Брайан Стейвли

Присягнувшая Черепу

Brian Staveley

SKULLSWORN

Copyright © 2017 by Brian Staveley

All rights reserved

Published by permission of the author and his literary agents, Liza Dawson Associates (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency

© Г. В. Соловьева, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Брайан Стейвли – автор отмеченной наградами трилогии-фэнтези «Хроники Нетесаного трона». После того как десять лет были отданы преподаванию литературы, философии, истории и теологии, Брайан решил посвятить себя литературному творечству. Его первая книга «Клинки императора» в 2015 году получила премию Дэвида Геммела за лучший дебют, попала в шорт-лист «Локуса» и вышла в полуфинал Goodreads Choice Awards в двух номинациях: «Эпическая фэнтези» и «Дебют».

Трилогия о Нетесаном троне была переведена более чем на десять языков и успешно продается по всему миру.

* * *

Брайан Стейвли создал сложный мир с удивительным богатством деталей…

Library Journal (Starred Review)

«Присягнувшая Черепу» демонстрирует фирменный мрачный стиль Стейвли: его персонажи находятся в конфликте не только друг с другом, но и с собой; сцены как мелких, так и масштабных сражений могут поразить воображение любого поклонника жанра.

Fantasy-fiction.com

Стейвли подвергает главных героев испытанию, при этом он достаточно мудр, чтобы не идеализировать их, даже если они демонстрируют экстраординарные способности.

Publishers Weekly

Притягательно мрачный и эмоционально сложный дивертисмент.

Kirkus Reviews

Удивительно глубокие сцены и запоминающиеся персонажи.

Publishers Weekly

* * *

Посвящается Джо, которая показывает мне ноты

Пролог

Я не собиралась об этом рассказывать. Покидая тебя столько лет назад, я хотела унести с собой и нашу историю. Полагала, раз я в центре событий, она только моя, но так не бывает. Любая история лишь отчасти принадлежит рассказчику. Даже самой дикой выдумке нужен слушатель, а это – не выдумка. Это быль, насколько мне удалось держаться правды многие годы спустя; к тому же в ней есть и другие участники. У них не меньше прав на эту историю, чем у меня, но они мертвы, и потому рассказывать выпало мне. Ты, конечно, тоже в ней участвуешь – единственный, кто дожил до конца, но не знал, что происходит. Не мог знать. Мне следовало давным-давно тебе рассказать, но далеко не сразу я поняла, что это и твоя история. Теперь, с опозданием, я ее тебе поведаю.

Я отправилась в Домбанг за любовью.

Ах да, еще мне надо было за четырнадцать дней убить семь человек, но это меня не смущало. Там, где я выросла, женщины укрепляли корсеты клинками, у каждого жреца было по десятку ножей, и стальные капканы, и иглы – такие тонкие, что не оставляли следа, проникая в мозг через глазницу. Такие же жрецы и жрицы, как я, погибали от огня и железа; кто быстро, спрыгивая с обрыва песчаниковой горы, кто медленно, от нарастающей жажды. К пятнадцати годам я наизусть заучила тысячу способов отдать человека моему богу. Я не сомневалась ни в своем благочестии, ни в способности принести жертву.

А вот любовь… С любовью было не так просто. За двадцать пять лет жизни я перебрала множество любовников, долгими ночами в пустынных горах познавала свое тело наедине с собой или в чьих-то жарких объятиях. А вот любовь мне не давалась.

Непосвященных этим не удивишь. «Какая любовь, – спросите вы, – способна прорасти в каменном сердце Присягнувшей Черепу? Разве клинки Ананшаэля могут любить?»

Я не обижаюсь. Для множества людей мой бог – как и смерть, которую он несет, – только несчастье и ужас. Вы не бывали в Рашшамбаре, не слышали наших песнопений под молодой луной, не пробовали сладких плодов с высаженных под нашими каменными стенами деревьев. Что вы знаете о мужчинах и женщинах, которых зовете Присягнувшими Черепу? Откуда вам узнать, если я не расскажу?

Вероятно, начать следует с прозвания. Оно неверно.

Я не присягала ни черепам, ни на черепах, ни рядом с черепами. Правду говоря, я много лет и не видела ни одного черепа. Разве что кусочек окровавленной кости в ране на голове, но цельный череп, с круглыми глазами, без подбородка? Ради бога, на что мне череп, что бы я стала с ним делать?

Согласно общему мнению, мы «пьем кровь невинных младенцев», поэтому я рассею и это заблуждение: я не пила крови младенцев, ни виновных, ни невинных. А так же крови взрослых и крови животных. Правда, однажды в Сиа отведала кровяную колбасу – толстые черные ломти на горке риса, – но ела с обычной тарелки, а не из черепа. Да там, кажется, все ее едят.

Уточню также, что не купаюсь в крови. Я достаточно перемазывалась в крови, когда трудилась для своего бога, но весь смысл купания в том, чтобы отскрести с себя кровь. Жрецы бога смерти купаются в горячей воде, – как все разумные люди в любом конце Анказа. В Рашшамбаре я добавляла в воду немного жасмина и порошок шалфея. Я люблю чистоту.

Еще несколько уточнений без особого порядка.

Я не одеваюсь в человеческую кожу. Предпочитаю шелк, хотя с шерсти кровь отстирывается легче.

Я никогда не совокуплялась с мертвецами. Не знаю, кто там измерял возбужденные члены висельников, только, даю вам слово, не я. Мужчины и живые слишком часто не знают, что делать в постели, чтобы добавлять к их недостаткам неповоротливость покойников. Любовники мне, как вода для купания, нравятся теплые, чистые и, по возможности, благоухающие, хотя в последних двух пунктах я готова на уступки.

Я, разумеется, понимаю, что все люди ошибаются. Если у вас перед глазами череп или бочка крови, вполне вероятно, здесь побывал мой бог – развоплотил живое существо и скрылся. Ананшаэль оставляет после себя кровь и черепа так же верно, как рассветный ветер взбивает пыль и качает деревья, но качающиеся деревья – не ветер, а кровь и черепа – не смерть.

Смерть с улыбкой опровергает любые сравнения. Я усвоила это в первый же свой год в Рашшамбаре. Промахнется тот, кто назовет смерть дальней заморской страной или несмолкаемым криком. Смерть не похожа ни на что. Труды Ананшаэля нечему уподобить. Самый верный способ отдать дань его тайне и величию – промолчать.

С другой стороны, молчанием мы поощряем фантазии непосвященных – о наполненных кровью черепах, о кладбищенских оргиях, о младенцах, подвешенных на манер нелепых канделябров на стенах наших озаренных свечами пещер, – так что, пожалуй, несовершенная метафора будет лучше, чем ничего.

Возьмите виноградинку.

Пурпурная кожица словно овеяна туманом. Сотрите его или прямо так отправьте ягоду в рот. Под прохладной гладкой кожицей скрыта упругая плоть. Если вы уже разволновались, перестаньте. Начните заново. Вообразите виноград, и только виноград. Представьте его таким, какой он есть, иначе ничего не выйдет. Ну вот. Каков он на вкус?

Вы скажете, у виноградины вкус винограда? Ничего подобного! Пока вы не раскусите виноградину, у нее нет вкуса. Она как галька из быстрой осенней реки – гладкий холодный камешек без вкуса и аромата. Хоть целую вечность держите ее на языке – разве что капелька сока протечет из крошечной ранки в том месте, где ягода крепилась к черешку.

Вы, как эта виноградина, полны сочной сладостью влажной багровой жизни. Правда жизни равна правде винограда – нужно раскусить, сжать зубами кожицу, чтобы на языке взорвался солнцем вкус холодной мякоти. Лишенная мига гибели, виноградина – всего лишь гладкий цветной камешек. Если бы та, кто держит виноградину в руке, еще не взяв ее в рот, не предвосхищала смятую оболочку и вытекающую на язык сладость жизни, виноград не имел бы вкуса.

Такими, если не лгут хроники, были кшештрим и неббарим – бессмертными гладкими камешками, не способными ни радоваться, ни чувствовать, ни отдавать. Конечно, когда они ходили по свету, мой бог был молод. В пору их создания силы его были куда скромнее – настолько, что бессмертные тысячелетиями избегали его руки. Так они могли бы существовать вечно – кроме тех редких случаев, когда их тела взламывали насильно, и мой бог наконец мог запустить пальцы вовнутрь, – но кшештрим зашли слишком далеко. В своем сухом, как пыль, стремлении составить опись всего сущего, познать мир, дабы подчинить его своей воле, они исчерпали терпение неббарим, и те ответили.

Они проиграли – кшештрим сжили их со света, но противоборство двух рас многому научило моего бога. В последовавшие долгие тысячелетия он набирал силу и стал так мощен, что, когда явились мы – когда на беспощадную землю ступили люди, мужчины и женщины, – он уже мог покончить с нами одним щелчком своих неизмеримых пальцев. С кшештрим этот трюк ему так и не дался, но ничего. Мы пришли ему на помощь. Мы открывали ему дорогу, вспарывая бессмертную плоть бронзой. Кшештрим были камнями, но мы разбили камни, мы соскребли их с лица мира, как прежде они соскребли неббарим.

Мы – не каменные. Наша человеческая кожа тонка, сквозь нее ярко просвечивает жизнь. А смерть? Бог, которому я служу, – он, словно сжавшие нас зубы, обещает сладкую багровую гибель, без которой мы остались бы всего лишь гладкими камешками.

Мои братья и сестры по вере понимают это лучше многих. Мы посвятили жизнь этой истине. И потому в стенах Рашшамбара не иссякают радость, веселье, музыка и, да, любовь. У меня на глазах состарившиеся супруги рука об руку шагали с кроваво-красного обрыва, не разлучаясь даже в миг развоплощения. Я видела, как жены, налив мужу отравленного чая, сами подносят к дрожащим губам глиняную чашу с последней свободой от невыносимой боли. Я видела счастливые лица пар помоложе, когда они украдкой ускользали от всех, и даже сама ощущала намек на то блаженство, слабую дрожь восторга при касании чужих губ.

Но любви не знала.

Не то чтобы меня это тревожило. Я была молода, сильна, горела огнем веры и товарищества с братьями и сестрами. Любовь представлялась приятной закуской, которую можно отложить на потом – на время, когда молодость останется позади.

А потом настал срок Испытания, и прозвучала та песня.

Мой бог великий охотник до музыки. Не застывшие, завершенные образы картин и статуй его прельщают – ему нужна музыка. Музыка неразрывна с самоуничтожением. Каждая новая нота гасит прозвучавшие прежде. Попробуйте удержать все – вы получите безумную какофонию, бессмысленный шум. Песня, как и жизнь, отпускает мгновенье за мгновеньем; начиная, помнит, что придет конец. А из всего разнообразия музыки – скрипок, барабанов, печальных арф и радостных рогов – Ананшаэль избирает человеческий голос, звучание инструмента, вкладывающего в мелодию осознание своей недолговечности.

Неудивительно, что проба в конце ученичества начиналась с песни, но среди всех слышанных в Рашшамбаре мелодий эту от меня утаили – как от всех послушников до начала Испытаний. Внимайте, и вы поймете, как отчаянно я нуждалась в любви.

Из тех, кто прав, из тех, кто не прав,

Из певцов, заплутавших в песни сетях,

По одному отдай, отдай

В его миллионоперстую длань.

Торговца смертью жизни лиши,

Бездыханным ему отдай.

Из тех, в ком зреет новая жизнь,

Милосердием острого ножа,

Одну ему отдай.

Одного из знающих имена,

Называющих имена,

Тому, в чьем царстве нет места словам,

Отдай, отдай.

Всех их предай ему в ладонь,

И еще того, из всех одного,

Кому душа и тело поют любовь,

Кто не вернется вновь.

Не знаю, кто сочинил музыку, но это было совершенное двухголосие, где одна мелодия отточенным лезвием прорезала теплую кожу другой. Мне пропели ее Эла и Коссал – мои свидетели в зале Всех Концов, каменном кубе под сводчатой крышей всего с десяток шагов в ширину. Не зал, а просто комната, освещенная двумя свечами – закрепленными на стенах желтоватыми столбиками толщиной с мое бедро. Алтарей там не было. Алтарями служили их поющие тела и музыка жертвоприношения, переполнившая тесное пространство, где свет плескался, как вода; где ее сочный гортанный голос сплетался с его – сухим и суровым, точно старое железо. Я заплакала – сперва от чистой красоты мелодии, а потом, когда распознала слова, снова заплакала, осознав, что они значат: мой провал. Я уже провалилась, не справилась с великим испытанием веры еще до его начала.

Эта песня – перечень; перечень тех, кого новичок должен принести в дар богу, чтобы стать настоящим жрецом Ананшаэля. На все жертвоприношение от начала до конца будущей жрице отводится четырнадцать дней. Четырнадцать дней на семь жертв. Не такое уж суровое требование для того, кто рос и учился в Рашшамбаре, – но неисполнимое для тех, кто, подобно мне, никогда не знал любви.

Песня отзвучала, а слова все бились в моей памяти: отдай богу того, «кому душа и тело поют любовь».

Эла первой заметила мое смятение, но истолковала ошибочно.

– Понимаю, – сказала она певучим голосом, поглаживая сильной ласковой ладонью мои плечи (ее пальцы были теплыми и в зябкую ночь). – Я понимаю.

Коссал занялся свечами. Кроме двух огоньков, в комнате не было света, а он уже занес мозолистые пальцы, чтобы затушить фитили.

– Дай ей время, старый козел, – обратилась к нему Эла.

Рука жреца замерла, он обернулся. Коссал был в летах, но не сутулился. Его осанка, его высокая жилистая фигура могли принадлежать человеку годами сорока моложе, и только лицо, оливковое под седеющей щетиной, напоминало работу резчика, исчертившего кожу складками и морщинами. В его глазах блестели точки свечных огоньков.

– Времени у нее сколько угодно. В темноте.

– А если ей хочется немного света?

Коссал, немелодично насвистывая сквозь щербину в зубах, перевел внимательный взгляд на меня.

– Если собирается стать жрицей, пусть привыкает к темноте. И нечего переводить воск.

– Нам не только воск случалось переводить, – возразила Эла. – Я задую свечи перед уходом.

Старик еще раз взглянул на меня, потом на свечи, будто ждал от них ответа, и покачал головой:

– И как мы с тобой, Эла Тимарна, ладим? Для меня это неразрешимая загадка.

Смех Элы прозвенел серебряным колокольчиком. У меня на глазах она пробивала кулаком толстый пласт запекшейся на солнце глины, она, взявшись за рога, ломала шею умирающей козе, но свою мощь носила легко. Сплетающиеся под ее смуглой кожей мышцы и жилы могли принадлежать прыгунье, а не убийце. В ней все казалось легким: волосы – тугие черные колечки словно взлетали при каждом движении, руки вечно стремились вверх, указывая на то или на другое, уголки губ всегда готовы были приподняться в улыбке.

– Мы потому ладим, – отвечала она жрецу, подмигивая мне, – что у тебя слабость к молоденьким.

– Молоденькие, смешно сказать, с годами стареют, – хмыкнул Коссал.

– С годами… – повторила Эла, то ли раскрывая объятия, то ли подставляясь под удар. – И долго ждать?

Она взглянула на него искоса, блеснула зубами в отблесках свечей:

– По-твоему, я уже старая?

Эла медленно, как в танце, повернулась кругом, задержалась на миг к нему спиной и завершила движение. Коссал не сводил с нее глаз. Смотрел открыто и прямо, оценивающе, но в его взгляде не было вожделения – ни следа липкой похоти.

Мне подумалось: «Хочу, чтобы на меня кто-нибудь так смотрел – не просто смотрел, но видел».

Но внимание жреца принадлежало только этой зрелой женщине.

– Нет еще, – наконец признал он.

Эла улыбнулась. Оба стояли неподвижно, но сквозняк трепал огоньки свечей, отчего тени их вздрагивали.

– Спасибо. Меня бы несказанно огорчило, будь ты в свои семьдесят моложе меня в мои тридцать пять.

– Я давно распрощался с молодостью, – покачал головой Коссал. – Она мне никогда не была к лицу.

– Что тебе к лицу, мне лучше знать.

Старый жрец снова хмыкнул и обратился ко мне:

– Дам тебе один совет, детка. Неплохо бы тебе к концу Испытания остаться в живых.

Эла обхватила меня за плечи и, заговорщицки их пожав, громко зашептала на ухо:

– Сделай вид, что слушаешь. Советчик из него никакой, но ему так нравится раздавать советы.

Коссал пренебрег насмешкой.

– Смотри не ошибись, отдавая богу того, «кому душа поет любовь». А не то, – он все так же заглядывал мне в глаза, но кивнул при этом на Элу, – она всю жизнь будет тебя изводить.

– Говорю же… – Эла по-прежнему шептала так, чтобы Коссалу было слышно, – ужасные советы. Он проходил Испытание лет за десять до моего рождения.

– Надо было тебя дождаться, – как бы самому себе проворчал он и, покачав головой, двинулся к выходу.

Эла развернулась так стремительно, что я только задним числом осознала движение, шагнула к старому жрецу и обозначила удар под ребра. Скоростью она не уступала никому из жриц Рашшамбара, но я, раз за разом вспоминая случившееся, дивилась не ее скорости, а неподражаемой легкости, с какой Коссал перехватил удар: поймал запястье и задержал напряженные пальцы в паре дюймов от своего бока. Эла опустила глаза на свою ладонь, горестно покачала головой и с улыбкой коснулась губами его лба.

– Ты и вправду жалеешь, что не задушил меня в колыбели? – спросила она.

Спросила так тепло, словно они были наедине, словно забыла о моем присутствии.

– Так было бы проще, – отозвался Коссал, выпуская ее руку.

– Что проще?

– Задуть свечи, сделав дело, – покачал головой старый жрец. – Немножко света – это неплохо, но сгоревший воск не вернешь.

Коссал шагнул в ночь, и кедровая дверная створка тихо затворилась за ним. Эла еще постояла, глядя на нее; губы она сложила трубочкой, будто собралась насвистать пару тактов знакомой мелодии. Она казалась совершено спокойной, но я видела, как бьется пульс в жилке у нее на шее – не то чтобы часто, но чаще, чем прежде. И дышала она чаще, грудь под одеждой поднималась и опускалась – уж не знаю, от быстротечной схватки с Коссалом или еще от чего.

– Он тебя любит? – глупо спросила я.

Эла с улыбкой обернулась:

– Что бы этот старый дурень понимал в любви!

– Хоть однажды он должен был любить.

– Однажды? – Жрица склонила голову к плечу, потом, сообразив, кивнула. – А, ты про Испытание.

– Он его прошел. Значит, кого-то любил. Без этого никак.

– Возможно, – ответила Эла и пожала плечами. – Довольно о нем, Ананшаэль уже почти схватил его. Так вот что тебя тревожит? Последний дар богу?

Я колебалась. Правда виделась мне унизительной.

Жрица развернула меня к себе лицом. Одной рукой она взяла меня за плечо, другой приподняла подбородок так, что мне пришлось взглянуть в ее темные глаза. Облачко ее волос светилось в огнях свечей, а лицо терялось в тени. Она была лишь немногим выше меня, но тогда я снова почувствовала себя ребенком, заплутавшим в лабиринте едва знакомых чувств.

– Они всем тяжело даются, – сказала Эла. – Последние строки песни. Даже жрецам Ананшаэля случается забывать, что мы принадлежим нашему богу. А любовь – коварная, пронырливая богиня. Она заставляет верить.

– В любовь?.. – Я осеклась, не в силах выдавить больше этого короткого слова.

Эла кивнула:

– Кого бы ни любила, ты веришь, что можешь ее удержать. Или его. – Она пальцем погладила меня по щеке. – Это не так.

Это было слишком. Почувствовав в глазах горячие слезы, я только и сумела мотнуть головой, толкнула кедровую дверь и шагнула в ночную прохладу – из теплого мерцания двух свечей в древний и холодный блеск рассыпанных над головой бесчисленных звезд. Вокруг светились под луной выстроенные из бледного песчаника дома и залы Рашшамбара. Между ними поодиночке и по двое прохаживались люди: болтали, смеялись или молчали. Темноту раскрасил обрывок далекой песни. Я ничего не замечала, я уходила от всего этого, пока могла, – до самого края плоской вершины, где пришлось выбирать: остановиться или упасть.

С обрыва я заглянула в окружавшую Рашшамбар пропасть. Конечно, я бывала по ту ее сторону. Я за ней родилась, росла до десяти лет и за прошедшие с тех пор пятнадцать не один десяток раз проходила по узкому каменному пролету, связавшему Рашшамбар с горами и внешним миром. Наша крепость удалена от мира, но вера наша не монашеская, она стремится к проповеди и распространению. Всюду, где живут люди, ступает наш бог: бесшумно шагает по мраморным коридорам власти и по нищим переулкам, посещает затерянные на лесных полянах хижины, и шумные гавани, и многолюдные военные лагеря. Он всех наравне оделяет своей справедливостью. И нам, ее служителям, приходится выбираться в широкий мир. На каждый мой год в Рашшамбаре приходился год за его пределами: то к западу от Анказских гор, то к востоку, но всегда я жила среди людей, изучала их обычаи, надежды и страхи, их нужды. Я жила в Сиа и во Фрипорте, в запутанных лабиринтах Уваши-Рамы и в деревушках на восточной стороне Зеленой Пропасти. Я заводила друзей и знакомых, я тепло вспоминала оставленных на двух континентах любовников, и все же…

Я не услышала шагов Элы, слишком тихо она ступала, но уловила ее запах – жасмина и дыма – в прохладном дуновении пустыни. Она остановилась за моим плечом. А когда заговорила, голос словно окружил меня.

– Казалось бы, пора уже и привыкнуть, – негромко сказала она.

Ее слова были согреты непонятной мне улыбкой.

– К чему привыкнуть?

– К собственной тупости.

– Не понимаю, – покачала я головой, не оборачиваясь.

– Понимаешь. Отлично понимаешь, по крайней мере в том, что касается твоего любопытного… затруднения. Я его не предвидела. – Эла хихикнула. – Каждому застит глаза собственный опыт, а я всегда легко влюблялась.

Я протяжно, неровно выдохнула, все еще глядя в бездну. Мне почему-то делалось спокойнее при виде ее, в шаге от падения. Словно я воочию узрела миллионоперстую длань терпеливого, ожидающего меня бога.

– Как это вышло, – спросила я то ли у вставшей рядом Элы, то ли у самой себя, – что за столько лет я… я не…

– Никого не полюбила?

Я онемело кивнула.

– Может, ты разборчивее меня. Поверь мне, Пирр, в притязательности нет ничего дурного. Я как-то влюбилась в крестьянина из предместий Чуболо. От него всегда несло брюквой, а пальцы у него были короткие и шершавые, как хрустящие колбаски. И я не слыхала, чтобы он связал больше пяти слов подряд.

Я повернулась к ней и попробовала представить эту стройную, легкую, смертоносную женщину рядом с пропахшим брюквой огородником. Все равно что вообразить золотистую львицу бок о бок со щетинистым старым боровом.

– Почему? – спросила я.

– Да уж, вопрос так вопрос, – снова усмехнулась Эла. – Эйра богиня, а значит, кто бы что ни говорил, она тиран. Передо мной владычица любви не объяснялась.

– Но должно же быть что-то…

– Наверное. Может, дело в том, как он ворочал тот камень.

Я недоуменно покачала головой.

– Я стояла на дороге… – Ее слова зазвучали в ритме воспоминания. – А он расчищал поле. Там был один камень – весом, должно быть, в десять раз больше его, а может, и в двадцать, не знаю, я никогда не училась расчищать полей. Словом, громадный, такой не сдвинешь. Так мне казалось. Он возился с ним целый день, подкапывал своими толстыми пальцами, подкладывал лаги, чтобы перевернуть, сдвигал каждый раз на самую малость. Я впервые видела такой медленный, такой кропотливый труд и говорила себе: «Может, внешне он и не особо хорош, но с мужчиной, способным сдвинуть такую глыбу, стоит познакомиться». Мне захотелось узнать, на что способно такое медлительное, неуклонное, несокрушимое терпение. Мне захотелось стать этим камнем.

Мы с ней обе засмотрелись в темноту. Небо над нами было ясное, звезды кололи иголками, но на севере, за сто миль от нас, весенний ветер сбивал вокруг высочайших вершин грозовые облака. Каждые несколько вздохов прохладную чашу неба раскалывали бело-голубые молнии, хотя гром до нас не долетал.

– И как ты поступила? – спросила я, глядя на Элу: ее лицо осветилось зарницей и снова погрузилось в темноту.

– Провела с ним полгода. В его доме.

– Полгода?..

Я пыталась представить: вот я вижу работающего в поле незнакомца и решаю – только на основании его способности ворочать камни – провести в его доме шесть месяцев. Байка Элы представлялась мне именно что байкой – из тех, что читаешь в книгах или слушаешь у костра. Ткань таких рассказов сплетается наполовину из выдумок, а наполовину из шуток. Только вот Эла не шутила, и заподозрить ее во лжи я не могла. Голова вдруг пошла кругом, как будто плоская вершина горы неощутимо накренилась, чтоб сбросить меня в пропасть. Эла придержала меня за плечо, оттянула назад.

– Как? – спросила я, восстановив равновесие.

– Не так уж трудно было не смотреть на его пальцы и дышать только через рот, – пожала она плечами.

– Отводить взгляд и дышать ртом – кажется, не самый прочный фундамент для любви.

Женщина захихикала:

– А ты как представляешь себе любовь, Пирр?

Я по-дурацки покачала головой.

– Я и говорю, – помолчав, сказала Эла. – Одним это дается легче, другим труднее. Богиня наделила нас бесконечным разнообразием. Наши затруднения так же различны, как наши лица.

– Однако Ананшаэль установил для всех одно Испытание, – ответила я, не сдержав горечи.

– Иное было бы несправедливо.

Я так прикусила губу, что почувствовала во рту вкус крови.

– Почему мне никто не сказал? Столько лет… я знаю тринадцать способов убить человека деревянной миской. Я выучила яды, которых не видели со времен кшештримских войн, яды, древние как неббарим, если неббарим не выдумка. Я часами висела вниз головой на стропилах и без шума высаживала стекло из оконной рамы. И все это время думала, что готовлюсь, а оказалось… без толку.

Эла пожала мне плечо:

– О, все это пригодится. Даже если отбросить вопрос о любви, тебе еще шестерых предстоит отдать богу.

– Да ведь нельзя же отбросить вопрос о любви! Пусть даже остальных я принесу в жертву в первый же день, – все равно я провалилась.

– Не обязательно. Ты можешь заменить последнюю жертву собой. Мы с Коссалом тебе поможем.

Она говорила ровным голосом, как бы хотела ободрить, но меня ее слова не утешили. Не то чтобы я боялась смерти, все воспитанники Рашшамбара примирились с мыслью о своей кончине. Милость и справедливость Ананшаэля распространяется и на нас. Особенно на нас. Жрица, неготовая стать жертвой, – не жрица, а просто убийца. Я уже тогда это понимала. Меня пугала не смерть, а провал. Я давно привыкла, что мне легко дается наука Ананшаэля; несправедливым казалось споткнуться вдруг на таком неожиданном и непреодолимом препятствии.

– А кто будет судить? – тихо спросила я.

– Судить?

– Да. Любовь или нет. Кто решает?

– А… – Отведя взгляд от безмерности ночи, Эла обернулась ко мне. – Мы с Коссалом вместе.

– А если я солгу?

Жрица поцокала языком:

– Вообще-то, мы рассчитываем на некоторое благочестие испытуемых.

– Все благочестие уложится в груду тел. Чем меня всегда восхищал наш бог: он не терпит лжи. Если женщину покинула жизнь – ее больше нет. А вот с любовью… – Я досадливо вздохнула. – Ее кто угодно может подделать. Без фальши ее и не бывает.

– Сказала ни разу не любившая девушка.

– Откуда тебе знать? – упорствовала я. – Вот я найду кого-нибудь и скажу, что влюблена, и стану этого держаться – и откуда тебе знать?

– Любовь обладает определенным обликом, прорастает в нас особенным образом. Это между нами.

– Ты жрица смерти или поэт, Кент тебя поцелуй?

Я тут же пожалела о своих словах. Эла была всего десятью годами старше меня, всего десять лет, как сама прошла Испытание, но успела войти в рашшамбарские легенды. В двадцать восемь она, исполняя одно из непостижимых повелений нашего бога, отправилась в Бадрикаш-Раму, проникла за древние несокрушимые стены дворца Вечерних Волн, проскользнула мимо стражи сумерек и задушила старшего из князей манджари. Многие полагали это благочестивое предприятие невозможным, а она следующей ночью вернулась за его братом. И в благочестии такой женщины я усомнилась! Я почти готова была к тому, что она сбросит меня с обрыва. А Эла вместо того захихикала.

– Хотелось бы верить, что одно другому не помеха. И третьему тоже. Ночь в сплетении чьих-то рук не умалит моего преклонения перед богом. Можно держать лезвие у горла женщины… – Неуловимым движением выхватив нож из ножен, она прижала его к моей коже; ее темные глаза сверкнули звездами. – И в то же время никто не мешает тебе ее поцеловать, коли есть охота.

На долю мгновения мне подумалось, что она так и поступит. На долю мгновения мне представилось, что мы не стоим на вершине горы, а плывем в пустоте за ее краем, качаемся на волнах тьмы, или не качаемся, а падаем в неосязаемом скольжении воздуха по коже. Такова истина Ананшаэля: мы умираем – все и всё время. Рождение – это шаг за край. Вопрос только, чем мы займемся в падении.

Казалось, глаза Элы отвечали на мой вопрос, просто я не умела понять ответа. А потом клинок так же мгновенно исчез, скрылся в ножнах на ее поясе. Она не шагнула от меня, но как бы отдалилась, словно между нами разом порвалась связь. Можно было на этом остановиться, просто кивнуть и уйти.

Но я никогда не умела отступать.

– Я не могу стать тобой, – тихо сказала я.

– Этого и не требуется, – кивнула Эла.

– То, что ты называешь любовью, для меня, может, вовсе и не любовь.

– Твои руки… – Эла взяла меня за запястье, подставила мою ладонь лунному лучу, – не мои, но это руки. Твоя любовь – не моя любовь. Это не значит, что я не способна ее увидеть и узнать.

– А если ты ошибешься? Если я полюблю, а ты не узнаешь моей любви?

Она взяла и другую мою руку. Мы стояли на краю пропасти лицом к лицу, словно влюбленные. Мне показалось, ради меня она делает серьезное лицо – так взрослый изображает внимание к разъяренному малышу.

– Тогда, Пирр, я приду убить тебя, а ты защищайся.

1

Обитатели дельты реки Ширван бегло владеют языком моего господа. Из них и самый малый не отличается безобидностью. Обернувшаяся вокруг тростникового стебля многоножка убивает одним укусом. Как и глазной паук величиной не более моего ноготка. В протоках играют стайки квирн со стальными зубами в длинной, длиннее хвоста, пасти; я видела, как им на съедение – в жертву старинным запретным богам – бросают козла и рыбы превращают тушу в кровавую пену. В дельте обитают крокодилы, помнящие аннурское вторжение; чудища в двадцать пять футов сотнями лет таятся в прибрежных зарослях, и имена самых грозных передают из поколения в поколение: Милый Ким, Плясун, Любимчик… Из всех обитателей дельты им опасен лишь ягуар, что послужило бы нам утешением, если бы этот зверь не любил и человечину. С крокодилами и квирнами нетрудно разминуться. А вот с ягуарами дело безнадежно, с тем же успехом можно убегать от собственной тени.

Первыми слугами Ананшаэля были животные. Задолго до нас по земле рыскали кровожадные хищники, чьи зубы, когти и витые жилы словно нарочно были созданы кому-то на погибель. До первой ноты человеческой песни музыка звучала в вое голодных глоток, в ритме переступающих по лесной почве лап и в светлых предсмертных воплях, а затем в молчании, без которого все прочие звуки лишаются смысла. Служение зверей грубо и неразборчиво, зато чисто.

Я вспомнила об этом, когда на двадцать первой миле деревянной переправы через дельту ее крепкие сваи вдруг застонали под порывом ветра. До той минуты все было тихо, словно на картине, и доски под ногами представлялись надежными, как каменный уступ. Теперь же настил пошатнулся, и люди вокруг – пешеходы и погонщики мулов, жестянщики и возчики – принялись беспокойно поглядывать вниз, в струи течения. Тревожные шепотки прорастали грибами после дождя. Кто останавливался, кто ускорял шаг, не ведая, что спешит в распахнутые объятия Ананшаэля.

– Здесь всегда так? – спросила Эла, обернувшись ко мне.

Она не выказывала тревоги. Не выказывала ни разу за тысячи миль пути от Рашшамбара. Мы с рассвета шагали по подвесной тропе, и все это время она напоминала вышедшую на летнюю прогулку даму в легких сандалиях и ярком шелковом ки-пане, с красным зонтиком из вощеной бумаги за плечом. В первые дни пути ее снаряжение представлялось мне непрактичным. Однако сомнения скоро сменились завистью – в жаркие дни короткое платье дарило ей желанную прохладу, зонт в грозу защищал голову и верхнюю половину тела, но вода свободно сбегала по длинным голым ногам и вытекала сквозь сандалии.

– Не помню, – призналась я. – Я здесь пятнадцать лет не бывала.

Ветер рванул снова, прошелся граблями по камышам, выбил скрип из толстых смоленых опор. Доски под ногами задрожали.

Коссал шагал как ни в чем не бывало – босиком, в том же буром балахоне, в котором вышел из Рашшамбара, неизменно равнодушный к дождю и граду, к размытой дороге и даже к молчаливо раскинувшейся под нами и до края окоема дельте реки Ширван.

– Люди, похоже, беспокоятся. – Эла показала пальцем на окружавшую нас толпу.

Так оно и было. Впередиидущий носильщик с корзиной согнулся чуть не вдвое и ускорил шаг, бормоча что-то похожее на молитву. Еще подальше торопила мужа какая-то женщина – указывала на восток, где в небе собирались жаркие белые облака. У меня и у самой непривычно частило сердце – с чего бы?

За долгие годы в Рашшамбаре я примирилась со своей недолговечностью. Милость и справедливость нашего бога не пугали меня. Я научилась смотреть в лицо будущему небытию равнодушно, если не с радостью. По крайней мере, мне так казалось. Но на этих ненадежных скрипучих мостках, протянутых к местам моего рождения, во мне пробудился ребенок, чьи чувства крылись глубже религиозных прозрений. Да, разумом я сохраняла спокойствие перед взбирающейся по шаткой лестнице паникой окружающих, но телом возвращалась в прошлое – самими костями и кровью я узнавала густой запах ила и соли в знойном воздухе.

– Признаться, мне было бы обидно, – заметила Эла, – окажись это чудо аннурской инженерии не таким уж чудесным.

– Раньше смерти не умрем, – пожал плечами Коссал.

– А все же, – рассуждала Эла, – в конце этих мостков нас ждут лучшие постели и изысканное сливовое вино Домбанга. Жаль будет, если не дождутся.

– Ты же понимаешь, – оглянулся на нее старший жрец, – что Рашшамбар не для того снабдил тебя монетами, чтобы ты растрачивала их на роскошь и праздные забавы.

– Вся наша жизнь – праздная забава, Коссал. И я, пока не ушла к богу, намерена при каждом случае наслаждаться винами и мягкой постелью, хорошо бы в обществе нагого красавца.

Жрец не успел ответить: ветер, словно задавшись целью развеять ее надежды, так ударил по переправе, что пошатнулся весь мир. Мужчины и женщины взметнули в небо вопли, и десяток ярких вымпелов бешено забились над теснящейся, орущей толпой, когда четверть мили помоста под нами с треском отломилась и, накренившись к западу, рухнула.

Мягкое приземление – в воду и в ил – могло бы утешить кого другого. Домбангские рыбаки, упоминая усопших – как бы те ни умерли: в своей постели, за столом в таверне или от ножа в узком переулке, – описывали процесс одними и теми же словами: «опрокинул лодку». Народная мудрость говорила, что в водах дельты без лодки смерть.

Конечно, эта истина оправдывалась не всегда. Забавно, как часто она ошибалась. За границами Домбанга обитали в дельте вуо-тоны. Да и горожанам случалось уцелеть. Я запомнила, как на своих ногах вышла из дельты Чуа Две Сети – вся в крови, но живая. И все же такое случалось не слишком часто…

Все вышеизложенное наводит на мысль, что дельта реки Ширван – совсем не подходящее место для города, но потому-то город здесь и вырос. Рассказывали, что первопоселенцы Домбанга, попавшие в край высоких, как дома, камышей тысячи лет назад, пришли не рыбачить и не любоваться закатами – они скрывались. Под конец древней войны с кшештрим они бежали и забились в камышовые заросли. Те кшештрим – прожившие на земле пять и более тысяч лет, – что пытались их догнать, погибли. Их могли убить змеи и крокодилы, квирны и тростниковые копья, но предание говорило иное – рассказывало о божествах в облике человека, только быстрей и сильней, и к тому же немыслимо прекрасных. По легенде, боги покончили с кшештрим, и потому выжившие на зыбкой грани существования люди стали приносить им жертвы. И тысячи лет с тех пор что-то хранило народ Домбанга. Под той защитой деревушка выросла в городок, городок – в большой город среди убийственной и спасительной дельты.

А потом пришли аннурцы.

При вторжении империя проявила обычную для нее дерзость мысли и тупое упорство. Вместо того чтобы отыскивать потаенные тропы среди тысяч смертельно опасных проток, аннурские легионы встали лагерем на северном берегу и взялись за строительство.

Чтобы возвести переправу, свалили миллион деревьев; их порой доставляли за сто миль. Погибло десять тысяч солдат – одних одолели болезни, других покусали змеи; кого-то съел крокодил или сожрали стаи квирн, а кто-то… просто сгинул в изменчивых лабиринтах тростниковых и камышовых зарослей. Народ Домбанга не зря полагался на богов дельты – те и в этот раз пытались их защитить. Но, к ужасу горожан, аннурцы, невзирая на потери, попросту продолжали строить. Когда их командующему сообщили, что мир не знал подобного сооружения, он пожал плечами: «Я и раньше был невысокого мнения о мире».

И боги в конце концов сдались.

Когда сожгли или отдали водам все тела, когда сокрушили древнюю веру Домбанга, когда завоеватели перекроили старые обычаи на свой лад, осталась переправа – сорокамильное копье, вбитое в сердце города. Солдат на ней сменили возчики и погонщики мулов. Орудие покорения теперь служило обычной жизни. Возвышавшиеся на пятнадцать футов над заросшими водами мостки были для пеших и конных единственной безопасной дорогой через гибельные разводья. Были – пока не рухнули.

Я не стала подражать людям, которые цеплялись за обвалившийся пролет, а на полпути к воде прыгнула за перила подальше от падающих тел и бьющихся в панике мулов. На твердую землю я бы приземлилась удачно, а тут ноги ушли в топь по колено. Я попыталась вытянуть их – не сумела. Холодное перышко страха, общего для всех попавших в ловушку созданий, погладило мне спину. В пожаре воплей, среди тонущих в грязи раненых людей и вьючного скота кто-то пытался помочь, кто-то – бежать, уползти по илистым отмелям к любимым или к спасению. Усилием воли я приковала свой взгляд к мужчине, который, увязнув по бедра в протоке, все бился и бился, пока наконец не смялся, будто бумажный человечек.

«Не будь такой, – сказала я себе. – Если встреча с богом назначена сегодня, уйди красиво».

Эта мысль отрезвила меня. Какие бы детские страхи ни засели в моих костях, я давно повзрослела. Смерть еще не занесла жало, так чего мне страшиться?

Я снова занялась собой. На этот раз действовала медленно и обдуманно. Ноги крепко увязли, но обнаружилось, что они чуть скользят в кожаных штанинах. Распустив пояс, я сумела немного вытянуть ноги, но дальше ткань изнутри зацепилась за пристегнутые к бедрам ножи.

Хоровые вопли у меня за спиной перешли в визг. Оглянувшись через плечо, я увидела, что по протоке бесшумно скользят полдюжины крокодилов – над мутной водой выступали только спины и глаза. Один нырнул, и тут же женщина, в панике баламутившая воду, с последним ошалелым визгом скрылась под водой.

«Не спеши, – велела я себе и, запустив руку в штаны, по одному вытащила ножи и разложила их перед собой на вязкой тине. – Не спеши».

Избавившись от оружия, я смогла продвинуться дальше. Наклонилась, запустила в ил пальцы и мало-помалу, как змея из старой шкурки, выскользнула на свободу. Конечно, свобода еще не означала безопасности.

Обвалившаяся часть переправы сбросила в трясину более сотни людей. Из них добрая половина завязли и бились, истекали кровью, орали – иными словами, всеми способами привлекали самых жадных хищников дельты. Будь я одна, попробовала бы тихо и медленно выбраться на безопасное место, но нас уже окружали крокодилы, и змеи пробовали воздух быстрыми раздвоенными язычками, так что на «тихо и медленно» не осталось времени. В двух шагах от меня ленивые воды протоки уже поржавели от крови.

Выход был очевиден. Пролет упал боком, обломки опор торчали, как сломанные ноги, остатки перил на западной стороне ушли в ил и скрылись в камышах, а восточные легли плашмя и походили теперь на мост без настила. Мне до них было футов пятнадцать, зато, если преодолеть это расстояние и выбраться на перила, до уцелевшей переправы осталось бы всего сто шагов. На эту сотню шагов приходилось с десяток проломов, но и то было лучше, чем месить грязь или пускаться вплавь по извилистым протокам.

Шаря глазами по образовавшемуся мосту в поисках удобного пути, я обнаружила, что мои свидетели уже там. Коссал стоял на перилах, скрестив руки на груди. Эла сидела на бревнах верхом, болтая ногами. Она пристроила на плече раскрытый зонтик, укрыв лицо от солнца. Старший жрец указал на меня – Эла прищурилась, улыбнулась и помахала мне рукой. Словно выбрались на пикник или на концерт под открытым небом, а жуткие вопли были лишь какофонией настраивающего инструменты оркестра.

Эла весело махала рукой, и сквозь сумятицу криков ко мне долетели ее слова:

– Ну что ты там, Пирр? Идем уже!

Я подобрала ножи и приладила их к голому бедру. Выбравшись из штанов, я осталась в подштанниках, но исподнее – плохая защита от змей и крокодилов. Лучше было поскорей выбираться из болота, а значит, предстояло пройти напрямик через кучку увязших в иле между мной и мостками людей.

Два крокодила подбирались к ним с юга. Одна женщина – тонкая как тростинка – свирепо колотила четырехфутовым обломком жерди, отгоняя животных, а двое мужчин тем временем тянули из трясины еще одну спутницу. Пока ей удавалось отбиться, но ясно было, что долго она не продержится. Тот крокодил, что поменьше, уже отвернул, подбираясь к ней сбоку. К тому же женщина, стоявшая выше колена в кровавой жиже, так увлеклась крокодилами, что забыла о прочих опасностях дельты.

Я обогнула ее сзади, нацелившись на ближайший участок переправы в обход этих четверых, чтобы меня не втянуло в заваруху. И только оказавшись вблизи обломившегося пролета, осознала, как высоко торчат перила. На переправе могли разъехаться две телеги, и когда широкий настил опрокинулся набок, он, даже частично уйдя в ил, образовал стену в два моих роста.

Вопли на западе взметнулись выше прежнего. Я покосилась туда: двое брели по отмели, стремясь, как и я, к спасительным мосткам. Третий, отставший, упал на колени, разинув рот в ужасающем вое. Вода вокруг вскипала красноватой пеной.

– Квирны! – вскрикнул кто-то, будто, назвав рыб по имени, мог отогнать стаю.

Первый несчастный зачем-то потянулся к своим товарищам, которым некогда было оглянуться, а потом ушел в мокрую могилу, смешав свои вопли с общим хором. Еще мгновение, и рухнул в протоку еще один и еще – тех, кто не успел выбраться на илистую отмель, пожирали одного за другим.

Мне, к счастью, не было нужды пересекать протоку, а вот с деревянной стеной надо было что-то делать. Из разлома торчали несколько досок, обещавших занозистую и ненадежную опору для рук и ног. К сожалению для меня, совсем рядом отбивалась от крокодилов женщина с жердью.

– Пирр! Ты поднимаешься или как?

Я подняла глаза на Элу, улыбавшуюся мне из просвеченного лучами круга зонта.

– Могла бы сбросить мне веревку, – сказала я.

Она расхохоталась, словно над замечательной шуткой.

– Нет веревки. К тому же так неинтересно.

– Ты не забыла, – брюзгливо добавил Коссал, – что впереди у нас сегодня еще пятнадцать миль? Веревка была бы ни к чему, удержись ты на мосту.

Последнее замечание прозвучало с такой укоризной, будто я нарочно свалилась в протоку.

– Вольно вам идти без меня, – огрызнулась я. – Я догоню.

– Ты его не слушай, – покачала головой Эла. – Мы не прочь подождать. Такое чудесное утро.

Несчастное дурачье в шаге от меня с ней бы не согласилось. Они, спасая подругу, только сами влипли хуже прежнего. Один из мужчин – длинноволосый, с прямым подбородком, тонкий в талии, – не выпуская запястья тонущей девушки, поймал мой взгляд.

– Помоги! – выдохнул он. – Пожалуйста.

Грязь уже поднялась ему до колена и подползала выше. За его плечом женщина с палкой проигрывала сражение. Яростные выпады не помешали крокодилам оттеснить ее к остальным, да еще при каждой возможности отхватывать зубами конец деревяшки. Женщина сдавала. Она и до сих пор держалась на одном отчаянном упрямстве.

– Пирр, – позвала сверху Эла. – Бог здесь справится без тебя.

Я на миг замерла, уставившись на бьющихся за свою жизнь людей. А потом покачала головой:

– Нет. Рано.

Мое решение не подобало служительнице Ананшаэля. По правде сказать, мне не было дела до тяжести его нависшей над нами руки. Мой бог присутствует всегда и всюду. И я ничего не имела против крокодилов, этих великолепных зверей, вполне достойных звания божьих посланцев. Меня растревожила не сама борьба, а бессмысленность этой борьбы. Мы, жрицы, забираем жизнь быстро и чисто. Если этим людям назначено умереть, пусть умрут. Если им назначено сражаться, пусть сражаются. А они вместо того застряли не там и не здесь, в безнадежности, принадлежавшей не Ананшаэлю, а страху и боли. Страх и боль были слишком памятны мне с детских лет. Я и к богу обратилась, чтобы уйти от них.

– Ложись, – велела я, указывая на трясину перед увязнувшей женщиной.

Мужчина тупо вытаращил глаза.

– Ложись, – повторила я. – Ты тонешь, потому что ступни маленькие. Живот большой. Ляг плашмя, пусть она выбирается по тебе.

Он быстро сообразил, кивнул и, с громким чмоканьем вытянув ноги из ила, растянулся перед утопающей ничком. Второй, тоже высвободившись, сел другу на спину и с этой более надежной опоры стал дюйм за дюймом вытягивать спутницу из жестокой хватки реки. Женщина между тем попала палкой прямо по носу крокодилу, вынудив его отступить. Второй, почуяв неудачу, погрузился глубже в воду.

– Тащите ее! – не оборачиваясь, крикнула женщина. – Тащите, чтоб вас!

– Еще немного, – пропыхтел лежащий в грязи. – Ты как, Бин?

Женщина с палкой – видимо, Бин, – упершись руками в колени, глотала воздух. Ей сейчас было не до ответа.

– Бин! – Голос лежащего сорвался от накатившего страха. – Ты цела?

Он, почти уткнувшись лицом в грязь, не мог ее видеть.

