Кристен Каллихан

Дорогой враг

Kristen Callihan

DEAR ENEMY

Copyright © 2021. DEAR ENEMY by Kristen Callihan

© Белякова А.С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Дизайн обложки Оскаровой К.

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: © Natalya Levish, DiViArt, Kate Macate / Shutterstock.com В оформлении переплета использованы иллюстрации: © Look Studio, Ines Behrens-Kunkel, Ortis / Shutterstock.com

* * *

Я бы с легкостью простила ему его гордость, не задень он при этом мою.

Джейн Остин. «Гордость и предубеждение»

Пролог

Десять лет назад

Старшая школа Шермонта, Шермонт, Северная Каролина

Интервью для выпускного альбома

Вопрос 1: Если бы вам пришлось снова и снова ходить в старшую школу, вы бы согласились?

Мейкон Сэйнт: Да вы должно быть шутите? Нет, конечно.

Делайла Бейкер: Это вопрос с подвохом? Мой ответ — нет.

Вопрос 2: У кого из ваших одноклассников больше шансов добиться успеха?

Делайла Бейкер: О, да бросьте. Для всех очевидно, что это Мейкон. Не сказать, конечно, что он того заслуживает.

Мейкон Сэйнт: Я. И Делайла Бейкер. Она как пиявка, вопьется в вас и не отлипнет, пока не добьется своего.

Вопрос 3: Кого бы вы выбрали в союзники в случае вторжения пришельцев?

Мейкон Сэйнт: Делайла Бейкер. Она бы визжала так сильно и громко, отчего пришельцы сразу же бы развернулись и улетели.

Делайла Бейкер: Мейкон Сэйнт. Я бы кинула его им, выигрывая ценные секунды для спасения собственной жизни.

Вопрос 4: Самый памятный момент в старшей школе и насладились ли вы им?

Делайла Бейкер: Получение диплома. Да.

Мейкон Сэйнт: Выпускной. Ни черта.

Мейкон Сэйнт — дьявол во плоти. Любой здравомыслящий знал об этом. Впрочем, когда речь заходила о Мейконе, у каждого моего одноклассника всякое здравомыслие, похоже, развеивалось. Все они вились вокруг Мейкона, словно он бог. Я подозревала, что это и был истинный признак дьявола: превращать людей в наивных дураков, когда им следовало включать мозги.

Не то чтобы я винила их. Красота превратила нас всех в дураков. У Мейкона было лицо ангела — столь прекрасное, что ты задаешься вопросом: «Неужто оно и впрямь сотворено рукой Бога?» — черные волосы, такие густые и блестящие, что над ними вполне мог парить нимб. Вот настолько он был прекрасен. И его единственным соперником во внешнем превосходстве над остальными людьми была моя сестра — Саманта.

Пока остальные из нас вступали в подростковый период, неловко сбрасывая оперение гадкого утенка и без особого изящества борясь с быстрым всплеском роста, кривыми зубами и другими особенностями, которые развивались быстрее, чем у других, Мейкона и Саманту это обошло стороной.

Они прекрасно подходили друг другу: оба без прыщей на лице и с идеальной фигурой. Они были светом, борющимся с тьмой пубертатного периода. Неудивительно, что за время учебы в средних и старших классах они то сходились, то расходились. Самая красивая пара.

Пара, превратившая мою жизнь в ад.

Холодный и зачастую молчаливый Мейкон нередко смотрел на меня так, словно не мог понять, почему мы дышим одним воздухом. Пожалуй, это было единственное, в чем мы сошлись. Потому что в остальном мы сходились так же, как снег и соль.

Когда я впервые увидела Мейкона, он стоял на лужайке перед огромном особняком, который многие поколения принадлежал семье его матери. Вцепившись в бейсбольный мяч, Мейкон наблюдал, как я разъезжала на велосипеде по дороге туда и обратно. Он был тощий, как щепка, и на пять сантиметров ниже меня. Я чувствовала себя странно — хотела защитить его, полагая, что он был несчастным. Я быстро поняла, как ошибалась.

— Привет, — сказала я Мейкону, остановившись на велосипеде перед его домом. — Я переехала в дом ниже по улице. Может, тебе нужен новый друг?

И тогда он взглянул на меня. Темными, мрачными глазами, глубокого карего, почти черного цвета, обрамленными густыми, длинными ресницами. Эти глаза девушки называли красивыми и сходили с ума по ним на протяжении всех школьных лет. Как по мне, они были холодными и расчетливыми. Мейкон прищурил их, глядя на меня.

— Ты глупая или что?

Его слова были как пощечина.

— Что?

Он пожал плечами.

— Я так и думал.

Я не поняла этого мальчика, поэтому повела себя вежливо, как и учила мама.

— Почему ты назвал меня глупой?

— Я живу здесь всю свою жизнь. И ты думаешь, я не замечу, как кто-то новый переехал на мою улицу? И думаешь, мне нужен друг?

— Я просто старалась быть дружелюбной. Моя ошибка.

— Дружелюбной? Говоришь как бабулька.

Вежливость явно была не для болванов.

— Ты — тупица.

Услышав это, он задрал подбородок, на котором виднелась ссадина вдоль линии челюсти.

— А ты меня раздражаешь.

И что бы я ни сказала после, это было бы пустой тратой времени, поскольку в этот момент появилась Саманта. Она была младше меня всего на десять месяцев, и таких, как мы, люди обычно в шутку называли ирландскими близнецами[1]. Но, когда люди обращались к нам, это выражение приобретало темный подтекст. Поскольку все, у кого были глаза, замечали, что у меня мало общих черт с остальными членами семьи.

Сестра улыбнулась, поправляя свои светлые блестящие волосы, заплетенные во французскую косу. Без передних молочных зубов Саманта напоминала хулиганку.

— Не обращай внимания на Делайлу. Наша бабушка Белла называет ее недружелюбной.

Вот поэтому я больше люблю бабушку Мейв.

Сэм сморщила свой прелестный носик.

— Думаю, попросту сказать — злючка.

Противный мальчик посмотрел на меня из-под чернильной челки и ответил моей сестре:

— Так и есть.

Я фыркнула.

— Высказывать собственное мнение, противоречащее другим, не значит быть злючкой. Это значит иметь мозги. К сожалению, у вас обоих их нет.

От этих слов Сэм громко и наигранно рассмеялась, сильно похлопывая меня по плечу.

— Она такая шутница. — Сэм предупреждающе сжала мое плечо, послав мальчику широкую и лучезарную улыбку. — Я Саманта Бейкер. А тебя как зовут?

— Мейкон Сэйнт.

— Мейкон? Рифмуется со словом «бекон». А я люблю бекон. О, и Сэйнт[2] тоже клево. У тебя ангельская внешность. Не как у девчонки, конечно. Как у парня-ангела. Могу я звать тебя Сэйнт? Ты живешь в этом огромном старом доме? Он такой красивый. Ты любишь печенье с арахисовым маслом? Моя мама только что приготовила их.

От ее словесного потока Мейкон заморгал, и я ждала, что он отчитает Сэм так же, как меня, поскольку даже я захотела сделать это из-за ее болтовни. Но мальчик лишь ухмыльнулся в той манере, которую я скоро научусь распознавать и ненавидеть.

— А ты, похоже, не такая злючка, да?

От того, как Мейкон произнес это, со скользкой ухмылкой на лице, я поняла, что он намекает на отсутствие мозгов у Сэм и что его это устраивает. Но она этого не заметила.

— Не-а, — просияла она. — Я веселая.

Я закатила глаза, но никто из них не обратил на меня внимания, им было все равно. Мейкон пошел с Сэм есть печенье, а я официально стала третьей лишней. Так я потеряла временного союзника-сестру, получив занозу в заднице в лице глумливого мальчика.

Два года спустя Мейкон подрос на несколько сантиметров и превратился в парня, по которому сохла вся школа. А Сэм стала его девушкой. Это во многом и предопределило все. Мейкон начал появляться в моем доме чаще, чем следовало. Валяться на моем диване, забирая пульт от телевизора, чтобы посмотреть спортивные программы; сидеть за обеденным столом и разогревать остатки еды, как это люблю делать я, когда родители не видят. Но хуже всего то, что мне было больно находиться рядом с ним. Рядом с ним. Потому что я всегда чувствовала себя обделенной.

У меня никогда не было свиданий или парня. Никто не приглашал меня погулять, а я не знала, как спросить кого-то. Я была просто Делайла, вечеринка на одного. Даже друзья, которых я нашла, не хотели проводить время у меня дома, боясь столкнуться с Сэм и Мейконом, поскольку те их запугали. Именно поэтому я либо ходила в гости к другим, либо набиралась смелости и оставалась наедине с прекрасной парочкой.

В старшей школе мы с Мейконом часто препирались, когда попадали в поле зрение друг друга. Но лишь в конце выпускного класса моя неприязнь переросла в лютую ненависть.

— Мы с Мейконом собираемся вместе на выпускной. — Победно улыбнулась Сэм, открыв дверь своего шкафчика рядом с моим.

Я лишь мельком взглянула на сестру, засовывая футляр для скрипки в шкафчик.

— Сэмми, на это заявление хочется ответить «Что ж, ладно». Выпускной только через месяц, зачем ты мне сейчас об этом говоришь?

Сэм закатила глаза.

— Ты можешь хотя бы порадоваться за меня?

— Порадоваться за что? За отношения с дьяволом? Или за то, что ты опустила планку настолько низко, что все последующие твои отношения покажутся победой? — я пожала плечами. — Пожалуй, это хороший план.

— Ты просто завидуешь, потому что у самой нет отношений.

— Отношения, — усмехнулась я. — Да ты встречаешься с куклой Кеном, причем без капли индивидуальности. Так что я предпочту пойти на выпускной одна, чем с кем-то похожим.

— Врунишка. Готова поспорить, если Мэтти Хейз пригласит тебя, то ты сразу побежишь. — Черт бы побрал Сэм за то, что она увидела то, чего мне не хотелось. Я была немножко влюблена в Мэтти. Сэм ухмыльнулась, читая меня, как дешевую прессу. — Возможно, он пригласил бы тебя, приложи ты немного усилий к своей внешности.

— Черта с два он бы это сделал. — Это заявление прозвучало глубоким, уверенным голосом. Не моим.

Я напряглась, по мне прошлась холодная волна страха от звука его прекрасного голоса, грохочущего где-то над моей головой.

Мейкон прислонился плечом к краю моего шкафчика, глядя на меня насмешливыми глазами из-под копны своей дурацкой прически в стиле Зака Эфрона. Всякий раз, когда я смотрела на Мейкона, внутри меня, где-то в области солнечного сплетения, зажигались неведанные эмоции. Он был великолепен, безусловно, но не он вызывал эти чувства, а его глаза. Они обжигали, словно могли снять с меня кожу и проникнуть прямо в сердце.

Мама всегда говорила, мол, я выдумщица, но это-то правда: играть в гляделки с Мейконом было подобно попаданию под грозовой шторм. Ты выбираешься из него слабым, запыхавшимся и слегка уставшим.

— Не припомню, что просила тебя присоединяться к разговору, — сказала я.

Он фыркнул.

— А мне и не нужно приглашение. И у тебя нет шанса с Хейзом. Ему нравятся глупые и стройные девушки. Ну знаешь, похожие на Барби.

Комментарий про стройную больно задел меня. Очевидно, он услышал мои слова про куклу Кена. Но мне было плевать, больше мне нечего было ему сказать. А вот Мейкону, наоборот, хотелось что-то мне ответить. Он стоял лицом к лицу со мной в коридоре перед обедом, его темный, дикий взгляд скользил по мне, ноздри осуждающе раздувались.

— В этом платье ты похожа на картофельный шарик, Бейкер.

Мне стало ненавистно от внезапного чувства сожаления, что я надела вязанное платье верблюжьего цвета, которое сочеталось с замшевыми сапогами до колен. И от того, что я мгновенно почувствовала себя картошкой под его оценивающим взглядом.

Но я не позволю Мейкону Сэйнту увидеть это.

— Многим известно, что внешность — не главное, Мошенник. — Потому что он именно таким и был — прекрасным лжецом. — Красота увянет, а уродство внутри тебя в конечном счете выйдет наружу.

После этих слов Мейкон выпрямился, угрожающе нависнув надо мной.

— Надо полагать, ты из тех людей, которые ставят внешность на второй план и любят человека за его личность?

Я почувствовала себя загнанной в ловушку. Я не знала, куда этот разговор приведет и как его избежать. Высоко задрала подбородок и сохранила спокойствие.

— Да.

Мейкон кивнул, словно подтверждая что-то, только ему известное, и наклонился ближе.

Когда большинство парней в этом возрасте зловонно пахли спреем для тела из супермаркета, от Мейкона исходил аромат мыла из кедровых орешков и феромонов.

— Скажи мне, Картофельный Шарик, те полуголые пожарные, которых ты повесила в своей комнате и по которым сохнешь, тоже имеют красивую душу?

Вся кровь хлынула с моего лица, оставляя после себя покалывающее ощущение.

Улыбка Мейкона глубоко ранила.

— Я ни за что не поверю, что тебе нравится Хейз за его интересную личность. Ты ведешь себя высокомерно и горделиво, хотя на деле ты падка на внешность, как и все мы. По крайне мере, у меня хватает смелости признать это.

Знаете, что самое ужасное в этой ситуации? Что он был прав. Я захлопнула шкафчик и побежала прочь.

— Было очень забавно, Картофельный Шарик, — крикнул он мне вслед, насмехаясь. Громко насмехаясь. А когда Мейкон Сэйнт что-то говорил, то люди впитывали это.

Во время обеда в столовой можно было услышать хихиканье со словами «Картофельный Шарик». Ужас только разросся, когда на следующий день в меню подавали жареный сыр и картофельные шарики. Десятки этих маленьких коричневых картофельных кусочков летели в мою сторону. На мне висело клеймо, данное королем старшей школы Шермонта, и все относились ко мне соответствующе.

Издевательства дошли до такой степени, что я едва не отказалась идти на выпускной. В конце концов в это вмешалась Сэм и завела меня в мою комнату, чтобы поговорить.

— Не позволяй Сэйнту задевать себя. Он от этого получает удовольствие. — В серо-голубых глазах сестры не было намека на хитрость, когда она схватила меня за руку. — И, по правде говоря, это круто, что он дал тебе прозвище. Больше ни у кого его нет. Даже у меня. — Она нахмурилась, будто только что это поняла, и ей это не понравилось.

— Картофельный Шарик — не прозвище, — сорвалась я, — а оскорбление, и ты тоже всегда можешь его получить.

— Нет. — Саманта помотала головой, перекинув свои прямые блестящие волосы через плечо. — Мне нужно кое-что другое. Что-то, что будет отражать нашу глубокую связь.

Я прекрасно умела держать рот на замке, но неожиданно слова сами по себе вылетели из меня.

— Как насчет Самовлюбленная? Поскольку вы оба любите глазеть в зеркало.

Как только я произнесла это, то поняла, что это было грубо. Прекрасное лицо сестры стало ярко-розовым, и она спрыгнула с моей кровати.

— Сэм, я не это хотела…

— Нет, — резко процедила она. — Ты сказала то, что сказала. А знаешь, Сэйнт прав, ты просто не можешь нормально общаться с людьми.

— Прости, я не могу удержаться от словесной иронии, — парировала я.

— Все всегда оборачиваешь в шутку, — процедила Сэм, хотя я даже не шутила. Она скрестила руки на груди. — Твоя проблема в том, что ты знаешь правила игры.

— Игра? Жизнь не игра.

— Брехня. Жизнь всегда была и будет игрой. Улыбайся, хочешь ты того или нет; благодари людей, в состоянии они помочь тебе или поддержать. — Она загибала пальцы, пока произносила это все. — Когда они посчитают тебя милой, полезной и честной, по их мнению, то позволят вытворять что угодно.

— И ты думаешь, я должна быть такой? — перебила я. — Лицемеркой?

Сэм лишь пожала плечом.

— Лицемерка или нет, но благодаря этому успешные люди и добиваются таких высот. Они играют, находят союзников и реализуют свои планы.

— Если это успех, то я не хочу в нем участвовать. Я предпочту провалиться с чистой совестью.

Сэм громко выдохнула.

— Оставайся стервой, если хочешь, но я-то знаю, что ты просто боишься идти на выпускной. Одна. — И с этими словами она выбежала из комнаты.

Так и было принято решение. Я отправилась с мамой покупать платье. Потому что никто не смел называть меня трусишкой. Я выбрала облегающее атласное платье в пол с короткими рукавами нежно-зеленого цвета. В нем я чувствовала себя неловко и голой, но мама поклялась, что я выгляжу прекрасно.

На выпускной я пошла одна. Безусловно, я знала, что не единственная пришла без пары. И все же не перестала меньше нервничать, пока шла по коридору отеля в бальный зал, где проходил выпускной.

Там я и увидела его.

Мейкон стоял в окружении своих друзей со скучающим выражением лица, а Сэм — рядом в центре. Понятия не имею, как он узнал о моем присутствии, но повернул голову в мою сторону как раз в тот момент, когда я зашла в зал. Наши взгляды пересеклись, и я замедлила шаг.

Облаченный в классический смокинг, идеально сидящий на его фигуре, Мейкон выглядел так… признаюсь, будто здесь ему было не место. Пожалуй, он должен был находиться в окружении красивых людей, тусоваться на яхтах и ходить по парижским подиумам. Не знаю, почему раньше я это не поняла: он не вписывался в наш город даже больше, чем я. Разница состояла в том, что, когда дело касалось Мейкона, никого не волновало, что он отличался, — люди просто были счастливы находиться рядом с ним.

Я не помню, как шла, но мы оказались лицом к лицу друг с другом. Его темный взгляд скользнул по мне, а губы дернулись в холодной ухмылке.

— Ты пришла.

Ладно…

— А не должна была?

Хмурый взгляд Мейкона превратился в угрюмый, начав бегать по сторонам, словно того смутил мой внешний вид.

— Не думал, что придешь.

Я пожала плечами, прекрасно зная, как выгляжу в этом шикарном платье, с макияжем и волосами, закрученными в легкие кудри. Я чувствовала себя не в своей тарелке, зато красивой.

— Прости, что разочаровала.

Когда Мейкон наконец ответил, его голос звучал низко, почти как шепот.

— Я не разочарован.

Мы оба замолчали, стоя в полной растерянности и недоумении. Может, он и не был разочарован, но и довольным не выглядел. Так же, как и я. Я не верила Мейкону Сэйнту. И, словно по молчаливому согласию, мы оба развернулись и направились в противоположные стороны.

Меня всю трясло, сердце бешено стучало, пока я шла в бальный зал. Большинство выпускников танцевали или слонялись небольшими группами. Вдоль зала установили длинный шведский стол, и уже начала образовываться очередь за едой.

Я не обращала на выпускников никакого внимания, поскольку была слишком взволнована, чтобы думать о еде. Внезапно по всей комнате цепной реакцией прошелся изумленный смех. Словно питаясь собственной энергией, шум нарастал, становясь менее шокированным и более ехидным.

Его источник исходил от шведского стола, и когда я посмотрела в ту сторону, то увидела, как десятки глаз смотрят на меня. Краска расцвела на моих щека, и я огляделась. Все смотрели на меня.

Меня охватила паника, когда я осознала, что медленно направляюсь к этому самому столу. Послышался смех, и по комнате разнесся шепот со словом «Картошка». И тогда я поняла. Еда.

Хрустящие картофельные шарики на каждом чертовом подносе. Они были повсюду.

Я не могла дышать. Боль пронзила все тело. Кто-то свистнул, и в меня полетели картофельные шарики, один попал в подол платья, оставив полоску жира вдоль атласной ткани. Я вздрогнула, моя кожа горела. На другой стороне комнаты стояла сестра, уставившись на меня широко раскрытыми испуганными глазами. Но она не двинулась ко мне. Казалось, она не могла пошевелиться.

Где-то в глубине я почувствовала, как Мейкон вошел в комнату. Он стоял в нескольких шагах от меня, глядя на стол. Его друг Эммет крикнул:

— Отличный розыгрыш, Сэйнт.

Все засмеялись. Я рвано хватала воздух ртом.

Мейкон ничего не ответил, лишь пристально смотрел мне в глаза. В его взгляде вспыхнуло что-то похожее на тревогу, странная смесь эмоций, которую я не смогла расшифровать. На одну секунду подумала, может, это сожаление, но затем он расправил плечи, словно ожидал разборку.

Гнев стучал в моих ушах.

В комнате повисла тишина, пока я шла к неподвижному Мейкону.

— Ты… придурок, — прошипела я. — Ты можешь одурачить их всех, но я знаю правду. В душе ты уродлив. Никчемная душа, которая никогда не найдет искупления.

На его безупречном лице вспыхнула злость, но он не сказал ни слова, лишь оскалил зубы, будто пытался сдержать себя. Но мне было все равно, я покончила с этим.

— Я искренне ненавижу тебя, — прошептала я, прежде чем выйти из комнаты.

В ту ночь я прижималась к маме, но не плакала, а лишь тряслась от унижения и гнева. Спустя час Сэм вернулась домой, ее макияж темными полосами стекал по щекам. Мейкон бросил ее.

— Он сказал, что покончил с сестрами Бейкер, — всхлипнула она, прижимаясь ко мне. — И что от меня одни проблемы.

Я хотела проявить сочувствие, но не смогла. Вместо этого просто крепко обняла сестру.

— Тебе будет лучше без него. — Более верных слов и не придумать.

Сэм повернулась ко мне, обняв сильнее.

— Прости, Делайла. Я так жалею о том, что выбрала его, а не тебя. Прости меня за все.

Может, Мейкон Сэйнт и причинил мне боль, но тем самым он снова сплотил сестер Бейкер. Вскоре после этого наша семья переехала, и я больше никогда не видела его. Но шрам, который он оставил на моей душе, болел очень долго.

Глава первая

Делайла

Бабушка Мейв привыкла говорить, что ненависть делает тесто жестким; хорошая выпечка делается с любовью. С ненавистью я пока не разобралась, но мой стресс, казалось, впитался в каждую выпеченную мной булочку. Тесто стало липким и теплым, хотя должно быть пышным и охлажденным. Я перестаралась с ним, поскольку отвлеклась.

Бранч в честь маминого дня рождения состоится завтра, а от Сэм не было ничего слышно уже несколько дней. От Сэм, которая должна подготовить подарок маме, в то время как я готовила ужин. От Сэм, которая обещала, что найдет для мамы «ух-дивительный!» подарок и мне не придется отдавать ей деньги. Которые я все равно верну, поскольку у Сэм почти всегда их нет. Когда у нее их полно, это, как правило, означает неприятности.

Поверхность теста цепляется за мою ладонь, и я испускаю звук отвращения. Взбив тесто в общую массу, выбрасываю его в мусорное ведро и снова начинаю подготавливать свою рабочую поверхность. Я профессиональный повар, не кондитер, и мне это нравится. И все же я решительно настроена повысить свой уровень.

Как только я открываю новый пакет дрожжей, на мой телефон приходит сообщение.

Неизвестный номер:

Сэм, если ты не притащишь сюда свою задницу через тридцать минут, то я звоню в полицию.

Текст казался настолько странным, что я просто уставилась на него, нахмурив брови. Не припомню этот номер, однако имя Сэм заставляет напрячься. Странно, что я подумала о своей сестре — Сэм. С другой стороны, Сэм — распространенное имя.

Этот Сэм может быть каким-то придурком, кто знает.

Экран телефона вспыхнул от нового сообщения.

Я серьезно. Я больше не клюну на твое «Я просто миленькая, хорошенькая южная красавица». Я знаю, что ты украла часы. И ты их ВЕРНЕШЬ.

Теперь я озадачена еще больше. Много раз Сэм обвиняла меня, что я жалуюсь на то, что она ведет себя как миленькая, хорошенькая южная красавица. Взглянув на телефон, я вспомнила, что сегодня первое апреля.

Закатив глаза, я отряхнула руки и схватила телефон.

Это, пожалуй, самая жалкая первоапрельская шутка, Сэм. Хотя бы притворись кем-то другим, а не собой.

Я сразу же получила ответ.

Ты издеваешься надо мной? Я ошибся номером? Вот к чему ты клонишь? Хватит нести чушь. Живо. Возвращайся. Обратно.

Раздраженная, я печатаю ответ в более жесткой манере, чем обычно.

Это даже не номер Сэм, так что получается, это я вешаю лапшу ТЕБЕ на уши. Завязывай с этой ерундой. Я занята приготовлением сюрприза для мамы.

Брось. Я пробовал твою еду. Безопаснее было бы съесть консервы.

Ох, это низко и неуместно. Я открываю ответный огонь.

Знаешь, Сэм, ты ведешь себя как… стерва.

Наступает затишье, и я почти чувствую, как Сэм спрашивает себя, стоит ли ей прекратить этот цирк.

Ты только что процитировала фильм «Шестнадцать свечей»?[3]

Ну да. Это мой любимый фильм, несмотря на тот факт, что «ты» снялась в нем.

Я немножко улыбнулась. Меня всегда досаждало, что у главной героини было имя моей сестры, а не мое. И каждый раз Сэм пыталась уколоть меня этим.

Пришло следующее сообщение.

Это любимый фильм Делайлы. А вот ты, напротив, не могла усидеть, чтобы досмотреть его до конца. Прекрати меня отвлекать. Верни мне мои часы.

Я нахмурилась. Ее ответ какой-то странный. Сэм никогда не оскорбит себя. Особенно, если это правда. И она никогда не досматривает фильм до конца. Об этом знают только несколько человек. Сэм прекрасно умеет скрывать то, что считает своими недостатками. Плохая концентрация внимания не является для меня недостатком, а вот для Сэм напротив. Напряжение сковывает шею и плечи. Мне совсем не нравятся эти сообщения. Они не забавные, в них есть что-то странное.

Довольно. Я пеку. Придумай шутки получше.

Ответ не приходит, и я полагаю, что на этом все. Беру немного муки и измеряю нужное количество грамм, когда приходит новое сообщение от Сэм.

Делайла готовит и занимается выпечкой.

Не ты.

Мне не хотелось верить во что-то другое, кроме того, что Сэм пытается меня разозлить. Она прекрасная лгунья — профессионал, когда я — просто любитель. Но есть в этом сообщении что-то такое, тон, от которого веет истинным беспокойством, отчего во мне возрастает недовольство.

Я тянусь грязными руками к телефону и печатаю ответ.

Может, потому что я и ЕСТЬ Делайла (намекаю, что ты «тупица»).

Последовала еще одна более длительная пауза, пробравшая меня до костей. У меня скрутило живот, пока я ждала ответа. Больше это не казалось розыгрышем, хотя должно. Сэм хитрая.

Звук уведомления на телефон развеял тишину кухни.

Картофельный Шарик?

Я делаю резкий, болезненный вдох, чувствуя покалывание в пальцах. В комнате словно не осталось воздуха. Долгое время я просто стояла посреди кухни, в ушах звенело, а тело парализовало.

Помимо Сэм только один человек знает, что «Шестнадцать свечей» — мой любимый подростковый фильм. И есть только один человек, который нагло называет меня Картофельным Шариком.

Нет, я не буду думать о Мейконе Сэйнте. Видит бог, я изо всех сил старалась полностью стереть его из памяти. Но он как герпес, появляющийся время от времени, неприятный зуд, которому все равно, хочу ли я, чтобы он появлялся, или нет.

Стало хуже, когда Мейкон сыграл главную роль в сериале «Темный замок», благодаря которому сразил каждого жителя планеты, кроме, кажется, меня, наповал. До этого момента я не знала, что он — актер. И черт бы меня побрал, но я хотела посмотреть этот сериал. Теперь же только остается держаться подальше, поскольку каждый человек, которого я знаю, говорит о «Темном замке» в социальных сетях каждое воскресенье.

Сэм была вне себя от радости от этой новости.

— Просто подумай, Ди, мы обе знаем кого-то знаменитого.

— Держи меня за руку, пока я пытаюсь не упасть в обморок от счастья.

— Когда ты говоришь с сарказмом, твое лицо слегка дергается, что делает тебя непривлекательной.

— А что с ним происходит, когда я высовываю язык? Не смотри на меня так. Я организовываю праздники в Лос-Анджелесе, Сэм. Я встречала много знаменитостей. И большинство из них не особо впечатлили.

— Но ты не знаешь их настоящих. Мы знали Сэйнта до того, как он стал знаменитым. Люди склонны показывать свою настоящую сущность, когда не гонятся за славой.

— Ага, ну, настоящий Мейкон — высокомерный засранец.

— Тьфу. Ты слишком долго держишь обиды.

— Слишком долго? По отношению ко мне он был колоссальным уродом долгие годы.

— Но это уже в прошлом. Ты тоже должна отпустить все обиды.

Тоже. Будто это ее толпа льстивых поклонников Мейкона обзывала Картофельным Шариком. Будто это в нее летели те хрустящие жирные закуски, когда она была наиболее беззащитной. С тех пор я не переношу картофельные шарики.

— Они показали его задницу в двух эпизодах, — беспечно продолжала она. — И хочу тебе сказать, что она выглядит сексуально. То есть если говорить по шкале совершенства, то его сочный зад на твердую пятерку. Он определенно много работал над ней со времен школы.

Не желая говорить о заднице Мейкона и о том факте, что моя сестра видела или же не видела его задницу много лет назад, я сменила тему. Саманта знала, как сильно я ненавидела Мейкона. Однако то, что она использует его для розыгрыша, — это уже слишком. Гнев стремительно пронесся через каждую клеточку моего тела. Я неуклюже печатаю ответ, находясь не в себе.

Как смеешь ты приплетать сюда эту тупую задницу?

Тупую задницу? Я знаю только одного человека, который так говорит. Боже, Делайла, это и правда ты?

Я хочу закричать. Я хочу выкинуть телефон к черту и сбежать из кухни. Но главное, я хочу ударить свою сестру.

Иди к черту, Сэм. Считай, что тебя не пригласили на бранч.

Это Мейкон. А ты в самом деле так сильно меня ненавидишь, Картофелька? После стольких лет?

Нет, нет, нет. Это не может быть Мейкон Сэйнт. Сэм не общалась с ним с тех пор, как он бросил ее в ночь выпускного. Это вопрос гордости. И не важно, что он знаменит, у него наверняка есть люди, которые пишут сообщения вместо него, ради всего святого.

Это, должно быть, страшный сон. Ночной кошмар.

Ошеломленная, я смотрю на экран телефона, который загорается.

Картофелька?

Шарик?

Делайла? Ты тут?

Возьми трубку, Делайла.

Стоп. Что?

Я чуть не выпрыгнула из кожи, когда телефон зазвонил.

О. Мой. Бог. Нет. Только не это. Это не может быть Мейкон.

Звонок перешел в голосовую почту, но телефон снова зазвонил.

Он не остановится. В таких ситуациях Мейкон впивается как клещ. Он будет продолжать так делать, пока я не сойду с ума. Мне нужно пресечь это на раннем этапе. Сделав глубокий вдох, отвечаю:

— Чего тебе?

— Все та же милая Делайла. — Голос стал грубее и будто окутал меня пеплом и дымом.

Я проигнорировала его сарказм.

— Откуда у тебя мой номер и зачем ты беспокоишь меня?

На том конце провода раздался смех.

— Что, а как же, «Прошло так много времени. Как ты?». Хотя бы признайся, что ты сильно скучала по мне.

Ох, как же мне знакомо это раздражающее самодовольство. Тот факт, что после стольких лет я и вправду разговариваю с Мейконом, взволновал меня так сильно, что у меня начали дрожать ноги, отчего пришлось прислониться к стойке.

Удивительно, что мой голос остался прежним.

— Отвечай на вопрос, или я повешу трубку.

— Тогда я просто позвоню тебе снова.

— Мейкон…

Он издает звук, похожий на смех, но только теплее.

— Никто не называет меня Мейконом так, как ты. Словно это какое-то проклятие или на языке остался неприятный привкус. Только ты так можешь.

Когда мы были детьми, его мама называла его Ангелочек, что по мне, так было странно. Его папа называл его «парнишка». Все остальные — просто Сэйнт. Менее достойное прозвище вспомнить не могу. Но неудивительно, что люди по-прежнему зовут его Сэйнт; он потратил много времени, создавая такой имидж.

— Зачем ты беспокоишь меня, Мейкон?

Он вздыхает.

— Во-первых, я позвонил на номер Саманты. — Он без труда называет ее номер, а я хмурюсь — хорошо, что он этого не видит. Он продолжает в более официальном тоне. — Во-вторых, я писал сообщения Саманте, не тебе. Почему ты вообще подумала, что я притворяюсь Сэм, в этом нет никакого смысла.

— Сегодня первое апреля — День дурака, — бормочу я. — Я и подумала, что со стороны Сэм это была неудачная шутка.

Мейкон засмеялся, но не от шутки.

— Жаль.

Да, мне тоже.

Если я поверю в то, что он писал Сэм — а зачем ему вообще писать мне? — то должна поверить и во все остальное. К несчастью, я помню, как Сэм пересылала мне сообщения, когда бросила жутко прилипчивого парня по имени Дэйв. Мне пришлось неделю терпеть чередующиеся гнев и слезы Дэйва, пока он наконец не перестал звонить.

А это значило, что Мейкон не лжет.

К черту все.

— Ладно, — говорю я, пытаясь отчаянно сохранить спокойствие. — Проясним, я не Сэм. И это также не ее номер. Подозреваю, что она переадресовала мне свои сообщения, о которых мы потом поговорим. Однако…

— Ты снова говоришь как твоя бабушка, Картофелька.

— Не называй меня так.

В ушах послышался тихий хохот.

— То есть говорить как твоя бабушка тебя устраивает?

Я вскакиваю на ноги, нахмурившись. Я говорила как бабушка Мейв, черт. Я склонна быть многословной и говорить слишком формально, когда нервничаю. И меня злит тот факт, что он знает это.

— Ты уходишь от темы. Факт остается фактом, я не Сэм.

— Ты знаешь, где она? — теперь его голос стал жестче, гнев вернулся.

— Даже если бы и знала, то не сказала бы тебе.

Я почти слышу, как Мейкон стискивает зубы. Что только радует меня.

— Тогда, полагаю, мне следует позвонить в полицию, — говорит он.

Внезапно я вспоминаю его первое сообщение. Он требовал, чтобы Сэм вернула часы. Схватив телефон, я расхаживаю по всей кухне.

— Что она сделала?

Я могла бы сформулировать вопрос по-другому, но, имея опыт в разборках с проделками Сэм за все эти годы, я не собираюсь тратить время на оправдания, пока не услышу версию Мейкона. После этого поговорю с Самантой.

— Она взяла часы моей мамы.

Я делаю резкий вдох. Черт возьми.

Хоть я и мало что знала о миссис Сэйнт как о человеке, но о ее часах знали все. Из-за них ей завидовал весь город. Это были не столько часы, сколько украшение из розового золота, усыпанное сверкающими бриллиантами. Они были прекрасны, но я, в отличии от миссис Сэйнт, не носила бы такую вещь каждый день.

Я прекрасно помню их на ее тонком запястье, элегантное украшение сверкало на свету. Внутри меня завязался узел страха. Сэм была влюблена в эти часы. Ох, как же она их любила. Но самое ужасное в этом всем то, что мама Мейкона скончалась несколько лет назад, а это значило, что они были как фамильной драгоценностью, так и ценным воспоминанием.

Обессиленная, я прижимаю холодную ладонь к горячей щеке.

— Она… ох… когда она их украла?

Мейкон издает звук раздражения.

— Она правда тебе ничего не рассказала?

Горькая правда.

— Зачем ей говорить мне о часах, которые она, возможно, украла, а возможно, и нет?

— Я думал, Сэм арендовала у тебя квартиру.

Я моргаю от удивления.

Три года назад мне предоставили возможность стать партнером в сфере ресторанного бизнеса высшего эшелона. В итоге Анджела, мой партнер, продала мне вторую половину, и бизнес стал настолько успешным, что я наконец-то смогла купить небольшое бунгало в Лос-Фелице. Несколькими месяцами позже Сэм переехала в мансарду над гаражом, поскольку у нее было туго с деньгами.

Правда в том, что я так и не знаю, откуда она берет деньги, так как она ни разу не упоминала о какой-либо работе. Это пан или пропал, если я получу небольшую арендную плату, которую она настаивала оплачивать. А поскольку мне не нужны ее деньги, то я научилась не полагаться на них.

Однако я думала, что мы достаточно близки, чтобы Сэм рассказала мне, что виделась с Мейконом. У меня даже и мысли не было, что они поддерживают связь.

— Это не важно, я знаю все, что происходит в ее жизни, — наконец-то отвечаю я.

Мейкон издает слишком жалостливый звук, а затем отвечает чересчур нетерпеливым тоном.

— Последний месяц Сэм была моей помощницей. Впрочем, вскоре стало ясно, что она сильно переоценила свои навыки.

Даже не знаю, что чувствовать. Я рада, что они не встречаются. Если Мейкон и Сэм снова сойдутся, то он неизбежно вернется в мою жизнь. Но он присутствует в ее жизни, ведь так? Они работают вместе уже месяц. А Сэм ни слова мне об этом не сказала. Виски пронзила тупая боль.

— Я отсутствовал неделю, — продолжает он. — Вчера вернулся домой и обнаружил, что Сэм исчезла, а вместе с ней и пара вещей, включая часы.

— Что она делала в твоем доме? — я вздрагиваю от вопроса. Я не хочу знать. Не хочу.

Хотя кого я обманываю.

— Быть моим помощником — значит работать двадцать четыре на семь, — произносит Мейкон так, будто это что-то очевидное. — У меня есть гостевой домик. Сэм остановилась в нем.

Я не упускаю в его тоне намека на то, что он считает странным, что я не заметила, что Сэм жила в другом городе несколько недель. Но я заметила, однако привыкла к тому, что она то приходит, то уходит. Мой дом для нее скорее лагерь, чем что-то большее.

— Может, в твой дом вломились, — слабо предполагаю я.

— Чушь собачья. Эта чертовка попросила показать ей часы, дабы вспомнить «былые времена», а я оказался настолько глуп, что показал ей их.

Закрыв глаза, провожу рукой по лицу.

— Ну… — Черт.

Мне нечего ответить.

Его голос становится усталым и смирившимся.

— Просто скажи мне, где она, и я оставлю тебя наедине с выпечкой.

— Я не знаю, где она. Но я найду ее. Поговорю с ней.

— Не подойдет. Я мог бы смириться с другими вещами, но эти часы многое значат для меня. На этот раз она зашла слишком далеко. Я звоню в полицию.

— Пожалуйста, не надо. — Слова вырываются из меня, обжигая язык. Меня бесит, что я сказала это. Но уже не могу забрать их обратно. — Я верну твои часы.

Я не дам Сэм сесть в тюрьму. Как бы то ни было, она моя сестра. И это просто убьет маму. Образно, конечно, однако я ужасно боюсь, что это выражение может стать буквальным. В прошлом году мы потеряли отца, и здоровье мамы по меньшей мере пошатнулось. Однажды я обернулась, чтобы посмотреть на нее, и была ошеломлена тем, насколько она постарела, словно папа забрал с собой искру ее жизни. Мы с Сэм единственные, кто у нее остался. К несчастью, мама всегда чрезмерно опекала Сэм.

— У тебя есть двадцать четыре часа, а затем я звоню в полицию, — произносит Мейкон грубым, явно нетерпеливым голосом.

— Двадцать четыре? Ты издеваешься?

— А похоже, что я веселюсь? — парирует он.

— Ну, я должна была спросить, что за нелепые временные рамки ты предлагаешь.

Хоть я и не слышу, как он стискивает зубы, но представляю это.

— Это не предложение, — выдавливает он. — Это крайний срок.

— Это Лос-Анджелес, Мейкон. Уйдет как минимум двадцать минут, чтобы проехать десять километров в любом направлении. В удачный день, — прошипела я. — Не говоря уже о том, что если Сэм прячется, то ее может и не быть в городе. Она могла сбежать в Вегас, отправиться в Сан-Франциско или даже в Кабо.

Это любимые места Сэм для побега. Хотя я не понимаю, как она можете себе это позволить. Черт, а может, она все это время была профессиональной воровкой.

— Суть в том, — говорю я жестко, — что если ты и вправду хочешь найти ее, то должен дать мне больше времени, нежели чем двадцать четыре часа. Я не женская версия Джека Бауэра[4], черт возьми.

В трубке раздается сдавленный звук, похожий на затянувшийся смех.

— Стоило бы приложить немалых усилий, чтобы представить, как ты снуешь по городу с часами обратного отсчета, висящими над головой.

Красная дымка затемняет зрение. Клянусь, стой Мейкон сейчас передо мной, в его лицо полетела бы миска с мукой.

— А ты все тот же придурок, как погляжу.

— А ты все так же пытаешься задеть меня, как погляжу.

— Ты всегда быстро соображал, Мейкон. — Черт, мне следует перестать подкалывать его. — Дай мне неделю.

— Два дня.

Я фыркаю.

— Пять.

— Три, — возражает он. — Это максимум, что я могу тебе дать, Картофелька.

От этого прозвища у меня сводит зубы. Учитывая задачу, это не так уж много времени. Но, черт побери, я не виню его за злость и желание покончить с этим.

— Твоя взяла.

— Три дня, — повторяет Мейкон. Я уже почти расслабилась, когда он продолжил: — Я жду вас с Сэм у меня дома с часами в руках.

— Что? — практически шиплю я. — Почему я? Мне незачем приходить. Я не…

— Ты придешь. Я не верю, что Сэм появится здесь без тебя.

— Она придет. — Если мне придется пригрозить смертью и расчленением. — Мне не хочется быть частью вашего воссоединения. — Я ни за что не встречусь лицом к лицу с Мейконом. Я не могу.

— Тогда не стоило совать свой нос в это.

Козел.

Тон Мейкона звучит жестко и холодно.

— Таковы условия. Либо соглашайся, либо не ввязывайся.

Мне следует поверить в серьезность его слов. Мейкон, которого я знала, никогда не говорил того, чего не имел в виду. Я бы восхитилась этим качеством, не веди он себя как придурок по отношению ко мне каждый раз, когда мы оказывались в окружении друг друга. От мысли о встрече с Мейконом, с его холодным, самодовольным взглядом все внутри меня болезненно скручивается.

Хоть раз в жизни мне хотелось поставить этого мужчину на колени и увидеть, как он в отчаянии вздыхает по мне, как многие женщины по нему. Мало шансов, что он будет выглядеть так же, как я сейчас: покрытый мукой, липкий от пота, а волосы отчаянно нуждаются в стрижке.

— Делайла? Мы договорились?

Я ненавижу, как он произносит мое имя: отрывисто и властно, будто он мой начальник. Сжимаю телефон до боли в руке. Я представляю, как бросаю эту штуку в его тупую голову. Господи, дай мне сил не сделать это.

— Увидимся через три дня.

Похоже, Мейкон слишком доволен.

— Я пришлю тебе адрес. С нетерпением жду встречи, Картофелька.

А я с нетерпением жду возможности задушить свою сестру.

Но для начала я должна найти ее.

Глава вторая

Мейкон

У меня дрожит рука, когда я кладу трубку. Последние две недели я испытывал постоянную боль, так что мог бы списать это на нее, но это было бы ложью. Делайла Энн Бейкер — источник моей нынешней слабости.

— Черт, — бормочу я себе под нос.

— Выглядишь так, будто увидел привидение, — говорит Норт с порога моего кабинета.

— Мне кажется, я только что вызвал его. — Поворачиваюсь лицом к окну и морю за ним, но не вижу его. Я вижу Делайлу. Большие глаза цвета имбирного пряника, обрамленные густыми темными ресницами, круглое лицо с прямым носом и пухлые розовые губы. Эти губы всегда шевелились, извергая поток колкостей, направленных в мою сторону.

Никто на земле не раздражал меня так сильно, как Делайла Бейкер.

Никто не заставлял меня включать защитную реакцию так быстро, как Делайла Бейкер.

Боже, ее манера речи не изменилась. Точнее, не совсем. Она говорила со мной с тем же отвращением, что и всегда, но ее голос стал немного другим. Теперь он наполнен нотками мягкой, сладкой хрипотцы, словно у нее только что был горячий, потный…

О чем я, черт возьми, думаю?

Провожу рукой по лицу и фыркаю.

Норт проходит в комнату.

— Я так понимаю, этот призрак не Саманта?

От того, как его голос обволакивает имя Сэм, у меня волосы встают дымом. В какой-то момент она запустила свои когти в Норта, а теперь он разбирается с последствиями. Это меня бесит. Где бы ни появилась Сэм, после нее остаются одни неприятности. Я давно усвоил этот урок, но, как дурак, проигнорировал его, когда она пришла просить работу.

«Все взрослеют», — рассуждал я. Включая Сэм. Только она не повзрослела. Не прошло и дня на работе, как она попыталась залезть ко мне в постель. Чертовски неловко, учитывая, что я едва могу находиться с ней в одной комнате. Я знал, что мне следовало уволить ее. Но не было времени. Когда у меня наконец появилась возможность, она ушла сама.

Я думаю о часах матери, и чистая, обжигающая ярость опаляет все внутри. Часы броские и не в моем вкусе, однако когда я вижу их и держу в руках, то чувствую ее рядом.

Моя мать не особо присутствовала в моей жизни. У нее были свои проблемы. И все же хорошие воспоминания существуют — как она в детстве держала меня на руках, гладила по волосам, читала мне. Каждое воспоминание, оставшееся о ней, связано с часами на ее тонком запястье. Теперь они исчезли, и я снова чувствую потерю, отчего глубокая, насыщенная боль распространяется в груди.

Чертова Саманта. Она дурила меня разными способами, но хуже всего то, что я снова позволил ей это. Сэм последняя в списке людей, которым я позволил бы втереться мне в доверие только для того, чтобы меня потом предали.

— Нет, — выдавливаю я, помня, что Норт ждет ответа. — Я не могу ее найти.

Он вздрагивает, сжимая челюсть.

— Это моя вина.

— Твоя? Почему?

Скрестив руки на груди, он смотрит на меня с чувством стыда.

— Я твой телохранитель. Это случилось во время моего дежурства, это моя вина.

Усталый и слишком нервный, я складываю руки на животе. Почти каждый сантиметр моего тела в той или иной степени болит, так что это единственная удобная поза на данный момент.

— Но только в случае, если бы я не разрешил тебе выполнять твою работу как следует. Кроме того, именно я оказался настолько глуп, что доверил Сэм остаться здесь одной.

Момент чистой ностальгии ослабил мою бдительность. Я увидел Сэм и вспомнил… все.

Норт напрягается, будто собирается возразить, однако не произносит ни слова. Вместо этого смотрит в окно, как и я.

— Значит, если ты не нашел Саманту, то кто этот призрак?

Я кривлю губы, но не в улыбке. Я слишком… запутался в этом.

— Делайла.

Такое ощущение, словно одно ее имя, произнесенное вслух, обладает силой, способной призвать ее во плоти. Я мысленно даю себе пощечину. Обезболивающее, которые я принимаю, явно портит мне настроение. Несмотря на это, я не могу избавиться от ощущения, что дух Делайлы стоит прямо рядом со мной и смотрит через мое плечо неодобрительным, хмурым взглядом.

На одну удушающую секунду я вижу ее ясно, как день, в том виде, в каком она была в ночь нашего выпускного: в зеленом атласном платье, облегающем ее изгибы, которые мне не следовало замечать. Ее золотисто-карие глаза пылают огнем ненависти на фоне потемневшей от гнева кожи.

Даже в семнадцать лет я отметил, что она выглядела прекрасно в гневе. Я оцепенел, не в силах вымолвить ни слова, поскольку она разорвала меня в пух и прах.

Последние слова, которые Делайла сказала мне: «Ты ничего не стоишь, я тебя ненавижу». Она определенно ненавидела меня всеми фибрами своей души.

Я облизываю свои сухие губы.

— Она сестра Сэм.

Норт вскидывает брови.

— У Саманты есть сестра? — в его голосе слышится смутный ужас.

— Не переживай. Они совсем не похожи. — Я расправляю напряженные плечи, отчего боль даже кажется приятной. — Делайла… — Черт, даже сейчас мое подростковое «я» сталкивается с моим нынешним, и они оба изо всех сил пытаются найти способ описать эту девушку. — Прямолинейная.

Норт смотрит на меня как на сумасшедшего. Коим я себя и чувствую.

Пожав плечами, пробую еще раз.

— Делайла всегда говорит то, что думает. Она говорит это прямо в лоб. — Не важно, насколько больно это ранит. — Ей все равно, произвела ли она хорошее впечатление или нет.

— Говоришь так, будто хорошо ее знаешь.

Знаю ли я Делайлу? Да, знаю, хотя ей это бы не понравилось. И она знает меня. От этого в груди странное чувство — отчасти волнение, отчасти отвращение, — словно меня против собственной воли раздевают догола, и я не понимаю, нравится мне это или нет.

— Мы выросли вместе. Сэм, Делайла и я.

Три долбанных мушкетера. Потому что, несмотря на то что мы с Сэм вели себя как говнюки и пытались избавиться от Делайлы, она всегда оставалась частью уравнения. Всегда.

— Делайла знает, где Сэм?

— Она говорит, что не знает. — Черт, у меня затекла шея. Я поднимаю руку, чтобы размять ее, отчего мои ребра начинают протестующе кричать.

Норт прищуривается. Он знает, что мне больно, но не указывает на это.

— Ты только что сказал, что Делайла прямолинейная. Значит, ты ей веришь?

— Да. К сожалению. — Я вновь смотрю на море. Все перевернулось с ног на голову. — И уж если Делайла не сможет найти Сэм, тогда никто не сможет. — Что означает, что часы моей матери пропали навсегда. Не удивлюсь, если Сэм уже заложила их.

Ярость становится столь сильной, что душит. Сэм отняла у меня слишком многое — воспоминания и гребаную безопасность, — и я ее никогда не прощу. Мне следует позвонить в полицию. Мне следует найти часы, а не думать об одной нахальной особе с медово-ядовитым голосом.

Делайла.

Ее имя вертится у меня в голове без предупреждения, усиленно пытаясь проникнуть под корку, чтобы обосноваться там. Она придет сюда — с Сэм или без нее. Ставлю на то, что она появится одна. Вне зависимости от того, хочет ли Делайла признавать это или нет, но она так же хорошо, как и я, знает, что когда Сэм сбегает, то ничто не способно вернуть ее обратно, пока та сама не будет готова.

Так или иначе, я буду иметь дело с Делайлой. Моим давним врагом. Единственным человеком, которого я не мог игнорировать. Каким-то образом ей всегда удавалось проскользнуть сквозь защиту, которую я выстраивал.

И теперь она будет на моей собственной территории. Это звучит чертовски по-детски, но я ловлю себя на мысли, что зацикливаюсь на этом — на ней. Как она выглядит теперь? Ненавидит ли она меня так же сильно, как и раньше?

Сам того не желая, я вытаскиваю из кармана бумажник и достаю потрепанную визитку, которую засунул в него.

Dear Delilah Catering Co напечатано жирным шрифтом ярко-оранжевого цвета на темно-розовом фоне. Слишком броские цвета для вдумчивой девушки, которую я знал. А вот старомодная визитная карточка — в этом вся Делайла, которая, как правило, говорила формально и нудно, когда нервничала.

Я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке, и это выводит меня из себя. Мне не следует впадать в ностальгию. Меня ограбила и провела одна сестра. И теперь другая сестра, та, которая сказала мне, что у меня никчемная, омерзительная душа, придет ко мне. Несомненно, она будет защищать Сэм, охотно готовая снова взять на себя вину за проступок младшей сестры-воровки.

Это меня бесит. Но нельзя отрицать, что все во мне замерло в ожидании. Я отправляю Делайле свой адрес и говорю, чтобы она была у меня к пяти в день крайнего срока. Невозможно не добавить «иначе», зная, что это ее разозлит. Когда Делайла отвечает смайликом с закатывающимися глазами и говорит мне отвалить, чтобы она могла печь, я широко улыбаюсь.

Как ни крути, мне все еще приносит удовольствие подначивать ее, и я не могу дождаться, когда мне дадут отпор.

Глава третья

Делайла

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Поскольку ты не проверяешь сообщения, я достаю тебя через социальные сети. Не заставляй меня размещать о тебе пост в интернете. Мне известно, что произошло с Мейконом. Будь у тебя хоть капля гордости, ты бы притащила свою задницу домой.

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Рано или поздно тебе придется вернуться. А у меня есть ножи, Сэм. Чертовски острые ножи.

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Я упоминала, что могу разделать с их помощью курицу менее чем за минуту?

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

ЦЕЛУЮ КУРИЦУ!

Честно говоря, я думала, что знаю, на что похоже отчаяние. Но совершенно ясно, что я была крайне опрометчивой в этом вопросе. Внезапно появившееся отчаяние вызывает унизительное чувство досады, отчего начинают дрожать руки. Я устала — устала — от этого. Мне хочется поступить так же, как Сэм, — исчезнуть. Господи, в данный момент эта идея звучит как ответ на все мои молитвы.

Когда я давала обещание найти Сэм, мне не пришло в голову, что раз она переадресовывала свои звонки на мой телефон, то и я тоже не смогу ей позвонить. Я виню в этом упущении мысли о вынужденной встрече с Мейконом Сэйнтом впервые за десять лет. Поэтому мне приходится искать сестру, объезжая все часто посещаемые ею места и обзванивая ее друзей.

Я искала всю ночь. Сэм словно пропала без вести, исчезла, будто ее никогда и не существовало. Ее способность выпадать из жизни — самый настоящий талант. Хотелось бы мне сказать, что это что-то новое и неожиданное. Но это не так. Моя сестра живет в мире, в котором она — солнце, а все остальные вращаются вокруг нее. Зачастую Сэм оставляет меня либо разгребать ее косяки, либо брать вину на себя.

Я прикрывала ее столько, сколько себя помню. Даже когда мы были детьми, наши родители приняли тот факт, что я буду главной и постараюсь удержать сестру от глупостей. От этой привычки не так легко избавиться.

Сейчас я расхаживаю по своей солнечной кухне, пальцы холодные и липкие, а желудок скручивает так, что даже пышные лимонные булочки, которые я приготовила час назад в жалкой попытке облегчить волнение, не соблазняют меня. А я знаю, что они вкусные.

Но вместо того, чтобы съесть их, я сжимаю телефон, изо всех сил стараясь не набрать один номер. В итоге все равно делаю это. Я всегда хотела сделать родителей — особенно маму — счастливыми, заставить их гордиться тем, что я их дочь. Это основывалось не столько на логике, сколько на самовнушении. Ненавижу разочаровывать маму.

На спине выступает холодный пот, когда в трубке слышатся гудки. Не бери трубку. Не бери трубку. Не бери…

— Привет, дорогая. — Голос мамы звучит слишком радостно в такую рань. — Я только что думала о тебе.

— Утешать у тебя особо не получается, мам.

— Разве то, что я думаю о тебе, не утешает?

— Нет. Потому что я сразу думаю о чем-то плохом.

— Ты ужасная пессимистка, дорогая. Поверь мне, я всегда думаю только о хорошем.

Фыркнув, я продолжаю расхаживать по кухне.

— Я прагматик, а не пессимист.

— Правда? — протягивает мама. — С чего ты вообще это взяла? По своему экспертному мнению?

Она единственный человек, которому удавалось дразнить меня, при этом не заставляя чувствовать себя плохо. Я улыбаюсь, несмотря на волнение.

— Потому что почти все мои мрачные предсказания сбываются. Я просто думаю наперед. — После этого вся радость угасает.

Прочищая горло, прислоняюсь к стойке и перехожу к сути:

— Мам, Сэм связывалась с тобой сегодня?

— Нет, дорогая. От Саманты ничего не слышно уже больше недели. — Раздается легкий смех. — Что для нее вполне нормально. А что такое?

Ну, я хочу задушить ее голыми руками, но она нужна мне здесь.

— Ничего важного. Просто… сестринские дела. — Я снова прочищаю горло. — Мам, мне очень жаль, но придется отменить сегодняшний бранч. Я… э-э… у одной из моих коллег произошла неприятная ситуация, и больше некому ей помочь.

Это худшее из оправданий, и даже просто произнеся эти слова, я съеживаюсь.

— Все в порядке, дорогая, — спешит заверить мама. — Мы можем организовать все в выходные. Так всем будет удобнее. Не смей больше беспокоиться об этом. ДжоДжо в городе на мой день рождения. Она может составить мне компанию.

ДжоДжо — лучшая подруга мамы и соучастница преступлений. Мне становится почти страшно, когда эти двое куда-то вместе ходят. Обычно это влечет за собой неприятности.

— Мы поедем в Санта-Барбару, — продолжает мама. — Она попросила поехать с ней.

Именно за это я ее и люблю. Надо полагать, большинство людей любят своих мам в глубине души. Но не все любят тех людей, которыми являются их родители. Мне нравится моя мама. Мне нравится сидеть у нее на кухне и разговаривать с ней, позволяя ее успокаивающему голосу скользить по мне, обволакивая теплом любимого детского одеяла.

Я до скрипа сжимаю корпус телефона.

— Спасибо тебе, мам. Я организую все наилучшим образом, обещаю. Но если Сэм объявится сегодня, то прошу тебя, дай мне знать. И… ну, пожалуйста, не дай ей уйти, пока я не приеду.

Наступает долгая пауза, прежде чем мама отвечает:

— Ты отменяешь все из-за нее, верно?

Видимо, я немного перегнула палку, попросив удержать Сэм.

Тем не менее я включаю дурочку.

— Что? Нет… конечно же нет. Не говори глупости.

— Делайла… не ври мне.

— Я клянусь, мам. — Я рефлекторно скрещиваю пальцы за спиной, до сих пор не могу избавиться от этой привычки. — Мне правда надо помочь другу. — Слово друг явно не относится к Мейкону, но меня никто и не просил говорить правду. — Но так уж вышло, что я правда не могу найти Сэм, чтобы сказать ей про бранч, и она… ну, она переадресовывала свои звонки на меня, поэтому я не могу ее отыскать.

Мама раздраженно фыркает.

— Эта девчонка сведет меня в могилу.

Не эти слова хотелось бы услышать.

— Ты правда так сильно переживаешь, когда Сэм попадает в неприятности? — Потому что я должна знать, как много могу ей рассказать. Хотя бы ради моего собственного душевного спокойствия.

Мама вздыхает.

— Конечно. Она же моя малышка. Как и ты.

— Верно. Но, мам, может наступить время, когда она не сможет выбраться из передряги.

Например, как когда Мейкон Сэйнт грозит засунуть эту засранку за решетку. Если бы я не ненавидела Мейкона так сильно, то, возможно, нашла бы в себе силы поаплодировать ему за это.

— Может, это и к лучшему, — осторожно продолжаю я, — если ты смиришься с этой неизбежностью.

Я закрываю глаза от всплеска гнева и раздражения, которые испытываю к своей сестре.

— Я — мама, Делайла, — говорит она усталым голосом. — Я никогда не откажусь от своих детей. Когда кому-то из вас больно, это словно ножом по сердцу. Вы две мои девочки — единственное, что у меня осталось. Когда ваш папа… когда я потеряла его… — она делает слабый вдох, ее голос начинает дрожать.

— Я знаю, — прерываю я.

Мы замолкаем. Затем мама говорит тихим голосом:

— Я скучаю по нему. Когда ты кому-то отдаешь свое сердце, то он становится частью тебя. А когда они уходят, то ты чувствуешь дыру, которую они оставили после себя…

— Мам… — Мне больно от ее слов.

— Со мной все в порядке, — тихо говорит она. — Я только пытаюсь объяснить, что состою из частей. Твой папа занимал большую часть меня. Но еще есть ты и Сэм. И я никогда в жизни не смогла бы отказаться от одной из вас, это было бы сродни тому, что отказаться от самой себя, потерять еще одну часть себя. Ты понимаешь?

Меня покидают последние силы, и я опускаюсь на пол, прислоняясь к шкафчикам. Все мои внутренности болезненно скручивает, и я прижимаю руку к животу.

— Да, мам, я прекрасно тебя понимаю.

* * *

На руках появляется липкий пот, пока я направляюсь по шоссе Тихоокеанского побережья в сторону Малибу. В обычные дни я люблю эту дорогу с бесконечным сияющим океаном по одну сторону и покатыми дикими горами по другую. Сейчас же это путь, ведущий меня к мучениям.

Я искала сестру все три дня. Обзвонила лучшие курорты в пределах разумной транспортной досягаемости — Сэм ненавидит летать, но она также любит комфорт. Даже пыталась искать ее под вымышленным именем. Меня как током ударило от осознания, что в течение многих лет я знала, что моя сестра использует псевдоним, но никогда не задумывалась об этом. Коротко о моем сознательном невежестве.

Кипя от возмущения из-за этой неприятной правды, я зашла настолько далеко, что взломала старый ноутбук сестры, который та оставила в гостевом домике, в надежде, что там будет хоть какой-то ключ к разгадке происходящего в ее жизни. Но я узнала лишь то, что Сэм любит порно с лесорубами и собрала впечатляющую коллекцию гифок с бородатыми мужчинами.

К часу дня я признала собственное поражение и — да поможет мне в этом Бог — позвонила своему парикмахеру, чтобы записаться на срочную стрижку и окрашивание. Ладно, может, я напрасно потратила на это время, но раз мне приходится заявиться в дом Мейкона одной, чтобы каким-то образом убедить его не заявлять в полицию, то я должна выглядеть как можно лучше.

И вот я приехала с красивой прической: карамельные и золотистые пряди обрамляют лицо, отчего мои орехово-каштановые волосы выглядят обласканными солнцем. В салоне я выложилась по полной, придала форму бровям и сделала маникюр-педикюр.

Да, я виновна в желании прихорошиться, но это не самолюбие, а боевая раскраска. Никто не идет в бой без доспехов. С это целью я и надела свой любимый кремовый трикотажный топ с короткими рукавами, который облегает все нужные места, но обтекает менее привлекательные, и чернильно-синюю юбку. Она выгодно подчеркивает бедра и слегка расширяется на уровне колен.

Может, это перебор, но, по крайней мере, я выгляжу безукоризненно, ничего лишнего. Невозмутимо. Сдержанно.

— Кого, черт возьми, я обманываю? — кричу я. — Этот образ вряд ли изменит ситуацию. Я так облажалась.

Капельки пота стекают вдоль позвоночника, как только я выезжаю на более узкую дорогу, направляясь ближе к берегу. Ни разу за все годы жизни в Лос-Анджелесе я не посещала эту часть Малибу. Узкая прибрежная дорога совершенно незнакома, но навигатор сообщает, что адрес, который выслал Мейкон, находится в двухстах метрах слева от меня. Конечно, Мейкон живет прямо на пляже.

Много работы и щепоточка удачи однажды помогут мне стать знаменитым шеф-поваром, и я смогу позволить себе жить здесь. Но в данный момент я даже не могу арендовать гостевой домик в этом районе.

Я сжимаю губы, когда наконец сворачиваю на подъездную дорожку, перекрытую большими деревянными воротами. Особенность побережья Малибу заключается в том, что наличие красивого фасада дома немного важнее, чем огромный гараж или большие ворота. Ведь истинная красота домов предназначена только для владельцев. И хотя большая часть Малибу представляет собой сужающуюся полосу домов, зажатых между горами и океаном, собственность Мейкона располагается на равнине одинокого утеса, который выступает над океаном и изгибается в сторону Лос-Анджелеса.

Прерывисто вздохнув, я подъезжаю к домофону, отмечая камеры, расставленные повсюду, и нажимаю кнопку вызова.

К черту, к черту, к черту все это.

— Да? — отвечает мужчина. Голос не похож на Мейкона.

Тем не менее я вхожу в ступор, приоткрыв губы, отчего во рту становится сухо, и не могу вымолвить ни слова.

Ответь ему, тупица.

Нет, разворачивай машину и уезжай, пока еще есть возможность.

— Ау? — спрашивает он снова. Клянусь, я улавливаю намек на юмор в вопросе, будто человек на другом конце провода сдерживает смех.

Движимая чистым раздражением, я обретаю дар речи.

— Меня зовут Делайла Бейкер, я приехала увидеться с Мейконом Сэйнтом.

У меня так вспотели руки, что одна соскальзывает с руля. Я незаметно вытираю ее об юбку и смотрю в маленький темный глазок камеры. Кажется, будто прошла целая вечность, хотя на самом-то деле всего несколько секунд, прежде чем ворота открылись.

Длинная подъездная дорожка, обсаженная кружевными старыми оливковыми деревьями, манит меня внутрь. Я медленно веду машину, сердце ритмично колотится о ребра. В поле зрения появляется небольшой одноэтажный белый дом. Я начинаю тормозить, но потом быстро понимаю, что это гостевой домик. Вдалеке вырисовывается гораздо больший белый дом с видом на океан.

— Святые угодники, что за подстава. — Из меня вырывается смешок, хотя в данный момент я не вижу ничего смешного. Но я ничего не могу с собой поделать. Если бы мне сказали показать идеальный дом моей мечты, то я показала бы этот.

В Южной Калифорнии существуют четыре основных стиля домов, которые предпочитают богатеи. Классический испанский стиль двадцатых годов, богато украшенный французский или английский особняк, ультрасовременный и американский стиль начала XX века. Дом Мейкона — это смесь американского и ультрасовременного стиля, и они не должны сочетаться. Однако сочетаются.

Я сворачиваю перед вычурными входными дверьми из потрепанного дерева, и мой завтрак снова грозит дать о себе знать.

— Ты сможешь это сделать, — шепчу я себе, прижимая руку к бурлящему животу.

Снаружи воздух благоухает ароматами дикой ромашки, сладких лимонов и соленым морским бризом. Убаюкивающее затишье океана словно насмехается над моим бешено колотящимся сердцем. Я делаю глубокий, спокойный вдох и медленно выдыхаю.

Проводя рукой по волосам, собираюсь с силами перед встречей со своим врагом детства. Боже, помоги мне.

Но дверь открывает не Мейкон Сэйнт.

Чему не стоит удивляться. И все же я не могу оторвать взгляда от мужчины, который стоит передо мной.

Откровенно говоря, он похож на Джеймса Бонда. Вызывающе красивый, с темно-русыми волосами, пухлыми губами и телом воина, он выглядит довольно пугающе. Его небесно-голубые глаза изучают меня, но в них чувствуется любопытство, а не враждебность.

— Я Норт, — говорит он вместо приветствия.

Я натягиваю свою визитную улыбку и протягиваю руку.

— Делайла.

Он быстро пожимает мою руку.

— Я знаю.

Еще бы, ведь это он ответил в домофон у ворот. И вдобавок меня ждут. Никто из нас не отмечает, что Сэм не пришла. Вероятно, он этого и ожидал.

В тысячный раз за сегодняшнее утро я проглатываю чувство гнева по отношению к Сэм. Сейчас оно мне не поможет.

— Проходи. — Норт склоняет голову в знак приглашения.

Я не хочу. Я хочу убежать. В уголках его глаз появляются морщинки, словно он понимает меня и сопереживает. Норт ведет меня в залитый солнцем холл, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разинуть рот.

Внутри интерьер дома Мейкона выглядит даже лучше, чем снаружи. Тут просторно, светло и уютно. И здесь каким-то образом складывается ощущение величественности, а не пустоты.

— Ты без проблем нашла это место? — спрашивает Норт, когда мы проходим мимо большой комнаты.

— Навигатор настоящая палочка-выручалочка.

— Это правда.

Я мельком вижу жилую зону, отделанную широкими дощатыми половицами, кессонными потолками, стенами с кремово-белыми панелями, а за ней синий-синий океан. Это место просто идеальное. Настоящая мечта.

И кошмар.

Меня бесит, что Мейкон Сэйнт, известный как дьявол во плоти, живет здесь. И что каждый день он смотрит в эти панорамные окна. И также бесит то, что я завидую.

В доме очень тихо и слегка пахнет деревом и цитрусовыми. А через открытые окна в каждый уголок помещения проникает океанский бриз, он треплет кончики моих волос. Мы проходим мимо столовой и винной комнаты со стеклянными стенами, заполненной бутылками.

Я представляю пьяного Мейкона, который растянулся на полу и размышляет, какое вино попробовать следующим, и подавляю желание хихикнуть.

— Ты друг Мейкона? — спрашиваю я, отчасти для того, чтобы развеять нависшую тишину, и отчасти потому, что мне искренне любопытно.

— Друг? — Норт будто обдумывает вопрос, а затем смотрит прямо на меня. — Да. Но я также его временный телохранитель и личный тренер. — На лице мужчины мелькает коварство. — Так что ему нельзя пользоваться моей дружбой, когда я надираю ему задницу.

— Любовь жестока, да?

— Что-то в этом роде. — Он передвигается быстрыми шагами, так что нетрудно представить, как он расправляется с плохими парнями.

Мне в голову не приходила мысль, что Мейкону нужна охрана. Кажется, я до сих пор не осознаю тот факт, что он — знаменитость. Как бы то ни было, я не могу ни о чем думать, кроме как о том, что увижу его впервые за десять лет. Меня вырвет, если это случится.

— Вы с сестрой совсем не похожи, — внезапно говорит Норт, глядя на меня.

Я замедляю шаг. Ясное дело, мы не похожи. Любой, у кого есть глаза, в состоянии определить это с первого взгляда. Тем не менее меня удивило, что он заговорил об этом. Отчего Норт лишается нескольких очков в моих глазах, и я чувствую разочарование.

Он морщится, очевидно, все понимая по моему лицу.

— Это не было оскорблением. Меня просто поразило, насколько вы разные по темпераменту.

Становится ясно, что в какой-то момент Сэм его зацепила. За эти годы я научилась распознавать признаки — легкое напряжение в голосе мужчины, когда он говорит о моей сестре со смесью разочарования и тоски в глазах.

— И по внешности, — говорю я, прежде чем сдерживаю себя. Тогда я морщусь. В моем голосе слышится горечь, хотя на деле я ее не чувствую. Я просто привыкла к подобным сравнениям.

Выражение лица Норта становится серьезным.

— Да. — Он скользит взглядом по моей груди так быстро, что я бы не заметила это, если бы не смотрела на его лицо. Затем его глаза встречаются с моими, и он слегка улыбается. — Опять же, это не оскорбление.

Щеки заливает тепло. Норт умеет включать обаяние, когда захочет. Мне почти жаль каждую женщину, которая получает полную дозу этого.

Похоже, он вспоминает, для чего я здесь, так как снова начинает идти. Он ускоряет шаг, напрягая спину и держа ее ровно.

К моему сожалению. Поскольку я бы предпочла остаться здесь. Боже, Мейкон будет взбешен. И он не собирается щадить меня.

Почему я здесь? Я не должна тут находиться.

В голове крутятся слова мамы, сказанные сегодня утром: «Я никогда в жизни не смогла бы отказаться ни от одной из вас, это было бы равносильно тому, что отказаться от самой себя, потерять еще одну часть себя».

Да. Они.

Стук моих каблуков по половицам поднимает мне настроение. Бабушка Белль любила говорить, что женщина, которая надела свои лучшие красные туфли на каблуках и накрасила губы любимой красной помадой, способна всего добиться. В этих словах есть доля правды. Когда бабушка Белль надевала свои красные туфли-лодочки и глянцевое пальто от Dior Rouge, она буквально светилась внутренней уверенностью, которая превращала мужчин в послушных щенков.

Хоть я и не обладала классической красотой бабушки Белль, и не думаю, что Мейкон Сэйнт когда-нибудь будет вести себя как послушный щенок, стоит признать, что я чувствую себя более эффектно в красных замшевых туфлях Jimmy Choo и такого же цвета помаде от Ruby Woo.

По крайней мере, так я себе говорю, когда Норт останавливается у закрытой двери и стучит.

В этот момент я настолько взволнованна, что уверена: видно, как мой пульс стучит у основания шеи.

Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, когда раздается глубокий мужской голос со словами:

— Войдите.

Норт открывает дверь, а затем отступает, предоставляя мне пространство для входа. На одну короткую счастливую секунду я представляю, как поджимаю хвост и бегу к ближайшему окну, как Трусливый лев[5]. Но вместо этого вхожу в логово волшебника.

Глава четвертая

Делайла

В жизни случаются моменты, когда все вокруг как бы замедляется, чувства притупляются, а вы будто наблюдаете за всем со стороны.

Сейчас один из таких моментов. Я окидываю взглядом всю комнату — раздвижную стеклянную стену, из которой открывается вид на океан; встроенные шкафы с золотой статуэткой «Эмми»[6], стоящей среди различных книг и декоративных предметов; массивный стол, заваленный книгами, бумагой и посудой; и его.

От нахождения с ним в одной комнате по всему телу распространяется зуд, который не проходит.

Он сидит за своим столом, повернувшись ко мне лицом и уставившись на меня так же, как я на него. Я рассматриваю Мейкона: его большое мускулистое тело — в поразительном физическом состоянии. И замечаю выделяющиеся детали, которые поражают меня.

— Ты выглядишь ужасно, — выпаливаю я.

Его глаза останавливаются на мне, и на мгновение я снова становлюсь семнадцатилетней. Эти глубоко посаженные глаза цвета какао под черными бровями. Когда Мейкон был ребенком, в его глазах, обрамленных длинными закрученными ресницами, сияла глубина, отчего они выглядели ангельскими и милыми. Теперь он напоминает архангела из Ветхого Завета, в глазах которого пылает презрительность и гнев — и этим взглядом он поражает грешников.

— Ну, здравствуйте, мисс Делайла Бейкер, — протягивает Мейкон.

— Прости. — Я заставляю себя улыбнуться, отчего лицо выглядит натянутым. — Это было грубо с моей стороны.

Он лениво машет рукой.

— Нет-нет, продолжай. Прошло много лет с тех пор, как кто-то оскорблял меня в лицо. Я бы сказал, около десяти лет.

— Наверняка я не единственная, кто оскорблял тебя за все то время.

Большие пухлые губы Мейкона, окруженные теперь такой густой щетиной, что та почти похожа на бороду, растягиваются в полуулыбке.

— Возможно. А возможно, и нет. — Он пожимает плечом. — И я правда выгляжу дерьмово, так что…

На самом деле это не правда. Он все тот же Мейкон, безжалостно красивый и обладающий чрезмерной харизмой для одного человека. Просто на его теле много травм, и он сидит в инвалидном кресле. Вся его левая нога от колена до ступни в гипсе. Его правое запястье обмотано полимерными повязками. Волосы коротко подстрижены, почти как у военного, но это также подчеркивает четкие черты его лица и то, что на его правом, слегка опухшем, глазу красуется черно-синий синяк. Различные царапины портят его загорелую кожу, а на правой брови приклеена полоска хирургического пластыря.

— Что с тобой случилось? — я прохожу дальше в комнату.

— Автомобильная авария. Сломанная малоберцовая кость, вывихнутое запястье, два ушибленных ребра и рана над глазом, если быть точным. — Похоже, он находит свой список травм забавным, я же нет.

— Мне жаль. — И это правда. Какая бы между мной и Мейконом не была вражда, мысль о нем, окровавленном и с переломами, вызывает озноб.

Он оглядывает меня неторопливым, раздражающим взглядом. Его внимание задерживается на моих губах, и на его лице снова появляется ухмылка.

— Однажды подруга сказала мне, что когда женщина красит губы красной помадой перед встречей с мужчиной, то на это есть две возможные причины. Либо она хочет, чтобы тот ее трахнул, либо же хочет сказать ему катиться к черту.

Меня передергивает от слова «трахнуть» и того, как оно звучит из уст Мейкона: чувственно и горячо. Обычно, если человек, с которым у меня деловая встреча, использовал бы это слово при мне, я бы развернулась и ушла. Однако это Мейкон. Мы проклинали друг друга миллионы раз — но ни разу с таким подтекстом.

Жар приливает к щекам, и я понимаю, что пялюсь на него.

— Мы оба знаем, что в твоем случае это последний вариант.

— Учитывая, что ты пришла одна, я бы пересмотрел твой тон, Картофелька.

Мне хочется огрызнуться в ответ так сильно, что губы дергаются. Но он указал на ужасную правду о ситуации. Сэм здесь нет. И я облажалась. Но я не могу проявить слабость.

— В тот день, когда я решу заняться сексом, чтобы выбраться из щекотливой ситуации, я тут же выброшусь за борт.

— А я и не предлагал. Пожалуй, тебе стоит начать объяснять, почему ты пришла без Сэм. — Он указывает на стул перед столом. — Присаживайся.

Часть меня все еще зациклена на мысли, что Мейкон будто подшутил надо мной, предложив заняться проституцией. И к собственному ужасу, я представляю, как обхожу стол и задираю юбку, чтобы оседлать его мускулистые бедра. Что бы он сделал? Оттолкнул бы меня или притянул ближе? Обнял бы крепко? У него широкие ладони и длинные пальцы. Мое лоно сжимается при мысли о его пальцах, проникающих в меня и медленно трахающих.

Господи, Ди. Возьми себя в руки. Ты ненавидишь этого человека.

Но у меня никогда не было секса из ненависти. Горячего, потного, гневного секса. Ненавижу думать о сексе с Мейконом. Хм… я могла бы оставить его измотанным и стонущим, а затем встать и уйти.

Груди становятся чувствительными под топом, и я стискиваю зубы. Думать о Мейконе в сочетании с сексом — все равно что напрашиваться на погружение на дно глубокого болота. Как и попасться на его игры разума. Он всегда использовал грубые намеки, чтобы вывести меня из себя. Он бы лопнул от смеха, начни я приставать к нему. А мне точно пришлось бы броситься со скалы.

Расправив плечи, я пересекаю комнату, прекрасно осознавая, что покачиваю бедрами и стучу каблуками. Ловлю взгляд Мейкона, наблюдающего за мной. Я веду себя откровенно сексуально, но в этом и кроется сила. Женщина всегда может выбрать, когда воспользоваться этой силой. И я определенно использую ее сейчас. Если моя помада кричит «Отвали», то мое тело говорит: «Вот что ты упустил, и ты ни капельки не запугал меня». Мелочно? Возможно.

Приятно? Определенно.

Но не разумно. Я даю себе еще одну мысленную пощечину, дабы перестать делать глупости.

Когда я сажусь и скрещиваю ноги, лицо Мейкона остается бесстрастным.

— У меня не получилось ее найти, — говорю я без предисловий.

— Понятно.

— Я понимаю, некрасиво вышло…

— Так оно и есть.

— Но она никогда… — Черт. Никогда что? Не крала что-то раньше? Сказать это наверняка я не могу. Никогда не покидала город? Это она делала, я точно знаю. Причем много раз. Меня тошнит. — Если Сэм посадят в тюрьму, мама этого не переживет.

Мейкон сжимает губы так, что те белеют в уголках.

— Моя мама умерла. Все, что у меня от нее осталось, — это часы.

Мой голос наполняется сочувствием и становится мягче.

— Я знаю.

Это случилось летом, когда моя семья переехала в Калифорнию. К тому моменту, когда мы получили известие о смерти миссис Сэйнт от аневризмы[7], ее уже похоронили. Это был единственный раз, когда мне стало по-настоящему жаль Мейкона и я добровольно подписала открытку, которую послали мои родители.

Напряженное выражение лица Мейкона пробуждает во мне желание сказать несколько слов утешения. Но он говорит прежде, чем я успеваю открыть рот.

— Сэм тоже это знала. Но это не помешало ей украсть часы.

Яма становится все глубже. А я вот без лопаты.

— Я знаю. Мне жаль. Правда жаль. Но если бы ты мог дать мне больше времени на…

— Нет. — В его слове, как и в его взгляде, чувствуется решительность.

— Я уверена, что рано или поздно смогу…

— Нет, Картофелька. Даже ради тебя.

Я моргаю. Даже ради меня? Когда он вообще делал что-то ради меня?

Мейкон бросает на меня понимающий взгляд.

— Возможно, мы и ненавидели друг друга, но наши отношения всегда были интересными. Это тоже что-то значит, учитывая, насколько скучным был наш городок.

Раз он так говорит. Я бы предпочла ударять его по здоровой ноге каждый раз, когда он называет меня Картофелька.

Не бей мужчину, в руках которого свобода твоей сестры, Ди.

— Послушай, Сэм повела себя дерьмово, украв часы. И я знаю, что не смогу заменить памятную семейную драгоценность.

Мейкон вскидывает бровь, как бы говоря: «Ни хрена себе Шерлок», но ничего не произносит.

— Так что я могу лишь попытаться покрыть убытки. — У меня дрожит рука, пока я вожусь с застежкой на сумочке. — У меня есть чек на пятьдесят тысяч долларов, который я…

— Подожди, — он приподнимает руку, останавливая меня, — я не могу принять этот чек.

— Нет, можешь, — настаиваю я. — Я понимаю, что это не одно и то же, но я хочу попытаться загладить свою вину, возместив ущерб.

Его губы подергиваются от раздражения.

— Делайла.

Боже, становится только хуже, когда он произносит мое настоящее имя. Во всяком случае, со словом «Картофелька» моя первая реакция — ярость и раздражение. Когда он произносит Делайла, от его голоса по моему телу пробегают обжигающие мурашки. Ничего не поделаешь. У этого мужчины голос подобен виски: глубокий, хриплый и сонный. От таких голосов у женщин возникают мысли о смятых простынях и скользкой от пота кожи. И я понятия не имею, что со мной происходит. Наверное, у меня овуляция или вроде того. Потому что Мейкон Придурок Сэйнт не может меня сексуально привлекать.

— Я не могу принять чек, — решительно повторяет он. — Потому что часы стоят двести восемьдесят тысяч долларов.

— Чтоб. Меня!!![8]

Мейкон прищуривается, в его глазах появляется дьявольский блеск.

— Я думал, до этого не дойдет.

Меня сейчас стошнит. От жуткой неловкости. Меня стошнит прямо на девственно чистый стол Мейкона. Я сглатываю, борясь с неприятным ощущением, ползущим вверх по горлу.

— Не шути.

Все остатки юмора испаряются, когда он произносит:

— Ты права. Это не повод для шуток.

— Двести восемьдесят… — я вытираю влажный лоб. — Как, черт возьми, часы могут стоить так дорого?

Мейкон бросает на меня жалостливый взгляд.

— Это Patek Philippe[9] из розового золота с циферблатом, обсыпанном бриллиантами, идеально подобранными.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Я знаю, что часы Patek Philippe дорогие, поскольку видела немало людей в Лос-Анджелесе в них. Но никогда бы не подумала, что эта проклятая вещица стоит как жилой комплекс. — Мейкон вскидывает бровь, поскольку цены на недвижимость здесь не шутка, и я морщу нос. — Ну ладно, как первоначальный взнос на квартиру. Боже милостивый… — я делаю еле заметный жест, — твоя мама носила их каждый день. Будто это какие-то Seiko[10].

Он смотрит на море, предоставляя мне обзор на четкие черты своего профиля.

— Думаю, ей нравилось насмехаться над моим отцом с их помощью.

— Разве не он купил ей эти часы?

Мейкон кривит губы.

— Хоть мой отец и напускал на себя важность, семья мамы была богатой. Дом, машины, часы — все принадлежало ей. И она заставляла его помнить об этом.

Как ни странно, но это звучит так, словно Мейкон одобряет ее поведение. С другой стороны, он никогда не ладил со своим отцом. Как и многие люди. Джордан Сэйнт был чудовищем, и я быстро научилась его избегать.

— Значит… — я сбита с толку и не в состоянии придумать, что сказать.

— Значит… — повторяет Мейкон, как бы соглашаясь.

— Мейкон…

— Делайла. — Мое имя звучит как насмешка.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать.

— Ты правда ничего не знала о том, что Сэм работает на меня? — тихо спрашивает он.

Да, и мне все еще больно от того, что Сэм держала меня в неведении.

— Единственный раз, когда мы говорили о тебе со времен старшей школы, был, когда Сэм сказала, что ты снимаешься в «Темном замке». Я понятия не имела, что вы двое общались.

Выражение лица Мейкона остается пустым, но в его глазах что-то вспыхивает. Что-то очень похожее на ярость.

— Я был чертовски удивлен, когда Сэм подала заявку на должность моего помощника. Честно говоря, мне не хотелось ее нанимать, но она сказала, что находится в отчаянном положении.

— Жалость к Сэм всегда приводит к катастрофе, — бормочу я.

— Тем не менее ты здесь.

В животе загорается пожар, и я наклоняюсь вперед, сжимая руки в кулаки.

— Я здесь не ради Сэм. Я здесь ради мамы. Папа умер в прошлом году, и мы — все, что у нее есть. Лично я убила бы Сэм за это. Мне доставило бы огромное удовольствие врезать этой девчонке прямо сейчас…

Мейкон фыркает от смеха. Зловещая часть меня тоже хочет смеяться, но ситуация слишком ужасна.

— Но ее здесь нет, а я делаю все, что в моих силах. Я просто… я уже потеряла папу, и не могу потерять и маму, Мейкон. Не могу.

— Она знает, какой Сэм человек, — говорит он почти заботливо. Но не из-за меня, а из-за уважения к моей маме. Впрочем, я понимаю, что уважение все равно не заставит его передумать.

— Есть разница между знанием и волнением. Маму уже дважды доставляли в больницу из-за панических атак. Она принимает лекарства от гипертонии, а врач предписал ей беречь себя. На вид она вроде держится, но ее нервы на пределе.

Мейкон сжимает челюсть, отчего сухожилия на его толстой шее резко выделяются. Он тяжело сглатывает, затем заметно расслабляется.

— Я не хочу причинять боль твоей маме. Но Сэм — воришка. Она украла у меня документы, личную информацию. — Его темные глаза вспыхивают яростью. — Пострадали люди.

— Кто? — я задыхаюсь.

— Это не важно, — огрызается он, затем вздыхает. — Суть в том, что, куда бы она ни пошла, после нее всегда остается разгром. И будь я проклят, если на этот раз она выкрутится.

Деяния Сэм — не мои, однако прямо сейчас мне так стыдно за нее, будто меня облили грязью.

— Возможен ли вариант оплаты?

— Хмм… — Мейкон проводит указательным пальцем по челюсти. Щетина на его лице только привлекает внимание к его губам и их мягкому изгибу. Трудно сказать, намеренно ли он отрастил бороду или же просто не в состоянии побриться после несчастного случая. — Тебе принадлежат популярные точки общественного питания.

Это не вопрос, а утверждение. От которого по моей спине скользит неприятное чувство.

— Откуда ты это знаешь?

В выражении его лица есть намек на осуждение, будто я должна знать ответ.

— Я искал информацию о тебе. Сначала Стэнфордский университет, специальность история искусств, но ты бросила его после первого курса и перевелась в Кулинарный институт Америки. Потом стажировка в Париже в течении года, а в следующем в Каталонии. Работала в Verve and Roses в Нью-Йорке, прежде чем вернуться в Лос-Анджелес три года назад, чтобы открыть собственный бизнес.

— Иисус. — Кажется, будто всю кожу на лице стянуло. — Как-то жутко, что ты так много раскопал. Ты понимаешь это?

Мейкон укоризненно качает головой.

— Это есть на твоем веб-сайте, Картофелька.

А сейчас я съеживаюсь.

— Точно. Забыла об этом. И все же это посягательство на мои права.

Он бубнит в своей раздражающей, высокомерной манере.

— Думаешь, я не стал бы заглядывать в твою жизнь, когда доверил вернуть часы моей мамы?

