал! Я не хочу давать тебе уйти снова! Четвёртого раза для тебя не будет! Решено, я хочу тебя, а не твою сестру!

Прежде, чем он договорил, я успела сделать две вещи: понять, что его выстрел опередит мой, и в очередной раз вспомнить о том, что на мне нет бронежилета. Тесса была всего в шаге от меня, когда я поняла, что это конец…

Мы выстрелили практически одновременно, но…

Я на целых две доли секунды выстрелила позже…

Потому что бросилась вперёд.

Прежде чем я успела навести на него свой прицел и спустить курок, я успела встать между ним и Тессой в момент, когда прозвучал его выстрел… Одновременно с моим выстрелом где-то слева за моей спиной прозвучал громоподобный крик – моё имя прокричал мужской голос… Прежде я никогда не слышала, как кричит Арнольд Рид, и потому так и не поняла, что моё имя на разрыв прокричал именно он…

Мой выпад – наши выстрелы – попадания… Маккормак выстрелил всего один раз, а значит я попала в него… Но… Попал и он…

Я не сразу это поняла. Решила, что он попал, когда увидела, как Тесса неуклюже пошатнулась…

Она пошатнулась…

Но…

…Но оказалось, что пошатнулась она оттого, что её дёрнул на себя Байрон…

Пуля, предназначенная Терезе Холт, вошла в моё тело…

Я не была в бронежилете… Я не была в бронежилете… Я не была в бронежилете…

…Я не была в…

Огонь ворвался в моё тело… Он прожёг меня насквозь… От его чудовищной силы я даже не смогла закричать…

…Заваливаясь на правый бок, я соприкоснулась с серой тротуарной плиткой спустя несколько секунд после соприкосновения с ней оружия, из которого в мою сторону была выпущена пуля…

…Ещё какое-то время перед наступлением кромешной темноты я слышала душераздирающие человеческие вопли и видела светло-голубое, отчего-то в эти секунды ставшее казаться мне особенно холодным небо…

…Каждый мой судорожный вдох и конвульсивный выдох отдавался беспощадной, терзающей, агрессивной болью где-то в верхней части моего туловища…

…Мне было так больно дышать… Так потрясающе до самой глубины… Так ужасно больно… Что…

Я не выдержала и…

Я прекратила это делать…

Глава 76.

Арнольд Рид.

Мы слишком мало времени провели друг с другом.

Я не верил в то, что могу её потерять в принципе, не то что так рано. Она только начала оттаивать со мной… Только начала улыбаться своей невероятной улыбкой, проявляющей у краешков её красивых губ едва уловимые ямочки… Она только четыре недели назад сказала мне заветное “да”. Она должна была стать моей женой всего лишь через семь недель. В конце весны или в начале лета она должна была родить наших детей… Я ещё так много ей не сказал… Я ещё так много от неё не услышал!.. Мы ещё столько всего не увидели вместе…

Она не могла умереть.

Когда я подбежал к ней, её глаза уже были закрыты…

Увидев её лежащей на серой тротуарной плитке в луже собственной крови, я потерял разум… Я потерял себя…

Рухнув перед ней на колени, я схватил её в охапку, но она никак не отреагировала на мои объятья… После этого я почти не помню, что со мной происходило…

Кто-то попытался вырвать её из моих рук… Следующее воспоминание: я сам укладываю её обмякшее тело на кушетку в карете скорой помощи…

Оглушённый болью, разливающейся где-то в самой сердцевине моей души, я почти не слышал дикий вой сирен…

Кто-то попытался отцепить мою руку от её руки, но у него это не получилось… Мне начали что-то кричать, но я ничего больше не слышал…. Я не мог её отпустить… Не мог… И не отпустил…

Потеряв сознание рядом с ней, я так и не выпустил её обомлевшей руки из своей хватки… Возможно, её руку в итоге вырвали из моей. Скорее всего, так и было. Потому что когда я очнулся, тела Пейтон рядом со мной уже не было. На её месте, на кушетке в карете скорой помощи, уже лежал я.

