Анна Бжезинская

Вода в решете. Апокриф колдуньи

Anna Brzezińska

WODA NA SICIE. APOKRYF CZAROWNICY

© Copyright by Anna Brzezińska

© Copyright by Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2018

All rights reserved

© Милана Ковалькова, перевод, 2023

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

I

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в священном зале трибунала, в четверг, месяца мая четырнадцатого дня, в канун праздника Святой Бенедикты, мученицы, покровительницы убогих дев, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, председатель сего трибунала, в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви упомянутого выше прихода, и падре Леоне – исповедника и духовного наставника Его Сиятельства Липпи ди Спина, наместника прихода Сангреале и окрестных земель, а также падре Лапо, проповедника Его Сиятельства наместника, людей благочестивых и сведущих в законах, повелел, дабы была приведена женщина, именующая себя Ла Веккья[1], в течение года пребывающая в оном приходе, по собственному заявлению, дочь местной женщины и неизвестного отца, возраста, по ее словам, тридцати пяти лет или около того. Засим она официально приведена к присяге, что будет говорить правду в ходе сего слушания, а также всех последующих.

Ответствую, что мне объявили и полностью истолковали причины, по которым я предстала пред сим досточтимым судом. Понимаю, что случилось все это из-за мертвого монаха, однако не ведаю ничего по сему делу и не могу отвечать за его смерть, ибо тяготы и напасти земной жизни лишили меня сил, необходимых, чтобы зарезать и разделать, как овцу, крепкого мужчину в расцвете лет. Не могу помочь вам никоим иным образом, кроме как стать вашей проводницей по четырем селениям, лежащим на склонах горы Интестини[2], испокон веков населенных просветленными; хотя сама я решительно отрекаюсь от исповедуемой ими ереси, ибо отринула ее много лет назад, покинув деревню, именуемую Чинабро, или Киноварью[3], дабы вести жизнь в долинах среди почитателей монахов в сандалиях, храмовых кадильниц и святых. Однако я сохранила знание о том, что происходило во времена моей юности, а также потом, вплоть до нынешнего дня, и если только пожелаете, расскажу вам обо всем подробно, начиная c того дня, когда мать показала мне дракона и тем самым привела в движение дьявольские жернова, которые много лет спустя перемололи вашего собрата в мелкую муку.

Посему ответствую, что утром того дня мать возложила руку мне на голову, дабы благословить меня, как все родители благословляют своих детей; правда, бондарь Фоско и эта распутница Мафальда, его жена, да и вся эта шайка собравшихся здесь, чтоб обвинять меня, – и не думайте, что ваши уловки помешали мне угадать их имена! – уже тогда гавкали, что, дескать, мать умеет только проклинать, а не благословлять, ибо благословение исходит лишь от чистой крови, а не от таких блудниц-еретичек, как мы. Сами же, синьор, видите, мы еще бегали по холмам, пасли коз, а сквозь дырявые рубашки проглядывали наши содранные коленки, когда эти наветы, звучащие ныне против меня, уже взрастали, как пырей, а потому этим сорным травам хватило времени, чтобы зацвести и принести плоды; и не думайте, что вам удастся их так скоро искоренить, ибо корни их, скрытые от глаз, находятся глубоко под землей. Так, впрочем, дело обстоит со всем, включая смерть этого несчастного брата Рикельмо, коего теперь вы именуете святым; можете называть его, как хотите, но мне он не был братом, и о его святости я тоже не имею понятия. Ибо не был он никаким святым, ведь недостаточно лаять, как собака, пугая крестьян вечным проклятием, чтобы сравниться со святым Калогером. Да, синьор, ваш собрат Рикельмо жаждал мученичества, бесстыдно греша гордыней, коя, как известно, предшествует падению. Видать, он что-то там раскопал, когда рыскал, как пес, по хуторам, тычась всюду своей тощей мордой и вынюхивая сочные мослы греха. Но что бы это ни было, оказалось оно глубоко скрыто, ибо досужее богохульство, ересь, прелюбодеяние и трактирные потасовки не вызывают у нас столь жгучей ненависти, нежели та, что охватила Рикельмо. Посему я верю, что сотворенное с Рикельмо взросло из великой злобы и уходит корнями на много лет назад, возможно, к тому самому дню в незапамятные столетия, когда предок графа Дезидерио[4] заключил с просветленными договор, предопределив будущее наше и всей Интестини.

Ответствую без всякого упорства и отвращения, ибо всем нам широко известно, что давным-давно просветленные прибыли в эти края, хотя многие жители равнин, откуда происходите и вы, милостивый синьор, и остальные слуги сего уважаемого трибунала, предпочитают верить, будто живем мы здесь от начала мира и, по сути, происходим от древних рас, злобных, покрытых шерстью, с острыми клыками, собачьими мордами и окаменевшими сердцами – тех, что умучили святого Калогера, когда он бродил по горам, обращая язычников в веру и приручая чудовищ; и вследствие этого ужасного преступления они были вынуждены сами бежать от мечей, пока не нашли приют в этой долине. Но признайтесь же, что ваши земляки слишком легко принимают сии сказки на веру, что можно оправдать только нашим безмерным удалением от вашего мира и еще большей ложью, потому что – как вы видите своими глазами – ни у кого из нас нет ни собачьей головы, ни спрятанного под одеждой пушистого хвоста, хотя, конечно, мы умеем по-собачьи рычать и кусать, в чем определенно убедился ваш собрат Рикельмо. В действительности же мы пришли в эти горы, когда они были еще дикими и пустыми после истребления псоглавцев и других языческих народов, ведомые желанием найти землю, которая станет отныне нашей собственной и только нам покорной, и где мы сможем жить в уединении, по собственным законам и собственному разумению, ибо наша вера – нет надобности это доказывать – отличается от вашей, и в местах, населенных почитателями святых, навлекала она на нас различные гонения.

Ответствую далее, что неправда, будто бы нас привела сюда жажда вермилиона[5], ибо – утверждают наши старейшины – поначалу мы и не подозревали о его присутствии, а со временем он стал для нас скорее наказанием, нежели наградой, но именно такой труд и такую дань определил нам граф Бональдо, далекий предок нашего доброго синьора Дезидерио. «Ежели вы гордитесь, что свет горит в вас ярче, чем в любом другом человеческом роде, – сказал он им, когда они впервые предстали перед ним, прося позволить им поселиться на каменистой земле, что была в те времена пустошью и обителью дикого зверя, – я назначу вам дань, скрытую в самых темных глубинах земли; отныне вы будете по моему приказу добывать вермилион; я же, несмотря на мерзость ваших верований и обычаев, окружу вас заботой и буду защищать от других». Согласно легенде, хотя вы предпочитаете стыдливо ее замалчивать, граф Бональдо вырезал на руке эмблему своего рода, а старейшины так же начертали на своих ладонях знак света, и так рукопожатием скрепили они клятву, посыпав раны вермилионом. И хотя общеизвестно, что неочищенная руда является ядом, для них она оказалась кладезем чуда, продлевающим жизнь сверх человеческой меры; и так каждый прожил в добром здравии троекратную человеческую жизнь, и по той же причине графа Бональдо некоторые люди называют сейчас чернокнижником, приравняв его таким образом к тем несчастным, стенающим ныне в ваших подземельях. Так, мой милостивый синьор, был заключен договор, соединивший многие поколения назад род графа Дезидерио с родами просветленных, живущих с той поры в четырех деревнях вокруг горы Интестини.

Я признаю, что моя мать была одной из просветленных, что не должно удивлять вас, синьор, поскольку здешняя округа уже много поколений следует тропой света. Старосты, законники, сборщики податей, смотрители шахт и стражники в одинаковой мере охвачены ересью, а с ними и целые цеха кузнецов, слесарных дел мастеров, механиков и землекопов, вплоть до простых пастухов, слуг, погонщиков мулов и крестьян, что за всю жизнь не откопали ни крупицы вермилиона, но бросают в землю зерно, чтобы оно умерло и дало урожай, а это, как вам хорошо известно, ждет и каждого из нас, хотя бы и после смерти. Все они источают сладкий аромат ереси, но, как вы сами понимаете, до недавнего времени эти земли не подлежали власти трибунала, к которому вы имеете честь относиться, и жили мы по собственным законам. С тех пор же, как не стало графа Дезидерио, много договоров ушло в небытие; братья в сандалиях и жирные монахи вступили в Интестини, на запретную землю четырех деревень просветленных, которая с давних пор притягивала их жадные и тщетные взгляды. Правда, я признаю, что наш бедный падре Фелипе, коль скоро уж он здесь обосновался, как курица на насесте, с самого начала старался не выступать слишком рьяно против своих новообретенных еретических овец, ибо даже к благим целям легче завлекать медом, а не розгами. Потому он терпел визиты в деревню братьев Лордони, известных пьяниц и богохульников, которые каждый год накануне зимы спускались с высоких пастбищ. Он вел с ними дружелюбные беседы у входа в храм, словно заботясь об их душах, хотя на самом деле его больше интересовала их сестра Эракла, торговка овечьими сырами. Вскоре стараниями падре она стала, как говорят, его фокарией – хранительницей домашнего очага, ибо священник, поверьте мне, тоже нуждается в ком-то, кто будет готовить ему еду, рубить дрова, стирать рубашки и греть постель. Добавлю все же, что делать это следует благоразумно и тайно, ибо честь женщины соткана из слов, а достоинство мужчины кроется в его поступках. Добавлю также, что почтенный падре Фелипе понимает это превосходно, потому Эракла, за которой стоят два брата и внушительная фигура настоятеля, остается женщиной, достойной уважения, несмотря на то что добрые десять лет она таскалась по горам, протирая задницей постели на бесчисленных постоялых дворах, в деревенских хижинах, логовах разбойников и пастушьих лачугах, в то время как потаскухой и ведьмой называют меня.

Ответствую, это правда, что моя мать родила троих детей, и я самая старшая из них. Нет, синьор, я не знаю, какой мужчина впустил в меня дух. Ибо человек, как вы сами признаете, это всего лишь бочка с мясом, в коей тлеет огонек духа, но нисходит он на ребенка не в церкви, он передается от родителя. Вода, которой вы, монахи, велите поливать младенцев, способна лишь погасить его, поэтому мы, просветленные, не принимаем детей в общину, пока они не достигнут седьмого года жизни, а огонь не разгорится в них сильней. Обо всем этом вы, должно быть, уже знаете; падре Фелипе наверняка успел вам пожаловаться, с какими суевериями довелось ему бороться в нашей округе, где чернокнижники размножаются быстрее кроликов, а ведьмы густо облепили печные трубы, словно галки, и все это творится здесь веками, с тех самых пор, как просветленные согласились добывать вермилион.

Ответствую, да, мне было сказано то, что говорят всем детям, рожденным в четырех деревнях вокруг Интестини – и да будет известно вам, что названия им были даны по оттенкам вермилиона: Червен, Кармин, Киноварь, Пурпур, – что свет души, ежели разжечь его достаточно сильно, не угасает в человеке, сойди он хоть в глубь земли, в отличие от тела, уязвимого перед железом и огнем, о чем нам здесь истово в последнее время напоминал Рикельмо, магистр сего трибунала, к которому и вы имеете честь принадлежать. Свет души горит в нас сильнее, чем в ком-либо другом, и именно он позволяет просветленным спускаться в Интестини и возвращаться с незамутненным рассудком. По этой же причине столетия назад граф Бональдо взял нас под свою опеку, и, поверьте, он сделал это не по доброте душевной, а исключительно ради того, чтобы мы добывали для него вермилион и сделали его род богатым и могущественным, что в итоге и произошло.

Если же вы призываете меня вернуться из тех стародавних времен в дни моего детства, знайте, что грехи моей матери, если она действительно совершила их, не ложатся на просветленных. Старейшины деревни, а с ними и ее собственный отец, прокляли ее, когда она родила первого ребенка, дочь с клеймом бастарда за ухом, как будто там присел мотылек. По-прежнему без труда вы отыщете эту выпуклую, пористую тень между моими волосами, тем более что они поблекли и поредели с течением времени, но, сколько бы вы меня ни кололи булавками и ни грозили вечными муками, вы не нащупаете там никакого колдовства.

Ответствую далее, и многие не без удовольствия подтвердят мои слова, что свет в моей матери струился слабо и зыбко, хотя с тех пор, как ее, беременную, изгнали из родного подворья, она не прекращала попыток разжечь его в себе как можно сильнее, и будучи ребенком, засыпала я под приглушенный шелест ее молитв. Свет масляной лампы превращал ее тело в тонкий, будто вылитый из черного стекла контур, когда она с болезненным стоном поднималась с колен, чтобы дать мне в черпаке несколько глотков прохладной воды, если я просыпалась посреди ночи от кошмара. И если вы об этом спрашиваете, то да, я считаю, что она была заботливой матерью, естественно, в меру своего кошелька, который обычно бывал пуст, и сердца, которое также не струилось изобилием. Она прикасалась ко мне редко и пугливо, и я не помню, чтобы она сажала меня к себе на колени, как делали другие домохозяйки, дородные, краснощекие, грудастые и толстобрюхие женщины, которых постоянно сотрясали и душили приступы смеха или гнева, а ведь никто не обвинял их в бесстыдстве и безнравственности. Нет, потаскухой была только моя мама, маленькая, высохшая от тягот женщина, но сиявшая все же запретным, чахоточным блеском, какой вы заметите только на лицах потерявшихся вермилиан, если отважитесь спуститься в их подземные дворцы. Говорят же, что в самом центре Интестини простираются огромные залы меж рудных жил, пробитые тяжким трудом тех, кто забрался слишком далеко и уже не может и не хочет вернуться на поверхность; и порой мне думается, не случилось ли то же с моей матерью, не потерялась ли и она так же, как и они, не стала ли для нее гора Интестини всем миром. Эта участь потерянных и заживо погребенных в темном чреве земли внушает нам такой страх, что, молясь о доброй смерти для наших отцов, мужей и братьев, мы также просим, чтобы она пришла неожиданно, с внезапно отколовшейся скалой или в клубах ядовитого воздуха. И чему вы удивляетесь, синьор? Не каждому суждено умереть в своей постели, а с вермилианами это случается еще реже, чем с остальными, и это также часть договора, дающего нам эти земли в бессрочную аренду.

Но хорошо, раз вы настаиваете, давайте вернемся к моей матери, которая была блудницей, самой набожной блудницей в нашей деревне. Она носила рубаху из конского волоса и туго затягивала ее на поясе веревкой, похожей на те, что используются на коловоротах для подъема ведер с горной породой, а над ее кроватью висел пучок ремней с привязанными острыми крючками. Она хлестала себя каждую неделю до крови, и раны на ее спине никогда не затягивались, но, несмотря на все посты, покаяния и усмирение плоти, бастарды сыпались из нее, как плоды дикой груши. И я скажу вам, что теперь, будучи старой женщиной, я полагаю, что разврат ей простили бы скорее, нежели то богохульное осквернение души, коим она бесстыдно щеголяла, ибо – как вам хорошо известно – прегрешения лучше всего скрывать в темноте, но еще тщательнее следует таить свои добродетели.

Я подтверждаю, да, это правда, что вопреки грехам ее – а может, именно по причине их – ей разрешили работать в Интестини. Послали ее под Индиче, отвесную скалу, возвышающуюся над старой выработкой, где посадили прокаженных сортировать горную породу, раскалывать кирками скальные обломки и отделять камень от вермилиона, ибо только труд заслуживает вознаграждения, праздность же порицаема и обречена на забвение. Моей матери было велено вывозить из-под Индиче кровавую руду, поскольку она умела обращаться с животными, а больше не на многое была способна; потому без зазрения совести ее бросили в логово болезни под похотливые взгляды прокаженных. На рассвете она принимала корзины со свежей породой, взваливала их на спины мулов и отводила животных в деревню прокаженных; под вечер же, когда те отделяли благородную руду от камня, земли и прочей грязи, она в темноте, с порцией пищи, выделяемой смотрителем шахты, возвращалась под Индиче, где получала свою долю оскорблений и злословия, ибо еды никогда не хватало на всех. Нет, синьор, мы сами тогда не голодали, но и не жили в изобилии, ибо не забывайте, что, хотя мы и добываем из-под земли великое богатство – вермилион, оно не принадлежит нам, и даже малейшей крупицы мы не можем оставить себе. Наоборот, мы сами принадлежим ему безвозвратно; он оставляет след в наших душах и окрашивает наши пальцы в красный цвет; именно из-за этих пятен на коже нас называют вермилианами, людьми киновари. Сие обстоятельство, как вы сами догадываетесь, весьма удобно для наместника и таких, как вы, ибо эти пятна невозможно вытравить даже колдовством, хотя я и отрицаю, что когда-либо пробовала это делать. Посему, если кто-то из вермилиан устроит побег, его, даже спустя годы, можно распознать и отвести к месту казни, которое мы называем Ла Гола; это ущелье пожирает негодяев и отправляет их на самое дно Интестини, где они смешиваются с вермилионом, что справедливо, ибо разве все мы не суть черви во чреве мира, что сначала поедают, а потом сами становятся кормом?

Так представляется правда, изреченная под присягой женщиной, именующей себя Ла Веккья. После прочтения в присутствии трех лиц рекомая признала, что записанное полностью соответствует ее словам. Она заявила также, что сделала свое признание по доброй воле, не желая кому-либо навредить или выдвинуть ложное обвинение. Произнесла клятву хранить собственные слова и вопросы трибунала в тайне и обещала хранить молчание.

Поскольку же сама она остается неграмотной, я, Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, свидетельствую вместо нее собственной рукой.

II

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в священном зале трибунала, в пятницу, пятнадцатого дня мая, в канун праздника Святой Бенедикты, мученицы, покровительницы убогих дев, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, присутствовавший на утреннем слушании, приказал вновь привести к нему названную Ла Веккья и допросить ее в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви в указанном приходе, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника Его Сиятельства наместника, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, что и было исполнено.

Ответствую, что все, что произошло до того дня, когда мать показала мне дракона, похоже на темное горное озеро, и только у самого берега, подобно лягушачьей икре и гнилым стеблям, болтаются бесполезные имена моих родных, моего деда и его братьев, а также моих дядьев, что проявляли ко мне неприкрытую ненависть, ибо я постоянно напоминала им о распутстве, что гнездилось под юбкой моей матери. И даже если происходило нечто большее, нечто кроме ежедневных оскорблений и оплеух, к которым, поверьте мне, человек легко привыкает, оно остается скрытым под темной водной гладью моего детства, и даже по настоянию вашего трибунала я не смогу заглянуть под нее. И нет, имя владельца дракона мне тоже неизвестно. Я не знаю, кто были его родители, из какого он прихода, и текла ли в нем чистая кровь, не зараженная ересью, колдовством или иным смертным грехом. Я также не могу сказать, посещал ли он в отведенные дни храмы и с должным ли смирением участвовал в обрядах. Я помню только его густую черную бороду и то, что он был силен, как медведь, или просто казался таковым в моих глазах, ведь мне было всего восемь-десять лет, и я еще не начала кровоточить.

Ответствую, что остальные комедианты относились к нему с уважением, хотя, может быть, я принимала за уважение страх, потому что он злобно покрикивал на всех и постоянно богохульствовал. Да, он клялся ликом Создателя, его локтем, плечом, коленом и другими частями тела, которые перед лицом сего священного трибунала и ради блага своей души я даже не осмелюсь назвать. Никто из наших старейшин не пытался его упрекнуть, хотя жителям деревни за меньшие провинности прокалывали губы. Да, синьор, старейшины исправно следили за порядком в наших четырех деревнях, и когда я была ребенком, наказание назначалось после воскресной службы. Я помню, что провинившиеся становились перед алтарем, но когда я силюсь перед вами назвать их имена и провинности, весь храм словно погружается в темный, грязный омут вместе с вермилианами в праздничных кафтанах с красными кисточками, их женами в груботканых платьях, не способных полностью прикрыть их толстых тел, с румяными детишками, присосавшимися к матерям, словно морские желуди, с ремесленниками, занимавшими почетные скамьи спереди, и слугами, которые скромно держались сзади, распределяясь согласно полу, возрасту и заслугам. Управляющий шахты хриплым голосом вызывал грешников, они поднимались со своих мест и брели, напряженно рассекая сгустившуюся тишину, словно пловцы воду. И эта минута прохода казалась самой длинной, потому что наказание исполнялось четко и без чрезмерного гнева, порой даже с неким жестом снисходительности, похлопыванием по плечу или кивком головы, если виновнику удавалось сдержать крик боли, хотя эта боль чудным образом расползалась на всех нас. Но, что еще более странно, несмотря на столь суровые увещевания, грешников не становилось меньше. На спинах самых закоренелых из них словно раскрывались горные разрезы, созданные бесчисленными ударами батогов, а раны на губах богохульников никогда до конца не затягивались. Некоторые, казалось, даже гордились ими: понурые, они выходили из храма, выплевывали кровь на известковые камни прямо у священной стены, и тут же начинали похваляться, как низко они опустятся на следующее утро и каких глубин в своем падении достигнут. Потом они провожали жен и детей домой и шли в трактир, который в те времена держал этот негодяй Одорико, о чем, конечно, вам приходилось слышать.

Ответствую, что я также не знаю, как получилось, что комедиантам разрешили разбить лагерь прямо под Интестини. Как правило пристав защищал от чужаков подходы к горе, а половина от десятины с вермилиона шла на содержание специальной стражи, следившей за негодяями, пытающимися проникнуть в шахты; таковых, правда, попадалось всего несколько в год; к тому же они плохо знали наши горы, так что ловить их не составляло большого труда. Стражники также занимались преследованием вермилиан, если кто-то из них пытался сбежать с украденной рудой. Однако в те времена предателей было не так много, как сейчас, и стражники, чтобы их кости не размякли от безделья, должны были также сопровождать повозки с вермилионом, отправляемые в конце каждого месяца в замок графа Дезидерио, следить за порядком на проезжих трактах, ловить обычных злоумышленников из пастухов и крестьян, а также охотиться на волков, которые уже тогда начали плодиться сверх меры. Но даже при этих обязанностях большую часть времени они проводили в блаженной лености, пьянстве и за игрой в кости, подавая плохой пример нашей молодежи, что приводило в ярость старейшин, поэтому пристав приказал им держаться за пределами поселения, в укрепленном замке, где и вы, синьор, нашли пристанище.

Ответствую, что именно там, на площади перед замком, комедианты разбили свои шатры, крытые синим полотном с нашитыми звездами, которые смеялись, выставляя языки, морщили щеки и, казалось, подмигивали деревенским детям, когда мы жадно подглядывали за ними, распластавшись, как змеи, на каменистых пригорках. Я помню, что там было большое солнце с лучами из золотистых шнурков, что само по себе было святотатством, а в довершение ко всему прямо под кругом из золотистой материи стояла женщина с нечестиво открытой головой, так что ветер развевал ее волосы, создавая рыжий нимб. Она высмотрела нас издали и помахала рукой, затем открыла рот и выпустила из него клубок огня. Именно так и было, пламя вырвалось из ее нутра, словно она была демоном; женщина схватила его голой рукой, как яблоко или комок земли, и слепила в шарик. Она перебрасывала огненный шар из руки в руку, не чувствуя ни малейшей боли и создавая племенем светящееся кольцо, а мы трепетали от восторженного ужаса, боясь, что, если она дунет на нас, мы все окажемся в огне. Но комедиантка только рассмеялась, и пламя погасло так же внезапно, как и появилось.

Я уверяю, что ничего более не случилось, мы же, детвора из деревни Киноварь, маленькие козьи пастухи и пастушки и дети бедняков, отданные в услужение, разлетелись в ужасе, как воробьиная стайка, уверенные, что старейшины сейчас проклянут рыжую безбожницу, а пристав пришлет стражу, после чего ей свяжут руки и приведут на край Ла Гола, где грехи, словно железные цепи, утянут ее в глубь Интестини. Много раз мы наблюдали, как осужденные переступали эту пропасть с сохранявшейся на лице надеждой, что воздух застынет под ними, обернувшись чудесной прозрачной гладью, но тут же каменная щель, гремя осыпающимся гравием и камнями, счищала с них кожу и мягкое мясо, словно яичную скорлупу. Помню, я подумала тогда, что эта рыжеволосая огненная женщина будет кричать громче других, ибо в ее облике и движениях не было ни капли той сдержанности, которую пытались воспитать в себе жены вермилиан. Ничего страшного, однако, не случилось, и по мере того, как солнце поднималось все выше и выше, лагерь комедиантов обрастал все новыми полотнами шатров, лентами, хоругвями и канатами, закинутыми на деревья и зубцы замка. Наконец волна ярких красок полностью покрыла траву и камни на площади, и даже мы, дети, почувствовали, что эта пестрота замарает всех нас.

Ответствую, что мать вернулась в тот вечер раньше обычного и перемещалась по комнате с какой-то горячечной неловкостью. Она разбила молочный кувшин, уже пострадавший и скрепленный проволокой прошлой зимой. Я разрыдалась, потому что мне нравилась его потрескавшаяся синяя глазурь, и тогда мать чмокнула меня в щеку и приказала молчать, после чего снова начала суетиться, бормоча что-то себе под нос. Нет, я не помню слов, потому что весь день от рассвета прошел у меня в домашних хлопотах. Я уже достигла, синьор, того возраста, когда дети помогают семье: я носила воду из колодца, варила пищу, полола репу и бобы, присматривала за курами и утками. Поверьте, я была хорошим ребенком, скромной маленькой просветленной со светлыми волосами, сплетенными в косу и спрятанными под платок. Все вам это охотно подтвердят, с коровьим удивлением кивая головами: «Как же странно порой нас меняет жизнь, впрочем, что еще можно было ожидать от дочери самой распутной блудницы в деревне; ведь даже одна паршивая свинья способна заразить весь свинарник, а эта развратница сделала семейное подворье рассадником греха, что не могло пройти бесследно». Да, синьор, слухи о грехах моей матери в летних кухнях, птичниках и на задворках кружили постоянно, только я по-прежнему ничего об этом не знала, когда бегала с заквашенным тестом к соседкам, потому что собственной печи у нас не было, взбивала масло и варила сыры, потому что мои братья были слишком малы, чтобы помогать мне, и могли только собрать хворост или вместе с другими следить за козами на пастбище. Остальная работа ложилась на меня, и под вечер я валилась с ног от усталости, как те ваши замученные святые на картинах, опускающиеся в вечный сон, закованные в жесткие складки сукна, когда палачи ведут их на казнь.

Признаюсь, что сначала я не поверила, когда мать пообещала показать нам дракона; я боялась, что стала жертвой жестокой шутки, ведь была она колкой, словно чертополох, растущий на пути к водопою, и случалось, вымещая на мне тяготы своей жизни, она хлестала меня жестокими словами, упрекала за неловкость, беспомощность и подлый характер, не проявляла ко мне ни малейшей нежности. Меня удивило, что она собралась с наступлением темноты выйти за ворота деревни, но я ничего не сказала, мне так сильно захотелось увидеть дракона, который развевался на флаге над лагерем комедиантов, раздуваясь и выгибаясь огромным крылатым монстром о шести ногах и трех львиных пастях. Нет, синьор, прежде я никогда не встречала дракона, но знала, как он должен выглядеть. Это нам объяснил большой Ведасто, который бегал с поручениями от пристава. «Мой отец был благородным синьором, – он говорил, – с графским драконом на гербе; осенью он вернется, чтобы забрать своего первородного отпрыска и наследника; да, пристав уже получил об этом письмо, запечатанное в красный пергамент». Конечно, мы слушали его затаив дыхание, хотя мать Ведасто была простой потаскушкой, одной из работниц, что весной шляются по холмам в поисках легкого заработка на сенокосах и при окоте овец; она отдалась кому-то из стражи, а потом бросила ребенка в плетеной корзине под стеной замка и убежала прочь. Но что ж, мечты бастардов похожи, поэтому мы не высмеивали Ведасто с его воображаемым отцом и драконьим гербом. Впрочем, в тот день мы все погрузились в рыцарские мечты, которые нам безбожно навеяли драконьи хоругви и изображения на шатрах. Даже первородные вермилиане и богобоязненные сыны мастеров, которые не смели украдкой ходить на площадь перед замком, дабы смрад комедиантских трюков не осквернил их, думали только о представлении, что должно было начаться в сумерках, и всем сердцем ненавидели нас, маленьких бастардов, воров и нищих, которые целыми днями свободно шатались по холмам и заглядывали во все уголки замка.

Я еще раз объясняю, что все это случилось много лет назад, до того, как ослабли вервии наших законов, когда чужаков не пускали в деревни просветленных. Изредка только забредал какой-нибудь странствующий купец, котельщик, изготовитель сит для просеивания муки или продавец иголок, но все они должны были оставлять свой товар под за´мком, делая вид, что заманивают людей пристава, а не богобоязненных женщин просветленных. Перед наступлением сумерек они упаковывали тюки и спешно уезжали, так как было известно, что ни один чужак не может укладываться спать ближе двух верст от Интестини. Именно так и было записано в договоре, заключенном между графом Бональдо и просветленными, – «укладываться спать». Поэтому, когда старейшины явились к приставу с просьбой удалить комедиантов со святой земли, тот ответил им насмешливо, что никто из фигляров этой ночью не сомкнет глаз, и старейшинам деревни пришлось удалиться несолоно хлебавши, волоча за спиной тяжелый мешок чужого бесстыдства, куда с мрачным удовлетворением они накидали кощунственные возгласы жонглеров и бродячих перекупщиков, нескромность и гордыню графа Дезидерио, пророчества странствующих проповедников и самого патриарха в его позолоченной скорлупе безбожия, а теперь с отвращением добавили и это последнее оскорбление пристава, которое, конечно, было подготовлено не без ведома графа и затем только, чтобы унизить их, но сами понимаете, чего еще им оставалось ожидать от детей бесчестья?

И да, раз вы об этом спрашиваете, ответствую, что у моей матери в тот день были свежие пятна вермилиона на пальцах, но не стоит усматривать в этом ничего необычного. Мулы спотыкаются на горной тропе, и комья вываливаются из корзин, и долгом матери было собрать их, чтобы ни капельки драконьей крови не ушло в землю, из которой ее с таким трудом извлекли. Кроме того, синьор, не верьте этой жирной распутнице Мафальде, когда она говорит, что мать тайно выносила самородки киновари, чтобы оплачивать ими удовольствия у одного негодяя из числа рапинатори – так мы называем разбойников, орудующих в наших горах. Когда вы лучше познакомитесь с Мафальдой, вы сами скоро поймете, что ненависть часто ходит рука об руку с глупостью, потому что в те времена лишь серые лисы гнездились в гротах Ла Вольпе[6], а моя мать не относилась к женщинам, бегающим по ночам к ухажерам. Впрочем, даже если бы двигали ею похоть или жажда наживы, не позарилась бы она на босоногого бродягу или разбойника в потертом на спине кафтане, а увлеклась бы канатчиком Бирино, что обслуживал самый большой коловорот; и я помню – хотя, наверное, сегодня он предпочел бы забыть об этом, – что незадолго до рождения моих братьев он приносил ей иногда пойманного в силки зайца или форель из ручья. И я клянусь всеми святыми, она бы выбрала какого-нибудь уважаемого шахтера, который превратил бы ее в честную женщину, и ей не пришлось бы больше спускаться в Интестини, не носила бы она на себе пропахшую мулами рубаху, а дети из поселка не кидали бы в нее куски навоза, когда вечером она вела животных в загон. У нас был бы собственный дом с хлебной печью, сундуками для приданого и погребом, где висели бы сыры и куски копченого сала, а зимой, в праздник Нового света, муж вручал бы ей золотую монету в знак веры и обещания неисчерпаемой радости, что ждет нас после слияния со светом.

Подтверждаю, синьор, что я все время бегала за канатчиком Бирино, как мул за морковкой, веря, что он заберет нас в свой дом, пока моя мать не начала прятать свой новый грех под юбкой, а так как осень в тот год выдалась особенно холодной, долгое время никто не догадывался, что она носит под ней. Наконец однажды она не пошла за мулами, а слегла в хлеву, где мы держали коз и кур, принялась выть и стонать на соломе. Я разрыдалась от страха, что она умрет и оставит меня совсем одну, но мать сухо, как всегда, велела мне уйти. В конце концов ей все же потребовалась моя помощь, когда ребенок выпал у нее из живота и она не смогла поднять его сама и перерезать пуповину. Да, так мне пришлось привести в мир своего брата. Не верьте поэтому негодникам, которые напоют вам, будто бы он не был отсюда родом, что якобы его выкрали из колыбели и спрятали в нашей деревне, потому что он на самом деле внук графа Дезидерио; дескать, король Эфраим потребовал выдать ему ребенка, а мамка подменила его на сосунка прачки, купленного за четыре серебряных талера, истинного же наследника принесла к нам, в Интестини, где никому не придет в голову искать его, а маленького бастарда тем временем по приказу Эфраима утопили в мешке как кота. Честно говоря, рассказывают и другие истории, но, поверьте, кем бы ни стал позже мой брат Вироне, в самом начале он был только скользким от пленки, крови и слизи куском мяса, которого мать – не без труда – вытолкнула из своего чрева, успешно распугав всех честных поклонников.

Такова правда, изреченная под присягой женщиной, именуемой Ла Веккья, и зачитанная ей в присутствии трех свидетелей. Оная подтвердила соответствие изложенного ее собственным словам, а также заявила, что не укрыла и не умалила ничего в своем рассказе, дабы обелить себя в наших глазах.

Записано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала, засвидетельствовано его собственной рукой.

III

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в священном зале трибунала, утром в пятницу, пятнадцатого дня мая, в праздник Святой Бенедикты, мученицы, покровительницы убогих дев, инквизитор, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви упомянутого прихода, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника Его Сиятельства наместника, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, людей благочестивых и сведущих в законах, будучи участником предшествующих слушаний, приказал привести названную Ла Веккья к ним снова, что и было исполнено.

Ответствую далее, что вечер, когда я увидела дракона, был необычайно теплым и с миндальных деревьев сыпались отцветшие цветы, когда мы шли через луг к деревенской околице под злословие детей вермилиан. Потому что, да будет вам известно, синьор, наши соседи никогда не упускали случая напомнить моей матери, что она всего лишь кусок навоза, прилипший к подошвам своих набожных и трудолюбивых ухажеров. В тот день, однако, я не обижалась на их оскорбления и нет, синьор, я не думала вообще, почему мама, обычно стыдливая и покорная, решила ради пустого, непристойного развлечения выйти одна после наступления темноты за стену, к замку, и к тому же без мужчины, что защитил бы ее от мерзких взглядов и еще более пакостных слов. Наши старейшины называли это строение зловонной язвой беззакония, хотя пристав сделал действительно много, чтобы не мозолить им глаза, и железной рукой удерживал своих людей, поэтому поверьте, матери моей не грозило ничего кроме пары безобидных насмешек и попытки вынудить поцелуй. О какой-либо серьезной близости, однако, не могло быть и речи, ибо если бы какой-нибудь стражник попытался изнасиловать женщину из числа просветленных, да даже и сделать что-либо с ее согласия, его бы наказали как за изнасилование благородной – отсечением членов и клеймением.

Подтверждаю, что в моих воспоминаниях площадь перед замком мерцала в тот вечер от фонарей, а у входа в самый большой шатер стоял плотный мужчина, с бородой, напоминавшей черное баранье руно, хотя в действительности, может, и свет был более скромным, и комедиант более низкорослым, а вырос он только в моих глазах, затуманенных безумным восторгом. Однако я точно помню, что он улыбнулся моим братьям и не принял от матери оплаты, сказав, что мы пришли первыми, а потому наверняка принесем ему счастье, привлечем множество гостей с кучами блестящих медных монет, что заплатят за зрелище, какого не увидишь ни в одном другом месте в мире. «Кроме дракона, у меня есть и другие чудные животные, – говорил он, улыбаясь с фальшивой любезностью, как купец, расхваливающий червивую муку. – Монстры из дальних краев, птицы, говорящие человеческим голосом, – те самые, что некогда преследовали святого Сервидио, прикованного к скале Акулео, но, как сами увидите, были укрощены заклинателем и теперь вещают во славу Создателя. Мы покажем вам также женщину-рыбу, полностью покрытую чешуей и потому вынужденную путешествовать в бочке с морской водой, и ребенка-червя, у которого нет ни рук, ни ног, но зато с рождения имеются шесть пар глаз, а также огнедышащую женщину и крошечных людей, что ростом не выше моего локтя, но зато полны бодрости и так ловко кувыркаются, что вы рыдать будете от смеха. И еще фокусников, что смотрят в будущее и освобождают страждущих от головной и зубной боли, вытаскивая у них из ушей камни и личинок, ослабляющих память и насылающих на человека бессмысленный смех».

Помню, что его голос, синьор, был подобен туго сплетенному канату и тянулся за нами еще долго после того, как опустился занавес и мы погрузились в темное, пыльное и насыщенное удушливыми запахами пространство шатра. Не думаю, что мы принесли чернобородому счастье, во всяком случае, не в тот вечер, потому что мы с братьями долго ждали в темноте, устроившись на мешках, набитых сеном, и сжимая друг другу руки от нетерпения и волнения, но никто из наших соседей не подходил. Комедианты очень долго оттягивали начало представления, пока наконец мужчины из стражи не начали медленно пробираться за драпировку и садиться по другую сторону круга, посыпанного ярким песком. Кажется, к ним присоединились несколько крестьян и пастухов. Нет, добрый синьор, я не могу назвать их имен из-за убогости своей памяти и царившего в шатре мрака. Правда, я видела их раньше в деревне то с корзинами, наполненными зерном, то с блеющим ягненком на плечах, но в тот вечер они упорно избегали наших взглядов; и вдруг я заметила, что мать здесь единственная женщина, и поняла, что за эту неосмотрительность нам неминуемо придется дорого заплатить.

Ответствую, что через некоторое время представление началось и в шатер вбежал шут, звеня с каждым шагом колокольчиками, кувыркаясь и выкрикивая непотребства. Однако теперь, воспринимая прошлое глазами взрослой женщины, я понимаю, что нищета шутовского наряда вовсе не была показной, да и само зрелище кажется мне нынче таким же убогим, как и потертый шутовской кафтан. Да, рыжеволосая женщина плевала и жонглировала огнем, и карлики вскакивали друг другу на плечи и пытались добраться по намыленному шесту до подвешенного свиного окорока, пока он, наконец, не свалился прямо в бочку женщины-рыбы, расплескав большую часть воды, из-за чего та, разразившись похабным сквернословием, вынырнула из бочки, сверкая обнаженной грудью на радость страже. Карлики вторили ее изощренным ругательствам, и тогда заклинатель кнутом выгнал их из шатра. Потом под куполом шатра кружили странные лысые птицы с выщипанными хвостами, а когда они присели укротителю на плечо, оказалось, что они действительно могут повторить молитву святого Сервидио.

Я подтверждаю, синьор, что, будучи маленькой просветленной, я знала ваши молитвы, ведь Интестини никогда не была совершенно отрезана от остального мира – хотя граф Дезидерио и наши старейшины с радостью бы ее от мира оторвали – и бродячие торговцы, и погонщики, перегонявшие волов по горным тропам, и пастухи, водившие стада по высоким лугам, учили нас уважению к словам, произносимым вашими единоверцами сразу после пробуждения и во время ночного отдыха. Так я узнала имена ваших святых и предания о том, как они странствовали по отвесным склонам и долинам наших гор и посетили множество иных мест, творя чудеса и укрощая монстров. Я знала, что язычники приковали святого Сервидио к скале, на которой обитали крылатые бестии с женскими лицами; с незапамятных времен они наводили ужас на ту местность, выкалывали глаза путникам, похищали еду со стола крестьян и отравляли то, что не смогли украсть, сея горе и отчаяние. Чудовища терзали святого Сервидио клювами и когтями вырывали из его тела кровавые куски мяса, стремясь сокрушить его дух, однако он принимал страдания с таким смирением и так терпеливо молился о спасении душ своих мучительниц, что в момент его смерти птицы превратились в женщин и, каясь в своих грехах, тут же решили стать монахинями; и вскоре для них возвели монастырь на той же скале, где прежде они жили в птичьем облике и где теперь возносятся слова молитвы святому Сервидио, который перед смертью спас их потерянные души и позволил им возродиться для веры.

И я подтверждаю еще раз, что комедианты оскверняли слова святого Сервидио, вложив их в уста безмозглых птиц, и это святотатство наполнило меня таким ужасом, что я начала дрожать и ронять слезы, ведь я уже знала, что ваши святые после смерти бывают мстительными и могут с лихвой расквитаться за обиды или даже за безразличие. Однако я все еще хотела увидеть дракона. Я с нетерпением ждала, когда он появится посреди арены, расправит радужные крылья, о которых так много нам рассказывал бастард Ведасто, и будет реветь, раскачивая тремя головами. Нет, я вовсе не думала, как он сможет поместиться в шатре, если даже четверо карликов, встав один на другого, доставали до потолка, пока не попáдали и не развязали драку, по-видимому, не предусмотренную в представлении. Я не смеялась вместе с другими во время их потасовки, так как размышляла, сможет ли хлыст дрессировщика укротить дракона, ведь такое чудовище способно извергать пламя и одним взглядом превращать человека в камень. С каждым мгновением мое нетерпение разгоралось все ярче, и в этом волнении я едва не упустила дракона.

Ответствую, что сначала он показался мне не больше свиньи, хотя его длинные лапы, странно изогнутые в суставах, подсказывали, что стоит только ему выпрямиться, он мог бы сравниться ростом с укротителем, который гордо выпячивал грудь и размахивал кнутом, из-за чего жалкий вид скрюченного чудовища у его ног становился еще выразительнее. Признаюсь, сначала я приняла это странное животное за кабана, потому что спина его была покрыта щетиной – нет, не чешуей, как следовало ожидать, а короткой, местами взъерошенной шерстью, – а сложенные крылья волочились за ним по песку, как пучок соломы. Только когда укротитель ударил кнутом, я поняла, что это и есть дракон, настоящий дракон, и лучшего не будет. Затем, раз уж вы, синьор, изволите спрашивать об этом, я разрыдалась в голос, заметив, что ему прикрепили к крыльям павлиньи перья и перевязали тело алыми лентами, наверное, чтобы добавить величия, но вся эта пестрота лишь подчеркивала подлость обмана. Существо скулило и прижималось к земле, как побитый пес, а чернобородый с нарастающей злобой дергал за цепь, пытаясь заставить зверя сесть. Кто-то из стражников начал смеяться; я думаю, что он уже успел изрядно выпить вместе с товарищами. И именно тогда младший из моих братьев – и вы, конечно, слышали о нем, мой брат Сальво, которому было тогда не больше трех-четырех лет, – крикнул, чтобы они прекратили и замолчали немедленно. И все же это ложь, что дракон якобы узнал его и в тот же миг пыхнул пламенем из всех трех голов, увенчанных золотыми коронами. Это неправда, повторяю, потому что у дракона была всего одна голова, обтянутая оливковой кожей и вытянутая, как у гадюки. Под крыльями ему веревками привязали набитые головы волков или больших черных псов с глазами из красного стекла и гребнями из петушиных перьев, но этот трюк мы распознали, что наполнило наши сердца огромной печалью.

Как уже говорилось, укротитель прилагал все усилия, чтобы заставить зверя шевелиться, и хлестал его по спине, поднимая в воздух клочья серой шерсти. Я подумала, что, должно быть, он очень старый, этот дракон, потому что он двигался, как усталый, полудохлый зверь. Когда он расправил крылья, одна из приделанных голов отвалилась, и из нее вывалилась червивая и гнилая пакля. Стражники снова повалились от смеха; крестьяне и погонщики овец тоже хрипло похихикивали на своих скамейках; и хотя они уже наверняка поняли, что из них делают дураков, все же добродушно с этим соглашались, решив, что стоит потерять немного меди, чтобы воочию убедиться, что никаких драконов не существует, конечно, кроме тех, которых одолели святая Фортуната и святой Калогер; однако тех драконов истребили давным-давно, когда мученики боролись с демонами; и вот в темноте шатра мы охотно признавали свою вину, что согрешили гордыней, думая, что прикоснемся к чему-то, что предназначено для святых, ведь мы не претендуем на совершенство, кутаясь в изношенные одежды наших повседневных проступков и прегрешений; мы признаем, что они подходят для нашего тела лучше, чем праздничный наряд, и поглядите сами, синьор, теперь наши зеваки уже смеются во весь рот, ведь смех очищает душу и защищает нас от зла, но все же есть в нем скорбная, пронзительная печаль.

Все изложенное является правдой, произнесенной под присягой женщиной, именующей себя Ла Веккья, которая после прочтения ей изложенного подтвердила, что слова ее были записаны в точности. Рекомая заявила, что ничего не утаила и не измыслила из ненависти или недоброжелательства, но честно выдала всю правду во благо своей души и сохранит ее в строгой тайне.

Записано и засвидетельствовано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

IV

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в священном зале трибунала, в пятницу, пятнадцатого дня сего месяца, в праздник Святой Бенедикты, мученицы, вечером, к епископу Аббандонато ди Сан-Челесте по его распоряжению вновь была приведена женщина, именуемая Ла Веккья, и далее в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, падре Леоне, исповедника и духовного наставника Его Сиятельства наместника, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, людей благочестивых и сведущих в законах, была расспрошена о том, что еще она знает или о чем догадывается в связи с расследуемым делом.

Ответствую, что не могу сказать, что произошло дальше, обменивались ли они какими-то гнусными знаками, сообщениями или поцелуями. Я даже не помню, чем закончилось представление, но потом мать отвела нас в деревню и дала нам перед сном по кружке козьего молока, вина бедняков, с добавлением целебной травки, что должна была успокоить наш плач, так как растрогало нас печальное состояние существа, бессовестно подсунутого нам в качестве дракона. Объясняю, синьор, что все мы спали в одной постели, но в этом не было никакого распутства, только практичность бедняков, потому что зимой в комнате царил такой холод, что нам приходилось согревать друг друга своими телами; зимой же мать запускала в дом коз, которые, хотя и воняли и пачкали пол, но были теплые и к тому же с безграничным терпением позволяли дергать себя за кудла и подставляли вымя, полное молока. Нам приходилось так делать из-за скупости Одорико, сдававшего нашу комнату для нужд Интестини. Он не мог ослушаться пристава, когда тот приказал ему принять под крышу распутницу и ее приплод, но скупился на всем, забирал дрова и отгонял от колодца, покрикивая, что вода мутнеет и начинает гнить от прикосновения блудницы и ее отродья.

Я поясню, если до сих пор это для вас остается непонятным, что пристав от имени графа Дезидерио заботился о вдовах и сиротах вермилиан, если у кого-то не было родственников, готовых предоставить им кров и содержание. Но вам следует знать, что это было большим позором для всех братьев, родных и двоюродных, поэтому женщинам просветленных крайне редко приходилось просить подаяние. Обычно пристав ограничивался выплатой компенсации, и учтите, что смерть во мраке Интестини имела солидную и немалую стоимость под ясным небом. Потом братья или другие родственники брали опеку над родственницей с щедрым приданым и обычно вскоре находили ей очередного мужа из числа вермилиан или из пастухов, ведь в нашей округе никогда не было недостатка в младших сыновьях, получивших самую малую часть наследства и по этой причине не имевших собственного двора. Богатая вдова была для них лакомым куском, пусть даже и с кучей отпрысков. Но с моей матерью все обстояло по-другому. Она сама работала в Интестини, и потому какой-то особой милостью, а может просто из жалости, пристав обеспечил ей приют, но не в замке, вероятно, опасаясь неприязни и раздора между стражниками.

Как уже было сказано, пристав оплачивал для моей матери одну из комнат на постоялом дворе Одорико, где жили также и старые стражники, не пожелавшие возвращаться в родные края, и где привыкли останавливаться рудных дел мастера, когда приходили к нам, чтобы оценить количество, вес и качество добытого вермилиона. Но этих постояльцев было не так много, и двор Одорико в основном стоял пустым, а сам он зарабатывал так же, как и другие мужчины нашей деревни, если их не принимали в вермилиане и им не надо было спускаться каждое утро во чрево Интестини. Одорико держал стадо овец, пасущихся на общинных лугах, несколько мулов, чтобы возить грузы по горным тропам, и разбросанные по склонам над долиной делянки, дававшие немного ячменя, из которого он потом варил пиво для стражи. Он не брезговал и другим заработком, поэтому, как мне рассказывали, без долгих торгов и проволочек согласился принять под свою крышу блудницу и плод ее греха, то есть меня – а в те времена мои братья еще не появились на свет. Он выделил нам невысокую, вросшую в землю пристройку возле загона для мулов, которых отделили от основного стада в замке, потому что они ходили к Индиче, в поселение нечистых. Впрочем, мою мать тоже считали испорченной. Одорико прятался за углом загона, когда она возвращалась от прокаженных, и начинал голосить, что она тварь окаянная и навлечет на всех заразу. Он дергал ее за платье, требуя, чтобы она обнажилась и показала, нет ли на ее теле признаков проказы, но мать несмотря на свой небольшой рост была сильной женщиной, привыкшей к ежедневному труду. Так они препирались и злословили, пока кто-нибудь из богобоязненных вермилиан, расслаблявшихся под вечер в трактире, не грозил им подать жалобу приставу.

Ответствую, что это происходило с завидной регулярностью, если трактирщик чрезмерно заливал свою горечь вином. Ибо вам следует знать, что при всех своих недостатках Одорико был глубоко несчастным человеком, так как дети из его семени рождались слабыми, как стрекозки, и умирали, прежде чем успевали как следует вкусить мир, словно несли на себе отцовские прегрешения. Его бедная половина, иссушенная постами, долгими молитвами и секретными отварами, употребляемыми в глубочайшей тайне от супруга, не могла их выкормить ни до рождения, ни после. В горестном молчании она сносила согрешения мужа, когда он насиловал очередную кухонную девку или наемную работницу, если она оказалась настолько глупа, что поддавалась его уговорам и соглашалась на бесплатный ночлег в комнатке на чердаке над сараем. Да, жена трактирщика закрывала на это глаза, решив, что если кто-то из его бастардов дольше задержится в бренном теле, то она вместе с мужем пригреет его и признает своим ребенком, прогнав, конечно же, эту распутницу, его породившую, ведь родить бастарда – невелика заслуга; от греха дети родятся легко, как котята, в то время как добродетель постоянно терпит боль. Однако раз за разом трактирщица терпела неудачу, и я уверена, что именно из-за своего бесплодия она при каждом удобном случае давала мне и моим братьям оплеухи. И знайте, синьор, что она ни разу не одарила нас даже корочкой хлеба. Она предпочитала давать отходы свиньям, которых разводили для стражников и пристава, потому что, по ее словам, от свиней, пусть и нечистых, есть какая-то польза, чего нельзя сказать о бастардах. Если бы она могла, она бы засунула всех нас троих в кожаный мешок, а затем, подкинув пару солидных камней, швырнула бы в колодец.

Ответствую далее, что проснулась я в ту ночь от духоты и жажды, потому что летом наша комната нагревалась, как печка, а зимой сквозь щели в стенах нас обдавал мороз. И едва я выбралась из постели, – наш сенник уже проваливался, и его следовало наполнить свежей соломой, но я все время откладывала эту работу, потому что молодым очень трудно днем думать о вечере, – как услышала крики, доносившиеся со стороны замка. Впрочем, может быть, именно этот шум и вырвал меня из сна, я не помню. Мои братья тоже не спали, и потому мы выбежали в темноту, ведомые безгрешным детским любопытством, и забрались на окружавший деревню забор под сенью вяза. Конечно, нам было известно, что нельзя покидать поселение тайно и во мраке ночи, когда плодятся нечестивые дела и мысли. Однако всегда существовали лазы, доски, вырванные осенними вихрями, и сваи, подмытые весенней распутицей, так что всякие лоботрясы, пусть даже из достойнейших семей, выбирались под благотворным покровом ночи из деревни, чтобы хотя бы на пару часов освободиться от тягот жизни просветленных, встретиться с братьями или родственниками, изгнанными за вероотступничество, купить у наемных пастухов ворованную шерсть или, наконец, соединить свою плоть с плотью шальной женщины. У нас, детей, конечно, тоже были свои пути и способы выскользнуть из-под бдительной опеки матерей и соседок.

Я объясняю, что мы с братьями выбрали лаз между ветвями вяза, который, как вы, синьор, правильно заметили, в долинах называют деревом ведьм. Но то дерево, конечно же, не взросло из зерен ереси или колдовства, потому что было оно настолько старым, что корнями уходило во времена более древние, нежели те, когда ваши святые прибыли в наши горы; хотя, возможно, преклонный возраст этого дерева сделал его свидетелем некого тайного преступления, раз падре Фелипе с первых дней своего пребывания в нашей деревне воспылал к нему великой ненавистью и заточил уже топор, чтобы его срубить, пока в один прекрасный солнечный день, прямо перед вашим, милостивый синьор, прибытием, дерево не рухнуло со страшным треском, к великому ужасу всех, смертельно ранив трех слуг герцога, чем, как говорят, подтвердило свою отвратительную натуру. Однако во времена моей юности вяз все еще казался крепким, хотя в стволе имел обширное дупло, выстланное чрезвычайно мягкой трухой, где во время дождя можно было укрыться вместе с личинками, слепыми жуками и муравьями. В ту ночь, однако, нам и в голову не приходило прятаться. Мы с невероятной скоростью стали карабкаться по ветвям. Помню, я остановилась только на вершине ограды – по приказу короля Эфраима деревню защищал в то время только укрепленный забор, местами переходивший в каменную стену – наследие прежних и более опасных времен. Когда я уселась на край, меня внезапно поразил и привел в трепет разительный контраст между бессонным муравейником лагеря комедиантов и безжалостной ночной неподвижностью нашего селения, где все окна молчали гневно закрытыми ставнями, а двери не уронили ни капли света. Затем, не задумываясь, вся наша троица с предательским наслаждением скатилась к рою факелов и толпе озлобленных фигур. И когда мы были уже внизу, до нас донеслись их слова, и мы поняли, что дракон – о ужас! – дракон освободился и сбежал из лагеря.

Нет, синьор, я отрицаю, что именно мать толкнула нас на эту ночную выходку, опоив заранее тайными настоями и заклинаниями, ибо, как я уже призналась, она дала нам только смешанный с молоком настой, приготовленный из мака. Каждая хозяйка из четырех деревень Интестини, включая Мафальду и ее двоюродных сестер Теклу, Гиту, Нуччию и Эвталию, смогут такое заварить, даже если они изображают теперь перед вами святош, будто сами никогда не обстригали умершему волос и ногтей и не закапывали их под порогом дома, дабы удача мертвеца не уходила вместе с ним в могилу. В страхе перед трибуналом они отпороли с платьев символы света и не покрывают больше голов белоснежными платками просветленных, чтобы не отличаться от обычных, не введенных в ересь селянок. Они делают вид, что никогда не благословляли хлеб символом света, представляющий собой заостренный ромб, как пламя, обращенный тонким концом к солнцу, ибо каждый свет тяготеет к большему свету, и не выдавливают его ногтем на коже новорожденного ребенка. Ни одна из этих услужливых доносчиц не признается, что хранит первую месячную кровь дочери, чтобы в день ее бракосочетания добавить жениху в напиток и побудить его к пламенной любви, которая никогда не закончится, ибо так же, как женщина принимает в себя семя мужа, так и он принимает в себя плодородную кровь жены. И не обижайтесь, любезный синьор, кто знает, чем вас самих опоили, когда вы не ожидали предательства. Так может, вместо того, чтобы мучить вопросами старую женщину, которая действительно не сделала ничего плохого и не имеет никакого отношения к гибели вашего собрата, вам стоит присмотреться к этим лицемерным ханжам, которые с удовольствием разграбят имущество своих соседей-еретиков и подкинут вам имена очередных подозреваемых, при этом в действительности просто сводя с ними свои счеты.

Да, синьор, мне сказали, что вас привела в Интестини только смерть брата Рикельмо, которого замучили в кощунственном ритуале, и что вы покинете нас без промедления, как только мы укажем вам на того из числа своих, кто причинил ему смерть. Но сдается мне, вы охотно прислушиваетесь, когда кто-то стремится наполнить ваши уши жалобой на просветленных, и вскоре каждая соседская вражда, каждая стычка из-за выпаса овец на общинном пастбище и распределения сена или даже каждая ссора у водопоя будет разрешаться перед вашим трибуналом, лишь для отвода глаз облаченная в одежду великого зла и пропитанная запахом ереси. Ибо вы, не будучи жителями этих мест, подобны слепым щенкам, что раскрывают пасти в поисках сытного молока, пока поят вас предательством и насмешками. И я готова поклясться хлебом, вином и мясом, что все сказанное вам обо мне – ложь, что не знаю я никаких колдовских штучек и не ходила по ночам на высокие поляны под видом сбора трав, потому что сплю каменным сном, тяжелым от забот и трудов, и никто из тех, кто сегодня лает и плюет на мое имя, не позаботился о том, чтобы мне стало легче.

Все изложенное является правдой, произнесенной под присягой женщиной, именующей себя Ла Веккья, и было зачитано в ее присутствии и подтверждено ею, что слова были записаны в точности. Рекомая заявила, что признание свое сделала не из зависти или злости, но в полном согласии с правдой во благо своей души. Произнеся клятву хранить в тайне свои собственные слова и вопросы трибунала, она пообещала блюсти ее.

Поскольку же сама она остается неграмотной, Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, засвидетельствовал вместо нее собственной рукой.

V

В субботу, в шестнадцатый день сего месяца, в праздник Святого Калогера, мученика, искупившего наши грехи своими муками и убитого демонопоклонниками, в четыре часа утра, женщина, известная как Ла Веккья, по ее собственным словам, родом из деревни Чинабро в приходе Сангреале, рожденная от неизвестного отца и, по ее утверждению, от местной женщины, по приказу сего трибунала была схвачена и за различные вины заключена в тюрьму на попечение мастера Манко. Была допрошена в присутствии доктора Аббандонато ди Сан-Челесте, задававшего ей вопросы в соответствии с данным ему предписанием, инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, и свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника наместника Его Святейшества, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, людей благочестивых и сведущих в законах.

При ней были обнаружены две рубашки, плащ, кошель, один гульден и три сольдо, а также спрятанное под порогом ожерелье и два кольца большой ценности, украшенные знаками, которые были переданы названному инквизитору Аббандонато ди Сан-Челесте. Доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ сего трибунала, приказал привести заключенную из камеры в тайный зал трибунала. Упав на колени, плача и бия себя в грудь, в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, и падре Леоне, она ответствовала, что не совершила никакого преступления, а под обвинение была подведена ложным свидетельством, сделанным завистниками, которые из несправедливой ненависти настроили против нее всех соседей.

Если вы непременно хотите знать, синьор, кто нас вытащил из кровати и подбил на эту сумасшедшую погоню, ответствую, что это был мой брат Сальво, который в те времена не носил еще своих первых мальчишеских штанишек и шляпы, но своей удалью превзошел старших и имел в себе особенный разум, достойный мошенника или монаха, и заметьте при этом, как часто один становится другим. Впрочем, кто знает, может быть, Сальво действительно бродит сейчас по чужим странам, проводя фальшивые мессы и совершая таинства, не способные никого защитить от зла и лишь ведущие все новые души к погибели? Иногда я представляю его в чине субдиакона беседующим на рыночных площадях с плетельщиками корзин, погонщиками овец и птичниками о несчастьях сего мира и бесстыдстве сытых купцов, приходских священников и сельских старост, чья совесть обросла навозом, а животы – салом, и разящим словом всех сильных и дерзких. И нет, не корите меня, синьор, ибо я не в силах понять, чем он хуже других монахов – тех, что восседают на жирных мулах и мулицах, так как сами уже не могут нести свои грехи. Облачение не превращает человека в монаха и ни в чем не меняет его природы, ибо даже ваших святых создали путем совокупления, и самого патриарха тоже. Нет, не заставляйте меня молчать, я знаю свое и не забуду, пусть даже вы зашьете мне губы и вырвете язык. Каждый ребенок скажет вам, что вам следовало бы вместо еретиков сжечь патриарха, потому что он забирает десятину у паствы, чтобы отливать статуи из золота, а не раздавать подаяние бедным. Мой брат Сальво, ловкий и безупречный в словах, быстро бы уговорил вас сделать это, как в ту ночь, много лет назад, он убедил нас, что нам по силам выследить дракона.

Признаюсь также перед досточтимым трибуналом, что дорогу выбрал для нас старший из моих братьев, Вироне, который уже тогда успел исходить вдоль и поперек холмы вокруг Интестини с их ручьями, ямами в корнях поваленных пиний, буреломом, скалами, источниками, звериными логовами и водопоями. Так и было, синьор, и вы, мои обвинители, скрывающие лица под капюшонами и боящиеся проронить хоть слово, дабы я не узнала ваших голосов и не наложила на вас проклятия – проклятия старой женщины, под взглядом которой мутнеют зеркала, а грудные дети заходятся смертным плачем. Нет, не отступайте от испуга, я только насмехаюсь над вами. У меня нет силы творить зло, во всяком случае, не больше, чем у любого другого человека, в чем вы должны убедиться, уже прожив добрую минуту на свете.

Уверяю вас, досточтимый синьор, что вы ошибаетесь, обвиняя меня во всем, что произошло, поскольку я всегда была только сестрой своих братьев, в чем признаюсь не из ложной скромности и не из страха перед казнью, хотя, клянусь всеми святыми – святым Калогером, что познал огонь, и святой Фортунатой, что обнаружила в горах дракона и привела его на веревке под нож мясника, – я желала бы, чтобы было по-другому, я хотела бы значить больше, но всегда была скудна умом и робка сердцем. Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди в ту ночь, когда Вироне вел нас через чащу и мрак. Мы пробирались сквозь колючие ветви все выше, хихикая, чтоб взбодрить друг друга и придать смелости. В воздухе кружили сладковатые запахи, и Вироне – а он уже тогда мог безошибочно распознать больного ягненка и травами вернуть ему здоровье, поэтому старшие пастухи нанимали его, чтобы он находил для них потерявшихся животных, и никогда, пусть даже ему приходилось идти три дня без устали, не возвращался он без заблудшей овцы – так вот, мой брат Вироне сказал, что запах приведет нас к дракону, и не ошибся.