– Цела, – ответила я за нее. – Она их отогнала.

– Есть! – выкрикнул второй, когда грязь отпустила увязшую девушку. – Вытянули, Бин. Порядок. Уходим!

– Сюда. – Я указала им на мостки.

Они растерянно застыли, затерялись в лабиринте паники. Объясняться было некогда.

– За мной!

Я повернулась к обломкам досок и полезла вверх.

Стопы и ладони в скользкой грязи предательски срывались даже с самых надежных опор. Местами мне приходилось повисать на кончиках пальцев. Дважды доски с яростным скрипом обламывались, и я еле успевала перехватиться. Опуская взгляд, я видела лезущую следом девушку – ту, что чуть не утонула. Глаза как блюдца, на шее и на спине вздулись жилы. Едва ли ей за всю жизнь приходилось карабкаться куда-то без лесенки, но страх придает сил, а оторвавшиеся под моими ногами доски облегчали путь тем, кто следовал за мной.

– Уже недалеко! – крикнула я.

Женщина встретила мой взгляд, кивнула и полезла дальше.

Мы почти выбрались. Нет, здесь нужно другое местоимение.

Я выбралась, и девушка, и карабкавшийся за ней мужчина. Пока они лезли вверх, двое других – тот, что ложился в грязь, и Бин – лупили палками подползающих крокодилов. Долго они бы не продержались, но этого и не требовалось. Им только и нужно было выиграть время для товарищей, а потом женщина полезла вверх, а мужчина с обломками досок в каждой руке остался отбиваться от хищников. Крокодилы немного попятились, и тогда он, швырнув слабосильное оружие им в рыла, развернулся и тоже стал подниматься.

Я смотрела с перил, еще тяжело дыша от усилия.

– Что ж… – Эла обняла меня за плечи. – Для служительницы Ананшаэля ты сегодня сделала весьма своеобразный выбор.

Я только помотала головой, не находя объяснений.

Крокодилы внизу скрежетали зубами и взбивали хвостами воду.

– Давай, Во! – проревел мужчина рядом со мной, склоняясь к своим. – Еще чуть-чуть! Бин, не останавливайся!

Бин была уже рядом, рукой подать. Она и протянула руку, но тут оторвалась доска, за которую она цеплялась. Она еще зависла на миг, будто на невидимом канате, а потом запрокинулась назад, упала с протяжным воплем. Приземлилась неудачно: застрявшая в грязи нога вывернулась не в ту сторону. Крокодилы, словно одним движением в групповом танце, обратились к ней.

– Дорогу миллионоперстому богу, – пробормотала Эла.

Второй, Во, обернулся. Я успела заметить мелькнувший на его лице ужас.

– Вставай, Бин, – взмолился он. – Поднимайся!

И, увидев, что ей не встать, прыгнул сам.

– Неблагоразумно, – заметила Эла.

– Пока пялимся на эту бестолковщину, в Домбанг не доберемся, – крякнул Коссал.

– С каких пор труды нашего бога стали «бестолковщиной»? – спросила, обернувшись к нему, Эла.

– Наш бог трудится повсюду и беспрерывно, – ответил Коссал. – Будешь задерживаться у каждой умершей в полете мошки? Останавливаться всякий раз, когда сеть вытаскивает из воды пару рыбин?

– Не занудствуй. – Эла пихнула его локтем в грудь. – Это по меньшей мере поучительно.

– Мне ни к чему учиться умирать в зубах ящерицы-переростка.

– Не для тебя, старого козла, а для Пирр.

Эла кивнула на длинноволосого, который умудрился найти опору в глубокой коварной трясине.

– Вот это, – улыбнулась она, – и есть любовь.

– Это глупость, – буркнул Коссал.

– Иногда их разделяет слишком тонкая грань, – пожала плечами Эла.

Пусть грань и была тонкой, живописцы и скульпторы веками умудрялись смотреть на нее лишь с одной стороны. Художники передавали образ любви деликатно – через пухлые губы, смятые постели, изгибы нагих бедер. Крокодилы у них определенно встречались реже. И воплей было куда меньше.

– Ты бы сразился с крокодилом, чтобы меня спасти? – снова толкнула Коссала Эла.

– Ты жрица Ананшаэля, – бросил Коссал. – Полагаю, приняла бы зверя с распростертыми объятиями.

– А он что-то не спешит, – отметила Эла.

Во тоже приземлился неудачно. Сам он не пострадал, но потерял доски, которыми отгонял животных. Два крокодила уже подбирались к раненой девушке. Безоружный Во, обжигая глотку воинственным криком, прыгнул на них. Не знаю, как он очутился на спине ящера, как избежал огромной жадной пасти. Зверь забился, в пену взбил воду, но мужчина держался, обхватив его за шею и прижимаясь лицом к блестящей мокрой шкуре.

– С ними так и сражаются, – сказала я. – Заходят сзади, взбираются на спину. Одной рукой за шею, другой ножом…

– У этого ножа нет, – напомнила Эла.

Бин сумела вырваться из трясины, подтянулась на берег протоки, подальше от свирепствующих хищников, но и от мостков тоже. Ее спутники, стоявшие со мной рядом, заорали.

– Нож я ему дам. – Я вытянула один из висевших на бедре.

– Даром пропадет, – проворчал Коссал.

– У меня еще много.

Клинок с влажным хлюпаньем вошел в грязь острием вниз, прямо под руку сцепившемуся с крокодилом мужчине. Тот, увлеченный схваткой, не заметил. Сталь блестела на полуденном солнце, но он крепко жмурил глаза. Ослепшая от ужаса Бин сорвалась в воду. Никто-никто не увидел моего броска. Все смотрели на сражение под мостом.

– Беру свои слова обратно, – сказал Коссал.

Эла улыбнулась до ушей.

– Невиданное дело! – Она вдруг подозрительно прищурилась. – Какие именно слова ты берешь назад?

Коссал указал на мужчину: крокодил как раз в этот миг сполз в воду и стал уходить на глубину.

– Очень поучительный образчик любви.

– Любовь – это когда прыгаешь с моста, спасая женщину, – наставительно пояснила Эла.

– Любовь, – возразил Коссал, – это когда кидаешься на смертельно опасного зверя, а потом уж понимаешь: раз схватил, уже не выпустишь. Или он, или ты.

Он проговорил это, не глядя на Элу, но она взяла его под руку и проворковала:

– Уж конечно, я гораздо привлекательнее и любезнее крокодила.

– Самую малость.

Зверь оставался под водой три удара сердца, пять, десять ударов. Вода в том месте, где он нырнул, кипела, будто на дне развели большой костер. Сорвавшаяся в воду Бин упала на колени, и ее вопли взвились на новую высоту. По мутной бурой воде вокруг нее стало расплываться красное пятно.

Крокодил встал в воде дыбом, сбросил человека со спины на берег. Во заметно обессилел, с головы и с плеч стекала кровь, рубаха изорвалась, но он еще не сдался.

– Я иду! – крикнул он женщине. – Просто дотяни до моста, и все будет хорошо!

– Нет, – провизжала она. – Они до меня добрались. Мне конец. Конец!

– Я с этим разберусь, – покачала я головой.

Коссал обратил ко мне испытующий взгляд.

– Звери земли и вод служили нашему богу задолго до нас, – произнес жрец.

– И правила Испытания должно соблюдать, – напомнила Эла.

Мои клинки взлетели, не дав ей договорить. Один вошел точно в грудь женщине, другой рассек горло мужчине и с плеском ушел в грязь.

– Жертвы Испытания назначены песней. – Коссал обратил ко мне серьезное лицо. – Выйти за ее пределы равно провалиться.

Я покачала головой:

– Она сказала, что ей конец, – и была права. Он сказал, что идет к ней, – и ошибся.

Коссал поднял бровь, а Эла просто расхохоталась:

– Полагаю, нас ждет восхитительная прогулка!

Глядя в кровавую грязь, слушая сотрясающие воздух вопли и бой собственной крови в ушах, вспоминая прежние чувства, которые считала вытравленными и забытыми, я едва ли могла с ней согласиться.

2

– Я нахожу все случившееся большой удачей, – объявила Эла по пути на юг через разбитую переправу.

– Удивительны пути бога, – кивнул Коссал.

– Я не про бога, – ответила Эла и застенчиво покосилась на меня. – Я про манеру Пирр одеваться.

– В таком случае я промолчу, – буркнул жрец, которого никакая толкотня вокруг не могла сбить с шага.

Одни бешено пробивались к месту катастрофы, снова и снова выкрикивая имена любимых; другие так же отчаянно проталкивались в обратную сторону, подальше от беды. Коссал держался так, словно шел один: легко преодолевал проломы, путь расчищал непринужденными и расчетливыми ударами под колено или по ребрам. Когда помеха ему особенно досаждала, он, не слушая воплей, скидывал человека за перила и преспокойно ступал на освободившееся место. Мы скрывались, растворялись в толпе прежде, чем кто-либо успевал осознать случившееся.

– Не притворяйся! – прищурилась на жреца Эла. – Тебе не меньше моего хотелось бы, чтобы она нашла любовь.

– Чего бы мне хотелось, – ответил Коссал, коротким ударом деревянной флейты сбивая с ног визжащую женщину и переступая через нее, – так это тихой комнатки и крепкой выпивки. От этого переполоха голова разболелась.

Эла, покачав головой, доверительно обратилась ко мне:

– Безнадежен. Он не признает романтики, хоть бы она стала шарить теплым пальчиком в его заднице. Но ты мне поверь… – она обвела рукой мою фигуру, словно представляла собравшимся, – по сравнению с твоими мешковатыми штанами так гораздо лучше.

– Без штанов, – покивала я. – Зато по уши в грязи.

Впрочем, никому не было дела до моего одеяния. В полумиле за нашими спинами погибали сотни людей. Погибали или уже погибли. В другое время все разинули бы рты при виде облепленной грязью женщины в подштанниках с пристегнутыми к плечам и бедрам ножнами, а сегодня я, не самая интересная из жертв катастрофы, являла собой разве что вставной номер в представлении.

– По мне, лучше грязной и без штанов, чем в мокрых, – ответила Эла. – В твоем прежнем наряде на тебя никто бы и не оглянулся.

– Я думала, что и не должна привлекать внимания.

– Ты Коссала меньше слушай, – поцокала Эла языком. – Да, он стар, но знает далеко не все.

Мимо нас протолкались трое в кольчугах и зеленых накидках-надоспешниках. Во все горло проклиная толпу, они спешили на север, к обломившемуся пролету. На бедре у каждого висел короткий меч, но мужчины не спешили их обнажать, прокладывая дорогу тяжелыми дубинками.

– Зеленые рубашки, – буркнула я. – Как всегда, опаздывают.

– Городская стража? – уточнила Эла, прищурившись.

Я кивнула.

– То-то я вижу, знакомая форма, – заметила она. – В прошлый раз, как была в этих местах, я двух таких отдала богу.

Еще с десяток потных бранящихся стражников двигались за передовыми: дорожные станции зеленых рубашек были расставлены на переправе через каждые десять миль, а патрули прохаживались по всей ее длине. Грозной силой их не назовешь: после аннурского вторжения двухсотлетней давности орден, почитай, выпотрошили, и все равно у меня при виде их поджались мышцы живота. Говорят, всякий ребенок однажды становится взрослым, но это не совсем так. Ребенок не исчезает совсем. Во мне жила прежняя девчонка, чумазая запрудная крыса, шарившая по самым вонючим протокам Домбанга и сжимавшаяся в комок при виде этих рослых мужчин – мужчин, которых я теперь умела на сто разных ладов отдать богу. И я невольно ускоряла шаг, отводила глаза, особенно остро ощущая перед ними свою наготу.

– Пожалуй, мне есть что им сказать, – произнесла Эла, поразмыслив. – Не хочу никого судить, но должен же кто-то время от времени проверять состояние переправы. Убеждаться, что она не провалится.

– Они и проверяют, – сказала я. – Проверкой опор занято целое отделение зеленых рубашек.

– Не сказать чтобы они хорошо справлялись, – оглянулся на нас Коссал.

– На всю длину у них людей не хватает.

– Много ли нужно, чтобы заметить подгнившее дерево?

– Тут не гниль, диверсия, – мотнула я головой.

– Диверсия? – подняла бровь Эла. – Восхитительно. Сгнившие сваи, по мне, скучноваты.

– А как тебе мятеж?

– Еще увлекательней, – пожала она плечами.

– Они все не унимаются? – хмуро спросил Коссал. – Сколько лет прошло с аннурского завоевания, двести?

– Чуть больше.

– Казалось бы, достаточно, чтобы местные мракобесы признали свое поражение.

Я взглянула ему в глаза:

– А тебе бы сколько времени понадобилось?

– На что?

– Чтобы отказаться от своего бога.

Он не отвел глаз:

– Я откажусь от Ананшаэля не раньше, чем живое перестанет умирать.

Ответить я не успела – гомон за нашими спинами прорезался криком. Мы уже выбрались из самой давки, и я, оглянувшись через плечо, увидела, что десяток зеленых рубашек завернули обратно и с угрюмыми лицами прочесывают взглядами толпу. Дубинки они сменили на мечи – дурная примета. Перед ними, тыча в меня пальцами, шагали мужчина и девушка, которым я помогла выбраться на обломки переправы, – друзья Бин и Во.

– Вот она! – в один голос выкрикнули они.

Так совпало, что их голоса разошлись точно на октаву, составив стройное музыкальное созвучие. Мужчина побежал ко мне.

– Вот убийца!

– Убийца… – покачала головой Эла. – Отвратительное слово.

– Надо было швырнуть их крокодилам заодно с дружками, – недовольно вздохнул Коссал.

– Я думала, они не заметят, – сказала я, чувствуя, как скрутило живот.

Это прозвучало просто смешно, но и правда эти двое, когда я метала ножи, на меня не смотрели. Они заполошно орали, уставившись на взбаламученную кровавую грязь под мостом. Разинутые пасти крокодилов куда больше бросаются в глаза, чем рукояти скромно воткнутых в грудь ножей, и ни один из двоих выживших не оглянулся на меня, когда упали их друзья. Мне казалось, они еще не верят горестному зрелищу и ничего кругом не замечают.

Мы с Элой и Коссалом оставили их рыдать над погибшими. Мы умудрились пройти по тонущему в грязи пролету, перепрыгивая прорехи в настиле и тщательно сохраняя равновесие на одиночной балке перил: неверный шаг грозил падением в илистые заросли камышей, где до сих пор бились за жизнь упавшие раньше. Бились и большей частью терпели поражение. Добравшись до уцелевшего пролета, мы увидели впереди многосотенную толпу. В основном люди бестолково гомонили и тыкали пальцами, но кто-то все же додумался спустить сверху веревку. Коссал поднялся первым, за ним – я и Эла (сложенный зонтик весело раскачивался на лямке ее заплечного мешка). Мы нигде не встретили тех двоих, оставшихся на обрушенном участке. Как видно, с тех пор они нас догнали.

Лицо мужчины перекосила горестная ярость, но что-то в нашем облике заставило его замедлить шаг и отступить за спины зеленых рубашек. Не понимаю, что страшного он в нас увидел. При мне, правда, было несколько ножей, но выглядела я словно только что сбежала из публичного дома через выгребную яму. Эла крутила на пальце сложенный зонт, а Коссал, морщась, постукивал по ладони своей флейтой.

– Бог сегодня жаден, – пробормотал он.

– Нам их не перебить, – покачала я головой, вытирая потные ладони о грязную сорочку.

– Шестерых стражников и двух ошалелых придурков? – Жрец поднял кустистую бровь. – Тут и одна Эла справится.

– А как насчет шести стражников, двух ошалелых придурков и одного потертого старого жреца? – отозвалась та, тыча его в бок зонтиком.

Коссал небрежно, не отводя взгляда от подступивших на двадцать шагов зеленых рубашек, отбил удар. Стражники замедлили шаг, а их коренастый начальник настороженно взглянул на нас и сжал пальцы на рукояти меча.

– Я уже приступила к Испытанию, – напомнила я. – Мне нельзя убивать тех, кто не упомянут в песне.

– Ты с утра уже потрудилась, – ответил Коссал. – Этими займемся мы.

– На мосту сотни людей, – прошипела я, – и все сейчас смотрят на нас. Если ты отдашь богу этих, зеленые рубашки станут ловить нас по всему Домбангу. Придется прятаться по чердакам.

– На чердаках тихо и спокойно, – пожал плечами Коссал.

– Нет! – Я отчаянно замотала головой. – Зеленые рубашки мне нужны.

Мы с Элой и Коссалом покинули Рашшамбар больше месяца тому назад и успели потолковать обо всем на свете, от черничного варенья до применения удавки, но о своих планах на Испытание и вообще о Домбанге я помалкивала. Отчасти потому, что еще не продумала всех деталей. А больше потому, что боялась: сказанное вслух спугнет надежды, колыхавшиеся в глубине моего сознания наподобие медуз, – они, как медузы, могли скукожиться и протухнуть, очутившись на воздухе. Словом, я ни разу не упомянула, как рассчитываю на зеленых рубашек.

Коссал вопросительно поднял бровь, но объяснять было некогда. К счастью, мне на выручку пришла Эла.

– Никаких чердаков! – заявила она. – Я требую вина и танцев.

– Танцуй на здоровье, – бросил Коссал, указывая ей на подступающих мужчин.

– Предоставьте их мне, – проговорила я, вложив в голос побольше уверенности.

Мне было странно и непривычно полагаться не на ножи. С тех пор как ребенком оставила Домбанг, я шла по жизни с утешительной мыслью, что мой бог – молчаливый, невидимый, но бесконечно терпеливый – стоит прямо у меня за плечом в готовности забрать всякого, кого я отмечу ножом. Сегодняшняя бойня на мосту представила щедрые доказательства, что бог по-прежнему здесь, со мной в своем непостижимом труде, но правила Испытания запретили мне взывать к нему. И среди толпы, рядом с Коссалом и Элой, я почувствовала себя одинокой.

Двигаясь навстречу зеленым рубашкам, я старалась подражать непринужденной грации Элы. Давалось это нелегко. Сколько себя помню, я черпала уверенность в бою, в ноже под рукой, в сознании своей искусности. Без оружия я чувствовала себя неловкой и неуклюжей. Не делалось легче и оттого, что вместо шелкового ки-пана я была одета в грязное исподнее и рваную сорочку.

«Ты жертва, – твердила я себе, – как все вокруг. Так же перепугана и растеряна».

Эту роль я тоже оставила за спиной, простившись с Домбангом, и возвращалась к ней без всякой охоты.

– Стоять! – приказал начальник зеленых рубашек, нацелив на меня острие меча, когда я приблизилась на два шага. – Ни с места!

Не обращая на него внимания, я с распростертыми объятиями кинулась к своим обвинителям.

– Вы живы!

Перемазанный в грязи мужчина был готов к бою или к погоне, но не понимал, что ему делать с моими нежданными объятиями.

– Слава Интарре! – восклицала я, прижимаясь щекой к его плечу.

Меня схватили, попытались оттащить, но я держалась крепко.

– Живой, – снова забормотала я и с удивлением почувствовала подступившие к глазам слезы.

– Отцепись, – потребовал мужчина, сумев наконец оттолкнуть меня.

Зеленые рубашки обступили нас редкой цепью. Они явно не знали, махать мечами или вложить их в ножны.

– Какого хрена? – возмущенно спросил старший, опустив оружие и шагая к нам.

– Такой ужас! – Я повернулась к нему, заговорила тонким голосом, постаравшись сделать его и боязливым, и умоляющим. – Ужас. Мы отбивались, но крокодилы, они… сильнее…

– Она их убила, – не сводя с меня взгляда, произнес мужчина.

– Я старалась, – всхлипнула я, повернувшись к нему. – Одному зверю зажала пасть. Вбила ему в спину два ножа, а ему хоть бы что…

– Не крокодилов, – сплюнул он. – Бин и Во. Ты их убила, дрянь!

Я испытала на нем ошарашенный взгляд.

– Что? Зачем…

– Что это за ножи? – Старший из рубашек подозрительно разглядывал мои ножны.

– Мы странствующие актеры, – непринужденно вступила в разговор Эла, умиротворяюще тронув ладонью запястье стражника.

Я заметила на ней замшевые перчатки, только еще не поняла, зачем они. Стражник отдернул руку, и Эла, не пытаясь его удержать, грустно покачала головой и обратилась к следующему:

– Когда мост рухнул, мы были в двух шагах от них.

Жрица очень натурально содрогнулась и почти без чувств упала на руки еще одному стражнику, который, неловко подхватывая ее, выронил меч. Ему на помощь поспешил второй. Оглянувшись, я увидела, что Коссал со скучающим и недовольным видом сидит на перилах в десятке шагов от нас.

– Они нас спасли, – подхватила я. – Те двое, что погибли. Женщина, вроде бы ее звали Бин, отгоняла крокодилов палкой. Они нас спасли.

– Так за что же ты их убила? – вскричала девушка.

Вид у нее был еще хуже моего, промокшие одежки расползались клочьями. Пол-лица заливала кровь, размывая ручейками подсыхающую грязь.

– Не понимаю, о чем ты все твердишь? – развела я руками, качая головой.

Эла обняла женщину за плечи и заговорила, утешая и поглаживая ее по голове:

– Бывает, что никто не виноват. Люди просто гибнут. Санни… – Она кивнула на меня, – сделала все, что могла. Как и все мы.

Глаза женщины стали пустыми, как небо.

Мужчина, растянув губы в помертвелой усмешке, шагнул ко мне и крикнул:

– Я не слепой!

Зеленая рубашка покосился на меня и снова обернулся к нему:

– Что же ты видел?

– Она метнула ножи! Убила Бин и Во!

– Я правда метала ножи, но не в его друзей, – подтвердила я, повернувшись к стражнику. – Я тонула в трясине, сражалась за жизнь. Зачем бы мне убивать женщину, которая помогала отогнать крокодилов?

– Она метала ножи в крокодила, – подтвердила Эла.

Стражник скривился – видно, был бы рад выбраться из этой неразберихи.

– Может, ты промахнулась? Случайно попала в его друзей?

– Я с пяти лет мечу ножи, – покачала я головой. – А тот крокодил был большой, как лодка, в трех шагах от меня. Не промахивалась я.

– Ты убийца! – Чумазый мужчина ткнул пальцем чуть не мне в лицо.

Он все твердил это слово, словно забыл все другие.

Эла встала между нами, успокаивающе погладила его по груди. Он отбросил ее руку, но я уже сообразила.

– Послушайте, это же бред, – воскликнула я. – Там, в дельте, столько людей нуждаются в помощи!

– Хочет сбежать! – вмешалась женщина.

– Мы подождем здесь, – снова покачала я головой. – Оставьте кого-нибудь за нами присмотреть, но, ради Интарры, отправьте остальных на север. Бедствию еще не конец.

Мгновение стражник всматривался в мое лицо, потом коротко кивнул.

– Вон, Тун, Квон, задержите их здесь. Чтобы до моего возвращения никто с места не двигался. Если дернутся, убейте. Когда вернусь, доставим их в Кораблекрушение и там разберемся.

– А мы чем виноваты? – возмутился измазанный в грязи мужчина. – Убийцы – эти гады!

– Если так, когда все кончится, они предстанут перед аннурским правосудием, – отрезал стражник.

– Лично я не прочь подождать, – примирительно вскинула ладонь Эла.

Она устроилась на перилах, словно не замечая пустоты за спиной.

– Коссал, – повелительно окликнула она, – перебирайся сюда.

Когда старый жрец сердито затопал в нашу сторону, она стянула с рук перчатки и аккуратно повесила их на перила.

– Сколько смертей! – горестно проговорила она. – Сколько бессмысленных смертей!

Солнце недалеко ушло по небу, когда рухнул Тун. Свирепо поглядывавший на нас воин вдруг опустил меч, схватился за грудь и упал с перекошенным лицом. Вон опустился рядом на колени и растерянно тормошил товарища, а не добившись ответа, отложил меч и упорно пытался оживить мертвеца, пока сам не осел на доски с мучительным изумлением на лице. В сотню ударов сердца было покончено со всеми.

– Ну, – бодро объявила Эла, встав на ноги, – вот все и уладилось.

– Итириол? – угадала я, изучая трупы.

– А в Рашшамбаре меня уверяли, что ты только в клинках знаешь толк, – улыбнулась Эла.

Я бросила взгляд на ее замшевые перчатки.

– Порошок сквозь кожу не проникает?

– Со временем проникает, – пожала плечами Эла. – Так что тянуть не стоит.

– Были способы покончить с этим скорее, – сварливо заявил Коссал, выпрямляясь.

– И обратить на себя внимание, – возразила Эла. – Было бы о чем поговорить.

Она кивнула на роящийся на мосту народ. Кое-кто оглядывался на нас, все заполонили окровавленные, перепуганные, обессилевшие и отупевшие до бесчувствия люди. Никому не было дела до нескольких тел у перил.

– А так мы остановимся в хорошей гостинице, а не будем ютиться на чердаке с летучими мышами. – Оценив меня взглядом, Эла порылась в мешке и кинула мне туго скатанный ки-пан. – Мне, в общем, приятно смотреть на ляжки с ножами, но, пожалуй, в город стоит одеться не столь вызывающе.

К горе Безумного Трента мы добрались в темноте. Большая приподнятая над землей платформа, как и сама переправа, осталась в наследство от аннурского вторжения. В четверти мили от северо-западной окраины Домбанга тянувшаяся прямо, как стрела, деревянная гать начинала полого уклоняться вверх, опоры становились все длиннее, а их конструкция усложнялась по мере того, как дельта оставалась все дальше внизу. Название для этого огромного сооружения подобрали неудачно: деревянные леса (за прошедшие десятилетия неоднократно чинившиеся и заменявшиеся) – никак не гора, а генерал Трент вовсе не был безумен. Стреляя с этой рукотворной горы, аннурские требушеты стерли с лица земли и сожгли в пепел северную часть города.

Домбанг и теперь горел, хотя огонь давно пленили, укротили и рассадили по десяткам тысяч клеток: в печи, факелы, фонари, снова заставив служить людям. С вершины горы раскинувшийся перед нами городской лабиринт напоминал мутноватую копию звездного неба. У меня закружилась голова – закружилась так, как никогда не кружилась над отвесными обрывами Рашшамбара. Чудилось, будто я смотрю не только вниз, но и назад – через бездну лет заглядываю в собственное прошлое.

Тайный город, Чудо Гока Ми, Лабиринт Фонарей – городу дали десяток имен, и в каждом была своя правда и своя ложь. Сплетение каналов с их баржами и плавучими базарами в самом деле веками и тысячелетиями скрывалось от света, но теперь с тайной было покончено. Гок Ми действительно совершил чудо, несколько столетий назад превратив рыбацкую деревушку в величайший город южной части материка. Однако Гок Ми давно умер, а его город двести лет как пал ниц перед большей и не столь чудесной силой. Вернее всего подходило последнее имя: Домбанг был и остался лабиринтом – каналов и мостов, гатей и плавучих домов, протянутых между крышами веревочных переправ и лесенок, и десятков тысяч переулков, где так легко скрыться – от других и от себя.

– Ах, здесь я могла бы влюбиться, – мурлыкнула Эла, залюбовавшись видом; она обхватила меня за плечи. – Право, какой романтический город!

– Если считать романтической открытую клоаку, заселенную злобными политическими раскольниками, – хмыкнул Коссал.

– Ты посмотри, сколько фонарей, – убеждала его Эла. – В прошлый раз, помнится, их было меньше.

Красные и янтарные фонарики висели на носу каждой лодки, в отворенных окнах мерцали свечи, открытые огни пылали у подножий деревянных изваяний богов – аннурских богов, над которыми владычествовала Интарра. До меня уже доносились отголоски музыки: то обрывки пьяных песен, то нежные звуки деревянных флейт, нитями протянувшиеся сквозь жаркое дыхание ночи.

– При чем тут фонари? – возмутился Коссал.

Эла его не слушала – повернулась ко мне, игриво повела бровью.

– Удачный выбор, Пирр. Можно ли не полюбить среди такого множества фонарей?!

– Они из рыбы, – покачала я головой. – Все фонари здесь делаются из рыбьей кожи. Из красных зубанов или из плескунов. Их потрошат, кожу натягивают на раму, а внутрь вставляют фитиль и наливают китовый жир.

– Ты так говоришь, – заметила Эла, сбоку заглядывая мне в лицо, – будто рыба для тебя чем-то умаляет романтику.

– Для начала запахом, – подсказал Коссал.

– Они не пахнут, – медленно покачала я головой. – Если сделаны как следует, не пахнут.

В памяти всплыла картина из илистой заводи детства. Я сижу на корточках на узком причале между кучами зубанов. Неподвижные, мертвые, прохладные на утреннем солнцепеке рыбины глупо таращатся в небо. Мне поручено их выпотрошить, почистить, засолить и развесить на просушку, а потом до бумажной тонкости выскрести кожу, которую продадут старому фонарных дел мастеру с нашей улицы. Свежая рыба никогда не воняла. Только потом, к ночи, когда в городе зажигали эти румяные фонарики, я ощущала на коже густой запах, не смывавшийся, сколько ни три ладони.

– Беда с тобой, Коссал, – обернувшись к старому жрецу, сказала Эла. – Ты ничего не понимаешь в романтике.

– Я любого вскрою, – ответил он. – Выпущу потроха. Повешу труп на просушку. Это все согласно нашей вере. Просто я не нахожу здесь ничего романтичного.

Эла покачала головой и, обратившись ко мне, закатила глаза.

– Безнадежен! – Она доверительно понизила голос. – Он безнадежен. Всегда таким был.

Обернувшись к жрецу, Эла протянула открытую ладонь, словно предлагала ему город, как горсть драгоценностей.

– Оставим романтику. Но ты хоть признай, что это красиво.

– В темноте. Издалека. – Он покачал головой. – Но издалека и груда свежего дерьма в лунном свете красиво блестит.

– Коссал! – в негодовании воскликнула Эла. – Есть ли в целом мире хоть что-то тебе по нраву?

– Рашшамбар. – Он поднял палец, словно собрался подсчитывать перечисленные названия, подумал и опустил ладонь. – Только Рашшамбар. Там тихо. И нет такой влажности, поцелуй ее Кент.

– Если ты так любишь Рашшамбар, – спросила я, – зачем пришел сюда?

Он не удостоил меня взглядом, хмуро разглядывая огни и воды Домбанга.

– Потому что бога люблю больше.

– Бог везде, – возразила я. – А на место моего свидетеля нашелся бы другой.

– Может, я не только свидетельствовать сюда пришел.

На этот раз Эла удивилась неподдельно:

– Открой дамам тайну!

Он помолчал, озирая город гневным взглядом, и наконец обернулся к нам:

– Надо кое-кого убить.

– И ради этого ты тащился в такую даль? – упрекнула Эла. – Не знаю, о ком ты говоришь, но уверена, он бы и сам собой умер.

– Может, да, – ответил Коссал, – а может, и нет.

Еще на подходе к городу нам стали попадаться причаленные к перилам по сторонам моста плоскодонные баржи и узкие длинные лодки. Посредине каждой стояла маленькая палатка – в сущности, просто полотняный навес, кое-как укрывающий от москитов, – но спящих мы не увидели. На корме у каждой лодки красные фонари разгоняли темноту и подкрашивали кровью черную воду. На островках из надежно сцепленных барж лодочники сходились на одну палубу, чтобы выпить в обществе соседей. Воздух загустел от запаха дыма, жареной рыбы и съедобного тростника. Даже дети в этот поздний час еще не ложились, а со смехом и визгом лазали по бортам. Случалось, кто-то из них с плеском валился в воду. Остальные, осыпав приятеля насмешками, вытягивали его из протоки и возвращались к игре.

Глядя, как легко выбираются из воды ребятишки, я вспомнила женщину, которая сегодня не выбралась, – как она кричала, силясь вырваться из трясины, где к ее ногам подбирались голодные квирны. В такой близости к городу самые опасные обитатели дельты встречались редко – их отпугивали мутная вода и шум над ней. Дети здесь были в безопасности, если дети вообще бывают в безопасности. Я сама не упомню, сколько времени проводила в водах Домбанга, и все равно, глядя на черную лоснящуюся поверхность, невольно представляла под ней невидимые ужасы, острозубые и терпеливые.

От непроницаемого молчания вод меня отвлекла музыка. Домбанг всегда был музыкален. Я и музыку запомнила с детства – большей частью барабаны и флейты из толстостенного копейного тростника. Таким флейтам бы играть медленные навязчивые мелодии, но только не в Домбанге – здесь жили пронзительные плясовые и бодрые песни гребцов, а быстрая дробь тяжелых барабанов вечно подгоняла мотив, принуждая звучать громче и напористее.

– Я здесь натанцуюсь до кровавых мозолей, – объявила Эла, задержавшись послушать особенно живую мелодию и постукивая себя по пятке сложенным зонтиком.

На миг я услышала здешнюю музыку ее ушами – чистой и ничем не запятнанной. Но только на миг, пока не вернулись давние годы, когда беззаботные звуки ночи представлялись маской, скрывавшей тихие, потаенные звуки насилия. В этой музыке всегда присутствовало иное движение, темнее танцевальных коленец.

Фонари фонарями, смех смехом, а Коссал был прав. Углубляясь в город, я вспоминала правду: Домбанг вблизи уродлив. С резных коньков крыш свисали светильники, женщины в открытых блузах склонялись с балконов, с ними и между собой перекликались мужчины в ярких вечерних нарядах (перехваченных шарфами жилетах-безрукавках на голое тело), но в тенях, куда не достигал свет, просмоленные опоры неустанно разъедала гниль. Рыбьи скелеты – хребты, плавники да головы – сбивались в стоячих омутах. Там, где течение было сильнее, бежала чистая темная вода, но в тысячах заводей, отгороженных плотинами, медленно, как во сне, всплывали из темноты странные тени, поворачивались на свету и снова таяли в глубине. Рашшамбар открыл мне знание о смерти, но здесь была не смерть – умирание. Я еще ребенком это чувствовала. Ребенком – особенно остро.

Я так затерялась в воспоминаниях, что налетела на остановившуюся Элу.

– Дамы и господа, – точно со сцены, провозгласила она. – Представляю вам «Танец Анхо».

Она широко повела рукой, указывая налево, где стояло здание с широкими окнами. Его отделял от мостков узкий канал; изящная резная арка переправы выводила на площадку, уставленную столиками для посетителей.

– И почему я не удивлен? – поморщился Коссал.

– Ты потому не удивлен, – сообщила ему Эла, – что я еще в Рашшамбаре обещала привести вас в лучшую городскую гостиницу с лучшим оркестром, тончайшими винами и самыми распрекрасными посетителями. Что и исполнила.

Не мне было судить изысканные заведения Домбанга (я провела детство в трущобах восточной окраины среди покосившихся свайных хижин над вонючей водой), но с тех пор навидалась других городов и могла сказать, что Эла говорит не зря. Шесть музыкантов – два барабанщика, два флейтиста и два певца: мужчина в открытом жилете и женщина в ки-пане с разрезами на бедрах – расположились посреди площадки. Играли они лучше всех, кого нам довелось услышать по дороге: громкий будоражащий мотив, исполненный жизни, и в то же время сложный, насыщенный. Нарядные танцоры исполняли перед ними старинный домбангский танец, а сидевшие по сторонам завсегдатаи ладонями отбивали ритм. Голые до пояса подавальщики – отобранные, как видно, по красоте и изяществу, – подняв над головой подносы, легко пробирались через толпу. Женщины в просторных блузах с низким вырезом трудились за стойками: в свете факелов вращали бокалы, подбрасывали, ловили у себя за спиной и ловко разливали золотистые напитки из высоких бутылей.

– А ты не слышала, как я еще в Рашшамбаре сказал, что предпочитаю места потише и потемнее? – ответил Коссал.

Эла выпятила губки, задумчиво окинула взглядом звездное небо и покачала головой:

– Нет, такого не слышала.

– Ты понимаешь, – проскрежетал Коссал, – что я хоть сейчас мог бы отдать тебя богу? Ты стала бы щедрой жертвой.

– А вот и не отдашь.

– Такая уверенность и губит людей.

– Мертвая я уже буду не так хороша.

– Наоборот, в качестве трупа ты будешь прекрасна.

– Если задумал до меня добраться, поспеши, – посоветовала Эла. – Проворства у тебя с годами не прибавляется.

– А в Рашшамбаре ты говорила, что я еще молод.

Эла обхватила его за пояс, притянула к себе. Он, не противясь, позволил ей промурлыкать на ухо:

– Так то было в Рашшамбаре.

Коссал, окинув ее суровым взглядом, отстранился.

– Я найму комнату и лягу спать. И тебе советую, – бросил он мне.

– Но ведь еще нет и полуночи! – воскликнула Эла.

– Ты здесь можешь заниматься чем вздумается, – угрюмо напомнил он жрице, – а девочке завтра с утра работать. Ее Испытание уже началось – в тот момент, когда она вогнала нож в ту несчастную. Значит, до окончания четырнадцать дней. Уже меньше. Не так много остается свободных вечеров для выпивки и танцев.

– Не знаю, – ответила Эла, выпустив его, чтобы обвить тонкой рукой мою талию. – Я всегда замечала, что выпивка и танцы проясняют мысли.

И, не дав мне возразить, она увлекла меня по узкому мостику к гостинице – к столику поближе к музыкантам.

– Ну, – заговорила Эла, выгибаясь и потягиваясь на стуле, – ты наконец мне расскажешь?

На столике между нами стоял графин из дутого стекла – почти полный, уже третий за эту ночь. Жрица потянулась к нему, наполнила мой бокал, а поставив запотевший графин, слизнула с пальцев влагу. Мне она напоминала кошку – нарочитой небрежностью движений.

– Что рассказать?

Она повела пальцем по кругу, обозначив разом весь город.

– Зачем мы здесь.

Я набрала воздуха в грудь, чтобы заговорить, но передумала и просто отхлебнула вина.

– Как я понимаю, – заметила, помолчав, Эла, – ты здесь выросла?

Я осторожно кивнула. Во мне горячо и ярко плескалось вино. Мир казался одновременно широким и тесным.

– И здесь же, – предположила она, не дождавшись ответа, – ты принесла первые жертвы богу.

Я снова отпила из бокала, ощутила розовую жидкость на языке, в горле.

– Если их можно назвать жертвами, – кивнула я.

– Всякая смерть – это жертва.

За плечом Элы посреди пустеющей танцевальной площадки свились в одно целое мужчина и женщина. Ее руки были повсюду, словно прорастали лепестками из его тела.

– Мне показалось, в знакомых местах можно смелее надеяться на удачу, – наконец ответила я.

– Ты хотела сказать: «среди знакомых людей», – поправила она, наклонившись над столом.

Свет играл на ее темной коже, так что казалось, она светится изнутри.

– Все, кого я знала в Домбанге, умерли, – возразила я. – Я их убила, прежде чем уйти.

– Предусмотрительная девочка, – рассмеялась Эла. – Непременно расскажешь, когда будет время.

Я покачала головой и, сама удивляясь твердости своего голоса, ответила:

– Нет, не расскажу.

Наши взгляды на миг скрестились. Я отвернулась первая.

– Пожалуй, пора спать.

– О, бесспорно! Надо было давно лечь по примеру Коссала. – Эла, предупреждая мой ответ, подняла палец. – Но мы не легли, и теперь за нами должок.

– Перед кем же? – заморгала я.

– Перед вином, Пирр! Перед вином!

Она со смехом указала на графин, отражавший свет факелов так ярко, что сам мог сойти за светильник. Мне представилось, что и во мне вино светится розовой луной.

– Ты меня нарочно спаиваешь, чтобы я проболталась.

Слова медленно шли с языка и звучали глупо.

– Конечно, – усмехнулась Эла. – Признаться, секреты я люблю не меньше нарядов.

– А если я скажу, что выбрала Домбанг безо всякой причины? Или что просто хотела его повидать, пока вы не воткнули в меня нож?

Подливая вина в свой опустевший бокал, Эла не отпускала моего взгляда.

– Я пойму, что ты лжешь.

– Это почему?

В ее темных глазах светилось вино.

– Дама своих секретов не выдает, – ответила жрица.

– А моих добиваешься?

– Молода ты еще для дамы.

– А как насчет тебя? – спросила я, прищурившись. – Ты дама или жрица?

– Ты не поверишь, как часто я себя об этом спрашиваю.

– И что же ты себе отвечаешь? – спросила я.

– О, вряд ли мне решать. Если послушать Коссала, я не более чем заноза у него в заднице.

Я уставилась в свой бокал, пытаясь привести мысли в порядок. Певцы умолкли, флейтисты тоже, только два барабанщика отбивали четкий ритм в ночи.

– Ты правда думаешь, он смог бы тебя убить? – спросила я наконец.

Эла задумчиво поджала губы:

– Какой же он жрец, если не смог бы?

– Но он тебя любит.

– Допустим, – дернула она плечами. – Тем не менее мы поклоняемся не Эйре, а Ананшаэлю.

Прямо над нами распахнулись деревянные ставни – в ночь пролился звонкий вольный смех. Я успела заметить пару рук, закрывавших створки, и смех затих.

– А ты его не любишь, – сказала я.

Эла долго разглядывала меня, прежде чем покачать головой.

– Со стороны об этом нельзя судить, Пирр. Ты так же не в силах стать мною или Коссалом, как мы не в силах стать тобой. Я могла бы описать тебе всю свою жизнь: каждый поцелуй, каждое женское бедро, каждый смешок, каждый всхлип, каждый отвердевший член, только все это ничего не значит. Слова – полезный инструмент, но всего лишь инструмент. Правда в них не уместится. Чтобы остаться в живых, тебе придется найти свой путь.

Я глубоко вздохнула и снова поднесла к губам бокал, – ощутила кожей его тенистую прохладу и, запрокинув, стала пить. Мне чудилось, я очень долго просидела так, с закрытыми глазами, слушая назойливый перестук барабанов, и десяток взлетающих и ниспадающих голосов вокруг, и приглушенный ропот разделенных сваями помоста струй Ширвана, вслепую сбегающих к соленому морю. Когда же я все-таки подняла веки, то увидела перед собой темные, круглые, внимательные глаза Элы.

– Его, – заговорила я, – зовут Рук Лан Лак.

– Рук Лан Лак, – повторила Эла и изящно облизнула губы, словно имя оставило на них соленый привкус. – Расскажи мне про Рука Лан Лака.

Я колебалась. Моя история представилась мне камнем на краю обрыва: сделай шаг от настоящего, и падения уже не остановишь.

– Он здесь, – неуверенно заговорила я. – Должен быть здесь. Год назад был.

– Как ты узнала? – выгнула брови Эла.

У меня загорелись щеки.

– В прошлом году Тремиэль работала по найму в Домбанге. Когда она вернулась в Рашшамбар, я ее спросила про Рука.

Эла восторженно захлопала в ладоши:

– Ты его выслеживала! И при этом всю дорогу до города оплакивала жесткость своего холодного бесчувственного сердца! Однако… – прищурилась она, – в Домбанге четыреста тысяч человек. Как Тремиэль его узнала?

– Он не просто человек, – поморщилась я.

– Все мы просто люди, Пирр. Это едва ли не первый из уроков Ананшаэля.

– Пусть так. Но я хотела сказать, что он здесь известен.

– Не люблю знаменитостей, – цокнула языком Эла. – Много лет назад во Фрипорте я влюбилась в одного вестеда. Ничего хорошего не вышло.

– Я в него не влюблена.

– Однако намерена влюбиться.

– «Намерена» слишком громко сказано, – досадливо фыркнула я.

Раскручивая вино в бокале, Эла задумчиво поглядывала на меня поверх края.

– Не разочаровывай меня, уверяя, что за месяц пути в твоей голове ни разу не блеснула мысль, как к нему подобраться. Люди говорят: «Влюбиться – как в лужу свалиться», будто можно влюбиться по рассеянности. Я же полагаю наоборот – влюбляются всегда обдуманно.

– Я знаю, как добиться его внимания.

Эла ждала, неспешно попивая вино. Я оглянулась, прикидывая расстояние до соседнего столика, потом склонилась вперед, обхватила ладонью бок графина в бусинках тумана и прижала ее к дереву столешницы. Когда я отняла руку, на жаждущем дереве остался отпечаток. Я почти сразу стерла его ладонью.

– Знаешь, что это?

– Зверь о пяти ногах и без головы?

– Это символ, – понизив голос, проговорила я.

И сбилась, не зная, как продолжить. Эла выждала немного, закатила глаза и, обмакнув палец в вино, вывела два сцепленных посередине полукруга.

– Вот это символ, – подделываясь под заговорщицкий шепот, сообщила она. – Все не могу решить, на что он больше похож: на попку или на пару округлых грудок.

Она еще понизила голос:

– Ты могла бы послать его этому Руку запиской и спросить, что ему больше по вкусу.

– Я и так знаю, что ему по вкусу.

Эла округлила губы буквой «о».

– Тем проще будет его соблазнить.

– И соблазнять я его не собираюсь.

Жрица все так же напоказ помрачнела:

– Какое разочарование! Я, как свидетель, что ни говори, обязана была бы засвидетельствовать… – Она покачала головой. – Ни соблазнения, ни задницы, ни грудей. Что же тогда?

– Восстание, – выдохнула я, припав к столу.

– Это такая поза для соития? – захлопала глазами Эла.

– Это пропасть, над которой не одно десятилетие висит Домбанг.

– Висит… какая скука.

– Если мы его подтолкнем, станет веселей.

– Мы? – повторила Эла. – Не забывай, я здесь ради танцев и нарядов.

– Можешь подобрать славный наряд для бунта.

– Для веселья любой повод хорош. – Она нахмурилась. – Но какое отношение это имеет к…

Она долго и старательно подмигивала мне, прежде чем кивнуть на остатки влажного отпечатка.

– Это, – спокойно сообщила я, – «кровавая длань».

– Кровь я бы узнала, – возразила Эла. – Она красная.

– Будет красной, когда я всерьез возьмусь за дело.

– А в чем «дело», не скажешь?

Ближайший к нам гость сидел в десятке шагов, к тому же благодаря музыке не смог бы подслушать. И все-таки я старалась не повышать голоса.

– Ты, бывая здесь прежде, слышала имя Чонг Ми?

– Это хозяйка борделя на западной окраине? Я там всего одну ночь провела, но, милый Ананшаэль, какие красотки… – протянула она, жмурясь от сладостных воспоминаний.

– Чонг Ми была не распутницей, а пророчицей.

Эла, нахмурившись, открыла глаза.

– Значительно менее захватывающе, – заметила она.

– В Домбанге за ее пророчества могут не только схватить, но и подвести под казнь.

– Это уже интереснее, – снизошла Эла, снова склонившись ко мне и блестя глазами. – Припомни какое-нибудь.

– Ты прослушала насчет казни?

Она возмущенно замахала руками:

– Ты собираешься принести богу семерых граждан этого города (нет, пятерых, ты ведь начала заранее) и опасаешься процитировать несколько строк безумной поэтессы? – Эла понизила голос. – Так и быть, можно шепотом.

Я снова покосилась через плечо, после чего склонилась поближе к жрице. Нас можно было принять за подружек, сплетничающих о мужьях или обсуждающих тех привлекательных танцоров, что все еще не покинули площадки. Обычный разговор о любви, ни слова о религии и мятежах.

Хотя, по правде сказать, я надеялась, что одно приведет к другому.

– Горе тебе, Домбанг, – еле слышно произнесла я, – ибо я видела день спасения твоего.

Явился мне змей с человечьим лицом,

Красный как кровь, с огненными глазами,

И возгласил мне так: «Горе утратившим веру.

Горе робким. Горе отрекшимся от богов».