Поняв, что Пейтон унесли в неизвестном направлении, подумав о том, что вскоре её тело захотят подвергнуть процедуре вскрытия, в первые же секунды после возвращения в сознание я разгромил внутренности кареты скорой помощи и врезал двум молодым докторам…

…После моё состояние спишут на шок. Понимающие доктора простят меня…

…Пейтон больше не было… Я был, а её не было. Я не понимал этого. Потому что такого не могло быть… А потому…

Не было.

Глава 77.

Пейтон Пайк.

Сильная боль разливалась в моём правом плече так настойчиво, что во сне я решила, будто сломала его. Морщась от этой муки и издавая едва уловимые стоны, я всё же нашла в себе силы раскрыть глаза.

Я сразу поняла, что нахожусь не у себя дома и не в квартире Арнольда. Передо мной предстала больничная палата. Я лежала в больничной койке, а… Слева от меня, на расстоянии вытянутой руки, сидел Арнольд. Белки его глаз приобрели необычный розовый оттенок, лицо его было бледным, а губы раскраснелись… Как только я поняла, что он, скорее всего, плакал, я дёрнулась в порыве коснуться его, но моментально остановилась из-за мгновенной, дикой боли, безжалостно пронзившей моё правое плечо. Моё пробуждение привлекло внимание, но…

– Что происходит?.. – прошипела я, не понимая, почему Арнольд не проявляет инициативу коснуться меня хотя бы кончиками пальцев.

– Он выстрелил. Целился в Терезу, но ты прикрыла её собой, и потому пуля попала в тебя. Она влетела в твоё плечо… У тебя случился болевой шок, из-за которого ты потеряла сознание. Пуля прошла навылет. Благодаря своевременно оказанной медицинской помощи ты избежала переливания крови…

– Дети! – напрочь забыв о боли в плече, я обеими руками схватилась за низ своего живота и даже не поморщилась из-за огня в плече, сильно похожего на вонзающиеся в плоть раскалённые иглы. Я потеряла их! Вот почему Арнольд не прикасается ко мне! Я подставила под обстрел наших детей – как я могла?! Теперь он точно бросит меня. – Я потеряла их?.. – не веря в то, что срываюсь на слёзы, я всхлипнула так жалостно, что сама себя не узнала. Мой голос был похож на стон раненого котёнка, которому уже никто и ничто не сможет помочь. Прежде я никогда не видела себя в подобном состоянии…

– Нет-нет-нет! С детьми всё хорошо, Пейтон, честно…

– Тогда почему… – я никак не могла совладать с собой. Я не плакала, но была у самой границы эмоционального срыва. – Почему ты сидишь так далеко? Ты передумал?

– Передумал относительно чего?

– Ты бросаешь меня?

– Пожалуйста, не говори так больше никогда… – его голос звучал пугающе подавлено.

– Тогда почему ты не приближаешься ко мне? Что происходит?

– Я вывихнул тебе руку.

– Что? – я откровенно не поняла смысловой нагрузки его ответа.

– Я думал, что ты умерла. Был в шоке. Перед тем, как потерять сознание, я не смог выпустить твою руку из своей… Возможно, у меня случилась судорога… В общем, потеряв сознание, я потянул твою руку и вывихнул её. В итоге докторам скорой помощи пришлось вколоть мне миорелаксант, чтобы расслабить мышцы моей руки и вытащить из неё твою.

– Ты что… Потерял сознание? Из-за меня? – мои глаза, с которых так и не сорвались слёзы, округлились до предела.

– Я в шоке, Пейтон! Ты не можешь себя так вести – не имеешь право! Внутри тебя наши сыновья – ты не можешь подвергать себя ни малейшей опасности, потому что рискуя собой, ты рискуешь ими!

– Прости меня, пожалуйста…

– Ты попала в эту ситуацию только потому, что я плохо следил за тобой!

– Что? Как ты вообще мог прийти к подобному выводу? Ты прекрасно обо мне заботишься. И с чего ты решил, что у нас должны родиться именно мальчики?

