Намина Форна

Золоченые

Namina Forna

THE GILDED ONES

Copyright © 2023 by Namina Forna

This edition is published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

Иллюстрация на обложке Яны Слепцовой

© 2023 by Namina Forna This edition is published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

© К. Гусакова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

* * *

Моему отцу, который научил меня мечтать.

Моей матери, которая научила меня делать.

Моей сестре, которая поддерживала меня

на всем пути

1

Ритуал Чистоты уже сегодня. Тревожная мысль кружится в голове, я спешу к сараю, запахивая плотнее плащ, чтобы защититься от холода. Сейчас раннее утро, солнце еще даже не показалось над припорошенными снегом макушками деревьев вокруг нашего маленького фермерского домика. В темноте сгущаются тени, обступают слабенький круг света моей лампы. Под кожей нарастает зловещее покалывание. Как будто рядом что-то есть, и вот-вот краем глаза…

Я просто нервничаю, говорю я себе. Я много раз чувствовала это покалывание и ни разу не видела ничего странного.

Дверь сарая открыта, на столбе висит фонарь. Отец уже внутри, расстилает сено. Он – просто силуэт в темноте, сгорбленный высокий человек. Всего три месяца назад он был бодрым и крепким, его светлые волосы еще не тронула седина. А потом пришла красная оспа, от которой слегли и он, и мать. Теперь он сутулый и увядший, глаза его слезятся, а волосы поредели, как у человека на несколько десятилетий старше.

– Уже проснулась, – тихо говорит он, скользнув по мне взглядом серых глаз.

– Не могу больше спать, – отвечаю я, хватая доильное ведро, и направляюсь к Норле, нашей самой большой корове.

Я должна отдыхать в уединении, как остальные девушки, что готовятся к Ритуалу, но на ферме слишком много работы, а рук не хватает. С тех самых пор, как три месяца назад умерла мать. К глазам подступают слезы, я их смаргиваю.

Отец подкладывает в стойла еще сена.

– Благословен тот, кто пробуждается узреть славу Безграничного Отца, – цитирует он Безграничные Мудрости. – Что ж, готова к сегодняшнему дню?

Я киваю:

– Готова.

Позже, после полудня, во время Ритуала Чистоты старейшина Дуркас проверит меня и остальных девушек шестнадцати лет. Как только мы докажем, что чисты, то станем законными жителями деревни. Я наконец стану женщиной – той, кто может выйти замуж, обзавестись собственной семьей.

Мысль вызывает новую волну тревоги.

Я краем глаза бросаю на отца взгляд. Он напряжен, движения даются ему с трудом. Он тоже волнуется.

– Мне тут пришло в голову, отец… – начинаю я. – Что, если… что, если…

Я осекаюсь, незаконченный вопрос тяжело повисает в тишине. Полумрак сарая затапливает невыразимым ужасом.

Отец одаривает меня ободряющей, как ему кажется, улыбкой, но уголки его рта кривятся.

– Что, если что? – спрашивает отец. – Поделись со мной, Дека.

– Что, если моя кровь нечиста? – шепчу я, страшные слова рвутся наружу стремительным потоком. – Что, если меня заберут жрецы, изгонят?

Я вижу это в кошмарах, страхи пронизывают и другие сны тоже, где я посреди темного океана, и меня зовет голос матери.

– Об этом ты тревожишься?

Я киваю.

И хотя такое случается редко, каждый знает о чьей-то сестре или родственнице, в которой обнаружили нечистое. В последний раз это стряслось в Ирфуте несколько десятилетий назад – с кузиной отца. В деревне до сих пор шепчутся о том дне, когда ее поволокли прочь жрецы, и больше несчастную никто не видел. Семья отца так и не оправилась от брошенной на них тени.

Вот почему они всегда так святы – всегда первые у дверей храма, и все мои тетушки в масках, скрывающих даже рот. Безграничные Мудрости предостерегают: «Лишь нечистая, богохульная, порочная женщина остается открыта пред глазами Ойо́мо», но это относится только к верхней половине лица, от лба до кончика носа. Мои тетушки, однако, даже на глазах носят маленькие квадратики прозрачной ткани.

Когда отец вернулся с военной службы и привез с собой мать, вся семья немедленно от него отреклась. Слишком великий риск – принять женщину неизвестной чистоты, к тому же чужачку.

Потом родилась я – дитя достаточно темнокожее, чтобы считаться полной южанкой, но с серыми глазами отца, ямочкой на подбородке и мягкими завитками волос, говорящих обратное.

Я прожила в Ирфуте всю жизнь, и во мне все еще видят чужачку – пялятся, тычут пальцем, отвергают. Даже в храм бы не пустили, если бы кто-то из родни отца не настоял. Пусть лицом я точь-в-точь отец, этого недостаточно. Деревне нужно меня проверить, и лишь тогда они, как и семья отца, меня примут. Как только моя кровь окажется чиста, я наконец стану своей.

Отец подходит, ободряет меня улыбкой.

– Ты знаешь, что такое быть чистой, Дека? – спрашивает он.

Я отвечаю отрывком из Безграничных Мудростей:

– Блаженны кроткие и покорные, смиренные и истинные дщери человеческие, ибо незапятнаны они пред ликом Отца Безграничного.

Каждая девочка знает эти слова наизусть. Мы повторяем их всякий раз, как входим в храм, – постоянное напоминание, что женщины созданы помогать мужчинам, подчиняться их желаниям и приказам.

Я киваю:

– Думаю, да.

В глазах отца мелькает неуверенность, но он снова улыбается и целует меня в лоб.

– Тогда все будет хорошо.

Он возвращается к сену. Я сажусь рядом с Норлой, тревога все не дает мне покоя. В конце концов, я похожа на мать еще кое-чем, и отец этого не знает – а деревня и подавно, иначе возненавидят сильнее во сто крат.

Я непременно должна сохранить все в тайне. В деревне никто не должен узнать.

Никогда.

* * *

Когда я добираюсь до деревенской площади, все еще стоит раннее утро. Легкий холодок в воздухе, с крыш домов свисают сосульки. А солнце все равно яркое, лучи его отражаются от высоких арочных колонн Храма Ойомо. Они олицетворяют молитву, медитацию на движение солнца Ойомо по небосклону каждый день. По ним верховные жрецы определяют, в какие два дня года проводить весенний и зимний Ритуалы. Один вид этих колонн вызывает во мне очередную волну тревоги.

– Дека! Дека! – взволнованно машет с другой стороны дороги знакомая неуклюжая фигура.

Ко мне спешит Эльфрида, так плотно закутанная в плащ, что видны лишь ярко-зеленые глаза. Мы обе всегда стараемся закрывать лица, когда выходим на площадь – я из-за цвета кожи, Эльфрида из-за красноватого родимого пятна на левой щеке. Девушкам разрешается оставаться открытыми до тех пор, пока они не пройдут Ритуал, но нет смысла привлекать к себе внимание, особенно в такой день.

Этим утром крошечная мощеная площадь Ирфута заполнена сотнями людей, и каждую минуту прибывают новые телеги. Они едут со всей Оте́ры: надменные южане с почти черной кожей и туго завитыми волосами; добродушные жители запада с длинными черными конскими хвостами и татуировками по всей золотистой коже; бесстыжие северяне, розовощекие, со сверкающими на морозе светлыми волосами; и тихие жители востока всех оттенков, от темно-коричневого до цвета яичной скорлупы, их прямые и шелковистые черные волосы струятся по плечам блестящими реками.

Пусть до Ирфута не так-то просто добраться, он славится хорошенькими девушками, и мужчины съезжаются издалека посмотреть на достойных, прежде чем те наденут маску. Многие девушки сегодня найдут себе мужей – если еще этого не сделали.

– Разве не здорово, Дека? – хихикает Эльфрида.

Она указывает на площадь, нынче по случаю празднично украшенную. Двери всех домов, где живут достойные девушки, выкрашены красным, в окнах весело развеваются флаги, у каждого входа горят яркие фонари. Есть даже танцоры в масках и на ходулях и огнеглотатели. Они бродят в толпе, оттягивая внимание от торговцев, продающих мешочки жареных орехов, копченые куриные ножки и засахаренные яблоки.

При виде всего этого меня пронизывает радостное волнение.

– Здорово, – отвечаю я с веселой улыбкой, а Эльфрида уже тащит меня за собой.

– Скорей, скорей! – подгоняет она, проносясь мимо толпы гостей, и многие, остановившись, неодобрительно хмурятся из-за отсутствия рядом с нами родственников-мужчин.

В большинстве деревень женщины не могут покинуть дом без сопровождения мужчины. Ирфут, однако, невелик, и мужчин очень не хватает. Слишком многие ушли на воинскую службу, как мой отец, когда был моложе. Некоторые даже пережили обучение и стали джа́ту, избранной стражей императора. Замечаю их по краям площади, настороженных, в сверкающих красных доспехах.

Сегодня их, по меньшей мере, двенадцать, куда больше, чем обычные два-три, которых столица присылает на зимний Ритуал. Может, это правда, о чем люди шептались: в этом году через границу прорвалось больше смертовизгов.

Эти чудовища веками осаждают южную границу Отеры, но за последние несколько лет они стали гораздо агрессивней. Обычно они нападают ближе ко дню Ритуала, разрушают деревни, пытаются украсть нечистых девушек. Ходят слухи, что нечистота делает девушек много вкуснее…

К счастью, Ирфут лежит в отдаленной части севера, в окружении заснеженных гор и непроходимых лесов. Смертовизги никогда не найдут сюда дорогу.

Эльфрида не замечает моих размышлений, она слишком занята – улыбается воинам-джату.

– Ну, разве они не красавцы в этом алом? Слышала, их только призвали, и сейчас они объезжают провинции. Как чудесно, что император прислал их нам к Ритуалу!

– Наверное… – бормочу я.

На самом деле я еще никогда не видела в день Ритуала столько джату. Обычно их один или два, а тут не меньше пятнадцати. Может, и правда, что люди шепчутся: дела на южной границе все хуже, император пытается завлечь больше новобранцев.

У Эльфриды урчит в животе.

– Ну, быстрей, Дека! – подгоняет она и тащит, тащит меня за собой. – Еще чуть-чуть, и в пекарне будет не протолкнуться.

Она тянет меня так сильно, что я спотыкаюсь, налетаю на что-то большое и твердое.

– Прошу прощения, – выдыхаю, подняв взгляд.

На меня сверху вниз смотрит приезжий, растянув губы в хищной ухмылке.

– Что же это, еще одна сладкая крошка? – подступает он ближе.

Я тут же отшатываюсь на шаг. Как же я так сглупила? Мужчины из других деревень не привыкли видеть женщин без сопровождения и могут предположить самое ужасное.

– Простите, я должна идти, – шепчу я, а он хватает меня, прежде чем я успеваю отскочить, пальцы жадно тянутся к пуговице, что скрепляет верх моего плаща.

– Ну не надо так, крохотка. Будь хорошей девочкой, сними-ка плащ, дай нам посмотреть, зачем мы сюда… – Широкие руки отрывают его от меня, не давая закончить фразу.

Я поворачиваюсь; на мужчину сверху вниз пристально смотрит Ионас, старший сын старейшины Олама, деревенского главы, и на его лице нет ни следа его обычной легкой улыбки.

– Если хочешь в бордель, то он дальше по дороге, в твоем городе, – произносит Ионас, сверкая голубыми глазами. – Тебе, быть может, лучше вернуться туда.

Одной разницы в их росте достаточно, чтобы мужчина заколебался. Пусть Ионас и считается самым красивым юношей нашей деревни, с его-то светлыми волосами и ямочками на щеках, он еще и среди самых крупных, массивный, как бык, и такой же грозный.

Пришелец с раздражением сплевывает на землю.

– Не кипятись, мальчик. Я всего лишь малость пошутил. Она ж даже не северянка, ради всего святого.

От неприятного напоминания в моем теле напрягается каждый мускул. Какой бы я ни была тихой, безобидной, темная кожа – вечная метка моей принадлежности к южанам, ненавистным племенам, которые давным-давно завоевали северяне, вынудили его стать частью Единого царства, ныне известного как Отера. Мне поможет лишь Ритуал Чистоты.

Пожалуйста, пусть я чиста, пусть я чиста, возношу я маленькую молитву Ойомо.

Я плотнее кутаюсь в плащ, желая провалиться сквозь землю, но Ионас шагает к приезжему еще ближе, и его глаза воинственно пылают.

– Дека родилась и выросла здесь, как и все мы, – рычит он. – Ты больше к ней не притронешься.

Я таращусь на Ионаса, потрясенная неожиданной защитой. Пришлый фыркает.

– Как уже сказал, я просто пошутил. – И бросает друзьям: – Пошли лучше выпьем.

Они с ворчанием удаляются. Ионас поворачивается ко мне и Эльфриде.

– Все в порядке? – спрашивает он с тревогой на лице.

– Да. Просто немного испугалась, – выдавливаю я.

– Но не пострадала. – Теперь его взгляд устремлен на меня, такой искренний, что мне стоит невероятных усилий не съежиться от стыда.

– Нет, – качаю я головой.

Ионас кивает.

– Приношу извинения за случившееся. Мужчины порой как звери, особенно если рядом девушка, столь хорошенькая, как ты.

Девушка, столь хорошенькая, как ты…

Слова бьют в голову, как крепкий хмель, я даже не сразу понимаю, что Ионас продолжает.

– Куда направляетесь? – спрашивает он.

– В пекарню, – отвечает Эльфрида, поскольку я никак не обрету дар речи.

Она кивает на маленькую уютную постройку через дорогу от нас.

– Я понаблюдаю отсюда, – говорит Ионас. – Чтобы вас никто не обидел.

И снова устремляет взгляд на меня.

Мои щеки пылают все горячей.

– Благодарю, – шепчу я и спешу в пекарню.

Эльфрида хихикает.

Верный слову Ионас всю дорогу не сводит с меня глаз.

* * *

В крошечной пекарне уже целая толпа, как Эльфрида и предупреждала. Маски поблескивают в тусклом свете, женщины повсюду, и они покупают нежнейшие розовые пирожные чистоты и огромное количество хлебцев в форме солнца в честь события. Обычно маски просты, они сделаны из тончайших деревянных пластин или пергамента и наудачу разрисованы молитвенными символами. Однако в праздничные дни, подобные этому, женщины надевают самые затейливые, сделанные в виде солнца, луны или звезд, с геометрической точностью украшенные золотом или серебром. Ойомо – бог не только солнца, но и математики, и большинство женских масок отражают собой божественную симметрию, дабы ублажать его взор.

С этого дня я тоже начну носить маску, крепкую и белую, на пол-лица, от лба до носа, из плотного пергамента и тонкой щепы. Ничего особенного, но лучшее, что мог позволить себе отец. Может, когда я ее надену, Ионас испросит разрешения за мной ухаживать.

Тут же гоню нелепую мысль прочь.

Что бы я ни надела, мне никогда не стать такой красивой, как другие девушки деревни, с гибкими фигурками, розовыми щечками, шелковистыми светлыми волосами. Я же куда крепче, с темно-коричневой кожей, а единственное, что играет в мою пользу, – это мягкие черные волосы, которые облачками вьются вокруг лица.

Мать однажды сказала, что таких, как я, в южных провинциях считают красавицами, но здесь я больше ни от кого этого не слышала. Все остальные видят лишь то, как я от них отличаюсь. Для меня найти мужа в какой-нибудь близлежащей деревне – уже удача, но я должна пытаться. Случись что с отцом, его родня бросит меня по первой попавшейся причине.

От одной мысли, что тогда случится, меня прошибает холодный пот: до конца дней жить в непосильном труде и навязанном благочестии храмовой девы или, еще хуже, придется пойти в дом удовольствия в какой-нибудь южной провинции.

– Видела, как он на тебя смотрел? – шепчет мне Эльфрида. – Я уж подумала, сейчас схватит и унесет. Так романтично.

Я похлопываю себя по щекам, чтобы они перестали пылать, губы сами собой растягиваются в легкой улыбке.

– Не говори глупостей, Эльфрида. Это он всего лишь из вежливости.

– Да он так смотрел, это же…

– Что? Это же что, Эльфрида? – перебивает жеманный голосок, и следом тут же кто-то хихикает.

Вся холодею. Пожалуйста, только не сегодня…

Я поворачиваюсь и вижу Агду со свитой из местных девушек. Сразу понимаю: она явно видела, как я говорю с Ионасом, потому что вся дрожит от ярости. Может, она и первая красавица в нашей деревне, бледнокожая и белокурая, но за тонкими чертами кроются злобный нрав и ядовитое сердце.

– Думаешь, что раз сегодня можешь доказать свою чистоту, то юноши вдруг начнут считать тебя красивой? – фыркает Агда. – Как бы сильно ты ни желала другого, никакая маска никогда не скроет эту твою жуткую южную кожу. Интересно, что будешь делать, когда ни один мужчина не захочет принять такую в свой дом, и ты останешься жалкой уродливой старой девой без мужа и семьи.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в плоть.

Не отвечай, не отвечай, не отвечай…

Агда бросает пренебрежительный взгляд в сторону Эльфриды.

– Эта свое лицо-то худо-бедно прикрыть может, а ты хоть все тело спрячь, все и так знают, что под…

– Следи за языком, Агда, – перебивает ее строгий голос из передней части лавки.

Он принадлежит госпоже Норлим, ее матери. Она подходит, многочисленные камни ее золотой маски сверкают так ярко, что больно глазам. Госпожа Норлим – жена старейшины Норлима, самого богатого человека деревни. В отличие от других женщин, которые могут позволить себе только золотые полумаски, а если полные – то серебряные, госпожа Норлим носит церемонную, которая закрывает все лицо, с изображением лучей солнца вокруг бледно-голубых глаз. Украшены и ее руки – на кожу наклеены золотые завитки и полудрагоценные камни.

– Словам женщины надлежит быть сладкими, как фрукты и мед, – напоминает госпожа Норлим дочери. – Так гласят Безграничные Мудрости.

Агда кротко склоняет голову:

– Да, матушка.

– Кроме того, – продолжает госпожа, и жалость в ее глазах идет вразрез с веселой ухмылкой маски, – Дека ничего не может поделать с тем, что ей досталась такая же грязная кожа, как у ее матери, так же, как Эльфрида не способна скрыть родимое пятно. Такими уж они родились, бедняжки.

Благодарность обращается гневом, кровь кипит в венах. Грязная? Бедняжки? Да пусть уж назовет нечистой и дело с концом. Едва держусь, чтобы сохранить на лице покорность, когда иду к двери, и мне чудом удается.

– Спасибо за добрые слова, госпожа Норлим, – заставляю себя процедить уже на пороге.

Последние силы уходят на то, чтобы не хлопнуть дверью.

Снаружи я часто дышу, пытаясь вернуть самообладание, усмирить слезы ярости, что наворачиваются на глаза. Почти не замечаю, как за мной следует Эльфрида.

– Дека? – зовет она. – Ты как?

– В порядке, – шепчу я, плотнее заворачиваясь в плащ, чтобы она не увидела моих слез.

Мою ярость.

Неважно, что говорят госпожа Норлим и другие, твержу я себе. Я буду чиста. Накатывают сомнения, напоминают о странных, зловещих отличиях, которые передались мне от матери, но я отметаю их прочь. Матери удавалось скрывать эти отличия до самой смерти, и я смогу. Нужно только продержаться еще несколько часов, и я докажу, что чиста.

И тогда я наконец буду вне опасности.

2

Остаток утра я готовлюсь к Ритуалу Чистоты. Я должна выгладить одежду отца, начистить нашу обувь. Я даже сделала венок из засушенных цветов, их ярко-красный цвет хорошо выделится на фоне церемониальной синевы платья. Сразу после Ритуала я пойду на деревенский пир и должна выглядеть как можно лучше. Меня впервые пригласили на пир. Или любое другое торжество, если уж на то пошло.

Чтобы унять волнение, я сосредотачиваюсь на пирожных с крыжовником, которые собираюсь принести на пир. Стараюсь каждое вылепливать совершенным – края аккуратно подогнуты, щедрая ложка взбитых сливок, – но как же тяжело без ножа. С того момента, как девушке исполняется пятнадцать, и до самого Ритуала Чистоты ей запрещено брать в руки острые предметы. Так гласят Безграничные Мудрости, чтобы до Ритуала мы не пролили ни капли крови. Девочек, которые все же поранятся на шестнадцатом году жизни, уводят в храм для очищения, их семьи становятся изгоями, все их надежды на будущее замужество рушатся. Остается лишь уповать, что кожа должным образом исцелится, и Ритуал подтвердит их чистоту. Да и большинство мужчин просто-напросто не возьмут в жены девушку со шрамами, особенно такими.

Презренны девы, кто покрыт отметинами или шрамами, кто ранен или истекает кровью, ибо осквернили они храм Безграничного Отца.

Эти слова мне вбивали в голову с самого детства.

Будь у отца больше денег, он отправил бы меня в Дом Чистоты, где я провела бы весь год перед Ритуалом в безопасности мягких, усыпанных подушками залов. Но Дом Чистоты могут позволить себе лишь такие, как Агда. Остальным приходится просто избегать ножей.

Я так глубоко ухожу в свои мысли, что не слышу шагов отца.

– Дека? – хрипит он.

Я поворачиваюсь и вижу, как отец нервно переминается с ноги на ногу, сжимая в руках коробку. Он открывает ее, неуверенно улыбаясь.

– Это тебе, – говорит отец и достает расшитое платье.

Оно выкрашено в темно-синий цвет Ритуала, по его подолу вышиты крошечные золотые солнца, и это еще не самое захватывающее. Из-под платья выглядывает изящная голубая полумаска с белыми шелковыми лентами для завязывания ее на голове. Я вскрикиваю, слезы застилают мне глаза. Я еще никогда не видела ничего прекраснее: очень тонкая работа, несмотря на деревянную основу.

– Каким образом? – выдыхаю я, прижимая подарок к груди.

У нас нет денег на новую одежду, не говоря уже о масках. Для Ритуала я перешила старое мамино платье.

– Мама тайком сделала их для тебя в прошлом году, – отвечает отец, извлекая из коробки что-то еще.

– Мамин любимый кулон… – шепчу я.

Невольно всхлипываю от счастья, когда смотрю на тонкую, искусно сделанную золотую цепочку с изящной золотой сферой и старым знакомым знаком, ее украшающим. Он почти похож на куру, священный символ солнца, но есть еще кое-что, отметина столь потертая, что я за столько лет ее так и не разглядела. Мать носила этот кулон изо дня в день, без исключений.

Подумать только, она так давно все это для меня подготовила.

Мою грудь сдавливает, я потираю ее, пытаясь унять слезы. Мне так не хватает матери, ее голоса, ее запаха, того, как при виде меня она всегда улыбалась.

Вытираю глаза, поворачиваюсь к отцу.

– Она сделала все, чтобы я их для тебя сохранил, – говорит он, затем прочищает горло. На щеках отца появляется румянец, когда он достает из коробки последнюю вещь: венок из свежих ярко-алых цветов, красиво мерцающих на свету. – А вот это, однако, от меня. Торговец сказал, что они долговечны.

– Они прекрасны! – вскрикиваю я, совершенно потрясенная. Мне еще никогда не дарили столько подарков. – Все прекрасно. Благодарю от всего сердца, отец.

Он неловко похлопывает меня по спине.

– А теперь быстренько собирайся. Сегодня ты им докажешь, что твое место здесь.

– Да, отец.

Я спешу сделать, как велено, и внутри крепнет решимость. Я им докажу. Я надену новое платье и цветы, а затем, как только Ритуал закончится, я надену и новую маску. И буду носить ее с такой гордостью, что даже Агда не сумеет меня отвергнуть.

Эта мысль вызывает веселую улыбку.

* * *

Мы добираемся до храма ранним вечером. Деревенская площадь уже вся забита – доброжелатели и любопытствующие зрители толкаются за место получше, девушки в церемониальных синих одеждах ждут, выстроившись в ряд перед ступенями храма, по обе стороны каждой девушки стоят ее родители. Отец занимает место рядом со мной, и в тот же миг звучат барабаны. К ступеням торжественно маршируют джату, готовясь к прибытию старейшины Дуркаса, их алые доспехи сверкают на фоне синего моря платьев, грубые боевые маски скалятся в тусклом вечернем свете. Каждая напоминает жуткое лицо демона, такую маску можно легко прикрепить к шлему или снова снять.

Поскольку двери еще не распахнулись, я разглядываю совершенно белые стены храма, его красную крышу. Красный – цвет святости. Цвет, которым должны истекать чистые девушки, когда их проверит старейшина Дуркас.

Пожалуйста, пусть моя кровь будет красной, пусть моя кровь будет красной, мысленно молюсь я.

Замечаю впереди Эльфриду, она вся напряжена. Наверняка думает о том же. Как и остальные девушки, она в последний раз открыла лицо и стоит, слегка сгорбившись, чтобы родимое пятно не так бросалось в глаза.

Храмовые двери со скрипом приходят в движение, толпа замолкает. Наверху лестницы появляется старейшина Дуркас, на его лице как всегда измученная, неодобрительная гримаса. Как и у большинства жрецов Ойомо, его долг – искоренять нечистоту и скверну. Потому его тело столь худое, а взгляд столь пристален. Религиозный пыл почти не оставляет места для пищи или чего-либо еще. Посреди гладко выбритой головы сияет золотая татуировка куру, символ солнца.

Старейшина простирает руки над толпой.

– Безграничный Отец благословляет вас, – произносит он нараспев.

– Безграничный Отец благословляет всех нас! – эхом разносится по всей площади.

Старейшина Дуркас поднимает к небу церемониальный клинок. Он вырезан из слоновой кости, он острее самого искусно заточенного клинка.

– И на четвертый день, – цитирует старейшина глубоким, раскатистым голосом, который он любит использовать в таких случаях, – он создал женщину опорой, чтоб мужчина вознесся к священным возможностям, божественной славе. Женщина есть величайший дар Отца роду мужскому. Отрада в самый тяжкий час. Утешение в…

Слова старейшины превращаются в низкий гул, мою кожу снова покалывает, под ней приливает кровь. И одновременно обостряются все чувства: ощущаю, как неподвижен воздух, как потрескивают тающие сосульки, и где-то вдалеке… хрустит под тяжелой поступью опавшая листва.

Что-то приближается… Мысль порхает, словно вспугнутый мотылек.

Я гоню ее прочь. Ну почему именно сейчас?!

Отец, должно быть, заметил мое рассеянное выражение лица, он печально вздыхает, щурясь против солнца.

– Вечно твои мысли где-то блуждают, Дека, – шепчет он совсем тихо, чтобы никто больше не заметил. – Ты так похожа на мать.

Уголки его губ опускаются, и я бросаю на него хмурый взгляд.

– Морщины будут.

И он улыбается, внезапно становясь тем добродушным мужчиной, каким был, прежде чем красная оспа и смерть матери разом превратили его в тень самого себя.

– Это река осуждает ручей, что он течет слишком быстро, да? – шутит он, и настает пора двигаться.

Я киваю, возвращая все внимание ступеням храма. Старейшина Дуркас закончил проповедь. Сейчас начнется Ритуал Чистоты.

Первой в храм входит Агда, ее лицо бледно от волнения. Будет ли Ойомо благосклонен или же рассудит, что она поддалась нечистому? Толпа в напряжении подается вперед. Болтовня, шепотки – все стихает, пока не остаются лишь недовольное тявканье собак и фырканье лошадей в ближайших стойлах.

Мгновение спустя из храма доносится испуганный вскрик. И вскоре появляется Агда, она прижимает голубую шаль к груди, где старейшина Дуркас взрезал ей кожу церемониальным клинком. У верха лестницы Агда вскидывает шаль над головой, показывая всем алую кровь, которой пропитана ткань. По толпе прокатываются радостные, полные облегчения возгласы. Агда чиста.

Родители бросаются ее обнимать, отец с гордостью надевает ей на лицо первую маску – на пол-лица, изящную и золотую, в виде растущей луны, знак ее новообретенной женственности. Агда окидывает толпу победоносным взглядом, кривит губы в ухмылке, заметив меня.

Едва она сходит со ступеней, по ним поднимается следующая, и Ритуал Чистоты начинается заново.

Я устремляю взгляд на двери храма. Один их вид – огромных, красных, величественных внушает мне ужас, заставляет нутро сжаться, а ладони взмокнуть. Кожу покалывает все сильней – теперь непрерывно, отчего приподнимаются тоненькие волоски, растет осознание.

Что-то приближается. Опять просачивается в мой разум мысль.

Все это ничего не значит, напоминаю я себе твердо. Я чувствовала подобное множество раз и еще никогда не видела ничего странного…

Ужас охватывает меня так внезапно и сильно, что подгибаются колени. Хватаю отца за руку, чтобы удержаться на ногах. Он хмурится.

– Дека, ты в порядке?

Я не отвечаю. Страх сковал мне губы, и все, что я могу, – это в ужасе смотреть, как вокруг ног отца змеится зловещий завиток тумана. Он все больше заполняет площадь, принося прохладу. Солнце над головой бежит прочь, его изгоняют облака, что теперь клубятся по всему небу.

Отец неодобрительно смотрит вверх.

– Солнца нет.

Но я больше не смотрю на небо. Мои глаза устремлены на окраину деревни, где лишенные листвы деревья потрескивают под тяжестью снега и льда. Оттуда и сочится туман, густой, с резким, холодным запахом и кое-чем еще – далеким, пронзительным звуком, от которого трепещут все мои нервы.

Звук превращается в бьющий по ушам визг, все до единого в толпе застывают каменными статуями на снегу. По площади шепотом разносится единственное слово:

– Смертовизги…

И вместе с ним, как по щелчку пальцев, затишье лопается.

– Смертовизги! – Командир джату обнажает меч. – К оружию!

Толпа бросается врассыпную, мужчины бегут к конюшням за оружием, женщины спешат увести дочерей и сыновей по домам. Джату с трудом пробираются сквозь них к лесу, откуда выходят серые исполины, возвещая о своем приближении нечеловеческими воплями.

Самый крупный смертовизг первым переступает покрытую листвой границу, отмечающую опушку. Неуклюжий чудовищный зверь, до изможденности тощий, со свисающими едва ли не до колен когтистыми руками, с торчащими по всему костлявому позвоночнику шипами. Он почти кажется человеком, черные глаза мигают, узкие ноздри трепещут, когда он осматривает деревню. Он поворачивается к площади, где все еще стою я, неспособная шелохнуться от ужаса, и едва дышу короткими глотками.

Тварь разевает пасть, втягивает воздух…

Вопль пронзает мне череп, раскаленная добела агония вгрызается в тело. Скрежещу зубами, мышцы заклинивает. Рядом падает на землю отец, из его ушей и носа льется кровь. Вокруг корчатся другие жители деревни, их лица искажены гримасами ужаса и мучений.

Кроме меня, на площади остаются стоять только джату, их шлемы специально сделаны так, чтобы не пропускать вопли смертовизгов. И все же в прорезях боевых масок сверкают белки их глаз, дрожат на мечах руки. Джату здесь в основном новобранцы, едва вступившие в ряды, как и говорила Эльфрида. Они еще не сражались на южных границах, которые смертовизги осаждают постоянно – они, наверное, еще даже ни разу не видели этих тварей. Будет чудом, если хотя бы кто-то из них выживет.

Если хотя бы кто-то из нас выживет.

Эта мысль выводит меня из оцепенения, я рывком поворачиваюсь к отцу.

– Нужно бежать! – кричу я, дергая его так сильно, что он чуть не отрывается от земли. Страх привел мои мышцы в действие, сделал их неестественно сильными. – Нужно бежать!

Оглядываюсь на свинцового смертовизга, его волосы хлещут, извиваются вокруг него.

Тварь как будто чувствует, поворачивается, встречается со мной взглядом на расстоянии. И в нем есть что-то… разумное. В моих легких не остается воздуха. Каждый мускул в теле вдруг ослабевает, застывает под этим хищным черным взглядом. И когда я наконец нахожу силы хотя бы съежиться, чудовище уже крадется вперед, и вместе с ним другие. Многие, многие другие. Они появляются из тумана, кожистые серые фигуры, источающие угрозу. Некоторые спрыгивают с деревьев и бегут на четвереньках, взрезая когтями снег.

– Защитить деревню! – ревет командир джату, поднимая меч. – Во имя Безграничного Отца!

– Во имя Безграничного Отца! – отзываются джату и бегут на тварей.

Из моей груди рвется испуганный вздох, когда отец, пошатываясь, поднимается и вторит призыву вместе с остальными деревенскими мужчинами, которые сейчас все поспешно обматывают уши платками или поясами.

– Беги в храм, Дека! – кричит он мне.

Командир джату в этот момент надвигается на предводителя смертовизгов, но чудовище не отступает. Оно замирает, склонив голову набок. На мгновение кажется, будто в его глазах мелькает веселье. Смертоносное веселье. А затем тварь вдруг приходит в движение и жестоко бьет джату наотмашь так, что тот летит через всю площадь. От удара тело ломается, во все стороны брызжет кровь.

Это знак напасть остальным смертовизгам.

Они врываются в деревню, крушат щиты воинов-джату, потрошат несчастных острыми когтями. Разносится эхо, всюду кровь, все сильнее пахнет мочой. Джату пытаются дать отпор, но их слишком мало, и они слишком неопытны против чудовищных смертовизгов.

Я задыхаюсь от ужаса, твари с нечеловеческим упоением отсекают конечности и раздирают тела, с диким звериным весельем отрывают головы. В считаные минуты от джату ничего не остается, и следующими станут местные мужчины.

– Не дать им пройти! – ревет старейшина Олам, но уже слишком поздно.

Смертовизги пропахивают ряды деревенских мужчин, вонзаются в них когтями и клыками. Чем больше люди кричат, тем неистовее становятся твари. Кровь брызжет на землю, рисуя алым по белому снегу; в мешанине внутренностей и сухой листвы валяются трупы.

Это настоящая резня.

Ужас пронзает мое сердце, я обращаюсь к отцу. Он и двое других вступают в бой с тварью, отталкивают ее мечами и вилами. Отец не видит еще одного смертовизга, что несется к нему с горящими жаждой крови глазами. Не видит потянувшихся к нему обнаженных когтей.

– НЕ-Е-ЕТ! – рвется из груди отчаянный крик, прежде чем я успеваю его унять, такой мощный, будто к нему примешивается что-то еще. Нечто более глубинное. – Стойте, прошу! Оставьте отца в покое! Пожалуйста, просто оставьте нас в покое!

Смертовизги разворачиваются, их черные глаза полны ярости. Время будто замирает, предводитель чудовищ придвигается ближе. И ближе, и ближе, пока не…

– СТОЙ! – кричу я, и в голосе звенит еще больше силы.

Смертовизг резко застывает, из его глаз утекает жизнь. На миг он кажется почти шелухой, пустым сосудом, а не живым существом. Остальные твари такие же неподвижные статуи в вечернем свете.

На деревню опускается тишина. Я слышу лишь грохот собственного сердца. Громче. Громче. А потом…

Движение.

Предводитель смертовизгов разворачивается и, пошатываясь, бредет к лесу, остальные тоже. И за ними следом, по пятам, отступает туман. Проходит меньше минуты – и все они исчезают.

Облегчение пьянит, кружит голову. Меня охватывает смутное чувство, отчего все тело кажется легче пушинки чертополоха.

Ступаю к отцу, и на лице застывает улыбка. Он все еще стоит там, где был, но не испытывает облегчения. Он бледен, весь мокрый от пота. Он выглядит почти… испуганным.

– Отец? – зову я, потянувшись к нему.

К моему изумлению, он с отвращением отшатывается.

– Гнусный демон! – кричит отец. – Ты что сотворил с моей дочерью?!

– Отец? – повторяю я, делаю еще шаг, растерянная, а он снова отступает.

– Не смей меня так называть, тварь! – шипит он.

Вокруг него успели собраться мужчины. Женщины высыпают из домов, среди них Эльфрида. На ее лице выражение, которого я у нее никогда еще не видела. Страх.

– Глаза, Дека. Что с твоими глазами? – шепчет она в ужасе.

Ее слова немного рассеивают туман в моей голове. Глаза?.. Собираюсь спросить отца, о чем они все говорят, а он кивает на что-то позади меня. Поворачиваюсь и вижу Ионаса, и в его руке поблескивает меч. Я хмурюсь, сбитая с толку. Ионас пришел меня защитить, как утром?

– Ионас? – спрашиваю я.

Он вонзает меч мне в живот. Боль так остра, так жгуча, что я едва замечаю, как мне в руки хлещет кровь.

Красная… сперва она очень красная, но затем ее цвет начинает меняться, мерцать и в считаные мгновения становится золотым.

Перед глазами сгущаются тени, кровь в моих венах течет все медленней. Подвижно лишь золото, что льется мне в ладони, словно скользящая по коже река.

– Как я всегда и подозревал, – доносится издалека голос.

Я поднимаю взгляд, надо мной нависает старейшина Дуркас. На его лице – мрачное удовлетворение.

– Она нечиста! – провозглашает он.

Это последнее, что я слышу перед смертью.

3

Когда я проснулась, вокруг было темно и странно тихо. Шум и толпы деревенской площади исчезли, сменившись тенями, холодом и тишиной. Где я? Озираюсь, понимаю, что это какой-то подвал, вдоль каменных стен высятся аккуратные ряды бочонков с маслом. Пытаюсь пошевелиться, встать, но что-то мешает – грубые железные кандалы, одни на ногах, другие на запястьях. Дергаюсь, выворачиваюсь, дышать становится все труднее, но кандалы неумолимы. Они вбиты в стену позади меня. В горле застревает крик.

– Очнулась, – прорывается сквозь панику голос Ионаса.

Он стоит в темноте, разглядывая меня с холодной пристальностью, которой обычно удостаивает нищих и прокаженных. Выражение его лица настолько сурово, что я испуганно шарахаюсь назад.

– Ионас, – хрипло зову я, пытаясь вырваться из оков. – Что происходит? Почему я здесь?

Он кривит губы в отвращении.

– Ты меня видишь? – спрашивает Ионас и добавляет, как бы сам себе: – Ну, конечно же.

– Я не понимаю, – говорю я и сажусь. – Почему я здесь? Почему меня приковали?

Ионас зажигает факел. Яркость света настолько меня ослепляет, что приходится прикрыть ладонью глаза.

– Ты видишь меня в полной темноте и еще смеешь спрашивать, почему ты здесь?

– Я не понимаю, – повторяю я. – В голове все смешалось.

– Как ты можешь не помнить…

– Не говори с этим! – обрывает Ионаса холодный голос.

Из угла поднимается отец, лицо его сурово. Прежде скрытый колонной, он все это время был здесь, и теперь я его вижу, несмотря на окутывающий угол мрак. Почему я его вижу так ясно? Ионас зажег всего один факел. Укол страха пронзает нутро, я вспоминаю слова Ионаса: «Ты видишь меня в полной темноте»…

Отец коротко кивает Ионасу:

– Позови остальных.

Тот спешит вверх по лестнице, оставляя отца, похожего на призрак, в полной темноте. Он приближается, и его глаза горят странным чувством. Гнев? Отвращение?

– Отец! – шепчу я, но он не отвечает и, присаживаясь передо мной на корточки, скользит взглядом по мне, пока не останавливается на животе. В платье рваная дыра, видна гладкая кожа. Я смущенно прикрываюсь, но что-то, видимо, не так.

Что я забыла?..

– Даже шрама нет, – замечает отец странным, отрешенным тоном.

Он что-то сжимает в руке… мамин кулон.

Должно быть, снял с моей шеи, пока я спала.

По моей щеке скатывается слеза.

– Отец! – хриплю я. – Отец, что же это? Почему я здесь?

Тянусь к нему, но замираю. Он суров, неприступен. В нем будто на медленном огне кипит отвращение. Почему он не отвечает? Почему не смотрит мне в глаза? Я бы все отдала, чтобы он меня обнял, сказал, что я совсем зря так испугалась, его милая глупенькая девочка.

Отец ничего этого не делает, лишь смотрит наконец мне в лицо с этим ужасным, отрешенным отвращением.

– Лучше бы ты просто умерла, – выплевывает он.

И тогда я вспоминаю.

Ритуал Чистоты, приближение главного смертовизга – какими холодными были эти черные глаза, когда мы встретились взглядом. Слезы уже всерьез льются по щекам, когда я вспоминаю джату и деревенских мужчин с оружием. Кровь на снегу. Отец в опасности. А потом голос, рвущийся с моих же губ… ужасный, нечеловеческий голос… и сразу же взгляд отца, с которым он приказал Ионасу пронзить меня мечом. Взгляд, который я поняла лишь тогда, когда увидела сочащуюся из живота золотистую кровь.

– Нет… – шепчу я, сотрясаясь в рыданиях.

Я почти наяву чувствую, как погружается в плоть зазубренный клинок, как меня окутывает тьма. Я раскачиваюсь взад-вперед, погруженная в ужас так глубоко, что почти не замечаю гулкие шаги по ступеням, не вижу приближающиеся силуэты. Лишь спустя несколько минут я поднимаю глаза и понимаю, что надо мной старейшина Дуркас увлеченно читает Безграничные Мудрости, а подле него молча стоят забинтованный Олам и другие. Здесь их всего пятеро. Гадаю, где же остальные, и в сознании вспыхивает образ – спины двух старейшин ломаются под ударами когтей смертовизга, – заставляя желудок сжаться.

Сгибаюсь пополам, на языке едкий привкус рвоты. Старейшина Дуркас выходит вперед, его глаза полны отвращения.

– Подумать только, какую тварь мы пригрели.

От его слов тошнота встает у меня в горле комом. Бросаюсь на колени, тяну руки.

– Старейшина Дуркас! – умоляю я. – Пожалуйста, это ошибка! Я не нечиста! Нет, нет!

Меня захлестывает вина, страшное напоминание: как покалывало кожу, когда явились смертовизги, как они ушли только потому, что я так велела.

Я им приказала.

Старейшина Дуркас, не обращая на меня внимания, поворачивается к мужчинам:

– Кто очистит эту тварь, избавит нашу деревню от ее греха?

Его слова приводят меня в ужас. Снова молю:

– Прошу, старейшина Дуркас, пожалуйста!

Но тот не отвечает, только поворачивается к отцу, который смотрит на меня. И в его глазах… неуверенность.

– Помни, это не твоя дочь, – говорит ему старейшина Дуркас. – Пусть она выглядит человеком, это демон, который в нее вселился, – демон, что призвал смертовизгов на наш порог и убивал наши семьи.

Призвал смертовизгов? Слова рвутся наружу сами собой так, что я ими давлюсь.

– Я не звала! Я не звала смертовизгов!

Однако ты заставила их уйти… напоминание змеей проскальзывает в мысли, но я гоню его прочь.

Старейшина Дуркас пропускает мои крики мимо ушей, он говорит с отцом.

– Ты принес ее нечистоту в нашу деревню. Очистить ее – твой долг.

К моему ужасу, отец мрачно кивает, делает шаг вперед и протягивает руку. Ионас вкладывает в его ладонь меч.

Когда клинок блестит, поймав луч тусклого света, мой страх достигает предела. Я отчаянно вжимаюсь в стену.

– Отец, нет! Прошу, не надо!

Но отец не обращает на мои мольбы никакого внимания, он приближается, пока не утыкает кончик меча мне в горло. Холодный, леденяще холодный… Я поднимаю взгляд на отца, пытаясь увидеть хоть намек на человека, который когда-то носил меня на плечах и оставлял для меня порции молока, где больше всего сливок, ведь знал, как я их люблю.

– Отец, пожалуйста, не надо! – По моим щекам текут слезы. – Я твоя дочь. Я – Дека, твоя Дека, помнишь?

На мгновение в его глазах что-то вспыхивает. Сожаление…

– Очисти ее, или за тобой и всей твоей семьей придут джату, – шипит старейшина Дуркас.

Отец закрывает глаза. Сжимает губы в жесткую, суровую линию.

– Я очищаю тебя во имя Ойомо, – провозглашает он, поднимая меч.

– Отец, нет!..

Клинок рассекает мне шею.

* * *

Я – демон.

Я понимаю это, как только открываю глаза. Я по-прежнему прикована к стене подвала, но мое тело снова невредимо. На коже нет ни единого шрама, ни изъяна – даже там, где отец меня обезглавил. Касаюсь шеи, чувствую под пальцами шелковистую гладкость, и из груди рвется всхлип. Исчезли даже детские шрамы.

Торопливо встаю на колени, склоняю голову в молитве.

«Прошу, не покидай меня, Безграничный Отец, – умоляю я. – Прошу, очисти меня от всякого зла, что мной овладело. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

– Он не услышит твоих молитв, – говорит из угла старейшина Олам. Похоже, теперь его черед меня стеречь. В отличие от остальных, он делает это скорее с восхищением, нежели с омерзением. – Он уже дважды изгнал тебя из своего Заземья.

Его слова пронзают мое сердце, подобно стреле.

– Потому что я демон, – шепчу я с едкой горечью страха и отвращения на языке.

– Именно. – Старейшина Олам не утруждает себя приукрашиванием ответа.

Ему и не нужно. Что за проклятое существо не умирает от обезглавливания? Даже смертовизг падет, если ему отделить голову от тела. Закрываю глаза, чтобы спрятаться от воспоминаний, стараюсь с выдохом изгнать из тела нарастающую панику.

– Где отец?

Старейшина пожимает плечами.

– Слег.

Что-то в его голосе заставляет меня напрячься.

– Когда?

– Пять дней тому назад, когда жилы твоей шеи протянулись обратно к телу и приросли.

К горлу снова подкатывает тошнота, и меня громко выворачивает наизнанку. В желудке, правда, мало что осталось, кроме воды и желчи. Как только приступ сходит на нет, я вытираю губы, мысленно отбрасывая бешено мечущиеся мысли и едкую вину.

Все эти годы отец терпел насмешки и жизнь изгоя – ради меня. Ради надежды, что однажды я пройду Ритуал и докажу всем, что мое место здесь, в деревне. Но я именно та, кем они меня называли, только хуже… много хуже. И вот что я теперь наделала.

Старейшина Олам продолжает за мной наблюдать.

– Твоя подруга Эльфрида чиста, ежели тебе интересно, – говорит он. – Тем не менее мы за ней приглядываем. Она провела с тобой немало времени. Никогда не знаешь, как подобные связи способны запятнать человека.

Его слова прожигают меня насквозь.

– Она невиновна, – шепчу я, ужаснувшись. Это я одна слышала смертовизгов. Это я ими повелевала… – Эльфрида здесь ни при чем.

Старейшина Олам пожимает плечами.

– Быть может. Полагаю, время покажет…

Его бессердечность раздирает мне душу, но я не могу над этим задумываться.

– Мой отец, – напоминаю я старейшине, – как его состояние?

Олам вновь равнодушно пожимает плечами.

– Долго не проживет. Если ты останешься бессмертной, – многозначительно добавляет он.

Я вздрагиваю, стыд и вина скручивают мои внутренности в тугой узел. Теперь я понимаю, почему здесь старейшина Олам, почему остальные сделали так, чтобы он занял место моего отца. Он умело заставляет людей принять его точку зрения. До того, как стать главой деревни, он был очень успешным торговцем. И он ухитрялся внушать покупателям желание приобрести ровно то, что ему было необходимо.

Ему не нужно проделывать то же самое со мной. Я опускаю взгляд на свои вены, желудок сжимается, когда я вижу их мерцание, сияющее внутри них золото, демоническую сущность, которая навсегда отмечает меня нечистой. Я хочу их вырвать, вгрызться так глубоко, чтобы их опустошить.

Внезапно я подумала о жителях деревни, что сидят по домам, как по норам, о больном отце, прикованном к постели. Даже об Эльфриде. Теперь я отчетливо помню страх в ее глазах. Отвращение. Что случится, если демон во мне вновь восстанет? Если решит наброситься? Напасть на деревню? Призвать еще смертовизгов?

Все эти разбросанные на снегу мертвые тела…

Мое дыхание сбивается, я пытаюсь его восстановить и отдаться на милость Ойомо. Старейшина Дуркас говорил, что оно повсюду, стоит только к нему потянуться – стоит только подчиниться Его воле.

И я подчинюсь. Сделаю все, чтобы смыть с себя скверну, грех.

Поднимаю глаза на старейшину Олама.

– Убей, – шепчу я, и по щекам катятся слезы. – Ты должен знать как. Я – кощунство в глазах Ойомо. Я – мерзость.

На губах старейшины играет мрачная улыбка. Победа.

– Говорят, душу очищает огонь, – бормочет он, снимая со стены факел и многозначительно глядя в пламя.

Из моей груди рвется новый крик, но я его сглатываю. Все будет хорошо, говорю я себе. Мне всего лишь нужно подчиниться, покориться огню, и, возможно, тогда Ойомо простит мне мою нечистоту.

И одновременно я понимаю: это ложь. Огонь меня не убьет. Пожалуй, ничто не сможет. И даже тогда я должна продолжать попытки – покоряться и терпеть боль, пока Ойомо снова не проявит ко мне благосклонность. Или Он не дарует мне милосердную смерть.

* * *

Цок. Цок. Цок.

По ушам бьет резкий, настойчивый стук.

Когда я с трудом открываю глаза, передо мной сидит женщина, маленькая и хрупкая, с головы до ног закутанная в темные одежды. Что еще странней, на ее руках белые, похожие на кости, железные перчатки. На их кончиках – заостренные когти, они тускло светятся в темноте подвала. Словно у женщины призрачно-белые руки. Белорукая… Наверное, я так и стану ее называть.

Заметив мой взгляд, Белорукая перестает барабанить пальцами. Из-под капюшона поблескивает деревянная полумаска, жуткий скорчившийся демон, разинувший в реве пасть. Я моргаю. На какой-то миг я было подумала, что это боевая маска, но такие носят лишь мужчины. Может, она снится мне в кошмарном сне? Или у меня просто горячка? Пожалуйста, пусть это будет просто сон. Пожалуйста, хватит боли… хватит крови.

Золотых рек, струящихся по полу…

Крошечные кинжалы впиваются мне в подбородок и шею.

– Нет, нет, ты не оставишь меня без внимания, алаки, – произносит Белорукая мелодичным голосом с сильным акцентом.

Я, задыхаясь, вырываюсь из ее перчаток. Это не сон, она действительно здесь! От ее плаща исходит аромат льда и елей, прогоняя вездесущую вонь горящей плоти, тающего жира, обугленных костей. Когда я глубоко вдыхаю, смакуя запах, Белорукая резко припадает к полу, впивается мне в глаза взглядом. Меня охватывает страх.

Ее глаза темные… очень, очень темные. В последний раз я видела такие у смертовизга, но у него не было белков.

Белорукая – человек. И это ужасно.

– Очнулась. Хорошо, – бормочет она. – В сознании?

Я мигаю в ответ.

Белорукая так резко дает мне затрещину, что от удара дергается голова. Потрясенная, я касаюсь щеки, но женщина опять хватает меня когтями за подбородок.

– Ты сейчас, – цедит она по слогам, – в сознании, алаки?

И вновь это слово. А-ла-ки. Я произношу его про себя, сосредотачиваясь на странных, отталкивающих звуках, и сажусь.

– Да, – сипло отвечаю я, облизывая губы.

Мой голос – оголенный нерв, мой язык – суше, чем дно нашего озера в середине лета. Я не разговаривала несколько дней… или уже минули недели? Месяцы? Сколько я уже здесь? Мои воспоминания сливаются в оргию крови и ужаса – золота, мерцающего на камнях пола, когда меч разрубает мышцы, сухожилия, что сползаются, срастаются воедино…

Старейшины выносят ведра, в глазах горит жажда наживы. Они собираются снова меня расчленить, разорвать на части, дабы собрать текущее в моих венах золото. С губ рвется крик, пронзительный, полный смятения, он смешивается с моими молитвами. Пожалуйста, прости меня. Я не хотела грешить. Я не знала о скверне в моей крови. Пожалуйста, прости.

Ледяная сладость ножа, рассекающего мне язык…

Белорукая щелкает когтями.

– Но-но, не теряй сознание.

Она роется в складках плаща, извлекает маленький стеклянный флакон, взмахивает им у меня под носом.

Едкий запах обжигает ноздри, я резко выпрямляюсь, бешено моргая, и воспоминания разбегаются обратно по своим потаенным уголкам. Белорукая снова придвигается с флакончиком, но я быстро отворачиваюсь.

– Я не сплю, не сплю, – хрипло шепчу я.

– Хорошо, – говорит Белорукая. – Не люблю, когда меня игнорируют алаки.

– Алаки? – переспрашиваю я.

– Никчемные, нежеланные. Так называют тебе подобных. – Белорукая пристально на меня смотрит. Почти чувствую, как под капюшоном она хмурится. – Ты не знаешь, кто ты такая?

Я с трудом понимаю, что она говорит.

– Я нечистая. – Перед моими глазами утекают реки золотой крови.

В ее глазах – блестит веселье.

– Несомненно, однако это не полностью объясняет твою суть.

Что-то шевелится в моей душе, глухой отголосок, почти любопытство.

– Мою суть? И что значит «мне подобных»?

Она имеет в виду других нечистых девушек, которые здесь погибли?

Всплывают новые воспоминания – нетерпеливый шепот в темноте.

Почему она не умирает?

Они всегда умирают во второй или третий раз. Обезглавливание, сожжение, утопление. Всегда одно из трех.

Эта девка противоестественна.

Противоестественна…

– Сделаешь верный выбор – и я расскажу.

Голос Белорукой резко возвращает меня в действительность.

– Выбор?.. – Голова раскалывается, очень хочется спать.

Я закрываю глаза, но Белорукая достает что-то из кармана. Печать из чистого золота, с кругом обсидианов посередине одной стороны и старым Отеранским знаком на другой. Впервые вижу печать так близко, их носят лишь чиновники, а они в Ирфуте – редкие гости. Есть что-то странное в круге из камней. Прищуриваюсь, чтобы силуэт стал более четким.

Звезды. Камни в форме звезд.

– Ансефа, – отвечает на мой невысказанный вопрос Белорукая, указывая на символ. – Это приглашение.

Я в замешательстве сдвигаю брови.

– Приглашение для чего?

– Для тебя, Нечистая. Император Гизо пожелал создать армию из тебе подобных. Он приглашает вступить в ее ряды и защищать нашу горячо любимую Отеру от тех, кто противится ее воле.

Белорукая развязывает маску, и я в тревоге отшатываюсь. Это что же, уловка? Диковинная проверка? Женщины никогда не снимают маску перед незнакомцами, только перед членами семьи или самыми дорогими друзьями. Закрываю глаза, боясь того, что под ней увижу. Белорукая весело смеется.

– Взгляни на меня.

Я лишь крепче жмурюсь.

– Взгляни. – Теперь в приказе звучит сталь.

И я смотрю.

Я еще никогда не встречала женщины прекрасней, и моя челюсть отвисает от удивления. Белорукая небольшого роста, у нее короткие, туго завитые волосы и сияющая, гладкая кожа иссиня-черного цвета, как ночь в разгар лета. Но больше всего поражают глаза, черные и бездонные, словно она видела худшие проявления человечества и выжила, чтобы рассмеяться им в лицо.

Я думала, что снесла тяжелые пытки, но что-то подсказывало, что Белорукая не только их вытерпела, но почерпнула из боли силу.

Она чудовищна… содрогаюсь от осознания этого. Вот почему Безграничные Мудрости предостерегают, что нельзя говорить с женщинами без маски, нельзя даже смотреть в их сторону.

Под ней может скрываться демон.

Белорукая придвигается ближе.

– А теперь ответь-ка мне – что ты решила? В конце концов, у тебя есть лишь два пути: остаться здесь, и пусть старейшины все отворяют тебе кровь, прикрываясь Правом казни, или же отправиться со мной в столицу и пробиться в жизни так, что даже эти жадные ублюдки не смогут над тобой насмехаться.

– Я нечиста, – медленно произношу я, заталкивая поглубже тщетную надежду, что воспряну от слов Белорукой. Мою скверну ничто не изменит.

Ойомо, ниспошли мне благодать. Ойомо, отпусти мне мои грехи. Ойомо, прошу, даруй забвение.

Отворачиваюсь, но острые перчатки немедленно впиваются мне в кожу. Белорукая заставляет меня встретиться с ней взглядом.

– Ты можешь решить свою судьбу, алаки, это выбор, которого никто не давал твоим предшественницам. – Ее тон довольно приятен, однако в нем кроется чистая сталь. – Однако, если ты и правда хочешь, чтобы Право казни привели в исполнение…

– Право казни?

Белорукая упомянула его уже второй раз.

– Алаки не должна остаться в живых, а также ни один из тех, кто ей пособляет, – цитирует она, словно читая со свитка. – Точные слова из Права казни для вашего рода – слова, что вынуждают каждую девушку Отеры неизбежно проходить Ритуал Чистоты, дабы обнаружить всех тебе подобных и без промедления казнить.

Земля уходит из-под моих ног. Дабы обнаружить всех тебе подобных и казнить… Старейшины все это время знали, кто я такая, они просто ждали Ритуала, чтобы наконец оборвать мою жизнь…

– Слушай внимательно, алаки, – говорит Белорукая, действуя столь стремительно, что я ощутила боль в груди лишь после того, как когти перчатки уже вспороли кожу.

Меня пробирает дрожь: я опускаю взгляд и вижу порез ровно в том же месте, где сделал бы его старейшина Дуркас на моем Ритуале Чистоты.

Золото уже сочится наружу, пятная меня своим злом. Я дергаюсь в сторону, прикрывая рану, но Белорукая растирает каплю меж пальцев.

– Про́клятое золото.

Она протягивает их, испачканные позолотой, ко мне. Я смотрю на них, словно зачарованная, оцепеневшая от страха.

Проклятое золото?

Такие гадкие слова…

– Именно оно говорит, что ты не человек, ты демон.

От слез щиплет глаза, от смеси ужаса и тщетного унижения. Белорукой не нужно мне напоминать, кто я есть. Я знаю, что я демон, мерзкий и нечистый, достойный лишь презрения в глазах Ойомо. Сколько бы я ни умоляла, сколько бы безоговорочно ни подчинялась, Он никогда меня не слушает, Он меня даже не слышит.

Почему ты меня не слышишь?

Я буду стараться сильнее, я не буду кричать, даже если они снова меня расчленят, взрезая ножами жир, прорубая кость и…

Белорукая хватает меня за подбородок, глубоко впиваясь когтями, и мои мысли снова замирают.

– И оно же делает тебя ценным товаром. – Она поднимается на ноги. – Смертовизги начали мигрировать, южные границы уже преодолены. Тамошние джату не смогут долго сдерживать натиск. Каждый день эти… существа подбираются к империи все ближе и ближе. Когда они нас разгромят и уничтожат – это лишь вопрос времени.

Содрогаюсь от воспоминаний, от хищного взгляда предводителей смертовизгов.

– А при чем тут я?

Белорукая изящно пожимает плечами.

– А кто лучше справится с чудовищем, чем другое чудовище?

Снова накатывает стыд, слезы жарче жгут мне глаза. Я не могу даже смотреть на Белорукую, а она продолжает:

– Сколько раз ты умирала? Семь, восемь…

– Девять, – устало поправляю я.

Обезглавливание, сожжение, утопление, повешение, отравление, побивание камнями, потрошение, кровопускание, расчленение…

Несколько расчленений.

Старейшины выносят ведра, в их глазах вновь горит жажда наживы.

«Продадим его в Норгораде. Знаю там торговца, который прилично заплатит…»

– Девять раз. – Голос Белорукой вырывает меня из бурного водоворота воспоминаний. – Ты умирала и всякий раз возрождалась. Значит, тебя уже достаточно испытали. Ты идеально подходишь для нужд императора.

– Ему нужны демоны?

– Нет, ему нужны воины. Целая армия нечистых, сражающихся во славу Единого царства.

Я распахиваю глаза. Таких, как я, хватит на целую армию? Ну конечно. Все эти сестры и дальние кузины, которых все эти годы забирали…

Белорукая смотрит на меня сверху вниз.

– Раз в сто лет смертовизги уходят в первобытное гнездовье, место, откуда они все родом. В этом году начинается новый цикл, император Гизо решил, что лучшего времени для удара не найти. Ровно через восемь месяцев, когда все смертовизги соберутся в гнездовье, туда хлынут его армии, уничтожат их проклятый дом. Мы сотрем их с лица Отеры. – Взгляд Белорукой пригвождает меня к месту. – Твой род возглавит атаку.

Мой род… От дурного предчувствия по спине пробегают мурашки, смешиваясь с острым уколом разочарования. Я уж было надеялась, что Белорукая тоже алаки. Заставляю себя устремить взгляд ей в глаза.

– Даже если это правда, зачем мне соглашаться? – хриплю я. – Что я получу, кроме вечности мучительных смертей на поле боя?

– Свободу от этого балагана. – Она обводит ладонью подвал. – Пока ты корчишься тут в муках, старейшины продают твое золото всякому, кто больше заплатит, чтобы благородные кланы делали себе красивые безделушки. За счет твоих страданий они набивают кошельки, паразиты, что в буквальном смысле сосут твою кровь.

К горлу подкатывает тошнота, я с трудом сглатываю. Я знаю, что делают старейшины, я знаю, что они расчленяют меня ради золота. Но я должна подчиняться, должна заплатить за свою нечистоту.

Да простит меня Ойомо, он дарует мне…

– Отпущение грехов. – Сердце чуть не останавливается, когда Белорукая произносит это слово. – Вот что еще ты получишь.

И сердце замирает. Тишина так давит, что я с трудом слышу, как Белорукая продолжает:

– Сражайся во имя Отеры на протяжении двадцати лет, и ты получишь отпущение грехов, твоя демоническая природа очистится. Ты снова будешь чиста.

– Чиста? – шепчу я, все мысли исчезают, вытесненные этими невероятными словами: чиста, отпущение грехов. Снова человек, точно такая же, как все остальные…

Больше никакого покалывания.

Смотрю в потолок, глаза печет от слез.

Ты слышал. Все это время ты слышал. Ты все-таки меня слышал.

Едва замечаю, как Белорукая кивает:

– Да, жрецы императора это могут.

Теперь в голове проносится столько мыслей, столько чувств – облечение, радость, – что я едва держусь, чтобы не запрыгать на месте. И вспоминаю:

– А как же старейшины? А мой отец?

Белорукая пожимает плечами.

– А что они? Я – посланница самого императора Гизо. Живое воплощение его воли. Пойти против меня – значит пойти против Отеры.

Снова накатывает облегчение, за ним по пятам – решимость. Я могу стать чистой. Я могу найти место, где меня примут, впервые стать частью чего-то. У меня может быть будущее – нормальная жизнь, нормальная смерть…

Он наконец впустит меня к себе в Заземье.

– Ложка дегтя, алаки, – прерывает водоворот мыслей голос Белорукой. – Твое обучение будет в десять раз жестче, нежели у обычных солдат.

Когда я в тревоге съеживаюсь, она пожимает плечами.

– Ты – про́клятый демон, презренная мерзость в глазах Ойомо, и относиться к тебе будут соответственно. – Когда я пристыженно опускаю глаза, Белорукая добавляет: – Однако сомневаюсь, что на тренировках ты столкнешься с чем-то, что хотя бы приблизится к уже пережитому здесь.

Она подается вперед, в ее глазах любопытство. Она небрежно держит печать в пальцах. Приглашение. Предупреждение.

– Ну что, решила?

Решила? Что тут вообще спрашивать? Все эти дни я молилась, подчинялась в надежде найти свое место… и вот же он, ответ, который я так искала. Я смотрю на Белорукую, и в моих глазах уверенность.

Я принимаю печать.

– Да, – говорю я, – решила. Я согласна – при одном условии.

На губах Белорукой появляется веселая улыбка.

– Так-так?

– Пусть моему отцу скажут, что я мертва.

4

В результате старейшина Дуркас даже не спорит с Белорукой о моей судьбе. Женщина лишь многозначительно вскинула бровь – и я освобождена от оков и одета с такой скоростью, будто сами гончие Заземья, восстав, кусали старейшин за пятки. Пусть старейшинам совсем не хочется терять богатство, которое я приношу, они все же не смеют пойти против посланницы императора.

Когда меня ведут к ступеням храма, царит ночь и густая темнота – луна едва освещает заснеженную землю. Порыв ледяного ветра ударяет в лицо, вызывая слезы. Он причинил бы куда меньше боли, будь на мне маска, но я нечистая женщина. Теперь я никогда не смогу носить маску.

Мысль должна наполнить меня отчаянием, но во мне звенит благодарность. Произошло чудо, на которое я даже не надеялась, – меня освободили из подвала. Я и не думала, что вновь почувствую дыхание ветра, увижу небо. Все происходящее будто сон, чудесный и блаженный, который я вижу всякий раз, когда умираю, и моя кожа наливается тем же золотистым блеском, что и…

– Возьми, – щерится старейшина Дуркас, суя мне в руки что-то грубое и тяжелое. – Подношение для скакунов посланницы.

Я опускаю взгляд и с удивлением вижу холщовый мешок, полный сочных красных зимних яблок. Давлюсь всхлипом. Зимние яблоки собирают лишь в самый разгар холодного времени года. Если эти, в мешке, и в самом деле так свежи, какими кажутся… значит, я была заперта в подвале целых два месяца, может, даже дольше.

Меня сотрясают рыдания, одно мучительней другого.

Старейшина Дуркас кривит губы в ухмылке.

– Жди здесь, – рычит он и уходит к повозке Белорукой, маленькой, деревянной и хлипкой, с крошечными окошками по бокам и единственной дверцей сзади.

В повозку запряжены два крупных существа. Они выглядят почти как лошади, но в них есть что-то странное.

Пока я удивленно моргаю, пытаясь разглядеть их сквозь слезы, старейшина Дуркас зовет Белорукую:

– Я привел демона, как приказано.

Демон. Неужели это и правда моя суть? Я уже должна была свыкнуться, но стыд заставляет меня сгорбиться, и я кутаюсь в плащ. А потом Белорукая направляет повозку ближе к ступеням, и я наконец вижу запряженных существ достаточно хорошо. Из лошадиной нижней половины тела растет человеческая грудная клетка, а вместо копыт у них когти хищной птицы.

Из моих легких вышибает весь воздух.

Это вовсе никакие не кони, они – эквусы, повелители лошадей. Мама часто мне о них рассказывала – как они бегают по пустыне на этих своих когтях, пасут лошадей и верблюдов. По удаленным горам севера тоже бродят подобные существа, более крупные и покрытые гораздо более густым мехом. Смотрится странно, но лоснящиеся белые тела этих эквусов одеты в тяжелые плащи, на когтистых ногах – меховые сапоги. Для таких созданий здесь, в северных провинциях, наверняка слишком холодно.

Тот, что покрупнее, видит, как я уставилась на них, и на ходу толкает локтем другого.

– Смотри, смотри, Масай́ ма, там человечек, ее можно съесть, – говорит он.

В девственно-белой гриве темнеет прядь черных волос, а его нос такой плоский, что напоминает звериный.

– Выглядит аппетитно, Бра́йма, – отвечает с улыбкой тот, что поменьше, белый от головы до хвоста, с большими нежно-карими глазами. – Разделим ее пополам?

Я испуганно отшатываюсь, но Белорукая успокаивает меня с веселой усмешкой.

– Не волнуйся, алаки, Брайма и Масайма – травоядные. Они едят только траву… и яблоки, – добавляет она многозначительно.

Растерянно мигаю, затем поспешно достаю из мешка два яблока.

– Ох, вот, это вам. – Подхожу ближе и медленно, осторожно протягиваю их нависающим надо мной эквусам.

Жадные длинные пальцы тут же выхватывают угощение у меня из рук.

– М-м-м, зимние яблочки! – восклицает Брайма, вгрызаясь в мякоть.

Неожиданно он совсем не кажется опасным – теперь он скорее похож на щенка-переростка, который просто поиграл в грозного пса.

Он – старший из близнецов, осознаю я, ведь, за исключением черной пряди и небольшой разницы в размерах, они как две капли воды похожи, оба прекрасны в неземном, потустороннем смысле, несмотря на мощное телосложение.

Белорукая с нежностью качает головой.

– Веди-ка себя повежливей, Брайма, – упрекает она эквуса. – Дека – наша попутчица.

Пока я хмурюсь из-за такого странного описания ситуации, Белорукая поворачивается к старейшинам:

– Ну и чего вы ждете? Поторапливайтесь.

Старейшины быстро выполняют что велено. В крытую повозку ложатся теплая одежда, несколько свертков с едой и фляг с водой. Все это занимает считаные минуты, а затем Белорукая помогает мне забраться внутрь и захлопывает дверцу.

К моему удивлению, среди мехов уже кто-то сидит: девушка моего возраста, с пухленькой фигурой, со столь типичными для северных провинций голубыми глазами и светлыми волосами. Она мне радостно улыбается из-под целого моря мехов, и у меня вдруг покалывает кожу, но совсем иначе, чем когда я впервые ощутила смертовизгов. Это почти как… узнавание.

Может ли она быть такой же, как я? Тоже алаки?

– Привет, – произносит она и дружелюбно машет рукой.

Она напоминает мне Эльфриду, застенчивая и пылкая одновременно. Только акцент другой, с плавными перекатами вверх-вниз, как говорят в самых отдаленных северных деревнях так высоко в горах, что добираться до них можно целыми неделями.

Я так ошеломлена, обнаружив другую девушку, что не сразу слышу звон. Подняв глаза, вижу, как к повозке приближается старейшина Дуркас – а в его руках кандалы. Белорукая уже сидит за вожжами, она бесстрастно наблюдает, как он с отвращением кивает в мою сторону.

– Эта – неправильная даже для алаки, – ядовито произносит старейшина. – Отказывается помирать, сколько ни убивай. Лучше приковать ее подальше от другой, пока дурная кровь не растеклась дальше.

Вздрагиваю от этих слов, меня охватывает стыд, но выражение лица Белорукой становится холодней ветра, что завывает вокруг.

– Я не боюсь маленьких девочек, равно как не нуждаюсь в кандалах, чтобы их подчинять, – говорит она, и каждый звук сочится льдом. – А сейчас прошу извинить.

Белорукая щелкает вожжами.

И вот так просто я покидаю дом, о котором ничего не знаю.

Старейшина смотрит нам вслед с леденящей ненавистью в глазах. Теперь, когда меня нет, кому он будет пускать кровь ради золота?

Когда мы проезжаем последние дома на окраине Ир-фута, Белорукая кивает в сторону девушки:

– Дека, это твоя спутница в нашем путешествии, Бритта. Она тоже направляется в столицу.

– Привет, – повторяет Бритта.

Удивительно, она будто совсем меня не боится, даже после слов старейшины Дуркаса. Но, с другой стороны, она ведь тоже алаки.

Заставляю себя коротко и застенчиво кивнуть.

– Добрый вечер, – бормочу я.

– Бритта расскажет тебе больше о подобных вам, – говорит Белорукая. – Она должна знать. Она такая же, как ты. Ну, почти.

Осторожно изучаю Бритту краешком глаза. Она ловит мой взгляд и снова весело улыбается. Никто еще так много мне не улыбался, кроме родителей и Эльфриды. Борюсь с желанием стыдливо опустить голову.

– Так ты новенькая в этих делах с алаки, – шепчет Бритта заговорщически.

– Только сегодня впервые услышала это слово, – бормочу я, не поднимая взгляда.

Бритта горячо кивает.

– А я и сама-то ни сном ни духом, пока вместе с месячными кровями не полилось проклятое золото. Па чуть не преставился, когда ма показала это ему. Но они обо мне позаботились, позвали ее. – Бритта головой показывает на Белорукую. – А она приехала и забрала меня недели две назад. Кажись, мне еще повезло.

Когда я в замешательстве поднимаю на нее взгляд, она объясняет:

– Раньше почти всех девчонок с ходу казнили в храмах, а их родню наказывали, чтоб те и рта не раскрывали. Теперь всех посылают в столицу. Начали даже брать младших, кто еще не прошел Ритуал. Только заподозрят – сразу пырнут, и все.

Презренны девы, кто покрыт отметинами или шрамами, кто ранен или истекает кровью… слова Безграничных Мудростей проносятся у меня в голове, и я почти смеюсь над их иронией, бесчестием. Теперь я понимаю, почему до Ритуала девушкам нельзя раниться. Это для того, чтобы нечистые, вроде меня, ни о чем не узнали и не задавали никаких вопросов, пока не станет слишком поздно.

Бритта смотрит на меня, в ее глазах жалость.

– Жуть, наверно, что творили с тобой те ублюдки. Мне так жаль.

Поток воспоминаний накатывает столь внезапно и стремительно, что я вся дрожу от их силы. Подвал… золото… к голове приливает кровь, перед глазами пляшут мушки. Я зажмуриваюсь, проваливаясь в темноту.

– Эй, все хорошо? – беспокоится Бритта.

Я медленно киваю:

– Да, – затем прочищаю горло, пытаюсь сменить тему: – Так что же Белорукая рассказала тебе о нашем роде?

Бритта вскидывает брови.

– Белорукая? Это так ее звать? – изумляется она столь неожиданно, столь искренне, что я улыбаюсь и качаю головой.

– Я не знаю ее настоящего имени. Просто назвала так из-за перчаток.

Бритта кивает, быстро сообразив. Спрашивать имена посланников императора напрямую – к беде. А, как говорится, беду в дом приглашать не стоит.

Снова забрасываю удочку.

– Так кто же я такая? Кто мы? Белорукая так ничего и не объяснила.

– Демоны, – отвечает Бритта, и это слово осколком льда пронзает мне сердце. – Ну, или их потомки, худо-бедно. – Она наклоняется ближе и, широко распахнув глаза, шепчет: – Она говорит, что мы потомки Золоченых.

– Золоченых? – повторяю я, и меня охватывает тревога.

Я знаю, кто они такие… все в Отере знают. Четыре древних демона, что веками охотились на людей, разрушали одно королевство за другим, пока все оставшиеся наконец не объединились для защиты, создав Отеру, Единое царство. И лишь спустя несколько сражений первый император наконец сумел уничтожить Золоченых всей мощью армий Отеры.

Каждую зиму в деревнях разыгрывают представления, повествующие о поражении четырех демонов. Пожилые тетушки надевают маски Золоченых, чтобы пугать непослушных детишек, а мужчины сжигают соломенные чучела, чтобы отогнать зло.

И теперь меня сравнивают с ними. Называют одной из них. Сердце вдруг колотится, как заполошное. Я лихорадочно роюсь в своей котомке и достаю золотую печать, которую получила от Белорукой, пересчитываю звезды ансефы. От слез печет глаза. Их четыре. В символе – четыре звезды. Как четыре Золоченых.