Трижды он повторил: «Горе, горе, горе» —

И вонзил мне в плечо ядовитый зуб, и увидела я

Кровавые длани, десять тысяч кровавых дланей

Вздымались из вод, сокрушая город.

Я видела: огнепоклонники сгорают в своем огне,

Их лживые языки, повторяя молитву, пылают.

Я видела гадючье кубло: черные змеи изгоняли зелень,

Три тысячи витков сжимались все туже и туже.

Я видела, как аспиды всплывали из вод.

Видела, как они пожирали сердца иноземцев.

Я видела тысячи голов, тысячи безглазых голов;

Из мякоти их мозгов проросли цветы дельты.

Я видела, как мужи и жены давятся иноземными монетами.

Я слышала их вопли, когда золото капало с их уст.

Я видела зверей из вод на алтарях.

Их разверстые пасти гласили: «Горе, горе, горе!»

Горе тебе, Домбанг, потому что я видела день спасения твоего.

Видела день и час возвращения наших богов.

Горе, горе, горе тебе, Домбанг, ибо я видела это:

Кровь, огонь и бурю. И они грядут.

– Порядочно горя. Чрезвычайно мрачное пророчество. Хотелось бы мне хоть раз до ухода к богу услышать радостное. – Эла понизила голос и с важностью изрекла: – И будешь ты слизывать мед с ее сладких губ, да, и это будет очень, очень, очень хорошо!

– Счастливые не сочиняют пророчеств.

– Пророчеств вообще не положено сочинять. Устами пророков вещают боги. В этом суть пророчеств.

– Только боги Домбанга давным-давно ушли, – кивнув, напомнила я.

– Они вернутся, – бодро возразила Эла. – И скоро! Так сказала Чонг Ми.

– Чонг Ми полторы сотни лет как умерла, – язвительно сообщила я.

– Кто знает, может, для бога это не срок? – развела руками Эла. – Для него и десять тысяч лет – единый миг. Очень вероятно, век-другой для него – это скоро.

– У меня нет веков в запасе, – угрюмо проговорила я. – И десяти тысяч лет тоже. У меня четырнадцать дней.

Эла прищурилась:

– Неужто ты не в силах полюбить без помощи ушедших богов Домбанга?

– Честно говоря, не думаю, – устало вздохнула я.

– И мы возвращаемся к нависшему над городом восстанию.

– Домбанг так до конца и не смирился с аннурским владычеством, – кивнула я. – Пять лет назад город стоял на грани открытого мятежа.

– И что было дальше?

– Дальше был Рук Лан Лак.

Эла поджала губы:

– Твой дружок в одиночку подавил восстание?

– С четырьмя временно подчиненными ему аннурскими легионами.

– Военный! – мурлыкнула Эла. – Обожаю военных.

– Бывший военный. Когда здесь стало жарко, Аннур отправил его в город командовать зелеными рубашками.

– Городская стража, – скривилась Эла. – Эти похуже будут.

– С тобой согласится весь Домбанг, особенно после того, как Рук вырвал глотку местному сопротивлению.

– Он недоделал работу. Мятежники с вырванной глоткой неплохо управились с мостом.

– Аннур двести лет пытался покончить со старой верой, с самого завоевания, – кивнула я. – А сумел в лучшем случае загнать ее в подполье.

Эла покрутила бокал с вином.

– И какое отношение все это имеет к разогреву твоего окаменевшего сердечка?

Я замялась. Собственный план показался мне вдруг безумным.

– Я думала… если помогу ему в борьбе с мятежниками, мы, может быть… – Я не нашла слов и просто мотнула головой.

– Сойдетесь поближе, – понимающе улыбнулась Эла. – Ясно. И где ты будешь его искать?

– Пока не буду. Сперва надо заставить мятежников проявить себя.

– Тебе мало подпиленной переправы?

– Я хотела помогать Руку на войне, – покачала я головой. – А для этого требуется война.

Жрица помолчала немного, а потом восторженно расхохоталась.

– И где ты ее возьмешь?

Я снова приложила ладонь к графину и оставила на столике отпечаток.

– Я видела кровавые длани, – тихо повторила я пророчество. – Десять тысяч кровавых дланей вздымались из вод, сокрушая город.

– Ты знаешь, – пробормотала Эла, – в исполнении пророчеств принято полагаться на богов.

Я покачала головой:

– Говорю же, мне нужен способ сблизиться с Руком, а богов Домбанга уже очень давно не видно, не слышно.

3

Я всегда удивлялась, как миру удается более или менее уцелеть. Возьмем что-нибудь простое, вроде глиняной чашки. Сколько времени и труда уходит на ее создание: накопать глины, раскрутить гончарный круг, нанести глазурь, обжечь, расписать – а разбить можно в один миг. Не требуется даже дурных намерений и воинственных замыслов: просто на минутку отвлечься, неосторожно двинуть локтем, взять неверными от вина пальцами, и чашка падает, разлетается вдребезги. Так почти всюду. День за днем неуловимо для глаз коробятся от солнца, дождей и жары борта лодки; смола вытекает, между досками появляется течь. Рис растят из зерна много месяцев, а оставь его в сырости, сгниет за день.

Наша человеческая плоть лучше прочего хранит мир со своим распадом, и все же так немного надо – чиркнуть ножиком по гортани, уронить черепицу с крыши, толкнуть в неглубокую лужу, – чтобы покончить и с мужчиной, и с женщиной. Учитывая всеобщую хрупкость, просто поразительно, что наш мир не разлетелся вдребезги, а сохранил порядок и форму; что вся земля не завалена костями, углями, разбитым по неосторожности стеклом. Иногда я дивлюсь, как мы еще стоим на ногах.

Чтобы сохранить мир в целости, приходится потрудиться. Такую простую штуку, как чашка, нужно каждый день мыть и бережно ставить на полку. Город по-своему так же уязвим. Люди ходят по мостам, гребут веслами по каналам (кто на базар, кто домой), покупают, меняются, продают, и каждый, не зная того, хранит город в целости. Каждое вежливое слово – стежок, сшивающий его ткань. Каждый, кто, охотно или ворча, соблюдает закон, помогает связать его воедино. Обычай, общение, помощь соседу – все это дает отпор хаосу. Столько душ, столько усилий. Создавать так сложно, а разбить проще простого.

Первый кровавый отпечаток я оставила незадолго до полуночи на средней опоре моста Као. Его широкий деревянный пролет – один из самых больших в городе, он связывает северный и южный берега главного канала Домбанга. Оттуда непросто уйти незамеченным: по обеим сторонам выстроились крытые яркими полотняными навесами лавки со всякой всячиной, от жареных скорпионов до битого льда с медом. Торговля продолжается чуть не ночь напролет, пока влюбленные парочки, страдающие бессонницей одиночки и поздние гуляки не уступят с рассветом место людям в будничной одежде. Кто спешит домой, кто еще не проснулся и прихватил чашку горячего та по пути на работу.

На мосту Као не бывает пусто, но нас в Рашшамбаре с малолетства учат, что и в толпе можно спрятаться. Толчея скроет тебя не хуже безлунной ночи. Среди сотен людей затеряться проще, чем среди полудюжины. Я дождалась подвыпившей компании, позволила им оттеснить меня к ближайшему фонарю из рыбьей кожи и сбила его в воду под мостом. Фонарь сердито зашипел и потух. В мелкой лужице тени мне ничего не стоило окунуть руку в горшок – в пророчестве говорилось о крови, но я взяла краску – и, на мгновение прижав ладонь к опоре, двинуться дальше.

Никто не кричал, не тыкал в меня пальцем. Никто не поднял тревогу. Люди шли по мосту, как ходили всю ночь, не замечая, что я натворила у них на глазах. С разрушением это обычное дело. Треснутая чашка может продержаться не один день. Есть способы заколоть человека так ловко, что он и не поймет, пока не увидит крови. Город, конечно, побольше чашки и посложнее человека. Чтобы разбить Домбанг, как этого требовали мои цели, мне предстояло потрудиться.

От моста Као я двинулась на юг, потом свернула на запад через раскрашенные пятнами пыльцы мостки к Цветочному рынку. Неподвижную темную воду под его опорами устилали десятки тысяч опавших лепестков. Я оставила красный след ладони на стене главной кордегардии зеленых рубашек, донимавших в это время какого-то невезучего торговца. Я оставила отпечатки на обоих концах Весеннего моста, по которому перебралась на Первый остров, и еще один на постаменте огромной статуи Гока Ми, возвышавшейся над главной площадью острова. Гок наблюдал за мной пустыми каменными глазами. Я, с еще каплющей с пальцев краской, скользнула в темный переулок и обернулась, разглядывая изваяние и гадая, какого мнения Гок о моих ночных делах.

Гок Ми всю свою жизнь служил Домбангу, возглавлял зеленых рубашек во времена их расцвета и независимости. Это он подсказал углубить широчайшую из проток дельты, открыв Домбанг для морских купеческих судов с большой осадкой; он же создал хитроумные ловушки и укрепления (цепи под водой, ложные рифы, скрытые в тростниках заставы, откуда можно было забросать врага горшками с жидким огнем), защищая город, им же открытый миру. Гок Ми посвятил жизнь безопасности Домбанга, но его тысячу лет как не было в живых, а нынешнего города он не узнал бы. Проклял бы он меня за попрание хрупкого мира? Или поблагодарил бы ту, кто спускает с цепи ненависть к имперскому гнету?

Я еще разглядывала неподвижное изваяние, когда на площадь, словно сорванные с якорей лодки, ввалились с десяток гуляк. Казалось, они пройдут ее, не задерживаясь, но тут один парень – рослый, мускулистый и противный на вид, в жилете нараспашку – споткнулся и плечом налетел на постамент. Спутники разразились весельем, но юнец оборвал их драматическим жестом.

– Такого обращения, – объявил он, тыча в статую трясущимся пальцем, – я никому не спущу!

И он, не сразу справившись с пряжкой пояса, уронил штаны и пустил струю на подножие статуи.

Будь ночь чуть темнее или выпивоха чуть пьянее, все могло бы обернуться иначе. Он бы помочился, подтянул съехавшие до лодыжек штаны и вместе с дружками навсегда затерялся в ночи. Но на площади висело множество фонариков, а у парня еще не так мутилось в глазах, чтобы, оторвав взгляд от члена, не заметить прямо перед носом еще влажного, поблескивающего отпечатка моей кровавой длани.

Будь он потрезвее, и тогда еще мог бы спастись – тихо отвернуться и уйти своей дорогой. Кровавые длани прорастали в Домбанге и во времена моего детства – там пара, здесь несколько. Знаки бессильного протеста, тщетные попытки разжечь в горожанах праведный гнев. Детишки, еще не дотянувшись макушкой до пояса взрослого, уже знали: нельзя, чтобы зеленые рубашки застали тебя поблизости от таких отпечатков. Аннур вырос в сильнейшую в мире империю не кротостью и смирением. Обвинение в подстрекательстве к мятежу стоило жизни – особенно беспризорникам с восточной окраины. Заметил кровавую длань – постарайся, чтобы никому и в голову не пришло, будто это ты ее оставил.

Тот придурок, как видно, не выучил урока. Он, еще держа одной рукой свой член, с необъяснимой решимостью, свойственной пьяницам всего света, протянул другую и накрыл ею отпечаток. Жест выглядел медленным и обдуманным, едва ли не благоговейным. И пришелся как нельзя более ко времени. Только он отнял руку, недоуменно разглядывая измазанную в краске ладонь, как на площадь вступил патруль зеленых рубашек.

Любопытно, узнал бы теперь Гок Ми свой прежний орден? В долгие годы независимости Домбанга, когда высшие должности занимали жрецы, настоящими правителями города были зеленые рубашки. Они следили за расчисткой проток и постройкой мостов и переходов, они вершили суд и взимали налоги, они решали, какое государство удостоить торговых отношений, а какое наказать запретом на торговлю, они защищали жрецов – и те, не упуская из виду соотношение сил, если открывали рты, то вещали голосом зеленых рубашек. А страже все это удавалось потому, что она обороняла город флотом и оружием.

А потом пришел Аннур и убил их.

Конечно, на их место поставили других. Империи хватало ума и коварства сохранить должности, заменяя людей, а не возиться с полной переделкой государственного устройства. В названиях сокрыта немалая сила, и люди далеко не сразу понимают, что под прежним именем подается что-то иное. Как случилось с зелеными рубашками: непобедимые защитники города обернулись заурядными стражниками и теперь разнимали пьяные драки в гавани и тащили в имперский суд самых явных смутьянов. Прежние владыки Домбанга стали прислугой, но и прислуга бывает опасна, если вооружить ее копьями, луками и подпереть сзади всей тяжестью империи.

Вышедший на площадь патруль был в обычном составе: четверо солдат в зеленых накидках на кольчуги. Заметно было, что солдаты старались сохранить блеск своих доспехов, да только в беспощадном зное Домбанга, где влага перемешана с солью, тонкий налет ржавчины на звеньях кольчуг пропечатался на линялой зеленой ткани, будто все эти люди неделя за неделей пачкались в крови из мелких ранок. И все же в сравнении с зелеными рубашками моего детства они выглядели более собранными и подтянутыми – тут я заподозрила влияние Рука. Впрочем, и прежней расхлябанной солдатне трудно было бы не заметить голозадого пьяницу, орошающего памятник основателю города.

– Гражданин! – заорал старшина, здоровенный мужчина, хотя мышцы у него с возрастом начали переплавляться в жир.

Пьяница не услышал – все таращился на свою красную ладонь.

– Гражданин! – вновь заорал стражник.

Подчиненные вслед за ним ускорили шаг.

Гуляки почуяли беду и попытались оттащить дружка, но тот запутался в упавших штанах, да и соображал спьяну плохо, так что хватило его только на то, чтобы выставить вперед липкую ладонь.

– Красная длань… – бормотал он и добил себя, процитировав Чонг Ми: – «Я видела кровавые длани, десять тысяч кровавых дланей вздымались из вод, сокрушая город».

Старшина зеленых рубашек вздрогнул так, будто слова вонзились ему в грудь. Опомнившись, он нацелил копье и гаркнул приказ. Двое солдат, припав на колено, взяли злополучного дурня на прицел.

Я подсматривала из тени, поражаясь, как быстро мои ночные художества довели до насилия. Красные длани, по моему замыслу, были лишь первым шагом. Я была готова к тому, что они останутся незамеченными. Что такое несколько пятен краски в многоцветном Домбанге? Даже расписывай я ход событий заранее, более удачного оборота не выдумала бы. Как будто древние боги дельты, стоя у меня за спиной, в угрюмом молчании наблюдали, как я повергаю в хаос предавший их город.

Один из гуляк – он казался трезвей остальных, хоть и потерял где-то свой жилет, – подняв руки, выступил вперед.

– Нет… – заикнулся он, – это не… мы не…

– Лечь на землю! – рявкнул старшина, сопровождая приказ движением копья. – Всем лечь!

Голый по пояс гуляка сделал еще шаг, – видно, ему представлялось, что вблизи легче будет уладить недоразумение. Он двигался с поднятыми руками, как лунатик, медленно, но неудержимо, а осознавший, что ему грозит, пьянчуга у памятника тем временем силился натянуть штаны. Остальные окаменели наравне с Гоком Ми и в свете фонарей казались красными.

– Слушайте, – заговорил полуголый. – Послушайте…

Он уже подступил к старшине и робко, защищаясь, протянул руку к его копью. Напрасно он это сделал. Старшина резко отвел копье, и от этого рывка дернулся стоявший с ним рядом. Такая мелочь: мотнулась голова, напряглись плечи, пальцы, спеша сжаться в кулак, задели спуск арбалета. Болт вошел парню в брюхо – на редкость неловкий выстрел на таком расстоянии. Раненый ахнул, в ужасе уставившись на свой развороченный живот с неприлично торчащим древком. Он уже был в руке Ананшаэля – я это видела по наклону болта и смертной пелене у него на глазах, – но человеческое тело упрямо, оно долго противится смерти. За оставшееся ему время умирающий успел качнуться вперед, протянуть перед собой руки, и тут снизошел мой бог, невидимый, непогрешимый, чтобы снова решительно спустить колеблющиеся струны смертного инструмента.

Я насмотрелась драк. Большей частью они заканчиваются разбитыми носами и кулаками. Никому не хочется умирать, и люди нутром чувствуют: чтобы избежать смерти, лучше и в драке не давать себе воли. Почти в любой драке есть негласные правила: лежачего не бить, в глаза не целить, драться стульями и бутылками, но не кирпичами и не камнями. Если кто-то и хватается за нож, то чаще всего медлит, позволяя другим вмешаться и себя обезоружить.

Но как только кто-то схватил болт в живот, все правила отменяются.

Все произошло так быстро, словно насилие давно было наготове и только и ждало, когда его спустят с цепи. Умирающий в последнем страшном усилии схватился за копье. Второй арбалетчик выстрелил. Кто-то из гуляк обратился в бегство, другие с яростными воплями ринулись в бой. Копья встретились с телами. Пальцы сомкнулись на глотках. Растянулись губы, открыв кровавые оскалы. Крики. Объятия, крепче любовных. Проворачивающаяся в кишках сталь. Плещущая на булыжники кровь. Злобные пинки, тычки, еще и еще, и вот, после финального крещендо, все кончено.

– Да будет бог к вам милостив, – тихо пробормотала я.

Бог, конечно, уже ушел. Ананшаэль не задерживается на месте, получив свое. Остались только тела – одиннадцать мертвецов на булыжной мостовой под непроницаемым взглядом Гока Ми: семеро мужчин, совсем недавно выпивавших и горланивших песни, и четверо зеленых рубашек. Я всегда находила прекрасной эту последнюю неподвижность, способность мертвых найти покой даже в самых неловких позах.

Уцелевшим гулякам – их осталось четверо, в том числе, как ни странно, тот, что мочился на статую, – такого покоя не выпало. Они, разинув рты и тяжело дыша, пялили глаза, будто мир в единый миг обернулся загадочной книгой на неведомом языке крови и изувеченных тел.

Наконец один из них ухватил приятеля за плечо. Они молча побрели в темноту, стук их сандалий эхом отозвался в ночи. Я и раньше знала, что мир хрупок, но не представляла насколько. Когда я наконец отвернулась, на площади оставался один Гок Ми, озиравший ее пустыми каменными глазами.

Слежку я заметила только перед рассветом.

Я много часов моталась по городу, пришлепывая на каждое свободное место отпечаток ладони. От Первого острова перешла в Старую гавань – давно заилившуюся якорную стоянку с лабиринтом гниющих корабельных корпусов; дальше был Малый Баск, где жители, большей частью черней угля, говорят на сложной смеси аннурского с языком их старого острова; а потом забралась на Верха – остров чуть выше человеческого роста, высокий только в сравнении с остальными низинными островами Домбанга. Я немного задержалась на рынке перед Новой гаванью, разглядывая покачивающиеся на якорях громады судов и размышляя, не пуститься ли вплавь, чтобы измазать краской их борта, но отказалась от этой мысли. Хоть я и росла едва ли не рыбой в домбангских каналах, но в сухой пустыне Рашшамбара подрастеряла навыки и усомнилась, что сумею доплыть, не начерпав воды в горшок с краской.

К тому времени, когда предрассветное солнце запятнало розовым восточный небосклон, я, десять раз пополнив краской глиняный сосуд, оставила по городу сотни кровавых дланей. В пророчестве говорилось о десяти тысячах, но я понадеялась, что пересчитывать никто не станет. Однако до возвращения в гостиницу я решила зайти на Первый остров – посмотреть, что вышло из смертоубийства на площади. С низкого висячего мостика я заметила ступившую на мост темную фигуру и, уже отворачиваясь, припомнила, что за ночь видела ее не раз, и всегда на некотором расстоянии – через канал или в нескольких рыночных рядах. Лицо под широкополой шляпой скрывалось в тени.

Сердце у меня подскочило, но я не сбилась с шага, сохранив непринужденную походку, которой держалась с вечера.

«Коссал», – подумалось мне.

Долговязая фигура напоминала жреца, да Коссал и обязан был повсюду за мною следить. Чудо, как я не заметила его раньше. Но, сворачивая за угол, я как бы невзначай обернулась через плечо и поняла, что вовсе это не Коссал. Не Коссал и не Эла – этого человека я видела впервые. Меня преследовал незнакомец, но, когда он ступил в пятно света под качавшимся фонарем, я с холодным ознобом узнала его одежду: обтягивающие штаны из рыбьей кожи с отблесками красного на черной чешуе и наручи змеиной кожи от локтя до запястья, куртка со шнуровкой на груди… И татуировка на лице была мне знакома. То, что я впотьмах приняла за тени, было чернилами – черные линии тянулись по смуглой коже от шеи до линии волос. Я знала этот рисунок. Его знал каждый уроженец Домбанга. Знак Вуо-тона.

Большинству жителей Домбанга город представлялся единственной надежной гаванью. Выйти за границы города, пересечь мост, связующий его с внешним миром, – смерти подобно. Даже городские рыбаки не отплывали больше нескольких миль от прирученных окрестностей. Дальше жизни нет. Об этом знал каждый. Каждый, кроме вуо-тонов.

Согласно преданию, они были потомками домбангцев и происходили от тех же запуганных переселенцев, что нашли убежище в дельте. Но когда Домбанг разросся от кучки хижин до деревушки и от деревушки до города, эти люди объявили, что городская жизнь расслабляет. Слишком далеко город оттеснил дельту, твердили они, слишком безопасна в нем жизнь. Они пытались вернуть город к старым обычаям, а не добившись успеха, ушли, основали в дельте новое поселение на несколько сотен человек, поближе к опасности, чтобы не забывать внушенных дельтой уроков. И чтобы помнить своих богов.

Жители Домбанга много лет разыскивали это поселение. Безуспешно. Настолько, что охотно поверили бы, будто вуо-тонов вовсе не осталось, если бы те не появлялись изредка в городе – поодиночке или по двое, в одежде из кожи удавов и анаконд, с изрисованными под тростниковые стебли лицами. Обычно они приходили для меновой торговли – выменивали железо, сталь, стекло и прочее, чего не могли произвести сами. Как правило, через день-другой они снова скрывались в дельте на узких, как змеи, челнах, растворялись в камышах, сбивая с толку тех, кто захотел бы их выследить. Я знала всего один случай, когда человек из Вуо-тона задержался в городе.

По соседству с нами жила одна женщина – Чуа Две Сети. О ней рассказывали легенды. Она выросла в дельте среди вуо-тонов и отказалась от своих, перебравшись в город ради любви. Не сказать чтобы любовь ее смягчила. Плечи и руки, полжизни работавшие веслами и тянувшие сети, были крепки как сталь. Она три года подряд выигрывала лодочные гонки на Большом канале, несмотря на то – по ее словам, благодаря тому – что перед состязанием выпивала целую бутылку квея. Однажды она голыми руками задушила десятифутовую водяную змею и сшила из ее черной кожи жилет, блестевший, как вода в полночь. Лучшего пловца я не встречала ни среди женщин, ни среди мужчин. Насколько мне известно, никто, кроме нее, не выживал в дельте без лодки.

Когда ее старое каноэ обнаружилось в плавучем островке западнее города, мы решили, что Чуа пропала, и все же после целой ночи споров, опасений и упреков несколько рыбаков, ее товарищей, пустились на поиски. Только как искать, если на воде следов нет, ил людей сразу затягивает, а ежедневная предвечерняя буря смывает все запахи? Товарищи Чуа взялись ее искать не потому, что надеялись найти, а потому что слишком страшно было представить затерянного в дельте человека, и каждый втайне боялся, что однажды шторм вынесет его опрокинутое каноэ; страшился мысли об одиночестве в лабиринте проток и надеялся, что, случись такое с ним, и его попытаются отыскать.

Чуа они не нашли, но дней через десять она вернулась – пошатываясь, прошла по мостику, который соединял наши подгнившие причалы с соседним островком. Две Сети была крепче всех моих знакомых, но вернувшуюся в город женщину узнать было нельзя – одна рука до локтя почернела и опухла от укуса паука, икру обглодали квирны, а нетронутую ими кожу в кровь изрезали копейные камыши. Чуа хватило стойкости, чтобы не уступить смерти, но в дельту она больше не возвращалась. Еще больше нас пугало то, что она никогда не рассказывала о пережитом, а просто сидела в своей халупе, выстроенной как можно дальше от воды. Сидела и пила. Любопытную ребятню она отгоняла рыбацким копьем-острогой и снова принималась пить, уставив мрачный непроницаемый взор в темное течение прошлого.

Но за мной следила не Чуа. Этот был выше ростом и мускулистее, хоть и двигался с такой же змеиной грацией.

На миг мы встретились глазами. Он улыбнулся, показав заостренные зубы, и нырнул в тень переулка.

Я сделала два шага следом и остановилась. Убить его я бы сумела – возможно, – если бы не требования, наложенные Испытанием. Петь он и не думал. И на беременную не походил. Так что мне оставалось? Догнать его в переулке и пристать с вопросами? Непонятно, зачем бы вуо-тону за мной следить, но моему делу он не препятствовал. И даже одобрял, если судить по улыбке. Вуо-тоны торговали с городом, но не питали к нему любви – потому-то и покинули его в давние времена. Очень может быть, следивший за мной мужчина обрадуется, увидев, как мои кровавые длани снесут оплот цивилизации в дельте.

Возвращаясь на Первый остров, к памятнику Гоку Ми, я снова и снова прокручивала в голове те же вопросы. Домбанг казался очень подходящим местом для Испытания. Собственно говоря, единственным подходящим местом. В Домбанге я родилась. Здесь принесла первые дары богу, хотя тогда не считала их дарами. Жизнь в Домбанге привела меня в Рашшамбар. Я думала, что непременно должна вернуться, а вернувшись, обнаружила, что город представляется мне ловушкой, будто мое прошлое было вовсе не прошлым, а подпертой тонкими палочками тяжелой крышкой, готовой от любого неосторожного движения свалиться мне на голову.

Гул, похожий на гудение миллионов насекомых, я услышала, еще не доходя до площади, но вблизи узнала многоголосый гомон толпы. Чего-то я ожидала (без малого дюжина порубленных тел обычно привлекает внимание), но не предвидела, что вся площадь будет забита – двух шагов не ступить свободно. Похоже, сюда высыпало все население острова: рыбачки в широких промасленных фартуках; корабельщики в рубашках и юбках-ноках, с орудиями своего ремесла на поясе; торговцы, отвлеченные суматохой от лотков и прилавков; возчики, оставившие свои дела отчасти потому, что и так не проехать, а отчасти, как и все, призванные к статуе Гока Ми любопытством. Взрослые собирались плотными кучками, перешептывались, мрачно поглядывали за плечи собеседников, остерегаясь подсматривающих и подслушивающих. Разговоры шли разные, но я раз за разом слышала слова: «Чонг Ми. Кровавые длани. Восстание».

К середине площади толпа резко поредела. И понятно почему. Вокруг статуи и трупов у ее подножия цепью выстроились с десяток зеленых рубашек с арбалетами и короткими копьями. Они одни здесь были при оружии, они же были больше всех насторожены, если не испуганы.

– Назад! – рыкнул уродливый молодой стражник, которого не красила и большая бородавка на носу; беспокойно переминаясь с ноги на ногу, он тыкал в толпу копьецом. – Держись подальше, не то заколю!

Передний ряд попятился от стальных наконечников, но те, что стояли за спинами, держались храбрее.

– Валите в свой Аннур, зеленые! – выкрикнула какая-то женщина.

Я обернулась, но высмотреть крикунью в толпе не сумела.

– А то идите сюда, – добавил другой голос. – Мы вам эти копья в жопу загоним.

На лбу у бородавчатого проступил пот. Он все оглядывался через плечо, явно мечтая, чтобы люди у него за спиной поскорей заканчивали, пока не дошло до беды.

Я не сразу разобрала, чем там занимаются: в просветы мне видны были только фрагменты картины. Тела как упали, так и лежали. Двое зеленых рубашек, стоя на коленях в лужах крови, обшаривали трупы – уж не знаю что надеясь найти в их карманах. Я чуть передвинулась, чтобы рассмотреть постамент. Моя метка осталась на месте, красная краска при свете дня бросалась в глаза. Впрочем, меня интересовал не знак, а мужчина рядом. Он изучал кровавую ладонь, стоя спиной и ко мне, и к толпе, но я узнала разворот широких плеч и маленький шрам в виде крючка – моих рук дело, – поблескивавший на бритой голове над ухом. Этот, в отличие от остальных зеленых рубашек, был без доспеха. Я как будто услышала теплый усмешливый шепот над ухом: «Проворному сталь ни к чему». Не было на нем и орденской формы. Вместо зеленой накидки он надел поверх полотняной рубахи светлую облегающую куртку с открытым воротом. Ни эмблем, ни знаков различия. Я не сдержала улыбки: Рук Лан Лак никогда не был примерным солдатом.

К нему робко приблизился один из зеленых рубашек.

– Командор, – обратился он почтительно (я едва расслышала голос).

Рук не шевельнулся. Застыв как статуя, он изучал краску, будто надеялся сквозь нее разглядеть скрытый в глубине камня секрет.

– Командор, – уже громче позвал стражник. – Толпа волнуется.

На сей раз он обернулся. Я помнила его зеленые глаза – зеленые, как море перед бурей, как густой лес под вечерним ливнем, – и все равно что-то шевельнулось у меня под ложечкой.

«Эла сочла бы это благоприятным знаком», – подумала я, всматриваясь из-под ладони в его лицо.

Похоже, нос ему еще раз сломали, и на подбородке бугрился новый шрам. И все равно ни шрам, ни приплюснутый нос не портили его высоких скул, гладкой бронзовой кожи, серьезного излома бровей. Пожалуй, без следов насилия лицо его было бы слишком миловидным. Зеленые рубашки готовы были удариться в панику, а он словно только сейчас заметил народ на площади.

– Волнуется… – Он покачал головой. – Не выношу этого слова.

– Командор… – Стражник покосился через плечо.

– В нем слышится «волны», – пренебрегая шумом, пояснял Рук. – Оно укачивает, убаюкивает…

Помолчав, он хмуро обвел взглядом площадь:

– …Чего я здесь определенно не замечаю.

– Командор? – снова заговорил зеленый (словарный запас его, видно, был небогат).

Рук кивнул, обошел его и, выступив вперед, возвысил голос – теплый глубокий баритон:

– Кто хочет рому?

Мало кто ждал рома в награду за бесчинства, и люди, уловившие его слова, как будто смешались. Они, щурясь и поджимая губы, проталкивались вперед, чтобы получше расслышать. Рук всегда умел обращаться с толпой.

– Понимаю, все это завлекательно. – Он указал через плечо большим пальцем. – Мертвые тела, отпечаток ладони. Но уверяю вас, на самом деле это скучно. Лично я ничего завлекательного не вижу. Нам теперь все утро таскать трупы в крематорий, оттирать кровь с мостовой, чистить памятник, а потом, вернувшись в Кораблекрушение, до вечера писать скучнейшие доклады. А вот тем из вас, кому не интересно на это смотреть, могу предложить бесплатную выпивку.

Он выжидательно поднял бровь.

– Выпивкой нас не купишь, – проревел кто-то из толпы.

– Какое благородство! – умилился Рук. – Рад, что здесь есть люди с принципами. Они проследят за уборкой. Что до остальных, в Новой гавани утром причалило судно из Селласа – «Ярость Рошина». С грузом красного рома и оливок. Приходите к постам с корзиной и большим кувшином – мои люди наполнят то и другое.

Договорив, он тут же повернулся к толпе спиной. Остальные зеленые рубашки бросали на собравшихся опасливые взгляды, изготовившись к атаке, но я-то видела, как из уст в уста переходит новость: «Ром. Ром задарма», и толпа подтаивает по краям. Корзина оливок и кувшин красного рома – для мало-мальски состоятельного купца соблазн невелик, но на площади собрались не купцы. Оливки в Домбанг приходилось возить за триста миль, а красным ромом здесь доводилось полакомиться раз в году – на свадьбах или на поминках.

Трупы, конечно, никуда не делись, и мой отпечаток, быстро подсыхающий на утренней жаре, тоже. И в толпе еще металась злоба, но быстро остывала; Рук устроил так, что этой злобе не нашлось применения, некуда было ее направить. Понятно, почему аннурские власти умоляли его вернуться в город и принять командование над зелеными рубашками: на моих глазах он предотвратил бунт ценой нескольких бочонков рома.

«Я предпочитаю такие сражения, – говаривал он, – в которых могу победить без лишних колотушек».

Странно было слышать это от человека, увлекавшегося кулачными боями, и я никогда не принимала этих слов всерьез. Мне казалось, Рук всегда готов к бою и ждет его с нетерпением. Хорошо, если так, потому что сражение, неведомо для него, уже началось, и, если обернется по-моему, кулаками дело не ограничится.

4

Я вернулась в гостиницу, когда солнце уже высоко поднялось над остроконечными крышами. За деревянными столиками по одному или по двое сидели несколько десятков гостей, попивали горячий та, вытаскивали из мисочек влажные от росы фрукты, двигались медленно и говорили тихо, щадя свои похмельные головы.

На площадке пред входом меня встретил гологрудый молодой подавальщик.

– С возвращением в «Танец»! – Он хитровато улыбнулся уголком губ.

Я вдруг представила, как это должно выглядеть: явно усталая молодая женщина в мятой со вчера одежде, растрепанная, тайком возвращается на рассвете в свою гостиницу.

– Надеюсь, вы приятно провели вечер, – откровенно добавил парень.

– Так себе, – глядя ему в глаза, пожала я плечами.

– Вы меня огорчаете. – В его усмешке не было и тени огорчения. – Страшно подумать, что у такой женщины, как вы, сложится дурное мнение о нашем городе. Не позволите ли сопровождать вас нынче вечером? Если вам по вкусу сливовое вино, я знаю одно заведение…

– Предпочитаю квей, – перебила я.

Он поднял бровь:

– Крепкий напиток для крепкой женщины. Я знаю место…

– Восхитительно, однако сейчас мне нужен тихий столик и общество большой чашки та.

Незаметно было, чтобы моя резкость его обескуражила. Он подмигнул и с отработанным полупоклоном указал мне местечко в дальнем конце площадки, у самых перил. Усаживаясь, я поймала себя на том, что постукиваю пальцем по пристегнутому к бедру ножу. От памятника Гоку Ми я уходила в превосходном настроении, а вот заигрывания юнца почему-то его подпортили. Дело было не в его авансах – мне приходилось тысячу раз получать предложения и похуже в десятке разных городов. По правде сказать, меня задела обыденность разыгравшейся сценки: пригласил он меня так легко и отказ принял с полным равнодушием. Это напомнило мне, что множество людей без труда правят путь по морям романтики и соблазнения; что всем, кроме меня, так легко даются любовь и ее более грязные производные.

– Дурная привычка.

Подняв глаза, я обнаружила, что напротив сидит Коссал. Он сделал единственную уступку домбангской жаре – сменил тяжелое одеяние на другое, из тончайшей шерсти.

– Разговаривать с людьми? – уточнила я.

– И это тоже. Но я о ноже.

Я спохватилась, что так и постукиваю по нему пальцем. Поморщилась и отвела руку, взялась вместо ножа за чашку.

– Где Эла? – спросила я.

Он, пожав плечами, выложил на стол свою флейту.

– Запуталась в голых телах, полагаю.

Пока Коссал махал подавальщику, требуя и себе чашку та, я всматривалась в его морщинистое лицо. Ему не шло слово «старый» – оно слишком крепко связано с другими: «дряхлый», «хворый». Годы не обошли Коссала – на его бритой голове виднелись старческие пятна, на длинных изящных пальцах выпирали узловатые суставы, – но жрец, как добрая сталь и хорошая кожа, с годами делался лишь крепче, будто его тело десятилетиями только и дожидалось старости. Его связь с Элой казалась необычной, но не нелепой.

– Тебя это не волнует? – спросила я.

– Волновало когда-то. В прежние годы я отдавал богу всех ее любовников.

– Сколько таких набралось?

– Сорок пять.

– А твои знакомые среди них попадались? – захлопала я глазами.

– Четверо жрецов Ананшаэля и две жрицы. Одна была старой подругой.

– Ты поэтому остановился?

Коссал, пригубив та, покачал головой:

– Остановился, потому что мне за ней было не угнаться. Она меняет постели быстрее, чем я успеваю убивать.

Я еще не придумала, что на это ответить, когда от столика поодаль донеслось громкое восклицание. Обернувшись, я увидела, что рослый мужчина в голубом жилете торопливо шепчет что-то склонившимся к нему людям. Слышно было плохо, но «Гок Ми» и «кровавые длани» я уловила.

– Так-так, – протянул Коссал, разглядывая меня сквозь поднимавшийся над чашкой парок. – Как видно, слухи о твоих ночных трудах от тебя не отстали.

Он не то чтобы кричал, но и не понизил голоса.

– Ты следил за мной?

– Пришлось, – кивнул он.

– Я думала, ты поблагодаришь меня за знакомство с величайшими городскими монументами.

– Монументы – это вершины Анказа. А тут гнилые доски и уйма тухлой воды.

– Я тебя не видела.

– Разумеется. Ты так увлеклась живописью.

– А ты заметил, что за мной еще кто-то следил? – нерешительно спросила я. – Высокий, с татуировкой на лице.

– Неподходящая наружность, приметная, – кивнул жрец.

– В городе – да. А в дельте его лицо сливается с камышами.

– Рыбак?

– Городские рыбаки с лодками не расстаются, – покачала я головой. – Он из Вуо-тона.

– Полагаю, это что-то значит?

– Первая кровь.

– Теперь все яснее некуда!

– Вуо-тоны вскоре после основания города покинули Домбанг. Устроили в дельте отдельное поселение.

– Поближе к крокодилам?

– Поближе к своим богам.

Коссал цыкнул зубом, отхлебнул та и покатал напиток во рту, изучая мое лицо.

– Расскажи, что за боги, – наконец попросил он.

Я едва открыла рот для ответа, как мир словно завалился набок. В глазах у меня жарко полыхнуло, вспышка заслонила Коссала, площадку, канал, весь город. Остался только бесконечный, словно небо, свет, а потом из сияния всплыли два узких зрачка. Они были черные, как полночь, – одни зрачки, но мне почудилась в них хищная радость.

«Нет», – хотела сказать я.

То же слово, что всегда силилась сказать, когда эти глаза всплывали передо мной во сне или в видениях наяву. Нет. И как всегда, слово не шло. Я ухватилась за столик, удержалась, и наваждение ушло, уступив место Коссалу и проступающему за ним миру. Коссал все так же сидел напротив, щурился с любопытством, и, к моему облегчению, зрачки у него были круглые.

– Не хочешь объяснить, что это было? – спросил он.

Я замотала головой, разгоняя остатки видения.

– Просто устала.

Коссал многозначительно глянул на мои руки, еще стискивавшие край столика.

– Утомительное занятие держать в руках мебель, – заметил он.

Я не сразу смогла разжать пальцы. Пошевелила ими на пробу.

– До Аннура Домбанг поклонялся другим богам. Местным божествам, созданиям дельты.

– Их когда-нибудь видели?

Я уставилась на него, загоняя в глубину хлынувший в жилы ужас.

– Ты когда-нибудь видел красную ворону?

– Таких не существует.

– Как и старых богов Домбанга.

Ко мне снова подступило слепящее головокружение, но я удержала взглядом лицо Коссала и втянула в легкие воздух. К тому времени, как выдохнула, дурнота прошла.

– В этом городе попадаются люди, – помедлив, ответил Коссал, – с поразительным усердием служащие несуществующему.

На площадке «Танца Анхо» опаска вытеснила расслабленность. Люди сутулились, пригибались над столиками. Тихие голоса сменились шипящими шепотками. С моего места все здесь походили на заговорщиков.

– Возьми любой город Эридрои… – Я снова повернулась к Коссалу. – Всюду плетут сказки о старых богах.

– Здесь, по-моему, сказками не ограничиваются, – заметил Коссал. – Одно дело травить байки у камина, а другое – подпилить опоры переправы, скормив прохожих крокодилам.

– Местные мифы укоренились глубже, потому что правды горожане своими глазами не видели.

– Правда всплывает, куда ни глянь. Ты про которую?

– Я о правде богов. Первые поселенцы Домбанга тысячи лет назад бежали сюда от войн с кшештрим. Они нашли в дельте укрытие, одно из немногих мест, куда кшештрим не добрались.

– Если уж их покорил Аннур, ставлю свою задницу, что и кшештрим это было по силам, – фыркнул Коссал.

– Может, они и справились бы со временем. Но времени у них не было. Младшие боги снизошли в человеческих телах и переломили ход войны. – Я покачала головой. – Только жители Домбанга ничего об этом не знали.

– Слишком глубоко запрятались.

– Вести о молодых богах распространились по всему Вашшу и Эридрое, а сюда не добрались, – кивнула я. – Или добрались много позже, когда война тысячу лет как закончилась и город открылся для торговли. К тому времени сложились местные легенды, а те истории, что могли бы их заменить, ушли слишком далеко в прошлое и никого не вдохновляли.

Коссал задумчиво постучал пальцами по чашке и опять взглянул на меня:

– Тебя, однако, местная склонность к суевериям как будто не коснулась.

– Меня освободил великий бог.

– Нет, еще не освободил, – возразил Коссал.

– Ну так освободит. Ананшаэль что ни день оставляет в мире свой след. В отличие от так называемых богов дельты.

– Которых ты считаешь всего лишь выдумкой?

– Между выдумкой и подлинными бессмертными божествами, ползающими в камышах, я выбираю выдумку.

Жрец изучал меня, изнутри щупая языком впалую щеку.

– Бессмертны не только боги.

– Ты о кшештрим? – уточнила я, не сразу уловив его мысль. – Или о неббарим?

– Неббарим – это миф, – пренебрежительно отмахнулся Коссал.

– Как и кшештрим, – ответила я. – Теперь уже точно. Мы их всех перебили в войнах.

Коссал нахмурился, взял со стола свою флейту и, не поднимая к губам, обозначил пальцами несколько нот.

– Не всех.

Я уставилась на него:

– Ты думаешь, кто-то выжил? Скрылся?

– Я это знаю. – Его пальцы сыграли короткое арпеджио.

– Откуда?

– Большую часть своей жизни я охочусь за ними.

– Не всякий охотник находит добычу, – ответила я.

– Двоих я нашел. Обоих отдал богу.

Он проговорил это так равнодушно, так небрежно, будто зарезал овцу или выпотрошил рыбу, а не отыскал и убил последних выживших бессмертных. Подняв флейту к губам, он проиграл несколько нот веселой мелодии, которую мы слышали при входе в город, перевел мелодию в минор, замедлил темп, и плясовая вдруг обернулась заупокойной.

– Зачем бы кшештрим стали прятаться в дельте? – спросила я, еще не вполне поверив.

Коссал, проиграв несколько тактов, опустил флейту.

– Надо же им было где-то прятаться. На них это похоже.

– Зарывшись в грязь?

История описывала их иначе. Хроники рисовали кшештрим бездушными, но блистательными созданиями: зодчими, изобретателями, овладевшими недоступным человеку знанием.

– Став богами, – поправил жрец. – Обратив в свою пользу людское легковерие. Они могли задумать Домбанг как эксперимент.

– Первые его жители как раз от кшештрим и бежали, – упорствовала я.

– А если побег не удался? – повел бровью Коссал.

Мое воображение отказывалось это принять: Домбанг, его тысячелетняя история, сотни тысяч горожан – игрушка горстки бессмертных?

– Ты думаешь, они здесь?

– Возможно, – пожал плечами жрец. – Или нет. Я не буду гадать.

– А если да?

– Им давно пора повстречаться с нашим богом.

Он постучал флейтой по ладони, то ли взвешивая ее, то ли пытаясь выколотить застрявший звук, и снова поднес инструмент к губам.

5

Проснувшись, я увидела разлитый в небе предвечерний свет. Ножи, хоть и не использованные ни разу после моста, я вытянула из чехлов и провела по клинкам промасленной тряпицей, после чего снова пристегнула к бедрам. За пятнадцать лет я привыкла к ним, как к одежде, каковую сейчас сменила на местные свободные штаны и высохший жилет. Выйдя на площадку, я заметила за столиком у стойки Элу с кувшином охлажденного сливового вина.

– Пирр! – радостно окликнула она, помахала рукой и знаком попросила полуобнаженного прислужника принести второй бокал.

Наливая мне, она с откровенным восхищением любовалась его лепными мускулами, а потом сунула парню серебряную монету. Он, дивясь такой щедрости, поднял бровь и благодарно кивнул. Эла, склонив голову к плечу, улыбнулась.

– На эти деньги могла бы купить еще бутылку, – заметила я, когда подавальщик отошел.

Эла весело рассмеялась:

– Мне не бутылка нужна. – Она оттопырила губы, отхлебнула вина и добавила: – Не только бутылка. Как прошла ночь? Я послушала, о чем говорят здесь, на площадке…

Нагнувшись поближе ко мне, она промурлыкала:

– Ты нашалила?

Я приказала себе сидеть как обычно, не коситься через плечо.

– Какая таинственность! – улыбнулась Эла шире прежнего. – Расскажешь?

– Немножко разрисовала… – отозвалась я, понизив голос.

– Скучную преамбулу с разжиганием мятежа можешь пропустить, – нетерпеливо отмахнулась она.

– И одиннадцать трупов посреди городской площади тебе не интересны? – удивилась я.

– Люди, Пирр, только и делают, что умирают. Мертвецов я на всю жизнь навидалась. Перейдем к чему получше.

– К чему получше?

– К восхитительному мужчине, – блестя карими глазами, пояснила она, – ради чьей благосклонности ты… разукрасила весь город.

Я с присвистом вдохнула сквозь зубы. Все посетители шептались друг с другом, и каждый настороженно поглядывал на соседей.

«Мы ничем не выделяемся», – уверила я себя, хотя это было не совсем так: из всех присутствующих одна Эла выглядела совершенно спокойной.

Облокотившись на столик, она водила пальцем по краю бокала и разглядывала меня. И конечно, из всех присутствующих одна я провела ночь, осуществляя пророчество по всему, поцелуй его Кент, городу.

– Ты его видела? – прищурившись, спросила Эла.

– Видела, – признала я, не зная, что добавить.

– Пирр, – нарушила молчание Эла. – Мне случалось отдавать богу женщин, зливших меня куда меньше, чем ты сейчас.

Она опрокинула кувшин над моим стаканом, нетерпеливо встряхнула и подождала, пока я выпью остатки вина.

– Ты с ним говорила?

Я мотнула головой.

– Он тебя видел?

– Нет.

– С каждой минутой все скучнее, – нахмурилась Эла. – Придется тебе порадовать меня другим рассказом.

– Каким другим? – опешила я.

– О вашем знакомстве.

– Уверена, что там есть о чем рассказывать? – спросила я, отведя взгляд на узкую протоку.

– О, милая моя, всегда есть о чем рассказать!

Впервые я увидела Рука Лан Лака в девятнадцать лет. Случилось это в Сиа, в Затопленном квартале старого города в сотнях миль от Домбанга. Я не его искала в тот вечер, да и никого не искала. Свою комнатушку на берегу озера я покинула ради музыки. К тому времени я прожила в Сиа почти восемь месяцев, и, хотя музыка в этом городе, как в любом другом, встречалась (в портовых тавернах распевали, взгромоздившись на бочки, грубыми мужскими голосами; за открытыми окнами изящных особняков изысканные трио исполняли мелодии, ради которых я задерживалась посреди улицы), мне недоставало музыки Рашшамбара.