Ответствую далее, что мы поднялись очень высоко по склону. Все огни погасли у нас за спиной, и луна в ту ночь светила не во всю силу, и мы, конечно, пропустили бы дракона, если бы он не пошевелился над нами на тропинке, протоптанной зверьем, ходившим утолять жажду вниз к ручью. Уже в те времена там водились волки, и пастухи жаловались, что похищали они только самых дородных овец, приносивших белоснежных ягнят и дававших больше всего шерсти. Но почему-то нам тогда не пришло в голову, что мы поднимаемся по волчьей тропе, и мы ничуть не боялись до того момента, пока над нами на ветке не шевельнулся дракон. Как я и сказала, если бы он не дрогнул, мы бы прошли мимо него, ничего не заметив: даже Вироне был еще маленьким мальчиком и никогда прежде не выслеживал дракона, и прошло еще немало времени, прежде чем он научится выслеживать более страшную и матерую дичь. Что вы так вздрагиваете, синьор, когда я вспоминаю своего брата Вироне? Я знаю, что вы не привыкли к звучанию его имени, но я хорошая сестра; и не думайте, что я отрекусь от своих братьев из-за ваших пыточных игрушек, скрученных из дерева, металла и веревки.

Но раз вы спрашиваете о драконе, ответствую, что он пошевелился, словно подавая нам знак. Теперь мне кажется, что, пока мы выслеживали его, он сам охотился на нас и устроил эту встречу в безымянном месте, куда я вас не приведу, даже если вы сломаете мне каждую косточку, потому что я не смогу его найти. Помню, это был загон, один из многих, заросший молодой буковой порослью, что в наши дни успела вырасти в величественные деревья, и густым кустарником, который первым проникает на заброшенные поля. Может, надо было уже тогда задуматься, откуда это нашествие малины, терна и боярышника и почему эта ощетинившаяся шипами армия движется к Интестини, но тогда я не задавалась подобными вопросами, как и вы не выясните теперь, отчего сегодня уже никто не пасет овец на горных лугах возле Индиче, а поля зерновых сжались до узкого кольца вокруг деревни, и кажется, достаточно просто посильнее стукнуть, и оно расколется, словно изношенное медное обручальное кольцо, что в день бракосочетания муж надевает жене в знак совместного странствия к свету. Иногда я думаю, что весь наш мир – это такое кольцо, которое, подобно возделываемым полям вокруг Интестини, сжимается, уступая место пустоши. Ибо свет гаснет, милостивый синьор. Каждый свет когда-нибудь выгорает, и я понимаю, что его конец пришелся на наше поколение, поэтому я терпеливо отвечаю на ваши вопросы. Я делаю это не из страха пыток, а потому, что вы – ручей тьмы, через который нужно тем или иным способом переправиться, что каждый пытается сделать по своей совести и разумению.

Как я уже сказала, в ту ночь тоже царила тьма, поэтому я не сразу узнала дракона, и когда он прыгнул на нас, мне удалось лишь оттолкнуть братьев. Я оттолкнула их куда-то далеко во тьму, потому что так поступают сестры, старшие сестры, которые мудры, вдумчивы и полны беспокойства. Мои братья, синьор, покатились по склону мягко и безвольно, как два мешка, разбивая ветки и раздвигая папоротники, и в тот же миг дракон опрокинул меня в лесные травы. Он вовсе не был тяжелым, с него уже отпала большая часть ярмарочных украшений, навешенных комедиантами, дабы придать ему грозный и величественный вид. Нет, он не причинил мне вреда. Он спрыгнул мягко, как кошка, но поскольку я кричала и дергалась под его лапами, ему пришлось придерживать меня крылом, перепончатым, с единственным когтем, как у нетопыря, только более острым и превосходящим по длине детскую ладонь. Закинув крыло на шею, он мог без труда порвать мне артерию, по которой кровь течет прямо из сердца. Однако он этого не сделал. Он склонил голову надо мной, и я увидела, что под редкой шерстью блестит гладкая оливковая чешуя, словно перед смертью он решил сбросить с себя запах ярмарочного балагана, алые ленты, пучки перьев и соломенные метелки. И я вдруг поняла, что он старый, очень старый. Вероятно, мой брат Вироне понял это раньше, раз он привел нас на склон горы, именуемой Сеполькро[7], куда уходят умирающие животные, что подтвердит вам любой пастух, козовод и погонщик мулов. Да, синьор, если их не привязать достаточно крепко, старые животные срываются с веревки, сбегают из загона или конюшни, чтобы прыгнуть в смерть с обрыва Сеполькро. Если вы встанете там, то увидите внизу, среди скал, сотни скелетов животных. Некоторые из них довольно свежие, только что очищенные от мяса птицами, другие явно лежали там очень долго, истлели и рассыпались в камни.

Подтверждаю, что пока я лежала под лапами дракона, чувствуя на себе его мягкий живот, скользкий и холодный, как листья окопника по утрам, я верила, что он непременно собирается меня убить. Почему бы ему этого не сделать? Ведь я сидела с другими в шатре, где его травили, кололи и били хлыстом, что, если вдуматься, доставляет и вам удовольствие, когда вы так же стоите в молитвенном сосредоточении в этом освященном месте. Но больше всего я думала о своих братьях, о том, что они в безопасности, скрыты где-то во тьме. И я подумала, пусть дракон убьет меня так быстро, чтобы Вироне и Сальво не успели прийти на помощь, а они, конечно, пытались это сделать, ибо, когда ты рождаешься ребенком деревенской распутницы, лишенной наследства и изгнанной с семейного двора, и когда таких детей только трое во всей деревне, нет иного выхода, как держаться вместе и каждому жить в двух остальных. Потому я подумала, что мне нужно что-то сделать, причем очень быстро. Тогда я схватила голову дракона и потянула ее вниз, чтобы его взгляд упал на меня; дракон не должен был заметить моих братьев, если они вернутся на волчью тропу.

Ответствую, синьор, что вопреки тому, что написано в ваших книгах, глаза дракона не золотистого цвета и не отлиты из жидкого огня. Они коричневые и морщинистые, как кожа старика, а внутри скрывается черный вертикальный зрачок, мутный и раздувающийся от гнева.

Я также ответствую, что дракон смотрел и качал головой, как гадюка. И почувствовала, как по шее потекла кровь. Посмотрите, синьор, а также и вы, безымянные грифы в капюшонах, явившиеся посмеяться над моим несчастьем, вот мой шрам, след от когтя дракона, который вы не найдете ни у одной другой женщины или мужчины; хотя я вижу по вам, что вы не верите мне и думаете, что я столкнулась в лучшем случае с одним из этих странных существ, что привозят на кораблях с дальних островов Востока и водят по деревням. Однако мои соседи – если бы их не ослепила ненависть и страх за своих овец, коз, дочерей и мулов – подтвердили бы, что в ту ночь на Сеполькро был дракон. И этот дракон смотрел на меня так пристально, словно хотел рассмотреть насквозь, а потом слизывал кровь с моей шеи и груди. Язык у него был шершавый, как у козла, раздвоенный и такой пронзительно-холодный, что я начала кричать. Я попыталась взять себя в руки, но губы сами собой раскрылись для крика, и тут дракон приблизился ко мне вплотную и просунул язык между моих губ. От него пахло мятой и зеленью, которую жуют старики, заглушая могильный запах, уже исходящий из их внутренностей. Он просунул язык так глубоко, как только смог, и вдохнул в меня свое дыхание, а потом замер. Он вдруг склонился надо мной и обмяк, а в его глазах уже не было жизни.

Подтверждаю, синьор, так оно и было, и вы прекрасно слышали, что дракон в момент своей смерти стоял надо мной, а потом опустился на меня, как будто с последним вздохом утратил весь вес. Кто знает, может, действительно так произошло и осталась только пустая оболочка кожи, которая уже потеряла зеленовато-золотой оттенок, а более походила на бурую, потрескавшуюся от жары землю и только на шее все еще отсвечивала жабьей, травянистой зеленью. Мгновение горло еще дергалось, будто дракон глотал свой последний вздох, и едва я успела выползти из-под него, увидела, что из боков у него торчат стрелы, добрая дюжина стрел, и из-под них сочится кровь. Я хотела убежать, хотела оказаться как можно дальше, но сразу и непонятно откуда появился чернобородый укротитель животных. Он схватил меня за плечо, а за ним шла толпа пастухов, крестьян и даже богобоязненных мужчин из нашей деревни, все с факелами и вооруженные луками, топорами и длинными ножами. Они мчались так, что камни разлетались у них из-под сабо, и кричали так громко, что я даже не знаю, почему я раньше их не услышала. Я попыталась вырваться из рук чернобородого, но он крепко держал меня, а когда те оказались совсем близко, развернул меня к ним, всю покрытую кровью чудовища, в одной рубашке, разорвавшейся во время восхождения и позже, когда я боролась с драконом. Он дал другим знак остановиться и воскликнул: «Дева нашла дракона и привела его к нам, чтобы мы убили его!» – что, конечно же, было неправдой.

Если вы изволите об этом спросить, я подтверждаю, что – как я уже сказала – в то время я уже знала легенду о святой Фортунате, чистейшей из девственниц, потому что, хотя просветленные и не нуждаются в святых, указывающих путь к спасению, их дети, как и все другие, прислушиваются к историям торговцев, пастухов и батраков. Потому я знала, что дракон, очень злобный обитатель лесных болот, опустошал город, где жила Фортуната. Он затягивал в топь всех, кто пытался выследить его и умертвить, но святая нашла его дремавшим на солнце над лесным озером; когда же она произнесла над ним молитву, чудовище и вовсе стало нежным и послушным, как пес, и исполненным раскаяния за свои прежние деяния. Затем святая привела укрощенного монстра под ворота города, где толпа подмастерьев и иного люда немедленно и без лишних слов забила его камнями, так что я действительно не знаю, какая мораль следует из этой истории. Но поверьте, милостивый синьор, лежа под драконом на каменистом склоне Сеполькро, я не была святой Фортунатой и не пыталась подражать ей, а с того момента, как дракон засунул в меня свой язык и передал свое дыхание, я больше не чувствовала себя чистой.

Я подтверждаю, что мужчины подходили по очереди к дракону, осматривали его раны, обнимали друг друга, смеялись и похвалялись, что именно их стрела лишила его жизни, когда вдруг, синьор, среди всей этой суматохи и веселья первая женская кровь потекла у меня по бедрам, и мне было никак не скрыть ее и не заслонить, потому что – как я вам ранее сказала – укротитель животных сжимал меня так крепко, как будто это я была тем драконом, за которым он отправился в погоню. Он не дал мне уйти даже тогда, когда мужчины развели огонь и распластали тушу, отрубили голову, отметив на его лбу знак света, словно она принадлежала ягненку. Потом они его освежевали. Внутренности и жир они бросали в огонь, веселясь при этом и попивая крепкие напитки, принесенные в баклажках на спине, а чернобородый заставлял меня стоять среди них и вливал мне в горло красное вино, хотя я пыталась защищаться и сжимала губы.

Я также подтверждаю, что мясо дракона шипело на решетке, такой же, как и та, на которой запекли святого Калогера, потому что, как бы вы ни вздрагивали и ни закатывали глаза, в наших горах с тех пор мало что изменилось и человеческая жестокость тоже ничуть не ослабла. Хотя, может, вы напрасно приписываете моим землякам идолопоклонство и склонность к дьявольскому искушению, ибо, по сути, поджаривая над пламенем мясо дракона, они вовсе не обязаны были думать о мученике Калогере – просветленные не забивают себе голову вашими окровавленными святыми; вероятно, двигали ими исключительно экономия и крестьянская практичность; и к тому же именно подобным образом готовят у нас овец, поросят, кроликов и охотничью дичь: разделывают и пекут на решетках, так удобно разбросанных по горным склонам и оставшихся как воспоминание о тех временах, когда жили здесь псоглавцы. Кроме того, если бы дракон, которого я встретила на склоне Сеполькро, жил в той туманной глубине времен, откуда при первой же возможности вы извлекаете святого Калогера, чтобы размахивать им перед нами, словно боевой хоругвью, был бы его злейшим врагом, потому что, не забывайте, что этот святой бродил по горам, убивая монстров, пока, наконец, сам не стал одним из них и не был так же убит.

Ответствую далее, что мужчины плясали вокруг огня, распевая нечестивые песни, которые они никогда не осмелились бы пропеть при своих женах или матерях, а голова дракона тем временем сушилась на шесте, и в его мертвых глазах отражалось пламя. Но нет, синьор, никто не поклонялся чудовищу и не произносил богохульных молитв. Я не видела ни книг, ни заклинаний, начерченных дымом в воздухе. Никто не вызывал демонов, не осквернял образ Создателя и его святых и не предавался наслаждениям, противным природе. Все веселились, потому что дракон был мертв и, в сущности, он был всего лишь старым животным, искавшим место, чтобы умереть, а ночь вокруг парила теплом, пахли травы, растоптанные в дикой пляске – ведь вы наверняка знаете, синьор, что травы испускают самый сильный аромат, когда на них наступают, – в огонь залетали большие мотыльки, чтобы умереть бесшумной смертью, и было выпито очень много вина. А потом кто-то из охотников – я помню, что это был бродячий пастух из одной из наших самых именитых семей, что каждый год во время приготовления сыра пас стадо на общинных лугах, – сорвал с шеста голову дракона и, держа ее перед собой, приблизился ко мне. У него был влажный, измазанный жиром от драконьего мяса рот и вздутый от сытости живот. Его спутники швырнули меня на землю, в смятые травы, и брали меня по очереди, заслоняя лица мордой дракона, хотя они не могли укрыться за ним, и я узнавала каждого из них. Как вы сами понимаете, много лет назад на склоне Сеполькро было осквернено мое тело, но не сокрушайтесь обо мне лицемерно, ибо гораздо сильнее вы оскверняете теперь мою душу своими обвинениями. И знайте, ничто не сможет скрыть подлость, скрывается ли она за головой чудовища или под капюшоном сего почтенного трибунала. Однажды я узнала своих мучителей, а теперь я также знаю имена обвинителей и тех злодеев, которых вы назвали защитниками этого процесса. Напрасно они натягивают сегодня на лица капюшоны предателей. Они не смогут стереть из моей памяти погоню за драконом, потому что именно в ту ночь я и мои братья стали теми, кем мы являемся сегодня.

Поскольку рекомая женщина утверждала, что ей нечего больше добавить, и умоляла о милосердии и освобождении, ей разъяснили, что трибунал не имеет обыкновения задерживать кого-либо без достаточных оснований и подозрений в деяниях, речениях или же соучастии в делах, противных Всевышнему и противных законам, устанавливаемым и провозглашаемым нашим святым орденом. Потому ей следует уразуметь, что схвачена она была на основании неких сведений. Засим увещевали ее именем Господа нашего, а также именами Его великих и блаженных мучеников, чтобы она все досконально вспомнила и признала свою вину, не утаивая ничего, что касалось бы и ее, и нашего брата Рикельмо, и сделала это немедленно, без лжесвидетельства против кого-либо. И ежели она так поступит, то процесс сей пройдет добросовестно и завершится в кратчайшие сроки и с милосердием, которое трибунал проявляет ко всем, дающим показания добровольно. В противном случае да свершится правосудие.

По прочтении сих показаний женщина подтвердила, что они соответствуют истине и сделаны добровольно, не из злости или желания навредить кому-либо. Тайну, согласно присяге, она обещала сохранить, после чего была отведена в тюрьму.

Поскольку же сама она остается неграмотной, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, засвидетельствовал вместо нее собственной рукой.

VI

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в субботу, в шестнадцатый день сего месяца, в праздник Святого Калогера, мученика, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, председатель трибунала правосудия, присутствовавший на утреннем слушании, приказал вновь привести к нему из тюрьмы рекомую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. В присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника наместника Его Сиятельства, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, рекомая была расспрошена, помнит ли она еще что-либо, связанное с нашим братом Рикельмо, что ей надлежит раскрыть во всей полноте истины ради очищения своей души.

Ответствую, что нет, я не помню, как утром очутилась в деревне, потому не стану объяснять вам, провожали меня или я вернулась одна. Но не верьте горбуну Амаури, что брешет, будто в ту ночь я впервые явилась ведьмой, ибо не прошло и года, как каждый из тех, кто тронул меня на склоне Сеполькро, умер. Это неправда, они сами ускорили свою смерть, соединив свои тела с моим и влив в меня семя в месте, отмеченном смертью; ибо знайте, синьор, женщина в акте любви вбирает в себя частицу силы мужчины, чтобы вспыхнуть новым светом, но где она обретает, там теряет он. Нет, синьор, в ту ночь я не зачала. Их жизнь канула в бесплодную землю Сеполькро и сгинула, как в могиле, а следом и они сами начали чахнуть и высыхать. Но вы не усмотрите здесь никаких моих заклинаний или ненависти, ведь, соединяясь со мной, они были сдержанны и не выказывали злобы. Потому поверьте, в то утро я не желала им смерти; мной овладело болезненное оцепенение, и я отрицаю, отрицаю снова и снова, что я якобы способствовала их смерти, так как ни тогда, ни позднее я не занималась колдовством, хотя и совершала, признаюсь, много иных вещей, которые не найдут одобрения в ваших глазах. Но я верю, что вы привели меня сюда не для того, чтобы я рассказывала о борделях или портовых рынках, где каждое чудо и каждый рассказ безумца можно обменять на горсть медных монет. Признаюсь только, что я и правда встречала людей, уверявших, будто владеют заклинаниями, дающими им силу противостоять железу и смерти, и, если ударить их мечом, кожа останется целой, словно их стегнули веткой орешника. Помню множество людей, утверждавших, будто в их распоряжении находится столь мощная книга, что, если бросить ее в огонь вместе с куском пергамента, на котором начертано имя Всевышнего либо образ святого Калогеро, святой Фортунаты и всех других всемогущих святых, в давние времена странствовавших по миру, эта книга останется невредимой, тогда как имена и лики святых сгорят дотла. Знавала я и шарлатанов, носивших на шее обрывки пергамента с начертанными словами, дающими удачу в картежной игре или помогающими уйти безнаказанно из-под власти суда, даже столь могущественного, как ваш, но я не знаю, упомянуты в них имена святых или демонов, потому что никогда не занималась подобными штуками и, как все подтвердят, никогда не пыталась писать буквы и какие-либо иные тайные знаки. Я умею отмерять муку и считать куриные яйца, а также знаю, когда наступает пора вязать овец и пора делать сыр, но не приписывайте мне никаких других знаний.

Хорошо, раз вы настаиваете на том, чтобы я отвечала только на заданные вопросы, я объясняю, что утром, по возвращении с горы Сеполькро, я не нашла в комнате своей матери, но это не вызвало моего удивления, так как она имела обыкновение вставать до рассвета и отводить мулов к Индиче. Однако, как вы уже выяснили, ей не суждено было туда добраться, и прежде чем солнце поднялось над крышей замка, ее принесли домой на двух жердях, обтянутых грязной холстиной; и поверьте мне, она заслужила чего-то большего, ведь несмотря на свои грехи она всю жизнь тяжело работала, чтобы нас прокормить, и никому не сделала ничего плохого без причины и, вопреки подлым обвинениям этой потаскухи Гиты и ее кумушек Нуччии, Эвталии и Теклы, не уступающих друг другу в своем паскудстве, моя мать не была ведьмой, не наводила порчу на скот нечестивыми словами и не держала под порогом ядовитых змей, что высасывают у коров молоко из вымени и кусают детей.

Еще раз подтверждаю, что ее принесли на грязной холстине, накрытую изношенной тряпкой и тем, что осталось от ее повседневного темного платья, обычно свежего и чистого, но в то утро оказавшегося перепачканным в придорожной грязи и навозе. Мне тогда сказали, что мулы, испугавшись запаха смерти, сорвались и, пытаясь порвать веревку, волокли ее тело, пока не появились вермилиане и не подняли ее из придорожной пыли. Как странно, подумала я тогда, что гнусный убийца, кем бы он ни был, тратил время на привязывание мулов к дереву, но не забрал их с собой, хотя убийство часто идет рука об руку с грабежом. И еще добавлю, что неправда, будто бы мать, как утверждает сейчас Мафальда, сама привязала мулов, сойдя под покровом ночи с тропинки ради встречи с любовником.

Ответствую, что, когда мою мать положили на стол, я увидела, что ее голова полностью отделена от тела; с вытаращенными глазами она лежала на груди покойницы, где, собственно, не должна была находиться. Я полагаю, что потребовалось много усилий, чтобы отрезать ее, потому что, хотя любая шея сломится под железом палача, человеческие кости не так легко поддаются простому ножу. На лбу у нее виднелся знак света, вырезанный кончиком клинка и слегка затертый пылью и сгустившейся кровью, но все же отчетливый. Когда холстина была полностью откинута, я увидела, что живот моей матери распорот и из него извлечены все внутренности, так что он напоминал пустую розоватую скорлупу. Да, синьор, кто-то старательно выпотрошил из нее всю жизнь, и мы так и не нашли часть ее останков, хотя мы с моими братьями много раз прошли по тропе, ведущей к Индиче, в поисках каких-либо следов, отпечатков ее ног или кусочков ее тела, но, как вы правильно заметили, хищные птицы и дикие животные, конечно, нас опередили.

Ответствую далее, что трактирщик Одорико, который впустил этих шестерых вермилиан с их печальной ношей в комнату, поспешил снова прикрыть покойную тряпкой, тщательно подобрав ее края. Он приказал мужчинам молчать, из чего я делаю вывод, что даже если не они убили мою мать своими руками, то наверняка знали, кто причинил ей смерть, а значит, могли сделать нечто большее, чем возложить руки мне на лоб в знак благословения со словами, что свет успокоит мою утрату. Понимаете, это был обычный добрый жест утешения, в котором не отказывают в наших краях сиротам. Но когда они по очереди прикасались ко мне шершавыми, теплыми и успокаивающими руками, я осознала, что все они – все те шесть человек, вошедшие утром в наш дом с трупом матери, а также трактирщик Одорико – были ночью на склоне Сеполькро и трогали меня совершенно иным образом, но тогда я не осмелилась об этом упомянуть, потому что в сравнении с мертвой матерью все остальное казалось несущественным и незначительным. Кроме того, меня быстро отослали во двор, потому что я стала женщиной, а зрелая женщина не должна оставаться под одной крышей с мужчиной, не являвшимся ее братом, мужем, кузеном или кумом. Затем двое из них отправились за старухами и женами, и когда их привезли, дом наполнился шумом и суетой, как никогда раньше. Жены вермилиан, до сих пор не переступавшие наш порог и ускорявшие шаг, когда на общинной дороге встречали мою мать, ведущую на веревке своих мулов, теперь разожгли огонь и принесли свежеотбеленное полотно, чтобы прикрыть ее и перевязать самые ужасающие раны. Одна из старших просветленных нежно взяла меня за руку, подвела к кадке, наполнила ее чистой водой и помогла мне обмыться, потому что я все еще была покрыта драконьей слизью. Она сделала это без единого слова, и теперь мне интересно, действительно ли она считала, что я была перепачкана только кровью моей мертвой матери. Но когда она заметила, что я истекаю кровью, как взрослая женщина, она протянула мне тряпку и показала, что я должна сделать, чтобы позаботиться о себе и не пачкать одежду. Она помогла мне также надеть чистое платье и причесаться, чтобы скрыть следы всего, что произошло ночью, а тем временем ее соседки делали то же с моей матерью, со всей серьезностью и спокойствием, как будто она встретила обычную смерть. Никто со мной не говорил и ни о чем не спрашивал. Меня оттеснили в угол, чтобы я не мешала обрядам, и я стояла там, не говоря ни слова, глядя на них и думая о драконе, потому что он оплел нас своей смертью и из нее уже невозможно было выпутаться.

Далее ее вразумляли именем Всевышнего и милосердием Его, призывая хорошо поразмыслить и поведать всю правду, после чего отвели ее в тюрьму.

Записано и засвидетельствовано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом трибунала.

VII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в среду двадцатого дня сего месяца, в праздник Святого Сервидио, мученика со скалы Акулео, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, председатель трибунала, присутствовавший на утреннем слушании, приказал привести к нему из тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Далее ее спрашивали в присутствии братьев, сведущих в законах, и свидетелей, помнит ли она что-либо еще по данному делу, что ей надлежит раскрыть, следуя принесенной клятве.

Я отрицаю, что мои братья были в то утро в комнате. Также неправда, что это именно они перед рассветом нашли мертвую мать в месте встречи, которую она им назначила, намереваясь вывезти их из деревни Киноварь, пока наши кумовья и соседи смотрели выступления комедиантов, приглашенных только с той целью, чтобы все честные жители, способные ее остановить, оказались в тот день в стороне от дорог. Я понимаю, достойнейший синьор, что вам наговорили безбожной чуши, которой с удовольствием угощают здесь приезжих, а вы твердо в нее поверили, так как вы предпочитаете видеть в своем несчастном собрате Рикельмо скорее праведного мученика, который – как некогда святой Калогер – пролил кровь за веру и ради спасения своей души, нежели обычного нерасторопного и слишком любопытного монаха, который умер без явной причины и смысла. Обогнала вас слава трибунала, который вы имеете честь представлять, и, зная, чего от вас ожидать, мои соседи принялись варить для вас вкусную ложь задолго до того, как вы въехали под тень Интестини. Зная, что от просветленных вы ожидаете только самого худшего, они накидали в тот котел много всяких нелепостей: святого Калогера и безобразные колдовские штучки, сына графа Дезидерио, чудом спасшегося после побоища, и его пропавших наследников и, наконец, темные, как ночь, грехи, безмерную любовь и великое предательство. Да, это правда, что моя мать умерла в ту же ночь, когда привела нас в шатер бродячего цирка, чтобы показать дракона. И все же она умерла обычной селянкой, разве что более смелой и менее добродетельной, нежели другие; теперь же, обращаясь памятью в глубь времени, я все больше опасаюсь, что это старейшины казнили ее за бесстыдство, приказав выпотрошить ее, как животное, прежде чем она разродится очередным ублюдком, как это случалось уже трижды.

Да, синьор, я с полной уверенностью отрицаю, что моя мать собиралась ночью сбежать из нашей деревни вместе со своими сыновьями, а уловка эта, устроенная не без согласия пристава, провалилась по той лишь причине, что я, движимая любопытством, улизнула с нашего двора, чтобы в шатре увидеть дракона, а затем поняла, что меня оставили на погибель. Нет, это неправда, что мать якобы положила моих братьев в две корзины, притороченные к спине мула, и, не имея возможности спасти всех троих своих детей, выбрала сыновей, которых она зачала от другого отца и любила больше жизни, в то время как я была обычным бастардом, незаконной дочерью бродячего котельщика, зачатой в придорожной пыли из множества лживых слов.

Что же касается котельщика, который, как вы говорите, якобы был моим родителем, ответствую, что я никогда, что бы вам сейчас ни говорили, не видела этого человека с почерневшей рожей, так отвратительно вонявшего гарью, что родиться от него могла лишь ведьма и предательница, пославшая собственную мать на смерть. Я слышала, что кое-кто клялся перед трибуналом, что тот котельщик носил в котомке книги, исписанные странными знаками, и за серебряную монету он очерчивал вокруг капусты, гороха и пастернака настолько сильные круги, что не могли их преодолеть ни улитки, ни тли, ни полевые мыши. И я верю, что чем дольше вы, синьор, будете расспрашивать и дознаваться, тем больше узнаете о моем безымянном отце, о котором сама я не слышала ни единого слова и от которого ничего не получила в наследство, кроме того беспокойного света, что горит у меня в груди. Тем не менее я уверена, что вам нагло врут, желая обнаружить мою вину в давнем грехе отца, и без тени смущения измышляют слова, что он якобы произносил, понося настоятелей, епископов и самого патриарха, смело заявляя в трактире, что они-то, мол, и есть те самые три черта, правящие нашим миром, а с ними граф, герцог и патриарх. Почему вы верите лжесвидетелям, после стольких лет уверенно заявляющим, что мой отец не появлялся в храме во время богослужения, но носил в мешочке на шее удивительный камень с отверстием, который, как он хвастался, подарила ему святая Бенедикта, явившись в чудесном видении во время мольбы у ее гроба? Почему вы слушаете эту старую корову Мафальду, утверждающую, что он открыл ей чудесное свойство камня, на который упала капля мученической крови святой Бенедикты и прожгла его насквозь, и, дескать, если под молодой луной поднести его к глазу, то можно узреть, что кому на роду написано? Зачем врут эти мерзкие негодяи о том, что мой отец якобы проснулся после той ночи, когда соблазнил мою мать и посеял в ней свое семя, посмотрел на нее сквозь чудесный камень и, испугавшись того, что уже шевелилось в ее утробе, поспешно скрылся, оставив ее в неведении, что она брошена, но уже беременна? Откуда им об этом знать? И не слишком ли много мы узнаем спустя столько лет об одном несчастном котельщике, которого, к тому же, никогда не существовало?

Поверьте, досточтимый синьор, вы слышите много подобного вздора, потому что прошлое похоже на тесто, которое каждый замешивает и печет на свой вкус из того, что у него есть под рукой. Однако признаюсь, что на следующий день после похорон матери сам пристав действительно явился к нам в дом. Он присел на стул у очага, где любила сидеть наша родительница, когда у нее было желание и свободное время отдохнуть, а это случалось нечасто, ибо была она женщиной беспокойной и быстрой в движениях. Пристав выглядел невозмутимым и поглядывал на стол с остатками угощения. По обычаю просветленных, мы устроили его для женщин, что помогли подготовить мать к могиле. Я испекла хлеб, который оказался тверже и тяжелее стали, а Вироне убил двух кур, но ни одна из соседок так и не появилась, и мы не без облегчения съели все сами. Давно у нас не было таких восхитительно полных животов. Мы напились пива, что нашли в сарае в кувшине – до сих пор понятия не имею, откуда оно могло там взяться, – и маслеными глазками смотрели на нашего доброго пристава, с которым прежде не обменялись ни единым словом, потому что он не удостаивал таких маленьких бастардов, как мы, разговором. Мы не понимали, что может означать его неожиданный визит, и даже не задумывались над этим, потому что в ту ночь, когда появился дракон, наш мир необратимо сошел со своей колеи, как это случается порой с колесом; целая повозка опрокидывается тогда даже на самой ровной дороге, а груз – брюква, мешки с мукой, овечьи шкуры или бараньи туши – отправляется в канаву или, что еще хуже, в руки нищих бродяг, что постоянно сидят в засаде в придорожной густой траве, дожидаясь именно таких случаев. Поэтому, синьор, мы не знали совершенно, чего ожидать, потому что пристав сначала долго вздыхал и сопел, как будто у него что-то очень тяжелое лежало на животе, а потом сказал, что мать была слугой Интестини в день своей смерти, поэтому в награду за ее труды и для искупления своей души граф Дезидерио одарит нас своей милостью. Именно так он и сказал: одарит нас своей милостью, но не объяснил, что это значит.

Однако я утверждаю, что это, безусловно, был наш благородный пристав, и никто другой, и уж тем более не сам граф Дезидерио. Я знаю, вам было сказано, что синьор граф якобы тайно прибыл в нашу деревню и, под шерстяным плащом скрыв свое траурное одеяние, которое, как известно, он не снимал с момента смерти своих сыновей, в одежде простого пастуха вошел в нашу комнату. Но скажите сами, как жители деревни Киноварь могли узнать графа, хоть переодетого, хоть с открытым лицом, если они никогда раньше не видели его, так как он не удостаивал нас своим присутствием? К тому же наш добрый синьор Дезидерио в те времена уже был стариком, слишком слабым для путешествия через горы и полностью раздавленным горем, обрушившимся на его род, к которому вы, монахи в сандалиях, также имеете отношение; ибо разве не вы подстрекали его сыновей не прятаться в крепости и укрепленных деревнях, как на протяжении веков принято было поступать перед лицом любого вторжения, а оказать сопротивление королю Эфраиму, когда тот, словно ему было мало собственных деревень, городов, рыбных прудов, плодородных полей и лесных угодий, объявил себя нашим герцогом и повелителем?

Ответствую, что в детстве я уже знала о войне, которая началась с королем Эфраимом, которого вы называете тираном и узурпатором, ибо дети, даже самые маленькие, растущие в мирской жизни, испытывают те же несчастья и страхи, что и старшие, более разумные люди. Я не знала, в чем я признаюсь охотно и без лишнего побуждения, причины обиды, какую он питал к нашему герцогу и патриарху, хотя я помню, как шептались наши старейшины в храме, что у вас, почитателей святых, принято друг друга признавать еретиками и лжецами, а это, признаюсь, безмерно удивляет меня: если Бог един, то почему существует так много разновидностей ереси? Однако, милостивый синьор, чтобы вам ни говорили в низинах, просветленные не помогали королю Эфраиму и не указывали пути его лазутчикам, когда он продвигался горными перевалами вниз, в более населенные и зажиточные земли. Зачем нам это делать, если, как вы знаете, у нас есть свои книги и мы соблюдаем истину, содержащуюся в них, и как вы считаете нас еретиками, так и мы считаем вас безбожниками и идолопоклонниками? Да, мы с радостью восприняли новость, что король Эфраим жестоко преследует монахов, причем всех в равной мере: и тех, кто в башмаках, и тех, кто носит сандалии, и, наконец, тех, кто ходит босиком, – ибо ваши собратья с давних пор подстрекали свою паству против просветленных, и мы боялись, что однажды мы станем жертвами их ненависти, что – как сами видите – и произошло ныне. Но мы не верили, что король Эфраим окажется для нас лучше герцога, и не ожидали от него никаких милостей, хотя я соглашусь с вами без принуждения, что в других вопросах мы уже не были столь единодушны.

Подтверждаю, что из-за короля Эфраима возникла среди просветленных великая смута, но – как вы сами знаете – это произошло до моего рождения или вскоре после него; ваши же лихие законники тоже не выросли еще в те времена из детских сорочек; по этой причине я не принимала в тех событиях участия и поведала вам только то, что я услышала от других, потому их и вините за все неточности и ложь. Ибо если вы хотите узнать правду о тех временах, то вам следует обратиться к кому-нибудь из старейшин, если только все они не испустили дух в тайных застенках вашего трибунала. Они доподлинно рассказали бы вам, как в то лето сыновья восстали против отцов и встали рука об руку с сыновьями графа Дезидерио, преградив на реке Тимори[8] дорогу войску короля Эфраима. Почему они так поступили? Вы должны знать, что сыновья графа, как и прежде их предки, любили охотиться в наших горах; когда же они забредали слишком далеко в погоне за медведем или волком, они устраивались на отдых в замке. В отличие от людей из долин, они не проявляли к просветленным презрения, хотя я признаю, что ими мог двигать расчет, ибо источником богатства и влияния их рода в значительной мере был вермилион, добываемый нами в поте лица, и, возможно, дружба, возникшая много веков назад между просветленными и их родом. Они охотно приходили к горным кострам и помогли найти не одну потерянную овцу, ибо по-настоящему великие властители отличаются от простолюдинов настолько, что могут общаться с ними без опаски и без ущерба для своего достоинства. Что тут скрывать, мать не одной из нынешних девок, оговоривших меня перед вами, тайком покидала родной двор, чтобы хоть через дыру в заборе поглядеть, как молодые графы смеются у костра и меряются силой со стражниками. И будьте уверены, юбки на них горели от совсем не безгрешного желания, потому что все трое, как говорят, имели темные волосы, голубые глаза и улыбку, разбивавшую женские сердца и открывавшую ночью двери в девичьи чуланы. А самым смелым из них был младший графский сын – тот, кого звали Корво, Вороном, и которого мой брат Вироне позже объявил своим отцом.

Ответствую далее, что, как мне говорили, старейшины с самого начала опасались, что чрезмерное панибратство нашей молодежи с графскими сыновьями принесет горькие плоды, и это оказалось правдой в темный час Тимори, когда погибли все трое наследников графа Дезидерио, а вместе с ними молодежь из четырех деревень Интестини. Я могу только сказать, что их жертва кажется мне напрасной, ибо наша земля не благоволит к чужакам, и рано или поздно пожирает их с той же неизбежностью, с какой высохшая земля пьет весенний дождь, так что лучше бы они послушались своих отцов и остались в домах. Ибо посмотрите сами, король Эфраим мертв, и ни следа не осталось от его могущества. Кое-где среди пастухов вы встретите остатки его людей, так как, признаюсь, они имеют особую легкость в обращении с животными. Говорят, они уже взяли себе жен из числа местных женщин, и все они – подданные герцога, хотя, казалось бы, совсем недавно граф Дезидерио преклонял колени перед королем Эфраимом и клялся вечно служить, не смея даже упоминать о своих сыновьях. Вы сами видите, милостивый синьор, как недолго длится в наших горах вечность и как скоро увядают клятвы вельмож. И едва король Эфраим испустил дух, тут же объявились наши храбрые господа, и даже сам герцог выскочил, как лягушка из-под листа, хотя прежде никто и не думал потрудиться ради нашей защиты, зато он с великим проворством отправился в изгнание, бросив земли и доверявших ему людей.

Нет, не затыкайте мне рот и не удивляйтесь, что женщина с дерзостью рассуждает о ратном труде и тяготах, хотя та страшная война закончилась. Потому оставим дела, которые кажутся вам неприличными в женских устах, и снова отправимся в дом трактирщика Одорико, где прошли мои ранние годы и куда привезли мою мертвую мать. Еще раз подтверждаю, что пристав навестил нас вечером после ее похорон; он был со своим слугой, который, впрочем, остался стоять при мулах и не видел ни дом, ни моих братьев. Этот слуга ничем не напоминал графа Дезидерио; клянусь Всевышним, что руки у него были испачканы навозом и не было у него на пальцах графских колец! Он шел пешком, когда мои братья уезжали вместе с приставом, обещавшим дать им пропитание и приучить их к какому-нибудь честному ремеслу, о чем я могла только слушать, потому что никто не спрашивал моего мнения. Впрочем, я не осмелилась бы что-либо высказать о той милости, которую оказал нам человек такого ранга, важности и достоинства. Удивляло меня, правда, что он сам приехал на постоялый двор, вместо того чтобы поручить слуге привести сирот в замок, как принято делать с потерявшейся свиньей или ослом, сорвавшимся с привязи; а ведь мои братья в те времена стоили гораздо меньше животного, что безропотно выполняет работу и используется даже против своей воли. Нет, мне не было сказано, куда они едут и кто будет их опекуном, но было очевидно, что они покидают Интестини надолго, в то время как мне предстоит остаться здесь и быть в услужении у Одорико, хотя пристав назначил нового человека вместо моей матери погонять мулов и возить породу в поселок прокаженных.

Ответствую, что едва на дороге улеглась пыль после моих братьев, трактирщик появился в моей сиротской комнате и принялся выгребать с полок и ящиков горшки, платья и утварь, которые хотя и не относятся к этой истории, однако были собственностью моей матери и всем приданым, что она могла мне оставить. Пристав с высокомерным пренебрежением не уделил им ни капли внимания, но прежде чем день подошел к концу, меня ограбили полностью, не пожалели даже двух глиняных чаш, в которых высыхали объедки после поминок. Трактирщик вывел из клети нашу козу и загнал кур в собственный курятник, подавив мои протесты несколькими крепкими затрещинами. Горничная выносила в фартуке нашу фасоль, лук, бобы и пастернак, а жена Одорико достала из сундука платье матери, ее фартук, чепец, чулки и, насмехаясь над изношенностью полотна и штопкой, скреплявшей протертые места, использовала по своему усмотрению; наконец, она приказала батракам разжечь костер, чтобы пламя уничтожило, как она выразилась, любой след распутства моей матери.

Подтверждаю, что в трактире тогда служили два батрака. Старшим из них был лысый Лука, который в молодые годы бродил с овечьими стадами, однако, в отличие от многих других пастухов, он не нажил имущества, семья же отреклась от него, потому что в путешествиях он сбился с пути света, привык к вашим святым и несколько раз в год отправлялся в города, чтобы принять участие в богослужениях. Младшего, по имени Пьетро, обычно называли хромым, потому что, когда он еще лежал в колыбели, дикая собака пробралась в хижину и, прежде чем испуганная мать смогла прогнать ее, неудачно схватила ребенка за ножку, вывернула ее в бедре и размозжила. У Пьетро не получалось ходить так ловко, как это делают другие, потому он только лениво перекатывался с ноги на ногу, но для службы в местной таверне вполне подходил, возможно даже лучше, чем остальные; Одорико платил ему меньше, а понукал больше, чем любым здоровым батраком. Именно эти два негодяя разожгли перед домом костер и сожгли остатки нашего имущества, в перерыве между этой тяжкой работой взбадривая себя терпким терновым вином, что нашли в тайнике стены козьего загона и забрали в качестве своей доли в общем грабеже. Так продолжалось до вечера, потому что жена Одорико, будучи жадной стервой, велела прочесать всю комнату и проверить ножом даже щели в досках. Верьте, синьор, они выволокли из курятника каждую горсть навоза, перепахали огород, не щадя моркови и пастернака, выколупали камни из фундамента, расковыряли порог и очаг, но не нашли ничего, кроме камней, сажи и личинок. И подло лгут те, кто сует вам под нос горстку безделушек, якобы найденных в дымоходе моей хижины, утверждая, что мать получила их от любовника в знак любви и предстоящей свадьбы, о чем якобы свидетельствует украшающий кольцо знак дракона и графское золото ожерелья. Поверьте мне, я их в глаза не видела, пока вы не выложили их из мешка на этот стол. Если бы у моей матери были какие-то тайные драгоценности, Одорико с женой вытащили бы их даже из-под погребального савана. И нет, я бы не смогла их скрыть. За мной так пристально наблюдали, что в течение нескольких недель после похорон, пока не убедились, что я ничего не утаиваю, даже облегчаться мне приходилось при трактирщице, а та продолжала так пристально меня рассматривать, будто я на ее глазах должна была превратиться в осла, срущего золотом, что, как известно, бывает только в сказках.

Ответствую, что в течение последующих лет я ничего не слышала о своих братьях. Они не присылали мне весточки ни через родню, потому что родни у нас не было, ни через погонщиков скота, ни через пастухов. Наконец я перестала высматривать их и бегать к воротам деревни, когда разносилась весть о каком-нибудь страннике, впрочем, в те времена их было немного, и никто не принес мне слов утешения. Тем не менее я видела пристава четыре раза в год, когда он приезжал, чтобы забрать вермилион. Слуги из стражи вьючили мулов, а он ждал у колодца, не слезая с коня, но не принимал, как когда-то, угощения, приготовленные женами вермилиан специально к его приезду.

Ответствую, синьор, что не знаю точно, в чем была причина гримас пристава, но мне кажется, что после смерти дракона что-то сломалось в Интестини, хотя, возможно, это произошло и раньше, после бойни на Тимори. Я не могу сказать вам, синьор, что это было, ибо, клянусь Всевышним, пристав больше ни словом не обмолвился со мной и не подал мне никакого тайного знака. Впоследствии он приходил за вермилионом, и сам вид его седых волос и изможденной, сутулой фигуры убеждал меня, что мои братья живы и здоровы. Я верила, что если бы было иначе, то ничто не помешало бы ему сказать мне это, что – как вы знаете – оказалось не так. И вот однажды ветреной весной наш пристав умер смертью вермилианина, харкая кровью и каменной пылью, что рано или поздно наполняет легкие тех, кто спускается вглубь Интестини. Сам он, правда, никогда не спускался, но болезнь примирила его напоследок с просветленными, ибо, несмотря на все невзгоды, мы разделяли одну судьбу, и теперь своей смертью он, как хлебом, поделился с нами. Старейшины посетили его в замке незадолго до смерти, чтобы привести на путь света. Он принял их без гнева, но остался при своих святых, которые тут же подвели его, отплатив за верность внезапной смертью. К рассвету он был уже мертв, о чем возвестил колокол на башне, и знайте, что в него били крайне редко – чтобы возвестить о пожарах, приезде сыновей или о смерти, а в более близкие вам времена – о нападении рапинатори[9], о которых вы, без сомнения, слышали слишком много.

Признаюсь, тогда, после смерти старого пристава, мы были полны страхов, ведь наша округа все еще принадлежала королю Эфраиму, и никто не знал, что будет дальше. Моя судьба, будьте в этом уверены, мгновенно ухудшилась. Едва утих погребальный звон, Одорико понял, что я потеряла последнего в Интестини заступника и покровителя. Без промедления он выгнал меня из лачуги, которую я занимала с двумя работницами, которых он нанимал каждое лето для помощи с покосом и сбором урожая. Он загнал меня в каморку, примыкающую к стене свинарника, и назначил на самые грязные работы, которым противились Пьетро и Лука. Кроме того, он приходил ко мне по ночам, торчал под стенами и стучал в дверь, так что каждый вечер мне приходилось закладывать ее кормушкой для свиней и вдобавок подпирать жердью. Иногда она опрокидывалась под натиском его туши, производя дикий грохот, и тогда просыпалась жена Одорико и громко обзывала меня мразью и ублюжьим семенем, обвиняя меня в подлой неблагодарности – в ответ на щедрый хлеб, полученный от благодетелей, я раскачиваю бедрами перед ее мужем, достойнейшим человеком, которого только пьяный дурман привел под дверь моей каморки. Теперь я думаю, что мне действительно следовало задирать юбку повыше, когда я отмывала ноги от навоза у колодца – а уборка в хлеву тоже входила в мои обязанности, – или тереться об этого старого борова грудями, когда мы встречались в тесном проходе к каморке. Возможно, это изменило бы мою судьбу к лучшему.

Поверьте, синьор, у меня было множество возможностей соединиться с Одорико, трактирщиком, тем более что и я успела познать его тело, и он помнил запах моей крови, которая текла для него и для других на Сеполькро. Я думаю, просветленные вряд ли упрекнули бы меня в грехе прелюбодеяния, так как, уверенные, что я уродилась в свою мать, не ожидали от меня ничего иного – дурная трава вырастает из тонкого корня. Но тогда я была совсем молода, и вздутый, поросший черным волосом живот, выпирающий из-под расстегнутого кафтана, вызывал у меня отвращение. Мне было противно его обрюзгшее лицо и плечи, терявшие уже прежнюю стать. Я помню, что при жизни моей матери он был крепким мужчиной, но потом достаток и избыток вина размягчили его, как дождь размывает глину, и меня потянуло на молодых длинноногих пастухов. Они останавливались иногда в местной таверне и, дабы сэкономить несколько медяков, спали по трое в одной кровати, а позже, перед рассветом, мылись у колодца за постоялым двором, обнажая стройные и гибкие от трудов тела, которые без рубах и грубых порток выглядели ослепительно. Никто из них не видел дракона и не преследовал меня в ту ночь на склоне Сеполькро, но, кроме пригоршней сладких слов и нескольких поспешных поцелуев, от них не осталось ничего, достойного воспоминания. Наконец наступила та ночь, когда похоть одолела Одорико сильнее, чем прежде, и дверь отступила. Вероятно, это Пьетро или Лука, всегда готовые содействовать замыслам хозяина и рассчитывавшие при случае получить что-то для себя, подпилили доски, чего я в вечерней спешке не смогла разглядеть. Независимо от того, сделали они это или нет, моя каморка оказалась доступной, в отличие от меня самой, о чем вы, должно быть, уже слышали.

Признаюсь, что я убила Одорико, трактирщика, и сделала это его собственным ножом, когда он с неуклюжестью пьяницы пытался выбраться из штанов, уверяя меня страстно, с какой для меня пользой и к какому безмерному моему блаженству прочистит мне дымоход. По правде, следовало ему это сделать гораздо раньше; он похвалялся бесстыдно, что вылечит меня от ублюжьего гнева, прыщей на коже и дурного настроения, чему причиной, как известно, является неудовлетворенная похоть, с юных лет испепеляющая всех блудниц. Слова продолжали литься из него, когда я перерезала ему горло, чего он совершенно не ожидал, ибо, как часто бывает, полагал, что единственная преграда – это дверь, а не мое согласие. Да, я убила его довольно ловко, ведь он не так сильно отличался от свиней и телят, которых держали в таверне для нужд стражи. Затем, все еще обрызганная кровью, я отправилась в замок, где в ту пору распоряжался новый хозяин – сын прежнего пристава, мужчина средних лет, о котором не без насмешки говорили в деревне, что он медлителен в словах и делах. Когда же я выкрикнула под стеной свое имя и причину, по которой пришла, он очень поспешно приказал отворить ворота и впустил меня внутрь.

Нет, синьор, я не знаю, почему он так поступил. Я не стала расспрашивать его о причинах милосердия, достаточно было, что он их проявил. Помнится, что на нем был голубой кафтан, криво застегнутый. Из-под него торчал неприлично изношенный подол рубашки, что напомнило мне, что не одна рубашка успела протереться на спинах моих братьев за эти четыре года, с тех пор, как старый пристав их забрал, оставив меня у Одорико, как будто треснувший горшок, которой не стоит скреплять проволокой. И, видимо, все это время что-то внутри меня вскипало, чтобы наконец выплеснуться несчастному приставу прямо в лицо. Но неправда, что я якобы околдовала его взглядом и заставила проявить ко мне милосердие. Я стояла перед ним и кричала, что я дитя Интестини, рожденное из крови дракона, потому что моя мать служила графу как вермилианка, ходила к Индиче, ощущая близость вермилиона, а он ведь является не чем иным, как порождением чудовищ, что владели этой округой до того, как сюда пришли святые; и кто знает, не пробудятся ли драконы снова, если мы уйдем достаточно глубоко под землю, ведь по собственной воле мы создаем для них удобные переходы и коридоры, и, возможно, именно об этом вам стоит задуматься, мой добрый синьор, вместо того чтобы выкладывать передо мной все эти кусачки, винты и железные прутья, которые – как вы, наверное, уже успели догадаться – не новы для моего измученного тела и, по правде говоря, на вкус не столь терпки, как в молодости.

Да, синьор, подтверждаю, я кричала тогда, что все они – пристав, стражники, старейшины и вермилиане – должны вместо моей матери лежать на склоне Сеполькро среди костей мертвых коз и баранов. «Зря вы не убили и меня, – кричала я, а кровь стекала у меня по рубахе, потому что Одорико, неуклюжий как при жизни, так и после смерти, рухнул на меня всем весом откормленной туши и осквернил смертельными соками, – и пусть не думают, что я забуду дракона, что видела в ночь убийства; я ничего не забуду и ничего не прощу; и когда-нибудь я найду способ, чтобы им отплатить, о да, потому что они отрыжка на лице земли».

Так я сказала.

Далее она заявила, что уже поведала всю правду, еще раз опровергла все обвинения и, заклиная самыми святыми именами, умоляла освободить ее.

Прочитанное признание она подтвердила как истинное, сделанное по собственной воле и без злого умысла против кого бы то ни было.

Поскольку же сама она остается неграмотной, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, поставил подпись вместо нее собственной рукой.

Записано и засвидетельствовано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

VIII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в воскресенье одиннадцатого дня июня месяца, в праздник Святого Пелегрино, смиренного странника, что покорил дальние острова Востока, кои мы зовем Сиамунтера, Андалас и Нусантара, и открыл их для нас силой своей веры, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал во время утреннего слушания привести из тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. В ответ на вопрос в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника Его Сиятельства наместника, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, помнит ли она еще что-либо, что согласно принесенной присяге должна открыть, женщина утверждала, что ей нечего больше добавить и она не помнит ничего, кроме поведанной прежде правды. Затем ее показания были зачитаны ей, и она снова подтвердила, что записаны они были верно и точно. Ее продолжали увещевать и настоятельно призывать вспомнить все, что касается рассматриваемого дела, но она отказалась и не произнесла ни слова.

Потом ее вновь увещевали именем Создателя и его свидетелей и вновь уговаривали очиститься от всех угрызений, как и подобает честной и набожной женщине, дабы сей процесс мог быть завершен без излишних хлопот и промедления, ибо в противном случае ее ждет смертный приговор.

Предъявлены ей были также и зачитаны обвинения, против нее выдвинутые, записанные и клятвенно подтвержденные, признанные полностью достоверными и достаточными для признания ее виновной во многих преступлениях и достойной самой суровой кары, предусмотренной священными законами, буллами и общим правом сего герцогства, во устрашение и назидание для других.

В довершение всего ей пригрозили, что, ежели потребуется, она может подвергнуться суровой пытке, которая будет продлеваться и повторяться до тех пор, пока она не сознается во всех своих преступлениях и проступках.

Ответствую, что молодой пристав дал мне кошель, наполненный серебром, размером с ладонь, а потом велел сесть на толстого мула и больше никогда не возвращаться. Так он и сказал: «Больше никогда не возвращайся!» – но я осознала его слова, только когда уже сидела в седле; вдруг вся злоба и страх спали с меня, как с зернышка спадает плева. Я ослабла и чуть не упала на землю, и тогда один из стражников придержал меня, но тут же убрал руки, как после прикосновения к чему-то нечистому; впрочем, сейчас я думаю, что это был скорее испуг, ведь мои крики не остались без внимания, а на моей одежде и волосах все еще оставалась засохшая кровь Одорико.

Поясню также, что о молодом приставе я мало что могу сообщить, ибо он вырос далеко от Интестини, в одном из замков графа Дезидерио, и с младых ногтей пропитался придворными привычками. Старый пристав мог во время сенокоса сам схватить косу и просто так, для удовольствия, встать в ряд вместе с другими косарями и укладывать сноп за снопом, не уступая ни в чем ни крестьянам, ни вермилианам, также имевшим свои семейные наделы на склонах долины и охотно выращивавшим там пшеницу и овес. Он плясал вокруг осенних костров, когда собирали с полей остатки репы и пастернака, и по местному обычаю пил молодое вино, подставляя рот прямо под отверстие бочки. Однако его сын, по-видимому, уродился в мать или же служба в Интестини была для него тягостной мукой, и потому он держался особняком и назначал более строгие наказания, чем отец, имевший тоже не легкую руку, но поступавший по-человечески. При жизни старого пристава просветленные проявляли больше смелости, а при его сыне молчаливо опускали взгляд, что, впрочем, в ночь смерти Одорико сыграло мне на руку. Никто из стражников, даже седой Серво, являвшийся правой рукой старого синьора, не осмелился сказать ни слова, хотя наверняка предчувствовал, что запоздалое милосердие еще аукнется его хозяину и как стрела войдет под кожу. Ведь молодой пристав избежал сего трибунала только благодаря тому, что вскоре кабан повредил ему ногу. Несмотря на старания хирурга, немедленно прибывшего из замка графа Дезидерио, он умирал в муках, гнил заживо и проклинал себя и остальных, но разве же мог он предвидеть, что вы потрепали бы его не хуже кабана. Переломали бы ему все косточки, лишь бы вытряхнуть из него тайны, доверенные ему отцом на смертном одре; сам же он тайны эти мог бы передать разве что жирным червям в могиле, так как не дождался он появления сына, что, как наверняка вам уже сообщили Мафальда и прочие старые курицы – Гита, Нуччия, Эвталия и Текла, доказывает его вину.

Подтверждаю, что в ту ночь молодой пристав на свою и чужую беду и погибель отпустил убийцу и помог ей затеряться в местах столь многолюдных, что своего не отличишь там от чужого, а злодея от праведника; но верно также и то, что кроме мула, плаща и кошеля я не получила от него иной помощи. Он не сказал мне доброго слова на прощанье и не указал места, где я могла бы найти убежище. Но все ж была у него причина, не позволившая прогнать меня, как собаку; возможно, это было некое обязательство, причем, как я заметила, неприятное ему, но все же он не смел ему перечить. Помню, как он дал знак открыть южную калитку, а за ней тракт и поля расстилались безмерной, пугающей чернотой. Я вдруг поняла, что не знаю, куда ехать, и с детской наивностью спросила у пристава, в какую сторону бежать. Он сухо рассмеялся и ответил: «Езжай на запад!» – после чего накинул мне на спину собственный плащ, хлопнул коня по крупу и отослал меня в темноту.

Поэтому я отрицаю, что держала на молодого пристава обиду, ведь из жителей деревни он один не имел никакого отношения к произошедшему на склоне Сеполькро, потому что он в тот момент пребывал рядом с графом Дезидерио и его не было в наших краях. В ночь смерти Одорико, спасаясь от неминуемой казни на Ла Голе, я решила, что он отсылает меня прямиком к братьям, и если я буду упорно ехать на запад, то найду их в каком-нибудь тайном, хорошо охраняемом месте. Именно эта мысль, синьор, помогала мне держаться в седле, подбадривала меня, и ею я утоляла жажду. К тому же, на мое счастье, мул оказался покладистым, терпеливым животным, которое само следило за тропой и находило броды у горных ручьев. Когда нужна была передышка, он останавливался для еды, водопоя и ночлега, он согревал меня ночами своим телом, пока какой-то крестьянин не отобрал его у меня вместе с седлом, когда я постучалась в его избу, прося кусок хлеба. Поначалу он казался добродушным; возможно, просто испугался плаща пристава, сшитого из красного сукна и подбитого мехом. Он дал мне миску гороха и позволил отдохнуть у очага. Но, убедившись, что я одна, украл у меня мула и прогнал меня прочь. Однако он не добрался до серебра; серебра я лишилась позднее. Его украли у меня, когда я спала в общей комнате в придорожной таверне; посему из всех даров пристава дольше и лучше всех послужил мне его плащ. Я продала его одной толстухе на ярмарке в каком-то городе. Она, конечно, подумала, что он краденый, потому торговалась яростно и в конце концов отдала мне за него горстку жалких медяков. Тогда я была уже осторожнее и спрятала монеты в ботинке.

Подтверждаю, синьор, что я все время шла на запад, в каждом городе, в каждой деревне или лесном хуторе высматривая своих братьев. Со временем, когда моя одежда превратилась в лохмотья, а волосы скатались в колтуны, меня стали принимать за нищенку, воровку или прокаженную и немедленно прогоняли. В то время селяне обычно сторонились чужаков, и хотя ужас нашествия короля Эфраима уже несколько рассеялся в человеческой памяти, но сожженные города еще не поднялись из пепла и не наполнились свежими людьми. Часто на моем пути лежали некогда возделываемые поля, ныне заросшие молодым терновником и боярышником, а многие дороги приводили к одиноким колодцам или заброшенным скотным дворам, где лишь фундаменты домов и одичавшие фруктовые деревья напоминали о прежних обитателях. Там мне нравилось оставаться на ночлег, деля приют с сизыми голубями и питаясь тем, что я выкапывала из земли или собирала с деревьев. Я была молода и не нуждалась ни в чем, кроме надежды, а та гнала меня на запад, где я ожидала встретить своих братьев. Наконец я добралась до берега моря и поняла, что пристав посмеялся надо мной, – или, скорее, я приписала его словам смысл, которого там никогда не было, и дала себя обмануть собственному желанию.

Ответствую, раз вы меня к этому склоняете, что без труда можно отыскать тех людей, что помнят, как я за несчастный угол и миску еды чистила рыбу и пекла лепешки в трактирах, или других, что видели, как я неоднократно продавала девственность обрюзгшим торговцам, поместив внутрь своего тела пузырь с бараньей кровью; этот известный способ в ходу у шлюх, потому что их клиенты, даже старые, развратные и истощенные всякой немощью, жаждут доказательств невинности и щедро платят за нее золотом. Третьи расскажут вам, как я возила в город добычу рапинатори, не брезгуя ни окровавленной одеждой, ни кольцами, стянутыми с пальцев убитых. Иногда мне кажется, что я и правда, как вы изволили выразиться, смолоду отреклась от Всевышнего, так как после той ночи на Сеполькро ни один грех, ни одно злодеяние не наполняли меня должным ужасом, тем более что я убила человека и не понесла за это наказание. Потому у меня было много разных занятий, и я умела располагать к себе людей, но одинокая женщина, если она кормится своим трудом, рано или поздно привыкает к разочарованию. Я убедилась, что голодных дней в году гораздо больше, чем сытых, и что богатство утекает сквозь пальцы быстрее воды, если его не защищают стены собственного дома и нельзя его обратить на пользу детей или супруга.

Ответствую, что долгое время я надолго нигде не задерживалась, потому что влекли меня дальние страны и чужие края, несмотря на то что я перестала уже всех расспрашивать о братьях, смирившись с тем, что, вероятно, у них уже другие имена; как ящерицы, они сменили кожу, окунувшись в жизнь, далекую от Интестини и уготованную им старым приставом. Я все реже просыпалась по ночам с чувством, что завтра мы непременно встретимся утром у колодца или на развилке тракта, и не всматривалась жадно в лица прохожих. Знайте также, что я не выдала свою тайну ни одному сообщнику своих грехов, ни одному попутчику или любовнику, хотя таковых, признаюсь, у меня было больше, чем я могу сосчитать, – и среди благородных господ, и среди гребцов, истекающих кровавым потом под ударами кнута. Были среди них и богатые купцы, и разбойники, живущие за счет чужого труда, и пастухи, покрытые овечьей грязью, и сытые монахи с телами мягкими и жирными, как у священников, и многие другие. Но каждый из этих любовников казался мне лишь частью, ничтожным задатком чего-то, что я не могла найти, ибо сама не могла ощутить, что это может быть. Только неведение это отнюдь не подавляло ощущения пустоты, и нет, синьор, дело было даже не в моих братьях, ведь со временем я перестала их искать, а в чем-то гораздо большем и более существенном.

Далее она сообщила, что поведала всю правду, отрицала все обвинения и умоляла освободить ее.

Выслушав записанные признания, подтвердила, что они соответствуют истине и сделаны без злых намерений против кого-либо. Тайну, дав присягу, она обещала сохранить, после чего была отведена в тюрьму.

Поскольку же сама она остается неграмотной, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, засвидетельствовал вместо нее собственной рукой.

IX

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в воскресенье одиннадцатого дня июня месяца, в праздник Святого Пелегрино, странника, вечером, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, председатель суда, в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника Его Сиятельства наместника, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, людей благочестивых и сведущих в законах, вновь приказал привести из тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. На вопрос, желает ли она что-либо добавить из того, что следует раскрыть, повинуясь присяге, женщина ответила отказом. Затем ее вразумляли, грозя пыткой и показывая инструменты мастера Манко.