– Потому что в моём роду все двойняшки исключительно мужского пола.

– Вот как… Ты раньше не говорил об этом.

– Я много о чём не говорил, Пэйт. Послушай, это важно. Я никогда не говорил об этом, но я уехал из Кентукки из-за дела Дождливого маньяка. Не потому, что при его задержании схватил пулю. Я наплевал на повышение и лавры славы потому, что в процессе расследования подельник этого подонка едва не убил одну из четырёх дочерей моего напарника. Она осталась в живых, но психологически сильно травмировалась. Я не хотел подобного для своей семьи и потому уехал как можно дальше от них.

– Мне в этом плане легче – у меня нет семьи.

– У тебя есть семья, Пейтон, и тебе лучше уже начать понимать это. Я твоя семья. Наши дети, сейчас находящиеся в тебе – твоя семья. И те люди, за которых ты готова отдать свою жизнь, а ими, я уверен в этом, является каждый из известных нам Холтов, тоже теперь твоя семья. Пусть ты всё ещё хочешь отвергать это, но ты знаешь это. Потому что ты это чувствуешь. Если бы не чувствовала, ты бы не встала между своей сестрой и пулей.

– Арнольд…

– Дай мне договорить. Я приехал в этот город сбегая от своих страхов, но здесь я обрёл ещё больший страх. Его вселила в меня ты. Ты стала не просто моей семьёй – ты стала всем моим миром. Если бы я потерял тебя сегодня – я потерял бы целый мир. Меня бы попросту выбросило в атмосферу и уже спустя несколько секунд я бы задохнулся от холода, низкого давления и полного отсутствия кислорода.

– Вот поэтому я изначально боялась с тобой связываться.

– Почему?

– Потому что видела тебя проблемным.

– Проблемным?

– Кажется, ещё до того, как я приняла решение связаться с тобой, я поняла, что не смогу… – я зажмурилась и тяжело вздохнула. – Не смогу тебя не любить. Не смогу позволить себе быть рядом с тобой впустую, как прежде позволяла себе с другими мужчинами. Я понимала, что влюблюсь в тебя по уши.

– Как я в тебя с первого взгляда, – едва уловимо улыбнулся мой блондин, и я, почувствовав лучик надежды на оттепель, сразу же возжелала растопить весь лёд до конца.

– Как я в тебя с первого секса, – через боль ухмыльнулась я. – Погоди, что это за история про любовь с первого взгляда? Ты говорил про любовь с первого рукопожатия, но ничего про первый взгляд не рассказывал…

– Зря не рассказывал. А если бы ты умерла так и не узнав? – моя улыбка мгновенно растаяла, и мы снова начали сверлить друг друга испуганно-грустными взглядами. – Я влюбился в тебя как только увидел. Как в местную природу. Это правда. И решил, что останусь здесь до тех пор, пока однажды ты не станешь моей.

Я была потрясена каждым его словом и каждой интонацией. Обо мне ещё никто никогда так не переживал, как переживал этот мужчина. Меня ещё никто никогда так сильно не любил…

– Я принял решение, Пейтон. Ты моя невеста, а я твой будущий муж. После случившегося ты не можешь мне отказать.

Услышав это, я немного напряглась.

– Слушаю тебя, мой будущий муж, – попыталась улыбнуться я, но у меня это плохо получилось.

– Выйдя из больницы ты не выйдешь на работу – ты уйдёшь в больничный отпуск, а с него прямиком пошагаешь в декретный отпуск на неопределённый срок. Так ты и от прессы оградишься, и в принципе от лишнего стресса, способного навредить тебе или нашим детям.

– У-у-ух… – на сей раз улыбка удалась у меня хорошо. – Я уже боялась, что ты совместные роды потребуешь, а ты всего лишь решил поставить крест на моей карьере полицейского.

– Совместные роды не обсуждаются – я не позволю тебе лишить меня возможности переживать в первом ряду момент моего становления отцом.