Приверженцев Ананшаэля петь учат прежде, чем держать лук или клинок. Десятилетние ребятишки, швыряющие камушки в пустоту с обрыва, лучше мастеров-бардов разбираются в полифоническом исполнении. В Сиа мне нравилось. Нравились пряные кушанья и рассветы над озером, но по рашшамбарской музыке я скучала, и, узнав, что «Певцы госпожи Аслим» – легендарный хор, щедро оплачиваемый старухой, – будут выступать за пределами ее недоступного жилища, я, конечно, собралась послушать. А уж когда объявили, что в программе «Гимн Забытых» Антрима, никто бы меня не удержал.

Так я думала, пока не столкнулась с Руком.

К старому храму в Затопленном квартале я пришла заранее. Вход на концерт был свободным – госпожа Аслим внесла свой вклад в празднование восьмисотлетней годовщины Сиа. Я думала, что в каменный зал будет не протолкнуться, но за час до начала половина длинных деревянных скамей еще пустовала.

«Грустно, но объяснимо», – подумалось мне.

По случаю праздника улицы за стенами храма заполонили жонглеры и глотатели огня, акробаты и разносчики. Мне на пути сюда пришлось обходить забитую людьми площадь Адиба, где шло мрачное представление братства Стальной Плоти: к ужасу и восхищению зевак, братья, продев крюки сквозь мышцы груди и спины, подвешивали себя над мостовой. Хор госпожи Аслим был известен в определенных кругах, однако хоралы Антрима – долгие, сдержанные, сложные в восприятии произведения – не слишком подходили для буйного праздника. Разница в числе собравшихся доказывала, что сианцы предпочитают старинным хоралам пышногрудую глотательницу шпаг.

Меня это вполне устраивало.

Я попала в Сиа в порядке подготовки к служению богу – приверженцы Ананшаэля должны свободно и уверенно чувствовать себя везде и всюду, – но, даже прожив больше полугода в тесноте старого города, все еще плохо переносила толпу. В давке мне слишком часто вспоминалось домбангское детство и слишком редко – просторное небо Анказских гор. Ради Антрима я готова была терпеть толкотню, но еще больше порадовалась, высмотрев для себя свободную скамью в самой глубине храма, в полудесятке шагов от ближайшего соседа. И куда меньше обрадовалась, когда на скамью кто-то подсел, хотя в зале было полно более удобных мест.

Я отодвинулась на самый край, вплотную к стене, и раздражено оглянулась. Мой новый сосед – молодой человек лет двадцати пяти – меня будто не замечал. И неудивительно, учитывая, что правый глаз у него, заплывший в пятне свежего синяка, почти не открывался. Да что там глаз! Нос совсем недавно сломали и вправили, но и теперь у меня на глазах на верхнюю губу сползла капелька крови. Парень рассеянно стер ее рукавом, оставив на переднем зубе красную полоску. И ухо у него было порвано вверх от мочки, как будто кто-то пытался оторвать его зубами. Из раны на воротник рубашки тоже стекла струйка крови. А рубашка была форменная, легионерская, хотя, насколько я знала, покажись он в таком виде на службе, вояку бы на три дня забили в колодки.

«Напился, – была моя первая мысль, – и ищет место потише, чтоб отоспаться».

Мне пришло в голову вытащить его из зала и загнать в какой-нибудь переулок, чтобы не помешал исполнению. С другой стороны, он был тяжелей меня и, судя по всему, не дурак подраться. Можно было отдать его богу – прямо здесь перерезать горло, но, если слушатели заметят на древних камнях лужу крови, суматоха сорвет концерт.

Я хранила возмущенное молчание, недовольно разглядывая соседа, пока не сообразила, что тот вовсе не пьян. Парень закрыл и второй, целый, глаз, но, судя по дыханию и наклону головы, не спал. С закрытыми глазами он выглядел внимательным, едва ли не благоговейным (слово непрошено пришло мне на ум) – в противовес болтающим и нетерпеливо перешептывавшимся любителям музыки на других скамьях. И руки он терпеливо сложил на коленях. Кстати, руки тоже были в крови из разбитых костяшек.

Он не стал аплодировать, когда тринадцать хористов и хористок в черных одеяниях наконец выбежали из боковой дверцы, чтобы занять свои места в нефе храма. Парень не вздрогнул и не открыл глаз, но поза его неуловимо изменилась, как если бы он был весь железный, а на дальнем конце города кто-то поиграл с магнитом.

Я готова была закипеть от досады. Я здесь собиралась с головой уйти в «Гимн» Антрима. Я несколько недель ждала этого дня. Мне представлялись теплый си-итский вечер, до краев залитый сиянием фонарей, трепещущая от созвучий эпохи атмани ночь и я сама, затерявшаяся в этих звуках. Вместо этого пришлось делить скамью с избитым в кровь болваном, и, что еще хуже, я то и дело вспоминала о нем, даже когда зазвучала музыка.

«Надо было убить сразу, как вошел», – думала я.

Не обязательно вскрывать глотку – есть способы потоньше, и управиться можно было быстро, без риска сорвать концерт. Но пение уже лилось, и мысль передвинуться, чтобы накинуть шарф ему на шею, стала мне неприятна.

Я постаралась забыть про соседа и тоже закрыла глаза, отдавшись созвучиям голосов. «Гимн» в начале намечает основной мотив, диссонансная тема в миноре свивается вокруг себя, оставаясь незавершенной, словно несколько нот в ней забылись или оторвались. Когда к первому голосу присоединяется второй, слух жаждет этих недостающих тонов. Встречная тема обещает цельность, а потом отказывает в ней. Наконец-то я, закрыв глаза на все вокруг, сумела вступить на неторные пути музыки. Я забыла о моем окровавленном соседе.

Но когда первая часть подошла к мучительному финалу, я открыла глаза – и увидела его на том же месте. Кровь у него остановилась, зато теперь – только этого не хватало! – он беззвучно плакал. Сжатые на коленях кулаки вздрагивали, кожа на ободранных костяшках туго натянулась. Мои руки лежали спокойно – в Рашшамбаре так учат, – но я распознала в его дрожи действие музыки. Иногда кажется, что невозможно оторваться от Антримова «Гимна», не дослушав до финала, но мой сосед не стал ждать. Когда хор выстроился для исполнения второй части, мужчина открыл уставленные в пустоту глаза, тряхнул головой, будто разгонял туман, и, к моему несказанному удивлению, встал. Он на короткий миг встретился со мной глазами и тут же отвернулся – к храмовой двери и ночи за ней.

– Ты пошла за ним, – уверено проговорила Эла.

Я, допив вино, устало кивнула. Солнце давно погрузилось в дымку на западе. Площадку освещали красные фонарики – они покачивались на теплом ветру, и огоньки внутри плясали. Прислужник, с которым всю ночь развлекалась Эла, принес еще кувшин вина. На этот раз он задержался, тронув ладонью ее обнаженное плечо.

– Что-нибудь еще?

Эла отогнала его игривым взмахом руки.

– Потом, Трием, потом.

– По-моему, с меня хватит, – сказала я, опасливо взглянув на полный кувшин.

– Ерунда, – неожиданно деловито отозвалась Эла, подливая мне вина. – Из тебя, как следует не напоив, хорошей истории не вытянешь. Это уже ясно.

Наполнив и свой бокал, Эла поставила кувшин поближе к себе.

– Итак. Ты пошла за ним…

– Я пошла за ним, – осторожно подтвердила я.

– Ради чего? – спросила Эла, заглядывая мне в лицо.

Я сама сто раз задавалась этим вопросом. Хорошего ответа на него не было.

– Ради его глаз, – ответила я.

– Я думала, ты видела только один. Второй заплыл.

– Пусть будет: «ради его глаза».

– И какие они?

Я колебалась. Описывая утренние события у памятника, об этом я промолчала.

– Зеленые, цвета мха, – наконец призналась я.

– Люблю зеленоглазых, – улыбнулась Эла.

Я сдвинулась к самому краю скамьи и встала, когда началась вторая часть, – все тринадцать голосов слились в одну ноту, полупесню-полувопль, выбившую из разума все мысли. Я знала, чего ожидать, и все же у меня едва не подкосились ноги. На миг я застыла, схватившись за спинку скамьи. Музыка чуть не затянула меня обратно. Я готова была опуститься на место, чтобы дослушать до конца, но почему-то окровавленное лицо того парня влекло сильнее. Что-то в его единственном зеленом глазу отразило всю силу, тонкость и ярость музыки и увело меня за ним в теплую си-итскую ночь.

Тяжелая дверь затворилась за мной, отрубив музыку. Мне представились прижатые ко ртам подушки и как певцы бьются с их неподатливой мягкостью, сражаясь за звук и дыхание. Среди прочих выпестованных Рашшамбаром представлений было и такое: все, что кончается, кончается навсегда. Песня, на все тринадцать голосов, конечно, продолжала звучать, но для меня этой ночью она закончилась. Я вдруг рассердилась и удивилась своему гневу.

– Не все понимают.

Обернувшись на голос, я увидела посреди мощеной улицы того молодого человека. Он стоял ко мне спиной и, казалось, разглядывал цепочку освещавших улицу факелов. Мне подумалось было, что он обращается не ко мне, что встретил знакомого, но язык его тела, внятный для того, кто всю жизнь потратил на его изучение, говорил другое. Он меня заметил, он ожидал, что я за ним выйду, и, более того, приготовился.

Но затаившаяся в нем готовность дать отпор не сказалась в голосе – глубоком, но негромком и спокойном. Не такого я ожидала от человека с разбитыми костяшками и сломанным носом. С его тембром он сам мог оказаться певцом, хотя речь никак нельзя было назвать певучей.

Он покачал головой и спросил:

– Вы, когда шли на Антрима, ожидали мелодии поживее? Думали потанцевать?

Я снова вернулась к мысли об убийстве. Не знаю, зачем я вышла из храма, но уж наверное не затем, чтобы вместо прекрасной музыки слушать насмешки. Тяжесть двух пристегнутых к бедрам ножей успокаивала, как успокаивает молитва или обещание. Сквозь ткань штанов я очертила ногтем рукоять. Однако предпочтения моего бога хорошо известны: жрец Ананшаэля может убить, верша правосудие, из жалости, даже для чистой бескорыстной радости, но в гневе дары богу не приносят. Гнев обесценивает дар, принижает его.

– Ты первый ушел, – заметила я.

– Мысли мешали сосредоточиться на музыке.

– И о чем же это мы задумались?

Он наконец обернулся. Не скалился, не сверкал глазами. И руки были свободно опущены. И все же так разворачиваются навстречу бою – выдерживая расстояние, расслабляя шею и плечи, перенося тяжесть тела на мышцы ног. Что он побывал в бою, я поняла еще в храме. Сейчас, в десятке шагов от него, я увидела больше: он был боец.

– В горло или в живот? – ответил он, изучая мое лицо.

– Это загадка?

Мужчина покачал головой:

– Загадки уж всяко веселее, чем женщина, подумывающая вогнать тебе нож в живот. – Он поджал губы. – Или в горло.

Внезапно выбитая из равновесия, я замялась. Он и одним глазом мигом увидел меня насквозь. Мне почудилось, что он разглядел под одеждой и тонкие очертания ножей.

– Кто тебя подослал? – спросил он. – Квидис? Шахуд?

Незнакомые имена. Я жила в Сиа с весны, но в городе насчитывались сотни тысяч душ, я же познакомилась хорошо если с парой десятков, да и из тех четверых уже отдала богу.

– Никто меня не подсылал.

– Вранье. Целым глазом я все еще вижу. Ты не случайная прохожая, заглянувшая послушать музыку тысячелетней давности. Ты искала меня. И нашла. И вышла за мной. Один вопрос: что ты станешь делать дальше? – Он склонил голову набок; разбитая губа у него снова лопнула, и он, ощупав ее языком, сплюнул кровь на булыжники. – Надо думать, даже Шахуд не такой дурак, чтобы желать мне смерти.

– Не знаю я Шахуда, – ответила я. – И Квидиса не знаю. Желай я тебе смерти, ты бы уже был мертв.

– Слова влюбленной женщины, – довольно промурлыкала Эла.

Я разглядывала ее лицо и не находила следов трех выпитых кувшинов. Она, даже сидя неподвижно, казалась проворной.

– Не влюблялась я в него. Я была в бешенстве.

Она крутила в пальцах тонкую ножку бокала. В Рашшамбаре бокалами пользовались редко – к чему эта пустая роскошь, когда глиняные чашки служат не хуже? – но Эла обращалась с невиданной посудиной легко и привычно.

– Бешенство, допустим, еще не любовь, но ведет к ней короткой дорожкой.

– Ты еще скажи, что все едино, – выпучила я глаза, – что наслаждение есть боль, ненависть есть любовь…

Эла пригубила вино и отставила бокал точно на очерченный им влажный кружок.

– В конце концов наш бог снимает все подобные вопросы.

Меня уязвила не столько ее уверенность, сколько небрежный взмах руки – она отмахнулась от меня, как от мухи.

– Само собой, – отозвалась я, – однако до конца концов мы еще не дошли. Если бы я спешила к богу, мне нечего было бы делать здесь, незачем создавать предлог для встречи с Руком Лан Лаком.

Она на полмгновения сузила глаза, словно вышла из полумрака на яркий свет. И улыбнулась:

– Ты права, приношу свои извинения. Чтобы смерть имела значение, чтобы имела хоть малый вес, прежде всего необходима жизнь.

– Жизнь у меня была, – огрызнулась я, только теперь заметив, что сменила сторону в споре, и разозлившись на эту перемену.

Эла улыбнулась еще шире:

– Расскажи мне о том мальчике.

– Ему тогда было двадцать четыре. Взрослый мужчина.

Она снова поднесла бокал к губам и блаженно прикрыла глаза.

– Мужчина… еще лучше. Рассказывай дальше!

Идиотизм положения бил в глаза.

Верных Ананшаэля учат поклоняться тишине и теням. Нас учат проскользнуть в оставленное незапертым окно, перерезать горло и исчезнуть, подобно призраку. Капелька яда, размазанная по дну кружки пьянчуги, пронзившая шею стрела с черным оперением – вот образ действий Рашшамбара. А тут я стояла посреди улицы, хвастаясь своим умением убивать.

Любовь была ни при чем, тут Эла ошиблась. Может, она и умела влюбляться, едва смещался центр тяжести, но мое сердце к такому самозабвению не способно. Любви там не было, но что-то и вправду обжигало мне кожу изнутри – что-то сорвало меня с места, что-то непонятное подбивало метать в него глупые насмешки, точно ножи или поцелуи.

Я не заметила этого, когда он садился, но парень, если убрать кровь и синяки, был недурен собой и даже красив. Опухшая щека не скрыла рельефных, смело вылепленных скул. И темная кожа, даже разукрашенная синяками и ссадинами, в свете факелов казалась теплой. И еще кое-что: он был не только красавчик с глазами цвета мха, но и боец – плечистый, жилистый. И не просто боец, а боец, способный прослезиться от хоралов Антрима. Таких, как он, я и в Рашшамбаре не встречала.

Как видно, он не отвечал взаимностью на мои чувства.

– «Желай я твоей смерти, ты был бы мертв»! – Он слизнул кровь с зубов и сплюнул кровавую слюну. – Реплика из мелодрамы середины века. Была недавно в театре?

У меня снова чесались руки схватиться за нож. Чтобы унять зуд, я мысленно повторила строку из древнего гимна Ананшаэлю.

«Смерть – объятия, а не выход».

Этому простому напеву в Рашшамбаре учат детей, и не зря. Те, кто не воспитан в нашей вере, поневоле разрешают свои затруднения без убийств. Обычная женщина плохо представляет, куда воткнуть нож, чтобы пресечь деятельность человеческого организма, и потому даже в гневе далеко не сразу потянется за ножом. Люди, воспитанные за пределами Рашшамбара, с малолетства учатся спорить, торговаться, возмущаться, извиняться, а за клинки берутся лишь в крайности. А для служителей Ананшаэля в ноже нет тайны. Он выглядит простым и очевидным ответом на множество вопросов, а между тем людские споры бога не касаются, и недостойно его путей служить выходом из наших мелких перипетий. Тому и учит гимн. Потому я и вела разговор с Руком Лан Лаком – впрочем, еще не зная его имени, – а не вырезала ему печень за то, что заставил почувствовать себя дурой.

– Если собираешься меня резать, – проговорил он, многозначительно поглядывая на мое бедро, – вытаскивай нож, поцелуй его Кент. Будь у меня время, я бы еще сидел там и слушал Антрима, а не твою трескотню.

Он ткнул пальцем через мое плечо на сторожившие дверь храма безликие изваяния.

От обиды вспыхнули щеки. Незнакомое ощущение.

– Ну? – Мужчина развел руки, приглашая меня ударить.

Только сейчас на него стали обращать внимание многочисленные прохожие: замечали подсохшую на лице кровь, прослеживали взгляд единственного глаза, натыкались на меня и смущенно спешили прочь, оставляя нас в неподвижности двух валунов посреди течения.

– Я вышла за тобой, – заговорила я, понизив голос.

– Мне не до того, – тряхнул он головой. – Меня ждет бой. Если намерена мне помешать, берись за дело.

Страха в нем не было. Скорее была скука. Во мне же к раздражению примешалось любопытство. И захотелось показать ему себя, показать, на что я способна. Захотелось, чтобы этот красивый зеленый глаз округлился от удивления.

В свои девятнадцать лет я привыкла чувствовать себя сильнее, сметливее, быстрее всех за пределами Рашшамбара. Старшие жрецы и жрицы Ананшаэля, конечно, могли бы разобрать меня по косточкам, но за стенами нашего города из белого песчаника я привыкла встречать неповоротливых, как скотина, людей. Бахвалящиеся в портовых тавернах силачи, охранники купеческих караванов с переломанными носами, задиристые пьяницы и рослые неуклюжие телохранители богачей казались мне слабыми неумехами. Я их не замечала. Всех идущих путями бога смерти подстерегает эта опасность. Если разобрать кого-то на части – как сделать вдох, легко поверить, что ты выше этого кого-то.

Ананшаэль не терпит подобной заносчивости. Она противна всему, что ему дорого. В тесной могиле нет места гордыне. Последняя истина неизбежного конца стирает все различия между слабыми и сильными, великими и малыми, между вооруженной ножом и гордыней жрицей и согнувшимся под тяжестью груза уличным носильщиком. В прежние времена бог виделся мне огромным, как небеса, мстителем, сжимающим оружие в сотне грозных рук. Теперь он представляется мне стариком, терпеливым и неспешным. Он зачерпывает ладонью влажную весеннюю землю, подносит ее к свету, показывая нам, и снова и снова с бесконечным терпением твердит одни и те же слова: «Вот это – вы. Вот это – вы. Вот это – вы», пока мы не поймем.

Тогда я еще не понимала – не вполне, не до конца. Презрение воинственного красавца меня обожгло. В смятении оскорбленной гордости и гнева мне нельзя было его убить, но и отпустить так просто я не могла.

– Что за бой? – спросила я.

– Хитрюга ты, Пирр, – добродушно упрекнула меня Эла, удивленно покачивая головой. – Сколько живешь в Рашшамбаре, все страдала и ныла по любви, а между тем прятала под юбкой такой восхитительный роман!

– Я не прятала…

– Как же не прятала? Ты с ним обращалась как с нефритовым стеблем из тех, что мы видели в Моире: когда воображала, что мы с Коссалом не видим, пускала над ним слюни, а потом припрятывала в мешок и день напролет разыгрывала из себя каменное сердце, не знающее и не приемлющее любви.

– Ты это о чем? – уставилась я на нее.

– Только не говори, что не видала тех жезлов. Их продавала на утреннем рынке женщина в платке с ножами. С мое запястье! – Она обхватила свою руку пальцами и вдруг хитро прищурилась. – Ты ведь такой купила?

– Зачем мне нефритовый член в руку толщиной?

– Будем считать, что это вопрос риторический.

– Будем считать, ты понимаешь, что полированный каменный фаллос не имеет ничего общего с любовью.

Эла задумчиво свела брови.

– Я бы не сказала, что совсем ничего, – заметила она.

– Думается мне, даже для тебя любовь с камнем будет некоторой натяжкой.

– Иногда не вредно и натянуть, – подмигнула она.

Я прикусила язык, с которого уже готов был сорваться резкий ответ, сделала большой глоток и подождала, пока напиток доберется до желудка, прежде чем спросить:

– Хочешь услышать, чем кончилось, или нет?

Музыканты под утро зачехлили инструменты, но на площадке еще остались несколько упрямых компаний по два-три человека. В паре столиков от нас дурачилась молодая парочка: он все норовил взять ее за руку, а она сердито отдергивала кисть, прижимала к себе и тут же снова выкладывала на стол, словно наживку для рыбы. Еще дальше очень толстый и очень пьяный мужчина уныло напевал, превращая плясовой мотив в погребальный. Прислужники уже начали сдвигать стулья и протирать столики, но нас пока не тревожили.

– Нет, – решила, подумав, Эла. – Не сегодня.

Я этого не ожидала.

– Только что ты ворчала, что я все скрываю.

– Да и скрывай себе. Мне это нравится. – Она осушила бокал и через его край взглянула мне в глаза. – Если никто ничего не скрывает, чего нам искать?

– Мне бы в постель, – покачала я головой, окончательно запутавшись.

– Ты весь день проспала! – закатила глаза Эла и перевела взгляд на полуголого юношу, обслуживавшего наш столик. – И Триему здесь еще надолго работы.

– Мне надо в постель, – повторила я, нетвердо вставая на ноги. – Чтобы завтра быть готовой.

– О? – подняла бровь жрица. – Смею спросить, к чему ты готовишься?

– Кое-кого убить.

6

Казалось, Глотка только и знает, что бить и пить.

Что этого здоровяка зовут Глоткой, я уже поняла: каждый раз, как он с грохотом опускал на стол деревянную пивную кружку, сидевшие вокруг – тоже солдаты, его подчиненные, – хором голосили: «Глот-ка, Глот-ка, Глот-ка!»

И происхождение клички нетрудно было угадать: его шея мясистой колонной поднималась от тяжелых плеч до ушей. Из-под открытого ворота форменной рубахи виднелись татуировки, большей частью шипастые лозы и сплетение колючек, хотя имелся и корявый рисунок женщины, растопырившей угловатые голые ноги так, словно пыталась – вопреки всякой вероятности – получить удовольствие от его вздувшейся артерии. И вообще весь ублюдок был как его шея: словно кто-то сляпал его из здоровенных кусков мяса, не слишком сообразуясь со строением скелета.

Глотка не пел, зато поддерживал самые высокие ноты хора соратников, колошматя по чему попало: по столу, по собственному колену или по плечу собутыльника, будто доказывал, что пьян и ни о чем не думает.

Я ни тому ни другому не верила.

Правда, он у меня на глазах влил в себя внушительное количество пива и теперь качался на стуле, но качался как-то не так. Движение выглядело нарочитым, наигранным. И глаза у него не блуждали, как у настоящих пьяных, смотрели уверенно. Вроде бы он ничего не замечал за кругом собутыльников, но взгляд безостановочно, быстро и хладнокровно шарил по комнате. И к открывшейся двери Глотка оборачивался неуловимым движением – я сама бы не заметила, если бы нарочно не присматривалась.

Согласно общепринятому заблуждению, крупные мужчины глупы. Я слышала тому десяток объяснений: что мышцы оттягивают кровь от мозга, что головы у них страдают в бесчисленных драках, что им попросту ни к чему острый ум. В театре их обычно представляют смешными тупицами, писатели рисуют придурками среди стройных и разумных созданий. Как видно, мысль, что можно быть сильным и умом, и телом, оскорбляет наше врожденное чувство справедливости. Нам кажется, что существует честный обмен: бедная жизнь или богатая душа, красота или благородство. Только мир устроен иначе. Богиню-родительницу честность и справедливость не волнуют.

Бедиса одаряет благословениями по своей прихоти: одного осыплет здоровьем, силой и мудростью, другому откажет даже в таком простом утешении, как прямой позвоночник. Только смерть уравнивает всех.

Глотка, бесспорно, был еще жив – убить его предстояло мне, – и я с сожалением отмечала, что как раз его Бедиса одарила очень щедро. Я перевела взгляд на его спутников – судя по значкам на аннурской форме, солдат его легиона. Любого из них убить было бы проще. По правде сказать, проще было бы убить даже всех разом. Солдаты были молоды, за годы переходов и боев на Пояснице накачали силу, но, в отличие от Глотки, все они создавались по человеческой мерке. Шеи их казались пучками из позвоночника, пищевода, гортани и нервов, а не архитектурными сооружениями. К тому же они волновались.

Конечно, они скрывали это как умели: смеялись громче обычного, хлопали друг друга по плечам, старательно не замечали соседей – местных жителей, расположившихся за другими круглыми столами и почти невидимых в слабом свете красночешуйчатых фонариков. Кое-кто из солдат пробовал пить наравне с Глоткой, но по тому, как они спотыкались и путали слова песен, делалось ясно – не угонятся. Но и после полубочонка пива они не могли скрыть боязливых взглядов, и руки у них сами собой тянулись к мечам и ножам на поясе. А когда со стойки свалилась глиняная кружка, даже самый пьяный из их компании подскочил, будто ожидая удара.

Разумеется, тут, хоть отчасти, сказались мои старания. Аннур два века с завоевания Домбанга твердил, что город теперь – часть мирного и единого целого, будто вражду можно изжить подписанием пары договоров и отменой прежних пошлин. Обычно мир не так податлив.

Я в свое время проводила свободные часы над огромной рашшамбарской коллекцией старых карт. Впрочем, до сих пор провожу, и вот что поражает меня в этих пожелтевших листах пергамента: королевства и империи могут менять названия, их части могут разделяться или сливаться, создавая видимость перемен, но основные границы сохраняются из века в век. Ни одна империя не объединила земель к востоку и к западу от Анказа. Никакое правление не свело в единое государство города на севере от Ромсдальских гор. И ни одна сила Эридрои не обуздала диких земель Поясницы – тех самых, где лежала дельта реки Ширван и стоял Домбанг. Ни одна, пока не пришел Аннур.

Империя полуденного солнца победила в большом сражении при Домбанге, и легионам картографов пришлось вдруг чертить новые карты, словно тысячелетия гордости и верности можно отменить одним сражением и чернильными линиями новых границ. В городе, хоть и подпольно, осталось старое жречество. Люди еще помнили древние песни. Во дворцах, по мостам еще стояли старинные статуи тех, кто правил Домбангом во времена его свирепой независимости. Аннур чуть не два века принуждал город забыть свою историю, но история, как вода или гниль, проникает в любую щель. И хватило малости красной краски и отпечатка моей ладони, чтобы напомнить всем и каждому: эти легионы под стягом пылающего солнца называют себя защитниками, но они – захватчики.

И видно, солдаты на том конце таверны это хорошо понимали. Громкий хохот и натужное веселье дополнялись короткими мечами – помехой в застолье, зато очень полезным средством, если наружу придется прорубаться с боем. Для моей цели – убийства их командира – это было весьма некстати.

Да, я запросто отдала бы богу всех подряд, но условия Испытания запрещали подобную неразборчивость. Что ни говори, убить может каждый. Крыло имперских кеттрал положило бы всю таверну одним хорошо рассчитанным взрывом. От верных Ананшаэля требуют большего. Жрица Рашшамбара даже в страстном служении богу должна быть сдержанной.

Эла с Коссалом уже признали, что Глотка подходит под строчки песни – ведь что такое солдат, как не «торговец смертью». Любого из его спутников я могла бы счесть певцом, но тут пели все, а мне был дозволен только один. Итак, надо было найти способ выцепить Глотку из его легиона, притом что он уже был начеку.

Легионеры в дальнем от меня конце зала загорланили новую песню. Для солдат у них были недурные голоса. Трое вели мелодию, а Глотка басом выкрикивал рефрен: «Ведь солдат – он всегда солдат!»

За песней этот здоровяк перехватил мой взгляд и ответил улыбкой. Я тоже небрежно улыбнулась и подняла к губам чашу квея. Прозрачный, как вода, напиток пах ненавистью и разливался по языку бархатистым огнем.

Легионеры пели:

И скелет из могилы, отогревшись у костра,

Костлявою рукой, как в былые годы,

Схватит бабу, бутылку, копье и меч…

И Глотка, не сводя с меня глаз, с прежней ухмылкой выбил из столешницы щепки и подхватил:

– Ведь солдат – он всегда солдат!

Похоже, он пел для меня. Закончив, звякнул кружкой о кружку собутыльника и с широкой улыбкой поднял ее в мою честь. Стыдно сказать, он мне нравился. Трудно жить рыбаку, если его волнует судьба червяка.

«Наживка, – напомнила я себе. – Он наживка».

Если не я, его рано или поздно убьет другое. Болезнь, кинжал, вода… – у Ананшаэля не счесть вездесущих тонких орудий. Я приготовила для него милостивую смерть – скорую и безболезненную. Освобожу его от мира в расцвете сил. Наверное, чтобы полюбить, не обязательно навалить вокруг себя по колено мертвых тел, но я за всю долгую дорогу из Рашшамбара не придумала другого способа. Считайте, по недостатку воображения.

Его кружка зависла в воздухе, но я, не отвечая на тост, опустила взгляд на раскрытую ладонь, провела по ней пальцем, а потом быстрым и незаметным движением припечатала к столу. Большинство сказало бы – просто молодая женщина ерзает на стуле, но я рассчитала, что Глотка окажется наблюдательнее большинства. И не ошиблась. Его взгляд замер. Чуть помедлив, он отставил кружку и отодвинулся от стола, собираясь встать. Я незаметно покачала головой, кивнула на заднюю дверь и, приложив палец к губам, встала сама.

Задняя дверь вывела в узкий коридор с рядом нужников над каналом; недаром все домбангские трущобы располагались в восточной части, вниз по течению. Я выбрала дальнюю из пяти кабинок: крохотный, только-только присесть, закуток с отполированной множеством задов доской и дырой, куда, явись Глотка не один, сумела бы протиснуться. Мне требовался запасной выход, не загороженный солдатами и мечами. Впрочем, я ставила на то, что он придет один.

Нет, великаны не глупее своих малорослых соплеменников, зато они, как правило, беспечнее. Глотка был на вес небольшой свиньи тяжелее любого из здешних выпивох, он привык чувствовать себя неуязвимым. Если его не отвратил от выпивки назревающий бунт целого города, станет ли он опасаться одной-единственной женщины – маленькой и безоружной на вид. Пожалуй, во всем Аннуре нашлось бы всего несколько десятков женщин – из кеттрал или жриц Ананшаэля, – справившихся бы с ним в рукопашной. Он не многим рисковал, выйдя со мной на зады.

К несчастью для Глотки, иногда проигрывает и верная ставка. На то и игра.

Прежде чем отправиться за мной, легионер довел до конца еще одну песню. Я, пока ждала, вытянула из чехлов оба ножа. Один вогнала в дверной косяк, другой – в балку над головой, так чтобы можно было дотянуться до рукояти. Среди многих уроков Рашшамбара меня в первый год больше всего удивляло такое добровольное разоружение, но с тех пор я не раз убеждалась в его разумности: люди, а солдаты особенно, обучены отслеживать движение к клинку в ножнах и противостоять ему, а вот движение мимо противника или выше его головы не вызывает отработанного ответа. Зачастую человек невольно повернется посмотреть, куда это ты тянешься, а клинок заметит не раньше, чем он, выдернутый из стены, войдет в тело. Можно было встретить Глотку с ножом в руке, но я была готова к тому, что тот, прежде чем приблизиться, хорошенько меня рассмотрит. Если не сверкать двумя клинками, у меня будет больше шансов убедить его войти и закрыть за собой дверь. Чтобы отстегнуть чехлы от бедер и засунуть их под крышу, много времени не ушло.

Под причалами внизу билась и хлюпала вода. Дальше слышались плеск весел и брань лодочников. Волны криков и хохота накатывали и из самой таверны: подступали, пенили гребни и разбивались до следующей волны. А вот тяжелых шагов Глотки я не услышала, и только по лязгу закрывшейся входной двери поняла, что он все же вышел, неожиданно легко прошагав по скрипучим половицам. Так же тихо он постучал в дверь – похоже, согнутым пальцем.

Я открыла.

Из-за порога он пристально осмотрел сначала кабинку, потом меня. Вблизи он казался еще больше – на две головы выше меня ростом, и такой громоздкий, что в дверь сумел бы пройти только боком. На бритой голове морщинами проступали небольшие шрамы – слишком грубые и угловатые для ножевых ран. Работа ягуара. Или крокодила. Смотря сколько он здесь прожил. С пояса свисал короткий меч, скорее похожий на длинный кинжал, и он, не вынимая пока оружия, положил на рукоять тяжелую ладонь. Кожа светлая – сразу видно, что нездешний, и щеки побагровели от выпитого. Впрочем, на ногах он держался твердо, и взгляд не блуждал.

– Что тебе?

– Велено передать, – сказала я, поманив его к себе.

– Говори.

– Меня послал Рук Лан Лак.

– Я тебя впервые вижу, – чмокнул он языком.

– Так и задумано. Давай уже заходи, а то ввалится кто, увидит нас вдвоем и лишится жизни за невинное желание помочиться.

– Лишится жизни? – Он шевельнул бровью. – Кто же его убьет?

– Ты и убьешь, – оскалилась я, – когда выслушаешь мое послание.

Я выдержала его взгляд, слушая тихий частый ритм своего сердца. Это уже не учения, это Испытание. Я почти не сомневалась, что останусь в живых, что сумею его убить, но этого мне было мало. Мне еще понадобится время, чтобы заняться трупом, а если я сработаю нечисто, если этот здоровяк успеет крикнуть или придется торчать с ним в нужнике, поцелуй его Кент, пока кто-то из его дружков не отправится на поиски, времени не останется.

Я на полшага выступила в коридор, как будто собиралась ухватить его за рубашку и затянуть внутрь. Дурацкое любительское движение – я на миг теряла равновесие и подставлялась под удар. Чтобы развеять его настороженность, мне и надо было казаться неумехой. Он поймал меня за запястье и вытащил к себе в коридор. Я вскрикнула – достаточно громко, чтобы произвести впечатление, но слишком тихо, чтобы услышали в таверне, и принялась слабо отбиваться, не мешая ему, впрочем, обшарить мне бока, спину, ляжки и задницу.

– Рук не сказал, что меня за все труды еще и облапают, – прошипела я.

Он закатил глаза, втолкнул меня обратно в кабинку и сам шагнул следом.

– Не ной. Я не первый день в этом городе – знаю, что здесь даже крошки вроде тебя ходят с ножом.

Вдвоем в кабинке было теснее тесного. Я вскинула пустые ладони.

– Я без ножа, подонок. А теперь закрой на хрен дверь…

Я потянулась к нему за спину и, когда он обернулся вслед моему движению, выдернула нож из стены и чиркнула ему по горлу.

Даже большие люди на удивление легко умирают. Петух с отрубленной головой будет бегать кругами, заливая все кровью из обрубка шеи. А Глотка только хрипло кашлянул, как-то очень мягко взял меня за плечо, склонился к уху, будто хотел сказать что-то по секрету, и рухнул на сиденье.

– Милость божья с тобой, – прошептала я.

Перевернуть его на спину оказалось неожиданно тяжело, но я справилась, а кожаный жилет расстегнула без труда. И нашла два подшитых изнутри кармашка. В одном лежало полдюжины серебряных аннурских лун – с лихвой хватило бы заплатить за себя и компанию. Монет я не тронула. Второй кармашек был пуст. Я запустила руку себе в штаны и вытащила сочиненную днем записку. Бумага подмокла от пота, и чернила чуть расплылись, но это не мешало прочесть две простые строчки без подписи и даты. Напоследок я просмотрела записку, с надеждой подумала, что этого должно хватить, и запихнула ее в пустовавший карман.

Я как раз застегивала на нем жилет, когда дверь таверны с грохотом распахнулась.

– Глотка, гад тупой, ты что, на всю ночь здесь засел?

По полу затопали сапоги, тяжелый кулак ударил в дверь первой кабинки.

– Проспорил так проспорил! Или ты надеешься протрезветь в этой Шаэлевой дыре? Нет уж, плати!

Я выдернула из балки под потолком второй нож, засунула за пояс чехлы и поморщилась, мельком заглянув в дыру. Рассчитывала-то выйти через дверь, а не плыть к далекому морю вместе с дерьмом. Глотка понимающе смотрел на меня. Я потрепала его по щеке – он, как и я, надеялся выйти отсюда ногами.

Вздохнув, оглядела напоследок тесную каморку и полезла в дыру. До воды было футов десять. Я вошла в нее с тихим плеском, но голову над водой удержала. Почти прямо надо мной солдат колотил в дверь последней кабинки. Скоро он разберется, куда я делась, но это меня не волновало. Ночь темная, течение быстрое. Пока спутники Глотки опомнятся и начнут погоню, только меня и видели.

Несколькими сильными гребками я выбралась на середину канала. Фонарики из рыбьей кожи горели со всех сторон: на причалах, на плотинах затонов, на кормовых перильцах тихих узких лодок. Черная вода отливала красным лаком. Отдалившись от причалов и бревенчатых стенок, я перевернулась на спину и отдалась течению. Много лет я плавала в ледяных речках у Рашшамбара, и после них вода дельты показалась мне теплой, как кровь, – непривычно и приятно. С балконов, из окон на берегу, с плавно покачивающихся лодок доносились голоса – десятки, сотни голосов, полная гамма страстей человеческих: кто-то повторял имя возлюбленной, дети спорили за место в постели, старушечий голос выводил однообразный мотив старинной песни лодочников. Я проплывала сквозь их жизни невидимо и неведомо для чужаков. Выждав немного, я погрузила в воду и уши, так что теперь слышала только низкий рокот течения.

– Трое, – тихо сказала я себе.

Меньше недели в Домбанге, а почти половина Испытания уже позади. Легкая половина. Десять дней на четыре оставшиеся жертвы – отлично. Десять дней, чтобы полюбить… Все мое тело вдруг налилось тяжестью. Вода держала меня, тихо несла на восток. Столько покоя было в этой статичности среди всеобщего движения. Мне представилось, что Глотка плывет рядом, распластавшись на теплой и неподатливой ладони Ананшаэля, уносящей нас к тихо ожидающему за много миль морю.

– Когда-нибудь, – сказала я.

Он не ответил.

Я медленно открыла глаза, перевернулась на бок и поплыла к берегу. Если уж расставил ловушку, будь при ней, когда сработает пружина.

7

Пурпурные бани – затянутый паром лабиринт бассейнов, общественных и частных, холодных, горячих, теплых, благовонных; есть на одного, а есть такие, что можно искупать небольшой океанский корабль, и все это под высокой деревянной крышей на солидных колоннах черного дерева со свисающими капельками красных фонариков. Едва ли не больше самих бань поражает обилие наготы. Я привыкла видеть мужчин и женщин самой разной степени обнаженности – в Рашшамбаре застенчивым не место, – а вот о многолюдности домбангских бань запамятовала. Когда вечером после убийства Глотки я зашла в огромный зал, там уже собралось, должно быть, тысяч пять человек: кто погрузился в воду до подбородка, кто лениво плавал на спине, кто вытаскивал полотенце из высокой стопки, кто умащался перед уходом пальмовым маслом и просил натереть спину и плечи – все равно кого, мужчину или женщину, знакомого или чужого.

Сюда приходили не только мыться. Совокупление в банях не одобрялось, зато никто бы и не оглянулся на пару мужчин, разминающих женские ягодицы, или на прильнувших друг другу любовников в горячем бассейне. Мне вдруг подумалось, разумно ли было из всего Домбанга выбрать для новой встречи с Руком именно это место. Впервые за много лет остро ощутив свою наготу, я опустила взгляд на собственное тело. Кожа посветлее привычного для города оттенка – наследство отца-чужестранца – и рост повыше среднего женского. И шрамов наверняка больше обычного. Люди задерживали на мне взгляды. Я гадала, какой увидит меня Рук. Все той же, какой я остановила его перед си-итским храмом, или другой?

Я с облегчением погрузилась в просторный бассейн в центре зала. Надо мной сомкнулась теплая вода с запахом лимона, лицо затянуло паром, а когда я выплыла на середину, окружающие совсем перестали меня замечать, заинтересовавшись голыми телами поближе. На то я и надеялась. Главный бассейн, хоть и расположен на самом виду, не привлекает внимания; самые богатые и самые красивые выбирают ванночки поменьше, в стороне и отгороженные резными ширмами. Кто ищет темы для сплетен, поглядывает туда в надежде высмотреть что-нибудь завлекательное.

Точно на середине бассейна я ушла под воду, оставив над поверхностью только нос и глаза, и стала ждать в размышлениях, не безумен ли мой замысел. У меня почти не было сомнений, что Рук явится – он точно не забыл обыскать одежду Глотки и не мог не заметить моей записки. Но встреча с ним – это только первый шаг. Он мог перемениться за прошедшие с моего исчезновения шесть лет, мог меня возненавидеть, мог прийти в сопровождении десятка зеленых рубашек. А еще больше меня тревожили собственные невнятные чувства.

У памятника Гоку Ми он показался мне все тем же: его непринужденная уверенность в себе граничила с высокомерием. А с другой стороны, видела я его совсем недолго и издалека. Маловато времени, чтобы угадать в себе любовь, чтобы понять, разгорается ли пламенем тлевший во мне все эти годы уголек.

Я уже почти убедила себя, что задумала глупость, и лучше бы мне присмотреть голого красавчика из тех, кого полным-полно кругом, когда увидела его. Почти все погружаются в бассейны потихоньку, наслаждаясь лаской чистой воды и позволяя ей омывать тело, скрывать его дюйм за дюймом.

Только не Рук.

Он шагнул в воду, не удостоив ее внимания. Мало кто умеет с изяществом преодолеть сопротивление воды. Но Рук, вместо того чтобы ломиться вперед, взбивая мелкую волну и неловко растопыривая руки, рассекал воду, как нож, – медленно и неуклонно. Я успела соскучиться по его манере держаться. Одна эта плавность движений стоила того, чтобы на нее посмотреть, даже не будь он нагим.

Я помнила эти плечи – широкие, но не грузные, с точеными мускулами. Я помнила, как обхватывала ладонями эти ребра, как водила ногтем по темной коже, и помнила, как колотила по его бокам кулаком, пытаясь сквозь твердые мышцы достать печень или почки. Его кулаки я тоже помнила и, хотя издали мне еще не видны были такие детали, представляла себе костяшки в шрамах и кривой от частых переломов средний палец. Лицо его покрывала темная щетина – Рук пару дней не брился. А еще зеленые глаза – я их узнала даже сквозь пар.

В десяти шагах от меня он заговорил, негромко и спокойно.

– Ты мне должна бутылку квея.

Шесть лет. Шесть лет, как я ушла от него среди ночи, выскользнув за дверь нашего жилья без предупреждений, без объяснений, – шесть лет он не знал, жива ли я, и вот нашел о чем поговорить вместо изумленных расспросов!

– С собой ты ее, надо полагать, не прихватила, – заметил он, приближаясь.

– Помнится, – в том же неспешном тоне ответила я, – мне оставалось допить не больше половины. Полбутылки мы распили до того, как ты столь нелюбезно захрапел.

– Стало быть, полбутылки.

– Охотно верну, – улыбнулась я. – Назначь время и место.

– Здесь, – ответил он, – и сейчас.

– Ты только вошел.

– И уже нашел то, чего искал. Какая удача!

Вот тут требовалось исхитриться. Рука привела в бани найденная на трупе записка, приглашающая Глотку на свидание неизвестно с кем. Что записка была от меня и свидание со мной, он мог не сомневаться. Но, согласно мной же сочиненному сюжету, мне бы полагалось ожидать здесь Глотку. Значит, я должна недоумевать. Недоумевать, но не хлопать глазами. Мне предстояло показать ему, что я ловко импровизирую, не дав понять, что я играю. И немного блеска моей роли не повредило бы.

Я чуть развернула плечи, откинула со лба мокрые волосы, создавая впечатление праздной неги. По части праздности и неги Рашшамбар не многому меня научил.

– Тебе опять нос сломали? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Пора бы бросить подставляться под удары. Твое прекрасное лицо с каждым переломом становится чуточку уродливей.

Я немножко кривила душой. Мне нравились в нем и кривоватый нос, и тонкие шрамы на коже.

– Если я ничего не путаю, – ответил он, – часть отметин на твоей совести.

Я покачала головой, сделала пару гребков к нему и, остановившись на расстоянии вытянутой руки, потянулась к его лицу, тронула шрамы на подбородке и на правой скуле. Глупое сердце заходилось в груди, стучало куда громче и чаще, чем за миг до убийства Глотки. Надо полгать, это была добрая примета, только очень не к месту. Учащенное сердцебиение и глупость считаются приметами любви. С другой стороны, этот назойливый стук мешал мне сосредоточиться. Я и забыла, каково быть с ним рядом. Нас обвивал горячий пар, отгораживал от бассейна и от мира.

Рук не пытался отвести мою руку. Он стоял по грудь в воде, неподвижно, но в боевой готовности – он всегда был начеку, даже во сне – и следил за мной, как кулачный боец следит за движениями противника в начале схватки. Я уронила руку и на шаг отступила.

– Будь ты расторопней, – сказала я, – может, я бы тебя поменьше колотила.

– Как твои ребра? – фыркнул он в ответ.

Моя рука погладила скрытый водой бок. На месте зажившего перелома на кости еще прощупывался рубец.

– Бедиса создала, ты украсил.

– Долго заживало?

– Пару месяцев. Урок того стоил.

– Урок? – Он поднял брови.

– Не оттопыривай локти, пока не увидишь удара.

– Ребяческая ошибка.

– Я и была ребенком.

– Охрененная злобная милая крошка.

– Больше охрененная, злобная или милая?

– Три в одном и в высшей степени.

– Люблю, когда меня ценят по достоинству, – подмигнула я ему.

Я дышала горячо и часто, как всегда перед дракой, и сердце по-прежнему билось в груди, точно тревожный колокол на пограничной заставе. Рук пробежал взглядом по моей груди и ниже.

– Шрамов прибавилось.

Я кивнула на выпуклый рубец у него на плече: след тяжелой колотой раны. В Сиа его еще не было.

– Не только у меня.

– Уговариваю себя, уговариваю бросить воевать, – пожал он плечами. – Заняться, к примеру, гончарным ремеслом. Да все не соберусь.

– Какими мы созданы, такие и есть.

– Подобный взгляд на мир, – отметил он, – оставляет мало места внутреннему развитию.

– Питон с годами не вызревает в лилейную розу.

Рук внимательно посмотрел на меня и покачал головой. Другой мог бы таким образом признать поражение. Только Рук не из тех, кто сдается.

– Ты что здесь делаешь, Пирр?

Я взглянула ему за плечо, будто высматривая Глотку. За то время, пока мы не виделись, он, если на то пошло, еще нарастил мышцы: стал не просто сильней, а тверже, словно статуя, водруженная посреди бань.

– Надо полагать, то же, что и ты, – отчеканила я.

– Напрасно ты так думаешь, разве что и ты вытащила записку из кармана мертвеца.

– Предпочитаю не трогать одежду мертвецов, – сказала я, вскинув бровь.

– Достойно восхищения, но при моем роде занятий не всегда практично.

– Значит, правда, что Аннур поставил тебя над зелеными рубашками?

Он кивнул:

– Лучше бы я и дальше дрался на кулаках в Сиа. Так было бы честнее.

– Кажется, город под твоим присмотром процветает, – заметила я, снова обведя взглядом бани.

– Ты давно здесь?

– Достаточно, чтобы увидеть, что нигде не полыхает.

– Не слишком на это полагайся. Если город торчит посреди клятой реки, его так сразу не запалишь.

– Буду иметь в виду.

Высоко над нами в темных клубах пара зазвонил вечерний колокол – отбил час, который я назначила в записке. Басовые ноты отозвались у меня в груди. Рук дождался последнего удара и покачал головой:

– Он не придет.