Подтверждаю, синьор, что я перестала искать своих братьев, удрученная необъятностью мира и бесчисленностью людских жилищ, воистину подобных бездонным колодцам; одинокая капля человеческой жизни бесследно исчезает в них. Но это не значит, что я позабыла о них; красная нить памяти непрестанно тянулась за мной по городам, замкам и селениям. И я постоянно видела вокруг себя вермилион, который в низинах именуется кровью драконов и ценится выше, чем золото, благородные камни, благовония и пряности. Вермилион полыхал везде, куда бы я ни кинула взор – сиял на лике Создателя под сводами ваших церквей, ярким пурпуром украшал одежды принцев и губы куртизанок, блестел на гербах рыцарей, ножнах мечей, конской упряжи и хоругвях городских братств, придавая всем этим совершенно несхожим вещам необычайную красоту и долговечность. Ибо, как вы хорошо знаете, вермилион не берут ни влага, ни гниль, ни черви, ни течение времени. Даже кожаные мешки, в которых его привозят в долины, приобретают необычайную мягкость, словно они изготовлены из драгоценного велина; и в то же время их невозможно разорвать или разрезать ножом, так как вермилион делает их прочнее железа. И да, синьор, я знаю, что многие алхимики уверяют, будто открыли необычный секрет дистилляции и трансмутации, что позволит им превратить застывшую руду обратно в кровь драконов; они утверждают, что тот, кто выпьет эту кровь, никогда не узнает ужаса смерти, и не коснутся его время и приговоры Создателя. И если уж зашла об этом речь, разве не удивляет вас, что набожные правители, основавшие часовни и монастыри, за дверьми тайных комнат и в окружении услужливых льстецов предаются еще более страшным суевериям, нежели те, в которых вы обвиняете несчастных вермилиан и их жен; вы преследуете их, раскапывая сеновалы в поисках собачьих черепов, которым они якобы безбожно и кощунственно поклоняются и которые тем только и отличаются от черепов простых деревенских дворняг, что попали из-под вашей лопаты прямо в этот трибунал. Вы выставляете себя на посмешище в глазах Создателя, преследуя дряхлых старух, в то время как алхимики на службе у власть имущих глумятся над святыми законами природы и не гнушаются ни бесчестием, ни грехом, чтобы сотворить невозможное. Нет, вы не можете заставить меня замолчать, ибо я хорошо знаю, что не один монах вытапливал жир из новорожденных детей и ловил в стеклянные сосуды дыхание девочек, никогда не возлежавших с мужчинами, и все это ради того, чтобы обуздать мощь вермилиона, потому что здесь, в горах, он лишь кровавый свет подземелий, оплаченный ежедневным трудом и тревогой, но вдали от Интестини он застывает в сладких грезах.

Да, признаюсь, ибо нет смысла утаивать это, мне кое-что известно о тайных знаниях алхимиков, и, находясь при дворе графа Дезидерио, я присматривалась к безбожным хитростям мастера Гильермо, астролога, делавшего предсказания его сыновьям и внукам. Тогда я взяла имя Фьямметта[10] и, да, признаюсь, соединялась с алхимиком телом, хотя он и был изможденным старцем, слабым в чреслах и страдающим от приступов лихорадки. Но я так и не призналась ему, что родилась в деревне под названием Киноварь, где из чрева земли вырывается семя желанных им секретов.

Подтверждаю, что в те дни мастер Гильермо, уже ощутив кожей затхлый ветерок могилы, почти не покидал лабораторию. В ее стенах, вдали от посторонних глаз, он разрезал пополам лягушек, тритонов и желтопузиков, чтобы затем засыпать в кровоточащие еще раны чистый, мерцающий вермилион, который должен был закрыть смертельные порезы и вновь прирастить к безголовым тельцам отчлененные головы. Признаюсь, синьор, я согревала ему ноги и икры, когда среди ночи, испуганный дурным сном или ослепленный какой-нибудь свежей мыслью, он поднимался с постели, чтобы искать в старых книгах подтверждение своих догадок. Я толкла в ступке кусочки руды и растирала мази, когда он не желал доверять их состав предательской памяти своих учеников, предполагая, что они втайне крадут у него обрывки знаний, из которых он предпочел бы соткать себе смертельный саван. Мне он мог доверять, потому что, в отличие от подмастерьев, я не смогла бы запомнить и повторить знаки, которые он постоянно чертил на полях книг, картах и обрывках пергамента, покрывавших пол и столешницы в его лаборатории. И нет, синьор, вас не должно удивлять, что из множества слуг графа Дезидерио я выбрала престарелого безбожника с гнилым дыханием и впалой грудью. Он просто покупал мое тело с высокомерием старика, как это делают многие другие, когда преклонный возраст усиливает в них похоть.

Я также подтверждаю, что мастер Гильермо подпитывал свои увядающие силы яблоками любви и часто посреди ночи посылал ученика в мою комнату, чтобы он меня привел. Тогда я накидывала платье на голое тело и шла к нему, что не должно вас, синьор, удивлять, потому что у блудниц в их ремесле тоже есть свои слабости, и они любят похваляться друг перед другом, какую особенную птицу им удалось поймать. Алхимик представлялся мне достойной добычей, он платил чистым золотом. Металла этого у него было в избытке, поскольку внуки графа Дезидерио, сыновья его единственной дочери Аделины и наследники, призванные нести кровь рода в будущее, рождались пораженными великой немощью. До конца года болезнь забирала их из этого мира, с каким бы смирением мать ни молила святых о заступничестве. Не помогали щедрые приношения, паломничества и посты. Супруг Аделины исполнял свой мужеский долг с достойным восхищения упорством, изливая свежее семя в ее лоно, и каждый год наполнялось оно новой жизнью, которая вновь и вновь, едва открыв сей мир, угасала. Это происходило уже после того, как король Эфраим умер убогой смертью, а его слуги, словно унесенные осенним ветром, исчезли из наших замков, городов, сел, гор и долин. Однако графский двор по-прежнему не стряхнул с себя бремя смерти, что легло на берегу Тимори на его наследников, когда – как записано в книге – древо графа Дезидерио, гордое и буйное в своих трех молодых ветвях, было безжалостно срублено, после чего не смогло обрасти свежими ветвями и вновь зазеленеть.

Признаю, полностью осознавая смысл своего свидетельства, что мастер Гильермо занимался запрещенным искусством некромантии, пообещав графу исцелить его внука. Но я сомневаюсь, что он обязался воскресить его сыновей, убитых у Тимори, как убеждают вас мои гнусные соседи, брызжущие слюной клеветы в нишах стен, углах конюшен и отхожих местах. Как бы он это мог совершить, если по воле короля Эфраима им отказали в погребении, и по сей день никто не может найти их тел, как если бы этот тиран заранее встал на защиту законов Божьих, кои граф в своем отчаянии решил нарушить. Но мне ничего об этом не ведомо, ибо мастер Гильермо не делился со мной своими замыслами, и если он и давал своему синьору какие-то обещания, то, вероятно, делал это без свидетелей.

Я ответствую, что видела графа Дезидерио только издали и ни разу с ним не разговаривала. И ничем, если вы об этом спрашиваете, он не походил на слугу, который много лет назад вошел с приставом в нашу комнату на постоялом дворе Одорико, когда у меня забрали моих братьев. Все, что я знаю, это то, что мастер Гильермо упорно трудился и в конце своих дней, судя по всему, добивался успехов, что выражалось в щедрости, с которой он вознаграждал мои услуги. Однако напрасно вы видите в этом нечто, выходившее за рамки простой близости мужчины и женщины. Вы ошибаетесь, полагая, что он искал у меня помощи или знаний о том, как призывать демонов или оживлять мертвых. Да, я готовила для него настои и ванны, что помогали справиться с ночной одышкой или прибавляли сил слабеющим рукам, ибо я обладаю некими скромными знаниями о травах, облегчающих болезни и недуги. Я могу рассказать вам, какими цветами я отгоняла от его постели жар и каким усладам он предавался с величайшей охотой. Но не ждите, что я вам объясню загадку двухголовой саламандры, которая после его смерти была найдена в бутылке, подвешенной над пламенем, и которая тотчас же сдохла – к безмерному отчаянию графа, усмотревшего в ней надежду на спасение внука, – когда монах-исповедник в набожном ослеплении или просто из страха залил пламя водой. Впрочем, знайте, что меня в те дни при дворе уже не было. Я попала под пагубное влияние одного молодого синьора, который собирался отправиться к дальним островам Востока и обещанием совместной поездки проложил себе путь в мою постель, чтобы затем бросить меня в портовом городе, в съемной комнате и с кучей неоплаченных долгов. Да, так случается, что и куртизанки становятся жертвами обмана более ловких, чем они, франтов; ведь даже если ты сам произнес тысячи слов лжи, все равно рано или поздно ты клюнешь на чьи-то сладкие посулы, и разве все мы не предпочитаем им верить?

Подтверждаю, что под именем Фьямметты, куртизанки, я провела при дворе графа Дезидерио какое-то время, но я не помню, был ли это год, или три года, потому что сытые, теплые дни, политые оливковым маслом и вином, похожи друг на друга и не несут никаких забот, стоящих запоминания, а я была молодой девушкой, смазливой, дерзкой и столь щедрой в раздаче улыбок и поцелуев, что не упомню имен всех моих любовников. Но врут негодяи, заявившие, что я соединялась с мужчинами только для того, чтобы во тьме греха высасывать из их уст некие опрометчивые слова, способные привести меня к братьям. Этим враньем они объясняют мое пристрастие к старцам, но я поясню вам, что отцы, пока они не умрут, обычно богаче сыновей, а куртизанки, как пчелы медом, питаются золотом. Мастер Гильермо имел его в достатке, как и графский управитель Тесифонте, в обществе которого меня потом видели.

Признаюсь охотно и без стыда, что управитель Тесифонте подарил мне две деревни, к огорчению своих скупых дочерей и их ненасытных бастардов. Он сделал это в насмешку, когда мы лежали в простынях, разгоряченные и потные от греховной любви. Он призвал юриста и, не прикрывая наготу, с корнем, увлажненным моими соками, приказал ему одарить Фьямметту, свою милую блудницу, как он меня любил называть, и продиктовал сие волеизъявление, которое впоследствии так возмутило многих, что он несомненно предвидел и смеялся над этой шуткой до упаду. Если вам удастся убедить юриста рассказать вам правду, он расскажет, как управитель Тесифонте положил руку на мой голый живот, что смотрелся в те времена гораздо лучше, чем эта дряблая брюшина, которую вы видите сейчас, и объявил, что порой шлюхи могут служить государству гораздо успешнее рыцарей и монахов. Так он и сказал, отписав мне две деревни в награду за мое, как он говорил, необыкновенное мастерство, после чего запечатал эту шутку красным воском и собственным семенем. Он имел меня в ту ночь три раза, если вам обязательно хочется это знать, ибо, несмотря на тяжесть прожитых лет, телом сей синьор был здоровее многих юнцов, он был щедрым, веселым и так склонным к утехам, что аж штаны трещали, и это несмотря на то, что он не щадил своих сил в служении своему господину и следил за обучением молодых, отданных ему на воспитание. Управитель Тесифонте мог заранее разглядеть, кто из них станет рыцарем, кто феодалом, а от кого не будет никакой пользы, и потому лучше сразу доверить его заботам монахов в сандалиях и избавиться от лишнего рта. И хотя он никогда не ошибался, это не имеет отношения к моей истории. Остановимся же на том, что я искренне рыдала после смерти управителя, ибо даже распутницы ценят своих благодетелей, а от него я видела только добро.

Засвидетельствовано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

X

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в понедельник шестого дня месяца июля, в праздник Святого Ратти, отшельника, вечером, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, а также свидетелей: падре Фелипе, пресвитера церкви оного прихода, и падре Леоне, исповедника и духовного наставника Его Сиятельства наместника, а также падре Лапо, проповедника оного наместника, вновь приказал доставить из тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Ей зачитали письменные показания свидетелей и разрешили посовещаться с защитником, которого она должна была выбрать между братьями Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, от чего, несмотря на искренние уговоры и увещевания доктора Аббандонато, она отказалась. На обвинения она ответила полным и окончательным отказом.

Снова была вразумлена и предупреждена о пытке веревками, которые мастер Манко показал ей без колебаний и промедления. Поскольку же она снова отказалась давать показания, суд единогласно согласился подвергнуть ее установленной обычаем пытке. Перед проведением этой пытки было решено представить дело Его Святейшеству викарию, что и было сделано десятого дня того же месяца, и процесс был приостановлен вплоть до оного решения.

Засвидетельствовано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XI

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в понедельник второго дня месяца сентября, в праздник Святой Сиры, раскаявшейся грешницы, в пять часов утра, после получения решения Его Святейшества викария доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре приказал привести из тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья. Ей было сказано, что ее подвергнут пытке. Несмотря на сделанные по обычаю вразумления и внушения, она продолжала упорствовать и все отрицала.

Подвергнута пытке веревками.

Я отрицаю, синьор, отрицаю во второй и третий раз, что я якобы нарочно склоняла к греху слуг графа и переходила из рук в руки, постоянно следуя за красной нитью вермилиона и своих пропавших братьев, и вы тоже не трогаете их в моем рассказе, ибо, как вы вскорости сами убедитесь, я не встречалась с ними ни при дворе, ни когда-либо позже. Даже если мы бывали в одних и тех же местах и говорили с одними и теми же людьми, наши судьбы никоим образом не пересекались; и пока вы мне об этом не сказали, я пребывала в совершеннейшем неведении, что мастер Гильермо якобы опознал моих братьев и в алхимических тиглях проследил их происхождение, после того как люди пристава увели их с Интестини под заботливое крыло графа Дезидерио. Впрочем, я этому не верю, ибо сурового и коварного синьора, коим несомненно назовут графа Дезидерио все, кто его знал, вы в своем рассказе превратили в жирную утку-несушку, пригревшую в своем гнезде бастардов-еретиков. Не доверяю я также слухам, будто бы оба мальчика воспитывались под попечительством управителя Тесифонте среди сыновей придворных и прочих господ, потому что я вам настойчиво напоминаю, что мои братья не имели благородного происхождения, они появились на свет в горной глуши, в деревне, называемой Киноварью, у матери-блудницы от неизвестного отца или целой ватаги отцов, что также могло случиться, о чем свидетельствует мое приключение на склоне Сеполькро, о котором я вам уже подробно рассказала. Так что если бы действительно они нашли приют при дворе графа Дезидерио, то их, без сомнения, определили бы на конюшню, кухню, псарню или в иное место, предназначенное для прислуги, а не в просторные покои замка. И что бы ни говорил разбойник с Ла Вольпе, бесстыдно прикидывающийся моим братом Вироне, их не обучали бы искусству фехтования, придворной речи, танцу или чтению книг, только бы кровавым потом заставляли оплачивать каждый кусочек хлеба от благодетелей, ибо господская милость всегда подкреплена расчетом.

Если речь зашла о честнóй компании из гротов Ла Вольпе и о человеке, ее возглавляющем, я ответствую, что я находилась далеко от той местности, когда началось это злосчастное восстание против нашего любезного герцога, причиняющее ныне вам столько вреда. Мне известно лишь то, что однажды человек, прикидывающийся Вироне, моим братом, выплыл из облака придорожной пыли верхом на жалком муле. Жителям деревень вокруг горы Интестини он показался изможденным и бледным, словно его молодость выцвела под палящим летним солнцем и была смыта осенним дождем. Его сопровождали трое слуг или товарищей, одетых еще более убого, чем он сам; вид прибывших укрепил наших старейшин в мысли о том, что Вироне, без сомненья, изгнали из города и двора, лишив его при этом всех заслуг, гербов и регалий, в результате чего он оказался так же гол и беззащитен, как в тот момент, когда он вышел из чрева матери. И будьте уверены, все мои обвинители, включая бондаря Фоско и этих тупых куриц, что сейчас требуют моей смерти, приписывая мне все грехи, свершенные некогда под солнцем, восприняли его возвращение с удовлетворением, приправленным насмешкой, потому что как же не радоваться, если сына деревенской потаскухи лишили хлеба в большом мире.

Повторяю, возвращение человека, именующего себя Вироне, рожденным женщиной просветленных от неизвестного отца, было воспринято жителями деревни Киноварь с великой радостью. «Вот, – говорили они друг другу, – не помогли старания пристава, решившего нарушить священный договор и вырвать из деревни одного из наших, как от твердой скалы откалывают кусок вермилиона. Низины пожевали Вироне, сына потаскухи, и выплюнули, доказав, что каждому отведено свое место и время. Впрочем, чего еще следовало ожидать от этого оборванца Вироне, – думали они, – ведь все мы помним, как он носился здесь по холмам и долинам. Стоит признать, он был знатный проныра, мог выследить пропавшего ягненка по малейшему ворсу и умел по птичьему полету угадать, где притаились волки над тушей загрызенной овцы. Но он почему-то не смог найти путь к богатствам, достоинствам и почестям, и смотрите сами, в какие бы наряды за годы своего отсутствия он ни рядил себя, содрали их со спины вместе с гордыней. Значит, наш почтенный Вироне вернулся! Скажем себе честно, что и вырос и окреп больше, нежели это подобает сыну деревенской потаскухи, но время, мудрейший из лекарей, каждому оторвет чуб, и настанет еще день, когда Вироне вновь будет бегать по бездорожью за заблудшей скотиной, смиренно выпрашивая свою долю в руне и сырах, что изначально было ему уготовано».

Я отвергаю далее обвинение в том, что я лукавым уговором привела своего брата Вироне к мысли объявить себя наследником графа Дезидерио и младшим из его сыновей, тем, кого звали Корво[11]. В нашей деревне его до сих пор помнят по черным волосам и голосу, в котором даже в минуты величайшей веселости звучал зловещий тон, словно он заранее предчувствовал свою преждевременную смерть, наступившую на берегу Тимори, когда он вместе с братьями вышел навстречу людям короля Эфраима. Но все это не имеет никакого отношения к Вироне, потому что, как я уже говорила, я помню тот день, когда мой брат выскочил из материнского чрева на свет, красный и яростно орущий. Поверьте, в тот день не нашлось ни одного мужчины – будь то сын великого синьора или бродячий мастер, тянущий проволоку, – чтобы подхватить его из-под ног моей матери и назвать своим сыном. Так что будьте уверены, что не я посеяла эти зерна безумия, отчего ныне половина гор стремится встать на сторону Вироне против солдат герцога.

Подтверждаю, что до меня дошла весть, что войска герцога уже приближаются, чтобы поддержать этот почтенный трибунал в его миссии. Почему вы так вздрагиваете, вы же не думали, что железные прутья темницы лишат меня рассудка? Нет, синьор, сестрица-жаба мне шепнула, а брат-нетопырь договорил остальное, и вы не скроете от меня своих намерений. Я знаю, чем оплачены воск и печать на приказе герцога, разрешающем вам преследовать на нашей земле ересь, хотя, по сути, вы даже не имеете права ступить на нее. Ибо не забывайте, что предки графа поклялись отдать Интестини в бессрочную аренду просветленным, чтобы они добывали вермилион и жили по своим законами в четырех поселениях, именуемых Червен, Кармин, Киноварь и Пурпур. Так оно и было, синьор, хотя вы сейчас вздрагиваете и прикрываете уши от истины, не понимая, что истина подобна горной реке: сначала она ничтожна и мелка, но со временем она перерастает в разрушительный поток. Поэтому все здесь, от чистильщиков конских крупов до управляющего шахтой, понимают, что вы прибыли в Интестини не из страха Божия и не ради помощи селянам, измученным проделками ведьм, и даже не из-за смерти этого бедолаги Рикельмо – и зачем только этот дурак вылез из монашеской кельи! Вас привела жажда вермилиона! Да, вы возжелали крови дракона, от которой сами же поклялись держаться подальше, ибо разве вы не отреклись от нее много веков назад, взвалив это бремя на плечи просветленных?

Нет, синьор, вам не придется снова подвергать меня мучениям, чтобы я со всей искренностью призналась, что мне ничего не ведомо о человеке, который был моим братом Вироне, а также о его честнóй компании из гротов Ла Вольпе. Будьте, синьор, уверены, что если действительно существовала женщина, которую именуют Лисицей и которая в самом начале – когда его сопровождали всего лишь трое беглецов, а стражники и прислужники отовсюду пытались лишить его жизни – распускала фальшивые вести на тракте, помогая изгнанникам улизнуть из ловушки, то это была не я. Я отрицаю, синьор, что меня назвали Лисицей, то ли из-за подбитого лисьим мехом капюшона, то ли из-за бесчисленных уловок и хитростей, с помощью которых она спасалась от преследования. Если же она существовала на самом деле, то о ее поступках расспроси`те скорее кого-нибудь из любовниц Вироне, потому что разбойникам, особенно таким дерзким и окутанным славой, легко сбить девушек с пути. Они могут одним взглядом скрутить веревку, а потом, накрутив ее себе на палец, потянуть несчастную и увести за собой очень далеко. Да, признаюсь, я слышала рассказы о скрытной, коварной спутнице Вироне, которую одни объявляли его матерью, другие – сестрой или любовницей. Но наша мать, как я говорила ранее, мертва уже много лет, а я забавлялась далеко отсюда, на берегу моря, когда человек, именующий себя Вироне, моим братом, вернулся в Интестини.

Ответствую еще раз, что нет, меня не было рядом с моим братом Вироне, если это действительно он стал главарем этого несчастного восстания, объявив себя наследником графа, что поначалу многим казалось насмешкой и издевкой простолюдина, пока он не устроил себе логово на склоне Ла Вольпе и не окружил его каменной стеной, как окружают здесь крепости и укрепленные деревни. Напрасно вы тащите меня и натягиваете веревки, надеясь, что мои крики поднимутся по склонам к укрытию разбойников и заманят в долину человека, который, как вы настаиваете, является Вироне, моим братом. Даже если бы он их слышал, есть ли ему дело до старухи с костями, выдернутыми из суставов? Ни я не поднимусь до него, ни он не спустится ко мне. С тех пор как нас разлучили над объедками с поминального пира после смерти матери, каждый из нас идет своим путем, заботясь о том, чтобы не пересекались ни вести, ни тропы. Но не ждите, что я буду содействовать его погибели, ибо если это действительно Вироне, мой брат, то, будь он хоть еретиком и предателем, но он единственный родной человек, который у меня остался, а пренебрежение указами герцога ничто по сравнению с предательством иного рода. И не врите, что вы уже посадили его, как лиса, в яму, или что нашлось достаточно доброхотов, что, с благословения падре Фелипе, проведут слуг трибунала прямо в его логово. Даже если вы преодолеете все заставы, стены и башни, есть еще тайные подземные ходы, и не забывайте, что наша мать, как и другие вермилиане, была слугой вермилиона, а значит, знала много тайн и могла их доверить своим сыновьям. Потому, если Вироне теперь ходит по горам, как тень, исчезая и проявляясь по желанию, то это происходит благодаря знанию коридоров вермилиан и других секретов вермилиона.

Что же касается секретов, не думайте, синьор, что содеянное здесь вами останется скрытым от Вироне. Кто знает, может быть, старый слуга, который вчера принес мне эту чашу с помоями, что вы зовете вечерей, был именно слугой моего брата? Ведь я долго шепталась с ним по ночам и, конечно же, не молилась. А может, прислужник, который ухаживает за вашими лошадьми, и есть сподручный Вироне? Или тот неприметный торговец скотом, что подолгу задерживался ночью у кухарки, готовящей перепелиный паштет на ваш стол? Может быть, когда она оставила его одного, отвлекшись по какому-то срочному делу, насыпал в фарш две горсти травы, вкуса которой вы не почувствовали утром? И что же вы, синьор, побледнели, неужели испугались насмешек старухи?

Я все сказала и теперь буду молчать.

В тот же день, после того, как показания были записаны, зачтены и засвидетельствованы, женщину перевели из обычной тюрьмы, где прежде она содержалась с другими узниками, в секретную камеру и заперли отдельно.

Засвидетельствовано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в понедельник, второго дня месяца сентября, в праздник Святой Сиры, раскаявшейся грешницы, вечером, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре, братьев, сведущих в законах, приказал привести снова из секретной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Затем он осмотрел ее согласно правилам, но, плача и бия себя в грудь, она клялась всесильными и святыми именами, что из-за испытанных страданий неспособна отвечать.

Вразумлена и приведена в чувство по обычаю мастером Манко.

Я ответствую, что в то самое время, когда мой брат Вироне выскочил, словно маленький чертик, из-под хвоста графа Дезидерио и заявился в деревне Киноварь, я испытывала крайнюю нужду на берегу моря. Как уже было сказано, мне пришлось продать платья, драгоценности, духи и прочие атрибуты моего статуса, чтобы удовлетворить кредиторов любовника. Оказались они настолько бессердечными и алчными людьми, что пригрозили изуродовать мне лицо ножом для чистки рыбы, если я не выплачу долги моего бывшего любовника, хотя сам он тем временем уже наверняка стал кормом для крабов, а дети русалок собирали жемчуг в его вероломный череп. Да, добрый синьор, я слышала, что море накрыло его вместе с кораблем; он так никогда и не добрался до сладких берегов Востока, где, как говорят, ручьями течет молоко, а с деревьев капает оливковое масло; и единственный труд, который надлежит себе задать, это открыть рот или собрать плоды; а растет их там без счета и таких невероятных разновидностей, что не сосчитаешь; а вкусом напоминают они паштет, приправленный трюфелем, запеченную перепелку или куропатку, праздничное сало и колбасу из дичи. И правда же удивительно то, что, при всех этих деликатесах, жители той страны едва превосходят ростом нашу ребятню?

Я ответствую, что да, я имела возможность видеть, как выглядят жители дальних островов Востока, потому что, когда я была ребенком, король Эфраим привел их в Интестини, чтобы они добывали для него вермилион. Их поселили вдали от деревни, в поселке у Индиче, где обитали и прокаженные. Я помню, что их тело было полностью покрыто волосами, как у животных, хотя у женщин волос был короче и светлее и почти отсутствовал на лицах, груди и в интимных местах, которые по скромности они закрывают листьями и гирляндами из трав. Мать не позволяла мне к ним приближаться, но я все же слышала, что, хотя с виду они похожи на диких зверей, нрав они имеют спокойный и покладистый, а приезжающим в их страну оказывают всяческое гостеприимство, предоставляют им еду, питье, жилище и жен, коими делятся охотно, но без всякой распущенности. Мой вероломный любовник рассказывал мне обо всем этом, обещая, что мы оба вернемся из этой экспедиции настолько богатыми, что нам больше никогда не придется гнуть спину. Но, как это обычно бывает, судьба кинула жребий, и вскоре ему достались все сокровища и чудеса подводного королевства, а меня ободрали до голой кожи и лишили всего имущества, так что мне пришлось чистить рыбу и печь лепешки, чтобы погасить долг нашей хозяйке. И скажу вам еще, что эта старая карга из зависти к моей красоте, молодости и недавнему успеху подзуживала гостей, чтобы они забавлялись со мной и бросали мне, как собаке, на пол обглоданные кости, которые мне приходилось собирать, скоблить и готовить из них клей, потому что в хозяйстве этой скупой ведьмы ничего не пропадало впустую.

Нет, синьор, я отрицаю, что я что-либо знала о ее запрещенных колдовских практиках. Я называю ее ведьмой только из-за ее черного сердца и злобы, коей она превосходила прирожденных ведьм. Не верьте, будто бы она учила меня готовить тайные отвары или яды, ибо она вовсе не умела этого делать, хотя и ходили о ней слухи, будто она приправляет чем-то напитки, чтобы развязать гостям языки и кошели. Да, признаюсь, я слышала, что знакомы ей были порошки и травы, от которых у мужчин внезапно возникало вожделение, настолько сильное, что они готовы были удовлетворить его хотя бы с козой или овцой, если рядом не находилось самки его собственного вида; что знавала она и другие приправы, после которых люди становились сонными и давали обмануть себя при игре в кости. Сама же я, однако, никогда не видела ее за подобной работой; потому не ожидайте слишком многого от склок, коих наберется изрядно вокруг любой одинокой женщины или вдовы, успешной в ремесле или торговле. Вам же известно, что моя трактирщица баловалась и ростовщичеством и ничего не делала без надежды на достойную прибыль, а долги взыскивала без задержек и милосердия, чем заслужила злобные и косые взгляды. Так что, если бы она действительно обладала какими-то колдовскими знаниями, то вряд ли она пожелала бы поделиться ими с прислужницей, которую считала ниже кухарки, ибо кухарке каждую пятницу она выделяла несколько медяков, а мне велела трудиться безо всякой оплаты.

Я ответствую далее, что долг, который мне пришлось заплатить за выпитое в более счастливые времена вино, рос независимо от того, сколько времени я чистила полы и как сильно гнула хребет, нося воду из колодца, пока, наконец, я не сбежала от него с одним шарлатаном, которого звали Одоном. Нет, синьор, хотя мы странствовали вместе две зимы, он не сообщил мне ни имени своих родителей, ни названия родного прихода, хотя был человеком любезным и обходительным в делах как светских, так и духовных. Он знал все церкви между горами и морем, все имена настоятелей, прелатов, патриархов и даже монахов, сидящих на воротах и заведующих кухнями в монастырях. Сначала я была очень впечатлена его благочестием, ибо он ни разу не преминул остановиться у придорожной часовни, чтобы произнести молитву или две. Но потом я поняла, что эта набожность была, в сущности, его ремеслом, она кормила и одевала его лучше, чем деньги кормят купца, а земля – кастеляна. И так было до тех пор, пока одна мерзавка не донесла на него, и тогда мой милый Одон, а я хорошо помню, что он умел использовать язык не только для лести, был схвачен изуверами. Они пришли за ним ночью, прокравшись, словно воры, и вместе с ним самим забрали все его сумки и ящики; так я снова стала нищей и вынуждена была отправиться в мир с пустыми руками.

Признаюсь, что тогда меня впервые обвинили в богохульстве перед трибуналом, подобным вашему, ибо Одон, хотя и искренне поклонялся Всевышнему и его бесчисленным святым, но еще больше чтил золото, по его словам, самое совершенное из чудес творения. С непревзойденным мастерством он превращал в благородный металл кобыльи зубы, звенья ржавых цепей, наконечники стрел, истлевшие лоскуты тряпья и трухлявые кости. Но что бы о нем ни говорили, он никогда не крал их из могил, а всегда покупал по справедливой цене у вдов, родителей или безутешных детей. Поверьте, его ремесло не приносило никому вреда, тем более что он был милосердным и мог снизить цену для какой-нибудь бедной женщины, если та со слезами на глазах умоляла его о помощи для своего единственного сына, белобрысого отрока, прекрасного, как маленький принц, и слабого, как младенец, по причине какой-нибудь царапины, не перестающей кровоточить. И именно милосердие погубило его из-за одной вдовы кузнеца. О, я хорошо помню, как она обливалась слезами, пока Одон, тронутый ее отчаянием, не одарил ее костью из плеча святой Челесты, надежной покровительницы страждущих младенцев. Челеста, как вы знаете, тоже была матерью, и язычники, желая заставить ее отказаться от веры, бросили ее семерых детей в яму, полную ядовитых змей, однако поколебать ее веру не смогли даже мучения невинных младенцев, которых она провела в мир потугами женского чрева. Но все же я вам скажу, что, на мой взгляд, ваша святая была отвратительной бабой, закоренелой и бесчувственной, что вскоре проявилось и в деле кузнечихи.

Ответствую далее, что мы собирались уже с моим Одоном уезжать, но еще не успели навьючить на мулов кувшины с оливковым маслом и лепешки с кровяной колбасой – отменное, скажу вам, лакомство, что готовят в той округе, – когда со стороны хижины кузнечихи донеслось такое рыдание, такие крики и проклятия, что я сразу учуяла несчастье. Я хотела погнать мулов, но Одон остановил меня. Он всегда говорил, что ведет честное ремесло, продавая людям милости, на которые монахи, подобные вам, скупятся исключительно из-за жадности и самолюбия. Вы держите все эти святые сандалии, платья несчастных девственниц и ножи, пронзившие сердца мучеников, под замком, прячете от верующих за ставнями в храмах или монастырях, в золотых раках[12], где эти несчастные, конечно, сами бы не хотели оказаться. Ведь были они в своем большинстве достойными людьми низкого сословия, с которыми, как это обычно бывает, неожиданно и без их вины случилось что-то неприятное. Да, среди них можно обнаружить и несколько строптивых смутьянов, как та же святая Челеста, что намеренно ругала язычников и честно выругала себе мученичество, или святой Калогер, что и правда слишком долго шлялся по нашим горам, подбивая слабоумных монахов на различные нелепые предприятия. Однако большинство из них, как рассказывал мне мой Одон, занимались своим делом и честно зарабатывали на кусок хлеба, а потому наверняка и после смерти предпочли бы оставаться среди людей, а не плесневеть в каком-нибудь монастыре, словно, без преувеличения, в тюремной камере.

Я подтверждаю, что обвинение против нас выдвинула кузнечиха, очень расстроенная после потери единственного сына, у которого так некстати пошла носом свежая кровь, как только мать повесила ему на шею мешочек со святыми мощами, и не останавливалась, пока он не истек кровью, как свинья под ножом мясника. Словом, злобная эта женщина донесла на нас монахам и приложила немало усилий, чтобы привести в деревню ваших собратьев, развратников с иссохшими, ненавистными мордами, которые сразу же подхватили ее бред, порожденный деревенскими сказками и материнским отчаянием. И несчастного Одона так долго растягивали на веревках, лили в него воду и обжигали ему ноги, пока он не признался во всем. Так прямо и сказал, что предлагал темным крестьянам кости собак и ведьм и тем самым вводил богобоязненных верующих в ересь и жесточайший грех, ибо они, думая, что поклоняются святым, по сути, отрекались от них и служили демонам.

Если вы спрашиваете, синьор, была ли я осведомлена о занятии моего Одона, то ответствую, что вначале меня смутила его близость к монахам и священникам, ибо одни и другие относились к нему с большим уважением. У него было даже письмо от самого патриарха, которое он с гордостью мне показывал, пользуясь моей доверчивостью и незнанием грамоты, хотя, как потом было доказано в суде, письмо оказалось поддельным, причем с такой ловкостью, что никто и не заметил, как первые буквы строк складываются в наимерзейшую пакость, порочащую доброе имя патриарха и лживо выставляющую его содомитом, любителем молодых мальчиков, которых он якобы пожирал с собачьим аппетитом. Впрочем, обо всем этом лучше бы вам рассказал сам Одон, если бы бедняга не сгорел давным-давно на костре, тогда как я не имела никакого понятия о его плутовстве, а только сопровождала его в странствиях, наслаждаясь его обществом и новыми приключениями. У нас была удобная крытая повозка, полная разнообразных поклаж, тюков, мешков, ящиков и корзин, и мы никогда не ложились спать с пустым животом. Мой милый шарлатан был человеком жизнерадостным, щедрым и кротким. Он редко впадал в гнев, и я не помню, чтобы он когда-либо поднимал на меня руку. Напротив, ему нравилось, когда я сидела рядом с ним в платье из благородного шелка, расшитом золотыми птицами. Да, синьор, хотя вам трудно это представить, я когда-то носила наряды, достойные герцогини, к тому же была намного красивее ее, когда вытаскивала у Одона вшей из шевелюры, уже чуть поредевшей над лбом. Добавлю, что когда мы въезжали в деревню или хутор, он нанимал какую-нибудь ядреную, ширококостную работницу, чтобы облегчить мне повседневный труд, потому руки у меня были нежными, а тело белым, как у прирожденной синьоры. Наша совместная жизнь, надо сказать, была честнее, уступчивее и добрее, чем в ином браке. Со временем, признаюсь, мне стало интересно, откуда он добывает все новых святых и почему у него не иссякают запасы мощей и реликвий, как будто днища наших сундуков и ящиков уходили в непроглядную бездну. Однако в ответ на мои вопросы он только лукаво улыбался и прикладывал палец к моим губам. Потом я и сама не хотела больше знать, уступив зову тела и слабости разума, ибо, если столько знатных и ученых людей не смогли распознать его гнусный обман, как же могла раскрыть его я, еще такая молодая и неопытная?

Я также клянусь и под присягой свидетельствую, что меня освободили от обвинений в ереси и отступничестве. Хорошие люди свидетельствовали, что, несмотря на то, что я странствовала с Одоном, жила с ним в явном грехе, питалась с прибыли в его нечестивом деле, сама, однако, ни разу не продала ни одной священной косточки из тех, что добывались, как оказалось, в простых могилах и не несли в себе ни капли божественной силы. Я оставалась соучастницей греха лишь по незнанию, что подтвердил сам Одон, мучимый водной пыткой. В соответствии с обычаем трибунала применили ее к нему три раза и ни разу больше, в то время как вы тащите меня постоянно из камеры в камеру, по желанию прерывая и возобновляя муку, чтобы я, ошалев от боли, призналась в любой лжи, что только вам придет в голову, притом что дело Одона и его бесчисленных шарлатанств было тщательнейшим образом задокументировано, и записи эти без малейшего труда вы можете найти в архивах патриарха. Из них вы бы достоверно узнали, что меня приговорили только к ношению двух желтых знаков в течение двух лет и отпустили, сжалившись над моей молодостью и красотой, еще не утраченной от тягот блудной жизни. Ибо и монахи, мой добрый синьор, вовсе не слепы к плотской красоте.

Я ответствую, что нет, это неправда – а ложь эта уже звучала перед тем трибуналом, оказавшимся, впрочем, более мудрым и проницательным, чем вы, – будто бы я подстрекала Одона на все более отвратительные преступления и что представлял он меня невеждам в качестве наложницы герцога, непревзойденной в чувственной распущенности, разорившей и погубившей не одного молодого синьора. Не утверждала я также никогда, что продолжаю дело святой Фортунаты, невинной девы, хотя мне знакома история о прекрасной блуднице, которую святая исполнила превеликим раскаянием и глубокой скорбью, когда та, красиво наряженная, прохаживалась в нефе собора, заманивая чарующими улыбками и взглядами юношей. Случайно или, возможно, по детской привычке куртизанка склонила чело перед мощами святой мученицы, и в тот же миг заключенная в раке кровь вскипела и полилась на пол; и сразу отовсюду сбежались люди, миряне и духовенство, чтобы посмотреть на это необыкновенное чудо. Блудница же залилась слезами, столь обильными, как будто из ее глаз забил горный источник, и она отреклась от прежней жизни, оставив на полу храма все ценные вещи, кольца, браслеты, ожерелья, платье и даже туфли. Потом босая, в одной только рубахе, она бродила по деревням и городам, коря себя за прежние грехи. Но я отрицаю, что это была я.

Признаюсь, Одона также обвиняли в торговле любовными чарами и заклинаниями, защищающими от любых ран, если повесить их в мешочке на шею и не расставаться с ним ни на минуту. Было установлено, что суеверным крестьянам он продавал патину с храмовых колоколов и мох с монастырских порогов как надежное средство против многих женских недугов. Но меня он никогда не лечил и не посвящал в свое искусство, которое я потом могла бы передать своему брату. Впрочем, до меня дошли слухи, что мятежники из гротов Ла Вольпе и без колдовской поддержки нанесли в минувшее воскресенье суровый удар солдатам синьора герцога, прибив их в лагере. Понадеявшись на свою численность и три дня пути, отделявшие их от логова бунтовщиков, они не выставили часовых и сразу после марша ушли на отдых и предались глубокому сну, и именно эта опрометчивость стоила им жизни. Однако клянусь, случилось это только благодаря лисьей ловкости человека по имени Вироне, о которой, признайтесь, вас не раз предупреждали.

Однако вернемся – раз уж вы, синьор, настаиваете – к моему милому шарлатану, хотя, как мне кажется, вы не получите никакой пользы, гремя его пожелтевшими костьми. Сколько бы ни было вины и грехов на нем, он искренне в них раскаялся, когда палач обжигал его и теребил кусачками. Затем он вспорол ему живот и, выпустив кишки, привязал его к стволу, под которым стояли добрых две повозки дров, и, наконец, подложил ему под пятки огонь. Так умер милый Одон, не оставив мне ничего в наследство, кроме двух дюжин несчастий, свалившихся мне на плечи по его вине и для успокоения злобной кузнечихи. Баба, застывшая в горькой злобе, обвиняла и меня в смерти своего ребенка и требовала еще более сурового наказания. К счастью, ее остановили солидные граждане того города, чьи имена вылетели из моей памяти, заявившие, что подобная неуемность не подобает женщине и до недавнего времени матери. Успокоить ее стоило немалого труда, но в итоге мне разрешили уйти из-под власти трибунала со стриженой головой и желтыми знаками позора, нашитыми на платье и плащ, предупредив, что если снова попаду под пагубный порок суеверий, судьи не ограничатся столь легким наказанием. И поверьте, я была им искренне благодарна, потому что волосы отрастают, новое платье можно купить в любой лавке, а новую жизнь вы не получите на ярмарке.

Однако неправда, что милость трибунала снизошла на меня благодаря молодому монаху, которого я, согласно процедуре, избрала своим защитником и который так искренне верил в мою невиновность, что потерял свою. Клянусь, этого никогда не было. Признаюсь только, что там был некий монах, не в меру болтливый и преисполненный миссионерской страстью, решивший вернуть мне добродетель, излишне поверив в лживый рассказ о распутнице и крови святой Фортунаты. Я много слышала от него о достоинствах ваших святых, но не доверяла им. Я странствовала по миру уже достаточно долго, чтобы понять, что вдали от Интестини почти каждый городок может похвастаться своим мучеником, или хотя бы следами стоп святой Фортунаты, отпечатавшимися в камне, или же вросшим в дерево наконечником стрелы святого Медардо. Я наблюдала в святилищах останки странных существ, вроде псоглавого великана Колобаро, который на собственном горбу переносил паломников через полные воды и из своей великой набожности желал весь мир вместе с его бесчисленными грехами водрузить себе на спину. В храмах показывали мне различных благочестивых девиц, которые, спасаясь от нежелательных поклонников и бремени брачного ложа, приказывали замуровать себя в стенах обители святых или выкапывали себе ногтями ямы, словно какие-то кротихи, ожидая, пока их красота увянет и пройдет. Из саркофагов выглядывали древние господа, которые от избытка смирения велели носить себя на носилках для навоза сразу после вытряхивания сего содержимого, однако никогда не забывали угостить кнутом бедняка, если тот недостаточно быстро склонялся перед ними до земли. И признаюсь вам, синьор, все это сборище строптивцев, склочников и гордецов, враждовавших с соседями, скорее насиловало мой разум, нежели наполняло ум благочестием. Однако из уважения к благодушному монаху я слушала эти рассказы терпеливо, вдумчивыми вопросами выказывая живость разума и стремление исправить свою жизнь, которая лишь по наущению презренного Одона взошла сорняком греха; если ж ее хорошо отмотыжить и прополоть, то, без сомнения, даст она урожай обильный и безупречный. Во всяком случае, так обещал мне тот монашек, вычитавший всю эту слезную легенду об обращенной блуднице в книгах, что, однако, не мешало ему верить в нее столь же безоглядно, как и вы преисполняетесь верой в мою историю, если я, подгоняемая то там, то сям словом и вопросом, продвигаюсь по пути, проторенному вашим собственным страхом и вымыслами этого бедного глупца Рикельмо, который – не без мысли о собственной выгоде – очертил вокруг Интестини круг, рдяный, как вермилион, от крови, ереси, предательства и колдовства.

Далее она перечислила множество имен свидетелей и людей, достойных доверия, способных подтвердить ее слова, и клялась великими и святыми именами, что поведала правду, точно и доподлинно ей известную.

Зачитанные ей показания она засвидетельствовала как истинные и соответствующие ее словам, кои она произнесла исключительно ради спасения души и из неприятия греха, а не из побуждения кому-либо навредить или очернить кого-либо в наших глазах. Она снова обязалась хранить тайну, после чего была отведена в тайную тюрьму.

Записано Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом трибунала, и по причине неграмотности оной Ла Веккья засвидетельствовано его собственной рукой.

XIII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в пятницу, в четвертый день сентября месяца, в праздник Святой Фисселы, девы, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии инквизиторов Унги ди Варано и Сарто ди Серафиоре приказал привести из секретной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Затем он задавал ей вопросы в соответствии с предписаниями, но она отказывалась говорить. Несмотря на побуждения и увещевания оного доктора Аббандонато, она упорствовала.

Ее снова пытали веревками, что, ввиду ее исключительного упорства, продолжалось до вечера. В силу скудости времени и срочности дела женщину допрашивали после перевязки ран без перерыва до самого вечера.

Я ответствую, что не помню имени того монаха, который оказался ко мне столь неожиданно милостив, и не знаю, в каком монастыре он содержался или какие функции выполнял для благородного трибунала. Могу сказать только, что был он моложе остальных инквизиторов, на толстых харях которых уже читались извечные пороки монахов в сандалиях, тех праздных бродяг, которые сваливаются на деревни и города, как тучи саранчи на недавно засеянные поля, готовые сожрать все, вплоть до голой земли. Якобы ничем не владея, они все считают своей собственностью и в обмен на мнимое благословение слизывают с нищего последнюю каплю пота. Ибо вы, монахи, если хорошенько присмотреться, мало чем отличаетесь от моего милого Одона. Ваши проповеди, благословения и мелкие чудеса растут из ствола того же безумия, кое породило и его. Если бы только он захотел подбрить голову и надеть монашеское одеяние, он с легкостью стал бы епископом или самим патриархом, ибо своим красноречием и знанием он не уступал своим судьям; и не лгите, что продаваемые им мощи и целительные средства подводили, ведь и ваши капризные святые не всегда берутся за исполнение молитв.

Нет, не затыкайте мне рот, синьор, ибо я говорю искреннюю правду, которую подтвердили бы вам все жители нашей деревни, если бы не их страх перед вашими веревками и клещами, которые лучше любых чар превращают людей в колдунов. Из меня же, о чем сами хорошо знаете, вы делаете ведьму из-за человека, именующего себя моим братом Вироне, который, как колючка, вонзился в бок герцога. Но не думайте, что с помощью этого пенькового шнура, которым вы причиняете мне страдания, вы вырвете его из герцогской раны. Те безымянные предатели, скрывающие лица под капюшонами, приходившие сюда недавно, дабы насладиться видом моих страданий, смогли бы вам кое-что рассказать о природе этого края, веками источающего вермилион, и о просветленных, смиренных и кротких, оттого что при жизни они как бы сходят в могилы.

Я ответствую, что мы, просветленные, не рабы ни герцога, ни патриарха и до недавнего времени жили по своим законам. Да, в делах этого мира мы повиновались графу Дезидерио, а он в обмен на это защищал нас от явных врагов и ложных друзей. И если вы до сих еще не поняли, почему крестьяне, горные пастухи, вермилиане, сыновья достойных мастеров, ремесленников, старост и смотрителей и даже жалкие остатки стражи из замка, столь неосмотрительно разогнанной вами, как стая собак, стремятся встать бок о бок с человеком, именующим себя Вироне, то вспомните тот день, когда сыны просветленных стояли на берегу Тимори вместе с сыновьями графа. С ними не было солдат герцога. Не было и посланцев патриарха, готовых благословить их перед боем. Даже милые братцы в сандалиях, столь охочие до пьянства и безобразий на храмовых праздниках, не спешили собственным примером укрепить дух защитников или же своим самоотверженным мученичеством дать церкви новых святых. Нет, все они оседлали жирных мулов и гривастых коней и принялись так беспощадно стегать их по задам, удирая на юг, что пыль над трактом не оседала три дня и три ночи. И нет, синьор, я виню их не в трусости, а скорее в нелепой гордыне, с которой они сейчас желают найти для нас господ.

Я вновь отрицаю, что знавала прежде монаха, который помог мне освободиться из-под власти трибунала. Впрочем, вы могли бы легко узнать, кто он такой, из актов того процесса, если бы записи, как мне некогда с кислой миной объяснил ваш магистр, так неудачно не попали в руки врагов герцога и истины. Он также упомянул, что мятежники из гротов Ла Вольпе, схватив юристов патриарха, в еретическом безумии вспороли им животы, а затем запихали вместо потрохов пергаменты и прочие записи, чем, по их словам, накормили законников любимой едой, потому что если при жизни те кормились ложью и лукавством, то пусть и жуют тот же корм в лучшем мире. Затем, еще истекающих кровью, мятежники привязали их к конским хребтам и погнали прочь, к нашей деревне, вызвав своей жестокостью ужас у добросердечных монахов из вашей свиты; да, все это, искренний от испуга, открыл мне тот магистр с крысиным лицом. Но он не забыл упомянуть, что именно в этих пергаментах таилась правда о моем прошлом, которая весьма успешно опровергла бы вашу ложь и обвинения Мафальды и ее глупых кумушек. Так что, может быть, не сторонники мятежника Вироне убили три дня назад на тракте юристов, а вы сами послали головорезов, чтобы задавить голос истины и предоставить себе полную свободу в дальнейшем преследовать меня и моих братьев.

А раз вы обличаете меня и настаиваете, чтобы я придерживалась нити рассказа, то я ответствую, что вы, господа с равнин, наверняка позабыли, что сотворили здесь когда-то солдаты короля Эфраима, пока патриарх в целебных источниках побережья охлаждал отбитую в трудах побега задницу, а герцог заглушал чувство стыда в объятиях пухлых шлюх. Вы с отвращением относитесь к кровожадности Вироне и его товарищей, вместо того чтобы на минуту задуматься, почему в деревне осталась всего горстка вермилиан, как будто женское чрево не рождало здесь здоровых мальчиков. Несмотря на ваши просьбы, уговоры и угрозы, коловороты скоро встанут, и никто больше не будет добывать вермилион, будь то для вашего герцога или для самого князя тьмы. Со дня смерти графа Дезидерио драконья кровь течет тонкой струйкой, и этого не изменит пара десятков рабочих, присланных недавно с низин на замену просветленным, сбежавшим в горы или сидящим в ваших темницах. Наши штольни, синьор, затягиваются от чужого прикосновения, как раны, а руда оказывается на поверхности никчемным гравием, в чем много лет тому назад убедился король Эфраим, послав своих людей вглубь Интестини.

Я ответствую, что просветленные скоро поняли, что король Эфраим сохранил графу Дезидерио жизнь не из жалости, уничтожив перед этим трех его сыновей-бунтовщиков и, как говорили, утопив в пруду невинного ребенка, наследника Корво. Он жаждал вермилиона, который, как обещали ему мудрецы, разожжет в его жилах остывшую кровь, поэтому он сохранил жизнь старому графу Дезидерио и приказал привести коловороты в движение.

Засим она подтвердила все сказанное, не добавив и не убавив ничего после прочтения. Наказали по обычаю хранить тайну и перевязали, после чего отвели в тайную тюрьму.

Засвидетельствовано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XIV

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в субботу, в пятый день месяца сентября, в праздник Святого Маркези, покровителя купцов и благодетеля многих монастырей, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии инквизитора Унги ди Варано приказал привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Несмотря на вразумление и побуждение признаться во всем до йоты и очистить свою душу, она упорствовала, утверждая, что ей больше нечего добавить.

В третий раз подвергалась пытке веревками.

Клянусь, вопреки обвинениям, которые сыплются перед вами с ужасающим пылом, я не встречала своего брата Сальво с тех пор, как его отняли у меня в детстве. Я слышала, что сразу же по прибытии в замок графа Дезидерио он был разлучен с Вироне, потому что старшего готовили к тому, чтобы он в будущем стал вооруженной опорой своего господина, младшего же отправили на воспитание в монастырь, где ему предстояло узнать секреты книг и изведать милости монахов в сандалиях, а может даже, если тому будут способствовать его разум и благочестие, стать епископом. Все это выглядит достаточно тяжелым бременем для отрока, которому, когда он покидал Интестини, было лишь пять-шесть лет, и, наверное, вдали от нашей деревни он вырос для совершенно иной жизни, нежели ему приписывают здешние сплетницы. Хотя я признаю, что Сальво, сколько себя помню, отличался необыкновенным умом, как часто бывает с детьми блудниц, которые, в отличие от более счастливых и обеспеченных сверстников, были лишены достатка и надлежащей заботы. К тому времени, как он появился на свет, наша мать уже давно водила мулов в Интестини и не оставляла это занятие даже после родов. Многим казалось, что она зачала и родила так легко, словно ведьма в облике черной птицы скинула ей ребенка в подол и улетела, удовлетворенно каркнув. В самом же Сальво вы, синьор, не нашли бы ничего демонического, такой он был спокойный и рассудительный ребенок. Он не доставлял мне особых хлопот, а вы должны знать, что я была ему вместо матери, работавшей с утра до ночи, чтобы прокормить нас. И если бы я когда-нибудь встретила его, то узнала бы его по шраму на плече. Когда ему был всего год и он только научился ходить, он упал на раскаленные угли, и, хотя я смазывала рану простоквашей и травами, от ожога остался след, поднимавшийся по его руке до самой шеи. Другие дети, ссорясь с ним, говорили, что его отец был змеем, коварным прислужником демонов; мы закидывали обидчиков камнями, это надолго не помогало, но по крайней мере смягчало наш гнев, ведь мы не считали себя виноватыми ни в грехах матери, ни в пороках неизвестного отца.

Затем ее отвели в тайную тюрьму и заперли там по причине смерти брата Сарто ди Серафиоре, задохнувшегося дымом, и болезни доктора Аббандонато ди Сан-Челесте, которая продолжалась до конца сего месяца и чуть было не заставила нас усомниться в его выздоровлении. За все это время мы мало что могли предпринять по сему делу и во благо души заключенной Ла Веккья.

Записано мной, Унги ди Варано, нотариусом суда.

XV

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в четверг, в первый день октября месяца, в праздник Святого Феббри, покровителя кузнецов, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, явившийся во здравии, в присутствии инквизитора Унги ди Варано приказал привести из тайной тюрьмы рекомую Ла Веккья, что и было сделано при содействии мастера Манко, ибо заключенная упиралась и не хотела идти. Представ перед судом, она стала отрицать все свои прежние показания, утверждала, что они полностью лживы и сфабрикованы, и требовала освободить ее из тюрьмы, где она была заключена.

Несмотря на вразумления, побуждения и устрашение пытками, она сохраняла настойчивое, не свойственное женщинам упорство.

Подверглась пытке водой и, дабы наверстать упущенное время, допрашивалась до вечера.

Я ответствую – раз уж никакими жалобами или мольбами я не могу увести вас от вопросов, – что после смерти Одона с двойными желтыми отметинами на платье и бритой головой я была наказана у позорного столба. Затем меня, обнаженную до пояса, провезли по площадям и улицам, посадив задом на осле, а сорванцы, челядь и самые ревностные мерзавцы закидывали меня навозом и грушевыми опадышами – а той осенью деревья в садах ломились под тяжестью фруктов, и даже обжорливые свиньи тащили по грязи раздутые животы. Все это, однако, мне удалось вынести легче, чем вы думаете, и вот наконец вместе с телегой навоза и дохлыми собаками меня выкинули за городские ворота в золотой и теплый вечер. И когда это случилось, я умылась у мельничного пруда и двинулась вперед с легким сердцем, не испытывая жалости ни к этому несчастному городу, ни к его жителям.

Я ответствую, что не помню, как назывался этот город, где меня судили в первый раз, и вы не сможете заставить меня признать, что это была, как вы настаиваете, Сан-Челеста. Признаюсь, что название этого местечка мне знакомо, ибо я слышала, что оно обезлюдело от чумы и в нем не осталось ни одного живого мужчины, ребенка или женщины. Те же, кому удалось сбежать в первые дни мора – разнеся, как водится, заразу окрест, – рассказали, что страшную смерть наслала на них женщина, которую до этого арестовали и судили вместе с ее полюбовником за многие преступления. По рассказам, гулявшим еще много лет спустя на ярмарках и церковных праздниках, его признали виновным в ереси, богохульстве и торговле фальшивыми мощами, ее же на свою погибель отпустили на свободу, хотя она в итоге оказалось значительно хуже его – ведьмой. Они не знали, что, якобы расплачиваясь за благосклонность, проявленную к ней в тюрьме, женщина подарила одному из тюремных охранников зуб святой Челесты, покровительницы города. Она горячо убеждала его, что, в отличие от остальной рухляди, зуб этот настоящий и делает ее устойчивой к мукам, а ее спутнику приносил большую удачу в торговле лошадьми и игре в кости. Зуб этот якобы имел еще одно полезное свойство – он исцелял от болезни; и если человек вдруг ощущал в себе нарастающую слабость, ему следовало пососать его перед сном, трижды произнеся молитву святой Челесте. И едва за обманщицей захлопнулись городские врата, как дурак сделал то, что она сказала, то ли для испытания дара, то ли действительно для исцеления недуга, и тогда выяснилось, что зуб, который должен был быть спасением от всех хворей, содержал в себе ростки чумы.

Подтверждаю, синьор, что я слышала эту историю, как и многие подобные, ибо, как вы сами знаете, во времена мора сказки и обвинения поднимаются гуще, чем пена на супе. Наверняка в Сан-Челесте люди с трепетом рассказывали друг другу о проклятиях, наложенных слугами демонов. Меня не удивляет, что из всех слухов вам удалось выкопать и такой, который выставляет меня ведьмой и распространительницей чумы, как будто одного родства с мятежником Вироне – или того, кто ложно называет себя моим братом, – недостаточно, чтобы меня осудить. Вы кидаете в меня эту клевету только из-за большой удаленности нашей деревни от того городка, где был приговорен и убит мой милый Одон, ибо никто из стоящих перед трибуналом не может подтвердить или опровергнуть мои слова. Но если бы вы любезно взяли на себя труд и нашли это местечко, вы бы узнали судьбу моих обвинителей; и знайте, что зловредная кузнечиха, которая погубила Одона, родила полдюжины жирных, сопливых детишек от прислужника, за которого она вышла замуж еще до окончания процесса, чтобы поднять хозяйство, уже сильно разорившееся из-за ее глупостей. Второй муж, как рассказывал мне один странствующий монах, всякий раз, когда испытывал потребность утвердиться в своем мужском праве, имел привычку бить ее каждый вечер ремнем для заточки бритвы. Вскоре вся злоба вытекла из нее вместе с густой черной кровью, что, как говорится, является лучшим средством для сварливых, зловредных жен. К этому, однако, мне нечего добавить, ибо я никогда не хотела брать себе мужа, чтобы он бил меня по желанию и надувал детьми.

Подтверждаю также, что после той чудесной осени, когда сожгли Одона, наступила суровая зима, а вместе с ней пришла чума. Каждый из нас, странствовавших вдоль берега моря, столкнулся со смертью, которая – как рассказывают монахи – забирала поровну молодых и старых, богатых и бедных, красавцев и уродов, и всех утягивала в хоровод, где гниющий труп старика держал в сладострастных объятьях едва расцветшую девицу, а дряхлая карга, оседлав мертвого юнца, вместо вожжей сжимала в руке его кишки – и так, забывшись в танце, они без устали кружили, пока не рассыпались в прах. Говорят, таких танцоров часто видели в вечерних сумерках, когда они приближались к городским стенам или деревням, чтобы призвать к себе мертвых или тех, кто скоро ими станет. Заводилой была сама смерть, она держала в руке погребальный колокольчик, а мертвые при его звуке поднимались из могил и становились союзниками мора. Все это предвещало неизбежный конец света, и странствующие монахи в сандалиях предвещали его, выливая на умирающих и охваченных ужасом людей потоки пустословия, что, дескать, дрожит уже земля на склонах Неббии и раскрываются врата в загробный мир. И если вы снова готовы усмотреть в моих словах какое-то кощунство, то вините в нем своих собратьев, ибо я в точности повторяю то, что они говорили.

А поскольку вы хотите знать, куда я направилась из Сан-Челесты, хотя я настаиваю на том, что это был совсем другой город, я признаюсь, что во искупление своих прежних вин я присоединилась к отряду неких достойных людей. Нас благословили и послали забивать досками двери и окна домов больных чумой и хоронить их тела. Я едва не лишилась при этом занятии жизни, заболев, как и все, и товарищи бросили меня в хижине дровосека посреди леса. Из жалости они оставили мне скудный запас еды и воды, ибо я была слишком слаба, чтобы поднимать ее из колодца. Затем они забили досками дверь и, пометив ее для предостережения, пошли своей дорогой. Не знаю, сколько я пролежала, находясь между жизнью и смертью. Две козы, которые, как оказалось, прятались в лачуге, согревали меня своим теплом и кормили молоком, которое я высасывала прямо из их вымени. Думаю, именно благодаря их заботе я выжила, хотя потом я не раз жалела, что не умерла. Ибо я легла на смертном одре молодой женщиной, упругой, соблазнительной и полной сил, а встала с него старухой, морщинистой, слабой и дряблой, с трясущимися руками и лысой головой, потому что, хотя волосы и стали уже отрастать после вынесения приговора трибунала, чума лишила меня их навсегда, как будто решила продлить и увековечить тот несправедливый приговор. Словом, я больше не могла пользоваться привилегиями юности, а к дряхлому возрасту я еще не была готова.

Признаюсь, я чудом оправилась от чумы, хотя, наверное, правильнее было бы сказать, что из одной болезни я впала в другую, ведь разве старость не та же болезнь, к тому же страшнее других? Вскоре я поняла, что мой недуг – это не преходящая хворь, что я не смогу вернуть свои волосы, а мои плечи не обретут силу. От отчаяния я хотела броситься в колодец, так как не знала, как дальше жить, но меня остановили две мои верные подруги-козы. Они отгоняли меня от колодезного сруба, трясли бородами и сопели, словно разочарованные моим малодушием и утратой отваги, всякий раз, когда зло нашептывало мне такую мысль в ухо.