Я не ожидала такого ответа, а потому замерла на краю удивления. Неужели он это серьёзно?..

– А твою карьеру полицейского мы ещё обсудим через года три: я поддержу любое твоё решение на этот счёт. В конце концов, ты не просто достигла своей цели, но превзошла план-максимум: ты словила Больничного Стрелка, раскрыла преступления Ламберта и даже нашла свою семью. Может быть, став матерью двоих детей одновременно ты наконец успокоишься и сама будешь не прочь остаться в роли любящей жены, и матери, и завязать со своим полицейским прошлым.

– Арно-о-о-ольд…

– Обсудим это после рождения детей, хорошо? Если ты захочешь вернуться в полицию, обещаю, я тебя поддержу. Тем более к моменту выхода тебя из декретного отпуска я, может быть, займу кресло Рота, грезящего о пенсии. Ещё есть вариант, в котором мы оба уйдём из полиции, займёмся каким-нибудь общим, безопасным делом, например, откроем прокат досок для сёрфинга или придумаем какой-нибудь ещё более бредовый вариант. И потом, в первое время после рождения детей я буду находиться максимально близко к тебе: возьму положенный мне отпуск, потом ещё пару отпусков за свой счёт и декретные дни…

– Ты всё продумываешь на десять шагов вперёд, да? – перебив будущего отца моих детей, ухмыльнулась я. – Погоди. Ты сказал, что я задержала Больничного Стрелка. Скажи мне: что с Маккормаком?

– Он жив и задержан. Ты прострелила его удерживающую оружие руку, благодаря чему предотвратила серию выстрелов, которую он, судя по его настроению, планировал совершить. Выпущенная тобой пуля прошла от запястья до локтя, а с учётом того, что я прострелил ему плечо, правой рукой он, похоже, больше не сможет пользоваться в полной мере. А ещё какая-то любительская видеозапись твоего героизма от его начала до самого конца попала в сеть и за прошедший час набрала полтора миллиона просмотров.

– Полтора миллиона?! Это ведь даже больше, чем населения в штате Мэн!

– Поздравляю: теперь от нас пресса не отстанет дольше, чем мы могли бы надеяться.

– Прости меня, Арнольд. Пожалуйста. Я понимаю, что прошу у тебя практически невозможного, потому как я бы тебя не простила, подставься ты под пулю хоть ради собственных родителей, а ведь ты даже не беремен…

– Эй-эй-эй, притормози! – вскочив на ноги, он хотел коснуться меня, но вдруг резко отстранил руку. – Я тебя люблю! Ты жива – и это лучшее, что есть в моей жизни! Даже не вздумай переживать, поняла? Переживания могут плохо влиять на детей.

Я попыталась взять его за руку, но он увернулся. Его ярко выраженное нежелание коснуться моей руки меня мгновенно расстроило, что я не смогла скрыть:

– Почему ты отстраняешься от меня? – в моём голосе прозвучала нервная дрожь. – Ты не хочешь меня коснуться?

– Больше всего на свете я не хочу выпускать тебя из своих рук, Пэйт. Почему ты этого никак не поймёшь?

– Тогда в чём проблема?

– Твоя рука. Я вывихнул её.

– Ты неспециально…

– Я причинил тебе боль. А после запретил докторам вкалывать тебе обезболивающее из-за твоей беременности. У тебя сейчас всё болит из-за меня. Я причиняю тебе боль.

– Ты причиняешь мне безумно сильную боль только своим нежеланием дотронуться меня…

Прежде чем я договорила, он резко нагнулся и прильнул к моему лбу своим прохладным лбом. Наши дыхания смешались, и мне мгновенно полегчало.

– Так тебе лучше? – по прошествию нескольких секунд, шёпотом поинтересовался у меня мужчина всей моей жизни.