– Кто? – Я склонила голову.

– Тот, кого ты ждешь.

– Откуда тебе знать, что это «он»? – брюзгливо вопросила я. – Следишь за расписанием моих банных встреч?

– Я знаю, что ты ждешь мужчину, потому, что его нашли на задах «Бронзового крокодила» с перерезанным горлом – кровь стекала в канал через отхожую дыру. При нем было послание. – Рук похлопал себя по голой груди, показывая место, где я спрятала записку. – В нем назначено свидание. Здесь.

Он тихонько хлопнул по воде перед собой.

– Сейчас.

– А… – Я дала звуку место и время. – А я тут при чем?

– Ты здесь.

Я окинула взглядом огромное пространство.

– Как и тысячи прочих.

– У прочих другие дела.

– А ты ничего не знаешь о моих делах.

– Вот именно, – кивнул он.

– То есть?

– То есть шесть лет назад я пытался тебя найти. Я хороший следопыт. В легионе я занимался розыском, когда не убивал, потому аннурский кенаранг и поручил мне командовать зелеными рубашками. Ты пропала, я стал тебя искать и, представляешь, что обнаружил?

Я постучала себя пальцем по губам.

– Ничего?

– Довольно примечательное «ничего». Женщина, умеющая драться не хуже меня, а с ножом в руках как бы не лучше, возникает невесть откуда, месяцами блистает – конечно, вместе со мной – среди кулачных бойцов большого аннурского города, а потом исчезает. Ее никто не знает. Ее никто не натаскивал, никто вместе с ней не учился. Она как с луны свалилась, никто ее не видел ни до, ни после. – Говоря, он приближался ко мне, медленно, но неуклонно, как вода в прилив, пока не оказался нос к носу. – И вот, после шести лет в нетях, она обнаруживается здесь, точно в том месте, где было назначено тайное свидание убитому аннурскому легионеру – не просто легионеру, а целому легату. Да еще точно в назначенное время.

Я облизнула губы:

– Воображаю, как ты удивился.

– Напротив, – покачал головой Рук. – Я чувствую, как начинает наконец закрываться старая рана, как из давних загадок понемногу сплетается что-то цельное.

– Ну, раз оно само собой сплетается, я тебе ни к чему.

Я отступила на шаг, молясь, чтобы он не дал мне уйти.

– Отступаешь? – Рук вскинул бровь. – Не похоже на Пирр, какой я ее помню.

– Просто предоставляю тебе свободу действий.

– Ты мне шесть лет предоставила.

– Так что еще несколько дней не повредит.

– Нет.

– Нет… – как бы пробуя слово на вкус, повторила я. – Само по себе оно немного значит.

– Оно значит, что, пока все не кончится, тебе второй раз не скрыться.

Я старалась изобразить хладнокровие, вопреки выступившим на лице бусинам пота. Все шло, как я рассчитывала: Рук узнал, что я в городе, ему любопытно зачем, он намерен держать меня под присмотром. Схватил наживку, осталось только подсечь.

«Почему же тогда, – спрашивала я себя, наблюдая, как он наблюдает за мной, – я чувствую, что попалась на крючок?»

8

– Мне видится одно из двух, – сказал Рук.

Я вышла за ним из отделения с бассейнами в тесноту скамей, ячеек, деревянных сундучков, крючков для одежды и выстроенных в ряд вдоль северной стены узких шкафчиков. Пока мы вытирались, он пристально наблюдал за мной. У меня кожа еще не остыла от горячей воды – и хорошо, хоть и неприятно. Не хотелось бы, чтобы он заметил мои горящие щеки, а уверенности, что они не горят, у меня не было.

Быть голой среди равнодушных к тебе людей на удивление легко: простая откровенная нагота привлекает внимания не больше, чем стены. Но добавьте к ней капельку влечения, и вся ваша уверенность разлетается вдребезги. Глядя, как выгибается Рук с полотенцем в руках, я не знала, куда девать глаза. Отворачиваясь, чувствовала себя монастырской молочницей, а стоило остановить взгляд – на его заднице, на идеальной линии сочленения ягодиц с поясницей, – как чувствовала, что щеки опять горят.

Он, похоже, моей неловкости не разделял. Кожа у него была темнее моей и лучше скрывала румянец, но подозреваю, будь он даже бледней луны, мне бы не удалось вогнать его в краску. Пока мы вытирались и одевались, Рук разглядывал меня с таким откровенным любопытством, что я с облегчением выдохнула, когда он наконец продолжил разговор.

– У вас с Глоткой были какие-то дела, – сказал он и замер, не застегнув до конца штаны, в ожидании ответа. – Ты работала с ним или собиралась. Найденная при нем записка – от тебя. Потому ты сюда и пришла.

– Похоже на правду, – признала я.

– Вопрос в том, чего ты надеялась от него добиться. Вот здесь ответов может быть несколько.

Я невзначай оглянулась через плечо: на дальнем конце лавки устроилась женская компания. Приятельницы, пока одевались, болтали и пересмеивались, не замечая нас, да и сидели в нескольких шагах.

– Либо… – Рук поднял палец, – ты работаешь на Аннур, и тогда мы на одной стороне. Либо ты работаешь на мятежных домбангских жрецов, и тогда у нас уже не все так гладко.

– Я бы подсказала ответ, – протянула я, – да вижу, как тебе хочется самому угадать.

Рук наградил меня улыбкой.

– Давай расскажу тебе сказку, – предложил он. – Жила-была одна женщина, уроженка Домбанга, которой больше всего на свете хотелось избавить свой город от аннурцев…

– Начало никуда не годится.

Он поднял бровь:

– Ты вроде бы предоставила мне самому разбираться?

– Я про сюжет. Не годится в первой же фразе все объяснять. Это рушит интригу.

Он подобрал чехол с ножом, похлопал им по ладони и продел пояс в петлю.

– Я замечал, что интрига не главное, лишь бы в рассказе хватало крови и воплей.

– Согласна, лучший способ сыграть на чувствах толпы.

– Да любострастия побольше, – без улыбки подмигнул он. – Про радости плоти тоже нельзя забывать.

– Никак нельзя! Восполним огрехи повествования кровопролитием и блудодейством.

– Довольно здравый подход, я бы сказал, – сухо заметил Рук.

– Итак… – я наклонилась, чтобы пристегнуть ножи на бедра, – согласно этому кровавому и распутному сюжету…

– …Наша героиня, – подхватил он, – наша дочь Домбанга шесть лет назад села мне на хвост.

– Ради блудодейства или кровопролития? – осведомилась я, распрямившись.

– Первое было средством, второе – целью. Она, пустив в ход все женские уловки, пыталась завербовать меня в ряды повстанцев. А не добившись успеха, скрылась. Теперь же она снова здесь – объявилась чуть ли не в тот же день, как кто-то наляпал по моему городу вымазанных в красной краске ладошек.

Ощутив тяжесть клинков на бедрах, я уже не чувствовала себя такой беззащитной. Беззащитной – нет, но голой – да. Я потянулась за штанами, но передумала. Каждый его жест, и рассказ, и равнодушие, с каким он одевался и похлопывал клинком по ладони, – все это было разминкой, прощупыванием перед схваткой, и, если сейчас показать, что дрогнула, быть мне битой. И я придвинулась к нему, погладила голую грудь ладонью, провела по животу до пояса, а потом запустила палец под ремень. Он был еще теплым после купания. Даже не теплым – горячим.

– Я с нетерпением жду объяснений, зачем этой женщине, одной из главных заговорщиц Домбанга, понадобилось встречаться с аннурским легионером, чей долг – разгромить тщательно подготовленное ею восстание.

Рук глянул на мою кисть и, не пытаясь ее отвести, заглянул мне в глаза:

– Затем же, зачем шесть лет назад она сблизилась со мной: надеялась соблазнить Глотку и втянуть его в свои дела.

– Плохо ты знаешь женскую натуру.

– Да ну?

– Первое: для вождя революции описанная тобой женщина слишком уж полагается на отверстие между ног.

– Мне следовало усложнить характер, – признал Рук. – Она и дерется неплохо.

– Давай-ка я расскажу сказку, – улыбнулась я. – Называется она «Измена родного сына».

– Легкомысленное название.

– Ты умрешь от смеха.

– Похоже, интрига раскрыта уже в заглавии.

– Нет, в нем ведь не говорится, кому он изменил. – Я провела пальцами по его животу вверх, к груди, по шее, приподняла ему подбородок. – Главное удовольствие – проследить, как разворачиваются события.

– Ты уверена, что «удовольствие» – подходящее слово?

– О, больше всего нам по душе самые жестокие истории – лишь бы мы на деле в них не участвовали. Ты будешь слушать или перебивать?

Рук опустил ладонь на мое голое бедро.

– Слушаю.

Рядом с ним трудно было сосредоточиться. Поединок продолжался, каждый старался выбить другого из равновесия, но все равно я чувствовала жар его кожи, его дыхание путалось в моих волосах, его голая грудь мимолетно коснулась моей… Меня унесло в сладостные воспоминания: теплые си-итские ночи, ветерок из открытого окна перебирает мне волосы; его руки у меня на спине, на ягодицах, соскальзывают, забираясь между бедер; глаза темные, как чаща джунглей, и потеряться в них так же просто. Сердце билось, как конь в деннике, – рвалось на волю. Я с трудом отогнала память страсти и заставила себя сосредоточиться на рассказе.

– Жил-был юноша, – заговорила я. – Уроженец этого города, потомок гордого, но захудалого рода. Многие ожидали, что он станет вождем своего народа, выведет его из векового рабства.

– Кто ожидал? – хмыкнул Рук.

– Те, кто знал, что он – потомок Гока Ми, величайшего из зеленых рубашек…

– Тех самых зеленых рубашек, – вскинул он бровь, – которые за два столетия после завоевания города Аннуром впали в ничтожество?

– Прошлое не может впасть в ничтожество, – покачала головой я. – Жрецы Домбанга молчали, но ждали – ждали подходящего времени и подходящего человека…

– Легионера? – удивился Рук. – Того, кто восемь лет служил империи, гоняя дикарей Поясницы? Похоже, ты запуталась в мотивации героев, не продумала характеров.

– Почему же не продумала? Кто лучше того легионера, заслужившего доверие разложившейся империи и поднаторевшего в ее обычаях и коварстве, мог бы повергнуть Аннур на колени? Кто, как не сын Гока Ми?..

– Сыновей Гока Ми сотни лет нет в живых.

– Скажем, духовный сын Гока Ми. Кто, говорю я, как не этот принц Домбанга, вернул бы зеленым рубашкам и жрецам былую славу?

– Жаль, никто не сказал парню, что он принц. Бросил бы кулачные бои. Ребра целее бы были.

Я встретила его взгляд, провела пальцем по шраму на подбородке.

– Он бы все равно не бросил.

– Не каждый живет битвой.

– А этот живет, – пробормотала я.

– Ну-ка, дай угадаю, чем кончилось. Спустя много лет принц наконец услышал голос своего угнетенного народа. Он взялся убивать тех самых аннурцев, что помогали ему поддерживать порядок в городе, причем начал с легата, прозванного Глоткой, – довольно удачно, надо сказать.

– Мы знали о готовящейся измене…

– А потом он отправился в бани, чтобы разыскать и убить тайную союзницу того легата.

– Слушатели любят измены, – все еще глядя ему в глаза, кивнула я. – И любят, чтобы история заканчивалась морем крови.

Рук повел ладонь вверх от моего бедра, огладил грудь и мягко остановил руку на горле.

– Увлекательная история, – сказал он. – Захватывающая. Но вот беда, ты не могла не заметить, что еще жива.

– Как и ты.

– Что означает одно из двух: либо мы с тобой тянем время, либо все-таки на одной стороне.

– Что, учитывая назревающий мятеж, было бы обоим на руку, – кивнула я.

– Что тебе об этом известно? – спросил он, прищурившись.

– То же, что и всем. Краска на статуях и опорах мостов. Такие художества частенько ведут к бойне и разным возгораниям, – пожала я плечами и улыбнулась. – Я здесь, чтобы их предотвратить.

– Я считал, это моя обязанность.

– И я так думала. Однако кое-кто держится мнения, что ты ею пренебрегаешь.

– Кухонные сплетники, – фыркнул Рук. – Шайка чинуш-белоручек, в жизни не выезжавших за пределы Аннура.

– Насчет белизны их рук не поручусь, но это мнение разделяют не одни чинуши. Кеттрал не подчиняются гражданским чиновникам.

Подмигнув ему, я сделал шаг назад, подобрала с лавки штаны, влезла в них и стала терпеливо ждать реакции на эту ложь.

Всю долгую дорогу до Домбанга я усердно размышляла, какую выбрать себе легенду. Что ни говори, найти Рука – лишь первый шаг. Дальше он станет задавать вопросы, и если шесть лет назад от большей их части удавалось уклониться, то теперь меня глодало предчувствие, что по второму разу он будет не так доверчив. Мне требовалась новая маска – такая, которую даже умный и осмотрительный Рук не сумеет прощупать и сорвать. И при этом я должна была иметь для него значение. Чтобы влюбиться в Рука, мне нужно было дать ему основание со мной разговаривать, сотрудничать, держать меня при себе.

До маски кеттрал я додумалась под самый конец пути – что удивительно, поскольку такая легенда была не только подходящей, но и единственной, отвечающей моим целям. Прежде всего, Рук никак не сумел бы ее проверить. Всем известно, какая секретность окружает кеттрал – отборных воинов-убийц Аннурской империи. Местоположение их тайных островов, Киринов, известно им самим, нескольким проверенным капитанам торговых судов да еще, возможно, самым дерзким и отчаянным из пиратов. Рук никак не сумел бы добраться до кеттрал, чтобы поинтересоваться у них молодой женщиной такого-то роста, такого-то возраста…

Еще лучше, что под видом кеттрал я имела бы основания сотрудничать с зелеными рубашками. Руку, несомненно, было поручено давить в Домбанге любые ростки мятежа. Давить силами преданных ему легионов. Однако вполне естественно, Аннур должен был подготовить и запасной план, приставить вооруженного соглядатая, чтобы сторожил и город, и его сторожей. Насколько я могла судить, так оно и было. Вполне возможно, где-то в Домбанге скрывались под видом рыбаков или трактирщиков одно-два крыла кеттрал – лучших солдат империи. Вполне правдоподобное допущение, а главное, оно объясняет мои редкостные способности. Служителей Ананшаэля приучают к скромности, так что я, конечно, в прошлый раз постаралась скрыть большую часть своих умений. Но Руку хватило и того немногого, что он увидел, – мало кому из мирных жителей требуется такой уровень воинского мастерства.

Маска кеттрал – идеальна. Этой лжи он просто не мог не поверить…

– Не верю, – холодно сказал он.

Я вздернула брови и медленно втянула воздух, обдумывая, как отразить удар.

– Много ли ты знаешь людей, готовых встать против тебя в рукопашной?

Он рассеянно поводил пальцем по ребрам в том месте, куда я обычно попадала на ринге.

– И сколько из них, – наседала я, не дав ему ответить, – на добрую четверть уступают тебе в весе? Сколько среди них девятнадцатилетних девиц?

– Допустим, ты кеттрал, – медленно отозвался он. – Тогда что ты, во имя Шаэля, делала в Сиа?

– Работала, – пожала я плечами.

– А где было твое крыло?

– Мы не всегда работаем целым крылом.

Я понятия не имела, так ли это, зато готова была поручиться, что и Рук не знает.

– Какое у тебя было задание?

– Кто, кроме людей на Киринах, знал ответ на этот вопрос, – уже покойники. Не советую попадать в их число.

– А какое задание здесь, в Домбанге?

– Для начала встретиться с Глоткой.

– Начало не из удачных.

– Значит, придется нам действовать жестко.

Он послал мне долгий изучающий взгляд.

– Нам?

– Мне с моим крылом, – кивнула я.

– Ты только сказала, что работаешь без крыла.

– Работала в прошлый раз. Другое задание, другие условия.

– А кроме как поболтать с покойником, что тебе поручено?

– При обычных обстоятельствах, – медленно проговорила я, – я бы тебе не ответила.

– Где ты видела обычные обстоятельства?

– И то верно.

– Попробую остальное угадать, – сказал он, меряя меня взглядом своих бессовестно зеленых глаз.

– Ты меня сильно разочаруешь, если не угадаешь.

– Если тебе верить, ты кеттрал. Здесь, в Домбанге, находишься потому, что город в очередной раз готов вскипеть. Аннур дал мне в подчинение зеленых рубашек, одолжил для поддержания порядка несколько легионов, но в столице что-то произошло, и я лишился прежнего доверия. И тебя послали надзирать за мной. – Он поднял бровь. – Как я угадываю сюжет?

– Уже лучше. – Я потрепала его по щеке. – Мы здесь, чтобы за тобой присмотреть. Если ты по-прежнему верен, будем держаться в тени, не мешая делать свое дело, а потом подчистим за тобой.

– То есть меня считают либо предателем, либо болваном.

– Я их заверяла, что ты не то и не другое.

Он в упор взглянул мне в глаза:

– Однако ты здесь.

– По приказу, – пожала я плечами.

– Почему послали именно тебя?

Я оттопырила губы:

– Может, ты все-таки болван?

– Ясно! – фыркнул он. – Ты родом из Домбанга, знаешь город…

– …И тебя знаю.

– Вот оно как? – Он задумчиво постукивал пальцем по рукояти ножа. – Тебе поручено затащить меня в постель, затрахать до потери бдительности и выведать все секреты?

Я насупилась и подбоченилась:

– Кажется, только что мы обсуждали некоторые области, в которых мои способности несколько шире расстояния между ляжками?

Рук с головы до ног смерил меня взглядом, но вот понять его я не сумела. Мелькнула в нем капелька страсти? Или только стальной блеск, как у оценивающего противника бойца?

Я попробовала вообразить себя Элой – женщиной, давно познавшей свет и меняющей мужчин, как наряды. Я вызвала в памяти ее карие глаза за краем поднятого бокала: как они лучатся отсветами лампы и будто смеются, даже когда ее лицо неподвижно. Я откинулась спиной на дощатую стенку, повторяя ее вольную позу, сочетающую в себе готовность к бою с праздной истомой.

Возможно, попытка удалась. По лицу Рука я не могла о том судить. А у меня, если честно, вспотели ладони и пересохло во рту.

– Конечно, – я говорила, подражая спокойному гортанному голосу Элы, – кеттрал должны быть всегда готовы к непредвиденным обстоятельствам. Разумеется, во благо великой империи я соглашусь залезть к тебе в постель.

Реплика была задумана как соблазнительная. Рук не соблазнился. По правде сказать, он меня будто вовсе не услышал. Он смотрел через мое плечо в глубину длинной комнаты. И почти не шевельнулся, разве что чуть сместил центр тяжести, чуть опустил плечи, но я эту позу узнала с первого взгляда. Сколько раз видела ее в Сиа, и всегда она означала одно: кому-то придется плохо, и может быть, очень плохо.

– Женщина в сером – Аспид, – тихо бросил он, выходя со мной в жаркую домбангскую ночь за стенами бань.

Я быстро нашла ее взглядом: маленькую немолодую женщину с рябым лицом, слегка прихрамывающую. Я бы на такую не оглянулась. Она медленно пробиралась между заполнившими широкое крыльцо людьми, обходила кучки гуляк, не поднимая глаз, уклонялась от толчков.

– Не очень-то она похожа на ядовитую гадину, – заметила я.

– Не похожа. Просто мы дали ей эту кличку.

– Настоящее имя недостаточно звучное?

– Настоящего я не знаю, – мрачно покачал головой Рук.

Спускаясь по ступеням, он словно просачивался сквозь толпу, а я держалась на полшага за ним.

– Почему она нас так занимает?

– Не она сама, – ответил Рук, – а человек с ней.

Я присмотрелась. По сторонам крыльца горели десятки красных фонариков, но ночной ветерок, раскачивая их, разбрасывал бегучие зыбкие тени.

– Никого не вижу.

– Не туда смотришь, – отозвался, ускоряя шаг, Рук. – Ниже, у канала. У третьей от нас лодки, той, что под черным навесом. Он как раз к ней подходит.

Я не сразу высмотрела высокую стройную фигуру в черном жилете и ноке до середины икры. Прежде чем ступить на борт лодки, мужчина оглянулся, на миг показав мне длинное лицо с высоким лбом и острым носом-топориком.

– Незаметно, что они вместе, – вставила я.

– В том-то и дело, – кивнул Рук. – Поэтому я и за пять лет не сумел докопаться до корней их жреческого сообщества.

– Так они жрецы?

– Тот, что в черном, – да. Аспид, как мы выяснили меньше года назад, служит госпоже Квен.

– Имя госпожи Квен должно быть мне знакомо?

– Смотря насколько глубоко тебя ввели в курс здешних дел. Она из местных богачей, открыто критикует политику Аннура, но я до сих пор не нашел, что предъявить ей на суде.

Я вздернула брови:

– У тебя в подчинении зеленые рубашки и толпы легионеров. Зачем тебе суд?

– Ты плохо знаешь Домбанг, – возразил Рук. – Город балансирует на лезвии меча. Большая часть горожан одобряет Аннур – законы империи, ее торговлю и ее благосостояние, – но четверть населения способны за полдня перевернуть все вверх дном. Чтобы привлечь кого-то к суду, мне нужны доказательства: трупы, груды награбленного или наворованного, да и тогда есть основания опасаться бунта.

– Может, зря ты бросил кулачные бои?

– Ты не представляешь, как часто я об этом думаю.

Мужчина в черном – жрец – скрылся под лодочным навесом. Аспид задержалась у одного из прилавков за крыльцом, обменяла несколько медных светильников[1] на завернутый в большой лист медовый лед и неспешно отошла к берегу, где, черпая лакомство бамбуковой ложечкой, принялась любоваться каналом.

– Если они таятся, – заговорила я, – какой смысл назначать встречу здесь, в самых больших домбангских банях?

– Здесь их труднее выследить. За домом госпожи Квен мы наблюдаем круглосуточно, но она об этом знает. Она на сто шагов не подпустит жрецов к своему порогу и причалам. Они находят другие способы: тайные знаки, встречи в людных местах. Здесь или на каком-нибудь рынке, в гавани, в таверне. У каждого жреца свои места, к тому же постоянно меняющиеся.

– Места для чего? – спросила я, чувствуя, как в животе ворочается ужас, потому что уже знала ответ.

– Для жертвоприношений, – тихо, глядя мне в глаза, ответил Рук и кивнул на Аспид. – Идем.

Доев медовый лед, женщина выбросила лист в канал, проводила взглядом уплывающий по течению зеленый кораблик и гуляючи двинулась к той же лодке, на которую недавно взошел жрец. Причалы у бань были сплошь заставлены судами: узкими «ласточкиными хвостами», яркими прогулочными баржами, курносыми паромами, расталкивающими борта других лодок, чтобы принять или высадить пассажиров. Лодка под черным навесом ничем не выделялась среди других. Я бы ее и не заметила, если бы Рук не показал. Аспид легко шагнула с причала на качнувшуюся палубу. Она не озиралась, держалась как тысячи других, проходивших за день по этому причалу. Негромко сказав что-то лодочнику, она скрылась под навесом.

– Убьем их? – спросила я, покосившись на Рука.

– Жреца я мог бы убрать давным-давно, – покачал он головой. – Мне нужна госпожа Квен.

– Полагаю, не стоит надеяться, что она скрывается в той лодочке.

– Эта добрая женщина очень и очень непроста. Договариваться она поручает Аспид, которая, убедившись, что за ней нет слежки, приводит жреца к своей госпоже.

– Значит, надо нам исхитриться.

– Надеюсь, ты за эти годы не размякла. – Рук снова смерил меня взглядом.

– Залечь на дне лодки сумеет и толстуха.

– В лодке нам делать нечего, заметят.

– Только не говори, что предстоит добираться вплавь.

– Именно так.

Я присмотрелась к нему:

– Плывем?

– Конечно плывем, – кивнул он.

– Свет доброй Интарры!

– Я слышал, кеттрал – хорошие пловцы.

– Так и есть, – признала я, – но плавать предпочла бы не в сточной канаве.

– Тебе повезло, мы в чистом конце города.

– Какая удача!

Лодочник отвел суденышко Аспид от причала и, налегая на шест и переругиваясь с соседями, проталкивался на чистую воду.

– Ну, пошли пачкаться, – бросил Рук, шагнув в толпу.

Я набрала в грудь воздуха, тронула ладонью ножи и последовала за ним.

Домбанг не похож на другие города. Вместо улиц у него большей частью каналы, но эти обвивающие кварталы протоки заливает густая черная, как смоль, муть. Кое-где по берегам медлительных потоков выстроены мостки, а то и широкие, протянувшиеся на несколько миль набережные. По такой набережной мы и двинулись, держась в гуще толпы и с безопасного расстояния наблюдая за черной лодкой. Хорошо бы продержаться так всю ночь. Но нет, Аспид была слишком умна, чтобы облегчать нам слежку.

Через четверть мили ее лодка свернула по узкой протоке на север, оставив нас на дальнем берегу. Потеряв ее из виду, я оглянулась на Рука – тот уже сбросил жилет, следом стянул сапоги и штаны. Прохожие откровенно веселились, разглядывая его голое тело. Кое-кто, заметив, что я смотрю на него, подкидывал сомнительные советы, которые Рук пропускал мимо ушей.

– Можешь плыть и в рубашке, – сказал он мне, – но если отстанешь, ждать не буду.

И он опрокинулся через перила. Всплеск расцвел светлым цветком на черной воде. Я, приглушенно ругнувшись, стянула через голову рубаху, тоже сбросила штаны и сандалии и поспешила вдогонку. Поднятые лодкой волны уже гасли у берегов.

– Дальний, – сказал Рук, махнув на частный причал у другого берега, и поплыл к нему сильными ровными гребками.

Хорошо было сменить вранье и словесный поединок в бане на честную, без тонкостей и задних мыслей, работу для рук и ног. Мне давно не случалось проплывать больше сотни шагов – в Анказских горах самые крупные озера немногим больше ванны, – но память детства вернулась сразу и вела меня вперед, хотя руки и плечи быстро загорелись от усталости.

На причал я подтянулась почти вровень с Руком. Наклонившись, он помог мне встать на ноги, и наши голые тела вскользь соприкоснулись. Я подняла взгляд – его лицо было совсем близко. Он не сразу выпустил мои руки.

– Мы, помнится, гнались за злодеями? – поджав губы, заметила я и почувствовала, как вздрогнула от сдержанного смешка его грудь.

– Просто дал тебе передохнуть.

– О, я еще толком и не разогрелась.

Боковой канал, в котором скрылась лодка, уходил в темноту. Я понимала, зачем мы выбрались из воды: двое плещущихся пловцов в узкой протоке заметнее лодки. К сожалению, другого пути за ними не было. Канал был деловым – ни мостков, ни прогулочной набережной, а только выдававшиеся на равном расстоянии причалы под фонарями.

– Ты долго собираешься ждать? – спросила я.

– Вовсе не собираюсь, – покачал головой Рук.

Не дав мне ответить, он прошел по мосткам к двери, убедился, что заперта, и пнул ее босой ногой.

Я подняла брови.

– Они огибают квартал, – пояснил он. – А мы пройдем насквозь.

– А если хозяева станут возражать?

– Их тоже пройдем насквозь.

Тот первый квартал от края до края протянулся самое большее на двести шагов. По пути мы взломали четырнадцать дверей и два окна, перелезли две кирпичные стенки, одну в пышный цветущий садик, другую – спасаясь от сердитого домовладельца с ножом; кого-то вырубили отнятой у него же бутылкой, продрались через спальню в белых занавесочках (на кованом чугунном ложе я насчитала не меньше четырех голых тел); подсвечником сбили какого-то горлопана, другому посоветовали заткнуться, протаранили деревянные ворота и попали еще в один садик, из которого за низкой стеной увидели освещенную луной воду – канал там разливался небольшой заводью. Лодка Аспид уже вышла на середину и сворачивала к выходу под хрупким низким мостиком.

Я оглянулась на Рука. Он взмок, грудь тяжело вздымалась, но глаза, ответившие на мой взгляд, ярко блестели.

– Думал, хуже придется, – сказал он.

Я тяжело дышала, упершись руками в колени.

– Мне казалось, твое дело – охранять покой горожан.

– А еще защищать невинных. Одно с другим не всегда сочетается.

Пока я загоняла в легкие достаточно воздуха, чтобы распрямиться, нос лодки скользнул под мост.

– Знаешь, – выговорила я, – обычно кеттрал уделяют планированию больше времени.

– План у меня есть.

– Поделишься?

– Пошли.

Он вскочил на низкую оградку и нырнул в воду.

Так мы преодолели, должно быть, несколько миль: взламывали двери, переплывали каналы, перебегали по узким переулкам. Раза четыре или пять я думала, что мы потеряли лодку, но Рук снова и снова находил где срезать, угадывал, рассчитывал и опять выводил нас на добычу, иногда даже опережал ее, высматривая преследуемых из окна или с балкона, а если отставал, то всего на несколько шагов. Аспид проявила невиданную осмотрительность и болезненную подозрительность: она закладывала большие круги по воде, трижды возвращалась по собственному следу, затаивалась в темных нишах, проверяя, нет ли слежки. Однако Рук верно предсказал, что она будет наблюдать за водой, а не за домами. И не за крышами, прах их побери.

В конце концов она, как видно, успокоилась и двинулась к юго-востоку почти прямой дорогой, которая вывела ее в Старую гавань. С тех пор как та гавань была сердцем города, прошли века. Ее глубокая бухта когда-то вмещала большие океанские суда, доставлявшие товар от самого Изгиба и из Антеры. Но Домбанг, разрастаясь, принимал все больше судов, бухта стала для них тесна. После того как Анхо Плешивый гигантскими усилиями выкопал и расчистил Новую гавань, Старая осталась без применения. Склады сначала прогнили, а там и обрушились. Поврежденные бурями корабли, брошенные нерадивыми владельцами у причалов, осели со временем в накопившийся ил. Зрелище вышло невиданное. Огромная круглая илистая отмель, рассеченная узкими протоками и размеченная корпусами осевших судов.

Лодка, за которой мы следили, и еще одна, похожая видом и цветом, были причалены к корпусу огромной шхуны. Три из четырех ее мачт обломились или были срублены. Оставшаяся колола брюхо ночного неба, и обрывки сгнившего такелажа лениво покачивались на ветру. Я различила поблекшую позолоту надписи на борту: «Рев Хекета». С фальшборта дряхлого судна свисала новенькая лестница, и над ней стояли двое вахтенных. В лунном свете я различила очертания арбалетов, выпуклости доспехов и мечи в ножнах, а лиц видно не было.

– Люди Квен, – тихо обронил Рук и, повернув меня за плечо, указал, куда смотреть.

Мы с ним стояли в полусотне шагов, за грудой пропитавшихся водой корней и сучьев, принесенных Ширваном с севера: чистильщики каналов сваливали их на отмели, чтобы потом сжечь. У меня после погони ныли бедра и криком кричали отвыкшие от плавания плечи. В то же время я вся горела в темноте – гонка меня согрела и взбодрила. Не знаю уж, от чего колотилось сердце – от усталости или от мимолетного прикосновения Рука. Возможно, от всего разом. Так или иначе, мне было приятно стоять с ним рядом, охотиться вместе. Удивительно, как быстро вернулась прежняя близость. Выходя из Рашшамбара, я на такое не смела и надеяться.

«Только любовь ли это?» – задумалась я, скользнув взглядом по его лучащейся лунными отблесками коже.

– Ты куда смотришь? – сощурился он.

Чтобы вернуть мысли к делу, я стерла с его плеча расплывшуюся кляксу крови – мы оба были все в мелких ссадинах и порезах.

– Просто проверяю, не рухнешь ли ты мне на руки. Уж очень крепко ты бился о двери.

– У дверей арбалетов не было. – Он снова указал мне на корабль. – А у этих есть.

– Где же госпожа Квен?

– Полагаю, внизу. В трюме. – Он покачал головой. – Сучья работенка ее выслеживать.

Я задумчиво кивнула, изучая место действия. Подойти к судну можно было либо по илистой отмели, либо по каналу. Полная луна заливала плоскую равнину серебром. Если подбираться по ней, можно уж заодно зажечь фонарь и забить в барабан. Незаметно не подкрадешься.

– А с той стороны? – спросила я.

– Она не дура. Там тоже кого-нибудь поставила.

– Придется вплавь. – Я кивнула на завал бревен. – За последним поворотом должно быть не меньше. Стянем в воду несколько веток, и можно будет за ними укрыться.

– Слишком опасно, – отозвался Рук, – но, если мы подберемся с этой стороны, можно будет перерезать швартовы лодок, устроить переполох. Попробуем сманить их вниз, пусть спустятся по трапу. Нас укроет тень, а у тех ублюдков не лучшая позиция.

Надо сказать, «те ублюдки» за все это время ни разу не шевельнулись. Не перекинулись словом, не прошлись по палубе, не присели.

– Досадная бдительность, – заметила я. – Отвлечь их будет непросто.

– Если видишь другой способ пробраться в трюм, я тебя слушаю.

Я в задумчивости побарабанила пальцами по рукоятям ножей на бедрах. И улыбнулась:

– Полезай-ка в воду.

Все сводилось к углу наклона и крепости досок.

Окажись борт слишком отвесным или слишком прочным, я бы не сумела вогнать ножи достаточно глубоко. А прогнившие доски не удержали бы моего веса, а уж тем более Рука. Изгиб борта скрывал нас от часовых наверху, но я все равно не спешила: попробовала несколько точек, прежде чем выбрать щель рассевшейся обшивки. Под моим весом доски прогнулись, но выдержали. Осторожно достав следующий нож, я оперлась на вбитый первым и, до пояса подтянувшись из воды, загнала клинок так высоко, как только могла дотянуться. Дальше пошло легче: поставить ногу на первый нож, выпрямиться, вытянуть третий из чехла на поясе и забить его еще на половину моего роста выше.

Братья и сестры в Рашшамбаре, бывало, поддразнивали меня за то, что таскаю с собой столько оружия: «Добро отдавать людей богу, Пирр, но не всех же сразу!» А я считала, что четыре ножа – в самый раз: один на виду, на поясе, два на бедрах и один в рукаве, пристегнут к предплечью.

После той ночи, когда мы с Руком ползли по корабельному корпусу, я поклялась заказать себе еще, и побольше, дайте только вернуться в Рашшамбар.

Мы карабкались по борту в носовой части, переставляя ступени-ножи. Рук, поднявшись на шаг, тянулся вниз и выдергивал освободившийся клинок, чтобы выпрямиться в полный рост и передать его мне. Дело шло медленно еще и оттого, что мы очень старались не шуметь. В одном отношении бдительность часовых играла нам на руку: они ожидали атаки со стороны трапа и потому ни на шаг от него не отходили. Никак не предвидели, что мы проползем по блестящему от влаги днищу.

Так-то так, но это не слишком облегчало нам работу. Если я забивала нож чересчур глубоко, по рукоять, Рук долго не мог его вытащить. С другой стороны, он был тяжелей меня, и, когда повисал на черенке, на котором стояла моя босая нога, я каждый раз чувствовала, как прогибается клинок, угрожая вылететь из размокшей древесины. Разумеется, мы бы не расшиблись, но часовые Квен наверняка бы услышали, как плюхаются в ил голые тела, и расстреляли нас, увязших в этом иле, из арбалетов. Я не прочь была умереть в объятиях Рука, но предпочла бы выжить, успеть в него влюбиться и пройти Испытание.

Забросив наконец руку на перила фальшборта, я тихо, протяжно выдохнула и медленно подтянулась. Палубу загромождали разбитые ящики, обвалившиеся реи, остатки прогнивших и изорванных ветром навесов. Груда хлама скрывала от нас часовых. Осторожно подтянувшись через перила, я перегнулась вниз, к Руку.

Тот, извернувшись, тянул из обшивки нижний нож. Вытащив его и передав мне, он переступил на следующий, ухватился за мою руку и попытался стянуть меня за перила в грязь под бортом.

По крайней мере, мне так показалось.

Мне понадобилась доля мгновения, чтобы понять: нож вывернулся у него из-под ноги и Рук теперь висит в темноте, цепляясь одной рукой за черенок последнего, а другой – за меня. Выпавший нож вошел в ил с глухим стуком. Я замерла, перевесившись через перила. Перекладина врезалась в ребра, дыхание обжигало легкие, пот стекал по руке от подмышки, ослабляя хватку скользкой ладони. Я поймала его запястье другой рукой и потянула вверх.

Он, поморщившись, чуть заметно мотнул головой.

Справа от меня послышались голоса – ворчание заскучавших на посту часовых. Я едва дышала.

– Просто держи, – одними губами выговорил Рук.

Я кивнула и усилила хватку.

Он, не спуская с меня глаз, выпустил нож, перехватился за мое запястье и на миг перенес на меня всю тяжесть тела. Я удивилась, увидев его улыбку. Потом он забросил ногу на рукоять последнего ножа, оттолкнулся от нее и вспрыгнул наверх. Я не отпускала рук, пока он не перемахнул через перила.

– Хорошо, что прихватила на это задание побольше ножей, – прошептала я.

– И как тебе оно, если сравнивать с другими? – спросил Рук, почти коснувшись губами моего уха.

Я, проглотив дурацкий смешок, повернулась к нему, скользнула губами по заросшей щеке под ухом.

– Вообще-то, скучновато.

Он откинулся назад, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Придется найти для тебя другое развлечение.

Внутри разлилась блаженная боль.

«Да, – думала я, вглядываясь в темноту его глаз, – уж ты найдешь!»

Если на палубе меня накрыл восторг, то в трюме он живо испарился.

На нижнюю палубу мы пробрались через развалившийся люк в носовой части. Я ждала, что там будет темно, но сквозь трещины в настиле под нашими ногами просачивался кровавый свет. Мы держали курс на него, преодолевая половину длины трюма – медленно, чтобы не натыкаться на доски разбитых бочек, пыльные остатки чьих-то лёжек и прочий мусор – до другого люка, от которого вниз уходил трап.

Я заглянула в проем.

Помещение внизу освещали свечи – десятки свечей. Их было куда больше необходимого для тесной каморки: одни стояли на полу, другие на полках вдоль ребер шпангоутов. Проморгавшись, я начала разбирать, что вижу.

На дощатом полу лежали шестеро, связанные по рукам и ногам. Их лица скрывались под черными капюшонами, но, судя по росту, там было двое детей лет восьми-десяти, а остальные взрослые. Те и другие одеты в лохмотья – тряпье намотано на пояс и на плечи, обрывки парусины вместо штанов и жилетов. Обут был только один из шестерых, да и тот в ветхие опорки.

Рук у меня над ухом издал тихий звук, похожий на рычание.

На дальнем от нас конце под низким потолком стояли Аспид, два ее охранника, жрец, которого мы выследили у бань, и некое изящное создание – конечно, госпожа Квен. Она, как и ее люди, постаралась выглядеть неприметно. Но ей, в отличие от слуг, это не удалось. Правда, серый шелковый плащ ночью неплохо сливался с тенями, но при свечах делалось ясно, что такую ткань могут позволить себе только самые богатые горожане, да и покрой одежды скорее привлекал, чем отводил взгляд. Осанка у нее была гордая, царственная. Она держалась, как держится женщина, принимая ухаживания недостойных ее женихов; темные глаза смотрели остро, по-ястребиному, черные, пронизанные сединой волосы были от висков зачесаны назад и стянуты серебряным зажимом, а губы неодобрительно сомкнуты.

– Госпожа, – низко склонившись, говорил жрец, – ты приносишь великую жертву.

– Я намеревалась принести ее гораздо раньше, – резко ответила она. – Когда мы закончим, солнце будет стоять высоко в небе.

– Простите, госпожа, – почтительно потупив взгляд, пробормотала Аспид. – У аннурцев глаза повсюду. Я хотела убедиться, что за нами не следят.

– Настанет день, – прошипела Квен сквозь оскал, – когда они не дерзнут на такое.

– Верно, госпожа, – закивал жрец. – Это верно. Но чтобы приблизить этот день, нужны наши усилия и наши жертвы.

– Я всю жизнь приближаю этот день. И много ли толку?

– Нужно верить! – ответил жрец, его глаза горели отраженным светом. – Красные длани снесут этот город. Пророчество уже сбывается.

Один из лежащих, ребенок, дернулся и забился.

– Почему их не усыпили? – обрушилась Квен на охранников, покачав головой.

Мужчина склонился перед ней до земли.

– Простите, госпожа. Умоляю простить. Девочка мала, и я опасался, что она умрет до срока.

Меня хлестнуло воспоминание: врезавшаяся в руки веревка, жесткий борт лодки под щекой, грязь, кровь, ужас. Глаза с кошачьими щелками зрачков, но не кошачьи. Глаза женщины неженской силы.

– Твой человек прав, госпожа Квен, – тихо проговорил жрец, подходя к девочке. – Мертвой она не нужна нашим богам.

Он медленно, едва ли не любовно стянул капюшон, явив чумазое, в грязи и слезах личико, круглые от ужаса глаза. Девочка открыла рот, чтобы закричать, но жрец, выдернув из своего нока тряпицу, заткнул ей рот и с благосклонной улыбкой повернулся к госпоже Квен.

– Сильное дитя. Трое будут довольны.

– И я буду довольна, – ответила Квен, – если не умру от старости до окончания обряда.

– Конечно…

Жрец выпрямился, не обращая больше внимания на бьющегося ребенка. Он взял с полки лежавший рядом со свечой нож: широкий, короткий, обоюдоострый клинок из темной бронзы с пожелтевшей костяной рукоятью. Перешагнув лежащих, он подошел к госпоже Квен и протянул ей оружие.

Брезгливость в ее глазах наконец растаяла. Досада сменилась благоговением: она сжала пальцы на рукояти, полюбовалась клинком, подставив его свету. А когда вновь обратилась к жрецу, я услышала в ее голосе пыл, которого раньше не было.

– Скоро они восстанут, – пробормотала она. – Должны восстать!

Жрец согласно кивнул:

– Это мы отвергли Троих, они же ожидали времени возвращения – ожидали, когда мы покажем себя достойными их. Твоя жертва, – он кивнул на пленников, – докажет богам, что они не забыты, что мы верим и повинуемся, что готовы отдать им свои величайшие драгоценности.

Оборванцы на полу никак не походили на драгоценности. Если Домбанг за время моего отсутствия не слишком переменился, госпожа Квен приказала своим прислужникам наловить пьяниц и маленьких сирот, у которых не хватило ума и силы сбежать. Легенды гласили, что во времена основания Домбанга лишь величайшие воины уходили в дельту на встречу со своими богами, предлагая в жертву собственные тела. Далеко мы ушли от тех времен.

– Моя госпожа, – зашептала Аспид. – Время, как ты сама сказала, позднее…

Сперва мне показалась, что Квен ее не слышит. Она, глухая к плачу проснувшейся девочки, завороженно уставилась на нож в своих пальцах. Затем, словно грубая рука выдернула ее из прекрасного сновидения в отвратительный мир, она шагнула к ближайшему пленнику – мужчине, судя по росту и фигуре, – оттянула ворот его грязной рубахи и провела по груди кончиком лезвия, пустив кровь, но не причинив серьезных ран. Все это было представлением. Людей увезет в дельту и оставит на смерть жрец. Но чтобы заслужить благоволение богов, пролить первую кровь должна была госпожа Квен.

Опоенный зельем мужчина тихо застонал, перевернулся на бок и затих.

Рук легонько тронул меня за плечо и шепнул на ухо:

– Она их порежет и уйдет. Вытаскивать тела оставит других. Берем сразу над трапом. Охрана твоя.

Я, конечно, понимала, к чему все идет. Мы не для того выслеживали Аспид со жрецом по всему городу, чтобы распить с ними бутылочку квея. Беда в том, что порядок Испытания запрещал мне их убить. Вот если бы кто из них завел песню, другое дело, но надежда на это была слабая. И беременных внизу я не заметила. Конечно, можно просто обездвижить человека. Я тихо вложила в ножны один из клинков, другой перехватила по-новому и отодвинулась в тень над самым люком.

Я медлила с ударом, пока по трапу не поднялся второй охранник, а тогда опустила обушок своего тяжелого ножа ему на макушку, с разворота ударила второго кулаком в живот, поймала за горло и пережала артерии, отчего тот выронил меч и мешком осел на палубу.

– Что там у вас? – вопросила снизу услышавшая звон госпожа Квен.

Я не стала отвлекаться на нее, а занялась охраной. Из опасения убить я не могла лупить в полную силу, а значит, должна была обездвижить, пока не очнулись. Грязная работа – резать сухожилия на запястьях и лодыжках. Не думала, что мне, жрице Ананшаэля, доведется заниматься такими вещами, и, закончив дело, я почувствовала, будто испачкалась. В быстрой и чистой смерти есть красота и ужасающее благородство. А то, что проделала сейчас я, слишком напоминало пытку – то, что происходило в душной каморке под нами.

– Наверху еще трое, – бросил Рук и нырнул прямо в люк, не коснувшись ступеней трапа.

Под ногами у меня сдавленно выбранилась госпожа Квен и взвыл жрец, но взглянуть вниз я не успела, потому что из верхнего люка прыгнули часовые. Первый приземлился мне чуть не на голову, но справиться с этими, ослепшими в темноте, было еще проще, чем с двумя первыми. Подрезая им жилы, я напоминала себе, что они тоже участники жертвоприношения. Пленники и на их совести.

Кто-то мог бы удивиться, что почитательница Ананшаэля возражает против таких жертвоприношений. Разве я сама занималась в Домбанге не тем, что передавала мужчин и женщин в ловкие руки моего бога? Люди так страшатся смерти, что одно у них сливается с другим. Страх и смерть представляются им сторонами одной монеты. Мало кто способен вообразить несомое Ананшаэлем небытие без страха.

Между тем страх почти так же ненавистен моему богу, как боль. То и другое противоположно покою, который он дарит людям. Дороже всего ему та жертва, что умерла, не почувствовав клинка в теле. Домбангские же жертвоприношения совсем другого сорта. В Домбанге считается необходимым ужас жертвы. Жертва должна бороться, отбиваться, погружаться в пучину страха – по возможности, не один день – и только потом умереть. При других обстоятельствах я рада была бы положить конец всем страданиям, но, связанная правилами Испытания, могла только разменять мучения жертв на мучения охранников.

Сейчас эти пятеро бились на палубе и ревели, как бешеные быки, не в силах встать на ноги. Один дотянулся до моей лодыжки, но я им и руки покалечила, так что его пальцы только бессильно скользнули по коже. Он ошалело уставился на свою ладонь, и с его губ сорвался рваный стон. Я отвернулась от тошнотворного зрелища и прыгнула в люк, к Руку.

Он уже разделался с Аспид – одним коротким ударом перебил шею, а жреца с госпожой Квен загнал в дальний угол.

Квен устремила на него полный презрения взгляд.

– А, – проговорила она, – изменник снова явился предать свой народ.

Рук указал на лежащих:

– Не спросить ли этих, кто предал их?

– Болотный сор, – фыркнула Квен. – Трое спились бы до смерти до конца года, а остальные и так умирали с голоду.

– И верно, – заметил Рук. – Великая жертва вашим мифическим богам.

Жрец вытянулся в полный рост:

– Трое – не миф, и они поглотят тебя! Мы скормим тебя змее и буре. Отдадим реке твою кровь.

– На самом деле, – перебил его Рук, – мы поступим иначе. Благопристойно отдадим вас под суд. У нас хватит свидетелей, которые охотно дадут показания публично.

Он кивнул на связанных пленников.