Почему я не догадалась об этом? Я должна была понять или хотя бы заподозрить в тот самый миг, когда моя кровь разлилась золотом. В конце концов, Золоченые были женщинами, их всегда изображают с обвивающими тело золотыми венами. Неудивительно, что Ойомо так долго меня не слышал, что мне пришлось так долго сносить казни, кровопускания. Я – оскорбление самой природы, и Бритта тоже.

А она улыбается, не замечая моего отчаяния.

– Ох, и у тебя тоже! – с трепетом говорит Бритта с точно такой же золотой печатью в ладонях. – Ма и па отдали Белорукой меня, а она мне – вот эту штуковину. Как же от разлуки они горевали-то, но все-таки…

– Ты говорила про Золоченых? – быстро напоминаю я, пытаясь остановить рассказ о ее родителях, о прежней жизни.

Бритта ничуть не боится. Она не испытывает ни капли отвращения к своей сути. Да и с чего бы, когда родители ее защитили, уберегли от вреда – от расчленения, – ну а мои… вспоминаю слова отца, и на глаза наворачиваются слезы: «Лучше бы ты просто умерла».

Плакал ли он, когда узнал о моей смерти, или же испытал облегчение, благодарность, что его освободили от страшного бремени? Думает ли он вообще обо мне?

Выдыхаю, впиваюсь ногтями в ладони, чтобы остановить круговерть мыслей и сосредоточиться на ответе Бритты.

– Ах, да, Золоченые! – радостно восклицает она. – Пока император Эме́ка их не уничтожил, они успели смешать свою кровь с человеческой, разродившись кучей детей. Вот откуда взялись мы, их тыщу-раз-правнучки, видимо.

– Значит, мы все-таки демоны, – заключаю я с тяжелым сердцем.

– Наполовину, – поправляет меня Бритта. – Даже меньше четвертушки, наверно. Белорукая говорит, что мы меняемся только ближе к зрелости, а для нас это шестнадцать годков. Как только у нас случаются месячные, кровь постепенно становится золотой, а мышцы и кости оттого крепчают. Вот мы и излечимся скоро, и станем быстрее и сильнее простого люда. Мы нынче как хищные звери, вроде волков.

Хищные звери… горечь сжимает мне сердце.

Я помню прилив сил, который испытала, когда пришли смертовизги, помню, как могла видеть в темном подвале даже без факелов. Теперь я понимаю почему. Потому что я ничем не лучше животного – тварь на грани человеческого. Может, поэтому-то я и чуяла смертовизгов, поэтому-то их чуяла и моя мать.

Бессмыслица какая-то. Мама ведь не была алаки. Иначе истекла бы проклятым золотом, когда красная оспа превратила ее внутренности в кашу, а потом погрузилась в золоченый сон, засияла и исцелилась. Тогда она бы вернулась.

Она бы вернулась…

– Когда за мной явилась сама, я уже почти могла поднять корову, – смеется Бритта. – Очень удобно, если доишь, а они вдруг буянят. Слышала, ты тоже с фермы.

Медленно киваю, но мыслями я далеко. Мне есть о чем подумать. Есть о чем погоревать.

5

Следующая неделя стремительно пролетает туманом воющих снежных бурь, замерзающих дорог и ужасных кошмаров. И хотя я больше не в подвале, мне иногда снится, как надо мной смыкаются стены, как приближаются с ножами и ведрами старейшины, и глаза их горят жаждой золота. Я просыпаюсь в повозке вся в слезах, грудь тяжело вздымается от рыданий, а Бритта все придвигается, глядя на меня с тревогой. Обняла бы меня, позволь я ей, но я еще не готова к прикосновениям чужих рук.

Почти каждый день мне просто хочется кричать, пока не сорву горло.

Иногда я просыпаюсь – и вижу, что меха, укрывающие меня, разодраны в клочья. Я разрываю их во сне, кромсаю жесткую кожаную основу как пергамент. На такой подвиг не способны даже самые сильные мужчины деревни. Еще одно подтверждение того, что я противоестественна, порождение не людей, но грязных демонов.

Я испытываю почти облегчение, когда после восьми дней путешествия поднимаю взгляд и вижу, что мы в портовом Гар-Меланисе, где пересядем на корабль до Хемайры. Когда мы туда прибываем, то обнаруживаем, что весь город погружен во тьму. Ветхие, покрытые сажей постройки темнеют тесными рядами, освещенные изнутри тусклыми масляными лампами. Наш корабль «Соляная свистулька» поскрипывает у причала, старое, приземистое судно с посеревшими парусами и облупившейся синей краской на бортах. По скользкой от снега палубе снуют жилистые матросы, размещая путников, перетаскивая багаж и припасы. Семьи жмутся друг к другу, спасаясь от холода, матери в простых дорожных масках, отцы с миниатюрными экземплярами Безграничных Мудростей на поясах, чтобы в путешествии сопутствовала удача.

Как только мы поднимаемся на борт, я нахожу тихий уголок и смотрю на ночное небо. По нему пробегают яркие зеленые и фиолетовые огни – северное сияние, возвещающее о возвращении колесницы Ойомо в южный дом. Это знак: после стольких недель заточения Ойомо наконец ответил на мои молитвы. Я на пути в Хемайру, к новой жизни солдата императорской армии – жизни, что принесет мне отпущение грехов.

Спасибо тебе, спасибо… кружит у меня в голове молитва благодарности.

– Наслаждаешься видом?

С Бриттой и эквусами ко мне приближается Белорукая. Все тот же взгляд, насмешливая ухмылка, что постоянно видна в тени ее полумаски. От этого волосы у меня на руках встают дыбом. И просачивается темная мысль, тревога, которую я изо всех сил стараюсь подавить. Что, если Белорукая лжет? Что, если все это уловка, коварный заговор с целью согнать весь наш род в одно и то же место? Я бы не удивилась. Мы с Бриттой провели в ее обществе больше недели, а она до сих пор не сказала нам свое настоящее имя. Теперь мы открыто зовем ее Белорукой, поскольку она не возражала.

Я в жизни не встречала никого столь скрытного, даже среди жрецов.

Стираю эмоции с лица и поворачиваюсь к Белорукой.

– Он прекрасен, – отвечаю ей.

– Правда, правда? – Бритта так спешит влиться в беседу, поскольку подала голос, что даже не замечает, куда идет. – Почти напоминает мне небо в… АЙ! – взвизгивает она, спотыкаясь о лежащую грудой сеть, но сразу же отскакивает обратно, отряхивается и улыбается без намека на смущение. – Ух, чуть шею не свернула. Повезло, что таких, как мы, трудно убить, правда, Белорукая? – шутит Бритта.

Женщина пожимает плечами.

– Вообще-то большинство алаки умирают очень легко, – негромко произносит она.

Бритта морщит лоб.

– А как же золоченый сон?

– Только в случае недосмерти.

Настает мой черед хмуриться.

– Недосмерть? – спрашиваю я, подходя ближе. – Никогда о таком не слышала.

– У алаки смерть бывает двух видов, – объясняет Белорукая. – Недосмерть и последняя смерть. В первом случае она мимолетна, непостоянна. Приводит к золоченому сну, который длится неделю-две и излечивает тело от всех ран и шрамов – за исключением, конечно, тех, что были получены до того, как кровь обратилась.

Меня пробирает дрожь. У меня не осталось никаких шрамов, даже детских. Все исчезли в тот миг, когда я пережила первую недосмерть.

Мне стало так не по себе, что я совсем смутно замечаю, как Бритта хмуро смотрит на крошечный шрам на своей руке.

– Тогда я, наверно, никогда от этого не избавлюсь, – произносит Бритта и вздыхает.

Белорукая, не обращая на нее внимания, продолжает:

– У алаки может быть несколько недосмертей, но лишь одна последняя – это способ, который убьет ее наверняка. Для подавляющего большинства алаки это либо сожжение, либо утопление, либо обезглавливание. Если алаки не погибнет от чего-то из этого, она практически бессмертна.

Моя голова вдруг закружилась, дыхание стало прерываться. Практически бессмертна? Я не хочу оставаться навечно неумирающей, жить вот так, в презрении и позоре. Не хочу оставаться такой ни мгновения дольше, чем нужно. Но если Белорукая говорит правду, и у всех алаки есть одна настоящая смерть, то со мной все так и будет. Я, в конце концов, уже умирала девять раз.

Я должна заслужить прощение. Должна!

У Бритты на лице благоговейный трепет.

– Бессмертна… – выдыхает она, а потом охает: – Что ж это, мы можем жить вечно?!

– Я сказала «практически», – поправляет ее Белорукая. – Никто не бессмертен, лишь боги. Однако ваш вид стареет очень медленно – по сотне лет за каждый человеческий. Добавь сюда быстрое исцеление, способность видеть в темноте, вот и неудивительно, что люди вас так боятся – особенно тех, кого трудно убить, как Деку.

Бритта снова устремляет на меня взгляд; я напрягаюсь, ожидая увидеть в них то самое выражение – отвращение, которое так часто отражалось в глазах старейшин. Но она уже даже не смотрит на меня, а хмурится, глядя на Белорукую.

– Белорукая? – зовет Бритта и, когда женщина к ней поворачивается, продолжает: – А мы же не начнем есть людей, да? Ну, Золоченые ели, а мы их потомки, с умениями всеми этими и…

– У тебя начали заостряться зубы? – перебивает Белорукая.

– Что? – недоумевает Бритта. – Ну, нет, но…

– Тебя привлекает мысль вкусить человеческой плоти?

Бритта кривится в отвращении:

– Нет, нет, конечно!

– Тогда больше не задавай мне глупых вопросов, есть людей, ну и ну, – фыркает Белорукая, качая головой, и жестом велит нам идти. – Бегите занимать места. До Хеймары нам предстоит долгий путь.

Мы направляемся к трапу, ведущему вниз, в трюм, а Бритта все ворчит себе под нос.

– И вовсе не глупый вопрос, – бормочет она. – Болтовни-то про хищников, видение в темноте и все такое… логичный же вывод.

Бритта говорит так обиженно, что у меня изнутри поднимается смех, на мгновение отодвигая страх. Когда мы входим в трюм, пытаюсь удержать это веселье внутри.

* * *

– Вот мы и на месте!

Жизнерадостный голос Бритты – бальзам на мои мысли, которые в трюме неуклонно мрачнеют. Мы здесь всего несколько минут, а я уже на пределе. Стараюсь не замечать тени, вогнутые стены. Стараюсь не замечать сгущающуюся темноту, стекающий по спине пот.

«Это не подвал… не подвал…» – шепчу я себе.

Надо сосредоточиться на других пассажирах, на запахе немытой кожи и прокисшего вина, морской воды. В подвале пахнет кровью, болью. Совсем не так, как здесь.

Заставляю себя снова обратить внимание на Бритту, которая указывает на отведенный нам угол, где места ровно столько, чтобы расстелить наши тюфяки и натянуть занавеску для уединения.

– Расстелимся – и почти как дома, – заключает Бритта.

В ее голосе звучат странные нотки, но она избегает моего взгляда и суетится, болтая все веселее.

– Конечно, пара штришков не помешает… яркая ткань или что-то вроде этого. Но тут приятно, и даже очень. – В ее голосе слышится еще больше напряжения.

Опустив взгляд, я вижу, что ее руки так сильно сжимают юбки, что аж пальцы побелели.

И наконец-то понимаю.

Как и меня, Бритту заклеймили нечистой, вырвали из единственной жизни, которую она знала, и насильно втолкнули в новую и пугающую. Семья, друзья, даже деревня, в которой она выросла, теперь для нее потеряны. Впервые в жизни она оказалась в этом мире совершенно одна. И ей страшно. Как и мне.

Вот почему она всю эту неделю пыталась стать ближе, утешая меня, когда я просыпалась в слезах от кошмаров, притворялась, что не замечает, когда я без причины начинала кричать… Она не такая, как я, привыкшая к одиночеству, к ненависти… Ей нужно, чтобы ее приняли, чтобы она была частью общества. И сейчас единственное общество для Бритты – это я, связанная с ней демоническими предками и золотой кровью. Вот почему Бритта все время рядом, ожидая, что однажды я захочу шагнуть ей навстречу и поговорить.

Но я так погрузилась в собственные страдания, что ни разу этого не сделала.

Пытаясь с каждым выдохом отталкивать сгущающуюся тьму, я поворачиваюсь к Бритте.

– Трудно, должно быть, оставить семью, деревню, – шепчу я, робко начиная разговор.

Бритта удивленно бросает на меня взгляд, и ее подбородок дрожит.

– Да… но они ждут, когда я вернусь.

Она растягивает губы в сияющей, решительной улыбке, и эта маска делает все, чтобы скрыть блестящие в глазах боль и неуверенность.

– Как только я стану чиста, – заявляет Бритта, – я вернусь домой, в свою деревню. И тогда увижу своих ма и па и всех друзей.

Я молча киваю, не зная что сказать.

– Это хорошо. Хорошо иметь друзей.

– Нам нужно быть друзьями.

Бритта резко подается ближе, маска-улыбка отчаянно трещит по швам.

– Я знаю, ведь мы только встретились, – говорит Бритта, – и знаю, что после того что случилось, тебе трудно доверять кому-то, но путь до Хемайры далек, и я не хочу проделать его в одиночку. Ты единственная, кто понимает, каково это. Кто понимает…

Она протягивает руку.

– Друзья? – спрашивает Бритта, и ее лицо озаряют надежда и страх.

Опускаю взгляд, рассматриваю предложенную ладонь. Друзья… Что, если она меня предаст, как все остальные? Как отец, Ионас, старейшины… Что, если она меня бросит? Но нет, Бритта не из тех, кто меня изгнал и пытал, она – алаки, первая и единственная, кого я встречала.

И она нуждается во мне так же сильно, как нуждаюсь в ней я.

– Друзья, – соглашаюсь я, пожимая ее руку.

Бритта сияет, нетерпеливо придвигаясь.

– Я так боюсь отправляться в Хемайру, становиться воином, – признается она, изливаясь потоком слов, будто всю неделю их копила, и наконец хлипкая плотина сдалась под их напором. – А теперь, когда мы есть друг у друга, может, все будет не так уж плохо. Вдруг, когда все кончится, ты даже поедешь со мной в мою деревню! Знаю, твоя-то была не лучшая… В общем, в Голме-то все дружелюбные, и у нас полно красивых мальчишек. Они, конечно, тогда будут уже совсем не те, но все равно найдется из кого выбрать! – Бритта смотрит на меня с любопытством. – А ты когда-нибудь целовалась с мальчиком, Дека?

– Что… я?! Нет, никогда!

Откуда вообще взялся такой вопрос? Я никогда ни с кем о подобном не говорила, но теперь, раз уж лед тронулся, Бритту уже ничего не смущает.

– А я – да, разок, на деревенском празднике. Гадость, прям фу. У него изо рта пахло прокисшим молоком. – Она морщит нос. – А почему ты – нет? В смысле, не целовалась?

Я опускаю взгляд, внутри снова зреет то ужасное чувство.

– Никто никогда меня не хотел поцеловать, – шепчу я. – Да и старейшина Дуркас твердил, что поцелуи ведут к нечистоте, а я так отчаянно старалась остаться чистой… и посмотри, куда это меня привело.

Бритта хмурится.

– Чего это? Ты такая хорошенькая. – Она и впрямь искренне озадачена.

– Нет. – Я качаю головой, и в ней мелькают ужасные воспоминания – Ионас, улыбка на его лице, меч в его руке. Девушки, такие хорошенькие, как ты… какая это была ужасная ложь.

Их прерывает фырканье Бритты.

– А вот и хорошенькая, Дека, – говорит она. – Волосы красиво вьются у лица, кожа вся такая гладенькая и смуглая, даже такой глубокой зимой. – И добавляет, словно ей приходит запоздалая мысль: – И есть за что подержаться! Мужчины любят фигуристых. И пухленьких. – Бритта усмехается. – Я вот им всегда по душе.

– Но южан же не любят… по крайней мере, в Ир-футе.

– Тогда, наверное, и хорошо, что мы отправляемся на юг, – похлопывает меня по руке Бритта, и корабль со скрипом приходит в движение.

Я киваю, вознося безмолвную молитву Ойомо: пусть это окажется правдой.

6

– Дека, Дека, просыпайся. Ну просыпайся же! Мы на месте, на месте!

Голос Бритты звучит будто издалека, жара так душит, будто мне на грудь давит огромный валун. Остатки сна льнут к мыслям, тяжелые и настойчивые. Цепляюсь за них, но что-то теплое беспрерывно трясет меня за плечо.

– Встаю, – отзываюсь я и открываю глаза, сонно моргая.

К моему удивлению, свет вокруг совсем другой. Не холодный синий зимы, а теплый оранжевый глубокого лета. И что еще более странно – запахи моря теперь смешиваются с новым, экзотическим благоуханием. Цветы… но я еще никогда таких не нюхала. Нежный и тонкий аромат окутывает меня тонкими волнами.

Где же запах льда и снега? Где же холод?

Поворачиваюсь к Бритте, и в ее широко распахнутых глазах сияет облегчение.

– Почему так жарко? – хриплю я, сбитая с толку.

Язык сух, словно стог сена в разгар лета, волосы и одежда, мокрые от пота, липнут к коже.

Бритта бросается, пытаясь крепко меня обнять.

– Думала, ты уже никогда не проснешься! Четыре недели утекло! Белорукая так и говорила, но целых четыре недели!..

– Четыре недели? – хмурюсь я, отстраняясь.

И когда мышцы на столь простое движение отзываются болью, я вздрагиваю, пораженная. Почему они так зажаты?

– В смысле, четыре недели?

– Ты проспала почти месяц, – доносится пояснение Белорукой, которая спокойно наблюдает за мной, прислонившись к стене.

Позади Белорукой, через дверь наверху лестницы, струится яркий и теплый солнечный свет, заливает мерцанием Брайму и Масайму, которые давным-давно избавились от тяжелых меховых плащей и сапог. Оба щеголяют по жаре с голой грудью, впиваясь когтями в деревянный пол. Вокруг эквусов жужжат мухи, которых те отгоняют взмахами хвоста.

– Месяц?! – эхом повторяю я, как громом пораженная.

– Плохая алаки, заставила друзей поволноваться, – цокает языком Масайма, качая головой.

– Но тихоня нуждалась в отдыхе, Масайма, – возражает Брайма, встряхивая черной гривой с единственной светлой прядью. – Сам бы так поступил, если б знал, что придется неделями путешествовать в мерзком, гадком трюме сразу после того, как жрецы держали тебя в мерзком, гадком подвале храма.

– Но я бы тебе сказал, что залягу надолго, Брайма, – фыркает Масайма.

Белорукой надоедает их пикировка. Женщина указывает эквусам на лестницу, которая заполняется людьми, стремящимися выбраться наружу.

– Наверх, оба, – командует Белорукая. – Подготовьте повозку.

– Да, моя госпожа, – в унисон отзываются эквусы, и тут же их когти застучали по деревянным ступенькам.

– Простите, я не знаю почему… и как я так долго проспала, – лепечу я, никак не приходя в себя, и поворачиваюсь к Белорукой: – Так и должно быть с алаки? Это нормально?

– Нет, – отвечает женщина. – Но тебе был нужен отдых. Сказываются испытания, которые тебе довелось пережить. Даже обычные люди, столкнувшись с подобным, лечат боль сном. И лучше сейчас, чем когда ты доберешься до Варту-Бера.

Я хмурюсь.

– Варту-Бера?

Впервые слышу эти слова.

– Учебный лагерь, куда нас с тобой прикрепили, – радостно поясняет Бритта, постукивая по древнему хемайранскому символу на своей печати. – Вот что он означает! Первейший среди лагерей!

Я в смятении морщу лоб. Зачем отправлять нас в первейший среди лагерей, когда мы еще не прошли никакой подготовки?

Не понимаю. Прямо сейчас я вообще ничего не могу понять. Вновь наплывает сон, в голову закрадывается смутное воспоминание. И улетучивается, когда Белорукая протягивает нам по палочке чего-то похожего на древесный уголь. Сразу их узнаю: тоза́ли. Мама каждый день подводила им глаза, чтобы защитить их от солнца.

– Натрите веки. Вам это понадобится. Через час мы выдвигаемся.

– Да, Белорукая, – отзываемся мы ей вслед.

Как только она скрывается из виду, мы с Бриттой наносим тозали с помощью маленького кувшина воды в качестве зеркала. Мои руки дрожат. Мышцы так ослабели, что скрипят от напряжения и боли при каждом малейшем движении, пока я натираю веки. Когда я начинаю собирать то, что осталось от моих пожитков, становится еще хуже. Когда я в последний раз ела?

И как же я могла проспать так долго? И почему? Все конечности жесткие, непослушные – новые – такие, какими они были всякий раз, когда я пробуждалась от золоченого сна. Хуже того, где-то глубоко внутри меня поселилось странное чувство, будто что-то меняется… зреет… не могу избавиться от ощущения, что каким-то пока непонятным мне образом я становлюсь другой.

Бритта все это время с озадаченным выражением глаз наблюдает за мной.

– Что такое? – спрашиваю я сквозь лихорадочную круговерть мыслей.

– Ты ничего не ела, но почему ты живая? – шепчет Бритта.

Бросаю на нее испуганный взгляд, и она поясняет:

– Ни крошки еды, ни капельки воды. Мне приходилось съедать все за тебя, чтобы остальные люди не заметили, что ты спишь все путешествие. Я им сказала, мол, ты болеешь, вот и не шевелишься, не говоришь. Но они начали бы спрашивать, почему ты не ешь. Вот я и кушала за тебя. Ну. Я знаю, ты странная, но это… – Бритта понижает голос до шепота: – Это противоестественно, Дека.

Противоестественно… И снова это слово.

Знаю, Бритта не хотела меня задеть, но оно ранит. Хуже того, это слово – чистая правда. Я не чувствую голода, совсем. Он исчез, забился куда-то, где я не могу его отыскать. Печально пожимаю плечами, стараясь отогнать ужасные чувства, что поднимаются волной изнутри, страхи перед новым, тревожным признаком нечистоты.

– Не знаю. Такого со мной никогда не случалось. Наверное, все как говорит Белорукая, я пыталась «заспать» то, что было в подвале…

– А сейчас ты голодная? – быстро спрашивает Бритта.

Перебивает, чтобы мне не пришлось договаривать сокрушающие меня слова. Я с благодарностью киваю:

– Думаю, можно поесть.

Бритта тут же хватает меня под руку, одаривает лучезарной улыбкой.

– Давай-ка тебя накормим, пока желудок северную джигу не завел, – говорит она и тащит меня вверх по ступеням.

Мы выходим на солнечный свет, столь ослепительный, что мне приходится прикрыть глаза ладонью. На пристани всюду толпятся люди, их голоса огромной звуковой волной несутся с каждого корабля, улицы, прилавка. Слишком много людей, слишком много звуков… Мне приходится бороться с желанием заткнуть уши.

– Ойомо, сохрани! – восклицает Бритта, разинув рот. – Ты хоть раз в жизни видела столько народу?!

Я качаю головой, утратив дар речи, а Бритта уже машет на прощание морякам и другим пассажирам. К моему удивлению, они весело машут в ответ.

– Всех благ в пути, Бритта! – отзывается старый седой моряк.

Бритта сияет.

– И тебе в новом плавании, Кельма!

Замечая мой взгляд, Бритта пожимает плечами.

– Мы стали друзьями, – объясняет она, затем наклоняется ближе и шепчет: – Они во время путешествия всякое рассказывали мне. На Хемайру нападают смертовизги! Каждую ночь несколько чудовищ проскальзывают в город, и никто не знает как.

Я широко распахиваю глаза. Смертовизги в столице? Как это вообще возможно? Говорят, что стены Хемайры неприступны, что сам город превращен в обнесенный стенами сад, не боящийся осады. А эти существа уже здесь, так близко… содрогаюсь я от одной мысли.

– А что они рассказывают о нас, алаки? – спрашиваю я.

Бритта снова пожимает плечами.

– Народ о нас пока не знает. Только жрецы и старейшины. Но, с другой стороны, они-то всегда знали.

С горечью киваю, краем глаза отмечаю движение: Белорукая нас подзывает с пристани, где Брайма и Масайма уже впрягаются в ее повозку.

– Скорей, скорей, Тихоня, – зовет Брайма. – День убывает все быстрей.

Послушно ускоряю шаг, остро ощущая, как люди бросают на нас с Бриттой любопытные взгляды. Мы – две девушки без масок, подходящего для Ритуала возраста, без сопровождающего нас мужчины. Вот-вот кто-нибудь остановит нас. Думаю об этом – и от толпы сразу же отделяется пухлый, благочестивого вида мужчина с цветистым свитком Безграничных Мудростей под мышкой и с суровым выражением лица направляется к нам. Прежде чем ему удается нас настигнуть, путь ему плавно перерезает Белорукая.

– Пойдемте, девочки, – громко объявляет она. – Хемайра ждет, как и ваша служба нашей великой империи.

С пояса женщины недвусмысленно свисает императорская печать.

Мужчина бросает на нее взгляд, потом переводит его на нас. Шипит себе под нос о нечестивых женщинах и с отвращением уходит.

– Ненавижу напыщенных, самодовольных докучал, а вы? – фыркает Белорукая и, не дожидаясь ответа, указывает вверх: – Узрите. Врата Хемайры.

Следую взглядом за ее ладонью, и у меня отвисает челюсть: над пристанью возвышаются исполинские стены, каждые из врат охраняют двойные статуи воинов. Так вот какие они, эти стены Хемайры, о которых мне всегда рассказывал отец.

Отец…

Я гоню от себя эту мысль, сосредотачиваясь на созерцании. Стен всего три. Три стены и трое врат. Почему? Поворачиваюсь к Белорукой, чтобы спросить, но та уже кивает на ближайший и самый крупный вход, украшенный парой статуй одного и того же сурового воина с короной на голове.

– Мы направляемся к вратам Эмеки.

Император Эмека, первый правитель Отеры – я сразу узнаю его. Высокий и темноволосый, коротко стриженный, но с длинной бородой. Его изображение запечатлено в каждом храме и зале. Эти жесткие глаза, раздувающиеся ноздри, плотно сжатые губы ни с чем не спутать, как и статуи, что вздымаются над нами теперь, их мечи отбрасывают на толпу внизу широченные тени.

Смотрю на них, запрокинув голову; меня пронзают страх, тревога.

– Ну, вот мы и пришли, – шепчу я, собираясь с духом и делая глубокий вздох.

– Вот мы и здесь, – соглашается Бритта с таким же вздохом. Она еще бледнее, чем обычно, на губах ни следа улыбки.

Легонько, на пробу, задевает мою ладонь своей, и я ее сжимаю, напряженно кивнув. Бритте не нужно говорить, о чем она думает, я и так понимаю. Мы все переживем – вместе.

* * *

Белорукая ведет нас прямиком к вратам Эмеки, откуда в город уже вливается река людей и животных. Жители запада, востока, юга, севера – все теснятся с лошадьми, верблюдами и другими, более экзотическими зверями, которых я узнаю лишь по свиткам отца. Здесь тянут колесницы орриллионы – неповоротливые обезьяны с серебристым мехом и странно похожими на человеческие лица мордами; их острые рога притуплены изогнутыми золотыми наконечниками. Впереди караванов тяжелой поступью шагают мамунты, из-под длинных гибких хоботов торчат многочисленные бивни, из огромных кожистых серых спин торчат шипы цвета кости, их еще больше на закругленных концах хвостов. На великанах в маленьких шатрах восседают хозяева караванов и трубят в рог, возвещая о своем приближении.

Мне вдруг хочется, чтобы рядом оказалась мама. Она всегда рассказывала мне о южных провинциях. И хотя она никогда не жалела, что их покинула, чтобы выйти замуж за моего отца, она все же скучала по родным краям. Ей очень хотелось, чтобы я однажды увидела их. Увидела другую сторону своей родословной.

Она бы никогда не смогла представить, что я прибуду сюда как воин-новобранец.

Бритта тычет на охраняющую врата императорскую стражу:

– Ты только глянь на всех этих джату, Дека! – разевает она рот.

В отличие от тех, кого мы видели на севере, эти облачены не в доспехи и боевые маски, но в великолепные алые одежды. Джату распределяют очереди путешественников и тщательно проверяют их бумаги. У всех воинов на плечах приколот знак джату, золотой лев на фоне восходящего солнца.

– Выглядят очень парадно, – отвечаю я, и от беспокойства по коже пробегают мурашки.

От джату меня отвлекает вспышка синего цвета. Мимо с грохотом проносится карета, запряженная двумя крылатыми, ящероподобными существами. Они издают странный гортанный клекот.

– Зеризарды! – охаю я от восторга.

Еще одни создания, о которых мне рассказывала мама. Они встречаются только на юге, где теплое солнце и бескрайние леса. Я щурюсь, пытаясь рассмотреть их оперенные синие хвосты, ярко-красные перья, венчающие голову.

– Мама любила на них кататься, когда была маленькой, – говорю я.

– Они прекрасны, – с благоговением отзывается Бритта.

Брайма фыркает, встряхивая черной гривой волос.

– Не так уж они впечатляющи по сравнению с нами, правда, Масайма?

– Уж конечно, – соглашается тот.

– Вы оба тоже очень красивы, – утешаю я их.

Близнецы-эквусы, недовольно топая, уводят нашу повозку от главных ворот к небольшому боковому входу, где уже собирается вереница зловещего вида других эвкусов. Их погонщики одеты в черные плащи, подобно Белорукой, а их лица скрыты плотными капюшонами. От вида дверей и окон с железными решетками кровь у меня в венах ускоряет бег. Наверняка в них перевозят других алаки. Каждая, судя по размеру, вместит, по меньшей мере, шестерых.

Бритта тревожно ерзает.

– Это остальные, да?

– Скорее всего, – отвечаю я, почти физически ощущая исходящее от тех повозок отчаяние.

Бритта протягивает руку, я крепко сжимаю ее. Мы храним молчание, пока Белорукая направляет повозку к началу вереницы, где двое джату играют в оваре, южную настольную игру, которую любила мама. Заметив Белорукую, они вмиг вытягиваются по стойке «смирно».

– Госпожа! – салютуют они и бросаются открывать узкие ворота.

К моему удивлению, они оба говорят на отеранском, а не хемайранском. Но, с другой стороны, хемайранский – это язык знати, аристократии, язык, на котором написаны Безграничные Мудрости. Я понимаю этот язык потому, что отец моего отца заставил всех в семье заучить Безграничные Мудрости наизусть, в покаяние за нашу давнюю нечистоту. Не знаю, почему я ждала, что на этом языке заговорят обычные джату.

Ворота открываются с тихим скрипом, и я обращаю внимание на дорогу. И раскрываю глаза так, что они чуть не вылезают из орбит.

Там, сразу за створками ворот, лежит огромное, мерцающее до самого горизонта озеро. Из его середины поднимается город, череда пышущих зеленью холмов, соединенных высокими арками деревянных мостов. Город, словно улочки, прорезают реки и водопады, по ним скользят весело раскрашенные лодки с вышитыми зонтами, что защищают людей, сидящих в них, от палящего солнца.

– Ойомо, сохрани, – выдыхает Бритта, глазея на все эти чудеса. – Ты когда-нибудь такое видела?!

Я качаю головой, не в силах ответить вслух, и замечаю кое-что еще: величественное здание, что венчает самый высокий холм Хемайры, словно зубчатая корона. Я встречала его на каждой отеранской монете. Око Ойомо, древний дворец хемайранских императоров. Многочисленные шпили украшает куру, священный символ солнца Ойомо, а внизу, среди холмов, ютятся группки построек поменьше, палаты правления. Я сразу же узнаю их по каждому описанию столицы, которое когда-либо встречала.

Все такое потрясающее, такое… очень… не могу даже целиком осознать. Вот какая она, Хемайра, Город Императоров.

– Осторожно, рот лучше закрыть, пока мухи не залетели, – смеется над моим изумлением Белорукая, пока эквусы радостным галопом несут нас по оживленным улицам.

– Хорошо быть дома, брат, – сияет Масайма.

– И никаких больше колючих мехов и холодов, брат, – соглашается Брайма.

Чем дальше мы углубляемся в город, тем более многолюдным он становится. Экипажи, запряженные зеризардами и эквусами, стараются отвоевать побольше пространства. По тротуарам прогуливаются пешие, в основном это мужчины, и все они ухожены и роскошно одеты, в уложенных бородах блестят драгоценные камни, вокруг глаз вьются сложными узорами линии тозали.

Редкие женщины здесь носят маски еще более искусные, чем на севере, на каждом лице вместо дерева и пергамента сияют золото и серебро. Встречается несколько вариантов: круглая маска-солнце, прославляющая Ойомо; серебряная маска плодовитости с раздутыми, как у полной луны, щеками; овальные маски, призывающие удачу, с вышитыми бисером символами, что приносят благословения, на лбу и подбородке; церемонные черные, с изгибающимися на гладком обсидиановом лбу рожками.

Даже некоторые маленькие девочки носят полумаски, отраженное в золоте и серебре богатство их семей. Всякий раз, как я их вижу, чувствую укол печали. Теперь я никогда не надену маску, никогда не облачусь в священные покровы чистоты.

Мысль улетучивается, когда мое внимание привлекает кое-что еще: глухой, почти неразличимый гул, который становится громче, по мере нашего приближения к центральным мостам. Когда мы достигаем того, массивного, что ведет к холму, где стоит дворец, гул превращается в рев, который отдается у меня в самих костях.

– Слышишь? – спрашиваю я Бритту.

Она кивает, в замешательстве нахмурив брови.

– Как думаешь, что это?

– Слезы Эмеки, – отвечает Белорукая, поворачиваясь к нам.

Я тоже хмурюсь.

– Слезы Эмеки?

Белорукая указывает, и я следую взглядом за ее пальцем к бреши в городских стенах, где возвышается единственная статуя, на этот раз женская.

– Продолжайте наблюдать, – командует Белорукая, направляя эквусов к самой высокой части моста.

И стоит нам ее достигнуть, как у меня перехватывает дыхание. Там, на самом краю города, в Бескрайнее море извергается огромный водопад. Теперь я понимаю, почему Хемайра обнесена лишь тремя стенами. Столица стоит на утесе, и водопад – непреодолимая преграда для любой силы, жаждущей напасть с моря. Статуя над ним, женщина с тугими завитками кудрей и худым, но жилистым телом, возвышается из края водопада и пристально смотрит на воду, вытянув к горизонту длань в предупреждении.

– Фату Неумолимая, мать первого императора и хранительница вод вокруг Хемайры, – пробиваются сквозь пелену моего благоговения слова Белорукой.

И в них сквозит некое чувство, которое я не понимаю. Печаль? Сожаление?

– Подходящее зрелище для завершения вашего путешествия. Теперь – в Зал Джор, – указывает Белорукая на палаты у подножья дворца. – Приготовьтесь.

Я киваю, и тревога скручивается в груди узлом. Эквусы неумолимо движутся вперед, стуча когтями по главному мосту. Над нами, безмолвно осуждая, нависает Око Ойомо. Наше путешествие вот-вот закончится. И скоро начнется наша новая жизнь.

* * *

Когда мы добираемся до палат, страх коброй сворачивается у меня внутри. Я почти не замечаю, насколько ровные здесь улицы, насколько пышные здесь сады, льнущие к величественным, высоким зданиям, почти таким же древним, как сама Отера. Все, о чем я могу думать, – это о грядущих переменах. Что же меня ждет в Хемайре? Будет ли все так, как обещала Белорукая? Останется ли в силе хоть одно ее слово? Семена сомнений никуда не ушли, каждый раз в присутствии Белорукой у меня по коже бегут мурашки.

Пожалуйста, пусть все сбудется, мысленно молюсь я. Мы приближаемся к огромному красному зданию, на знаменах которого отчетливо виден знак джату. Зал Джор, палата джату. Отец так часто о нем упоминал в рассказах о своей службе в армии, что я узнаю его с первого взгляда. Вдоль него тянутся вереницы девушек, они источают знакомый едкий, неприятный запах – вонь немытых тел.

И я даже без вопросов понимаю: это алаки. Чувствую ту же дрожь, что и при встрече с Бриттой.

Чем ближе мы подъезжаем, тем сильней меня мутит.

Все остальные алаки болезненно худы, их одежда порвана и грязна, ноги босы и покрыты струпьями. Ни на одном лице нет маски, ни одной не позволено скрыть плащом или капюшоном девичью честь от дюжих, облаченных в черное стражников, которые с похотливыми ухмылками проверяют печати и направляют несчастных в разные шеренги. Есть раненые, истекающие кровью, с иссеченными белыми полосами шрамов руками и плечами. Эти девушки еще не умирали – по крайней мере, недавно. Иначе золоченый сон исцелил бы все без следа.

Но, с другой стороны, физическая смерть – не самое худшее, что может случиться с алаки. Вижу, что они все сильно пострадали, по затравленному выражению глаз девушек, по тому, как они не сопротивляются, когда их грубо высаживают из повозок, где они теснятся иногда по семь-восемь душ. Даже когда стражники подталкивают их к Залу Джор, знамена которого зловеще хлопают на ветру, большинство девушек не издают ни звука. Какими же способами их держали в узде другие провожатые? Стоит только подумать об этом, как тело пробирает дрожь.

Слава Ойомо, что нам досталась Белорукая. Удивительная, но все же правдивая мысль. Несмотря на все мои сомнения, самое большее, что Белорукая делала за все наше путешествие, – это запирала повозку на ночь, чтобы мы не сбежали. Она никогда не била нас и не издевалась, не осыпала бранью, хотя подозреваю, что с остальными девчонками случалось и это, и многое другое.

С растущим беспокойством жду; Белорукая останавливает повозку перед залом, затем обходит ее и открывает дверь.

– Здесь наши пути расходятся, алаки, – говорит Белорукая, жестом приказывая нам выходить.

Делаю это осторожно, крепко обхватив себя руками. Теперь внимание стражи устремлено на нас, хмурые взгляды обжигают мне плечи. Вдруг остро жалею, что у меня нет старого плаща, который я оставила в Ирфуте. Пусть потрепанный и потертый, он всегда защищал меня от взглядов, давал ощутить себя в безопасности. Здесь же я лишена такого покрова – даже полумаски, которую, как воображала, уже должна была носить.

Ковыляю к передней части повозки, живот сводит, ладони вспотели. Ко мне со скорбными лицами поворачиваются близнецы-эквусы.

– Пора прощаться, алаки, – надувает губы Брайма.

– Все зимние яблоки, которыми ты нас угощала, были вкусные, Тихоня, – добавляет Масайма. – Прямо-таки дивными.

– В следующую нашу встречу я снова накормлю вас яблоками, – мягко говорю я, поглаживая обоих.

Эквусы кивают, и я поворачиваюсь к Белорукой. Уголок ее рта как обычно приподнят, глаза не видны из-под полумаски. В ее взгляде мне чудится почти… сожаление, хотя я не понимаю, откуда ему взяться. По коже снова пробегает волна мурашек. О чем же эта женщина сожалеет?

– Белорукая, я…

– Теперь я должна вас покинуть, – прервав меня жестом, произносит она и переводит взгляд с меня на Бритту. – Не делайте глупостей, это убережет вас от слишком частых смертей.

Мы обе молча киваем. Она протягивает ладонь, пожимает нам руки, вдруг проявляя этим небывалую за весь наш долгий путь теплоту. И от этого страх разгорается еще сильнее. Я стараюсь его подавить, пока Белорукая продолжает:

– Помните, будет тяжело, но вы все преодолеете. Пусть судьба укажет вам путь, – шепчет она.

– Желаю вам того же, – отвечаю я, но она уже уходит к повозке и направляет ее прочь.

Брайма и Масайма машут нам на прощание, и когда они исчезают из виду, страх внутри меня сжимается тугой пружиной и ускоряет сердцебиение.

Пожалуйста, пожалуйста, позволь мне вынести то, что ждет дальше.

7

– Они же ранены, правда? Те девчонки? – спрашивает Бритта несколько минут спустя.

Я не отвечаю, мышцы слишком напряжены, чтобы даже говорить. Мы идем по темным, гулким коридорам Зала Джор. Каждый ведет в помещение, предназначенное для своего лагеря, обучающего алаки. Судя по количеству верениц из девушек, этих помещений – десять.

Мы с Бриттой идем в ногу с теми, кто направляется в помещение для Варту-Бера, лагеря, о котором сказала нам Белорукая. Остальные жмутся друг к другу, некоторые тихо всхлипывают, другие с каждым шагом все сильнее дрожат. Они боятся джату, патрулирующих коридоры, тех, у кого на плечах поблескивают звезды ансефы. Белорукая предупреждала меня и Бритту об этих джату – велела быть с ними осторожнее. Их обучали усмирять как смертовизгов, так и алаки, и потому они намного более жестоки, чем собратья по оружию. Они и есть причина, по которой вокруг нас все усиливался запах пота и страха.

Скажем, одна из причин.

Другая – девушки в рванье, с затуманенными глазами, которые шаркают рядом, медленно и скованно, словно из тела вырвали душу.

Я узнаю этот взгляд, сгорбленную позу.

Видела иногда среди храмовых дев старейшины Дуркаса. Их отличает то, что все сразу понимают: они больше не девы. Я в который раз благодарна за нашу Белорукую. Что бы с нами случилось, сопровождай нас мужчина? Содрогаюсь от мысли о цене, которую некоторые девушки уже заплатили, дабы заслужить отпущение грехов.

– Дека, – напоминает о себе Бритта, мельком оглядывая девушек с пустыми глазами.

– Они пострадали сильнее, чем мы можем себе представить, – наконец отвечаю я с мрачным выражением лица.

Бритта бросает на меня полный слез взгляд.

– Нам повезло, да?

Сжимаю ее руку.

– И до сих пор везет, – твердо шепчу. – Мы есть друг у друга.

И я правда так думаю. Мне везет, что рядом со мной Бритта, еще кто-то, с кем можно это пережить.

Она кивает, и мы подходим к двойным дверям в конце коридора.

Зал, в который мы входим, настолько огромен, что почти не видно противоположной стены. Стены и пол из блестящего черного камня богато украшены золотой резьбой. Я изо всех сил стараюсь закрыть рот, в таком я благоговейном трепете. Прежде я видела черный камень лишь в храме Ирфута, и его хватило лишь на украшение алтаря. А здесь его столько, что все до единой семьи в Ирфуте могли кормиться в течение тысячи лет, если не больше.

А что пугает еще сильнее – так это стоящие в ряд юноши, все в доспехах и боевых масках.

Чуть не спотыкаюсь от одного их вида.

Юношей около сотни, примерно столько же, сколько нас, алаки, и они стоят по стойке «смирно», с прямой спиной, с рукой на сердце. Всем им примерно от шестнадцати до двадцати, все они кажутся суровыми и неприступными, под боевыми масками в глазах плещется отвращение.

Мое сердце срывается в неистовый, полный страха ритм. Едва сдерживаю желание обхватить себя руками.

– Что это? Почему они здесь? – спрашивает Бритта, нервно придвигаясь ближе.

Я качаю головой:

– Не знаю.

Я так нервничаю при виде этих юношей, что не сразу замечаю помосты. Их десять, они возвышаются над нами, крепкие и внушительные, и к каждому с двух сторон ведут ступеньки. На восьми помостах сидят чиновники, разложив желтые мантии, со свитками и чернильницами под рукой. Центральные два, однако, занимают командиры джату, оба темноволосые и в боевых масках. Мой взгляд тут же приковывает к себе тот, что слева. И дело не только в его волосах, заплетенных в замысловатую косу и уложенных ярко-красной глиной, но в его телосложении, более миниатюрном, изящном, несмотря на мускулистость.

Он кажется почти… женщиной, но этого не может быть. Женщинам запрещено командовать джату.

– Выровнять строй! – рявкает рядом с нами стражник, отчего я, вздрогнув, отрываюсь от созерцания.

Он толкает девушку впереди меня, и по залу вдруг эхом разносится злой крик:

– Убери от меня грязные лапы!

Он доносится из конца зала, где высокая худая девчонка бьется в руках аж четверых провожатых, не меньше. Она дергается так яростно, что несколько мужчин отлетают в стену. Я тру глаза, моргаю снова и снова, чтобы убедиться, что они меня не обманывают. Девчонка стряхнула провожатых, как жалких блох! Такого я никогда не видела, даже у мужчин. Неужели это та самая сила алаки, о которой рассказывала Белорукая, та самая сила, которая позволяла мне во сне разрывать в клочья меховые одеяла?

Когда девчонка выхватывает у провожатого меч и угрожающе им взмахивает, к ним бегут со вскинутыми копьями несколько джату. В считаные мгновения они окружают бунтарку, острые наконечники устремляются ей в горло.

– Отпустить!

Все, и я в том числе, оборачиваются на внезапный и властный окрик. Из строя вперед выходит и направляется к гордой девчонке высокий, мускулистый юноша, каждый его шаг размерен, обдуман.

– Она – солдат в войне против смертовизгов, – заявляет юноша, отрывисто и четко, как тот, кто больше привык говорить на хемайранском, нежели на отеранском. – И у солдат есть права.

Права? Слово кружится у меня в голове, яркое и невероятное. Права – прерогатива мужчин и юношей, а не женщин, и уж никак не алаки. И все равно, слово расцветает для меня далекой надеждой, к которой страшно даже прикоснуться.

– Разве это не так, капитан Келечи? – Юноша смотрит на более высокого командира.

К моему удивлению, командир кивает.

– Верно, новобранец Кейта, – отвечает он. – У каждого здесь есть права, хотя некоторые присутствующие все же пытаются выйти с ними за рамки приличия.

Командир бросает неодобрительный взгляд на бунтарку, и та с отвращением сплевывает на пол. Издав неодобрительный звук, командир жестом приказывает юноше по имени Кейта продолжать.

– Ознакомь ее с правами новобранца императорской армии, новобранец Кейта.

– Есть.

Кейта идет к бунтарке, на ходу снимая шлем и боевую маску. С изумлением вижу, что он темнокож, как я, даже темнее, а его глаза золотистые и цепкие, как у ястреба. Он так коротко острижен, что кажется почти лысым. Ему около шестнадцати, но во взгляде такая твердость, что говорит о зрелости.

Кто такой этот Кейта, что он так хорошо знает командира?

Даже доспехи его выделяются на фоне остальных джату более богатыми украшениями. Отец однажды рассказал мне, что на доспех каждого джату нанесены хемайранские символы, прославляющие давние битвы, славные победы. У Кейты этих символов гораздо больше, чем у любого джату, которого я когда-либо видела, и по эмблеме с оскаленным орриллионом на каждом плече.

Возможно, это семейная реликвия, что досталась ему от отца или дяди. У аристократии передаются несколько таких предметов. В любом случае, он явно стоит выше остальных джату. Богаче, несомненно. Должно быть, он из хемайранских благородных, о которых я столько всего слышала. Это объяснило бы такое близкое знакомство с командиром, а также легкость, с которой юноша говорил без разрешения.

Когда он приближается, бунтарка недоверчиво кривит гордое, утонченное лицо.

– Больше ни шагу! – щерится она, и красно-коричневую кожу заливает румянец гнева. – Хватит с меня вашей лжи! Солдаты императорской армии? Отпущение грехов? Ложь, все ложь! Вам только и надо, чтобы наша кровь здесь по полу потекла рекой, чтоб потом ее продавать, никчемные вы ублюдки! – Она тычет в юношу мечом.

Кейта поднимает руки в умиротворяющем жесте.

– Это была правда. Ты вольна поступить, как тебе хочется, – произносит юноша и окидывает взглядом остальных девушек. – Вы все вольны. Пожелаете уйти – уходите.

В воздух тут же взвиваются шепотки, неуверенные, но полные надежды.

Бритта переступает с ноги на ногу.

– Думаешь, он это взаправду?

На один краткий, потрясающий миг я позволяю себе поверить в Кейту, в его слова. Потом вспоминаю Ионаса, как он вонзил меч мне в живот всего через несколько часов после того, как говорил, какая я красивая.

Тело снова сковывает напряжение.

Когда настанет час, Кейта сделает то же самое. Неважно, что он делает сейчас, довольно скоро он покажет истинное лицо. Как и все они.

– Нет, – качаю я головой.

Поникшим взглядом слежу, как остальные джату с возмущением поворачиваются к командирам.

– Капитан Келечи! – задыхается один джату.

– Вы же этого так не оставите! – умоляет другой.

Высокий командир поднимает руку, призывая к тишине.

– Новобранец Кейта прав! – гремит он. – Либо алаки хочет быть здесь, либо нет. Не желающий воевать солдат бесполезен. Вы все вольны уйти, но помните, что вы нечисты, и внешний мир будет видеть в вас только это. Не говоря уже о том, что где бы вы ни прятались, за вами придут смертовизги.

По его кивку джату неохотно распахивают двери.

Мы с Бриттой застываем. Остальные девчонки перешептываются, не зная что делать. Кейта вновь делает шаг вперед.

– Мы обеспечим безопасный выход за пределы Хемайры, – говорит он. – А после – все зависит лишь от тебя, – многозначительно смотрит он на бунтарку, и вся надежда, которая у меня была, рассыпается пеплом, и я чувствую на языке горечь.

Вот оно, условие. Да, мы можем отсюда сбежать, но как только ступим за ворота Хемайры, нас ждет прежняя жизнь. Право казни, постоянная угроза попасться смертовизгам… Кейта точно такой же, как и все, он дает нам варианты и предлагает выбирать из них.

Бунтарка это, похоже, понимает, потому что переводит взгляд с открытой двери на юношу.

– Вы даете нам слово? – недоверчиво спрашивает она и смотрит уже на командира, который кивает.

– Клянусь священным куру Ойомо, – отвечает Кейта. – Однако скажу вот что: в тренировочном лагере вы можете чего-то добиться. Стать бойцом, а потом, когда все кончится, получить отпущение грехов. Или прожить до конца дней как изгой, в вечном страхе пред Правом казни. Истина проста: либо вы с нами, либо против нас. Выбор ваш.

Отвесив девчонке быстрый, короткий поклон, Кейта возвращается в строй. Радуюсь, что он ушел, злюсь на себя, что почти поверила их словам. Как я могла хоть на мгновение подумать, что он чем-то отличается от Ионаса и остальных?

Мое внимание возвращается к бунтарке, которая теперь стоит посреди зала, и ее взгляд помрачнел, потемнел. Она снова смотрит на дверь, затем на строй. Ее взор мечется между ними туда-сюда, туда-сюда. Вижу, как лихорадочно крутятся ее мысли, как ее разум производит те же расчеты, что и мой. Наконец она делает выбор. Расправляет плечи и подходит к своему строю, царственная, словно королева. Она остается. Медленно, но верно остальные девчонки следуют ее примеру, и я почти чувствую, как довольно улыбается Кейта.

8

Как только все девушки вновь занимают места в строю и все возвращается на круги своя, высокий командир подходит к краю своего помоста и снимает боевую маску. Его лицо одновременно надменно и властно, такое темное, едва ли не цвета полуночного неба, и суровое. Над острыми, словно ножи, скулами сверкают, пронзая нас, темные глаза.

– Я – капитан Келечи, командир джату, закрепленными за Варту-Бера, вашим священным тренировочным лагерем, – разносится по всему залу его голос. – Перед вами – самые недавние новобранцы Варту-Бера. – Келечи обводит жестом юношей, которые быстро снимают шлемы и маски. – Они здесь не только для того, чтобы служить вашими уру́ни, братьями по оружию. По завершении первых трех недель вашего обучения они присоединятся к вам и будут оказывать помощь на протяжении ближайших месяцев. Мы надеемся, что вы установите с ними прочную и глубокую связь, которая останется еще надолго после того, как вы покинете эти стены.

– Братья? – едва слышно шепчет Бритта, и тревога на ее лице – отражение моей собственной. Не могу представить ни одного из этих надменных юношей нашими братьями.

– Скорее шпионы, чтоб мы не забывались, – презрительно фыркает под нос девчонка с длинными косами.

Капитан продолжает, невзирая на нарастающие шепотки:

– Как вы все, без сомнения, знаете, смертовизги начали стекаться в свои первобытные гнездовья у гор Н’Ойо, сотнями тысяч.

– Сотнями тысяч… – эхом повторяет Бритта мои панические мысли.

Да, смертовизгов много, но я даже не представляла, каков истинный размах их числа.

– А чего вы, вероятно, не знаете – это то, что Хемайра лежит на их пути. Вот почему император Гизо постановил, что все алаки, даже новообращенные, должны раз в месяц выходить на вылазку как прореживать ряды противника, так и готовиться к грядущему походу. Вы должны изучить врага полностью, каждую его силу, каждую слабость, прежде чем встретиться с ним лицом к лицу на поле боя, и в этой задаче вам помогут новобранцы.

Шепот взрывается гулом. Раз в месяц на вылазку? Он что, всерьез говорит, что нам придется столкнуться со смертовизгами в диких землях?

В ужасе поворачиваюсь к Бритте, а капитан Келечи продолжает:

– Как только начнется обучение, вы столкнетесь с самыми страшными чудовищами во всей Отере, но вам не придется сражаться в одиночку. На каждом шагу вас будут сопровождать уруни. Даже во время вашей первоначальной подготовки они будут рядом, лишь по другую сторону стены, в ожидании момента, когда смогут с вами воссоединиться, ваши браться по оружию.

Он подает знак новобранцам, и те, выстроившись в ровную линию за его спиной, вновь вытягиваются в струнку. Маленький командир, который все это время хранил молчание, жестом приказывает нам сделать то же самое. Мы справляемся не так быстро, с тычками со стороны джату, но уже через несколько мгновений замираем напротив так, что два командира тоже смотрят друг на друга.

Затем капитан и его молчаливый спутник снова подают знак, и новобранцы, сделав шаг в сторону, начинают медленно проходить мимо нашей шеренги.

Теперь я понимаю. Так между нами распределят новых «братьев» – каждой достанется тот, кто остановится рядом, когда капитан Келечи прикажет застыть.

С каждым шагом новобранцев мое сердце подскакивает к горлу. Пожалуйста, только не жестокий мальчик, только не тот, кто ненавидит алаки, безмолвно умоляю я Ойомо. В памяти вдруг вспыхивает лицо Ионаса, и я его отбрасываю, молясь еще усерднее. Прошу, прошу, прошу…

Процессия все продолжается, тянется будто бесконечно, новобранцы медленно и целенаправленно продвигаются к концу нашей шеренги. Мимо проходят юноши, высокие, низкие, пухлые, худощавые. Южане, северяне, выходцы с востока, с запада. Все с одинаковым неприветливым выражением лица, многие с едва скрываемой презрительной усмешкой. Я так нервничаю, что вспотели ладони, а внутренности скрутило узлом. Я вдруг остро ощущаю, как убого выгляжу – вся растрепанная, в рваной одежде, лицо не скрыто маской.

Опускаю глаза и старательно разглядываю пол, не в силах больше смотреть. На мои молитвы не будет ответа. Юноши, похоже, так же не горят желанием быть здесь, как и мы, некоторые даже злятся, не хотят смотреть на наши лица. Могу только представить, что они думают, зная, что им придется работать с нечистыми девушками. С потомками демонов, настолько сильными, чтобы их разбросать, как та бунтарка.

Я продолжаю обливаться потом и смотреть в пол, пока не слышу команду:

– Стой!

Мгновение не могу поднять глаз. Что я там увижу? Отвращение? Страх? Я сглатываю ком, готовясь к разочарованию. И выпрямляюсь. К моему удивлению, передо мной стоит невысокий паренек с запада. Черные волосы, три вытатуированные линии от подбородка до губы. Когда юноша мне улыбается, в его карих глазах мерцают доброта и нежность, и от облегчения у меня по коже пробегают мурашки. Он не из тех страшных здоровяков. Честно говоря, если сощуриться, он даже смахивает на девчонку, с этими его длинными ресницами и застенчивой улыбкой. Улыбаюсь в ответ, и напряжение внутри разжимает тиски.

И тут капитан Келечи вновь командует:

– Новобранцы, шаг вперед – и повернуться к напарнице.

Шаг вперед?

Меня охватывает ужас, а юноша с запада печально пожимает плечами в знак извинения и подчиняется приказу, вставая напротив огненно-рыжей девушки. Я снова поднимаю глаза – и тону в захлестнувшем отчаянии. На меня сверху вниз смотрят суровые золотые глаза. Новобранец Кейта. И он нависает прямо надо мной.

Я с трудом слышу капитана Келечи, с трудом слышу вообще что-либо, кроме лихорадочного биения собственного сердца.

– Представиться!

На лице Кейты не отражается ровным счетом ничего.

– Я – Кейта, – произносит он. – Кейта из Гар-Фату.

Вся моя выдержка уходит на то, чтобы продолжать на него смотреть, а не опускать голову от стыда. Наконец вымучиваю ответ:

– Дека из Ирфута, – бормочу я.

Он кивает.

Капитан Келечи и его напарник тоже стоят лицом друг к другу.

– Протянуть руку, – приказывает он, протягивая ладонь второму, молчаливому, командиру, который все еще в маске.

Я как никогда уверена, что это женщина. Все мужчины уже сняли маски.

Она обхватывает его предплечье, он делает то же самое, в непристойном подобии брачного ритуала.

– Пожмите руки в знак содружества.

Я и Кейта смотрим друг на друга и повторяем за командующими.

Я дрожу. Его ладонь теплая, мозолистая… умелые руки, руки меченосца. Такими руками Ионас вонзил мне в живот клинок. Это воспоминание так потрясает меня, что я едва заставляю себя не отдернуть руку. Смотрю в глаза Кейты, пытаясь преодолеть страх.

К моему удивлению, он отводит взгляд в сторону, но потом замечает, как я таращусь. На его лице застывает холодное выражение. Хватка на моей руке ослабевает.

Я почти благодарна капитану Келечи, когда он опять заговаривает.

– Отныне и до самой смерти вы связаны, – объявляет он. – Братья и сестры по оружию. Уруни.

От этих слов по моей спине пробегают мурашки. Как будто… дурное предчувствие… Когда я вновь поднимаю взгляд, лицо Кейты еще мрачней, еще суровей прежнего. Я едва дышу, едва могу стоять так близко к этому юноше, который теперь будет моей ниточкой, связывающей меня с нормальным миром. Миром, частью которого я уже не уверена, что хочу стать. Миром, который определенно не желает иметь ничего общего со мной.

– Рада встрече, Кейта, – бормочу я, силясь прогнать беспокойство прочь.

Юноша резко кивает.

– Рад встрече, Дека из Ирфута, – отвечает он.

И отпускает мою руку.

* * *

На этом церемония подходит к концу. Юноши вереницей покидают зал, за ними следом уходят командиры, а к нам возвращаются провожатые. Все происходит так быстро, что я с трудом отмечаю, как оба пустующих помоста занимают чиновники в желтых мантиях, как мы снова выстраиваемся шеренгой, на этот раз перед помостами. Теперь начинается зачисление как таковое. Девушки подходят к чиновникам, те их осматривают и записывают в свитки с помощью облаченных в коричневые одежды подручных, снующих туда-сюда, как муравьи. Первая в моей шеренге девчонка – хрупкая, болезненного вида южанка – тихо плачет, пока подручные тыкают ее и ощупывают, громко называя результаты.

– Рост – пять дланей, три узла. Сильно истощена. Первичные признаки цинги.

Хмурюсь, меж бровей залегает морщинка. Истощена? Как так вышло, что она истощена, а я, проспав несколько недель на корабле, – нет? Противоестественно… раздается в моей голове шепоток, прогоняя все мысли о Кейте и о том, как он холодно взирал на меня сверху вниз. Я закрываюсь от настигающих меня страхов, пытаюсь найти объяснение нашим отличиям. Может быть, некоторые алаки более болезненны, а другие, как я, просто-напросто от природы здоровее. Есть же множество вполне логичных разгадок.

Провожатый девушки, коренастый бородач, разражается громкими возмущениями, когда ему выдают лишь полмешочка золота.

– За каждую девку мне обещали шестьдесят ота! Шестьдесят! – брызжет он слюной.

– Эта – хилая и недокормленная, – громко и неумолимо отвечает подручный. – Тебя предупреждали не обращаться дурно с собственностью императора.

Собственность императора… Меня захлестывает волна отвращения. А я-то думала, что мы должны быть воинами.

К этому моменту все провожатые уже в середине зала – кроме Белорукой, и не то чтобы я была удивлена ее отсутствием. Вряд ли ей так нужно золото, которое здесь раздают за услуги. Наше путешествие казалось для нее скорее развлечением. И я не в первый раз задаюсь вопросом, кто же она такая и почему отправилась в такой путь ради будто бы забавы.

Пока я кручу в голове этот вопрос, в нос вдруг бьет жуткий запах гари. Давлюсь тошнотой, что тут же подкатывает к горлу, на поверхность всплывают страшные воспоминания. Раздаются отчаянные крики, я рывком разворачиваюсь в их сторону, напряженная, как пружина.

Помощник чиновника окунает руки рыжеволосой в глубокую чашу с чем-то похожим на жидкое золото.

Проклятое золото, наша кровь.

Слюна становится кислой, рвота подступает все сильнее, но я сглатываю, глядя на девушку, что теперь безудержно рыдает, уставившись на свои руки. Теперь они покрыты золотом от кончиков пальцев до локтя. Как будто она, умерев, наполовину погрузилась в золоченый сон. От этой мысли у меня по спине стекают тоненькие ручейки пота.

Больно не будет, подбадриваю я себя, когда очередь немного подвигается вперед. Просто немного пожжет. Самую капельку. Но я знаю, что это неправда. Вонь гари усиливается, яркая и бьющая по чувствам сильнее, чем та, что терзает меня в воспоминаниях. Что-то не так с этим проклятым золотом, в него что-то добавили, чтобы оно липло к коже алаки.

Раздаются новые крики, мое зрение туманится. Душа уходит в пятки, все тело на грани.

– Дека, дыши. Дека! – будто издалека доносится голос Бритты.

Меня обнимают мягкие руки. Тепло.

– Я здесь, Дека, – шепчет ее голос. – Со мной ты в безопасности.

В безопасности…

Не сразу, но все-таки делаю прерывистый вдох и с трудом киваю.

– Все в порядке, – хриплю я.

Сглатываю тошноту и расправляю спину как раз вовремя, чтобы увидеть, как подручный позолотил девушку передо мной. Она прижимает к себе руки, на коже блестит золото. У меня дрожат пальцы. Я следующая.

Восточный чиновник, восседающий надо мной, в тусклом свете кажется бледным и пугающим.

– Шагни вперед, дитя, – манит он, властным жестом поправляя очки.

Делаю как велено, и он поворачивается к помощнику:

– Имя?

– Дека из Ирфута, – послушно зачитывает тот.

– Ты здесь по своей воле? – спрашивает чиновник.

– Да, – шепчу.

На другом конце зала воет очередная девушка, чьи руки опускают в чашу. Снова в нос ударяет запах горящей плоти, снова вскидывается внутри меня страх.

– Громче.

– Да, по своей воле, – отвечаю я.

Стараюсь не смотреть на чашу.

– Ты ищешь отпущения грехов?

– Да, ищу.

Чиновник удовлетворенно кивает.

Я каменею, когда один помощник принимается за осмотр, грубо дергая меня.

– Вес умеренный, рост пять дланей, пять узлов, волосы черные, глаза серые, никаких особых отметин, превосходное здоровье.

Закончив оценку, помощник кивает мне на чиновника. Запрокидываю голову.

– Клянешься ли ты в верности императору Гизо и его армиям?

Такого вопроса я не ожидала, потому медлю с ответом.

– Да.

Снова крики. Пот по спине теперь течет ручьем.

– Тебя привезла Владычица эквусов.

– Владычица…

Лишь спустя пару мгновений соображаю, что он говорит о Белорукой. Ну конечно, ее тут называют именно так, из-за Браймы и Масаймы. Правда, она относится к ним скорее как к спутникам, чем как к скакунам.

– Да, – выдавливаю я сквозь панику.

Чиновник снова кивает.

– Не причиняла ли она тебе физического вреда, не пыталась ли продать твою честь другим?

Мигаю, застигнутая врасплох. Не это ли случилось с теми девушками? Я-то думала, что провожатые не должны причинять им вред, но с другой стороны, люди часто делают то, что им не положено. Перед глазами мелькают образы старейшин, надо мной нависают их ножи и ведра, вот-вот мне в очередной раз отворят кровь. Втягиваю воздух, с выдохом избавляюсь от воспоминания.

– Нет, – наконец отвечаю я.

– Что ж, гора с плеч, – ворчит под нос чиновник. – Эта обойдется без лишнего свитка.

Скрежещу зубами. Лишний свиток? Девушек обесчестили, разрушили им жизнь, а он беспокоится лишь о том, чтобы не перетрудиться. Он, как только что ушедшие джату, с этими их ложными обещаниями прав и свобод. Приходится снова выдохнуть, чтобы лицо не выдало гнев.

– Золото, – командует чиновник помощнику и, пока тот несет чашу, переводит взгляд на меня. – Это золото изготовлено особым образом, чтобы отмечать вас как собственность императора. С каждым годом оно будет тускнеть и с двадцатым годом службы исчезнет совсем. Золоченый сон не поможет от него избавиться, так что не пытайся убивать себя, твой срок это не сократит.

Не пытайся… убивать себя…

Я в таком состоянии, что в голове кружат даже не мысли, а их обрывки. Когда наконец я понимаю, что мне сказано, помощник уже закатывает мне рукава, а затем окунает мои руки в чашу. С губ срывается жалобный всхлип, хотя я чувствую лишь мимолетное ледяное покалывание. Стараюсь сдержаться, не обращать внимания на ужасный запах теперь уже моей горелой плоти, но тело дрожит, кисловатый привкус во рту все сильнее.

– Она позолочена, – говорит помощник.

– Она должным образом учтена, – заключает чиновник и смотрит на меня поверх очков. – Принеси славу Отере, алаки – себе и своему уруни.

Как только я оказываюсь за дверями зала, меня выворачивает наизнанку.

9

В желудке пусто. Лишь желчь и пыль. И это единственное, что спасает меня от гнева выпроваживающих нас из зала двух джату, пока я содрогаюсь в мучительных приступах. Руки саднят от позолоты, но я уже чувствую, как они заживают, как нарастает новая кожа под тонкой блестящей пленкой, которая удивительным образом так же эластична. Золото в тех чашах и правда странное.

Тот джату, что пониже ростом, презрительно и брезгливо ухмыляется.

– Возьми себя в руки, тварь. – Он толкает меня к ряду массивных, похожих на передвижные тюрьмы повозок.

Всего их двадцать, разных цветов, обозначающих тренировочные лагеря, разбросанные по холмам на внешних границах Хемайры. Мы с Бриттой шагаем к неприветливым красным повозкам в самом конце вереницы. К тем, что направятся в Варту-Бера. Прежде чем ночь кончится, туда доставят, по меньшей мере, сотню девушек. Новобранцы-джату уже, несомненно, в пути, готовые начать собственную первую подготовку.

Чем ближе мы к повозкам, тем сильнее запах страха. Девушки отчаянно жмутся друг к дружке, перешептываются – слухи, догадки, все, что каждая слышала во время пути. А вот Бритта все еще думает о наших уруни.

– Интересно, почему им не дают сразу начать обучение вместе с нами, – бормочет она. В ее голосе слышатся странные нотки.

Оглядываюсь и вижу, как она осторожно тыкает покрывающее руки золото. Бритта тихонько шипит со слезами на глазах, и я придвигаюсь ближе.

– Кожа под ним скоро заживет, – шепчу я. – Все будет хорошо, вот увидишь.

Она прерывисто втягивает воздух и кивает.

– Вы слышали? – шепчет та самая рыжеволосая из зала, привлекая наше внимание. – Лагерями будут командовать Тени, личные шпионы императора.

– Я слышала, что они все женщины, – добавляет еще одна, низенькая и темная.

У меня в голове тут же проносится воспоминание о втором командующем.

– Женщины? – переспрашивает третья. – Быть не может. Где это видано, учителя-женщины?

Вот и я не знаю.

Безграничные Мудрости запрещают женщинам работать вне дома, за исключением случаев, когда приходится служить мужьям и семьям. И все же в Варту-Бера могут быть учителя-женщины – шпионы-женщины.

Я слышала об императорских Тенях, все о них слышали. Именно их посылают всякий раз, когда императору нужно сделать что-то быстро и бесшумно. Говорят, они обладают способностями, недоступными обычным людям, мол, они умеют сливаться с тенями, своими тезками, и поражать врага с огромного расстояния. И вдруг они наши учителя? Даже осознать такое не могу.

Рыжеволосая качает головой.

– Слышала, у них нет выбора, кроме как использовать женщин. Слишком много плохих историй с провожатыми-мужчинами. Видели же некоторых девчонок…

– Бритта, Аша, Адвапа, Белкалис, Дека! – рявкает низкорослый джату. – Шевелите задом!

Спешу вперед, изо всех сил стараясь не обращать внимания на судороги, до сих пор сотрясающие мое тело. Позолота оказалась не такой уж болезненной, а вот запах, этот ужасный запах гари все еще стоит в носу, навевая воспоминания, которые я предпочла бы навсегда похоронить. Джату и его напарник распахивают перед нами дверь повозки, и я бросаю взгляд на Бритту. Ей, кажется, стало полегче, к щекам постепенно приливает цвет.

– Тебе лучше? – спрашиваю я.

Бритта кивает.

Низкорослый джату запирает дверь.

– Готовы! – кричит второй, стуча по крыше.

– Езжай! – командует низенький.

– Езжай! – снова стучит его напарник.

Повозка приходит в движение, с грохотом выкатываясь на улицу. Мы удаляемся от Зала Джор, а я разглядываю нутро повозки. С нами здесь еще три девушки. Две из них – близняшки, такие темнокожие, что я сразу узнаю в них нибари, племя яростно оберегающее свою самобытность, которое обитает в горах самых отдаленных южных провинций. Сюда их явно привело ужасно неудачное стечение обстоятельств. Нибари отчаянно преданы друг другу, и однажды мама сказала, что на самом деле они почитают не Ойомо, а только какого-то тайного бога, которого сберегли с тех времен, когда племена еще не стали Единым царством.

Еще большую тревогу вызывает последняя девушка – та самая бунтарка. Она отсаживается как можно дальше от нас, устремляет решительный взгляд из-за завесы растрепанных черных волос на решетчатую дверь, отделяющую нас от внешнего мира. Возможно, уже жалеет, что решила остаться.

Выхода нет, хочу я ей сказать. Если не решетка, так придется иметь дело с джату. К каждому каравану повозок приставлен отряд, и все воины обучены справляться с алаки. Я даже не удивлюсь, если среди них найдется несколько новобранцев, которые сопровождают своих обретенных «сестер». При этой мысли приходится сглотнуть подкатившую к горлу горечь.

Повозка все грохочет колесами по мостовой. Несмотря на это, тишина оглушает – и напряжение, которое клубится вокруг нас, удушающее, как дым. Рядом со мной ерзает Бритта. Она из тех, кто ненавидит неловкое молчание, да и любое молчание в принципе, если уж на то пошло.

– Ну, вот мы и здесь, – говорит Бритта, призывая на помощь свою самую жизнерадостную улыбку.

Когда к ней обращаются все взгляды, Бритта снова неуютно ерзает, но храбро продолжает:

– У кого-нибудь есть мысли, что нас ждет на месте? Ну, кроме других новобранцев. – Она нервно смеется над своей мучительной попыткой пошутить.

– Думаешь, это такая игра?! – рявкает бунтарка, резко повернув к Бритте орлиные, хищные черты. – Думаешь, нас послали ко двору учиться быть приличными девицами да вышивать?! – Она подается ближе с презрительной усмешкой. – Мы – чудовища, и обращаться с нами будут как с чудовищами. Нас используют, обескровят, а когда мы перестанем быть нужны, они найдут, как обеспечить каждой последнюю смерть, и казнят нас одну за другой.

Бунтарка откидывается на спинку сиденья и фыркает.

– Уруни… какова брехня! Скорее шпионы, чтобы мы ни на шаг не перешли черту или не сбежали во время вылазки. – Она снова переводит на Бритту суровый взгляд: – Чем скорее ты это поймешь, тем для тебя же лучше.

Бритта краснеет, на ее глаза наворачиваются слезы, и во мне вдруг разрастается гнев. Кто эта девчонка такая, что так резко говорит с Бриттой? Особенно сегодня, после всего, что мы пережили, после всех унижений. Зачем усугублять боль, страдания? Зачем нападать на единственную, кто пытается их облегчить?

Поворачиваюсь к бунтарке:

– Не надо так. Не надо ее пугать.

В меня впивается взгляд глаз цвета полуночи.

– Да? Ты, может, уже размечталась, каково это быть в паре с новобранцем Кейтой и все такое, – с издевкой произносит бунтарка, – а я – нет, и я предпочту готовиться в тишине.

Я вспыхиваю, сама того не замечая.

– То, с кем я в паре, не имеет никакого отношения к моим чувствам! – огрызаюсь в ответ. – И внесу ясность: ты сама сделала выбор, как и мы. Тебе дали выбор, и ты решила остаться.

– Нет, – возражает бунтарка. – Я решила избежать Права казни хотя бы на несколько дней. Я решила выжить, а не оказаться казненной, едва переступив тот порог. Не искажай мое решение.

– Да ладно, мы тут все решили избежать Права, – встревает раздраженный голос.

За нами наблюдают две пары глаз, и в них отчетливо читается досада.

– Мы все выбрали этот путь, – протяжно произносит более высокая близняшка; ее бритая голова поблескивает в полумраке повозки. – Вынужденно или нет – неважно. Сейчас мы здесь. Мы либо обратим ситуацию в свою пользу, либо умрем, все просто.

Я удивлена, что она за меня вступилась. Северяне и южане никогда не ладят, а мой акцент, несмотря на внешность, очень четко выдает во мне северянку. Может, ее не волнует вражда провинций.

Меня – точно нет, эта вражда всегда доставляла мне лишь проблемы.

Близняшки кажутся старше нас, им восемнадцать или около, но заговорившая выглядит гораздо свирепей сестры, чьи черные волосы заплетены в тонкие косы. Когда она пожимает плечами, на них и на щеках в пляшущих пятнах лунного света мелькают замысловатые шрамы. Я узнаю их – и сжимается сердце. Это племенные шрамы, нанесенные задолго до того, как ее кровь обратилась, как проклятое золото начало заживлять все раны. Так южные племена отмечают своих. У моей матери было по два шрама на каждой щеке.

– Давайте обратим ситуацию в свою пользу и станем друзьями, – предлагает Бритта.

Когда все снова к ней поворачиваются, она на мгновение втягивает голову в плечи.

