Владимир Волков

Войско грозного царя. Том 1

Екатерине Волковой – дочери, помощнику и советчице – ПОСВЯЩАЕТСЯ

Рекомендовано к печати

Ученым советом исторического факультета МПГУ. Протокол № 6 от 18 января 2016 г.

Рецензенты:

Перевезенцев С. В., д.и.н., проф. МГУ им. М. В. Ломоносова;

Черникова Т. В., д.и.н., профессор МГИМО МИД России.

© Волков В. А. 2016

© Издательство «Прометей», 2016

Введение

На протяжении всей истории Российского государства приоритетными в деятельности его властителей и правительств оставались вопросы обеспечения защиты и безопасности страны, требовавшие всемерного развития и укрепления вооруженных сил. Особый интерес у исследователей вызывает эпоха правления царя Ивана Грозного и это не случайно – в далеком XVI столетии Россия впервые за всю свою историю приготовилась завоевать право на истинное величие и стать настоящим Третьим Римом. Она могла превратиться в центр новой великой империи, простершей свою власть над всеми сопредельными государствами. Во имя этой цели правителю Русского государства предстояло окончательно разгромить степные татарские ханства, вернуть себе полоцкие, киевские и волынские земли, пробиться к Балтийскому морю, а в идеале – соединить под рукой московского царя все православные народы. Эту трудную миссию и взялся исполнить государь Иван IV Васильевич. Собрав все ресурсы страны, реорганизовав в целях предстоящей борьбы унаследованное им от отца и деда войско, первый царь начинает серию больших войн. Поначалу они были удачными, привели к присоединению к Москве Казани и Астрахани, к победам над крымскими татарами, шведами и ливонскими немцами. Но первоначальный успех обернулся затем тяжелыми поражениями, не позволившими реализовать стоявшую перед нашей страной великую цель. Тяжелые, но, к счастью, не фатальные неудачи отбросили Россию на многие десятилетия назад…

В чем заключались причины этой неудачи? Чтобы определить и разобраться в них, необходимо рассмотреть не только историю войн и походов Ивана Грозного, но и изучить уровень развития вооруженных сил, соответствие его вызовам времени. Только в этом случае можно оценить профессионализм действий самого царя и его военачальников. В этом и состоит сложность избранной темы. Ведь предстоит не только реконструировать значительные по масштабам исторические события, но и попытаться разобраться и рассказать читателям о реалиях ратной службы наших предков, используя достаточно скудный, а зачастую и противоречивый материал летописей и хроник, разрядных книг и мемуарных источников. Труды маститых российских историков не всегда могут помочь в этом, так как личность Грозного царя неоднозначно оценивалась и оценивается учеными. Исследуя его эпоху приходится отодвигать эмоции на второй план и стараться объективно воспринимать и эпоху и человека, ставшего ее воплощением.

Часть первая. Войны Ивана Грозного

…Широко ты, Русь

По лицу земли

В красе царственной

Развернулася!

<…>

У тебя ли нет

Богатырских сил,

Старины святой,

Громких подвигов?

Никитин И. «Русь».

В середине XVI века начался второй этап развития вооруженных сил Русского государства. Его особенности определило осуществление большой военной программы, направленной не только на избавление от постоянных угроз со стороны татарских ханств, но и на максимально возможное расширение границ, прежде всего за счет православных стран, утративших ранее свою независимость. Серьезному реформированию подверглось поместное войско – главная ударная сила московской армии. Однако временный характер службы дворянского ополчения перестал устраивать правительство, поэтому оно начало формирование «приборных» стрелецких и казачьих частей, размещенных по городам страны в качестве постоянных гарнизонных войск. В военное время лучшие из них включались в состав полевых армий, усиливая огневое прикрытие дворянских сотен. Тогда же было упорядочено управление вооруженными силами: в дополнение к Разрядному и Поместному созданы Стрелецкий, Пушкарский, Бронный, Каменных дел и другие приказы. Располагая более многочисленной и лучше организованной армией, правительство приступило к покорению Северного и Нижнего Поволжья, Северного Кавказа и Западной Сибири. Завоевательным планам Москвы пытались препятствовать Крым и Турция. Эти государства усилили военный нажим на Россию, не ограничиваясь обычными грабительскими набегами, но устраивая большие походы в глубь русской территории.

На северных и северо-западных границах Московского государства в первой половине XVI века обстановка оставалась спокойной, выгодно отличаясь этим от других рубежей Руси, где шли войны, требовавшие привлечения всех военных ресурсов страны.

Причиной полувекового мирного развития отношений России с Ливонским орденом и Шведским королевством являлась взаимная заинтересованность сторон в сохранении устоявшейся пограничной линии.

Среди других факторов, предопределивших миролюбивую политику сопредельных с Московской державой государств, выделяются: заметное ослабление немецкого рыцарского государства в Прибалтике, а также длительное военное противоборство Дании со сторонниками независимости Швеции, продолжавшееся до 1523 года, когда была расторгнута Кальмарская уния. С другой стороны, Россия, силы которой истощались нападениями татар и войнами с Великим княжеством Литовским, до поры до времени была заинтересована в развитии с Венденом и Стокгольмом добрососедских отношений, в целом достаточно спокойных, несмотря на раздражавшее Москву стремление ливонских и шведских властей ограничить крепнувшие контакты Руси с другими европейскими государствами. Переломным в истории взаимоотношений наших стран стал 1554 год, когда разразилась новая русско-шведская война, начатая королем Густавом I Вазой. Эта авантюра правителя Швеции привлекла внимание царя Ивана Васильевича к балтийской проблеме, а победа русского оружия вселила уверенность в слабости противостоящих ему немецких государств, в возможность их быстрого завоевания. «Если бы не ваше злобесное претыкание (помеха, сопротивление), – корил позже Иван Грозный бежавшего в Литву Андрея Михайловича Курбского и его единомышленников, – то, с Божьей помощью, уже вся Германия была бы за Православием».[1]

Это убеждение русского самодержца ввергло Россию в один из самых затяжных и тяжелых конфликтов – Ливонскую войну. Поражение в ней сказывалось спустя много лет, и даже последующий реванш – отвоевание во время русско-шведской войны 1590–1595 годов, уже после смерти Ивана Грозного, потерянных по Плюсскому перемирию городов (Ивангорода, Яма и Копорья) – не смог компенсировать прежних людских потерь и экономического разорения страны.

Таким образом, во второй половине XVI века России пришлось воевать на несколько фронтов: против Швеции, Крымского ханства и Речи Посполитой, что ослабляло русскую военную силу, вынуждало правительство, сосредотачивая рати на главном направлении, прикрывать и другие границы. Учитывая вышесказанное, изучение данного периода истории Московского государства предполагает подробное и систематическое рассмотрение войн и вооруженных конфликтов того времени.

Глава 1. Казанские походы Ивана IV. Присоединение Казани и Астрахани к Московскому государству

В середине 40-х годов XVI века в русской восточной политике наметился существенный перелом. Окончание эпохи боярского правления положило конец колебаниям Москвы в отношении Казанского ханства. Причина крылась в поведении его правителя Сафа-Гирея, упорно цеплявшегося за союз с Крымом и постоянно нарушавшего мирные соглашения с Россией. Существенную опасность представляли и действия казанских князей, обогащавшихся за счет набегов на приграничные русские земли. Игнорировать враждебные выходки поволжских татар и мириться с ними в Москве уже не могли. В те годы определяющее влияние на политику Русского государства оказывал митрополит Макарий, который являлся инициатором многих предприятий молодого Ивана IV, в 1547 году принявшего бразды правления. Постепенно в окружении митрополита вызревала идея силового подчинения Казанского царства России как единственного средства прекращения татарских вторжений на свои восточные земли. При этом полного завоевания и подчинения Казани не предусматривалось. Гарантией лояльности по отношению к Русскому государству должно было стать утверждение на казанском престоле пользующегося доверием Москвы «царя» Шах-Али и введение в столицу ханства русского гарнизона. В ходе военных действий 1547–1552 годов эти планы подверглись существенной корректировке.

Известно несколько казанских походов Ивана IV. В большинстве царь лично принимал участие, что свидетельствует о том, насколько важными считали их государь и его ближайшие советники. Почти все кампании проходили зимой, когда становились безопасными южные рубежи страны. Первой пробой сил на восточном направлении являлась «посылка в казанские места» войска воевод Александра Борисовича Горбатого и Семена Ивановича Микулинского. Полки под их командованием были отправлены из Нижнего Новгорода в феврале 1547 года в ответ на обращение о помощи черемисского сотника Атачика (по летописной версии – Тугая) «с товарищи», заявивших о желании «великому князю служити». Сам царь в походе не участвовал из-за состоявшейся 3 февраля свадьбы с Анастасией Захарьиной, но внимательно следил за ходом экспедиции. Русская рать дошла до Свияжского устья «и казаньских мест многие повоевали», но затем вернулась в Нижний Новгород.[2]

Во главе следующего похода на Казань встал сам царь. В ноябре 1547 года из Москвы во Владимир направили войска во главе с Д. Ф. Бельским, а 11 декабря туда отбыл и Иван Васильевич. Во Владимире были сосредоточены «для казанского дела» в основном пехотные полки и «наряд» – московская артиллерия. Войску предстояло выступить к Нижнему Новгороду, а затем – на Казань. На Мещере готовилась к наступлению вторая армия под командованием Шах-Али и Ф. А. Прозоровского. В ее состав входили конные полки, которые должны были идти через степь к назначенному на устье реки Цивили месту встречи двух ратей. Из-за необыкновенно теплой зимы 1547/1548 годов выступление войск в поход затягивалось. «Наряд» прибыл во Владимир только после Крещения (6 декабря) «с великою нужею, понеже быша дожди многие, а снегов не беша ни мало». Главные силы достигли Нижнего Новгорода лишь в конце января, и только 2 февраля армия вниз по Волге направилась к казанской границе.

Однако уже через два дня из-за нового потепления полкам пришлось остановиться на острове Работка. «И некоим смотрением Божиим, – читаем мы в летописи, – приде теплота велика и мокрота многая, и весь лед покры вода на Волзе и пушки многие проваляшеся в воду, многая бо вода речная на лед наступи, и никакоже по леду никому поступити невозможно, и многие люди в проушинах потонуша». Потеря большей части осадной артиллерии, утонувшей в Волге в начале похода, не сулила успеха задуманному предприятию. Это обстоятельство вынудило царя вернуться в Нижний Новгород, а затем в Москву. Оставленная на Работке армия двинулась дальше и, соединившись 18 февраля на р. Цивиле с полками Шах-Али, достигла Казани. В битве на Арском поле воинам Передового полка князя С. И. Микулинского удалось разбить войско хана Сафа-Гирея и «втоптать» его остатки в город. Однако отсутствие осадного «наряда» вынудило русских военачальников, простоявших под стенами ханской столицы 7 дней, отступить к своему рубежу.[3]

В ответ на этот поход произошло нападение казанского отряда Арака-богатыря на галицкие места. Костромской наместник З. П. Яковлев, извещенный о набеге, настиг и разгромил отягощенного полоном и добычей противника на Гусевом поле, на р. Езовке.[4]

Второй казанский поход Ивана IV стал неизбежным после получения Москвой 25 марта 1549 года известия о кончине хана Сафа-Гирея. Казанцы попытались получить нового «царя» из Крыма, однако послы не справились с возложенной на них миссией, В результате новым ханом был провозглашен двухлетний сын Сафа-Гирея, Утемыш-Гирей, именем которого стала править мать – ханша Сююн-Бике. Русское правительство решило воспользоваться наступившим в Казани династическим кризисом и нанести мощный удар по татарскому ханству. Разряды упоминают о походе в казанские места в июне 1549 года воевод Б. И. и Л. А. Салтыковых, носившем, по-видимому, разведывательный и отчасти диверсионный характер. Направить на Волгу большие силы тогда не удалось – лучшие русские рати с апреля до начала осени 1549 года стояли в городах «от Поля» и по «Берегу», охраняя южную границу.[5]

Зимний поход 1549/1550 годов готовился более основательно. Решение о нем было принято в июле 1549 года.[6] Полки собирались во Владимире, Суздале, Шуе, Муроме, Костроме, Ярославле, Ростове и Юрьеве. 20 декабря кратчайшей дорогой из Владимира в Нижний Новгород с осадной артиллерией отправились воеводы В. М. Юрьев и Ф. М. Нагой. В поход войско провожали специально прибывшие во Владимир митрополит Макарий и крутицкий владыка Сава. В послании митрополита есть чрезвычайно важный призыв, адресованный воеводам и детям боярским: идти в поход «без мест».[7] Получив благословение митрополита, царь во главе собранных полков выступил «на свое дело и на земское» к Нижнему Новгороду, откуда 23 января 1550 года русское войско вниз по Волге направилось в татарскую землю.

Под Казань полки пришли 12 февраля и начали готовиться к осаде хорошо укрепленной крепости. Однако погодные условия вновь оказались не на русской стороне. По свидетельству летописцев, наступило «в то время аерное нестроение, ветры силние, и дожди великие, и мокрота немерная; и из пушек и ис пищалей стреляти не мощно, и к городу приступати не възможно за мокротою. Царь и великий князь стоял у города 11 ден, а дожди по вся дни быша и теплота и мокрота великие; речкы малые попортило, а иные многие прошли, а приступати к городу за мокротою не угодно. И царь великий князь, видев такое нестроение, пошол от града Казани прочь во вторник <…> февраля 25».[8]

Основная причина неудачных походов 1547–1550-х годов скрывалась в невозможности наладить правильное снабжение войск, вынужденных действовать на вражеской территории, вдали от своих городов. С целью исправления положения дел было решено в будущем 1551 году в устье р. Свияги, на Круглой горе, в 20 верстах от Казани, построить новую крепость. Превратив ее в крупную базу, русские войска могли контролировать все правобережье («Горную сторону») Волги и ближние подступы к Казани. Основной набор стен и башен, жилых помещений и двух храмов будущей твердыни зимой 1550/1551 годов заготовили на Верхней Волге, в Углицком уезде, в вотчине князей Ушатых.[9] Надзирал за ее строительством государев дьяк И. Г. Выродков, которому предстояло не только изготовить крепость, но затем в разобранном виде доставить ее к устью Свияги. Эту сложнейшую инженерную операцию сопровождал целый ряд мероприятий, призванных изменить ход военных действий против волжских татар.[10]

Главная роль в прикрытии фортификационных работ на Круглой горе отводилась рейду князя П. С. Серебряного, получившему весной 1551 года приказ идти с полками «изгоном на казаньской посад». Одновременно с этим вятская рать Б. Зюзина и волжские казаки должны были занять все перевозы по основным транспортным артериям ханства: Волге, Каме и Вятке. На помощь Зюзину из Мещеры выслали 2500 пеших казаков во главе с атаманами Севергой и Елкой. Им предстояло пройти «Полем» к Волге и «суды поделать да поити вверх по Волге воевати казаньскых мест». Дальнейшая хроника этой войны упоминает атамана Севергу с связи с его действиями на Вятке в составе рати воеводы Зюзина, что свидетельствует о благополучном завершении казачьего похода из Мещеры на Волгу. Другие отряды служилых казаков действовали в Нижнем Поволжье. На них жаловался царю Ивану IV нурадин[11] Ногайской орды Измаил, писавший, что казаки «у Волги оба берега отняли и волю у нас отняли и наши улусы воюют».[12]

Войско князя Петра Серебряного выступило из Нижнего Новгорода на Казань 16 мая 1551 года и уже 18 мая было под стенами города. Нападение оказалось для татар полной неожиданностью. Русские воины ворвались в посад и, пользуясь внезапностью своей атаки, нанесли противнику ощутимый урон. Однако казанцам удалось перехватить инициативу и нападавших, оттеснив их к кораблям. Во время контратаки были окружены и взяты в плен 50 стрельцов вместе с их сотником Афанасием Скоблевым.[13]

Отступив от Казани, войско князя Серебряного встало лагерем на р. Свияге, дожидаясь прибытия туда армии Шах-Али и доставки основных конструкций будущей крепости. Огромный речной караван вышел в путь в апреле, а подошел к Круглой горе только в конце мая 1551 года. В апреле из Рязани «на Поле» двинулось войско воевод М. И. Вороного и Г. И. Филиппова-Наумова. Перед ними была поставлена задача прервать сообщение Казани с Крымом.[14]

Активность русских войск ошеломила казанцев и отвлекла их внимание от начатого 24 мая строительства на Свияге. Крепость была возведена за четыре недели, несмотря на просчет строителей, неверно определивших длину стен будущего города. Об этом совершенно определенно говорится в летописи: «город же, которой сверху привезен, на половину тое горы стал, а другую половину воеводы и дети бояръскые своими людми тотчас зделали».[15]

Свияжская крепость

Новая крепость, нареченная «во царское имя» Ивангородом Свияжским (Свияжском), стала русским форпостом в Казанском ханстве. Возведение сильной крепости в самом сердце татарского государства продемонстрировало силу Москвы и способствовало началу перехода на русскую сторону ряда поволжских народов – чувашей и черемисов-марийцев. Полная блокада водных дорог ханства московскими отрядами усугубила сложную ситуацию. В Казани назревало недовольство правительством, составленным из крымских князей во главе с уланом Кощаком, главным советником ханши Сююн-Бике. «И крымцы видев то, что им от казанцов быти отданными государю, събрався все да пограбя, что възможно, побежали ис Казани». Однако уйти этому отряду, насчитывающему «триста человек уланов и князей и азеев и мурз и казаков добрых», не удалось. На всех перевозах стояли русские заставы, обойти которые было невозможно. В поисках безопасной переправы крымцам пришлось отклониться от первоначального маршрута. Отряд Кощака вышел «к Вятке-реке, а уже тут не почали великого князя людей, стояли бо утаяся по сторожам». Татары изготовили «тары» и стали переправляться через реку. В этот момент их атаковала находившаяся в засаде вятская рать Бахтеяра Зюзина, усиленная казаками атаманов Федора Павлова и Северги. Большую часть крымцев перебили, а 46 человек во главе с уланом Кощаком попали в плен и были казнены в Москве.[16]

Новое правительство, которое возглавили оглан Худай-Кул и князь Нур-Али Ширин, вынуждено было пойти на переговоры с русскими властями. 11 августа 1551 года казанские послы – князь Бибарс Растов, мулла Касим и ходжа Али-Мерден – согласились выдать хана Утемыша и «царицу» Сююн-Бике, признать присоединение к России Горной (западной) стороны Волги, запретить христианское рабство и принять ханом угодного Москве Шах-Али. 14 августа 1551 года на поле в устье р. Казанки (в 7 км от Казани) прошел курултай, на котором татарская знать и духовенство одобрили заключенный договор. 16 августа состоялся торжественный въезд нового хана в Казань. Вместе с ним «для полону и иных для управных дел» прибыли русские представители: боярин И. И. Хабаров и дьяк И. Г. Выродков, которым на следующий день передали 2700 наиболее видных пленных соотечественников.

Правление нового казанского «царя» продолжалось недолго. Обезопасить себя и немногих своих сторонников Шах-Али мог только одним способом – пополнив казанский гарнизон за счет русских войск. Несмотря на шаткость положения, хан согласился ввести в Казань лишь 300 касимовских «князей и мырз и казаков» и 200 стрельцов.[17] Между тем вынужденное согласие Шах-Али выполнить ряд требований московского царя, в том числе выдать 60 тысяч русских пленных, окончательно подорвало авторитет казанского правительства.[18] Отказ Москвы на просьбы Шах-Али о возвращении под власть Казани присягнувших России жителей «Горной» половины ханства вызвал еще большее недовольство татар. Хан попытался силой подавить оппозицию, но начатые им репрессии лишь усугубили ситуацию. В связи с этим в Москве, где внимательно следили за развитием событий, стали склоняться к принятию предложения, высказанного сторонниками из числа казанской знати: об удалении Шах-Али и замене его русским наместником.[19] Неожиданные действия хана, узнавшего о предстоящей передаче власти прямому представителю Москвы и решившего покинуть престол, не дожидаясь официального уведомления, спутало карты сторонников такой рокировки. 6 марта 1552 года Шах-Али под предлогом поездки на рыбную ловлю покинул Казань. Захватив в качестве заложников сопровождавших его князей и мурз (всего 84 человека), хан ушел под русскую защиту в Свияжск.[20] Вскоре после этого в Казань были направлены московские воеводы, но вступить в город им не удалось. 9 марта 1552 года подстрекаемые князем Исламом, князем Кебеком и мурзой Аликеем Нарыковым горожане восстали. В ходе переворота к власти пришла партия сторонников возобновления войны с Россией во главе с князем Чапкуном Отучевым.[21] Новым ханом стал астраханский царевич Едигер-Мухаммед (Ядыгар-Мухаммед), войска которого начали военные действия против русских отрядов, стараясь очистить от них Горную половину ханства. В одном из боев был взят в плен и казнен казачий атаман Северга, разделивший судьбу еще 180 русских воинов, большинство из них оказалось в плену во время переворота, произошедшего в Казани 9 марта 1552 года. Москва не могла смириться с крахом планов в отношении Казани и приступила к подготовке очередного похода на татар. Немедленно возобновилась блокада русскими отрядами-заставами казанских речных путей.

Подготовка нового похода на Казань началась ранней весной 1552 года. В конце марта – апреле в Свияжск из Нижнего Новгорода отправили осадную артиллерию, боевые припасы и продовольствие. В апреле-мае для участия в походе в Москве и других городах собрали войско численностью 150 тысяч человек). К маю 1552 года полки сосредоточились в Муроме (Ертоульный полк), Кашире (Правой руки полк), Коломне (Большой полк, Левой руки полк, Передовой полк). Часть собранных в Кашире, Коломне и ее окрестностях ратей, выдвинувшись к Туле, отразила нападение на русские «украины» крымских татар хана Девлет-Гирея, старавшегося сорвать завоевательные замыслы московского командования.[22] Татарам на 4 дня удалось приостановить выступление русской армии на Казань, которое намеренно было задержано с учетом возможного вторжения крымцев.[23]

Казанский поход Ивана Грозного и взятие Казани

Поход начался 3 июля 1552 года. Войска двигались двумя колоннами. Сторожевой полк, Левой руки полк и Государев полк во главе с царем шли через Владимир, Муром на реку Суру, к устью реки Алатырь, где тогда же был заложен одноименный город.[24] Большой полк, Правой руки полк и Передовой полк, которыми командовал князь М. И. Воротынский, двигались к Алатырю через Рязань и Мещеру. Соединение двух ратей произошло у Борончеева Городища за рекой Сурой. Проходя в среднем по 25 км в день, 13 августа русское войско достигло Свияжска, а 16 августа начало переправу через Волгу, занявшую 3 дня. 20 августа огромная армия подошла к столице Казанского ханства.

Противник успел хорошо подготовиться к новой войне и будущей осаде, укрепив расположенный на господствовавших над окружающей местностью возвышенностях город. Казанский кремль был обнесен двойной дубовой стеной, заполненной щебнем и глинистым илом, с 14 каменными башнями – «стрельницами», находившимися одна от другой на расстоянии не превышавшем двойного полета стрелы (ок. 500 м.).[25] Подступы к городу прикрывали русла рек Казанки – с севера и Булака – с запада. С других сторон, особенно со стороны Арского поля, наиболее удобной для организации осадных работ, Казань окружал большой ров, достигавший 3 саженей (6,5 м.) в ширину и 7 саженей (15 м.) в глубину.[26] Наиболее уязвимым местом крепости являлись 11 ворот, хотя они были прикрыты башнями и дополнительными укреплениями из тарас. На городских стенах для защиты воинов от обстрела со стороны противника были устроены парапеты высотой в 140 см, над ними – деревянная кровля. Помимо внешних укреплений в самом городе была устроена внутренняя цитадель, которая находилась в северо-западной части Казани, на естественной возвышенности. Там стояли «палаты царские и мечети, зело высокие мурованные». От остального города дворец был отделен глубокими оврагами и внутрикрепостной каменной стеной.[27]

На этот раз татары не ограничились укреплением своего главного города. В 15 верстах к северо-востоку от Казани, в верховьях реки Казанки, на Высокой горе, был сооружен острог, подступы к которому надежно прикрывали топкие болота и засеки. Острог служил оперативной базой 20-тысячной конной рати царевича Япанчи, Шунак-мурзы и арского (удмуртского) князя Евуша. Это войско готовилось совершать внезапные нападения на тылы и фланги русской армии в случае начала осады Казани. Однако достаточно продуманные меры борьбы с русскими оказались на этот раз малоэффективными, прежде всего из-за неравенства сил. 150-тысячной армии московского царя противостояло 60-тысячное татарское войско, разделенное на две части: 20-тысячный отряд Япанчи и 40-тысячный казанский гарнизон, в состав которого вошло не только все мужское население Казани, но и 5 тысяч мобилизованных восточных купцов.[28] Сыграло роль и использование русским командованием новейшего для того времени средства разрушения оборонительных сооружений – устройства подземных минных галерей. Опасности таких методов борьбы совсем не знали казанцы.

Сражение за Казань началось, когда русские войска приблизились к городу – татары атаковали шедший впереди армии Ертоульный полк. Момент для нападения был выбран очень удачно. Ертоул только что переправился через реку Булак и поднимался по крутому склону Арского поля, а остальные русские полки находились на другом берегу и не могли оказать немедленной помощи своему авангарду.

Вышедшие из крепости татарские отряды с двух сторон (от Ногайских и Царевых ворот) ударили по русскому полку.[29] Казанское войско насчитывало 10 тыс. пеших и 5 тыс. конных воинов. Нападающие действовали быстро и решительно и едва не добились победы. Положение спасли находившиеся при Ертоуле казаки и стрельцы. Растянувшись в линию с левой стороны двигавшегося к Казани полка, они открыли по противнику огонь из длинных пищалей. Татарские отряды смешались, тем временем к месту боя подоспели новые стрелецкие приказы, также начавшие обстреливать находившуюся в первых рядах казанского войска конницу. Не выдержав огня, конные татары обратились в бегство, смяв своих пеших воинов. Первое столкновение закончилось победой русского оружия. Вслед за Ертоулом на Арское поле вступили и другие полки.

Осада и штурм Казани в 1552 году.

Начав осаду Казани, русские окружили крепость траншеями, окопами («закопами») и турами, а в некоторых местах и тыном.[30] 27 августа «повеле государь… наряд большей прикатити к турам… и начали безъпрестани по граду бити стенобитным боем и верхными пушками (мортирами – В. В.) огненными побиваху многих людей; такоже и стрелцы пред турами в закопех не даваше на стенах людем быти и из ворот вылазити, многих побиваша».[31] В числе орудий, из которых велся артиллерийский обстрел города были и «великие» пушки, по обычаю того времени имевшие собственные имена: «Кольцо», «Ушатая», «Змей Сверстой», «Змей Летучий», «Соловей».

Первоначально действия русских войск под Казанью серьезно осложнялись нападениями отрядов Япанчи, совершавшимися по особому сигналу – поднятому на одной из башен Казани «хоругви большой басурманской». Первый такой налет произошел 28 августа, когда погиб один из русских воевод Т. И. Лошаков. На следующий день нападение повторилось и сопровождалось вылазкой из города.

Ущерб, наносимый ударами Япанчи, был слишком серьезен, чтобы пренебречь ответными действиями против его отрядов. Русское командование собралось на военный совет: «царь же наш со всеми сигклиты и стратилаты вниде в совет». На нем воеводы решили направить против татар войско князей А. Б. Горбатого и П. С. Серебряного, включающее 30 тыс. конных и 15 тыс. пеших воинов.[32]

30 августа русские воеводы сумели притворным отступлением выманить неприятельскую конницу из лесного укрытия на Арское поле и окружили ее. Бегущих врагов преследовали до р. Киндери, находящейся в 10 км. от современной Казани. После боя, по словам А. М. Курбского, на полторы мили «трупия басурманского множество лежаще». В плен попало по разным сведениям от 140 до 1000 воинов Япанчи, в основном «черемисов и чювашей». Все они были казнены перед стенами Казани.[33] Только части татарского войска, атаковавшего русские полки на Арском поле, удалось вырваться из окружения и уйти в свой острог.

6 сентября рать А. Б. Горбатого и П. С. Серебряного выступила в поход к Каме, получив приказ «жечь казанские земли и деревни их разорять до основания». Воеводы с боем взяли острог на Высокой горе и уничтожили большую часть его защитников. При штурме татарских укреплений спешились не только дети боярские, но и «головы же царева полку». В плен попало всего 200 татарских воинов, которых, по-видимому, ожидала участь чувашей и марийцев, захваченных в бою на Арском поле и казненных. После уничтожения главной базы противника войско прошло, сжигая татарские селения, более 150 верст. Дойдя до реки Камы, оно с победой вернулось к Казани. За 10 дней похода воеводы овладели 30 острогами, захватив, по одним сведениям 2 тыс., по другим – 5 тыс. пленных и множество скота, пригнанного в русский лагерь.[34]

После разгрома войска Япанчи и отражения нападения «луговой черемисы»[35] осадным работам под Казанью уже ничто не могло помешать. Русские батареи приближались к стенам города, огонь их с каждым днем становился все губительнее для осажденных.

Помимо традиционных осадных средств были задействованы и не встречавшиеся ранее приспособления. Напротив Царевых ворот построили подвижную осадную башню высотою в 6 саженей (13 м), которая поднялась «выше града Казани». На ней установили 10 больших и 50 малых орудий – полуторных и затинных пищалей.

Стрельцы с высоты этого сооружения, придвинутого к стенам крепости, простреливали стены и улицы Казани, нанося защитникам города ощутимый урон. 31 августа «немчин» Розмысел[36] и его русские ученики, перенявшие у наставникау методы «градского разорения», начали вести подкопы под крепостные стены для установки пороховых мин. Первый подкоп был подведен ими под казанский водяной тайник. 4 сентября в галерею, сделанную под Дауровой башней Казанского Кремля, заложили 11 бочек с порохом. Взрыв не только уничтожил тайный ход к воде, но и серьезно повредил городские укрепления.[37]

Осадная башня под Казанью в 1552 году.

4 сентября 1552 года новым подземным взрывом царские горокопы разрушили «Муравлевы ворота» – ворота Нур-Али. С большим трудом татары, выстроив новую линию укреплений, смогли отбить начавшуюся русскую атаку.

Эффективность таких ударов была очевидной. В борьбе за Казань русское командование решило продолжить разрушение крепостных стен подведенными под них пороховыми минами. В последних числах сентября закончилось изготовление подкопов, взрыв которых должен был стать сигналом к взятию города.

Накануне общего штурма окруженной со всех сторон Казани, 1 октября 1552 года, русское командование направило в город парламентера – мурзу Камая – с последним предложением покориться Москве.[38] Оно было отвергнуто – казанцы решили защищаться до конца, ответив: «Не бьем челом! На стенах и на башне Русь, мы иную стену поставим, да все помрем или отсидимся».

На рассвете следующего дня, 2 октября, русские войска с 7 сторон начали подготовку к штурму крепости. Около 6 часов утра («на первом часу дня»)[39] полки были расставлены на заранее определенных местах. Сотни касимовских татар отвели на Арское поле, чтобы прикрыть тыл атакующих войск. Большие конные отряды. Большую конную рать выслали на Галицкую и Ногайскую дороги против черемисов и ногайцев, небольшие отряды которых еще действовали в окрестностях Казани.

Сигналом к штурму послужили взрывы двух мин, подведенных под стены города при помощи подкопов. В горнах (подземных выработках, где размещаются заряды) заложили 48 бочек «зелья» – около 240 пудов пороха, а затем подорвали их с помощью свечей, догоревших и воспламенивших ведущие к минам пороховые дорожки.[40] Взрывы прогремели ровно в 7 часов утра.

Царь Иван IV, присутствовавший на торжественной литургии в походной церкви, услышав два страшных взрыва, прогремевших с интервалом в 1 минуту, вышел из шатра и увидел летящие в разные стороны остатки крепостных укреплений. Взорванными оказались участки стен между Аталыковыми воротами и Безымянной башней, между Царевыми и Арскими воротами. Крепостные стены со стороны Арского поля были почти полностью разрушены, и русские отряды ворвались в крепость. В первом эшелоне атакующих шла пехота – 45 тысяч стрельцов, казаков и «боярских людей».[41]

Колонны штурмующих сравнительно легко проникли в город, но основная битва разгорелась на кривых улочках татарской столицы. Казанцы отказывались сдаваться и бились насмерть. Одними из наиболее прочных очагов обороны стали главная казанская мечеть на Тезицком овраге и царский дворец, который, по словам А. М. Курского, «бо бе зело крепок, между полат и мечетеи каменных, оплотом великим обтечен».[42] Поначалу все попытки штурмующих прорываться за Тезицкий овраг, отделявший внутреннюю цитадель от городских кварталов, заканчивались неудачей. Русскому командованию пришлось вводить в бой свежие резервы, прибытие которых решило исход битвы за Казань. Прорваться удалось именно у здания мечети. Все защитники ее во главе с верховным сеидом Кол-Шерифом погибли.[43] Последний бой произошел на площади перед ханским дворцом, где собралось около 6 тыс. татарских воинов.

В плен были захвачены казанский хан Едигер-Мухаммед, два его молочных брата и князь Зениет.[44] Других пленных не брали. От русской сабли и бердыша спаслись немногие воины, бросившиеся со стен и бежавшие под обстрелом русской артиллерии. Но лишь некоторым из них удалось выжить, перейдя мелководную речку Казанку и достигнув лесов на Галицкой дороге. Посланная с большим опозданием погоня настигла и уничтожила почти всех последних защитников Казани.[45]

Во время штурма погибло до 20 тыс. татар, всех прочих, как отметил автор одной из псковских летописей, победители «расплениша». По окончании уличных боев пленные были немедленно выведены из Казани. В городе вспыхнули пожары, угрожавшие ему окончательным уничтожением.

После подавления последних очагов сопротивления в Казань через ворота Нур-Али вступил царь Иван Васильевич. Он осмотрел ханский дворец и мечети, распорядился потушить пожары и «взял на себя» пленного Едигер-Мухаммеда, захваченные знамена, пушки и оставшиеся в городе пороховые запасы, «а иного ничего не велел имати».[46] Все остальные ханское достояние, равно как и уцелевшее имущество казанцев, досталось рядовым русским ратникам. По благосклонному соизволению царя воевода М. И. Воротынский водрузил на Царских воротах православный крест. 12 октября 1552 года Иван IV покинул завоеванный город, оставив наместником князя А. Б. Горбатого, в подчинении которого находились воеводы В. С. Серебряный, А. Д. Плещеев, Ф. П. Головин, И. Я. Чеботов и дьяк И. Бессонов.[47]

Коровин П. И. Взятие Казани Иоанном Грозным. Кон. XIX – нач. ХХ в.

Икона «Благословенно воинство Небесного Царя».

Покорение давнего врага Руси – Казанского ханства – стало событием огромного значения, нашедшим отражение и в русской культуре. Помимо знаменитого Покровского собора – храма-памятника этой победе, о знаменательном деянии Ивана Грозного напоминает и икона «Благословенно воинство Небесного Царя» (позднее и более распространенное название – «Церковь воинствующая»).[48]

На иконе изображен исход народа Божьего из града обреченного и горящего (Казань) в новый, Небесный, Иерусалим. Им, в данном случае, представлена Москва. Путников встречает Богородица с Младенцем Иисусом, восседающим на ее коленях. Все едущие и идущие в расположенный в левой части иконы Град Небесный вооружены – это конные и пешие воины, разделенные на три ряда. Во главе всех рядов помещен архистратиг небесных сил – архангел Михаил. Апокалиптические мотивы, безусловно, накладываются на исторические – поход русского войска на Казань в 1552 году. В центре иконы изображен сам государь Иван Грозный в окружении святых, помогавших ему в праведном деле. Есть предположение, что автором иконы «Благословенно воинство Небесного Царя» был протопоп Благовещенского собора Андрей, царский духовник, будущий митрополит Афанасий.

Астраханское взятье

После покорения в 1552 году Казанского юрта возникли благоприятные условия для усиления русского влияния и на сопредельных территориях, прежде всего – в низовьях Волги, где находилось Астраханское ханство. Оно возникло в начале XVI века после окончательного разгрома войском крымского хана Менгли-Гирея Большой Орды (1502 год). Столицей ханства являлся город Хаджи-Тархан (Астрахань). Пользуясь исключительно благоприятным расположением своих владений в дельте Волги, астраханские ханы жестко контролировали торговлю Руси и Казани со странами Востока. Вплоть до завоевания Россией здесь сохранялось рабство и работорговля. Астраханские воины не раз участвовали в походах Крымской и других татарских орд на русские земли. После этих набегов на рынках Хаджи-Тархана продавали захваченных невольников. Однако отношения правивших здесь ханов с Бахчисараем были сложными. Гиреи не раз пытались захватить Нижнее Поволжье. Астраханцы же участвовали в опустошительных ногайских рейдах за Перекоп, разоряя владения властителей Крыма.

В конце 1549 или начале 1550 года служившие Ивану IV казаки первый раз захватили Хаджи-Тархан. Об этом в 1551 году написал московский посол в Ногайской Орде Петр Тургенев: «Да присылал, государь, турецкой царь к мирзе посла своего, Чевушем зовут, сее весны. А сказывают, государь, с тем присылал: в наших, деи, в бусурманских книгах пишется, что те лета пришли, что русского царя Ивана лета пришли, рука ево над бусурманы высока. Уже, деи, и мне от нево обида великая. Поле, деи, все да реки у меня поотымал, да и Дон у меня отнел, да и Озов город упуст у меня доспел, поотымал всю волю. В Азове казаки ево с Озова оброк емлют и воды из Дону пит не дадут… Да ево же, деи казаки Астарахан взяли и какую грубость учинили. Да царя же, деи, Ивана казаки у вас Волги оба берега отняли и волю у вас отняли, и ваши улусы воюют, да у вас же, деи, пришед городетцкие казаки в улусы ваши, воевали, да Дервиша царя Астараханского полонили. И то, деи, вам не соромоту ли учинили, как, деи, за то стать не умеете».[49]

Взятый в плен хан Дервиш-Али бен Шейх-Хайдар (Дербыш), приведенный в Москву, был принят русским царем ласково. Пленному чингизиду Иван Грозный пожаловал в держание город Звенигород.

После этого события изменившейся на Нижней Волге политической ситуацией сумел воспользоваться главный противник плененного хана – царевич Ямгурчи (Емгурчей), пребывавший тогда у черкесов. Осенью 1551 года к Ивану Грозному прибыло его посольство, которое возглавлял Ишим-князь. Послы от имени хана униженно просили московского царя посадить Ямгурчи в Астрахани в качестве своего вассала.[50]

В связи с этим следует отметить, что автором специального исследования об Астраханском ханстве, И. В. Зайцевым, были приведены убедительные доказательства того, что Хаджи-Тархан вскоре после русского взятия был дан во владение некоему хану, имя которого не установлено. «При этом, – пишет исследователь, – победители как-то оформили… обязательства [этого хана], в результате чего Астрахань стала рассматриваться в Москве как владение с правами, близкими к вассальным». Исходя их этого, Зайцев предполагает, что «именно поэтому Ямгурчи в 1551 г. просил Москву о протекторате».[51] С данным утверждением следует согласиться, отметив только, что вполне логичные предположения автора не согласуются с его же (приведенным выше) заявлением о «грабительским набеге казаков» на Хаджи-Тархан в конце 1549 или начале 1550 года. Оформление победителями неких обязательств и передача власти какому-то хану допустимы только в том случае, если поход осуществлялся под началом государевых воевод и от имени царя московского. Это, по-видимому, и имело место в данном случае.

* * *

После постройки в казанских владениях крепости Свияжск (24 мая 1551 года) и вынужденного согласия казанских беков принять вассальную зависимость от Московского государства, стремление нового астраханского хана Ямгурчи укрепить союз и дружбу с Иваном IV упрочилось, но ненадолго. Уже в следующем 1552 году (видимо, после изгнания про-русски настроенного хана Шах-Али из Казани) последовал разрыв: Ямгурчи, нарушив договор с московским государем, оскорбил русского посла Севастьяна Авраамова. Хан выслал доверенного слугу московского государя на каспийские острова в дельте Волги и ограбил посольство. С этого момента союзником астраханского хана становится враждебное Москве Крымское ханство. Неудивительно, что в том же 1552 году Девлет-Гирей прислал Ямгурчи 13 пушек. В Москву этим ханом было направлено требование выплаты больших, чем прежде, поминков, в Крыму расценивавшихся как дань.[52]

Встревоженный наметившимся крымско-астраханским союзом, один из самых влиятельных мирз Ногайской Орды – Исмаил – отправил послов в Москву. Его люди оказались там уже в 1553 году. Они предложили Ивану IV свергнуть Ямгурчи и посадить на ханский престол «царя» Дервиш-Али (Дербыша), в 1537–1539 и в 1549–1550 годах уже занимавшего астраханский престол. Видимо, свою роль сыграли и расчеты на родственную близость: новый претендент был «сестричем» (сыном сестры, племянником по сестре) мирзы Исмаила. После пленения казаками Дервиш-Али сначала недолго жил в России, в Звенигороде, но потом был отдан мирзе Белек-Булату. Теперь же его срочно вызвали в Москву и поставили во главе собранной походной рати.

Ранней весной 1554 года в поход к Астрахани выступило 30-тысячное русское войско Дервиш-Али и князя Юрия Ивановича Шемякина Пронского.[53] Большим полком командовали сам Шемякин и Михаил Петрович Головин, Передовым – постельничий Игнатий Михайлович Вишняков и Ширяй Васильевич Кобяков, Сторожевым – Степан Григорьевич Сидоров и князь Андрей Григорьевич Булгак Барятинский. Отдельным полком шли вятчане с князем Александром Ивановичем Святыней Вяземским и казаки, отданные под начало воеводы Данилы Чулкова.

29 июня московские отряды, придя на Переволоку, находящуюся между Доном и Волгой, выслали вперед отряд под командованием Александра Святыни Вяземского и Данилы Чулкова. Выше Черного острова он столкнулся с астраханским отрядом Салмана (Сакмака), шедшим в «ушкулех проведывати про рать царя и великого князя». Атаковав противника, русские воины разбили его «на голову; и не утек у тех ни един человек, а самого Сакмака жива взяли и иных многих».

Захваченные в сражении у Черного острова пленные, приведенные к князю Шемякину, рассказали, что «Емгурчей царь стоит ниже города Азсторохани пять верст, а в городе, сказали, люди немногие, а все люди сидят по островам». Получив точные сведения о расположении противника, Передовой полк, усиленный отрядами князя Д. В. Гундорова, князя Т. М. Кропоткина и Г. В. Желобова-Пушечникова, выступил на «царев стан», а главные русские воеводы поспешили к оставленной Ямгурчи столице ханства.[54]

2 июля 1554 года войско князя Шемякина подошло к Хаджи-Тархану, защищать который было некому: в городе оставались «люди немногые». Русские отряды высадились выше и ниже крепости и взяли ее в плотное кольцо. Удержаться в плохо укрепленном городе, окруженном лишь камышовым плетнем, засыпанном землей, было невозможно. «И азстороханцы из города побежали, и всесилного Бога помощию, и пречистыя его Богоматери и великих чюдотворцев молением, и царя благочестивого и великого князя Ивана Васильевича вся Русии благородством и твердым с крепостию разума его науком и его царьскым счастием, воеводы его князь Юрьи Иванович Проньской с товарыщи Астороханьское царство и город взяли, и людей пеших поугоняли и многих побили, а иных живых поимали».[55] Не менее успешно действовали воеводы, посланные на «царев стан», находившийся на острове в одном из рукавов дельты Волги (по-видимому, на Царевой протоке). Впрочем, сопротивления русским войскам оказано не было. По словам летописца, «царь того дни перед ними побежал на конех, уведав про рать на Асторохань». Ямгурчи с 20 слугами бежал в Азов, где принял покровительство турецкого султана. Попытка вывезти из обреченного города военное снаряжение не удалась – казаки атамана Федора Павлова захватили «ушкул», на котором быыли обнаружены «набаты (сигнальные барабаны. – В. В.) царевы и пищали».

Новым астраханским ханом, как и предполагали в Москве, стал Дервиш-Али. Власть его первоначально признали 500 князей и мурз и 7000 «черных людей», оставшихся на своих кочевьях. Вскоре обратно вернулся «большой человек» Енгуват-азей, «а с ним многы моллы и азеи и всякых 3000 человек, и правду царю и великому князю и царю Дербышу учинили». Новый хан выполнил главное требование Москвы и освободил русских пленников, пребывавших в рабстве у астраханских татар. Он также обязался ежегодно выплачивать московскому царю дань: 40 тысяч алтын (1200 рублей серебром) и 3 тысячи «рыб» – осетров в сажень.

Через месяц русские полки ушли из Астрахани, оставив в городе отряд под командованием воеводы Петра Дмитриевича Тургенева – наместника при Дервише-Али.[56] Видимо, с этим обстоятельством связаны перемены и в Ногайской Орде, где в феврале 1555 года союзник Москвы, мирза Исмаил, разгромил отряды своего брата, бия Юсуфа, враждовавшего с русским царем. Юсуф погиб в сражении, а Исмаил стал новым ногайским бием. Весной 1555 года хан Ямгурчи, заручившись поддержкой Крыма и Турции, предпринял попытку вернуть престол, дважды нападая на Астрахань. В его войске были не только астраханские и ногайские мурзы, но и турецкие янычары. В апреле 1555 года, во время первого приступа, русским стрельцам и казакам удалось отразить нападение, обратив противника в бегство. В погоню за Ямгурчи ходил сын Дервиша-Али – «царевич» Джан-Тимур (Ентимир), 13 апреля 1555 года известивший об этом русские власти. В мае произошло новое нападение Ямгурчи. Подробные сведения о нем сохранились в сообщении в Москву воеводы Тургенева. На этот раз события приняли неожиданный поворот. Дервиш-Али смог договориться с находившимися в войске противника ногайскими мирзами, сыновьями бывшего бия Юсуфа – Юнусом, Илем (Элем) и Ибрагимом. Они помогли хану разбить отряды Ямгурчи. В благодарность за эту помощь Дервиш-Али «перевез» мятежных ногайцев через Волгу, где «Юсуфовы дети» начали военные действия против союзника Москвы, своего дяди – ногайского бия (князя) Исмаила. На помощь Петру Тургеневу был отправлен отряд стрелецкого головы Григория Кафтырева и казачьего атамана Федора Павлова, которые встретили астраханского воеводу на Волге, по дороге к Москве. Тургенев сообщил Кафтыреву, что Дервиш-Али его «отпустил» от себя и ищет поддержки у крымского хана Девлет-Гирея. Поспешив в Астрахань, Кафтырев нашел город покинутым жителями. Он сумел переслать хану известие о готовности восстановить добрососедские отношения между Москвой и Астраханью и частичном удовлетворении его просьб московским царем. Дервиш-Али решил мириться. На это решение правителя Хаджи-Тархана, несомненно, повлияла и неудачная для крымцев попытка нападения на Русь – по итогам битвы на Судьбищах 3–4 июля 1555 года Девлет-Гирею пришлось бежать в свои улусы.[57] После нормализации русско-астраханских отношений жители вернулись в свой покинутый город, но в марте следующего 1556 года ногайский князь Исмаил известил московское правительство, что Дервиш-Али окончательно изменил России.

Действительно, подстрекаемый новыми союзниками из числа ногайских «Юсуфовых детей» и астраханскими советниками, хан напал на стоявший в Астрахани русский отряд Леонтия Мансурова и вынудил его покинуть территорию ханства.[58] Опасаясь ответных действий со стороны Москвы, Дервиш-Али тогда же обратился за помощью к хану Девлет-Гирею, поспешно приславшему в Хаджи-Тархан небольшой отряд (700 крымских татар, 300 янычар) под началом Атман-Дувана.[59] Этих сил оказалось недостаточно, чтобы успешно противостоять русскому войску, в которое входили стрелецкие приказы Ивана Черемесинова и Тимофея Пухова-Тетерина, вятская рать воеводы Федора Писемского и отряды казаков Михаила Колупаева и волжского атамана Ляпуна Филимонова. Казачий отряд Филимонова, отправленный в поход еще зимой на лыжах, первым подошел к Хаджи-Тархану. Несмотря на то, что у него было всего 500 казаков, Филимонов сумел ворваться в город и нанес тяжелое поражение астраханскому войску. Дервиш-Али бежал, рассчитывая на поддержку союзных ему ногайских мирз. Но «Юсуфовы дети» договорились с дядей Исмаилом и, повинившись перед русскими воеводами, напали на Дервиш-Али. В бою он потерял многих людей и все крымские пушки. Тогда с остатками войска последний астраханский хан бежал к турецкому Азову. После этой победы Астраханское ханство было ликвидировано, а земли в дельте Волги вошли в состав Российского государства. Лаконично, но точно итог закончившейся войны подвел Сергей Михайлович Соловьев, написавший: «Так устья Волги окончательно закрепились за Москвой».[60]

Закономерно, что вскоре после этого, в 1557 году, вассальную зависимость от Москвы признал ногайский бий Исмаил.

Состоявшееся присоединение к Московскому государству Казанской земли (1552), Астраханского ханства (1556) и Ногайской орды (1557) все же не означало полного покорения Среднего и Нижнего Поволжья. Мятежи в этом, тогда еще неспокойном, регионе продолжались всю вторую половину XVI века, отвлекая русские вооруженные силы, крайне необходимые на других рубежах.

Глава 2. Русско-шведская война 1554–1557 гг

Король Швеции Густав I Ваза, пришедший к власти в 1523 году, в конце 40-х – начале 50-х годов XVI века взял курс на военную конфронтацию с Россией. С одной стороны, к этому его побуждало стремление после выхода из Кальмарской унии и восстановления независимости Швеции округлить свои владения за счет восточного соседа.[61] В 1555 году, когда уже вовсю шло военное противоборство с Русским госдарством, шведские послы указывали ливонцам, что «вполне спокойными соседние державы могли считать себя только в том случае, если московские владения будут совершенно отрезаны от моря».[62] С другой стороны, эта война, как указывали еще В. Н. Татищев и С. М. Соловьев, велась за «имя» шведского короля.[63] Густав Ваза, первый король независимого Шведского государства, по мнению царя Ивана Грозного, стоял значительно ниже него. Как и прежде, в Москве шведского короля по статусу приравнивали к новгородскому наместнику, а никак не царю. Вследствие этого все дипломатическое взаимодействие с династией Ваз с русской стороны шло лишь через наместников Великого Новгорода. Шведский монарх справедливо полагал, что такая ситуация сказывается на международном престиже страны и собирался исправить положение дел, вынудив московского царя считаться с собой.

Приняв решение развязать войну с Русским государством, Густав I Ваза начал искать союзников. Однако его попытки организовать антимосковскую коалицию с участием Швеции, Ливонского ордена, Дании и Литвы провалились.[64] По интересному сообщению Б. Рюссова, власти Ордена подталкивали шведского короля к войне с Московским государством, обещав ему помощь и содействие, но затем отказались от своих обязательств: «В 1554 году Беренда Шмертена, орденсфохта и владельца Виттенштейна (Вейсенштейна – В. В.) послали к Густаву, королю шведскому просить короля начать серьезную войну с московитами. То же самое хотел сделать и магистр ливонский. Когда же в 1555 г. король шведский начал войну с московитами, и был уверен, что магистр по обещанию также поможет ему против русских, то магистр и не подумал идти на войну».[65] Несмотря на то, что к началу войны Швеция оказалась в полной изоляции, она все же выступила против Московского государства. В 1554 году «немецкие люди» начали нападать на порубежные места, вызвав протест русских властей. Позднее царь упрекал короля Густава в том, что его «люди, перелезчи за старой рубеж за Саю реку и за Сестрею реку и за иные записные рубежи в перемирных грамотах, земли пашут, и сена косят, и рыбы ловят, а людей наших бьют и грабят, а называют наши земли твоими землями, а рубеж называют в наших погостех, речку Руеть Саею рекою <…> А Мурманской наш данщик Васюнко Конин нам бил челом, что твои люди Нарбатцкие земли сына его до смерти убили и дань нашу взяли с дватцати погостов и вперед нашим данным людем нашие дани давати не велят… А игумен наш Святого Чюдотворца Николы, что на Печенге против Варгана и тот нам бил челом, что твои подовластные люди на него ся хвалят убивством и хотят монастырь наш разорити».[66]

Полный разрыв отношений между двумя странами связан с задержанием в Выборге и арестом в Стокгольме русских купцов и «земца» Никиты Кузьмина – посланника новгородского наместника, князя Д. Ф. Палецкого, отправленного в Швецию с жалобами на участившиеся нападения «немецких людей». Перешедшие границу шведские отряды начали «нашим порубежным людем многие насилства учали делати розбои и татбами и бои и грабежи, и многие села и деревни и хлебы пожгли и многих людей до смерти побили, и через Саю реку и через Сестрею реку и через иные старинные рубежи, которые писаны во княж Юрьеве грамоте и во княж Магнушеве грамоте,[67] через те все старинные рубежи перелезчи в наши во многие земли и в воды вступались, а назвали те наши земли и воды твоими землями».[68] Сообщивший о произошедшем в Москву Д. Ф. Палецкий в январе 1555 года получил царскую грамоту, содержавшую повеление направить за рубеж, в Выборский уезд войска, усилив их земцами и «обидными людьми», «а велети им над немцы учинити по тому ж, како они над нашими людьми чинили, а за грабежы бы свои взяли гораздо, вдвое и втрое».[69] Однако противник ожидал ответных действий с русской стороны и сумел подготовиться к отражению нападения. В боях на границе шведы разбили отряд Ивана Бибикова, в который входили, как того потребовал царь, преимущественно местные ополченцы – «земцы и черные люди».[70] Несмотря на эту победу, начинать широкомасштабные военные действия противник не спешил, сосредоточивая силы в г. Або (Турку). Только в конце лета – начале осени 1555 года части армии и флота под командованием адмирала Якоба Багге выступили в поход. Шведы намеревались, воспользовавшись внезапностью нападения, захватить русскую крепость Орешек, развернув затем наступление на новгородском направлении.[71]

Однако начатая шведами подготовка к нападению на Орешек не осталась незамеченной русскими воеводами. Еще 14 августа 1555 года новгородский наместник, князь Палецкий, сообщил царю, что «збираются свийского короля немецкие люди в Выборе, а хотят быти на царевы и великого князя украины». На русско-шведскую границу немедленно двинулись крупные силы. К Орешку выступило войско князя А. И. Ногтева и П. П. Головина. Большая часть этой рати должна была встать в Кипенском погосте, а отдельный отряд под командованием Головина предназначался для усиления гарнизона Орешка. Рать во главе с З. И. Очиным-Плещеевым направили к Кореле. Новгородское ополчение, которым командовал сам князь Палецкий, должно было стоять на левом берегу Невы, прикрывая подступы к городу от возможного нападения шведских отрядов.[72]

Вскоре начались военные действия. Русские войска успели усилить гарнизон Орешка, перебросив туда значительные подкрепления. В источниках сохранилось упоминание о присутствии в крепости во время осады воеводы «Петра Петрова» – несомненно, П. П. Головина, направленного туда из состава Большого полка А. И. Ногтева.[73] В сентябре 1555 года шведские войска, поддерживаемые флотом, начали осаду Орешка: «пришед Яков (адмирал Якоб Багге. – В. В.) от Выбора сухим путем на конех, и пешие с ним люди были многие, а в бусех с моря Невою пришли в то же время с нарядом многие же люди к Орешку же; и по городу из наряду били, и землю воевал, а стоял под городом три недели; а в городе был тогды Петр Петров».[74] Другие неприятельские отряды «приходили х Кореле и многие села и деревни жгли и людей многих до смерти побили, а иных в полон имали». Один из них, пытавшийся переправиться через Неву «на Ноугородскую сторону», был разбит Сторожевым полком С. В. Шереметева.[75]

Начавшееся в октябре контрнаступление войска кн. Ногтева и Плещеева, к которому присоединилась часть новгородского гарнизона под командованием Шереметева, вынудила шведское командование снять осаду Орешка и отойти к своей границе.[76] Во время преследования отступающего противника русские «загоны» смогли захватить неприятельский корабль: «И воеводы на них приходили, князь Андрей да Захарьи, в загонех у них людей побивали да взяли у них бусу одну, – на ней было полтораста человек да четыре пушки, и людей всех побили и поимали, а не утек у них нихто ис той бусы». Вблизи рубежа произошло столкновение шведских арьергардов и русского Передового полка, закончившееся неудачно для русских. Московским и новгородским воинам пришлось отступить, так как «не в меру были им [немецкие] люди». Однако число погибших в этом бою было невелико. Как отмечено в летописи, «на обе стороны мертвых от стрел и от пищалей человек по пяти, по шти».[77]

Ответные действия русского командования не заставили себя долго ждать. В Новгороде сосредотачивалась армия под командованием князя П. М. Щенятева. Мобилизации подлежали и служилые люди Новгородского уезда. 1 ноября 1555 года царь направил Д. Ф. Палецкому требование собрать на службу помещиков и земцев со всех пятин и городов Корелы, Орешка и Ямы «на Николин день осенний» (6 декабря).[78] Согласно разработанному в Москве плану предстоящей операции, поход против Швеции должен был осуществиться зимой 1555/1556 годов.

Распоряжение об этом походе было отдано 9 ноября 1555 года. Из Новгорода войско князей П. М. Щенятева и Д. Ф. Палецкого, насчитывавшее не менее 20–25 тыс. человек, выдвинулось 26 декабря. А уже 20 января 1556 года их полки, перейдя шведский рубеж у Смолина и Лебежья, начали наступление на Выборг. Помимо воинов русской поместной конницы, в нем участвовали отряды астраханских, казанских и касимовских татар, стрелецкие подразделения из Москвы, Новгорода, Белой, Опочки, Великих Лук, Пупович, Себежа, Заволочья, Велижа.[79] Еще до начала Выборгского похода, в Швецию было отправлено предложение о проведении мирных переговоров. Эта грамота «пришла в Выбор за две недели до Рождества Христова, и отписали из Выбора державцы его Аврам с товарищи ко князю Дмитрию Палетьцкому, что ходил войною Яков Баг воевати без королева ведома, да писал похвально, каке воеводыв от него дрогнули, а про съезд (намечавшиеся на границе переговоры. – В. В.) ничего не именовал».[80] Уклончивый ответ шведских властей и их отказ выслать представителей на переговоры сделали ответный удар русских войск неизбежным. О якобы самовольных действиях Якоба Багге позднее писал и король Густав I Ваза, утверждавший в одном из своих посланий, что на Орешек «тот Яков ходил без нашего ведома и не по повелению».[81]

Во время Выборгского похода в распоряжении войска находилось всего 8 небольших орудий (3 «полуторные» и 5 «девятипядных» пищалей) и по 100 ядер к каждому из них – явно недостаточно для правильной осады мощной крепости. Возможно, в походе участвовал новгородский «наряд» или его часть, однако тот факт, что многие новгородские пушкари были взяты в «поддатни» (помощники) к московским пушкарям, делает такое предположение маловероятным.[82]

Несмотря на то, что под Выборгом русская рать простояла всего 3 дня, поход можно признать удачным. Отступив от этой крепости, царские войска прошли вдоль р. Вуоксы, сжигая расположенные по ее берегам селения, и только потом вернулись на свою сторону границы. Сохранился подробный рассказ об этом походе, закончившемся полным разорением всего порубежного края: «Того же году, месяцу февраля 7 день, приехал от воевод из немецкие земли Шемяка князь Дмитрей Гагарин,[83] а от царевича[84] Уразлый-мырза Конбаров, и сказывали: как воеводы пришли за рубежь в Смолино и в Лебежье, и послали воевати по обе стороны, и к городу х Киновепи[85] послали же, и из города немцы побежали, а город зажгли, и воеводы за ними послали и многых». В ходе преследования погибло немало шведов, а в Киновепи (Кивинеббе) победители захватили семь пушек. Кроме артиллерии русским достались и другие трофеи: «рухлядь всякую многую имали, и город до основания сожгли, а сами пошли к Выбору, воюючи по обе стороны». Новое столкновение произошло в окрестностях Выборга: «И не доходя до Выбора за 5 верст, встретили немцы конные и пешие и пришли на яротоульской полк, – а в ертоулех были князь Никита Примков-Ростовьской да Федор Пушкин, – и Федора с коня збили и ранили добре, а князя Никиту ранили же, и полк яртоульской потоптали». На выручку разбитым авангардным частям поспешили другие русские войска. Первым к месту боя подоспел Передовой полк С. В. и Н. В. Шереметевых, составленный из новгородского и ивангородского ополчений. Он контратаковал увлекшихся преследованием шведов и опрокинул их.[86] Противник поспешно отступил назад, соединившись с основным своим силам. «И которые пришли на яртоульской полк, – записал летописец, – тех побили немцов и гонили их с версту по гору; а тут у них конные и пешие многие с пищалми стоять в каменье, приезд к ним тесен; и тут ранили воеводу Никиту Васильевича Шереметева». В сражение втягивались все новые и новые отряды и полки. С фронта позиции ожесточенно сопротивляющихся шведов атаковала татарская конница царевича Кайбулы Ахкуйбековича, с фланга неприятелей обошел Полк правой руки воеводы И. В. Меньшого Шереметева, который «пришел на них от города от Выбора; и побили их тут на голову и гоняли по самой Выбор и многих живых поимали королевъскых дворян».[87] В этом сражении, по одним сведениям, погибло 5 дворян и 80 кнехтов, по другим – 4 офицера и 111 кнехтов.[88]

Одержав победу, «воеводы пришли всеми полкы к Выбору и велели князю Григорью Путятину по городу из наряду бить да голове стрелецкому Тимофею Тетерину с стрелцы;[89] и стояли под городом воеводы три дни, из города вылазити прямо на полкы не дали, побивали из наряду и ис пищалей». Начиная осаду, большие воеводы направили «за Выбор верст со сто в Лавретцкой погост» отряды под командованием голов Б. Ю. и В. Ю. Сабуровых, И. Шарапова Замыцкого и В. В. Разладина «и иных многих голов». Им предстояло встретить большой шведский отряд (800 человек), шедший из Стокгольма («Стеколни») к Выборгу «от короля». Обнаружив противника, русские атаковали его у Лаврецкого погоста и разбили.[90] Разорив все окрестные места, отряды Сабуровых, Шарапова Замыцкого и Разладина разделились на «загоны», которые «полону поимали безчислено и пришли к воеводам здорово». На третий день осады Выборга московское войско отступило от крепости и пошло на р. Вуоксу «и к городу к Дощаному посылали головы Семейку Вешнякова да Никиту Новокрещенова и иных многых голов, и немцы вышли из города. И тут воевали по обе стороны Воксы-рекы и посылали воеводы головы з детми з боярскыми и атаманов с казакы и головы с татары и сотники от голов с стрелцы, и воевали, многое множество поимали полону: купили полон в гривну немчин, а девка в пять алтын; и вышли на Корельской рубеж, дал Бог, здорово со всеми людми».[91] Разорение, постигшее Западную Карелию и Южную Финляндию, вынудило шведские власти начать поиск мирных решений разгоревшегося вооруженного конфликта.

В июне 1556 года, опасаясь нового, еще более опустошительного вторжения московских войск, Густав I Ваза направил в Россию посланника К. Юханссона (Кнута Иванова). В русскую столицу он прибыл 27 июля, доставив Ивану IV послание своего короля с предложением начать переговоры о мире. Царь согласился принять шведских послов, направив им «опасные» грамоты. В феврале 1557 года посольство, возглавляемое Стеном Эрикссоном Лейонхувудом и Лаурентиусом Петри Нерициусом, архиепископом Упсальским,[92] прибыло в Москву. С русской стороны в переговорах участвовали новгородский наместник князь Михаил Васильевич Глинский, дворецкий Алексей Данилович Плещеев, окольничий Алексей Федорович Адашев и дьяк Иван Михайлов (И. М. Висковатый).

По условиям мирного договора, заключенного 21 марта 1557 года, между Швецией и Московским государством устанавливалось перемирие на 40 лет – «от Благовещеньева дни лета 7065-го до Благовещеньева ж дни 7000 сто пятого». Русско-шведская граница восстанавливалась по старому ореховскому рубежу, определенному еще в 1323 году: «А земли бы и воды велел розъехати по старым докончалным грамотам княжь Юрьевым с Магнушем королем». Шведы вернули все захваченные ими приграничные территории и русских пленных, шведские пленные подлежали освобождению за выкуп.

С результатами войны 1554–1557 годов связано начатое вскоре шведами большое крепостное строительство в пограничных городах. Серьезной рекнструкции подверглись даже укрепления Выборга. Вместо деревянных стен с восточной и северной стороны здесь были построены каменные, затем надстроили башню Святого Олафа, ставшую главным артиллерийским сооружением города, державшим под прицелом своих орудий оба пролива и подходы к Выборгу с северо-западной и приморской сторон.[93] Своевременность этих мер подтвердили последующие события.

Глава 3. Войны России с Крымом и Турцией во второй половине XVI в

Успешные действия Московского государства против Казанского и Астраханского ханств, упрочение русского влияния в Ногайской Орде не могли не встревожить правителей Крыма и Турции, видевших в завоевательных планах царя Ивана Васильевича несомненную угрозу своему господству в южнорусских степях. Начало войны несколько задержала очередная усобица в Крыму, хотя летом 1550 года русским воеводам дважды – в июле и в августе – приходилось выходить в Поле, чтобы предотвратить нападения крымцев на северские, рязанские и мещерские места.[94] Осенью 1550 года крымское войско, опередив действовавшие с ним заодно ногайские отряды, напало на русское пограничье (на белевские места и «карачевское подлесье»), стремясь ослабить военное давление Москвы на Казань. Атака была отбита, но в декабре 1550 года к подвергшемуся нападению участку границы спешно перебросили воевод с отрядами детей боярских из Мещевска, Серпейска и Мощина, усилив стоявшие здесь полки.[95] Русскому командованию удавалось в этот период контролировать ситуацию на «украйне», предотвращая даже крупные вторжения. В августе 1550 года на рязанские и мещерские места шли войной 30 тысяч крымских татар, против которых «на Поля» выступило войско под командованием князя Семена Ивановича Микулинского. Не принимая боя, противник ушел обратно в степь. Положение резко ухудшилось после прихода к власти в Бахчисарае Девлет-Гирея, при помощи турок овладевшего Крымским ханством в 1551 году.

Несмотря на тяжелую войну с Казанью, постоянная угроза нападения крымских отрядов вынуждала русское правительство укреплять южную границу, чтобы сделать ее недоступной для врага. С этой целью в апреле 1551 года на р. Проне было начато строительство нового города Михайлова, ставшего важным звеном в линии русских укреплений. Крепость здесь строили рязанский наместник князь А. И. Воротынский и М. П. Головин.

Последующие события показали, что опасения московского правительства были не напрасными. Летом 1552 года началось вторжение крымских войск – в свой первый поход на Русь двинулся хан Девлет-Гирей. Победа в Казани партии враждебной Москве влекла за собой неизбежный ответный удар. Стараясь предотвратить завоевание Казанского юрта Россией, крымский хан направил войска к ее границам.

Московское правительство получило несколько предупреждений о готовящемся нападении и успело подготовиться к нему. Вражеская армия первоначально шла Изюмским шляхом к рязанским местам, чтобы прорваться уже хорошо известным татарам путем к Коломне. Об этих замыслах сообщили русские разведчики (И. Стрельник, А. Волжин и В. Александров).[96] Однако Девлет-Гирей, узнав, что Иван IV с большей частью своих войск ожидает его под Коломной, резко изменил планы и повернул к Туле.[97] Впрочем, особого влияния на ход боевых действий это не оказало. Собранную для похода на Казань рать развернули для встречи Девлет-Гирея, границу перекрыли по всей ее длине, русские полки были готовы помочь любому из южнорусских городов, подвергшемуся нападению.

Первое сообщение о вступлении крымских войск в русские пределы пришло в Коломну, где находился царь и главные воеводы, 21 июня. В этот день к Туле подошли передовые татарские отряды, численность которых не превышала 5 тысяч человек. На помощь находившемуся там воеводе Г. И. Темкину-Ростовскому немедленно были двинуты полки из Каширы (князей П. М. Щенятева и А. М. Курбского), Ростиславля (князей И. И. Пронского и Д. И. Хилкова) и села Колычева (князя М. И. Воротынского). В общей сложности они насчитывали 15 тыс. человек.[98] В Коломне стало известно, что к Туле в ночь с 21 на 22 июня подошли еще 7 тысяч татар, а 22 июня «пригнал с Тулы гонец», сообщивший о появлении у города Девлет-Гирея, в войске которого был «наряд многий» и «янычане» (турецкие янычары).[99] Иван Васильевич направил за Оку войска под командованием князя И. Ф. Мстиславского, а сам во главе Царского полка и новгородской рати перешел к Кашире.

Тем временем татары начали штурм Тулы, стараясь захватить город до подхода к нему русской армии. «Июня 22, в среду, в первом часу ночи, – сообщает летописец, – пришел царь (Девлет-Гирей – В. В.) к городу х Туле с всеми людми и с нарядом да приступал день весь и из пушек бил по городу и огненными ядры и стрелами стрелял на город, и в многых местех в городе дворы загорелися, и в те поры царь велел янычаном турецкого салтана приступати многым людем». Обороняющиеся с большим трудом отбили неприятельский приступ. На утро бой должен был возобновиться. Однако защитники Тулы, узнав о приближении посланных им на помощь полков, утром 23 июня внезапно атаковали крымский стан. В сражении под стенами города пал шурин «крымского царя» князь Камбирдей, в руки русских воинов попала вся турецкая артиллерия. «И в тот час, – писал, славя победу тулян, летописец, – нечестивый царь Девлет-Гирей крымьской побеже от града с великим срамом».[100]

Неудачное для крымцев нападение на Тулу во многом предрешило судьбу Казани, павшей 2 октября 1552 года. Однако частые мятежи и восстания в Казанской земле заставляли московское правительство держать там значительную военную группировку. Это ослабляло боевые возможности русской армии, вынужденной в борьбе с крымскими татарами ограничиваться стратегической обороной южных рубежей. В эти годы к югу от Оки строились новые города. В 1553 году в мещерских местах на р. Шача (приток р. Цны) Б. И. Сукиным был поставлен город Шацк.[101] Он закрыл врагу проход на Русь к мещерским и рязанским местам через так называемые «Шацкие ворота». В 1554 году на р. Шивороне, на месте древнего Дедославля, князь Д. М. Жижемский построил город Дедилов, призванный оберегать тульские места от приходивших по Муравской дороге татарских отрядов. Весной 1555 года М. П. Репнин и Г. И. Нагой возвели на р. Нугрь город Болхов, прикрывший подвергавшиеся частым неприятельским вторжениям белевские, козельские и мценские места. Первоначально новый город на Нугри в документах именовался «Нугрь», и только с осени 1556 года он получил название «Болхов». Летом – осенью 1557 года на р. Хупте у Рясского поля был построен еще один город – Ватман, затем переименованный в Ряжск. Возведением этой крепости руководил М. И. Колычев. Благодаря постройке Ряжска русское правительство надеялось более надежно прикрыть Рязанскую землю.[102] Постепенно граница Руси с «Полем» отодвигалась дальше на юг, высвобождая для хозяйственной деятельности обширные черноземные пространства. Здесь, вдали от укреплений «Берега» и старых приокских городов, тактика предупреждения татарских нападений была иной. При сохранении старого рубежа обороны, служившего для защиты центральных уездов страны, отныне предполагались решительные действия воевод на «Поле» для перехвата шедших на Русь крымских отрядов. Теперь более важная роль в борьбе с татарским «загонами» отводилась казакам – непримиримым врагам татар. О движении крупных войск противника казачьи атаманы старались как можно быстрее сообщить русским воеводам, встречавшим врага на подходе к границе. В 1557 году воеводы доходили уже до «усть Ливен» и «усть Ельца», правда, затем поспешно возвращались к Туле и Михайлову.[103]

Заслуживает внимания предпринятая в 1555 году попытка атаковать противника на его территории после срыва в мае этого года мирных переговоров с Девлет-Гиреем. Иван IV послал на Мамай-луг на «крымские стада» войско под командованием боярина И. В. Шереметева и окольничего Л. А. Салтыкова.[104] В поход выступили большие силы, включающие «московских городов выбор», отряд из двора удельного князя В. А. Старицкого, всех северских помещиков и смоленский «выбор» лучших людей и слуг. При обозе находился небольшой стрелецкий отряд и служилые казаки. От участия в походе освободили только детей боярских «казанские стороны». Власти не хотели ослаблять свои вооруженные силы на востоке: на территории завоеванного ханства продолжалось восстание «луговых людей», отряды которых нападали на русские гарнизоны в казанских городах, на нижегородские и муромские места. В 1555 году в Поволжье против мятежников было отправлено войско боярина И. Ф. Мстиславского.

Собранное в Белеве 13-тысячное русское войско И. В. Шереметева и Л. А. Салтыкова вышло в поход на крымские владения 2 июня 1555 года. Дворян и детей боярских в поход выступило около 4 тыс. человек, казаков и стрельцов – около тысячи, боевых холопов и «кошевых людей» – 7 тыс. человек.[105] Из них в прошедшей затем битве на Судьбищах погибло около 5 тыс. военных слуг.

Составленная из трех полков русская рать шла на юг Муравским шляхом.[106] В верховьях рек Мжи (приток р. Северский Донец) и Коломака (приток р. Ворсклы), где войско должно было соединиться с отрядом почапского наместника И. Б. Блудова, воеводы узнали, что «царь крымской Донец перелез со многыми людми, а идет к резаньским и х тульским украйнам». Об этом сообщили казаки станицы Л. Колтовского – Б. Микифоров и Шемятка, а также «сторож от Святых гор» И. Григорьев.[107] В войске Девлет-Гирея, двигавшемся к русским границам, находились подразделения янычар (по сомнительному утверждению А. М. Курбского, они насчитывали 10 тыс. человек[108]) и турецкие «делы» – пушки.

Определив маршрут движения татарского войска, русские воеводы разделили свою рать на две части. Отряд численностью 6 тыс. воинов под командованием голов Ш. В. Кобякова и Г. В. Желобова атаковал и захватил «царев кош» (крымский обоз).[109] Второй отряд, в котором насчитывалось 7 тыс. служилых людей во главе с самим Иваном Васильевичем Шереметевым, пошел прямо на главные силы противника, несмотря на подавляющее численное превосходство татар: крымский «царь» вел 60 тысяч воинов. Русские воеводы рассчитывали застать врага в «войне», но Девлет-Гирей, узнавший о сосредоточении на границе крупных сил неприятеля, не стал распускать свои отряды для разграбления пограничных селений, а повернул обратно в степь. Таким образом, русской рати пришлось встретиться в открытом бою со всей крымской армией, озлобленной неудачей и потерей «коша». 3 июля 1555 года у урочища Судьбищи, в вернем течении реки Любовша, началось тяжелое двухдневное сражение.[110] В ходе этой битвы войско И. В. Шереметева потерпело поражение. Однако часть русских отрядов, которыми командовали воеводы А. Д. Басманов и С. Г. Сидоров (остатки Передового и Сторожевого полков численностью ок. 2 тыс. человек), устояла и, отступив в дубраву, где находился обоз, укрепилась («осекошася») в ней. Туда же пробились уцелевшие воины из других отрядов и полков. Они успешно отразили все крымские атаки, продолжавшиеся до глубокого вечера. Опасаясь подхода русских войск, шедших к месту боя от Тулы, Девлет-Гирей прекратил сражение и ушел за р. Сосну.

Несмотря на поражение русских в битве на Судьбищах, в Крыму и в Москве, поход Девлет-Гирея на Русь считали неудачным. Основанием для этого служила не только обидная для ханской чести потеря «коша», но и отступление татарского войска без добычи и «полона».[111]

В 1556 году русские войска нанесли по Крымскому юрту ряд небольших, но болезненных ударов. Первым отличился отряд служилых казаков атамана М. Грошева. Посланный в «Поле», он наголову разгромил встреченных там крымчан. Затем на Днепр было направлено войско головы Матвея Ивановича Дьяка Ржевского, к которому присоединился отряд запорожских казаков из Канева численностью в 300 человек. На легких речных кораблях, изготовленных на реке Псел, московские и запорожские воины спустились вниз по Днепру. В низовьях этой реки они разорили окрестности турецких крепостей Ислам-Кермена и Ач-Кале (Очакова), на обратном пути отбили нападение преследовавшего крымского войска и благополучно вернулись назад, пройдя к своим границам по литовской стороне Днепра.

Одновременно с войском Ржевского на Дон были посланы Данила Чулков и Иван Мальцев. Спустившись к Азову, русские воеводы уничтожили небольшой, насчитывавший 200 человек крымский отряд и, захватив «языков», с важными сведениями вернулись обратно.[112] В том же году впервые атаковали Крымское ханство донские казаки. Их походное войско во главе с атаманом Михаилом Черкашенином на стругах пересекло Азовское море и разорило окрестности Керчи. Двух захваченных во время похода «языков» (татарина и турка), вернувшись на Дон, казаки прислали в Москву.[113]

Неожиданное продолжение имел союз Москвы с запорожскими казаками, образовавшийся во время похода Матвея Дьяка Ржевского к Ислам-Кермену и Очакову. В 1556 году к Ивану IV был прислан участвовавший в этом походе атаман Михаил Ескович, от имени каневского старосты, князя Дмитрия Ивановича Вишневецкого, оставившего литовскую службу, просивший московского государя принять под свою руку устроенное им казачье поселение на о. Хортица.

На Днепр были срочно отправлены дети боярские Андрей Щепотев, Нечай Ртищев и принятый на государеву службу атаман Михаил Черкашенин. Они везли запорожским казакам щедрое царское жалованье и «опасную» грамоту их предводителю, которого московские власти звали к себе на службу. 16 октября 1556 года русские посланцы вернулись обратно с обнадеживающим сообщением о том, что Вишневецкий «пошел воевать крымские улусы, <…> служа царю и великому князю».[114]

Бои шли и в «Поле». Там продолжал действовать Матвей Иванович Дьяк Ржевский и казачий голова Юрий Михайлович Булгаков, отряд которого доходил до реки Айдар, удаляясь от своих границ на расстояние более 300 верст. Оба воеводы вели активную разведку, сообщая в Москву точные и свежие сведения о противнике. В октябре 1556 года именно от присланных Матвеем Дьяком Ржевским и Юрием Булгаковым крымских языков Иван IV узнал, что «царь» Девлет-Гирей «людей всех роспустил, а самому царю и болшим людем не бывать никуды». В «войну» на Русь пошли за «полоном» из улусов лишь небольшие загоны «человек по сту и по полутораста, а с ыными двесте, а с ыными по пятидесяти». Большой опасности такие нападения не представляли, поэтому, получив донесения Ржевского и Булгакова, царь приказал отвести полки из Калуги, Воротынска и Козельска и «из украинных городов болших воевод», оставив на рубеже «для малых людей прихода» небольшие заградительные отряды в Калуге, Болхове, Мценске, Корачеве, Дедилове, Пронске и Михайлове.[115]

Девлет-Гирей был встревожен активностью русских воевод в «Поле», наметившимся союзом Москвы с запорожцами и нападением донских казаков на восточное побережье Крыма. Через русского посла Дмитрия Давыдовича Загряжского он сообщил Ивану Васильевичу о намерении возобновить мирные переговоры с Россией, отпустив пленных, захваченных в Судьбищенской битве.

Однако мирные предложения крымского хана не распространялись на запорожцев. Весной 1557 года Девлет-Гирей, не прекращая переговоров о мире с Москвой, с большим войском атаковал казачий городок на Хортице. 24 дня татары пытались овладеть островом, но, потерпев поражение, отошли «с великим срамом». Д. И. Вишневецкий, рассчитывая на помощь и поддержку, поспешил сообщить о своей победе русскому правительству. Однако московский царь, потеряв интерес к продолжению военных действий против Крыма, уже начал подготовку к войне за Ливонию. Вишневецкому пришлось очистить Хортицу, передать Черкасы и Канев литовцам и уйти в Москву, где он был щедро пожалован, получив во владение город Белев «с пригородками и со всеми вотчинами и волостми, да и во иных градех дал ему [государь] многие села подклетные».[116]

Начавшаяся Ливонская война отвлекла силы Московского государства на прибалтийский театр военных действий. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться крымский хан, в январе 1558 года пославший на Русь войско под командованием «царевича» Мухаммед-Гирея. Набег произошел в то время, когда московские полки пересекали немецкие рубежи.