Я ответила на одном выдохе:

– С тобой я самая счастливая на свете…

Ласково улыбнувшись, он поцеловал меня в лоб, после чего вдруг отстранился и отвернулся. Мне показалось, что я заметила в его глазах влагу. А ещё я заметила прокол на внешней стороне его левой ладони – похоже ему и вправду вкололи миорелаксант, чтобы высвободить мою руку из его хватки. От этой мысли мне вдруг стало неожиданно тепло.

Повздыхав ещё несколько секунд, я наконец начала осматривать себя. Помимо перебинтованного правого плеча у меня было перебинтовано и правое запястье от самих пальцев до середины предплечья. Всё очень сильно болело. Но я старалась не думать об этом, чтобы не желать обезболивающего. Если Арнольд решил, что я смогу перетерпеть эту боль ради наших детей, значит я её действительно смогу перетерпеть. Поболит день, пару дней, неделю, может быть несколько недель, а потом перестанет болеть. Главное, чтобы Арнольд держал меня за руку и не выпускал её даже при угрозе её перелома.

Прежде чем я успела попросить Арнольда ещё раз прикоснуться ко мне, двери палаты вдруг распахнулась, и в неё начала вваливаться целая толпа людей. Сначала я испугалась, приняв происходящее за бесцеремонную атаку журналистов, и даже дёрнула на себя покрывало в безумной мысли спрятаться под ним от фотовспышек, но резкая боль пресекла мою необдуманную активность, а уже в следующую секунду, морщась от боли, я поняла, что нежданные гости – это Холты.

– Наконец-то ты пришла в себя, моя девочка! – мать семейства, ворвавшаяся в палату первой, мгновенно оказалась рядом со мной и, не желая того, причинила мне острую боль в попытке обнять меня. Как только я зашипела от боли, она мгновенно отстранилась, после чего между моей койкой и нежданной толпой вырос Арнольд, благородно решивший бросить на эту амбразуру себя. Я же, растерянно глядя на огромные букеты цветов, устанавливаемые в вазы, и на невероятные плетеные корзины с фруктами – наверняка Крайтон позаботился о скорой доставке – не понимала, как можно и нужно реагировать на все эти звуки, цвета, запахи…

– Позвольте представиться, мистер и миссис Холт, Арнольд Рид, – Арнольд начал по очереди жать руки моим гостям. – Будущий муж Пейтон, а значит ваш будущий зять.

– Что?! – восклицание прозвучало из разных концов палаты одновременно.

– Пейтон, он сделал тебе предложение?! – этот голос принадлежал Астрид, которую я не видела из-за спин других родственников.

– В начале ноября, – отвечал за меня Арнольд. – Пейтон беременна двойней, с детьми всё в порядке и, скорее всего, у нас будут мальчики.

Взрыв эмоций моих родственников едва не стоил мне целостности ушных перепонок. Я застонала от негодования: что Арнольд творил? Они ведь теперь съедят меня!

Стоило мне только подумать о своём растерзании, как в палату вбежал кричащий во всю мощь детского голоса Берек Крайтон:

– Тётя Пе-е-е-ейто-о-он!!! Где моя любимая тё-о-о-тя-а-а?!

– О НЕТ!!! – не сдержавшись, в ужасе воскликнула вслух я.

Правильно поняв мою реакцию, Арнольд перехватил мальчика до того, как тот успел наброситься на меня с любовными объятиями и добить меня окончательно, и бесповоротно.

Пока Берек восхищался фактом своего знакомства с “женихом любимой тёти”, все громко смеялись, а после того, как Грир передразнил моё красноречивое: “О НЕТ!!!”, – не удержалась от смеха и я, хотя смеяться мне было откровенно больно, на что, очевидно, всем, кроме Арнольда, было плевать.

В последующие несколько дней перед выпиской я поражалась количеству фруктов, цветов, шоколада и домашней еды, которые поставляли мне Холты с Арнольдом. Только после того, как Арнольд забрал меня домой – в день моей выписки в больницу явилось всё семейство – я вдруг заметила недостающие пазлы общей картины. За те дни, что я провела в больнице, новость о случившемся в Роаре облетела все Соединенные Штаты, если не весь земной шар. И я знала, что последние месяцы Грэг с Сигрид неотрывно следили за новостями из Роара. Так почему же они ни разу не навестили меня?..