— Формально я должна была вернуть Сэм, а не часы.

— И ты отлично с этим справилась.

— Козел.

На его лице появляется тень улыбки, прежде чем исчезает.

— Почему ты закрыла свой бизнес на прошлой неделе?

— А вот это не твое дело.

Невозмутимый, он продолжает анализировать всю мою жизнь.

— По всем меркам он был чрезвычайно успешным. Черт, за последний год я встречался как минимум с тремя людьми, которые предлагали твой ресторан для мероприятий.

Боже. Он знал, что я нахожусь в городе так долго? И, очевидно, не хотел прибегать к моим услугам. Это больно задевает. Хотя не должно. В конце концов, мы разошлись как враги.

— Да, бизнес был успешным, — огрызаюсь я.

Пока я не закрыла кондитерскую-лавку, у меня были десятки сотрудников и полный список клиентов. Я зарабатывала хорошие деньги, хотя из-за сумасшедшей дороговизны жизни в Лос-Анджелесе, оплаты дома и маленькой промышленной кухоньки, которую я арендовала для бизнеса, мне по-прежнему приходилось жить в рамках бюджета. Но все в порядке. Любое развитие — это движение вперед, постепенно шаг за шагом. Рано или поздно, и я достигну высот.

— Решение закрыть бизнес не связано с деньгами.

Похоже, Мейкон мне не верит.

— Тебе не хватило накладных расходов, чтобы покрыть долги?

Он говорит о таких вещах, от которых у меня покалывает живот.

— Если ты намекаешь на то, что я каким-то образом действовала заодно с Сэм, чтобы обобрать тебя на вырученные средства от часов…

— Забавно, как далеко зашли твои мысли.

— О, не строй из себя дурака. Понятное дело, так оно и есть, когда ты сидишь напротив меня, приподняв бровь и строя из себя мистера Детектива. — Мейкон уставился на меня, приподняв эту чертову бровь.

Я закатываю глаза.

— Мне не нужны деньги. Разве я не предложила тебе пятьдесят тысяч долларов?

— Почему ты закрыла ресторан, Делайла?

— Потому что я двигаюсь дальше! — выпаливаю я.

Он вскидывает брови до небес.

Черт, я говорю так, словно собираюсь покинуть город. Я подавляю желание съежиться.

— Я отправляюсь в турне по Азии, чтобы изучить новые технологии и рецепты. — Если только он не примет деньги. Иначе мне чертовски не повезло и придется вернуться к ресторанному бизнесу.

Мейкон откидывается на спинку стула и продолжает водить кончиком пальца по подбородку. За этими темными глазами явно кроется много неладных мыслей.

— Как ты собираешься финансировать свою поездку? — Я ни за что не расскажу. Ни за что.

Но он и так знает. Это можно прочитать по его лицу и по тому, как оно расслабляется, прежде чем исказиться от разочарования во мне.

Вздохнув, он кладет руки на свой плоский живот.

— У тебя нет работы, поэтому ты не сможешь вернуть мне деньги. — Верно. Черт возьми. Я открываю рот, чтобы сказать… хоть что-то, что угодно, но Мейкон продолжает: — Сэкономь свои деньги и отправляйся в путешествие.

Хоть я и знала, что он откажется брать деньги, мои внутренности сжимаются от страха.

— Рано или поздно Сэм вернется. Она всегда возвращается. Просто дай ей еще немного времени.

Из него вырывается многострадальный вздох.

— Нет.

— К чему такая спешка?

— Потому что я не верю, что она вернется, — огрызается он.

— Должен же быть выход.

— Он есть, только тебе не нравится.

Оказавшись в безысходном положении, мы оба замолкаем. Раздается скрип кресла под значительным весом Мейкона. Не сказать, чтобы он был здоровяком: этот человек — груда мышц, ставших только больше с момента окончания школы. В семнадцать лет Мейкон обладал телосложением модели: худощавый и гибкий. Он по-прежнему худой, но теперь напоминает игрока НХЛ[11]. Мне стало интересно, нарастил ли он свое тело для роли Арасмуса — Короля Воинов, владеющего мечом.

Между нами затягивается тишина, пока единственным источником звука в комнате не становится шум волн и стук моего сердца. Я раскрыла свои слабые места, и от осознания этого меня скручивает. Но правда в том, что у меня закончились идеи.

Мейкон резко начинает говорить, отчего я слегка вздрагиваю.

— Послушай, Делайла, я понимаю твою ситуацию. Но это не изменит того, что сделала Сэм. Теперь мне придется разбираться с этим с помощью полиции.

Комната словно уходит из-под ног, и меня охватывает паника. Я не могу дышать. Это не должно закончиться таким образом. Мейкон Сэйнт не разрушит мою семью. Я ему не позволю.

— Возьми меня на работу.

* * *

Возьми меня на работу.

Я так сказала. Верно? Ничего не соображаю. У меня немеет лицо. В голове пустота.

Наступает неловкая пауза. Мейкон сводит брови на переносице.

— Прости, что?

Ладно, я неудачно выразилась. Но я не отступлюсь. Мейкон, которого я знала, никогда не упускал шанса доказать мою неправоту. Я должна воспользоваться шансом и убедиться, что он все тот же.

— Готова поспорить, что Сэм вернется менее чем через три месяца и возместит украденное. И, чтобы заверить тебя в этом, я предлагаю себя в качестве залога. Я отработаю долг Сэм.

Теперь Мейкон откровенно разинул рот.

— Давай-ка проясним. Ты хочешь стать моей помощницей?

— Я не хочу, — говорю я, спокойно делая вид, что по спине не стекает пот. — Но стану, если ты…

— Этого недостаточно. — Его тело вполне могло быть высечено из гранита, несмотря на скованные движения. Но его глаза полны раздражения. — Мы говорим о пропаже в триста тысяч долларов. О чем-то весьма памятном.

Я поняла. Он хочет мести. Я тоже, если быть честной.

Облизываю свои пересохшие губы.

— Вдобавок я буду твоим личным шеф-поваром. — Когда он собирается ответить, я спешу продолжить: — Лучшие помощники зарабатывают от ста до ста пятидесяти тысяч в год.

— Год работы будет равен трем сотням тысяч долларов. А ты говоришь, что она вернется меньше чем через три месяца. — Черт, он прав.

— Если она не вернется, я останусь на год.

Я уверена, что пролью немало крови, работая на Мейкона. Но если это убережет мою семью от беды, то я сделаю это. Я смогу прожить год с Мейконом. Кроме того, я уверена, что Сэм вернется раньше. Будут ли у нее часы — другой вопрос. Я отбрасываю этот страх в сторону и выдерживаю взгляд Мейкона.

Какое-то время он ничего не говорит. Но затем из его груди вырывается рычание. И он откидывается на спинку стула, словно пытается создать как можно большее расстояние между нами.

Мейкон грубо проводит рукой по щетине, и на этот раз я вижу, как истинные эмоции заливают его щеки.

— Какого черта, Делайла? В прошлом мы не раз срывались друг на друга из-за малейшей провокации, а сейчас ты хочешь добровольно окунуться в своего рода рабство. Ты совсем с ума сошла? Или тебе просто нравится строить из себя мученицу, когда дело касается Сэм?

— Строить мученицу? — я визжу. Я знаю, что это правда. Наверное, я просто не могу перестать защищать Сэм.

Он морщится, будто из-за меня у него болят уши.

— Кажется, ты одержима желанием взять грехи Сэм на себя снова.

Сжимаю руки в кулаки.

— Я никогда не защищала Сэм.

— Не изображай из себя оскорбленную невинность. Ты всегда вмешивалась и прикрывала Сэм. Или же закрывала глаза на ее выходки.

Несмотря на все усилия, мои ноздри раздуваются от яростного дыхания.

— Я никогда не закрывала глаза на ее выходки…

— О, еще как закрывала. — Мейкон кривит губы в усмешке. — Она намного хуже, чем ты думаешь.

— Тогда выходит, ты дурак, раз нанял ее?

— Тише, Картофелька. — Он слабо улыбается. — Я совершил глупость. И это был последний раз, когда я пожалел Сэм. Тем не менее, думаю, тебе лучше в это не ввязываться.

— Ну, я везунчик.

Он свирепо смотрит на меня.

— Ты все еще жутко раздражаешь.

— А ты все еще придурок.

Моргнув, он разражается смехом. Его смех такой забавный, что я поневоле улыбаюсь в ответ. Но затем сильно прикусываю губы.

Смех Мейкона затихает так же быстро, как и разразился.

— Это отстойная сделка для тебя, Картофелька. Все еще не могу понять, зачем ты предложила это.

Потому что я явно сошла с ума. Потому что больше ничего не могу предложить. Но не могу сказать ему ничего из этого.

— Сэм — моя сестра. А в семье люди заботятся друг о друге.

— Скажи это Сэм.

Держи себя в руках, Ди.

— Слушай, либо я буду постепенно возвращать тебе деньги, либо ты примешь мое предложение.

— Ни один из вариантов не устраивает.

— Но ты обдумаешь их. — Это я могу сказать точно по тому, как выражение его лица изменилось с раздраженного на задумчивое. О, это явно злит его, но он не прогоняет меня.

Мейкон поворачивает голову, глядя в окно.

— Обдумаю, — фыркает он себе под нос. — Должно быть, я сошел с ума.

— Добро пожаловать в клуб, — бормочу я.

Он резко поворачивается, пригвождая меня к месту своими темными глазами.

— Я мог бы превратить твою жизнь в ад.

— Похоже, тебе даже не стыдно за такую возможность.

— Мне нет. Ты сама умоляешь меня нанять тебя на работу, вместо того чтобы привлечь Сэм к ответственности.

Я щелкаю зубами. Я не разговаривала с этим человеком десять лет, и с тех пор ни с кем так много не спорила, как с ним. Даже во время ссор с Сэм не было столько перепалок. В основном она больше провоцировала, чем отвечала. Мейкон же заставляет меня обыгрывать его.

Спорить с ним — все равно что примерять узкие джинсы, которые вы достали из шкафа спустя несколько лет и которые все еще подходят, хоть и сидят плотно. Пожалуй, это не совсем удобно, но в какой-то степени воодушевляет.

— Три года назад, — начинаю я, — Сэм исчезла на неделю. Полиция нашла ее машину, брошенную на шоссе. Когда они пришли рассказать об этом маме, ее госпитализировали. Как оказалось, у нее поднялось давление, усугубившееся панической атакой. А это случилось, когда еще был жив папа, способный успокоить ее. Поэтому, когда я говорю, что ее сердце не выдержит этого, то не преувеличиваю.

Лицо Мейкона становится мрачным.

— А что Сэм? Где она была в это время?

Я заставляю себя выдержать его понимающий взгляд.

— Уехала с каким-то парнем. Она утверждает, что машина сломалась и что собиралась разобраться с ней позже.

Мейкон кривит губы в несколько подавленной улыбке.

— Когда я только переехал в Лос-Анджелес, Сэм приехала навестить меня. — По телу пробегает шок. Сэм никогда не упоминала, что знала, где все эти годы был Мейкон, или что вообще хотела узнать.

Он продолжает говорить.

— Каким-то образом она узнала, что я нашел агента. Сэм тоже хотела заняться актерством. И, как в старые добрые времена, умоляла меня назначить встречу. — Его улыбка натянутая и невеселая. — Эта чертовка пришла пьяная и оскорбила моего агента всего за две минуты. Потому что в этом вся Сэм. Она раз за разом извлекает выгоду, а нам лишь остается исправлять ущерб.

— Тогда что побудило тебя снова нанять ее? — спрашиваю я, по-настоящему ошеломленная.

Ухмылка становится горькой.

— Очевидно, у меня есть слабое место, когда речь заходит о сестрах Бейкер.

— Ты же не думаешь, что я поверю в эту чушь, правда?

Мейкон пожимает массивным плечом.

— Ну и не верь. Возможно, было высокомерно предполагать, что я смогу контролировать Сэм, если найму ее. Не знаю. — Он наклоняется вперед, пригвоздив меня взглядом. — Но я точно знаю, что больше не допущу этого.

— Я понимаю это, Мейкон. Правда понимаю. — Когда он недоверчиво приподнимает бровь, я продолжаю: — Но ты тоже кое-что получишь от этой договоренности.

— Ты это уже говорила, — бормочет он. Но в его темных глазах появляется расчетливый блеск. Контроль. Мейкон любит контроль.

— Ну же, — насмехаюсь я. Другой вопрос — насмехаюсь ли я над ним или над собой. — Подумай об этом. Я буду твоей служанкой целый год. Разве ты не этого всегда хотел? Держать меня в своей власти?

Между нами нарастает странная пульсация. Наступает затяжная пауза, и все это время он не шевелится, его мышцы напряжены. Между нами пробегает ток. Затем Мейкон издает короткий, холодный смешок.

— Черт возьми, а ты хороша.

Хмурю брови.

— Не знаю, о чем ты…

— О да, ты чертовски хороша. — Мейкон качает головой. Его улыбка не забавляет. — Твое предложение дает повод для разных мыслей. Хочешь, чтобы я почувствовал себя виноватым, почувствовал стыд из-за ситуации и прекратил все это.

Я ерзаю на стуле, желание отвести взгляд настолько сильное, что у меня болит шея. Черт.

Мейкон сжимает губы в жесткую линию.

— Типичный ход Делайлы Бейкер — манипулировать всеми, убеждая их в искреннем самопожертвовании, при этом превращая меня в злодея.

— Ты чересчур драматизируешь, — произношу я. Однако не могу остановить горячее зудящее чувство, которое ползет по коже. Именно этим я и занималась. Часть меня надеялась, что он окажется настолько потрясен, что откажется от идеи.

— Я готов согласиться лишь для того, чтобы посмотреть, как ты берешь свои слова обратно. — Он откидывается назад и сцепляет руки на животе. — Готов поспорить, ты выбежала бы из этой комнаты так чертовски быстро, что занавески закачались бы.

Этот зудящий жар превращается в прилив раздражения.

— Я не убегу. Какими бы ни были мои мотивы, мое предложение настоящее. Может, Сэм и безнадежный случай, но я обязана своей матери намного больше, чем ты способен понять. Я сделаю все возможное, чтобы сохранить ее душевное спокойствие.

Не знаю, что он видит на моем лице — поскольку не уверена, что ощущаю в данный момент: страх, гнев, решимость, даже странное чувство ожидания.

Его тон звучит по-деловому, когда Мейкон наконец отвечает:

— Если я приму пари, то ты будешь жить здесь. Проживание и питание за мой счет.

Удивительно великодушно с его стороны предоставить проживание и питание.

— И, если до конца года Сэм вернется с часами, моя заработная плата за все это время останется при мне.

Он прищуривается.

— Справедливо. Но когда ты работаешь на меня, то выполняешь все мои приказы — без каких-либо вопросов и не угрожая мне нашим маленьким соглашением. Ты сама решилась на это.

Это правда. Меня прошибает холодный пот, губы немеют. Я концентрирую внимание на дыхании через нос, чтобы меня не стошнило.

— Это тебя гложет, да? — говорит он слишком довольный. — Мысль о том, чтобы подчиняться мне.

— И как вы только догадались, Детектив?

Его улыбка во все тридцать два зуба наполнена чистым честолюбием.

— Ты будешь в моей власти, Делайла. В течение целого года твоя задница будет принадлежать мне.

Боже правый, он говорит так, будто ему нравится эта идея. Будто у него есть планы на меня. Волосы на затылке встают дыбом, руки дрожат. Я сжимаю пальцы в кулак.

— Я буду работать на тебя. Но не принадлежать.

— Ну как сказать, — возражает Мейкон.

— Если ты пытаешься отделаться от меня, то ничего не выйдет.

— Лучше сделай это сейчас, чем через три недели.

Как Сэм.

Хотелось бы мне лучше понимать Мейкона. Он не выдает ничего, чего не хотел, чтобы я знала. Но есть вещи, которые я должна знать.

— Между тобой и Сэм что-то произошло?

Прямо сейчас он похож на гранитную стену.

— Думаешь, я трахал ее? В любом случае, не понимаю, почему тебя это волнует.

— Не волнует. Но если это какая-то нездоровая игра в месть между вами, то мне хочется узнать о ней сейчас.

Наклоняясь вперед, он кладет здоровую руку на стол. Не совсем медленно, тем не менее ему не достает его обычной грации. И мне становится интересно, насколько сильную боль причиняют его раны.

— Я бы не стал прикасаться к твоей сестре, когда на ней защитный костюм. Она сама по себе токсична. Я еще давным-давно понял это.

Мейкон прав, но я удивлена, что он знает о недостатках Сэм и что в самом деле озвучил их мне.

— Не хорошо так говорить о своей первой любви.

Он моргает, словно я тоже его удивила. Но выражение его лица остается сдержанным.

— Я никогда не считал ее своей первой любовью. — Лед в глазах Мейкона немного тает, когда он изучает меня. — Последний шанс, Делайла. Откажись от затеи, и мы оба притворимся, что этого никогда не было.

— Я не могу. — Звучит как полная чепуха.

Мейкон моргает, на его лице нет ни одной эмоции.

— Я тоже не могу.

Боже. Не могу поверить, что делаю это. Что настаиваю на этом.

— Тогда о чем может идти речь?

Он качает головой, испуская усталый вздох.

— Я дам тебе пару часов, чтобы прийти в себя. Скажем, до полуночи?

Я не ожидала такой доброты. Что также достаточно жестоко, поскольку без этого было бы легче.

— Хорошо. — Я поднимаюсь на ноги. Мне нужно убраться подальше из этого прекрасного дома и от этого человека. Мне нужна моя кровать и хороший сон, прежде чем собраться с силами.

Глава пятая

Делайла

Я ищу луч надежды. На своем потолке. Не лучший план, конечно, но это все, что мне остается. Я не могу работать на него. Не могу.

Нет, могу.

Пытаюсь сконцентрироваться на том, чтобы отбросить свою гордость и позволить Мейкону руководить мной. И… не могу.

Мама-медведица:

Делайла, это мама.

ДиПрелесть:

Я знаю. Я сохранила твой номер.

Я понятия не имею, чего она хочет, но, поскольку я не сплю и последние несколько часов пялюсь в потолок, будет приятно отвлечься на разговор с мамой.

О, чудесно. Я пыталась дозвониться до Сэм. Она не отвечает на звонки.

Я вздрагиваю под коконом из одеял. Не на это я хотела отвлечься. С замиранием сердца пытаюсь придумать, что сказать, чтобы не вызвать панику у мамы.

Мам, сейчас середина ночи. Вероятно, она спит. А почему ты не спишь?

Мне за шестьдесят, и я живу одна. Я почти не сплю. Я смотрю HGTV[12] и планирую свадьбы своих девочек.

Может, поэтому она и не отвечает.

Делайла Энн, перестань пытаться отвлечь меня. Ты ведь по этой причине звонила мне ранее? Искала ее, потому что Сэм снова сбежала, верно?

Что ж, черт возьми. Одно дело — осторожно расспросить маму о Сэм. Другое дело — когда мама всерьез начинает беспокоиться. Я надеялась, что она не сложит два плюс два вместе.

Вроде того.

В руке звонит телефон. Я ожидала этого, но ответить все еще страшно.

— Привет, мам.

— Ох, эта девчонка, — говорит она с раздражением. — Почему она всегда так поступает?

— Не знаю. Но уверена, что рано или поздно Сэм вернется. — А если нет, то я окажусь в полной заднице.

Мама вздыхает.

— Бывают ночи, когда я просыпаюсь в ужасе, что мне позвонят и сообщат, что Сэм арестована или плохо кончила.

Я сжимаю переносицу.

— Понимаю.

— Тебе известно, во что она ввязалась на этот раз? — Ничего особенного. Всего лишь крупная кража.

— Нет. — Не люблю лгать маме. Ненавижу.

Мама издает звук, подозрительно похожий на всхлип. Ненавижу видеть ее слезы еще больше.

— Мое сердце не выдержит этого, Делайла. Если что-то случилось… я не смогу… я только что потеряла твоего отца.

Ужасная ситуация.

— Знаю.

Облизывая губы, смотрю на прикроватные часы. Я пропустила срок, который дал мне Мейкон. Меня охватывает паника, отчего слова звучат резко:

— Она вернется, мам. Все будет хорошо. Обещаю.

Мама издает слабый смешок.

— Что бы мы делали без тебя, Ди? Моя разумная, надежная девочка. Я почти уверена, что то, что осталось от нашей маленькой семьи, развалится на части.

И вот так звучит мой приговор.

Мейкон

Сладкая Картофелька:

Договор в силе?

Сейчас середина ночи, и срок, который я дал Делайле, давно истек. Тем не менее я практически бросаюсь к телефону, когда тот звонит. Теперь я смотрю на слова, и они кажутся бессмысленными. Хотя это не так. Она согласна. Черт возьми, она должна была отказаться.

Крайним сроком была полночь, Картофелька.

Она не отвечает, и чувство того, что я не хочу называть сожалением, ударяет прямо в грудь. Но затем на экране появляются три маленькие точки.

Уже за полночь. Я в деле. А ты?

Какая наглость. Черт. Ну почему это должна быть она? Почему она единственная, кто заставил меня чувствовать себя по-настоящему живым за последние месяцы, черт возьми, годы? И почему я так чертовски рад, что она настаивает на этом?

Мое сердце чуть ли не выпрыгивает из груди. Разум лихорадочно работает, пытаясь понять, что, черт побери, делать. Потирая рукой усталое лицо, печатаю единственный возможный ответ, а затем отбрасываю телефон, будто это змея.

Жду к 9 утра в своем доме. Важно следовать моим указаниям.

Я сделал это.

Что, черт возьми, я наделал?

Лежа в постели, я смотрю в потолок и задаю себе тот же вопрос, который задавал с тех пор, как Делайла стала Крестным отцом[13], сделав предложение, от которого, как она знала, я не смогу отказаться. Каким-то образом она поняла, что я ухвачусь за возможность командовать ею.

Когда я только стал знаменитым, то чувствовал себя королем. Все желали угодить мне, а я позволял им это. Для меня было привычным, что люди подлизывались ко мне, как бы высокомерно это ни звучало. Ведь когда ты вырастаешь в доме, похожем на мой, одобрение окружающих подобно выходу на солнце после многих лет ледяной тьмы.

Я недооценил Голливуд и то, что здесь все друг друга используют. Хотя сам прекрасно знаком с манипуляциями. Но я так жаждал чего-то хорошего, чего-то своего, что потерял бдительность. Вскоре я потерял счет тому, сколько раз было подорвано мое доверие. Мне казалось, я сумею за километр увидеть ложь и манипуляции Сэм. Но видите, к чему меня это привело? Неужели мне теперь и вправду придется впустить Делайлу в свою жизнь? Ту самую Делайлу, которая открыто ненавидит меня?

Но ее презрение ко мне — настоящее облегчение. Глоток свежего воздуха. И я либо вдохну его, либо задохнусь. Или, возможно, это сущий дьявол, который всем известен.

В любом случае, во мне по-видимому нет ни капли здравого смысла, когда дело касается этой девушки — точнее женщины. Теперь она настоящая женщина. Ее тело из мягких детских форм превратилось в пышные изгибы и изящные линии. Делайла Бейкер — спелый персик с пухлыми красными губами, кричащими «трахни меня».

— Не думай об этом, чувак, — стону я в темноте. Но не получается.

Все ее тело покачивалось и раскачивалось чересчур эффектно — пышные бедра, подпрыгивающая грудь, блестящие волосы, ниспадающие на плечи.

И эти красные губы были как восклицательный знак в заявлении «Иди к черту, Мейкон!», которое она делала при каждом взгляде на меня. Я ни капли не сомневаюсь, что Делайла хотела свести меня с ума в течение всего нашего разговора. У нее никогда не получилась скрыть раздражение. Но что раздражало меня тогда и до сих пор, так это ее готовность заплатить за грехи Саманты.

Меня всегда это бесило в Делайле. Против меня она будет сражаться, впиваясь зубами и ногтями, но ради Сэм прогнется и позволит вытирать о себя ноги.

Но я не могу винить ее в этом. Делайла убеждена, что защищает свою маму от страданий. Что чертовски благородно. А я подонок, который пользуется этим, поскольку ни на секунду не верю, что Сэм вернется и исправит ситуацию.

Я удивил сам себя, когда принял сумасшедшее предложение Делайлы. Часть моего разума кричала заткнуться и позволить бедной женщине уйти. Отпустить ситуацию с Сэм. Но я этого не сделал. Не смог. Не хочу вдаваться в подробности почему, поскольку уже не уверен, связано ли это с часами, Сэм или Делайлой.

Делайла. Наша реакция друг на друга похожа на эксперимент с уксусом и пищевой содой, который мы проводили на уроках естествознания в детстве. Даже сейчас она делает из меня глупого школьника. Но в ту секунду, когда она вновь появилась в моей жизни, я осознал два неоспоримых факта: я чертовски одинок, а Делайла Бейкер напоминает мне дом.

И теперь она будет жить со мной. Это одновременно и победа, и погибель, ожидающая своего часа.

— Черт. — Это ужасная идея. Эта женщина ненавидит меня до глубины души, что правильно. В подростковые годы я вел себя как урод по отношению к ней. Причинял ей боль такими способами, от которых самому становится противно. Она же ранила меня теми способами, о которых даже не догадывалась. И все дошло до того, что мы причинили друг другу неизгладимые страдания.

Резкая боль пронзает ногу, когда я протягиваю руку и хватаю телефон, чтобы закончить это безумие. Ее последнее сообщение ярко вырисовывается в темноте: «Уже за полночь. Я в деле. А ты?»

С таким же успехом она могла бы сказать: «Я дважды бросаю тебе вызов, Мошенник».

Я улыбаюсь, потирая большим пальцем край телефона. Мне следует ответить, прекратить все. Я понимаю это. Но пальцы не двигаются.

Последние десять лет я был предоставлен сам себе. С тех пор как получил роль Арасмуса, а в придачу всю ту ахинею, которая приходит со славой, я закрылся ото всех. Оставил лишь важные связи. Мне казалось, что одиночество мне по душе. Что покой — это когда рядом нет людей, которые по-настоящему меня знают. Я могу быть кем угодно, таким же обманчиво привлекательным, как отполированное зеркало.

Но вот в чем загвоздка. Люди видят то, что хотят видеть. Им нравятся мои деньги, слава, внешность. В итоге они не видят настоящего. Делайла не купится на внешний лоск. Так было всегда. И я понятия не имею, хорошо это или плохо.

Голос в голове шепчет, что если я сейчас отступлюсь, то буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Кто знает, может, это меня подстегивает дьявол, сидящий на моем плече.

Однако мое шестое чувство завело меня слишком далеко, поэтому я просто кладу телефон.

Глава шестая

Делайла

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Я, как и всегда, подчищаю за тобой. Если в тебе есть хоть капля любви ко мне или маме, ты вернешься домой.

Мне следует ненавидеть дом Мейкона. Но не получается. Он невероятно красивый. Любовь к этому дому вызывает во мне желание пнуть что-нибудь — желательно упругую задницу Мейкона.

Дверь вновь открывает Норт.

— Доброе утро, мисс Бейкер.

— Можно просто Делайла. — Я прохожу внутрь, вдыхая чудесный аромат лаванды и лимона. Дьявол.

— Делайла.

— Норт — это твое имя или фамилия? — спрашиваю я, когда он закрывает за мной дверь.

Он морщит нос, словно смущен.

— Имя. — Он заметно волнуется, прежде чем собирается с силами. — Мое полное имя Норт Уэст[14].

Я хочу многое сказать, но думаю, он все это слышал.

— «К северу через северо-запад» один из моих любимых фильмов.

Норт смотрит на меня так, будто я сошла с ума, прежде чем ухмыльнуться.

— Ты надо мной прикалываешься? Сэйнт рассказал тебе?

— Нет. Что?

Норт качает головой.

— Это любимый фильм моей мамы.

— Ах. Так вот откуда взялось твое имя?

— Ага. К сожалению.

— Ну, меня назвали в честь моей двоюродной бабушки Делайлы, которая утонула лицом в пироге.

Норт давится смехом.

— Прости, что?

— Она упаковывала один из своих знаменитых клубничных муссовых пирогов, с которым выиграла не одни соревнования, чтобы взять его на вечеринку в понедельник вечером, когда упала в обморок — доктор посчитал, что у нее были проблемы с уровнем сахара в крови. Так она и очутилась лицом в торте.

Норт моргает.

— Я…

— Не вздумай попасться на одну из небылиц Делайлы, Норт, — неожиданно говорит Мейкон со стороны входа в зал. — Ты повязнешь в этом, а тебе этого не хочется.

Он сидит в инвалидном кресле, и это зрелище пугает. Может, я и думала о Мейконе как о зазнавшемся подонке, но в моей голове он всегда был неуязвим и невосприимчив к травмам. Тем не менее он все еще придурок.

— Это не небылица, — огрызаюсь я. — Это правда.

Он закатывает глаза.

— Женщина захлебнулась собственной рвотой, а не утонула лицом в пироге.

— У тебя своя правда, у меня своя…

— Давайте бросим всю эту чепуху[15], — заканчивает Норт, подмигивая.

Я улыбаюсь.

Мейкон раздраженно фыркает.

— Разве у тебя нет работы, Норт?

Норт даже не смотрит в его сторону.

— Нет, босс. — Его тон не совсем язвительный, но он явно не боится, что может потерять работу.

— Так займись чем-нибудь, — вежливо говорит Мейкон, но смотрит не на Норта, а на меня. — Я сказал тебе привезти свои вещи.

В своих указаниях Мейкон сказал, что мне нужно взять одежды как минимум на неделю. После чего я смогу вернуться домой, чтобы собрать то количество вещей, которое, по моему мнению, мне понадобится в течение года, а также договориться о сдаче моего дома в аренду, если я того пожелаю. Тогда мне хотелось выбросить телефон.

— Мои сумки в машине.

— Норт принесет их сюда.

— Сюда? А разве не в гостевой домик?

— Прости, Картофелька. Гостевой домик занят. В нем живет Норт.

Разочарование проносится по телу, как зудящая сыпь.

— Что? Разве в нем не жила Сэм?

Темные глаза Мейкона сужаются.

— Ты не Сэм. Ты остаешься здесь.

Я не могу просто отпустить это.

— Почему?

Его щеки заливает румянец.

— Потому что я так сказал.

Слова звенят по всему дому, и, как мне кажется, удивляют нас обоих. Мейкон моргает, словно выходит из своих раздумий. Я же издаю невеселый смех.

— Говоришь как моя мама.

— Осторожно со словами, иначе я отшлепаю тебя.

Неприятный жар касается моих бедер, и я переминаюсь с ноги на ногу, чтобы не сжать их.

— Попытай. Удачу.

Мы смотрим друг на другу с разных концов комнаты. Я почти уверена, что мы оба проверяем друг друга на прочность с этой договоренностью в ожидании, кто сдастся первым.

Норт хлопает в ладоши.

— Итак, детки. Я принесу сумки Делайлы сюда. И я хочу видеть на вас счастливые лица, когда вернусь. Счастливые. Лица.

Мейкон не сводит с меня глаз.

— Свали, Норт.

Норт качает головой.

— После твоих похорон, чувак.

Он оставляет нас наедине.

Взгляд Мейкона скользит по моему лицу.

— Ты все это время собираешься быть занозой в заднице?

— Только когда ты ведешь себя как придурок.

Он кривит губы.

— Прямо сейчас мне жутко хочется дернуть тебя за одну из твоих косичек.

Я не буду улыбаться. Нет. Ни за что.

— У меня нет косичек.

В его голосе появляются хриплые нотки.

— Тогда, может, завтра.

— Даже и не надейся.

Он слегка фыркает.

— Пошли. Я покажу тебе все. — Он касается кнопки на подлокотнике своего инвалидного кресла и разворачивается.

Я догоняю его и шагаю рядом. Мейкон смотрит на меня и хмурится.

— Не могу понять, нравится ли мне то, что ты возвышаешься надо мной.

— Теперь ты понимаешь, что я чувствовала все те годы, — радостно говорю я. В старших классах Мейкон был как минимум на пятнадцать сантиметров выше меня. Теперь он выглядит крупнее, и, вероятно, сантиметров на тридцать выше, когда стоит, смею предположить.

Он хмыкает, останавливаясь у ряда дверей.

— Нажмешь на кнопку?

Я выполняю просьбу.

— Лифт? Очень удобно.

— Это глупо для двухэтажного дома, — признается он, шутя над собой. — Но предыдущей владелицей была художница. Она рисовала огромные холсты и не доверяла никому спускать их по лестнице. И ее единственным условием для дома было, чтобы в нем был сверхширокий лифт.

Ох уж эти прихоти богатых. Хотите лифт в своем особняке на берегу моря? Без проблем.

Раздается тихий щелчок, и индикатор на панели сообщает о запуске лифта. Сначала я открываю внешние двери, а затем двери самого лифта. Мейкон вкатывается в него, и вскоре мы едем вверх.

— Сколько еще ты будешь находиться в кресле? — спрашиваю я.

— Еще неделю, затем мы идем к врачу, и они выдают мне костыли.

— Мы?

Он смотрит на меня, когда лифт останавливается.

— Да, мы. Теперь ты моя помощница, Картофелька. Ты ходишь туда же, куда и я.

С тем же успехом он мог сказать: «Добро пожаловать в Ад».

Сжимая переносицу, чтобы избавиться от головной боли, я бросаю на Мейкона взгляд из-под руки.

— Так, и что в себя включает работа помощника?

— Ты спрашиваешь об этом сейчас, после того как предложила себя прям на блюдечке с голубой каемочкой?

— Просто ответь на вопрос, Мейкон.

Уголки его губ изгибаются. Это не просто улыбка. Это победная ухмылка.

— Просто выполняй свою работу, не задавая вопросов. И тебе, очевидно, придется помогать мне, пока я не реабилитируюсь.

Что удивительно. Мейкон никогда не любил проявлять слабости. Сам факт того, что он ждет от меня помощи, не только удивляет, но и шокирует.

— Хорошо, — выдыхаю я, но вместо чувства облегчения появляется нечто похожее на крошечное пятнышко света в конце туннеля. Все не так уж плохо.

Это будет похоже на годичный визит к стоматологу, и ты это знаешь.

— Что касается приготовления еды, — говорит он, пока мы идем по коридору, — мне нужна здоровая пища. Никакой тяжелой южной дряни.

Я не утруждаю себя объяснять ему, что не вся южная кухня тяжелая. И уж точно не дрянь. Он это прекрасно знает, просто… Мейкон просто пытается вывести меня из себя.

— Съемки возобновляются в июне, — продолжает он, то ли игнорируя, то ли не замечая моего косого взгляда, — и у студии случится припадок, если я наберу хоть пару килограмм.

— Приходится держать свою задницу в идеальной форме ради всех тех обнаженных кадров на экране?

Мейкон останавливается, и воздух становится слишком плотным, когда его взгляд скользит по мне, а улыбка сочится самодовольством и сексуальностью.

— Итак, Делайла, значит ты пялилась на мою задницу по телевизору?

— Я нет. Сэм да. Но, видно, этого оказалось недостаточно, чтобы удержать ее рядом, да?

Он прищуривается.

Что. Ты. Творишь? Ты не должна подначивать его!

Но если я полностью прогнусь под него, то можете считать меня покойником. Существует тонкая грань, когда вы имеете дело с Мейконом Сэйнтом. Поэтому я просто продолжаю вежливо улыбаться и наблюдать за ним, делая вид, что моя грудь не сжимается, а этот неприятный жар не обжигает кожу.

— Моя комната в самом конце, — говорит он. — Твоя здесь.

Мы останавливаемся у двери через одну от его. Я надеялась на другой конец дома.

Поняв мои мысли, Мейкон смотрит с удивлением.

— Ты должна находиться поблизости на случай, если мне что-то понадобится.

— Серьезно? Это какая-то форма дополнительного наказания?

Мейкон морщит нос в оскорблении.

— Иисусе, Делайла. Я попал в автомобильную аварию. Мне необходимо, чтобы кто-то находился рядом. Вот и все.

Он выглядит таким расстроенным и оскорбленным, что я опускаю плечи.

— Прости. Я немного напряжена.

— Серьезно? — Но его хмурый взгляд становится мягче, когда он тянется к двери. Он вкатывается в комнату, а затем отъезжает в сторону, чтобы я могла пройти.

Комната просто невероятная. По размеру она такая же большая, как и гостиная в моем доме, в одной части расположена зона отдыха, в другой кровать с льняным изголовьем. Но меня захватывает вид на сверкающий океан и залитое солнцем небо. Французские двери, ведущие на широкую веранду, манят подойти поближе.

— Все еще хочешь жить в гостевом домике? — говорит Мейкон позади меня.

Я еще раз оглядываюсь вокруг, испытывая искушение либо броситься на мягкое белое покрывало на кровати, либо выбежать на балкон и расположиться на плетенных стульях.

— Думаю, эта комната подойдет.

— Пока мы ждем Норта, я покажу тебе оставшуюся часть дома, а потом ты можешь приготовить мне завтрак.

Я уже почти забыла, почему я здесь.

Мейкон ведет меня мимо других гостевых комнат, тренажерного зала наверху, кабинета, а затем мы спускаемся на первый этаж, где расположен домашний кинотеатр, винная комната со стеклянными стенами, уютная гостиная и просторный зал на открытом воздухе. Все выглядит великолепно, однако я направляюсь на кухню в нетерпении осмотреть ее.

Я пытаюсь сдерживаться, но это сложно. В кухню вложили немало средств, начиная от мраморных столешниц, которые идеально подойдут для выпечки, и заканчивая огромным холодильником от Sub-Zero.

У меня перехватывает дыхание при виде массивной плиты с черной эмалью и латунью.

— Ох, La Cornue[16].

— Что? — спрашивает Мейкон, как будто я сошла с ума.

— Твоя плита. — Я поглаживаю ее гладкий край. — Это уникальная вещь для приготовления пищи. — И стоимостью около сорока тысяч долларов, если брать в розницу. Клянусь, мои глаза даже немного слезятся.

Мейкон продвигается дальше по кухне.

— У меня есть фанаты, которые смотрят на меня так же, как ты на эту плиту.

— С их приоритетами явно непорядок. — Я наклоняюсь, чтобы осмотреть духовку. Идеальна. — Ты ей когда-нибудь вообще пользовался?

— Кажется, я сжег несколько яиц, пока пытался приготовить омлет. В основном я пользуюсь микроволновкой.

Я складываю руки на груди.

— Да ты меня просто убиваешь.

Мейкон одаривает меня искренней улыбкой, отчего его лицо из сурового и недовольного становится почти мальчишечьим. От этого захватывает дух. Я настолько ошеломлена, что почти прослушиваю его ответ.

— Если тебе интересно, то у меня есть потрясающий блендер. С его помощью я делаю офигенный коктейль из водорослей.

— Ты так радуешься коктейлю из водорослей? Мне тебя почти жаль, Сэйнт.

Внезапно его приветливое выражение лица тускнеет.

— Не называй меня Сэйнт. Мне не нравится, как это звучит из твоих уст.

Задетая его словами, я отворачиваюсь и осматриваю холодильник. Я практически забыла, что мы с Мейконом не очень-то хорошо ладим друг с другом. Такое легко случается, и это всегда немного разочаровывало в общении с ним. Потому что Мейкон становится обаятельным, забавным и привлекательным, когда того захочет. Он привлекает людей так же, как яркое пламя мотыльков. Только я единственная, кто обжигается. Все остальные уходят счастливыми, желая узнать его получше.

— Тебе нужно сказать мне, где ты хочешь есть, — говорю я, сосредоточив свое внимание на работе. — Хочешь, чтобы я приносила тебе еду на подносе? Или накрывала на стол в определенной комнате?

От его присутствия у меня подкашиваются ноги, потому что я знаю, что он наблюдает за мной. Поганая ситуация.

— А также о любых пищевых аллергиях, которые могут возникнуть, — продолжаю я, когда не слышу ответа. — Я прочитала об ограничениях в продуктах, которые диетологи студии назначили тебе. Мне придется проявить творческий подход, поскольку с этим мало что придумаешь. Позже я съезжу в магазин.

Кухонные часы тихо тикают.

— Ты сейчас дуешься? — наконец спрашивает Мейкон спокойным голосом.

По коже пробегает резкое покалывание, и я стискиваю челюсть так сильно, что она начинает болеть. И, как только понимаю, что не стоит кричать, отвечаю размеренным тоном:

— Я поддерживаю профессиональные отношения со своим работодателем.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?

Потому что хочу схватить один из прекрасных негибридных помидоров, которые ты выложил в корзинку для фруктов, и запустить его в твою тупую голову.

— Не знала, что тебе нужно постоянное внимание, — выдавливаю я.

— Теперь знаешь, — спокойно произносит он.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Медленно поворачиваюсь и вижу, что он ухмыляется, будто прекрасно знает, что действует мне на нервы.

— Есть старая поговорка, — говорю я вежливо, — «Никогда не кусай руку, которая тебя кормит».

Похоже, он не только не собирается отступать, но и получает удовольствие от происходящего.

— Мне больше по нраву: «Дареному коню в зубы не смотрят».

Эти негибридные помидоры еще больше манят. Мейкон ловит мой взгляд, становясь явно довольнее.

— Попытай удачу, — говорит он, звуча нежно и многообещающе. — Посмотрим, что из этого выйдет.

О, как бы мне хотелось. Я представляю, как по его щекам стекают маленькие красные капельки, а крошечные семена цепляются за его щетину. И этого он и хочет. Мейкон любит препираться со мной. Нужно об этом помнить. Как и не забывать то, что мне тоже нравится препираться с ним.

Нет, нравится — неподходящее слово. Получать от этого какое-то странное удовольствие — ближе к истине.

Сделав глубокий вдох, я поворачиваюсь и достаю из холодильника упаковку яиц, затем беру один из помидоров.

— Я приготовлю воздушную яичницу с жареными помидорами, зеленью и пюре из авокадо. — Включаю духовку, прежде чем искать миски и сковороду. О, господи, вся посуда из меди. И французская. Я влюблена.

Позади Мейкон издает раздражительный стон, который обычно издают мужчины, когда считают, что женщины ведут себя неразумно.

— Звучит… как что-то легкое.

— Так и есть. — На его кухне идеальный порядок, поэтому я легко нахожу несколько мисок и венчик.

— Делайла.

Я напрягаюсь. Разбиваю яйцо и отделяю желток от белка.

Он снова вздыхает.

— Многие люди зовут меня Сэйнтом. И только ты зовешь меня Мейконом со сладкой горечью в голосе.

Сладкая горечь? Это описание творит со мной что-то такое, что мне не нравится, что выбивает меня из колеи. Положив руки на прохладную стойку, я молчу, но больше не игнорирую его. В его тоне нет ни капли нежности, он наполнен густотой, будто признание застряло у него в горле, перед тем как он вымолвил его.

— Мне это нравится.

От этих слов я немного расслабляюсь. Но понятия не имею, что ответить.

Как бы то ни было, Мейкон не закончил.

— А как насчет этого? Ты обещаешь не называть меня Сэйнтом, а я сокращаю договор сделки на три месяца.

Я оборачиваюсь.

— Что? С тобой все в порядке? Хотя, очевидно, нет. Тебе последние мозги отшибло в аварии?

Ухмылка Мейкона становится широкой и коварной.

— Купилась.

Секунду я просто смотрю на него. Он разыграл меня? Разыграл! Кровь приливает к лицу.

— Ты… ты… — Не думая, я запускаю в него помидор.

В кресле он не такой уж изворотливый, тем не менее я целюсь левее, и помидор попадает ему в плечо. Однако это не мешает ему смеяться до упаду.

— Проваливай с моей кухни, гаденыш, — кричу я, размахивая венчиком.

— Ухожу-ухожу, — говорит он, все еще смеясь, когда разворачивается и начинает отъезжать. Почти скрывшись из виду, Мейкон окликает через плечо:

— Я тоже скучал по тебе, Картофелька.

К счастью для Мейкона, мне до него не добраться. Поэтому, взяв еще одно яйцо, я продолжаю работать. Однако не могу сдержать улыбку во время приготовления завтрака.

Глава седьмая

Делайла

На следующий день я мечусь между составлением меню на неделю, покупками продуктов, распаковкой вещей и приведением в порядок моей новой кухни. От Мейкона почти ничего не слышно. Он посылает записку, что пропустит завтрак, затем следующую, что будет обедать — жаренной курицей и салатом из авокадо в лимонном соусе — наверху в кабинете. Норт приходит, чтобы забрать поднос, а я иду по своим делам. Кроме того, Мейкон через СМС сообщил, что ко всем обязанностям помощницы я приступлю позже. Я пользуюсь случаем и отправляюсь к своему любимому торговцу морепродуктами, а после возвращаюсь домой с мясистыми и свежими креветками и морскими гребешками.

Моя кухня в ресторанчике представляла собой стерильное промышленное помещение со стойками из нержавеющей стали, бетонными полами, покрытыми тускло-серой эпоксидной смолой. Ее освещали резкие флуоресцентные лампы, а ряды потолочных вентиляционных люков издавали постоянный гул. В утренние часы при подготовке там было прохладно, а во время готовки в течение дня становилось жарко. Не особо комфортно, тем не менее достаточно, чтобы накормить огромное количество людей.

На кухне Мейкона же тепло и уютно. Полы выложены из широких досок из твердой древесины, по которым приятно скользить босыми ногами. А через окна проникает солнечный свет, который прокладывает дорожку по мраморным столешницам в течение дня.

В углу спрятана уютная деревянная беседка, из которой открывается вид на океан. Мне нравится сидеть там и пить латте, приготовленный в обычной кофеварке для эспрессо. Я листаю журналы, которыми уже несколько месяцев пренебрегала — не могла найти время расслабиться, пока управляла бизнесом.

В окружении солнца, океана и невероятной красоты дома меня начинает покидать давнее напряжение, поселившееся во мне за последние несколько лет.

На этой кухне я работаю в более медленном темпе, чем на своей. Готовка здесь приносит иного рода удовольствие. Я не спеша погружаюсь в атмосферу блюда, в хруст перца под острием ножа, в свежий запах очищенных овощей, когда их мякоть соприкасается с лезвием.

Мое дыхание становится медленным и глубоким, как будто я медитирую.

Я перестала так готовить для определенного человека — самой себя. Каким-то образом готовка стала гонкой, необходимостью доказать свой талант, и в процессе этого я забыла о том, что люблю.

— О чем ты задумалась, Картофелька?

Голос Мейкона рывком выводит меня из мыслей. Он сидит у кухонного островка, окутанный пятном янтарного солнечного света, который окрашивает его кожу в темно-бронзовый цвет. Свет также подчеркивает синяк вокруг его глаза и напряженные морщинки вдоль рта. Мейкон откидывается на спинку кресла с небрежным видом, в его позе есть притворное спокойствие, но это все ложь. Ему больно.

— По правде сказать, я думаю о том, насколько сильно люблю готовить, — говорю я ему, направляясь к холодильнику.

— Это пока ты не решишь запустить в меня еще один помидор, — беспечно говорит Мейкон.

Я бросаю на него взгляд, и он удивленно смотрит на меня, строя из себя саму невинность. Фыркая, достаю пакет молока.

— Увы, все помидоры кончились. Но у меня есть лишний кочан цветной капусты, так что не искушай меня.

— Ой. — Он поднимает руку в знак капитуляции. — Теперь я буду вести себя прилежно. Честное слово. — Сдерживая улыбку, он перекрещивает руки на своей широкой груди, следя за моими действиями, пока я хватаю мед и специи. — Ты всегда кружилась по кухне так, словно танцевала под музыку, которую могла слышать только ты.

С замиранием сердца я вскидываю брови.

— Серьезно?

— Ты никогда этого не замечала? — он проводит кончиком большого пальца по подлокотнику кресла, следя за мной. — Раньше я завидовал той легкости, благодаря которой ты нашла идеально подходящее для себя место.

— Только одно место, — поправляю я. — Тогда как ты можешь вписаться куда угодно.

Мейкон подтверждает это коротким вздохом, сжимая губы во что-то похожее на улыбку и гримасу одновременно.

— Внешность обманчива. — Он кивает в мою сторону. — Что ты готовишь?

— Латте на основе куркумы. — Я выливаю молоко со специями в капучинатор кофемашины, вспениваю его и нагреваю. Аромат корицы, гвоздики, кардамона и куркумы заполнили всю комнату.

— Пахнет Днем благодарения, — говорит он, когда я разливаю латте по двум чашкам.

— Держи, — протягиваю ему кружку, а после сажусь за островок.

Мейкон подъезжает к концу стола, затем делает глоток.

— Восхитительно.

— Ммм… куркума — прекрасное противовоспалительное средство, которое может облегчить боль.

Мейкон перестает пить, встречаясь со мной взглядом поверх края своей фарфоровой чашки.

— Все не так уж плохо.

— Почему мужчины притворяются, что им не больно, когда на деле все иначе?

— Потому что мы не любим, когда о нас излишне пекутся, — отвечает он с легкой улыбкой.

— Вот в этом и заключается странность, — говорю я, беря свой латте. — Мужчины любят, когда о них заботятся. Ни от кого в жизни не слышала столько нытья, как от болеющего мужчины.

В его глазах загорается блеск вызова.

— Ты упускаешь ключевой фактор. — Мейкон ставит свою чашку на стол. В уголке его губ осталось немного пенки, которую он слизывает кончиком языка. — Мы ведем себя так только тогда, когда хотим, чтобы наши женщины поцеловали нас и обняли, а затем уложили в постель.

Мои щеки горят, и я виню в этом пар от латте.

Взгляд Мейкона останавливается на них, и уголки его губ приподнимаются.

— Только если ты не предлагаешь?

— Помни о цветной капусте, Мейкон. Она будет посерьезней помидора.

Он издает смешок.

— Я так и думал. — Затем его взгляд становится задумчивым. — У тебя есть парень, с которым могут возникнуть неприятности из-за этого соглашения?

Я ухмыляюсь, глядя на дно своей чашки.

— Тебе не кажется, что немного поздно спрашивать об этом?

— Проблема-то не моя, — говорит он, пожимая плечами. — Мне просто любопытно.

— Мои последние отношения закончились несколько месяцев назад. — Ах, Паркер. На бумаге он был идеален: милый, но не страшненький; вежливый, но не проблематичный; успешный специалист по маркетингу с собственной квартирой. Он любил делать куннилингус и не засыпал сразу после секса. А это всегда плюс. Его было легко отпустить, что означает, что это было правильное решение.

Мейкон откидывается на спинку кресла и кладет руки на пресс.

— Что случилось?

— Мы не подошли друг другу.

— Не подошли. — В его голосе слышится скептицизм, будто он допускает мысль, что меня бросили и мне стыдно в этом признаться.

Я со вздохом ставлю чашку на стол.

— Он храпел.

Мейкон громко смеется.

— Ты бросила парня, потому что тот храпел? Господи, Делайла, все время от времени храпят.

— Я знаю. Я не полная дура. — Смотрю на Мейкона, когда он приподнимает бровь. — Нет. Тебя там не было. Это было ненормально. Он храпел так сильно, что его собака выбегала из чертовой комнаты и съеживалась. А сосед колотил по стенам, черт возьми.

Мейкон хохочет, широко улыбаясь.

— И он об этом не подозревал?

— Парень спал так, будто находился в коме, в которую впал из-за храпа. При этом я не могла сомкнуть глаз, когда он был рядом. — Меня пробирает дрожь от воспоминания — подобно бензопиле, натыкающейся на валун. — Возможно, будь я влюблена в него, все было бы по-другому. Секс был отличным, скажу я. Он умело пользовался своим…

— Тебе не обязательно вдаваться в подробности, — невозмутимо говорит Мейкон.

Мне трудно скрыть улыбку.

— Так или иначе, если я была не в силах провести с ним одну ночь, то как могла бы поддерживать отношения на расстоянии, которые были обречены на провал? А у тебя что? — парирую я, желая отвлечь внимание от своих романтических неудач.

— Могу с уверенностью сообщить, что ни одна женщина не обвинила меня в храпе.

— Ха-ха. Ты знаешь, что я имела в виду. У тебя есть какая-нибудь подружка, которая будет странно на меня смотреть, когда узнает, что я здесь живу?

Тон его голоса становится шутливым.

— Хочется надеяться, что моя девушка будет доверять мне достаточно, чтобы не ревновать к женщине шеф-повару, но нет, у меня нет девушки с тех пор, как… ну, твоя сестра. — Его губы кривятся, будто он съел что-то кислое.

— Да ладно, — пищу я, не веря в это. Десять лет и никаких серьезных отношений с девушкой? Это одновременно и безобразие, и ужасающий факт, узнать, что Сэм была его единственной девушкой. Она разрушила его шаблоны? Боже, мне не хочется знать это.

Мысли о Сэм заставляют внутренности сжиматься. Интересно, где она сейчас, чувствует ли она, как мой гнев холодком проходит по ее спине.

Мейкон скривил лицо.

— Я не создан для долгосрочных отношений. Они не приносят мне никакого удовольствия. Честно говоря, я предпочитаю случайные знакомства.

Ну в это я могу поверить. Но Сэм заполняет пространство между нами, как призрак. Ладно, может, как полтергейст. Сэм никогда не была из тех, кто преследует тихо.

— Знаешь, мне правда очень стыдно за Сэм, — говорю я Мейкону. — Стыдно за то, что она сделала.

Его взгляд мечется между моими глазами, на его лбу образовывается небольшая морщинка.

— Она не заслуживает тебя, Делайла. Никогда не заслуживала.

В ответ я одариваю его горькой натянутой улыбкой.

— Но я все равно люблю ее. Кто бы мог подумать.

Мы допиваем латте в задумчивом молчании, а затем я мою чашки, пока он наблюдает за мной.

— Ужин будет готов примерно через двадцать минут, — говорю я ему.

— Хорошо. — Мейкон не двигается.

— Хочешь, чтобы я подала его здесь?

Теплые карие глаза скользят по мне.

— Я хочу, чтобы ты поужинала со мной.

Я замираю.

— Это не было частью сделки.

Мейкон склоняет голову набок, словно пытается разглядеть меня под новым углом. Что бы он ни увидел, черты его лица становятся мягче, во взгляде ирония.

— Ты боишься есть со мной?

— Я не боюсь. — На самом деле боюсь. Меньше суток я нахожусь в его окружении и уже по уши увязла. В подростковом возрасте я точно знала, как бороться с Мейконом: как подготовиться к столкновению лоб в лоб и как разобраться с сопутствующим ущербом позже. Нынешний Мейкон продолжает обезоруживать меня моментами редкой честности и тонким юмором. Нынешний Мейкон флиртует. Он льстит. Пожалуй, он способен очаровать вора, чтобы тот сдался полиции.

Я слишком долго молчу не в силах что-то сказать, отчего выражение лица Мейкона мрачнеет.

— Ты совсем не изменилась, да? Все еще смотришь на меня так, будто я дьявол.

— Мейкон, — говорю я слабым голосом. — Для меня ты и был дьяволом.

Между нами воцаряется тишина, пока мы смотрим друг на друга. Напряжение в его взгляде подобно живому существу, перед которым я стараюсь не дрогнуть. Наконец он моргает, и в него будто вселяется тень.

— Я поужинаю в кабинете. Напиши мне, когда все будет готово.

Он оставляет меня наедине с моей работой, и я пытаюсь не чувствовать себя виноватой. И с треском проваливаюсь.

* * *

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Порой я и вправду ненавижу тебя.

Большинство из нас предпочитают делать вид, будто не замечают то дерьмо, которое им подкидывает жизнь. Если мы не думаем об этом, то этого не произойдет. Точно так же, как я притворяюсь, что всего лишь повар для известного актера. Такой значительный факт, что этот актер — Мейкон Сэйнт, лучше всего отодвинуть в дальний уголок моего сознания.

Только Мейкон делает все для того, чтобы его было невозможно игнорировать.

Согласно подробному списку инструкций, который он мне предоставил, каждое утро Мейкон любит просыпаться с первыми лучами солнца. По мне так это просто безумие. Если бы людям предназначалось вставать с первыми лучами солнца, они бы никогда не изобрели ночные шторы.

После пробуждения Мейкон обязан получить свой коктейль.

Упомянутый напиток — это суперполезный зеленый коктейль со списком ингредиентов длиной с мою руку, который включает в себя шпинат, капусту, яблоко и водоросли. Я добавляю кокосовую воду и половину банана для придания сладости, потому что без нее смесь по вкусу напоминает грязные носки.

Он отправляет сообщение насчет своего напитка как раз в тот момент, когда я наливаю жидкость в большой стакан и проклинаю раннее утро.

Мошенник:

Почему я должен ждать?

Закатывая глаза, отвечаю.

ДиПрелесть:

Звучит как одна из тех загадок «Какой звук издается при хлопке?»

Мошенник:

Тогда угадай другую загадку, что произойдет, когда Мейкон наберет 911, чтобы сообщить об ограблении?

Придурок. Серьезно, неужели он не мог сегодня проявить немного смирения и пассивности.

ДиПрелесть:

У тебя есть только три попытки угрожать мне этим. После этого я уберусь отсюда.

Понятия не имею, пьет ли Мейкон с трубочкой или нет, однако ранее я нашла в ящике стола большую закрученную соломинку. Я бросаю ее в стакан, когда приходит новое сообщение.

Мошенник:

Умираю от желания увидеть, как ты это делаешь. Поднимайся сюда, чтобы я мог истратить свою квоту угроз.

«Сюда» — это рабочий кабинет наверху в дальнем конце дома, представляющий из себя небольшой полностью стеклянный купол с убийственным видом. Мейкон сидит за столом с почти панорамным обзором. Он машет мне и продолжает с кем-то разговаривать.

— Я в порядке, Карен. Синяки почти сошли с лица. — Не глядя, он берет свой коктейль, но останавливается, когда красная закрученная трубочка ударяет его по носу.

Пытаясь изобразить невиновность, я прикусываю губу изнутри, пока он пристально смотрит на меня. Не сводя взгляда, Мейкон высовывает язык и ловит им конец трубочки. Это должно выглядеть нелепо: Мейкон усердно высасывает коктейль из извилистой детской соломинки, отчего его худые щеки становятся впалыми.

Я ощущаю каждый глоток вместе с этой соломинкой.

Сумасшествие. Полное безумие.

Делаю движение, чтобы уйти, но он поднимает руку и указывает на кожаное желтое кресло у окна. По-видимому, я должна сесть и остаться. М-да. Сажусь и слегка покачиваю ногой в нетерпении.

— У меня новая помощница, — говорит Мейкон Карен, бросая на меня испепеляющий взгляд и выбрасывая трубочку в мусорное ведро. — Да, снова. — Его губы слегка изгибаются.

Я размахиваю ногой с еще большей силой. Взгляд Мейкона останавливается на ней, и его веки слегка опускаются. Теперь я иначе смотрю на свое решение надеть джинсовые шорты, которые привлекают его внимание к моим голым ногам, и замираю.

Это не мешает ему продолжать пялиться. Его взгляд становится задумчивым, когда Мейкон откидывается на спинку стула.

— Ага, — бормочет он в трубку.

Мышцы внутренней стороны бедра затекают, и я перекидываю одну ногу на другую, меняя положение. В этой чертовой комнате слишком жарко, так как нет штор, чтобы приглушить лучи утреннего солнца, которые падают на мои плечи и верхнюю часть груди. Я борюсь с желанием обмахнуться веером.

На губах Мейкона расползается медленная улыбка, и он поднимает голову, пока наши взгляды не пересекаются.

— О, она не создаст никаких проблем. — «Под страхом смерти» — подразумевает выражение его лица.

Я медленно поднимаю средний палец, делая вид, что наношу им помаду. Его улыбка становится самодовольной, и он впивает зубы в нижнюю губу, будто пытается сдержать ее.

— Назови это чутьем, — говорит он Карен. А затем смотрит на океан и делает еще один большой глоток коктейля.

Карен что-то бормочет, от чего его ноздри раздуваются в явном раздражении.

— Ради всего святого, нет. — Пауза. — Потому что она моя сотрудница и всего лишь… нет.

Мейкон кажется таким оскорбленным, что у меня все внутри сжимается. Потому что не нужно быть гением, чтобы понять, что Карен спрашивает, трахаемся ли мы. Мейкон потирает лоб.

— Она не актриса. — Он задыхается от смеха. — Поверь мне, она не хочет никак относиться к этой сфере. Ты поймешь, когда встретишься с ней.

Самодовольная уверенность в его тоне скользит по моей коже, как песок.

— Хватит вопросов, — говорит он, нетерпеливо взмахивая рукой. — Мне пора.

В комнате воцаряется леденящая тишина, а я наслаждаюсь звуками волн, что разбиваются о берег. Не собираюсь приносить ему удовольствие, спрашивая, почему он хотел, чтобы я услышала его разговор. Мы не пересекались друг с другом с прошлой ночи, после того как неловко закончили кухонную перепалку. Что меня устраивает — работодатели не должны проводить время с прислугой.

Тем не менее сейчас Мейкон сидит в своем кресле, как хозяин поместья. Он впивается в меня пристальным взглядом, который давит на грудь, словно надоедливый палец, заставляя посмотреть ему в глаза. Я не поддаюсь этому импульсу.

Мейкон допивает свой напиток, прежде чем заговорить.

— Ты подложила в него что-то.

— Мышьяк. Я бы подложила его в печенье, но ты на диете.

В его глазах поблескивает мрачное веселье.

— Этот рот. — Он изучает меня из-под опущенных ресниц, лениво поглаживая кончиком пальца нижнюю губу. — Я думал, моя память преувеличивает дерзость, на которую способен этот рот. Очевидно, что нет.

Раздражение подступает к горлу.

— Моя память кристально чиста, Мошенник. Не притворяйся, будто сам не вел себя ужасно.

Мы смотрим друг на друга с противоположных сторон его стола, пока я представляю, как выливаю этот зеленый коктейль ему на колени. Мейкон нахмуривает брови, и мне становится интересно, известно ли ему, о чем я думаю.

Его голос подобен нежному потоку, прорезающему тишину.

— Я помню все, Делайла.

Может, он хочет, чтобы это звучало как угроза — а может, как обещание, что однажды придет час расплаты. Но в его словах слышится другое, будто он держал эти воспоминания глубоко в себе, время от времени вытаскивая наружу, чтобы изучить, как какую-то дешевую безделушку, которую вы храните ради ностальгии.

Не дожидаясь ответа, Мейкон кладет на стол новый телефон.

— Это тебе. — Он подталкивает смартфон ко мне. — Мое расписание и список контактов синхронизированы с ним. Все мои звонки будут поступать тебе.

— Все звонки?

— Ага, из этого списка. — Он кивает на телефон, который так и лежит на столе. — Мне могут звонить только ты, Карен и Норт.

Я беру телефон и просматриваю контакты. В нем около сорока имен, как мужских, так и женских.

— Кто эти люди? Твои друзья?

— Только часть из них. В основном там деловые контакты. Каждый раз, когда поступает звонок, отвечай и говори мне. Я перезвоню им, если захочу.

— Каждый раз? Это как-то некрасиво.

— Почему? Потому что я не отвечу? — Выражение его лица что-то среднее между «Наивная бедняжка» и «Разве ты не прелесть?». — Никто не обидится. Они к этому привыкли.

— Тогда хорошо.

— Не отвечай на неизвестные номера. Если высвечивается сохраненное имя, то бери трубку. Но не на остальные, Картофелька. Никогда.

— Господи, из твоих уст это звучит как вопрос жизни и смерти, — произношу я с легким смешком.

Мейкон не моргает.

— Я очень серьезно отношусь к этому. Мир полон неуравновешенных людей. Если кому-то из них удастся дозвониться, ты только подбодришь их своим ответом. — Он складывает руки на животе. — Что подводит к следующему моменту. Пока никто тебя не знает, но, если вдруг кто-то подойдет к тебе и начнет спрашивать про меня, притворись, что понятия не имеешь, о чем они говорят. Отойди от них и немедленно позвони мне или Норту.

Я сжимаю пальцами холодный корпус телефона.

— Ты пытаешься напугать меня?

— Я пытаюсь уберечь тебя. Пообещай, что прислушаешься ко мне, Делайла.

Мейкон настолько серьезен, что я не могу найти в себе силы дразнить его, хотя хочу. Потому что от всего этого мне становится не по себе. Мне не по душе мысль о том, что следует чего-то остерегаться. Вероятно, все эмоции на этот счет отразились на моем лице, потому что он немного расслабляет свои напряженные плечи, а его лицо смягчается.

— Это просто протокол безопасности, Картофелька.

По спине пробегает холод, будто за мной следят призрачные глаза. Я избавляюсь от причудливого образа, стать параноиком не пойдет на пользу.

— Хорошо. Я поняла.

Довольный ответом, Мейкон отъезжает от стола.

— Я отправил тебе список заданий на неделю. По желанию, могу добавить еще кое-что.

Я открываю письмо, о котором идет речь, и читаю его. Нужно забрать вещи из химчистки, туфли и пару костюмов из разных магазинов на Родео Драйв. Также он хочет, чтобы я ответила на гору электронных писем и звонков и перенесла расписание. Во время разговора с людьми я должна придерживаться определенного сценария, чтобы уклониться от разглашения каких-либо подробностей травм Мейкона. Вдобавок он хочет, чтобы я купила подарки из длинного списка на дни рождения разных людей и лично проследила за их доставкой. Ни одну вещь нельзя приобрести онлайн — все они продаются в специализированных магазинах по всему Лос-Анджелесу. В разных концах города.

— Серьезно, — говорю я, закончив читать.

Мейкон сводит брови на переносице.

— В чем проблема, Картофелька?

— Никогда б не подумала, что ты любитель покупочек, Мошенник. Это похоже на список, составленный дивой шопинга.

Он фыркает.

— Скажи спасибо, что я не такой.

— И где мне брать время на приготовление еды?

— Придумай что-нибудь.

Я встаю, убирая телефон.

— Это все, сэр? Мне нужно спланировать меню.

Он широко улыбается.

— Сэр. Мне нравится.

У меня чешутся руки, чтобы высказаться и попрощаться.

И Мейкон это знает. Его темные глаза блестят от предвкушения. Но я не доставлю ему такого удовольствия. Как только разворачиваюсь, чтобы уйти, он снова заговаривает:

— О, и я рассчитываю перекусить в десять. Перестань так смотреть и принимайся за работу, копуша.

Да. Я определенно в аду.

Глава восьмая

Мейкон

Руль сильно давит на скулу, подушка безопасности сжалась под шеей, а горячий метал впивается в ногу. Дождь льет сквозь разбитое окно, смывая все, отчего кровь быстрее заливает глаза. Я чувствую боль. По всему телу.

Откуда-то сверху доносится слабый голос сотрудника автосервиса.

— Мистер Сэйнт? Вы попали в аварию? Мистер Сэйнт?

Во рту разливается металлический привкус крови.

— Мистер Сэйнт?

Я здесь. Не оставляйте меня.

— Мейкон? — раздается сладостный, тягучий, как мед, голос. Мне хочется попробовать его на вкус, ощутить на своей коже. — Мейкон?

Вспышка камеры ослепляет глаза.

Боже, посмотрите на него. Он и вправду травмирован. Разве мы не должны вызвать помощь?

Мы только сделаем еще один снимок. Потрогай мышцы его рук. Они такие твердые.

Они фотографируют меня, застрявшего в машине. Они, черт возьми, лапают меня. Пока я скручиваюсь от боли. Чья-то рука хватает меня за плечо. Я кричу, размахиваю руками и попадаю по чему-то твердому. Раздается сильный грохот.

— Мейкон! Какого черта?

Это ее голос, уже не медово-сладкий, а резкий и сердитый. Голос, который я никогда не смогу выкинуть из головы. Голос, который вытаскивает меня из тумана воспоминаний. С каждым вздохом зрение проясняется. Делайла стоит на коленях на полу, собирая остатки того, что выглядит как мой ужин.

— Черт, прости, — говорю я, искренне ужасаясь, что замахнулся на нее.

— Да что на тебя нашло? — шипит она. — Я несколько раз позвала тебя по имени, а ты просто сидел и смотрел в окно.

— Я спал. — Провожу рукой по лицу и понимаю, что оно все влажное от пота. — Я сделал тебе больно?

— Я в порядке. Но вот поднос может возмутиться, что его ударили. — Она бросает на меня свирепый взгляд, и я готовлюсь к еще одному выговору, но суровое выражение ее лица смягчается. — Тебе приснился кошмар?

— Просто был дезориентирован. От обезболивающего у меня мутнеет рассудок.

Поза Делайлы становится расслабленной.

— Мне не следовало хватать тебя, не проверив, проснулся ли ты. Папа всегда говорил, что опасно будить людей во время кошмара.

— Это был не кошмар. — Ложь вылетает слишком быстро. По-видимому, оттого, что я привык лгать. Мне чертовски не хочется видеть жалость в ее глазах. — Хотя согласен, что не стоит хватать людей, пока они спят. Немного грубо, скажу тебе. — Боже, Мейкон, заткнись. Мерзкий хам. Но, видать, я ничего не могу с собой поделать рядом с этой девушкой.

Она морщит нос.

— Похоже, вести себя как заноза в заднице — обычное для тебя дело.

— Мы снова говорим о моей заднице. — Я заставляю себя улыбнуться. — Ты так много о ней думаешь?

Ее ответная улыбка жалит и кусает.

— Я думаю о том, как пнуть тебя по ней каждый раз, когда мы находимся в одной комнате.

Смех вырывается на свободу, давя на ноющие ребра.

— В это я могу поверить. Погоди, давай я помогу тебе. — Не задумываясь, наклоняюсь, чтобы помочь ей, и тут же жалею об этом, когда укол боли пронзает бок. Делайла слышит мое шипение и следит за тем, как я откидываюсь на спинку кресла.

— Мейкон, когда ты признаешь, что тебе больно? — она поднимается, чтобы помочь.

Дрожь пробегает по спине. От мысли, что она прикасается ко мне из жалости, у меня стынет кожа.

— Не надо, — огрызаюсь я. Разум кричит, что я делаю только хуже, но рот не хочет закрываться. — Не прикасайся ко мне.

Делайла замирает, не убирая от меня руку. У нее тонкие пальцы с коротко подстриженными ногтями и многочисленными мелкими шрамами и мозолями, портящими кожу. Руки шеф-повара. Она сжимает свои умелые, измученные пальцы в кулак.

— Не прикасаться? — мрачно повторяет она, в ее словах все еще слышится боль и возмущение. — Серьезно?

Жар окутывает шею. Я не знаю, как объяснить ей, почему не могу позволить ей прикасаться к себе прямо сейчас.

— Мне не нужна помощь.

Секунду Делайла пристально смотрит на меня. Меня захлестывает стыд. Слишком давно я не испытывал подобных эмоций и вот теперь задыхаюсь от них.

Но именно это она и делает со мной — разоблачает, обнажает все углы души, которые я хочу скрыть, которые необходимо скрыть.

Раздраженный, пытаюсь откатиться назад. Колеса кресла наезжают на упавший поднос, и тот хрустит.

— Вот блин!

— Позволь мне… — Она протягивает руку, но я отступаю.

И ударяюсь об угол стола больным боком.

— Черт!

Делайла встает в попытке помочь.

— Ты не туда едешь.

— Я не…

Внезапно вокруг нас воцаряется балаган, когда я нажимаю на рычаг и кресло начинает врезаться во все подряд. Делайла прыгает по комнате, чтобы колеса не раздавили ей пальцы на ногах, и кричит, чтобы я позволил помочь.

— Я сам, — огрызаюсь я. — Просто отойди.

Ее щеки заливает темно-красный румянец.

— Ты кружишь как сердитая пчела! Успокойся.

— Не говори мне… — Лампа с грохотом падает со стола. — Проклятие! — кричу я. — Оставь меня в покое, Делайла!

Мой приказ обрушивается с силой, подобной кнуту, от которой Делайла вздрагивает. Этого достаточно, чтобы заставить нас остановиться. Тяжело дыша, я смотрю на нее одну ужасную секунду: удивленно распахнутые глаза, приоткрытые губы и взволнованное дыхание. Затем на ее лице появляется вспышка знакомого мне гнева, который я не видел десять лет.

— Да что, черт возьми, с тобой происходит? — кричит она, подбоченясь.

Делайла стоит надо мной, как учительница, готовая прочитать лекцию. Повязка на моей груди давит.

— Ничего, что не могло бы исправить предоставление личного пространства.

Делайла громко и протяжно фыркает.

— Вряд ли это то, что тебе нужно. Ради всего святого, Мейкон. Ты нанимаешь меня отчасти для того, чтобы я помогала тебе, пока ты выздоравливаешь, но, как только я пытаюсь предложить тебе помощь, у тебя начинается истерика.

Истерика? Я начинаю нервно щелкать зубами.

— Я тебя не нанимал. Ты сама пришла ко мне. — Я ударяю большим пальцем по груди, как бы подчеркивая эти слова. — И часть сделки заключалась в том, что ты будешь беспрекословно подчиняться моим приказам.

Видно, что она изо всех сил старается сохранять хладнокровие. Делайла делает глубокий вдох, отчего ее грудь высоко поднимается. Не хочу уделять этому внимание. Не хочу, чтобы она находилась рядом.

— Послушай, — начинает она, — я просто пыталась помочь тебе выбраться из-под стола.

Теперь мне становится тесно в собственной коже, теле, одежде. Я разоблачен.

— Я сказал, что мне не нужна твоя помощь.

— Все говорит об обратном.

— Убирайся.

Она лишь приподнимает бровь, скрещивая руки под своими пышными сиськами.

Во мне поднимается неуправляемая ярость, беспомощность и отчаяние. Неприятный жгучий поток эмоций разливается по телу, и, не задумываясь и не заботясь ни о чем, я выплескиваю его наружу.

— Убирайся! Проваливай!

Крик звенит в ушах, разносится по комнате. Он такой громкий, яростный, что Делайла буквально подпрыгивает. Ее прекрасное лицо бледнеет, и, не сказав больше ни слова, она выбегает из комнаты.

Я смотрю, как Делайла убегает в ужасе от моего поведения. Я никогда не выходил из себя, особенно из-за чего-то настолько неважного и несущественного. Она пыталась помочь. А я оттолкнул ее и накричал.

Непрощенный образ моего отца, стоящий над маленькой версией меня с поднятым кулаком, вспыхивает в голове. Он любил использовать свой рост и силу, чтобы запугивать тех, кто слабее и меньше его.

У меня скручивает желудок, комната болезненно давит.

— Черт.

Пробираясь по обломкам, я выкатываюсь из комнаты в коридор.

— Делайла?

Но, как только ее имя срывается с моих губ, я вижу через верхние окна, как она уезжает.

Делайла

Я не буду плакать. Я не буду плакать. Нет. Этого не произойдет.

Веки покалывает, и из меня вырывается запоздалое проклятие. Когда я увеличиваю скорость, машина подпрыгивает на подъездной дорожке, и я сильно сжимаю руль, отчего пальцы начинают пульсировать. Слова Мейкона до сих пор звучат в ушах.

Этот засранец. Тиран, подлый… придурок.

Мы всегда ссорились, но он никогда не кричал на меня так. Сила его ярости была ощутима. Она потрясла меня до глубины души.

Ничто не стоит такого ужасного отношения. У меня была своя жизнь. Хорошая. Я оставила ее не для того, чтобы подвергаться словесным оскорблениям.

Перед глазами встает пелена, и я делаю вздох, пытаясь успокоиться. Еду по шоссе, направляясь подальше отсюда. Подальше от него.

— Черт. — Я бросила все.

И его.

— Плевать. — Я не собираюсь возвращаться. Я уволюсь сама. Черт, он может отказаться от обещания. Не важно. Так или иначе, я явно была не в себе, раз предложила себя в подобном деле. Я возьму маму, и мы отправимся с ней в чудесное, долгое путешествие. Если у нее не будет возможности узнать о Сэм, то она никогда и не узнает.

Мой телефон звонит, жужжа на соседнем сиденье. Быстро смотрю на него, и внутри все переворачивается. Это он. Козел.

Я игнорирую следующие три вызова. Часть меня хочет выбросить телефон в окно. Но я не трусиха. Пожалуй, мне нужно… собраться с силами. Я не боюсь Мейкона, придурка, Сэйнта.

Я отвечаю через встроенный динамик автомобиля.

— Что?

Его голос доносится до меня со всех сторон, такой глубокий и нежный.

— Прости.

Несколько секунд я еду полностью потрясенная, поскольку извинения без вступительной речи — это последнее, чего я ожидала.

— Делайла?

Я прочищаю горло.

— Что? — спрашиваю я с меньшей резкостью.

Его вздох разносится тихим шепотом по тесному пространству автомобиля.

— Прости, пожалуйста.

— Ты уже это говорил.

— Это стоит еще повторить.

— Верно, — признаю я, ведя машину. Тихий океан мерцает оранжевыми искорками, когда солнце приближается к горизонту. Только сейчас я понимаю, что он находится слева от меня, а это значит, что я направляюсь на север. Бог знает куда. Слишком рассеянная, чтобы вести машину безопасно, я въезжаю на парковку прибрежной забегаловки, где продают тако, как раз в тот момент, когда Мейкон вновь заговаривает.

— Я не знаю, что на меня нашло. Я был не в себе. Я никогда… никогда не кричал на кого-то так.

— И, видимо, решил начать с меня.

Мейкон смеется над самим собой.

— Этому нет оправдания. Я не знаю, что сказать, чтобы загладить свою вину.

На языке так и вертится сказать, что ничто не сможет искупить подобное поведение. Но потом я понимаю, что ему было больно, неловко и стыдно, что он не мог освободиться. Это было написано у него на лбу. Я видела эти эмоции в его глазах, в напряженном выражении лица и в том, как он метался по комнате, словно дикий зверь, пойманный в ловушку. И я вмешалась, игнорирую его просьбу о личном пространстве, уверенная, что смогу все исправить. Что ему тоже стоит вести себя вежливо и прислушиваться ко мне.

Я не выношу, когда мной командуют и нянчатся. Почему Мейкон должен чувствовать себя иначе?

Съежившись, смотрю в окно и вижу вторую закусочную с заколоченными окнами, расположенную на северо-западной части парковки. По сути, это полуразрушенная пляжная лачуга, но с огромной террасой на открытом воздухе, откуда открывается великолепный вид на океан. Было время, когда я мечтала о таком ресторанчике, как этот. О месте, куда могла бы сбежать в поисках вдохновения. Я бы охотно отложила свои мечты ради Мейкона. Ради Сэм. Ради мамы.

— Делайла? — нерешительный вопрос Мейкона возвращает меня к реальности, к нему.

— Да? — шепчу я, прежде чем снова прокашливаюсь.

Он делает громкий вдох.

— Это больше не повторится. Клянусь.

Я фыркаю, глядя на свои покрытые шрамами руки шеф-повара.

— Больше не выйдешь из себя? Мейкон, с таким же успехом ты мог бы сказать, что перестанешь дышать и продолжишь жить.

Он смеется, но смех звучит устало и лениво.

— Ладно, я это заслужил. Ты права, я не могу обещать, что не буду с тобой спорить.

Я закатываю глаза, но он этого не видит. Тем не менее у меня складывается ощущение, что он прекрасно знает, что я сделала это. Может, все потому, что я представляю, как с его лица сходит улыбка, в уголках глаз появляются морщинки от иронии ситуации, а выразительные губы сжимаются в жесткую линию. Такое выражение лица было у него каждый раз, когда мы заходили в тупик — поскольку никогда не могли пойти на перемирие.

— Я больше не сорвусь так, — говорит он. — Обещаю. — Разве не все мужчины так говорят? Я вообще не должна с ним разговаривать. Но почему-то разговариваю. Наверное, потому, что знаю, что тоже накричала бы на него, если бы оказалась на его месте. Где-то внутри я чувствовала уверенность, отвечая на звонок. Барабаню пальцами по рулю. На этот раз он молчит, позволяя мне не торопиться с ответом. Терпение Мейкона не имеет границ, когда он хочет добиться желаемого.

Я бросаю взгляд на старую закусочную. Иногда мечты меняются и меняют тебя. Такова жизнь. Я могу уехать, покинуть это место, погнаться за новой мечтой и оставить его.

— Вернись, — произносит Мейкон, словно слышит мои внутренние желания. — Ты можешь швырнуть в меня еще один помидор.

Мои губы подергиваются в улыбке.

— Это не так весело, если ты не пытаешься убежать.

Вернись. Почему я хочу этого? Что в нем такого, что заставляет меня чувствовать себя такой живой, какой не чувствовала многие годы? Он вызывает во мне странное возбуждение. Заставляет хотеть забыть о мечтах и жить настоящим моментом. Черт побери, я хочу вернуться. Наверное, я больна. Выжила из ума. Мазохистка.

Вздохнув, я отрываю взгляд от вида и завожу машину.

— Сделаешь подобное еще раз, и я уйду. Наша сделка будет считаться выполненной.

— Хорошо.

— Хорошо. — Я бросаю взгляд на телефон, будто каким-то образом найду его сидящим там. — Но сегодня я не приеду. Не хочу тебя видеть. Или слышать.

Ироничная насмешка окрашивает его голос.

— Вполне логично. — Он делает паузу. — Тогда до завтра, Картофелька.

Мейкон вешает трубку прежде, чем я успеваю ответить. Засранец. Всегда оставляет последнее слово за собой.

Боже, я и правда сошла с ума. Мне следует бояться возвращаться и встречаться с ним лицом к лицу.

Вместо этого я понимаю, что еду немного быстрее.

Я никогда не смогу устоять перед вызовом.

Глава девятая

Мейкон

Я заканчиваю разговор с Делайлой прежде, чем сделаю что-то нелепое, например попытаюсь поболтать с ней, пока она едет домой. Она ясно дала понять, что мне нужно повесить трубку и оставить ее в покое. Я охотно готов сделать это, но дело не в том, что я не хочу ее видеть. Просто я не смог бы смотреть ей в глаза сейчас.

Натужно кряхтя, я отрываю задницу от инвалидного кресла и пытаюсь присесть на пол. Все идет наперекосяк, и я жестко приземляюсь на бедро. Боль искрится и стреляет, как фейерверк. Что-то просачивается под штаны. Супер. Я упал на свой ужин.

Норт входит в тот момент, когда я протягиваю руку, чтобы подобрать осколки тарелки.

— Вот это зрелище.

Я даже не утруждаюсь поднять на него взгляд.

— Тебе что-то нужно?

— Нет. А тебе, похоже, да. — Он приседает рядом со мной и начинает убирать часть беспорядка на покореженный поднос. Я воздержался от желания попросить его уйти. Норт практически такой же упрямый, как и Делайла, а боевой дух покинул меня.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашивает он.

Морщась, подношу большой палец ко рту и понимаю, что осколок стекла впился в кожу.

— Думаю, ты слышал.

— Не удивлюсь, если это слышали все в округе Ориндж. — Норт отодвигает мое кресло и просовывает руки мне под мышки. Не спрашивая. Просто делая. И хотя мне не особо приятно получать помощь от кого бы то ни было, я больше не в том положении, чтобы возмущаться.

Он помогает мне сесть в кресло.

— Пора принять душ.

— Ну черт. — Да, я реагирую не как взрослый. Я до сих пор не привык к тому, что не в состоянии затащить свою задницу в душ без посторонней помощи. У меня нарушено равновесие. Учитывая сломанные ребра, запястье и ногу, сейчас я не могу принять устойчивое положение, не испытывая сильную боль.

Норт помогает в этом. Мне следует нанять опытную медсестру, но мой уровень доверия к людям близок к нулю. И как бы мне ни нравилась эта ситуация, Норт ведет себя профессионально и невозмутимо, что помогает выдержать происходящее.

Гордость — странная штука. Мы склонны думать, что действуем себе во благо, не желая зависеть от других. Было ли дело в гордости или в эго, которое заставило меня прогнать Делайлу, когда та пыталась помочь? Зудящий, тугой ком в животе заставляет задуматься, что, может, истинная гордость — это способность с достоинством принимать ситуацию такой, какая она есть.

Как бы то ни было, мое уважение к тем, кто был вынужден изменить свой образ жизни и принять его с честью и достоинством, увеличилось в десятки раз.

Я снова переодеваюсь, когда Делайла, хлопнув дверью, проходит через весь дом и закрывается в комнате до утра. Эта девушка никогда не умела появляться бесшумно. Несмотря на плохое настроение, мои губы угрожающе подергиваются в улыбке. Она пролетает мимо, подобно шторму, крушащему все вокруг и оставляющему за собой беспорядок. В этом вся Делайла.

Когда мы были подростками, меня очаровывала та дерзость, которая исходила от нее. Внешне она была застенчивой девушкой, и ей не нравилось, когда на нее обращали внимание. Одежда и прическа, которую она выбирала, были специально подобраны для того, чтобы слиться с толпой. По логике вещей, она должна была незаметно ползти по жизни. Но нет. Может, какая-то часть ее и хотела спрятаться, но истинная сущность Делайлы желала сиять ярко.

Для человека, который привлекал внимание без особых усилий, но тайно ненавидел это, я уже тогда понял, что она была моей полной противоположностью. И что мы оба были немного чудаковатые.

Сегодня я погасил полный жизни огонь на ее прекрасном лице. Крича как тиран.

— Какой же я придурок.

Норт, который вернулся как по звонку, приподнимает бровь.

— Неужели? Серьезно, Сэйнт, что на тебя нашло? Ты практически унизил ее.

Кряхтя, устраиваюсь на диване, установленном в зоне отдыха моей спальни.

— Не знаю. В последнее время я не в себе. — Я хмурюсь. — Еще до того, как появилась Делайла.

— Ты должен рассказать ей о несчастном случае.

Несчастный случай. Наверное, так оно и было. Тошнотворное ощущение с привкусом машинного масла скользит по горлу. Я сглатываю.

— Расскажу.

Норт долго прожигает меня взглядом, прежде чем склоняет голову набок. Слышится слабый хруст, когда он потирает рукой изгиб шеи. У меня поганое настроение, а он чертовски напряжен.

— Что это с тобой?

Он перестает ерзать.

— Мартин приехал.

— Что? Сейчас? — спрашиваю я с раздражением. Конечно же, он пришел именно в это время.

— Я сказал ему, что у тебя может не найтись времени на него, но он настоял, что подождет.

— Где ты его оставил? — спрашиваю я, поскольку мне не по душе мысль, что Мартин может свободно расхаживать по моему дому. Вряд ли он сделал бы что-то настолько глупое, как шпионаж. Однако он чересчур наблюдателен.

— Он около кабинета. — По тону Норта становится ясно, что ему прекрасно известно, почему я спросил.

Рабочий кабинет отрезан от остальной части дома. Что также значит, что если Делайла захочет выйти из комнаты и пойти на кухню, то она не столкнется с нами. Я никогда не скрывал, что ищу Сэм. Но разговор о сестре Делайлы плохо влияет на всех нас. У меня нет желания сыпать соль на сегодняшние и так открытые раны.

Я обнаруживаю Мартина удобно развалившегося в моем любимом кожаном кресле у потухшего камина с бокалом Pappy Van Winkle[17] в руке. Мартин — яркий пример стремительно прожитой жизни, полной трудностей. Морщинки расходятся веером в уголках его глаз и обрамляют тонкий рот. В его карих глазах всегда блестит суровость, даже когда он улыбается.