– Или союзниками, х-хотя бы, – заикается Бритта. – Настоящими, а не как наши новые напарники.

Я не могу не восхищаться ее храбростью.

– Бритта права, – говорю я. – Мы все отправляемся в незнакомое место и столкнемся с ужасами, которые трудно даже представить. Можно вынести все в одиночку. – Темный подвал. Золотая кровь на камнях. – Или объединиться, помогать друг другу. Бритта уже мне помогала. Я проспала все путешествие по морю, и она тайком съедала мои порции, чтобы никто не начал задаваться вопросом, как же я так долго протянула без пищи.

– На какую пошла жертву, – скользит по пухленькой фигурке Бритты взгляд бунтарки. – Попировала пару дней в свое удовольствие.

Ее сарказм вызывает укол боли.

– Четыре недели, – холодно говорю я. – Почти месяц.

Вот теперь бунтарка распахивает глаза.

– Месяц? – выдыхает она.

Близняшки-нибари потрясены не меньше.

– Месяц не ела? – задумчиво вторит та, что повыше. – А выглядишь-то здоровой.

Ее сестра кивает в знак согласия, но по-прежнему молчит. Начинаю сомневаться, может ли она вообще разговаривать.

– Вряд ли наш род способен умереть от голода, – отвечаю я.

– Верно. – Мрачное выражение в глазах бунтарки свидетельствует, что ей это известно не понаслышке. – Однако пагубные последствия все же видны. Наша способность исцеляться имеет пределы, и чтобы ее подпитывать, нам нужна пища. – Бунтарка оглядывает меня с головы до ног. – Волосы не повылезали, тело не похудело. Кожа не сморщилась, нет язв вокруг рта. Как давно ты голодала?

Пока я вспоминаю, Бритта подается вперед.

– Она все еще не поела.

Пораженно мигаю, осознав, что она права. Когда я в последний раз ела? Или хотя бы пила? Пытаюсь определить день, но воспоминания ускользают, сливаясь в бесформенную массу. Они теперь всегда такие, с тех самых пор, как я оказалась в подвале.

Бунтарка кривит губы.

– Противоестественная, – бросает она с отвращением.

Вздрагиваю от этого слова, как вдруг к бунтарке поворачивается молчаливая нибари.

– Мы все такие – и ты тоже, – фыркает она. У нее, как и у сестры, проницательные глаза, вызывающее выражение лица, ритуальные шрамы на щеках и плечах. – Как еще, по-твоему, ты расшвыряла стражу в Зале Джор? Или знаешь еще какую человеческую женщину, которая обладает такой силой?

Бунтарка цепенеет.

– Знаю, разумеется…

– Нельзя насмехаться над другой за противоестественность, когда люди считают тебя точно такой же, – перебивает та нибари, что ниже ростом.

– Тем больше причин объединиться, – объявляет Бритта, протягивая ладонь близняшкам. – Я – Бритта.

Сестры смотрят на ее руку, потом друг на друга. Та, что повыше, бритая налысо, пожимает ладонь первой.

– Я – Адвап́ а, первая дочь Табел́ о, верховного вождя нибари.

– А я – А́ша, вторая дочь Табело, верховного вождя нибари, – кивает ее сестра, покачивая косами.

Затем близняшки поворачиваются ко мне, и я тоже протягиваю ладонь.

– Дека из Ирфута, – пожимаю я их руки по очереди.

– Рада знакомству, – произносят обе нараспев.

Мы все смотрим на бунтарку. Сперва она просто глядит на нас с отвращением. И наконец со вздохом закатывает глаза.

– Ладно уж, я – Белка́лис из Уа́льпы, – называет она далекий западный город вблизи от границы с Неизведанными землями.

– Рады знакомству, – отзываемся мы.

– Это не делает нас друзьями, – ощеривается Белкалис.

Бритта широко улыбается, на ее левой щеке появляется ямочка.

– Но делает союзницами.

Я киваю.

– Давайте прикрывать друг другу спину, насколько это возможно.

Это условие, похоже, успокаивает Белкалис.

– Насколько это возможно, – соглашается она и добавляет: – Но поймите вот что: я сбегу из этой адской дыры при первой же возможности.

Бритта хмурит брови.

– Что же, ты не хочешь быть чистой? Блаженны кроткие и покорные, смиренные и истинные дщери человеческие, ибо незапятнанны они пред ликом Отца Безграничного. Так гласят Безграничные Мудрости.

Белкалис опять закатывает глаза.

– Ты и правда веришь в эту дрянь? Чистота – лишь иллюзия. Как и отпущение грехов и все прочее из этой проклятой книжонки. Даже такие идиотки, казалось бы, уже должны догадаться.

У меня чуть не отвисает челюсть. Я еще никогда не слышала, чтобы кто-то так отзывался о Безграничных Мудростях, а уж о чистоте! Быстро поднимаю взгляд, возношу короткую молитву Безграничному Отцу о прощении. Прошу, прошу, пожалуйста, не наказывай нас за это, умоляю.

Поворачиваюсь к остальным:

– Наверное, нам лучше помолиться.

– Если тебя так прошибло, – пожимает плечами Адвапа.

Сама она явно не собирается. Как и ее сестра, и Белкалис. Неужели что-то в южных провинциях заставляет людей так отвергать Безграничного Отца?

Я не хочу в этом участвовать. Не хочу участвовать ни в чем, что может привести меня обратно в тот подвал, обратно ко всей той крови, боли…

С облегчением чувствую, как Бритта прижимается ближе.

– Я помолюсь с тобой, Дека, – протягивает она руку.

– Спасибо, – шепчу я, крепко ее сжимая.

Мы молча молимся. Повозка грохочет к окраинам столицы.

* * *

Мы направляемся, как выясняется, к ряду отдельных холмов на самой окраине города, прямо у стены. Наступила ночь, караван повозок с алаки окутывает гнетущий мрак. Несмотря на темноту, я все прекрасно вижу: большую постройку на вершине самого большого холма, крошечные точки окон, гладкие красные стены. В ней есть нечто внушительное, почти зловещее – так задумано. Ее стены, ее узенькие окна должны как не впускать внешний мир, так и удерживать обитателей внутри. Наверняка это и есть Варту-Бера, наш тренировочный лагерь.

При виде его размеров моя челюсть отвисает. Пологие холмы, озеро между ними – Варту-Бера может вместить целую деревню. Да и в целом он напоминает деревушку, большой дом в окружении маленьких. Единственное различие – здесь все построено для войны. Сощурившись, я различаю вдали нечто похожее на песочницу и острые колья, торчащие из недр окружающего все это рва. Даже без вопросов понимаю, что они там для той алаки, которая решится на побег таким путем. Из стен торчат смотровые башенки, все они кишат вооруженными джату. Нашими новыми тюремщиками. Пусть Кейта и остальные твердят, что мы солдаты и у нас есть выбор, но меня не проведешь. За дезертирство карают даже обычных солдат, а нам и до них, как до звезд.

Эта мысль неприятна мне, и я пытаюсь ее отогнать, когда ворота открываются, и мы, проехав мост, начинаем подъем на холм. Наконец мы добираемся до внутреннего двора самого большого дома, где у статуи императора Гизо выстроились в ряд женщины средних лет в оранжевых одеждах. Меня охватывает шок: они все без масок, с непокрытой головой и – что еще тревожней – с чем-то вроде короткой деревянной трости в ножнах на бедре. Отвожу взгляд, от их лиц мне становится не по себе.

Не те ли это женщины, которые будут нас обучать?

Повозки медленно останавливаются. Напряжение нарастает, под кожей бурлит, покалывая, кровь.

– Спешиться! – передается от одного джату к другому приказ. – Выпустить алаки!

В замке щелкает ключ, мы с Бриттой в последний раз переглядываемся.

– Будь сильной, – шепчет она, в темноте лицо ее кажется совсем белым.

– И ты, – шепчу я в ответ.

Мы присоединяемся к толпе собравшихся во дворе девушек. Снаружи все еще тепло, похоже, температура здесь не падает столь стремительно, как на севере. Воздух влажный, он пропитан резким металлическим запахом. Не нужно даже глубоко вдыхать: это кровь, проклятое золото. После проведенных в подвале месяцев я узнаю его даже с малейшего дуновения.

От группы женщин отделяется дородная матрона с внушительным бюстом. Из-за тяжелых бровей и глазок-бусинок она напоминает быка. Опускаю взгляд, не в силах смотреть на ее лицо без маски, и вдруг замечаю маленькую татуировку на тыльной стороне ее руки, в глаза тут же бросается ярко-красный цвет. Из горла вырывается вздох. Илм-куру, красное солнце. Символ храмовых дев, тех незамужних женщин, которым не повезло настолько, что они обречены служить в храмах и других местах поклонения.

Теперь я понимаю, почему все эти женщины непокрыты, почему они все без масок даже в присутствии джату. Это не наши учителя, это их прислуга.

– За мной, неофитки! – гаркает матрона, входя в дом.

Я никогда не слышала слово «неофитки», но понимаю, что она имеет в виду нас. Встаю в вереницу девушек, следую за матроной в огромную арку. На самом большом камне над входом нанесен знак: затмение солнца, лучи которого превратились в зловещие острые клинки. Я хмуро свожу брови. Где я его уже видела?

– Поживее! – ревет матрона и торопит нас вниз по ступенькам в недра дома, в подземную купальню, состоящую из ряда выложенных плиткой ванн.

Возле каждой стоят помощницы в желтом облачении, с тонкими полотенцами и заточенными бритвами. От их вида мое сердце вдвое ускоряет бег.

– Раздеться! – рявкает похожая на быка матрона.

Когда мы все ошеломленно оборачиваемся, она кладет ладонь на рукоять трости на поясе. Мы покорно снимаем одежды, так быстро, чтобы никто не успел ничего заметить. Щеки пылают, взгляд прыгает с пола на потолок, куда угодно, только не на других девушек. И все равно улавливаю краем глаза: тела всех форм и размеров, у кого-то покрыты волосами, у кого-то совсем гладкие, некоторые, как нибари, с ритуальными шрамами и татуировками, нанесенными, когда их кровь еще не стала проклятым золотом.

Меня потрясает то, насколько они все разные. Меня и маму никогда не пускали в женские бани Ирфута, и потому она – единственная, кого я видела обнаженной, такую же темнокожую и фигуристую, как и я.

Вскоре одетой остается лишь одна.

Белкалис.

Она обхватывает себя руками, с вызовом, несмотря на горящие в глазах неуверенность и стыд.

Матрона подходит, поднимает ей подбородок рукоятью палки.

– Слыхала, говорят, что среди вас есть смутьянка, – произносит женщина с сильным акцентом, с раскатистыми «р». – Это, должно быть, ты. Скажи мне, алаки, почему ты отказываешься подчиниться моему приказу?

– Я не желаю раздеваться, – цедит Белкалис сквозь зубы.

– А, скромница, – ухмыляется матрона с издевкой.

– Если угодно.

– Мне угодно, чтобы ты разделась!

Слышу удар – низкий свистящий звук, – и лишь потом вижу, как тяжелая рукоять взрезается в спину Белкалис. Та глухо хрипит, задыхается, рухнув на пол. Из рассеченной кожи струится золотистая кровь. Воздух застревает у меня в горле. Это не просто палка, это рунгу – метательная дубинка. Я видела такую в действии, когда отец упражнялся с ней и многим другим оружием, которое сохранил со времен военной службы. У его рунгу, однако, на утяжеленном конце нет зазубрин, что впиваются в плоть и кровь.

Так вот как нас будут держать в узде.

Матрона опускает ногу на спину Белкалис, сильней вжимает ее в пол. Девушка рычит от боли, но матрона не двигается с места. Просто ухмыляется и смотрит сверху вниз ледяным взглядом.

– Наглая скотина, – фыркает женщина и вырывает рунгу обратно.

Зажимаю руками рот, желудок сжимается – в воздух взлетают капли золотой крови. Вид ее тошнотворен, но то, что под ней, куда хуже. Месиво шрамов, покрывающих спину Белкалис так густо, что зазубрины не сумели пробить их полностью. Теперь я понимаю, почему она так дерзка, почему не отступает, когда ей угрожают властью. Она привыкла, что ее избивают, пускают ей кровь, даже морят голодом. Торчащие ребра, острые позвонки, отстраненное выражение лица – все это рассказывает историю, полную невообразимого ужаса.

Неужели именно так я выглядела в подвале? Отстраненно, покорно судьбе?

Матрона теряет терпение. Она снова поглаживает рунгу.

– Не будешь слушаться, алаки? – издевается она. – Не пойдешь по указанному пути? Тогда, полагаю, придется тебя по нему прогнать.

Матрона вскидывает дубинку, и Белкалис отшатывается.

Движение выходит изломанным, уродливым.

– Нет! – охаю я, не успевая одернуть себя. – Прошу, не бейте!

Матрона поворачивается с ледяным весельем.

– Что это? У смутьянки есть подружка.

Оставив Белкалис, она подходит ко мне. Теперь ее лицо совсем близко – квадратная суровая челюсть, тонкий хищный нос. Под сведенными бровями поблескивают крошечные глазки.

– Есть в тебе что-то знакомое, – бормочет матрона. – Мы уже встречались?

Я качаю головой.

– Открой ротик и подай голос, алаки.

От ужаса пересыхает в горле, но я чудом нахожу силы сглотнуть.

– Нет, – сиплю я. – Мы никогда не встречались.

Матрона хмыкает.

– Что ж, ладно, – произносит она. – Итак, ты что-то хотела сказать о подруге. Повтори-ка?

Бросаю быстрый взгляд на золото, змеящееся по камню. Помню ту кровь, помню, как она растекалась вокруг меня в подвале…

– Не бейте… пожалуйста, – шепчу я.

Снова сглатываю, чтобы отогнать темноту. Матрона шагает еще ближе, поглаживает меня по шее тяжелым концом рунгу. В крошечных глазках вспыхивают огоньки, когда она замечает, как я вздрагиваю из-за зазубрин.

– Не хотела вас оскорбить, – хриплю, – просто сказать, что Белкалис очень… праведна. Она не привыкла обнажаться рядом с другими.

– Праведна? – хохочет матрона над моей ложью. – Как будто Ойомо обратит Свой взор на хоть одну из вас, адских тварей.

Вздрагиваю теперь от оскорбления, а матрона оборачивается к Белкалис, кривит губы в тонкой ухмылке.

– А ты… так, значит, тебя зовут Белкалис. Полезно знать.

Та бросает злобный взгляд с другого конца комнаты, и меня охватывает тревога. «Я не хотела!» – пытаюсь объяснить ей глазами.

Матрона возвращается к Белкалис, но путь ей преграждает почтительно склонившая голову помощница.

– Матрона Назра, близится час. Тебя ожидают кармо́ко.

Назра фыркает.

– Так и быть. Убедитесь, что все девочки вымыты, особенно эта, – указывает она на Белкалис. – И всех побрить как следует. В Варту-Бера не будет вшей! – рявкает она уже на пороге.

Затем заговорившая помощница поворачивается к нам:

– Мойтесь поживее. Времени все меньше. – Она направляет вторую помощницу к Белкалис. – Отведи ее в отдельную комнату. Не потерплю проклятого золота в воде.

Та кланяется.

– Да, госпожа, – отзывается она, выпроваживая Белкалис.

Когда они проходят мимо, Белкалис ловит мой взгляд.

– В следующий раз, как захочешь мне помочь – не помогай, – шипит она.

С этим ее уводят, и остальные девчонки, включая меня, опускаются в воду. Третья помощница подходит с бритвой и скоблит мне голову. Стараюсь не смотреть, как падают вьющиеся черные пряди, стараюсь не поддаться слезам, что наворачиваются на глаза. Даже не знаю, что теперь думать. Изнурение, эмоции, позолота… все хлещет через край, сбивает с толку.

Но я все переживу, строго напоминаю я себе. Переживу и это, что бы ни случилось дальше.

Ойомо, помоги мне вытерпеть.

10

Меньше чем через час я вымыта и одета в колючее зеленое облачение и кожаные сандалии. А еще я лишилась волос, как и все остальные. Если меня и терзали сомнения по поводу моего нового статуса, то они исчезли в тот самый момент, когда мои волосы бросили в печь, словно они ничего не значили. Безграничные Мудрости гласят: волосы для женщины – ее величайшая гордость, источник красоты и женственности.

Теперь ни у одной из нас волос не осталось.

Отныне я и правда не что иное, как демон, лишенный последних притязаний на все это. Осознание бурлит внутри, тошнота все нарастает, пока матроны со своими помощницами ведут нас по лабиринтам коридоров в огромный главный зал. Там уже ждет шеренга девушек, и каждая одета в кожаный доспех, вооружена деревянным мечом. Как и мы, они были гладко выбриты, но теперь их волосы отросли примерно до середины затылка. Наверное, за несколько месяцев, не меньше.

Должно быть, это старшие алаки, которых прислали сюда до нас.

В самом начале стоят три женщины без масок, за их спинами гордо развевается красно-золотое знамя Варту-Бера. Мой взгляд мгновенно притягивает та, что посередине. У нее темно-коричневая кожа, мощные мускулистые руки, суровый и непоколебимый взор. Но больше всего меня поражает ярко-красная глина, которой смазаны замысловатые косы, обвитые вокруг ее головы. Сразу их узнаю, как и ее силуэт.

Молчаливый командир из Зала Джор!

Эта она! Только теперь без маски и в темно-зеленом облачении с крупной золотой брошью на плече – солнце в затмении, как над аркой. Где же я видела его раньше? Вопрос не дает мне покоя.

Приходится заставлять себя не опускать взгляд, когда она выходит вперед и вскидывает руку в приветствии. Девушки вокруг меня делают то же самое, в их глазах стоит боль. Наверное, они тоже впервые видят столько женщин без масок.

– Здравия, почтенные неофитки-алаки! – восклицает командующая.

– Здравия! – вторят девушки в доспехах мощным, единым целым.

От этого звука у меня по коже пробегают мурашки.

Суровая женщина продолжает, ее гулкий голос эхом разносится по залу:

– От имени его величества императора Гизо Пятого, почтенного владыки и повелителя Единого царства, нашей возлюбленной Отеры, приветствую вас в Варту-Бера.

– Приветствую! – вторят девушки в доспехах.

– Я – кармоко Танди́ве, – говорит женщина, – главная наставница Варту-Бера, великого лагеря, в котором вы находитесь. Кто назовет меня любым иным титулом или же произнесет мое имя неверно, той за дерзость я вырву язык и помещу в банку, чтоб он составлял мне компанию.

В зале тут же становится прохладнее, девчонки испуганно переглядываются. Я молча пытаюсь запечатлеть в памяти имя: Тан-дИ-ве, Тан-дИ-ве.

Та все продолжает речь:

– По левую руку от меня – кармоко Кальде́рис.

По ее знаку вперед грузно шагает брюнетка почти медвежьих размеров, которая оглядывает нас единственным ярко-голубым глазом. Второй скрыт кожаной повязкой. На плече брюнетки тоже поблескивает брошь с затменным солнцем.

– Она будет вашей оружейницей.

Кармоко Тандиве делает еще один знак, и кармоко Кальдерис, коротко кивнув, отступает обратно.

– По правую руку – кармоко Хуо́н.

Вперед выходит миниатюрная, добрая на вид женщина с бледной кожей и темными глазами. Черные волосы рекой струятся по спине, украшенные крошечными цветочками из драгоценных камней. Она совсем не похожа на воина, и нежная улыбка, с которой она нам кивает, лишь усиливает это впечатление. Она тоже носит затменное солнце, и когда рассеянно проводит пальцем по броши, мое сердце почему-то ускоряет бег.

– Ваша наставница в боевых искусствах.

Миниатюрная женщина отступает, почти с опаской оглядывая нас. И я вновь про себя удивляюсь, как ее выбрали наставницей по бою. Она же, как бабочка, такая красивая и нежная, что ее можно раздавить неосторожным движением.

Кармоко Тандиве продолжает:

– С этого момента и до тех пор, пока вы не покинете Варту-Бера, мы, ваши кармоко, ваши учителя, будем вашими наставницами. Каждая, кто стоит сейчас перед вами, служила Тенью его императорского величества, самыми смертоносными из всех его убийц. Мы все удостоены почетных мест в «Шествии Теней», книге, где перечислены подвиги нам подобных, – книге, которая хранится здесь, в прославленном Варту-Бера, Доме женщин. Мы гордимся тем, что прошли обучение в этих самых стенах, и еще больше гордимся тем, что оказываем такую же честь вам. С этого момента и до тех пор, пока вы не покинете этот лагерь, вас ждет куда больше работы и боли, чем за всю вашу жизнь, пока мы не превратим вас из слабых, бесполезных девчонок в воинов, в защитников Отеры. Побеждай или умри – вот наш девиз здесь.

Хмурю брови. Воинов? Защитников? Это кармоко говорят о нас, серьезно? Снова вглядываюсь в кармоко Хуон, пытаюсь представить ее смертоносной убийцей. Если уж она-то сумела, то, наверное, то же самое возможно и для…

Что-то приближается.

От неприятного предчувствия покалывает кожу, и я напрягаюсь.

– Бритта, – хрипло выдыхаю, едва дыша.

Ощущает ли она то же самое – острое осознание, панику, что острыми когтями пробирается вверх по позвоночнику?

А остальные девчонки?

Они все спокойны, но они понятия не имеют, что сейчас произойдет. Я же слишком отчетливо помню, что было в деревне, когда я в последний раз испытала подобное. Кровь, страх, усеивающие снег мертвые тела…

– Что такое? – шепчет в ответ Бритта.

– Смертовизги, – выдыхаю я. – Они здесь.

– То есть – здесь?!

Бритта в панике озирается, а кармоко Тандиве подходит ближе, и взгляд ее суров.

– Вы все слышали о смертовизгах, верно?

Девчонки вокруг меня кивают.

– Кто-нибудь с ними уже сталкивался? – Когда девочки снова робко кивают, кармоко Тандиве рявкает: – Открыть рот, шевелить языком! Правильный ответ: «Да, кармоко»!

Моя душа чуть было не уходит в пятки, настолько силен ее голос. Я никогда не слышала, чтобы женщина так говорила, никогда не слышала от женщины такой властности. Отвечаю вместе с остальными, и сердце бьется еще чаще:

– Да, кармоко, – хриплю я пересохшим горлом.

– Громче! – приказывает она.

– Да, кармоко!

– Лучше, – кивает та и бросает взгляд на тех, кто поднял руки. – Считайте, что вам повезло, вы столкнулись с такими чудовищами и выжили. Что касается остальных – позвольте мне сравнять счет.

Сравнять счет? Какой счет?

Кармоко Тандиве жестом дает команду, и к нам ровным строем уверенно сдвигаются старшие девушки.

– Отступить, неофитки! – восклицает та, что впереди, невысокая и стройная, с черными волосами и смуглой кожей жительницы средневосточных провинций.

По всей ее щеке змеится старый неровный шрам. Еще одна из тех, кто не переживал недавнюю смерть.

– Отойти назад! Назад! – кричит она.

Спешно делаю, как велено, пячусь назад, пока не оказываюсь на самом краю зала с другими неофитками. Старшие девушки выстраиваются перед нами в линию – преграду, надежно удерживающую нас на месте.

У меня уже успели взмокнуть ладони, а сердце колотится так быстро, что вот-вот выпрыгнет из груди. Они же могут привести сюда смертовизгов, правда? Я думала, что мы столкнемся с ними только во время вылазок, как сказал капитан Келечи. А что, если чудовища сбегут? Нападут на нас, как те, в Ирфуте? Что, если я отреагирую как тогда, мои глаза изменят цвет, из горла вырвется демонический голос?

Я всхлипываю, мысль о том, что все станут этому свидетелями, почти невыносима.

Кармоко Тандиве уже говорила, что заставит нас переживать такую боль, как никогда прежде. Кто знает, что она и другие кармоко сотворят с кем-то вроде меня, с кем-то, чьи способности выходят за рамки обычных алаки.

Я сглатываю ком этой мысли, и кармоко Тандиве делает знак матроне Назре, и та нажимает на маленькую и круглую металлическую пластину в стене. Раздается низкий рокот, пол раздвигается, открывая темную подземную пещеру с железными клетками, расположенными в ее центре, и ведущую к ним каменную лестницу. В клетках что-то нечеловечески ворчит, вокруг них клубится туман. Я вся цепенею, мои страхи сбылись. Под Варту-Бера сидят смертовизги, а кармоко намерены поднять их наверх.

Девушка со шрамом на щеке и еще несколько старших спускаются по ступеням к самой большой клетке, откуда доносится зловещий звук: бряцанье цепей. Из ее темноты сверкают колючие, хищные глаза, едва виднеются очертания гигантской тощей фигуры. Смертовизг, скованный цепями.

Сердце колотится, зубы стучат, по спине ручьями течет пот.

Бритта придвигается ближе.

– Все хорошо, Дека, – шепчет она. – Я рядом.

Кивнув, я глубоко вдыхаю, чтобы собрать храбрость в кулак, и устремляю взгляд на происходящее внизу. Смертовизг так и не появился, и девушка со шрамом теряет терпение.

– Достаньте тварь, – командует она.

Они быстро выполняют приказ: высокая темнокожая девушка бросается вперед и открывает клетку, остальные ждут с клинками наголо. Странное дело, смертовизг не двигается с места. Что он делает? Почему просто стоит? Каждая мышца моего тела приходит в напряжение.

С глухим, полным ярости воем смертовизг все же бросается на нее, ощетинив иглы в бледно-серебристой шкуре, сощурив в гневе черные глаза. Но девушка со шрамом и остальные не отступают, не сбегают. Они хватают его цепи, а затем нечеловеческой силой тащат чудовище вверх по ступеням прямиком к кармоко Тандиве, которая повергает его на пол, вжимает ногу смертовизгу в шею и давит, давит, давит, пока он не лишается сознания.

Кровь набатом грохочет у меня в ушах.

Я так задыхаюсь от изумления, что даже не сразу осознаю, насколько близок этот смертовизг, не сразу вспоминаю, что может случиться со мной в его присутствии. Встревоженно поворачиваюсь к Бритте.

– Что у меня с глазами? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня сверху вниз, хмурится.

– Ничего, а что такое?

По венам разливается облегчение, я качаю головой и снова устремляю взгляд вперед, где кармоко Тандиве убирает ногу и кивает на лежащее без сознания чудовище.

– Это – смертовизг, враг, что сейчас вторгается в Единое царство, – произносит она. – Ваш природный враг. Смертовизги охотятся на вас по всей Отере, но здесь, в Варту-Бера, вы научитесь им противостоять – их воплям, нечеловеческой силе, скорости. Вы узнаете, как превратиться из жертвы в охотника, как тренироваться усердней, безжалостней, пока не станете лучшими, самыми грозными воинами во всей императорской армии алаки. И тогда, прослужив императору двадцать лет, в награду вы получите Обряд очищения, священную церемонию верховных жрецов, дабы очистить вас от демонической крови.

Кармоко Тандиве окидывает взглядом зал, пригвождая каждую к месту, и объявляет:

– Вы снова станете чисты.

Чисты… В горле встает ком.

Не могу дождаться, когда пролетят эти двадцать лет.

Все вокруг шепчутся, восклицают от радости и облегчения.

– Вы слышали, слышали? – разевает рот девушка рядом.

Кажется, ее зовут Катья. Та самая из очереди к повозкам, такая рыжая, будто из ее головы рвется пламя. Теперь, правда, она такая же лысая, как и все мы, сбриты даже брови.

– Мы будем чисты! Истинно чисты! – восклицает она.

Выглядит она столь же взволнованной, как и я. Пусть кармоко Тандиве повторила обещания капитана Келечи, но что-то в ее речи разожгло во мне огонь. Или, может, все дело в том, что их произнесла женщина.

Однако не все так впечатлены.

– Какая радость, – бормочет Адвапа, каким-то образом сохраняя скучающий вид.

Она, будучи уже бритой, избежала унизительной процедуры; ее сестра кивает в знак согласия, поблескивая теперь тоже лысой головой.

Кармоко Тандиве поднимает руку, требуя тишины, и зал умолкает.

– Посмотрите налево, – командует она, и мы тут же подчиняемся. – Теперь направо.

И мы вновь повинуемся.

– По обе стороны от вас стоят ваши сестры как по крови, так и по оружию. Они будут жить с вами и погибать с вами на поле боя. Теперь это – ваша семья, всем ясно?

Не сразу понимаю, что она ждет ответа.

– Да, кармоко Тандиве, – вливается мой голос в общий хор.

– Теперь посмотрите на своих старших сестер по крови, послушниц. – Она указывает на девушек в доспехах. – Отныне вы всегда будете обращаться к каждой как «почтенная старшая сестра по крови». Они здесь уже год. Они укажут вам путь. – Мы киваем, и кармоко вновь поворачивается к нам. – Хочу, чтобы вы усвоили одну вещь. Из всех сотен алаки, прибывших в Хемайру, вы – пятьдесят самых талантливых. Сильнейших, быстрейших, смертоноснейших. Многих старейшины отметили задолго до того, как вы прошли Ритуал или тщетно попытались избежать судьбы. Вы все подавали большие надежды. Мощь, изворотливость, жизнестойкость у вас куда больше, чем у средней алаки. Вот почему вы избраны.

Вдруг вспоминаю рассказ Бритты, как она стала такой сильной, что могла почти поднять целую корову, вспоминаю, как Белорукая удивлялась тому, что я столько раз умирала и воскресала.

– Запомните это хорошенько, – предупреждает кармоко, – потому что вы здесь с одной и только одной целью. Ровно через семь месяцев император отправится в поход против смертовизгов, и он избрал тех алаки, что возглавят атаку.

Она оглядывает зал, и ее взгляд убийственно серьезен.

– Вы встанете в первых рядах армий императора, – объявляет кармоко Тандиве. – Вы отправитесь в бой и сразитесь во славу Отеры, и вы выиграете войну против смертовизгов или погибнете – сколько бы раз это ни потребовалось.

11

После речи кармоко Тандиве в зале воцаряется тишина.

Я дышу короткими урывками, слова кармоко звенят у меня в ушах. Выиграем войну против смертовизгов… встанете в первых рядах армий императора… Приходится сцепить руки, чтобы они не дрожали. Понимать, на какую сделку я пошла, это одно. Но находиться здесь на самом деле, видеть, как внизу, буквально под ногами, скрывают смертовизгов, чудовищ, с которыми однажды я буду сражаться – совсем другое.

Почти не замечаю, как послушницы утаскивают бессознательного смертовизга обратно в клетку, как матрона Назра снова смыкает пол, затем почтительно кланяется троим кармоко. Только когда кармоко Тандиве кивает нам, я снова осознаю настоящее. И тогда-то я вижу нечто непонятное. Кармоко смотрит прямо на меня – странным взглядом. Словно она меня узнае́т. Все исчезает, прежде чем я успеваю моргнуть, но я знаю, что глаза меня не обманули.

«Есть в тебе что-то знакомое…» – звучат у меня в голове слова матроны Назры, и вместе с ними приходит внезапная мысль. Что, если она знала мою мать?

Матрона, словно мой разум ее призвал, выходит вперед и громко хлопает в ладоши.

– Ладно, неофитки, шевелись! Время ужина! – рявкает она.

Повинуюсь вместе с остальными, следуя за матроной в следующий зал, который заполнен длинными деревянными столами и стульями. Сажусь рядом с Бриттой, мысли кружатся, возвращаясь к символу на броши у кармоко – к странному чувству, которое я испытала, когда кармоко Хуон провела по ней пальцами. Мысленно повторяю за ней, представляя, как мои собственные кончики пальцев скользят по очертаниям затменного солнца, по немного стертым за годы краям.

Из моей груди вырывается взволнованный вздох.

Я знаю этот символ, я прикасалась к нему тысячи раз. На кулоне моей матери, который я никак не могла разглядеть, так он износился. Он явно был важным, каким-то образом связанным с Варту-Бера, потому что в обеденном зале я встречаю его несколько раз: над аркой двери, откуда выходят помощницы с дымящимися тарелками, посередине столов, даже на потолке высоко над головой.

Указываю на него, спрашиваю девчонок рядом:

– Что это за символ?

Белкалис и Аша качают головой, но Адвапа кивает:

– Это умбра, знак Теней.

Я хмурюсь, мысли несутся все стремительней. У мамы он был на кулоне, и она его никогда не снимала. А подобные символы, связанные с императором, можно носить только с особого разрешения. Вырежешь такой случайно – и все, смертная казнь, это знает даже самый маленький ребенок. Среди мыслей проскальзывает странная теория, и земля уходит из-под ног.

Что, если мама была Тенью?

Звучит неправдоподобно, даже невозможно, однако это объяснило бы столько всего: почему мама всегда неукоснительно держалась на окраине деревни, почему она вообще перебралась в Ирфут. Большинство женщин никогда не покидают родное поселение, а если все же перебираются куда-то, то в соседнюю деревню, а не в провинцию. От чего бежала мама, что забралась так далеко от дома? В голове крутятся сотни вариантов и еще больше теорий.

Это объяснило бы загадочные взгляды кармоко Тандиве и матроны Назры, и почему мама чувствовала то самое покалывание, хотя была человеком. Отец однажды сказал мне, что император собирает вокруг себя странных людей, тех, что бросают вызов естественному порядку, но получили особое дозволение от жрецов. Я всегда думала, что он просто выдумывает сказки, но что, если мама была именно такой, и если да, то кем это делает меня?

Где-то здесь должны найтись ответы.

Когда помощницы расставляют перед нами тарелки с курицей и рисом, приправленными травами, Бритта щурится.

– У тебя забавное выражение лица, – замечает она, закидывая кусочек мяса в рот руками, как принято в южных провинциях.

Мама тоже так делала, пусть отец и хотел, чтобы она пользовалась приборами. А она всегда говорила, что рук вполне достаточно. Эта мысль вызывает грусть. Даже затмевает неприятный запах курицы, от которого желудок норовит вывернуться наизнанку. Не выношу жареного мяса с тех пор, как меня сожгли.

Я глубоко вздыхаю и смотрю Бритте в глаза.

– Кажется, моя мать была Тенью, – шепчу я.

– Что?!

– Она всегда носила один кулон, никуда без него не ходила. И на нем – умбра.

Произносить это вслух – так странно, даже глупо, но я лишь убеждаюсь в своей правоте. Я ее чувствую.

– И та жуткая матрона сказала, мол, ты выглядишь знакомо… – Бритта вся сияет, взбудораженная, и вдруг ахает: – Что, если она знала твою маму? Что, если они вместе тренировались или что-то вроде?

– Об этом я и думаю.

Бритта понижает голос до шепота, склоняется над своей тарелкой, чтобы наш разговор не слышали остальные.

– Поэтому ты знала, что тут внизу смертовизги?

Поэтому ли? Снова и снова прокручиваю вопрос в голове.

– Не знаю, – признаюсь я. – У меня иногда возникают ощущения. У нее тоже такое было…

Бросаю на Бритту взгляд, собираясь с духом, – что я увижу, страх, ужас? Но та просто кивает.

– Тогда надо достать ту книгу, «Геральдика», о которой говорила кармоко. Если там перечислены все Тени, то и твоя мама должна быть. Вдруг сможем узнать о ней больше.

Бритта выглядит такой решительной, полной пылкого стремления, что крепкий узел у меня в груди слабеет. А я-то боялась, что Бритта надо мной посмеется или отмахнется.

Я киваю:

– А если ее там нет, я хотя бы буду знать это наверняка.

– В любом случае, так мы хотя бы отвлечемся от всего, что творится. Сплошные разговоры про вылазки и воинов. Как я могу быть воином? Я, Бритта из Голмы, дочь бедного фермера. Не представляю.

– Никто не представляет, – подает голос Белкалис, и я вздрагиваю.

Я так поглощена разговором о матери, что почти забыла о Белкалис, сидящей рядом с Бриттой.

К моему удивлению, девчонки не стали делиться по провинциям, как часто делают гости Ирфута – особенно северяне и южане. Вместо этого все подаются ближе, кивают в знак согласия.

– Хочу домой, – раздается испуганный шепот Катьи. – Побеждать? Воины? Умирать? – Она поворачивается к нам, лишенные волос брови сходятся вместе, как пара бледных гусеничек. – Я такого никогда не просила. Все, что мне нужно, это выйти замуж, завести детей. Я просто хочу вернуться домой, вернуться к Риану.

– Риан? – не понимаю я. – У тебя был суженый?

Катья кивает:

– Когда меня забирали, он бежал за повозкой. Он сказал, что будет ждать, сколько бы ни потребовалось. – Она опускает взгляд на свои позолоченные руки, тихий голос дрожит от слез. – Он меня ждет. Он все еще…

Она резко умолкает, судорожно всхлипывая, и Бритта ее обнимает.

Я смотрю на них, не зная, что делать. Как только моя кровь стала золотой, меня все бросили, а суженый Катьи, Риан, рискнул вызвать гнев старейшин своей деревни, жрецов… даже все зная, даже зная, что его невеста нечиста, он все равно пытался ее удержать. Я не в состоянии постичь такую верность со стороны мужчины. Да и вообще любого человека, если уж на то пошло. Меня покинул отец, отвернулись жители деревни, даже Эльфрида от меня отказалась, стоило мне измениться. Шестнадцать лет дружбы – и она вот так просто испарилась.

А суженый Катьи остался с ней. Пытался за нее бороться. Неужели в мире и правда есть такие люди? Вдруг тогда найдется кто-то и для меня?

Я даже не представляю, возможно ли это, есть ли в огромном мире тот, кто когда-нибудь полюбит кого-то вроде меня – нестареющее, неизменное извращение природы, но я хочу найти этого человека. Хочу прожить достаточно долго, чтобы познать такую любовь – преданную, крепкую, непоколебимую. Такую любовь, что мне до самой смерти дарила мама. Такую любовь, которую, кажется, столь легко вызывают Катья и Бритта.

И я в этом не одна.

Я оглядываю девчонок, у Катьи в глазах стоит страх, у Бритты – неуверенность. В любом другом месте мы бы даже не заговорили друг с другом, но сейчас мы все в одной лодке, нас всех ждут годы боли, страданий, крови… сестры по крови – так называла нас кармоко Тандиве, и это придает мне смелости.

Возношу короткую молитву Ойомо, затем поворачиваюсь к ним.

– Не знаю, как вы, – говорю я, – но я намерена дожить до момента, как смогу отсюда убраться. Я уже устала умирать.

Катья хмурит брови.

– Устала умирать? Погоди, ты что, уже правда умира…

– Девять раз, – шепчу я, и слова больно ранят, словно шипы.

– Девять?! – Глаза Катьи лезут на лоб.

На ее лице отражается недоверие, остальные тоже поворачиваются с таким же потрясением, и я поясняю:

– Меня подвергли Праву казни. Только они все не могли найти мою последнюю смерть, они пытались снова и снова… – Я осекаюсь, не позволяя себе закончить мысль. – Не хочу переживать это снова. Не хочу новых смертей, боли, я хочу жить, теперь по-настоящему. Жить счастливо… но для этого я должна выжить. Все мы должны.

Я перевожу взгляд с одной на другую и глубоко вздыхаю, чтобы собраться с духом.

– Кармоко Тандиве сказала, что мы сестры по крови, так давайте друг другу помогать. Если мы хотим пережить следующие двадцать лет, мы должны держаться вместе, не только как союзницы, но как друзья, семья…

Я протягиваю руку, сердце комом трепещет в горле.

– Сестры по крови? – спрашиваю я, опустив взгляд, с тысячью мыслей в голове. Что, если я прошу слишком многого? Что, если они отвернутся, станут меня презирать, как все в деревне, что, если они…

На мою руку ложится мягкая ладонь.

– Сестры по крови, – заверяет Бритта, когда я испуганно поднимаю глаза, и весело улыбается. – Отныне и навсегда, но ты и так это знаешь, Дека.

Когда я с облегчением киваю, Катья тоже подается вперед.

– Сестры по крови, – шепчет она. – Да, мы только познакомились, но если вы объединитесь, я тоже в деле.

Я отвечаю ей такой же полной тревоги улыбкой.

Настает очередь близняшек, они с почти серьезным видом переглядываются и пожимают плечами.

– Пусть так и будет, – говорят они друг другу и кладут ладони поверх наших. – Сестры по крови, – хором объявляют они, улыбаясь.

По телу разливается тепло счастья. Они в самом деле соглашаются, все до единой. Сияю, и к нам вдруг присоединяется еще рука. Это Белкалис.

– Сестры по крови, – произносит она, почти не раскрывая рта, и остальные бросаются ее обнимать.

Вот так просто мы стали связаны.

Сестры по крови.

Воодушевленная, счастливая, зачерпываю немного риса и принимаюсь за еду, тщательно выбирая кусочки курицы. Я должна восполнить силы. В конце концов, выживание – это тяжелый труд. Как и поиски правды о мамином прошлом.

12

Все начинается с моря неколебимой черноты, древнего, но знакомого. Я покачиваюсь в его водах, теплых, неподвижных. И голоса, женские, властные, они взывают. «Дека…» – шепчут они.

Один почти как мамин.

Поворачиваюсь на голоса, ничуть не удивляюсь золотому свету, мерцающему вдалеке. Дверь, которая ждет, когда я ее открою. И я плыву к ней, невесомая в огромном море, и слышу кое-что еще…

– Подняли ленивые задницы, неофитки!

Охнув, просыпаюсь, моргаю в темноте. Ворвавшись в общую спальню, две послушницы спихивают с кроватей девчонок, если те слишком медленно двигаются. В коридоре толпятся остальные послушницы, их крики сливаются с неистовым грохотом барабанов. Это ритуальная побудка.

– Что… а?! Что?! – хнычет Бритта, рывком подскочив с кровати.

– Надо вставать! – почти силком вытаскиваю ее из постели.

Послушницы встают у двери – та самая, со шрамом, и еще одна, пухленькая, почти ангельского вида девушка со смуглой кожей и крупными локонами темных волос. Обе одеты в темно-синие форменные одежды, точно такие же, как зеленые, которые нам выдали вчера.

– С утром, неофитки! – гаркает девушка со шрамом.

– С утром, – неуверенно отвечаю с другими девчонками, когда мы собираемся вокруг нее.

Она делает шаг вперед.

– Я – Газаль, ваша почтенная старшая сестра по крови. Вы будете обращаться ко мне как «почтенная старшая сестра по крови Газаль» или «почтенная старшая сестра по крови». Иные обращения недопустимы.

Сразу становится нечем дышать, напряжение растет до тех пор, пока вперед не выступает вторая, пухленькая. В отличие от Газаль, она олицетворяет тепло и солнечный свет.

– Я – Дженеба, ваша почтенная старшая сестра по крови, – жизнерадостно произносит она, улыбаясь нам. – Надеюсь, со временем мы станем друзьями.

Напряжение начинает отступать. Дженеба выглядит одной из тех, кто ладит со всеми. Едва успеваю кивнуть в ответ, как снова заговаривает Газаль.

– Дженебе и мне поручено надзирать за этой спальней, – объясняет она. – Вдвоем мы будем помогать вам в первую неделю в Варту-Бера, а затем и на протяжении всего вашего пребывания в лагере… если вы, конечно, выживете.

Воцаряется натянутая тишина, неофитки переглядываются, и Дженеба хлопает в ладоши, привлекая внимание.

– Ладно, неофитки, у вас есть пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Бегом, бегом, бегом!

Ее слова, словно удары молний, заставляют девчонок броситься в уборную со всех ног. Я спешу туда же, не желая отставать, но замечаю гладкие бронзовые зеркала и десять каменных раковин с кувшинами для воды и прочими принадлежностями, аккуратно расставленными по краю, и замедляю шаг, охваченная благоговением. В Ирфуте единственная раковина стояла в храме и пользоваться ею могли только мужчины. Останавливаюсь перед одной и задыхаюсь от зрелища: у меня уже отросли волосы, образуя вокруг головы маленькое пушистое облачко. У остальных девчонок – тоже, я заметила это не сразу, а когда пришла в себя после пробуждения. Должно быть, так проявляет себя исцеление алаки. Хоть какое-то преимущество нечистой крови.

– Четырнадцать минут! – напоминает Дженеба.

Мигом принимаюсь за дело, вытираю лицо влажной тряпицей. Закончив, озадаченно смотрю на маленькую деревянную палочку рядом с кувшином.

– Что это? – шепчет Бритта, озвучивая вопрос, который вертится у меня на кончике языка.

– Жевательная палочка, – отвечает Белкалис, используя свою для чистки зубов.

Я поспешно следую ее примеру и охаю, когда во рту возникает запах взорвавшегося льда. Неудивительно, что хемайранцы предпочитают такие палочки тряпкам, которыми мы оттираем зубы в Ирфуте. Умывшись, торопливо надеваю зеленое одеяние и кожаные сандалии, и когда барабаны звучат вновь, я уже одета и готова следовать за Дженебой во внутренний двор.

Снаружи еще темно, наш путь освещают лишь несколько тусклых факелов. Однако там все равно тепло и приятно, ранним утром воздух напоен ароматами экзотических цветов. На мгновение я замираю, наслаждаясь ощущениями. В Ирфуте рассвет всегда прохладен. Для северянки вроде меня такая жара должна быть неприятна, но почему-то она кажется идеальной.

Вырезанная над аркой умбра будто смотрит на меня, когда я прохожу под ней, – напоминание, что я должна прочитать «Шествие Теней», узнать о матери все, что только смогу. Мысленно делаю зарубку: нужно расспросить Дженебу. По сравнению с другими послушницами, она кажется милой.

Кармоко Тандиве спокойно ждет у статуи императора Гизо. Рядом по стойке «смирно» стоит Газаль. Она держит одну руку за спиной, а другую прижимает к сердцу, как положено солдату. Выглядит послушница даже более грозно, чем когда нас будила.

– Утренний поклон, неофитки, – приветствует нас кармоко Тандиве, мускулистое тело прямое, как шомпол, смазанные красной глиной косы поблескивают в темноте. – Надеюсь, вы как следует выспались.

Мы переглядываемся.

– Да, кармоко.

Она улыбается.

– Еще не совсем правильно.

Газаль делает шаг вперед и бьет себя кулаком против сердца.

– Неофитки, в присутствии кармоко – стоять смирно! Спина прямо, правая рука на сердце, левая за спиной!

Мы быстро повторяем, Дженеба проверяет – правильно ли. Другие послушницы, прикрепленные к остальным спальням, помогают своим неофиткам. Замечаю в верхних окнах движение. За нами наблюдают матроны. Для них это, видимо, развлечение.

Как только мы все замираем по стойке «смирно», к нам вновь обращается кармоко Тандиве:

– Дабы стать воинами, вы должны быть сильны телом и духом. А все это начинается с бега. Каждое утро.

У меня глаза лезут на лоб.

Бег?!

В Отере женщинам запрещено бегать. Любая девчонка, которую поймают за хождение недостаточно размеренным шагом, получит плетей за такую дерзость. «Легки и грациозны шаги чистой женщины», – предостерегают Безграничные Мудрости. Напоминание вызывает у меня волну легкой тошноты.

– Бегом, неофитки! – гаркает Газаль, вырывая меня из размышлений. – Шевелись!

И сама, подавая пример, начинает бежать быстрой трусцой по дорожке, во главе остальных послушниц. Мы с другими неофитками осторожно пытаемся бежать следом, пыхтя и отдуваясь, изо всех сил стараясь держать в узде дыхание и жжение в мышцах. Когда Газаль наконец останавливается у подножия первого холма, я так измучена, что сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени, чтобы не упасть.

– Хорошо, неофитки! – снова орет Газаль, как будто зарядившись силой. – Нужно полностью разогреться. Удвоить темп!

И она бросается вверх по склону, двигаясь еще быстрее, чем раньше.

Я в ужасе трясу головой.

– Не могу быстрее, – хриплю между вдохами, – ноги горят.

Бритта дышит так же рвано.

– И я не могу.

– Ой, да хватит ныть, – беззаботно бросает Адвапа, обгоняя нас.

Они с сестрой – единственные, кого ничуть не беспокоит то, что мы вообще-то бежим. Хотя, с другой стороны, они же нибари, их племя лишь притворяется, что почитает Бесконечные Мудрости, когда жрецы или посланцы отваживаются отправиться в их пустыни. По крайней мере, так всегда говорила мне мама.

Доля правды в ее словах наверняка была, потому что Адвапа несется почти вприпрыжку.

– Всего лишь легкая разминка, – заявляет она. – Дома мы бегали на много миль.

– В жару, – добавляет Аша. – По горным вершинам.

– Вот и уносите задницу в эти свои горы, а мы тут помрем, – огрызается Бритта и тут же сипит, мгновенно сожалея о сказанном. – Простите, я не хотела. Я так устала. Сейчас и правда наступит моя первая недосмерть.

– Чистейшая правда, – соглашаюсь я, неохотно возвращаясь к бегу.

Второй заход еще хуже первого, от такого темпа мышцы горят адским огнем. Однако, к моему изумлению, чем дольше я бегу, тем легче мне становится. Словно мышцы набирают силу, раскрываются во всю мощь. Вскоре боль уходит в прошлое, а я ношусь вверх-вниз по холмам, едва касаясь ногами земли. Пейзаж вокруг подергивается рябью, мягкими, мерцающими волнами, будто деревья вдруг опустились под воду, звуки становятся более отчетливыми – я шагнула в совершенно новый мир, где все до крайности обострено.

Улыбаюсь от уха до уха, когда передо мной медленно падает капля росы, и я вижу ее кристальную чистоту. Я еще никогда не была такой счастливой. Такой свободной.

– Это чувствуют птицы?! – возбужденно кричит Бритта. – То-то нам всегда запрещали бегать!

И я спотыкаюсь, напоминание пронзает, как стрела. Безграничные Мудрости запрещают бегать и все остальное, что не готовит девушку к замужеству и служению семье. Девушкам нельзя кричать, пить, ездить верхом, учиться в школе, изучать ремесло, драться, ходить куда-либо без сопровождения мужчины. Старейшина Дуркас всегда твердил, что Безграничные Мудрости показывают нам, как жить счастливо и праведно.

А что, если они призваны держать нас в клетке?

Гоню эту мысль прочь, захлебываясь волной вины. Путь верующих – доверие и покорность, сколько раз это повторял нам старейшина Дуркас? Возможно, сейчас я этого не понимаю, но Ойомо уготовил мне нечто большее. Все, что мне нужно, это подчиняться и веровать.

Пусть я здесь и делаю то, что противоречит учению, я должна верить, что Ойомо знает о моих чувствах, видит, что я стараюсь изо всех сил.

Я покорюсь. Я сохраню веру.

Я больше не буду поддаваться опасным мыслям…

Газаль наконец ведет нас обратно во внутренний двор. Стоит мне в нем оказаться, как в тот же миг колени подгибаются, и я внезапно падаю на землю, слишком уставшая, чтобы стоять на ногах. Валятся и остальные, но они тоже хохочут и хихикают, наслаждаясь открытием, наслаждаясь радостью, которую только что познали. Радостью, которую я до сих пор пытаюсь забыть.

Ойомо, прости меня. Ойомо, прости меня.

Эйфория, которую я ощутила во время бега, – это что-то неправильное. Я должна изгнать ее из своих мыслей.

Почти благодарна Газаль, когда она взирает на нас ее привычным холодным взглядом, отвлекая меня от раздумий.

– Достаточно утренней разминки, неофитки. Возвращайтесь в комнаты. У вас двадцать минут, чтобы привести себя в порядок и сменить одеяние незамедлительно. Скоро начнутся занятия.

Вот и все, что она нам объясняет, прежде чем мы спешим по комнатам.

13

– Смотри, вон Дженеба, – указывает Бритта на жизнерадостную послушницу-южанку, когда мы снова хлынули на улицу.

Я уже помылась, переоделась и съела завтрак из овсянки с медом, который поставили перед нами помощницы. Еще были колбаски, но я отдала их Бритте, ведь от одного только запаха у меня скрутило живот.

Кажется, я больше не могу есть мясо.

– Ты ж хотела спросить ее про «Геральдику», помнишь? – подсказывает Бритта и вдруг спешит к послушнице: – Почтенная старшая сестра по крови Дженеба! Почтенная старшая сестра по крови Дженеба!

Та поворачивается:

– Неофитка Бритта, – произносит она. – Что-то случилось?

– Нет, просто вопрос, почтенная старшая сестра по крови! «Геральдика»… где она?

– В архиве рядом с библиотекой на верхнем этаже. – Дженеба, помолчав, бросает на Бритту взгляд: – Твоя мать или бабушка была Тенью?

– Моя мать… возможно, – подаю голос, привлекая внимание послушницы к себе.

Она вскидывает бровь.

– Так вопрос был для тебя, неофитка Дека. Как интригующе. Что ж, удачи в том, чтобы туда попасть. – Когда мы с Бриттой в замешательстве хлопаем глазами, Дженеба поясняет: – Неофиткам разрешается посещать библиотеку лишь в свободные дни, а их вы получите лишь спустя первые три недели обучения. Так что – удачи тебе, неофитка.

Как только Дженеба уходит, я в ужасе поворачиваюсь к Бритте:

– Три недели? Я не могу ждать так долго.

Кто знает, что случится за такой срок? Что, если мы начнем тренироваться со смертовизгами? За завтраком послушницы рассказывали, что их это ждало лишь после двух месяцев обучения, но лишь потому, что их целью были вылазки против местных гнезд.

Теперь, когда грядет ход смертовизгов, все готовятся к военной кампании, а значит, гонять нас будут куда больше, чем их. Не удивлюсь, если придется биться со смертовизгами уже с этой недели.

– Должен быть другой способ… должен! – говорю я Бритте, чувствуя нарастающую панику.

Что, если в их присутствии мои глаза вновь поменяют цвет? Что, если меня кто-то увидит, разоблачит?

Задыхаюсь от ужаса, когда думаю о том, что тогда случится: кармоко загонят меня в пещеры под Варту-Бера, чтобы ставить опыты, как старейшины в Ирфуте, джату меня уволокут, чтобы казнить снова и снова. Не смогу опять это пережить, не смогу! Я должна раздобыть сведения о матери, научиться контролировать растущие во мне способности.

И пока что моя единственная надежда – это «Геральдика».

– Будет тебе, Дека, – отвечает Бритта, пока я силюсь унять круговерть мыслей. – Надо просто поискать. И вообще, разве это не хорошо, что ты можешь чувствовать смертовизгов?

Я застываю.

– Что?

– Подумай, сколько пользы такое принесет во время вылазок и так далее. Это же очень ценно. Сможем находить смертовизгов еще до того, как они сами вылезут! Перевес в нашу сторону, – пожимает плечами Бритта, совершенно не подозревая, как только что перевернула все мое мировоззрение.

Очень ценно…

Все это время я жила в страхе перед своими способностями. Но что, если это полезное оружие? Меч, который можно обнажить, когда того требуют обстоятельства? И Бритта так легко увидела то, что не сумела я сама, и так легко приняла то, что не сумела даже моя собственная семья.

К глазам подступают жгучие слезы, и я моргаю, чтобы их прогнать.

– Ты б лучше, наверно, не скрывала их, а пыталась ими овладеть, – продолжает Бритта. – Взять их под контроль.

– Ты права, – наконец вымучиваю я.

– Да, да? – сияет Бритта, явно очень довольная собой. – Давай выясним все, что сможем, про твою маму и начнем тренироваться… ну, как эти первые недели пройдут.

И она тянет меня вперед, за вереницей других девчонок.

Наше первое за сегодня занятие проходит в простом деревянном домике, расположенном на середине холма. Солнце только начало свой путь по небу, но уже стоит жара. Кармоко Хуон сидит, скрестив ноги, на тростниковой циновке, бледно-желтая полумаска закрывает лицо от лба до носа. Этим утром на кармоко красивое голубое одеяние, расшитое розовыми цветами, а ее волосы подняты и закреплены причудливым гребнем с драгоценными камнями. За ее спиной стоят двое вооруженных до зубов джату, грозно сложив руки на груди.

– Займите места, неофитки, – произносит кармоко мягким, спокойным голосом, указывая на разложенные в два ровных ряда циновки.

Мы с Бриттой переглядываемся, затем спешим выполнять приказ, не забыв на мгновение замереть по стойке «смирно». Мы выбираем самые дальние циновки, вместе с близняшками Катьей и Белкалис. Опускаясь, я смутно отмечаю, что на нас мрачно взирает Газаль – из тени, где она расположилась с группой послушниц. Их около пяти или шести, но я узнаю только Газаль и Дженебу.

Кармоко Хуон хлопает в ладоши.

– Добро пожаловать на ваш первый урок по боевым искусствам, неофитки. Я – кармоко Хуон, и я научу вас использовать свое тело как оружие. Приятно с вами познакомиться. – Она церемонно кланяется.

Мы все смотрим на нее, не зная, как полагается отвечать на новое приветствие.

– Поклониться кармоко! – гаркает Газаль.

Мы неуклюже пытаемся повторить, но кармоко Хуон поднимает руку.

– Я думаю, Газаль, – произносит она, забавляясь, – сначала мы должны показать.

Кармоко поворачивается к нам.

– Вот так, – говорит она, касаясь лбом пола. – Вот так следует приветствовать своих кармоко, когда вы на циновке. Теперь вы.

Мы быстро повторяем поклон. Кармоко Хуон приподнимает уголки губ.

– Хорошо. Не идеально, но хорошо.

Мы с облегчением переглядываемся.

– Ну, хотя б не опозорились окончательно, – тайком шепчет мне Бритта.

Я вдруг задаюсь вопросом, испытывают ли юноши-новобранцы те же проблемы. Да куда там.

В памяти всплывает ощущение рук Кейты, мозолистых от меча, и я гоню его прочь, поворачиваясь к кармоко Хуон, которая грациозно поднимается.

– Итак, – решительно произносит она. – Дабы вступить в бой, вы сперва должны усвоить основы. Основы – это боевые стойки, и каждая является крошечной частью танца, с которым вы скоро близко познакомитесь. Танца смерти.

Щурюсь, изумленная. Как танец поможет нам против смертовизгов?

– Танец смерти, – фыркает под нос Адвапа с другой от меня стороны. – Да она ж нас всех угробит.

В стену позади нее врезается шпилька, под ней что-то приколото. Кусочек плоти, с которого капает золотистая кровь. Адвапа поворачивается, видит его и в шоке распахивает глаза.

– Мое ухо! – охает она, хватаясь за него; вместо верхней его половины зияет рана.

Кармоко Хуон мягко улыбается, поправляя выпавшую из прически прядь. Впервые вижу во взгляде этой кармоко сталь, силу, скрытую за кукольной внешностью. Женщина спокойно протягивает к Адвапе ладонь.

– Кажется, я обронила шпильку. Подай-ка ее мне, неофитка!

Зажимая кровоточащее ухо, Адвапа медленно извлекает шпильку и с дрожью передает ее кармоко. Та благодарно улыбается и кивком позволяет Адвапе вернуться на место.

– Продолжим?

– Да, кармоко, – быстро отвечаем мы, все еще потрясенные.

– Тогда я продемонстрирую первую основу.

Она расставляет ноги и переносит вес тела так, чтобы он сосредоточился в нижней половине, а затем с суровым выражением лица разводит руки грациозным, но отточенным движением, внутри меня что-то трепещет. Кармоко Хуон напоминает мне Белорукую: красивая снаружи, смертоносная внутри.

– В основе Непоколебимая Земля вы сконцентрированы на пике силы, – поясняет она. – Идеальная позиция для атаки или уклонения. Сейчас покажу.

Она подзывает более крупного из джату – настоящего зверя, затем церемонно ему кланяется. Он отвечает тем же.

Джату нападает, и мы восхищенно наблюдаем. Как кармоко справится с такой лобовой атакой? К моему изумлению, кармоко Хуон опрокидывает его на спину, прежде чем он успевает к ней хотя бы прикоснуться, а затем выворачивает ему запястье.

– Сдаюсь! Сдаюсь! – кричит джату, выпучивая глаза от боли.

Кармоко цокает языком, но ее взгляд холоден как лед.

– Первый урок, неофитки: алаки не сдаются. Победа или смерть. Для алаки, для любого воина смерть должна стать близкой подругой, старой возлюбленной, которую вы приветствуете, прежде чем ступить на поле битвы. Не бойтесь ее, не бегите от нее. Примите ее, подчините своей воле. Вот почему, прежде чем отправиться на бой, мы всегда говорим своим командирам «мы, мертвые, приветствуем тебя».

Внутри зарождается странное, тревожное чувство. Смерть должна стать близкой подругой… мне трудно это даже представить.

Кармоко Хуон наконец отпускает руку джату и снова ему кланяется.

– Благодарю за помощь, – ласково произносит она.

Здоровяк недовольно кивает и, морщась, хромает на место. Мы настороженно храним молчание.

– Вы знаете, почему я решила продемонстрировать этот прием именно с ним, неофитки? – спрашивает кармоко Хуон.

Мы неуверенно качаем головами.

– Потому что я хотела вам показать, что комплекция человека не имеет значения, – поясняет кармоко. – Ни один противник не может считаться непобедимым, и неважно, насколько он огромен. Смертовизги могут быть больше, но какими бы пугающими они ни казались, какими бы ужасающими они ни были, вы столь же сильны, столь же быстры – особенно когда входите в боевое состояние, которое испытали сегодня утром во время пробежки, когда чувства и рефлексы обострились.

Со временем мы изучим этот момент подробнее. А пока продолжим урок.

14

– Поднять ваши ленивые задницы, неофитки!

Мне уже не нужна эта агрессивная побудка. Прошло две с половиной недели, расписание въелось в кровь, я уже умыта и одета, когда Дженеба приходит отвести нас во двор. Там ждут новобранцы, кожаные доспехи на их телах поблескивают в свете факелов.

Я, опешив, оторопело мигаю.

Я не видела новобранцев с того самого дня, как нас разделили на пары в Зале Джор. Разумеется, я слышала, как они тренируются, слышала их голоса из-за стены. Но даже в лунные дни, когда мы все получаем свободное время, наши пути ни разу не пересекались – не то чтобы я этого не ожидала. В отличие от нас, они могут свободно ходить в город, общаться с людьми за пределами Варту-Бера, как помощницы и матроны. Единственные, кто никогда не покидают Варту-Бера – это алаки, хотя и по лагерю нам тоже не разрешается бродить. Что я выяснила, последние два лунных дня пытаясь пробраться в архив.

Помощницы и матроны постоянно стерегут коридоры, готовые поприветствовать всякую алаки, сбившуюся с проторенной дорожки, зазубренным концом своей рунгу. Как и сказала Дженеба, до окончания первых трех недель неофиток не допустят ни в одну запретную зону.

К счастью, этот срок почти вышел.

Ровно через три дня я ступлю в архив. И там я прочитаю «Геральдику Теней» и отвечу на вопросы, мучающие меня с тех самых пор, как я попала в лагерь.

Почти представляю, как это случится: вот я увижу имя матери, ее жизнь и деяния, узнаю о ее – и моих тоже – способностях.

При этой мысли по венам растекается острое предвкушение.

Я наслаждаюсь им и вдруг встречаюсь взглядом с золотыми глазами. Цепенею, выбитая из колеи, когда Кейта кивает – и выражение его лица столь же холодно, как и в нашу первую встречу. Послушницы отправляют нас смешать с ними строй, и я неохотно тащусь к Кейте, радуясь, что благодаря крови алаки волосы отрасли до прежней длины. Вскоре придется снова их остричь, мешают тренироваться. Большинство девчонок взяли за привычку подрезать их каждое утро, как послушницы, а некоторые, как Адвапа, и вовсе постоянно бреются наголо.

Как только мы оказываемся бок о бок, Кейта снова кивает мне с высоты своего роста.

– Приветствую тебя, Дека, – негромко произносит он.

– Приветствую, – отвечаю я, борясь с желанием склонить голову.

Как и раньше, я чувствую себя рядом с ним не в своей тарелке. Что-то в нем заставляет вспоминать Ионаса и то, что случилось, когда я в последний раз оказалась рядом с юношей.

Может, все дело в росте. Он такой же высокий, как Ионас, и далеко не каждому дано так вымахать.

Я насилу возвращаю внимание к передней части двора. Кармоко Тандиве шагает вперед, ее темно-коричневая кожа блестит на фоне смазанных глиной волос. Этим утром она одета в темно-синие одежды, на ней выкрашенная в цвет темнейшего оникса полумаска. Остальные кармоко позади нее и капитана Келечи тоже скрывают лица подобными масками, как всегда делают в присутствии мужчин.

Я им не завидую. Могу только представить, насколько неудобны маски во время тренировок, если учесть, сколько пота и грязи по нам обычно стекает в процессе занятий.

– За последние две с половиной недели, – громко произносит кармоко Тандиве, – вы изучили основы скорости, силы, владения оружием и ведения боя. Сегодня вы начнете тренировки в парах, начиная с утренней пробежки. Помните, отныне вы напарники и должны учитывать сильные и слабые стороны друг друга. Это понятно?

– Да, кармоко! – гаркаю я вместе с остальными девчонками.

Она кивает Газаль, и та выходит из строя вместе со своим уруни, стройным и светловолосым юношей-северянином.

– Бегом, неофитки, шевелите задом! – командует она, сразу же переходя на быструю трусцу.

Я следом срываюсь с места, легко поспевая за ней. За последние недели пробежка стала моей любимой частью дня. Взлетая на холм, сразу ощущаю, как воздух вокруг замедляется, как расслабляются мышцы, как оживают чувства. Я перехожу в боевое состояние куда быстрее, чем в первые дни.

Поворачиваюсь к Бритте, собираюсь по привычке с ней поболтать, но ее нет рядом. И остальных тоже. Они все у подножия холма, волочатся в пяти шагах за новобранцами, хотя при этом их мышцы наверняка сводит судорогами от усилий, чтобы бежать так медленно. Они поступают ровно так, как поступали бы в родных деревнях – сдерживались, чтобы не смущать потенциальных мужей. Но Варту-Бера – не родная деревня, и здесь нас подстерегают куда большие опасности, чем расстроить или сконфузить несколько мальчишек. Перед глазами вспыхивает воспоминание о мертвых телах на снегу в Ирфуте, и я впиваюсь в кожу ногтями.

Я бросаюсь к Бритте и остальным, не заботясь о том, что новобранцы замирают, пораженные моей скоростью.

– Нельзя ради них медлить! – заявляю я. – Пусть они не отстают!

– Дека, – шепчет Бритта и смущенно бросает взгляд на оторопелых новобранцев. – Нельзя им тебя такой видеть, ну, в боевом состоянии и так далее. Это их напугает.

Остальные кивают в знак согласия.

– Она права, – говорит Катья.

– Напугает? – ушам не верю. – Неужто вы думаете, что мы здесь изучаем все эти новые штуки, подвергаем себя опасности забавы ради? За этими стенами полным-полно смертовизгов, и они нас убьют, если мы не научимся с ними бороться. Мы просто-напросто погибнем.

Воспоминания извергаются лавиной, внезапной и жестокой. Золото, кровь… Я давлюсь рвотным позывом, почти физически ощущая, как эта масса затекает мне в рот, как тогда.

– Ты когда-нибудь умирала, Катья? – спрашиваю я.

Она молча моргает.

– Ну, нет…

– Это агония, какой ты никогда не испытывала, и если смерть не последняя, ты очнешься в страхе, будто это случится снова. А потом, спустя несколько раз, ты будешь жаждать истинной смерти, последней, просто чтобы больше никогда не пришлось…

Я осекаюсь, содрогаясь от силы своих эмоций. Слезы застилают мне глаза, несколько капель скатывается по щекам, прежде чем я успеваю их сдержать.

Нужно перевести дух, успокоиться, чтобы снова поднять глаза на подруг – и остальных неофиток, которые собираются позади них, в ужасе распахнув глаза. Большинство девчонок еще не сталкивались со смертью. Они прибыли сюда из городов и деревень, близких к столице, их доставили в Зал Джор сразу же после Ритуала. Когда мы обсуждаем, как они попали в Варту-Бера, неофитки всегда говорят, что в храме их уже поджидали сопровождающие.

Они еще ни разу не чувствовали ледяной холод меча, входящего в плоть, им никогда не приходилось переживать долгие, страшные мгновения перед милосердным забвением.

Лишь таким, как Белкалис и я, алаки, жившим так далеко от столицы, что сопровождающим потребовались месяцы, чтобы до нас добраться, не посчастливилось испытать на себе Право казни и ужас, который оно приносило. Однако мы обе каким-то образом выжили. В отличие от тех, кто не пережил первые две или три смерти, мы уцелели.

И мы должны об этом помнить.

– Всю жизнь нас учили делать себя меньше, слабее мужчин. Так гласят Безграничные Мудрости: быть девушкой означает быть в вечном подчинении.

Вот как я жила в Ирфуте, принимая все на веру, ведь думала, что это воля Ойомо. Была ли то воля Ойомо, что от меня отвернулась деревня, что старейшины меня расчленяли и продавали мою кровь? Была ли то Его воля, что мне вырезали язык, чтобы я не могла кричать? А как же все, что перечислено в Безграничных Мудростях, правила, запрещающие бегать, слишком громко смеяться, одеваться определенным образом… все это Его воля?

– Правда в том, что девочки должны носить маски-улыбки, завязываться узлами, лишь бы угождать людям, а потом, когда являются смертовизги, девочки умирают. Умирают! – Перевожу взгляд с одной сестры по крови на другую. – Насколько я понимаю, прямо сейчас у нас есть выбор. Мы девчонки или демоны? Мы умрем или выживем?

Я так отчаянно пыталась удержать себя от подобных мыслей. Какое это имеет значение, если я все равно здесь и готовлюсь встретиться лицом к лицу со смертью? Какое это имеет значение, если мы здесь рискуем телами и жизнями во имя Отеры?

Остальные девчонки смотрят на меня, распахнув глаза от страха, ужаса, но я молчу, позволяя им решать самим.

Свой ответ я уже знаю.

Я не умру здесь, в этом ужасном месте. Я не умру, пока не узнаю о себе правду. Я выживу и буду выживать столько, сколько потребуется, чтобы покинуть это место, найти того, кто станет обо мне заботиться, как суженый Катьи о ней. Я просто в кои-то веки должна быть храброй. Все, что мне нужно, это наконец проявить храбрость.

Вытаскиваю одну из приколотых сбоку моего одеяния булавок и вонзаю себе в ладонь.

Острая боль обжигает, но я даже не морщусь. Проведенные здесь две недели сделали меня жестче, закалили кожу. Из нее сочится золото, и я вытираю его о свою грудь, отмечая то самое место, где меня порезали бы во время Ритуала Чистоты. Кровь блестит, проклятое золото, которым я истекаю теперь, истекаю не ради кого-то, а во имя себя самой.

– Что ты дела… – начинает какая-то девчонка, но я не обращаю на нее внимания.

– Я – демон! – заявляю я. – И я переживу все, чтобы получить отпущение грехов и жизнь для себя.

– Я тоже, – раздается у меня за спиной голос Белка-лис, и когда я поворачиваюсь, она тоже поднимает окровавленную ладонь, а в глазах отражаются те же чувства. – Я – демон.

– Я – демон, – вторят близняшки, и на груди каждой блестит золото.

И теперь другие девчонки делают то же самое. Даже Бритта и Катья, которые сначала были в полном ужасе, подходят ко мне с окровавленными ладонями.

– Я – демон, – говорит Бритта, вытирая руку о грудь.

Новобранцы перешептываются, сбитые с толку, встревоженные этим внезапным, полным крови зрелищем, но волну уже не остановить.

– Демон! Я – демон! – восклицает каждая, вскрывая свою золотую кровь.

Кровь, о проклятии которой нам так долго твердили. Кровь, которая связывает нас друг с другом.

Не успеваю оглянуться, как все девчонки встают рядом.

Они истекают кровью.

И когда на этот раз мы бежим вместе, никто не сдерживается.

* * *

Когда я иду завтракать, рядом вдруг возникает незваный гость. Кейта.

– Интересная была речь, – произносит он как ни в чем не бывало. – Человеческие девушки или демоны. Умелый способ подвигнуть остальных…

Я застываю на полушаге, стараясь не обращать внимания на знакомые пронзительные вопли вдали, и смотрю на него. Мы стоим у входа в пещеры, где держат смертовизгов, и они как всегда возбуждены.

– Однако есть ложка дегтя, – негромко продолжает Кейта. – Командующие, возможно, не станут благосклонно смотреть на то, как любая из ваших слишком уж остро воспринимает свое наследие, Дека.

Меня охватывает страх, но я гоню его прочь. Я устала бояться.

– Это угроза? – интересуюсь я.

– Нет, предупреждение.

– Тогда приму к сведению.

На губах Кейты мелькает что-то похожее на улыбку, и он подходит ближе.

– Ты знаешь, я чувствую облегчение.

– Почему? – спрашиваю я с любопытством.

Он пожимает плечами.

– Когда нас сделали напарниками, я подумал, что ты слишком нежная, чтобы стать солдатом.

– Слишком нежная? – изумленно повторяю я.

Никто не называл меня хрупкой с того момента, как моя кровь обернулась золотом.

– Я – алаки, – напоминаю ему.

Кейта кивает:

– Может, и так, однако не все годятся убивать смертовизгов.

– А ты?

Кейта пожимает плечами.

– Говорят, я хорошо их уничтожаю, – просто отвечает он. В его глазах горит абсолютная вера. Он явно многое умалчивает. – Я беспокоился, что ты не приспособлена для этого, что на поле боя ты станешь обузой. Возможно, я ошибался, возможно, ты сумеешь противостоять страху.

Спокойная уверенность в его взгляде меня раздражает, но я знаю, что лучше мне этого не показывать. И я мило ему улыбаюсь.

– Ты знаешь, я тоже испытываю облегчение.

– Почему это?

– Боялась, что ты слишком хорошенький, чтобы марать руки.

Кейта слегка распахивает глаза от удивления и на мгновение приподнимает уголки губ.

– Что ж, мы оба полны сюрпризов, не так ли? – отзывается он и уходит.

15

С каждым шагом предвкушение разгорается все сильнее. Я в библиотеке, темной, мрачной комнате на верхнем ярусе Варту-Бера, с Бриттой, Катьей, Белкалис и близняшками, которые дружно присоединились ко мне, чтобы проверить, упомянута ли моя мать в «Геральдике». Полки со свитками простираются насколько хватает глаз. Мое сердце бьется в лихорадочном, взволнованном ритме, нутро скручивает от тревоги. Возможно, мне следовало просто набраться смелости и обратиться со своими подозрениями к матроне Назре или кармоко Тандиве. Это намного проще, чем прийти сюда в страхе и нетерпении. Но нет, матрона Назра – слишком злобная, а кармоко Тандиве – слишком пугающая. Лучше отправиться сюда с друзьями.