Вероломное нападение крымцев вынудило русское правительство принять ответные меры. На р. Псел, в месте впадения ее в Днепр, построили крепость («Псельский город»), ставшую опорным пунктом в возобновившихся военных действиях против Крыма.[117] Тогда же в Москве вспомнили об отозванном с Днепра на Русь князе Вишневецком. В январе 1558 года его вновь отправили на Днепр, «на Хартущу» (Хортицу), поставив задачу укрепиться в Запорожье и атаковать татарские и турецкие владения. Войско Вишневецкого усилили отрядами испытанных русских «полевых» командиров – И. Ушакова Заболоцкого, Д. Г. Чулкова, Ш. В. Кобякова, М. И. Дьяка Ржевского, А. Щепотева, М. А. Павлова, В. Тетерина, а также несколькими приказами московских стрельцов, и, по-видимому, служилыми казаками.[118] Позднее к Дмитрию Вишневецкому присоединился князь А. Зайцев-Вяземский.

Русские и черкасские (запорожские) полки, уничтожая татарские поселения и отряды, вновь прошли вниз по Днепру вглубь неприятельских владений и, считанных верст не дойдя до Перекопа, вернулись к Монастырскому острову, превращенному Дмитрием Вишневецким в новую запорожскую крепость. 12 июня 1558 года (по другим сведениям – 12 июля 1558 года), находясь в походе под Ислам-Керменом (современный украинский город Каховка), Вишневецкий и Вяземский направили в Москву бежавшего из плена касимовского татарина Кочеулая Бастановца Сенгильдеева, сообщившего о готовящемся новом крымском походе на русские «украйны».[119] («A сказал тот полененик, что он выбежал ис Перекопи, тому в четверг три недели минуло, июля в 8 день. А как он побежал ис Перекопи, а крымской царь со всеми людьми готов в Перекопи, а к турскому царю просить людей послал же. И как турской царь людей ему пришлет на помощь, и тогда крымской царь хощет итти на государевы украины, а того-де не ведомо, на которые места»).[120]

Военные действия продолжались и в 1559 году. В поход, «промышляти крымские улусы», было отправлено 8-тысячное войско Д. Ф. Адашева, а Вишневецкий во главе 5-тысячной рати ходил к Азову. Он должен был на построенных для него кораблях выйти в Азовское море и нанести удар по восточному побережью Крыма, облегчая действия второй русской рати, выступившей вниз по Днепру для нападения на западный Крым. В низовьях Дона Вишневецкому приказали соединиться с отрядом царского постельничего И. М. Вешнякова. Главной целью этой экспедиции являлось так и не осуществившееся строительство на Дону русской крепости. Вместе с казаками Михаила Черкашенина воевода разгромил на реке Айдар татарский отряд в 250 человек, шедший в Казанскую землю, но по неизвестным причинам на Керчь не пошел и вернулся в Москву. С Вишневецким к царю приехал черкесский князь Ичурук, просивший Ивана IV взять Черкессию (современная Адыгея) под свою руку.[121]

Главным событием 1559 года стал Крымский поход окольничего Даниила Адашева. В нем приняли участие опытные военачальники: Ширяй Кобяков, стрелецкий голова Яков Бундов (в Большом полку), Игнатий Ушаков Заболоцкий и Матвей Дьяк Ржевский (в Передовом полку), почапский наместник Артемий Игнатьев и стрелецкий голова Василий Пивов (в Сторожевом полку). Рать была сосредоточена в новом Псельском городе, откуда, спустившись вниз по Днепру, вышла в Черное море. Внезапной атакой московским воеводам удалось захватить под Очаковым большой турецкий корабль, еще один был взят на «Чюлю-острове».[122] Нападение русской речной флотилии застало врасплох крымского хана. Высадившись на западном побережье Крыма, Адашев разгромил посланные против него татарские отряды и, освободив множество русских и литовских полонянников, благополучно вернулся к Монастырскому острову.[123]

Нападения татар на приграничные места не прекращались ни в этот, ни в последующие годы. Крымские набеги серьезно затрудняли действия русских войск в Прибалтике, оттягивая значительные силы на южные рубежи, которые не удавалось надежно прикрыть. Не удалось отвлечь врага и несколькими ударами, нанесенными по его территории князем Вишневецким со стороны Черкессии, вступившей в союз с Россией.[124] Отдельные татарские отряды прорывались через русские границы в 1559 и 1560 годах. Руководил этими нападениями на русскую «украйну» мурза Дивей. Первый свой удар он направил на Рыльск, уничтожив посад, но городом, где отбивались от татар рыльский наместник, князь Василий Иванович Елецкий, и воевода Петр Дмитриевич Тургенев, овладеть не смог.[125] В августе того же года отряды Дивей-мурзы (ок. 3 тыс. человек) прорвались «на Потегу» – т. е. через Потежский лес, тянувшийся между Тулой и Зарайском по левому берегу реки Осетра. Русские войска, вышедшие в погоню за уходившим в степь врагом, настигли татар на Дону, но Дивей-мурза приказал перебить «полон» и сумел оторваться от погони. В июле 1562 года последовало новое нападение. В ходе него 15-тысячное войско Девлет-Гирея выжгло посады и разорило окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова, Черни и Белева. В июле, изменив Москве, вернулся на службу к польскому королю предводитель запорожских казаков князь Вишневецкий.[126] Позже, во время похода в Молдавию, он был взят в плен, выдан турецкому султану и в октябре 1563 года казнен в Стамбуле – князя сбросили с крепостной стены на крюке, засаженном под ребро. В таком состоянии предводитель казаков жил еще 3 дня, пока турки не расстреляли Вишневецкого из луков.

В 1563 году 10-тысячное татарское войско приходило к Михайлову. Командовали им «царевичи» Мухаммед-Гирей и Алды-Гирей и Дивей-мурза, чьи загоны приходили на делиловские, пронские и рязанские места. В том же году Иван IV приказал оставить и разорить Псельский город, существование которого беспокоило не только крымского хана, но и литовскую, и польскую сторону.[127] Это стало вынужденным действием. Война в Ливонии затягивалась, поэтому московский царь решил без особой необходимости не раздражать Девлет-Гирея. Оборона южной границы принимала пассивный характер. Существовавшие небольшие порубежные крепости не могли полностью защитить страну от вражеских нашествий. По этой причине в бассейне реки Упы было построено несколько новых городов: «город на Плове» (1560), «город на Солове» (1562), Крапивна (1562). Весной 1563 года на реке Зуше был восстановлен Новосиль.[128] Предпринятые меры оказались своевременными – очень скоро обстановка на этом рубеже резко обострилась.

Настоящее нашествие обрушилось на Рязанскую землю осенью 1564 года. 60-тысячная крымская армия во главе с самим Девлет-Гиреем и двумя его сыновьями три дня (по другим сведениям – четыре) «приступала» к Рязани (Переяславлю Рязанскому). И хотя горожанам удалось отбиться с помощью оказавшихся в своих рязанских поместьях и севших в осаду воевод А. Д. и Ф. А. Басмановых, однако татары сильно разорили окрестные места: «многие волости и села повоевали меж Проньска и Рязани по реку по Вожу, а за город до Оки-реки до села Кузминского».[129]

Пробыв в Рязанской земле 6 дней, крымцы отошли в степи. Позже один из татарских отрядов под командованием «ширинского князя» Мамая численностью около 4 тыс. человек от рубежа вернулся, но был разбит войсками А. Д. Басманова и пришедшего к нему на помощь из Михайлова воеводы князя Ф. И. Татева. Большинство крымцев погибло, а 500 человек вместе со своим предводителем попали в плен.[130]

Осенью 1565 г. войско Девлет-Гирея приходило под Болхов. Действия направленной против татар русской рати оказались неудачными из-за местнического спора, произошедшего между воеводами Передового полка П. М. Щенятевым и И. В. Шереметевым. Царю пришлось отправлять к Болхову опричное войско во главе с А. П. Телятевским, Д. И. и А. И. Хворостиниными. Узнав о приближении свежих русских сил, 9 октября 1565 года Девлет-Гирей ушел из-под Болхова. Выявленные в ходе этого набега недостатки в организации обороны южных «украин» вынудили правительство осенью 1566 года начать строительство на болховском рубеже новой крепости Орел.[131]

Нехватка войск на южном порубежье вынуждала правительство форсировать завершение грандиозных оборонительных работ по всей пограничной линии, начатых еще в начале 20-х годов XVI века. Ежегодно там трудились тысячи посошных людей, собранных из различных уголков страны, возводивших засеки от северских городов до мещерских лесов, стараясь управиться до той поры, «когда лес листом оденется». После этого работы прекращались, чтобы возобновиться весной следующего года. Возводились новые укрепления и регулярно возобновлялись старые фортификационные сооружения по «Берегу» – второму рубежу русской обороны. Их грандиозные размеры поразили Генриха Штадена, сохранившего подробное описание существовавшей здесь укрепленной линии. По его словам, Ока была «укреплена более чем на 50 миль вдоль по берегу: один против другого были набиты два частокола в 4 фута высотою, один от другого на расстоянии 2 футов, и это расстояние между ними было заполнено землею, выкопанной за задним частоколом».[132]

Вопреки всем затраченным усилиям, остановить татарские набеги не удавалось. Тактика пассивной обороны на хорошо укрепленных, но недостаточно прикрытых войсками рубежах позволяла татарам, используя малейшие ошибки русских воевод, прорываться в приграничные уезды, разоряя их и угоняя в плен местное население. За 25 лет Ливонской войны лишь в 1566, 1575 и 1579 годах источники не зафиксировали сообщений о нападениях крымских татар.[133] Таким образом, тяжелая война на два фронта – в Прибалтике и на южных границах – стала реальностью, во многом предопределившей неудачный исход начатой Иваном IV в 1558 году борьбы за Ливонию.

Первоначально крымцам не удавались глубокие рейды в глубь русской территории. Осенью 1568 года отряды Шифир-мурзы Сулешова приходили на одоевские, чернские и белевские места, однако поспешно отступили, узнав о приближении к этим уездам русских войск. В том же году на южной границе, в верховьях Дона, был восстановлен город Донков (первоначальное название в XVIII веке изменилось на Данков).[134]

Полным провалом завершилась попытка захвата Астрахани, предпринятая турецкими и татарскими войсками в 1569 году. В случае успеха этого предприятия султан Селим II и его ближайший советник Мехмед Соколлу расчитывали установить свой контроль над Средним и Нижним Поволжьем и пресечь опасное для Османской империи продвижение русских войск и казаков на Кавказ.[135] Подготовка к походу началась еще в 1568 году. А весной следующего 1569 года по приказу Селима II в Кафу было переброшено 17-тысячное турецкое войско. На гребных судах османы собирались подняться Доном от Азака до Переволоки, а затем проложить канал между Доном и Волгой. После чего, переведя на Волгу корабли с артиллерией, турецким янычарам и сипахам предстояло спуститься к Астрахани и захватить ее. Новым астраханским ханом предстояло стать Крым-Гирею, сыну хана Сагиб-Гирея.[136] Вместе с турецкими войсками должна была действовать Крымская орда хана Девлет-Гирея. Возглавить поход султан поручил кафинскому паше, беклербеку Касиму.

Астраханский поход начался в начале июля 1569 года. От Кафы до Переволоки 100 турецких галер с погруженными на них пушками шли 5 недель. 15 августа они достигли места, где ближе всего сходятся реки Дон и Волга.[137] На Переволоке к турецкой армии присоединилось 50-тысячное татарско-ногайское войско. Однако осуществить задуманный в Стамбуле проект постройки канала Дон – Волга не удалось. Попытка перетащить «каторги» на Волгу волоком также провалилась.[138] Беклербеку Касиму пришлось вернуть корабли и тяжелую артиллерию в Азов и идти на Волгу походным порядком.

Астрахань к тому времени была перенесена на новое, более защищенное место. Поиск его начали вскоре после покорения Нижнего Поволжья. В результате город решили строить на Саинчем бугристом острове (Шабан-бугре), русскими переименованном в Заячий остров (Заячий бугор). Это место находилось в 12–13 км от старого города, ниже по течению Волги, при впадении в нее реки Кутум.

К новой Астрахани турецко-татарская армия вышла 16 сентября.[139] Несмотря на помощь местных татар и ногайцев, паша Касим не решился штурмовать расположенную на Заячьем острове хорошо укрепленную крепость, гарнизон которой в начале 1569 года пополнил отряд окольничего Д. Ф. Карпова. Огонь русских пушек и удобное расположение новой русской твердыни не позволили туркам начать осадные работы и блокировать город.[140]

Убедившись в бесплодности своих действий, турецкий паша отвел войска от неприступной крепости и встал лагерем на старом городище, готовясь по повелению султана зимовать под Астраханью. Татарское войско должно было вернуться в Крым, однако известие об этом всколыхнуло всю турецкую армию, измученную тяжелым походом и ожиданием новых испытаний. Тем временем пришедшая с севера русская «плавная рать» кн. П. С. Серебряного и З. И. Сабурова смогла перерезать пути снабжения турецкой армии из астраханских и ногайских кочевий, обрекая ее на полуголодное существование. 26 сентября 1569 года Касим приказал начать отступление на Дон самым коротким путем – по Кабардинской дороге.[141] Вскоре оно превратилось в настоящее паническое бегство. Во время труднейшего пути, проходившего через безводные степи, турецкая армия потеряла умершими едва ли не три четверти своих воинов. Остатки войска, добравшиеся 24 октября 1569 года до Азова, попытались эвакуировать морем, но часть кораблей погибла во время бушевавших тогда осенних штормов.[142] Из 2000 участвовавших в походе янычар в Турцию вернулось всего 700 пехотинцев.

Неудача Астраханского похода беклербека Касим-паши не отбила у Девлет-Гирея желания воевать с Россией. Уже в мае следующего года его орда выступила в поход. Движение крымских войск не осталось незамеченным. Путивльский наместник П. И. Татев прислал в Москву с сообщением о готовящемся нападении обнаружившего врага «донецкого сторожа» Абрама Алексеева, но тот лишь ненамного опередил врага, вторгшегося в Рязанскую землю.[143] Весь приграничный край подвергся страшному опустошению. Часть татарских «загонов» проникла и в Каширский уезд. Русским воеводам – князьям Д. И. Хворостинину и Ф. И. Львову – 21 мая 1570 года за Зарайском удалось разгромить один из таких «загонов» и освободить многих пленников, но опасность повторных татарских нападений сохранялась до конца лета – начала осени 1570 года.

Обстановка на границе оставалась очень напряженной. Русские разведчики передавали, что в степи «стоят люди многие крымские», а от табунов их «прыск и ржание великое», что «месечных сторожей на Обыкшенской да на Балыклейском громили татар человек с пятьсот и голову их Капусту Жидовинова взяли да товарищев их дву человек убили», писали и о других приготовлениях «крымских людей» к походу на Русь.[144] Сообщения становились все тревожнее. Некоторые разведчики приносили вести, что видели огромное 30-тысячное татарское войско, идущее к границе 30 дорогами. Дважды в это лето царь выдвигал на «Берег» новые подкрепления, сам выезжал туда «искати прямого дела» с врагом. Но крымского нападения не произошло. А царь выступил с войсками из Александровской слободы в Серпухов (16 сентября 1570). На «Берегу» он пробыл 3 дня, потом, узнав, что «станишники», сообщившие о приближении татарского войска, «солгали», вернулся обратно. Все же в Коломне, Кашире, Серпухове и Тарусе были оставлены земские и опричные воеводы с полками. Тревога, поднятая паническими сообщениями дозорных улеглась только после приезда из Путивля в Серпухов станичного головы Ширяя Сумороцкого. Он сообщил царю, что проехал всю степь до устья Айдара, но не обнаружил ни одной татарской сакмы.[145] Выявившиеся недостатки в организации станичной и сторожевой службы встревожили русское командование и вынудили его принять должные меры. Началась реорганизация дозорной службы «на Поле». Зимой 1570/1571 годов ею занялся известный военачальник князь М. И. Воротынский.

Девлет-Гирей отложил большой поход на Русь до весны следующего года. Начавшееся в 1571 году восстание в Казанской земле и возобновление ногайских нападений на русские границы значительно ухудшили положение Московского государства.

Одно из самых страшных татарских нашествий на Россию произошло в 1571 году. С весны на Оке, в районе Коломны, стояли немногочисленные земские полки во главе с воеводами И. Д. Бельским и М. Я. Морозовым (в Большом полку), И. Ф. Мстиславским (в полку Правой руки), И. П. Шуйским (в полку Левой руки), М. И. Воротынским (в Передовом полку) и И. А. Шуйским (в Сторожевом полку). Под их командованием находилось не более 6 тыс. воинов.[146] Получив достоверные известия о готовящемся татарском нападении на Русь, 16 мая 1571 года из Александровской слободы к «Берегу» выступило опричное войско во главе с Иваном Грозным и его доверенными воеводами Д. А. Бутурлиным, В. Ф. Ошаниным, Ф. М. Трубецким и Ф. И. Хворостининым.[147] Царь со своими полками собирался стать в Серпухове.

Девлет-Гирей, знавший от пленных и перебежчиков о бедствиях, обрушившихся на Московское государств – море и «меженине» (засухе), о продолжающейся войне в Ливонии, о сосредоточении немногочисленных русских полков лишь на «перелазах» (переправах) через Оку в районе Коломны и Серпухова, выступил в свой самый успешный поход на Русь. Сведения, убедившие хана действовать смелее, доставили галицкий дворянин Б. Ю. Сумароков (перебежал к татарам на реке Молочные Воды), а также дети боярские К. Тишенков и О. Семенов, калужские служилые люди Ж. В. и И. В. Юдинковы, каширянин С. Лихарев по прозвищу Сотник, некто Русин из Серпухова и 10 их слуг. Эти изменники переметнулись к татарам уже на русской территории, в Болховском уезде.

Первоначально Девлет-Гирей собирался ограничиться набегом на козельские земли и повел войско к верховьям Оки. Форсировав эту реку через Быстрый брод, татарская армия стала продвигаться к Болхову и Козельску. Но на «Злынском поле» хан принял предложение одного из перебежчиков, белевского сына боярского Кудеяра Тишенкова, идти к Москве. Изменник обещал хану провести крымское войско через неохраняемые «перелазы» в верховьях р. Жиздры, там, где еще не ходило крымское войско. Этот обходной маневр стал для русских воевод полной неожиданностью. В середине мая 1571 года 40-тысячная татарская армия в районе Перемышля перешла Жиздру и начала обходить расположение опричного войска с тыла, выдвигаясь в направлении Москвы.[148] Внезапной атакой противник разгромил отряд царского кошевого воеводы Я. Ф. Волынского. Только тогда Иван IV узнал о прорыве вражеского войска за окский рубеж («Берег») и приближении татарской конницы к его стану. Русские войска были растянуты вдоль Оки и могли быть уничтожены по частям. Опасаясь за свою жизнь, царь, с которым в Серпухове было 6 тыс. опричников, ушел мимо Москвы в Ростов.

Оставшиеся на Оке русские воеводы, получив сообщение о начавшемся наступлении врага, также снялись со своих позиций и быстрым маршем двинулись из Коломны к столице. Им предстояло опередить направлявшуюся туда же крымскую армию. 23 мая (в канун Вознесеньева дня) русские полки подошли к Москве – всего на сутки раньше войск Девлет-Гирея. Задержал неприятеля, хотя и ненадолго, оставленный в качестве заслона небольшой отряд под командованием опричного воеводы Я. Ф. Попадейкина-Волынского. Уничтожив его, татары заняли пригородные села. Сам хан остановился в Коломенском, а его сыновья – в Воробьеве.[149] Отступившие с Берега полки И. Д. Бельского и И. Ф. Мстиславского встали в Замоскворечье и за Москвой-рекой и приняли бой с подошедшим татарским войсом. Кроме земской армии в обороне Москвы принял участие опричный полк В. И. Темкина-Ростовского.[150]

После первых стычек, закончившихся в пользу русских (в одном из боев был тяжело ранен воевода Иван Дмитриевич Бельский), Девлет-Гирей, остановившийся, как было сказано выше, в селе Коломенском, послал 20 тыс. татар к стенам Москвы, приказав поджечь городские предместья. Благодаря поднявшемуся сильному ветру пламя из пригородных слобод перекинулось на город, за три часа выгоревший почти целиком. От взрыва складированных в башнях Кремля и Китай-города запасов пороха сильно пострадали крепостные укрепления. По свидетельству немцев-опричников И. Таубе и Э. Крузе, «произошел такой пожар, и Богом были посланы такая гроза и ветер и молнии без дождя, что все люди думали, земля и небо должны разверзнуться. Татарский царь сам был так сильно поражен, что отступил немного со всем своим лагерем и должен был снова устраивать лагерь. И в три дня Москва так выгорела, что не осталось ничего деревянного, даже шеста или столба, к которому можно было бы привязать коня. Огонь охватил также пороховой склад, стены которого были больше 50 сажен, и сожрал все, что еще оставалось; все двери в замке и городе, наполненном мертвыми телами, выгорели».[151]

Во время пожара погибло множество москвичей. В числе задохнувшихся от дыма был большой воевода земской рати князь И. Д. Бельский – получивший раны в предыдущих боях, он был на своем дворе, попытался найти укрытие от огня в каменном погребе, где и погиб.[152] Однако русские войска, находившиеся «на лугах», прежде всего Передовой полк М. И. Воротынского, сохранили боеспособность. Поэтому 25 мая 1571 года Девлет-Гирей повернул свои войска в направлении Каширы и Рязани, распустив часть отрядов в «войну», для захвата «полона». Вскоре отягощенные добычей и огромным числом пленных крымцы двинулись обратно. Возвращаясь в свои улусы, татары прошли через Рязанскую землю. Следовавший за отступающим неприятелем полк Михаила Воротынского в силу малочисленности не смог помешать противнику опустошить и разорить весь край, о чем вспоминал позднее в своих записках Г. Штаден: «Ваше римско-кесарское величество усмотрите также, какие огромные убытки причинил крымский царь великому князю и его стране. И если великий князь правил бы еще сотню лет и даже более того <…> то и тогда он не мог бы преодолеть того раззорения, какое крымский царь причинил Москве и Рязанской земле». И ниже: «Рязанскую землю крымский царь опустошил; великий князь держит [там] по деревянным острогам (Heusern) или замкам лишь некоторое количество стрельцов. Все князья и бояре вместе с их крестьянами уведены из Рязанской земли в Крым в полон».[153]

Помешать отступлению татар русские воеводы не смогли, хотя и двигались к рубежу вслед за ними. Именно тогда был уничтожен врагами город Кашира.[154]

15 июня 1571 года к вернувшемуся из Ростова в подмосковное село Братошино царю Ивану Грозному прибыли крымские послы, угрожавшие новым вторжением, требуя вернуть Девлет-Гирею его «юрты» – Казань и Астрахань. Царь серьезно отнесся к этим угрозам и согласился передать крымскому хану Астрахань, хотя сознавал опасность воссоздания мусульманских ханств на Волге.[155] Однако Девлет-Гирей отказался пойти на компромисс, поэтому возобновление войны между Москвой и Крымом стало неизбежным.

В новый поход на Русь крымский хан повел 40 тыс. армию (по другим, явно преувеличенным сведениям, Девлет-Гирей смог собрать 120 тыс. человек).[156] Она состояла из татар, ногайцев и 7 тыс. турецких янычар. Хан не сомневался в успехе нового похода, расписав и разделив русские города и уезды между находившимися при нем мурзами.[157]

В Москве также готовились к новым сражениям. В апреле в Коломне был проведен смотр собранных войск. Во главе двинутых к южному рубежу ратей царь поставил М. И. Воротынского, прославившегося участием во многих походах и битвах того времени. Театр военных действий им был изучен досконально – в 1571 году Михаил Воротынский руководил составлением первого русского воинского устава – «Боярского приговора о станичной и сторожевой службе», реорганизовавшего службу охраны южнорусских рубежей.

С весны 1572 года стеречь рубежи «от Поля по украинам» были поставлены новые воеводы, начавшие готовить свои крепости к возможному приходу татарских полчищ. Разрядные книги упоминают следующих воевод: кн. Ю. К. Курлятева и В. И. Коробьина в Донкове, кн. А. Д. Палецкого и М. Назарьева на Дедилове, кн. М. Ю. Лыкова в Новосили[158] (на реке Зуше), Д. А. Замыцкого в Мценске, В. Г. Колычева и Д. Ф. Ивашкина на Орле, Л. З. Новосильцева в Ряжске, кн. И. И. Лыкова в Болхове, Г. М. Кульнева в Карачеве, кн. Г. И. Рыжкова Долгорукого в Шацке, кн. Б. В. Серебряного в Брянске, М. В. Тюфякина в Стародубе, Ф. Ф. Нагого в Чернигове, кн. И. Г. Щербатого в Новгороде-Северском, кн. Г. И. Коркодинова в Путивле, кн. Д. В. Гундорова в Рыльске, Я. И. Судимонтова в Рос лавле.[159]

Армия Воротынского насчитывала, по спискам, 20 034 человек, а с боевыми холопами – до 50 тыс. человек.[160] Вместе с казаками и другими формированиями, привлеченными к обороне «Берега», ее состав можно определить в 73 тыс. человек.[161] Полки размещались в городах по Оке, вдоль которой были восстановлены старые укрепления.

Предваряя перечень полковых воевод армии Воротынского, следует отметить важное обстоятельство: впервые под единым командованием военачальника из «земщины» находились и земские, и опричные войска. Большой полк под командованием М. И. Воротынского и И. В. Шереметева встал в Серпухове;[162] полк Правой руки Н. Р. Одоевского и Ф. В. Шереметева – в Тарусе; полк Левой руки А. В. Репнина и П. И. Хворостинина – на Лопасне; Передовой полк А. П. Хованского и Д. И. Хворостинина – в Калуге; Сторожевой полк И. П. Шуйского и В. И. Умного-Колычева – на Кашире.[163] Воеводы «украинных» городов (Дедилова, Донкова, Орла, Новосили, Ряжска, Епифани, Шацка, Пловы и Соловы) получили приказ при появлении врага с частью своих ратей немедленно отойти назад, к Оке, и соединиться здесь с главными силами, укрепившись их перед решающей схваткой с татарами.[164] В полном составе остались лишь гарнизоны Михайлова, Зарайска и Одоева, находившиеся на самом опасном направлении.

Несмотря на принятые меры, у царя Ивана Васильевича не было полной уверенности в возможности русской армии остановить вторжение татар на Окском рубеже. Поэтому после апрельского смотра сосредоточенных в Коломне войск он уехал в Новгород, куда еще зимой 1571/1572 годов отправил 450 возов с государственной казной.[165] В Новгороде Иван Грозный написал духовную грамоту – завещание, отметив факт своего «скитания по странам» и изгнанничества «от бояр», которых он обвинял не только в самовольстве, но и в тайном пособничестве татарам.[166]

К счастью, страхи царя оказались напрасными – нападение врага удалось отбить, несмотря на то, что и в этом году русские сторожи не смогли своевременно сообщить о приближении к рубежам крымских войск, узнать их численность и направление движения.

Девлет-Гирей, полагаясь на многочисленность своей армии, шел прямо к главным «перелазам» через Оку. В ночь на 27 июля 1572 года ногайский отряд мурзы Теребердея, шедший в авангарде крымских войск, стремительным ударом сбил русскую заставу, прикрывавшую «Сенькин перевоз». Находившиеся на «Берегу» 200 детей боярских отступили, а татары стали разрушать укрепления на московской стороне реки. Другой неприятельский отряд, которым командовал Дивей-мурза, овладел окским «перелазом» рядом с устьем р. Протвы, «против Дракина». Несмотря на захват второго плацдарма, главные силы татарской армии начали переправляться через «Сенькин брод». Русские воеводы, находившиеся в Кашире (Сторожевой полк И. П. Шуйского и В. И. Умного-Колычева) и Тарусе (полк Правой руки Н. Р. Одоевского и Ф. В. Шереметева) не успели прикрыть эти переправы и помешать сосредоточению врага для решающего броска к Москве.

В ночь на 28 июля 1572 года прорвавшаяся через окский рубеж армия Девлет-Гирея по серпуховской дороге двинулась к Москве.[167] В этот роковой час самым решительным образом действовал воевода Михаил Воротынский. Находившийся под его командованием Большой полк, оставив позиции под Серпуховом, пошел к Москве вслед за крымской армией, отрезая ей пути отступления. С флангов от Калуги наперерез прорвавшимся татарам шли Передовой полк А. П. Хованского и Д. И. Хворостинина, от Каширы – Сторожевой полк И. П. Шуйского и В. И. Умного-Колычева.

30 июля на реке Пахре, у деревни Молоди, в 45 верстах от Москвы, Передовой полк А. П. Хованского и Д. И. Хворостинина настиг арьергардные отряды армии Девлет-Гирея и разгромил их. Встревоженный ударом русской конницы, хан остановил наступление и начал отвод своих войск из-за Пахры. Пока же крымский правитель направил против войск Хованского и Хворостинина находившийся при нем 12-тысячный отряд, вступивший в сражение с русскими дворянскими сотнями.[168] Умело маневрирующий Передовой полк, отступая, подвел противника под удар подошедшего к месту боев Большого полка, укрепившего позиции спешно поставленным «гуляй-городом». Начавшееся небольшими стычками, столкновение у Молодей перерастало в большое сражение, от исхода которого зависела судьба всей войны.[169]

Под прикрытием ружейного и артиллерийского огня засевших в «гуляй-городе» стрельцов и немецких наемников дворянские конные сотни контратаковали татар, затем снова отходили за линию щитовых укреплений, потом вновь устремлялись на врага. Во время одной из атак суздальский сын боярский, Иван (Темир) Шибанов сын Алалыкин, пленил татарского военачальника Дивея-мурзу, неосторожно приблизившегося к русским позициям. После этого успеха «татарский напуск стал слабее прежнего, а русские люди поохрабрилися и, вылазя, билися и на том бою татар многих побили».[170] Тогда же погиб ногайский мурза Теребердей и был захвачен еще один знатный пленник – кто-то из астраханских царевичей. Вскоре сражение начало стихать, возобновившись через два дня, в течение которых происходили короткие столкновения конных разъездов. Получив известие о шедших к русским воеводам подкреплениях, Девлет-Гирей решил использовать последний шанс и повел свои войска в решительную атаку. 2 августа крымская армия штурмовала «гуляй-город», стремясь разгромить противника и отбить Дивея-мурзу. Во время ожесточенного сражения под стенами деревянной крепости Большой полк под командованием М. И. Воротынского смог обойти неприятельскую армию, нанеся мощный удар с тыла. Одновременно противник был атакован находившимися в «гуляй-городе» отрядами русской и наемной немецкой пехоты, оставшимися там под началом князя Д. И. Хворостинина.[171]

Не выдержав двойного удара русских войск, татары отступили, понеся в последних боях колоссальные потери. Среди погибших оказались сыновья хана Девлет-Гирея; при штурме «гуляй-города» полегла турецкая янычарская пехота. В ночь на 3 августа крымская армия поспешно отступила на юг, преследуемая русскими отрядами. Стараясь оторваться от погони, Девлет-Гирей выставил несколько заслонов, которые были уничтожены преследователями. Из татарской армии, перешедшей в июле 1572 года русскую границу, в Крым вернулось около 20 тыс. человек.[172]

Успех сопутствовал русским войскам и на других фронтах. В 1573 году волжскими казаками был разгромлен город Сарайчик – столица Большой Ногайской Орды. Против восставших в Казанской земле марийцев Луговой и Горной стороны царь направил войско Н. Р. Одоевского и И. П. Охлябинина, нанесшее ряд тяжелых поражений мятежникам. Новый поход в Поволжье планировался осенью 1573 года, однако, узнав о сосредоточении в Муроме крупных русских сил, черемисы прислали туда с повинной своих представителей, и кампания была отменена. Капитуляцию приняли с условием постройки на марийской территории новой крепости – «Царева города» на Волге, между устьями рек Большая и Малая Кокшага (Царевококшайска). Строительство здесь началось в апреле 1574 года.[173]

Победа при Молодях и возникшая вскоре война между Османской империей и Персией на время приостановили крымскую и турецкую агрессию. Русскую границу продолжали тревожить лишь небольшие татарские набеги. Такие нападения произошли и в 1573, и в 1574 годах. Совершены они были исключительно с грабительскими целями. В сентябре 1573 года «крымские царевичи» приходили на рязанские места. Это был обычный набег, так как в столкновение с направленным против них войском князя С. Д. Пронского, заменившего казненного М. И. Воротынского, татары вступать не стали, быстро отойдя в степь. Русские воеводы, преследуя их, «ходили до Верды реки, [но] татар не дошли» и «полона» отбить не смогли.[174] Осенью 1574 года пришедшие в Рязанскую землю татарские отряды были настигнуты и разбиты тульским воеводой князем Б. В. Серебряным в урочище Печерниковы Дубровы к югу от реки Прони.[175] Небольшие нападения на приграничные земли происходили в 1576, 1578, 1579, 1580 годах (В 1577 году умер хан Девлет-Гирей и нападений не было: царевичи и мурзы приноравливались к новому хану – Мухаммед-Гирею II). Какие-то боевые действия шли на южном рубеже и в 1581 году, так как именно тогда был убит новосильский воевода князь С. И. Коркодинов.[176] В то же время стоит отметить, что по своим масштабам эти набеги не шли ни в какое сравнение с чрезвычайно опасными нападениями прошлых лет. Воспользовавшись затишьем на южных границах и заручившись поддержкой германского императора Максимилиана II, претендовавшего на вакантный королевский престол Речи Посполитой и обещавшего Ивану Грозному заключить с ним почетный мир при условии совместных военных действий против Турции и Крыма, московский царь начал подготовку к широкомасштабным военным действиям на юге. На организацию будущего похода была выделена огромная по тем временам сумма – 40 тыс. рублей. В ожидании, казалось бы, неизбежного избрания Максимилиана II новым польским королем, Иван IV в мае 1576 года встал с войсками в Калуге, распределив полки на «берегу» и «по украинным городом». На реках бассейна верхнего Дона готовилась «судовая рать», в которую вошли опытные корабелы с Вятки, Двины и Волги.[177] На Днепр, к запорожскому гетману Богдану Ружинскому, царь послал большую денежную казну, запасы пороха и свинца. На помощь ему выступили отряды московских служилых казаков во главе с атаманами Андреем Веревкиным, Яковом Прончищевым и Федором Шахом. Летом 1576 года войско Ружинского, усиленное отрядами русских служилых людей, ходило на Ислам-Кермен. В сражении под стенами этой крепости татары были разбиты и бежали, очистив город. О взятии Ислам-Кермена победители 15 августа 1576 года сообщили царю.[178] Но к этому времени Иван IV уже получил сообщение об избрании польским королем Стефана Батория и понял, что в этих условиях возобновление борьбы за Прибалтику и Полоцк между Речью Посполитой и Россией становится неизбежным. Сообщение о победе русско-запорожского войска под Ислам-Керменом не убедило царя в необходимости начала большой войны с Крымом и Турцией. Разочарованный крушением своих планов, Иван Васильевич «приговорил со всеми бояры итти к Москве», оставив на «Берегу» войска под командованием князя И. Ю. Булгакова.[179]

Военные действия на Днепре были свернуты. Возобновившиеся набеги крымских татар носили грабительский характер и ограничивались, как правило, нападениями на приграничные места. Ущерб от этих набегов, с точки зрения царя, был невелик и он, даже в обычно очень напряженное летнее время, продолжал перебрасывать полки с южной границы на литовскую «украйну», где новый польский король Стефан Баторий один за другим захватывал русские города.[180] Гораздо больше тревожило Ивана Грозного начавшееся весной 1581 года новое восстание в Казанской земле и непрекращающиеся нападения ногайских татар на приграничные русские земли. В том же 1581 году пришедшее на помощь марийцам 25-тысячное ногайское войско князя Уруса разорило белевские, алатырские и коломенские места.[181] В Поволжье шли тяжелые сражения. Несколько облегчила положение русских ратей постройка в 1583 году на правом берегу Волги, напротив устья реки Ветлуги, Козьмодемьянского острога.[182] Только после окончания Ливонской войны московское правительство смогло сосредоточить на охваченной мятежом территории достаточное число войск, подавивших последние очаги сопротивления в марийских землях. Это произошло уже после смерти Ивана Грозного. Покорителем мятежного Черемисского края стал князь И. А. Ноготков, войско которого выступило в поход 11 ноября 1584 года и нанесло ряд поражений восставшим, вынудив их сложить оружие и покориться русской власти.[183] Укрепляя свои позиции в Поволжье, правительство царя Федора Ивановича спешно возводит здесь новые крепости: в 1584/1585 годах – Новый Царев город на Санчюрине озере (Царевосанчурск), в 1585/1586 годах – Самару и Уфу, в 1589 году – Царицын, в 1590 году – Саратов, Цивильск и Ядринск.[184]

Тем временем вновь осложнилась обстановка на крымской «украйне». Весной 1584 года 52-тысячное татарское войско под командованием Араслан-мурзы, в составе которого находились татарские и ногайские отряды, прорвалось через Оку. В течение двух недель противник безнаказанно разорял белевские, козельские, воротынские, мещовские, мосальские, можайские, дорогобужские и вяземские места, захватив «полону бесчисленно много русского народу».[185] 7 мая 1584 года, уже после смерти Ивана Грозного, войско под командование думного дворянина М. А. Безнина настигло противника у слободы Монастырской, в устье р. Высы, в 8 верстах от Калуги. В упорном сражении русским полкам удалось разбить врага, «отполонив» около 70 тыс. человек. В тот же день к «берегу» выступило войско князей Ф. М. Трубецкого и М. С. Туренина, усилившее оборону южного рубежа. Однако битвой у Монастырской слободы военные действия не завершились. М. А. Безнин, узнав от захваченных татарских «языков» об осаде войском мурзы Есинея Белева, где оборонялся князь Т. Р. Трубецкой, направил ему на помощь отряд головы Матвея Проестева. Противник, не принимая сражения, ушел из русской «украйны».[186] Поражение татарских войск улучшило обстановку на границе, однако и в последующие годы она продолжала оставаться крайне сложной.

Глава 4. Ливонская война 1558–1583 гг

История Ливонской войны, несмотря на изученность целей конфликта, характера действий противоборствующих сторон, итогов произошедшего столкновения, остается в числе ключевых проблем российской истории. Свидетельство тому – многообразие мнений ученых, пытавшихся определить значение этой войны среди других важнейших внешнеполитических акций Московского государства второй половины XVI века.

Среди работ, посвященных изучению Ливонской войны, актуальным остается исследование Г. В. Форстена «Балтийский вопрос в XVI–XVII столетиях (1544–1648 гг.)», первый том которого посвящен начатой Россией в 1558 году войне за Прибалтику. Написанная по ливонским источникам, работа Форстена дает широкую панораму событий, происходивших в то время на орденских землях. Единственным серьезным упущением автора является заявление о неправомерности русского требования о возобновлении уплаты «юрьевской дани», высказанное им на основе немецких документов. За Россией Г. В. Форстен признает лишь право Пскова на получение с ливонцев мизерной дани в 5 пудов меда, подчеркивая тем самым несправедливость выдвинутого царем Иваном IV ультиматума выплатить ему по одной марке с каждого дома в Дерпте (Юрьеве Ливонском).[187]

В советское время вышла всего одна монографическая работа, посвященная борьбе за Прибалтику, начатой русским царем. Речь идет о выпущенной в 1954 году книге В. Д. Королюка «Ливонская война». Многие положения монографии устарели, ряд утверждений автора подвергнут критике. Однако, как это часто бывает, оспаривались именно очень точные его наблюдения о принципиально разном видении Иваном IV и Алексеем Адашевым стоящих перед Россией внешнеполитических задач.[188] С другой стороны, неотмеченными остались действительно существенные недостатки работы Королюка: слабое освещение хода военных действий, отсутствие всякого упоминания о военной реформе Стефана Батория (!), объяснение причин поражения не только действительными факторами (экономическим истощением страны), но и изменническими действиями бояр-заговорщиков. Героическая оборона Пскова, сыгравшая исключительно важную роль в срыве дальнейших завоевательных планов польского короля и, как итог, приведшая к окончанию войны, описана автором недостаточно полно.

Основные направления внешней политики России второй половины XVI века через призму борьбы с татарскими нападениями рассмотрены были А. А. Новосельским. Исходя из общего для большинства советских историков тезиса о невозможности для Московского государства вести в то время борьбу с Крымом и Турцией, он полагал, что в сложившейся обстановке более перспективным являлось включение России в борьбу за выход к Балтийскому морю. При этом исследователь утверждал, что «Ливонская война была задумана царем Иваном IV задолго до ее начала…»,[189] не подкрепляя свое заявление доказательной ссылкой на источники. Более убедительными представляются выводы А. А. Новосильского о тесной связи татарских нападений с событиями Ливонской войны и невозможности сосредоточения всех русских войск в Прибалтике из-за опасения вторжения крымских и ногайских орд. Угроза татарского нападения оставалась реальной: лишь в течение трех из 24 лет войны на южных рубежах набегов не было зафиксировано.[190]

Среди исследователей, изучавших причины Ливонской войны, есть несколько историков, справедливо полагавших, что произошедшее в конце 1550-х годов изменение внешнеполитического курса русского правительства было ошибкой. Еще Н. И. Костомаров писал: «Время показало все неблагоразумие поведения царя Ивана Васильевича по отношению к Крыму». Он «не воспользовался удобным временем – эпохою крайнего ослабления врага, а только раздразнил его, дал ему время оправиться и впоследствии возможность отомстить вдесятеро Москве за походы Ржевского, Вишневецкого и Адашева».[191] Точку зрения Н. И. Костомарова вполне разделял Г. В. Вернадский, подчеркнувший, что борьба с татарами была «подлинно национальной задачей» и, несмотря на сложность покорения Крыма (по сравнению с завоеванием Казани и Астрахани), она была вполне выполнимой. Помешала ее решению начатая в январе 1558 года Ливонская война. «Реальная дилемма, с которой столкнулся царь Иван IV, – писал Г. В. Вернадский, – состояла не в выборе между войной с Крымом и походом на Ливонию, а в выборе между войной только с Крымом и войной на два фронта как с Крымом, так и с Ливонией. Иван IV избрал последнее. Результаты оказались ужасающими».[192] Исследователь высказал интересное предположение о том, что направленная в Ливонию русская армия первоначально предназначалась для военных действий против Крымского ханства. Во главе войск стояли служилые татарские царевичи: Шах-Али, Кайбула и Тохтамыш – московский претендент на ханский трон, вверенные им части по преимуществу состояли из соединений касимовских и казанских татар. Лишь в последний момент армия, предназначенная для вторжения в Крым, была направлена на границы с Ливонским орденом.[193] Решив начать борьбу за Прибалтику, царь потерял интерес к проблеме Крыма. Все силы и ресурсы страны были переброшены на северо-запад, но непосредственно перед началом войны. В этой связи следует очень осторожно отнестись к отмеченным Л. А. Дербовым обстоятельствам обнаружения в 1554 году возвращавшимися из Москвы ливонскими послами русских военных приготовлений на границах. Тот факт, что они «встречали на дороге через каждые 4–5 миль новые ямские дворы с множеством лошадей и видели огромные обозы с оружием, порохом и свинцом, направлявшиеся к ливонскому рубежу», на тот момент следует воспринимать как демонстрацию силы и средство психологического давления на власти Ордена с целью заставить их отказаться от поддержки Швеции, собиравшейся начать войну с Россией и искавшей союзников среди соседних государств. Расчет русских властей оказался точным. Ливония, первоначально поддерживавшая военные приготовления шведского короля Густава I, так и не решилась на открытую конфронтацию с Московским государством.[194]

Слабая изученность многих обстоятельств Ливонской войны порождает досадные ошибки даже в работах маститых ученых. Примером этого может служить известная монография А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич «Россия времени Ивана Грозного». Так, вопреки давно известным фактам, авторы определили численность оборонявшего в 1581 году Псков русского гарнизона в 50 тыс. пехоты и почти 7 тыс. конницы (на 10 тыс. воинов больше, чем у Батория, пришедшего под стены Пскова с 47-тысячной армией —!). Грубой ошибкой является утверждение о заключении перемирия между Россией и Швецией в Плюссе (в действительности же – на реке Плюссе).[195]

Можно привести целый ряд подобных примеров, однако и упомянутые выше свидетельствуют о запутанности и неизученности многих аспектов и деталей одного из ключевых событий средневековой русской истории. Разобраться в хитросплетениях борьбы за Ливонию пытаются в последнее десятилетие А. И. Филюшкин, Д. Н. Володихин, В. В. Пенской, белорусский исследователь А. Н. Янушкевич.[196] Определенный интерес представляют выводы, сделанные участниками дискуссии «Первая война России и Европы. «Неизвестная» Ливонская война», проведенной редакцией журнала «Родина» в 2004 г.[197]

* * *

Добившись больших успехов в борьбе с татарскими ханствами, два из которых – Казанское и Астраханское – были завоеваны в 1550-х годах, правительство царя Ивана IV решило подчинить себе еще одно соседнее государство – Ливонскую конфедерацию (внешнюю политику этого союза определял доминирующий в нем Кавалерский Тевтонский орден в Ливонии).[198] При этом задача сокрушения степных татарских орд осталась незавершенной: в причерноморских степях сохранилось Крымское ханство, в 1475 году ставшее вассалом грозной и могущественной Османской (Турецкой) империи. Этот резкий поворот во внешней политике Московского государства, инициатором которого стал думный дьяк И. М. Висковатый, привел Россию к тяжелому поражению, отрицательно сказавшемуся на дальнейшем развитии страны.

Момент, выбранный для начала военных действий (конец 1557 – начало 1558 года), действительно, мог показаться благоприятным. Последовательные противники выхода России к берегам Балтики по ряду причин были не в состоянии оказать Ливонскому ордену экстренной военной помощи. Швеция, проигравшая начатую в 1554 году войну с Россией, крайне нуждалась в мирной передышке. Литва и Польша, процесс слияния которых в единое государство еще не завершился, рассчитывали на устойчивость рыцарского государства. На первых порах они не планировали вмешательства в длительную и тяжелую войну с Московским государством, все выгоды от которой получало Шведское королевство.[199] Крымский хан (в терминологии русских официальных бумаг того времени – «царь»), устрашенный предыдущими победами Ивана IV, не собирался тогда возобновлять войны на русских границах, ограничиваясь обычными набегами. Однако кажущиеся выгоды выбранного момента обернулись важнейшим стратегическим просчетом московского царя. Поражение в Ливонской войне было предопределено заранее. На смену дрогнувшему под русскими ударами Ордену двинулись войска Швеции, Литвы, а затем и Польши, власти которых боялись и не хотели победы России. Быстрой и сокрушительной для врага войны в Ливонии у Ивана IV не получилось. Мнение о военной слабости Ордена, сложившееся в нашей исторической науке, представляется сильно преувеличенным.[200] Несмотря на ряд крупных успехов, полностью овладеть этой небольшой страной, в которой было более 150 замков (не считая больших городов-крепостей), русским войскам в первые годы войны так и не удалось. С вступлением в борьбу за Ливонское наследство Великого княжества Литовского, вскоре объединившегося с Польшей, а затем и Шведского королевства, война для России стала бессмысленной, чреватой полным истощением ее сил и ресурсов.

* * *

Поводом для начала военных действий в Прибалтике стал факт невыплаты Ливонией старинной «юрьевской дани» – издавна установленной денежной компенсации от осевших в Прибалтике немцев за право селиться на землях, лежащих вдоль Западной Двины и принадлежавших полоцким князьям. Позднее эти выплаты трансформировались в весьма значительную дань за захваченный рыцарями-меченосцами русский город Юрьев (Дерпт), построенный в 1030 году киевским князем Ярославом Мудрым, в крещении носившим имя Георгий (Юрий). Справедливость русских требований признавала и ливонская сторона в договорах 1474, 1509 и 1550 годов.[201] На переговорах 1554 года в Москве, согласившись с доводами действовавших тогда солидарно А. Ф. Адашева и И. М. Висковатого, дипломаты Ордена (И. Бокгорст, О. фон Гротхузен) и дерптского епископа (В. Врангель, Д. Ковер) обязались выплатить дань русскому царю с недоимками за три года по 1 марке «с каждой головы». По русским летописным сведениям, ливонские послы должны были «государю дань привести по гривне с человека с Юрьевские области».[202] Однако собрать оговоренную, явно значительную, сумму (60 тысяч марок) ливонцы не смогли даже после начала военных действий. К маю 1558 года в их распоряжении имелось около 30 тысяч марок.[203] Невыполненными оказались и другие требования московского правительства: восстановление в ливонских городах (Ревеле, Риге и Дерпте) русских «концов» (кварталов) и православных церквей в них, обеспечение свободной торговли для русских купцов и отказ орденских властей от союзнических отношений с Литвой и Швецией. Страшась гнева московского царя, ливонские власти нарушили еще одни пункт соглашения с Россией – в сентябре 1557 года они заключили Позвольский договор с Великим княжеством Литовским. Одним из устловий его стало образование военного союза, направленного против Москвы.[204] Узнав об этом, русское правительство направило магистру Фюрстенбергу грамоту с объявлением войны. Однако полномасштабные военные действия тогда не начались – Иван IV надеялся добиться своих целей дипломатическим путем в ходе переговоров, которые велись в Москве вплоть до июня 1558 года (уже после начала боевых действий). Ливонцы также не спешили разрывать отношения с восточным соседом. Возможно поэтому исполнение Позвольского соглашения откладывалось «до того времени, пока не истечет перемирие… на двенадцать лет», заключенное ливонцами с Русским государством.[205]

Тем не менее, нарушение ливонской стороной достигнутых в 1554 году договоренностей дало московскому правительству удобный повод усилить нажим на власти Ордена. Было решено провести военную акцию, чтобы устрашить ливонцев и сделать их более сговорчивыми на предстоящих переговорах. Главной целью первого похода русской армии в Ливонию, состоявшегося зимой 1558 года, стало стремление добиться от Ордена добровольной уступки Нарвы (Ругодива).[206]

Для начала воеводам царя предстояло провести в Прибалтике акцию устрашения, для чего к восточным границам Ливонии была переброшена мобилизованная и хорошо подготовленная конная армия, ранее предназначавшаяся для покорения крымских улусов.[207]

Военные действия начались в январе 1558 года. Московские конные рати во главе с касимовским «царем» Шах-Али и князем М. В. Глинским вступили на землю Ордена, сравнительно легко пройдя через восточные пределы страны. Во время зимней кампании русские и татарские отряды, насчитывавшие 40 тыс. воинов, доходили до балтийского побережья, разорив окрестности многих ливонских городов и замков.[208] Описывая первый поход московского войска, летописец отметил: «Да пошли царь (Шах-Али. – В. В.) и воеводы направо к морю, а войну послали по Ризской дороге и по Колыванской и воевали до Риги за пятьдесят верст, а до Колывани за тритцать».[209] Этот рейд стал откровенной демонстрацией сил Московского государства, призванной оказать силовое давление на нарушившие прежние договоренности и задержавшиеся с выплатой дани орденские власти. Позднее участник похода А. М. Курбский писал, что царь послал воевод своих в Ливонию «не градов и мест добывати, но землю их воевати».[210] Действительно, русские военачальники в ходе этого похода дважды по прямому указанию царя посылали магистру грамоты о присылке послов и возобновлении мирных переговоров. Устрашенные нападением, ливонские власти пошли на уступки: начали сбор дани, договорились с русской стороной о временном прекращении военных действий и направили в Москву своих представителей, в ходе тяжелейших переговоров вынужденных согласиться на передачу России Нарвы.[211] Уступчивость ливонских дипломатов, старавшихся любой ценой предотвратить старшившую власти Конфедерации войну с Московским государством, вызывала все новые и новые претензии со стороны Ивана Грозного. В конце концов он потребовал от послов, чтобы магистр, рижский архиепископ и все епископы Ливонии прибыли в Москву с данью и согласились выполнять все требования русского царя.[212] Но такое положение сохранялось недолго. Сообщения о стремлении Ивана IV подчинить себе Ливонскую конфедерацию, прежде всего – Орден, вызывали протест у многих рыцарей. Установленное перемирие было нарушено сторонниками имевшейся среди них военной партии. Особую тревогу вызывала у них опасность потери Нарвы. Вожделенный для русского царя город-порт был к тому времени окружен заставами, выход к морю из реки Наровы перекрыла крепость, построенная в 1557 году дьяком И. Г. Выродковым.[213] В марте 1558 года нарвский фогт Эрнст фон Шленненберг, ярый противник политики уступок московскому царю, приказал обстрелять русскую крепость Ивангород, спровоцировав ответные бомбардировки, а в итоге – и штурм Нарвы. После получения сообщения о выступлении на помощь гарнизону Нарвы отрядов из Ревеля и Феллина, русские воеводы начали штурм города и 11 мая 1558 года вынудили обороняющийся в замке гарнизон сложить оружие. Известие об этом вызвало радость у царя, повелевшего начать новое наступление московских войск в Ливонии.[214]

Во время начавшегося после этого инцидента второго похода в Прибалтику, в мае-июле 1558 года русскими было захвачено более 20 крепостей, в том числе важнейшие – уже упомянутая Нарва, Нейшлосс, Нейгауз, Кирнпе и Дерпт.[215] В последнем победителям досталось 552 больших и малых орудий. Хотя Дерпт (Юрьев Ливонский) обороняли не только местные жители, но и отряды наемников – 2 тыс. «заморских немец», отстоять город они не смогли. Город был взят 20 июля 1558 года. При осаде Дерпта впервые в годы Ливонской войны русские артиллеристы применили зажигательные снаряды.[216] В ходе летнего похода 1558 года войска московского царя вплотную приблизились к Ревелю и Риге, разорив их окрестности.

После одержанных побед русские рати ушли из Ливонии, оставив в занятых городах свои гарнизоны. Этим обстоятельством решил воспользоваться коадьютор (заместитель магистра), бывший феллинский командор Готхард Кетлер, командовавший войсками Ордена.[217] Собрав 19-тысячную армию (2 тыс. конницы, 7 тыс. кнехтов, 10 тыс. вооруженных крестьян), в составе которой находились и наемные войска («заморскиа люди»), он попытался вернуть утраченные восточные замки, прежде всего – в Дерптском епископстве.[218] В конце 1558 года войска Кетлера подступили к крепости Ринген (Рынгола), защищаемую гарнизоном, насчитывающим всего «сорок сынов боярских» и 50 стрельцов во главе с воеводой Русином Даниловичем Игнатьевым.[219] Русские мужественно сопротивлялись, продержавшись пять (по другим сведениям – шесть) недель, отразив два приступа. На помощь осажденным выступил 2-тысячный отряд князя М. П. Репнина. Его воинам удалось разбить передовую ливонскую заставу под командованием Иоганна (Ягана) Кетлера, брата коадьютора, взятого в плен с 230 другими воинами. Однако затем русский отряд был атакован главными силами Кетлера и разбит. Эта неудача не смогла поколебать мужества защитников Рынголы, которые продолжали отчаянно сопротивляться. Немцы овладели крепостью 11 ноября 1558 года в ходе третьего штурма, продолжавшегося три дня, после того, как у осажденных закончился порох. Последние защитники Рингена, были уничтожены, сдапвшиеся – уведены в плен.

Потеряв в боях под Рингеном пятую часть своего войска (почти 2 тыс. человек) и потратив на осаду около полутора месяцев, Кетлер попытался развить успех. В конце октября его войско совершило набег на псковские порубежные места. Ливонские отряды «обожгли» посады городка Красного и разорили Святоникольский монастырь под Себежем. Затем войско Кетлера, раненного в одном из боев (8 ноября), отступило к Риге (по другим сведениям – в Венден).[220]

Победа орденского войска под Рингеном и разорение псковских мест разгневали русского царя и обернулись для ливонцев новой большой бедой. В ответ на действия Кетлера в Ливонию вступило московское войско князя С. И. Микулинского и П. В. Морозова, в течение месяца опустошавшее южную Ливонию.[221]

Решающее сражение зимней кампании 1558/1559 годов произошло при городе Тирзене, где 17 января 1559 года встретились большой ливонский отряд рижского домпробста Фридрихом Фелькерзама и русский Передовой полк во главе с князем Василием Семеновичем Серебряным. В упорном бою немцы потерпели поражение. Фелькерзам и 400 рыцарей погибли, остальные попали в плен или разбежались. После этого русское войско беспрепятственно совершило зимний рейд по землям Ордена «по обе стороны Двины», дойдя до самой Риги. Здесь московские рати простояли три дня, далее двинулись к границе Пруссии, а в феврале вернулись назад, выйдя к Опочке. Во время похода в окрестностях Дюнамюнде был сожжен рижский флот.[222]

В марте-апреле 1559 года русское правительство, посчитав свое положение в новозавоеванных прибалтийских городах достаточно прочным, при посредничестве датчан пошло на заключение шестимесячного перемирия с магистром В. Фюрстенбергом – с 1 мая по 1 ноябрь 1559 года. Мнение ряда историков о решающей роли в этом перемирия Адашева[223] может быть оспорено. Инициатива заключения соглашения о приостановке военных действий исходила от представителей нового датского короля, Фредерика II, на союз с которым рассчитывал Иван IV. О своем согласии на перемирие московский государь объявил на прощальной аудиенции данной датским послам 12 апреля 1559 года. По другому и быть не могло – именно царь решал тогда вопросы войны и мира. Адашев, очевидно, лишь воспользовался сложившейся ситуацией, пытаясь военным путем разрешить крымскую проблему. В правильности этих предположений убеждает факт заключения после успешной зимней кампании русских войск 1563 года аналогичного, дважды продляемого, перемирия между Россией и Великим княжеством Литовским, позволившего противнику собраться с силой и в 1564 году нанести русской армии ряд ощутимых поражений. Отметим, что оно было заключено через два года после смерти Адашева.

Получив в 1559 году крайне необходимую передышку, орденские власти во главе с Г. Кетлером, ставшим 17 сентября 1559 года новым магистром,[224] призвали на помощь войска соседних государств: Великого княжества Литовского (вскоре объединившегося с Польшей),[225] Дании и Швеции, поспешивших разделить между собой прибалтийские земли, которые не были заняты русскими войсками.

Заручившись поддержкой литовцев и шведов, Готхард Кетлер в октябре 1559 года, «не дождався сроку, на колко их государь пожаловал, за месяц до ноября первого числа», наняв новые отряды «заморских немец», разорвал перемирие с Москвой. Война вспыхнула с новой силой.[226] Новому магистру удалось неожиданным нападением разбить близ Дерпта отряд воеводы З. И. Очина-Плещеева. В битве пало более тысячи русских воинов. В дополнительных записях к Никоновской летописи указано, что в битве погибло 70 детей боярских и 1000 боевых холопов. Столь большие потери автор этого сообщения объяснял оплошностью русских воевод, так как «поденщиков и сторожей у них не было, зашли их немцы всех на станех, потому их, по грехом и побили».[227]

Несмотря на поражение прикрывающей город рати, начальник юрьевского (дерптского) гарнизона – воевода Катырев-Ростовский – успел принять меры к обороне города. Когда Кетлер осадил Юрьев Ливонский (Дерпт), русские встретили его войско орудийным огнем и атаками конницы, выходившей на вылазки. В течение 20 дней ливонцы безуспешно пытались разрушить стены огнем своих пушек. Не решившись на долгую зимнюю осаду или приступ, магистр был вынужден отступить. Отряд князя Г. В. Оболенского и стрелецкого головы Т. И. Тетерина разбил арьергард рыцарского войска. В бою были захвачены 23 пленных, сообщивших о намерении Кетлера напасть на крепость Лаис (Лаюс).

В этом замке стоял небольшой русский гарнизон под командованием князя А. С. Бабичева и А. Соловцова, с которыми находилось 100 детей боярских и 200 стрельцов. На помощь им была срочно направлена стрелецкая сотня головы А. Кашкарова, успевшая прибыть в Лаис накануне подхода к крепости ливонских войск. Осада началась в ноябре 1559 года. В ходе бомбардировки городских укреплений противнику удалось разрушить стену на протяжении 15 саженей, однако стрельцы успели заделать пролом деревянными щитами. Тем не менее, понадеявшись на многочисленность своего войска, рыцари предприняли двухдневный штурм, успешно отраженный осажденным гарнизоном. Во время осады Лаиса метким огнем русской артиллерии были разбиты две неприятельские пушки. Кетлер, потерявший в боях за Лаис 400 воинов, снял осаду и отступил к Вендену.[228]

Одной из причин неудачных действий нового магистра стала несогласованность действий и откровенно враждебные отношения между государствами, на помощь которых рассчитывал Кетлер – Швецией и Данией, воевавших до 1570 года, Швецией и Литвой, даже между Литвой и Польшей до их объединения в 1569 году. Именно это обстоятельство позволило русским войскам до поры до времени вести успешные военные действия в Прибалтике. 9 (по другим сведениям – 14) февраля 1560 года войско во главе с воеводами – князьями И. Ф. Мстиславским и П. И. Шуйским – заняло Мариенбург (Алыст).[229] Летом того же года началось новое большое русское наступление. На этот раз целью московских воевод была крепость Феллин (Вильян). Несмотря на неравенство сил, ливонское рыцарское войско двинулось навстречу 60-тысячной русской армии, которой командовали воеводы И. Ф. Мстиславский, М. Я. Морозов и А. Ф. Адашев.[230] Вперед был выслан 12-тысячный отряд князя В. И. Барбашина. Перед ним поставили задачу перерезать дорогу, по которой шло сообщение Феелина с приморской крепостью Гапсаль.

Передовую рать и атаковали ливонцы. Но в столкновении с русскими войсками, произошедшем 2 августа 1560 года под Эрмесом, главные силы ордена были разбиты. В бою конница Барбашина окружила, разгромила и уничтожила отряд немецких рыцарей во главе с ландмаршалом Филиппом фон Беллем (ок. 1 тыс. человек), пытавшимся внезапно атаковать русских всадников. Среди убитых в сражении и взятых в плен ливонцев оказался 261 рыцарь. В плен сдалось 120 рыцарей и 11 комтуров, в том числе и сам ландмаршал фон Белль – лучший военачальник Ливонии. Его пленил «пахолик» – боевой холоп Алексея Адашева.[231] Позднее он (фон Белль) был доставлен в Москву и там, за вызывающую дерзость, казнен по приказу царя Ивана IV (вместе с братом Бернтом Шалем фон Беллем, комтуром голинским и 3 другими старшими рыцарями – Генрихом фон Галеном, фогтом боушенбургским, Христофором Зиброком, фогтом кандавским и комтуром фон Беленом).[232] Рыцари были обезглавлены, а тела их брошены собакам.

Победа при Эрмесе открыла русским путь на Феллин (современный эстонский горо Вильянди) – в то время одну из сильнейших крепостей Ливонии, где проживал бывший магистр В. Фюрстенберг. Там же была сосредоточена большая часть ливонской артиллерии – «кортуны великие», закупленные в немецком Любеке.[233] Осадив замок, который обороняло 300 наемных кнехтов, армия Мстиславского, Морозова и Адашева подвергла его трехнедельному непрерывному орудийному обстрелу. Здесь, под Вильяном, русские войска впервые с начала войны вели правильную осаду, окружив замок шанцами. Об этом сообщил Б. Рюссов, написавший: «московит обвел [замок] окопами».[234] В результате бомбардировки орденской крепости зажигательными ядрами, в ней не осталось ни одного целого здания. 30 августа 1560 г. после разрушения городской стены немцы-наемники из крепостного гарнизона, вопреки уговорам Фюрстенберга, сдали город русским воеводам. Среди пленных, захваченных в этой крепости, оказался и сам бывший магистр.[235]

В завоеванном Вильяне были оставлены на воеводстве И. И. Очин-Плещеев, О. Д. Меншиков-Полев и Р. В. Олферьев. Однако царь, которому сообщили о взятии города и сделанных военачальниками распоряжениях, приказал переменить воевод. Вместо Очина-Плещеева в Вильяне был оставлен впавший в немилость А. Ф. Адашев, во время этого похода командовавший «нарядом» – русской артиллерией.

Овладев Феллиным, большой воевода – князь Иван Федорович Мстиславский, ослушался царского наказа о немедленном выступлении на Колывань (Ревель) и двинул войска на замок Вейсенштейн (эстонское название – Пайде, русское – Белый Камень). Но, выступая в поход, он не взял с собой стенобитенный «наряд» и потому так и не смог взять хорошо укрепленный Вейсенштейн. Простояв под «Пайдой-городком» 6 недель (до 18 октября 1560 года), русские воеводы вынуждены были отступить в свои крепости, потеряв на приступах много посошных людей.[236]

* * *

Успехи русского оружия ускорили начавшийся распад Ливонской конфедерации. В июне 1561 года на верность шведскому королю Эрику XIV присягнули города Северной Эстляндии, в том числе Ревель.[237] В том же году на Ригу двинулись литовские войска под командованием гетмана Н. Ю. Радзивилла (Рыжего). По вильненскому соглашению от 28 ноября 1561 года Ливонское государство прекращало существование, передав свои города, замки и земли под совместную власть Литвы и Польши. Магистр Кетлер получил в личное ленное владение вновь созданное на части земель бывшего Ордена герцогство Курляндское и Земгальское, став вассалом польского короля и великого князя литовского Сигизмунда II Августа.[238] В декабре в Ливонию были направлены литовские войска, занявшие города Пернау (Пернов), Вейсенштейн (Пайде), Венден (Кесь), Эрмес, Гельм, Вольмар (Владимирец Ливонский), Трикатен (Трикат), Шванебург (Гольбин), Мариенгаузен (Влех), Резекне (Режица), Люцин (Лужа), Динабург (Невгин) и Кокенгаузен (Куконос). Отряд из 300 драбов под командованием ротмистров В. Таминского и Я. Мондревского был направлен к Ревелю, однако этим городом литовцы овладеть не смогли – Северная Эстляндия к тому времени перешла под власть Швеции.[239]

Так, в военные действия в Прибалтике оказались втянуты новые силы. И если с захватившим Ревель Шведским королевством московской стороне первоначально удалось достичь согласия (20 августа 1561 года в Новгороде с представителями шведского короля Эрика XIV было заключено перемирие на 20 лет), то вооруженный конфликт с Великим княжеством Литовским, начавшийся отдельными приграничными столкновениями, вскоре перерос в настоящую войну. Борьба за ливонское наследство привела к резкому обострению отношений между Москвой и Вильной. В июле 1561 года в листах, направленных старостам и державцам, Сигизмунд II Август приказывал объявить на торгах о сборе литовского шляхетского ополчения на войну с Московским государством.[240] Обстановку осложнила начавшаяся борьба за город Тарваст (Таурус). 20 сентября король Сигизмунд II Август оповещал украинских старост и державцев о взятии московскими войсками Тауруса, который, по его словам, неприятель «несправедливе посел».[241] Однако литовская шляхта не спешила на сборные пункты. В 1562 году, накануне истечения срока перемирия с Русским государством, встревоженный состоянием военных сил Великого княжества Литовского король изменил свои планы. Он попытался продлить перемирие, направив в Москву дворянина Б. И. Корсака, до той поры запретив украинным воеводам и старостам чинить «зачепки» на границе.[242] Но оттянуть начало военных действий ему не удалось. В марте 1562 года, сразу же после окончания срока перемирия с Литвой, Иван IV приказал своим воеводам начать войну против этого государства.

Выполняя волю московского государя, ранней весной 1562 года сосредоточенное в Смоленске войско во главе с И. В. Боль шим Шереметевым, И. М. Воронцовым и татарскими царевичами Ибаком и Тохтамышем ходило воевать «литовские места» к Орше, Мстиславлю, Дубровне, Копыси и Шклову. Двумя месяцами позже в набег на Витебск, совершил из Великих Лук князь А. М. Курбский;[243] летом из Смоленска под Мстиславль и на Двину ходили полки князей П. С. и В. С. Серебряных, а из Великих Лук – рать князя М. Ф. Прозоровского и М. М. Денисьева. В Ливонии войска князей И. Ф. Мстиславского и П. И. Шуйского захватили города Тарваст (Таурус) и Верпель (Полчев).[244]

Противник не оставался в долгу. Получив известие о первых русских нападениях, Сигизмунд II призвал каждого из своих воевод подняться на войну и «оземши Бога на помочь, замкам, местам, волостям и селам того неприятеля нашего московского к тамошнему краю прилегалым и где досягнути можешь, такеж плен, пустошенье и шкоду мечом и огнем и всяким способом и обычаем неприятелским чинил, колько тобе Бог поможет». В тех же разосланных по стране листах король сообщал о выступлении в поход гетмана Николая Юрьевича Радзивилла.[245]

Весной 1562 года литовские войска произвели ответные рейды на русскую территорию – смоленские места и псковские волости (в окрестностях Себежа и Опочки), после чего бои развернулись по всей линии русско-литовской границы. В августе 1562 года произошло новое большое нападение «литовских людей» – на этот раз на русскую пограничную крепость Невель двинулись войска черского каштеляна ротмистра Станислава Лесневельского. Воевода А. М. Курбский, находившийся тогда в Великих Луках, «ходил за ними», сумел настигнуть, но не разбил и сам был ранен в том бою. По русским сведениям, у Курбского было 15 тыс. человек, у противника – 4 тыс. человек; по польским, явно преувеличенным, данным – 45 тыс. у русских и 1,5 тыс. человек у литовцев.[246] За эту неудачу позднее в Первом своем послании Курбскому Иван Грозный укорял изменившего ему князя Андрея: «Како же убо под градомъ нашимъ Невлемъ пятьюнадесятъ тысящъ четырехъ тысящъ не могосте побити, и не токмо убо победисте, но и сами от них язвлени едва возвратистеся, сим ничто же успевшим».[247]

Литовские нападения продолжались и осенью 1562 года. В Ливонии гетман Николай Радзивилл вновь овладел Тарвастом, пленив там русских воевод Тимофея Матьяса Кропоткина, князя Неклюда Давыдовича Путятина и Григория Еремеевича Большого Трусова. Другое литовское войско, воспользовавшись неудачей Курбского, в сентябре 1562 года разорило порубежные псковские волости: Муравеино, Овсище, Коровий Бор. Противник пришел «без ведома, и полону много взяша, скота, людей посекоша, и церкви пожгоша и дворы боярскиа и земледелцов».[248]

Не обращая внимания на эти болезненные, но все же мелкие уколы, Иван Грозный готовил большое наступление на Великое княжество Литовское. В Великих Луках собирались царские полки, двинувшиеся в декабре 1562 года на Полоцк.[249]

Этот город давно привлекал внимание Ивана IV своим выгодным стратегическим положением в верхнем течении реки Западная Двина, на стыке русских, литовских и ливонских границ. Полки выступали из Великих Лук на протяжении недели – с 10 по 17 января. Сам царь Иван Васильевич вышел в Полоцкий поход 14 января 1563 года.[250]

Полоцк в XVI веке.

Сохранить в тайне подготовку экспедиции и направление движения войск не удалось. Во время похода из полков в Полоцк бежал окольничий Богдан Хлызнев-Колычев, предупредивший полоцкого воеводу Станислава Довойну о приближении московского войска, его численности и о планах русского командования. По литовским документам известно имя еще одного перебежчика – сына боярского Семена Буйко, который «поведил» о выступлении Ивана IV в поход на Полоцк.[251]

Впрочем, скрыть движение большой массы вооруженных людей было невозможно. Не таил своих планов и царь, отправивший в Полоцк грамоты в которых он предлагал воеводе Довойне и епископу Арсению Шишке, чтобы они «похотели к себе государьского жалования и государю служити».

Поход проходил в тяжелой обстановке. Войска вынуждены были двигаться по единственной дороге, на которой постоянно возникали заторы, останавливающие и без того медленное движение полков, пушек среднего и легкого «наряда», обозов.[252]

С большим трудом войско достигло Полоцка, осада которого началась 31 января 1563 года. Город был хорошо укреплен, его защищало целое войско, насчитывающее не только 1000 наемных солдат местного гарнизона, но и ополченцев из числа взрослого мужского населения (всего в Полоцке в указанное время проживало не менее 12 тыс. жителей; по польским сведениям – 20 тыс.).[253] Помимо обнесенного стенами с 9 башнями острога, внутри города находились две мощные цитадели – Верхний и Нижний замки, возведенные на высоких холмах и обнесенные каменными стенами и башнями. (Верхний замок был прикрыт 7-ю двухъярусными башнями, Нижний – 5-ю башнями). Понадеявшись на крепкие стены и гарнизон, полоцкие державцы не только отклонили предложение о сдаче города, но и казнили посланного к ним парламентера.[254]

Невзирая на грозный вид полоцких укреплений, русские войска, завершившие тяжелое и длинное «путное шествие», приступили к осаде города. Действовали они слаженно и решительно. Уже на следующий день двумя стрелецкими приказами (Василия Пивова и Ивана Мячкова) был занят важный в стратегическом отношении Ивановский остров на реке Полоте.[255]

Первый удар осаждающих пришелся на Полоцкий острог, окружавший посад и Верхний и Нижний замки. Русские источники подчеркивали надежность его укреплений, тянувшихся от р. Полоты до Западной Двины.[256] Овладеть крепостью можно было только благодаря правильной осаде. 4 февраля вокруг Полоцка были поставлены туры, а утром произошел первый приступ, в ходе которого «голова стрелецкой Иван Голохвастов с стрельцами зажгли у литовских людей у острогу башню над Двиною рекою, и стрельцы было влезли в башню и в острог». Однако русское командование посчитало, что продолжение штурма чревато большими потерями и отозвало стрельцов.[257] Ситуация изменилась 7 февраля, когда из Великих Лук доставили «большой наряд». Его надлежало установить на батареях под городом, но осаждающие, воодушевленные прибытием артиллерии, удвоили усилия, которые были вознаграждены 9 февраля 1563 года. В этот день полоцкий воевода принял решение оставить острог, отступив во внутренние цитадели – замки. Отходя, литовские солдаты стали поджигать дома мещан, которые пытались этому помешать. Факт убийства полоцких «посадских людей» отметил автор Лебедевской летописи.[258] Возможно, поэтому горожане предпочли сдаться начавшим штурм русским воинам. Так был взят Полоцкий острог. В нем было пленено по польским сведениям 20 тыс., по русским – 12 тыс. полочан.[259]

Через день началась бомбардировка замка пушками «большого наряда». Огонь вели поставленные за Двиной тяжелые орудия «Кортуна» (трофейная ливонская пушка), «Орел», «Медведь» «и иныя пищали [и] ис тово наряду многих людей в городе в Полоцку побило». 11 февраля в непосредственной близости от городской цитадели установили еще одну батарею – «две пушки ушатые» и «стеновое» орудие. Город обстреливали и «верховые пушки» (мортиры), поставленные «круг города по всем местом».

В ночь с 12 на 13 февраля 1563 года осажденные попытались контратаковать неприятеля. По-видимому, они намеревались захватить или уничтожить русские пушки. Это нападение было отражено, но не без труда и потерь, в том числе и среди командного состава – в ожесточенном ночном бою получил ранение один из воевод, Иван Васильевич Большой Шереметев.[260]

Продолжающейся бомбардировке замков литовское нападение не помешало. Уже 13 февраля со стороны «Великих ворот» по цитаделям открыли огонь пушки «Кашпирова» (в документе – «Шашпирова»), «Степанова» и «Павлин».[261] Бомбардировка продолжалась до 14 февраля, причем в последние два дня «изо всего наряду били без опочивания день и ночь». Меткий артиллерийский огонь наносил осажденным ощутимый урон. В ночь на 15 февраля московские стрельцы выжгли часть крепостной стены. Укрепления замка сильно пострадали: из 240 городень внешней деревянной стены было выбито 40, ощутимые потери понес и полоцкий гарнизон, численность которого сократилась до 500 человек.[262]

Полоцк был взят 15 февраля 1563 года, после трехнедельной осады, на рассвете, «как нощные часы отдало». Его укрепления оказались почти полностью разрушеными русской артиллерией. Крепостная стена была выжжена почти на 300 саженей. Сильно пострадали и другие городские укрепления. Не дожидаясь неминуемого штурма, воевода Станислав Довойна сдал крепость русскому командованию.[263] В плен попал весь полоцкий гарнизон. Оставив себе захваченный «наряд» (20 орудий) и казну, царь все прочие богатства отдал воинству, как и при взятии Казани в 1552 году. В течение двухнедельной осады Полоцка русское войско потеряло убитыми 86 человек: «убили пеших четырех детеи молодых да голову казатскую, а стрелцов 66 человек, да боярских людеи 15 человек».[264]

Полоцкая крепость сильно пострадала во время осады, поэтому оставленные в городе воеводы П. И. Шуйский, В. С. и П. С. Серебряные получили наказ возобновить старые укрепления, разрушенные русской артиллерией. «Город делати» должны были П. В. Зайцев и дьяк Б. А. Щекин. Помимо проведения ремонтных работ им предстояло возвести дополнительные оборонительные сооружения в наиболее уязвимых местах, обнаруженных в ходе боев за Полоцк.[265]

Одновременно с этим началась подготовка к новым операциям против Литвы. Однако вскоре после блестящей победы под Полоцком русские рати стали терпеть поражения. Литовцы, встревоженные потерей одной из лучших своих крепостей, прикрывавшей северо-восточные рубежи страны, собрали все наличные силы, направив их к московской границе. Командовавший литовской армией гетман Николай Радзивилл Рыжий хорошо подготовился к новому русскому наступлению и смог нанести царским воеводам неожиданный и болезненный контрудар.

Сражение, произошедшее на реке Уле (у деревни Овлялицы),[266] обернулось тяжелым поражением для русской армии, прежде всего из-за полной неожиданности неприятельского нападения. Войско воевод П. И. Шуйского, Ф. И. Татева и И. П. Охлябинина, насчитывавшее около 18 тыс. человек, в январе 1564 года двинулось из Полоцка к Орше. У села Барань, «на Друцких полях», оно должно было соединиться с войском П. С. и В. С. Серебряных, которое почти одновременно с полоцкой ратью выступило в поход из Вязьмы.

О численности рати Шуйского, Татева и Охлябинина точных сведений нет. В русских источниках отмечается только, что она состояла из 3 полков, размещенных в Полоцке,[267] в иностранных данные разнятся от 8 до 30 тыс. человек.[268] Но даже минимальная и, вроде бы, наиболее вероятная оценка численности русского войска в 8 тыс. человек, выступивших с Шуйским из Полоцка, сделанная кардиналом Джованни Франческо Коммендоне, сопровождается у него указанием на гибель 9 тыс. московитов. Без объяснения, как могло погибнуть воинов больше, чем было в строю накануне битвы.[269]

Находясь на марше, русские воеводы, успокоенные прошлыми победами, не приняли необходимых мер предосторожности. Не велась разведка, отряды служилых людей двигались по узким лесным дорогам нестройными толпами, без оружия и доспехов, которые везли за ними следом на санях. Никто даже не подумал о возможном нападении литовцев. Тем временем находившиеся первоначально в Лукомле гетман Николай Радзивилл Рыжий и польный гетман литовский Григорий Ходкевич, получив через лазутчиков точные сведения о русском войске, двинулись ему навстречу.

В глухих чащобах близ реки Улы (современное название Улла), левого притока Западной Двины, литовцы подстерегли московскую рать. 26 января 1564 года у деревни Овлялицы противник неожиданно атаковал ее на тесной лесной дороге. Войско противника было сравнительно немногочисленно – от 4-х до 10 тыс. человек (10 тыс. указывает лишь М. Бельский, который, как полагает А. Янушкевич, стремился «уменьшить эффект от победы литовской армии[270]), но его неожиданному удару сопутствовал полный успех.[271] Не успев принять боевой порядок и вооружиться, русские воины поддались панике и начали спасаться бегством, бросив обоз – 5 тыс. саней. Главный воевода, князь П. И. Шуйский, за поразительную беспечность заплатил собственной жизнью. Один из лучших русских полководцев, знаменитый покоритель Нейгауза, Кирнпе, Дерпта, Лаиса и других ливонских крепостей и замков погиб, по одним сведениям, в начавшемся избиении своих почти безоружных воинов, по другим – убитый местными крестьянами («А князя Петра Шуйского збили с коня, и он з дела пеш утек и пришел в литовскую деревню; и тут мужики его ограбя и в воду посадили»). Впрочем, убийцы русского воеводы были казнены победителями: «И сведал виленской воевода и тех мужиков велел переимати и казнити, а тело выняти, и погребе чесно в Вильне в Стонис[л]аве в римской церкви. И сам за ним шел и погреб возле великого князя дочери Елены, коя была за Олександром, королем литовским».[272]

И в Литве, и в Ливонии, как показал еще Г. В. Форстен, масштабы и результаты произошедшего сражения склонны были преувеличивать. Сообщение о гибели 9000 «московитов» и всего 22 литовцев (!) выглядит действительно фантастическим. Этим подчеркивалась малоискусность русских в военном деле.[273]

Все же поражение было серьезным. В числе павших на Уле москвичей были и другие военачальники: князья С. Д. и Ф. Д. Палецкие. В плен попали командовавший Передовым русским полком воевода З. И. Очин-Плещеев, третий воевода Большого полка И. П. Охлябинин и 700 человек дворян и детей боярских. Узнав о разгроме войска Шуйского литовцами, вторая русская рать князей Серебряных отступила от Орши к Смоленску, по дороге разорив окрестности Могилева, Мстиславля и Кричева. 9 февраля 1564 года это войско, перейдя смоленский рубеж, благополучно вернулось на свою сторону.[274]

Вскоре после поражения под Улой (в апреле 1564 года) из Юрьева в Литву, спасаясь от царской немилости, бежал известный русский военачальник, когда-то пользовавшийся особым расположением царя – боярин и воевода князь А. М. Курбский, имевший подробную информацию о численности, местах сосредоточения и планах командования.