Нет, синьор, клянусь светом, что никогда не встречала черного лохматого существа с длинным хвостом и огоньком в глазах, даже если в те времена его замечали у изголовья умирающих за уговорами в обмен за спасение воздать ему почести, и ни один черт не обещал мне лишний год жизни за каждую невинную душу, зараженную чумой и приведенную на дно отчаяния. Впрочем, поверьте мне, добрый синьор, что и без подсказок демона люди тогда впадали в безумие. Я сама видела, как при первых признаках болезни матери причиняли смерть своим детям, чтобы избавить их от боли и страданий, а солидные мужья бросали семьи и в поисках приключений убегали в рощи, питаясь тем, что грабили у таких же, как они, несчастных, ибо это позволяло забыть о неминуемой, как казалось, смерти. Я также помню, как еще до своей болезни я отправилась со стражами чумы в одну округу, где посреди деревни стоял ряд виселиц, щедро украшенных мертвецами. Это показалось нам странным, потому что перед лицом чумы обычно не казнили, позволяя заключенным умереть в тишине темниц. Мы стояли пораженные, пока одна старуха не объяснила нам, что это трупы колдунов, которым демоны помогли избежать болезни, что явилось очевидным доказательством их вины. Поэтому не удивляйтесь, синьор, что еще долго после выздоровления я жила в хижине дровосека, боясь других людей, особенно тех, кто помнил меня с прежних времен. Они могли бы усмотреть в моем необычном превращении волю нечистой силы или, того хуже, счесть меня узурпаторшей, лишь выдающей себя за женщину, рожденную в тени Интестини от неизвестного отца и распутницы-матери.

Я признаю, что да, мне известно, что не далее как вчера местные достойные обыватели деревни Киноварь явились в ваш трибунал с просьбой, чтобы вы не связывали мои грехи с грехами просветленных, потому что у Вироне и Сальво и правда была сестра, но никто не слышал о ее судьбе с тех пор, как она сбежала с Интестини, убив на прощанье трактирщика Одорико. Скорее всего, она давно умерла в чужедальних странах, я же вопреки всей той лжи, что рассказываю, никак не могу ею быть, потому что, хотя женщины изнашиваются и увядают быстрее, чем мужчины, эта сестра все равно была бы еще в расцвете сил, тогда как я уже одной ногой стою в могиле. Заявляют они также, что знак бастарда, который я показывала вам для подтверждения своих слов, ничего не доказывает, ибо я могла сама выжечь его на своей коже или учинить какую-то иную гнусную штуку. Мои простодушные земляки утверждают, что приняли меня в деревню только под действием колдовства, ибо я злобная и хитрая ведьма, способная принимать чужой облик. Но теперь, по мере того как открываются мои дальнейшие поступки, вермилиане с ужасом и отвращением отворачиваются от меня, не видя во мне никакого сходства со своими богобоязненными женами и дочерьми. Но что я могу вам ответить на это, синьор, кроме того, что людям приятно верить в зло, пришедшее издалека, тогда как они сами со своими близкими остаются непорочными.

Итак, я повторяю, что, освободившись от чумы, я продолжала жить в хижине дровосека вместе с двумя верными козами, опасаясь, что если выйду на тракт, на меня падет гнев больных и умирающих, которые – как уже было сказано – ненавидели выздоравливающих и обвиняли их в умышленном рассеивании чумы. Впрочем, у меня не было сил на долгое странствие и я не смела показывать миру свое отвратительное тело. Я также не теряла надежды, что через какое-то время восстановлюсь и молодость вернется ко мне с новой весной. На эту блаженную мысль я потратила все лето и осень. Я выстругала себе крепкий посох, чтобы подпереть изношенные кости, а среди скудных пожитков дровосека нашла темный плащ. Я выкроила из него платье и платок, а из лоскутков и прочих тряпок сшила накидку, так что теперь походила на старуху, одну из тех, кто просит подаяние. Я собирала растущие неподалеку от хижины грибы, дикие ягоды и съедобные коренья, не заботясь о том, есть ли что-нибудь за густым лесом и кому он принадлежит. Не забывайте, что в то время миром владели смерть и отчаяние, и не было над нами ни герцога, ни патриарха; по крайней мере, я так думала, пока листья на деревьях не скукожились от холода и не опали. Потом земля затвердела и застыла камнем, и я едва могла размять окостеневшие члены, когда просыпалась на покрытом инеем полу. Я все еще каждое утро рассматривала себя в зеркале замерзшей воды, но как бы горячо я ни молилась и с какой яростью ни проклинала судьбу, я по-прежнему видела перед собой лицо старухи с лысым черепом, изуродованным следами чумы.

Вам также следует знать, что весна в том году выдалась поздней и затяжной, и очень многие люди, едва избежав ужаса мора, померли от холода и голода. Осенью некому было собирать урожай, и зерно сгнило на полях, а ветви виноградных лоз сломались под тяжестью гроздей, потому всем не хватало пищи. И казалось, что эти жестокие напасти, одна за другой обрушивающиеся на нашу страну, никогда не кончатся и каждая из них только предвещала новую, еще худшую.

Я ответствую, что меня не мучил голод, ибо я умела делать силки и ловить рыбу подо льдом; у меня было все необходимое, кроме моей молодости. Но нет, синьор, я не пошла на преступления, чтобы вернуть ее. И неправда, что именно тогда в округе начали гибнуть дети. Говорили, что они уходили в лес, привлеченные блеянием коз, ведь в то время много животных сбегало из загонов, зараженных чумой, и пряталось в лесной чаще, а затем, надеясь отведать козьего молока, брели меж остроконечных деревьев, пока не добирались до лесной хижины, где всегда горел огонь и пахло горячей едой. Ее хозяйка, добрая старушка, приглашала деток внутрь, чтобы они согрелись и немного подкрепились, прежде чем она отправит их обратно к опечаленным родителям. Затем она поила их настойкой из трав, кормила медовыми блинами, а когда они засыпали, сраженные усталостью и обильной пищей, перерезала им глотки и собирала молодую кровь в ведерко, полагая, что в кровавой купели к ней перейдет молодость и сила этих невинных существ и она избавится от прежней немощи. Но я ничего не знаю об этом, синьор, кроме того, что детей, если они неосмотрительно убегают в рощу, часто ждет погибель, и ничего нельзя с этим поделать. Так что умоляю вас, не натягивайте мне на спину шкуру этой несчастной старой жабы – если она действительно существовала, – набив ее чужими утратами, ненавистью и страхом.

Я ответствую далее, что не без труда я дожила до конца зимы; весна не вернула мне молодость, и я осталась такой же сморщенной и шершавой, какой вы видите меня сейчас, а спина по-прежнему была сгорблена и слаба. К счастью, одна из коз родила козленка, который своими прыжками и шалостями доставлял мне немалую радость. Бегая за ним по лесным полянам, я постепенно набиралась сил и смирилась со своими страданиями, пока, на свою погибель, однажды не нашла на опушке леса человека с большой раной в груди.

Признаюсь честно, что сначала я его не заметила, так как лежал он в буйных зарослях папоротника, а заманили меня к нему пятна крови, казавшиеся издалека рассеянными в траве ягодами земляники, наливавшимися в это время года сладким соком. Подойдя ближе, я убедилась, что внешность этого мужчины лишена сладости. Он лежал там, большой, темный и растрепанный, в кожаной куртке охотника и высоких сапогах. Я сразу определила, что охотится он на таких, как я; ведь невзирая на голод, свирепствовавший в деревнях и селах, опустошенных недавней заразой, графы и епископы сильно гневались, если кто-то ловил в их лесах зайцев или перепелок, хотя, по-моему, лесная дичь не знает о существовании всех этих господ и живет и умирает, принадлежа только Творцу и самой себе. И уверяю вас, благородные синьоры запрещали такую мелкую охоту только из малодушной подлости, ибо сами они никогда не бывали в тех краях и не испытывали недостатка ни в чем. Для защиты того, что они считали своей собственностью, они нанимали на службу всяких головорезов и посылали их в рощи на охоту, в которой дичью были другие люди. Поэтому я сначала подумала, что человек, ранивший чернобородого охотника, имел вескую причину для этого. Но потом на меня накатила жалость, возможно потому, что с тех пор, как милый Одон сгорел на костре, я видела слишком много мертвых и умирающих, да и сама ощущала себя полуживой. Наверху, на дубе, постукивал дятел, и его песня напомнила мне биение сердца моего шарлатана, которое я некогда слышала каждую ночь. И тогда я подумала, что, если птица прервется до того, как я произнесу вечернюю молитву, я оставлю незнакомого человека, но если она будет продолжать стучать, я попытаюсь вылечить его. А дятел, словно узнав об этой жестокой ставке, стучал неутомимо, так что я, наконец, подхватила охотника и затащила его в хижину дровосека, все еще сомневаясь, удастся ли мне вырвать его из лап смерти и стоит ли это вообще делать.

Я также признаю, что зашила ему дырку в груди. Я зашила его аккуратно, как рубаху, оставив на ребрах большой шрам в виде заостренного ромба – знак света, так что он потом посмеивался, что я выкрала у него из груди старое сердце и вставила на его место новое. Но, думаю, вы сами понимаете, синьор, что это была всего лишь шутка, потому что никто не может вынуть сердце, оставив человека живым. Хотя признаюсь, я видела, как палач, четвертуя то, что осталось от моего Одона, вырвал у него из грудной клетки черный комок, стучавший некогда для меня живо, как тот дятел на дубовой ветке. Нет, синьор, я не пыталась выкупить эти жалкие останки за золотые дукаты, потому что, когда я сама сидела в подземелье трибунала, их у меня не было и не могло быть. А посему не хранила я сердце шарлатана в ларце, обитом бархатом и обсыпанном вермилионом, и не произносила над ним алхимических формул, выкраденных из лаборатории мастера Гильермо, чтобы оно могло жить и биться еще долго после того, как рассыпалась в прах обитель тела, некогда принадлежавшего Одону. Я не поливала это сердце кровью невинных детей и не заталкивала силой ужасного колдовства в грудь умирающего охотника, что окончательно отняло у меня молодость и здоровье. Я отрицаю это, синьор, отрицаю снова и снова, что я обещала демонам отдать полжизни и всю душу, лишь бы Одон продолжал жить!

Я признаюсь, что все вокруг шептались о колдовстве, когда выяснилось, что охотник поселился со мной в хижине. Злые языки язвили, что мне пришлось приручить его своими чарами, ибо непохоже, чтобы мужчина в расцвете сил добровольно захотел разделить ложе со старухой, бросив в окрестностях замка жену и детишек. Однако, синьор, между нами не было ни плотской близости, что рождается под супружеской периной, ни каких-либо чувств, ибо они сгорели во мне дотла в день смерти моего Одона. Я думаю, что охотника связывала со мной только дикость его натуры, ибо был он человеком угрюмым и жестоким, что хорошо читалось в его темном облике. О его прошлом я ничего не знаю, кроме того, что он сам мне рассказал. Он велел звать себя Лупе и утверждал, будто охотником его сделали по принуждению и под угрозой заточения. Однако я думаю, что он бежал от какой-то давней вины или греха.

Я ответствую, что он ходил по роще с волчьей ловкостью и вскоре нашел себе товарищей, которых не приводил ко мне в лачугу. Они поселились в башне, именуемой Гнездом, так как была она воздвигнута среди скал, где обитали хищные птицы. По слухам, давным-давно эта башня принадлежала некому герцогу, но после его смерти пришла в упадок и, сколько я себя помню, напоминала скорее истлевший череп, нежели человеческое жилище. Однако Лупе она нравилась по неизвестной мне причине, и, окончательно придя в себя, именно оттуда он стал выводить своих людей на тракт грабить путников и нападать на торговцев. Это доказывает, что в нем не могло биться сердце моего Одона, человека кроткого и великодушного, чего не изменила бы ни казнь, ни костер. Поэтому поверьте, единственное, в чем я виновата, – это в проявлении милосердия. Я спасла мерзавца и понесла за это заслуженное наказание, когда побоями и угрозами он заставил меня стать его сообщницей по бесчестию, отвозить на рынок награбленное добро и продавать его надежным торговцам.

Признаюсь, этот самый Лупе купил мне тележку и осла для перевозки добычи, а вдобавок приставил ко мне младшего из своих сотоварищей, которого я выдавала за своего полоумного сына. Но на самом же деле он следил за мной, чтобы я не выдала главаря. Так я оказалась в полной власти разбойников.

Я ответствую далее, что вскоре вся окрестность наполнилась плачем и ужасом, ибо с тех пор, как Лупе с подельниками поселился в башне Гнезда, мы все жили будто среди стаи волков. Лупе еще больше подогревал всеобщий страх, облачая сотоварищей в волчьи шкуры, которыми они покрывали спины и надевали на головы вместо капюшонов. Отсюда, вероятно, появился слух о скоплении зверей, обтянутых волчьими шкурами и убивающих кого попало, в том числе почтенных вельмож, монахов и прелатов. Но знайте, синьор, что это были не демоны в волчьих шкурах, а Лупе с шайкой подобных себе разбойников, убийц и нечестивцев. И неверно, что из всей добычи они больше всего ценили вермилион и именно его искали в тюках, саквояжах и сундуках для путешественников. Да, признаюсь, чуть ниже Нидо пролегала тропа, по которой повозки из Интестини шли на юг, ко двору герцога. Но я сомневаюсь, что Лупе сосредоточился на них, ибо, в отличие от золота, драгоценностей и дорогих тканей, сей кровавый пот Интестини он не смог бы продать купцам, пусть и самым жадным. Как вы сами хорошо знаете, вермилион принадлежит исключительно герцогу, и если кто-то украдет его, то будет казнен, как казнят отцеубийц и содомитов.

Что же касается наказания для похитителей вермилиона, то я объясняю, что и в Интестини, и в низинах виновных закапывают живьем в землю и побивают камнями. Помню, когда я была ребенком, стражники пристава схватили одного из вермилиан, молодого парня, только начавшего спускаться в подземелья. Он пытался сбежать с дочерью пастуха. У беглецов нашли два мешочка украденной руды, один – у парня, другой – в узелке девушки; их обоих осудили на смерть, но ему в Ла Гола даровали милосердную смерть вермилианина, ее же привязали к столбу, вкопанному глубоко в землю, и закидали землей, так что торчала только голова. Потом все жители деревни, особенно мы, дети, бросали в эту неподвижную голову камни, так что она быстро потеряла человеческий облик. Помню также, как потом отец девушки сидел на пограничном камне деревни и плакал, потому что ему не разрешили выкопать труп и похоронить, пока не пройдет три дня и не исполнится наказание. В следующую ночь он перебил всех своих овец и бросил их туши в колодцы на полях, о чем мы узнали значительно позже его ухода, когда наши животные начали падать одно за другим от отравленной воды. Помните, синьор, какая участь ждет похитителей вермилиона, и будьте уверены, что, возжелай Лупе его больше всего остального, он с величайшим трудом нашел бы сообщников и торговцев, желающих выложить ему деньги за похищенную руду. А кроме того, приписывая Лупе участие в интригах и заговорах, вы наделяете его мыслями и желаниями, которых у него не было. Он был всего лишь охотником, который со сменой хозяина сменил и вид выслеживаемой и истребляемой дичи. Однако охота по-прежнему оставалась его стихией, и он не желал ничего более того.

Выслушав зачитанное признание, женщина заявила, что оно соответствует истине и было сделано добровольно и без злого умысла против кого-либо. Поскольку же сама она остается неграмотной, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, поставил подпись вместо нее собственной рукой.

Затем, по просьбе доктора Аббандонато ди Сан-Челесте, Гвидо ди Сарпо, врач наместника, проверял, сохраняет ли она здравый рассудок. Рекомая была осмотрена, несмотря на громкие крики и протесты с ее стороны. Было установлено, что ею движет не болезнь и она никогда не была помешанной.

Также были разосланы письма в другие трибуналы с запросом, не велись ли когда-либо против нее другие расследования.

Засвидетельствовано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XVI

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в понедельник второго дня октября месяца, в праздник Святого Ладжорио, покровителя бедных, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии Унги ди Варано, инквизитора, приказал привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Приведенной были зачитаны показания тринадцати человек, как из ближайших, так и из удаленных мест, которые обвиняли ее в ереси, отступничестве, колдовстве и многих других грехах.

Она все отрицала.

Несмотря на то, что оный Аббандонато ди Сан-Челесте вразумлял, просил и побуждал опомниться и признать вину, дабы облегчить телесные страдания и принести благо своей душе, женщина упорно продолжала молчать.

Снова подверглась пытке водой.

Я ответствую, что могу удовлетворить ваш интерес, выраженный в этих пустых вопросах, и в течение многих дней мучить вас описаниями деревенских чудес, добротно сотканных из месячной крови, козьих какашек, соломы и мха, содранного с церковных порогов, но какой резон мне это делать, если вы заранее признали всех нас идолопоклонниками и почитателями демонов, виновными в смерти монаха Рикельмо и бесчисленном множестве иных преступлений? Потому я скажу вам то, что вы втайне хотите услышать, ибо мой рассказ налип на вашем лице, как паутина, подхваченная ветром; и я поведаю вам, какой смертью умер Лупе. Однажды его поймали в ловушку солдаты герцога и в путах повели в замок, дабы там справедливо судить и наказать. Однако он неожиданно умер по дороге, видимо, от чаши с водой, поданной ему у колодца маленькой девочкой. Как потом выяснилось, это была дочь одного из убитых им лесных стражников, из мести отравившая воду чудовищным ядом. Несчастный Лупе умирал как собака посреди дороги, с красной пеной на губах. Солдаты отрубили ему голову, забрали плащ из серого меха, а также волчью голову, превращенную в капюшон, после чего отнесли сей кровавый трофей своему герцогу в знак того, что зверь убит, а справедливость восторжествовала. Тем самым и я освободилась от власти злодеев.

Я ответствую, что не удивляют меня клятвенные показания жены Лупе, зачитанные здесь по вашей милости, что супруг ее, пока не ушел в лесную чащу, преданно служил герцогу, а другие егеря относились к нему с должным уважением, что принадлежал он к кающемуся братству и на крестных ходах нес самую большую хоругвь святой Бенедикты. И никогда, по словам жены, не пренебрегал он постами в предписанные дни, охотно посещал храмы, давал милостыню и другими способами поддерживал нуждающихся. Только колдовство лесной ведьмы, как клянется эта несчастная женщина, полностью изменило его сердце и наполнило его предательской черствостью. Однако он сохранил следы былой доброты, потому порой, сумев улизнуть из-под бдительного взгляда угнетательницы, он пробирался среди ночи в родной дом, чтобы поцеловать головы спящих деток. Он жаловался тогда, что в его груди поселился демон и пытает его живым огнем, когда он старается противиться грабежу и смертоубийству. И лишь изредка, когда кровожадный демон засыпал, ему удавалось вернуть себе власть над собственным телом, и тогда сознание совершенных преступлений доставляло ему невыносимые страдания. Он не мог очиститься молитвой или покаянием, потому что демон с неимоверной силой отталкивал его от освященной земли и заставлял постоянно возвращаться к ведьме.

Я ответствую, что мне известны и последующие показания этой несчастной женщины, которая утверждает, будто ведьма нашла ее мужа в лесу при смерти, но не стала его спасать, а занялась мерзкими чарами. Она разверзла грудь и вложила в рану сердце своего мертвого любовника и сообщника по колдовству, а затем терновой ветвью скрепила с сердцем Лупе, уже перестававшим биться. Так она спасла Лупе жизнь, одновременно превратив в своего раба. Каждую третью ночь он прибегал к ней, чтобы она вновь вскрывала ему грудь и смачивала соединенные сердца варевом из невинной крови и вермилиона, ибо только такое зелье мешало их разложению. Поэтому, желая сохранить жизнь, он защищал ее от всяких бед и по наущению демона совершал самые ужасные преступления.

Признаю, синьор, – а что еще мне сказать? – что это прекрасная история, одна из тех, что охотно рассказывают зимними вечерами, потому что она полна печали и внушает страх. Дети Лупе обязательно передадут ее своим детям и со временем, возможно, даже начнут гордиться родителем, который хотя и погубил очень многих невинных людей, но прожил необыкновенную жизнь. Для меня нет ничего удивительного в том, что их несчастная мать предпочла сочинить эту милую сказку, полную волшебства и чудес, чем рассказать правду о супруге, который задолго до встречи со мной слыл злобным и жестоким грубияном и, по свидетельству соседей, порой оскорблял и бил ее; согласитесь же, что гораздо удобнее приписать такое неистовство демону, нежели человеку из плоти и крови.

Я ответствую, что, освободившись от Лупе, я жила еще какое-то время в хижине дровосека в мире и согласии с соседями, ведь окрестность к тому времени вновь стала наполняться людьми, крестьяне возвращались к своим дворам, заброшенным во времена мора, поддавшись на посулы и подачки графских и епископских чиновников. И нет, никто из них не обвинял меня в запрещенных практиках или сношениях с демонами, что сами они непременно охотно подтвердят, если вы не сочтете за труд их найти. Кроме того, ни в моей хижине, ни в лесу, обысканном неоднократно по приказу герцога, не было найдено ни крупицы вермилиона, хотя, как вы полагаете, Лупе напал и разграбил не менее двух обозов, полных драгоценного груза. И несмотря на то, что иные его проступки невозможно оправдать, в этом деле, вероятно, на него списали махинации недобросовестных посредников, взявших на себя после смерти графа Дезидерио опеку над вермилионом. Воспользовавшись разбойничьей славой Лупе, они решили нечестно разбогатеть, свалив всю вину на бедного мужика. Возможно, именно они и сочинили эту историю про лесную ведьму, нуждавшуюся в вермилионе и крови невинных детей, чтобы оживить мертвого любовника, пусть и в чужом теле? Так или иначе, если в показаниях моих обвинителей, коих зачитано мне было, признаюсь, бесчисленное множество, и прозвучала нотка правды, то для вас, синьор, это все равно что по жужжанию мух, кружащих в жаркий день под бревенчатым потолком, пытаться понять смысл игр бегающих по глиняному полу детей; впрочем, мне порой кажется, что все мы мухи, вылупившиеся из яиц, отложенных много лет назад на драконьей шкуре, и теперь мы вынуждены крутиться и трудиться, пока не сдохнем, что предписано на роду у всех нас. Однако как бы вы ни старались, я по-прежнему не признаю все те преступления, что вы пытаетесь мне приписать, и повторяю еще раз, что ни колдовство, ни вмешательство демонов, ни, наконец, алхимические средства, с которыми я якобы познакомилась в лаборатории мастера Гильермо, не могут воскресить мертвых, ибо как жизнь, так и смерть находится в руках Творца.

Прежде чем двигаться дальше, позвольте мне, синьор, заметить, что своими вопросами вы нанизываете мои дни и годы на шнурок, сплетенный из расчетливости и злобы, чтобы в итоге затянуть его на моей шее. Но в подлинной жизни все далеко не так гладко, и трудно в ней отыскать столь любимый вами лад, ибо замыслы сходят на нет, а дорожки то и дело путаются, и, только оглядываясь назад, удается ввернуть человеческие поступки в хитросплетения расчетов и приписать сим действиям самые изощренные мотивы, коих, в сущности, у них не было. И если ведьма, оживляющая мертвых силой крови, вермилиона и своей ненависти, вплетается постоянно в мою историю – совсем как убогая старуха, что злословит домашним и угрожает проклятьем, а затем пробирается на кухню, чтобы урвать кусок хлеба или, если хозяйка жарит пончики на праздничный ужин, что-нибудь повкуснее, нежели ей предназначено, и не хочет при этом сидеть на лестнице, ведущей во двор или к канаве для нечистот, а вместе с другими бежит прямо к столу и тянется пальцами к миске, – то знайте, что это вы призвали ее к жизни и она является плодом вашего ума. Я не та, кого вы из меня делаете. Я виновата лишь в том, что, спасаясь много лет назад с Интестини после убийства этого негодяя Одорико, я не могла предвидеть, что судьба толкнет меня сначала в постель к мастеру Гильермо, а потом к графскому управителю, и заметьте, что оба они, люди, без сомнения, влиятельные и благородные, оказались всего лишь двумя мужчинами в многочисленной свите моих любовников. Я также не могла в ту пору знать, что человек, ныне именующий себя Вироне, моим братом, восстанет против правителя этих земель во имя нарушенного договора и призраков из ущелья Тимори. И поверьте, я лелеяла надежды на лучшее будущее, нежели то, что уготовили мне мой сладкоречивый шарлатан Одон, из-за которого я потеряла молодость, и Лупе, алчный разбойник и негодяй, сделавший меня сообщницей своих преступлений. И конечно же, я не ожидала, что меня приведут в этот трибунал потроха двух старых коз.

Если же, наконец, вы решили установить истинную причину, по которой я оказалась в темнице и под властью сего жестокого суда, то я признаю, что козы действительно сдохли во дворе этой жирной потаскухи Мафальды и, когда вспарывали им животы, из их чрева пошла столь жуткая вонь, что бондарь Фоско упал, будто мертвый, на землю. И выжил исключительно благодаря чуду и трем монетам серебром, заплаченным цирюльнику за спасительное кровопускание. Хотя, сами признайтесь, это можно было сделать и бесплатно, просто подпустив к бондарю одного из его бесчисленных должников, которым он ссужал деньги, ведь многие подтвердят, что выжимал он из них проценты ловчее, чем сыровар сыворотку из сыра. Ему все вокруг желали внезапной и злой смерти. Но мне не приписывайте сих дурных мыслей, потому что я не была ему должна ни медяка. Ничем я также не была обязана его обрюзгшей жене, которая якобы из-за козьих потрохов и обнаруженных там червей – а это, как вы понимаете, противно природе козьих желудков и неестественно опережает неизбежный распад – потеряла плод, уже шевелившийся в ее утробе. От отчаяния она тут же донесла на меня сему трибуналу, назвав меня причиной как своих несчастий, так и смерти вашего собрата Рикельмо, как будто у женщин не случалось выкидышей до моего возвращения в деревню и не бывало таких напастей от начала времен, чего нельзя сказать о смерти инквизитора Рикельмо, ибо это дело особое и неповторимое.

И прежде чем вы примете на веру слова Мафальды – этой примитивной и сварливой бабы, которая своим тявканьем могла бы перещеголять не одну собаку, но понятия не имеет ни о жизни, ни о делах герцога, графа Дезидерио и моих братьев, – я повторю еще раз, что обратно в Интестини привели меня не страх перед местью жертв Лупе, и тем более не стремление примкнуть к восстанию, начатому мужчиной, назвавшимся моим братом Вироне, ибо чем могла бы помочь ему преждевременно состарившаяся и ослабшая нищенка? Я думаю, что привел меня сюда тот же слепой зов, что отделяет паршивую овцу от стада и гонит ее через пустоши на склон Сеполькро умирать.

Поскольку же вы не стремитесь постичь смысл и суть этой истории и настойчиво желаете слушать о козах и подлых деяниях подлых людей, я ответствую, что покинула хижину дровосека из-за сборища оборванцев, именующих себя солдатами герцога. Как уже говорилось, их послали схватить Лупе и вновь сделать купеческие тракты безопасными для проезда, но после его жалкой смерти они сами принялись грабить и жечь окрестности с милостивого согласия своего командира. Потому что, как только исчезла угроза разбоя Лупе, то есть изначальная причина их присутствия, наемникам перестали платить жалованье, выдавать фураж для лошадей и прочее довольствие, полагая, и не без основания, что, предоставленные сами себе, они без труда найдут иные источники пропитания. Как вы понимаете, жизнь в тех краях стала совершенно невыносимой, тем более что солдаты, хотя их следовало бы называть скорее обычными разбойниками, прикрывали свое насилие видимостью выслеживания помощников Лупе. И внезапно тех, кто прежде больше всего пострадал от рук чернобородого разбойника, по ложным обвинениям стали бросать в тюрьмы, мучить и вешать. Но никто не смог определить, где спрятаны сокровища Лупе, в том числе бесценные запасы вермилиона, якобы собранные им, чтобы с помощью колдовства и помощницы-ведьмы снова вернуться к жизни, если ему не посчастливится положить голову под топор.

Поэтому я подтверждаю, синьор, что однажды трое мародеров забрели на мой скромный двор и разграбили его дотла, а коз моих зарезали и запекли над костром. Задумайтесь, почему же, несмотря на приписываемую мне силу, колдовство и демонов, привыкших, по вашим словам, мне служить, предупреждая мои приказы, я не смогла остановить этих разбойников, а своим спасением обязана только бутыли крепкого вина, приготовленного на зиму, которым вусмерть солдаты упились, дав мне возможность сбежать. Однако стоит также признать и нечего здесь утаивать, что слухи о договоре Лупе с демонами оказались столь сильны – хотя я подозреваю, что абсурдные эти страхи подпитывали люди герцога, дабы отвлечь мысли селян от истинных, более грозных бед, вроде свирепствующих в округе вояк – что отчаявшейся вдове не выдали ни кусочка его тела и не нашлось ни одного монаха, готового его благословить. Лишили его и права иметь могилу. Останки просто бросили в костер, дав огню поглотить разбойника без следа, хотя многие утверждали, что огонь сжег одну только голову, привезенную, как я уже говорила, в мешке на двор герцога в качестве трофея и доказательства добросовестности исполнения приказа, тогда как само тело было брошено где-то на перепутье.

Я ответствую, что мне знакома история дальнейшей судьбы Лупе, чьи обезглавленные останки оная ведьма якобы подобрала, омыла и облачила в чистые одежды. Затем она погрузила его тело в колодец, заполненный вермилионом, и совершила множество ритуалов, чтобы вдохнуть жизнь в окровавленный труп. Но что-то пошло не так, и потому после всех этих отвратительных действий безголовый Лупе с тех пор бегает вслепую, машет руками и гневно притоптывает, словно курица, которая даже после отчленения головы носится по двору, ибо – как мне объяснял один ученый монах, – будучи от природы тупицей, в своей куриной глупости она не в состоянии принять неотвратимости факта смерти. В силу дьявольского заклинания он оказался в ловушке на полпути между жизнью и смертью, и потому, став безголовым пугалом, продолжал бродить там, где раньше сеял ужас. Он заходит в полупустые деревни, силясь отыскать потерянный череп, и уже успел так надоесть людям, что они, кажется, перестали бояться его визитов. Мальчишки-шалопаи подкарауливают его, прячась в стогах сена или кустах возле дома, чтобы внезапно выскочить и водрузить ему на шею какую-нибудь крупную тыкву или гнилой кочан капусты. Тогда бедный Лупе, внезапно снова почувствовав себя целым, радуется этому жалкому обретению и пытается припомнить былую жизнь. Он тащится на постоялый двор или накидывается на прачку у водопоя, ведь, по слухам, мужскую силу, в отличие от головы, он полностью сохранил в исправном и готовом к действию виде; и это только добавляет ему страданий, потому что, когда он становится слишком настойчивым, женщины просто сбивают ему мнимую голову палкой, вновь погружая его в бездну отчаяния и безумия.

Ответствую, что здесь заканчиваются мои знания о разбойнике Лупе, чернобородом и необычайно живучем, но помните, раз уж об этом зашла речь, что не видела я своими глазами, как он восстал из мертвых, а только слышала об этом от богобоязненных и достойных уважения граждан. Я припомнила эту историю лишь для того, чтобы позабавить и развлечь почтенный трибунал, который напрасно тратит время на старушечьи бредни, пока истинные виновники смерти Рикельмо разгуливают на свободе. Неужели, глядя на мои иссохшие члены и хребет, согнувшийся под бременем бед, вы и впрямь можете поверить, будто это я заманила вашего собрата на склон Сеполькро, после чего зарезала его, как скотину, и запекла на решетке так же, как и много лет назад, во времена моей юности, приготовили дракона, а еще раньше, когда мир был мягок и свеж, как черепашье яйцо, и ему только предстояло покрыться твердой скорлупой замков, городов, рынков, храмов, трактиров, речных причалов, виноделен, гаваней, шахт, печей, сторожевых башен, лесопилок и таможенных складов – словом, до того, как мы слепили все это из земной грязи, слюны и наших грехов, таким же образом был убит святой Калогер?

Вам следует знать, что с самого начала мы косо смотрели на Рикельмо, так как он всюду шнырял и крутился, заглядывал под пограничные камни и перетряхивал сено своим нищенским посохом, который вы, монахи в сандалиях, взяли себе из чванства и лицемерия. Рикельмо, добрый синьор, тоже не грешил искренностью, когда уверял нас на площади у нового храма, что приехал сюда ненадолго и лишь для того, чтобы поддержать падре Фелипе в его тяжких трудах. Мол, желает он приблизить к нам таинства истинной веры, ибо мы же поклялись с чистой радостью принять ее в наши сердца вместе с вашими замученными святыми в грязных рубищах, с молитвами, постами, запретами и десятинами, взимаемыми с поистине божественной неумолимостью. Кроме того, сделал он это при великодушной поддержке наместника и с разрешения самого герцога, который после смерти графа Дезидерио тут же с радостью нарушил давний договор с просветленными и забрал наши земли во владение, навсегда доказав тем самым, чего стоят ваши клятвы, договоры и слова, начертанные на пергаменте. Еще у графского трупа не перестали в гробу расти ногти, а уже сорваны были с замка графские хоругви, сбиты с пограничных камней драконьи гербы и поспешно разогнаны остатки стражи, которая, будучи застигнутой врасплох внезапностью сей перемены, безропотно позволила выставить себя за ворота замка. Не удивляйтесь поэтому, что мы неохотно внимали обещаниям и советам этого несчастного дурака Рикельмо, выпавшего, словно мышиный помет, из-под полы плаща синьора герцога, который еще совсем недавно обещал нам устами наместника, что разместит в каждом из поселений просветленных не более одного священника, дабы тот нас деликатно и степенно посвящал в тайны веры, и что прежние заблуждения не будут преследоваться и не будем мы отданы во власть вашего трибунала. И это обещание, как и многие другие, покрылось плесенью лжи.

По обычаю была приведена в чувство. Выслушав зачитанные показания, женщина подтвердила, что записаны они верно и содержат правду, как того требует принесенная ею клятва. Засим она была отведена в тайную тюрьму.

Поскольку же сама она остается неграмотной, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, как и прежде, засвидетельствовал вместо нее собственной рукой.

XVII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в среду в седьмой день октября месяца, в праздник Святого Мерло, который принес свет веры бесчисленным городам и весям, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии инквизитора Унги ди Варано приказал привести из тайной тюрьмы женщину Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Приведенная по-прежнему проявляла жестокосердие и, несмотря на увещевания, отпиралась от всех приписываемых ей вин. Когда ж ей вновь пригрозили мучениями, она упала на колени и со стенанием просила оставить ее в покое.

Поскольку же она по-прежнему не желала говорить, ее выдали мастеру Манко на пытку водой.

Через два часа была поднята и приведена в чувство. Очень слаба.

Признаюсь, я счастлива, что мы вновь медленно приближаемся в нашей истории к месту моего рождения, что является одновременно и местом смерти вашего собрата Рикельмо, но сначала повторю, что ни одна конкретная причина, призыв или весть не заманили меня обратно в Интестини, после того как мне пришлось покинуть хижину дровосека из-за жестокости и жадности солдат герцога. Отправляясь в путь, я не знала о смерти графа Дезидерио. Не знала также, что мужчина, называющий себя моим братом Вироне, до сих пор по-лисьи таившийся в горных гротах, начал объезжать поселения пастухов и четыре деревни, относящиеся к Интестини, и объявил себя законным наследником графа. Я не могла догадываться, что он показывает местным жителям кольцо, украшенное его гербом, которое граф якобы передал ему на смертном одре со своим благословением. Добавлю также по собственной воле, что, по моему разумению, нет смысла задумываться над правдивостью слов Вироне, ибо несчастные простолюдины, поверившие ему, не способны отличить благородного камня от блестящей безделушки, которую – как вы несомненно согласитесь со мной – можно без особых хлопот приобрести на любой ярмарке и украсить произвольно выбранным знаком. И да, мне известно, что герцог запретил подобные подделки под угрозой строжайших наказаний, и каждому каменщику, что выбьет чужой герб на камне, или ювелиру, что отольет его в серебре, золоте или на благородном камне, будут отрублены обе руки, после чего он будет выдан на мучения и повешен, как обыкновенный злодей. Что ж, любезный синьор, ювелиры не менее иных людей подвержены мздоимству, и звон монет уверенно заглушает в них угрызения совести и страх перед казнью. Любой из них мог искусно изготовить кольцо и незаконно украсить его гербом графа Дезидерио, как это случилось и с теми безделушками, что якобы выгребли из закутков моей лачуги. Но поверьте, я никогда не видела их воочию, пока мне не предъявили их в стенах сего трибунала в доказательство моей вины, а вернее вины моей матери, которая якобы получила их некогда от графского сына и вместе со склонностью к пороку передала мне в качестве приданого.

И я утверждаю, что предположение, будто я владею драгоценностями графа Дезидерио, – невероятная ложь и еще большее бесчестие, как и иные выдвинутые против меня обвинения. Посудите сами, разве я жила бы в нищете, если бы у меня на руках было такое сокровище? Вы же видели мой дом. Своими руками я построила его на склоне Сеполькро из глины и досок, собранных по заброшенным дворам, потому что, вернувшись в Интестини, я узнала, что многие мои соседи сбежали из деревни к бунтовщикам, что скрываются в гротах Ла Вольпе или иных дальних краях, а так как в замке уже не было прежних охранников, наместник не мог остановить беглецов. И я полагаю, что беглецы из деревни Киноварь и других поселений просветленных доставят немало огорчений его сиятельству герцогу, потому что вынесли отсюда не только зерна ереси, которую такие, как вы, умеют ловко выпалывать и выкорчевывать, но и знания о секретах вермилиона. И возможно, кто-то даже припрятал в полах своей одежды и частицы руды, ибо кто же будет посреди всей этой суматохи перетряхивать их кафтаны и узелки? И верно по сей причине забрел в наши края Рикельмо: не ради спасения жалких душонок, а чтобы псиным чутьем вынюхивать следы, слушать бабские сплетни при замешивании хлеба и ловко подмечать, где находятся пристанища беглых вермилиан и кто помогает бунтовщикам с Ла Вольпе, чей муж стирает до крови пальцы, скрывая рдяный след запретной руды, и чья жена чертит на свежей буханке знак света, – хотя будьте уверены, что есть здесь более тяжкие грехи, громче вопиющие о наказании!

Поскольку вы непрестанно спрашиваете меня об этом, я вновь и вновь ответствую, что вернулась в деревню под названием Киноварь, не сговаривалась с бунтовщиками и о восстании Вироне я тоже не имела возможности слышать раньше. Южные земли роскошествуют в своем достатке и предпочитают не обращать свои взгляды в горы, где, по их мнению, живут люди, грубые в словах и поступках, поедающие затхлый овечий сыр, терпкие оливки и хлеб из непросеянной муки. Там не услышишь разговоры ни о смерти графа Дезидерио, ни о последовавших за нею несчастьях. Да, признаюсь, в своих странствиях я встречала на тракте отряды солдат, но я не прислушивалась к их болтовне и не знала, что они направляются на север, потому что герцог решил выгнать из замка госпожу Аделину, дочь графа Дезидерио, которая уже потеряла надежду на то, что взрастит и воспитает наследника. Только вернувшись в Киноварь, я узнала, что вместо нее там поселился наместник Липпи ди Спина, избранный из числа графов с юга и не знакомый с местными обычаями.

Я ответствую, что да, до меня доходили слухи, что многие из наших господ и свободных крестьян стали проявлять недовольство сим беззаконием, и я верю, что скоро они начнут бунтовать открыто, так же как когда-то они восстали против армии короля Эфраима, не снискав, впрочем, при этом никаких наград и почестей, ибо так обычно и бывает с добродетелью, ведь герцог не сделал ничего, чтобы отблагодарить их за верность. Но чтобы это понять, вам следует вспомнить, что после нападения короля Эфраима страна распалась, как половинки грецкого ореха, а потому теперь люди смотрят друг на друга враждебно и стискивая зубы: горы держат зло на равнины за недостойную мужей слабость и предательство, долины же упрекают вершины в простачестве, высокомерии и бесплодной ярости. Наш досточтимый герцог восседает на вершине всего этого, как на кипящем котле, прижимая своей задницей крышку, и не смеет взглянуть, что там внутри бурлит и кипит. Но здесь, милостивый синьор, я не буду поучать вас, а сами вы не желаете слушать моих советов. Скажу вам только, что несправедливость затронула всех, и великих, и малых. Последние, синьор, проливают кровь так же, как и первые, только привыкли они таить свои обиды и стыд прикрывать молчанием. Поэтому не ждите, что я буду здесь проливать слезы над судьбой госпожи Аделины, дочери графа Дезидерио, которую лишили наследства и, как говорят, держат под стражей в каком-то южном монастыре. Тем не менее, она не страдает от недостатка пищи или вина, что приносит сладкое забвение. У нее есть крыша над головой и стены вокруг, защищающие ее от бесчестия и людских насмешек, становящихся участью иных старых женщин, если они не разродились потомством, пока многие другие зачали в знак милости, а затем в смраде, крови и боли выпустили детей на свет. Но даже самые счастливые из матерей теперь вынуждены собственноручно собирать с полей урожай, выводить скот на пастбище, пахать и разбрасывать навоз, потому что дети, опора их старости, были отняты у них или изгнаны из Интестини такими, как вы. Заметьте, что я вернулась совершенно не в ту деревню, из которой много лет назад я сбежала, спасаясь от казни за убийство Одорико, так как со времени моей юности все наши дела неумолимо ухудшаются, словно синьор герцог и патриарх вместе со своими графами, епископами и чиновниками сговорились, чтобы отнять у нас эту капельку света, которой вопреки всем невзгодам мы все еще умеем радоваться, и делают это без передышки, день за днем стравливая нас друг с другом, ведь даже гнев этой бедной распутницы Мафальды возник не без причины.

Более ничего по причине чрезмерной слабости она сказать не смогла. По прочтении ей признания она подтвердила, что оно истинно, сделано добровольно и без злого умысла против кого-либо. Перевязана и отведена в тайную тюрьму.

Поскольку же сама она остается неграмотной, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ трибунала, поставил подпись вместо нее собственной рукой.

Засвидетельствовано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XVIII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в субботу, в двадцать четвертый день февраля месяца, в праздник Святого Ниедду, ночного странника и охотника на ведьм, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии инквизитора Унги ди Варано приказал привести из тайной тюрьмы женщину Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Приведенная пала на колени и со стенанием просила освободить ее ввиду возраста и слабости. Все обвинения она отрицала.

По причине болезни была отстранена от мастера Манко и лишена забот его. Вразумлялась, побуждалась и склонялась оным доктором Аббандонато.

Я ответствую, что сначала меня не узнали, когда я прибыла в деревню под названием Киноварь. У меня не было собственного дома, чтобы укрыться в нем, и не было добрых родственников, ожидающих моего возвращения и способных обнаружить под этой чешуей старой кожи девочку, коей они меня в последний раз видели. Кроме того, всеобщее внимание занимал наместник Липпи ди Спина, который незадолго до моего прибытия явился в замок и встретился со старейшинами, якобы ради знакомства и успокоения умов, огорченных смертью графа Дезидерио. В действительности же он заманил их к себе хитростью и пригрозил держать их в темнице, пока они не почувствуют раскаяния, ибо до ушей герцога дошла весть об их достойных осуждения заблуждениях, и это наполнило его великой печалью. А так как благополучие подданных является глубочайшим призванием синьора герцога, он решил дать жителям Интестини две недели на отречение от ереси; потому же он поручил монахам ввести просветленных в таинства истинной веры, а для лучшего ее укоренения построить монастырь прямо у ворот деревни. Так что вы сами можете догадаться, синьор, какое смятение здесь происходило после того, как была объявлена милостивая воля герцога. Одни спешно собрали пожитки и двинулись в низины, другие с овечьими стадами укрылись на высокогорных диких лугах, куда не могли добраться ни горькая забота нашего господина, ни меч его воинов. Одни латали заборы и стены, намереваясь переждать всю эту суматоху в безопасной утробе своих подворий, другие бежали к Вироне, который только что провозгласил себя наследником графа Дезидерио. Никто не обращал внимания на такую старую курицу, как я, пусть даже она где-то что-то выкопала с поля или отколупала пару досок от заброшенного сарая.

Я ответствую, что в то время со всех сторон слышны были стоны и причитания. Наши старейшины, когда наместник Липпи ди Спина объявил им свою волю, предпочли петлю, затянутую на шее, уходу от света, и это их решение навлекло на наместника немалую беду. Нет, его не раздражала одержимость еретических вождей, от которых он и не ожидал помощи, а потому он велел задушить их всех по очереди, не дожидаясь, пока они доставят ему больше хлопот. Однако его удивили беспорядки, произошедшие после их смерти в Интестини. Как и многие жители южных земель, он в юности наслушался рассказов о просветленных и их истой привязанности к вермилиону, но, как это часто случается с сильными мира сего, он переоценил верность простых людей синьору герцогу, патриарху и их слугам. Кроме того, будучи по природе прямолинейным человеком, он верил, что после смерти старейшин, которых он не без оснований считал самыми закоснелыми еретиками, их земляки отрекутся от своих нечестивых ошибок и смиренно вернутся в овчарню. Словом, как только последний из старших испустил дух, наш наместник, очень утомленный, отправился спать; долгие годы он провел на военной службе у герцога и без содрогания шел на боевую резню, но это убийство стариков прошло для него не без тягости и отвращения. Уповая на порядочность стражников, он не выставил даже караулы на тропах, ведущих в горы, и каково же утром было его удивление, когда обнаружилось, что большая часть моих собратьев, бежала прочь под покровом ночи. И знайте, добрый синьор, что он воспринял эту весть с таким гневом, что даже в моей скромной хижине слышны были его вопли; он ревел, без преувеличения, как телящаяся корова, ибо женщина, будучи по натуре стыдливой, не издала бы таких звуков.

Подтверждаю, что из-за недопустимой беспечности наместника Липпи ди Спина наши шахты перестали давать драгоценную руду, чего не случалось ни при жизни графа Дезидерио, ни при его предках. После убийства старейшин и бегства многих молодых людей каждый из наших почтенных родов – а просветленные тоже заботятся о своем наследии, и одни семьи пользуются среди них гораздо большим уважением, чем другие, – он словно вжался в землю, ожидая, что произойдет дальше. Многих вермилиан одолела всевозможная хворь, вероятно, от огорчения после смерти старейшин и смуты в эти тяжкие времена, и, когда надзиратели стучали в их двери, призывая их, согласно обычаю, перед рассветом в Интестини, они не могли подняться с постели. Напрасно наместник сердился и посылал солдат приводить их силой. Ему удалось лишь собрать в замке нескольких несчастных, и то принесли их на дерюге или на двери, спешно вынесенной из сарая, так как передвигаться своими силами они не могли. Тогда, чувствуя, что его все больше выставляют на жестокое посмешище, синьор ди Спина попытался найти иные средства и показать своенравным еретикам, что они ему не нужны. Но и здесь он потерпел сокрушительное поражение. Не помогли ему мастера, привезенные из южных земель. Как бы они ни старались, они не смогли запустить коловороты и, спускаясь на дно Интестини в поисках доступных месторождений, терялись в хитросплетении подземных ходов. Трое из них, хотя и имели опыт в добывании руд в других местах, один за другим не вернулись на поверхность, что многие местные сочли знаком и подтверждением того, что люди низин, не посвященные свету, сгорают во мраке Интестини быстрее масляных ламп. И так у наместника Липпи ди Спина начались немалые беды.

Я ответствую далее, что он еще медлил и размышлял всю зиму, заедая каждый кусочек хлеба унижением. Но когда с первым теплым ветром весны появились первые ростки на полях, место, отведенное годом ранее под строительство монастыря, по-прежнему стояло пустым, на нем не появилось ни одного работника. Вместо монахов в сандалиях в деревню заехал на своем дряхлом муле падре Фелипе и обосновался в одной из опустевших хижин. С первого взгляда по его румяным щекам и животу, что он нес перед собой, словно горшок с салом, можно было понять, что это человек веселый и основательно увязший в собственных пороках. Он быстро взялся за устройство хозяйства и вспашку заросшего поля, проявляя скорее хозяйскую заботу о посеве, нежели о заблудших душах. Его практичность была принята в поселении с нескрываемым облегчением, и с большей надеждой все поглядывали на наместника Липпи ди Спина, когда в назначенный срок тот прибыл за урожаем Интестини. Наместник, видимо, взявшись за ум, не пылал гневом при виде жалких сколов вермилиона, представленных ему. Он долго беседовал с мастерами, пригласил их к столу, поставленному специально по этому случаю на лугу перед замком, чтобы все, как я полагаю, имели возможность его видеть с соответствующего расстояния и, может, даже слышать, как наместник уверяет вермилиан в нежной опеке герцога. Больше не шло речи ни о монахах в сандалиях, ни о наказаниях за качество руды. Больше говорили о волках, что треплют стада, и о непредвиденной скудости весенних дождей, а падре Фелипе сидел рядом с наместником, пережевывал мясо, аж жир стекал у него по щеке, и, по мере того как уменьшалось количество вина в кувшинах, все смелее сыпал веселыми шуточками. И вскоре непонятным образом повешенные старейшины в этом потоке слов превратились в изменников, и до того, как кувшины были опустошены до дна, наши вермилиане готовы были поклясться, что несчастные висельники изменили самым заветным тайнам вермилиона, который им никогда не принадлежал.

Я также ответствую, что наши мастера разошлись по домам, убежденные в искренней доброте наместника и полные надежд на будущее. Как известно, рассудительность – признак зрелости, а священная вода не приварится к коже, как клеймо, – так похвалялись они потом с насмешкой, перекидываясь многозначительными взглядами позади хлевов и у навозных куч, после чего один за другим шли к падре Фелипе и над кропильницей отрекались от света. В деревне началось брожение. Разъяренные жены и тещи – ибо женщины, особенно охваченные ересью, поверьте мне, дольше упорствуют – приправляли хлебное тесто богохульством и лили слезы в утренний удой, так что молоко портилось в дойниках, и невозможно было приготовить из него ни кусочка сыра. Но ничего они не могли поделать, потому что наместник, поддержанный падре Фелипе, добился своего. Коловороты снова качнулись, и мулы возобновили свой поход по горным тропам.

Итак, синьор, раз уж вы спрашиваете, я без упорства и промедления признаю, что да, многие из вермилиан притворно приняли аркан вашей веры, участвовали в предписанных богослужениях, славили святых, поклонялись их образам и соблюдали посты, в глубине души при этом оставаясь верными служителями света, который является первым даром Творца и его истинным воплощением. Но и в этом деле наместник проявил немалую сообразительность. Ибо он не давил на закоренелых еретиков и не убеждал их больше, рассчитывая на то, что в назначенный день и час наш почтенный пастор явится в замок со списками просветленных, решивших отказаться от заблуждений, и тех, кто настойчиво держался их. В ночь накануне этой всеобщей проскрипции ворота деревни были оставлены открытыми, будто в немом приглашении, и никто не преследовал уходящих, пока не удалились они за кольцо полей и лугов, где пасутся общинные стада. Только через пару дней стало известно, что на верхних тропах их ждали солдаты герцога, расставленные по двое и трое у пограничных валунов и переходов, ведущих к Ла Вольпе, как будто кто-то из наших указал им места и время. Однако в черте деревни не пролилась кровь, и на то, что происходило выше, удалось в итоге закрыть глаза. Той весной мы все желали покоя. Мы жаждали его так сильно, что были готовы пожертвовать всеми этими изгоями из горных гротов и даже собственными соплеменниками-еретиками. Так наместник Липпи ди Спина хитростью и разумом добился того, чего не мог силой, и удалил из деревни самых ярых еретиков, а кроме того, заново открыл путь к подземным источникам вермилиона, ибо не по этой ли причине его послали в наши края?

Нет, синьор, еще раз отрицаю, что я якобы привела мужчине, именующему себя моим братом Вироне, приспешников, потому что, вспомните мои слова, я всего лишь старая женщина, слабая разумом и неспособная, как вы видите, справиться с трудом долгого похода. Я бы никогда не смогла подняться к гротам Ла Вольпе. Впрочем, по слухам, немногим из тех, кто младше и крепче меня, удается это сделать; ведь разбойники из лисьих пещер оказались не столь восприимчивы к уговорам наместника, как почтенные жители нашего поселения, и не далее как три дня назад бравые солдаты герцога в очередной раз скатились со склонов Ла Вольпе, как опадыши с хорошо растрясенной груши. Да, синьор, мне известно, что ныне их тела гниют, наполовину присыпанные хвоей и галечной горной землей, всегда готовой принять в себя свежий перегной; и слуг герцога земля эта примет с тем же гостеприимством, какое оказала солдатам короля Эфраима и его бесчисленным предшественникам, что приходили сюда с оружием в руках, чтобы добраться до вермилиона.

Я ответствую, что это не имеет значения, спишете ли вы это последнее поражение на трусость солдат герцога, или на колдовство моего брата Вироне, если предводитель рапинатори и правда им является, или же на все эти тайные символы и заклинания, начертанные на кожаных ремнях, которыми по три раза оборачивают грудь, плечи, бедра и все другие части, подверженные опасности, и которые якобы видели в моей хижине многочисленные обвинители, в том числе Мафальда, ее распутные кузины и печально известный супруг. Так или иначе, вы сами, синьор, скоро убедитесь, что моя смерть ничего не изменит. Сила вашего войска не возрастет, и тела ваших вояк не наполнятся геройством, когда вы отправите меня на костер. Ведь моя казнь давно решена и не имеет никакого отношения к тем винам, что вы пытаетесь мне приписать. Все остальное и все слова, кружащие между нами, как птицы, лишены смысла. И я думаю, синьор, что сейчас вы пришли сюда скорее из пустого любопытства, нежели с целью выудить из моих стонов имена предателей и злодеев или найти путь, ведущий к одному из моих братьев. Но остерегайтесь, потому что слова слетаются друг с другом, и трудно распознать изначальную природу вопросов, к которым они относятся.

Затем, потеряв сознание, она долго оставалась без чувств. Приведена в чувство и перевязана мастером Манко и фельдшером. По прочтении ей признания, заявила, что оно соответствует истине и сделано без злого умысла против кого-либо. Тайну в силу данной клятвы она обещала сохранить, после чего была отведена в тайную тюрьму.

Записано и засвидетельствовано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XIX

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в понедельник, в двадцать шестой день октября месяца, в канун праздника Святого Пагани, просителя подаяния, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте в присутствии инквизитора Унги ди Варано приказал привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Приведенная ввиду своей слабости и все более суровых холодов просила теплый плащ и лучшее пропитание, что было ей обещано.

Ответствую, ибо воистину мне нечего скрывать, что в то время, когда в деревню прибыл инквизитор Рикельмо, я жила в хижине на склоне Сеполькро, наполовину выдолбленной в земле, наполовину сколоченной из досок и покрытой хворостом из ветвей зеленых сосен. Из всего имущества у меня было несколько кур, подаренных хорошими людьми, и одна паршивая коза, которая не давала ни капли молока, и больше того, из-за врожденной злобы и ненасытного желудка приносила прежним владельцам постоянные убытки, так что наконец они изгнали ее со двора на поживу волкам. И неправда, в чем меня перед этим трибуналом обвинил Леццаро, будто я украла козу, опоив его перед этим колдовским зельем. Ибо если кто-то по своей воле избавляется от больной скотины, изгоняя ее в пустошь, вместо того чтобы искать лекарство и средства для лечения болезни, то ему не следует называть вором того, кто его брошенное имущество примет и исцелит. Также учтите, что наш почтенный Леццаро в этом отношении ничем не отличается от самого герцога. Тот перед лицом вторжения короля Эфраима отрекся от Интестини и в канун кровавой бойни на Тимори бросил ее на погибель, чтобы потом, когда благодаря стараниям графа Дезидерио и труду просветленных Интестини вновь обрела блеск, вспомнить о ней, причем с большей, чем у Леццаро, алчностью. Ну да, герцогство значит гораздо больше, чем одна непокорная коза, хотя, возможно, многие почтенные мастера с этим не согласятся, ибо козу, в отличие от провинции, можно взять на поводок либо перерезать ей горло, если однажды она слишком много возьмет себе на рога.

Да, синьор, я признаю без обиняков, что дела нашего доброго герцога не относятся к моей истории, но я не буду больше вас убеждать, что Леццаро лжец, как и весь этот остальной сброд, что сейчас прибегает к вам жаловаться, будто это я наслала болезни на их скотину, а также на жен и детей, чтобы потом излечить их в обмен на нечестивые сребреники. Остановимся на том, что я долго бродила по миру и во время своих странствий имела возможность узнать травы, эликсиры и иные полезные средства, которые я иногда давала своим соседям за небольшое вознаграждение. Но знайте, что я делала это исключительно из жалости, потому что многие из них приходили в мое убежище на склоне Сеполькро с самыми различными просьбами.

Подтверждаю, что житейские тяготы и беды заставляли этих деревенских женщин, движимых еретическим упорством, стучаться в дверь моей хижины и днем, и ночью. И думаю я, что многие из них в той старухе, коей я стала не по своей вине, подозревали свою пропавшую соседку; по-дружески они разговаривали со мной обо всех тех невзгодах, что просветленные испытывают из-за наместника Липпи ди Спина, а также о своих супружеских распрях и болезнях детей, после чего покидали меня, получив утешение, с сильным зельем за пазухой. Однако я не допускала ни с ними, ни в одиночестве никакого колдовства и не принимала ни от кого кровавую жертву, чтобы напоить союзных мне демонов. Если же Мафальда утверждает, что кто-то видел девочек-пастушек, выходивших из моей лачуги в окровавленной юбке, то случалось это из-за обычного женского недомогания, которое неизменно поражает нас под новой луной и о котором, право, не стоит больше говорить, дабы не оскорбить вашей монашеской скромности.

Я признаю, что на высоких лугах растет много трав, наделенных свойством облегчать боль и высвобождать перекрытые потоки, но это не означает, будто я забирала невинные плоды, в чем вы меня обвиняете. Знайте, синьор, что плод сохранится в женщине, если он здоров и хорошо завязан под материнским сердцем, но некое число зародышей всегда падает на землю, а некоторые деревья и вовсе оказываются бесплодными. Но вините в этом не меня, а Создателя, который управляет сменой времен года и колесом человеческой жизни.

И я говорю, что лжет, беззастенчиво лжет старый Зетико, утверждая, что из-за меня преждевременно умерли его внуки, Маффео и Менноне, после того как они с детской беззаботностью прокрались в мою хижину. Он оболгал меня перед вами, сказав, будто я выдала обоих мальчиков демонам, позволив их колоть, драть и рвать зубами, пока не насытятся невинной кровью. Он лжет, утверждая, будто кровь, что я дала злым духам, – это плата за оказанные мне нечестивые услуги, прежде всего за безопасность моего брата Вироне, бунтаря и богохульника, жизнь которого я якобы заключила в скорлупе ореха. Неправда также и то, что, по словам того же лжеца и безбожника Зетико, я спрятала жизнь Вироне где-то в пустынном месте, подвесив орех на ветке вяза, верного союзника ведьм, и окружив со всех сторон мощными чарами, чтобы посторонние не смогли к нему приблизиться и чтобы даже дикая птица, движимая неудержимым голодом, не смогла сесть на ветку, расколоть орех и тем самым выпустить на свет смерть моего брата. Мне зачитали показания моих обвинителей, будто бы именно из-за этого ореха бунтарь Вироне ходит до сих пор непобедимым и только потому не берут его ни клинки, ни стрелы слуг герцога, что своим счастьем он обязан не хитрости, мужеству или иным достоинствам, а сестриному колдовству и смерти, заключенной в скорлупу ореха и порученной опеке демонов.

Я ответствую, что лгут эти жалкие доносчики, что клянутся перед вами, будто бы Маффео и Менноне стали той платой, которую я принесла демонам за жизнь моего брата Вироне. Правда, эти два хитрых маленьких негодяя целыми днями слонялись по деревне, забирая яйца из птичьих гнезд и крадя из пастушьих лачуг молоко и сыр. И поверьте мне, синьор, что при жизни никто не сказал бы о них ни единого доброго слова, потому что это были наглые, бесстыжие и нахальные шкодники; и, возможно, стало так из-за того, что они рано потеряли мать, замученную придирками Зетико и его жены Леонии, этой старой отвратительной злюки. Им потакали во всем и позволяли расти как двум диким козлам, пока однажды дерзость не привела их в окрестности Ла Гола, в логово к одичавшим собакам – а говорят, видели там и волков, спускавшихся со стороны Ла Вольпе. Маффео и Менноне, наткнувшись на большую стаю лесных зверей, принялись бросать в них камни и дразнить, пока разъяренные звери не набросились на них. Разодранных волками я нашла их прошлой осенью в каменной яме, а потом со всех ног побежала за помощью, невзирая на свой возраст и женскую слабость. И мне остается только проливать слезы над человеческой подлостью, если теперь меня обвинили, синьор, в убийстве этих двух маленьких повес, хотя прежде мы все согласно приписывали их смерть волчьей кровожадности.

Я ответствую далее, что между моим возвращением в деревню и прибытием вашего собрата Рикельмо прошел год, а может быть, и два года. Я не могу точно рассчитать это, потому что тягостная смена времен года уже не столь ощутима для меня, и не страдаю я уже так сильно от холода или голода, как это было прежде. Болезнь съела мое тело и превратила его в сухой кожаный мешок для внутренностей, как это часто случается с женщинами, когда они перестают кровоточить. Тогда они иссыхают и черствеют без всякого участия демонов или колдовства. Их кожа покрывается бурыми пятнами и становится шершавой, будто она посыпана прахом, в который вскоре обратится, – ибо разве мы не говорим, что тело ищет себе могилу задолго до того, как человек поймет, что пришла его пора? Поверьте мне, в старости наши члены начинают будто отдаляться от нас и заранее немеют от холода, который скоро охватит их. Вы, синьор, не можете еще об этом знать и поэтому мучаете меня и растягиваете, как будто через врата тела хотите добраться до глубинных тайн и увидеть под скорлупой кожи демонов, делающих меня устойчивой к мукам. Однако вам не удастся справиться со мной так легко, как с иными несчастными, что охотно признаются во всех своих преступлениях, истинных и мнимых. Да, я знаю, синьор, с какой дотошностью вы заполняете тайные темницы суда и сколько несчастных просветленных и бедных ренегатов, что отреклись от сладких плодов ереси, желая всего лишь спокойно вспахивать свои поля и стричь овец, скрепляют кровавой слюной ложь, чтобы только выбраться из-под вашей власти. Отец-камень нашептывает мне каждую ночь об этом бесчестии, а брат-паук вплетает в свою паутину крики умирающих. Поверьте мне, если человек научился слушать, ничто не проходит для него незаметно и хоть бы в самой темной глубине земли, а я умею слушать.