Когда я переехал в Лос-Анджелес, то заметил мелкие детали во внешности людей. Но это особенность здешней культуры. Вы быстро учитесь определять состоятельность, здоровье и положение человека в обществе с одного взгляда.

Я предлагаю Норту выпить, но тот мотает головой, прислоняясь плечом к закрытой двери.

Я наливаю себе стакан и располагаюсь напротив Мартина. Сжимаю пальцы вокруг прохладных, острых граней хрустального бокала.

— Ты нашел ее? — Нет смысла отвлекаться на болтовню с Мартином. К тому же я знаю ответ. Если бы он нашел ее, она была бы здесь.

— Девушка стала призраком. — Он хмурится, в его глазах мелькает раздражение, но оно быстро исчезает. — Я бы даже удивился, не будь моей работой найти ее.

Норт отводит взгляд, едва сдерживая ворчание. Разговоры о Сэм также портят настроение и ему. Господи, есть ли хоть кто-нибудь, кто не пострадал от моей бывшей напарницы по несчастью?

Мне следует быть разочарованным, что Сэм по-прежнему не объявилась. Но думать о том, почему мне все равно, не хочется.

— Только не отчаивайся. Она всю жизнь разрабатывала идеальный план исчезновения.

Мартин недовольно шипит и одним быстрым глотком осушает стакан.

— Я и таких находил.

— Оставь пока все как есть.

Моя просьба проносится по комнате, подобно бомбе, и оба мужчины вытаращивают на меня глаза. Черт. Я тоже удивлен, поскольку не это собирался сказать. Но теперь, когда слова произнесены, я вскидываю подбородок и смотрю в ответ.

— Сейчас у нас есть более важные дела, на которых необходимо сосредоточиться.

Готов поклясться, Норт бормочет: «Такие как Делайла?» Но он бросает на меня непонимающий взгляд, когда я поворачиваю голову в его сторону и свирепо смотрю. Тем не менее я не могу это отрицать. Отбросив тревожные мысли, отставляю свой все еще наполовину полный стакан в сторону.

— Мне бы хотелось узнать о другом.

Мне нужно знать, что мой дом защищен.

Мартин наклоняется вперед, положив руки на бедра.

— Мишель Фредерикс. Агент по недвижимости из Пасадены. Думаю, именно так она и узнала твой адрес.

Воротник моей рубашки слишком сильно давит на шею. Бьюсь об заклад, эта проклятая вещь села после стирки.

— И ты уверен, что это она была с Браун?

Лиза Браун — мой сталкер. Сложно произносить имя этой девушки, не чувствуя себя при этом дурно. Меня не волнует, есть ли у нее проблемы с головой. Я просто хочу, чтобы она была как можно дальше от меня. Ее арестовали за создание угрозы жизни и преследование, однако выпустили под залог. Они наложили на нее судебный запрет, но это всего лишь клочок бумаги, а не гарантия. И в ту ночь, когда моя машина слетела с дороги, Браун была не одна.

Я могу сколько угодно говорить себе, что мое паршивое поведение сегодня было вызвано гордостью. В каком-то смысле проще ссылаться на это, чем признать страх, ночной кошмар, который не утихает. Давным-давно я сказал себе, что больше никогда ничего не буду бояться. К сожалению, эмоции не слушают приказов.

Мартин протягивает мне свой телефон. На нем коллаж из фотографий лица человека в низком качестве, явно сделанные дешевым фотоаппаратом. Такое лицо вы можете увидеть на вывесках о недвижимости. Довольно привлекательная женщина лет тридцати пяти с темно-каштановыми волосами улыбается мне.

— Это она? — спрашивает Норт.

Я смотрю на фотографию, у меня дрожат пальцы, пока я не беру себя в руки.

— Не знаю. — Я помню сильный запах дешевых цветочных духов. Одна из женщин была брюнеткой. — Все было как в тумане. — Кровь и дождь поспособствовали этому.

— Она дружит с Браун, — вставляет Мартин. — Они обе подписаны на группу твоих поклонников в Фейсбуке[18]. Добровольные грешницы Сэйнта.

Норт издает хриплый, горловой смешок, пытаясь сдержать его. Я бросаю на него взгляд, но в нем нет ни капли тепла. Я бы тоже посмеялся, если бы не воспоминания о том, как меня преследовали и обращались как с вещью, пока я находился в ловушке смятых обломков машины.

Мартин пронзает меня взглядом.

— Она была здесь прошлой ночью.

По груди пробегает холод. Я отбрасываю страх в сторону.

— Что? — Это не вопрос. Больше похоже на начало угрозы.

Норт отталкивается от двери.

— Камеры ничего не зафиксировали.

— Все просто, — уныло говорит Мартин, — она не подошла достаточно близко к дому. Просто сидела в своей машине через два дома по улице. Мои ребята следили за ней.

Именно это знание помогает мне спать по ночам. И оно также заставляет меня напрягаться. Вся моя с трудом заработанная свобода вновь сведена к пристальному контролю. Чувство ограниченности давит на шею, как удушающий воротник, и на секунду, лишенный воздуха, я вновь оказываюсь под присмотром отца.

Нет. На этот раз ситуацию контролирую я.

— Мы должны доложить об этом, — говорит Норт. — Пусть они ее арестуют.

Мартин качает головой.

— Она не совершила ничего, за что ей можно предъявить обвинения. Во всяком случае, на данный момент мы не можем ничего доказать.

— Но если она была там…

— Он прав. — Вздохнув, я тянусь за своим напитком. — У нас нет никаких доказательств.

— В конце концов, мы можем заявить о ней как о подозреваемой, — настаивает Норт.

— Уже сделал. — Мартин убирает телефон в карман. — Они собираются допросить ее. А пока мы сохраняем бдительность. Я не видел Браун поблизости, но это не значит, что она вне подозрения.

— Чертовски здорово, — бормочу я себе под нос.

Норт провожает Мартина, а я возвращаюсь в свою комнату. На улице еще светло. Месяц назад в это время я был бы в элитном баре в окружении людей, которых едва знаю, и позволял бы их болтовне расслаблять меня до бездумного спокойствия. Я бы подпитывался энергией всех и каждого, при этом оставаясь в стороне. Не идеальная жизнь, но соразмерная. Этого достаточно, чтобы помешать мне думать о вещах, которые следует оставить в прошлом.

Сейчас же я хочу сделать лишь одно — принять обезболивающее и заползти в постель. Я замедляюсь, когда приближаюсь к двери Делайлы. В доме настолько тихо, что я слышу звуки включенного телевизора. Она смотрит фильм «Мой мальчик»[19].

Болезненное воспоминание столь же яркое, как прожектор, поражает меня.

Мы сидели на большом коричневом угловом диване в ее гостиной и смотрели этот самый фильм. Делайле было четырнадцать, у нее были пухлые щечки и толстая коса, которая темной змеей спускалась на сутулые плечи. Она свернулась калачиком на одном конце дивана, тогда как мы с Сэм расположились на другом.

Как и обычно, Сэм прижималась ко мне, пока мое плечо не онемело и я не попытался оттолкнуть ее. В ответ она вонзила свой костлявый локоть в место, прикосновения к которому, как она знала, раздражали меня до чертиков.

Хью Грант отпустил шутку, заставившую меня рассмеяться. Делайла тоже засмеялась. Меня поразило, что мы начали смеяться одновременно. Должно быть, она тоже это поняла, поскольку повернулась в мою сторону, и наши взгляды пересеклись. Между нами словно проходит разряд тока каждый раз, когда у нас не получается не смотреть друг на друга.

По всему телу прошла неизбежная реакция потоком жара, напряжения, разочарования и скручивающего чувства неправильности. И поневоле я скрыл это, открыв рот:

— Влюбилась в старину Хью?

Хью Грант сыграл Уилла в фильме. Крутой богатый парень, которого ничего не интересовало, кроме секса и вечеринок.

Делайла поджала губы, одарив меня испепеляющим взглядом, по которому я скучал.

— Ну, он остроумен. Умен, что, безусловно, плюс.

— И богат. Не забывай об этом.

— Богатство — это лишь часть того, что делает его бесполезным подонком.

Сэм, которая ковыряла лак на своих ногтях, подала голос:

— Он старый, но по-прежнему сексуален. Я бы встречалась с ним.

Фырканье Делайлы сказало о многом.

— Делайла больше любит Маркуса, — сказал я, заставляя ее оглянуться на меня. Маркус был чудаком в этой истории. Неуклюжий, одинокий, подвергшийся издевательствам со стороны одноклассников и напуганный из-за потери матери — единственного человека, который, как он чувствовал, по-настоящему любил его.

Удивительно, но Делайла улыбнулась, грустно и загадочно. А затем положила подбородок на колени, почти свернувшись комочком на диване.

— Ты прав. Если и есть кого любить в этом фильме, так это его.

Она выбрала меня как несчастного Уилла, а себя как Маркуса. Часть меня умирала от желания сказать ей, что из всех героев фильма я больше всего отождествляю себя с Маркусом.

Но я не помню, что сказал на самом деле. Вероятно, что-то неприятное. Воспоминание исчезает, оставляя меня одного в коридоре, прислушивающегося к звуку смеха Делайлы, который доносится сквозь тишину.

Мне хочется постучать в ее дверь, попросить впустить меня так сильно, что дрожат руки. Но вместо этого я ухожу. Мы оба дали обещание. Нравятся они мне или нет, но я намерен сдержать свое.

Глава десятая

Делайла

— Так вот где ты берешь все эти вкусные фрукты. — Мейкон проходит вдоль прилавков фермерского рынка, на который я его привела. Его лицо наполовину скрыто под козырьком выцветшей зеленой бейсбольной кепки.

— Только тут. — Это один из моих любимых рынков, так как он расположен в долине в тени высоких эвкалиптов. — Продавцы здесь предлагают самые лучшие продукты.

До этого мы посетили врача, чтобы снять с него временный гипс и наложить полимерные повязки, а также надеть ортопедический ботинок. Мейкон бесцеремонно пожаловался на то, что слишком долго сидит взаперти, и я предложила ему пройтись со мной по рынкам. Несмотря на нытье, он не горел желанием появляться на людях. Что заставило меня спросить, был ли он трусом или очередной ленивой, избалованной звездой.

От этих провокационных слов его ноздри раздулись.

— Хорошо. Но мы возьмем с собой Норта.

— Верно. — Я съежилась, чувствую себя хамкой из-за того, что дразнила его. — Безопасность. Я просто предположила, что, поскольку мы собираемся куда-то незапланированно…

— Ситуация может выйти из-под контроля, когда ты меньше всего того ожидаешь, — твердо сказал он.

— Прости, что назвала тебя трусом.

— Но не за то, что назвала меня ленивым?

— Спрашивает человек, которому нужно приносить коктейль.

Короткий проблеск признания зажегся в его глазах, прежде чем потух.

— Я знаю, что это отстой, Делайла. Но теперь такова твоя жизнь. — Моя жизнь. Неразрывно связанная с его.

В целом наше пробное перемирие сохраняется, как и положено. То есть мы все еще находим способы ссориться, как цыплята за последний кусок зерна.

Однако сейчас он напоминает щенка, которого наконец выпустили из загона.

— Здесь так пахнет свежими продуктами. Куда хочешь пойти сначала? — Мейкон ходит с тростью из красного дерева с янтарным набалдашником, которую любит, так как она похожа на трость из «Парка Юрского периода». Я сказала ему, мол, если он хочет выпустить своего внутреннего Джона Хаммонда, то ему следует носить белый костюм. К сожалению, он не согласился на это.

— Ты здесь впервые. — Я надеваю солнцезащитные очки, чтобы не щуриться. — Дерзай.

Широко и радостно улыбаясь, он еще раз осматривается по сторонам, а затем направляется к прилавку с фруктами и рассматривает манго. Норт держится на незаметном расстоянии. Они предупредили меня, что когда мы вот так появимся на людях, то Норт не будет нашим другом. Он будет работать, пытаясь отследить опасность.

— Могу я взять один на пробу? — спрашивает Мейкон парня, который обслуживает прилавок. Это молодой хипстер с обросшей бородой и татуировкой с надписью Grow It Green[20] на внутренней стороне предплечья.

— За наш счет, Арасмус.

Услышав имя своего персонажа, Мейкон внимательно осматривается, будто прикидывает, насколько сильным может оказаться его потенциальный поклонник. На его лице появляется легкая-добродушная-мальчишеская улыбка.

— Очень любезно с твоей стороны.

Раньше эта улыбка раздражала меня так же, как гвозди, скребущиеся по классной доске. Но нельзя отрицать, какой эффект она оказывает. Когда Мейкон так улыбается, люди на нее реагируют.

— Спасибо?.. — Мейкон делает паузу в вопросе.

— Джед, — отвечает продавец, берет манго и начинает разрезать плод вдоль косточки, а затем нарезает его на дольки.

— Джед, я поделюсь им со своей девушкой. — Мейкон хватает меня за локоть и притягивает к себе.

Его девушка? Я бросаю взгляд на Мейкона, но он не смотрит в мою сторону — предполагаю, что это намеренно.

Джед благодарно улыбается мне, но его внимание сосредоточено исключительно на Мейконе.

— Чувак, та сцена, где ты отрубил голову Тирону одним взмахом меча, а затем издал боевой клич и разорвал его армию на части… чертовски крута. Ты собираешься наконец жениться на принцессе Налле?

— Может быть, — говорит Мейкон, будто размышляет об этом. Затем подмигивает. — А может, и нет. Тебе придется посмотреть.

Джед улыбается, словно сегодня его день рождения.

— Так и знал, что ты не расколешься.

— Ну тогда это не будет так интересно, — радостно говорит Мейкон.

Джед просит сфотографироваться с Мейконом, и я послушно беру его телефон, чтобы сделать пару снимков, на которых они держат манго. Затем мы направляемся дальше, держа в руках сочные спелые дольки манго.

— Что ж, ты чертовски очаровал этого парня. Я точно уверена, что он будет петь тебе дифирамбы как минимум год.

Мейкон издает смешок.

— Очаровал? Больше наговорил чепухи. Я король в этом. — Он говорит это без намека на самолюбие или жалость к себе настолько отстраненно, что с таким же успехом мог говорить о ком-то другом, а не о себе.

— Ты всегда им был, — бормочу я, но без всякой злобы.

Кофейно-темные глаза Мейкона стали задумчивыми.

— Ты единственная, кто это понимал.

— Я шучу, Мейкон.

Он качает головой, слабо улыбаясь.

— Нет. Я мастер вешать лапшу, а ты не можешь контролировать импульсивный поток слов.

Я останавливаюсь.

— Импульсивный поток слов?

— Не делай вид, что это неправда. Ты всегда выпаливаешь то, что думаешь. Это был самый простой способ разговорить тебя.

— О, неужели?

— Ага. Мне лишь нужно было нажать на одну из твоих кнопочек, и я знал, что ты скажешь намного больше, когда взбесишься.

— Ты не должен так радоваться этому.

Мейкон обнимает меня за плечи и по-дружески прижимает к себе.

— Ой, да ладно тебе, Картофелька. Ты чертовски умна. Ты знала, что я делаю.

Признаться честно, я знала. Просто не думала, что он знает, как легко разыгрывает меня. Хотя следовало. Мейкон, вероятно, один из самых умных людей, которых я встречала. Странно, что я не думаю, что он сказал бы подобное о себе так же просто.

— Вот черт, — бормочу я.

Мейкон смеется, откидывая голову назад. Проходящая мимо пара бросает на него взгляд, затем оглядывается. Щетина Мейкона переросла в бороду, а кепка низко сдвинулась на лоб. Но есть те, кто все равно узнает его.

— Почему мы не вели себя так всегда? — спрашивает он, изучая мое лицо с искренним любопытством. — Почему мы не пытались рассмешить друг друга?

— Потому что мы были слишком заняты, ненавидя друг друга.

— Ты потратила время впустую. Ведь очевидно, что я непобедим. — Кажется, его радует эта мысль.

Светит солнце, и в воздухе чувствуется запах океана. Он все еще обнимает меня за плечи, прижимаясь ко мне торсом. Это полуобъятие приятно. Слишком приятно. Оно создает нежелательную иллюзию того, что я могу опереться на него и он будет поддерживать меня столько, сколько нужно. Я не могу разобрать это чувство. По всем признакам объятия с Мейконом должны вызвать во мне тревогу. И честно сказать, я не припомню, что мы когда-либо добровольно прикасались друг к другу.

Пытаюсь вспомнить то время, когда у нас был хоть какой-то длительный физический контакт в детстве, и пустота. Потрясенная, я отстраняюсь от тепла его руки. Он легко выпускает меня, будто это объятие что-то незначительное, и я сразу чувствую себя глупо.

Конечно, в этом нет чего-то важного. Люди постоянно дразнят и обнимают друг друга без каких-либо странно-скрытых мотивов. Мысленно я мотаю головой, не зацикливаясь на этом.

Мы останавливаемся в тени эвкалипта. Мейкон откусывает кусочек манго, облизывая губы, когда сок угрожает скатиться по подбородку. На мгновении я заворожена этим зрелищем.

— Ты уже смотрела «Темный замок»? — спрашивает он, не обращая внимания на то, как я пристально смотрю на его губы.

— Ах… еще нет.

— Еще нет? — В его голосе слышится ироничное веселье. — Ты избегаешь его смотреть из-за того, что там есть сексуальные сцены со мной или из-за моей наготы в целом, бабуля?

Я прищуриваю глаза в предупреждении, но это лишь заставляет уголки его глаз сморщиться от озорства.

— Ни то и ни другое. — На самом деле оба варианта. — У меня просто не было времени смотреть два сезона вечных обезглавливаний, потрошений и походов по борделям.

И в этом я ни капельки его не обманываю.

— Как насчет того, чтобы я попросил студию прислать нарезку с лучшими моментами, вместо просмотра сериала?

— Звучит так, будто ты хочешь, чтобы я увидела твою голую задницу.

— Скорее, увидеть твою реакцию на мою голую задницу, — говорит он, подмигивая.

Я тяжело вздыхаю.

— Ведешь себя как ребенок.

— Рядом с тобой? Каюсь.

Мы обмениваемся улыбками, но его быстро исчезает.

— Знаешь, поэтому я и пошел в актеры.

Я собираюсь распаковать свои дольки манго, но останавливаюсь на его словах.

— Хочешь объяснить эту бессмыслицу?

— Эту бессмыслицу. Всю свою жизнь я притворялся кем-то другим и подумал, почему бы не заниматься этим профессионально?

— Притворялся? — глупо повторяю я.

Краска заливает его щеки, и он прочищает горло.

— Я никогда и ни с кем не был самим собой.

Мой голос оглушительно тихий.

— Почему ты не мог быть самим собой?

— Я не знал как, — отвечает он так же тихо. — Все в моей семье кем-то притворялись.

Мейкон переносит вес на больную ногу, морщится, затем снова опирается на здоровую. Он сжимает гладкий яйцевидный янтарный набалдашник трости так сильно, что костяшки его пальцев белеют.

— Вот почему я любил приходить к тебе домой. Как бы то ни было, вы всегда были самими собой. Для меня это казалось чем-то прекрасным и странным, словно я смотрел любимую пьесу, только актеры говорили на иностранном языке.

Какое-то время я не могу пошевелиться. Мимо проходят толпы людей, а я просто смотрю на Мейкона и думаю, видела ли я когда-нибудь его настоящего. Я бы узнала его лицо где угодно. Раньше я видела его в ночных кошмарах. Несмотря на возраст, черты его лица не изменились: те же рельефные скулы, квадратная челюсть и самодовольный нос с высокой переносицей. Те же губы идеальной формы, которые выглядят одновременно жесткими и невероятно мягкими. В уголке его правого глаза по-прежнему есть веснушки. У женщин их бы назвали родинками. И все же нынешний Мейкон — совершенно другой: он охотно показывает мне свои неидеальные стороны.

Мне хочется спросить, почему его семья не была самой собой, почему он чувствовал необходимость притворяться. Но становится ясно, что он начинает сожалеть о том, что сболтнул лишнего. Его взгляд мечется по сторонам, будто он предпочел бы смотреть куда угодно, только не на меня.

Хотел он того или нет, но Мейкон поделился частичкой себя. Не думаю, что кто-то когда-либо удостоился этого. Я чувствую себя… польщенной.

— О, верно, моя семья всегда была самой собой, — говорю я, слегка пожимая плечами, будто воздух между нами не стал слишком тяжелым из-за призраков прошлого. — До такой степени, что мы делились друг с другом почти всем. Только не говори мне, что Сэм никогда не упоминала о «Вечере семейных обид».

Из Мейкона вырывается затяжной, удивленный смешок.

— Нет. А что это? — Он слегка усмехается. — Расскажите, мисс Бейкер.

Как правило, я забираю ужасные секреты «Вечера семейных обид» с собой в могилу. Но он поделился со мной своей тайной. Так что мне стоит сделать то же самое.

— Всякий раз, когда, по мнению мамы, мы слишком много ссорились, она устраивала для нас семейные вечера, и нам приходилось «высказывать свои обиды».

Мейкон явно на волоске от того, чтобы рассмеяться. По блеску в его глазах видно, что он сдерживается.

— То есть как Фестивус?[21]

Я съеживаюсь, вспоминая это.

— Но без шеста.

Раздается фырканье, и он проводит рукой по рту.

— Я почти уверена, что мама позаимствовала идею у «Сайнфелда». В любом случае из этого ничего хорошего не выходило.

— Неужели.

— Это неизбежно заканчивалось такой сильной ссорой, что…

— Ты участвовала в «Проверке крепости духа»? — Мейкон хмурит брови, прикусывая нижнюю губу в плохо скрываемой попытке сдержать улыбку.

— С тем же успехом могла бы, — с сожалением признаю я. — Мама грозилась облить нас из шланга и жаловалась на то, в чем была ее ошибка. — Если я закрою глаза, то смогу представить это сейчас: маму, стоящую руки в бока с измотанным видом. — Однажды я допустила ошибку, ответив, что прекратить проводить «Вечер семейных обид» было бы хорошим началом для исправления ошибок.

Мейкон разражается смехом.

— О, черт, как жаль, что я не знал об этом тогда. Я бы обязательно присутствовал.

— Если бы ты это сделал, то у меня осталась бы травма на всю жизнь. — Я мотаю головой. — Не могу поверить, что Сэм никогда тебе не рассказывала об этом.

— А зачем ей мне об этом рассказывать?

Я резко задумываюсь, пристально изучая его лицо, чтобы понять, серьезен ли он. Мейкон выглядит искренне смущенным.

— Это был кошмар для нас обеих. В детстве вы с Сэм проводили вместе каждую минуту. Я предполагала, что она рассказывала тебе все.

На шее Мейкона выступают вены, когда он отводит взгляд и сводит брови вместе.

— Говорила в основном Сэм, а я притворялся, что слушаю. Но в разговорах не затрагивалось ничего личного. Она жаловалась на свои волосы или на то, кто повел себя с ней плохо, а я просто кивал. По правде говоря, я считал ее чертовски скучной.

У меня отвисает челюсть.

— Но ты… она… Боже, Мейкон. Ты встречался с ней много лет. Зачем ты так с собой поступал, если считал ее скучной? Зачем ты так поступил с ней?

Его губы изгибаются в пародии на улыбку.

— Ты не поймешь этого, Делайла. Это чувство было полностью взаимным.

— Откуда ты знаешь? — спорю я.

— Все просто. Она мне сказала.

— Чушь собачья. — Сэм считала Мейкона потрясающим. Какое-то время она любила его.

Он чешет подбородок.

— Ну, смотри, насколько я помню, она сказала: «Ты мне не особо нравишься, Мейкон Сэйнт, но помимо меня ты самый красивый человек в школе, так что мы действительно должны быть вместе».

Я вздрагиваю. Фраза звучит в точности так, как сказала бы Сэм.

— И ты согласился?

Мейкон морщит нос, будто чувствует какой-то неприятный запах.

— Нет, меня меньше всего заботило, что люди думают обо мне. Но, если бы я был с ней, другие девушки не беспокоили бы меня.

Все во мне замирает, и я чувствую, как земля уходит из-под ног от осознания сказанного.

— Ты гей.

— Что? Нет. — Его брови взлетают вверх. — Почему, черт возьми, ты так решила?

Я в замешательстве поднимаю руки.

— Ты описываешь Сэм как подружку для прикрытия, Мейкон. Ты встречался с ней, чтобы держать девушек на расстоянии.

Его щеки вновь краснеют.

— Ох, ради всего святого… Я не встречался с Сэм, потому что мне тайно нравились парни. Сэм была для подстраховки, Делайла. Она не задавала вопросы и не очень-то хотела узнавать меня. Я был одиноким волком, застрявшим в роли местного обольстителя. Сэм подходила для моих целей, потому что играла роль верной девушки и не давала остальным подходить слишком близко. Вот и все.

Мне правда не хочется думать о сугубо эгоистичных причинах, благодаря которым я чувствую облегчение, узнав, что он не гей. Но его признание угнетает меня.

— Жизнь — не игра, — указываю я. — В реальной жизни ты не играешь роли.

— Только потому, что ты открытая книга, не значит, что все такие. — Мейкон опускает взгляд, наклоняясь ближе ко мне. — Большинство из нас притворяются теми, кем не являются. Только избранным мы показываем себя настоящих.

— Я не открытая книга.

— Больше похожа на газетную бумагу. — Он бросает на меня оценивающих взгляд. — Я могу прочитать тебя как заголовок, Делайла.

Тяжело вздыхаю.

— Ладно, я довольно прямолинейна, знаю. У каждого есть публичное «я» и личное. Я лишь говорю, что немного грустно, что вы с Сэм встречались только по этим причинам.

— Как думаешь, почему ты меня так раздражаешь? — шутит Мейкон. — Потому что ты, черт возьми, прекрасно знала, что мы притворяемся.

Я улыбаюсь во все тридцать два зуба.

— Я думала, вы просто были самовлюбленными. А не изображали отношения.

— Негодница, — говорит он, забавляясь.

Дело в том, что меня это тоже веселит. Теперь, после прояснения некоторых моментов с Мейконом, все стало проще. Что удивляет. Люди взрослеют. Я это знаю. Но обычно вы присутствуете в этот период непрерывного изменения характера. Видеть — значит верить. Меня не было рядом с Мейконом уже десять лет. Я не видела, как он превращался из мальчика в мужчину.

Закатив глаза, распаковываю манго и откусываю кусочек. Вкус насыщенно сладкий, а плод идеально спелый. Как и Мейкон, я изо всех сил пытаюсь слизать сок, который стекает по губам.

Он наблюдает из-под опущенных ресниц.

— Пропустила каплю. — Мейкон касается грубым кончиком большого пальца уголка моей нижней губы в том месте, которое я никогда не считала особо чувствительным. Тем не менее это невесомое прикосновение посылает по моему телу сильный поток дрожащего удовольствия.

Теперь эта проклятая капля немного раздражает и щекочет, и мне ничего не остается, как слизать ее. Мейкон смотрит на мои губы, будто знает, как его прикосновение подействовало на меня. Когда он успел придвинуться так близко? Запах его кожи и тепло его тела разносятся по ветру, окутывая меня, как теплое хлопковое одеяло.

Я хочу прижаться к этому теплу, впитать его. Что-то привлекает мое внимание. Норт стоит в нескольких деревьях от нас. Я и забыла, что он здесь. Он не наблюдает за нами — просто сканирует периметр — и находится достаточно далеко, чтобы не подслушивать. Однако этого зрелища хватает, чтобы вырвать меня из тумана, в который меня затянуло.

Я проглатываю кусочек фрукта.

— Не флиртуй, Мейкон. От этого я не стану более послушной.

Напряженность его взгляда пробирает меня до костей, но выражение его лица остается беспристрастным. Мне хочется извиниться. Я прекрасно знаю, как хорошо он умеет читать меня, и задаюсь вопросом, что выдает мое выражение лица.

Но потом он просто улыбается, легко и непринужденно.

— Черт, ты меня поймала.

Я смотрю на него с опаской, так как он слишком быстро расслабился.

— Мх-хм…

Мейкон кивает в знак согласия.

— Было глупо думать, что ты купишься на это. — Он делает шаг вперед, понижая голос. — У тебя иммунитет к этому. Всегда был.

Мой голос ломается.

— Верно.

Мейкон кладет руку на ствол дерева, наклоняясь своим большим телом ко мне. Я прижимаюсь спиной к коре, прекрасно осознавая, что его запястье почти касается моей щеки. Боже, какие у него красивые глаза. Я влипла.

Улыбка играет на его губах, когда он опускает взгляд на мои губы. Его голос льется на меня как горячий сироп.

— Совсем не важно, что я говорю, верно? Я мог бы сказать, что наблюдать за тем, как ты сосешь этот сочный кусочек манго, было одним из самых эротичных моментов в моей жизни. Что я хочу провести языком по этому розовому, пухлому изгибу твоей нижней губы, чтобы узнать, сладкая ли она.

Он нежно касается припухлости моих губ, и это ощущение проносится глубоко во мне.

— Эти пухлые губы, из которых вылетают грязные словечки, — шепчет он. — Всегда, когда ты злишься на меня, то дуешь нижнюю губу.

Я. Не. Могу. Дышать. Меня бросает в жар — лихорадит. И во всем виноват Мейкон.

Мейкон, который наблюдает, как моя грудь поднимается и опускается с возрастающим волнением. Мейкон, который издает болезненный рык глубоко в горле.

С каждым вдохом моя грудь касается его. Он затаивает дыхание, и я делаю свой ход, наклоняясь достаточно близко, чтобы приблизиться губами к его уху. Он не двигается ни на сантиметр, но я вижу, как дрожь пробегает по его плечам.

Я улыбаюсь, хотя слишком возбуждена, а ноги слишком ватные, чтобы забавляться.

— Мейкон?

Он издает звук, похожий на «да».

Я прижимаюсь носом к изгибу его уха — мне нравится, как он пытается скрыть дрожь, — а затем произношу твердым и решительным голосом:

— Отвали.

Мейкон отшатывается назад, как от удара, высоко вскидывая бровь от удивления. Его пристальный взгляд сталкивается с моим, а затем он начинает смеяться — иронично и самокритично, словно прилагает к этому усилия.

— На секунду я подумал, что поймал тебя.

— Никаких шансов, — говорю я, теперь устраивая свое шоу смеха.

Но, когда мы возвращаемся на рынок, идя бок о бок друг с другом так близко, что время от времени наши руки соприкасаются, мне становится интересно, кто из нас больше наговорил чепухи.

Глава одиннадцатая

Делайла

На следующий день, когда Норт подъезжает к дому на машине, Мейкон сообщает ему, что мы обедаем в ресторане. «Мы» — не он. Мне не хочется быть «мы». И особенно не хочется обедать с его агентом. Если судить по одностороннему телефонному разговору, который я подслушала, женщина уже настроена против меня.

— Нет, мне нужно спланировать меню и список неважных дел, которые необходимо решить.

Мейкон бросает на меня невозмутимый взгляд.

— Ни одно из порученных мною дел не является неважным.

— О, неужели? То есть отправлять какой-то цыпочке партию кексов с кардамоном и лавандовой глазурью, приготовленных конкретным кондитером, к которому мне придется ехать в Лагуну-Бич, потому что, разумеется, у них нет доставки, — это важное дело? Черт возьми, я могу испечь их сама. Да даже могу написать на них «С днем рождения» маленькими золотыми буквами, как ты и пожелал. — Честно говоря, я удивлена, что он не указал, какой шрифт следует использовать.

— Но они не были бы от ее любимого пекаря, — говорит Мейкон, а затем раздраженно стонет. — Она мой визажист. С этой девушкой мне приходится разговаривать часами, сидя в кресле. Она должна знать, что ее ценят.

Я закатываю глаза.

— Тебе не обязательно подкупать людей вкусностями, Мошенник.

— Здесь все так делают.

— То есть быть самим собой недостаточно?

На этих словах он одаривает меня ухмылкой до ушей.

— Получается, мисс Делайла, вы говорите, что моя личность способна очаровать людей?

— Ты мог бы очаровать даже змею, если бы захотел. И ты это знаешь.

Мейкон самодовольно хихикает, и я отворачиваюсь, чтобы он не увидел мою нежелательную улыбку.

Норт отвозит нас в Chateau Marmont — старинный отель Голливуда, который напоминает замок, парящий над бульваром Сансет.

Нас отводят к столику на террасе, который уютно расположился между шелестящими пальмами и массивными красными цветами гибискуса. Мне хочется смеяться, поскольку с этого места не только мы можем хорошо видеть посетителей, но и за нами могут наблюдать. Это место также оформлено в излюбленном стиле ресторанов Лос-Анджелеса: уединенная, маленькая, сказочная страна величия и красоты.

Я заказываю напиток «Московский мул»[22] и откидываюсь на спинку стула с довольным вздохом. Теперь, находясь далеко от кабинета врача и греясь на теплом солнце, я счастлива.

Официант подает напитки как раз в тот момент, когда к нам спешит обеспокоенная женщина в светло-сером платье от Dior.

— Прости, что опоздала, дорогой, — говорит она Мейкону, останавливая его от попытки подняться быстрым поцелуем в щеку. — Движение на 101-м шоссе чудовищное.

Оно всегда такое. Но я подозреваю, что она прекрасно это знает и больше озабочена тем, чтобы эффектно появиться. Женщина высокая и стройная, ее длинные темно-каштановые волосы ниспадают идеальными волнами вокруг лица. Я знаю, сколько требуется приложить усилий, чтобы ваши волосы выглядели столь идеально. Либо она встает утром на несколько часов раньше, чтобы подготовиться, либо у нее есть постоянная запись в салон.

Тем не менее я впечатлена и немного завидую. Я старалась мыть голову как можно дольше, но сегодняшний душ не улучшил мою укладку, а с утюжком я обращаюсь даже близко не так искусно, как мой стилист. Что значит, что мои густые волосы растрепаны и пушатся.

Карен садится и с драматичным вздохом кладет локти на стол. Она старше Мейкона и меня, может, лет на пять. В ней есть какая-то твердость, будто хмурые черты ее лица не созданы для того, чтобы улыбаться.

— Что ж, — произносит она, глядя на Мейкона, — ты выглядишь намного лучше.

— По крайней мере, я не в инвалидном кресле, — отвечает он, прежде чем делает глоток чая со льдом.

— И слава богу, — радостно говорит Карен. — Студия хочет, чтобы ты выглядел бодро и жизнеспособно, иначе они начнут беспокоиться, подходишь ли ты для этой роли.

Я хмурюсь от мысли, что Мейкон должен скрывать свои серьезные травмы. Люди месяцами восстанавливаются, черт возьми.

Я неосознанно размахиваю ногой от возмущения, пока кончики пальцев Мейкона не касаются моего колена. Этого властного и мимолетного прикосновения достаточно, чтобы привлечь мое внимание. Я резко замираю и распрямляю ноги.

— Карен, — говорит он, — это моя новая помощница и шеф-повар — Делайла.

Все выглядит так, будто я каким-то волшебным образом появляюсь за столом и она видит меня в первый раз. Ее голубые глаза быстро осматривают меня.

— Так вот о ком ты говорил, — отвечает она Мейкону, поворачиваясь ко мне боком.

Я прищуриваюсь.

— Где ты ее нашел? — спрашивает Карен, не обращая на меня внимания.

— На 976-й улице, — говорю я с улыбкой.

Все за столом замирают, уставившись на меня. Только Норт подавляет смех. Я смотрю на них по очереди.

— Да ладно вам. Это же фильм «Красотка». «Добро пожаловать в Голливуд! О чем ты мечтаешь?»

— Да, дорогая, я знаю этот фильм. — Карен смотрит на меня с жалостью. — Я просто не могу понять, как это относится к тебе.

Жар приливает к щекам. Я понимаю, какой предстаю в ее глазах. По сравнению со звездами, с которыми она работает, я выгляжу довольно просто. Не выделяюсь в толпе, не ношу одежду от-кутюр и не улыбаюсь по команде.

Мне это прекрасно известно, но все же это не дает ей права обращаться со мной как с грязью под ботинком. У меня ушли годы, чтобы понять, что я не обязана выслушивать оскорбления от других людей молча.

Мейкон предусмотрительно наклоняется вперед, частично закрывая мне обзор своим большим плечом. Или, может, он просто хочет создать препятствие между моим кулаком и лицом своего агента.

— Ты взяла сценарий, который хотела мне показать?

Карен оживляется.

— О боже, верно. Но его нужно хранить в строжайшем секрете, так что мне не хочется говорить о нем слишком много здесь.

— Норт и Делайла и так узнают, скажешь ты при них или нет, — говорит Мейкон. — Потому что я им расскажу.

Карен морщит нос.

— Это связано с конкретной франшизой комиксов и новым супергероем… — Она многозначительно замолкает.

— Обалдеть, — бормочет Норт, выглядя впечатленным.

Если мы думаем об одной и той же франшизе, то я тоже удивлена.

— Марвел, — добавляет Карен, слегка покачиваясь на своем стуле. — Ты можешь в это поверить?

Мейкон откидывается назад, потирая щетину на подбородке.

— Да ну на хрен. — Хоть его голос и звучит приглушенно, я слышу волнение, которое скрывается в нем. И если присмотреться к Мейкону, то это также можно заметить в легкой дрожи его руки, лежащей на коленке, и в неподвижности его тела. Мейкон хочет этого.

А как иначе? Если его персонаж станет популярным, то он может получить билет в новую жизнь. Хоть Мейкону и не стоит беспокоиться о деньгах, сам факт того, что он может получать высокую зарплату, приравнивается к власти. В Ла-Ла Ленде, как моя мама продолжает называть эту индустрию, власть значит все.

Карен медленно кивает.

— Они впечатлены твоей работой в «Темном замке» и просили именно тебя.

Мейкон ерзает на стуле.

— Хорошо. — Он смотрит на меня, наши взгляды сталкиваются и удерживаются. Кажется, будто ресторан исчезает и остаемся только мы. Мейкон смотрит на меня, словно говоря: «Ты можешь поверить в это сумасшествие?» Дело в том, что могу. Нет предела тому, чего может достичь этот мужчина. Я всегда это знала.

— Хорошо, — снова говорит, не отрываясь, глядя в мои глаза, а затем отворачивается, и чары разрушаются.

Небольшая морщинка пробирается вдоль уголков рта Карен, когда она смотрит на нас, но быстро исчезает, когда женщина сосредотачивает свое внимание на Мейконе.

После оформления заказа они с Карен намечают возможные планы, как ему получить роль, а Норт предлагает подготовить тренировки, чтобы разработать тело Мейкона после травм.

Я же ем.

Дело не в том, что разговор неинтересен. Мне просто нечего добавить. Время от времени Мейкон просит меня отметить дату или сделать пометку в календаре. Я выполняю его поручения, но потом замечаю, что он, похоже, и сам прекрасно помнит все даты и пункты контракта. Мне становится интересно, не заваливает ли он меня бесполезной работой, учитывая, что Карен сказала, что все равно отправит ему всю информацию.

Когда я записываю одну из таких дат, Мейкон подкрадывается к моей тарелке и накалывает вилкой кусочек аранчики с черным трюфелем.

— Эй. Ешь свое.

Даже не проявив раскаяния, он крадет еще один кусочек.

— Но он такой вкусный.

— Тогда ты должен был заказать его. Возьмешь еще, и я откушу твою руку.

Мейкон берет кусочек, и начинается дуэль вилок.

— Перестань есть мою еду.

— Но твоя вкуснее.

— Знаю. Поэтому я и заказала ее.

— Да брось, Картофелька. Поделись еще чуть-чуть.

— Нет. Ешь свой чертов салат. Полезно для твоего здоровья.

— Я ненавижу салат. К черту его.

— Только после тебя, салатный мальчик.

Теперь мы смеемся, наши вилки звенят, когда соприкасаются и наносят удары. Громкий, раздраженный вздох прерывает наше веселье.

— Вы ведете себя как дети, — говорит Карен, морща нос.

Мейкон выпрямляется, сводя брови вместе. Он смотрит на свою вилку так, будто никогда ее не видел, проводя большим пальцем по зубцам. На его лице отражается замешательство, которое сменяется на раздражение, а затем на отстраненность. Он откладывает прибор, вновь становясь деловым.

— Делайла пробуждает во мне дурные черты.

Хочется усмехнуться, но я молчу. В его манере поведения есть что-то такое, что заставляет меня чувствовать, что он отбросил меня в сторону так же легко, как и вилку. Когда я стану умнее? Злюсь на себя за то, что снова забыла, как просто Мейкон может притянуть меня, только чтобы сбросить с обрыва, когда я меньше всего этого ожидаю.

И злюсь на то, что из всех людей чувствую себя наказанной Карен.

Она бросает на меня — не на Мейкона — еще один укоризненный взгляд, затем поворачивается к нему.

— Тебе стоит прислушаться к своей помощнице. Она явно знает толк в жирной пище.

Ее тон совсем не добрый. Мне надоело быть вежливой. И молчать.

Я поворачиваюсь к Норту, который откинулся на спинку стула, его голубые глаза светятся в нескрываемом предвкушении. Союзник, в котором я отчаянно нуждаюсь.

— Скажи мне кое-что…

— Все что угодно, детка.

В этот момент я его вроде как люблю. Потому что знаю, точно знаю, что он называет меня деткой, чтобы позлить Мейкона. Это можно прочитать по его глазам и губам, сдерживающим смех.

— Агенты в этом городе проходят обучение на типичных сук?

Мышца на его нижней челюсти дергается, а Карен раздраженно фыркает.

— Почти уверен, что в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса предлагают специальную скидку по этому курсу. — Мы оба ухмыляемся.

— Ладно, — вмешивается Мейкон. — Достаточно. — Я бросаю на него взгляд: «Скажи это мисс Бульвар Сансет».

В ответ он смотрит на меня своим: «Веди себя прилично».

«Заставь. Меня».

Он ухмыляется мне.

— Позже.

— Позже для чего? — раздраженно спрашивает Карен.

— Для выполнения моих иных услуг. — Я вытираю уголок рта. К черту ее.

Мейкон давится глотком воды. Тем временем Норт просто смеется, громко и раскатисто.

— Она мне нравится, — говорит он сердитому Мейкону.

— А мне нет, — огрызается Карен, прежде чем наклоняется ко мне. — Следи за своим языком. С такой, как ты, я могу разобраться в два счета. Ну… может, даже в один.

Ярость поднимается по телу.

— Уверена, ты не можешь даже управиться с чл…

Мейкон хватает меня за запястья, мягко потянув обратно на место.

— Извинись.

На секунду мне кажется, что он обращается ко мне, но его испепеляющий взгляд направлен на Карен.

— Ты нападаешь на Делайлу с первого момента, как пришла. Что далеко не лучшее решение, поскольку в обозримом будущем она всегда будет рядом.

Повисает напряженная тишина, во время которой Карен явно подумывает проглотить свой язык, чтобы не отвечать. Но в конце концов она заговаривает, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы.

— Прости, что посчитала тебя легкой мишенью.

Мне хочется ответить ей. Но это только ухудшит ситуацию. Тем не менее злая пикси на моем плече побуждает одарить женщину теплой улыбкой.

— Извинения приняты. Прости, что намекнула, что ты вела себя как сука. — Мне следовало сказать это прямо.

Легкий кивок, и Карен возвращается к беседе с Мейконом, рассказывая о цифрах и сценариях, которые она хочет, чтобы тот прочитал.

Мы сидим снаружи на солнце, но возникает ощущение, будто темные стены надвигаются на меня. Я тянусь за стаканом, чтобы сделать глоток ледяной воды, но теплая тяжесть на моем запястье останавливает меня. Мейкон до сих пор держит мою руку, пока мой сжатый кулак покоится на его бедре. Сквозь все тело проходит разряд, и я дергаю рукой.

Он сразу же отпускает меня, даже не глядя в мою сторону. Но я еще долго чувствую легкий след его прикосновения, похожий на призрака, маниакально напоминающего мне, что теперь моя жизнь связана с человеком, который когда-то был моим врагом. Сейчас мы далеки от этого. Проблема в том, что я понятия не имею, кем мы приходимся друг другу теперь и как я должна выжить с ним под одной крышей.

Моя жизнь простирается перед глазами, как длинная темная дорога. Дорога, на которую я завела себя сама. Черт. Нельзя думать об этом в таком ключе. Ведь есть небольшой луч надежды. Согласно соглашению, если Сэм вернется в любой момент до конца года, что она и сделает, мне заплатят за отработанные месяцы — и я не буду должна ни цента. Я собираюсь взять эти деньги и добавить к ним те, которые сэкономила, и начать жить заново. Открыть ресторан. Что-то свое.

Когда Норт везет нас домой, я не могу избавиться от тяжелого чувства поражения, которое лежит на моих плечах. Вероятно, Карен задела меня глубже, чем я готова признать.

Мейкон сидит впереди с Нортом, молча смотря в окно. Норт ловит мой взгляд в зеркале заднего вида, и морщинки дружеского смеха собираются вокруг его глаз. Мейкон каким-то образом чувствует направление взгляда Норта и прищуривается, глядя на меня. К какому бы выводу он ни пришел, выражение его лица становится мрачным. Однако Мейкон откидывается на спинку кресла и продолжает задумчиво смотреть в окно. Что меня вполне устраивает. У меня нет желания разговаривать.

Только мне не дали отдохнуть. Как только Норт высаживает нас перед домой и уезжает в гараж, Мейкон тянет меня в тень лимонного дерева. Эти желтые фрукты отяжелели от сока и свисают над его головой, как золотые капли дождя, когда он без промедления набрасывается на меня.

— Давай проясним одну вещь…

— Если это из-за того, что я не вела себя мило с Карен, то клянусь богом, Мейкон, я отрежу твои яйца и оставлю умирать.

Из него вырывается протяжный смех.

— Мне плевать на Карен, она наговорила гадостей. — Он наклоняет голову, чтобы мы смотрели друг на друга, в его глазах появляется блеск.

— И не приписывай мои яйца к этому. Они здесь совершенно невинные свидетели.

— Они привязаны к тебе, поэтому я считаю, что так будет честно.

Мейкон на мгновение прищуривается.

— Ты никогда не играла честно, Картофелька.

— Не подходи ко мне, ладно? Твое лицемерие душит.

Он делает все наоборот и подходит ближе. Аромат лимонов смешивается со сводящим с ума теплом его кожи. Я улавливаю нотки мятного чая со льдом, который он пил за обедом, когда его глубокий, тягучий голос касается моего уха.

— Мне все равно, чем ты занимаешься в свои выходные…

— Подожди, у меня правда есть выходные? Я просто в шоке…

Я едва не вскрикиваю, когда он щиплет мочку моего уха пальцем.

— Вторник и четверг начиная со следующей недели, негодница. — Мейкон еще раз гладит мочку моего уха, прежде чем отойти. — А теперь, может, ты помолчишь и дашь мне сказать?

Я предполагаю, что это риторический вопрос, и прикусываю губу, откидывая голову назад, чтобы рассмотреть его. Выражение лица Мейкона немного обиженное и немного веселое. Но оно быстро становится мрачным.

— Ты вправе делать со своей личной жизнью все что хочешь, — выпаливает он. — Но Норт под запретом.

Из всех мужчин… я ничуть не заинтересована в Норте, поскольку знаю, что он также не заинтересован во мне. Очевидно, Мейкон бестолковый. И я не собираюсь просвещать этого придурка. Делаю вдох, задерживая его и медленно выдыхаю.

— Ох, правда?

— Да. Мне не нужно, чтобы мои работники избегали друг друга, когда секс наскучит. А поверь мне, так и будет.

Мне хочется рассмеяться. Хочется дать ему пощечину. Как бы то ни было, мое дыхание учащается и становится рваным.

— Значит, Норт под запретом, пока я работаю на тебя. Понятно.

Щеки Мейкона становятся красными, и готова поклясться, что этот мужчина рычит. Рык грохочет в его широкой груди, когда он процеживает сквозь зубы:

— Он не для тебя, Делайла. Если, конечно, ты не хочешь подбирать остатки за Сэм.

Такое ощущение, будто мне дали пощечину. У меня перехватывает дыхание. Черт, это было низко. Не только по отношению ко мне, но и к Норту. На мгновение, что-то похожее на вину мелькает в карих глазах Мейкона, но оно быстро исчезает за упрямой самоуверенностью и дерзко вздернутым подбородком.

— Что ж, — протягиваю я, — получается, ты тоже под запретом.

В ту секунду, как я произношу эти слова, мне хочется забрать их обратно. Яркий, холодный ужас пронизывает меня. Почему я это сказала? Почему? Почему?

И, о боже, самодовольная усмешка расползается по его четко очерченным губам. Его веки немного опускаются, улыбка становится шире — полный образ эгоцентричного мужчины.

— Приятно знать, что ты рассматривала меня, Картофелька.

С этими словами он разворачивается на каблуках и грациозно хромает обратно в дом.

Глава двенадцатая

Мейкон

— У меня проблемы.

Норт смотрит в мою сторону. Мы сидим в моем домашнем кинотеатре, просматривая бои на мечах из прошлого сезона «Темного замка». Примерно через неделю мое запястье и ребра заживут достаточно, чтобы я вновь мог приступить к индивидуальным тренировкам, а пока я отдыхаю за просмотром и обсуждением сериала с Нортом.

— С тобой все будет хорошо, — говорит он мне. — Я еще не встречал человека в каскадерском бизнесе, который не сломал бы кость или десять. Конечно, поначалу будет чертовски больно, но ты придешь в норму. Кроме того, ты звезда. Мы разберемся с тем, что ты не можешь делать, когда придет время.

Следует позволить ему думать, что я имел в виду именно приведение меня в форму, однако у меня нестабильное психическое состояние, поэтому я уточняю.

— Проблема в Делайле.

Ухмылка Норта едва заметная, при этом самодовольная.

— Ах. Красавица мисс Бейкер сбивает тебя с толку, а?

— Красавица? — я прищуриваюсь, глядя на него.

— А что? — его самодовольная ухмылка становится шире. — Ты так не считаешь?

— У меня есть глаза.

Делайла красивая. Довольно красивая. Она никогда не будет тем человеком, на которого обращают внимание в первую очередь при входе в комнату. Особенно в Лос-Анджелесе, где красивые девушки расцветают подобно цветам в ухоженном саду. Но среди букета идеальных роз Делайла очень похожа на свой цветок-тезку — такая же яркая и многогранная, отчего ты невольно понимаешь, что розы скучны по сравнению с ними.

Я не говорю об этом Норту. Вместо этого просто пристально смотрю на него.

— Прикоснешься к ней, и мы оба будем ходить в одинаковом гипсе, даже если мне придется заплатить кому-то за это.

Он смеется.

— Ты зря паникуешь. Не переживай, я буду держаться подальше от нее.

Я ворчу, но потом мотаю головой.

— Нет, не надо. Эти чокнутые все еще на свободе. Я не допущу, чтобы она пострадала из-за того, что кто-то хочет добраться до меня.

На одну леденящую секунду я вновь оказываюсь в своей машине, дорога уходит из-под ног, и я понимаю, что падаю. Несмотря на ужас, меня охватывает одно лишь чувство — сожаление. В этой никчемной жизни я слишком много сожалею. Однажды Делайла пострадала из-за меня, больше это не повторится.

— Присматривай за ней всякий раз, когда она выходит из дома.

Норт поджимает губы.

— Понял.

Я знаю, что он так и сделает. В этом Норт бесценен.

— Ты уверен, что оставить ее здесь — хорошая идея? — спрашивает он.

— Наверно, нет. Она сводит меня с ума. Только сегодня утром она заставила меня тридцать минут спорить о разнице между топленым маслом и маслом гхи[23], и в конечном счете я сказал, что для меня это чушь полная, ведь на этой идиотской диете мне даже понюхать масло нельзя, не говоря уже о том, чтобы попробовать.

Норт хихикает.

Я потираю рот рукой, пряча улыбку.

— А потом у нее хватило наглости сказать, мол, как жаль, ведь она готовила все блюда на топленом масле.

Черт, я наслаждался каждой секундой нашего спора. Хотя это определенно был флирт. Гневный флирт. Есть ли для этого отдельное слово? Оно должно быть.

— Что, черт побери, такое масло гхи? — спрашивает Норт, зарабатывая косой взгляд от меня.

— Приятель, изучи многонациональные супы, которые пришли в американскую культуру. — Когда он просто смотрит на меня сверху вниз, я уточняю: — Насколько я понял, это похоже на топленое масло, но готовится по-другому и используется в индийской кухне. Тебе просто нужно поискать в интернете остальную информацию, потому что я не хочу вспоминать подробности долгого объяснения Делайлы. Одного раза хватило на всю жизнь.

Хотя это лишь отчасти правда, поскольку любоваться розовым румянцем на щеках Делайлы и вспышкой гнева в ее глазах того стоило. Ведь в этот раз, как и во время любого нашего спора, ее сиськи неизбежно подпрыгивали. Назовите меня свиньей за такие наблюдения, но каждый раз я замечаю и наслаждаюсь этим.

Улыбка Норта исчезает.

— Не могу понять, почему ты придерживаешься этого уговора. Мы не в чертовом Средневековье.

Мои внутренности неприятно сжимаются.

— Я не нарушу наше соглашение. Это заденет гордость Делайлы. — И я достаточно растаптывал ее в прошлом, чтобы никогда не захотеть поступать так снова. — Кроме того, благодаря этой договоренности есть вероятность, что Сэм вернется. Даже она не настолько бессердечна, чтобы разрушить жизнь своей сестры до такой степени.

Похоже, Норт ни на секунду не верит в эту чушь. Я не виню его, поскольку это слабый аргумент, за которым скрыта более глубокая правда. И эта правда в том, что я сам себе едва могу признаться, что не в силах отпустить Делайлу.

— Все сложно, — бормочу я. — Мы с Делайлой никогда не ладили. Ее мама говорила, что мы дрались, как крысы за остатки пищи. Но я уважаю Делайлу. Всегда уважал.

— Знаешь, — начинает Норт, — это немного забавно…

— И я надеюсь, что ты прекратишь разговор об этом.

— Я лишь хотел сказать, что если бы ты представил мне Сэм и Делайлу одновременно, то я бы подумал, что твоей бывшей была Делайла, а не Сэм.

Я ерзаю на стуле, пытаясь устроиться поудобнее.

— Сэм гораздо больше подходит под мой типаж.

Женщины, с которыми я встречался, были рады отвлечь внимание от меня и привлечь его к себе. Черт, мой «типаж» начался с Сэм. Но правда в том, что она давно меня не привлекала. И даже в прошлом это было не больше, чем легкий интерес.

Удивительно осознавать то, что ни разу в жизни я не был увлечен женщиной настолько, чтобы потерять голову и забыться в ней. Секс никогда не имел для меня большого значения. Обычное удовлетворение потребностей, но не что-то важное. Мужчины не должны признавать, что их сексуальная жизнь скучная и всегда таковой была. Потому что это похоже на провал.

Норт изучает меня, видя слишком многое.

— Ты никогда не смотрел на Сэм… — Он замолкает, пожимая плечами.

— Как?

— С интересом.

Я фыркаю, но совсем не убедительно.

— А вот на Делайлу…

Раздается стук в дверь. Произнеси имя дьявола, и она найдет тебя.

— Да, — кричу я, желая передохнуть от разговора.

Делайла просовывает голову, ее волосы блестят в свете проектора.

— Привет. Вы заняты? Потому что у меня есть печенье.

— Печенье, — повторяю я. Господи, эта женщина искушает меня.

На ее лице расплывается широкая и озорная улыбка, отчего ее пухлые щеки напоминают бурундука.

— Не переживай, они полезные. — Мы с Нортом обмениваемся взглядами.

— Ну… — говорит она, внося тарелку, — полезны настолько, насколько вообще возможно.

— Что значит полный отстой, — бормочу я, чертовски недовольный своей строгой диетой.

Ее глаза вспыхивают. Необыкновенные глаза, такого светло-карего цвета, что поражает. Каждый раз, пересекаясь с ней взглядом, я чувствую их тепло внутри. Интересно, чувствует ли она ту странную жаркую энергию, которая проносится в воздухе, когда мы находимся рядом друг с другом.

Даже если и чувствует, то не показывает этого. Напротив, она лучезарно улыбается Норту.

— Тогда получается, они для тебя.

— Эй! — протестую я, протягивая руку к тарелке.

Поскольку из-за травм я двигаюсь медленнее, она легко уклоняется от меня.

— Нет, нет, нет, я не настаиваю. Мне не хочется подавать вам отстойную еду, мистер Властная Задница.

Властная Задница.

Норт ухмыляется, уминая печенье.

— Это вкусно. Из чего они?

Делайла широко улыбается.

— Темный шоколад с арахисовой стружкой и никакой муки. В них много белка.

— Я мог бы съесть целую тарелку, — говорит Норт.

Делайла практически мурлычет.

— Я могу приготовить тебе столько печенья, сколько ты захочешь.

Черт возьми. Один случайный приступ глупой ревности, и теперь я расплачиваюсь за него.

— Ладно, негодница, — вмешиваюсь я, снова потянувшись к тарелке. — Дай мне печенье.

— Негодница? — она кладет руки на свои широкие бедра. — Это должно заставить меня дать тебе его?

— Ты мой повар или чей?

Она прищуривается, но я продолжаю смотреть в тарелку. Делайла может вывалить их мне на голову, поэтому нужно действовать быстро.

— Уже во второй раз ты разыгрываешь свою маленькую сцену хозяина поместья.

Я ухмыляюсь, мне весело.

— А как там было в обещании? О, точно, когда я в третий раз так поступлю, ты свалишь[24].

Делайла опирается бедром на спинку стула Норта, пристально смотря на меня. Мне не нравится, что ее задница находится так близко к его голове. Ни капли. Но Делайла ухмыляется мне своими пухлыми губами.

— Давай я тебе помогу.

Она сжимает свободную руку в кулак и делает характерный жест вверх-вниз. Этого стоило ожидать, и все же вспышка жара все равно вспыхивает внизу живота и направляется прямо к моему члену.

Черт. Я практически чувствую ее руку на своем набухшем пенисе, представляя, как она дрочит мне. Сдерживая внутренний стон, я лениво улыбаюсь ей.

— Похоже, ты много практиковалась в этом, Картофелька. — Попрактикуйся еще немного. Я здесь всю неделю и готов стать добровольцем.

Она не моргает.

— У меня много талантов, Мошенник.

— Уверен, что так и есть. — Мой член быстро наливается кровью, становясь твердым в штанах. Черт. Успокойся, Сэйнт. Конечно, легче сказать, чем сделать. Она смотрит мне в глаза, не желая отступать. И она явно понятия не имеет, что во мне пробуждает. Это точно не гнев.

У меня большие проблемы. Их не было бы, если бы ты перестал с ней флиртовать, придурок.

Прочищая горло, я смотрю на Норта, который уставился на меня.

— Интерес.

Я представляю, как ударяю его по яйцам.

Делайла хмуро смотрит в его сторону.

— Прости, что?

Норт становится воплощением невинности, когда берет еще одно печенье.

— Мне просто интересно, добавила ли ты в них масло.

Ее взгляд мечется между Нортом и мной. Я убью его, если он скажет, что на самом деле имел в виду. Сохраняю спокойное выражение лица, стараясь изо всех сил не вспотеть.

Некоторое время Делайла пристально смотрит на меня, но затем в ее взгляде появляется дерзость.

— Я добавила топленое масло.

Со стоном провожу рукой по лицу.

— Ладно. Я сдаюсь. Ты величайший повар на земле, и ни одно твое блюдо или выпечка никогда не бывает отстойным. А теперь, пожалуйста, можешь дать мне печенье?

— Хмм… — Она притворяется, что обдумывает вопрос. — Не-а. Так не пойдет.

— Что?!

— Ты прав. Они недостаточно полезны для тебя. Что ж, на этот раз ты удачно выкрутился, Мошенник. — На одно быстрое мгновение она протягивает руку и ерошит мои волосы. Неожиданный физический контакт отвлекает меня настолько, что я не замечаю, как она убегает, хохоча, как настоящая ведьма.

— Делайла Энн Бейкер, — кричу я ей вслед. — Ты заплатишь за это!

Единственным ответом служит ее безумный смех.

Наступает тишина, и я вспоминаю о Норте.

Выражение его лица самодовольное, но в то же время сочувствующее.

— Ты прав. Ты влип.

Делайла

Меня невероятно бесит, что укол вины пронизывает грудь, когда Норт спрашивает, не хочу ли я поехать с ним в Беверли-Хиллз. Мейкон не имел права приказывать мне держаться подальше от Норта. Тем более мне нужно поехать с ним. Карен потребовала, чтобы я забрала несколько сценариев для Мейкона из ее офиса. Она не доверяет это курьерам или электронной почте. С таким же успехом меня могли бы попросить забрать Ковчег Завета[25].

Поскольку Норт немного напоминает Индиану Джонса, то стоит полагать, что он хороший сопроводитель.

— Хорошо. — Я хватаю сумочку с крючка у двери. — Но за рулем я.

Норт останавливается.

— Водитель я. Это прописано в моем трудовом контракте.

— Поскольку ты не обводишь вокруг пальца нашего работодателя, то твоя точка зрения спорна.

Норт скрещивает руки на груди, напоминая неподвижную гору.

— Я опытный каскадер.

— Это замечательно. Я уверена, что ты отлично справляешься с трюками.

Вытаскивая ключи, я направляюсь к своему любимому MINI Clubman, который уже долго стоял на подъездной дорожке без моего внимания. Раздраженный Норт следует за мной, и я бросаю на него взгляд через плечо.

— Неужто будешь ныть по этому поводу?

Он прикладывает руку к груди, будто оскорблен.

— Я никогда не ною.

— Ладно. Садись в машину.

Я запрыгиваю на водительское сиденье и провожу рукой по рулю.

— Привет, малышка. Мама вернулась.

Норт бросает на меня удивленный взгляд, закрывая пассажирскую дверь.

— Ты собираешься всю поездку разговаривать с машиной? Если да, то я и вправду могу начать ныть.

Со смехом я завожу машину, и мы выезжаем. Я снова заговариваю, только когда мы едем по шоссе.

— До этого момента ты казался довольно непринужденным парнем. Тебя правда беспокоит, что за рулем женщина?

Он сжимает переносицу, перенося свое внимание на синюю полосу океана за окном.

— Сэйнт устроит истерику, — бормочет он.

— Мейкон? Почему? Потому что мы вместе выполняем поручения? Досадно. — Ладно, я по-прежнему злюсь и по-прежнему чувствую себя виноватой, черт побери.

Норт одаривает меня веселой улыбкой.

— Почему его должно волновать, что мы выполняем поручения вместе?

Я грамотно воздерживаюсь от прояснения Норту.

— Это ты мне скажи.

Мужчина смотрит в окно, будто собирается выпрыгнуть из мчащейся машины. С его способностями он, вероятно, сделал бы изящный трюк, затем отряхнулся и отправился в Беверли-Хиллз.

— Несчастный случай, — выпаливает Норт.

— Поэтому он стал таким… бдительным. — Становится очевидно, что Норт чувствует, что предал личную жизнь Мейкона, признав это. И я не виню Мейкона за то, что он испытывает определенные страхи перед вождением. Если бы я съехала с дороги и врезалась в дерево, то, вероятно, не садилась бы в машину много месяцев.

Голос Норта звучит приглушенно.

— Так или иначе, он сказал мне отвозить тебя туда, куда понадобится.

Машина гудит на дороге, пока я сжимаю руль и раздумываю.

— Вот почему ты спросил, не хочу ли я поехать с тобой в Беверли-Хиллз. Ты знал, что Карен хотела, чтобы я забрала сценарии.

— Я встречаюсь с коллегой в том же здании, — протестует он, опуская плечи. — Но да, это была главная причина.

— А я думала, что тебе нравится моя компания. — В ответ наступает гробовая тишина, и я почти слышу, как он морщится. Я уставилась на Норта широко раскрытыми глазами. — Боже мой, ты тоже выслушал лекцию, да?

Норт ухмыляется.

— Лекция на тему «Если ты хотя бы искоса посмотришь на Делайлу, я переломаю тебе ноги»? Да.

Раздается шокированный смех.

— Со мной он был не так жесток. Скорее высказал гневное предупреждение. — Я поджимаю губы. — Эта высокомерная… заноза в заднице. Мне не верится.

— Никаких близких отношений между сотрудниками — довольно стандартное условие. — Не похоже, что он верит, что именно по этой причине Мейкон вмешался. Я тоже.

Мейкон совал свой нос в мою личную жизнь с тех пор, как мы были детьми. Каждому парню, к которому я проявляла интерес, незамедлительно сообщали обо всех моих предполагаемых недостатках. Они удирали от меня, как от разорванной бомбы-вонючки. Я никогда не верила, что мотивом была ревность. Мейкон делал это назло. И вот теперь он снова принялся за это.

— Во-первых, я не подписывала никакого контракта и для меня он не начальник. Мы оба это знаем. Во-вторых, Мейкон сказал это, потому что он придурок. Нет, он тупица, засунувший мозги в задницу.

Норт смеется, но затем бросает на меня настороженный взгляд.

— Ты не… то есть я хочу сказать, что ты замечательная и красивая, но…

Кончики его ушей краснеют, пока он ерзает на своем месте. И дьяволица во мне не может не ответить.

— Но что, Норт? — я одариваю его соблазнительным взглядом. — Я тебе не нравлюсь?

Он прочищает горло.

— Конечно нравишься, но…

— Дело в Мейконе? Гаденыш пытается встать на пути нашей любви.

Норт бледнеет, быстро моргая, и открывает рот. На секунду я представляю, что он подумывает о том, чтобы выпрыгнуть из движущейся машины, но затем его лицо оживает, и он прищуривается.

— Ты ведь прикалываешься надо мной, да?

Смех, который я сдерживала, вырывается наружу.

— Прости. Ты просто так нервничал из-за того, что якобы обидел меня.

— Прости. Это было глупо с моей стороны, не правда ли? Я просто… — Он натянуто улыбается. — А хотя знаешь что? Мне лучше заткнуться.

— Просто чтобы внести ясность, меня не задели твои слова. Ты меня не интересуешь как мужчина. — Я бросаю на него косой взгляд, все еще улыбаясь. — Не сказать что ты не красивый.

Норт фыркает и качает головой.

— Теперь я понимаю, почему Сэйнт ведет себя как сам не свой рядом с тобой.

Смеясь, я сворачиваю на следующую трассу. Слишком много дорог в Лос-Анджелесе.

— Чертовски неловко говорить об этом. Но на самом деле я злюсь из-за принципа. Да и Мейкон в целом злит меня.

— Вероятно, потому, что вы двое так похожи.

— Похожи? Ох, нет.

— Вы оба до жути прямолинейны, горды, упрямы…

— Эй!

Норт ухмыляется, наклоняя голову в мою сторону.

— Не вижу в этих качествах ничего плохого. Я знаком с Сэйнтом два года, и он уже стал моим самым близким другом. Вы оба также очень преданные люди.

— Преданный? Мейкон? Мы говорим об одном и том же человеке?

— Если ты не можешь увидеть в нем это— значит просто не хочешь, — тихо говорит Норт.

Что-то неприятное скручивается в моем животе. Вина, разочарование, не знаю, но от этого чувства я ерзаю на сиденье.

— Я знаю, что Саманта украла часы. — Гнев искажает его губы и заполняет голубые глаза. — И знаю, что ты работаешь на Мейкона, чтобы отплатить долг, что делает тебя гребанной святошей в моих глазах.

Я отвожу взгляд, снова смущенная и расстроенная из-за Сэм.

— Я понимаю, насколько тяжело принять эту горькую правду, но это надо сделать в любом случае. Поэтому ты должна знать, что, хоть Сэйнт и ведет себя как подонок время от времени, мне, по крайне мере, очевидно, что его поступки по отношению к тебе не основаны на какой-то давней вражде.

Сейчас я изо всех сил стараюсь выглядеть спокойной.

— Даже не знаю, что сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. — Норт качает головой, смеясь себе под нос. — Это чертовски неловко. Но я хотел, чтобы ты знала, что здесь тебя ценят. Не важно, паршивая ситуация или нет.

— Ты хороший парень, Норт.

— Просто пытаюсь сохранить мир, мэм. — Он поднимает большой палец, приподнимая поля воображаемой шляпы.

Я смеюсь, чувствуя облегчение.

— Итак, Норт, какая твоя история?

— А она должна быть?

— У каждого есть своя история. Некоторые скучные, другие нет, но у каждого есть история.

— Моя семья занимается каскадерским бизнесом — папа, брат, сестра и я. Так я и познакомился с Сэйнтом, став его дублером в «Темном замке».

— Да ладно? Я бы ни в жизни не спутала тебя с Мейконом. У вас разный цвет волос, хотя примерно одинаковое телосложение и рост.

— Во время съемок меня красят в черный, — говорит он, видя направление моего взгляда. — Хотя фальшивая борода чертовски чешется.

Пусть я и не смотрела сериал, зато видела фотографии Мейкона в роли Арасмуса. Он часто носит кожаные доспехи в римском стиле и массивные меховые накидки, его волосы небрежно пострижены и торчат в разные стороны, а густая борода покрывает челюсть. Мне никогда не нравились бороды у мужчин, но с ней Мейкон напоминает варвара.

Норт вытягивает ноги.

— Поскольку мы с Сэйнтом оба владеем приемами боя на мечах, я также отвечал за его обучение. Тогда-то и случилось это дерьмо с чокнутой фанаткой и несчастный случай…

— Что? — резко вмешиваюсь я. — Что за фанатка?

— Черт, ты не знала?

— Откуда я могла знать? — моя хватка на руле усиливается.

Норт ругается себе под нос.

— Сэйнт сказал, что собирается поговорить с тобой о…

— Что произошло? — У меня внутри все переворачивается, я с трудом сглатываю. — Пожалуйста, Норт.

Он напрягает челюсть, но затем расслабляется.

— У него много поклонниц. Некоторые из них чуть-чуть больше привязываются и теряют связь с реальностью. Нам удалось скрыть этот факт от прессы, но однажды ночью две женщины следили за Сэйнтом до дома и приблизились слишком близко. Случайно или намеренно, они зацепили бампер его автомобиля. Шел дождь, дороги были скользкие. Сэйнт потерял контроль над машиной. Женщины тоже остановились. Вот только для того, чтобы сделать несколько снимков его среди обломков.

Я с силой сжимаю зубы.

— Иисус.

Шок проходит по венам, покалывая. Если бы месяц назад мне сказали, что я буду реагировать как мама-медведица, защищая Мейкона Сэйнта, то я бы рассмеялась. Сейчас мне не смешно. Мне больно.

Я думаю о том, насколько было больно Мейкону той ночью, пока какие-то две ненормальные фотографировали его. Мне приходится бороться с желанием развернуть машину и поехать утешить его. И меня вновь охватывает головокружительное и совершенно незнакомое чувство, как каждый раз, когда дело касается Мейкона.

— Почему он мне не сказал? — я тяжело сглатываю. — Он должен был рассказать мне.

— Да, должен был. Но постарайся не быть с ним слишком суровой. Заставить его говорить об этом равносильно пытке. — Норт потирает пальцем висок и хмурится. — Он думает, что если бы сохранял спокойствие, то не потерял бы контроль над машиной.

— Это просто жутко. Его преследовали. Я бы испугалась.

— Мейкон любит все контролировать. И он никогда не признается в собственном страхе.

— Это правда, — бормочу я, затем выдыхаю. — Иисус. Не могу поверить, что кто-то сделал это с ним.

— Преследование… поганая сторона славы.

— А есть еще такие фанатки? — мой голос дрожит, страх за Мейкона сдавливает горло. — Чокнутые, которые преследуют его?

Норт обдумывает свой ответ.

— Трудно сказать, кто что планирует. Но Сэйнт и студия приняли решение, что его будут охранять до полного выздоровления. Как только съемки возобновятся, я вернусь к работе над трюками и тренировками, а Сэйнт наймет другого телохранителя, если захочет.

Если захочет? Ему лучше сделать это.

Я прерываю свои мысли. Почему я так переживаю? Нет, это нормально. Разумеется, мне не все равно. Мейкон — человек. Любому, у кого есть хоть капля сострадания, было бы не все равно. Но это не объясняет того факта, насколько это чувство становится личным и как лед поселяется у меня под кожей. Я боюсь за него. Именно за него.

Встревоженная, наклоняюсь, чтобы включить радио. Мы с Нортом сохраняем напряженное, неудобное молчание, пока едем под музыку The Strokes.

* * *

Два часа спустя мое мрачное настроение сменилось раздражением. Карен оставила меня в приемной своего офиса. Это очень красивое место с блестящими бетонными полами, наружными кондиционерами и ослепительно-белыми стенами, расписанными в стиле красочного современного искусства.

Одна стена посвящена ее клиентам, на ней висят фотографии Карен, смеющейся вместе с голливудскими знаменитостями и восходящими звездами. На снимке с Мейконом Карен опирается на его руку, пытаясь обхватить — безуспешно — пальцами его большие бицепсы. Мейкон смотрит прямо в камеру, на его лице легкая вежливая улыбка.

В его внешности есть что-то подобное хамелеону. Иногда он мрачный и задумчивый герой Байрона, в другой раз типичный американский спортсмен, а в следующий момент он похож на мародера — пугающий и жестокий. Но, несмотря на это, он все тот же Мейкон с неоспоримо красивым симметричным лицом.

Сейчас я пялюсь на его лицо, сидя в кожаном узком кресле, от которого моя задница болит, и готова поклясться, что оно создано для отсеивания неугодных лиц исходя из ширины их бедер. Здесь со мной застряли еще два человека: симпатичная девушка, которой на вид не больше девятнадцати лет и которая напоминает мне певицу Lorde; и парень, примерно моего возраста с красотой Мэтта Бомера. Оба напряжены, но стараются не показывать этого. Оба ждут по времени меньше меня.

Помощница Карен ловит мой взгляд, но быстро отводит глаза. Она тоже красивая — должно быть, это обязательное условие — и носит слишком неудобные туфли на шпильках. Я точно знаю это, поскольку потратила добрых пятнадцать минут, пытаясь не пялиться на ее выпирающие пальцы ног.

Тот факт, что я думаю о ее ногах, подводит черту. Всему есть предел. Я могу либо попытаться обойти мисс Шпильки — что кажется легче сказать, чем сделать, хоть на мне и надеты кеды, — либо же могу довести Карен до чертиков. Довести Карен звучит гораздо веселее.

Я женщина с немногими талантами: умею готовить, печь и знаю много песен. Я могу на слух напеть любую мелодию, не претендуя ни на какие награды. И также у меня есть способность быстро запоминать тексты песен. Десятки.

Отложив сумку, я улыбаюсь людям в комнате, стараясь привлечь всеобщее внимание. Неудивительно, что они все смотрят на меня в ответ, но с разной степенью настороженности. Чудаковатость могла бы сработать на бульваре Сансет, но точно не в стенах престижного агентства по поиску талантов. Ну, по крайней мере, не в этом.

— В начале я боялась[26], — я медленно поднимаюсь, — цепенела от ужаса.

Глаза двойника Lorde расширяются, когда я начинаю петь.

— Я выживу.

Мистер Голубые Глаза усмехается. А помощница Карен лихорадочно поднимает телефон.

Широко раскинув руки, я отдаю себя песне, словно хочу продать ее. Начинаю пританцовывать и щелкать пальцами в стиле джаза, потому что каждое выступление становится намного лучше, когда в ход идет движение бедер.

Голубоглазый начинает хлопать и подбадривать меня, в то время как молодая женщина смеется в ладоши, спеша перейти в другой конец комнаты.

В тот момент, когда я, стоя на стуле, делаю какую-то странную версию взмаха кулака в воздух и выкрикиваю «Я выживу», в комнате появляется Карен, пунцовая и раздраженная.

Учитывая, что я стою на самом узком стуле в мире, мой реверанс не такой величественный, как мог бы быть.

Карен делает шаг вперед, размахивая руками, будто разрывается между тем, чтобы вырвать волосы на голове себе или мне.

— Что ты творишь? — громко шипит она.

Вспотевшая и тяжело дышащая, я спрыгиваю со своего насеста.

— Делаю прогрев аудитории, — говорю я ей. — Однако у меня получилось бы намного лучше с концертмейстером.

— Ты не забавная, Бейкер.

— Для тебя мисс Бейкер. И я не собираюсь ждать уйму часов, только чтобы ты могла попытаться поставить меня на место. — Я делаю глоток воды из бутылки. — А теперь дай мне эти чертовы сценарии, пока я не продолжила петь, и поверь мне, я знаю много песен.

Ровно через десять секунд у меня в руках оказывается стопка сценариев.

Глава тринадцатая

Мейкон

СладкаяКартофелька:

Я просматриваю твои страницы в социальных сетях.

Делайла уехала с Нортом около часа назад. Я обрадовался передышке, поскольку знаю, что она все еще злится на меня, однако понятия не имею, как это исправить. Тем не менее ее сообщение я воспринимаю как хороший знак. Опять же, ей просто может быть скучно.

Уже скучаешь по мне?

Да, считаю секунды до того, как увижу тебя. 😐

Усмехнувшись, я отвечаю.

Присылай смайлики сколько пожелаешь. Я знаю правду, Картофелька.

Ага. А если серьезно, то твои аккаунты — полная катастрофа, Мейкон.

А что с ними не так?

Лично я думал, что с ними все в порядке, учитывая, что я ненавижу их вести и чувствую себя дураком каждый раз, когда делаю публикацию.

Они такие старомодные и шаблонные. И ДРЕВНИЕ. Ты давно не делал апдейт!

А чего ты ожидала? Я и ЕСТЬ старомодный и шаблонный. И я ненавижу делать публикации.

Ты забыл про древний.

Ты тоже древняя.

В тишине моей гостиной раздается фырканье. Я откидываюсь на спинку стула и устраиваюсь поудобнее.

Я на несколько месяцев старше тебя, так что…

Духом, Мейкон. Ты стар духом.

Дело не во времени, дело в пробеге[27].

Делайла отвечает смайликом с закатыванием глаз.

Не цитируй Инди. Ты не профессор Джонс.

Я сдерживаю усмешку, будто она способна увидеть меня на расстоянии.

Ты не можешь делать такие выводы, пока не увидишь, как я управляюсь с хлыстом.

Я представляю, как она корчит гримасу.

В общем… тебе нужно все исправить. Покажи людям хоть немного себя настоящего.

Сев на диван, я секунду колеблюсь, прежде чем ответить.

А какой я настоящий?

На экране телефона появляются маленькие три точки, затем исчезают, затем снова появляются, словно она обдумывает, как лучше ответить. Я потею, мне необходимо это знать. Однако, когда приходит сообщение, я боюсь его читать.

Гораздо лучше, чем то, что ты показываешь. Ты забавный, когда хочешь таким быть. Ну, знаешь, в саркастической форме.

О, что ж, спасибо (добавь сюда мой сарказм)

Я бы никогда не признал это. И я внезапно благодарен, что меня никто не видел, поскольку от ее слов мне становится не по себе. Я никогда не умел принимать комплименты. И не знаю, как отвечать на них Делайле. Вообще.

Я прерываю этот момент, быстро отправляя сообщение, прежде чем она сможет еще что-то написать.

Подумываю добавить ведение моих социальных сетей к твоим обязанностям.

Хочешь, чтобы я притворялась тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?

ДА. И да. А почему ты спрашиваешь?

Потому что я могу превратить твою жизнь в ад. Я могу опубликовать ЧТО УГОДНО.

Я снова фыркаю, качая головой.

Но ты этого не сделаешь.

Я слишком хорошо знаю Делайлу. Все, за что она берется, она делает идеально. Если бы она опубликовала плохой или постыдный контент, это причинило бы ей душевные страдания. Не потому, что она беспокоится, как это отразится на мне, а потому, что она просто не может выполнять свою работу некачественно.

Твою ж, ты прав. Тьфу. Ладно. Я помогу тебе. Но не буду делать это самостоятельно. Я дам тебе рекомендации, но ты должен принимать решения сам, чтобы контент был твоим собственным.

Я мог бы тянуть с этим вопросом, настаивать, чтобы она полностью взяла все на себя, но тогда я бы почувствовал себя полным придурком. Хотя я и так чувствую себя им рядом с ней.

Получается, сделка. Но я НЕ выкладываю снимки тела или чего-то в этом роде.

Далее следует еще один смайлик с закатыванием глаз.

Ты всегда был слишком высокого мнения о себе, Мейкон. И если я скажу тебе выложить подобные фотографии, то ты сделаешь это. Кубики пресса = любовь.

Значит… тебе нравится мой пресс? Я так и знал. Моя задница тоже довольно классная, да?

Извините, Делайла покинула эту планету.

Послушай, тебе не нужно умолять. Я пришлю тебе фото.

Даже не вздумай!

Я задираю футболку, делаю быстрый снимок своего пресса и отправляю его.

Засранец!

А теперь, Делайла, притормози со своими извращенными запросами. Для фоток моей задницы еще рано.

Ха-ха!

Смеясь, я останавливаюсь на этом. Делайла больше ничего не отвечает, что немного разочаровывает, и я остаюсь сидеть, не зная, что делать. Обычно в это время я где-то находился — навещал знакомых, бегал трусцой по горным тропинкам, делал все, что мог, чтобы забить мысли.

Когда Норт и Делайла уехали, в доме стало тихо и спокойно. Отдаленный плеск волн о берег — единственный постоянный гул. Проходит час, по-прежнему слишком тихо и спокойно. Я встаю и медленно хожу из комнаты в комнату, гоняясь за солнцем, пробивающимся сквозь массивные окна. Я знаю каждый угол этого дома. Это все мое.

В детстве мне ничего не принадлежало. Даже моя комната. В нее могли вторгнуться без предупреждения. Личного пространства не было. Раньше я мечтал о собственном доме, рисовал его в своем воображении — каким он будет, где будет располагаться. Я вырос в особняке, поэтому знал все о красивых местах. Но это не интересовало меня так же сильно, как размышления о свете и просторе. Месте, где можно свободно дышать и смотреть на все вокруг ясными глазами.

Бассейн переливается в лучах послеполуденного солнца. Мне еще нельзя плавать, но, черт возьми, он так и манит. Насколько мне известно, Делайла и близко не подходила к бассейну. Она вообще плавает? В последний раз я видел ее в купальнике, когда ей было тринадцать. Она несколько раз ловила на себе мой взгляд — к моему большому ужасу — и была недовольна. Не могу сказать, что винил ее в этом. Я тоже был взбешен — как из-за того, что меня поймали, так и из-за отсутствия самоконтроля. Огромным облегчением было, когда она перестала ходить на озеро со мной и Сэм, чтобы поплавать.

Только из-за этого я оставался наедине с Сэм. Но самым ужасным было осознание того, что без Делайлы в уравнении наших отношений общение с Сэм было упражнением в терпении и скуке. Вскоре после этого я всегда делал так, чтобы мы проводили время в большой компании друзей.

С этим прискорбным воспоминанием, ударяющим прямо в спину, я отворачиваюсь от бассейна и направляюсь на кухню. Делайла оставила мне обед. На нем записка с инструкциями, будто мне не пришло бы в голову снять целлофановую обертку с тарелки, прежде чем съесть еду. Ухмыляясь, откладываю записку в сторону и вытаскиваю аккуратно завернутую тарелку из холодильника, когда звонит телефон.

Это Норт.

Кое-кто стал вирусным, лол.

Внутри меня все леденеет. Неужели появились еще фотографии? Я заплатил много денег, чтобы собрать большинство своих фото, сделанных с места аварии. Но с тем же успехом я мог бы попытаться собрать воду в сите. Норт присылает мне видео.

Черт, это видео?

Стиснув зубы, нажимаю на ссылку. И тут же у меня отвисает челюсть.

Я настолько потрясен, что не уверен, что могу поверить собственным глазам. На видео Делайла стоит на стуле в помещении, которое выглядит в точности, как приемная Карен, и выкрикивает слова песни Gloria Gaynor с такой чувственностью, что это почти компенсирует ее ужасные певческие способности. Почти.

Делайла покачивается и пританцовывает, изящно двигая своими пышными изгибами. Она полностью раскована. И великолепна.

Из меня вырывается смех. Я смеюсь так сильно, что мои ушибленные ребра протестующе ноют. Но я не могу остановиться. Смех только усиливается. Я смеюсь до тех пор, пока из глаз не начинают течь слезы. Однако, как только беру себя в руки, снова срываюсь и начинаю смеяться по новой.

Ничего не могу с собой поделать. На видео обычная Делайла, но все же в ней что-то есть. Это та самая Делайла, которая, как я подозревал, прячется глубоко внутри, только куда более настоящая. Очевидно, что она специально устроила это шоу, чтобы разозлить Карен, и, судя по крикам последней, ей это удалось.

Внезапно мне становится грустно, что меня там не было, чтобы засвидетельствовать все лично.

Во время второго просмотра становится еще смешнее.

Я хриплю от смеха, когда звонит телефон. На экране высвечивается имя Карен, и я понимаю, что меня отчитают. Я не в силах контролировать свой голос, когда отвечаю.

— О, ясно, — огрызается Карен. — Ты смеешься. Очевидно, ты посмотрел видео.

Из меня вырывается смешок прежде, чем я прочищаю горло.

— Даже дважды.

— Ты собираешься что-то с этим делать?

— Например?

Карен издает звук отвращения.

— Ее явно надо уволить.

— За что? — Я разворачиваю свой обед и понимаю, что салат из курицы и булгура по-мароккански холодный. — За последние годы я впервые так хорошо посмеялся. И даже подумываю дать ей повышение.

Ну, я бы дал ей его, если бы она по-настоящему работала на меня. Черт, это неприятно колет. Где-то в области вины. Я отмахиваюсь от этого чувства, когда Карен разражается тирадой.

— Она повела себя совершенно непрофессионально, устроив эту маленькую выходку.

— И я уверен, что ее вовсе не спровоцировали, — сухо добавляю я.

— Что ты предлагаешь, Мейкон?

— Я знаю Делайлу. Она не столько устраивает сцены, сколько проучивает в ответ. Так что ты сделала?

В трубке раздается раздраженный возглас.

— Ничего. Я занималась рабочими делами — благодаря которым твоя карьера блистает, смею добавить, — когда услышала ее ужасный кошачий вой.

Кошачий вой — подходящее слово для пения Делайлы. У меня подергиваются губы, желание рассмеяться снова возрастает. Я проглатываю его вместе со своим обедом. Господи, эта женщина умеет готовить. Я набираю порцию побольше, практически запихивая салат в рот, внезапно став жутко голодным.

— Ты не можешь всерьез говорить о том, чтобы оставить ее, — говорит Карен. — Помимо ее позорного поведения, она ставит тебя в неудобное положение.

Я замираю с вилкой в руке.

— Карен, — говорю я спокойно. — Я понимаю, что ты злишься, но это последний раз, когда ты говоришь о Делайле подобное.

На минуту она замолкает.

— Ты встаешь на ее сторону?

— Нет никаких сторон…

— После стольких лет совместной работы и всего, что я для тебя сделала?

— Карен, прекрати. Ты много гадостей наговорила ей во время обеда. И…

— Как и она!

— Это ниже твоего достоинства, — говорю я тихим голосом. — Я нанял тебя не для того, чтобы ты обсуждала ее вес и внешность. Я знаю, что ты выше этого.