Военные действия, шедшие летом 1564 года, представляли собой обмен ударами на разных направлениях, которые отвлекали силы противника с одного участка фронта на другой. В этих условиях сведения о расположении главных сил московской армии, полученные в Вильне от Курбского, приобрели исключительно важное значение. Раньше других началось контрнаступление литовских войск в Ливонии. В июне 1564 года (по псковской летописи – в июле) гетман Александр Полубенский напал на «юрьевские волости». В ответ на этот набег юрьевский воевода Михаил Яковлевич Русалка Морозов послал отряд Дмитрия Кропоткина на «немецкие пригороды». В августе псковское ополчение Василия Вишнякова отбило несколько нападений литовских отрядов на порубежные места. В сентябре черниговские воеводы, князь Василий Иванович Прозоровский и Фома Иванович Третьяков, нанесли поражение пришедшему на Северскую «украину» войску Петра Сапеги. В бою русские ратники «знамя Сапегино взяли». Тогда же большая рать Николая Юрьевича Радзивилла приходила к заново укрепленному Полоцку. После трех недель безуспешной осады отряды противника отступили, «а городу ничего не учинили».[275]

Неудачей закончился предпринятый русскими воеводами поход к литовской крепости Озерище, находившейся на псковском рубеже, в 56 верстах севернее Витебска. Здесь 26 июля 1564 года произошло сражение осаждавшей крепость 13-тысячной русской рати невельских воевод Юрия Ивановича Токмакова Ноздроватого и Федора Борисовича Шафера Чеглокова с 2-тысячным литовским отрядом. Его направил к Озерищу витебский воевода Станислав Пац (по сообщению русского летописца, у неприятеля было 12 тыс. человек[276]). Командовали литовским отрядом хорунжий Исидор и обозный Ян Снепорд.

В поход на Озерище воеводы Токмаков и Шафер Чеглоков выступили 22 июля и в этот же день осадили литовскую крепость.[277] Русское войско состояло из «конных людей и пеших» и из «судовых людей». В то же время летописец отметил, что «наряд» у русских воевод был лишь «лехкий».[278] Осада продолжалась всего 4 дня. Взять город при помощи полевых орудий не удалось. Ожидая прихода из Витебска «литовских людей», Токмаков «все дороги позасек, которые были к Озерищам». Тем не менее, отряду Исидора и Яна Снепорда, шедшему на помощь осажденному гарнизону, удалось пройти русские засеки. Токмаков, сняв осаду и отправив «наряд» и пехотные отряды в Невель, с одной лишь конницей атаковал литовцев. Русским воинам удалось смять передовой литовский отряд и захватить в плен 50 неприятельских воинов. После этого, не вступая в бой с подошедшими к Озерищу основными силами литовского войска, конница Токмакова ушла, перед отступлением перебив всех взятых в плен литовцев.[279]

25 июля 1564 года начался поход в Литву конной рати воеводы В. А. Бутурлина, выступившей из Смоленска под Мстиславль. Составившие его войско татарские, ногайские и мордовские отряды «воевали мстиславские места и кричевские и радомысльские и могилевские и многих людей побили и в полон взяли». Во время похода было захвачено 4787 полонянников.[280]

Положение России серьезно осложнилось возобновившимися набегами отрядов крымских татар и ногайцев на южное порубежье Московского государства. В связи с этим русское правительство осенью 1564 года решило заключить перемирие со Швецией, согласившись признать переход под власть короля Эрика XIV Ревеля (Колывани), Пернау (Пернова), Вейсенштейна (Пайде) и некоторых других городов и крепостей на севере бывшей ливонской Эстляндии. Перемирие было подписано в сентябре 1564 года в Юрьеве Ливонском (Дерпте) и вступило в силу 21 ноября того же года.[281]

Нормализация отношений со Швецией позволила русскому командованию усилить натиск на Великое княжество Литовское. Успешно выдержав трехнедельную осаду Полоцка, в сентябре 1564 года осажденного польным гетманом Григорием Ходкевичем, царские воеводы перешли в наступление. Выступив из Великих Лук, русское войско вновь осадило пограничную литовскую крепость Озерище и 6 ноября «взяша городок огнем». Во время штурма был захвачен ротмистр Мартын Островецкий. Пленил его сын боярский юрьевец Карп Иванов, сын Жеребятичев. В бою за Озерище пали ротмистры Дзержинский и Прогалинский.[282]

Видимо, в ответ на этот русский успех в марте 1565 года литовцы осадили псковский Красный городок, затем под Вельей атаковали шедшее на помощь осажденным войско Ивана Андреевича Шуйского и Ивана Шереметева, вынудили его отступить, после чего прошли рейдом по юго-западной части Псковского края. Уходя, враги «полону много вывели, и помещиковы и христианские дворы жгли».[283] Вскоре после этого, закрепляя свое присутствие на Полоцкой земле, русские власти начинают возводить на ее западных рубежах новые крепости. В 1566–1567 годах были построены Козьян, Красный, Ситно, Сокол, Суша, Туровля, Ула и Усвят.[284]

Все же вражеские нападения на этом рубеже повторялись и поздней, а в феврале 1569 года небольшой литовский отряд князя Александра Полубенского, насчитывавший всего 800 человек, внезапным нападением взял Изборск. Воевода Плещеев добровольно открыл городские ворота, так как противник использовал военную хитрость, пустив вперед воинов, переодетых в опричников. К Изборску было спешно направлено войско Михаила Яковлевича Морозова и Ивана Васильевича Меньшого-Шереметева. Уже через две недели крепость удалось отбить, пленив 100 литвинов из оставленного в ней Полубенским гарнизона.[285]

Стремясь укрепить свои позиции в тяжелой войне с Россией, власти Великого княжества Литовского пошли на объединение с Польским королевством. Решение об этом было принято на Люблинском сейме 1 июля 1569 года. Объединение военных потенциалов Литвы и «Коруны Польской» оказало в итоге решающее влияние на исход войны. Однако перелом в ходе боевых действий произошел далеко не сразу. Великое княжество Литовское, все предшествующие годы в одиночку воевавшее с Московским государством, нуждалось в мирной передышке. В июле 1570 года было заключено трехлетнее перемирие межу Московским государством и Речью Посполитой, по условиям которого за обеими сторонами сохранялись занятые ими территории.[286] Иван Грозный решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы нанести решительный удар по Швеции, где в сентябре 1568 года был свергнут его союзник, Эрик XIV. Новым королем стал младший брат свергнутого государя, Юхан III, женатый на сестре польского короля Сигизмунда II Августа Екатерине Ягеллонке. Он разорвал союзный договор с Россией, заключенный предшественником незадолго до свержения, в феврале 1567 года. В Стокгольме были ограблены прибывшие на ратификацию договора московские послы. Война между Россией и Швецией стала неизбежна. В этих условиях Иван IV решил принять мирные предложения польского короля. В начале июня 1570 года в Москве было заключено трехлетнее перемирие, позволившее русскому царю перебросить войска к шведскому рубежу.

Готовясь к наступлению на Ревель, Иван Грозный решил заручиться поддержкой части осевшего в Прибалтике немецкого дворянства и Дании, враждовавшей со Швецией. С этой целью на занятых Москвой землях Ливонии было создано вассальное королевство, правителем которого стал младший брат датского короля Фредерика II – принц Магнус Гольштейнский, в русских документах именовавшийся «Арцимагнусом Крестьяновичем». Переговоры с датчанами начались в ноябре 1569 года, но лишь в июне 1570 года принц прибыл в Москву. Осыпанный дарами, Магнус принял предложение Ивана Грозного стать его «голдовником» (вассалом) и был провозглашен «королем Ливонским». «В честь и в удовольствие» новому союзнику царь отпустил на свободу всех пленных немцев.[287] К сожалению, попытка урегулировать отношения с соседними странами, сделать для них более приемлимым прорыв России к балтийскому морю, не удалась. Спустя 7 лет Магнус после первых значительных успехов польского оружия перешел на сторону Речи Посполитой.

21 августа 1570 года большое русско-ливонское войско во главе с «королем» Магнусом и воеводами И. П. Яковлевым и В. И. Умным-Колычевым подошло к Ревельской крепости. Оно насчитывало не менее 25 тыс. человек.[288] Но горожане, в июне 1561 года принявшие покровительство Швеции, ответили решительным отказом на предложение сдаться, направленное им Магнусом. Началась долгая и трудная осада хорошо укрепленного города. Русские, к тому времени уже имевшие достаточный опыт осады ливонских замков, соорудили напротив крепостных ворот деревянные башни, с которых вели интенсивный обстрел города. Однако на этот раз он не принес успеха. Защитники Ревеля не только оборонялись, но и совершали частые вылазки, разрушая осадные сооружения. Численность русского войска была явно недостаточной для взятия столь крупного портового города с мощными защитными сооружениями, перестроенными в соответствии с новейшими достижениями европейской фортификации.[289] Но русские воеводы настояли на решении продолжать осаду. Они надеялись добиться успеха зимой, когда море будет сковано льдом и шведский флот не сможет поставлять в город подкрепления. Не предпринимая активных действий, русские войска и их ливонские союзники занимались опустошением окрестных селений, восстановив против себя местное население. Между тем шведский флот успел до холодов доставить ревельцам подкрепление, запасы продовольствия, дров и боеприпасов, значительно облегчив положение осажденных. Осада затягивалась. Не принес успеха и начавшийся 16 января 1571 года обстрел Ревеля «огненными ядрами».

Продолжение борьбы за ожесточенно сопротивляющуюся крепость становилось бессмысленным. Начиная осаду, русское командование расчитывало воспользоваться продолжавшейся датско-шведской войной 1563–1570 годов, но 13 декабря 1570 года датский король Фредерик II заключил со Швецией Штеттинский мир. Это позволило новому шведскому королю, 33-летнему Юхану III, высвободить свои морские силы и направить их на помощь блокированному Ревелю. 16 марта 1571 года, простояв под городом «30 недель без трех дней», Магнус Гольштейнский и его русские союзники вынуждены были снять осаду и отступить.[290]

В том же 1571 году враги попытались атаковать Россию с севера – летом неприятельский флот впервые вошел в Белое море. Вблизи Соловецких островов появилась эскадра из кораблей Швеции, Голландии и Гамбурга, но не решилась штурмовать еще не имевшую укреплений обитель и без боя ушла восвояси.[291] Эта морская экспедиция не могла не встревожить русские власти.

Участившиеся военные неудачи, действия шведов и их союзников в Беломорье вынудили Ивана Грозного изменить тактику. Воспользовавшись развязавшим ему руки «бескоролевьем» в Речи Посполитой, наступившим после смерти короля Сигизмунда II Августа (19 июля 1572 года), царь решил на время оставить Ревель в покое. Новый план военных действий предусматривал полное вытеснение шведов из Северной Эстляндии. Иван Васильевич рассчитывал, что, захватив все находившиеся здесь города, заставит покориться и Ревель. В конце 1572 года он возглавил поход своих войск в Прибалтику.

В декабре 1572 года во главе 80-тысячной армии Иван Грозный осадил опорный пункт шведов в центральной Эстляндии – замок Вейсенштейн (Пайде), в котором оставалось всего 50 воинов под командованием коменданта Г. Бойе.[292] Крепость подверглась мощному артобстрелу. На шестой день осады, 1 января 1573 года, начался приступ, во время которого город был взят. В бою за Вейсенштейн погиб царский любимец, известный опричник – думный дворянин Г. Л. Малюта Скуратов-Бельский. По сообщению русских и ливонских источников, сопротивление разгневало царя. В ярости он приказал казнить пленных. После взятия Вейсенштейна Иван IV вернулся в Новгород.[293]

Военные действия в Прибалтике продолжались и весной 1573 года. Однако находившаяся здесь группировка русских войск была ослаблена переброской лучших сил на южный фронт. Тем не менее, остававшиеся в Прибалтике войска воеводы Мстиславского (16 тыс. человек) перешли в наступление и атаковали в окрестностях замка Лоде (Коловер) в Западной Эстляндии шведский отряд генерала Клауса Тотта (600 кавалеристов, 1000 кнехтов). Несмотря на значительное численное превосходство, русские были разбиты и понесли ощутимые потери. В бою под Коловером погиб командовавший полком Правой руки опричный боярин И. А. Шуйский.[294] Однако в 1575–1576 годах русские войска при поддержке сторонников Магнуса сумели овладеть всей Западной Эстляндией. Центральным событием этой кампании стало взятие русскими 9 апреля 1575 года крепости Пернов. Победа досталась дорогой ценой – по некоторым сведениям, людские потери доходили до 7 тыс. человек. Капитуляция этого города и милостивое обращение победителей с побежденными предопределило судьбу других городов Западной Эстляндии. В январе-феврале сравнительно небольшому русскому отряду, насчитывавшему не более 6 тыс. воинов, сдались почти без сопротивления крепости Лоде, Гапсаль и Падис.[295] «Голдовник» царя король Магнус тогда же овладел замком Лемзель. Таким образом, в 1576 году русские заняли всю Эстляндию (за исключением Ревеля).

Ответные действия шведов закончились неудачей. Настоящей катастрофой для них обернулась попытка неожиданной атакой захватить Нарву, предпринятая в 1574 году. Шведские корабли были застигнуты бурей и большей частью прибиты к берегу, где стали легкой добычей русских воинов.[296]

Несмотря на широкий размах русских операций и гибель шведской эскадры, успехи русского оружия были достаточно эфемерными. До поры до времени, используя противоречия, существовавшие между противостоящими России балтийскими государствами, Ивану Грозному удавалось избегать крупных поражений, сосредотачивая войска против одного из противников. Решительный перелом в ходе военных действий, приведший к крайне неблагоприятному для Московского государства развитию событий, связан с появлением во главе Польско-Литовского государства опытного военачальника Стефана Батория, чья кандидатура при избрании его на вакантный польский трон была выдвинута и поддержана Турцией и Крымом.[297] Став правителем Речи Посполитой, Баторий начал деятельную подготовку к войне с русским царем, войска которого за время бескоролевья в Польше овладели почти всей Ливонией. Однако его первой заботой стала борьба с мятежным Данцигом (Гданьском), где агенты Габсбургов, проигравших борьбу за польский трон, спровоцировали восстание. Подавив его (разгромив главные силы мятежников под Тчевом (Диршау) 17 апреля 1577 года и осадой заставив гданчан сдаться), новый король приступил к подготовке удара по Русскому государству, проведя значительные военные реформы, качественно изменившие состояние вооруженных сил Речи Посполитой.

Польская армия была усилена наемной венгерской и немецкой пехотой, саперными подразделениями. В Вильне построили новый артиллерийский завод. На нем отливались орудия новых типов и калибров, в том числе по чертежам и рисункам, выполненным самим Стефаном Баторием. На службу Речи Посполитой были привлечены днепровские казаки. Их включили в особый список – «реестр» – и расселили в королевских имениях. Внесенных в реестр 6000 человек разделили на 6 полков: Черкасский, Каневский, Белоцерковский, Корсунский, Чигиринский и Переяславский, каждый из них – на сотни, сотни – на околицы, околицы – на роты. Реестровые казаки получали достаточно щедрое жалование: по 6 «коп литовских» (114 золотых) в год каждый. Реестровым гетманом был назначен черкасский и каневский староста Михаил Вишневецкий. Во владение поступившим на службу Речи Посполитой казакам передавался город Терехтемиров, расположенный на правом берегу Днепра, напротив Переяслава.[298] Военную реформу дополнили и финансовые преобразования: из обращения были изъяты иностранные монеты. Новые деньги стали чеканить центры монетного производства в Вильно, Окуше, Познане, затем в Мальборке, Гданьске, Риге и в Наги Бане (Семиградье).[299]

Укрепив свое положение, Баторий перешел в решительное наступление на Русское государство. До этого момента польский король всячески затягивал мирные переговоры с Москвой. Не спешил прерывать их и русский царь, стремившийся до начала большой войны с Речью Посполитой овладеть всей Эстляндией, где в руках шведов оставался непокоренный Ревель.

23 октября 1576 года в новый поход на Колывань (Ревель) выступила 50-тысячная армия князя Ф. И. Мстиславского и И. В. Меньшого Шереметева.[300] 23 января 1577 года русские полки подошли к городу и осадили его. Ревель защищал гарнизон во главе с генералом Г. К. Горном. Шведы основательно подготовились к обороне своей основной твердыни. Защитники крепости имели в пять раз больше пушек, чем осаждавшие. В течение шести недель русские обстреливали Ревель, надеясь зажечь его огненными ядрами. Однако горожане применяли успешные меры борьбы против пожаров, создав специальную команду (400 человек), следившую за полетом и падением русских снарядов. Обнаруженные «огненные ядра» немедленно гасили мокрыми воловьими шкурами. Со своей стороны, ревельская артиллерия отвечала мощным огнем, нанося жестокий урон осаждающим. От пушечного ядра погиб один из предводителей русского войска – боярин и воевода Иван Васильевич Меньшой Шереметев, обещавший царю взять Ревель или умереть. В Московском летописце сообщается, что воевода был убит «на выласке».[301] Русские трижды безуспешно атаковали крепостные укрепления. В ответ ревельский гарнизон делал смелые и частые вылазки, мешая вести серьезные осадные работы и уничтожая небольшие русские отряды. Попытка взорвать городские стены пороховыми минами также потерпела неудачу. Узнав о начале минных работ, осажденные проложили встречные ходы и сумели разрушить русские подземные галереи.[302]

Активная оборона ревельцев, а также холод и болезни привели к значительным потерям в русском войске. Бомбардировки хорошо укрепленной крепости оказались безрезультатными, хотя по Ревелю было выпущено около 4 тыс. обычных и огненных ядер. 13 марта 1577 года князь Мстиславский был вынужден снять осаду, продолжавшуюся 7 недель. Уходя, русские сожгли свой стан и передали горожанам, что прощаются ненадолго, пообещав вернуться и овладеть городом.

После снятия осады и отступления московской рати отряды, составленные из воинов ревельского гарнизона и добровольцев из местных жителей, совершили ответное нападение на русские крепости в Эстляндии. Вскоре они были вынуждены поспешно отступить к Ревелю – в Ливонию вступило большое войско под командованием Ивана Грозного. 9 июля 1577 года он выступил из Пскова «очищати свою отчину Лифлянскую землю». (Сперва начало похода было назначено на апрель 1577 года, однако, его задержали оборонительные мероприятия на южной границе).[303] На этот раз, выступив в поход, русские войска двинулись не на Ревель, а на польские города Ливонии.

Пользуясь временными затруднениями нового польского короля, продолжавшего осаждать Гданьск, русское командование начало решительное наступление на земли, расположенные на р. Западная Двина (Даугава). Завоевав их, московский царь и его воеводы намеревались рассечь территорию Ливонии на две части. Успеху этого плана способствовала малочисленность находившихся в этом районе неприятельских войск. Командовавший польско-литовской группировкой в Прибалтике гетман Ходкевич располагал лишь 4 тыс. человек и не мог помешать действиям русской армии и отрядам ливонских союзников Москвы.[304]

Перед началом похода Иван Васильевич еще во Пскове заключил новое соглашение с Магнусом, по которому под власть «ливонского короля» передавались земли к северу от реки Аа (Говья) и замок Венден (Кесь) к югу от этой реки. Остальные отвоеванные у Речи Посполитой прибалтийские территории, согласно условиям Псковского договора, переходили России. Несоблюдение этого соглашения привело позднее к тяжелым последствиям, окончательно разрушившим хрупкий русско-ливонский союз.

Несмотря на отмеченное выше неравенство сил, польский отряд полковника Мацея (Матвея) Дембинского атаковал шедшие перед московской армией татарские «загоны», но был разбит, после чего отступил к литовской границе.[305]

Вступив на неприятельскую территорию, 30-тысячная русская армия и действовавшие отдельно от нее отряды «ливонского короля» Магнуса заняли города Мариенгаузен (Влех), Люцин (Лужа), Резекне (Режица), Лаудон (Левдун городище), Динабург (Невгин), Крейцбург (Круциборх), Зессвеген (Чиствин), Шванебург (Гольбин), Берзон (Борзун), Венден (Кесь) и Кокенгаузен (Куконос), Вольмар (Владимирец Ливонский), Трикатен (Триката) и несколько других небольших замков и отдельных укреплений.[306]

Соколов-Скаля П. П. Взятие Иваном Грозным ливонской крепости Кокенгаузен. 1937–1943.

Во время похода Иван Васильевич, убежденный в скорой победе, выразил возмущение поступком Магнуса. «Голдовник» царя разослал воззвание, в котором побуждал ливонцев изгнать польско-литовские гарнизоны и признать власть России. Пользуясь русскими победами, ливонский король овладел городами, находившимися за пределами территории, выделенной ему по Псковскому договору, в том числе Вольмаром и Кокенгаузеном, пытался овладеть крепостью Пебалгом (Пиболдою). Иван Грозный жестко пресек своеволие «голдовника». По приказу царя воеводы П. И. Татев и Д. Б. Салтыков выступили на Кокенгаузен, Б. Я. Бельский и Д. И. Черемесинов – на Вольмар. Сам Иван IV находился с войсками, двинувшимися на Венден. Магнус был вызван к царю. Он не посмел ослушаться приказа и явился в русский лагерь, где подвергся кратковременному аресту. Через 5 дней короля, согласившегося выполнить все требования московского самодержца, отпустили.[307]

Гнев царя обрушился на города, признавшие власть Магнуса, особенно на те, которые осмелились сопротивляться его воеводам. Массовые казни были проведены в захваченном Кокенгаузене. По-видимому, они имели цель устрашить защитников других ливонских крепостей. Расправы повторились и в Вольмаре, осажденном отрядом Бельского и Черемесинова, насчитывавшим 2,5 тыс. человек. После сдачи крепости все выступившие из города немцы по наказу царя были окружены, разоружены и перебиты. В плен взяли лишь коменданта Вольмара «Юрия Вилкова» (позднее посаженного на кол для устрашения венденцев) и еще 20 «лутчих немец». Также в Вольмаре, получившем название Володимерец Ливонский, был захвачен и «государев изменник» П. О. Ильин, отосланный для розыска и расправы к Ивану Грозному.[308]

2 сентября 1577 года войско во главе с воеводами И. И. Голицыным и В. Л. Салтыковым выступило на Венден. Жители этого города, узнав о расправе с населением крепостей, признавших власть Магнуса, отступили в замок и отказались впустить туда русских. В начавшейся перестрелке защитники крепости ранили воеводу Салтыкова. Разгневанный царь приказал казнить под стенами цитадели всех захваченных в Вольмаре пленных. К Вендену подвезли тяжелую артиллерию, огнем которой укрепления «Вышгорода» были разрушены. Предчувствуя неминуемую гибель, венденцы предпочли взорвать себя сами, дабы избежать страшного для них гнева московского царя.[309]

Гейденштейном подробно описаны расправы в Ашерадене, крепости, расположенной неподалеку от Вендена: «В Ашерадене собралось огромное множество людей обоего пола и всякого сословия, в особенности же много женщин и девиц; там же находился ландмаршал, человек почтенный и по летам и по тем высшим должностям, которые некогда он занимал. Московский князь, перебив без разбора всех, способных носить оружие, не воинственный пол, женщин и девиц, отдал татарам на поругание; затем прямо отправился в Венден. Находившиеся там жители, перепуганные слухом о таком жестоком поступке московского князя, заперли ворота. Магнус, вышедший за них просителем с униженным видом и умолявший на коленях о помиловании, ползая у его ног, был обруган князем, который даже ударил его в лицо. Убедившись, что влияние Магнуса нисколько не может послужить к их спасению, так как даже ему самому угрожает опасность, и видя себя со всех сторон окруженными и обманутыми вероломным неприятелем, жители под влиянием гнева, страха и отчаяния подложили под здания порох, и от этого взрыва погибло огромное множество людей обоего пола, всякого возраста и сословия, и почти весь цвет знати ливонской, сколько ее еще оставалось до сих пор».[310]

Репрессии в отношении непокорных устрашили ливонцев, не имевших возможности защищаться от русских войск. 29 августа сдались жители Леневарда, ранее перешедшие на сторону Магнуса, а теперь признавшие власть Москвы.[311]

10 сентября 1577 года один из самых победоносных русских походов в Ливонию закончился. Торжествуя, Иван Васильевич отправил к Баторию захваченного Магнусом в Вольмаре, а затем переданного русским литовского военачальника А. Полубенского, который должен был переправить королю мирные предложения царя.

Не желая мириться с русскими завоеваниями в Прибалтике, Баторий, по-видимому, еще до окончания Данцигского восстания (декабрь 1577 года), попытался направить на войну литовское шляхетское ополчение («посполитое рушение»), но собранные отряды оказались немногочисленными. Все же в ноябре 1577 года, используя военную хитрость, поляки и литовцы отвоевали Невгин (Динабург), Кесь (Венден) и еще несколько небольших крепостей и замков: Бутен, Лемзель, Буртник, Зонцель, Эрлю, Роге, Нитов. В тайные переговоры с Баторием вступил ливонский король Магнус, в начале 1578 года передавший свои владения под покровительство Речи Посполитой.[312]

Встревоженный неожиданными успехами противника и потерей важных крепостей, Иван IV направляет в Ливонию войска, но вновь его воеводы из-за массового уклонения ратных людей от походной службы не смогли выполнить царский приказ. Прибывшие к Режице С. Д. Куракин, А. В. Репнин и И. П. Татищев, вопреки полученным распоряжениям идти на Невгин (Динабург), в поход не выступили, так как «дети боярские с ними по росписи не сошлися и затем поход у них не стался».[313]

Действуя по собственному, четко продуманному плану, не заблуждаясь относительно военной слабости России, Баторий задумал нанести серию решительных ударов по территории противника, стремясь отрезать от страны занятые ее войсками территории в Прибалтике. Накануне похода король говорил папскому нунцию Викентию Лаурео о необходимости сражаться не в Ливонии, а добиваться завоевания Москвы, подчеркивая, что эта задача не так трудна, как кажется. Для ее выполнения следует лишь овладеть Полоцком и Смоленском.[314] Польский сейм, собравшийся в Варшаве в марте 1578 года, принял решение о возобновлении войны с Россией.

Со своей стороны Иван IV, не желая уступать противнику Венден, начал упорную борьбу за этот замок. В 1578 году русские войска дважды осаждали Венден (Кесь), оба раза безрезультатно. Во время начатой в феврале первой осады крепость окружило войско Ивана Федоровича Мстиславского и Василия Юрьевича Голицына. Воеводы простояли под Венденом 4 недели, «пролом пробили великой, а, Кеси не взяв, пошли от города».[315] Более удачным был русский приступ к Полчеву (Верполю). Овладев крепостью, победители «немец живых взяли и прислали к государю двесте человек, а иных побили».[316] Вскоре после полчевской победы, в октябре 1578 года, началась вторая осада Кеси 18-тысячной московской ратью Ивана Юрьевича Булгакова Голицына. Впрочем, он лишь номинально возглавлял войско, всеми действиями которого руководили присланные царем доверенные лица: думный дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов и «дворянин из слободы» Данила Борисович Салтыков.[317] Русские полки трижды штурмовали венденские укрепления, но до подхода неприятельских войск так и не смогли овладеть ими. Узнав о приближении к городу объединившейся польской и шведской армии гетмана Андрея Сапеги и генерала Йерана (Юргена) Нильссона Бойе, русские воеводы приняли решение не отступать, «так как не осмеливались покинуть артиллерии и орудий великого князя». Однако вскоре после начала боя четверо военачальников: Иван Юрьевич Булгаков Голицын, Федор Васильевич Шереметев, князь Андрей Дмитриевич Палецкий и присланный царем надзирать за воеводами дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов («канцлер великого князя и его знатнейший советник», как его именует Б. Рюссов) покинули позиции и увели свои полки к Юрьеву Ливонскому (Дерпту). Под Венденом в укрепленном стане остались лишь отряды воевод В. А. Сицкого, П. И. Татева, П. И. Хворостинина и М. В. Тюфякина, решивших защищать доставленный сюда «большой наряд», которым после гибели окольничего Василия Федоровича Воронцова командовали князь М. Ф. Гвоздев-Ростовский и дьяк Андрей Федорович Клобуков.[318]

21 октября 1578 года под Венденом произошло сражение, закончившееся тяжелым поражением русской пехоты. Расстреляв по неприятельской коннице все заряды, московские пушкари, чтобы избежать плена, повесились на собственных орудиях. По другим сведениям, они бились до конца и были перебиты ворвавшимся в стан противником. По ливонским источникам, в бою под Венденом русская рать потеряла 6 тыс. человек, 14 орудий большого калибра («Картуна» и «Шланг»), 6 мортир, несколько полевых орудий» и обоз. По русским сведениям, в Венденском сражении было потеряно 16 орудий: 3 больших пушки – «Волк», «Две девки»,[319] «Змей Перновский», 3 верховых пушки (мортиры), 7 «полуторных» и 3 «скорострельные» пищали.[320]

В бою погибли воеводы – князья Василий Андреевич Сицкий и Михаил Васильевич Тюфякин.[321] Князья Петр Иванович Татев и Петр Иванович Хворостинин, Михаил Федорович Гвоздев-Ростовский и дьяк Андрей Клобуков попали в плен и были отправлены к королю Баторию, находившемуся в Гродно. Перечисляя убитых и раненных русских воевод, Бальтазар Рюссов пишет, что ранены были и некоторые из бежавших начальников, в частности, князь А. Д. Палецкий, а также дьяк А. Я. Щелкалов. Рейнгольдом Гейденштейном оказался отмечен факт самоубийства русских пушкарей, не пожелавших сдаваться врагу. Захваченные в сражении под Венденом русские орудия увезли в Польшу.[322]

Действия бежавших с поля боя военачальников получили суровую оценку в разрядных записях: «А иные воеводы тогды з дела побежали, а товарищов своих бояр и воевод выдали и наряд покинули. А побежали боярин князь Иван Голицын да окольничий Федор Шереметев, да князь Ондрей Палецкой, да дьяк Ондрей Щелкалов».[323]

Воодушевленные победой шведы в сентябре 1578 года поспешили начать осаду Нарвы, но из-за перебоев в снабжении продовольствием и частых нападений татарских отрядов вынуждены были отступить от города, потеряв под ним не менее 1500 кнехтов.[324] В Москве имелись сведения и о готовящемся нападении шведских войск на русское Поморье. Встревоженный Иван Грозный поспешил обезопасить северные рубежи. 2 августа 1578 года он направил в Соловецкий монастырь большую партию оружия: «сто ручниц, да пять затинных пищалей, да с Вологды две пищали полуторные да две девятипядных, <…> а зелья ко всему наряду и к пищалем и к ручницам сто пятнадцать пуд». Однако войска туда царь направить не смог – они необходимы были в Ливонии и на южной «украйне». На Соловки с головою Михаилом Озеровым было прислано всего 18 человек: 4 московских, 4 вологодских пушкарей и 10 стрельцов. Чтобы компенсировать малочисленность отряда, игумену Варламу с братией разрешили «прибрать девяносто человек в стрелцы да пять человек в затинщики». Упрочить присутствие России на Белом море должна была постройка нового острога вокруг неукрепленной до того Соловецкой обители. Ходом работ поручили руководить М. Озерову.[325] Присланные с ним служилые люди и вновь набранные из монастырских крестьян стрельцы были взяты на содержание монастырем и поступили под начальство игумена Варлаама, с той поры и на долгие годы ставшего главным военным администратором в Поморье.

В 1579 году, получив новые сведения о готовящемся шведском нападении на северные русские земли, царь направил на Соловки еще 4 затинных пищали и свыше 10 пудов пороху. Своевременность, но недостаточность принятых мер подтвердили события лета 1579 года, когда вторгшееся в Кемскую область неприятельское войско разгромило отряд Михаила Озерова, погибшего в этом столкновении. Павшего военачальника заменил Андрей Загряжский. Пополнив поредевшую соловецкую стрелецкую сотню, он главное внимание уделил боевой подготовке воинов.[326] На случай новых нападений укреплялись и другие пограничные места. Принятые меры позволили остановить вражескую агрессию: в декабре того же года 3-тысячный шведский отряд напал на порубежную «волость в Ринозеро», осадив построенный на границе русский острог, в котором три дня отбивался воевода Киприан Аничков. Понеся на штурмах большие потери, в том числе двух военачальников, шведы отступили от Риноозерского острога.[327]

* * *

Серьезное поражение под Венденом, где для борьбы с русскими впервые объединились шведская и польская армии, заставило Ивана Грозного, отбросив старые обиды и амбиции, искать мира с Баторием. Передышка нужна была русскому царю, чтобы сосредоточиться на войне со Швецией, являвшейся, по его мнению, более слабым противником. В начале января 1579 года государь отправил в Польшу гонца Андрея Тимофеевича Михалкова с предложением прислать в Москву «великих послов». Рассчитывая на мирную паузу в войне с Речью Посполитой, Иван IV решил летом 1579 года нанести удар по шведам и взять, наконец, Ревель. Для похода в Новгород стали прибывать войска, насчитывавшие не менее 30 тыс. человек. Сюда же доставили тяжелую осадную артиллерию. Но Баторий не хотел мира на русских условиях и готовился к продолжению войны. В этом его полностью поддерживали союзники: шведский король Юхан III, саксонский курфюрст Август I и бранденбургский курфюрст Иоганн-Георг.[328]

Определяя направление главного удара, Баторий отверг предложение советников идти в Ливонию, где находилось много войск противника и хорошо укрепленных крепостей (по явно завышенным сведениям Р. Гейденштейна, численность русских гарнизонов и полевых войск в Прибалтике доходила до 100 тыс. человек).[329] Борьба в таких условиях могла стоить польской армии больших и невосполнимых потерь. Кроме того, Баторий резонно полагал, что в разоренной многолетней войной Ливонии он вряд ли сможет найти достаточное количество продовольствия и добычи для своих наемников. Поэтому польский король решил нанести удар там, где московские воеводы его совсем не ждали, и овладеть имевшей важнейшее стратегическое значение Полоцкой крепостью и построенными на рубеже новыми русскими замками. Возвращение этого города под власть Польско-Литовского государства обеспечивало ему безопасность действий в юго-восточной Ливонии и давало важный плацдарм для развертывания дальнейшего наступления против России.

А. А. Зимин высказал предположение, что Стефан Баторий выбрал Полоцк главной целью своего похода, так как город был слабо укреплен.[330] На самом деле, Полоцк, несмотря на деревянные стены, являлся одной из лучших крепостей еще Великого княжества Литовского, а затем Русского государства. Поэтому он и был выбран в качестве приоритетной цели для первого удара реформированной польской армии. В середине XVI века укрепления Полоцка состояли из рва, вала, бревенчатой «в пять стен городни» и 9 башен, от 4 до 7 м. высоты. О размерах башен судят по следующим данным: в 1552 году на ремонт одной из них пошло 1200 бревен и 300 деревянных брусьев. Два моста соединяли Верхний замок с Нижним замком (Стрелецким острогом) и посадами Заполотским и Великим, которые имели свои деревянные и земляные укрепления. Общая длина валов и рвов, окружавших город, к середине XVI века составляла 2301 сажень, а длина стен – 2249 саженей (примерно 4 км). После взятия города русскими войсками в феврале 1563 года сильно пострадавшие укрепления Полоцкой крепости были восстановлены и еще больше усилены. В частности, 7 башен Верхнего замка, находившегося на высоком холме, на высоте 304 м над уровнем моря), были приспособлены для фланкирующего огня и снабжены значительно большим числом артиллерийских орудий. Тогда же был углублен и расщирен ров вдоль всей городской стены.[331]

26 июня 1579 года Стефан Баторий направил к московскому царю гонца – В. Лопатинского, доставившего Ивану IV королевскую «разметную» грамоту с объявлением войны Московскому государству. В этом документе польский король объявил себя освободителем русского народа от тирании Ивана Грозного, против которого он и выступал в поход.[332] 30 июня 1579 года польско-литовская армия начала выдвигаться к русским границам. На следующий день шедшие в авангарде «литовские казаки» захватили небольшие пограничные крепости Козьян и Красный, а 4 августа венгерские наемники овладели городом Ситно. Дорога на Полоцк была открыта.[333]

Встревоженный вторжением польской армии в пределы Московского государства, Иван Грозный пытался укрепить гарнизон Полоцка и его боевые возможности. Однако эти действия явно запоздали. В Полоцк из Пскова была направлена крупнокалиберная пищаль «Свиток», но к началу осады ее смогли довезти лишь до Себежа. Сопровождавшие орудие головы – князь В. И. Мещерский и К. Д. Поливанов – вынуждены были оставить «Свиток» в этом псковском пригороде,[334] а ведь наличие такой пушки в осажденной крепости могло серьезно повлиять на исход борьбы за Полоцк – нельзя забывать, какую роль позднее в обороне Пскова сыграли подобные «Свитку» крупнокалиберные орудия «Барс» и «Трескотуха». Не смогло пробиться в Полоцк направленное туда в большой спешке войско под командованием Б. В. Шеина, Ф. В. Шереметева и подчиненных им младших воевод: М. Ю. Лыкова, А. Д. Палецкого и В. И. Кривоборского.[335] Эта рать, усиленная отрядами донских казаков Ю. Булгакова и В. Кузьмина Караваева, выступила из Пскова 1 августа 1579 года. Военачальникам был вручен царский наказ пройти в Полоцк и укрепить его гарнизон. Иван IV не доверял полоцким воеводам, считая что они «худы и глупы». Его также беспокоила нехватка в городе воинских людей. Вступив в Полоцкую землю, воеводы узнали о начавшейся осаде и полной блокаде Полоцка. Тогда, выполняя данные на этот случай указания, они укрепились в ближайшей к городу крепости Сокол.[336]

Осада Полоцка поляками продолжалась три недели. В самом начале ее, оставив Стрелецкий острог, защитники города отошли в господствующий над ним Высокий замок, где войска Батория встретили серьезное сопротивление. Численность польской армии к тому времени не превышала 16 тыс. человек. Первоначально осаждающие пытались зажечь деревянную крепость артиллерийским огнем, обстреливая ее калеными ядрами. Но защитники города, возглавляемые воеводами кн. В. И. Телятевским, П. И. Волынским, кн. Д. М. Щербатым, И. Г. Зюзиным, М. И. Дьяком Ржевским и дьяком Л. М. Раковым,[337] успешно ликвидировали возникавшие пожары: рискуя жизнью, русские воины на веревках спускались со стен и тушили зажженные неприятелем участки стен. Именно в связи с этим Стефан Баторий сказал, что «в деле защиты крепостей они («москвитяне» – В. В.) превосходят все прочие народы».[338] Распространению огня мешала установившаяся дождливая погода, поэтому польский король обещанием высоких наград и добычи уговорил служивших ему венгерских наемников пойти на штурм крепости. 29 августа 1579 года, воспользовавшись ясной и ветреной погодой, венгерская пехота бросилась к стенам Полоцка и с помощью смоляных факелов сумела их поджечь. Затем венгры, поддержанные поляками, ринулись на штурм через пылающие стены крепости. Но защитники города сумели насыпать вал там, где прогорела стена, вырыть перед ним ров, за которым установили орудия. Когда нападавшие ворвались в крепость, прямо у рва их остановил залповый огонь русских пушек. Понеся большие потери, пехотинцы Батория поспешно отступили в свой лагерь. Неудача ненадолго остановила наемников. Возбужденные рассказами об огромных богатствах, хранящихся в крепости, венгерские солдаты, подкрепленные немецкой пехотой, вновь ринулись на приступ Верхнего замка. И на этот раз ожесточенный штурм был отбит с большими потерями для нападающих.

Тяжелые потери понес и полоцкий гарнизон. Утратив веру в помощь русских войск, осажденные не полагались уже на свои полуразрушенные укрепления. Тогда часть русских воинов во главе с воеводой Петром Волынским вступила с королем в переговоры, завершившиеся сдачей Полоцка на условии свободного выхода из него всем ратным людям. Отказавшиеся участвовать в переговорах военачальники укрылись в соборе Св. Софии и были пленены поляками после упорного сопротивления. Некоторые из добровольно сдавшихся в плен русских воинов позже перешли на службу к Баторию, получив во владение самые бесплодные в Литве земли.[339] Но большинство служилых людей, несмотря на страх перед казавшейся неминуемой расправой со стороны Ивана Грозного, предпочло вернуться домой в Россию. Вопреки мнимым слухам о своей «свирепости», царь ограничился удалением провинившихся воинов, на службу в пограничные города: Великие Луки, Заволочье, Невель и Усвят, защищая которые они могли искупить свой проступок.[340]

1 сентября 1579 года польский король вступил в Полоцк. В качестве трофеев ему досталось 38 орудий, 300 длинных ручниц, большое количество боеприпасов. Однако взятие города и трофеев не удовлетворило Стефана Батория, и военные действия были продолжены.

Овладев Полоцком, литовские отряды из состава войска Батория под командованием гетмана К. И. Острожского совершили набег на северские земли, дойдя до Стародуба и Почепа. Еще один литовский отряд оршанского старосты Филона Кмиты ходил на смоленский рубеж. 4 сентября польскими войсками была без боя взята крепость Туровля, лежащая в 4-х милях (18–19 км.) к юго-западу от Полоцка. Гарнизон, не подчиняясь приказам воевод, покинул ее еще до подхода неприятеля, несмотря на достаточно мощные укрепления цитадели, построенной в месте впадения в Западную Двину речки Туровлянки.[341]

19 сентября 1579 года другой военачальник Батория, Н. Ю. Радзивилл, во главе венгерских, немецких и польских наемных войск осадил крепость Сокол. Число ее защитников к тому времени значительно уменьшилось, поскольку отряды донских казаков, посланные вместе с Б. В. Шеиным к Полоцку, самовольно ушли на Дон, «без отпуску… не дожидаясь литовских людей».[342]

В ходе тяжелых боев под Соколом неприятельские войска сумели разгромить оборонявшие крепость русские полки и взять город, подожженный огнем польскими артиллеристами, вновь использовавшими здесь каленые ядра. В одной из разрядных книг сохранилась выразительная запись о взятии крепости: «И грех ради наших город Сокол взяли месяца сентября в 25 день, а воевод царя и великого князя в городе в Соколе побили, а иных живых поимали».[343] Оставив пылающую крепость, ее защитники сделали отчаянную попытку пробиться из города, но были оттеснены назад в Сокол. За ними туда ворвался отряд немецких наемников. Но русские воины успели захлопнуть за ними ворота, отрезав вражеский отряд от основных сил. Внутри крепости, в огне и дыму, началась ужасная битва. Поляки и литовцы бросились на помощь находившимся в крепости товарищам, опасаясь, что им достанется вся добыча. Атаковавшие разломали ворота и ворвались в горящий Сокол. В безжалостной схватке гарнизон вновь попытался пробиться из города, но был почти полностью уничтожен. В плен попал воевода окольничий Ф. В. Шереметев с немногими уцелевшими в страшной резне людьми.[344] Другие русские военачальники: главный воевода окольничий Б. В. Шеин, князья А. Д. Палецкий, М. Ю. Лыков и В. И. Кривоборский погибли в битве за город. По свидетельству очевидца, старого наемника полковника Вейера, ни в одной из битв он не видел такого числа трупов, лежащих на столь ограниченном пространстве.[345] После боя их насчитали до 4 тысяч. Большие потери понесла и польская армия. Только наемных немецких солдат погибло более 500 человек. Сохранились рассказы очевидцев о страшных надругательствах над телами павших в сражении за Сокол русских людей. Так, немки-маркитантки вырезали из мертвых тел жир для составления целебной мази. После взятия Сокола польская армия осадила и крепость Копье (Суша), где находилась артиллерия русской армии. Цитадель была сдана 6 октября 1579 года потерявшим мужество воеводой П. Ф. Колычевым. В Копье противник захватил 21 большое орудие, 136 гаковниц, 123 длинных ручницы и 100 бочек пороха.[346] После этого Баторий вернулся в столицу Литвы Вильну, откуда направил Ивану Грозному послание (по определению С. М. Соловьева – ответ на «царскую гордую грамоту) с сообщением о победах и требованием уступки Ливонии и признания прав Речи Посполитой на Курляндию.[347]

Осенью 1579 года под влиянием успешно развивавшегося польского наступления на Полоцк началось шведское наступление – на Ругодив (Нарву). Первую диверсию на этом направлении противник предпринял еще летом, когда к русским крепостям на реке Нарове был послан шведский флот. 18 июля неприятельские корабли обстреляли Ругодив и Ивангород, однако ущерб от этой бомбардировки был невелик. Полномасштабное наступление началось позднее. В начале осени русскую границу перешла шведская армия генерала Г. К. Горна, 27 сентября осадившая Ругодив. Бои под крепостью шли две недели, но закончились безрезультатно. Потеряв на штурмах около 4 тыс. человек, шведы вынуждены были отступить, так как из Пскова на помощь Ругодиву выступило состоявшее из трех полков войско князя Т. Р. Трубецкого и Р. Д. Бутурлина, а из Юрьева Ливонского (Дерпта) – войско князя В. Д. Хилкова и И. А. Кобякова.[348]

Однако победа под Ругодивом не могла восполнить потери Полоцка и гибели войска Шеина под Соколом. Упоенный победами, польский король отверг мирные предложения русского царя, переданные с гонцами Л. А. Стремоуховым, Е. И. Благово и Г. А. Злобиным Нащокиным, готовясь возобновить военные действия в следующем году. Поддержала его стремления и римская курия – папа Григорий XIII, по обычаю римских понтификов-организаторов крестовых походов, прислал Баторию свое благословение и освященный меч. На этот раз король собирался двинуть свои войска либо на Псков, либо на Смоленск, либо на Великие Луки. Большой военный совет состоялся в селе Щудут под Чашниками, где собиралась польско-литовская армия. Выслушав аргументы своих советников и мнение служивших ему русских изменников, Баторий после долгих раздумий решил овладеть крепостью Великие Луки. Она прикрывала с юга псковские и новгородские земли, являясь, по образному определению поляков, «предсердием московского государства». Таким образом польский король стремился отрезать сообщение русских с Юрьевом (Дерптом) и другими ливонскими городами. И вновь планы Батория оказались неразгаданными московским командованием (они оставались неизвестными до дня выступления королевской армии в поход). Местом сосредоточения сил вторжения стал город Чашники на реке Уле (Улле), расположенный на одинаковом расстоянии как от псковского, так и от смоленского рубежей. Русские полки оказались растянутыми по всей линии фронта – от ливонского города Кокенгаузена (русское название Куконас, после рождения у Ивана Грозного сына Дмитрия этот город переименовали в Царевичев Димитриев) до Смоленска.[349] Опасаясь нового крымского вторжения, Иван Грозный вынужден был направить часть войск на южную «украину», откуда позднее пришлось срочно перебрасывать на западную границу полки князя Федора Ивановича Мстиславского и других «береговых» воевод. Царь и его воеводы считали наиболее вероятным направлением удара польской армии Кокенгаузен, именно здесь сосредоточив главные русские силы.[350] Эта ошибка негативным образом сказалась на исходе кампании 1580 года.

Начиная второй поход в Россию, король делал ставку на недовольство части общества политикой царя Ивана Грозного, однако русские люди не откликнулись на призывы Батория поднять восстание против своего государя.

В конце августа 1580 года войско польского короля (48–50 тыс. человек, из них 21 тыс. – пехота) перешло русскую границу. Выступившая в поход королевская армия имела первоклассную артиллерию, в составе которой находилось 30 осадных пушек.[351] Как и было решено на Щудутском совете, поляки наступали в направлении Великих Лук. Эта крепость издревле охраняла сообщение Новгорода с югом Псковской земли, а также с Полоцком. Для польского короля и его гетманов исключительно важным представлялось значение города как традиционного сборного пункта русских войск, выступавших в походы против ВКЛ, а потом и Речи Посполитой. Сообщая о решении Батория атаковать Великие Луки, Рейнгольд Гейденштейн обосновывал его тем, что эта крепость находится «в предсердии Московского государства».[352]

Город защищал гарнизон во главе с воеводами – князьями Федором Ивановичем Лыковым и Михаилом Федоровичем Кашиным, Юрием Ивановичем Аксаковым, Василием Ивановичем Бобрищевым-Пушкиным и Василием Петровичем Измайловым, действия которых контролировал присланный царем с этой целью Иван Васильевич Большой Воейков.[353] Численность русских войск в Великих Луках составляла около 6–7 тыс. человек. В 60 верстах восточнее, в районе города Торопца, стояло 10-тысячное русское войско под командованием воевод – князя Василия Дмитриевича Хилкова и Игнатия Александровича Кобякова. Из-за явного превосходства осадившего Великие Луки противника они не решались идти на помощь осажденному городу. Поджидая подкреплений и служилых людей-нетчиков, Хилков и Кобяков ограничивались посылкой разведывательных отрядов для захвата «языков», а также небольшими диверсиями против действовавших на русской территории польских отрядов. В письмах Я. Збаражского приводятся показания пленных касимовских татар, которые под пыткой рассказали, что Иван Грозный «строго приказал своим воеводам не вступать в бой в открытом поле с войском нашего короля, не иметь даже малейшей стычки, и только стараться, как бы исподтишка, забирать людей, тешась над королевским войском».[354]

Верный своему правилу не оставлять в тылу неприятельских крепостей, Баторий, начавший в конце лета 1580 года второй поход в Россию, старался овладеть всеми городами, лежавшими в полосе наступления его армии. Для захвата были выделены крупные отряды. Еще 6 августа 1580 года 6-тысячное войско гетмана Яна Замойского осадило пограничный Велиж. Не выдержав обстрела небольшой деревянной крепости калеными ядрами, местные воеводы Павлин Братцев и Василий Башмаков уже на следующий день сдали город неприятелю. В Велиже находилось 200 детей боярских, 400 стрельцов, 1000 «простых ратников», по условиям капитуляции полякам было передано 14 пушек, 4 «большие переносные пушки», 80 гаковниц (затинных пищалей).[355] Согласно условиям, защитники Велижа сами должны были выбрать свою судьбу – перейти ли на польскую службу или уйти на русскую сторону. Большинство из них, по свидетельству Луки Дзялынского, вернулось в Московское государство. Заняв Велиж, королевская армия двинулась на вторую русскую крепость – Усвят. Передовые польские войска, которыми командовал Христофор Радзивилл, подошли к городу 15 августа, а уже на следующий день крепость пала. В Усвяте противник захватил 8 литых пушек, 50 гаковниц и 130 пищалей. Взятых в плен воевод Михаила Ивановича Вельяминова и Ивана Кошкарева, а также стрелецкого голову Ивана Пушечного отправили в Витебск «за крепким караулом». Остальные пленные, за исключением пожелавших перейти на польскую сторону (таковых оказалось 64 человека), были отпущены на родину.[356] Овладев Усвятом, армия Батория двинулась к Великим Лукам.

Осада Великих Лук началась 26 августа 1580 года. Поляков поразили размеры города. Они полагали, что тот «был гораздо больше, чем Вильна, взятая дважды, а некоторые считают его еще большим».[357]

Узнав о приближении неприятельских войск, защитники города, опасаясь страшного действия каленых ядер, попытались укрепить деревянные стены крепости, обложив их сверху донизу слоем земли и дерна. Поначалу земляная насыпь действительно помогала, но затем была сбита огнем вражеской артиллерии, а в наиболее опасных местах снята гайдуками, поджигавшими деревянное основание стен с помощью смолистых факелов, серы и пороха.

Через день после начала осадных работ к Баторию прибыло русское «великое посольство» во главе с наместником нижегородским князем И. И. Сицким, думным дворянином Р. М. Пивовым и дьяком Ф. П. Дружиной Петелиным. Встревоженный успехами противника и осознавший опасность дальнейших походов польского короля, Иван Грозный предложил мир, согласившись на очень значительные уступки, прежде всего – передачу Речи Посполитой 24 городов в Ливонии. Также царь выразил готовность отказаться от претензий на Полоцк и Полоцкую землю. Однако Баторий посчитал предложения Москвы недостаточными, требуя всей Ливонии. По-видимому, уже тогда в его окружении вырабатывались планы завоевания Северской земли, Смоленска, Великого Новгорода и Пскова. Во всяком случае, польские представители, которых возглавял воевода виленский Н. Ю. Радзивилл, потребовали уступки этих территорий Речи Посполитой. На переговорах присутствовал и Я. Зборовский, подробно описавший требования сторон и ход обсуждения встречных предложений.[358] Власти Польско-Литовского государства жаждали возвращения Смоленской земли. Неслучайно присланные на встречу люди оршанского старосты Филона Кмиты тогда именовали своего господина «воеводой смоленским», что вызвало резкие протесты русских дипломатов. (Титул «воеводы смоленского» был пожалован ему королем Стефаном Баторием за отличия во время военных действий в 1579 году.[359])

Отказавшись на время переговоров прервать осаду Великих Лук, Баторий начал приступ крепости. Осажденные отвечали смелыми вылазками, во время одной из которых сумели захватить королевское знамя.[360] Польской артиллерии удалось зажечь крепость калеными ядрами. Но и в этих условиях ее защитники продолжали доблестно сражаться, оборачиваясь мокрыми кожами для защиты от огня. Пожары потушили, но деревянные конструкции стен, уходившие основанием в землю, продолжали тлеть, грозя новыми возгораниями. Гарнизон Великих Лук ожесточенно сопротивлялся. Только за один день, 2 сентября, в королевской армии погибло 2 ротмистра, было убито и ранено около 200 воинов. Тем не менее, вновь и вновь поджигаемый врагом город был обречен. 5 сентября пожар охватил значительную часть крепости, после чего защитники вынуждены были согласиться на капитуляцию. Однако разъяренное потерями польское воинство, а главное – «толпа обозной челяди», начали жестокую расправу с побежденными. Некоторый стыд от невозможности остановить избиение безоружных людей испытывали даже польские командиры. Процитируем относящиеся к этому позорному событию слова из дневника Л. Дзялынского, старосты Ковальского и Бродницкого: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей. Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых, так и молодых, женщин и детей. Начальники, не будучи в состоянии удерживать их, отъезжали прочь, а имевшие сострадательное сердце не допускали убивать тех, которых наша кавалерия захватила в плен, в особенности женщин и детей».[361] Так как поляки «заняты были убийствами и грабежами», то никто не тушил пожар, и вскоре огонь достиг крепостного арсенала, где находились пороховые запасы. Мощный взрыв разрушил крепость, погубив и 200 польских солдат, начавших грабить город. В безжалостной резне пали практически все защитники и все население Великих Лук (около 7 тыс. человек), в том числе и воевода Иван Васильевич Большой Воейков. Во время взрыва арсенала, по польским сведениям, было уничтожено 36 пушек и несколько сотен затинных пищалей («гаковниц»).[362]

Вскоре после этой победы поляками была взята крепость Невель (29 сентября). Знавшие об истреблении пленных в Великих Луках невельские воеводы сдались только тогда, когда поляки выслали к ним своих заложников. Позже пали и другие города – Озерище (12 октября) и Заволочье (23 октября). Героически защищавшийся в Заволочье в течение 3-х недель воевода Василий Юрьевич Сабуров во время штурма смертельно раненым попал в плен и умер в польском лагере.[363]

Овладев Великими Луками и близлежащими городами, король послал конное войско воеводы брацлавского Януша Збаражского против 10-тысячной русской рати, которой командовал князь В. Д. Хилков.[364] Его полки стояли под Торопцом и совершали оттуда частые нападения на королевскую армию. 21 сентября 1580 года входившие в войско Збаражского польские, венгерские и немецкие конные роты атаковали русских. Первоначально воинам Хилкова сопутствовал успех – им удалось заманить противника на подрубленный мост и после того, как он обрушился, расстрелять оказавшихся в воде врагов. Но затем московская армия была опрокинута ударом тяжелой польской кавалерии и бежала. В сражении под Торпцом было убито около 300 русских воинов, в плен попало 24 человека, но среди них оказались и московские воеводы Григорий Афанасьевич Нащокин и Дементий Иванович Черемесинов. В числе убитых был один из младших воевод Большого полка Иван Елизарьевич Ельчанинов.[365] В захваченном русском лагере неприятелю достались важные документы из разрядного шатра Хилкова, благодаря которым польское командование узнало точные сведения о планах московского царя, дислокации русских войск, их тяжелом положении, связанном с массовой неявкой служилых людей в полки.[366]

Поражение войска Хилкова лишило защиты южные пределы новгородской земли и позволило оставленным на рубеже польско-литовским отрядам продолжить военные действия в этом районе и зимней порой. Хотя сам Баторий после сражения под Торопцом с большей частью своей армии вернулся в Литву. 3 ноября 1580 года он уже был в Вильне.

В декабре-марте 1581 года противник совершил глубокий рейд в глубь русской территории, дойдя до оз. Ильмень. Во время этого похода «скрадом», то есть в результате внезапного нападения, отряд Вацлава Жабки захватил город Холм (по одним сведениям, в конце декабря 1580 года, по другим – 10 февраля 1581 года). В плен попали воевода князь Петр Иванович Барятинский, осадный голова Меньшой Панкратович Панин и стрелецкий голова Михаил Александрович Зыбин.[367] В марте 1581 года «литовскими людьми» была сожжена Старая Русса. Находившиеся в городе воеводы Владимир Иванович Бахтеаров, Иван Федорович Крюк Колычев и князь Федор Иванович Кривоборский оборонять его не стали, действуя по полученным из Москвы инструкциям (так как в Старой Руссе тогда не было никаких укреплений). Население заранее вывели из города, который был сожжен литовцами. Вскоре произошел второй набег на Старую Руссу. Литовские отряды вышли к городу после прибытия туда новых воевод из Москвы (князя Василия Петровича Мусы Туренина, Дмитрия Борисовича Салтыкова, Ивана Львовича Салтыкова и Дмитрия Андреевича Замыцкого).[368] На этот раз вражеское нападение оказалось нежданным. Был захвачен старший из воевод князь Туренин. Другие русские воеводы, «Дмитрей Салтыков да Иван Салтыков, да Дмитрей Замытцкой побежали, а князя Василья выдали». Тогда же противник овладел псковской крепостью Воронеч.[369] В Ливонии польские войска захватили замок Шмильтен.

Осенью 1580 года литовские отряды попытались начать наступление и на смоленском направлении. Вскоре после падения Великих Лук из Орши к Днепру выступил 9-тысячный отряд оршанского старосты Филона Кмиты, провозглашенного, как уже было сказано выше, «воеводой смоленским». Он намеревался сжечь смоленские посады, а затем пройти по смоленским дорогобужским и белевским волостям и соединиться с польским королем, после взятия Великих Лук ожидавшим результатов Смоленского похода Кмиты. В октябре 1580 года отряд Филона подошел к деревне Настасьино, находившейся в 7 верстах от Смоленска и «учал ставитца» там лагерем. Внезапно противника атаковали полки Ивана Михайловича Бутурлина и других русских воевод. Под их натиском польско-литовское войско было «сбито с станов» и отступило к обозу, где укрепилось. По-видимому, надежды удержаться у Кмиты не было, так как той же ночью он покинул лагерь и начал отступление. Действуя энергично и настойчиво, Бутурлин организовал преследование уходящего неприятеля. Отряды врага были настигнуты в 40 верстах от Смоленска, на Спасских Лугах. Русские полки вновь атаковали литовское войско и нанесли ему поражение. В разрядной записи о результатах сражения отмечено: «да Филона побили и наряд и знамена поимали, а взяли десять пушак да пятьдесят затинных пищалей и шатры поимали, да триста восмьдесят языков литвы и кош весь взяли». Потери были и с русской стороны. В числе убитых оказался один из смоленских воевод – Игнатий Борисович Блудов.[370]

Эта первая после многих неудач победа русского оружия уже не могла переломить ход военных действий. Тем не менее, разбивший неприятельское войско и изгнавший его остатки из Смоленской земли воевода Бутурлин защитил свой город и его окрестности от разорения польско-литовским отрядами, вынудив противника искать более уязвимые места на русском рубеже.

Тем временем шведы возобновили натиск на русские владения в Прибалтике. В октябре-декабре 1580 года они осадили замок Падис (Падца),[371] который защищал небольшой русский гарнизон во главе с воеводой Д. Чихачевым. Решив защищаться до последнего, Чихачев приказал убить шведского парламентера, явившегося с требованием капитуляции. Не имея продовольственных запасов, защитники Падиса терпели страшный голод: поев всех собак и кошек, в конце осады питались соломой и кожами. Тем не менее, гарнизон 13 недель мужественно сдерживал натиск врага. Лишь по истечении этого срока шведам удалось взять приступом крепость, которую упорно обороняли едва живые русские воины. После падения Падцы все уцелевшие в последнем бою защитники города были перебиты. Взятие замка шведами положило конец русскому присутствию в западной части Эстляндии. 4 ноября 1580 года Понтус Делагарди занял город Корелу, переименованный в Кексгольм, где его солдаты перебили около 2 тыс. жителей.[372]

Исход войны призван был определить третий, решающий, удар Батория по ослабленному неудачами Московскому государству.[373] К этому времени Иван Грозный направил к королю уже несколько гонцов и посольств: Репчука Карповича Климентьева, Ефстафия Михайловича Пушкина и Федора Андреевича Писемского, от имени царя предлагавших Баторию заключить мир на все более выгодных для поляков условиях. Решение о необходимости прекращения войны было подтверждено на Земском соборе 1580 года[374]

Измена царского стольника Д. Н. Бельского (племянника Малюты Скуратова), бежавшего в Литву в мае 1581 года, склонила Батория к решению продолжить войну и нанести удар по Пскову. Бельский сообщил полякам о слабости оборонительных сооружений города, недостаточности находящихся там оборонительных средств, о том, что откуда якобы был вывезен весь «наряд», о нежелании дворян воевать и т. п. Впрочем, еще до приезда беглого стольника Баторий осуществил крупный денежный заем у немецких владетельных князей. Таким образом, он получил возможность нанять новые воинские отряды, необходимые для осуществления завоевательных планов.

20 июня 1581 года польская армия выступила в третий поход. На этот раз скрыть его подготовку и направление главного удара королю не удалось. Русские воеводы опередив врага, нанесли предупреждающий удар, разорив окрестности Дубровны, Орши, Шклова и Могилева.[375] Это нападение не только замедлило продвижение поляков (по-видимому, именно из-за него Баторий вынужден был на две недели задержаться в лагере на р. Дриссе), но и ослабило выступившую на Псков армию. Королю пришлось направить к восточным границам Литвы сильный отряд троцкого каштеляна Христофора Перуна Радзивилла, насчитывающий около 3 тыс. человек.[376] Благодаря временной остановке польского наступления, русское командование перебросило в Псков дополнительные воинские контингенты из ливонских замков.

С конца лета 1581 года, узнав о приближении большой польской армии (47 тыс. человек, в том числе 27 тыс. наемников из европейских стран[377]), псковские воеводы – князья Василий Федорович Скопин-Шуйский и Иван Петрович Шуйский – стали готовить крепость к обороне. Главным воеводам подчинялись младшие – Н. И. Очин-Плещеев, князья А. И. Хворостинин, В. И. Бахтеаров-Ростовский и В. М. Лобанов-Ростовский.[378] Всего в городе было около 16 тыс. человек, но в это число входили 12 тыс. вооруженных жителей Пскова и его пригородов. Гарнизон Пскова, без учета привлеченных к его защите горожан, насчитывал 1000 дворян и детей боярских, 2500 стрельцов и 500 казаков.[379] Все защитники города – «головы же и дети боярские, головы стрелецкие и стрельцы, и псковичи от мала до велика, и все сбежавшиеся сюда люди, которым предстояло держать осаду, были приведены к присяге, то есть крестному целованию».[380]

Ожидая приближения неприятельской армии, псковичи спешно исправили крепостные укрепления, дополнили их деревянными и земляными сооружениями, при их возведении используя новейшие фортификационные приемы. На башнях, раскатах и стенах города установили многочисленные пушки. Наличие у обороняющихся двух больших орудий – «Барса» и «Трескотухи», стрелявших на дистанцию около 1 версты, сыграло в защите Псковской крепости решающую роль, так как у поляков не было ни одной равной им пушки.

18 августа 1581 года польское войско, разбив на берегах р. Черехи отряд русской конницы, вышло на ближние подступы к Пскову. 21 августа, не выдержав ожесточенной бомбардировки, сдалась врагу небольшая крепость Остров. Ее судьбу решило наличие мертвого пространства перед юго-западной стеной, не простреливающегося ни с одной из башен. Обнаружив это слабое место в обороне осажденной крепости, Баторий поставил батареи именно там. Отсюда его солдаты готовились штурмовать осажденный город.[381]

За день до взятия Острова передовые польские отряды подошли к Пскову, остановились на расстоянии трех пушечных выстрелов от крепостных стен. Русские воеводы, узнав о приближении врага, велели бить в осадный колокол и зажечь предместья. По подсчетам секретаря Батория, ксендза Я. Пиотровского, псковичами было сожжено 1500 домов, находившихся вне крепостных стен.[382]

Следует отметить, что в то время Псков имел четыре линии укреплений – Кром, Довмонтов город, Середний город и Окольный город. Внешняя стена Окольного города протянулась почти на 10 верст, имела 37 башен и 48 ворот. Западная часть Пскова выходила к р. Великой, поэтому только здесь стены города были деревянными, со всех других сторон – каменными. Накануне осады крепость была дополнена целым рядом новых фортификационных сооружений. Снаружи и внутри стен были возведены новые бревенчатые башни, сооружены широкие башенные платформы – раскаты, предназначенные для установки крупнокалиберных орудий. Постройка дополнительных башен устранила главный недостаток старых укреплений – недостаточную фланковую оборону. Стены новых наружных башен прикрыли дерном, хорошо предохранявшим от зажигательных ядер, и снабдили большим количеством бойниц.[383]

18 августа передовые отряды Батория подошли к Пскову, остановились на расстоянии трех пушечных выстрелов от крепостных стен. Русские воеводы, узнав о приближении врага, велели зажечь предместья и бить в осадный колокол.[384] Так началась знаменитая Псковская оборона. Но только спустя неделю, 26 августа, после подхода главных сил, поляки попытались вплотную подойти к городским укреплениям, чтобы начать осадные работы. Неудачно – защитники Пскова встретили неприятеля орудийным огнем со стен и башен псковского Окольного города, вынудив его отойти от крепостных укреплений.

1 сентября убедившийся в прочности русской обороны Баторий приказал своим войскам начать траншейные работы, чтобы приблизить осадную артиллерию к укреплениям Пскова. Штурмовать крепость король решил с южной стороны Окольного города, где находились Покровская и Свинорская башни (последняя в ряде источников именуется как Свинская или Свинусская башня). В непосредственной близости от этих башен осаждающими были заложены шанцы. Работы закончились в ночь с 4 на 5 сентября. Установив батарею из 20 орудий, противник начал бомбардировку псковских укреплений, длившуюся два дня. В результате обстрела Покровская и Свинорская башни были полуразрушены, в стене между ними образовался большой пролом.

Штурм крепости польский король назначил на 8 сентября 1581 года. В нем участвовали лучшие войска Батория. Несмотря на значительные разрушения укреплений Окольного города, находившихся на направлении вражеской атаки, штурмовые колонны были встречены сильным заградительным огнем. С большим трудом наемная польская, венгерская и немецкая пехота смогла овладеть сильно пострадавшими при бомбардировке Покровской и Свинорской башнями, однако продвинуться дальше или закрепиться в захваченных стрельницах противнику не удалось. Путь в город преграждала деревянная стена с несколькими рядами бойниц, через которые псковичи в упор расстреливали неприятельских солдат. Вскоре защитники города разрушили занятые неприятельскими солдатами верхние ярусы Свинорской башни. Для этого понадобилось сделать всего один выстрел из «огромной пищали» «Барс», установленной на Похвальском раскате. Затем, подкатив под основание полуразрушенной башни, где еще оставались враги, бочки с порохом, псковичи взорвали ее.[385] С помощью подкопа была разрушена и Покровская башня, под которую «подложили порох и подожгли его, и так с Божьей помощью всех оставшихся в Покровской башне литовцев уничтожили, и по благодати Христовой вновь очистилась каменная псковская стена от поправших ее поганых литовцев. Когда наступила ночь, свет благодати воссиял над нами по Божьему милосердию, и отогнали их от стен города».[386]

После этого немногие оставшиеся в живых польские и венгерские солдаты оставили захваченный участок стены и отступили в свои шанцы. Во время штурма атакующие потеряли до 5 тыс. человек убитыми. Ощутимыми были потери защитников Пскова: погибло 863 человека и ранено 1623 человека. Разрушенные в ходе бомбардировки и штурма укрепления восстановили и усилили дополнительными защитными сооружениями – прочной деревянной стеной и рвом с частоколом из заостренных дубовых кольев.[387]

Несмотря на неудачу, поляки не сняли осаду. Установив у Мирожского монастыря на левом берегу реки Великой и в Завеличье тяжелые орудия, 24 октября противник начал обстрел города калеными ядрами, но пожары в крепости псковичи быстро потушили.

Осенью и зимой 1581–1582 годов поляки 31 раз поднимались на штурм русской твердыни, но безрезультатно. Неизменно с большими потерями они откатывались назад, теряя веру в успех. Во время усиливающихся вражеских атак псковичи отчаянно сопротивлялись и всегда побеждали. Подумав, что самым слабым местом в обороне Пскова является его стена, выходящая к реке Великой, противник именно здесь решил нанести очередной удар. 28 октября венгерские гайдуки, пройдя вдоль реки к откосу, на котором стояла городская стена между угловой башней и Покровскими воротами, стали ломами и кирками подкапывать ее подошву. Вскоре часть укреплений обрушилась. Но за подрубленной стеной открылась еще одна, перед которой был вырыт ров. Вражские солдаты попытались штурмом овладеть второй линией укреплений, но защитники Пскова забросали их кувшинами с зельем (порохом). Один такой кувшин хранился в качестве экспоната в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи в Санкт-Петербурге, поэтому в специальной литературе есть его описание. Кувшин был изготовлен в виде глиняного полого шара, армированного веревочной сеткой. Шар начинялся порохом, который воспламенялся с помощью фитиля.[388] На атакующих, продолжавших штурмовать город, лили кипяток и горячую смолу, кидали камни, цепляли их острыми крюками, крепившимся к длинным шестам, в упор расстреливали из ручниц. Понеся большие потери, противник прекратил штурм и отступил, возобновив бомбардировку крепостных укреплений. Пять дней длился обстрел стен и башен и, наконец, «стену же городскую и со стороны реки Великой разбили». Она больше не представляла серьезной преграды для атакующих. 2 ноября в этом месте был произведен новый штурм – последняя попытка взять город приступом. Но поляков, перешедших по льду замерзшую реку Великую, встретил настолько плотный огонь, что они вынуждены были остановиться, а затем отойти обратно.[389]

Военные неудачи польской армии усугублялись наступившими холодами, болезнями, трудностями, связанными со снабжением войск провиантом и боеприпасами. Штурмовать город поляки более не решались. Не удались и попытки разрушить укрепления Пскова с помощью пороховых мин. Всего к стенам города неприятель пытался подвести 9 подземных галерей. Те, которые представляли опасность, защитники Пскова обнаружили с помощью специальных колодцев – «слухов», служивших для определения направления и глубины подземных работ противника. Две галереи псковичи взорвали с помощью подведенных под эти подкопы встречных галерей, шесть завалились сами, одна галерея осталась недостроенной.

Последним аккордом кампании этого года стала неудачная попытка польской армии захватить Псково-Печерский монастырь, который защищал небольшой отряд стрельцов (около 300 человек) под командованием стрелецкого головы Юрия Нечаева. Артиллерийским огнем была разрушена часть монастырской стены, но 28 октября во время штурма противник понес ощутимые потери и отступил. Среди попавших в плен воинов Батория оказался Вильгельм Кетлер – племянник курляндского герцога Готтарда Кетлера.[390]

6 ноября Баторий приказал остановить осадные работы под Псковом, прекратить бомбардировку и отвести с батарей орудия. Польской армии предстояла трудная военная зима в славящейся морозами и снегами России. Это решение означало полный крах завоевательных планов короля и едва не привело к фатальным результатам. Еще более осложнил обстановку отъезд Батория в Литву. 1 декабря он оставил лагерь под Псковом, передав командование армией гетману Яну Замойскому.

Единственным, кроме захвата в начале похода небольшой крепости Острова, успехом армии Батория в походе 1581 года стал рейд, совершенный конным 6-тысячным войском Христофора Перуна Радзивилла и Филона Кмиты вглубь русской территории. Перейдя границу, их отряды достигли окрестностей Ржевы Володимеровой и верхневолжских городов Зубцова и Старицы. Иван Грозный, находившийся тогда с главной русской армией в Старице, никаких ответных действий не предпринял.[391] По-видимому, именно нападение Радзивилла и Кмиты окончательно убедило царя в безнадежности дальнейшей войны с Речью Посполитой. Несмотря на поражение главной польской армии под Псковом, московский государь хотел любой ценой заключить мир со Стефаном Баторием.

Такое же решение принял и польский король. Пойти на мирные переговоры с Россией его вынудили героическая оборона Пскова и настойчивое посредничество иезуита А. Поссевино (представителя римского папы Григория XIII), стремившегося убедить московского царя пойти на унию с римско-католической церковью. Начались переговоры в середине декабря 1581 года в Яме Запольском, расположенном в деревне Киверова Гора на Луцкой дороге, между Порховом и захваченном поляками псковским пригородом Заволочьем. Съезды послов завершились 5 января 1582 года заключением десятилетнего перемирия. Польские комиссары согласились уступить Московскому государству захваченные ранее Великие Луки, Заволочье, Невель, Холм, Ржеву Пустую и псковские пригороды Остров, Красный (в списке Поссевино «Красный Городок»), Воронеч, Велью. Особо оговаривалось, что возвращению подлежали русские крепости, осаждавшиеся на тот момент войсками польского короля, в случае захвата их неприятелем: Врев, Владимерец, Дубков, Вышгород, Выборец, Изборск, Опочка, Гдов, Кобылье городище и Себеж. Предусмотрительность русских послов не оказалась лишней: благодаря ей поляки возвратили захваченный город Себеж. Московское государство согласилось на передачу Речи Посполитой всех занятых русскими войсками городов и замков в Ливонии, каковых оказалось 41. Стефан Баторий закрепил за своим королевством большую часть Прибалтики, ему также удалось добиться признания своих прав на Полоцкую землю, города Велиж, Усвят, Озерище, Сокол.[392] В июне 1582 года условия Ям-Запольского перемирия были подтверждены на переговорах в Москве, которые вели польские послы Януш Збаражский, Николай Тавлош и писарь Михаил Гарабурда. Стороны договорились датой окончания действия заключенного перемирия считать не «Крещение Христово» (6 января) 1592 года, а день св. Петра и Павла (29 июня) 1592 года.[393] 4 февраля 1582 года, через месяц после заключения Ям-Запольского перемирия, последние польские отряды ушли из-под Пскова.[394]

Однако Ям-Запольским и «Петропавловским» мирным соглашением 1582 года Ливонская война не закончилась. Окончательный удар по русским планам сохранения части завоеванных в Прибалтике городов (прежде всего – Нарвы) нанесла шведская армия под командованием фельдмаршала П. Делагарди. 4 сентября 1581 года его войска овладели Ругодивом (Нарвой). Укрепления крепости были разрушены огнем 24 шведских осадных картаун. Во время штурма погибли не только находившиеся в Нарве 300 детей боярских и 2 тыс. стрельцов, но и 7 тыс. «русских бюргеров, жителей и их жен и детей и всякой челяди. На этом рубеже война также переместилась на русскую территорию. 17 сентября 1581 года шведы овладели Ивангородом, оборону которого возглавлял воевода Афанасий Васильевич Бельский, сдавший крепость неприятелю.[395]

Закрепившись в Ивангороде, шведы вскоре вновь перешли в наступление и вскоре заняли еще две пограничные крепости – Ям (28 сентября 1581 года) и Копорье (14 октября 1581 года) с их уездами.[396] Однако в феврале 1582 года противника ждала первая крупная неудача – Передовой полк русской рати под командованием окольничего князя Д. И. Хворостинина и думного дворянина М. А. Безнина у с. Лялицы в Вотской пятине атаковал начавшие новое наступление шведские войска. Потерпев поражение, противник вынужден был поспешно отойти в Нарву.[397] Развить успех русским воеводам не удалось. По требованию польского гонца П. Визгерда Иван Грозный вернул направлявшиеся к Нарве войска в Новгород. Но пора громких успехов шведов миновала. Несмотря на все усилия, армии Делагарди так и не удалось захватить хорошо укрепленный Орешек. Вскоре начались мирные переговоры и 10 августа 1583 года представители Московского государства и Швеции, съехавшиеся на реке Плюссе, заключили перемирие на 3 года, считая от Петрова дня (29 июня) 1583 года.[398] За Швецией остались все занятые ею русские города.

Продолжавшаяся почти 25 лет Ливонская война закончилась. Россия потерпела тяжелое поражение, лишившись не только всех своих прежних завоеваний в Прибалтике, но и части собственных территорий с тремя важнейшими пограничными городами-крепостями. На побережье Финского залива за Московским государством остались лишь небольшая крепость Орешек на р. Неве и узкий коридор вдоль этой водной артерии от р. Стрелки до реки Сестры общей протяженностью 31,5 км.[399]

Глава 5. Поход атамана Ермака Тимофеевича и начало покорения западной Сибири

В 1420-х годах, вскоре после распада Золотой Орды, на части территории этого государства, где прежде находился улус Шибана (Шейбана), пятого сына Джучи и внука Чингисхана, в междуречье Тобола и Иртыша возникло самостоятельное Сибирское ханство.[400] Долгое время там правили потомки Шибана – Шибаниды (Шейбаниды), но затем претендовать на престол стали и тайбугины, представители княжеского рода, враждебного потомкам Шибана.

Овечкин Н. В. Ермак. 1988.

Своего расцвета Сибирское ханство достигло при хане Абул-хаире, сыне Даулат-шайх-султана (1428–1468), в 1430 году сумевшего подчинить кочевые племена Средней Азии и создать обширное государство (Узбекское ханство), простиравшееся от реки Урал на западе до озера Балхаш на востоке, от низовий Сырдарьи и Аральского моря на юге до среднего течения Тобола и Иртыша на севере. После смерти Абу-л-хаира Узбекское ханство распалось. В Сибири правил его дальний родственник, хан Ивак (Сайид Ибрахим-хан). Около 1495 года он был убит тайбугином Махметом, ставшим новым тюменским ханом. В конце XV века он перенес столицу ханства из Чимга-Тура (Тюмень) в Кашлык, находившийся на правом берегу Иртыша (вблизи современного Тобольска).

В 1552–1563 годах в Сибирском ханстве правил Едигер из враждебного Шибанидам рода Тайбугинов, ставший данником Москвы. В январе 1555 года в Москву прибыли его послы, Тягрул и Панчады, просившие царя взять Сибирское ханство «во свое имя», обязавшись ежегодно платить в казну по соболю «со всякого черного человека». Иван Грозный дал свое согласие. В следующем году из Кашлыка ему было привезено 700 соболей, но «Митка Куров[401] сказал, что им было возможно сполна дань прислати, да не похотели». Тогда царь «на сибирского посла (Боянду. – В. В.) опалу положил, велел его живот поймати, а ему за сторожи сидети».[402] После этого Едигер прислал 1000 соболей и дал государю шертную (присяжную) грамоту за своей печатью. Ею официально закреплялась вассальная зависимость Сибирского ханства от Москвы.[403] Тогда же, в 1555 году, в титуле русского царя появилось добавление: «и всеа Сибирскыа земли повелитель».