Послесловие.

Пейтон не могла знать о том, что Грэг и Сигрид Йорк были теми, кто посеял в Стэнли Ламберте злой росток, со временем давший злые плоды. Тридцать пять лет назад они присутствовали на родах у Роберты Пайк и увидели врачебную ошибку с пуповиной, которая стоила и без того слабому младенцу жизни. Ламберт был другом их семьи, Сигрид же всю свою жизнь опекала своего младшего брата, Раймонда Пайка, и не желала видеть его страданий из-за потери ребёнка, появление которого он так долго и так трепетно ожидал. Сигрид, заручившись поддержкой Грэга, надавила на Ламберта. Они уже видели здорового младенца, рождённого в соседней палате. Для реализации плана им необходимо было лишь одно серьёзное совпадение – младенец должен был оказаться женского пола. Ламберт сам был не против подмены, но после слов Сигрид и Грэга о том, что в случае его отказа они расскажут о его ошибке Раймонду Пайку, после чего Ламберта как минимум лишили бы врачебной лицензии, как максимум призвали бы к уголовной ответственности, Ламберт перестал ходить вокруг возникшей проблемы и сделал то, что сделал. Ни Раймонд Пайк, ни его жена не знали о том, на что пошла их любящая родственница, чтобы оградить их от боли невообразимой силы. И они стали жить счастливо, и прожили счастливо целых три года, по истечению которых их пристрелил отец Ламберта, о чём Грэг и Сигрид узнали лишь спустя тридцать два года, после того, как действия Пейтон открыли миру правду.

После смерти Пайков Сигрид и Грэг некоторое время колебались, прежде чем взять опеку над Пейтон. Они любили её, но понимали, что не смогут стать ей родителями, и, может быть, иногда считали, что случившееся с Раймондом и Робертой – это настигшая их кара за воровство невинного младенца и причинение неизгладимой боли его родителям. Первые недели они размышляли над тем, каким образом они могли бы отдать Пейтон её настоящим родителям, но они опасались того, что правда об их участии в этом страшном деле всплывёт наружу, и, к тому же, за три года они привязались к девочке. В итоге Йорки решили оставить Пейтон при себе. Они утешали себя эгоистичными мыслями о том, что у Холтов в тот момент уже имелись другие дети – девочка и мальчик – а у них детей быть не могло, и приходили к жестокому выводу о том, что Пейтон им нужнее, чем своим родным родителям. Пейтон росла в неведении, но чувство вины Грэга и Сигрид, стоящее стеной между ней и ними, проницательный ум Пейтон и, возможно, её обострённое шестое чувство в итоге не позволило Пейтон сблизиться со своими опекунами настолько, насколько мог бы сблизиться с ними ребёнок, состоящий с ними в кровной связи. Они были друзьями. Но они не были друг другу родной кровью.

Когда незадолго до развода с Диланом Оутисом Пейтон поинтересовалась у Сигрид о передающихся в её роду по женской линии проблемах с “женским” здоровьем, Сигрид ей солгала. Сигрид знала, что Пейтон была в курсе того, что Роберта Пайк долгое время не могла зачать, прежде чем родила первенца, и о том, что после рождения первенца она вновь стала страдать от невозможности зачать повторно. Также Пейтон знала о проблемах Сигрид, из-за которых она так и не смогла стать матерью. Поэтому Сигрид рассказала ей о проблемах женского здоровья в их роду, и Пейтон, в тот момент не желающая становиться матерью, не проверила свои личные показатели у доктора, решив, что, скорее всего, она тоже склонна к бесплодию. Поэтому она не предохранялась с Арнольдом Ридом и, в итоге, зачала от него.