И если об этом зашла речь, я признаю, что и о вас я узнала многое, судя по тому, как вы вертите в устах слова, как будто хотите высосать из них давно утраченный вкус. Должно быть, вас очень рано отдали монахам на воспитание, потому в вашем лице по-прежнему можно разглядеть того розового хныкающего младенца, которого положили на монастырский стол, не развернув пеленки, чтобы струйка теплой мочи не замарала договора, заключенного с аббатом, столь же толстым, как лежащие рядом три тугих мошны серебра. И теперь, когда вы, синьор, с беспокойством переплетаете пальцы, вы неосознанно повторяете жест, которым аббат закладывал соединенные большие пальцы за шнурок монашеского одеяния, чтобы руки не соскальзывали по крутому склону его живота; клеймо подкидыша пробивается у вас, синьор, из-под кожи так четко, что мне не нужна помощь демонов, чтобы его распознать. Мы с вами слишком похожи, чтобы вы могли его спрятать. Да, вы знаете имена матери и того человека, что породил вас, и вы получили от них в наследство гораздо больше той мимолетной частицы света, которую вы хотите подавить во мне, но ведь нас обоих бросили. Нам обоим пришлось как-то справляться с этим клеймом отверженных, приняв чужие жесты и судьбы. Сначала они кажутся своими и удобными, как старая, изношенная одежда, но вскоре они начинают раздражать и болезненно прилипать к коже. Мы, подкидыши, вынуждены красть и примерять чужие судьбы, потому что собственная жизнь нам не дана. Пока мы проживаем собственную жизнь, мы ничтожны и незаметны, но мы ведь хотим существовать, как и все остальные, мы желаем, чтобы о нас помнили.

И я признаюсь вам еще – хотя со временем вы сами сможете убедиться в этом, – что в каждом плутовстве заключена боль, и это истинная боль, в отличие от всех этих ваших балаганных штучек с веревками и шипами, лишенных смысла и наполняющих меня только отвращением. Они омерзительны, но вовсе не из-за слюны, крови и прочих скользких соков, что выделяет человеческое тело, на которые вы предпочли бы не смотреть, но не можете отвести взгляд из-за этих несчастных шутов, взявших на себя роль стражей законности сего процесса, но не осознающих, что и им скоро придется держать ответ за свои грехи перед гораздо более высоким трибуналом. Ибо души их слеплены из чистейшего навоза. Вы не смогли бы найти в них ни тени честности или правды, когда они стояли здесь в углу, мрачные в своих масках с клювами, как стайка филинов, и дрожали от страха, боясь, что я громко выкрикну их имена. Ибо имя, если его произнести с ненавистью, оставляет след на ткани мира. Вы, монахи, предпочитаете думать, что слова обретают вес, только когда их прикрепляют к пергаменту, словно горсть засушенных насекомых. Именно этим вы и занимаетесь, мой добрый синьор. Выколупываете из моих уст слова, когда они уже перестают трепыхаться, и погружаете их в сладкий яд чернил, чтобы принести им смерть гораздо более мучительную, нежели та, что вы готовите для меня, сидя в углу комнаты за слишком низкой конторкой и морща лоб в гримасе нетерпеливого ребенка, который усердием своим стремится порадовать своих опекунов. Все это незаметно отражается на вашем челе, когда вы думаете, что никто на вас не смотрит; но вам незачем скрывать это, потому что ни ваш собрат, заболевший водянкой, что гораздо больше размягчает его разум, чем ноги, ни этот бедный глупец мастер Манко ничего не смогут разглядеть. Нет, синьор, они слишком поглощены собственным страхом, чтобы иметь возможность или желание взглянуть на вас. Вы в полной безопасности.

Что же касается моих соседей, включая бондаря Фоско, гвоздильщика Леццаро, угольщика Амаури и их бесчисленных кумовьев, я ответствую, что мое присутствие наполняет их жизнь безграничным страхом, с тех пор как выяснилось, что я сестра бунтаря Вироне, которому было предъявлено обвинение в союзе с демонами и покушении на жизнь самого герцога, синьор. Если бы сии достойные жители деревни могли, они бы отсосали сейчас из моего горла имена своих жирных жен, дочерей и матерей, чтобы я не смогла взять их с собой на погибель. О, если я захочу, я найду достаточно доказательств их прегрешений! Ведь любая из них соскребала мох с могил и подсыпала в напитки обожженные волосы, чтобы муж воспылал к ней страстью или же, коль скоро об этом зашла речь, столь же страстно стремился в могилу. Мы балуемся этой мелкой повседневной ворожбой многие поколения, с тех пор как граф Бональдо поселил просветленных на склонах горы Интестини, которая, как скалистый утес, поднимается посреди бескрайнего моря мира, где нас ненавидят и считают еретиками, а наши предки, поддавшись посулам безопасности, последовали его желанию, отдав все последующие поколения на произвол вермилиона и страха.

Вы должны это понимать, синьор, потому что я вижу по вашим глазам, что вы выросли далеко отсюда, на берегу моря. Вы добровольно приняли в сердце одиночество – этот удел рыбака, отправляющегося ночью на промысел, но в вас все еще нет терпения неподвижно дожидаться рассвета. Вы предпочитаете приходить ко мне, терзая меня вопросами, мутить воду моей истории, что, как море, бездонна и имеет свои потоки, течения, мели и рифы. Вы не сможете переправиться через нее без моей помощи, потому что это я – лодка, нагруженная до краев поклажей, ценность которой вы пока не можете определить или оценить. Истина, а в данном случае истина моей истории, напоминает плоды с дальних островов Востока, которые имеют консистенцию прокисшего творога и воняют хуже конского навоза, но если закрыть их в бочке и перетерпеть год, твердеют и приобретают необычный, тонкий аромат. Монахи в монастырях юга долго думали, не списать ли эту метаморфозу на проделки нечистых сил, которыми языческая земля кишит, как наши пруды лягушками, но в итоге прислушались к зову своего брюха и с удовольствием кладут эти плоды себе на стол, так что, возможно, и вам довелось познать их несказанную сладость. Потому учтите, что и моя история может дозреть, как эти диковинные гнилые плоды, если вы позволите ей достаточно долго набирать силу и, конечно же, если не охватит вас страх – неразлучный спутник нашего уважаемого падре Фелипе; ведь я уже чувствую свой смертный час, тогда как он остается в неведении относительно собственного, и эта неопределенность подтачивает его как червь. Посмотрите, синьор, как он чешется под маской, когда входит сюда, и переступает с ноги на ногу, судорожно сгибая пальцы в кожаных ботинках. Неуверенность терзает его, как репейник, застрявший в бороде. И хотя вы назначили его моим судьей и стражником, он не властен надо мной и не может угадать, в какую сторону я поверну штурвал или кого еще я сделаю компаньоном в своем плавании, – и, как и другие, он опасается, не увидит ли он среди свитых веревок и сложенных парусов самого себя.

Больше я вам ничего не скажу. Несмотря на ваши обещания и колодки, которыми вы обеспечили мою безопасность, мне уже трижды давали хлеб, приправленный ядом, и все больше становится тех, кто жаждет моей смерти.

Да, синьор, я обвиняю вас в том, что меня пытались убить в камере сего трибунала, когда я была под его опекой, подсыпав в мою пищу ядовитые травы, а также пепел от сожженного нетопыря и костей мертворожденного ребенка. Возможно, вы желаете, чтобы я с благодарностью приняла тихую, нежную смерть, избавив себя и других от многих неприятных моментов? Иногда, любезный синьор, вы смотрите на меня как бы с обидой, хотя я с величайшим усердием стараюсь исполнять ваши желания и слишком охотно делюсь с вами каждой щепоткой подозрения или тревоги. Я делаю так, потому что, если я смотрю на вас достаточно долго, если вы забываете двигать руками над рабочим столом и чернила капают у вас с гусиного пера, как будто вы сами истекаете кровью, вы на мгновенье становитесь похожи на моего брата Сальво, молча сбежавшего из этой истории, а ведь без него она могла бы никогда не случиться. Ведь именно он, пусть и самый младший и слабый из нас троих, в ту далекую ночь уговорил остальных отправиться на поиски дракона. И знайте, синьор, что, когда меня накрывает усталость и я позволяю своему разуму блуждать, вы становитесь для меня как бы моим братом Сальво. И я тогда задумываюсь, отражается ли и в его глазах то же монашеское недоверие к миру – даже не простое лицемерие, которое, в конце концов, было бы легче снести, а убежденность, что вещи являются вовсе не тем, чем они являются, а скрывают в себе тайные формы, из которых они были отлиты, и это доставляет немалое огорчение. Мне очень жаль, синьор, что вы несете на себе такую ношу.

Далее обвиняемая Ла Веккья бросалась на землю, билась в нее головой и кричала таким громким голосом, что слов разобрать было невозможно. Затем она впала в оцепенение, из которого ее не удалось вытащить ни мягкими увещеваниями, ни искусством мастера Манко. Наконец из-за ужасного помешательства она была отведена в тайную тюрьму.

По указанию доктора Аббандонато ди Сан-Челесте, епископа сего трибунала, была составлена копия и вместе с описанием последних происшествий отправлена Его Святейшеству викарию Бьянки из Сан-Парете с просьбой дать дальнейшие указания.

Записано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала, и засвидетельствовано его собственной рукой.

XX

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, во вторник двадцать седьмого дня октября месяца, в праздник Святого Пагани, просителя подаяния, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что было сделано, а по причине недуга инквизитора Унги ди Варано, согласно более ранней инструкции, допрошена она была без свидетелей. Приведенная настаивала, что более ей нечего добавить в деле о смерти брата Рикельмо. Несмотря на побуждения, уговоры и убеждения доктора Аббандонато, она упорно отказывалась говорить. Осмотрена фельдшером трибунала и признана способной переносить меньшие муки, выдана мастеру Манко.

Я ответствую, что впервые увидела Рикельмо именно в тот момент, когда он решил спуститься со скалы под названием Верме в деревню. И вы не правы, когда утверждаете, что в этом путешествии не было его воли и решения, так как решение было принято магистром ордена, избравшим его, благословившим и отправившим в путь. Я знаю, что вы, монахи в сандалиях, имеете обыкновение подпоясывать свои балахоны, едва приходит весть о новом очаге ереси, и устремляться туда с рвением охотничьих собак. Однако в отличие от легавых Рикельмо не нужно было следовать своей природе и навыку, заставляющему гончего пса, невзирая на голод, застывать неподвижно над мертвой птицей, не отведав ни кусочка мяса, и подставлять морду под руку хозяина, даже если прежде познал от нее удары. Я настаиваю на том, что в действиях Рикельмо был его собственный выбор, потому что я ясно видела, как он остановился на хребте Верме. Он стоял, глядя на деревню, на каменную оболочку защитной стены и неровные крыши домов с цепляющимися друг за друга пристройками, переходами, сеновалами, курятниками и конюшнями. Если бы он посмотрел внимательнее, он увидел бы, как чуть дальше мерно качаются рычаги коловоротов в переплетении цепей и канатов, окутанные легкой дымкой вермилиона, окрашивающего в фиолетовый цвет сосновую хвою и красными прожилками вгрызающегося в расщелины камней, пока не смоет их первый дождь и кровь дракона, как живая, не стечет и не скроется в недрах земли.

Подтверждаю, что все это Рикельмо увидел, когда остановился на склоне Верме, в том месте, откуда наша деревня появляется из-за деревьев так неожиданно, словно она только что возникла на поверхности земли. Тропа сворачивает туда, минуя три валуна, что мы зовем Блудными Скалами, – и тут же порыв ветра приносит запах вермилиона; сначала он кажется сильным и бодрящим, как бальзам, а потом чувства странника притупляются и запах этот превращается в мимолетное, тревожное послевкусие, которое нельзя уже распознать, даже если первый глоток вызывал ужас. Для вас, жителей равнин, вермилион – это крошечные ржавые комочки, которые колют пальцы, как обычный гравий, или краска, которую вы используете для окрашивания ваших нарядов, наносите на раны святых с образов или губы куртизанок. Когда же вы приходите сюда, вы осознаете необъятность его подземелий и внезапно начинаете ощущать тело дракона под ногами, как будто он вот-вот плюнет в вас огнем.

Поверьте, синьор, многие убегают из-под Блудных Скал, даже если проделали немалый путь из любопытства или в надежде на прибыль. Рикельмо тоже боялся. Шрам на его шее дрожал, как змея, что напряглась и насторожилась перед атакой. В какой-то момент мне показалось, что ваш собрат вот-вот отступит и тем самым избавит всех от большой боли. Нет, синьор, мои глаза не обманывали меня, потому что я стояла совсем рядом, спрятавшись за деревом тамаринда. Но не думайте, что я спряталась из какого-то дурного замысла. У меня была корзина спелых ягод, и я боялась встретиться с незнакомцем, чтобы он не украл их, воспользовавшись моей старческой слабостью. Поэтому я очень отчетливо видела Рикельмо, когда он вздрогнул, словно стряхивая с себя страх, а потом начал спускаться к деревне, которая, будто приветствуя его, покачивала столбами печного дыма. Было слышно блеяние овец на осенних лугах и возгласы косарей, сосредоточенных на своем насущном труде. Все казалось таким обыденным, словно в неизменности должно было продолжаться бесконечно. Но потом Рикельмо начал отдаляться от меня, и, поверьте, с каждым его шагом вид деревни расплывался и дрожал, как это бывает с отражением в зеркале воды, когда в нее падает первая капля дождя. Мне кажется, что Рикельмо и стал именно тем дождем, который собирался уже много лет, с того дня, как мать показала нам дракона.

Если же вы спрашиваете, каким показался мне в тот момент Рикельмо, то я не знаю, что вам ответить. Вы, монахи, все едины для меня. Монашеские одеяния формируют вас, как вода, которая медленно стачивает камни, сглаживает их края и изначальные очертания, пока все они не станут похожими друг на друга. Не помню потому, показалось ли мне в первый момент лицо вашего собратa Рикельмо молодым или старым, упитанным или осунувшимся, скромным или спесивым. Не думаю, что это имеет какое-либо значение для нашей истории.

Я ответствую далее, что пока я добежала до деревни со своей корзиной ягод и вязанкой хвороста, который я собрала по дороге, падре Фелипе уже успел поприветствовать гостя на пороге храма. Затем он торжественно представил его вермилианам и их женам как их будущего поверенного и судью от того же самого ордена, к которому вы имеете честь принадлежать. «Этот почтенный монах, – сказал падре Фелипе, – будет поддержкой и опорой для всех нас» – и в тот же самый миг над церковью, как мне рассказывали потом, закружил стремительный вихрь. Он поднимал в небо первые осенние облака, и временами слова священника растворялись в его завываниях, которые многие сочли верным знаком, что скоро осень смоет дождем весенние обещания, как говорит старая пословица. Потому вермилиане слушали падре Фелипе молча, не смея возразить ему или припомнить о том, что было решено весной с наместником Липпи ди Спина. Со дня смерти графа Дезидерио мы столько бед испытали из-за лжесвидетельств и фальшивых клятв, что уже не видели смысла в сопротивлении. И лишь некоторые поглядывали исподлобья на новоприбывшего, который стоял неподвижно, чуть позади падре Фелипе, наклонившись как бы в позе смирения, хотя я полагаю, что тем самым он пытался спрятать лицо, ибо не могло обмануть нас его духовное одеяние и мы легко могли распознать его истинные намерения. Ведь, как я уже говорила, именно так и бывает с монахами: надеваете вы свои священнические наряды, будто при жизни носите саван, но тем самым, в отличие от других, не столько прикрываете одеждой наготу, сколько ложно понятым рвением давите свои души.

Если же речь зашла о священниках, не премину заметить, что наш добрый падре Фелипе, простите эту горькую насмешку, обычаями и привычками напоминает борова, жирную, неотесанную свинью, которая вываляется в каждой луже и засунет морду в чужое корыто, а потом раздирающим визгом возвестит миру о своей боли. Да, синьор, до меня дошли слухи, что после ваших заботливых увещеваний он отрекся от прежней жизни и теперь винит в своих собственных пороках несчастную Эраклу, которая якобы хитрым колдовством, заклинаниями и отварами, что добавляла в вино или фокаччу, пробудила в нем распутство столь глубокое, что, несмотря на все усилия, посты и молитвы, не сумел он противостоять ему. Он пытается всех нас в этом убедить, как будто мы сами не видели, как он в набухших портках летал за этой бедной потаскушкой и склонял ее к греху. Эракла, как я вам ранее говорила, не отличается строгостью нравов, но никогда не прибегала к колдовским практикам, чтобы заманить свежего ухажера, в чем и сами вы, синьор, могли бы убедиться, если бы имели достаточно мужества, чтобы присмотреться повнимательнее к ее пухлому заду и сиськам, которые можно месить в руках, как тесто. Однако нужно быть очень наивным человеком, чтобы поверить, будто причиной зла в приходе были ее сросшиеся брови и бородавка на щеке, след прикосновения демона, с которым, видимо, она имела обыкновение сношаться на краю постели, лежа рядом с утомленным любовными трудами падре Фелипе. Ведь теперь этот старый козел лжет, будто она не только побуждала его к плотской похоти, но, хуже того, крала его семя и вместе с собственным телом отдавала демону. И так, утверждает он, было произведено на свет много маленьких чудовищ с головами младенцев и телами лягушек, которые, в тоске по потерянному отцу, ночами прокрадываются в монастыри и забираются в грудь монахам сего благочестивого и богобоязненного трибунала, мучая их изжогой, ночной поллюцией, а слабых прямо сживая с этого света. Впрочем, кто знает, может быть, вы, синьор, тоже видели одного из них в ночное время: ведь в каждой комнате найдется паук, ящерица или жаба, обитательница дыры под порогом или щели возле зольника, покорная помощница демона, готовая открыть ему проход, как только вы зажмурите веки.

Как странно, с каким упорством вы верите в эту чушь! Будьте уверены, вы – предмет насмешек во всех четырех деревнях, вросших в скалы Интестини, в чем вы могли бы быстро убедиться, если бы просветленные не тряслись так сильно за свою жизнь, зависящую нынче от таких вот суеверий.

А поскольку вы настаиваете на возвращении к тем лживым показаниям, что мне предъявили, я отрицаю данные под присягой свидетельства горбуна Амаури, будто я встречалась с инквизитором Рикельмо на склоне Верме, прежде чем он прибыл в наше поселение. Отрицаю, что уговорами, поцелуями и, наконец, угрозами я пыталась отговорить его от дальнейшего похода в Интестини. Это явная ложь, хотя, как я признавалась ранее, я стояла тогда на скале Верме. Но я ни словом не обменялась с вашим несчастным собратом, и если бы он только мог сейчас предстать перед вами, то и сам, несомненно, подтвердил бы мои слова. И если бы он действительно пылал столь горячей набожностью, которую вы ему приписываете, мне не удалось бы его сбить с пути чарами и никакими средствами не заставила бы я его касаться меня и целовать, что, как известно, запрещено монахам, ибо они обязаны строго воздерживаться от чувственного общения с женщинами. Ведь тела женщин являются обителью злых духов, и никогда нельзя быть уверенным в том, что кроется в изгибах и складках их рук, грудей и бедер, если невзначай ваша мысль забрела так низко. И значит, на это обвинение я могу ответить лишь смехом, потому что к греховным мыслям я могла склонить разве что того самого угольщика Амаури, старого зануду, дурака и пьянчугу, который, одурманенный вином, удовлетворяет себя дырками от сучков в общей постели на постоялом дворе. Я никак не могла соблазнить монаха в расцвете лет, к тому же, несомненно, снаряженного в дорогу многочисленными предостережениями против таких, как я.

Я утверждаю, следовательно, что угольщик Амаури лжет, несмотря на то что, вероятно, искренне верит в свои слова, а вино, его вернейший друг, открывает перед ним множество иных картин, и, без сомнения, он представит их вам после легкого побуждения. Но знайте, что из его гортани доносится только бульканье дурманящего пойла, приправленное злейшей завистью. Угольщик Амаури искренне ненавидит более успешных соседей, и прежде всего первенцев, о чьем будущем хорошо позаботились родители, чей доход создают поля, стада и вермилион и чей труд в Интестини также оплачивается серебром. Между тем Амаури родился младшим из пяти братьев и получил от отца только топор, который тут же пропил. У него нет никакого имущества, кроме надетой на него рубашки. Нет даже нескольких монет, чтобы купить себе любовь бродячей батрачки, а кроме того, братья и кузены выгнали его с семейного подворья, когда он в пьяном помрачении обесчестил свою кузину, зажав ее в угол в овине и склонив к блуду. Знайте, что среди просветленных это почитается за самый тяжкий грех и бесчестие, ибо нельзя соединяться с телом родственницы, к тому же Амаури обошелся с этим ребенком как волк, а не человек. Немалого труда и сил мне стоило привести ее в порядок, чтобы она сохранила надежду материнства, самого ценного из женских даров.

Я ответствую, что после этого нечестивого нападения братья выгнали Амаури из деревни, избив его так сильно, что потом все удивлялись, как ему удалось после той колотовки выжить. И другие пастухи, когда до них дошла весть о проступке горбуна, стали гнать его из хижин и лачуг. Долгие месяцы он боялся совать нос в деревню, пока наконец не появились вы, предоставив ему эту приятную возможность, чтобы он мог собственноручно подкинуть дровишек в костер, на котором сгорят его бывшие преследователи и враги. Тогда вы должны понимать, почему он не только усмотрел меня, слившуюся в греховных объятиях с инквизитором Рикельмо, но и из надежного укрытия наблюдал за его смертью. Дескать, видел он своими глазами, как вашего собратa убили и запекли для пира во время дьявольского тайного ритуала, в котором странным образом приняли участие четверо братьев Амаури, на свою беду одаренных родителями гораздо большей долей семейного имущества, чем было выделено их непутевому младшему брату.

Подтверждаю, таким образом, что мне были зачитаны данные под присягой показания угольщика Амаури, который в толпе безбожных убийц брата Рикельмо якобы узрел меня и своих нечестивых братьев, как они плясали и без всякой меры упивались вином, как они поклонялись самому князю демонов, без сомненья, в знак благодарности за лишение наследства младшего брата, как будто не должны они были благодарить за это своего отца, старого ублюдка Нарсете – и знайте, синьор, что сам Нарсете перед смертью клялся, что ему следовало отрубить себе корень, прежде чем он задумал породить этого маленького мерзавца Амаури. Как бы то ни было, этот пьяница и лжец клянется, что видел на деревьях Сеполькро демонов в таком изобилии, что ветви прямо-таки прогибались под их тяжестью. Облепили, утверждает он, деревья вокруг костра вместе с шкворчащим на нем Рикельмо, и все мы, старые и молодые, крестьяне и вермилиане, спаривались на буйной траве, как животные. Но в этом нет ничего удивительного, ведь просветленные, как засвидетельствовал под присягой угольщик Амаури, по примеру волков выбегают на пустошь и, сбросив одежды, предаются страстной любви с демонами. Странным образом только его самого никогда не посвящали в эти древние обряды, хотя он рос среди нас и с юности рьяно пропитывался ересью. А все потому – о чем он, вероятно, не преминул вам напомнить, – что его отец принадлежал к числу старейшин и с особой строгостью наказывал земляков за грехи. Однако родного сына, как видно, не удалось ему наставить на путь истинный, и душа Амаури осталась такой же скрюченной, как и спина.

Далее я ответствую, что мне зачитаны были также слова родственников горбуна Амаури, подтверждающие его показания. Да, я знаю, что некоторые из них признают, что участвовали в пиршестве, во время которого были съедены мирские останки инквизитора Рикельмо и оставлена только голова, вероятно, чтобы вы могли признать собрата и найти виновных в этом ужасном злодеянии, в котором они добровольно и охотно признаются. Они сами себя обрекли на кару и прощаются с благами земными, сознавая, что если кого сей трибунал схватит, то не отпустит обратно. Но будьте уверены, что рвение, с коим они обвиняют друг друга перед вами, отнюдь не подтверждает их вину. Это всего лишь свидетельство братской любви, которую они оказывают друг другу, несмотря на все прошлые вины, обиды и нечестивые поступки. По той же причине девица, так жестоко избитая угольщиком Амаури, стояла теперь перед вами, прося, чтобы его отдали ей в мужья. Она клянется, что будет ему покорна во всех делах, хотя их союз противен священным законам, ибо общая кровь должна разделять их, а не соединять, и супружеские ласки не перечеркнут нанесенного ей некогда вреда. Но я не удивляюсь, что, по вашим словам, девочка не признается, что уже успела познать его как супруга и связать с ним свое тело. Зачем ей это делать и подвергать себя еще большему стыду в глазах незнакомцев? Вы не знаете наших обычаев и не понимаете, как много мы можем вынести и на что пойти, чтобы спасти наши дома и подворья. Ибо пока существует дом и свет передается от отца к сыну и от матери к дочери, и мы существуем в его каменных стенах. Именно по этой причине мы подстригаем волосы покойного, если при жизни он пользовался успехом, приносил родственникам богатство и рождал здоровых детей. Мы обрезаем его ногти, в которые после смерти переходят все жизненные силы, потому что, как известно, они продолжают расти после смерти всех остальных частей тела. Мы закапываем их у порога дома и залепляем глиной между камнями стен, чтобы счастье умершего не ушло вместе с ним в могилу. Все это мы делаем на благо дома и его обитателей.

Я ответствую далее, что напрасно вы сейчас приказываете выкапывать пороги и рыться под кладовыми, не понимая, что под домами просветленных вы не найдете статуй демонов или других отвратительных доказательств. Вы извлечете только камни, глину и кладочный раствор; а впрочем, то, что они скрепляют, – нечто несоизмеримо большее, чем простые стены и своды, но этого вы также не способны понять, так как родились в землях, где каждый сам за себя, а выросли в закрытом месте, без ощущения кровной помощи, которую испытывает каждый из нас. И вам следует знать, что перед лицом опасности семьи закрываются и замыкаются в себе, как бы порожденные единым духом. В забвение уходят старые обиды и споры. Важно лишь сохранить яркий свет дома, на время спрятать его, прикрыть от чужих глаз, заключить в горшке для угольков и зарыть глубоко в сердце, где ни один враг не достанет и не осквернит его.

Я подтверждаю, милостивый синьор, что просветленные веками поступали так, когда приходил враг. Так же они поступили, когда Эфраим углубился в наши горы со своими людьми. Молодежь вместе с Корво и его братьями встали на берегу Тимори и почти все, как известно, полегли. Когда же оставшиеся в живых вернулись в четыре родные деревни, им было отказано в убежище. Да, синьор, старейшины отгоняли от дверей истекающих кровью сыновей и братьев и отправляли их в пустынные места. Чтобы спасти дом, они отреклись от них, обрекая любимых родственников на голод, страх и нищету, что является уделом пастухов и бродячих батраков. Это решение далось им нелегко, но они вынуждены были обласкать короля Эфраима и убедить его в своей покорности. Поэтому, когда его войско наконец приблизилось к Интестини, старейшины предстали перед новым королем, смиренно склонив головы, прося пощады и покровительства. Однако гораздо более красноречивыми, чем слова, были их ладони, вытянутые в жесте моления и отмеченные пятнами вермилиона, который въедается так глубоко в тело, что его невозможно ни смыть, ни вытравить, и даже после смерти он расцветает на коже, подобно алым цветам.

Я ответствую, что, насколько мне известно, король Эфраим, будучи человеком умным и опытным в искусстве правления, в одно мгновение понял природу вермилиона. Именно по этой причине он пощадил графа Дезидерио и сохранил наших старейшин во главе четырех поселений, а они расплатились за его великодушие чистой субстанцией, которую искали алхимики, прибывшие вслед за королем Эфраимом с дальних земель Востока в поисках источника молодости. И это был, как они верят, чистый вермилион, превращенный заново в кровь дракона через бесконечные перегонки и трансмутации. Я знаю об этом от учителя Гильермо, который зашел в своей одержимости так далеко, что изучил их язык, считая их величайшими мастерами тайных искусств, и собрал у себя их запретные книги, хотя я не знаю, делалось ли это с ведома графа Дезидерио и других членов его семьи, его двора, а также учеников и помощников алхимика. Я не скажу вам, все ли эти восточные алхимики занимались призывом демонов, но сама я от этих практик отрекаюсь. Признаюсь только, что видела в мастерской мастера Гильермо книги, написанные на варварских языках, хотя сам он никогда не совершал при мне ничего, о чем вы меня спрашиваете. Не вызывал он злых духов, заключив их, дабы не нанесли ему вреда, в магическом круге, начерченном жиром мертворожденного младенца, и не поил их кровью, чтобы, утолив голод, они были ему послушны. Хотя, возможно, вы правы, полагая, что он занимался этим тайно и в одиночестве, ибо с чего ему было доверять блуднице, чьим ремеслом, в сущности, является измена и предательство?

Возвращаясь, однако, к прошлым дням Интестини, я подтверждаю, что после битвы на Тимори наши старейшины решили подпустить слуг короля Эфраима к нашим секретам и тем самым спасли жизнь графа Дезидерио, как и много раз прежде он спасал им жизнь, охраняя их и защищая от набегов горных разбойников и других недобрых людей, которых всегда хватало под небосводом. Они сделали это не из жалости и не ради спасения собственных душ, а для спасения рода и служения вермилиону. И граф Дезидерио, пусть и наполовину и обезумевший от боли после потери сыновей, тоже сделал то, что должен был.

И я в очередной раз ответствую, что отвергаю свидетельство угольщика Амаури, в настоящее время единственного наследника своего дома и владельца значительного земельного надела, который передали ему братья, дабы спасти семейное состояние от алчности сего трибунала, чтоб не досталось оно вам после их смерти, как и весь остальной скарб и прочее имущество, принадлежащие еретикам. Потому братья угольщика предпочли лишить себя наследства и добровольно отдать ему овец и прочий скот, все наделы в лугах, на пастбищах и пашнях, чем привести свой род к полному разорению, ибо разве в момент сильнейшего гнева мы не говорим: пусть ваш дом падет и земля быльем порастет? Так вот, именно надежду на сохранение дома сейчас питают родственники угольщика Амаури, злодея, насильника и доносчика на вашей службе. Он же, несмотря на свои бесчисленные злодеяния, с истинно братским рвением посылает своим томящимся в ваших застенках родственникам-еретикам хлеб и молоко, будто еще сомневается в итогах сего расследования и, греша воистину странным простодушием, не теряет надежды, что они вернутся домой живыми и здоровыми, пусть и покалеченными вашими иглами и щипцами. Но так как вы больше не хотите слушать о горбуне Амаури, лжеце и нечестивце, я скажу вам, что старейшины оказались такими же доверчивыми, как и он, когда много лет назад понадеялись, что осквернят перед королем Эфраимом лишь частицу своей души, но спасут все остальное. Ибо за первым предательством последовало очередное. Таким образом, мы приближаемся к тайне, которую и вынюхивал ваш милый собрат Рикельмо, расспрашивая старых баб отнюдь не об их обыденных грехах, но убеждая их уговорами и угрозами обратиться памятью ко временам, наступившим вскоре после кровавой смуты, начавшейся на Тимори, пока, наконец, не зародились в нем эти странные и в корне лживые подозрения, которые, как полагаете вы, и привели к его смерти.

Записано со слов женщины, именуемой Ла Веккья, и по прочтении подтверждено ею как истина, сказанная ею под присягой и записанная без искажений, ошибок и вымысла.

Засвидетельствовано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XXI

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в среду, двадцать восьмого дня октября месяца, в будний день, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. Из-за недуга инквизитора Унги ди Варано, согласно инструкции, была допрошена только в присутствии магистра Манко и его помощников, верных слуг сего трибунала, долго отказывалась говорить, ссылаясь на большую слабость и вызванное ею помутнение рассудка.

Я ответствую, что не следила за шагами вашего собрата Рикельмо и не знаю, из каких слов он привык сплетать свои вопросы, дабы завоевать доверие собеседников и ловко докопаться до сути дела, как это принято у вас, монахов в сандалиях. С самого начала он показался мне излишне хитрым. Он ничем не походил на тех добрых простачков, что в приморских деревнях отпускали мне грехи за кусочек жирной ветчины. Поверьте, я видела их немало и знаю, какой ложью является их босоногое смирение. В сущности, они прокладывают дорогу и собирают вести для таких, как вы, и в итоге, когда наконец вы появляетесь в деревне, вы без промедления разжигаете свои костры, выставляете свои тиски, зажимы и веревки, уже хорошо зная, какие вопросы кому задавать и кому разодрать кожу. Бедные глупцы, мы сами навлекаем на себя беды, когда, потеряв бдительность от вина и танцев, нашептываем пару слов на ухо не в меру пьющему монаху, который вместе со всеми не отлипает от кувшина и охотно щупает девиц в танце. Полагаю, именно таким лазутчиком сюда прислали бедного падре Фелипе, который, впрочем, оказался для подобного задания слишком глуп. Он умирал от страха, едва оказывался среди еретиков, и неумело скрывал за пьянством и похабными шутками свое отвращение. Даже когда связался с местной женщиной, поддавшись природной слабости, он оставался для нас чужим, потому что мы, люди гор, привыкли полагаться друг на друга, а слабости и пороки не пробуждают в нас сочувствия, а лишь наполняют презрением. Вероятно, потому нас называют народом гордым, строгим и скрытным, с давних времен привыкшим бережно охранять свои секреты; и это правда, синьор, ибо тайны нужно постоянно блюсти и заботиться о них, как о детях, пока, как дети, они не созреют и не отнимут у нас все.

Я ответствую далее, что падре Фелипе мало что успел узнать о нас, в чем сам наверняка вам уже признался, несмотря на то что, как клещ, вонзился в кожу деревни. Между тем ваш собрат Рикельмо, в отличие от разжиревшего священника, никого не обманывал, что будет-де здесь нам покровителем и братом. С самого начала он предстал судьей, столь же непримиримым, суровым и молчаливым, как старейшины, когда по воле графа Дезидерио они управляли Интестини и следили, чтобы коловороты не замирали и не иссыхал источник вермилиона. А еще я думаю, что ваш собрат нарочно уподобился им, чтобы выглядеть внушительным и вызывать страх. Он не принял гостеприимства, предложенного ему падре Фелипе, а поселился в заброшенном доме старого Тарсо, в прошлом кузнечных дел мастера и надзирателя шахт. И хотя ваш собрат был на добрые полвека моложе кузнеца, вскоре он стал напоминать его и осанкой, и одеждой. В сумерках мы видели его во дворе в потертом домотканом плаще и сандалиях на босу ногу. Нам тогда казалось, что это старый Тарсо чудом выбрался из могилы, ибо Рикельмо проявлял в движениях ту же степенность. Но поверьте, это сходство наполняло нас еще большим страхом, ибо мы понимали, что это человек совершенно иного рода, нежели падре Фелипе.

Подтверждаю, что с самого начала мы догадывались о цели инквизитора Рикельмо, когда он бродил между четырьмя деревнями просветленных с легкостью человека гор и не отклонялся ни на йоту с пути, несмотря на то что под благодетельным покровительством наместника Липпи ди Спина вся эта местность была отдана во власть хищных животных и грабителей. Как вы знаете, в последний год замок лишился стражи, а также большой части юношей и мужчин в расцвете сил, отправившихся в гроты Ла Вольпе или в еще более отдаленные края. Пользуясь их отсутствием и запуганностью оставшихся селян, ваш собрат Рикельмо сразу после приезда взялся за свое расследование. Он вкрадчиво собирал оброненные ненароком слова и развязывал языки старикам разговорами об их юности, ведь, как известно, старики рассказывают о ней с тем большей охотой, чем сильнее собственные тела тянут их в могилу. И была в его вопросах удручающая неотвратимость и постоянство, словно он приехал сюда с давно задуманным планом. Вскоре жители деревни стали ему уступать и добавлять к уже придуманной новую ложь, лишь бы уберечь своих близких и откреститься от участия в давних преступлениях. Стало ясно, что правда не имеет никакого значения, как и все обещания и сладкая ложь, которыми наместник и падре Фелипе кормили нас последние месяцы. Герцог решил уничтожить Интестини и отобрать ее у просветленных, и никакие доказательства верности или добродетели не смогли бы поколебать его решимость. Да, синьор, Рикельмо своими вопросами невольно раскрыл нам этот замысел, и именно это, я полагаю, привело к его смерти. Мы, просветленные, лишены воинственного пыла людей низин, и, хотя вы встретите среди нас насильников и пьяниц, мучителей и чрезмерно суровых мужей, мы редко прерываем распри с помощью ножа. На моей памяти только трактирщик Одорико, как вы знаете, испытал эту участь. Поэтому я думаю, что именно наша кротость и прочность традиций ввели в заблуждение этого несчастного Рикельмо и заставили его поверить в свою безнаказанность.

Я подтверждаю, что никогда не говорила с Рикельмо. Ему также наверняка не приходило в голову выпытывать меня о давних событиях, поскольку в то время еще не открылось мое происхождение и принадлежность к просветленным, с которыми я связана через мою мать и неизвестного отца. Инквизитор видел во мне только старую нищенку, которую безумные мысли привели в эти края окончить свой век и которая сеет суеверия и раздает больным травы и настои, вырывая из лап болезни и смерти тех, кто за свое спасение должен быть благодарен лишь Создателю и его святым. Признаюсь вам честно, что названные мои прегрешения – даже если в ваших глазах они неизмеримо выросли и раздулись от крови невинных жертв, якобы отданных мною в лапы демонов, – не слишком заинтересовали инквизитора Рикельмо. Ведь он здесь охотился на гораздо более крупную дичь, решив из давней злобы, обид и подлости приготовить для герцога блюдо великой лжи, дабы избавиться от просветленных и раз и навсегда стереть их с лица земли. Я же сама не выгадала ничего от его смерти, ибо он никогда не выступал против меня ни единым словом. Напротив, в том письме, которое он прислал вам незадолго до своей смерти, гнусно предав оказанное ему доверие, он признал меня, еще не узнанную, одной из жертв заговора, будто бы затеянного здесь много лет назад с прибытием самого короля Эфраима.

Признаюсь, ложь Рикельмо висела на ниточке слухов и сказок, давно повторяемых у пастушьих костров, ибо такова уж человеческая природа, что хочется, не веря собственным глазам, лелеять надежду. Есть и общеизвестная правда, что тела сыновей графа Дезидерио не подняли с места побоища, потому что Эфраим в своей варварской свирепости отказал им в погребении. Он хотел, чтобы их души не обрели покоя и были вынуждены беспрестанно кружить вокруг места своей смерти, страдая от неутолимого страха, тревоги и смятения. Но когда память о резне на Тимори у людей гор еще была свежа и отзывалась болью, появились первые слухи, будто младший из сыновей графа – тот, которого называли Корво и которого человек, именующий себя моим братом Вироне, назвал своим отцом, – бросился в горный поток, уже будучи тяжело раненным и окруженным врагами. Он не желал, чтобы ему отрубили голову и преподнесли ее в дар королю, а тот сохранил этот жестокий трофей и хвастался им, причиняя дополнительную боль несчастному графу Дезидерио. Именно поэтому, как мне говорили, Корво решил опередить неминуемую смерть и прыгнул в омут, но Тимори, текущая там по глубокому ущелью между скалами, не смяла его в водоворотах, а лишь укрыла и унесла с места резни.

Подтверждаю, что подобные слухи ходили еще долго после поражения на Тимори. «Сын нашего господина жив», – твердили контрабандисты в горных прибежищах, хотя еще прошлой весной проклинали графа Дезидерио, когда он на устрашение повесил вдоль тракта двенадцать самых отъявленных разбойников. «Ему остается только ждать, пока затянутся раны», – вторили им пастухи, греясь у костров в своих зимних обителях. «Он укрылся глубоко в подземных коридорах, где первые вермилиане дышали испарениями драгоценной руды», – перешептывались нищие, поглядывая издали на зловещие рычаги и коловороты Интестини. «Это потому, что в нем течет кровь дракона, – утверждали прачки у ручья, – а дракон никогда не умирает, земля прячет его и питает своей силой, пока он не родится заново».

Ответствую далее, что инквизитор Рикельмо должен был знать эти байки, потому что, хотя прошло уже много лет со дня битвы на Тимори, а имена и слова, напротив, сгладились в человеческой памяти, все еще можно узнать сыновей графа Дезидерио, в чужом облике мелькающих в куплетах бродячих певцов или рассказах летних батраков, которые следуют за урожаем, сдавая внаем свои руки и серпы везде, куда их только пригласят. Порой эти бродяги устраиваются на отдых и в нашей деревне, хотя уже давно здесь для них не находится никакой работы – ими движет скорее неприязнь и пустое любопытство. Ведь вы открыли ворота четырех поселений Интестини, и никто больше не сторожит их границы; потому чужакам хочется взглянуть на людей вермилиона, вдруг лишившихся своих секретов и графской защиты, ведь теперь они кажутся совершенно обычными людьми, когда в своих рдяных плащах спускаются с рассветом в шахты. Бездельники и чужаки тащатся за ними, даже не скрывая свое присутствие, но когда вермилиане исчезают, когда в один момент скрываются в недрах горы, и только мерно вращаются коловороты, спуская в пищевод штольни очередные корзины, что-то в зеваках меняется, хотя сами они не могут этого назвать.

Я также ответствую, что наместник Липпи ди Спина пытался среди этих бродяг найти рабочих на замену беглым вермилианам в их подземном труде. Но ни обещанием достойной оплаты, ни прощением земных прегрешений ему не удалось склонить их стать слугами Интестини. Чужаки быстро сбегают отсюда при первой возможности или же впадают в безумие, подвергая риску свою и чужую жизнь. То же самое, впрочем, ранее случилось и с рабами с дальних островов Востока, привезенными сюда по приказу короля Эфраима и запряженными, словно немые мулы, в коловороты и прочие механизмы, – как будто дети яркого солнца и теплого моря могут выжить в этом месте, мрачном и пропитанном смертью.

И раз уж об этом зашла речь, может, вам, добрый синьор, стоит заняться проступками наместника Интестини, вместо того чтобы искать вину главаря бунтовщиков из гротов Ла Вольпе в каждой заваленной штольне, в обрыве цепей или поломке коловорота или списывать на колдовство внезапное истощение запасов руды в обильных до недавнего времени залежах? Поверьте, что не стоит объяснять эти неприятные сюрпризы проделками ведьм, якобы кидающих в штольни проклятья, завернутые в тряпки с их месячной кровью, или развевающих по ветру порошки из мертвых крыс и нетопырей, чтобы замутить зрение идущим на работу вермилианам и чтобы они вместо чистейшей руды сваливали в корзины ненужный шлак. Виновата здесь только бестолковость наместника, который после смерти брата Рикельмо вызвал ваш трибунал и устроил это нелепое безумие. Но оказывается, недостаточно сжечь несколько старых баб, чтобы вермилион вновь потек широкой рекой, как в былые времена. И будьте уверены, что нашего милейшего герцога в его обитых золотом покоях больше волнует внезапное исчезновение руды, нежели расцвет чернокнижной заразы. И хотя он выбрал ваш орден для очищения этой земли от слуг демонов, ведьм и еретиков, но он явно не желает, чтобы вы превратили ценнейшие месторождения в пепел и отняли у него дары драконьей крови. Полагаю, именно по этой причине он вызвал к себе наместника и, вероятно, жестоко ругает его за эту позорную кампанию, потому что ди Спина за один год потерял здесь больше солдат, чем некогда убили люди короля Эфраима. Но помните, что здесь его слуги – чужаки, тогда как мой брат Вироне знает каждую тропу, каждый ствол дерева, а помогают ему и синьоры из каменных башен, и босоногие подростки, пасущие гусей, и даже люди самого наместника, остающиеся при своем господине только из страха. Их мольбы неудержимо устремляются к гротам Ла Вольпе и окружают людей Вироне защитной мантией, что надежнее любого колдовства.

Ответствую, коль скоро вы настаиваете на всех этих бреднях, что здесь все знают старую легенду о принце, который давным-давно, на заре мира, со смертельной раной в боку бежал от врагов и забрел в темные пещеры, где рождается вермилион. Когда он уснул, измученный бегством и тяжелыми ранами, его окружили подземные феи, привлеченные свежей кровью. Он так очаровал их благородной статью и красотой лица, что они решили спасти его. Но не могли феи залить ему в вены кровь, что без устали вытекала из него, поэтому они целовали его по очереди в лоб, замедляя его дыхание и затягивая все глубже во тьму, где была их обитель. Они хотели оставить принца при себе, хотя знали, что он не сможет заключить их в объятия. Феи погрузили его в сон, настолько глубокий, что он ближе к смерти, нежели к жизни. Только в ночь полнолуния, когда луна светит в полную силу, раскрывает земля их укрытия, и тогда можно разглядеть, как феи танцуют вокруг спящего юноши, окутывая его все более плотными чарами.

Но поверьте, добрый господин, моя мать ничуть не походила на фею. Если бы вы могли ее увидеть, для вас стала бы очевидна глупость сих обвинений, потому что даже если у нее и был ухажер, как брешет эта развратница Мафальда и ее мерзкие кузины, то был он самое большее разбойником или наемным пастухом без собственного имущества, а не принцем из сказки. Поверьте, я с детства запомнила бы пшеничные калачи или золотые перстни, если бы ей их дарил какой-нибудь богатый и щедрый любовник. Но у нас в доме не было ничего, никаких богатств, знаков или посланий, которые моя мать якобы передавала по приказу графа его сыну, спрятавшемуся в недрах Интестини. Поэтому я отрицаю обвинения и измышленную ложь, родившуюся в червивом мозгу вашего собрата Рикельмо, возможно, по наущению иных негодяев, в интересах герцога и всего его ордена, оказавшегося столь удобной метлой. Да, вы, мой добрый синьор, всего лишь метла. Потрепанная метла, которая вроде бы метет под себя, но на самом деле движется, куда ее толкнет чужая рука, пока сама не окажется в куче мусора, недавно собранного ею.

Все это – истина, записанная со слов рекомой Ла Веккья и зачитанная в ее присутствии. Подсудимая, выслушав показания, подтвердила, что признание ее было записано верно и скрупулезно.

Из-за большой слабости была отнесена в тайную тюрьму и поручена опеке фельдшера.

По указанию доктора Аббандонато ди Сан-Челесте, епископа сего трибунала, была составлена копия последних слушаний и вместе с описанием нынешних происшествий и поступков злодеев из Ла Вольпе отправлена Его Святейшеству викарию с просьбой дать дальнейшие указания.

Записано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала, который, по причине неграмотности обвиняемой, засвидетельствовал вместо нее собственной рукой.

XXII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале суда, во вторник семнадцатого дня ноября месяца, в праздник Святой Теклы, мученицы, в два часа утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал, чтобы из тайной тюрьмы привели женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала пред судом.

В соответствии с указаниями Его Святейшества викария была допрошена в строгом уединении оным доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом трибунала. Согласно оным указаниям ей зачитали данное под присягой признание брата Рикельмо, сделанное и записанное незадолго до его смерти, и задавали соответствующие вопросы. Она отвечала охотно и без гнева.

Я ответствую, что великие господа следуют своими путями, которые редко пересекаются со следами просветленных. Так что, если бы даже Тимори принесла в нашу долину одного из сыновей графа Дезидерио, а моя мать нашла его наполовину живым среди терновников, я сомневаюсь, что она сумела бы без чьего-либо ведома оттащить его от деревни, где уже ожидали прихода победоносного войска, и спрятать на старой выработке неподалеку от убежища прокаженных. Как было сказано ранее, мать каждый день ходила к Индиче, по воле пристава ухаживая за мулами. Тем не менее, рассказ Рикельмо действительно искажает ее жизнь. Ибо неправда, что моя мать была обыкновенной девушкой из просветленных, чистой и богобоязненной, на которую свалился этот единственный грех, что однажды, гоня через реку гусей, она нашла Корво и спасла ему жизнь. Неправда и то, что она спрятала его под защитой Индиче, уверенная, что страх перед прокаженными удержит слуг короля Эфраима подальше от этого места.

Я отрицаю, что когда-либо слышала, будто, обнаружив раненого Корво, моя мать побежала, затаив дыхание, в замок, чтобы сообщить приставу об этой необычной находке. По рассказам монаха Рикельмо, пристав безмерно радовался спасению юноши, которого он знал и часто принимал, но не смел никому другому доверить тайну, которая случайно стала частью моей матери. «Наступают темные времена, – сказал он ей, – и неизвестно, как долго нам придется держать все это в секрете». Однако, будучи преданным человеком, он верил, что ничто под светлым небом не происходит без воли Творца, ибо Солнце – это Его око, которым Он смотрит на своих слуг. Потому он убедил мою мать в том, что Провидение толкнуло ее в тот день на путь, где она нашла Корво, чтобы при отсутствии иных людей, более сильных и достойных, она стала его защитой и порукой. Пристав внушил матери, что ей суждено быть спасительницей всей земли, истекающей кровью под властью короля Эфраима, так же как и сына графа, жестоко раненного на Тимори. И чтобы ее решение стало бесповоротным, он вложил ее в руки бастарда, дочь бродячей блудницы, брошенную некоторое время назад в конюшнях замка. Моя мать должна была отвезти ее в деревню и выдать за свою, за плод прежнего греха, который она якобы скрыла от отца и домочадцев, болезненно стягивая живот лоскутами ткани и утаивая иные беды благословенного состояния.

Подтверждаю, что мне зачитали результаты расследования инквизитора Рикельмо, из коих следует, что именно я была тем младенцем, которого вложили в руки оцепеневшей и онемевшей от страха девушки. Затем пристав вызвал седого Серво, потому что ему одному он отважился в этом деле доверять, велев отвести мою мать в деревню, поставить перед старшими и сказать, будто застал ее в тот день в лесу тайно кормящей свою дочь, отмеченную за ухом клеймом бастарда. И в тот же вечер отец моей матери прогнал ее из родного дома, разозленный не столько величиной ее греха – потому что девушки, даже девушки просветленных, приносят иногда случайный плод, – сколько ее неисправимостью и упрямством в грехопадении. Ибо даже стоя перед ним с бастардом, она не желала называть имени его отца и не заливалась слезами, умоляя о прощении. Она настолько упорно молчала, что не поколебали ее ни увещевания, ни упреки, ни, наконец, побои. И именно из-за ее необъяснимой непреклонности родитель воспылал к ней таким безудержным гневом. Ему казалось, что кто-то похитил у него дочь, потому что еще утром он видел, как она выходила через ворота со стадом гусей. Она улыбнулась, кивнув ему на прощание головой, и скрылась в придорожных зарослях деревьев; теперь же к нему вернулась чужая женщина с орущим младенцем в платке, завязанном за спиной. А вы должны, синьор, знать, что мой дед принадлежал к числу старейшин, и стыд за грех дочери оказался для него особенно нестерпимым потому, что он до сих пор смело заглядывал за пазуху чужого греха и наказывал. Этот позор, по словам Рикельмо, привел его в еще большее отчаяние и в итоге стал причиной смерти.

Подтверждаю, что мне рассказывали, как вскоре после изгнания дочери он заперся в погребе, где в более счастливые времена хранились репа и пастернак – в этой части выводы Рикельмо не слишком отступают от истины. Когда я была ребенком, одна из теток призналась мне, не без упрека, что это я была причиной всех бед, которые преследуют наш род, потому что вскоре после моего рождения дедушка, удрученный и сокрушенный, захлопнул за собой крышку подвала и подпер ее изнутри шестом, отказавшись от всякой пищи и питья; не отвечу вам, однако, поступил ли он так именно из-за греха дочери. Он уже не вышел оттуда живым, его голос становился все слабее и тише, когда день за днем он отгонял домочадцев и приказывал им уйти и оставить его в покое. Он говорил им, что отправляется в путь к свету, добровольно очищаясь от скверны земной жизни, что в глазах просветленных является поступком благородным и достойным восхищения.

Да, мой добрый синьор, я понимаю, что путь, по которому просветленные идут к совершенству, внушает вам ужас и отвращение, поэтому вы запретили его с решительной твердостью и под угрозой вечного осуждения. Я также понимаю, что вы вталкиваете в меня вино и хлеб, смоченный в молоке, опасаясь, что я попытаюсь таким же образом от вас сбежать, через голод и жажду очистившись от тех ужасных проступков, которые я совершила, вернее, какие вы мне бесстыдно приписываете. Вы беспокоитесь, что я уйду, как мой дед, которого после открытия подвала нашли сидящим в достойной и степенной позе. Говорят, что в его сложенных ладонях мерцал бледный лучик, в знак того, что его жертва была принята, и вот он отдает свой свет миру и не возродится больше никогда, ни рыбой без рук и голоса, ни змеей, самой лживой из всех тварей, ни, наконец, человеком, который превосходит всех пресмыкающихся в прахе животных склонностью к лжи и пороку. Так ушел мой дед, и если бы просветленные поклонялись святым, они, вероятно, накрыли бы его тело каменной плитой и пришли бы к нему просить о заступничестве и покровительстве. Однако мы верим, что мертвые отделены от живых и не обитают в неком тайном месте, откуда они могут заботиться о своих близких и давать им добрые советы.

Подтверждаю, что после смерти своего отца мать, как писал инквизитор Рикельмо, осталась совершенно одна, окруженная ненавистью близких, которым больно было видеть в ней причину утраты. Но я отрицаю, что я являюсь бастардом, подсунутым моей матери только для того, чтобы отдалить ее от других просветленных и полностью запрячь на службу графа Дезидерио и его рода. Признаюсь только, что дед умер вскоре после моего рождения под тяжестью стыда и позора, свалившегося на его дом. Также верно, что мать по милости старого пристава поселили в комнате у Одорико и, как было сказано ранее, она заботилась о мулах, принадлежавших Интестини, и водила их к поселению прокаженных. Однако мне ничего не известно о том, что она якобы спрятала там умирающего Корво, укрыв его глубоко под землей. Она была дочерью и внучкой вермилиан, писал ваш собрат, и, хотя женщинам никогда не разрешалось спускаться в Интестини, она все же умела находить выработки, уходящие далеко вглубь шахт, и умела ходить по красной слюне вермилиона, проступающей то тут, то там из черной скалы. Однако признайтесь сами, это слабое доказательство ее вины.

Я ответствую, что мне вполне понятно, почему инквизитор Рикельмо, выросший в монастыре, вдали от сладких плодов лета, позволил себя обмануть рассказами о невинной деревенской девушке и сыне графа. Погружаясь в свой смутный сон, он, конечно, видел их в растрепанной бахроме монашеского плаща и запачканных изгибах пергаментов – дочь просветленных, слабую, хрупкую и полную смирения, и сына великого повелителя, униженного и сломленного боем; он видел, как они вместе бредут через тьму, что является телом умирающего дракона, телом, из которого мы выламываем все новые куски вермилиона, надеясь, что он даст нам взамен богатство, счастье и вечную жизнь. И я думаю, что только наивные желания этого глупца Рикельмо подтолкнули мою мать и сына графа спускаться вниз по пути старых вермилиан, пока они не застряли в рудных гротах, обрастая кристаллами породы, не имея возможности подняться и убежать, хотя бы того и пожелали, потому что неподвижен мир, скрытый между костями земли, и даже смерти в нем не существует. Да, синьор, я понимаю, что в представлении вашего собратa именно такое пристанище в этом безвременье и бессмертии – которое, по сути, является и безжизнью – выбрала для Корво моя мать, чтобы залатать в его теле дыры, проделанные железом – именно так написал в своем отчете Рикельмо, – ибо в глубине души каждая женщина – ткачиха, и каждый разрыв ткани мира калечит ее душу. Вы сами понимаете, моя мать не могла просто задрать юбку и убежать, как поступила бы любая благоразумная молодая женщина, если бы вода принесла к ногам ее умирающего мужчину. Нет, повинуясь своей натуре, она должна была в одиночку нести бремя, которое возложили на нее наш добрый синьор пристав и инквизитор Рикельмо, хотя первый сделал это якобы из любви к графу Дезидерио и его крови, а второй – по совершенно иной причине.

Я подтверждаю, что именно такую ложь придумал для вас инквизитор Рикельмо, и это единственное подтверждение, которого вы сможете добиться от меня, ибо во всей этой истории нет ни капли правды. Почему же пристав, зная о наследнике графа, залегшем, как червь, где-то в жирных складках земли, не пришел к нему на помощь? Почему он не открыл эту тайну старейшинам и не доверился Серво, своему самому верному слуге? По какой причине он предпочел взвалить ее на плечи создания, которое истекает кровью по пять дней под каждой луной, полностью вверив судьбу графства в ее руки?

Подтверждаю, что мне также были представлены дальнейшие результаты расследования инквизитора Рикельмо. Я понимаю, что он был послан в деревню разведать, действительно ли в жилах мужчины, именующего себя моим братом Вироне, течет кровь графа Дезидерио и был ли он зачат во тьме Интестини в утробе моей матери без каких-либо договоров, клятв или обещаний, кои предшествуют браку, но в силу только той близости, что вытекает из общей тайны и страха.

Признаюсь, что мне рассказывали, как, потеряв нескольких алхимиков и целый муравейник простых рабов, король Эфраим поручил добычу вермилиона моим землякам и присматривающему за ними приставу. Однако он не доверял ему и благодаря помощи наших старейшин следил за каждым его шагом, неустанно высматривая в его поступках доказательства обмана и измены. Он приказал своим людям разбить по лагерю на вершинах, окружающих Интестини, и возле замка, образовав таким образом нечто вроде сети, так что пристав не смел даже отправить сообщения своему господину, ни тем более встретиться с Корво во тьме подземных коридоров. Если же вас удивляет, что наши старейшины безропотно на это согласились, то знайте, что просветленные, хотя многие поколения и подчиняются роду графа Дезидерио, в действительности же служат только вермилиону и свету и не отступают трусливо перед тем, что считают неизбежным. Они поклялись в верности королю Эфраиму, в чем свою роль сыграла и смерть моего деда, который, сломленный собственным несчастьем, бросил земляков и перед лицом самого грозного испытания оставил их без своего руководства и совета. Потому старейшины, испуганные и устрашенные мощью королевской армии, поставили Эфраима выше прежних господ, лицемерно расценив молчание графа Дезидерио как согласие. Впрочем, я не смею упрекать их в малодушии, ибо люди могущественнее их или присоединились к королю Эфраиму, или гнусно сбежали, бросив на растерзание тех, чьи ноги оказались не столь резвы. Возможно, в то время это было правильным, но не требуйте, синьор, чтобы я осуждала их.

Я подтверждаю, раз вы настаиваете, что мои братья Вироне и Сальво появились на свет еще до того, как тиран Эфраим умер жестокой смертью. Во всяком случае, так я полагаю, ибо сама была тогда еще маленькой девочкой и не различала эмблем на хоругвях и кафтанах солдат, когда они прибывали в замок с поручениями для старого пристава. Меня пугал резкий блеск солнца на доспехах, и я не смела вглядываться в лица их обладателей. Помню, люди короля Эфраима не появлялись на деревенских улицах, и если была необходимость, старейшины сами ходили в замок, чтобы поговорить с ними. Вместе с тем я соглашусь со словами инквизитора Рикельмо, что мои братья родились вскоре после бойни на Тимори. Но это не значит, что их отцом был воин, возвращавшийся с поля боя, хоть в высокородном, хоть в деревенском облачении. Как теперь понять, от кого они почерпнули свет: от сына графа или, что вероятнее, от батрака или пастуха, ходившего по горам за стадом овец?

Я еще раз говорю, я не верю, что мои братья были зачаты сыном графа Дезидерио, который, будучи запертым во мраке Интестини, также решил заключить мою мать в ловушку своей похоти, чтобы окончательно добиться ее верности и послушания. Да, я знаю по своему опыту, что великие господа беспринципно тянутся за наслаждением и ничего не хотят давать взамен, во всяком случае, не по собственной воле. Они скупы в расплате более бедняков, чему хорошим примером может служить мой брат Вироне – если мужчина, скрывающийся в гротах Ла Вольпе, действительно им является, – который некогда с плачем прибегал, ища защиту в моих руках, а едва объявил себя властелином сей земли, ни словом не обмолвился о сестре, оставив ее во власти сего трибунала. Впрочем, и вы, синьор, скоро испытаете неблагодарность сильных мира сего, ибо ваш сладкий герцог не воздаст вам за тяготы, что вы несете здесь по его воле и ради его выгоды. Напротив, он отплатит вам самой жесточайшей несправедливостью, дабы только доказать, что он вам ничего не должен, так как вы сами все делали ради собственной выгоды в силу порочности своей человеческой природы. И не стоит удивляться, ибо, как писал ваш собрат Рикельмо, мы все по врожденной склонности стремимся к греху. Лучшим доказательством этой слабости является, как он отметил, история моей матери, которая из величайшей добродетели впала в позорнейший стыд, когда она без остатка отдалась магии вермилиона, чтобы спасти жизнь своего подопечного и любовника.

Я ответствую далее, что, как бы вы снова ни мучили мои кости пыткой, я не могу показать вам, по каким тропам моя мать водила своих мулов и в каком месте ее пути графский сын мог ее соблазнить и одарить двумя бастардами. Не зная истинной природы вермилиона и позволив собственному невежеству обрасти мхом подозрений, сказок и легенд, Рикельмо уверовал, будто бы моя мать считала вермилион спасением для Корво, ибо он порой сохраняет жизнь заблудшим, хотя, в моем понимании, бесконечное, тягостное одиночество в рудных карстах тьмы – это горькая награда, и только безумец может на нее соблазниться. Но те двое молодых могли об этом и не знать, во всяком случае не в начале, писал ваш собрат Рикельмо, когда, невзирая на цену, что им пришлось заплатить, на презрение соседей, клеймо прелюбодеяния и смерть отца, они принимали это неожиданное спасение Корво с радостью и вряд ли думали, как тот неожиданный подарок изменит их обоих.