В 1563 грду власть в Сибирском ханстве захватил Кучум, сын Муртазы из династии Шибанидов, убивший хана Едигера. Впрочем, вплоть до 1572 года Кучум сохранял дружественные отношения с Россией (в 1571 году прислал царю установленную прежде дань в 1000 соболей), но затем разорвал их, убив царского посла Третьяка Чубукова, и начал нападать на пограничные русские земли.[404] Наибольший ущерб набеги сибирских татар и подвластных им отрядов остяков и вогуличей (ханты и манси) причиняли владениям богатейших купцов и промышленников Строгановых – Семена Аникеевича и его племянников, Максима Яковлевича и Никиты Григорьевича.[405] Они наняли для борьбы с пришельцами из-за Уральских гор отряды вольных казаков, сформировав войско, которое возглавил атаман Ермак Тимофеевич.

В числе ближайших помощников Ермака Тимофеевича были атаманы Иван Кольцо, Матвей Мещеряк, Никита Пан, Савва Болдыря и Богдан Брязга.

С помощью казаков в ведущихся тогда в Приуралье военных действиях произошел резкий перелом. Подтверждением этому служит описание не дошедшего до нас и утраченного наградного оружия – затинной пищали. В описании редкостей, хранившихся в коллекции Строгановых, сделанном в конце XIX века, сообщается, что на ее стволе была сделана надпись: «В граде Кергедане на реце Каме дарю я, Максим Яковлев сын Строганов, атаману Ермаку лета 7090[406]». Перелом, произошедший в борьбе с сибирскими татарами, вселил в Строгановых уверенность в своих силах. Они приняли решение перенести военные действия на неприятельскую территорию. Готовя эту операцию, Строгановы обеспечили казаков оружием, продовольствием и боеприпасами, наняли проводников, знавших путь в Сибирское ханство через Уральские горы, и переводчиков, ведавших «бусурменский» язык.

Позже организаторы похода, действовавшие в данном случае на свой страх и риск, вызвали явное неудовольствие царя, 16 ноября, уже после выступления казачьей рати, направившего М. Я. и Н. Г. Строгановым свою так называемую «гневную» грамоту, в которой называл действия приуральских вотчинников и промышленников «воровством» и «изменою» и требовал скорейшего возвращения рати назад.[407]

1 сентября 1582 года войско Ермака выступило из Кергедана (Нижнего Чусовского городка) в Зауральский поход.[408] Под его командованием состояло, по одним сведениям – 840, по другим – 1650 чел. К горам казаки сначала шли по реке Чусовой, потом по ее притоку – реке Серебрянке. Затем они волоком перетянули свои струги через Тагильские перевалы к реке Жеравле. Оттуда по рекам Баранче и Тагилу Ермак и его воины спустились к реке Туре. Там уже начинались земли народов, подвластных сибирским татарам. Оказавшись в неприятельских владениях, Ермак строго-настрого наказал своим воинам не обижать местное население, угнетаемое Кучумом и его людьми. Этим решением он привлек к себе многих остяков и вогуличей.

Тогда же произошли первые бои между казаками и татарами. В одном из них был пленен татарин Таузак. Он рассказал Ермаку все, что знал о ситуации в Сибирском ханстве, силах, которыми располагал Кучум. Получив достоверные сведения, атаман принял смелое решение идти прямо на город Кашлык (другие названия Сибирь, Искер) – столицу татар. Он располагался на правом берегу Иртыша, в устье реки Сибирки, в 17 верстах от современного Тобольска. В первых же схватках с татарскими отрядами казаки продемонстрировали колоссальное превосходство над ними в военном снаряжении. Строгановы, не поскупившись, вооружили воинов Ермака крупнокалиберными испанскими пищалями (мушкетами).[409] Были у казаков и так называемые «сороки» – многоствольные малокалиберные орудия залпового огня. Благодаря плотности огня казаки останавливали и обращали в бегство татарские войска – хотя и многочисленные, но вооруженные в основном луками и стрелами, к тому же не обученные сражаться против имевшего огнестрельное оружие противника.

Одна из «сорок» Ермака сохранилась и в настоящее время находится в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи в Петербурге. Это орудие имеет семь стволов калибром 18 мм. Стволы «сороки» Ермака были соединены общим железным желобком, в который, готовя орудие к стрельбе, насыпали порох для воспламенения зарядов и производства одновременных выстрелов.[410] Перевозили эту семиствольную пушку на двухколесном небольшом стане. Из описания не дошедших до нас «сорок» видно, что характеристики их сильно разнились. На них устанавливалось от трех до десяти стволов – столько, сколько хотел изготовлявший орудие мастер.

Продвигаясь по рекам Туре и Тоболу к Иртышу, Ермак захватил города Епанчин-Юрт (впоследствии Туринск), а затем Чимгу-Туру (Тюмень) – прежнюю столицу сибирских татар. Позже он разбил войска Кучума. Поход не был легкой прогулкой: в устье Туры казакам пришлось несколько дней сражаться с отрядами 6 татарских мурз; на берегу Тобола, в урочище Бабасан, 5 дней с ними бился тумен племянника Кучума, Маметкула (Мухаммеда-Кули). Когда струги с казаками подошли к этому месту, там их уже поджидало изготовившееся к бою татарское войско, насчитывавшее до 10 тыс. чел. Увидев противника, татары начали с крутого берега стрелять по русским воинам из луков. Чтобы продвинуться дальше по Тоболу, следовало разгромить врага. Ермак вынужден был приказать своим казакам пристать к берегу. Начался бой с татарами. Как только струги оказались у берега, неприятель атаковал. Но татар встретили губительным ружейным и пушечным огнем, в результате чего враги понесли большие потери и бежали.

Казаки были искусными, закаленными в постоянных походах и битвах воинами. К тому же они имели самое современное на тот момент оружие. Кроме того, успешности их действий сопутствовало еще одно важное обстоятельство: в начале похода войско Ермака разминулось с сильным татарским отрядом старшего сына Кучума, царевича Алея, другими перевалами ушедшим на приуральский город Чердынь. Оставшиеся в Сибири войска не смогли остановить продвижение казаков.[411]

Встревоженный их успехами Кучум одного за другим слал гонцов звать сына обратно, а сам, наскоро собрав все остававшиеся войска, решил обороняться. Не решаясь больше вступать с казаками в открытое сражение, хан приказал укрепить засеками берега Тобола и саму реку в самом узком ее месте. Двинувшиеся к Иртышу и Кашлыку казачьи струги и челны миновать эти укрепления не могли. Свою армию Кучум также собрал у засек около Чувашского мыса, где и прошло решающее сражение. Командовать войсками хан поручил царевичу Маметкулу, лучшему своему полководцу.

Трехдневное сражение у Чувашьего мыса, находившегося у подножия вытянутой Алафейской (Чувашьей) горы, – крупнейшая из битв, случившихся во время похода в Сибирь казачьего войска Ермака Тимофеевича. Длилось оно с 23 по 25 октября 1582 года.[412] Заняв еще до начала сражения два укрепленных татарских городка – Карачин и Атик-Мурзу, прикрывавшие дальнейшее продвижение к Кашлыку, казаки подошли к укрепленному и подготовленному к обороне Чувашскому мысу. Там, за речной и лесной засеками, укрылись потрепанные в предыдущих боях, но еще многочисленные воины Маметкула. Чтобы только дойти до основной неприятельской позиции, казачьему войску пришлось преодолеть настоящую засеку на Тоболе. Зная, что у Караульного Яра река заметно сужается, татары выстроили поперек Тобола плавучее заграждение из скрепленных бревен с нарочно оставленными заостренными сучьями. Приблизившиеся казачьи струги были сразу же обстреляны из луков. Ермаку пришлось отступить от плавучей засеки к месту, где берега Тобола были менее крутыми. Высадившись там с большей частью воинов на берег (на стругах атаман оставил около 200 казаков), Ермак обошел татар с тыла и, атаковав их, вынудил бежать к месту расположения главных сил.

Преследуя противника, казаки обнаружили укрепления на Чувашском мысу и атаковали татарские отряды, оборонявшие лесную засеку. Сохранилось описание укрепления по его состоянию на начало XIX века: «На Чувашском мысу видно по ныне укрепление, отстоящее от окончательного предместья города Тобольска в 700 саженях и курганы, оставшиеся от Чувашей, выведенных ханом Кучумом из Казани. Вал, как полагать должно, составлял важнейшую оборону. Ширина оного 5 аршин, высота 3/4 аршина, ров за ним 4,5 сажени шириной, глубиной 3 аршина. С западной стороны ров сей прикопан к лощине и от поверхности оной выведено наружное укрепление в параллель главному рву и валу, которое состоит ныне только из одного рва шириной в 2,5 сажени, глубиною в 1 аршин. По всему укреплению ничего нет, кроме кусков мелкого таволожника, а по курганам и вокруг оных низкого березняка».[413] Неприятель, обнаружив приближение казаков, разобрал в трех местах завал и напал на воинов Ермака. Казакам пришлось перейти к обороне, встав вокруг своих знамен плотно сомкнутыми рядами, лицом к атакующему врагу. Стрельба шла почти непрерывно. После каждого выстрела стрелки сразу менялись местами с товарищами и, быстро перезарядив оружие, спешили вернуться в строй. Но, невзирая на разящий почти в упор ружейный огонь, неся тяжелые потери, татары прорвались к строю казаков, вынужденных бросить ружья и взяться за сабли. Именно тогда был ранен сам царевич Маметкул, лично возглавивший атаку. Его телохранители чудом вытащили своего господина из схватки и увезли в маленькой лодке на левый берег Иртыша.[414]

Несмотря на ранение и эвакуацию Маметкула, сражение на Чувашьей горе продолжалось до самого вечера. Лишь с наступлением темноты казаки отошли в занятый ими накануне городок Атик-Мурзу. Наутро же битва возобновилась и продолжалась еще 2 дня. Только 25 октября 1582 года татарское войско было окончательно разбито. По-видимому, тогда захватили и сбросили в воду две пушки, имевшиеся у обороняющихся.[415] Подвластные хану Кучуму князья стали уходить от него, уводя свои поредевшие отряды. Потеряв большую часть войска, хан также бежал. Его столица Кашлык оказалась покинутой. На следующий день, 26 октября 1582 года, казачье войско вступило в опустевший город без боя.[416] Узнав о победе, одержанной Ермаком, ему поспешили покориться Бояр – князь манси (вогуличей) и князья хантов (остянов) – Имбердей и Суклей, приславшие богатые дары и ясак.

Кучум, не пожелав смириться с поражением, собрал войско, усилил его отрядами вернувшегося к тому времени из набега на русские владения сына Алея и зимой 1582/1583 годов отправился на новое сражение с Ермаком. Битва произошла у озера Абалак, в 15 верстах от Кашлыка. На казаков, вынужденных сражаться в пешем строю, одна за другой обрушивались атаки конных татарских тысяч, но одолеть их хан так и не смог. Он вновь потерпел поражение и с остатками воинов бежал в Барабинскую степь. Однако и после Абалакского разгрома Кучум не сложил оружие. Собирая новые отряды, он продолжал тревожить внезапными набегами свои прежние владения, ставшие русскими.

Почти сразу после взятия Кашлыка к царю Ивану Грозному с сообщением о покорении столицы Сибирского царства отправилось большое казачье посольство, возглавляемое, по предположению Р. Г. Скрынникова, казаком Иваном Черкасом Александровым.[417] Сопровождали его 25 самых заслуженных участников похода. Прибыв в русскую столицу, казаки «поклонились» царю землей Сибирской, пополнив государеву казну богатыми дарами, полученными с местных князей. Но к царю казаков не допустили – ему лишь зачитали их отписку (грамоту). Обрадованный первым за многие годы военным успехом, Иван Васильевич щедро одарил казачьих послов и объявил, что принимает сибирские земли в свое владение. На помощь Ермаку 10 мая 1583 года было отправлено 300 стрельцов под командованием князя Семена Дмитриевича Болховского, а в сентябре 1585 года (год спустя) – еще 700 стрельцов во главе с воеводой Иваном Мансуровым, прибывшие в Сибирь уже после гибели Ермака.

Тем временем война за Сибирь продолжалась. Кучум, теряя людей и славу в прямых боях, перешел к тактике внезапных нападений. Казаки отражали их, но несли потери, что ослабляло и без того небольшое войско. Стремясь решительным ударом разгромить врага, в начале лета 1585 года Ермак выступил в свой последний поход. Он шел на юг вверх по Иртышу, намереваясь очистить от татар караванный путь в Бухару. Узнав о направлении движения атамана, Кучум решил напасть на него. Против 107 казаков, шедших с Ермаком, хан собрал около тысячи воинов.

Противник скрытно сопровождал казачьи струги по обеим берегам Иртыша, дожидаясь удобного случая. И такой случай настал в ночь на 6 августа 1585 года. Отряд Ермака расположился на ночлег на островке у места впадения в Иртыш реки Вагай. Атаку татары начали во время ливня. Из-за дождя фитильные ружья русских воинов оказались непригодными к стрельбе, и врагам пришлось сойтись врукопашную. Силы оказались неравны, и казаки стали отходить к своим стругам. Именно тогда Ермак был ранен копьем в шею, добрался до отходившего от острова струга, но вскоре силы оставили его, и атаман, упав в реку, утонул.

Несмотря на гибель Ермака, покорение Сибири было продолжено. Уже упомянутый Иван Мансуров поставил в устье Иртыша Обской городок. 20 апреля 1598 года оставшиеся войска Кучума у места впадения реки Ирмень в Обь были разбиты отрядом тарского воеводы А. М. Воейкова. Почти вся семья хана попала в плен (в том числе 5 сыновей), брат и два внука погибли, а он сам едва спасся, уплыв вниз по Оби. Кучум попытался получить убежище в Ногайской орде, но был там убит своими врагами.

В конце XVI века в Западной Сибири было уже несколько русских городов: Тюмень, Тобольск, Тара, Верхотурье, Березов, Обдорск (ныне Салехард) и Туринск, в 1600 году поставленный на месте разрушенного Ермаком древнего поселения Епанчина (Епанчин-юрт).

Часть вторая. Русское войско в середине и второй половине XVI в

Сквозь метели и бураны

В снегопадах декабря

Шли войска царя Ивана

Завоевывать моря

Шли в морозы, в непогоды

От зари и до зари

И князья, и воеводы

И стрельцы и пушкари…

Кончаловская Н. «Наша древняя столица».

Укрепившись на престоле, первый русский царь Иван Грозный стал готовиться к большим войнам, прежде всего – с продолжавшими угрожать его землям татарскими ханствами. Дабы гарантированно сокрушить их, великий государь провел коренную реорганизацию вооруженных сил Московского государства. Была заметно усилена поместная конница, артиллерия – «наряд», сформированы стрелецкие части, подразделения городовых казаков.

В результате, несмотря на сохранение и даже развитие традиционных для страны войск «сотенного строя», в русском войске появились и крепли пока еще небольшие, но важные элементы новой, регулярной организации вооруженных сил. На вооружение поступали более совершенные ружья, карабины, пистолеты, мощные пушки, другие средства борьбы с неприятелем. Благодаря этому в частых и кровопролитных войнах середины и второй половины XVI века государевы ратные люди отразили ряд опасных нападений как с Востока и Юга, так и с Запада, исправили последствия некоторых тяжелых поражений и сохранили себя для будущих битв. Уцелевшие воеводы и головы (командиры) приобрели бесценный опыт противоборства с опасным и безжалостным врагом.

Как и прежде, в случае необходимости на защиту страны поднималось почти все боеспособное население, однако костяк вооруженных сил составляли так называемые «служилые люди», получавшие земельное и (или) денежное и хлебное жалование от казны.

Ратные люди делились тогда на служилых людей «по отечеству» и служилых людей «по прибору». К первой категории относились служилые князья и татарские «царевичи», бояре, окольничие, жильцы, дворяне и дети боярские. В разряд «приборных служилых людей» входили стрельцы, полковые и городовые казаки, пушкари, затинщики и другие военнослужащие «пушкарского чина».[418] Кто не мог нести ратную службу, должен был помогать тем, кто стоял на защите рубежей страны и содержать их.

Глава 1. Поместная конница. Стрельцы, пушкари, казаки и посошные люди

Поместное войско

Несмотря на существенную перестройку вооруженных сил, ядром и основой русского войска на всем протяжении рассматриваемого периода оставалась поместная конница, состоявшая из служилых людей по отечеству, верставшихся земельным и денежным жалованьем.

В годы боярского правления положение служилых людей ухудшилось, что не могло не сказаться на их боеспособности. Стремясь ее повысить, правительство молодого Ивана Грозного предприняло ряд мер по реорганизации службы конной милиции. В результате серии указов и смотров служилых людей в 1550–1556 годах поместное войско получило более или менее стройную организацию и структуру. Особое значение имел указ от 1 октября 1550 года. Им был образован особый разряд служилых людей – «тысяча лучших слуг». В нее вошли 1078 «избранных» служилых людей из провинции, наделенных земельными поместьями в Подмосковье.

При определении нормы верстания здесь 1000 «лутчих слуг» правительство решило разделить их на три статьи с окладами в 200, 150 и 100 четвертей земли.[419] По сравнению с поместными окладами детей боярских других городов, для первой и второй статьи они были меньше почти в два раза. Однако вскоре правительству удалось увеличить оклады дворян «большей статьи» Московского уезда. Уже в 1578 году поместное жалованье определялось в 250, 300 и даже 400 четвертей. Для служилых людей второй и третьей статей оклады остались неизменными. Однако испомещенные под Москвой дети боярские получали повышенный денежный оклад – 12 руб. помещики 1-й статьи, 10 руб. – 2-й статьи и 8 руб. – 3-й статьи.[420]

Новый чин «московских дворяне» образовал необходимый правительству слой доверенных и заслуженных ратных людей, откуда черпались кадры для придворной и приказной службы, а также командные кадры для поместного ополчения и городовой службы на границах государства. Провинциальные служилые люди теперь составляли территориальные сообщества в рамках того уезда, где были испомещены. Такое сообщество именовалось «городом» или уточняюще «служилым городом». Кроме того, они были разделены («поверстаны») на разряды-чины (выборные, дворовые и городовые), которые, в свою очередь, в соответствии со знатностью рода, заслугами предков, личными подвигами делились на статьи.

Определяющим службу вотчинников и помещиков документом стало Уложение 1555/1556 годов. Его текст включен в текст Никоновской летописи, где озаглавлен «О рассмотрении государьском». Процитируем его: «Посем же государь и сея расмотри: которые велможы и всякие воини многыми землями завладели, службою оскудеша, – не против государева жалования и своих вотчин служба их, – государь же им уровнения творяше: в поместьях землемерие им учиниша, комуждо что достойно, так устроиша, преизлишки же разделиша неимущим, а с вотчин и с поместья уложеную службу учини же: со ста четвертей добрые угожей земли человек на коне и в доспесе в полном, а в далной поход о дву конь; и хто послужит по земли, и государь их жалует своим жалованием, кормлении, и на уложеные люди дает денежное жалование; а хто землю держит, а службы с нее не платит, на тех на самих имати денги за люди; а хто дает в службу люди лишние перед землею, через уложенные люди, и тем от государя болшее жалование самим, а людям их перед уложеными в пол-третиа давати денгами. И все государь строяше, как бы строение воинству и служба бы царская безо лжи была и без греха вправду; и подлинные тому розряды у царскых чиноначальников, у приказных людей».[421]

В целях проверки боеготовности воинов-помещиков в Москве и других городах часто проводились общие смотры («разборы») записанных в службу дворян и детей боярских. На разборах происходило верстание подросших и уже годных к службе детей помещиков. При этом им назначалось соответствующее «версте» «новичное» земельное и денежное жалованье. Сведения о таких назначениях записывались в «десятни» – списки уездных служилых людей. Помимо верстальных существовали «десятни» «разборные» и «раздаточные», призванные фиксировать отношение помещиков к исполнению служебных обязанностей. Кроме имен и окладов в них вносились сведения о вооружении каждого служилого человека, числе выставляемых им боевых холопов и кошевых людей, количестве детей мужского пола, находившихся во владении поместьях и вотчинах, сведения о прежней службе, причины неявки на «разбор», при необходимости – указания на раны, увечья и общее состояние здоровья. В зависимости от результатов смотра выказавшим усердие и готовность к службе дворянам и детям боярским поместное и денежное жалованье могло быть увеличено, и, наоборот, помещикам, уличенным в плохой военной подготовке, земельный и денежный оклады могли быть значительно убавлены. Первые смотры дворян и детей боярских были проведены в 1556 году, вскоре после принятия Уложения о службе 1555/1556 годов.[422] Тогда же в обиход был введен и сам термин «десятня». Необходимость составления таких документов стала очевидной в ходе широкомасштабных военных реформ «Избранной Рады». Все разборные, раздаточные и верстальные «десятни» должны были высылаться в Москву и храниться в Разрядном приказе, на них делались пометы о служебных назначениях, дипломатических и воинских поручениях, посылках с сеунчем, участии в походах, сражениях, боях и осадах; фиксировались отличия и награждения, придачи к поместному и денежному жалованью, мешающие службе ранения и увечья, пленение, смерть и ее причины.[423] Списки с «десятен» подавались в Поместный приказ для обеспечения перечислявшихся в них служилых людей земельными окладами.

Выделяемые на основании «разборов» земельные пожалования назывались «дачами», размеры которых зачастую значительно отличались от оклада и зависели от поступающего в раздачу земельного фонда. Первоначально размеры «дач» были значительными, но с увеличением численности служилых людей «по отечеству» стали заметно сокращаться.[424] В конце XVI века получили распространение случаи, когда помещик владел землей в несколько раз меньше своего оклада (иногда в 5 раз). В раздачу также поступали и нежилые поместья (не обеспеченные крестьянами). Таким образом, иным служилым людям, чтобы прокормить себя, приходилось заниматься крестьянским трудом. В 1577 году при проверке челобитья детей боярских из Путивля и Рыльска выяснилось, что поместьями в этих уездах владели лишь 69 служилых людей, к тому же испомещены они были «по окладом несполна, иные вполы, а иные в третей и в четвертой жеребей, а иным дано на усадища непомногу». Тогда же обнаружилось, что в Путивльском и Рыльском уезде «неиспомещено 99 человек». Поскольку все они несли службу, правительство выплатило денежное жалованье «в их оклады» – 877 руб., но наделить поместьями не смогло.[425] Такое положение дел сохранялось и впоследствии.

Появились дробные поместья, состоявшие из нескольких владений, разбросанных по разным местам. С увеличением их числа связан знаменитый указ Симеона Бекбулатовича, содержавший предписание о верстании детей боярских землями только в тех уездах, в которых они служат, однако это распоряжение не выполнялось.[426]

Оклады поместного и денежного жалованья дворовых и городовых дворян и детей боярских колебались от 20 до 700 четвертей и от 4 до 14 руб. в год. Наиболее заслуженные люди «московского списка» получали земельное жалованье: стольники до 1500 четвертей, стряпчие до 950 четвертей, дворяне московские до 900 четвертей, жильцы до 400 четвертей. Размер денежного жалованья у них колебался в пределах 90–200 руб. у стольников, 15–65 руб. у стряпчих, 10–25 руб. у дворян московских и 10 руб. у жильцов.[427]

Правильное установление окладов вновь призываемым на службу дворянам и детям боярским было важнейшей задачей для проводивших смотры официальных лиц. Как правило, «новики» верстались поместным и денежным жалованьем на три статьи, однако известны и исключения. Приведем несколько примеров определения поместных и денежных окладов вновь поверстанным в службу дворянам и детям боярским. В 1577 году коломенские «новики» по «дворовому списку» делились всего на 2 статьи:

1-я статья – 300 четвертей земли, денег по 8 руб.

2-я статья – 250 четвертей земли, денег по 7 руб.

Но в той же Коломне «новики», числившиеся «с городом», были поверстаны на 4 статьи с несколько меньшими окладами:

1-я статья – 250 четвертей земли, денег по 7 руб.

2-я статья – 200 четвертей земли, денег по 6 руб.

3-я статья – 150 четвертей земли, денег по 5 руб.

4-я статья – 100 четвертей земли, денег по 4 руб.[428]

Такие размеры верстания следует признать очень высокими, ибо в южных городах даже при верстании «новиков» в станичную и сторожевую службу, считавшуюся более почетной и опасной в сравнении с полковой, поместные оклады были значительно ниже, хотя денежное жалованье соответствовало новгородскому. Например, в 1576 году, при разборе служилых людей в Путивле и Рыльске, «новики», разделенные на три статьи, получили:

1-я статья – 160 четвертей земли, денег по 7 руб.

2-я статья – 130 четвертей земли, денег по 6 руб.

3-я статья – 100 четвертей земли, денег по 5 руб.[429]

Во второй половине XVI века военная служба дворян и детей боярских разделялась на городовую (осадную) и полковую. Осадную службу несли мелкопоместные лица с окладов в 20 четей или неспособные по состоянию здоровья к полковой (походной) службе; в последнем случае у детей боярских отбиралась часть поместных владений. Осадная служба выполнялась в пешем строю, ее могли нести только «с земли», с поместных владений; денежное жалованье воинам не выплачивалось. За исправное исполнение обязанностей малоземельные дворяне и дети боярские могли быть переведены из осадной в полковую службу с повышением поместного оклада и выдачей денежного жалованья. В городовой (осадной) службе продолжали числиться и отставные дворяне, и дети боярские, которые не могли нести полковую службу по старости, болезни или из-за тяжелых увечий.

Полковая служба была дальней (походной) и ближней (украинной, береговой). В мирное время она сводилась к постоянной охране границ, главным образом южных.[430] В случае необходимости городовых дворян и детей боярских «меньших статей» привлекали к засечной службе,[431] более состоятельных (имевших от 10 до 300 четвертей земли), «которые б люди были конны, и собою молоды, и резвы, и просужи», – к станичной службе, назначая старшими над ними самых обеспеченных, имевших оклады по 400–500 четвертей. Повышенный оклад в данном случае подразумевал и максимальную меру ответственности – назначенные станичными головами дворяне должны были добросовестно выполнять возложенные на них обязанности.[432]

Московские служилые люди (наиболее видная часть дворянства – стольники, стряпчие, московские дворяне и жильцы,[433] головы и сотники московских стрельцов) находились в более привилегированном положении по сравнению с городовыми детьми боярскими. Поместные оклады воинов Государева полка составляли от 500 до 1000 четвертей, а денежные – от 20 до 100 руб.; многие из них имели крупные вотчины.[434]

В полках московские служилые люди занимали командные должности: воевод, их товарищей, сотенных голов и т. п. Общее число стольников, стряпчих, московских дворян и жильцов было невелико – не более 2–3 тыс. человек в XVI веке.[435] Они выводили на службу значительное количество военных слуг (боевых холопов), благодаря чему численность Царского полка достигала 20 тыс. человек (в Казанском походе 1552 года),[436] а с участием «выборных» дворян и детей боярских и более.

Вызванные на службу помещики одного уезда формировались на сборных пунктах в сотни; из остатков уездных сотен создавались смешанные сотни; все они распределялись по полкам. После окончания службы дворяне и дети боярские распускались по домам, сотни распадались и при следующем призыве на службу формировались вновь. Таким образом, сотни, как и полки, являлись лишь временными войсковыми единицами поместного ополчения.

Наиболее ранние сведения о составе и вооружении дворян и детей боярских относятся к 1556 году, когда в Кашире был произведен смотр боярами Курлятевым и Юрьевым и дьяком Вылузгой.[437] При изучении его итогов расмотрим только тех дворян и детей боярских, у которых показаны поместные оклады; таких в каширской «десятне» насчитывается 222 человека. Указанные лица по своему имущественному положению принадлежали в основном к среднепоместному дворянству: имели поместья в 100–250 четвертей (в среднем – 165 четвертей). На смотр они явились на конях (без исключения), а многие даже «одвуконь» – с двумя конями. О вооружении каширян в «десятне» сообщалось: саадак имел 41 воин, копье – 19, рогатину – 9, топор – 1; без всякого оружия на смотр прибыли 152 служилых человека. Составители документа отметили, что 49 помещиков имели защитное вооружение (доспехи).

На смотре присутствовало 224 дворянских людей – холопов (кроме кошевых – обозных), в том числе 129 человек безоружных. Остальные 95 военных слуг имели следующее оружие: саадак и саблю – 15 человек, саадак и рогатину – 5, саадак и копье – 2, саадак – 41, рогатину – 15, копье – 16 и пищаль – 1 человек. Из 224 боевых холопов в защитном снаряжении находилось 45, все имели коней. Следовательно, дворянских слуг было не меньше, чем самих помещиков, и они были вооружены не хуже помещиков.

Как изменилась дворянская конница спустя всего 20 лет, показывает «десятня» по городу Коломне 1577 года. Коломенские дворяне и дети боярские (283 человек) принадлежали к среднепоместным владельцам, но явились на смотр вооруженными лучше каширян. Почти все имели одинаковое оружие: саадак и саблю. У многих из них было хорошее защитное вооружение, большая часть коломенских детей боярских выступила в поход в сопровождении боевых холопов или хотя бы конных «людей с юком (вьюком)».[438]

Несмотря на все усилия властей поднять боеспособность поместного войска, оно сохраняло свой главный недостаток – нерегулярный характер своей службы. Впрочем, говоря о достоинствах и недостатках дворянского ополчения, нельзя не упомянуть, что схожую систему организации войска имел в то время и главный противник Московского государства – Великое княжество Литовское. В 1561 году польский король и великий князь литовский Сигизмунд II Август вынужден был при сборе войска требовать, чтобы «князи, панове, бояре, шляхта во всех местах и именьях мают то брати на себе, абы тым можнен и способнен на службу Речи Посполитое выправовали ся и абы каждыи на воину ехал в одинаковои барве слуги маючи и кони рослые. А на каждом пахолку зброя, тарч, древо с прапорцом водле Статуту».[439] Показательно, что перечень вооружения военных слуг не содержит огнестрельного оружия. Литовское посполитое рушение вынужден был созывать и Стефан Баторий, скептически отзывавшийся о боевых качествах шляхетского ополчения, собиравшегося, как правило, в незначительном количестве, но с большим промедлением.[440] Мнение самого воинственного из польских королей целиком и полностью разделял А. М. Курбский, познакомившийся с устройством литовского войска во время своей изгнаннической жизни в Речи Посполитой. Процитируем его полный сарказма отзыв: «Яко послышат варварское нахождение, так забьются в претвердые грады; и воистину смеху достойно: вооружившися в зброи, сядут за столом с кубками, да бают фабулы с пьяными бабами своими, а ни из врат градских изыти хотяще, аще и пред самым местом, або под градом, сеча от басурман на христиан была».[441] Однако в самые тяжелые для страны минуты и в России, и в Речи Посполитой дворянская конница совершала замечательные подвиги, о которых и подумать не могли наемные войска. Так, презираемая Баторием литовская конница в период, когда король безуспешно осаждал Псков, едва не погубив под его стенами свою армию, совершила рейд вглубь русской территории. Это был 6-тысячный отряд Христофора Радзивилла и Филона Кмиты. Литовцы достигли окрестностей Зубцова и Старицы, устрашив находившегося в Старице царя Ивана Грозного. Именно тогда русский государь принял решение отказаться от завоеванных в Прибалтике городов и замков, чтобы любой ценой прекратить войну с Речью Посполитой.[442]

Впрочем, рейд Х. Радзивилла и Ф. Кмиты очень напоминает частые русские вторжения на территорию Литвы во время русско-литовских войн первой половины XVI века, когда московская конница доходила не только до Орши, Полоцка, Витебска и Друцка, но и до окрестностей Вильны.

Настоящей бедой русского поместного войска стало «нетство» дворян и детей боярских (неявка на службу), а также бегство их из полков. Во время затяжных войн владелец поместья, вынужденный бросать хозяйство по первому же приказу властей, поднимался на службу, как правило, без большой охоты, а при первом же удобном случае старался уклониться от выполнения своего долга. Это не только сокращало вооруженные силы государства, но и оказывало отрицательное влияние на воинскую дисциплину, вынуждая тратить много сил для возвращения «нетчиков» в строй.[443] Однако массовый характер «нетство» приняло лишь в последние годы Ливонской войны и носило вынужденный характер, так как было связано с разорением хозяйств служилых людей, многие из которых не могли «подняться» на службу.[444] Правительство пыталось бороться с «нетчиками» и организовало систему розыска, наказания и возвращения их на службу.[445] Позже оно ввело обязательное поручительство третьих лиц за исправное несение службы каждым дворянином или сыном боярским.[446]

Впрочем, до поры, до времени недостатки русской конной милиции не были существенными. Достоинства, наоборот, бросались в глаза многим. Чрезвычайно похвально о боевых качествах русской поместной конницы отзывался А. М. Курбский, писавший, что во время Казанского похода 1552 года лучшими русскими воинами являлась «шляхта Муромского повету».[447] В летописях и документах сохранились упоминания о подвигах, совершенных служилыми людьми в сражениях с врагом. Одним из самых известных героев стал суздальский сын боярский Иван Алалыкин, пленивший 30 июля 1572 года в сражении у деревни Молоди Дивея-мурзу – виднейшего татарского военачальника.[448] Воинское умение русских «служилых людей по отечеству» признавали и враги. Так, о сыне боярском Ульяне Износкове, захваченном в плен в 1580 году, во время второго похода Батория, Я. Зборовский написал: «Он хорошо защищался и сильно изранен».[449]

Служилые люди «по прибору»

Важным новшеством в развитии вооруженных сил Русского государства стало появление разряда служилых людей «по прибору». Определяющим был 1550 год, когда на смену пищальникам-ополченцам пришло постоянное стрелецкое войско, первоначально состоявшее из 3 тыс. человек. Набранных стрельцов разделили на 6 «статей» (приказов), по 500 человек в каждой. Командовали ими головы из детей боярских: Г. В. Желобов-Пушешников, М. И. Дьяк Ржевский, И. С. Черемесинов, В. Ф. Фуников-Прончищев Ф. И. Дурасов и Я. С. Бундов. Детьми боярскими были и сотники стрелецких «статей». Расквартировали стрельцов в пригородной Воробьевой слободе. Жалованье им определили по 4 руб. в год, стрелецкие головы и сотники получили поместные оклады. Стрельцы составили постоянный московский гарнизон, участвовали в военных действиях, приняв боевое крещение под Казанью в 1552 году.

На источник комплектования новой категории служилых людей «по прибору» проливает свет упоминание о них как «выборных стрельцах ис пищалей».[450] По-видимому, в стрельцы были отобраны лучшие из пищальников-ополченцев, выходцев из тяглых посадских общин, участвовавшие в походах, где они на практике осваивали военное дело. Поэтому, категоричное заявление Е. А. Разина, что «стрельцы набирались из вольных людей» должно с большой натяжкой отнести лишь к последующим «приборам» в стрелецкую службу. По сути, на этой же позиции стоят и авторы коллективной монографии «На пути к регулярной армии», отметившие, что первый стрелецкий «отряд комплектовался путем набора вольных «охочих» людей, свободных крестьян и посадских».[451] А. В. Чернов, полагавший, что «стрельцы набирались преимущественно из местного населения», что «это были беднейшие представители посадского населения», после начал утверждать прямо противоположное: «Наибольшее распространение получило привлечение на стрелецкую службу «вольных охочих людей». В стрельцы принимались только свободные люди (не холопы и не крестьяне), вообще не тяглые. Требовалось, чтобы они поступали на службу по своему желанию, были собой «добры», т. е. здоровы и умели стрелять».[452]

Вольные люди, как правило, «прибирались» не в стрелецкие «приказы», а в отряды городовых казаков, да и степень добровольности будущих стрельцов вряд ли соответствует четкому понятию «выбор» как специальной акции властей по отбору лучших воинов-пищальников. Тем не менее, не исключено, что позднее, при комплектовании отрядов городовых стрельцов, на службу «прибирались» и вольные люди, что позволяло властям не трогать тяглые посадские общины. Особенно распространена была практика «прибора» на службу вольных людей в южных городах, где их было достаточно много, что позволяло быстро и в большом количестве набирать гарнизоны для строившихся «в Поле» русских крепостей. В других уездах «звания своих отцов» занимали, как правило, стрелецкие дети, лишь в крайнем случае в строй зачислялись крестьяне монастырских сел или вольные люди.

В Москве и других городах стрельцов старались размещать в особых слободах, расположенных, как правило, в наиболее безопасных местах. Это объяснялось спецификой непрерывной службы, требовавшей повышенной мобильности стрелецких сотен и приказов. Приборных людей селили либо в самой крепости (остроге), либо на посаде, в непосредственной близости от городских валов и стен и под их прикрытием – как правило, за разного рода естественными преградами.

Получая усадебное (дворовое) место, каждый стрелец обязан был построить дом, дворовые и хозяйственные постройки, разбить на приусадебном участке огород и сад. Как и другие «приборные» люди (пушкари, затинщики, казаки), стрельцы получали на «дворовую селитьбу» вспомоществование от казны – 1 руб. Стрелец владел двором до тех пор, пока нес службу. После его кончины двор сохранялся за семьей. В таком случае кто-либо из взрослых братьев, сыновей и племянников мог быть «прибран» на стрелецкую службу. Продать двор приборным людям разрешалось лишь в случае перевода на новое место, при этом вырученные от продажи недвижимого имущества деньги входили в сумму, выдаваемую стрельцу на переселение. На случай осады жителям стрелецких слобод, находившихся вне городских укреплений, отводились осадные дворы в крепости или остроге.

* * *

С течением времени регулярным источником пополнения стрелецкого войска стали подросшие сыновья и другие родственники приборных людей. Постепенно служба в стрельцах превратилась в наследственную повинность, которую можно было, сложив с себя, передать кому-либо из близких.

Вскоре после учреждения 6 московских стрелецких приказов был осуществлен «прибор» стрельцов и в других городах. Как предположил П. П. Епифанов, в данном случае на постоянную службу переводили «старых, «гораздых» стрелять из ружей, пищальников».[453] Уже в ноябре 1555 года, во время русско-шведской войны 1554–1557 годов, в походе к Выборгу должны были принять участие не только сводный приказ московских стрельцов Т. И. Пухова-Тетерина, но и стрелецкие отряды из «Белые, с Опочек, с Лук с Великих, с Пупович, с Себежа, с Заволочья, с Торопца, с Велижа». Всем им по распоряжению московских властей выдали «по полтине денег человеку, для <…> неметцкие службы».[454]

При поступлении на службу, стрельцы, как и другие «приборные» люди, представляли надежных поручителей, в присутствии послухов заверявших власти в должном исполнении каждым воином своих обязанностей.[455]

Руководила стрелецкими подразделениями созданная в 1555/1556 годах при Казенном дворе Стрелецкая изба. На рубеже 1570–1580-х годов это учреждение стало именоваться Стрелецким приказом.[456] Он ведал комплектованием, снабжением, вооружением и, по-видимому, обучением стрельцов на территории всего государства, осуществляя также в их отношении административно-военные и судебные функции.[457]

* * *

Стрельцы участвовали во многих сражениях Ливонской войны. После победоносного похода 1577 года, когда русские войска овладели почти всей Прибалтикой, наряду с детьми боярскими именно они составили гарнизоны вновь завоеванных городов и замков. Так, в Вольмаре (Владимирце Ливонском) было оставлено 100 ореховских, 100 ивангородских и 100 ругодивских стрельцов, в Вендене (Кеси) – 100 оскольских, 100 «перконских», 30 великолуцких стрельцов и т. д.[458] Большинство их полегло в сражениях, часть была выведена обратно в Россию после заключения Ям-Запольского перемирия 1582 года и Плюсского перемирия 1583 года.

В конце царствования Ивана Грозного, по утверждению Флетчера, московских стрельцов насчитывалось ок. 7000 человек, из них 2000 – стремянные (конные). Всего же в России, по его мнению, было 12 тыс. стрельцов.[459] Джером Горсей полагал, что в 1571 году, во время нашествия Девлет-Гирея, в личной охране Ивана Грозного их числилось не менее 20 тыс. и, похоже, в своих расчетах он был близок к истине.[460]

Московские стрельцы получали за службу большое денежное и хлебное жалованье. В XVI веке оно составляло ежегодно 4 руб., 12 четвертей (72 пуда или 1 т. 152 кг.) ржи и столько же овса. Старший командный состав назначался исключительно из числа служилых людей «по отечеству» – дворян и детей боярских. Стрелецкому голове, командовавшему приказом (отдельным подразделением), платили ежегодно 30–60 руб., он имел большой поместный оклад, как правило, 300–500 четвертей земли. Стрелецкие сотники, помимо земли, получали 12–20 руб., пятидесятники – 6 руб., десятники – 5 руб. денежного жалованья. В отличие от других приборных людей, московским стрельцам выдавалась из казны соль (пятидесятникам – по 5 пудов; рядовым – по 2 пуда) и ежегодно сукно «на платье».

Городовые стрельцы располагались гарнизонами численностью от 20 до 1000 и более человек, преимущественно в пограничных городах. Значительное количество стрельцов находилось на северо-западной границе, особенно в Пскове и Новгороде. Стрелецкие сотни и приказы стояли в южных и «понизовых» пограничных крепостях, где многие несли конную службу. Однако там они были менее заметны. На этих «украйнах» имелись другие ратные люди, особенно казаки, несшие не только «полевую», но и «городовую» службу. Как и московские стрельцы, городовые служилые люди «по прибору» обеспечивались из казны денежным, хлебным и земельным жалованьем. Земельные угодья отводились сразу на все подразделение (приказ, сотню). Единых окладов земельного жалованья для стрельцов, по-видимому, не существовало. Денежное жалованье рядовых городовых стрельцов было в несколько раз меньше московского оклада, в XVI веке составляя, как правило, 2 руб. Десятники в городах получали по 2 руб. 25 коп., пятидесятники – 2 руб. 50 коп., сотники – 10 руб., не считая хлебного жалованья, равнявшегося 6–7 четвертям (36–42 пуда или 576–672 кг.) ржи, «овса по тому ж».

Вооружение стрельцов состояло из ручной пищали (ручницы, самопала), бердыша и сабли. Конные стрельцы даже в начале XVII века имели на вооружении луки со стрелами.[461] Кроме оружия стрельцы получали из казны необходимое снаряжение: пороховницы, свинец и порох (в военное время 1–2 фунта на человека). Перед выступлением в поход или служебную «посылку» стрельцам и городовым казакам выдавалось необходимое количество пороха и свинца. В воеводских наказах содержалось строгое требование о выдаче боеприпасов «при головах и при сотниках, и при атаманах», призванных следить, чтобы стрельцы и казаки «без дела зелья и свинцу не теряли», а по возвращении «будет стрелбы не будет», воеводы должны были порох и свинец «у стрелцов и у казаков имати в государеву казну».[462]

Власти добивались от стрельцов профессионального владения оружием, особенно огнестрельным. В сочинении английского путешественника Э. Дженкинсона сохранилось подробное описание стрелкового смотра, прошедшего в Москве в 1557 году, одновременно с артиллерийским (см. ниже).

Стрелковый смотр состоялся 12 декабря 1557 года, непосредственно перед артиллерийскими стрельбами. В нем участвовало 5000 стрельцов – по-видимому, весь московский стрелецкий гарнизон. К сожалению, только сейчас можно достоверно привести неточно процитированный Н. Е. Бранденбургом текст. С легкой руки этого исследователя в нашей науке утвердилось мнение, что в смотре 12 декабря участвовало всего 500 стрельцов.[463] В оригинале же записано, что перед прибытием царя на поле колонной по 5 человек в ряду пришли 5000 «аркебузиров», каждый с пищалью на левом плече и фитилем в правой руке.[464] На этот раз мишенью служила стена, сложенная из ледяных глыб, толщиной в 2 фута (ок. 60 см). Длина вала составила 3/4 английской мили (ок. 400 м.), а высота 6 футов (ок. 1,8 м.). Огневой рубеж был устроен на расстоянии 60 ярдов (54 м.) от мишени. Здесь и находились стрельцы, по команде царя открывшие огонь. Они продолжали обстреливать ледяной вал до тех пор, пока тот не был полностью разрушен стрелецкими пулями.

Стрелковый смотр 1557 года.

Сведения Дженкинсона подтверждает и Ф. Тьеполо, отметивший факт обучения русских воинов в мирное время иностранными солдатами. При их помощи «московиты по праздникам обучаются аркебузу по германским правилам и, став уже весьма опытны, изо дня в день совершенствуются во множестве».[465]

В отличие от дворянской конницы стрельцы обучались не только стрельбе, но и военному строю, носили особую форменную одежду. В XVI веке у московских стрельцов она была двух видов – повседневная (так называемый «носильный кафтан») из сермяжной ткани серого, черного или коричневого цвета и парадная – длинные красные кафтаны и высокие шапки с меховыми отворотами. Городовые стрельцы также имели суконные кафтаны и шапки, но материал на пошив обмундирования выдавался им гораздо реже, чем московским стрельцам.

В то время стрелецкие части еще не могли маневрировать на поле боя, действуя под прикрытием «гуляй-города» или засек.

Особую группу ратных людей в русском войске составляли люди «пушкарского чина» – собственно пушкари и затинщики (стрелки из крупнокалиберных затинных, «за тынных», крепостных ружей-пищалей), а также воротники, казенные кузнецы, казенные плотники, казенные сторожа и рассыльщики, зелейные, колокольные, шорные мастера, пушечные литцы, горододельцы, колодезники, чертежники; их ученики. Только пушкари, пищальники (затиннщики) и воротниики составляли постоянную часть крепостного гарнизона, другие категории людей «пушкарского чина» имелись лишь в наиболее крупных городах, являвшихся военно-административными центрами.[466] Подобно стрельцам, они делились на две категории – московские и городовые пушкари и затинщики. В случае совместной службы лучшие городовые пушкари («которые бы стреляти умели и собою резвы») служили в «поддатнях» (помощниках) у артиллеристов, присылавшихся из Москвы,[467] которые получали более высокое содержание. По-видимому, уже с середины XVI века существовала практика перевода «добрых» пушкарей из городов в Москву.[468]

Пушкари и затинщики первоначально верстались на службу из посадских людей и городских ремесленников, ведавших городовым «нарядом». Позднее в «старых» городах пушкарская служба стала наследственной: каждый готовил себе смену из подрастающих детей или племянников. Прием на службу производился на определенных условиях, с поручительством уже состоявших пушкарей. Каждый новоприборный пушкарь или затинщик принимал[469] на себя обязательства: выполнять всякую службу при «наряде» в мирное время и в походах, быть преданным Русскому государству, не воровать государевой казны, не пить, не выдавать тайн пушкарского дела и т. п. Поручители отвечали за нового пушкаря головами, давая за него особую поручную запись.

За службу пушкари получали денежное и хлебное жалованье и земельные наделы. В середине века московским пушкарям полагалось по 2 руб. в год, по осьмине муки и по 1/2 пуда соли в месяц. Кроме того, московские пушкари получали «по сукну по доброму, цена по 2 рубля». Во время походов выдавалось дополнительное хлебное содержание.

В 1556 году при верстании на Невли в службу городовых пушкарей, пищальников (затинщиков) и других служилых людей «пушкарского чина» (воротники, кузнецы, плотники, сторожа у казны) все они должны были получить в год денежного жалованья по одному рублю, по 2 пуда соли и по 12 «коробей» ржи и столько же «коробей» овса. Соль и хлебное жалованье, как правило, заменялось деньгами «по тамошней цене». Для устройства на новом месте им выдавался 1 рубль «на дворы» единовременно, с обязательным уточнением для ответственных за выплату новгородских дьяков: «а впредь бы есте им тех денег по рублю человеку не давали».[470]

Управление служилыми людьми «пушкарского чина» находилось в ведении нескольких приказов: Пушечного (позднее Пушкарского), Новгородской четверти, Устюжской Четверти, Казанского и других приказов, к которым они были приписаны. В боевом отношении русская артиллерия и ее кадровый состав находились в подчинении Разрядного приказа. Все же главную роль в руководстве русской артиллерией играл Пушкарский приказ, которому подчинялись пушкари и «наряд» Москвы, а также центральных и южных областей страны. Существование этого ведомства, как Пушечной избы Разрядного приказа) отмечено с 1577 года.[471] Приказ имел не только военно-административные, но и судебные функции. Он набирал людей на службу, назначал оклады жалованья, повышал или понижал в чинах, посылал в походы, судил, отставлял от службы и т. д. В мирное время начальники Пушкарского приказа ведали засеками и приписанными к ним засечными головами, приказчиками и сторожами. Только в период обострения ситуации на южной границе засеки и находившиеся на Черте служилые люди переходили в непосредственное подчинение Разрядному приказу.

В городах пушкари и другие служилые люди подчинялись первоначально городовым приказчикам, позже (с конца XVI века) – осадным головам (иногда в документах упоминаются пушкарские головы или «нарядчики»), назначавшимся в крепости, где числилось не менее 30 служилых людей «пушкарского чина». Если пушкарей в городе было немного и осадный голова над ними не назначался, то «нарядом» и состоявшими при нем служилыми людьми ведал воевода.

Подобно стрельцам, артиллеристы находились в сотенной службе и делились на сотни и десятки, которыми командовали пушкарские сотники, пятидесятники и десятники. Для выполнения особо важных поручений (оберегания пороховой казны и т. п.) из среды рядовых пушкарей выбирались «целовальники», получавшие за это дополнительное жалованье.

Русские артиллеристы отличались хорошей выучкой и меткой стрельбой. При необходимости они легко поражали небольшую цель. Так, во время Ливонской войны первым же ядром был убит польский ротмистр Дрогобыж (по-видимому, опытный снайпер), решивший во время осады Великих Лук в сентябре 1580 года спрятаться в саду возле крепости и застрелить одного из защитников из мушкета. Он был обнаружен и сражен метким выстрелом с крепостной стены.[472]

* * *

В интересах обороны страны правительство использовало и казаков – вольных и принятых («прибранных») на службу. К середине XVI века обосновавшиеся на так называемых «запольных» реках «польские» казаки освоили донские и приднепровские степи. Численность их росла. На Дон шли не только рязанские «заполяне», но и вольница из Северской земли и даже западнорусских земель. В донесении путивльского наместника Троекурова, направленном в 1546 года в Москву, сообщалось, что «ныне казаков на Поле много, и черкасцов, и кыян, и твоих государевых – вышли, государь, на Поле из всех украин».[473] Они продолжали нападать на татарские улусы и тревожить турок в их крепостях. С нескрываемой тревогой о действиях донцов в 1551 году писал ногайскому князю Исмаилу турецкий султан Сулейман I, по словам которого, «казаки с Озова оброк емлют и воды на Дону пить не дадут. А крымскому де царю потому ж обиды чинят великие». Перечисляя их, султан упоминает и не отраженный в русских источниках казачий набег на Перекоп.[474]

Первый известный поход против Крыма донские казаки совершили в 1556 году. Войско казаков, живших на Северском Донце, во главе с атаманом Михаилом Черкашенином, на стругах по р. Миус спустилось в Азовское море, пересекло его и разорило окрестности Керчи. Двух захваченных во время похода «языков» казаки прислали в Москву.[475]

Эпизодические контакты правительства с донскими казаками начались в конце 40 – начале 50-х годов XVI века, а в 70-х годах приобрели постоянный характер. В немалой степени этому способствовало то, что по Дону шли все дипломатические и торговые сношения Русского государства с Крымом и Турцией. Тогда донское казачество еще не имело единой войсковой организации, поэтому для обеспечения безопасности пути правительству приходилось контактировать с выборными властями отдельных юртов и отрядов, размещавшихся по берегам рек бассейна Дона.[476]

Первое упоминание о «приборе» донских казаков на московскую службу относится к 1549 году. Направив к ногайцам посла Ивана Федулова, царь Иван IV предлагал им начать совместные действия против Крыма, сообщая, что уже «велел казакам своим путивльским и донским крымские улусы воевати и недружбу царю делати».[477]

В том же 1549 году несшие службу в степи «великого князя казакы Урачко с товарыщи» перехватили казанских послов, везших в Крым сообщение о смерти хана Сафа-Гирея. В 1550 году донские казаки участвовали в боях с ногайцами под Рязанью.[478] В конце 1550-х ггодах они включались в состав русских войск, несших службу «на Поле». В источниках сохранилось упоминание о том, что из донских казаков состоял отряд головы Юрия Булгакова, в 1557 году разбивший на реке Айдар татар, шедших в набег к русской границе («под украйну»). Захваченных в бою «языков» привели в Москву казачьи атаманы Елка и Лопырь.[479] Донские и волжские казаки участвовали в борьбе с ногайцами, в составе московских армий завоевывали Казань и Астрахань, бились на полях сражений Ливонской войны, несли службу в пограничных крепостях, получая кормовое, а иногда и поместное жалованье.

Помимо дозорной и походной службы, правительство прибегало к помощи казаков для охраны посольств и торговых караванов, обещая жалованье, главным образом, сукнами, селитрой и свинцом, в которых казаки очень нуждались. Для успешного выполнения таких поручений атаманам разрешалось «прибирать» на «донскую службу» даже северских служилых людей, за которыми сохранялись их поместья.[480]

Еще одним центром вольного казачества после завоевания Казани и Астрахани являлась Волга, куда донцы переходили с Дона и в поисках добычи спускались на своих судах в Каспийское море. Объектом их нападений становились торговые караваны и ногайские кочевья. В официальных бумагах того времени сохранились имена казачьих предводителей, разбойничавших на Волге: Василий Мещерский и Пичуга Путивлец.[481] Сначала правительство пыталось договориться с волжскими казаками миром. В 1557 году на Волгу был направлен атаман Ляпун Филимонов, пользовавшийся полным доверием Москвы со времени покорения Астрахани. Он получил наказ принять меры, «чтоб казаки не воровали и на ногайские улусы не приходили». Казаки не послушались Филимонова и, убив атамана, напали на шедший вниз по Волге торговый караван и разграбили его. Расхищенной оказалась и государева казна, отправленнная в Астрахань.[482] Это нападение стало первым зафиксированным в документах выступлением казаков против правительства. Оставить его без последствий московские власти не могли. На Волгу направили войска, включавшие дворянские сотни, стрельцов и служилых казаков во главе с атаманами А. Ершовым, Б. Губиным и Д. Хохловым.[483] Принятые меры несколько разрядили обстановку. Английский посол Энтони Дженкинсон, побывавший там вскоре после описанных событий отметил, что место у Переволоки ранее представляло опасность «из-за воров и разбойников; однако в настоящее время, вследствие завоеваний русского царя, оно не так страшно».[484]

Однако полностью очистить Волгу от казаков не удалось, и вскоре нападения возобновились. Об одном из них известно со слов англичан Томаса Бэннистера и Джона Дэкета, корабль которых, направлявшийся из Ширвана в Астрахань, был атакован и захвачен казаками. Астраханский воевода выслал против разбойников 500 воинов на 40 лодках, а затем подкрепление еще на 60 лодках. В результате большого сражения разбойники были разбиты, многие из них погибли, другие бежали. В 1581 году правительственные войска на Волге разгромили еще один казачий отряд. Возглавлявший его атаман Митя Бритоус был взят в плен и повешен в Москве в присутствии ногайских послов.[485]

Вынужденные покинуть Волгу, казаки вернулись на Дон, часть двинулась в заволжские степи. В конце июня – начале июля 1581 года отряд атамана Нечая напал на ногайцев, разорив их столицу Сарайчик, располагавшуюся в низовьях реки Яик (Урал), положив тем самым начало яицкому казачеству.[486]

6 апреля 1579 года, за два года до разгрома Сарайчика, большой отряд волжских казаков (540 человек) был нанят на службу крупнейшими русскими солепромышленниками Строгановыми.[487] Владения этих купцов, находившиеся на восточных границах Московского государства, постоянно тревожили набегами сибирские татары и подвластные им племена хантов и манси. Войско, во главе которого стоял атаман Ермак Тимофеевич, понадобилось Строгановым не для обороны, а для нападения. Количество нанятых купцами казаков было действительно внушительным (заметно превосходило число, например, всех гребенских и терских казаков), однако Строгановы еще больше увеличили его за счет собственных отрядов. 1 сентября 1582 года в поход за Уральские горы выступило около 1500 воинов, вооруженных самым современным тогда оружием, в том числе семипяденными пищалями и испанскими аркебузами. Закаленное в боях с ногайцами, казачье войско сравнительно легко сломило сопротивление сибирских татар и разгромило Орду Кучума. И хотя после гибели Ермака (1585) казаки покинули Сибирь, почти сразу же по их стопам за Уральские горы двинулись отряды государевых ратных людей, завершивших завоевание богатых земель между Иртышем и Тоболом.

Во второй половине XVI века несколько отрядов волжских казаков, продвигаясь по западному берегу Каспийского моря, достигли реки Терека на Северном Кавказе и Гребенских гор, где стала складываться новая казачья область. Первое достоверное упоминание о вольных казаках на Северном Кавказе относится к 1563 году.[488] Но малочисленность обосновавшихся здесь вольных людей изначально вынуждала их действовать в союзе с русскими воеводами, стремившимися укрепиться на Северном Кавказе. Важной вехой в истории терского и гребенского казачества стала постройка в 1567 году Терского городка, заложенного в месте впадения Сунжи в Терек. Несмотря на временный уход царских войск с Терека в 1571 году, казаки остались на Кавказе, продержавшись там до возобновления Терского города в 1578 году. Их городки даже выросли за счет уходивших на юг «схожих» людей.[489]

* * *

В отличие от донского, яицкого, терекского казачества служилые казаки с самого начала входили в действующую военную организацию Московского государства. Как самостоятельный разряд служилых людей «по прибору» они появились на Руси во второй половине XVI века. Казачьи приказы и сотни были расквартированы не только в южных, но и в северо-западных городах страны. Правительство расплачивалось со служилыми казаками денежным и хлебным жалованьем, а также наделяло их небольшими участками земли. В пограничных городах они размещались преимущественно в особых казачьих слободах. «Прибираемые» на службу казаки получали название того города, где были поселены, с определением характера службы (станичной, полковой, городовой), а иногда с обозначением способа их обеспечения (вотчинные, поместные, кормовые).

Внутренняя организация служилых казаков, за исключением поместных, была такой же, как у городовых стрельцов. Казаки находились «в приборе» у головы, набиравшего их на службу и непосредственно подчинявшегося городовому воеводе или осадному голове. Нормальный состав прибора составлял 500 человек. Приборы делились на сотни, полусотни и десятки.

Управление частями городовых казаков на территории Московского государства в XVI веке находилось в основном в ведении Стрелецкого приказа. В южных городах Стрелецкий приказ делил эту функцию с Разрядом, ведавшим поместными, беломестными, станичными и полковыми казаками, несшими службу «с детми боярскими».

Ратная служба посошных людей

Во время больших войн правительство непременно привлекало на службу городское и сельское население, не исключая «белые» дворы и монастырских людей. Военная повинность была значительной – до одного ратника с 1–5 дворов. В основе установления размеров повинности лежала «соха», то есть определенная податная единица. Ее величина разнилась в зависимости от принадлежности и качества земли. Для служилого землевладения она составляла 800 четвертей доброй, 1000 четвертей средней и 1200 четвертей худой земли; для церковного – 500, 600 и 700 четвертей, для черных земель – 500, 600 и 700 четвертей соответственно. Ополчение, собираемое с «сох», называлось «посошной ратью» или «посохой». Население снабжало ратников оружием, доспехами и содержало их во время нахождения на службе.

В составе русских походных ратей посоха выполняла, несомненно, вспомогательную роль, хотя обязанности тяглых ополченцев были весьма разнообразны. Силами посошных людей выполнялось большинство военно-инженерных работ по устройству дорог, мостов, постройке и укреплению городов, возведению пограничных сооружений в виде земляных валов, засек и т. п. В случаях, требующих участия в боевых действиях большого числа воинов, посошные люди привлекались в помощь ударным частям для выполнения поставленных перед ними задач.[490]

Особенно велико было значение посохи при «наряде» (артиллерии). Пешие и конные посошные люди выполняли работы по перевозке орудий и боевых запасов, обслуживали орудия в период боевых действий, помогая пушкарям и затинщикам в их установке, подносе ядер и т. п. Число мобилизованных к «наряду» посадских людей и крестьян исчислялось многими сотнями и даже тысячами. Во время Ливонского похода 1577 года при находившейся при армии Ивана Грозного артиллерии состояло 8 600 пеших и 4 124 конных посошных ратников (всего 12 724 человека).[491]

Другая повинность населения состояла в охране и защите городов. В мирное время горожане обязались, кроме участия в содержании лиц гарнизонов, нести личную повинность по охране городских и крепостных сооружений. Оборону могли держать и крестьяне, особенно в пограничных уездов, через которые проходили засеки и другие укрепления. Многочисленные документальные свидетельства сообщают о наличии боевого оружия не только у посадских людей, но и у крестьян, проживавших даже в отдаленных от рубежей страны уездах.

Посошная и подымовная служба посадских и уездных людей отличалась обязательностью. Военную повинность по выставлению для участия в военных действиях ратников несло городское население в целом. Набор ратников с городов производился в случае военной опасности с определенного количества дворов. Как правило, воины были вооружены пищалями и несли пешую и конную службу. В 1545 году во время подготовки похода на Казань из Новгорода и его пригородов в армию взяли 1973 ополченцев с обычным вооружением: по 1 ратнику с 3 «белых с нетяглых дворов» (таковых, выставивших 370 человек, оказалось 1111) и по 1 воину с 5 тяглых дворов (соответственно 8013 дворов и 1603 человека). Первоначально с того же числа дворов власти собирались призвать на службу 1000 пеших и 1000 конных пищальников, но ограничились мобилизацией 1354 вооруженных огнестрельным оружием воинов, часть которых (667 чел.) несла пешую службу, остальные – конную.[492]

Значительными были сборы земских людей в период Ливонской войны 1558–1583 годах, при проведении строительных работ в порубежных крепостях и на засеках. Из наказов головам, посылавшихся для сбора ратников перед большими походами Ливонской войны, узнаем, каких людей должны выставить города. Каждый посошный человек обязан был иметь следующий «наряд»: саадак, рогатину или сулицу, топорик.[493]

О размерах посошной повинности можно судить по Пскову, где в 1560 году с каждой сохи на службу выставлялось по 22 человека. Эта повинность была как пешей, так и «коневой» (с подводами).

Общая численность посошных людей в войске могла быть достаточно большой. В Полоцком походе 1563 года боевой состав войска равнялся 43 тыс. человек, а посошных людей было около 80 900 человек; в 1577 году войско состояло из 35 тыс. человек, а посошных, только у «наряда», насчитывалось 12 724 человек пешими и конными.[494] Значительное число посохи в войске объясняется использованием их главным образом на различных военно-вспомогательных работах. В мирное и военное время посошные люди работали на строительстве крепостей и других укреплений, изготовляли речные суда, прокладывали дороги и возводили строения для ямской службы.[495] Им выплачивалось достаточно высокое «мирское» жалованье – на 7 человек 10–12 и даже 13 руб.

Население приграничных мест несло службу преимущественно по сооружению и охране засек и других укреплений на границе. Посадские люди привлекались к гарнизонной и осадной службе в своем городе. В некоторых южных пограничных городах боевую службу наравне с ратными людьми несло не только посадское (незначительное в этих краях) население, но и уездные люди – крестьяне, имевшие огнестрельное оружие, умевшие с ним обращаться.

Глава 2. Разряд и другие приказы. Централизация военного управления

Увеличение численности и расширение состава русского войска прежде всего отразилось на управлении армией, основные принципы которого сформировались уже в первой половине XVI века. Каждый вновь возникавший разряд служилых людей имел центральный орган управления – избу, потом – приказ. Но ключевое место в системе руководства вооруженными силами Московского государства играл Разрядный приказ или просто Разряд, прообраз как военного министерства, так и Генерального штаба. В Разрядном приказе «разряжались», т. е. осуществлялись различные военные и административные назначения. Учреждение такого типа существовало и раньше, но окончательно его структура оформилась в период военных реформ Ивана Грозного. Об этом писал А. А. Зимин: «Разрядную избу с четко выраженным составом мы встречаем только в 1555–1556 гг. Тогда в ведомство дьяков, выполнявших разрядные функции, входили И. Е. Цыплятев, И. Г. Выродков и Андрей Васильев».[496] В принципе, историк воспроизвел тезис своего предшественника Н. П. Лихачева, определившего, что Разрядом в 1555–1556 годах руководили:

Думный разрядный дьяк Иван Елизаров сын Цыплятев.

Первый разрядный дьяк Иван Григорьев сын Выродков.

Второй разрядный дьяк Андрей Васильев.[497]

Позже, уже в XVII веке, давая характеристику этому ведомству (Разряду), Котошихин напишет: «А ведомы в том приказе всякие воинские дела и городы строение и крепостьми и ружьем и служивыми людьми; так же ведомы бояре, околничие и думные и ближние люди, и дьяки и жилцы, и дворяне городовые, и дети боярские, и казаки, и солдаты всякою службою; и кого куды лучится послати на службу, в войну, и в воеводства в городы, и во всякие посылки; и за службы о жалованье и о чести, и о прибавке денежного жалованья указ в том же приказе; так же и о сыску чести и о бесчестии и о наказании <…> А кого царь куды посылает на службу и что кому за службу бывает честь и жалованье и бесчестия, и то записывают в книги».[498] Стрельцами и казаками ведал Стрелецкий приказ, пушкарями, служилыми людьми у «наряда» – Пушкарский приказ. Обеспечением службы «приборных» людей занимались многие финансовые ведомства: приказы Житный, Денежного и хлебного сбору, четвертные приказы и другие. Самое непосредственное отношение к управлению войском имели территориальные (областные) приказы. Структура военного управления в России замыкалась на фигуре царя, иногда единолично, но, как правило, по совету с боярами и другими думными чинами распоряжавшегося вооруженными силами страны.

В военное время создавалось единое войско или несколько действующих самостоятельно ратей. Сбор сил происходил через Разрядный приказ (Разряд), одно из первых военных учреждений в России. Он ведал всем кругом вопросов, относящихся к организации обороны страны и руководил подготовкой военных операций, распределял служилых людей по отечеству – дворян и детей боярских на службу по военному, гражданскому и дворцовому ведомствам, вел списки всех дворян по городам с уездами, так называемые «десятни». В своей деятельности Разрядный приказ взаимодействовал с другими ведомствами, в числе функций которых были и военные дела.

Когда готовился поход, из Разряда в города, на имя воевод и приказных людей, рассылались царские грамоты. Они указывали кому назначено идти на войну, а также содержали предписание этим дворянам и детям боярским готовиться к выступлению. Собраться на «государеву службу» и прибыть на сборный пункт к определенному времени они должны были «с людми и конми и с доспехом». Подготовленные служилыми людьми продовольственные запасы отправлялись к месту общего сбора раньше, как правило, по зимнему пути.

Из своих городов дворяне и дети боярские выступали с присланным из Москвы «сборщиком», имевшим на руках полученный в Разряде список подлежащих мобилизации служилых людей. Они, отобранные для участия в походе, сразу же должны были сообщить сборщику сколько берут с собой боевых холопов и обозной прислуги. Точно так же через городовых воевод или особых сборщиков, посылаемых Разрядом, происходил сбор посошных людей с указанием, где и когда посошные должны «стати» на службу. В Стрелецкий и Пушкарский приказы из Разряда посылались памяти с запросом – какое число стрельцов, казаков и служилых людей к «наряду» будет направлено в собиравшееся в поход войско.

Одновременно с рассылкой по городам указов о сборе ратных людей в поход происходило назначение от имени царя и Боярской думы (с обязательным объявлением через Разрядный приказ и записью в разрядных книгах) главнокомандующего, других военачальников и их помощников. Большой воевода (командующий войском) и подчиненные ему полковые воеводы избирались, как правило, из бояр и окольничих, их товарищи и сотенные головы – из дворян Государева полка.

Вместе с назначением большой воевода получал из Разрядного приказа царский наказ. В нем содержалась важнейшая информация. Помимо прочего командующему сообщалось: с кем предстоит вести войну, из каких городов и уездов служилым людям назначено участвовать в походе, когда и где собираться отдельным полкам и всему войску, когда начинать наступление или где ожидать подхода неприятельской армии, кто должен командовать отдельными полками, «нарядом» и «гуляй-городом» («обозом»), заведовать раздачей жалования и всяких запасов. В наказе содержался маршрут движения отдельных полков и всего войска, сообщался примерный план военных действий.

Кроме наказа главному военачальнику (большому воеводе) вручался «разряд» (войсковая роспись ратных людей и воевод по полкам); для разбора сведений, поступающих командующему из Москвы и от других воевод, от разведывательных отрядов в армию назначались дьяки «с разрядом» или «у разряда». Эти дьяки вместе со своими помощниками – подьячими – составляли штаб войска, получивший в середине XVI века название «разрядного шатра».[499] Полковые воеводы получали особые наказы, в которых указывались состав полка, его маршрут, функции назначенных к ним под командование младших воевод, имена сотенных голов, число приданных стрельцов и казаков и другие сведения, необходимые действующему военачальнику.

Получив назначение, письменные наказы и «разряды», воеводы с товарищами (заместителями) разъезжались к месту сбора полков. В городе, где была назначена встреча войск, большой воевода производил смотр прибывающим ратным людям. Он тщательно проверял вооружение поступающих под его команду воинов, их амуницию и боевых коней, уточнял состав полков, собирал показания от окладчиков о состоянии и поместьях каждого дворянина и сына боярского, и особо о «нетях» – не явившихся на службу служилых людях и т. п. Все распоряжения большого воеводы записывались дьяками и хранились в разрядном шатре. Составленный тогда же список «естям» и «нетям» с росписью всех по статьям срочно отсылался на царское имя в Разрядный приказ. В свою очередь полковые воеводы расписывали дворян, детей боярских и их людей по сотням – для «кошевой» (обозной) службы, разъездов, посылок и других ответственных поручений.

Во главе дворянских сотен стояли сотники, чаще встречающиеся в источниках под именем сотенных голов или просто голов, в отличие от сотников у стрельцов и других приборных служилых людей. С середины XVI века сотенные головы уже не выбирались местным уездным дворянством или сотней, а назначались Разрядным приказом от имени царя, в экстренных случаях (смерти, ранения, болезни, пленения старого головы) – воеводой, под началом которого находилось оставшееся без командира подразделение. В походных «разрядах» (войсковых росписях) вслед за воеводами и их товарищами указывались поименно головы каждого полка.

Стремясь улучшить организацию поместного ополчения, обеспечить более правильное верстание служилых людей земельным и денежным жалованьем и укрепить в их рядах воинскую дисциплину, правительство Ивана Грозного, как уже говорилось выше, в середине XVI века провело реформу вооруженных сил, приняв знаменитое «Уложение о службе 1555/1556 г.».

Через весь текст документа красной нитью проходит главная мысль составителей: прямое и самоотверженное исполнение долга служилыми людьми должно быть вознаграждено щедрым земельным и денежным жалованьем со стороны государя. Соответственно, нерадивые и неисполнительные воины должны нести заслуженное наказание, прежде всего выплачивать за свою провинность значительные денежные штрафы, размер которых вдвое превышал сумму, полагавшуюся за исправную службу. Например, за каждого не выставленного «уложенного» человека в доспехе взималось 4 руб., в тегиляе – 2 руб. В случае представления на смотр или в походное войско лишних людей служилому человеку добавлялось жалованье, а «избыточные люди» получали денежное довольствие в «полтретья», то есть в 2,5 раза больше. Правительство последовательно проводило эти решения в жизнь, не считаясь ни с денежными расходами, ни с обидами знатных лиц.[500]

Первоначально собранными в городах дворянскими сотнями и отрядами командовали выборные головы из их среды. Вскоре после принятия «Уложения о службе 1555/1556 г.» была осуществлена замена выборности голов назначением их центральным военным ведомством и включение сотенных голов в официальные «разряды». Эти мероприятия имели большое значение, способствуя укреплению порядка в войсках и повышению боеспособности армии в целом. Назначение голов Разрядным приказом устраняло своеволие полковых воевод, снижало значение родственных связей и уездных корпораций дворян и детей боярских. При указном способе назначения голов во внимание принимались не только родовитость, но и знание или опыт в военном деле, что повышало авторитет головы и придавало сотне большую самостоятельность.

Вышесказанное относится к сбору на службу и выступлению в поход дворянского ополчения. Служилые люди по «прибору» (прежде всего – стрельцы и казаки) являлись в походное войско в составе своих подразделений (иногда – сводных сотен и приказов), с собственными командирами, которые начальствовали над ними на гарнизонной службе в мирное время. В походе стрельцы, казаки и пушкари, равно как и посошные люди, распределялись по полкам поместного ополчения, усиливая их, но не изменяя принципов организации войсковых частей.

Глава 3. Русское оружие

В эту историческую эпоху, при учете сложности стоявших перед государством и войском военных задач и напряженности происходивших конфликтов, самое пристальное внимание уделялось вооружению войска. Развитие ствольной артиллерии и ручного огнестрельного оружия привели к широкому использованию в боевых действиях новых, более совершенных образцов такого вооружения. Это повлияло на организацию армии, в составе которой появились подразделения, сформированные из воинов, имеющих ручные пищали, карабины и пистолеты, артиллерийские части («наряд»).

В то же самое время в армии и у частных лиц в большом числе сохранялись и старые, проверенные образцы боевого оружия – сабли, булавы и кистени, рогатины, бердыши, луки со стрелами, комплекты доспехов. Таким образом, сочетание хорошо зарекомендовавшего старого и перспективного нового наблюдалось не только в организации войска, но и в его вооружении.

Артиллерия Ивана Грозного

В 1550–1560-х годах в русской столице лили пушки иноземные мастера Курт Гартман и Каспар («Кашпир») Ганусов. Первый в 1553 году изготовил пищаль «Змей Яревский». О «Кашпире Ганусове» достоверно известно, что он был учителем прославленного пушечного мастера Андрея Чохова.

Каспаром Ганусовым было изготовлено не менее 10 артиллерийских орудий, в том числе «Острая панна», аналог немецкого орудия «Sharfe Metse».[501] Он отлил и самую крупную в Европе гаубицу «Кашпирову пушку», весом 1200 пудов, метавшую снаряды в 20 пудов – 320 кг. В числе других осадных орудий пушка была задействована при бомбардировке Полоцка в 1563 году.

Трагически сложилась судьба еще одного иностранного специалиста, Николая Оберакера (Николая Немчина), погибшего при разрыве ствола орудия во время испытании отлитой им пушки. Бок о бок с иностранцами работали и русские мастера: Булгак Наугородов, Кондратий Михайлов, Богдан Пятой, Игнатий, Дорога Болотов, Степан Петров, Семен Дубинин, Первой Кузьмин, Логин Жихарев, другие предшественники и современники Чохова. Впервые его имя встречается в литых надписях на орудийных стволах 1570-х годов с пояснением: «делал Кашпиров ученик Ондрей Чохов». Годы ученичества и начало собственной работы Чохова пришлись на время правления Ивана Грозного. Приобретенные тогда мастерство и опыт он совершенствовал впоследствии, при преемниках первого царя. Всего Андрей отлил несколько десятков пушек и мортир, некоторые из них (именные «Лисица», «Троил», «Инрог», «Аспид», «Царь Ахиллес», сорокатонный «Дробовик» или «Царь-пушка», «огненная» пищаль «Егун», «Стоствольная пушка», стенобитная пушка «Соловей», серия мортир «Волк» и другие) стали шедеврами литейного дела. Известно, что над изготовлением пищали «Царь Ахиллес» под руководством Чохова работало около 60 человек. Последней из дошедших до нас работ великого пушечного мастера стала полковая медная пищаль, изготовленная в 1629 году. Орудия, отлитые Андреем Чоховым, оказались очень долговечными, ряд из них использовался даже в Северной войне 1700–1721 годов. В настоящее время точно атрибутировано 12 пушек Чохова. 7 из них находятся в Санкт-Петербурге (Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи), 3 – в Московском Кремле, 2 орудия, захваченные шведами во время Ливонской войны 1558–1583 годов – в Швеции.

Чохов и другие мастера, среди которых было 6 его учеников (В. Андреев, Д. Богданов, Б. Молчанов, Н. Павлов, Н. Провотворов, Д. Романов), работали на Пушечном литейном дворе, построенном в Москве в 1547 году. Именно здесь было начато производство «великих» пушек, прославивших имена создателей. Артиллерийские орудия изготовлялись также в Устюжне Железнопольской, Новгороде, Пскове, Вологде, Великом Устюге, возможно, и в других городах.

По своим характеристикам русские орудия того времени можно разделить на 6 основных типов:

Пищали – обобщенное название артиллерийских орудий, предназначенных для настильной стрельбы по живой силе и оборонительным укреплениям противника. В качестве снарядов к ним использовались не только сплошные ядра (весом до 40 кг),[502] но и каменный и металлический «дроб». Среди пищалей были большие орудия (аналогичные европейским кулевринам[503]) и малокалиберные «волконеи», «вальконейки» (фальконеты). Очень популярны были так называемые «полуторные пищали» – пушки длинной в 15 пядей (около полутора саженей), отсюда и название.

Верховые пушки (мортиры) – короткоствольные артиллерийские орудия крупного калибра с навесной траекторией стрельбы, предназначавшиеся для разрушения крепостных сооружений и зданий, находящихся за городской стеной. В качестве снарядов к ним использовались каменные ядра.

Гафуницы (от нем. Hauffnits – гаубица) – артиллерийское орудие смешанного типа, нечто среднее между пушкой-пищалью и мортирой, от которой отличается удлиненным стволом. Дошедшая до нас отечественная гафуница была отлита в 1542 года, о чем свидетельствует надпись на ее стволе: «Иоан, Божию милостию Государь всея Росии, в лето 7050, делал Игнатей». В 1555 году еще одна гафуница была отлита мастером Степаном Петровым.[504]

Тюфяки – небольшие артиллерийские орудия, предназначенные для стрельбы металлическим и каменным дробом по живой силе противника. По этой причине ствол тюфяка расширяется к дулу. Сведения об их изготовлении относятся и к началу XVII века. В этот период в арсеналах русских городов встречались тюфяки на лафетах. Так, в Старице даже в 1678 году находилась «пушка тюфяк железной в станку окован железом на колесах». В некоторых крепостях вся артиллерия состояла из орудий этого типа и затинных пищалей. В описании Борисова Городка 1666 года упоминаются стоявшие «в воротех 3 тюфяка медные дробовики».

«Сороки» и «органы» – малокалиберные многоствольные орудия залпового огня.

Затинные пищали – малокалиберные орудия, предназначенные для настильной прицельной стрельбы большими свинцовыми пулями. Имелось два типа затинных пищалей, различавшихся по способу крепления ствола. В первом случае пищаль помещалась в специальный станок. Орудия, устроенные подобным образом, упоминаются в описании псковского и торопецкого «наряда» 1678 года (в Пскове было «147 пищалей затинных в станках», а в Торопце – 20 таких орудий). Во втором случае ствол закреплялся в ложе (наподобие ружья). Отличительной особенностью затинных пищалей второго типа являлось наличие «гака» – упора, цеплявшегося при стрельбе за крепостную стену или любой выступ для уменьшения отдачи. Отсюда происходит второе название затинной пищали – «гаковница».

В середине XVI века в нашей стране был сделан первый шаг к унификации артиллерийских орудий и боеприпасов к ним – тогда при их изготовлении стали использоваться определенные шаблоны («кружала»).

Сохранился интересный перечень пушек и пищалей, находившихся при армии Ивана Грозного во время его похода в Ливонию в 1577 году. В этой кампании русский стенобитенный и полковой «наряд» насчитывал 21 пушку и 36 пищалей, в том числе знаменитые чоховские «Инрог» и «Волк» (отлитые в этом же 1577 году, по-видимому, специально для Ливонского похода), «Аспид» и «Лисица». Самой крупнокалиберной была пушка «Павлин», стрелявшая ядрами по 13 пудов (208 кг). В разрядной записи не только названы все пушки и мортиры, но и сообщены их основные характеристики (вес ядра). Благодаря этому можно установить, что для некоторых типов орудий – «верхних пушек Якобовых», «полуторных» и «скорострельных» – использовались единообразные по весу снаряды. Приведем весь список целиком:

«Да в тот же поход пометил государь наряду: пищаль «Орел» – ядро потретья пуда (2,5 пуда – В. В.) и пищаль «Инрог» – ядро семьдесят гривенок (28,6 кг), пищаль «Медведь» – ядро пуд, пищаль «Волк» – ядро пуд, пищаль «Соловей московской» – ядро пуд, пищаль «Аспид» – ядро 30 гривенок (12,3 кг), две пищали «Девки» – ядро по 20 гривенок (8,2 кг), две пищали «Чеглик» да «Ястробец» – ядро по 15 гривенок (6,1 кг), две пищали «Кобец» да «Дермблик» ядро по 12 гривенок (4,9 кг), две пищали «Собака» да «Лисица» – ядро по 10 гривенок (4 кг), деветнадцеть пищалей полуторных – ядро по 6 гривенок (2,4 кг),[505] две пищали скорострелных с медеными ядры по гривенке (409 г), пушка «Павлин» – ядро 13 пуд, пушка «Кольчатая» – ядро 7 пуд, пушка «Ушатая», которая цела, ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» новая – ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» старая – ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» другая старая – ядро 6 пуд, четыре пушки верхних «Якобовых» – ядро по 6 пуд, пушка «Вильянская» ядро 4 пуда, восмь пушок «Олександровских» – ядро по пуду с четью».