Добрые Йорки обманывали Пейтон всю жизнь. Не потому, что любили её до потери пульса – между ней и пулей они бы не встали – но потому, что привязались к ней. Пейтон была для них хоть и отстранённой, холодной и чужой, но хорошей девочкой, проявляющей к ним заботу настолько, насколько это было возможным с её стороны. А ещё они лгали ей потому, что им было слишком поздно идти на попятную. И с каждым годом всё дальше, и дальше заходила эта ложь, потому как Пейтон всё ближе, и ближе приближалась к правде, пока не приблизилась к ней впритык.

Когда она пришла к ним с прямым вопросом, ответ на который имелся только у них, так как Стэнли Ламберта к тому времени уже не было среди живых, Сигрид с Грэгом поняли, что в следующий свой приход Пейтон явится к ним с прямым обвинением. Они знали, что рано или поздно этот день наступит, и потому были готовы к нему.

На следующий день после прихода Пейтон они продали свой дом по средней стоимости соседу, давно положившему на него глаз с целью увеличения своей территории из-за пополнения в семье. Спустя три дня они отправились в Куает Вирлпул и купили там у сына старого знакомого подержанный, но в хорошем состоянии, дом на колёсах. Им понадобилась ещё пара дней, чтобы упаковать только самые важные их сердцам и необходимые в длительной поездке вещи. Они и их лабрадудль вступали в преклонный возраст, никто из них не знал, чем для них может обернуться эта затея. Зато двое из них знали, чем для них может обернуться упорство Пейтон. И потому одним ранним туманным ноябрьским утром Грэг и Сигрид Йорк, готовые, как они сами считали, ко всему, кроме встречи с Пейтон Пайк-Холт-Рид, отправились туда, где их прошлое обещало им сомнительную перспективу навсегда остаться в прошлом. Они направились в сторону канадской границы, а уже спустя сутки, в попытках вспомнить, оставили ли они признательное письмо для Пейтон на кухонном столе или забыли это сделать, они придут к выводу, что навсегда потеряли возможность получить ответ на терзающий вопрос: узнает ли Пейтон когда-нибудь всю правду?

Content

Anne Dar. Родная кровь

Часть 1.

Глава 1. Пейтон Пайк. 02 октября – 03:23. Самый тёмный час – перед рассветом.

Глава 2. Тереза Холт. 12 сентября – 07:50.

Глава 3. Пейтон Пайк. 02 октября – 05:07.

Глава 4. Тереза Холт. 12 сентября – 08:55.

Глава 5. Пейтон Пайк. 02 октября – 05:15.

Глава 6. Тереза Холт. 12 сентября – 09:05. Не поворачивайся к врагу спиной.

Глава 7. Пейтон Пайк. 02 октября – 08:00.

Глава 8. Тереза Холт. 13 сентября – 09:12.

Глава 9. Тереза Холт. Шесть лет назад.

Глава 10. Пейтон Пайк. 02 октября – 08:35.

Глава 11. Тереза Холт. Шесть лет назад.

Глава 12. Тереза Холт. Пять лет назад.

Глава 13. Пейтон Пайк. 02 октября – 09:35.

Глава 14. Тереза Холт. Пять лет назад.

Глава 15. Пейтон Пайк. 02 октября – 10:00.

Глава 16. Тереза Холт. Пять лет назад.

Глава 17. Тереза Холт. Пять лет назад.

Август текущего года.

Глава 18. Тереза Холт. Август текущего года.

Глава 19. Пейтон Пайк. 02 октября – 20:35.

Глава 20. Тереза Холт. Август текущего года.

Глава 21. Пейтон Пайк. 03 октября – 21:25.

Глава 22. Тереза Холт. 14 сентября- 20:30.

Глава 23. Пейтон Пайк. 03 октября – 22:20.

Глава 24. Рене Ламберт. 03 октября – 22:05.

Глава 25. Тереза Холт. 15 сентября- 10:00.

Глава 26. Пейтон Пайк. 04 октября – 09:00.

Глава 27. Тереза Холт. 16 сентября – 20:15.

Глава 28. Пейтон Пайк. 05 октября – 10:00. День прощания с Вандой Фокскасл.