– Потом, выжав из вас секреты и имена участников вашего маленького заговора… – Рук пожал плечами. – Не поручусь, что Интарра – не миф, но уверен, что огонь вполне реален.

– Богохульник! – прискуливая, зашипел жрец. – Богиня поглотит тебя. Она восстанет. Она восстанет, и ее палачи с ней рядом.

– Эту песню… – возразил Рук, – я слышал и в прошлый раз, когда ваши приспешники марали стены краской. Может, вспомнишь, что из этого вышло?

– Все так, как было в начале времен, – оскалился жрец. – Кажется, будто вода отступает. Враг осмелел, он вторгается, но его накроет праведный потоп.

– Жаль, вы этого уже не увидите. – Рук обратил ко мне взгляд, острый, как осколки нефрита. – Убей его.

Я напряглась:

– А как насчет выжать секреты, отдать его Интарре и тому подобное?

– Мне нужны ее секреты. – Рук кивнул на Квен. – За этим болваном мы следим не первый месяц. Я узнал о нем все, что требовалось.

– Так зачем его убивать?

– Затем, что я еще не знаю всего, что мне требуется, о тебе. – Он склонил голову к плечу. – Скажем так: убив его, ты еще раз подтвердишь, что мы действительно на одной стороне.

– Не уверена, – ответила я, отчаянно высматривая лазейку или обходной путь. – Для мятежников он опасней пленником в твоих руках, чем в виде трупа. Пока жив, он всегда может еще что-нибудь выдать.

– Ты, разумеется, права, – согласился Рук и добавил, прищурившись: – Однако все еще тянешь время.

В груди у меня что-то сжалось, перекрыв дыхание.

Рук указал на каплющую с моих клинков кровь.

Туда же смотрел и жрец и вдруг оторвал взгляд.

– Что бы вы ни сделали со мной, – прорычал он, – они вас достанут. Трое заберут вас!

И я увидела лазейку:

– Что это за гребаная троица, о которой ты тут талдычишь?

Квен разглядывала меня, как хищник разглядывает кусок мяса.

– Кеттрал, – негромко проговорила она. – Так, значит, империя прислала к нам самых бешеных своих псов.

– Вообще-то, птиц, – покосившись на нее, поправила я. – Основатель нашего ордена подумывал оседлать псов, но предпочел чудовищных коршунов-людоедов.

Жрец, в пылу негодования или в ужасе, казалось, не услышал этого короткого разговора.

– Синн, – отчеканил он наконец, как произносят проклятие или заклинание. – Ханг Лок. Кем Анх. Они отомстят за меня. Отомстят за падение и угнетение Домбанга. Сейчас ты можешь перерезать мне горло, но…

Имена еще не просохли у него на языке, и не было нужды слушать дальше. Я небрежным движением полоснула его по горлу; пока он падал, вытерла нож о бедро, а памятью отдалась темному течению прошлого.

Синн. Ханг Лок. Кем Анх.

Я не слышала этих имен с детства, да и тогда их произносили лишь шепотом. Однажды приятель показал мне запретные образы, хранившиеся в его семье: залез в дом через тростниковую крышу и вытащил три глиняные фигурки: две мужские и женскую – голые мускулистые тела, члены в половину длины рук, тугие выпуклые ягодицы, широкие плечи, расставленные в готовности ноги. Имя того мальчишки я забыла, зато помнила имена, названные им. Его голос дрожал, дрожала и рука, которой он поочередно указывал на фигурки. Синн – цвета крови, тонкий как хлыст; Ханг Лок больше и темнее. Кем Анх, богиня, крупнее остальных, руки врастопырку, глаза – колотые раны, будто кто-то ковырнул влажную глину острием ножа.

Имена по самой своей природе не привязаны к миру. Века уносят их звуки вдаль, делают невнятными, забывается породивший их язык. Они властны над реальными предметами лишь постольку, поскольку мы наделяем их этой властью. И так легко забыть, что имена когда-то были словами – самыми обыкновенными словами. Как вот эти, означавшие на языке Домбанга змею, черную бурю и смерть на реке.

Древние боги моего города жестокостью, близостью к людям и алчностью превосходили светлую и непостижимую аннурскую богиню.

Но и таких империя могла бы стерпеть. Сияние Аннура отчасти объяснялось терпимостью его императоров к чужим верованиям. Царствующий род Малкенианов, разумеется, поклонялся Интарре, но в столице нашлось место для сотен и тысяч храмов и божеств; рука об руку с владычицей света на столичных улицах и площадях высились старые и молодые боги. Купец на восходе бормотал благодарность Интарре, на домашнем алтаре оставлял дар Хекету – миску риса и полоску мяса, а к вечеру заходил помолиться за беременную дочь в храм Бедисы. В тихих закоулках империи выживали даже самые захудалые культы, тысячи лет назад опровергнутые свидетельствами самих богов. Малкенианы не желали давать завоеванным народам предлога восстать из-за такой малости, как оскорбление веры. И только в Домбанге начищенный до блеска сапог империи наступил на горло старым верованиям.

Причиной послужила природа домбангских богов. Каменные духи Анказа и мифические рыболюди Разбитой бухты не вставали на пути аннурской власти, между тем наши боги были и кровожадны, и ревнивы. Их породили не небесные сферы, а сама дельта. В их жилах текла вода, тела были вылеплены из ила, их голос гремел в грохоте летних гроз. Их договор с городом был прост и жесток: жертвуйте, и получите защиту. Отдавайте нам молодых, сильных и красивых, и мы сокрушим всякого, кто выступит против вас.

Честная сделка, только она давно провалилась в отхожую дыру. Аннурские легионы шли на штурм Домбанга, и ни одно божество не восстало из вод, чтобы их отвратить. Армия взяла город, перерезала вождей зеленых рубашек, снесла главные храмы – без малейшей помехи со стороны богов. Нашелся человек, объявивший себя Ханг Локом. Обмазавшись грязью, он с голыми руками бросился на аннурский гарнизон. Солдаты схватили его, оскопили и обезглавили перед статуей Гока Ми, а тело сбросили в канал. Неделю спустя какая-то женщина назвалась Кем Анх и в сильную бурю вышла на Северный мыс, призывая воды дельты подняться и смыть захватчиков. Воды поднялись, как всегда поднимались в шторм, и снова отступили. Приземленные, деловитые, бесчувственные аннурцы ее тоже обезглавили и сбросили в канал. Больше богоявлений не случалось.

Многие увидели в победе Аннура свидетельство того, что богов Домбанга никогда не существовало. Им не нашлось места в великом пантеоне, основанном во времена войн с кшештрим, когда младшие боги в человеческом облике ходили по земле. Торговцы из дальних стран веками высмеивали местные суеверия. И когда боги нас не спасли, для многих это стало доказательством, что они вовсе не боги, а просто раскрашенные куклы, напоминающие об опасностях – потопах, змеях, бурях – тех мест, которые наши предки избрали своим домом.

Я сказала – доказательством для многих. Но не для всех. Кое-кто счел, что не боги подвели Домбанг, а Домбанг – богов. Для таких приход Аннура стал призывом к ярому благочестию, к более строгому соблюдению древних обрядов, к ожесточенному сопротивлению иноземной чуме. Сопротивление оказалось безуспешным. Аннур был богат, беспощаден и неутомим. Легионеры докапывались до укрытий тайных жрецов, рубили им головы и сбрасывали в канал новые трупы. Немало статуэток нашей троицы, бессильно маячивших на алтарях перед домами или вырезанных на носах лодок, разбивали или состругивали, изгоняя из того самого города, который им полагалось защищать. Людей, насвистывавших неположенный мотив, забивали в колодки, за запрещенную песенку казнили. Сжигали старинные священные книги, пытали священнослужителей. Это было мерзко, как любое угнетение. Кто-то считал, что это невысокая цена за новый порядок и процветание. Кто-то так не считал. Я бы, возможно, не уступала госпоже Квен в ненависти к аннурцам, если бы сама не столкнулась с нашей объявленной вне закона религией. Аннур сохранил старые празднества, изменив их названия. Кем Анх превратилась в Интарру. Синн и Ханг Лок стали ее слугами, жаром и огнем. Но и такое кощунство не подняло на восстание наших богов. За два столетия многие успели о них забыть. Многие. Но не все.

Достаточным доказательством тому служили мертвый жрец у моих ног, связанные люди у меня за спиной и прижатая к стене надменная женщина.

– Кем Анх идет, – цедила она, – ты захлебнешься в ее водах.

– Представь себе, – покачал головой Рук, – ты сто сорок первая пленница, от которой я слышу эти самые слова.

– Ее истина неоспорима, – скаля зубы, ответила Квен.

– Может, и неоспорима, но я пять лет как вернулся в город, а все дышу. – Он пальцем тронул свое горло. – Я не первый день убиваю вас, а воды…

Он помолчал, приставив ладонь к уху, будто прислушивался, и снова покачал головой:

– Нет, не вздымаются.

Он отвернулся ко мне, взглянул настороженно, испытующе.

Я в некотором роде одержала победу, но свет надежды, с которым я входила в эту ночь, и восторг, с которым бежала рядом с ним по городу, угасли. Не знаю, что я чувствовала в этот миг, только не любовь.

– Мертв, – сказала я, указав на жреца.

– Мертв, – согласился Рук.

«Называющий имена», – повторила я про себя, слыша в мыслях мелодию священной песни Ананшаэля и бросая последний взгляд на тело жреца.

Я подарила богу называющего имена, притом древние имена.

9

Как ни поздно я вернулась в гостиницу, но спала в ту ночь чутко, и во сне меня преследовала женщина с гривой черных волос, с окровавленными зубами, с кошачьими щелками зрачков.

Я проснулась от стука сердца, потянулась было за клинками, но, опомнившись, опустилась обратно на постель. За окном оживал еще скрытый предрассветной темнотой канал. Рыбаки, приманивавшие рыбу на огонь, вели свои узкие челны к дому. Весла поскрипывали при каждом гребке, на дне грудами поблескивал ночной улов. Мужчины и женщины здоровались, перешучивались и переругивались на палубах больших широкобортных океанских судов, а по мосткам и сходням уже катили, подпрыгивая на стыках, повозки и тележки. Из соседней комнаты доносились неровные прихрамывающие шаги. Я услышала, как открывают ставни, потом в воду плюхнулось содержимое ночного горшка. Густая вездесущая вонь поднималась над городом вместе с дымом утренних очагов: запах подгоревшей рыбы и сладкого риса, грязи, стоячей воды, гнилого дерева и едва уловимый за всем этим привкус соли, донесенный с востока горячим ветром, словно обещание невидимого моря.

После вчерашней гонки ныло все тело, так что я долго лежала неподвижно, повторяя в памяти весь путь от встречи в банях до последней вспышки насилия. Госпожу Квен мы, вместе с шестью пленниками, погрузили в ее же лодку и не спеша доставили в Кораблекрушение – так местные назвали обширную деревянную крепость зеленых рубашек. На обратном пути я не сказала Руку ни слова. Отчасти потому, что в лодке было полно лишних ушей, а больше потому, что не знала, о чем говорить. План мой исполнялся скорей, чем я смела надеяться. Мне удалось втереться в доверие к Руку, стать его напарницей в борьбе с мятежниками. Но этот скорый успех только напомнил мне печальную истину: очень может быть, что проще разжечь полноценное восстание, чем любовь.

Я рассматривала Рука мысленным взором, перебирала в памяти наши перепалки, воспроизводила вспышки восторга на пути через Домбанг, когда мы прикрывали друг другу спину.

«И как это понимать? – гадала я, уставившись в потолок. – Что это за чувства?»

Волнение – бесспорно. Двойной трепет – желания и колебаний. Головокружение. Душевный подъем. Чуть ли не все они – мелкие, заурядные спутники любви, но где сама любовь? Закрыв глаза, я принялась копаться в себе, исследовать поочередно каждый свой орган, каждую часть тела: сердце, легкие, лоно. Ребра ныли. В груди саднило после долгого бега. Костяшки пальцев я ободрала, карабкаясь на борт старого корабля. Сгибать пальцы было больно. Но нечего предъявить – поднять к свету со словами: «Вот, это любовь».

Наконец жажда и малая нужда согнали меня с кровати. Я подошла к окну, распахнула ставни. Солнце уже поднялось довольно высоко и бледно пробивалось из-под низких туч. Утро в Домбанге всегда мутное – кухонный дым смешивается с речным туманом. Уже становилось жарко. Помочившись в ночной горшок и выхлебав половину из глиняного кувшина с водой, я пристегнула ножи, влезла в легкие полотняные штаны и шелковую рубашку и пустилась на поиски завтрака.

Коссал уже сидел за столиком на самом краю гостиничной площадки. Перед ним исходила паром чашка та, а он, забыв о напитке, не отнимал от губ деревянную флейту. Я всего несколько раз слышала, как он играет, хотя мы оба большую часть жизни провели в Рашшамбаре. Чаще он занимался музыкой в горах, наедине с собой, флейтой и большим кувшином воды, исчезая порой из крепости на несколько дней. Застать его с флейтой здесь, среди рассевшихся в двух шагах людей, было примерно как обнаружить на лавочке дикого скального кота, лакающего молоко из винного бокала.

По-моему, то же чувство Коссал вызывал у других гостей. Те, конечно, не подозревали в нем жреца, и все равно то и дело стреляли глазами в его сторону и снова пугливо отводили взгляд, как будто видели в старике нечто чужое, незнакомое и, возможно, опасное, какую бы прекрасную музыку он ни исполнял. Коссал словно не замечал всеобщего внимания. Он играл с прикрытыми глазами, выдувая из флейты тонкие, как струйки дыма, ноты – так же, как играл в одиночестве на высоком скальном уступе в Анказе. Скоро я распознала в песне старинный мотив местного танца, только исполнялся он в медленном темпе, так что паузы между нотами казались такой же неотъемлемой частью мелодии, как звуки.

Доиграв, жрец отложил флейту, но глаз не открыл. Мужчина и женщина за несколько столиков от него забили в ладоши. Старик насупился.

– Должен признаться, – пробормотал он так тихо, что и я едва расслышала, – в сильном искушении отдать всех хлопающих богу.

Я вгляделась в морщины на его лице, потом обернулась на ту пару и послала им улыбку, надеясь не раскрыть им перспективы пасть на месте от руки жреца Ананшаэля.

– Они любят музыку, – осторожно предположила я.

– Если любят, могли бы не шуметь.

– Но ведь песня закончилась.

По воде под нами заплескали весла. Чуть ниже по течению, у гостиничной пристани, скрипнули причальные канаты. Тонко закричали рассерженные чайки.

Коссал открыл глаза:

– Откуда ты знаешь?

– Ты доиграл последнюю ноту. И отложил флейту.

– А если я снова ее возьму? – вскинул жрец косматую бровь.

Он поднял инструмент, быстро облизнул губы и снова заиграл, вдыхая жизнь в полированную деревянную трубку и вслушиваясь в ее звучание. Лился тот же танец, но теперь прежняя мелодия обернулась посланным в мир криком, а эта, новая – долгожданным ответом на призыв.

– Остерегайся утверждать, – заговорил он, отложив наконец флейту, – будто что-то закончилось.

Вот и пойми его…

Та пара снова захлопала. Коссал скрипнул зубами и поднес к губам чашку, отхлебнул горячего та.

– Прошлой ночью я принесла четвертую жертву.

– Называющего имена. Эла мне рассказала.

– Откуда она узнала? – опешила я.

– Она – твоя свидетельница. Говорит, ничего себе выдалась ночка.

Я прикинула: мы так сосредоточились на погоне за лодкой, что оглядываться мне было особо некогда. Не так сложно было за нами проследить.

– А сейчас она где? – спросила я.

– Спит, надо полагать. Эта женщина храпит, как пьяный боров. Слышала ты?..

– Берусь оспорить это определение, – оборвал его речь голос Элы.

Я обернулась навстречу спешащей к столику жрице. На ней был новенький ки-пан – оттенка зеленого нефрита с черной отделкой, с разрезами в тонком шелке – еще короче давешнего наряда. Казалось, в маленьком мешке, с которым она вышла из Рашшамбара, скрывался неистощимый запас платьев. А если она покупала их здесь, то уже потратила годовой заработок местного рыбака.

Она ловко скользнула за стол и призывно махнула рукой прислужнику.

– Я абсолютно уверена, что если сплю, то сплю тихо, как нежная голубка среди паутинок. – Пропустив мимо ушей насмешливое фырканье Коссала, она обратилась ко мне: – Я говорю «если сплю», потому что в последнее время мне не до сна: сопровождаю нашу прыткую козочку по всему этому прекрасному городу.

Щелчком открыв резной веер, она принялась обмахивать лицо.

– Право, это так утомительно.

Я присмотрелась к жрице. Изнуренной она не выглядела. Скорее походило на то, что тихие часы перед рассветом она провела в ванне, после чего накрасила лицо и умастила смуглую кожу до теплого блеска. Ниспадающие на плечи тугие кудри до сих пор не просохли. И благоухала она сиренью и лавандой.

– Как ты за нами угналась? – спросила я и успела еще прежде, чем вопрос слетел с языка, пожалеть о своей глупости.

Эла повернулась к Коссалу и с подчеркнутой озабоченностью заметила:

– Бедняжка недурна собой, но глуповата.

Коссал не удостоил ее ответа, а к нашему столику уже подходил молодой прислужник с кувшинчиком горячего та в руке. Как видно, и этого выбрали за совершенство груди и плеч, которыми Эла, пока юноша наливал ей та, откровенно любовалась, проводя язычком по губам и издавая гортанное мурлыканье – или, может быть, рычание. Паренек встретился со мной глазами и отвернулся в замешательстве, явно удивляясь, как это он не выдержал моего взгляда.

Когда он отошел, Эла, склонившись ко мне, шепнула восхищенно:

– Обожаю их смущать.

Я открыла рот, не нашла слов и снова закрыла.

– Конечно, – тараторила она, словно не заметив моей неловкости, – с этим все просто. А вот твой… Рук Лан Лак…

Она запнулась, выговаривая имя.

– Его так просто не смутишь.

– Да, – подтвердила я, обретя наконец дар речи. – Его не смутишь.

– Рассказывай дальше, – попросила Эла, склонившись еще ближе. – Как мне помнится, ты остановилась на том, как выгнала окровавленного зеленоглазого красавчика с концерта на улицу. И его вроде бы ждал бой…

«Ярость Ришиниры» была забита до отказа – тут, казалось, не нашлось бы места втиснуть столик для борьбы на локтях, не то что для кулачного боя. Толпы зрителей – судя по босым ногам, большей частью матросы и лодочники с каналов, – чтобы докричаться до стоявшего в полушаге приятеля, орали во весь голос. Звук стоял стеной, а сладковатый запах пота и пролитого сливового вина не давал дышать. После сухого свежего воздуха Анказских гор мне было тесно даже на людной городской площади, а уж в «Ярости Ришиниры» я чувствовала себя как в чреве огромного, с дом, зверя со смрадным дыханием. Чудилось, будто меня понемногу переваривают.

Мой спутник держался как ни в чем не бывало. Перед храмом он готов был избить меня в кровь, но выбросил это из головы, стоило нам углубиться в извилистые переулки Сиа. Да он и ни на кого не обращал внимания, и четверку вооруженных дубинками вышибал у дверей таверны прошел, не заметив. Оказавшись в гуще тел за дверью, он не поднял руки, не стал пробираться боком или расталкивать толпу. Он, глухой или равнодушный к брани со всех сторон, шагал себе прямо вперед, как идут по полю густой пшеницы. Моряки, которых он оттолкнул с дороги, увидев его лицо, забывали о намерении дать сдачи. Узнавали с первого взгляда, таращили глаза, опускали кулаки и пятились. Молодой человек никого не замечал. Как будто был здесь один.

Мне пришлось труднее. Прежде всего я была меньше ростом и к тому же – женщиной среди горластых пьяных мужчин. Первую потянувшуюся ко мне руку я сломала и шагнула мимо взвывшего не своим голосом придурка. К тому времени, как я вклинилась в толпу, шум разговоров покрыл его вой. Догоняя моего избитого любителя хоралов, мне пришлось попортить две лодыжки и выкрутить мошонку еще одному идиоту. Плохо бы мне пришлось, будь кругом меньше людей: даже самые искусные жрицы Ананшаэля не выстоят против нескольких десятков мужчин. Но тут меня защитили толкотня и давка. Оказав внимание очередному ухажеру, я просто делала шаг и скрывалась в толпе.

Несмотря на столь нежелательный фурор, мне здесь нравилось. С первого дня в Сиа я старалась быть осмотрительной. В общем и целом служителей моего бога не поощряют резать каждого встречного. Ученики покидают Рашшамбар, чтобы познакомиться с обычаями разных стран, вникнуть в мышление и поведение непосвященных. Безусловно, за год пребывания в городе мне полагалось принести несколько жертв, но главной задачей было смотреть и мотать на ус. Поэтому я радовалась поводу пустить в ход то, чему меня учили. Я успела даже спасти от падения вместе с владельцем чашу вина и как раз с удовольствием прихлебывала через выщербленный край, когда чуть не уткнулась носом в спину внезапно остановившегося молодого бойца.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы разобраться в происходящем. Посреди зала оставалось свободное пространство, отгороженное протянутыми на уровне пояса канатами. Привстав на цыпочки и заглянув за плечо спутника, я увидела, что дальше пол ступенями уходит вниз, к земляному рингу, на несколько шагов утопленному относительно уровня зала. Ступени-скамьи были плотно забиты людьми, судя по одежде и манерам – побогаче теснившейся наверху матросни. Толпу сдерживали зверюги с дубинками – как видно, наемные вышибалы.

Молодого человека, остановившегося у каната, заметили не сразу. Но после того как один-другой зритель подняли взгляды, в рядах зашумели, указывая на него соседям. Тогда сидевшая в первом ряду грузная женщина поднялась с места и, обернувшись, улыбнулась широкой щербатой улыбкой. Ее голос звоном гонга покрыл шум и гам вокруг.

– Рук Лан Лак! – провозгласила она, обращаясь к моему потрепанному драчуну. – А я думала, ты все же раскис.

Тогда я впервые услышала его имя: Рук Лан Лак.

Я с первого взгляда заподозрила, что парень не из Сиа родом. В этом городе редко увидишь его оттенок кожи, черные волосы и такой разрез глаз. Либо его родители приехали издалека, либо сам он откуда-то с юга, из Ченнери или даже из Домбанга. Имя подтвердило мои подозрения. В городе, где я родилась, имя Лан Лак было хорошо известно, принадлежало благородному, но давно пришедшему в упадок роду.

Напиравшие сзади норовили прижать меня к его спине, однако я сдвинулась в сторону, обеспечив некоторое расстояние между нами, и щедро глотнула из чаши со сливовым вином. Радость моя испарилась, а что ее сменило, я пока не могла разобрать: чувство было ярче, но кололось шипами.

Едва прозвучало имя Лан Лака, гомон в таверне стал затихать. Спорщики от воплей перешли к горячим доводам, а от них к бормотанию, которое вскоре потонуло в молчании. Это потребовало времени, потому что «Ярость Ришиниры» – немаленькое заведение, и за это время я успела, заставив себя отвлечься от Рука, рассмотреть назвавшую его по имени женщину. Та уже вышла на середину ринга – великанша чуть не вдвое выше меня с грудью-бочонком. Лет ей, похоже, было под сорок, но годы ее не смягчили. Под кожей рук и плеч при каждом движении лениво шевелились, надвигаясь друг на друга, пластины мышц. И жилы на шее, когда она щербато улыбнулась, вздулись веревками. Когда-то ей оторвали половину уха, кривой нос явно не один раз ломали и вправляли. Никто не назвал бы эту женщину красавицей, зато бившая в ней ключом жизненная сила возмещала недостатки внешности. Я поймала себя на желании с ней познакомиться, но женщина на меня не смотрела. Взгляд ее серых глаз остановился на Руке Лан Лаке.

– Посмотреть на тебя – не с быком ли ты бодался?! – воскликнула она.

Голос звенел бронзовым колоколом или опускающимся на наковальню стальным молотом.

– Привет, Наят, – отозвался мой забияка. – Я и раньше подозревал, что ублюдок, которого ты вчера против меня выставила, – не совсем человек.

Из толпы послышались смешки. Великанша Наят ухмыльнулась шире прежнего, но взгляд стал острым и расчетливым.

– Однако сегодня ты снова здесь.

Рук развел руками, как раньше на улице, словно приглашая в свои объятия.

– Что я могу сказать? Соскучился по твоей улыбке!

– Кое-кто назовет тебя дураком. – Наят вскинула мохнатые брови. – Многие на твоем месте отдохнули бы недельку-другую. Потратили бы выигрыш. Посидели бы за винцом. Нашли бы, кого повалять в постели.

– Жаль, что мне не платят за валяние в постели.

– Ну не скажи. За такое тело, как у тебя, могли бы и заплатить.

Рук искоса взглянул на нее:

– Мне, Наят, платишь ты. За десяток золотых солнц я к твоим услугам.

Толпа на это разразилась улюлюканьем и пьяным хохотом. Наят прищурилась и, дождавшись тишины, ответила:

– Соблазнительное предложение, но мои клиенты желают зрелищ.

– За десять солнц можешь трахнуть меня прямо на ринге, – пожал плечами Рук. – Такой заработок выйдет легче, чем позволять твоим быкам лягать себя в брюхо.

Он стянул и отбросил в сторону легкую полотняную рубашку. От движения у него переливались мускулы на плечах и спине. Он был худощав и очевидно силен, но на ребрах багровели следы ударов, и на пояснице засохло пятнышко сорванной кожи с ноготь величиной.

– По правде сказать, – заметил Рук, показывая себя толпе, – я не прочь сменить род деятельности.

Он взялся за пряжку ремня, словно хотел расстегнуть его. Толпа взвыла громче прежнего.

– Буду с тобой кротким ягненком, Наят. Мне монеты, тебе удовольствие, а этим паршивцам зрелище. Скажи только слово.

Наят улыбнулась щербатой улыбкой и медленно, жалеючи покачала головой, дожидаясь, когда затихнет шум толпы. Я еще немножко отодвинулась от Рука, решив пока не напоминать о себе.

– Ценю твое предложение и надеюсь, ты не примешь за обиду, но я все же предпочитаю… – Наят смерила взглядом его фигуру, подняла брови, удивляясь увиденному, и одобрительно кивнула. – Я предпочитаю любовников… повесомее.

Рука никто бы не назвал коротышкой, однако Наят была на ладонь выше его и явно тяжелее.

– Тогда, видно, придется все же подраться, – снова пожал плечами Рук.

Наят разглядывала его.

– Мог бы подождать. Залечить раны. Приходи через недельку. Люди хотят видеть твой прямой в челюсть, а не как ты обливаешься кровью, шатаешься и падаешь наземь.

Рук искренне улыбнулся:

– В драке обычно есть место и тому и другому.

Однако ни того ни другого мы почти не увидели. Наят выбрала ему в противники мужчину еще выше себя ростом – покрытого шрамами, с переломанным носом, с тяжелыми вислыми плечами и бледной кожей нишанца или бреатанца. Тот взревел, выбежал на ринг, раскинул руки, поиграл мышцами и принялся лупить кулаками по воздуху, прогнав полдюжины основных ударов. Здоровенный и быстрый, но неуклюжий. Принимая крюк снизу, он не догадывался прижать подбородок к груди, а длинный прямой – грозный с виду, таким амбарную дверь выносить – его самого выбивал из равновесия. Такие крупные мужчины склонны забывать о мелочах. Привыкают иметь дело с людьми, у которых руки коротки до них дотянуться или, если и дотянутся, не хватает сил толком ударить.

Рук был не из таких.

Он, свободно свесив руки, двинулся вперед. Повернул голову, как бы соразмеряя расстояние, и шагнул под удар великана. Светловолосый зверюга ухватил наживку: взревел и взбил воздух мясистым кулаком, пошатнулся, когда выпад не нашел цели, и напоролся на кулак – Рук стремительно и умело ударил снизу в челюсть, вложив в движение силу распрямившихся ног и корпуса. Великан отступил на полшага, повел рукой, словно искал поддержки друга или опоры. Чего бы ни искал, не нашел, еще мгновение, оглушенный, продержался на ногах и опрокинулся на земляной пол.

Рук посмотрел на него, пожал плечами и занялся своими костяшками: сгибал и разгибал пальцы, проверяя, как они действуют. Толпа, с началом схватки разразившаяся воплями и воем, после падения светловолосого разом смолкла, а потом, сообразив, что забаве конец, взорвалась. Половина проклинала тупость великана, другая обратила ярость против Рука, которому не было до них дела. Рядом со мной кто-то с криком «Сговор! Сговор!» запустил на ринг свою кружку.

В круг выбежали друзья светловолосого. Один попытался усадить бойца, другой заметался, испепеляя взглядом Рука и переругиваясь с крикунами в толпе. Следом за ними на ринг выступила Наят. Она с весьма недовольным видом подняла руку, призывая к тишине.

Большой зал затихал медленно и неохотно. Кто-то еще долго и визгливо требовал повторить бой или вернуть проигранную ставку, однако Наят дождалась, когда замолчат и эти.

– Похоже, – обратилась она к Руку, – я напрасно за тебя волновалась.

– Ты не представляешь, как согрела мне душу твоя забота, – улыбнулся он.

Наят нахмурилась:

– Может, стоило все же приплатить тебе за проигрыш. Или хотя бы за затягивание боя. Твоими стараниями у меня полон дом глубоко неудовлетворенных клиентов.

– Я подрядился драться, а не удовлетворять.

– А я надеялась, одно другому не помеха.

– Я тоже много на что надеюсь.

– Правда? – подняла бровь Наят.

Победитель, похоже, задумался над ее вопросом и покачал головой.

– Нет, пожалуй, неправда. – Он обвел глазами набитый людьми зал. – Хочешь, еще с кем-нибудь подерусь?

– Ты не откажешься? – Наят обхватила его за плечи толстой рукой (рядом с ней Рук выглядел совсем маленьким). – Ради меня?

Рук тряхнул головой, но высвободиться из объятий не пытался.

– Нет. Ради десяти солнц.

Толпа ответила на его предложение буйными криками восторга. Те клиенты, кому не досталось места на скамьях-ступенях, взбирались на столы – чтобы лучше видеть или просто от воодушевления. Толпа за спиной уплотнилась, подалась вперед, и меня накрыла непривычная паника.

Рашшамбар – воздушная, легкая, просторная крепость, где женщина, даже уходя к богу, видит горные дали под огромным небом. А вот детство мое прошло в тесноте и духоте. Мне помнились дощатые лачуги, жавшиеся друг к другу, словно без опоры на соседнюю халупу свалились бы с подгнивших свай. Когда возвратившийся из гавани отец хлопал дверью, в нашей конурке некуда было деться, негде спрятаться. А если мне и удавалось сбежать, проскочив под его нетвердой спьяну рукой, я попадала в тесное сплетение проток, шатких мостков и настилов между причалами и хлипкими постройками, в гущу провонявших рыбой челнов, с которых соседи острожили рыбу.

«Ярость Ришиниры» стояла далеко от Домбанга, но неотступное давление человеческих тел, запах множества зажатых стенами людей, чувство, что негде укрыться от духоты и злобы, – все это напомнило мне дом. Первую родину, пока Рашшамбар не стал второй. Я бы шарахнулась, развернулась, с боем прорвалась на волю, если бы не плотная стена напиравших к рингу людей. Меня пробил пот. Скрипнув зубами, я снова развернулась к происходящему внизу.

И сразу увидела, что Рук, не шевельнув и пальцем, загнал Наят в угол. Те, кто расселся на скамьях, не за то отдали добрые монетки, чтобы зрелище закончилось в четыре удара сердца. Даже поставившие на Рука и выигравшие были разочарованы, а уж проигравшие во всю глотку требовали возможности отыграться. До побоища пока не дошло, но по напрягшейся спине и плечам Наят я видела: она не хуже меня сознает опасность, слышит тонкий, едва уловимый ухом голос приближающегося кровопролития.

Она снова подняла руку, требуя тишины. В этот раз ждать пришлось дольше, и наступившее молчание подтачивали шепотки и ропот.

– Я бы тебе заплатила, – обратилась Наят к Руку, – да вот бойцов у меня больше нет. – Она ткнула большим пальцем себе за плечо, в сторону уносивших светловолосого мужчин. – Не рассчитала, что ты так быстро раскрошишь Фиону челюсть. Может, завтра…

Она еще говорила, и люди в зале еще вслушивались, с алчной злостью ожидая, чем кончится, когда я, сама не знаю как, решилась.

Думаю, отчасти тому виной напиравшая сзади толпа. Свободное место осталось только в этом кругу, где стояла, обнимая Рука, Наят, и тихий голосок, молчавший с далекого детства, шепнул мне в ухо: «Там безопасней всего». Разумеется, это было безумие.

А может, и не в этом голосе было дело, а в том девичьем трепете, что еще в храме толкал меня к Руку, не давал оторвать глаз от его тела, выпуклости груди, гладкой кожи, расцвеченной синяками. Или мне просто захотелось испытать себя. В Рашшамбаре на каждом шагу испытываешь свои ум, тело и дух, и после него иная жизнь представляется бледной, однообразной, бессмысленной суетой. Да, возможно, мне просто-напросто захотелось понять, на что я гожусь.

– Я буду с ним драться.

Мои слова упали в яму светло и звонко, как монеты, но не знаю, что я надеялась на них купить.

Наят расслышала вызов, но, высматривая новоявленного бойца, скользнула округлившимися глазами мимо меня, и тогда я шагнула в верхний ряд скамей, повторив:

– Я буду с ним драться.

Теперь она меня разглядела, нахмурилась и покачала головой:

– Ты еще кто такая, во имя Хала?

– Это важно?

– Представь себе, – ответила женщина. – Люди приходят посмотреть бои. Я знаю всех бойцов в городе. Тебя не знаю.

Рук, до сих пор вполне безразличный к происходящему, услышав мой голос, вскинул острый взгляд и сощурил незаплывший глаз, словно яркий свет мешал ему меня увидеть. Рассмотрев, он отстранился от Наят – незаметно, как бы невзначай отшагнул в сторону, но при этом повел плечами, расслабляя шею и спину. И пошевелил пальцами той руки, которой ударил великана.

– Я буду с ней драться, – тихо сказал он, не отводя взгляда.

Только увидев его улыбку, я поняла, какую сделала глупость. За полгода в Сиа я отдала своему богу троих – по одному на каждые два месяца, – и при всей уверенности, что никто меня не видел, нелепо было выпячивать себя перед всеми. Не себя, а свои умения. Последняя мысль подсказала, что у моей глупости есть и вторая сторона: Рук Лан Лак вполне мог задать мне жару на ринге. Как бы мне не покинуть «Ярость Ришиниры» со сломанной ногой или выбитым глазом. Посмотрев на прямой удар Рука, я допускала, что могу и вовсе не уйти.

Меня тревожила не мысль о смерти, я и тогда доверяла справедливости и милости Ананшаэля. Но умереть так бессмысленно – ради зеленых глаз (одного глаза) незнакомца – было бы оскорблением всей истории моего ордена, всех трудов мужчин и женщин, терпеливо обучавших меня нашему искусству. Хуже того, и притом более вероятно, я могла остаться в живых, но калекой, неспособной служить богу.

Конечно, все это следовало обдумать прежде, чем открывать рот. К тому времени, как Рук ответил согласием, все остекленевшие пьяные глаза уставились на меня. Из гула голосов, переливавшегося от низких басовых нот до гневного и быстрого контрапункта споров, я выхватывала короткие обрывки.

– Она на голову ниже…

– …Женщина…

– Весь избит. Ей только…

– Четыре к одному. Восемь…

Наят еще не дала согласия, но ее люди уже пошли по рядам, усердно задирая ставки.

Рук ни на кого не смотрел. У него был особый дар никого не замечать. И даже когда к нему обратилась Наят, он не отвел от меня глаз.

– Не представишь ли свою милочку?

– Я бы рад, – ответил он, – да только сам ее не знаю.

– Это на тебя не похоже, – нахмурилась Наят.

Рук, к моему удивлению, ухмыльнулся:

– Что? Знакомиться с женщиной?

– Драться с человеком, который не может дать сдачи.

– О, она может.

Наят обратила ко мне острый оценивающий взгляд.

– Откуда ты знаешь?

– Ты должна помнить, как оно бывает, – ответил Рук. – Иногда просто знаешь.

Великанша еще раз смерила меня взглядом и кивнула; пробежала глазами по толпе, опять кивнула, приняв решение, и обратилась ко мне:

– Имя у тебя есть?

– Перра, – кивнула я.

– Ну хорошо, Перра. Твоя цена?

Об этом я не подумала. Для жрицы Ананшаэля насилие – форма богослужения. Правда, наш орден работает и по найму – за хорошую цену берется за тихое и тщательное устранение важных особ. Но я, делая первый шаг к рингу, думала о чем угодно, только не о деньгах. Однако странно было бы ничего не вытребовать – а я и без того удивила народ.

– Десять солнц, – ответила я. – В случае моей победы.

– А в том исчезающе маловероятном случае, если проиграешь? – осведомился Рук.

Лицо его не дрогнуло, оставалось серьезным, но в голосе я расслышала усмешку.

– Там, где я росла, за проигрыш не платят.

Оглядываясь в прошлое, я вижу, что пятидесятилетнюю женщину отделяет от девятнадцатилетней девчонки всего полмгновения. Или, если быть точной, тысячи и миллионы полумгновений холодного рассудка, вклинившихся между пылким побуждением и действием. На хладнокровное обдумывание выпадает лишь кратчайший миг. И это немалый срок, хотя я припоминаю годы, когда мне никак не давался этот промежуток, отданный размышлению и переоценке. Вот и в тот раз я допустила большую-большую глупость на глазах у сотни зевак.

– И где же ты росла? – фыркнула Наят.

Рук только шевельнул бровью, терпеливо ожидая моего ответа.

Я, хоть и понимала уже, что увязла, покачала головой. В лицо мне бросилась горячая кровь.

– Если всю ночь болтать, монет я не заработаю.

– Я бы сказала, что ты их и так не заработаешь, но раз уж ты готова драться, и он готов драться, а они… – Наят махнула на оживившуюся толпу, – хотят видеть драку, я не стану возражать.

Я не запомнила, как спускалась по ступеням. Казалось, только что стояла на покоробившихся половицах таверны, и вот уже ступаю на влажную землю в круг. Я словно очутилась в сердце огромного цветка, где вместо тысяч лепестков были осклабившиеся лица. Прямо над головой свисали с потолочных балок большие фонари. Они светили почти как солнце, только неровно, и подвижные тени, словно проступая из-под кожи, добавляли движения лицам.

Только лицо Рука, казалось, застыло.

– Так, значит, ты действительно за мной следила, – заметил он, когда я вышла на середину круга.

Я готова была возразить, снова объяснить, как это вышло, но прикусила язык. Правда – о том, как я случайно заметила его на концерте, отправилась за ним в таверну и сама не знаю зачем вызвалась с ним драться – была слишком нереальной. Так что я просто улыбнулась:

– Тебе ли меня упрекать?

– Не в упреках дело.

– А в чем? – Я склонила голову к плечу.

– А в том, чего ты добиваешься, и сильно ли придется тебя избить, чтобы ты этого не добилась.

– А ты точно не хотел бы, чтобы я добилась своего?

Я пыталась кокетничать, но прозвучало это скорее обиженно.

– Скажем, мне так сердце подсказывает, – фыркнул Рук.

– Я, – вмешалась Наят, – как всякая женщина, одобряю предварительные ласки, однако не пора ли перейти к главному?

Я еще раз оглядела толпу. Люди Наят трудились парами: один собирал монеты, другой условными значками записывал имена, ставки и суммы. Сделавшие свою ставку погружались, как всегда бывает, в шумные и задорные обсуждения шансов. Насколько я слышала, никто особо не рассчитывал на мою победу, да оно и понятно. Рук Лан Лак на добрую треть превосходил меня в весе, руки у него были на ладонь длиннее, и на ринге он явно был не новичком.

С другой стороны, он не прошел выучку у жриц и жрецов смерти.

Отвернувшись от зрителей, я встретила его спокойный взгляд.

– Я готова.

– Нет, не готова, – возразила, шагнув ко мне, Наят, указала на мои бедра и погрозила пальцем. – Судя по твоим движениям, у тебя в штанинах спрятано немало стали. Я ничего не имею против смерти на ринге, но если собралась убить – тем более такого приглядного бойца, как Рук, – изволь обойтись кулаками.

К тому времени я так увязла в собственной дури, что не задумываясь вытянула и отбросила оба ножа. Толпа сердито зашепталась, перебранки стали громче. Рук кинул взгляд на оружие и, взглянув мне в лицо, покачал головой:

– Как ни познакомлюсь с интересным человеком, он пытается меня убить. С чего бы это?

– Убить я могу и без ножей.

– Я тебя убивать не собираюсь.

– Еще поглядим, – пожала я плечами.

Наят подобрала ножи, засунула их за свой широкий ремень и повернулась к нам.

– Скажу я вам, – заговорила она голосом зазывалы, – лично мне очень любопытно, что будет дальше.

Поманив нас к себе, она взяла меня и Рука за запястья. Хватка у нее оказалась крепче, чем я думала. Хмуро оглядев меня, женщина покачала головой:

– Попробуй продержаться на ногах чуть дольше того засранца.

Не дожидаясь ответа, она отступила назад, и Рук начал бой.

Он застал меня врасплох, действуя совсем иначе, чем в прошлой схватке, и фактор неожиданности чуть меня не погубил. Рук не стал выжидать, соразмерять расстояние, готовясь встретить удар, а сразу сделал стремительный змеиный выпад. Меня спасли тысячи часов учебных схваток на широких мощеных площадях Рашшамбара. Я ушла влево, пропустив кулак у самой щеки, упала, перекатилась, чтобы выиграть дистанцию, вскочила и выставила перед собой кулаки.

– И правда можешь, – крякнул Рук. – Хотелось бы мне хоть изредка ошибаться.

Не подумайте, что я оправдываюсь – это чистая правда: в тот вечер бой за него выиграла толпа. Или, если точнее, толпа стала причиной моего проигрыша. Рук действовал быстро и умно. Бить умеют многие, а кое-кто даже умеет двигаться. Но очень немногим хватает опыта и присутствия духа, чтобы различить в круговерти боя порядок, вписаться в этот порядок и обратить его в свою пользу.

Почти сразу сделалось ясно, что в прямом столкновении он меня превосходит. С другой стороны, Наят, отобрав ножи, ни слова не сказала о запрещенных приемах, а приемов я знала куда больше Рука. Он был хорошим бойцом, но привык иметь дело с костоломами вроде того, которого свалил до меня, – такой лупит почем зря в лицо и по корпусу. Я заранее отказалась от подобного образа действий. Вместо этого я увертывалась, пригибалась, била не столько кулаками, сколько напряженными выпрямленными пальцами и целила в малоизвестные точки, если только могла до них дотянуться: в локтевой нерв, в сухожилие колена ведущей ноги… Он был быстр и умел перестроиться на ходу, но такой бой противоречил всем его привычкам, а на смену привычек нужны годы.

Чего я не приняла в расчет, это шума толпы. В Рашшамбаре тоже нередко сражаются перед жрецами и жрицами. Я сто раз дралась при большом стечении зрителей, но зритель зрителю рознь. Верные Ананшаэля следят за боем, даже за боем насмерть, сочетая открытый интерес с холодной вдумчивой отстраненностью. Сражение для моих братьев и сестер то же, что музыкальное произведение: его изучают, критикуют, чтят подлинное мастерство. В «Ярости Ришиниры» в ту ночь никто не думал изучать, критиковать, почитать. Вместо всего этого на меня раскаленной лавиной обрушился звук.

В первые мгновения я, погрузившись в расшифровку языка движений противника, рева не замечала. Но когда мы вошли в ритм боевого танца выпадов и уклонений, шум начал на меня давить. Иногда из него прорывались отдельные голоса, я различала оскорбления. Один идиот – знай я его в лицо, непременно нашла бы потом и убила – все орал Руку: «Засади этой дырке в дырку!» Мне бы надо было сосредоточиться на противнике и собственном теле, а мое внимание металось, как огонек на сквозняке.

Это был полезный урок. После, уже вернувшись в Рашшамбар и в новых путешествиях по свету, я нарочно приучала себя сражаться в таком хаосе. Я даже провела необыкновенно промозглую зиму в Каменных загонах Эренцы, обучаясь отгораживать ту часть сознания, что воспринимает звук и беспокоится о нем. Но за одну ночь такой урок не выучишь. Бой продолжался, и шум зажимал меня в кулак, давил все крепче, так что мне уже казалось, против меня два врага: Рук с его коварными ударами и вся «Ярость Ришиниры».

Задним числом я понимаю, что он не мог не заметить моих промахов, крошечных пауз между своим движением и моим ответом, и не мог не обратить их в свою пользу. Удивительно, как много времени ему на это понадобилось. Только на седьмой схватке Рук сумел обмануть меня финтом, так что я, уходя в сторону, наткнулась скулой на его кулак. Он мог на том и остановиться – я падала, но падение еще не конец, а он был не из тех мастеров, кто оставляет работу недоделанной.

Меня разбудили запах персиков, плывший в теплом воздухе старинный ганнанский мотив и колющая боль в боку. Я разлепила веки, но мир остался смутным и расплывчатым. Я различила зыбкое сияние фонаря, прямоугольный просвет в темном фоне – может быть, окно – и тень в сплошном полумраке в нескольких шагах от себя. Песня лилась от нее. Я почти узнала голос, повернулась на него, и тут боль полыхнула, разогнав все мысли. Когда я второй раз пришла в себя, пение прекратилось, а тень склонялась надо мной. Теперь я видела и лицо с кровоточащей ссадиной над глазом. Свежесломанный и небрежно вправленный нос выглядел багрово-синим наплывом. И еще глаза – в свете фонаря зеленые, как морская волна. Глаза я помнила, но не сумела вызвать в памяти имя. И где нахожусь, не понимала.

– Пей, – сказал мужской голос.

– Кто?.. – каркнула я.

– Пей, – повторил он.

Я взяла в руки выщербленную чашку. Глина прохладно коснулась губ. С болью осилив три или четыре глотка, я заново попробовала заговорить заржавевшим голосом:

– Где я?

Он улыбнулся. На удивление мягкой улыбкой для такого побитого лица.

– Ты среди живых, хоть и призывала Ананшаэля раз сорок или пятьдесят.

Меня обожгло страхом. Если я разоблачила себя, проговорилась о Рашшамбаре, о моих братьях и сестрах, этого зеленоглазого придется убить. Я шевельнулась на узенькой койке, сжала на пробу кулак. Костяшки саднили, и кости ладони ныли, но кулак – не единственный способ отправить человека к богу. Вот глиняная чашка, тяжелая…

– Мне самому знакомо это желание – отправить другого куда подальше, – сказал он, обхватив пальцами мое запястье. – Но может, оставим драки для ринга?

Воспоминания обрушились, как пощечина: хорал Антрима, Рук Лан Лак, бойцовский круг, мое дурацкое решение выйти против него, вопли толпы, предчувствие победы, осознание поражения, кулак Рука, снова и снова врезающийся мне в ребра.

При свете фонаря я рассматривала его лицо. Есть и старые ссадины, но вот глаз еще кровит, и этот заплывший сломанный нос…

– Хоть раз я попала.

Рук поднял бровь:

– Далеко не раз. – Он выпустил мое запястье, чтобы ощупать себе локоть, плечи, и поморщился, наткнувшись на больное место. – Мне показалось, ты все-таки припрятала нож в рукаве.

Я покачала головой, тут же пожалела об этом и откинулась назад, закрыв глаза.

– Болевые точки, – буркнула я.