– Поверить не могу, что мы наконец-то здесь! – пищит от волнения Бритта. – Еще чуть-чуть – и ты получишь все ответы!

– Или ничего, – хмыкает Белкалис, – потому что вы раздули балаган на пустом месте, а то, что мы тут в наш единственный лунный день – точно тот еще балаган.

Уж кто-кто, а Белкалис всегда выскажет вслух мои самые глубинные страхи.

– Вот надо тебе вечно быть такой громкожопой? – цокает языком Катья.

– Громкожопой? – остановившись, смотрит на нее Белкалис. – Это ты только что выдумала?

– Нет, я выдумала, – вмешивается Адвапа. – Довольно уместно, тебе не кажется? Есть в слове определенный…

– Мы на месте, – кивает Бритта на тяжелую деревянную дверь перед нами: архив.

Исатту, темная как ночь помощница, приставленная к нашей спальне, раскладывает свитки на полке у входа. Завидев нас, Исатту улыбается, и эта улыбка полна доброжелательности, поддержки. В отличие от большинства помощниц и матрон, она попала в Варту-Бера сразу же, как стала храмовой девой два года назад, а потому сохранила внутри то счастье, которое утратила бы, если бы ей пришлось прислуживать жрецам.

– А, неофитки, – она отпирает дверь, – вам сюда. Напоминаю, вы никогда не должны упоминать о прочитанном посторонним под страхом смерти. У стен всегда есть уши, особенно когда дело касается Теней…

Силюсь остановить волну мурашек, что пробегают по спине, когда Исатту вводит нас в маленькую круглую комнату, в которую свет льется через тяжелую стеклянную крышку. Полки вдоль стен заполнены свитками, и края их ветхи, будто они пролежали здесь сотни лет. В канделябрах мерцает пламя, на полу вырезана умбра. Однако она – далеко не самое интересное здесь. А большой каменный пьедестал посреди комнаты – или, скорее, толстая книга в кожаном переплете на нем.

Исатту подходит к пьедесталу, открывает книгу.

– Говоришь, мать родила тебя в двадцать пять?

Киваю, и помощница объясняет:

– Как правило, потенциальных теней берут на обучение в десять лет, так что, если тебе сейчас шестнадцать, твоя мать впервые переступила порог Варту-Бера примерно тридцать один год назад. – Она листает страницы, пока не находит искомую. – Начинайте отсюда. Тени перечислены в алфавитном порядке в соответствии с годом, каждая запись состоит из двух страниц. Ну, ладно, оставлю вас.

Я подхожу к книге.

– Момент истины… – бормочу я, каменея от напряжения.

– Момент истины… – ободрительно улыбается мне Бритта.

Начинаю переворачивать страницы, мимо летят имена – Аада, Анализа, Бинта, Катка, Нирмир, Тралгана… Замедляюсь, когда дохожу до буквы «У», сердце бешено колотится в груди. В Ирфуте имя матери было редким, но что, если в Хемайре все наоборот? Что, если женщин с таким именем здесь несколько, и я не пойму, которая из них она? Но нет… у каждой Тени под записью есть знак отличия. Я должна сразу же узнать мамин знак.

Наконец передо мной последние имена – Уа, Уда, Уками, Уна, Узад, Узма. Замираю, листаю назад, и дыхание перехватывает. Я нигде не увидела имя матери. Мечусь по страницам туда-обратно, но все без толку.

– Ее здесь нет, – шепчу я, и глаза мне застилают слезы. – Ее здесь нет.

Ухожу в угол и тяжело оседаю на пол под тяжким грузом поражения.

Все эти недели я воображала, как отыщу имя матери, ответы на все вопросы, кем она была – и кто я есть. Но ответов нет, потому что ее здесь никогда не было. Я просто придумала себе фантазию, отвлекаясь от того, что я просто-напросто…

– Дека, смотри! Она тут! – радостно зовет Бритта, и я вздрагиваю.

Она стоит у книги, тычет в страницу. Я даже не заметила, как Бритта туда подошла.

– Я нашла, нашла! Она здесь отмечена годом раньше, чем подумала Исатту.

– Что?! – охаю я, взвиваясь на ноги.

– Уму из Пунтуна, девять лет, темно-коричневая кожа, черные глаза, короткие каштановые волосы, отемнийские племенные отметины, по две на каждой щеке. Знак отличия: золотой кулон с начертанной умброй.

Я вдруг забываю, как дышать.

– Это она… – хрипло, прерывисто шепчу я и сквозь жгучие слезы всматриваюсь в запись длиной всего в абзац. – Она была здесь. Она была Тенью…

Подтверждение всего, о чем я подозревала, невыносимо, и по щекам льются крупные слезы.

– Ох, Дека… – вздыхает Бритта, обнимая меня.

Катья тем временем продолжает читать:

– Удалилась после пятнадцати лет службы по личным причинам. – И тут она умолкает.

– Что там еще? – не терпится узнать мне.

Катья качает головой:

– Это все.

Все?! Я морщу лоб.

– Не может быть. А как же то, какой она была? Что изучала, какие у нее особенности?

– Особенности? – хмурится Катья. – Да нет же, больше ничего тут не написано.

– Дай посмотреть!

Вырываюсь из рук Бритты и устремляю взгляд в книгу, и узел в груди сжимается сильнее – Катья права. Здесь больше ничего нет. Никаких описаний, дальнейших записей, вообще ни-че-го.

Снова не могу дышать. А как же покалывание, способность чувствовать смертовизгов? А то, как меняются мои глаза и голос, когда я рядом с этими чудовищами? Мне нужен ответ – и как можно скорее, пока не начались тренировки с ними.

* * *

Тем же вечером я в таком настроении возвращаюсь в оружейный манеж, что даже не замечаю запах крови в воздухе. Меня возвращает в реальность лишь крик – жалобный, слишком человеческий. В сгущающейся темноте мы с Бриттой смотрим друг на друга, широко распахнув глаза. Мы обе знаем, что означает этот крик. С окраин Хемайры вернулся отряд, не расправившись с должным числом смертовизгов. С послушниц, не убивших свою долю тварей, спускают три шкуры.

За эти недели я мельком видела такое уже множество раз: матрона Назра сдирает кожу со спин послушниц так легко, как будто чистит лимон. Я видела, как стекает золотая кровь, слышала жалобные крики тех, кому не повезло испытать наказание, а потом тишину. Страшную, ужасную тишину.

«От страданий демоны только сильней», – всегда объясняет матрона и кривит губы в зловещей ухмылке. Если так, то все алаки Варту-Бера должны быть уже закалены как сталь. Раздается новый крик, и я стискиваю кулаки так крепко, что вот-вот лопнет кожа. Сперва куцая запись о матери в «Геральдике», теперь это. Что еще мне придется вытерпеть, прежде чем закончится этот несчастный день?

– Не слушай, – говорит Кейта, бросая на меня взгляд, и уходит вперед со связкой атик в руках – атикой называется наш длинный тренировочный меч. Он и еще двое уруни помогают нам вернуть их в оружейную комнату перед уходом в казармы. – Просто сдвинь на задний план.

От его слов моя кровь закипает гневом. Пусть мы заключили шаткое перемирие, Кейта мне не друг. Очень мало кто из мальчишек годится нам в друзья. После утренней пробежки они относятся к нам настороженно, они боятся нашей силы. Теперь они знают, насколько она больше – и будет только расти.

– Тебе легко говорить, – поворачиваюсь я к нему. – Не с вас-то шкуру спускают.

– Но мы не умеем возрождаться, – фыркает Акалан, уруни Белкалис, высокий и крепкий северянин, который своим кислым благочестивым видом напоминает мне старейшину Дуркаса в самые ханжеские моменты.

– Даже если так, – хмыкает в его сторону Бритта, – а на самом деле вовсе нет, вас-то все равно не накажут, и вы это знаете.

– И правда, – соглашается Катья. – Мальчиков никогда не наказывают. Даже если девчонки погибают.

– Но Ойомо запрещает новобранцу вкусить безграничность, – добавляю я. – Тогда-то шкуру спустят с каждого в отряде.

– Хочешь, чтобы мы все сейчас истекли кровью? – презрительно усмехается Акалан. – Чтобы мы страдали, как…

– Не будем ссориться, – быстро и как всегда мягко вмешивается Сурем, уруни Катьи. Тот самый юноша, который так и не стал моим напарником, улыбчивый, украшенный татуировками уроженец запада. – Мы уже почти возле оружейной. Давайте просто…

Голос Сурема резко пропадает, вытесненный зловещим покалыванием по коже. Я вмиг его узнаю. Смертовизги… но не те, что сидят в пещерах под Варту-Бера. Сердце бешено колотится, я следую к стене, к которой меня ведут чувства, и сразу же вижу крадущиеся по камням четыре ужасно знакомые фигуры. Сквозь окутывающий их туман блестят белые шкуры.

Это прыгуны – смертовизги, которые наскакивают на жертву и разрывают ее на части когтями и зубами, – они на стенах, прямо как нас много раз предупреждали. Остальные, похоже, пока ничего не замечают.

Чудовища куда крупнее, чем те, с которыми тренируются послушницы, – руки мускулистые и здоровенные, их глаза цепко смотрят сквозь темноту. Так вот в чем разница между пленным смертовизгом и вольным. Я уже почти забыла, но теперь зрение обостряется, давая увидеть их яснее, слух не пропускает ничего, кроме тихих, вкрадчивых шагов. Я сразу же перетекаю в боевое состояние, как учила кармоко Хуон. Чтобы его вызывать, мне не нужна пробежка, оно возникает инстинктивно.

Я кладу на землю лишние теперь атики, медленно, чтобы не привлечь внимание смертовизгов. Чувствую, как на меня устремляется взгляд Кейты. Впервые вижу его таким настороженным вне тренировки. Может, он тоже ощущает чудовищ, холод их тумана, который подползает все ближе.

– Дека, что там? – шепчет Кейта.

Бросаю взгляд на стену.

– Смертовизги, четверо на западной стене, все прыгуны и огромные.

Все испуганно цепенеют, а я быстро подсчитываю шансы. Шестеро нас против четверых чудовищ. Чтобы положить одного смертовизга во время вылазки, нужно три-четыре девушки. И мечи у этих девушек обычно настоящие.

– Мы в меньшинстве, – шепчет Бритта. – Надо бежать в Главный зал, бить тревогу!

Кейта кивает, с прищуром вглядываясь во мрак и пытаясь их различить. Он, как и другие юноши, неспособен так хорошо видеть в темноте, как мы, алаки.

– Ребята, – поворачивается он к остальным, напряженно замершим, – я их не вижу, поэтому бежим по команде Деки. И делаем это тихо.

– Но!.. – вскидывается Акалан.

Кейта сурово его обрывает:

– Мы здесь одни, без настоящего оружия и шлемов, чтобы защититься от воплей. По команде Деки, – повторяет он, кивая в мою сторону.

Первый смертовизг только ступает на землю. Заметив, что я его вижу, он поднимает взгляд, и его глаза встречаются с моими. И в них что-то хищное и разумное. Чудовище разевает пасть.

– Давай! – кричу я, срываясь с места.

Мимо размытым пятном, вырываясь вперед, в ужасе проносится Катья.

– Смертовизги! – вопит она, в панике позабыв наставления Кейты. – Смертовизги напад…

В нее врезается массивная белая фигура, и Катья кувырком летит в кусты. Едва она падает, смертовизг бросается следом, но Сурем быстро отбивает его удар, вскинув атику. Смертовизг шипит, злобно обнажая зубы и когти.

– Чтоб тебя, Катья! – рычит Кейта, бросаясь к ней.

Я бегу следом, в шоке отмечая, как оставшиеся три смертовизга разделяются, чтобы отвлечь послушниц и джату, рванувших на зов Катьи. Интересно, почему они не визжат? Мы к ним ближе всех, почему они не нападают на нас?

Едва успеваю об этом подумать, как смертовизг одним движением когтей превращает деревянный меч в щепки и вновь заносит лапу, чтобы нанести всхлипнувшему Сурему смертельный удар. Но Катья, метнувшись, отталкивает его в сторону и снова бежит назад.

На какое-то мгновение я уверена, что она в безопасности, что когти ее не достанут. В конце концов, она одна из самых быстрых девчонок в Варту-Бера. Но затем слышу тошнотворный хруст костей и вижу когти, торчащие из ее груди.

– Ох! – выдыхает Катья, в изумлении распахнув глаза.

Из ее спины выпадает вырванный лапой смертовизга позвоночник.

Время будто замедляется, тело словно увязает в янтаре, а я смотрю, как Катья истекает кровью из зияющей в спине дыры. Оттуда хлещет странный синий цвет, которого я еще никогда нигде не видела. Катья содрогается раз, другой, затем замирает. И я без лишних вопросов понимаю: она погибла. Нет золотистого блеска недосмерти, нет золоченого сна.

– Катья… – шепчу я, поникнув, руки и ноги наливаются свинцовой тяжестью.

Смертовизг остается на месте, наблюдая за ней. Он кажется почти… удивленным, потрясенным, что убил ее так легко. Внутри меня низким рокотом взрывается глубинный раскаленный вулкан, что превращает кровь в огонь, а дыхание в пепел.

– Уйди от нее, тварь! – бушую я, и голос становится многослойным, мощным: – УЙДИ ОТ НЕЕ!

Смертовизг немедленно каменеет, у него закатываются глаза. Наблюдаю, все еще полыхая, как он резко отшатывается, конечности подергиваются, будто на веревочках. Адвапа и Аша тут же поднимают Катью, и на меня обрушивается усталость, волна, заглушающая все вокруг, притупляющая чувства до нижнего предела. Вижу лишь вспышки: смертовизги хватают собрата, который двигается толчками, и убегают через стену тем же путем, что пришли; Адвапа бережно кладет тело Катьи на землю, к нам наконец подбегают послушницы и кармоко; к Катье со слезами в глазах бросается Сурем.

Кармоко Тандиве знаком приказывает послушницам оттащить ее.

– Кто первый поднял тревогу? – оглядывается она.

– Дека, – отвечает Бритта. – Потом… Катья. – Ее голос срывается.

Не обращаю на нее внимания, мой взгляд прикован к мертвому телу, к сочащейся из позвоночника синеве. Считаные мгновения назад Катья неслась впереди меня, ее длинные рыжие волосы развевались в темноте… а теперь… теперь… Мои колени подкашиваются, я больше не в силах держать свой вес.

Почти месяц здесь – месяц, когда из каждой вылазки по крайней мере одна алаки возвращается трупом, – а я все равно не понимала, что мы так легко умираем. Все-таки это послушницы, девчонки постарше, далекие от меня и моих подруг. Но Катья… как она могла так легко сдаться? Как же когти смертовизга нанесли верный удар с первой попытки? Слезы льются из глаз ручьями, от усталости тело все больше наливается тяжестью, как вдруг рядом щелкают пальцы, заставляя меня поднять взгляд.

Кармоко Тандиве хмуро смотрит на меня сверху вниз.

– Твои глаза, Дека, – удивленно бормочет она. – Что же с твоими глазами…

Это последнее, что я слышу, прежде чем тьма утягивает меня в свои объятия.

16

– Видел, что ты вчера сделала, – льется мне в ухо непрошенный шепот Кейты.

Уже вечер, и мы на озере, провожаем Катью в последний путь. Алаки запрещено предавать земле, и поэтому тело хоронят на воде, сжигают в маленькой лодочке, которую мы превратили в погребальный костер. В отсутствие опекуна Катьи, за обряд отвечает Сурем, он печально и торжественно зачитывает отрывки Безграничных Мудростей. Как только обряд закончится, он покинет Хемайру и вернется в родной дом. Не может вынести даже мысли, что придется снова и снова видеть гибель товарищей.

Я его не виню. Будь у меня выбор, я бы тоже ушла. Неважно, что здесь когда-то была мама, что остались вопросы, на которые мне нужны ответы. Я хочу сбежать из этого места, хочу убраться далеко-далеко. Но я, как и Катья, скована этими стенами.

Ее кожа приобрела цвет глубокого индиго позднего летнего неба, рыжие кудри разгорелись яркими всполохами, едва их касается огонь. Катья больше ни разу не остригла волосы, даже когда они мешали на тренировках. Я все ждала, когда матроны ее накажут, но этого не происходило. От огня пахнет яблоками – крупными красными яблоками из северных провинций, которые, как однажды сказала мне Катья, ей так нравились. Не знаю, пытаюсь ли я просто-напросто отвлечься, но этот запах перебивает засевший в носу металлический запах крови, застрявшее воспоминание о вырванном из спины позвоночнике, о выражении глаз смертовизга, когда я к нему обратилась – таком же, что и у чудовища в Ир-футе.

Вдыхаю аромат, чтобы прогнать ужасную мысль, и лишь затем поворачиваюсь к Кейте.

– О чем ты? – бормочу я.

Я настолько омертвела, что не боюсь его подозрений, которые наверняка разделяет кармоко Тандиве. Что за жизнь я избрала, где так просто гибнут люди? И так легко умирают друзья.

Много лучшую, чем была у тебя раньше… Я отгоняю бесполезную мысль. Не хочу думать о настоящем, не хочу думать о том, что случилось вчера, когда смертовизг стоял над Катьей, а я заговорила…

Кейта придвигается ближе.

– Я никому не скажу, – произносит он. – И, если это утешит, я думаю, что кармоко Тандиве – тоже.

Заверение нисколько не притупляет нервную тревогу, что расползается мурашками по коже.

– Чего ты хочешь? – поднимаю я взгляд.

Если постоянное присутствие смертовизгов меня чему-то и научило, так это тому, что Бритта права: мой дар – ценность, а значит, люди будут творить ужасное, чтобы его заполучить. Чтобы заполучить меня.

Перед глазами вспыхивает воспоминание о подвале: золотистая кровь на полу, старейшины с ведрами в руках. Отбрасываю его, ожидая ответа Кейты.

Он заговаривает не сразу.

– То, чего я хочу от всех, – произносит он с решимостью во взгляде, – так это помощи в искоренении смертовизгов.

– Какое это имеет отношение ко мне?

– Не прикидывайся дурочкой, Дека. То, что ты сделала вчера, может быть полезно. Думаю, мы должны это исследовать… тайно, конечно.

Какая ирония, я едва сдерживаю смех. Каких-то пару недель назад Бритта предложила мне то же самое. Кейта продолжает, и я заставляю себя слушать внимательней:

– Не думаю, что мои командиры отнесутся к такому благосклонно, не говоря уже о жрецах.

Последнее слово, «жрецы», усиливает тревогу, снова возникает вспышка воспоминаний: рука старейшины Дуркаса и нож в ней. Я глубоко дышу, чтобы успокоиться.

– Почему я должна тебе доверять? Если ты видел то, что якобы видел, почему я должна решить, что ты не выдашь меня этим самым жрецам или командирам?

Кейта пожимает плечами, встречаясь золотистым взглядом с моими глазами:

– У наших ворот собираются чудовища, от одного вопля которых у человека могут лопнуть барабанные перепонки, и чьи когти взрезают тело легче, чем нож – масло. Разве ты не хочешь отомстить?

Теперь в его глазах стоит горечь. Он говорит не только обо мне, но и о себе, наверное, даже о других уруни.

– Разве ты не устала терять людей из-за них? Всегда им проигрывать…

Киваю, сама того не осознавая, внутри моментально вскипает гнев. В голове вновь проносятся образы, их все больше: нападение на деревню, столько мертвых тел на снегу, затем подвал, золотистая кровь на полу, и наконец Катья, торчащие из ее груди когти.

Смертовизги уже отняли у меня все. Что еще я позволю им забрать? Я знаю, что могу ими повелевать, могу заставить их выполнить мой приказ. Мне нужно побольше узнать о своих способностях. Нужно использовать то, что живет внутри меня, чтобы расквитаться с этими тварями. Отомстить за Катью.

– Я устала, – шепчу в ответ и думаю обо всем, что потеряла. Мать, отец, вся моя жизнь там, в Ирфуте. Думаю о Катье, которая всегда хотела лишь одного – вернуться домой, стать женой Риана, завести семью. – Я очень, очень устала.

Кейта кивает:

– Я тоже и потому с радостью поклянусь тебе в верности, буду защищать тебя ценой своей жизни, если то, что я увидел, поможет нам убить больше тварей.

Поднимаю взгляд, потрясенная пылким заявлением, и он протягивает мне правую руку.

– Это чистая правда. Напарники – на этот раз по-настоящему?

Я в замешательстве уставилась на его ладонь. Еще ни один мужчина не протягивал мне руки, будто равной, но именно это Кейта и делает. Наверное, он действительно говорит чистую правду. Или это уловка, которая будет стоить мне жизни. В любом случае, он уже слишком много видел. Может, мне и правда лучше заключить с ним союз, выведать его слабости, которыми я могла бы воспользоваться. Сделка с дьяволом, разумеется, но чего не бывает в нашей жизни?

Беру его руку, поражаясь, как странно она выглядит на фоне моей. Темная кожа против мерцающей позолоты.

– Напарники – по-настоящему, – подтверждаю я.

На этот раз, прежде чем отпустить мою ладонь, Кейта слегка сжимает ее. И у меня почему-то перехватывает дыхание. Усталость, наверное.

17

– Есть изменения? – Голос Кейты эхом отражается от сырых, темных стен.

Раннее утро, мы в пещерах под Варту-Бера и, воспользовавшись свободными минутками между занятиями, проверяем нашу теорию о моей способности. Остальные еще в учебном зале кармоко Хуон собираются после боевой практики. Я предупредила их, чтобы держались подальше, пока я буду более уверена в Кейте. Он караулит в конце коридора, я вглядываюсь в ведро с водой. Кожу лихорадочно покалывает. Смертовизги заперты в клетках в соседней пещере, приглушенное ворчание и пощелкивание заставляют кровь течь еще быстрее, свиваясь вокруг меня вместе с туманом. Чудовища выделяют его, когда неспокойны, а здесь, внизу, они такие всегда.

Изучив свое отражение, я вздыхаю. Глаза все такие же скучные и серые, как и десять минут назад.

– Никакой разницы, – отвечаю я Кейте. Беру ведро, собираясь его вылить, как вдруг останавливаюсь, думаю. – А если я подойду ближе?

– Что ты? Нет, они сейчас без кляпов…

– Просто следи, – перебиваю я, бросаясь бегом.

Следующая пещера выдолблена под эдакое подобие стойла с клетками по обе стороны. Тускло мерцают огни светильников, освещая солому на полу, цепи, сковывающие жутких обитателей каждой клетки. Если держать их в одной, смертовизги делаются агрессивней, поэтому кармоко их разделяют. Здесь около двадцати тварей, еще где-то десять в соседних пещерах. Приближаюсь, и кожу покалывает все чаще, сердце колотится быстрее. Их действительно держат без кляпов, и единственный вопль может меня прикончить.

И все-таки нет. Помню, что было в Ирфуте, когда у всех из ушей текла кровь, а я одна устояла на ногах. Когда погибла Катья – тоже было похоже. Я слышала крики, чувствовала их силу, но они не влияли меня так, как на остальных. Просто нужно сосредоточиться на дыхании, удерживать мысли на настоящем, как учила кармоко Хуон. Со мной все будет в порядке.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться сил, остро ощущая блеск хищных черных глаз, лязг цепей, на которых массивные тела потягиваются в углах. Тяжелый, резкий запах, заполняющий пространство, становится сильнее, как и более тонкий, тошнотворно сладкий, который исходит не пойму откуда. Я не обращаю внимания ни на них, ни на страх, что разрастается внутри, когда я подхожу к самой большой клетке. Из остальных доносится тихое шипение, когда ее обитатель медленно поднимается. Пошатываясь, он ступает вперед, и я сразу узнаю характерные серебристые перья-шипы, торчащие из его спины – тот самый, которого нам показывали в первый вечер в Варту-Бера.

Трещотка на хвосте, альфа-самец среди здешних.

Вожак.

Смотрю на него снизу вверх, прямо в сверкающие ненавистью глаза.

– Давай… кричи, – шепчу я. – Я этого хочу.

Что-то вздымается во мне, темное и внезапное чувство, которое я назвала бы яростью, вот только оно иссечено, словно лезвием и кое-чем еще – горем. Я думаю о Катье, о гнусных когтях, пронзивших ее тело, и подхожу ближе. Ровно настолько, чтобы не дотянулись эти самые когти. Теперь я ощущаю, как шевелятся вокруг остальные смертовизги: бархатистые белые прыгуны, длинные руки которых позволяют им с легкостью взбираться по прутьям клеток; жутко тощие рабочие, издающие по углам чирикающие звуки. Кармоко Тандиве научила нас, как различать все виды тварей, как определять их слабые и сильные стороны.

Не смотрю на остальных, сосредотачиваясь на Трещотке.

Кармоко предостерегали, что именно он командует здешними смертовизгами. Они стайные твари, над ними всегда стоит вожак. Может, они и не обладают человеческим интеллектом, но это не значит, что они не умны.

– Почему ты ничего не делаешь? – спрашиваю я его, когда он тихо рычит из темноты.

Он не двигается, не нападает. Остальные тоже, они все стрекочут и наблюдают. Почему не бросаются? Как будто они вялые, медленные, по сравнению с теми, кто убил Катью – даже с теми, кто пришел в Ирфут. У них нет желания бороться, и это меня раздражает. Приводит в ярость.

– Да что с тобой не так?! – шиплю я, свирепо глядя на Трещотку.

Внезапно мне плевать, насколько близко я к клетке, что он может протянуть лапу и выпотрошить меня, плевать, что меня могут обнаружить и избить за такую дерзость матроны, которые следят за смертовизгами. Все, о чем я способна думать, – это Катья и ее взгляд. Страх.

– Кричи! – бушую я. – Бейся! СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

Но он ничего не делает.

Пощелкивание усиливается, он и другие смертовизги что-то друг другу стрекочут, их голоса становятся громче и громче, пока не…

– Дека! – зовет Кейта словно издалека. – Дека, нам пора, звучат барабаны.

Я выдыхаю. Опускаю взгляд на ведро, не удивляюсь, что в отражении мои глаза все еще совершенно обычные. Не знаю, чего я ожидала.

Выливаю воду в ближайшее корыто, глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться.

– Иду!

Смертовизги все еще продолжают стрекотать.

Обнаруживаю Кейту в смежной пещере, в его глазах тревога. Один только вид этого бесит меня. Не знаю, почему он притворяется, что ему не все равно.

– Что там? – спрашивает он. – Ты в порядке? Они визжали?

Качаю головой:

– Ничего. И глаза не поменялись, по крайней мере, в отражении я не заметила.

Кейта кивает и, кажется, берет себя в руки.

– Что ж, досадно, – бормочет он.

Когда мы проходим по коридору, что-то в тени приходит в движение. Это Газаль, она стоит у входа в следующую пещеру, ту самую, которую матрона Назра открыла в наш первый день. Это наше помещение для занятий боевой стратегией, где мы обучаемся проводить вылазки и сражаться во время похода.

– Неофитка Дека, – произносит Газаль. – Останешься после занятия. Кармоко Тандиве желает кое-что с тобой обсудить.

Меня прошибает холодный пот. Кармоко желает спросить о том, что произошло с Катьей? Гоню паническую мысль и почтительно склоняю голову.

– Спасибо, почтенная старшая сестра по крови, – бормочу я в ответ.

Удовлетворенная, она уходит в главную пещеру, я и Кейта идем следом. Я вся напрягаюсь, чувства обостряются, едва замечаю стоящую в центре кармоко Тандиве. Неофитки со своими уруни рассаживаются за деревянными столами. Занятие вот-вот начнется.

Пожалуйста, не спрашивай о смертовизгах, пожалуйста, не спрашивай о смертовизгах, отчаянно молюсь я, когда мы с Кейтой присоединяемся к остальным.

К счастью, кармоко Тандиве как будто даже не замечает меня. Она подходит к передним столам, держа в руках свиток. Кармоко поворачивает его к нам, демонстрируя картину, которая никогда не перестанет вызывать во мне дрожь.

– Вы все знаете о Золоченых, адских предках алаки, – произносит кармоко.

Я киваю, неохотно рассматривая чудовищных, увитых золотыми венами существ. Их четверо: одна такая белокожая, что светится; другая смуглая, с отвисшим животом и торчащими грудями; третья красная, покрытая чешуей, с крыльями, как у дракона; а четвертая бесформенна и темна, как чернильное пятно. От их вида мне неуютно. Подумать только, я произошла от настолько пугающих, настолько кошмарных существ. Может, я и смирилась с тем, что я алаки, но подобные напоминания по-прежнему выбивают меня из колеи.

Отбрасываю эту мысль. Кармоко Тандиве передает свиток ближайшей неофитке по имени Мейрут, невысокой южанке с большими невинными глазами.

– Сегодня мы начнем изучать демоническое наследие, которое подарили вам Золоченые, и как использовать его против смертовизгов, – объявляет кармоко. – Откройте свитки на третьем разделе.

* * *

Когда занятие заканчивается, я остаюсь сидеть с нарастающей тревогой. Что от меня хочет кармоко Тандиве? Я так напряжена, что все, чему кармоко сегодня научила нас о физиологии алаки, улетучилось из головы, сменившись тысячей ужасных сцен с окровавленным рунгу и допросом о моей истинной сути. Круговорот страхов вертится все сильнее, пока Кейта, приблизившись, не кладет ладонь мне на плечо. Я вздрагиваю от ее удивительного тепла, и мысли вдруг застывают.

– Если бы кармоко Тандиве хотела, она бы уже донесла на тебя джату, – произносит он тихо. – Помни об этом, прежде чем впадать в панику.

Понятия не имею, как он уловил мои чувства, но я выдыхаю.

– Буду иметь в виду, – шепчу я.

Кейта кивает и направляется к двери, но теперь остальные заметили, что я не иду за ними.

– Идешь, Дека? – зовет Бритта.

– Сейчас, – взмахиваю ладонью. – Оставьте мне что-нибудь перекусить. Кармоко Тандиве хочет со мной поговорить.

– Что ты натворила? – спрашивает Ли, уруни Бритты, долговязый, улыбчивый и непринужденный юноша из восточных провинций.

– Ничего, насколько я знаю, – быстро отвечаю я, а потом хмурюсь. – И почему я должна была что-то натворить?

Акалан напыщенно фыркает.

– Ну, а что еще? Она никогда о тебе не спрашивает.

– Давайте быстрей, я с голоду умираю, – хнычет Ли.

– Ты всегда с голоду умираешь, – замечает Бритта.

– Это река обвиняет ручей, что он мчит слишком быстро, да? – хмыкает Ли.

Кейта поворачивается ко мне, в его глазах безмолвное напоминание: не паникуй.

– Я оставлю тебе тарелку с ужином, Дека, – говорит он.

Я заставляю себя кивнуть:

– Благодарю.

Их голоса стихают, удаляясь по коридору.

Теперь я в большой зловещей пещере наедине с кармоко Тандиве. Смотрю, как она убирает учебные свитки, и внутри все сковывается напряжением.

– Следуй за мной, Дека, – наконец тихо произносит она.

Я киваю:

– Да, кармоко.

Волнение нарастает, когда она выводит меня из пещер к узкой лестнице, которую я никогда не видела. Чем дальше я поднимаюсь, тем теснее она будто бы становится. Что кармоко задумала? Посадит меня в клетку, изучать, пускать мне кровь? Мысли кружат все быстрее и быстрее, пока ожидание не становится невыносимым.

Я с опаской замираю.

– Кармоко Тандиве, – хриплю.

– Да?

– Это вы из-за того, что было тогда? Из-за смертовизгов?

Она поворачивается ко мне, в недоумении нахмурившись.

– Разве что-то случилось, когда явились смертовизги? Не припомню.

Когда я растерянно моргаю, она придвигается ближе и шепчет мне на ухо:

– Однако, если тогда что-то и случилось, было бы разумно не распространяться, не так ли? Точно так же, как было бы разумно изучить вопрос в наиболее удачное время. В этом суть стратегии…

На меня, словно волна, накатывает шок.

Она не собирается меня запирать? Изучать, как тех смертовизгов в клетках под Варту-Бера? Все мышцы вдруг слабеют, я словно теряю равновесие.

– Не понимаю, – хриплю, глядя на кармоко снизу вверх.

Кармоко Тандиве пожимает плечами.

– Я не намерена причинять тебе боль, алаки. Ты дочь Уму, верно?

Я снова молча мигаю, пораженная тем, как небрежно получила признание, спустя несколько недель тайных поисков.

– Вы знали мою мать?

– Она поступила четырьмя годами позже меня. Восхитительная Тень. Свирепая, волевая. Жаль, что с ней так вышло. Она могла бы стать среди нас легендой, но забеременела. Тобой, полагаю?

Я поднимаю взгляд.

– Так вот почему она ушла? Из-за меня?

Кармоко кивает:

– Разразился самый настоящий скандал. Теням не разрешается выходить замуж, и потому поступил приказ ее казнить. К счастью, за нее вступился некий благодетель-дворянин. Вовремя ее увел. Ума не приложу, как она сбежала в последнюю неделю сезона дождей, когда повсюду наводнение. Рада, что она выжила. Как она?

– Умерла, – отвечаю я в оцепенении. – Красная оспа.

Кармоко мгновение молчит, затем снова кивает.

– Она прожила хорошую жизнь?

– Была счастлива до самого конца. – Набираюсь храбрости. – Хочу спросить. Была ли она такой же, как я? Было в ней что-нибудь… ненормальное?

– Насколько я могу судить, она всецело была человеком. – Кармоко устремляет пронзительный взгляд мне в глаза. – По правде говоря, среди всех алаки, которых я повидала за два года, что прошли передо мной с тех пор, как император издал указ, я не встретила никого похожего на тебя.

– Никого… – Я осекаюсь на полуслове, услышав знакомый резкий свист.

Он доносится с верхней площадки, где открытая дверь ведет в маленький уединенный сад позади внутреннего двора. – Белорукая?

– Так ты зовешь Владычицу эквусов? – вскидывает брови кармоко Тандиве и, к моему удивлению, отходит сторону, пропуская меня вперед. – Она тебя ждет.

Охнув, я бросаюсь мимо кармоко вверх по лестнице и выхожу в сад, где на куче подушек восседает Белорукая. Перед ней накрыт стол, полный яств, а рядом, поджав ноги, набивают рот близнецы-эквусы. Дым из кальяна Белорукой плывет по саду, смешиваясь с ароматами теплого вечернего воздуха.

– Владычица эквусов! – снова охаю я, спеша к ним. – Брайма, Масайма, вы все здесь!

Близнецы отрываются от трапезы из желтых яблок и экзотических фруктов.

– Привет, Тихоня, – ласково улыбается Масайма.

– Скучала по нам? – добавляет Брайма, поднимаясь.

Радостно их глажу, а они тыкаются в меня носом. Масайма даже пощипывает мне волосы, а я и не против.

– Я так сильно по вам обоим скучала! – обнимаю я их.

Как давно я их видела, слышала, как они подлизываются, чтобы слопать все яблоки в повозке? Стискиваю эквусов еще крепче, сияю улыбкой, когда они отвечают тем же.

– Когда мы рядом, мир становится много прекраснее, не правда ли? – задумчиво тянет Брайма со взмахом черного с полоской хвоста.

– Конечно, брат, – соглашается Масайма. – Мы все делаем лучше.

Моргаю, чтобы отогнать жгучие слезы.

– Ну, вы оба определенно сделали лучше мой день, – говорю я, разжимая руки.

Затем поворачиваюсь к Белорукой. Если бы не она, я бы все еще умирала в том подвале. А теперь она здесь. Зачем?

– Владычица эквусов, – почтительно обращаюсь к ней.

– Белорукая тоже сойдет, – отвечает она со взмахом руки. – Это имя очень мне по душе, правда.

Когда я неуверенно застываю рядом, не зная, что делать дальше, она поднимает на меня удивленный взгляд.

– Скажи-ка, так неловко передвигать ноги – этому нынче в Варту-Бера учат, как приветствовать старших? – интересуется Белорукая, лениво затягиваясь из трубки и выдыхая колечки дыма.

– Нет. – Я опускаюсь на колено в церемонном приветствии, которое кармоко предпочитают вне занятий. – Вечерний поклон, Белорукая.

– Вечерний поклон, Дека. – Она взглядом окидывает меня с ног до головы и добавляет: – Ты определенно расцвела. Варту-Бера явно хорошо на тебя влияет.

Я пожимаю плечами.

– В некотором роде, – отвечаю я, думая о Катье. – Благодарю, что отправили меня и Бритту сюда.

Теперь я знаю, что если бы не ее вмешательство, нас бы наверняка разлучили и отправили в менее значимые лагеря, как стольких других алаки. Именно она решила, что мы достойны Варту-Бера. И хорошо, что так вышло. Приходится отгонять мысли о словах кармоко Тандиве о моей матери. Что-то в них по-прежнему не дает мне покоя, но я не могу уловить, что именно.

– А как там наша вечно жизнерадостная Бритта? – спрашивает Белорукая.

Я улыбаюсь.

– Теперь сияет еще ярче, когда швыряет мальчишек с одного конца ямы с песком на другой.

– Сплошной восторг, надо полагать. – Белорукая откладывает трубку, затем изящно откусывает фрукт. – Представь мое удивление, когда я услыхала, что не кто-то там, а ты льешь собственную кровь и провозглашаешь себя демоном. Ты, алаки, которая от стыда чуть ли не лужей растекалась, едва я упоминала проклятую кровь. Как я понимаю, ты больше не питаешь сомнений в правдивости моих слов.

Я заливаюсь краской до самых корней волос. Я и не подозревала, что Белорукая знает, как я сомневалась в обещаниях, которыми она меня сюда заманивала.

– Не питаю, – честно отвечаю я. – В Варту-Бера все ровно так, как вы говорили. Я… больше не стыжусь того, кто я. Каково бы ни было мое происхождение, я могу принести пользу.

К моему удивлению, Белорукая заходится хохотом.

– Что ж, приятно слышать. Гораздо лучше, чем твоя хандра в повозке. Она изрядно портила мне аппетит. Карамбола? – предлагает мне Белорукая тарелку нежных желтовато-зеленых фруктов в форме звездочек.

– Нет, спасибо, – вежливо отказываюсь я, качая головой.

– Мы возьмем, – тянет пальцы Брайма с жадным блеском в глазах.

– Нельзя допускать, чтобы хороший фрукт пропал даром, – поддакивает Масайма.

Владычица бьет их по рукам.

– Не для вас, – строго отрезает она. – Отправляйтесь пробовать инжир вон на том дереве.

Когда эквусы, надув губы, уносятся галопом в указанном направлении, Белорукая поворачивается ко мне:

– Вот тебе урок, Дека. Когда кто-то, особенно старший человек, предлагает тебе еду, ты берешь и ешь. Так принято в южных провинциях.

Кивнув, поспешно принимаю тарелку:

– Благодарю, Белорукая.

Осторожно присаживаюсь напротив нее, и в голову приходит мысль.

– Почему вы здесь? Привезли в Варту-Бера новых девочек?

Бросаю взгляд через садовую калитку во внутренний двор, где луна серебрит статую императора. Там стоит единственная повозка – та самая, что доставила нас с самого севера.

Белорукая качает головой:

– Нет, девочек в Варту-Бера достаточно.

Прихожу в замешательство.

– Так почему вы здесь?

– Потому что я здесь преподаю, разумеется.

– Преподаете? – повторяю я, словно эхо.

– Владычица эквусов скромничает, дабы не смущать тебя величием своей фигуры, – произносит кармоко Тандиве, приближаясь к нам. – Она надзирает за Варту-Бера и всеми лагерями.

Чувствую, как у меня отвисает челюсть, и поворачиваюсь к Белорукой:

– Вы…

– Надзираю за всеми лагерями? Да, полагаю, что да. – Она пожимает плечами, затем подкладывает мне на тарелку ломтик сыра. – Попробуй, он превосходно сочетается с карамболой.

Я трясу головой, никак не могу прийти в себя. Если это правда, значит она – благородная – подобные важные задачи поручают лишь богатым и могущественным.

– Я не могу принимать с вами одну пищу, – говорю я. – Это неуважение с моей стороны, вы ведь…

– Ваша новая кармоко? Разумеется, кто же еще, – самодовольно заканчивает за меня Белорукая. Пока я верчу головой туда-сюда, глядя на нее и кармоко Тандиве, она продолжает: – Иногда я беру одну-две ученицы, дабы подготовить их к самым… хлопотным вылазкам. И, конечно же, за этим я и доставила сюда вас с Бриттой. Хотя твоя подруга Белкалис тоже мне весьма любопытна, как и вечно сердитая Газаль.

– Вы знаете Белкалис? И Газаль?

– Несомненно. Я пристально высматриваю многообещающих учениц. Занятия начнутся завтра.

– Будешь являться к ней после ужина, – добавляет кармоко Тандиве. – Незамедлительно.

Я кланяюсь:

– Да, моя госпожа.

– То есть «да, кармоко», – поправляет меня Белорукая с улыбкой. – Что ж, тогда все. Если только ты не хочешь остаться и покурить с нами.

Одна лишь мысль об этом приводит меня в ужас.

– Нет, кармоко, – выдыхаю я, а затем кланяюсь и убегаю.

Уже на полпути к спальне я резко застываю на месте, а мысли все мчатся вперед. Мать сбежала в последнюю неделю сезона дождей – так сказала кармоко Тандиве. Но этого не может быть. Отец всегда говорил, что они с мамой встретились в конце сезона прохлады. Я родилась ровно девять месяцев спустя, в месяц серебряных волков.

Бессмыслица какая-то.

Если кармоко Тандиве права, значит, до встречи с отцом мама была беременна по крайней мере уже целых четыре недели. Но я своими глазами видела, как кармоко Тандиве зачитывает по памяти целые эпизоды. Она никогда не ошибается в датах.

Я тяжело прислоняюсь к стене, почва уходит из-под ног, когда я наконец понимаю, что меня так мучает: я никак не могу быть родной дочерью отца. Если даты верны, а они наверняка таковы, отец не мог меня зачать.

Но почему же я так на него похожа?

18

Когда я следующим вечером прихожу к озеру, Белорукая сидит на маленьком коврике, держа в ладони бронзовый кубок местного крепленого пальмового вина. День выдался теплее обычного, и все было окутано сладкой дымкой ночного жасмина. Аромат был настолько пьянящим, что я не сразу замечаю разложенное рядом с Белорукой оружие, поблескивающий в тусклом вечернем свете металл. В венах бьется паника, отталкивая мысли, что преследуют меня весь день, – разговор с кармоко Тандиве, сомнения насчет того, кто же мой настоящий отец…

Теперь все, что я вижу, – это зловещий блеск металла. Первые два месяца неофиткам положено использовать лишь деревянное оружие, а конец этого срока еще далек. Оружие из металла должно попасть мне в руки лишь во время подготовки к вылазкам.

И вот передо мной множество металла, выложенного здесь явно не для красоты.

В голове проносится тысяча вопросов. Что имела в виду Белорукая, когда сказала про «самые хлопотные вылазки», почему выбрала для них нас четверых – Бритту, Белкалис, Газаль и меня?

Бросаю взгляд на девчонок. Они, разумеется, в замешательстве – все, кроме Бритты, которой я уже успела поведать о неожиданном возвращении Белорукой.

– Вечерний поклон, кармоко, – широко улыбается Бритта, коротко опускаясь на колено в знак приветствия.

Белорукая приподнимает уголки губ.

– Вечерний поклон, Бритта, – отвечает она и поворачивается к остальным: – Вы все вовремя. Чудесно. Терпеть не могу опоздания, а вы?

Когда мы переглядываемся, не зная, как ответить, она встает и отряхивается. На ней строгие коричневые одежды кармоко. Не удивляюсь, что они идут ей даже больше черного дорожного наряда.

– Я – ваша новая кармоко, – объявляет она. – Называйте меня «кармоко» или «кармоко Белорукая». Очень уж мне нравится это имя, – подмигивает она мне.

Я быстро кланяюсь.

– Вечерний поклон, кармоко Белорукая, – произношу я одновременно с остальными.

– Вечерний поклон, – отзывается она и замечает, как мы смотрим на оружие. – О, вы заметили мои учебные инструменты. Прекрасно. Как вы, возможно, уже слышали, я отобрала вас для участия в определенных вылазках для Варту-Бера и потому считаю, что нет смысла оскорблять ваши природные способности тренировочными мечами и орудиями. Вы четверо – алаки, и вы можете столкнуться с худшим. И уже сталкивались, по большей части.

Говоря это, Белорукая смотрит на Бритту, и та краснеет, смущенная тем, что ее выделили.

– Вот почему я решила проводить эти занятия. Теперь, когда я здесь, пришло время выковать из вас чемпионок этой школы.

– Чемпионок? – переспрашивает Белкалис.

Белорукая не отвечает. Она с беспокойством на лице подходит к Газаль. Я хмурю брови, когда вижу то, что заметила Белорукая. Лоб Газаль блестит от пота, взгляд слегка рассеян. Она смотрит на озеро, бледная как полотно. Я была бы почти уверена, что она заболела, вот только алаки не хворают. Как только наша кровь начинает меняться, к нам перестает цепляться большинство болезней, организм просто исцеляет их так же быстро, как и все остальное.

– Ты неважно выглядишь, – мягко произносит Белорукая. – Газаль, верно?

– Да, кармоко, – кивает та, и ее взгляд снова мечется туда-сюда между кармоко и водой.

Белорукая, проследив за ним, меняется в лице – на нем появляется расчетливое выражение. Она невзначай берет послушницу под руку.

– Почему бы нам не прогуляться к озеру, подышать прохладой.

– Нет! – вдруг рычит Газаль, вырываясь из хватки Белорукой.

В глазах нашей новой кармоко заметно безмолвное понимание.

– Дело в озере, верно? – Когда Газаль не отвечает, Белорукая повторяет: – Верно, послушница?

Газаль неохотно кивает.

– Почему?

Газаль яростно трясет головой, выдавая испуг. Я удивленно распахиваю глаза. Я еще никогда не видела ее настолько взволнованной.

– Я не могу, я…

– Чтобы преодолеть, нужно произнести вслух, – спокойно настаивает Белорукая. – Озеро не изменится, а я – и подавно, так что решай вопрос, каким бы он ни был, прямо сейчас, и продолжим занятие.

– Пожалуйста, – хнычет Газаль, ее взгляд прикован к темной воде.

– Пожалуйста, что?

– Пожалуйста, я не хочу быть рядом с этим, не хочу…

Я даже не думала, что Газаль способна на такое отчаяние. Я вдруг чувствую себя ужасно неловко, будто наблюдаю то, что не должна видеть.

– Так нельзя, – шепчет рядом со мной Бритта.

Я киваю. Белорукая любит играть с людьми, но это уже капельку чересчур. Кармоко же неумолима.

– Почему ты не хочешь быть рядом с водой? – спрашивает она и добавляет: – Я ничего не смогу сделать, если ты не скажешь причину.

Газаль только продолжает трясти головой, ее взгляд становится еще безумней. Мысль о том, чтобы заговорить, явно приводит ее в ужас.

– Что ж. – Белорукая хватает Газаль за локоть и волочет к озеру.

– Нет. НЕТ! – взвизгивает та, упираясь пятками, но Белорукая непреклонна и тащит Газаль все дальше.

– Меня заперли! – кричит послушница, наконец не выдерживая.

Она падает ничком, из ее глаз текут слезы.

– Они заперли меня в клетке под озером! Думали, я умру, а я не умирала! Просто продолжала тонуть! Продолжала тонуть! – Газаль рыдает так сильно, что сотрясается всем телом. – Снова и снова, и снова, и…

Белорукая вздергивает ее на ноги.

– Кто «они»?

– Моя семья, – рыдает Газаль.

Белорукая качает головой:

– Твоя семья – сестры по крови. Кто «они»?

– Дом Агарваль, – отвечает Газаль, сбитая с толку.

Из ее глаз по-прежнему льются слезы. Белорукая хватает ее за волосы и тянет за собой.

– Кто «они», я спрашиваю?!

Я больше не могу смотреть.

– Белорукая, прошу, остановитесь, – спешу я к ним. – Не нужно ее пугать!

Кармоко поворачивается, в ее глазах опасное спокойствие.

– Если прервешь меня, Дека… или кто угодно… то вас ждет такая боль, какую вы не способны даже представить.

Мы все в ужасе отшатываемся.

Белорукая волочет Газаль за волосы, ей не мешает даже то, как послушница бьется, увязая ногами в илистом берегу. Она толкает Газаль вниз, пока ее голова не оказывается почти у воды.

– КТО ОНИ?! – ревет Белорукая.

– НИКТО! – воет Газаль, наконец понимая. – Они никто, прошу, кармоко! Они для меня никто!

Ответ удовлетворяет Белорукую. Она отпускает волосы Газаль, затем возвращается и выбирает меч. Смотрит на него, изучая клинок.

– Будь у тебя в те времена меч, никто бы не посмел так поступить. – Кармоко бросает его к ногам Газаль. – Теперь он есть. Что будешь делать?

Дрожа, послушница поднимает клинок, переводит взгляд с Белорукой на него. Кармоко раздает остальное оружие. Бритте, последней, достается боевой молот.

Наконец Белорукая вновь поворачивается к Газаль.

– Можешь напасть на меня, но попытка быстро провалится. Или выбирай. – Она обводит нас ладонью. – Выбирай соперницу.

Я почти нутром чую, что решит Газаль.

– Ее, – шепчет та холодно и указывает на меня. – Я выбираю ее.

Белорукая радостно хлопает в ладони.

– Отлично, послушница! Дека – идеальная соперница для тебя.

Газаль приближается, в ее глазах горит злость, и внутри меня что-то замирает – едва уловимо, – а чувства вмиг обостряются. Отступаю на шаг, делаю глубокий вдох, крепче сжимаю меч. Газаль жаждет крови, я вижу это с первого взгляда. И тем не менее я готова. Как часто повторяет кармоко Хуон: «Первое правило боя: всегда будь готова вступить в бой».

Я расставляю ноги шире.

– Нападай, – взмахом ладони командует Белорукая послушнице.

Газаль бросается на меня так стремительно, что я едва успеваю отскочить – ее клинок рассекает то место, где была моя шея. От удивления с моих губ срывается вздох. Газаль не просто жаждет крови, она жаждет моей головы, а это самый простой способ убить алаки. Но я готова погибнуть в бою, как учила кармоко Хуон. И, что более важно, я уже знаю, что обезглавливание – не моя последняя смерть. Осознание этого помогает дышать, сосредоточиться на Газаль, которая вновь молниеносно атакует. Она как ветер – самая стремительная алаки в Варту-Бера. Теперь, когда Катьи больше нет.

Значит, мне нужно быть умнее, или, если действовать недостаточно осторожно, урок закончится тем, что Газаль все-таки снесет мне голову.

– Берегись, Дека! – кричит Бритта.

Рывком разворачиваюсь на ее голос, обнаруживаю, что Газаль уже у меня за спиной. Остаются считаные мгновения, чтобы отпрянуть, прежде чем ее меч вонзится мне в живот. Изворачиваюсь, но недостаточно быстро. Меч рассекает предплечье, и я вздрагиваю, стискиваю зубы от обжигающей боли. Вспыхивает золото, но я не обращаю на него внимания. Я испытывала боль и похуже, переживала более страшное. Это лишь царапина, говорю я себе.

Белорукая снова смеется, вскидывая кубок с вином.

– Побеждай или умри, Дека! Урок ты усвоишь в любом случае.

Урок… слово отдается в теле эхом, напоминая, что за последний месяц у меня была масса таких уроков, направленных на то, чтобы научить меня выживанию… нет, победе всем наперекор.

Побеждай или умри…

Я не собираюсь опять умирать. По крайней мере, не сегодня.

Смотрю на Газаль, охваченную неистовством, которое мерцает в ее глазах. Доводы на нее не подействуют. Разговоры бесполезны. Газаль нужно выплеснуть боль, и для этого она выбрала меня. Единственный благородный ответ с моей стороны – сразиться.

Победить.

Я поднимаю меч.

– Нападай.

Она бросается на меня с криком. Однако едва Газаль делает выпад, как я поворачиваюсь в сторону и с силой бью эфесом ей по черепу. Она успевает лишь ухватить край моего рукава – и падает без сознания. Судя по размеру шишки – очнется она через час, не меньше.

Белорукая подходит ближе, хлопая в ладоши.

– Блестяще, блестяще! Шустро соображаешь, Дека. Просто виртуозно. Я знала, что сделала правильный выбор.

Я оседаю на землю, все тело дрожит.

– Выбор? – раздается голос Белкалис; весь наш бой она, как ей свойственно, молча созерцала. – Почему она? Почему именно мы, из всех девушек Варту-Бера, кармоко?

Белорукая пожимает плечами.

– В тебе живет ярость, бездна ее, – отвечает она, затем указывает на лежащую без сознания Газаль. – В ней – боль, которой хватит на целое озеро, как вы только что увидели.

Затем Белорукая наставляет палец на Бритту:

– Эта сильна, верна и сделает то, что должно.

И, пока Бритта удивленно хлопает ресницами, Белорукая поворачивается ко мне:

– А эта – противоестественна.

Снова оно, ненавистное слово. Однако я больше не чувствую стыда и тошноты, как раньше. Теперь я знаю, что мои способности ценны, и ощущаю лишь любопытство. Белорукая понимает, откуда они взялись. Я догадывалась об этом еще в Ирфуте, но теперь знаю наверняка. Вот почему она использует это слово. Оно – не приговор, а истина.

– Что значит противоестественна? – спрашиваю я. – Кто я такая? Алаки ли я вообще?

Последний вопрос вырывается сам собой – страх, который я прятала так глубоко, что до сих пор не признавалась в нем даже сама себе.

Белорукая, веселясь, приподнимает уголки губ.

– Алаки ли ты вообще? – смеется она. – Что за глупый вопрос, Дека. Конечно, ты алаки. Самая ценная во всем Варту-Бера.

Я хмурюсь, сбитая с толку, и Белорукая делает шаг ближе, вглядываясь в меня сверху вниз.

– Из всех здешних девиц лишь ты способна повелевать смертовизгами.

Пусть я и так это понимала, подтверждение все равно вызывает шок. В голове крутятся новые мысли, одна быстрее другой. Если Белорукая знает, то она, вероятно, намеренно искала меня аж в самом Ирфуте. Тогда она знала заранее… знала, кто я такая. Значит ли это, что есть и другие? Раньше я отвергала эту возможность, но теперь не так уверена. У Белорукой есть ответы, которые я ищу, вот и все, что я знаю наверняка.

– Это вы тот самый благодетель? – срывается сам собой вопрос.

Я думаю о нем весь день, о таинственном благодетеле, что, по словам кармоко Тандиве, помог маме сбежать. Я полагала, что это кармоко, или даже джату, или чиновник, но что, если это была Белорукая? Она из знати – у нее есть деньги, власть, возможность перевозить людей, куда ей заблагорассудится.

– Это вы помогли моей матери сбежать из Варту-Бера?

– Твоя мать была в Варту-Бера? – удивляется Белорукая. – Потрясающе…

Из-за свойственной ей уклончивой манеры я не могу понять, лжет она или нет. Однако Белорукая совершенно точно знает больше, чем говорит.

– Что вы обо мне знаете? Кто я такая? – молю я об ответе.

Она пожимает плечами.

– Что использование этой силы тебя истощает. Что после этого ты становишься уязвима. Что ты ценна для нас. Для нашей борьбы.

В ушах стучит кровь. Ценна для нас? То, как Белорукая это произносит, как многозначительно на меня смотрит… я точно знаю, о чем она думает. Она намерена использовать мою способность во время похода. Выставить на всеобщее обозрение.

Мышцы сжимаются до спазма, дыхание прерывается. Где-то глубоко внутри зарождается первобытный вой, но Белорукая щелкает когтями, заставляя вернуться в настоящее.

– Понимаю, Дека, у тебя много вопросов, – говорит она, – и я отвечу на них до того, как поход закончится. Но пока знай: я не подвергну тебя опасности.

И вдруг вой вмиг рассеивается, и я снова могу дышать. Если я что-то и знаю о Белорукой, так это то, что она женщина слова, пусть ее намерения всегда туманны.

Она поворачивается к Бритте:

– Однажды ты спросила, почему выбрали тебя. Дабы защитить Деку в моменты уязвимости, уберечь от вреда. – Белорукая указывает на боевой молот. – С ним ты станешь защитницей Деки.

Бритта опускает взгляд на молот, хмуро сдвигает брови.

– Вот почему вы меня забрали, – медленно произносит она. – Вот почему вы нас сдружили…

Белорукая и не думает отрицать.

– Как сильнейших из Варту-Бера, вас четверых будут отправлять в самые трудные вылазки. Туда, где смертовизги либо многочисленны, либо хитры, где местность более сурова… туда, где требуется голос Деки.

Она скользит взглядом по нашим лицам, затем останавливается на Бритте.

– Ты не только сильна, Бритта, ты искренне заботишься о Деке, вот почему она в тебе нуждается. В защитнице, которая ее убережет. В подруге, которая сохранит ей рассудок среди ужаса предстоящих месяцев. Ты справишься с задачей?

Смотрю на Бритту, и все вопросы о Белорукой отодвигают на второй план более важное чувство: страх. Что, если Бритта меня испугается? Возненавидит за то, что я подвергну ее куда большей опасности. Мысль лишена здравого смысла, знаю, но одно ее присутствие причиняет такую боль, что я едва дышу.

К моему облегчению, Бритта с улыбкой вскидывает молот.

– Мы с Декой – сестры по крови. Мы созданы друг для друга.

Белорукая улыбается в ответ:

– Рада слышать. – Затем она поворачивается к Белкалис: – А ты, Белкалис из Уальпы, что скажешь?

Та фыркает.

– Не знаю, что это за чушь про ценность Деки, но я просто хочу пережить службу и убраться отсюда. Если Дека поможет разбить смертовизгов быстрее, то я тоже буду ее защищать, – говорит Белкалис и подходит к нам с Бриттой.

Облегчение накатывает столь сокрушительной и внезапной волной, что у меня чуть не подгибаются колени. И Белкалис меня не ненавидит. Она все еще моя подруга.

Белорукая вновь улыбается.

– Так я и думала. В конце концов, ты как никто понимаешь боль, что пережила Дека. Ты пережила то же самое. Ты как никто понимаешь, что нужно сделать.

Я вдруг вспоминаю шрамы на спине Белкалис, те самые, что исчертили ее, словно линии карты. Сейчас они поблекли, но я никогда их не забуду. То, что она пострадала так же сильно, как и я.

Я вижу, как Белкалис коротко кивает, и чувствую новую волну облегчения, когда Белорукая продолжает:

– Пока сохраните способность Деки в тайне. О ней знаете только вы и ваши кармоко, и мы хотели бы временно оставить все как есть.

Когда мы все киваем, давая слово, Белорукая подхватывает меч и задумчиво его рассматривает.

– Что ж, тогда… кто-нибудь хочет попытать счастья со мной?

19

– Расскажи мне о своих снах, Дека, – говорит Белорукая на четвертый вечер занятий у озера.

Наша обычная схватка без правил закончилась. Бритта, Белкалис и Газаль вернулись в Главный зал, а меня Белорукая попросила остаться, хотя и не объяснила почему. Белорукая очень умело могла уходить от ответов на вопросы. Уж я-то знаю, что я ей не надоедаю расспросами. Она говорит, мол, всему свое время, то есть где-то под конец похода – вот и все.

Видимо, этим пока и придется довольствоваться. Я могла бы спросить кармоко Тандиве, но подозреваю, что она и близко не знает того, что известно Белорукой.

– О моих снах? – наконец эхом отзываюсь я с нарастающим замешательством. При чем тут вообще мои сны?

– Тебе снятся кошмары и повторяющиеся сны. – Заметив изумление на моем лице, Белорукая пожимает плечами. – Не смотри с такой тревогой. Такое бывает у всех алаки. Особенно у противоестественных. Так расскажи же.

Смущенно прочищаю горло.

– Сон всегда начинается в океане… по крайней мере, это похоже на океан. В темноте, но там есть… кто-то. Не знаю, это кто-то один или их много, но они меня зовут.

– Что они говорят?

– Мое имя. Они зовут меня по имени и манят к… двери. Она золотая и вся сияет.

Прикусываю губу, боясь открыть рот.

– В чем дело, Дека? – подталкивает меня кармоко.

– Они говорят голосом матери, – шепчу я. – Они зовут меня ее голосом, но я знаю, что это не она. Она умерла. Ее больше нет.

Слова вскрывают застарелую боль, и я потираю грудь, чтобы ее унять.

Белорукая кивает, глубоко задумавшись.

– Дверь… ты когда-нибудь через нее проходила?

– Никогда, – качаю головой.

Белорукая поворачивается ко мне со странным выражением лица.

– Сейчас, когда тебя позовут – иди.

Хмурюсь.

– Но я не могу вызывать сны…

Шею пронзает острая боль. Все, что я вижу, – это слабую улыбку на губах Белорукой, когда она произносит:

– Помни, когда тебя позовут, – иди.

И все окутывает тьма.

* * *

Непроглядная чернота, океан тепла. То самое место, которое я вижу с тех пор, как умерла мама. Что-то колеблется в нем, необъятное и древнее, но я не боюсь. Мы встречались бесчисленное множество раз, я чувствовала, как оно перекатывается во мне. Частью меня.

– Дека… – зовет оно рокотом воды.

Так похоже на маму…

Но это не она. Я знаю, что не она. Оно мне лжет, просто использует ее голос. Я плыву в другую сторону, пытаясь убраться от него подальше. Затем вдруг мерцает золото, и позади меня открывается дверь.

– Дека… – снова раздается голос, теперь умоляющий.

Он что-то цепляет в моей памяти, будто я забываю нечто важное. Что-то про дверь. Разворачиваюсь, и она, золотая и сияющая, разрастается все больше и больше, пока не закрывает собой все.

– Войди в нее, Дека… – почти зловеще проникают в мой разум слова.

Приказ.

Я подчиняюсь, плыву ближе и ближе к золоту, пока не остается ничего, кроме этого прекрасного цвета, омывающего меня.

– Теперь можешь проснуться, Дека.

С судорожным вздохом повинуюсь приказу Белорукой, как вдруг понимаю, что получилось у меня это лишь наполовину. Я не проснулась по-настоящему, но и не всецело погружена в сон. Иначе я не могу объяснить, почему все вдруг засияло так ярко. Вокруг темнота, но все живые существа светятся – растения, насекомые, деревья. Словно над ними мерцает ореол мистического света. Поворачиваюсь к Белорукой. Она стоит рядом, сверкающим белым пламенем во мраке.

– Что ты видишь? – будто издалека доносится ее голос.

И она сама кажется далекой, очень далекой. Но я знаю, что она здесь. И я тоже здесь. В самом ли деле я все еще сплю?

– Вы сияете… – шепчу я, охваченная удивлением.

– Хорошо.

– Что происходит? – спрашиваю я, и собственный голос тоже звучит издали.

Белорукая обходит меня по кругу.

– Ты изучала боевое состояние?

Медленно киваю, все такое невесомое и умиротворяющее.

– То, что ты испытывала, – лишь его поверхность. То, что ты ощущаешь сейчас, является его чистейшей формой, состоянием обостренных чувств, когда ты находишься на полпути между сном и явью, этим миром и миром иным. Мы называем это «ндоли», мысленный взор. Посмотри на свои руки.

Я опускаю взгляд и застываю в изумлении: они тоже светятся, но на них есть полосы, сияющие ярче всего вокруг. Это вены, что ветвятся по всему телу. Я вижу их даже под позолотой.

– Войдя в ндоли, ты увидишь и ощутишь то, что скрыто от других. Станешь быстрее и сильнее, чем обычно на это способны алаки. Это состояние ты и будешь использовать, чтобы развить голос. Лови.

Ко мне со свистом летит тень, и я, машинально вскинув руки, хватаю ее. И у меня отвисает челюсть. Это меч, и он очень острый. Я поймала его за клинок, но кровь не хлынула – нет даже крошечной царапинки. Под кожей, защищая ее, сгустилось проклятое золото.

Белорукая улыбается:

– Чудесно. Ты уже управляешь кровью. Когда сможешь сделать то же самое с голосом, окажешься в гораздо лучшем положении, я тебе это обещаю. Что ж, тогда приступим? Нам еще многому предстоит научиться. Начнем с того, как входить в ндоли самостоятельно.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь даже раньше обычного.

Когда я подхожу, Трещотка уже стоит у прутьев клетки. Его глаза мерцают в темноте, полуночно-черные зрачки следят за мной. Он как будто знал, что я приду, но с другой стороны, кое-кто уже составляет ему компанию. На маленькой скамейке перед ним сидит Белорукая с демоническим оскалом полумаски на лице. Я вздрагиваю, пораженная зрелищем. Кармоко редко носят маску, если рядом нет мужчин. Но Трещотка все же самец, хотя я никогда не рассматривала нижнюю часть его тела настолько внимательно, чтобы убедиться наверняка.

– Утренний поклон, кармоко, – приветствую я ее и нервно кланяюсь, но Белорукая лишь нетерпеливо отмахивается.

– Готова?

Глубоко вздыхаю, глядя на Трещотку.

– Думаю, да.

Кармоко кивает:

– Погрузись в ндоли.

Вот так сразу?

Стараюсь не выдать тревогу, представляя темный океан, как Белорукая велела мне делать вчера. Сперва ничего не выходит, только в голове проносятся тысячи беспорядочных мыслей. Что, если я не смогу? А если случится что-то и…

– Уйми свои мысли, – приказывает Белорукая. – Найди, на чем сосредоточиться.

Делаю, как велено, и смотрю на свои руки, на покрывающую их позолоту. Ее слой такой же густой, как и в первый день, когда я опустила их в чашу. Если вглядываться достаточно долго, я начинаю различать под ним пульсацию вен. Вспоминаю, как вчера к ним прилила кровь, защищая мои руки, когда я поймала клинок. Кровь, такая же золотая, как мои руки. Как та дверь…

Мысли застывают, тело становится невесомым.

– Вот так, – шепчет Белорукая, и голос доносится издалека. – Сосредоточься на двери.

Вот она, прямо передо мной. Двигаюсь к ней, плыву сквозь темноту. Плыву к свету. Теперь его так много, теперь все светится белым – то есть все живое. А значит – и Трещотка. Его тело мерцает во мраке, только глаза остаются черными. Он смотрит на меня со странным выражением морды. Страх? Любопытство? Не различу.

Подхожу ближе, словно по воздуху. Как только оказываюсь у границы, где до меня не дотянутся когти, я смотрю смертовизгу в глаза.

– Трещотка, – зову я его и сама слышу, как мой голос расслаивается на несколько голосов. – На колени.

Несколько мгновений ничего не происходит, но затем раздается знакомый дребезжащий звук. Скрипят на его спине перья. Я изумленно наблюдаю, как смертовизг медленно, но верно опускается на колени с отсутствующим выражением глаз. Я уже видела его в глазах других смертовизгов – того, что убил Катью, и того, что был в Ирфуте. Меня пронзает шок, мгновенно разбивая оцепенение. Я торжествующе улыбаюсь. Получилось! Я им повелеваю!

– Ну и ну, Дека… – вдруг раздается голос Белорукой прямо у моего уха. – Кажется, ты только что отдала свой первый осознанный приказ.

Моя улыбка слабеет, по телу растекается усталость. И все ухает в черноту.

20

– Смертовизги собираются в пещере у границы Хемайры, – объявляет кармоко Тандиве, оглядывая комнату.

День клонится к вечеру, я стою в личной библиотеке наших кармоко. Со мной здесь еще несколько алаки: Бэякс, вдумчивая послушница-северянка с зелеными глазами и черными волосами, Мейрут, низенькая послушница-южанка, которой Адвапа беспрестанно подмигивает, Бритта, Белкалис, Газаль и Адвапа. Белорукая и другие кармоко расположились в углу, молча оценивая нас. Завтра в это же время наш маленький отряд будет на окраинах Хемайры охотиться на смертовизгов. И отнюдь не на самых обычных. За неделю гнездования эта стая прикончила более пятидесяти человек. Большинству смертовизгов для такого нужно два-три месяца. И это будет наша самая первая вылазка.

У меня бешено колотится сердце, страх, тревога и нетерпение сливаются воедино.

– Смертовизги сосредотачиваются здесь, рядом с виллами некоторых представителей знати, – продолжает кармоко Тандиве, приближаясь к центру библиотеки, где на полу вырезана карта Отеры, и копьем указывает на маленькое поселение. – Вы и ваши уруни выступаете завтра и сразитесь со смертовизгами в этой пещере.

Кармоко Тандиве указывает на точку, затем кивает мне:

– Дека, вот где понадобится твой особый талант.

Испуганно поднимаю глаза на кармоко Тандиве, и она подзывает меня к себе. Я неохотно подхожу, замечая вопросительные взгляды сестер по крови.

– Вы все знаете Деку, – обращается к ним кармоко, похлопывая меня по плечу.

Стараюсь не слишком окаменеть.

– Чего вы, однако, не знаете, так это то, что она не совсем такая, как вы.

Девчонки снова в замешательстве переглядываются, а у меня вот-вот сведет мышцы от напряжения. Мы, кто дал слово Белорукой, никому не рассказывали о моих способностях, и теперь, когда этот момент настал, я вся как на иголках. Станут ли они меня ненавидеть? Бояться?

Кто-то подпихивает меня локтем. Бритта.

– Все хорошо, Дека, – шепчет она с улыбкой. – Я рядом.

Я с облегчением улыбаюсь в ответ.

– Дека – аномалия среди вашего вида, – объясняет кармоко Тандиве. – Она способна повелевать смертовизгами.

Послушницы ахают, Адвапа бросает на меня изумленный взгляд.

– Дека?! – шепчет она с немым вопросом в глазах.

Я быстро киваю, внезапно смутившись.

Бэякс поднимает руку.

– Кармоко, я не понимаю. Вы имеете в виду, что она их гипнотизирует?

– Вроде того, – отвечает кармоко Тандиве. – Она способна это делать лишь в течение короткого отрезка времени, но, как вы можете себе представить, это весьма полезная сила, и мы должны ее изучить.

Взгляд кармоко становится суровым.

– Хочу предупредить: о таланте Деки знают очень немногие. Посвящены лишь те, кто находится в этой комнате, командиры джату и еще несколько избранных лиц. Больше не должен знать никто, под страхом смерти, даже другие ваши сестры по крови.

Бэякс кивает, задумчиво глядя на меня. Я расправляю плечи, стараюсь казаться сильнее, достойнее. Все еще не представляю, почему получила такой дар, но не хочу, чтобы из-за моей робости сестры по крови не восприняли меня всерьез.

– Итак, обсудим стратегию, – продолжает кармоко Тандиве. – План прост. Дека, ты пойдешь первой, в сопровождении своего уруни и Бритты. Ты выманишь смертовизгов наружу, используя голос, и обездвижишь их, если сможешь. Затем остальные чудовищ уничтожат, быстро и легко. Все ясно?

– Да, кармоко, – отвечаю я, и мышцы все сильнее выкручивает, сводит спазмами.

Наконец настало время исполнить свое предназначение. От одной мысли у меня пересыхает во рту. Я смогу, я справлюсь…

Кармоко Тандиве, улыбнувшись мне, кивает:

– Тогда перейдем к более тонким моментам.

* * *

Когда мы уже вечером собираемся на трибунах вместе со своими уруни, все настроены мрачно. Нам всем дали два часа свободного времени, как бывает обычно перед каждой вылазкой, и мы решили скоротать это время за совместным ужином. В конце концов, очень вероятно, что кто-то из нас завтра погибнет. Так что трапеза получается похожей на похороны – возможностью попрощаться, пока не стало слишком поздно.

Я не единственная, кто так себя чувствует. Жую горячее рагу с хлебом, а рядом ерзает Акалан, уруни Белкалис.

– А каково это… умирать? – тихо спрашивает он.

На его лице появляется выражение, которое я у него еще никогда не видела, – уязвимость.

– Холодно, очень холодно, – отвечаю я. – Чувствуешь, как кровь внутри тебя замедляет бег. А потом наступает темнота, одиночество. Умирать – очень одиноко…

– А потом? – неуверенно уточняет Акалан.

Может, он все-таки способен не только на хвастовство и грубость.

– Потом? – повторяю я.

Сложный вопрос. Я всегда помню, как умираю, но не то, что происходит потом. Если об этом задуматься, то воспоминание тут же ускользает. Сейчас многие мои воспоминания рассеиваются. Иногда я думаю, что не хочу их помнить – не хочу ощущать страх, идущий с ними бок о бок.

– Тепло, – вдруг раздается голос Белкалис, и она со слабой улыбкой поднимает взгляд от крема, который весь вечер смешивает. Белкалис очень хорошо разбирается в кремах и растворах, она приобрела это умение, работая в аптеке своего дяди. – Всегда становится тепло, словно тебя что-то обволакивает, оберегает.

– Звучит так, будто тебе это нравится, – озадаченно замечает Квеку, пухлый и обычно жизнерадостный уруни Адвапы. В его больших карих глаза притаилось замешательство.

Белкалис пожимает плечами.

– Я не против этого, ну, быть мертвой. Плаваешь себе в полном покое, тепле и счастье. Всякий раз, когда люди называют нас чудовищами, я думаю о том, каково мне умирать, задаюсь вопросом: если я такое чудовище, почему Ойомо так добр ко мне в Заземье?

Акалан вскакивает, недовольный таким ответом.

– Ойомо добр ко всем, от высших из высших до низших из низших, – фыркает он, возвращаясь к своему обычному резкому нраву. – И ты бы не бросалась такими словами в смешанном обществе. Жрецы обвинят в богохульстве.

Он быстро уходит, прямой как палка. Я невольно чувствую, что он вспылил скорее из страха, чем из гнева. В отличие от нас, новобранцев ждет всего одна смерть.

– Пойду с ним поговорю, – с виноватым выражением лица произносит Ли, уруни Бритты, и тоже уходит.

Квеку поспешно следует его примеру, оставляя нас в молчании.

Проходит несколько мгновений, прежде чем Бритта наконец вздыхает:

– Ну, как и ожидалось.

Мы все нервно смеемся, но взглядом все равно следим за мальчишками, пока те не скрываются в расположенных внизу склона казармах, и только потом поворачиваемся друг к другу. Кейта остается сидеть с нами, к моему большому удивлению. Несмотря на наши чуть более близкие отношения, чем прежде, он все еще не склонен вести праздные беседы.

– Значит, ты умирала много раз? – спрашивает он Белкалис.

Та пожимает плечами.

– Всего шесть, в основном от кровопусканий.