Для обслуживания этого великого «наряда» помимо артиллеристов (пушкарей и пищальников) было выделено 8 600 пеших и 4 124 конных посошных людей (всего 12724 человека).[506]

В середине XVI века русские мастера создали первые образцы артиллерийских систем залпового огня – многоствольные орудия, известные по документам того времени под названиями «сороки» и «органы». Первые «сороки» появились в первой половине XVI века – о существовании в московской армии таких орудий сообщается в литовском документе 1534 года.[507] В русских источниках «сороковой» порох начинает упоминаеться начиная с 1555 года.[508] Среди пушек Ермака в его знаменитом походе в Сибирь, как уже говорилось выше, было одно такое орудие, имевшее семь стволов, калибром 18 мм (0,7 д). Стволы соединялись общим железным желобком, в который засыпался порох для воспламенения зарядов и производства одновременных выстрелов.[509] Перевозили «сороку» Ермака на двухколесном небольшом стане.[510] Из описания не дошедших до нас «сорок» видно, что характеристики их сильно разнились. На них устанавливалось от трех до десяти стволов, столько, сколько хотел мастер.[511] Другой образец многоствольного оружия – «орган» – изготовляли, закрепляя на вращающемся барабане 4–6 рядов мортирок калибром ок. 61 мм, по 4–5, а иногда и по 13 стволов в каждом ряду.[512]

С середины XVI века в Москве начинают лить первые чугунные орудия, о неоторых из них сохранились легендаарные, по-видимому фантастические, сведения.[513]

Иностранцы видевшие русские пушки и искусство наших пушкарей, поражались большому количеству орудий, их высокому качеству и числу боевых припасов, имевшихся в московских арсеналах. Немецкий посланник при дворе Грозного Иоганн (Ганс) Кобенцль сообщал в своем письме: «Меня уверяли клятвенно, что кроме других в двух только местах хранятся две тысячи орудий со множеством разнородных махин. Некоторые из этих орудий так велики, широки и глубоки, что рослый человек в полном вооружении, стоя на дне орудия, не может достать его верхней части. Один немец, бывший самовидцем, сказывал мне, что при осаде Полоцка не более как от троекратного залпа этих орудий рушились стены крепости, впрочем, весьма сильно и гром от орудий столь ужасен, что небо и земля, казалось, готовы были обрушиться».[514]

Марко Фоскарини в середине XVI столетия писал, что русская артиллерия «в достаточном количестве снабжена бомбардирами, превосходно устроена, обучена и постоянно упражняется, получая известные награды и отличия… Наконец, она снабжена всевозможными боевыми снарядами, какие имеются в настоящее время и у других государей».[515] Англичанин Джайлс Флетчер также отмечал: «ни один из христианских государей не имеет такого хорошего запаса снарядов, как русский царь, чему отчасти может служить подтверждением Оружейная палата в Москве, где стоят в огромном количестве всякого рода пушки, все литые из меди и весьма красивые».[516]

Важным техническим новшеством в артиллерийском деле явилось употребление калибровочно-измерительных циркулей – «кружал», нашедших широкое применение при литье пушек и ядер. Эти приспособления впервые упомянуты в грамоте, направленной в Новгород 27 ноября 1555 года,[517] но, вероятно, применялись они и раньше. С помощью кружал проверяли диаметры стволов и ядер, предназначенных для того или иного вида пушки с тем, чтобы зазор между ядром и каналом ствола обеспечивал скорость заряжания и надлежащую силу выстрела.[518] С этой же целью для обмотки ядер использовали холст, картон и лен, другие уплотнительные материалы, а готовые ядра хранили в специальных «коробах» – прообразе будущих зарядных ящиков. Об использовании в артиллерийском деле подобного рода подручных материалов свидетельствуют дошедшие до нас документы. Так, во время русско-шведской войны 1554–1557 годов, накануне Выборгского похода, в Новгород прислали московских пушкарей, которые должны были научить новгородских кузнецов делать «огнестрельные ядра», возможно, прообраз будущих зажигательных снарядов. Для изготовления их требовалось: «десять холстов, да триста листов бумаги добрые болшие, которая толста, да двадцать два пятька лну мягкого малого, да восмь ужищ лняных, по двадцати сажен ужищо, каковы выберут пушкари, да восмь коробок на ядра и на мешки, да осмеры возжи лычные, да двадцать гривенок свинцу, да восмь овчин».[519] По-видимому, снаряды делали, заворачивая железные ядра в несколько слоев плотной бумаги и ткани, возможно, пропитанных горючим составом (смолой и серой), оплетая затем прочными льняными «ужищами».

Несмотря на появление в середине XVI века колесных лафетов, к месту будущего сражения «великие пушки» и мортиры, их «волоки» и «станы с колесы» доставлялись на подводах либо на речных судах.[520] Так, ранней весной 1552 года, перед началом подготовки Казанского похода в Свияжск из Нижнего Новгорода вниз по Волге осадная артиллерия русской армии была доставлена на стругах. Во время зимнего Полоцкого похода 1563 года большие стенобитные пушки, по словам очевидца, везли волоком, по-видимому, на санях. «Первое стенобитное орудие тащили 1040 крестьян. Второе – 1000 крестьян. Третье – 900 крестьян. Последнее – 800 крестьян».[521]

Первый пороховой завод («зелейная мельница») был построен в Москве еще в 1494 году,[522] однако на протяжении многих десятилетий изготовление пороха являлось обязанностью тяглого населения. Сохранилось официальное распоряжение властей, согласно которому в 1545 году, перед очередным походом на Казань, новгородцы должны были приготовить для предстоящей войны и внсти в казну по пуду пороха с 20 дворов, «со всех дворов чей двор ни буди». В результате собрали необходимые 232 пуда пороха и около трехсот рублей деньгами с тех, кто предпочел откупиться от этой повинности.[523]

В первой половине XVI века московский Пороховой двор находился неподалеку от Пушечного двора, на реке Неглинной, около Успенского оврага, в «Алевизовском дворе».[524] Тогда это был крупнейший в стране центр «зелейного» производства с большим числом трудящихся. Свидетельством служит летописный рассказ о произошедшем здесь в 1531 году пожаре, во время которого погибло «болею дву сот человек» мастеров и работников.[525] Во второй половине XVI века крупные «зелейные дворы» работали в Пскове, Вороноче, Острове, Костроме, Коломне, Серпухове, Муроме, Боровске, Туле, Переяславле-Рязанском.[526] Возросшие масштабы производства пороха требовали увеличения добычи селитры. Разработка почв, содержащих азотнокислый калий, была налажена на Белоозере, в Угличе, Бежецке, Костроме, Пошехонье, Дмитрове, Клину, Вологде, во владениях Строгановых в Приуралье и других районах.[527]

В качестве боевых снарядов русские пушкари использовали каменные,[528] железные, свинцовые, медные, позднее чугунные ядра, а также их комбинации – источники упоминают каменные ядра, «обливанные» свинцом,[529] железные «усечки», также облитые свинцом или оловом. Широко применялся «дроб» – рубленные куски металла («дроб железный сеченный»), камни, но чаще всего – кузнечный шлак.[530] Такие снаряды использовались для поражения живой силы противника. Железные ядра выковывались кузнецами на наковальнях, а потом обтачивались. «17 тощил железных, на чем железные ядра гладят» упоминаются в росписи орудиям и запасам, хранившимся в Новгороде даже в 1649 году.[531] В годы Ливонской войны 1558–1583 годов русские артиллеристы начали использовать «огнистые кули», «огненные ядра» (зажигательные снаряды), а позднее – каленые ядра.[532] Массовое производство «огненных ядер» было налажено русскими мастерами в середине XVI веке, накануне Ливонской войны. Разные способы изготовления зажигательных снарядов подробно изучены Н. Е. Бранденбургом. Первый способ достаточно прост: каменное ядро перед выстрелом покрывалось горючим составом, приготовленным из смолы и серы, а затем им выстреливало орудие. Впоследствии технология изготовления такого рода снарядов усложнилась: полое металлическое ядро, заполненное горючими веществами, помещалось в мешок, оплетавшийся веревками, затем он осмаливался, погружался в растопленную серу, снова оплетался и снова осмаливался, а потом использовался для зажигательной стрельбы.[533] Иногда в такое ядро вставлялись обрезки ружейных стволов, заряженные пулями для устрашения неприятеля, решившего тушить начавшийся пожар. Более простой, но достаточно эффективной, была стрельба калеными ядрами. При подготовке выстрела пороховой заряд закрывался деревянным пыжом, обмазанным слоем глины в палец толщиной, а затем специальными щипцами в канал ствола опускалось раскаленное на жаровне железное ядро. Такими ядрами артиллерия польского короля Стефана Батория обстреливала в 1579 году русские крепости Полоцк и Сокол, в 1580 году – Великие Луки, в 1581 году – Псков.[534] Использование противником зажигательных снарядов подобного типа вызвало гневные протесты Ивана Грозного, назвавшего применение каленых ядер «лютым зверством». Однако новинка прижилась на Руси, и вскоре московские мастера начали лить «огненные пищали» для стрельбы точно такими же ядрами. В то же время необходимо признать ошибочным упоминание некоторыми отечественными исследователями случаев использования русскими артиллеристами в годы Ливонской войны «зажигательных бомб».[535]

Мастерство пушкарей требовало постоянных упраженений не только в военное время, но и в мирные годы. Необходимый уровень боеготовности, несомненно, проверялся. Сохранилось детальное описание артиллерийского смотра, произошедшего в окрестностях Москвы в годы правления Ивана Васильевича, сделанное английским купцом и дипломатом Энтони Дженкинсоном, наблюдавшим учение стрельцов и артиллеристов в 1557 году, во время пребывания в нашей стране.

Смотр состоялся 12 декабря («в самую глухую зимнюю пору») за пределами Москвы. Для артиллерийского испытания заранее изготовили два огромных сруба, толщиною в 30 футов (ок. 10 м), полностью засыпанных землей. Перед ними установили белые мишени, облегчавшие пушкарям наведение орудий на цель. В стороне на возвышенном месте оборудовали наблюдательную позицию, откуда за стрельбами наблюдал царь и его окружение.

На смотр доставили все находившиеся в Москве пушки и пищали, установленные в один ряд соответственно размерам – начиная с малокалиберных и кончая «великими» орудиями, стреляющими ядрами весом в пуд и более. Перед началом смотра был дан залп «греческим огнем» (по предположению Н. Е. Бранденбурга – зажигательными снарядами), а затем начали поочередно обстреливать срубы, начиная с небольших орудий и кончая большими пушками. Было сделано три очереди и к концу последней обе цели оказались полностью уничтоженными.

Обнаруженные Н. Е. Бранденбургом свидетельства позволяют утверждать, что артиллерийские смотры проводились вплоть до 1673 года.

Смотр пушкарей в середине XVI века.

Ручное огнестрельное и холодное оружие

История русского ручного огнестрельного оружия начинается еще в конце последней четверти XV века. К середине следующего XVI столетия оно получило широкое распространение в пехоте и в довольно широко использовалось в коннице. Ряд отечественных историков (С. К. Богоявленский и П. П. Епифанов) усомнился в справедливости утверждений, что русская конница XVI века имела «исключительно холодное оружие», что «все достижения в личном вооружении воинов, в особенности введение огнестрельного оружия, шло мимо нее», что таким оружием она стала пользоваться лишь XVII столетии.[536] Многие факты свидетельствуют об обратном. Ручницами, самопалами, а затем и пистолетами и карабинами, были вооружены не только конные стрельцы и казаки, но и многие помещики, их боевые холопы.

Сохранились бесспорные сведения об отрядах конных пищальников, выставлявшихся городами для участия в походах на Казанское ханство. Из 2000 пищальников, предоставленных в 1545 году Великим Новгородом, половина должна была служить в конном строю. По-видимому, на конях выступили в поход московские стрельцы, принявшие участие в сражении на Судьбищах 3–4 июля 1555 года, так как они были включены в состав рати И. В. Шереметева и Л. А. Салтыкова, предназначенной для действий в степи и состоявшей из конных полков.[537] Всего через три года после смерти Ивана IV, в 1587 году, на помощь осажденной татарами Крапивне выступили уже 5 тыс. «вогненова бою стрелцов на конях», входившие в состав армии И. В. Годунова, И. Л. Салтыкова и А. Я. Измайлова.

По сравнению с первыми ручницами калибр русских пищалей в XVI веке уменьшился до 12,4–15 мм, а иногда и 11–13 мм.[538] На ружьях устанавливались прицелы, как правило, в виде щитка с небольшой прорезью, однако существовали варианты в виде двух щитков, установленных на расстоянии 1 дюйма (25,4 мм) друг от друга, в виде четырехгранной трубки и т. п.[539]

Первоначально пороховой заряд воспламеняли раскаленным железным прутом, затем – пропитанной селитрой деревянной палочкой и только потом – с помощью фитиля, пропитанного селитрой и медленно тлевшего.[540] Зажженный фитиль укрывали от противника и от сырости в специальных «фитильных трубках», изготовляемых из тонкой жести или железа, с небольшими отверстиями для притока воздуха. Порох для заряда и затравки держали в костяных или деревянных «порошницах», сделанных из большого рога. В XVI веке у стрелков появилось специальное снаряжение в виде перевязи (портупеи), называвшейся «банделерой» и носившейся надетой через левое плечо. К ней подвешивались 11 деревянных или жестяных «берендеек» с помещенными в них пороховыми зарядами. Для предохранения от сырости деревянные берендейки обтягивались кожей, выкрашенной в красный или черный цвет. На банделере также крепились рог с порохом и сумка для фитиля, пуль, пыжей, затравочника и прочих принадлежностей. В походе и перед боем вокруг банделерного ремня часто оборачивался запасной фитиль. Лучшими портупеями считались те, у которых ремни были прострочены. Такие банделеры назывались «московскими».[541] На специальном креплении к плечевому ремню подвешивалось стальное огниво. Банделеры часто упоминаются в документах того времени в качестве необходимого стрелецкого, а затем и солдатского снаряжения. Использовавшийся для ружейной стрельбы порох – «зелье» – первоначально представлял собой пороховую мякоть, состоявшую из смешанных в равной пропорции селитры (на Руси называлась «ямчуг»), серы и древесного угля. Позднее опытным путем было обнаружено улучшение качества этого взрывчатого вещества в случае увеличения в его составе доли селитры и уменьшения долей серы и угля.[542]

Усовершенствованным видом фитильного ружья стала ручная пищаль (самопал), снабженная фитильным замком и спуском «жагрой», представлявшим собой несложный механизм в виде рычага, на верхнем конце которого крепился фитиль, зажигавшийся перед стрельбой. Круглый кованый ствол такого ружья пропускали через прорезь ложи или прикрепляли к цевью ложи хвостовым шурупом и шпильками; на казённой части справа приваривали полку с крышкой для затравочного пороха. На ложе устанавливался замок, верхняя часть которого с закрепленным в небольшом зажиме тлеющим фитилём опускалась при нажатии на находящуюся под прикладом длинную Г-образную «жагру» и воспламеняла пороховую затравку на полке ружья.[543] Впоследствии появились более сложные модификации фитильного замка, в которых использовались пластинчатые пружины, а затем кнопочный спуск, облегчавший производство выстрела.[544] Однако такое устройство имело существенный недостаток – в сложных условиях боя фитили гасли от сырости и ветра, замок часто давал осечки, ночью огонь тлеющего фитиля демаскировал стрелка. Кроме того, фитильный замок был опасен в обращении. Тем не менее, из-за относительной дешевизны он использовался в России даже в XVII веке. Длинными пищалями с фитильными замками были вооружены русская стрелецкая пехота и городовые казаки. Интересное описание стрелецких ружей конца XVI столетия сделал Джайлс Флетчер. Он отметил, что «ствол их самопала не такой как у [европейского] солдатского ружья, но гладкий и прямой (несколько похожий на ствол охотничьего ружья); отделка ложа очень груба и неискусна, а самопал весьма тяжел, хотя стреляют из него очень небольшой пулей».[545] Ганс Георг Паерле упоминал, что ложа у стрелецких пищалей была выкрашена в красный цвет («по дороге от шатров до городских ворот, были выстроены в два ряда пешие Московские стрельцы до 1,000 человек, в красных кафтанах, с белою на груди перевязью; стрельцы имели длинные ружья, с красными ложами; недалеко от них стояло 2,000 конных стрельцов, одетых так же точно, как и пешие, с луками и стрелами на одной стороне, и с ружьями, привязанными к седлу, на другой»).[546]

Скорострельность фитильных ружей составляла 1 выстрел в 3–4 мин. Для заряжания применяли уже не пороховую мякоть, а зернистый порох. В качестве фитилей-жагр использовали вываренные в золе и хорошо просушенные веревки.

В XVI веке в России появились ружья и пистолеты, снабженные замком новой конструкции, так называемым «колесцовым», изобретенным в Нюрнберге (Германия) в 1515 году. На замочной доске, на оси, располагалось заводившееся ключом стальное колесо, при заводе сжимавшее пружину, закрепленную фиксатором. При нажатии на спуск пружина начинала вращать колесцо, оно терлось о кремень, высекая сноп искр, воспламенявших порох на полке. Полка с порохом закрывалась специальной крышкой, и в случае дождя действие колесных замков не прекращалось. Колесцовый замок заменил фитиль кремнем, положив начало системе кремневого огнестрельного оружия.[547]

Однако новая конструкция замка не была совершенна. Устройство отличалось сложностью, стрелку требовался особый ключ для завода пружины, замок быстро загрязнялся от порохового нагара, давал частые осечки.[548] Но главным его недостатком являлась высокая стоимость. Именно по этой причине пехотные ружья с колесцовым замком не получили в русской армии широкого распространения. Чаще использовались снабженные подобным механизмом карабины и пистолеты, которыми охотно вооружались кавалеристы (прежде всего несшие полковую службу дворяне и дети боярские), оценившие главное достоинство оружия, не требовавшего заботы о фитиле.[549] Это привело к тому, что колесцовый и фитильный замки продолжали существовать одновременно.

Дальнейшее усовершенствование ручного огнестрельного оружия привело к замене фитильного и колесцового замков новой конструкцией – ударно-кремневым замком. Он появился в Европе около 1500 года. В России известен со второй половины XVI века, но широкое применение получил только в XVII столетии, особенно после того, как был сконструирован французский батарейный замок, в котором широкая нижняя часть огнива заменила неудобную крышку над полкой.[550]

В XVI веке в России широкое распространение получили образцы ручного огнестрельного оружия с укороченным стволом – карабины (на Руси называвшиеся «недомерками», «завесными пищалями») и пистолеты, среди которых встречались даже нарезные.[551]

* * *

Изменилось и холодное оружие, так как развитие военной техники и появление новых тактических приемов вынуждало мастеров-оружейников учитывать эти обстоятельства в своей работе. Усовершенствовалось, став более единообразным, оружие не только пехоты, но и конницы. В конце XVI века, наряду с сохранением популярных на Руси восточных (турецких и персидских) образцов холодного вооружения, постепенно начал использоваться опыт европейских производителей «белого» оружия.

Десятни – списки дворян и их военных слуг, составляемые на периодических разборных смотрах, дают наглядное представление о вооружении русской конницы XVI века. Здесь сохранились старые образцы оружия и доспехов, известные в предшествующее время, но появилось также много нового.

На протяжении всего изучаемого периода широкое распространение в русском войске имел лук с налучником и колчан со стрелами – саадак, остававшийся общепринятым оружием поместной конницы и в XVI столетии. Повествуя о «свойстве и могуществе русских в военных делах», Р. Ченслер писал, что русские «всадники – все стрелки из лука, и луки их подобны турецким». А. Гваньини, перечисляя оружие московитов, далеко не случайно начинает с упоминания лука и колчана со стрелами. Марко Фоскарини отмечал, что на состязаниях при дворе Ивана Грозного «особенная честь оказывается тому, кто лучше всех владеет луком».[552] Наконец, по свидетельству Г. Паерле, луками и стрелами, наряду с ружьями, были вооружены конные московские стрельцы, присутствовавшие на встрече польских послов Лжедмитрием I в мае 1606 года. Саадаки у стрельцов были приторочены на одной стороне седла, а ружья на другой.[553]

В описании сражений середины XVI века часто упоминаются действия русских лучников, часто весьма эффективные. Так, в 1541 году, при попытке прорваться за Оку, татарская армия была встречена русским Передовым полком, воины которого «учали стрелять многими стрелами, и полетеша стрелы, аки дождь». Крымский «царь» старался сбить лучников с переправы орудийным и ружейным огнем, но не преуспел в этом; вскоре на помощь Передовому полку подошли подкрепления и крымцам пришлось отступить. Дальность полета стрелы служила для измерения расстояния между противниками. В 1552 году, при взятии Казани, прорывавшиеся из города последние защитники татарской столицы двигались вдоль русских шанцев по берегу реки Казанки на расстоянии от них «аки три перестрелы лучных».[554] Дистанцию «перестрела лучного» использовали и в крепостном строительстве: расстояние от одной башни до другой не должно было превышать полета стрелы. Это было связано с необходимостью держать под контролем все прясло – участок стены между двумя соседними башнями. Сотнями и тысячами стрел противники поражали друг друга в полевых сражениях, при штурме и обороне крепостей, засечных линий, «перелазов» (переправ). Поражающее действие этого вида метательного оружия было велико – метко пущенные стрелы пробивали доспехи, несли гибель и увечье попавшим под обстрел воинам, разили их коней.[555]

В середине и второй половине XVI века самым распространенным оружием в русской дворянской коннице стали сабли, ими же, наряду с пищалями и бердышами, вооружились стрельцы.

На Руси использовали в основном булатные сабли восточного (турецкого и персидского) образца с несколько искривленным лезвием. При этом конные воины предпочитали иметь на вооружении легкие сабли персидского типа, а стрельцам выдавались более тяжелые и широкие сабли турецкого образца. Рукоять делалась в виде креста для защиты руки и снабжалась у крестовины огнивом – продольной металлической полоской, призванной задерживать скользящее вниз по клинку неприятельское оружие.

На вооружении русской армии были в основном сабли русской работы, так как полоса привозной булатной персидской стали стоила очень дорого (3–4 руб.), почти равняясь годовому денежному окладу новика 3-й статьи (5 руб.). Восточная сабля в сборе обходилась уже в 5–6 руб.

Основная масса русских служилых людей была вооружена саблями московского производства, которые изготовлялись по лучшим иностранным образцам. Клинки выковывались мастерами «на литовское дело», «на польское дело», «на угорское дело» и «на черкасское дело». Русские воины носили сабли не на перевязи, а на поясе.[556]

Говоря о характерных особенностях сабель, использовавшихся московскими воинами, следует указать на ошибочное утверждение П. П. Епифанова о якобы имевшей место однотипности русских сабель того времени. При этом, опровергая собственное утверждение, историк пишет о существенном различии их конструкций, так как «одни имели крестовины лопастями, другие – с шариками, у одних была «елмань» (расширение в нижней части клинка), а у других ее не было».[557]

В середине XVI века саблями были вооружены все без исключения из 288 человек коломенских дворян и детей боярских, 100 человек ряшан, в том числе «новики», только зачисленные на службу. Сабли имели все сопровождавшие их в походе вооруженные слуги; лишь несколько холопов выступали на смотры и в походы с копьями. На миниатюрах рукописных книг изографы всегда изображали московских всадников с саблями, имевшими очень простую прямую крестовину.[558]

Данные сохранившихся верстальных и разборных «десятен» того времени позволяют согласиться с выводом М. М. Денисовой и П. П. Епифанова о том, что русская конница XVI века была отнюдь не разношерстной и пестрой, плохо вооруженной толпой, а войском, оснащенным по требованию правительства более или менее единообразным оружием преимущественно русского производства.[559]

Другие виды клинкового оружия – палаши и кончары – встречались в России редко. Как правило, они доставлялись из-за границы и стоили дороже сабель.

В XVI веке московские воины продолжали использовать копья с длинным древком и железным наконечником, рогатины (копье с длинным и широким наконечником, под которым находились две перекладины, предохранявшие оружие от глубокого проникновения в рану) и «совни» – вариант рогатины с секировидным, изогнутым лезвием вместо копейного наконечника.[560] Обычные копья постепенно вышли из употребления еще в XV столетии. Последним большим сражением, в котором приняли участие копейщики, стала битва 1455 года под Старой Руссой между московской и новгородской ратями.[561] Копье заменили пикой, «списой» (спицей) – разновидностью этого колющего оружия, с узким граненым наконечником-жалом.

Усиление защитной брони воинов вызвало к жизни чекан или клевец – в виде железного или медного молота с рукоятью до 60 см; удар острым бойком обуха пробивал панцирь или любой другой вид защитного доспеха.[562] Шестоперы («пернатки») на железной рукояти длиной до 60 см представляли собой «начальнический жезл», который возили перед воеводами в походе.

Холодным оружием пехоты служили бердыш и тяжелая сабля турецкого типа, с середины XVI века являвшиеся уставным оружием стрельцов. Бердыш представлял собой вид топора с лезвием полумесяцем, который через отверстия на обухе небольшими гвоздями крепился к длинной, в рост человека, рукояти (ратовищу). Нижняя часть лезвия заканчивалась небольшой «косицей», с помощью гвоздей крепившейся к ратовищу; затем место крепления стягивалось прочным ремешком. Первые бердыши имели остро отточенную верхнюю часть лезвия, превращавшую это оружие не только в рубящее, но и колющее. На нижний конец древка насаживалось железное копьецо для втыкания бердыша в землю при стрельбе из ружья, для которого он служил подсошком. Бердыш – отечественное изобретение, изготовляли его только в России. При этом кузнецы, которым поручалось выковывать такие секиры, руководствовались образцами, присылавшимися из Москвы. Лезвия боевых бердышей достигали в длину от 23,5 см в XV–XVI веках, до 60–

80 см в XVI столетии.[563]

В народной среде были широко распространены простейшие, но надежные образцы оружия ударного типа – дубина и ее вариант «ослоп» – тяжелая деревянная палица, обитая на толстом конце железом или утыканная гвоздями.

Защитное вооружение

Характерной особенностью развития доспехов явилось почти полное исчезновение щитов и широкое распространение булатных доспехов, часто очень высокого качества. Ими дорожили, передавая по наследству от отца к сыну. Показательны в этом отношении слова князя А. М. Курбского, трижды раненного, но вышедшего живым из жестокой сечи под Казанью благодаря «збройке» праотеческой, «зело крепкой».[564] Русские служилые люди прекрасно осознавали ценность хороших доспехов. Об этом свидетельствует широко распространенная в XVI веке практика обмена панцирями и байданами между дворянами, которым предстояло выступить в поход, и теми, кто не участвовал в нем. Среди заимщиков защитного вооружения встречались очень знатные люди. Так, собираясь на войну Ф. М. Нагой занял у князя А. И. Стародубского 3 панциря и 6 шеломов, Д. Г. Плещеев – семь лошадей и панцирь у князя С. Шестунова, в другом случае уступив свой «пансырь меделянский» А. Д. Басманову.[565]

Одним из элементов защиты ратных людей были боевые наголовья – «шеломы» или русские «шишаки» – с характерными плавными контурами и высоким навершием («шишом»), по определению Марко Фоскорино – «остроконечные шлемы».[566] Встречались также «мисюрки», состоявшие из небольшого металлического назатыльника с крепившейся к нему кольчужной сеткой. Воеводским боевым наголовьем являлась «ерихонка», сделанная в виде «железной шапки» с «наушами» (металлическими бляхами, прикрывавшими уши), козырьком и защитной стрелкой.[567] Небогатые дети боярские из городов и их холопы использовали «бумажные шапки», стеганные на пеньке или вате и покрытые бархатом, атласом или сукном. Между покрытием и подкладкой нашивались металлические пластинки. Такие «шапки», как правило, изготовлялись в виде ерихонок.[568] Среди русских шлемов «науши» изготовлялись только у ерихонок и «бумажных шапок». Обычные шишаки и мисюрки имели «бармицы» – кольчужные сетки, закрывавшие лоб, щеки и затылок бойца.

Среди боевых наголовий того времени встречаются восточные образцы. Гораздо реже употреблялись европейские шлемы. Из 92 «железных шапок», имевшихся в 1599 году у Бориса Федоровича Годунова, 68 было московской работы, 20 – восточной и только 4 – литовской.

Средняя стоимость шлема составляла 1 руб. Как правило, именно так оценивалось наличие боевого наголовья на дворянских смотрах XVI века.[569]

С улучшением техники изготовления кольчатых доспехов они становились более прочными и легкими в сравнении с применявшимися русскими воинами в предшествующих столетиях. С XIV века в Московском княжестве большое распространение получил чешуйчатый доспех – особый вариант защитной одежды, изготовляемый из металлических пластин квадратной или прямоугольной формы размером 6×4 или 6×6 см. Эти пластины в верхней своей части имели 5–6 небольших отверстий, служащих для крепления к кожаной или тканевой основе при помощи шнуровки или заклепок. Каждый новый ряд пластин-чешуек накладывался поверх нижнего ряда – наподобие рыбьей чешуи, что и дало название доспеху. Но и в XVI веке многие воины продолжали использовать железные кольчуги из округлых колец; байданы и полубайданы из крупных и плоских колец без воротников, с разрезами на груди, воины надевали через головы. Шагом вперед стало появление на Руси «пансырей», изготовлявшихся из более мелких и тонких «плосковатых» колец, что делало их в два раза легче кольчуг. Широкое распространение такого рода доспехов получило отражение и в документах. В 1486 году в Милане московский посол Георг Перкамота сообщал, что русские воины «пользуются легкими панцирями», добавляя в качестве разъяснения, что они напоминают защитное одеяние мамелюков.[570] С середины XVI века появились смешанные кольчато-пластинчатые доспехи, юшманы – панцири, которые на груди и спине среди колец имели два или три ряда металлических пластин в количестве 6–8 штук; пластины устанавливались и на боковых частях юшмана. С этими доспехами были схожи бахтерцы, у которых кольчужное прикрытие усиливалось за счет вплетения в кольца железных пластин на груди и спине. В бахтерце царя Михаила Федоровича грудь защищена 5 рядами небольших пластин, по 100 штук в каждом ряду. Вслед за юшманами и бахтерцами появились зерцала – соединенные ремнями и кольцами металлические пластины, надевавшиеся поверх кольчуги. Для защиты русские ратники использовали также железные бутурлыки (наножники) и наручи (налокотники). По свидетельству Р. Ченслера, у наиболее знатных людей доспехи были покрыты бархатом или золотой парчой (возможно, он имел в виду так называемые «тегиляи тонкие»). Все же наиболее распространенным видом доспеха оставался панцирь, поверх которого иногда надевали «приволоку бархатную»; зерцала, кольчуги и юшманы встречались реже.

Боевым защитным доспехом городовых детей боярских «малых статей» и военных слуг чаще всего были ватные «тегиляи». «Некоторые, – отмечал Герберштейн, – носят платье, подбитое ватой; для защиты от всяких ударов».[571] Тегиляи были двух видов – толстые или тонкие (нестеганные). Наиболее часто употреблявшийся толстый тегиляй представлял собой стеганый кафтан чуть ниже колен, с закрывавшим шею высоким воротником («козырем») и рукавами по локоть, иногда с покрытием из «бархата цветного», с меховой опушкой, а чаще всего – из сукна или грубого холста, но почти всегда с металлическими пластинами и большими фрагментами кольчужных сеток, вшивавшимися между слоями стеганой ткани.

Тегиляи обеспечивали довольно надежную защиту: изготовленные из прочной ткани, с набитой внутри ватой, оческами конопли или льна, они так плотно сшитвались, что их едва ли возможно было прострелить, особенно стрелой.[572] Однако, с точки зрения властей, использование воинами тегиляев не было желательным уже в XVI веке (хотя они довольно часто встречались у ратных людей и во второй половине этого столетия). Правительство старалось заставить дворян и детей боярских приобрести более надежные доспехи, вводя для этого материальные стимулы. Так, по Уложению 1556 года, за каждого боевого холопа в полном доспехе служилый человек получал 2 руб., а за холопа в тегиляе – всего 1 руб.[573] Тонкие тегиляи предназначались, по-видимому, для ношения поверх металлических доспехов. Именно такой кафтан был на князе Горчакове, прибывшем в 1556 году на серпуховской смотр в полном доспехе и надетом на него тегиляе бархатном. Меховой тонкий тегиляй (с горностаем) имел помещик Есипов, находившийся в 1555 году на службе в Свияжске.[574]

Самым примитивным видом защитного прикрытия был куяк, который использовали в основном малоимущие дворяне и дети боярские. Он представлял собой кафтан из плотной материи, сверху нашивались металлические пластинки и бляхи. В источниках упоминаются и куяки кольчатые, с нашитыми на кафтан металлическими кольцами, возможно, фрагментами кольчуг.[575]

Защитное вооружение было достаточно дорогим: в XVI столетии «полный доспех» (панцирь, наручи и налокотники) стоил 4 руб. 50 коп., шлем – 1 руб. В связи с этим не все конники имели предохранительные доспехи, некоторым оскудевшим помещикам приходилось воевать даже без тегиляя или куяка, «на коне в саадаке и в сабле». Но с середины XVI века такое вооружение подчиненных считалось среди старших начальников московской рати недостаточным для участия в полевых сражениях с неприятелем.

Глава 4. Охрана и оборона царства

Особенностью военного устройства Московского государства являлось усиленное внимание правительства к организации охраны границ и обороны пограничных крепостей, острогов и засек. Они преграждали врагам доступ в центральные районы страны и служили надежным тылом для русских воевод, направленных в поход на сопредельные неприятельские территории. Система долговременных укреплений на границах непрерывно совершенствовалась, а на южном и юго-восточном направлениях превратилась в сплошную оборонительную линию. На других «украинах» власти ограничивались возведением мощных цитаделей, способных остановить и надолго задержать вторгнувшиеся в русские пределы неприятельские армии. Избирательность в организации оборонительных мероприятий была связана с особенностями действий татарских орд, заметно отличающихся от стратегии и тактики вооруженных сил европейских государств, граничивших с Россией на западе и северо-западе. Крымские, казанские и ногайские походы на Русь являлись грабительскими набегами, ставившими целью разорение приграничных уездов, пленение местного населения, продававшегося затем на невольничьих рынках Турции и других стран Востока. Именно за этими нашествиями татар в русском языке того времени закрепилось название «война».[576] Цель ее – захват «полона» – предопределила характер боевых операций ордынцев. Даже во время больших походов от главного войска, вступавшего на русскую землю, отделялись небольшие отряды – «загоны» («разгоны»), которые прочесывали близлежащие места, уводя в плен не успевших укрыться людей.

Действия татар были хорошо отлажены и очень эффективны, что подтверждает их описание, сделанное Гийомом Бопланом. По его свидетельству, татарское войско, перейдя русскую границу, начинало «выбрасывать» в разных направлениях конные отряды по 500–600 человек, действовавшие на значительном удалении от главных сил. «Рассыпаясь» по окрестностям, они окружали селения, ловили местных жителей, уничтожая тех, кто пытался оказать хоть какое-то сопротивление. Жертв вражеского набега не могла спасти даже темнота: татары, «чтобы не ускользнули жители, раскладывают по ночам большие огни; потом грабят, жгут, режут сопротивляющихся, уводят не только мужчин, женщин с грудными младенцами, но и быков, коров, лошадей, овец, коз».[577] О хищничестве татар писал и Герберштейн, который подчеркивал, что «они всегда зарятся на чужое имущество, угоняют у других скот, грабят и увозят людей, которых или продают туркам и другим, кому бы то ни было, или возвращают за выкуп, оставляя у себя только девушек».[578] Степняки редко осаждали крепости и города, предпочитая уничтожать, сжигая дотла, окрестные селения и деревни. Самый подробный рассказ о крымских и ногайских вторжениях оставил Флетчер, посвятивший этой проблеме 19-ю главу своего труда. Отметив, что татары, как правило, нападают на Русь два раза в году, иногда на Троицын день (май-июнь), «но чаще во время жатвы», он переходит к описанию их образа действий, сообщая следующее. Разделившись на несколько отрядов, ордынцы стараются привлечь внимание русских воевод «к одному или двум местам на границе, [а] сами нападают на какое-либо другое место, оставленное без защиты».[579] Во времена Флетчера татары избегали вступать в открытые сражения с русскими войсками, предпочитая нападать исподтишка, стараясь завести преследующие их отряды под неожиданный удар из засады. Подобно другим побывавшим в России иностранцам, Флетчер писал, что «главную добычу, которой татары домогаются во всех войнах своих, составляет большое число пленных, особено мальчиков и девочек, коих они продают туркам и другим соседям. С этой целью они берут с собою большие корзины, похожие на хлебные, для того, чтобы острожно возить с собою взятых в плен детей; но если кто из них ослабеет или занеможет на дороге, то ударяют его оземь или об дерево и мертвого бросают». Затем, Флетчер делает очень ценное сообщение о том, что во время набега его рядовые участники не стерегли «пленников и другую добычу, дабы не отвлекаться от военных занятий», эту функцию в хорошо организованном татарском войске осуществляли особые отряды, принимавшие от загонщиков полонянников и награбленное.[580]

Разбить татарское конное войско, очень маневренное и подвижное, могла многочисленная, не менее мобильная и подготовленная к степной войне армия, состоящая в основном из кавалерийских частей, способных настигнуть и разгромить противника, отбив у него захваченный полон. Важнейшую роль играл временной фактор. К началу нашествия полки должны были расположиться там, куда был нацелен удар главных сил врага. Для этого требовалось наличие хорошо налаженной службы оповещения о готовящемся нападении, способной дать исчерпывающую информацию о численности татарского войска, времени его выступления в поход, маршруте и т. п. В тех случаях, когда станицы и сторожа не успевали сообщить о готовящемся вторжении и противник прорывался на русскую территорию, население, вооружившись, уходило под защиту городов и других пограничных укреплений, прежде всего «заповедей» (засек). Со временем из них формируется знаменитая «Черта», предназначенная для того, чтобы, как минимум, затруднить действия противника, как максимум – остановить его на дальних «украинах» страны.

В отличие от татарских иррегулярных формирований, редко вступавших в прямое сражение с русскими войсками, армии наших западных соседей во время частых столкновений того времени предпочитали прямые военные действия, имевшие целью не столько грабеж пограничных русских территорий, сколько их аннексию. Исход военных решали большие полевые сражения и захват крепостей и других опорных пунктов, контролировавших отдельные участки границы. В этих условиях хорошо организованным, вооруженным и обученным немецким, шведским, польским и литовским армиям московское правительство старалось противопоставить боеспособные войска, отвечающие подобным требованиям. Постоянно совершенствующаяся осадная техника вынуждала московских воевод усиливать оборону крепостей на литовском, немецком (ливонском) и шведском рубежах, брать на вооружение новые средства для осады вражеских и обороны своих городов. Русские оказались хорошими учениками. В 1535 году, во время малолетства Ивана Грозного, поляки взорвали укрепления русской крепости Стародуб пороховой миной, подведенной под ее стены с помощью подземной галереи.[581] Спустя 17 лет, во время осады Казани 1552 года, русские военные инженеры устроили настоящую подземную войну под стенами татарской столицы, обеспечив ее успешное взятие.[582] Много внимания приходилось уделять усилению укреплений. На западных границах невозможно было ограничиться возведением небольших деревянных крепостей, подобно строившимся на юге. На этих рубежах надежным щитом Руси стали каменные и деревянные города. Число их непрерывно росло. Если в первой половине XVI века было возведено 6 каменных, 10 деревянных и 4 земляных крепости, то уже во второй половине этого столетия – 12 каменных и 69 деревянных. Возведение новых цитаделей при Иване Грозном контролировалось специальным приказом Каменных дел. Строительству каждой крепости предшествовала большая подготовительная теоретическая и практическая работа, которая включала тщательное изучение местности, где предполагалось поставить новый город или острог, составление чертежа (плана) укреплений, сметы на строительство, определение необходимых материалов и числа строителей и т. п.

В военное время роль крепостей играли и хорошо укрепленные монашеские обители. По подсчетам М. Н. Тихомирова, в XVI веке в Московском государстве существовал 21 крупный монастырь: 14 находились вблизи Москвы, а 7 других – на дальних подступах к русской столице или на рубежах государства, «каждый из них представлял собою настоящую крепость».[583]

Сложнее обстояло дело с защитой северных русских территорий – Поморья и Подвинья. Открытие английскими капитанами Р. Ченслером и Х. Уиллоби нового морского пути в Россию (вокруг Скандинавии в Белое море) позволило Московскому государству установить сообщение с рядом европейских стран: Англией, Данией, впоследствии Голландией и Францией. Потеря Ругодива (Нарвы), ставшего в годы Ливонской войны главным русским портом, вынудила Ивана Грозного обратить самое пристальное внимание на северные моря, где в то время существовали две русских корабельных пристани. В Холмогорах торговали англичане, а в Колу направлялись купцы из других стран, прежде всего Голландии.[584] 4 марта 1582 года царь приказал строить на мысе Пур-Наволок город Новые Холмогоры (будущий Архангельск), строительство которого велось в 1583–1584 годах, а, по некоторым сведениям – и в 1585 году.[585]

С первых лет существования нового торгового пути перед московским правительством стала важная проблема: северными морями на Русь могли прийти не только торговые суда, но и военные корабли, не только купцы, но и жаждущие легкой наживы морские разбойники, даже неприятельские солдаты. Таким образом, Кольский берег и Беломорье могли подвергнуться как пиратскому набегу, так и настоящему нашествию, ставившему целью отторгнуть у Московского государства единственную дорогу в Европу. Российские власти прекрасно осознавали уязвимость северного края, удаленного от основной территории страны, принимали необходимые меры, укрепляя оборону этих мест. Подтверждением тому стало возведение грозной Соловецкой цитадели.

По-видимому, на всех участках русской границы существовали оптимальные методы ее охраны. Все они отвечали главному требованию – повышению обороноспособности страны. Для выполнения этой задачи правительство не жалело ни сил, ни средств.

Защита южных рубежей

Дозорные отряды выставлялись на татарских дорогах – сакмах – и в прежние годы. Еще более активными действия русских сторожевых постов и станичных разъездов стали на рубеже 1550–1560-х годов. В 1549 году казакам, несущим службу в степи, удалось прервать прямое сообщение Казани и Крыма и перехватить казанских послов, направлявшихся в Бахчисарай, чтобы ипросить себе нового хана из рода Гиреев.[586] Стремясь окончательно решить казанскую проблему, русские власти деятельно укрепляли оборону южных границ, исключая новые крымские нападения. В степь были направлены базировавшиеся в Путивле станицы, в начале лета 1552 года обнаружившие шедшее на Русь войско крымского хана Девлет-Гирея. Первые известия о готовящемся вторжении 16 июня 1552 года доставил царю Иван Стрельник, служивший в станице Айдара Волжина. Из этого сообщения русские воеводы узнали, что враг наступает Изюмской сакмой и, определив участок границы, наиболее вероятный для появления неприятельских войск, направили туда подкрепление. Более подробные сведения о силах и маршруте противника, подтвердившие предварительные расчеты воевод, в Москву доставили сам Айдар Волжин и другой станичник, Василий Александров.[587] Своевременное оповещение командования о планах и численности татарских войск и на этот раз сыграло свою роль. Девлет-Гирей потерпел неудачу и с большими потерями бежал из-под Тулы.

Во время Ливонской войны 1558–1583 годов, в которой была задействована большая часть русских сил, обострившиеся русско-крымские отношения, умножившиеся нападения на границы Московского государства татарских и ногайских отрядов вынудили Ивана Грозного принять меры по усилению обороны на этом рубеже. Особенно встревожили государя поступившие на рубеже 1560–1570 годов сведения о подготовке крымским «царем» большого похода против России и ряде ошибок, допущенных в то время станичниками, несущими дозорную службу на «Поле». Дважды в 1570 году сообщения о приближении огромных татарских армий, присланные с рубежей, вынуждали Ивана Грозного направлять на юг новые войска. Государь и сам перебрался в Серпухов, но все полученные сведения оказались недостоверными. Выяснилось это после прибытия к царю станичного головы Ширяя Сумароцкого. Получив задание проверить сообщения станичников и доложить о реальном положении дел, его отряд спешно проехал через степь вдоль Северского Донца до устья Айдара. На своем пути Ш. Сумароцкий не обнаружил ни одной татарской сакмы, о чем и доложил государю.[588] После получения сообщения о недостоверности прежних сведений со всей остротой встал вопрос о полной реорганизации сторожевой и станичной службы. Указ о разработке нового порядка охраны границ последовал 1 января 1571 года.

К этому времени на южном и юго-восточном рубежах несли службу 73 сторожи, разделенные на 12 разрядов.[589] Однако расстановка их, а также отношение сторожей и станичников к своим обязанностям в условиях участившихся татарских нападений перестала удовлетворять власти.

В соответствие с царским указом от 7 января 1571 года, разосланным по городам разрядным дьяком Андреем Клобуковым, в Москву по «станичным спискам», хранившимся в приказазных канцеляриях, вызвали станичных голов и вожей, «которые ездят из Путивля, и с Тулы, и с Рязани, и из Мещеры и из иных украинных городов и из Северы в станицах на поле к розным урочищам, и преж сего езживали лет за десять и за пятнадцать» и сторожа, несшие дозорную службу в «Поле». Кроме того, были призваны старые и увечные ратники, имевшие богатый опыт несения сторожевой службы (всего около 2000 человек). В конце января – начале февраля 1571 года все они прибыли в Москву.[590] Призванные люди помогали разрабатывать «Приговор», датированный 16 февраля 1571 года. Грандиозную работу по подготовке первого в России пограничного устава возглавил известный военачальник, князь Михаил Иванович Воротынский, которому указом от 1 января поручалось «ведати станицы и сторожи и всякие свои государевы польские службы».[591]

Со слов собранных знатоков «польских служб» дьяки составили подробные «росписи» с обозначением, «из которого города и по которым местом и до коих мест пригоже станицам ездити, и в которых местех сторожем на сторожах стояти и до коих мест на которую сторону от которые сторожи розъездом бывати, и в которых местех головам на поле стояти для береженья от приходу воинских людей, и из которых городов и по кольку человек с которою головою и каким людем на государеве службе быти не безвестну и воинские б люди на государевы украины безвестно не приходили».[592]

Не ограничившись информацией, поступившей от станичных голов и вожей, Воротынский направил «на Поле» для проверки и уточнения собранных сведений своих помощников, которые должны были определить, где впредь «головам для береженья стояти и сторожам на сторожах быти». На Крымскую «украину» послали князя Михаила Васильевича Тюфякина и Матвея Ивановича Дьяка Ржевского, на Ногайскую сторону – Юрия Булгакова и Бориса Хохлова.[593] Вместе с ними на границу были отправлены сведущие люди: станичные головы, станичники, вожи, сторожа, а также дети боярские, атаманы и казаки из украинных городов.

В результате проделанной работы был составлен «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе», на долгие годы определивший порядок организации охраны и обороны южных и юго-восточных границ страны.

Документ датирован 16 февраля 1571 (7079) года. Поражают уже первые его строки, где вполне стандартное упоминание о «приказе» царя Ивана IV дополнено сообщением об участии в самом совещании и в выработке принятого на нем решения («приговора») станичных голов из детей боярских. В центре внимания был вопрос «о путивльских, и о тульских, и о рязанских, и о мещерских станицах (дозорных подвижных отрядах, высылавшихся в степь за пределы русских границ. – В. В.) и о всех украинных о дальних и о ближних и о месячных сторожах и о сторожех» и об организации надежной службы на поставленных на «Поле» постах и заставах. Для решения его требовалось определить и утвердить, «из которого города к которому урочищу станичником податнее и прибыльнее ездити, и на которых сторожах и из которых городов и по кольку человек сторожей на которой стороже ставити, которые б сторожи были усторожливы от крымские и от ногайские стороны, где б было государеву делу прибыльнее и государевых украинам было бережнее, чтоб воинские люди на государевы украины войною безвестно не приходили».

Были составлены точные инструкции, обязательные для всех посылаемых на службу в «Поле» сторожей и станичников. Прежде всего от них требовалось соблюдение крайней осторожности и бдительности. Дозорные обязаны были, прибыв на свой пост, стоять на сторожах, «с конь не сседая, переменяясь, и ездити по урочищам, переменяясь же, на право и на лево по два человека по наказом, каковы им наказы дадут воеводы. А станов им не делати, а огни класть не в одном месте; коли каша сварити, и тогды огня в одном месте не класти двожды; а в коем месте кто полднивал, и в том месте не ночевать, а где кто ночевал, и в том месте не полдневати. А в лесах им не ставитца, а ставитца им в таких местех, где б было усторожливо. А где, которые станичники или сторожи воинских людей подстерегут, и станичником с теми вестми посылати в государевы в украинные городы, в которые ближе, своих товарищев, а самим, сзади [неприятельских воинских] людей на сакмы ездити и по сакмом и по станом людей исмечати, а ездив по сакмам и сметив людей, да с теми вестми и в другой отослати ж своих товарищев в те же городы, в которые ближе, а велети ехати, покиня тех [неприятельских воинских] людей вправе или влеве, которыми дорогами поближе, чтоб перед воинскими людми в государевы украинные городы весть была ранее, не близко перед ними. А которые головы и сторожи у них на праве или на леве стоят, и им к тем головам и к сторожем с вестью от собя отсылати ж».[594] Всем сторожам самым строгим образом наказывалось хранить в тайне расположение порубежных застав и постов, бдительно нести свою службу.

Малейшая оплошность или небрежность станичников и сторожей во время пребывания на службе в степи была чревата тяжелейшими последствиями. В связи с этим составители приговора определили наказание для тех дозорных, из-за ошибочных действий или злого умысла которых организации дозорной службы был бы нанесен какой-либо ущерб. В прежние времена самым распространенным проступком караульщиков являлось оставление ими поста до прибытия смены. Теперь сторожа и станичники должны были оставаться на заставах даже в тех случаях, если сменные дозоры запаздывали с приездом. Оголять границу запрещалось, поэтому служилые люди, захотевшие, «не дождався собе отмены», покинуть заставу, должны были помнить, что если в «в те поры государевым украинам от воинских людей учинится война», то они подлежали строжайшему наказанию – смертной казни («тем сторожем от государя, царя и великого князя быти кажненым смертью»). И в мирное время те, кто покидал сторожи до смены, подвергались наказанию: для острастки другим ослушникам их били кнутом, часто физические меры наказания дополнялись денежным начетом. Штрафовали и тех служилых людей, которые опаздывали на смену. Собранные деньги шли в пользу тех, кто выполнял в это время их служебные обязанности. «А которые сторожи на сторожах лишние дни за сроком перестоят, а их товарищи на обмену в те дни к ним не приедут, и на тех сторожах за ослушание имати тем сторожем, которые за них через свой срок лишние дни перестоят, по полуполтине на человека на день».

Воеводам, отправлявшим дозорных людей в степь, надлежало тщательно готовить их к службе, прежде всего проверяя коней, от резвости и выносливости которых часто зависела не только судьба станичника, но и всего порубежного края. Сторожа должны были ездить в «Поле» «о двуконь», на лошадях, способных уйти от татарского преследования.

Приговор был дополнен перечислением сроков высылки в степь станиц, обязанных с весны и до поздней осени ездить из Путивля или из Рыльска: «Первой станице ехати на поле с весны, апреля месяца в 1-й д[ень]. Другой станице ехати апреля в 15 д[ень]. Другой станице ехати апреля в 15 д[ень]; третьей станице ехати маия в 1 д[ень].; четвертой станице ехати маия в 15 д[ень]; пятой станице ехати июня в 1 д[ень]; шестой станице ехати июня в 15 д[ень]; седьмой станице ехати июля в 1 д[ень]; осмой станице ехати июля в 15 д[ень] А вдругоряд ехати первой станице августа в 1 д[ень]; а другой станице ехати августа в 15 д[ень]; третьей станице ехати сентября в 1 д[ень]; четвертой станице ехати сентября в 15 д[ень]; пятой станице ехати октября в 1 д[ень]; шестой станице ехати октября в 15 д[ень]; седьмой станице ехати ноября в 1 д[ень]; осмой станице ехати ноября в 15 д[ень]. А будет надобет еще ездить станицам, будет еще снеги не укинут, и станичников посылать потому ж росчитая. А посылати по две станицы на месяц, меж станиц пропущать по две недели со днем».[595] Столь точный график высылки в степь дозорных отрядов исключал случайности, подстерегавшие эти разъезды. Возвращающиеся станицы сообщали подробные сведения о ситуации в «Поле».

Станичная служба дополнялась сторожевой. Она также подробно регламентировалась составителями Приговора. Первая посылка на сторожи происходила 1 апреля. В этот день отправлялись воинские люди на донецкие сторожи. Как и станичники, они высылались из Путивля или Рыльска. На службе сторожа находились 6 недель (учитывая время проезда к заставному месту), после чего им на смену прибывал другой дозорный отряд.

Сторожевую службу несли в три смены («статьи»). После того, как последняя из них выстаивала положенный срок (6 недель), в «Поле» вновь отправлялась первая «статья», но на этот раз она находилась на заставе и в разъездах всего месяц. По четыре недели стояли во второй раз на сторожах вторая и третья «статьи».[596] На дальние посты, например на донецкие сторожи, отправлялись заставы из 6 человек, 3 сторожа – из Путивля, 3 – из Рыльска. На ближние путивльские сторожи высылалось 2–4 человека. Наиболее опасными считались станицы на Дону, Сосне, Трудах и Красивой Мече, на некоторые из них посылались дозорные отряды из 10 человек, по 2 сторожа из Донкова, Епифани, Дедилова, Новосили и Мценска.[597] Они должны были «беречь» достаточно протяженные участки «Поля», достигавшие 30–50 верст.

В отличие от сторожей, охранявших определенный участок степи, станичные разъезды вели наблюдение за всем прилегающим к русскому рубежу степным пространством, следуя предписанными им маршрутами. Возглавляли станицы, как правило, опытные в порубежной военной службе дети боярские. В подчинении у них находилось несколько станичников, количество которых менялось в зависимости от пути следования разъезда. К Волге и на Айдар отправлялись станицы из 6 человек, «а где ближе, по четыре человека».[598] Рядовыми станичниками сначала были дети боярские «малых статей», затем замененные несущими конную службу казаками из порубежных городов (Донкова, Епифани, Дедилова и Крапивны), несущими на границе конную службу.[599]

Обнаружив приближение вражеских отрядов, станичный голова или его помощники обязаны были немедленно послать вестовщика в ближайший «украинный» город, чтобы оповестить его жителей и власти. В свою очередь голова, с другими станичниками находясь в тылу («сзади») приближавшегося противника и разъезжая по его «сакмам», должен был точно определить («сметить») численность вражеского войска или отряда. Все вновь добытые сведения станичник через товарищей доставлял в ближайший город. Одновременно данные о маршруте и численности противника сообщались находившимся поблизости станичным разъездам и сторожевым заставам. Если войско противника было большим, обнаружившие врага станицы и сторожи снимались со своих постов и объединялись с другими дозорными отрядами для совместных действий в тылу и на флангах прорывающегося через русскую границу неприятеля. Все же и в этом случае главной задачей русских пограничников оставалась разведка сил и намерений противника.

Тревога на пограничном карауле в XVI в. Гравюра А. Сафонова

Собрав достаточные сведения о численности татарских или ногайских отрядов и направлении их движения, станичники спешно «бежали» с вестями к тем городам, куда враги держали путь. То же самое делали служилые люди, посланные на сторожи. За сообщенные сведения пограничники несли особую ответственность.[600] Стараясь укрепить дисциплину среди станичников и заставных людей, правительство неукоснительно взыскивало с них за любые упущения и нарушения.

Основы защиты южных границ, заложенные при активном участии боярина Воротынского, совершенствовались и в дальнейшем. В том же 1571 году в результате тщательного изучения расстановки сторож и станиц расположение ряда постов было изменено. Была снята Айдарская сторожа «по княж Михайлову дозору Тюфякина да Матфея Дияка Ржевского», находившаяся вдалеке от обычных татарских дорог на Русь.[601] Необходимость постоянного внимания к положению дел на южных «украиннах» связана была с продолжающимися здесь нападениями крымских и ногайских орд. Мероприятия русского правительства, направленные на укрепление границы, не остались незамеченными противником. Шедшие на Русь татарские войска вынуждены были менять маршруты, их передовые отряды стремились перехватить и уничтожить русские дозоры в степи. В 1579 году в Москве вновь собрались станичные головы, которые в «распросе» у боярина Н. Р. Юрьева сообщили, что противник легко прорывается через рубеж Калмиусским шляхом и существующими «проезжими станицами тое дороги уберечи не мочно». Правительство приняло к сведению это обстоятельство и «приговорило» прикрыть опасный участок границы усиленными станицами, доведя их численность до 50 человек.[602]

Новые изменения в системе охраны южного порубежья назрели в середине 80-х годов XVI века. В 1585 году были основаны города Ливны и Воронеж, а назначенным в них «годовать» воеводам даны росписи с требованием учреждения новых сторож.[603]

* * *

Станицы, сторожи и сотни составляли передовой рубеж русской обороны. Как правило, они не вступали в бой с татарами по собственной инициативе, а несли разведывательную, дозорную и заставную службу. Помимо перечисленных выше обязанностей, высылаемые в степь разъезды совершали диверсионные действия, главным из которых было выжигание степных трав с целью уничтожения на широком пространстве корма для татарских лошадей. Поджигать степные травы станичники начинали осенью, «в октябре или в ноябре по заморозом как гораздо на поле трава посохнет, а снегов не дожидаясь, а дождався ведреные и сухие поры, чтоб ветр был от государевых украинных городов на польскую сторону или как будет пригож». При этом станичным головам строго-настрого наказывалось «блиско государевых украинных городов, лесов и лесных засек и всяких крепостей, которые в которых местех крепости учинены от приходу воинских людей беречи их от огня на крепко и блиско их огня не припускати и не обжигати».[604] Несомненно, удачный пожог степной растительности затруднял действия неприятеля, задерживая его, а иногда вынуждал отказаться от своих замыслов.

Получив сообщение о появлении в степи вражеских отрядов, воеводы пограничных городов немедленно сообщали о начавшемся набеге в Москву и соседние города, принимая меры для защиты города и уездного населения. В случае военной тревоги им предписывалось заранее собрать в крепостях и острогах жителей своей округи, «з женами и детми, и со всякими животы», «чтоб уездных людей воиньские люди не побили и в полон не поимали».[605] Помимо городов-крепостей прекрасным местом укрытия населения во время военной опасности служили заповедные засечные леса, укрепленные завалами и надолобами не только в направлении «Поля», но и с «русской» стороны.[606]

Обеспечение надежной круговой обороны являлось одним из важнейших принципов строительства передовых засечных линий («Черт»). Они должны были преграждать татарам дорогу не только на Русь, но и из страны. Все опорные пункты (города-крепости) на юге строились так, чтобы связать воедино состоявшую из нескольких рубежей линию пограничной обороны. Прекрасное знание местности, учет особенностей рельефа позволяли русским мастерам создавать надежные сооружения, представлявшие серьезные препятствия для действовавших в конном строю неприятельских войск. Большое засечное строительство велось в 1521–1566 годах, когда была создана целая сеть засек, по словам А. И. Яковлева, «приведенных в связную и сплошную систему, охрана и поддержание которой были сделаны повинностью всего населения государства вообще и близ лежащих уездов в особенности».[607]

Предпринятая В. П. Загоровским попытка опровергнуть мнение о «сплошной и связной» линии укреплений основана на утверждении, что засеки под Тулой, завершившие создание огромной «Черты», были устроены лишь в 90-х годах XVI века. К этому выводу исследователь пришел, анализируя данные писцовых книг – в отличие от других южнорусских уездов, писцовые книги Тульского уезда, не упоминают о засеках.[608] Действительно, в сводных описаниях городов и уездов Московского государства второй половины XVI столетия о лесных завалах под Тулой ничего не сообщается, они упоминаются лишь в каширских, веневских и шацких местах.[609] Тем не менее, о существовании тульских засек во второй половине XVI века можно утверждать вполне определенно. О них говорилось в наказе воеводе Семену Васильевичу Волынскому, восстанавливавшему тульские засеки в 1638 году (в указанном документе сообщалось, что «засеки здесь были учинены при государе царе и великом князе Иване Васильевиче всеа Русии»).[610] Помимо этого важного свидетельства есть и другие. В. П. Загоровский не знал о существовании уникальной наказной памяти тульскому засечному голове Михаилу Колупаеву, ведавшему строительством здесь засек в середине XVI века. В 1554 году под его руководством на возведении под Тулой засечных укреплений работало 1177 человек из Углича, Дмитрова, Зубцова, Твери и Белой.[611] Этот факт самым решительным образом опровергает предположения Загоровского и подтверждает сложившееся в науке представление о формировании основных сооружений Большой засечной черты уже в 60-х годах XVI столетия. Особенно напряженные работы велись на южных засеках в конце 1570-х годов, когда необходимость мобилизации больших воинских сил для войны в Прибалтике ослабила войсковое прикрытие крымского и ногайского рубежей. С целью координации действий засечной стражи, своевременной починки и восстановления укреплений, привлечения к службе на них местного крестьянского населения в 1577 году создали Засечный приказ, вскоре однако упраздненный – как полагает С. М. Каштанов, до 1580 года, так как тогда дьяк Засечного приказа Истома Евский значился в составе другого ведомства, но, возможно, его заменили другим приказным человеком, а ведавший засечным делом приказ просуществовал до конца Ливонской войны.[612]

Засечное строительство считалось общим делом. Леса, где проходила Черта, объявлялись заповедными. Рубить деревья в них запрещалось даже на засечные крепости, предписание «лес не сечь, опричь завалу» соблюдалось под страхом тяжких наказаний.[613] Устройство засеки подчинялось определенным правилам, обобщавшим многолетний опыт оборонительного строительства. Стараясь замаскировать завал, лес начинали рубить не с опушек, а на значительном удалении от них, в лесной чаще, «возле старого лесного завалу по болшому лесу». Подсекали деревья диаметром не менее 15 см., срубая их на высоте человеческого роста, «како человеку топором достать мочно», так, чтобы они падали вершиной «к Полю», в сторону противника, а комлем лежали на высоком пне. Иногда на пни поднимали все бревно, перегораживая таким барьером линию завала. Упавшие крест-накрест деревья очищали от тонких ветвей, толстые сучья обрубали и заостряли. Иногда стволы крепили рогульками или кольями, что усиливало непроходимость засеки для неприятельской конницы. Растащить такой завал было практически невозможно, а выжигать – чрезвычайно опасно для самих татар.

Засеки охраняли засечные головы и сторожа, в подчинение которым выделялись небольшие отряды служилых людей (городовых детей боярских, стрельцов и казаков) и местное население, собиравшееся на защиту укреплений со своим оружием по подворному раскладу.

О приближении татар жителей пограничной полосы извещали высылавшиеся в степь станицы и сторожи, однако, учитывая возможность гибели или «оплошки» станичников и сторожей, на засечной Черте существовала своя дозорная служба. Наблюдательные пункты устраивались на близлежащих сторожевых курганах и высоких деревьях. Непременным условием при расстановке караулов являлось наличие хорошего обзора окружающей местности: «чтобы видеть было с тех сторож в далние места». В опасное летнее время на этих постах находились сменные караульщики, в случае появлении неприятеля зажигавшие кузовы «с берестою и смолою», оповещая окрестное население и сторожевые отряды русской конницы «про приход воинских людей». По всей укрепленной линии помимо сигнальной действовала постоянная конная связь.[614]

На открытых безлесных пространствах засеки дополнялись укреплениями – «надолобами», рвами и валами, ловушками, острогами, земляными башнями-бастионами.

Организация охраны западных и северо-западных границ

Защиту пограничных уездов со стороны «немецкого» и «литовского» рубежей обеспечивали крепости, возводившиеся на труднопреодолимых водоразделах, на торных дорогах, окруженных лесными чащобами, болотами и другими естественными преградами. Прорваться в обход таких крепостей противник, как правило, не пытался, стараясь овладеть расположенными на границе городами, разоряя их окрестности и продвигаясь во внутренние районы Московского государства. В противном случае армиям вторжения грозил неожиданный удар в спину со стороны гарнизонов незахваченных пограничных укреплений.[615] Учитывая боевые возможности литовских, польских, ливонских и шведских армий, оснащенных артиллерией, владеющей техникой ведения осадных работ, крепости на западных и северо-западных рубежах укрепляли особенно тщательно. Важными опорными пунктами являлись монастыри. Так, на последнем этапе Ливонской войны важнейшую роль в военных действиях сыграла оборона Псково-Печерского монастыря (1581 год). Польским артиллеристам удалось разрушить часть монастырской стены, но во время штурма обители, 28 октября, 300 стрельцов, защищавших ее, нанесли противнику ощутимые потери и вынудили отступить.[616]

Прежде всего укреплялись псковские города, находившиеся на направлении главного удара немецких и литовских армий. Важнейшими твердынями на этом рубеже были Псков, Изборск, Остров, Гдов. Долгое время хорошо защищенной Псковской землей, как щитом, пользовалось Новгородское государство, считавшее излишним укрепление своих западных границ в местах соприкосновения с псковскими пригородами. Основное внимание новгородцев было приковано к северному немецкому и шведскому рубежам, где они выстроили «каменные города» Ладогу, Орешек, Корелу, Копорье, Тиверский городок и Ямгород.[617] Перечисленные крепости стояли на важных стратегических путях, ведущих вглубь Новгородской земли. Копорье прикрывало Водскую дорогу, позднее (с усилением контактов с Прибалтикой) на этом же направлении на реке Луге был построен Ям-город. Путь в Карелию, Каянскую землю и к Выборгу защищали Корела и Орешек. Невско-Ладожско-Волховский озерно-речной путь стерегли Орешек, возведеный на небольшом острове в истоке Невы у Ладожского озера, и Ладога, построенная на мысе, образованном реками Волховом и Ладожкой. Со стороны Литвы новгородскую границу прикрывали каменная крепость Порхов и деревянные города Великие Луки, Старая Руса и Холм.[618] После присоединения Новгородской земли к Московскому государству указанные крепости подверглись существенной реконструкции, усилившей их в военном отношении. В дополнение к существующим построили ряд укрепленных городов. «На Девичьи горе противу города Ругодива Немецкого» – Ивангород. Первое укрепление, так называемая «четвероугольная крепость», возводится здесь в 1492 году; к нему впоследствии пристроили «Большой Боярший город» (по документам XVI века – «Большой город»), «Замок» (по источникам XVI столетия – «Вышгород»), «Передний город» (по документам XVI века – «Новый каменный город» или «Середний город») и горнверк (по источникам XVI столетия – «Земляной город»). После возведения Ивангород был включен в оборонительное полукольцо псковских форпостов, прикрывавших русские границы со стороны Швеции и Ливонии. В первой половине XVI века укрепился литовский рубеж – были построены города Себеж (1935) и Велиж (1536).[619]

Непосредственно на границе стояли заставы[620] из стрельцов, казаков, иногда дворян и детей боярских. Существовали некоторые различия между заставами от «свейского» рубежа, выставлявшимися из Новгорода и Ладоги, и «литовского» рубежа, где несли службу заставщики из Великих Лук. Прежде всего бросаются в глаза разные сроки «перемены» служилых людей. Если на русско-шведской границе некоторые заставы могли находиться по году, то на русско-польской – не более 3 недель. Службу на новгородских и ладожских заставах несли стрельцы, подчинявшиеся заставным головам.[621]

Большое внимание уделялось разведке планов и сил противника. Сбор сведений о происходивших за пределами страны событиях вменялся в обязанность всем находившимся на границе служилым людям. Однако очень часто информации, полученной от купцов и порубежных жителей, не хватало. Потому власти пограничных городов (по приказу вышестоящего начальства) занимались проведением разнообразных разведывательных операций. Детали, к сожалению, сохранились лишь в документах более позднего времени.

Помимо агентурной разведки у воевод имелись и другие возможности получения сведений об обстановке на сопредельных территориях. В случае перехода границы бежавшими из плена русскими людьми, а также «выходцами» (перебежчиками) – «литовскими людьми» или «запорожскими черкасами» – от них на заставах предписывалось получать информацию о происходивших за границей событиях. Знавших важные и самые свежие секреты («вести скорые») полагалось немедленно «присылать к государю к Москве на подводах».[622] В случае вознкновения вооруженного конфликта источником информации становились «языки».

Безопасность русских городов, находившихся на западном рубеже, становилась особой заботой правительства в военное время. Существовала система мер, призванных обеспечить им должную защиту, судить о которой можно по сохранившейся наказной памяти воеводам П. И. Шуйскому, В. С. и П. С. Серебряным, назначенным в захваченный в 1563 году Полоцк. Восстановив разрушенные огнем русской артиллерии укрепления, они должны были наладить в городе надежную караульную и сторожевую службу: «А ведати боярину и воеводе князю Петру Ивановичю Шуйскому ворота Устицкие; а боярину и воеводе князю Василью Семеновичю Серебряному ведати ворота Великие; а боярину и воеводе князю Петру Семеновичю [Серебряному] ведати ворота Софейские; а боярину и воеводе Ивану Васильевичю Шереметеву ведати ворота Богородитцкие: и учинити у них от собя головы с детми боярскими, переменяя из своих полков, и головы стрелецкие с стрелцы, у тех и у всех ворот, и по всему городу росписати, и розверстати детей боярских и стрелцов, посколку в которое место колко пригоже учинити; а на вылазке быти воеводам князю Олександру Ивановичю Прозоровскому с товарыщи. А в остроге Царь и великий князь велел быти Захарье Ивановичю Очину Плещееву, да князю Давыду Васильевичю Гундорову: и воеводам Захарье и князю Давыду в остроге быти, и дела царя и великого князя беречи, и по острогу еженочей голов от собя посылати, и самим того еженочей назирати». Оставленным в Полоцке «бояром и воеводам» было приказано устроить особое караульное помещение («светлицу»), «в котором месте пригоже, а на ночь в светлицу еженочей приезжати бояром и воеводам с своими полки, переменяясь, койждо воевода с своим полком ночюет в светлице; а которая ночь доведетца боярину и воеводе в светлице ночевать, и тому боярину и воеводе ездить возле города, и голов от собя посылати, и по городу с фонарем от собя посылати; да и в светлице ж велети ночевати на всякую ночь по сту человек стрелцов, сотцким стрелецким ночевати в светлице, бояром и воеводам голов посылати и по городу с фонарем самим над ними надзирати, еженочей, переменяясь». От пребывания в «светлице» освобождались лишь главные воеводы, П. И. Шуйский и В. С. Серебряный, которых заменяли головы из их полков. «А с фонарем ходити по городу безпрестанно: впервые пойтить голове с фонарем, от боярина и воеводы от князя Петра Ивановича Шуйского; а как обойдет голова с фонарем от боярина и воеводы князя Петра Ивановича Шуйского, и той голове с фонарем от боярина и воеводы, которому ночь доведетца, ночевать в светлице; и всем бояром и воеводам держати в городе береженье великое». Подробно были расписаны обязанности городничих – Василия Головина и Василия Замыцкого, от которых требовалось не только «ходити с фонарем по ночем, переменяясь, по всем сторожем», но и «замыкать город <…> переменяясь самим; а ключи сбирать к городничим к Василью Головину да к Василью Замытцкому». Проверив караулы и закрыв ворота, они относили ключи «к боярину и воеводе ко князю Петру Ивановичю Шуйскому». В ведении городничих находился «наряд» – «пушки и пищали, по всему городу и по острогу, и зелья, и ядра», а также полоцкие пушкари и воротники.[623]

Ближние подступы к Полоцку прикрывали сторожи, которые воеводы высылали «по дорогам, по Виленской, и по Березынской, и по Витепской, держати, в которых местех пригоже, верст по пяти, и по шти, и по десети от города». Тогда же в качестве привентивной меры русскими властями были разоружены коренные жители Полоцка. Воеводам предписывалось созвать их и «заповедь учинити, чтоб у них ни у какого человека ратного оружья не было, а у кого сведают или вымут, и тем быти в великой опале и в казни».[624]

Несмотря на настойчивые требования командования об укреплении обороны городов, местные власти не всегда добросовестно относились к своим обязанностям. Их упущения не раз заканчивались самым трагическим образом. Так, в 1577 году, в результате неожиданного нападения, поляки овладели незадолго до этого перешедшим в русские руки ливонским замком Венден.[625]

С провинившихся военачальников строго взыскивали. Они должны были помнить о 61 статье Судебника 1550 года, по которой «градскому здавцу» (капиулировавшему городовому воеводе) грозила смертная казнь.[626] Впрочем, в большинстве случаев за подобные провинности карали не так строго. Сдавшие в 1562 году Тарваст воеводы – князья Т. М. Кропоткин, Н. Д. Путятин и их младший товарищ Г. Е. Большой Трусов были разосланы «по городом в тюрьмы, а поместья их и вотчины велел государь взять и роздать в роздачю».[627]

Западная и северо-западная границы Московского государства не оставались неизменными. В ходе победоносных войн конца XV – начала XVI веков с Великим княжеством Литовским ее удалось отнести далеко на запад. К началу Ливонской войны она проходила по линии: Печенгский монастырь – Сердобольский острог – Корела – Копорье – Ям – Ивангород – Гдов – Псково-Печерский монастырь – Псков – Изборск – Остров – Красный – Опочка – Себеж – Заволочье – Невель – Велиж – Смоленск – Рославль – Стародуб – Новгород-Северский-Чернигов – Путивль. Все пограничные города являлись первоклассными крепостями, способными выдержать длительную осаду. Они имели каменные или дерево-земляные укрепления, обладавшие определенными преимуществами. Это обстоятельство подметил в свое время наблюдательный Гейденштейн, писавший: «Вследствие большого богатства лесного запаса у них (русских – В. В.) выстроены почти все крепости из дерева, из собранного в кучу множества огромных бревен, обыкновенно покрытых дерном; притом все крепостицы снабжаются больверками и башнями и кроме того окружаются искусственными рвами, если не было природных, валом и забором; вследствие чего эти строения не только не оказываются по виду некрасивыми, но до последней войны (Ливонской войны – В. В.), во время которой большая часть их была взята королем вследствие воспламенения от падавших бомб, считалось, что эти строения более безопасны для обороны и представляют большую выгоду, нежели каменные, так как, с одной стороны, таковое строение больше противится действию орудий, а с другой, если оно и пробито, то это не ведет за собой большого разрушения стены, что обыкновенно бывает с каменной постройкой».[628] Не стоит забывать, что даже принадлежавшая тогда шведам мощная крепость Выборг до середины XVI века с восточной и северо-восточной сторон была прикрыта дерево-земляными укреплениями,[629] что не помешало ее гарнизону успешно выдержать все русские осады того времени.

Поражение России в Ливонской войне привело к потере нескольких важных городов на северо-западном рубеже, в том числе Ивангорода, Яма, Копорья и Корелы. Это нарушило сложившуюся систему организации обороны всего северо-западного края и потребовало укрепления оставшихся крепостей. На данное время пришелся так называемый «второй фортификационный скачок».[630] Укрепляются и возводятся новые крепости не только на западном рубеже, но и на «Польской украйне», в Поволжье, в новозавоеванной Сибири, наконец, – на Русском Севере.

Защита северного порубежья

Высказанное в свое время Ф. Ф. Ласковским предположение о неприступности северной границы России со стороны моря, где существовало лишь два значительных укрепленных пункта – Архангельск и Пустозерск, нуждается в пересмотре.[631] Начиная со второй половины XVI века русское Поморье начало привлекать внимание европейских государств. В 1571 году, во время Ливонской войны, «в голомяни» (в открытом море) у Соловецких островов появились корабли Швеции и союзных ей Голландии и Гамбурга, собиравшиеся атаковать находившуюся на островах монашескую обитель. Нападения не произошло, однако факт появления вражеского флота в Беломорье, как уже отмечалось выше, продемонстрировал уязвимость Русского Севера.[632] О стратегическом значении этого края, лежащего далеко от центра «Московии» и не имеющего надежного военного прикрытия, поведал миру вестфалец Штаден, в 1564–1572 годаз живший в России и разработавший план завоевания русских земель. С этим предложением он обратился к германскому императору Рудольфу II, для которого в 1579 году написал «Проект обращения России в имперскую провинцию».[633] Позднее аналогичное предложение Штаден сделал шведскому королю Юхану III – монарха давно привлекало русское Поморье. Летом 1578 года в Москве было получено сообщение соловецкого игумена Варлаама о готовящемся нападении на монастырь шведских войск. 2 августа 1578 года Иван Грозный направил в Соловецкий монастырь партию оружия: «сто ручниц, да пять затинных пищалей, да с Вологды две пищали полуторные да две девятипядных, <…> а зелья ко всему наряду и к пищалем и к ручницам сто пятнадцать пуд». На Соловки вооружение доставил голова Михаил Озеров в сопровождении небольшого отряда из 18 человек: 4 московских, 4 вологодских пушкарей и 10 стрельцов, составившего костяк соловецкого гарнизона. В помощь им Варлааму разрешили «прибрать девяносто человек в стрелцы да пять человек в затинщики». В ожидании шведского нападения на Соловках началось строительство нового острога, возглавил которое присланный из Москвы голова Озеров.[634]

Тревожные сообщения о готовящемся шведском нападении не переставали беспокоить русские власти. В 1579 года из Москвы на Соловки направили еще 3 затинных пищали и свыше 10 пудов пороха. Тревога оказалось ненапрасной – летом 1579 года «каянские немцы» вторглись в Кемскую волость и разбили отряд Озерова. Все приграничные русские селения были разорены шведами. На смену погибшему в бою с врагом Михаилу Озерову из Москвы спешно прислали воеводу Андрея Загряжского, успевшего подготовиться к новому неприятельскому нападению.[635]

В декабре 1579 года 3-тысячный шведский отряд напал на пограничный Ринозерский острог, гарнизоном которого командовал воевода Киприан Аничков. Крепость защищал небольшой стрелецкий отряд, усиленный «охочими казаками» и добровольцами из местных жителей («тутошних людей»). Бои за крепость длились 3 дня и закончились поражением противника. Большие потери вынудили шведов к отступлению.[636]

Понятно, что ставший к тому времени известным шведскому королю детальный план Штадена не мог заинтересовать его. Подробно описав северный край, вестфалец рекомендовал начать вторжение с моря, со стороны реки Онеги, поднимаясь по ее течению мимо села Пречистого, посада Турчасова и города Каргополя. Затем завоевателям надлежало двигаться к Белоозеру и Кирилло-Белозерскому монастырю, Вологде, Угличу, Дмитрову и Москве. Согласно расчетам Штадена, для завоевания Московского государства требовались значительный флот и огромная армия – 200 кораблей и 100 тыс. человек, «200 штук полевых орудий или железных мортир», а также «еще несколько тяжелых пушек и мортир, чтобы разбивать ворота деревянных городов, а мортирами в случае надобности зажигать пожар в деревянных городах и монастырях». Первоначальные расходы на задуманную операцию составляли 100 тыс. талеров.[637]

В плавание к русским берегам флоту предстояло отправиться 1 апреля и прежде всего овладеть заливом и р. Колой в Лапландии, Кильдин-островом и Соловецким монастырем. Пленных, взятых с оружием в руках, Штаден советовал отправить на кораблях в империю. Затем отрядам интервентов предстояло занять Холмогоры, село Пречистое и посад Турчасов. Укрепившиеся здесь немецкие гарнизоны должны были отобрать у русских «их лучших лошадей, а затем все наличные струги и лодьи – маленькие корабли – и свезти их к укреплениям, чтобы при случае защищать их артиллерией». Наибольшее сопротивление, как полагал составитель плана интервенции, армия вторжения могла встретить под Вологдой. В этом случае он рекомендовал блокировать каменную вологодскую крепость частью войск (1/3 часть воинских людей), а остальным силам продолжать наступление. Все православные монастыри и церкви на оккупированных территориях подлежали немедленному закрытию. Русские города и деревни были обречены «стать свободной добычей воинских людей». Очень выразительно звучат следующие советы набожного протестанта Штадена: «Устье – посад, который лежит на мысу там, где река Шексна впадает в Волгу; <…> здесь сливаются течения трех рек и, укрепив это место, можно легко перехватить всякое движение вниз или вверх по Волге. – Занимай его отрядом в 2000 человек! Отправляйся дальше и грабь Александрову слободу, заняв ее с отрядом в 2000 человек! За ней грабь Троицкий монастырь!» Та же участь после захвата Волока Ламского должна была постичь и Иосифо-Волцкий монастырь, «богаты деньгами и добром Его можно будет пограьить, а награбленное увезти…». Захватив Москву и другие русские города, разорив монастыри и церкви, пленив царя, Штаден предлагал немедленно вывезти его вместе с сыновьями в Европу, в горы, «где Рейн или Эльба берут свое начало». Именно там планировалось устроить массовую расправу с пленными, которую Штаден описал особенно красочно, дав полную свободу воспаленному воображению. Русских воинов надлежало убивать на глазах московского государя, мертвецам следовало «перевязать ноги около щиколоток и, взяв длинное бревно, насадить на него мертвецов так, чтобы на каждом бревне висело по 30, по 40, а то и по 50 трупов: одним словом столько, сколько могло бы удержать на воде одно бревно, чтобы вместе с трупами не пойти ко дну. Бревна с трупами надо сбросить затем в реку и пустить вниз по течению». Эта жестокая расправа должна была осуществиться лишь для того, чтобы убедить Ивана Грозного в том, что «никто не может надеяться на собственные силы и что все его просьбы и молитвы – лишь грех один![638]».