Глава 29. Тереза Холт. 05 октября – 09:00. День прощания с Вандой Фокскасл.

Глава 30. Тереза Холт. 19 сентября – 09:00.

Глава 31. Байрон Крайтон. 19 сентября – 12:10.

Глава 32. Пейтон Пайк. 06 октября.

Глава 33. Тереза Холт. 20 сентября.

Глава 34. Пейтон Пайк. 07 октября – 09:00.

Глава 35. Тереза Холт. 21 сентября – 08:30.

Глава 36. Байрон Крайтон. 21 сентября.

Глава 37. Пейтон Пайк. 08 октября. Утро.

Глава 38. Тереза Холт. 26 сентября.

Глава 39. Тереза Холт. 26 сентября.

Глава 40. Тереза Холт. 27 сентября.

Глава 41. Пейтон Пайк. 08 октября. Вечер.

Глава 42. Байрон Крайтон. 28 сентября.

Глава 43. Пейтон Пайк. 09 октября – 08:50.

Глава 44. Тереза Холт. 30 сентября – 20:30.

Глава 45 Байрон Крайтон. 30 сентября – 21:20.

Глава 46. Пейтон Пайк. 9 октября. Время отсутствия Терезы Холт: 1 час.

Глава 47. Байрон Крайтон. 30 сентября. 24 часа до первого убийства.

Глава 48. Пейтон Пайк. 09 октября – 19:00. Время отсутствия Терезы Холт: 11 часов.

Глава 49. Пейтон Пайк. 09 октября – 22:15. Время отсутствия Терезы Холт: 14 часов.

21:30

22:25

Глава 50. Пейтон Пайк. 10 октября. Ночь. Время отсутствия Терезы Холт: 21 час.

05:00

09:00

10:15

Часть 2.

Глава 51. Тереза Холт. 09 октября – 07:45.

Глава 52. Тереза Холт. 09 октября – 08:30.

Глава 53. Байрон Крайтон. 30 сентября. 24 часа до первого убийства.

Глава 54. Байрон Крайтон. 01 октября.

02 октября.

03-09 октября.

Глава 55. Байрон Крайтон. 10 октября – 09:15. Время отсутствия Терезы Холт: 25 часов.

Глава 56. Пейтон Пайк. 10 октября – 10:30. Время отсутствия Терезы Холт – 26 часов.

Глава 57. Пейтон Пайк. 10 октября – 11:00. Время отсутствия Терезы Холт – 27 часов.

Глава 58. Пейтон Пайк. 10 октября – 19:30.

Глава 59. Ричард Маккормак. 10 октября.

Октябрь – ноябрь.

Глава 60. Тереза Холт. 09 октября.

10 октября.

Глава 61. Пейтон Пайк. 10 октября – 11:30.

23:00.

11 октября – 09:00.

Глава 62. Байрон Крайтон. 10-17 октября.

Глава 63. Тереза Холт. 31 октября.

Несколькими днями ранее.

Часть 3.

Глава 64. Пейтон Пайк. 01 ноября – 08:45.

Глава 65. Тереза Холт. 01 ноября – 09:45.

Глава 66. Пейтон Пайк. 01 ноября – 10:00.

Глава 67. Астрид Бардшо. 1 ноября – 22:00.

Глава 68. Пейтон Пайк. 1 ноября – 22:00.

Глава 69. Пейтон Пайк. 2 ноября – 09:50.

Глава 70. Пейтон Пайк. 2 ноября – 10:10.

03 ноября – 10:00.

Глава 71. Пейтон Пайк. 3 ноября – 20:00.

Глава 72. Пейтон Пайк. 3 ноября – 20:50.

Глава 73. Пейтон Пайк. Спустя неделю.

Глава 74. Пейтон Пайк. Конец ноября.

Тереза Холт.

Глава 75. Байрон Крайтон.

Пейтон Пайк.

Глава 76. Арнольд Рид.

Глава 77. Пейтон Пайк.

Послесловие.