– Шесть?! – изумляется Кейта и, когда Белкалис равнодушно пожимает плечами, качает головой. – И… кровопускания?

– Жрецы любят забирать и продавать нашу кровь, – говорит Белкалис, все быстрее и быстрее перемешивая крем. Она больше не хочет об этом говорить.

– Они всегда берут много, – поспешно отвлекаюсь я от нее. – Однажды, когда деревенские старейшины меня расчленяли, я очнулась, а весь подвал залит кровью. Было неприятно. И больно. Но в основном неприятно. Видишь ли, я привыкла. Они довольно часто меня расчленяли.

Я научилась говорить это, не испытывая прежнего страха и тошноты, и меня поражает выражение лица Кейты. На нем ужас. Чистый, неприкрытый ужас.

– Мне нужно… прошу меня извинить, – отрывисто произносит Кейта, поднимаясь.

Удаляясь, он дрожит всем телом.

Смотрю ему вслед, затем вздыхаю. Иногда я забываю, как избалованы новобранцы. Да, они солдаты, и да, они живут бок о бок с жестокостью, с кошмарами, но они понятия не имеют, на что похожа наша жизнь. Какую боль мы все вынесли.

Надо было рассказать ему о своем прошлом помягче, постепенно, но теперь, когда я произнесла все это вслух, я с удивлением обнаруживаю, что ни капли не жалею.

– Думаю, мне нужно немного побыть одной, – говорю я, вставая.

Остальные кивают.

* * *

Мое любимое дерево – нистрия с голубыми цветами на соседнем холме, высокий старый гигант, чьи ветви столь широки, что закрывают собой весь вид. Остальная часть Варту-Бера кажется далекой, давним воспоминанием, едва я проскальзываю в нишу под кроной и вдыхаю тонкий аромат цветов. Именно тут, где я тихонько лежу в тени, меня несколько минут спустя и находит Кейта.

– Приношу извинения, что сбежал, – произносит он, присев на корточки. – Ты рассказывала о самом ужасном, что пережила, и я сбежал, как ребенок. Я просто… просто даже представить себе не мог то, что они с тобой сотворили. Все еще не могу…

Кейта отводит взгляд, с трудом подбирая слова. Наконец он берет себя в руки и снова поворачивается.

– Я сожалею, Дека. От всей души сожалею о том, что с тобой сделали, что сделали со всеми вами. Знаю, это ничего не изменит, но просто хочу, чтобы ты знала, что я чувствую.

Я молча моргаю, пораженная его словами. Я ожидала что угодно, но не такого. Кейта еще никогда не говорил мне так много за один раз.

Я киваю, когда он садится рядом со мной, и улыбаюсь ему.

– Я бы не стала сравнивать тебя с ребенком, – бормочу я. – Скорее с какой-нибудь древесной ящерицей. – Указываю на одну, бледно-зеленую, снующую по ветвям нистрии.

Кейта кривит губы в усмешке.

– На меньшее, чем рогатый лизард, я не согласен.

– Рогатый так рогатый, – соглашаюсь я.

Его улыбка на мгновение становится шире. Затем он вздыхает.

– Прости, – снова шепчет Кейта. – За то, что с тобой случилось, за то, что я не остался дослушать твою историю.

– Все в порядке, – отвечаю я. – Начнем с того, что я не должна была ее тебе вываливать.

– Начнем с того, что ты не должна была переживать весь этот ужас, – возражает Кейта, и его взгляд мрачен. – То, что творили старейшины… такого просто не должно быть.

– Но что, по-твоему, такое Право казни? – тихо спрашиваю я.

Кейта не может о нем не знать. Все джату в этом подразделении знают. Им поручали довести дело до конца, если жрецы не справлялись. До того, конечно, как алаки стали необходимы.

– Оно здесь. Всегда было здесь.

Кейта виновато отводит взгляд, а я придвигаюсь ближе. Не хочу, чтобы он отворачивался от меня, от этого разговора. Может, второй шанс высказаться никогда больше и не выпадет.

– У таких, как я, нет выбора. Сражайся или умри, и в любом случае наша жизнь нам не принадлежит. Знаешь, Белкалис права. Нас называют демонами, но так ли это на самом деле?

Кейта опускает глаза.

– Я не знаю, – вздыхает он. – Больше не знаю. Когда я только стал новобранцем, я таковыми вас и считал. Думал, что возненавижу тебя, когда мы будем сражаться бок о бок, и даже когда мы заключили сделку, я все еще тебе не доверял. Но теперь…

– Но теперь? – повторяю я.

– Теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу лишь своих товарищей. Теперь, когда я слышу, что с тобой сделали…

Он сжимает кулаки и разжимает снова, глубоко вздохнув. Потом поворачивается ко мне.

– Кто тебя расчленял? – спрашивает он. – Имена?

– Кому это теперь важно? – пожимаю плечами. – Безграничные Мудрости гласят, что я демон. Да и что было, то прошло.

Кейта берет мою руку, стискивает. От его ладони, как от печи, исходит жар.

– Мне важно, – произносит Кейта. – Ты мне важна.

От его слов мое сердце срывается в бег, а нутро скручивается узлом. Не знаю, почему мне вдруг так тепло, почему я вдруг вся краснею.

– Ты мой уруни, – тихо говорю я – напоминаю сама себе. – Благодарю тебя за заботу.

– Я бы заботился, даже не будучи твоим уруни.

К моему удивлению, второй ладонью Кейта обхватывает мой подбородок. Приподнимает мне лицо, чтобы я посмотрела ему в глаза. Они теплые, искренние… По всему моему телу пробегают мурашки.

– Я помню, как увидел тебя в Зале Джор в тот первый день, – тихо произносит Кейта. – Когда я увидел, как ты стоишь там, такая испуганная, рядом с Бриттой, ты напомнила мне кое-что, о чем я забыл.

Сердце колотится так быстро, что вот-вот выпрыгнет у меня из груди.

– И что же? – шепчу я.

– Меня самого, когда я был младше. Мне так жаль, – резко произносит Кейта, убирая руку. – Мне жаль, что я бессилен, Дека, что у тебя отняли жизнь, что тебя сюда привело насилие… как и меня.

Я смотрю на него, пытаясь понять его последние несколько слов. Я давно подозреваю, что в прошлом Кейты кроется некая трагедия, но никогда не расспрашиваю, ведь знаю, что ему не понравится, если я начну совать нос не в свое дело. И сейчас чувствую, что еще не время.

– Все хорошо, – говорю я. – По крайней мере, теперь у меня есть сестры по крови. Этого достаточно. Дома у меня никогда не было таких друзей. Никаких не было, на самом деле.

Вспоминаю, как легко меня бросил отец, как легко отвернулась Эльфрида. Вздрагиваю от внезапного осознания. Я не думала о них целыми неделями, даже больше не задавалась вопросом, прихожусь ли отцу родной дочерью или нет. Теперь, когда здесь Белорукая, я смиренно жду ответов, уверенная, что какой бы ни оказалась правда, никто не запрет меня в подвале, не станет пускать мне кровь из-за моих способностей.

Наверное, именно поэтому я могу сидеть здесь вот так, с Кейтой.

Его глаза будто светятся, когда он искоса бросает на меня взгляд.

– А я тебе друг, Дека?

– Хочешь им быть? – отзываюсь так тихо, что он наверняка не слышит.

Но Кейта наклоняется к моему уху, касаясь дыханием коротких завитков волос над ним, и шепчет:

– Думаю, я много лучше. Я твой уруни, отныне и до дня нашей смерти.

Я давно не слышала ничего лучше.

21

Когда на следующий день солнце поднимается над горизонтом, я уже тысячу раз готова к вылазке. Оружие наточено, кожаный доспех подогнан, а лошадь снабжена всем необходимым для долгого пути к окраинам Хемайры. Я седлаю лошадь и ужасно нервничаю, меня переполняет какая-то странная энергия. Даже не чувствую стеснения в этой тяжелой коже, которую выдали всем алаки, только легкое давление по всему телу.

Остальные тоже заняты лошадьми и седельными сумками.

Удивительно, но Адвапа до сих пор не задала мне никаких вопросов о моей тайне, которую им вчера открыла кармоко Тандиве. Усаживаясь верхом, я спрашиваю почему, Адвапа закатывает глаза.

– Ну, я всегда знала, что ты странная, – в качестве объяснения говорит она.

Я решаю больше не расспрашивать.

Мы подъезжаем к воротам Варту-Бера, и я замечаю уруни, ожидающих на той стороне, позади сидящего на лошади капитана Келечи. При виде Кейты во всем великолепии украшенных узорами оранжево-алых доспехов новобранца во мне оживает странное тепло. Стараюсь загнать его обратно глубокими вздохами, но оно упрямо продолжает кружить под кожей.

За ним собралась толпа зевак и прочих новобранцев, которые вытягивают шею и таращатся на наш маленький отряд, состоящий из нас, алаки, двух матрон с боевым опытом и четырех помощниц, которые будут служить нам поддержкой – среди последних, к счастью, отправляется Исатту, обычно приставленная к нашей спальне.

Мост медленно опускается, и Газаль, старшая алаки в нашей вылазке, властно вскидывает сжатый кулак.

– Шлемы! – ревет она.

Мы быстро надеваем выданные нам шлемы – острые, шипастые штуковины с боевой маской в виде демонического оскала.

– Пересечь ров! – командует Газаль.

Мы, повинуясь, проезжаем по мосту. Едва мы достигаем другой стороны, меня охватывает странное чувство: тревога, что пульсирует в самих венах. Впервые с тех пор, как я вошла в стены Варту-Бера, я вижу их снаружи, впервые я лишаюсь их надежной защиты… Я дрожу от этой мысли, и сердце бьется чаще. Интересно, что сделают простые люди, когда увидят, как мы выходим. Несмотря на все доспехи, большинство из нас ниже ростом, чем новобранцы. Подозревают ли люди, кто мы такие? Знают ли они о нас?

Послушницы говорят, что народ зачастую не обращает на них внимания, но в последнее время, когда они уходят на вылазки, мы иногда слышим ропот. Кто знает, что случится сегодня… Я отбрасываю эту мысль, когда наш отряд останавливается в конце моста, где в самом разгаре базарный день и слоняются толпы людей, покупающих свежие продукты.

Капитан Келечи подъезжает нас поприветствовать. Теперь он встанет во главе отряда – удивительно, если учесть, что он глава всех джату. И я уж совсем не ожидаю, что по пути он останавливается и бросает на меня поверх своего длинного аристократического носа долгий оценивающий взгляд. Такое чувство, что он впервые видит меня по-настоящему, хотя я замечала его уже бесчисленное множество раз, этот высокий темный силуэт и строгую осанку, которые ни с кем не спутать.

– Ты – Дека из Ирфута, – холодно произносит он, смерив меня взглядом карих глаз с ног до головы. – Демон из демонов.

Я стараюсь держать лицо бесстрастным.

– Да, капитан.

Он направляет лошадь ближе.

– Он работает лишь на смертовизгов? Твой дар.

Вопрос на мгновение сбивает меня с толку, но затем я понимаю. Он спрашивает, подействует ли мой дар на людей. На него.

– Лишь на смертовизгов, – подтверждаю я.

Капитан отрывисто кивает:

– Следи, чтоб так и оставалось. Держи свою нечестивость при себе, потому как если я заподозрю иное, я устрою тебе столько зверских недосмертей, что будешь поражаться моей изобретательности всю дорогу отсюда и до безграничности.

Я киваю, чувствуя, как стынет в жилах кровь.

– Да, капитан, – хрипло отзываюсь я.

Он разворачивает лошадь.

– Выдвигаемся!

Понукаю свою лошадку вперед, не сводя глаз с дороги. Толпа вокруг с подозрением перешептывается, заметив небольшой рост алаки, не говоря уже об очевидных изгибах наших доспехов.

– Шлюхи! – выкрикивает кто-то несколько раз.

Спешу поравняться с Кейтой. Его грозный взгляд – преграда, которую осмелятся пересечь лишь храбрейшие. Он мельком смотрит на меня, и в его глазах мелькает тень тревоги.

– Все в порядке, Дека? – спрашивает он. – Капитан ведь тебе не угрожал?

– Нет, с чего ты взял? – Не хочу, чтобы он знал о нашем разговоре.

– Видел, как он тебе нашептывал, – поясняет Кейта. – Что он сказал?

Мои щеки вдруг вспыхивают, и я пожимаю плечами – надеюсь, вышло достаточно небрежно.

– Просто дал мне пару советов.

– О твоем даре?

Киваю. Я уже поведала ему о словах Белорукой, о наших занятиях, о том, что объявила вчера кармоко Тандиве.

– Он сказал, что я…

– Демоны! – слышится вопль. – Они все демоны!

Сквозь толпу прорывается потасканный мужчина, в его глазах пылает огонь безумия.

– Не дайте им себя одурачить! Каждую неделю они выходят из этих ворот, облаченные в гнусные доспехи бесчестия! Они хотят нас извратить, сгноить Отеру до самого основания!

Толпа начинает роптать, многие кивают в знак согласия.

– Он прав! – выкрикивает второй мужчина.

– Демоны! – надрывается третий.

– Шлюхи! – вторит одна из немногих женщин, старуха в гротескно улыбающейся ярко-желтой маске в виде солнца, в сопровождении двух мальчиков – несомненно, ее хранителей.

Вскоре это слово скандирует уже вся толпа:

– Шлюхи! Шлюхи! Шлюхи!

Их голоса все громче, и я машинально жмусь ближе к Бритте, которая едет справа. И пусть мы хорошо обучены, я слишком хорошо знаю, какой мощью обладает разъяренная толпа. Я помню свою деревню, помню, что случилось там после нападения смертовизгов – как все жители собрались вокруг меня, бесстрастно наблюдая, а Ионас вонзил меч мне в…

Это не моя деревня.

Я часто моргаю, пораженная пониманием.

Это не те люди, что меня бросили, пытали. Я уже не та девчонка, что ежилась и позволяла себя расчленять. Теперь я сильнее, быстрее. И самое главное – я обучена сражаться.

Оборванец уже так разбушевался, что в приступе ярости бросается на Бритту.

– Демоны-шлюхи! Убью…

Отрываю его от земли за грудки.

– Не тронь моих друзей, – рычу я. – Не то разорву на куски, прежде чем ты успеешь нанести хоть один удар.

– А я потом помогу разметать их по всей Отере, – фыркает рядом со мной Бритта.

Швыряю его обратно в пыль, демонстративно отряхиваю руки. И меня вдруг охватывает теплое, бурлящее чувство – веселье. Поверить не могу, что сделала это, что защитила себя, защитила друзей от этого человека. Каких-то несколько месяцев назад я бы просто забилась в угол.

– Молодец! – гордо шепчет мне Бритта.

Кейта тем временем направляет свою лошадь ближе к моей, другие уруни быстро следуют его примеру, вставая преградой между нами и толпой.

– Никогда бы не подумал, – говорит он мне со смехом. – Наша маленькая Дека наконец-то показала зубки.

– Продолжай так щебетать, и они в тебя вонзятся, – хмыкаю я.

Но теперь оборванец обратился к толпе за поддержкой.

– Они демоны! – надрывается он. – Вы, джату, нас не обманете, мы знаем, что вы затеяли там, на холме! Мы знаем, что вы творите там всевозможную ересь! Мы такой грязи среди нас не потерпим!

– Он прав! – кричит старуха в маске-солнце, крепче прижимая к себе внуков.

– Нам тут не нужна их грязь! – орет какой-то мужчина.

Во мне растет напряжение, рука украдкой тянется к эфесу моей атики. Эта, к моей радости, сделана из стали, в отличие от наших тренировочных. Я должна быть готова к любому исходу.

А капитан Келечи резко поворачивает лошадь к толпе.

– Ну, добро! – восклицает он. – Желаете от них избавиться? Тогда кто хочет занять их место в походе на соседнее гнездо смертовизгов?

Толпа замолкает, сбитая с толку вопросом.

– Если мои солдаты – демоны и потому недостойны сражаться… нет, умирать за Отеру, кто из вас заменит их в наших рядах?

Капитан бросает снисходительный взгляд на оборванца.

– Может быть, ты? – затем кивает на кого-то еще в толпе: – А как насчет тебя? Или тебя?

Он продолжает вызывать людей, предлагая им одно и то же. Толпа молчит, теперь охваченная тревогой… и стыдом. Десятки людей, и никто не может посмотреть капитану в глаза.

Когда никто не вызывается, капитан Келечи кивает:

– В следующий раз, если кто-то захочет лишить меня солдат, пусть сперва убедится, что готов занять их место. – И он бросает суровый взгляд на угрюмого оборванца.

Тот пытается незаметно смыться. Он явно не ожидал никаких вопросов. Наблюдаю, как он ускользает, и чувствую облегчение. Похоже, жители столицы не так уж преданы своей ненависти, как в деревнях.

– Чего ждете? – одергивает нас капитан Келечи. – Вперед!

Мы тут же следуем приказу.

А когда уходим дальше по улице под знакомый грохот Слез Эмеки вдалеке, я в недоумении поворачиваюсь к Кейте.

– Он всегда такой? – спрашиваю я. – Ну, капитан Келечи.

Кейта пожимает плечами.

– Он одновременно и лучше, и хуже, чем ты можешь представить.

* * *

Восточные окраины Хемайры пыльны и сухи, опрятная красота города уступает место дикой, невозделанной равнине, заросшей желтой травой и высокими баобабами. Это местные деревья, но летняя жара их выжгла так, что вся листва пожухла и сморщилась. Под безжалостным солнцем высохли даже водопады и ручьи.

Чем дальше мы уходим, тем сильнее моя тревога. Гнездо, наша цель, находится на краю джунглей, глубоко в пещере. Капитан Келечи отслеживает перемещения смертовизгов с помощью кукалей, почтовых птиц, которых ему присылают разведчики. Чудовища сегодня необычайно подвижны. Я уже чувствую их смутное, далекое присутствие, от которого кровь бежит по венам все быстрее и быстрее. Она становится более чувствительной с тех пор, как я начала заниматься с Белорукой.

Наш план заключается в том, чтобы напасть на гнездо ранним утром, когда смертовизги наиболее уязвимы. Как и люди, они полны сил днем, а ночью спят.

С течением дня мои нервы превращаются в натянутые канаты. Мне не терпится наконец начать убивать смертовизгов, осуществить то, во имя чего меня обучают кармоко, и отомстить за смерть Катьи… но что, если я не сумею использовать свой голос? Я привыкла призывать его на занятиях с Белорукой, но что, если здесь, без ее наставлений, ничего не получится?

Когда мы разбиваем лагерь на краю джунглей, все мои мысли поглощены страхом и бесконечными «а если».

Я так в них погружена, что совсем не замечаю Кейту, когда он садится рядом на бревно, где я последние полчаса бездумно затачиваю атику.

– Все точишь? – шепчет он мне на ухо, забавляясь.

Сердце чуть не выпрыгивает из груди.

– Ойомо милосердный, Кейта! – задыхаюсь я. – Чуть палец не отхватила!

Он осторожно забирает меч из моих рук, осматривает.

– С тех пор, как мы разбили лагерь, ты точишь его уже пятый раз, а он ведь еще даже не вкусил крови. – Кейта смотрит на меня краем глаза. – Боишься?

– Боюсь, конечно, – фыркаю я.

– Не боится только сумасшедший, – соглашается Кейта, прислоняясь спиной к растущему позади нас дереву.

Он так близко, что я чувствую тепло его бедра. Я стараюсь не дрожать.

– В мой первый раз меня так сильно рвало, что я потерял сознание, – говорит Кейта. – А когда очнулся, охота уже кончилась.

– Что? – изумленно поворачиваюсь я к нему.

Он еще никогда об этом не упоминал. Он рассказывал мне о своем пребывании в Зале Джор, но не об этом.

– Позор, да? – пожимает Кейта плечами. – Меня расталкивают, а я валяюсь весь в собственной рвоте.

– Сколько тебе было лет? – вдруг становится любопытно мне.

Несмотря на то время, которое мы проводим вместе за тренировками, я мало что знаю о прошлом Кейты. Но, с другой стороны, о моем он тоже мало что знает. У нас обоих есть что сохранить в тайне.

Кейта молчит, его взгляд устремляется куда-то вдаль.

– Восемь лет, – наконец отвечает он. – Мне было восемь.

У меня глаза лезут на лоб.

– Восемь?!

Сейчас Кейте семнадцать, значит, он охотится на смертовизгов уже целых девять лет.

– Зачем брать на вылазку ребенка? – ужасаюсь я.

– Я настоял, – пожимает плечами Кейта и, в ответ на мой взгляд, поясняет: – Смертовизги напали на мой дом, убили всю семью… мать, отца, братьев… я хотел за них отомстить. Это нелегко, в мгновение ока из младшенького стать сиротой.

Мое нутро сжимается, теперь все обретает смысл. Теперь я понимаю, почему Кейта так отчаянно жаждет мести, почему он не такой беззаботный и веселый, как другие мальчишки. Если бы всех моих любимых столь ужасным образом убили, я бы тоже замкнулась в себе.

Кейта растягивает губы в улыбке, с грустным, горьким выражением на лице.

– В итоге я грохнулся в обморок в самом же начале.

Я в таком ужасе, что невольно кладу ладонь ему на колено.

– Мне так жаль, – искренне, от всего сердца, говорю я. – Я не знала.

– Я не говорил, – снова пожимает плечами Кейта. – Думаю, это в порядке вещей. Чтобы стать лордом Гар-Фату, сперва кто-то должен умереть.

– Гар-Фату? – повторяю я. Так называлась местность, где служил мой отец. – Лорд Гар-Фату?!

Я всегда думала, что Кейта из аристократии, но чтобы настоящий лорд?! Да еще и Гар-Фату?! Последний оплот, охраняющий границу между Отерой и Неизведанными землями, одна из самых стратегически важных крепостей. Почему Кейта тут, с нами, а не занимается при дворе тем, что там положено утонченным лордам и леди? Его семья принадлежит к важной знати. Ну, принадлежала, по крайней мере. Теперь они все мертвы, вот он и здесь.

Когда я снова поднимаю на него взгляд, Кейта одаривает меня печальной улыбкой, которая, однако, не отражается в его глазах.

Это меня ранит.

– Не делай так, – резко говорю я.

– Не делать как?

– Не притворяйся, что все в порядке, когда это не так. Не отпускай ужасные шутки, чтобы скрыть боль. Я знаю, каково это, потерять родителей. Потерять всю семью. Со мной тебе не нужно притворяться. Только не со мной.

Кейта, похоже, удивлен. Опускает золотистые глаза, всматривается в мои.

– Больше не буду, – соглашается он.

– Клянешься? – протягиваю ему мизинец, как делала с мамой, но затем, спохватившись, быстро убираю руку.

К моему изумлению, Кейта ее поднимает и переплетает наши мизинцы.

– Клянусь, – кивает он.

Мы так и сидим, держась пальцами, а вокруг остывает ночной воздух. Остальной лагерь будто бы отступает вдаль – алаки, что слоняются вокруг, новобранцы, что сгрудились вокруг настольной игры, успокаивая нервы. Наконец тишина становится невыносимой. Неловко высвобождаю руку, прочищая горло.

– А потом ты ходил на вылазки? – спрашиваю я. – Ну, после той, где тебя стошнило.

Кейта постукивает ногой по земле.

– Бесчисленное множество раз. Поэтому меня назначили в Зал Джор. Я повидал больше смертовизгов, чем все их джату, вместе взятые, и они решили, что мне вполне по силам надзирать за несколькими алаки. Потом меня решили отправить в Варту-Бера. Мол, нашлась для меня куда более подходящая партия. Однако мне пришлось отказаться от чина. Теперь я всего лишь скромный новобранец, как остальные.

– Ты гораздо опытнее, чем я думала, – говорю я, впечатленная. – Рада, что ты мой уруни.

Кейта усмехается, сверкая зубами. У меня перехватывает дыхание, весь мой мир вдруг смыкается на их белизне.

– Просто дождись, когда мы наконец отправимся в поход, и там я днями не буду мыться. Запах впечатлит тебя как ничто иное.

Хихикаю, невольно очарованная.

– Хватит шутить, Кейта, я…

– Хорошо подмечено, алаки.

Когда мы поднимаем глаза, над нами с хмурой гримасой стоит капитан Келечи. Мы тут же вскакиваем по стойке «смирно». Кейта прочищает горло.

– Капитан, я…

– Болтал с напарницей, когда следовало обходить территорию? – перебивает капитан, вскинув бровь.

Кейта кланяется.

– Мои извинения, капитан, – быстро отвечает он. – Сейчас же отправляюсь.

Как только Кейта растворяется в темноте, капитан Келечи поворачивается ко мне:

– Иди спать, алаки. Утром ты нужна нам в лучшей форме.

– Да, капитан, – кланяюсь я, а когда поднимаю голову, капитана передо мной уже нет.

22

Когда мы добираемся до гнезда смертовизгов ранним утром, луна только начинает обратный спуск по небу. Несмотря на то что все джунгли кипят от жары, эта их часть окутана холодным липким туманом. А значит, мы в нужном месте. Я, запрокинув голову, смотрю на деревья, и сквозь сковывающую мышцы тревогу чувствую удивление. В лесах вокруг моей деревни у нас никогда не было таких великанов, с ветвей которых свисали бы лозы, а на стволах распускались яркие цветы. Они так прекрасны, что я почти забываю о терзающем меня страхе.

Что, если я не смогу погрузиться в ндоли? Или хуже – что, если я не смогу использовать голос? Что, если оцепенею, как в тот день с Катьей, и кто-нибудь погибнет?

Что, если… что, если… что, если…

Бритта похлопывает меня по плечу, призывая сосредоточиться. Я киваю, пытаюсь отогнать бесполезные мысли и глубоко дышать, как учила Белорукая. Мысленно тянусь к темному океану, к золотой двери в его недрах. И он, к счастью, тут же вздымается вокруг меня; вот так просто я соскальзываю в ндоли и начинаю лучше видеть в темноте. Живые существа наливаются неземным мерцанием, и я беззвучно двигаюсь меж деревьями с отрядом. Быстро нахожу прыгунов, часовых смертовизгов, которые прячутся высоко среди ветвей. Сердцебиение чудовищ сияет ярче всего, просто живые барабаны, грохочущие так громко, что я почти чувствую кожей их дрожь.

Я жестом останавливаю отряд, указываю наверх. Над нами два прыгуна, оба хорошо скрыты листвой. Их еще никто не заметил – никто не обладает таким взором, как я. К счастью, чудовища тоже нас не увидели. Однако одно неверное движение может это изменить.

Капитан Келечи указывает на меня пальцем и жестом отдает приказ – «ваш выход».

Я молча подтверждаю, что поняла, и мы с Бриттой уходим вперед, медленно пробираемся сквозь подлесок, стараясь не издавать никаких звуков, чтобы не насторожить смертовизгов. Смутно ощущаю присутствие Кейты рядом, как его тень снует среди деревьев, появляясь и исчезая. Похоже, что годы ночных вылазок против чудовищ сделали его как беспощадным, так и бесшумным. Бритта, к сожалению, не столь грациозна, однако тоже осторожно крадется по джунглям, неизменно прикрывая мне спину.

Считаные мгновения – и мы рядом со смертовизгами. Тот, что ближе ко мне, осматривает окрестности, чутко выискивает угрозы. Я, наблюдая, хмурюсь. По сравнению с теми, что взобрались на наши стены два месяца назад, этот кажется более сообразительным, более… живым, чем те, что сидят в клетках под Варту-Бера. Однако он, похоже, не замечает, что я затаилась внизу. Во время многочисленных занятий с Белорукой я научилась быть скрытной.

Теперь я охотник.

– Не издавать ни звука, – приказываю я, мой голос отдается гулким эхом, и знакомая сила течет из-под кожи наружу. – Спуститься сюда.

Оба смертовизга одновременно поворачиваются ко мне. Черные глаза распахиваются от удивления, а затем так же быстро стекленеют. Сердца замедляются, яркие ручейки крови становятся слабыми струйками. Когда чудовища начинают спуск, у меня вырывается вздох облегчения. Голос и правда работает!

Вскоре смертовизги уже на земле, и Кейта мигом с ними расправляется – отрубает им головы, прежде чем они хоть что-то сообразят. Я еле держусь, чтоб не вырвало, когда по воздуху расплывается мускусно-сладкий запах, и оттуда, где только что были головы, хлещет синяя кровь.

Вспышки. Кровь на полу. Взгляд отца. Взгляд Катьи…

Бритта похлопывает меня по плечу, а я отворачиваюсь от ненавистных воспоминаний. Я больше не в подвале, и никто здесь меня не обезглавит. Пока я беру себя в руки, ко мне подходит Кейта, выискивая малейшие признаки усталости. Я все еще не нашла способ побороть измождение, которое охватывает меня всякий раз, когда я использую голос. Я уже его чувствую – зыбкую слабость, что растекается по конечностям. Я не смогу долго оставаться на ногах.

– Отличная работа, – говорит Кейта. – Они даже ничего не заме…

Шелест ветвей выдает чье-то движение. Развернувшись, натыкаюсь на черные глаза смертовизга, что выглядывает из-за ближайшего дерева. Чудовище в ужасе замирает, увидев тела мертвых собратьев.

Он разевает пасть, но издает лишь жуткий булькающий звук, когда нож, вонзившись в горло, пригвождает его к стволу. Белкалис опускает руку, но ее клинок, увы, не успел. По джунглям эхом разносится предсмертный крик чудовища. На мгновение мы с Кейтой смотрим друг на друга, надеясь на чудо, что мы в безопасности, что остальные твари не пробудились.

И тогда раздаются вопли, один страшнее другого, такие пронзительные, что я слышу их даже сквозь шлем. Отбрасываю его в сторону, пытаясь разобрать, откуда они доносятся. Визг не причинит мне самого страшного, а все то время, что я провела в пещерах с Трещоткой и другими, только прибавило мне стойкости.

Туман сгущается, разъяренные смертовизги источают все больше холодной дымки, и Кейта, схватив меня, бежит в сторону остального отряда.

– Бесконечность их побери, тварей слишком много! – шипит он, ускоряясь.

Пытаюсь за ним угнаться, но каждый шаг – это битва с усталостью, что тянет меня вниз.

– Я понесу! – подхватывает меня Бритта, будто я совсем ничего не вешу.

– Не выпускай ее из рук! – отзывается Кейта и обнажает меч.

Капитан Келечи уже готов.

– Мечи наголо! – командует он, как только отряд собирается вместе.

Бритта ставит меня в середину круга, который тут же смыкается спина к спине, ощетинившись мечами в сторону наступающей угрозы. Вокруг нас туман уже похож на пелену, одни мерцающие силуэты скачут по ветвям, другие пробираются сквозь подлесок. Мое тело наливается такой тяжестью, что я едва держусь на ногах. Сводит каждую мышцу.

– Чтоб никаких щелей! – выкрикивает капитан Келечи.

– Есть, – хриплю я, и язык заплетается, а я с трудом держу глаза открытыми.

Однако теперь это не имеет значения, потому что смертовизги уже здесь, в темноте бесшумно скользят их высокие силуэты. Тварей по меньшей мере штук тридцать – больше, чем я встречала за всю жизнь, и обостренные благодаря ндоли чувства открывают мне их раскаленное добела яростное сердцебиение на фоне серебристого сияния шкуры. Завидев мертвые тела друзей, они снова поднимают крик, одновременно страдальческий и злой, он вгрызается в уши. Однако мне не становится хуже, нет той жгучей агонии, что когда-то выжигала мозг.

Визги достигают апогея, когда вперед выступает самый крупный смертовизг, серебристая чудовищность с белыми отростками-иглами по всей спине. Он очень похож на Трещотку, но обитатель клетки и близко не так страшен, как это громадное, властное чудовище. Он совершает какое-то движение, и его собратья неторопливыми, выверенными движениями начинают нас окружать. Слежу за ними, а глазам так тяжело, будто я держу их открытыми под водой.

Как только все занимают свои места, серебряный смертовизг поворачивается к нам и со сверкающей в глазах ненавистью проводит лапой поперек горла. Смертовизги разражаются низкими, гортанными звуками. Посыл ясен: они намерены убивать нас медленно и мучительно.

– Ойомо правый, вы это видели? – хрипит Квеку. – Видели, что оно сделало?!

– Они нас убьют, – шепчет перепуганная Бритта. – Они всех нас убьют.

В ее голосе столько ужаса, что ему удается пробить сокрушающую меня волну изнурения. Я должна что-то сделать, должна попытаться. Смертовизгов слишком много, чтобы надеяться на победу в честном бою. Вдыхаю, изо всех сил стараясь нырнуть глубже в ндоли, стряхнуть щупальца усталости, которые все плотнее меня обвивают.

– Ты можешь взять их под контроль, Дека? – шепчет капитан Келечи.

Я сглатываю, язык едва ворочается от страха и изнеможения:

– Попытаюсь.

Капитан крепче стискивает меч.

– Не пытайся – делай.

Я киваю, закрывая глаза, проваливаясь еще глубже в темный океан своего подсознания. Туда, где как всегда шепчет мне тот самый голос, смесь моих собственных мыслей и бурлящей внутри меня мощи. Тянусь к нему, к золотой двери, которую он мне предлагает, и почти сразу чувствую, как по венам растекается сила.

Улыбаюсь, позволяя ей меня напитать. Я не позволю друзьям умереть – не здесь и не сейчас.

– Не двигаться! – приказываю я, источая волны мощи. – Замереть неподвижно!

И каково мое удивление, когда сердцебиение смертовизгов тускнеет, серебристая пульсация становится тускло-серой. Их глаза стекленеют, а тела застывают, неспособные пошевелиться. В джунглях воцаряется тишина, и весь отряд в благоговении уставляется на меня.

– Ойомо сохрани! – охает новобранец, и этого хватает, чтобы вывести капитана Келечи из оцепенения.

– Чего ждете? Вперед, прикончить их!

Все тут же срываются с мест. Набрасываются на неподвижных смертовизгов, а те так и стоят, отчаянно моргая, один за другим оставаясь без головы. Внутри меня вдруг поднимается что-то темное, удушающее. Смертовизги совершенно беззащитны, даже пальцем шевельнуть не могут, пока их рубят на куски – устраивают кровавую бойню. Я оседаю на землю, больше не в силах держать собственное тело, наблюдая, как землю пропитывают реки крови.

Куча обезглавленных тел превращается в целую гору, и меня охватывает отвращение. Когда луна исчезает за холмом, воздух уже полностью пропитан вонью, и с каждым вздохом к горлу подкатывает тошнота.

Наконец побоище завершено, и сестры по крови, даже их уруни, все радостно обнимают и расцеловывают меня, пока я, совершенно неподвижная, лежу на земле.

– У тебя получилось, получилось! – счастливо голосит Бритта.

– Клянусь бородой Ойомо, Дека, ты нас спасла, – вторит ей Белкалис и вдруг хмурится. – Дека, твои глаза…

– Знаю, – сипло выдавливаю единственное слово, ведь меня уже утягивает темнота.

Когда я наконец позволяю себе ей поддаться, я замечаю кое-что, чего не видела ранее. Маленькую смуглую девочку, примерно лет одиннадцати, в белой сорочке, что развевается, когда она бросается от нас прочь, в глубь леса.

– Девочка… – хриплю я.

И все окутывает мрак.

23

Когда я просыпаюсь, стоит раннее утро, и мы теперь снаружи ныне пустующего гнезда смертовизгов. Отряд еще должен убедиться, что ни одному чудовищу не удалось спрятаться, поэтому после охоты мы всегда должны разбить поблизости лагерь. Как и все, что окружает смертовизгов, земля здесь влажная и холодная, и я дрожу.

– Проснулась! – ахает Бритта, когда я сажусь.

Она стоит рядом со мной на коленях, глаза припухли и покраснели от усталости. Не сомневаюсь, что Бритта не спала всю ночь, как и остальные, кто прочесывал окрестности.

– Да, – хрипло отзываюсь я, оглядываясь.

В ноздри бьет запах крови смертовизгов. Давлюсь рвотным позывом, содрогаюсь, когда вижу сваленные рядом туши. Их окружают новобранцы, над серебристым склонились Акалан и Квеку, сосредоточенно хмурясь. Различаю у них в руках ножи, они двигаются…

– Что они делают? – в ужасе спрашиваю я Бритту.

Она пожимает плечами.

– Забирают трофеи. Акалан говорит, мол, хочет иглы. Будет раздавать как подарки.

Эта мысль настолько мне отвратительна, что меня тут же выворачивает на лежанку, которую для меня устроила Бритта. Невольно вспоминаются старейшины с ведрами, готовые пустить мне кровь.

Бритта склоняется, ощупывает мой лоб.

– Ты как? Совсем холодная…

– В порядке, – хриплю, вытирая рот. – Просто еще немного усталая.

Она с подозрением кивает, и я вдруг кое-что вспоминаю.

– Девочка! – ахаю я. – Кто-нибудь ее нашел? В лесу была маленькая девочка.

Бритта недоуменно сводит брови.

– Ты о чем? Что за девочка?

– Та, что убежала, когда мы убили смертовизгов.

Бритта снова щупает мне лоб.

– Ты точно в порядке, Дека? В лесу не было людей, только мы.

– Но…

– Девочку мы бы увидели.

– Может, показалось, – неуверенно говорю я. – Я ужасно устала этой ночью. Наверное, это от истощения.

Бритта бросает на меня очередной, полный подозрения взгляд.

Я едва ли не вздыхаю с облегчением, когда к нам подходит Кейта. А потом вижу у него в руках нечто похожее на окровавленную шкуру смертовизга. Старательно ее избегаю, а он улыбается, глядя на меня сверху вниз. Наверняка он привык убивать смертовизгов, брать трофеи, как другие новобранцы. Поступал ли он так с самого детства? Желудок выворачивается от одной только мысли.

– Ты проснулась, – улыбается Кейта. – Рад, что ты поправляешься.

Он замечает, как я отвожу взгляд от шкуры.

– Это первый, которого я убил ночью, – поясняет Кейта почти застенчиво. – Собирался его похоронить. Странная привычка, знаю, но это кажется мне правильным, так что…

– Дека! Благодаря тебе мы их всех перерезали! – подходит к нам радостный Акалан, и я не сразу понимаю, чем это таким жутким горят его глаза: жаждой крови. – Ты и в самом деле повелительница смертовизгов.

– А мы – Смертобои! – весело добавляет Адвапа. – Дека посылает их нам, как скот на убой…

– И мы их уничтожаем! – заканчивает Ли с ухмылкой, приближаясь к Квеку.

Все они улыбаются. Меня почти пугает, насколько они счастливы. Насколько непринужденными они все кажутся.

И все это сделала я…

Что я натворила?

Я вскакиваю, не в силах больше выносить этот разговор.

– Что теперь происходит? – киваю я в сторону пещеры.

– Там зеризарды, – отвечает Адвапа. – Согнанные в загон, и все дела.

Не понимаю.

– Зачем смертовизгам зеризарды?

– Незачем. Они не держат животных в загонах, – раздается уверенный ответ Кейты.

Он кладет шкуру на землю и поворачивается к пещере, но затем снова смотрит на меня со странной нерешительностью в глазах.

– Что там? – Я придвигаюсь ближе.

Кейта прочищает горло.

– Там… люди, – наконец произносит он и, когда при мысли о той девочке у меня сжимается сердце, добавляет: – То есть тела. Но только у самого входа.

Я понимаю, что он пытается сказать, и к горлу подступает тошнота. Должны же смертовизги были куда-то складывать всех тех убитых.

– Со мной все будет в порядке, – хриплю я, шагая вперед. – Я видела и похуже.

Свои собственные конечности, разбросанные по полу…

Кейта кивает, следуя за мной.

В пещере, по меньшей мере, на двадцать градусов холоднее, чем снаружи, и витает до ужаса знакомый запах, металлический и сырой. Он исходит из угла у входа, где все залито темно-красным, а в грязи беспорядочно разбросаны странные коричневые силуэты.

Куски тел, как и сказал Кейта.

Вздрагиваю, внезапно ощутив ледяной холод. Я не могу больше смотреть. Боюсь увидеть то, что может оказаться головой маленькой девочки. Это, должно быть, останки той знати. Стараюсь не проверять, есть ли на них укусы. Говорят, смертовизги потом любят погрызть кости.

– Ты как? – спрашивает Кейта.

Я киваю, стараясь, чтобы лицо не застыло маской ужаса.

– Кажется, я успела отвыкнуть от холодов.

– Скоро снова привыкнешь, – говорит Кейта. – И… к мертвым телам тоже.

Бросаю на него удивленный взгляд.

– Вначале я тоже не мог на них смотреть. До сих пор иногда не могу. Некоторые зрелища никогда не даются легко, сколько бы лет ты ни провел на поле боя.

Я снова киваю. Его слова странным образом меня утешили.

– Давай проверим гнездо, – предлагаю я.

Пещера оказывается куда больше, чем я ожидала. Вместо тесноты и темноты я с изумлением обнаруживаю открытое пространство с высоченными стенами, которые, изгибаясь, переходят в высокий потолок. Сквозь маленькое отверстие струится слабый луч, освещая стадо зеризардов посреди пещеры. Они толпятся у корыта, поедая оттуда фрукты, и при виде нас возбужденно кудахчут. Кейта отходит к ним, а я продолжаю осматриваться.

Земля у стен разбросана рыхло, будто ее разгребали. Наверное, там спали смертовизги. Теперь я различаю их следы, отчетливые глубокие отпечатки изогнутых четырехпалых стоп. Нервно озираясь, я чувствую, как по телу пробегает легкое покалывание, откуда-то из глубин нарастает осознание. Оно не похоже на те дурные предчувствия, которые у меня иногда возникают.

На этот раз ничего не приближается. А как будто уже находится здесь.

Медленно поворачиваюсь к углу пещеры с маленьким темным проходом, что уходит глубже вниз. Оттуда исходит такое сильное ощущение, будто я погружаюсь в ндоли, хотя на самом деле полностью бодрствую. Зрение не обострилось, ничего не замерцало. Однако внутри меня вдруг простирается черный океан, распахивается золотая дверь, и позади нее перешептываются тайны.

Я тянусь к ней, соскальзывая по неровной, поросшей лозой тропе на еще одну, более узкую и глубокую, спешу, чтобы никто не бросился меня догонять. Я не знаю, куда иду, ощущаю лишь то, что должна следовать за этим странным, настойчивым чувством. Теперь океан внутри меня вздымается все выше. Я уже не уверена, что и правда бодрствую, но происходящее почему-то не похоже на ндоли, когда я тренирую голос. Это другое состояние.

Сознательное.

Вскоре я достигаю конца коридора и упираюсь в резной дверной проем. Подхожу к нему, хмурюсь. Что это?

– Дека! – неожиданно и громко звенит голос Бритты. – Дека, ты здесь?

Когда из-за поворота появляется ее знакомый силуэт, я шикаю:

– Тише!

Я чувствую, что это место священно – что мы не должны его тревожить. Затем к нам подходит Белкалис.

Я вздыхаю. Видимо, не такая уж я скрытная, как думала.

– Что это здесь? – оглядывается Белкалис.

– Не знаю, спроси Деку, – говорит Бритта и поворачивается ко мне, но у меня нет времени отвечать.

Осознание тянет меня вперед.

– Цыц, ведите себя тихо, – предупреждаю я, проходя через проем.

Дыхание тут же застревает в горле.

Эту часть пещеры создали человеческие руки – сразу видно по величественным резным колоннам и потолку, а также выложенному синим камнем полу. Но потрясает меня не это, а исполинские статуи. Они расположены в четырех углах зала, и все они женщины, по одной из каждой провинции Отеры. Об этом ясно говорят черты лиц и одежды.

Мудрая южанка в летящем одеянии, с угловатым и проницательным лицом. Кроткая северянка в мехах, округлая и улыбчивым лицом, и телом. Воинственная жительница востока, в чешуйчатой броне с головы до ног и крыльями на спине. По-матерински нежная женщина запада, с большим детородным животом и приветливым взглядом.

Все они выглядят вне возраста, они стары и юны одновременно. Они вздымаются под самый потолок, гиганты над нами, муравьями. Я шагаю к южанке и вдруг кое-что замечаю. То, что заставляет меня замереть на полпути.

Золотые вены.

Они выделяются на коже статуи почти неземным мерцанием – точно такие же, что струятся под моей кожей. Чем ближе я подхожу, тем сильнее покалывание, а с ним и осознание.

Встав рядом со мной, Бритта ошеломленно оглядывает статуи.

– Это что же…

– Золоченые… – заканчивает за нее вопрос Белкалис.

Можно даже не сомневаться, эти вены нельзя не узнать, как и остальное: беременный живот западной женщины, темную кожу южанки, бледное свечение северянки, чешуйчатую броню с крыльями той, что с востока.

– Они совсем не похожи на демонов, – потрясенно говорит Бритта. – Они выглядят как…

– Боги, – шепчу я, вспоминая все статуи Ойомо, которые когда-либо видела, сурово взирающие на нас из углов в храмах. – Они выглядят как боги.

– Кто будет поклоняться демонам как богам? – спрашивает Белкалис.

– Отчаявшиеся люди, – тихо отвечает Адвапа. – Те, кто не хочет, чтобы их родных сожрали, а потомство убили. Те, кто хочет, чтобы их дети были богами.

– Не понимаю, – поворачивается к ней Бритта, наморщив лоб. – Что ты этим хочешь сказать?

Адвапа пожимает плечами.

– Вы никогда не задумывались, как именно появился наш род?

– Наших предков породили богини, это я и так знаю, – фыркает Бритта.

– Да, но как они нас породили? Если в нас перемешана кровь и людей, и демонов, откуда взялась людская?

Я охаю, наконец сообразив, что имеет в виду Адвапа.

– Кто бы это ни выстроил, кто бы ни поклонялся Золоченым, это с ними сочетались Золоченые. Это наши человеческие предки.

– Именно, – кивает Адвапа.

– Но тут чисто, за храмом ухаживают, – замечает Бритта. – Значит, кто-то здесь есть. Как думаете, у них и правда все еще есть служители?

– То есть богохульники, – поправляет ее Белка-лис. – Так их назовут жрецы, верно?

Их разговор уходит на задний план, я вновь прислушиваюсь к внезапному шепоту среди своих мыслей. Осознание зовет меня дальше – к пруду посреди пещеры. Как и ступни богинь, он окружен свечами и цветами. Внутри него мерцает странный синий цвет, смещаясь и меняясь каждые несколько секунд.

Там что-то есть…

Покалывание растекается уже по всему телу, я медленно приближаюсь к существу в пруду, стараясь не делать резких движений. Осознание будто бы меня ведет, будто сама Белорукая из глубин нашептывает мне наставления.

– Дека, что ты делаешь? – доносится, словно издали, голос Бритты.

Я не обращаю на нее внимания, вглядываюсь в водоем, который оказывается не столько прудом, сколько верхушкой подземного озера. Странно, но я отчетливо вижу дно, и там что-то плавает – что-то вроде рептилии скользит по крупным, мерцающим валунам почти золотого цвета.

У меня перехватывает дыхание. Смотрю, как существо по спирали поднимается к поверхности, подвижное, змеевидное. Оно застывает у самой кромки воды, наблюдая за мной. Я смутно различаю пару черных умных глаз, короткую, почти кошачью морду и, кажется, веера перепончатых ушей. Похоже на драгоса, водного дракона, способного взмывать в воздух, но точно не он, а нечто такое, чего я еще никогда не видела. Я в этом уверена.

Я пристально слежу за ним, а оно – за мной. Кажется, оно чего-то от меня хочет.

Ответ приходит на ум почти инстинктивно, рокочущим приказом темного океана.

Протяни руку…

Я немедленно повинуюсь, опускаю руку в воду и ахаю – холод, такой пронизывающий, какого я никогда не испытывала, замораживает мне кровь. А существо разевает пасть, обнажая ряды острых как бритва зубов.

Оно впивается мне в руку, сжимает челюсти, пока на поверхность не всплывают капельки золота.

– Дека! – подбегает ко мне Бритта, но я уже вытаскиваю руку вместе с существом из воды.

Теперь оно съеживается, приобретая уже совсем кошачий вид, синяя чешуя становится мехом, перепончатые уши сжимаются в гладкие треугольнички. В считаные мгновения оно отпускает мою руку, карабкается вверх и обвивается вокруг шеи. Теперь это крупный синеватый котенок, вот только с пушистыми белыми рожками на лбу и умными черными глазками, которые смотрят на меня так серьезно, что я не могу не уткнуться в него носом.

Существо бархатистое на ощупь, но под мехом я чувствую чешуйки.

Мой… Знание поднимается из глубин разума, из нашептывающего тайны темного океана. Знание, которое я еще не понимаю.

Но даже тогда я знаю, что все происходит на самом деле, что это правда. Белорукая сказала мне доверять этому голосу, скрытой во мне силе, и я доверяю. Вот почему я знаю: кем бы ни было это существо, оно не имеет ничего общего со смертовизгами или людьми снаружи, ничего общего с тем, что случилось с нами за минувший день. Оно обитало здесь задолго до них и, вероятно, останется много после, как и то, что он охранял в том озере – большие мерцающие валуны.

Мой. Знание дрожит у меня под кожей.

Я почесываю существу шею, улыбаюсь, когда в ответ оно урчит – почти как кошка.

– Хочешь поехать со мной домой? – спрашиваю и улыбаюсь, когда снова слышу урчание, на этот раз утвердительное.

– Дека, – снова зовет Бритта, ее голос наконец прорывает мое оцепенение. Она указывает на существо: – Что это?!

Поворачиваюсь к ней и Белкалис; они обе с подозрением держат оружие наголо.

Я встревоженно прижимаю существо к груди.

– Это Икса, – говорю я, когда знание само собой перетекает мне в голову. – Он мой.

* * *

– О храме там, внизу, никому не говорите, – предупреждаю я, когда мы возвращаемся к нашему отряду. Икса надежно спрятан у меня под доспехом, прямо над сердцем.

Новобранцы и остальные алаки тщательно обыскали пещеру и не нашли больше никаких признаков, что смертовизги еще где-то остались. Похоже, никто не заметил тропу, по которой мы спустились в другой зал, и я подозреваю, что не заметят, пока мы не укажем. Даже сейчас осознание по-прежнему рокочет внутри, направляя, хотя я не знаю, как и почему.

– Почему? – спрашивает Бритта.

– Не знаю, просто думаю, что это…

– Святыня, – заканчивает за меня Белкалис. – Святыня, которую мы должны оставить нетронутой.

Киваю, испытывая облегчение – кто-то еще почувствовал то же, что и я, – но Адвапа фыркает:

– Вы обе – дуры, а ваши чувства – глупы и опасны, как и та штука, которую ты унесла, Дека, но мы поговорим об этом позже. А пока я не хочу быть тем демоном, что укажет джату на храм предков-демонов, и уж точно не хочу быть тем демоном, что укажет джату на какое-то новое странное существо. Это ничем хорошим ни для кого из нас не кончится, ясно?

Мы все киваем, быстро понимая, к чему она клонит.

– Поговорим, когда вернемся домой, – заключает Бритта, устремляя взгляд туда, где спрятан Икса.

По дороге обратно в Варту-Бера я постоянно постукиваю по этому месту, проверяю, там ли Икса, и успокаиваюсь, лишь когда он ерзает и урчит достаточно громко, чтобы расслышала только я. Этот звук наполняет меня странным облегчением. Икса мой, и я буду его защищать, несмотря ни на что, я сохраню его, несмотря ни на что. А он, похоже, чувствует то же самое, потому что, когда мы въезжаем в Хемайру, у меня в голове раздается еще один звук – низкий и очень далекий, но четкий.

Это голос Иксы, детский и невинный:

«Де… ка…»

24

Следующим утром я просыпаюсь рано и вижу, как к моей кровати с оружием в руках крадутся подруги. Икса, спящий у меня на груди, тут же вскакивает, издает низкий пугающий звук, от которого волосы на руках встают дыбом.

– Хватит, Икса, – беспокойно шепчу я ему.

Он тут же перестает шипеть.

Но потом девчонки поднимают оружие.

Икса спрыгивает на пол. В считаные секунды он возвращается в прежнюю форму, он вновь похож на водного драгоса с блестящей чешуей, под которой перекатываются мощные мышцы, но вырастает до чудовищных размеров. В его горле зарождается низкий рокот, отдаваясь во всем моем теле.

– Во имя Ойомо, что это за!.. – ахает Белкалис, вскидывая меч.

– А я говорила, что эта дрянь ненормальна! – в ужасе тычет в него Адвапа. – Гребаная дрянь!

Икса снова рокочет, а я выставляю руки, пытаясь успокоить обе стороны.

– Тш-ш, Икса. – Я тянусь к нему ладонью, и меня захлестывает облегчение, когда он утыкается в нее огромным носом. Для такого грозного существа он очень нежный. Почти как ребенок…

«Де… ка?» – неуверенно шепчет он, и его голос звучит в моей голове еще яснее прежнего.

– Все хорошо, все хорошо, – ласково говорю я, а сердце бешено колотится. – Это я, Дека.

Уменьшись обратно, мысленно прошу я. Пожалуйста, Икса.

«Де… ка».

Икса съеживается и через несколько мгновений котенком запрыгивает обратно на кровать.

– Вы видели, видели? – ахает ошарашенная Бритта. – Оно просто изменилось… раз, и все! Почему оно изменилось? – Она прищуривается, глядя на меня. – Это ты как-то сделала?

– Икса – он, а не оно, – недовольно фыркаю я, пропуская вопрос мимо ушей. – И что это вы четверо тут затеяли?

Бритта указывает на Иксу, который успел добраться до подушки и уютно на ней устраивается.

– Из-за вот этого. Что это вообще такое?

Я смотрю на него, затем пожимаю плечами:

– Не знаю, если честно.

– Ты ведь понимаешь, что оно ненормальное, правда? – говорит Аша.

Сестра уже рассказала ей все о нашей вылазке и о том, что мы там обнаружили. За исключением, конечно, сюжета о моих способностях.

– Он, – поправляю я, закатывая глаза. – И серьезно, Аша? Про нас тоже твердят, мол, мы ненормальные, а мы тут ссоримся из-за котенка.

– Это существо, которое ты нашла в храме, посвященном демонам, и оно не только меняет форму, но и питается твоей кровью, – возражает Бритта. – Я видела, как он тебя укусил.

– А что, если оно захочет нас убить во сне? – добавляет Адвапа. – Об этом ты не думала?

Я снова закатываю глаза.

– О, да Ойомо ради, кем бы Икса ни был, он не чудовище, уж я знаю точно. Просто перевертыш, которого растит тот, кто жил в храме. – Я знаю, что все так и есть. – Да и вообще, это ндоли сказало мне его оставить.

Бритта вскидывает брови.

– Ндоли сказало? Ндоли – это состояние, похожее на боевое, ты же понимаешь, правда?

– Ндоли – это боевое состояние, ну, более глубокий его вид, – поправляю я.

Не могу винить остальных, что они не знают больше. Белорукая отказывается их обучать, мол, напрасная трата сил, поскольку у них нет таких, как у меня, способностей.

– И когда я в нем, Белорукая говорит, что я вижу все яснее, чем обычно. Например, это. Икса не желает нам зла.

«Де… ка…» – соглашается Икса.

– Ты из ума выжила, – говорит Бритта. – Ты это понимаешь, да?

Вздыхаю, возвращаясь в кровать и натягивая на себя одеяло. Я не собираюсь больше спорить.

– Давайте так: завтра я поговорю об Иксе с Белорукой. Скажет от него избавиться – я подумаю.

– Ладно, – фыркает Бритта. – Но я хочу тоже там быть. Проследить за тобой.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Жду, пока не стихает ворчание с удаляющимися шагами, затем бросаю на Иксу взгляд.

«Только не докажи, что они правы, хорошо?» – беззвучно шепчу.

«Де… ка…» – вот его ответ.

Он прижимается ко мне, и мы вместе засыпаем.

* * *

Когда следующим вечером я прихожу на озеро, Белорукая как обычно возлежит на ковре с кувшином пальмового вина, россыпью сушеных фруктов и тарелкой сыров. Белорукая обожает негу, и это никогда не изменится. Я прибываю первая, и Белорукая, приглашая, похлопывает рядом с собой:

– Присаживайся, Дека.

– Да, кармоко, – отвечаю я и, быстро опустившись на колено в традиционном приветствии, неохотно опускаюсь на ковер, вся как натянутая струна.

Я знаю, что должна рассказать про Иксу, но не представляю как. Кроме того, еще нет Бритты, а я пообещала без нее не начинать.

– Говорят, ваша первая вылазка прошла успешно, – негромко произносит Белорукая, наливая бокал пальмового вина и протягивая его мне.

Качаю головой, отказываясь.

– Да, кармоко, мы победили всех смертовизгов, что гнездились в пещере.

– Прекрасно. – В глазах Белорукой, как всегда, мерцает веселье, она делает глоток вина. – Узнала ли ты в процессе что-нибудь новое о своем даре?

Мгновенно думаю о том, как в той пещере внутри меня втекло осознание, как ндоли взяло верх почти сразу, как только кровь забурлила предупреждением. Мне не пришлось медитировать, заставлять себя, оно просто приходило, когда мне было нужно, а когда нет – уходило.

– Кажется, я начинаю понимать, как оно работает, – наконец отвечаю я.

– И как же?

– Ндоли связано с моей кровью. Стоит крови хлынуть быстрее, как приходит ндоли. Вот почему раньше, чтобы вызвать боевое состояние, мне приходилось бегать или впадать в панику. И теперь я знаю, как работает голос. Думаю, он влияет на тела смертовизгов.

Теперь я вспоминаю, как еще на расстоянии начала чувствовать их сердцебиение, как оно замедлялось всякий раз, как я отдавала приказ.

– Из меня вырывается сила, и она заставляет их тела реагировать, замедляться. Поэтому они делают все, что я приказываю, – заканчиваю я.

Что-то в моих словах заставляет Белорукую задумчиво нахмурить брови.

– Так, значит, тебе на самом деле даже необязательно говорить… – Она ахает, в глазах зажигается странное волнение. – Что, если вместо использования голоса мы сосредоточимся на том, чтобы направлять твою силу, вкладывать ее?

– Как? – спрашиваю я, заинтригованная.

– Целенаправленные действия. Танец, так сказать. – Белорукая, глубоко задумавшись, постукивает пальцем по губам. – Да… думаю, мы должны придумать для тебя особое боевое искусство.

Боевое искусство для меня? Даже не могу себе такое представить, но кто, как не Белорукая, могла это придумать.

Все Тени хорошо разбираются в боевых искусствах. У них даже есть собственный стиль боя, грациозный, почти воздушный. Кармоко Хуон однажды его продемонстрировала, но для алаки он бесполезен, ведь это требует утонченности, которой мы более не располагаем. За нашими движениями стоит слишком много грубой силы.

Наблюдаю, как Белорукая продолжает говорить, и в ее глазах все больше разгорается радостное возбуждение:

– Я думала об этом, когда только взялась за твое обучение, но теперь знаю: это необходимо. Начинаем завтра – нельзя терять время. Военный поход уже совсем близко, и я хочу, чтобы ты была готова, если понадобишься.

Если понадоблюсь? Сдерживаю смех от такой формулировки. Скорее уж «когда». Я знаю, что Белорукая намеревается использовать меня во время похода, эдакое оружие на поводке, которое она с большой помпой преподнесет императору. Вот почему она давит на меня все сильнее, постоянно напоминает, насколько поход будет сложнее всего, что я уже пережила.

Если она сумеет сделать из меня идеальное оружие, она обретет в глазах императора еще больший статус. Начинаю понимать ход ее мысли.

Испытываю облегчение, когда на горизонте возникает знакомая фигура Бритты. То, что я готова к сражению, еще не значит, что я хочу сейчас о нем думать.

– Я хотела кое-что вам рассказать, кармоко, – говорю я.

– Да?

– Я кое-что нашла в той пещере, где были смертовизги.

– А, ты про своего нового питомца? – негромко произносит Белорукая.

Бросаю на едва подошедшую Бритту свирепый взгляд:

– Ты уже рассказала?

Подруга виновато вспыхивает.

– Я должна была, Дека, это мой долг – защищать тебя!

Я в ярости вскакиваю.

– Защищать? Я говорила тебе не…

– Что ж, это определенно не кошка, – перебивает Белорукая, задумчиво постукивая пальцем по губам. – Хотя… издалека можно и спутать. – Она поворачивается ко мне: – Как ты думаешь, что это?

Я моргаю, мгновенно отвлекаясь от гнева.

– Какой-то перевертыш, – отвечаю я. – Мама говорила, что такие существа встречаются на юге.

Белорукая пожимает плечами.

– Не мне подвергать сомнению то, что твоя мать считала правдой.

– Вы думаете, он опасен, – сужаю я глаза.

– Я думаю, тебе нужно выяснить наверняка, что из себя представляет твой питомец, прежде чем и дальше прижимать его к груди или кормить кровью.

Я снова рывком поворачиваюсь к Бритте:

– Ты и об этом рассказала!

С тех пор, как я вытащила Иксу из пруда, время от времени я позволяю ему выпить глоток моей крови. Ему это, похоже, нравится, так что вреда от этого я не вижу. Поверить не могу, что Бритта меня так предала.

Судя по ее возмущенному выражению лица, сама она так не считает.

– Я должна была! – шипит Бритта. – Ты ведешь себя неразумно!

– Я всецело разумна! Я была на полпути в ндоли, когда его нашла, и заметила бы в нем зло! И вообще…

– Вот что я думаю, – опять перебивает Белорукая.

Когда я неохотно поворачиваюсь, она продолжает:

– В ндоли ты, судя по всему, становишься очень восприимчива, так что предпочту к нему прислушаться. Если оно говорит, что питомец безопасен, значит, он безопасен. На данный момент… – Белорукая кивает, приняв решение. – Я позволю тебе его оставить, пока сама разузнаю больше. Обязательно дай знать, что произойдет, когда скормишь ему больше проклятого золота. Любые реакции, любые изменения могут дать подсказку к его происхождению.

Бритта корчит недовольную гримасу.

– Мне это не нравится, – фыркает она. – Совсем не нравится.

Пожимаю плечами, одариваю ее самодовольной улыбкой.

– Ты просила поговорить с кармоко, и кармоко поговорила с нами. Ну что, приступим к занятию?

* * *

Белорукая настолько увлечена замыслом о создании нового боевого искусства, что у нее не осталось времени на наш урок.

– Мечи в руки, и вперед, без правил и пощады, – командует она, когда приходят Белкалис и Газаль, а затем устраивается на ковре и весь следующий час делает пометки в своем свитке.

Я думаю, что она сочиняет движения, которыми я буду обуздывать свою силу, но мне хватает ума не задавать вопросов. Я уже видела ее такой, когда она вся дрожит от возбуждения в разгар тренировки. Битва – предвкушение оной – вот что ею движет. В этом отношении она такая же, как кармоко Хуон. Пока мы с Бриттой, Белкалис и Газаль выполняем ее команды, рубим и кромсаем друг друга изо всех сил, она все пишет.

У нас открываются раны, льется кровь. Белорукая ничего не замечает, кроме свитка перед собой. Как только час истекает, она срывается с места, горя желанием выстроить планы новых занятий. И я рада, что она отвлеклась. Значит, я смогу провести больше времени с Иксой.

Икса, – зову я, используя мысли, чтобы с ним говорить.

Он весь день носился за мной в кошачьем облике, поэтому я удивляюсь, когда к нам подлетает маленькая птичка с синими рожками и черными глазами.

Бритта хмуро на нее смотрит:

– Это не…

Икса услужливо принимает кошачий вид.

Я в благоговении подхожу к нему.

– Кто же ты?

Де… ка, – отвечает он.

– Дека, – произносит Белкалис с задумчивым выражением лица. – Как именно ты намереваешься о нем заботиться?

– О нем заботиться? – повторяю за ней.

– Ну, он не похож на того, кто ест приготовленную пищу. И судя по тому, как он за тобой следует, он привык, что у него есть нянька. Так как ты собираешься его кормить?

Молчу. Об этом я не подумала.

Пока я хмуро пытаюсь найти ответ, со стороны озера доносится плеск. Оттуда в виде драгоса выплывает Икса, а в его челюстях извивается рыба. Он съедает половину, и остальное предлагает мне.

Подталкивая полрыбы обратно.

«Кушай», – мысленно произношу я.

«Де… ка?» – неуверенно переспрашивает Икса.

«Ешь», – говорю я ему.

Он повинуется, проглатывая вторую половину.

– Ну, оно позаботится о себе само, – вздыхает Бритта.

Но теперь на лице Белкалис отражается ужас.

– Оно же не может стать человеком, так ведь?

Поворачиваюсь к Иксе.

«Так ведь?!»

«Де… ка?» – эта мысль Иксу, похоже, привела в замешательство, и он принимается тереться носом о мои ноги.

– Вряд ли, – заключаю я и усаживаюсь на землю, чтобы он удобно устроился у меня на коленях. Глажу его, и он урчит, слизывая запекшуюся у меня на плече кровь.

«Не делай так перед ними», – прошу я Иксу.

Он тут же прекращает, вскидывая голову и склоняя ее к плечу.

Белкалис щурится.

– Оно с тобой разговаривает, – оно не спрашивает, а утверждает.

– Он, – поправляю я. – И да, я слышу его голос в голове… так же и отвечаю.

Бритта ахает:

– А Белорукой ты ничего об этом не сказала, Дека!

– Потому что я не хотела выдавать ничего, что может настроить ее против Иксы! Вы хотели знать, почему я решила, что он не опасен. Вот почему. Я его слышу… хотя на самом деле он почти не говорит. Думаю, он еще ребенок. – Смотрю на Бритту снизу вверх. – Ты же не скажешь Белорукой, правда?

Бритта вздыхает, закатывает глаза.

– Нет, сама будешь с ней разбираться.

– Спасибо, Бритта, – улыбаюсь я.

Она снова вздыхает.

– Знаю, ты считаешь, мол, я веду себя глупо, но я беспокоюсь о тебе, Дека. Ты все меняешься, и не обычным образом. Я за тебя боюсь.

Нотка мольбы в ее голове заставляет меня подняться на ноги.

– Я в порядке, Бритта, правда, – говорю я и, подойдя, ее обнимаю. – Все хорошо.

Бритта недовольно стонет.

– Смотри, чтобы так и оставалось.

Теперь моя очередь кивать.

Перевожу взгляд на Белкалис:

– Ты сказала, что он привык к няньке. Думаешь, он решил, что я его мама?

Белкалис пожимает плечами, а потом опускается на колени и протягивает к нему руку. Икса приветственно пищит, и Белкалис его гладит.

– Он такой мягкий, – бормочет она. – И не выглядит злым. Белорукая говорит, что ты можешь его оставить?

– Она сказала, что постарается разузнать о нем больше, а значит, он останется. – Я поднимаю Иксу и расцеловываю его пухленькие щечки. – Да-да-да, Икса?

Он мурлычет в ответ и трется о мое лицо.

Бритта опять стонет.

– Смотри, чтобы оно на моей кровати не спало.

– Он, – опять поправляю я.

* * *

– Но что это такое?

Первый же вопрос, который задает мне Кейта, как только я рассказываю ему про Иксу. Мы как обычно сидим под нашей нистрией, наслаждаясь маленьким перерывом до ужина. Икса бродит по ветвям над нами, набрасывается на листья, как на крошечных зверьков. Кейта, хмурясь, наблюдает за ним.

– Какой-то перевертыш, как я уже сказала, – повторяю я.

– И если ты нашла его рядом с гнездом смертовизгов, почему не сказала мне?

Пожимаю плечами.

– Потому что ты велел бы мне от него избавиться, – отвечаю я, глядя на Иксу. Он подозрительно курлычет над листком, и внутри меня разливается тепло. Или, может, это все из-за близости к Кейте.

Мы сидим бок о бок, соприкасаясь руками и ногами. Я могла бы положить голову ему на плечо, взъерошить его коротко остриженные волосы, заглянуть в глаза. Но я, конечно, ничего такого не делаю. Когда мы здесь, я чувствую себя с ним смелее, но все еще не настолько.

– Ты права, так бы и сказал, – кивает Кейта и поворачивает ко мне голову: – Ты должна быть осторожна, Дека, эта штука…

– …ребенок, невинное дитя, совсем одно в этом мире?

– Диковинка. Нечто, чего большинство из нас никогда не видело. И с диковинками нужно вести себя осторожно, Дека. Иногда они бывают опасны. Иногда само их существование опасно.

То, как он искоса на меня смотрит, ясно показывает, что он имеет в виду не только Иксу.

Я вздыхаю, поднимая взгляд на своего нового питомца.

– Я буду его прятать, – наконец говорю я, зная, что тоже имею в виду не только Иксу.

– Уж постарайся. – Он снова с сомнением поворачивается. – Дека, о твоей кармоко… о Владычице эквусов.

– А что о ней? – не понимаю я.

– Я спросил о ней своих командиров, и, как оказалось, она довольно… печально известна. Ходят слухи, что она отвечает за особые поручения императора. – Кейта переводит дух, смотрит на меня сверху вниз: – Она плодит для него чудовищ, Дека.

Мое сердце пропускает удар.

– Чудовищ?

Все терзавшие меня вопросы обрушиваются новой волной.

25

Чудовища…

Это слово до тошноты крутится в голове всю ночь, заставляя осознавать, какой я все это время была самодовольной и беззаботной. Белорукая обещала мне ответы, но что, если источник всех моих вопросов – она сама? То, как она таинственным образом появилась в Ирфуте и спасла меня от долгих месяцев пыток. То, как она будто бы все обо мне знает. Неужели я одно из чудовищ, которых она создала для императора? А Икса? Слишком уж удобно он обитал в том пруду.

И что же я? Мать была беременна еще до встречи с отцом. Приложила ли кармоко руку к моему рождению согласно некоему расчету по выведению алаки? Если признать, что она создала Иксу, тогда, возможно, она создала и меня – и я, возможно, тоже своего рода перевертыш. Вероятно, поэтому мои глаза иногда меняют цвет, поэтому я похожа на отца, хотя он совершенно точно меня не зачинал. Но зачем тогда отдавать меня ему на воспитание? Или позволять мне так долго жить в Ирфуте?

Мысли все кружат и кружат, пока в комнате не раздаются странные шаги. Резко вскакиваю, потом почти столь же быстро успокаиваюсь. Это Газаль. Она приближается к моей постели, в руках комплект новых одежд. Должно быть, Белорукая послала. Давлюсь горьким смешком над своей иронией. Помяни дьявольщину, она и появится – ой не зря люди так говорят.

Ищу Иксу, но его, к счастью, нигде нет. Видимо, охотится, как часто делает по ночам.

– Тебя требует Владычица эквусов, – бросает мне одежды Газаль. – Подъем. Сейчас же.

Рядом шевелится Бритта, потом она замечает Газаль, и у нее глаза лезут на лоб.

– Что происходит? – шепчет она обеспокоенно.

– Все хорошо, – успокаиваю ее. – Меня зовет Белорукая.

– Не дай ей заставить тебя в такую рань творить странности, – предупреждает Бритта и, зевая, переворачивается на другой бок. – На прошлой неделе она заставила нас драться в озере в полной броне. Я чуть не утонула пару раз…

Остальные слова заглушает подушка.

– Не дам, – обещаю я, одеваясь.

Когда мы с Газаль выходим наружу, Варту-Бера по-прежнему окутан темнотой, бархатной мантией, которую будто можно было потрогать. Горят факелы, вдали тускло мерцают огни Хемайры. Который, интересно, час? Мне хватает ума не спрашивать. Газаль – угрюмая тень, что ведет меня в назначенное место, отдаленную постройку на краю холма.

Белорукая ждет внутри с простым факелом. Мрак вокруг нее, кажется, зловеще сгущается. Стараюсь не выказать беспокойство.

– Утренний поклон, кармоко. – Мы с Газаль кланяемся.

– Утренний поклон, – отвечает Белорукая и кивает Газаль: – Благодарю, послушница. Можешь переходить к следующему поручению.

Газаль еще раз кивает и ускользает так же тихо, как появилась. Остаемся лишь мы с Белорукой.

– Я чую, как мечутся твои мысли, – произносит она. – Выкладывай, Дека.

– Я слышала кое-что… пугающее, кармоко.

– Да?

– Я слышала, что вы плодите для императора чудовищ.

Белорукая фыркает:

– И теперь думаешь, что ты, возможно, чудовище. Что я каким-то образом тебя вырастила.

Не пытаюсь отрицать. Белорукая закатывает глаза.

– Самое забавное в тебе, Дека, это то, что твои мысли вечно несутся вскачь. Ты думаешь, и думаешь, и гоняешь мысли по маленькому кругу, и все же никогда не постигаешь суть дела. Я сказала, что дам ответы до окончания похода, и я это сделаю. Расскажу тебе все, что нужно знать, когда придет время. А пока тебе нужно знать вот что: в нашем мире есть несколько видов чудовищ. Ты к ним не принадлежишь.

Я смотрю ей в глаза. Их взгляд тверд, полон убежденности. Белорукая говорит правду. Но у меня остался последний вопрос.

– Однако вы их плодите. Чудовищ.

Белорукая отвечает натянутой улыбкой.

– Я делаю то, что необходимо. Итак. – Она отворачивается и жестом обводит комнату, увешанную большими бронзовыми зеркалами, по одному на каждой стене.

Наш разговор, очевидно, окончен. Я киваю, отбрасывая мысли в сторону. Слишком много беспокоиться в бою – верный способ там и погибнуть.

– Тебе, должно быть, интересно, что все это значит, – кивает Белорукая на зеркала.

– Да, кармоко.

– Видишь ли, Дека, у меня есть теория. Думаю, что каждый раз, когда ты используешь голос, ты растрачиваешь всю энергию. Отсюда и такое истощение. Если нам удастся заставить тебя расходовать меньшее количество, ты сможешь контролировать его лучше. Посему я разработала последовательность подвижных медитаций, которые позволят тебе управлять энергией, находясь в ндоли. Надеюсь, вскоре ты овладеешь техникой в таком совершенстве, что к началу похода сможешь использовать голос без тени усталости.

От одной мысли на меня накатывает отвращение, но я не меняюсь в лице. Неважно, какой ужас меня охватывает, когда я думаю о хладнокровном убийстве очередного дикого смертовизга, мой долг – уберечь Отеру. Я вспоминаю Катью, удивление в ее глазах, когда смертовизг вырвал ей позвоночник. Потом всех жителей деревни, лежащих в снегу.

Я должна исполнить свой долг. Собственная брезгливость мне не помешает.

– Начнем с первого шага – сосредоточим энергию в теле, – говорит Белорукая. – Ноги на ширину плеч, руки вверх. Вдохни поглубже.