План Штадена требовал огромных затрат и привлечения больших сил, которыми тогда не располагали европейские монархи. Поэтому он оказался неосуществимым, однако его предложение вызвало определенный интерес и забыто не было.

Более прагматично действовала Дания. Владевший Исландией и Норвегией датский король Фредерик IV объявил Норвежское море принадлежащим ему проливом, потребовав уплаты пошлины за пропуск торговых кораблей в северные русские порты – Колу и Холмогоры.[639] Вскоре датчане подкрепили свои требования силой. В апреле 1582 года в Баренцево и Белое моря была направлена эскадра Э. Мунка, получившего королевский приказ о захвате находившихся в русских водах и гаванях иностранных торговых кораблей. Выполняя его, Мунк захватил несколько английских и брабантских (голландских) судов, что вызвало возмущение Ивана Грозного, потребовавшего от Фредерика IV прекращения нападений и возмещения ущерба, понесенного иноземными купцами.[640] Следствием агрессивных действий датчан стало укрепление Колы и закрытие там большого торга, перенесенного в 1585 году повелением царя Федора Ивановича в Новые Холмогоры (Архангельск).[641]

* * *

Крупнейшими крепостями русского Севера являлись остроги на реках Коле, Суме и Кеми, а из расположенных в Беломорье обителей – Соловецкий монастырь на самом крупном из Соловецких островов, между гаванью Благополучия и Святым озером. На монастырские деньги были построены не только Сумской и Кемский остроги, но и укрепления сел Керецкое и Сороцкое, находившихся в зоне действий шведских отрядов.[642]

Важнейшую роль в обороне Беломорья играла Соловецкая обитель. В отличие от деревянных Кольского и Сумского острогов, монастырь на Соловках представлял собой первоклассную крепость. В 1584–1594 годах ее укрепления были значительно усилены постройкой новых стен и башен из гранитного валуна. Руководил работами постриженник Соловецкого монастыря, уроженец Ненокского посада Трифон Кологривов, сумевший сделать монастырь неприступной твердыней. Пять угловых и три пристенных башни, соответственно новейшим фортификационным требованиям, были выдвинуты за линию стен, сложенных из местных диких камней. Некоторые из лежавших в основании стен валунов достигали 6 м длины и 1,5 м ширины. Камни были плотно подогнаны друг к другу, образовавшиеся при кладке «порожние места» заделывали щебенкой и скрепляли известковым раствором.[643] Первоначально крепость защищали 6 башен, во время работ в начале XVII века строители возвели еще 2 башни – Поваренную и Квасопаренную. Высота башен достигала 14–15 м, а длина каменной монастырской стены – 509 саженей. Бои (амбразуры) устроили на нескольких уровнях и под разными углами, направленными к земле, поэтому под крепостными стенами не было мертвых непростреливаемых зон. Находившиеся в наиболее уязвимых местах южная и северная стены обители достигали в высоту 11 м, а в ширину – 6 м. Оборона крепости с напольной стороны была усилена рвами, выложенными крупными валунами.[644]

Главным форпостом России в Поморье стал Архангельск – «государева корабельная пристань». Основание города, первоначально называвшегося Новыми Холмогорами, Двинская летопись относит к 1584 году,[645] хотя первый дошедший до нас документ о его строительстве датирован 4 марта 1583 года. Речь идет о царской грамоте двинским воеводам Петру Афанасьевичу Нащокину и Залешанину Никифоровичу Волохову, приискавшим к тому времени место для нового города на мысе Пур-Наволок. В ней сообщалось о получении росписи и чертежа будущей крепости и приказывалось «город делати на том месте и той мере, по росписи и чертежу, какову роспись и чертеж к нам прислали, наспех, теми посошными людьми, которую посоху к тому к городовому делу есмя указали».[646]

Строители новой «государевой пристани» изначально позаботились о ее безопасности. Посетивший в 1586 году Россию Жан Соваж Дьепский оставил восторженный отзыв о построенной на Пур-Наволоке крепости: «Она составляет замок, сооруженный из бревен заостренных и перекрестных; постройка его из бревен превосходна; нет ни гвоздей, ни крючьев, но все так хорошо отделано, что нечего похулить; хотя у строителей русских все орудия состоят в одних топорах, но ни один архитектор не сделает лучше как они делают».[647] Под защитой прочных стен новый город стремительно рос и развивался. Вскоре он стал крупнейшим торговым центром Беломорья и всего Русского Севера.[648]

Главной крепостью на Мурмане был Кольский острог (современный город Кола), возведенный на мысе, находившемся в глубине мелководного Кольского залива, в 75 верстах от открытого моря, в устьях рек Колы и Туломы.[649] Небольшое русское поселение существовало здесь уже в первой половине XVI века.[650] Значение его резко возросло после 1565 года, когда к устью Колы стали приходить иностранные, преимущественно голландские, торговые корабли. В 1582 году сюда прибыл первый воевода – Аверкий Иванович Палицын, построивший в городке гостиный двор и установивший таможенные сборы, что свидетельствовало о превращении Колы в крупный торговый центр.[651] Однако установление регулярного сообщения России с европейскими странами спровоцировало ряд нападений на северные города со стороны Дании и Швеции. Русские поселения на этом пограничье следовало незамедлительно укрепить. В 1583 году второй кольский воевода Максак Федорович Судимантов начал строительство в Коле острога, завершенное в следующем 1584 году. Тогда укрепления вокруг города состояли из бревенчатого тына, 4 башен и рва. Постоянный гарнизон Колы насчитывал в то время 30 стрельцов.[652]

* * *

Иноземцы отмечали необычайную стойкость русских воинов при обороне своих городов. Такой вывод сделал Джайлс Флетчер, писавший, что «русский солдат, по общему мнению, лучше защищается в крепости или городе, нежели сражается в открытом поле». Он сослался на самый известный в то время пример: «Это замечено во всех войнах, а именно при осаде Пскова, за восемь лет тому назад, где польский король, Стефан Баторий, был отражен со всей его армией, состоявшею из 100 000 человек, и принужден, наконец, снять осаду, потеряв многих из лучших своих вождей и солдат».[653] Но наиболее развернутая оценка действий русских воинов в городах принадлежит Бальтазару Рюссову, попытавшемуся проанализировать причины их героического поведения. 85-я глава его «Ливонской хроники» названа «Почему русские так сильны в крепостях». Рюссов начинает с констатации общеизвестного факта: «русские в крепостях являются сильными боевыми людьми». По мнению хрониста, это вызвано следующими причинами:

«Во-первых, русские работящий народ: русский, в случае надобности, неутомим ни в какой опасной и тяжелой работе днем и ночью, и молится Богу о том, чтобы праведно умереть за своего государя.

Во-вторых, русский с юности привык поститься и обходиться скудною пищею; если только у него есть вода, мука, соль и водка, то он долго может прожить ими, а немец не может.

В-третьих, если русские добровольно сдадут крепость, как бы ничтожна она не была, то не смеют показаться в своей земле. Потому что их умерщвляют с позором; в чужих же землях они не могут, да и не хотят оставаться. Поэтому они держатся в крепости до последнего человека и скорее согласятся погибнуть до единого, чем идти под конвоем в чужую землю. Немцу же решительно все равно, где бы не жить, была бы только возможность вдоволь наедаться и напиваться.

В-четвертых, у русских считалось не только позором, но и смертным грехом сдать крепость».

Слова Рюссова подтверждают примеры героических осад эпохи Ливонской войны. Тем не менее потери, понесенные московскими войсками в ходе этого многолетнего конфликта, использование противником новых осадных средств (каленых ядер) поколебали восхищавшую врагов стойкость русских воинов в обороне. Это отмечено и наблюдательным немецким хронистом: «Однако со временем, и они об этом стали другого мнения. Потому что, получая известие о большом войске, не шутя угрожавшем им, и ими овладевала, как и другими нациями, человеческая слабость и робость, по которой передавались крепости».[654] Впрочем, робость охватывала, как правило, потерявших мужество воевод, сдававших Баторию крепости, способные держаться еще достаточно долго. Когда во главе гарнизона оказывались решительные коменданты, поляки бесславно отступали либо захватывали город ценой больших потерь в течение продолжительного времени. Погибали, но не сдавались врагу защитники Сокола, Падиса и Корелы, Ругодива (Нарвы), осажденного армией шведского полководца Понтуса Делагарди.[655] Благодаря их стойкости и мужеству Русское государство устояло и смогло пережить наступившее смутное Лихолетье.

Часть третья. Воеводы и розмыслы царя Ивана

«Я с тревогой смотрю на Восток

И на Запад взираю с тревогой.

Как бы завтра наш путь не потёк

Боевой, а не пешей дорогой.

Есть кому ли в поход повести?

Есть ли в сёдлах князья молодые?

Есть ли песню кому завести,

Чтоб откликнулись дали родные?»

Бобров А. Ратная песня

Исход сражения, похода, осады или обороны крепости, а зачастую и всей войны зависел зачастую от личных качеств полководца, его умений, навыков, знаний и, безусловно, таланта. Как и в предшествующие эпохи, главнокомандующим считался большой воевода, назначавшийся первым воеводой Большого полка. Обыкновенно это был заслуженный и опытный военачальник, кандидатура которого не вызывала сомнений в справедливости такого решения военного руководства страны – царя и его советников, бояр и разрядных дьяков. Другие воеводы и их «товарыщи» стояли во главе отдельных частей русского войска: Большого, Передового, Сторожевого, Левой и Правой руки, Ертоульного полков, «судовой рати», «наряда» (артиллерии), «гуляй-города», «коша» (обоза), «посохи». На должности полковых командиров назначалось иногда до 4 воевод. Сотенными командирами были «головы», подчиненные своим полковым воеводам.

Централизованной системы подготовки командных кадров в XVI столетии все еще не было, поэтому огромное значение имело уже отмеченное выше родовое наставничество. Оно предусматривало обучение подрастающих сыновей и племянников воевод на примере и под присмотром старших родственников – действующих военачальников. Потому так прочно стоял все эти века нерушимый порядок местничества, несмотря на то, что сами московские государи характеризовали его как «проклятый литовский обычай». Хотя в ряде случаев определение соответствия того или иного назначения общепринятым нормам было необходимо, ведь это помогало выстраивать иерархию командных чинов. Все местнические назначения фиксировались в документах Разрядного приказа. Со временем установилось следующее соотношение «мест» по полкам:

Первый воевода Большого полка – главнокомандующий.

Первый воевода Полка правой руки равен со вторым воеводой Большого полка.

Первые воеводы Передового и Сторожевого полков равны между собой.

Первый воевода Полка левой руки равен со вторым и третьим воеводой Большого полка.

Для удобства понимания этой системы превосходства и соответствия воеводских должностей приведем таблицу, помещенную в статье Ю. М. Эскина «Местничество»:[656]

В таблице:

БП – Большой полк

ППР – Полк правой руки

ПП – Передовой полк

СП – Сторожевой полк

ПЛР – Полк левой руки

* Первый воевода Полка левой руки равен одновременно второму и третьему воеводам Большого полка и первым и вторым воеводам остальных полков.

Однако старшинство полковых воевод не было статичным. В ряде случаев Передовой полк считался «выше» Полка правой руки, а Полк левой руки – Сторожевого полка. В 11 случаях в Государевом разряде помещены росписи воевод с иным порядком старшинства – Большой полк, Полк правой руки, Передовой полк, Сторожевой полк, Полк левой руки.[657]

Изучение дошедших до нас разрядных и родословных книг, других разрядных документов позволяет проследить первые служебные назначения военачальников, со временем ставших главными командирами московского войска. Полного свода биографий русских полководцев середины – второй половины XVI столетий, да и предшествующих и последующих веков, до сих пор нет. В его создании, с нашей точки зрения, состоит первоочередная задача отечественных историков на ближайшие годы. В данной книге же рассказывается лишь о наиболее заслуженных и отличившихся воеводах царя Ивана Грозного. Исключены «парадные воеводы», достигшие высоких чинов не столько талантом и выказанной доблестью, сколько исключительно происхождением – двоюродный брат царя Владимир Андреевич Старицкий, князь И. Д. Бельский (впрочем, бившийся и раненный при осаде Москвы в 1571 году и тогда же погибший при пожаре), совсем уж ничем не примечательный князь И. Ф. Мстиславский,[658] служившие московскому государю татарские «цари» и «царевичи» Шах-Али, Саин-Булат (Симеон) Бекбулатович, ставший русским военачальником Симеоном Касевичем бывший казанский хан Едигер-Мухаммед. Во время боевых действий при каждом из них состоял опытный воевода, руководивший войсками.

Помещенные ниже биографии представлены в виде отдельных очерков, посвященных самым выдающимся военачальникам эпохи завершения собирания русских земель вокруг Москвы. При учете преемственности в деле военного образования и воспитания той поры, в необходимых случаях приводятся сведения о родителях и наставниках того или иного русского полководца.

1. Князь Семен Иванович Пунков-Микулинский

Одним из самых решительных, смелых и удачливых русских полководцев середины XVI столетия являлся Семен Иванович Пунков-Микулинский (1509 или 1510–1559). Он принадлежал к одной из многочисленных ветвей потомков тверского княжеского рода, семье не самой известной и не самой богатой. Первоначально воевода носил фамилию Пунков (по отцу, Ивану Андреевичу Телятевскому, имевшему прозвище Пунко), которую достаточно быстро прославил победами над татарами. Но около 1540 года бездетным умер один из старших родственников Семена Пункова, князь Василий Андреевич Микулинский, и он, старший из сыновей Ивана Пунко-Телятевского, унаследовал родовые земли и фамилию Микулинский, под которой и вошел в ратную историю Отечества.

Первые известные сведения о ратной службе Семена Ивановича относятся к маю 1533 года, когда 23-летний воевода был назначен командиром Передового полка в рати князя Семена Васильевича Одоевского, стоявшей в Туле (до «роспуску» воевод в сентябре этого года).[659] В следующем 1534 году, будучи воеводой «за городом» в Рязани, Пунков отличился, выступив со своей ратью против татар, разорявших русские поселения на реке Проне. Атаковав неприятеля, Семен Иванович разгромил татарские «загоны», только пленными взял 53 человека и отправил их в Москву.[660]

В 1539 году Семену Микулинскому (в Никоновской летописи он назван уже с этой фамилией), возвращавшемуся из Рязани, удалось принудить к отступлению крымского «царевича» Эмин-Гирея. «Того же месяца [октября] 26 приходил Имин-царевич Крымьскый с многими людми крымскими на коширские места и на Ростовьскую волость.[661] И в то время сшел с Рязани великого князя воевода князь Семен Иванович Микулинской и пришед под крымскые люди, языки поимал и к великому князю на Москву прислал, а иных в загонех татар побил».[662]

Смелые действия молодого воеводы, победы в схватках с врагом не остались незамечеными. Летом 1540 года он получил под командование небольшую трехполковую рать в Рязани, чтобы оберегать рубежи на этой «украине».[663] Новым испытанием и для Семена Пункова-Микулинского, и для всего русского войска стало крымское нашествие 1541 года.

Семен Иванович тогда находился на воеводстве в Зарайске, неподалеку от мест, где развернулась битва с врагом. К счастью, приближение татар не осталось тайным – о нем доложил станичник Алексей Кутуков, сообщивший, «что видел на сей стороне Дону на Сновах многых людей, шли через весь день полки, а конца им не дождался». Сведения Кутукова подтвердил и один из зарайских воевод, Назар Семенович Глебов. Он находился в небольшой крепости Осетр, 28 июля атакованной неприятелем. Отбив приступ, Глебов взял 9 пленных, поведавших, что на Русь идут главные силы крымского хана, «да из Нагай Бакий князь с многими людьми, да турского царя люди и с пушками и с пищалми, и иных орд и земель многие прибылние люди».[664]

По предположению Д. М. Володихина, донесения о направлении движения и действиях неприятеля шли в Москву именно через Зарайск, где находился Микулинский.[665]

К окскому «Берегу» стали спешно выдвигать войска. Командование ими было поручено князю Дмитрию Федоровичу Бельскому. Однако когда Сагиб-Гирей 30 июля вышел к Оке в районе не существующего ныне городка Ростиславля и попытался с ходу преодолеть водный рубеж, в бой с ним успел вступить лишь один русский полк – князей Ивана Ивановича Турунтая Пронского и Василия Федоровича Охлябинина. Отразив ряд татарских атак, Передовой полк понес большие потери, но держался, зная о скором подходе других русских ратей. И они действительно появились, удержав позиции по Оке. Первыми же на помощь Турунтаю Пронскому и Охлябинину пришли отряды князей Семена Ивановича Микулинского и Василия Семеновича Серебряного.

Окончательно исход в битве на Оке решило прибытие на «Берег» в ночь с 30 на 31 июля 1541 года большого «наряда» – крупнокалиберных пушек, каждая из которых носила собственное название. На следующее утро Сагиб-Гирей, не решаясь начинать чреватое гибелью всей армии сражение, отступил от Оки. В погоню за ним была отправлена рать Семена Микулинского и Василия Серебряного, усиленная отрядами из других полков.[666]

Не зная о начавшейся погоне за ним, хан решил изменить направление удара и двинулся на Пронск. 3 августа татары вышли к этому городу и начали штурм, подвергнув его сильному артиллерийскому обстрелу. В то время в Пронске находились воеводы Василий Жулебин и Александр Кобяков «не с многими людьми». Тем не менее, одолеть их татары не смогли, русским воинам удалось отстоять город. Тогда крымские мурзы начали переговоры с Жулебиным, предложив ему: «Сдай город – хан покажет милость, а не взявши города, хану прочь не идти». Воевода ответил им: «Божиим велением город ставится, а без божия веления кто может его взять? Пусть хан немного подождет великого князя воевод, они за ним идут». Сагиб-Гирей стал готовиться к большому штурму, но на следующую ночь, «от воевод от князя Семена Ивавновича Микулинского с товарыщи дети боярские, Андрей Васильев сын Овцын да Иван Семенов сын Нащекин Ветреного с товарыщи, семь человек, в вестию (так в тексте. – В. В.), чтобы сидели в городе крепко, «а мы идем к городу на спех с многими людми и хотем с царем дело делати, сколко нам Бог поможет»; и бысть в граде радость велиа. И в то время горотцкой человек попал в руки царевым сторожем и сказал царю что в городе радость, приехали от воевод дети боярские с всетью, что воеводы идут на спех со всеми людми и хотят с царем дело делати, сколко им Бог поможет; и сторожи царевы сказали что тех людей и сами видели, коли в город ехали».

Узнав о приближении русского войска, бросив ненужные уже пушки, Сагиб-Гирей начал отходить в степь, как уточнил летописец «в суб[б]оту на Преображеньев день».[667]

В последующие годы князь Пунков-Микулинский продолжал биться и побеждать крымских татар, затем его яркий полководческий талант оказался востребован в борьбе с другим врагом – Казанским ханством. В апреле 1545 года воевода был направлен в поход из Нижнего Новгорода во главе небольшого войска из 3 полков «легхкым делом в струзех». Другую судовую рать, выступившую из Вятки, возглавил его прежний боевой товарищ – Василий Серебряный. Соединившись «на Казанском устье» с поразившей современников точностью («в един час, якоже из единого двора»), соратники разорили окрестности неприятельской столицы, захватив множество в плен, в их числе был захваченный на Свияге мурза Муртоза, сын князя Тевекеля. Благополучно вернувшись обратно, воеводы были одарены «велкими государевым жалованье», получив то, о чем сами просили.[668]

Вновь на Казань Семен Микулинский ходил в феврале 1547 года. Но уже вторым («другим») воеводой при более знатном военачальнике – князе Александре Горбатом-Шуйским. Поход был совершен для поддержки «горной черемисы» (чувашей), склонявшейся на сторону Москвы и для разорения ближайших татарских селений. Он закончился вполне успешно. Русские воеводы прошли войной до той же реки Свияги, опустошив эту местность, после чего ушли обратно, отягощенные большой добычей.

Следущей зимой на Казань двинулись главные русские силы во главе с самим царем Иваном Грозным. Но необычайно теплая зима помешала планам 17-летнего государя. Невозможно было доставить к вражескому городу осадную артиллерию, без чего штурм Казани состоялся бы. Более того, часть пушек утонула в полыньях у волжского острова Работки. Описание этого бедствия сохранилось в летописи: «приде теплота велика и мокрота многая и весь лед покры вода на Волзе; и пушки и пищали многие проваляшеся в воду, многая бо вода речная на лед наступи, и никакоже по леду никому поступити невозможно, и многие люди в продушнах потопоша… И стоял царь и великий князь на острове Роботке три дни, ожидаа путнаго шествиа, и никакоже путь не обретеся».[669] Тогда и было принято решение ограничиться обычным набегом на неприятельскую территорию. В нем принял участие и Семен Микулинский, командовавший Передовым полком (вместе с князем Давыдом Палецким). Поразительно, но этот демонстративный налет едва не завершился победой. Русские воины едва не пленили самого казанского «царя» Сафа-Гирея, неосторожно выехавшего на охоту в окрестностях своей столицы. 18 февраля 1548 года хан и его люди были атакованы на Арском поле воинами князя Микулинского. Телохранители Сафа-Гирея вступили в бой, прикрывая отступление господина, но были «втоптаны» в город. Семь дней русское войско стояло у стен Казани, разоряя окрестности, а потом отошло к своим рубежам.

Участвовал Семен Иванович и в следующем походе на Казань, произошедшем зимой 1549/1550 годов, будучи одним из воевод Государева полка (в разрядных записях назван вторым «дворовым» воеводой[670]). Под стены Казани русское войско пришло 12 февраля 1550 года и начало готовиться к осаде хорошо укрепленной крепости. Однако погодные условия вновь разрушили замыслы царя и его воевод. По свидетельству автора Никоновской летописи, наступило «в то время аерное нестроение, ветры силние, и дожди великие, и мокрота немерная; и из пушек и ис пищалей стреляти не мощно, и к городу приступати не възможно за мокротою. Царь и великий князь стоял у города 11 ден, а дожди по вся дни быша и теплота и мокрота великие; речкы малые попортило, а иные многие прошли, а приступати к городу за мокротою не угодно. И царь великий князь, видев такое нестроение, пошол от града Казани прочь во вторник <…> февраля 25».[671]

Летом 1550 года князь Микулинский вместе с Дмитрием Федоровичем Бельским стоял с полками в Коломне и Кашире на случай нового нападения Крымской орды. Когда же в июле, после получения тревожных вестей, в Коломну выдвинулся с войсками сам царь, Семен Иванович вновь состоял при нем.[672] Но татарского нападения так и не произошло. Хан не решился атаковать надежно прикрытый русский рубеж. Только в декабре 1550 года на рязанские и мещерские места напали ногайские татары. В боях с ними отличился младший брат нашего героя, князь Дмитрий Иванович Пунков, находившийся на воеводстве в Зарайске.[673] Говоря о событиях 1550 года, следует отметить еще одно – 40-летнему князю Семену Микулинскому было сказано боярство.

Когда на подсупах к Казани была сооружена мощная русская крепость Свияжск, воеводой туда назначили именно Семена Микулинского, который справился со своей миссией, став настоящей занозой для врага. Узрев его силу, и чуваши, и татары Горной стороны «били челом» о подданстве русскому государю, получив освобождение от податей на три года.

Казанцы не захотели мириться с потерей правобережья Волги и начали новую войну с Русским государством. Поставленный ханом Шах-Али, дружественный Москве, был изгнан. Спасая свою жизнь, он бежал в Свияжск, под защиту князя Микулиского. Царю стало ясно, что без уничтожения Казанского ханства утвердиться в Среднем Поволжье не удастся. В Москве начали готовить новый, решающий поход на Волгу. Самое деятельное участие принял в нем и Семен Микулинский.

Командуя Передовым полком в войске князя Александра Горбатого-Шуйского и Петра Серебряного,[674] он штурмовал Арский острог на Высокой горе, разорял татарские и арские (удмуртские) селения. Дойдя до Камы и обезопасив тылы осаждавшего Казань войска, русские воеводы с победой вернулись к главным силам.

Во время штурма татарской столицы Семен Иванович участвовал в битве у Муралиевых ворот (башня Нур-Али) в северо-западной части города. Был несколько раз ранен, но уцелел. А вот его брат, Дмитрий Пунков, в этом бою сложил свою голову.

После присоединения Казанской земли к Русскому государству Семен Микулинский участвовал в подавлении мятежей «луговой черемисы» (марийцев), а когда началась Ливонская война – в одном из первых походов на прибалтийские земли. Зимой 1558 года составленная из 5 полков рать «царевича» Тохтамыша, при котором вторым, а фактически, главным воеводой состоял Семен Иванович,[675] прошла всю Южную Ливонию «по обе стороны Двины», добравшись до Риги. Здесь московские рати простояли три дня, а далее вышли к границе Пруссии. В феврале 1559 года войско Тохтамыша и Микулинского вернулось назад, выйдя к Опочке. Во время этого похода в окрестностях Дюнамюнде был сожжен рижский флот.[676] Поход стал последней кампанией полководца. В одном из боев Семен Микулинский был ранен в шею и от этого скончался в августе 1559 года.[677] Похоронен он был в своем родовом тверском городке Микулине. Повествуя о жизни и подвигах одного из лучших воевод эпохи Ивана Грозного, его биографы особо подчеркивают, что Микулинский не потерпел ни одного поражения.

2. Данила Федорович Адашев

Родному брату знаменитого деятеля «Избранной Рады» Алексея Федоровича. Адашева, воеводе Даниилу (Даниле) Адашеву (?–1561), посчастливилось прославиться не придворными интригами, а на военном поприще. Начал он свою службу во время Казанских походов начала 1550-х годов, в которых выказал себя способным военачальником и смелым воином, стал воеводой и до самой кончины оставался одним из лучших командиров русского войска.

Во многих славных делах заметно было усердие Данилы Адашева. В 1551 году он в числе других предводителей русской рати возводил Свияжск, в 1552 году бился с татарами под стенами Казани, с началом Ливонской войны был послан в прибалтийские земли во главе Передового полка, вместе с Алексеем Басмановым командовал войсками штурмовавшими и взявшими крепость Нарву.[678] За отвагу, проявленную в боях с ливонскими немцами в 1558 году, Даниилу Федоровичу Адашеву было «сказано» (пожаловано) окольничество.

Однако главный подвиг своей ратной службы Адашев совершил не в Ливонии, где вслед за первыми одержанными русскими войсками победами последовали неудачи, а затем и тяжелые поражения. В 1559 году Даниила Федоровича назначили первым воеводой Большого полка (т. е. главнокомандующим) в войске, собиравшемся на Днепре для похода против «крымских улусов».

Крымское ханство, ставшее вассалом турецкого султана, отделенное от русских владений безводными степями, было очень опасными соседом как для России, так и для Польско-Литовского государства. Стремительные набеги легкой татарской конницы, охотившейся за самой желанной для степняков добычей – «полоном», «живым товаром» – были бичом южнорусских уездов. Экспедиция Адашева, направленная в самое сердце вражеских владений, стала первым ответным ударом, нанесенным по Крыму крепнувшей Русью.

В поход русская рать выступила тремя полками: «А со Псла им итти на Днепр в судех, а были по полком: В Болшом полку околничей и воевода Данила Федорович Адашев да Ширяй Васильев сын Кобяков, да стрелецкой голова Яков Бундов.

В Передовом полку Игнатей Ушаков сын Заболотцкой да Дьяк Ржевской.

В Сторожевом полку Темка Федоров сын Игнатьев да Василей Пивов с стрельцы».[679]

Спустившись на больших лодках вниз по Днепру войско Данилы Федоровича вышло в Черное море, где захватило два турецких корабля. Нападение русских застало врасплох и крымского хана и его султанов. Высадившись на западном побережье Крыма, Адашев разгромил посланные против него татарские отряды и, освободив множество полоняников, благополучно вернулся назад. В Никоновской летописи воспроизведено его донесение («отписка) о походе в Крым: «О отписке ко государю з Днепра от Данила. Месяца июля приехали ко царю и великому князю от воевод с моря от Данила от Адашова, от Игнатья Заболотцкого с товарыщи князь Федор княж Иванов сын Хворостинина да Сава Товарищов с сеунчом, а говорили государю от воевод, что оне по государьскому наказу ходили на крымские улусы морем. И как пришли под Ачаков, и тут корабль взяли и турок и татар побили, а иных людей поимали с собою в вожи на море; и пришли на Чюлю-остров[680] на море и тут на протокех другой корабль взяли и тех всех людей в вожи же с собой поимали; и пришли на крымские улусы на Ярлагаш-остров[681] и тут многие верблужия стада поимали и побили. И оттоле пришли на улусы, на сидячих людей, на Кременчик да на Кошкарлы да на Коголник, от Перекопи за пятнатцать верст, и послали пред собою князя Федора Хворостинина и сами пришли на многие места, разделяся; и дал Бог, повоевали и поимали многие улусы и многих людей побили; и которые татарове, собрався, приходили на них, и тех многих ис пищалей побили и отошли на Отзибек-остров, дал Бог, здорово.[682] И царь (крымский хан. – В. В.) з детми с своими и со князьми и с мурзами пошел за Данилом, собрався; а многие люди к нему не поспешили збиратися, приде бо на них от Божиа промысла и от царя православнаго государя нашего страх и ужас. И Данило с товарыщи пришел с моря под Очаков на усть-Днепра, дал Бог, здорово со всеми людми и с полоном с крымским и с русским и с литовским, которой отполонил и в улусех поимал. А в Очакове турского [султана] людей, которых на кораблех и на перевозех поимали, отпустил и приказал к ним, что царь и государь посылал воевати недруга своего крымского царя улусов и вперед на Крым дороги проведывали, а с турским [султаном] государь наш в дружбе и воевати его не велел, и Данило сыскал, что есть в тех турские люди, которых на кораблех поимали. И турского [султана] люди, ачаковские державцы аги и санчаки, к Данилу с товарыщи приехали и привезли к ним кормы многие и почесть учинили великую государьским людем и государьскому жалованию и справедливству добре ради. И оттоле пошли вверх Днепром, а царь крымской учал на них приходити во многих тесных местех и не доспе им ничтоже и, дал Бог, их из пищалей везде побивали; и хотел царь притти на перевозех на Данила с обе стороны, и Данило с товарыщи, дал Бог, пороги прошел здорово, а царь ему ничтоже успе зла сотворити…».[683]

Значение первого русского похода в Крым очень велико. Закончилось это предприятие успешно, даже триумфально. Это понимали и современники Адашева. Летописец, прославляя храброго русского воеводу, указывал, что до этого, со времени завоевания Крыма, «басурманами», «русская сабля в нечестивых тех жилищах очервлена не бывала».[684]

Казалось, прославленному победителю татар будет уготовано блестящее будущее, но, на самом деле, его ожидала неминуемая гибель. Причиной тому явилась близость с братом Алексеем Адашевым, ставшим жертвой царского гнева на своих прежних советников. В 1561 году, вскоре после смерти брата, сосланного на воеводство в Юрьев (Дерпт), Данила Федорович Адашев был схвачен и казнен вместе с двенадцатилетним сыном Тархом, последним представителем своего рода.

3. Князь Александр Борисович Горбатый-Шуйский

Представитель младшей линии нижегородско-суздальских князей, потомков сына Александра Невского – Андрея Александровича Городецкого, Александр Борисович Горбатый-Шуйский (?–1565) входил в блестящую плеяду русских военных и государственных деятелей середины XVI века.

Его отец, Борис Иванович, служил под началом знаменитого московского воеводы Данилы Щени и стал прекрасным наставником для сына, которому передал накопленный в боях и сражениях богатый опыт. В разрядных записях имя Александра Борисовича впервые упоминается под 1538 годом (как первого воеводы Сторожевого полка, стоявшего на Коломне).[685] В 1544 году ему было сказано боярство. Горбатый-Шуйский был участником ожесточенной борьбы за власть, начавшейся после смерти Елены Глинской, причем выступал на стороне князей Бельских, боровшихся с группировкой бояр Шуйских (представителями старшей династической линии нижегородского-суздальских князей).

Как военачальник Горбатый-Шуйский прославился действиями против казанских татар. В 1540 году вместе с воеводой А. И. Холмским он настиг «на Солдоге»[686] 8-тысячное войско Чуры Нарыкова, «воевавшего» костромские места, но противник смог отбиться и уйти. В бою погибли русские воеводы – князья Борис Сисеев и Василий Кожин-Замытский. Горький урок не прошел даром, в дальнейшем Александр Борисович неизменно побеждал татар.

Первой пробой сил, предпринятой Иваном IV на восточном направлении, стала «посылка в казанские места» войска воевод А. Б. Горбатого и С. И. Микулинского.[687] Полки под их командованием были отправлены из Нижнего Новгорода в феврале 1547 года в ответ на обращение о помощи черемисского сотника Атачика (по летописной версии – Тугая) «с товарищи», заявивших о желании «великому князю служити». Сам царь в походе не участвовал из-за состоявшейся 3 февраля свадьбы с Анастасией Захарьиной, но внимательно следил за развитием событий. Русская рать дошла до Свияжского устья «и казаньских мест многие повоевали», затем вернулась в Нижний Новгород.

Во время похода 1552 года вместе с князем П. И. Шуйским, впереди главного русского войска Александр Борисович был послан с судовой ратью на реку Свиягу. Воеводы встали в построенном незадолго до того городе-крепости Свияжске, ставшем русским форпостом в центре Казанского ханства. Во время осады Казани Александр Борисович был одним из полковых воевод. Именно ему и Петру Семеновичу Серебряному было поручено разбить отряд татарского князя Япанчи, нападавший на русские отряды под Казанью. 30 августа 1552 года, расположив лучшую часть своего 45-тысячного войска в засаде за холмами, Александр Борисович направил к Арскому лесу оставшихся воинов. Татары атаковали их и оттеснили к обозу в тылу Большого полка. К этому времени все войско Япанчи уже втянулось в битву, последовал решительный удар запасных русских отрядов и татарское лесное войско было уничтожено.

После этой блестящей победы, 6 сентября, рать Александра Борисовича Горбатого и Петра Семеновича Серебряного выступила в поход к Каме, получив приказ «жечь казанские земли и деревни их разорять до основания». Воеводы с боем взяли острог Япанчи на Высокой горе и уничтожили большую часть его защитников. В плен попало 200 татарских воинов. Уничтожив главную базу противника, войско князя А. Б. Горбатого прошло, сжигая татарские селения, более 150 верст. Дойдя до реки Камы, оно с победой вернулось к Казани. За 10 дней похода воеводы овладели 30 острогами, захватив, по одним сведениям 2000, по другим – 5000 пленных и множество скота, пригнанного в русский лагерь.[688]

После взятия Казани царь назначил князя Горбатого-Шуйского казанским наместником.[689] Вместе с другими воеводами Александр Борисович участвовал в подавлении восстаний, постоянно вспыхивающих в новозавоеванном крае.

Князь Горбатый-Шуйский был активным деятелем «Избранной рады» и после ее падения, разделил судьбу многих своих товарищей. Удалившийся в Александровскую слободу царь именно этого боярина обвинил в желании стать вместо него государем. Судьба прославленного воеводы была предрешена. В начале февраля 1565 года он был казнен вместе с единственным сыном – 15-летним Петром. Все слуги и дворовые люди князя были перебиты опричниками. Более точно определить дату гибели Александра Горбатого-Шуйского позволяет символический жест царя – вклад на помин души казненного боярина. Он был прислан Иваном Грозным в Троице-Сергиев монастырь 12 февраля 1565 года.

Старшая дочь Александра Борисовича, Евдокия, стала супругой Никиты Романовича Захарьина. В числе ее детей – Федор Никитич (будущий патриарх Филарет), внуков – Михаил Федорович, первый царь из династии Романовых.

4. Алексей Данилович Басманов

Воевода Алексей Данилович Басманов-Плещеев (? – не позднее 1570) был храбрым и решительным командиром, прирожденным воином, действиями своими не раз решавшим исход сражения в пользу русского оружия. В военную историю России навсегда войдут три одержанные им победы – Судьбищенская (1555), взятие Нарвы (1558) и оборона Рязани от татар (1564).

Его отец, Данила Александрович Басман Плещеев, в 1514 году, во время несчастной Оршанской битвы, попал в плен и там умер. О юности и первых годах службы Алексея Даниловича мы ничего не знаем. Первый раз имя Басманова упоминается уже в зрелом возрасте, в 1543 году. Во время междоусобных распрей между боярскими родами он выступал на стороне Шуйских и вместе с другими их сторонниками, участвовал в преследовании Федора Воронцова, пользовавшегося тогда доверием тринадцатилетнего Ивана IV и активно претендовавшего на участие в управлении страной.

В 1552 году Басманов отличился при осаде Казани, неоднократно проявив свою храбрость. Трижды он участвовал в стычках с неприятелем, а во время опасной вылазки врага сумел остановить казанцев и загнать их обратно. При подрыве колодца Алексей Данилович воспользовался замешательством противника и занял Арскую башню, удерживая ее два дня. Во время решающего штурма города Басманов принял участие в схватке у Царских ворот – месте самого ожесточенного боя.[690]

После взятия Казани он был пожалован чином окольничего и оставлен «годовать» в покоренном городе, третьим в перечне воеводой – что было, несомненно, признанием военных заслуг. Через три года Басманову вновь представился случай показать замечательную храбрость и способности вождя: в июле 1555 года 7-тысячное русское войско во главе с боярином Иваном Шереметевым столкнулось у урочища Судьбищи с 60 тысячной ордой крымского хана Девлет-Гирея, двигавшейся на Тулу. Восемь часов длилась кровопролитная битва. Русские, пользуясь особенностями пересеченной местности, несколько раз отражали яростные нападения неприятеля, но когда Шереметев был тяжело ранен, смешались и побежали. Тогда Алексей Басманов, собрав около 2 тысяч воинов, засел с ними по буеракам. Ханские воины трижды приступали туда, но не смогли одолеть. «И Божьим милосердием дал Бог Алексей Данилович тут от царя отсиделся, из луков и из пищалей многих татар побили».[691] После заката солнца, когда битва стихла, Девлет-Гирей начал быстрое отступление на юг, проходя за день до 70 верст.

В следующем году Басманов по заслугам получил боярское звание и назначается вторым наместником в Новгороде. С началом Ливонской войны Алексей Данилович направляется в Иван-город и готовится к штурму Нарвы, осажденной русскими войсками в апреле 1558 года.[692]

Крепость защищал гарнизон под командованием фохта Шнелленберга, месяцем раньше начавшего обстрел Ивангорода («Из Ругодива безпрестани стреляют на Ивангород и людей убивают многых»).[693] Русские ответили огнем на огонь. Артиллерийская дуэль возобновлялась неоднократно и верх в ней остался за нашими пушкарями.

От многочисленных обстрелов в Нарве в городе начался пожар, сопровождавшийся бурей. Правда, по летописи он произошел из-за того, что ливонцы, готовя пиво, 11 мая бросили в огонь православную икону Николая Чудотворца, принадлежавшую, очевидно, русским купцам. Пламя выбросило образ из печки и спалило дом, где произошло святотатство, а затем и весь квартал.[694]

Как бы то ни было, воспользовавшись тем, что охрана покинула городские стены, Басманов повел воинов на штурм крепости. Русские проломили ворота и овладели нижним городом. Захватив находившиеся там орудия, ратники развернули их и открыли огонь по верхнему замку, готовя лестницы для приступа. Вскоре положение немцев стало критическим – одну из немногих оставшихся у них пушек, поставленных на Германовой башне, разорвало при первых же выстрелах, другую при этом взрыве сбросило с лафета. Когда у защитников замка стал кончаться порох они сдались и по условиям капитуляции были выпущены из города.

Так Нарва стала русским городом Ругодивом Значение этого царь Иван Васильевич оценил по достоинству. По приказу государя ставший ругодивским воеводой Басманов писал «купцам заморским», чтоб приходили с товарами и вели торговлю с гражданами и людьми великого князя. По велению воеводы укрепляли стены города, «… много строили в городе…», был возведен мост между Ругодивской (Нарвской) и Ивангородской крепостью. Город, где воеводствовал Басманов, на долгое время стал единственным русским портом, ведущим в Балтийское море. Позже здесь будет базироваться каперская флотилия Карстена Роде, атаковавшая в Балтийском море неприятельские корабли. Взятием Нарвы-Ругодива окончательно утверждается слава Басманова как храброго и инициативного военачальника – штурм города он начал вопреки формальному запрету царя, приказавшего воеводам лишь оборонять Ивангород.

Поучаствовал Алексей Данилович и во взятии Полоцка (1563 год). После одержанной победы и роспуска войска он проживал в своем поместье на берегу Оки. Там Басманов узнал об очередном нашествии татар Девлет-Гирея. Тотчас вооружил он своих людей и вместе с сыном, Федором Алексеевичем, засел в Рязани, на которую наступал хан. Несмотря на ветхость стен и отсутствие войск, крымцам, штурмовавшим город 3 дня, не удалось его взять – их отчаянные приступы были отбиты горожанами и послужильцами Басмановых. Храбрая и искусная защита, организованная мужественным воеводой, спасла город от врага. Об его очередном подвиге достаточно подробно рассказывается в Никоновской летописи: «В то же время на Резани были во государском жалование в поместье боярин Олексей Данилович Басманов-Плещеев да сын его Феодор, и слыша многие крымские люди приход на Рязанскую украйну, они же с своими людми да с тутошними не со многими людми, шед под люди, крымских людей побили и языки поимали. Те языки сказали, что пришел [крымский] царь Девлет-Кирей, а с ним дети его, калга Магмет-Кирей царевич да Алды-Гирей царевич, со всеми крымскими людми: то и первая весть про [крымского] царя, безвестно убо бяше пришел. Тех же языков прислал Алексей Данилович Басманов, да сын его Федор к государю царю великому князу Ивану Васильевичю, а сам Олексей и сын его Федор сели в городе на Резани со владыкою Филофеем и ту сущих людей в граде обнадежили, не сущу бо тогда служилым людем никому, кроме городских людей, ту живущих, и селян, которые успели во град прибежати. Не бе бо тогда на граде никаких градских крепостей, занеже град ветх велми бяше».

Басмановы и их люди «у града же тогды крепости нужные с нужею едва поделаша и града подкрепиша и бои по стенам изставиша и из града, выежжаа, с татры бишася, из града стрельбою по царевым полком из наряду стреляли. Татари же ночным временем с приметом и с огнем многажды прихождаху и хотяху взяти град, Божиим же заступлением и пречистая Богородицы и великих чюдотворец Русских молением граду ничтоже успеша и от града отступиша в свои страны».[695]

Из Москвы с князем Петром Хворостининым победителям были присланы наградные золотые монеты.[696]

Князем Андреем Курбским Алексей Басманов упоминается в числе «тех злых людей», по совету которых была учреждена опричнина. На закате опричнины, в 1570 году, он и погиб, заподозренный в заговоре с целью передачи Новгорода и Пскова под власть польского короля Сигизмунда II Августа.

5. Князь Михаил Иванович Воротынский

Следует сразу же сказать, что князь Михаил Иванович Воротынский (1513–1573) – один из самых изучаемых в наше время персонажей XVI века. Что же привлекает потомков в облике и образе действий этого удачливого в походах, но не в придворной жизни, человека?

Все Воротынские, начиная с удельного князя Ивана Михайловича, в 1493 году перешедшего на сторону великого князя московского Ивана III, были видными и удачливыми полководцами, отличившимися во многих походах и сражениях. Но даже из них Михаил Иванович выделялся несомненным даром стратега. В юности он, по-видимому, постоянно находился при отце и старшем брате Владимире, водивших русские полки против крымцев, казанцев, на литовские города. У них Михаил и перенял пригодившиеся впоследствии воинские знания. О первой самостоятельной службе его становится известно только с 1543 года, когда в тридцатилетнем возрасте Воротынского назначили воеводой в небольшой приграничный город Белев.[697]

Однако косвенным образом можно установить и более ранний случай его ратного служения. Относится данное событие к произошедшему в 1541 году очередному крымскому нашествию хана Сагиб-Гирея. Как уже говорилось в рассказе о ратной службе князя Пункова-Микулинского, на этот раз орду удалось остановить на окском рубеже. Все «перелазы» (переправы) на противоположный берег оказались прочно прикрытыми русскими полками и заставами. Сагиб-Гирей решил прорываться, надеясь на прибывшую с ним турецкую артиллерию. Под прикрытием пушечного огня татары стали переправляться через реку, но прибытие новых русских полков вынудило крымского хана прекратить наступление и отойти в «станы свои».

Русская позиция на Оке еще более укрепилась после прибытия на «Берег» в ночь с 30 на 31 июля 1541 года большого «наряда» – крупнокалиберных пушек, каждая из которых носила собственное название. На следующее утро Сагиб-Гирей, не решаясь начинать чреватое гибелью всей армии сражение, отступил от Оки, решив изменить направление удара. Его войска двинулись на Пронск. Не сумев овладеть этим городом, хан ушел в степь. Тогда-то один из татарских «царевичей» решил разграбить одоевские места. Против него выступил из Одоева князь Владимир Иванович Воротынский, как было отмечено в Воскресенской летописью – «с своею братьею», то есть Михаилом и Александром Воротынскими и «многих татар побиша». Вернувшись из этого похода, только захваченных языков они прислали в Москву 45 человек.[698]

Отличившись в сражении с крымскими татарами Михаил Иванович Воротынский стал нести воеводскую службу в полках, стоявших в пограничных городах. В 1544 году он в чине калужского наместника был вторым воеводой базировавшегося в этом городе Большого полка (при первом воеводе – князе Федоре Ивановиче Одоевском).[699] Потом уже довелось Воротынскому послужить и на другой опасной границе – казанском рубеже. Дважды полковым командиром русских ратей участвовал в походах на Среднюю Волгу. Служба его проходила успешно, и в 1551 году Воротынский получил почетный чин «царского слуги». В следующем 1552 году воеводе довелось сыграть заметную роль в покорении Казанского ханства.

Нарушив договор с Москвой, новый казанский царь Едигер-Мухаммед возобновил нападения на приграничные русские земли. Это переполнило чашу терпения Ивана IV, собравшего огромное войско для решающего удара по врагу. В походе на Казань участвовал и Михаил Воротынский, который фактически командовал Большим полком, официально числясь лишь вторым воеводой этого полка. После начала осады города именно ему было поручено руководить осадными работами перед Арскими и Царевыми воротами. Татары всячески мешали установке туров, устраивая постоянные вылазки. Во время ожесточенных сентябрьских боев под стенами Казани Михаил Иванович, отражая очередную вылазку неприятеля, был ранен саблей в лицо, однако продолжал руководить сражением и смог отбросить врага (в этом бою у туров был ранен и другой русский воевода, Петр Морозов). Руководство штурмом города также легло на плечи князя Воротынского. Подозревая, что татары узнали о подкопах, проведенных русскими «розмыслами» (военными инженерами) под стены города, воевода настоял на немедленном взрыве заложенных под городские стены пороховых мин и последующей общей атаке Казани. На рассвете 2 октября 1552 года мины были взорваны, через образовавшиеся проломы в татарскую крепость ворвались русские войска. Однако бои за город затянулись. Только благодаря вводу новых свежих сил сопротивление врага удалось сломить. Все время Михаил Иванович находился в гуще боя. После падения татарской столицы он первым сообщил царю о победе. Летописец сохранил рассказ об этом – обращаясь к Ивану IV воевода сказал: «Радуйся, благочестивый самодержец! Твоим мужеством и счастием победа свершилась: Казань наша, царь ее в твоих руках, народ истреблен или в плену. Несметные богатства собраны. Что прикажешь». «Славить Всевышняго» – ответил воеводе царь Иван Грозный.[700] По другой версии, с победой царя поздравил князь Владимир Андреевич Старицкий.[701] Конечно же, победа свершилась в основном «мужеством и счастием» самого Воротынского и его боевых товарищей, но так уж принято было в то время – вся слава становилась достоянием государя, благодарили и Всевышнего; в поражениях винились, как правило, военачальники, непосредственно руководившие разбитыми полками или не оказавшие помощь им. Впрочем, хулить царя в данном случае не стоит. Иван Васильевич отдал должное своему воеводе. По государеву соизволению именно ему было поручено водрузить на Царских воротах покоренной Казани православный крест. Вскоре Воротынский стал ближним боярином государя.

В дальнейшем Михаил Иванович участвовал в войнах с крымскими и ногайскими татарами, в январе 1558 года разбил в степи войско царевича Мухаммед-Гирея и преследовал его до реки Оскол. В 1562 году на южные «украины» Московского государства напал хан Девлет-Гирей, войско которого выжгло посады и разорило окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова, Черни и Белёва. Активность врага едва не сорвала планы царя по овладению Полоцком. Князю Воротынскому и другим воеводам удалось вытеснить крымцев за русские рубежи, но не разгромить (удачные действия воевод Федора Татева и Василия Бутурлина не могли изменить картины происходящего в целом). По-видимому, царь посчитал, что опасный прорыв татарской конницы в этом году связан с таящейся вокруг изменой. Подтверждение тому он видел в бегстве за рубеж окольничего Богдана Хлызнева-Колычева, и возвращении на польскую службу предводителя запорожских казаков – князя Дмитрия Вишневецкого. Репрессии не заставили себя ждать. 15 сентября 1562 году в числе некоторых других видных князей и бояр в опалу попали братья Михаил и Александр Воротынские. Они были отозваны с южной границы и арестованы, их вотчины царь «взял на себя» (конфисковал). Михаила Ивановича с женой и детьми заточили в тюрьму Кирилло-Белозерского монастыря, а его брата сослали в город Галич.[702] И хотя содержание заслуженного воеводы оказалось на этот раз нестрогим, все необходимое ему и его людям в достатке отпускалось из казны, но даже золотая клетка все же оставалаь клеткой…

Только в мае 1566 года, благодаря заступничеству митрополита Афанасия, Иван Грозный простил князя Воротынского и пожаловал чином боярина.

Вскоре богатейший военный опыт Михаила Ивановича вновь был востребован в борьбе с татарами. Лучшие русские войска участвовали в Ливонской войне, пользуясь этим сильные крымские отряды тревожили южные рубежи Руси. Особенно опасная обстановка сложилась в 1570 году. В мае орда хана Девлет-Гирея выступила в поход. Движение крымских войск не осталось незамеченным. Путивльский наместник Петр Татев прислал в Москву с сообщением о готовящемся нападении обнаружившего врага «донецкого сторожа» А. Алексеева, но тот лишь ненамного опередил татар, вторгшихся в Рязанскую землю. Приграничный край подвергся страшному опустошению. Часть неприятельских разъездных отрядов («загонов») проникла и в Каширский уезд. В этот грозный час Михаил Иванович Воротынский находился сначала в Серпухове, а затем в Коломне. Вскоре русским воеводам – князю Д. И. Хворостинину и Ф. Львову – 21 мая 1570 года за Зарайском удалось разгромить один из татарских «загонов» и освободить многих пленников, но опасность повторных крымских нападений сохранялась до конца лета – начала осени 1570 года.

Обстановка на границе оставалась очень напряженной. Русские разведчики сообщали, что в степи «стоят люди многие крымские», а от табунов их «прыск и ржание великое», что участились нападения татар на пограничных сторожей, писали и о других приготовлениях «крымских людей» к походу на Русь. Сообщения становились все тревожнее. Некоторые разведчики приносили вести, что видели огромное 30-тысячное татарское войско, идущее к границе 30 дорогами. Дважды в это лето царь выдвигал на «берег» новые подкрепления, сам выезжал туда «искати прямого дела» с врагом. Но крымского нападения не произошло. Тревога, поднятая паническими сообщениями дозорных, улеглась только после приезда из Путивля в Серпухов станичного головы Сумороцкого. Он сообщил царю, что проехал всю степь до устья Айдара, но не обнаружил ни одной татарской сакмы (степных следов). Выявившиеся недостатки в организации станичной и сторожевой службы встревожили русское командование и вынудили его принять должные меры.

1 января 1571 года Иван Грозный назначил Воротынского руководить обороной всего южного рубежа.[703] Чтобы успешнее отражать татарские набеги, требовалось полностью изменить систему обороны этого участка границы. Дабы раз и навсегда решить проблему охраны рубежей, князь собрал в Москву знатоков «польских служб». На основе полученных от них сведений подчиненные Воротынскому дьяки составили подробные «росписи» с обозначением расположения сторожевых постов и разъездов, описания действий защитников границы в случае опасности. Так появился знаменитый Боярский приговор о сторожевой и станичной службе (1571 года), на долгие годы определивший порядок организации охраны и обороны южных и юго-восточных границ страны. К сожалению, реализация разработанной в приговоре Воротынского оборонительной программы потребовала времени, которого враг дать не пожелал.

В том же 1571 году произошло нашествие на Москву 40-тысячного крымского войска хана Девлет-Гирея. Первоначально он собирался ограничиться набегом на козельские земли и повел войско к верховьям Оки. Форсировав реку через Быстрый брод, татарская армия стала продвигаться к Болхову и Козельску. Но на «Злынском поле» хан принял предложение одного из перебежчиков, белевского сына боярского Кудеяра Тишенкова, идти к Москве. Изменник сообщил, что царское войско находится у Серпухова и обещал хану провести крымское войско через неохраняемые «перелазы» (броды) в верховьях реки Жиздры – там, где еще не ходило крымское войско. Этот обходной маневр стал для русских воевод полной неожиданностью. В середине мая 1571 года 40-тысячная татарская армия в районе Перемышля перешла Жиздру и начала обходить расположение стоявшего под Серпуховым опричного войска с тыла, двигаясь в направлении Москвы. Внезапной атакой противник разгромил отряд царского кошевого воеводы Я. Ф. Волынского. Только тогда Иван IV узнал о прорыве вражеского войска и приближении татар к его стану. Опасаясь за свою жизнь, царь ушел мимо Москвы в Ростов.

Земские же воеводы, получив сообщение о начавшемся вторжении, быстрым маршем двинулись из Коломны к Москве, стараясь опередить направлявшуюся туда крымскую армию. 23 мая русские войска подошли к столице, всего лишь на один день опередив спешившие туда же орды Девлет-Гирея. Город в тяжелом бою удалось отстоять. В числе немногих земских воевод, защищавших столицу, был со своим Передовым полком и Михаил Иванович Воротынский. Затем он попытался организовать преследование уходившего в южные степи неприятеля, но из-за малочисленности своего отряда не смог помешать татарам увести в Крым всех захваченных полоняников и уничтожить лежавший на пути орды город Каширу.

Тяжелый урок на время образумил царя, опасавшегося, что крымский хан повторит нападение. Во главе объединенной земской и опричной армии был поставлен боярин и воевода князь Михаил Воротынский, который стал готовить полки к решающей битве.[704] Она грянула уже в 1572 году. В шедшем целую неделю (с 26 июля по 3 августа) сражении у Серпухова и Молодей, в 45 верстах от Москвы, русские войска под командованием М. И. Воротынского и Д. И. Хворостинина нанесли тяжелое поражение 120-тысячной армии крымского хана. В плен попал татарский военачальник Дивей-мурза, погибли сыновья Девлет-Гирея и ногайский мурза Теребердей. Спасаясь от преследования, сам хан вынужден был спешно бежать от гнавших его московских воевод. Стараясь оторваться от погони, Девлет-Гирей выставил несколько заслонов, которые были уничтожены Воротынским. Из огромной армии, перешедшей в июле 1572 года русскую границу, в Крым вернулось лишь около 20 тысяч человек. Однако Михаил Воротынский недолго грелся в лучах славы – в 1573 году по ложному доносу одного из слуг он был арестован и подвергнут пыткам, от которых вскоре и умер.

Справедливости ради следует отметить, что не все историки обнаруживают у Воротынского значительный полководческий талант. Приведем в качестве примера, отзыв Д. М. Володихина, назвавшего Михаила Ивановича «медлительно-стойким воеводой» и отметившего, что тот «одолевал неприятеля мужество стойкостью», но южные рубежи России «оборонял небезупречно». И все же признавшего – «не самый расторопный» Воротынский «был, может быть самым твердым в прямом бою с татарами». И критика, и комплимент.[705]

6. Князь Дмитрий Иванович Хворостинин

Не любивший Михаила Ивановича Воротынского и опасавшийся его, царь Иван Грозный отличал и жаловал другого своего воеводу – Дмитрия Ивановича Хворостинина (?–1591). Государь даже взял его в опричнину и, по-видимому, не пожалел об этом. Хорошо известен похвальный отзыв об этом военачальнике, сделанный Д. Флетчером: «муж, наиболее употребляемый в военное время».[706]

Отпрыск самой младшей ветви ярославского княжеского рода, Хворостинин родился, по подсчетам Д. М. Володихина, между 1535 и 1540 годами.[707] Службу Дмитрий Иванович начал в звании стольника, командовал отрядами дворянской конницы. Первое значительное назначение он получил в 1558 году, став воеводой в Шацке. После чего «годовал» (наместничал) в Нижнем Новгороде (1559/1560).[708] Затем Хворостинин вместе с князем Василием Михайловичем Глинским из захваченного русскими войсками Алыста (Мариенбурга) ходил к Тарвасу, таким образом участвуя в событиях начального этапа Ливонской войны.[709] В 1563 году назначенный вместе с князем М. В. Глинским воеводой для похода против литовцев, он бился во время взятия Полоцка. Битва за этот город была трудной и отчаянной. Отличился в ней и Дмитрий Хворостинин, которому удалось отразить вылазку врага и одним из первых ворваться в город. В 1564 году, будучи воеводой в Зарайске, он сумел одержать блестящую победу над крымцами, возвращавшимися с добычей из-под Калуги Враг был разбит, пленные – освобождены.[710] В 1566 году, когда войско крымского хана прорвалось к Болхову, направленные против татар воеводы Петр Михайлович Щенятев и Иван Андреевич Шуйский из-за местнического спора едва не провалили порученное дело. На помощь Болхову пришлось идти рати, возглавляемой опричными воеводами – Андреем Телятевским, Дмитрием и Андреем Хворостиниными.[711] Узнав о приближении свежих русских сил, 9 октября 1565 года Девлет-Гирей ушел из-под Болхова. За этот поход Дмитрий Иванович получил в награду от царя «золотой» – наградную монету, использовавшуюся в качестве медали.[712] Еще одно опасное крымское нападение произошло в 1570 году. Приграничный край подвергся страшному опустошению. Часть татарских «загонов» проникла в Каширский уезд, где Д. И. Хворостинину и Ф. Львову 21 мая 1570 года за Зарайском удалось разгромить один из «загонов» и освободить многих пленников.

Громкую славу принесла Хворостину Молодинская битва, в ходе которой он командовал Передовым полком из состава выдвинутой к окским переправам армии князя Михаила Ивановича Воротынского. Однако в ночь на 27 июля 1572 года ногайский отряд мурзы Теребердея, шедший в авангарде крымских войск, подошел к Оке и стремительным ударом сбил русскую заставу, прикрывавшую «Сенькин перевоз». Находившиеся здесь 200 детей боярских отступили, а татары стали разрушать укрепления на московской стороне реки. Другой неприятельский отряд, которым командовал Дивей-мурза, овладел окским «перелазом» рядом с устьем реки Протвы, «против Дракина». Несмотря на захват второго плацдарма, главные силы татарской армии начали переправляться через «Сенькин брод». Русские воеводы, находившиеся в Кашире (Сторожевой полк Ивана Петровича Шуйского и Василия Ивановича Умного-Колычева) и Тарусе (полк Правой руки Никиты Романовича Одоевского и Федора Васильевича Шереметева) не успели прикрыть эти переправы и помешать сосредоточению врага для решающего броска к Москве.

В ночь на 28 июля 1572 года, прорвавшаяся через окский рубеж армия Девлет-Гирея по серпуховской дороге двинулась к Москве. В этот роковой час самым решительным образом действовали два воеводы – Воротынский и Хворостинин. Находившийся под командованием последнего Большой полк, оставив позиции под Серпуховом, двинулся к Москве вслед за крымской армией, отрезая ей пути отступления. С флангов от Калуги, наперерез татарам шли Передовой полк Хворостинина, от Каширы – Сторожевой полк И. П. Шуйского и В. И. Умного-Колычева.

30 июля за рекой Пахрой, у деревни Молоди, в 45 верстах от Москвы, Передовой полк Д. И. Хворостинина настиг арьергардные отряды армии Девлет-Гирея и разгромил их. Встревоженный ударом русской конницы, крымский хан остановил наступление и начал отвод войск из-за Пахры. Пока же он направил против войск Хворостинина находившийся при нем 12-тысячный отряд, вступивший в сражение с русскими дворянскими сотнями. Умело маневрирующий Передовой полк, отступая, подвел противника под удар подошедшего к месту боев Большого полка, укрепившего позиции спешно поставленным «гуляй-городом». Начавшееся небольшими стычками столкновение у Молодей перерастало в большое сражение, от исхода которого зависела судьба всей войны.

Под прикрытием ружейного и артиллерийского огня засевших в «гуляй-городе» стрельцов и немецких наемников, дворянские конные сотни контратаковали татар, затем отходили за линию щитовых укреплений и вновь устремлялись на врага. Во время одной из атак суздальский сын боярский И. Ш. Алалыкин пленил татарского военачальника Дивея-мурзу. Тогда же погиб ногайский мурза Теребердей. Вскоре сражение начало стихать, возобновившись через два дня, в течение которых происходили короткие столкновения конных разъездов. Получив известие о шедших к русским воеводам подкреплениях, Девлет-Гирей решил использовать последний шанс и повел войска в решительную атаку. 2 августа крымская армия штурмовала «гуляй-город», оборону которого возглавил воевода Хворостинин, стремясь разгромить русских и отбить Дивея-мурзу. Во время ожесточенного сражения под стенами деревянной крепости Большой полк под командованием М. И. Воротынского смог обойти неприятельскую армию, нанеся мощный удар с тыла. Одновременно противник был атакован находившимися в «гуляй-городе» отрядами русской и наемной немецкой пехоты. Эту атаку возглавил лично Хворостинин. Понеся огромные потери, враг обратился в бегство, преследуемый русской конницей.

Дальнейшие победы Хворостинина над крымскими татарами в 1570, 1572 годах и, особенно в 1574 году, когда он разбил сильный вражеский отряд под Воскресенском, принесли Дмитрию Ивановичу положение второго воеводы большого полка в Ливонском походе. Во время этой кампании в 1578 году Хворостинин взял город Оберпален, занятый после бегства изменившего русскому царю короля Магнуса[713] сильным шведским гарнизоном. Затем, не сумев занять город Венден из-за местничества находившихся под его командованием воевод, вынужден был прекратить наступление, но в следующем году разбил литовско-ливонские войска около Ржев, а весной 1581 года, «по пути из Можайска в Литву», выжег и опустошил все попутные посады, деревни и окрестности городов Дубровны, Орши, Шклова, Могилева и Радомля.

Тем временем в решающее наступление против русских перешли шведы, занявшие почти все крепости в Прибалтике. Закрепившись в Нарве и Ивангороде, они вновь вторглись в русские пределы и захватили пограничные крепости Ям (28 сентября 1581 года) и Копорье (14 октября) с их уездами. Однако в феврале 1582 года противника ждала первая крупная неудача. Передовой полк русской рати под командованием окольничего князя Д. И. Хворостинина и думного дворянина М. А. Безнина у села Лямицы в Водской пятине атаковал начавшие новое наступление шведские войска. Потерпев поражение, противник, вынужден был поспешно отойти в Нарву. Развить этот успех русским воеводам не удалось. По требованию польского гонца П. Визгерда Иван Грозный вернул двинутые к Нарве войска в Новгород. Но пора громких успехов шведов миновала. Несмотря на все усилия, им так и не удалось захватить хорошо укрепленный Орешек. Вскоре начались мирные переговоры, 10 августа 1583 года представителями Московского государства и Швеции, съехавшимися на реке Плюссе, было заключено перемирие на 3 года, считая от Петрова дня (29 июня) 1583 года. Так закончилась длившаяся 25 лет Ливонская война, обескровившая Русскую землю.

В 1583–1584 годах Дмитрий Иванович командовал войсками, усмирявшими взбунтовавшихся луговых черемисов и казанских татар, тогда же пожалован в бояре и назначен государевым наместником в Рязани (1585 год) с поручением охранять всю южную украинскую линию от ордынских набегов. Благодаря распорядительности Хворостинина были успешно отражены вражеские набеги 1585, 1586 и 1587 годов.

Вскоре его опыт и полководческий дар понадобились на другом опасном рубеже. В 1589 году в очередной раз обострились русско-шведские отношения. Дело явно шло к войне. Хворостинин встретил известие о ее начале в Новгороде, где собирались назначенные идти в зимний поход московские войска. Дмитрий Иванович был назначен воеводой Передового полка, шедшего во главе всей армии, ведомой царем Федором Ивановичем и его шурином, Борисом Федоровичем Годуновым.

В конце января 1590 года полк Хворостинина подошел к принадлежавшей тогда шведам бывшей русской крепости Ивангород и, обнаружив стоявшее около Нарвы 4-тысячное шведское войско под начальством генерала Густава Банера, атаковал его. В бою шведы потерпели тяжелое поражение и отошли к городу Раковору (Раквере). Оставшаяся без прикрытия Нарва была осаждена подошедшей русской армией. С трудом отразив несколько штурмов, возглавлявший оборону крепости штатгальтер Г. Х. Горн вынужден был начать мирные переговоры с московскими послами, которые заняли твердую позицию, требуя от противоположной стороны уступки захваченных в прошлую войну «государевых вотчин»: Ругодива (русское название Нарвы), Ивангорода, Копорья и Корелы (Ям русские войска к тому времени уже заняли и его судьба на переговорах даже не обсуждалась). Однако приближение весны сделало русских сговорчивее, и они согласились ограничиться передачей на московскую сторону трех городов: Яма, Ивангорода и Копорья. 25 февраля 1590 года в русском лагере близ Нарвы (у Ивангорода) сроком на 1 год было подписано предварительное перемирие, согласно которому России передавались указанные выше города. Шведский король Юхан III не признал этого соглашения, и военные действия вскоре возобновились. Однако Дмитрий Иванович Хворостинин в них уже не участвовал. 7 августа 1591 года знаменитый воевода умер, перед смертью приняв монашеский постриг под именем Дионисия.

7. Дьяк Иван Григорьевич Выродков

В военной истории России имя дьяка Иван Григорьевич Выродков (?–1568) занимает одно из самых почетных мест. Прославился он не ратными подвигами, а смелыми инженерными решениями, в неменьшей степени способствовавшими победе над врагами Отечества. Заслуги его, бесспорные и признанные, перечисленны во многих научных трудах. Тем не менее, обойти это имя в работе, посвященной выдающимся военным деятелям XVI, нельзя.

В источниках Иван Григорьевич Выродков упоминается с 1538 года (как посланник к одному из ногайских мирз), однако его талант раскрылся лишь в середине XVI века, когда московское правительство стало готовить завоевание Казанского ханства. В 1540-х годах в русской восточной политике наметился существенный перелом. Окончание эпохи боярского правления положило конец колебаниям Москвы в отношении Волжской Татарии. Причина крылась в поведении хана Сафа-Гирея, упорно цеплявшегося за союз с Крымом и постоянно нарушавшего мирные соглашения с Россией, и казанских князей, обогащавшихся за счет набегов на приграничные русские земли. Игнорировать враждебные действия татар и мириться с ними в Москве уже не могли. В те годы определяющее влияние на политику Русского государства оказывал митрополит Макарий, инициатор многих предприятий шестнадцатилетнего Ивана IV, в 1547 году, принявшего бразды правления. Постепенно в окружении митрополита и молодого царя вызревала идея силового подчинения Казанского царства России как единственного средства прекращения татарских вторжений на свои восточные земли.

Выродков участвовал в зимних походах на Казань, предпринятых в начале царствования Ивана Грозного.[714] Он состоял при «наряде» и в одном из боев, по-видимому, был ранен «варварской стрелой. Об этом известно по упоминанию о чудесном излечении от мощей преподобного Макария Желтоводского «Ивана, по прозванию Выродков, человека знатного рода, почтенного от царя воеводским чином».[715]

Походы на Казань, предпринятые в 1547–1550-х годах, закончились неудачей. Причина их скрывалась в невозможности наладить правильное снабжение войск, вынужденных действовать на вражеской территории, вдали от своих городов. С целью исправления ситуации было решено в будущем 1551 году в устье реки Свияги, на Круглой горе, в 20 верстах от Казани, построить новую большую крепость. Превратив ее в крупную базу, русские войска могли контролировать все правобережье («Горную сторону») Волги и ближние подступы к Казани. Основной набор стен и башен, а также жилых помещений и двух храмов будущей твердыни, зимой 1550–1551 годов заготовили на Верхней Волге, в Углицком уезде, в вотчине князей Ушатых – недалеко от города Мышкина. Надзирал за строительством государев дьяк Выродков, которому предстояло не только изготовить крепость, но затем, в разобранном виде, доставить ее к устью Свияги, как можно быстрей поставив город над волжской кручей, о чем сообщил автор Пискаревского летописца: «не стерпя царь и великий князь козанские тотары измену, посылает дияка Ивана Выродкова на Волгу, в Углецкой уезд, в Ушатых вотчину, церкви и городы рубити».[716]

Иван Григорьевич блестяще справился с возложенной на него задачей. Огромный речной караван вышел в путь в апреле, а подошел к Круглой горе только в конце мая 1551 года, доставив детали стен, 7 башен и других зданий будущего города. Крепость, построенная за четыре недели – 28 дней, была наречена «во царское имя» Ивангородом Свияжским (Свияжском) и стала русским форпостом в Казанском ханстве. Возведение сильной цитадели в сердце татарского государства продемонстрировало силу Москвы, способствовало началу перехода на русскую сторону всей Горной части Казанской земли, в том числе и ряда поволжских народов – чувашей и черемисов-марийцев.

Вторым этапом борьбы с татарами стал поход 1552 года. В начавшейся осаде Казани дьяк Иван Выродков также сыграл выдающуюся роль. 19 августа русская армия, окружив хорошо укрепленный город, приступила к подготовке к штурму. Повсеместно рубили туры – передвижные башни из бревен. Ими окружили крепость, все ближе и ближе передвигая ко рву. Между башнями под руководством Выродкова ратные люди сооружали из бревен тын – забор из острых кольев. Перед тыном и турами рыли окопы. Однако первые попытки русских взять Казань штурмом были отбиты. Татары обрушили на русских стрельцов град ядер, пуль и стрел, бросали камни, бревна, обливали штурмующих кипящей водой и смолой. Татарское конное войско из ближайшего леса по сигналу из города (зеленое знамя, поднятое на одной из башен) нападало на московские войска с тыла. Одновременно с этой атакой из Казани выходили отряды татар и тоже устремлялись на русских, которые отбивали вылазки татар, но прорваться в крепость так и не смогли. Судьбу Казани решили военные инженеры – «розмыслы», предложившие ряд новых способов осадной борьбы. Выродков также не остался в стороне. В двух верстах от города по его чертежам была построена подвижная башня высотой в 6 саженей (13 м),[717] которую на бревнах-катках прикатили к крепости и поставили между Арскими и Царевыми воротами. Размещенные на ней 10 пушек и 50 пищалей обстреливали город «аки с небес», нанося защитникам Казани огромный урон. Не обошлось, по-видимому, без участия Выродкова и при сооружении подкопов, с помощью которых пороховыми минами были взорваны стены Казани. Отмечая заслуги государева дьяка, летописец назвал его «хитрец, градоздавец и делатель».

В дальнейшем Выродков продолжал строить крепости. В 1557 году, в самый канун Ливонской войны, царь поручил ему возвести город и порт в устье реки Наровы. Об этом сообщает краткая запись в РК: «…Велено быть на Наровском устье у моря поставити город, а воеводы были князь Дмитрей Семенович Шестунов да Петр Петров сын Головин, а город делал Иван Выротков».[718] Завершив это строительство, Иван Григорьевич отправляется в Галич – ставить крепость в этом городе.

Видимо, знания и опыт Выродкова стали определяющими при назначении его воеводой в Астрахань, где также велось большое крепостное строительство. Вскоре укрепления в устье Волги были возведены. Новый город поставили в 1558 году на западной оконечности острова Белого (Заячьего), у впадения в нее реки Кутума.[719]

В 1563 году, во время зимнего Полоцкого похода Ивана Грозного, Выродков командовал посошной ратью, обеспечивающей действие русской осадной артиллерии.[720] После взятия Полоцка Иван Григорьевич участвовал в сражении на реке Уле, когда было разгромлено войско князя Петра Ивановича Шуйского, но сумел спастись. А его байдана (доспех) стала литовским трофеем.[721] Вскоре после завоевания Полоцка, Выродков стал разрядным дьяком, но в начале опричной грозы по доносу некоего Митьки Нелидова «Турунтаева человека» (слуги князя И. И. Турунтая Пронского)[722] Выродков был казнен (6 июля 1568 года), как и некоторые другие заподозренные царем русские воеводы. Вскоре после расправы над ним и его близкими опричники убили и боярина Ивана Ивановича Турунтая Пронского (1569 год). Старого воеводу то ли утопили, то ли забили палками. Оба они (и Турунтай Пронский и Выродков), по-видимому, были сторонниками Владимира Андреевича Старицкого, за что и пострадали.

8. Князь Иван Петрович Шуйский

Князь Иван Петрович Шуйский (вторая половина 1550-х годов – 1587) – один из наиболее известных русских воевод последнего периода Ливонской войны. Родился он, как предполагают биографы, во второй половине 1550-х годов и был сыном воеводы Петра Ивановича Шуйского, взявшего в 1563 году Полоцк, но в 1564 году погибшего в сражении на реке Уле. При подготовке Полоцкого похода Иван Петрович получил свое первое служебное назначение. Молодой Шуйский попал в число довереннейших людей, которым приказали «за государем ездити» – выполнять своего рода адьютантсткие поручения.[723] То было время, полное ярких и примечательных событий, которые не могли обойти и нашего героя, чьи родичи всегда находились в числе самых видных государевых воевод. Под ударами Москвы рухнули Казанское и Астраханское ханства, признала власть царя Ивана IV Грозного Ногайская Орда, на восточных, южных, западных рубежах строились новые крепости, прикрывая границы, русские рати бились с крымцами, литовцами, ливонскими немцами и шведами. В такой кипучей обстановке быстро мужали молодые воеводы, их заслуги ценились по достоинству и щедро награждались.

Подобно другим выходцам из родовитых семейств, Иван Шуйский вскоре получил воеводские назначения в городах и полках, прикрывавших южные границы страны.[724] Ему довелось испить горькую чашу поражения 1571 года, когда крымской коннице удалось прорваться к Москве и сжечь ее. Помешать врагу командовавший Полком левой руки воевода Шуйский не смог. Но уже следующим летом 1572 года он участвовал в знаменитом сражении с татарами при Молодях. В этой кровопролитной битве крымская орда была наголову разбита войсками выдающегося полководца Михаила Ивановича Воротынского. В Молодинском сражении воевода Шуйский командовал Сторожевым полком русской рати,[725] первым приняв бой с подошедшей к Сенькину броду крымской армии. Остановить ее Иван Петрович не мог, но ненадолго задержал неприятеля и отошел на соединение с главными силами.[726] Затем, уже у Молодей, враг был разбит при деятельном участии полка князя Шуйского. Именно его воины пленили видного татарского полководца Дивей-мурзу («А Дивея взяли в Сторожевом полку у князя Ивана Шуйсково»).[727]

Уже спустя несколько месяцев после Молодинской победы, в конце 1572 – начале 1573 года, Иван Петрович участвовал в походе на ливонский город Пайду (Вейсенштейн). На этот раз он командовал Сторожевым полком русской рати. После взятия Пайды князь Шуйский с другими воеводами ходил «в войну под немецкие городы»,[728] участвовал в других военных кампаниях.

В опричнину Иван Петрович не попал, но в числе земских бояр оказался далеко не последним. Бывавшие тогда при дворе приезжие иноземцы именовали Шуйского «человеком с большими достоинствами и заслугами». Приметив распорядительного боярина и удачливого военачальника, царь Иван Грозный в 1575 году пожаловал его почетной должностью дворового воеводы.

Звездный час Ивана Петровича Шуйского наступил в 1580 году, когда тот стал псковским наместником. Вскоре воеводе пришлось вступить в прославившее его имя противоборство с одним из лучших европейских полководцев того времени – польским королем Стефаном Баторием. В 1581 году, во время третьего похода нового правителя Речи Посполитой на Русь, Псков был осажден. До этого сильным и жестким натиском король овладел Полоцком и Великими Луками. По преданию, узнав о скором приходе опасного врага, Шуйский дал Ивану Грозному клятву на кресте не сдавать город, пока жив, взяв такую же клятву со всех защитников Пскова. Готовясь встретить врага, воевода очень грамотно распределил бывшие в его распоряжении войска по всей линии городских укреплений, имевшей протяженность около 10 верст. По словам биографа князя Шуйского, Д. М. Володихина, «Иван Петрович сделал несколько гроссмейстерских «ходов» задолго до начала штурма. Он многое предвидел и ко многому готовился, может быть, к удивлению псковичей, которым каменные стены их города казались непреодолимо мощными. Шуйский велел им делать рвы, создавать насыпи за каменными укреплениями и ставить пушки за линией стен».[729]

Город Псков имел тогда несколько линий укреплений – Кром, Довмонтов город, Середний город и Окольный город. Внешняя стена Окольного города насчитывала 37 башен и 48 ворот. Западная часть Пскова выходила к реке Великой, поэтому только здесь стены города были деревянными, со всех других сторон – каменными. Но Иван Шуйский, учитывая печальный опыт потери Полоцка, Сокола, Великих Лук, других русских крепостей, старался сделать все возможное и невозможное для отражения нового вражеского удара. Накануне осады Пскова старые крепости дополнили постройкой целого ряда новых фортификационных сооружений. Снаружи и внутри стен были возведены дополнительные бревенчатые башни, а также сооружены широкие башенные платформы – раскаты, предназначенные для установки крупнокалиберных орудий. Постройка добавочных башен устранила главный изъян старых укреплений – недостаточную фланковую оборону. Стены новых наружных башен прикрыли дерном, предохранявшим их от широко используемых врагом зажигательных ядер, сделали в них большое количество бойниц.

В подготовившемся к борьбе городе под командованием Ивана Шуйского находилось около 16 тысяч человек, но в их число входило 12 тысяч вооруженных жителей Пскова, его ближних и дальних пригородов. На стенах установили пушки. Явное превосходство русского гарнизона Пскова в артиллерии, особенно наличие двух больших орудий – «Барса» и «Трескотухи», стрелявших на дистанцию более версты, сыграло в защите города-крепости решающую роль. У поляков во время боев за Псков не оказалось ни одной равной им пушки.

Вскоре пришел час испытаний, показавший своевременность действий Ивана Шуйского. 18 августа 1581 года польское войско, разбив на берегах реки Черехи отряд русской конницы, вышло на ближние подступы к Пскову. Над городом поплыл тревожный звон осадного колокола. Времени терять было нельзя, поэтому русские воеводы велели зажечь предместья, а его жителям уходить за городские стены. Вскоре показались враги. Подойдя к Пскову, поляки остановились на расстоянии трех пушечных выстрелов от крепостных стен, но на немедленный штурм хорошо укрепленной крепости не решились.[730] Когда же они начали разбивать лагерь, то «государевы же бояре и воеводы не велели стрелять по шатрам днем, но все орудия для этого велели днем приготовить. Когда же были поставлены многие шатры и наступила ночь, приблизительно часу в третьем, повелели ударить по ним из больших орудий. Наутро же не увидели ни одного шатра, и, как рассказывали языки, многие знатные паны были тут убиты.