– Не шутка! – фыркнул он. – Никогда не думал, что от тычка в локоть бывает такая боль.

– Я бы больше била в голову, но ты ее оберегал. Довольно трусливо.

– Кто бы говорил? Не знаю, сколько пришлось колотить тебя по ребрам, пока ты наконец не раскрылась.

Что-то в его голосе заставило меня улыбнуться.

– Рада, что не так легко далась.

– Год войны дался мне легче.

– По-моему, одно или два сломаны, – заметила я, опасливо ощупав свои ребра.

– Я хотел довести дело до конца, – кивнул он, улыбнувшись почти виновато.

– Как любезно! – сквозь зубы процедила я.

Он посмотрел на меня своими зелеными глазами и, наклонившись, поцеловал в лоб. Я стерла кровь у него под волосами. Выпрямившись наконец, он укоризненно покачал головой:

– Если тебе нужен любезник, не стоит искать его в «Ярости Ришиниры».

– Тебя я нашла в храме, – напомнила я.

Рук погрустнел:

– Теперь нового исполнения Антрима лет десять ждать. – Он искоса взглянул на меня. – Хочешь, сходим послушать?

– Что? Через десять лет?

Он, по своему обыкновению, пожал плечами:

– Только если тебе захочется.

– Захочется, конечно.

Я попыталась улыбнуться, скривилась и обошлась кивком.

10

– Разбитые кулаки, сломанный нос, эти плечи, зеленые глаза и прямой взгляд… – Эла прикрыла глаза, всматриваясь в представившийся ей образ. – Понимаю, чем он тебя привлек.

Неожиданно для себя я осознала, что ревную. Я не могла сказать, что люблю Рука – пока еще не могла, но надеялась полюбить. Во всяком случае, я вернулась в Домбанг, чтобы постараться его полюбить, и вовсе не хотела, чтобы другая жрица облизывалась на него, подглядывая из темного угла. Даже если эта жрица вошла в рашшамбарские легенды.

Не ведая о моем смятении, Эла с удовольствием попивала та. И только отставив чашку, сказала:

– Удачное решение устроить первую встречу в банях. Хочешь рассмотреть мужчину – постарайся увидеть его целиком. Опять же…

– Я тебя не заметила, – перебила я.

– Свидетель должен свидетельствовать. Без этого никак.

– Где ты была?

– Достаточно близко, чтобы расслышать все, что требовалось. И рассмотреть. – Она томно улыбнулась. – Не знаешь, откуда у него шрам на бедре?

Откинувшись на стуле, она накрашенным ноготком обозначила линию на своей ноге.

– Знаю, – сердито бросила я. – Копьем ткнули в джунглях.

– Люблю мужчин со шрамами, – одобрила Эла и, кивнув на трактирных прислужников, прибавила: – Эти недурны, но уж слишком гладенькие, как статуэтки. Тронешь их – точно из фарфора. Из теплого фарфора.

Она шевельнула бровями.

– Я думала, ты день и ночь следишь за мной, – удивилась я.

– День и ночь! – Ее смех поплыл по ветру, как звучный и чистый звон гонга. – Слишком уж это утомительно. Ты успела обежать весь город, рисовала знаки, убивала, мылась в банях…

Она даже не понизила голос, перечисляя мои похождения.

– Чтобы следить за тобой день и ночь, мне бы пришлось отказаться от мирных радостей Домбанга. Кам с Кео заскучали бы вдвоем. – Она кивнула на болтающих у стойки подавальщиков, затем пожевала губами и поправилась: – Нет, конечно, им и вдвоем не скучно, но хочется думать, что я обогатила их новым опытом.

– А как же долг свидетеля?

Эла, потянувшись через стол, потрепала меня по руке:

– Не ревнуй, Пирр. Я и тебя не забываю. Правда, половину вахт взял на себя Коссал, но в свой черед за тобой присматривать, поверь, я глаз с тебя не свожу.

– Когда не заглядываешься на Рука.

– Того требует мое благочестие, – подмигнула она.

Я чуть не подавилась этим словом.

– Ничего себе благочестие – заглядываться на его шрамы и плечи. Ты жрица Ананшаэля!

– И потому обязана проверить, полюбила ли ты его, прежде чем отдать богу.

Я вытаращила глаза:

– И для этого ты шляешься по баням, разглядывая голые ляжки?

– Шляюсь… – Эла скривилась, словно раскусила кислый плод. – Какое некрасивое слово. Я большей частью плавала на спинке.

– Поза ничего не меняет.

Эла поджала губы:

– Ты еще поймешь, как важна поза – если это правильная поза. – Она отставила глиняную чашку и, склонив голову к плечу, окинула меня взглядом. – Над твоей, кстати, я бы поработала.

Не в первый раз наедине с ней я ощутила под собой пустоту. Легкость, с которой она переходила от бедер Рука к благочестию и обратно к вольностям плоти, кружила мне голову, выбивала почву из-под ног. И ее интонации мне никак не давались. Вот кажется, что ее темные глаза смеются надо мной, а вот уже улыбка, блеск безупречных белых зубов в изгибе губ представляется подарком, обещанием разделить со мной, и только со мной, заветную тайну. Я никак не могла сообразить, обижаться мне или отвечать на улыбку улыбкой.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила я, словно девочка, не знающая ни любви, ни жизни.

– Конечно…

Она плавно поднялась с места, покрутила головой, разминая шею, подмигнула мне и знаком предложила: «Вставай!»

– Куда идем?

– На частный причал за моей комнатой.

– Зачем это? – прищурилась я.

– Займемся твоим образованием, – улыбнулась Эла.

Стоя на широких мостках, я старалась держаться как обычно, но светившаяся в глазах Элы усмешка вызывала странное чувство во всем теле. Я никак не могла найти привычной позы, не помнила, как должны свисать по бокам руки. Попыталась сложить их на груди, почувствовала, что смешна – точь-в-точь бахвал-вояка на сцене, – и снова их уронила. Эла подняла брови:

– Сладкий поцелуй Ананшаэля, Пирр, ты даже с ним не была такой неловкой! Нарочно подражаешь вашим голенастым водяным птицам?

– Они называются прутоноги, – проскрежетала я.

– У тебя ноги хороши, но как ты стоишь… – Эла отступила на шаг. – Тебе, может, в уборную нужно?

У меня загорелись щеки.

– Не знала, что Испытание подразумевает издевки.

– Обычно нет, но иногда без них никак. Тебя ждет не дождется шикарный зеленоглазый задира со сломанным носом, но как тебе его полюбить, если ты на ногах стоять не умеешь?

Я заскрежетала зубами:

– Не все ли равно, как стоять? При чем тут любовь?

– Ты, конечно, шутишь? – захлопала глазами Эла.

– Считай, что я глупей, чем ты думала.

– Намного?

– Ты бы лучше начала с начала.

Жрица тихо присвистнула, облизнула губы и поманила меня к себе. Я шагнула ей навстречу.

– Ближе, – сказала она. – Встань почти на расстоянии удара.

Вот этот язык был мне знаком. За годы в Рашшамбаре я редко обсуждала любовь, зато свое расстояние удара – с самым разнообразным оружием в руках – изучила досконально. Эла внимательно оглядела меня и пожала плечами:

– Тогда уж и нож доставай, лишь бы почувствовала себя немножко свободнее.

Я, поколебавшись, вытянула нож из чехла на бедре. Мир сразу стал казаться более надежным.

Эла повела рукой, как бы представляя меня народу.

– Итак, всякому ясно, что поза имеет значение, – провозгласила она.

– Когда собираешься кого-то убить.

– Любовь похожа на убийство, хоть и без крови. – Она нахмурилась, обдумывая новую мысль. – Обычно похожа. Дело в том, что ты сама не догадываешься, как много знаешь.

– Что я точно знаю, – проворчала я, – это как вогнать нож тебе в глаз, в грудь, в горло, в десяток других точек…

– На самом деле, – погрозила мне пальцем Эла, – ты знаешь, как вогнать нож в глаз, грудь, горло и десяток других точек кому-то намного медлительнее меня, но об этом не будем. Суть в том, что с любовью так же. В ней важно, как ты держишься.

Она улыбалась, но эта улыбка была обычной, согретой радостью женщины, живущей в согласии с собой и с миром. Я напрасно искала в ее лице намек на насмешку.

– Если это опять шутка ниже пояса…

– Перепихнуться каждый дурак умеет, пусть и не лучшим образом, – лениво отмахнулась Эла. – Но мы с тобой говорим о любви, Пирр.

Солнечный луч сверкнул в ее глазах, зажег в них звездочки, яркие даже при свете дня.

– Попробуй возвыситься над требованиями плоти, – сказала она.

Я поймала себя на том, что хлопаю глазами.

– Так я вроде уже возвысилась.

Приняв боевую стойку, я сразу выправилась, уравновесила свое тело. Все снова стало знакомым. Где-то в храме Интарры зазвонил невидимый гонг, тяжелая, блестящая, как солнце, бронза дрожала под колотушкой жреца, отбивая полуденный час. Я уделила взгляд солнцу – яростно-жаркому, застывшему на миг в высшей точке дневного пути. Пот проступил у меня на спине, прилепил волосы к голове, но пока я стояла в одной из древнейших стоек Ананшаэля, все это ничего не значило. Я была не дурехой, не знающей, куда девать свое тело, а созданным из плоти сосудом бога, вечным предвестником смерти.

Эла лениво подняла руки над головой и потянулась, как раскрывающийся цветок. Обратила к солнцу лицо с закрытыми глазами.

– А теперь, – пробормотала она, – убей меня.

Я обомлела:

– Извини?

Между бровей у нее пролегла крошечная морщинка, но глаза остались закрытыми.

– Ты всегда извиняешься перед убийством?

– Не понимаю.

– Потому-то и приходится с тобой возиться. – Она глубоко вздохнула, наслаждаясь теплом воздуха в легких; шелк ки-пана на ее груди натянулся. – Пора меня убить, Пирр. И прошу, ты уж постарайся.

Я не колебалась ни мгновения. В Рашшамбаре постоянно кто-нибудь сражается: бьется на широких мечах на запекшейся под солнцем глине, дерется на кулачках на крытых учебных площадках, ведет копейные поединки на соседних плоских вершинах. Там быстро учатся блокировать удар, отводить клинок за миг до смерти. Не то чтобы убийство было для нас запретно – это было бы странно для служителей Ананшаэля, – но нам положено убивать обдуманно, с истинным благоговением, а не по ученической промашке. В кратчайший миг промедления я решила достать Элу коротким манджарским выпадом, который лишь пустит ей кровь. Дома, в Рашшамбаре, это было бы разумным решением, но Рашшамбар остался в месяцах пути. Она велела ее убить. Если мне удастся, окончание Испытания засвидетельствует Коссал.

Передо мной была ничем не прикрытая гладкая кожа ее горла. Туда я и нанесла удар.

Эла не отбила его. И даже не стала уклоняться. С первым движением моего ножа она быстро и плавно отступила, как заслышавшая музыку танцовщица, уронила поднятые руки и прогнулась назад, от меня. Она завершила движение одновременно со мной. Я, сделав выпад на всю длину руки, коснулась острием ножа ее шеи – коснулась, но порезать не сумела.

– Вот видишь? – подмигнула Эла.

Казалось бы, вопрос означал окончание схватки – если это можно было назвать схваткой, но пока жрица не отменила приказание ее убить, я продолжала попытки. Следующий удар вышел неловким, я неуклюже выдвинула вперед ногу, не отводя ножа от ее горла. Мне требовалось дотянуться всего на палец дальше, до просвечивающей под ее кожей артерии. Эла предугадала мою атаку, и опять ее движение совпало с моим. Нож по-прежнему касался ее кожи, не причиняя вреда.

Я впервые видела такую открытую демонстрацию боевого искусства. Среди жриц и жрецов Ананшаэля поощряется скромность. Людей легче отдавать богу, если те видят в тебе колесника, садовника, галантерейщика – кого угодно, лишь бы не члена ужасного ордена Присягнувших Черепу. Поэтому Рашшамбар в первую очередь учит быстроте и простоте. Если можешь убить одним ударом, не трать двух. Для таких опасных и впечатляющих игр, какую вела сейчас Эла с моим ножом, почти не остается места. Впрочем, Эла всегда выделялась среди других жриц. Шелковые ки-паны в Рашшамбаре тоже нечасто увидишь.

Она улыбнулась мне поверх полоски блестящей стали.

– Ты совершенно неправильно представляешь себе любовь.

Теперь я, можно сказать, прыгнула на нее, но и от прыжка вышло мало толку. Не знаю, чем я себя выдала, но Эла явно успела приготовиться. Я отступила назад, опустила руку в нижнюю защиту, обманно замахнулась рукой с ножом, а ударила правой, напряженным кулаком. Только Эла не воспользовалась открывшейся возможностью, а шаг в шаг сдвинулась за мной, развернулась вслед за ножом, так что клинок, опускаясь в нижнюю защиту, вспорол шелк ее платья. Она оказалась совсем рядом. Я чувствовала ее жасминовый аромат, я, стоило склонить голову, могла бы ее поцеловать. Она улыбнулась, и я на миг застыла в изумлении.

Она коснулась моего лба над бровями.

– Ты думаешь, любовь живет здесь… Или здесь… – Она ткнула меня в середину груди и тут же нахмурилась, повела бровью. – Ты убивай, Пирр, не отвлекайся.

Я нанесла удар ножом в живот, сквозь диафрагму в легкое. Вернее, нанесла бы, если бы она не ушла в сторону, пропустив клинок мимо себя. Мой нож, разрезав шелк на талии, провалился в пустоту. Я, не сумев остановить размашистого движения, споткнулась о ее выставленную ногу и неуклюже повалилась на мостки.

– Видишь? – повторила она.

Это слово начинало действовать мне на нервы.

– Убийство – не твое личное дело. Оно происходит не у тебя в голове. А здесь… – Она раскинула руки, как бы обнимая целый мир. – В отношениях между двумя телами.

Я медленно встала и снова повернулась к жрице. Мне удалось отсечь аккуратный лоскут ее ки-пана, но кожа под ним осталась невредима. Я подбросила нож, взяв его старинным антеранским хватом, и вытащила из ножен парный. Посмотреть на Элу – с тем же успехом я могла держать в руках пару картофелин.

– И с любовью то же самое. Ты исходишь из того, что все дело в тебе, в том, что происходит у тебя внутри, втайне от мира. Это не так. Любовь не в тебе и не в твоем любовнике. Ею нельзя владеть, как грудой золота или стадом свиней. Любовь здесь. – Эла указала на пустоту между нами. – В пространстве между людьми.

Я продвинулась на полшага к ней, испытывая это пространство, подбирая расстояние, позволявшее убить, не будучи убитой.

– Такое есть везде, – буркнула я. – Между всеми.

– Не притворяйся тупицей, Пирр. Дело в природе этого пространства.

Она внезапно развернулась ко мне спиной. На сей раз я не медлила. Пошла на сближение, ведя один клинок сверху, другой снизу, навстречу друг другу. Эла, не оборачиваясь, за миг до соприкосновения поймала оба моих запястья. Невероятно: даже жрице Ананшаэля не по силам отразить атаку не глядя. Впрочем, я тут же заметила отражения ее карих глаз и насмешливой улыбки в оконном стекле.

– Вот, например, эта позиция неправильная, – легко, словно не чувствуя моего вложенного в клинки веса, заговорила она. – Как в убийстве есть движения, без которых оно не убийство, так и в любви есть такие, без которых это просто заигрывание, ласки или соитие.

Пожав плечами, она развернулась, отодвинула мои клинки и оказалась на свободе.

Горячее рваное дыхание обжигало мне горло. Эла в каком-то шаге от меня оглядела свой ки-пан, провела пальцем по дыре и с сожалением покачала головой:

– Ты знаешь, Пирр, есть и другие способы снять с женщины платье.

Она взяла оставленную на перилах чашку та и сделала большой глоток.

– Для тебя все к тому и сводится? – огрызнулась я.

В Рашшамбаре я ни за что бы не заговорила с жрицей в таком тоне, но ведь в Рашшамбаре никто и не дразнил меня нарочно. Бить – били, сотни раз, в учебных схватка и в поединках, били и пускали кровь чуть ли не всеми видами оружия. Жрецы и жрицы беспощадно выявляли все мои слабые места, но тогда это казалось частью нашего общего служения. В стремлении как можно лучше служить богу нет ничего постыдного.

А то, чем занималась сейчас Эла, походило не на служение, а на игру. Она не намеревалась сделать из меня умелую убийцу или хорошую жрицу. Мы сражались – в некотором роде, – но она не научила меня ничему новому в обращении с ножом. Нет, она только посмеивалась и дразнила меня неудачами. Переводя дыхание, я поняла, что мне уже действительно хочется достать ее клинком. Такие чувства не пристали служительнице Ананшаэля, но я сейчас и не чувствовала себя его слугой. А чувствовала себя глупой девчонкой, настолько никудышной, что даже влюбиться не умеет – ни в кого, ни разу. Мне до боли хотелось загнать нож Эле в глаз, но я полоснула ее словами, вложив в голос все свое презрение:

– Это твой великий урок? Что любовь касается только тел? Их взаимного расположения? Ткни ножом в шею или в кишки – вот тебе и убийство; засунь язык в вагину или член в ухо – вот тебе и любовь?

– Бывает и так, – сдержанно согласилась Эла. – Лично я вариант с ухом не одобряю, но ведь у каждого свои причуды.

Как видно, слова проняли ее не глубже ножей.

– Любовники не зря склонны говорить друг с другом языком тел. Имея дело с плотью, легче увидеть разделяющее людей пространство, оценить его и поверить… – Эла коснулась губ пальцем, будто сдерживая внезапную мысль или воспоминание. – Теплый язык, описывающий круги там, где надо, умеет… упрочить веру.

– В смысле, не потрахавшись, не полюбишь?

Эла расхохоталась, она смеялась легко и долго.

– Ты бы поладила с Тариан, – сказала она и добавила, щурясь: – Надеюсь, ты не отказалась от попытки меня убить? Не думаю, что ты легко сдашься.

Я глубоко вздохнула и сместилась вправо, загоняя ее в угол мостков. Эла слитным движением, как в танце, шагнула в такт со мной, плавно развернулась у самых перил и встала спиной к каналу, за которым тянулся далеко на восток город. С океана веял горячий густой ветер, сбивал над дельтой черно-зеленые тучи, застил солнце.

– Что еще за Тариан? – без особого интереса спросила я.

– Жрица. Очень серьезная. – Эла погрозила мне пальцем. – Совсем как ты.

На этот раз я метнула нож – броском из нижней позиции прямо ей в живот. Эла едва шевельнулась. Она еще держала перед собой глиняную чашку, продев в ручку два пальца. Одновременно с моим броском она немного разжала их – чашка перевернулась, и мой нож, встретив вместо мягкого живота обожженную глину донца, соскользнул на землю вместе с расплескавшимся та. Спасшее ей жизнь движение выглядело не более чем случайной оплошностью.

Эла подняла чашку, заглянула внутрь и покачала головой:

– Вот это мне нравится.

Дождь упал на нас прутьями клетки, забарабанил миллионами серебряных пальцев по крышам Домбанга, по его причалам, взбил каплями воду, пропитал шелк платья, струйками потек по лицу Элы. Она облизнулась, будто на губах собрались не капли летнего ливня, а вино из опрокинувшейся чаши. Я покосилась на лежащий между нами нож. До сих пор Эла двигалась без малейшего усилия, но на ней были деревянные сабо, а я осталась босиком. На скользких от дождя мостках я окажусь быстрее, ловчее…

Я нырнула за ножом, подхватила левой рукой, вскочила и с разворота широко размахнулась двумя ножами сразу, сверху вниз. Эла развернулась боком, сокращая мишень, и все же я почувствовала, как мощный удар отозвался у меня в руках и предплечьях. Жрица улыбалась. За четверть удара сердца я осознала, что мои ножи опять прошли мимо цели, вонзившись в перила за ее спиной – один вплотную к телу, так что прихватил и пришпилил к дереву болтавшийся клок ее ки-пана. Мы застыли в странном полуобъятии. Я еще сжимала рукояти ножей по обе стороны от нее, а Эла, подавшись навстречу и легонько коснувшись губами моего лба, с силой вбила кулак мне в живот.

Выпустив оружие, я распласталась на причале.

– Конечно, Тариан была еретичкой, – любовно заметила она.

Я, со стоном откашливаясь, гадала, не порвалось ли что жизненно важное у меня внутри.

– Она верила, что мы не сводимся к этому…

Жрица отодвинулась от перил, оставив на ноже длинный лоскут платья. Она коснулась своего голого живота, мокрой кожи.

– Тариан верила, что женщина – и мужчина, если на то пошло, – это не только тело, но и что-то независимое от него.

Вслушиваясь, не скрежещут ли обломки ребра, я попробовала встать и снова опустилась на помост. Мир растворился в дожде. Я уже не видела ни зданий за каналом, ни лодок на воде. Даже очертания гостиницы прямо над нами смутно маячили сквозь пелену ливня. Как будто мы с Элой отчалили от смертного мира. Доски под нашими ногами могли быть палубой корабля, зависшего в буре среди слишком темного для дня и слишком зелено-светящегося для ночи воздуха.

– Конечно, мне пришлось ее убить, – бросила Эла.

Я снова попыталась приподняться и на этот раз сумела сесть.

– Ты убила другую жрицу за то, что для нее не все сводилось к плоти?

Эла долго разглядывала меня сквозь завесу струй, после чего делано вздохнула:

– Я надеялась уделять больше времени новым нарядам, чем твоему образованию.

– Кто тебе мешает?

– Надо полагать, никто, кроме моего непомерно разросшегося чувства долга.

Последнее слово в ее устах должно было звучать шуткой, но она произнесла его без улыбки.

– Бедняжка Тариан вообразила, будто в ней есть нечто большее, чем все, что можно увидеть и пощупать, – пожала плечами Эла.

Шагнув ко мне, она протянула руку. Я без особого доверия приняла ее помощь. Она была сильней меня и, легко подняв на ноги, придержала за плечо. Постаравшись забыть о боли в боку, я обдумывала новую атаку.

– Она хотела быть не просто сердцем… – Эла коснулась пальцем моей груди. – Не просто лицом. Не просто теми восхитительными органами, что скрыты под кожей. Не понимаю. Лицо у нее было прекрасное – большие карие глаза, соблазнительные губы. Я извлекла ее сердце, чтобы рассмотреть, – никогда не видела такого милого сердечка.

– Может быть, – незаметно вывертываясь из-под руки жрицы, проговорила я, – не стоило извлекать его раньше времени?

С последним словом я изогнулась в бедрах, ухватила ее руку на своем плече, развернулась в поясе и швырнула ее на мостки. Она упала навзничь, а я тут же оказалась сверху. Бок при этом как ножом проткнуло, но я не собиралась поступаться добытым преимуществом. Мои кулаки молотами опускались на ее лицо. Эла поймала меня за запястья.

– Она была еретичкой, – повторила жрица, словно мы не дрались под проливным дождем, а преспокойно сидели в кабинете какого-нибудь чиновника.

– Из-за веры, что в ней не только кровь и кости?

– Именно. Чем бы ты, Пирр, была без своей крови? – Она в несколько приемов оторвала голову от причала, чтобы кивнуть на мою шею. – Я и сейчас вижу, как она бьется у тебя в жилах. Что за драка без крови и костей? Какой в ней смысл? Отрицая все это…

Она имела в виду все: и теплый, как кровь, дождь, и лиловый синяк неба, и наши сцепившиеся тела.

– …Ты отрицаешь саму жизнь.

– Мы не жрицы жизни.

– Ты еще вовсе не жрица, – напомнила Эла. – Однако, если пройдешь Испытание, вынесешь из него одну истину: без жизни нет смерти.

– По-моему, ты собиралась объяснить, что такое любовь.

Под дождем пальцы Элы уже не так крепко держали мое запястье. Я глубоко вздохнула, перекатилась на бок, извернулась, на полмгновенья почувствовав себя свободной, и тут же осознала свою ошибку: у Элы тоже освободилась рука и немедля вцепилась мне в волосы, а потом жрица перевернулась и ударила меня лицом о доски. Вырваться я сумела, но она проворно, как угорь, навалилась сверху, сжала коленями поясницу, а возникший из-под обрывков платья крошечный ножик приставила мне к горлу. Мне все заслонили мокрые доски перед глазами.

Эла промурлыкала мне в ухо:

– Я вот что пытаюсь тебе объяснить. Мы – это наши тела. Что мы с ними делаем, то мы и есть. Вот эта поза… – она лезвием постучала мне по шее, – почти убийство…

И нож в мгновение ока исчез. Она подсунула ладонь мне под голову, прижалась к щеке своей мокрой щекой.

– И почти любовь… – Ее ладонь чуть сдвинулась, ласковое касание превратилось в хорошо знакомую мне хватку: за миг до перелома шеи. – И снова почти убийство…

Я обмякла в ее руках, приготовившись встретить всеобъемлющую тьму. Эла выпустила меня, текучим движением поднялась на ноги и, опершись на перила, устремила взгляд на занавешенный дождем город. Мне удалось приподняться настолько, чтобы уставиться ей в спину. Она снова заговорила – казалось бы, все тем же лениво-легкомысленным тоном, но в голосе прозвучала новая нота, или проявилась та, что прежде была скрыта в глубине, – нота, почти неразличимая слухом, зато отдававшаяся в костях.

– Любить – это как убивать, – сказала она. – Ты любишь всем своим существом – или вообще не любишь.

11

Когда предрассветная темнота заилила жаркий и тихий город, кто-то бешено забарабанил в мою дверь. Первым делом я потянулась за ножами: сбросила легкую простыню, подхватила клинки с тумбочки у кровати и только потом скатилась на пол. Обычно лежа вступать в бой не слишком удобно, но бой еще не начался, а я слишком много часов потратила на освоение приема: «Постучись, дождись и бей», чтобы на радость противнику в полный рост подходить к двери.

«Будь там, где не ждут», – старая рашшамбарская премудрость.

Грохот прервался, уступив место мужскому голосу:

– Пирр!

У меня еще слипались заспанные глаза и ныли кости после заданной Элой трепки, но менять позицию я не собиралась. Не дождавшись ответа, в дверь снова загрохотали: похоже, уже не стучались, а норовили выбить. Я кончиком ножа бесшумно откинула крючок.

– Пирр, – снова рявкнул ночной гость, – меня командор послал!

Едва он опять застучал, я сдвинула щеколду и дернула дверь на себя. Парень с разлету ввалился в комнату. Я подставила ногу, а когда он упал, вскочила сверху и приставила к горлу острие ножа. Позиция наша неприятно напоминала вчерашнюю нотацию Элы. Мне послышался ее бормочущий в ухо голос: «Важно пространство между телами». Оглядев забрызганную грязью рубаху молодого стражника, короткий нож у него на поясе и свои голые колени, прижимающие к полу его плечи, я поморщилась. Похоже, вместо позы «сейчас убью» у меня вышло нечто… другое.

Зеленая рубашка – парень был в форме – как будто не замечал моей наготы. Его взгляд прирос к рукояти упершегося ему в горло ножа. Он так мучительно косил глаза, будто надеялся взглядом удержать клинок. На убийцу он не походил.

– Я сейчас встану, – предупредила я медленно и спокойно, чтобы он не запаниковал, – и накину на себя что-нибудь. Пожалуйста, не пытайся меня прикончить.

Он пошевелил губами, будто молился про себя, но ответить не смог. Я убрала нож – он все не отрывал ошарашенного взгляда от клинка.

– Эй… – Я похлопала его по щеке, добилась, чтобы взглянул мне в глаза. – Ты хочешь меня убить?

– Нет, – тупо покачал он головой. – Меня прислал командор. С поручением.

– Поручение придержи… – я встала на ноги, – пока я натягиваю штаны.

Проходя мимо двери, я обнаружила прислонившуюся к косяку Элу. Я с недовольством отметила, что ей хватило времени накинуть свободную шелковую сорочку. А может, она в ней и спала. Или вовсе не спала. Так или иначе, жрица смотрела на меня со спокойной усмешкой.

– Советуя тебе обращать больше внимания на свое тело, я не имела в виду тут же взять быка за рога.

– Это посыльный, – буркнула я.

Эла только плечами пожала:

– Вот чем ты мне нравишься, Пирр, так это тем, что никогда не упустишь случая чему-то научиться.

Зеленая рубашка кое-как поднялся на ноги.

– Кто это? – выдавил он.

– Никто. – Я ногой захлопнула дверь. – А ты что за хрен?

– Анхо, – выговорил он.

Я сдержалась и бровью не повела. Мне всегда казалось особой жестокостью называть детей прославленными именами. Как будто человеку мало груза простого имени, собственной непрожитой жизни, чтобы его еще придавливали чужим. Я успела забыть, как часто жители Домбанга носили имена основателей и защитников города: Гок Ми, Анхо, Чуа, Тум, Вок… Понятно, для родителей это был едва ли не единственный способ сохранить растоптанную Аннуром историческую память.

Он, онемев, таращил глаза, пока я стягивала со спинки стула штаны, втискивала в них ноги и надевала через голову широкую безрукавку. Потом я откинула занавеску на единственном в комнате окне. Иссиня-черные краски ночи вылиняли перед рассветом.

– Чего Руку так неймется, что нельзя дождаться восхода, Анхо?

Я не слышала, чтобы Эла отошла к своей двери, но это ничего не значило. Я и ее приближения не услышала. Не важно. Мне приходилось скрывать от Рука и зеленых рубашек наши с ней разговоры, а не наоборот.

– Вас вызывают, – ответил стражник.

Он потянулся, чтобы схватить меня за руку и вытащить за дверь. Не от большого ума. Хорошо еще я к тому времени успела достаточно проснуться, чтобы его не убить. Просто отбросила протянутую руку, взяла его за горло и подтянула поближе. Под пальцем у меня билась артерия, его ласковые глаза округлились, но вырваться паренек не пытался. Ему было едва за двадцать: еще один мальчишка из обветшавшего войска Рука. Я чуть ослабила нажим и перешла на бодрый дружеский тон.

– Анхо, – медленно проговорила я. – Не стучи, не кричи, не пытайся меня тащить. Просто передай, что сказал Рук.

Сквозь его темную кожу пробился сливовый румянец. Стоило мне разжать пальцы, слова выплеснулись из горла в едином выдохе:

– Они напали на нашу барку!

Я нахмурилась:

– Они, как я понимаю, – местные мятежники, а барка – судно с подкреплением из Аннура?

Он закивал, как кукла-болванчик.

Я попыталась вообразить, как это было. На барке умещается легион, если не два – более сотни вооруженных солдат, почти наверняка ветеранов, других бы в Домбанг не послали. И против них горстка бешеных идолопоклонников? Вряд ли это был равный бой.

– Сколько вы взяли пленников?

Юнец только рот разевал. Я ласково похлопала его по щеке:

– Сколько?

Он молча мотал головой, долго не находил слов.

– Ни одного. Все мертвы.

– Ни одного пленного? – присвистнула я. – Рук, верно, не слишком доволен. Не хотела бы я быть на месте легата, когда Рук до него доберется.

Анхо смотрел на меня круглыми глазами:

– Он мертв.

– Легат? – нахмурилась я.

– Все. Легионеры, мятежники… все. Никто не выжил. Кто-то всех перебил.

Большую часть утра я провела, уныло стоя на палубе и глядя в скользящую мимо бортов мутную воду.

Внезапное известие от Рука взволновало меня. Что бы там ни случилось, а послал Рук за мной. Значит, мой план сработал. Ему нужны мои глаза, мой совет, а может, и еще кое-что. По мосткам до кованых ворот Кораблекрушения, крепости городской стражи, я летела с тем же восторгом, какой обуревал меня при ночной гонке по каналам.

Пока мы грузились на борт, я Рука не донимала – его люди меня не знали, и не стоило вмешиваться в его командование. Я держалась в сторонке, пока солнце нехотя вылезало из-за стены камыша и наше судно под скрип весел и негромкие команды приходило в движение. Однако Рук с тех пор, как отдали швартовы, на меня толком и не взглянул. По правде сказать, отнесся ко мне с полнейшим равнодушием, как к мелкой, докучной обузе, которую ненароком занесло на палубу.

Исколотая разочарованием, я отошла к перилам фальшборта, приняла соответствующую позу – гордую и воинственную – и все утро таращилась на тихо проплывающую мимо смертоносную живность дельты.

Впервые выбравшись за пределы Домбанга, я с удивлением обнаружила, что по всему континенту Ширван воспринимают со спокойным безразличием. Река почти на всем протяжении через Эридрою судоходна, ее течение, выше озера Баку извилистое и бурное, ниже становится широким и мощным и только в двух местах прерывается порогами. Для жителей Сиа и Гана река подобна покорной и бессмертной вьючной скотине, которая год за годом терпеливо перевозит на широкой блестящей спине людей и товары полудюжины атрепий. Для всех, кто живет выше дельты, Ширван – слуга.

Но для обитателей дельты, сплетения тысячи проток, вечно грозящих удушить город, река – бог, и бог не добрый. От карт здесь мало толку. Дельта непредсказуемо меняется и разрастается. Глубокие рукава за считаные месяцы затягивает илом, острова, представляющиеся надежными ориентирами, за ночь утопают в болоте, скрываются под тиной и тростниками так, что и следа не найдешь. Зато там, где раньше сплетались быстрые струи, возникают высокие намывы. В этом изменчивом лабиринте разбираются только рыбаки, ежедневно прочесывающие неводами его воды, но дельта добирается и до них.

Конечно, Домбангу никогда бы не вырасти таким большим, если бы люди не боролись с этим водяным лабиринтом. Среди многих свершений Гока Ми числилось утверждение корпуса инженеров, занятых прокладкой и расчисткой надежных каналов, достаточно широких для судоходства и связующих верхнее течение реки с морем. После этого город за одно поколение вырос вдвое, а с тех пор удвоился еще и еще раз. В него хлынули золото и серебро из рук уроженцев десятка стран, но некоторые шептались, что Гок Ми предал свой город и его богов. «Дельта столько лет хранила нас, – судачили они, – а он унизил дельту. Он дерзнул ее укротить».

С двухпалубного судна, на котором я стояла, дельта отнюдь не выглядела укрощенной. Мы продвигались к востоку по центральному каналу Гока Ми, где гребцам помогало медленное течение. С относительно безопасного расстояния я могла высмотреть скользкобрюхих угрей в струе за кормой, гревшихся на солнце длинных змей и крокодилов, которые затаились под берегом в ожидании неосторожной жертвы. Кое-где над водой поднимались валуны, а иногда острые камни прятались под водой, готовые вонзить каменный зуб нам в днище. Лоцман, устроившись на носу, выкрикивал рулевому: «Здесь дальше от берега. Круто вправо! Обходи омут!», а тот уверенно и сосредоточенно правил одной рукой.

Рук, казалось, ничего не замечал: ни отмелей, ни крокодилов, ни тихо качавшейся под ногами палубы. Он все утро смотрел вдаль, словно высматривал за горизонтом что-то невидимое для глаз смертных. Но когда поднявшееся солнце согрело палубу и разбросало по ряби вод миллионы монет, у меня в ушах зазвучал голос Элы, гладкий и хитрый, как сама жрица.

«Ты даже встать как следует не умеешь, где уж тебе полюбить?!»

Глубоко вздохнув, я занялась обустройством пространства между собой и Руком. Тот стоял на носу в нескольких шагах за спиной лоцмана – стоял прямо, как корабельная мачта, сцепив руки за спиной. Я с досады постаралась отдалиться от него сколько могла, до самой кормы, где можно было, опершись на транец, склониться через перила.

Собравшись с духом, чтобы оценить положение и честно разобраться, что творится в моей глупой голове, я сообразила, чем занимаюсь. Я отошла на корму в надежде, что Рук, заметив мое отсутствие, пойдет за мной. Пришлось признаться себе, что у меня странное представление о близости: в основе его бегство и погоня, как будто он обязан доказывать свой ко мне интерес готовностью преследовать меня хоть на краю света. Мне так и послышался смешок Элы: «Ты, Пирр, взрослая женщина или девочка?» Отвечать не хотелось, поэтому я подняла глаза и стала изучать Рука.

Как ни досадно, он меня не преследовал – даже если назвать преследованием десяток шагов по палубе. С тех пор как я оставила его на носу, он не обернулся, даже недоверчивого взгляда меня не удостоил. Стоял, подставив спину, так что я могла всадить ему нож между лопаток или в сердце – он и вскрикнуть бы не успел. Правда, я сама постаралась внушить ему, что мы союзники. Я усердно уверяла его, что я кеттрал, что мы оба служим империи, но разве для того, чтобы он, поцелуй его Кент, так расслабился?

В конце концов, может ли мужчина полюбить женщину, которую не считает способной его убить?

Я поймала себя на том, что нащупываю нож. Убрала руку, скрипнула зубами, оттолкнулась от перил и прочно встала на покачивающейся палубе. Если Эла права, я все делаю не так. В пространстве между нами нет ни острых лезвий, ни крючков. Я убралась в дальний конец судна в надежде, что Рук пойдет за мной, а он и не подумал. Можно было и дальше ждать и надеяться – или попробовать другое. Я послала безмолвное проклятие коварной Эйре, так непохожей на моего бога, – и шагнула вперед.

Сокращая расстояние, я старалась ощутить пустоту между нами, ее форму, углы и края. Первые несколько шагов ничего не изменили, но когда до его спины стало рукой подать, я почувствовала перемену. Почувствовала ее внутри, будто кто-то, обвязав тонкой волосяной нитью мои самые нежные органы, мягко, но настойчиво притягивал меня к нему. Как ни обидно было признавать правоту Элы, на злость времени не осталось, потому что Рук, оторвав наконец взгляд от лабиринта дельты, уже оборачивался ко мне. Не могу сказать, ощутил ли он натяжение той шелковинки, когда встретился со мной глазами.

– Будь здесь ваша птица, мы бы уже достигли цели, – сказал он.

– В Домбанге кеттрала негде укрыть, – покачала я головой. – О нас узнало бы полгорода.

Он помолчал, обратив ко мне теплый и опасный, как сама дельта, взгляд, и чуть прищурил глаза, как если бы приметил в утреннем тумане очертания коварной песчаной мели. Все зеленые рубашки на судне были в доспехах, и только Рук – в простых полотняных штанах с веревочным поясом и излюбленном жителями Домбанга жилете. Верхние пуговицы остались расстегнуты – Рук никогда не был приверженцем военной строгости мундира, – и мне открывался пересекавший грудную мышцу шрам: тот, что он заработал много лет назад на Пояснице. Затянувшийся рубец выглядел глаже и чуть светлее его кожи. Все на борту обливались потом, как и он, но если зеленые рубашки в своих кольчугах и шлемах выглядели взопревшими и жалкими, то Рук походил на разгоревшегося и размявшегося перед схваткой бойца.

«Я могла бы его ударить».

Внезапная, непрошеная мысль. Хоть я и понимала, как это нелепо, но ведь в Сиа сработало. Мне еще только предстояло открыть для себя страну Любви, но я не сомневалась, что она граничит с темным царством, которое я знала как нельзя лучше. Со страной вечной борьбы, где правят Насилие и Ярость. Удар кулаком по его словно каменным ребрам, может быть, еще не любовь, но хоть какая-то близость, прикосновение…

Я отбросила эту мысль. Прежде всего, нападение на командора зеленых рубашек на их собственном судне при двух десятках подчиненных – плохой довод в пользу нашего союза. Но у меня были и другие причины медлить. Слишком хорошо мне запомнилась охватившая мое горло рука Элы, ее шепот, доказывающий, как мала разница между видами человеческой близости. «Почти любовь, – шептала она, упираясь взглядом карих глаз в мои; я ощущала движение ее легкого тела. – Почти убийство».

Бить Рука я уже пробовала. Мы раз шесть дрались друг с другом, и насилие действительно уложило нас на несколько месяцев в одну постель, но ни ему, ни мне не подарило любви. Легко было вернуться на эту дорогу, но сейчас мне требовалось иное, большее. Я попробовала вообразить, какой подход к молодому человеку, стоявшему на корабельной палубе, нашли бы другие женщины, воспитанные не в Рашшамбаре и обученные не резать глотки и убивать, а, скажем, ваять из глины горшки или писать поэмы.

«Я могла бы его обнять».

Ни одна картина не взбесила бы меня сильнее этой: подступить к нему, притянуть к себе, благодарно склонить голову на грудь… как попрошайка или дура безмозглая! От этой мысли меня вдвое сильней потянуло ему врезать, и я, противясь искушению, сделала полшага назад.

– Если это не местные мятежники, – заговорила я наконец, встав рядом с ним у борта, – то кто?

Зеленые рубашки все утро недоверчиво косились на меня: видно, гадали, кто такая и что здесь делаю. Двое гребцов недовольно заворчали, видя, как я приближаюсь к их начальнику, но они сидели далеко и слышать нас не могли.

– Это мятежники, – ответил Рук.

– Твой человек, тот, что чуть не вышиб мне дверь, сказал иное. Сказал, никто не выжил: ни легионеры, ни напавшие.

– «Мой человек» – двадцатилетний сопляк, наслушавшийся сказок таких же юнцов, а те услышали их от пары рыбаков, до того пьяных, что мы в Кораблекрушении не смогли поставить их на ноги.

– Думаешь, они ошиблись?

– Я думаю, – Рук на пробу сжал кулак, – что после засады остаются только мертвецы.

– А давно мятежники в последний раз нападали на аннурский конвой?

– Никогда не нападали, – угрюмо покачал он головой.

– Историческое событие, – светло улыбнулась я.

– Я предполагал, кеттрал не одобряют убийства и открытый бунт.

– Подумаю об этом, когда неодобрением можно будет умерщвлять злодеев.

Я оглядела тоннель в высоких зарослях камыша. Мелкие птахи негодующе вскрикивали при нашем вторжении и смолкали.

– Ты не думаешь, что все это может оказаться ловушкой? – спросила я.

Взгляд Рука застыл, как океан перед штормом.

– Позволь, сформулирую иначе, – поправилась я. – Что ты будешь делать, если это ловушка?

– У нас десять лодок. – Он указал назад. – Две сотни зеленых рубашек.

– На барке было сто легионеров, – напомнила я. – Если твой человек не соврал, перерезали всех.

– Их судно шло без поддержки, и его застали врасплох. Ловушка захлопнулась, а рядом не оказалось других судов, чтобы помочь.

– То есть, если это ловушка, ты намерен плыть прямиком в нее?

– Только первым судном. Другие останутся поодаль.

– Не могу не заметить, что мы как раз на первом.

Я колебалась, в какой степени следует разыгрывать озабоченность. По правде сказать, ловушка меня не слишком тревожила. Большую часть плавания меня занимали мысли о Руке и о любви, и еще о том, что со мной не так, если мне приходится ломать голову над первыми двумя. Я, конечно, не забывала, что в конце пути нас ждет целое судно перебитых солдат, но то была не новость: Ананшаэль, бездонный и терпеливый, как море, встречает рано или поздно каждого путника. Я всю жизнь привыкала к этой истине, однако сейчас считала нужным выглядеть… какой?

Испуганной? Нет, не годится. Я ни разу не сталкивалась с кеттрал, но как боевая сила они славились наравне с моими братьями и сестрами. Едва ли кеттрал можно напугать мыслью о небольшом кровопролитии. С другой стороны, кеттрал не служат Ананшаэлю. Смерть для них – поражение. Я старалась вжиться в созданный мною образ: сильной, свирепой женщины, всю жизнь учившейся воевать во славу империи, теперь вернувшейся в родной город с целью его усмирить и готовой на совесть исполнить порученную работу. Я придала лицу новое выражение – в надежде выразить решимость и неколебимую гражданскую добродетель.

Рук прищурился:

– Если тошнит, перегнись за борт.

Первый и последний раз в жизни я пыталась изобразить гражданскую добродетель.

Чтобы скрыть досаду, я отвернулась. Наш лоцман увел судно в боковую протоку, куда у́же главного русла. И течение здесь было ленивее, и берега сходились, угрожая задушить реку. Маленький лоцман потел, всем телом перегибаясь вперед, чтобы высмотреть подводные камни и банки раньше, чем они уйдут под днище.

– Неужели солдаты не заметили, что ушли с основного русла? – спросила я. – И что берега неуютно близко?

– А ты бы заметила? – спросил Рук.

Я снова повернулась к нему лицом. Разговор становился напряженным, однако он не скалил зубы, не рычал, не орал. И руки все так же держал за спиной и не изменился в лице. Хотя мне эта неподвижность была знакома. Если Рук замер, значит сдерживается, остерегаясь дать волю насилию.

Мне нравилась такая ярость. Я придвинулась ближе к нему, и не только для удобства разговора.

– Понятно, я бы заметила. Канал Гока Ми сто шагов в ширину. И тянется точно с востока на запад. А тут… – я обвела рукой подступающие камыши, – ничего похожего.

– Ты здесь выросла, – покачал головой Рук. – А те солдаты вряд ли отличили бы камышовую змею от камня. Доверились лоцману и рулевому.

– Пожалуй, это хороший урок не всякому доверять.

– Сказала женщина, требующая, чтобы я ей доверился.

– Я говорю «не всякому», а не «никому».

– А ты, конечно, не из всяких?

– По-моему, я заслужила малость доверия.

Мне приятно было вернуться к словесному поединку. Обмен выпадами и уколами волновал почти как настоящий бой, хоть и без кулаков и без крови. Я переступила ногами, словно снова стояла на ринге, и под предлогом покачнувшейся палубы приблизилась на шаг к нему. Рук не отодвинулся, но я уловила перемену позы: как он развернулся в поясе мне навстречу, как разжал сцепленные за спиной руки и свесил их по бокам. На миг мы представились мне плясунами, осваивающими новый танец. Но, конечно же, это был не танец.

Танцы не для меня – они для женщин, которым знаком сердечный трепет, для умеющих любить и принимать любовь. Танцуют рыбаки, танцуют пахари. Иной и самого простого дела не знает, а гляди-ка, пляшет! Иная и телом своим не владеет, спотыкается на каждом шагу, а умудряется вложить в неуклюжие коленца живое чувство, понятное даже мне.

А вот мне были по силам самые сложные па – Рашшамбар учит не только убивать, – но танцевать я никогда не любила. Никогда не видела смысла. Я танцевала и чувствовала, как деревенеет тело, ленясь выделывать никому не нужные трюки, – не то что на охоте или в бою. Конечно, танец – еще не любовь, но, кажется, он не давался мне по той же причине – чего-то во мне для него недоставало. Любовь, по словам Элы, – это работа тела, а я начинала понимать свое тело только тогда, когда от него требовалось рисковать.

– Весла в воду! – приказал лоцман, махнув гребцам.

В ста шагах впереди протока круто заворачивала, скрываясь из виду. Как только замерли весла, настала противоестественная тишина. С правого берега пискнула синешейка и сразу замолкла. Небо, налитое жарким послеполуденным светом, нависло над головами. Зеленые рубашки у нас за спинами тихо, беспокойно переговаривались, проверяли оружие. Я оглянулась. Следующих за нами лодок не было видно – они, согласно приказу Рука, остались за поворотом, выжидая, захлопнется ли ловушка.

Я, привычно готовясь к бою, тихонько коснулась пальцем пристегнутых к бедрам ножей. Пусть я не умею танцевать, но сейчас и не время для танцев. Ленивый ветерок, долетевший с севера, принес густой сладковатый запах падали. Где-то недалеко были трупы, уже разлагающиеся на тропической жаре. Я ощутила в воздухе тихое, неумолимое величие моего бога, и сердце распахнулось ему навстречу, часто и ровно забилось.