Она показывает, я повторяю.

– Теперь закрой глаза и представь в подсознании свой океан.

Повинуюсь и почти сразу чувствую, как он плещется на краю моего сознания. Наверное, все дело в безмолвии ночи, в тишине комнаты вокруг.

– Пройди в золотую дверь. За ней лежит источник твоей энергии, силы. Представь ее белым светом, что проходит через твое тело.

Проваливаюсь все глубже в недра своего разума. Когда впереди вздымается золотая дверь, я проплываю сквозь нее, как мне велено, и с изумлением наблюдаю, как на меня накатывает белое море. Моя сила, сияющая, словно далекая звезда. Теперь я знаю, почему люди мерцают, когда я вижу их в ндоли. Я вижу их энергию, сияющую ярче всего в сердце.

Сосредотачиваюсь на своей, чувствуя, как она нарастает и отдается внутри покалыванием.

– Чувствуешь? – спрашивает Белорукая.

– Кажется, – киваю.

– Хорошо, – говорит она, открывая дверь, которую я не заметила, в дальней части комнаты.

Там, у темной, зловещей лестницы, ждут Газаль и Дженеба. Без лишних вопросов знаю, что она ведет в пещеры – к смертовизгам. Я же чувствую одного, он движется все ближе и ближе, настолько знакомый, что я сразу могу его различить. Трещотка.

Связанный и с кляпом в пасти, он борется против отряда послушниц, которые тащат его вверх по ступеням. Завидев меня, он останавливается, настороженный – как всегда в моем присутствии. Меня потрясает, каким послушным он кажется по сравнению с теми смертовизгами, с которыми я сталкивалась в дикой природе, и как он чахнет. Не могу сказать точно, в чем дело, но знаю наверняка: с ним и остальными смертовизгами в пещерах что-то не так.

– Ты чувствуешь свою энергию? – поворачивается ко мне Белорукая.

Моргнув, заставляю разум вернуться в настоящий момент.

– Да.

Ощущаю, как сила кружится внутри меня светящимся белым шаром.

– Повторяй за мной, – приказывает Белорукая.

Она прикладывает ладонь горстью к сердцу, а потом вытягивает пальцы.

Ее энергия вытекает наружу четкой белой лентой, которую Белорукая медленно уводит вверх, прочь от сердца. При этом она поворачивается к зеркалу, кивая, чтобы я делала то же самое. Теперь мы стоим бок о бок, наблюдая друг за другом в зеркале.

– Потяни нить от сердца к горлу. Используй ее для усиления приказа. Только эту малость, не более, – командует Белорукая, ее лента светится у горла ярче, чем остальная энергия, струящаяся в теле.

Жаль, что она этого не разглядит – силу, мерцающую в ней столь же ярко, как свеча. Но у людей нет ни проклятого золота, ни способности погрузиться в ндоли. Белорукая не видит в зеркале ничего, кроме самой себя.

Отбрасываю эту мысль, следую за движениями Белорукой. Теперь я чувствую силу, вижу, как она трепещет у меня в горле. Сосредотачиваюсь на ней, поворачиваюсь к Трещотке и, собравшись с духом, чтобы не поддаться гнету вины, отдаю приказ.

– На колени, – говорю я, и голос искажается, множится.

Когда Трещотка сразу же опускается, Белорукая довольно хлопает в ладони.

– Прекрасная работа, Дека.

Киваю с натянутой улыбкой, подражая Белорукой. Как она и обещала, я совсем не чувствую усталости – ни капли.

– Спасибо, кармо… – Слова застывают на губах, едва я мельком замечаю себя в бронзовом зеркале.

Мои глаза черны от края до края, будто из глазниц глядит сама смерть. Так вот что раньше видели другие, когда говорили, что мои глаза изменились. Должно быть, такое случается лишь тогда, когда я использую силу. Неудивительно, что я никак не могла этого уловить. Подхожу ближе к зеркалу, пристально всматриваюсь. Они почему-то кажутся гармоничными, будто у меня на лице им самое место.

– Ты никогда не видела, не так ли… как меняются твои глаза… – бормочет Белорукая, придвигаясь.

Качаю головой.

– Теперь я знаю, о чем они все твердят, – шепчу я почти сама себе.

Осмотрев каждый миллиметр глаз, я поворачиваюсь к кармоко.

– Мне продолжать? – спрашиваю я, глядя на Трещотку.

– Да, – кивает Белорукая.

Воодушевленная, я подтягиваю к горлу еще одну ленту.

– Подними руки, – приказываю смертовизгу.

Он снова подчиняется, а я вновь не чувствую усталости, даже малейшего на нее намека.

– Опусти руки, – использую я третью ленту.

Когда измождение так и не приходит, я в порыве вытаскиваю четвертую.

– Покружись!

Смертовизг выполняет приказ, и меня пронзает восторг, а следом наваливается еще одно ощущение: усталость, что вбивается в тело, словно молот. Я смотрю в зеркало и понимаю почему. Все горло покрыто огромной массой энергии. Ее много, много больше, чем следовало взять.

Как же я не обратила внимания?

Когда я падаю на пол и мои глаза закрываются, Белорукая раздраженно фыркает:

– Предупреждала же – только нить.

* * *

Обуздывать ндоли – утомительное занятие. Иногда я, постоянно контролируя, использую ровно ту силу, которая мне нужна, чтобы повелевать Трещоткой и другими смертовизгами. А иной раз просчитываюсь и зачерпываю так много, что еле дотягиваю до вечера. С каждым днем я использую свою способность все лучше и лучше и уже совсем скоро научусь направлять энергию по венам, как маленькие потоки, подвластные мне.

И это хорошо – вылазка, в которой я нашла Иксу, была лишь первой из многих, поскольку мы должны уничтожать смертовизгов, пересекающих границы Хемайры. Сначала меня терзала вина, что я делаю их беззащитными перед мечами своих товарищей. А потом, когда я вижу в гнездах груды человеческих трупов, вина переплавляется в гнев и ярость от того, что смертовизги делают с теми, кого убивают.

Больше я не колеблюсь.

Наш крошечный отряд быстро становится настолько успешным, что люди в городе начинают называть нас именем, которое подарила нам Адвапа, Смертобои, за нашу невероятную способность уничтожать все найденные гнезда. Когда мы проезжаем, люди приветствуют нас и бросают цветы – поразительная перемена, на фоне первого-то раза, когда нам орали, что мы шлюхи.

– Ура, Смертобои! – кричат они теперь, выстраиваясь вдоль улиц, едва слышат наше приближение.

Теперь мы почти герои, и народ, кажется, даже не возражает, что среди нас есть женщины, которые то ли люди, то ли нет. Конечно, они понятия не имеют о моем особом даре. О нем не знают даже остальные девчонки Варту-Бера, хотя они быстро знакомятся с Иксой. В считаные дни он в кошачьем воплощении становится привычным обитателем лагеря, ворует рыбу с кухни, гоняется за птицами и обвивается вокруг моей шеи, когда я не тренируюсь.

За исключением Кейты, Бритты, Газаль, Белкалис, Аши и Адвапы, никто, кажется, не видит в нем ничего, кроме дружелюбного кота, и все смеются, когда мои друзья пытаются убедить их в обратном. Я стараюсь не задаваться вопросом, почему так происходит, а наши вылазки все продолжаются и гремит наш успех.

Проходят месяцы, и вскоре к Хемайре подкрадывается холодный сезон, каким бы он ни был, дни становятся чуть менее знойными, а ночи наполняются приятной прохладой. Смертовизги, похоже, теперь знают о нашем существовании, потому что выставляют все больше часовых. Несколько раз им даже удавалось застать нас врасплох, тяжело ранить всех алаки, но, в конце концов, мы всегда побеждаем. Ни один смертовизг не способен устоять перед моей силой. Ни один не может противиться моему зову. Я уже редко использую голос, все, что мне нужно, чтобы их подчинить, – это жесты рук.

Все идет так хорошо, что однажды вечером к нам, Смертобоям, является гость. Когда мы выбираемся из песчаных ям после тренировки, во двор, направляясь к Белорукой, въезжает самая величественная карета из всех, что мы когда-либо видели, запряженная парой близнецов-эквусов, в черно-белую полоску, как зебры, в золотых украшениях.

Из кареты выходит пухлый мужчина в церемониальных одеждах и вручает Белорукой свиток.

Она его осматривает, склоняет голову. Мужчина отвешивает глубокий, почтительный поклон, возвращается в карету и уезжает.

Заметив меня и Кейту, Белорукая нас манит, и мы оба бегом спешим к ней.

– Да, кармоко? – спрашиваем мы после поклона.

Она протягивает нам свиток, на нем – печать куру.

– Зовите остальных Смертобоев, – объявляет Белорукая. – Император Гизо приглашает нас во дворец.

* * *

Когда следующим утром я шагаю по золотым венам-коридорам хемайранского дворца, и мое сердце выстукивает бешеный, нервный ритм, то обнаруживаю, что внутри Око Ойомо такой же золотой, как и снаружи. Я в жизни не видела столько роскоши. Куда ни повернись, везде драгоценные камни и величавые скульптуры. У каждой двери стоят по стойке «смирно» джату в самых экстравагантных алых доспехах. Пышно разодетые придворные перешептываются, прикрываясь веерами.

К счастью, мы облачены в лучшие доспехи во всем Варту-Бера – на этом настояла кармоко Хуон, хотя остальные кармоко предлагали богато украшенные наряды, – и боевые маски. Мы, алаки, больше не смертные женщины, напомнила кармоко Хуон остальным, и лучше, чтобы император с его окружением нас таковыми не считали.

– Ох, животик, – шепчет Бритта, когда мы подходим к двойным дверям тронного зала. – Опять начинается.

– Почему от волнения у тебя вечно болит живот? – раздраженно спрашивает Ли.

– Ну, вот я такая, – вздыхает Бритта. – Но хотя бы на мне маска, так что я нас не опозорю, – касается она тонкой бронзы.

Не знаю, как Бритта это терпит. Несмотря на прохладу огромного коридора, моя маска обжигает кожу, на лбу выступает пот.

Кейта улыбается, заметив у меня в глазах тревогу.

– Мужайся, Дека, – шепчет он. – Все будет хорошо.

– Ты тоже, – шепчу я в ответ.

И, прочистив горло, добавляю:

– Ты сегодня очень красив. – Как и я, Кейта одет в великолепные резные доспехи, сделанные по этому случаю.

Он кивает, и я заливаюсь краской, внутри меня все переворачивается. Не следовало бы высказывать ему такое восхищение. Ох, и зачем я только это сказала?!

– Ты тоже красивая, – шепчет Кейта, и от смеси смущения и восторга мои щеки вспыхивают жаром.

Я едва держусь, чтобы не расплыться в улыбке от уха до уха. Кроме отца с Ионасом меня впервые назвал красивой мужчина, и он говорил это всерьез. Отец… интересно, что бы он почувствовал, если бы увидел меня сейчас, скучает ли он по мне вообще. Пытаюсь представить, каким взглядом он бы на меня посмотрел, но ничего не выходит. Не могу вспомнить форму его глаз, не говоря уже о цвете бровей или длине волос.

Почему я не могу вспомнить его лицо?

Звучат барабаны, и двери тронного зала распахиваются, вытесняя вопрос из моей головы.

– Смертобои! – возвещает императорский глашатай.

Я глубоко вдыхаю для храбрости и шагаю по длинному проходу, стараясь не таращиться на сидящую по обе стороны знать, покрытую таким количеством золота и драгоценностей, что смотреть больно. Я-то думала, что обычный люд Хемайры изысканно одет, но дворяне – попросту ходячие сундуки с сокровищами, и они, даже несмотря на принадлежность к мужскому полу, скрывают лица золотыми масками. Белорукая предупредила, что так придворные чины выказывают покорность императору – в точности как женщины носят маски, дабы не оскорблять взор Ойомо.

Император восседает в самом конце зала на массивном троне, отделенный от всех вуалью. Я вижу его золотую нить на тончайшей алой ткани – и моя челюсть чуть не отваливается. Говорят, император настолько близок к Ойомо, насколько это вообще возможно в нашем мире, даже ближе, чем верховные жрецы. Глядя на его трон, я в этом не сомневаюсь. К нему ведут ступени из чистого золота, их края отделаны тонким слоем рубинов.

Капитан Келечи и Белорукая, как главы каждого отряда, останавливаются у самых ступеней и падают ниц. Делаю то же самое, дрожа всем телом. Поверить не могу, что я здесь, перед самим императором. От одной мысли трясусь еще сильнее.

– Ваше императорское величество, – негромко произносит Белорукая.

– Владычица эквусов, – рокочет император, его голос глубок и звучен, под стать дородному силуэту, едва различимому за полупрозрачной занавесью. – Как прекрасно вновь тебя видеть, и при столь благоприятных обстоятельствах.

Я щурюсь, стараясь разглядеть его получше краешком глаза, но мешает маска.

И зачем я вообще согласилась это все надеть? Напрягаю зрение изо всех сил. Насколько могу судить, он очень высок и широкоплеч – но скорее мускулистый, чем толстый. Большую часть лица скрывает тщательно ухоженная борода; губы настолько полные, что кажутся почти женственными. Они придают ему чуть более человечный вид, словно он из плоти и крови, а не богоподобное существо, которое я ожидала увидеть.

Белорукая внезапно садится напротив него.

– Как чудесно снова тебя видеть, кузен. Выглядишь… в добром здравии.

Кузен?! Меня как будто молнией ударило. Белорукая – родня императора?! Я-то считала, что она просто дворянка, высокопоставленная, но обычной крови, как все остальные. Подумать только, в ее жилах течет императорская кровь. Столько всего сразу становится ясно: то, как ей подчиняются люди, ее уверенность, несмотря ни на что. Даже то, что никто никогда не называет ее настоящего имени, и то, что она может сидеть в присутствии императора. Неудивительно, что она отвечает за особые поручения, за его маленьких чудовищ, кем бы они ни были на самом деле. Она – его кузина!

Император смеется:

– Ох уж это твое чувство юмора, кузина. За последние месяцы, надо полагать, я стал несколько округлей.

Белорукая пожимает плечами.

– Как скажешь. – Она ладонью указывает на нас. – Вот то, что я тебе обещала: Смертобои, отборный, лучший во всей Отере отряд, несущий гибель смертовизгам, жемчужина твоей новой армии.

Новой армии? Я слышу слова Белорукой, и я отрываю взгляд от пола. О чем это она, что за новая армия? Меня охватывает смятение, но затем я вдруг осознаю: Белорукая сдержала еще одно обещание. Она говорила, что сделает нас жемчужиной императорской армии, и вот же это.

Кто же она такая, эта Белорукая? Зловещая рука императора или кто-то иной? Никак не могу уловить.

Из-за завесы доносится шелест, император кивает.

– Можете быть свободны, – обращается он к придворным.

– Но, ваше императорское величество!.. – протестует высокий темноволосый мужчина.

– Мы не можем оставить вас одного! – восклицает еще один.

– Это святотатство! – вторит третий, сурового вида выходец с востока.

Ответ императора – единственное слово:

– Немедля.

Придворные спешат исполнить приказ, в считаные мгновения все они уходят, и за ними захлопывается дверь. Я слышу шаркающий звук – император встает с трона, затем его шаги по ступенькам. Прямо передо мной застывают крупные ступни в сандалиях, украшенных драгоценными камнями.

– Скажи-ка, кто из них аномалия?

– Поднимись, Дека, – командует Белорукая.

Делаю как велено, стараясь не пялиться во все глаза, когда император взирает на меня сверху вниз. Вблизи он очень красив, на коротко подстриженных волосах лежит внушительная золотая корона, усыпанная бриллиантами размером с голубиное яйцо. Его кожа гладкая и темная, как у жителей глубоких южных провинций. Говорят, в доме Гизо всегда были только южане.

Оценивающим взглядом умных карих глаз император окидывает меня с головы до ног. В них застывает странное выражение, почти узнавание – правда, я не уверена, что именно он узнает.

– Для убийцы ты очень маленькая, – наконец говорит император.

– Да, Ваше Императорское Величество.

Он сводит брови.

– Судя по акценту, ты с севера?

– Да, ваше императорское величество.

– Но ты темнокожая.

– Ее мать была родом из южных провинций, – поясняет Белорукая. – Бывшая Тень.

– Лучшая порода, чтобы плодить воинов. – Он поворачивается к остальным: – Вы тоже можете поднять голову.

Когда все выпрямляются, император обращается к Кейте:

– Молодой лорд Гар-Фату. Слышал, ты тоже входишь в число Смертобоев.

– Я – уруни Деки, ваше императорское величество, – отвечает Кейта.

Император Гизо кивает:

– Смотри, хорошо ее защищай. Жду от тебя великих свершений, маленький лорд.

– Да, мой император.

Я сижу, не шевелясь, а мысли никак не замедлят бег по кругу. Император вновь усаживается на трон, сурово смотрит на нас сверху вниз.

– Как вам известно, армия скоро отправится в поход. Мы уничтожим смертовизгов, выкорчуем их первородное гнездовье и начнем путь к победе в этой нескончаемой битве.

Император подается вперед.

– Все эти месяцы вы хорошо трудились, Смертобои. Молва о ваших подвигах достигла даже моих ушей. В награду вы выступите по правую руку от меня, в самом авангарде армии, в особом полку, который я собрал из лучших солдат Отеры.

Мы все потрясенно переглядываемся. Белорукая нам об этом говорила, но услышать из уст самого императора – чуточку за гранью возможного. Бритта, Белкалис, Газаль и я уже близки к обмороку, а вот мальчишки, особенно Квеку и Ли, выглядят так, будто вот-вот запрыгают от восторга. Акалан – единственный, чья реакция больше похожа на нашу, настолько он ошеломлен.

Белорукая изящно кланяется.

– Ты оказываешь нам честь, кузен.

– Нет, это вы оказываете мне честь, – настаивает император. – Помнишь, как ты явилась ко мне с идеей о солдатах-алаки?

Голова идет кругом. Явилась к нему? Пялюсь на Белорукую так, что глаза из орбит лезут – до меня доходит смысл слов императора. Значит, армия алаки, отмена Права казни… это все ее рук дело? Дрожу всем телом, переполненная благодарностью. Неважно, кто Белорукая такая, неважно, что она творит, она спасает жизни бесчисленного множества девочек. Избавляет их от неминуемой гибели.

И в этом я отдаю ей должное.

Я с трудом слышу, как император продолжает:

– Меня терзали сомнения – нет, меня возмущала сама мысль об этом: как нечистые девушки скачут на битву. Однако ты доказала мне, как я был не прав. Все вы доказали, во благо Отеры. Лагеря алаки уничтожили целые орды смертовизгов, проредили армии, с которыми мы столкнемся во время похода. Он будет долгим, не стоит питать иллюзий, но с алаки на нашей стороне мы возьмем верх. Продолжим же этот путь и приведем наше возлюбленное Единое царство к победе, раз и навсегда избавив его от чудовищ.

– Благодарю за добрые слова, кузен, – кланяется Белорукая.

Вот так заканчивается наша аудиенция, и мы пятимся к дверям, дабы не оскорбить императора, повернувшись к нему спиной.

На обратном пути к Варту-Бера, выбравшись из мешка, мне на плечо карабкается Икса. А мое замешательство тем временем все нарастает. Белорукая создает для императора чудовищ, и она же убедила его создать лагеря для алаки? А создает ли она чудовищ или же это один из многих обманов, которые она носит вместо маски? Она злодейка или спасительница, которая нас защитила? Я больше не знаю, что и думать. Лишь то, что я должна быть гораздо больше ей благодарна. Все мы должны – поэтому мы, неофитки, не понимая, что сказать, молча смотрим на Белорукую, которая едет впереди на Брайме, а Масайма трусит рядом.

Спустя некоторое время Белорукая оборачивается.

– Я чую ваши мысли, прямо мурашки по спине снуют, – раздраженно вздыхает она.

– Вы убедили императора создать лагеря. Почему? – спрашиваю я.

Белорукая пожимает плечами.

– Не люблю, когда что-либо пропадает даром, вот почему. Девиц-алаки попросту истребляли. Пустая трата…

– Вы нас спасли, – шепчет Белкалис. К моему удивлению, в ее глазах стоят слезы – и странное беспокойство. – Вы нас спасли…

– Она права, – добавляет Бритта. – Без вас-то кто знает, где бы мы были?

– Ну, не стоит сантиментов, – фыркает Белорукая. – Если действительно благодарны, покажите это на поле боя.

– О, мы покажем, – обещает Адвапа. – Определенно покажем.

Белорукая хмыкает и отворачивается, а я продолжаю за ней наблюдать, все еще не зная, что и думать.

* * *

Когда позже вечером заканчиваются занятия, мы с Белкалис остаемся убирать оружие. Мы чистим его до блеска после каждой тренировки, и сегодня наш черед. Мечи, как обычно, грязные, поэтому их приходится тщательно вымачивать в царской водке, а затем оттирать золотистую пролитую кровь.

Я еще более рьяно занимаюсь делом, голова аж пылает от всего, что я узнала. Белорукая освободила нас от Права казни и дала возможность сражаться. Как она и обещала, мы – жемчужины императора и менее чем через два месяца отправимся на бой, дабы раз и навсегда избавить Отеру от смертовизгов. Белорукая раз за разом доказывает, что она человек слова.

Так почему же мне настолько не по себе?

Закончив полировать мечи в оружейной, я поворачиваюсь к Белкалис. Она готовит еще царской водки, смешивает химический раствор, а в глазах – тревога. Как правило, я просто оставляла ее наедине с собственными мыслями, но сегодня слишком странный день. Мне нужно с кем-то поговорить.

– Ты можешь поверить, что все время за этим стояла Белорукая? – спрашиваю я, надеясь завязать разговор, и подхожу ближе. – Какой же подарок судьбы, что она появилась. Родись мы всего на год раньше, нас бы уже казнили.

– Подарок судьбы? – Слова сочатся с губ Белкалис, будто кислота. – Бывает ли такое вообще для нашего рода?

Я вдруг замечаю, что она вся дрожит, каждый ее мускул пропитан едва сдерживаемым гневом. Пусть Белкалис редко говорит о прошлом, я знаю: до того, как попасть сюда, ей жилось ужасно. Даже хуже, чем было мне в подвале храма. Настолько страшно, что, по меньшей мере, раз в пару недель Белкалис просыпается с криком, и в ней бурлят постоянные, нескончаемые боль и ярость.

– То, что случилось с тобой… то, что случилось со мной… все это нас меняет, – продолжает Белкалис. – Меняет самым коренным образом. Император и его люди используют Белорукую и остальных кармоко, чтобы превратить нас в воинов – они даже могут дать нам отпущение греха, – однако они никогда не изменят того, что уже с нами сделали. Никогда не сотрут те ужасы, которые с нами творили.

Золото на полу… взгляд отца…

Воспоминание о пытках накатывает, прежде чем я успеваю его отвергнуть вместе со знакомой тяжестью. Вновь выходят из тени те самые боль и унижение.

Последние месяцы я так самоотверженно превращала себя в маленького идеального воина. Неужели я и правда думала, что все это позади? Что я смогу простить и забыть все вот так просто?

Если бы не Белорукая, я бы до сих пор сидела в том подвале, а старейшины, пользуясь моим незнанием, моим отчаянием, чтобы я оставалась покорна, все продолжали бы чинить зверства, которые объявляли благочестием. Осознание приходит самой настоящей пощечиной, а следом еще одно.

– Моя память уже не та, что раньше, – шепчу я, глядя на Белкалис. В кои-то веки я позволяю себе ощутить боль, которая свивается внутри тугим узлом, которую я так часто подавляю в попытке притвориться, что со мной все хорошо. – У меня была отличная память, но с тех пор, как я попала в подвал, я забываю разные мелочи. Например, лицо отца… все, что я теперь о нем помню, – это выражение его лица, когда он меня обезглавил в том подвале. А сами черты, улыбку… больше не помню.

Это осознание столь ужасно, столь сокрушительно, что я хватаю ртом воздух, пытаясь собраться с силами, чтобы выстоять против него.

– Понимаю, он поступил плохо, но он мой отец. Единственный, которого я знаю, по крайней мере. Были же хорошие времена… прежде… А теперь всякий раз, как я пытаюсь его вспомнить, лицо ускользает. – Я опускаю взгляд и с удивлением замечаю слезы в собственных глазах. – Все воспоминания до того… они просто утекают, как песок сквозь пальцы.

Я снова поднимаю взгляд.

– Поэтому я сегодня так легко позабыла о гневе? Обо всем, через что я прошла?

– Когда все случилось, мне было тринадцать, – тихо говорит Белкалис, повернувшись ко мне. – Резала лук и попала по пальцу. Представляешь, как глупо? Девочкам не положено играть с ножами, сама знаешь… Отец увидел золото и тут же понял, в чем дело. Он, видишь ли, был жрецом. Решил, что это все воля Ойомо, раз кровь проявилась в столь юном возрасте – это знак того, что меня предполагается пощадить. И вот он попросил своего брата из Гар-Калгарас помочь мне скрыться в городе, чтобы не пришлось проходить Ритуал Чистоты. Отец доверял брату, любил его… тот был аптекарем, хорошим человеком, помогал людям.

Белкалис издает короткий, горький смешок.

– Не прошло и месяца, как «хороший человек» продал меня в бордель. Но это он, видишь ли, сделал зря.

Как только владельцы увидели золотую кровь и поняли, что она вполне настоящая, его сразу прикончили, чтобы он однажды не привел к ним джату, случайно или нет. А потом стали предлагать меня самым… особым клиентам. Тем, кому нравилось причинять боль детям, нравилось смотреть, как дети кричат.

У меня дрожат руки. В глазах Белкалис столько боли, что она эхом отдается и глубоко внутри меня.

– Белкалис, тебе необязательно…

– Когда они входили в комнату, им давали нож. – Голос Белкалис глух, полон мучения. – С ней можно творить все, что заблагорассудится, на ней заживет – вот что им говорили. На ней заживет. – И тут ее голос все же срывается. – Неважно, что ты сделаешь, как сильно пырнешь ее, затопчешь – все заживет. Будет как новенькая. Даже если перерезать глотку.

Белкалис давится рыданием, и во мне что-то разбивается вдребезги. Все эти месяцы я была полна решимости похоронить собственную боль, доказать себе, что я в порядке, я была сосредоточена лишь на своих проблемах и совсем забыла, что другие девчонки тоже страдают.

– Белкалис… – шепчу я.

Она резким движением хватает завязки своего одеяния и дергает за них.

Я изумленно распахиваю глаза.

– Белкалис, не надо…

– А я хочу, чтоб ты увидела, – настаивает она. – Помнишь те шрамы, давным-давно? Смотри сейчас.

Она стаскивает одежду и поворачивается, подставляет мне спину. Я потрясенно ахаю:

– Их нет!

Теперь ее спина совершенно гладкая. Ну, разумеется. Остаются лишь те, что нанесены до превращения крови.

– Как только меня перестали ранить, насиловать, они пропали. – Белкалис горько улыбается. – И это – самое худшее. Тело исцеляется. Шрамы исчезают. А воспоминания остаются навсегда. Даже когда их забываешь, они таятся внутри и всплывают, когда ты меньше всего этого ждешь.

Я дрожу всем телом.

– Мне жаль, – шепчу я. – Мне так жаль.

Белкалис качает головой.

– Мне не нужна твоя жалость, – говорит она. – Мне нужно, чтобы ты сохранила память о моих шрамах. Чтобы кто-нибудь помнил, что со мной случилось. Чтобы кто-нибудь…

Я бросаюсь к Белкалис и заключаю ее в объятия.

– Я не забуду, – обещаю я. – Никогда не забуду.

Слезы, которые она так долго сдерживала, рвутся наружу громкими, прерывистыми рыданиями.

– Не смей! – плачет Белкалис. – Не смей! Сейчас они, может и нуждаются в нас, потому что мы ценны, притворяются, что принимают нас, что вознаградят… но никогда не смей забывать, что они первым делом с нами сотворили. Если сделали однажды, Дека, то наверняка повторят, какие бы цветистые обещания они ни раздавали.

– Я не забуду, – повторяю я, по моему лицу струятся слезы, но в сердце крепнет решимость. – Я никогда не забуду.

26

Уже вечер, и мы пробираемся через болота на южном краю Хемайры на пути к гнезду смертовизгов. Над нами висит густой туман и туча комаров, что беспрестанно впиваются в лицо. Пиявки делали бы то же самое с ногами, но их, к счастью, спасают крепкие ботинки. Тем не менее это самая изматывающая вылазка из всех, где я участвовала. Теперь, когда вот-вот начнется поход, нас отправляют на более сложную охоту в труднопроходимую местность, где смертовизги так сливаются с окружением, что их почти невозможно заметить, пока не становится слишком поздно.

– Это же просто Адские царства, – бурчит под нос Бритта.

– Самая задница Адских царств, – бормочет Белка-лис свое любимое ругательство в подобных обстоятельствах.

Кейта пожимает плечами.

– Если думаете, что здесь паршиво, это вы еще не бывали в моем фамильном доме в Гар…

Камень вылетает столь стремительно, что Кейта едва успевает увернуться. Я мгновенно соскальзываю в ндоли, и время будто бы замедляется, когда я замечаю, как на болоте стало тихо. Неестественно тихо. Смертовизги уже близко.

Сила хлещет по венам, когда я поднимаю руки и сосредотачиваю ее в них. Воздух вокруг начинает подрагивать, тело повинуется безмолвному приказу.

– Покажитесь, – произношу я.

Раздается шелест тростника, из него выскальзывают смертовизги, отвечая на зов. К моему удивлению, у всех них на голове странные металлические кольца. Я сощуриваюсь, гадая, что же это такое. Один смертовизг кивает на что-то позади меня.

Я рывком встревоженно разворачиваюсь и только тогда понимаю свою ошибку. Это кохлеары, и они защищают смертовизгов от моего голоса. Мы носим такие же под шлемами, чтобы спасаться от их воплей. Я не успеваю жестом заставить чудовищ застыть – мне в лицо, раздробляя челюсть и горло, прилетает камень. Давлюсь и булькаю, из осколков хлещет кровь, но следующий булыжник, еще крупнее, ломает мне руки так, что я не могу ими шевелить. В шоковом состоянии, я холодею, перед глазами все заволакивает чернота. Я не могу даже осознать, как это смертовизги используют камни и кохлеары – они явно подготовились к моему появлению. Я чувствую лишь боль и смятение, а золотая кровь все льется в воду.

– Дека! – Бросившись ко мне, Кейта собственным телом прикрывает меня от шквала камней, которыми нас забрасывают смертовизги.

Из зарослей выбегает больше чудовищ, все с пращами в лапах. Это засада, но я лишь беспомощно булькаю, захлебываясь собственной кровью. Если бы я только могла пошевелить рукой… хотя бы пальцем.

– Отзови их, Дека! – ревет капитан Келечи.

Как человек, отступая с остальными в темноте, он не видит, что произошло со мной.

– Не может, в нее попали! – кричит Кейта в ответ, прижимая меня к себе.

Перед глазами танцуют черные пятна, и я больше не чувствую рук и ног. В них не осталось крови. Я снова умру. Это ли моя последняя смерть? Мне еще никогда не раскраивали лицо. Безмятежность этой мысли бьет по нервам, заставляя бороться с холодом, с беспомощностью.

Нет, нет, нет! Я должна остаться в сознании.

Кейта в отчаянии зажимает мне шею, силясь остановить поток крови.

– Дека! – кричит он. – Дека!

Он даже не замечает, что вокруг него собираются, заносят когти смертовизги. Я лихорадочно указываю на них глазами, чтобы Кейта наконец их увидел. «Кейта, берегись!» – пытаюсь выговорить я, но ничего не выходит. Я больше не могу шевельнуть языком – или любой другой частью тела, если уж на то пошло. Вокруг все больше сгущается тьма, принося с собой знакомый холод. Кожа уже начинает сиять, приобретает зловещий золотистый оттенок. Я должна испытать облегчение, это ведь всего лишь недосмерть, но ничего подобного. Я боюсь за Кейту, боюсь за всех своих друзей. Что с ними случится, если я погружусь в золоченый сон? Пожалуйста, пожалуйста, пусть с ними все будет в порядке.

ДЕКА!

Мелькает синяя чешуя, мимо проносится чудовищных размеров силуэт. Воздух сотрясают крики смертовизгов, в них врезается, сверкая когтями и чавкая челюстями, исполинское существо.

«Икса?» – мои мысли отстраненны, пусты.

Вот и все, что я успеваю спросить, прежде чем рухнуть в золоченый сон.

* * *

Прихожу в себя в полной темноте, под теплым и мягким одеялом. Потягиваюсь, нежась в его коконе. Мне сто лет не было так удобно.

– Просыпается! – ахает кто-то. – Дека, Дека! Ты меня слышишь?

«Бритта?» – думаю я. Выбраться из тьмы трудно, да и, честно говоря, даже не хочется. Мне здесь нравится. Здесь так уютно.

– Да почему б нам просто не сманить эту живность вниз – или не пристрелить, – предлагает раздраженный голос.

Это Газаль.

– О, да, звучит крайне разумно, – отвечает третий голос, полный сарказма, я сразу узнаю Адвапу. – Пристрелить то единственное, что нас защищает от смертовизгов.

– Не нас оно защищает, а ее. – Четвертый принадлежит Ли, и он звучит отнюдь не так жизнерадостно, как обычно.

Одеяло вокруг меня шуршит, рядом громко хлюпают по грязи, приближаясь, шаги.

– Дека, пожалуйста, проснись. – А это Кейта, и он встревожен. – Мы не можем отсюда уйти, пока ты не очнешься.

Кейта! Сама мысль о нем пробивает меня, словно молния, разрушая тьму.

– Кейта? – сиплю я, моргая. – Ты жив!

Я вспоминаю, что в последний раз видела его, когда он прикрывал меня от наступающих смертовизгов, и чувствую волну несказанного облегчения. Он жив и здоров. Я оглядываюсь, пытаясь сориентироваться. К моему изумлению, я окружена мягкой мерцающей синей чешуей, покрытой легким пушком. Поднимаю взгляд и натыкаюсь на исполинскую кошачью морду с черными глазами рептилии.

«Дека…» – урчит Икса, тычась огромным носом.

– Икса?! – потрясенно ахаю я. – Какой ты большой!

Он еще никогда не становился таким огромным драгосом.

– Преобразился, когда ты умерла, – произносит голос Кейты.

Сам он стоит на земле внизу, его глаза полны беспокойства. А я запоздало соображаю, что лежу на дереве, а то, что я приняла за одеяло, на самом деле Икса, который, защищая, обвился вокруг меня.

Теперь я осматриваю окрестности. Они усыпаны трупами смертовизгов, с ужасающей страстью разбросанными оторванными конечностями. Воздух заполняет знакомая мускусная сладость их крови, вызывая у меня рвотный позыв. Я до сих пор не привыкла к этому, даже спустя столько месяцев.

Кейта на цыпочках подходит ближе.

– Он убил всех нападавших на тебя смертовизгов. Мы позаботились об остальных, и он успел забраться с тобой наверх.

До меня наконец доходит, что наш отряд собрался на безопасном расстоянии в наспех разбитом лагере, наблюдая за мной, Кейтой и Иксой. И в таком облике его видели все. Абсолютно все.

Суровый взгляд капитана Келечи, на который я наталкиваюсь, вселяет в сердце страх. Капитан не из тех, кто спокойно отнесется к чему-либо, что считает неправильным. Он наставляет на Иксу палец.

– Раз уж ты, Дека, проснулась, – тихо произносит капитан Келечи, – ты расскажешь мне, что это за существо.

Икса пренебрежительно фыркает, задирая нос. Он всегда был невысокого мнения о капитане.

– Он – мой питомец, – быстро говорю я, стараясь не смотреть на трупы смертовизгов. Это дело лап одного только Иксы, если то, что я услышала, правда. Я в отчаянии смотрю на капитана, силясь не выдать волнение. – Что бы он ни сделал, он хотел меня защитить.

– На мой вопрос это не отвечает, – парирует капитан Келечи и, как истинный командир джату, снова чеканит: – Что это за дрянь?

Я смотрю на Иксу, пытаясь найти ответ. Как я могу объяснить, что это за рогатое существо, которое почти все время выглядит как кот, но иногда, если нужно, превращается в исполинское чудовище?

– Просто питомец, – повторяю я, не подобрав иных слов.

– У твоего питомца есть порода? – цедит капитан Келечи сквозь зубы, его аристократическое лицо все сильнее мрачнеет, он теряет терпение.

– Я точно не… знаю.

– Ты не знаешь? – Капитан шагает ближе, но останавливается, когда Икса на него шипит.

– Довольно, Икса, – хлопаю я его ладонью.

Перестань.

Фыркая от досады, Икса разворачивает хвост, чтобы я соскользнула по нему вниз. Когда мои ноги касаются земли, он вновь сжимается до размеров обычного котенка и с тихим «ур-р» обвивается вокруг моей шеи.

– Вы видели?! – ахает кто-то из новобранцев. – Оно только что опять изменилось!

С опаской подхожу к капитану.

– Я как бы нашла его. – Я снимаю Иксу с себя и неохотно протягиваю, чтобы капитан его рассмотрел.

Тот заинтригованно щурится сверху вниз.

– Где?

Сглатываю, на лбу вдруг выступает пот.

– В…

– Варту-Бера, – шагает вперед Белкалис. – Мы все его нашли в Варту-Бера. У озера.

– У озера? – недоверчиво переспрашивает капитан. – У которого?

– Где мы занимаемся с Владычицей эквусов, – отвечает Бритта, легко подхватывая ложь Белкалис. – И он не был таким большим. Мы думали, мол, это кот какой-то. Как видите, он меняет обличье.

– И уже давно, наверное, – добавляет Адвапа с совершенно невозмутимым лицом. – По крайней мере, так говорит кармоко Белорукая. Это она велела Деке о нем заботиться.

Внутри меня разжимается узел, о котором я и не подозревала. Мои друзья приходят на помощь Иксе. Они защищают его ради меня.

Капитан Келечи переводит взгляд с одной на другую, затем отрывисто кивает.

– Ну, допустим, – произносит он и разворачивается. – Продолжим разговор позже, с Владычицей эквусов.

От облегчения я оседаю на землю. Все прошло куда лучше, чем я думала.

* * *

По дороге обратно в лагерь я не выпускаю Иксу из рук, погруженная в мысли. Что же он все-таки такое, гадаю я, глядя на пушистого синего котенка. Это ли его настоящий облик или тот, который он принял ранее, когда нас спас? И гораздо важнее: что это еще были за смертовизги? С кохлеарами, с пращами. Да, я знаю, что смертовизги гораздо умнее обычных хищников, но это… это рушит любые ожидания. Ухожу в размышления так глубоко, что почти не замечаю Бритту и Белкалис, пока они не встают по бокам и не уводят меня в сторонку от отряда.

– Что? – смотрю я то на одну, то на другую, когда замечаю, что Бритта прячет глаза.

Белкалис мельком оглядывается – не подслушивает ли нас кто-то. Новобранцы и остальные тащатся к краю болота, где ждут с лошадьми ратные матроны и помощницы.

– Не один Икса странно преобразился, – говорит Белкалис, поворачиваясь ко мне.

И в ту же секунду узел внутри меня вновь затягивается.

– О чем ты?

– Когда ты позвала смертовизгов, у тебя глаза… изменились, – объясняет Бритта приглушенным шепотом.

– Это всегда случается, – говорю я.

– А потом и остальное началось, – тихо продолжает Белкалис.

Я замираю на полушаге:

– Что это еще значит?

– То, что на мгновение у тебя кожа стала как шкура.

Мы все разворачиваемся к Газаль, которая приблизилась так тихо, что мы ничего не услышали.

– Почти как у смертовизга, – произносит она с как всегда спокойным выражением лица.

Мое сердце замирает, слова пронзают его, будто стрелы. Кожа как шкура? Что это все значит?

– Но это даже не самое худшее, – добавляет Адвапа.

– О чем ты? – спрашиваю я, и сердце вновь колотится так быстро, что вот-вот выскочит из груди.

Когда Адвапа неловко отводит взгляд, оно бьется еще чаще.

– О том, что мы его ощутили… твой голос. Когда ты скомандовала смертовизгам показаться, мы все почувствовали зов… вынуждающий, – говорит Газаль.

– Вынуждающий?.. – перевожу взгляд с одной на другую, все еще ничего не понимая.

– Повелевающий, – произносит Белкалис. – Твой голос повелевал нами так же, как смертовизгами. Я еле сдержалась, чтобы не противиться. Звучало так красиво, но в странном, пугающем смысле.

Мои колени подкашиваются. А потом приходит запоздалая мысль. Смотрю на новобранцев, которые уже вылезли из болота и спешат к лошадям.

– А ребята, они…

– Не заметили, – быстро успокаивает меня Бритта. – На них, кажись, не повлияло. Думаю, на людей такое не действует.

Я в таком оцепенении, что все вокруг куда-то сдвигается, становится чуждым.

– То есть ты хочешь сказать, что ничего не знала? – спрашивает Газаль.

Я трясу головой, все тело наливается тяжестью. Смертовизг? Повеление? Я никак не пойму до конца, о чем они толкуют. Не хочу понимать. Потому что тогда вина ляжет на мои плечи. Я же вызвала все перемены, извлекая уроки, накапливая силу. Я сделала себя еще большим чудовищем, чем я есть.

– Не может быть, – говорю я. – Не может.

– И тем не менее. – Голос Белкалис неумолим, и в ее глазах горит нечто похожее на страх. – Вопрос вот в чем: что ты будешь делать?

– Ты уверена, что никто из новобранцев меня не видел? Не слышал?

Мой взгляд тут же находит Кейту, тот подтягивает ремни седла.

Только не это, пожалуйста. Пожалуйста… Я не вынесу, если он от меня отвернется. Если он вдруг меня возненавидит, как Ионас, когда тот понял, что я не такая, как все.

Белкалис качает головой, и во мне растекается волна облегчения.

– Слишком темно было.

– Мы заметили только потому, что видим в темноте лучше, – подтверждает Бритта и добавляет: – Ты бы поговорила с Белорукой. Что бы там ни было, лучше разобраться, пока никто не узнал. – Она следует за моим взглядом и смотрит на Кейту. – Никто.

Я киваю.

* * *

Ждать встречи с Белорукой не приходится, потому как, едва мы возвращаемся, кармоко сама вызывает меня на крышу Варту-Бера. Когда Исатту, приставленная к нашей спальне помощница, приводит меня туда, Белорукая возлежит на подушках и курит свой непременный кальян. Вокруг сгущается хемайранская ночь, теплая и пронизанная сладкими ароматами, однако я чувствую лишь панику и страх. Понимаю, что Белорукая наверняка хочет поговорить об Иксе, но меня тревожит совсем иное.

Белорукая, будто не замечая, как я взвинчена, делает еще одну затяжку.

– Слышала, – начинает кармоко, – что с тобой происходят некоторые тревожные изменения.

Я удивленно распахиваю глаза. Откуда она узнала?!

Потом вспоминаю: Белорукая управляет всем Варту-Бера, а значит, и матронами, и помощницами. Не удивлюсь, если во время вылазок Исатту за нами кто-то шпионит, или вообще все они.

– Помощницы для вас шпионят, – говорю я, вдруг понимая, почему они всякий раз так почтительны в ее присутствии.

– Матроны тоже, – фыркает Белорукая. – Стараюсь окружать себя лучшими.

Ее самодовольство еще сильнее взвинчивает мою панику. Если кармоко знает, что происходит, как она может оставаться такой спокойной? Я же так переживаю, что едва могу устоять на месте и постоянно сжимаю кулаки, чтобы не грызть ногти.

– Это все занятия? – спрашиваю я и, сняв Иксу с шеи, прижимаю его к груди. – Из-за них я меняюсь?

Белорукая томно склоняет голову.

– Может быть.

– Может быть? Мне нужно объяснение получше! Скажите же, почему это происходит! Вы обещали!

Белорукая не отвечает, лишь встает и манит меня за собой к краю крыши. Под нами раскинулся город Хемайра, похожий на темный океан, усеянный тускло мерцающими огнями.

Кармоко обводит его ладонью.

– Скажи-ка, что ты видишь?

– Хемайру.

Это еще здесь при чем?

– А что наполняет Хемайру? – Теперь Белорукая смотрит на меня так, словно хочет что-то проверить.

– Люди, – отвечаю я, гадая, к чему она клонит.

– А за пределами Хемайры? Что наполняет дикие земли?

– Смертовизги. – И быстро добавляю: – Наши враги.

На лице Белорукой вдруг мелькает странное выражение, но затем она вновь насмешливо улыбается.

– Ага, – произносит она.

– Какое это имеет отношение к тому, что со мной происходит? – Я теряю терпение.

– Все… и ничего.

Ответ приводит меня в бешенство.

– У меня нет времени ходить вокруг да около, – цежу я сквозь зубы. – Я меняюсь, кармоко. Вы сказали, что я не чудовище, но неужели я какая-то полукровка-смертовизг?

Я вымучиваю эти слова, новый росток страха, о котором невыносимо говорить вслух.

– Кто? – Белорукая издает резкий смешок. – Нет, ты определенно не это.

– Тогда кто же? Объясните, почему я так меняюсь!

– Потому что ты используешь свою силу. И каждый раз она растет, меняет все вокруг тебя.

Тогда мне в голову приходит мысль… и наполняет меня ужасом.

– А друзья? На них я повлияю? Они тоже начнут меняться? – шепчу я.

Белорукая качает головой:

– Этого не случится. Ты единственная с голосом. Единственная со способностью. – Она вновь поворачивается к городу. – И к тому же ты никак это не остановишь. Во всяком случае, не сейчас.

Кармоко кажется такой уверенной, что меня вдруг осеняет.

– Вы уже такое видели, да? – ахаю я. – Есть и другие, как я! Так вы придумали способ овладеть ндоли!

Я представляю в красках целую армию девчонок, способных повелевать смертовизгами.

– Кто они? – умоляю, шагая ближе. – Где они?

Когда Белорукая наконец переводит на меня взгляд, он суров.

– Тебя это не должно беспокоить на данный момент. А пока прислушайся к моим словам. Используй силу только в темноте, когда не увидят джату, надевай полную броню. И, когда используешь, старайся окружить себя друзьями. Если джату вдруг заметят перемену, отшучивайся, говори, что собственные глаза сыграли с ним злую шутку. Никогда не забывай: сейчас они тебя хвалят за дар, а потом за него же убьют.

Она говорит почти то же, что Белкалис, и у меня внутри все холодеет. Я всегда понимала, что Белорукая не так проста, как кажется, что она строит в отношении меня гораздо больше планов, но это за гранью того, что я могла себе представить.

– Но это вы меня сюда привезли, – шепчу я с нарастающим страхом. – Вы дали мне цель.

Кармоко кивает:

– И намерена сделать так, чтобы ты прожила достаточно долго и ее достигла. Именно поэтому ты должна понять, по-настоящему понять, насколько твое положение шатко. Джату, мой кузен император и его придворные, они все тебя обожают – сейчас, когда нужно победить смертовизгов. Едва это изменится, они тут же вспомнят, что ты женщина. Что ты противоестественна… Вот как они поступают. Вот как всегда поступают такие мужчины.

– Как мне это остановить? – Я больше не хочу делать то, что замыслила Белорукая. Я просто хочу выжить. Слава, почет – это все для других. – Скажите, как мне все прекратить.

– Никак. – Взгляд кармоко убийственно серьезен, в нем не остается ни капли веселья. – Ты продолжишь обучение, овладеешь силой, разовьешь ее до такой мощи, что уже никто не сможет встать у тебя на пути. У нас на пути.

– Белорукая… – лепечу в ужасе.

Теперь я понимаю, что речь идет не про полк алаки, даже не про армию. А про кое-что иное, более роковое. Восстание… Вот что она имеет в виду, когда говорит о том, чтобы собрать мощь, чтобы она стала сильнее мужчин, которые ею помыкают. Включая самого императора Отеры.

Для нее все это игра – осознание этого встает в горле комом. Игра на смерть, которую ведут богатые и могущественные. А я лишь пешка, которую кармоко поставила на свое поле. Как и все помощницы и матроны, снующие туда-сюда по Варту-Бера.

– Белорукая, я…

Она прикладывает к моим губам закованный в железную перчатку палец. В глазах кармоко блестит нечто такое, что я пока не способна постичь. Она подается ближе.

– Таких, как ты, Дека, больше нет. Знай это. Никогда не было и не будет.

Я разеваю рот, впитывая ее слова кожей, а Белорукая все предостерегает:

– Скрывай перемены от джату. Будь осторожна, Дека. И всегда держи питомца при себе.

В страхе я опускаю взгляд на Иксу. Так что же, и он часть ее плана? Все мои подозрения о том, как я его нашла… может, они и правда верны. Икса моргает, не понимая, что происходит.

– Я объяснила другим кармоко и джату, что это новый вид, который я развожу втайне. На данный момент это их успокоит. В конце концов, я – добытчица чудовищ. Тут ты оказалась не права, Дека. Я не пложу чудовищ для императора, я их нахожу. Тех, кого империя считает нечистыми, неугодными, опасными…

Внутри меня вздымается волна ужаса.

– Кто же такой Икса?

Она знает. Она все знает. И все утаивает.

– Перевертыш, – говорит Белорукая. – Этого тебе пока достаточно.

Мысли мчатся по кругу, одна страшней другой. То, что она сказала про джату, про Иксу…

– Почему вы такая скрытная? – молю я. – Почему не отвечаете на мои вопросы?

– Потому что ты не поймешь ответов – по крайней мере, пока, такая, какая ты сейчас. Вот все, что тебе нужно знать: ты не противоестественна, или какое там еще жуткое предположение крутится у тебя в голове. Как и твой питомец, если уж на то пошло. Оставайтесь рядом и не привлекайте внимания до конца похода. Мы почти у цели. Тебе просто нужно продержаться до момента, когда наша империя освободится от этих чудовищ. Тогда я все расскажу, объясню, для чего все это было. Ты меня поняла?

Я растерянно киваю:

– Понимаю.

Меня охватывает отчаяние. А я ведь только начала думать, что могу доверять Белорукой. Теперь я вижу, что она такая же, как другие. Даже хуже. Паучиха среди липких нитей, которые я понятия не имею, как соединить. Икса, ндоли, мой дар – все это она взрастила, чтобы устроить восстание.

Но чье? И зачем?

До момента, когда наша империя освободится от этих чудовищ… кого она имела в виду? Смертовизгов… или мужчин, которые посылают нас с ними сражаться? Последствия приводят меня в ужас, и я быстро загоняю эту мысль в самые глубины разума.

Я всего лишь солдат, напоминаю себе. Подобные вещи выше моего понимания.

Белорукая кивает и отворачивается к городу.

– Какой прекрасный вид, – произносит она.

И я понимаю, что разговор окончен.

Я ухожу, дрожа, все еще не понимая, что произошло. Я знаю одно: мне следует опасаться планов Белорукой, иначе я рискую столкнуться с чем-то куда опасней смертовизгов.

С самой Отеранской империей.

27

– Я называю их адской броней, – объявляет кармоко Кальдерис, поднимая золотой шлем.

Мы выстроились перед статуей императора Гизо и наблюдаем за триумфальным выступлением кармоко, кульминацией долгих месяцев кропотливого труда. С тех самых пор, как в Варту-Бера в прошлом году появились послушницы, кармоко Кальдерис денно и нощно работала, совершенствуя способ изготовления доспеха из проклятого золота. Наконец, усилия принесли плоды: броня не страшилась когтей смертовизгов, оставалась приятно прохладной даже под самыми жаркими лучами солнца и была достаточно легкой для бега.

– Мы в корне изменили процесс, это революция, – не может нахвалиться кармоко Кальдерис.

– Она в корне что-то изменила, угу, – насмешливо фыркает Аша под нос.

Она только что вернулась из вылазки, вся еще перепачкана грязью. И тем не менее она полна энтузиазма. Ее отряд выполнил норму. Да, три девчонки еще не отошли от золоченого сна, и да, одна потеряла глаз, но этим утром ни с кого не спускают шкуру – великая победа, если учесть, насколько тяжелее стали вылазки за последние недели.

Смертовизги как будто чуют, что мы собираемся напасть на первогнездо, а потом начали полномасштабную атаку. Они хотят убить как можно больше нас, прямо как мы хотим убить как можно больше их.

Если все так плохо сейчас, то даже не представляю, каково будет во время похода, когда на поле боя их окажутся сотни тысяч.

– Она сама р-р-революция, – продолжает хихикать Аша.

– Тише ты, – шипит Бритта.

Я снова поворачиваюсь к кармоко Кальдерис, которая выдает указания, как получить доспехи. Я должна быть предельно внимательна. После того ужасного разговора с Белорукой я полна решимости заполучить лучшую броню. Самодельные шлемы, которые мы используем в последнее время, едва прикрывают голову; а те, в которых мы проезжаем по городу, слишком громоздки для охоты.

Я хочу получить броню, которая закроет все лицо и тело. Не знаю, загрубеет ли моя кожа снова, но если такое произойдет, никто не должен увидеть этого – особенно Кейта. От одной мысли, что он станет свидетелем такого зрелища, меня пробирает дрожь ужаса. Я так не хочу, чтобы он увидел меня чудовищем во плоти.

Когда следующим утром кармоко Кальдерис открывает кузницу, мы все уже стоим перед дверью – я, Бритта, Белкалис, Аша и Адвапа. Многие месяцы жестоких боев и охоты избавили меня от страха истечь кровью, и потому я первая в очереди. Кроме того, кармоко сказала, что каждый доспех можно выполнить с учетом личных пожеланий, и я с нетерпением жду, когда узнаю, какие варианты кармоко предложит.

Завидев меня, кармоко Кальдерис довольно скалится.

– О, Дека, ты как раз вовремя! – радостно восклицает она, потирая ладони. – Проходи.

Когда я шагаю внутрь, она многозначительно смотрит на Иксу, свернувшегося у меня на плечах.

– Существо оставь снаружи. Шерсть в процессе работы нам не нужна.

Икса растерянно мигает на меня черными глазами.

«Де… ка?»

Кажется, в последнее время он все больше и больше понимает, что говорят люди, хотя по-прежнему не может произнести ничего, кроме моего имени. Интересно, научится ли когда-нибудь. Я спросила бы Белорукую, но теперь слишком уж опасаюсь того, как она всеми вокруг себя манипулирует.

«Да, – отвечаю я Иксе. – Тебе нужно уйти».

Раздраженно пофыркивая, он послушно выходит наружу. А я углубляюсь в кузницу и распахиваю глаза в изумлении, отмечая, как она изменилась. К потолку крепятся металлические изгибы труб, и все они уходят в гигантские чаны, подвешенные над огнем, который постоянно поддерживают мокрые от пота послушницы.

Кармоко Кальдерис радостно указывает на большое деревянное кресло посреди кузницы.

– Давай-ка присаживайся. Приступим? – И кармоко поднимает клинок.

Я глубоко вздыхаю, глядя на его сверкающую кромку.

– Я готова, – киваю я, занимая кресло.

Мне нужно сделать доспех.

* * *

Для холодного сезона выдается очень жаркий день. Мы с Белкалис, Бриттой и Адвапой затаились на обрыве над выступом скалы, где устроили гнездо смертовизги. Они наводили страх на деревню под названием Йоко на окраине Хемайры, и местные старейшины лично запросили именно Смертобоев и выдали нам карту к источнику своих бед. Вот я и здесь; по спине льет пот, кожаный доспех натирает. Я в передовой части отряда, моя способность чуять смертовизгов – огромное преимущество в такой каменистой, труднопроходимой местности.

Внизу, вокруг выступа белого камня, сбились чудовища. Они источают совсем немного тумана, поэтому их легко разглядеть, даже несмотря на расстояние. Обычно за ними наблюдают разведчики, однако я предложила, чтобы за эту работу брались мы. Чтобы действовать эффективнее, важно познакомиться с врагом поближе. По крайней мере, так всегда говорит кармоко Тандиве.

Капитан Келечи придерживается того же мнения, поэтому он, новобранцы и остальные алаки ждут в лагере, занимаясь последними приготовлениями, пока мы вчетвером следим за смертовизгами. Я, конечно, не стала раскрывать истинную причину, по которой мы настаиваем на подобном раскладе: смертовизги вызывают у меня все больший интерес. С того самого дня на болоте, когда они надели кохлеары, чтобы мой голос не подавил их волю, я наблюдаю за ними при любой возможности – я их изучаю. И то, что я выясняю, заставляет меня все больше тревожиться.

Все кармоко и джату твердят нам, что смертовизги – безмозглые чудовища со скудным интеллектом, а в моих глазах они всегда выглядят почти людьми. У них, оказывается, даже есть собственный язык. Я не сразу его распознаю, но вот же они, стоят кругом, что-то рокочут и щелкают друг другу. Если бы не их ужасающий внешний вид – чем это не отряд новобранцев и алаки, готовящихся выступить. На самом деле, я уверена, что именно этим они и заняты: намереваются снова напасть на Йоко, убить еще больше людей и выкрасть еще больше девочек.

Старейшины рыдали, рассказывая нам об этом кошмаре, о том, как смертовизги собрали и увели всех девочек двенадцати и тринадцати лет, а их родичи остались умирать на земле, среди разбросанных частей тел. У меня не хватило духу сообщить, что похищенных уже наверняка не вернуть.

Нам никогда не удается найти девчонок, которых забирают смертовизги, причем даже их останки. Горы тел в гнездах всегда состоят из взрослых, и все они принадлежат мужчинам – на женщин нет и намека. Я думаю об этом, и всякий раз перед глазами мелькает воспоминание о той маленькой девочке, которую я увидела во время первой вылазки. Я постоянно гадаю, что же с ней, жива ли она, или ее сожрали смертовизги… или стряслось что похуже. Мысль выбивает меня из колеи, и я поворачиваюсь к Иксе, который затаился в кошачьем облике на соседнем дереве.

«Подай знак новобранцам», – прошу я Иксу.

Он кивает и, отрастив за спиной крылья, взмывает в воздух. Излюбленный его трюк, за который я ему очень благодарна. Так он полезен отряду, а капитан Келечи очень ценит полезность. Я даже попросила сделать для него в облике драгоса золотой шлем из моей крови, который он с гордостью носит при каждом удобном случае.

– Никогда не привыкну, – шепчет Адвапа рядом со мной. – Прям мороз по коже.

Мы достаточно далеко, чтобы выдать себя звуками, но все равно стараемся вести себя потише.

– Не привыкну к чему? – спрашивает Бритта с другой стороны от меня.

У нее на голове шлем Иксы. Он же не может его носить не в боевом облике, вот она и носит его повсюду, как игрушку. Иногда Бритта совсем как дитя.

– К тому, что Икса перевоплощается, – объясняю я.

Бритта вскидывает голову, хмуро сдвигает брови.

– А ну повтори.

Настает мой черед хмуриться.

– Повторить что?

Бритта стягивает шлем, крутит его в руках.

– Странности.

– Какие странности?

Наш обмен репликами совсем сбивает меня с толку.

Бритта снова надевает шлем и поворачивается ко мне.

– Скажи что-нибудь, что угодно.

– Что угодно, – пожимаю я плечами.

Она стягивает шлем второй раз.

– Когда я в нем, твой голос звучит по-другому.

– Ладно… – Я понятия не имею, о чем она толкует.

– Хватит уже, – начинает злиться Белкалис. – Там внизу целое гнездо смертовизгов, и они собираются вырезать деревню. А ваше вот это – подождет.

– Она права. Надо готовиться убить их всех, – говорит Адвапа и добавляет в предвкушении: – Я – готовлюсь.

Многие месяцы вылазок усугубили непочтительное отношение Адвапы к смерти, хотя она всегда убивает лишь свою норму чудовищ и ни одним больше. «Предпочитаю беречь силы», – всегда говорит она, когда мы ее дразним. И сестра у нее такая же.

Бритта кивает, потом снова поворачивается к нам:

– Ну, просто… а что, если это решит проблему с голосом?

Я придвигаюсь к ней поближе.

– Как?

Теперь Бритта и остальные всегда чувствуют, как мой голос взывает к их крови, даже когда я обращаю его только на смертовизгов, а не на них. Они пробовали надевать кохлеары, как смертовизги на болоте, но ничего не вышло. Моя сила лишь продолжает крепнуть. Теперь я всегда боюсь, что скажу такое, из-за чего мои друзья пострадают или, хуже того, погибнут.

– Когда ты говорила, а я была в этой штуке, твой голос звучал странно, – объясняет Бритта. – Я его слышала, и он был почти… нормальным. Обычно, когда ты его используешь, он такой глубокий, как будто говорят несколько человек сразу. А тут вдруг почти обычный. Думаю, потому что шлем сделан из твоей крови.

Теперь я взволнованна.

– Так, значит, шлемы из моей крови, возможно, не дадут моему голосу вас подавить!

– Возможно, – пожимает Бритта плечами.

– Стоит попробовать!

Если шлемы не позволят мне случайно причинить друзьям вред, я с радостью обескровлю себя хоть досуха.

Белкалис кивает:

– Тогда проверим это после охоты.

Она смотрит вниз на выступ и собравшихся там смертовизгов. Над ними пролетает ярко-синяя птица, в темноте отчетливо видны ее глаза, как у рептилии. Это Икса подал сигнал к атаке.

– Но сперва давайте-ка прикончим парочку смертовизгов, а? – произносит Белкалис, вставая на ноги.

Я вздыхаю, поднимая меч.

– Давайте.

* * *

Первое, что я делаю, когда возвращаюсь в Варту-Бера, – это прошу кармоко Кальдерис изготовить несколько шлемов для моих друзей. Кармоко только рада выполнить мою просьбу, ведь так она может воплотить больше замыслов.

Все, что требуется, это еще немного кровопускания с моей стороны, и менее чем через неделю я получаю четыре новеньких блестящих шлема. Мы решаем испытать их вечером у озера, после занятия с Белорукой.

– Скорей, – возбужденно торопит Адвапа, когда я вытаскиваю их из мешка. – Проверим, работают ли они.

– Такие красивенькие. – Бритта восхищенно глядит на свой шлем.

Можно что угодно говорить о кармоко Кальдерис, но она сочетает в себе талант кузнеца и глаз художника. Каждый шлем настолько уникален, что не остается сомнений в том, кому каждый предназначен. У Бритты на нем изображены рогатые медведи, у Белкалис из него торчат настоящие рога, а на шлеме Аши и Адвапы – крылья.

– Вы слышите меня? – спрашиваю я, когда они их надевают.

– Да, – отвечает Бритта, остальные кивают.

– Давай быстрей, – ворчит Адвапа.

– Хорошо, – хмыкаю я.

Призываю силу и улыбаюсь, когда чувствую ее покалывание в венах.

– Поклонитесь мне, – приказываю я, взволнованно переминаясь с ноги на ногу.

Пожалуйста, пусть сработает, пожалуйста, пусть сработает…

К моему ужасу, Бритта тут же начинает опускать голову. Нет… Меня захлестывает разочарование. А я была так воодушевлена…

Бритта вскидывает голову, на щеке появляется озорная ямочка.

– Я не хочу, – говорит Бритта со смехом. – Поклонов тут не будет.

– Получилось?! – ахаю я, разом выдохнув все напряжение. – Правда, получилось! – Я хватаю Бритту и начинаю скакать с ней вверх-вниз. – Получилось, получилось!

Бритта хохочет, разделяя мое ликование:

– Да-да-да!

– Красиво вышло, Бритта, – хлопает ее по плечу Белкалис.

Хихикая от удовольствия, Бритта разваливается на земле. Я присоединяюсь, выдыхая разом весь страх и напряжение.

– Спасибо, Бритта, – говорю я и беру ее за руку.

– Все для тебя, Дека, – улыбается Бритта, сжимая мою ладонь. – Все для тебя…

Лежа там, я смотрю на друзей с радостью и облегчением. Мне больше не нужно тревожиться, что я случайно их порабощу. Теперь всего лишь нужно изготовить шлемы для остальных Смертобоев, прежде чем мы отправимся на битву.

* * *

В итоге я останавливаюсь на тонких золотых обручах, которые закрывают девчонкам уши и шеи во время вылазок. Таким образом можно надеть любой шлем. Я даже делаю обручи для Газаль и Бэякс, хотя сомневаюсь, что первая станет их носить. Я ей никогда особо не нравилась. Кармоко Кальдерис более чем рада удовлетворить мои просьбы и восторженно добавляет эскизы в свой арсенал. Думаю, она стала бы настоящим кузнецом, если бы женщинам такое было позволено.

Мы продолжаем охотиться, но несколько меняем подход к вылазкам – например, подключаем к нам Иксу. С подачи Белорукой он становится постоянным членом нашего отряда, и я теперь выезжаю из Варту-Бера на драгосе – к великому беспокойству как всегда ожидающей нас толпы и к восторгу самого Иксы. Если он что-то и любит, так это выпендриваться. Капитан Келечи, к счастью, не возражает. За это, не сомневаюсь, стоит благодарить ложь, что ему наплела Белорукая о новой породе существ, которую она создает. Мне интересно, как она ему объяснит отсутствие других «иксоподобных», но беспокоиться об этом я буду когда-нибудь потом.

Теперь, когда я выезжаю, по одну сторону от меня держится Бритта, а по другую – Кейта. Мы с ним пользуемся возможностью поговорить подольше. Он рассказывает, как рос в Гар-Фату с родителями, обо всех приключениях, которые пережил, блуждая по болотам вокруг дома. А я ему – как можно больше об Ирфуте, но всякий раз умолкаю, чтобы не выдать слишком много о своем пребывании в подвале после Ритуала Чистоты. В глазах Кейты всегда вспыхивает гнев, и это зрелище меня завораживает.

Оно меня обнадеживает.

Кейта не такой, как отец и другие мужчины, которые отвергли, пытали меня, чтобы обогатиться. Я знаю, что он непременно меня защитит, он будет за меня сражаться. Я никогда всерьез не думала, что однажды появится такой человек, и теперь я бесконечно счастлива даже в самые трудные минуты.

Иногда, когда никто не видит, мы держимся за руки. Иногда мы даже обнимаем друг друга, и от его прикосновений по моей коже пробегают мурашки. Мне кажется, что я готова в нем раствориться. Но если кто-то проходит мимо, я тут же отстраняюсь. Уже много дней я ловлю себя на том, что мечтаю оставаться рядом с ним вечно. Но знаю, что я, как все алаки, достигнув физической зрелости, перестану стареть человеческими темпами. Осталось всего два или три года, а потом Кейта будет взрослеть, а я не изменюсь. Я должна смириться, должна понимать: что бы я к нему ни чувствовала, того, чего я для нас желаю, никогда не случится.

Впрочем, у меня есть Бритта. Чувства к Кейте греют мне душу, но Бритта – единственная, кто всегда рядом, готовая поддержать, подтолкнуть, если я веду себя глупо, посмеяться со мной, если меня нужно подбодрить. За последние месяцы я многому научилась, и в одном я уверена всецело и полностью: Бритта – моя самая близкая подруга, и связь с ней – опора, на которой я стою.

Приходится напоминать себе об этом всякий раз, когда она меня раздражает. Например, сейчас.

Мы, как обычно, находимся глубоко в джунглях, где чаще всего встречаются смертовизги. Вокруг нас клубится туман, холодный и зловещий – когда вообще-то должна стоять изнуряющая жара, – однако самих чудовищ нет и в помине. Чем ближе поход, тем осторожнее становятся смертовизги. Но это им не поможет, мы совсем скоро их найдем.

Гнездо недалеко, оно вновь представляет собой, похоже, руины храма, хотя очень трудно разглядеть что-либо среди тумана и лиан. Я прищуриваюсь, но видно все равно не очень.

– Чтоб их в безграничье, – ворчит рядом Бритта. – Ничего не вижу в этом проклятом, Ойомо забытом тумане.

Сегодня в разведке она, я и Кейта.

– Давайте подберемся поближе, дальше – жестами.

Кейта качает головой:

– Слишком опасно. Лучше используем Иксу.

Он поднимает взгляд на перевертыша, который в облике птицы сидит над нами на дереве.

– И как читать его мысли, чтобы узнать, что он там видит? – сочусь я сарказмом.

– Ну да, – закатывает глаза Бритта.

Вздыхаю.

– Ладно, ладно, сейчас.

Начинаю вставать, но Кейта хватает меня за руку. Смотрю на него сверху вниз.

– Что такое?

– Будь внимательна, – предостерегает он.

– Буду, – снова вздыхаю я.

Честное слово, эти двое – нашептывают на ухо, будто парочка приставучих кармоко.

– Выдвигаемся, – кивает Кейта.

«За мной, Икса», – командую я, ныряя в туман.

Джунгли безмолвны, все на пределе. Перестали щебетать птичьи обезьяны, давным-давно сбежали леопарданы, которых тут обычно полно, а теперь нигде не мелькнет ни рогатая морда, ни шкура в синих пятнах. Единственный положительный момент в охоте на смертовизгов – их присутствие отпугивает всех остальных хищников, которые могли бы охотиться за тобой.

Крадусь вперед, высматривая прыгунов. По пути сюда мы уже встретили парочку, но я их легко обошла. Я могу почуять их заранее, просто прислушиваясь к биению сердец. Всего лишь нужно открыть разум, сосредоточиться – и я ощущаю их вдали покалыванием, которого могу почти коснуться.

Мы все ближе и ближе к храму, и в груди уже отзывается рокот чудовищ. Их двое, они стоят у ступеней храма и переговариваются. Заставляю себя шагать еще тише, еще медленнее, осторожно подбираюсь к ним. И замечаю кое-что необычное.

Слова.

«… придет ли Нуру?» – произносит странный голос.

Я замираю в замешательстве. Кто это?

Поднимаю взгляд и вижу Иксу, он умостился на крыше храма и наблюдает за мной. Я знаю, что это был не он. Икса может произнести мое имя, но на этом все. Сомневаюсь, что он однажды научится вести полноценную беседу.

К первому голосу присоединяется второй:

«Будем надеяться, что нет. Иначе она нас уничтожит».

«Как Нуру способна на такое предательство? Неужели ей на нас плевать?» – спрашивает первый. Я еще никогда не слышала такого странного голоса. Он глубокий и свистящий, и что самое тревожное – он говорит не по-отерански. И все же я его понимаю.

Каким образом я его понимаю?!

Ищу источник голосов, и взгляд падает на смертовизгов. Тот, что покрупнее, как будто… пожимает плечами?

«Наверное, она не знает».

Другой смертовизг скорбно качает головой, и у меня перед глазами все плывет. Нет, это невозможно, думаю я потрясенно. Невозможно. Да, я и раньше видела, как смертовизги общаются – похрюкивают, гудят, издают щелчки, – и да, они выполняют мои приказы, но я никогда не думала, что однажды сама смогу их понять.

И тут вдруг они разговаривают. Издают звуки, которые я понимаю, хотя и не представляю каким образом.

Грудь сдавливает так сильно, что я едва дышу. В голове крутится только одно: как?! Как я могла не замечать, что они разговаривают? Как я могла не знать?

Я настолько ошеломлена, что даже не обращаю внимания на скользящие вокруг темные фигуры, пока не раздается крик Кейты:

– Дека, используй голос!

Развернувшись, вижу, как к Кейте тянется, занося когти, смертовизг.

Сила рвется наружу, горячая, обжигающая.

– СТОЯТЬ! – приказываю я, вскинув руки. Воздух вокруг меня подрагивает. – Не двигаться, пока я этого не пожелаю.

Чудовища замирают, пойманные в ловушку силой, что исходит из меня волнами. А время утекает с каждой секундой. Отряд уже несется к храму, они будут здесь уже совсем скоро.

Источая энергию, подхожу к двум застывшим на полушаге смертовизгам. Когда я приближаюсь к меньшему, что заговорил первым, он смотрит на меня сверху вниз, широко распахнув глаза от ужаса и чего-то еще, что так точно говорит о предательстве. Один в один то самое выражение морды Трещотки, которое я никак не могу разгадать, – настолько похожее, что сжимается сердце.

Остальные уже входят на землю храма, я смутно слышу, как вытаскиваются из ножен мечи, как тихо кряхтят смертовизги, когда их безжалостно режут. Спешно сосредотачиваюсь на том, что передо мной, удерживая вокруг него нити энергии, и начинаю.

– Это ты говорил? – спрашиваю я существо и борюсь с усталостью, подступающей к разуму. Мне еще никогда не приходилось удерживать смертовизга и одновременно с ним беседовать.

– Дека, ты что творишь? Убей их! – доносится будто издалека голос Белкалис, страшное напоминание, что я тоже участвую в резне, обездвиживаю существ, а потом их, беспомощных, уничтожают.

Отбрасываю эту мысль, возвращаюсь к смертовизгу.

– Отвечай, – требую я, подкрепляя приказ столь мощными волнами энергии, что сама содрогаюсь, а смертовизг с трудом стоит на ногах. – Это ты говорил?

Существо распахивает глаза. Оно смотрит на меня сверху вниз, открывает пасть:

– Я…

Мне в лицо брызжет синевато-черная кровь.

Я отшатываюсь от неожиданности и ужаса. Белкалис небрежно выдергивает из груди смертовизга клинок.

– Я же велела его убить, – говорит Белкалис, когда существо заваливается набок и с гулким стуком падает на землю.

У меня так сильно дрожат руки, что приходится сжать кулаки. Где Бритта? Мне нужна Бритта!

– Бритта? – зову я ее, озираясь, нуждаясь в ее утешении.

Белкалис меня встряхивает:

– Ты слышишь, Дека? Да что с тобой происходит?

Я не отвечаю. Медленно стираю с лица кровь, затем присаживаюсь рядом со смертовизгом на корточки и переворачиваю его. Из одного глаза существа стекает слеза. «Оно плачет… – отстраненно удивляюсь я. – Плачет, умирая».

Все вдруг кажется таким далеким. Очень, очень далеким…

Подбегает Кейта, с тревогой в глазах убивает ближайшего смертовизга и поворачивается ко мне:

– Дека?

Я не отвечаю. Не могу ответить – не сейчас, когда все кажется безвозвратно разрушенным.

– Что с ней? – спрашивает Кейта у Белкалис.

– Не знаю. Я прибежала, а она уже такая странная.

– Дека, с тобой все хорошо? – Наконец присоединившись к отряду, Бритта на пару с Бэакс колотит еще одного смертовизга.

– Бритта… – слабо выдавливаю я, сердце трепещет комом в горле.

Не знаю, что еще сказать.

В этом гнезде всего несколько смертовизгов, теперь они мертвы, и это моя вина. В тот же миг, когда я их ощутила, когда указала на них другим, их жизни оборвались. Потому что я чую их приближение, а они мое – нет.