Мне хочется прекратить разговор и просто съесть свой обед. И, честно говоря, мне очень хочется увидеть Делайлу и подразнить ее из-за видео. Да, я веду себя немного по-детски, когда дело касается Делайлы.

Карен фыркает, собирая чувство собственного достоинства.

— Ладно. Я признаю, что это было некрасиво с моей стороны.

Я ничего не отвечаю.

— Я понятия не имею, почему она меня раздражает, — бормочет Карен.

Но я знаю. Делайла видит людей насквозь. Даже если она не говорит им это в лицо, они каким-то образом чувствуют, что она видит их настоящих. Это раздражает, особенно если людям не нравятся те, кем они являются в душе.

— К ней надо привыкнуть, — говорю я, снова берясь за салат.

— Что между вами двумя происходит? — спрашивает Карен теперь более резко.

— Помимо отношений начальник-подчиненная? — иронизирую я. — Ничего.

— Защищай ее сколько хочешь, но она явно больше, чем обычная помощница.

Нет, это не так.

— Она чертовски хороший повар.

— Мейкон, — начинает Карен, затем замолкает, прежде чем продолжить: — У нее есть что-то на тебя? В этом дело? — Я снова начинаю смеяться. Громко.

— Это не смешно, — говорит Карен. — Между вами двумя что-то не так.

С чего бы начать?

Она говорит тоном обеспокоенной матери.

— Если мне нужно с ней разобраться…

— Тут не с чем разбираться, — вмешиваюсь я. — Я кладу трубку. Мой салат остывает.

— Он уже остыл!

— Значит ты понимаешь мою проблему. Пока, Карен.

— Что за проблема? Мейкон…

Слишком приятно вешать трубку во время разговора с ней. Я и раньше делал это. И она тоже. Вот такие у нас отношения. Но это первый раз, когда я злился за кого-то другого.

Я опять пишу Норту:

Не говори Ди, что я знаю о видео.

Норт отвечает спустя несколько секунд.

Если бы я сказала ей, мне бы пришлось признать, что это я отправил его. А я хочу жить.

Верно. Она точно бы убила тебя.

К счастью, ты бесишь ее больше. Увидев ее в деле, я бы на твоем месте спал с открытым глазом.

Фыркнув, я нажимаю на видео, и на моем лице появляется улыбка, когда ужасное пение Делайлы заполняет кухню. Я невольно осознаю, что смотрю на входную дверь в ожидании увидеть ее.

Делайла

— Значит, — протягивает Мейкон, выходя на балкон наверху, где сижу я, крася ногти на ногах, — ты хорошо провела день.

Я не отрываю взгляда от своего занятия. Яркий вишневый цвет ногтей будет виден за многие километры.

— А что, звонила Карен и жаловалась?

Он плюхается своим крупным телом в кресло-адирондак рядом со мной.

— Она всегда жалуется. — Его внимание переключается на мой педикюр. На его губах играет легкая улыбка, и он постукивает длинными пальцами по подлокотникам кресла. Мейкон откидывается назад, не отрывая взгляда от моих ног, будто его завораживает то, как я делаю педикюр. — Впрочем, не думаю, что она попытается выкинуть что-то подобное.

Прижимая губы к согнутому колену, чтобы скрыть улыбку, я заканчиваю красить последний ноготь.

— Ей лучше так и сделать. Я выучила песни Rodgers and Hammerstein, пока была в душе, так что легко могу чувственно исполнить «Oklahoma!», если потребуется.

Мейкон фыркает.

— Если она опять наедет на тебя, я тебя поддержу.

Я замираю, дотрагиваясь до маленького пятнышка на пальце ноги.

— Точно, ведь ты играл в школьном спектакле в младших класса. — В отличие от меня, у Мейкона замечательный голос — глубокий и звучный. Меня до сих пор раздражает, что он носил подтяжки и пел «The Surrey with the Fringe on Top»[28] и все равно умудрялся заставлять девушек падать в обморок.

Наступает тишина, и Мейкон смотрит на Тихий океан, где заходящее солнце окрашивает голубое небо в оранжевый цвет. Уголки его губ слегка подрагивают в таинственной улыбке, будто он с большим усилием сохраняет самообладание.

— Мейкон Сэйнт, вам явно не терпится что-то сказать. Выкладывайте.

Он широко улыбается.

— Что ж, мисс Делайла Бейкер, похоже, ваше видео стало вирусным.

— Что? — Я повышаю голос, когда меня одолевает паника. — Что!

Мейкон достает свой телефон и щелкает по экрану. И тут же раздается ужасающий звук моего пения во всю силу легких.

— Я покупаю это, — говорит Мейкон, смеясь. — Ты смогла продать его.

С визгом я вскакиваю со стула, пытаясь выхватить телефон. Мейкон держит его достаточно высоко, не позволяя мне дотянуться до него. Только тогда я понимаю, что практически накрыла его своим телом в попытке добраться до телефона.

— Дай мне телефон, — кричу я, все еще сопротивляясь.

— Ни за что. — Я понятия не имею, как ему это удается, но я осознаю, что растянулась у него на коленях, прижав руки к его груди. Я бы оценила его впечатляющее телосложение, если бы не находилась в панике. Он держит меня в плену одной рукой.

— Мы посмотрим его вместе.

Поскольку я не могу пошевелиться, а телефон по-прежнему у него, мне остается только вздыхать, прижимаясь к его сильной груди.

— Ладно. Пытай меня, я сдаюсь.

Посмеиваясь, Мейкон включает видео. И тут же раздается мое громкое отвратительное пение, пока я танцую, как дурочка.

Я издаю звук, похожий на что-то между стоном и воплем. Что бы то ни было, это звучит жалко.

Между тем Мейкону очень весело.

— Это что, танец маленьких утят?

— Ага. — Не в силах вынести это, я зарываюсь лицом в изгиб его шеи. Его дыхание прерывается, но он не двигается, и я тоже. Мейкон будто создан для того, чтобы спрятаться в нем, его кожа гладкая и теплая и пахнет мускусными цитрусами. Я едва слышу звуки позорного видео. Едва.

Смех грохочет в его груди и вибрирует по коже.

— Ох, боже, посмотри, как ты двигаешься, моя «Маленькая танцовщица»[29].

— Зат… — я бью его в грудь — кнись.

— Двести тысяч лайков.

— Не-е-ет. — Я прижимаюсь сильнее к его шее. — Пусть это прекратится.

— О, да брось, — говорит он более нежно. — Видео чудесное. Людям оно нравится. Ты чертовски крута, Картофелька.

Со вздохом я поднимаю голову. Несмотря на чувство унижения, я сдерживаю улыбку.

— Я не знала, что еще делать. Она заставила меня ждать два часа.

Счастливое выражение лица Мейкона немного тускнеет, когда он бросает на меня хитрый взгляд.

— Давай создадим ее профиль в Тиндере и скажем, что у нее фетиш на ношение подгузников.

Я хихикаю.

— И песни в стиле диско.

— Диско и подгузники.

Мы оба тихо смеемся. Мейкон не останавливает меня, когда я беру телефон из его рук. Видео закончилось, и я заставляю себя посмотреть его еще раз. Нет, во второй раз все также неловко. Но тут меня осенило, что угол съемки идет от двери в кабинет Карен.

— Боже мой. Именно она сняла это видео и выложила на YouTube. Эта сука.

Мейкон смотрит на экран.

— Я почти уверен, что это была Элейн, ее помощница. — Его глаза блестят от ликования. — Хочешь, чтобы я ее уволил? Избавился? — Он явно шутит и явно доволен собой.

— Нет, — бормочу я, прежде чем снова утыкаюсь носом в его шею. — Просто привяжи к моим ногам камень и брось в океан.

Он скользит теплой рукой по моему бедру и оставляет ее на нем.

— Ты просто тратишь свой талант впустую. — Теперь его голос звучит тише, соперничая с шумом волн. Стул скрипит, когда он устраивается немного удобнее, а я уютнее располагаюсь на его коленях, кладя голову на его плечо.

— Я скажу одну вещь, — говорит он спустя мгновение. — Жизнь с тобой не скучна.

По моему лицу растекается улыбка. Солнце теперь не более чем крошечная точка оранжевого цвета над темно-синим морем, оставляющая на небе яркие оттенки ярко-розового, лавандового и бирюзового. Вечерний бриз окутывает нас, принося аромат океана. Становится холодно, и я прижимаюсь к теплому и крепкому телу Мейкона.

— Тут невероятно красиво, — шепчу я. — Я не говорила этого раньше, но я люблю твой дом. Даже обожаю.

На секунду он замирает, скользя пальцами по изгибу моего бедра.

— Я тоже — каждую доску, окно и черепицу. Он слишком большой для одного человека — да даже для двоих, черт возьми, — но это уединенное место, уютное и с прекрасным видом. — Откинув голову на спинку кресла, Мейкон делает глубокий вдох, словно отпускает этот день. Его тело расслабляется. — Я знаю, что деньги мне всегда доставались легко. Но каждое утро, просыпаясь здесь, я благодарен за это.

Мои глаза медленно закрываются. Меня наполняет теплая усталость. Я могла бы просидеть здесь всю ночь, слушая ровное биение его сердца и спокойный ритм его дыхания. Однако реальность обрушивается на меня. Я сижу на коленях у Мейкона и обнимаю его.

Черт.

Словно меня ущипнули, я выпрыгиваю из его объятий и вскакиваю на ноги. Он смотрит на меня с опаской, явно ожидая возражений. Или, быть может, это разочарование в его глазах. Я слишком расстроена от мысли, что прижималась к нему, чтобы понять это. Я сидела у него на коленях, и это вовсе не казалось чем-то странным или неправильным, напротив, это ощущалось правильно, естественно и хорошо.

Серьезно, какого черта, Ди?

Мейкон смотрит на меня, изогнув одну бровь, как бы говоря: «Это ты удобно устроилась у меня на коленях». Да, я это сделала. Но почему? Я делаю шаг назад, пока моя задница не упирается в перила балкона. Мне следует думать о чем-то другом, а не о том, как было приятно находиться в его объятиях. Пора положить конец этим ярким, опасным эмоциям. Он мой начальник. Я здесь из-за Сэм. И тогда я вспоминаю…

— Почему ты не рассказал мне о фанатках?

Его хорошее настроение разбивается, подобно стеклу, и он смотрит на меня с каменным лицом.

— Норт?

— Это не ответ.

Мейкон сгибает пальцы, и я предполагаю, что он представляет, как обвивает их вокруг шеи Норта.

— Я хотел сказать, это Норт тебе поведал?

— Какая разница, кто мне сказал? — От досады я широко раскидываю руки. — Когда это должен был сделать ты.

— Почему? — Он вызывающе вздергивает подбородок. — К тому моменту, как ты приехала, мы со всем разобрались и покончили.

— Неужели? То есть ты хочешь сказать, что их поймали и теперь они за решеткой? И что Норт все еще твой телохранитель и ты беспокоишься, что я куда-то пойду одна, потому что все замечательно?

Мейкон чертыхается, проводя рукой по лицу, щетина царапает ладонь. Раздраженно вздохнув, он изящно откидывается на спинку стула, походя на высокомерного короля.

— Они не за решеткой. И да, я принимаю меры безопасности, в которые также входит твоя защита.

По спине пробегает холод.

— Господи, Мейкон! Когда ты сказал, что у тебя проблемы с безопасностью, я подумала, что ты имеешь в виду «надо быть предельно внимательными и осторожными». Но не то, что тебя в самом деле преследовали!

— Ну, теперь знаешь.

— Не смей так легкомысленно говорить об этом! Ты должен был рассказать мне. Не Норт, а ты. Это должен был быть ты!

— Знаю!

Не могу сказать, кто больше удивлен его признанием. Мы моргаем, глядя друг на друга, прежде чем он дерзко прищуривается.

— Почему ты мне не сказал? — взрываюсь я.

— Потому что я ненавижу говорить об этом. — Сухожилия на его шее напрягаются, когда он поворачивает голову, хмуро смотря в сгущавшуюся ночь. — Потому что так то, что они сделали, становится реальным. Черт.

— Я ненавижу их за это, — тихо говорю я.

Он фыркает, одновременно с ехидством и сомнением. Я прощаю его за это, потому что в его ситуации я бы тоже сорвалась.

— Я серьезно, Мейкон. Это ужасно, недопустимо.

Он немного расслабляет свои напряженные плечи.

— Будь я на твоем месте, — продолжаю я, — я бы так разозлилась. Я бы хотела… ну, если честно, я бы хотела врезать им по лицу.

Медленно его взгляд возвращается ко мне. В его темных глазах застыло мрачное веселье.

— Ты всегда была кровожадна. — Он откидывает голову на спинку стула. — Черт, Делайла. Что я должен сказать? Та ситуация сильно повлияла на меня. Я ненавижу это. Но мне следовало тебе рассказать.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что у Сэм могут быть настоящие проблемы? — Меня пронзает страх. Потому что это может быть правдой. Мое дыхание становится быстрым и рваным.

Но Мейкон фыркает.

— Нет, — говорит он, будто это самая нелепая мысль в мире.

— Нет? — Я наклоняюсь к нему, мое тело гудит от гнева. — Что, если кто-то навредит ей, пытаясь добраться до тебя? Это возможно, знаешь ли. Не качай головой! Она могла встать у них на пути или…

— Делайла, — мягко вмешивается он. — Ты живешь не в криминальном романе. Мои фанатки не украли и не ранили Сэм.

— Откуда ты знаешь? Всякое случается, ты, высокомерная задница…

— Это она сообщила им о моем местонахождении. — Мейкон смотрит на меня, непоколебимый и взбешенный. — В любом случае, она сбежала, когда узнала, чего мне стоил ее длинный язык.

Покачиваясь на пятках, я изо всех сил пытаюсь переварить его слова.

— Она… не стала бы. Она не пала бы так низко…

— Но она это сделала. Женщина, которая столкнула меня с дороги, призналась, что заплатила Сэм тысячу долларов, чтобы заполучить мое расписание.

По коже пробегает леденящий ужас, обжигая изнутри. Мейкон позволяет мне переварить информацию. Мне трудно смотреть ему в глаза. Развернувшись, я хватаюсь за перила и смотрю на чернильное море.

— Чертова сука.

Стул скрипит позади меня, Мейкон поднялся с него. Он подходит и встает рядом со мной у ограды.

— Не совсем те слова, что я использовал, но да.

Теперь я все понимаю. После этого Мейкон ни за что не позволил бы Сэм уйти. Но меня ошеломляет тот факт, что он обдумал мою просьбу не преследовать ее из мести. Я бы жаждала расплаты.

Мне требуется несколько попыток, чтобы обрести голос.

— Ты… ты сожалеешь о сделке, которую мы заключили?

Шум моря становится громче в нашем обоюдном молчании. Мейкон отвечает низким и настороженным голосом.

— Нет.

Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит в ночь, его тело напряжено. Когда я предложила сделку, то думала, что именно он получит большую выгоду. Что мои скупые услуги представляли большую ценность для него. Теперь я задаюсь вопросом…

— Почему ты согласился на это?

Я наблюдаю, как он дергает челюстью, напрягая и расслабляя ее, словно перебирает несколько ответов. Его угольно-темные глаза наконец находят мои. Когда он дает мне свой ответ, его лицо ничего не выражает.

— Честно сказать, понятия не имею. — Он издает невеселый смешок. — Я уже ни в чем не уверен.

Мейкон оставляет меня стоять на балконе, потрясенную, выбитую из колеи и в полном замешательстве. Я смотрю на волны, которые мерцают в тускнеющем свете. Где-то там моя сестра.

— Будь ты проклята, Саманта, — шепчу я с резкостью, что царапает горло. Будь она сейчас здесь, я бы заставила ее посмотреть правде в глаза. Будь она здесь, мне больше не пришлось бы находиться тут. Я бы сбежала, вернулась бы к своей размеренной жизни и попыталась бы забыть о Мейконе Сэйнте — или же об ужасающей правде. И эта правда в том, что я в самом деле рискую влюбиться в него.

Глава четырнадцатая

Мейкон

Карен и мой рекламный агент Тимоти продолжают писать мне с целью узнать, когда я «вернусь к нормальной жизни». Я не готов вернуться к своему обычному графику. Я никому не признаюсь в том, что мысль об официальном «появлении в свет», когда глаза всего мира следят за каждым моим шагом, заставляет меня покрываться потом. Учитывая мою профессию, это проблема.

Я не лгал Делайле, когда сказал, что разговор с продавцом об Арасмусе и «Темном замке» подбодрил меня. Было приятно узнать, что моя работа приносит другим удовольствие. Но из-за моей работы те две женщины преследовали меня. Они считали меня своей собственностью. Порой, в тишине ночи, когда я не контролирую свои мысли, воспоминания о той ночи подкрадываются ко мне цепкими пальцами и перед глазами предстает мигающий свет их камер. Я мог истечь кровью и умереть, прежде чем они наконец позвонили в 911. Трудно не думать о том, что появление на публике привлечет больше таких, как они.

Меня бесит, что это меня так волнует.

«Еще немного времени», — говорю я себе. Это мне и нужно. Еще немного времени, чтобы собраться с силами и залечить раны. И тогда я буду в порядке. Как новенький.

До тех пор я останусь дома. И в нем есть только одно место, куда меня тянет.

Кухня.

Она стала процветающим, наполненным жизнью местом в центре моего некогда тихого и спокойного дома. Невозможно игнорировать новое его сердце. Оно не оставляет мне выбора. Я постоянно слышу исходящие из него звуки: лязг, шипение, приглушенные удары и хлопки. Какофония звуков. Это должно меня раздражать, однако вместо этого только привлекает. Какие вкусные наслаждения принесут мне эти звуки? Какое новое блюдо поставит меня на колени и заставит умолять о добавке?

Из кухни доносятся ароматы, танцующие по коридорам, чтобы найти меня и пощекотать мой нос. Запах теплый и аппетитный, манящий подойти ближе. Он будто говорит: «Приди посмотри, что у нас для тебя есть».

Приди.

Как я могу это игнорировать?

Так что именно это я и делаю: следую на зов сирены и нахожу ее в самом центре жизни.

Делайла уверенно передвигается по своей кухне — потому что теперь это место определенно принадлежит ей. Она подобна приме-балерине, исполняющей свой сольный танец. Не динамичный и быстрый, а медленный и плавный, с контролирующими движениями.

Зная, что Делайла меня еще не заметила, я просто наблюдаю за ее работой, любуясь изгибами ее тела, когда она тянется за ложкой, чтобы попробовать соус. Она высовывает розовый кончик языка и облизывает пухлую верхнюю губу. От этого вида что-то горячее и тугое скручивается в животе. Затем она снова начинает двигаться, добавляя специи в соус, одним взмахом запястья регулируя температуру плиты.

Мое тело помнит ее прикосновения, то, как она свернулась калачиком у меня на коленях в течение нескольких беззаботных минут. Я очень удивился тому, что она это сделала, поэтому просто обнимал ее, боясь сделать какое-либо движение, которое могло бы испугать ее. Делайла была теплой и мягкой, ее загорелая кожа пахла маслом и сахаром с корицей. Мне хотелось просидеть так всю ночь и вдыхать ее аромат.

Я хотел блуждать руками по ее пышным изгибам, изучая каждый сантиметр. Вместе с тем мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы она не заметила, насколько сильно повлияла на меня. Это стоило болезненного члена и ноющего желания, потому что в тот момент ей было хорошо.

Делайла замечает меня, когда поворачивается обратно к разделочной доске на центральном островке. Расслабленная легкость исчезает из ее тела. Теперь она выглядит нервной, глядя на меня, как дикая амбарная кошка, словно боится, что я могу попытаться наброситься на нее и поймать. Заманчиво.

Словно понимая направление моих мыслей, она резко выпрямляется и принимает непринужденную позу, как будто не сидела у меня на коленях, как будто не позволяла гладить ее на закате солнца.

— Только не говори мне, что снова голоден.

Никаких упоминаний об объятиях или неприятном разговоре о Сэм. За что я очень благодарен. Возможно, это и к лучшему, что мы не говорим о Сэм. Вообще.

Я продвигаюсь дальше внутрь теплой кухни.

— С тех пор как ты попала сюда, я всегда голоден.

Она может понимать это как хочет.

Делайла склонилась над плитой, поэтому румянец на ее щеках может быть из-за жара. Или же нет. Она кивает в сторону жестяного контейнера на кухонной стойке.

— Я приготовила несколько овсяных батончиков. Ничего неожиданного, поскольку они в твоем утвержденном списке.

— Думаю, мы оба знаем, как я отношусь к этому чертовому списку.

Уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

— Да, знаем.

Я стою в конце стойки, достаточно близко, чтобы прикоснуться, при этом не стесняя ее.

— Что ты готовишь? — На плите два горшочка, один из которых прикрыт крышкой.

— Соус «Бордолез». — Под моим заинтересованным взглядом она берет чистую ложку из ящика, расположенного рядом с плитой, и опускает ее в кастрюлю, прежде чем передать мне.

Соус по цвету напоминает глянцевый оттенок красного дерева, но, когда я пробую его на вкус, глаза закрываются и из меня вырывается стон. Насыщенный, глубокий, густой — у меня не хватает слов, чтобы описать его.

Я распахиваю глаза и вижу, что она смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Черт возьми, Картофелька. — Я облизываю ложку, отчаянно желая попробовать еще. На этот раз я хнычу.

Делайла наблюдает за мной, раздувая ноздри, словно делает быстрый вдох, но при этом ее голос остается ровным, как старый шелк.

— Не волнуйся, я не буду добавлять его много. Всего лишь ложку на кусок стейка-рибай. Слишком много калорий запрещено.

Я бросил на нее укоризненный взгляд.

— Не смей экономить. Я бы искупался в нем, если бы мог.

С хриплым смехом она берет мою ложку и кладет ее в раковину.

— Как бы заманчиво это ни звучало, давай оставим соус для наших тарелок.

— Это и вполовину не так весело. — Я выдвигаю табурет и сажусь, чтобы облегчить боль в ноге.

Делайла пристально смотрит на меня.

— У тебя сегодня сильные боли?

Поскольку она уже отчитала меня за то, что я отрицаю тот факт, что мне больно, то решаю ответить честно.

— Да.

Напевая, она принимается за латте с куркумой. Я не знаю, насколько он правда уменьшает боль, тем не менее это успокаивает, и она готовит его специально для меня. Я принимаю чашку и обхватываю ее пальцами, согреваясь.

Открыв блокнот, Делайла читает текст со множеством пометок. Он в кожаном переплете, очень похож на мой, хотя ее потрепанный и забрызганный различными пищевыми и масляными пятнами. Она делает на полях пометку рядом с одним из рецептов, затем замечает, что я наблюдаю за ней.

— Моя книга рецептов. — Она закрывает ее. — В самом начале нас учат записывать все мысли. Память может подвести. Но я также использую ее для совершенствования рецептов или создания новых.

Ее тонкая рука, такая же измученная, как и книга, бережно лежит на обложке. Она смотрит на меня с опаской, будто я собираюсь над ней пошутить. Меня задевает то, что из-за моих прошлых действий ее доверие ко мне сейчас настолько шаткое. Поэтому я показываю ей единственное, что могу, — свою уязвимость.

— Я тоже веду дневник. — Делаю глоток латте. — Не рецептов, конечно. Но делаю там заметки о своих ролях. Или о том, что произошло на съемочной площадке, чтобы вспомнить об этом в старости.

Ее глаза цвета ирисок расширяются.

— Правда?

— Это так удивляет?

Она моргает, слегка мотая головой.

— Да. Нет. То есть не знаю. Наверное, я просто не могу представить, чтобы ты тратил время на все эти записи.

— Я записываю все важное для себя. — Пожав плечами, снова беру чашку. — И сейчас тоже. В подростковые годы я бы не осмелился. Ничто в моей комнате не было застраховано от чужих рук.

Делайла приоткрывает губы от удивления. Что ж, вряд ли она представляет, сколько ограничений у меня было в детстве. По мне прокатывается давно забытое неприятное ощущение, ужасающее и зудящее, облаченное в траурную одежду. Я избавился от него в далеком прошлом, и все же есть воспоминания, которые никуда от нас не уйдут, как бы сильно мы ни старались о них забыть.

— Я начал писать после старшей школы. — После первого письма тебе. Меня пронзает еще один укол сожаления. Я не упоминал об этом проклятом письме. У меня есть некоторая гордость. — Это помогает мне собраться с мыслями.

Делайла медленно кивает, все еще смотря широко раскрытыми глазами на меня.

— Это верно, — говорит она после неловкой паузы. Складывается такое чувство, что она удивлена тем, что у нас есть что-то общее. А я нет. Даже когда рядом с Делайлой мне хотелось из кожи вон лезть, лишь бы спрятаться от ее осуждающих глаз, я знал, что мы выкованы из одного железа.

— Почему ты стала шеф-поваром?

Она заметно вздрагивает от вопроса, явно не ожидая его. Делайла медленно и плавно обводит ладонью кожаный корешок дневника.

— Помимо любви к готовке?

Она уклоняется от ответа, и мы оба знаем это. Я удерживаю ее взгляд, давая понять, что не сделаю ей больно.

— Помимо этого, да. Ты могла бы готовить для себя и параллельно заниматься чем-то другим.

Делайла облизывает верхнюю губу. Этот нервный быстрый жест я видел каждый раз, когда мы были детьми. Но она никогда не уклонялась от ответа — во всяком случае, не со мной, — и на этот раз тоже этого не делает.

— Я пошла в колледж, так как просто должна была, понимаешь?

Я киваю. Потому что я поступил точно так же. Последовал по пути, которое общество выбрало для меня.

— Не пойми меня неправильно, мне там нравилось. Но чем ближе я подходила к сдаче диплома, тем более напуганной и менее счастливой становилась. Чем, черт возьми, я собиралась заниматься после выпуска? Я чувствовала себя… подавленной. У меня было желание создать что-то… свое.

— Будто что-то давит на тебя изнутри, желая выбраться.

— Да, именно так! — Слова с легкостью вылетают из уст Делайлы. — Я спросила себя, что мне больше всего нравится? И поняла, что готовить. Еда приносила мне счастье.

— Значит, ты последовала за своим счастьем.

Она проводит тонким пальцем по краю дневника, который выглядит в точности, как мой.

— Мой наставник однажды сказал мне, что еда — это общая черта, которая связывает всех людей. Нам всем нужно есть, чтобы выжить. Однако, готовя блюда, которые доставляют нам удовольствие, мы создаем свою историю, то, кем являемся как личность. Еда проецирует многие наши воспоминания.

— Однажды я прочитал цитату о том, что хорошая еда исцеляет нашу душу.

— Хорошее блюдо, безусловно, может. — Делайла наклоняется ко мне, глядя на меня пристально и ясно. — Расскажи мне о своих воспоминаниях о еде, которые делают тебя счастливым.

Она хочет исцелить меня с помощью еды? Странно то, что я уверен, что она уже это делает.

Я отвечаю, не задумываясь.

— Сэндвичи с сыром на гриле, которые твоя мама готовила нам после школы.

Делайла моргает, приоткрывая свои розовые губы, но быстро приходит в себя, одаривая меня теплой улыбкой.

— Верно. — В мгновении ока она подходит к холодильнику и достается несколько упаковок сыра.

— Ты прятала там сыр? — говорю я с притворным возмущением.

Она ухмыляется.

— Я не собираюсь отказываться от сыра. Ты никогда не заглядываешь в холодильник, ведь так?

— Если я это сделаю, станет только хуже.

Делайла кладет сыр на столешницу, затем берет хлеб и масло. Она нарезает на ломтики толстую буханку фермерского хлеба.

— Ты собираешься приготовить мне сэндвич с сыром на гриле? В самом деле? Не обманываешь?

Ее глаза блестят из-под веера ресниц.

— Это будет наша тайна.

Я еще больше попадаю под ее чары, отчего все мои стены, о которых я даже не думал, рушатся.

— И не я его приготовлю, — добавляет она, доставая сковороду и включая плиту. — Мы.

Я встаю и останавливаюсь рядом с ней.

— Я могу приготовить сэндвич на гриле, но не такой, как у твоей мамы. Они всегда получаются подгоревшими и холодными внутри.

— Это потому, что ты не научился правильно их делать.

Мы готовим бутерброды вместе, используя сыр мюнестер, поскольку ее мама любила его, и проволоне, потому что Делайла считает, что он придает более глубокий вкус, и щедро смазываем хлеб маслом, так как Делайла поведала, что все дело в нем.

— Теперь, — говорит Делайла, выкладывая два бутерброда на горячую сковороду, — ты поймешь, что приготовление пищи задействует все чувства. Помимо вкуса подключается слух. Прислушайся. Масло шипит. Если отсутствует звук, значит, ты готовишь неправильно. Сковорода либо слишком холодная, либо слишком горячая.

Мы слушаем шипение.

— Также зрение, — говорит она. — Нам нужно видеть, как это чудесное масло оживает и пузырится по краям сковороды.

Я послушно наблюдаю. А как иначе? Она полностью командует.

— Понюхай. — Делайла проводит рукой над сковородой, позволяя теплому аромату подрумянивающегося масла и хлеба окутать нас. — Так необходимо делать, особенно когда ты добавляешь специи или травы. Пахнет ли блюдо так, как должно? В процессе работы ты этому учишься. Переверни бутерброды.

Я беру лопатку из ее рук и делаю, как она попросила. Хлеб идеально подрумянился.

— Осязание. Ты должен чувствовать, какой текстуры еда. Теперь, готовя этот сэндвич, ты не будешь торопиться, ведь иначе сыр не расплавится. Слышишь, как звук стал тише? — Я киваю.

— Нам нужно добавить еще масла, убавь огонь немного.

Делайла проводит меня через весь процесс, учит контролировать температуру, готовить бутерброды, чтобы они получились такими, какими я хочу. Мы все время соприкасаемся плечами, работая слаженно для достижения общей цели. Меня охватывает чувство спокойствия. Я не думаю ни о работе, ни о внешнем мире. Не злюсь и не опустошен. Я переполнен эмоциями. Здесь, рядом с ней.

Мы раскладываем сэндвичи по тарелкам, и она протягивает мне нож.

— Вот это самое приятное. Разрезать его. — Она волнующе вскидывает брови. — Но режь только по диагонали. Резать посередине — брать на себя грех жареного сыра.

— Ох, прошу тебя, — говорю я с чувством. — Будто я могу пасть так низко. — Я делаю первый надрез, и меня вознаграждает слабый хрустящий звук, следом слегка вытекает липкий сыр. Совершенство.

— Попробуй. Откуси, — призывает Делайла с детским трепетом.

Это всего лишь сэндвич. Детское угощение. Но сейчас это что-то большее.

Я откусываю кусочек.

— Закрой глаза, — говорит она. — Скажи мне, о чем ты думаешь, когда пробуешь его.

О тебе.

Обо мне.

Как Делайла носит брекеты, как ее густые волосы собраны в тугой конский хвост, который подчеркивает округлости ее лица. Она пристально смотрит на меня золотистыми глазами через кухонный стол своей мамы.

О доме.

Как в нем безопасно.

Через все мое тело проходит дрожь. Я открываю глаза, желая отойти от кухонного островка. От нее. Но она смотрит на меня восхищенными глазами. Ждет ответа.

— Я думаю о тех днях, — хрипло говорю я. — Твоя мама кричит на нас, чтобы мы помыли руки, иначе не получим закуски. Я помню, как мы все быстро съели те бутерброды с сыром, приготовленные на гриле, и что каждый кусочек был таким же хрустящим и сочным, а твоя мама предупреждала нас, что мы обожжем себе рты из-за жажды побыстрее насытиться едой по привычке.

Делайла удерживает мой взгляд, говоря нежным голосом:

— И нам было все равно, потому что это было слишком вкусно, чтобы есть медленно.

— Да. — Воздух насыщен воспоминаниями — и нами. У меня возникает безумное желание вторгнуться в ее пространство и прикоснуться к ее щеке. Просто прикоснись к ней.

Делайла моргает, и чары разрушаются.

— Этот сэндвич почти в точности, как у твоей мамы, — говорю я, чтобы заполнить тишину. — Только лучше.

Она делает сомнительное выражение лица.

— Никто не готовит их лучше моей мамы.

— Ты приготовила.

Снова покраснев, Делайла наливает нам чай со льдом, и мы едим в относительной тишине.

— Так ты стала шеф-поваром, чтобы заставлять людей вспоминать? — спрашиваю я через некоторое время.

— Не совсем поэтому. — Она вытирает руки салфеткой. — Итак, мы согласились, что еда вызывает воспоминания, но шеф-повар делает немного другое. Он рассказывает тебе историю через еду. Если он правильно выполняет свою работу, то отправляет тебя в путешествие, заставляя ощутить вкус еды по-новому, заставляя остановиться, подумать и понять блюдо. Шеф-повар не только кормит тебя, но и доставляет удовольствие. Он проливает свет на блюдо.

Жар проникает под воротник рубашки, и я изо всех сил пытаюсь взять его под контроль, но, черт возьми, из ее уст это звучит почти противозаконно.

Не подозревая о моей борьбе, Делайла продолжает:

— Хорошая еда — это в каком-то роде театр, но без зрителей.

— Мы оба артисты, — говорю я, вздрагивая от удивления.

— Думаю, что да, — соглашается она через секунду.

— Так почему бизнес общественного питания? Зачем его закрывать? — Ничего не могу с собой поделать. Я хочу знать ее настоящую, а не ту, какой она была раньше.

Делайла медленно и размеренно произносит:

— Когда я была в Нью-Йорке и работала поваром на линии раздач безумное количество чудовищных часов, то мечтала о своем ресторанчике, где темп работы устанавливала бы я, чтобы иметь хоть какую-то личную жизнь за пределами кулинарии.

Она ухмыляется.

— Но потом я переехала в Лос-Анджелес и открыла свой бизнес. Но столкнулась со странными прихотями клиентов, беспокоясь о вечеринках и о том, как они пройдут. Мое творчество пришло в тупик. — Качая головой, она пожимает плечами. — Я поняла, что и этого мне тоже не хочется, что и заставило задуматься. Есть ли у меня то, что нужно? Что мне делать дальше, если от мысли о постоянной работе мне становится не по себе?

Ее лицо становится хмурым, и она склоняет голову, будто не хочет встречаться со мной взглядом. Вероятно, думает, что сказала лишнее.

— Во время съемок, — говорю я, — часы летят так быстро, что я теряю счет дням. Черт, иногда я так устаю, что даже не знаю, кто я такой. Это утомительно. Порой мне хочется сказать: «К черту все, с меня хватит». Но потом я думаю о том, что больше не буду работать, и становлюсь опустошенным. Я никогда не думал, что актерство заполнит всю пустоту внутри меня, но это так. Поэтому я продолжаю работать.

Как только слова вылетают, я чувствую их правдивость. Мне нравится то, чем я занимаюсь. И будь я проклят, если спрячусь из-за одного несчастного инцидента. Хватит прятаться. Хватит бояться.

Впервые за несколько недель мне легче дышится.

— То, что ты хочешь от жизни чего-то большего, чем постоянная работа, не означает, что ты не шеф-повар. Это значит, что ты человек.

Такого выражения на лице Делайлы я раньше не видел. Это почти похоже на благодарность. Понятия не имею, как себя вести. Она не должна быть благодарна. Поскольку именно я не даю ей двигаться вперед. Понимание этого оборачивается вокруг моего горла и сжимает его. Делайла не должна находиться здесь вместо Сэм. Мне следует отпустить ее. Я должен сказать это. Но не в силах заставить себя произнести эти слова.

Делайла делает глубокий вдох и медленный выдох.

— Как ни странно, но пребывание здесь помогло взглянуть на вещи в истинном свете.

— В каком смысле? — спрашиваю я сквозь онемевшие губы.

Она откидывает голову назад и вздыхает.

— Шеф-повар должен понять, кто он и что хочет показать этому миру. Какую историю он хочет рассказать. — Ее большие нежные глаза встречаются с моими. — Я закрыла кондитерскую-лавку, так как поняла, что не знаю ответов на свои вопросы.

— И пребывание здесь помогает? — Мне хочется, чтобы это было так, однако в это трудно поверить.

— Не знаю, подходит ли слово «помогает», — с легким юмором протягивает она. — Скорее я узнаю себя благодаря трудностям.

Я вздрагиваю.

— Ой.

Она легко и беззаботно смеется.

— Не огорчайся. Это был мой выбор.

К сожалению, это ни капли не помогает.

— И когда соглашение подойдет к концу… — Комок в горле набухает, делая мой голос грубым. — Ты все еще поедешь в тур?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Знаешь, впервые за много лет я не заглядываю в будущее. Я сосредоточена на настоящем. — Похоже, ее это удивляет, даже забавляет, судя по ее взрывному смеху. — Я не хочу думать о будущем.

В этом мы и отличаемся. Впервые за многие годы я вижу только будущее. Там темно и пусто, что пугает до чертиков, что заставляет меня встать и выйти из кухни, ведь это будет мое будущее, потому что она уйдет.

Глава пятнадцатая

Делайла

Мы с Мейконом не упоминаем о том вечере на балконе. Происходит ли это по обоюдному, молчаливому согласию, или же просто Мейкон не относится к этому, как к чему-то серьезному, я не знаю. Я не могу спросить, потому что, как уже было сказано, я отказываюсь говорить об этом инциденте. Мне тяжело не думать об этом, но я справляюсь. Чаще всего. Время от времени возникают вспышки воспоминаний — как хорошо было лежать на нем, как вкусно он пах, или пьянящее чувство, которое я испытывала, когда слышала глубокий рокот в его груди во время смеха. Эти досадные фрагменты памяти я отбрасываю так быстро, как только могу. Однако они беспокоят меня. В основном меня беспокоит то, насколько приятно было обнимать его.

Но в темноте ночи, когда я остаюсь одна, съежившаяся под одеялом и слишком сонная, чтобы бороться с этими мысли, тонкая струйка сожаления медленно крадется по мне. Находиться в объятиях Мейкона было так спокойно и уютно. Впервые в жизни я почувствовала себя важной. И на слишком короткий миг это было идеально.

Кроме того, есть еще Сэм. И я точно знаю, что не увижу ее, пока ей не надоест прятаться из-за чувства вины и стыда и она не будет готова к тому, чтобы ее нашли. Сейчас ситуация еще хуже, чем когда она исчезла на месяц после того, как потратила деньги, отложенные на семестр обучения, на выходные в Вегасе со своими подругами. Тогда еще был жив папа, и он чертовски разозлился. Сэм вернулась, только когда у нее закончились деньги и только потому — я в этом уверена, — что знала, что папа не убьет ее.

Когда дело касается Мейкона, у нее нет таких гарантий.

Боже милостивый, она продала его доверие и в прямом смысле безопасность. Я знаю, что именно поэтому она сбежала. Часы, скорее всего, были импульсивной кражей, как быстрый способ получить наличные. Тьфу. Все словно перевернулось с ног на голову. Я хочу защитить хрупкое сердце мамы так сильно, как никогда прежде. Но я также хочу отомстить за Мейкона. Не хочу оставлять его одного с этим. Если бы в семнадцать лет мне кто-то сказал, что я буду защищать Мейкона Сэйнта, то я бы расхохоталась и назвала их лгунами. Сейчас? Черт возьми, понятия не имею. Та обиженная и поющая девушка из видео внутри меня говорит убираться отсюда к черту и обезопасить себя. Взрослый же человек во мне молвит, мол, возможно, Мейкон не так уж и плох. Может, он мог бы стать… кем? Другом.

Я мотаю головой, напуганная и чертовски смущенная. Надо работать. Работа всегда помогает.

Мы погружаемся в своего рода рутину. Мейкон занимается своими делами — какими бы они ни были, — а я планирую меню и, получив согласие Мейкона, приступаю к посадке огорода вдоль края участка. В этом месте уже растет много лимонов, авокадо и оливковых деревьев, разбросанных вокруг. И я использую эти дары природы как можно больше.

Направленность моей работы в качестве помощницы не пестрит разнообразием: я либо хожу по магазинам, покупаю лекарства Мейкону и все остальное, либо приношу еду. Но по большей части я отвечаю на звонки. На много звонков. А Мейкон не очень-то хочет отвечать хоть на один из них. Так я стала королевой неубедительных оправданий.

Помимо его проблем у меня есть своя личная, с которой я должна разобраться как можно быстрее. Я ищу Мейкона и нахожу его на кухне, выливающим чашку кофе.

— У меня проблема, — выпаливаю я без предисловий.

— О? Это связано с сексом? — Приподняв бровь, Мейкон прислоняется к столешнице. Он достаточно высокий, чтобы его зад опирался на нее. Идеальная высота для того, чтобы он мог усадить женщину на этот прохладный мрамор, раздвинуть ее ноги и…

Да что с тобой не так? Перестань думать о сексе, бесстыдница. Дрожь пробегает по моим плечам, и я отбрасываю эти мысли прочь. Не думай об этом, не думай, не думай. Слишком много нежелательных мыслей заполняют голову, отчего становится все труднее отгородиться от темы, которую мне не хочется обсуждать.

— Определенно. Мама продолжает писать мне. Она хочет знать о моей новой работе и задает вопросы.

— Так ответь ей. — Мейкон наливает кофе и протягивает его мне. — Или ты затрудняешься с тем, что должна сказать?

Я мотаю головой.

— Нет, я скажу ей… кое-что. Не думаю, что прямо сейчас, но я ей позвоню. Дело в том, что я обещала ей праздничный обед.

Мейкон молчит и смотрит на меня из-под своих прямых бровей.

— Ты готовила ей бранч, когда я впервые написал тебе.

— Я так и не закончила. — Ставлю чашку на стол. — Я хочу поехать домой и устроить бранч с макияжем.

— Теперь это и твой дом, — тихо произносит Мейкон. — Устрой бранч здесь.

Мой дом? Я совсем не чувствую этого.

— Здесь? Тебя бы это устроило?

В его темных глазах нет хитрости.

— А почему бы и нет? Мне нравится твоя мама.

— Знаю. — После того как он подружился с Сэм, Мейкон постоянно находился у нас дома. Мама приютила его, как бездомного щеночка. Для него всегда было свободное место за нашим столом. Даже когда он вел себя со мной как засранец.

— Вам двоим нужно отбросить вашу упрямую гордость и преодолеть раздор, Делайла, — сказала мама, когда я пожаловалась. — Если этому мальчику время от времени нужно убежище от семейных проблем, я не собираюсь отказывать ему, только потому что он тебе не приглянулся.

По сей день я понятия не имею, почему она считала визиты Мейкона убежищем для него, учитывая, что его любимым занятием в моем доме было приставать ко мне при каждом удобном случае.

Я отбрасываю эти воспоминания в сторону. Если я буду прокручивать их слишком долго, то мне захочется запустить в него свою кружку. Теперь я вынуждена жить со своим заклятым врагом. Прошлое должно остаться в прошлом.

Мейкон хмуро смотрит на меня, будто что-то обдумывает в своей голове. Может, он тоже что-то вспоминает. Порой мне становится интересно, каким он видит наше прошлое. Думает ли он о себе как о жертве? Допустим, иногда он ей и был.

Как бы то ни было, он скрещивает руки на груди и спокойно смотрит на меня.

— Перестань искать повод для ссоры и позвони своей маме, Картофелька.

Так доминирующе… Я прикусываю губу и качаю головой.

— Хорошо, тогда готовься к вторжению.

Мейкон поднимает свою чашку, как бы отдавая мне честь.

— Жду не дождусь.

* * *

Днем позже мама и ее лучшая подруга ДжоДжо врываются в дом Мейкона с удивленными глазами и разинутыми ртами.

— Что ж, — говорит моя мама, — теперь я понимаю, почему ты отказалась от поездки по Азии и выбрала работу здесь. Тут просто прекрасно.

До сих пор я предоставила маме минимум информации — что устроилась работать личным шеф-поваром — и опустила момент о личной помощнице, поскольку знала, что она на это не купится. Я уверяла ее в том, что плата и перспектива были слишком хороши, чтобы упустить их. И во время всего разговора боролась с горьким привкусом лжи во рту.

Когда мама потребовала большего, я пообещала ввести ее в курс дела, когда она придет на обед.

Дом в нашем полном распоряжении. Мейкон и Норт в Лос-Анджелесе, занимаются бог знает чем. Думаю, они просто придумали предлог, чтобы свалить.

В серо-голубых глазах мамы, так похожих на Сэм, светится интерес.

— На кого, черт возьми, ты работаешь, Ди?

— Дай угадаю. — ДжоДжо от волнения хватает меня за запястье. — На кого-то знаменитого. Сто пудово. Известные люди ценят свою частную жизнь, — говорит она маме.

Может, это все следствие их продолжительной дружбы, но, несмотря на то что мама бледная блондинка, а ДжоДжо смуглая брюнетка, они удивительно похожи. У обеих кудрявые, коротко подстриженные волосы, остро обрамляющие их мягкие черты лица. Обе невысокого роста, и обе любят носить свободные капри и объемные туники с различными анималистическими принтами. Сейчас, стоя рядом, они напоминают гепарда и зебру, столкнувшихся друг с другом.

Неожиданные слезы покалывают веки, отчего у меня возникает желание броситься к ним и обнять. Потому что они вдвоем заставляют меня чувствовать себя ребенком, в безопасности и под защитой. Я всегда смотрела на них с благоговением, желая стать такой же уверенной в себе, когда вырасту. И все еще хочу научиться быть такой.

ДжоДжо расхаживает по комнате, исследуя огромное помещение в поисках улик.

— Итак, — говорит она, оглядываясь вокруг. — Кто это? Кинозвезда? Крутой продюсер? Музыкант? Скажи мне, что он красавчик.

— Может, ее работодатель — женщина, Джо. — Мама улыбается мне. — Избавь свою сексистскую тетушку ДжоДжо от страданий и расскажи нам, милая.

Тетушка ДжоДжо показывает маме средний палец под видом почесывания брови. Как бы мне ни хотелось увидеть их перепалку — потому что их ссоры всегда эпичные, — я перевожу дыхание и признаюсь:

— Это Мейкон.

Мама склоняет голову набок, будто ослышалась.

— Мейкон Сэйнт?

Я просто киваю.

Она медленно открывает рот.

— Тот самый Мейкон Сэйнт?

— Мейкон Сэйнт? — повторяет ДжоДжо, как попугай. — Детская любовь Сэм?

Уфф. В последнее время я вообще не думала о Мейконе в таком ключе. Каким-то образом от этого становится все только хуже — кража Сэм, тот факт, что я отрабатываю ее долг, все это.

Я крепко сжимаю руки.

— Да. — Они обмениваются долгими взглядами.

Голос мамы звучит приглушенно.

— Понятно.

Я боюсь, что она догадывается обо всем и изо всех сил пытаюсь ее успокоить.

— Это отличная возможность. Мейкон знаменит. Шеф-повара получают большую известность, работая на звезд. — Надеюсь, для них сказанное не кажется чушью, как мне.

Но ДжоДжо смотрит на меня с добротой в глазах.

— Это правда. Да и честно сказать «Темный замок» — мой любимый сериал. Ты видела его, Энди? — спрашивает она маму.

— Нет. Точнее, я посмотрела первые несколько серий. — Ее бледные щеки порозовели. — Но потом появилась та самая сцена.

— Ах, та сцена, — говорит ДжоДжо, не сумев скрыть усмешку. — Должна сказать, я впала в шок, увидев… это.

Да, под словом «это» — подразумевается задница Мейкона. Кажется, весь мир видел его задницу, кроме меня. Я начинаю чувствовать себя обделенной.

Щеки мамы еще сильнее краснеют.

— Я просто не смогла это смотреть. Это было равносильно тому, что увидеть собственного сына… ну, ты понимаешь. Ради всего святого, как я должна была смотреть дальше после этой сцены? Мне что, надо было забить в поисковик «Будет ли Мейкон Сэйнт заниматься сексом в сегодняшнем эпизоде «Темного замка»?

Я хихикаю и быстро проглатываю это.

— Я тоже не смотрела.

Большая ошибка.

Выражение лица мамы становится подозрительным. Она бросает еще один взгляд на ДжоДжо, и внезапно у моей почетной тетушки появляется интерес к открывающемуся снаружи виду.

Мама подходит ближе, кладя холодную руку мне на запястье.

— Ты знаешь, что я никогда не буду возражать против твоего выбора, Делайла, но ты правда работаешь на Мейкона? Живешь с ним?

— Я не живу с ним. Я живу отдельно. — Это звучит неубедительно даже для меня.

Она бросает на меня уничтожающий взгляд.

— У Мейкона есть свои хорошие и плохие стороны, как и у любого другого. Но вы двое ладили, как газ и огонь. Он — последний человек, на которого, как я ожидала, ты будешь работать. А теперь расскажи мне, что происходит? — Она пригвоздила меня взглядом к месту. — Дело в деньгах? Это как-то связано с Сэм? Видимо, да, учитывая, как ты отчаянно ее искала.

Моя мама не глупа. Я знала, что она о чем-то догадается. Поэтому придумала свои оправдания.

Когда лжешь, нужно как можно ближе придерживаться правды. Можно подумать, что этому меня научила Сэм, но это был папа. Фишка в том, что я должна рассказать маме искаженную версию правды, чтобы она в нее поверила.

Вздохнув, встречаюсь с ней взглядом.

— Сэм украла у меня деньги.

Мамино лицо опускается.

— О, Сэм, моя заблудшая малышка. Мое глупое, запутавшееся дитя. — Дрожащей рукой мама обхватывает мои щеки. — Расскажи мне все.

Я чувствую себя мерзавкой. Ужасной, лживой мерзавкой.

— Она забрала мои сбережения, а я уже закрыла кондитерскую-лавку, как ты знаешь.

Мама мрачно кивает.

— Мейкон услышал о моем бизнесе от друзей и случайно позвонил в подходящий момент. Он предложил мне работу в качестве его помощницы и шеф-повара. Платят достаточно, чтобы я могла накопить на поездку в Азию в следующем году.

— Так не пойдет, — говорит мама. — У меня есть немного денег…

— Нет, мам. Точно нет.

Она поджимает губы.

— Это мои деньги. У меня есть право голоса…

— Не в этом. — Я кладу руку ей на плечо. — Я уже пообещала ему. Я не отступлю от этого.

Она кивает с явной неохотой. И я улыбаюсь.

— Кроме того, посмотри на это место. Мне здесь хорошо. Тут красиво и легко работается.

Она оглядывается вокруг, а затем качает головой.

— Это так. Но это не помешает мне содрать шкуру с твоей сестры, когда та вернется.

— Я помогу тебе в этом. Но ты же знаешь, Сэм не появится, пока не будет готова. — Я беру маму за локоть и веду в гостиную, где ДжоДжо смотрит в окно, несомненно, подслушивая наш разговор все это время. — Итак, кто хочет пообедать?

ДжоДжо берет меня за свободную руку.

— Я умираю с голоду, куколка.

Я веду маму и ДжоДжо к столу, накрытому под виноградной лозой на северной стороне лужайки. Они смотрят на океан, издавая много охов и ахов, прежде чем перевести взгляд на стол. Мне удалось найти скатерть из натурального льна, несколько стеклянных подсвечников со свечами и большую хромированную керосиновую лампу. В сочетании с обычными фарфоровыми тарелками и бокалами в мексиканском стиле я создала настолько уютную атмосферу, насколько смогла.

— Это прекрасно, тыковка, — говорит мама, дотрагиваясь до веточки розмарина, которые я завернула в льняные салфетки. — Тебе не нужно было все это устраивать, учитывая ситуацию, в которой ты находишься.

— Это обед в честь твоего дня рождения мама. И это не было проблемой.

— Не могу поверить своим глазам. — ДжоДжо вздыхает, глядя на океан. Она поворачивается в нашу сторону, и ее седые кудри развеваются на ветру. — У этого мальчика превосходный вкус.

— Всегда был. — Мама садится на стул, который я отодвигаю для нее. — Спасибо тебе, дорогая. Должна сказать, я понятия не имела, что съемки в сериале так хорошо оплачиваются. О, не смотри так на меня, Ди. Я знаю, что некрасиво упоминать о деньгах, но мы же семья.

Я закатываю глаза и наливаю ей стакан сладкого чая.

ДжоДжо занимает место справа от моей мамы.

— Он звезда одного из самых популярных сериалов, Энди. Стоит ожидать, что ему хорошо платят.

— Но не настолько же. — Мама обводит рукой всю лужайку.

От осознания того, что Мейкон может вернуться домой в любую минуту, по моему телу проходит неприятный зуд. Я съеживаюсь при мысли о том, что он может подслушивать сплетни моей мамы и ее лучшей подруги.

— Лимонад или сладкий чай, мисс ДжоДжо? — вмешиваюсь я, прежде чем они растреплют о большем.

— Лимонад, ангел. — Она наклоняется в сторону, чтобы посмотреть на мою маму. — Вероятно, этот дом куплен на деньги его семьи. Получается, семья Сесилии была богаче, чем тот сверкающий зубами телевизионный евангелист[30].

— Я знала, что у них много денег, но не до такой степени.

ДжоДжо небрежно пожимает плечами.

— Старые деньги[31] не любят показухи. — Мама глубокомысленно кивает, а я раздраженно поджимаю губы.

— Неужели так важно, что Мейкон происходит из богатой семьи? — огрызаюсь я, не задумываясь.

Мама морщится, кладя свою холодную руку поверх моей.

— Конечно нет, детка. — Она лучезарно улыбается. — Что ж, очевидно, на этот раз вы двое хорошо поладили.

Я уклончиво мычу.

— Я всегда думала, что Мейкон был втайне влюблен в тебя.

Я не в силах сдержать смешок.

— Влюблен? В меня? Ни за что. Он по-настоящему ненавидел меня.

— Теперь же я понимаю, что он мог бы быть…

— Придурком?

Мама притворяется удивленной.

— Не выражайся, Делайла.

Настала очередь ДжоДжо фыркнуть. Пусть у моей мамы отличные манеры и она сама доброта, она также ругается, как сапожник, когда думает, что ее дети ее не слышат. Я не считаю это недостатком, но становится забавно, когда она пытается говорить манерно.

— Он вел себя ужасно по отношению ко мне, — твердо говорю я.

Мама машет рукой.

— Это ничего не значит. Знаешь, как говорят, мол, мальчики сильнее обижают девочек, которые им нравятся больше всего.

— Ненавижу это высказывание. Мерзавец есть мерзавец. Сказать девушке, что за его поведением стоит какое-то теплое чувство, значит, сказать, что для нее нормально быть жертвой.

Мама смотрит на меня мгновение, затем качает головой.

— Ты права, тыковка. Не знаю, почему я это сказала.

ДжоДжо снова фыркает.

— Потому что мы с тобой выросли с тем, что нам в лицо бросали фразу «мальчишки всегда остаются мальчишками». — Она откидывается на спинку стула и поворачивает лицо к солнцу. — Я же говорю, это должно быть «уроды всегда остаются уродами, а плохо ведущий себя урод заслуживает удара коленом по яйцам».

Мы с мамой смотрим друг на друга, а затем начинаем смеяться.

— Ну, — наконец говорит мама, слабо вздыхая, — вот и все. Да. Если этот мальчик перейдет черту, ударь его коленом по яйцам.

— Надеюсь, я не дам ей для этого повода, — произносит глубокий, высокий голос позади нас.

Стыдно признать, но мы все подпрыгиваем, как сбежавшие заключенные.

Мейкон стоит, слегка опершись на здоровую ногу, солнечный свет поблескивает в его черных волосах. На его губах играет легкая улыбка. Он пересекается со мной взглядом, и жар… проходит по мне.

— Ты вернулся. — Я стараюсь, чтобы это не звучало как оскорбление. И проваливаюсь.

В его глазах вспыхивает насмешка.

— Да.

Он задерживает взгляд на мне чуть дольше, прежде чем переключить внимание на мою маму.

— Миссис Бейкер, мисс Дэвис, вы обе прекрасно выглядите.

— Как и ты, мой мальчик, — протягивает ДжоДжо. — Такой красивый. У тебя подбородок молодого Роберта Редфорда, хоть и скрытый под этой бородой. А теперь подойди сюда и поцелуй своих тетушек как следует в щеку.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не кашлянуть «охотница за юнцами» себе под нос.

Мейкон ухмыляется и шагает вперед, делая это без особых усилий, учитывая трость и сильную хромоту. Он послушно наклоняется и целует ДжоДжо и маму в подставленные щеки. Когда он отстраняется от мамы, то хитро подмигивает мне, прежде чем выпрямиться, и я понимаю, что он собирается устроить шоу — милый, галантный Мейкон Сэйнт.

— Я слышал, как вас поздравляют, миссис Бейкер. С днем рождения.

Мама чуть ли не хихикает.

— Что ж, спасибо тебе, Мейкон. И прошу тебя, зови меня просто Энди.

Его улыбка — само очарование.

— Не думаю, что смогу. Мне будет некомфортно. Вы всегда были для меня миссис Бейкер, мэм. — Господи, помоги мне.

Но мама клюет на это.

— Дорогой мой.

Предательница.

— Посмотри на себя, — продолжает она, — совсем взрослый.

— Что есть, то есть.

— Я прочитала в Твиттере[32], что ты пострадал. — Мама смотрит в мою сторону, будто я каким-то образом несу ответственность. Я ощетинилась, а она продолжила заботливо похлопывать Мейкона по руке. Стараюсь не думать о том, что моя мама просматривает Твиттер.

— Я в порядке, миссис Бейкер.

— Да, — добавляю я. — Ему просто нужно отдохнуть.

Иди отдохни, Мейкон.

Он вскидывает брови, будто слышит мое безмолвное требование. А я вижу по его взгляду, как он говорит: «Не дождешься, Картофелька».

— Мы собираемся пообедать, — говорит мама, убивая мою надежду. — Ты обязан присоединиться к нам.

О, черт, нет.

— Я уверена, что у Мейкона другие планы…

— С удовольствием, миссис Бейкер. Как любезно с вашей стороны предложить это.

Он отходит, чтобы взять пустой стул с противоположной стороны, а я смотрю на маму, которая щиплет меня под столом. Потираю бедро и встаю.

— Я всего на минутку. Угощайтесь фруктами.

Ворча, направляюсь на кухню, и меня преследует грохочущий голос Мейкона. Я приготовила ему тарелку с едой и оставила в холодильнике. Достав ее, испытываю искушение посыпать блюдо кайенским перцем. Коварному непрошенному гостю. Он очарует маму, и в течении следующих месяцев я только и буду слышать, какой Мейкон милый и замечательный.

Возвращаюсь обратно к столу. Мейкон сидит в самом его центре. Он видит, как я приближаюсь, и его глаза загораются озорством. Но, когда я ставлю массивный поднос на край и начинаю подавать обед, он ничего не говорит.

— Вот это да, Делайла, — говорит мама. — Выглядит замечательно.

На закуску я приготовила цветки цукини, фаршированные муссом из сыра пименто, потому что мама обожает его, а на основное блюдо подаю салат из лобстера с только что приготовленными рулетами из батата и обычным жаренным кукурузным суккоташем, а также шинкованную капусту хикама на гарнир.

— Делайла — отличный повар, — говорит Мейкон. — После своего отъезда из Шермоната я не придавал особого значения еде. Но, как только Делайла вернулась в мою жизнь, я понял, что жажду ее все время.

За столом воцаряется неловкое молчание. Мейкон произнес это с невозмутимым лицом, но будь он проклят за то, как его слова возбуждают и беспокоят меня, заставляя думать о греховных желаниях, которые определенно плохо на меня влияют.

ДжоДжо деликатно прочищает горло:

— Это все благодаря вкусной еде. — Мейкон выгибает бровь, смотря в мою сторону, как бы молча говоря: «Безусловно». Я бросаю на него свирепый взгляд, энергично набрасываясь на свой сэндвич.

Мы едим в тишине, но затем Мейкон вытирает губы салфеткой и поворачивается в сторону моей мамы.

— Возможно, вы сможете разрешить спор, миссис Бейкер.

— Только не говорите мне, что вы, дети, снова занялись этим.

По какой-то причине эти слова воспринимаются мной по-другому, и я по неволе начинаю представлять, как мы с Мейконом и вправду занимаемся этим. Как он прижимает меня к стене, и мы занимаемся горячим, потным сексом. И грубым. Очень, очень грубым… Я тянусь за своим лимонадом и в спешке проливаю немного.

Его щеки слегка краснеют.

— Э… нет, не совсем. Делайла сказала мне, что ее назвали в честь тети, которая утонула в пироге.

Я корчу ему рожицу, и он отвечает мне тем же, пока мама отвлекается, делая глоток чая.

— Ах да, двоюродная бабушка Делайла, захлебнувшаяся в клубничном пироге с ревенем.

— Я не знал, что в этом замешан ревень! — восклицает Мейкон, будто этот факт имеет большое значение.

— Ревень помогает умерить сладость клубники, — объясняет ДжоДжо.

Мейкон кивает с абсолютно невозмутимым лицом.

— Мне нравятся чуть-чуть сладкие пироги[33].

Я изо всех сил пытаюсь не закатить глаза.

— Лично я, — продолжает мама, — больше не могу есть пирог с клубникой и ревенем. Он напоминает мне о смерти, — признается она, понизив голос.

Застонав, я опускаю голову на руки.

— Я больше предпочитаю малиновый пирог или с кокосовым кремом, — говорит она Мейкону.

— Мой любимый — шоколадный шифон, — вставляет ДжоДжо.

Мейкон отводит от меня взгляд, его губы дергаются в ухмылке.

— Я неравнодушен к теплому персиковому пирогу.

— Ох, во имя любви к пирогам! — восклицаю я. — Не могла бы ты, пожалуйста, рассказать нам, почему меня назвали Делайлой, мам?

Она бросает на меня упрекающий взгляд.

— Твое терпение оставляет желать лучшего, Делайла.

Мейкон явно изо всех сил старается не рассмеяться.

— Я всегда ей это говорю, но она считает, что я к ней придираюсь.

— Если бы у тебя не была сломана нога, я бы ее пнула, — мило говорю я, прежде чем бросаю на маму умоляющий взгляд. — Продолжай, мам.

— Твой отец выбрал тебе имя. Он так любил свою тетю. — Она откусывает кусочек рулета с лобстером, затем промокает губы салфеткой. — Я хотела назвать тебя Ферн.

— Ферн?[34] — я отодвигаю стул. — Ты знаешь, сколько словесных оскорблений я бы получила в школе из-за Ферн?

Мейкон прочищает горло, затем прижимает кулак ко рту, словно пытается сдержаться, прежде чем говорит:

— Их было бы много.

— И в основном от тебя, — добавляю я с некоторой резкостью.

На его лице озаряется беспощадная ухмылка.

— Скорее всего.

— Я сказала ей не делать этого. — ДжоДжо берет себе еще один цветок цукини. — Я сказала: «Энди, девочка возненавидит тебя за это. Ты хочешь, чтобы она дожила как минимум до подросткового возраста, прежде чем попытается убить тебя».

— Что не так с Ферн? — спрашивает мама, раздраженно разводя руками. — Это из моей любимой книги «Паутина Шарлотты».

У меня нет слов…

Широкие плечи Мейкона трясутся, а его лицо покраснело от того, как сильно он прижимает кулак ко рту.

Я наклоняюсь к маме.

— Тогда почему ты не назвала меня «Шарлотта»?

Мама моргает, глядя на меня так, будто я сошла с ума.

— Я не могла этого сделать! Шарлотта умирает в конце. Тебе бы не везло всю жизнь.

Взволнованный жар разливается по моей груди.

— Тетя Делайла умерла! Ее убил пирог!

Мейкон теряет самообладание, взрываясь раскатистым смехом. Он смеется так сильно, что откидывается на спинку стула, прижимая руку к груди. Так сильно, что его глаза превращаются в маленькие треугольники ликования.

Все женщины за столом на мгновение ошеломлены этим зрелищем, потому что смех Мейкона Сэйнта во весь живот — неоспоримая красота. Он такой забавный, что я начинаю улыбаться. Прежде чем я осознаю это, тоже начинаю смеяться. Мама и ДжоДжо тоже попадают под его чары, и вскоре мы все смеемся, как кучка гагар под желтым солнцем.

Глава шестнадцатая

Делайла

От СэммиБейкер ДиПрилесть:

Откуда появилось вирусное видео, на котором ты поешь на стуле?

ДиПрелесть:

Сэм! ГДЕ ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НАХОДИШЬСЯ?

От СэммиБейкер ДиПрилесть:

Мне нужно было уехать на некоторое время. Не волнуйся. Так что насчет пения?

ДиПрелесть:

Это все, что ты скажешь? А как насчет всей неразберихи с Мейконом?

От СэммиБейкер ДиПрилесть:

И о нем тоже не беспокойся. Я разберусь с этим, когда вернусь.

ДиПрелесть:

Ты издеваешься надо мной? Когда? Когда ты вернешься?

От СэммиБейкер ДиПрилесть:

Через несколько месяцев. Нужно позаботиться о некоторых вещах.

ДиПрилесть:

Месяцев! Черт возьми, Сэм!

От СэммиБейкер ДиПрилесть:

Приятно было поболтать, Ди. Отключаюсь.

Сэм!

Сэм!

* * *

— Чертова сука! — Я бросаю телефон на кровать и откидываюсь на подушки, мои нервы накалены, как горячее масло. Спустя столько времени сестра наконец написала. И заговорила мне зубы, почти ничего не сказав. Я так зла и потрясена, что не знаю, что делать.

Я могу пойти к Мейкону и сказать ему… что? Что Сэм определенно скрывается, но эй, послушай, она вернется через несколько месяцев, что теоретически означает, что я выигрываю спор. Только я не знаю, вернет ли она часы или когда точно вернется. Нет, он просто взбесится так же, как и я. Потому что Сэм только это и может — бесить других.

Почему она написала? Она видела мое видео? Значит, несмотря на ее заявление, она пользуется телефоном. И она вернется. Я на это очень надеюсь. Девчонка не может вечно где-то прятаться. Она слишком любопытна и чертовски привыкла находиться в центре внимания.

Я вновь дам ей расслабиться, подожду, пока ее бдительность не ослабнет, а затем снова пойду в разведку. Это все, что я могу сделать. Надавить на нее, заставив поменять свои планы.

Ворча, я скатываюсь с кровати и направляюсь в душ. Саманта умудрилась испортить мне утро и оставить неприятное ощущение на душе. Но знаете, что самое безумное в моей ситуации? Я слышу, как Мейкон ходит по своей комнате, и оказываюсь в том же безвыходном положении, что и каждое утро, — волнуюсь перед встречей с ним.

* * *

В течение четырех недель после аварии Мейкон добровольно никуда не выходил. Ему постепенно становится лучше; синяк над глазом исчезает; порез над бровью заживает до еле заметного шрама, который делает его внешность более небрежной.

Он все еще ходит с тростью и в ортопедическом ботинке, зато с его запястья и ребер сняли гипс. Каждый день он занимается с Нортом, тренируясь по измененной программе.

Он начинает больше двигаться, отчего становится немного нервным. И вскоре говорит мне принять приглашение на благотворительный обед в субботу. Что прекрасно, поскольку я рада, что он выйдет из дома и вернется к жизни, вот только мне тоже придется идти. Это дневное мероприятие, а значит, что дресс-код довольно повседневный, но я все равно надела маленькое черное платье трапециевидного кроя и удобные каблуки. Когда я следую за Мейконом по красной дорожке, люди выкрикивают его имя, пока вспышки камер, напоминающие звездопад, ослепляют нас.

Норт сливается с толпой, его работа в качестве телохранителя не столь обязательна, поскольку на данном мероприятии есть своя охрана. Меня встречает Тимоти Ву — рекламный агент Мейкона. Его напористый энтузиазм утомляет меня за несколько секунд, но я должна сказать, что выглядит он просто прекрасно в костюме в тонкую полоску и с желтым галстуком в горошек.

Тимоти берет меня под свое крыло, и мы вместе отвечаем на вопросы прессы, записываем имена и вмешиваемся всякий раз, когда кто-то, кого он считает опасным, пытается подобраться слишком близко к Мейкону. Я быстро узнаю о мести и клевете со стороны прессы.

— Эта сука, — шипит Тимоти мне на ухо после того, как отмахнулся от женщины, пообещав встретиться с ней. — Она совершенно неправильно процитировала интервью Мейкона. Прозвучало так, будто он не благодарен «Темному замку» за свой успех.

Единственное, что я точно знаю о Мейконе, так это то, что он никогда не воспринимает свою работу как нечто само собой разумеющееся.

— Тогда почему ты назначил ей еще одну встречу? — спрашиваю я Тимоти.

Он слегка пожимает плечами.

— Ее журнал слишком популярен, чтобы игнорировать ее.

Это в значительной степени подводит итог всему. В этом бизнесе Мейкон — тщательно созданный и продуманный товар, продукт. Дело не в том, что он притворяется; его истинная природа все еще прорывается наружу — что делает его таким привлекательным, — однако складывается такое ощущение, будто между ним и всеми остальными выстроилась стеклянная стена. И перед нами предстает картина, а не настоящий человек.

И все присутствующие здесь такие же. Все они ходят в своих стеклянных ящиках, окутанных ложью. Я ненавижу это. Ненавижу, что мне приходится плестись позади, делая вид, будто самое важное в мире для меня — это имидж Мейкона и то, что люди думают о нем.

Я — шеф-повар, а не помощница. Я хочу научиться готовить лапшу в Гонконге, Токио и Шанхае. Я должна брать уроки по готовке воков с моим другом Сэмми в Пекине. Мы познакомились в кулинарной школе и обменялись электронными письмами, когда он устроился работать в роскошный ресторан отеля в Китае. Встретиться с ним было первым пунктом в моем путешествии.

Приглашение все еще в силе, но ожидание раздражает. Сообщения от Сэм тоже. Она скоро вернется. Отлично. Здорово.

Я скучаю по своей кухне, скучаю по ее ритму и динамике, когда мы с моими сотрудниками готовили важный ужин. Скучаю по ароматам вкусной еды, шипящей на горячих сковородках. Скучаю по сочетанию продуктов. Готовить для Мейкона сложно, потому что мне приходится готовить здоровую пищу, которая «настолько хороша на вкус», что он не осознает, что теряет. Пока я добилась успеха наполовину, поскольку мужчина хочет десерты, даже требует их.

Сидя рядом с другими помощниками за столиком в задней части зала, я пытаюсь смириться с происходящим. Мне не следует жаловаться. Я сама подписалась на это, умоляя Мейкона дать мне шанс покрыть причиненный Сэм ущерб. И Мейкон оказался не таким придурком, каким я его себе представляла. Но это только лишь одна из проблем. Он мне нравится. Хотя нравится — это еще мягко сказано. Мое тело больше не принадлежит мне. Мейкон взял его под свой контроль, заставляя трепетать, возбуждаться, хотеть и нуждаться в нем. Во мне смешались легкомыслие и озабоченность.

Хуже всего то, что мой разум также не принадлежит мне. Я думаю о Мейконе перед сном и после пробуждения. И на этот раз мысли о Мейконе не беспокоят и не злят, а, наоборот, заставляют улыбнуться. Я вспоминаю его нелепые шутки, то, как он щурится, когда он смеется, и даже то, как двигается его челюсть, когда тот ест яблоко.

— Господи, — бормочу я, делая глоток белого вина. Мне от самой себя противно. Я сижу здесь слегка… подвыпившая. Пока он болтает с целым столом таких же красивых людей.

К моменту окончания мероприятия я подумываю о том, чтобы прибегнуть к гипнозу, дабы выбросить из головы этого мужчину. Мы должны встретиться снаружи, где выстроилась очередь машин, готовых забрать знаменитостей. Среди моря людей, которые слоняются вокруг и разговаривают, Мейкон замечает меня. Суровое выражение, присущее его естественному спокойному лицу, смягчается, губы слегка изгибаются, брови приподнимаются. Но меня заводят эмоции в его глазах. Когда Мейкон смотрит на меня, кажется, что я единственная, о ком он думает. Так было всегда, только теперь вместо обиды и раздражения в его взгляде я вижу неподдельное удовольствие.

В этот момент все растворяется: ужасное напряжение в шее, неприятное чувство в животе. Вместо этого меня наполняет тепло и трепет предвкушения. Мейкон все еще пользуется тростью из черного дерева с серебряной ручкой в виде черепа, что вызывает у меня улыбку, но он хорошо владеет ею. Его походка развязная.

Мейкон похож на настоящую звезду с головы до ног, неотразим в сером, сшитом на заказ костюме, который подчеркивает его рост и широкие плечи. На нем нет галстука, но он расстегнул несколько пуговиц белой рубашки, обнажая впадину на шее. Мейкон подходит ко мне, касаясь рукой моего плеча.

— Вот ты где. — Как будто я ребенок, которого он потерял.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, потому что возвращается раздражение, но в моем скверном настроении нет вины Мейкона.

— Вот она я, — отвечаю я, когда люди толкают нас.

Он скользит рукой по моей пояснице, направляя меня между двух лауреатов премии «Оскар».

— Ты должна была сесть со мной.

Я стараюсь не пялиться на одного актера из моих детских увлечений, который, судя по всему, со мной одного роста — каждый раз узнаешь что-то новенькое. Я отвожу взгляд, прежде чем меня поймают с разинутым ртом, как деревенщину.

— Мейкон, это было мероприятие на двадцать тысяч долларов за тарелку. Персонал не сидит со звездами.

Он сжимает губы.

— В следующий раз я угощу тебя ужином, и мы сядем там, где нам, черт возьми, заблагорассудится.

Не заставляй меня влюбляться в тебя еще больше. Но я не могу сказать этого, не желая раскрывать себя, поэтому слабо улыбаюсь.

— Как мило с твоей стороны, но я не возражаю. Ты же теперь работаешь.

Мейкон издает недовольный звук.

— Я все время забывал, что тебя нет рядом, и наклонялся, желая что-то прошептать на ухо. И каждый раз Крис смотрел на меня так, будто я сошел с ума.

Мои губы подергиваются в ухмылке. Крис — это Крис Чадсворт, один из самых сексуальных звезд Голливуда.

— Может, он думает, что ты в него влюблен.

— О, я уверен, что моя рука на его колене убедила его в этом. — Мейкон подмигивает, когда я смеюсь, однако в моем тоне, должно быть, что-то выдает меня, потому что выражение его лица быстро становится обеспокоенным. — Что случилось?

— Ничего. — Ничего, что я могу изменить. Ничего, что я, по крайней мере, не хотела, чтобы он заметил. Не собираюсь жаловаться ему, и меня бесит, что я показываю свои слабости. Я пытаюсь говорить спокойно. — Я немного устала, вот и все.

Мейкон ни на секунду не верит мне. Его глаза скользят по моему лицу, будто он каким-то образом способен прочитать мои мысли, если будет пристально вглядываться.

— Нет, тебя что-то беспокоит. Скажи мне что. Пожалуйста.

Меня заводит его нежное «пожалуйста». Сейчас любое уклонение от вопроса заставит его вцепиться в мои слова и попытаться перебрать все варианты, думая о худшем.

— Я чувствую себя здесь не в своей тарелке, — признаюсь я тихим голосом.

Его плечи расслабляются, и он наклоняет голову, приближаясь губами к моему уху.

— Я тоже. Как и все здесь.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

— Не нужно меня успокаивать, Мейкон. В этом нет необходимости. Ты здесь на своем месте. И я искренне не верю, что твои коллеги чувствуют себя тут некомфортно.

— Ты не веришь, — сухо говорит он, испуская глубокий вздох. — Позволь мне уточнить, потому что ты одновременно и права, и нет. Бывают моменты, когда во время работы я чувствую, что наконец-то нашел свое место, своих людей. И знаешь каково это? Это чертовски круто, Картофелька. Это такое облегчение. Но прямо за этим следует страх, что в одно мгновение все может исчезнуть. Поэтому большинство из нас никогда по-настоящему не будет чувствовать себя здесь в своей тарелке, конечно, если только они не стопроцентная элита Голливуда.

— Вот каково быть твоим шеф-поваром.

Его глаза темнеют, когда он смотрит на меня сверху вниз, и его прекрасные черты омрачаются.

— Ты несчастна, да?

Я не могу этого отрицать, поэтому отвожу взгляд. Он находит мою руку между складками моей юбки и переплетает наши пальцы, слегка притягивая меня к себе так, что мне приходится смотреть на него снизу вверх. В его глазах виднеется раскаяние.

— Ты несчастна.

— Мейкон… — Я отбрасываю всю свою жалость к себе, стыдясь, что позволила ей проявиться. — Я в порядке.

— Нет. — Его хватка становится крепче. — Это не так. Давай покончим с этой сделкой. Открой снова свой маленький ресторанный бизнес и не завись ни от кого. Ты можешь пользоваться кухней в доме, пока не встанешь на ноги.

— Нет, — твердо говорю я. — У нас была сделка. Я не убегу в страхе. Я справлюсь.

Мейкон нахмуривает брови.

— Я не хочу, чтобы ты «справлялась». Я повел себя как козел, когда согласился на это, зная, что делаю это только для того, чтобы позлить тебя.

Тепло разливается по мне как бальзам.

— Это была моя идея, и мы оба это знаем. Я не оставлю тебя в беде, Мейкон. Это было бы неправильно.

С явным раздражением он проводит рукой по волосам.

— Я больше не хочу этого, — хрипит он так тихо, что я почти пропускаю его слова из-за шума толпы. — Не нужна мне эта сделка, если она идет во вред твоему счастью.

— Мое счастье никогда не было частью договора, — шепчу я, больше для себя, чем для него.

Мейкон открывает рот, чтобы возразить, но замечает что-то позади меня, отчего вздрагивает, как от удара. Кровь отливает от его лица, окрашивая кожу в цвет высушенной на солнце грязи. Я подхожу к нему, касаясь пальцами его широкого запястья, и чувствую, как учащается его пульс.

— Мейкон?.. — Но затем смотрю по направлению его взгляда, и у меня пересыхает во рту.

Мужчина, шагающий к нам, — более взрослая версия Мейкона с седыми волосами. То же идеально скульптурированное тело, те же раскосые брови и угольно-черные глаза. Только губы у него другие, тонкие и плоские, отчего он кажется вечно озлобленным, словно это его хронический недуг. Из-за сильного алкоголизма кожа на его шее и лице опухла и раскраснелась.

Не тратя время на любезности, Джордж Сэйнт останавливается перед сыном.

— Знал, что найду тебя здесь, гарцующим перед прессой, как павлин. Ты всегда так отчаянно нуждался во внимании.

Лицо Мейкона приобрело прежний цвет, однако его голос звучит резко и жестко.

— Я бы сказал что-то про бревно в глазу или чья бы корова мычала, но не уверен, что твоего ума хватит, чтобы понять это.

Джордж Сэйнт прищуривается, и хоть этот жест чем-то напоминает жест Мейкона, в нем столько холодного уродства, что в этот момент они кажутся совершенно разными.

— Я думал, что выбил из тебя неуважение. Очевидно, мне следовало бить сильнее.

От его слов у меня стынет кровь, и я вдыхаю воздух, который причиняет боль легким при выдохе.

Хоть Мейкон и не смотрит в мою сторону, он явно понимает мои чувства, поскольку перемещается, закрывая меня своими широкими плечами, словно пытается воздвигнуть защитную стену между мной и своим отцом.

— Единственное, что я вынес из твоих побоев, так это ненависть к тебе. — Слова Мейкона вонзаются глубоко, как гвозди. — Поэтому пойми меня правильно, когда я нанесу ответный удар. И намного мощнее.

Лицо Джорджа бледнеет, а затем становится багровым.

— Ты у меня в долгу, мальчик.

— Я оставил тебя целым и невредимым, — огрызается Мейкон, хотя его голос низкий и твердый. — Учитывая то, что я хотел сделать, ты должен поблагодарить меня.

— Я прикончу тебя, — шипит Джордж, плюясь слюной. — Расскажи всем, кто ты есть на самом деле. Никчемный, бесхребетный маленький засранец…

— Нет! — слова срываются с моих губ, подобно выстрелу. Я совсем не планировала вмешиваться, но каким-то образом заговорила, инстинктивно обогнув Мейкона и встав перед Джорджем Сэйнтом. Но я не отступлю. Ярость застилает глаза ослепительно белым цветом, затуманивая границы всего. Она бурлит в моей крови, как гашеная известь. — Вы этого не сделаете. Вы провалите отсюда и заползете обратно в канаву, из которой вылезли.

Я взбешена, мое тело трясет от злости.

— Он — самый лучший человек в мире, которого вы когда-либо знали. И вам придется иметь дело со мной, если хоть пальцем посмеете к нему прикоснуться.

Шум толпы возвращается в полную силу, когда я наконец выдыхаю. Но от этого я не становлюсь менее спокойной, просто снимаю напряжение. А затем Мейкон делает шаг вперед одновременно со своим отцом. Все происходит так быстро, напоминая странный, ужасающий танец, в котором Мейкон прижимает меня к себе за талию, выпрямляясь и угрожающе нависая над Джорджем Сэйнтом, отчего тот спотыкается.

— Хватит. — Одно слово из уст Мейкона звучит как угроза и обещание. Что бы Джордж ни сделал дальше, он столкнется с непроницаемой стеной решительности Мейкона.

Холодные глаза его отца останавливаются на мне.

— Теперь я узнаю тебя. Невзрачная толстушка Бейкер с длинным языком. Раньше ты спорила с моим мальчиком, как кошка с собакой. Я знал, что тогда он хотел трахнуть тебя из ненависти. Но сказал ему не заморачиваться, ведь у него была красивая распутная сестренка, умоляющая его об этом. — Он насмехается над своим сыном. — Мне стоило догадаться, что ты не послушаешь. Опустился до неудачниц, сынок? Видимо, теперь тебя возбуждают толстухи.

Хватка Мейкона на мне усиливается, даже когда у меня болезненно перехватывает дыхание. Он явно чувствует мою реакцию, сильнее обхватывая мой бок своей большой и теплой рукой.

— Заткни свой поганый рот, пока еще можешь, — говорит он своему отцу. Его сердце быстро и ровно бьется о ребра под моей щекой. По его телу проходит дрожь, но он умело ее скрывает. — Если ты хоть на секунду решил, что в безопасности, раз мы находимся на публике, то ты глубоко ошибаешься.

Кажется, пока никто не заметил наш спор. Люди смеются и болтают группами. Однако это может закончиться дракой.

— Я думаю, — говорит Джордж Сэйнт, наклоняясь, — что ты будешь хныкать и умолять, как делал, будучи сопливым мальчишкой.

Мейкон не двигается, не проявляет ни капли эмоций, но я чувствую, как его тело дергается от отвращения и боли, которую ему определенно не хочется признавать. Потому что нравится нам это или нет, но только родные люди способны вырвать душу. Они точно знают, куда вонзить нож.

Я тяну руку к его груди, слегла прижимая ладонь к его бьющемуся сердцу.

— Давай уйдем отсюда, — говорю я, поднимая глаза. Все мое внимание сосредоточено только на нем. — Тебе больше незачем находиться здесь.

Глаза Мейкона блестят, но он моргает, взмахивая густыми черными ресницами, его взгляд ясен.

— Определенно незачем, — соглашается Мейкон, голос звучит мягко. — Идем, сладкая.

Он разворачивает нас, чтобы уйти, но Джордж Сэйнт в последний раз обрушивает на меня свои мерзкие колкости, оставляющие след на моей коже.

— Не строй из себя невесть кого, девчонка. Я-то знаю, что ты — никто. Незаконнорожденный, нежеланный подкидыш. Бейкеры подобрали тебя только потому, что им было тебя жаль.

Мейкон останавливается, все его тело трясет, подобно камертону. Я оцепенела, прижавшись к его боку. Стараясь исправить ситуацию, кладу руку на спину Мейкона и подталкиваю вперед, молча умоляя его игнорировать мерзкого типа, подарившего ему жизнь. И он делает это, пока уводит меня прочь отсюда, крепко обнимая рукой за талию в знак поддержки.

Глава семнадцатая

Делайла

Все время, пока я иду рядом с Мейконом, у меня звенит в ушах, а на лице застыла вымученная улыбка. Возможно, его лицо выражает подобные эмоции, но я не могу заставить себя повернуться, чтобы проверить. Неприятная встреча с отцом Мейкона, вероятно, заняла всего несколько минут. Тем не менее этого хватило, чтобы заставить меня почувствовать себя ничтожеством. Неприятный комок эмоций скользит по горлу, и я судорожно сглатываю.

Я позволяю Мейкону вести меня вслепую, пока толпа вокруг нас отступает и исчезает. И вот мы уже около машины, и к нам подходи Норт, чтобы открыть заднюю дверь. Но Мейкон касается его руки, наклоняясь так, что никто больше их не услышал.

— Дай мне ключи.

Что бы Норт ни увидел в глазах Мейкона, его взгляд заставляет повиноваться.

— В замке зажигания. — Закрыв заднюю дверь, он открывает переднюю пассажирскую для меня. В его глазах таится беспокойство, отчего я натянуто улыбаюсь ему, садясь внутрь.

Внутри большого внедорожника Mercedes блаженно прохладно, воздух равномерно обдувает, по радио тихо играет Sia. Слегка дрожа, я откидываюсь на мягкое кожаное сиденье, когда Мейкон обходит машину. С нетерпеливым ворчанием он бросает свою трость на заднее сиденье, а затем с удивительной ловкостью садится на водительское кресло, хотя его нога сломана, а ортопедический ботинок не маленький.

— Тебе обязательно быть за рулем? — не могу не спросить я. Мой голос напоминает звук хождения по гравию, поскольку у меня болит горло, будто я кричала. Мейкон бросает на меня уничтожающий взгляд, в его глазах таится что-то безумное, словно он держится из последних сил, и я поднимаю руку в знак успокоения. — Ладно. Поехали.

После еще одного ворчания мы трогаемся, плавно выезжая на дорогу. Никто из нас не произносит ни слова, пока он умело маневрирует в пробке. Хоть этот мужчина и попал в ужасную аварию, становится ясно одно, Мейкон — отличный водитель. В моей голове проносятся воспоминания о том, как мы сидели на уроках вождения, когда нам было по шестнадцать. Тогда он был любимчиком учителя, что, как обычно, раздражало меня. Более того, он побил мой рекорд по параллельной парковке на одну жалкую секунду.

Я бросаю на него взгляд и вижу, что он мрачно смотрит на дорогу. На его виске выступает пот. Мейкон начинает подергивать челюстью, продолжая вести машину с такой решимостью, будто все наладится, как только он доберется до места назначения.

Как ни странно, Мейкон направляется обратно в Малибу, а не на юг или в сторону Голливуда. Я не задаю лишних вопросов, однако не могу до конца расслабиться, поэтому безразлично наблюдаю за проплывающим пейзажем. Он поворачивает машину в Гриффит-парк и мчится к круговому маршруту. На первом пустом перекрестке съезжает на обочину и останавливает машину. В наступившей тишине тихо гудит двигатель.

Мейкон делает глубокий вдох, затем выходит из машины, закрывая за собой дверь. Я вскакиваю со своего сиденья и следую за ним. В воздухе, нагретом от жарких лучей послеполуденного солнца, витает сладкий аромат эвкалипта и полевых цветов. Мейкон на секунду останавливается, затем опирается предплечьями на крышу внедорожника. Он горбится, пытаясь сделать вдох.

Он хлопает ладонью по крыше, выкрикивая проклятие.

— Черт. Черт. Черт — Каждое ругательство сопровождается ударом по машине.