Я ответствую, что, живя под открытым небом, инквизитор Рикельмо мог уверовать, что вермилиане любят вермилион и творят в подземных залах все новые чудеса ради самой радости творения, свободные от забот и мыслей о поднебесном мире. Однако моя мать принадлежала к числу просветленных и, конечно, лучше знала природу драконьей крови. Знайте, что просветленные платят высокую цену за общение с вермилионом, а его соблазнам подвержены прежде всего самые старшие из нас, что кажется понятным, так как тяготы и мерзости жизни гасят в нас пламя света, и он медленно тускнеет, обнажая пустоту в сердце. Именно поэтому у нас был обычай собираться каждое воскресенье – пока этот жирный боров падре Фелипе не превратил наш дом встреч в пристанище ваших святых и их пучеглазых статуй, – чтобы посмотреть друг на друга и оценить, для кого вермилион становится настолько тяжким бременем, что следует уже его доверить молодым. Ибо поймите, милостивый синьор, для нас вермилион никогда не был даром или обетом, а только бременем, которое мы обязались нести в обмен на другие свободы и благодеяния. Мы никогда не искали в нем жизни. Мы много слышим о его благотворной силе, но мы не приносим в шахты наших стариков, чтобы вермилион наполнил их груди жизнью и продлил век. Да, мы делаем напитки из трав и вешаем на голое тело полоски ткани с написанными волшебными именами, но не кладем в рот больным детям комочки руды, чтобы вернуть их к жизни. Просветленные слишком много знают и слишком сильно переживают подземный ужас, чтобы верить на слово заверениям алхимиков.

Я ответствую, что существует множество предостережений от коварного соблазна вермилиона, хотя ваш несчастный собрат, скорее всего, не имел возможности их услышать, потому что в них заключен наш позор и мы обычно сохраняем эти истории для себя. Но одну я вам подарю: вот, давным-давно жил в наших краях пастух, молодой, жадный и тщеславный. Волки похитили у него шестерых овец и затащили их в глубокую, вырытую в старой выработке яму. Когда он увидел их мертвыми, а они составляли все его имущество, то впал в такое отчаяние, что бросился на землю и стал рвать ее голыми руками. И так он открыл пласт самого чистого, хрупкого вермилиона. Он начал засыпать руду в растерзанные горла овец, считая, что вернет животных к жизни, и вскоре, действительно, они поднялись, но настолько негожими, что накинулись на него и так же жадно, как еще недавно жевали траву, принялись его грызть и кусать. И они непременно погубили бы его, если бы другие пастухи не успели прийти ему на помощь. Они разбили камнями черепа животных и сожгли тела, чтобы они больше никогда не ожили. Поверьте мне, добрый господин, в глазах просветленных нет большей мерзости, чем мертвые, ходящие среди живых. И будьте уверены, что в нашей деревне даже самые маленькие дети сторонятся соблазна вермилиона, и судьба пропавших вермилиан – для нас предмет не зависти, а сожаления. И именно по этой причине моя мать, хотя и предавалась авантюрной любви и родила троих бастардов, определенно не была спасительницей графского сына.

Это правда, которую женщина, известная как Ла Веккья, произнесла по доброй воле и для того только, чтобы облегчить свою душу и освободиться от бремени греха, записана мною, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала. После прочтения обвиняемая подтвердила, что все было записано верно и точно, без изменений, упущений и погрешностей. Засим она была отведена в тайную тюрьму.

XXIII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в среду восемнадцатого дня ноября месяца, в праздник Святого Скордато, отрока, в первый час рассвета, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал снова привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом. В силу секретности расследуемых материалов она была допрошена в строгом уединении лишь рекомым Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом трибунала, в присутствии глухонемого Пелле, помощника мастера Манко.

По поручению Его Святейшества викария ей далее зачитывали данное под присягой признание брата Рикельмо и задавали соответствующие вопросы. Она отвечала охотно и пространно.

Повторяю, как я уже неоднократно говорила, мать не носила при себе никаких тайных знаков, писем или ценностей. Не помню я буханок белого хлеба, колбас, балыков или копченых окороков, которые с ее помощью пристав якобы отправлял сыну графа, чтобы его укрепить и поддержать, когда выяснилось, что ему придется терпеть свое ужасное пристанище гораздо дольше, чем изначально ожидалось. Как вы знаете, синьор, сразу после бойни на Тимори войска нашего герцога рассыпались, как пучок сена, и казалось, что люди короля Эфраима останутся в наших горах навсегда. Вроде бы в нашей деревне мало что изменилось, но мы ведь знали, что солдаты засели вокруг Интестини в своих укрепленных лагерях, а еще странствующие пастухи приносили весть о вырезанных деревнях и целых городах, которые были обращены в руины, если их ворота были открыты с промедлением, а жители недостаточно быстро покорились захватчику. Говорили также о знатных синьорах, которым пришлось расстаться со всем своим имуществом, лишь бы купить себе несколько дней жизни. Однако все это происходило где-то далеко в мире, к которому мы никогда не принадлежали.

Я ответствую, что нам было наплевать даже на алхимиков, когда они в своих грязных одеждах спускались к приставу, а он кланялся перед ними так смиренно, словно встречал самого короля. И, может быть, так оно и было, потому что бастард Ведасто рассказывал мне, что два-три раза в год он видел в замке старика с большой свитой, которая охраняла его, словно он был отлит из чистого золота. Он жил не с другими магистрами, а в северной башне, и к нему не допускались ни пристав, ни стражники. Всем приходилось делать вид, что они ничего не знают о нем, хотя вермилиане сразу же ощущали его присутствие, потому что, едва он прибывал, пристав отправлял к Интестини мулов за чистейшей рудой, не дожидаясь времени сбора урожая и приема вермилиона. И это было очень странно, рассказывал бастард Ведасто, который, как и все остальные деревенские дети, был тощим, любопытным голодранцем, поэтому однажды ночью ему удалось подняться на стену северной башни по виноградным лозам только для того, чтобы увидеть, как этот странный гость вымачивал старческое тело в чане, полном крови или, возможно, жидкого вермилиона. Сначала он напоминал высохший кожаный мешок, говорил бастард Ведасто, покрытый бесчисленными морщинами, шрамами и бородавками, но позже его тело начало как будто наливаться соком и избавляться от старческой дряблости, сглаживаться и набираться сил. Нет, синьор, старик явно не становился моложе, а только живее, и хотя я постоянно приставала с расспросами, бастард Ведасто никак не мог объяснить или описать это. Возможно, он испугался, потому что все мы тогда считали, что алхимики короля Эфраима похищают детей и забирают у них кровь для своих богомерзких зелий и отваров. Даже моя мать, обычно далекая от женских тревог и рыданий, предостерегала меня от этих странных людей в одеждах, покрытых запретными знаками, и укрывала от них моих братьев.

Я подтверждаю, что все женщины в деревне опасались дурного взгляда слуг Эфраима, потому что он мог прилипнуть к их потомству и наслать на них жестокую болезнь или слабость – что ж вы хотите, синьор, ваша глупая курица Мафальда не одинока в своих страхах. Матери приказывали нам остерегаться королевских слуг, а старшие мальчики рассказывали леденящие кровь истории о безголовых телах, брошенных под стеной замка. Говорили, что утром, прежде чем река смывала их и уносила далеко от деревни, они со стоном жаловались, хотя у них уже не было рта, пытаясь назвать имена своих убийц. Вы и не догадываетесь, синьор, как приятно было слушать эти страшные байки, лежа на мягкой подстилке в дупле вяза, в то время как внизу прохаживались алхимики короля Эфраима в своих высоких колпаках, не подозревая, что мы смотрим на них из укрытия с восхищенным страхом. Мы гадали, может ли кто-нибудь из них быть тем пресловутым тираном, который, по словам Ведасто, так напугал нашего герцога, что тот сбежал до самого берега моря. Даже это большое расстояние, издевались вермилиане в таверне Одорико, не успокоило его страха, и он бы сел на корабль, идущий к дальним островам Востока, если бы не предостережение монахов в сандалиях, что Творец не благоволит правителям, покидающим землю, с которой он связан в силу своего рождения и крови, текущей в нем. Словом, мой добрый синьор, мы, дети, понимали, что существует где-то чужой, робкий герцог, изгнанный чужим кровожадным стариком, который оборачивается королем. И будьте уверены, нас это нисколько не удивляло. Наша деревня была полна стариков, которые в воскресенье вонзали колышки в губы лжесвидетелей и стегали спины прелюбодеев, и мы не видели ничего удивительного в том, что старик сильнее молодых и имеет над ними власть. Однако самого короля Эфраима, если вы об этом спрашиваете, мы так никогда и не распознали. Возможно, он вовсе не посещал Интестини и в рассказах Ведасто заключалось не больше правды, чем грязи под ногтем. Может, бастард придумывал эти истории только для того, чтобы подняться в наших глазах и оживить свое безрадостное существование, так как ему поручали самые грязные и тяжелые работы в конюшне, чистку лошадей и смену соломы, за что его обычно называли Навозником, пока однажды он не исчез из замка, к удивлению всех тех, кто до сих пор презрением и насмешкой отвечал на его хвастовство.

Поэтому я ответствую, что мы сторонились людей короля Эфраима, и они также держались на расстоянии взгляда от деревни; во всяком случае, они стали делать так после первой неудачи. Ведь, как я уже говорила, в самом начале, сразу после бойни на Тимори, они спустились вглубь Интестини вместе с целой толпой рабов, привезенных с Востока. Потом мне рассказывали, что на прибывших с островов была одежда, сплетенная из листьев всевозможных форм, ожерелья из человеческих костей и маленькие барабанчики, висевшие на груди. Кажется, они постукивали по ним пальцами, углубляясь в недра земли, словно шли в бой. Старые вермилиане предупреждали их, что бой барабанов пробудит дремлющего в скалах дракона, и действительно, так и случилось, земля дрогнула и застонала, как раненый зверь, но я была тогда слишком мала, чтобы это запомнить, потому знаю из рассказов других людей, что Интестини проглотила королевских алхимиков вместе с их заморскими слугами. Я слышала только, что слуги короля Эфраима больше не пытались грабить подземелья, и мы, дети, по какой-то странной причине знали, что они не могут быть для нас опасны. Мы бросали в них шишки, если они появлялись в роще неподалеку от Ла Гола, и смеялись, надежно укрывшись в кронах деревьев. Но мне кажется, все это случилось гораздо позже, когда оба моих брата уже появились на свет, и вряд ли это происходило, как утверждает инквизитор Рикельмо, из-за младшего сына графа.

Подтверждаю, добрый синьор, что слуги короля Эфраима плывут по просторам моего детства, как немые золотые рыбки, что встречаются иногда в речке, но никогда не поднимаются к поверхности воды, чтобы полакомиться хлебом с наших рук, как делают эти уродливые бурые угри, которых мы не ловим даже во времена жесточайшего голода, так как они не гнушаются падалью и иной гнусной пищей. И знайте, что именно стражников пристава мы боялись больше всего, тогда как королевские солдаты оставались для нас далекой диковинкой. Я понимаю, что это может удивить вас, воспитанных на равнинах, где враг сжигал целые деревни и разрушал монастыри, украшая их стены трупами монахов. Здесь, однако, все происходило совсем по-другому. И знайте также, что обида просветленных на герцога связана не с тем, что сделали нам слуги Эфраима, а с предательством самого герцога, покинувшего нас, пока мы не нашли другого покровителя.

Ответствую далее, ибо я и так неустанно ответствую, отступая по вашему приказу вслепую назад, чтобы тут же вновь бежать вперед, когда вы подгоняете меня вопросом, словно я рак; и если уж об этом зашла речь, то скажу, что раков было в моем детстве великое множество; я помню, как они выбирались из ручья по опущенным в воду веткам и переплетенным корням, нескладно покачиваясь на своих тонких ножках. На мокром песке они стремительно набирали скорость и продолжали бежать друг за другом с чутко поднятыми стебельками глаз, но ничто не могло им помочь, если мы ставили на их пути зажженную щепку, так как ноги толкали их в совершенно ином направлении, нежели туда, куда указывали головы; и казалось, что к их скользким коричневым панцирям прикрепили двух совершенно разных враждующих между собой животных. Их мясо, мой милостивый синьор, было столь восхитительно сочным, когда мы жарили его над огнем, лишив раков этих бесполезных придатков, по недоразумению являвшихся головами и ногами столь нелепой формы. Желая полакомиться, мы собирались перед рассветом у брода прачек. Там сидела вся деревенская детвора, охваченная голодом и охотничьим азартом, ожидая, когда раки начнут выбираться с илистого дна. На рассвете река как будто отступала вместе с уходящей ночью, обнажая песчаную отмель, и незаметно, вместе с выброшенными на берег ветками и стеблями водорослей, появлялись первые черные камушки – а раки сначала выглядели как камни, округлые и отшлифованные потоком воды, и только потом, когда они поднимались выше, их формы очерчивались, обретая детали, которые в итоге оказывались не важны. Мы кидались на них с голодными криками и поспешно – потому что наш пир следовало закончить как можно быстрее, прежде чем утро отправит каждого из нас по своему делу, – мы собирали с песка полные горсти раков, которые выскальзывали у нас между пальцев и убегали назад по песку с невероятной прытью. И никому из этой орущей детворы даже не приходило в голову, что спустя годы многие из нас сами послужат кормом для этих существ, когда вы начнете бросать в реку трупы бедных селян, которых ловите на большой дороге; достаточно только, чтоб направлялись они в сторону Ла Вольпе, где засел мужчина, именующий себя моим братом Вироне, и чтоб в их поклаже обнаружился нож, как будто им можно только резать глотки солдатам герцога, а не кроить хлеб, чистить рыбу или колоть щепки для костра.

Ответствую, что если вдуматься, то война, которую сейчас ведет ваш синьор герцог с моим братом Вироне, если действительно он так докучает вам, затрагивает в равной степени и живых, и мертвых. Ибо даже у мертвых отбирают право на слезы близких и достойные похороны, а тех, кто похоронен давно, подло извлекают из могил и носят по общинным площадям, как ярмарочных кукол. Разве не та же участь ждала и мою мать, чья единственная вина – легкость, с которой она дала себя убить нескольким бродячим мерзавцам?

Я ответствую далее, что о ее смерти, если это так вас интересует, следовало бы расспросить старейшин, поскольку они в те времена управляли нашими четырьмя деревнями и, вероятно, прилагали усилия, чтобы найти виновных. Однако за все эти годы они покинули нас из-за болезней, старости и различных военных невзгод, и если даже тогда они закрыли на что-то глаза или пытались скрыть чужое преступление, вы не сможете вызвать их из-под земли и склонить к признаниям. Я также сомневаюсь, что они будут говорить с вами устами своих сыновей или внуков, хотя вы, несомненно, захотите расспросить и их, подобно тому, как вы пытаетесь услышать голос моей матери через меня. Но знайте, что вы не найдете ее во мне. Не прячу я свою мать ни под каким рачьим панцирем памяти, который можно раскрыть, отделив от него предварительно конечности, уродующие силуэт и мотающие тело в разные стороны, хотя вы и терзали меня безжалостно, пытаясь добраться до правды, которая мягка и беззащитна.

Я отрицаю решительно и определенно, что незадолго до той страшной ночи, когда я увидела дракона и познала саму себя на склоне Сеполькро, старейшины напали на след графского сына, скрытый в подземных глубинах, как в могиле, и пришли просить мать оставить его на произвол собственной судьбы, пока его не выследили люди короля Эфраима. В те времена казалось, что королевское войско никогда больше не покинет наши горы, и старейшины наших четырех поселений поклялись ему повиноваться, так как слышали голос вермилиона, рвущегося из-под земли. Ведь я вам уже не раз говорила, что мы, вермилиане, всего лишь слуги драконьей руды, ей служила и моя мать, когда водила мулов по кручам Индиче. Однако она больше ничего не сделала и не стала возражать старейшинам, как утверждал этот несчастный Рикельмо, когда вермилиане случайно наткнулись на Корво в его логове и убедились, насколько сильно изменил его вермилион. Итак, синьор, ваш собрат по детской наивности поверил, что драконья кровь пожрала тело Корво так, что его кожа затвердела и заросла драконьей чешуей, приняв цвет вермилиона, как будто его раны, полученные на Тимори, все еще кровоточили. Но подлинная суть его превращения все же заключалась не в этом цвете, пусть и вызывающем страх, и не по этой причине старейшины хотели обречь его на гибель. Сначала, как писал инквизитор Рикельмо, его не собирались убивать. Они лишь желали, чтобы он умер от недостатка воды и пищи и тем самым пришел к тому состоянию, в котором неизбежно оказался бы, если бы моя мать не подняла его из ручья. Они понимали, что, посыпав его раны вермилионом, будь то из жалости или из-за опрометчивого увлечения, она исцелила его не только от смертельной немощи, но и от всех иных свойств смертной жизни. Они также понимали, что чем дольше Корво находился в Интестини, тем сильнее он отдалялся от человека, каким он когда-то был. Просветленные очень хорошо знали эту перемену, ибо видели, как свет их собственных отцов, братьев и сыновей постепенно тускнеет и бледнеет, захлебываясь в испарениях вермилиона. Инквизитор Рикельмо, хоть и закопался в своей лжи, как рак в прибрежном иле, не мог предположить, что они пытались убить Корво из желания легкой наживы или ради того, чтобы выслужиться перед Эфраимом. Нет, писал Рикельмо, их наполнило страхом превращение, произошедшее с ним, они увидели в Корво дракона, в теле которого просветленные привыкли копаться, как личинки, роющиеся в падали овцы, хотя уделом дракона является смерть совсем иного рода, нежели та, что приходит к травоядным животным. Старейшины понимали, что поступки, привитые к корню милосердия, порой дают очень горькие плоды, и посему они пришли просить мою мать не удерживать больше Корво на полпути между живыми и мертвыми. Пусть она позволит ему умереть, как было предначертано ранее. Пусть она сделает это если не ради них, то ради своих детей. Своих драконьих детей – так сказали они, по утверждению инквизитора Рикельмо, и именно эти два слова привели к великому несчастью, наступившему вскоре, потому что мать не только приказала им уйти, но и сделала гораздо, гораздо больше.

Я ответствую, что, заботясь о животных пристава, мать привыкла к ежедневному тяжкому труду; и все же, доверяя рассказам Рикельмо, вы навьючиваете на нее груза больше, чем на мулов, ходивших некогда по крутым тропам к Индиче, где каждый неосторожный шаг наращивает и вздыбливает скальные завалы, пока те с грохотом не срываются вниз, сметая все на пути. Ибо горы, мой добрый синьор, лишь в глазах народа низин прочны и непоколебимы. В действительности же они напоминают погрузившихся в сон стариков, которые трясутся и постанывают, не осознавая, что во сне они отдаляются от своих бесполезных тел, отбрасывают их в сторону, как потрескавшиеся камни, которые на дне ручья кажутся прочными и долговечными, но, если только позволить им просохнуть на траве, трескаются и осыпаются в пыль. И, может быть, не зря пастухи и смоловары с высоких пастбищ называют вершины именами драконов, хотя сейчас они, конечно, не смеют произносить их вслух, трепеща перед сим трибуналом, который уже не щадит даже деревья. Да, я честно признаю, что до меня дошла весть, что вы приказали сжечь весь лес, покрывавший склоны Сеполькро, и выкорчевать уцелевшие от пожара стволы, вероятно, в шишках и обрубках их сучьев усмотрев проказу ереси. Впрочем, отчего же вы в своей охоте на просветленных ограничиваетесь крестьянами и вермилианами, обойдя вниманием их скот, коз, мулов, кур, а также оливки, фруктовые сады и виноградные лозы и, наконец, каменные дома, летние кухни, клети и заборы? Вам хватит занятий на долгие годы, тем более что вы забыли еще и о корнях, которые врезаются в скалы глубже, чем вы сможете пробить киркой или долотом. Да, синьор, на склоне Сеполькро еще много работы. Я сказала.

Больше ничего Ла Веккья сказать не пожелала, сославшись на возраст и женскую слабость. Записанные показания после прочтения она подтвердила как верные, достоверные и правдивые.

Я, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, епископ сего трибунала, засвидетельствовал вместо нее собственной рукой.

Была отведена в тайную тюрьму.

Записано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом трибунала.

XXIV

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в четверг девятнадцатого дня ноября месяца, в праздник Святого Донато, мученика, в два часа утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал снова привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом.

Была допрошена и осмотрена названным Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом трибунала, в точности по инструкции Его Святейшества викария, без каких-либо изменений или отклонений от нее.

Женщине была зачитана дальнейшая часть клятвенного признания брата Рикельмо, были заданы вопросы относительно его смерти, а также иные вещи, упомянутые в инструкции. Побуждаемая раскрыть всю правду ради спасения своей души, она отвечала рьяно и пылко.

Признаюсь, в одном мы с инквизитором Рикельмо согласны: мы оба на склоне Сеполькро увидели дракона, хотя для каждого из нас он оказался разной природы. Ваш собрат, несмотря на всю его мудрость, о которой мне неоднократно рассказывали, добросовестно собрал яд, стекающий с уст старых бабок, или же выудил эту чепуху в одной из своих книг так, как будто заметил золотую монету под поверхностью воды и нырнул за ней с ловкостью ребенка. Но когда он рыскал здесь и вынюхивал, мужчина по имени Вироне впервые победил солдат наместника Липпи ди Спина в ущелье на Тимори, там, где солдаты короля Эфраима одолели некогда сыновей графа Дезидерио, а среди них был и Корво, которого главарь разбойников с Ла Вольпе объявил позже своим отцом. Ходили слухи, что разудалая компания с Ла Вольпе свезла с места побоища три воза одних только мечей, острог и множество серебряных украшений, коими обвешивают себя благородные синьоры, прежде чем сесть на коней, закованных в железные доспехи и оттого тяжелых и бесполезных на наших горных тропах. Но ведь с самого начала никто из этих доблестных синьоров, прибывших из приморских земель громить железом еретиков, а между делом достойно разлечься и чем-нибудь поживиться, не ожидал, что все эти мечи, топоры, броня и прочее железо вскоре понадобятся в деле. Они полагали, что мятежники испугаются при виде слуг герцога и смиренно подставят шеи под клинки. И лишь семь повозок благородных мертвецов, собранных с берегов Тимори, которых разбойники возили по окрестным крепостям и деревням, убедили наместника, что дела пойдут совсем не гладко.

Далее я ответствую, что вскоре после этой первой победы над силами герцога человек по имени Вироне, утверждающий, что он наследник графа Дезидерио, созвал своих людей и еретиков из четырех деревень в место под названием Аква Дольче, где он возобновил договор своего рода с вермилионом, смешав кровь с неочищенной рудой. Вскоре после этого события земля начала сопеть и постанывать, а валуны сыпались с вершин в таком изобилии, какого здесь еще никогда не видели, и люди с трепетом повторяли, что драконы движутся в подземном лежбище, хотя даже шествие короля Эфраима не сумело вырвать их из сна. И знайте, что наш страх усугубили большие скальные клыки, упавшие на тропу, ведущую к броду, так что отныне каждый день, отводя животных к водопою, мы не без трепета вынуждены были протискиваться через эти каменные нагромождения. Впрочем, вам тоже следует быть начеку, ибо драконы, синьор, жадны и мстительны. Когда-нибудь их челюсти сомкнутся и прикусят вам край кафтана с той же хищностью, с какой вы меня щиплете, пытаясь добраться до тайных тревог, унаследованных мной от матери. Разве что, по мнению вашего собрата, она вовсе не была моей матерью, и я была не ее дочерью, а безымянным бастардом, которого приютил старый пристав. Но ладно, давайте уже перестанем блуждать среди измышлений инквизитора Рикельмо и вернемся к тому дню, когда старейшины якобы грозили моей матери смертью, если она не отречется от графского сына и его драконьих детей.

Я ответствую далее, что, согласно моей памяти, за месяц до того вечера, когда мать показала мне дракона, в деревне Киноварь все шло своим чередом. В замке не гостили ни посланники графа Дезидерио, ни алхимики с толпой своих слуг, только странствующие пастухи поили свои стада у водопоя. И как раз тем летом, как я вам уже рассказывала, один молодой вермилианин пытался сбежать с дочерью овчара, и еще долго наши разговоры были только об этом. Никого не интересовала ни моя мать, ни кучка ее бастардов. Не понимаю тогда, откуда у этого несчастного Рикельмо взялось подозрение, будто где-то на краю того неподвижного, выгоревшего на солнце лета старый пристав вздумал освободить Корво и вывезти его с Интестини. Сначала якобы он хотел его спрятать в повозке, везущей выработку с шахты, но, по мнению брата Рикельмо, вскоре понял, что этот план не удастся, потому что вермилион слишком сильно изменил графского сына, чтобы тот мог спрятаться среди вермилиан, стражников, возниц и погонщиков тягловых животных. Тогда он обратился к управителю Тесифонте, чтобы тот нашел для него труппу комедиантов, заслуживающих доверия и склонных, в надежде на прибыль, предпринять опасное путешествие. Им сообщили только, что они должны выкрасть одного из вермилиан и вместе со всей семьей спасти от неизбежного наказания, грозящего всем беглецам.

Нет, мне нечего добавить к подозрениям брата Рикельмо, являющимся очевидным бредом, и не возьму на себя смелость утверждать, действительно ли комедианты, отправляясь на своих повозках в путь, искренне верили, что предприняли столько усилий лишь ради побега из деревни Киноварь обычного селянина с лицом, обагренным вермилионом, или же рассказали им нечто совершенно иное, но заплатили за их услугу золотом. Люди этого сословия привыкли удовлетворять прихоти вельмож, от которых они в своих непрерывных странствиях полностью зависят, потому они не задают им лишних вопросов. И даже если они и боялись королевских слуг, то, отправившись в деревню под названием Киноварь, они, вероятно, испытывали и некое любопытство, ибо в те времена чужаки здесь не кружили, как мухи вокруг навоза. Думаю, они рассчитывали обзавестись некой историей, которую в будущем можно будет обменивать на серебряные монеты и кувшины вина в бесчисленных деревнях, селениях и тавернах. Они разбили шатры под стенами замка, а дальше все завертелось, как вы от меня уже слышали, с той лишь разницей, что, по мнению инквизитора Рикельмо, старейшины раскрыли хитрость пристава и тем самым погубили мою мать и Корво, который был драконом.

Я ответствую со всей убежденностью, что вашего собрата подвело отсутствие опыта в мирских делах, потому что недостаточно слушать множество рассказав о грехах обыденной жизни, чтобы до конца понять их. Он написал викарию, призывая его очистить наши деревни от изъедающей их гнили, но в качестве раскрытого преступления он указал не ведьмины заклинания и не еретические танцы на безлюдных полянах, а обычное убийство графского сына и матери его детей. Когда представление комедиантов подошло к концу – как следует из отчета инквизитора Рикельмо – и все жители разошлись по своим очагам, шалашам и лачугам, моя мать якобы помчалась за Корво сказать ему, чтобы в назначенное время он ждал на склоне Сеполькро. Затем она вернулась в деревню за детьми – за двумя своими сыновьями, рожденными от семени Корво. В темноте она обняла самого спокойного и уверенного мула, после чего положила в его корзины спящих детей, по одному в каждую, оставив меня одну, как она считала, опоенную зельем, в постели в комнате постоялого двора Одорико. Однако я проснулась, в силу своей предательской, бастардской природы. Я украдкой последовала за ней, а когда убедилась, что она решила меня бросить, поддалась ярости и отчаянию. Обезумевшая, я помчалась к дому моих дядей, чтобы разбудить их и рассказать о своей обиде, потому что, как вы сами когда-нибудь поймете, можно в одно мгновение разрушить себе жизнь и даже не заметить этого. Таким образом, весь план сорвался из-за глупости и зависти нелюбимого ребенка, по-кукушечьи подброшенного приставом в чужое гнездо. «Истинная природа всегда проявит себя, – написал с монашеской сдержанностью ваш собрат Рикельмо, – ибо чего еще следовало ожидать от дочери блудницы, рожденной и выкормленной для измены?»

Я ответствую, что ваш собрат, несомненно, заблуждался, так как в моем понимании блудницы честнее остальных, ибо они торгуют не истиной, а только своими телами, тогда как множество лицемерных святош, вроде вашей Мафальды, тайно желают старому мужу смерти и подают ему в вине маковый напиток, чтобы затем свободно тискаться с молодым ухажером. Поверьте моим словам, не один такой эликсир я приготовила для достойных жен вермилиан, когда они еще осмеливались заходить в мою хижину, а прелюбодеяние не казалось им слишком сильным грехом, особенно если оно совершалось тайно и для обоюдного удовольствия. Но вы предпочитаете наивно верить, что только шлюхи и их приплод пронизаны вероломством и предательством; это удобно объясняет мой поступок, когда мои дяди, вооружившись ножами, дубинками и кольями для отгона волков, что зимними ночами близко подходят к подворьям, созвали самых надежных соседей и с благословения старейшин отправились на склон Сеполькро, где моя мать должна была встретиться с любовником.

Поэтому я отрицаю выводы Рикельмо, будто я поспешила за дядями, но, испугавшись вида клинков и факелов, попыталась предупредить мать, однако было уже слишком поздно. Сын графа уже покинул укрытие, совсем как скальный червь, выползающий из своей ямы, и именно на него наткнулись мои дяди. Вид изменившегося Корво убедил их, что свершилось великое зло, и теперь они должны предотвратить нечто более страшное. Угадав намерения своих братьев, мать выбежала им навстречу и попыталась удержать их от злодеяния, а может, только отвлечь от сыновей, спрятанных в лисьей норе у поваленной сосны, хотя были они щенками дракона, а не лиса, но мои дяди схватили ее и перерезали ей горло ножом, поскольку по закону общей крови могли наказать ее за то, что она сделала.

Я понимаю, что, по словам брата Рикельмо, все происходило именно так, а дочь блудницы – коей я не являюсь! – смотрела на смерть своей благодетельницы, которую привыкла называть матерью. Она видела также, как вермилиане осквернили ее тело, распороли живот и вырвали внутренности, желая убедиться, что она не носила в своей утробе еще одно чудовище, способное выбраться из трупа на свет и зарыться в пластах вермилиона, чтобы созреть в них вместо материнского лона. Как писал ваш собрат, они не нашли в ней нового плода и не нашли ее приемной дочери, потому что Корво схватил ее на склоне Сеполькро, испуганную и подавленную размером собственной вины. Он крепко прижал ее к земле и удерживал, когда она хотела бежать и проклинать добрых вермилиан в их благочестивом труде. Он закрыл ей рот, чтобы она не привлекала убийц своим криком, потому что были еще дети, спящие в двух выстланных сеном корзинах и спрятанные в лисьей яме. Поэтому ей пришлось смотреть и слушать, как бьется его сердце, пока вермилиане убивали ее мать, а потом бегали по лесу, зажигая десятки факелов.

Над Сеполькро стало ясно, словно наступил день, писал инквизитор Рикельмо. Мужчины из деревни Киноварь один за другим присоединялись к погоне, и почти каждое подворье посылало своих сыновей на склон горы. Они перебирали ветки, заглядывали под валуны. Они были бдительны, осторожны и полны гнева, понимая, что эта ночь отнюдь не закончилась со смертью женщины, которая нарушила древний закон и использовала вермилион, чтобы исцелить любовника. Но тогда еще, записал Рикельмо, все казалось простым и справедливым. Под одним камнем лежала руда зла, под другим – чистое добро, и нужно было только его распознать, извлечь и показать другим. И да, предательство осталось бы предательством, а верность – верностью, если бы не мужчина, познавший прикосновение дракона, и дочь блудницы – во всяком случае, именно так считал этот любопытный бедолага Рикельмо, который не знал истинного мира, выдумал его себе в красных и черных тонах и в пятнах крови, поддавшись своему страху перед просветленными и монашеской склонности к преувеличениям.

Ибо я не верю, что он вынес всю эту историю из данного под присягой признания моего дяди Ландольфо. Да, признаюсь, что во времена моего детства дядя обслуживал большой коловорот и, несмотря на молодость, пользовался уважением среди старших. До преклонных лет он оставался столь твердым в ереси, что никак не мог выдать инквизитору Рикельмо никаких секретов, даже лежа на смертном одре и сгорая от страха перед вечными муками. И конечно же, он не верил, что ему припомнят смерть сестры и все, что последовало за нею. Ведь если верить отчету, составленному инквизитором Рикельмо, когда стало ясно, что вермилиане не спустятся с хребта Сеполькро, пока не выловят всех беглецов, Корво в траве склонился над дочерью блудницы. Он изогнулся, как змея, и вдохнул ей в уста воздух их своих легких, а потом поднял ее и толкнул вперед, прошептав: «Береги их, девочка!» Тем самым он повелел ей – так писал ваш собрат, предпочитавший не следовать голосу разума, а слушать сказки, – чтобы она нашла его сыновей и отныне защищала так же, как он прикрывал ее своим телом и прятал от взглядов вермилиан.

Я ответствую, что нет, я не верю, что Ландольфо, который действительно был моим дядей, но при этом никогда не оказывал мне ни тени доброты или поддержки, рассказал обо всем этом вашему собрату, безропотно взвалив себе на грудь камень сестроубийства. К тому же Ландольфо вовсе не было на склоне Сеполькро, когда убивали этого вылинявшего ящера комедиантов, которого Рикельмо со странной легкостью превратил в Корво, сына графа Дезидерио. Впрочем, в рассказе вашего собрата дракон тоже был убит, после чего с него содрали кожу и выпотрошили. Его тело сожгли, чтобы вермилион не залечил нанесенные ему раны, потому что вермилиане боялись, что им не удастся его уничтожить, так же как это не удалось королевским солдатам на берегу Тимори. Как записал инквизитор Рикельмо, у сына графа кожа была покрыта твердой чешуей, и вермилианам потребовалось много времени, чтобы заколоть его, как зверя. Он не наносил им ударов, не кусал и не рвал когтями, в которые успели превратиться его пальцы. Воистину, заметил Рикельмо, в последний момент он показал и убийцам, и самому себе, что он остается их господином и по тому же праву владеет и телом своим, и всем окружающим, от самых глубоких залежей вермилиона до верхушек деревьев. Он позволил им убить себя, пока дочь блудницы искала его сыновей и выносила их, прячась за деревьями, хотя я не знаю, как она могла это сделать, будучи ребенком. Однако такие тривиальные сомнения не прогнали сон с век инквизитора Рикельмо, когда он облекал свой бред в заляпанный чернилами пергамент, вложив мне одновременно в руки двоих детей – уже даже не моих братьев, а сыновей монстра и шлюхи – и отправив меня через лес к замку пристава, где ждали перепуганные комедианты и стражники. И хотя пристав не посмел подняться на гору, которую он так неожиданно залил кровью жертв гнева просветленных, но принял моего брата Сальво и моего брата Вироне, для неузнаваемости переодев их в пестрое шутовское тряпье или обезьянью шкуру.

Ответствую дальше, синьор, что зачитано мне было из отчета инквизитора Рикельмо, будто бы комедианты вывезли моих братьев на повозках, крытых пестрой тканью, чтобы они потом глотали огонь и вместе с собаками прыгали через горящие обручи в тех краях, где их никто не узнает и где никто не слышал о вермилионе, просветленных и Корво. Осмелюсь добавить, что такой судьбы не пожелал бы для своих внуков граф Дезидерио, конечно, если бы он знал о них. Ибо вы наверняка помните, что, по мнению Рикельмо, управитель Тесифонте с приставом утаили от графа вести о сыне и внуке, чтобы не пробуждать в нем преждевременные надежды и неким неосторожным действием не привлечь к себе внимание короля Эфраима. Иными словами, весь этот план освобождения матери, Корво и их сыновей придумали наш добрый пристав и управитель Тесифонте, ради безопасности не выдав его своему властителю. Ведь, как заметил инквизитор Рикельмо, не следует думать, что слуги лишь исполняют приказы своих господ. Иногда господа становятся марионетками в руках слуг, доверяя им полностью или по блаженному неведению. И в результате этого заговора двух верных слуг мои братья, не ведавшие, какое будущее для них уготовано, были похищены из Интестини и увезены в неизвестность.

Подтверждаю, что мне зачитали выводы инквизитора Рикельмо, написанные незадолго до его смерти и, вероятно, ставшие этой смерти причиной. Тем не менее, я отвергаю их как удобную ложь, которую вам подсунули, дабы очернить просветленных в глазах мира и отнять у них вермилион. Возможно также, что ваш собрат стал жертвой обмана моего дяди Ландольфо, который был человеком ершистым, независимым в речах и склонным к издевкам и не раз за это расплачивался своей шкурой. Поверьте, даже если из страха перед наместником Липпи ди Спина он изобразил смирение и послушание, он все равно оставался до мозга костей пропитанным ересью и имел в себе то скрытое, рабское чутье подданных, что заставляет лишь из боязни прогибаться перед хозяевами, но не питать к ним уважения и любви, а при первой возможности переходить на сторону их врагов. Будьте уверены, он ловко обдурил этого простофилю Рикельмо и посмеивался в кулак, когда ваш собрат с энтузиазмом записывал каждое слово, греша легковерием и выставляя на посмешище доброе имя трибунала, призванного устанавливать истину, а не принимать на веру измышления насмешников. Тем не менее ваш собрат так забылся в своем расследовании, что лживые слова Ландольфо и других мелких врунов пристали к нему и облепили со всех сторон, как пух с цветущих тополей, и в результате он перестал ощущать различие между сказочными персонажами и обитателями реального мира.

Я ответствую далее, что монах Рикельмо до последних своих дней с упорством голодной собаки бродил по холмам и долинам, расспрашивая слабеющих стариков и неразумных детей. Остальные жители четырех деревень, а также погонщики овец, угольщики и батраки уже знали, чем это закончится, и не желали с ним вести беседы. Они понимали, что скоро вы уничтожите Интестини, как поступили со многими другими местами, превратив обычные деревни в гнезда колдунов и почитателей демонов. Да, мы предчувствовали, что будет, и не потребовался ни черт, заключенный в зеркале, ни три капли крови из пальца девы, упавшие на белый холст, чтобы получить ответ на заклинание и открыть будущее. Достаточно было немного здравого смысла и знаний о проделках братьев в сандалиях.

Я подтверждаю, что в результате расследования инквизитора Рикельмо даже бедный падре Фелипе впал в уныние и пил в то лето как никогда. Каждый вечер он засыпал в таверне над кувшином, чем вызывал в равной степени огорчение и смех. Он не давался даже этой бедной старой тряпке Эракле, пытавшейся увести его домой. Он ругал ее и колотил по спине, словно предчувствуя, что водоворот нашей гибели затянет и его, что и его приравняют к еретикам, которых, уверяю вас, едва появившись здесь, он ненавидел с великой яростью. Но потом Интестини изменила его, как это случилось и со всеми нами. Да, я знаю, что охваченный страхом, он поет вам сейчас в темнице о демонах, бродящих по вершинам в облике черных собак и козлов, о смерти, скрытой в скорлупе ореха, и, наконец, о чарах и заговорах, которые отведут любой удар клинка и остановят в полете стрелу. Я также знаю, что он поведал вам множество сказок о тайных плясках на горных лугах, куда заманивают богобоязненных монахов и самым жестоким образом лишают жизни, как это случилось со святым Калогером. Но прежде чем вы, добрый господин, начнете выяснять, кто из нас ведет свой род от псоглавцев и как мы служили демонам, подумайте, не является ли смерть инквизитора Рикельмо частью все той же жестокой насмешки, которую устроил своим рассказом мой дядя Ландольфо. Ибо вы грешите гордыней, синьор, полагая, что за несколько ничтожных месяцев проникли в наши секреты и самые сокровенные тайны. Нет, синьор, один хитрый старик вермилианин умудрился выставить вас дураками. Со всеми своими книгами, молитвами и орудиями пыток, вы совершенно беспомощны и потерялись в этих рассказах, где ответом на одну ложь является другая ложь. И теперь вся эта ложь громоздится в одном месте и завязывается в узлы столь же тугие, как и те, которыми крепят веревки к коловоротам, прежде чем доверить им жизнь вермилиан, спускающихся вглубь земли. Точно так же связаны и все мы, жители деревни Киноварь и трех других поселений Интестини, даже если мы испытываем смертельную ненависть друг к другу, что тоже бывает.

Все это – правда, поведанная рекомой Ла Веккья и беспристрастно записанная. Поскольку же сама она остается неграмотной, по прочтении я засвидетельствовал вместо нее своей рукой.

Записано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XXV

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в пятницу двадцатого дня ноября месяца, в будний день, в первый час утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал снова привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом.

По указанию Его Святейшества викария она была допрошена в строгом уединении оным Аббандонато ди Сан-Челесте относительно смерти брата Рикельмо и показаний жителей прихода Сангреале, которые зачитывались ей по порядку.

На вопросы она отвечала, громко смеясь, плача и бия себя в грудь, так что многое приходилось повторять и спрашивать заново.

Я ответствую, что мне зачитали присягу этой лживой потаскухи Мафальды и ее четырех кумушек: Гиты, Нуччии, Эвталии и Теклы, которые такие же распутницы, как и Мафальда. Они лгут бесстыдно, будто видели меня в тот день, когда убили этого бедолагу Рикельмо. Мол, разговаривала я с ним по-дружески на тропинке, ведущей на Сеполькро, как будто показывала ему дорогу, и тем самым направила прямо в ловушку, заранее приготовленную, чтобы лишить его жизни.

Я отрицаю это, отрицаю с чистым сердцем, потому что, даже если бы мы столкнулись друг с другом в узком проходе между скалами, инквизитор не заговорил бы со мной и не ответил бы на приветствие. Ведь он знал, кто я такая и чем в своей нужде промышляю. К тому же он не раз, вторя падре Фелипе, запрещал селянкам обращаться к таким, как я, за лекарствами или успокоительными настоями. Не зная мира, он не доверял травам или цветам, что при высыхании превращаются в успокаивающие порошки. Для него все они были ядом если не для тела, то для души. Потому, заботясь о душе своей, Рикельмо не посмел бы говорить со мной, тем более что слова бывают ядом сильнее жира умершего младенца или дьявольских отваров. Однако должна же существовать какая-то недостойная причина, заставившая богобоязненного монаха вдруг разразиться лягушачьим кваканьем и тем самым выставить себя на посмешище во время молитвы, что произошло во время богослужения с бедным падре Фелипе, – это сочли очевидным доказательством его одержимости демонами и вступления в союз с просветленными, хотя сами признайте, что я никак не могла быть тому виной, так как была уже надежно заперта в вашей темнице. И какая мне нечаянная радость с того, что после этого необычайного кваканья падре Фелипе также угодил в тюрьму, хотя и рьяно открещивался от богохульства и просил предоставить ему какую-нибудь уютную келью, пусть и в удаленном монастыре, где он не познает блаженства и тепла женских рук.

Я ответствую, что, по моему мнению, судьба падре Фелипе была предрешена еще при жизни инквизитора Рикельмо, который презирал слабости нашего богобоязненного пастыря и упорно его сторонился. Вероятно, он не хотел, чтобы священник уводил его от этих бредней о драконах, заговорах и тайных убийствах. Посему Рикельмо не сообщил падре, куда он отправился в то утро и с кем собирался встретиться на склоне Сеполькро – в месте, куда перед самой смертью приходят звери: и благородные животные, что всю жизнь несут ярмо и служат нам силой своих суставов и хребтов, и бесполезные шкодники, незваные обитатели наших подвалов, чердаков и конюшен, кошки, ласки и змеи.

Ответствую далее, что монах Рикельмо мог также отправиться на Сеполькро из чистого любопытства, услышав где-то об этом необычном кладбище. Или же он заблудился там без всякой причины, просто двигаясь вперед, что порой случается и с коренными жителями сей округи, если они слишком погружены в свои мысли. И наверняка он даже не заметил меня, выходящую из леса с охапкой хвороста за спиной, если я и правда прошла мимо него в блаженном неведении, что так удачно дополнит вашу ложь, собрав ее в складную историю, пока ваш собрат, перепрыгивая с камня на камень, поднимался навстречу неминуемой смерти. Печально только, что в своих столь упорных поисках смерти он не отправился в один из приморских городов, где убийцы так ловко и качественно исполняют свое ремесло с помощью ножа или веревки на горле, что ни один грех или неосторожное признание не успевают соскользнуть с уст жертвы перед кончиной. Между тем у нас все истории оборачиваются и проникают друг в друга, и оказывается, что дракон и Корво, святой Калогер и этот несчастный Рикельмо словно превращаются один в другого.

Я представляю, какое благоговение испытал ваш собрат, когда в последний миг, на последнем издыхании узрел себя рядом со своим святым предшественником – святым Калогером, ведь водрузили его на ту же решетку и умерщвили с той же легкостью, что и во времена язычников, которые до сих пор мерещатся вам здесь в предвечернем мраке! Ибо я знаю вас, монахов в сандалиях, знаю, с каким рвением вы бегаете по окрестностям в поисках следов псоглавцев. Обычные следы собачьих лап на глине переполняют вас таким ужасом, что деревенская детвора для забавы выискивала их на старой выработке недалеко от Индиче и под покровом ночи укладывала ровным рядком на пороге дома падре Фелипе. И потому с прошлой зимы он пребывал в полной уверенности, что демоны неустанно покушаются на его душу, а тем временем Эракла подкарауливала маленьких разбойников и многих даже успела вздрючить. Однако ей так и не удалось успокоить падре Фелипе, потому что лучше и достойнее быть преследуемым неумолимыми демонами, нежели пасть жертвой насмешек деревенских сопляков. И когда я думаю об этом, мне кажется, что ваш собрат Рикельмо, смачно проглатывающий все насмешки и ложь, был так же обсмеян, шкворча над пламенем мученичества, которого, в сущности, не было.

Признаюсь, потому как нет смысла это утаивать, что это я нашла мертвого инквизитора, когда по обыкновению утром отправилась в лес за корой, сухими ветками, несколькими горстями ягод или даже мертвым зайчиком, если бы он попался в тайно расставленные силки. Но вместо восхитительной заячьей тушки я наткнулась на Рикельмо, а вернее, испепеленный отпечаток его тела на решетке. Он рассыпался со звуком, похожим на вздох, едва я приблизилась, словно задержался он там исключительно для того, чтобы свидетельствовать о некогда наполнявшей его сущности. Я узнала вашего собрата только по сандалиям, выставленным на краю поляны рядом так ровно, что кончик первого ни на волосок не отставал от второго в этой смертельной гонке. Ремни были аккуратно свернуты и помещены в углубление под пяткой, как будто обувь была оставлена на время ночного отдыха на пороге кельи и кто-то вскоре намеревался ее снова надеть.

И да, Мафальда, а с нею Гита, Нуччия, Эвталия и Текла не врут, когда говорят, что я кричала и рвала на себе волосы, стоя над сожженным инквизитором Рикельмо, как это делают на похоронах старухи – иногда по зову сердца, а иногда за плату. Ибо знайте, что по обычаю просветленных каждого умершего следует провожать в загробный мир с отчаянием, хотя бы и такого безнадежного дурака, как Рикельмо, который, бесспорно, сам навлек на свою голову эту беду. И даже если мне незачем было лить слезы над ним, я плакала над той трогательной заботой, с которой он снял сандалии и поставил их так, чтобы они могли служить миру дольше, чем их владелец, – так и случилось, потому что кто-то их украл и, как вам известно, до сих пор их не удалось найти. А это значит, инквизитор Рикельмо будет ходить босиком на фресках, которыми вы непременно скоро распишете стены храмов в более миролюбивых краях, чтобы разжечь в невеждах пламенную веру в чудеса нового Калогера, как его уже называют самые прыткие, бесстыдно опережая события.

Я ответствую далее, что падре Фелипе, как мне говорили, почуяв поднимающийся над решеткой чад святости, собрал прах инквизитора Рикельмо в глиняный горшок, дабы его не смогли осквернить колдуны и использовать для мерзких обрядов. Повторяю, если вам нужно кого-то обвинить в этом преступлении, вините в нем неуемное любопытство самого Рикельмо, а мне его не приписывайте. Ибо неправда то, что утверждает эта потаскуха Мафальда, будто это я заманила Рикельмо в горы, назначив ему там встречу с моим братом Вироне – вернее, с человеком, который себя за него выдает, потому что я не знаю, кто он на самом деле, – чтобы он мог под сенью леса убить монаха, как раньше убивал воинов герцога и слуг наместника, не щадя и духовных лиц, если они не хотели ему поклоняться и клясться в покорности.

Добавлю, что много было здесь сказано плохого обо мне и моих намерениях, а ложь, как обычно случается с ложью, с каждым повтором разрастается и набирает силу, и поэтому сейчас вы не хотите принять эту простую истину, что смерть Рикельмо не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моим братьям. Инквизитор вовсе не пытался отыскать разбойников в гротах Ла Вольпе и не питал к ним ненависти большей, нежели то предписывала ему верность патриарху и герцогу. Он просто вынюхивал и раскапывал, как свинья желуди, грехи достойных вермилиан и прежде всего для них требовал наказания – и все могут это засвидетельствовать, если решатся на это откровение.

Да, подтверждаю еще раз, именно я наткнулась на этого несчастного, пока его истинные мучители пережидали утреннюю прохладу на супружеских перинах, отмывшись от следов сажи и беззакония. И да, я также признаю, что никто не видел, как они тайно возвращались в деревню под названием Киноварь. Но будьте уверены – и падре Фелипе охотно это подтвердит, – что их, несомненно, было немало, потому что поляна, на которой нашли Рикельмо, была изрядно истоптана и взрыта сапогами. Не осталось ни одной травинки, как будто плясало на ней полдеревни; и поверьте мне, синьор, вопреки тому, в чем вас сейчас убеждают, это были отнюдь не демоны, призванные мной из горных пещер и деревень, чтобы уничтожить святого, изгонявшего их из тел одержимых и разившего силой молитвы.

Ответствую, что да, я обвиняю жителей деревни Киноварь, обвиняю их в том, что они сговорились, замыслили и участвовали в том отвратительном преступлении, коим является смерть монаха Рикельмо. Они убили его, чтобы отвлечь от себя опасность неотвратимого наказания, которое обрушилось бы на них из-за его нелепых обвинений. Затем они облекли его смерть в одежды подлой насмешки, желая отомстить за нанесенные им страдания и отвести от себя подозрение. Из легковерия Рикельмо они заключили, что, если подкинуть монахам вкусную добычу, те начнут преследовать по лесам и холмам демонов на жабьих лапках и крылатых ведьм, вместо того чтобы заняться реальными убийцами. Поэтому они навтыкали в ветки вокруг решетки пучки черных перьев, наверняка выдернутых из петушиных хвостов, и я знаю, что падре Фелипе тщательно их собирал, пока – из опасения, что и его уже где-то ждет подобающая решетка или саженный вертел, – не скрылся вместе с наместником Липпи ди Спина в замке. И затем оба принялись слать срочные письма вашему викарию, умоляя о помощи и духовной поддержке, а четыре деревни просветленных с каждым днем как будто уменьшались и затихали.

Я ответствую, что после убийства инквизитора Рикельмо снова все, кто могли, сбежали в горы, прихватив с собой те мизерные пожитки, что можно унести на собственном горбу. День ото дня нас становилось все меньше. Беглецы исчезали так бесшумно, словно где-то за деревенской стеной они нашли невидимую для других щель в мироздании – ибо мир напоминает подворье, небо – его крышу, а солнце – лампу, что никогда не гаснет, – и проникали через нее совсем в другое место, не оставив после себя ни малейшего следа. Все это происходило тихо, спокойно и почти незаметно. По утрам мужчины по-прежнему отправлялись в Интестини, женщины кровоточили в своем месячном недуге, дети плакали в колыбели, скрипели коловороты и перед дойкой ревел скот, однако с каждым днем наша жизнь иссыхала и распадалась, как это происходило с телами прокаженных, когда о них заботилась моя мать. Но, как вы знаете, при Индиче уже давно нет прокаженных, наша деревня разорилась, и у нас не найдется достаточно зерна, чтобы кормить их, потому что вермилион теперь течет тонкой струйкой, как кровь из раненого зверя. И нет, не думайте, что я виню в этом исключительно герцога, наместника и всех слуг сего трибунала, потому что мы, просветленные, стали истекать кровью значительно раньше. Возможно, на Тимори, где наши вермилиане стояли в одних рядах с людьми Корво и его братьями, хотя им нельзя было покидать свои деревни и привлекать к себе внимание всего мира. А может быть, в день моего позора на Сеполькро или раньше, когда старейшины преклонились перед королем Эфраимом, кто теперь это поймет? Однако я думаю, что те, кто не сбежал через трещины в деревенской стене, через дыры от вынутых камней или прорехи в крыше, – все те, кому не хватило смелости или злобы уйти, – со странным облегчением взирали на то, как вы въезжаете в поселения на своих мулах, покрытых черными чепраками, и с большими хоругвями святых мучеников, что должны были защитить вас от зла, которое вы ожидали здесь обнаружить. И думаю, что многие из нас тогда испытывали радость, потому что время начинало наконец для нас завершаться.

Такова правда, произнесенная под присягой рекомой Ла Веккья и подтвержденная ею как записанная верно, без каких-либо изменений и искажений. Поскольку же она остается неграмотной, по прочтении я засвидетельствовал это своей рукой.

Затем ее вразумили и отвели в тайную тюрьму.

Записано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XXVI

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в субботу двадцать первого дня ноября месяца, в праздник Святого Стабиле, отца слова и отшельника с колонны Спата, в два часа утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал снова привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала перед судом.

С соблюдением всяческой секретности ей были зачитаны показания свидетелей из упомянутого прихода Сангреале, касающиеся смерти брата Рикельмо, и далее она была допрошена епископом сего трибунала доктором Аббандонато ди Сан-Челесте.

Она все отрицала с великими стенаниями, падала на землю, громко кричала и калечила себя по обычаю местных женщин, а кроме того, злословила и призывала в свидетели демонов, так что вновь возникло подозрение, что она невменяема.

Я отвергаю, отвергаю, синьор, самую бесчестную ложь из множества лжи, которой меня в ваших глазах очернили и которую вы приняли с радостью, желая, как нам говорите, положить конец этому общественному пороку и избавиться от зла, терзающего много лет всю округу, ибо зло, хотя бы причиненное тайно, никогда не остается без следа. Однако вы заботитесь о Интестини не из врожденной доброты сердца или из заботы о спасении несчастных вермилиан, которые, едва спасшись из пасти ереси, отнюдь не обрели обещанного успокоения. Я считаю, что движет вами только страх. В глубине души вы боитесь герцога, которого ничуть не трогают ваши душевные терзания и который послал вас сюда только для того, чтобы вермилион снова поплыл широким потоком. Если вскорости вы не приведете в движение веревки и коловороты, его гнев неумолимо обрушится на вас, поскольку в такие времена, как наши, охотники легко становятся дичью. И разве кто-то сказал, что викарий захочет защитить вас, ведь ему тоже нужен вермилион, чтобы окрасить в пурпур храмовые одежды и дорисовать умирающим святым кровь, которая никогда не поблекнет. Помимо того, герцога и патриарха беспокоит дерзость главаря бунтовщиков, который действительно может оказаться моим братом Вироне, а вы должны были слышать, что его уже начинают называть принцем рапинатори – не просто графским сыном, а принцем, словно он ровня вашему верховному синьору.

Да, мой добрый господин, я подтверждаю, что Вироне еще в детстве отличался великой дерзостью. Я видела ее, когда он бегал по холмам за нашими козлами, поднимая пятками тучи пыли в летние дни, когда воздух застывает в стекловидную массу, скалы колышутся и словно расплываются, выливаясь за пределы своих очертаний, и кажется, что стоит тебе отвести на миг взгляд – и все снова перемешается между собой, как было в самом начале; и тогда ты ощущаешь страх, как будто в раскаленном добела воздухе мы приближаемся к чему-то, что давно должно быть забыто. Но будьте уверены, что моего брата Вироне не преследовали такие мысли и он никогда не боялся. Иногда мне кажется, что все его мужество – это просто слабость, какой-то неочевидный недостаток, который заставляет его не видеть и не бояться того, что меня пугает. Тем не менее мы оба были тогда слишком малы, чтобы понять природу страха или храбрости и предчувствовать в себе будущее, хотя оно уже зарождалось в глубине наших тел, потому что, синьор, просветленные знают: все мы отчасти женщины, носящие во чреве некую изначальную, еще неосознанную вину. И да, был еще младший из моих братьев, Сальво, тихий, терпеливый ребенок, который все видел и все сносил на своих плечах.

А поскольку вы, наконец, высказали самое жестокое и нелепое из ваших подозрений, из кровавой глубины моей совести я отвергаю, что могла убить Сальво, младшего из моих братьев. Я не сделала этого ни от злости, узнав его в инквизиторе Рикельмо, ни по какой-либо иной причине. Лгут Мафальда и ее кумушки, которые, словно четыре свиноматки, суют свои рыла в общее корыто лжи и наговоров, когда утверждают, что видели, будто я встречалась с вашим собратом и под покровом ночи, наивернейшей подруги злодеев, принимала его в своей хижине, что видели не раз, ведь в нашей деревне ничто не проходит незаметно. И не смогли, дескать, они меня удержать от этого страшного преступления только по той причине, что я ведьма и много лет служу демонам, обрастая все новыми злодействами, как трухлявый пень погаными грибами.

Я снова отрицаю, что инквизитор Рикельмо мог быть в действительности моим братом Сальво. Я также не верю, что, узнав из писем падре Фелипе о возвращении своей сестры в Интестини, он умолял викария поручить ему эту миссию и прибыл в деревню под названием Киноварь, чтобы остановить меня и освободить всю округу от колдовства. Потому что мой брат Сальво лучше всех понимал, почему наше поселение словно покрылось язвами и загноилось, как рана. Он знал, что виной тому не воины короля Эфраима, не измена старейшин и, наконец, не герцог с его слугами, а обычное отсутствие веры. Он понимал, как легко из силков ереси угодить в капкан идолопоклонства и начать служить демонам. Ибо это лишь иллюзия, будто мы отдаем приказы демонам. На самом деле они тайно управляют нами, а поскольку ложь и предательство свойственны их природе, они оборачивают против нас наши тайны и страхи.

Но я отрицаю, что это произошло со мной и что демоны якобы распознали жажду мести, сжигавшую меня все эти годы с тех пор, как я убила трактирщика Одорико и, покинутая всеми, обратилась к некромантии, а затем убила всех, кто имел отношение к смерти моей матери – даже если она ею не была – и ее любовника. Неправда и то, что по наущению демонов я стала блудницей и сладострастной лаской выудила у мастера Гильермо секреты алхимиков, пробралась в постель графского управителя Тесифонте, который решил судьбу моих братьев, а потом двинулась в путь через равнинные земли по красной нити вермилиона. И лгут все те, кто утверждает, что со временем я все глубже погружалась в призрачные пространства колдовства! Нет, неправда, что я собирала в мешочек заговоры, заклинания и проклятия и приманивала все новых демонов с помощью средств и заклинаний, выпытанных у старой портовой ведьмы. Пожалуйста, не заставляйте меня вновь и вновь отрицать то, что даже с первого взгляда кажется лишенным смысла.

Из всего этого многообразия лжи, которую мне рассказали, самой отвратительной считаю ту, будто я без раздумий бросила и отправила на костер моего Одона. Это бесстыдная ложь, что, будучи ведьмой и любовницей демонов, я отдавалась странствующему шарлатану не по любви, а коварно искушала его, пока не вызнала все его тайны, торгуя собственным телом и душой. Тогда я оставила его на погибель, чтобы отныне самостоятельно заниматься магией, призывать демонов и оживлять мертвых, а сошло мне это безнаказанно только из-за чумы и последовавшей за ней великой смуты, охватившей приморские области. Также неверно, что, овладев навыками обращения с демонами, я вернулась в родные края, дабы помочь моему брату Вироне в его гнусном мятеже против герцога.

Поэтому я ответствую вторично, что вся история о том, как я убила инквизитора Рикельмо, в действительности являющегося моим братом Сальво, выросла из гнева и зависти моих соседок, которые считают меня сестрой мятежника Вироне и хотят выслужиться перед вами. Примите во внимание, что при жизни инквизитора Рикельмо мое происхождение оставалось скрытым, но я не отрицаю его, может быть, я и сестра мятежника Вироне, рожденная в деревне под названием Киноварь от просветленной матери и неизвестного отца. И да, я признаю, что грех, в котором я была зачата, оставил след на всей моей жизни. Но я отрицаю всякую магию и тайные убийства, кроме смерти, которую я нанесла трактирщику Одорико. В молодости, как вы сами могли убедиться, я была вспыльчива и дерзка, и эти пороки выгнали меня из родной деревни. Но я не виновата ни в чем ином. Я не несу ответственности за смерть этого несчастного глупца Рикельмо, который не был моим братом, как и вы.

Нет, синьор, имя моего брата Сальво я не повешу на спину ни инквизитору Рикельмо, ни другим братцам в сандалиях, что бесцельно шатаются по дорогам, хлещут чужое вино и при первой возможности жгут еретиков и приписывают им различные преступления и ложь. Уверяю вас, ни я, ни кто-либо другой не знает, что случилось с моим младшим братом. Даже если пастух или странствующий торговец ножницами и приносил весть, будто его видели где-то на ярмарке в монашеском одеянии, любой из них мог обознаться, узнав в чужом лице черты прежнего ребенка. Потому вы не можете быть уверены в том, что он стал монахом. И я тоже не могу, хотя порой мой брат является ко мне во сне, и еще мгновение после пробуждения я вижу его в темноте склонившимся над книгой и погруженным в ту же задумчивость, что иногда нападает и на вас, синьор. И тогда вы для меня не судья, а ребенок, затерявшийся среди пергаментных страниц и ищущий в них отражение своих снов. У вас, монахов, нет ничего, кроме снов. Если бы вы, синьор, сегодня на рынке прошли рядом со своей матерью, вы бы не узнали ее в этой плоской, словно вырезанной из тяжелой скобы женщине с осадком невыплаканных утрат на лице, ибо горести, которые нам приходится скрывать в глубине сердца, оставляют в нас самый отчетливый след. Вы бы не обняли своих братьев, что выходили из храма с золотыми цепями на толстых шеях и, засунув большие пальцы за украшенные драгоценными камнями пояса, кидали вокруг себя сытые бычьи взгляды. Не бросили бы им в лицо, что все земные блага, которые они вкушают: поместья, дворцы, поля, виноградники и мельницы – достались им только потому, что когда-то давно наследства был лишен другой ребенок, голый и орущий, едва извлеченный из материнского чрева. Его откинули в сторону так же безжалостно, как выбрасывают треснувший камень, не желая класть его в фундамент дома, чтобы не ослабить все сооружение. Разве я не права, полагая, что существовала причина – некая чрезвычайно веская причина, по которой вас, рожденного первенцем, отдали на воспитание монахам? Но знайте, что, даже если вам не нужны все эти стога, каменья, бархаты и родовая гордость, вы не можете полностью их забыть. Я вижу по вашему лицу, что вы иногда ощущаете присутствие чего-то, чего вам не хватало. И я думаю тогда о своем брате Сальво, милом, молчаливом ребенке, который, как и многие другие, тоже всего был лишен.