Все это время я думала, что я героиня, праведная спасительница, пришедшая освободить Отеру от бича смертовизгов. Но на самом деле я была разрушительницей, что ложно полагала, будто убивает чудовищ, сама являясь чудовищем.

Я поворачиваюсь к храму, к ступеням, ведущим наверх. Я так устала… так сильно устала. Думаю, что пора бы мне посидеть.

– Что случилось, Дека? – обеспокоенно спрашивает Бритта.

Но я больше неспособна говорить, неспособна сдержать растущее отчаяние.

Не обращая внимания на Бритту, я продолжаю идти к развалинам храма. Не хочу, чтобы кто-нибудь видел мое лицо, чтобы кто-нибудь видел кожу вокруг глаз, которая, не сомневаюсь, уже подернулась шкурой, как у смертовизга. Добравшись до первого каменного обломка, я сажусь и опускаю глаза. С удивлением понимаю, что подо мной что-то похожее на палец ноги. Смотрю вверх и хмурюсь, различая под зеленью и туманом остальную статую. Это богиня, мудрая южанка в развевающихся одеждах. Та самая, которую я видела в другом храме, с точеным и умным лицом, глядящую на свиток в руках.

Оглядываюсь и вижу другие статуи – те же, что были в пещере, где я нашла Иксу.

Еще трое Золоченых.

В голове мелькает воспоминание о камнях, под которыми гнездились смертовизги возле Йоко. Такие же белые, как и эти… останки статуй.

И на меня обрушивается понимание.

Каждое гнездо, где мы побывали, – это храм Золоченых. Это смертовизги чтили их как богинь, оставляли цветы и свечи. А мы ни разу ни о чем таком не задумались. Даже мысли не было, что смертовизги способны на разумное мышление, не говоря уже о религии.

Белорукая сказала, что я не наполовину смертовизг, но, полагаю, она солгала. Я думаю, она не только породила наполовину смертовизга, но и того, кто уничтожит всех остальных.

Она породила идеальное чудовище.

28

Молчу всю дорогу обратно в Варту-Бера, в голове бурлят мысли о том, что я узнала о смертовизгах и храмах. Туда же примешиваются воспоминания о всех предыдущих встречах со смертовизгами, но не только за пределами стен лагеря, но и внутри них. Я вдруг думаю о Погремушке и других, какими потухшими кажутся их глаза по сравнению с дикими смертовизгами. Почему в них такая пустота, а у всех остальных – нет? Почему так получается, почему смертовизги за пределами Варту-Бера достаточно умны, чтобы поддерживать святилища, а пленные, похоже, способны разве что ворчать? Тайна, которую я должна разгадать.

– Ты как, Дека? – спрашивает меня Бритта, когда мы ложимся спать.

Я киваю:

– Все в порядке.

Рассказать бы ей о том, что я обнаружила, но не хочу ее впутывать еще глубже. Это слишком опасно. Все то, что Белорукая в прошлый раз наговорила о восстаниях и истинных чудовищах. Возможно, я не самый умный человек, но даже я понимаю, что разговоры о восстании быстро приводят к казням и последним смертям.

Добавим сюда все происходящие со мной перемены – кожу, которая становится шкурой, то, как я понимаю речь смертовизгов. Даже что-то одно уже пугает, а уж все вместе однозначно говорит о том, что я – обречена.

Нельзя, чтобы мои друзья оказались хоть как-то здесь замешаны. Я не собираюсь утягивать их за собой, если что-то случится и меня приговорят к последней смерти.

– Я беспокоюсь о тебе, Дека. – Тихий шепот Бритты выдергивает меня из размышлений.

– О чем ты? – Я поворачиваюсь к ней.

– Ты все время меняешься. Каждый день, ты как будто все заметнее становишься другой…

Бритта не заканчивает фразу, но это и не нужно. Я знаю, она имеет в виду то, что произошло сегодня у храма, когда я услышала речь смертовизгов.

– Разве перемены – это нехорошо? – шепчу я.

Хочется надеяться, как бы это ни было глупо.

Бритта смотрит в потолок.

– Не для алаки. Не тогда, когда ты через несколько дней отправляешься в поход, где за тобой будут следить император и другие.

Без лишних вопросов понимаю, о чем она пытается предупредить.

– Со мной все будет в порядке, Бритта. Я не стану привлекать внимания.

– Ты так говоришь, но ты ж ничего с собой не можешь поделать, Дека. Как только в тебя что-то вселяется, у тебя весь ум заходит за разум, когда ты используешь эти свои способности. Ты как будто перестаешь мыслить здраво.

– Поэтому ты меня и защищаешь.

– А что, если меня не окажется рядом?

– Ты всегда будешь со мной рядом, Бритта. А я – с тобой.

Бритта вздыхает.

– Просто будь осторожна, Дека. Будь осторожна.

Я молча киваю, и мы засыпаем.

* * *

В пещерах стоит холод, туман как будто пробегает мне по спине липкими пальцами. Трещотка как всегда стоит у прутьев, наблюдая, как я прохожу мимо клеток с остальными смертовизгами. В его глазах – то самое, ужасно знакомое выражение, которое я только сейчас начинаю постигать.

Изменница…

– Ты же меня понимаешь, так ведь? – шепчу я, приближаясь к его клетке.

Он не отвечает, не издает ни звука. Просто смотрит. И в глазах оно.

– Говори, – настаиваю я. – Скажи что-нибудь… что угодно, Трещотка.

Но он продолжает молчать. После всего, что случилось, его упрямство приводит меня в бешенство.

– Говори! – приказываю я, примешивая к голосу силу.

Трещотка вздрагивает, распахивает глаза шире, открывает рот, но оттуда не исходит ни звука. Ни слова. Как будто что-то заставляет их застрять в горле, не дает вырваться наружу. Подхожу ближе – ближе, чем когда-либо за все месяцы здесь, в Варту-Бера, – и вот тогда чувствую его снова: приторно-сладкий запах от его шипов и шкуры. Синецвет, крошечный синий цветок, который матроны иногда съедают, чтобы позабыть о печалях.

Понимание обрушивается волной. Трещотку опаивают. И всех остальных смертовизгов лагеря Варту-Бера тоже.

Вот почему они такие грубые, неумные по сравнению с теми, кто обитает на воле. Кармоко и помощницы держат их в этом состоянии, и в кои-то веки мне не нужно спрашивать почему. У всех, кто трудится в Варту-Бера, есть простая цель: сохранять нам жизнь достаточно долго, чтобы мы выступили в поход. С необузданными смертовизгами слишком уж трудно справиться, особенно для наивных, необученных неофиток, только что обреченных на гибель Ритуалом Чистоты.

Поэтому смертовизгов опаивают наркотиком и делают послушными.

Трещотка – такой же инструмент, как и все мы, пешка в подготовке к походу. Он не то чтобы не хотел со мной говорить, он не может.

Я киваю, отступая от клетки.

– Мои извинения, Трещотка, – произношу я, направляясь к выходу из пещеры. – Я сожалею о том, что мы с тобой делаем.

– И что же именно мы с ним делаем?

Чуть не ахаю от неожиданности, когда из тени появляется Кейта.

– Кейта! Что ты тут делаешь?

– Тебя ищу. Ты меня избегаешь.

Не совсем так. Я избегаю всех, слишком напуганная своими открытиями во время последней охоты, чтобы обременить ими кого-то еще.

Все мое нутро сжимается, когда Кейта подходит ближе, его глаза мягко поблескивают в темноте. Я уже несколько дней не разговаривала с ним по душам, а не обнимала его, как мне кажется, еще дольше. Все, чего я хочу, это ощутить на себе его руки. Но я не могу этого допустить, не сейчас, когда я в таком состоянии. Ведь тогда я все ему выложу, и уже не будет пути назад. Кейта окажется втянутым в паутину Белорукой, и кто знает, к какому гибельному пути это приведет.

– Что случилось на охоте? – спрашивает Кейта. – Почему ты мне не рассказываешь?

Я поднимаю на него взгляд, не зная, как ответить.

Наконец, я вздыхаю.

– Пойдем на воздух, – говорю я.

В итоге мы, как всегда, оказываемся возле нашей нистрии. Снаружи уже стемнело, на Варту-Бера быстро опускается ночь. Возвращаются последние несколько человек, отставших от строя во время пробежки. Добравшись до дерева, Кейта усаживается между корнями, похлопывает по месту рядом с собой.

Я неохотно опускаюсь рядом и сижу на взводе, пока Кейта не притягивает меня к себе. Его рука ложится мне на плечи теплом, спокойствием. Он прижимается к моему лбу своим, и я закрываю глаза, вдыхая его мускусный запах. Пусть все пройдет хорошо, мысленно молюсь я.

– Ты можешь рассказать мне что угодно, Дека, – шепчет Кейта.

Его губы так близко, что если я наклонюсь еще чуть-чуть, они коснутся моих.

Я отстраняюсь.

– Есть вещи, рассказывать о которых слишком опасно. Сам всегда это повторяешь.

Кейта напрягается, а когда он пытается поймать мой взгляд, в его глазах светится беспокойство.

– Если опасность грозит тебе, я хочу ее разделить. Мы напарники, ты помнишь?

Я, кивнув, утыкаюсь лицом ему в шею.

– А если я услышала такое, чего не должно быть? – бормочу я. – Что, если я услышала то, что перевернет все, что мы знали? Может, даже все уничтожит?

– Ты про смертовизгов, не так ли? – Кейта приподнимает мою голову за подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза. – Что ты слышала, Дека?

Я отвожу взгляд.

– По-моему, я слышала.

– И что ты, по-твоему, слышала?

– По-моему, я слышала, как смертовизг разговаривал, – выдавливаю я. – Не на отеранском или любом другом человеческом языке, но я его понимала. Так же легко, как тебя.

– Что он говорил? – спрашивает Кейта вдруг охрипшим голосом.

Я сглатываю.

– Изменница, – шепчу. – Он назвал меня Изменницей.

Кейта напрягается еще сильней – если это вообще возможно.

– Почему он так сказал?

– Не знаю. – Ложь легко соскальзывает с губ. – Я уже ничего не знаю.

– Ты кому-нибудь еще рассказывала?

Я быстро качаю головой.

Кейта с облегчением кивает, затем смотрит на меня совершенно серьезно.

– Никогда больше об этом не говори. Никогда, Дека. И с ними не пытайся заговаривать.

Едва я открываю рот, чтобы возразить, Кейта вздыхает.

– Ты повелеваешь смертовизгами, Дека. А чтобы еще их понимать, чтобы они тебе отвечали… такая сила способна перевернуть естественный порядок. Из-за таких вещей люди убивают. Из-за таких вещей люди погибают. И ты можешь погибнуть. Никогда не забывай, Дека, что ты в первую очередь – алаки, потому что заверяю тебя, никто другой этого не забудет.

Меня прошибает холодный пот, сердце колотится так быстро, что дрожит все тело. Кейта повторяет слова Белорукой, то же самое, о чем я думала уже тысячу раз.

– Ты прав. Я больше не буду об этом говорить. И я больше не стану говорить с ними.

Кейта обнимает меня одной рукой, стискивает так крепко, что я сквозь кожу чувствую биение его сердца.

Оно выбивает громкий, лихорадочный ритм. Такой же, как мое.

– Тебе просто нужно беречь себя, пока поход не кончится, Дека, – шепчет Кейта мне в волосы. – Просто нужно беречь себя ради меня.

– Я обещаю, – шепчу я, прижимаясь к нему.

Так мы и сидим, и наши сердца бьются в унисон, пока не звучат барабаны, созывая всех к ужину.

29

Спасибо Ойомо за мой доспех.

Вот все, о чем я могу думать, стоя по стойке «смирно» во дворе Варту-Бера в день начала похода, под палящим полуденным солнцем вновь наступившего сухого сезона. Честь выступить оказана сотне из нас, все прочие девчонки остаются вторым эшелоном, если понадобится в помощь нам бросить в бой новые силы. Надеюсь, этого не случится, но в качестве предосторожности каждый день в Варту-Бера свозят все больше алаки. Они глазеют на нас из углов двора, сверкая жалкими обритыми головами под полуденным солнцем. Интересно, это они испуганы тем, что здесь видят, или трепещут в благоговении?

Все девчонки, уходящие сегодня, от макушки до пят сверкают золотом доспехов. На моем выбита чешуя, как у Иксы в облике драгоса, и зазубренные шипы по всей спине. Он странно легкий и прохладный, хоть и скрывает меня полностью, оставляя только глаза. Он слегка трепещет всякий раз, когда я к нему приближаюсь, как всякая адская броня – особенно та, что принадлежит Иксе, поскольку ее тоже изготовили из моей крови. Белорукая возложила на плечи кармоко Кальдерис задачу изготовить доспех для Иксы в облике драгоса, чтобы вся армия увидела мощь Варту-Бера, нашу доблесть, что превосходит все остальные лагеря.

Белорукая и другие кармоко стоят перед строем, но сопровождать нас в качестве старшей командующей будет лишь она, верхом на массивном белом жеребце, по обе стороны которого замерли на страже Брайма и Масайма. Как и мы, все они с головы до ног закованы в доспехи. Правда, у Белорукой они цвета белой кости, в тон перчаткам. В руках у близнецов ассегаи, длинные деревянные копья с острыми лезвиями из оникса. Эквусам впору самим стать кармоко, раз они владели таким оружием.

– Сегодня – тот самый день, к которому вы так долго готовились, – объявляет Белорукая. – Мы начинаем наш поход в Восточную пустыню, где встретим и уничтожим бич смертовизгов, что терзает нашу возлюбленную Отеру. Именно там вы, чтимые защитницы Отеры, впишете свои имена в историю нашей империи! Именно там вы, алаки из Варту-Бера, станете легендами!

Речь Белорукой настолько поднимает дух, что собравшиеся девушки с нарастающим волнением хлопают в ладоши. Даже я не могу сдержать сердце, вдруг застучавшее быстрей. Свершилось. Пришло наше время.

– Ты представляешь, Дека? – говорит Бритта. – Мы наконец отправляемся в поход.

– И будем убивать всех смертовизгов на пути! – радостно добавляет Адвапа. – По двадцать голов на каждую в день. Нет, по тридцать!

Вина захлестывает меня волной, я стискиваю кулаки, чтобы они не дрожали. Слезы из глаз смертовизга… я содрогаюсь от воспоминания.

Белкалис бросает взгляд на Адвапу:

– Есть такая штука, Адвапа, как слишком много энтузиазма.

Та фыркает, не впечатленная замечанием. Я возвращаю внимание к Белорукой, которая вскидывает кулак:

– Алаки из Варту-Бера! Победа или смерть!

– Мы, мертвые, приветствуем тебя! – отзываемся мы и, тоже вскинув кулак, ударяем им по груди.

– Где бы мы ни атаковали, мы победим или упокоим себя под руинами этих мест!

– Мы, мертвые, приветствуем тебя! – повторяем мы, ударяя по груди. – Мы, мертвые, приветствуем тебя!

– Выступаем! – командует Белорукая, высылая коня вперед.

Мы быстро следуем ее примеру, вниз по холму и за ворота, где в наш строй слаженно вливаются новобранцы. Они тоже верхом, но их командиры-джату едут в маленьких шатрах на спинах мамунтов или в колесницах, запряженных орриллионами, огромными обезьянами с серебристым мехом, которые угрожающе рычат друг на друга и лошадей, осмелившихся приблизиться к ним.

Когда мы направляемся к главной площади Хемайры, чтобы присоединиться к остальной армии, горожане встречают нас аплодисментами и радостными возгласами.

– Да хранит вас Ойомо, Смертобои! – выкрикивают некоторые.

А я, проезжая по улицам города, могу лишь качать головой и поражаться непостоянству людей.

* * *

Путешествие по Восточной пустыне оказывается долгим и жестоким, гораздо более трудным, чем я ожидала. Я привыкла к вылазкам по пересеченной местности, но пустыня – зверь совсем иного пошиба. Император приказал занять позицию у горного хребта Н’Ойо, границы дальних пределов пустыни, и мы уже две недели продираемся сквозь песок и скрипим зубами, когда он просачивается сквозь стыки доспеха и липнет к самым нежным частям тела. Каждый день туда-сюда летают кукали, передавая сведения, которых, впрочем, не так уж много. Мы знаем, что в горах нас ждут тысячи смертовизгов, но разведчики никак не могут подобраться достаточно близко, чтобы точно их сосчитать. Стоит слишком густой туман.

Раньше я даже не представляла, как далеко простирается столица, но теперь невольно считаю дни и часы, с горячим раздражением отслеживая передвижение солнца по пескам. И дело не только в тревоге, в страхе перед неизвестным. А в других солдатах – простых солдатах.

Пусть они полностью осознают, кто мы, алаки, такие, они, как и большинство жителей Отеры, привыкли видеть женщин только в пределах дома. Им совсем не по душе мысль, что женщины тоже могут быть солдатами, и они обращаются с нами соответственно, плюют в нас оскорблениями, когда джату не видят. Особенно они ненавидят сестер по крови из Варту-Бера, поскольку мы единственные в золотых доспехах.

Алаки из других лагерей облачены в броню, раскрашены в цвета своих Домов, но они не такие, как мы. Пусть их тысячи, они не так быстры, не так свирепы, не так хорошо переносят боль, как мы. Я наблюдаю за ними на протяжении всего путешествия – и, похоже, кармоко правы: мы, алаки из Варту-Бера, сильнее остальных, и это благодаря нашей подготовке. Пока с ними обращались как с обычными солдатами – давали целителей, отдых, пищу, – нас считали демонами и обучали как демонов. Нас пороли, избивали, заставляли терпеть вопли смертовизгов. Несправедливость этого ранила бы меня до глубины души, но я понимаю, что именно так меня сделали сильней. Поэтому я не слишком обижаюсь, когда пехотинцы ворчат, придираются ко мне и моим сестрам по крови. Я знаю, что в бою мы их легко победим.

Стараюсь напоминать себе об этом каждый раз, как езжу верхом на Иксе. Солдаты вспыхивают еще большей ненавистью при виде его отливающей синим чешуи на фоне палящего солнца. Да, маммуты в десять раз крупнее, а орриллионы в броне выглядят внушительней, но лишь Икса заставляет лошадей шарахаться, а зеризардов удирать, едва он проходит мимо.

Даже сейчас, когда мы приближаемся к промежуточной точке, к оазису глубоко в пустыне, животные все еще отпрядывают. Я не обращаю внимания на их испуганное ржание и кудахтанье, я спешу к озеру посреди оазиса. Икса так хочет пить, что постоянно высовывает язык.

– Все хорошо, – шепчу я, как только мы добираемся до кромки воды. – Мы на месте.

«Де… ка», – шепчет Икса в ответ, ныряя в воду. За последние дни он совсем измучился жаждой.

Я достаю бурдюк и опускаюсь на колени, чтобы набрать воды, как вдруг на меня падает тень.

– Что, во имя Ойомо, ты творишь, алаки? – рычит неприятный голос.

Сердце ухает в пятки. У меня за спиной стоит Баксо, здоровенный северянин с хмурым выражением на обветренном лице. Как и многие другие пехотинцы, Баксо считает своей святой обязанностью третировать сестер по крови из Варту-Бера. Не обращая на него внимания, я продолжаю наполнять бурдюк. Нет смысла вступать в стычку с тем, кто, по идее, должен быть на той же стороне.

Когда я не отвечаю, он подступает еще ближе.

– Ты тупая или глухая? Что, во имя Ойомо, ты творишь, алаки?

Я вздыхаю, поднимаясь и закрывая бурдюк.

– Я набираю воду.

– Набираешь воду? – рычит Баксо. – Так, значит, ты думаешь, что раз у тебя есть этот твой великий зверь, ты можешь миновать целую очередь?

Теперь я вижу собравшихся позади Баксо мужчин. Они явно не стоят ни в какой очереди, но они рядом и Баксо этого достаточно.

– Мои извинения, – отвечаю я, пытаясь вместе с выдохом избавиться от нарастающего гнева. Это всего лишь люди, даже не джату. Убить их для меня проще, чем прихлопнуть муху. – Я вас не видела. Пойду в конец очереди.

– Зачем? Ты уже набрала, сколько нужно. – Баксо тычет в мой бурдюк. – Тебе не нужно в очередь. А что тебе нужно, так это сесть на этого твоего зверя и проваливать обратно к своим.

Он указывает на дальнюю сторону озера, где собрались остальные алаки. Или, скорее, куда их согнали. Солдаты, окружив озеро, очень уж постарались вытеснить девушек в самую грязь.

– Чего ждешь? – скалится Баксо. – Проваливай.

Он снова указывает, куда мне идти, но тут вдруг раздается низкое рычание. Икса уже выбрался из воды и медленно наступает, обнажив клыки. И все они остры, как ножи мясника.

Баксо быстро отшатывается, бледнея как мел.

«Хороший мальчик, Икса», – безмолвно хвалю его я, когда он встает рядом и рычит громче.

От страха на лбу Баксо выступает пот, однако солдат упрямо пользуется моментом, чтобы подстегнуть собратьев.

– Видели? Видели, что она заставляет это существо делать? – И снова поворачивается ко мне: – Вы, суки, думаете, что, мол, вы лучше нас, шепчетесь там между собой, косите дурным глазом. Вы – ничто, кучка уродливых отродий демонов, и я молюсь Ойомо, что смертовизги прикончат ваш род задолго до того, как мы вернемся из пустыни.

Я стискиваю кулаки так крепко, что вот-вот лопнет кожа. Нельзя убивать товарищей, нельзя убивать товарищей… молча повторяю про себя как мантру, пока солдаты кивают в знак согласия, а потом принимаются добавлять собственные мысли.

– Демоны! – восклицает один.

– Мерзость! – вторит другой.

– Шлюхи!

И тут я больше не могу молчать.

– Шлюхи? – фыркаю я, глядя на Баксо и его друзей. – Едва ли. Мы такие же солдаты, как вы. Многие из нас погибнут на поле боя, как и вы.

– Как вам и следует, – потешается Баксо. – Женщинам здесь не место, особенно вашему роду, и чем больше ваших сдохнет, тем скорее до вас это дойдет.

Я обнажаю атику, подступаю ближе бок о бок с рычащим Иксой. Баксо бледнеет еще сильней, и на моих губах появляется улыбка.

– Видишь ли, есть один презабавный момент, – говорю я. – Смерть для нашего вида – обычное дело, вот почему мы ее приветствуем, почитаем старой подругой. – Наставляю на него атику. – А ты приветствуешь смерть, Бак…

Теплая, мозолистая рука хватает меня за плечо.

– Дека.

Оборачиваюсь и вижу Кейту, а рядом с ним Ли, Квеку и Акалана.

– Ты мне доверяешь? – улыбается Кейта.

Я закатываю глаза, а потом сдвигаюсь в сторону, давая ему подойти к Баксо. Тот совсем уж белеет, если это вообще возможно.

– Лорд Кейта, – шепчет Баксо.

– Мы в неравном положении, – произносит Кейта. – Я не знаю твоего имени. Но знаю, что ты должен быть благодарен за присутствие алаки. Особенно Деки. Она – одна из лучших убийц смертовизгов, ее ценит сам император, именно поэтому ей даровали такого скакуна, первого в своем роде – его лично вывела Владычица эквусов. – Кейта постукивает пальцем по губам. – Хочешь сказать, что император ошибся?

– Погоди, он явно хочет сказать вовсе не это, – задумчиво тянет Квеку, вступая в разговор. – А что ошибся и император, и жрецы, ведь именно они постановили, чтобы алаки отправились с нами.

– А еще Владычица эквусов, – подхватывает Ли. – Он оскорбляет ее тяжкий труд. Она, знаешь ли, вывела Иксу своими руками…

Баксо переводит взгляд огромных как блюдца глаз с одного на другого:

– Нет-нет, вы не так поняли. Я ничего такого и близко не говорил!

– Странно, – сводит брови Кейта. – А я готов поклясться, что так ты и сказал. И вы все тоже. На самом деле, я готов поклясться, что именно поэтому вы намеренно собрались тут и согнали алаки туда. – Он кивает на илистый берег озера.

– Нет-нет, все совсем не так! – быстро мотает головой Баксо. – Мы как раз собирались уходить, правда?

Его собратья кивают.

– Пойдем тогда, – подталкивает их Баксо.

И они спешат убраться прочь. Кейта снова мне улыбается.

– Я знаю, ты бы и сама справилась, но ты всегда меня спасаешь, Дека. Подумал, что хотя бы раз отплачу тем же, хоть ты и проделала почти всю работу сама.

– Так ты герой, – поддразниваю я его, невольно забавляясь.

– Нет, ты, – поправляет Кейта. – Но подчас себя проявляет и рогатый лизард.

Напоминание о нашем первом по-настоящему дружеском разговоре заставляет меня рассмеяться.

– Пойдем, остальные набирают воду вон там, – кивает Кейта на блестящую гладь, где теперь собираются алаки вместе с уруни. В конце концов, они напарники. А мы с Кейтой… Ну, мы с Кейтой – нечто совсем другое. Нечто, почти похожее на… влюбленных.

30

– Противная пустыня! – стонет Бритта, щурясь от солнца.

В пустыне стоит ясное утро, мы едем к небольшой гряде холмов вдали, преддверию гор Н’Ойо. Оттуда до первобытного гнездовья останется полторы недели пути. Кейта сидит верхом неестественно прямо, стиснув зубы. Горы Н’Ойо граничат с Гар-Фату, его домом. Собственно, летний особняк, тот самый, где была убита его семья, находится в предгорье, и потому Кейта с каждым шагом все больше напряжен. Я так хотела бы его обнять, чтобы он почувствовал себя лучше, но не могу, не здесь, у всех на виду. Вместо этого я наблюдаю за Бриттой, которая ворчит о погоде:

– Не солнце, так песок везде лезет, прямо в самые нежные места.

Я улыбаюсь уголком рта.

– Нежные места, говоришь… и как ты вообще выживешь? – дразню я Бритту.

– Никак, если песок еще глубже залезет, – бурчит она.

– Ой, да ладно, – хмыкает Адвапа, – ты не единственная девушка с нежными местами.

– Конечно, если кто о таком и знает, то это ты, – смеется Белкалис, играя бровями.

Мы все знаем, что Адвапа вечно спит в постели Мейрут. Сначала меня поражало, что две женщины могут настолько сильно сблизиться, но привязанность может быть очень сильна. Если я чему-то и научилась за последние месяцы, так это тому, что нужно дорожить привязанностью, откуда бы она ни возникала. Я просто благодарна, что девушки обрели друг друга в Варту-Бера, а не в месте вроде Ирфута, где за подобное их бы избили, а потом вынудили служить храмовыми девками.

– Вы трое просто отвратительны, – фыркает Акалан, качая головой, хотя в его глазах все-таки мелькает искорка озорства. Он стал гораздо менее твердолобым с тех пор, как попал в Варту-Бера. Постоянные столкновения со смертью меняют людей.

– Не наша проблема, что ты не разбираешься в нежных местах, – ухмыляется Аша.

– Это потому что я благочестивый, Ойомо-боязненный мужчина, – фыркает Акалан.

– То есть Ойомо-боязненный девственник, – смеется Белкалис, толкая его локтем.

Акалан вспыхивает.

– Я берегу себя для брака, – бурчит он.

– Ты слышал, Кейта? – настала очередь Ли влиться в беседу, и он тоже двигает бровями. – Наш Акалан – девственник!

Кейта пожимает плечами, отводя взгляд.

– В девственности нет ничего плохого, – бормочет он. – Я тоже ни с кем не был.

Разговор обрывается, все потрясенно поворачиваются к Кейте, кроме Бритты и меня. Мы обе родом из крошечных деревень и поэтому склонны считать, что все неженатые люди невинны. Лишь спустя несколько недель в Варту-Бера я вдруг обнаружила, что городские жители, как Квеку, или нибари, как Адвапа и Аша, относятся к постельным делам вовсе не так строго.

– Никогда-никогда?! – ахает Аша, неимоверно изумленная.

Кейта, пожав плечами, качает головой.

– А как насчет поцелуев? – ахает Квеку. – Уж целовался ты точно.

Кейта снова пожимает плечами.

– А почему нет? – задумчиво спрашивает Белкалис.

– Никогда не было того, кого хотелось бы поцеловать… прежде то есть, – Кейта смущенно отводит взгляд.

Белкалис расплывается в понимающей улыбке.

– А теперь?

Она быстро переводит взгляд с Кейты на меня, и я чувствую, как краснею до корней волос. Кейта ерзает, ему явно неловко.

– А это уже не ваше дело, – бормочет он. – И, честно говоря, я в вас троих разочарован.

– Это почему именно мы всех разочаровываем? – фыркает Адвапа. – Ты девушку даже никогда не щупал. А я не понаслышке знаю, что быть девушкой восхитительно. Особенно теперь, когда у нас отдельная спальня и я могу ничего не стесняться.

Она делает движение пальцами, и мы все закатываем глаза.

– Давай, давай, – машет рукой Адвапа. – Пожалуйста, объясни мне, почему именно мы тебя разочаровали.

– Потому что вы алаки, – вздыхает Кейта. – Вы лучше всех знаете, каково это – быть не такими, какими вас ожидает видеть мир. Только то, что я мужчина…

– Мальчик! – кашляет себе под нос Аша.

Кейта закатывает глаза.

– Только то, что я мужского пола, еще не значит, что я хочу гоняться за всякой девушкой в округе. Может, я хочу, чтобы мой первый раз что-то значил. Может, я хочу жениться, связать себя узами, прежде чем пересплю с кем-то. Я думал, вы-то это понимаете.

Мы снова замолкаем.

Кейта, конечно, прав. Девственность, не девственность – выбор каждого. Раньше я, выросшая в Ирфуте, о том бы и не подумала, но Варту-Бера меня изменил. Безграничные Мудрости больше не имеют надо мной былой власти.

– Я тоже невинна, – шепчу я. – В этом нет ничего плохого.

– И я, – машет рукой Бритта.

– И я, – добавляет Ламин, уруни Аши, заливаясь краской. Он очень застенчивый мальчишка, несмотря на огромный рост и неразговорчивость.

– Вообще-то… – Ли прочищает горло. – И я тоже. Но я раньше целовался, ну и еще всякое делал.

– Ну, лицемер! – ахает Акалан. – А надо мной как издевался!

Ли пожимает плечами.

– Ты – легкая мишень.

Мы все поворачиваемся к Квеку, но тот пожимает плечами.

– Ну, на меня не смотрите, я вырос в городе.

Теперь черед Аши, Адвапы и Белкалис.

Адвапа отвечает первой и хмыкает:

– Мы все знаем, что в моем случае кораблик давно тю-тю. Причем счастливо. Побывал за горизонтом бесчисленное количество раз, так сказать, швартовался в каждом порту.

– Та же история, – пожимает плечами Аша.

Когда все поворачиваются к Белкалис, я громко прокашливаюсь.

– Как мы вообще затронули эту тему? – спрашиваю я, пытаясь их отвлечь. – Мы должны строить планы, как выжить, как повести себя в разных ситуациях… до смертовизгов осталось меньше десяти дней пути.

Акалан, к моему облегчению, заглатывает наживку.

– Самое большое количество смертовизгов в истории, и все они ждут в горах Н’Ойо, – говорит он с дрожью.

Я искоса смотрю на Белкалис, пытаясь понять, как она. Белкалис ловит мой взгляд и благодарно кивает.

«Благодарю, Дека», – произносит она одними губами.

Возвращаясь к разговору, замечаю, как Бритта оглядывает остальных.

– А кто-нибудь еще боится? – спрашивает она. – Ну, то есть я привыкла к вылазкам, но тут-то другое. От одной мысли живот сводит.

– Ох уж этот твой нежный живот, – хмыкает Адвапа. – И нет, я не боюсь. Когда я встречу смертовизгов, я каждого ублюдка заставлю вкусить безграничности.

– Ты против той армии? – ехидно фыркает Бритта. – Ты всегда только-то норму и делаешь, лентяйка.

И вот так обсуждение разгорается жарче, все с энтузиазмом описывают, как собираются расправляться со смертовизгами. Мои мысли уплывают дальше, ими опять овладевают прежние заботы. Я не знаю, как поступлю, когда снова столкнусь со смертовизгами. После того, что я увидела, что я узнала, я больше не могу считать их лишь безмозглыми чудовищами. И я все еще не понимаю, кто же они тогда. Стараюсь сдержать беспокойство, и тут вдруг кое-что замечаю. По спине пробегают колючие мурашки… а затем накатывают единой волной.

Сердцебиение.

Их очень много.

Я слышу свист – и лишь тогда вижу несущуюся к нам тень. А потом в наш строй врезается огромный валун.

* * *

Первые мгновения после удара – жуткий, но изящный танец смерти. На песок льется ярко-алая и золотая кровь, во все стороны летят оторванные конечности. Некоторые еще шевелятся, пытаясь доползти друг к другу.

Части тел алаки борются против золоченого сна.

– …ека!

Как будто издалека доносится звук боевых рогов, неистовый бой барабанов. Командиры взывают к своим отрядам, пытаются восстановить строй. Тщетно – с неба сыплются валуны, их очертания скрыты песком и пылью, кружащимися в воздухе.

– …ись, Дека!

Меня захлестывает собственное сердцебиение, страх, покалывание. Оно пробегает по коже приливной волной, которую чувствую только я. Смертовизги – их целая армия. Движущаяся бесформенная масса вдалеке.

«Их так много…» – думаю я в оцепенении. Я знала, что их много, но это… это превосходит все ожидания.

– Шевелись, Дека! – Кейта хватает меня за плечо. Он у меня за спиной, рядом с ним Бритта. – Смертовизги швыряют в нас валуны!

Еще один врезается в авангард, и солдаты разлетаются, как игрушечные.

– Смертобои, ко мне! – ревет голос.

Это капитан Келечи, едущий впереди армии.

По песку стелется туман, обзор настолько ужасный, что я с трудом вижу что-либо дальше собственного носа.

– Смертобои, ко мне! – повторяет капитан, взмахивая флагом, и взрезает туман тускло-красным пятном. – КО МНЕ!

– Скорей, Дека! – командует Бритта, понукая лошадь. – Вперед!

Я стряхиваю с себя оцепенение.

– И-йа! – высылаю я Иксу следом за ней и Кейтой.

Вместе мы мчимся к капитану Келечи, который теперь встал сразу за отрядами авангарда, охраняя императора. Когда мы прибываем, рядом с ним уже собрались император Гизо, Белорукая, пара генералов и близнецы-эквусы.

– Ваше Величество. – Мы все кланяемся.

– Не время расшаркиваться, здесь поле битвы, – бросает император и поворачивается к Белорукой: – Как обстоят дела?

– Они стреляют в нас вон из тех и тех холмов, – указывает женщина.

– Большими старыми камнями, – добавляет Брайма, а его брат кивает.

Затем император поворачивается ко мне:

– Ты сможешь им приказать?

Я качаю головой:

– Не с такого расстояния, Ваше Величество. Надо подъехать ближе и…

Из тумана вылетает град копий. Солдаты едва успевают вскинуть щиты.

– Закрыть императора! – раздается призыв, и от авангарда отделяется отряд джату, поспешно окружая нас щитами.

И вовремя – второй залп ударяет еще дальше первого.

– Ойомо милостивый… – ахает генерал в замешательстве, когда копья отлетают от щитов. – Они метают копья… гребаные копья!

– Нужно доставить к ним Деку, – говорит капитан Келечи.

– У меня есть решение. – Белорукая протягивает мне нечто похожее на рог торога – чешуйчатого существа вроде быка, которое живет на берегах медленно текущих рек, – но сделанное из стали. – Крикни в него, он усилит голос.

Я киваю:

– Да, кармоко.

– Однако придется подойти ближе, – продолжает Белорукая. – Много ближе.

Она смотрит поверх щитов вдаль, откуда летит все больше копий.

Я бледнею, представляя, каково будет выйти под этот град. Адская броня такое, конечно, не выдержит. Но если стрела попадет в жизненно важный орган, это вызовет недосмерть, заставит меня до конца битвы погрузиться в золоченый сон.

– Значит, ей нужно туда выехать, – говорит Кейта. – Я ее защищу.

– Нет, ты останешься здесь, – качает головой Белорукая. – Отправляются Дека, Бритта и Белкалис. Отрядом будет командовать Газаль.

И тут я вижу Газаль, стоящую рядом с Белорукой, она нам кивает. Гадаю, где же Адвапа и Аша, но затем напоминаю себе, что должна сосредоточиться.

– Ваша задача – безопасность Деки, – командует Белорукая моим сестрам по крови. – Белкалис, когда дело будет сделано, ты подашь нам сигнал.

Белкалис кивает.

– Но я – ее уруни, – возмущается Кейта. – Куда она, туда и я.

– Дека, Бритта и Белкалис – алаки, – отрезает Белорукая, – которых обучала я лично. У них гораздо меньше шансов там умереть, чем у тебя.

– Но…

– Ты – лорд Гар-Фату, – перебивает его император Гизо, – последний в роду. Я не пошлю тебя с таким опасным поручением.

Кейта кланяется:

– Да, Ваше Величество.

Вот и все. Я осторожно убираю в мешок рог тороса, полученный от Белорукой, затем киваю Кейте, стараясь вложить в единственный взгляд все чувства. Надежду, страх… тепло. Кейта кивает в ответ, и в его глазах отражается все то же самое. Я позволяю себе на мгновение согреться ими, пока Белорукая кивает на холмы.

– Победите смертовизгов или там же и упокойтесь, – командует она.

Белкалис, Бритта и я кланяемся:

– Мы, мертвые, приветствуем тебя.

* * *

Когда мы въезжаем в туман, становится странно холодно и тихо. Над нами то и дело пролетает случайный валун, но град из копий, к счастью, прекратился. Мы с Бриттой, Белкалис и Газаль сосредоточились на вздымающихся вдали холмах. Там, где собрались смертовизги, мы смутно различаем, как в жуткой темноте движутся их силуэты.

– Смотрите в оба, – приказывает Газаль, пока мы мчимся вперед. – Доставим Деку так близко, чтобы она смогла ими управлять, и дадим сигнал армии.

– Да, сестра по крови! – отвечаем ей втроем как одна.

– Не волнуйся, Дека, – на ходу поворачивается ко мне Бритта. – Я здесь. Если упадешь, я тебя защищу.

– А я – тебя, – отвечаю я.

Бритта лишь кивает. Мы обе знаем, что моя жизнь сейчас куда дороже. Ради нашей армии я должна добраться до смертовизгов. Мысль меня тревожит. Не могу представить жизнь без Бритты, не могу представить, что мне делать, если ради меня ей придется сложить голову.

Мы уходим все глубже в туман, холмы все ближе – ближе и кое-что еще, бесформенная, движущаяся масса. И низкий, свистящий звук.

Лошадь Белкалис спотыкается.

– Это что…

– ЩИТЫ! – ревет Газаль, когда из тумана вылетают копья.

Я рывком вскидываю свой.

«Вниз, Икса!» – командую я.

Он вжимается в песок как раз в тот момент, когда одно копье откидывает лошадь Белкалис назад, мгновенно ее убивая.

– Белкалис! – в ужасе кричу я.

– Все в порядке! – отзывается ее приглушенный голос. – Меня лошадь придавила!

– Держись, я иду за тобой!

Поворачиваюсь к ней – и вдруг замечаю темно-синюю лужу. Земля уходит из-под ног. Это Бритта, насаженная на копье. Весь мой мир сужается до темно-синей крови, что вытекает из ее живота, пятная этим жутким цветом песок. Я будто двигаюсь сквозь ил, а он забивается мне в нос и не дает дышать. Пошатываясь, не чувствуя ног, слезаю со спины Иксы.

«Дека?» – спрашивает он, увязываясь за мной. Хочет понять, все ли со мной хорошо, но я не могу ответить, я не могу даже думать.

Я вижу одну лишь Бритту и кошмарную синюю кровь, что хлещет из ее бока. Когда я приближаюсь, Бритта поднимает на меня глаза, бледная, взмокшая, и храбро пытается улыбнуться.

– Выходит… это все-таки был мой животик… – хрипит она.

Едва держусь на ногах.

– Бритта… – шепчу я. – Не говори. Ты не должна…

Я вдруг не могу даже дышать, ремешок шлема впивается в шею, душит.

Сбрасываю его, хватаю ртом воздух.

– Дека! – Голос Газаль доносится будто совсем издали. – Ты что творишь? Мы должны исполнить долг!

Когда я не отвечаю, она хватает меня за плечи и заставляет смотреть на нее:

– Дека!

– Я не могу ее оставить! – Я задыхаюсь, слезы застилают мне глаза. – Не могу оставить Бритту.

В глазах Газаль мелькает нечто похожее на жалость, которую она тут же беспощадно подавляет.

– Она исполняла долг. Для нее должно быть честью погибнуть за Отеру.

Погибнуть. Слово взрывается во мне силой тысячи солнц. Бритта умирает. Здесь, где она станет пиром для стервятников, где ее останки растопчет армия. Здесь, где ее не найдет и не оплачет никто из близких.

Я этого не допущу. Я не позволю Бритте погибнуть. Нет никого, кого бы я любила больше, чем ее, кто любил бы меня так проникновенно, как она. Я вырываюсь из хватки Газаль, поворачиваюсь к Бритте.

– Ты должна жить, – выдыхаю я, и внутри бурлит сила. Как волна, омывающая мое тело дрожью по коже.

– Дека… – слабо произносит Бритта, ее глаза широко распахнуты. – Лицо…

Она тянется к моему не скрытому броней лицу, но я ловлю ее ладони своими, стаскиваю с нее шлем, чтобы она не могла ослушаться моего голоса.

Не знаю, сработает он или нет, но давлю сомнения, заставляю себя верить. Вложить все свои силы до капли. Бритта должна выжить. Без нее я – ничто. Без нее я потеряюсь навсегда. Когда я заговариваю, голос больше не похож на человеческий. Вся моя боль, ярость слились в то, что распадается тысячей звучных голосов.

– Ты не умрешь, Бритта, – приказываю я, вгоняя в нее свою волю, оплетая ее своей энергией, как живой паутиной. Бритта иссякает, свет в ней тускнеет, поэтому я пускаю в ход больше силы, выплескивая ее из себя в нее. – Ты дождешься целителя, и ты выживешь. Ты не умрешь!

Глаза Бритты стекленеют.

– Я… не умру… – повторяет она, закрывая их.

Смотрю на ее бок, и узел напряжения внутри меня расслабляется. Кровотечение замедлилось, как я и хотела.

– Что это, Дека? – Голос Газаль за моей спиной звучит почти испуганно.

Я оборачиваюсь, и Газаль отшатывается, задохнувшись.

– Дека, лицо… – ахает она. – Твое…

– Охраняй ее, – приказываю я, подкрепляя слова нитью силы. – Проследи, чтоб она дожила до целителя.

Газаль кивает, ее глаза тоже стекленеют. В отличие от остальных, она никогда не носит золотой обруч, который я ей подарила.

– Да, – глухо говорит она. – Я буду ее охранять.

Жду, пока она не встанет рядом с Бриттой, подняв щит от копий. Белкалис тем временем, наконец выбравшись из-под лошади, ахает, едва я к ней поворачиваюсь:

– Дека, лицо…

А потом она видит Бритту.

– Бритта! – бросается к ней Белкалис, и по ее щекам текут слезы. – Бритта, нет!

– Она выживет, – говорю я ей и заставляю саму себя в это поверить. – Она должна… должна! Я ей приказала.

Что-то в моих словах, должно быть, убедило Белка-лис, и она медленно кивает, вытирая слезы.

Я подхожу к Иксе, указываю Белкалис на лошадь Газаль.

– Поехали, – произношу я, все еще источая силу. – Покончим с заданием.

Белкалис, бледная, мрачно кивает и садится верхом.

– Убьем их всех, Дека, – шепчет она. – Всех этих ублюдков до последнего.

– Это я и собираюсь сделать, – отвечаю я.

31

Мы продвигаемся вперед, а туман становится все гуще, копья летят быстрее и чаще. Икса, чутко улавливая их свист, сразу же ныряет в песок, давая нам с Белкалис время вскинуть щиты.

– Там, – указывает она на холмы после очередного шквала копий. – Они все там.

– И-йа! – подгоняю я Иксу вперед. Мы почти у цели.

Прорываемся сквозь туман, и я вижу то, о чем сказала Белкалис, – вдоль холмов тянутся несметные ряды смертовизгов и между ними стоят катапульты.

Белкалис останавливается, потрясенная.

– Катапульты! – ахает она. – Откуда у них катапульты?!

Похоже, что с каждой новой нашей встречей они используют все более продвинутую военную технику. Сперва пращи и кохлеары, теперь это. Не останавливаясь на мысли, я поднимаю руки, и все тело сотрясается от мощи исходящей от меня энергии. Взгляни я на свое отражение сейчас, в ндоли, я уверена, что увидела бы, что сияю ярче звезды. Дрожит даже песок подо мной. Заметив это, смертовизги что-то рокочут и щелкают друг другу, по их рядам прокатывается паника. Я резко хлопаю в ладоши, посылая волны силы.

– Опустить оружие! – приказываю я. – На колени!

Смертовизги медленно подчиняются, каждый с остекленевшим взглядом встает на колени.

– Подай сигнал армии, – говорю я Белкалис.

Она кивает и зажигает сигнальный огонь, который для этого захватила. Он взрывается яркими алыми красками, и спустя несколько мгновений ему отвечает далекий барабанный бой. Армия встала на марш.

Затем Белкалис смотрит на коленопреклоненных смертовизгов и хмурится.

– А где остальные? Я думала, их тысячи. А тут явно всего-то несколько гнезд.

– Их больше, – отвечаю я.

Я их чувствую, еще тысячи сердцебиений грохочут где-то за горами в ожидании нас. Они меня не волнуют – пока что. Лишь те, кто ранил Бритту, кто, вполне возможно, стал причиной ее смерти. Гоню прочь страшную мысль, приближаясь к ним, отмечая, как их шкуры источают страх мерцающим серым цветом, который вижу только я, погрузившись в боевое состояние.

Взглядом быстро нахожу смертовизга в середине, того, что весь в иглах, – вожака. Иду к нему, и песок подрагивает под ногами уже сильнее. Армия приближается, и очень вовремя. Я излучаю столько энергии, что уже подкашиваются колени. Совсем скоро я рухну без сил. Но прежде чем это случится, я возьму свое – ради Бритты.

– Дека, – зовет Белкалис, повернувшись в сторону грохота. – Надень шлем. Армия вот-вот подойдет. Им нельзя видеть твое лицо.

Делаю, как Белкалис говорит, и приказываю предводителю смертовизгов:

– Подними голову.

Слова прокатываются рокотом по его телу, сжимают его сердце. Он мгновенно подчиняется. И я сразу же командую еще:

– Говори, но оставайся на коленях.

На морде смертовизга отражается удивительная смесь гнева и отвращения. А его голос звучит хрипло, но отчетливо:

– Нуру…

Хмурюсь. Опять это слово. Это название. Что оно означает?

– Ты предала… нас…

Неожиданные слова прорываются сквозь мое оцепенение. Я смаргиваю и потрясенно смотрю на смертовизга сверху вниз.

– Предала вас?

– Ты предала нас, – шипит смертовизг, – ради… людей… Нуру… мы… никогда тебе… этого… не простим… Никогда.

Усталость наваливается на меня неподъемным грузом.

И все погружается во тьму.

* * *

Когда я прихожу в себя, уже темно, и я лежу внутри богатого красного шатра.

– Героиня дня! – раздается возглас. – Ты проснулась.

К моему изумлению, рядом со мной сидит сам император Гизо, а подле него на коленях стоят Кейта, Аша, Адвапа, Газаль и Белкалис. Его лицо скрыто маской – благоволящим солнцем, озаряющим подданных.

Силюсь встать, но император качает головой:

– Не нужно. Ты хорошо послужила Отере сегодня. Пользуйся этим шатром столько, сколько пожелаешь.

Оглядываю роскошные ткани, золотые вставки. Это личный шатер императора – один из его шатров.

– Спасибо, Ваше Величество, – шепчу я, ошеломленная. – Спасибо.

И тут вспоминаю…

– Бритта! – ахаю я в ужасе.

– Твоя подруга вон там. – Император указывает на другой конец шатра, где лежит перевязанная Бритта. – Она выживет, хотя побывала на волосок от гибели. Благодаря этой девушке, – он кивает на Газаль, неподвижно стоящую рядом с ним на коленях, – она вовремя добралась до целителя.

Я вся обмякаю.

– Спасибо, – шепчу я снова. – Спасибо…

Император кивает:

– Все для тебя, Дека из Ирфута. Ты спасла нас сегодня и, полагаю, будешь спасать и в грядущем. – Он похлопывает меня по плечу. – А теперь отдыхай. Завтра мы снова выступаем.

Я кланяюсь:

– Сердечно благодарю, Ваше Величество.

Император улыбается, затем жестом зовет Кейту:

– Пойдем, дадим им немного пространства.

– Да, Ваше Величество. – Кейта бросает на меня обеспокоенный взгляд.

Как только они уходят, я обращаюсь к Белкалис:

– Помоги подняться, – хриплю я.

Я все еще чувствую такую усталость, что едва могу шевелиться самостоятельно.

Адвапа тем временем выглядывает из шатра, чтобы удостовериться, оставили нас и правда одних или нет.

– Что, безграничье их раздери, там случилось? – спрашивает она, поворачиваясь к нам.

Газаль же остается на коленях, опустив голову и сложив руки.

– Вопрос к Деке, – пожимает плечами Белкалис, помогая мне добраться до Бритты.

Бритта очень бледная лежит на постели. Но я за это благодарна. Страшный синеватый цвет отступил.

– С ней правда все хорошо? – Я держусь за грудь, сердце выстукивает такой отчаянный ритм, что вот-вот выскочит из-под ребер.

– Выживет, – говорит Белкалис. – Твоими стараниями.

– Да о чем вы двое толкуете?! – Адвапа уже закрыла полог шатра и бросилась к постели. – Что там случилось?

– А случилось то, что Дека изменилась, все лицо просто взяло и изменилось, – объясняет Белкалис. – Она выглядела… выглядела не как человек.

– О чем ты? – спрашиваю я.

– Твое лицо, Дека, – говорит Белкалис. – Оно стало как у смертовизга… но не совсем. Оно было красивое, но пугающее… А когда ты заговорила… если б не твой обруч, я бы свихнулась, как Газаль.

Она кивает на послушницу. Газаль так и не шелохнулась, хотя, когда звучит ее имя, лежащие на коленях руки слегка подергиваются. Жутковатое зрелище.

– Она так и не заговорила с тех пор, как принесла Бритту, – шепчет Аша. – Она настояла, чтобы Бритту показали целителю, а потом стала вот такой. Я солгала императору, мол, она не двигается, потому что в бою ее чем-то шибануло.

Адвапа поворачивается ко мне:

– Что ты, во имя Ойомо, с ней сотворила?

Я не знаю, хочу сказать я, но тогда это будет ложь. Я ведь знаю. Я втолкнула в Газаль всю свою силу, всю свою волю. Вот что сделало ее такой.

Я сделала ее такой.

– Газаль? – зову я.

Услышав мой голос, она медленно поднимает лицо. Остекленевшие, отстраненные глаза.

– Да? – хрипло произносит она.

– Ты спишь? – спрашиваю я.

Когда Газаль не отвечает, меня пронзает тоненькая нить паники.

– Проснись, Газаль, – настаиваю я.

И вот так просто ее взгляд становится осмысленным. Она растерянно озирается.

– Где я? Что случилось?

– Я думаю… – начинаю я, но Белкалис протискивается вперед.

– Ты в императорском шатре, – объясняет она. – Ты принесла Бритту, но что-то ударило тебя по голове.

Газаль кивает, щупая голову, будто ищет шишку.

– Я отчиталась?

– Кажется, нет, – говорю я. – Но задание выполнено успешно. Ты справилась.

Газаль снова кивает.

– Хорошо, – рассеянно произносит она и выходит из шатра, со все тем же озадаченным выражением лица.

– Что это было? – хмурится Аша. – Что с ней?

– Голос Деки, – объясняет Белкалис. – Он становится все сильнее, но то, как она выглядит, когда его использует…

Она бросает на меня встревоженный взгляд.

– Кто ты, Дека? – шепчет Белкалис. – Кто ты такая?

* * *

Когда Аша отправляется рассказать нашим уруни, что происходит, уже стоит поздний вечер. К этому времени Белкалис и Адвапа сдвинули свои тюфяки к постели Бритты. Я рада, что они решили остаться рядом.

Перед глазами начали мелькать образы сегодняшнего дня, одновременно сбивая меня с толку и пугая.

– Белкалис, Адвапа… – шепчу я. – Мы можем поговорить?

– Да? – Они обе встают, подходят.

– Я вспомнила, что случилось, – говорю я, когда они усаживаются.

– А ты забывала? – фыркает Адвапа.

– Я кое-что сделала… – начинаю, затем в нерешительности смотрю на подруг. – Если я вам кое-что расскажу, вы никому это не раскроете? Пообещаете, что никому не расскажете, даже другим сестрам по крови?

– Конечно, – кивает Адвапа, и Белкалис тоже.

– Я никогда не предам твое доверие, Дека. Сама знаешь.

– Знаю, – опускаю я взгляд. – Но это дело… опасное, – добавляю я, как однажды предупредил меня Кейта. – Из-за этого вас могут… нас могут…

– Убить? – Адвапа смеется. – Мы мертвы с той минуты, как наша кровь обернулась золотом, я всегда это знала. Думала, ты тоже.

– Мы, мертвые, приветствуем тебя, – соглашаюсь я.

– Разве это не так? – пожимает плечами Адвапа. – Итак, что ты там хотела рассказать?

Я поднимаю на нее взгляд:

– Что, если… что, если я услышала, как смертовизги разговаривают?

Они обе застывают.

– Ты же не имеешь в виду эти их щелчки и рокот, верно? – тихо спрашивает Белкалис.

Качаю головой:

– Нет, не щелчки.

– То есть ты их понимаешь? – Адвапа почему-то не потрясена.

Киваю.

– И как давно? – интересуется она.

– С последнего храма. Где я впала в оцепенение.

Адвапа задумчиво кивает.

– И что они говорят? – спрашивает Белкалис и вздыхает, когда я не отвечаю. – Наверное, дело совсем паршивое, раз тебе так тяжело.

– Изменница, – хрипло произношу я. – Они называют меня изменницей.

– А ты? – тихо спрашивает Адвапа. – Ты что, тоже смертовизг, Дека?

Вопрос поражает меня до глубины души, слезы страха и замешательства жгут мне глаза. Когда я трясу головой, не в силах ответить – не желая ответить, Белкалис снова вздыхает.

– Ну, тебе нужно это выяснить, Дека, и быстро, пока джату не справились первыми и не оборвали твою жизнь.

32

Кто же я?

Вопрос вертится в голове на протяжении последних семи месяцев. Неужели я и правда полукровка-смертовизг или нечто подобное? Как ни посмотри, сила, которую я использовала с Бриттой, бросает вызов всякой логике, выходит далеко за рамки всего, что я знала. Теперь я знаю наверняка лишь одно: ответы у Белорукой. Если б только она ими поделилась.

К счастью, она не единственная, кого я могу спросить.

Вдали, вокруг жутковатых черных громадин со сверкающими белизной вершинами, клубится туман. Горы Н’Ойо, пока в них не погибла семья Кейты, были крупнейшими соляными копями Отеры. Где-то среди этих вершин скрываются первобытные гнездовья смертовизгов, а у них – ответы, которые я ищу. Я просто должна их получить, прежде чем меня кто-то хватится.

«Пока джату не справились первыми и не оборвали твою жизнь…» – шепотом звучат в ушах слова Белкалис, и я содрогаюсь, представляя все методы, которые джату пустят в ход, чтобы найти мою последнюю смерть. Методы, которые заткнут за пояс даже старейшин Ирфута.

– Готова, Дека? – интересуется сверху едущий на мамунте император.

Зверь полностью закован в адскую броню, даже шатер на его спине защищен крышей из цельного проклятого золота. Я всегда подозревала, что кармоко Кальдерис берет много больше золота, чем нужно для наших доспехов. Теперь понятно почему.

– Да, ваше величество, – отвечаю я, бросая взгляд на платформу с гигантским рогом тороса, которую войска соорудили за ночь. – Я готова.

– Хорошо, – говорит император. – Вперед.

Когда армия подчиняется, я чувствую спиной чей-то обжигающий взгляд. Обернувшись, я вижу Белорукую, она хмуро за мной наблюдает. Интересно, о чем она думает, подозревает ли, что произошло.

– Ты в порядке, Дека? – обеспокоенно спрашивает Кейта.

Мы так и не успели поговорить наедине, у меня не было времени ему открыться, рассказать, что я снова разговаривала со смертовизгами, хотя даже не уверена, что ему следует об этом знать. Я помню, как он в прошлый раз настаивал, чтобы я больше никогда этого не делала.

– В полном порядке, – киваю я, стараясь рассеять его волнение.

– Уверена? – все равно сомневается Кейта.

– Почему ты спрашиваешь? – поворачиваюсь я к нему.

– Ты со вчерашнего дня сама не своя, – говорит он. – Что там случилось? Что произошло такого, о чем ты не можешь мне рассказать?

– Ничего, – опускаю я глаза и, когда Кейта бросает на меня очередной полный сомнений взгляд, добавляю: – Ну, не совсем ничего… Бритта, я о ней беспокоюсь.

Кейта тянется ко мне, сжимает мою ладонь.

– С Бриттой все будет хорошо. Если даже люди исцеляются от почти смертельных ран, то алаки и подавно.

Я слабо улыбаюсь.

– Спасибо, Кейта. Буду держать эту мысль в…

В платформу с рогом врезается огненный шар. Когда лошади, ее тянущие, с ржанием бросаются в галоп, я вскакиваю и вижу все новые вспышки огня – пылающие стрелы, освещающие небеса.

– Смертовизги! – кричит где-то вдалеке капитан Келечи, предвидя атаку. – Щиты!

«Вниз, Икса!» – командую я, вскидывая щит.

Икса тут же вжимается в песок, и на нас сыплется дождь из стрел. Воздух сотрясают леденящие кровь вопли. Сразу поднимается вонь мочи, рвоты, множество солдат в судорогах падают с лошадей. Они не привыкли к этим звукам так, как джату и мы, алаки.

Перекрывая шум, генералы со своих мамунтов взывают к своим войскам:

– Приготовиться!

Уже слишком поздно. Смертовизги прорываются сквозь туман, облаченные в грубые кожаные доспехи, с оружием – настоящим оружием – в лапах. Сверкающими тяжелыми клинками и булавами они прорубают сквозь армию кровавую полосу, направляясь к нам. Авангард тут же перестраивается, пытаясь преградить наше продвижение к императору.

– Голос, Дека! – кричит он мне. – Используй голос!

Я киваю, неловкими руками натягиваю шлем, чтобы никто не увидел моего лица. И краем глаза я замечаю нечто странное – смертовизга-прыгуна с ярко-алыми шипами, расположенными на спине. Эти шипы гремят на ветру и выглядят знакомыми – до боли знакомыми.

– Дека! – кричит прыгун, перескакивая авангард, и его голос звучит гораздо яснее, чем у всех смертовизгов, которых я уже слышала. – Дека, стой! Это я!

Слезы обжигают мне глаза, руки дрожат.

Почему меня охватывает такое чувство, будто я вижу давно потерянного друга?

– Дека! – раздается странно близко крик Кейты. – Используй голос, Дека!

Я мгновенно вскидываю руки, направляя силу, но замираю, когда прыгунья в отчаянии делает то же самое.

Прыгунья?

Почему я вдруг решила, что этот смертовизг женского пола? Они все мужчины, так нам твердили. Такими мы их всегда видели.

На меня падает тень Кейта.

– Дека, соберись! – кричит он. – Убей смертовизгов!

– Да, – отвечаю я, отворачиваясь от странного прыгуна.

Вновь взываю к своей силе, позволяю ей пронестись сквозь каждую частичку меня.

– Застыть там, где вы!..

– ДЕКА, ЭТО Я, КАТЬЯ! – кричит прыгунья на этом странном, щелкающем языке, врываясь в наши ряды.

– Катья? – Я роняю руки.

Я вдруг вспоминаю ее, рассыпавшиеся рыжие волосы, посиневшую кожу, когда смертовизг вырвал ей позвоночник. Нет, не может быть…

– Ты не можешь быть Катьей! – кричу я ей на отеранском языке. – Это уловка! Ты меня дуришь!

Кейта в шоке переводит взгляд с меня на смертовизга.

– Дека?..

Прыгунья спешит ближе, разбрасывая солдат на пути в разные стороны. Вокруг бушует битва, но мне почему-то кажется, что нас здесь всего двое.

– Нет, Дека, это люди тебя дурят! Дурят всех вас! Вот что происходит с нами за последней смертью! Вот кем мы становимся! Пойдем с нами, скорей! – щелкает она.

– С нами? – В ушах стучит кровь. – С кем это?

– Смертовизги – это алаки! – надрывается Катья. – Мы – одно и то же! Когда алаки умирают последней смертью, они перерождаются смертовизгами! Император это знает. Поэтому он использует тебя, чтобы нас убивать. Использует, чтобы ты уничтожала себе подобных. Он хочет, чтобы мы все умерли, на этот раз навсегда!

Земля уходит из-под ног.

– Нет… – шепчу я, содрогаясь всем телом. – Не может быть. Не может…

И произнося эти слова, я вспоминаю давний разговор с Белорукой. «До момента, когда наша империя освободится от этих чудовищ».

Об этом она говорила? Это имела в виду?

– Дека, – хватает меня за плечи Кейта. – В смысле – Катья? Оно называет себя Катьей?

Он оглядывается на нее, и в его глазах появляется ужас. Представляю, что он видит – смертовизга, рычащего и жуткого, но мне теперь открывается нечто иное. Я вижу лишь свою подругу Катью, все еще белокожую, даже в облике смертовизга, и рыжие волосы, ставшие ярко-алыми шипами.

Это правда она.

После всех наших молитв о мирном посмертии для Катьи она снова здесь, на поле боя. Вот кем она стала.

И теперь к ней приближаются джату – по двое с каждой стороны и еще двое сзади. Они собираются ее убить.

Они собираются снова ее убить.

Меня сотрясает столь бездонный гнев, что пробуждает самые недра дремлющей во мне мощи. Мой голос вдруг превращается в нечеловеческий рокот, рождающийся глубоко внутри меня.

– Смертовизги! – кричу я всем, кто слышит. – Защитить Катью!

Их сердцебиение замедляется, глаза стекленеют. Они несутся к Катье, уничтожая солдат на своем пути. Алаки, джату, все разлетаются в стороны, когда смертовизги мчатся выполнить мой приказ.

Побледневший Кейта остается рядом со мной.

– Катья? – повторяет он ошарашенно. – Что ты имеешь в виду, Дека, скажи мне?

Пытаюсь найти слова для ответа, как вдруг на нас падает огромная тень. Это мамунт императора. А на лице его величества – выражение, которого я еще никогда не видела. Чистая, неподдельная ярость. И в этой ярости он тычет в меня пальцем.

– Алаки сошла с ума! – кричит он. – Убить предательницу! Убить Деку из Ирфута!

У меня сжимается нутро.

– Ваше величество, – выдыхаю я в ужасе. – Я…

Руки в красной броне стаскивают меня с Иксы.

«Дека!» – рычит он, бросаясь на них, но император тычет и в него:

– Уничтожить и тварь тоже!

Джату мгновенно наставляют на него оружие, в глазах каждого пылает жажда крови.

– Икса, беги! – кричу я. – Беги!

«Дека!» – возмущается он.

– Беги, Икса! Беги к Катье! – реву я, вдалбливая образ смертовизга с алыми шипами ему в голову.

Ничего больше я не успеваю приказать – рот мне затыкает кляп, а руки в доспехах прижимают меня к песку, чтобы я не могла пошевелить кистями. Когда с меня стаскивают шлем, я смутно успеваю увидеть, как Икса несется прочь к Катье, и слышу полные страха вздохи.

– Глянь на лицо!

– Она прямо как смертовизг! Одна из них!

– НЕТ! НЕТ! – кричат где-то рядом Адвапа и Аша, присоединяясь к ропоту сестер по крови.

Императору плевать.

– Убить ее! – визжит он. – Убить предательницу сейчас же! Убить любую, кто попытается ей помочь!

Надо мной торопливо снуют тени. Когда я вновь поднимаю взгляд, передо мной с мечом в руке стоит капитан Келечи. На его лице – отстраненное спокойствие.

– Ты сама это на себя навлекла, алаки, – произносит он, поднимая клинок.

– СТОЙТЕ! – прорывается вперед Кейта, но другие джату быстро прижимают его к земле.

При виде этого мое сердце трепещет, меня пронизывают одновременно страх и облегчение. Кейта пытается меня спасти.

– Нет, вы не можете, капитан! – кричит он с отчаянием.

Капитан Келечи качает головой:

– Ты ей не поможешь, Кейта. Ты видишь, кто она. – И он снова заносит меч.

– Тогда позвольте я сам! – Глаза Кейты полны решимости. – Позвольте мне ее убить! Я – ее уруни, и это я должен нести за нее ответственность.

Сердце обрывается. Что он сказал?..

Когда капитан не отвечает, Кейта пытается снова.

– Она спасла вам жизнь! – кричит он. – Она спасала всех нас – бесчисленное множество раз! Если вы это сделаете, вы обесчестите все, что она для вас делала!

Капитан Келечи замирает, но потом поворачивается к Кейте, который отчаянно кивает.

– Ей нужна мирная последняя смерть, – шепчет он. – Вы многим ей обязаны. Мы все перед ней в долгу. Пусть она предательница, сначала она убивала на нашей стороне.

Кейта смотрит на меня, и все внутри обращается в лед. Я вижу в его глазах холод, отстраненность и абсолютную уверенность. Он не пытается меня спасти. Он хочет оборвать мою жизнь.

Прямо как Ионас.

Я содрогаюсь долгим, бесконечным криком, за которым следует тишина, свинцовая тяжесть. Меня снова предали. И снова юноша, которого я любила.

Капитан размышляет, глядя на меня сверху вниз. Затем опять поворачивается к Кейте.

– Попытаешься помочь ей сбежать – лишишься головы сам.

– Понимаю, – кивает Кейта. – Понимаю, что теперь ее ждет только смерть. Однако она – моя напарница, моя ответственность, и лишь я знаю, как с ней покончить. Лишь я знаю ее последнюю смерть.

В своем оцепенении я пропускаю его слова мимо ушей. Я больше почти ничего не вижу, не чувствую за этой глубокой, ноющей пустотой, что разверзается внутри.

Капитан Келечи поднимает взгляд на императора, наблюдающего за происходящим со спины мамунта.

– Ваше Величество?

Император кивает.

– И как ты это сделаешь, юный лорд Гар-Фату? – спрашивает он Кейту.

Кейта стряхивает удерживавших его джату и поднимается на ноги.

– Я ее расчленю, ваше величество, – отвечает он, и я вдруг ощущаю укол замешательства.

Я не умру от расчленения, Кейта это знает. Он знает…

Осознаю, что он пытается проделать, и в горле застревает вздох ужаса. Кейта пытается меня спасти – сделать так, чтобы я непременно выжила. Не обращая на меня внимания, он продолжает:

– Это единственный верный способ ее убить.

– Откуда знаешь? – интересуется император.

Кейта смотрит прямо мне в глаза.

– Она однажды сказала. Раскрыла мне правду о своей последней смерти.

Мои глаза наполняются слезами. Кейта жертвует собой ради меня. Подписывает собственный смертный приговор. Если он меня расчленит, и вместо последней смерти я погружусь в золоченый сон, все поймут, что он тоже предатель. И тогда они его убьют, и он, в отличие от меня, не вернется.

Никогда не вернется.

От этой мысли я резко оживаю.

– Нет! – взвизгиваю я глухо из-за кляпа. – Нет, Кейта!

Император кивает:

– Вперед.

Кейта приближается.

– Не стоило, Дека, – говорит он. – Не стоило мне рассказывать, как тебя убить.

Теперь я слышу его надежду и решимость. Я бьюсь в удерживающих меня руках, силюсь кричать, чтобы Кейта меня услышал, но он поднимает клинок. Металл поблескивает в лучах послеполуденного солнца.

– Прости, – опуская его, произносит Кейта.

Когда моя голова отделяется от тела, я успеваю поймать его взгляд. Его глаза полны слез. Глаза Кейты полны слез. Убивая меня, он плачет.

Плачет, обрекая себя на гибель.

* * *

Когда я вновь просыпаюсь, стоит ночь и меня окружает колючая темнота. Такое ощущение, будто меня накрыло тканью. Пытаюсь повернуть голову, чтобы от нее избавиться, и замираю, сбитая с толку. Я не могу повернуть голову. Я даже шею не могу напрячь. Где-то между ними поселилась жгучая боль – боль, которая странно резко раскалывает все тело, будто в нем появились промежутки. Пробую поднять руки, чтобы пощупать шею, а они не двигаются. Я их даже не чувствую. Есть только боль и жуткое ощущение скольжения, как будто части тела… тянутся друг к другу.

С пониманием приходит ужас: мое тело не едино. Волокна срастаются друг с другом, как было в подвале в Ирфута. Такое ли наказание уготовил мне император? Они уже убили Кейту? О, пожалуйста, пусть с Кейтой все будет в порядке! В горле зарождается низкий, пронзительный вой.

– Дека? – Что-то роется в окружающей меня ткани, и ее тьму пронзает свет. – Не может быть, чтоб ты очнулась!

Меня поднимает в воздух, и первое, что я вижу, – это лицо Кейты. В его глазах шок и изумление.

– Как ты можешь быть в сознании? – хрипит он. – Ты все еще исцеляешься!

– Кейта! – всхлипываю я, заливаясь слезами облегчения. – Ты жив, ты жив!

– Жив, конечно, – хмурится Кейта. – А почему не должен?

– Но все видели, что ты предал меня недосмерти, а не последней. Они знают, что ты предатель.

Кейта качает головой:

– Нет, они видели, как ты истекала синей кровью последней смерти. Они решили, что ты мертва.

– Синей? – настает мой черед свести брови. – Как это?

– Бритта придумала, – отвечает Кейта. – Она знала, рано или поздно что-то такое произойдет, поэтому попросила Белкалис приготовить раствор из некоторых растений Варту-Бера. У нее, судя по всему, есть аптекарский опыт?

– Ее дядя был аптекарем, – говорю я, вспоминая рассказ об этом злом человеке. По крайней мере, она узнала от него хоть что-то полезное.

– На всякий случай Бритта дала этот раствор мне и Адвапе. Я брызнул им на тебя, когда я… когда я…

Кейта сглатывает, не в силах закончить фразу.

– Его хватило как раз на то, чтобы все поверили. А потом смертовизги прорвали наш строй, и всех увлекло сражение. В суматохе никто не заметил, ни как мы собрали части твоего тела, ни как отнесли их Иксе.

– Иксе?

Кейта помогает мне наклонить голову и вздрагивает, когда я морщусь от боли. Зато теперь я вижу то, что было от меня скрыто: мы на спине Иксы, а он уверенно мчится по пескам пустыни.

– Икса! – ахаю я с облегчением. – Ты в порядке!

«Де… ка!» – отзывается он радостно на полном ходу.

– Он вернулся за тобой, как только доставил того смертовизга в безопасность. – Кейта поднимает мне голову обратно, снова вздрагивая, когда я морщусь от боли. – Прости, – шепчет он. – Не знал, что ты можешь очнуться в таком состоянии.

И я не знала, хочется мне ответить, но я лишь молча улыбаюсь Иксе.

«Мой хороший», – хвалю я его мысленно.

«Дека!» – довольно отзывается Икса.

Я бросаю взгляд на Кейту.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему вы с Адвапой взяли у Бритты тот раствор?

Он пожимает плечами.

– Потому что мы тебя знаем, Дека. Когда ты используешь свои силы, твой голос звучит иначе, и ты выглядишь… не как человек. Сколь бы ты ни была осторожна, тебя рано или поздно раскрыли бы, прозвали ведьмой или смертовизгом и казнили. Но, конечно, мы не ожидали, что все случится буквально на следующий день.

Изумленно распахиваю глаза.

– То есть ты знал? Про кожу?

Кейта кивает:

– Да. Увидел ее однажды в лунном свете, во время охоты. И это меня не пугает, не думай. Понимаю, ты этого опасалась, но моих чувств к тебе ничто не изменит, Дека… я знаю, ты не чудовище.

В моей груди разливается тепло, на глаза наворачиваются слезы. Кейта принимает – любит – меня такой, какая я есть. Ему не нужно произносить эти слова, но я их чувствую. В том, как нежно баюкает он мою отрубленную голову, хотя то, что он просто держит ее в руках, должно само по себе приводить его в ужас. В том, что он сделал ради меня – хотя знал, что такие действия вполне способны оборвать его собственную жизнь. Ради меня он бросил вызов императору, рисковал смертью – единственной и окончательной.

Вопреки всему он меня любит.

Кейта меня любит.

Как я вообще могла подумать, что он предаст?

Меня окутывает такое тепло, что я больше не чувствую ран. А потом в голову вдруг приходит мысль.

– Погоди… а почему ты не остановился, когда отрезал мне голову? Вовсе не обязательно было совсем расчленять.

– Ну, теперь я это понимаю, – вздыхает Кейта. – Но я должен был убить тебя так, чтобы никто не заподозрил, что ты выживешь.

– Пришлось устроить спектакль, – догадываюсь я.

Он кивает и отводит взгляд, слегка подрагивая. Теперь я вижу, что расчленение далось нелегко не только мне. Могу только представить, каково было Кейте рубить меня на потеху другим. Я вдруг жалею, что не способна сейчас его обнять, убедить, что все в порядке.

– И что теперь? – спрашиваю я, стараясь его отвлечь.

Кейта глубоко вздыхает, обретая самообладание.

– Я нашел место, где ты должным образом исцелишься, – говорит он, поворачивая меня лицом вперед, когда Икса мягкими шагами останавливается перед узким проходом на самом краю гор, спрятанным насыпями похожих на стекло черных камней, покрытых белой солью.

Кейта несет меня в огромную пещеру, и когда мы минуем все эти камни, у меня щиплет глаза. Чем глубже мы уходим, тем больше становится соли, пока наконец не оказываемся в самых недрах, где от черного камня остаются лишь вкрапления.

Кейта помогает мне поднять лицо, и я смотрю на высоченный потолок с большим отверстием посередине, где видно мерцающие в далеком небе луну и звезды.

– Как ты нашел это место? – От благоговения я открываю рот.