Я молча наблюдаю за ним, боясь и подойти слишком близко, и отойти слишком далеко. Он ненадолго сжимает глаза, затем широко открывает их, останавливая взгляд на мне.

— Ты в порядке? — Его голос врезается в мою нежную кожу.

«Да». — Я не озвучиваю это, но не думаю, что он будет спорить.

— А ты?

Мейкон снова наклоняет голову, двигая челюстью, затем поворачивается, глядя на город внизу. Его большой палец барабанит по металлической крыше в глухом ритме.

— Мне жаль.

— За что? За отвратительное поведение твоего отца? Или за то, что нам пришлось пересечься с ним? Уверяю тебя, ничего из этого не является твоей виной.

Его улыбка мрачная и вымученная.

— А кажется, что моя. Черт, я ненавижу его.

— Он отвратительный человек, — тихо отвечаю я.

Мейкон едва слышно соглашается, звуча сдавленно. Он опять склоняет голову, сжимая кулаки, и я понятия не имею, что сказать, чтобы сделать лучше. Я все еще не могу прийти в себя из-за того, что Джордж Сэйнт поведал Мейкону, и из-за того, как ужасно он с нами обращался.

Ровный голос Мейкона нарушает тишину.

— Помнишь тот случай в седьмом классе, когда я отвлекся и столкнулся с тобой перед кабинетом естествознания и ты обвинила меня в том, что я сделал это специально?

Учитывая, что у меня по всей видимости фотографическая память, когда дело касается Мейкона, я помню. Воспоминание больше не причиняет боль, а, наоборот, забавляет.

— Отвлеклась моя тетушка Делайла. Ты же отрицал это. Сказал, что не видел меня. Но я заранее выкрикнула предупреждение, поэтому каким образом ты не понял, что я была там?

Мейкон сжимает губы, отчего вокруг его рта образуются глубокие морщинки.

— Я не расслышал тебя потому, что у меня была вода в ушах с прошлой ночи, когда отец держал мою голову в ванне в наказание за то, что я пришел домой в грязных ботинках.

Ужас накатывает на меня волной, смывая все мысли и скручивая желудок.

— Мейкон…

— Не надо. — Он поднимает руку, в его взгляде одновременно загорается предупреждение и мольба. — Просто… не надо.

Я замолкаю, едва заметно кивнув ему в знак понимания. Бывают моменты, когда утешение придает силы, и моменты, когда хоть грамм сожаления может сломить тебя.

Печаль омрачает его глаза.

— Все эти годы, с самой первой встречи, я думал, что ты точно знала мотивы моих поступков. И клянусь, я думал, что ты видела каждую мою слабость. Казалось, что ты каким-то образом узнала, что меня избивали. Поэтому я набросился на тебя. Это был отвратительный поступок. Я ненавидел тебя, потому что думал, что ты видела, как меня унижали. Я думал, что ты видела все те сцены каждый раз, когда смотрела на меня.

— Нет, — хрипло шепчу я. — Я понятия не имела, что он… — Я не могу закончить, не желая оскорбить или развернуться и выследить Джорджа Сэйнта.

Мейкон фыркает слабо и без капли юмора.

— Теперь знаешь. Я чувствую себя таким дураком из-за своих домыслов. И из-за того, что дружил с Сэм, а не с тобой. Пустой, поверхностной Сэм, которая смеялась над твоими страданиями и поддерживала мои низкие поступки. Я видел в ней союзника. Мы были с ней похожи: оба набрасывались на других, пока это не стало нашим общим развлечением.

Меня будто приковали к месту, я не могу вымолвить ни слова.

Мейкон медленно качает головой и, прищурившись, смотрит на небо.

— Как видишь, я больше похож на него, чем ты думаешь.

Эти слова выводят меня.

— Нет. Ты на него совсем не похож. Ты сам сказал, что он научил тебя ненавидеть его. Тот факт, что тебя волнует то, что ты можешь быть на него похож, делает вас совершенно разными.

Похоже, мои слова не утешают его, а, наоборот, задевают. Мейкон поджимает губы, затем напрягает плечи под тонким шерстяным пиджаком.

— Он всегда говорил, что я совсем не похож на него. Сплошное разочарование. — Мейкон смотрит на меня немного грустными глазами. — И, к счастью, мне удавалось выглядеть как его точная копия, иначе он бы подумал, что я ребенок от водопроводчика.

— Он тебя не заслуживает, — яростно говорю я, повторяя те же слова, которые Мейкон сказал мне о Сэм. — И никогда не будет.

Его губы расплываются в невеселой улыбке.

— Тем не менее он считает, что заслужил мои деньги. Он то и дело пытается подать на меня в суд за наследство с тех пор, как умерла мама.

— Серьезно? — Хотя я не удивлена. Ни капли.

Выражение его лица становится мрачным.

— Проблема в том, что он подписал четкий брачный контракт. — Когда я издаю удивленный вздох — потому что правда этого не ожидала, — он встречается со мной взглядом. — Мой дедушка обоснованно полагал, что мой отец жулик. Он настаивал на защите наследства моей мамы. Мой дорогой папаша не получил ничего, кроме того, что заработал сам.

— Я удивлена, что он согласился на это.

— Думаю, он предполагал, что если скажет «да», то завоюет доверие мамы, а затем очарует ее настолько, что она разорвет этот договор. — Мейкон тяжело сглотнул. — Его план провалился, так как он не смог долго держать себя в руках.

Во время жизни в Шермонте я почти не видела маму Мейкона, при этом помню ее хорошо — миниатюрная, стройная, с каштановыми волосами, которые всегда падали гладкой волной на плечи. Ее глаза цвета зимнего озера были большими, круглыми и печальными. В Сесилии Сэйнт была хрупкость, которая заставляла человека хотеть защитить ее и чувствовать себя немного жалко.

— Он… он ее тоже бил?

— Нет. — В голосе Мейкона проскальзывает что-то вроде благодарности. — Он понимал, что лучше не стоит. Знаешь, что самое печальное? Она разводилась с ним, когда умерла. Я нашел документы. Он еще не подписал их.

На мгновение мы оба замолкаем. Мое горло пересохло и болит, мне хочется крепко обнять Мейкона. Но я остаюсь неподвижной.

— Мне очень жаль, Мейкон. Жаль, что из твоей жизни ушел не тот родитель, а дерьмовый продолжает находить способы портить ее.

Мимо проезжает машина, поднимая пыль и развевая подол моей юбки. Мейкон не дрогнул, продолжив изучать меня серьезным взглядом.

— Тебя удочерили.

Тень полных ненависти слов Джорджа Сэйнта врезается в сердце.

— Да.

Я не стыжусь этого факта. С чего бы? Ни один человек не может выбрать, где ему родиться. И все же были времена, когда было неприятно осознавать, что Сэм родной ребенок мамы и папы, а я нет. Будто из-за этого маленького факта я становилась младшей дочерью.

Не помогло и то, что Сэм была красивая и популярная, в то время как я была проблемным ребенком, вечно ссорилась с Мейконом или кем-то еще, кто раздражал меня. И мне было так стыдно за все это, потому что родители любили меня всем сердцем и душой. Они всегда относились ко мне как к своей любимой, пусть и немного неуклюжей дочери. Поэтому я попыталась похоронить эти чувства так глубоко, чтобы они больше никогда не вышли наружу. Их родословная стала моей. Они были для меня всем. Всем, что у меня было. Однако волнение, желание угодить и защитить всегда всплывали на поверхность.

— Твой отец был неправ в одном. Я не подкидыш. Они удочерили меня, потому что хотели ребенка, но не могли зачать. Они довольно долго пытались. Когда пришли документы на меня, мама оказалась беременна Сэм, что было полной неожиданностью. Она всегда говорила, что ей вдвойне повезло. — Эти слова застряли в моей голове на долгие годы. Они помогли мне стать той, кем я являюсь сейчас.

Лицо Мейкона стало задумчивым, и он сжимает руки вместе, положив их на крышу внедорожника.

— Я не знал. Как я не заметил?

Я понимаю, о чем он говорит. Я невысокая, пышная, темноволосая и кареглазая. Моя кожа светло-бежевая зимой и золотисто-коричневая летом. Мама и Сэм — блондинки с голубыми глазами, высокие, стройные, с молочно-белой кожей зимой и чуть темнее летом. Папа тоже мог загореть летом до темно-бронзового цвета, но его волосы были светлее и более холодного тона, чем у меня. И если вы видели нас всех вместе, то по этим признакам можно было заметить, что я выделялась.

— Честно сказать, не знаю — все остальные в городе знали, но даже тогда я догадалась, что ты понятия не имел об этом.

Каким-то образом мы оказались рядом, наши руки почти соприкасались. Он наклоняет голову, чтобы встретиться со мной взглядом, сведя брови вместе.

— Но как ты поняла это?

— Потому что ты бы сказал что-нибудь на эту тему.

Мейкон морщится.

— Мне не хочется думать об этом.

Я задыхаюсь от его тоскливо-радостного смеха.

— Мейкон, ты всегда бил по больному. Черт, да ты заставил всю школу называть меня Картофельным Шариком. — Качая головой, я смотрю на туманную долину. — Мне до сих пор снятся кошмары, как в меня бросают те самые жирные шарики. Ради всего святого, ты все еще называешь меня Картофелька.

Долгое время мы просто стоим, я тяжело дышу, моя грудь вздымается и опускается, а Мейкон смотрит на меня, как в первый раз.

Но затем он моргает, медленно взмахивая своими густыми ресницами.

— Ты знаешь, кто твои биологические родители?

— Нет. — Я прислоняюсь бедром к машине. — Мама и папа предложили мне связаться с ними. Но я не захотела.

Качая головой, я вздыхаю и изучаю свои черные туфли-лодочки, ставшие белыми от пыли.

— Я боялась открыть эту сторону своего прошлого. Что, если мои биологические родители все еще были вместе и захотели бы забрать меня? Что, если у них родился еще ребенок после меня и они его оставили? Что, если они были ужасными людьми? Или что, если их история оказалась бы настолько печальной, что разбила бы мне сердце? Мой список страхов был, есть и будет бесконечным.

Пожав плечами, смотрю на Мейкона.

— Мне показалось, что лучше оставить все как есть. Кроме того, у меня есть родители. И они не перестают ими быть только потому, что не зачали меня.

— Они отличные родители, — говорит Мейкон с любовью. — Раньше мне хотелось, чтобы они были моими.

— А уже нет? — дразню я.

В его глазах появляется странная эмоция.

— Так мы стали бы братом и сестрой, поэтому нет.

— Не волнуйся, от мысли, что ты мой брат, мне тоже становится не по себе. — Но не в том смысле, о котором он, вероятно, подумал.

— Я так и думал. — Он быстро подмигивает мне.

Я молчу секунду.

— Может, однажды я сделаю тест ДНК и узнаю, из какого я теста.

— Я могу сказать тебе это, — легко говорит он. — Из конфет, пирожных и сладостей всевозможных.

— А ты, значит, из улиток, ракушек, противных змей и лягушек[35].

Мейкон качает головой.

— Никогда не понимал смысла этой песни.

Прошлое внезапно кажется одновременно и далеким воспоминанием, и таким близким. Погруженный в свои мысли, Мейкон смотрит на раскинувшийся под солнцем город, окутанный дымкой. Вокруг его глаз образуются морщинки от напряженных мыслей.

— В старшей школе я вел себя как урод.

Из меня вырывается еще один смешок.

— Это правда.

— А ты была негодницей.

Я бросаю на него быстрый взгляд.

— Что?

Мейкон слегка приподнимает подбородок.

— Насколько я помню, ты сказала, что не важно, насколько я хорош собой, внутри я всегда буду уродлив. Никчемная душа, которая никогда не найдет искупление.

Тупое, тяжелое чувство пронзает грудь, когда я встречаюсь с его пристальным взглядом и болью, затаившейся в нем. Я по-настоящему ранила непоколебимого «Мне плевать на всех и на все» Мейкона Сэйнта. Когда мы были детьми, он никогда не проявлял ни капли нежных эмоций, никогда не позволял мне видеть ничего, кроме своего идеально созданного образа. Но теперь он показывает себя настоящего, и я не могу игнорировать это.

— Черт, — шепчу я, сжимая руки. — Это было сказано чересчур драматично и низко.

— Это точно. — Мейкон дотрагивается до моей руки. — Ты никогда за словом в карман не лезла.

Медленно, словно боясь, он касается моих кончиков пальцев своими, и по какому-то молчаливому согласию я переплетаю наши пальцы вместе. Мейкон проводит подушечкой большого пальца по моим костяшкам. Я замираю, боясь, что любое движение развеет чары и он остановится. Я не могу его разгадать. Вот мы здесь, вспоминаем худшие моменты нашего прошлого, и все же он прикасается ко мне так, будто моя кожа сводит его с ума и он не в силах прекратить это.

— Боже, Делайла. — Мейкон явно сердится на себя, и его прекрасные черты искажаются от злости. — То, что мы говорили друг другу. Мы вели себя ужасно.

От этих слов я начинаю смеяться и, несмотря на давящее чувство в груди, чувствую себя сейчас очень хорошо.

— Мы вели себя абсолютно ужасно.

Он хмыкает в знак согласия.

Я выдыхаю.

— Мне стыдно за себя.

— Не надо. Мы не можем изменить прошлое. И ты не знала, как твои слова влияют на меня. — Он дергает свои пальцы, наклоняясь в мою сторону. — Я называю тебя Картофелька из-за чувства привязанности. Но если тебе это причиняет боль, то я перестану тебя так называть.

Теперь я сомневаюсь.

— Сначала оно меня бесило, но сейчас… я к нему привыкла.

— Привыкла, — повторяет он, не веря. — Как к раздражающему заусенцу? — Он явно смеется про себя.

— Ты заусенец, Мейкон, — нежно говорю я, поддразнивая.

На его лице мелькает быстрая усмешка, но она исчезает, когда он обращает взгляд на меня.

— Думаю, что так и есть. Прости, что много лет назад причинял тебе боль, Делайла. Тогда я был несчастным подростком, и, к сожалению, ты приняла на себя основной удар.

Комок встает у меня в горле. Выражение его лица спокойное, плечи напряжены, будто он ждет моих осуждений. Я тяжело сглатываю.

— Я тоже не должна была говорить тебе те гадости. Они не были правдой.

Он отпускает мою руку. Лишившись его теплого прикосновения, я чувствую опустошение. Меня охватывает меланхолия. Я обхватываю себя руками за талию.

Моргая, смотрю на небо, делаю глубокий вдох и выдыхаю.

— Что ж, сегодня был насыщенный день.

— Дерьмовый, — соглашается Мейкон, хрипло смеясь. — Курица была пересушена, а овощи приготовлены без души.

— Я не хотела этого говорить, но да.

Он засовывает руки в карманы и изучает горизонт. Солнце заходит, скрываясь за дымкой смога.

— Как насчет того, чтобы мы сделали что-то совершенно непохожее на нас и объявили перемирие?

Перемирие. Что означает, что мы приближаемся к статусу друзей. Я никогда не думала о Мейконе Сэйнте как о друге. Однако сейчас скажу, что не против этого. Думаю, я смогу быть его другом. Наверное.

— Хорошо. — Я прочищаю горло. — Мне это нравится.

Он одаривает меня оценивающим взглядом, от которого по моей груди пробегает жар, а затем подмигивает, слишком обаятельно.

— Хорошо. Мне бы не хотелось думать, что мой шеф-повар однажды может отравить меня.

Вздохнув, я кладу руку ему на грудь.

— Я бы никогда не использовала бы яд. Если бы я хотела, чтобы ты умер, я бы опустилась до более грязных приемов[36].

— Ловлю на слове, Картофелька.

Глава восемнадцатая

Мейкон

Тимоти проходит ко мне с чертовски веселым настроем, что никак не облегчает мою головную боль и не поднимает мое паршивое настроение.

— Я не с пустыми руками, — объявляет он, ставя большую коробку на стол для завтраков.

Я следую за ним дальше на кухню.

— Почему-то я в этом даже не сомневаюсь.

Он широко улыбается.

— Ты прав. — Сняв крышку с коробки, он достает фальшивый топор и кладет его на пустое место на столе. — Тебе нужно кое-что подписать.

Продюсеры сериала и я предприняли идею раздать памятные вещи с автографами для благотворительных организаций. В течении года я организовываю игры в пейнтбол и увлекательные забеги для детей или отправляюсь в туры со своими коллегами по съемкам, чтобы встретиться и познакомиться с определенной категорией людей, но пока я не готов к турам, поэтому было принято решение подписать автографы, чтобы Тимоти и его команда раздали их.

— Как думаешь, мои страницы в социальных сетях — полный отстой? — неосознанно спрашиваю я, пока подписываю все, что он мне вручает.

Тимоти делает паузу.

— Хммм… дай подумать… Я помню, что говорил это, ох, кажется, около пятидесяти тысяч раз за последний год. — Сарказм так мило звучит из его уст.

Я ухмыляюсь.

— Я помню. — Правда, смутно. Проблема в том, что общение с прессой — моя самая нелюбимая часть работы, поэтому я, как правило, многих блокирую. Тимоти знает это и помогает максимально облегчить эту задачу. Вот почему он на вес золота.

Он наливает себе стакан сладкого чая Делайлы и издает радостный возглас.

— Осторожно. — Я борюсь с улыбкой. — Он вызывает привыкание и в нем, вероятно, около тысячи калорий.

Я совершенно уверен, что Делайла готовит его специально, чтобы помучить меня. Вчера я тайком налил стакан и выпил его, как моряк, нашедший потерянную бочку рома. От этого сладкого вкуса детства у меня в горле встал ком. Хотя скорее от воспоминаний о детстве в доме Бейкеров.

Тимоти не решается снова поднести стакан ко рту, но затем пожимает плечами и делает еще один глоток.

— К черту все. Сегодня я сделаю дополнительную кардиотренировку.

Я подписываю маленький плакат, на котором мое изображение в костюме Арасмуса.

— Порой я скучаю по жизни на юге, где я мог спокойно пить сладкий чай.

— Возьми меня с собой, — говорит Тимоти. — Потому что этот чай божественен. Откуда он у тебя?

— Делайла варит его.

— Мне нравится эта девушка.

Я подписываю перчатку из искусственной кожи.

— Я обязательно скажу ей.

— Нет необходимости. Она знает. И где сегодня твой супер-шеф-помощница? — Тимоти оглядывает кухню, будто она внезапно выскочит из-за стойки.

— В своей комнате. — Она еще не вышла, хотя уже одиннадцать. Я также не получил свой утренний коктейль. Я бы подшутил над ней, но мне совсем не хочется. Общение с моим отцом оставило неприятный след на нас обоих, но это также сплотило нас, что было одновременно и неожиданно, и неминуемо. Наши отношения развиваются не так, как ожидалось. Проблема в том, что я понятия не имею, как нам поступить. Если вообще есть какие-то «мы».

В любом случае прятаться — совсем не похоже на нее. Я сжимаю ручку и сосредотачиваюсь на раздаче автографов.

Тимоти ставит пустой стакан на стол.

— Итак, скажи мне, откуда у тебя появился внезапный интерес к своим социальным сетям?

Я напрягаюсь.

— Ниоткуда. Я просто так спросил.

— Ладно. Я куплюсь на это. На этот раз. — Он садится на барный стул и барабанит ногтями по столешнице, наблюдая за мной. — Это Делайла раскритиковала их, да?

— Почему ты думаешь, что это была Делайла?

— Потому что она умна и явно не боится тебя.

При этих словах я слабо улыбаюсь, но быстро прекращаю.

— Она считает, что они выглядят жалко. Плохо отражают настоящего меня.

— Так и есть. — Тимоти достает из сумки маленькую пудреницу и смотрит на свое отражение. Нахмурившись, он начинает поправлять свой макияж легкими похлопываниями. — Но мы будем работать над этим.

— Делайла сказала, что поможет мне. — Я останавливаюсь, съеживаясь внутри, когда Тимоти приподнимает одну из своих идеально ухоженных бровей.

Он закрывает пудреницу и убирает ее.

— Поскольку ты сегодня открыт для щекотливых тем, я хотел бы поговорить с тобой о том, как мы будем справляться с этим ближайшие месяцы.

Я откидываюсь на спинку стула, разминая затекшие запястья. Кость почти зажила, но подписание автографов не идет ей на пользу.

— Что ты имеешь в виду под «справляться»?

— Тебя сбила чокнутая фанатка, Сэйнт.

— Я в курсе.

— Стоит предположить, что это как-то на тебя повлияло.

Пульс стучит в висках, когда я указываю на свое тело.

— Очевидно, я пострадал. А чего еще следовало ожидать?

Тимоти спокойно смотрит на меня, но во мне растет волнение.

— Я имел в виду ментально.

Еще бы. Я отвожу взгляд.

Тимоти вздыхает.

— Иначе быть не может. Меня бы это напугало до чертиков. Но ты не хочешь, чтобы люди это видели. — В его голосе появляется нотка непрошенного сострадания. — Тебе нужно чаще появляться на публике. Пусть они увидят тебя сильным и несломленным.

Из меня вырывается резкий смех.

— Со мной, мать твою, все в порядке, Тим.

— Неудачный выбор слов. — Он протягивает руку, будто хочет погладить меня, но затем, очевидно, передумывает. — Послушай, после благотворительного обеда мы получили кучу положительных отзывов. Люди хотят наблюдать за твоей жизнью. Индустрия хочет видеть тебя. Так дай им это.

— Хорошо, я буду чаще выходить, — бормочу я.

Тимоти прикусывает уголок губы, и я понимаю, что за этим не кроется ничего хорошего.

— Дело в том, Сэйнт, что будет лучше, если тебя будут видеть счастливым.

— Счастливым? — Я провожу рукой по волосам. — Хорошо, сдаюсь. Каким образом я должен выглядеть счастливым?

— Думаю, тебе стоит сходить на свидание.

— Свидание? — Ох, черт, только не это.

Он наклоняется вперед.

— Не надо так на меня смотреть. Позволь для начала мне все объяснить.

— Тогда поторопись и объясни.

— Поход на свидание отвлечет внимание от аварии и сосредоточит его на твоей личной жизни.

— Учитывая, что я не хочу, чтобы мою личную жизнь освещали, я вряд ли на это соглашусь.

Тимоти втягивает щеки, будто пытается сдержать ответ.

— Аня Соренсен. Ты ее знаешь?

Вопрос застает меня врасплох.

— Да, конечно. Она проделывает невероятную работу в «Гаунтлет».

— Да. Но она новичок. Ей нужны хорошие отзывы.

— И ты считаешь, что публичный поход на свидание со мной поможет ей с этим? — Я фыркаю. — Да брось. Серьезно?

— Да. Абсолютно. — Тимоти хлопает меня по предплечью. — Перестань тупить. Сейчас тебя многие хотят. А могут хотеть еще больше. Ты один из самых желанных одиноких актеров индустрии.

Я закатываю глаза.

— Так что, если ты пойдешь на свидание с Аней, это поможет ей с пиаром и заставит людей говорить о тебе по-другому. Оптимистичнее. Да ладно, она великолепна и твоя большая фанатка. Ее рекламный агент говорит, что они будут очень признательны за помощь.

Меня бесит, что его слова имеют смысл. И что он заставляет меня чувствовать себя виноватым, если я откажу Ане. Вот только есть одна проблема.

— Черт… — Я тру свои усталые глаза. — Не думаю, что готов к свиданиям.

— Я понимаю. Но это не романтическое свидание. А фальшивое. По сути, это обычная актерская работа. Ты делал это много раз.

Это правда. У меня было много фальшивых свиданий, устроенных моим рекламным агентом. Все было сделано для того, чтобы создать образ, которого я вряд ли уже хочу придерживаться. Было бы ложью сказать, что некоторые из этих свиданий не принесли мне удовольствия. По правде говоря, я слишком сильно наслаждался их дополнительными преимуществами. Часто все начиналось как обычная договоренность, но в конце мы оба были не прочь закончить ночь быстрым одноразовым сексом. Приятное избавление от гнетущего давления с человеком, который точно знает, как все устроено в этой индустрии.

Мне приходится заставлять себя не смотреть в сторону кухонной двери, которая ведет в холл, а за ним в комнату Делайлы. Я не должен воспринимать поход на свидание с Аней как предательство. Это не измена. Мы с Делайлой только что объявили перемирие. Черт возьми, она моя помощница. И не важно, что я не могу перестать думать о ней. У нас ничего не получится… что бы там между нами ни происходило. Так почему бы не взять и не заняться своей личной жизнью? Попытаться выбросить ее из головы.

— Хорошо. Я сделаю это.

— Отлично, — почти визжит Тимоти. К счастью, он быстро успокаивается, прежде чем достать телефон. — Как насчет сегодняшнего вечера?

Я давлюсь смехом, ненужные эмоции тяжело давят на грудь.

— Зачем терять время зря, верно?

— Какой в этом смысл? — Тимоти пожимает плечами, занятый перепиской с агентом Ани, как я предполагаю. — Все, ты уже не можешь забрать свои слова обратно. Что сделано, то сделано.

Делайла

— Делайла. — Сквозь пелену приятного сна пробивается голос, пробуждая и дергая меня за локоть. — Делайла…

Нахмурившись, я зарываюсь глубже в свою мягкую кровать и игнорирую его. Мне знаком этот голос, и мне не хочется его слышать. Сон — мой друг. Мое счастливое место. Палец с шершавой подушечкой касается моей шеи. Прикосновение скользит по коже вниз по позвоночнику. Издав сдавленный крик, я верчусь, запутываясь в одеяле.

Раздается мужской смех, и я распахиваю глаза. Мейкон сидит на краю моей кровати, ухмыляясь мне с дьявольским удовлетворением.

— Ты — засранец, — шиплю я. — Ты прекрасно знаешь, как я боюсь щекотки.

До сих пор он никогда не использовал ее против меня, хотя я боюсь ее с детства.

— Засранец — это что-то новенькое. — Он смотрит на мою шею, будто обдумывает еще один вариант.

Я прищуриваюсь, натягивая одеяло. Боже, как от него вкусно пахнет. Мне хочется свернуться калачиком и вдыхать его. Нет, успокойся, девочка. Плохая, плохая, плохая Делайла.

— Что ты делаешь в моей комнате?

Мейкон сидит слишком близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Теперь я по опыту знаю, что от него исходит тепло и сила. В его объятиях приятно расслабиться. Я подтягиваю одеяло еще выше, для защиты.

— Ты не отвечала на сообщения. — Мейкон держит мой телефон в качестве доказательства. — Ты отключила звук.

— Да, я выключаю его, когда хочу, чтобы меня не беспокоили, — невозмутимо говорю я. — Ура технологии.

Он бросает на меня косой взгляд и убирает беззвучный режим. На меня обрушивается шквал вопросов в его типичном высокомерном тоне.

— Почему ты все еще в постели? Ты знаешь, что сейчас одиннадцать тридцать? Что случилось? — Он скрещивает свои мускулистые руки на груди и ждет ответа, горя от нетерпения.

Что-то в Мейконе задело меня за живое. Ни с кем другим у меня нет такой связи, как с ним. Неужели это из-за нашего прошлого? Или это просто обычное влечение? Скорее всего, и то, и другое. Я знаю, что он хочет, чтобы мы были друзьями. Друзьями, которые флиртуют. Я осознаю это, но пока не могу поверить.

Мейкон прочищает горло, вскидывая брови. Он, очевидно, не уйдет, пока я не отвечу, почему до сих пор в постели.

— У меня месячные, — говорю я. — Я чувствую себя раздутой и умирающей. Не хочу вставать. — Но это только отчасти правда.

Левый уголок его губ подергивается.

— Ты серьезно вот так просто взяла и сказала мне это?

— А я должна стыдиться нормальной функции организма?

Его щеки краснеют, и он хмыкает.

Не услышав ответа, я сворачиваюсь калачиком на бок и пытаюсь снова устроиться поудобнее. Буквально утром я чувствовала себя дерганым комком пульсирующей боли, но пара обезболивающих успокоили и расслабили меня.

— Я собираюсь снова лечь спать. Приготовь себе завтрак сам.

— Уже сделал. — Он наклоняется ближе, окутывая меня ароматом мыла с шалфеем, которым он пользуется, и чего-то исключительно присущего Мейкону. Его запах настолько знаком, выжжен в моей памяти, что даже в таком ослабленном состоянии я чувствую себя как дома. Мне это совсем не нравится. Я смотрю на него, приподняв бровь, как бы спрашивая об этом вторжении в мое личное пространство.

Мейкон выдыхает, отвечая мне взглядом, что я похожа на милого, сердитого котенка.

— Ты вообще собираешься вставать?

Столкновение наших взглядов слишком мощное.

— Нет. Приготовь себе обед тоже сам.

— Делайла.

От предупреждения в его голосе я фыркаю.

— Тебе лучше не связываться со мной сейчас, Мошенник. Я обладаю сверхчеловеческими способностями, дарованными мне богинями месячных.

Досадно, что такой богини не существует, только злая дьяволица, которая раз в месяц превращает мою жизнь в ад. Мне плохо, как после бутылки алкоголя, и я ужасно устала. Моя грудь болит, и я ни за что не буду бродить по дому Мейкона без лифчика. Отсюда и вытекает мой навязанный самой себе день в постели.

Но и это тоже не совсем правда. Мне нужно отдохнуть от Мейкона. Его слишком много. Я не должна жаждать увидеть его снова. Мне следует думать о других вещах, кроме смеха Мейкона, его дразнящих манерах и медовом рокоте его голоса. Черт! Я снова делаю это.

— Кыш, — бормочу я. — Уходи, пока кое-кто не сбросил на тебя дом.

Мейкон закатывает глаза на мою цитату из «Волшебника страны Оз», а затем поднимается, используя свою трость в качестве опоры.

— Хорошо. Но я присуждаю Норту награду «Работник месяца».

— Если наградой не будет шоколадный кекс, доставленный мне прямо в рот в течение следующих пяти минут, то мне все равно.

Мейкон фыркает, но в его глазах мелькает тень улыбки.

— Извини, я награждаю красным бархатом.

— Пфф. Тогда проваливай скорее отсюда. — Я отмахиваюсь, зная, что от него не так легко отделаться, и все же мне нравится дразнить его.

Как и ожидалось, Мейкон не двигается, кладя руку на бедро и глядя на меня из-под черного веера ресниц. Все веселье исчезает с его лица, когда я понимаю, что хмурюсь. Не знай я его так хорошо, то подумала бы, что он не решается что-то сделать. Тишина между нами затягивается, и он выдыхает, сжимая затылок одной рукой. Несправедливо, насколько прекрасно выглядят его бицепсы при этом движении.

— Тогда возьми выходной на сегодня, — наконец говорит он. — Я ухожу сегодня вечером.

От того, как он произносит это, по моей коже пробегают мурашки. Мне должно быть все равно. Он может идти куда захочет. Но в его взгляде есть какая-то вина. За что ему чувствовать вину?

— Хо-ро-шо, — говорю я, растягивая слово. — Повеселись.

Мейкон поджимает губы, словно ведет какую-то внутреннюю борьбу, но затем вскидывает подбородок.

— Если я не вернусь к завтраку, то напишу.

Ах, вот что. В моем животе скручивается странный, болезненный узел. Он идет на свидание. Когда-то этого стоило ожидать. Хоть я и называю его придурком, нельзя отрицать, что он красавчик. В конце концов, он звезда. Ему не составило бы труда найти девушку на одну ночь даже с мешком на голове или неприятным запахом изо рта.

Черт, я долго молчу, затем пожимаю плечом, будто сейчас оно не весит тонну.

— Как любезно с твоей стороны сообщить мне об этом.

Выражение его лица становится каменным, и я ловлю себя на том, что повторяю свои слова. Я сказала это слишком безразлично? Или недостаточно? В любом случае я не убедила его в том, что меня это не задело. Но на то есть оправдание. Нелегко разыгрывать усталую сварливость, когда изнутри тебя разрывает комок неприятной и ненужной ревности. Но я пытаюсь казаться невозмутимой.

— Это все? Потому что ибупрофен начинает действовать, и я опять хочу спать.

Ноздри Мейкона раздуваются от учащенного дыхания, но он одаривает меня мягким взглядом.

— Да. Это все. Увидимся завтра, спящая красавица.

Завтра? Теперь точно ясно, что он вернется завтра. Как только Мейкон уходит, тихо закрывая за собой дверь, я натягиваю одеяло на голову и проклинаю свои чертовы бушующие гормоны. Едва он исчезает из поля зрения, я уже скучаю по нему. Черт бы его побрал.

Глава девятнадцатая

Делайла

Я не лгала, когда сказала Мейкону, что мне нужен отдых. Отдых и валяние в кровати. Как только он ушел, я набросилась на ведерко мороженого с шоколадной помадкой, которое спрятала под пакетом замороженного горошка, зная, что Мейкон ненавидит горох и никогда бы не подумал заглянуть под него. Да, я тот самый шеф-повар, который следит за диетой своего клиента, даже когда его нет рядом. Боже!

Горечь покрывает язык, и виновато совсем не мороженое. Выбрасывая пустое ведерко в кухонное мусорное ведро, а ложку в раковину, я понятия не имею, что делать дальше. Я слишком долго спала, а в доме слишком пусто. На улице уже темно, мое лицо отражается в окне от света на кухне. Я выгляжу усталой и опухшей. И у меня прыщ на подбородке.

— Прелестно, — бормочу я, желая побыстрее это исправить. С полной решимостью иду в свою комнату, наношу маску, сужающую поры, и принимаю долгий горячий душ. Закутавшись в халат, я отправляю сигнал SOS своим друзьям.

В старших классах я думала, что выберусь из своего маленького городка, найду своих людей и окунусь в гламурную жизнь, похожую на «Секс в большом городе». Этого не произошло. Я завела друзей, но с годами дружба изменилась. Кто-то уехал, кто-то женился, кто-то увяз в своей карьере. У некоторых даже появились дети. Все сводится к тому, что мне почти не с кем тусить в баре, и я все меньше и меньше общаюсь с друзьями.

Сейчас я крайне нуждаюсь в разговоре, в чем угодно, лишь бы отвлечься. Как и следовало ожидать, некоторые друзья заняты — хотя сегодня вечер пятницы, — однако Джиа отвечает, предлагая приехать к ней и Хосе в их ресторан. Они — два моих самых любимых человека, и мысль о том, чтобы провести с ними время, дает мне заряд энергии, необходимый, чтобы начать собираться.

Прежде чем уйти, я сажусь на край кровати и беру телефон. Ни одного сообщения. А чего я ожидала?

Мейкон не напишет. У него свидание.

Прекрасно.

Отлично.

Замечательно.

Чувство одиночества захлестывает меня с такой ошеломляющей силой, что я резко втягиваю воздух, как будто оно может меня утопить. Веки начинает покалывать от непрошеных слез. Я делаю еще один быстрый вдох и понимаю, что набираю сообщение, хотя знаю, что это бесполезно.

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Понятия не имею, где ты и что делаешь. Мне уже должно быть все равно, но это не так. В последний раз я не успела тебе сказать, что живу в доме Мейкона. Это место постоянно напоминает мне о том, что ты сделала — да, я в курсе, что ты сказала тем фанаткам, где он будет. Мне так стыдно за тебя. Возможно, я бы смогла понять, если бы ты ПОГОВОРИЛА СО МНОЙ. Но ты прячешься. Черт возьми, Сэм, прекрати это делать. Мейкон достоин лучшего, чем то, как ты с ним поступила. Да, Мейкон. Он не такой уж плохой. Больше нет.

Я нажимаю отправить, затем быстро набираю другой текст. Переписываясь с человеком, который не получит сообщения, я почему-то чувствую, что мой секрет в безопасности. Как молчаливое соглашение.

От ДиПрелесть СэммиБейкер:

Он мне нравится. Он мне очень сильно нравится.

Быстро, как будто сам Мейкон может подкрасться сзади и прочитать написанное, я закрываю диалог и направляюсь к своей машине. И только сидя у Джиа, понимаю, что на этот раз сообщения Сэм доставлены.

Мейкон

Раньше я был решительным. Это было одно из моих лучших качеств. Я с горечью размышляю об этом, отправляя в рот кусочек сашими и пережевывая его так, словно это жесткий стейк, а не шелковистый свежий тунец. Черт побери, даже вкус еды заставляет меня думать о ней. Делайла — женщина, разрушающая мою решительность.

Мне следует думать о женщине, которая сидит передо мной. Аня Соренсен. Она просто сногсшибательная: большие, блестящие, карие глаза, высокие скулы, пухлые губы и безупречная загорелая кожа. От нее исходит аура звезды. Люди видят ее мельком и в конечном счете пялятся. Она на удивление спокойна.

Она мне нравится. А я веду себя паршиво. Проглотив еду, натягиваю улыбку.

— Как дела с «Гаунтлетом»?

Аня делает паузу, хватая палочками кусочек рулета с авокадо.

— Все замечательно. Прекрасно.

Она одаривает меня сияющей улыбкой. Но уголки ее губ напряжены.

— Ты устала?

Ее улыбка исчезает.

— Боже, я выгляжу уставшей?

От беспокойства на ее лице мне становится не по себе. Нам запрещено выглядеть усталыми и вялыми на публике.

— Вовсе нет. — И это правда. Она такая же ослепительная, как и всегда. — Я просто спрашиваю из опыта.

С тихим вздохом она опускает плечи.

— Это какое-то безумие, верно? Я чувствую себя на взводе, в голове постоянно слышится гул со съемок.

Это одна из причин, по которой некоторые актеры употребляют наркотики — чтобы отключать эмоции, ведь все мы боимся потерпеть полный провал.

— Я научился спать сидя. — Хватаю еще один кусочек сашими. — Это помогает.

— Кажется, я не могу отключить свой мозг. — Она машет изящной рукой в воздухе в беспомощном жесте. — Он постоянно работает на полной скорости.

— Строки вечно повторяются в твоей голове? Наряду с чужими?

Выражение лица Ани понурое и понимающее.

— Черт, я даже помню инструкции, которые продюсер дает съемочной группе.

Мы обмениваемся улыбками. Где-то слева от себя я чувствую объектив камеры. Затем слышу щелчок, повествующий о снимке. Я быстро улавливаю виновника ситуации — парень молниеносно кладет телефон на стол, отводя от меня взгляд. Впрочем, я не возражаю. За этим я сюда и пришел — чтобы меня увидели с Аней.

По крайне мере, отчасти. Тимоти предложил сходить на фальшивое свидание с Аней, вот как он это преподнес. Но причина, по которой я согласился, куда более запутанная. Мне нужно было выбраться из дома, подальше от Делайлы.

Она все равно избегает меня, ясно давая понять, что не хочет говорить о перспективе наших отношений. Ладно, мы не обсуждали этот вопрос напрямую. Потому что каждый гребаный раз, когда я пытаюсь, она убегает от меня, как краб от чайки.

Я знаю Делайлу так же хорошо, как самого себя. Она убегает в страхе. Я не виню ее. Мне сейчас тоже не по себе. Чертовски странно осознавать, что ты влюбляешься в своего врага детства. Это заставляет меня о многом задуматься. Заставляет чувствовать неуверенность. А я ненавижу это, черт возьми.

У меня все внутри переворачивается, и я сосредотачиваю внимание на девушке, которая должна напомнить мне, что в мире полно женщин. И каждая из них прекрасна.

Полная чушь. Будь люди взаимозаменяемы, мы бы никогда ни к кому не привязывались. Только сейчас становится ясно, что Делайлу невозможно заменить Аней.

Аней, которая улыбается мне, ее глаза нежные и манящие.

— Знаешь, есть только одна вещь, которая отвлекает меня от работы сейчас.

Она достаточно близко, чтобы я уловил запах ее духов. Такой же, как у Делайлы, что подобно удару под дых. Знакомый аромат яблок, тростникового сахара и карамели. Только у Ани он другой. Не хуже. Просто другой. Менее соблазнительный. Он не заставляет мой член встать, как запах Делайлы.

Господи, я явно влип. Сопротивляюсь желанию дернуть себя за воротник.

— А? — О чем мы там говорили?

— Секс.

Верно.

— Секс.

Блестящие губы Ани изгибаются в лукавой улыбке.

— Горячий, потный секс. Ну, знаешь, во время которого ты забываешь собственное имя?

Я одним залпом выпиваю ледяную воду, и что-то внутри меня болезненно сворачивается. Знаком ли я с таким сексом? Нет. Нет, мать вашу, не знаком. Я знаю, как доставить удовольствие женщине. Я потратил годы на изучение того, как заставить их испытывать лучший оргазм в их жизни, чтобы после они умоляли меня повторить. И вы спросите, для чего? Так они не замечают, что я не кончил, как они, и что не особо вовлечен в процесс.

Во рту растекается горький привкус обиды. Я больше был заинтересован во флирте с Делайлой, чем возможностью оказаться у какой-либо женщины между ног. Насколько это, черт возьми, удручает?

Почему, черт возьми, это должна быть Делайла? Почему именно она? Будь на ее месте другая, все было бы намного проще. Я бы с удовольствием согласился на секс. Черт, я бы нырнул в него с головой.

Почему это не может быть Аня, которая с интересом смотрит на меня и ждет ответа?

— Секс благотворно влияет на тело, — говорю я. Избитая фраза, сопровождаемая моей фирменной улыбкой.

Меня тошнит и от одного, и от другого.

Аня облизывает нижнюю губу, затем оглядывается вокруг, прежде чем вновь встречается со мной взглядом.

— Хочешь выбраться отсюда?

Часть меня хочет хныкать, потому что мне даже не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы она предложила это. Другая же часть хочет ударить кулаком по столу. Потому что я даже не чувствую пробуждения интереса, хотя знаю, что два месяца назад он был бы. Я бы отвез ее к ней домой и перевернул бы ее мир.

А потом ушел бы домой такой же одинокий, как и всегда, ты, жалкий неудачник.

Я стучу зубами, пытаясь заставить себя расслабиться. Мне не хочется ранить чувства Ани. Что поделать, если я не хочу ее трахать.

— Аня, я считаю, ты прекрасна…

Ее улыбка исчезает.

— Но я не нравлюсь тебе.

Потирая затылок, я говорю ей правду:

— Я влюблен в девушку, которая не влюблена в меня. Сегодня вечером я пытался избавиться от этого чувства. Прости. Это было паршиво с моей стороны.

— Эй, — она протягивает руку, накрывая мою, — у всех такое бывало.

— Это отстой, — бормочу я.

Она смеется.

— Истинная правда. Но я вот что тебе скажу, избегая этих чувств, ты не заставишь их исчезнуть и не вытащишь себя из Отстойвила.

Я слегка сжимаю ее руку.

— Мне не очень-то хочется застрять в Отстойвиле. Ты замечательный человек.

Она широко улыбается.

— Знаешь, в другой жизни у нас, наверное, был бы очень страстный секс.

— Наверное, — соглашаюсь я. Но лгу. Инстинктивно понимаю, что в какой бы жизни я ни жил, я бы все равно отыскал Делайлу.

Внезапно я перестаю дышать. Мне нужно убраться отсюда.

Слишком много времени уходит на то, чтобы завершить свидание и вернуться домой. И как только я оказываюсь на пороге дома, то понимаю, что в нем тихо и темно, горит только уличный свет. Я бесшумно поднимаюсь наверх, боясь разбудить Делайлу, но останавливаюсь, когда вижу, что ее дверь открыта, а комната пуста.

Она ушла?

Я этого не ожидал. Из меня вырывается невеселый смех. Отчего-то я был чертовски уверен, что она будет ждать меня здесь. Как высокомерно.

Не утруждаясь включить свет, спускаюсь вниз за стаканом воды. Делайла экспериментирует с различными вкусами воды в надежде, что каким-то образом она покажется мне более вкусной и менее жесткой, чем обычная, которую мне приходится пить.

Ее уловка сработала. На самом деле я каждый раз жду новую порцию. Сегодня это огурец, мята и клубника. Налив стакан, усаживаю свой зад на стул в большой комнате. В темноте отправляю сообщение Норту.

Ты знаешь, где она?

Я не утруждаю себя объяснять Норту, кого подразумеваю под словом «она». Он и так знает, поскольку отвечает достаточно быстро.

Нет. Проверь запись с камер.

Камеры установлены в доме у входной двери, вдоль подъездной дорожки и вокруг главных ворот. Несмотря на то что только у Норта есть доступ к записям, я отказался размещать их в других местах. Внезапно осознаю, что Делайла где-то там, снаружи, как и одна из женщин, которая преследовала меня.

Если Делайла пострадает от рук одержимой мной фанатки или та пристанет к ней, то я не знаю, что сделаю. Воздух в моих легких иссякает. У меня дрожат пальцы, когда я печатаю.

Она должна была оставаться дома. Ее должны были охранять.

Матиас наблюдает за Фредерикс. Она и близко не подойдет к Делайле.

Слабое утешение, особенно когда дом пуст и я понятия не имею, куда ушла Делайла. Меня не волнует, что это шпионаж: я открываю записи с камер. И вот она, одетая в облегающее платье с запа́хом и красные туфли на каблуках. От ее наряда у меня текут слюнки. Она ушла вскоре после меня, а сейчас час ночи. Ох, до чего я докатился. Я сказал ей, что собираюсь гулять всю ночь, ясно давая понять, что с кем-то встречаюсь, а она должна была остаться и ревновать? Нет. Она тоже ушла. Этого следовало ожидать. Только теперь я дома один и чувствую себя дураком. По многим причинам.

Я не могу описать эмоции, бушующие внутри, но мне они не нравятся. Отложив телефон, закрываю глаза и размеренно дышу. Хочется думать, что она в безопасности. Нельзя позволить иным мыслям затуманивать голову.

Ни разу в жизни я не сожалел о своей юности, как сейчас. Я издевался над Делайлой из страха и глупости. Моему поведению нет оправдания, и я понятия не имею, как исправить содеянное. Но я должен сделать это, поскольку моя потребность в ней растет с немыслимой силой, становясь все сильней. Она мне небезразлична. Далеко не безразлична.

Все может превратиться в пепел, если между нами что-то пойдет не так и я окончательно потеряю ее. Но сидя здесь в темноте в ожидании, когда она вернется домой, просто чтобы узнать, что она в безопасности, просто чтобы услышать ее голос и увидеть ее лицо, я ясно понимаю, что не могу больше продолжать притворяться, что мне все равно.

Вопрос в том, хочет ли она меня? Я поймал ее взгляд, когда она думала, что я не смотрю. Она даже не понимает, что я чувствую ее взгляд на себе, как горячую руку, поглаживающую мою кожу. Каждый. Черт. Возьми. Раз.

Я вспоминаю, как она уютно устроилась у меня на коленях с полным доверием и наслаждением. В тот момент все казалось идеальным и правильным. Чувствовала ли она тогда то же самое? Возможно, да. А возможно, и нет. Как только она поняла, что натворила, то отпрыгнула от меня как ошпаренная.

— Да что же со мной такое? — Мой голос — скрежет в темноте. Я прижимаю пальцы к своим уставшим глазам, впитывая их тепло.

Я не бегаю за женщинами. Я — вечный холостяк. Меня это устраивает. Если я впущу людей в свою жизнь, то они могут увидеть то, что им не понравится. Делайла уже видела все мои пороки. И все равно рядом. И вот я размышляю о том, чтобы отбросить свою гордость ради нее. Когда гордость — единственное, что меня удерживает. Отчего задаюсь вопросом: «А стоит ли она того?»

Делайла

Такси высаживает меня у порога. В окнах темно. Только оставленный мной свет вдоль аллеи и холле горит ярким огоньком. Одного взгляда на это достаточно, чтобы отрезвить меня и лишить радостного возбуждения.

Нет, я не буду думать о нем. Нет. Нет-нет-нет-нет.

Я вхожу, и меня встречает тишина пустого дома. Неприятная мысль о том, где сейчас находится Мейкон, тяжелым грузом ложится на душу. Опираясь на стену для поддержки, я сбрасываю туфли, и одна из них улетает слишком далеко. Она со звуком ударяется о стену, и я фыркаю, прежде чем, спотыкаясь, направиться на кухню. Мне нужно выпить немного воды, чтобы избавиться от похмелья.

Дабы развеять ужасную тишину, начинаю петь «Comfortably Numb», посмеиваясь между строками, потому что знаю, насколько глупо выгляжу.

— Ты поешь Pink Floyd?

Глубокий голос Мейкона, доносящийся из темноты, заставляет меня громко взвизгнуть. Я разворачиваюсь так быстро, что мне приходится ухватиться за одну из колонн, украшающих большую комнату, чтобы не упасть на задницу.

Мейкон сидит в низком кресле у окна. Лунный свет падает на него, превращая его в серо-белую картину. Его темные глаза блестят, когда он смотрит на меня.

— Господи Иисусе. — Я прижимаю руку к своей колотящейся груди. — Ты напугал меня до смерти. — Буквально. Кажется, я плюнула. На всякий случай вытираю рот, не замечая маленьких вспышек счастья, которое расплывается внутри при виде Мейкона. Мое тело — глупый предатель, действующий против моей воли.

Мейкон не двигается.

— Где ты была?

Это не звучит как требование, однако в его тоне слышится резкость, которая заставляет меня задуматься. Я прохожу мимо него, направляясь на кухню, чтобы налить себе стакан холодной ароматизированной воды. Делаю большой глоток, прежде чем вернуться.

— Я ходила на ужин.

Мейкон приподнимает свою густую бровь.

— Вероятно, в какое-то милое местечко. — Его взгляд скользит по моему телу. — Мне нравится твое платье, Картофелька.

Почему-то от его пристального взгляда я чувствую себя голой. У меня подгибаются колени, и я стараюсь элегантно сесть на край дивана.

— Я ходила к Джиа.

На этот раз он приподнимает обе брови.

— Похоже, я тебя недооценил.

Из меня вырывается тихое фырканье. Я могла бы заставить его думать, что у меня есть особый авторитет, который позволяет посещать элитные рестораны, когда захочу, но я слишком пьяна, чтобы лгать.

— Я дружу с владельцами.

— С Джиа и Хосе? — Кажется, он впечатлен. — Я никогда с ними не встречался. Однажды ужинал в их ресторане, но в тот вечер их там не было. Еда была почти такой же вкусной, как и у тебя.

Теперь я фыркаю намного громче.

— Лесть не принесет тебе завтра смузи на рассвете.

Он слабо улыбается.

— Завтра я буду спать.

Внезапно я вспоминаю, что его не должно быть здесь. Откидываю голову на диванную подушку, вглядываясь в его неподвижное тело в тени.

— Почему ты здесь?

— Я здесь живу, — говорит он тем же низким, слегка надломленным голосом.

— Я думала, ты собирался потусить.

Мейкон отводит взгляд, показывая мне свой напряженный профиль.

— Я потусил, не помнишь, как я уходил? Теперь я дома.

Этот говнюк уклоняется. Он прекрасно знает, о чем я спрашиваю. Я закатываю глаза и слежу за стекающими каплями на моем стакане, прежде чем делаю еще один глоток. Вода помогает.

— Неудачное свидание? — рискнула спросить я. Боже, пусть так и будет. Знаю, так нехорошо думать.

Мейкон с горечью скривил уголок губ.

— Я бы не назвал это свиданием. — Мейкон встречается взглядом с моим. — Тимоти все подстроил. Аня — звезда другого сериала, который продвигает телеканал. Они посчитали, что будет хорошо, если нас увидят вместе.

Аня Соренсен красивая, талантливая, выглядит как супермодель. В каждом интервью, в котором я ее видела, она кажется по-настоящему умной и доброй. Хорошо. Отлично.

Мейкон снова отводит взгляд, устремляя его в какую-то далекую точку, которую видит только он.

— Аня тоже была с этим… согласна. — Он лениво машет рукой, словно пытается додумать фразу.

Я сама прекрасно это могу сделать. Ощущение жжения поднимается вверх по груди. Думаю, это изжога.

— Не понимаю, почему мне нужно это знать.

Мейкон издает невеселый смешок.

— Я, черт подери, тоже не понимаю, Делайла. — Со вздохом он откидывает голову назад, проводя рукой по лицу. — Я уже ничего не понимаю.

Обычно Мейкон полностью контролирует ситуацию. И меня беспокоит, что он, кажется, слетает с катушек.

— Ты что, пьян?

— Нет. С чего ты взяла? Я что, выгляжу пьяным? — Он улыбается, будто это мысль его забавляет.

— Ты сидишь в темноте, — коротко говорю я. — Делаешь расплывчатые и нерешительные заявления. Это немного жутковато.

Мейкон бросает на меня свирепый взгляд.

— Не хотелось идти спать.

— Ладно, хорошо.

Его взгляд становится ледяным.

— И тебя не было дома.

— Ты ждал меня? — Я не знаю, что чувствую по этому поводу. Мое сердце растаяло? Не-а. Мне слишком тошно от мысли о Мейконе и «желанной» и влюбленной в него Ани.

Он хмурится, отводя взгляд.

— Нет. — Лжец.

— Тогда что? Ты покатал Аню на Мейконе-младшем, а после был настолько измотан, что тебе пришлось сидеть здесь в темноте, размышляя о великом?

— На Мейконе-младшем? — прыскает он, качая головой. — Черт возьми, Делайла, твой рот… — Он сжимает переносицу. — Мейкон-младший не вышел на свободу.

Это успокаивает меня, но мои внутренности продолжают переворачиваться и трепетать.

— Почему нет?

Боже мой, заткнись, пьяная Делайла.

Вопрос удивляет его так же, как и меня. Но затем выражение его лица становится хитрым.

— Мне не захотелось.

— Тебе не захотелось заняться сексом с горячей и желающей тебя женщиной? — Серьезно, тебе нужно заткнуться.

Он прищуривается, глядя на меня.

— Тебе правда хочется это узнать?

Тяжело сглатывая, я опускаю глаза.

— Нет. Это не мое дело. — Я поднимаю руку в беспомощном жесте. — Я болтлива, когда пьяна.

— И когда не пьяна тоже.

В ответ я наношу помаду средним пальцем.

Мейкон почти улыбается, при этом все еще выглядит недовольным. Он отбивает ленивый ритм пальцами по подлокотнику кресла, устремляя взгляд на них. Мы оба молчим с минуту.

Когда он заговаривает, его слова звучат размеренно и медленно.

— Ты когда-нибудь в своей жизни оказывалась на распутье? Когда думала, что со всем разобралась, а потом понимаешь, что, оказывается, нет? И ты понятия не имела, в какую сторону двигаться дальше?

Мейкон смотрит на меня так, будто в самом деле хочет услышать ответ. Отчего мое сердце начинает биться немного сильнее.

— Да, — шепчу я. Правда в том, что я сейчас нахожусь на этом распутье.

— И что ты сделала? — шепчет он в ответ.

Грани стакана мокрые от конденсата, а мои руки слишком холодные. Я крепче сжимаю его, чувствуя, как кожа натягивается на костяшках пальцев.

— Мама говорила, что разум может обманывать, но сердце всегда знает правду. — Я пожимаю плечами. — Проблема в том, что большинство из нас скорее поверят в ложь, чем посмотрят правде в глаза.

Его горящий взгляд скользит по мне, обнажая то, что мне не хочется обнажать.

— Во что бы ты предпочла поверить, Делайла? В удобную ложь или неудобную правду?

Мне не нравится, как он смотрит на меня: сердито и обиженно, напряженно и настороженно, будто хочет услышать мой ответ, но боится. От моего ответа зависит слишком многое, и я понятия не имею, каким должен быть правильный ответ.

— Думаю, что если мое сердце готово услышать правду, то никакая ложь, которую может придумать мой мозг, не будет иметь значения.

Мейкон делает вдох, затем выдох, его грудь движется в такт дыханию, однако он не выглядит расслабленным. Пожалуй, сейчас он, сидя в кресле, стал более взволнованным, напряженным и серьезным.

— Думаю, ты права, — вяло говорит он, а затем поворачивается, чтобы посмотреть в окно. — Прими немного аспирина перед сном.

Уволена. Я уверена в этом практически так же, как если бы он вышел из комнаты. Однако из нас двоих именно я встаю и ухожу.

Глава двадцатая

Мейкон

Я просыпаюсь голодным. Вернее, не совсем так: я просыпаюсь изголодавшимся. Мне хочется чего-то сладкого и нежного. Хочется погрузить язык в обволакивающую сладость и лизать до тех пор, пока рот не устанет, а тело не преисполнится наслаждением.

Проблема лишь в том, что я изголодался совсем не по десертам. Прошлой ночью все стало кристально ясно. Я хочу Делайлу. Больше мне ничего не нужно. Сэм, часы, подорванное доверие — все это осталось в прошлом. Если я хочу иметь будущее с Делайлой, то должен отпустить их.

Может, я и нужен Делайле, но она явно не хочет рисковать какими то ни было последствиями. Что ставит меня в затруднительное положение. Игнорировать эту все более болезненную потребность или сказать ей о своих чувствах, тем самым попытаться найти способ разобраться со всем. Интуиция подсказывает мне бороться за Делайлу. Разум молвит действовать с особой осторожностью. Поскольку я больше ни в чем не уверен, то встаю навстречу новому дню.

После изнурительной тренировки с Нортом, который не щадит меня, несмотря на мою больную ногу, я направляюсь на кухню, когда Делайла пишет, что ждет меня с обещанным смузи. Она стоит со стаканом холодного напитка в руке, ее золотисто-каштановые волосы и загорелая кожа блестят в солнечном свете, проникающем через окна.

Много открытой кожи. Так много великолепной соблазнительной кожи выставлено на всеобщее обозрение. На ней темно-зеленые купальные шорты с завышенной талией и облегающая белая футболка, которая доходит до краев этих крошечный лайкровых трусиков, дразня меня возможным намеком на более гладкую, смуглую кожу.

Клянусь всеми святыми, у меня подкашиваются ноги. Я делаю шаг, пытаясь притвориться изможденным, а не возбужденным.

— Черт, как же я устал.

Она ухмыляется, когда протягивает мне стакан.

— Норт снова сюсюкается с тобой? — дразнит она.

Моя рука дрожит, когда я делаю глоток. Напиток на вкус как что-то сливочное и пряное, как овсяное печенье с корицей, сдобренное кофе. Он наполняет мое тело приятной расслабленностью и успокаивает мое пересохшее горло. Со вздохом я ставлю стакан на стойку и провожу рукой по лицу.

— Сюсюкается? — повторяю я, фыркая. — Да, именно так я и думал, пока хныкал на полу, как маленький ребенок.

— Зато ты признал, что плачешь.

Я одариваю ее быстрой и натянутой улыбкой.

— Я цеплялся за его ногу, умоляя сохранить мне жизнь.

Она злорадно смеется.

— Что случилось с мужским стоицизмом?[37] Собраться с духом и все подобное?

Я смотрю на нее с притворным возмущением.

— И к чему меня это приведет? К одиночеству? В муках и страданиях? К жизни без тебя, когда мне понадобится вытереть мой горячий лоб? — Пожалуйста, пойдем со мной в мою кровать и вытри мой лоб. Я так чертовски возбужден[38].

— Как тебе вообще такое приходит в голову? — Делайла явно пытается подавить очередной приступ смеха.

— Я много читаю, — спокойно говорю я, хотя мы стоим так близко друг к другу, что мое плечо соприкасается с ее, что чертовски отвлекает. — У меня в голове хранится нескончаемый запас мелодраматических фраз.

Несмотря на мою попытку успокоить ее, Делайла отодвигается и убирает мой стакан.

— Тебе, наверное, стоит принять ибупрофен и сходить в душ.

Я пока не готов от нее уходить. Время, проведенное с ней, делает мой день лучше. Отчаянно пытаясь поддержать разговор, я положил руку на сердце, словно она меня ранила.

— Это все, что ты скажешь?

— А что? Неужели я забыла о твоем дне рождения? — съязвила она, сдерживая улыбку.

— Вот здесь очень болит. Где мое сочувствие, женщина?

Смех срывается с ее губ, и я чувствую себя так, словно выиграл гребаный джекпот.

— Как пожелаешь, — говорит она, глядя на меня с опекающим выражением лица. — Бедный Мейкон, хочешь, я поцелую твое бо-бо и тебе станет лучше?

Ты не представляешь, как искушаешь меня, женщина.

— А ты бы поцеловала? — Я не прочь играть грязно. Тянусь к подолу своей рубашки и начинаю задирать ее, обнажая пресс. — Потому что бо-бо вот тут…

— Верю-верю, только остановись. — Она снова смеется, однако на ее щеках появляется легкий румянец. Бинго. — Паразит. Я ничего не буду целовать. — Я опускаю рубашку. — Снова задираешься.

— Флиртую.

Без угрызения совести ухмыляюсь, затем меня привлекает блеск в ее глазах цвета ирисок. Она смотрит на меня, как на закуску. Не думаю, что она вообще догадывается, что творит, но этого хватает, чтобы мой голод вернулся в полную силу. Возбуждение нахлынивает по новой. Чтобы удостовериться, я провожу большим и указательным пальцами по уголкам рта и с удовлетворением замечаю, что она наблюдает за этим движением, облизывая свою пухлую нижнюю губу. Жест показывает ее явное желание, отчего мой пресс напрягается, а член дергается. Успокойся, парень. Успокойся.

— Я тут подумал, Картофелька…

Она прищуривается.

— Пожалуй, будет лучше, если ты перестанешь думать.

Наверное. Но куда это нас приведет?

— Я хочу десерт.

Она поворачивается и начинает вытирать и так чистую стойку, как будто это ее новая жизненная цель.

— Я пойду на фермерский рынок и куплю немного спелых манго.

— Только не манго. — Дело в том, что я не могу их есть, не желая попробовать язык Делайлы на вкус. — Что-то другое, сочное, сладкое и нежное. — И теперь я думаю о том, чтобы опуститься перед ней на колени. Я наклоняюсь над кухонным островком, пытаясь настроить себя. Имея нулевой опыт во флирте, не думаю, что справляюсь с этим. Поскольку начинаю заводиться.

Тем более что выражение лица Делайлы остается невозмутимым.

— Не думаю, что что-то похожее есть в утвержденном списке.

— Почему мне кажется, что ты специально создала этот список, чтобы позлить меня, Картофелька.

— Так и есть. — Она даже не пытается скрыть ликование.

Я приближаюсь к ней, как пчела к нектару.

— Ну же, Делайла. Нарушь его ради меня. Всего один раз?

Качая головой в явном раздражении, она бросает тряпку в раковину и поворачивается ко мне.

— Хорошо, но только один раз. Назови мне свой запретный плод.

Она не в моих объятиях. Мои губы не на ее губах. Тем не менее это все равно победа, и я потираю руки в предвкушении.

— Давай подумаем… о боже, что же выбрать. Твое песочное печенье с кусочками карамели? Или шоколадный торт «Безумный монстр»? — Я замолкаю, чтобы вспомнить все десерты, которые Делайла приготовила за эти годы. — Ах. Я знаю… банановый пирог с обилием крема. Вот что я хочу.

Такое впечатление, что я пнул ее. Ее радостное выражение лица превращается в суровое и злое.

— Ты — придурок. Конченый подонок.

— Конченый подонок? Почему? Что я не так сказал?

Она с отвращением усмехается.

— Еще бы ты помнил. Ничего нового.

Делайла быстро проходит мимо, обходя меня стороной. Я остаюсь один, полностью сбитый с толку. Почему она так разозлилась из-за своего бананового кремового пирога? Она всегда готовила лучшие блюда, которые я когда-либо пробовал. Пусть я не ел этот десерт с тех пор, как нам было по тринадцать лет, мне все равно хорошо помнится его превосходный вкус, о чем я должен ей сказать… и тут воспоминания всплывают, словно призрак.

Ежегодный летний конкурс пирогов. Тринадцатилетняя Делайла в красивом сине-белом сарафане без лифчика. Юный безмозглый я понял, что у Делайлы есть грудь. Слова были сказаны. Пирог брошен.

— О, черт. — Тяжелый стук моего ортопедического ботинка выбивает быстрое стаккато, когда я спешу за ней. — Делайла. Подожди. Черт…

Я догоняю ее у бассейна.

— Окей, я помню… — Не смейся. Не смейся. Но, боже, этот пирог так летел. Брызги были настоящим искусством — серьезно. Тест Роршаха[39] из банана и взбитых сливок. — Да брось, оглядываясь назад, ты должна признать, что это было забавно.

Она со злостью набрасывается на меня.

— Я ни за что не признаю это.

Я смягчаю свой тон, убирая улыбку.

— Все было не так уж ужасно.

Делайла сжимает руки. Она смотрит на бассейн, будто собирается скинуть меня в него, затем делает угрожающий шаг в мою сторону, прежде чем остановиться.

— Ты сказал, что моя грудь похожа на бананы. — Румянец заливает ее щеки. — Знаешь, как стыдно слышать подобное тринадцатилетней?

Верно. Я думал лишь о том, куда приземлился пирог. Она так разозлилась на меня, что швырнула пирог мне в лицо. Но от бананового пирога с обилием крема меня спасли быстрые рефлексы, выработанные годами уклонения от ударов. Злая старая миссис Линч, жена пастора, оказалась не такой прыткой. Пирог попал ей прямо в лицо.

Я прочищаю горло, чтобы не рассмеяться, и расправляю плечи.

— Да?

— Да? Это был вопрос или ответ?

Я потираю щетину на подбородке, пытаясь понять, как разрядить обстановку.

— Да, сейчас я это понимаю. Но я был ребенком…

— Это было сексуальное домогательство! — Она широко разводит руками. — Ты привлек внимание к моей груди всех, кто там был. Я бы никогда так с тобой не поступила!

— Погоди-погоди. В девятом классе не ты ли сказала девочкам на уроке физкультуры, что видела, как я переодевался в плавки, и что мой член размером с наперсток?

Делайла захлопывает рот.

Я смеюсь, качая головой.

— И мы оба знаем, что это была полная чушь.

— Ладно, — исправляется она. — Но я же не собираюсь сейчас разбрасывать наперстки по дому, ты так не думаешь?

— Я бы, наверное, посмеялся, если бы ты сделала это.

У нее дергается глаз.

— Ты упускаешь суть. Ты-то знаешь, что твой член не размером с наперсток.

— Я-то знаю, но и ты, похоже, тоже. Ты подглядывала, Делайла? — дразню я, поддерживая разговор о своих недостатках.

— Возможно, я его не видела, но я знаю достаточно, чтобы… — она запинается и выдыхает, — я хочу сказать, что моя ложь была выдуманным преувеличением. Твоя, к сожалению, нет. У меня был комплекс по поводу формы моей груди, а твой придурочный комментарий сделал только хуже.

— Ты считаешь, что я принижал твои сиськи?

— Трудно думать иначе. — В ее тоне столько боли, что все во мне замирает.

Впервые до меня дошло, как я относился к Делайле. Да, мы говорили друг другу гадости на протяжении многих лет. Да, мы оба несли ответственность за наше поведение. Но я неосознанно причинил боль, оставившую раны, которые не зажили до сих пор. Пока она с пренебрежением говорила о моем характере, я придирался к ее внешности. Как полный придурок. Это явно сформировало ее представление о том, какой я ее видел — вижу до сих пор.

Кто-то скажет, что она, должно быть, забыла про это. Но мне чертовски хорошо известно, как негативные слова могут впиваться в вашу душу острыми когтями. Я потратил десятилетие, избегая и ненавидя своего отца, и стоило ему снова бросить несколько удачно подобранных слов в мою сторону, как я опять стал тем же обиженным, сбитым с столку мальчиком. Отличается ли моя ситуация от ситуации с Делайлой? Почему-то я так не думаю.

Качая головой, понижаю голос, пытаясь заставить ее услышать меня.

— Это не так. Ни черта.

Она краснеет.

— О, ради всего святого…

— Картофелька, пожалуйста, поверь мне, твои сиськи в том тонком топе были самым эротическим событием моих подростковых лет. — Она должна знать, что творит со мной. Как она может этого не видеть?

Делайла втягивает воздух, будто я удивил ее, и отводит взгляд в сторону.

— Перестань говорить «сиськи». Это грубо.

— Хорошо. Грудь. Довольна?

— Чуть-чуть.

Я склоняю голову, чтобы поймать ее взгляд.

— Они мне нравились. Очень. Окей?

Она прикусывает нижнюю губу, явно пытаясь поверить мне.

— И все же ты шутил надо мной из-за них.

— Это было ужасно, согласен. Но это был необходимый отвлекающий маневр для моего тринадцатилетнего первобытного мозга. — Я делаю маленький шаг ближе. — Я не хотел, чтобы кто-то увидел мой бешеный стояк. И прости меня за ту панику, но это была моя первая эрекция еще и на глазах у людей.

Делайла фыркает, явно не доверяя мне.

— Твоя первая?

— Да, мэм.

— Брехня.

— Зачем мне лгать? — Я издаю смешок, вспоминая приятную боль того юношеского конфуза. — Ты можешь представить мой ужас, когда мой член встал, увидев форму груди моего заклятого врага? — Я приложил руку к сердцу. — Боже, ты даже не представляешь. После этого я стал как собака Павлова[40]. Один взгляд на твою грудь, и, где бы я ни был, мой член вставал как по струнке. Что злило меня до чертиков.

Хотя я до сих пор веду себя как собака Павлова всякий раз, когда дело касается Делайлы. Стоит ей оказаться рядом, как я пускаю слюни[41]. Как чертова собака.

— Ты… — Она втягивает воздух. — Не могу поверить, что ты мне это говоришь. — Она начинает улыбаться. — Миссис Линч так и не простила меня, ты же знаешь. Она называла меня той самой ужасной девчонкой с банановым пирогом, а затем убегала в другом направлении, будто я готовилась к очередному запуску.

Я расхохотался, согнувшись пополам.

— О, черт… — я пытаюсь остановиться. Правда. Но мой разум продолжает воспроизводить тот момент в замедленном режиме. Поджатые губы старой Линч широко раскрываются от ужаса, кусок пирога с кремом попадает ей прямо в лицо. Я снова теряю самообладание и поднимаю руку, как бы говоря: «Дай мне минутку».

— Сейчас ты так и напрашиваешься, чтобы тебя сбросили в бассейн, — невозмутимо говорит Делайла.

Я вытираю слезящиеся глаза и выпрямляюсь.

— Так, ладно, я все.

Она приподнимает бровь, и мне снова хочется рассмеяться. Делайла неохотно улыбается, уперев руки в бока. В этой позе ее грудь выпячивается. И все мои добрые намерения улетают в мусорное ведро.

— Ты пялишься на мою грудь, — говорит она с иронией, при этом не выглядя оскорбленной.

— Я в курсе. — Мне следовало бы извиниться, но мне не жаль. — И если быть честным, то я также пялюсь на твою задницу в форме персика.

— Мейкон.

Я поднимаю на нее взгляд.

— У тебя чертовски соблазнительное тело, Делайла. Его так и хочется попробовать, укусить. Сочный персик, сладкое яблоко[42], покрытое карамелью. Знаешь, Картофелька, сколько бы я сейчас отдал за яблоко в карамели? Но я застрял на этой адской диете. Говорю же, это одно мучение.

— Не думаю, что настоящие профессионалы так себя ведут, — сухо говорит она.

— Да уж, будем надеяться, что нет. — Боже, я люблю дразнить ее. Все ее тело трепещет, когда я делаю это. Флиртую. Она же понимает, что между нами происходит? — Я просто подумал…

— Что я говорила тебе про это? — предупреждает она.

— …теперь они не похожи на бананы, Картофелька.

— Боже мой, ты невыносим. — Однако на этот раз она ухмыляется. Борется сама с собой, чтобы не показать этого, но определенно улыбается.

— Больше похожи на персики. Аппетитные, сочные персики.

Делайла наклоняется в мою сторону, но затем резко отступает, меняя положение.

— Ты назвал мою задницу персиком. — Едкая претензия. — Поэтому моя грудь не может быть персиками.

— Быть может, я неравнодушен к персикам.

Каким-то образом нас разделяют несколько сантиметров, пространство между нами наполнено чем-то неведанным. Оно липнет к моей оголенной коже, щекочет затылок. Действуй медленно, Сэйнт. Она напряжена. Отступи. Мое тело возмущается и тянется к ее теплу.

Ее голос звучит натянуто.

— Ты все еще пялишься.

— Проявляю должное уважение, — тихо поправляю я. — Нельзя игнорировать такое тело, как твое. Это было бы невежливо.

— Ты уверен, что ничего не попутал? — Делайла тяжело дышит, ее великолепная грудь приподнимается и опускается от волнения.

Я наклоняюсь, вдыхая тепло ее тела.

— Брось, Картофелька. Я повзрослел, осознал все допущенные ошибки на этом жизненном пути. Дай мне свой кремовый банановый пирог[43].

Она снова вторгается в мое пространство, тихо смеясь.

— Извращенец. Ты не получишь от меня никакого пирога.

Я мурлычу, возбуждаясь от необходимости погрузить голову между ее ног.

— Но меня так и тянет к твоему пирогу.

Теперь она шепчет.

— Неоправдавшееся ожидание закаляет характер.

— Мне понадобятся все силы, чтобы справиться с этим. Как насчет персикового пирога? — Поцелуй меня, Делайла. Или позволь мне поцеловать тебя. Я не привередливый.

Пульс у основания ее загорелой кожи заметно бьется. Запах ее кожи напоминает мед.

— Я думала, ты хочешь банановый пирог, — говорит она, глядя на меня ошеломленным взглядом.

Я касаюсь кончиками пальцем краев ее футболки.

— Я уже не уверен, чего хочу больше.

Из нее вырывается томное дыхание. Я никогда не был так возбужден. Мне хочется прижаться к ней и облегчить напряженную боль в члене. Но момент упущен, она отступает.

— Я испеку тебе пирог позже. Сейчас у меня перерыв.

Небольшое напоминание о том, что мы все еще босс и подчиненная, возвращает все на свои места.

Я мог бы уйти, прогнать это чувство. Но она снимает футболку, обнажая крошечный топ в стиле шестидесятых, и свое тело с точенными изгибами. Делайла великолепна, ее задница в форме персика покачивается, когда она с вызовом сбрасывает футболку, направляясь к шезлонгу. Да, я мог бы забыть об этом, если бы она не оглянулась, бросая на меня быстрый взгляд, как бы убеждаясь, что я все еще тут.

Я все еще здесь, дорогая. И никуда не уйду.

Делайла

Что это было? Клянусь, я чуть не поцеловала Мейкона Сэйнта.

Мое сердце стучит, как бешено тикающий метроном. Между ног влажно и пульсирует. И все из-за небольшой шутливой беседы с Мейконом. Хотелось бы солгать самой себе и сказать, что все это ничем не отличалось от легкого бессмысленного флирта, которым мы занимались с тех пор, как я только вошла в его кабинет в первый раз. Вот только это уже больше не было бессмысленно. Что-то поменялось.

Пристальный взгляд Мейкона всегда источал силу, способную вызвать бурю эмоций: раздражение, ярость, подозрение, негодование — предвкушение, удовольствие, влечение, страсть. Сегодня он прожигал меня взглядом, в котором читалось желание. Вожделение.

Будь на его месте кто-то другой, я бы уже потащила его наверх. Но это Мейкон. И мне непривычно ощущать это… вожделение, эту потребность в нем. Я больше не знаю, что и думать. Секс всегда был для меня источником удовольствия. Нет никаких сомнений, что секс с Мейконом будет невероятным. Однако секс с ним может привести к тому, что я раскрою все свои слабые места. Не говоря уже о том, что после нам придется жить вместе — с осознанием того, что нас свела кража Сэм.

Наши отношения основаны на взаимно неудобной сделке и неожиданном влечении. Снять сексуальное напряжение — решение одной секунды, в то время как неловкость от чувства сожаления может задержаться, как неприятный запах. Уйти от него было правильным поступком.

Вот только от него не так легко отделаться. Такое ощущение, будто мои внутренности стали огромными, сделав меня неподвижной и тяжелой. Я нервная и раздражительная и хочу избавиться от этого зыблемого желания.

Черт бы побрал этого мужчину. Черт бы побрал его сто восемьдесят восемь сантиметров накаченных мышц и несправедливо великолепных обсидиановых глаз. Будь он проклят за то, что не остался в статусе бывшего врага и нынешнего работодателя, а настойчиво стер границы и перевернул мой четко упорядоченный мир.

Боже, я чуть не застонала, когда он вытер лицо своей футболкой, обнажив твердые кубики пресса. Господи, он красивый и хорошо сложенный, при этом мускулистый и сильный. Тело воина. У меня пересохло во рту при виде его косых мышц и великолепного пресса, исчезающего за низко опущенной резинкой его спортивных штанов.

Погода нисколько не улучшает мое настроение. Над головой светит жаркое солнце. После детства на юге термин «жарко» значительно разнится с тем, что творится в Лос-Анджелесе. Тамошнее «жарко» походило на нахождение в сауне всякий раз при выходе на улицу. Здешнее «жарко» — это яркое, раскаленное солнце и жара, от которой стягивает кожу. В Малибу редко когда можно ощутить такую жару. Обычно океанский бриз охлаждает тело. Но сегодня на побережье полный штиль.

Я закрываю глаза, пытаясь отвлечься от всего, как чья-то тень загораживает от меня солнце. Я прищуриваюсь, открывая один глаз, и вижу Мейкона, нависшего надо мной. Его темный взгляд лениво скользит по моему телу.

Надетое на мне бикини скромное по нынешним меркам, тем не менее я все равно чувствую себя голой, прекрасно понимая, что мои соски до сих пор напряжены после нашего с ним разговора. Внимание Мейкона перемещается к моему животу и бедрам.

Боже, под его пристальным взором мне хочется извиваться, что бесит. Когда я надела бикини, мне понравилось, как оно приподнимало и обхватывало мою грудь и как шортики прикрывали мою задницу и создавали просвет между бедер. Но сейчас я могу думать лишь о том, что у меня немножко выпирает живот, а на бедрах маленькие впадинки.

Тем не менее я не шевелюсь. Я уставилась на Мейкона, вскинув брови.

— Чем могу помочь?

— Что за вопрос, — бормочет он, все еще глядя на мое тело. Он наконец-то побрился, обнажив идеально ровные черты лица. Отчего стал выглядеть моложе и напоминает мне мальчика, которого я знала раньше. Он слегка качает головой, изгибая губы в улыбке. — Черт подери, Картофелька, ты выглядишь, как Хани Райдер, в этом купальнике.

— Как девушка Бонда? — я громко и неэлегантно фыркаю. — Да ну.

— Честно. Как современная версия Хани, только с формами. — Словно ничего не может с собой поделать, он вновь опускает взгляд, прикусывая нижнюю губу. — Черт…

Я тоже ничего не могу с собой поделать: мои соски напрягаются еще сильнее, а через все тело проходят импульсы возбуждения и предвкушения. Назовите это женским инстинктом — или порывом безумия, — но я выгибаю спину, чтобы немного приподнять грудь. Мейкон выпячивает глаза, приоткрыв губы. Меня охватывает горячий прилив возбуждения, пока я притворяюсь, что двигаюсь, дабы устроиться поудобнее.

Но у меня не получилось одурачить его. Мейкон издает низкий горловой рык, его дыхание учащается. Его взгляд пригвождает меня к шезлонгу. И, несмотря на небольшую мучащую меня неуверенность, живой интерес в его глазах заставляет меня творить глупости: я раздвигаю бедра ровно настолько, чтобы привлечь его внимание, и растягиваюсь на лежаке во весь рост, показывая все прелести тела. Мои мышцы дрожат от желания.

Но в итоге я хмуро смотрю на него.

— Уходи. Ты загораживаешь мне солнце.

Вместо этого он наклоняется ближе. Капелька пота стекает по его шее сбоку. Обычно я не особо потею. Мне не нравится этот запах и не нравится ощущать чужой на своей коже. Но запах пота Мейкона, смешанного с мылом, творит что-то неведанное с моими гормонами, потому что мне хочется притянуть его к себе, уткнуться носом во впадинку на шее и глубоко вдохнуть. И от мысли о том, каково это было бы скользить вниз по его упругой коже, у меня кружится голова, а между ног становится влажно.

Иисус.

Его голос обволакивает меня густым жаром, звуча уверенно.

— Теперь видно, что ты обдумала случившееся в своей недоверчивой голове и, возможно, даже пришла к нескольким неожиданным выводам, которые ставят тебя в тупик. Так что я проигнорирую твою дерзость, потому что был на твоем месте и знаю, как это нелегко. — Его губы искривляются в хитрой усмешке, но она быстро исчезает. Он наклоняется ближе и говорит чуть громче шепота: — Дай мне знать, как разберешься со всем. Я буду ждать.

С этим загадочным заявлением он выпрямляется и уходит, оставляя меня хмуро смотреть на ясное голубое небо. Я не могу успокоиться. От его слов у меня ускорился пульс, а тревожное напряжение в животе усилилось в десять раз. Я могла бы остаться на шезлонге и погрузиться в свои мысли, но мой взгляд падает на Мейкона, который направляется к скалистой каменной лестнице, ведущей на пляж.

— Из всех глупых… — Я хватаю свою футболку и надеваю ее, прежде чем слезть с шезлонга. Догоняю Мейкона, когда он оказывается меньше чем на полпути к лестнице. Она довольно широкая и расположена под углом в сорок пять градусов вниз по скале. Ступеньки неровные и скользкие в тех местах, где на них попадают морские брызги. — Что, черт возьми, ты делаешь?

Мейкон оглядывается через плечо, когда ковыляет вниз еще на один выступ.

— Танцую Пачангу[44]. А на что, по-твоему, это похоже?

Я спешу вниз по лестнице, пока не оказываюсь позади него.

— Похоже, что ты ведешь себя как полный идиот.

— Ты, как всегда, любезна, Картофелька. Серьезно. — Он продолжает красться к пляжу, опираясь тростью о камень. От этого зрелища у меня кружится голова.

— Мейкон, ты можешь упасть, а у тебя и так достаточно травм, ты так не думаешь?

— К черту, завтра все равно снимают ботинок. Я просто немного прогуляюсь. Хочется подышать свежим воздухом.

— Сделай это завтра.

— Я не упаду. — Его нога шатается, и он останавливается, бросая на меня обвиняющий взгляд, будто это я каким-то образом поспособствовала этому. — Если ты не пришла сказать, что разобралась в том, что мне давно известно, или что у тебя внезапно возникло желание прогуляться со мной по пляжу, то не мешай.

— Перестань говорить загадками. Это раздражает.

— Перестань строить из себя дурочку, — возражает он. — Тебе это не идет.

— Почему бы тебе не перестать быть упрямым. — В узком пространстве я обхожу его, огибая край скалы, и спрыгиваю на ступеньку перед ним.

Мейкон произносит затяжное проклятие.

— И ты еще меня называешь упрямым. Ты могла бы сейчас упасть.

— Мне нужно было опередить тебя. — Я не знаю, как объяснить свои чувства, не походя при этом на курицу-наседку, но от одной лишь мысли, что он свалится с лестницы и еще больше покалечится — или, на дай бог, сломает свою чертову шею, — кровь стынет в жилах. Не то чтобы я думала, что он оценил бы мою заботу.

Над его головой словно собираются грозовые тучи.

— И почему же?

— Чтобы я могла смягчить твое падение, если ты свалишься.

Пожалуй, не стоило это говорить. Его лицо краснеет, губы дергаются, и он как будто лишился голоса. Но потом из меня вырываются эти слова:

— Из всех глупых, упрямых, безрассудных…

— Прекрати разглагольствовать. Это вредно для твоего давления. — Теперь я перед ним. Все хорошо. По крайней мере, мы можем безопасно добраться до песка.

Его ноздри раздуваются.

— Ты правда думаешь, что сможешь поймать меня? Делайла, я бы раздавил тебя, как виноградинку, если бы упал.

— Я крепкая. Я могу удержать тебя.

— Ты виноградинка, — повторяет он. — Сочная маленькая виноградинка.

— Ну вот, ты опять сравниваешь меня с едой.

— Ага. И однажды я как следует попробую тебя на вкус. А теперь шевели задницей. Я уже хочу сойти с этой лестницы.

Остаток пути он следит за моими шагами, будто это его миссия следить за тем, чтобы я не упала. Типичный мужчина. Когда мы наконец доходим до песка, я качаю головой.

— Ну вот и все, — говорю я, уперев руки в бока. — Ты благополучно спустился до пляжа. Теперь звони, когда решишь вернуться обратно, и я приду за тобой.

— Позвонить, когда я?.. О, ради всего святого. — Он проводит рукой по лицу, словно пытаясь сдержать гнев.

Это знак, что пора уходить.

— Что ж, буду ждать звонка.

Я делаю шаг, но Мейкон преграждает мне путь.

— О, нет, ты не поняла, — говорит он, мрачно смеясь. — Ты последовала за мной сюда. Теперь ты, черт побери, составишь мне компанию.

— Ты слишком угрюм для компании.

— Твоя вина, Картофелька.

Я уворачиваюсь, пытаясь обойти его.

Он наклоняется вперед, вытягивая руку, будто собирается схватить меня за локоть.

Но что-то пошло не так. Трость, на которую Мейкон опирается, тонет в песке — потому что не предназначена для хождения по песку, — и он шатается, когда пытается поменять положение. Я делаю шаг не в ту сторону, так как натыкаюсь ногой на скользкий комок водорослей, отчего вскрикиваю и отпрыгиваю в другую сторону, сталкиваясь с еле держащимся на ногах Мейконом.

Мы падаем, как бревна.

Песок недостаточно мягкий, отчего из моих легких выходит весь воздух, когда я приземляюсь. Тяжелое тело Мейкона падает на меня сверху, наши бедра сталкиваются. Однако он быстро реагирует, перенося большую часть своего веса на локти. Я оказалась в его плену: он обнимает меня руками, пока его бедра приятно покоятся между моих раздвинутых ног. Я так погрузилась в мысли о том, насколько он теплый и твердый на ощупь и как мое тело внезапно пробудилось, что забыла, как дышать.

— Черт, Делайла, — говорит он с хриплым смешком. — Ты в порядке?

Его глаза ищут мои, в их темных глубинах теплится искреннее беспокойство. Я улыбаюсь, несмотря на растущее тепло между ног и учащенный ритм сердца.

— О боже, ты был прав, — наигранно воплю я. — Я виноград. Ты раздавил меня, как виноградинку.

Мейкон глубоко и медленно смеется, и я изо всех сил стараюсь не замечать, как от этого рокочущего смеха определенные части моего тела тянутся к нему и становятся все более чувствительными. Но ничего не выходит. Мои бедра сжимаются, а соски напрягаются под тонкой футболкой и топом бикини.

Не знаю, что он увидел в моих глазах, но это заставило его затихнуть и приоткрыть губы на выдохе.

Воздух между нами становится раскаленным и спертым. Мейкон касается грубым кончиком большого пальца уголка моего рта, где застрял волос. Убирает его, прежде чем погладить изгиб моей губы. Каждый нерв в моем теле горит от удовольствия.

По его глазам видно, что он прекрасно понимает мое желание. Мейкон наклоняется ближе, наше дыхание смешивается, становится единым.

— Делайла… — он дает мне шанс сказать «нет». Но я этого не делаю. Не могу.

Он касается моих губ своими, и тогда я сама придвигаюсь к нему. Или, вероятно, наши тела одновременно устремляются навстречу друг к другу. Но я точно уверена в одном, наш поцелуй становится сладостно мучительным, будто мы невыносимо долго ждали этого. Он так хорошо ощущается. Невероятно приятно чувствовать, как его губы скользят по моим, изучая их очертания, пока я изучаю его.