Поэтому я ответствую, что нет, Сальво не был ни инквизитором Рикельмо, ни тем молодым монахом, который помог мне выйти из-под власти трибунала, когда я впервые оказалась в темнице из-за моего милого Одона. Это произошло в городке, который я даже сейчас не буду называть Сан-Челестой, ибо он им никогда не был и никогда не станет. Не правда также и то, что тот молодой монах – действительно не являвшийся моим братом, хотя вы, монахи в сандалиях, всех называете братьями, чтобы потом их убивать с воистину братским пылом, – предостерег меня тогда и посоветовал укрыться в лесу, подальше от глаз слуг герцога и патриарха, и превратиться с помощью заклинания в старуху, так как монахи в сандалиях, раз напав на чей-то след, пойдут по нему, как гончие псы, и рано или поздно достигнут цели. Я отрицаю, что сама донесла на шарлатана по имени Одон, чтобы выманить моего брата Сальво из монастыря и свободно говорить с ним под прикрытием следствия. Я отрицаю, что уже тогда он стал сообщником моего преступления, давным-давно зачатого мною на склоне Сеполькро и долгие годы вынашиваемого в моем чреве.

Сообщаю вам для сведения, что развратница Мафальда, а также и ее кумушки и их распутные мужья молчаливо поддерживали моего дядю Ландольфо, когда он подсовывал Рикельмо различные бредни, посмеиваясь при этом в кулак над его доверчивостью. Нет, я не предоставлю вам никаких доказательств или свидетелей, потому что, как вы знаете, мой дядя покинул сей мир тем же способом, каким много лет назад ушел из жизни его отец и мой дед. Впрочем, винные погреба, кладовые для овощей и высохшие колодцы нашей деревни увидели немало подобных смертей, когда разнеслась весть о прибытии почтенного трибунала. Многие просветленные предпочли умереть в темноте, чтобы возродиться вновь в полном сиянии, нежели полагаться на вашу сомнительную доброту; среди них был и мой дядя Ландольфо, который ускользнул от вас, своею смертью запечатав бредни, коими он порадовал Рикельмо. Признаюсь, мне известно, что вы, монахи, часто в уединении келий посмеиваетесь над простодушными крестьянами, а между тем эти тупые селяне-еретики достаточно разобрались в монашеских слабостях, чтобы понимать, что только благодаря вам ложь Ландольфо пустила глубокие корни и, как плесень, прорастет сквозь горы пергамента.

Ответствую далее, что вы не сможете разобраться в нашей лжи, потому что никогда не сидели вокруг костра на зимнем поле, куда все приносят свои кусочки историй, после чего, прижимаясь друг к другу и дрожа от холода, складывают слово за слово, будто наспех сооружая из сухих веток шалаш, что защитит их от вихря. Вам никогда не доводилось побывать в таком месте, синьор, и отведать зимнего вина, когда оно все быстрее совершает круг вокруг костра, переходя из рук в руки, а щеки разгораются, губы становятся влажными, и в глубине тела просыпается приятный жар, который уже не выветрит вихрь. По утрам все расходятся в разные стороны, помимо снов унося с собой чужие слова. Но вы, привыкшие лишь к тесной панораме камня, позолоты и благовоний, никогда не бывали в таком месте. Вы не понимаете, что слова нельзя остановить. Никто, добрый синьор, даже не пытается сделать этого, потому что сказка оживает во мраке и вместе с мраком гаснет. Между тем ваши книги, сшитые из мертвой кожи и мертвых слов, никогда не сдохнут, хотя вы бы спрятали их в темных залах, подвалах или секретных тайниках. Они продержатся там долгие годы, как икра саламандры, которая высыхает и исчезает среди камней и пыли, пока на нее не упадет капля дождя, и тогда она снова набухнет и наполнится жизнью. Так же обстоит дело и с вашими монашескими книгами, о чем очень хорошо знал мой дядя Ландольфо, когда решил над вами посмеяться, впрочем, сделал он это по собственному замыслу и без моей подсказки, так как не узнал он племянницу в той старухе, какой я стала. Ибо не верьте, что общая кровь зовет к себе и узнается даже через каменные стены. Нет, мой добрый синьор. Кровь молчит так же упрямо, как и все остальное, и даже моя обида не сможет склонить ее к крику.

Поэтому я подтверждаю, что дядя Ландольфо не говорил со мной, хотя с инквизитором Рикельмо, как вы знаете, он оказался более разговорчивым. Впрочем, не удивляйтесь его равнодушию, ведь и раньше я не знала от дяди ничего хорошего. После смерти моей матери он оставил меня вместе с братьями во власти Одорико и его мерзкой супруги, дожидаясь, пока я сдохну. Пристав успокоил совесть и вывез моих братьев, в глазах всего мира возложив на меня вину за то, что произошло на склоне Сеполькро. На холмах вокруг Интестини по-прежнему стояли лагерем королевские солдаты и чутко внимали всем звукам, доносившимся со стороны шахты, и потому он не мог ни в чем упрекнуть старейшин и своих ценных вермилиан. Моя мать была мертва и больше не могла заступиться за меня. Мой дядя и его почтенные соседи, которые отличились на Сеполькро, на следующий день без страха поднялись с постелей и отправились выбивать кирками свою безопасность. А мне тем временем приходилось мыть корыта и выгребать навоз из коровника, пряча слезы от ежедневных насмешек. Повторяю, мой дядя Ландольфо и его родня – а тогда еще живы были оба его младших брата, один из которых жил под крышей Ландольфо, а другой водил по южному тракту овец, перемещаясь согласно лунному циклу вслед за свежей травой, – не раз приходили в трактир Одорико, чтобы отпраздновать конец знойной недели. Но ни один из них не бросил мне ни корки хлеба, ни обглоданной кости. Такова правда о моем дяде Ландольфо, который покончил с собой от измождения и страха. И я думаю, что, возможно, он думал обо мне в последний час, когда догнала его смерть его собственной сестры.

Нет, не верьте, что Ландольфо узнал меня и из-за этого должен был умереть. Также неверно, что он поделился с другими своими подозрениями, как теперь утверждает его супруга Текла, являющаяся одновременно двоюродной сестрой и кумой Мафальды. Они обе замышляют мою погибель, обвиняя меня в том, что я колдовством побудила Ландольфо запереться в том подвале, где умер мой дед, как будто он сам по себе с каждым днем все больше не уподоблялся своему родителю. Ибо вам следует знать, что, как только в нашей деревне появился падре Фелипе, мой дядя устроил себе укрытие возле хлева и спал там, сидя на неотесанной табуретке, прислонившись к стене и сложив руки на коленях. Он сторонился своей жены и отрекся от дома задолго до вашего приезда, за что злились на него и сыновья, и брошенная жена. Вы наверняка слышали, что она приходила ко мне за порошком, который, если подлить его в вино, снова привлечет к ней супруга. Сами видите, что для нашей набожной Теклы, как и всей остальной этой лающей шайки, страх Божий – это лишь изношенный кафтан, весь в заплатках, потертый и порванный колючками, который надевают, когда сильнее подует ветер или наступит слякоть, но при более благоприятной погоде немедленно забрасывают в угол, где он будет гнить между старых бочек и расколотых корыт и покрываться плесенью, пока с улыбкой фальшивого милосердия не отдадут его в обмен на молитву нищему, потому что даже от старых лохмотьев не избавляются здесь без прибыли.

Я ответствую далее, что Мафальда думала исключительно о родственной прибыли, когда примчалась к вам в богобоязненном негодовании, чтобы выставить меня страшной ведьмой, исподтишка проникшей в деревню Киноварь. Затем она без удержу принялась орать, будто я причинила смерть ее нерожденному ребенку и совершила множество иных преступлений, нанося вред телу и разуму своих порядочных соседей, которые никогда прежде не сталкивались с подобным ужасом, и даже ересь не замарала их чистейших душ. Нет, ведь они вовсе не верили в свет, только притворялись из врожденной трусости, проживая среди кучки просветленных. Но знайте, что, когда Мафальда, эта уродливая старая перечница, роняла слезы перед трибуналом, обвиняя меня не только колдовстве, но и в родстве с бунтовщиком Вироне, на самом деле она поступала так из-за своей кузины Теклы, супруги моего дяди Ландольфо. Вы не из этих мест, мой добрый синьор, а потому можете не знать, что после смерти мужа Текла удобно устроилась на насесте семейного подворья. Но она не выделила из него ни крохи имущества никому из своих племянников или родственников, хотя многие из них ходили с овцами и внесли в общее хозяйство гораздо больший вклад, нежели она, хозяйка ленивая и расточительная, посмешище всего поселения. В довершение всего, два ее старших сына, в чем она, вероятно, не захотела вам признаться, бежали на Ла Вольпе, без сомнения, желая укрыться как от тирании герцога, так и от собственной матери, третий же сын под видом пастушества стал странствующим проповедником и разносил по горным деревням проказы ереси. Поэтому неудивительно, что Текла живет в постоянном страхе, что кто-то выдернет эту уютную жердь из-под ее жирного зада и тогда она окажется в навозе, где ей и место.

Признаюсь, что после похорон моего дяди Ландольфо я отправилась на его подворье. Я сделала это не без раздумий и исключительно из-за великой нужды, так как если бы я купалась в богатстве и роскоши, то, конечно же, не стала бы напоминать о своей доле имущества такой сварливой и подлой женщине, как Текла. Однако под давлением обстоятельств я рассказала правду о своем происхождении в присутствии ее и иных просителей, которые потчевались как раз вином и запеченной куропаткой, поминая моего дядю Ландольфо, его доброту, а также ревность в вере и красноречие, потому что – как уже говорилось ранее – благодаря своим умным речам он сумел выйти сухим не из одной переделки. Между тем его жена сидела, как онемевшая наседка, когда я заговорила о своем родстве с покойным и моих правах на наследство, ведь несмотря на то, что большую часть жизни я провела вдали от деревни, называемой Киноварью, я осталась ее дочерью со всеми правами, данными мне от рождения. Мои родственники подло отвернулись от меня после смерти матери, когда я была слишком мала, чтобы напомнить о своем праве, и бросили на попечение Одорико, который был мне скорее мучителем, чем опекуном, но в тот вечер, на поминках моего дяди Ландольфо, я готова была им все простить и скрепить согласие сестринским поцелуем, если бы только они проявили ко мне добрую волю и хотя бы каплю благосклонности. Я не просила ведь ничего более того, что по обычаю выделяется дочери, которой предстоит покинуть отчий дом и вступить в брак: две козы, две овцы и огород, на котором я могла бы выращивать горох, пастернак и морковь, чтобы до сбора урожая не умереть с голоду.

Я ответствую, что предстала перед ними не без колебаний и трепета, а в доказательство правдивости своих слов я перечислила имена наших общих предков и родственников, умерших давным-давно, а также разрозненные события с тех времен, когда мы бегали босоногими детьми по закоулкам деревни. И будьте уверены, синьор, у них не было повода усомниться в том, что я та, за кого себя выдаю, ибо видели на моей коже знак бастарда и, конечно же, не забыли, как много лет назад они заставляли меня страдать из-за него, мучили, издевались и злословили. Однако с каждым моим словом Текла вскипала все большей злостью. Наконец она вспыхнула, назвав меня лживой шлюхой и ведьмой, которая воспользовалась милостью жителей поселения, чтобы, узнав их самые сокровенные секреты, гнусно, из жажды наживы воспользоваться ими. Она кричала, что я не могу быть сестрой Вироне и Сальво, что я даже не напоминаю ее ни внешне, ни нравом, что я никогда прежде не жила в Интестини и не вдыхала испарения вермилиона. «Ты не одна из нас, – орала эта потаскуха, – потому что просветленные гнушаются мошенничеством, этой ходовой монетой большого мира, вещью обычной и не зазорной в тех краях, а ты отважилась явиться к нам с такой чудовищной ложью на устах, нанося боль и живым, и мертвым. И этот знак за ухом ты наверняка нарисовала каким-то своим колдовским искусством, призвав своих демонов, коих многие видели у тебя за спиной в облике черных птиц, собак или козлов».

Я ответствую, что Текла, напрочь забыв о своем горе и о своей недавней утрате, кудахтала, как курица, а остальные кумушки с пылом вторили ей, подстрекая своих мужей свернуть мне шею. И это несомненно случилось бы, потому что с утра они щедро заливали себя вином, если бы не солдаты наместника Липпи ди Спина, обходившие деревню. Они прибежали на шум, так как из-за всей этой суматохи заподозрили, что на подворье собрались заговорщики и еретики, замышляющие смерть нашего герцога, наместника и патриарха, как будто такие замыслы не держались в тишине. Но солдаты не стали вдаваться в тонкости тайных союзов, а справедливо отколотили всех гуляк, в том числе и несчастную вдову, которая, едва предав земле супруга, и сама оказалась в глубоком подземелье.

Так и я стала вашей узницей.

Все это свидетельствовала под присягой женщина, именуемая Ла Веккья, и по прочтении заявила, что это правда, открытая ею не из злобы или ненависти, а исключительно ради спасения ее души.

Поскольку же сама она остается неграмотной, после прочтения я засвидетельствовал это своей рукой.

Затем ее отвели в тайную тюрьму.

Копия ее показаний была составлена и отправлена Его Святейшеству викарию с просьбой дать дальнейшие указания и прислать опытных врачей, так как возникло подозрение в здравости ее рассудка, что местные фельдшеры и медики не могут достоверно подтвердить.

Записано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XXVII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в понедельник двадцать третьего дня ноября месяца, в праздник Святой Бенинки, покровительницы убогих, в пять часов, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал снова привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что и было сделано, и она предстала пред судом.

Далее зачитывались показания свидетелей и задавались соответствующие вопросы.

Она отвечала скупо и без промедления. Она просила, чтобы ввиду холода и сырости, усилившихся в ее камере, ей выдали овчину, на что было дано согласие.

Я ответствую, что именно Текла со своей кузиной Мафальдой, более разумной и опытной в подлости, подготовили эту страшную ложь, представив меня ведьмой и закоренелой еретичкой, которая заманивает и побуждает других людей к преступлению. Представив ее наместнику, они только ускорили ваш приезд и помогли вам обосноваться в самом сердце Интестини, где, согласно нашим законам, вы не имели права находиться. Тем не менее, ввиду обвинений Мафальды и столь явных доказательств культа демонов, наместник Липпи ди Спина с легкостью отказался от всех договоренностей и принялся слать призывные письма викарию, требуя скорейшей духовной помощи, а лучше нескольких дюжин монахов в сандалиях, преуспевших в поиске еретической заразы. Пусть приезжают скорее и прочесывают здесь все чердаки, подвалы, отхожие места и высохшие колодцы, конюшни, курятники, сараи и каменные тайники в винных погребах, словом, пусть выковыривают из-под песка, соломы и навоза малейшие следы ведьм и их мерзких союзников. Итак, можно сказать, что вы пришли сюда по зову двух хитрых старых куриц, Мафальды и Теклы, которые вместе со всей прочей мелкой домашней птицей решили лишить меня той скромной части семейного имущества, о которой я смела просить. И обрекая сейчас неосмотрительных староверов на мучения или разжигая костер под задами вермилиан, помните, что все это происходит из-за моего наследства: двух коз, двух овец и огорода для выращивания гороха и бобов, а вовсе не из-за богохульства, дьявольских ритуалов или графского сына, как вам хочется верить. Ибо Корво погиб много лет тому назад от руки какого-то варвара, смердевшего козлиной шерстью и не понимавшего, что одним ударом меча навсегда меняет судьбу маленькой еретички из горной деревеньки и что много, много лет спустя эта девочка с обритой в знак позора головой и в покаянном мешке предстанет перед лицом трибунала.

Давайте остановимся, мой добрый синьор, на этих козах и овцах. По крайней мере, они реальны, как и ненависть Мафальды, ее супруга – бондаря Фоско, кузины Теклы, а также Гиты, Нуччии, Эвталии, поддержавших в силу семейной поруки показания родни; отягощая меня различными винами, они еще не ожидали, что придется повторять свою ложь неоднократно и пред вами, и перед другими судьями, а также что вскоре они сами начнут друг друга обвинять и запутаются в собственной лжи. Ведь чем больше они пытаются изобразить из меня алчную приблуду, тем явственней выходит на свет, что я одна из них, просветленных, взращенная на лоне деревни, именуемой Киноварью. Они не смогут отрицать моего происхождения или доказывать, что я не сестра Вироне, о которой незадолго до своей смерти писал инквизитор Рикельмо. Потому они приписывают мне многочисленные преступления, из которых, конечно же, я не отрицаю смерти трактирщика Одорико или прелюбодеяния с шарлатаном Одоном, однако отрицаю все остальное.

Ответствую, таким образом, еще раз и подтверждаю самыми святыми клятвами, что я правда могу быть сестрой бунтаря Вироне, однако я не шпионила для него и не передавала ему сообщения от сочувствующих ему селян, пастухов, еретических проповедников или же всевозможных беглецов, что скрываются в пустынных местах, далеко от глаз герцога, наместника или патриарха. Не являюсь я также и Лисицей, если такая женщина действительно существовала и не выдумали ее, как и многую другую клевету, обманывая вас, чтобы вы уничтожили меня и тем самым освободили Теклу от страха, что я отберу у нее долю имущества. И вы больше ничего не узнаете от меня о демонах, смерти, скрытой в скорлупе ореха, или, наконец, об убийстве этого бедолаги Рикельмо, которого вы тоже так удачно назвали моим братом, потому что в этой истории мы все породнились и оказались связаны невидимой нитью, которую не распутать ни вам, ни даже нам самим. Однако подумайте, мой добрый синьор, воспользуйтесь на мгновение разумом, не без причины дарованным нам Творцом, чтобы решить, могла ли я причинить смерть своему брату, которого так настойчиво искала на самых дальних дорогах. Разве я обрекла бы его на мучения, сжигая на решетке, как мертвого зверя?

Поэтому я повторяю, что я не убивала своего брата из гнусной мести, убедившись, что он, воспитанный в отдалении от меня, был пострижен в монахи и начал служить тем, к кому я испытывала глубочайшую ненависть. Врет и горбун Амаури, утверждая, будто бы я встречалась с монахом Рикельмо и разговаривала с ним тайно, чтобы склонить его к ереси, дабы он не мешал моим дальнейшим планам. Также неправда, что инквизитор воспротивился моим уговорам, потому что вошел в другую семью, больше и достойнее нашей, ибо воспитывался он в монастыре по милости старого пристава и потому не захотел поддержать меня в моих страшных замыслах и не обещал их сокрыть от собратьев. Но поскольку он знал обо мне больше других, я убила его без лишних хлопот и промедления, призвав на помощь своих демонов. Но вопреки тому, в чем клянутся все жители деревни, не помогали мне в этом вермилиане. Нет, ни один из них не забрел в ночь смерти Рикельмо на склон Сеполькро, как и не было их там в ночь смерти дракона, потому что все ночи они проводят в своих кроватях, под тяжелыми перинами из гусиного пера, оставляя тяготы дня на грудях своих жен и взбираясь на жирные груды их тел. Богобоязненные жители деревни Киноварь вообще не знали, к чему это приведет, и приезд инквизитора Рикельмо восприняли с радостью, готовые подчиниться его указаниям и увещеваниям в трудах погружения в истинную веру.

Признаюсь, мой добрый господин, что да, для вас была придумана довольно стройная история. Каждый род внес в нее свою долю, причем не обязательно из ненависти ко мне или желания помочь Мафальде, являющейся головой, вернее языком, всего этого заговора, а потому что все подворья, несмотря на вражду и споры, перегороженные подходы к водопою и выпущенных из загонов овец, опутаны невидимой для вас паутиной родства, обетов, давних долгов и обид. Никто уже не помнит их причин, но они остаются живыми и острыми. Мы все вылупляемся на свет в липких сетях этих паутин, и не ждите от нас ничего иного.

Я ответствую, что от меня тоже не стоит ожидать многого. Ибо прошло много месяцев с тех пор, как вы оторвали меня от света и заперли в темнице, чтобы я по вашему приказу говорила с мертвыми. Вы зарыли меня в землю, среди червей, пауков, нетопырей, жаб, крыс и прочих тварей тьмы, которых вы, монахи, причислили к слугам ведьм.

Однако мне не нужен ни брат-нетопырь, ни сестра-жаба – хранительница грязных тайн, чтобы догадаться о вашей нынешней печали. Мы уже достаточно долго общаемся друг с другом, чтобы я могла узнать по лицу день, когда прибывает гонец от викария, и угадать, какие наставления и приказы он принес на сей раз.

Записано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.

XXVIII

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайной камере, в понедельник двадцать третьего дня ноября месяца, в праздник Святой Бенинки, в восемь часов.

Я ответствую, мой добрый синьор, что легко могу угадать, что привело вас в сей необычный час, и когда я смотрю на вас, вижу все так ясно, словно я сама стояла вчера во дворе замка среди солдат наместника Липпи ди Спина. Вот они нехотя выслушали приказ, отложили в сторону кости, поднялись от костра и отправились отпирать ворота гонцу, и едва тот въехал во двор, захлопнули створки за конским крупом, так как, несмотря на присутствие инквизиторов, наместник Липпи ди Спина очень боится всяких ведьм, колдуний и оборотней, а страх хозяина легко передается его слугам. Гонец, не промолвив ни слова, бросил поводья немому конюху, которого, как и многих других слуг сего трибунала, вы привезли с собой издалека, потому что вы очень любите окружать себя тихими, молчаливыми прислужниками. Вы знаете, что они никому не продадут ваши секреты и не доверят их предательским пергаментам, но больше всего вам нравится, что они проскальзывают мимо вас, как тени, потому что тогда и вы сами становитесь невидимыми для других.

Так или иначе, конь во дворе раздувал ребра и дрожал всем телом, и поверьте, он сдохнет до рассвета, и это будет лишь первая из многих смертей, что прислали вам сегодня в кожаной сумке, привязанной к седлу гонца. Незадачливый гонец не догадывался, что он с собой несет, когда пробегал, звеня шпорами по каменному полу, чтобы как можно скорее выполнить поручение. Думаю, что его научили этому усердию в том же монастыре, где и вы, синьор, выросли для совершенно иных задач: в конце концов, не одного младенца подкинули под просторные своды аббатства, где детский плач глохнет прежде, чем достигает ушей мучеников, кровоточащих вермилионом на фресках под потолком. И я знаю, что, выйдя оттуда, вы хорошо научились вовремя подавлять в себе любую жалобу, а потому зачем вам кричать?

Посему посланник ничего не заподозрил, когда с легким сердцем уснул в каморке старой Северной башни, а вы тем временем ходили по комнате, невольно повторяя шаги старого пристава, который тоже в бессонные ночи так пытался сбежать от давних забот. Но они, синьор, бегают быстрее. Вас, должно быть, они тоже настигли, раз вы явились ко мне в те часы, когда, как вам известно, демоны особенно сильны, без мастера Манко и помощников, что блаженно ворочаются во сне, не подозревая, что еще до их пробуждения их всех перечтут и продадут на бойню, как стадо опаршивевших баранов, которыми они, по сути, и являются. Но это не относится к нам, поскольку мы, синьор, животные совершенно иного рода, хотя иногда невозможно определить, кто собака, а кто волк.

Поэтому я признаю, что да, я знаю, какую весть прислал вам викарий, и знания мои не от демонов и не являются частью некого большого плана, придуманного с моим братом Вироне. Я не знала, что сделает предводитель бунтовщиков, когда вся округа будет очищена от войск герцога. И поверьте, не я дала ему совет выслать в столицу ряд достойных и благородных владельцев виноградников и каменных башен, придав им для сопровождения нескольких слуг нашего епископа, чтобы те поручились за их приверженность вере и поистине сыновнее послушание. Что ж, нашего епископа наравне с герцогом беспокоят военные разрушения, непаханые поля, одичавшие виноградники, сожженные мельницы и трактиры, которые никто не хочет брать в аренду, а также задержанные подати и десятина, что с удивительной легкостью утекает в каменистые русла наших дорог, вместо того чтобы добраться до гостеприимной казны епархии. И именно из-за всех этих потерь сердце герцога переполнилось столь искренним желанием мира, что он готов закрыть глаза на несколько еретических чудачеств, висящих на совести моего брата Вироне. Более того, со всей отеческой деликатностью он поможет ему вытравить их в более благоприятные времена. А поскольку, как вы сами читали в различных солидных книгах, хрупкие женские пальчики справляются с этим заданием с большей легкостью, герцог скоро найдет милую, богобоязненную девочку, возможно, даже собственную внебрачную дочь или двоюродную сестру, которая выйдет замуж за моего брата Вироне, дабы укрепить его в истинности веры и примирить его с родом герцога.

Я полагаю, синьор, что наш добрый епископ подготовил весь этот план, наполнивший вас, как я вижу, бесконечной печалью. Он всегда не слишком благоволил монахам в сандалиях, и, когда вы в трудах собирали хворост и разжигали огонь под задами старых баб, он не раз предостерегал вас в проповедях от головорезов и расхитителей курятников. Вероятно, не обошлось в этом деле без совета уважаемого патриарха, ибо с давних пор он ведет с викарием вашего ордена ожесточенный спор, кто из них поднимется выше по ступеням трона и кому из них благоволит наш добрый синьор герцог. А герцог, как вы сами понимаете, безмерно огорчен восстанием моего брата Вироне, но с прошлого лета его еще больше мучает отечность ног, из-за коей его носят в кресле, как старика, и он не может без плача взобраться в собственную постель. Мне говорили, что монахи в сандалиях обещали избавить его от этой боли, обратившись к мощам Рикельмо, вашего пресветлого мученика. Прикладывали к его опухшим членам припарки из пепла этого бедолаги, мало чем в этом отличаясь от сельских бабок, которые поступают точно так же и с прахом черной курицы, ловко зарезанной при молодом месяце и сожженной в печи. К сожалению, прах инквизитора оказался ни на что не годен, так же, как он сам при жизни, или же его заступничество оказалось слишком слабым, ибо при благотворном влиянии мощей отекшие ноги герцога наполнились гноем и открылись старые раны. Таким образом, больной и страдающий герцог в приступе ярости – а доходят вести, что они случаются все чаще – прогнал монахов в сандалиях вместе с их молитвами и святыми, оказавшимися столь же неумелыми, как и сей почтенный трибунал. И нет, не смейте, синьор, говорить о делах герцога с такой вызывающей уверенностью. Ведь благодаря кропотливому чтению показаний придворных и моему собственному свидетельству было установлено вне всякого сомнения, что я провела много времени под крышей графа Дезидерио. А любой двор, о чем вы в своем монашеском невежестве можете и не знать, управляется по одним законам и преисполнен все той же завистью, кознями и интригами.

Потому будьте уверены, что герцог выслушает просьбы епископа и мольбы крупных землевладельцев из нашей измученной округи, которые, по сути, будут или посланниками бунтаря Вироне, или почтенными, добродушными глупцами, поверившими, что можно примирить огонь с водой, когда случайно они попадут в одну и ту же струю. И будет много слов, благородных, полных благоразумия и заботы. Некоторые из них выскажет ваш викарий и другие наставники сего трибунала, пытаясь за монашеским смирением скрыть разочарование, хотя графы и епископы будут драться за наследие графа Дезидерио и вести спор за жирные куски земли, виноградники, карьеры, поля, каменоломни, сады, причалы и торговые поселения, и даже отдельные мельницы и трактиры, потому что истинное богатство кормится даже мельчайшими крохами и не растет на пустом месте. Они также выкроят каменистый участок для Вироне, достаточно большой, чтобы построить на нем каменный замок с высокими башнями, часовнями и подземельями. Почему я должна этому удивляться? Все в мире, добрый синьор, независимо от наших желаний, идет своим чередом. Вироне понял это раньше вас, но вы не можете винить его в этом, синьор, потому что он всегда обладал строгим благоразумием пастуха, который не бросит стадо, чтобы найти одну своенравную овцу, и он хорошо оценивает прибыль. Итак, милостивый синьор, каждый получит что-то для себя. Епископ – мешки с золотом, патриарх – благосклонность герцога, сам герцог – повозки с вермилионом, мой брат – красивый щит с нарисованным драконьим гербом, а какая-то бедная девица – шелковую поездку в другую страну, и все они хотят поскорее забыть о существовании нас двоих.

Я не думаю, что мне следует говорить с вами, когда вы приходите сюда с наполовину сожженной свечой – единственной свидетельницей ваших слов, жестов и намерений, потому что завтра мы непременно заставим друг друга заплатить за этот момент. Однако странно волнует меня ваше желание вновь втиснуть вещи в назначенные им рамки и оставить их там навсегда, хотя этого не происходит даже в ваших книгах, где крылатые козы сражаются с птицами с ослиными копытами, розы-лианы расцветают головками детей, скалы расступаются под ногами грешников и даже небо полно черных демонов с телами змей и раздвоенными языками. И кто может предвидеть, во что еще для нас превратится эта история, которую мы перекидываем друг другу из уст в уста, с горячностью любовников обмениваясь сладкими заверениями и ложью? Слова опасны, синьор. Слова – поверьте старой блуднице, а я была когда-то превосходна в своем деле – самая изысканная ласка. Впрочем, разве не вы приходите ко мне за словами, сомневаясь одновременно в каждом из них, но от этого вожделея их еще с большей страстью, ибо неопределенность только подогревает желание, хотя вы этого не знаете и ни в коем случае не должны знать, если только в неясном сумраке общей спальни не притерлись слишком тесно к какой-нибудь упругой коже, слегка припорошенной молодым пухом на щеках, все еще неловкой в движениях и неопытной в ласках.

У вас, однако, было достаточно времени, чтобы понять, что в деревне Киноварь не зреет для вас сладкий плод неразгаданной тайны, ибо все фрукты уже давно сорваны с деревьев, и даже мумии винограда – засохшие и прихваченные первым заморозком, они становятся самыми сладкими – все до одной собраны в корзины, чего вы не смогли заметить, как и я, став узницей этой темницы. Только вы приходите сюда по собственной воле, движимые уже даже не долгом, гневом или низменным любопытством, хотя и их вы, должно быть, ощущаете, хотя бы из-за отсутствия другого места под солнцем, куда вы могли бы отправиться. Вы изо дня в день выгребали из глубин моего забвения камни, гравий и глину в поисках чистой руды, в то время как мир над вами изменился до неузнаваемости. И все, что вам удалось извлечь из меня, все равно в конечном итоге окажется фальшивым золотом.

Пока вы молчите, я слышу, как зимний ветер кружит в вершинах Интестини, Ла Вольпе и одинокой Верме. Потом он спускается ниже, по склонам над Тимори, куда мы не гоним овец на весенние пастбища и где мы не рубим деревья на дрова, потому что – как вам скажут старцы – стволы там под топорами истекают живой кровью, а в дыме костров, над которыми мы печем лепешки из пресного теста, слышны голоса павших, не дождавшихся похорон и слез над могилой. Не верьте, однако, что стоит забраться так далеко, куда целых полтора дня пути по крутой тропинке вдоль берега Тимори, что каждую весну поднимается и рвет берега, забирая с собой целые хозяйства, полные скота, шумные дома, храмы на скалах и пастушьи хижины, словно все еще пытается выплюнуть и извергнуть все изуродованные тела, брошенные когда-то в ее течение. Нет, синьор, чтобы узнать правду, недостаточно заглянуть в одну из заброшенных шахт, а они в это время года, влажные и вспухшие от зимней сырости, подобны устам прокаженного – щерятся прохожему зубастыми опорами, лесами и разбитыми механизмами. Внутри слышится непрекращающийся приглушенный гул, словно сорванные коловороты продолжают нанизывать на колеса цепи и ведра с выработкой. Где-то подо всем этим пересыпается песок, а вместе с ним красные зерна вермилиона, на которых, как говорят, написаны имена всех вермилиан, с тех пор как была вбита первая лопата в место, названное позже Интестини, поскольку, в сущности, оно является нутром мира, его желудком, кишечником и анальным отверстием и постоянно давит нас и переваривает вместе с кратковременной человеческой радостью и не менее мимолетным страданием. Если вы окажетесь достаточно упрямы, то найдете среди них и имя младшего из сыновей графа, того, которого как бы в предчувствии его дальнейшей судьбы назвали Корво, Вороном. Сегодня, синьор, я слишком устала, чтобы отрицать, и я расскажу вам все, что вы так давно хотели услышать.

Да, синьор, добровольно, без каких-либо кусачек, зажимов и винтов, я расскажу вам, как в ночь, когда убили дракона и нашу мать, я заключила со своими братьями, Вироне и Сальво, злодейский заговор: мы обещали друг другу, что мы добьемся упадка Интестини и гибели всех, кто нас позорно предал: начиная с нашего дяди Ландольфо и его двух братьев, включая старейшин, пособников и поджигателей этого ужасного злодеяния, заканчивая кланом обычных вермилиан, которые высыпали на склоны Сеполькро с кирками, топорами и лопатами, а также старого пристава, графа и герцога. Все виноваты если не в бессердечии, то в трусости, закостенелости и, наконец, в молчании.

Мы втроем заключили договор и запечатали его кровью, хотя и не своей. Я помню, синьор, что в ту ночь дождь не успевал смывать сукровицу с листьев, и стоит мне закрыть глаза, я чувствую в носу сладковатую, отвратительную вонь кровавого мяса, рвоты и помета, из которых, как справедливо замечают монахи в сандалиях, состоит наша жизнь. Но тот же дождь заглушил эхо шагов, когда мы бежали с Сеполькро, низко сгибаясь под кустами. Я несла брата Сальво на спине, пыхтя и всхлипывая от боли под его тяжестью, а Вироне цеплялся за мою рубашку, которая была окровавленной и мокрой, как и все остальное. И я не знаю, как нам удалось добраться до калитки замка той ночью. Помню только, что мы все втроем дрожали от страшного холода. Старый пристав плакал и не мог сказать ни слова, когда я сажала своих братьев в телеги комедиантов, укрывая каждого из них отдельно ворохом изношенных шкур, войлоков и одеял. Что еще я могу вспомнить? Тряпье пахло грязью и влажной собачьей шерстью, а со стороны деревни Киноварь доносились лай и вой, так что я не успела объяснить братьям, что сейчас происходит. Может, я что-то шептала, не помню. Или, возможно, слова были вовсе не нужны, достаточно было этих окровавленных листьев, которые прилипли к щекам словно навечно.

А потом, мой добрый синьор, я отправила своих братьев в мир, и произошло все остальное, что, впрочем, не имеет значения, как и для вас неважны все те дни, что прошли между моментом, когда вас, голого и кричащего от бессильной злости и отчаяния, положили на каменный алтарь аббатства, и сегодняшней ночью, обмеренной вдоль и поперек скрипом пера по поверхности пергамента. Но даже если бы вы извели весь кувшин чернил, вы не сочли бы всех моих шагов с того момента, как убийство трактирщика Одорико изгнало меня из родной деревни. Я и сама не пыталась придать им направление, зная, что в конце концов мы с братьями окажемся вместе так же, как частицы вермилиона собираются вместе на каменном столе. И не стоит видеть в этом ни заговор, ни действие колдовских сил. Просто поверьте, что вермилион, текущий в наших жилах, имеет связь с той своей общей массой, зарытой под холмами Интестини, и стремится снова стать целым.

И это лишь первое из свойств вермилиона, о которых вам забыли упомянуть, когда на своих мулах в упряжке, украшенной колокольчиками, и в повозках, выстланных мягкими подушками, вы отправились к скале Верме, которая, по сути, знаменует конец пути. Потому что за Верме, покрытой хрупким слоем скал, прячется топкое болото драконьей крови, и мало кому удается выбраться из него. Вы, синьор, тоже покоритесь ему, хотя вы и сильнее падре Фелипе и более одержимы. Но когда вам велят уйти, каждая мелкая жилка и каждый сосуд вашего тела будет дрожать и гореть от желания вермилиона, который рассеивается и слабеет в воздухе, по мере того как мы удаляемся от Интестини. Вне Верме его запах становится лишь предательским послевкусием, в отличие от боли, которая останется настоящей, и вы будете ее скрывать, как и все иные тайны, связавшие нас в этих стенах.

Поверьте, что даже если вам удастся сбежать с Интестини, собратья с удовольствием посадят вас в мрачную камеру, чтобы вы не разрушили договор, который вскоре будет заключен между добрым герцогом и моим братом Вироне. Вы будете там выть и умолять о чаше воды, приправленной вермилионом, и они откажут вам с той же жестокой братской ненавистью, с какой вы держите меня в живых, чтобы я развлекала вас пустыми историями. Но когда я перестану говорить, вы захотите большего и, как падре Фелипе, будете жаждать вермилиона больше всех земных благ. Помните, как он скулил, словно собака, когда стражники толкали его в окованную повозку, и рвал когтями землю, пытаясь удержать в горсти хоть каплю пыли, отмеченной кровью дракона? Возможно, от этого вас предостерегал и викарий, прежде чем вы отправились в этот долгий путь, чтобы выследить убийцу своего собрата.

Тот, кто стал слугой Интестини, никогда не вернется к прежнему хозяину и не будет принадлежать никому, кроме вермилиона. Ваш викарий знает об этом, как и епископ, патриарх и герцог. Вы не задумывались, почему, несмотря на все беспокойства и неприятности с моим братом Вироне, герцог сам никогда не ступал на нашу землю, а когда не стало пристава и графа Дезидерио, в качестве защиты и опоры он прислал нам бедного, разваливающегося пьяницу, коим, несмотря на все свое тщеславие, является наш добрый наместник Липпи ди Спина? Почему именно его назначил советником в крае, охваченном ересью и пламенем восстания, несмотря на то, что он, бедняжка, большую часть жизни провел в тавернах, борделях и иных скиниях чувственной радости, а не в замках и военных лагерях? Почему не приставил к нему военных советников, благородных господ или, наконец, пару аббатов и викариев, чтобы они стояли рядом с ним и поддерживали его советом?

Если бы в вас было больше смирения и вы захотели бы слушать внимательнее, вы бы задумались, отчего хранители замка на старости лет, став непригодными к службе, предпочитают доживать свои дни в одиночестве на постоялом дворе Одорико, а не возвращаться в родные края. Кроме того, наши приставы никогда не происходили из высшей знати, несмотря на то что их щедро вознаграждали за верность. Однако облачившись в красное одеяние вермилиона, они становились мертвецами для всего рода, для своих отцов, братьев и родни, подобно тому, как просветленные мертвы для всего мира. И даже когда были открыты ворота наших четырех деревень и проделаны дыры в стенах, к самим вермилианам не пришла вместе с этим бóльшая свобода, и по-прежнему мы приписаны к этой земле, ибо есть узы сильнее, нежели обычай, клятвы просветленных и другие обязательства.

Нет, не заставляйте меня так резко замолчать. Если так будет угодно, я буду молчать и позволю вам уйти, таща за собой тяжелый мешок опасений, который вы пытаетесь от меня скрыть. Но правда в том, что аббат, которого вы привыкли считать отцом, слишком жаждет выслужиться перед орденом, чтобы принимать во внимание вас, ребенка, доверенного ему когда-то с доброй верой. Но возможно, помимо его приказа, вас сюда привело нечто совсем иное. Вы не можете вспомнить, чьи руки подняли вас, кричащего и покрытого кровью, из ног вашей матери и чье наследие вы приняли с первым вздохом.

Скажу вам, прогремев своими старыми костями, что нам, бастардам, достается приданое из нарушенных клятв и лживых обещаний, и потому мы не можем ничему доверять. Порой случается нам подбирать красивое имя для принуждения, которого мы не понимаем. Случается, что мужчины из наших деревень, отправляясь на летний выпас или по иной причине уходя с родного двора, сеют семя в чужую борозду. И тогда рождаются дети, здоровые и сильные дети, на которых вы не увидите ни знаков бастарда, ни других следов греха, в котором они были зачаты. Когда приходит их время, они становятся алхимиками или рудных дел мастерами или нанимаются на службу к приставу, зная, что никогда не покинут этих гор и не познают ни сладости отцовства, ни спокойной старости в собственном доме. Другие, не имя возможности служить вермилиону каким-либо дозволенным образом, подбираются к Интестини, как будто их влечет любопытство или жажда наживы. По сути, они сами не знают, чем это вызвано. Просветленные смотрят на них с жалостью, даже если, повинуясь закону, подводят их к краю Ла Гола и сталкивают в пропасть. Я не скажу вам, принадлежите ли вы к ним, но вам самим, когда вы подниметесь на склон Верме, придется решить, чем наполнит вас первый глоток воздуха: экстазом или ужасом.

Хорошо, я больше не буду говорить о вашем отце, если вы предпочитаете верить, что ваша мать не соединила бы свое тело с лишенным наследства вермилианином или пастухом в вонючей овечьей шкуре. Но со времен, когда я была куртизанкой, я помню много благородных дам, предававшихся разврату, столь бесстыдному, что даже самые распутные шлюхи вздрагивали от отвращения. Поверьте мне, высокородные господа спариваются с карликами, темнокожими рабами с Востока и попрошайками, изъеденными проказой, после чего в платьях, испачканных их семенем, идут в храм и сладко улыбаются худосочным святым, источающим над ними вермилион из бесчисленных ран. Да, синьор, я знаю, что это не имеет никакого отношения к нашей истории. Я говорю с вами только по старческому обыкновению заполнять каждую минуту шелестом слов, которые, впрочем, тут же рассыплются, как высохшие листья, если вы не захотите их собрать и засунуть в страницы своей книги. И если это вас успокоит, клянусь, ваша мать, конечно же, не имела никакого отношения к тайнам Интестини и никогда не слышала сладкой музыки вермилиона. Но вы уже не сможете освободиться от нее, как и я не смогла ее позабыть при графском дворе, и в портовом городе, и в хижине в глубине леса, и в монастырской темнице. И если вы спрашиваете меня, почему я вернулась в деревню Киноварь, то кто знает, возможно, я сделала это просто из тоски? Но я не уверена в ответе и думаю, что вы его тоже не узнаете.

Если это именно то, что вы хотите услышать, то я могу признаться, что вернулась в Интестини на встречу, назначенную мне моими братьями. Вироне позвал меня, зная, что я приду, вооруженная знаниями и средствами выполнить старое обещание. Мы дали его много лет назад на Сеполькро, а после ухода братьев я положила его на стол рядом с телом нашей матери, обесчещенным и униженным, как свиная туша, между тарелками с жареной курицей, хлебом и маслинами, которые не посмел отведать никто из наших соседей, как будто заранее чувствуя в еде привкус пепла, мести и ненависти. И сидя над пустой миской – а как вы помните, в те времена я очень скудно питалась, – я говорила себе, что виновники наших бед понесут наказание, и не пощадим мы ни вермилиан, преследовавших меня на склоне Сеполькро с ножами, топорами и дубинками, ни тех, кто знатнее их и кто сам не обагрил руки кровью, но допустил это злодеяние и запечатал его собственным молчанием.

Я могу открыть вам свое сердце, синьор, и показать, как семя той детской клятвы проросло в нем, пустило побеги, корни и листья, питаясь кровью и вермилионом. Рожденная в Интестини, я нуждалась в его запахе и прикосновении, чтобы проникнуть в тайны, скрытые от меня. Я странствовала по следам кровавой руды и своих братьев, собирая частицы знаний и отсеивая реальные чары от сельских суеверий, которых вы боитесь больше всего, как будто мох, содранный с церковных колоколов, нити из святых хоругвей или пара капель освященного масла могут сравниться в силе с настоящим вермилионом. Год за годом, синьор, я все больше проникалась гнусным искусством ведьм.

И что вас удивляет, что я наконец-то дала показания, которые вы уже несколько месяцев пытаетесь вырвать у меня из груди? Я истекаю кровью по пять дней под каждой луной, так что никакая иная сила мне не доступна, кроме той, что исходит от демонов и из глубин моего тела. О душе же, будьте уверены, я мало забочусь, ибо она не относится к чему-то, что можно потрогать, лизнуть или понюхать, а то, что случилось со мной на Сеполькро, полностью опустошило мое тело. Я убедилась в этом, захотев позабыть об Интестини, матери, драконе и своих братьях. Не знаю, помогло ли мне какое-то заклинание, или достаточно было сладкого тела моего шарлатана. Месть, в чем вы, мой добрый синьор, наверняка сами когда-нибудь убедитесь, постепенно отдаляет нас от всего остального и отнимает даже то слабое утешение, что мы дарим друг другу телами. Тем не менее, я позволила моему Одону в тиши ярмарочной повозки развлекать меня рассказами, как мы поселимся когда-нибудь в городе, огромном и прекрасном, словно огромная каменная туча, где он построит для меня дом на рыночной площади напротив Дуомо и заплатит мастерам-каменщикам, чтобы они украсили его статуями танцующих нимф и русалок, что, впрочем, неизбежно вызовет всеобщую зависть, доносы и беду, одетую в то же самое облачение, что сейчас на вас. Каждая статуя будет иметь мое лицо, потому что оно, как говорил мой шарлатан, сияет в его глазах сильнее солнечного диска, и у нас родится дюжина детей, и все они будут здоровы и пухлы, с тремя складками на животе и подбородком, утопающим в складках сала. Они не испытают голода, холода, страха, презрения или иных нищенских напастей и будут бегать по каменному паркету, наполняя весь дом смехом и плачем. А когда они вырастут, наши дочери выйдут замуж за детей членов магистрата, сыновья будут отданы в обучение самым достойным мастерам, а у нас двоих никогда не закончится ни вино с кореньями, что будет согревать наши старые кости и бодрить кровь в жилах, ни золото, чтобы нанять семь босоногих монахов молиться за нас, за нашу долгую жизнь и прощение всех прегрешений.

Все это бесстыдно говорил мне мой Одон, а ведь я до сих пор блаженно улыбаюсь, когда держу в устах его старую ложь. Несмотря на прожитые годы, она тает на языке со знакомой сладостью, хотя мы посетили очень много городов, и много пустых мест на рыночных площадях в рядах каменных строений открывались перед нами, как будто приглашая, чтобы мы заполнили их кирпичами, раствором и нашей общей мечтой. Однако в каждом из них мой Одон видел новый недостаток. Тот был слишком узким, другой – слишком длинным. Здесь монастырские стены заслоняли солнце, а там ширина луж указывала на подземные водотоки, которые неизбежно ослабят и подмоют фундамент – и в конце концов мы нигде не задерживались надолго. Чем дольше я бродила с Одоном, тем явственнее мне казалось, что я пытаюсь оседлать странствующего гуся, но я прятала свои сомнения в той тайной шкатулке, где все влюбленные прячут догадки и страхи. Может быть, мне просто нужна была мимолетная ложь, чтобы скрыть свои истинные желания?

Потому мы обманывали друг друга взглядами, жестами, прикосновениями, пока не сбились с пути и не прибыли в тот город, который вы так жаждете назвать Сан-Челестой, хотя это могло быть и любое другое место. И вдруг я очнулась от этой любви так резко, словно меня обдали кипятком. И хорошо, раз вы настаиваете, я признаю, что это произошло из-за моего брата Сальво, который, будучи уже монахом и слугой вашего трибунала, выволок меня из стен тюрьмы и освободил с тем лишь условием, что я оставлю моего милого Одона и позволю ему умереть, что вскоре и произошло.

Потом вы запекли моего любовника, как зимнего гуся, надев его на вертел измышленных вин и грехов, мне же велели смотреть на это из-за тюремной решетки, чтобы я вкусила мою собственную кару, что неотвратимо падет на меня со страшной силой, хотя виновата я была совершенно в иных прегрешениях, нежели те, что усмотрели монахи, изгонявшие бесов из Одона у подножия эшафота. Ибо мое богохульство и соучастие в торговле фальшивыми мощами, которые так глубоко опечалили монахов и богобоязненных горожан, включая несчастную кузнечиху, были, по сути, отказом от страшного заговора. Полюбив шарлатана Одона, я забыла о нашей мести, и именно за это решил наказать меня мой брат Сальво, уже рукоположенный в монахи и столь усердный в монашеской службе, что ваш начальник сделал его судьей сего трибунала и охотничьим псом. Потому он и вынюхивал по дорогам и селам запах ереси, приняв имя Рикельмо, потому что, надев монашеское платье, вы утрачиваете всю прежнюю жизнь и срываете ее с себя, как грязную кожуру.

Мой брат Сальво, несомненно, верил, что без труда обманет собратьев, опекунов, капелланов и иерархов ордена, которые опекали его с тех пор, как графский управитель отослал его со двора графа Дезидерио, и воспользуется собственной сестрой. И именно эта юношеская самоуверенность привела к его гибели. Он совершенно забыл, что охотничий пес должен служить хозяину, а его, благодаря воспитанию, привычкам и природным задаткам, превратили именно в такого пса, четвероногую скотину, которая ласкается и лижет руку, даже если получает от нее удары. Ибо вы, монахи, не ведаете никакой иной ласки, кроме той, что пронизана болью. Вот почему вы, синьор, напоминаете мне Сальво. Когда вы приходите поговорить со мной, у вас тот же взгляд, который я замечала на его лице, когда я со слезами умоляла его сохранить жизнь любовнику. Я плакала и клялась, что оставлю своего Одона и больше его не увижу. Пусть он отправится на галере вместе с другими осужденными на дальние острова Востока, чтобы добывать золото, собирать стекающие с деревьев живичные соки и выкапывать сладкие корни, орущие человеческим голосом, когда их вырывают из земли. Или пусть он проживет остаток своей жизни в покаянии, скулила я, запертый в камере вместе со своими сокровищами, пока сам не иссохнет, как все эти истлевшие волосы, лодыжки и клочья одежды. Я так долго и с таким отчаянием умоляла сохранить ему жизнь, а мой брат, мой брат Сальво, который когда-то был таким тихим и добрым ребенком, клал мне на голову руку, по-монашески мягкую и пухлую, и говорил, что шарлатан околдовал меня, но мой бунт сгорит вместе с ним на костре, потому что огонь, который лишит Одона жизни, вернет меня одновременно к мести.

Видите ли, синьор, мой брат Сальво не мог понять, что иногда сама жизнь обращает в прах все наши детские планы. Ему причинили ту же боль, что и вам. Он верил, что человеческие поступки и желания можно упорядочить и заключить в простые чернильные строки, так успешно обезличенные под пальцами бесчисленных писцов, что они уже не несут ничего неожиданного. Он вопреки своей воле стал монахом, неспособным принять в себя более одной истины и одного желания, ибо вы, монахи, допускаете только множественность безголовых святых, а во всем остальном стремитесь к единообразию и обособленности. Даже травы в монастырских садах вы сеете в отдельные ячейки, складывающиеся в геометрические фигуры, чтобы благотворное влияние луны соединяло целебные свойства шалфея, тимьяна или иссопа с совершенством равносторонних треугольников и квадратов.

Вернемся, однако, к моему брату Сальво, который стоял передо мной в облике инквизитора, или, может быть, он был инквизитором в облике моего брата, потому что сама уже не знаю, кто слушал мои причитания и крики, когда Одон горел ярким пламенем, испуская так мало смрада и дыма, что прислужники, помощники палача и нищие смолкли, пораженные, и перестали бросать в огонь комья конского навоза и других нечистот, которыми они обычно провожают грешников на вечные муки. Ваши собратья стояли прямо под костром, так судорожно сжимая изображения святых, как будто действительно боялись, что демоны выйдут из огня и унесут моего сладкого шарлатана в дальние края, где он по-прежнему сможет предаваться порокам и вводить беззащитных жителей в самые тяжкие грехи. Однако этого не произошло, и мой Одон сгорел. И это я послала его на костер, не сумев вовремя отречься от него.

А когда Одон стал пеплом, мой брат Сальво вошел в камеру. Он обхватил меня руками, чтобы успокоить наши страдания, потому что я потеряла любовника, а он потерял себя, хотя тогда я еще не способна была это понять. И так мы оплакали свои потери, роняя пустые, бесплодные слезы, которые никогда не прорастут и не взойдут прощением, которые бесполезны, как травы в ваших садах, если их засеют в чужую борозду, – рука садовника схватит их и вырвет, прежде чем они успеют хорошо укорениться. И это случилось с нами. Сальво спас меня и отправил в дорогу, обманув собратьев и самого себя – лживого монаха и столь же лживого брата. Возможно, в итоге именно ложь стала для него той единственной идеей, которую вы, монахи, ищете столь усердно и мучительно.

А мне, как вы хорошо знаете, выпал на долю другой поиск, и, потеряв Одона, я отдалась ему с удвоенным рвением. Ничто под каменным небом уже не было мне столь близко и дорого, поэтому никакие преступления и обиды больше не вызывали у меня страха или отвращения. Мне была на руку та смута, что пришла в те края вместе с чумой, ибо она заметала следы многих преступлений. Моих же злодеяний в них была весьма изрядная доля, и в прежние времена я бы вздрогнула от отвращения к тому, что творила тогда с равнодушием и даже с радостью.

Я горела, синьор. Меня сжигал столь яростный огонь, словно я стояла на костре вместо моего сладкого Одона, и пылал он так жарко, что демоны слетались к нему, как трутни на мед. Они питались моим гневом, пока я черпала их силу, погружаясь все глубже в запретные искусства и обретая в них мастерство. В то же самое время мой брат Сальво погрузился в колдовские книги, которые, хотя и запрещены, но, словно бродячие гуси, присаживаются под навесы монастырских библиотек, чтобы переждать весенние грозы и осенние бури. Меня удивляет, что переписывать их и хранить в скрипториях дозволено и считается в порядке вещей, как будто вы, монахи, не боитесь скверны, от которой так заботливо оберегаете своих прихожан. И именно так, по вине колдовских книг, моему брату Сальво пришла в голову страшная мысль выступить против самой смерти, а я, с замутненным после потери Одона разумом, не смогла и не захотела его остановить.

В те годы многие мои любовники носили монашеское одеяние. Я не расспрашивала их, клялись ли они в верности своему алчному Богу из истинной набожности или по расчету – ради жирных куропаток в монастырях и легкого подаяния. Когда же их, разгоряченных вином и греховной любовью, я как бы в шутку уговаривала показать мне вещи, недоступные для простого люда, они с большой радостью отводили меня на перепутье дорог или в укромные закоулки кладбища, отмеченные внезапной смертью и несчастьем, потому что там, как известно, легче всего встретить бродячих духов, чтобы затем заключить в магический круг и призвать к послушанию. Их магические приемы и чары в своем большинстве оказывались незатейливой ворожбой, которой забавляются в монастырских стенах скучающие клирики, если им не хватает вина и продажных женщин, что тайно провозят в конвент переодетыми в безусых школяров или спрятанными в бочках для селедки. Случалось, правда, что глупая монашеская игра оборачивалась серьезным преступлением, когда какой-нибудь мелкий бес отвечал на призыв и, если мне везло, разрывал моего незадачливого поклонника. И я скажу вам, что, глядя на их смерть, я думала о моем Одоне, и вид свежей крови приводил меня в несказанный трепет, а потом я ловила отъевшихся и беспомощных демонов в сеть заклинаний, найденных моим братом Сальво во время вечернего отдыха, пока его собратья покрывали свои костлявые хребты ударами кнута, и я упивалась этой мерзостью, как вином.

Охваченная гордыней, я пренебрегла осторожностью, и внезапно демоны, над которыми, как казалось, я имела власть, запрыгнули мне в горло. Вам следует знать, синьор, что для злых духов есть нечто более вожделенное, нежели свежее мясо, и ни одно убийство не может удовлетворить их надолго. Нет, я не испытывала страха перед ними. Я думала, что у меня уже отняли столько, что новая потеря не причинит мне вреда. Вероятно, моя дерзость побудила их к нападению, ибо они всегда готовы унизить и предать своих хозяев, а мне, как я думала, уже было все равно. Но тогда они поразили меня, лишив в одно мгновение юности, красоты и силы покорного тела, чтобы впредь отобрать у меня хрупкие мгновения забвения, которые дарят вино, жирная пища или тайные наслаждения.

Во второй раз я встретилась со своим братом Сальво, когда, наполовину сломленная, я притащилась в монастырь, чтобы умолять его о помощи и обратить вспять это жестокое колдовство, все глубже погружающее меня в темную воду старости. Я сидела на лестнице, в толпе стариков, воняющих гнильем и собственным пометом, ожидая, когда откроются двери в монастырскую кухню и братишки вынесут корзины с помоями из трапезной. Они обычно делают это перед наступлением сумерек, и под аккомпанемент бьющих колоколов нищие бросаются друг на друга, сражаясь за кусок хлеба, смоченный в соусе, или за мозговую кость. Прежде чем замолчат куранты, в грязи остаются лишь пустые корзины, нищие грозят друг другу кулаками и желают мучительной смерти, а монах тем временем взирает на них снисходительно, как на баранов, бодающихся на весеннем дерне.

Нет, синьор, монахи не узнали во мне блудницу из Сан-Челесты, ведь старость изменила меня до неузнаваемости. Они заставили меня уйти, потому что ваши собратья не проявляют снисхождения к женской нужде, если ей не сопутствует обаяние юности, и почему-то они верят, что красота – лучшая гарантия раскаяния, а я выглядела ведьмой, измученной грехами и дерзкой в своем бесстыдстве. Даже мой брат Сальво, когда настала его очередь вечерней службы, не сразу догадался, кто я такая. Но потом он принял мое преображение с радостью, по-видимому приняв за маскировку, которую я могу надеть и снять по желанию. Его совершенно не заботила моя боль и утрата. Возможно, мой гнев в связи со смертью Одона ослаб бы и угас, если бы Сальво предоставил мне тогда убежище и позволил остаться в монастыре. Но он, зная о заразе, велел мне отправиться со слугами чумы в приморские земли, где Интестини представлялась лишь далекой сказкой, потому что в каждом крае есть свои чудовища и страхи, не похожие на другие. В те времена над всеми страхами в низинах стоял мор, но достойные жители деревни Киноварь не имели возможности его узнать, посему не постигли его ужаса. Именно в этот край смерти меня послал мой брат Сальво, дабы я совершенствовалась в своих кровавых искусствах. И пока он сам предавался молитвам в прохладных стенах храмов, я оттаскивала детей от тел мертвых матерей и оставляла стариков на верную смерть, забивала дубовыми досками двери их домов и помечала их желтыми крестами, чтобы никто не посмел заглянуть внутрь.

Я также скажу вам, синьор, что как наша Интестини оказалась безмерно одинока во времена нашествия короля Эфраима, когда все отвернулись от нас и оставили на произвол судьбы, так и люди из приморских городов остались одни во время чумы, ибо каждый человек принимает смерть одиноким и оторванным от того, что всегда считал своим. Нам с вами тоже осталось жить не так уж много, и, возможно, поэтому мы сидим здесь сегодня вечером, ежась от холода. И пока вы затягиваете меня все глубже в эту безнадежно запутанную историю, мой брат Вироне заключает сделку с вашим больным и страдающим от недостатка вермилиона герцогом. Они делят между собой замки, деревни и угодья, словно распределяют жирные куски из дымящейся миски, а добрый патриарх с епископом обгладывают кости, утешая себя какими-то жалованными грамотами и золотыми дарами, которые вам не достанутся. О вас и других неумелых монахах сего трибунала они забудут или сделают кое-что похуже, если вы не смогли выполнить их приказы и предугадать невысказанные желания. Великие синьоры не могут быть милостивыми, заботливыми и полными прощения – тем они отличаются от отцов, коих вы бы желали в них видеть, никогда не испытав помощи собственного родителя и теплого прикосновения его ладони, провожающей вас ко сну.

Я полагаю, что до наступления весны мой брат Вироне спустится с вершины Ла Вольпе, но прежде, чем это произойдет, вы, синьор, неизбежно исчезнете из деревни, как будто вас здесь никогда не было. Епископ и патриарх позаботятся о том, чтобы от вас не осталось даже теплой кучки обожженных костей, в которую обратился Рикельмо. Викарий вашего ордена не станет им мешать, потому что великие синьоры не защищают интересы казненных и легко скрывают подлость за гладкими словами. Никто о вас не вспомнит. Вы пришли сюда потому, что сегодня вечером чувствуете, что ваша смерть тронула вас за плечо и опирается локтем о край того рабочего стола, куда вы обычно кладете свою книгу. Смотрите, чернила снова стекают со страницы на пол, и даже вы не сможете завтра ничего из нее прочесть.

Однако если при этом вы настаиваете, хорошо, вернемся к той осени, когда я вместе с другими бродягами собирала зачумленных, наделенная благословением епископа и оловянными колокольчиками, которыми мы возвещали о приходе своей службы. Когда мы въезжали в поселок, немногие здоровые, затаив дыхание, укрывались в прибрежных зарослях или недоступных частях леса. Их побег, однако, никак не мешал моим действиям и не составлял для меня никакого препятствия, так как их больные родственники лежали на смертном одре, беззащитные, изуродованные чумой, покорные вермилиону и темной магии, которую передал мне мой брат Сальво вместе с заговорами и порошками из причудливых животных, ввозимых путешественниками и торговцами с дальних островов Востока. Я отрезала члены у остывающих тел и пришивала их заново к чужой коже, прижигая раны или же присыпая их чистым, необработанным вермилионом. Он был у меня в достатке благодаря моему брату Вироне, который в то время уже обосновался в гроте Ла Вольпе и брал щедрое мыто у вермилиан и жителей наших четырех деревень. Не знаю, синьор, как долго это продолжалось, может быть, один месяц, а может и полгода, потому что в пропитанной трупным зловонием и серным смрадом панораме чумы время петляло и кружило без каких-либо перемен.