– Это одна из наших соляных шахт, – отвечает Кейта. – Я часто играл здесь с семьей, когда был маленький.

Я хочу кивнуть, но это невозможно, ведь голова до сих пор не срослась как следует с шеей. Кейта несет меня к озеру в центре пещеры.

– Воды здесь считаются целебными, – поясняет он.

Мельком вижу в них свое отражение, мерцающее золотом тело под тонкой белой тканью, в которую меня завернул Кейта.

– Я все еще в золоченом сне? – изумляюсь.

– Именно поэтому я так поражен, – подтверждает Кейта. – Ты должна спать. В такое время все алаки спят. Так ведь у вашего рода все происходит.

– Наверное, я не нашего рода, – шепчу я. – Наверное, я не алаки.

Кейта задумчиво смотрит на меня сверху вниз.

– Тогда кто же ты? – спрашивает он, но в его взгляде нет ни намека на осуждение, отвращение.

– Раньше я думала, что я, возможно, существо, которое создала Белорукая для императора, полукровка-смертовизг. Но после пережитого на поле битвы я уже не уверена…

Когда Кейта бросает на меня вопросительный взгляд, я признаюсь:

– Я вернула Бритту. Она была на грани последней смерти, а я ее вытащила.

Кивнув, Кейта заходит на мелководье и осторожно опускает мое тело в облегчающий боль холод. В нем столько соли, что я не тону, и по мышцам, что начинают сплетаться плотнее, пробегают искорки. К моему облегчению, это не так больно, как во время пробуждения, а скорее неприятно – словно зуд, который никак не пройдет.

Убедившись, что я удобно лежу, Кейта смотрит на меня сверху вниз, но в его глазах затаилась тревога.

– Кем бы ты ни была, ты никогда не сможешь вернуться в Хемайру, ты понимаешь, Дека? Тебе нельзя возвращаться.

Я растерянно моргаю, стараясь не шевелить ничем, кроме глаз. Пусть Кейта и велит мне держаться подальше от Хемайры, он без трепета наблюдает, как мое тело сшивается воедино, без капли отвращения, хотя зрелище наверняка жуткое. Когда у меня дергается палец, Кейта берет мою ладонь в свою. Смутно чувствую, как по волокнам тела от его прикосновения растекается тепло. Подняв взгляд, я вижу в его глазах немые слезы.

Он прощается. Я понимаю это и без слов.

– Ты слишком сильна, Дека, – печально говорит Кейта. – Всегда такой была. Вот почему они тебя убили. Вот почему убьют снова, если ты вернешься. Никогда не возвращайся в Хемайру, слышишь меня? Ни-ко-гда.

Я пытаюсь найти, что ответить, но губы дрожат, а слезы застилают мне глаза. Никогда не возвращаться? Больше никогда его не увидеть? Не увидеть друзей, Бритту? От одного только взгляда на Кейту сердце разбивается на осколки.

Я так поглощена страданиями, что не замечаю проскользнувшие в пещеру тени. Не замечаю, что мы не одни, пока не звучит знакомый голос.

– О, она не вернется, юный лорд Гар-Фату, – мурлычет он. – Дека никогда не вернется к людям.

33

Пещеру наполняет легкий свист. Я поднимаю взгляд к потолку и первое, что вижу, это огромные стеклянные фонари, которые несут вниз, в пещеру, грифы, исполинские звери, похожие на полосатых пустынных кошек, только покрытые оперением и с растущими из плеч крыльями. Грифов по меньшей мере семь, и на спине каждого спускается женщина в доспехах. Даже из воды я чувствую, как броня отдается дрожью.

Это адская броня, а значит, эти женщины – алаки, но в чем-то они совсем иные. Я разглядываю их, и меня вдруг осеняет. Они старше всех алаки, которых я встречала. Много, много старше.

Даже древней, если судить по их виду. Некоторым едва ли дашь больше сорока, а значит, им, должно быть, несколько тысячелетий. Чтобы постареть на год у нас, в конце концов, уходят сотни лет.

Я сразу узнаю предводительницу в белой броне.

Белорукая.

Ей навстречу поднимается клубами туман. Он исходит от хлынувших в пещеру смертовизгов, все они с шипами, в доспехах. Все они – женщины.

Мысль затрагивает что-то внутри меня – и запускает волну осознания, кто они такие. Кем они все это время были.

– Кейта, – шепчу я, предупреждая, но он уже их заметил.

Они все такие высокие, что, даже лежа в воде, я легко различаю Катью, вижу, как в тусклом свете вспыхивают алым ее шипы. Рядом с ней вышагивают Брайма и Масайма, выделяясь белыми лошадиными телами среди более крупных и темных смертовизгов.

– Дека, – встревоженно отвечает Кейта и придвигается ко мне ближе, держа руку на эфесе.

Белорукая ухмыляется, забавляясь. Она плавно соскакивает со спины грифа и ставит фонарь на пол пещеры.

– Как ты, без сомнений, уже понял, Кейта, смертовизги и алаки – суть одно и то же. Дека – наша. Всегда была наша.

– Наша? – хмуро переспрашивает Кейта. – Вы – тоже алаки?

– Тоже? – презрительно смеется Белорукая. – Я – Первородная. Фату из Изора, мать дома Гизо, истинная императрица Отеры. Я – твой предок, мальчик. Ты и весь твой род вышли из моего чрева.

У Кейты отвисает челюсть – впрочем, как и у меня.

– Не может быть, – ахаю я. – Вы не можете быть алаки.

– Почему? Потому что ты не ощутила меня интуитивно, как остальных? – Белорукая ухмыляется. – Твоей матери тоже не удалось, пусть для столь нежного возраста она уже была довольно чувствительной.

В ушах стоит грохот – сердце колотится так быстро, что вот-вот вырвется из груди.

– Мама была алаки? – спрашиваю я, вдруг охрипнув. – Невозможно! Ее кровь была чиста, я видела!

– Ты и твой отец видели то, что она хотела.

Перед глазами проносятся воспоминания, последние дни перед смертью матери. Какой больной она выглядела, как из ее глаз и ушей струилась кровь, много красных потеков. Неужели все, что я видела, неправда? Не могу этого принять.

Но ведь… мать была Тенью.

От этой мысли по коже пробегают мурашки.

Их искусство – уловки, их ремесло – маскировка.

– Что с ней случилось? – спрашиваю я. – Она действительно умерла?

На мгновение внутри робко разворачивает нежные лепестки надежда. Затем взгляд Белорукой мрачнеет, и моя надежда стремительно обращается в прах.

– Приношу глубочайшие извинения, Дека. Твоя мать окончательно и бесповоротно мертва.

– Но как она умерла на самом деле? – Мне почти больно произносить этот вопрос, но я должна его задать.

Белорукая вздыхает.

– Она принимала меры, чтобы спасти тебя от Ритуала Чистоты, но ее поймали джату. К ней применили Право казни.

Из горла вырывается всхлип. Право казни. Если последнюю смерть матери было так же трудно найти, как мою, даже представить не могу, какие муки она пережила, прежде чем покинуть этот мир.

Из моих глаз катятся слезы, и я вздрагиваю, когда Белорукая касается ладонью моей щеки.

– Пусть тебя утешает то, что мать очень тебя любила, Дека. Все, что она делала, – было ради тебя.

Слова прожигают меня насквозь. Я не хочу их слышать, не хочу их даже думать, но должна затолкать боль поглубже. Настала пора задавать вопросы. Трудные вопросы.

– Как вы ее встретили? Мою маму? Она помогла вам меня создать?

– Тебя создать? – Белорукая смеется, будто застигнутая этим врасплох. – Даже я не обладаю подобной властью. Нет, я должна была приглядывать за тобой, и я делала это всю твою жизнь. И даже до того, как ты попала в живот Уму. Таков был, видишь ли, мой долг.

Я раскрываю рот, не в силах понять, что она говорит. До того, как я попала в живот матери? Долг?

Белорукая подходит ближе, ее улыбка становится жгучим, напряженным оскалом. Меня прошибает дрожь. Лицо Белорукой застывает той же гримасой рвения, что у жрецов, читающих отрывки Безграничных Мудростей. Остальные алаки расступаются перед ней, как подданные перед королевой. Как солдаты перед генералом. Смертовизги позади них молча наблюдают за происходящим, гиганты, что возвышаются над гораздо меньшими сестрами.

– Когда Золоченые, проливая слезы, создали золотое семя, из которого ты выросла, я была там, – заявляет Белорукая. – Когда джату создали Право казни и вписали его в Безграничные Мудрости, дабы сделать законным, это я спрятала тебя у себя в утробе. И когда мои сестры воссоединились, готовясь к этой войне, это я нашла твою мать – юную алаки на грани перехода, не подозревающую о своем божественном наследии.

Божественное наследие…

Что-то в этих словах заставляет меня покрыться мурашками, но я сдерживаюсь, храню молчание.

– Уму начала истекать божественным золотом в пятнадцать лет, – продолжает Белорукая. – Когда она в панике бросилась ко мне, я поведала ей, кто она и что случилось с нашим родом. Она рыдала у моих ног, спрашивала, чем может быть полезна. И я поняла: она – идеальный сосуд. Мы дождались возраста, в котором она могла тебя понести, и когда она вошла в воды озера Варту-Бера, я опустила в них твое семя. И вот десять месяцев спустя появилась ты, по образу одновременно и Умы, и мужчины, которого она выбрала, чтобы тебя растить. Идеальное подобие человека.

Грудь сдавливает, и я едва дышу. Семя? Сосуд? О чем она?

Кейта качает головой.

– Вы сбиваете Деку с толку, – произносит он, переводя взгляд с меня на Белорукую и обратно. – Все эти толки о божественном золоте и семени. Вы говорите на языке не легенд, а истин.

– Легендами люди называют то, что не понимают, – насмешливо фыркает Белорукая. – Они считают меня легендой, и все же я живу с тех самых пор, как из враждующих племен была рождена Отера. Я помогала создавать эту империю. Я, мои сестры и наши матери… вот, кто сделал Отеру такой, какова она теперь.

– Матери? – ахаю я. – Вы о Золоченых? О демонах?

Перед глазами мелькает вереница храмов. Неужели Белорукая отправляла меня туда намеренно, чтобы я сама увидела статуи?

– Демоны? – Белорукая презрительно взмахивает рукой. – Золоченые никогда не были демонами. Они – богини. Они правили Отерой, пока против них не восстали собственные сыновья. Джату отчаянно жаждали власти, потому пленили наших матерей и убили нас, своих сестер, и всех наших детей. Они, предатели, думали, что им удалось нас уничтожить, но из последних сил матери им помешали. Последним свободным вздохом они сделали нас, алаки, поистине бессмертными, дав нам силу воскресать еще более свирепыми существами – смертовизгами. А затем они создали Нуру, единственную, кто способен существовать между алаки и смертовизгами. Единственную дочь, способную освободить их всех.

Внутри меня что-то разбивается на куски. Теперь я понимаю, почему смертовизги произносили слово «Нуру» с такой обидой.

Белорукая подбирается ближе, заглядывает мне в глаза.

– Ты – Нуру, Дека. Ты – избавительница. Твоя задача – освободить наших матерей. Освободить нас всех.

Я не могу шелохнуться, не могу дышать. Избавительница? Освободить их всех?

– Бред! – выплевывает Кейта. – Что это значит, Дека должна…

– Тебе слова не давали, человечий сын! – щерится незнакомая женщина в доспехах. – Тебе здесь не рады.

Смертовизги ощетиниваются, по пещере эхом разносится сердитое рычание.

– Убийца! – восклицает одна.

– Лорд Гар-Фату. Сколько он убил… – вторит другая.

Они обступают его, гремя шипами.

– Кейта! – ахаю я, силясь подняться из воды.

Он быстро обнажает меч, готовый защищаться.

– Успокойся, Дека. – Белорукая мягко толкает меня обратно и уходит к женщине в доспехах. – Оставь его, Зайнаб.

– Но он…

– Он сохранил Нуру, рискуя собственной жизнью, – сурово перебивает ее Белорукая. – Одного этого уже достаточно. К тому же он никогда не предаст Нуру. – Повернувшись, она твердо смотрит Кейте в глаза: – Не предашь?

– Нет, конечно! – отвечает он. – Она моя… моя напарница.

– Именно, – принимает его невнятное признание Белорукая и снова обращается к Зайнаб: – Вдобавок он мой потомок.

Зайнаб рычит:

– У тебя их сотни. У всех нас. Все мы матери. Праматери.

Белорукая неумолима.

– Ты к нему не прикоснешься. Никто его не тронет. – Она многозначительно оглядывает смертовизгов. – С этого момента и до тех пор, пока лорд Гар-Фату не попытается нас убить, мы отвечаем ему тем же.

По пещере разносится ворчание. Белорукая рывком разворачивается к собравшимся.

– Такова моя воля как вашего генерала, и вы подчинитесь!

Ворчание мгновенно стихает, даже смертовизги больше не перещелкиваются на своем языке.

– Уходи, – говорит Белорукая Кейте. – Возьми Масайму. Он доставит тебя к армии в целости и сохранности.

– Но я… – обеспокоенно поворачивается ко мне Кейта.

– Уходи, пока мои сестры не разорвали тебя на части, – приказывает Белорукая. – Их терпение иссякает.

Кейта быстро кивает.

– Могу я хотя бы попрощаться?

– Поторопись.

Снова кивнув, Кейта опускается в воду, мягко прижимает ладонь к моей щеке.

– Дека, – тихо произносит он с печалью во взгляде.

Я силюсь протянуть ему мизинец и улыбаюсь, когда Кейта обхватывает его своим.

– Обняла бы тебя, если бы только могла пошевелить руками, – шепчу я и хочу признаться, совсем тихо: – Кейта, я…

Он касается моих губ своими.

По коже мгновенно разлетаются искры. Я едва замечаю раздраженное ворчание смертовизгов, рычание женщин в доспехах… я чувствую лишь грохот собственного сердца и тепло Кейты. Оно наполняет все мое существо, несмотря на холод воды.

Кейта на вкус как карамбола и огонь.

Как родной дом.

Время словно застывает вокруг нас, окутанных магией. Мгновение, которым я буду дорожить вечно. Когда Кейта наконец отстраняется, в его глазах удивление.

– Всегда хотел, чтобы мой первый поцелуй случился с кем-то особенным, – шепчет он. – Чтобы он случился с тобой.

От слез щиплет глаза.

– Я рада, что это был ты, Кейта.

– И я рад, – отвечает он, еще раз сжимает мою ладонь, а затем забирается на Масайму. – Прощай, Дека. Быть может, однажды мы снова увидимся.

И он исчезает, выехав из пещеры на эквусе, под рычание смертовизгов и алаки-старейшин.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться, но усмиряю свою печаль. Нужно думать о более насущных вещах. Нужно задать тысячу вопросов. Если я – Нуру, существо, созданное, дабы освободить смертовизгов и алаки, то как же мне выполнить свое предназначение?

И что же Белорукая? Если все это правда, почему она позволяла мне творить над смертовизгами столько зверств? Они с моей матерью могли предотвратить все, что произошло, если бы просто похитили меня при рождении. Зачем они вообще позволили мне расти среди людей, переживать столько боли, если все это время я могла быть здесь, среди себе подобных?

Вопросы вертятся в голове, но размышлять над ними некогда. Наваливается усталость, сейчас я поддамся ей и засну.

* * *

С наступлением утра Белорукая все еще рядом, а с ней и несколько смертовизгов. Они все стоят кругом, соединив руки, издавая горлом рокот. Звук отзывается в моем теле дрожью, заставляя сухожилия быстрее срастаться, крепнуть, и я благодарна им, благодарна за всю их заботу. Армия императора отсюда всего в четырех днях пути.

Мысль наполняет меня беспокойством. В конце концов, там Бритта и остальные. Могу лишь надеяться, что их не наказали, когда меня нарекли предательницей. Могу лишь надеяться, что Бритта выздоравливает – что она не скончалась от ран или чего похуже.

Например, от Права казни…

Гоню прочь ужасную мысль, возвращаясь к вопросу своего происхождения. Что вообще значит быть Нуру? Как именно я должна освободить богинь? Теперь я знаю, что они здесь, на вершине этой горы, спрятаны в храме, подобном тем, в которых гнездились смертовизги. Вот почему они там и собирались, вот почему вырезали семью Кейты, когда их здесь обнаружили. Это их главное святилище: место упокоения их богинь. А первобытные гнездовья – миф, который Белорукая создала, чтобы император сосредоточил здесь все свои армии.

Это, полагаю, облегчит мне задачу. Пока я буду освобождать богинь, император и войска будут слишком заняты битвой. Но что произойдет, когда я справлюсь? Все еще не представляю. Я даже не знаю, каковы эти богини – какова истина по сравнению с тем, что мне рассказывают.

Поворачиваюсь к Белорукой. Она стоит рука об руку с Катьей, продолжая рокочущий напев.

– Белору… то есть Фату, – исправляюсь, называя ее настоящее имя.

Женщина улыбается.

– Белорукая вполне сойдет. Фату – старое имя, которого уже давным-давно никто не боится. А вот Белорукая… – Она щелкает пальцами в железных перчатках. – Это имя скоро станет нелегко позабыть. Кроме того, получить его от тебя – для меня величайшая честь.

Я содрогаюсь. Что-то в ее глазах говорит мне, что она и правда так считает.

– Почему так важно освободить богинь? Что изменится, если они вернутся в наш мир?

– Все, – отвечает Белорукая. – Изменится все. Императоры Отеры слишком долго нас угнетали. Клеймили нас демонами. Но теперь настал их черед. Как только ты пробудишь богинь, они сделают Отеру такой, какой она была когда-то – землей свободы, где мужчины и женщины правят наравне, где женщин не оскорбляют, не избивают, не насилуют. Где их не делают узницами в собственных домах, где им не говорят, что они грешны и нечестивы.

Белорукая смотрит на меня сверху вниз, и ее глаза серьезны.

– Ты поможешь нам возродить те радостные времена. Ты поможешь нам завоевать свободу для всех нас – для каждой женщины в Отере, даже той, кто не алаки.

Свободу для каждой женщины…

Я содрогаюсь, вспоминая страх Газаль перед водой, тоску Катьи по дому, слезы в глазах Белкалис, когда она просила меня никогда не забывать. Все они такие разные – и все сражаются с миром, где они нежеланны, ничтожны, презренны.

Свобода для них – свобода для всех нас. И под рокот смертовизгов я позволяю себе раствориться в этой драгоценной мысли.

34

Полное исцеление занимает два дня. Все это время меня окружают рокочущие смертовизги. Они не едят, не спят, просто выполняют порученную им задачу. Когда на второй день я наконец встаю, то чувствую себя как никогда сильной. Это даже к лучшему. Армия уже у подножия гор, цитадели смертовизгов. Вот-вот разразится последняя битва.

– Готова? – произносит Белорукая, жестом приказывая мне выйти из воды.

Я делаю, как велено, упиваясь новой силой мышц, мощью, которую я ощущаю самим нутром. При малейшем движении под кожей вспыхивают золотом вены и скользят по рукам. Несмотря на все, что говорил чиновник в Зале Джор, мой целительный сон уничтожил позолоту, прежде их покрывавшую. Может, это отчасти и значит быть Нуру. Я чувствую себя как никогда живой. Теперь я знаю свой путь. Теперь я знаю свое предназначение.

В конце концов, Белорукая самым тщательным образом мне это объяснила.

За эти дни она ответила на все мои вопросы – даже рассказала, как они с моей мамой стали союзницами: мать была Тенью, а им не приходится проходить Ритуал Чистоты. Поскольку Тени испытывают жесточайшую тренировку и получают массу ранений, любую алаки в Варту-Бера немедленно бы обнаружили. Когда во время цикла мать начала истекать проклятым… нет, божественным золотом, Белорукая быстро это почувствовала и приставила ее к себе помощницей, подальше от битв.

Затем мать забеременела, и настоятели прознали об этом, прежде чем Белорукая успела как следует спрятать ее. За то, что мать запятнала честь Теней, ее приговорили к смерти. У Белорукой не осталось иного выбора, кроме как помочь ей сбежать. Она договорилась с отставным солдатом – моим отцом, – чтобы он вывез Уму, и больше с ней не связывалась, опасаясь подвергнуть ее опасности. К тому времени император пристально следил за Белорукой, не доверяя идеям об отрядах алаки, которые она взращивала.

Потом мне исполнилось пятнадцать, и надо мной нависла угроза – Ритуал Чистоты. Тогда они с матерью отправились на поиски друг друга.

И Белорукая послала в Ирфут смертовизгов.

Ирония причиняет жгучую боль. Смертовизги всеми силами старались меня спасти, а я приказала им убраться и обрекла саму себя на все, что случилось в том подвале. Я оказалась виновницей своих страданий.

Но, возможно, это и к лучшему. Жизнь в Ирфуте показала мне, каково это быть человеческой девушкой: глубоко верить в Безграничные Мудрости, а в итоге оказаться в ловушке их нескончаемых заповедей и наконец быть преданной ужасам Права казни.

Если мне предстоит бороться за женщин – всех женщин, – я должна знать, как мыслят человеческие девушки, должна испытать ту же боль, что и они.

– Я готова, – киваю я Белорукой.

– Тогда пора, – произносит она, жестом отдавая приказ.

Пара старших алаки выходят вперед, держа в руках мерцающие белые доспехи. Я узнаю адскую броню, но такую я еще никогда не носила. Если обычная покалывает кожу, эта – взрывается фейерверками. По ней переливаются тысячи цветов, словно радуга на поверхности озера.

– Подарок наших матерей, – объясняет Белорукая, – небесная броня, достойное дополнение к первому, что ты уже получила.

Она указывает на Иксу, который ждет у стены, облаченный в такой же доспех. Теперь у него есть крылья – красивые синие крылья, блестящие чешуей и перьями, как и он весь.

– Иксу дали мне богини? – пораженно ахаю я.

Белорукая кивает:

– Каждому ребенку нужен питомец, а что может быть лучше питомца, способного менять облик и защитить в моменты уязвимости.

Икса действительно все это умеет – и много больше.

«Я знала, что ты мой», – шепчу я ему.

«Де… ка», – радостно соглашается он.

Полностью облачившись в броню, я гляжу на свое отражение в озере и с трудом узнаю себя, с трудом узнаю девушку в крылатых доспехах, с мерцающими двойными клинками в руках. Из воды в ответ смотрят неожиданно серые глаза на темнокожем лице.

Такие же серые, как у моего отца, когда он меня обезглавил. Мысль наполняет меня гневом и сожалением.

Человек, которого я оставила в Ирфуте, никогда по-настоящему не был моим отцом, в моих жилах нет ни капли его крови. Может, поэтому он так легко отказался от меня в пользу Права казни. Пусть он и считал меня своей, что-то глубоко внутри наверняка нашептывало, что я ему не родная. Ни плотью, ни кровью. Подобно тем, кто создал меня, я полностью божественна – не смертовизг и не человек, но существо, способное подражать обоим. Я могу быть такой, какой хочу.

И я больше не желаю быть похожей на этого человека.

Я думаю об этом – и мои глаза меняются, темнеют. Когда я снова смотрю в воду, они такие же черные, как у Белорукой, как у старших алаки. Глаза, которые принадлежат уже только мне, по праву.

Глаза, которые подтверждают, что я созрела и обрела силу.

Улыбаясь, я надеваю боевую маску и поворачиваюсь к Белорукой и Катье, которая будет сопровождать меня на своем грифе. Зверь рокочет в ответ на поглаживания закованной в броню руки.

– Я готова, – объявляю я.

Белорукая с улыбкой нежно касается ладонью моей щеки.

– Помни, ты – божество. Тебя не убить смертным оружием. Единственная надежда людей – пленить тебя, как наших матерей.

– Я помню, – киваю я.

– Тогда выступаем.

* * *

Мы вылетам из пещеры под гул битвы. Под нами врезаются друг в друга армии, алаки и люди сражаются со смертовизгами, на фоне синего моря хлещет алая и золотая кровь. В воздух поднимается металлический запах, смешиваясь с более приземленной вонью мочи и рвоты. Запахи битвы, смерти. У меня сжимается желудок. Теперь, когда я знаю, кто такие смертовизги, мне невыносимо видеть, как сестры по крови поднимают против них оружие, против себе подобных. Невыносимо видеть, как они убивают друг друга. Перед глазами мелькают лица друзей – Бритта, Кейта, Белкалис, близняшки, другие уруни. Не знаю, что я буду делать, если во время этой бессмысленной битвы с ними что-то случится.

Пытаюсь подавить страх, стоя на спине Иксы, подражая тому, как Белорукая и Катья стоят на своих грифах. Армии нас не замечают, слишком занятые сражением – убийством друг друга. Они не замечают и войско алаки на марше с мечами наголо.

Теперь я понимаю, почему смертовизги нападали на деревни, почему их пленницы всегда были юными девчонками, почему в той давней вылазке среди джунглей я увидела убегающую малышку. Смертовизги чуют девочек на пороге обращения в алаки, чуют золото, бегущее по их венам. Все это время смертовизги спасали своих сестер-алаки, тренировали их в дебрях для этого самого момента – когда мы освободим наших матерей. Эта мысль наполняет меня надеждой и решимостью.

Я пробужу богинь.

Я уже чувствую, как внутри меня вскипает сила. Не нужно погружаться в боевое состояние, чтобы вызвать ее, не нужно нырять в темный океан подсознания. Она всегда была во мне – волна, готовая подняться в моих венах.

– Сестры-алаки! – рычу я голосом громче тысячи барабанов.

Сражение тут же застывает. Все вскидывают голову и прикрывают глаза, увидев парящую над ними меня. Я могу только представить, какое им открывается зрелище: силуэт в доспехах, стоящий на крылатом драгосе в такой же броне, две женщины на грифе по бокам, а за нашими спинами пылает солнце. Пусть Катья теперь смертовизг, я все равно считаю ее девушкой.

И еще больше впечатляют стройные ряды алаки – каждая в сияющей адской броне, каждая готова биться за своих матерей. Все они – девочки, которых спасли смертовизги.

– Не сражайтесь со смертовизгами! Они – ваши сестры! – кричу я. – Император и жрецы вам лгали, они вынуждают вас убивать себе подобных! Когда алаки умирают, они перерождаются как смертовизги! Не сражайтесь с ними!

Алаки неуверенно переглядываются. Мне нужно дать им больше причин поверить, чем пустые слова и сияние. Мне нужно убедить их повиноваться по собственной воле, а не по приказу голоса, как я раньше поступала со смертовизгами.

Снимаю шлем и маску, передаю их Катье. А потом лечу вниз, пока не оказываюсь прямо над передними рядами. Теперь я почти лицом к лицу с генералами, с Белкалис и новобранцами. Стараюсь отыскать взглядом Кейту, Адвапу и остальных, но их нигде нет.

– Дека! – потрясенно выдыхает Белкалис, не обращая внимания на брызжущих слюной генералов, на напрягшихся солдат. – Дека, это ты?!

– Я не забыла, Белкалис, – отвечаю я. – И никогда не забуду, что случилось с тобой – со всеми нами.

Повернувшись к алаки, я вновь усиливаю голос:

– НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, КАК ЛЮДИ К НАМ ОТНОСИЛИСЬ! НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, КАК ОНИ НАС НАЗЫВАЛИ!

Я вонзаю клинок в ладонь и вскидываю ее вверх, сверкающую золотом крови.

– Демоны! – кричу я, указывая на солдат, которые теперь в замешательстве озираются. – Они называли нас демонами, хотя мы дочери богинь! Золоченые никогда не были порождениями ада. Они – богини, основавшие Отеру, богини, которых джату заточили в этих самых горах. Сегодня настал тот день, когда мы освободимся от лжи джату. Алаки, бейтесь бок о бок со смертовизгами, своими сестрами! Освободитесь от джату!

И теперь звучащую в моем голосе истину нельзя отвергнуть. Поднимается суматоха, алаки, ломая строй, бегут к смертовизгам. И под командованием старших алаки начинают спуск с горных склонов те, что ожидали у меня за спиной. Их многие сотни.

– Уничтожить алаки! – верещат охваченные паникой генералы своим солдатам. – Убить всех предателей! И убить ЕЕ!

Они тычут в меня пальцами, но я улетаю обратно, прежде чем лучники успевают прицелиться.

– Смертовизги, алаки! – зову я. – Не причиняйте вреда новобранцам-джату, если в этом нет необходимости! Они ничего не знали!

Когда я взмываю выше, в сопровождении Катьи направляясь к горам, мне кланяется Белорукая.

– Здесь я тебя покину, – говорит она. – Я должна остаться и наблюдать за битвой.

На моем лице, по всей видимости, отразилось смятение, поскольку Белорукая добавляет:

– Не волнуйся, у храма тебя ждет провожатая.

– Благодарю тебя, Белорукая, – киваю я. – За все.

Как никогда я понимаю, насколько она хитра, насколько скрупулезна в своих интригах. Она использовала императора, чтобы освободить свой род от Права казни, пообещав, что мы уничтожим смертовизгов, а сама выковала армию – армию, что отныне сражается на нашей стороне, зная правду о своем наследии.

До того момента, когда наша империя освободится от чудовищ… Теперь я понимаю, о чем Белорукая говорила, кто такие настоящие чудовища.

– Возможно, я все это время казалась жестокой, но на то была причина, – произносит она. – Надеюсь, ты однажды простишь меня за все, что я не сумела сделать, за всю правду, которую я не сказала, за боль, которую ты вынесла из-за моего молчания.

– Теперь я знаю, все это было нужно, чтобы я научилась, – принимаю я ее извинения.

Белорукая улыбается, а затем вновь возвращает внимание битве и дует в изогнутый рог. В ответ раздается далекий грохот. Обернувшись, я вижу орды эквусов, что с непринужденной легкостью хлынули вниз с дюн позади армии людей. И еще больше эквусов врезается в ее фланги – классическая, верная и по сей день военная стратегия.

– Побеждай или умри! – Белорукая взмахивает мне ладонью.

– Мы, мертвые, приветствуем тебя! – отзываюсь я, ударяя кулаком по сердцу.

Белорукая с улыбкой кивает. А потом стремительно спрыгивает с грифа, в полете сшибая с мамунта человеческого генерала и вспарывая ему горло когтями, принимается без усилий кружить в танце смерти, а кровь льется на нее дождем.

Я отворачиваюсь от этого зрелища, нацеливаю взгляд на горный пик впереди. Я должна выполнить свою задачу. Я смогу, твердо шепчу я себе. Я справлюсь.

* * *

У вершин гор Н’Ойо холодно и облачно. К счастью, холод надо мной не властен, меня согревают небесная броня и боевая маска, растворяющие кристаллики льда, что образуются на лице.

– Готова, Дека? – спрашивает Катья.

Она явно нервничает, кусает губы так же, как делала это, когда была алаки.

– Как никогда, – отвечаю я, разглядывая сверкающие белые пики, а потом поворачиваюсь к ней: – А каково это? В смысле, быть смертовизгом?

Теперь, когда у меня появилось время подумать, мне становится любопытно – или же так я пытаюсь отвлечься от размышлений о важности моей задачи.

Катья пожимает плечами.

– Не так странно, как было вначале.

Когда я в замешательстве хмурюсь, она объясняет:

– В один момент когти смертовизга вспарывают мне спину, а в следующий раз я уже просыпаюсь в этом теле. Просто щелк. – Она щелкает пальцами. – Видишь ли, есть эти… яйца. На дне всех прудов…

Я ахаю, широко распахивая глаза, когда вспоминаю пруд, из которого вышел Икса, золотые валуны на дне. Значит, это было место, где рождаются смертовизги. А Иксу, видимо, поместили туда охранять яйца, пока те не созреют.

– Когда алаки умирает, появляется новое яйцо, а ты просыпаешься уже взрослым смертовизгом, – продолжает Катья.

– А что со старым телом?

Я видела трупы алаки, гниющие на поле боя, все ужасного синего цвета последней смерти. Они просто остаются лежать, как любые другие мертвые тела, но вдруг позже происходит что-то мне неизвестное.

Катья снова пожимает плечами.

– Гниет, наверное. А вот новое… оно просто как бы вырывается из яйца, а потом ты всплываешь, и вокруг тебя собираются сестры по крови, успокаивают, говорят, что все с тобой хорошо… только все они смертовизги, и ты теперь тоже. И люди теперь всегда тебя так боятся. – Катья отводит взгляд. – Знаешь, человеческий страх – это самое худшее.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что он заставляет нас убивать их, – тоскливо шепчет она. – Как только люди чувствуют, будто нутром, что мы близко, их переполняет страх. И его запах нас захлестывает, отсюда туман и визги.

Теперь я все понимаю.

Золоченые сделали смертовизгов, своих воскрешенных дочерей, природными хищниками. Поэтому они крупнее и страшнее, поэтому в них заложен инстинкт убивать своих природных врагов. Они буквально созданы противостоять людям.

И я тоже.

Теперь я понимаю, почему много лучше других я вижу в темноте, почему мне не нужна еда или вода, почему я лучше обычных алаки выношу боль. Золоченые даровали мне все способности, необходимые, чтобы выжить в мире, готовом меня убить.

– Но все-таки я рада, – коротко добавляет Катья.

– Почему?

– Потому что я еще жива.

– Но что будет, если ты снова умрешь? Уже как смертовизг.

Я их убивала и знаю, что тела смертовизгов не растворяются в пустоте. Они остаются лежать на земле и тоже гниют… пока их, конечно, не разберут на трофеи. Вспоминаю – и нутро сводит от жгучей вины.

– Старейшины говорят, что нас, как и всех, ждет Заземье, – пожимает плечами Катья. – И я, наверное, даже не против…

– Почему?

Она поворачивается ко мне с грустной, но храброй улыбкой.

– Потому что мне больше не придется сражаться. – Она опускает взгляд на свои когти. – Я уже тебе говорила… все, чего мне хотелось, это только выйти замуж за Риана, завести детей, собственный дом…

Бедная Катья.

Я столько времени провела в битвах, что почти позабыла о таких девушках, как она, – тех, кто желал лишь семью и дом.

Они всегда первыми умирали в Варту-Бера, погибали во время вылазок или жестких тренировок.

Поле боя – не место для нежных, невинных душ.

– Их у меня уже никогда не будет, – говорит Катья, – но в Заземье я обрету покой. Все заслуживают покоя, как ты думаешь?

– Все заслуживают, – киваю я. – Надеюсь, когда дело будет сделано, мы его получим.

– Я тоже надеюсь, – соглашается Катья с улыбкой.

Облака под нами рассеиваются, открывая Храм Золоченых. Он лежит посреди кратера самого высокого пика гор Н’Ойо, исполинское сооружение, по меньшей мере, в четыре раза больше всех, которые я когда-либо видела, ведущие к нему ступени тянутся целую милю. Его окружает озеро чистой белой соли, и солнце отражается от крупинок так ярко, что приходится прикрыть глаза ладонью.

К моему потрясению, когда мы приземляемся, на ступенях у храма сидит уже не меньше полусотни зеризардов.

Мельком вижу их красные седла, и меня пронизывает страх. Теперь я понимаю, почему не заметила на поле боя ни императора, ни его стражу. Он все это время ждет меня здесь.

– Император… он уже тут! – восклицаю я, спеша слезть с Иксы.

– Неважно, мы ведь тоже, – отвечает знакомый голос.

Рывком развернувшись, с удивлением обнаруживаю у окутанного тенями входа в храм Адвапу.

Она ухмыляется и цокает языком.

– Ты никогда не уделяешь внимание окружению, Дека. Поработай над этим в будущем, если мы выживем.

35

– Адвапа?! – ахаю я, бросаясь вперед и обнимая ее. – Что ты здесь делаешь?!

Она крепко стискивает меня в ответ и отпускает.

– Тебя жду, – говорит Адвапа. – Нас послали сюда тебя охранять.

Наконец вижу позади нее других алаки и смертовизгов. Их целый отряд, и Аша тоже здесь – она машет мне рукой и улыбается.

Отвечаю тем же, затем спешу к дверям храма.

– Но как? – потрясенно спрашиваю я на ходу. – Почему?

Адвапа пожимает плечами.

– Нибари всегда поклонялись Золоченым. Даже после Права казни мы остались непоколебимы в своей вере. Мы с сестрой ждали этого момента всю жизнь.

Когда Аша важно кивает, я наконец понимаю: они отправились в Варту-Бера намеренно. Окружающие могли даже не знать, что они алаки. Жрецы не селятся у Нибари, считая их слишком уж язычниками. Они отправляются в пустыню два раза в год, чтобы провести Ритуал Чистоты, и все. Близняшки могли бы здесь скрываться до конца дней, но не захотели.

Вот почему тренировки давались им так легко, они бегали быстрее и дрались лучше остальных, вот почему они всегда казались чуточку старше, чуточку мудрее, даже когда действовали незрело.

Просто они и есть старше – много, много старше.

– Адвапа? – хрипло зову я. – Неужели вы из первородных?

– Первородных? – взрывается она хохотом. – Нет, вовсе нет… нам с сестрой всего три сотни годков.

– Три сотни? – ошеломленно повторяю я. – А как же…

– Объяснения потом, – говорит Адвапа, резко остановившись.

Мы вошли в храм и теперь смотрим в лицо неизвестности – длинные коридоры, что тянутся в темноту и ведут в безграничье неизвестно куда. От одной мысли у меня дрожат руки.

– Император уже где-то там, – сообщает Адвапа.

– Знаю, – отвечаю я. – Я видела зеризардов.

– И не только он, – продолжает Адвапа с тревогой в глазах. – Кейта тоже.

Внутри все леденеет.

– Кейта?

Адвапа кивает:

– Император поймал Кейту, когда он доставил тебя к озеру и вернулся. Дело, скорее всего, плохо, Дека. Приготовься.

* * *

В храме царят затхлость и тишина. Над нами возвышаются черные колонны, покрытые изображениями Золоченых. На всех них мудрая южанка, нежная северянка, воительница востока и мать запада побеждают чудовищ, сражаются с мятежниками, возводят стены Хемайры. На каждой резной картине Золоченые куда крупнее людей, их можно даже назвать гигантами.

Интересно, в жизни они такие же? Мне так все интересно, и, может, если задаваться и задаваться вопросами, мне не придется думать о Кейте во власти императора, признавать, что мое тело сковывает всепоглощающий страх.

Я продолжаю разглядывать резьбу, богинь, что восседают на величественных тронах, ласково взирают сверху вниз на крошечных людей. Их окружают алаки и джату, они выделяются доспехами на фоне простого люда и жрецов. А среди этих жрецов есть еще кое-кто, о ком я никогда раньше не думала. Даже представить не могла.

Жрицы.

Колонна за колонной я вижу женщин, которые являют собой – то, о чем я и не мечтала: они жрицы, старейшины, писцы, все то, что отведено мужчинам. И когда я осознаю, насколько же глубоко отравлен мой разум, если я так этим потрясена, внутри меня нарастает гнев. Я выдыхаю, пытаясь успокоиться. Я должна быть готова к встрече с императором.

Он совсем рядом, в конце коридора, где откуда-то льется тусклый свет. И Кейта тоже там.

Кто-то касается моей руки, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

– Все в порядке? – спрашивает Адвапа.

Киваю.

– Нельзя терять бдительность, Дека, только не здесь.

«Не тогда, когда на кону судьба богинь – не говоря уже о Кейте», – мысленно заканчиваю я ее фразу.

– Я бдительна, – сжимаю рукояти обеих атик. – Я готова.

– Тебе нужно только освободить богинь, – напоминает Адвапа. – Просто освободи их. А мы позаботимся об остальном. Мы защитим Кейту.

Я киваю второй раз. Я знаю свою задачу.

Адвапа снова касается моей руки.

– Я в тебя верю, – мягко произносит она. – Всегда верила, с того самого момента, как Белорукая отправила меня к тебе.

Вдруг вспоминаю, как впервые встретила ее в той повозке, как Адвапа вечно закатывала глаза и спорила. С тех пор она всегда рядом, всегда с шуткой наготове, с кривой, ироничной усмешкой. И меня не беспокоит, что она – шпионка Белорукой, ведь она всегда была моей настоящей подругой. Я знаю это наверняка.

Адвапа прерывисто выдыхает.

– Вот почему я могла все это творить, убивать…

– Ты никогда не убивала больше своей нормы, – напоминаю я, сжимая ладонь Адвапы, чтобы она не продолжала.

Не могу даже представить, каково ей было все это время знать, кто такие смертовизги, и притворяться, наблюдать и даже присоединяться к их убийству. И Белорукой, и остальным, кто втайне готовил восстание. Их вина и моя – едкая бездна, разъедающая нутро.

Напоминаю себе, что все это необходимо для достижения цели. Все эти смерти были нужны, чтобы привести нас сюда.

Я не подведу Адвапу. Больше никого не подведу.

– И я в тебя верю, – отзываюсь я.

Адвапа кивает, и вместе мы уходим в глубь храма.

* * *

Моим глазам открывается зрелище много хуже, чем я воображала.

Не только Кейта был связан и лежал с кляпом во рту, но и Бритта. Она в сознании, но сильно бледна и лежит на полу. Император сидит рядом с ними на богато украшенной скамье, и на его лице самодовольная ухмылка. В отличие от джату, на нем почти нет брони, а голову венчает корона. Под рукой у него арбалет с золотыми стрелами.

– Нуру, – презрительно усмехается император, когда я спускаюсь по ведущим в зал ступеням.

Я невольно бросаю взгляд на Кейту, и меня охватывает ужас: его лицо покрыто синяками и кровью, обе руки до сих пор кровоточат. К горлу подкатывает тошнота, приходится стиснуть кулаки, чтобы сдержаться и не броситься к Кейте. Не броситься к Бритте.

Кейта ловит мой взгляд, и в его глазах вспыхивает короткое: «Беги, Дека».

Возвращаю внимание императору.

– Ну наконец-то ты раскрыла, кто ты такая, – ухмыляется и злорадствует он.

Теперь его лицо совсем другое – холодное, полное ненависти. Он совсем не похож на человека, которого я когда-то знала, которым почти восхищалась.

– Я только что это узнала, – говорю я. – Но вы знали всегда.

– Я не знал, что это ты. – Император пожимает плечами, вставая со скамьи. – Думал, очередная аномалия… как твоя подружка.

Он опускает ботинок на шею Бритты, и она охает со слезами на глазах.

Внутри все леденеет.

– Пожалуйста… – срывается с моих губ.

– Пожалуйста что? – интересуется император. Он смотрит на Бритту сверху вниз, и его глаза холодны – очень холодны. Прямо как у моего отца, у Ионаса. – Ты знаешь, что она почти высвободилась? Даже столь слабая, она чуть не отбилась от моих солдат. К счастью, у нас остались оковы, которыми мы пленили мою бабку.

Когда я в замешательстве вскидываю брови, император поясняет:

– Владычицу эквусов. Так ее теперь называют, верно? Когда-то давно она была известна как Фату Неумолимая.

Невольно ахаю. Вспоминаю, с какой горечью Белорукая смотрела на статую, что вздымается из Слез Эмеки. Статую, которую, как я теперь понимаю, создали по ее образу.

– Знаешь, мы однажды ее расчленили, – со страшной улыбкой продолжает император. – Мои праотцы то есть. Разрубили на четыре части и насадили на колья в дворцовых подземельях, когда она попыталась защитить своих матерей. Мне все это поведал отец, а сам он слышал историю от собственного отца, а тот от собственного и так далее. Так вот, праотцы, к сожалению, так и не сумели найти ее последнюю смерть и потому бросили ее на несколько сотен лет, пока она не сошла с ума. Первородные, видишь ли, не впадают в золоченый сон. О, как она умоляла ее освободить. Сотни лет умоляла и рыдала, клялась, что будет нам служить, вероломная сука. И она служила веками – до этих пор.

Из горла невольно вырывается всхлип. Бедная Белорукая! А я-то думала, что настрадалась в Ирфуте, когда она пережила в тысячу раз худшее. Неудивительно, что ее не волновала моя боль, боль остальных. Какие мучения она вынесла за эти кошмарные столетия… От одной мысли дрожат руки, а в душе закипает гнев.

Император Гизо, не замечая этого, снова тычет ботинком в шею Бритты. Она охает от боли, и мне приходится стиснуть зубы.

– В те же оковы мы и поймали твою подружку. Они сделаны из небесного золота, которое мы собрали у богинь, прежде чем заточили их здесь. Его не сломать даже таким, как ты. Даже Фату.

Он с отвращением цокает языком, глядя на Бритту.

– Алаки не должна быть такими сильными, но такова природа аномалий. С другой стороны, поэтому я и согнал вас всех в Варту-Бера – самых сильных, быстрых, хитрых. Я отправлял туда все аномалии.

– Он следил за нами, – в ужасе догадываюсь я.

Император кивает:

– Я искал Нуру. Моя вероломная бабка пыталась меня убедить, что Нуру явится как смертовизг, но я знал, что это будет алаки. Сначала я думал, что ей будет сильнейшая или хотя бы самая быстрая. Я понял, что это ты, лишь много позже. Бабка, видишь ли, скрыла от меня нюансы твоей способности.

Император делает шаг ближе, весело ухмыляясь, когда алаки и смертовизги тоже придвигаются, готовые меня защитить. Но, по крайней мере, он больше не давит Бритте на шею. Убеждаюсь, что с ней все в порядке, и быстро перевожу взгляд на императора.

– Когда вы поняли? – спрашиваю я, пытаясь его разговорить, мне нужно как можно дольше удерживать его внимание на себе.

Что угодно, лишь бы он больше не причинил вреда Бритте и Кейте.

– В тронном зале, как только увидел твое лицо, – отвечает император. – Можешь сколько угодно изображать человека, но я почуял на тебе их запах.

– Чей запах?

– Божественных сук! – шипит он, тыча в конец зала, где на огромных черных тронах восседают четыре исполинские золотые статуи богинь.

Золоченые.

Мне даже не нужно подходить ближе, чтобы их узнать. Я ощутила их, как только вошла в зал, мощь, что обрушилась на меня безмолвным землетрясением. Я дрожу всем телом, глядя на выражения их лиц: печаль, смирение, ярость. Они погребены заживо, скованы, сидя на тронах.

– Думали, что могут нами командовать! – бушует император. – Что раз уж мы не можем их убить, то позволим изводить нас вечно. Мы им показали, этим демонам. Мы им показали…

Он разворачивается ко мне, его глаза сверкают ненавистью.

– Ты знаешь, что мы с ними сделали? Мои предки.

Качаю головой.

– Мы похоронили их в крови их собственных детей! – заявляет император с полным веселья зловещим смехом. – Мы переплавили множество адской брони, сказали алаки, мол, хотим создать кое-что как дань уважения матерям. А потом заманили их сюда и облили расплавленным золотом. Мы их сковали.

– Почему? – ошеломленно спрашиваю я. – Почему вы такое сотворили?

– Потому что они были чумой на этой земле! – шипит император. – Демоны во плоти, несмотря на божественный вид! С незапамятных времен мы, джату, поклялись защищать Отеру и потому сковали их так, чтобы они никогда не восстали. Никогда больше Отерой не будут править женщины – такова задача каждого императора дома Гизо.

Он смотрит мне прямо в глаза:

– Никогда не позволю ни одной из вас, грязных сук, снова сесть на трон.

Его слова, его ненависть глубоко бьют в самое сердце. Суки. Такое же мерзкое слово, как и все те, которыми разбрасываются в нашу сторону мужчины. Едва сдерживаюсь, чтобы не обнажить меч, и задаю последний вопрос:

– Так почему не убил меня сразу, когда понял, кто я такая?

Император кривит губы в жестокой усмешке:

– Потому что ты была полезна. Как это оказалось прекрасно, использовать тебя против смертовизгов – тебя, инструмент, который Золоченые создали, чтобы уничтожить мой род. А я использовал тебя, чтобы уничтожить их собственный.

Я вспоминаю всех смертовизгов, которых обрекла на смерть, которых убила своими руками, не слушая инстинкты, вопившие этого не делать, и меня захлестывают отвращение и вина.

– Сколько их ты помогла прикончить, Дека? Пять сотен? Шесть? Тысячу? – хихикает император. – Твой голос, божественный дар матерей, призванных их освободить, выкашивал целые гнезда.

Ко мне придвигается Адвапа.

– Дека, не слушай его. Покончим с делом.

Трясу головой, а император все продолжает тираду:

– Ты хоть раз чувствовала отвращение? Вину? Раскаяние? Наверняка! Мозгом костей чуяла! Чуяла всю кровь, которую проливала. Убийца своего рода. Великая отступница!

От его слов чуть не подкашиваются колени, но я делаю глубокий вздох и успокаиваюсь. Я не позволю императору Гизо влезть мне в голову. Не позволю ему загнать меня в кровавый дурман. Я завершу этот разговор на своих условиях – не только для себя, но для всех женщин, с которыми он и ему подобные когда-либо обращались жестоко. Что бы он ни говорил, я никогда не забуду того, что он творил – что все они творили.

Перед глазами вспыхивает воспоминание об изуродованной спине Белкалис.

Я пообещала ей никогда не забывать.

Глядя на императора Гизо, я медленно обнажаю мечи.

– Вполне может быть, но теперь я здесь, как и ты. – Наставляю на него атику. – Ты знаешь, что я освобожу богинь. Знаешь, что я выполню свое предназначение. Этому меня обучили кармоко – этому ты приказал меня обучить.

– Тогда мы в тупике, – пожимает он плечами.

– Видимо, так.

Он кивает джату. И когда они поднимают мечи, он отдает единственный короткий приказ:

– В атаку.

И начинается битва.

36

– Дека, к богиням! – ревет Адвапа, врезаясь вместе с остальными в ряды джату. – Мы их займем!

Я киваю, поворачиваюсь к Катье.

– Защити Бритту и Кейту! – кричу ей, взмахом указывая в их сторону.

Ее массивная фигура бросается в самую гущу боя, и спустя несколько секунд Катья хватает Бритту одной рукой, а Кейту другой и несется вверх по стенам так же легко и стремительно, как в прошлом, когда она была алаки. А я шумно выдыхаю, даже не подозревая, что успела затаить дыхание.

Они в безопасности. Теперь я могу сосредоточиться на цели.

Бегу к тронам по краю зала, подальше от сражения. Но все почему-то никак не сдвинется с мертвой точки. Смертовизги и алаки теснят джату, но те почему-то способны давать отпор.

Почему они так сильны?

Эту мысль обрывает свистящий звук. Поднимаю взгляд – и прямо передо мной стоит император.

– Как… – ошеломленно начинаю я.

Он с такой мощью впечатывает меня в стену, что та крошится. И когда я вновь сосредотачиваю на нем взгляд, император возвышается надо мной с жестокой улыбкой.

– Не ожидала? – произносит он и поднимает меня за ногу.

Он опять бьет меня о стену, и в голове взрываются звезды. Волнами накатывает чернота. Я едва могу думать, едва могу шевелиться.

Что это было?

«Дека?» – слышу как будто издалека голос Иксы.

Он врывается в зал и, едва завидев меня, лежащую, истекающую кровью, приходит в ярость.

«ДЕКА!» – ревет он и несется к императору, оскалив зубы.

Он кусает… воздух. Император испарился, будто и не было. Я хлопаю ресницами. Куда он делся?!

– А, перевертыш, – раздается голос императора откуда-то из-за спины Иксы. – Я тебя ждал.

Когда Икса рывком разворачивается, император действительно стоит у него за спиной со взведенным арбалетом. Он стремительно выпускает десятки стрел, одну за другой, перезаряжая их так быстро, что я не успеваю видеть даже движения рук. Лишь чувствую мощный порыв ветра, а потом вижу пригвожденного к стене золотыми стрелами Иксу. Он рычит, дергается.

«ДЕКА!» – зовет он, и его гнев сменяется паникой.

Икса вгрызается в стрелы, пытаясь освободиться. И меня охватывает страх: они сделаны из небесного золота. Он их не сломает, как бы сильно ни старался. Только усугубит раны.

– Перестань, Икса! – кричу я. – Ты только навредишь себе!

– Какая трогательная забота о безмозглом животном, – звучит над моим ухом голос императора Гизо.

Сам он возникает рядом так быстро, что само движение практически невидимо, и ухмыляется моей оторопи.

– Правда, тебе надо бы куда больше беспокоиться о себе, Нуру, – заявляет император и, схватив меня за горло, швыряет о пол.

По плитам подо мной разбегаются трещины, голова в шлеме гудит. Из ушей и носа льется кровь.

Император Гизо снова склоняется надо мной с ухмылкой на губах.

Его глаза кажутся иными – более темными… Теперь, вглядываясь в них, я осознаю, что они стали больше похожи на мои, на глаза Белорукой, чем принадлежащие обычному человеку. Они совершенно черные, как у старших алаки. Неудивительно, что он предпочитает носить маски.

– Кто ты такой? – ахаю я в ужасе.

Император бьет меня об очередную стену.

– Разве не догадалась? – злорадствует он, вздергивая меня обратно. – Я – джату, мужчина-потомок рода Золоченых.

И он опять швыряет меня об пол.

– Но джату – люди! – возражаю я, в страхе пытаясь отползти назад. – Их кровь чиста.

Он хватает меня за ногу, волочит по полу. Улыбка на лице императора теперь почти безмятежна. Он наслаждается происходящим – наслаждается тем, что причиняет мне боль.

Как я вообще могла думать, что он великодушен?

Он все швыряет меня о стену.

– Очень немногие из джату, которых ты встречала, являются истинными, – БАМ. – Мы все смертны… окончательно, – БАМ. – И наша кровь действительно красна. – БАМ. – И мы правда умираем как люди. – БАМ. БАМ. – Но наша отличительная черта – это сила и скорость, много превосходящие алаки.

Он бьет меня о стену в последний раз.

Все вокруг заполняет чернота. Едва держу глаза открытыми, настолько мне больно – раскаленные добела вспышки пробегают по нервам, тело пульсирует болью, ноют кости.

– Так ваш род… все это время вы прятались…

Император, забавляясь, присаживается передо мной на корточки.

– Нас всегда было меньше, чем сестер, поэтому мы заставили и алаки, и всех остальных поверить, что мы вымерли, утратили силу. Затем мы дали наше имя обычным солдатам-людям, чтобы добавить путаницы. Все это время мы прятались на виду в ожидании дня, когда появишься ты, и мы навечно выиграем в борьбе за власть.

Я окидываю взглядом зал, где джату по-прежнему сражаются с алаки и смертовизгами.

– Так это все… – булькаю я кровью, стекающей изо рта. – Все, что осталось от джату… истинных джату.

– По большей части. – Губы императора вновь кривит жестокая усмешка. – Здесь нас как раз достаточно, чтобы навсегда остановить ваш род.

– Приму к сведению, – говорю я, ухмыляясь в ответ.

А потом пинаю его по ногам.

В мгновение ока император словно из воздуха возникает у меня за спиной. Я отскакиваю, когда он бьет – и кулак разбивает в крошку плиты пола. Глянув на меня с удивлением, император снова исчезает, но я уже тянусь за кинжалом.

И вонзаю его назад, как раз когда император опять появляется позади меня. Усмехаюсь, чувствуя, как клинок пронзает сперва доспех, а затем и плоть. Доспехи джату никогда не сравнятся с адской броней.

– Ах ты, маленькая шлюха! – выдыхает император, хватаясь за бок, откуда сочится кровь – та самая, что теперь окрашивает мой кинжал.

– Я хорошо училась в Варту-Бера, – улыбаюсь я императору. – Вот, например, кармоко Хуон научила меня притворяться более слабой и жалкой, чем я есть на самом деле.

Император снова пытается удрать, но теперь моя очередь впечатывать его в стену. Он бьется об нее головой – сильно, но недостаточно, чтобы его убить. Я только отпускаю – и он снова исчезает.

Усмехаюсь, когда он в который раз возникает у меня за спиной. Такой предсказуемый…

– На занятиях по болевой стратегии кармоко Тандиве научила меня читать, а потом предугадывать ходы врага, – продолжаю я, без усилий швыряя его о пол.

Император разевает рот, его зубы окрасились кровью.

– Как ты…

– А кармоко Кальдерис преподала самый важный урок, – перебиваю его шепотом на ухо. – Как узнать собственную адскую броню, когда ее замаскировали под другой предмет, – и я срываю с него корону.

Император пятится, в его глазах вспыхивает ужас.

– Нет, ты не могла…

Смеюсь в горьком веселье.

– Ты и правда думал, что я не замечу на тебе корону из моей собственной крови? Спасибо тебе за это. Она заставила меня осознать кое-что важное.

Император исчезает, но я ничуть не беспокоюсь.

– Стоять, – приказываю я, когда он появляется позади меня, а потом опускаю руки вниз, одновременно с жестом выталкивая энергию.

Металл падает на пол – броня звонко сталкивается с камнем. Поворачиваюсь и вижу, что император уже стоит на коленях, глядя на меня со страхом и ненавистью.

– Знаешь, – негромко произношу я, – мне больше не нужно использовать свой дар, чтобы повелевать другими. Они сделают, как я им скажу.

Я приставляю к его шее меч, а потом обращаюсь к сражающимся в центре зала.

– Джату! – кричу я. – Сложить оружие – или император умрет! СЕЙЧАС ЖЕ!

Приказ эхом разносится по залу. Едва джату видят императора на коленях и мой клинок у его горла, они в шоке перестают сражаться.

Тыкаю императора кончиком меча, и он пучит глаза от ярости.

– Прекрати немедленно, – шипит он. – Прекрати, противоестественная ты сука!

– Противоестественная? Сука? – усмехаюсь. – Раньше эти слова потрясали меня до глубины души, ранили, а теперь нет, спасибо тебе и тебе подобным. – Я снова тычу в него клинком. – Прикажи джату бросить оружие и встать на колени. Велела бы сама, но смертовизгов это тоже зацепит.

Император непокорно отворачивается.

– Приказывай, кому сказала! – рычу я.

– Бросить оружие! На колени! – немедленно кричит он.

Медленно, но верно джату подчиняются. Алаки и смертовизги тут же забирают мечи, чтобы джату больше ими не воспользовались. В считаные мгновения они оказываются лишенными и оружия, и брони.

– Что ж, у тебя тут, как погляжу, все под контролем, – произносит знакомый голос.

Поднимаю взгляд и вижу у входа в зал Белорукую, а рядом с ней близнецов-эквусов и Белкалис.

– Белорукая! Белкалис! – выдыхаю я с облегчением. – Вы целы!

– Разумеется. – Белорукая поворачивается к своим эквусам: – Взять императора.

– С удовольствием, – отзываются Брайма и Масайма.

Они подходят к императору и, хихикая, вздергивают его вверх, он так и остается с поджатыми ногами, как я приказала. Возможно, на истинных джату мой голос действует даже лучше, чем на алаки и смертовизгов.

– Пойдем-пойдем, непослушный джату, – насмехаются эквусы, унося его прочь.

Как только он оказывается у них в руках, я бросаюсь к Иксе. Он все еще висит на стене, истекая кровью из ран.

«Дека…» – зовет он, слабо тыкая меня носом, пока я вырываю удерживающие его на месте стрелы. Они легко и покорно двигаются под моими пальцами, отзываясь на божественную кровь в моих венах.

– Прости, Икса… прости, прости, пожалуйста, – шепчу я, поглаживая его.

На нем столько ран, я не знаю что делать.

– Почему бы тебе не пролить для него крови? – предлагает Белорукая, приближаясь. – Это поможет его исцелению.

Поспешно делаю, как она говорит, и протягиваю Иксе руку. Он присасывается, и спустя считаные мгновения раны на его крыльях затягиваются. Облегчение накатывает волной. Он исцеляется, как и сказала Белорукая.

Как только Икса полностью оправляется, она протягивает мне маленький золотой кинжал, поблескивающий на тусклом свету.

– Пора, – говорит она, кивая в сторону богинь.

Кивнув, я глубоко вздыхаю.

Наконец настал час исполнить мое предназначение.

* * *

Вблизи богини выглядят гораздо больше, чем издалека. Моя макушка достигает им лишь до ступней, а на одном лишь божественном пальце я вполне могла бы встать. Не представляю, что однажды по Отере бродили подобные существа.

Подхожу к первой, мудрой южанке – ее звали Анок. Пока я исцелялась, Белорукая поведала мне все о богинях – об их жизнях, об их характерах. Анок была самой хитроумной. Вполне справедливо, поскольку именно она породила саму Белорукую.

Теперь чутье нашептывает мне все, что нужно, чтобы завершить пробуждение. Я вонзаю кинжал в ладонь, жду, пока в ней соберется золото. Затем – как мне предстоит сделать каждой – я натираю им ступни Анок.

– Мать Анок, – шепчу я. – Восстань.

Тело богини подрагивает. Я не уверена, не разыгралось ли у меня воображение, но надеюсь, что все взаправду.

Перехожу к следующей, нежной северянке по имени Беда. Белорукая рассказывала, что она была доброй душой, любившей зелень и выращивать всякое.

– Мать Беда, – зову я, втирая кровь в ее одежды. – Восстань.

На этот раз, когда они трепещут, я уже знаю, что мне не мерещится.

– Мать Хуэй Ли, – шепчу я воительнице востока, самой сварливой из четверых, если верить Белорукой. – Восстань.

Я размазываю кровь по перистым крыльям, торчащим из ее спины.

И снова дрожь.

– Мать Эцли, – шепчу я последней, ласковой матери запада, той, что любила и воспитывала всех детей, алаки и других, и растираю кровь по огромному пальцу ее ноги.

Когда все тело богини охватывает трепет, я отступаю и с изумлением вижу, что дрожь становится глубокими судорогами. С богинь стекают великие реки проклятого золота. Я отхожу назад в благоговейном страхе, едва замечаю открывающуюся кожу – смуглую, розовую, иссиня-черную. Моя кровь исполняет свое предназначение: освобождает богинь.

– СВОБОДНЫ. – Единственное слово сотрясает зал, подобно землетрясению. – НАКОНЕЦ МЫ СВОБОДНЫ!

Когда богини одна за другой встают, впервые за тысячи лет вытягиваясь, такие исполинские, что почти касаются потолка, меня охватывает священный восторг. Я еще никогда не видела ничего столь поразительного. Я чувствую себя насекомым, муравьишкой у ног великанов. Наблюдаю, как они двигаются, оживают, и мое сердце трепещет, до самых уголков переполненное радостью.

– ДОЧЬ. – Слово вызывает рябь воспоминаний, когда я слышала эти голоса во снах, и все они сливались с голосом мамы.

Я поднимаю глаза и с изумлением вижу, как на меня сверху вниз смотрят четыре идеальных лица.

– ТЫ ВЫПОЛНИЛА СВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ. ТЫ НАС ОСВОБОДИЛА. КАК МЫ ТЕБЕ БЛАГОДАРНЫ.

По моим щекам стекают слезы – бессознательный отклик на их голоса. При их звуке эйфория, страх, все мои чувства сливаются в единую мощную волну. Теперь я знаю, каково другим, когда звучит мой особый голос.

Когда богини делают ко мне единственный шаг, я отскакиваю, боясь оказаться раздавленной. Но, спускаясь, они уменьшаются, и к следующему шагу становятся лишь немногим выше обычного человека.

– Матери. – Я почтительно опускаюсь на колени.

Прохладные руки поднимают мне лицо. Это Анок, и она улыбается.

– Ты хорошо справилась, Дека, – шепчет она, и мне слышится нотка внушения. – Я так тобой горжусь, мое творение.

– Мы все тобой гордимся, – эхом отзываются остальные.

Мое сердце так переполнено, что вот-вот разорвется. Богини называют меня своей… в голове не укладывается.

– И что же теперь? – шепчу я в благоговейном трепете.

– Теперь? – заговаривает Эцли и вглядывается темными глазами в мои. – В нашем Едином царстве, Отере, смута. Многие страдают.

– Мы им поможем, – вступает Хуэй Ли. – Мы возродим Единое царство таким, каким оно было когда-то: местом, где все существуют в мире и гармонии… Мы вернем его к процветанию.

– И ты нам поможешь, Дека, – произносит Беда. – Ты поможешь нам восстановить этот мир.

– Почту за честь, – кланяюсь я.

* * *

Позже, когда богини воссоединяются со своими детьми – алаки, смертовизгами и даже джату, – я смотрю на всех собравшихся в храме, празднуя их возвращение. Вот Адвапа роняет слезы счастья из единственного глаза – второй она потеряла в битве, но не сомневаюсь, что скоро вырастет новый. Рядом с ней Аша, тоже раненая, хотя это всего лишь порез на щеке, сияет от уха до уха.

Ее улыбка становится еще шире, когда они с Адвапой замечают, как в храм входит отряд темных, как ночь, воинов. Как Адвапа и предсказывала, нибари тоже отправились в гору. Они явились увидеть своих богинь и быстро присоединяются к тем, кто их обступает. Белорукая не дает слишком уж приблизиться.

Она сразу же вновь становится генералом Золоченых. Я радуюсь тому, какой счастливой она выглядит. Я никогда не видела, чтобы Белорукая улыбалась так искренне.

Белкалис в углу, наблюдает за всем с едва ли не ошеломленным лицом. Когда я подхожу, она поднимает взгляд.

– Поверить не могу, Дека, – говорит она дрожащим от благоговения голосом. – До сих пор поверить не могу.

– А я могу, – отвечаю я ей. – Мир меняется. Мы его изменим, мы сделаем его лучше. Так, чтобы то, что произошло с нами, больше ни с кем не случилось.

Белкалис кивает. А потом указывает на кого-то у меня за спиной.

Это Бритта, и в ее глазах слезы.

– Бритта! – ахаю я, бросаясь обнимать подругу.

– Ох, Дека! – рыдает та. – Ты меня спасла! Заставила того смертовизга помочь!

Она кивает на Катью, стоящую в окружении других смертовизгов.

– Ты знаешь, он выглядит странно знакомым, – задумчиво тянет Бритта. – То есть она. Она выглядит странно знакомой.

– Правда? – смеюсь я.

Мне столько всего нужно рассказать Бритте, ей столько всего нужно узнать.

Она протягивает мне руку и шепчет:

– Сестры?

Крепко ее сжимаю.

– Сестры.

Улыбнувшись, Бритта склоняет голову.

– Кажись, тебя там кое-кто ждет.

Обернувшись, вижу у стены Кейту, он придерживает раненую руку. К моему облегчению, рядом с ним и другие уруни – Ли, Акалан, Квеку, все они. Когда я подхожу, они радостно улыбаются.

– Кажется, мы выжили! – радостно объявляет Ли.

Я киваю, а взгляд невольно скользит к Кейте.

– Видимо.

– И что теперь?

Этот тихий вопрос исходит от Акалана. Ему будет сложнее всего приспособиться к новому миру. Но он привыкнет. И все остальные новобранцы тоже.

– Не знаю, – честно отвечаю я, – но думаю, что мы будем двигаться вперед вместе.

– Спасибо, что защитила нас, – говорит Акалан.

– Не знаю, что было бы, если б ты не приказала смертовизгам нас не трогать, – добавляет Квеку.

– Вы – наши уруни. Что бы ни случилось, мы напарники.

Мой взгляд вновь падает на Кейту, который все так же молча глядит на меня.

Квеку кивает, а потом подталкивает остальных в сторону.

– Что ж, давайте-ка дадим им побыть минутку наедине.

И теперь я смотрю Кейте в глаза.

– Кейта, я…

Он целует меня так внезапно, что мне приходится вцепиться в него, чтобы не упасть. Меня захлестывает тепло, блаженство идеальной гармонии наших губ. Когда мы отстраняемся, я прерывисто дышу, а Кейта смотрит на меня сверху вниз бездонными глазами.

Не представляю, о чем он думает.

– Понимаю, тебе будет трудно, – быстро говорю я, нервничая. – Ты так долго ненавидел смертовизгов, и теперь…

– И теперь я знаю, почему они такие, и как собственные матери превратили их в чудовищ… А еще я знаю, что император обрек моих родителей на смерть. Он мог в любой момент предупредить их об опасности, рассказать, что это священное место, но он ничего не сделал. Ты знаешь, за эти несколько дней я узнал кое-что важное, – шепчет Кейта. – Я – твой уруни. Что бы ни случилось, я буду шагать по этому миру вместе с тобой. Я останусь рядом, если ты хочешь…

Мне нужно отдышаться. Я вдруг чувствую ужасную слабость.

Кейта отступает на шаг, чтобы я посмотрела ему в глаза. Теперь в них застывает нерешительность. Он спрашивает. Вопрос, в котором он слишком не уверен, чтобы задать его напрямую. Я заключаю Кейту в объятия – и с облегчением чувствую, что он делает то же самое.

– Всегда. Я всегда буду твоей парой… если ты захочешь, – говорю я.

Глядя на меня сверху вниз, Кейта напряженно кивает:

– Значит, что бы ни случилось… мы встретим это вместе?

– Вместе, – соглашаюсь я, обнимая его крепче.

Кейта улыбается. Я еще никогда не видела его лицо таким открытым.

И, улыбаясь в ответ, я осознаю нечто прекрасное: все это время я искала любовь, семью, а они были совсем рядом, прямо у меня в руках. Что бы ни ждало нас в новом мире, теперь у меня есть Кейта, и Бритта, и Белкалис, и Аша, и Адвапа.

Мы будем противостоять вместе любым невзгодам – бок о бок, рука об руку, – а о чем еще можно мечтать, верно?

37

Следующие несколько дней были полны тяжелой работы. Мы должны собрать остатки императорской армии, поведать истинную историю Отеры и убедить их присоединиться к нам. Любого, кто не захочет сражаться, отправляют домой. В армии нечистых, как мы привыкли себя называть, нет места солдатам поневоле. Большинство мужчин решают уйти, но большинство алаки остается. Это их новая жизнь, и у них наконец-то есть дело, в которое они могут поверить.

К моему удивлению, большинство новобранцев из тренировочного лагеря алаки тоже предпочитают остаться. Все эти месяцы, что они сражались бок о бок с алаки, связали нас так, как жрецы и командиры и не думали. Теперь они действительно наши братья. Кейте, в частности, богини настолько доверяют, что он часто присоединяется ко мне, когда я их охраняю. Он известный любимец Анок – но с другой стороны, она ведь мать Белорукой, а значит, его тысячу-раз-прабабушка. Он почти никогда от меня не отходит – разве что чтобы ее навестить.

Мы не говорили друг другу слов любви с того самого дня, как я освободила богинь, но я чувствую ее в каждом взгляде Кейты, в каждом его прикосновении. Точно так же, как я чувствую любовь Бритты. Она всегда рядом, моя защитница. Мой компас, направляющий меня всякий раз, когда я не уверена в пути.

Когда-то давным-давно я задавалась вопросом, каково это – быть любимой так глубоко, чтобы пронести это чувство до самого Заземья и обратно. А теперь я получила ответ, и он слаще всего на свете. А еще это бальзам на мою душу в наши неспокойные времена.

В Отере скрывается гораздо больше истинных джату, чем намекал император. Они все разбежались по всем уголкам Единого царства, где уже начали собирать силы для сопротивления. Они не смирятся с поражением без боя, равно как верховные жрецы и старейшины деревень. Мужчины Отеры видят в нашей армии угрозу и сделают все, чтобы сокрушить нас, прежде чем мы станем слишком могущественными. Каждый день Белорукая, другие перворожденные и я вместе с богинями разрабатываем стратегии, планы сражений.

Имея дело с нами, императоры Отеры совершили роковую ошибку. Они научили нас, алаки, страдать, но при этом – выживать. И побеждать. И мы будем использовать их уроки. Пришло время вновь взяться за клинки.

Сколь бескрайней бы ни была Отера, мы намерены вернуть себе каждый ее дюйм до последнего. Пришло время отвоевать Отеру и вновь сделать ее нашей.

Благодарности

Прежде всего, я хотела бы выразить огромную и нескончаемую благодарность моему агенту Элис Сазерленд-Хоуз, которая дала мне и моей книге шанс. Элис, большое тебе спасибо, что защищала «Золоченых» после того, как на протяжении стольких лет столько людей говорили им «нет», и спасибо тебе за то, что ты была моей величайшей защитницей в этот неспокойный год. Ты в буквальном смысле слова самый лучший агент.

Моим редакторам Кейси Хортон и Бекки Уокер, ох, сколько же испытаний мы пережили. Переписывали и переписывали, вы не слезали с меня, и теперь эта книга еще прекраснее, чем я могла представить. Спасибо, спасибо вам от всего сердца и души, что подталкиваете меня дальше и принимаете трудные решения. Спасибо, что уделяли мне чуть больше времени, когда это было нужно, и проявляли понимание, когда я не могла присутствовать непосредственно. Вы взяли необработанный алмаз и отполировали его самым наилучшим образом.

Моей подруге Пи-Джей Свитцер, которая прочитала эту книгу столько раз, что, я уверена, всякий раз, как ты ее видишь, у тебя перед глазами уже все плывет. Спасибо, что ты стала моим тестовым слушателем, человеком, к которому я могу обратиться в любое время, чтобы обсудить историю. Спасибо, что помогала мне проникнуть глубже, больнее, куда мне совсем не хотелось, – чтобы я сумела лучше передать эмоции и оттенки своей книги.

Моей подруге Мелани, которую я буду любить до гробовой доски. Огромное тебе спасибо за то, что была эмоциональной опорой во время всех взлетов и падений. Ты поддерживала меня, когда я писала эту книгу в магистратуре, и боже, как далеко мы зашли. Жду не дождусь, когда увижу, куда нас еще занесет.

Мэри Райт: поддержать чужую мечту способен лишь очень необычный человек. Большое спасибо за все годы, которые ты меня принимала и подбадривала. Спасибо, что ты всегда была терпелива и поощряла терпение во мне. Я никогда бы не зашла так далеко и не сделала бы это так быстро, если бы не ты. Благодарю от самого сердца. Спасибо.

Шекоу: спасибо за долгие годы комфорта в твоем доме. Не нужно было позволять мне заглядывать к тебе так часто, чтобы тебя объедать, но твоя дверь всегда оставалась для меня открытой. Большое сердечное спасибо.

Всем в издательстве Delacorte Press, кто поддержал эту книгу, спасибо, спасибо! Благодарю, что дали мне шанс, что с пониманием отнеслись к выпуску в мир романа с такой сложной, но необходимой тематикой. Моим корректорам Кэндис и Колин, большая вам благодарность за прекрасную работу, которую вы провели над рукописью. Без вас не получилось бы и вполовину так хорошо.

Моему любимому колледжу Спелман, спасибо вам, что вы буквально вдохновили Варту-Бера от пробуждения до церемонии вручения оливковой ветви. И спасибо вам, что научили меня не страшиться борьбы.

Content

Намина Форна
Золоченые

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Благодарности