Мейкон издает глубокий горловой, протяжный стон — требовательная просьба о большем. По мне прокатывается волна жара, и я льну к нему, раскрывая губы. Он наклоняет голову, скользя языком внутрь, пробуя меня на вкус, и я медленно рассыпаюсь на части под ним, мой разум затуманивается, а тело пылает. Боже, мне нужно больше. Мне нужно все.

Больше нет никакой нерешительности. Нет никаких неосторожных прикосновений языка к языку, нежных поисков губами. Только чистый голод. Мейкон целует так, словно умирает от жажды и ему необходимо насытиться мной, проникая языком все глубже и глубже. Я выгибаюсь навстречу ему, прижимаясь к его груди, когда его пальцы хватают меня за волосы. Этот небольшой укол приятной боли сводит меня с ума, разжигает мою похоть.

Мы покусываем, облизываем, издаем тихие бессловесные звуки, пока наше горячее дыхание обжигает губы. Он приникает ближе, его твердый член трется о мое лоно, вдавливаясь в нежную плоть моего клитора. И я обхватываю его бедра ногой, желая большего. От этого небольшого движения наша поза меняется, отчего его толстая головка упирается в мой вход. Это так чертовски приятно, что я стону ему в рот, прижимаясь бедрами к нему.

Мейкон вздрагивает, посасывая мою пухлую нижнюю губу, и прижимается еще ближе — и только барьер из его штанов и моего бикини удерживает его от проникновения. Но этого достаточно. Достаточно для того, чтобы почувствовать, как его толстая головка упирается и проталкивается в меня, при этом оставляя ощущение пустоты, неудовлетворения.

Мои мышцы приятно сжимаются, желая утолить потребность, нуждаясь в большем. Я провожу кончиком своего языка по его, хныча и извиваясь под ним. Он протяжно и болезненно стонет, медленно толкаясь в меня. Мы занимаемся этим, как прыщавые подростки, трахающие друг друга на песке. И мне все равно. Я хочу снять с него одежду. И чтобы моя тоже исчезла.

В нас врезается ледяной и соленый поток воды. Он попадает в глаза, оставляя во рту привкус соли. Из меня вырывается испуганный визг. Мейкон вскрикивает от удивления. Мокрые, мы оба неуклюже поднимаемся на колени.

На секунду я не понимаю, что, черт возьми, произошло, кроме того, что я промокла, мои волосы влажные, а в глазах песок. Затем до меня доходит, что мы на пляже, а песок подо мной теперь мокрый. Я оглядываюсь на океан. Нас окутало сильной волной, которая оставила после себя густую пену и кусочки морских водорослей. На меня пришелся основной удар, поскольку я находилась снизу.

Мы с Мейконом смотрим друг на друга как в тумане, а потом он разражается смехом. Боже, он великолепен, когда смеется: его глаза становятся темными, как ночное небо, рот широко приоткрывается, а губы расплываются в счастливой улыбке. Я думаю о том, как мы выглядели, растянувшись на песке и потерявшись друг в друге, когда нас накрыло волной. Уж точно не как в фильме «Отныне и во веки веков». Всего лишь прозябшие, покрытые песком и солью.

Я тоже начинаю смеяться. Лучше смеяться, чем думать о том, какой страстно увлеченной и возбужденной я была. Вскоре мы замолкаем, сидя неподвижно и глядя друг на друга, тяжело дыша. Мейкон ухмыляется. Затем осторожно протягивает руку и убирает мокрую прядь волос с моего лица.

— Волна неслабо тебя зацепила, Картофелька.

Он касается кончиками пальцев моей щеки, и я неосознанно наклоняюсь вперед. Боже милостивый, мне кажется, я буду жаждать его прикосновений вечно. Мейкон обхватывает мою челюсть рукой, удерживая на месте.

— Пойдем наверх. — Наверх. В его постель. Или мою. А потом…

От мысли о последствиях я отступаю, неуклюже поднимаясь на ноги.

Его все еще радостный взгляд следует за движением моего тела.

— Нетерпеливая. Мне это нравится. Знаешь, если бы я знал, какой милой ты бываешь после поцелуя, то поцеловал бы тебя в старшей школе.

Сейчас он так напоминает того старого Мейкона, который издевался надо мной, что у меня проходит мороз по коже.

— Чтобы наверняка заткнуть меня.

Мейкон поднимается медленнее меня, но грациознее.

— Ты должна признать, что целоваться лучше, чем ссориться.

Он так легко отмахнулся от прошлого. Могу только предположить, что это потому, что наше общее прошлое не оставило на нем шрамов, как на мне. Я не знаю, как к этому относиться.

— Это была ошибка.

Мейкон моргает, покачиваясь на пятках.

— Ошибка.

Паника сжимает горло. Я практически занялась сексом с Мейконом на песке. О чем, черт побери, я думала?

— Временное помутнение сознания — небольшое бегство от реальности.

— Я тебя понял, — раздраженно вмешивается он. — И это чушь собачья. — Он проводит рукой по своим мокрым волосам. — Это было чертовски великолепно. Вплоть до того момента, пока ты не решила убежать.

В груди что-то сжимается, и слова сами вылетают из уст.

— Я даже не знаю, что это, — я машу рукой между нами, — такое.

Он сжимает губы.

— По моим подсчетам около пятнадцати лет осмысления ситуации.

— Пятнадцать лет? Хочешь сказать, что я тебе тогда нравилась? Потому что я в жизни в это не поверю.

Хмурый взгляд омрачает его черты, и он опускает руки на свои подтянутые бедра.

— Я не сох по тебе, если ты об этом. Но я всегда чувствовал что-то к тебе, Делайла. Только не знаю, как это назвать. Не любовь. Не ненависть. Что-то другое. Похожее на зуд, который не утихает. Ты всегда была там, под моей кожей.

Под моей кожей. В этом была правда.

— И что, теперь ты хочешь утолить этот зуд сексом?

Он мрачно смеется.

— Думаешь, дело только в сексе? Думаешь, если мы переспим, то это… — он копирует меня и машет рукой между нами, — исчезнет? Подумай еще раз, сладкая.

От его льстивого тона я краснею.

— Ох, ты меня так… так бесишь![45]

— Почему же? — Мейкон делает шаг ближе. — Почему я бешу тебя, Делайла?

— Потому что ты всегда это делаешь! И всегда делал.

Как ни странно, это, кажется, успокаивает его, тем не менее он не сдается, его тон остается жестким и настойчивым.

— Ты ненавидишь меня сейчас?

— Нет. — Мне тяжело дышать, и он делает только хуже, будоража кровь.

— Тогда почему я бешу тебя? — Взгляд негодяя беспощаден, при этом слишком спокоен и искусен.

— Я не знаю! — Но это ложь.

И он тоже это понимает.

— Может, это потому, что ты хочешь меня так же сильно, как и я тебя.

Я пристально смотрю на него в ответ, мои губы распухли и болят от его поцелуев, а лицо все еще такое чувствительное и горит.

Мейкон распрямляет плечи.

— Потому что это правда. Если вдруг ты не поняла. — Он указывает на свои штаны и впечатляющую выпуклость, которая лишь чуть-чуть уменьшилась. — Я хочу тебя. Хочу с тех пор, как ты вошла в мой кабинет на тех гребаных каблуках и с красной помадой на губах. И я не слишком горд, чтобы признать это. — «В отличии от тебя», — подразумевает он.

— Хотеть и получить — две разные вещи. Я работаю на тебя. Нет, не так, я отрабатываю долг перед тобой…

— Я сказал, что больше не хочу, чтобы этот долг стоял между нами. — Мейкон в отчаянии разводит руками. — Я пожалел, что согласился на это в тот момент, когда слова слетели с моих губ. Но, увидев тебя снова… впервые за много лет, я испытал хоть какие-то эмоции и отбросил все сомнения прочь. Потому что это означало, что ты вновь рядом, пусть и при паршивых обстоятельствах.

— Хочешь сказать, что согласился только потому, что хотел командовать мной?

Мейкон фыркает.

— Не смотри на меня так самодовольно, когда именно благодаря этому взгляду ты убедила принять твое предложение. Воспользовался ли я этим шансом? Да. Но речь никогда не шла о контроле или расплате. Просто это был единственный способ удержать тебя рядом. Мы разошлись, оставив столько ненависти и боли между нами. Поэтому я и захотел ухватиться за возможность узнать, какая ты сейчас. Чтобы я тоже показал тебе, какой я. — Мейкон наклоняется ближе, обжигая горячим дыханием и прожигая мрачным вызовом в глазах. — Я не лгу о своих мотивах или чувствах. Вопрос в том, почему ты это делаешь?

Я не могу дышать. У меня паника. И я ничего не могу с ней поделать. Даже после нескольких недель пробной дружбы и растущей похоти годы неуверенности берут вверх. Мои чувства к нему становятся только сильнее. Если я займусь сексом с Мейконом, то окажусь полностью открытой и уязвимой во всех отношениях. Когда дело касается этого мужчины, я испытываю только разочарование и боль. Я так сильно боюсь подпустить его близко, что не в состоянии трезво соображать и вымолвить хоть слово.

Он качает головой.

— Ты продолжаешь противиться моему желанию расторгнуть наше соглашение. Почему? Почему ты вообще это предложила? Все дело правда было в Сэм или же это нечто большее?

Мейкон наблюдает за мной, как ястреб, готовый напасть.

Паника нарастает. У меня звенит в ушах и немеют губы.

Я рассекаю рукой воздух.

— Этот разговор окончен. — Так будет правильно. Он прищуривается, вздергивая подбородок.

— Я не согласен.

— Какая жалость. — Я разворачиваюсь на пятках и направляюсь к лестнице.

Его яростный и суровый голос ударяет в спину.

— Никогда бы не подумал, что ты трусиха.

Слова причиняют боль, потому что это правда.

— Теперь знаешь.

Глава двадцать первая

Мейкон

Я слишком сильно надавил, сказал слишком много. Может, мне не стоило прикасаться к ней, хотя во всем произошедшем сегодня это единственное, что казалось правильным. Тем не менее хочу я признавать это или нет, но, сколько себя помню, мне всегда было интересно, каково это, когда тебя целует Делайла Бейкер.

Чтобы именно она поцеловала меня. В этом есть разница. Поскольку это означало, что она смотрела сквозь вражду, все недоразумения и ошибки и все равно хотела меня. Это означало, что она простила меня. Остается только посмеяться над тем, какой я дурак. Возможно, в тот момент — пьянящий, бессмысленный момент неподдельной похоти — она хотела меня, однако, как только к ней вернулся разум, Делайла взглянула на меня с ужасом.

Так себе чувство.

Ко мне подходит Норт, чтобы помочь подняться по лестнице. Меня одновременно и раздражает, и забавляет то, что Делайла послала его. Никто из нас не произносит ни слова, и, как только мы заходим в дом, Норт уходит. Я благодарен ему за молчание, однако было трудно не заметить, что мы с Делайлой оба покрыты мокрым песком.

Оставшись один, я направляюсь в свой кабинет и сажусь. Делайле нужно время, и я дам ей его. Я мог бы пойти в свою комнату и принять душ, что крайне необходимо, но мы можем столкнуться друг с другом. Чертовски неловко.

Может, она права. Если мы поддадимся желанию и что-то пойдет не так, то застрянем вместе в новом аду. Глупое высокомерие. Я не должен был принимать ее предложение. Из-за него мы оказались загнанными в ловушку. Но если бы я этого не сделал, то ее бы здесь не было. Делайла так и осталась бы сожалением о прошлом, раной, которая не зажила должным образом. Как бы то ни было, сейчас она больше похожа на Дух Прошлого Рождества[46], напоминающий обо всех событиях, в которых я облажался. Я должен положить этому конец. Но не могу. Я, мать вашу, не могу.

Со вздохом я откидываю голову на спинку стула и морщусь, когда боль пронзает спину. Ну да. Я определенно что-то потянул.

Мое внимание привлекает звук захлопывающейся двери спальни Делайлы. Что ж. Лучше держаться подальше от сердитой женщины. К черту все. Она мне не нужна. У меня была жизнь до Делайлы. Хорошая жизнь.

Листая телефон, я читаю кучу сообщений по работе.

Карл — мой продюсер, с нетерпением ждет моего возращения к работе: перевод — ты же уже готов, Мейкон?

Тимоти желает знать, хочу ли я пойти на еще одно свидание с Аней. Нет, спасибо, Тим.

Пара моих коллег интересуются, слышал ли я какие-нибудь слухи о новом сценарии. Каждый новый сезон нас держат в неведении относительно сюжета, если только в нем нет смерти наших персонажей, поскольку это влияет на контракт. Продюсеры не хотят рисковать тем, что спойлеры могут просочиться. Насчет меня им не стоит беспокоиться. Мне некому рассказать.

И вот тогда меня осенило. У меня никого нет.

Норт — мой друг. Но мы оба в каком-то роде закрытые люди. Между нами нет той глубокой связи, которая дает чувство, что мне есть на кого опереться.

У меня никогда не было кого-то, с кем я мог бы поговорить посреди ночи в поисках утешения, когда мир кажется слишком пустым и холодным.

Сидя здесь, липкий и мокрый от песка и океанской грязи, я понимаю, что единственный человек, который мог бы заполнить мою пустоту, только что отмахнулась от меня, убедив, что у нас ничего не получится.

Я мрачно улыбаюсь.

Возможно, Делайла права. Начать отношения может быть плохой идеей. Мы можем пожалеть об этом. Но она явно спятила, если думает, что я сдамся без боя. Потому что за свою жизнь я понял одну правильную вещь: всегда нужно бороться за то, что ты считаешь для себя ценным.

И я буду бороться за Делайлу.

Делайла

Я зла. Зла на Мейкона и на себя. Это не сказка. Это реальная жизнь. Я не могу так быстро поменять свое отношение. Не могу легко забыть о том, что всю жизнь видела Мейкона через призму ярой ненависти из-за… чего? Похоти? А дело только в похоти или речь о чем-то большем? И если это нечто большее, то что? Интрижка? На всю жизнь?

Его заявления и вопросы, которые он изложил, прожигают кожу и оседают на сердце, как горячий камень. Мне казалось, что, сделав предложение Мейкону, я пошла на жертвы ради семьи в необходимости защитить маму. Но признание Мейкона заставило меня задуматься. Он сказал, что не испытывал никаких эмоций, пока я не вернулась в его жизнь. Со мной было то же самое. Я чувствовала себя… мертвой внутри. И признаюсь честно, как только я поняла, что мне пишет Мейкон, что-то во мне перевернулось и ожило.

Также не буду отрицать, что мне нравится его внимание. Должно быть, я ненормальная, раз фактически загнала себя в рабство, лишь бы получить больше выгоды. Я правда не знаю, отказалась я разорвать наше согласие, чтобы не иметь возможности уйти от него. Однако меня беспокоит то, что я не могу полностью отвергнуть эту теорию.

— Агх, — стону я, уткнувшись в кафельную стену душа, пока горячая вода бьет по спине, совсем не помогая моему затекшему телу. — Я идиотка. — Великая гордая идиотка, пойманная в собственные сети.

Если бы мы не жили вместе, мне было бы легче рассмотреть новый виток отношений между нами. У меня была бы возможность спрятаться в своем углу и зализать раны, если бы все пошло наперекосяк. Здесь у меня нет такой возможности. У нас даже не было секса, что делает ситуацию еще более неловкой.

До конца дня я прячусь в своей комнате. И все бы ничего, вот только я не могу пересилить желание быть рядом с Мейконом. Я чувствую его притяжение, словно к моей груди прикреплен крюк, ведущий прямо к нему. Я и без подсказок знаю, что он в своей комнате, как и я в своей. Отчего по моей спине пробегает холод, и я замечаю, что потираю руки от волнения. К моменту захода солнца, я жутко нервничаю.

Но, как только вижу его сообщение, становится немного легче.

Мошенник:

Ты мне нужна.

Мой глупый разум воспринимает это неправильно, отчего все внутри переворачивается. Но я быстро беру себя в руки.

Опасная Картофелька:

А поточнее?

Приди в мою комнату и узнаешь;-)

Я сдерживаю улыбку. Эта неизвестная мне ранее сторона Мейкона не таит обиду. Он обезоруживает меня каждый раз. Этот Мейкон веселый. И трудно не повеселиться с ним.

Не подмигивай. Ответь на вопрос.

Такая упертая. Ладно. Мне нужна твоя помощь.

С чем?

Его голос, звучащий странно приглушенно, доносится со стороны его комнаты.

— Тащи сюда свою, как персик, задницу, Картофелька!

Я отправляю ему ответ:

Серьезно???

— Абсолютно, — кричит он. — И я не успокоюсь, пока ты не придешь сюда.

— Ведешь себя как ребенок, — кричу я в ответ. Мне интересно, почему он не может прийти ко мне. И почему мне обязательно нужно идти в его комнату. Это похоже на ловушку.

— Какой абсурд, — бормочу я себе под нос, отбрасываю электронную книгу и поднимаю свою, «как персик», задницу с кровати.

Комната Мейкона похожа на мою, только более навороченная. Она больше, но такая же уютная. В ней есть невероятной красоты камин, отделанный тесаным белым камнем и доходящий до кессонного потолка. А над ним арка, облицованная переработанным деревом. В газовом очаге мерцает пламя над маленькими керамическими камнями.

Я демонстративно не обращаю внимания на большую обшитую панелями кровать в миссионерском стиле, уютно-мягкую с мятыми льняными простынями, словно Мейкон только что сполз с нее. Сам он прислоняется к стене у ванной. Его кожа бледная, вокруг рта глубокие морщины, тянущиеся к уголкам глаз. Он одаривает меня широкой улыбкой.

— Привет.

— Привет.

Несмотря на наш обмен сообщениями мгновением ранее, теперь, когда мы стоим друг напротив друга, чувство неловкости достигло звездных высот. Я стараюсь не думать о его губах и о том, какие они на вкус, о тех жадных звуках, которые он издавал. Боже, я правда пытаюсь, но ничего не выходит, воспоминания захлестывают меня и возбуждают. По его глазам видно, что он думает о том же, в них мелькает искорка похоти. Но тень боли перекрывает это, и я вырываюсь из тумана мыслей.

— Что случилось?

Мейкон кривит рот.

— Тут вот какое дело. И это никоим образом не значит, что ты была права насчет моего похода на пляж…

— Еще бы, — протягиваю я.

Его ноздри раздуваются от неглубокого вдоха.

— Возможно, когда мы падали, я что-то защемил.

— Возможно? — Я замечаю, как осторожно он обхватывает себя руками. — В каком месте?

— Бок, спина, черт… не знаю. Торс. Вся эта область болит. — Он судорожно сглатывает и на секунду закрывает глаза.

— Почему ты ничего не сказал раньше? — огрызаюсь я, желая прикоснуться к нему, лишь бы облегчить его боль, но боюсь, что сделаю только хуже. Боюсь, что одного прикосновения будет мало.

Мейкон хмурит брови, свирепо глядя на меня.

— Мои мысли были заняты другими вещами.

Я стараюсь не краснеть. Что само по себе подвиг, поскольку мой разум, похоже, не может перестать думать о тех самых «других вещах».

Мейкон стонет от едва сдерживаемой боли.

— Это не было проблемой, пока я не потянулся, чтобы включить краны, и все защемило.

Два года назад я решила попробовать одну из тех тренировок, как в летнем лагере под девизом «Мы заставим тебя страдать, пока ты не заплачешь». По возвращении домой, я начала доставать ключи от квартиры и неудачно повернулась, отчего у меня защемило спину. Так я простояла на своем этаже целый час, пока мама не приехала помочь мне.

Это было настоящее мучение.

— Ясно, — тихо произнесла я. — Ты принял что-нибудь от боли?

— Я и так принимаю препараты из-за моей ноги, — выдавливает он со слегка суровым выражением лица, будто ему не хочется этого признавать. — Я выпил все, что мог.

— Ты должен лежать. На полу. Серьезно, это поможет.

Его губы кривятся от неприятных ощущений.

— Для начала мне нужно понежиться в ванне.

Лишь тогда я замечаю, что он по-прежнему весь в песке, а крошечные кусочки океанского мусора прилипли к виску и шее.

— Господи, почему ты еще не отмылся?

— Может, потому, что, черт подери, не мог пошевелиться? — тихо выдыхает он. — Обычно Норт помогает мне с этим, но он уехал.

— Это ведь странно, что я нахожу это сексуальным?

Мейкон одаривает меня взглядом, будто не может решить, смеяться ему или закатывать глаза.

— Лишь бы тебя это заводило, Картофелька. — Его хорошее настроение угасает. — Я слишком долго стою здесь, пытаясь снять одежду и затащить свою задницу в ванну, но безуспешно. Не могла бы ты, пожалуйста, ради всего святого, включить мне краны?

Точно, ему нужна помощь. А я фантазировала о двух сексуальных мужчинах в душе.

— Конечно.

Ванная комната Мейкона… вау. По размеру она как моя спальня дома, в ней стоит чисто мужская медная гидромассажная ванна, в которой легко поместятся два человека, встроенная в оконный альков, чтобы любоваться пейзажем за ним.

— Что такое? — спрашивает Мейкон, пока я стою с разинутым ртом.

— Не хватает только бутылки шампанского и музыки в стиле лаундж, чтобы сделать это место идеальным клише для соблазнения.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Я едва могу двигаться, но запомню на будущее.

Ворча, подхожу и включаю краны, которые установлены посередине, чтобы человек мог спокойно положить голову по обе стороны ванны.

— Насколько горячую воду ты хочешь? — спрашиваю я через плечо, когда ко мне ковыляет Мейкон, морщась при каждом шаге.

— Достаточно, чтобы свариться. — Он останавливается рядом со мной. В его темных глазах пляшет мальчишечье озорство. — Ты можешь, э-э, добавить пену для ванн?

Я широко улыбаюсь.

— Ты хочешь ванну с пеной?

— Эй. Пузырики помогают сохранить тепло, и от них исходит приятный аромат.

Мужчина на добрых двадцать пять сантиметров выше меня, а его плечи в два раза шире. Мир знает его по роли варварского военачальника короля-убийцы из их любимого сериала. Но сейчас он просто очарователен.

— Тебе не нужно меня убеждать, — легко говорю я. — Я обожаю ванну с пеной.

— Хочешь сейчас? — бормочет он себе под нос, но затем бросает на меня невинный взгляд, когда я оглядываюсь.

Он не шутил о своей любви к пене. Несколько бутылочек и большая мягкая мочалка лежат на полочке рядом с ванной. Я смотрю на это, но краем глаза замечаю, как Мейкон переступает с ноги на ногу, будто его уличили с поличным. Не скрывая улыбки, наливаю немного геля в воду, льющуюся из крана. Ароматы бергамота и ванили наполняют влажный воздух. Тонкий, восхитительный аромат, словно утыкаешься носом в теплый изгиб ухоженной мужской шеи.

Я мотаю головой, пытаясь отогнать свои блуждающие мысли. Мне пора уходить. Только губы Мейкона все еще сжаты от боли, и на нем влажная, вся в песке рубашка, прилипшая к груди и плечам. Ее будет нелегко снять.

Черт. Черт. Черт.

— Ты можешь поднять руки? — спрашиваю я немного хриплым голосом.

— А это так необходимо? — На его лице застыл ужас.

— Ну же, наберись мужества, и давай сделаем это.

Он ухмыляется, но улыбка быстро исчезает, когда он пытается поднять руки.

— Черт.

Возможно, в другой ситуации я была бы взволнована, снимая рубашку с Мейкона Сэйнта. Но сейчас это медленный, мучительный процесс, в добавок Мейкон скрипит зубами, покрываясь холодным потом от боли, а я сочувствующе морщусь. И, как только дело сделано, мы оба выдыхаем с облегчением.

Его широкая грудь вздымается, когда он опирается бедром о стену.

— К черту ванну; просто избавь меня от страданий, Картофелька.

— Утопить тебя в ванне? — предлагаю я, выключая воду.

— Это займет слишком много времени. — Мейкон поднимает руку, чтобы потереть лицо, но останавливается, ругаясь себе под нос.

Бедняга. Окидываю взглядом полную ванну. Высокие медные борта. Рядом стоит небольшой табурет из тикового дерева. И это все. Черт. Сделав глубокий вдох, готовлюсь к мучениям.

— Тебе ведь нужна помощь, чтобы забраться сюда, да?

На секунду его лицо становится бесстрастным. Мы смотрим друг на другу, сталкиваясь с неизбежным.

Его губы медленно расплываются в улыбке.

— И сколько будет стоить эта услуга?

— Все в порядке. — Ложь. — Я закрою глаза.

Раздается низкий смешок.

— Я не против, если ты будешь смотреть.

— Не сомневаюсь. — Я тоже не против, и все же не собираюсь это делать.

Ох, тем не менее держать глаза закрытыми — настоящий вызов. Его теплый, твердый бок прижимается к моему, когда он слегка двигает бедрами, чтобы приспустить спортивные штаны. Не упрощает ситуацию и то, что когда я шарю руками, чтобы схватить его за талию, то натыкаюсь на то, что, по всей видимости, лучшая мужская задница, к которой я когда-либо прикасалась. И он еще называет мою задницу персиком.

Лицо пылает, я отдергиваю руку, но он все равно смеется.

— Не удержались, мисс Бейкер?

— Залезай в ванну, Мошенник.

Мейкон ворчит. Мы слегка шатаемся, и я боюсь, что мы снова упадем, но он залезает в ванну с неуклюжим всплеском и едва слышимым ругательством. Запыхавшись, кладу руки на бедра, затем выпрямляюсь.

До меня доносится веселый голос Мейкона.

— Уже можешь расслабиться. Я выгляжу пристойно.

Пристойно. Ха. В его внешнем виде нет ничего пристойного. Руки покоятся по краям ванны, пузырьки пенятся на его загорелой груди, он подобен греху. Его большие, выпуклые грудные мышцы немного покрыты темными волосами. С одного его соска свисает один пузырь, и у меня возникает желание прикоснуться к нему.

В глазах Мейкона блестит самодовольная улыбка, когда с протяжным стоном тот расслабляется, откидываясь назад. Его сломанная нога лежит на противоположном бортике ванны, обнажая большую часть длинного, массивного бедра. Он смотрит на меня из-под опущенных ресниц.

— Спасибо за помощь.

Такой кроткий. Такой коварный. Такой чертовски соблазнительный.

Плеяда из осколков ракушек и песка тонет в его темных волосах.

— Черт, — бормочу я. — Тебе нужно вымыть голову.

Из него вырывается фырканье.

— Ни черта не выйдет. Не могу пошевелить ни единым мускулом. Однажды тебе придется вытаскивать мое холодное и сморщенное тело отсюда.

— Ну, звучит весело.

Его губы растягиваются в широкой ухмылке. Затем он погружается немного глубже в воду.

— Так оно и будет.

Этого не случится, и мы оба это знаем.

— Я вымою тебя, — протягиваю слова.

Мейкон приподнимает бровь, хмурясь все сильнее.

— Нет.

Отказ бьет меня между ребер.

— Что? Почему?

— Ты выглядела так, будто пожалела, что согласилась помочь мне. Не хочу заставлять тебя мучиться. — Он бросает на меня пренебрежительный взгляд, затем закрывает глаза, оставляя меня пялиться на него.

Я упираюсь руками в бедра.

— Я не мученица!

— У тебя и без того неплохо получается быть ей. — Мейкон лежит там, ни о чем не заботясь, нежась в своей проклятой ванне с пеной. Но меня не обманешь. Хоть он и закрыл глаза, его внимание сосредоточено на мне. Заманивает меня, как мастер, коим он и является.

— Так ты хочешь, чтобы я помыла тебе голову, или нет?

Его темные глаза распахиваются и смотрят на меня.

— Да, я хочу, чтобы ты вымыла мне голову, — хрипит Мейкон. — Хочу, чтобы ты прикоснулась ко мне. Я многого от тебя хочу.

Проклятие. Невольно опускаюсь на тиковый табурет у ванны, сжимая руки вокруг бортиков.

Взгляд Мейкона впивается в мой.

— Вопрос в том, чего ты хочешь от меня?

Теперь я не могу солгать. К сожалению, правда не очень-то помогает ситуации.

— Я не знаю.

Мейкон кивает, будто предвидел мой ответ.

— Так давай обсудим.

Это последнее, что я ожидала от него услышать. Знакомые мне мужчины не любят говорить о подобном. Но Мейкон просто сидит напротив, король своей ванны, терпеливо глядя на меня в ожидании согласия. Это так обезоруживает, что я лишь могу сказать: «Хорошо».

Он изучает меня, будто придумывает лучший план нападения. Воздух вокруг нас влажный, наполненный пьянящим ароматом пены для ванн, пузырьки издают мягкое шипение, когда лопаются. Мейкон лежит полностью обнаженный под ними.

— Ты притворяешься, что тебя влечет ко мне из-за нашей договоренности? — прямо спрашивает он.

— Что? — я выпрямляюсь. — Это оскорбительно.

Он пожимает широкими плечами.

— Считаешь, что если согласишься на секс, то я буду использовать это против тебя?

Из всех… моя рука дергается, когда я представляю, как опускаю его тупую голову под воду.

— Хочешь, чтобы я утопила тебя? — я стискиваю зубы.

Он ухмыляется.

— Просто отметаю всякую чепуху.

— Ладно, ладно, я поняла. — Я провожу пальцем по скоплению пузырьков, лежащих на ободке. — Это что-то новое для меня.

Я говорю не о ванне, и мы оба знаем это.

— Не такое уж и новое.

— Достаточно новое. До того момента, пока ты не написал мне, ты для меня был Мейкон Придурок Сэйнт.

Он издает смешок.

— А ты была Делайла Осуждающий-взгляд Бейкер.

— Осуждающий взгляд?

Он улыбается, слишком довольный.

— Спрашивает женщина, которая прямо сейчас смотрит на меня подобным взглядом.

Я даю ему щелбан. Мейкон медленно и тихо посмеивается.

— Просто доказываю свою точку зрения.

Внутри меня растекается что-то теплое.

— Я больше не считаю тебя придурком.

Озорство исчезает из его темных, как ночь, глаз. Его затуманенный, наполненный похотью взгляд опускается на мой рот.

— Я не могу перестать думать о тебе.

Мое сопротивление тает, как мягкое масло в горячей кастрюле.

— Я тоже думаю о тебе.

Мышцы на его руках напрягаются, когда он сжимает бортики ванны.

— Я все время хочу быть рядом с тобой. А когда я рядом, то этого недостаточно, и мне хочется большего.

Мы наклоняемся друг к другу, но не касаемся, лишь дышим одним воздухом.

Мейкон слегка приоткрывает губы. Облизывает их, затем встречается со мной взглядом.

— Я больше не могу притворяться.

Мне хочется положить голову ему на плечо, залезть к нему в ванну, в одежде и всем остальном, и прижать его к себе. Это пугает меня до чертиков.

— И я, — соглашаюсь я. — Мы не можем вернуться к тому, что было раньше.

Мейкон шевелится, отчего вода колышется, но не прикасается ко мне. Его ресницы напоминают колючие веера, а кожа, кажется, светится бронзой в приглушенном освещении ванны.

— Я знаю, ты считаешь, что мне все дается легко, Делайла. На первый взгляд это правда. Но, когда речь заходит о том, что тут, — он прижимает кулак к центру груди, — я чертовски потерян. Я понятия не имею, что такое нормальные отношения, у моих родителей их точно не было.

Мейкон проводит рукой по своему мокрому лицу, а затем смотрит в окно на ночное, черное, как бархат, небо. Его рот напряжен. Когда он наконец переводит взгляд на меня, выражение его лица напряженное, отчаяние омрачает его глаза.

— Когда я нахожусь на съемках, то трачу на них часы, дни, месяцы. Я изолируюсь и забываю об общении с людьми. Черт, в половине случаев из-за этого у меня в голове возникает путаница, и я начинаю вести себя как персонаж, которого играю.

Я киваю, потому что понятия не имею, что сказать. Мейкон снова трет лицо, вода плещется от его движения.

— Иногда бывает чертовски одиноко. Но я привык быть один.

От этих слов становится больно.

Мейкон пристально смотрит мне в глаза, словно хочет, чтобы я поняла его.

— Я смирился с этим. А потом вернулась ты… Делайла, ты единственный человек на свете, который действительно знает меня настоящего. Раньше меня это бесило. Сейчас же? Ты будто мой спасательный круг.

Спасательный круг. Я никогда не была таковой ни для кого. И я попыталась установить с ним эту связь. Раскаяние холодным кулаком сжимает горло.

— Прости за то, как я отреагировала на пляже. Я не должна была так набрасываться. Это просто… это путь в неизвестность. Ты, как человек, у которого здесь больше власти, потеряешь меньше всего.

— Делайла, — говорит он, сухо смеясь, — если ты думаешь, что у тебя нет власти надо мной, то ты глубоко заблуждаешься. Неужели ты не видишь? Одно твое слово способно поставить меня на колени.

Будто для меня все иначе? Он может порезать меня, как лезвие, не прилагая особых усилий.

Между его густых бровей появляется хмурая складка.

— Я понимаю, что трудно забыть прошлое. Мы годами грызлись друг с другом, а теперь все иначе.

— Я пытаюсь, — шепчу я, желание смахнуть капли воды с его острой челюсти почти непреодолимо.

— Я знаю.

И я верю ему. Он тоже пытается.

— Мы расторгаем сделку, — говорит он. — Ее нужно прекратить, чтобы у нас все получилось.

Кивнув, я немного опираюсь на ванну.

— А что насчет Сэм?

Уголки его губ на секунду напрягаются, затем он делает безропотный вздох.

— Я перестал ее искать некоторое время назад.

— Когда именно? — Я более чем немного удивлена.

— С самой первой недели, как ты оказалась здесь. Часы исчезли. Только Сэм может вернуть их. И я не могу наказать ее, не причинив боль тебе или твоей маме, чего мне больше не хочется делать.

Проклятая Сэм. Я не хочу, чтобы ее деяния нависала над нами. Чем скорее она вернется, тем быстрее мы перестанем быть стесненными обстоятельствами. Пусть Мейкон и отказался от поисков, но я нет. Я была слишком мягка с ней. Ну а пока…

— Мне жаль, — говорю я, — за все случившееся. Я ненавижу то, что сделала Сэм.

В его глазах светится нежность, когда он тянет руку ко мне. Наши мизинцы соприкасаются.

— Я знаю, сладкая.

Легкое прикосновение ласкает место соединения наших пальцев.

— Я бы съехала, чтобы установить некоторую дистанцию между нами, но мой дом арендовали.

— Поэтому оставайся. — Мейкон поглаживает мизинцем кончик моего пальца. — Я не хочу быть от тебя на расстоянии. Но, если тебя напрягает жить здесь, переезжай в гостевой дом. Там есть место, — спокойно говорит он, однако выражение его лица сродни тому, будто он сосет лимон.

— Я останусь здесь, — шепчу. Но он прекрасно слышит это и делает глубокий вдох, будто задерживал дыхание.

— Я рад. — С озорным блеском в глазах Мейкон погружается в ванну еще глубже. — Теперь о нас…

— Мы можем действовать постепенно? — выпаливаю я. Однако мое тело жаждет другого. Оно хочет все и сразу. Но застенчивая девушка, которой я когда-то была, контролирует меня больше, чем я думала.

— Мы можем действовать так, как ты захочешь. — Он делает паузу, потирая уголки рта. — В том числе и постепенно.

Мило, что он думает, будто я не вижу, как он планирует сексуально меня извести.

— Другими словами, секса в ближайшее время не будет.

Мейкон хмурится.

— Мне не нравится такое толкование.

Я смеюсь над его недовольным взглядом. В ответ он одаривает меня слабой, раскаивающейся улыбкой, при этом немного лукавой, словно ему нравится дразнить меня. Самое безумное то, что мне тоже нравится это. Я стараюсь казаться серьезной, хотя, вероятно, у меня это не получается.

— Мейкон, я только что пришла к тому, что хочу убивать тебя только иногда, а не все время.

Мейкон усмехается.

— Это уже прогресс.

Мы смотрим друг на друга, наша жизнь была полна раздражений и недоразумений, сдержанного уважения и взаимного восхищения между нами. Теперь наше отношение друг к другу меняется, никто из нас не понимает, как делать это правильно, и все же мы стараемся.

— Мы можем действовать в том темпе, в котором пожелаешь. — Мейкон скользит большим пальцем по тыльной стороне моей руки, медленно и безумно приятно вырисовывая им круг. — Однако у меня есть предложение.

— Почему у меня такое чувство, что ты втягиваешь меня в неприятности?

В ответ он широко ухмыляется.

— Это может быть неприятностью только в том случае, если тебе это не нравится.

— Прекрати смотреть на меня этим сексуальным взглядом.

— Сексуальным взглядом? — он давится смехом.

— Ты смотришь на меня так, будто ты… ты…

Его глаза блестят от коварных намерений.

— Хочу просунуть голову между твоих бедер и лизать тебя до тех пор, пока мы оба не кончим?

Из меня вырывается сдавленный стон, когда импульс чистой похоти ударяет в чувствительную плоть. Мне хочется прикоснуться к себе, прижаться к этой изнывающей боли, чтобы облегчить ее.

— Мейкон…

— Потому что половину времени я только об этом и думаю, — продолжает он, — поскольку в оставшуюся половину я думаю о том, чтобы поцеловать твои пухлые губы или задрать твой топ, чтобы наконец — наконец, черт подери, — увидеть эти великолепные сиськи.

— Мейкон!

— Делайла, — парирует он.

Боже, я хочу, чтобы он сделал все это и даже больше. Хочу раздеть его и лизнуть его теплую кожу. Провести по ней языком, как по ложке с тающим мороженым. Зачем я сказала действовать постепенно?

Что бы он ни увидел в моих глазах, улыбка сползает с его лица, превращаясь во что-то пылкое.

— Сегодня вечером я не прикоснусь к тебе. Вместо этого ты прикоснешься ко мне.

— Прикоснусь к тебе? — мой пульс учащается и начинает бренчать.

— Да. — Он кладет руки по бокам ванны, привлекая мое внимание к его широким плечам и четким очертаниям бицепсов. — Дотронься до меня руками, проведи ими по мне; чувствуй себя комфортно рядом со мной, делай то, что пожелаешь. Тебе можно все.

О, боже. Я хочу этого. Он представляет собой акры гладкой, влажной кожи и рельефных мышц. Я бы прикасалась к нему всю ночь, а потом окончательно бы лишилась своего разума.

— Разве это не считается сексом?

— Нет, ведь только ты прикасаешься ко мне. — Его взгляд скользит по мне, подобно шелку. — Ты же хочешь этого?

Хриплое «да» срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.

Его ноздри раздуваются, в глазах горит чистое искушение.

— Тогда прикоснись ко мне, Делайла.

Я обвиваю пальцами борта ванны, пытаясь удержаться. Только не упади.

— Но дальше прикосновений это не зайдет. Не хочу дразнить тебя.

— Но я хочу, чтобы ты дразнила меня.

Часть меня все еще не может поверить, что мы здесь и говорим об этом. Что он обнажен и податлив.

— Хочешь?

Он сглатывает.

— Да, я, черт подери, хочу.

— Даже если ты ничего из этого не получишь?

Прерывистое дыхание.

— Если ты прикоснешься ко мне, я кое-что да получу. — Его томный голос обволакивает мою кожу, как теплый мед.

— Боже…

— Я не пошевелю ни единым мускулом, — обещает он, — если ты не попросишь меня об этом. А теперь, соберись, женщина, и перестань тянуть время.

Я не могу удержаться от смеха.

— «Соберись, женщина»?

— Я подумал, ты возразишь против «наберись мужества».

— Ты правильно подумал.

— Ты все еще тянешь время.

Качая головой, я расслабляюсь. Затем встаю.

Глава двадцать вторая

Делайла

— Куда ты собралась? — легкая тревога в голосе Мейкона доставляет удовольствие.

— Взять твой шампунь. — Я беру бутылку из огромной душевой кабины, затем возвращаюсь и ставлю табурет позади него. Плечи Мейкона напрягаются. — Тебе нужно вымыть голову, помнишь?

— В данный момент разум покинул меня.

Я смеюсь, и все время, пока вожусь с ручным распылителем у крана, он не двигается. Струи теплой воды вырываются наружу.

— Наклонись немного вперед, если можешь, — говорю я, чувствуя странную потребность понизить голос.

Мейкон издает тихий болезненный протест, но поднимается достаточно, чтобы вода могла стекать по его спине, а не из ванны. Это хорошее напоминание о том, что, как бы сильно я ни хотела прикоснуться к нему и как бы сильно он ни хотел того же, ему больно. Как можно осторожнее, я ополаскиваю его волосы, держа руку у лба, чтобы вода не попала ему в глаза. Я чувствую его напряженное дыхание, словно он боится пошевелиться, и его тепло. Боже, от него исходит поток жара.

Когда волосы Мейкона становятся достаточно мокрыми, я выключаю краны.

— Можешь снова откинуться на спину.

Что он и делает. Я начинаю втирать шампунь в его волосы, и с его губ срывает стон. Звук проникает прямо в сердце. Я все делаю медленно. Медленнее, чем следовало бы, но мне приятно ощущать его в своих руках. Скольжу пальцами по твердым изгибам его головы вниз к толстым жилкам на шее.

— Боже, — шепчет он. — Пожалуйста, не останавливайся.

Мышцы Мейкона настолько твердые, что приходится с силой впиваться в них пальцами, чтобы помассировать. Однако звуки его удовольствия и то, как он льнет к моим прикосновениям, не дают мне остановиться.

Вокруг моих рук собирается пена; вода стекает по его загорелой шее, прокладывая путь вдоль выпуклых и стальных мускулов его широко расправленных плеч. Мои губы покалывает от желания последовать за этими каплями воды, прижаться к его влажной коже. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

Мейкон вздыхает, опуская веки, и я придвигаюсь ближе, ударяясь грудью о спинку ванны. Провожу руками по его плечам. Кожа на ощупь подобна шелку на граните: скользкая, влажная и теплая. Он ворчит, и я повторяю действие. Он наклоняется к моим рукам, тихо скуля. Я пользуюсь моментом, чтобы подняться и снова включить краны. Мы не разговариваем, пока я смываю шампунь с его волос.

Так необычно заботиться о нем. Я никогда не думала, что это может меня настолько сильно возбудить. По телу проносится низкий гул похоти, грудь наливается тяжестью, а клитор набухает. Соски становятся болезненно чувствительными, уголки губ дергаются. Мне хочется смаковать его, как самый вкусный темный шоколад, позволяя каждому кусочку таять на языке, сохраняя его восхитительный вкус.

И все же не это удивляет и поражает меня. А то, что мне нравится заботиться о нем. За всей яркой и жгучей страстью скрываются нежность и наслаждение. Ему больно, и я помогаю снять хоть часть этой боли. Приятное чувство чего-то родного успокаивает и позволяет мне сосредоточиться.

Ножки табурета громко скрипят, когда встаю с него и подхожу к Мейкону, глядя на него сверху вниз. Веки наполовину опущены, он ждет, ровно, едва слышно дыша. Внутри затягивается тугой узел желания. Я скольжу рукой к твердым выпуклостям его грудных мышц. Мейкон заметно дергается от прикосновения, но никто из нас не произносит ни слова.

Медленно, плавно я глажу его грудь, дразня. Господи, он сложен как греческий бог: крепкий и сильный. Кончиком пальца касаюсь его соска, отчего он издает низкий и напряженный стон. Я кружусь вокруг чувствительной верхушки, заставляя его дрожать, несмотря на жар, исходящий от его влажной кожи.

Мейкон облизывает свои приоткрытые губы, но не двигается, принимая мои пытки. Нас окружает журчание воды и звуки нашего возбужденного дыхания. Я опускаю руку вниз, лениво проходя по гладкой и скользкой коже. И в этот момент замечаю толстую, набухшую головку его члена, выглядывающую из-под рассеивающихся пузырьков. Он упирается в живот, требуя прикоснуться к нему.

Мы оба не шевелимся. Я смотрю на член Мейкона Сэйнта. У меня немного кружится голова. Темные глаза Мейкона сияют одновременно вопросом и вызовом. Он скукожился, его тело гудит, но он не двигается. И не будет, пока я его не попрошу.

Я опускаю руку под теплую воду. Его пенис горячий и толстый, и идеально подходит под мою ладонь. С его губ срывается низкий, мучительный стон, и он откидывает голову на край ванны. Я осторожно прохожусь по всей длине. И Мейкон довольствуется моими прикосновениям, хмуря лицо от уколов боли. Его щеки покраснели, дыхание сбилось, и он начинает беспомощно раскачивать бедра в такт моим движениям.

Зрелище настолько откровенно сексуальное, настолько безумно возбуждающее, что мой центр пульсирует и становится влажным. Я сжимаю ноги вместе, чтобы ослабить потребность. Двигаю рукой верх-вниз по его внушительной длине, не сбавляя ритм.

— Тебе ведь это было нужно? — я провожу большим пальцем по его головке, скользя рукой вниз. — Чтобы я поласкала твой большой член?

— Ох, черт, — шепчет Мейкон, сглатывая. — Проклятие, Делайла… я… — Его широкая грудь вздымается от прерывистого дыхания.

Кончики его пальцев белеют, когда он сжимает край ванны. Он напрягается, все выкованные мускулы в его теле напрягаются. Я провожу по его члену, сжимая немного сильнее, двигаясь чуть быстрее.

— Вот так хорошо, да?

— Да, — хрипит он, рвано дыша. — Да, черт подери.

Мейкон закрывает глаза, нахмурив брови. Он облизывает губы, когда стонет — хотя скорее хнычет. От того, что я превратила этого сильного, стойкого мужчину в дрожащий комок похоти, у меня кружится голова. Мне хочется заползти к нему в эту чертову ванну. Опуститься на его великолепный член и трахнуть. Но сей момент только для него.

— Ты собираешься кончить со мной, Мейкон?

При звуке моего голоса он распахивает глаза. Волна жара в них обжигает.

— Хочешь увидеть, как я кончу, Делайла?

— Да.

Его ресницы трепещут.

— Тогда обхвати меня посильнее, Делайла.

От следующего резкого движения рукой вниз вода вспенивается. Я не щажу его, набирая темп, сильнее поглаживая его пенис, когда он стонет и подстраивается под мой ритм. Мейкон прерывисто дышит, нахмурив свои прямые брови. Его лицо искажается от легкой боли, но он продолжает прожигать меня взглядом, молча умоляя о большем.

— Ты прекрасен, — шепчу я, сжимая его член. Его ноздри раздуваются, когда он приподнимает бедра, и из него вырывается долгий, мучительный стон. Он кончает на грудь и с судорожным вздохом погружается обратно вводу.

Я ослабляю хватку, но не убираю руку с его члена, пока тот не обмяк и не излился полностью. Мы замолкаем, пока Мейкон неожиданно не приподнимается, хватая меня сзади за шею и притягивая ближе. Его поцелуй быстрый, но беспорядочный, будто он выжат, но ему необходимо передать, как сильно ему понравилось то, что я сделала.

Он смотрит на меня из-под темной бахромы слипшихся и намокших от воды ресниц.

— Спасибо.

Затем снова целует меня, чтобы подчеркнуть это чувство.

Я улыбаюсь ему в губы.

— Ты благодаришь меня за то, что я тебе подрочила?

Он издает смешок, щекоча своими губами мои.

— Я благодарю тебя за то, что ты доверяешь мне настолько, что сделала это.

Глава двадцать третья

Делайла

Обхвати меня посильнее…

Тяжело дыша, я просыпаюсь в своей постели, раскрасневшаяся, возбужденная и желающая его. Между ног влажно пульсирует, отчего мягкие льняные простыни кажутся грубыми на моей чувствительной коже. Он мне приснился. Моя рука все еще чувствует размер его твердого члена, его вес, обхват.

— Боже милостивый, — бормочу я, вытирая дрожащей рукой влажный лоб.

Я в самом деле дрочила Мейкону Сэйнту в ванне. И это было великолепно, потрясающе и жарко, как в аду. Его оргазм был самым сексуальным, что я когда-либо видела. С логической точки зрения я рада, что попросила не торопиться. С физической? Я хочу трахнуть его до беспамятства.

Щеки горят, я долго принимаю прохладный душ, а затем наливаю стакан сока из мини-бара, установленного в моей комнате. За окном раннее утро, еще не расцвело. Часть меня хочет пойти к Мейкону, сказать ему… что? Хочешь меня? Могу ли я снова потрогать твой член? Так, хватит.

Меня забавляет моя безумная потребность. Соблюдай приличия, Делайла. Хоть немного.

Тем не менее я счастлива. И слегка смущаюсь при мысли встретиться с ним лицом к лицу. Ведь я дрочила Мейкону Сэйнту. Мейкону Сэйнту. Мир и вправду перевернулся с ног на голову. Бабочки воюют в моем животе, а пальцы дрожат от предвкушения.

Напевая «Where Is My Mind?» певицы Pixies, я наблюдаю, как солнце встает над Тихим океаном. Я почти полностью расслабилась, когда звонит мой телефон.

Представляя Мейкона на другом конце провода, придумавшего какую-то новую чертовщину, дабы соблазнить меня, я отвечаю, не глядя на экран.

— Что на этот раз?

Дразню, зная, что он поймет. Но наступает затянувшееся молчание, затем раздается мягкий женский смех.

— А я-то думала, ты будешь рада меня услышать.

Весь мой мир с визгом останавливается.

— Сэм?

Поверить в это не могу. Бросаю взгляд на дверь спальни, сердце изо всех сил пытается вырваться из груди. Часть меня хочется побежать к Мейкону и сказать, что Сэм звонит. Но тогда она может повесить трубку, а он, скорее всего, разозлится.

— Единственная и неповторимая. — Ее голос полон напускной бравады.

Я сжимаю зубы.

— Где ты? Где ты была? Какого черта творишь, Сэм?

— Воу. — Она натянуто и раздраженно смеется. — Я звоню не для того, чтобы меня допрашивали.

— Тебе следовало этого ожидать, — парирую я. — Так что выкладывай!

Сэм протяжно вздыхает.

— Я знаю. Знаю, ладно. Я дрянь и поступила плохо.

— Плохо? Мейкон мог умереть. Это куда хуже, Сэм.

— Эй! Я не знала, что та дамочка была чокнутой фанаткой. Она сказала, что из прессы и всего лишь хочет сделать пару хороших снимков.

— И по-твоему это нормально? Продать его прессе?

Бывают моменты, когда мне трудно поверить, что мы выросли в одной семье. Как так получилось, что я больше похоже на родителей, чем их кровная дочь Сэм? Это странно.

— Ох, прекрати, Ди. Мейкон знаменит. Попадать под объектив камеры — часть его работы. Они предложили хорошие деньги за то, с чем ему все равно пришлось бы иметь дело. — Она делает паузу и говорит со всей своей изящной застенчивостью: — По крайне мере, все должно было быть так.

— Ну, все получилось иначе. И как только ты поняла, как сильно облажалась, то сбежала, вместо того чтобы разбираться с последствиями.

— Я никогда не говорила, что я идеальна, — угрюмо говорит сестра. — Я знаю, что я идиотка. Ладно?

— А часы? — мое сердце бешено колотится.

— Мне нужны были деньги. Я запаниковала. — Конечно. Верно. Отлично.

Я делаю глубокий вдох, но это не помогает. Мне хочется задушить ее. Медленно.

— Ты должна вернуться.

— Знаю, — недовольно произносит она.

— И верни часы. Прошу тебя, скажи, что часы его мамы все еще у тебя.

— Они у меня. Я не смогла… не продала их, все в порядке. — Ее раздраженный тон бесит. — Я скоро вернусь и все исправлю.

Почему-то я в этом сомневаюсь.

— Скоро? Где ты?

На секунду она замолкает.

— Перестань спрашивать, Ди. Я не собираюсь тебе рассказывать. И я звоню не поэтому.

— Что? — Мне хочется рассмеяться, но это совсем не смешно. — Тогда какого черта ты позвонила?

— Ты сказала, что живешь с Мейконом.

Не думай о нем голом в ванной.

— Потому что так и есть. Я отрабатываю твой долг.

Не думай о проклятой ванне!

Сэм шумно втягивает воздух.

— Какого черта, Ди?

— Что ты имеешь в виду под «какого черта»? Я же сказала, что исправляю то, что ты натворила. А о чем по-твоему я говорила? — Из меня вылетает безрадостный смешок. — Что я верну ему часы за триста тысяч долларов? Господи, даже если бы у меня были такие деньги, ты правда думаешь, что я оплатила бы твою кражу? — мой голос поднялся на несколько октав, и я задыхаюсь.

Голос Сэм такой же резкий.

— Я и не думала, что ты бы заплатила ему. Я думала… черт подери, Ди. Я думала ты сделаешь, как и всегда, и урезонишь его. Заставишь отступить.

Боже милостивый, я пыталась. И она знала, что я так и поступлю. Чувствую себя полной дурой.

— Он не желал разговаривать об этом, — шиплю я. — Он собирался звонить в полицию. Я должна была оградить маму от переживаний. Ты же знаешь, что у нее слабое сердце!

Сэм ругается себе под нос, затем говорит более спокойно.

— Я не подумала об этом. Но ты права. Мама бы не пережила этого. — Кажется, ей немного жаль. Немного.

— Да неужели, Сэм.

Я практически вижу, как она прищуривается от ярости.

— Но тебе было необязательно работать на него. Он блефовал.

— Я была там, Сэм. Он был готов сделать тот звонок.

— Он блефовал. Мейкон любит маму настолько сильно, насколько вообще способен любить хоть кого-то. Он не стал бы рисковать ее здоровьем. — Она фыркает. — Не забывай, что я его знаю. Больше, чем кто-либо.

Побледнев, я откидываюсь на спинку стула. Слепо устремляю взгляд к океану, за его пределы, пока глупое чувство заблуждения пожирает изнутри. В гордых уголках своего сознания я думала, что знаю Мейкона лучше, чем кто-либо другой, что понимаю его на каком-то странном, неведанном уровне. Но Сэм права: она постоянно проводила с ним время. Пусть Мейкон и сказал, что они не любили друг друга по-настоящему, тем не менее они все детство подшучивали над всеми вместе.

С Мэйконом я никогда таким не занималась. С Сэм тоже.

Застенчивая, одинокая, неуклюжая девочка, которой я была, возвращается с полной силой. Моя нижняя губа дрожит. Я сильно кусаю ее. Я не буду плакать. Я ни разу не плакала за все те годы и не собираюсь делать это сейчас. Особенно из-за чего-то столь глупого, как ревность к Сэм и Мейкону.

Голос Мейкона шепчет в моей голове: «Делайла, ты единственный человек на свете, который действительно знает меня настоящего».

Он сказал это так убедительно.

Сэм вновь заговаривает, на этот раз более уверенно, точно попадая в цель.

— Ты не можешь доверять ему, Ди. Слышишь? Он профессиональный актер, манипулятор и сукин сын.

«Я больше не могу притворяться».

Он был искренним. Я бы поняла, если бы было иначе.

Несмотря на тревожные мысли, я усмехаюсь.

— Смешно это слышать от тебя.

— Потому что я знаю, о чем говорю. Знаешь, сколько раз я была свидетелем того, как он вешал людям лапшу на уши? Он говорил им именно то, что они хотели услышать. Все клевали на его удочку.

Он столько лет был парнем Сэм. О чем я вообще думала, начав встречаться с Мейконом? Это нарушает сестринский кодекс. Бывшие парни под запретом. Особенно Мейкон. В их отношениях я всегда была третьей лишней и почти все детство их врагом, когда они объединились в команду «Против Делайлы».

Тошнотворное чувство скручивается внутри, и я глотаю сок.

На том конце провода раздается вздох.

— Прости, что ты оказалась в таком положении. Я правда не думала, что ты согласишься на такое ради меня.

— Я согласилась на это ради мамы, — машинально выпаливаю я вялым голосом. Я чувствую себя пустой и хрупкой, подобно старому бревну. У меня немеют губы.

— В любом случае, — говорит Сэм, отмахиваясь от моих слов, — прости. Но ты написала, что тебе нравится Мейкон. Забудь о нем. Он никогда не заботился о тебе. Ты забыла о том, что произошло на выпускном?

Я ничего не забыла. Мне просто больше не хочется об этом думать. Но вот девушка внутри меня? Она замыкается в себе. Напоминания Сэм прожигают кожу, как кислота. Не хочу верить Сэм. Хочу верить Мейкону.

— Если он ведет себя любезно, — начинает Сэм, — это только для того, чтобы успокоить тебя и держать рядом.

Забавно, поскольку с таким же успехом она могла бы говорить о себе. От этого мне становится не себе.

— Он не настолько хороший актер, Сэм. Не забывай, что я тоже его знаю. Может, не так хорошо, как ты… — Все во мне кричит, что это неправда, что я знаю его лучше. Но это говорит правда или тщеславие? — Я знаю, когда он несет чушь, а когда нет.

— Что между вами двумя происходит? — в ее голосе сквозит подозрение.

Я не рассказываю ей о прошлой ночи, поцелуях, растущем влечении. Не рассказываю ей о том, что мы с Мейконом становимся ближе, или о том, как тот открывается мне. Это было бы сродни предательству. В какой-то момент моя преданность изменилась.

— Рабочая договоренность. — Горькая ложь тает на языке. Мы нечто большее. Намного. — Учитывая обстоятельства, Мейкон повел себя очень достойно.

Боже, если бы я и правда думала об этом в таком ключе. Глупая неуверенность. Чертова Сэм, что вызволила ее.

Она вновь наносит удар прямо по больному.

— Ты не слышала и половины тех гадостей, которые он говорил о тебе. Он терпеть тебя не мог, Ди. Думаешь, это чувство так легко пройдет? Черт подери, ты даже не стала смотреть «Темный замок», потому что тебе было мерзко вспоминать о нем, а это было всего несколько месяцев назад.

Ее слова обрушиваются на меня, как горячая смола, прилипая и обжигая. Она должна понимать, что причиняет мне боль. И что она готова пойти на все, чтобы доказать свою точку зрения.

— Это нечестно по отношению к нему, Сэм. Люди взрослеют. Я повзрослела. Мейкон тоже.

— Именно об этом я и говорю! Ты теряешь бдительность. Мейкон использует тебя в своих интересах.

— Зачем ему это? С какой целью? — я качаю головой, раздраженно выдыхая.

— Чтобы использовать тебя как приманку и заманить меня обратно.

— Так заглоти наживку, — огрызаюсь я. — Вернись и покончи с этим.

И тогда все встанет на свои места. Струйка страха пробегает по спине. Что произойдет, когда она вернется?

— Я приеду. Скоро.

— Так не пойдет. Я должна сказать ему, что ты звонила.

— Нет! Не смей!

— Почему? Он должен знать.

Я практически слышу, как в ее голове крутятся шестеренки.

— Он снова начнет возмущаться, и на этот раз не станет меня жалеть. Скажешь ему, и я не вернусь.

— Ох, это подло. — Я не могу ударить Сэм, поэтому бью по мягкому подлокотнику кресла. — Очень подло.

— Разве я не права? Он станет еще злее, ища меня.

Она не ошибается.

— Если ты не хочешь уезжать оттуда… — слова Сэм звучат больше как вопрос.

— Я не уеду. Я дала обещание. — Другую правду, почему я не хочу уезжать, ей лучше не знать. Еще рано. Я привязалась к этому месту, к Мейкону. Это слабость? Глупость с моей стороны? Не знаю. А Сэм только больше мутит воду.

— Так я и думала, — говорит она. — Только не создавай лишних проблем. Я вернусь, как только смогу. И верну Мейкону его гребаные часы. Но не смей поддаваться на его уловки, какими бы они ни были. — Прости сестренка. Я уже.

— Ты ведешь себя слишком драматично.

— Неужели?

— Да. И я даю тебе месяц. После этого я ему все расскажу.

Месяц — более чем щедро. Хотя чувствую, будто предаю Мейкона, держа это в секрете.

— Хорошо, — говорит она. — Но я узнаю, если ты скажешь ему.

Вот почему я соглашаюсь на это. Потому что он снова начнет ей писать. Он захочет, чтобы она вернулась немедленно. Но, как и раньше, его угрозы и сообщения не заставят Сэм вернуться. Она должна сама захотеть сделать это.

Я чувствую себя маленьким, капризным ребенком, не желающим слышать ее голос. Не могу поверить, что так сильно ждала ее звонка.

— Просто верни сюда свою задницу вместе с часами.

— Я вернусь, — обещает она, растягивая слова. — И помни свое прошлое. Помни, какой Мейкон на самом деле.

Сэм вешает трубку, а я остаюсь сидеть с телефоном в онемевших руках.

Помни, какой Мейкон на самом деле. Или каким он был?

* * *

Телефонный звонок Сэм не дает мне покоя. Пытаюсь отогнать это чувство прочь, но ее обидные фразы продолжают крутиться в голове. Я не могу избавиться от них. Они преследуют меня, даже когда я направляюсь в место, которое обычно делает меня самой счастливой, — на кухню. Они эхом разносятся повсюду, как злополучная мелодия, когда я режу лук, от которого щиплет и слезятся глаза.

— Забудь об этом, — бормочу я, вытирая рукавом уголок заплаканного глаза. — Это всего лишь слова. Это не значит, что она права.

— Ты плачешь? — Мейкон стоит у входа в кухню, нахмурившись. Мгновение я просто смотрю на него, вспоминаю его бронзовую кожу, бисеринки воды и то, как он кончил в моей руке со стоном, который, казалось, вырвался из самой глубины его широкой груди.

Мое лицо пылает жаром. Должно быть, Мейкон заметил это, поскольку его лицо расплылось в ухмылке. В чернильных глазах пляшет озорство и нежность.

— Лук. — Я откладываю нож, чтобы вымыть руки и сполоснуть лицо прохладной водой. — Этот особенно свиреп.

Мейкон не спеша подходит ко мне, на его губах играет довольная ухмылка. А я стою здесь, нервная, как кошка с блохами. Остановившись передо мной, он протягивает руку и нежно касается мое щеки, ловя капельку воды, которую я пропустила, когда вытирала лицо. Я пытаюсь не вздрагивать. Но безуспешно.

Хмурый взгляд возвращается.

— Ты в порядке?

Я понимаю, что он спрашивает не только о проклятом луке.

— Да.

Его взгляд не меняется.

— У тебя что-то на уме.

Это не вопрос. Становится почти невыносимо терпеть это неприятное, отвратительно чувство, делающее меня нервной.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он тихим, обеспокоенным голосом.

О Сэм. Она позвонила и разрушила мое счастье и желание. Она уничтожила мои надежды и превратила меня в неуверенного подростка.

Звонила Сэм.

Я не должна тебе говорить.

Я ненавижу ее.

Я ненавижу, что ничего не понимаю.

Я ненавижу, что сомневаюсь в тебе.

Я открываю рот, но слова не выходят.

— Я вижу, как мысли проносятся в этих красивых глазах, Картофелька. Скажи мне, о чем ты думаешь.

— Мейкон… — я облизываю губы.

Его нежный взгляд затуманивается.

— Ты сожалеешь о прошлой ночи?

— Нет, — шепчу я. — Не совсем.

— Не совсем, — решительно повторяет он.

— Мне просто нужно успокоиться. — Я смотрю на кухонную стойку. Моя сестра лишила меня уверенности в себе. — Скоро все пройдет. Просто… дай мне побыть одной.

Это явно его не устраивает. Его грудь вздымается при глубоком вдохе, и он сжимает кулак, будто удерживает себя от того, чтобы не дотронуться до меня. Но затем мотает головой и касается моей щеки.

— Впусти меня, Делайла. Прошу тебя. Откройся мне, я так сильно этого хочу.

Расскажи ему все. Сразись с этим, или оно продолжит гноиться.

Но правда причиняет боль и заставляет стыдиться того, что я не могу отпустить свое прошлое. Слова режут горло, как битое стекло.

— Я хочу быть с тобой. Правда. Однако есть несколько моментов… мои мысли… порой они крутятся, как заезженная пластинка.

— Мысли? — Между его бровями появляется морщина. — Что это значит?

Я не могу рассказать Мейкону о том, что сказала Сэм, не сообщив о ее звонке.

Зарываюсь пальцами в складки его мягкой хлопковой рубашки.

— Я проснулась сегодня… — Взбудораженная. Пока не позвонила Сэм. Теперь я… — Это все так странно, понимаешь? И очень удручает. Во всяком случае, нравится нам это или нет, но мы потратили десятилетие, срываясь друг на друге, и у меня все еще остались эти шрамы. В течение многих лет всякий раз, когда я смотрела в зеркало, то видела все свои недостатки, а в голове звучал один и тот же голос, который говорил, что я недостаточно красива… Мейкон, это был твой голос.

Из его легких вырывается тихий, болезненный вздох. Он выглядит совершенно разбитым.

— Черт. — Мейкон сжимает челюсть, наклоняя голову набок. — Делайла… черт. — Ударяет кулаком по столешнице.

— Не надо. Ты снова повредишь запястье. — Я тянусь к нему, но он отмахивается от меня.

— Да плевать я хотел. — Он не кричит; его голос призрачным эхом раздается по комнате, навевая ужас. — Особенно когда все внутри меня сейчас растерзанно. Я ненавижу себя за то, что так поступал с тобой. — Он поднимает руки в мольбе. — И я понятия не имею, что делать. Я не знаю, как все исправить.

Выругавшись, он отворачивается и смотрит на пол, будто может увидеть на нем ответы.

— Может, ты и не сможешь. Может, для нас уже слишком поздно. — Дыхание не помогает. Становится еще хуже. Намного хуже.

Мейкон вскидывает голову.

— Нет. — Он делает движение, словно хочет обнять меня, но останавливается в нескольких сантиметрах. Он не прикасается ко мне, но опускает голову, пока мы не начинаем дышать одним воздухом. — Нет, не говори так.

— Прости, Мейкон. Я не должна была этого говорить. Я справлюсь с этим. — Справлюсь. Я смогу. — Просто иногда эти мысли причиняют боль.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Его голос резкий и грубый. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности рядом со мной. Всегда.

— Я тоже этого хочу. Без страха и сомнений. — Комок застревает у меня в горле, и голос срывается. — Но мы не всегда получаем то, чего хотим.

Уголок его глаза дергается.

— Делайла, я живу так всю свою жизнь. Однако в нашей ситуации есть одно отличие: она причиняет больше боли, чем я могу выдержать.

Мейкон

Я ушел. Я не смог выдержать ее взгляд. Сожаление. Стыд. Ошибка.

Каждый сантиметр тела болит. Грудь больно сдавило, в горло впиваются острые когти.

Я — неуязвимый Мейкон Сэйнт, тот, к кому все тянутся. Я — ничто. Глупый, неуважительный, ленивый мальчишка. Так меня всегда называл отец. На протяжении многих лет я пытался избавиться от этой обиды, но так и не смог. Одного взгляда на его лицо и воспоминания о его голосе достаточно, чтобы я вновь стал маленьким беспомощным мальчишкой. Как я могу винить Делайлу за то, что она так резко отреагировала на мои давно сказанные слова?

Есть ситуации, которые ты никогда не сможешь забыть. Как тот момент, когда я впервые увидел девочку на красном велосипеде, которая разъезжала по дороге, петляя взад-вперед по серпантину. Орехово-бронзовая кожа и блестящие каштановые волосы с медно-золотистыми прядками говорили о днях, проведенных на солнце. Она выглядела счастливой и накормленной. Беззаботной. Она не сидела, а балансировала на педалях, фальшиво напевая какую-то мелодию все время, пока скользила по дороге. Как бабочка на солнце.

Ее темные глаза заметили меня, и в моей груди образовался узел страха. Я не хотел, чтобы она видела меня. Мои щеки горели и пульсировали в такт с биением сердца. Вероятно, на щеке остался красный, опухший след от удара отца. Но девочка не поняла моего предупреждающего взгляда и подъехала.

У нее были пухлые щеки, вздернутый носик и глаза цвета ирисок, которые наша горничная Джанет иногда подсовывала мне, когда никто не видел. Девочка была выше меня. Как минимум на несколько сантиметров. Я знал, что она недавно переехала по соседству.

Я знал этот дом. Это был один из дюжины домов в стиле бунгало, построенных где-то в 1920-х годах. Совсем не похож на чудовищный особняк, маячащий в конце дороги, в котором жил я. Я видел, как две девочки бегали по лужайке, пока их отец поливал розовые рододендроны и смеялся над их шалостями.

Ее любили.

При той первой встрече она посмотрела на меня своими странными золотистыми глазами, обрамленными темными ресницами. Вглядывалась в меня так, словно видела все: боль, одиночество, тоску. Я не мог пошевелиться под ее пристальным взглядом. У этой милой, счастливой девочки на велосипеде было все, чего хотелось мне: сестра и любящие родители. Ей было место в этом мире, мне нет.

Ярость, горячая, как раскаленный гравий, душила меня. Глупый мальчишка. Ленивый, неуважительный маленький засранец.

Она пристально посмотрела на меня и, похоже, пришла к какому-то выводу.

— Может, тебе нужен новый друг?

Друг. У меня не было друзей. Они мне были не нужны. Она мне была не нужна. Удушающая ярость пустила корни и обрела голос. Я выплюнул острые, как лезвие, слова.

— Ты глупая или что? — Глаза цвета ирисок расширились от неприязни.

Глупый мальчишка.

Глупый.

Глупый…

Сожаление давит на меня. Если бы я мог вернуться в тот момент, я бы сделал это. Я бы сказал той милой маленькой девочке «да». Да, мне нужен друг. Мне была нужна ты. Та, кто показала бы мне, что такое простая доброта, чтобы я мог ее почувствовать. Чтобы не смог отвернуться от нее.

Но я не могу повернуть время вспять. Тогда я выбрал дружбу не с той девочкой. Я позволил отцу победить, став глупым мальчишкой, коим он меня часто называл. Тот мальчик до сих пор жив, только вырос в человека, которого все называют Святым. Дьявол с именем ангела.

Все, кроме нее.

Она считает нас ошибкой. Для нее я — ошибка. Теперь я это понимаю. Мне не хочется, чтобы это было правдой. Но я понимаю ее. И есть только один способ все исправить. Я должен рассказать ей все.

Глава двадцать четвертая

Делайла

Я убегаю. В самое безопасное место на земле — кухню моей мамы.

— Итак, — спрашивает мама, когда я усаживаюсь за потрепанный круглый дубовый стол, за которым ела с детства. — Почему ты выглядишь так, будто кто-то пнул твою собаку?

— У меня нет собаки, мам.

Она поджимает свои красные губы.

— Это выражение такое.

— Ужасное выражение. Кто на такое способен? Зачем мне это представлять?

— Прекрати увиливать от ответа, Делайла Энн. Выкладывай.

Я делаю глубокий вдох.

— Сэм звонила.

Она замерла, в ее глазах виднеется облегчение.

— Я знала, что рано или поздно она объявится. Хотя надеялась, что рано.

Говорит женщина, которая плакала по телефону в два часа ночи.

— Она только позвонила. Не сообщила, где находится.

— Я и не думала, что она скажет. — Мама встает и начинает перебирать желтые маргаритки, которые поставила в бело-голубую китайскую вазу. — Помнишь, когда ей было пять лет, она разбила чашу для пунша из ирландского хрусталя бабушки Мейв и весь день пряталась на чердаке, вместо того чтобы выйти и ответить за свой поступок? Напугала нас до смерти, пока мы ее искали. Господи, даже тогда она была неуправляемой. Ни капли угрызений совести.

— Я этого не помню.

— Скорее всего, потому что ты была слишком маленькой. — Она засовывает маргаритку поглубже в вазу. — Наверное, мы пытались отвлечь тебя, включив «Короля льва».

— Я всегда плакала над этим мультиком, — шепчу я, желая заплакать. Но слезы не идут. Сейчас они бы успокоили душу.

Мама поворачивается, хмуря седые брови.

— Дорогая, что такое сказала Сэм, что тебя это так расстроило?

Ну почему она настолько хорошо меня знает?

— Она напомнила мне о том, как себя вел Мейкон. О всех тех обидных ситуациях.

— И ты приняла это близко к сердцу.

Стыд захлестывает меня.

— Да.

— Это видно. — Она ставит вазу на стол, затем уходит.

— А потом я сказала Мейкону, что не могу забыть об этом.

— Я так понимаю, вы двое поссорились из-за этого.

«Поссорились» — не то слово. Я выпотрошила его.

Такое ощущение, будто голова налилась свинцом, поэтому я опускаю ее на стол.

— Мне нравится Мейкон Сэйнт. — Мое признание приглушает дубовый стол.

— Нравится? — спрашивает мама откуда-то поблизости.

— Ну скажем… — я машу рукой над головой, — я влюблена.

Я слышу смех в ее голосе.

— То есть ты мысленно рисуешь маленькие сердечки вокруг его имени? — Я выпрямляюсь, сверля ее взглядом.

Мама ухмыляется.

— Как вы там мне с Сэм говорили, будучи детьми? Ах да… тоже мне новость.

Клянусь, может, она и не родила меня, но порой меня пугает то, насколько похож наш сарказм.

— И как долго ты ждала, чтобы сказать это одной из нас?

Мама улыбается, пока моет несколько тарелок в раковине.

— Слишком долго.

Солнечный свет проникает через окно и падает на ее светлые волосы. Сейчас у нее больше седых прядей, чем светлых, но они только подчеркивают ее натуральную красоту. Ее глаза мерцают озорством.

— Само собой он тебе нравится. И ты ему нравишься. Это очевидно.

— Правда? — я провожу пальцем по углублению в столе.

— Ну, во время ланча это было заметно. — Она достает из холодильника графин с домашним сладким чаем и наливает нам обоим по стакану. — То, как этот парень смотрел на тебя… — Она замолкает, качая головой со смущенной улыбкой.

— Как он смотрел на меня? — настаиваю я вопреки самой себе.

Мама задумчиво вздыхает.

— Как будто внезапно понял, что ты причина, по которой Бог создал сексуальное удовольствие.

— Мама! — Я хотела бы до конца жизни не слышать, как моя мама произносит слова «сексуальное удовольствие».

Она фыркает.

— Ох, не будь ханжой.

— Ханжой? — Я откидываюсь назад и барабаню пальцами по столу. — Значит ли это, что ты хочешь услышать подробности о моей сексуальной жизни?

Легкая судорога проходит по лицу мамы, и она взбивает волосы, явно избегая моего взгляда.

— Ну если тебе необходимо снять этот груз с твоей души, то ты можешь…

Я расхохоталась.

— Расслабься, мам. После этого наши отношения не были бы прежними.

Она выдыхает и прижимает руку к груди.

— Слава Господу. Я до сих пор не оправилась от разговора о птицах и пчелах с тобой.

— Ты имеешь в виду, когда вы с папой пели «Let’s Do It, Let’s Fall in Love»[47] Коула Портера и я совсем запуталась от того, что образованные блохи занимаются этим?

Мама краснеет.

— Пожалуй, не лучший способ объяснить, соглашусь.

Мы обе смеемся, но я замолкаю первая.

— Папа всегда любил классику.

— Я скучаю по нему, — с тоской говорит мама.

Сердце болезненно сдавливает.

— Я тоже.

— Были времена, когда он заставлял меня бить его подушкой по голове, но за такие глупости я его и любила. — Мама трясет головой, выходя из задумчивости. Пронзительные серо-голубые глаза пригвождают меня. — Что происходит между тобой и Мейконом?

— Это сложно. Мы с Мейконом… поцеловались. И он… я… — Румянец заливает щеки. Я не могу говорить об этом с мамой. Никто не знает о всей нашей истории. Никто, кроме Сэм. Но ее нет. Не сказать, что я бы рассказала ей об этом.

Мама на мгновение замолкает, пьет чай и слегка хмурится.

— Ты работаешь на него, — говорит она с серьезным выражением лица. — И живешь в его доме.

— Мы решили прекратить наше соглашение.

— Жить вместе?

Мои щеки пылают.

— Работать на него.

— Что ж, это хорошо. — Она открывает рот, затем закрывает, затем снова открывает. — Он был кавалером Саманты.

Я ненавижу термин «кавалер». Звучит старомодно, однако в нем кроется гораздо большее, чем за словом «парень», — солидность, дух времени и история. Это заставляет меня съежиться, поскольку я даже не думала о Сэм, когда целовалась с Мейконом. Я редко думаю о них вместе. Однако сейчас мои мысли только об этом. Они крутятся и извиваются в животе, как взволнованная змея.

Я не могу рассказать маме о том, кем Мейкон считал Сэм. Это не мое дело. И все же меня немного трясет.

Мама замечает это и тихо цокает.

— Хотя я сомневаюсь, что там было что-то серьезное.

Я сжимаю свой стакан немного сильнее, рука скользит от влаги.

— При этом ты затронула их отношения.

Мама оглядывается, как будто только что что-то поняла, и поджимает губы.

— Господи, я даже не… нет, дорогая, я не имела в виду, что ты должна стыдиться или винить себя за то, что тебя тянет к Мейкону. Я просто думала о том, какие трудности может повлечь за собой эта ситуация. — Она тянется через стол, кладя свою гладкую холодную руку поверх моей. — Между тобой и Мейконом куда больше чувств, чем когда-либо было между ним и Сэм.

От шока мое сердце замирает.

— Почему ты так говоришь?

— У них не было такого огня, какой есть у вас. Их отношения были… угнетающими, в каком-то смысле. Они раскрывали худшие черты друг друга. Ох, не так, как вы с Мейконом, когда вступали в мелкие пререкания, а что-то более ужасное. Они изводили друг друга.

— Не могу поверить. А ты тогда ни слова не сказала.

Она пожимает плечами и делает глоток сладкого чая.

— Наверное, мне следовало вмешаться и сказать что-то Сэм. Но в то время ей, похоже, был нужен Мейкон. Как и она ему.

Я рисую круг на влажных гранях стакана. У меня болит голова. Все болит, если честно. Постоянная ноющая боль.

Я не знаю, как много мыслей написано на моем лице, но мама смотрит на меня любящим, но в то же время отстраненным взглядом, будто вспоминает былые времена.

— Но ты и этот мальчик… — она слабо улыбается. — Ураган искр. Вы зажигаете огонь друг в друге.

Я искоса смотрю на нее.

— Раньше ты говорила, что мы как нефть и газ. А это не несет ничего хорошего.

Мама машет рукой.

— Газ и нефть взрывоопасны. Не совсем подходящее определение, когда у тебя двое воюющих детей. Но, когда мы говорим о любви, эти слова приобретают другое значение.

Застонав, я опускаю голову на руки.

— Никто ничего не говорил о любви.

— Тогда о чем мы говорим? — Она кажется расстроенной.

— Не знаю, — вяло отвечаю я.

С громким вздохом мама снова касается меня, заставляя посмотреть на нее. В ее глазах появляется сочувствие.

— Дорогая, ты и Мейкон… — Она делает паузу, сильнее морща лоб. — Я не знаю никого на свете, кто был бы способен тронуть твою душу так, как этот парень.

— Мне ли не знать.

Ее тон успокаивающий и понимающий.

— Это значит, что он тебе небезразличен. Тебя всегда волновало то, что он о тебе думает. И хоть мне очень хочется увидеть, как вы двое наконец ладите, действуй осторожно, дорогая. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Поскольку боюсь, что все так и будет, если что-то пойдет не так, как ты того хочешь. — Я знаю все это. Я знала это, когда сбежала из дома Мейкона.

— Почему наше прошлое с ним преследует меня? Я хочу, чтобы это прекратилось. — Сжимая руки в кулак, я вздыхаю. — Почему у меня не получается полностью простить его?

— Не знаю, Ди. Со стороны всегда легко сказать: «Прости обиды, двигайся дальше». Но некоторые раны гноятся, как бы сильно мы ни хотели, чтобы они зажили.

— Я хочу быть с Мейконом свободно и непринужденно. Я была близка к тому, чтобы отпустить весь этот багаж прошлого, мам. А потом позвонила Сэм и напомнила о тех ужасных словах и поступках, которые мы говорили и делали по отношению друг к другу. — Я снова стону, прижимая ладони к глазам. — Давние страхи и неприязнь вернулись, прилипая к коже, как грязь.

— Что Мейкон сказал насчет этого?

— Он был разбит. — Боже, у него был такой взгляд. Мне необходимо вернуться домой и проверить, как он. Когда дом Мейкона стал моим?

От ее «хм» все внутри меня съеживается.

— Ты сказала ему, что чувствуешь на самом деле? Или просто указала на его проступки?

Сглотнув, я смотрю в потолок, будто там могут быть ответы.

— Я всегда теряюсь, когда ситуация касается Мейкона.

Мама продолжает говорить спокойно — поскольку хорошо меня знает.

— Даже тот факт, что ты готова дать шанс отношениям с Мейконом, говорит о многом. Не кори себя за то, что потратила время на это.

— Я думала, что ты найдешь волшебный способ, чтобы решить все легко и просто, — бормочу я.

— Ха. — Мама хлопает рукой по столу, ее обручальное кольцо, которое она никогда не снимала, бренчит о дерево. — Ты хотела, чтобы я дала тебе «добро» и сказала, что добиваться его хорошая идея.

— Ну, да.

Она прищуривается, не в силах скрыть улыбку.

— Когда нам что-то дается легко, мы не ценим этого в полной мере. — Мама встает и разглаживает юбку. — Может, у меня и нет четкого совета, как все решить, однако я могу предложить тебе сэндвич с сыром на гриле.

— Боже, да, — стону я. Но потом в памяти всплывает момент, когда я попросила Мейкона вспомнить одно блюдо, которое ему больше всего запомнилось, и он выбрал этот самый сэндвич. Неужели мы и вправду были его самым лучшим воспоминанием?

Свинцовый ком наливается в животе, и мне больше не хочется жаренного сыра. Но уже слишком поздно. Мама радостно кивает мне и направляется к холодильнику.

Запах жаренного хлеба с маслом разжигает аппетит против моей воли. Я медленно ем свой бутерброд, закрывая глаза при каждом укусе, поскольку ничто другое не способно вернуть меня к мыслям о том, что я молодая девушка, у которой вся жизнь впереди. Мне не нравилось быть подростком. Я с нетерпение ждала момента, когда открою для себя все прелести жизни на собственных условиях. Какой же наивной я тогда была. Яростная тоска по тем неловким, но в то же время беспечным дням переполняет меня сейчас. Я бы вернулась туда, если бы могла.

И все же в голове шепчет настойчивый голос, разоблачая мою ложь. Потому что мне хочется другого, совершенно другого.

* * *

Часть меня хочет остаться на кухне мамы, в этом родном месте с цветастыми обоями с фруктами и желтыми шкафчиками. Но, как только наступает ночь, я возвращаюсь в идеальный дом Мейкона, в котором странно тихо.

На утро я сижу за кухонным столом и обдумываю блюда для меню, пытаясь заняться хоть чем-то полезным. Прошлой ночью я плохо спала. Мейкон держался на расстоянии, сообщив, что ему тоже нужно время подумать. И хоть я сама виновата в том, что подняла эту тему, тем не менее я остро чувствую, как он снова начинает закрываться. Зачем я вообще сказала те слова?

Да, у меня есть эмоциональные травмы. У всех они есть. Главное, не прятаться от них, а бороться с ними. Я могла бы снова стать той испуганной, замкнутой девочкой, при этом не дающей себя в обиду, или же могла бы повзрослеть и поверить в намерения Мейкона.

Я собираюсь поднять свою задницу и пойти искать его, когда он появляется в дверях. Одетый в мятую, выцветшую, серую футболку и свободные спортивные шорты, которые низко висят на бедрах, он выглядит так, будто только что проснулся. Мейкон проводит рукой по своим торчащим волосам и смотрит на меня опухшими, измученными глазами.

Сожаление пронзает изнутри острыми, мерзкими когтями, заставляя меня прижать руку к животу. Из-за меня он выглядит таким измученным. Из-за меня его плечи, некогда прямые и гордые, сейчас поникли.

— Привет. — Его голос потрескивает в тишине.

Я прочищаю ком в горле.

— Привет.

Мейкон издает горловой стон, медленно приближаясь. В руке он держит маленький пакет размером с роман в мягкой обложке. Коричневая оберточная бумага помятая и состаренная, будто пережила тяжелые времена с почтовой доставкой.

Настороженно глядя на меня, он садится. Раздвинув массивные бедра и опершись на локти, Мейкон изучает коробку, которую небрежно держит в своих больших руках. Он теребит большим пальцем угол, когда начинает говорить хриплым голосом.

— Я знаю, что раньше ты не хотела…

— Подожди. — Я кладу руку ему на запястье. — Постой. Что значит «раньше»? Что это?

Мейкон хмурится.

— Ты никогда ее не видела?

Через мгновение он протягивает мне коробку. И я принимаю ее трясущимися руками, будто там бомба.

Мое имя и адрес указаны по центру, а старый адрес Мейкона — в верхнем левом углу. Большой красный штамп возврата отправителю закрывает табличку. В правом верхнем углу повторяются те же слова, написанные знакомым почерком, только я не могу сказать, принадлежит ли он маме или Сэм. Их почерк слишком похож.

Я облизываю внезапно пересохшие губы.

— Я вижу это в первый раз.

Он еще больше хмурится.

— Не ты вернула ее?

— Это… — Мой голос срывается, и я пытаюсь снова. — Это почерк мамы. Или Сэм. Не могу сказать точно.

Мейкон сжимает губы, и я понимаю, что он думает, что это очередной случай, когда Сэм, вероятней всего, все испортила.

— Ну… — он указывает на пакет, поднимая подбородок, — это для тебя.

Я провожу пальцами по табличке, ощущая косые линии в том месте, где почерк Мейкона вырезал мое имя чернилами. Но останавливаюсь, когда замечаю дату на марке.

— Ты отправил мне это спустя неделю после…

— После выпускного, — заканчивает он, резко и жестко. — Да.

Я снова смотрю на посылку, будто там правда может быть бомба. Но Мейкон наклоняется ко мне, его тело напряжено, словно он собирается с силами. Он очень хочет с этим покончить.

Дрожащими руками я медленно разрываю бумагу.

Хриплый голос Мейкона прорезает тишину.

— Я думал, это ты вернула его.

Остановившись, я поднимаю на него глаза.

— Изменило бы это что-то, если бы ты знал, что это была не я?

— Думаю, я бы лично отдал тебе его, если бы узнал, что его от тебя утаили. Но в семнадцать я был незрелым придурком. Не могу сказать наверняка, что сделал бы.

Я поглаживаю рукой коробку.

— Открой ее, — говорит он. — Пожалуйста.

Старая упаковочная бумага хрустит под моими руками. Внутри конверт, на нем большими печатными буквами выведено мое имя, и тонкая коробочка незабудкового голубого цвета. У меня перехватывает дыхание, потому что мне знаком этот цвет. Слова Tiffany & Co выбиты черным в самом центре. От любопытства мне не терпится открыть ее и посмотреть, что там внутри. Но письмо взывает ко мне более сильным голосом — его голосом.

Я осторожно ставлю коробку на стол и открываю письмо.

Почерк Мейкона неряшливый — некоторые буквы сбиты в кучу от нетерпеливости, в то время как другие растянулись по листу, прыгая. Слова выведены черными чернилами и вдавлены в бумагу с определенной силой. Я долго держу разлинованный лист, вероятно, вырванный из старой школьной тетради.