Скажу вам не таясь, что я обвиняла брата Сальво в утраченной молодости, так как, будучи монахом, сведущим в книгах, заговорах, заклинаниях и всевозможных дьявольских делах, он мог заранее предупредить меня об опасности, которая меня подстерегает. Однако он не заикнулся об этом ни словом. А кроме того он хотел, чтобы я овладела проклятым искусством оживления мертвых, над чем, как вы знаете, ломали голову многие монахи и алхимики, включая моего бывшего любовника, мастера Гильермо. Он извлекал из могил тела каторжников и совершал бесчисленные опыты, желая угодить графу Дезидерио, хотя, как вы знаете, он немногого добился. Мне повезло больше, и Лупе, последний из моих любовников, без труда снабжал меня свежими трупами, прежде чем сам стал жертвой моего мастерства. Нет, не я предала его смерти; как уже говорилось, это сделала кучка наймитов герцога, которые, будьте уверены, ничуть не были лучше его или благороднее. Но пока этого не произошло, сердце Лупе, вопреки всем слухам и обвинениям, скрупулезно собранным вашими собратьями, билось от собственной силы и без всякого демонического искушения склонялось к беззаконию, грабежу и бойне.

Когда же Лупе погиб в придорожной канаве, скуля и моля о пощаде, я отправилась на север, хотя и сама не знала, что ожидала найти в родных краях. Я уже понимала, что мои братья умерли для меня безвозвратно и во всем мире не найдется столько вермилиона, чтобы вернуть их. Если вы хотите знать, я не полезла на Ла Вольпе и не отправила Вироне весточки о моем возвращении с каким-нибудь доброжелательным пастухом или погонщиком мулов, но он все равно должен был услышать о моем приезде, потому что в нашем поселении мало что обходится без его внимания. А позднее, одним безоблачным днем, в Интестини прибыл наш брат Сальво, и время перевернулось. Все снова было, как в тот день, когда мама показала мне дракона, разве что теперь ярмарочным шатром стала вся деревня, называемая Киноварью, вермилиане, их жены, помощники, прислужники, пастухи и батраки играли роли животных, а мой брат Сальво должен был стать драконом, чтобы напомнить им, что на самом деле случилось и о чем так усердно они старались забыть. И потом все произошло именно так, как вы уже знаете, синьор, за исключением того, что меня не было на склонах Сеполькро, когда убили брата Рикельмо, который был и моим братом. Однако я подкинула идею убийства инквизитора своему дяде Ландольфо, а он, хвастливый, самодовольный дурак, послушался без колебаний, так сильно ему хотелось унизить монахов в сандалиях за беды просветленных и разрушение нашей деревни.

Как вы можете догадаться, Ландольфо избрал себе надежных сообщников из числа наиболее закоренелых еретиков и оставшихся в живых старейшин и, сговорившись против монахов, засиживался с ними в потайных дворах, на летних кухнях и у отхожих мест. В сущности, это была кучка кичливых, вредных стариков со впавшей грудью и трясущимися руками, но из-за отсутствия жизненных сил двигала ими ненависть, так что моим самым верным, хотя и неосознанным союзником оказался бедный падре Фелипе, который, опасаясь, чтобы его не обвинили в неумелости и медлительности в поиске ереси, не упускал ни единой возможности колкими словами отругать своих подопечных. Хуже того, желая выслужиться перед Рикельмо, он заставлял несчастных вермилиан публично признавать свои грехи и отрекаться от умерших отцов и дедов. Им приходилось стоять на площади перед храмом и громко выкрикивать самые гнусные семейные тайны, что унижало их куда больше, чем порка у позорного столба, хотя и через это им пришлось пройти, ибо, как известно, грех легче всего смыть свежей кровью. Поэтому Ландольфо в итоге решил расквитаться с вашим собратом, чтобы – в соответствии с подкинутой ему мыслью – посмеяться над ним жестоким образом и расправиться с ним, положив конец всему этому монашескому шутовству.

Вам следует знать, что мой достойный дядя действительно не догадывался, что так усердно вынюхивал инквизитор Рикельмо, и не связывал его рвение с убийством, некогда совершенным на Сеполькро, однако он хотел любой ценой унизить ненавистных монахов, которые хозяйничали в его деревне, уводя вермилиан с пути света. Добрую неделю поливал он отвагу вином и заботливо ее пестовал, и наконец однажды, когда мой брат Сальво отправился на свою привычною прогулку по холмам – ибо только вдали от деревни мог утешать себя воспоминаниями о детских забавах и говорить со мной свободно, – украдкой последовал за ним вместе с отрядом разгневанных односельчан, вооруженных палками, топорами и ножами. И хотя свое оружие они с трудом держали в обессилевших руках, желание опробовать его на монашеской шкуре оказалось сильней. Скорее всего, они не смогли бы догнать его на горной тропе – мешал возраст и выпитое вино, но Сальво знал о погоне и вышел им навстречу.

Он застал их врасплох так же, как иногда утка застает врасплох охотника, вылетая из кустов. Сначала они так испугались, что первой их мыслью было бежать, словно из треснувшей земли перед ними возник злой дух. Но будьте уверены, что в тот вечер в лесу на Сеполькро не было ни демонов, ни колдунов, только дюжина стариков, слабых, иссушенных ненавистью и бесконечными трудами. Возможно, они еще отступили бы, отказавшись от своего жестокого замысла, если бы Сальво не начал издеваться над ними. Он сравнивал их с псоглавцами, с язычниками, которые сожрали святого Калогера, зажарив его некогда на решетке, как свиную тушку, и которые ходили по нашим горам, пока не прибыли сюда настоящие люди, не ввели свои обычаи, не начали выращивать виноград и прививать деревья, разводить рыбу и водить по лугам овец.

Не сомневайтесь, мой брат Сальво с самого начала знал, что его ждет на склоне Сеполькро. Он сам подсказал мне, как связать нашу месть с останками дракона, который много веков назад был заколот святым Калогером, покровителем предателей. Ведь прежде чем Калогер стал верен Создателю и начал преследовать язычников, еретиков и богохульников, он служил правителю псоглавцев и вместе со многими поклонялся драконам, которых позже принялся яростно усмирять. Вы, монахи, предпочитаете об этом не вспоминать и благостно ведете его историю от того мутного озерца, в котором снизошла на него благодать, как будто до того момента ничего не было и он вдруг появился над водной гладью в полном снаряжении, вместе со своим жеребцом, закованным в броню, с мечом, топором, копьем – или что вы там еще успели приторочить ему к седлу? – набожный и преисполненный религиозного рвения.

Хорошо. Но вернемся к моему брату Сальво, и знайте, что вы так похожи на него, что иногда становитесь им в моих глазах, и, возможно, именно поэтому я пытаюсь удержать вас от неминуемой гибели. Потому что я не смогла спасти его, когда мы виделись с ним в последний раз, и именно во время этого разговора нас заподозрил этот горбатый негодяй Амаури, хотя может статься, что он все это выдумал из глупости и старческого яда. Впрочем, я и сама уже не помню, разговаривали мы у брода прачек, или между валунами на тропе к летним пастбищам, или же в каком-нибудь ином месте. Долина Интестини изобилует, как вы знаете, тайными уголками, где можно незаметно предаваться самым страшным грехам. Где бы это ни было, мой брат оттолкнул меня с монашеским высокомерием. Уж очень спешил он к мученичеству и преображению, которые должны были наступить сразу после этого.

Ибо вы ошибаетесь, синьор, ошибаетесь стократно, полагая, что мой брат просто хотел подражать святому Калогеро и всем другим мученикам, которые горят яркой кровью вермилиона на сводах ваших храмов. Нет, мой синьор. Как я уже вам говорила, ваш несчастный брат Рикельмо – и одновременно мой брат Сальво – окунулся под защитой монастырских стен в кладезь черной магии, как, впрочем, делают многие монахи, что от излишка благочестивой страсти так стремятся познать и выследить объект своей ненависти, что уподобляются ему и сливаются с ним в единое целое. Он собирал древние свитки, а также записи на варварских языках, древние карты звездного неба, книги, полные заклинаний, алхимических символов и предивных заговоров, а кроме того, вопреки монашеским запретам, хранил в своей келье травы и высохшие останки ящериц, змей и других ползучих тварей, а самые ужасающие ингредиенты выкапывал из глубины могил. Всем этим он хвастался передо мной без стыда или смущения, потому что мы говорили открыто и не имели друг от друга секретов даже тогда, когда решили предать друг друга. Поэтому я думаю, что мой брат Сальво, покидая меня в тот злополучный день, очень хорошо знал, что ждет его. Он также мог догадываться, что я нарушу все обещания, которые он вынудил меня дать в Сан-Челесте, где он отправил на казнь моего любовника. Может быть, в эту последнюю минуту он действительно готовился к мученичеству, повинуясь монашеской части своей натуры, а может быть, решил покарать себя за всю ложь и вероломство, которые совершил, чтобы вновь добраться до склонов Сеполькро. Кто это может знать?

Он оттолкнул меня так, словно я действительно была деревенской старухой, преградившей ему дорогу, прося подаяние. Он не понимал, что Интестини проглотит его и переварит без следа, как, впрочем, и вас, потому что вы слишком многое успели услышать и записать, растрепав множество листов пергамента, что – будьте уверены – вы делаете зря, так как викарий скроет ваши записки в глубочайшем из монастырских подземелий, куда спускаются только пауки, крысы и безголовые черви. Пусть вас это не удивляет: ведь больше всего вредят нам те, кому мы больше всего доверяем. Я думаю, синьор, что вы умрете, как мой брат Сальво: тихой, незаметной смертью, между холмами Интестини, чтобы вы лязгом своих инквизиторских кусачек, щипцов и цепей не заглушали голос нашего уважаемого епископа, благословляющего новый герб моего брата Вироне, когда по милости герцога он станет графом и новым повелителем этих земель. Я уверена, что на нем будет изображен дракон графа Дезидерио на пурпуре вермилиона, обведенный знаком просветленных, чтобы все признали тройное наследие моего брата, соединившего в своих жилах кровь Корво, ересь и вермилион. Вам, людям юга, все это покажется лишь геральдическим орнаментом и одним из тех странных чудачеств, беспокоящих умы великих господ, которые настолько объелись мясом и упились вином, что сами уже не знают, где искать развлечения. Но люди Интестини с первого взгляда поймут, что правление вашего трибунала подходит к концу, потому что пришел новый государь, а вы уже наполовину мертвы.

Но если вас не отпугнет судьба Сальво, я окажу вам эту любезность, ибо и труд ваших многомесячных усилий должен быть вознагражден, и расскажу, что учинили с ним на Сеполькро. Мой брат встретился с Ландольфо и его спутниками; и так странным образом совпало, что это были именно те шестеро мужчин, что много лет назад принесли в лачугу трактирщика Одорико мертвое тело нашей матери. Я стояла чуть выше них на валуне и видела каждый жест и удар, который был нанесен. Старики схватили вашего собрата и нанесли ему несколько ударов, сначала палками, потом топорами и другими клинками, которые они взяли с собой для выполнения сего преступного замысла. Они делали это с той же яростью, с какой некогда в том же самом месте забили дракона. Затем они затащили окровавленное тело инквизитора на железную решетку.

Со времен моей юности железные прутья покрылись пятнами ржавчины и заросли высокой травой. Однако решетка по-прежнему была крепкой и закопченной от бесчисленных костров, которые под ней разжигались с незапамятных времен. Ибо вопреки тому, во что вы желаете верить, выковали ее не просветленные, и не они вкопали ее в каменистую почву. Возможно, это сделали псоглавцы, а может быть, кто-то другой, бродивший в былые времена по нашим горам и пивший воду из тех же ручьев, где сейчас утоляем жажду мы. А раз уж вы наконец начинаете меня слушать и открывать уши правде, да будет вам известно – а вам, человеку юга, не знающему наших обычаев, и не пришло бы в голову спросить, – что вы нашли бы в нашей округе множество подобных решеток, покрытых толстым слоем копоти и таких же массивных, будто вросших в землю. Вы, наверное, слышали в признаниях Мафальды и ее кумушек, что жители деревни пекут на склоне Сеполькро первых молочных ягнят, когда их мясо нежнейшее и наполнено неописуемой сладостью. Кроме того, у каждой деревни или пастушьего поселения есть свое место, где на заре весны жители собираются, чтобы плясать вокруг костра, пить вино, печь на решетке мясо и соединять свои тела, грузные и развращенные сытостью и солнцем. Перед рассветом старики собираются у очага и бросают в огонь остатки костей, шкур и прочих следов пира. Они охраняют огонь, пока он не догорит жирным черным дымом, пищей демонов и других ночных тварей. В эту ночь мы отдаем им все, что нужно, чтобы весь оставшийся год с легким сердцем пасти овец и удаляться под сень леса, уходящего корнями в вермилион, который является, не забывайте, кровью драконов.

Итак, вы наконец узнали, как умер мой брат Сальво, которого я носила на руках, когда он был маленьким. Позже я тоже хотела прикоснуться к нему в последний раз, когда он лежал на железной решетке, как огромный кусок мяса. Старики разбежались, испугавшись содеянного, потому что преступления, совершенные в молодости, не вызывают такого отвращения, как те, что мы совершаем в старости. Я стояла в одиночестве, кроша в пальцах крупицы вермилиона, которым надо было посыпать еще кровоточащее тело, а потом полить его эликсиром, приготовленным по наставлениям мастера Гильермо, чтобы оно зажило и ожило, как та двуглавая саламандра, которую после его смерти нашли в его лаборатории. Я долго совершенствовала этот трюк, тщательно и самозабвенно испытывая его на очередных бедолагах, доставленных Лупе, пока, наконец, и его самого не вернула к жизни, чтобы хоть отчасти отплатить ему за то, что он успел сделать для меня до своей смерти.

Нет, я не лгала во всем раньше. Лупе действительно был насильником, убийцей и злодеем. Однако в своей тупости он способствовал моему триумфу, так как любил пускать кровь захваченным лесным стражникам и наблюдать за тем, что я делаю с ними потом. Так я набралась опыта и знала, что делать с мертвым братом. Но когда я склонилась над его телом, перед моими глазами предстал мой сладкий шарлатан, когда его вели на рыночную площадь, чтобы предать огню. Как я уже говорила, мы познакомились в портовой таверне, где я пыталась отработать старый долг и вынуждена была за горсть медяков обслуживать моряков. Пока они не уходили в море, у всех уста были полны чудес Востока и обещаний на будущее. Между тем мой милый Одон не сказал ни слова, только взял меня за руку и вывел во влажный теплый мрак набережной. И знайте, синьор, что тогда он заплатил за меня ростовщику эквивалент своего трехмесячного заработка, а потому я досталась ему не по дешевке. Но он ни разу не напоминал мне об этом и никогда ничего не требовал. Вначале я только лежала на телеге и смотрела в небо; скрипели колеса, а мой шарлатан горланил такие злачные песни, что возмущенные возницы других повозок громко подстегивали коней кнутом, а идущие по дороге селянки взвизгивали, как гусыни, у которых выдирают перья. Но все же никто не нападал на него, такой милый он был в своей беспечности. Тогда я задавалась вопросом, в чем причина его хорошего настроения. Я еще не знала, что он просто наслаждался дорогой, намотанной на колеса повозки, и пением птиц на деревьях, потому что как раз наступала весна и все вокруг находили себе пару и вили гнезда. И как ни странно, я тоже вскоре пробудилась к жизни.

Я думала о той первой весне с Одоном, когда я стояла над телом Сальво, которого я искала с таким безмерным упорством и которого никогда не должна была найти; чудеса, милостивый синьор, подобны долгу алчному ростовщику, за них следует платить с лихвой. Я также думала о Вироне, скрывавшемся в бесплодных расселинах Ла Вольпе, с которым мы должны были встретиться после того, как я осыплю тело Сальво вермилионом и соединю его отрубленные члены, что я уже делала с Лупе и многочисленными его предшественниками. Я была уверена, что моя рука не дрогнет, когда жизнь Сальво будет зависеть от мастерства и ловкости моих пальцев, но вдруг я почувствовала, что не могу простить ему смерть Одона, хотя когда-то он был моим братом, как и вы им являетесь, потому что разве мы все не остаемся братьями в нашей бренности и в поисках обманчивой надежды? Поэтому вместо того чтобы делать то, к чему я готовилась в лаборатории мастера Гильермо, алькове управителя Тесифонте, а также во многих других местах, о которых вы не хотите знать, а я предпочла бы забыть, я присела на корточки и осторожно раздула угли под решеткой. Ибо вы должны знать, что этот жар никогда не угасает, и даже слуги наместника не смогли его потушить, когда пришли собирать прах инквизитора Рикельмо. А позже, когда слуги этого трибунала вернулись с лопатами и кирками, необходимыми, чтобы извлечь итог мученичества вашего собратa, они даже не смогли дотронуться до железных стержней, а земля под ними все еще оставалась горячей, словно нагревало ее остывающее тело того самого дракона, чья кровь превращается в вермилион.

Признаюсь, что я была полна гнева, когда собирала на поляне сучья и сухой хворост, лучший для костра, а потом кормила им огонь под телом вашего собратa Рикельмо, и только когда он начал шкворчать и гореть, охватило меня, мой добрый синьор, странное успокоение, как будто время совершило круг и как будто мы оба вернулись к ночи, когда на той же самой решетке пекли дракона. Скажу также, что когда я ослабла и огонь без хвороста начал догорать, над лесом занялся кровавый рассвет, и казалось, что одно сияние плавно переходит в другое, перебираясь с земли на небо. Я думаю, что именно так с Интестини исходил свет моего брата Сальво, и знайте, что некогда, до того, как мы отправились ночью на склон Сеполькро и увидели, как убили дракона, он был милым, рассудительным ребенком, и для каждого у него находились добрые слова и улыбка.

Вот так все и закончилось, синьор. После этого мне не оставалось ничего иного, как спуститься в мою хижину и ждать, пока вы прибудете в Интестини, что мой брат Сальво предвидел и задумал, дабы наказать убийц своих родителей и все поселение, приведшее их к гибели. В мстительном забвении он предпочел забыть о соседках, которые когда-то пускали его в свои сады и украдкой совали ему в руку толстую краюху еще теплого хлеба. Не думал он и об их мужьях, возвращавшихся с шахты с кирками на плечах, которые останавливались в местной таверне Одорико, чтобы отмыться немного у колодца и промочить горло стаканом вина; сидя в мягких сумерках на дворе, они сажали себе на колени маленького, пухлого бастарда с такой сердечной теплотой, какой ко мне, это правда, никогда не могли проявить. И посмотрите, сейчас они так же обласкивают моего брата Вироне и с гордостью признаются в родстве с главарем разбойников, который вскоре станет графом, а возможно, и кем-то больше, если докажет свою полезность герцогу и вышлет ему в подарок полные повозки вермилиона, чтобы придворные снова могли красить им волосы, добавлять к выдержанному вину и носить огненные парадные плащи. Меня же они считают предательницей и чужой, как если бы я могла быть одновременно и той, и другой.

Поэтому не рассчитывайте, что они захотят увидеть в вашем собрате Рикельмо моего брата Сальво. Они предпочтут, чтобы маленький сын блудницы продолжал бродить, постукивая монашескими сандалиями по песчаным приморским трактам, где его никто не увидит и никто не подслушает, кого он проклинает и кому грозит вечными муками. Ибо с дальнего расстояния Сальво может оставаться тем пухлым мальчиком, которому была предначертана, что все подтвердят, знаменательная судьба. «Это наверняка он вывел в поле гнусных монахов и сановников, что увезли его из Интестини, – думают мои соседи-еретики, – и в глубине души он по-прежнему принадлежит свету и сеет зерно истинной веры в плодородную землю, посему, даже если нас вырвут и, как сорняки, бросят в пламя из-за бесчестия этого трибунала, благодаря Сальво мы не сгорим дотла». Но надо мной они не сжалятся и, кстати, над вами, ибо мы оба – могильщики Интестини, и пора нам начать отдавать земли наших предков, раз мы не можем вернуть их к жизни.

Записано мной.

XXIX

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в среду четвертого дня марта месяца, в праздник Святого Тоско, мученика, в два часа утра, доктор Ваккаро ди Соаве, председательствующий в трибунале от собственного имени и в качестве помощника Его Святейшества епископа Урджело, а также в присутствии инквизитора Аббандонато ди Сан-Челесте, по рекомендации Его Святейшества епископа Урджело и Его Святейшества викария Бьянки из Сан-Парете, освобожденного от бремени председательства в судах в приходе Сангреале, отныне находящемся под исключительной юрисдикцией Его Святейшества епископа Урджело, изучил материалы процесса над женщиной по имени Ла Веккья, уже более двух лет пребывающей в этом приходе, по ее собственному свидетельству, дочери местной женщины от неизвестного отца, схваченной и ныне пребывающей в тайной тюрьме трибунала. Затем он приказал, чтобы рекомая была доставлена с соблюдением всех мер безопасности и так, чтобы не смогла бежать, и вновь приведена к присяге говорить правду, что и было сделано, и она предстала пред судом.

Затем в соответствии с предписаниями Его Святейшества епископа Урджело она была обследована еще раз мастером Манко с целью обнаружения записанных заклинаний, порошков и ингредиентов, в особенности полосок кожи или материи, скрытых на теле или в камере, которые делали бы ее безразличной или устойчивой к пыткам. Далее названный доктор Ваккаро ди Соаве приказал изъять все, что только будет найдено и получено из движимого и недвижимого имущества обвиняемой, включая упомянутые ранее ценности. Приказал далее, чтобы после переплавки, снятия гербов и символов и взвешивания все ценности были пересчитаны и из них была изъята часть, составляющая по стоимости шестнадцать дукатов – издержки сего процесса, остаток же должен быть передан тому, чьей опеке обвиняемая будет вверена.

На вопросы оного доктора Ваккаро ди Соаве, в соответствии с предписаниями Его Святейшества викария, имеет ли она что-либо еще добавить или дополнить относительно смерти инквизитора Рикельмо, а также не совершала ли она во время пребывания в тюрьме действий, порочащих честь сего суда, и не нарушала ли его тайны, обвиняемая не пожелала отвечать и громко злословила, призывая живых и мертвых в свидетели своей невиновности. В ответ на вопросы, не передавали ли ей секретные сообщения и не стала ли свидетельницей тайного сговора с другими заключенными, а также о иных вещах, случившихся во время сего процесса, кои она видела, слышала или о коих узнала, она ничего не сообщила и молчала, несмотря на угрозы полного осуждения, пока не обратился к ней доктор Аббандонато ди Сан-Челесте, инквизитор.

Только по его просьбе она начала говорить.

Побужденная и поддержанная оным доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, она отказалась от всех своих предыдущих показаний, утверждая, что все ранее сказанное ею о смерти инквизитора Рикельмо, а также по другим вопросам, является ложью, произнесенной, дабы избавить себя от мучений. Она также отрицала, что виновна в каких-либо преступлениях, кощунстве или суевериях, и утверждала, что признавалась в них исключительно из-за собственного невежества и простодушия и в угоду тем, кто ее спрашивал.

Посему отныне от предыдущих показаний она отказывается в полном объеме.

Айольфо, медик трибунала, обследовал обвиняемую, приняв во внимание постоянные лихорадки, большую немощь, а также состояние рассудка, здравие которого ранее подвергалось сомнению. Сопротивлялась с такой силой, что при обследовании понадобилась помощь мастера Манко и его помощников для удержания ее, извергала из себя самую мерзкую хулу против Создателя и его святых, чем выказала, более чем прежде, свою одержимость и пребывание во власти демонов.

Затем по поручению доктора Ваккаро ди Соаве ей были зачитаны показания свидетелей из прихода Бривио, которые она выслушала.

Отрицаю полностью, что я знакома с этим человеком, коего вы поставили мне в качестве моего супруга и отца троих детей, которых я якобы с ним зачала и родила в силу своей женской природы, в крови, боли и смраде, а затем – когда они подросли и наполнили мое сердце сладким щебетом – потеряла. Я не знаю, действительно ли он является подданным аббата Сан-Челесты и сапожником, за которого себя выдает. Не знаю также, владеет ли он искусством шитья сафьяновых башмаков из мягчайшей овечьей кожи, окрашенных вермилионом, которые с удовольствием носят викарии, аббаты, патриархи и самые состоятельные приходские священники, во что я, однако, охотно верю, ибо я видела множество монахов и священников, с радостью обувавших ноги в порфиру мучеников, чтобы топтать ею помои, выливаемые возле дома нерадивыми хозяйками, мясниками и торговками, потрошащими рыбу. Я также не знаю, действительно ли он был отцом девочки и двух сыновей, которых он трагически потерял в самое страшное время чумы. В то время, утверждает он, толпа прокаженных и зачумленных ворвалась в его дом и безжалостно выволокла обоих мальчиков из отцовской мастерской, где малыши играли с кожаными обрезками и делали из этих лоскутков лодочки и лошадок; затем разбойники затолкали их в хлебную печь, развели в ней огонь и, не обращая внимания на детские крики, пировали в каморке сапожника, пока тот, узнав о случившемся от своих соседей, не примчался с отрядом подмастерьев и не прогнал незваных гостей, многих положив трупами. Однако это не вернуло к жизни его сыновей. Вскоре и их отец заразился чумой и велел отнести себя к расположенному за городской стеной монастырю убогих сестер святой Фортунаты.

Подтверждаю, что мне зачитали свидетельства этих богомольных девиц, что приняли они его милосердно, ибо раньше он давал им подаяние и посылал им вино из собственного погреба. Из благодарности за прошлые благодеяния монахини отвели его тогда в погреб, где хранились бочки с вином, в безопасном отдалении от спален, но достаточно близко к часовне, чтобы сладкие песнопения и молитвы успокаивали его немощные члены. Каждое утро одна из сестер, исполнявшая низшие послушания, оставляла ему на пороге свежий каравай хлеба и кусок сыра, но из страха перед смертельной болезнью не смела открывать дверь, и бедняга вынужден был сам подниматься с постели, чтобы добраться до дарованной ему пищи. Больше никто не заботился о нем. Только пустая тарелка, взятая вечером с порога, и вонь, исходящая из погреба – ибо пища, добытая с таким трудом и жадно съеденная, должна также найти выход из тела, – свидетельствовали о его дальнейшем существовании. В городе между тем все усомнились в его спасении, и, в самом деле, трудно было винить его земляков в этом малодушии: могильщики не успевали в то время собирать трупы у домов, и на многих улицах осталось в живых лишь два или три жителя, так что выжившие трусливо прятались по углам, смущенные собственным спасением, а выходя на улицы, прилепляли себе струпья из пережеванного хлеба, смешанного с сажей и соком граната, чтобы выглядеть пораженными болезнью и чтобы не пало на них подозрение в колдовстве.

Подтверждаю, как я уже неоднократно говорила, что в те времена выздоровевших повсеместно подозревали в сговоре с демонами, и именно так случилось с женой сапожника и ее дочерью. Невероятной волею судьбы они уцелели от заразы, чтобы вскоре стать жертвой дяди-лжесвидетеля, который обвинил их в колдовстве, отравлении колодцев, рассеянии мора, а также иных многочисленных беззакониях. Когда их кинули в тюрьму – в подземелье под ратушей, жадный родственник заявил свои притязания на дом, мастерскую вместе со всем запасом кожи, а также всю утварь, приданое девушки, платья, драгоценности матери и деньги умершего, как он считал, брата. Это удалось ему без труда, потому что несчастную жену сапожника всегда считали приблудой. В юности сапожник привез ее себе с какой-то ярмарки, совершив прелюбодеяние, – все родители сильно рискуют, отправляя сыновей на ярмарку до того, как у них появятся первые усы. Судите сами, только бездомные подмастерья вынуждены скитаться по большим дорогам, имея при себе в качестве скарба лишь долото, дратву и прочие простые инструменты своего ремесла, а также оловянный знак цеха, поручившегося за их честность и навык. Сыновьям же мастеров следует всегда держаться близко к семейным мастерским, потому что в чужих краях они легко могут пропитаться чужими нравами и причинить родителям огорчение. По утверждению этого человека, называющего себя сапожником из Сан-Челесты, именно это и случилось с ним. Его родители долго стенали, воздевая руки к небу, глядя на женщину, с которой опрометчиво обручил их чадо бродячий монах, однако из-за упрямства сына так и не смогли ее прогнать; и в итоге, вопреки всем протестам, юноша ввел приблуду в семью, чем очень быстро свел в могилу не только своего отца, но и мать, которая то ли из послушания, то ли по привычке вскоре последовала за мужем, безвременной кончиной открывая сыну путь к наследству и семейному счастью.

Я ответствую, что рассказ этого человека мне совершенно чужд. Не знаю и не могу знать, действительно ли он спасся от приморской чумы, а выбравшись из погреба у монахинь, получил весть, что его жена призналась в муках, будто бы призвала в Сан-Челесте демонов, летала, сидя на их косматых загривках, как галка, и случалась с ними на крыше ратуши и близлежащих домов, да так неистово, что штукатурка сыпалась в глаза членам магистрата, когда они на совете обсуждали бесстыдство и безнравственность молодых женщин. Я ответствую далее, что никогда не бывала в этом городке, поэтому не могу разъяснить, как жене сапожника удалось сбежать из тюрьмы, не знаю также, действительно ли сапожник оказался человеком на удивление крепким и однажды выбрался из монастырского погреба, пусть слабым и исхудалым на монастырских харчах, но, бесспорно, здоровым.

Я снова отрицаю, что когда-либо видела этого человека. Я не узнаю в нем своего супруга, потому что у меня его никогда не было. Я не знаю, почему он признает меня своей женой так рьяно и почему он решил искать свою потерянную половину так далеко от родного города. Не могу я также сказать, что привело его в Интестини, где никогда не проходили ярмарки, где не пересекаются никакие большие дороги, а люди живут скромно и бедно. Мне все равно, была ли его жена, как он утверждает, дочерью пастуха, разбогатевшего в ежегодных странствиях за овцами и к концу жизни водившего уже собственные стада. Я не могу определить, сколько в этой истории правды, потому что я не разбираюсь в скотоводстве – занятии нищих, чьи руки высохли от трудов и покрыты навозом. Нет у меня никаких сведений и о том, действительно ли во время чумы жена сапожника сбежала из Сан-Челесте в родную деревню Туи во владениях нашего милостивого епископа Урджело ди Крема, где – как и следовало ожидать – ее также не ждало ничего хорошего, ибо ее отца уже не было в живых много лет, а четыре его сына разделили между собой наследство, но, лишенные отцовского трудолюбия и удачи в делах, почти сразу растранжирили его. В сестре, неожиданно вернувшейся в отчий дом, они видели только лишнего едока и отослали ее без колебаний в хижину на летнем пастбище, где останавливаются странствующие пастухи и где вскоре она стала жертвой их насилия и прочих пороков, ибо это не хорошо, когда одинокая женщина живет в месте, куда наведываются мужчины, лишенные удовольствия общения с женами или женщинами легкой славы.

Я ответствую, что мне зачитали показания местного пастора, который засвидетельствовал, что три года назад несчастная жена сапожника жила среди его паствы с весны до осени. Несмотря на его уговоры и добродушные наставления, она не присоединялась к богослужениям, процессиям и молитвенным песнопениям, не посещала святых мест и не почитала святых, если же увещевали ее слишком настойчиво, то отвратительно сквернословила и голосила, как бесноватая. Однажды она даже забросала камнями девушек из школы, когда они, проходя с подаянием, принесли ей корзинку с едой. Однако пастырь, человек сострадательный, усматривает в ее поступках не колдовство, одержимость или влияние демонов – хотя она сама к ним громогласно взывала, позабыв о страхе и возмущении жителей, – а лишь помутнение рассудка, что рождается из великого несчастья и отчаяния. Понимая, что исцелить ее могут только время и сердечная забота, почтенный настоятель попытался воззвать к разуму родственников этой бедняжки. Он упрекал их в жестокости и говорил о том позоре, что они навлекают на свой дом, позволяя родной сестре жить в хижине среди свиней и полудиких пастухов. Однако убедить их он так и не смог: из-за длительной разлуки сестра стала им, в сущности, чужой, и они не заботились о ней нисколько. Они кивали головами в знак того, что понимают каждое слово священника и соглашаются с ним безоговорочно, а потом возвращались по домам и поспешно забывали обо всем, когда надо было делить между домочадцами свежую буханку хлеба. Вы, монахи, можете не знать, что каждое горное подворье напоминает ригу[13] после недавнего обмолота, где туча воробьев барахтается в стерне, клюет друг друга и выхватывает друг у друга зернышки; даже в урожайные годы редко случалось нам здесь есть досыта, а теперь, из-за всей этой военной вражды и скудости летних дождей, мы все чаще укладываемся спать с пустым животом, чтобы видеть сны о жирных ветчинах, окороках, колбасах, паштетах и других лакомствах, которых давно не вкушали наяву.

Зачитали мне дальше, что и сам священник был немного зол, так как мешала ему и строптивость самой сапожничихи, которая каждый день отправлялась на околицу деревни и издали обзывала ее жителей предателями и лицемерами, угрожая им жестоким отмщением за свои прошлые и нынешние обиды. В подобных поселениях, как вы можете догадаться, дети постоянно болеют разными хворями, лисы пробираются в курятники, а овцы покрываются паршой. Это происходит, разумеется, из-за зловредности ведьм, предающихся самой жестокой ереси и насылающих порчу на своих родственников и соседей, поэтому, без сомнения, многие видели в сапожничихе орудие демонов, а ее братья, желая избавиться от обременительной родственницы, тихо питали враждебность и над кувшином вина сокрушались о таком родстве. Наконец неприязнь соседей стала настолько велика, что несколько крестьян решили прокрасться в лачугу несчастной и пустить ей красного петуха, чтобы раз и навсегда избавиться от этой заразы. И они бы это непременно сделали, если бы один из них, по-видимому самый совестливый, не побежал в приход каяться в этом ужасном замысле. Тогда пастор, опасаясь, что не сумеет успокоить умы и обеспечить безопасность этой женщины, отправил ее в дорогу.

Я ответствую, что я не могу оценить правдивость этой истории, потому что я никогда раньше не слышала об этом человеке, его жене и ее злых родственниках. С сапожным делом меня связывают только сафьяновые башмачки, которые я привыкла носить во времена моей блудной юности, а теперь мне приходится довольствоваться деревянными сабо или обматывать ступни тряпками, которые хотя и берегут ноги от холода, но не защищают от шипов или острых камней. Словом, я не понимаю, зачем вы толкаете эту бедную сапожничиху в мою камеру. Я уже привыкла быть в одиночестве и не променяю его на компанию растяпы-мужа, который – как он уверенно заявляет – немедленно поручится за мою невиновность и в случае счастливого освобождения с лихвой оплатит расходы вашего гостеприимства, которые я сама никогда не сумела бы покрыть, а затем, проявляя супружескую верность, отвезет меня обратно в Сан-Челесте и будет обо мне искренне заботиться до конца своих дней, несмотря на очевидное сумасшествие, в кое я, без сомненья, впала. По его словам, после смерти жестокого брата он вернул утраченное имущество и поднял его из руин, так как горожане, те, что спаслись от чумы, и те, что после нее нахлынули в город, чтобы занять покинутые дома и площади, первым делом обращаются за обувью к сапожнику, который, как было сказано, – победил болезнь. Таким образом, вернув себе дом, имущество и зависть земляков – эту золотую цепь славы на груди каждого богатого горожанина, он страдает лишь из-за отсутствия жены. Ради нее – несмотря на все презрение к жителям гор и их обычаям – он добрался сюда, поэтому, как вы сами должны понимать, не собирается возвращаться с пустыми руками и по какой-то причине не будет слишком разборчив в кандидатках.

Такова правда, записанная со слов женщины, именуемой Ла Веккья, произнесенная добровольно и под присягой. По прочтении ее рекомая Ла Веккья подтвердила, что слова ее были записаны верно и точно, без ошибок, пропусков и искажений. Поскольку же сама она остается неграмотной, я, Ваккаро ди Соаве, помощник Его Святейшества епископа Урджело, председатель сего трибунала, свидетельствую вместо нее своей рукой.

Записано мной, Ваккаро ди Соаве, слугой и помощником епископа Урджело.

XXX

В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, в среду четвертого дня марта месяца, в праздник Святого Тоско, мученика, в пять часов, доктор Ваккаро ди Соаве, председательствующий в трибунале от собственного имени и в качестве помощника Его Святейшества епископа Урджело, приказал, чтобы женщина, известная как Ла Веккья, была снова доставлена из тайной тюрьмы и далее допрошена в соответствии с инструкцией.

Несмотря на вразумления и просьбы, она не хотела говорить и с плачем требовала привести ей монаха Аббандонато ди Сан-Челесте, коего она, несмотря на все препятствия и отсутствие дозволения, неоднократно ей представленные, упорно именует своим защитником.

Однако ввиду ее сумасшествия и чтобы она в конечном итоге призналась во всем, что ей известно по делу оного монаха Аббандонато ди Сан-Челесте, находящегося под стражей и во власти сего трибунала, ей оказали эту милость и привели его из тайной тюрьмы, запретив ему при этом под угрозой самого сурового наказания обмениваться с ней хотя бы единым словом, что он обещал, и слово свое неукоснительно держал.

Я вторично отрицаю, что приехала в Интестини после смерти мужа-сапожника и детей, изгнанная братьями, которые отказали мне в поддержке и крове. Неверно и то, что я бывала здесь раньше, сопровождая отца, когда однажды летом он остановил стадо на летних пастбищах неподалеку от Верме. Ничего подобного не могло быть, так как – что было сказано ранее неоднократно – при жизни графа Дезидерио посторонним запрещалось входить в деревню Киноварь и тайны вермилиона тщательно оберегались от чужаков.

Я ответствую, что мне были зачитаны клятвенные показания жителей деревни Туи и подданных Его Святейшества епископа Урджело ди Крема, которые подтвердили, что много лет назад их сестра увлеклась одним молодым человеком из просветленных, когда пасла вместе с отцом его стада на высокогорных пастбищах. Признаюсь, что во времена моей молодости юноши из нашей деревни с удовольствием убегали туда и летом ночевали в пастушьих лачугах. Жарили молочных ягнят, пили вино и развлекались танцами и песнями, а также другими греховными забавами, но я не хочу калечить ваши монашеские уши своими описаниями. Так могла сбиться с пути и не одна дочь пастуха, вероятно, от избытка вина и опьяненная запахом свежескошенного сена, и через девять месяцев расплатиться за этот грех, в боли, поту и смраде приведя в мир ребенка. И будьте уверены, что не встретило бы ее за это никакое другое наказание, кроме родительских укоров и нескольких месяцев отшельничества у какой-нибудь услужливой тетки, потому что дитя скрыли бы, как поступали со многими другими бастардами, заплатив какой-нибудь бедной селянке, чтобы она их вскормила собственным молоком, а подросших отдали бы в монастырь, где многим подкидышам внушили, как вы знаете, смирение, скромность и богобоязненность.

Подтверждаю также, что зачитали мне показания братьев той распутницы – если она действительно существовала и не является хитрой выдумкой лжеца-сапожника, сочиненной для собственных или чужих целей, – что все пошло не так, потому что обычный грех прелюбодеяния дочь пастуха усугубила гораздо более серьезным отступничеством, сговорившись с юношей просветленных, столь же неразумным, как и она, о побеге. Ее братья утверждают, что они намеревались отправиться к берегу моря, где, как они думали, их никто не узнает и не будет преследовать из-за его ереси или ее распущенности. Там они собирались заняться торговлей или каким-нибудь иным легким занятием, от которого подбородки горожан обрастают жиром, а плечи приобретают скользкую мягкость, непривычную для наших мест. Они решили, что откроют мастерскую, постоялый двор или трактир, ведь нет ничего проще, в портовых городах гораздо легче разбогатеть, чем в запыленных горных деревнях, где молодость увядает от тягот и незаметно превращается в горькую, как полынь, старость. Сей ловкий план сочинила эта пара молодых дураков, скрепив его сладкими слюнями и, как вы понимаете, украденным вермилионом, потому что и девица выгребла у отца из кошеля все монеты за овец, проданных с прибылью на ярмарке, и парень, не желая отставать и всем быть обязанным пастушескому серебру, вынес из Интестини мешочек руды.

Я все отрицаю и, положа руку на сердце, отказываюсь от жизни этой несчастной крестьянки. Посему я отвергаю показания моих лживых защитников, коих вы привели по наущению того сапожника и без зазрения совести ставите теперь передо мной, так же как и прежде долгие недели я отвергала показания моих обвинителей. Моя жизнь – это не клубок шерстяных ниток, чтобы вы могли их запутать и связать по своему усмотрению, если вам так хочется успокоить свою совесть после того, как сделали из меня ведьму, братоубийцу и самую мерзкую негодяйку. Да, много дней назад я рассказала вам о дочери пастуха, которую схватили вместе с юношей из деревни под названием Киноварь, а затем жестоко замучили, а также о ее отце, который отравил колодцы на пастбищах и в отчаянии или из мести перебил своих овец. Но я не знаю, откуда он родом и куда он бежал, преследуемый нашими проклятиями из-за дочери, которую он вырастил распутницей, и ущерба, который он причинил нам. Я помню смерть той девушки, потому что, поверьте, воры вермилиона не умирают легко, а поскольку я своими глазами видела ее мучения, то могу честно поклясться, что отцу, конечно, не удалось выкупить ее, как утверждает ваш фальшивый сапожник, и убедить старейшин закопать вместо нее на месте казни овцу с содранной кожей. Они не поддались бы его уговорам, даже если бы он швырнул им под ноги все золото мира, потому что наказание и надзор за вермилионом, как вам охотно подтвердят все мои земляки, находились под контролем старого пристава. Не думаю, чтобы он, приняв во внимание молодость и любовное ослепление двух воров, нарушил закон, стражем которого его назначили. И хотя штольни Интестини скрывают многие тайны, поверьте мне, вы не добудете из них чудесно спасенную от смерти дочь пастуха, ибо чудо – поистине редкая монета, и при моей жизни ею поскупились для многих, кто был благороднее и лучше, чем она. Ее не переправили за ворота, спрятав под овечьим руном, и не продали вместе с щедрым приданым сапожнику, чтобы тот увез ее в чужие края, где никто не распознает на ее пальцах следы вермилиона. Прежде всего, я не она, и я не плод чресл безымянного пастуха, пахнущего овечьим навозом, дымом и потом. Вы не отправите меня в Сан-Челесту в повозке сапожника, полной шил, дратвы и плохо выделанных шкур. Не рассчитывайте, негодяи, что после всех потерь, испытанных мною прежде, я позволю вам отнять у меня моих братьев!

Поэтому я отрицаю во второй, третий и десятый раз, что этот человек, которого вы бесстыдно ставите передо мной, был моим мужем. Я никогда не связывала с ним свое тело, потому что даже в те времена, когда я и правда распоряжалась собой излишне расточительно, я выбирала любовников лучшего порядка, нежели выскабливатель голенищ с потрескавшимися и пропитанными кожевенным жиром руками. Впрочем, я сомневаюсь, что он действительно притащился сюда аж из Сан-Челесты, потому что страна наша из-за мятежа моего брата Вироне и других беспорядков превратилась в бурную реку. К тому же сапожники редко поддаются порывам сердца, и навязчивый избыток чувств они обычно гасят вином, которое успокаивает любые страсти. Простите, но я не верю, что мастер этого достойного ремесла более четырех недель тряс свою задницу по бездорожью просто для того, чтобы воссоединиться со своей старой половинкой, которая не родит ему новых детей вместо тех, кого унесла чума, и так истерзана телом после любезностей, оказанных ей мастером Манко по воле сего трибунала, что не скоро начнет хлопотать вокруг похлебок, копченостей, соленой трески, устриц и паштетов, чтобы наполнить его брюхо. Впрочем, кто бы он ни был, пусть возвращается туда, откуда пришел. Пусть найдет богобоязненную девицу и обрюхатит ее десятком жирных отпрысков, которых он будет по-отечески отчитывать и обзывать бездельниками и мерзавцами, что не могут дождаться его смерти. И конечно, он не погрешит в этих нареканиях против истины, потому что старики, запомните мои слова, старики не должны плодить детей: их жидкое семя неизменно всходит подлостью, трусостью и паскудством, и когда они смотрят потом на сыновей, то видят в них отражение собственных несовершенств и грехов и за это ненавидят их еще больше.

Я ответствую, что милосердие зачастую подобно разукрашенной крышке на бочке, скрывающей зловонное содержимое, и в данном случае так оно и есть. Потому что знайте, что мой брат Вироне скоро сойдет с Ла Вольпе и наверняка не обрадуется, если у ворот родной деревни его встретит голова сестры, нанизанная на какой-то заостренный кол, или ее обгоревшие кости посреди горки пепла. Посему я полагаю, что именно ради умиротворения моего брата Вироне епископ, бедный старый пропойца, решил убрать в тень сей трибунал, который так ужасно подвел в деле о добыче вермилиона. Потому на братьев в сандалиях, магистров сего благородного трибунала, была спущена туча клириков, которые на свежевспаханных бороздах деревни Киноварь клюют моих недавних судей с тем же беспощадным карканьем, с коим они сами недавно толкали в огонь просветленных. Епископ повелел как можно скорее погасить костры и уложить в успокаивающие домашние перины всех тех несчастных старух, которых всего несколько недель назад вы поносили и мучили как заклятых ведьм, еретичек и распутниц, противниц патриарха, епископа и самого герцога. Потому Мафальда и ее кумушки в полной безопасности, конечно, пока они не заговорят о несправедливости, причиненной им этим трибуналом. Правда, мой добрый синьор, вы могли бы немного потрудиться, пока было время, и для вашей же безопасности раздавить им эти высохшие, покрытые старческими бородавками шейки. Погубили вас, однако, монашеская самонадеянность и излишняя совестливость, за что, не смейте сомневаться, постигнет вас неминуемая кара, в то время как все местные ублюдки будут по-прежнему счастливо наслаждаться своей судьбой.

Подтверждаю еще раз, что моими братьями, что было не раз доказано, являются Вироне, внук графа Дезидерио, по воле герцога назначенный недавно правителем этой страны, и Сальво, известный вам под именем инквизитора Рикельмо и отправленный на смерть толпой дряхлых стариков. Не думайте, что я отрекусь от них, и – раз уж появился этот охочий сапожник – вы подготовите меня для него и вычистите после подземелья, как старый медный котел, который оттирают песком и пеплом, пока он не станет гладким и не начнет сиять, как новый. Не дождетесь! Полагаю, наш добрый синьор епископ раздобыл несколько толстых мошон с золотом, чтобы заставить меня замолчать, и множество одиноких монет сменили владельца, чтобы укрепить мое семейное счастье. Я догадываюсь также, что будет делать этот хитрый сапожник – если он действительно сапожник, а не комедиант, бродячий клирик или другой негодяй, нанятый вами ради сей негодной лжи, – когда он станет полноправным владельцем этих драгоценных и блестящих цацек, которые ему так нужны. Ну что ж, добрые синьоры, он уложит меня вместе с нечестивыми дукатами на мула, а потом свернет мне шею в придорожной таверне, едва мы выкатимся за склон Верме.

Я также ответствую, что понимаю спешку, с которой вы пытаетесь вытолкнуть меня из деревни под названием Киноварь. Стены моей тюрьмы сочатся весенней влагой, и ветер с шумом и свистом кружит вокруг дымоходов, а значит, как только высохнут дороги, мой брат Вироне сойдет с Ла Вольпе. Так что осталось лишь мизерное время, ибо он не будет мучиться на сырых трактах теперь, когда его окрылила милость герцога, и он не предстанет перед невестой с испачканным грязью лицом. Знайте, синьор, что ваш трибунал не пробуждает должного ужаса, и бдительность вашей стражи слишком ослабла, поэтому я знаю, что бабы взволнованно шепчут о девице, уже отправленной из герцогской столицы с большой свитой придворных, чиновников, матрон и благородно-рожденных девиц, слуг, швей, поваров, менестрелей, шутов, карликов и камеристок. Стало быть, скоро будет у нас свадьба, какой здесь никогда не видывали ни при графе Дезидерио, ни при его предшественниках, и все покойные старейшины в тухлой глубине могилок понакрывали себе камнями головы, чтобы не слышать этой восторженной кутерьмы и безбожного смеха, раздающегося во дворах, на площадях и пастбищах и даже на тропах к Интестини, где некогда царило мрачное, набожное глубокомыслие.

Я ответствую, что план нашего уважаемого епископа имеет все шансы на успех, а наша округа скоро снова оживет от вермилиан, до недавнего времени так глубоко захороненных, что монахи в сандалиях не смогли их откопать из-под земли и запрячь на службу нашего доброго герцога. А теперь, сами посмотрите, они вылезли, словно черви из-под плуга, и копошатся блаженно, больше не чувствуя над собой острого клюва трибунала. Со дня на день коловороты придут в движение и снова будут тащить из глубин земли вермилион, что, являясь кровью нашего мира, вернет нам иссякшие силы. «Пусть только Вироне спустится с гор, и все снова будет как прежде, – шепчутся между собой старухи, косо поглядывая на вас из-за порогов, когда вы шагаете по тропинке к замку. – Пусть только наш Вироне вернется, а он выметет из углов весь сор, потому что в последнее время его набралось сверх меры». Но сначала у нас будет свадьба, радость, веселье, музыка, танцы и пение. И вдруг у всех этих высохших от старости селедок воспылают чувства, станет мокро под юбками при воспоминании о супругах, пусть и не тех, кого надежно упаковали в могилы, а совершенно иных, кто много лет назад приснился им на весенних лугах, когда земля оправляется после зимы и дышит влагой, а овцы восхитительно блеют, и будущее кажется таким же буйным, как и трава, и столь же отзывчивым к ласке, когда человека незаметно охватывает полуденный сон, достойное дитя лени и иных грехов, принося с собой запах мокрого руна и легкое прикосновение украдкой, которое по пробуждении будет наполнять страхом и стыдом. Так что все эти ханжеские бабы: Гита, Нуччия, Эвталия, Текла и их соседки, кумы и заушницы, мяли в беззубых устах вести о свадьбе, причмокивая с таким восторгом, словно сами готовились к замужеству. Поверьте, они будут самыми верными заступницами молодой невесты, конечно, пока она не поселится среди нас рядом с новым графом – нашим графом Вироне, как его теперь называют, хотя еще совсем недавно они помогали вам укладывать кучи дров под ногами его сторонников. Но когда она станет женой, они пережуют ее и переварят с той же легкостью, с какой уничтожали собственных мужей, своей алчностью, склоками, завистью, оговорами и безрассудным гневом лишая их жизненных сил. Потому что, по сути, нам здесь, господа, не нужны ни ведьмы, ни оборотни, ни демоны. Нам достаточно нескольких богобоязненных старух, которые еще хуже самого черта.

Потому я верю в то, что вы решили отщипнуть для меня немного семейного счастья этой бедной девки, которая не понимает, что ее альков согрет дюжинами костров, а супружеское ложе устлано горой трупов, наструганных моим братом в различных стычках, засадах и сражениях с армией герцога. Как только смолкнут свадебные колокола, нашей невесте станет тесно в пуховых перинах брака – тут будет выпирать какой-нибудь ржавый шишак, там торчать из-под сенника копье и больно колоть в зад. Но она об этом даже еще не догадывается, потому что, в отличие от куртизанок, привыкших полагаться на свою собственную ловкость, она во всем доверилась добрым дядям и племянникам, что устроили для нее эту свадьбу, наговорив невероятных сказок про этого необычного юношу, превратившегося из бунтаря в графа. И вот юная дева качается в своей дорожной люльке, как ребенок, грезя о сокровищах, чудесах и секретах, ожидающих ее в конце странствий, и непременно их дождется. А вскоре после этого сама начнет обрастать собственным тайным бесчестием, как и случилось с моим братом Вироне, который некогда был таким милым, правдивым мальчиком и дал священную клятву, что мы трое отныне будем единым целым и всегда встанем на защиту друг друга, а теперь прячется от меня в гротах Ла Вольпе, как крыса, крот или другие мерзкие подземные твари.

Кстати говоря, разве вас не удивляет, что мой брат Вироне скоро будет править здесь как полновластный преемник графа Дезидерио и наследник, зачатый от его чресл? Я предполагаю, что именно в покоях доброго епископа Урджело, ради успокоения плебса и из желания защитить достоинство его сиятельства герцога, сплели этот лживый рассказ, будто граф тайно в свои преклонные года родил моего брата от моей несчастной матери, внезапно из самого глубокого распутства и пучины чернокнижного греха возведенной до любовницы графа. И с тех пор бунтарь Вироне уже не презренный бастард, простой сопляк, которого все в деревне под названием Киноварь видели в его первой, перевязанной веревкой рубашонке! Кто бы мог усмотреть в этом благородном синьоре отпрыска сельской потаскухи, что не отказывала ни котляру, ни косарю, ни странствующему монаху, тем более что она давно лежит мертвая и не может опровергнуть все эти нелепости. Осталась только я, державшая его в объятиях, когда он просыпался среди ночи голодным и замерзшим, и я могу несколькими словами избавить его от той новой участи, которую так великодушно соизволили ему даровать наш добрый синьор епископ, патриарх и, наконец, сам герцог.

Я ответствую, что меня удивляет, как быстро этот маленький шалопай Вироне приобрел манеры высшей знати и, понимая, что только бедняки вынуждены убивать своими руками, решил заручиться поддержкой слуг епископа и фальшивым сапожником в доблестном преступлении сестроубийства. Без сомнения, он опасается, как я уже говорила, что пока я здесь и лаю, хотя бы из глубины подземелья, милость герцога может спасть с него, как плевок. И именно из его страха родился тот самый сапожник из Сан-Челесты – если он действительно им является, а не переоделся в кафтан бродячего ремесленника, прельстившись епископским золотом. Однако никакая ядреная ложь не сделает его моим мужем. И не станет он им, даже если все ваши святые, желая засвидетельствовать истинность наших брачных клятв, выберутся из своих рак, где покоятся расколотыми на отдельные костяшки, зубы, фибриллы и волосы. Не превратят они меня в почтенную жену мастера, истую служительницу медных кастрюль, сафьяновых поясов, платьев из тонкой тафты, пуховых перин, столов, инкрустированных черепашьим панцирем, и всех иных сокровищ, которые, по мужниным заверениям, меня ждут в Сан-Челесте. Клянусь, что, даже если меня заставят и в путах увезут в Сан-Челесту, я рано или поздно отряхнусь от них, как дворняга от грязи, и с собачьим рвением вернусь в деревню Киноварь. Я принадлежу этому месту так же сильно, как мои братья Вироне и Сальво, хотя вы и желаете избавиться от меня и вычеркнуть и из числа достойных вермилиан, и с исписанных страниц. Вы предпочитаете, чтобы мою историю писал наш добрый синьор епископ вместе с милостивым прекрасным герцогом, который в своих отдаленных замках обмазал моего брата Вироне дюжиной лживых искушений, а потому не нужна ему уже сестра – старуха, ведьма и отравительница. Ведь он не посадит ее за свадебный стол, чтобы она подсунула его молодой жене напиток, превратив его первенца в безголовое чудовище, и выплеснула все тайны, которые он так жаждет оставить при себе.

Я ответствую далее, что три ночи назад кто-то снял замки с камеры, чтобы я могла улизнуть, как вор или разбойник, подтвердив грех братоубийства и все другие преступления, кои вы пытаетесь впихнуть мне в уста. Не буду гадать, Вироне ли это ослабил надежные до сей поры замки, или наш добрый синьор епископ проявил вдруг лисью хитрость и решил набросить на нашу деревню плащ великого молчания, как это делалось ранее неоднократно в других местах с благословения ваших кровавых святых. Разве не является это предостережением и для вас, мой милый синьор, потому что вы монах в сандалиях, и как я не могу перестать говорить, так и вы не перестаете марать своих страниц, даже если так и останетесь единственным читателем; больше пользы вам будет, если испепелите вы свои записи в корзине для угля, грея ноги в тепле пустопорожней лжи, в коей нет недостатка. Вам стоило бы развеять по ветру пепел и, пока есть время, искать себе удобную тропинку к низинным землям. Потом вы осели бы в каком-то портовом городе, сбросили бы монашеское одеяние и, взяв себе в постель какую-нибудь пухлую бабешку, занялись продажей в розлив, ростовщичеством или иным занятием, годным для человека с подвешенным языком и опытом в письме. Но я думаю, что вы уже полностью разуверились в своем спасении. Вы понимаете, что вам не удастся спрятаться за высокой стеной исписанных пергаментов, которые никто не собирается грузить в повозки и везти в гостевые залы и подвалы патриаршего архива, где вскоре они станут кормом для крыс и паразитов. Все усилия следствия ваше начальство в конечном итоге сочло излишними, и бесчисленные свидетельства, не без хлопот и труда извлеченные из уст упрямых грешников, было решено вместе с вами похоронить в замке. По словам нашего синьора епископа, патриарха и, я думаю, также магистра вашего ордена, все, что вам удалось выкопать из-под земли, должно вернуться в нее в ближайшее время. Вся правда об инквизиторе Рикельмо, как и о моих братьях Сальво и Вироне, сгорит с той же легкостью, с какой вы месяцами сжигали просветленных вместе с их бесчестием и славой.

Еще раз повторяю, что не позволю выдать себя этому властелину сапожной колодки и дратвы и вынудить меня признаться, что якобы я притащилась в эту местность из города, зараженного мором, а изгнанная самолюбивыми братьями, отправилась в деревню, завернувшись по пути в услышанные слухи и байки, которых я и правда насобирала множество и с большим рвением. Также неправда, что я сколотила свой рассказ о мести, вермилионе и драконе с той только целью, чтобы заявить о своем праве на наследство еретика Ландольфо и между делом снискать немного славы молодого графа Вироне, выдавая себя за его потерянную сестру. Вы продолжаете утверждать, что это было легко для меня якобы потому, что в молодости я гуляла с овцами по окрестным холмам, знала нравы просветленных и много слышала о природе вермилиона от моего любовника, до того как его казнили в Ла Голе. Много странствуя по миру, я научилась различным бабским суевериям, которыми я смущала наивных селянок и приводила их к греху, но это была не ересь, поклонение демонам или идолопоклонство, а обычная глупость, самая распространенная среди различных преступлений. Но когда инквизитор Рикельмо принялся с монашеским усердием просеивать человеческую память и один за другим раскрывать еретические грехи, я подумала, что появилась возможность до конца очернить просветленных в глазах мира. Годы, прожитые в достатке Сан-Челесты, затмили в моих глазах лицо юного любовника, но каждый день на склоне Сеполькро растравлял мою утрату. Я стояла на горных тропах с охапкой хвороста за спиной, глядя на играющих у берега Тимори детей, которые могли бы быть моими, если бы старейшины не лишили меня любимого, и ненависть росла во мне так же неотвратимо, как в женском чреве набухает ребенок. Я жаждала смерти просветленных, всех до единого. Я хотела, чтобы коловороты встали, а шахты пришли в негодность, от чего, в сущности, всем стало бы хорошо, ибо разве вермилион не питается жизнью простаков и не поглощает ее с драконьей жадностью?

Я ответствую, что если бы я была дочерью пастуха, то согласилась бы на вашу милость и позволила бы себя стереть, как будто меня никогда не было, потому что нищие бесследно исчезают и никому не требуется записывать их имена. Однако я – нечто иное, мой синьор! Дракон впился в меня своим дыханием на склоне Сеполькро, и я стала совсем другим зверем, непохожим на маленьких скромниц, что способны дать вам только первую кровь на супружеской простыне. Да, я остаюсь дочерью потаскухи, связанной с моими братьями общим позором и пролитой кровью, и вы не сможете задвинуть меня обратно между горшками, мисками и мотками шерсти! Если вы так сильно желаете, чтобы мы не выходили за те пределы, которые нам очертили, скребя без устали чернилами по шкурам ягнят, то напомните и моему брату Вироне, когда он уже въедет в деревню и на дворе замка начнет вывешивать свои знамена и гербы, что зачат он был в придорожной грязи и дерьме, что, впрочем, не до конца неправда, если вы у меня спрашиваете мнение. Спросите его, в каком удобном тайнике он теперь запрет свою сестру, которую много лет назад привел на склон Сеполькро, чтобы сбежать с него в детском ужасе, совершив первое из множества предательств, что неизбежно должны были за ним последовать. И в итоге именно из-за вероломства моего брата Вироне вы выставляете меня из деревни с грузом бесчисленных преступлений – что мы совершили втроем и в полном согласии друг с другом, – питая наивную надежду, что я безропотно уйду, покорно позволив столкнуть себя в лопухи и гречишник, из которых я вытащила себя с превеликим трудом. Ибо Вироне может по желанию облачиться в шкуру пастуха, великосветского слуги, бунтаря или герцога, а я по вашей милости навсегда останусь женой сапожника, смиренной подданной дратвы и колодки. Я могла бы проклинать вас за подлость сего милосердия и наполнить эту комнату карканьем, от которого мозг в ваших костях вспенится в кипящую кислоту! Впрочем, я отдам должное моему брату Вироне, который носит теперь на гербе дракона. А дракон, мои добрые господа, наиболее суров со своими благодетелями.

Я все сказала и теперь буду молчать.

Все это было записано со слов оной Ла Веккья и зачитано в ее присутствии, однако она ничего не пожелала подтверждать и с великой злобой обвиняла во многочисленных преступлениях и грехах слуг Его Святейшества епископа, а также других достойных и знатных особ, что было расценено как помутнение ее рассудка. И так ей, освобожденной от наказания, приказано было идти прочь.

Записано мной, Ваккаро ди Соаве, слугой и помощником Его Святейшества епископа Урджело.

Примечания

1

La vecchia (итал.) – старуха.

2

Intestini (итал.) – кишки.

3

Cinabro – по-итальянски «киноварь».

4

Desiderio (итал.) – желание.

5

Вермилион – киноварь. Происходит от лат. Vermiculus, «маленький червь», что отсылает к Kermes vermilio, виду насекомых, из которых добывался пигмент.

6

La volpe (итал.) – лиса.

7

Sepolcro (итал.) – гробница, усыпальница.

8

Timori (итал.) – страхи, беспокойства.

9

Rapinatore (итал.) – грабитель.

10

Fiammetta – итальянское женское имя, в переводе означающее «пламя».

11

Corvo (итал.) – ворон.

12

Рака (лат. arca – ковчег, ящик) – ковчег с мощами святых.

13

Рига – сарай с печью для сушки хлебных снопов.

Content

Анна Бжезинская
Вода в решете. Апокриф колдуньи

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Примечания