Узнав об этом, король побежал назад к реке Черехе и там стал лагерем за великими и высокими горами на Промежице».[731]

Лишь спустя неделю, 26 августа, поляки вновь попытались подойти к городским укреплениям, но были отогнаны орудийным огнем с псковских стен и башен.

Убедившись в прочности русской обороны и высокой эффективности действий воевод, Баторий приказал своим войскам начать траншейные работы. Он собирался приблизить осадную артиллерию к укреплениям Пскова и разрушить их. Штурмовать мощную крепость Баторий решил с южной стороны Окольного города, где находились Покровская и Свинская (Свинорская, иногда Свинусская) башни. В непосредственной близости от них осаждающими были заложены шанцы. Работы закончились в ночь с 4 на 5 сентября 1581 года. Установив батарею из 20 орудий, противник начал бомбардировку псковских укреплений, длившуюся два дня. В результате непрерывного артиллерийского обстрела Покровская и Свинская башни были полуразрушены, в стене между ними образовался большой пролом. Стало ясно, что именно здесь противник попытается ворваться в город. Поэтому командовать обороной данного участка Шуйский поставил самого надежного из своих помощников, князя Андрея Ивановича Хворостинина. Впрочем, и воевода «ревностно трудился здесь».

Штурм крепости польский король назначил на 8 сентября 1581 года. Накануне началась бомбардировка Окольного города. Неприятельские артиллеристы добились успеха. Они «разбили двадцать четыре сажени городской стены до земли, и Покровскую башню всю до земли сбили, и у Угловой башни разрушили весь охаб – до земли, и половину Свиной башни сбили до земли, и стены городские разбили местами на шестьдесят девять саженей. Все это разбили и городскую стену во многих местах проломили».[732]

В штурме участвовали лучшие войска Батория. Несмотря на значительные разрушения русских укреплений, находившихся на направлении вражеской атаки, штурмовые колонны были встречены сильным заградительным огнем. С большим трудом наемная польская, венгерская и немецкая пехота смогли овладеть сильно пострадавшими при бомбардировке Покровской и Свиной (Свинорской) башнями, однако продвинуться дальше или закрепиться в захваченных стрельницах противнику не удалось. Путь в город преграждала деревянная стена с несколькими рядами бойниц, через которые псковичи в упор расстреливали неприятельских солдат.

Говоря о мужестве защитников Пскова, Рейнгольд Гейденштейн особо подчеркивает и умелое командование русского воеводы: «в то время, как наши были задержаны при взятии стен, Иван Шуйский разъезжал тут и там на раненом коне; он своими угрозами, просьбами, наконец, даже слезами, и с другой стороны епископ, выставляя мощи и иконы, успели остановить бегство и ужас своих. Враги сперва стали стрелять в наших из пушек и бросать камни.».[733] Продвижение польских солдат было остановлено.

Город был спасен, но две башни остались в руках противника. Необходимо было выбить его из них. Вскоре защитники города смогли разрушить занятые неприятельскими солдатами верхние ярусы Свиной башни. Для этого понадобилось сделать один единственный выстрел из «великой пушки» «Барс», установленной на Похвальском раскате. Затем, подкатив под основание полуразрушенной башни, где еще оставались ожидавшие подхода подкреплений враги бочки с порохом, псковичи взорвали ее. Но противник упорно оборонялся во второй башне. Между тем «уже близился вечер, а литовские воины все еще сидели в Покровской башне и стреляли в город по христианам. Государевы же бояре и воеводы вновь бога на помощь призвали, и христианский бросили клич, и в едином порыве все, мужчины и женщины, бросились на оставшихся в Покровской башне литовцев, вооружившись кто чем, как бог надоумил: одни из ручниц стреляли, другие камнями литву побивали; одни поливали их кипятком, другие зажигали факелы и метали их в литовцев, и по-разному их уничтожали. Под Покровскую башню подложили порох и подожгли его, и так с божьей помощью всех оставшихся в Покровской башне литовцев уничтожили…».[734]

Чудом уцелевшие при этих мощных взрывах польские и венгерские солдаты оставили захваченный участок стены и бежали в свои шанцы. Во время штурма атакующие, по русским данным, потеряли до 5 тыс. человек убитыми. По собственным сведениям, у неприятеля насчитывалось убитыми только поляков 500 человек, а, кроме того, «много немцев и венгров, очень многие получили раны от каменьев, кольев и топоров».[735] Ощутимыми оказались и потери защитников Пскова: погибло 863 человека и ранено 1623 человека. Разрушенные в ходе бомбардировки и штурма городские укрепления восстановили и усилили дополнительными защитными сооружениями – прочной деревянной стеной и рвом с частоколом из заостренных дубовых кольев.

Несмотря на тяжелую неудачу, поляки не стали снимать осаду города. Установив у Мирожского монастыря, на левом берегу реки Великой, в Завеличье тяжелые орудия, противник 24 октября начал обстрел Пскова калеными ядрами. Однако защитники города оказались готовыми к этой угрозе. Они быстро потушили начавшиеся в крепости пожары, при этом отвечая огнем на огонь.

Всего, как давно уже подсчитано историками, осенью и зимой 1581/1582 годов поляки 31 раз поднимались на штурм русской твердыни, но встречали отпор псковского гарнизона.[736] Каждый раз с большими потерями неприятельские солдаты откатывались назад, теряя веру в мнившийся им ранее быстрым успех. Разного рода военные хитрости также были безуспешны. Во время самых необычных вражеских атак псковичи отчаянно сопротивлялись и неизменно побеждали. Так, решив, что самым слабым местом в обороне Пскова является его стена, выходящая к реке Великой, противник именно здесь решил нанести очередной удар. Вот как об этом рассказал автор «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков»: «28 октября со стороны реки Великой под городскую стену пробрались литовские гайдуки, градоемцы и каменотесы и, закрывшись специально сделанными щитами, начали подсекать кирками и всякими орудиями для разбивания камня каменную стену от Покровской угловой башни и до водяных Покровских ворот, чтобы вся стена, подсеченная, упала в реку Великую. А деревянную стену, что построена для укрепления рядом с каменной, хотели зажечь. В то же время из-за реки Великой по народу, стоящему у городской стены, решили стрелять из орудий, и так надеялись окончательно взять город.

Государевы же бояре и воеводы, увидев такой над городом умысел, против замыслов литвы для обороны города со своей стороны повелевают зажженное смоляное тряпье на литву и на щиты их метать, чтобы от огня щиты их загорались, а сами они от удушливого дыма из-под стены выбегали или же там сгорали. Литовские же воины, понуждаемые силой, все это терпели и стояли, упорно и настойчиво подсекая стену.

Государевы же бояре и воеводы повелели провертеть сквозь деревянную и каменную стены частые бойницы и из тех бойниц стрелять по подсекающим из ручниц и копьями их колоть. Кроме того, лили на них горячую смолу, деготь и кипяток, зажженный просмоленный лен на них кидали, и кувшины с порохом в них бросали. Те литовские гайдуки, что надежно укрылись, продолжали долбить стену; другие же, охваченные огнем и дымом, не в силах терпеть, стремглав выбегали из-под стены. Чтобы ни одному из этих проворных литовских гайдуков не дать убежать, были расставлены опытные псковские стрельцы с длинными самопалами. Некоторые же литовские градоемцы так глубоко продолбили стену, что уже и без щита могли ее подсекать, и ни горячей водой, ни огнем пылающим их нельзя было выжить, но и против этих, особенно смелых, благомудрые государевы бояре и воеводы с мудрыми христианскими первосоветниками придумали для спасения города следующее: повелели навязать на шесты длинные кнуты, к их концам привязать железные палки с острыми крюками. И этими кнутами, спустив их с города за стену, стегали литовских камнетесов и теми палками и острыми крюками извлекали литву, как ястребы клювами утят из кустов на заводи; железные крюки на кнутах цеплялись за одежду и тело литовских хвастливых градоемцев и выдергивали их из-под стены; стрельцы же, как белые кречеты набрасываются на сладкую добычу, из ручниц тела их клевали и литве убегать никоим образом не давали».[737]

Понеся большие потери, противник прекратил штурм и отступил.

Военные неудачи польской армии усугублялись наступившими холодами, болезнями, трудностями, связанными со снабжением войск провиантом и боеприпасами. Последнюю попытку взять город противник предпринял в начале ноября, после новой 5-дневной бомбардировки Пскова. Городская стена была во многих местах разрушена и не представляла серьезной преграды для атакующих. Но поляков, перешедших по льду замерзшую реку Великую, встретил настолько плотный огонь, что они вынуждены были остановиться, а затем отойти обратно.

Не удались врагу попытки разрушить укрепления Пскова с помощью пороховых мин. Псковичи узнали об этом от перебежчика, служившего у поляков бывшего полоцкого стрельца Игнаша.[738] Были устроены специальные колодцы – «слухи», служившие для определения направления и глубины подземных работ противника. С их помощью было найдено место и направление неприятельских подземных галерей. Большинство тайных подкопов поляков обнаружили, два самых опасных псковичи взорвали с помощью подведенных под них встречных ходов (23 сентября была взорвана первая галерея, 27 сентября – вторая), остальные либо завалились сами, либо были брошены поляками.

Раздосадованный неудачей гетман Ян Замойский предпринял попытку погубить воеводу Шуйского, которого он справедливо считал душой русской обороны. 9 января из королевского лагеря был доставлен в Псков «велик ларец», присланный Ивану Петровичу якобы от решившегося перебежать к русским «королевского дворянина Гансумеллера» (Ганса Меллера). В присланной тогда же грамоте содержалась обращенная к Шуйскому просьба лично посмотреть на содержимое ларца. Там находились 24 заряженных порохом и пулями ружейных ствола (самопала), которые должны были при неосторожном вскрытии ящика разрядиться во все стороны. Кроме того, «поверх их (заряженных стволов. – В. В.) было насыпано с пуд пороха, взведенные же замки самопалов были соединены ремнем с запором ларца, стоило только дотронуться до него, как спускались курки взведенных самопалов, высекая огонь, поджигая порох». К счастью, хитроумный замысел врага был разгадан. Ларец удалось раскрыть, избежав воспламенения «самопального замка» – зарядного устройства.[739] Впрочем, упоминающий об этом случае автор Пискаревского летописца полагал, что спастись воеводе удалось случайно (взрывной механизм не сработал) – «в то же время осадное был над воеводы искус вражей: некий пан. И прислал к воеводам ларец, а сказался, что его казна, а сам хочет выехати тотчас на государево имя. И воеводы взяли. А у нево привязан ремешик мал. И воеводы стали думати: какой то ларец и что в нем? И стали тянути за ремешик, и порвали, и велели добыта замочника, кому отмыкати, и отомкнули. И в нем полно зелия и пищалок маленьких. А тот ремешик приведен к спуском санапальным. И, по божий милости порвался, и тем Бог избавил от такия великия беды бояр и воевод».[740]

Героическая оборона Пскова и неудача всех, даже самых изощренных, планов овладеть им вынудили польского короля ускорить переговоры о мире с Россией. 15 января 1582 года между Московским государством и Речью Посполитой (Польско-Литовским королевством) в деревне Киверова Гора, близ Запольского Яма, было заключено десятилетнее перемирие. 4 февраля, исполненяя условия соглашения, последние отряды Батория ушли из-под Пскова.

После окончания войны Иван Петрович пользовался большим уважением и почетом у царя и среди простого народа. По завещанию покойного Ивана Васильевича воевода вошел в состав регентского совета при его сыне и наследнике Федоре Ивановиче. Во время венчания нового государя на царство князь Шуйский получил звание наместника Псковского и все доходы со спасенного им города – награду, какую до него не получал ни один боярин.[741] Однако торжество князя длилось недолго и завешилось падением и гибелью. К этому привело соперничество Шуйских, одного из знатнейших в Московском государстве родов, со стремительно вознесшимся к вершинам власти шурином царя Федора, боярином Борисом Федоровичем Годуновым. Воспользовавшись содействием митрополита Дионисия, Шуйские и их сторонники (И. Ф. Мстиславский, Колычевы, Воротынские) попытались развести Федора Ивановича с его женой Ириной Годуновой, стремясь таким образом свергнуть всесильного правителя. На их беду, царь, искренне любивший супругу, оказался верен своему союзу с ней. К тому же Ирина Федоровна очень вовремя заберемнела. И хотя родившаяся царевна Федосья умерла в младенчестве, но Борис Годунов удержался у власти и вскоре нашел удобный повод расправиться с обидчиками. Одним из первых пострадал Иван Петрович Шуйский. Ему, явно с провокационной целью, было поручено разобрать местнический спор печатника (бывшего опричника) Романа Васильевича Алферьева с Федором Даниловичем Лошаковым-Колычевым. Сразу после рассмотрения дела Шуйского обвинили в вынесении несправедливого приговора в пользу своего родственника Колычева и сослали в Кирилло-Белозерский монастырь. Но воевода не смирился. Как полагает Д. М. Володихин, Шуйский стал ссылаться со старицей Прасковьей, вдовой царевича Ивана Ивановича. Это и определило его участь. 16 ноября 1588 года находящегося в заточении Ивана Петровича отравили угарным газом («удушили дымом»).[742] В Пискаревском летописце отмечено, что князь Шуйский умер «нужною» (насильственной) смертью – синоним современного обозначения политического убийства.[743] Организатор этой расправы – князь И. С. Туренин[744] – действовал явно по приказу Бориса Годунова. Правитель не ограничился устранением главного врага. Были уничтожены и его единомышленники – вскоре после убийства Ивана Шуйского люди Годунова лишили жизни Андрея Шуйского, Александра, Михаила и Василия Романовых, опала постигла членов семей Колычевых и Татевых.[745]

9. Бутурлин Иван Михайлович

Русский полководец и государственный деятель, окольничий Иван Михайлович Бутурлин (погиб в 1605 году) был участником Ливонской войны и военных действий против крымских татар, но голову сложил на далеком Кавказе, где на рубеже XVI и XVII веков пытались закрепиться воеводы московского царя.

Впервые имя Бутурлина появляется в разрядных книгах в 1566 году. Иван Михайлович был отправлен в Псков с наградными золотыми монетами к вернувшемуся из успешного похода войску, которым командовал его дядя Василий Андреевич Бутурлин.[746]

В 1574 году, находясь на воеводстве в городе Донкове, Иван Михайлович вместе с тульским воеводой, князем Петром Васильевичем Серебряным, принял участие в разгроме крымских татар и ногаев в битве у урочища Печерниковы Дубравы. С 1576 года Бутурлин – на воеводстве в городе Новосиле. Он был участником затяжной Ливонской войны, неоднократно отличался в походах против литовцев и поляков. Но прославился Иван Михайлович осенью 1580 года, когда литовские отряды попытались начать наступление на смоленском направлении. Вскоре после падения Великих Лук, из Орши к Днепру выступил 9-тысячный отряд оршанского старосты Филона Кмиты, провозглашенного при дворе короля Стефана Батория «воеводой смоленским». Он намеревался сжечь смоленские посады, а затем пройти по смоленским, дорогобужским и белевским волостям и соединиться с польским королем, после взятия Великих Лук ожидавшим результатов Смоленского похода Кмиты. В октябре 1580 года неприятельский отряд подошел к деревне Настасьино, находившейся в 7 верстах от Смоленска и «учал ставитца» там лагерем. Внезапно противника атаковали полки И. М. Бутурлина и других русских воевод. Под их натиском польско-литовское войско было «сбито с станов» и отступило к обозу, где и укрепилось. По-видимому, надежды удержаться у Филона Кмиты не было, так как той же ночью он покинул лагерь и начал отступление. Действуя энергично и настойчиво, Бутурлин организовал преследование уходящего неприятеля. Отряды врага были настигнуты в 40 верстах от Смоленска, на Спасских Лугах. Русские полки вновь атаковали литовское войско и нанесли ему полное поражение. В разрядной записи о результатах сражения отмечено: «да Филона побили и наряд и знамена поимали, а взяли десять пушак да пятьдесят затинных пищалей и шатры поимали, да триста восмьдесят языков и кош весь взяли».[747]

К сожалению, эта первая после многих неудач последнего этапа Ливонской войны победа русского оружия уже не могла переломить ход военных действий. Но разбивший неприятельское войско и изгнавший остатки врагов из Смоленской земли воевода Бутурлин защитил свой город и его окрестности от разорения польско-литовским отрядами. В следующем году воевода участвовал в разгроме литовцев у Шклова и победителем возвратился с большой добычей и пленными в Новгород. За этот подвиг Бутурлина награждили золотым и послали на воеводство в Дорогобуж, но скоро отправили с ратью в Ржев, где собиралась 15-тысячная рать воеводы Михаила Катырева-Ростовского. Во Ржеве Иван Михайлович принял под начало Полк правой руки. Действовать так русское командование вынуждали вести о готовящемся новом нашествии польского короля Стефана Батория. Войско Катырева-Ростовского и Бутурлина должно было прикрыть возможное движение на Новгород. Основные силы во главе с Катыревым-Ростовский встали в Яжелбицах, а полк Бутурлина – на реке Мшаге. Когда же выяснилось, что поляки подступили к Пскову, воеводы отошли от Яжелбиц и Мшаги на соединение с главными силами к Новгороду.[748]

После окончания военных действий на западных границах отважного Бутурлина перевели воеводой на южные рубежи страны. Там Иван Михайлович вновь отличился, участвуя в подавлении восстания черемисов в Казанской земле. В 1585 году по указу царя Федора Ивановича ему было сказано окольничество. Разрядные книги сообщают, что во время татарского набега 1592 года на южное пограничье Бутурлин ходил из Ливен в погоню за отрядами крымских царевичей Фети-Гирея и Бахты-Гирея, но догнать их не смог.

В 1604 году воеводу Бутурлина во главе 7-тысячного войска по просьбе грузинского царя Александра направили в Дагестан. В селении Тарки он начал строить главную крепость, еще одну – на р. Тузлук, перекрыв дороги, ведущие в Дербент, а также в Шемаху и Баку. Успехи русских встревожили все окрестные народы, и Бутурлин был осажден в Тарках турецким войском и отрядами дагестанских горцев. Заключив соглашение с противником о гарантиях свободного прохода к русским границам, Иван Михайлович Бутурлин с товарищем, Осипом Тимофеевичем Плещеевым, сдали туркам Тарки, однако в степи русское войско было уничтожено кумыками. В этом бою погиб не только сам воевода, но и находившийся при нем сын Федор. Другой сын Бутурлина, Василий Граня, впоследствии стал таким же отважным воеводой и прославился, командуя при Василии Шуйском Сторожевым полком в войске князя Куракина, с которым в 1608 году разбил поляков Александра Лисовского на Москве-реке у Медвежьего Брода.

Иван Михайлович Бутурлин – последний из прославленных воевод царя Ивана Васильевича. Из их числа сознательно убран печально известный князь Андрей Курбский, воинская слава которого во многом является следствием восхваления и пруведичения собственных заслуг. Об этом достаточно подробно пишет в его жизнеописании петербургский историк А. И. Филюшкин.[749]

Заключение

Первая попытка сделать Россию великой державой была предпринята царем Иваном Грозным в далеком уже XVI столетии. Она оказалась неудачной и принесла стране неисчислимые беды, в конечном итоге породившие «многомятежное» Смутное время. Столь неудачный старт к великорусскому величию проистекал из нескольких причин, внешнеполитических и внутренних. Оказалось, что никто в Европе, особенно в соседствующих в Московией странах, не хотел ее превращения в могучее и процветающее государство. Похоже, этого не желали или опасались и многие русские бояре. В своих претензиях к своим советникам – «если бы не ваше злобесное сопротивление, то, с Божьей помощью, уже вся Германия была бы за Православными»[750] – Иван Грозный был, возможно, прав, но он сам оказался повинен в двух серьезных ошибках, повлиявших на исход начавшейся битвы за новую Великую Россию.

Одна, хотя и не фатальная, ошибка была связана с прямым уничтожением ряда видных военачальников и командиров, организаторов обороны страны: Данилы Адашева, Александра Горбатого-Шуйского, Михаила Воротынского, Никиты Одоевского, Ивана Турунтая Пронского, Ивана Выродкова, того же Алексея Басманова. Да, их заменили не менее яркие и прославленные деятели: Дмитрий и Андрей Хворостинины, герой Псковской обороны Иван Шуйский, Иван Бутурлин. Но знающих и умелых полководцев много не бывает. Особенно в то время, когда враг раз за разом продолжает штурмовать рубежи страны. Причем почти по всему периметру границ. А учитывая гибель видных воевод (Петра Шуйского, Бориса Шеина, Ивана Меньшого Шереметева, Василия Воронцова, Василия Сицкого и др.), проблема стала действительно острой.

Вторая ошибка царя стала непоправимой. Решив начать завоевание Прибалтики и сопредельных стран, он не обеспечил должной безопасности южных границ. Тем самым Иван IV обрек свою страну на многолетнюю войну на два фронта, которая могла закончиться только поражением.

В результате были попусту растрачены огромные ресурсы, накопленные многими поколениями русских людей. Государство запустело и оказалось, как было сказано выше, обречено на испытание Смутой в начале XVII века.

Но полученный при Иване Грозном страшный урок не пропал даром. Спустя полтора столетия Петр I воспользовался бесценным опытом предшественника. Первый император довершил то, что не удалось первому царю – обезопасив южные рубежи, он «ногою твердой стал при море», к которому так упорно рвался со своими ратями царь Иван Васильевич.

Сокращения

ААЭ (Акты археографической экспедиции) – Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской Академии наук

АЗР – Акты Западной России

АЕ – Археографический ежегодник

АИ – Акты исторические

АМГ – Акты Московского государства

ВЖ – Военный журнал, издаваемый Военно-учебным комитетом (журнал)

ВИ – Вопросы истории (журнал)

ГВНП – Грамоты Великого Новгорода и Пскова

ДАИ – Дополнения к Актам Историческим.

ЖМНП – Журнал министерства народного просвещения

ИА – Исторический архив (журнал)

ИВ – Исторический вестник (журнал)

ИЗ – Исторические записки (научное периодическое издание)

КИ – Казанская история

КСИА – Краткие сообщения Института археологии АН СССР

ЛОИИ – Ленинградское отделение Института истории АН СССР

МИА – Материалы и исследования по археологии археологии АН СССР

ОИДР – Общество истории и древностей российских.

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. То же – ОР ГБЛ.

ПКМГ – Писцовые книги Московского государства

Прибалтийский сборник – Рюссов Б. Литовская хроника // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края.

ПЛ – Псковские летописи.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей

РГАДА – Российский государственный архив древних актов.

РИБ – Русская историческая библиотека

РИЖ – Русский исторический журнал

РК – Разрядные книги

СГГД – Собрание государственных грамот и договоров

СИМАИМ – Сборник исследований и материалов Артиллерийского исторического музея Красной Армии.

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских

LM – Lietuvos Metrika.

Литература

1. Абрамович Г. В. Дворянское войско в царствование Ивана IV // Россия на путях централизации. М., 1982.

2. Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991.

3. Аксенова Г. В., Волков В. А. Иллюстрированная хроника России. М., 2002.

4. Аксенова Г. В., Волков В. А. Русские полководцы. М., 2004.

5. Акты западной России. Т. 3. СПб., 1848.

6. Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией. Т. 1. СПб., 1841.

7. Акты Московского государства, изданные Императорской академией наук. Т. 1. Разрядный приказ. Московский стол. 1571–1634. СПб., 1890; Т. 2. Разрядный приказ. Московский стол. 1635–1659. СПб., 1894.

8. Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные ген. – майором А. А. Лишиным. Т. 1. Новочеркасск, 1891.

9. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской Академии наук. Т. 1. СПб., 1836.

10. Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. Т. 1.

11. Александров Д. Н., Володихин Д. М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв. М., 1994.

12. Алишев С. Х. Историческая судбьа народов Среднего Поволжья XVI–XIX вв. М., 1990.

13. Альшиц Д. Н. Начало самодержавия в России. Л., 1988.

14. Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. / Ред. Л. Н. Рубинштейн. Л., 1937.

15. Аннинский С. А. Рассуждение о делах Московии Франческо Тьеполо // Исторический архив. Т. 3. М.; Л., 1940.

16. Артемов В. В. Русские полководцы. М., 2002.

17. Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944.

18. Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. М., 1952.

19. Бахрушин С. В. Иван Грозный. Научные труды. Т. 2. М., 1954.

20. Бахрушин С. В. «Избранная рада» Ивана Грозного // ИЗ. Т. 15. М., 1945.

21. Бахтин А. Г. XV–XVI вв. в истории Марийского края. Йошкар-Ола, 1998.

22. Беляев И. Д. О сторожевой, станичной и полковой службе на полской украине Московского государства до царя Алексея Михайловича. М., 1846.

23. Библиотека литературы Древней Руси. Т. 13: XVI век. СПб., 2005.

24. Богданов А. П. Опальные воеводы. М., 2008.

25. Богдановский М. Инженерно-исторический очерк осады Казани в 1552 г. // Инженерный журнал. 1898. № 8.

26. Богоявленский С. К. Вооружение русских войск в XVI–XVII в. // ИЗ. 1938. Т. 4.

27. Бодер Д. И. Все войны России. М., 2001.

28. Боплан Г. Описание Украйны. СПб. 1832.

29. Борисов Н. С. Русские полководцы XIII–XVI вв. М., 1993.

30. Боровиков С. В. Дмитрий Хворостинин и Михаил Воротынский и их роль в истории военного искусства России в XVI в. // Ярославский педагогический вестник. 2012. Т. 1 Вып. 3.

31. Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. СПб., 1877. Ч. 1. С. 125–126.

32. Буганов В. И. Грамота ливенскому воеводе И. О. Полеву 1595 г. (Из истории организации сторожевой и станичной службы на юге России в конце XVI в. // Зап. ОР ГБЛ. Вып. 20. М., 1958.

33. Буганов В. И. Документы о Ливонской войне // АЕ за 1960. М., 1961.

34. Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г. // ИА. 1959. № 4.

35. Буганов В. И. Повесть о победе над крымскими татарами в 1572 году // Археографический ежегодник за 1961 год. М., 1962.

36. Буганов В. И., Бурдей Г. Д. Преславная победа // ВИ. 1972. № 8

37. Бурдей Г. Д. Молодинская битва 1572 г. // Уч. зап. Института славяноведения. Т. 26. М., 1963.

38. Бурдей Г. Д. Русско-турецкая война 1569 г. Саратов, 1962.

39. Буров В. А., Скопин В. В. О времени строительства крепости Соловецкого монастыря и ее зодчем монахе Трифоне // Памятники русской архитектуры и монументального искусства. М., 1985.

40. Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962.

41. Великие государственные деятели России. М., 1996.

42. Великие Луки. Исторические очерки. Л., 1976.

43. Вержбовский Ф. Ф. Викентий Лаурео и его неизданные донесения кардиналу Комскому. Варшава, 1887.

44. Вернадский Г. В. Московское царство. Ч.1. Тверь, М, 1997.

45. Вернер И. И. О времени и причинах образования московских приказов. Вып. 1. М., 1907.

46. Веселовский С. Б. Исследование по истории опричнины. М., 1963.

47. Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947.

48. Виппер Р. Ю. Иван Грозный. М.; Л., 1944

49. Волков В. А. Войны и войска Московского государства. М., 2004.

50. Волков В. А. Войны Московской Руси конца XV–XVI вв. М., 2001.

51. Волков В. А. Русская рать: богатыри, витязи и воеводы. М., 2005.

52. Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009.

53. Володихин Д. М. Иван Грозный. Бич Божий. М., 2006.

54. Володихин Д. М. Иван Шуйский. М., 2012.

55. Володихин Д. М. Малюта Скуратов. М., 2012.

56. Володихин Д. М. Опричнина и «псы государевы». М., 2010.

57. Володихин Д. М. Социальный состав русского воеводского корпуса при Иване IV. М., 2011.

58. Воскресенская летопись. – ПСРЛ. Т. 8. М., 2001.

59. Гамель И. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении. М., 1826.

60. Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. СПб., 1889.

61. Гнатовский Н. И., Шорин. П. А. История развития отечественного стрелкового оружия. М., 1959.

62. Голубцов Н. К истории города Колы Архангельской губернии // Известия Архангельского общества изучения русского Севера. 1911. № 1.

63. Горсей Д. Записки о России. XVI – начало XVII вв. М., 1990.

64. Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Ред. С. Н. Валк. М.; Л., 1949.

65. Гращенков А. В. Надгробная плита ливонского рыцаря Бернта фон Белля // История и реставрация памятников Московского Кремля. М. 1989.

66. Гуковский М. А. Сообщение о России московского посла в Милан // Труды ЛОИИ. Вып. 5. М.; Л., 1963.

67. Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение в XVI–XVII в. // Труды ГИМ. Вып. ХХ. М., 1948.

68. Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. Краткий определитель русского боевого оружия XI–XIX в. М., 1953.

69. Дербов Л. А. К истории падения Ливонского ордена // Уч. зап. Саратовского гос. ун-та. Т. 17. Саратов, 1947.

70. Десятни и Тысячная книга XVI в. в обработке В. Н. Сторожева // Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. Кн. 8. М., 1891.

71. Десятни Московского уезда 7086 и 7094 гг. // ЧОИДР. 1911. Кн. 1.

72. Димитриев В. Д. Документы по истории народов Среднего Поволжья XVI – начала XVII в. // Уч. зап. НИИ Чувашской АССР. 1963. Т. 22.

73. Димитриев В. Д. Из истории городов Чувашии второй половины XVI – начала XVII в. // Уч. зап. НИИ Чувашской АССР. 1965. Т. 39.

74. Дневники Второго похода Стефана Батория на Россию (1580) Яна Зборовского и Луки Дзялынского. М., 1897.

75. Документы Ливонской войны. (подлинное делопроизводство приказов и воевод) 1571–1580 гг. // Памятники истории Восточной Европы. (Monumena Historica Res Gestas Europae Orientalis Illustrantia). Том 3. Москва-Варшава, 1998.

76. Документы о сражении при Молодях в 1572 г. // ИА. 1959. № 4.

77. Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. I. СПб., 1846.

78. Допрос царем Иоанном Грозным русских пленников, вышедших из Крыма // ЧОИДР. 1912. Кн. 2. Смесь.

79. Древняя Российская вивлиофика. Ч. 12. М., 1789.

80. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.

81. Епифанов П. П. Войско и военная организация // Очерки русской культуры XVI в. Ч. 1. М., 1977.

82. Епифанов П. П. Оружие и снаряжение // Очерки русской культуры XVI в. Ч. 1. М.,1977.

83. Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. Воронеж, 1991.

84. Зайцев И. В. Астраханское ханство. М., 2006.

85. Законодательные акты Русского государства втор. пол. XVI – перв. пол. XVII вв. Тексты. Л., 1986.

86. Зимин А. А. В канун грозных потрясений. Предпосылки Первой крестьянской войны в России. М., 1986.

87. Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.

88. Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. Очерки социально-экономической и политической истории России середины XVI в. М., 1960.

89. Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. М., 1982.

90. Знаменский М. С. Чувашский мыс. Тобольск, 1891.

91. Иловайский Д. И. Иван Грозный и Стефан Баторий в борьбе за Ливонию // ИВ. 1889. Т. 35. № 2.

92. Иловайский Д. И. Начало Руси. М., 1996.

93. Иловайский Д. И. Царская Русь. М., 1996.

94. Иоанн Грозный. Антология / Сост. М. Н. Любомудров. М., 2004. («История в лицах и фактах»).

95. Кабардино-русские отношения в XVI–XVIII вв. Т. 1. М., 1957.

96. Казанская история. М.; Л., 1954.

97. Каменцева Е. И. Хронология. М. 1967.

98. Карамзин Н. М. История госудрства Российского. Т. 8–9. СПб., 1819.

99. Каргалов В. В. Московские воеводы XVI–XVII вв. М., 2002.

100. Каргалов В. В. На границах Руси стоять крепко! Великая Русь и Дикое поле. Противостояние XIII–XVIII вв. М., 1998.

101. Каштанов С. М. Известие о Засечном приказе XVI в. // ВИ. 1968. № 7.

102. Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV в. Л., 1976.

103. Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984.

104. Кирюхин А. В. Дьяк Разрядного приказа. Документальное повествование о жизни и деяниях военного инженера дьяка Ивана Выродкова. М., 1991.

105. Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая дипломатические отношения Литвы в царствование короля Стефана Батория. Т. 1–2. М., 1843–1844.

106. Копия с письма присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // ЧОИДР. Кн. 3. 1847.

107. Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины // ВИ. 1967. № 5.

108. Королюк В. Д. Ливонская война. М., 1954.

109. Костомаров Н. И. Ливонская война. Ч. 1. СПб., 1864.

110. Костомаров Н. И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного // Костомаров Н. И. Собр. соч. Кн. 5. Т. 13. СПб., 1905.

111. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 1–3. М., 1990.

112. Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1884.

113. Коялович М. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. СПб., 1867.

114. Красинский Г. Покорение Сибири и Иван Грозный // ВИ. № 3. 1947.

115. Красовский В. Э. Трехсот-пятидесятилетие города Алатыря. Симбирск, 1902.

116. Кром М. М. «Вдовствующее царство»: политический кризис в России 30–40-х годов XVI в. М., 2010.

117. Куприянов В. Н., Копсова Т. П., Агишева И. Н. Свияжск. Казань, 2005.

118. Курбский А. М. История о великом князе Московском // РИБ. Т. 31. СПб., 1914.

119. Курдин Ю. А. Под стягом Всемилостивейшего Спаса (к 450-летию Казанского похода Ивана Грозного). Арзамас, 2003.

120. Курукин И. В. К изучению источнников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981.

121. Кушева Е. Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией. Вторая половина XVI – 30-е гг. XVII в. М., 1963.

122. Кушева Е. Н. О местах первоначального расселения гребенских казаков // Историческая география России XVIII М., 1981. Ч. 2.

123. Кушева Е. Н. Политика Русского государства на Северном Кавказе в 1552–1572 гг. // ИЗ. 1950. Кн. 34.

124. Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. 1. СПб, 1858.

125. Лебедянская А. П. Очерки по истории пушечного производства в Московской Руси // СИМАИМ. Вып. 1. Л.;М., 1940.

126. Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись // ПСРЛ. Т. 29. М., 1965.

127. Ливонский поход царя Иоанна Васильевича Грозного в 1577 и 1578 гг. // ВЖ. 1852. № 1.

128. Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. СПб., 1888.

129. Лобанов-Ростовский. Русская родословная книга. Т. 1–2. СПб., 1895.

130. Лобин А. Н. Пвлин и Волк, Собака и Лисица //Родина. 2004. № 12.

131. Львовская летопись // ПСРЛ. Т. 20. М. 2004.

132. Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI в. СПб., 2000.

133. Макарий, иером. Сказание о жизни и чудесах преподобного Макария Желтоводского и Унженского чудотворца. Макарьев, 1997.

134. Марголин С. Л. Вооружение стрелецкого войска // Труды ГИМ. Вып. ХХ. М., 1948.

135. Марголин С. Л. Рец. на кн. А. В. Чернова «Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв.» // ВИ. 1955. № 4.

136. Маслов П. Д. Русское военное искусство второй половины XVI в. Диссертация на соиск. уч. степени канд. ист. наук. Харьков, 1954.

137. Материалы по истории Карелии XII–XVI в. / Под ред. В. Г. Геймана. Петрозаводск, 1941.

138. Мильчик М. И., Коляда М. И. Когда построена Ладожская крепость? // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). 1997.

139. Милюков П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). М., 1901.

140. Мининков Н. А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1681 г.). Ростов-на-Дону, 1998.

141. Мышковский Е. В. Соловецкая ручница // СИМАИМ. Вып. 4. Л., 1959.

142. На пути к регулярной армии России: От славянской дружины к постоянному войску. СПб, 2000.

143. Назаров В. Д. Басманов и его «людци» // Родина. 2004. № 12.

144. Никитин А. В. Оборонительные сооружения Засечной черты XVI–XVII вв. // МИА. № 44., М., 1955.

145. Никитин Н. И. Соратники Ермака после Сибирского взятия // Проблемы истории России. Вып 4. Екатеринбург, 2001.

146. Никоновская летопись // ПСРЛ. Т. 13. М., 2000.

147. Новицкий Г. А. Новые известия из истории дипломатической борьбы во время Ливонской войны // Вестник МГУ. Сер. 4. История. № 3. 1963.

148. Новицкий Г. А. Русско-шведские отношения в середине XVI в. и война 1554–1557 гг. // Вестник МГУ. Историко-филологическая серия. 1956. № 2.

149. Новодворский В. В. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой (1570–1582). СПб., 1904.

150. Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.; Л., 1948.

151. Овсянников О. В. Архангельский деревянный «город» XVI–

XVII вв. – форпост России в Беломорье // История и культура Архангельского севера (досоветский период). Вологда, 1986.

152. Отечественная артиллерия. 600 лет. / Ред. Г. Е. Передельский. М., 1986.

153. Очерки истории СССР. Конец XV – начало XVII / Ред. А. А. Зимин. М., 1955.

154. Павленко Н. И. К истории земских соборов XVI в. // ВИ. 1968. № 5.

155. Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992.

156. Паерле Г. Г. «Описание путешествия Ганса Георга Паерле, уроженца аугсбургского, с господами Андреасом Натаном и Бернгардом Манлихом младшим, из Кракова в Москву и из Москвы в Краков, с 19 марта 1606 года по 15 декабря 1608 года» // Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 2. СПб. 1859.

157. Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 10. СПб., 1971.

158. Памятники истории Восточной Европы. Т. VI. Радзивилловские акты. / Сост. М. М. Кром. М., Варшава, 2002.

159. Пенской В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2012.

160. Пенской В. В. От Нарвы до Феллина: очерки военной истории Ливонской войны 1558–1561 гг. Белгород, 2014.

161. Первая война России и Европы. «Неизвестная» Ливонская война // Родин. 2004. № 12.

162. Перевезенцев С. В. Царь Иван IV Грозный. М., 2005.

163. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / подг. текста Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыкова. Отв. ред. Д. С. Лихачев. Л., 1979.

164. Перхавко В. Б. По прозвищу Выродок // Родина. 2004. № 12.

165. Пиотровский Я. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков, 1882.

166. Письма И. Кобенцля о Московии // ЖМНП № 9. 1842. Отд. 2.

167. Письмо гетмана литовского Н. Радзивилла о победе при Уле. 1564 г. // ЧОИДР. 1847. Кн. 3. № 3. Отд. III.

168. Писцовые книги Московского государства / Ред. Н. В. Калачов. Ч. 1. Отд. 1–2. СПб., 1872–1877.

169. Платонов С. Ф. Иван Грозный. Пг., 1923.

170. Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве в XVI–XVII вв. М., 1995.

171. Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков //Волков В. А. Русская рать, богатыри, витязи и воеводы. М., 2005.

172. Попов А. Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронограф русской редакции. М., 1869.

173. Попов В. Е., Филюшкин А. Е. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana = Петербургские славянские и балканские исследования. 2009. № 1–2.

174. Послания Ивана Грозного. Л., 1951.

175. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // РИЖ. Пг. 1922. Кн. 8.

176. Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983.

177. Псковские летописи. Вып. 2 // ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. М., 2000.

178. Разин Е. А. История военного искусства. Т. 1–3. СПб., 1994.

179. Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966.

180. Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1977. Т. 1–2.

181. Разрядная книга 1550–1636 гг. М., 1975–1976. Т. 1–2.

182. Разрядная книга Полоцкого похода царя Ивана Васильевича 1563 г. // Витебская старина. Т. 4. Ч. 1. Витебск, 1885. № 3.

183. Рапопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества северовосточной и северо-западной Руси X–XV вв. // МИА. № 105. М.; Л., 1961

184. Родина. Российский исторический журнал. Специальный выпуск: XVI век. Сотворение России. 2004. № 12.

185. Родионов А. Н. Влияние военной реформы в системе комплектования войск Стефана Батория на окончание Ливонской войны // Боевое братство славян на защите мира: сб. науч. ст. / ГрГУ им. Я. Купалы; редкол.: С. А. Пивоварчик. Гродно, 2011.

186. Рождественский С. В. Служилое землевладение в Московском государстве XVI в. СПб., 1897.

187. Романов М. Ю. Стрельцы московские. М., 2004.

188. Российское законодательство Х—ХХ вв. Т. 2. Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М., 1985

189. Русская военная сила. Т. 1. М., 1897.

190. Русская историческая библиотека. Т. 31. СПб., 1914.

191. Русские акты Ревельского городского архива // РИБ. Т. 15. СПб., 1894.

192. Рюссов Б. Литовская хроника // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. 2–3. 1879–1880.

193. Рябневич В. Н. Нумизматика Беларуси. Минск, 1995.

194. «Скажите всем, что Русь всегда жива…». Ратные дела Отечества: Русь и юная Россия. МРоманов М. Ю. Стрельцы московские. М., 2004., 2004 (Военная история Государства Российского в 30-ти томах»).

195. Садиков П. А. Поход татар и турок на Астрахань // ИЗ. М., 1947. Кн. 22.

196. Сапунов А. П. Рисунки крепостей, построенных по повелению царя Ивана Грозного после завоевания Полоцка в 1563 г. с 6-ю рисунками // Полоцко-Витебская старина. Вып. 2. Витебск, 1912.

197. Сергеев В. И. К вопросу о походе в Сибирь дружины Ермака // ВИ. 1959. № 1.

198. Скопин В. В. На Соловецких островах. М., 1990.

199. Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1975.

200. Скрынников Р. Г. Опричный террор. Л., 1969.

201. Скрынников Р. Г. Россия после опричнины. Л., 1975.

202. Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1986.

203. Скрынников Р. Г. Царство террора: [Об опричнине Ивана Грозного]. СПб., 1992.

204. Смирнов Н. В. Ливонская война и города Ливонии // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. М., 2010.

205. Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 1. М., 1813.

206. Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 1–6. М., 1988–1991.

207. Солодкин Я. Г. «Ермаково взятие» Сибири. Загадки и решения. Нижневартовск, 2010.

208. Солодкин Я. Г. Князь П. И. Шуйский – герой и неудачник Ливонской войны // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. Сб-к научн. статей. М., 2010.

209. Спасский Г. Картина Сибири // Сибирский вестник. Ч. 1., 1818.

210. Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 1–8. М., 1994–1996.

211. Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1973.

212. Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962.

213. Тюленев В. А. Выборгский замок в конце XVI в. // КСИА. № 190. М., 1987.

214. Ушаков И. Ф. Кольская земля. Мурманск, 1972.

215. Ушаков И. Ф. Кольский острог (1583–1854). Военно-исторический очерк. Мурманск, 1960.

216. Ушаков И. Ф., Дащинский С. Н. Кола. Мурманск, 1983.

217. Филюшкин А. И. Андрей Курбский. М., 2008.

218. Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013.

219. Флетчер Д. О государстве русском. М., 2002.

220. Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 1999.

221. Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893.

222. Фоскарино М. Донесение о Московии второй половины XVI в. // Чтения в ОИДР. Кн. 1 (244). 1913.

223. Фруменков Г. Г. Соловецкий монастырь и оборона Беломорья в XVI–XIX вв. Архангельск, 1975.

224. Хованская О. Р. Осада и взятие Казани в 1552 г. Казань, 2010.

225. Холмогорская летопись; Двинской летописец // ПСРЛ. Т. 33. Л., 1977.

226. Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. М., 1980.

227. Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. М., 1991.

228. Худяков Ю. С. Кольчуга Ермака. Легенды и источники // Тюркские народы: Мат-лы V-го Сибир. симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 2002.

229. Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954.

230. Чумиков А. А. Объявление войны царем Иваном Васильевичем городу Ревелю // ЧОИДР. 1886. Кн. 4.

231. Шапошников Н. В. Heraldica: Исторический сборник. СПб. 1900. Т. 1.

232. Шапран А. А. Русские полководцы. Военная история России в ее главных действующих лицах. Екатеринбург, 2003.

233. Шаскольский И. П. Была ли Россия после Ливонской войны отрезана от Балтийского моря? // ИЗ. 1950. Т. 35.

234. Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Сб-к ст. Международные связи России до XVII в… М., 1961.

235. Шефов Н. А. Самые знаменитые войны и битвы России. М., 1999.

236. Шикман А. П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. М., 1997.

237. Шмидт С. О. Правительственная деятельность Адашева // Уч. зап. МГУ. Вып. 167. М., 1954.

238. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л., 1925.(Переизд. – Штаден Г. Записки о Московии. М., 2008).

239. Щербачев Ю. Н. Датский архив. М., 1894.

240. Эскин Ю. М. Местничество // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 г.: Энциклопедия. Т. 3. М., 2000.

241. Яковлев А. И. Засечная черта Московского государства в XVII в. Очерк из истории обороны южной окраины Московского государства. М., 1916.

242. Янушкевич А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы. 1558–1570. М., 2013.

243. Acta historica res gestas Poloniae illustrantic. T. XI. “Acta Stefani regis”. Krakow, 1887.

244. Bieneman F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livland in den Jahren 1558–1562. B. 1. Riga, 1865.

245. Horuborg E. Finland havdar. Stormakten Sverige – Finland. Helsingfors, Holdershildt, 1930.

246. Kotarski H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanskiej 1576–1582. Sprawy organisacyine. Cz. 3. Studia i materially do historii wojskowosci. T. XVII. Cz. II. Warszava, 1971.

247. Kronika Marcina Bielskiego. Księga VII. Warszawa, 1832.

248. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wazystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T 2. Warszawa, 1846.

249. Lietuvos Metrika. Kn. 7. (1553–1567). Vilnius, 1996.

250. The first voyage made by master Antonie Jenkinson, from the Citie of London toward the land of Russia, begun the twelfth of may, in the yeere 1557 // Haklut’s collection of the early voyages, travel and discoveries of the English nation. London, 1809. Vol. P. 354.

251. Filjushkin Alexander. Ivan the Terrible: A Military History. London, 2008.

Примечания

1

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 38.

2

РК 1475–1598 гг. С. 110; ПСРЛ. Т. 13. М., 2000. С. 149–150; ПСРЛ. Т. 29. М., 1965. С. 49.

3

РК 1475–1598 гг. С. 112–114; ПСРЛ. Т. 13. С. 155; ПСРЛ. Т. 29. С. 55.

4

ПСРЛ. Т. 13. С. 157.

5

ПСРЛ. Т. 29. С. 56.

6

РК 1475–1598 гг. С. 120.

7

Там же. С. 122.

8

ПСРЛ. Т. 13. С. 158–159.

9

Там же. С. 163.

10

Эти мероприятия русское правительство проводило в условиях нарастающей напряженности на южных рубежах, несомненно, связанной с военными действиями, которые русское государство вело против Казанского ханства. Так зимой 1550/1551 годов «на мещерские места и на Старую Рязань» пришли ногайские мурзы «со многыми людми». Против них были двинуты войска из Рязани (кн. П. М. Щенятев, кн. А. И. Воротыский), Зарайска (кн. Д. И. Пунков-Микулинский) и Елатьмы (кн. К. И. Курлятев), которые обратили противника в бегство. Отступающих ногайцев преследовали «казаки великого князя и до Волги их побивали» – ПСРЛ. Т. 13. С. 161. Об этом нападении упоминается и в разрядных записях. В них уточняется, что их Рязани в поход против ногайцев воеводы пошли 13 декабря 1550 г. Одновременно с ногайским нападением «на белевские места и на карачевское подлесье» напали крымские татары. Это вынудило правительство срочно перебросить к границе отряды из Мещовска, Серпейска и Мощина. – РК 1475–1598 гг. С. 130.

11

Нурадин – титул правителя правого (западного) крыла Ногайской Орды, младшего соправителя ее бия.

12

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. № 4. Л. 32–32 об.

13

ПСРЛ. Т. 13. С. 164.

14

РК 1475–1598 гг. С. 132.

15

Крепостные стены Свияжска протянулись на 1200 саж. По подсчетам П. П. Епифанова, прясла (участки стены между башнями) состояли из 420 городен; в крепости было 11 башен, 4 стрельницы и 6 ворот, стены и башни имели 2 яруса бойниц, предназначенных для ведения артиллерийского и ружейного огня. – Епифанов П. П. Оружие и снаряжение // Очерки русской культуры XVI в. Ч. 1. М.,1977. C. 324. Сейчас эти данные уточнены. Первоначально в новопостроенном городе было 7 башен. Крепостная стена Свияжска состояла из 563 городен. Из них 29 были «свияжские» городни – изготовленные уже в ходе постройки города из местных стройматериалов. Остальные 534 городни были «верховскими» – доставленными из-под Углича, с верховьев Волги – См.: Куприянов В. Н., Копсова Т. П., Агишева И. Н. Свияжск. Казань, 2005. С. 16, 62.

16

ПСРЛ. Т. 29. С. 63.

17

ПСРЛ. Т. 13. с. 167; ПСРЛ. Т. 29. С. 65–66. Русское правительство настойчиво уговаривало Шах-Али укрепить «город его людми русскыми» (ПСРЛ. Т. 13. С 173). Хан несколько увеличил численность русского гарнизона (во время последующего бегства из Казани его сопровождало 500 стрельцов (ПСРЛ. Т. 13. С. 174; ПСРЛ. Т. 29. С. 70)), но этого было явно недостаточно, чтобы держать под контролем большой город, население которого было враждебно настроено к новой власти, тесно связанной с Москвой.

18

Указанные 60 тысяч русских рабов были выданы русским воеводам в Свияжске и получили там «корм государев». Но многие бывшие пленники выходили из Казанской земли самостоятельно. Неучтенным остался «полон» вятский, пермский, устюжский, вологодский, муромский, мещерский, галицкий и костромской. – ПСРЛ. Т. 13. С. 169; ПСРЛ. Т. 29. С. 66. Тем не менее, пленные были выданы не все, о чем в сентябре 1551 года И. И. Хабаров и И. Г. Выродков сообщали в Москву.

19

Такое предложение уже в январе 1552 года. было высказано казанскими послами князем Нур-Али Костровым и Алемердином-азеем

20

ПСРЛ. Т. 13. С. 172–174; ПСРЛ. Т. 29. С. 68–70.

21

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. М., 1991. С. 143–144.

22

ПСРЛ. Т. 13. С. 188–190; ПСРЛ. Т. 29. С. 83–84; Курбский А. М. История о великом князе Московском // РИБ. Т. 31. Стлб. 175–176.

23

План кампании против Казани предусматривал, что выступившее из Москвы войско под командованием воевод Ивана Федоровича Мстиславского и Михаила Ивановича Воротынского, при котором находился и сам царь, должно было к 16 июня сосредоточиться в Коломне и там «ждати из Крыму вести». В случае получения «полных вестей» о том, что нападения крымских татар не последует, войску следовало идти на Казань немедленно. В случае отсутствия вестей воеводам предстояло стоять со своими полками в Коломне «до Петрова дни» (29 июня), а затем уже выступать в поход на Казань. – РК 1475–1598. С. 135. Нападение Девлет-Гирея на Тулу, произошедшее 22 июня 1552 года, было быстро отбито. Уже 1 июля «воеводы к государю на Коломну с тульского дела пришли и сказали государю, что царь (Девлет-Гирей – В. В.) пошел невозвратным путем». 3 июля сосредоточенные в Коломне русские полки выступают в поход к Мурому и дальше на Казань. Таким образом, ценою поражения под Тулой Девлет-Гирею удалось задержать одну из русских армий всего на 4 дня.

24

Красовский В. Э. Трехсот-пятидесятилетие города Алатыря. Симбирск, 1902. С. 3–4, 7.

25

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. 1. СПб., 1858. С. 178; Богдановский М. Инженерно-исторический очерк осады Казани в 1552 г. // Инженерный журнал. 1898. № 8. С. 1028–1030; Алишев С. Х. Историческая судбьа народов Среднего Поволжья XVI–XIX вв. М., 1990. С. 49–50.

26

ПСРЛ. Т. 13. С. 212; На пути к регулярной армии России: От славянской дружины к постоянному войску. СПб, 2000. С 117.

27

Маслов П. Д. Русское военное искусство второй половины XVI в. Диссертация на соиск. уч. степени канд. ист. наук. Харьков, 1954. С. 271.

28

ПСРЛ. Т. 6. С. 307; КИ. С. 131–133; РИБ. Т. 31. Стлб. 183. В составе татарской конницы действовал небольшой 2-тысячный ногайский отряд. Накануне похода русское правительство сумело щедрыми дарами отвлечь ногайских мурз от поддержки атакованного Москвой Казанского ханства (РГАДА Ф. 127. Кн. 3. Л. 137; Кн. 4. Л. 77). Помимо этих войск на Галицкой дороге действовали разрозненные черемисские отряды, в которых А. Г. Бахтин видит третью группировку казанских войск, противостоящих московской армии. – Бахтин А. Г. XV–XVI вв. в истории Марийского края. Йошкар-Ола, 1998. С. 127.

29

ПСРЛ. Т. 13. С. 204.

30

Плетенными щитами, высотой 2,7 м. Они устанавливались в два ряда, на расстоянии ок. 2 м. Промежуток между ними засыпался землей.

31

ПСРЛ. Т. 29. С. 98.

32

Там же. Стлб. 187.

33

ПСРЛ. Т. 6. С. 307; ПСРЛ. Т. 13. С. 208–209, 505; РК 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 3. М., 1978. С. 425; РИБ. Т. 31. Стлб. 188. Правдоподобнее других выглядят данные Костровского летописца, сообщившего о пленении в бою на Арском поле 740 человек. – ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 208 об. По интересному сообщению А. М. Курбского, пленных, по приказу царя привязали к кольям с наружной стороны русских укреплений, после чего казанцам предложили сдаться, обещая пощаду («живот и свободу») им и пленным. В ответ на это татары «начаша стрелять с стен града, не так по нашим, яко по своим, глаголюще: Лутче <…> увидим вас мертвых от рук нащих басурманских, нежели бы посекли вас кгауры необрезанные»». – РИБ. Т. 31. Стлб. 189.

34

ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 208 об.; Казанская история. С. 132.; РИБ. Т. 31. Стлб. 189–190.

35

Через 4 дня после возвращения рати А. Б. Горбатого со стороны Галицкой дороги на русские «станы задние» напал отряд «луговой черемисы», отогнавший часть русских табунов. В погоню за налетчиками был направлен конный отряд, настигший и разгромивший противника. – РИБ. Т. 31. Стлб. 191.

36

По сохранявшемуся до XIX века в Казани преданию, «розмыслом» был англичанин Бутлер – Богдановский М. Инженерно-исторический очерк осады Казани. С. 1037.

37

ПСРЛ. Т. 13. С. 209–211; ПСРЛ. Т. 29. С. 100–102. По сообщению А. М. Курбского в этот подкоп было заложено не 11, а 20 «великих» бочек пороха. – РИБ. Т. 31. Стлб. 192. Два других, основных, подкопа делались: один – к казанской крепостной стене со стороны Поганого озера, другой – «от Булака стрелбища под левую сторону под самую стрелницу и под стену». – ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 208 об.

38

Русское командование 7 раз обращалось к казанцам с предложением сдаться. Известен случай, когда в очередных переговорах принимал участие сам царь, переодетый в доспехи простого воина, чтобы не быть узнанным. – ПСРЛ. Т. 13. С. 214, 503; Казанская история. С. 145.

39

Каменцева Е. И. Хронология. М. 1967. Таблица 13. С. 106.

40

РИБ. Т. 31. Стлб. 194. Назначенное время штурма, по одной версии, пришлось перенести якобы из-за обнаружения противником места подкопа. В ходе установки в них пороховых фугасов казанцы догадались о приготовлениях к взрыву городских укреплений. Князь М. И. Воротынский сообщил об этом царю («И прислал к государю князь Михайло Воротыньской «Размысл деи зелие под город подставил, а з города его видели, и невозможно деи до третиаго часу (8 час. утра) мешкати»), который приказал немедленно взрывать заряды. – ПСРЛ. Т. 13. С. 215; ПСРЛ. Т. 29. С. 105. Но по версии Костровского летописца, ценного многими уникальными сведениями, подготовка к взрыву и не скрывалась: «И повеле царь Иван Васильевич Розмыслу немчину в подкопех под градные стены и под стрелницы многие бочки з зелием подкатити. И свечи с огнем на них поставити. И повеле государь всему воиску бити по большим набатом и по накрамом и во все ратные трубы. И повеле государь всем воеводам, со всеми полки, Ертоулу, и Передовому полку, и Левои и Правои руки полкам, и Болшему полку, и Сторожевому, и пешим стрелцом, и казаком коемуждо где указано стоять и приступать со всех стран». – ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 209 об. Еще до взрыва мин в подкопах город начала обстреливать русская осадная артиллерия.

41

ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 209 об.

42

РИБ. Т. 31. Стлб. 195.

43

Там же. Стлб. 198–199.

44

ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 211 об. В момент пленения хану Едигеру-Мухаммеду было около 30 лет. Он являлся потомком последнего правителя Орды Ахмед-хана. Отец Едигера-Мухаммеда, астраханский хан Касим, был убит в 1532 годц, во время нападения на свое государство черкесского войска. В 1542 году Едигер-Мухаммед выехал на службу в Россию, прожил там 8 лет, участвовал в походе 1550 года на Казань, но вскоре после этого бежал в Ногайскую Орду. После переворота 1552 года стал казанским ханом, но во время взятия Казани русскими войсками попал в плен. Вскоре Едигер-Мухаммед был крещен (26 февраля 1553 года), получив в православном крещении имя Симеон, и женился на Марии Андреевне Клеопиной-Кутузовой (в ноябре 1553 года). В 1562/1563 годах принимал участие в зимнем Полоцком походе русских войск. Умер «царь» Симеон Касаевич 26 августа 1565 года, был похоронен в кремлевском Чудовом монастыре – РК 1475–1598 гг. С. 140, 156, 197. ПСРЛ. Т. 13. 229–230; 398.

45

РИБ. Т. 31. Стлб. 201.

46

ПСРЛ. Т. 34. С. 188.

47

ПСРЛ. Т. 13. С. 218; ПСРЛ. Т. 29. С. 108; Худяков М. Г. Указ. соч. С. 154; РК 1475–1598 гг. С. 138.

48

В настоящее время икона находится в экспозиции Государственной Третьяковской галереи. Написана она была для Успенского собора Московского Кремля и помещена у южных врат рядом с царским молебным местом. Во время богослужений икону видел молящийся Иван Грозный. Она напоминала царю и о прежней великой победе (взятии – Казани), и о его прямой обязанности и дальше защищать интересы православия во всем мире.

49

РГАДА. Ф. 127. Кн. 4. Л. 39–40.

50

Зайцев И. В. Астраханское ханство. М., 2004. С. 143–144. Автор ошибается, полагая, что взятие Хаджи-Тархана «не было спланировано московским правительством, а являлось грабительским набегом казаков, считавшимися московскими и формально подчинявшихся Москве, но в действительности не подконтрольных ей». Упомянутые в документе городецкие казаки были московскими служилыми людьми и в дальний поход на Нижнюю Волгу могли выступить только по приказу государя. Да и пленение хана и его последующую доставку на Русь можно объяснить, только рассматривая операцию по захвату Астрахани как согласованный шаг с другими действиями русских войск, прежде всего – с Казанским походом 1549/1550 годов.

51

Зайцев И. В. Указ. соч. С. 145.

52

ПСРЛ. Т. 13. М., 2000, С. 241.

53

В 1552 году, во время похода на Казань, князь Ю. И. Пронский был одним из воевод Ертоульного полка. Андрей Курбский писал о нем, что «княжато Пронский Юрий, юноша зело храбрый». Отвага этого воеводы была замечена и царем, давшим ему в 1554 году самостоятельное и ответственное поручение.

54

ПСРЛ. Т. 13. С. 241–242; Вереин Л. Е. Присоединение Нижнего Поволжья к Русскому государству. Начало строительства русской Астрахани. Астрахань, 1958. С. 20.

55

ПСРЛ. Т. 13. С. 242.

56

РК 1475–1598 гг. М., 1966. С. 144.

57

Пенской В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2012. С. 43–50. Автор полагает, что в числе целей похода крымского хана Девлет-Гирея была попытка поддержать астраханского хана и крымскую партию в Ногайской Орде. – Там же. С. 52.

58

Городок, где держался Л. Мансуров, был подожжен с помощью подвезенной нефти. Уйти на кораблях не удалось – они оказались «просечены» ногаями. Все же Мансуров смог всего с 7 оставшимися людьми уйти на плоту в Верхний острог, где были основные силы его отряда. – Зайцев И. В. Указ. соч. С. 167.

59

ПСРЛ. Т. 20. М., 2004. С. 575

60

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. III. М., 1989. С. 473

61

Шаскольский И. П. Столбовский мир 1617 г. и торговые отношения России со Шведским государством. М.;Л., 1964. С. 6.

62

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893. С. 18–19.

63

Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен. Т. 6. М.-Л., 1966. С. 248–251; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. III. Т. 5–6. С. 660.

64

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. С. 18; Новицкий Г. А. Русско-шведские отношения в середине XVI в. и война 1554–1557 гг. // Вестник МГУ. Историко-филологическая серия. 1956. № 2. С. 52.

65

Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 342.

66

Сб. РИО Т. 129. СПб., 1910. № 1. С. 18.

67

Т.е. в Ореховском (Нотебургском) мирном договоре, заключенном 12 августа 1323 года шведским королем Магнусом VII Эрикссоном и находившимся тогда в Великом Новгороде московским князем Юрием Даниловичем.

68

Сб. РИО. Т. 129. № 1. С. 18.

69

Материалы по истории Карелии XII–XVI в. Петрозаводск, 1941. № 74. С. 175.

70

ПСРЛ. Т. 13. С. 260. В царской записи, отправленной в Швецию с К. Кнутсоном, содержится интересная информация о посылке отряда И. Бибикова: «И наши люди порубежные били челом боярину и наместнику (кн. Д. Ф. Палецкому. – В. В.), <…> что им того насилья терпети не мочно, многих у них людей твои (шведского короля. – В. В.) побили и животы у них поимали и хлебы, и села, и деревни пожгли твоим веленьем… и им от твоих людей грабежу ести нечего и князь Дмитрей бы им ослободил хлеба взяти. И боярин наш и намесник князь Дмитрей Федорович послал с ними Ивашка Бибикова и иных неслужилых земцов, а велел им хлеба взяти. И твои люди тех сельских людей побили и поруганье над ними великое учинили. – Сб. РИО. Т. 129. № 1. С. 19.

71

ПСРЛ. Т. 13. С. 260.

72

РК 1475–1598 гг. С. 152–153.

73

После отступления шведов от Орешка и соединения русских полков, «Петр Петров» стал вторым воеводой Большого полка (ПСРЛ. Т. 13. С. 260). Именно так предписывалось в полученном князем А. И. Ногтевым наказе: «А нечто придут немецкие люди, и воеводам быти по полком: «В Болшом полку воеводы кн. Ондрей Иванович Нохтев да Петр Петрович Головин. В Передовом полку с Новагорода дворецкой и воевода Семен Васильевич Шереметев. В Сторожевом полку воевода Захарья Иванович Плещеев. – РК 1475–1598 гг. С. 153. Г. А. Новицкий, к сожалению, не увидел этого тождества и посчитал «П. Петрова» и П. П. Головина разными воеводами, действующими в совершенно разных местах. – Новицкий Г. А. Указ. Соч. С. 54.

74

ПСРЛ. Т. 13. С. 260. В одной из псковских летописей отмечено, что осада Орешка шведскими войсками продолжалась 2 недели. – ПЛ. Вып. 2. С. 234.

75

Сб. РИО. Т. 129. № 1. С. 19.

76

Г. А. Новицкий полагал, что в контрнаступлении войск кн. А. И. Ногтева и З. И. Плещеева участвовал и воевода П. П. Головин. – Новицкий Г. А. Указ. Соч. С. 54. Однако, как было показано выше, П. П. Головин в это время руководил обороной осажденного шведами Орешка и не мог находиться в числе воевод, двигавшихся на помощь этой крепости.

77

ПСРЛ. Т. 13. С. 260.

78

Материалы по истории Карелии XII–XVI вв. № 77. С. 178.

79

РК 1475–1598 гг. С. 154–155; ДАИ. Т. I. СПб., 1846. № 68. С. 128.

80

ПСРЛ. Т. 13. С. 263.

81

Сб. РИО Т. 129. С. 4.

82

ДАИ. Т. I. № 73. С. 132.

83

Кн. Д. Д. Гагарин участвовавал в Выборгском походе, командуя отрядом, выступившим из Ивангорода и Яма. – РК 1475–1598 гг. С. 155.

84

Автор документа имел в виду астраханского царевича Кайбулу Ахкуйбековича, командовавшего в этом походе отдельным отрядом в 1500 человек, «опричь стрельцов и казаков». – ДАИ. Т. I. № 70. С. 129.

85

Русское название шведского города Кивинебба (соврем. поселок Первомайское).

86

РК 1475–1598 гг. С. 155.

87

И. В. Меньшой Шереметев выступил в поход вторым воеводой полка Правой руки, но после тяжелого ранения на границе в ногу первого воеводы, князя А. И. Ногтева, принял командование этой частью русского войска.

88

Horuborg E. Finland havdar. Stormakten Sverige – Finland. Helsingfors, Holdershildt, 1930. P. 90.

89

Воевода кн. Г. В. Путятин командовал в этом походе артиллерией («нарядом»). – РК 1475–1598 гг. С. 155. Стрелецкий голова Т. И. Пухов-Тетерин возглавлял отряд московских стрельцов из 205 человек. – ДАИ. Т. I. № 68. С. 128.

90

Во время военных действий в окрестностях Выборга в бою у Лаврецкого погоста русскими был разбит шедший к городу шведский отряд. Он насчитывал 800 человек. – Новицкий Г. А. Указ. Соч. С. 59.

91

ПСРЛ. Т. 13. С. 264–265.

92

Фактически, именно он и возглавлял посольство. Один из главных деятелей шведской реформации, Лаурентий Петри был близок к королю Густаву, выдавшему за него замуж свою двоюродную сестру Елизавету Дитриксдоттер.

93

Тюленев В. А. Выборгский замок в конце XVI в. // КСИА. № 190. М., 1987 С. 84, 86.

94

РК. 1475–1598 гг. С. 128.

95

Там же. С. 130.

96

ПСРЛ. Т. 13. С. 485.

97

Там же. С. 488.

98

РИБ. Т. 31. Стлб. 175.

99

ПСРЛ. Т. 13. С. 188; ПСРЛ. Т. 29. С. 83; РК 1475–1598 гг. С. 136.

100

ПСРЛ. Т. 13. С. 189–190. По сообщению А. М. Курбского, при отступлении татарского войска от стен Тулы турецкая артиллерия и боеприпасы были утоплены (РИБ. Т. 31. Стлб. 176). Возможно, брошенные в воду пушки были впоследствии обнаружены и извлечены победителями, чем объясняется информированность мемуариста.

101

РК 1550–16368 гг. М., 1975. Ч. 1. С. 25; Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. С. 95.

102

РК 1475–1598 гг. С. 145, 148, 161, 165; РК 1550–1636 гг. Ч. 1. С. 36, 66; Загоровский В. П. Указ. соч. С. 96 (Дедилов), С. 97 (Болхов и Ряжск).

103

РК 1475–1598 гг. С. 139, 145, 162.

104

ПСРЛ. Т. 13. С. 256.

105

РК 1475–1598 гг. С. 149. В. В. Пенской высказал предположение, что войско Шереметева и Салтыкова насчитывало «максимум 10 тысяч сабель и пищалей, вместе с кошевыми» людьми. – Пенской В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 30 и др. Однако рассуждения этого авторитетного исследователя в данном случае небесспорны по причине гипотетичности ряда аргументов.

106

А. М. Курбский позднее писал, что войско шло «на Изюм-курган (РИБ. Т. 31. Стлб. 220). Он, по-видимому, ошибался. Об этом походе князь писал явно с чужик слов, так как сам в то время участвовал в боевых действиях против восставших казанских татар.

107

ПСРЛ. Т. 13. С. 256; РК 1475–1598 гг. С. 149.

108

РИБ. Т. 31. Стлб. 222–223.

109

В захваченном русскими «коше» было 60 тыс. лошадей, 200 аргамаков, 80 верблюдов. В плен попало 20 татар. Взятый «кош» был отведен в Рязань и Мценск. Из состава участвовавшего в нападении на кош русского отряда лишь 500 человек успели присоединиться к главным силам и принять участие в битве на Судьбищах.

110

Пенской В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 43.

111

ПСРЛ. Т. 13. С. 256–258; ПСРЛ. Т. 20. Ч. 2. С. 560–562; ПСРЛ. Т. 21. С. 654; ПСРЛ. Т. 29. С. 238–239; РИБ. Т. 31. Стлб. 222–223. В 1556 году отпущенные из татарского плена дети боярские – Иван Трофимов и Борис Шелонин, а также татарин Байбера – рассказывали, что «боярин Иван Васильевич Шереметев с товарыщи побил многых лутчих людей, князей и мурз и ближних людей, и безчестие царю и убытки… в том, что кош у него взяли, те лошади и на украйну и увели, а на бою с ним русские немногие люди билися и побили у него многих людей: хотя их де царь разгромил, а которые де в дуброве сели, и тех взять не мог и назад наспех шел, блюдясь царя и великого князя приходу на себя». – ПСРЛ. Т. 13. С. 261–262

112

ПСРЛ. Т. 13. С. 269, 270–271; РК 1475–1598 гг. С. 158.

113

ПСРЛ. Т. 13. С. 272.

114

Там же. С. 275–276. Во время этого похода кн. Д. И. Вишневецкому удалось захватить Ислам-Кермен, уничтожить гарнизон и, захватив все находившиеся там турецкие пушки, вывезти их к себе на Хортицу.

115

ПСРЛ. Т. 13. С. 275; РК 1475–1598 гг. С. 161.

116

ОР РГБ Ф. 310. № 1110. Л. 219. Князь Д. И. Вишневецкий служил Москве и на южном пограничье, и в союзной русскому царю Адыгее (Черкессии). Но в 1562 году вождь запорожцев вернулся на польскую службу.

117

РК 1475–1598 гг. С. 169.

118

РК 1475–1598 гг. С. 166.

119

РК 1475–1598 гг. С. 167; РК 1475–1602 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 33. Это нападение не состоялось. Войско крымского «царевича» Мухаммед-Гирея действительно собиралось, «разделясь» на три отряда, напасть на рязанские, тульские и каширские места, но, узнав от пленных о том, что на границе находятся полки И. В. Шереметева и Д. И. Вишневецкого, от р. Мечи (в 100 верстах от русского рубежа) повернуло обратно в Крым. – ПСРЛ. Т. 13. С. 314–315.

120

РК 1475–1602 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 33.

121

ПСРЛ. Т. 13. С. 315, 320; РК 1475–1598 гг. С. 179; Кушева Е. Н. Политика Русского государства на Северном Кавказе в 1552–1572 гг. // ИЗ. 1950. Кн. 34. С. 261.

122

РК 1475–1598 гг. С. 178–179; ПСРЛ. Т. 13. С. 215–216.

123

ПСРЛ. Т. 20. Ч. 2. С. 612–621; РИБ. Т. 31. Стлб. 240. С Монастырского острова Д. Ф. Адашев послал в Москву «с сеунчом» князя Ф. И. Хворостинина. По традиции, отличившиеся воеводы были награждены золотыми монетами, которые привез к войску князь Ф. М. Лобанов-Ростовской. – РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 47; ПСРЛ. Т. 13. С. 319. Вопреки этим фактам, А. А. Зимин считал поход Д. Ф. Адашева неудачным предприятием, писал, что он лишь вызвал «раздражение у своенравного монарха» – Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 81. Согласиться с этим утверждением советского историка нельзя. Вряд ли небольшое (8-тысячное) войско Адашева могло свершить больше того, чего оно добилось в походе 1559 года. К тому же, сомнительно, что царь стал бы награждать воевод, вызвавших его неудовольствие.

124

Кушева Е. Н. Указ. соч. С. 262–263; Загоровский В. П. Указ. соч. С. 136.

125

РК 1475–1598 гг. С. 188–189.

126

ПСРЛ. Т. 13. С. 328 (Поход Дивей-мурзы 1560 года), 342 (Поход Девлет-Гирея 1562 года), С. 324 (измена Вишневецкого).

127

РГАДА. Ф. 123. Сношения России с Крымом. Кн. 10. Л. 59 об.

128

Загоровский В. П. Указ. соч. С. 98–101.

129

ПСРЛ. Т. 29. С. 338.

130

ПЛ. Вып. 2. С. 246. Сведения Псковской летописи в данном случае очень точны. Действительно, князь Ф. И. Татев-Хрипунов в том году был воеводой в Михайлове – РК 1475–1598 гг. С. 207.

131

ПСРЛ. Т. 13. С. 405. Новый город получил название по р. Орлея (совр. Орлик), на берегу которой он был поставлен – недалеко от места впадения этой реки в Оку. – Загоровский В. П. Указ. соч. С. 103.

132

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л., 1925. С. 110

133

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.; Л., 1948. С. 17.

134

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. М., 1982. С. 238; Загоровский В. П. Указ. Соч. С. 148.

135

Пенской В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 156–157.

136

Бурдей Г. Д. Русско-турецкая война 1569 г. Саратов, 1962. С. 13.

137

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1569 г. № 2. Л. 69; Садиков П. А. Поход татар и турок на Астрахань в 1569 г. Приложение 1. С. 155.

138

Садиков П. А. Указ. соч. Приложение 2. С. 165.

139

Вскоре после покорения Астрахани был начат поиск места для строительства укрепленной крепости. В результате новый город решили строить на Шабан-бугре (Саинчий бугор, русские назвали его Заячьим), который находился на 12–13 км ниже по течению Волги, при впадении в Волгу р. Кутум.

140

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1569 г. № 2. Л. 104.

141

Садиков П. А. Указ. соч. Приложение 1. С. 157.

142

Бурдей Г. Д. Русско-турецкая война 1569 г. С. 41.

143

РК 1550–1636 гг. С 174.

144

РК 1475–1598 гг. С. 233, 234–235.

145

РК 1475–1598 гг. С. 233, 234–237; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 263–270.

146

Борисов Н. С. Русские полководцы XIII–XVI вв. М., 1993. С. 158

147

РК 1475–1598 гг. С. 239.

148

О численности татарского войска см.: Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // РИЖ. Пг. 1922. Кн. 8. С. 52. В отечественной исторической науке сложилось несколько устойчивых мифов об этом татарском нашествии. Так, А. А. Зимин, вслед за автором Пискаревского летописца, спутавшим маршруты движения крымского войска в 1571 и 1572 годах, полагал, что татарское войско в мае 1571 года наступало на Москву через тульские места. – См.: ПСРЛ. Т. 34. С. 191; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. С. 452. Другой историк, Б. Н. Флоря, утверждал, что К. Тишенков, явившийся (с другими перебежчиками) к стоявшему на «Злынском поле» хану, предложил ему перевести татарское войско через р. Оку (Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 1999. С. 264). Злынское поле находится южнее Болхова, уже за Окой (См. об этом Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. Воронеж, 1991. С. 165), понятно, что изменник мог обещать провести татар лишь через лежавшую у них на пути Жиздру.

149

Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе. С. 53. О действиях отряда Якова Федоровича Попадейкина-Волынского см.: Пенской В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 184.

150

Большой полк полк расположился на Большой Варлаамской улице и в устье Яузы; полк Правой руки – в Замоскворечье на Якиманке (недалеко от стрелецких слобод); Передовой полк – на Таганском лугу, «против Крутицы». Опричный полк В. И. Темкина-Ростовского находился за р. Неглинной. – Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 453–454; Пенской В. В. Указ. соч. С. 184–185.

151

Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе. С. 53.

152

Во время пожара 1571 года погиб не только князь И. Д. Бельский, но и еще один боярин – Михаил Иванович Воронцов. – РГАДА. Ф. 188. Рукописные собрания РГАДА. Оп. 1. № 38. Л. 2; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 307.

153

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 60–61.

154

ПКМГ. СПб., 1877. Ч. 1. отд. 2. С. 1299. Утверждение Р. Г. Скрынникова о разорении татарами во время этой «войны» 36 городов к югу от Оки (Скрынников Р. Г. Опричный террор. Л., 1969. С. 128) источниками не подтверждается.

155

РГАДА. Ф. 123. Кн. 12. Л. 402 об. – 403. Позже, уже после победы своих войск в сражении при Молодях, отвечая на повторное требование Девлет-Гирея отдать ему Казань и Астрахань, московский царь заявил послам крымского хана: «Ныне [над Русским государством] одна сабля – Крым», но если он уступит Среднее и Нижнее Поволжье (территорию бывших Казанского и Астраханского юртов), – «тогды другая сабля будет Казанская земля, третья сабля будет астороханская, четвертая – ногаи, а толко Литва не помиритца, ино пятая сабля будет». – РГАДА. Ф. 123. Кн. 14. Л. 180.

156

Пенской В. В. Указ. соч. С. 230–231.

157

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 111–112; ПСРЛ. Т. 34. С. 192. По другим сведениям, хан Девлет-Гирей разделил между своими мурзами даже московские улицы – ОР РГБ. Ф. 310. № 310. № 754. Л. 377 об.

158

В 1572 году в Новосили «годовал» воевода Василий Измайлов.

159

РК 1475–1598 гг. С. 246.

160

Документы о сражении при Молодях в 1572 г. // ИА. 1959. № 4. С. 166–183; Волков В. А. Войны и войска Московского государства. М., 2004. С. 154. По подсчетам В. В. Пенского, русская «береговая» рать насчитывала 30–35 тыс. чел., но без учета кошевых людей. – Пенской В. В. Указ. соч. С. 212.

161

В Московском летописце подробно перечислены различные части стоявшей на Оке армии. Помимо 50-тысячного разрядного войска здесь находились: «литвы, немец, черкас каневских 1000, казаков донских, волских, вятчен, коряковцов и иных 5000» (ПСРЛ. Т. 34. С. 223). 1000 вооруженных пищалями казаков прислали за свой счет в Серпухов богатейшие русские солепромышленники Строгановы (Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962. С. 34).

162

Здесь же, в Серпухове, находился «гуляй-город» (подвижная сборная крепость), которым ведали воеводы от «наряда» – князья С. И. Коркодинов и З. И. Сугорский. – РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 308.

163

РК 1475–1598 гг. С. 246–247.

164

Документы о сражении при Молодях. № 4. С. 174–177.

165

Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. С. 450, 475.

166

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 104. С. 426–428. С подозрениями царя об измене ряда видных военачальников, якобы сговорившихся с крымским ханом, АА. Зимин связывал казнь М. И. Воротынского, Н. Р. Одоевского и М. Я. Морозова (Зимин А. А. В канун грозных потрясений. Предпосылки Первой крестьянской войны в России. М., 1986. С. 10–11). Эта гипотеза ничем не подтверждается, но фактом остается глубокое убеждение Ивана IV в том, что Кудеяр Тишенков и другие перебежчики действовали в согласии с недовольными царем боярами. Сохранилась крестоцеловальная грамота князя И. Ф. Мстиславского, который уже летом 1571 года «признался», что «всей Русской земле изменил, навел есми с моими товарыщи безбожного крымского Девлет-Кирея царя». Впрочем, никакого наказания он не понес, что ясно показывает надуманный характер таких обвинений в адрес одного из самых видных государственных деятелей России второй половины XVI в. (СГГД. Ч. 1. № 196. С. 562). Следствие о «крымской измене» продолжалось и в 1574 году, много позже ареста и казни М. И. Воротынского, Н. Р. Одоевского и М. Я. Морозова – Допрос царем Иоанном Грозным русских пленников, вышедших из Крыма // ЧОИДР. 1912. Кн. 2. Смесь. С. 32.

167

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 311.

168

Документы о сражении при Молодях. № 4. С. 180.

169

А. А. Зимин полагал, что Большой полк оставался у Серпухова, куда отступил под натиском татар полк Хованского и Хворостинина. Там якобы войска М. И. Хворостинина и приняли первый бой, укрывшись за стенами «гуляй-города» (Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. С. 473). Однако в таком случае остается непонятным, как в условиях продолжающихся столкновений уже 30 июля и Большой полк и, что важнее, тот же «гуляй-город», оказались у деревни Молоди.

170

ПСРЛ. Т. 34. С. 225.

171

О значении «гуляй-города», о стены которого разбились татарские атаки, см.: Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 111.

172

Документы о сражении при Молодях. № 4. С. 180; Бурдей Г. Д. Молодинская битва 1572 г. // Уч. зап. Института славяноведения. Т. 26. М., 1963. С. 48–79.

173

РК 1475–1598 гг. С. 247–248; Димитриев В. Д. Документы по истории народов Среднего Поволжья XVI – начала XVII в. // Уч. зап. НИИ Чувашской АССР. 1963. Т. 22. С. 135; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 8, 12.