Мне страшно это читать. Но темные глаза Мейкона наблюдают за мной в ожидании. Его руки сжимаются в кулак. Я одариваю его быстрой, легкой улыбкой, как бы говоря: «Я тут. Все в порядке. Я не убегу».

А затем перевожу взгляд на страницу. И в эту же секунду в моей голове звучит тягучий голос, медленно напевающий. Раньше от него внутри все скручивалось, теперь же он проникает прямо в сердце, заставляя его биться все сильнее и сильнее.

Делайла,

Однажды мама сказала мне, что, если тебе нужно сообщить что-то действительно важное — напиши письмо. Не электронное, не в мессенджере и не напечатанное на машинке. Ты должен приложить ручку к бумаге. Так, через почерк, место, в котором сильнее нажимаешь на странице, каждую кляксу и ошибку, ты раскрываешь душу. Изложив свои мысли в письме, получатель навсегда оставит их при себе, не просто как память, а как то, что он может достать и потрогать, когда ему захочется вспомнить былое.

Поскольку мама редко дает мне какие-либо советы, я решил прислушаться к ней на этот раз. Кроме того, так мне намного легче обдумать то, что хочу сказать, нежели чем выплевывать всякую чушь невпопад.

Я сожалею о том, что произошло на выпускном. Все зашло слишком далеко. Я не должен был…

Даже когда я пишу это, то звучу жалко. Мне трудно подобрать правильные слова. Я понятия не имею, почему между нами всегда все выходит из-под контроля. Но одно могу сказать точно, каждый раз, когда я думаю о тебе в тот вечер, меня изнутри все съедает. Та ситуация никогда не должна была случиться.

Я поступил ужасно. Я часто так делаю, особенно когда дело касается тебя.

Я не жду твоего прощения. Мне оно правда не нужно. Меня больше не будет в твоей жизни, и, наверное, это хорошо. Ты заслуживаешь лучшего отношения к себе, чем то, какое получала от меня. От многих людей.

Поэтому я не жду твоего прощения, однако надеюсь, что больше никто не сделает тебе больно.

Возможно, ты помнишь, как однажды сказала, что звезды над головой вселяют в тебя надежду, ведь несмотря на то, что потребовались годы, чтобы их свет дошел до нас, их сияние делает нас счастливее, когда мы смотрим на небо. И я посмеялся над тобой, потому что у меня не было никакой надежды или света в жизни. У меня не получалось отделаться от мысли, что если Делайла Бейкер продолжала надеяться, что в конце концов будет сиять ярко, несмотря на все дерьмо, которое выпало на ее пути, то кто я такой, со всеми своими преимуществами, чтобы перестать пытаться? И я ненавидел тебя за это, Делайла. Ненавидел за то, что ты была единственной, кто был способен добраться до моих шрамов и вскрыть их. Ты заставила меня истекать кровью.

А сейчас я заставил тебя пролить слишком много крови. Почему у меня такое чувство, что это и моя рана тоже?

Не важно. Я купил тебе этот подарок, потому что он напомнил мне о звездах. Я подумал, что с этими звездами на твоей шее в тебе будет продолжать жить надежда. Я пойму, если вместо этого они будут напоминать тебе обо мне и ты не захочешь принять их. В таком случае продай эту чертову штуку и потрать деньги на все, что пожелаешь.

Мейкон Сэйнт

p. s. Это моя последняя частичка достоинства, и ты можешь делать с ней все что угодно. Я помню твое лицо, как свое собственное. И теперь, когда я понимаю, что больше никогда тебя не увижу, мне кажется, что часть меня умерла. Неужели ты правда думаешь, что это из-за того, что ты мой враг?

У меня перехватывает дыхание где-то между сердцем и горлом. Я не могу вздохнуть. Быстро моргая, сжимаю письмо в руке и наконец смотрю на Мейкона. В его глазах слишком много эмоций: настороженность, тоска, печаль, сожаление и ни капли надежды. Его стены воздвигнуты, хотя видно, как он пытается пробиться сквозь них.

Мы услышали голос Мейкона из прошлого и теперь оба уставились друг на друга. Он неподвижен, как статуя. Когда он начинает говорить, слова трещат в тишине, подобно хрупкому стеклу.

— Ты собираешься открыть коробку?

Я так и не прикоснулась к ней. Мне страшно. Из письма следует, что он купил мне ожерелье, но я боюсь, что оно разобьет мое и так израненное сердце. Его письмо едва не добило меня. Мне хочется рассказать ему все, прижаться к нему и поплакать за нас обоих. Он — гордый и испорченный мальчик, которого я так сильно ненавидела, а я — гордая и защищающаяся девочка, которая, казалось, всегда жаждала поспорить с ним.

Я давно забыла про слова о звездах, поскольку в тот момент они невольно вырвались из меня. Тем не менее эта фраза запомнилась Мейкону и явно что-то значила для него. Странно, как эта информация теперь делает звезды более значимыми и для меня.

Я провожу рукой по слегка шероховатой поверхности голубой коробки.

— Мейкон…

— Открой ее, Картофелька, — его голос напоминает старый бархат. Я не могу отказать в просьбе.

— Ох, боже. — Дрожащими руками достаю ожерелье. Цепочка представляет собой тонкую золотую нить, в которую вкраплен ряд крошечных бриллиантов, сверкающих на солнце. Он подарил мне украшение из коллекции Diamonds by the Yard.

— Мейкон… — у меня перехватывает дыхание, — оно прекрасно.

Он сводит брови на переносице, глядя на ожерелье.

— Я подумал, что розовое золото будет хорошо сочетаться с цветом твоей кожи.

Из меня вырывается тихий беспомощный смешок.

— Оно бы мне понравилось в любом случае.

Он кивает, выглядя довольным.

— Тогда здорово. Отлично.

Не в силах сдержаться, я подношу ожерелье к свету, любуясь блеском бриллиантов и теплым свечением золота.

— Оно невероятно красивое. Но почему ты оставил ожерелье? Ты же мог продать его?

— Да, — медленно говорит он, хмурясь. — Но я не смог сделать это, поскольку оно принадлежало тебе.

У меня отвисает челюсть.

— Но… ты ведь думал, что я отправила тебе его обратно. Прошло уже десять лет, Мейкон.

— Я в курсе. — Его лицо бесстрастное. — Но это не меняет того факта, что оно твое. Примешь ты его или нет.

— Я не могу, — шепчу я. Мои пальцы сжимаются вокруг тонкой цепочки, не желая отдавать его, в то время как разум говорит, что я должна сделать это.

Его губы сжимаются в линию.

— Тогда я положу его обратно в сейф.

— Мейкон…

— Делайла. — Он наклоняется ближе, сгорбив свои широкие плечи. — Ты меня не слышишь. Ожерелье либо принадлежит тебе, либо никому. — Кофейно-черные глаза смотрят на меня из-под густых ресниц. — Ты не обязана носить его, но и не жди, что я продам эту вещь. Мы опоздали на целое десятилетие.

— Упрямый.

Мейкон быстро и мило улыбается.

— Говорит самая упрямая женщина, которую я знаю. — Непринужденное выражение исчезает, и он переводит дыхание. — Я действительно был серьезен во всем, что написал. И знаю, что этого недостаточно.

— Слов никогда не бывает достаточно, — парирую я. Он вздрагивает, а я продолжаю спокойно говорить: — Когда это лишь одни слова. Но тут не только они. Ты открыл свое сердце. Ты доверился мне. Ты не был обязан делать ничего из этого, но сделал. И это многое значит.

Кажется, он обдумывает сказанное, но затем выпрямляется, и черты его лица снова становятся напряженными.

— Есть еще кое-что.

— Еще?

Мейкон лезет в карман и достает небольшую пачку сложенных бумаг.

— Я мог бы рассказать тебе все, что написал тут. Но здесь прошлое, которое преследует нас сейчас, поэтому думаю, будет лучше, если ты услышишь все от меня, которого знала тогда. Это будет не совсем приятно читать, и мне стыдно за эти письма, но они также касаются тебя.

Он кладет сверток на стол передо мной.

— Прочитай их. Если решишь сделать это позже, то будет только больнее. Но я не стану тебя останавливать. За эти годы мы и так достаточно наигрались друг с другом. Я не хочу, чтобы происходящее между нами было еще одной игрой.

Бросив косой взгляд на стопку листов, я тяжело выдыхаю. Мне хочется сказать ему, что прошлое никогда не перестанет меня преследовать, но он не ждет моего ответа, даже не смотрит мне в глаза. Просто кивает в сторону бумаг.

— Ну же. Мне больше нечего скрывать.

Еще раз вздохнув, я разворачиваю страницы. Все письма написаны на разной бумаге, которая, вероятно, была под рукой: разлинованная, из блокнота со спиралью, мятый клочок. И на каждом разные чернила: некоторые черные, некоторые синие. Одно нацарапано карандашом, отчего слова размазались. Верхнее письмо — самое старое, датировано несколькими месяцами после того, как моя семья переехала в Лос-Анджелес. Текст вдавлен в бумагу черными чернилами так сильно, что остались проколы в том месте, где на ручку давили больше всего.

Ди,

Моя мама умерла. Врачи говорят, что это была аневризма. Лично я думаю, что ей просто уже не хотелось жить. Я ее понимаю.

Я не могу плакать. Пытаюсь выдавить хоть слезинку, но ничего не выходит. На душе висит камень, а в горле застрял огромный ком. Но слез нет. Ты тоже ни разу не плакала. Как бы сильно мы ни спорили, я никогда не видел, чтобы ты пролила и слезинку. Как и я. Отчего в голове возникает вопрос: «Почему мы не можем плакать?» Мы что, какие-то неправильные? Или ты плачешь, когда никто не видит? Этими вопросами я время от времени задаюсь. Знаешь, я пытаюсь заплакать, чтобы прочувствовать скорбь. Вообще-то, я скорблю, просто не так, как ожидал.

На самом деле — и я признаюсь в этом только тебе, поскольку ты никогда не получишь это письмо, — я даже счастлив.

Она оставила мне все. Дом, деньги, все.

Но не деньги делают меня счастливыми. А свобода.

Свобода, Делайла. Вот что она мне дала.

Я знаю, ты скажешь, мол, у тебя всегда были деньги. Но это не так. У меня ничего не было, все это принадлежало ей. Деньги принадлежали ее семье. У меня было только небольшое содержание. Он — мой отец — не позволял мне работать. Ни один Сэйнт не будет работать за гроши. Что полная чушь, поскольку он сам начинал с нуля, просто не хотел, чтобы кто-то узнал об этом.

То ожерелье, которое я отправил тебе — то, которое ты не захотела принять, — было куплено на все мои сбережения. Годы накоплений ради возможности вырваться отсюда. Но я решил потратить их на тебя, как наказание за все мои проступки. Слишком много драмы с моей стороны, тебе не кажется?

Теперь это уже не важно. Тебе это не нужно. А у меня денег — куры не клюют. Неприлично много.

Благодаря им я дышу свободно. Я впервые могу дышать.

И это все потому, что мама умерла.

Извращенное чувство счастья.

Неужели мы настолько испортились, Делайла? Или это только мне так кажется?

В любом случае я сваливаю отсюда. Собираю вещи и уезжаю в Беркли, а не в альма-матер отца, штат Алабама, на чем тот настаивал. Потому что, да пошел он.

Как бы то ни было, похороны состоятся завтра. Будь ты здесь, ты бы держала меня за руку? Смею предположить, что нет. Однако мне интересно, если бы я взял твою руку, ты бы отпустила ее или приняла бы ее из вежливости. Хотелось бы мне это выяснить.

Мейкон

— Я бы держала тебя за руку, — шепчу я, мои руки дрожат. — Если бы я была там, я бы не отпустила тебя.

Но Мейкон исчез. В какой-то момент он вышел их кухни. Я страдаю вместе с ним из-за той боли и замешательства, которыми пропитаны страницы. Мне хочется плакать из-за него. Он прав, я никогда не смогу по-настоящему справиться с этим. Но я понятия не имела, что он тоже.

Его голос в моей голове говорит продолжить. И я беру следующее письмо.

Делайла,

Сегодня я окончил колледж. Получил диплом с отличием по классической литературе — мой отец возненавидит меня за это. Хотя он все равно не приедет сюда. Никто не присутствовал на моей церемонии. Я был один, только поздравил своих друзей и поехал домой.

И знаешь, что меня там ждало?

Письмо от Д. Бейкер.

Я подумал, что оно от тебя. Клянусь, это, как если бы твой призрак подошел ко мне сзади и лизнул шею. Потребовалась вечность, чтобы открыть этот чертов конверт. Я подумал, может, она сожалеет о том, что вернула ожерелье. Может, она узнала, что я в Калифорнии, и хочет встретиться.

Глупо, да?

Но оно было не от тебя, Делайла Бейкер. А от Даррелла и Энди Бейкер. Да, твои родители прислали мне открытку с наилучшими пожеланиями по случаю выпуска. Понятия не имею, как они узнали или как нашли меня. Я не разговаривал с ними с выпускного.

Они прислали мне открытку со стодолларовой купюрой внутри. Мне. Парню, который надсмехался над их старшей дочерью и бросил младшую. Я не мог в это поверить. Просто сидел и держал в руках купюру с Бенджамином, который смотрел на меня снизу вверх и смеялся.

Я унаследовал тридцать один миллион долларов от матери (да, ты все правильно прочитала. Я тоже не мог в это поверить, когда мне сообщили), и твои родители, думая, что я бедный одинокий студент колледжа, послали хоть что-то для начала новой жизни.

Если бы я мог плакать, думаю, в тот момент я сделал бы это.

И вот я пишу тебе, ничего так не желая в этом мире, как сидеть за обеденным столом твоих родителей, есть знаменитого жаренного цыпленка твоей мамы и кидать горошек тебе в волосы, когда они не смотрят, — только чтобы увидеть, как ты показываешь мне палец новым изобретенным способом. Мне так сильно этого хочется, что в груди все чертовски болит.

Может, сегодня у тебя тоже выпускной. Если это так, то надеюсь, что у тебя есть все, что ты хочешь, что ты нашла человека, который любит тебя, и что ты живешь полной жизнью каждый день. И что, может, иногда ты хоть немного думаешь обо мне.

М. П. С.

Улыбка дрожит на моих губах. Мне хочется найти маму и обнять ее за заботу о мальчике, которого она не видела много лет. Она была права. Он нуждался в нас. А я этого не заметила. Прижимая кулак к губам, я заставляю себя продолжить.

Привет, Картофелька.

Ты наверняка ненавидишь это прозвище, я прав? Думаешь, что это специально, чтобы оскорбить твою внешность. Может, поначалу все так и было, я пытался унизить тебя, поставить на место — держать подальше от себя, там, чтобы ты не смогла заставить меня почувствовать, что я истекаю кровью. Но я больше так не считаю. Теперь, когда я произношу это прозвище, то думаю о тебе как о маленьком горячем вкусном кусочке, в который хочу впиться зубами.

Я серьезно. Я хотел сделать это, даже когда произносил те слова. Мне хотелось погрузиться в тебя. Не важно, что ты сводила меня с ума, мне хотелось сделать это настолько сильно, что болели зубы. Шокировала бы тебя эта информация? Взбесила бы? Наверняка и то, и другое.

Я скучаю по тебе, Картофелька. Можешь в это поверить? Твой голос в голове преследует мои мысли, подталкивает вперед.

Сейчас я на кастинге. Обливаюсь потом в ожидании, когда они назовут мое имя. Я собираюсь стать звездой, Делайла.

Я слышу, как ты ухмыляешься, говоря своим сладостно-ядовитым голосом: «Еще бы ты не попытался стать знаменитым, Мейкон Сэйнт. Тебе всегда нравилось внимание».

Ты меня так хорошо знала. И в то же время плохо.

Мне действительно хотелось получать внимание. Но только от тебя. Понятия не имею почему, ведь всякий раз, когда я получал его от тебя, то вел себя как последний придурок.

По правде говоря, мне бы хотелось быть кем-то другим, а не самим собой. Хочу жить в выдуманном мире, а не в реальном. Поэтому я буду играть. Буду говорить слова, которые принадлежат персонажам. Так, находясь в чужой шкуре, мне будет легче дышать.

Как можно этого не хотеть? «Мы сделаны из вещества того же, что и наши сны» и вся подобная чушь.

Меня сейчас трясет, Картофелька. Тошнит от предвкушения и волнения, что они увидят меня насквозь, мою гнилую душу. Но я представляю, как ты поддерживаешь меня. Я пойду туда и притворюсь, что разговариваю с тобой. Так будет легче. Я разрушу твой скептицизм, доказав тебе и себе, что я не никчемная душа, как ты однажды так метко выразилась.

Твоя ненависть придает мне сил.

Наверное, я эгоистичный ублюдок, что чувствую это. Нет, я знаю, что я ублюдок. Но это правда.

Черт, я скучаю по тебе. Почему? Почему я так сильно скучаю по тебе?

Ты никогда не ответишь, потому что я ни за что на свете не пошлю это письмо.

Но это правда.

Я

Скучаю

По

Тебе

Делайла

Энн

Бейкер

Моя маленькая

Горячая

Картофелька

Я давлюсь смехом. Бесячий хам. Причудливо милый мужчина. Его наспех нацарапанные слова посылают покалывающее тепло по моей груди и вдоль бедер. Качая головой, я замечаю жирные косые линии его следующего письма. Почерк крупнее обычного, слова занимают больше места на странице.

Смотри! Я — Арасмус, незаконнорожденный сын Джон’аша, брат короля Ульсера из Бракстонов.

Я был сослан в Земли Скорби, вынужден сражаться за еду, убежище и жизнь. Пока…

Ну, производство не позволило мне рассказать большее. Я уверен, что это будет эпично и волнительно, и, если мой персонаж выживет в этом сезоне, это будет гребаное чудо. Если ты читала хоть одну книгу о Темном замке, то заметила, что ключевым персонажам часто сносят голову с плеч. Наш сценарий не в точности повторяет сюжет книг, поэтому не могу ничего сказать о судьбе Арасмуса.

Хотя только от одной мысли об этом у меня кружится голова.

Ну а пока что? Я тусуюсь.

Или буду сегодня.

Сейчас я сижу в машине и пишу в этом проклятом блокноте, который все еще лежит у меня в бардачке.

Пишу, чтобы сказать тебе, что опять тебя ненавижу.

Я ненавижу тебя, Делайла Энн Бейкер, холодная и жестокая Картофелька.

Я ненавижу, что мне только что позвонили и сообщили, что я… Мейкон Сэйнт, практически пустое место в Голливуде, получил желанную роль Арасмуса в «Темном замке», самом ожидаемом сериале последнего десятилетия, который будут крутить по телевизору. И как думаешь, кому мне хочется немедленно рассказать об этом?

Тебе.

Пошла ты. Почему? Почему это всегда…

ТЫ?

Его слова воздействуют на меня как ударная волна, отчего я откидываюсь на спинку стула и смотрю в окно. На кухне слишком светло, солнечные лучи отражаются от стен, слепя глаза. На секунду я оказываюсь в той машине рядом с ним, съежившись на сиденье, и чувствую его досаду, его ярость. Становится немного жутко от того, что его мысли обо мне были так похожи на мою реакцию на него.

Я боюсь читать последнее, зная, что и в нем он ненавидит меня, что я — призрак, от которого он хочет избавиться. Черт, как же я сожалею о словах, сказанных ему ранее. Я понимаю, что призраки прошлого давно мертвы. Они не причинят нам боль, только если мы не позволим им это. Но я обязана закончить ради нас обоих.

Привет, Картофелька.

Я получил премию «Эмми».

Статуэтка тяжелая и холодная. И это лучшее, что я когда-либо получал. И самое худшее. Потому что все это кажется ложью. Почему они не видят, что я вру им? Почему они решили, что я заслуживаю эту награду? Есть другие прекрасные, настоящие актеры, которые знают, что делают. Которые искренние.

Я никогда не был таким.

А ты? О чем ты сейчас мечтаешь? Каково быть знаменитым шеф-поваром?

Друг дал мне визитку твоего ресторана. Сказал, что твоя еда была объедением. Как будто я этого не знал. Ты всегда восхитительно готовила.

Я ношу визитку в своем бумажнике, но редко бросаю на нее взгляд. Иначе у меня появится искушение позвонить.

Что бы я вообще сказал? Теперь мы незнакомцы. Никто друг для друга, лишь уродливое прошлое.

По крайне мере, я для тебя. Для меня ты — нечто другое.

Ты не представляешь, что я сказал сегодня, когда стоял на сцене:

«Я благодарю звезды за то, что стою сегодня здесь. Без них ничего не получилось бы».

Я говорил о тебе.

В общем, я просто подумал, что ты должна знать.

Вернее, «ты», которая вечно в моей голове.

Всегда твой,

Мейкон

— О боже, — шепчу я в пустой тишине. Глаза горят огнем, когда я прижимаю к ним свои холодные пальцы. — Боже.

Бриллиантовое ожерелье на столе подмигивает мне, и я хватаю его. Оно такое легкое и тонкое, что я едва ощущаю его вес на своей коже, тем не менее это самый значимый и ценный подарок, который я когда-либо получала. Мейкон отдал мне все, что у него было, когда купил его, хоть у него и было мало надежды на мое прощение или дружбу.

На цепочке одиннадцать крошечных бриллиантов. Одиннадцать. Столько мне было лет, когда я впервые встретила Мейкона. Такой был номер на его футболке в старшей школе. В мае будет одиннадцать лет с момента нашей ссоры на выпускном.

Он до сих пор отдает мне все, что у него есть.

Я надеваю ожерелье со второй попытки. Оно обвивает кожу, как паутина. И я встаю.

Глава двадцать пятая

Мейкон

С души как будто спал груз, когда я сделал то, чего больше всего боялся. Хоть я и не знаю, как Делайла отреагирует на письма, по крайне мере, теперь они у нее. Она прочитает их и узнает про все тайные мысли, о которых я не собирался никому рассказывать. Я рад, что они у нее. Каждое письмо принадлежит ей.

От этого меня пробирает жуткое волнение. Я никак не могу успокоиться. Меряю шагами сначала свой кабинет, затем свою комнату. Не хочу в ней находиться. Один взгляд на чертову ванну пробуждает воспоминания о ее тонкой, умелой руке на моем члене…

— Черт.

Открываю балкон и выхожу. Солнце горячее и яркое. Я подставляю лицо ветру и делаю глубокий вдох. Воздух пахнет солью, морем и душистой травой. Я стараюсь успокоиться, насколько это возможно, но ничего не выходит. Это случится, только когда я снова встречусь с ней.

Я сижу в том самом кресле, в котором некогда обнимал Делайлу, и трясу ногой. Мой взгляд устремлен на горизонт, когда раздаются шаги, и я поднимаю голову.

Она стоит в нескольких метрах от меня, ее большие глаза остекленели. Она расстроена? Счастлива? Я слишком взвинчен, чтобы как следует разглядеть ее.

Я не двигаюсь, пока она направляется прямо ко мне, покачивая округлыми бедрами. Боже, как же мне нравится ее походка. Нравится, как солнце золотит ее бронзовую кожу. Нравится, как ее глаза цвета ирисок, кажется, всегда видят меня насквозь. Нравится…

— Привет, — говорит она, останавливаясь передо мной.

Я резко вскакиваю, а потом жалею об этом, поскольку ноги сами несут меня к ней. Однако она не отступает, а запрокидывает голову и смотрит на меня так, словно видит в первый раз. Ее тонкие руки обхватываю грубую щетину моих щек, и она целует меня, аккуратно исследуя мой рот. Я делаю резкий вдох, затем медленно выдыхаю, поглаживаю изящную линию ее подбородка, изгиб ее шеи.

Делайла прикасается ко мне так, будто я вот-вот исчезну. Она целует меня в переносицу, в уголки глаз. Я прижимаюсь к ней лбом, мое дыхание становится глубже, быстрее. Я касаюсь ее губ с каждым последующим поцелуем, который она оставляет на моей коже, потому что мне необходимо чувствовать ее, хоть и мимолетно.

— Делайла, — шепчу я, лаская большими пальцами ее виски. — Все, что я сказал…

— Осталось в прошлом. — Она прижимается губами к моей щеке. — Хотела бы я быть там. Хотела бы я знать.

— Ты была там. Ты всегда была со мной. — Она должна это понять. Я сажусь и усаживаю ее к себе на колени. — Это меня и убивает, Картофелька. Мысли о тебе не давали мне сдаться. Благодаря им я не чувствовал себя одиноким. Ты говоришь, что я — голос в твоей голове, нашептывающий все то, кем ты не являешься. Так вот, я хочу быть голосом, который говорит о тебе настоящей. Ты талантливая, забавная и чертовски бесстрашная.

И в этот момент я замечаю, что она надела ожерелье. Я прослеживаю цепочку, останавливаясь на сверкающих бриллиантах.

— И что ты прекрасна для меня, как звезды на небе.

— Мейкон… — Она перебирает пальцами мои волосы. — Возможно, мне не стоит в этом признаваться, но, когда ты вел себя просто ужасно и я хотела измазать тебя дегтем, покрыть перьями и оставить твой труп птицам на съедение, — я смеюсь над этим, — меня восхищала твоя самоуверенность.

— Неужели?

Словно чтобы поддержать меня, она кладет ладонь мне на грудь, наверняка чувствуя, как сильно бьется мое сердце.

— Я научилась перенимать твою самоуверенность. Когда я была напугана или чувствовала себя хуже, чем раньше, то всегда думала: «А что бы сделал Мейкон Сэйнт?»

Моя улыбка становится шире, и она улыбается в ответ.

— Вот видишь. Все было не так уж плохо. Ты тоже всегда был со мной, придавал мне сил, помогал быть лучшей версией себя. — Она проводит теплой рукой вдоль моей челюсти. — Я согласилась остаться здесь, ожидая худшего, но нашла лучшего мужчину, которого когда-либо знала.

Ее слова врезаются в меня приятной болью. Тихий голос в голове хочет сказать, что я не хороший. Далеко не хороший. Но если я хочу, чтобы она верила мне в том, какой я ее вижу, то тоже должен доверять ей.

Ее удивленный взгляд изучает меня.

— Я сказала тебе, что заключила эту сделку ради своей семьи, но когда я вошла в твой кабинет, то впервые за десять лет почувствовала себя живой. Теперь я понимаю, что согласилась на эту сделку и ради себя. Я здесь ради тебя Мейкон. Это чистая правда.

Делая глубокий вдох, я обхватываю ее затылок, удерживаю.

— Значит ли это, что мы собираемся попробовать быть вместе, Делайла?

— Да, мы попробуем.

Такое странное чувство, будто я ждал этого всю свою жизнь.

* * *

По молчаливому согласию мы с Делайлой проводим день вместе, просто наслаждаясь друг другом. Мы тусуемся, как в детстве, только на этот раз во время просмотра фильма Делайла свернулась калачиком рядом со мной. Я глажу ее волосы и готов делать это всю ночь. Так продолжается до тех пор, пока не раздается громкое и настойчивое урчание в животе Делайлы. Ее щеки становятся пунцовыми.

Я разражаюсь смехом, но быстро подавляю его, когда она пристально смотрит на меня.

— Прости. Но ты чертовски очаровательна.

Делайла корчит рожицу и хлопает меня по руке.

— Дурак.

Я снова смеюсь и быстро целую ее в щеку.

— Я тоже голоден. Давай поужинаем.

Солнце село, и сумерки окрасили небо в фиолетовый цвет. Я даже не заметил, как пролетело время. Поднимаясь, я предлагаю приготовить ужин сам. Делайла вскидывает бровь.

— Что? Я умею готовить, — протестую я. — Это, конечно, и близко не похоже на то, что делаешь ты, но я могу приготовить обычную еду.

— Я верю тебе. — Делайла поднимается с дивана, привлекая мое внимание к своему телу. — Я просто подумала, может, мы могли бы сходить куда-нибудь.

Сходить куда-нибудь. Для обычных людей это не было бы проблемой. Для меня все иначе. Назовите меня эгоистом, но пока что я не хочу показывать Делайлу никому. Поскольку на улице люди неизбежно заметят ее.

Она явно видит мое замешательство.

— Не в изысканное место, а в совершенно обычное. Мы даже можем поесть в машине, если хочешь, — добавляет она, шевеля бровью, словно соблазняет меня совершить грех.

— Теперь я заинтригован.

— Тебе понравится, — говорит она, когда мы идем переодеваться. — Кроме того, я хочу тебе кое-что показать.

Меня поражает, насколько опасно жить с Делайлой, потому что обычная подготовка к ужину, кажется, набирает иные обороты. И я никогда не был так счастлив. Только в самом темном уголке своего разума я позволял себе мечтать о такой реальности. Все это время я боялся, как бы не навредить Делайле, что теперь задаюсь вопросом, а не останусь ли я сам опустошенным и безжизненным. Я отбрасываю в сторону эти мысли. Мы сказали, что попробуем. И это все, что мы можем сделать.

Делайла ведет меня к маленькой закусочной с тако на побережье, зажатой между шоссе и морем. На скалистом заливе много парковочных мест для автомобилей, и даже еще одного ресторана размером с коттедж, который временно закрыт.

У прилавка с тако длинная толпа людей. Никто не смотрит на нас, пока мы ждем своей очереди, кутаясь в толстовки от ветра, гуляющего по пляжу. От насыщенного аромата жаренного мяса и овощей у меня урчит живот.

— Слышишь? — говорю я, глядя на живот. — Он такой же шумный.

— Дурак, — бормочет она.

— Мистер Придурок, — напоминаю я ей, подталкивая локтем.

Делайла ухмыляется, а затем опирается своим плечом о мое. Я невероятно счастлив.

За стойкой я позволяю ей сделать заказ, аргументируя тем, что она знает меню и может выбрать самое вкусное. Взяв наше пиво, я занимаю место за одним из столов для пикника, освещенного разноцветными гирляндами.

Делайла возвращается с двумя коробками и садится рядом со мной. Выбор прост: свинина, рыба и говядина для каждого из нас. От их вкуса я стону.

— Черт, — говорю я, кусая. — Как же вкусно.

— Очень вкусно. — Она слизывает каплю айоли с уголка губы, когда сок стекает по ее пальцам и капает в коробку.

Мы едим в относительной тишине, наслаждаясь тако и пивом. Вокруг нас семьи, пары и группы одиночек болтают и смеются. Меня наполняет радость. У меня не много было в жизни этого чувства. И я стараюсь сохранить его.

— Видишь вон то место, — говорит Делайла, нарушая наше непринужденное молчание.

— Голубая хижина ресторана? — я прищуриваюсь, глядя на выцветшую вывеску. — Старый краб-хаус?

— Да, — она вытирает пальцы салфеткой. — Судя по всему, дела у них шли не очень хорошо. Не стоит ожидать, что вы продержитесь долго, если подаете полуфабрикаты. Особенно рядом с этим местом.

Делайла смотрит на старую забегаловку, ее лицо приобретает задумчивый вид. Похоже, она видит в нем нечто другое, нежели я. Ее плечи заметно напрягаются, когда она поворачивается ко мне.

— Я думала открыть там ресторан.

Я осторожно ставлю пиво. Мы находимся в десяти минутах езды от моего дома. Она будет рядом со мной. Я хочу этого. Яростно. Хочу сделать ее счастливой.

— Думаешь, хорошая идея, открыться рядом с таким популярным местом?

— Я бы не стала подавать тако, так что это не прямая конкуренция. Мне кажется, это пойдет на пользу обоим заведениям, потому что сюда будут приходить люди, любящие хорошую еду. — Она начинает жестикулировать, пока говорит, становясь все более взбудораженной. — Я бы сняла эту ужасную синюю краску, вернув ему вид старого пляжного коттеджа. Я не уверена насчет меню, но оно уже начинает складываться в моей голове. Вкусная еда, при этом не тяжелая. Качественные ингредиенты, сочетание простого и сложного… — Она замолкает, кривя губы. — Я утомила тебя.

— Совсем нет. Мне нравится слушать тебя. — Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы. Потому что могу. Наконец-то. — Все получится, Картофелька.

Она пожимает плечами, но не в силах скрыть улыбку.

— Но между мечтой и реальностью много помех. У меня нет ни денег, ни спонсора…

— Я сделаю это. Я помогу тебе. Черт возьми, я даже куплю это место, если ты хочешь.

— Нет, Мейкон, нет. — Она сглаживает свой отказ, прижимаясь ко мне. — Это щедрое, прекрасное предложение, но я не хочу, чтобы работа встала между нами. Бизнес должен оставаться бизнесом.

— Больше никаких сделок. — Мы начали с этого. До сих пор я не осознавал по-настоящему, как сильно мне хотелось, чтобы эта договоренность осталась позади. Меня удивляет то, что она здесь, потому что хочет быть со мной, а не из-за того, что я мог бы для нее сделать, и не из-за той чертовой сделки.

— Верно, — радостно отвечает она. — Никаких сделок между нами.

— Хорошо. — Я бросаю еще один взгляд на ресторан. — Но я все еще могу помочь. Я знаю парня…

Делайла разражается смехом.

— Боже мой. Прошу тебя, только не говори, что он из мафии.

Я щиплю ее за мочку уха.

— Нет, всезнайка. Он ресторатор, который, как оказалось, ищет новое место для расширения.

Это привлекает ее внимание.

— Кто?

— Ронан Келли.

— Ты знаешь Келли? — она издает смешок. — Хотя, о чем я? Конечно же знаешь. Горячие успешные мужчины собираются в стаи.

Я упираюсь подбородком о ее макушку.

— Погоди-ка. Что ты там сказала насчет горячего?

— Ронан Келли горяч. Безумно. Это невозможно не заметить.

Я ворчу.

— Не уверен, что мне нравится, что ты это замечаешь.

— У меня есть глаза. — Она проводит пальцем по верхней части моего бедра. В ответ мои мышцы напрягаются. Она довольно хмыкает. — Мейкон Сэйнт ревнует. Кто бы мог подумать?

— И не в первый раз, — признаюсь я шепотом.

Но она слышит. И ухмыляется. Потому что Делайла коварна.

— К Норту? — она издает смешок. — Между нами не было никакой химии. Если бы ты мыслил ясно, то увидел бы…

— Не к Норту, — вмешиваюсь я. — Хотя признаюсь, что это немножко меня раздражало.

Делайла фыркает, но затем замолкает и смотрит на меня.

— Тогда к кому же?

Теперь моя очередь ухмыляться.

— Мэтти Хейз.

— Мэтти Хейз? Из старшей школы? Серьезно?

— Ты смотрела на него, как на бога. — Я закатываю глаза, борясь со смехом. — Что бесило меня до чертиков.

Ее губы изгибаются.

— Как иронично, учитывая, что когда я вспоминаю то время, то понимаю, что я тоже, вероятно, ревновала.

Наверное, с моей стороны неприлично быть настолько довольным.

— Поведайте мне, мисс Бейкер.

Ветер приклеивает прядь ее волос ко рту, и она убирает ее, прежде чем заговорить.

— Вы с Сэм всегда были парой. У меня никого не было. Я чувствовала себя третьей лишний, и это был отстой.

Прижимаясь губами к ее волосам, я на мгновение замолкаю. Сэм. Она всегда маячит между нами, как призрак. Сейчас мне плевать на нее, если я ее больше никогда не увижу.

— Ты была клеем, держащим нас всех вместе, и даже не подозревала об этом.

Делайла возмущается.

— Ага, здорово, но я бы предпочла, чтобы тогда у меня тоже был парень. На тот момент я только один раз целовалась. И то это произошло во время дурацкой игры в «Сарай».

Я замираю, мои внутренности сжимаются. Затем сердце начинает биться со странной смесью шока и удовлетворения.

— Тогда был твой первый поцелуй?

— Если ты забыл, то в школе я была не особо популярна. — Она прищуривается. — А почему ты спрашиваешь?

Проклятие.

— Мейкон…

— Хорошо. — Я поднимаю руку. — Руководствуясь принципом новообретенного обмена честностью и откровенностью я должен признаться, что это был я.

— Кем был? — тактично спрашивает она.

— В сарае. С тобой. — Я прочищаю горло. Черт. — Я поцеловал тебя.

— Что? — ее шипение разносится по округе, и одна парочка смотрит в нашу сторону.

Взяв Делайлу за руку, я помогаю ей подняться, хватаю наш мусор и выбрасываю его, прежде чем направиться с ней к старому ресторану.

— Я нарисовал число, зашел в сарай и стал ждать. Вошла девушка. Примерно через пять секунд я понял, что это ты.

— Как? — шепчет она, все еще потрясенная.

— Делайла, может, мы и были врагами, но я знал твой запах, как свой дом.

— Брось. Тогда я пахла как любая другая девушка.

— Ты споткнулась или ушибла палец на ноге, когда входила, и пробормотала «вот никчемыш» себе под нос. — Я посмеиваюсь от воспоминаний. — Я был охренеть в каком шоке. И возбужден настолько сильно, насколько вообще может быть возбужден тринадцатилетний подросток.

Она приоткрывает свой прелестный ротик.

— Боже мой. Это правда был ты?

— Да.

— Ты знал, что это я, и все равно поцеловал меня. — Она смотрит на меня так, словно видит в первый раз. — Почему?

— Я хотел узнать, какие на ощупь твои губы. — Я подхожу на шаг ближе. — Я знал, что это ты, и испытывал странное облегчение от того, что мне не придется целовать кого-то другого.

Ее взгляд затуманивается, будто она вспоминает тот момент.

— Ты был милым.

— Как и ты. — Я поднимаю руку, чтобы обхватить ее подбородок. — Мне понравилось.

Ее лоб хмурится.

— Почему ты притворился, что поцеловал Сэм?

Пожав плечами, я поворачиваюсь и изучаю ресторан.

— Мне слишком понравился наш поцелуй. А ты была поблизости и бросала на меня взгляды на протяжении всей вечеринки. Казалось безопаснее, проще попросить Ксандера поменяться номерами и притвориться, что этого не было.

Делайла молчит. Между ее бровей появляется морщинка.

— Той ночью ты начал встречаться с Сэм.

Она не произносит это, но мы оба знаем правду. В ту ночь все изменилось в худшую сторону. Клин между мной и Делайлой возрос.

— Я совершил много ошибок в своей жизни, — тихо говорю я. — И не хочу делать больше. — Бросив взгляд на ресторан, я беру руку Делайлы в свою. — Так ты хочешь, чтобы я позвонил Ронану?

Она пристально смотрит на меня, не сразу отвечая.

— Да, — наконец говорит она. — Да, пожалуйста.

— Считай уже готово.

— Спасибо тебе, Мейкон. — Ее короткий смешок пугает меня. — У меня должна кружиться голова при мысли о встрече с Ронаном Келли. Но я думаю только о том поцелуе и о том, как рада, что это был ты, а не тот придурок Ксандер.

Я притягиваю ее в объятия.

— Что ж, я бы предпочел, чтобы ты думала о поцелуе со мной, а не о встрече с Ронаном, так что я не жалуюсь. — Я не говорю ей о том, что все больше убеждаюсь, что хочу, чтобы она была последней женщиной, которую я целую. Единственной. И меня до чертиков пугает то, что она может не чувствовать того же. В жизни я слишком часто отступал от ситуаций, которые не мог контролировать, отчего еще крепче собираюсь держаться за нее.

Не облажайся с ней. Почему-то я боюсь, что так и будет.

Глава двадцать шестая

Мейкон

— Я принесла прохладительные напитки. — Делайла останавливается перед двухместным шезлонгом, на котором я сижу и читаю сценарий.

Утро мы провели порознь. Я хотел дать Делайле время привыкнуть быть со мной. Было нелегко. Мне хотелось — было необходимо — знать, все ли с ней в порядке. Может, я просто хотел посмотреть, решит ли она найти меня. Да, я — требующий внимания засранец.

Я отодвигаю стопку сценариев подальше, чтобы освободить для нее место.

— Дай мне стакан и садись, — говорю я, от моего приказа она закатывает глаза. — Что ты приготовила мне на этот раз?

Делайла часто ворчит, что я сравниваю ее с сочными продуктами, но я ничего не могу с этим поделать. Не помню времени, когда бы Делайла не заботилась о людях рядом с собой, предлагая им еду и напитки. Для Делайлы еда — проявление любви. По правде говоря, этот факт и подтолкнул меня принять ее предложение стать моим шеф-поваром, мне хотелось, чтобы Делайла заботилась обо мне, даже если я получу это окольным путем.

— «Пиммс Кап»[48]. — Делайла устраивается поудобнее, сгибая свои загорелые ноги, когда откидывается назад. — Мой любимый напиток в ленивые дни.

Я делаю большой глоток любимого коктейля Делайлы, позволяя его вкусу скользить по горлу. Свежий, сладкий, яркий. Совсем как Делайла.

— Как нога? — Она наклоняется вперед и смотрит на мою ногу.

Утром я ходил с Нортом к врачу, чтобы снять ортопедический ботинок. Первый взгляд на мою изможденную ногу не обнадежил. Я шевелю пальцами, отчего ослабленные мышцы вдоль ноги двигаются под моей бледной кожей.

— Выглядит ужасно, но чувствую себя хорошо. Никакой боли или покалываний.

— А твоя спина? — Ее губы подергиваются, когда она внимательно смотрит на мою ногу. Помнит ли Делайла, как поразительно нежно обращалась с моим членом, пока я корчился от боли? Надеюсь, что да.

— Как новенькая. У тебя волшебные пальцы.

Пунцовый румянец заливает ее щеки, однако Делайла ничего не отвечает, берет сценарий и начинает его читать. Посмеиваясь, я расслабляюсь и пью свой «Пиммс», наслаждаясь каждым прохладным глотком. Солнце опустилось к горизонту, готовясь к закату, и море затихает, словно ожидает последний поцелуй его света.

— Ты думаешь о съемках в этом фильме? — спрашивает она. Кубики льда звенят в стакане, когда она пьет и читает.

— Да. — Я наклоняюсь и смотрю на сценарий. Он о супергерое. По идее, сценарий должен держаться в строгом секрете, разглашать который нельзя под страхом смерти. Но я доверяю Делайле. — А что? Я думал, тебе нравятся герои комиксов.

Когда мы были детьми, то обычно устраивались поудобнее на диване в ее гостиной и смотрели мультсериал «Люди Икс». Делайла хотела быть Шельмой[49], несмотря на то что персонаж мог убить другого человека, лишь прикоснувшись к нему.

Впервые за сегодняшний день она встречается со мной взглядом.

— Нравятся. Увидеть тебя в этом… даже не знаю, как сказать. Это было бы сюрреалистично. Потрясающе.

— Мне нравится, как ты это описала, — поддразниваю я. — Но есть «но». Что такое?

Она прикусывает нижнюю губу, явно обдумывая свои слова.

— Думаю, все зависит от того, что ты хочешь получить от своей карьеры. Сейчас ты тоже играешь супергероя, управляющего мечами и в кожаном костюме. Если ты еще раз сыграешь похожего персонажа…

— То рискую стать однотипным актером, — заканчиваю я, начиная понимать, что она имеет в виду.

— С другой стороны, эти фильмы безумно популярны. — Она проводит рукой по сценарию. — Ты легко станешь суперзвездой.

— О которой быстро забудут, когда звезда станет старой и дряхлой и не сможет играть эти роли.

Делайла хихикает, при этом мотает головой.

— Не обязательно.

Со вздохом я откидываю голову назад и смотрю на море.

— Мне нужно разнообразие, попробовать себя в новых ролях. Но все это, — я указываю на кучку сценариев, — в основном боевики.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть звездой боевиков. — Она копирует мою позу, вытягивая свои соблазнительные ножки. Ее ногти на маленьких пальчиках теперь выкрашены в розовый цвет. Почему я нахожу это чертовски милым — остается загадкой. — Посмотри на Харрисона Форда. Он один из величайших актеров всех времен. Большинство его фильмов — боевики.

— Верно, — соглашаюсь я с невозмутимым видом. — Остается только получить роли в таких культовых фильмах, как «Звездные войны» и «Индиана Джонс», и дело сделано.

Делайла толкает меня локтем.

— Если кто и может владеть этим городом, то только ты.

— Не знаю, хочу ли этого.

От моего признания она поворачивается на бок лицом ко мне.

— Ты счастлив?

Что-то глубоко внутри меня неприятно сжимается.

— Что за вопрос, — язвительно подмечаю я, взрываясь смехом.

Ее взгляд серьезен и настойчив.

— Трудный вопрос, да? Порой я задаю его себе и понятия не имею, как ответить. Что, скорее всего, значит, что ответ отрицательный.

Я ставлю свой бокал на брусчатку, а затем поворачиваюсь и ложусь на бок, чтобы мы были лицом к лицу.

— Может, нам не суждено быть вечно счастливыми, — говорю я. — Я счастлив, когда нахожусь на съемочной площадке и все идет своим чередом. Приятный разговор с близкими друзьями делает меня счастливым. — Я придвигаюсь ближе, полностью откидываясь на шезлонг. Делайла достаточно близко, чтобы я мог наклониться и поцеловать ее. — И я счастлив, когда ты рядом.

Ее взгляд становится задумчивым, когда она изучает мое лицо, словно запоминает и впитывает каждую деталь.

— Ты удивишься, если я скажу, что тоже счастлива рядом с тобой?

— Да, — честно признаюсь я, мое сердце бешено колотится. — Но я чертовски счастлив, что ты испытываешь то же самое, Картофелька.

На ее губах расползается довольная улыбка. Никто из нас больше не говорит ни слова. Мне достаточно того, что я просто лежу здесь — а она рядом. Больше мне ничего не нужно. Медленно, крадучись, словно боясь, что я убегу, Делайла придвигается ближе. Я не шевелюсь, пульс грохочет внутри. Она касается своей теплой ногой моей, отчего я вздыхаю, скользя коленом между ее ног.

Ярко-оранжевое солнце садится над прохладно-синим океаном. Мы могли бы любоваться закатом. Вместо того наблюдаем друг за другом, прижавшись телами и переплетя руки. Вечерний свет окрашивает кожу Делайлы в карамельный, а ее глаза блестят, как золото. Она так прекрасна, что у меня щемит сердце.

Я целую ее в щеку, за что вознагражден звуком ее прерывистого дыхания. Мне хочется исследовать ее рот часами, днями. Мне начинает казаться, что я буду хотеть этого вечно. Но сейчас я буду делать так, как хочет она, и действовать медленно, начиная с целомудренных, относительно невинных прикосновений. Наградой мне служит ее теплая рука, лениво поглаживающая мою шею. Ее мягкое прикосновение пробивает до костей, оставляя пульсацию счастья.

Делайла прижимается ближе, скользя стопой по моей икре. Это столь приятно, что на мгновения я забываюсь. Обнимаю ее рукой за талию и прижимаю к себе, ощущая изгибы ее теплого тела. Я изо всех сил стараюсь не отвлекаться на ее грудь и то, как она дразнит меня при каждом вздохе. Черт подери, как же мне хочется прикоснуться к ним.

— Мейкон?

— Хм? — я глажу ее руку, касаясь пальцев. Знай я в ту роковую ночь выпускного, что обниматься с Делайлой будет так приятно, я бы выследил ее, бросился к ее ногам и умолял.

— Ты избегал меня сегодня?

Моя рука замирает на ее талии.

— Я хотел дать тебе время привыкнуть. — К нам. Мы были нами. С ума сойти можно.

Она прикусывает внутреннюю сторону губы зубами, касаясь большим пальцем моей челюсти.

— Я так и думала. — Ее взгляд опускается на мой рот. Теперь она полностью завладела моим вниманием. — Знаешь, я скучала по тебе.

Я ничего не могу с собой поделать. Наклоняюсь и целую ее так, как жаждал весь день — страстно и сладостно. Она издает тихий довольный стон, который проникает под кожу, а затем размыкает губы навстречу моим. Нежное прикосновение ее руки превращается в отчаянную хватку.

Я никуда не сбегу. Я наклоняю голову, подминая ее под себя, зная, что она понятия не имеет, какое наслаждение мне приносит возможность открыто прикасаться к ней, пробовать ее на вкус.

— Это же нормально? — шепчу я, прежде чем всосать ее пухлую нижнюю губу. — Целовать тебя вот так?

Кажется, все в порядке. И даже лучше. И она отвечает на мои действия. Но мне нужны слова. Мне нужно знать, что это сводит ее с ума так же, как и меня. Делайла стонет мне в рот, щекоча мои губы. Ее тело выгибается дугой в моих объятиях, прижимаясь этими великолепными сиськами к моей груди.

— Да, — выдыхает она.

ДА. Мое новое любимое слово.

Губы растягиваются в непроизвольной ухмылке. Затем я теряюсь в Делайле. Никогда в жизни я никого так не целовал. Целовать ее — так чертовски приятно, что мое тело пульсирует от вожделения. Я проглатываю ее слабые вздохи, изучаю контуры ее рта. От невесомого скольжения ее языка по моему мой член становится таким твердым, что это причиняет боль.

Делайла целуется так же, как и делает все остальное — с полной решимостью. Она целует меня так, словно я ее слабость, тайное удовольствие. И это меня так сильно заводит, что мои движения становятся неуклюжими, неловкими и нескоординированными. Я жажду прикоснуться к ней везде, отчего мои руки не могут решить, с чего начать.

Я никогда не чувствовал ничего подобного.

К тому моменту, как мы отстраняемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, мы оба немного задыхаемся, а моя рука на полпути к ее рубашке. Еще чуть-чуть, и я окажусь в раю. Но Делайла отодвигается, и по ее щекам разливается прелестный румянец.

— Проклятие, — бормочет она, глядя на меня с ухмылкой.

— Проклятие? — налившись свинцом от возбуждения, я могу лишь слабо контролировать себя, чтобы снова не притянуть ее к себе.

Покраснев, она трясет головой, словно пытается выбраться из тумана. И мне хочется втянуть ее обратно.

— Я никогда не думала, что буду целоваться с тобой на шезлонге, — говорит она. — Никогда не думала… не представляла, что это будет так… — она прерывисто вздыхает, — так приятно.

От ее признания по мне проходит новая вспышка возбуждения. Я обхватываю ее затылок и снова целую. Яростно, возможно, даже немного отчаянно. Потому что она убивает меня.

Делайла скользит ногой по моей, обвивая ее вокруг моего бедра. Она сжимает руками мою рубашку, короткие пряди моих волос. Агрессивно, жадно. Из меня вырывается рык, и я перекатываюсь, вдавливая Делайлу в шезлонг. Она лишь издает звук протеста и замолкает.

Ее губы распухли и приоткрылись, пока она лежит, задыхаясь.

— Я… — Я посасываю ее нижнюю губу. Она одобрительно бормочет, облизывая мои губы, прежде чем снова пытается заговорить. — Я думаю, мы должны…

— Остановиться? — я тверд, как скала. Мой пресс болит от желания. Двигайся постепенно. Она хочет делать все медленно. Я дам ей все, что она пожелает. — Хорошо. Дай мне минуту…

Она касается моей щеки и медленно поворачивает мою голову, чтобы встретиться со мной взглядом. В ее глазах цвета ирисок столько тепла, что у меня в голове все путается.

— Забудь, что я говорила раньше. Я хочу тебя сейчас.

Мне требуется секунда, чтобы осознать сказанное. Но мой член сразу же упирается в ткань шорт, изо всех сил пытаясь вырваться наружу. Вероятно, сейчас тот самый момент, когда я должен успокоить ее и сказать, что я не против подождать. Что спешить некуда. Но не эти слова вырываются из моего рта.

— О, благослови тебя господь.

Она смеется, и я ловлю этот звук губами, когда мы падаем назад, а затем целую ее так, словно мне необходим воздух.

— Я никогда не умела ждать, — говорит она.

Я целую нежную, ароматную кожу ее шеи, обхватывая руками ее задницу.

— Никогда, черт подери, не меняйся.

Она покусывает мочку моего уха. Кончики ее пальцев щекочут мою кожу, когда она поднимает край моей рубашки.

— Сними ее. Сними все.

Такая требовательная. Клянусь, я чуть не кончил от одного ее приказа. Делайла Бейкер велела мне раздеться, Иисус.

— Да, мэм. — Я делаю паузу. — Подожди. Здесь?

Существовала причина, почему я противился раздеваться здесь, вот только не мог достаточно сосредоточиться, дабы вспомнить, в чем она заключалась.

— Да. Здесь. — Она поднимает голову. Ее волосы растрепаны, золотистого цвета глаза ошеломлены, и она ухмыляется, выглядя чертовски сексуально. — Если только ты не возражаешь…

— Все нормально. Поцелуй меня. — Я стону, когда она льнет к моим губам. — Этот нахальный рот. — Я погружаю в нее язык, пробуя ее вкус. — Боже, Делайла. Дай мне еще раз попробовать эти сладкие губы.

Она шумно выдыхает, скользя рукой вниз, чтобы обхватить мой член. Черт, как же приятно.

— Нет, подожди. Черт. Презерватив. — У меня перехватывает дыхание. — Нам нужен презерватив.

Из ее горла вырывается протестующий стон, когда она склоняет голову мне на грудь. Я пользуюсь моментом и прижимаю ее к себе, трусь стояком о ее киску. Она снова хнычет, и я прочищаю горло.

— Наверх. Сейчас.

Мы оба поднимаемся с шезлонга.

Добираемся до моей комнаты в неуклюжем танце, прерываемом частыми остановками, поскольку я продолжаю прижимать ее к любой доступной поверхности, чтобы поцеловать в губы, пытаясь насытиться ей, словно она моя последняя трапеза. Я изголодался по Делайле.

Как и она. Делайла срывает с меня рубашку в холле, и та падает где-то на нашем пути. Ее сильные, ловкие пальцы скользят по моему прессу, пока мы пытаемся найти кровать.

— Боже, Мейкон. Ты чертовски… — Она щелкает кончиком языка по моему соску. Отчего я хнычу, и мне ни капли за это не стыдно. — Великолепен.

Мне говорили это всю мою жизнь. Но до настоящего момента эти слова ничего не значили. Потому что когда она произносит это, то смотрит не на мое тело, а прямо в мои глаза. Она смотрит так, будто я принадлежу только ей. Я чертовски близок к тому, чтобы молить ее о пощаде. А она еще даже не разделась. Нужно это исправить.

Рыча, я притягиваю ее к себе, обхватываю рукой ее аппетитную задницу и поднимаю. Она протестующе стонет из-за моей больной ноги, но она понятия не имеет, насколько сильно мое желание. Весь путь до комнаты, пока я несу ее, мои губы не отрываются от ее.

Когда я наконец кидаю ее на постель, все меняется. Мы замолкаем, глядя друг на друга. Я бы сказал, что она стесняется, но это не так. Приоткрыв припухшие от моих поцелуев губы, Делайла встречается со мной взглядом. Она впитывает этот момент так же, как и я. Мне хочется запомнить то, как свет ласкает ее блестящую кожу, как сияют разлетевшиеся пряди ее волос и как ее широко раскрытые глаза блестят удивлением. Я вдыхаю аромат ее кожи и наклоняюсь ближе, нуждаясь в ее тепле.

Слегка улыбнувшись, она хватается низ своей футболки и стягивает ее.

— Я хотел сделать это. — Я едва узнаю свой голос, он чертовски хриплый. Ведь она лежит передо мной, а ее великолепные сиськи скрыты бледно-розовым кружевным лифчиком.

Ее улыбка становится шире.

— Ты можешь сделать это в следующий раз.

— А будет следующий раз?

— Думаю, это зависит от того, насколько хорошо ты справишься в этот.

Дерзкая. Подойдя ближе, я провожу пальцем по бретельке ее лифчика, с удовлетворением замечая, как по ее коже пробегают мурашки. Она замирает напротив меня, прижимая ладонь к моей груди. Я удерживаю ее взгляд, когда тянусь к ее спине и расстегиваю крючки. Лифчик соскальзывает на пол.

Этот момент я буду помнить до конца жизни. Первый взгляд на грудь Делайлы. Я слишком долго мечтал о них. Мои первые эротически сны были с ними в главной роли. Я воображал, как они выглядят, как будут ощущаться на ощупь и вкус.

Они полные и круглые с темно-медовыми ореолами на более светлой коже. Я так возбужден, что дрожу. Накрываю рукой ее мягкую, набухшую грудь, отчего Делайлу тоже начинает трясти. Мне хочется сказать что-то вроде «Наконец-то» или «Почему мы так долго ждали?», однако с моих уст слетают иные слова — самые важные:

— Ты прекрасна.

Ее веки трепещут, а дыхание становится прерывистым, когда я провожу кончиками больших пальцев по ее шелковистым соскам. Эти сладкие бутоны напрягаются, и я изо всех сил стараюсь не наброситься на них и не начать с жадностью сосать. Поэтому я слегка сжимаю их, отчего она протяжно выдыхает. Звук проникает прямо в член.

— Ложись на кровать, Делайла. И устраивайся поудобнее, потому что в ближайшее время ты не покинешь эту комнату.

Глава двадцать седьмая

Делайла

Раздеваться перед Мейконом кажется немного абсурдным, будто я наблюдаю за этим со стороны. Наконец-то находиться в его комнате кажется чем-то нереальным. Где-то в глубине души я нервничаю, как неопытный подросток. Но затем наши взгляды сталкиваются, и я забываю о стеснении и мыслях о том, как мы сюда добрались. Потому что есть только Мейкон и чувства, которые он во мне вызывает.

Я будто новая версия себя, воссозданная во что-то великолепное, великое. Одним своим взглядом он делает это со мной. Мне хочется становиться лучше для него. Только для него.

Не отводя взгляда, он сбрасывает шорты и встает передо мной, голый и возбужденный. Я видела очертания его достоинства в ванне, а теперь передо мной предстала полная картина. Никогда не видела более прекрасного зрелища. И затем Мейкон набрасывается на меня, заключая в свои объятия. Его горячее, мускулистое тело, намного больше моего, окутывает мое.

Кровать проседает подо мной, когда он прижимает меня к себе, оставляя приоткрытыми губами поцелуи вдоль моей шеи.

— Скажи, что тебе нравится, сладкая. Скажи, что тебе нужно. — Большие грубые руки с мозолями от боя на мечах скользят по моим бедрам. — Скажи что угодно.

Издав стон вожделения, Мейкон обхватывает мою грудь, затем наклоняется к ней. Его рот горячий и влажный, и я хнычу, выгибаясь навстречу ему, когда он всасывает мой сосок. С причмокиванием Мейкон отпускает его, а затем снова и снова лижет мой бутон.

— Мейкон… — Это просьба к большему. Мольба для продолжения.

Похоже, он понимает это, поскольку смотрит на меня из-под веера своих ресниц, когда его коварный язык скользит по моему второму соску.

— Теперь моя очередь доставлять тебе удовольствие.

Он теребит мои соски, посасывая их, пока те не набухают, становясь возбужденными и блестящими от его ласк, затем потирает пальцами чувствительные пики — медленными, дразнящими движениями. Действие настолько непристойное и бесчестно сексуальное, что я корчусь и стону под Мейконом, цепляясь ногой за его стройные бедра в попытке притянуть его.

Но он сопротивляется, все его внимание сосредоточено на мне. Он пробирается по моему телу, изучая каждый изгиб и впадинку — нежные мимолетные поцелуи дрожащего наслаждения, медленные влажные, жадные поцелуи. Когда он доходит до пупка, то останавливается. Опускает свои большие руки на мои бедра, слегка сжимая их. Его темный, пылкий взгляд встречается с моим.

— Раздвинь свои бедра, Картофелька, и покажи то, о чем я мечтал так долго.

Медленно я развожу ноги в сторону. Чувствую, как мышцы внутренней стороны бедра растягиваются, и прохладный порыв воздуха обдает мое влажное лоно. С каждым судорожным вздохом, который я делаю, мои груди вздрагивают. Мейкон смотрит с восхищением. Он облизывает нижнюю губу, отчего все глубоко внутри меня вжимается.

Со стоном он опускает голову и целует мою киску, как человек, лишенный воздуха. Горячее, пронзительное удовольствие прорывается сквозь меня. Я корчусь от его медленно ласкающего рта. Он, черт побери, пирует мной, и я невольно кладу руку ему на затылок, чтобы удержать его на месте. Чтобы он не останавливался.

Боже, ощущение от его скользящего, требовательного языка на моем клиторе — набухшем и чувствительном — почти заставляет кончить. Но он мне не позволяет этого. От вида его широких плеч между моих ног, веера ресниц, затеняющих его жаждущее большего лицо, я балансирую на грани оргазма. Мейкон прекращает ласки, чтобы нежно и жадно поцеловать мой клитор, будто так он показывает свою привязанность на пике своей похоти, и я отдаюсь наслаждению.

Выгибаясь на кровати, кончаю. Мейкон снова целует мои складки, мягкими круговыми движениями руки успокаивая мой трепещущий живот, затем поднимается и нависает надо мной.

— Из всех вкусов, которыми ты угощала меня, — хрипло говорит он, — этот мой самый любимый.

Боже. Я облизываю пересохшие губы, у меня перехватывает дыхание.

— Можешь наслаждаться им в любое время, когда захочешь.

На его мужественном лице вспыхивает удовлетворение и чистая похоть, когда он проводит ладонью по моему животу и бедному, пульсирующему лону. Я настолько влажная и готовая, что два его толстых пальца без труда скользят прямо внутрь. Мы стонем в унисон, и он прижимается своим лбом к моему.

— Хочешь, чтобы я оказался внутри тебя, Картофелька?

— Да. — Теперь я рвано дышу, мое разгоряченное тело сотрясает дрожь.

Мейкон продолжает входить в меня пальцами, дико, непристойно двигая ими.

— Как ты хочешь, чтобы я сделал это?

Я обхватываю его затылок, сжимая влажные пряди его коротких волос. Тяну его вниз, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Мейкон, знаешь, сколько ночей я мечтала о том, чтобы твой толстый член оказался во мне?

Он вздрагивает, с его губ срывается нервный стон.

— Черт. Скажи мне.

— Так много одиноких ночей. — Я облизываю его верхнюю губу. — Я хочу, чтобы ты оказался глубоко во мне и жестко трахнул.

Все ощущение игры испаряется. Он достает презерватив, но его руки так сильно трясутся, что он роняет его. Мейкон издает смешной звук.

— Черт, я слишком взвинчен. — Его пылкий взгляд сталкивается с моим. — Наденешь его на меня?

Я пытаюсь, но меня тоже трясет. Тихо смеясь, мы растягиваем его вместе. Когда я провожу рукой по его яйцам, его пресс напрягается, а член дергается от нетерпения. Больше никаких улыбок. Выражение его лица почти свирепое, когда он обхватывает мои щеки и целует меня. От этого поцелуя подгибаются колени, выгибается спина, трепещет сердце.

Затем он разводит мои бедра, устраиваясь между ними. Его тело сильное и массивное. Твердые бицепсы сжимаются и напрягаются, когда Мейкон нависает надо мной, я чувствую его горячую эрекцию своим животом.

Он наклоняет бедра, скользя сквозь мою влажность, но не входит. Пока. Темные глаза смотрят на меня сверху вниз. Я забываю дышать, потому что вижу в них не только похоть. Аккуратно, будто я сон, Мейкон наклоняет голову и нежно, подобно перышку, целует мои распухшие губы.

— Делайла.

Это все. Лишь мое имя.

Только оно.

Я обвиваю руки вокруг его крепкой шеи, окруженная его теплом, ароматом его кожи и прерывистым потоком его дыхания. Я ловлю его вдох губами, затем говорю то, что ему следует услышать.

— Да, Мейкон. Да.

Из него вырывается вздох. Он удерживает мой взгляд, его выразительные глаза сияют черным на свету. Затем медленно толкается, растягивая мои стенки, отчего в груди все сжимается. Он вторгается в меня, полностью заполняя собой. Его член такой толстый. Такой идеальный.

И все это время его взгляд прожигает меня.

Он слишком большой. Мейкон двигается медленно, погружаясь все глубже с каждым толчком.

И не отводит от меня глаз.

Удовольствие затягивается в тугой узел. И он выбивается из сил. Замирает, пульсируя и дрожа.

— О, черт, — хрипит он и целует меня горячо, требовательно и почти отчаянно, будто не может насытиться. — Что ты со мной делаешь… ты ведь понятия не имеешь, да? Что ты заставляешь меня чувствовать.

— Знаю. Думаешь, для меня все по-другому? Прикоснись к моему сердцу. — Я кладу его руку себе между грудей. — Оно трепещет. Из-за тебя.

Больше никаких слов. Мейкон начинает раскачиваться, от силы его движений волна наслаждения распространяется по всему телу. Мы задаем единый ритм, словно занимались этим целую вечность, словно прекрасно знаем друг друга. А может, так и есть.

Мейкон не эгоистичный любовник. Он дарит мне удовольствие, отдавая всего себя, прикасается и ласкает с такой преданностью и вниманием, что я чувствую себя желанной. И он трахается с таким жадным вожделением — посасывает мою кожу, грубо толкаясь и издавая глубокие стоны удовольствия, — которое дарит чувство обожания.

Но затем он перекатывается на спину, увлекая меня за собой. Вытянув руки над головой, он хватается за спинку кровати.

— Оседлай меня, Делайла. Возьми то, что тебе нужно.

Его мощное тело лежит передо мной. Его щеки раскраснелись. По его вискам стекает пот. Каждый сантиметр его тела тверд и напряжен от вожделения. Я опускаюсь на его член, и мы стонем в унисон. Я наслаждаюсь. Я скачу быстрее, пока Мейкон не начинает стонать и выкрикивать мое имя.

Мы кончаем одновременно, обессиленно падая друг на друга.

Уже ничто не будет прежним.

Глава двадцать восьмая

Делайла

Я устраиваю ужин для Ронана Келли — одного из самых влиятельных рестораторов в этом бизнесе. Хоть я и осознаю это, все же какой-то части меня трудно в это поверить. Несмотря на его известность и деловитость, Ронан довольно непросто идет на контакт. По слухам, он, как и Мейкон, социальный отшельник. Однако многие его обожают. Ему за тридцать, он сын ирландских иммигрантов и в ресторанном бизнесе подобен Мидасу[50].

И он придет на ужин. И все потому, что Мейкон попросил его. Я могла бы расцеловать Мекона за это. За многое. Я знала, что секс с ним будет страстным, невероятным. Но не ожидала, что почувствую такую близость с ним. Секс — это что-то обыденное. Удовольствие и разрядка. Близость — совсем другое. И я думала, что уже ощущала ее. У меня были парни. Но, как оказалось, с ними я не чувствовала ничего. Потому что все происходящее между мной и Мейконом меняет все, меняет меня.

Он не лезет мне под кожу, он становится ее частью. Не думаю, что, уйдя от него сейчас, не лишусь частички себя. Это одновременно пугает и успокаивает. Если сегодня все пройдет по плану, то моя жизнь снова изменится. Я окажусь на шаг ближе к своей мечте. И все это из-за сообщения, которое даже не предназначалось мне.

Стыдно признавать это, но я не хочу думать о Сэм. Вообще. Мысли о ней вызывают чувство вины за то, что я не сообщила Мейкону о ее звонке. За то, что переспала с ее парнем детства. И даже за то, что чувствую вину за то, что чувствую себя виноватой. Все так запутано.

Маленькая девочка во мне рада, что Сэм исчезла. С глаз долой, из сердца вон и все такое. Но ничего не изменится, если мы забудем о ней. У моей сестры куча изъянов. Но она часть семьи. Она обязана вернуться ради всех нас.

Опускаясь на кровать, я тянусь за телефоном и отправляю сообщение, прежде чем успею передумать.

СэммиБейкер:

Все поменялось. Хотела бы я, чтобы ты была здесь. Мне так много нужно тебе рассказать.

Я жду добрых двадцать минут, но она не отвечает. Мне следует смириться с тем фактом, что она готова вернуться. Проглотив комок разочарования, я одеваюсь и сосредотачиваюсь на сегодняшнем вечере.

Я столь сильно нервничаю, что едва в силах унять дрожь в руках, когда выпрямляю волосы и накладываю макияж. У Делайлы в зеркале румяные круглые щеки и большие, блестящие и испуганные янтарно-карие глаза. Я откладываю в сторону румяна, поскольку они мне явно не понадобятся, и наношу немного красной помадой.

Несмотря на волнение, я уверена в своих блюдах. У меня ушло две недели на то, чтобы придумать меню. Я искала вдохновение в старых кулинарных книгах, вспоминала детские рецепты, экспериментировала со вкусовыми сочетаниями, которые приносили мне радость. Каждое блюдо содержит что-то личное, но не могу точно выразить что. Я не слишком задумывалась об этом, пока создавала их, позволив воспоминаниям о еде, знанию вкусовых сочетаний и базовым навыкам направлять меня. Оно того стоило. Когда я поняла, кто я есть, то рассказала о себе через еду, которую приготовила. В этом меню вся я. В него вложено все самое важное для меня. Сработает ли это — не знаю. Но собираюсь выяснить.

Мейкон

На следующее утро, когда Делайла поведала мне о своих мечтах, она проснулась с широкой улыбкой и сказала: «Я хочу готовить». Вот так все и было. Затем она исчезла на кухне и начала готовить блюда, от которых у меня подкашивались колени и текли слюни. Моя диета вылетела в окно. К черту требования студии. Я бы предпочел провести оставшуюся жизнь в качестве ее добровольного дегустатора.

Она стала женщиной, движимой творческим порывом, который зажигает ее. Она готовит. Я ем. Мы занимаемся любовью. И так по кругу. В течение двух недель. Я не совсем верю в карму, но в какой-то момент жизни я обязан сделать что-то правильное.

Я должен отплатить женщине, которая стала для меня всем. Но сначала я сделаю кое-что для нас обоих. Достаю свой телефон и нахожу номер Сэм.

Я собирался ненавидеть тебя. Но больше не могу, потому что ты вернула Делайлу в мою жизнь.

Я даже не думаю прощать тебя за часы. Я не настолько великодушен. Но я больше не буду тебя искать. Держись подальше, если ты так желаешь. Или вернись и разберись с заботами своей семьи.

Так или иначе, я покончил с тобой. Всем мир, Мейкон.

Я понятия не имею, получит ли Саманта сообщения. Не думаю, что меня это волнует. Однако официальное увольнение Сэм придало мне чувство свободы. Мне стало легче. Я хочу, чтобы и Делайла так же себя чувствовала, поэтому напоминаю себе рассказать ей о сообщениях. В данный момент она на кухне, готовит и дает указания персоналу.

Звонок в дверь раздается как раз в тот момент, когда я натягиваю рубашку. Я спешу к двери, на ходу застегивая рубашку. За дверью меня ожидает Келли.

— Ронан, рад тебя видеть.

— Привет, Сэйнт. — Он проходит в холл. — Выглядишь лучше. Ну, для заросшей горы.

Я выше его на двенадцать сантиметров, и ему нравится отпускать шуточки по этому поводу.

— Спасибо, красавчик.

Я знаю Ронана много лет. У него несколько ресторанов с бесконечным количеством похвал, люди ждут месяцами, чтобы попасть туда. Его исключительный талант — выявлять талантливых шеф-поваров и открывать рестораны под стать их блюдам. Стать партнерами с Ронаном сродни вытянуть счастливый билет.

Я нервничаю. Я давно не нервничал. По крайней мере, когда дело не касалось моей работы. После первого года в шоу-бизнесе я понял, что что-то уходит, а что-то приходит. Нет смысла беспокоиться о всякой ерунде, которую ты не можешь контролировать. Но сейчас ситуация касается Делайлы. Я знаю, как много это значит для нее, но я не в силах контролировать ужин. Мне хочется, чтобы Ронан увидел ее гениальный талант в кулинарии. Но если он этого не сделает, значит, он тупой осел и мы найдет кого-то другого. А после я съезжу Ронану по роже.

С мыслями об этом я веду Ронана в гостиную, где Норт и его девушка ждут, чтобы присоединиться к нам за ужином. Затем направляюсь на кухню.

Делайла раздает несколько указаний персоналу. Я намеревался сказать пару слов ободрения, но застыл от ее вида.

Она стоит в полусогнутой позе над столом. На ней коричневое платье, идеально подчеркивающее каждый изгиб. Ее задница — настоящее искусство. Мне хочется провести по ней рукой и хорошенько шлепнуть этот спелый персик. Он бы так здорово трясся. И Делайла, скорее всего, заехала бы мне промеж ног. С другой стороны, может, ей нравится легкая порка. Надо это узнать. А пока лучше сосредоточиться.

— Привет, — говорю я, подходя и становясь рядом с ней. — У тебя все в порядке?

Она убирает прядь волос за ухо.

— У меня все под контролем.

— Не сомневаюсь в этом. — Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, и чувствую легкое напряжение.

Делайла хватает меня за предплечье.

— Мейкон… — Она делает паузу, мешкая, затем переводит дыхание. — Спасибо тебе за это.

Я не уверен, что она хотела сказать именно это, тем не менее я не собираюсь давить.

— Благодарить не за что. — Лаская изгиб ее щеки, я ободряюще улыбаюсь ей. — Ты ему понравишься.

Мое горло сжимается от этих слов, эмоции на секунду выбивают меня из колеи. Но Делайла этого не замечает. Расправив плечи, она идет со мной навстречу нашим гостям.

Как оказалось, мне не стоило волноваться. Делайла обращается с Ронаном с холодной уверенностью, полностью опровергая мои мысли по поводу ее нервозности. Я пытаюсь следить за разговором, но затем одна из официанток из ресторана Делайлы приносит напитки и поднос с маленькими шариками размером с жемчуг.

— Джин со вкусом ежевики и диких ягод и шарики их толченых орехов, — говорит она.

Я делаю глоток напитка. На мгновение я снова очутился на юге в летний день и ем сочную ежевику прямо с куста. Хрустящий арахисовый шарик тает во рту, напоминая мне о вкусном и слегка сладковатом печенье, которое пекла для нас мама Делайлы. Это столь яркое воспоминание словно возвращает меня в детство, и, готов поклясться, я практически чувствую солнце за спиной.

После легкой закуски и напитков, Делайла усадила нас, и нам подали наши первые блюда.

— Устрицы, украшенные сверху мелко нарезанным арбузом и перцем хабанера, — говорит официант, ставя передо мной тарелку. Это маленькое произведение искусства.

— Сегодняшнее меню, — рассказывает нам Делайла, — поведает о всех моих идеях. В нем отражается то, что я люблю и чем дорожу. Хотя я приготовила все блюда из ингредиентов из меню на неделю.

— Только не говори «прямо с фермы на стол», — говорит Ронан. — Это коронная фраза давно умерла.

Делайла слегка улыбается.

— Я оставлю на вас новую коронную фразу. Для меня хорошее блюдо создают хорошие ингредиенты. Моя задача — брать лучшее и превращать их в шедевр.

Он очарован. Иначе быть не могло. Она великолепна.

— В этом-то и весь фокус, разве не так?

— Это не фокус, мистер Келли. Это любовь. Любовь к еде и желание показать людям, как сильно они тоже могут ее любить.

Они начинают говорить о делах, а я снова отвлекаюсь на еду Делайлы. Устрицы перемещают меня на берег океана в дневную жару. Она подает нам печенье с кремом и персиковым повидлом, которые на вкус точь-в-точь как те, которые мы ели за столом ее мамы во время воскресного ужина, только намного вкуснее. Эти мне хочется поедать снова и снова. Панна котта на пахте с креветками и свежими овощами переносит меня на субботний пикник на заднем дворе дома Делайлы, когда мы объедались сочным горошком, сладкими помидорами и хрустящими огурцами. Нежные креветки и терпкая пахта соединяют воспоминания детства на одной тарелке.

В то время я не придавал большого значения еде, и это словно плевок в лицо. Как ни странно, это не причиняет боли. Все совсем наоборот. Память об этом кажется столь хрупкой и уникальной, будто я должен защищать ее, будто должен гордиться тем, откуда родом, и тем, кем мы с Делайлой являемся.

А затем передо мной ставят новое блюдо. Официанты подают то, что, по словам Делайлы, — треска, запеченная в масле, с картофельной галетой и эмульсией из моллюсков, усыпанная лепестками манго и персика. Чистый вкус моря; маслянистый бархат на языке, яркие всплески сочных фруктов. Под всем этим скрывается хрустящий и воздушный вариант того, что гурманы называют деликатесом.

Эротический вкус. Жар и похоть захлестывают меня волной, от которой мои яйца сжимаются, а член напрягается. Сначала я не могу понять почему. Но затем осознание поражает меня как удар молнией. Эти блюда — творение нас. Безумные поцелуи на пляже, поедание сочного манго на рынке, персики и картофель. Она создала нас. Соединила все, что ей дорого.

Из меня вырывается смех, и все смотрят в мою сторону.

Норт уставился на меня как на сумасшедшего. Делайла вскидывает бровь, но не говорит ни слова. Я понятия не имею, о чем шла речь, пока я был поглощен ее едой. Проклятие.

— Простите. Самопроизвольный смех. — Я прочищаю горло, чувствую себя полным придурком. — Так всегда происходит, когда я наслаждаюсь едой.

Тишина оглушает. Ронан подавляет смех кашлем. Делайла чуть-чуть прищуривается. Я смотрю на нее невинным взглядом. Но в голове думаю о ее блюде. Отчего похоть и потребность вновь охватывают меня, требуя утолить эту жажду. Однако их быстро подавляет другое чувство, которое мне пока не хочется называть. Но оно реально, и я нуждаюсь в нем.

Не знаю, что она видит в моих глазах, но она качает головой и слегка смеется.

— Я приму это как комплимент.

— Так и есть. — Я хочу поцеловать ее. Прямо здесь. Притянуть через стол, накрыть ее губы и рассказать обо всем. — Это лучшая еда в моей жизни.

Норт отводит взгляд, будто борется со смехом. А вот Ронан, который нравится мне все больше и больше, откидывается назад и кивает.

— Я должен согласиться с Мейконом. Честно говоря, я приятно удивлен. Блюда не претенциозные и не эффектные, но в этом и есть суть. Я не думаю о том, что ем, а просто наслаждаюсь каждым кусочком и удивляюсь тому, как раньше я не понимал, насколько хороши обычные ингредиенты.

Делайла мило краснеет. Из-за него.

— Благодарю вас. А вот и десерт.

После этого нам подают пироги. Банановая тарталетка с кремом и горьким шоколадом. Я ухитряюсь откусить кусочек лучшего пирога в своей жизни. Пышный крем и сладость — воплощение Делайлы; насыщенная, богатая горечь шоколада, грубо проталкивающаяся сквозь нежное лакомство — я. Секс и искупление на одной тарелке. Я не выдерживаю.

Со стуком бросаю вилку на тарелку, прерывисто дыша. Кровь приливает к ушам, и я отодвигаюсь от стола.

— Мы отойдем на минутку. — Я хватаю Делайлу за руку и тяну за собой. — Нам надо поговорить.

Я вытаскиваю нас из комнаты, пока не выставил себя еще большим дураком.

Глава двадцать девятая

Делайла

— Мейкон, — шиплю я, как только мы выходим из столовой. — Какая муха тебя укусила?

Он вел себя странно и рассеянно весь ужин и не вымолвил ни слова. Честно говоря, это разозлило меня и причинило боль, поскольку я не ожидала такого.

Он не отвечает, лишь тащит за собой, идя размашистыми шагами, заставляя меня топать за ним на своих высоких каблуках. Я охотно следую, поскольку не собираюсь устраивать сцену, в отличие от него. Еще одна вспышка ярости обжигает как огонь. Как он смеет так поступать сейчас? Это была идеальная приманка на живца.

— Ты под кайфом? — я не могу сдержать крик. — Серьезно, ты что-то принял перед ужином?

Мейкон останавливается и оттесняет меня в затененную нишу в конце лестницы в холле.

— Я знаю, что перегнул палку. Я… — Он проводит рукой по волосам так сильно, что короткие пряди встают дыбом. — Мне нужно было поговорить… я больше не могу сидеть и молчать… черт.

Теперь я понимаю, насколько Мейкон хороший актер. До сих пор он казался таким спокойным, как море, в котором едва заметно волнение. Сейчас же он на взводе. И он не бесстрастный и собранный. А нервный.

— Хорошо, — говорю я спокойно, потому что теперь он выводит меня из себя. — Мы одни. Скажи мне, что не так.

Темный взгляд Мейкона изучает мое лицо.

— Еда. Через нее ты рассказала нашу историю.

Мое сердце переворачивается в груди, и я делаю вдох, ошеломленная тишиной.

— Это были мы, — говорит он. — Каждый кусочек. Наше детство. Ты и я. Манго на рынке, поцелуи на пляже, банановый пирог с кремом… — Он подходит ближе, вскидывая подбородок, будто готовится к спору. Но в его глазах столько теплых эмоций, что у меня пересыхает во рту. — Скажи мне, что я ошибаюсь.

— Я не думала… — Я замолкаю, прижимая ладонь к горячему лбу. Да, я рассказала свою историю через блюда, и он прав, в них также было и о Мейконе. О нас. Потому что — он часть моей истории. Всегда был. Я сталкиваюсь с ним взглядом. — Ты понял это, просто попробовав?

Его ноздри раздуваются, когда он коротко кивает.

— С каждым укусом. Ты заставила меня вспомнить. Втянула в эти воспоминания. — Мейкон наклоняет голову, его дыхание касается моих губ. — Ты заставила меня полюбить это.

Я не знаю, что сказать. Я разоблачена. Полностью. Мы оба.

— Ты действительно это имела в виду? — спрашивает он, глядя на меня напряженным взглядом. — Все те чувства, которые ты вложила в еду. Были ли они искренними?

Он знает ответ. Ведь он попробовал их. Хорошая еда вызывает воспоминания. Я неосознанно выложила свое сердце на гребаную тарелку и не уверена, что испытываю по этому поводу. Говорить так откровенно в новинку для меня.

— Мейкон…

Он вовлекает меня в поцелуй, зарываясь руками в мои волосы. С полной решимостью завладевает моим ртом, как будто владеет им. Поглощая меня так же жадно, как и еду. И я позволяю ему это. Я тоже ощущаю отчаянную потребность в нем, из-за страха, что, возможно, больше у меня не будет шанса прикоснуться к нему.

А потом этот страх превращается во что-то мягкое и тающее. Я таю вместе с ним, утопая в Мейконе. От него у меня подкашиваются ноги и учащается пульс. Наверное, я то же самое творю и с ним, потому что он немного спотыкается, ударяясь спиной о стену, но не отпускает меня.

Он отстраняется, чтобы перевести дыхание. Но я притягиваю его обратно, обвивая руками его шею и ища губами его губы. Мне нужно больше. Еще один поцелуй. Ощутить его присутствие. Со стоном он опускает голову, давая мне то, что нужно.

— Ты убиваешь меня, Картофелька. Я не могу ясно мыслить. — Его слова прожигают кожу. Я проглатываю их, облизывая и смакуя его губы. И он позволяет мне, еще сильнее прижимаясь своим телом к моему, будто не может мной насытиться.

Потому что так и есть. Мы не можем насытиться друг другом, никогда. Всегда нужно больше. Еще одно прикосновение. Еще один поцелуй. Глубокий, жадный, долгий. Он — мое сладостное удовольствие, в котором я так долго себе отказывала. А я его. Это чувствуется в каждом медленном прикосновении, в каждом вздохе, в страстных касаниях языка, в жадном движении его губ на моих.

На секунду хватка Мейкона усиливается, а затем он скользит руками вверх, чтобы обхватить ими мою челюсть. Затем начинает говорить хриплым и серьезным голосом, его слова касаются моих губ.

— Я без ума от тебя. — Еще один пылкий, жадный поцелуй. — Я, мать твою, обожаю тебя, Делайла Бейкер. Все. В. Тебе. — Каждое слово подчеркнуто страстным поцелуем. — Я вытащил тебя сюда именно для того, чтобы сказать это. Потому что больше не мог ждать ни минуты, пока ты сидела там в неведении.

У меня начинает кружиться голова, но я продолжаю целовать его, ухмыляясь.

— Я тоже без ума от тебя, Мейкон. — И это чистая правда. Без ума от всего в нем, даже от самых потаенных уголков его сознания, куда он боится ступать.

— Черт, — стонет он, разворачиваясь и прижимая меня к стене. Его мускулистое бедро проскальзывает между моими и прижимается к моему лону. Я хнычу, и он не спеша надавливает чуть сильнее.

— Пойдем наверх. — Я тяжело дышу, проникая руками под его рубашку и проводя ими по разгоряченной, гладкой коже пресса.

Из глубины коридора доносится смех. Норт что-то говорит, отчего раздается еще один взрыв смеха. Мейкон останавливается. С каждым прерывистым вдохом наши губы соприкасаются.

— Проклятие. Нам нужно вернуться.

Я совсем забыла о том, где мы находимся. Немного сбитая с толку, я лишь киваю, не в состоянии пошевелиться.

— А нам обязательно это делать? — У меня между ног все влажно и пульсирует. Груди болят в том месте, где вдавливаются в его твердые мышцы.

Мейкон издает похожий на хныканье звук.

— Это твой званый ужин. Будь паинькой, потому что я на грани.

Со вздохом сожаления я отталкиваю его.

— Только не целуй меня больше. Мой разум затуманивается, когда ты целуешь меня.

Он прищуривается.

— Для меня это не отговорка, чтобы перестать целовать тебя.

— Если ты сделаешь это, то я затащу тебя наверх. — Я не могу перестать смотреть на его припухшую нижнюю губу. Он кусает меня за палец, и я вскрикиваю, хотя это не больно. — Какой ты ненасытный.

Мейкон так беззаботно смеется. Я никогда его таким не видела. От этого у меня перехватывает дыхание. Он берет меня за руку и тянет обратно к нашим гостям.

— Ты почувствуешь это в полной мере, когда все уйдут.

— Обещания, обещания. — Но я знаю, что он доставит мне это удовольствие. Поэтому охотно следую за ним, счастье течет по моим венам, подобно солнечному свету. Счастье. Оно такое чистое и хрупкое, что я чувствую необходимость побаловать его лакомым суфле, опасаясь, что при малейшем неправильном обращении с ним оно исчезнет.

Когда ужин заканчивается и гости расходятся, Ронан Келли отводит меня в сторону и говорит, что хотел бы поработать со мной.

— Мы может обсудить условия, но ты будешь шеф-поваром с полным творческим контролем над меню. Я буду отвечать за финансирование и развитие.

— У меня есть на примете одно местечко, — говорю я ему, пытаясь сдержать желание прыгать и визжать. Я рассказываю ему о локации и своей идее для нее.

— Мы можем посмотреть его на следующей неделе, — обещает Ронан.

И вот так моя мечта становится реальностью. Я никогда не была так напугана. Потому что, когда ты действительно чего-то желаешь, будет гораздо больнее, если желаемое у тебя отнимут.

Глава тридцатая

Делайла

— Мне нужно, чтобы ты двигался. — Слегка дрожа и обливаясь потом, я прижимаюсь к телу Мейкона. Это бесполезно. Он прижал меня к креслу, его толстый член пульсирует глубоко внутри. И ни хрена не двигается.

Он улыбается, глядя на меня сверху вниз, капля пота стекает по его раскрасневшемуся лицу.

— Жди.

— Мне нужно кончить, — шепчу я. Скулю. Умоляю. Каждый сантиметр тела пульсирует. Удовольствие, подобно натянутой струне, жаждет освободиться. Мне необходимо выпустить его.

Его ухмылка исчезает, сменяясь хитростью.

— Ты кончишь. Когда я захочу.

— Садист.

Он покусывает мочку моего уха.

— И тебе это нравится.

Я вздрагиваю, когда его великолепный член выходит из меня, заставляя прочувствовать каждый твердый сантиметр, только для того, чтобы медленно погрузиться обратно. Слишком медленно. Я извиваюсь на нем, и ему это нравится. Темные глаза сверкают, когда он скользит во мне.

Полностью голый и развалившийся в кресле, которое едва вмещает нас, он трахал меня с яростной настойчивостью, призванной свести меня с ума. И, несмотря на тяжелое дыхание и мольбы, мне это нравится.

Боже, он великолепен. Бесконечная гора мышц и загорелая кожа, покрытая бисеринками пота и покрасневшая от напряжения. Его лицо уставшее, затуманенное похотью. Он посылает мурашки удовольствия по моей коже. Тяжело дыша, я протягиваю руку и касаюсь его челюсти, пытаясь приблизиться. Мейкон подчиняется, опустив голову. Наши рты встречаются в ленивом, глубоком поцелуе, обмене воздуха, беспорядочном исследовании губ и языков.

Он стонет, дрожа всем телом. Но не останавливается. Продолжает пытать меня.

Медленно входит. Выходит. Толчок. Импульс.

— Мейкон, — шепчу я ему в рот. — Пожалуйста. Трахни меня.

Он замирает, а затем, издав еще один стон, с силой и потребностью входит. Мне остается лишь держаться за его плечи, пока он глубоко и жестко вжимается в меня. Кресло скрипит по полу, когда Мейкон врезается в меня. Каждый толчок посылает импульсы экстаза в мой набухший и чувствительный клитор. Удовольствие нарастает с бешеной скоростью, пока я не начинаю хныкать, закрыв глаза, словно таким образом удержу это ощущение навсегда. Но меня сотрясает волна оргазма.

Мейкон впивается зубами в изгиб моей шеи, не сильно, удерживая меня на месте, когда начинает толкаться быстрее в жадной погоне за собственным наслаждением. Это настолько животно и развратно, что еще один оргазм обрушивается на меня с неожиданной силой.

Я теряюсь в собственном сознании, в нем. Провожу пальцами по его спине, перебираю волосы. Я изо всех сил стараюсь доставить ему удовольствие. Он кончает с громким криком, прижимаясь своим сильным телом ко мне.

Голова кружится от оргазма, и я со вздохом обмякаю. Мейкон лежит на мне, тяжело и рвано дыша, опираясь коленом о пол. Наше дыхание медленно восстанавливается, и он наклоняется, чтобы запечатлеть горячий, легкий поцелуй на моей щеке.

— Делайла, я…

Распахивается входная дверь, пугая нас обоих. Норт всегда стучит, и ни у кого другого больше нет кода от ворот. По крайней мере, я так думала. Пока не слышу голос, который знаю так же хорошо, как свой собственный. Холодный шок и неверие прокатываются по мне, когда раздаются слова:

— Ээээээй? Сэйнт, детка, ты дома… Боже мой!

Раздается пронзительный, полный ужаса крик Сэм, который заставляет нас с Мейконом очнуться от удивления. Я пытаюсь подняться, но на мне девяностокилограммовый мускулистый мужчина. Мейкон рычит проклятие и тянется к покрывалу, чтобы прикрыть меня, бросая взгляд через плечо на удивленную Сэм.

— Убирайся к черту! — практически кричит он.

Она не двигается. Загорелая и с уложенными волосами, будто только что вышла из салона, моя сестра стоит на входе в гостиную, сверля нас взглядом, словно это ее дом, а я какой-то неожиданный гость, которого та застала со своим мужем.

— Что за херня? Ты трахаешь Делайлу? — кричит она Мейкону. — Серьезно?

Учитывая, что он еще наполовину на мне, прикрывая мое тело своим, я чувствую волну гнева, пробивающую его. Обнаженный, он резко поднимается и поворачивается к Сэм, отчего я впопыхах оборачиваю покрывало вокруг себя.

— Убирайся. — Мейкон указывает на дверь. — Сейчас же!

От мощи его крика мы с Сэм подпрыгиваем. Она бледнеет, но ее взгляд перемещается ниже, а губы приоткрываются.

О, черт возьми, нет.

Наконец я поднимаюсь на ноги и встаю перед Мейконом. Я недостаточно высокая, чтобы прикрыть его всего, но важные части скрыты. Сэм, разинув рот от наготы Мейкона, сделала меня чертовой собственницей. Мне хочется крикнуть «Мое!».

Мейкон опускает руку на мое плечо. На секунду я боюсь, что он может потянуть меня за себя, но он лишь успокаивающе сжимает мою кожу.

При этом жесте Сэм прищуривается и сжимает губы, накрашенные ярко-розовым блеском, в тонкую линию.

— Вы теперь вместе? — в ее голосе звучит шок и отвращение.

Мейкон выдыхает, его рука на моем плече дергается, и я понимаю, что он сейчас снова взорвется.

— Сэм, — говорю я, прежде чем он успевает заговорить. — Очнись. Ты только что вошла в дом Мейкона без приглашения. Он попросил тебя уйти.

Клянусь всеми кулинарными богами, она решила появиться сейчас? Серьезно? Вот так молча? Я ожидала хотя бы звонка с предупреждением. Сообщения: «Привет, я вернулась!» Но ей легче ворваться в дом Мейкона, как будто он принадлежит ей.

Сэм приподнимает свои светлые брови.

— Уйти? Когда он в течение нескольких дней звонил и писал мне, чтобы я вернулась? — она фыркает, забавляясь. — Я никуда не уйду.

Позади меня Мейкон чертыхается.

— Ты что, вошла в сумеречную зону?[51] Скажи мне, что это так, потому что, клянусь богом, это единственное объяснение твоего совершенно идиотского поведения, Сэм.

Сэм краснеет, и я понимаю, что криков не избежать.

— Сэм, — говорю я спокойно, хотя на деле все иначе. — Иди на кухню и сделай себе кофе. Сейчас же.

Я говорю тем же тоном, что и мама, когда устанавливает новые порядки. И это работает. Сэм одаривает нас с Мейконом долгим взглядом, полным ненависти, затем вскидывает подбородок и неторопливо идет на кухню.

Мое сердце бьется подобно метроному, больно ударяясь о ребра. Мне не следует удивляться ее появлению. Я попросила сестру вернуться. Но реальность и ее возмущенное лицо, когда она поняла, что мы с Мейконом вместе, потрясли меня настолько, что я оцепенела.

Вздохнув, я поворачиваюсь к Мейкону. Тусклый румянец заливает его щеки, и он выглядит примерно в секунду от того, чтобы взорваться. Но, когда я кладу ладонь ему на грудь, он смотрит на меня немного потерянным и обеспокоенным взглядом.

— Я не просил ее возвращаться, — говорит он. — Я написал, что больше не собираюсь ее искать.

— Что? Когда?

Он проводит рукой по своим влажным волосам.

— Прямо перед ужином с Ронаном. Я хотел, чтобы вся ситуация между Сэм и нами поскорее закончилась. Чтобы мы двигались дальше. — Тревога омрачает его взгляд. — Я собирался сказать тебе, но отвлекся.

Я знаю, на что именно он отвлекся, поэтому не могу его винить. Я глажу его скользкую от пота грудь, прохладную от воздуха.

— Мне тоже этого хочется. Давай оденемся и со всем разберемся. — Я с нетерпением жду этого.

Наша одежда наверху. Весь день мы медленно изучали каждый уголок дома — точнее, всю неделю. Упивались, изучали эрогенные зоны друг друга, закрываясь от мира. С каждой секундой я тонула в нем все глубже, нуждалась в нем все больше.

Возвращение Сэм подобно лезвию, перерезающему все это. Судя по выражению лица Мейкона, он также обеспокоен. Внутри я дрожу. Коротко кивнув и бросив долгий взгляд в сторону кухни, Мейкон нежно кладет руку мне на поясницу и ведет наверх.

— Не могу поверить, что она вернулась, — ворчит он, топая вперед, весь пылая от гнева.

— Не могу поверить, что у нее есть код от дома, — бормочу я. Так глупо, что меня это вообще волнует, но я не могу мыслить ясно. Мои мысли забиты только возвращением Сэм. Она проникла в голову, подобно вирусу.

— Я и не думал его менять, — говорит Мейкон, хмурясь. — Мне и в голову не приходило, что у нее хватит наглости ворваться в мой дом. Черт побери, я думал, что есть шанс, что она вообще не вернется.

Внутри нарастает ужас. Я знала, что она вернется. Знала давно и не сказала ему. Проклятие. Мне нужно рассказать ему, но это слишком сложный разговор, особенно когда Сэм болтается внизу. И я трусиха. Полная и безоговорочная.

— Ну, у нее он есть. — Это все, что я могу сказать.

— Гребаная Сэм. — Это все, что может сказать Мейкон.

Несмотря на то что моя сбежавшая, коварная воровка-сестра вернулась и на данный момент находится на кухне, Мейкон настаивает на том, чтобы отвести нас в душ. Он молчит, пока тщательно моет меня, а затем себя. В его темном взгляде смесь тревоги и гнева. Я испытываю то же самое. Как будто нас вытащили из другой реальности и мы не знаем, что делать в этом мире.

Чистые и одетые, мы вместе спускаемся по лестнице, маршируя, словно собираемся предстать перед расстрелом.

Сэм свернулась калачиком на кухонной банкетке со стаканом сладкого чая в руках.

— Дай угадаю, ты его сделала, — говорит сестра вместо приветствия. Глядя на меня поверх стакана, она делает медленный глоток. — Не так вкусно, как у мамы, но сойдет.

Я закатываю глаза. Если собирается пытаться оскорбить меня, ей следует стараться лучше.

— Ты ранила меня. Сильно.

Мейкон скрещивает руки на груди.

— Прекрати нести чушь, Сэм, и объяснись.

Та со звоном ставит стакан на стол.

— Ты не мой муж и не мой отец. Так что не разговаривай со мной так.

Мейкон моргает.

— Ты сказала чокнутым фанаткам, где я буду. И пока я лежал в больнице отчасти из-за твоих действий, ты рылась в моих вещах, украла часы моей матери, затем взяла свою долю и сбежала.

Наступает тишина. Потому что ей нечего ответить. Мы все знаем это.

Ноздри Мейкона раздуваются, когда он смотрит на нее сверху вниз.

— Я буду разговаривать с тобой так, как пожелаю.

Сэм смеется, действуя мне на нервы, как дрель.

— Я не крала их. Лишь позаимствовала эту проклятую штуку. — Серебряные браслеты на ее тонком запястье звенят, когда она вытягивает руку и открывает сумочку, роясь в ней.

Часы с бриллиантом сверкают на солнце, когда Сэм достает их и поднимает вверх.

— Видишь? В целости и сохранности.

Мейкон красноречиво фыркает, но не двигается, чтобы забрать часы. Он просто смотрит на Сэм сверху вниз, когда та аккуратно кладет их на стол, а затем невинно улыбается.

— Где ты была, Сэм? — мой голос хрипит и дрожит. Мне настолько стыдно за нее сейчас, что я едва могу находиться в комнате.

— Много где. — Она делает еще один глоток чая. — Мне нужно было позаботиться о некоторых вещах.

— Например, как заложить часы моей мамы? — язвит Мейкон.

— Но они ведь здесь, не видишь, что ли?

— Думаю, тебе просто было труднее избавиться от них, чем ты того ожидала, — невозмутимо говорит он.

Сэм перебрасывает прядь золотистых волос через плечо, но не отвечает.

Ущипнув себя за переносицу, я сдерживаю гнев.

— Прекрати, Саманта. Мейкон прав. Прекрати нести пургу. Понятия не имею, почему ты так себя ведешь, но это смешно. Я ожидала, что ты вернешься и извинишься, а не настроишь его против себя. Боже, в тебе есть хоть капля совести?

Все притворство непринужденной и беззаботной Сэм тает, и она вскакивает на ноги.

— В тебе столько наглости, Ди.

— Что? — одновременно говорим мы с Мейконом с разным уровнем возмущения.

Она игнорирует его.

— Ведешь себя высокомерно, трахая моего парня.

— Твоего парня? — повторяет Мейкон, не веря своим ушам.

Но я знаю, что она имеет в виду. Она уставилась на меня.

— Он был моим. Много лет! Мой первый мужчина. Мой. А значит он для тебя табу.

— Не могу поверить, — вмешивается Мейкон. — Тебе что, тринадцать? Наша история закончилась десять лет назад.

— Заткнись, — говорит Сэм, не глядя в его сторону. Она смотрит только на меня. — Ты моя сестра, — плачет она, проливая слезы. — Моя лучшая подруга. И вот как ты обошлась со мной? Начала встречаться с ним? Я понимаю, что он сексуален и знаменит, но ты перешла черту, Ди.

Чувство вины щекочет мою совесть, потому что это сестринский кодекс. Я нарушила его. Но я отбрасываю чувство вины. Глядя со стороны, я виновна, это правда. И будь это какой-то другой мужчина, мне было бы стыдно. Но наша запутанная история с Мейконом все меняет.

— Во-первых, он не игрушка. Крича «мой», ты не делаешь его таковым. И с меня хватит оскорблений. Хочешь обижаться из-за этого, валяй. Я не знаю, каково тебе сейчас, однако скажу тебе следить за своим языком. Ты больше не заставишь меня чувствовать себя дерьмом.

Сэм прищуривается.

— Если правда причиняет тебе боль, Ди, то это твоя проблема.

Рядом со мной Мейкон нервно дергается, будто собирается что-то сказать. Я касаюсь его запястья, и он замирает, прикусывая язык.

— Это не просто секс. Все намного серьезнее.

Сэм фыркает.

— Что только усугубляет ситуацию. Я снова и снова говорила тебе не верить ни единому его слову. Он — актер. — Наконец она смотрит на Мейкона. — А ты. Какой чушью ты забиваешь ей голову?

Мейкон поднимает подбородок, высоко вскидывая брови.

— Чушью? Что за бред?

— Сэм, — вмешиваюсь я. — Ты переходишь все границы.

— Вот видишь? Он пытается настроить тебя против меня, — истерично говорит Сэм.

Клянусь, Мейкон на грани. Я нахожу его руку и сжимаю.

— Мейкон прав. Мы уже не дети. Мы помирились и решили двигаться дальше. Думаю, тебе тоже стоит. А его гневный настрой по отношению к тебе полностью оправдан.

Сестра строит упрямое лицо, не желая встречаться со мной взглядом.

— Но, вместо того чтобы принести ему свои извинения и мне тоже, ты появляешься на пороге его дома с громкими заявлениями.

От этих слов Сэм выпрямляется.

— Я так и знала. Что он тебе наговорил? Полагаю, он рассказал тебе о выпускном…

— Сэм, — сердито и громко рявкает Мейкон, отчего я подпрыгиваю.

Он побледнел, сжав челюсть.

Сэм игнорирует его.

— Так он рассказал?

— Выпускной? — повторяю я, мой взгляд мечется между ними.

— Сэм. — Мейкон делает шаг в ее сторону. — Я серьезно. Заткни. Свой. Рот.

— Вот почему ты простила его, да? — Она растерянно и истерично смеется. — Он рассказал тебе.

— Сэм! — в голосе Мейкона слышится отчаяние.

Я поднимаю руку.

— Нет, пусть говорит.

Сэм снова плачет. У нее всегда легко это получалось.

— Ладно, хорошо. Я сделала это. Думала, что будет смешно. Это была просто глупая шутка, ошибка. Но он, — она указывает на Мейкона, — обещал, что никогда не расскажет. Он солгал.

Шутка? И тут меня осенило. Выпускной. Картофельные шарики. Издевательский смех. Сэм, уставившаяся на меня, словно увидела привидение. И Мейкон, стоящий передо мной и выглядевший разъяренным и испуганным. Я думала, это чувство вины. Я назвала его никчемным.

Это стало последней каплей в наших рушащихся отношениях и укрепило ненависть, которую я к нему испытывала.

Шутка.

И это дело рук Сэм. Моей сестры. Ох, как же она плакала в ту ночь. Она сказала мне, как ей жаль. Я думала, она говорила об ужасном поступке Мейкона. Но это сделала она. Я всю жизнь защищала ее всеми возможными способами, а она так со мной поступила?

Кровь застывает в жилах. Я смутно слышу, как ругается Мейкон. У меня звенит в ушах. Сэм смотрит на меня со слезами на глазах и выражением надежды на лице.

Впервые в жизни я действую не задумываясь. Поднимаю руку и ударяю Сэм по щеке. Звук пощечины эхом разносится по кухне. Ладонь покалывает, когда я разворачиваюсь и ухожу.

Мейкон

Делайла выходит из комнаты с высоко поднятой головой, оставляя меня наедине с Сэм.

— Ты эгоистичный придурок. Разве ты не был обязан ей рассказать?

Мне так сильно хочется пойти к Делайле, что у меня щемит сердце, но я знаю, что моей девочке нужно немного побыть одной. А мне разобраться с Сэм.

Сэм смотрит вслед исчезающей Делайле. Прижимая руку к покрасневшей щеке, словно не может поверить, что Делайла и впрямь ее ударила.

— Ты не рассказал ей?

— Зачем? Все эти годы я держал это в секрете. — За что ненавидел себя. Особенно когда начал влюбляться в Делайлу. Правда, как хрупкий камень, сидела у меня под ребрами каждый раз, когда Делайла упоминала об этом инциденте. — Неужели ты правда думаешь, что я согласился взять вину за твой трюк на себя только потому, что пытался защитить тебя? Я сделал это ради нее. Потому что даже тогда знал, что если она узнает, что родная сестра унизила ее ради забавы, то это уничтожит ее.

Сэм бледнеет.

— Я не хотела причинять ей боль.

— Бред. Ты сделала это, потому что завидовала. — Я начинаю думать, что Сэм всегда была такой. Что единственная причина, по которой она так крепко держалась за меня, когда мы были детьми, заключалась в том, что она знала, что это причиняет боль Делайле.

— Зачем ты приехала? — спрашиваю я Сэм, когда та ничего не говорит. — Почему сейчас? И не вешай мне лапшу на уши насчет того, что решила вернуть часы. Ты знала, что я искал тебя из-за них. Так почему сейчас?

Сэм с вызовом вскидывает подбородок.

— Я увидела вашу фотографию с того гала-концерта. У тебя было такое выражение и взгляд. Я знаю это. Ты либо трахнул ее, либо хотел.

Здесь она не ошибается. Я хотел.

— И поэтому ты решила вернуться и разрушить шанс сестры на счастье? — я разочарованно качаю головой.

Серые глаза Сэм леденеют.

— Несмотря на то что ты думаешь, Сэйнт, я люблю свою сестру. Она тебе никогда не нравилась. Черт побери, да вы двое ненавидели друг друга. И я должна поверить, что ты внезапно влюбился в нее?

— Знаешь, что я думаю? Ты не смогла смириться с мыслью, что мы с Делайлой вместе. Я прав? И не вешай мне лапшу на уши, что я тебе нравлюсь. Мы расстались много лет назад.

— Ты мой бывший. Сестры не переманивают былую любовь.

— О, чушь собачья. Тебе просто ненавистна мысль, что мы с Делайлой можем быть счастливы. — Когда она отводит взгляд и поднимает подбородок, я продолжаю: — Что ты ей сказала? Что я был твоим? — Я фыркаю от отвращения. — Так вот слушай. Я никогда не был твоим.

Сэм едва заметно вздрагивает, но я все же улавливаю это, и сожаление отзывается в моей груди.

— Хочешь быть жестоким — валяй, — говорит она, поправляя волосы — знакомый жест, говорящий о защитной реакции. — Мне уже все равно. Но не притворяйся, что мы были никем. Мы практически все детство были вместе. Отрицай сколько хочешь, вот только это не стереть из памяти.

У меня больше нет сил ссориться с ней. Я чувствую себя разбитым, и меня тянет пойти к Делайле и утешить ее. Держать в своих объятиях. Прислонившись к столу, я смотрю на женщину, с которой мы в течение многих лет совершали низкие поступки.

Она права. У нас есть история. И не все в ней было ужасно. Были времена, когда нам было весело, когда она была единственным человеком, к которому я мог обратиться. Я одновременно и заботился о ней, и ненавидел. Так или иначе, но она долгое время была частью меня.

— Я и не хочу стирать это, потому что это часть моей истории. Ты была другом, когда у меня никого не было. Честно говоря, времяпровождение с тобой не раз спасало меня.

Сэм с удивлением и неуверенности смотрит на меня.

Я удерживаю ее взгляд.

— Но мы выявили друг в друге мелочные черты. Вся ностальгия и привязанность исчезла, когда ты продала меня, украла часы и смылась.

К ее чести, она вздрагивает.

— Я сожалею об этом. Правда. Это ужасный поступок, я знаю. Но я не думала, что та женщина навредит тебе. Я думала, она репортер. Ладно, согласна, это было глупо. А часы… я была в отчаянии… — На мгновение она кажется испуганной, прежде чем вновь прячется под маской. — Но я вернула их обратно. Разве это ничего не значит?

Часы, лежащие на столе, сверкают на солнце, как живые. От их вида меня пробирает тоска по маме. Слабый отголосок этого чувства сжимает сердце. Я рад, что Сэм вернула часы, однако теперь, когда они у меня, я понимаю, что дело было не в них. Дело было в Делайле.

С такой же радостью я бы пожелал никогда их больше не видеть, если бы это означало, что Делайла осталась бы в моей жизни.

— Ты же в курсе, почему Делайла связалась со мной? — спрашиваю я Сэм.

Секунду она мешкается, потом морщит нос — признак раздражения.

— Я получила ее сообщения. Я знаю, что улаживала ситуацию ради меня.

Гнев скручивает мое тело.

— Она отрабатывала твой долг, Сэм.

— Я знаю. — Она вздыхает. — Ей не нужно было этого делать.

Если бы она не была женщиной и в десять раз слабее меня, я бы испытал искушение свернуть ей шею. Сейчас я едва могу смотреть на нее.

— Год работы вместо турне по Азии, как она планировала. Все ради того, чтобы я не позвонил в полицию, дабы сообщить о твоем преступлении, а твоя мама могла быть спокойна. И это все, что ты скажешь?

Саманта качает головой, будто я маленький ребенок, и она старается вести себя очень терпеливо со мной.

— Сэйнт, мы оба с тобой знаем, что ты бы не позвонил в полицию.

Желание закричать пробирает меня до костей.

— Мы?

— Как только Делайла рассказала тебе о здоровье мамы и о том, как мой арест может на нее повлиять, ты бы не стал так рисковать.

Я чертовски ненавижу то, что она права. Если бы с ее мамой что-то случилось, я бы не простил себе это. Тот факт, что Сэм поняла это раньше меня, очень раздражает. Я невесело фыркаю.

— Ты просто нечто. Делайла всегда прикрывала тебя, защищала, а взамен ты поливаешь ее грязью при каждом удобном случае. Если это ты называешь любовью, то, думаю, тебе стоит пересмотреть свои приоритеты.

Мне больше нечего сказать, поэтому я иду на поиски женщины, которая научила меня, что такое настоящая любовь.

Глава тридцать первая

Мейкон

Делайла свернулась калачиком на своей кровати. Как только я вхожу, она поднимает голову. В ее глазах стоят слезы. Я никогда не видел, чтобы она плакала. Это разрывает мне сердце.

— Сладкая… — заползая на кровать, я обнимаю ее, боясь, что она оттолкнет меня. Но она этого не делает.

Всхлипывая, Делайла прижимается ко мне и зарывается лицом в изгиб моей шеи. Я прижимаю ее к себе, укачивая нас и бормоча бессмысленные слова в ее волосы.

— Я не могу в это поверить — говорит она, ее голос приглушен моей кожей. — Как она могла так поступить?

— Я не знаю. — Я целую ее в макушку, глажу по спине. — Прости. За все.

— Эта дрянь довела меня до слез, — всхлипывает она. — Я никогда не плачу.

— Я знаю, детка. Знаю.

Делайла начинает сильнее плакать, и от этого больно. Ее тело содрогается, а слезы стекают по моей шее. И мне остается только крепче обнять ее и переждать. Когда она успокаивается, я протягиваю руку и беру салфетку.

— Давай вытру.

Она соглашается, и я вытираю ее слезы. Делайла откидывается назад, опираясь на спинку кровати. Ее лицо красное и опухшее. И я люблю ее. Не знаю, в какой момент начал испытывать это, однако сейчас ощущаю любовь с каждым вздохом. Мне хочется рассказать ей, но еще не время. По правде говоря, я не знаю, как сделать так, чтобы ей стало лучше.

Делайла комкает салфетку и отбрасывает ее в сторону.

— Столько лет тот идиотский розыгрыш был идеей Сэм. — Ее покрасневшие глаза встречаются с моими. — А ты не говорил ни слова. И не пытался оправдать себя.

— А какой смысл? Ты ненавидела меня и любила Сэм. Для всех было бы лучше, если бы ты продолжала считать, что это сделал я.

Делайла фыркает, морща свой вздернутый носик.

— Ты ненавидел меня. Ты бы причинил мне неимоверную боль, донеся на Сэм.

Морщась, я беру ее за руку. Делайла безвольно позволяет мне это.

— Я никогда по-настоящему не ненавидел тебя, Делайла. В ту ночь ты вошла в том убийственном платье, и я понял, что вел себя как полный придурок по отношению к тебе. В ту ночь я хотел кое-что сказать. Объявить перемирие, извиниться и что-то в этом роде. Но потом появились те картофельные шарики, и было уже слишком поздно.

Ее розовые губы дрожат, и она качает головой.

— Знаешь, что странно? Когда я увидела тебя на выпускном, до меня наконец дошло, что мы оба были там лишними.

Потому что Делайла — единственная видела меня настоящего. И я не хочу ее потерять. Я сжимаю ее руку чуть крепче.

— Тогда наше время еще не пришло.

Закусив губу, она наклоняет голову.

— Ты собирался когда-нибудь рассказать мне?

— Делайла, я бы унес это с собой в могилу, если бы так мог избавить тебя от боли. Даже то, что ты смогла простить меня, будучи уверенной, будто это сделал я, уже великий подарок. Я бы не смог причинить тебе боль только ради того, чтобы выглядеть лучше в твоих глазах.

— Вместо этого я продолжала думать, что могу доверять своей сестре.

У меня пересыхает горло, и я прочищаю его.

— Прости. Я думал, что защищаю тебя.

Делайла горько смеется.

— И я думала, что защищаю маму и Сэм. Ты назвал меня мученицей из-за этого.

Черт.

— Я был неправ. Идиот.

Ее губы изгибаются в грустной ухмылке.

— Ты всегда так злился, когда я пыталась защитить Сэм. Сказал, что она того не стоит. Теперь я понимаю почему.

Я сминаю пальцами одеяло у ее бедер.

— Ты не ошиблась, попытавшись.

Делайла фыркает, а затем откидывает голову назад, глядя в потолок, моргая. Слезы текут по ее щекам.

— Я была такой дурой. И ты это знаешь.

— Нет ничего плохого в том, чтобы попытаться помочь людям, которых любишь. Теперь я это точно знаю.

Это почти признание, но Делайла, похоже, его не слышит. Она хмуро смотрит на дверь.

— Я ударила ее.

— Вполне обоснованно, — соглашаюсь я. Разве плохо, что тогда я молча поддержал ее? Наверное. Но я не мог не гордиться ею за то, что она дала отпор Сэм.

— Я хочу ударить ее снова.

Делайла звучит так свирепо, что я невольно улыбаюсь. Словно не может сдержать свою ярость, она встает и начинает ходить.

— И когда она позвонила мне… она не только убедила меня молчать, но и дала повод сомневаться в наших отношениях, внушая сомнения, говоря, мол, ты манипулируешь мной и всегда меня ненавидел.

Начинают звенеть тревожные колокольчики. Я резко встаю.

— В смысле, она позвонила тебе?

Делайла останавливается и бледнеет, ее глаза расширяются. Впервые на моей памяти она выглядит виноватой. Она быстро облизывает губы.

— Она позвонила мне.

— Когда? — У меня начинает звенеть в ушах. Я точно не знаю, что чувствую, но это что-то нехорошее.

Она отводит взгляд в сторону и начинает теребить низ своей рубашки.

— Перед тем, как ты отдал мне письма.

По коже пробегают ледяные мурашки, словно она дала мне пощечину.

— Все это время, что мы были вместе, ты поддерживала связь с Сэм?

Сердце сжимается от боли. Я думал, что мы были единым целым, когда дело касалось ужасного поступка Сэм. А она скрывала это от меня?

Делайла тяжело вздыхает, но затем приходит в себя.

— Был только один телефонный звонок.

— Одного звонка достаточно. — Я провожу дрожащей рукой по волосам и сжимаю их. — Иисус. Я чувствую себя подлецом, потому что не рассказал о выходке Сэм. А ты разговаривала с ней, пока была со мной? Я тоже не люблю, когда мне лгут.

— Прости, — слабо шепчет она. Потому что знает, что облажалась.

— Почему? — огрызаюсь я. — Почему ты скрывала это от меня? После всего, что она сделала.

— Сэм умоляла меня не…

— Я в этом не сомневаюсь. — Я делаю тяжелый шаг к ней, но останавливаюсь, не в силах сократить расстояние. — Тебе не приходило в голову, что мне тоже хотелось бы знать о звонке?

— Это было… — Делайла прикусывает губу. — Она сказала, что не вернется, если я скажу тебе. Поэтому я умолчала. Прости меня, Мейкон.

Меня выводит из себя то, что она даже не пытается спорить со мной. Мне нужен огонь, буйное объяснение. Я хочу, чтобы она сказала мне, что я все неправильно понял, что она не поставила Сэм выше меня. Та дала о себе знать еще до писем. Я качаюсь на пятках, и меня осеняет мысль. Тело пробирает дрожь, когда я выдавливаю из себя слова.

— Когда я нашел тебя на кухне… — я тяжело сглатываю, гнев нарастает. — И ты пыталась прекратить наши отношения, потому что не могла забыть, как я обращался с тобой в детстве… — Она морщится, не встречаясь со мной взглядом. — Все это было из-за Сэм, верно? Из-за того, что ты только что сказала? Что она заставила тебя думать, что я манипулирую тобой?

На секунду Делайла закрывает глаза, но, как только они распахиваются, в их ярких глубинах таится боль.

— Да. Это было из-за Сэм. Она сыграла на моей неуверенности.

Я быстро и решительно киваю.

— Здорово. И, вместо того чтобы поговорить со мной об этом и рассказать, что произошло на самом деле, ты попыталась отстраниться.

Это больно. Я не был к такому готов. Я могу смириться с тем, что Делайла не рассказала мне о Сэм, потому что посчитала, что так заставит ее вернуться. Но это? Я потираю рукой грудь.

Ее нижняя губа дрожит, но она отвечает:

— Я не идеальна. Некоторые шрамы настолько укоренились, что от них трудно избавиться. Когда Сэм сказала…

— Сэм, — усмехаюсь я. — Всегда чертова Сэм. Она втаптывает тебя в грязь, а ты снова и снова позволяешь ей водить тебя за нос. Когда ты поумнеешь?

Глаза Делайлы вспыхивают.

— Ты только что сказал мне, что нет ничего плохого в том, чтобы попытаться помочь людям, которых любишь.

— Тогда я подумал, что ты говоришь о защите мамы. А не о… какой же бред. А как насчет меня, Делайла? Я открылся тебе, поведал о всех мрачных тайнах прошлого. Я доверился тебе. — Всем своим проклятым сердцем. — А ты не доверилась мне достаточно, чтобы рассказать правду, почему у тебя были сомнения.

— Мне очень жаль, Мейкон. — Делайла заметно скукоживается. И меня бесит, что я хочу ее обнять. Сейчас я слишком зол. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Как она может так хорошо знать меня и не понимать очевидного?

— Когда мы были детьми, у меня ничего не было, кроме моей гордости, — сурово говорю я. — Я думал, что защищать свою гордость — самое важное в этом мире. Но я вырос и понял, что самое важное — уметь доверять. Я впустил тебя, потому что думал, что могу…

— Мейкон…

— Если мы не можем доверить друг другу худшее в нас самих, то какой тогда в этом смысл? — Я широко раскидываю руки.

— Я правда доверяю тебе. Помимо истории с Сэм я никогда не лгала тебе.

— К несчастью, с этой ложью мне трудно смириться.

Мы молча смотрим друг на друга. И я жду, что она скажет хоть что-нибудь, чтобы улучшить ситуацию. Что она любит меня и мне не придется задаваться вопросом, всегда ли она будет ставить Сэм выше меня.

Она не говорит. Впервые в наших отношениях Делайла молчит.

Я делаю глубокий вдох.

— Так мы только зайдем в тупик. Мне нужно проветрить голову. Я не могу этого сделать, когда ты рядом.

С таким же успехом я мог бы дать ей пощечину. Она заметно отшатывается. Но потом расправляет плечи.

— Хорошо. Я только соберу вещи. Я останусь у мамы.

Заберет вещи?

— Ты уезжаешь?

Между ее бровями появляется небольшая морщинка.

— Ты сказал, что тебе нужно дать личное пространство. Я так и сделаю. А чего ты ожидал от меня?

Я ожидал, что она оставит меня одного на некоторое время, пока я не успокоюсь, а не уедет. Я ожидал, что она будет бороться, а не сбегать. Что выберет меня — нас.

— Кроме того, — говорит она, направляясь к двери спальни, — мне нужно кое-что обсудить с сестрой.

Делайла останавливается, чтобы вглядеться в выражение моего лица.

— Я только что узнала, что моя сестра была ответственна за самый унизительный случай в моей жизни. Я годами ненавидела тебя за то, что ты не делал. Я солгала ради нее, тем самым причинив боль тебе. Тебе нужно пространство. Так что, Мейкон, я собираюсь поговорить со своей сестрой.

Это сильный удар под дых.

— Тогда ступай.

Делайла смотрит сквозь меня, как раньше, словно я болезненное воспоминание о том, что лучше оставить в прошлом. Словно я враг. Я ненавижу этот взгляд. Мое самообладание лопается.

— Чего ты ждешь? Вперед!

Делайла вскидывает подбородок, и в ее глазах загорается та искра, которую я ждал. Но я также вижу в них боль. Ее голос звучит напряженно.

— Я никогда не хотела причинять тебе боль. Я знаю, что солгала, но это была всего лишь…

— Очередная ложь между нами?

Делайла моргает один раз, прежде чем ответить:

— Да. Думаю, так оно и было. — Затем она уходит. И это ранит больнее всего.

Делайла

Пол плывет у меня под ногами. Признание Сэм ударило отбойным молотком по моему сердцу. Но ссора с Мейконом сделала в сотни раз больнее. Меня всю трясет.

Мы оба солгали. Оба подвели друг друга по-своему.

Ложь все равно остается ложью. Мы собирались преодолеть ошибки прошлого и начать все с чистого листа, выложив все карты на стол. И все же я утаила звонок Сэм. А он собирался всю жизнь хранить секрет о проделке Сэм, будь его воля.

От мысли, что они с Сэм разделяли эту тайну, у меня скручивает желудок. Я знаю, что Мейкон чувствует то же самого из-за моего молчания о звонке Сэм.

Он прав. Если мы не можем полностью доверять друг другу, то какой в этом смысл?

Слезы затуманивают глаза. Мейкон выгнал меня. Это ранило больнее всего. Я убралась из его комнаты так быстро, как только могла, чтобы он не увидел, как я разваливаюсь на части.

Сэм нет в доме. Я понятия не имею, куда она ушла, и, если честно, меня это не особо волнует. Я сказала Мейкону, что хочу поговорить со своей сестрой — поскольку знала, что это выведет его из себя, — но я испытываю только чувство отвращения к ней и к себе, потому что не знаю, что бы я сделала прямо сейчас.

Я направляюсь к маме, потому что, кроме отеля, мне больше некуда идти. Рыдание вырывается наружу, как только я покидаю дом Мейкона. Он стал и моим домом тоже. Я понимаю, что он зол и хочет побыть один, но оставить его в одиночестве — сродни предательству. Часть меня хочет развернуться и сказать ему: «Я никуда, черт возьми, не уйду». Но я причинила ему боль, и, если он хочет побыть один, я дам ему это.

Мама принимает меня без вопросов, хотя я знаю, что она видит, что я плакала. Она молча моет посуду, предоставляя мне минутку уединения.

Я сижу на своем обычном месте за столом, чувствуя себя двенадцатилетней. Меня так и подмывает попросить печенье с арахисовым маслом. Меня успокаивают знакомые звуки уборки и слабый аромат лимона, исходящий от дубового стола.

— Итак, — говорю я с дрожью в голосе. — Я снова здесь.

— Итак, — говорит она, откладывая тряпку для мытья посуды. — Что все это значит?

— Мейкон… — это все, что я могу выдавить, прежде чем расплакаться.

Когда слезы наворачиваются на мои глаза, мама ахает и садится рядом со мной, обхватывая своей холодной рукой мою.

— Он сделал тебе больно? — мягко спрашивает мама, но в ее голосе слышится намек на то, что она спустит шкуру с Мейкона, если это правда.

Мои губы дрожат в короткой улыбке.

— Нет. Вовсе нет. Он был… — подарком свыше — чудесным. Мы начали встречаться, и все было замечательно. Идеально. А потом появилась Сэм.

Мама изящно вскидывает свою седую бровь.

— Сэм? Значит, она наконец вернулась? Во что это девчонка ввязалась на этот раз?

— О, мама… — я прижимаю руку к своему разгоряченному лицу. — Во многое.

Мое признание приходит в виде нескончаемого потока слов, которые я быстро выплескиваю, чтобы скорее покончить с этим. Я рассказываю все, начиная с сообщения и заканчивая появлением Сэм в доме Мейкона. Я не раскрываю подробности того, за чем она нас с ним застала, но и не скрываю своей вины.

Когда я заканчиваю, то убираю руки с глаз и смотрю на маму.

— Ну и черт с этим, — говорит она. Я давлюсь смехом, и она выгибает бровь. — Некоторые ситуации необходимо проклинать. И эта одна из них.

— Ты права насчет этого. — Я прерывисто вдыхаю и пытаюсь сдержать слезы. Я похожа на протекающий кран. Вся жизнь, прожитая без слез, разрушилась за одну ночь. — Мейкону было неприятно, что я не сказала ему о звонке Сэм. И он зол, что я всегда пытаюсь прикрыть ее.

Мама кладет руку поверх моей.

— Делайла, дорогая, в его словах есть смысл. Почему ты предложила отработать ее долг? Ты не должна была этого делать.

— Он сказал, что позвонит в полицию. Если бы она отправилась в тюрьму… твое сердце…

Лицо мамы мрачнеет, в глазах собираются грозовые тучи.

— Делайла Энн, ты хочешь сказать, что посчитала меня настолько ранимой, что я не смогла бы справиться с ужасным поведением собственной дочери?

— Да.

Она вновь вскидывает свою седую бровь. На этот раз в предупреждении.

Мои плечи опускаются.

— Я боялась. Я не хочу потерять или видеть тебя расстроенной.

— Милая. — Ее рука возвращается к моей. — Что на самом деле тебя беспокоит? Почему ты чувствуешь такую необходимость защищать нас?

— Вы с папой выбрали меня, хотя не были обязаны. — Слезы снова наворачиваются. — Как я могу не отплатить тебе, изо всех сил стараясь защитить нашу семью?

— Отплатить мне… — тихо повторяет мама, прежде чем ее щеки заливает румянец и она притягивает меня ближе. Ее тонкие руки обхватывают меня, как стальные обручи. — Дорогая. Нет-нет. Скажи мне, что ты так не думаешь.

Я рыдаю навзрыд, полностью подавленная. Слова вырываются из глубины души, приглушенные ее плечом.

— Я была таким неуклюжим ребенком, творила полную неразбериху большую часть детства. Я хотела, чтобы ты гордилась…

— Я горжусь. — Она хватает меня за плечи и тянет назад, чтобы заглянуть мне в глаза. Ее полны слез. — Слушай меня внимательно, Делайла Энн. Ты выбрала нас. Я полностью уверена в этом. И в ту секунду, когда я увидела тебя, ты стала моей дочерью во всех отношениях.

— Мама…

Она слегка трясет меня.

— Во всех отношениях. Ты слышишь?

— Да. — Я тру свои слезящиеся глаза, чувствуя себя опустошенной.

Мама хватает салфетку и протягивает ее мне, но не отпускает меня, а прижимает к себе и качает, как делала в детстве.

— Ты всегда с полным отчаянием защищаешь нас, детка. И всегда так делала. В этом нет ничего плохого. Но не позволяй Сэм воспользоваться твоей любящей натурой. Таким образом она ничему не научится. Честно говоря, она слишком любит манипулировать.

— Мама, она твоя дочь.

Мама пожимает плечами.

— Я люблю своих девочек, но я ясно вижу недостатки в вас обеих.

— У нее случилась истерика, когда она узнала о нас с Мейконом.

— Тебя это так сильно волнует?

Я отстраняюсь от матери и сажусь, вытирая щеки. Небольшая вызывающая улыбка щекочет мои губы.

— Нет, не совсем.

— Хорошо. И она это переживет. — Мама быстро сжимает мои руки. — Ей придется, потому что у меня есть подозрение, что ни ты, ни Мейкон не забудете друг друга.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на стол.

— Он сказал мне уйти. Сказал, что ему надо проветрить голову.

Голос мамы мягкий и нерешительный, когда она произносит:

— Ты любишь его?

Любовь. Мое сердце грохочет. Всю свою жизнь я избегала любви. По логике вещей я не должна была этого делать. Я знала, как выглядят счастливые, здоровые отношения. Брак моих родителей был идеальным. И все же всякий раз, когда я думала о том, чтобы влюбиться, то чувствовала некую боль, нерешительность. Любовь — риск. Для меня согласиться на риск означало стать уязвимой перед болью.

— Ты не должна говорить мне, что чувствуешь к Мейкону. Ты должна сказать ему. Ты сражаешься за всех, кого любишь. Может, пришло время показать Мейкону, что ты будешь сражаться и за него.

Сражайся за Мейкона. Я не думала о наших отношениях в таком роде. Неужели он этого хотел от меня? Я помню выражение его глаз, когда сказала, что ухожу. Он был потрясен. Даже разочарован.

Я устраиваюсь на ночь в гостевой кровати, боль в сердце становится такой глубокой и мощной, что я едва могу дышать. Одно можно сказать наверняка: мама была права, когда сказала, что я никогда не забуду Мейкона.

Глава тридцать вторая

Мейкон

Свет от экрана мерцает в темном кинозале. Я смотрю на проплывающие кадры, не моргая. Я решил спрятаться тут. Открывается дверь, проливая свет в темноту. У меня сжимается грудь в надежде увидеть Делайлу, но за этим быстро следует разочарование, когда в комнату входит Норт.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, садясь рядом со мной.

— Очевидно, смотрю фильм.

— Выглядишь задумчивым.

Я фыркаю без энтузиазма.

— Как ты догадался?

— Ты всегда приходишь сюда, чтобы поразмышлять. — Он ухмыляется, когда я показываю ему средний палец. — Это что, штучки южан?

Склонив голову набок, я встречаю его пристальный взгляд.

— Да. Мы — южные джентльмены, размышляем в темных театрах, когда нам так хочется. Позже я исполню все свои любимые монологи Теннесси Уильямса.

Норт усмехается.

— Гребаные литературоведы.

Ворча, я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на экран. Мы замолкаем. До тех пор, пока Норт не портит идиллию, заговорив.

— «Мой мальчик»? Я ожидал, что ты смотришь какой-нибудь фильм-нуар[52].

— Мне нравится этот фильм. — Он напоминает мне о Делайле. Черт. Я практически выгнал ее из своего дома. По крайне мере, так она это восприняла. Стоит ли удивляться, что она сбежала?

Мне нужно с ней поговорить. Мне нужна… она.

Норт открывает рот, затем закрывает его.

— Точно.

— Я люблю Делайлу. — Вырвавшееся из меня признание звучит слишком громко, отчего я вздрагиваю. Мне не хотелось это говорить, но теперь, когда дело сделано, я чувствую себя хуже. Потому что если это любовь, то она совсем не похожа на тот рой бабочек в животе, от которых ты должен быть на гребаном седьмом небе от счастья. И еще пришел Норт, став свидетелем моих страданий. Черт. Доверие к людям переоценено.

Норт фыркает и качает головой, как будто я смешон. Честно говоря, в данный момент я чувствую себя немного глупо.

— Я почти уверен, что все, кто видит вас вместе, в курсе этого, — говорит он. — Я знал, что ты влип, как только согласился на ее сумасшедшую сделку.

— Я настолько очевиден?

— Да не пугайся ты так, — говорит Норт. — Не думаю, что это очевидно для Делайлы. Да и ты явно был слеп к этому.

— Теперь нет.

Он приподнимает свои светлые брови.

— Ты сказал ей?

— Нет. — Я сжимаю ноющую переносицу. — Я собирался. Но потом появилась Сэм, и все полетело к чертям. — Вкратце я объясняю ему все, что случилось. Слова словно оставляют горечь на языке, как и в тот момент, когда мы с Делайлой ссорились.

— Дерьмо, — говорит Норт, когда я заканчиваю.

— Так и есть.

Он пожимает плечами, затем откидывается назад.

— И что дальше?

Вопрос свинцовым грузом висит в моей груди.

— Я не знаю. Черт побери, я понятия не имею, что делаю. Я никогда даже… не влюблялся.

Я смотрю в его сторону, но он лишь качает головой и издает короткий смешок.

— Не смотри на меня. Я — последний человек, который мог бы дать тебе дельный совет о женщинах.

Норт хмуро смотрит на экран, будто это его работа.

— Ты был влюблен в Сэм?

Я сожалею о своем вопросе, потому что он вздрагивает, все его тело скрючивается, словно его ударили в живот. Но он слегка пожимает плечами.

— Влюбился достаточно сильно, что было больно, когда все закончилось. Но любовь? — Он выглядит так, словно попробовал что-то мерзкое. — Это точно не была любовь. Просто… слепая, глупая влюбленность. Быстро стало ясно, что она использовала меня как отвлекающий маневр ради того, чтобы облапошить тебя.

— Вот этого я и боялся, — бормочу я.

Диван скрипит, когда Норт поворачивается в мою сторону.

— Ты не злишься?

— Злюсь. — Впиваюсь взглядом в экран. — Она поимела тебя.

Продолжительный вздох Норта заставляет меня посмотреть в его сторону. Он смотрит в ответ, как будто не понимает.

— Я имел в виду, злишься ли ты на меня, — говорит он.

— Почему я должен злиться на тебя?

— Потому что Сэм была твоей школьной подружкой. Черт победи, Сэйнт, ты попросил меня держаться от нее подальше.

— Я попросил тебя об этом, потому что знал все ее трюки и не хотел, чтобы ты попался на ее выходки.

— Ты также просил держаться подальше от Делайлы.

Из меня вырывается легкий смешок.

— Мы оба знаем, что я сделал это из-за мелкой ревности.

— Ты сказал это, не я.

Мы оба на мгновение замолкаем, прежде чем Норт снова заговаривает:

— На самом деле я пришел сюда не просто так.

— Не ради всех этих неловких разговоров о наших чувствах и женщинах, которые их топчут?

Он смеется.

— Не могу сказать, что это не было весело. — Норт становится серьезным. — Лиза Браун мертва.

Кровь отливает от тела так быстро, что руки начинает покалывать. Лиза Браун. Женщина, которая столкнула меня с дороги и сфотографировала последствия. В самых потаенных уголках души могу признаться, что она напугала меня до чертиков.

— Как?

— Не знаю, назовешь ли ты это иронией, но на прошлой неделе ее сбила машина, когда она переходила улицу на Сансет. Я только сегодня узнал об этом от Мартина. — Из меня вырывается дыхание со слышимым свистом. Она мертва.

Пальцы немеют, и я сгибаю руку.

— А Мишель Фредерикс? — Подруга, которая была с ней. — Что с ней?

— Из того, что собрал Мартин, Фредерикс вернулась в свой родной город в Аризоне. Очевидно, она готовилась к этому последние несколько месяцев.

Все кончено. Я закрываю глаза и делаю пару глубоких вдохов. Когда я могу говорить, то произношу слова хриплым голосом:

— Я ужасный человек, Норт.

Не могу смотреть на него.

— Потому что чувствую облегчение. Женщина мертва, а моя первая мысль — я свободен.

— Ты человек, Сэйнт. Она преследовала тебя. Ты пострадал. Многие сталкеры никогда не сдаются. Само собой, ты почувствуешь облегчение, когда эта угроза исчезнет.

— Но она мертва.

Норт толкает мою руку кулаком. Выражение его лица решительное.

— Я тоже почувствовал облегчение, ладно? Не потому, что хотел ее смерти. А потому, что все наконец кончено. Не чувствуй себя виноватым за то, что ты человек, приятель.

Я просто киваю. Я устал. Мне хочется лишь свернуться калачиком вокруг Делайлы и уснуть. Но она ушла. Когда я сталкиваюсь с мыслью о реальной смерти, то вся ревность и уязвленная гордость становятся бессмысленными. Она совершила ошибку. Я делал и гораздо худшие вещи, когда дело касалось Делайлы, но она прощала мне все.

— Черт, — бормочу я, пряча лицо в ладони. — Я не должен был быть так резок с Делайлой.

Норт ничего не говорит. Стало так тихо, что я задаюсь вопросом, а не вышел ли он из комнаты. Но когда я поднимаю голову, то вижу, что он смотрит на меня с задумчивым выражением лица.

— Что?

Норт возвращается из тумана мыслей.

— Я просто подумал, насколько вы двое похожи. Ну, в самых элементарных вещах. И Делайла мне все еще нравится больше.

— Как неожиданно.

Он встает, разминая затекшую спину.

— Тебе был дан подарок свыше, Мейкон. Порой это все, что нужно знать. — Он направляется к двери.

— Норт?

Тот останавливается и поворачивается в мою сторону.

— Лиза Браун? Была ли у нее семья? Может, мне следует… не знаю. Должен ли я выразить соболезнования?

Едва заметные морщинки вокруг глаз Норта становятся глубже, когда тот смотрит на меня.

— У нее не было семьи.

— Тогда все и вправду кончено. — Я думаю о Лизе Браун. Женщина, которая по какой-то неведомой причине зациклилась на мне как на своем единственном шансе на счастье. Она умерла в одиночестве. Раньше я наслаждался своим одиночеством.

Но больше я не хочу быть один.

Делайла

Я не могу уснуть. Мейкон где-то там, ему больно, и он расстроен, а я лежу тут в постели. Ситуация настолько кажется неправильной, что впивается в кожу острыми когтями, заставляя отбросить одеяло. Я больше не могу здесь оставаться. Одеваюсь в темноте, беру свою сумочку и ключи. Но когда я рывком открываю дверь кухни, чтобы уйти, то сталкиваюсь лицом к лицу с человеком, которого меньше всего ожидала увидеть. С Сэм.

Никто из нас не произносит ни слова, пока мы садимся за стол. Я наливаю себе стакан воды и делаю огромный глоток, который обжигает горло. Как бы мне ни хотелось поехать к Мейкону прямо сейчас, есть вещи, которые я должна сказать сестре.

— Та гребаная шутка с картофельными шариками. Почему ты так поступила со мной? У тебя было все: красота, популярность, парень. У меня не было ничего из этого. Все, о чем я просила на выпускном, — это повеселиться. И ты забрала у меня это.

Очевидно, сестра не ожидала такого потока слов, и ей требуется мгновение, чтобы отреагировать. Она грациозно склоняет голову набок.

— Я не знаю.

— Ох, чушь собачья. У тебя на все есть причина. Потому что жизнь — игра, верно?

— Потому что я завидовала!

Ее крик ударяет, словно пощечина. Я смотрю на нее.

— Чему? Моему одиночеству? Тому, что меня дразнили всей школой? Из-за того, что я полненькая, невзрачная и обычная? Что из этого ты жаждала получить, Сэм?

Она вытирает глаза.

— Думаешь, ты была невзрачной? Ты была хорошенькой.

— Ох, ради всего святого… по сравнению с тобой я была в лучшем случае чуть ниже среднего. И ты при любом случае напоминала мне об этом.

Сэм хмурится, но потом смеется, словно я ошибаюсь.

— И все же он никогда не смотрел на меня так, как на тебя. Он никогда не говорил со мной так, будто действительно хотел знать, о чем я думаю. Он дал прозвище тебе, а не мне.

— Мейкон? — Я не могу в это поверить. — Он ненавидел меня. Он встречался с тобой.

— Он просто балду со мной гонял. — Она горько поджимает губу. — И есть тонкая грань между любовью и ненавистью. Ко мне он в лучшем случае относился равнодушно. Его внимание привлекала ты. Боже, никто даже не называет его Мейконом, кроме тебя.

Так непривычно видеть ее ревность, что у меня невольно падает челюсть. Я прикладываю усилия, чтобы обрести голос.

— Так это все было из-за Мейкона?

Сэм пожимает плечами и прижимает руку к груди.

— Нет. Не все.

— Тогда что?

— Ты была их любимицей, — шепчет она. — Мамы и папы. Они всегда гордились тобой. — Ее голос приобретает мамин тон. — Наша Делайла снова стала отличницей. Вы пробовали запеканку Делайлы, могу заявить, что она лучшая в пяти округах. Делайла такой особенный ребенок.

Я поражена. Долго не могу вздохнуть.

— Они должны были это говорить. Потому что я была чертовски несчастна и они это знали!

Серо-голубые глаза Саманты, так похожие на мамины, вспыхивают от возмущения.

— Они говорили это, потому что считали так, Ди. Ты не можешь быть настолько глупа. Они любили тебя больше.

— Я даже не была их ребенком! — мой крик вырывается из ниоткуда, больно отдавая в грудь и горло.

— Что? — спрашивает Сэм, сбитая с толку. — О чем ты говоришь?

— Меня удочерили. — Забавно это говорить, учитывая, что она знает.

Сэм тяжело сглатывает, затем делает нерешительный шаг ближе. Ее голос смягчается.

— Ты правда думаешь, что они любили тебя меньше?

— Уже нет. — Разговор с мамой ослабил последние нити сомнений. — Но в то время? Это постоянно сидело у меня в голове. Чудачка Делайла, торчащая, как больной палец, среди вас всех.

Сэм качает головой.

— Черт возьми, Ди. Они выбрали тебя. А я была неожиданностью, они должны были полюбить тебя.

Я грустно смеюсь.

— Не могу в это поверить. Все это время ты ревновала меня к любви наших родителей ко мне и я ревновала тебя к тому же?

Стоя в яркой кухне нашей мамы, мы с Сэм уставились друг на друга, а затем она начинает хихикать.

— Полагаю, все так и было.

Мы обе смеемся, хотя на деле нет ничего забавного. У меня слишком много шрамов, но приятно отпустить это. Сэм успокаивается, делая судорожный вздох, а затем становится серьезной. Она уверенно протягивает руки, и я принимаю ее объятия. От нее пахнет «Шанель» и сигаретами, которые, я знаю, она все еще втихаря курит.

— Прости меня, Ди. Мне так жаль.

— Ты причинила мне боль. — Мне все еще больно.

— Прости, — снова говорит она. Я знаю, что ей правда жаль. Но мне кажется, что этого недостаточно.

— И ты позволила Мейкону взять вину на себя.

Она морщит нос. Раскрасневшаяся и со слезящимися глазами, она по-прежнему выглядит красивой. И по-прежнему защищается.

— Он настоял. В ту ночь, когда он бросил меня, то сказал, что делает это для меня из-за всего того, через что мы прошли, но он покончил с сестрами Бейкер.

Это не совсем то, что сказал мне Мейкон. В версии Сэм Мейкон защищал ее, а не меня. Это снова происходит. Все те старые манипуляции и искажение правды. Я вырываюсь из ее объятий.

— Ты должна была рассказать мне.

— Знаю. — Сэм кусает нижнюю губу.

— Что сделано, то сделано.

При этих словах она сияет.

— И эй, я вернулась и вернула часы, как и обещала.

Неужто она хочет печенье за то, что поступила правильно? Внутри меня все еще больше цепенеет. Сэм моя сестра. Но она стала ужасным человеком.

Она не желает встречаться со мной взглядом.

— Было глупо брать часы. Никто их не купил… — Она замолкает со сдавленным звуком, осознав, что сказала.

Я смотрю на нее, разочарование сковывает меня так сильно, что я не могу пошевелиться. Она пыталась продать часы.

— Что с тобой происходит, Сэм? Зачем тебе понадобилось столько денег?

Она приподнимает подбородок.

— Я уже нашла их.

— Триста тысяч? Зачем?

Когда она наконец поворачивается в мою сторону, ее взгляд суров.

— У меня небольшая зависимость от азартных игр. Иногда у меня заканчиваются средства.

Ей было достаточно сказать первое, чтобы уже сбить меня с ног. Сэм ухмыляется.

— Ты бы видела свое лицо, Ди. Такое потрясенное.

— Это не смешно.

— Нет, — огрызается она. — Не смешно. В любом случае, будет что вспомнить, и я больше не нуждаюсь в деньгах.

Будет что вспомнить? Моя сестра — игрок, а я никогда этого не замечала. Во что, черт возьми, она ввязалась?

— Сэмми…

— Это мое дело, так что не строй из себя святую, Делайла, и не пытайся исправить это.

Я хочу огрызнуться и отчитать ее. Но я устала. Не желаю с ней спорить. Я просто хочу продолжить спокойно жить.

— Не волнуйся, Сэм. Я усвоила свой урок. Теперь ты решаешь свои проблемы сама. Я официально закончила.

Часы на стене громко тикают, пока она смотрит на меня. По ее лицу пробегает непонятная эмоция — то ли сожаление, то ли беспокойство, не могу сказать точно.

— Я тоже усвоила свой урок. Больше никаких краж.

Она говорит это как шутку, над которой мне следует посмеяться. Но я не могу. Меня беспокоит, что она так спокойно относится к своей проблеме. Меня беспокоит, что, несмотря на ее заявление, что это в прошлом, она все еще кому-то должна огромную сумму денег. Как она расплатится без часов Мейкона? Но я держу язык за зубами. Если я собираюсь сдержать свое слово и не лезть в ее дела, то должна начать прямо сейчас.

— Делайла, — начинает Сэм спустя минуту, — вся эта история с Сэйнтом, скажи, что это несерьезно.

Я подхожу к краю стола и вытираю след от стакана.

— Я знаю, что он был твоим парнем в школе. И я бы не согласилась быть с ним, если бы не… — Я делаю глубокий вдох и смотрю ей прямо в лицо. — Да, это серьезно. Он мне небезразличен.

Ее глаза наполняются жалостью.

— Ох, Ди, ты должна кое-что знать. Сэйнт не способен любить.

— Это неправда…

— Он говорил, что любит тебя? — ее тон подразумевает, что она прекрасно знает, что нет.

Я обожаю тебя. Все. В. Тебе.

— Мы еще не сказали этих слов…

— Он и не скажет. — Саманта идет ко мне, состроив жалостливое лицо. — Потому что он держит тебя за дуру. Я знаю, что ты мне не веришь, но он наблюдал за тобой все детство. Сэйнт с удовольствием залез бы к тебе в трусики хотя бы для того, чтобы поставить галочку.

— Почему ты так поступаешь? — хриплю я. — Почему ты разрушаешь все хорошее, что приходит в мою жизнь? Это выходит за рамки ревности и зависти. Это жестоко.

Сэм останавливается.

— Я пытаюсь тебе помочь.

— Это не помощь. Это попытка проникнуть в мою неуверенность.

— Ди, — произносит она певуче, будто я ребенок. — Если в тебе сидят эти страхи, то тебе следует спросить себя об их причине.

— Я больше не слушаю их.

Сэм хватает меня за запястье, слезы наворачиваются на ее глазах.

— Он использовал меня. Годами он использовал меня, потому что ему было скучно. Он также будет использовать и тебя, потому что изучил тебя досконально.

Она слишком хорошо меня знает. Знает все слабые места, в которые следует наносить удары. Она всегда это делала. Мне хочется выть и смеяться. Желчь наполняет рот. Я проглатываю ее обратно, и она обжигает горло.

Сэм стоит напротив слишком самодовольная, при этом пытаясь казаться обиженной.

— Думай что хочешь. Но спроси себя, готова ли ты правда рискнуть нашими отношениями ради скупого на эмоции человека, как Мейкон Сэйнт? Мужчины, который превратил твою жизнь в сплошные страдания.

Когда я не отвечаю, Сэм пожимает плечами и поворачивается, чтобы взять стакан из шкафчика, словно только что не пыталась выбить почву из-под моих ног. Пока она напевает и наливает себе в бокал белого вина из холодильника, я думаю о Мейконе. О каждом слове, сказанном им. О каждом слове, сказанном мной. О его прикосновениях. О нежности и потребности в его глазах, когда он смотрел на меня. О том, как мы вместе смеялись, как он держал меня за руку и рассказывал о своих страданиях. О письмах, которые он написал.

Он солгал. Сэм солгала. Я солгала.

Все порой лгут.

Сэм продолжает напевать дурацкую мелодию.

Я хватаю ключи.

— Саманта? — Она выжидающе приподнимает бровь. — Я правда люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Ди. Я рада, что мы уладили…

— Я люблю тебя, — перебиваю я. — Но ты была паршивой сестрой. Позвони мне, когда решишь повзрослеть, мать твою.

Мейкон

Она ушла. Я оттолкнул ее, и она ушла. Говорю себе, что рано или поздно она вернется. Это не значит, что я просто отпущу ее без каких-либо дальнейших обсуждений. Я не сдамся. Но я не в силах контролировать исход всего. Что означает, что я могу потерять ее.

А была ли она моей? Сижу в темноте, и происходящее похоже на странный сон. Может, я все это выдумал. Может, я все еще в ловушке среди обломков машины.

— Черт, — говорю я, испытывая отвращение к собственному драматизму. Я прочитал кучу сценариев. Перекатываясь на бок, я пытаюсь устроиться поудобнее. Чем скорее я усну, тем скорее смогу проснуться и увидеть ее.

Звук открывающейся входной двери заставляет меня вскочить так резко, что начинает кружиться голова. Дом слишком большой, чтобы услышать, кто пришел. Это может быть Делайла. А может, и нет. Выбираюсь из кровати, хватаю свою брошенную трость в качестве оружия и направляюсь к двери спальни.

Я слышу знакомый звук ее шагов за секунду до того, как она входит в комнату. Она замечает меня как раз в тот момент, когда я опускаю трость, и визжит.

— Господи! — кричит она, хватаясь за грудь. — Ты напугал меня до чертиков.

Сердце колотится от выброшенного адреналина, я приваливаюсь к стене.

— Не я же крадусь в спальню в два часа ночи.

На ее затененном лице вспыхивает возмущение.

— Я не крадусь, я здесь живу!

От этих слов напряжение, которое держало мое тело в плену последние несколько часов, сходит.

— Ты вернулась, — говорю я. Не оставляй меня больше. Не уходи.

Делайла тоже расслабляется. Она босиком и одета в те же джинсы и розовую футболку, в которых ушла. В комнате слишком темно, чтобы разглядеть ее как следует, однако она выглядит… не счастливой, а спокойной.

— Вернулась. — В ее тоне слышится нерешительность, словно она не уверена, должна ли быть здесь. И эта неуверенность кажется трагедией. — Все же в порядке?

— В порядке? — я выдыхаю. — Мы поссорились, Делайла. Это будет происходить время от времени.

На ее губах медленно расцветает улыбка.

— Скорее всего, часто.

Я тоже улыбаюсь. Этот момент кажется таким хрупким, но приятным.

— Надеюсь, не часто.

Она впивает зубы в нижнюю губу и прикусывает ее, глядя на меня из-под густых ресниц.

— Но мы же помиримся?

Боже, я хочу помириться. А потом еще раз. И мириться так всю неделю.

— Пойдем спать? — я близок к тому, чтобы умолять.

Делайла подходит к кровати, проскальзывая в полосу лунного света, который пробивается сквозь ряд окон спальни. Но она садится вместо того, чтобы заползти под одеяло.

— Нужно было подождать до утра и дать тебе выспаться.

Это маловероятно.

— Но я хотела поговорить с тобой, — продолжает она.

Мне не нравится, что она так напряжена. Я напрягаюсь в ответ, отчего у меня сковывает шею, и сажусь рядом с ней на кровать.

— Делайла, ты можешь сказать мне все что угодно.

Она снова кусает нижнюю губу.

— Я все обсудила с Сэм.

Я не понимаю, к чему она клонит, но больно видеть печаль в ее глазах.

— Похоже, ты не очень довольна.

Она корчится.

— Никогда не бывает просто, когда речь идет о Сэм.

Истина.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Я буду. — Что значит, что сейчас ей плохо. Не могу удержаться, чтобы не обхватить ее руки и крепко сжать в своих.

Делайла переплетает свои пальцы с моими.

— Прости, что не рассказала тебе о звонке.

— Все в порядке. Я понимаю, почему ты так поступила. — Теперь, когда я успокоился и провел несколько часов без нее, в одиночестве и с мрачными мыслями, я многое понимаю.

Она с нежностью изучает мое лицо, я чувствую ее взгляд на своей коже.

— Но больше всего мне хочется извиниться за то, что я не сказала тебе причину своих сомнений. Я делаю кучу ошибок, когда дело касается тебя, Мейкон, однако я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Никто не видит меня настоящую. Это настоящий подарок, о котором я и не мечтала, и я дорожу им всем сердцем.

— Ох, проклятие, Делайла… — Я тянусь к ней, нежно сжимая ее затылок. Но она не позволяет мне притянуть ее.

Она опускает руку на мою грудь, но не отталкивает меня, а оставляет ее там, словно ей нужно чувствовать меня так же, как мне ее.

— Дай мне кое-что сказать.

Когда я киваю, она заметно берет себя в руки.

— Я многое поняла. Во-первых, моя сестра — эгоистичная сука.

Я давлюсь смехом, удивленный таким заявлением.

Но Делайла не обращает на это внимания, неодобрительно поджимая губы.

— Понятия не имею, почему она такая. Нас, по сути, воспитывали одинаково. И все же она стала эгоистичной и мелочной. Она находит слабость человека и использует ее. Мне неимоверно больно от того, что она так поступала со мной, и все же мне ее жаль, ведь она могла бы быть намного лучше — хоть я и хочу ударить ее за все, что она сделала. Несмотря на все это, я по-прежнему ее люблю. Я не могу иначе. Я любила ее и всегда буду.

— Она твоя сестра. Конечно, ты будешь. — Я скольжу большим пальцем по ее щеке. — Прости, что пытался заставить тебя чувствовать вину за то, что ты помогла ей. Я ревновал, и я не должен был…

Делайла касается моего подбородка, мгновенно заставляя меня замолчать.

— Я не закончила. — Она прерывисто вздыхает. — Я поняла, что, когда мама сказала, что всегда будет возлагать надежды на Сэм, это было из-за любви, а не потому, что она закрывала глаза на ее выходки. Я не могу защитить маму от проступков Сэм, ведь она и так их видела. И продолжала любить ее.

— Она видит хорошее во всех. Я всегда восхищался ею за это.

Делайла хмыкает в явном согласии. Затем начинает ерзать, разглаживает складку на покрывале и заправляет прядь волос назад, глядя куда угодно, только не на меня.

— Это подводит к моему последнему пункту.

— Хорошо, — говорю я, так как она замолкает.

Она тяжело вздыхает, словно собирается с силами.

— Если бы Сэм поступила по-своему, мы с тобой вернулись бы к исходной точке. Я бы возненавидела тебя навсегда, и мы расстались бы врагами. Честно говоря, она умоляла меня забыть тебя, аргументируя тем, что это навсегда испортит наши с ней отношения.

Мне хочется запротестовать. Высказать тираду. Но это ни к чему не приведет. Тем не менее моя грудь сжимается от боли, когда Делайла продолжает:

— Возможно, она права насчет этого. — Нет, нет, нет. Она не может. — Пока она говорила эту напыщенную речь и плакала, я стояла там и думала о том, что никогда больше не увижу тебя…

— Делайла…

— И все зашло в тупик… — Она рассеянно мотает головой. — Словно отвернись я от тебя, то лишусь части себя. В тот момент я без всяких сомнений поняла, что люблю тебя.

— Я… — дыхание вырывается из меня со свистом, когда ее слова прожигают душу. — Что ты сказала?

Ее улыбка нежная, даже застенчивая.

— Я люблю тебя, Мейкон Сэйнт. Безумно сильно.

У меня онемели губы, я смотрю на нее, не в силах вымолвить ни слова, не говоря уже о том, чтобы думать. Громкие удары становятся быстрее и сильнее, и я понимаю, что это мое сердце.

— Мейкон? — Делайла начинает хмуриться, поднимая руку, чтобы коснуться моей бледной щеки. Меня трясет, я знаю. Затем мое дыхание становится ровным, и тепло распространяется по моим покалывающим конечностям.

— Никто никогда не говорил мне этих слов. Никто. — Ни мама, ни уж точно мой поганый отец. Ни один человек. Ни разу в жизни я не слышал этих трех слов. До этого момента.

До нее.

До Делайлы.

Делайла любит меня.

Дрожа, я притягиваю ее ближе, неуклюже и неуверенно, прижимаю к своей груди и крепко обнимаю, зарываясь носом в ее волосы.

— Я тоже люблю тебя. Я тоже тебя люблю.

Со вздохом она льнет ко мне, прижимаясь щекой к моему сердцу.

— Мы прошли долгий путь, чтобы добраться до того, что имеем сейчас.

— У нас всегда это было, Делайла. — Я ослабляю хватку, гладя руками изгиб ее спины. Прижимаюсь губами к ее виску, оставляя на нем поцелуй, и вдыхаю ее аромат. — Любить тебя было неизбежно. Ты проникла мне под кожу в одиннадцать лет и осталась там навсегда.

Улыбаясь, она отстраняется достаточно, чтобы взглянуть на меня. Боже, я вижу это в ее глазах. Она и вправду любит меня. Словно знает, что мне тяжело привыкнуть к этой правде, она обхватывает мою шею сзади теплыми пальцами, разминая.

— Я никогда не перестану любить тебя, Мейкон Сэйнт. Я буду любить тебя так сильно, что ты и не вспомнишь, каково это — жить без любви.

И вот тогда все и происходит. Покалывающий жар, нарастающий за веками, превращается в размытое пятно и ускользает. Я не скрываю этого. Это облегчение.

— Я мало что знаю о любви, кроме той, что чувствую к тебе. Я могу совершать ошибки, но в одном я точно уверен — ты мне безумно дорога. Я буду чтить тебя каждый проклятый день свой жизни, если позволишь.

Я обхватываю ее лицо руками, выпуская на волю слова, исходящие прямо из моего сердца:

— А то, что происходит между нами, Делайла? Это навсегда.

Эпилог

Делайла

— Смотри, что мама нашла на чердаке. — Я держу в руках потрепанную красную книгу в кожаном переплете, о которой идет речь, когда Мейкон входит в трейлер, одетый в костюм и снаряжения Арасмуса.

Боже милостивый, этот мужчина — ходячий секс, облаченный в кожаную одежду. Я не понимаю, как до сих пор не ценила это великолепие, известное как Король-Воинов.

Он откладывает топор и собирается расстегнуть кожаную перевязь, удерживающую меч, когда его взгляд сталкивается с моим. Медленная, милая улыбка расплывается по его перепачканному грязью лицу.

— Прекрати смотреть на меня этими сексуальными глазами, Делайла.

Я узнаю этот приказ. Когда-то я говорила ему это. Облизывая нижнюю губу, я продолжаю разглядывать его.

— Сексуальные глаза?

Мейкон медленно продвигается вперед, намеренно ухмыляясь.

— Да, сексуальные глаза. Строишь мне глазки, словно…

— Хочу просунуть голову между твоих бедер и медленно сосать тебя, пока мы оба не кончим? — предлагаю я.

С низким рыком, который проникает прямо во все мои чувствительные места, он поднимает меня и опускает нас обоих обратно на маленький диван, позволяя мне оседлать его колени.

— Хорошая идея, — бормочу я.

Он убирает волосы с моего лица, и вовлекает нас в страстный и долгий поцелуй.

— Ммм… ты на вкус как мед. — Его язык скользит по моему в томном блаженстве. — Говоря об идее, ты говорила что-то о сосании.

Я уже расшнуровываю его кожаные штаны. Его твердый и горячий член легко выскальзывает. Да здравствует король.

Два оргазма спустя, обессиленные, мы падаем, сворачиваясь в потный комок. Мейкон играет с моими распушенными волосами. Снаружи время от времени доносятся крики или приказы от разных членов съемочной команды, но в нашем трейлере уютно и тихо.

Когда Мейкону пришлось вернуться к работе, он предложил мне отправиться в турне по Азии, сказав, что всегда будет рядом и будет ждать меня. Я почти согласилась, однако каким-то образом оказалась в самолете в Исландию, где Мейкон снимается в новом сезоне «Темного замка». У меня нет желания совершать турне всей жизни, если его не будет рядом, чтобы разделить все моменты со мной. Поэтому мы отправимся в него осенью.

Ресторан, который мы назвали «Черный цветок Делайлы», находится в процессе реконструкции. Я ежедневно общаюсь с Ронаном по скайпу, и мы надеемся открыть его в следующем году.

Мейкон немного ерзает подо мной, чтобы устроиться поудобнее. Но не отпускает меня.

— Ты что-то говорила о книге?

Я лениво и слабо смеюсь.

— Когда ты отвлек меня своими сексуальными грудными мышцами? Да.

Он фыркает.

Медленно я отстраняюсь от него и поднимаю книгу, которая оказалась на полу.

— Это мой детский дневник.

Мейкон высоко поднимает свои темные брови.

— Хочу ли я знать, что в нем?

Ухмыляясь, я забираюсь обратно к нему на колени и кладу голову на его большое плечо.

— Думаю, ты и так прекрасно понимаешь, что там. Но сейчас я перечитываю его, и чувствую безграничное счастье. Вот, взгляни.

— Ты уверена? — Он смотрит на дневник, будто тот может укусить.

— Милый, мы безумно любим друг друга. Кроме того, я кое-что добавила в него, и теперь все так, как и должно быть.

Дневник Делайлы

Дорогой дневник (11 лет),

У меня до сих пор нет собаки. Мама утверждает, что у меня аллергия, а папа не прислушивается к голосу разума. Это заговор. Это обман!

Из других новостей: я назвала Мейкона Сэйнта — жопным придурком. Это самое отвратительное и мерзкое, что я могла придумать. С чем мама, к сожалению, согласилась. Если бы я знала, что она стояла сзади, то подождала бы и назвала так Мейкона позже.

Теперь мои пальцы черные и вонючие, потому что я целый день полировала все серебро, включая праздничную посуду старой бабушки Белль. Но есть кое-что справедливое в этой ситуации, Мейкону тоже пришлось полировать посуду, потому что мама слышала, как он назвал меня назойливой дурой.

Хотя есть кое-что несправедливое. Сэм, которая начала все это, проболтавшись, что у меня случилась диарея из-за маминого устричного супа, — ушла свободная, как птица. У НЕЕ был хороший обзор на дверь, поэтому она закрыла свой вредный рот, как только увидела, что мама идет.

Я не знаю, кого ненавижу больше. Сэм или Мейкона.

Сэм.

Мейкон.

Обоих.

Нет, определенно Мейкона.

Дорогой дневник,

Сегодня был день, когда я планировала подать свой первый пирог на конкурс летней церковной выпечки. Я с нетерпением ждала тринадцати лет — официальный минимальный возраст для участников. Мама убедила меня надеть небесно-голубой сарафан, который висел в моем шкафу с весны. И должна признать, что он сидел на мне довольно красиво.

Вскоре я пожалела о своем решении. Увидев меня, Мейкон Сэйнт — говнюк и задница — спросил (громко), не провожу ли я контрабанды под платьем. Прямо перед Джонасом Харди — Мейкон знал, что я в него влюблена. Глупая Сэм рассказала ему все.

Джонас рассмеялся, а Мейкон начал называть меня банановыми сиськами. И я… я так разозлилась, что швырнула свой любимый банановый пирог с обилием крема (ну почему это должен был быть именно банановый пирог???) в тупую физиономию Мейкона. Только этот придурок увернулся, и мой прекрасный пирог попал в лицо злой старухи миссис Линч.

Унижение! Теперь я под домашним арестом до конца лета, и мне запрещено участвовать в конкурсе пирогов.

Я ненавижу Мейкона Сэйнта. Нанавижу. Его!!!

Дорого дневник,

Прошлой ночью я поцеловала мальчика. Мой первый поцелуй. Это было приятно. Но не долго. В общем, я разочарована.

Я пошла на вечеринку по случаю дня рождения Джеффа Мартина только потому, что мама сказала, что было бы не вежливо отказаться от приглашения. Мне не хотелось говорить ей, что меня, вероятно, пригласили, потому что Джефф отчаянно хотел, чтобы пришла Сэм.

Как и ожидалось, вечеринка была ужасной. Нам пришлось играть в дурацкую игру под названием «Сарай». Суть заключалась в том, что ты вытягивал номер, и когда тот появлялся, ты шел в темный садовый сарай и целовал человека, у которого был такой же номер. Самое интересное, что ты не знал, с кем целовался до конца ночи, пока не показывал всем свой номер и не узнавал, у кого такой же.

Меня чуть не вырвало. Мне хотелось сбежать. Сэм назвала меня трусихой, поэтому я осталась.

Я не видела лица мальчика. Все, что я знаю, это то, что его дыхание пахло мятой, а губы были мягкими и сладкими. Этот поцелуй удивил меня и заставил все внутри меня гореть, в итоге я выбежала из сарая, будто тот был в огне. Как трусиха. Что правда. Но в конечном счете я была разочарована. И меня совсем не удивило, когда Мейкон и Сэм оба показали, что у них шестой номер. Мейкон вырос на несколько сантиметров, и по нему сохнет вся школа. Фу. Каждая девушка, кроме меня, хотела получить его номер. Я не знаю, как у Сэм это получилось, но уверена, что она обманула, чтобы получить поцелуй Мейкона. Она была мисс Самодовольство всю ночь.

Моя же ночь стала еще хуже. Мы уже собирались уходить, когда я узнала, что поцеловала Ксандера Дюбуа — одного из друзей Мейкона, который подмигнул мне и сказал, что я могу смело целовать его когда захочу, если он в ответ пощупает мою грудь. Отвратительно. Я пошла домой разочарованная, а Сэм стала девушкой Мейкона.

Господи помоги нам всем.

Я ненавижу целоваться.

Дорогой дневник (16 лет),

Есть гораздо лучшие слова, чем ненависть. Презирать, например. Презираю. Мне нравится, как оно слетает с языка… пре-зи-ра-ю. Или омерзительно. Такое приятное и четкое. «Он мне омерзителен». Отвратителен? Нет, это слишком легко. Со словом «отвращение» особо не придумаешь оскорбительные прозвища. Хотя в нем определенно есть что-то снобистское. «Он просто отвратителен, дорогая».

Я прячусь в своей комнате, потому что пришел Мейкон Сйэнт. Он приехал вскоре после школьного бейсбольного матча — игры, которую он проиграл, когда не смог поймать крученый мяч, в результате чего «Гринфилд Хай» вышли вперед. Не то чтобы я что-то сказала. Я ведь леди. Хотя я, возможно, похвалила спортивное мастерство команды соперников. Сэм назвала меня предательницей. Она должна быть лояльней, она же чирлидерша.

Во всяком случае, с тех пор Мейкон слоняется вокруг, как дурной запах. Я спросила, собирается ли он платить в ближайшее время здесь за аренду, чем заработала выговор от мамы. В то время как Мейкон получил печенье и лучшее место за столом. Агх. И он изобразил хорошего мальчика, скорчив мне рожицу, когда вернулся на кухню, чтобы поставить тарелку в посудомоечную машину.

Мама сразу же начала суетиться и спрашивать, не поранился ли он во время игры. Мейкон отшутился, настояв на том, что с ним все в порядке, он просто немного напряжен из-за матча. Ох, он такой хороший актер. Он позволяет увидеть легкую боль в его глазах, при это заставляя маму думать, что он пытается ее скрыть. Сработало как по волшебству. Теперь его пригласили на ужин.

Я ненавижу, ненавижу, когда Мейкон ужинает с нами. Гаденыш всегда корчит мне рожицу, когда никто не видит. Либо пинает меня под столом, либо пытается раздавить мои пальцы своей огромной ногой. Сегодня вечером я надену ботинки со стальным носком, которые ненавидит мама, и обдурю его.

Делайла Энн

Дорогой дневник,

Говорят, что есть тонкая грань между любовью и ненавистью. Не знаю, насколько правдивы эти слова для каждого, но для меня? Что ж, вам судить. Потому что я люблю Мейкона Сэйнта. Мейкон вызывает во мне столько чувств: страсть, похоть, нежность, радость, надежду и любовь. Вечную любовь. Где-то на этом жизненном пути мы с ним стали единым целым. Все, что нам нужно было для этого сделать, — поменять отношение друг к другу. Вы удивлены? Учитывая, что вся эта книга была посвящена всему, что связано с Мейконом, я почему-то сомневаюсь, что кто-то удивлен. Вся эта история была о Мейконе. И так останется навсегда.

Меню ужина Делайлы

• Джин со вкусом ежевики и лесных ягод и шарики из толченых орехов

• Устрицы, украшенные мелко нарезанным арбузом и перцем хабанера

• Панна котта на пахте с креветками и свежими овощами

• Треска с картофельной галетой, эмульсией из моллюсков и с лепестками фруктов

• Банановый кремовый пирог с горьким шоколадом

Благодарность

Большое спасибо моему замечательному агенту — Кимберли Брауэр; прекрасной и трудолюбивой команде Montlake publishing; и особая благодарность моему редактору Лорен Плуд. Я безумно рада, что мы снова поработали вместе. Ты лучшая.

Notes

1

Так называют детей погодок.

2

Saint (англ.) — святой.

3

Комедийный фильм 1984 года, в котором главную героиню зовут Саманта Бейкер.

4

Джек Бауэр — главный герой американского сериала «24 часа» телеканала Fox. История в каждом сезоне, начиная с первой серии и заканчивая последней, разворачивается в течение двадцати часов, за это время главный герой — агент вымышленной спецслужбы — должен раскрыть преступление.

5

Персонаж из произведения Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз».

6

Международная телевизионная награда, является эквивалентом премии «Оскар».

7

Бессимптомное заболевание, необратимый процесс расширения сосудов с постепенным истончением их стенок.

8

Тут имеется игра слов в английском языке: «fuck me» — чтоб меня; «fuck me» — трахни меня.

9

Швейцарский производитель часов класса люкс, основанный в 1829 году. Часы этой марки — одни из самых дорогих серийных часов в мире.

10

Японский производитель часов и ювелирных изделий, основанный в 1881 году.

11

Национальная хоккейная лига клубов США и Канады, главный трофей — Кубок Стэнли.

12

Американский телеканал, на котором транслируются реалити-шоу, посвященные благоустройству дома, покупке жилья и ремонту.

13

В романе «Крестный отец» предложение дона Корлеоне — завуалированный ультиматум, принуждение под скрытой угрозой, от которого нельзя было отказаться.

14

Дословный перевод «North West» (англ.) — Северо-Запад.

15

Слова из песни Ella Fitzgerald — «Let’s Call the Whole Things Off».

16

Французский производитель печей и кухонных плит.

17

Бурбон, выходящий ограниченным тиражом 6–8 тысяч бутылок в год. Чтобы купить одну бутылку, необходимо участвовать в лотерее либо на аукционах.

18

Деятельность социальной сети запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 закона РФ «О средствах массовой информации»).

19

Драматический фильм 2002 года; сюжет повествует о жизни 38-летнего бездельника и заядлого бабника Уилла Фримана и 12-летнего одинокого подростка Маркуса.

20

Организация, созданная тремя женщинами из Морристауна в 2009 году. Главная задача — создание ферм и садов в городах, а также обучение людей здоровому питанию и охране окружающей среды.

21

Этот термин означает странный отталкивающий праздник, который придумали как альтернативу Рождеству в сериале «Сайнфелд» (1997 г.) в эпизоде «Забастовка».

22

Коктейль на основе водки, имбирного пива и лайма.

23

Масло гхи — очищенное топленое масло из молока буйволицы, широко используется в Южной Азии. Один из популярных продуктов для приготовления индийских блюд.

24

В оригинале «jerk-off» (англ.) — другое значение «мастурбировать».

25

По Ветхому Завету это сундук, в котором хранились каменные Скрижали Завета с десятью заповедями. По легенде, утраченная священная реликвия, величайшая загадка в истории человечества.

26

Песня «I Will Survive» — Gloria Gaynor.

27

Отсылка к цитате Индианы Джонса.

28

Мюзикл 1943 года, в котором исполнялась выше упомянутая песня «Oklahoma».

29

Песню исполняет Элтон Джон как саундтрек к фильму «Почти знаменит».

30

Телевизионный евангелист пропагандирует информацию о любом продукте с целью продвижения его на рынке, аккумулируя вокруг себя массу людей для создания целевой аудитории.

31

Старые деньги — унаследованное богатство устоявшихся семей высшего класса или человек, семья или род, обладающий унаследованным богатством.

32

Заблокирован на территории России по решению Генеральной прокуратуры РФ.

33

Другое значение слова «pie» (англ.) — влагалище.

34

Fern (англ.) — папоротник; женские половые органы.

35

Отсылка к песни «What Are Little Boys Made Of?».

36

Дословный перевод «go for the jugular» (англ.) — перерезать яремную вену.

37

Стоицизм — философская школа, возникшая в Афинах в 300 г. до н. э. Стоицизм говорит о сильной и активной жизненной позиции, которая опирается на дисциплину ума.

38

Другое значение «fevered» (англ.) — лихорадить, бросать в жар.

39

Методика чернильных пятен для психодиагностики личности.

40

Выражение применяется для передачи инстинктивной реакции тела (условного рефлекса) на внешний раздражитель.

41

Другое значение слова «drool» (англ.) — возбуждаться.

42

Другое значение слово «apple» (англ.) — влагалище.

43

Другое значение слово «pie» (англ.) — влагалище.

44

Быстрый кубинский танец.

45

Другое значение «make someone mad» (англ.) — сводить с ума.

46

Персонаж из сказки-повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь».

47

Новаторская песня «Давай сделаем это, давай влюбимся» композитора Коула Портера из бродвейского мюзикла 1928 года.

48

Традиционный английский коктейль на основе апельсинового ликера с кусочками льда, яблока (иногда заменяют на огурец), клубники, мяты и дольками ли-

49

Через прикосновения она может поглощать воспоминания, знания, навыки, черты личности и различные способности людей, супергероев, мутантов и представителей многих других разумных видов.

50

Царь из греческой мифологии, способный превращать все, к чему прикасается, в золото.

51

Состояние крайней рассеянности и легкомыслия.

52

Голливудские кинематографические драмы 1940— 1950-х годов, в которых запечатлена атмосфера пессимизма, недоверия, разочарования и цинизма.

Content

Кристен Каллихан
Дорогой враг

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Эпилог

Благодарность

Notes