174

РК 1559–1605 гг. С. 101.

175

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 371.

176

РК 1559–1605 гг. С. 182.

177

РК 1475–1598 гг. С. 259–266; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 41.

178

А. А. Новосельский, а вслед за ним и А. А. Зимин, ошибочно относили взятие Ислам-Кермена к 1575 году. – Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. С. 30; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 22.

179

РК 1475–1598 гг. С. 266.

180

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 89–90 об.

181

РГАДА. Ф. 127. Кн. 9. Л. 151–155; РГАДА. Ф. 127. Кн. 10. Л. 139–154, 160 об. – 169; 273–278; РГАДА. Ф. 122. Кн. 19. Л. 251.

182

Димитриев В. Д. Из истории городов Чувашии второй половины XVI – начала XVII в. // Уч. зап. НИИ Чувашской АССР. 1965. Т. 39. С. 165–169. Следует отметить, что Ф. Ф. Ласковский ошибочно отнес строительство Козмодемьянска к 1584. – Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. 1. СПб., 1858. С. 32.

183

ПСРЛ. Т. 14. С. 34–36; РК 1559–1605 гг. С. 213–215. Последнее восстание «луговой черемисы»» произошло спустя 7 лет после смерти Ивана Грозного, зимой 1591/1592 годов, когда «изменили государю» 12 (!) черемисских волостей. Это восстание было подавлено понизовой ратью под командованием Владимира Васильевича Головина. – ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 361 об.

184

РК 1559–1605 гг. С. 211; Перетяткович Г. И. Поволжье в XV–XVI вв. М., 1877. С. 313–314; Гераклитов А. А. История Самарского края в XVI–XVII вв. Саратов, 1923. С. 134; Новосельский А. А. Указ. Соч. С. 34

185

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 197 об.

186

Там же. Л. 198. Возможно, в данном случае составитель этой частной книги сознательно или ненамеренно ошибся. В 1585 году князь Т. Р. Трубецкой был воеводой Большого полка «Украинной рати», стоявшего в Туле (РК 1475–1598 гг. С. 342). Впрочем, узнав о нападении татар на Белевский уезд, русские воеводы могли выступить им навстречу и уже там попасть в окружение противника в Белеве. В. В. Загоровский, не использовавший в своем исследовании РК князей Пожарских (ОР РГБ. Ф. 79. № 16), считал, что напавшими в 1584 году татарами предводительствовал мурза Есиней – старший сын и преемник Дивеймурзы (Загоровский В. П. Указ. соч. С. 187), который, на самом деле, командовал лишь одним из отрядов.

187

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI–XVII столетиях. С. 86.

188

Курукин И. В. К изучению источнников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981. С. 30–33. Сходная точка зрения высказывалась и другими исследователями: Шмидт С. О. Правительственная деятельность Адашева // Уч. зап. МГУ. Вып. 167. М., 1954. С. 53; Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 46.

189

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. С. 12.

190

Там же. С. 17–23.

191

Костомаров Н. И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного // Костомаров Н. И. Собр. соч. Кн. 5. Т. 13. СПб., 1905. С. 402–403.

192

Вернадский Г. В. Московское царство. Ч. 1. Тверь, М., 1997. С. 90.

193

Там же. С. 89.

194

Дербов Л. А. К истории падения Ливонского ордена // Уч. зап. Саратовского гос. ун-та. Т. 17. Саратов, 1947. С. 164; Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 342.

195

Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. М., 1982. С. 141, 144. Это тем более поразительно, что в другой работе одного из авторов книги – А. А. Зимина, написанной раньше, но изданной лишь посмертно – «В канун грозных потрясений», – показана действительная сложность проблемы оценки реальной численности войск польского короля С. Батория и псковского гарнизона. В ней в качестве наиболее достоверных названы совсем иные данные. Процитируем их: «Армия Батория насчитывала 47 тыс. воинов, из которых 27 тыс. состаяляли немецкие и венегерские наемники. Русские силы во Пскове были менее значительны. Согласно разряду 1580 г. там должно было находиться 12–15 тыс. человек. По данным, полученным в Польше, Псков обороняли 6 тыс. стрельцов и 3 тыс. конницы; по сведениям Р. Гейденштейна – 50 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы» (Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 73). Каким образом и почему в монографии, написанной (или подписанной) А. А. Зиминым в соавторстве с А. Л. Хорошкевич, стали фигурировать не вызывающие доверия данные Р. Гейденштейна, остается непонятным.

196

Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013; Filjushkin Alexander. Ivan the Terrible: A Military History. London, 2008; Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009; Володихин Д. М. Иван Грозный. Бич Божий. М., 2006; Володихин Д. М. Иван Шуйский. М., 2012; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина: очерки военной истории Ливонской войны 1558–1561 гг. Белгород, 2014; Янушкевич А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы. 1558–1570. М., 2013.

197

Родина. 2004. № 12. С. 42–48

198

Ливонская конфедерация возникла в 1435 году, представляя собой союз Кавалерского Тевтонского ордена в Ливонии (Ливонского ордена), Рижского архиепископства, Дерптского епископства (епископства Дорпат), епископства Эзель-Вик и епископства Курляндия. Возглавлял это государство магистр Ордена.

199

О стремлении ВКЛ к развитию мирных отношений с Русским государством свидетельствует продленное по инициативе Вильны перемирие между двумя странами. Продлено оно было на шесть лет. исключено, что впоследствии король Сигизмунд II Август рассчитывал воспользоваться ослаблением Ливонской конфедерации и включить ее территорию в состав ВКЛ.

200

Королюк В. Д. Ливонская война. М. 1954. С. 22.

201

ГВНП. № 78. С. 133–136; РГАДА. Ф. 64. Оп. 2. № 2. Л. 1–26; № 8. Л. 1–5; № 9. Л. 1–18; № 10. Л. 1–19.

202

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 383–389; ПСРЛ. Т. 13. С. 287.

203

Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 361.

204

Русские акты Ревельского городского архива // РИБ. Т. 15. СПб., 1894. № 68. Стлб. 115–120; Чумиков А. А. Объявление войны царем Иваном Васильевичем городу Ревелю // ЧОИДР. 1886. Кн. 4. Смесь. С. 1–4; Волков В. А. Войны и войска Московского государства. М., 2004. С. 413.

205

Попов В. Е., Филюшкин А. Е. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana = Петербургские славянские и балканские исследования. 2009. № 1–2. С. 182

206

Вполне вероятно, что царь Иван IV в то время уже задумывался о присоединении к своему государству всех земель Ливонской конфедерации, поручив своим помощникам и советникам осуществить дипломатическую подготовку решения столь сложной задачи. Однако он не форсировал своих действий, демонстрируя готовность к компромиссам с властями Ордена.

207

Составитель Никоновской летописи сопроводил рассказ о начале войны следующим любопытным обоснованием причин похода: «Царь и великий князь отпустил ратию на маистра Ливонского и на всю землю Ливонскую за то, что целовали крест государю дань привести по гривне с человека с Юрьевские области и в ыных земских делех да не испавили по перемирным грамотам ни в чом, и дани не привезли и, на чом [крест] целовали, в том во всем солгали». – ПСРЛ. Т. 13. С. 287.

208

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. М., 1981. С. 20.

209

ПСРЛ. Т. 13. С. 289.

210

РИБ. Т. 31. Стлб. 227.

211

Щербачев Ю. Н. Копенгагенские акты, относящиеся к русской истории // ЧОИДР. 1915. Кн. 4. Отд. II. С. 38–40; Курукин И. В. К изучению источников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра. С. 38–39.

212

Bieneman F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livland in den Jahren 1558–1562. B. 1. Riga, 1865. S. 249.

213

РК 1550–1636 гг. М., 1974. С. 66.

214

РИБ. Т. 31. Стлб. 228–229.

215

ПСРЛ. Т. 13. С. 295; Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 298, 303–304, 361–362; РИБ. Т. 31. Стлб. 228–229, 233; ПЛ. Вып. 2. С. 236–237; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 959–7, 99–101.

216

РИБ. Т. 31. Стлб. 234.

217

Форстен Г. В. Указ. соч. С. 99.

218

Там же. С. 104.

219

ПСРЛ. Т. 13. С. 312. Г. В. Форстен, использовавший при работе над своей книгой в основном немецкие источники, считал, что в замке Ринген находилось 2 тыс. русских воинов (Форстен Г. В. Указ. соч… С. 104). А. М. Курбский в «Истории о великом князе Московском» писал о захваченных в «Рындене» (Рингене) 300 русских пленных, которых ливонцы «мало не всех во презлых темницах гладом и зимою уморили» (РИБ. Т. 31. Стлб. 237). В данном случае Курбский, по-видимому, использовал литовские сведения о сражении за Ринген. Также, возможно, в числе пленных он указал и воинов из отряда Михаила Репнина.

220

ПСРЛ. Т. 13. С. 313; ПЛ. Вып. 2. С. 237; Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы. СПб., 2013. С. 361.

221

РК 1475–1598 гг. С. 175–176; ПСРЛ. Т. 13. С. 313–314. Номинально этот поход возглавлял татарский царевич Тохтамыш, числившийся первым воеводой Большого полка.

222

ПСРЛ. Т. 13. С. 314; ПЛ. Вып. 2 С. 238; Форстен Г. В. Указ. соч. C. 104–105; Королюк В. Д. Указ. соч. С. 40.

223

Королюк В. Д. Указ. соч. С. 41; Дербов Л. А. К истории падения Ливонского ордена. С. 164; Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. С. 94–95; Вернадский Г. В. Московское царство. С. 92.

224

В Никоновской летописи есть любопытная запись, датированная еще июлем 1558 года (до падения Дерпта), о том, что «прислал маист Ливонской Гедирт (Готхард Кетлер. – В. В.) человека своего Индрика с тем, что старого маистра Виглима скинули, а его маистром учинили, и царь бы его государь пожаловал, рать свою унял» (ПСРЛ. Т. 13. С. 304). Эта запись отражает действительный факт отстранения В. фон Фюрстенберга от власти, но до 17 сентября 1559 года Г. Кетлер носил титул коадьютора. В самой Ливонии Г. Кетлер считался вождем так называемой «польской партии» и действовал исключительно в ее интересах. – Форстен Г. В. Указ. соч. С. 99.

225

В 1569 году представители ослабленного войной с Россией Великого княжества Литовского заключили в Люблине унию с делегатами польского сейма. Это был уже не просто политический союз двух самостоятельных образований, подкрепленный династическим единством, а настоящее государство с шестимиллионным населением, вполне сопоставимым в то время с населением Московского царства. Сохранение в Литве самостоятельных органов управления, войска и финансов не заслоняет факта установившейся полной политичпеской зависимости этой страны от Польши. Новое государство тогда же получило официальное название «Речь Посполитая» («Республика»), просуществовав под ним до 1795 года.

226

ПСРЛ. Т. 13. С. 320.

227

ПЛ. Вып. 2. С. 238. ПСРЛ. Т. 13. С. 321.

228

ПСРЛ. Т. 13. С. 322–323; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 107.

229

РИБ. Т. 31. Стлб. 236; Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 385; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 62; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 108.

230

РК 1475–1598 гг. С. 189.

231

РИБ. Т. 31. Стлб. 251–252; Форстен Г. В. Указ. Соч. С. 110. Б. Рюссов писал, что «избитыми» ливонские рыцари потеряли в этом сражении 500 человек. – Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 390–391.

232

Гращенков А. В. Надгробная плита ливонского рыцаря Бернта фон Белля // История и реставрация памятников Московского Кремля. М. 1989. С. 62–63.

233

РИБ. Т. 31. Стлб. 247. Курбский называет феллинскую артиллерию «кортунами» по имевшейся в замке пушке «Картуна» (весом в 4 пуда – 64 кг). Позднее она использовалась русскими артиллеристами при осаде Полоцка.

234

Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 392.

235

РИБ. Т. 31. Стлб. 257–258. ПСРЛ. Т. 13. С. 330; Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 392–393; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 82.

236

ПЛ. Вып. 2. С. 240; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 112.

237

Комендант Ревельского замка Каспар фон Ольденбокен (близкий к Г. Кетлеру человек) отказался сдать крепость шведскому генералу К. Х. Горну и успел ввести в крепость литовский отряд. Осада цитадели продолжалась 6 недель. Гарнизон замка прекратил сопротивление, лишь израсходовав все продовольственные приказы. – Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 131–132; Костомаров Н. И. Ливонская война. Ч. 1. СПб., 1864. С. 93.

238

РГАДА ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 8–9; Прибалтийский сборник. Т. 2. С. 399; Т. 3. С. 130.

239

Lietuvos Metrika. Kn. 7. (1553–1567). Vilnius, 1996. № 14. Р. 38, № 18. Р. 40.

240

LM. Kn. 7. №. 32. Р. 53–54.

241

LM. Kn. 7. №. 51. Р. 69.

242

LM. Kn. 7. №. 76. Р. 89.

243

К Витебску русские полки подошли 20 мая. Три дня они осаждали город, разорив витебские посады, затем ушли обратно в Великие Луки. На обратном пути были опустошены окрестности еще одного литовского города – Суража. – Янушкевич А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы. 1558–1570. М., 2013. С. 60.

244

ПСРЛ. Т. 13. С. 330; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 112.

245

LM. Kn. 7. №. 85. Р. 93–94.

246

ПЛ. Вып. 2. С. 242–243; РК 1475–1598 гг. М., 1966; ПСРЛ. Т. 13. С. 340; Kronika Marcina Bielskiego. Księga VII. Warszawa, 1832. S. 155–156; Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wazystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T 2. Warszawa, 1846. S. 412–413.

247

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 42–43.

248

ПЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 243.

249

РК 1475–1598 гг. С. 197–198; ПСРЛ. Т. 13. С. 345. Большой поход русских войск в Литву должен был состояться в мае-июне 1562 года. Однако он был отложен из-за нападения 15-тыс. татарской армии крымского хана Девлет-Гирея на окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова, Черни и Белева. – ПСРЛ. Т. 13. С. 342; Новосельский А. А. Указ. соч. С. 428; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. С. 96.

250

ПСРЛ. Т. 13. С. 247–248.

251

ПСРЛ. Т. 13. С. 250; ПСРЛ. Т. 29. С. 305; LM. Kn. 7. №. 148. Р. 138.

252

ПСРЛ. Т. 29. С. 305.

253

Маслов П. Д. Указ. соч. С. 354. Д. Н. Александров и Д. М. Володихин определяют численность полоцкого гарнизона в 1–2 тыс. человек. – См.: Александров Д. Н., Володихин Д. М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв. М., 1994. С. 100. По-видимому, численность полоцкого гарнизона исследователями несколько завышена, вряд ли она превышала 1000 человек, т. к. после сдачи крепости в русский плен сдалось только 500 жолнеров. Войска московского царя не штурмовали внутренние цитадели, а при бомбардировках не могло погибнуть 3/4 гарнизона.

254

ПСРЛ. Т. 29. С. 305.

255

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 116; Александров Д. Н., Володихин Д. М. Указ. соч. С. 97.

256

ПСРЛ. Т. 29. С. 310.

257

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 120.

258

ПСРЛ. Т. 29. С 310.

259

Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wazystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T 2. Warszawa, 1846. S. 413; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 125–126. Более достоверны русские данные, т. к. именно русским воеводам сдались находившиеся в остроге полочане. Д. Н. Александров и Д. М. Володихин, наоборот, более точными считают сведения, сообщенные Мачеем (Матвеем) Стрыйковским (Александров Д. Н., Володихин Д. М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв. С. 102). По данным Лебедевской летописи, только в «государьской стан» вышло 11 160 человек – «мужеска полу 3907 человек, а женок и девок 7253 человеки» (ПСРЛ. Т. 29. С. 310). По Разрядной книге Полоцкого похода царя Ивана Васильевича 1563 года, выходцев было 11 060 чел. (Витебская старина. Т. 4. Ч. 1. Витебск, 1885. № 3. С. 52). Но помимо «государьского полка», полочане входили и в другие, «воеводские полки». В другой разрядной книге указано: «А литовского полону в остроге и на посаде, что взяли и записывали их у государя в полку, и по записке того дни взято полону литовского 12 000». – РК. 1550–1636 гг. С. 118.

260

Янушкевич А. Н. Указ. соч. С. 73.

261

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 126–127.

262

ПСРЛ. Т. 29. С. 310; Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wazystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T 2. S. 413. Все взятые в Полоцке в плен неприятельские солдаты (500 чел.) были щедро награждены царем и отправлены на родину. – Александров Д. Н., Володихин Д. М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв. С. 107.

263

Витебская старина. Т. 4. Ч. 1. С. 54–55, 122; Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 140; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 327–330, 470; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 129–131.

264

ПСРЛ. Т. 29. С. 313.

265

АИ. Т. 1. СПб., 1841. № 169. С. 321–322; РК 1475–1598 гг. С. 200.

266

В историографии Битва на Уле часто именуется Сражением при Чашниках. Чашники – местечко (ныне город в 90 верстах от Витебска.

267

РК 1475–1598 гг. С. 204.

268

Янушкевич А. Н. Указ. соч. С. 86.

269

«Король получил письмо с уведомлением, что 26-го января воевода Троцкий, гетман литовский, с частью своего войска, побил множество Москвитян и захватил 3 тысячи повозок с оружием и снарядами. Король принимал тогда лекарство и, не веря этому известию, был весь вчерашний день в великом волнении. Ныне прибыли новые письма от гетмана, в коих он извещает, что когда вступил, с 6-ю тысячами литовцев в страну, занятую в прошедшем году московским государем, по сю сторону Двины, Шуйский, воевода московский, бывший в Полоцке, выступил против него с 8 т[ыс. ] русских, и при реке Уле, в 11 милях по сю сторону Полоцка и около 26 от Вильны, произошла битва, в которой русские разбиты, три главных боярина взяты в плен, около 9 т[ыс]. воинов убито, московский воевода бежал к Полоцку, и его преследовали на пять миль. Пишут, что из литовцев убиты только 22 человека и около 700 ранено». – Копия с письма, присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // ЧОИДР. Кн. 3. 1847. Приложение. Известия о России, извлеченные из писем кардинала Коммендоне к кардиналу Борромео. С. 8.

270

Янушкевич А. Н. Указ. соч. С. 86. Сноска 249.

271

ПСРЛ. Т. 134. С. 377; ПСРЛ. Т. 29. С. 329; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 147–149.

272

ПСРЛ. Т. 34. С. 190.

273

Форстен Г. В. Указ. соч. С. 478; Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы. С. 430. По различным отчественным источникам, русское войско потеряло от 150 до 700 воинов. – Солодкин Я. Г. Князь П. И. Шуйский – герой и неудачник Ливонской войны // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. Сб-к научн. статей. М., 2010. С. 272–273.

274

ПСРЛ. Т. 13. С. 377–378; ПСРЛ. Т. 29. С. 329; РК 1475–1598. С. 204–205; АЗР. Т. 3. СПб., 1848. № 35. С. 134; Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991. С. 107–108; Письмо гетмана литовского Н. Радзивилла о победе при Уле. 1564 г. // ЧОИДР. 1847. Кн. 3. № 3. Отд. III. С. 1–9; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 478.

275

ПЛ. Вып. 2. С. 245–246; РК 1475–1598 гг. С. 206; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 165–166.

276

ПСРЛ. Т. 29. М., 1965. С. 335.

277

В разрядных записях кн. Ю. И. Токмаков-Ноздреватый и Ф. Б. Шафер Чеглоков перечислены отдельно от других невельских воевод, В. В. Лошкина-Карпова и Д. Ф. Пушкина. По-видимому, они оба и командовали войсками, выступившими в июле 1564 года из Невеля в поход на Озерище. – РК-1475–1598 гг. С. 206.

278

ПСРЛ. Т. 13. С. 384.

279

ПСРЛ. Т. 29. М., 1965. С. 335.

280

ПСРЛ. Т. 13. С. 385.

281

Форстен Г. В. Указ. Соч. С. 479; Королюк В. Д. Указ. Соч. С. 62; Новицкий Г. А. Новые известия из истории дипломатической борьбы во время Ливонской войны // Вестник МГУ. Сер. 4. История. № 3. 1963. С. 37–38; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. С. 122.

282

РГАДА. Ф. 188. Оп. 1. № 38. Л. 1; ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 246; Янушкевич А. Н. Указ. соч. С. 103.

283

ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 247.

284

Сапунов А. П. Рисунки крепостей, построенных по повелению царя Ивана Грозного после завоевания Полоцка в 1563 г. с 6-ю рисунками // Полоцко-Витебская старина. Вып. 2. Витебск, 1912. С. 299–313.

285

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. М., 1981. С. 228; Янушкевич А. Н. Указ. соч. С. 122.

286

Новодворский В. В. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой (1570–1582). СПб., 1904. С. 5.

287

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 195.

288

Войско Магнуса насчитывало помимо 25 тыс. русских воинов еще 3 эскадрона гофлейторов. Позже в его лагерь прибыл кавалерийский отряд ротмистра Рейнгольда фон Розена и немецкие кнехты из Аренсбурга (с острова Эзель). – Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 195.

289

Б. Рюссов писал об укреплениях этой крепости: «Город Ревель почти весь был окружен валами, высокими ронделями (от франц. Rond – «круглый» – полукруглые выступы по углам крепостных стен), двойными рвами, и в некоторых местах был укреплен двойными валами». – Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 261.

290

Королюк В. Д. Указ. соч. С. 81. Неудачей закончилась и шедшая одновременно с ревельской осадой атака на крепость Вейсенштейн.

291

Фруменков Г. Г. Соловецкий монастырь и оборона Беломорья в XVI–XIX вв. Архангельск, 1975. С. 18.

292

Остальных находившихся в Вейсенштейне солдат Г. Бойе, не знавший о скором подходе русских войск, выслал навстречу направленным к нему из Ревеля орудиям. Позже этот шведский отряд был разбит. 2 неприятельских орудия захватили русские в Ниенборге. – Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 215, 217, 218–219.

293

ПСРЛ. Т. 34. С. 192; РК 1475–1598 гг. С. 248–249; Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 216–218.

294

РГАДА. Ф. 188. Оп. 1. № 38. Л. 2; РК 1559–1605 гг. С. 94–95; Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 219.

295

РГАДА. Ф. 188. Оп. 1. № 38. Л. 3; РК 1559–1605 гг. С. 119–120; Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 243.

296

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 233.

297

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 31; Королюк В. Д. Указ. соч. С. 90.

298

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 79–80; Родионов А. Н. Влияние военной реформы в системе комплнектования войск Стефана Батория на окончание Ливонской войны // Боевое братство славян на защите мира: сб. науч. ст. Гродно, 2011. С. 30–51; Голобуцкий В. А. Запорожское казачество. Киев, 1957. С. 92–93.

299

Рябневич В. Н. Нумизматика Беларуси. Минск, 1995. С. 182.

300

Решение об этом походе было принято еще в сентябре 1576 года (РК 1475–1598 гг. М. 273–275). Подробное описание второй осады Ревеля содержится в «Ливонской хронике» Б. Рюссова. – Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 254–266.

301

ПСРЛ. Т. 34. С. 227. Об обещании Шереметева взять город или умереть см. сообщение Бальтазара Рюссова: «Он (воевода. – В. В.) обещал или взять г. Ревель, или не явиться живым перед его лицо». – Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 262.

302

Маслов П. Д. Указ. соч. С. 366.

303

РК 1475–1598 гг. С. 275; Ливонский поход // ВЖ. 1852. № 1. С. 131; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 47.

304

Почти все наличные вооруженные силы Речи Посполитой находились с Баторием и Яном Зборовским под стенами Данцига. В ливонских крепостях оставались малочисленные гарнизоны. Самый большой отряд оборонял Динамюнде – 160 чел., в Мариенгаузе находилось 100 чел., в Резекне (Режице) и Люцине – по 50 чел., в Лемзеле – 25 чел. – Новодворский В. В. Указ. соч. С. 37.

305

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 48.

306

РГАДА. Ф. 188. Оп. 1. № 38. Л. 3–4; Ливонский поход // ВЖ. 1852. № 2. С. 94, 103; № 4. С. 127–128, 126–143, 147–151; № 5. С. 94—110; № 6. С. 85–86; РК 1475–1598 гг. С. 278–282.

307

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 55–57.

308

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 6–6 об.

309

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 8 об.–9; Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 274–275.

310

Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 3–4.

311

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 59.

312

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 293–295; Новодворский В. В. Указ. соч. С. 84–85; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 672–673. О падении Невгина (Динабурга) Иван IV узнал 6 ноября 1577 года, о взятии Кеси (Вендена) – 21 января 1578 года. – ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 17, 21–21 об. «Все взятые крепости, – отмечает Н. В. Смирнов, – пали либо из-за беспечности русских воевод, либо стали жертвами предательства. Когда удавалось организовать нормальную оборону, как правило, осады и нападения противника были безуспешными». – Смирнов Н. В. Ливонская война и города Ливонии // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. М., 2010. С. 464.

313

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 17–17 об. Первый случай неповиновения служилых людей произошел зимой 1575 года, когда многие новгородские помещики не явились к месту сбора для участия в очередном походе в Ливонию. – Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины // ВИ. 1967. № 5. С. 37.

314

Вержбовский Ф. Ф. Викентий Лаурео и его неизданные донесения кардиналу Комскому. Варшава, 1887. С. 694.

315

РК 1559–1605 гг. С. 146–147; ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 21 об.–22.

316

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 24 об.

317

РК 1559–1605 гг. С 159; ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 26.

318

Окольничий Василий Федорович Воронцов вместе с Данилой Борисовичем Салтыковым был убит «з города ис пушки» во время осады Вендена. – ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 32.

319

В данном случае, по-видимому, не одно, а 2 орудия. – В перечне пищалей и пушек, бывших с царем во время пребывания Ивана Грозного в Пскове (во время сборов в Ливонский поход), значатся «две пищали «Девки» – ядро по 20 гривенок» (РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 3. С. 465). С большой долей вероятности, это те самые орудия.

320

РК 1559–1605 гг. С 160.

321

В большинстве отечественных источников говорится о гибели в сражении под Венденом в числе других воевод В. Ф. Воронцова и князя В. А. Сицкого (см. например: РГАДА. Ф. 188. Оп. 1. № 38. Л. 4; РК 1559–1605 гг. С. 160), однако РК князей Пожарских сообщает, что В. Ф. Воронцов погиб раньше этой битвы, вместе с Д. Б. Салтыковым (см. выше), заменивший его князь М. Ф. Гвоздев-Ростовский попал в плен, а с князем В. А. Сицким пал третий воевода Большого полка, М. Ф. Тюфякин. – ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 32.

322

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 300–303; Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582). СПб., 1889. С. 87.

323

РК 1559–1605 гг. С. 160.

324

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 311.

325

ААЭ. Т. 1. СПб., 1836. № 302. С. 367.

326

Фруменков Г. Г. Указ. соч. С. 19.

327

ААЭ. Т. 1 № 303. С. 368.

328

Буганов В. И. Документы о Ливонской войне // АЕ за 1960. М., 1961. С. 266; Королюк В. Д. Указ. соч. С. 98; Скрынников Р. Г. Россия после опричнины. Л., 1975. С. 46.

329

Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 42–45.

330

Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 56.

331

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 97; Александров Д. Н., Володихин Д. М. Указ. соч. С. 108.

332

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая дипломатические отношения Литвы в царствование короля Стефана Батория. Т. 1–2. М., 1843–1844. № 22. С. 46; Kronika Marcina Bielskiego. Ks. VII. S. 173. Известно несколько воззваний Стефана Батория, обращенных к русскому населению. Они обличали политику московского царя и содержали призыв переходить на его сторону. – См.: Acta historica res gestas Poloniae illustrantic. T. XI. “Acta Stefani regis”. Krakow, 1887. S. 173.

333

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. 2. № 22. С. 42; Гейденштейн Р. Указ. соч. 39–40; Новодворский В. В. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой (1570–1582). СПб., 1904. С. 90–94.

334

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 55 об.

335

РК 1475–1598 гг. С. 294; ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 57 об.

336

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 57 об. –58; РК 1475–1598 гг. С. 294; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 56.

337

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 48. «Матвей Дьяк Иванов сын Ржевский» упоминается в этом источнике как второй воевода в Стрелецком городе вместе с князем Д. М. Щербатым.

338

Новодворский В. В. Указ. соч. С 102.

339

Более щедрые земельные пожалования получили перешедшие на польскую службу полоцкие воеводы – князь В. И. Телятевский, П. И. Волынский, М. И. Дьяк Ржевский и дьяк Л. М. Раков. – РГАДА. Ф. 389. Оп. 20. Кн. 66. Л. 17–18, 35 об.

340

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 105.

341

Полоцко-Витебская старина. Вып. 2. С. 305.

342

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 63.

343

РК 1559–1605 гг. С. 167.

344

В РК князей Пожарских есть важное уточнение: Ф. В. Шереметев был схвачен врагами «в поле», когда вместе с другими русскими воеводами пытался прорваться из подожженного польской артиллерией Сокола. – ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 63.

345

Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 79.

346

Новодворский В. В. Указ. Соч. С. 112.

347

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. 2. № 24. С. 47–48; Соловьев С. М. Соч. Кн. 3. М., 1989. С. 633; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 57.

348

Прибалтийскийсборник. Т. 3. С. 306–311; РК 1559–1605 гг. С. 167; ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 63 об.; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 674; Скрынников Р. Г. Россия после опричнины. Л., 1975. С. 48; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 57.

349

Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. С. 107.

350

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 90 об.-96 об.; РК 1475–1598 гг. С. 305–306; РК 1559–1605 гг. С. 169–170; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 62.

351

Kotarski H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanskiej 1576–1582. Sprawy organisacyine. Cz. 3. Studia i materially do historii wojskowosci. T. XVII. Cz. II. Warszava, 1971. S. 110; Дневники Второго похода Стефана Батория на Россиию (1580) Яна Зборовского и Луки Дзялынского. М., 1897. С. 39.

352

Великие Луки. Исторические очерки. Л., 1976. С. 27–28; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 62; Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 107.

353

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 122–122 об.

354

Памятники истории Восточной Европы. Т. VI. Радзивилловские акты. М., Варшава, 2002. № 31–32. С. 233–235; Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 8.

355

Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 2, 24–25; Новодворский В. В. Указ. соч. С. 150–151. По-видимому, сдача Велижа неприятелю не была поставлена в вину местным воеводам. В разрядных записях за 1588 год П. Братцев (Братцков) значится наместником в Перемышле. – РК 1475–1598 гг. С. 312 (список «годовых» воевод 7088 г. в Велиже), С. 399 (запись о назначении П. Братцева наместником в Перемышль.

356

Гарнизон Усвята состоял из 53 детей боярских, 50 боевых холопов, 345 стрельцов. – Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 5; Новодворский В. В. Указ. соч. С. 158; РК 1559–1605 гг. М., 1974. С. 170.

357

Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 10.

358

Там же. С. 12–15.

359

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 166.

360

Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 12–13.

361

Там же. С. 44.

362

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 122; Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 44.

363

РК 1559–1605 гг., С. 170–171; Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 65–66. Невельскими воеводами в 1580 году были «Меншой Колычев да наместник Степан Бобров, да в прибавку послан Иван Елизарьев сын Бибиков» – РК 1475–1598 гг. С. 313.

364

Документы Ливонской войны // Памятники истории Восточной Европы. (Monumena Historica Res Gestas Europae Orientalis Illustrantia). Том 3. Москва-Варшава, 1998. С. 199.

365

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 123; РК 1475–1598 гг. С. 308; Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 52–54.

366

Памятники истории Восточной Европы. Т. 3. С. 199–236.

367

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 129 об.

368

Там же. Л. 169 об.

369

РК 1559–1605 гг. С. 177–178; Новодворский В. В. Указ. соч. С. 207–209.

370

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 130. По польским сведениям, Кмита потерял 700 человек (почти половину своего отряда), 2 пушки и 12 гаковниц – всю свою артиллерию. – См.: Дневники Второго похода Стефана Батория. С. 51.

371

Современный город Палдиски.

372

Форстен Г. В. Указ. соч. С. 597.

373

О тяжелом состоянии Московского государства свидетельствует факт, который приводит в своих записках Я. Зборовский. По его сообщению, посланные в русскую землю казаки Ф. Кмиты не смогли захватить добычу и пленников, так как в деревнях «оставались только старые, да слабые; все годные были уже взяты в войска или в города для осады. Всюду говорили о больших потерях в московских людях». – Дневники Второго похода Стефана Батория на Россию. С. 7.

374

Коялович М. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. СПб., 1867. С. 182–183; Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1973. С. 60–61; Павленко Н. И. К истории земских соборов XVI в. // ВИ. 1968. № 5. С. 100–101.

375

Об этой диверсии русских войск сообщается в РК 1559–1605 гг.: «7089-го году из Можайска ходили воеводы в Литовскую землю воевать под Шклов да под Магилев». Командовали выступившими в поход войсками кн. М. П. Катырев-Ростовский, окольничей кн. Д. М. Хворостинин и А. Я. Измайлов. По-видимому, царь остался удовлетворен результатом набега и действиями своих воевод, т. к. прислал к войску с наградными «золотыми» А. М. Нагого (РК 1559–1605 гг. С. 175). Ряд важных уточнений о ходе этой кампании содержится в РК князей Пожарских. Так, в этом источнике упоминается о вылазке гарнизона осажденного русскими войсками Шклова, во время которой были убиты первый воевода полка Правой руки Р. Д. Бутурлин и дворяне кн. Н. Тулупов Черкасский и «резанец» Д. М. Петров. – ОР РГБ Ф. 79. № 16. Л. 136.

376

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 213.

377

Kotarski H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanskiej 1576–1582. S. 39.

378

РК 1559–1605 гг. С. 176.

379

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 229.

380

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков // Волков В. А. Русская рать, богатыри, витязи и воеводы. М., 2005. С. 230.

381

Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. С. 192.

382

Пиотровский Я. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков, 1882. С. 91.

383

Кирпичников А. Н. Оборона Пскова в 1581–1582 гг. и его крепостные сооружения в период Ливонской войны // Археологическое изучение Пскова. Вып. 2. Псков, 1994. С. 201.

384

ПСРЛ. Т. 34. М., 1979. С. 91.

385

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 258; Борисов Н. С. Русские полководцы XIII–XVI вв. М., 1993. С. 183.

386

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С 263.

387

Коялович М. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. С. 75–77; Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 267; Новодворский В. В. Указ. соч. С. 241–242; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 74–75.

388

Маслов П. Д. Указ. соч. С. 405.

389

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 274–276; Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. С. 242.

390

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 259–260.

391

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 251–251. По явно преувеличенным сведениям псковской летописи, в войске Х. Радзивилла и Ф. Кмиты было 40 тыс. воинов (ПЛ. Вып. 2. С. 263). Впрочем, по сообщению той же летописи, у Ивана Грозного было в Старице 300 тыс. воинов (!), но он так и не осмелился вступить в бой с поляками и выступить на помощь осажденному неприятелем Пскову.

392

РГАДА. Ф. 79. Оп. 3. № 33. Л. 1–2; Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983. С. 179–180; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 705.

393

РГАДА. Ф. 79. Оп. 3. № 34. Л. 1.

394

ПЛ. Вып. 2. С. 263.

395

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 326–327; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 699.

396

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 327; Форстен Г. В. Указ. соч. С. 696–699.

397

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 153; Договорная запись литовских послов, какову привезли с съезду государевы послы князь Дмитрий Елецкой с товарищи; Список с договорныя грамоты, какову дали на съезде от себя литовским послом // Древняя Российская вивлиофика. Ч. 12. М., 1789. С. 194–225; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 10. СПб., 1971. С. 248–257.

398

Спустя полтора года, 28 декабря 1585 года, между Русским государством и Швецией было заключено Второе Плюсское перемирие. На этот раз на 4 года, с 6 января 1586 по 6 января 1590 года.

399

Шаскольский И. П. Была ли Россия после Ливонской войны отрезана от Балтийского моря? // ИЗ. 1950. Т. 35. С. 294–303.

400

Название «Сибирь», по-видимому, происходит от монгольского слова «шибир», обозначавшего болотистое место в лесной чаще. Так монголы в древности называли граничившую с ними часть тайги.

401

Непейцын Дмитрий Куров – царский посол, ездивший в 1555 годах в Сибирь с требованием выплаты пушной дани.

402

ПСРЛ. Т. 13. С. 276.

403

Красинский Г. Покорение Сибири и Иван Грозный // ВИ. № 3. 1947. С. 83.

404

Там же. С. 86–87.

405

Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962. С. 85.

406

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1986. С. 162–163. Принятый в то время в летоисчислении 7090 год от Сотворения Мира соответствует 1582 году от Р. Х.

407

Введенский А. А. Указ. соч. с. 98–99. Организаторы похода, действовавшие в данном случае на свой страх и риск, вызвали явное неудовольствие царя, уже 16 ноября направившего М. Я. и Н. Г. Строгановым т. н. «гневную» грамоту, в которой называл действия солепромышленников «воровством» и «изменою» и требовал возвращения войска Ермака назад. Документ был обнаружен Г. Ф. Миллером. – См.: ДАИ. Т. 1. № 128. С. 184–185; Миллер Г. Ф. История Сибири. М.; Л., 1937. Т. 1. С. 218–219, 237–238, 342–343. Подлинный текст «гневной грамоты» находится в РГАДА. Ф. 1278. Оп. 2. Ч.1. № 10. Л. 1–3.

408

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1986. С. 179–183. До весны 1582 года атаман Ермак Тимофеевич участвовал в шедшей тогда Ливонской войне и, соответственно, не мог принять предложение М. Я. Строганова в 1581 году, как считалось ранее.

409

Разин Е. А. История военного искусства. Т.2. СПб., 1994. С. 387.

410

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. СПб., 1877. Ч. 1. С. 125–126; Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. С. 346. В советской литературе было высказано предположение, что и остальные «сороки» имели калибр 18 мм. (Отечественная артиллерия. 600 лет. М., 1986. С. 16.), однако, единообразия в изготовлении ружейных и пушечных стволов тогда не было, поэтому вполне вероятно, что другие «сороки» имели иной диаметр ствола.

411

Солодкин Я. Г. «Ермаково взятие» Сибири. Загадки и решения. Нижневартовск, 2010. С. 12–13.

412

Сергеев В. И. К вопросу о походе в Сибирь дружины Ермака // В. И. 1959. № 1. С. 127; Худяков Ю. С. Кольчуга Ермака. Легенды и источники // Тюркские народы: Мат-лы V-го Сибир. симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 2002. С. 243

413

Спасский Г. Картина Сибири // Сибирский вестник. Ч. 1., 1818. С. 26–27.

414

Знаменский М. С. Чувашский мыс. Тобольск, 1891. С. 11.

415

Сергеев В. И. К вопросу о походе в Сибирь дружины Ермака. С. 127.

416

Солодкин Я. Г. «Ермаково взятие» Сибири. С. 16.

417

Скрынников Р. Г. Ермак. М., 1992. С. 147. Это утверждение Р. Г. Скрынникова приняли не все исследователи. См. об этом: Никитин Н. И. Соратники Ермака после Сибирского взятия // Проблемы истории России. Вып 4. Екатеринбург, 2001. С. 60.

418

Епифанов П. П. Войско и военная организация // Очерки русской культуры XVI в. Ч. 1. М., 1977. С. 377.

419

Законодательные акты Русского государства втор. пол. XVI – перв. пол. XVII вв. Тексты. Л., 1986. № 4. С. 30–31.

420

Десятни Московского уезда 7086 и 7094 гг. // ЧОИДР. 1911. Кн. 1. С. 6–28.

421

ПСРЛ. Т. 13. С. 265–269.

422

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. СПб., 1888. Приложение IV. С. 32, 56, 58.

423

Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954. С. 76.

424

Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947. С. 283, 307.

425

АМГ. Т. 1. № 21. С. 34.

426

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 307, 309–312; Абрамович Г. В. Дворянское войско в царствование Ивана IV. С. 191.

427

АМГ. Т. 1. № 108. С. 138–147.

428

Десятни и Тысячная книга XVI в. в обработке В. Н. Сторожева. С. 33–35 (дворовый список), 35–40 (городовой список).

429

АМГ. Т. 1. № 16. С. 18–19.

430

Чернов А. В. Указ. соч. С. 78.

431

РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Е. № 108. Л. 68, 69.

432

Законодательные акты Русского государства втор. пол. XVI – перв. пол. XVII вв. Тексты. № 41. С. 59–60.

433

Жильцы – служилые люди «московского чина», несшие службу в царских палатах, обеспечивая тем самым безопасность государя и его семьи. Набирались обычно из «выборных» дворян и детей боярских по их челобитью и поступали «в житье» к государю после принесения особой присяги на кресте. – АМГ. Т. 1. № 5 °C. 84–85.

434

Абрамович Г. В. Дворянское войско в царствование Ивана IV. С. 187–188.

435

Впоследствии численность московских служилых людей будет увеличиваться и к середине XVII века достигнет 3700.

436

РИБ. Т. 31. Стлб. 198.

437

Шапошников Н. В. Heraldica: Исторический сборник. СПб. 1900. Т. 1. С. 28–44.

438

Там же. С. 28–44; Десятни и Тысячная книга XVI в. в обработке В. Н. Сторожева. С. 1–62.

439

LM. Kn. 7. (1553–1567). № 74. Р. 86–87.

440

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 63.

441

РИБ. Т. 31. Стлб. 243.

442

Новодворский В. В. Указ. соч. С. 251–252.

443

Чернов А. В. Указ. соч. С. 81.

444

Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины // ВИ. 1967. № 5. С. 37; Абрамович Г. В. Дворянское войско в царствование Ивана IV // Россия на путях централизации. М., 1982. С. 192.

445

Обнаруженных в своих поместьях дворян и детей боярских за «неты», как правило, били кнутом, а затем высылали в полки. – Памятники истории Восточной Европы. Т. 3. М.; Варшава, 1998. Документы Ливонской войны. № 11–12. С. 217–218; № 17. С. 221.

446

Десятни и Тысячная книга XVI в. в обработке В. Н. Сторожева // Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. Кн. 8. М., 1891. С. 1–40, 220–223.

447

РИБ. Т. 31. Стлб. 185. Возможно, в данном случае Курбский пытался оказать впечатление на своих новых литовских друзей. В Муромском уезде в правление Василия III были испомещены выехавшие из Литвы участники мятежа М. Л. Глинского. Об этом знали и помнили в ВКЛ. – Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI в. СПб., 2000. С. 406.

448

ПСРЛ. Т. 34. С. 225.

449

Дневники Второго похода Стефана Батория на Россию. С. 9.

450

ПСРЛ. Т. 22. Ч. 1. С. 532. Сообщающую об этом запись Продолжения Хронографа 1512 года считает исходной в деле создания стрелецкого войска большая часть историков. Ее пытался оспорить А. В. Чернов, который полагал, что стрелецкое войско возникло в 1545 году, основывая свои предположения на сообщениях о стрельцах в «Казанской истории», памятнике малодостоверном и запутанном (Чернов А. В. Указ. соч. С. 46–47; КИ. С. 79). Однако «стрельцы», упоминавшиеся, в данном случае, в числе участников Казанских походов, были все теми же пищальниками-ополченцами, которые участвовали в таком же походе в 1545 года и собирались на войну с определенного числа новгородских дворов. – ААЭ. Т. 1.№ 206. С. 184.

451

Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. С. 332; На пути к регулярной армии России. С. 91.

452

Чернов А. В. Указ. соч. С. 92.

453

Епифанов П. П. Войско и военная организация. С. 345.

454

ДАИ. Т. 1. № 68. С. 128.

455

РГАДА. Ф. 1107. Оп. 1. № 52. Л. 1–6; Акты юридические. Т. 1. № 296. I–II. С. 306, 307–308; РИБ. Т. 2. № 53. 2. С. 100–101.

456

Романов М. Ю. Стрельцы московские. М., 2004. С. 15, 25–26.

457

Вернер И. И. О времени и причинах образования московских приказов. Вып. 1. М., 1907. С. 76–77; Чернов А. В. Указ. соч. С. 86.

458

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 7, 9 об.

459

Флетчер Д. О государстве русском. М., 2002. С. 86–87.

460

Горсей Д. Записки о России. XVI – начало XVII вв. М., 1990. С. 56. Горсей еще несколько раз упоминает о стрельцах и, что характерно, именно в числе 20 тыс. Так, в мае 1584 года, при коронации Федора Ивановича, 20 тыс. стрельцов участвовало в «царской пальбе» во время праздничных торжеств. Они «были расставлены в 8 рядов на протяжении 2 миль. Такое же количество стрельцов сопровождало царскую чету во время богомолья в Троице-Сергиев монастырь после окончания коронации». – Там же. С. 146, 147.

461

Записки Георга Паерле о путешествии его из Кракова в Москву и из Москвы в Краков с 19 марта 1606 по 15 декабря 1608 г. // Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 2. СПб., 1832. С. 44.

462

В некоторых документах встречается упоминание стрельцов, поступавших на службу со своим оружием, однако все известные случаи таких «приборов» относятся ко второму десятилетию XVII века, времени восстановления государственного хозяйства, разрушенного мятежами и польско-шведской интервенцией. – РГАДА. Ф. 1107. Оп. 1. № 52. С. 1–6; РИБ. Т. 2. Стлб. 348–349.

463

Там же. С. 247–248. Указанную Н. Е. Бранденбургом цифру, не проверяя, воспроизвели и другие отечественные исследователи. См.: История военного искусства. Т. 1. М., 1955. С. 473; Чернов А. В. Указ. соч. С. 84; Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. С. 332.

464

«5000 harquebusiers, which went by 5 and 5 in a rank in very good order, euery of them carying his gun vpon his left shoulder, and his match in his right hand, and in the order they marched into the field where as the foresaid ordinance was planted». (текст воспроизводится в соответствии в орфографией оригинала) – The first voyage made by master Antonie Jenkinson, from the Citie of London toward the land of Russia, begun the twelfth of may, in the yeere 1557 // Haklut’s collection of the early voyages, travel and discoveries of the English nation. London, 1809. Vol. P. 354.

465

Аннинский С. А. Рассуждение о делах Московии Франческо Тьеполо // Исторический архив. Т. 3. М.; Л., 1940. С. 341.

466

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 86; Чернов А. В. Указ. соч. С. 91.

467

ДАИ. Т. 1. № 73. С. 132.

468

Чернов А. В. Указ. соч. С. 89.

469

Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. Т. 1. № 306. I–II. С. 320–322. № 310. С. 329–330; Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 85–87; Чернов А. В. Указ. соч. С. 89–90.

470

ДАИ. Т. 1. № 91 (1). С. 142–143; Бранденбург Н. Е. 500-летие русской артиллерии. С. 19.

471

Вернер И. И. О времени и причинах образования московских приказов. Вып. 1. М., 1907. С. 76.

472

Дневники Второго похода Стефана Батория на Россию. С. 16.

473

РГАДА. Ф. 123. Кн. 3. Л. 49 об.

474

РГАДА. Ф. 127. Кн. 4. Л. 39–40 об.

475

ОР РГБ. Ф. 310. № 754. Л. 371; ПСРЛ. Т. 13. С. 272.

476

Один из таких отрядов с Северского Донца, атаманом которого был Михаил Черкашенин, в 1562 году поступил на царскую службу. Входившие в его состав донские казаки получили поместья в Рыльском уезде. – Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. С. 252.

477

РГАДА. Ф. 127. Кн. 4. Л. 86.

478

ПСРЛ. Т. 13. С. 157; ПСРЛ. Т. 29. С. 56.

479

ПСРЛ. Т. 13. С. 275.

480

Акты относящиеся к истории Войска Донского, собранные ген. – майором А. А. Лишиным. Т. 1. Новочеркасск, 1891. С. 1; РГАДА. Ф. 89. Кн. 2. Л. 38; Мининков Н. А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1681 г.). Ростов-на-Дону, 1998. С. 81.

481

РГАДА. Ф. 127. Кн. 4. Л. 99 об. – 100.

482

ПСРЛ Т. 13. С. 283.

483

Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. С. 129–130.

484

Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. Л., 1937. С. 171. По сообщению другого английского путешественника, С. Бэрроу, побывавшего на Волге в 1579 году, безопасность этих мест охраняли особые стрелецкие караулы. Он подробно описал караул, несший службу на Царицыном острове. В летнее время здесь находилось 50 стрельцов. Ниже Царицына острова до Астрахани выставлялось еще 5 караулов. – Там же. С. 265.

485

Мининков Н. А. Указ. соч. С. 156; Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. С. 253–254.

486

РГАДА Ф. 127. Кн. 10. Л. 140; Мининков Н. А. Указ. соч. С. 82; Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1986. С. 139–141.

487

Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962. С. 85.

488

Кушева Е. Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией. Вторая половина XVI – 30-е гг. XVII в. М., 1963. С. 238–244; Кушева Е. Н. О местах первоначального расселения гребенских казаков // Историческая география России XVIII М., 1981. Ч. 2. С. 40.

489

ПСРЛ. Т. 13. С. 407; Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 516–517; Кабардино-русские отношения в XVI–XVIII вв. Т. 1. М., 1957. С. 36.

490

Чернов А. В. Указ. соч. С. 27–28; Епифанов П. П. Войско и военная организация. С. 359.

491

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 3. М., 1982. С. 464–465.

492

ААЭ. Т. 1. № 205. С. 184–185.

493

Витебская старина. Т. 4. 1885. С. 31, 32, 34, 37.

494

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 3. М., 1982. С. 464–465.

495

ААЭ. Т. 1. № 156. С. 126–127; Епифанов П. П. Войско и войсковая организация. С. 359.

496

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960. С. 453.

497

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. СПб., 1888. С. 284.

498

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1884. С. 98.

499

Ранее считалось, что «разрядные шатры» появились в русской армии лишь в XVII веке. (См.: Чернов А. В. Указ. соч. С. 98). Однако, как уже совершенно точно сейчас установлено, штабной орган с таким названием существовал уже в войске князя В. Д. Хилкова, разбитом польской армией князя Я. Збаражского под Торопцом 21 сентября 1580 года. – Памятники истории Восточной Европы. Т. 3. Документы Ливонской войны. № 31.С. 233 (Записи в Разрядном шатре кн. В. Д. Хилкова о взятых языках), № 32. С. 234–236 (Распросные речи пленных в Разрядном шатре кн. В. Д. Хилкова).

500

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. С. 438–439; Бахрушин С. В. «Избранная рада» Ивана Грозного // ИЗ. Т. 15. М., 1945. С. 50.

501

Лебедянская А. П. Очерки по истории пушечного производства в Московской Руси // СИМАИМ. Вып. 1. Л.; М., 1940. С. 80–81.

502

Такими ядрами (весом в 2,5 пуда) стреляла пищаль «Орел», упоминаемая среди других русских орудий, находившихся при русской армии во время похода в Ливонию 1577 года.

503

Кулеврина – в переводе с французского «змееподобная». Возможно, поэтому большие пушки-пищали на Руси часто получали змеиные названия: «Змей Яревский», «Змей Сверстой», «Змей Летучий», «Скоропея», «Змей Перновский», «Три аспида» («Три змеи»), наконец, знаменитая чоховская пищаль «Аспид».

504

Лобин А. Н. Пвлин и Волк, Собака и Лисица // Родина. 2004. № 12. С. 76. К сожалению, в данной статье уважемый исследователь допустил небольшую неточность, указав, что гафуница Игнатия была сделана в 1545 году (в позднейших работах автора эта ошибка будет исправлена).

505

Пищали и пушки с весом ядра менее 8 гривенок (фунтов) относились к полковому наряду. – Чернов А. В. Указ. соч. С. 102.

506

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 3. М., 1982. С. 464–465.

507

Памятники истории Восточной Европы. Т. VI. № 39, С. 99.

508

См. упоминание «сорокового зелья» в грамоте, датированной 29 ноября 1555 г. – ДАИ. Т. 1. № 73. С. 132.

509

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 125–126.

510

Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. С. 346. В советской литературе было высказано предположение, что и остальные «сороки» имели калибр 18 мм. (Отечественная артиллерия. С. 16.), однако единообразия в изготовлении ружейных и пушечных стволов тогда не было, поэтому вполне вероятно, что другие «сороки» имели иной диаметр ствола.

511

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 126.

512

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 127–128 № XXXIV–XXXV; Отечественная артиллерия. С. 16.

513

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 71.

514

Письма И. Кобенцля о Московии // ЖМНП № 9. 1842. Отд. 2. С. 150

515

Фоскарино Марко. Донесение о Московии второй половине XVI в. // Чтения в ОИДР. 1913. Кн. 1. С. 15.

516

Флетчер Д. О государстве русском. М., 2002. С. 94.

517

ДАИ. Т. 1. № 72. С. 131.

518

В 1647 году для определения калибра орудия на тульских заводах использовали «5 дощечек железных, на них вырезаны кружала пушечные для примеру сверленоно дела». – Епифанов П. П. Оружие. С. 276. Рекомендации по использованию кружал см.: Михайлов О. Устав ратных, пушечных и других дел. С. 162.

519

ДАИ. Т. 1. № 72. С. 131. Такие снаряды велено было делать в Новгороде «не мотчая (не мешкая, без промедления – В. В.), день и ночь, чтоб за тем нашему делу мотчанья не было».

520

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 97; Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 54; Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 300.

521

Витебская старина. Т. 4. Ч. 1. Витебск, 1835. С. 119.

522

Чернов А. В. Указ. соч. С. 37.

523

ААЭ. Т. 1. I. № 206. С. 184.

524

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 308.

525

ПСРЛ. Т. 8. С. 278.

526

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 308.

527

Там же. С. 309–310.

528

Утверждение П. П. Епифановаа о том, что «каменные ядра в XVI в. почти совсем вышли из употребления» (Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 300), следует признать неверным. Мортиры, стрелявшие каменными 6 и 4-пудовыми ядрами, состояли в русской артиллерии даже в годы Смоленской войны 1632–1634 годов. – Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С-Петербургского Артиллерийского музея. Ч. 1. С. 98. К концу боев под Смоленском среди переданных поляком неизрасходованных артиллерийских запасов оставалось всего 11 шестипудовых каменных ядер. – ААЭ. Т. 3. № 246.II. С. 378.

529

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 7 об.

530

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1 С. 150.

531

ДАИ. Т. 3. С. 183.

532

Впервые боевое применение зажигательных снарядов было отмечено князем А. М. Курбским при осаде Дерпта в 1558 году. – РИБ. Т. 31. Стлб. 234. Во время обстрела русскими войсками Феллина в августе 1560 г. «огненными ядрами» в крепости выгорели почти все здания. – РИБ. Т. 31. Стлб. 258; Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. С. 111.

533

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1 С. 79–81.

534

Н. Е. Бранденбург считает, что впервые каленые ядра были применены при осаде Великих Лук в 1580 году (Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1 С. 74), однако такими же снарядами обстреливался в 1579 году и Полоцк, а затем и Сокол. – ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 63; Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 79; Новодворский В. Указ. соч. С. 108–112.

535

Кирпичников А. Н. Оборона Пскова в 1581–1582 гг. С. 191.

536

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 306; Очерки истории СССР. Конец XV – начало XVII. М., 1955. C. 330; Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение в XVI–XVII в. // Труды ГИМ. Вып. ХХ. М., 1948. С. 42.

537

РК 1475–1598 гг. С. 149; ПСРЛ. Т. 13. С. 256–258; ПСРЛ. Т. 20. Ч. 2. С. 560–562; ПСРЛ. 21. С. 654; ПСРЛ. Т. 29. С. 238–239; ПСРЛ. Т. 31. С. 132–133; РИБ. Т. 31. Стлб. 222–223.

538

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1 С. 255. № CCXXXIV–CCXLIX; Мышковский Е. В. Соловецкая ручница // СИМАИМ. Вып. 4. Л., 1959. С. 230.

539

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1 С. 252. № CCXXXIV; С. 251. № CCXXXII.

540

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 307; Гнатовский Н. И., Шорин. П. А. История развития отечественного стрелкового оружия. М., 1959. С. 10.

541

Богоявленский С. К. Вооружение русских войск в XVI–XVII в. // ИЗ. 1938. Т. 4. С. 273

542

Гнатовский Н. И., Шорин. П. А. Указ. соч. С. 11.

543

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 307

544

Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. М., 1953. С. 97. В пищали с кнопочным фитильным замком курок взводился до защелки, где он и фиксировался. Для производства выстрела достаточно было нажать кнопку, которая убирала защелку под замочную доску и освобождала пружину. – Там же. С. 110.

545

Флетчер Д. О государстве русском. М., 2002. С. 91.

546

Паерле Г. Г. «Описание путешествия Ганса Георга Паерле, уроженца аугсбургского, с господами Андреасом Натаном и Бернгардом Манлихом младшим, из Кракова в Москву и из Москвы в Краков, с 19 марта 1606 года по 15 декабря 1608 года» // Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 2. СПб. 1859. С. 44.

547

Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 99–100; Марголин С. Л. Рец. на кн. А. В. Чернова «Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв.» // ВИ. 1955. № 4.С. 156.

548

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 236–237.

549

Гнатовский Н. И., Шорин П. А. Указ. соч. С. 20–21; Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 100.

550

Гнатовский Н. И., Шорин. П. А. Указ. соч. С. 22; Чернов А. В. Указ. соч. С. 102–103; Богоявленский С. К. Вооружение русских войск в XVI–XVII в. С. 271

551

Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 256. № CCXLIV. («недомерок» – длина ствола всего 72,6 см); С. 267. № CCLV–CCLVI. (2 карабина; кал. 14 и 11,5 мм); С. 272. № CCLXIX (нарезной пистолет с колесцовым замком, кал. 11,5 мм).

552

Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. С. 59; Гваньини А. Описание Московии. С. 79; Фоскарино М. Донесение о Московии второй половины XVI в. // Чтения в ОИДР. Кн. 1 (244). 1913. С. 14.

553

Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 2. СПБ., 1832. С. 44. Марголин умолчал об этом обстоятельстве и воспроизвел лишь фрагмент свидетельства Г. Паерле, ту часть, где автор упоминает о наличии у конных стрельцов ружей. – См.: Марголин С. Л. Вооружение стрелецкого войска // Труды ГИМ. Вып. ХХ. М., 1948. С. 86.

554

РИБ. Т. 31. Стлб. 201.

555

Богоявленский С. К. Вооружение русских войск в XVI–XVII в. С. 260; Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 293–294.

556

АМГ. Т. 1. № 16. С. 19; Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение. С. 38.

557

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 294–295.

558

Десятни и Тысячная книга XVI в. в обработке В. Н. Сторожева. С. 2–14, 220–233; Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 45; Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 294.

559

Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение в XVI–XVII вв… С. 39; Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 11; Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 295.

560

Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 41–42.

561

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV в. Л., 1976. С. 19.

562

Епифанов П. П. Оружие и снаряжение. С. 295–296.

563

Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 43.

564

РИБ. Т. 31. Стлб. 202.

565

Рождественский С. В. Служилое землевладение в Московском государстве XVI в. СПб., 1897. С. 80–82.

566

Фоскарино М. Донесение о Московии. С. 14.

567

В коллекции ГИМ сохранилась редкой работы «шапка ерихонская», изготовленная из красного булата (№ 4413) – Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 58. Подробное описание такого наголовья см.: Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 181.

568

Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение. С. 37.; Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 59.

569

Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение. С. 38.

570

Гуковский М. А. Сообщение о России московского посла в Милан // Труды ЛОИИ. Вып. 5. М.; Л., 1963. С. 655.

571

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 114.

572

Аннинский С. А. Рассуждение о делах Московии Франческо Тьеполо // Ист. архив. Т. 3. 1940. С. 341; Бранденбург Н. Е. Исторический каталог С.-Петербургского артиллерийского музея. Ч. 1. С. 186; Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 70. Один из очевидцев, утверждал о существовании тегиляев, изготовленных «из кожи и крепкого холста, с набитою внутри ватою». – Витебская старина. Т. 4. Ч. 1. С. 119.

573

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960. С. 438.

574

Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. С. 70; Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение в XVI–XVII вв. С. 32.

575

Богоявленский С. К. Вооружение русских войск в XVI–XVII в. С. 265–266.

576

Когда в 1555 году войско русских воевод, боярина И. В. Шереметева и окольничего Л. А. Салтыкова, встретило в степи («на Судьбищах») армию крымского хана Девлет-Гирея, то несмотря на неравенство сил атаковало противника, т. к воеводы «чаяли его (Девлет-Гирея – В. В.) в войне застати; нечто станет воевати и розпустит войну» (ПСРЛ. Т. 13. С. 257). К сожалению, крымский хан «войну» не распустил, все его войска находились в сборе, и в начавшейся Судьбищенской битве небольшая русская армия потерпела поражение. Из приведенного выше фрагмента летописи ясно видно, что термин «война» обозначал тогда опустошение русских земель разделившимся на отдельные отряды неприятельским войском.

577

Боплан Г. Описание Украйны. СПб. 1832. С. 50.

578

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 169.

579

Флетчер Д. О государстве русском. С. 103

580

Там же. С. 78–79.

581

РГАДА. Ф. 389. Кн. 19. Л. 61 об.; ПСРЛ. Т. 8. С. 290; ПСРЛ. Т. 35. С. 236; ПЛ. Вып. 2. С. 228.

582

ПСРЛ. Т. 13. С. 209–211, 215; ПСРЛ. Т. 29. С. 100–102, 105; РИБ. Т. 31. Стлб. 192, 194; ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 208 об, 209 об.

583

Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. С. 107.

584

Ушаков И. Ф., Дащинский С. Н. Кола. Мурманск, 1983. С. 11.

585

ААЭ. Т. 1. № 318. С. 380. В 1613 году город на Пур-Наволоке был переименован в Архангельск (по названию существовавшего здесь с XII века Михайло-Архангельского монастыря).

586

ПСРЛ. Т. 13. С. 157; ПСРЛ. Т. 29. С. 56.

587

ПСРЛ. Т. 13. С. 485.

588

РК 1475–1598 гг. С. 233, 234–237; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 259–260, 263–264.

589

Беляев И. Д. О сторожевой, станичной и полковой службе на полской украине Московского государства до царя Алексея Михайловича. М., 1846. С. 1–2; Буганов В. И. Грамота ливенскому воеводе И. О. Полеву 1595 г. (Из истории организации сторожевой и станичной службы на юге России в конце XVI в. // Зап. ОР ГБЛ. Вып. 20. М., 1958. С. 177.

590

Чернов А. В. Указ. соч. С. 69.

591

АМГ. Т. 1. № 1. С. 1.

592

Там же. Т. 1. № 1. С. 2.

593

Беляев И. Д. О сторожевой, станичной и полевой службе на польской украйне Московского государства до царя Алексея Михайловича. С. 19; Чернов А. В. Указ. соч. С. 70; Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. С. 7.

594

АМГ. Т. 1. № 2. С. 2–3.

595

АМГ. Т. 1. № 2. С. 3–4.

596

Там же. Т. 1. № 2. С. 4.

597

Там же. Т. 1. № 6. С. 7, № 7. С. 8, № 8. С. 9.

598

АМГ. Т. 1. № 4. С. 6.

599

Там же. Т. 1. № 23. С. 35–37.

600

Чернов А. В. Указ. соч. С. 71.

601

АМГ. Т. 1. № 10. С. 13.

602

Там же. Т. 1. № 28. С. 50.

603

АМГ. Т. 1. № 13–24. С. 15–38; Беляев И. Д. О сторожевой, станичной и полковой службе на полской украине Московского государства до царя Алексея Михайловича. С. 29–30.

604

АМГ. Т.1. № 13. С. 15.

605

РГАДА. Ф. 210. Оп. 4. № 39. Л. 27 об. – 29 об.

606

Яковлев А. И. Засечная черта Московского государства в XVII в. С. 38.

607

Там же. С. 20.

608

Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. С. 221.

609

ПКМГ. Ч.1. Отд. 2. С. 1365–1366, 1381, 1539.

610

Гамель И. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении. М., 1826. Прибавление IX. С. 47.

611

РГАДА. Ф. 135. Приложение. Рубрика III. № 24. Л. 1–3.

612

Каштанов С. М. Известие о Засечном приказе XVI в. // ВИ. 1968. № 7. С. 204.

613

РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Г. № 125. Л. 32.

614

Никитин А. В. Оборонительные сооружения Засечной черты XVI–XVII вв. // МИА. № 44., М., 1955. С. 209–211.

615

Рапопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества северовосточной и северо-западной Руси X–XV вв. // МИА. № 105. М.; Л., 1961. С. 199.

616

Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. С. 230–232; Новодворский В. В. Указ. соч. С. 259–260.

617

Рапопорт П. А. Указ. соч. С. 194; Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984. С. 3–4

618

Рапопорт П. А. Указ. соч. С. 192; Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. С. 3–4, 12, 210.

619

ОР РГБ. Ф. 92. № 2. Л. 129; ПСРЛ. Т. 8. С. 224, 291; ПСРЛ. Т. 18. С. 276; ПСРЛ. Т. 25. С. 333; ПСРЛ. Т. 28. С. 291; ПСРЛ. Т. 29. С. 26; ПЛ. Вып. 2. С. 228; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. М., 1952. С. 355–356, 382.

620

Подобно сторожам, заставы представляли собой пограничный пост, прикрывавший определенный участок рубежа. Однако организацией службы они отличались от степных отъезжих караулов. Как правило, заставы располагались в населенных пунктах, зачастую в укреплениях – острожках. Возглавляли их «заставные головы», а срок «перемены» постов мог доходить до года.

621

Эти сведения относятся уже к более позднему времени (Оглобин Н. Н. Обозрение историко-географических материалов XVII и начала XVIII вв., заключающихся в книгах Разрядного приказа // Описание документов и бумаг МАМЮ. Кн. 4. М., 1884. Отд. II. № 2. С. 306–307). Однако система охраны рубежей, несомненно, сложилась в более раннее время.

622

АМГ. Т. 1. № 202. С. 227.

623

АИ. Т. 1. № 169. С. 322–323.

624

Там же. С. 324–325.

625

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 293–294.

626

Российское законодательство Х-ХХ вв. Т. 2. Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М., 1985.С. 108.

627

ПСРЛ. Т. 13. С. 346; РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. С. 91–92.

628

Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 29–30.

629

Тюленев В. А. Выборгский замок в конце XVI в. // КСИА. № 190. М., 1987. С. 86.

630

Мильчик М. И., Коляда М. И. Когда построена Ладожская крепость? // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). 1997. С. 181.

631

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. 1. С. 21. Автор предполагал, что Архангельск «имел главной целью охранять и поддерживать торговлю», а Пустозерск «был построен для сбора податей с кочевых народов севера». В числе других укрепленных мест Русского Севера Ласковский упоминает Холмогоры, Шенкурск, Олонец, Каргополь, Устюг, Белозерск, Вологду и Чухлому. – Там же. С. 23–24. К сожалению, Ласковским остался не обозначен ряд других северных городов, в том числе Вятка, Соль Вычегодская. Тотьма, Чаронда, Высьма и Гороховец, Устюжна Железопольская, гарнизон которой состоял из 4 пушкарей. Не упомянул он и значительную крепость Кольский острог, где находилось 500 стрельцов и 9 пушкарей. – РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Е. № 108. Л. 24–25, 31–33.

632

Фруменков Г. Г. Соловецкий монастырь и оборона Беломорья в XVI–XIX вв. С. 18.

633

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. С. 60–77.

634

ААЭ. Т. 1. № 302. С. 367.

635

Фруменков Г. Г. Указ. соч. С. 19.

636

ААЭ. Т. 1. № 303 С. 368.

637

Штаден Г. Указ. соч. С. 65–67, 68

638

Там же. С. 69–74.

639

Ушаков И. Ф. Кольский острог (1583–1854). Мурманск, 1960. С. 4–5.

640

Щербачев Ю. Н. Датский архив. М., 1894. № 439, 441. С. 120–121; РИБ. Т. 16. СПб., 1897. № 48. Стлб. 201–206; Сб. РИО. Т. 116. СПб., 1902. С. XXVI, LI–LIII.

641

РИБ. Т. 16. № 52. Стлб. 213–214; № 57. Стлб. 235–236. Впоследствии, после укрепления города и размещения там постоянного гарнизона и артиллерии, торговля в Коле была восстановлена. – Ушаков И. Ф. Кольский острог. С. 7.

642

Сумской острог строился в 1582–1583, Кольский острог – в 1583–1584 годах, Кемский острог был заложен на Лепе-острове в 1591 году, однако в 1593 году строительные работы по распоряжению из Москвы были приостановлены, после 1595 года возобновлены и закончены не позже 1598 года. – Записки Русского географич. об-ва. СПБ. 1853. Кн. 8. Прилож. № 6. С. 168; Ушаков И. Ф. Кольский острог С. 11; Голубцов Н. К истории города Колы Архангельской губернии // Известия Архангельского об-ва изучения русского Севера. 1911. № 1. С. 10; Фруменков Г. Г. Указ. соч. С. 20–22.

643

Фруменков Г. Г. Указ. соч. С. 32.

644

Буров В. А., Скопин В. В. О времени строительства крепости Соловецкого монастыря и ее зодчем монахе Трифоне // Памятники русской архитектуры и монументального искусства. М., 1985. С. 58–70; Скопин В. В. На Соловецких островах. М., 1990. С. 57–69; Фруменков Г. Г. Указ. соч. С. 32–34.

645

Холмогорская летопись; Двинской летописец. – ПСРЛ. Т. 33. Л., 1977. С. 169.

646

ААЭ. Т. 1. № 318. С. 380.

647

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. 1. С. 255–256.

648

Овсянников О. В. Архангельский деревянный «город» XVI–XVII вв. – форпост России в Беломорье // История и культура Архангельского севера (досоветский период). Вологда, 1986. С. 39–40.

649

Ушаков И. Ф. Кольская земля. Мурманск, 1972. С. 71.

650

ПСРЛ. Т. 6. С. 289; ПСРЛ. Т. 13. С. 63; ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 415.

651

Ушаков И. Ф. Кольский острог. С. 4.

652

РИБ. Т. 16. СПб., 1897. № 50. Стлб. 207; № 51. Стлб. 209.; Ушаков И. Ф. Кольский острог. С. 6, 8.

653

Флетчер Д. О государстве русском. С. 95.

654

Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 228.

655

ОР РГБ. Ф. 79.. № 16. Л. 63; ПСРЛ. Т. 34. С. 193; РК 1559–1605 гг. С. 167; Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 79; Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. 1. Борьба из-за Ливонии. С. 597; Прибалтийский сборник. Т. 3. С. 326–327.

656

Эскин Ю. М. Местничество // Отечественная история. Энциклопедия. Т. 3. М., 2000. С. 561.

657

Петров К. В. Замечания при обсуждении статьи Лобина А. Н. К вопросу о численности вооруженных сил Российского государства в XVI в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. Петербургские славянские и балканские исследования. 2009. № 1–2. С. 146.

658

Об этом титульном «полководце» см.: Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 70–122. (Глава «Столп царства»).

659

РК 1475–1598 гг. С. 81, 83.

660

Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009. С. 128.

661

Ростовская волость – в этот период известно несколько волостей со схожим названием: волость Растовец в Серпуховском уезде, Растовецкая волость в Тульском уезде (наиболее вероятная), рузская волость Ростовец.

662

ПСРЛ. Т.13. С. 130. Там же в летописи сообщается: «а царевич много за грезх поплениша за небрежение наше». Это опровергает утверждение Д. М. Володихина, что «татары почли за благо отступить, не взяв «полона». – Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 128.

663

РК 1475–1598 гг. С. 98.

664

ПСРЛ. Т. 8. С. 296; ПСРЛ. Т. 13. С. 138.

665

Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 130.

666

ПСРЛ. Т. 8. С. 300.

667

ПСРЛ. Т. 8. С. 301. Наградой для отличившегося в этом походе воеводы Пункова-Микулинского стали полученные от государя шуба и драгоценный кубок. – Богданов А. П. Опальные воеводы. М., 2008. С 113.

668

ПСРЛ. Т. 13. С. 146.

669

Там же. С. 155–156.

670

А. П. Богданов ошибочно называет князя С. И. Микулинского главным воеводой Государева двора (Богданов А. П. Указ. соч. С. 119. Прим.). Первым дворовым воеводой значился князь И. Ф. Мстиславский. – РК 1475–1598 гг. С. 122.

671

ПСРЛ. Т. 13. С. 160.

672

РК 1475–1598 гг. С. 126–127.

673

ПСРЛ. Т. 13. С. 161. О результатах действий русских воевод записано в разрядных книгах: «…и нагайского Тейляк мурзу и иных мурз побили, и нагайских людей многих побили». – РК 1475–1598 гг. С. 130.

674

РК 1475–1598 гг. С. 135.

675

Там же. С. 175–176.

676

ПСРЛ. Т. 13. С. 314; ПЛ. Вып. 2 С. 238; Форстен Г. В. Указ. соч. C. 104–105; Королюк В. Д. Указ. соч. С. 40.

677

Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 155–156.

678

РК 1475–1598 гг. С. 172.

679

Там же. С. 148.

680

Чюли-остров – современный остров Долгий в Егарлыцком заливе Черного моря.

681

Ярлагаш-остров (Эрлаяш) – современный остров Джарылгач (Мертвый остров). Площадь 62 кв. км. – самый большой остров Черного моря. Но когда намывается песчанная коса, Джарылгач превращается в полуостров.

682

Отзибек-остров (Осибек) – современный остров Березань.

683

ПСРЛ. Т. 13. С. 318–319.

684

Там же. С. 319.

685

РК 1475–1598 гг. С. 95.

686

Солдога – село на противоположном от Кинешмы левом берегу Волги.

687

РК 1475–1598 гг. С. 110.

688

ОР РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 208 об.; КИ. С. 132.; РИБ. Т. 31. Стлб. 189–190.

689

РК 1475–1598 гг. С. 138.

690

Назаров В. Д. Басманов и его «людци» // Родина. 2004. № 12. С. 95.

691

ПСРЛ. Т. 13. С. 257.

692

РК 1475–1598 гг. С. 172.

693

ПСРЛ. Т. 13. С. 292–293.

694

«А загорелся, сказывают, город: варил немчин пиво да исколол Николы Чюдотворца образ да тем огонь подгнечал, и сшел пламень и пожег все домы». – ПСРЛ. Т. 13. С. 295.

695

ПСРЛ. Т. 13. С. 389.

696

РК 1475–1598 гг. С. 211.

697

РК 1475–1598. С. 105. Д. М. Володихин полагает, что «первой службой» Воротынского стало преследование отступающих татар в августе 1542 года. – Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009. С. 162.

698

ПСРЛ. Т. 8. М., 2001. С. 301.

699

РК 1475–1598 гг. С. 108.

700

Карамзин Н. М. История госудрства Российского. Т. 8. СПб., 1819. С. 182.

701

ПСРЛ. Т. 34. С. 188.

702

Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 175.

703

АМГ. Т. 1. № 1. С. 1.

704

РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 308.

705

Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 196.

706

Флетчер Д. О государстве русском. С. 88.

707

Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. С. 8. О происхождении князей Хворостининых см.: Лобанов-Ростовский. Русская родословная книга. Т. 2. СПб., 1895. С. 315.

708

РК 1475–1598 гг. С. 178, 186.

709

Там же. С. 194.

710

Боровиков С. В. Дмитрий Хворостинин и Михаил Воротынский и их роль в истории военного искусства России в XVI в. // Ярославский педагогический вестник. 2012. Т. 1 Вып. 3. С. 8.

711

РК 1475–1598 гг. С. 224.

712

Боровиков С. В. Дмитрий Хворостинин и Михаил Воротынский. С. 8.

713

Во время Ливонской войны Иван Грозный решил заручиться поддержкой части осевшего в Прибалтике немецкого дворянства и Дании, враждовавшей со Швецией. С этой целью на занятых Москвой землях Ливонии создается вассальное королевство, правителем которого стал младший брат датского короля Фредерика II – принц Магнус Гольштейнский, в русских документах именовавшийся «Арцимагнусом Крестьяновичем». Переговоры с датчанами начались в ноябре 1569 года, но лишь в июне 1570 года принц прибыл в Москву. Осыпанный дарами, Магнус принял предложение Ивана Грозного стать его «голдовником» (вассалом) и был провозглашен «королем Ливонским». «В честь и в удовольствие» новому союзнику царь отпустил на свободу всех пленных немцев.

714

Милюков П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). М., 1901. С. 128, 138, 145

715

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 13: XVI век. СПб., 2005. С. 293, 295, 297; Макарий, иером. Сказание о жизни и чудесах преподобного Макария Желтоводского и Унженского чудотворца. Макарьев, 1997. С. 64.

716

ПСРЛ. Т. 34. С. 186.

717

Перхавко В. Б. По прозвищу Выродок // Родина. 2004. № 12. С. 84.

718

РК 1550–1636 гг. С. 66.

719

Перхавко В. Б. Указ. соч. С. 84.

720

РК 1475–1598 гг. С. 198.

721

Перхавко В. Б. Указ. соч. С. 82, 85.

722

Описи царского архива и архива Посольского приказа. 1614 г. М., 1960. С. 35, 44; Государственный архив России XVI столетия. Опыт реконструкции / Подготовка текста и комментарии А. А. Зимина. М., 1978. Ч. 3. С. 541. Биограф Выродкова А. В. Кирюхин ошибочно датирует его гибель началом февраля 1565 года. – Кирюхин А. В. Дьяк Разрядного приказа. М., 1991. С. 229–230.

723

РК 1475–1598 гг. С. 199.

724

РК 1559–1605 гг. С. 42, 44, 45; РК 1475–1598 гг. С. 231 (донковской воевода), 234, 239; Володихин Д. М. Иван Шуйский. С. 132–134.

725

РК 1475–1598 гг. С. 247.

726

Володихин Д. М. Иван Шуйский. С. 145–146.

727

ПСРЛ. Т. 34. С. 192.

728

РК 1475–1598 гг. С. 248, 249.

729

Володихин Д. М. Иван Шуйский. С. 217.

730

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 244–245.

731

Там же. С. 246.

732

Там же. С. 249–250.

733

Гейденштейн Р. Указ. соч. С. 210.

734

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 262–263.

735

Новодворский В. В. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой. С 240–241.

736

Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. С. 382.

737

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 273–275.

738

ПЛ. Вып. 1. С. 115; Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 272.

739

Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков. С. 282.

740

ПСРЛ. Т. 34. С. 193.

741

Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992. С. 31.

742

Горсей Д. Записки о России. XVI – начало XVII вв. С. 101–102. Ссылаясь на это сообщение, Д. М. Володихин пишет, что «точность рассказа Д. Горсея вызывает некоторые сомнения», но не указывает, какие – Володихин Д. М. Иван Шуйский. С. 349. Прим. 497.

743

«Лета 7095-го положил опалу царь и великий князь Федор Иванович на князя Ивана Петровича Шуйского и сослал его на Белоозеро, и велел постричи; и тамо скончася нужною смертию». – ПСРЛ. Т. 34. С. 196.

744

Володихин Д. М. Иван Шуйский. С. 284.

745

Там же. С. 282.

746

РК 1475–1598 гг. С. 221.

747

ОР РГБ. Ф. 79. № 16. Л. 130.

748

РК 1475–1598 гг. С. 317.

749

Филюшкин А. И. Андрей Курбский. М., 2008.

750

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 38

Content

Владимир Волков
Войско грозного царя. Том 1

Введение

Часть первая. Войны Ивана Грозного

Глава 1. Казанские походы Ивана IV. Присоединение Казани и Астрахани к Московскому государству

Казанский поход Ивана Грозного и взятие Казани

Астраханское взятье

Глава 2. Русско-шведская война 1554–1557 гг

Глава 3. Войны России с Крымом и Турцией во второй половине XVI в

Глава 4. Ливонская война 1558–1583 гг

Глава 5. Поход атамана Ермака Тимофеевича и начало покорения западной Сибири

Часть вторая. Русское войско в середине и второй половине XVI в

Глава 1. Поместная конница. Стрельцы, пушкари, казаки и посошные люди

Поместное войско

Служилые люди «по прибору»

Ратная служба посошных людей

Глава 2. Разряд и другие приказы. Централизация военного управления

Глава 3. Русское оружие

Артиллерия Ивана Грозного

Ручное огнестрельное и холодное оружие

Защитное вооружение

Глава 4. Охрана и оборона царства

Защита южных рубежей

Организация охраны западных и северо-западных границ

Защита северного порубежья

Часть третья. Воеводы и розмыслы царя Ивана

1. Князь Семен Иванович Пунков-Микулинский

2. Данила Федорович Адашев

3. Князь Александр Борисович Горбатый-Шуйский

4. Алексей Данилович Басманов

5. Князь Михаил Иванович Воротынский

6. Князь Дмитрий Иванович Хворостинин

7. Дьяк Иван Григорьевич Выродков

8. Князь Иван Петрович Шуйский

9. Бутурлин Иван Михайлович

Заключение

Сокращения

Литература

Примечания