В этот миг любовь ничего не значила. Можно было не корить себя за бесчувствие. За поворотом ждала смерть, ужасавшая сидевших у меня за спиной. Я же с облегчением, с чистой, как алый цвет, жаждой стремилась к ее простоте и ясности.

12

Может, вам случалось оказаться во дворце или в доме после окончания большого праздника. Гости разошлись, веселье кончилось, музыка смолкла, но еще видны следы вчерашней радости: бокалы с недопитым вином, догоревшие фонари, шаль на спинке стула ждет возвращения хозяйки… Там, где несколько часов назад кипела жизнь, у пустоты появляется особый печальный привкус. Тот же привкус встретил нас на палубе барки.

Конечно, широкое плоскодонное судно совсем не походило на дворец, и вместо бокалов и шалей нам достались мечи, кровавые потроха, груды кишащей мухами мертвечины, но чувство было такое же: конец веселью. Мы очутились в пространстве, где произошло нечто исключительное, где люди выложили себя целиком и уже не вернутся. Пиршество во славу Ананшаэля завершилось. Остались одни объедки.

Кто-то из зеленых рубашек травил за борт. Другой тихо плакал, уставившись на тела, и даже не утирал слез. Эти люди, в отличие от моих сестер и братьев, не привыкли видеть следы нашего бога. Я постаралась изобразить на лице приличествующую кеттрал суровую жалость с легчайшей примесью ярости. Трудно сказать, насколько мне это удалось, да и значения не имело, потому что Рук отвернулся от меня, чтобы встряхнуть своих перепуганных солдат.

– Трук! – гаркнул он. – По дюжине человек на каждый борт, наблюдать за берегами. Ха, найди мне лоцмана и рулевого, но тела не сдвигай. Мах, остальных разбей по четверо. Прежде всего пусть ищут выживших. У каждого проверять пульс, каким бы мертвым бедняга ни выглядел. Если остались живые, они нам расскажут… ВОК ТАН!

Названный стражник – зеленый, как его рубашка, – обернулся, взглянул круглыми стеклянными глазами. Он успел наполовину вытянуть меч.

– Клинок в ножны, – спокойно приказал Рук. – Следующий, кого увижу с обнаженным оружием, будет добираться обратно вплавь.

– Но ведь… – Не найдя слов, молодой солдат указал ему на заваленную трупами палубу.

Рук шагнул к юноше, потрепал по плечу:

– Их уже нет. Те, кто это сделал, ушли. Оставь меч и берись за работу.

Он повернулся ко мне не раньше, чем зеленые рубашки разошлись по палубе.

– Все эти разговоры про ловушку, – заметила я. – Удивляюсь, что ты не приказал мечи наголо.

– Они не кеттрал, – тихо ответил Рук, качая головой.

– Тем больше причин быть наготове.

– Оружие наголо – это не «наготове». Они так дергаются, что скорее своего проткнут мечом, чем врага, которого нет.

– Кстати, о врагах, – сказала я, еще раз оглядев палубу. – Ты по-прежнему считаешь, что это работа мятежников?

Здесь, даже по меркам Рашшамбара, было грязно. Широкое двухпалубное судно приличных размеров – практически баржа – едва выгребало против течения дельты. Аннурский легион состоит из ста солдат, и не менее двух третей были разбросаны по верхней палубе и уже подтухали на жаре. И не одни аннурцы. Среди трупов насчитывалось столько же, если не больше, других – уроженцев Домбанга, судя по волосам и коже, да и в руках они до сих пор сжимали легкие копья, какими пользовались в дельте. Тысячи сумеречных жучков ползали по телам, отливая радужными надкрыльями на вечернем солнце, – среди тусклых красок смерти они выглядели ослепительно живыми.

Я опустилась на колени перед первым попавшимся трупом. Смахнула жучков – они сердито зажужжали, зависли искристым облачком и быстро рассеялись. Солдат был молод, на вид только-только за двадцать. Бледная кожа и пламенно-рыжие волосы выдавали уроженца Бреаты, до которой от нас было больше тысячи миль. Я задумалась, сколько миль и сколько лет следовал за ним Ананшаэль, чтобы выбрать этот день для своего быстрого и неповторимого деяния. Юноша успел выхватить меч – пальцы и сейчас сжимали рукоять, – но клинка не окровавил, зато у него самого было вскрыто горло, обрывки гортани и пищевода свисали из открытой раны.

– Не знаю, на кого он замахивался, – заметил Рук, – но не попал.

– Странно, – проговорила я, склоняясь поближе, чтобы отскрести кровь.

– Ему… сколько? Лет двадцать? Кто-то лучше него владел мечом…

– Его не мечом убили. – Я указала на четыре дыры по краям раны, вложила в них кончики пальцев. – Ему порвали горло руками.

Рук присел рядом, тронул пальцем неровный обрывок гортани и тихо присвистнул.

– Да, не клинком резали.

– Часто ты видел такое в городе?

Он задумчиво изучал рану, словно математическую задачу или фразу на незнакомом языке. Наконец поднял глаза на меня и покачал головой:

– Нет. – Он снова оглядел убитого. – Я даже не думал, что такое возможно.

– Для большинства людей невозможно.

Я выпрямилась, размышляя, как ему объяснить. Среди моих братьев и сестер многим хватило бы скорости и силы вырвать человеку глотку. Еще ребенком я видела, как старый слепой Ронг Лап запустил узловатые деревянные пальцы в тело овцы и вытащил ее бьющееся сердце. Но за все годы в Рашшамбаре я не помню, чтобы кто-нибудь такое проделывал, а Ронг Лап лет десять как умер.

– Вот! – Один из людей Рука махал нам, утирая рвоту с подбородка. – Рулевой!

Пока мы виляли между трупами, над нами пролетела стая виноклювов – распростертые темные крылья отбросили бегучую тень на палубу. Когда птицы скрылись из виду, небо вдруг показалось совсем неподвижным, как накрывшая дельту свинцовая плита.

– У этого горло цело, – заметил Рук, подходя к рулевому.

– Много ли ему с того проку? – возразила я.

Среди усеявших палубу тел – разорванных на тысячу разных ладов, без глотки или без рук, в путанице вывалившихся потрохов – рулевой выглядел совсем невредимым. Он лежал на спине, легко опираясь лопатками на доски борта и глядя в небо стеклянными глазами. Блестящие сумеречные жучки, кишевшие по всему судну, его труп почему-то обошли.

– Может, живой? – пробормотал кто-то из зеленых рубашек.

– Мертвый, – уверенно ответил Рук и прищурился. – А это что?

Присев на корточки, он взял в ладони подбородок мертвеца и силой открыл ему рот. Между зубами свесилось что-то черное, скользкое. Я сперва решила – язык. Так бывает у удавленников, но у этого на теле не было следов удушения: ни синяков на горле, ни синевы на губах. К тому же черный мясной клин для человеческого языка был слишком узким и остроконечным.

И он дернулся.

Солдат рядом со мной отпрянул, захлебнувшись криком. А Рук просто опустил руку на поясной нож, буркнул своим, чтобы подошли поближе, всмотрелся в это странное черное подобие языка и потянул нож из ножен. Ложный язык снова дернулся, когда в него воткнулось блестящее стальное острие.

– Душезмейка, – угрюмо вымолвил Рук.

Я заморгала. Рядом со мной ахнули стражники. Рук еще чуть помедлил и одним точным движением насквозь проткнул змеиный хвост, подцепил его, как на вилку. Горло рулевого задергалось, как у живого, когда он давится, не в силах что-то проглотить. Это змейка пыталась пролезть глубже, в легкие.

Но Рук не отпускал и медленно, дюйм за дюймом извлек ее наружу. Змейка оказалась неожиданно длинной, почти два фута. Должно быть, она кольцами свернулась в груди рулевого, выедая содержимое. Когда наконец показалась голова, змейка выгнулась, угрожая Руку разинутой клыкастой пастью и сверкая желтыми глазами на черной, как ночь, чешуйчатой морде.

Солдаты шарахнулись, вскрикивая, но Рук просто дождался броска и свободной рукой поймал змеиную шею чуть ниже головы. Он так всматривался в свою добычу, будто надеялся что-то прочесть в ее алчном нездешнем взгляде, а потом выдернул нож из змеиного хвоста и отрубил ей голову.

На палубе стало тихо, только вода плескалась о борт и в камышах чирикали синешейки. Потом один из зеленых рубашек, помертвев, упал на колени.

– «Я видела, как аспиды всплывают из вод на…» – как во сне, забормотал он. – «Видела, как они пожирают сердца иноземцев».

Рук обернулся к нему. За слова пророчества Чонг Ми людей отправляли на виселицу, и вешать их входило в обязанности Рука, но тот не стал угрожать солдату и даже не отчитал его. Он просто нагнулся, поднял парня на ноги и протянул ему отрубленную змеиную голову. Солдат подался назад, но Рук его удержал.

– Смотри, – сказал он, вертя на ладони жутковатый трофей. – Это просто змея.

– Душезмейка, – возразил солдат.

– В дельте их полным-полно, – кивнул Рук. – Знаешь, чем они живут, когда рядом нет людей?

Парень молча замотал головой.

– Забираются в кишки больным и умирающим животным – тем, кто так близок к смерти, что уже не может шевельнуться.

– Они – месть дельты, – выдавил солдат.

– Они просто выживают, как вся здешняя фауна, – покачал головой Рук. – Как и мы. Трупы, пока не сгниют, – это их пища и укрытие.

Зеленая рубашка робко посмотрел ему в глаза. Рук выдержал взгляд.

– Никакая это не божья кара, – тихо сказал он. – Просто змея.

И Рук, словно ставя точку, швырнул голову за борт. От места падения пошли круги, потом под поверхностью воды мелькнул серебристый проблеск – какая-то рыба рискнула ради добычи подставиться под острые как бритва клювы местных птиц.

– Будь здесь боги, – Рук указывал на лениво расходящиеся круги, – разве они выбрали бы в посланцы такую жалкую тварь?

Зеленая рубашка, не отрывая глаз от воды, неуверенно покачал головой.

– Ступай, – махнул ему Рук. – Помоги людям Трука.

Солдат вздрогнул, будто стряхнул сон, и, помедлив, отошел.

– Просто змея? – спросила я, оставшись на корме вдвоем с Руком.

– Чешуйчатая, безногая, с треугольной головой… описание соответствует.

Я вздохнула:

– Понимаю, ты не допустишь паники среди своих людей. И не хочешь, чтобы по городу пошли слухи. – Я легонько похлопала его по плечу. – Но я не из твоих людей. И слухи распускать не стану. Ты взял меня сюда в расчете на мою помощь, а как я могу помочь, пока ты не желаешь видеть во мне взрослую женщину со зрячей парой глаз и работающими мозгами?

Рук покосился на мою руку на своем плече. Мне мое движение поначалу представлялось естественным и непринужденным, но под взглядом его бездонных зеленых глаз, в затянувшемся молчании я почувствовала себя глупо и неловко – снова стала девчонкой, не знающей, куда себя девать. И я уронила руку.

– Кто-то запустил эту змею в горло рулевому, – сказала я, забрасывая пространство между нами словами, как бревнами для гати. – Ты не хуже меня это понимаешь.

– Душезмейки всегда заползают в горло. Они тем и живут.

– Они заползают в горло спящим. Сомневаюсь, чтобы тот рулевой уснул в разгар сражения.

– Могла заползти в горло мертвецу.

– Нет. Душезмейки потому так и называются, что кормятся живыми.

Рук поморщился, глядя мимо меня на палубу, где еще перебирали трупы зеленые рубашки.

– Говори-говори, – буркнул он. – Договоришься, что Домбанг вспыхнет.

– Думаю, если и вспыхнет, так не из-за меня.

– Из-за тебя, если будешь болтать.

Я вздернула бровь:

– Полагаешь, если я прикушу язык, твои люди поверят, что здесь была простая засада?

– Засада простой не бывает.

– Особенно с участием трех сторон.

Рук взял меня за плечо и отвернул от солдат к кормовым транцам. Что-то во мне требовало отбросить его руку или сломать запястье. А что-то другое надеялось, что он ее не отнимет. Мне, хоть я и не люблю подчиняться, нравилось ощущать ее тяжесть и силу. Чтобы сравнять счет, я подалась к нему так близко, что почувствовала щекой дыхание.

– Заигрываешь? – шепнула я ему на ухо.

Он убрал руку, отодвинулся:

– На нас смотрят мои люди.

– Твои люди блюют на свои мундиры.

– Что не помешает им заметить твой язык в моем ухе.

– Если они так наблюдательны, заметят и третью сторону в этой заварушке. Ту, что перебила уйму народу и была такова.

– Мои люди не кеттрал. Их не учили читать поле боя.

– Тут и кеттрал быть не нужно! – воскликнула я. – Аннурцы вооружены мечами. На них напали люди с ножами и копьями. Но половина мертвецов на этой палубе убита голыми руками.

– Потеряв оружие, солдат может сражаться голыми руками.

Я ответила ему холодным взглядом.

– Эту чушь прибереги для своих людей. Ты не хуже меня видишь, что здесь был кто-то еще, и он сражался с обеими сторонами.

Всмотревшись в мое лицо, Рук неохотно кивнул:

– Ты не могла бы не извещать об этом всю команду?

– Рассчитывать на тупость собственных войск – странная стратегия.

– Они не тупы, а молоды. На этом языке, – он указал на палубу, – их читать не учили.

– К счастью, мы-то с тобой грамотные, – возразила я. – Вопрос: что мы здесь вычитали?

Рук хотел ответить, но его оборвал вскрик солдата. Столпившись у правого борта, несколько человек указывали в сторону берега. Я подошла и сразу увидела, что их всполошило. Всего в нескольких шагах от нас на отмели кто-то разложил полтора-два десятка отрубленных голов, втиснув их в ил так, чтобы глаза смотрели в небо. Вернее, смотрели бы, будь у них глаза. Вместо остекленевших мертвых глаз пустые глазницы заполнили землей, превратив в крошечные клумбы, из которых росли изящные пучки болотных фиалок – нежных лиловых цветочков, раскачивающихся и кивающих на легком ветру.

По-видимому, никто, кроме меня, не оценил причудливой красоты этого зрелища.

Половина зеленых рубашек, брызжа слюной в бессильной ярости, сыпала ругательствами и клялась отомстить – неправдоподобные обещания, учитывая, как мало мы знали о виновниках бойни. Остальные выглядели не столько разъяренными, сколько перепуганными. Руки их, вопреки приказу, тянулись к оружию, а кое-кто бормотал молитвы, старинные заговоры против древнего гнева дельты, взывающие к милости старых богов – богов, которых, по мнению Аннура, никогда не существовало на свете.

Рук обернулся к ближайшему солдату: немолодому, с лицом, изуродованным, должно быть, еще в детстве, следами «шепчущей немочи». Тот бормотал памятный мне по жизни в Домбанге стишок:

Помилуй нас, владыка змей.

Помилуй нас, владыка бурь.

Помилуй, госпожа потопов,

Избавь от ярости…

– Довольно. – Голос Рука прорезал молитву, как выщербленный нож.

Солдат осекся, ошарашенно глянул на командира и с безмолвной мольбой указал на безглазые цветущие головы, словно те могли все объяснить за него. Остальные молчали, всматриваясь в берега, – видно, им мерещилась затаившаяся в зарослях смерть.

Дельта ответила на наше внезапное молчание своим. Затих ветер. Камыши не раскачивались, распрямили свои бритвенно-острые стебли-хребты. В мгновение ока скрылись порхавшие в гуще растительности яркие птицы – попрятались в гнезда или улетели куда-то. Двигалась только вода – терпеливая, тихая, она ласкала корпус судна, словно уговаривая его ответить на тайную просьбу. В безветрии жара стала невыносимой, воздух сгустился, отяжелел, небо сырой подушкой затыкало нам рты. Не верилось, что чуть западнее лежит целый город, как-то сумевший дать отпор дельте, прорезать ее своими каналами, сдержать напиравшую со всех сторон гибель. С палубы барки нам виделся кругом чуждый, нечеловеческий мир – храм потопов и бурь, крытый небом и освященный кровью. Мне вдруг стало понятно смятение солдат, их желание молиться, взывать к милости незримых сил.

Рук ничего подобного не испытывал.

– Это черепа. – Он кивнул на берег. – Такие же, как у вас в головах.

Поясняя свою мысль, он костяшками пальцев постучал по лбу одного из солдат и повернулся к палубе:

– Это тела. Это кровь. Это корабль. А тут, рядом, илистая отмель, в которой застрял корабль. А вот небо. А там камыши.

Он всаживал короткие фразы, как тупые гвозди, будто решил одними словами прибить этот странный, беззвучный, нечеловеческий мир к тому, что был знаком каждому из нас.

– Мы здесь, – вещал Рук, – потому что какие-то трусливые мерзавцы напали на наших людей из засады.

– А душезмейки? – возразил кто-то. – И черепа. Мертвецы…

– Что – мертвецы? – повернулся к говорящему Рук.

– Им вырвали глотки, – покачал головой солдат.

Я знала, сколь стремителен может быть Рук, но и меня поразил его выпад. Ухватив солдата за горло, он напряг плечи и наполовину оторвал его от палубы. Лицо схваченного потемнело, глаза выкатились из орбит, но отбиваться он не пытался. Рук мимо него взглянул на остальных, встретил их перепуганные взгляды своим, в котором мерещились зеленые дебри.

– Глотку, – произнес он нарочито мягко, – может вырвать кто угодно (солдат придушенно забулькал). – Всего-то и надо сжать и дернуть.

Он, словно вспомнив о задыхавшемся в его хватке солдате, покачал головой и отбросил его. Пока тот хватал ртом воздух на палубе, Рук махнул рукой на черепа:

– Содрать кожу может и ребенок, посадить цветочки – любая бабка.

– Но зачем? – решился кто-то спросить.

– Затем, что так они рассчитывают победить, – угрюмо ответил Рук. – Не в нападении суть. Убийство сотни добрых аннурцев, так же, как вы, просто исполнявших свою работу, – самое малое здесь. Да, это ловушка, но расставлена она не на этих несчастных дурачков.

Он, как серпом, обмахнул взглядом солдат:

– Они лишь наживка.

Зеленые рубашки принялись боязливо оглядываться через плечо, будто ожидали увидеть в зарослях чудовище с окровавленными клыками.

– Нет, – ответил на их немой вопрос Рук. – Не станут они на нас нападать. Эти люди (здесь поработали люди, а не чудовища и не коварные боги из детских сказок) – эти люди никому из вас не навредят. Вы им нужны живыми и запуганными. Чего они от вас хотят? Чтобы вы вернулись в город и рассказали эту глупую историю. Чтобы рассказали друзьям, братьям, матерям, будто здесь побывало нечто; будто против солдат восстала сама дельта. Но все это ложь. Подделка.

– Кроме трупов, – не удержалась я. – Они-то взаправду мертвые.

– А фиалки? – заспорил один из стражников в пропитавшемся рвотой мундире.

Рук взглядом заткнул ему рот.

– Эти мифы знакомы всякому, кто вырос в Домбанге, – проворчал он. – Мы все их слышали. У половины из вас родители, вероятно, и сейчас прячут где-нибудь старых идолов, а деды и бабки до сих пор бормочут древние молитвы. Знаете почему?

Он изучал лица своих людей, одно за другим.

– Потому что они боятся. Заметьте себе: боги нашей дельты – не добрые боги. Наши мифы полны бурь и крови, яда и наводнений. У нас не рассказывают, как боги ходили среди людей, исцеляя больных и питая голодных. Люди Домбанга почитают древних богов, страшась, что их гнев может обрушиться на непокорных.

– Боги защищали город, – пробормотал кто-то. – Когда мы их забыли, нас завоевали аннурцы.

– Да, аннурцы завоевали город, – тихо согласился Рук. – И что было потом?

Он вопросительно развел руками, ожидая ответа. На меня даже не покосился, а я не могла оторвать от него глаз. Таким я его еще не видела. В Сиа я имела дело с кулачным бойцом и любителем музыки. Я знала, что он умеет удержать на себе внимание на ринге и вне его; что не хуже всякого отвечает ударом на удар, насмешкой на насмешку, но такое…

Увидев его на окровавленной палубе этой барки, я впервые поняла, почему Аннур сделал его командором – уж конечно, не за быстрый кулак. В нем было… понимаю, довольно смешно говорить так о потном обозленном солдате в жилете нараспашку, но в нем было величие. Другой на его месте задал бы подчиненным взбучку или унизительно высмеял.

А Рук смотрел им в глаза, встречая волну их страхов стеной своей воли. И ему верили. Я видела эту веру во множестве взглядов. Слушая Рука, они готовы были забыть все, чему их учили с детства, все нашептанные истории о могуществе Кем Анх. Я смотрела на него не без трепета.

– Я скажу вам, что принесло городу аннурское завоевание. Развитие, богатство, безопасность. – Рук подождал, не возразит ли кто; не возразили. – На домбангских рынках вы найдете товары из десятков городов. Если вас здесь ограбят, вы можете обратиться за возмещением в аннурский суд. Если в городе выгорает квартал, его отстраивают куда быстрее, чем в прошлые двести лет. Так почему же люди по-прежнему шепчутся о старых богах? Из страха. Эти мифы для того и выдумывали, чтобы запугать людей. А кому выгоден ваш страх?

Не дождавшись ответа, Рук покачал головой:

– Ясно, что не вам и не мне. Не рыбакам и не торговцам. Не купающимся в каналах ребятишкам. Я вам скажу, кому он выгоден: жрецам. Жрецам и жрицам, которые приносили прежде жертвы вымышленным богам, жили в прекрасных храмах, отбирали первый улов из ваших неводов и даже ваших детей забирали из дома – все во имя мифов. Аннур победил их, но они не забыли, чего лишились. Это… – Рук повел рукой, указывая на заваленную мертвецами палубу, на черепа с фиалками в пустых глазницах, – это их работа. Их попытка вернуть прошлое. У них нет ни доводов в свою пользу, ни политической или военной мощи. На их стороне только старые сказки – сказки про змей в горле и фиалки в глазницах. Эти сказки – их единственное оружие, да и те опасны, только если их повторять.

Он, одного за другим, оглядывал своих людей. К вечеру поднялся ветер, трепал его одежду, полы безрукавки. Рук встретился со мной глазами и отвернулся.

– Вот кто здесь побывал, – тихо заключил он. – Изменники и убийцы. А не какие-то там невидимые боги.

Звучало все это, конечно, резонно. Мир огромен и почитает великое множество богов. В каждом захудалом городишке и в горной деревеньке рассказывают свои сказки и легенды, и иные из них древнее Аннура. И не все правдивы. Если Кем Анх со своими супругами действительно властвовала над дельтой, где они теперь? Где они были, когда Аннур двести лет правил городом? С какой стати мы должны верить, будто они затаились среди ила и тростников, будто два века терпят завоевателей только потому, что люди Домбанга недостаточно ревностно им служили? Если взглянуть на эту историю глазами Рука, она выглядела смехотворной, ребячески нелепой.

Однако не приходилось забывать и о телах на палубе. Я снова обежала глазами убитых: вырванные из сустава руки, свернутые дикой силой шеи. Я не так уж много знала о богах моей родины, зато достаточно знала о смерти, а этих людей убило нечто, несравненно превосходившее мощью и быстротой каких-нибудь алчных недовольных жрецов.

Мертвецов мы сожгли. Люди Рука залили палубу смолой, отвели наше судно на безопасное расстояние, а барку подпалили. Ленивый знойный ветер размазывал дым по низкому небу. На нас, точно снег, сыпался пепел. Зеленые рубашки отмахивались от его хлопьев, будто боялись загореться, и прикрывали рты, будто пепел мог их удушить.

– Напрасный расход, – заметила я. – Люди погибли, но барка могла бы еще послужить.

– Тогда пришлось бы сбросить тела за борт на потребу крокодилам и квирнам, – покачал головой Рук.

– Ну и отдал бы крокодилам и квирнам, – пожала плечами я. – Им тоже надо что-то есть.

Никогда я не понимала пристрастия людей к похоронным обрядам. Сама смерть, конечно, великое таинство, прикосновение перста моего бога. Но когда Ананшаэль сделал свое дело, остается не человек, а куча костей, хрящей и мяса. Конечно, мне понятно почтение к умершим, просто у меня не укладывается в голове, что общего между человеком и грудой падали. Например, в Сиа разлагающийся труп обряжают в лучшие одежды, а потом зарывают эту нелепую куклу в глубокой яме. Посмотрели бы вы, как скорбящие вглядываются в темный колодец, будто еще могут увидеть любимого человека; будто этот мешок костей можно назвать отцом, матерью, братом. У нас в Рашшамбаре, когда человек уходит к богу, то, что осталось, просто сбрасывают с обрыва, и делу конец.

– Так-то кеттрал чтят своих погибших? – спросил, щурясь на меня сквозь дым, Рук.

Его слова отозвались во мне жаркой вспышкой абсолютной собранности; так всегда бывает, когда видишь, что противник пробил твою защиту.

– Нас больше занимает вопрос, как бы не погибнуть, – бросила я со скучающим видом, в то же время пытаясь нашарить в памяти обряды погребения кеттрал.

– Даже кеттрал не бессмертны, – настаивал Рук.

– Если тела удается вернуть на Острова, мы их сжигаем, – ответила я.

– А я слышал про гробовое древо, – покачал он головой. – Вроде бы огромный черный дуб, весь в летучих мышах.

Он больше меня знал о кеттрал и их мертвецах, да еще в подробностях; мне стало неспокойно. Но с Руком никогда нельзя давать задний ход. Он сразу улавливал заминку.

– Тебе наврали, – заявила я и отвернулась.

Крокодилы и квирны все же голодными не ушли. Барка горела неравномерно, завалилась на левый борт, когда правый еще пылал, а потом опрокинулась, сбросив мертвый груз в протоку. Раздувшиеся на жаре тела плавали на поверхности – одни обугленные, другие чудом уцелевшие и имевшие почти мирный вид. На суше крокодилы кажутся тяжеловесными и неуклюжими, но в воде они метались тенями: беззвучно разевали пасти, смыкали челюсти на руке или ноге и уволакивали покорное тело в глубину. Им досталось три или четыре трупа, а потом подоспели квирны, и вода вскипела радугой чешуек; зубы стремительно разбирали тела на составные части, с полной ясностью доказывая, что людей больше нет, есть только кровь, чтобы подкрасить воду красным, клочья мокрого мяса да изредка – яркий проблеск кости.

– Свет доброй Интарры! – вырвалось у кого-то из завороженных зрелищем зеленых рубашек.

Стоявший рядом товарищ мрачно покачал головой:

– Кого-кого, а Интарры здесь и близко не было.

13

К тому времени, как мы вернулись в Домбанг, в городе уже зажгли фонари. Мы беззвучно пропыли Крысиный остров, прошли в Водяные ворота, под Лысым мостом и свернули по каналу Као к Кораблекрушению. Глядя на возвышающиеся по сторонам стены из тиковых бревен, я снова почувствовала себя чужой в городе. Из окон, из переулков долетали сплетающиеся и распадающиеся обрывки песен. Мы отсутствовали неполный день и не покидали дельту, но протока, где сгорела аннурская барка, казалось, была из иного мира или иного времени. Жаркая светлая тишина той затерянной заводи не имела ничего общего с человеческим порядком вещей и городскими ритмами. Мне вдруг показалось чудом, что можно было побывать там и свободно вернуться.

Когда наш лоцман спрыгнул на причал, стоявший у борта Рук повернулся к зеленым рубашкам, выстроившимся на палубе. У его людей был измученный вид – даже у тех, кому не пришлось грести; видно, ужас этого дня грузом лег им на плечи и подкосил колени. Все настороженно вглядывались в своего освещенного причальными фонарями командора.

– Всякого, кто станет болтать об увиденном, – тихо заговорил Рук, – ждет казнь. Если вам это покажется чрезмерно суровой карой, вспомните, что Домбанг на грани гражданской войны. В городе убит аннурский легат, кто-то заляпал стены кровавыми ладонями. Подкрепление, которое послали для поддержания порядка… его мы и видели сегодня в дельте. Многие командиры на моем месте постарались бы вас ободрить. Сказали бы, что наша власть крепка и бояться нечего. Я вам этого не скажу. Домбанг под угрозой. Под угрозой все, кого вы любите. Нам угрожает не мифическая тройка богов. Боги, если и существуют, не снисходят до наших дел. Нам угрожают те самые граждане, которых мы клялись защищать. В случае бунта погибнут люди. Если Домбанг вспыхнет, сгорят горожане.

Он скользнул взглядом по строю солдат.

– Ваш долг – позаботиться, чтобы бунтов и пожаров не случилось. Вы присягали защищать этот город и будете его защищать, держа при этом рты на замке. Если вас подмывает пошептаться об увиденном с друзьями или женами, помните: слухи убивают так же верно, как удар ножом в глаз. Соблюдайте обычный распорядок обходов. Охраняйте Домбанг, как делали это со дня вступления в орден. Исполняйте свой долг. Я знаю, что вы его исполните, ведь вы – зеленые рубашки. – Рук помолчал. – Вопросы есть?

Один солдат нерешительно поднял руку:

– Что же делать? С тем, что там осталось. С тем, что мы там видели.

– Это предоставьте мне, – улыбнулся Рук.

Когда его люди один за другим сошли на причал, я приблизилась к Руку. В темноте мне не видно было его глаз; лицо смутно маячило в свете покачивающихся фонарей.

– И что же именно ты намерен предпринять? – осведомилась я.

– Поговорю кое с кем.

– С кем это?

Рук покачал головой и хотел было отвернуться. Я придержала его за локоть и ощутила, как он напружинился в готовности отбросить меня или ударить. Но он овладел собой, и все прошло. Несбывшееся предвкушение оставило во мне сухое тусклое разочарование.

– Чего ты хочешь, Пирр? – негромко спросил он.

– Того, ради чего я здесь, – ответила я (моя ладонь ощущала тепло его кожи). – Хочу тебе помочь.

– Зачем, по-твоему, я взял тебя на барку?

– Барка – это начало, но далеко не конец.

– Началось все намного раньше, – покачал головой Рук. – Напавшие на барку словно разыгрывали сцены из кровавых баллад дельты – тех, что давно под запретом. Душезмейки, гребаные фиалки в глазницах…

Он опять покачал головой.

– С кем ты собираешься поговорить? – спросила я.

Рук устало потер лицо:

– Мы захватили несколько подстрекателей, раздувавших смуту.

– Одной из двух перебитых сторон были мятежники, – напомнила я.

Он отвернулся от причала с фонарями и от меня к бесшумно скользящей мимо черной воде и вцепился в перила так, что мышцы на предплечьях вздулись канатами.

– Очевидно, все сложнее, чем я думал. Тут много участников.

Перед моим внутренним взором всплыло лицо женщины со змеиными глазами и тут же пропало, оставив меня моргать в темноте.

– И ты уверен, что все они люди, – тихо пробормотала я.

– Кто же еще? – огрызнулся Рук. – Только не говори, что кеттрал прислали сюда откопать сгинувших божков.

Я не сводила глаз с человека, ради которого вернулась в Домбанг – чтобы полюбить его и убить. Рук потому и стал хорошим военачальником, что не разделял предрассудков и суеверий своих солдат. Получив удар в лицо, он не ссылался на несчастливый день, нарушение поста или пропущенное омовение, а искал свою ошибку и, найдя, больше ее не повторял. Сражение, драка, город на грани бунта – для Рука все это было задачами, которые надо решить, и сводились они в конечном счете к людям. Найди человека, отыщи его слабое место, и ты победишь.

А вот я не была так уверена, что легионеров перебили люди.

Слишком долго я жила в Рашшамбаре, где смертные что ни день беседуют с богом, где отдаются ему доброй волей, радостно бросаясь в его безграничные объятия. В древних богов, затаившихся в дельте у границ Домбанга, я не верила, но Рашшамбар подготовил меня к мысли, что может существовать нечто, непонятное мне, непостижимое для тленных.

По той же причине здесь оказался Коссал. Старый жрец отделывался ворчанием и намеками, но его подозрения об укрывшихся в дельте кшештрим могли оказаться правдой.

– Эти вуо-тоны… – выговорил наконец Рук.

Оторвавшись от своих размышлений, я взглянула на него:

– Что – вуо-тоны?

– Вдруг это их работа.

– С тех пор как ушли из Домбанга, вуо-тоны не вмешивались в его дела.

– Ты бы спросила свинью, почему не стоит предсказывать будущее по прошлому.

Я вылупила глаза:

– Свиньи-предсказательницы мне пока не попадались.

– Свинье отлично живется, – пояснил Рук. – Тюри дают вдоволь. Сарай защищает от дождя. Есть лужа, чтобы вволю поваляться в грязи. Хорошая жизнь продолжается месяц за месяцем. Бывает, и год за годом. Пока кто-нибудь не подвесит ее за задние ноги и не заколет, не слушая визга.

– Яркое сравнение, – заключила я. – По-твоему, Домбанг похож на свинью?

– То, что моя голова пока на плечах, не значит, что никто не точит на меня нож.

Глядя на играющие в воде отблески фонарей, я обдумывала его мысль. Не верилось мне, чтобы тысячелетие не показывавшийся на глаза Вуо-тон вдруг атаковал Домбанг. Но ведь и в сам Вуо-тон трудно было поверить. Однако солдат, разбросанных по палубе барки, что-то убило – что-то быстрое, опасное и способное бесследно раствориться в зарослях дельты. Я снова вспомнила следившего за мной в городе мужчину – черные полосы на лице и его улыбку, когда я в конце концов его заметила.

– Надо найти Чуа Две Сети, – решила я.

– Что за Чуа Две Сети? – спросил Рук.

– Рыбачка, хотя, когда я покидала Домбанг, она уже не рыбачила. Сейчас ей должно быть лет пятьдесят.

– Зачем нам старая рыбачка?

– Она знает дельту.

– Дельту знают тысячи горожан, – покачал головой Рук и указал на канал, где покачивались на мелких волнах причаленные борт к борту лодки. – Вон там сколько рыбаков.

– Не таких, как Чуа, – возразила я. – Ее взрастил Вуо-тон.

– Чуа Две Сети… – прищурившись, повторил Рук. – В самом деле, кажется, я что-то слышал.

– Она две недели провела без лодки в дельте. И вернулась живой.

– Я тогда был с легионами на Пояснице, – сказал Рук. – Счел за сказку.

– Это не сказка.

– Откуда ты знаешь?

– Я видела, как она вернулась.

Рук всмотрелся в мое лицо и кивнул:

– Мне сейчас нельзя уйти из Кораблекрушения. Эту кашу еще полночи разгребать.

Меня тянуло сгрести его и уволочь за собой на поиски Чуа, только вот Рука так просто не уволочешь.

– Завтра, – сказала я. – Я буду здесь до полудня.

– Завтра, – снова кивнул он.

Все реки текут к океану. А значит, все, что люди сбрасывают в реку – будь то моча с дерьмом или гнилые объедки, – тоже стекает в океан. Присмотревшись, легко заметить: чем дальше на восток, тем мутнее и зловоннее каналы Домбанга. Но можно и не смотреть на воду. Определить стороны света проще по постройкам. На дальнем западном конце Домбанга стояли просторные дворцы из тикового дерева и обширные бани, и каналы там были проточными, прозрачными. А к востоку от Новой гавани здания теснились друг к другу, вырастали на три этажа, нависали над берегом. Еще восточнее, на дальней окраине, многоэтажные жилые дома уступали место халупам на шатких сваях, подгнившим плавучим причалам, лоскутному одеялу из стоящих на вечном приколе барж. Вместо мостов и набережных между строениями перекидывали перемычки в одну-две доски шириной.

На картах эта окраина города именовался Восходом. Здешние жители сочли бы такое название за насмешку. Отсюда невозможно было увидеть встающего солнца: слишком сильно чадили кухонные очаги и слишком слабо дул ветер, чтобы чад рассеять. Ясно, что чертившие карту придурки здесь не бывали. Местные говорили «Запруды», что звучало даже живописно, пока не сообразишь: это просто иное слово для «западни».

– То, что ты увидишь, – предупредила я Рука, проходя с ним по шатким досочкам через протоку, – оскорбит твои понятия о законе и порядке.

– Я вырос в Домбанге, – фыркнул он, – и не первый год командую зелеными рубашками. Наши патрули постоянно обходят Запруды.

– Мы не патруль, – напомнила я. – Мы здесь не для того, чтобы нести местным сияние аннурского правосудия. Мы отыскиваем одну женщину, задаем ей пару вопросов и уходим, никого не убив.

Я глубоко вздохнула и тут же об этом пожалела. Запруды смердели сточными водами и отбросами; они пропитались запахом дыма, густой рыбной похлебки и острого водяного перца, которым здесь сдабривали все подряд, чтобы заглушить настоящий вкус. Пахло моим детством, и я, остановившись на шатких досках, поняла, что вовсе не рвусь в него возвращаться.

– Если ты никого не убьешь, так и я не стану, – сказал Рук.

– Ничего не обещаю, – бросила я.

Как-никак мы направлялись в Запруды, где я впервые узнала могущество и молчаливое милосердие своего бога.

– Как будем ее искать? – спросил Рук, передернув плечами.

С изгиба моста казалось, что Запруды тянутся в бесконечную даль – сплошь изогнутые деревянные крыши, изломанные каналы и чадные переулки, где обдираешь плечи о стены. По таким можно блуждать целый день, – если кто-нибудь раньше не всадит тебе нож под ребра за неловкое слово или ради небогатой наживы.

– Когда-то Чуа жила на воде, – сказала я. – Они с мужем ночевали на своей лодке в Горшке.

– Знаю, где это. Идем.

– После возвращения у нее не осталось ни лодки, ни мужа, – покачала я головой. – Она держалась как можно дальше от воды.

Рук оглядел плотную сеть бурых каналов.

– И на сколько здесь можно удалиться от воды? На пять шагов?

– Пять шагов составляют разницу между «смотреть на крокодилов» и «кормить крокодилов».

– Я думал, крокодилам за ней не угнаться.

– Каждый становится медлительным, если доживает до старости.

– Советуешь умирать молодым?

– Советуй не советуй, а смерть придет в свой срок.

– Философский подход.

Я оглянулась на него и кивнула на крольчатник впереди.

– Кто здесь вырос, становится философом, трупом или безумцем.

– Рад, что ты не выбрала второй вариант.

– Кто сказал, что у меня был выбор?

Запруды стягивались вокруг нас, как невод. За двадцать шагов мы уже не видели мостков, по которым сюда попали. Пятнистые стены лачуг теснили прохожего к ленивой воде под настилом, а я, хоть и купалась в ней девчонкой, почти не замечая грязи, с тех пор привыкла к другому. Я успела забыть, как здесь гнусно. В Запрудах не было бань, не было возможности как следует отмыться. Рыбаки мылись в реке выше города, а остальные жили в зловонии, пока оно не отбивало обоняние.

Еще хуже вони были теснота и шум. Люди сидели друг у друга на головах. Голоса и тела, вся их жизнь выплескивалась из открытых дверей. Готовили на кострах, разведенных в широких глиняных мисках прямо посреди мостков. Чтобы пройти, приходилось перешагивать людей, огибать их, отталкивать локтем матерей с младенцами на руках и обходить кружки рассевшихся в переулках игроков. Полная противоположность Рашшамбару. В горной твердыне моего бога – пустота, каменные утесы, острые как нож тени и четкий круг солнца, прорезающий ровную дугу по небосводу, а в Запрудах – пот, гниль, копошение, десятки тысяч голосов, десятки тысяч рук, и все это напирает на тебя со всех сторон.

Пока добрались до Крысиного острова, я готова была любого ткнуть в глаз, лишь бы расчистить вокруг себя немного места. К счастью, остров – единственный настоящий остров в этой части города – был не так забит людьми, как окружающие протоки, и понятно почему.

В Домбанге нет кладбищ – для них не хватает земли. Легенды гласят, что первые поселенцы укладывали своих умерших в узкие каноэ и горящими пускали вниз по течению. Красивый обычай. Но с ростом Домбанга он поневоле вышел из употребления. Иначе бы по каналам еженощно проплывал целый пылающий флот, застревал у причалов, поджигал деревянные дома. Город бы и недели не продержался. Теперь мертвых сжигали – самых богатых на широких дворах в стенах собственных дворцов, остальных – на Крысином острове.

Крематорий, буквально единственный среди всех прочих построек в Запрудах, стоял особняком, на десять шагов окруженный противопожарной полосой. Четыре каменные стены – чуть ли не единственные каменные стены Домбанга – огораживали широкий двор. Высота их скрывала происходящее внутри, но языки пламени поднимались над гребнем. Однажды, девчонкой, я взобралась на стену – приятели взяли меня на слабо – и до сих пор помню увиденное: пять длинных рвов, забитых десятками тел, переложенных охапками камыша. Завороженная ужасом, я наблюдала, как работники заливали ямы и поджигали масло.

«Словно зажарить собрались», – подумалось мне, и от этой мысли скрутило живот.

Белый тихий пепел оседал на весь остров. По утрам ноги оставляли на нем следы. Много лет спустя, впервые увидев снегопад, я подумала, что он похож на пепел мертвецов моего города.

– Она здесь живет? – спросил Рук.

Я указала на лачугу у края расчищенной полосы:

– Говорю же, она сторонится воды.

– Нашлись бы и другие места вдали от воды. Даже в Домбанге.

– Для рыбачки, которая больше не ловит рыбу, – нет.

Двери дома, против обыкновения жителей Запруд, были закрыты и заперты изнутри. Может, чтобы пепел не залетал.

Я постучалась. Ответа не было.

– Ты давно не бывала в городе? – спросил, подождав, Рук.

– Пятнадцать лет, – ответила я, поморщившись.

– Она могла умереть или перебраться в другое место.

– Она говорила, что больше близко не подойдет к воде.

– Людям случается передумать.

Я снова постучала, погромче, и еще раз подергала дверь. Вонь сожженных тел забивала ноздри и оседала в горле, но сквозь нее изнутри долетел запашок вареной рыбы. А потом я увидела в щелку какое-то движение.

– Чуа Две Сети! – громко крикнула я. – Нам надо поговорить. Открой дверь – получишь целое аннурское солнце.

– Откуда золото? – покосился на меня Рук.

– Ты дашь.

– А не кеттрал?

– Тебе поручено уберечь город от пожара. Я только помогаю. – Я опять повернулась к двери. – Чуа…

В щель стены взметнувшейся змеей просунулось копье. Я, едва успев отпрянуть, ухватила древко ниже наконечника – не листовидного, а двузубой вилки рыбачьей остроги – и провернула. Обычно этого хватало, чтобы противник выпустил оружие, но человек, державший за другой конец копьецо, был силен как бык: мне удалость только на пару дюймов перетянуть древко на себя, но его тут же отдернули обратно. Я ухватилась и другой рукой – не дело оставлять оружие тому, кто может тебя им пырнуть, – и после короткой борьбы мы застыли в равновесии.

– Ты, может, и дура, – долетел из-за стен низкий, сорванный женский голос, – но проворная, этого не отнимешь.

– Чуа, – позвала я (голос я узнала и пятнадцать лет спустя). – Тебе что нужнее: золото или меня заколоть?

– Я подумывала совместить.

– Пора передумать. Впустишь нас?

– Брось мое копье.

– Чтобы ты меня проткнула прямо в дверях?

– Глупости! Копье тут не годится. Если решу до тебя добраться, возьму нож, которым потрошу рыбу.

Я невольно улыбнулась:

– Странные у тебя представления о гостеприимстве.

– А у тебя – о Запрудах, – презрительно бросила она. – Если колотиться в двери, хвастая своими деньгами, здесь долго не проживешь.

– Деньги не мои, а его. – Я кивнула на Рука.

– А он что за хрен?

– Рук Лан Лак, командор зеленых рубашек.

Когда сквозь стену ужалило копье, Рук отступил на шаг, но после того стоял неподвижно, бдительно прищурив непроницаемые зеленые глаза.

– Что тебе дома не сиделось, зеленая рубашка? – осведомилась, помолчав, Чуа.

– Запруды, сколько мне помнится, район Домбанга, – пожал плечами Рук.

– И давно? Не видала я зеленых рубашек так далеко на востоке.

– Да где тебе видать, – хладнокровно возразил Рук, – если ты с гостями через стену беседуешь?

– Предпочитаю прежде познакомиться, а уж потом в дом звать.

– Со мной ты теперь знакома, – развел руками Рук.

Копье в моих кулаках шевельнулось.

– А ты? Выговор здешний, но не совсем.

– Я пожила в других местах.

– В других местах… счастливица. Зачем вернулась?

– В Домбанге неспокойно, – оглянувшись на Рука, пояснила я.

– Домбанг, – ответила Чуа, – гнилой нужник, понемногу сползающий в дельту, и одна тупая девка ничего тут не изменит. Даже такая проворная.

– Гнилые нужники меня не слишком заботят, – ответила я. – А вот убийства интересуют.

– Твоя правда, убийства чуток интересней гнилья, – признала Чуа.

– Особенно для людей моего ремесла.

– Какое это ремесло? Жаришь мясо?

– Воюю.

– На солдата ты не похожа.

– Кеттрал, – тихо сказала я.

С каждым разом это слово давалось мне проще, словно от повторения вопиющая ложь переплавлялась в правду. У меня мелькнула мысль, не выйдет ли так и с любовью. Если раз за разом твердить: «Люблю его, люблю его, люблю его», не превратится ли слово в настоящее чувство? В другом месте – в любом другом – я могла бы такое вообразить. Но перед покосившейся дверью, у проткнувшего стену древка остроги, под мягко сыплющимся на волосы пеплом мертвецов любовь казалась недосягаемой, как небо.

– Кеттрал и зеленая рубашка… – нарушила затянувшееся молчание Чуа. – Даже если твоя история – полное рыбье дерьмо, скучной ее не назовешь.

Я почувствовала, как она выпустила копье. Внутри с дребезгом и лязгом отодвинулись засовы и задвижки, а потом дверь распахнулась.

Когда я покидала Домбанг, Чуа Две Сети было немного за тридцать, стало быть, теперь около пятидесяти. Темными волосами, смуглой кожей, карим оттенком глаз она походила на всех уроженцев дельты, но на том сходство и кончалось. Горожане отращивали длинные блестящие шевелюры, Чуа же выбривала голову до темной щетины. Как-то, заметив, что я засмотрелась на движения ее ножа, снова и снова проходившегося по маслянистой коже головы, она сказала: «Хочешь выжить в здешних местах – обходись без волос. В волосах может спрятаться паук, волосы путаются в сетях…»

Тогда ее руки и плечи – поверх вздувавшихся причальными канатами мышц – обвивали наколотые змеи: десятки красных, зеленых и черных змей ползли вверх и окольцовывали шею ожерельем глаз-щелок и обнаженных клыков. Змеи не смели заползти ей на лицо. Поговаривали, что она каждый раз накалывала змею, убив настоящую, но если так, судя по разнообразию рептилий, ей следовало уже раз десять умереть. Однако Чуа была вызывающе жива и явно слишком значительна для узких переулков Запруд. Она походила на героев древности, о которых пели у догорающих кухонных очагов, – на героев яростных, грозных и славных, как покинутые нами боги.

Теперь она не напоминала богиню. Правда, памятные мне с детства змеи все так же беззвучно шипели ей в лицо, но волосы отросли ниже лопаток, широкие плечи поникли, канаты мышц растаяли. Старые шрамы, заработанные в сражении с дельтой, прочертили ее кожу выпуклыми рубцами. Половина лица была обезображена расплывшимся по темной коже багровым пятном – памяткой клыкастого паука, чей укус человека похлипче убил бы. Если не заглядывать в глаза, ее можно было принять за обычную старуху из тех, что с трудом пробираются по шатким мосткам. Но вот глаза – блестящие, гордые – остались прежними.

– Только не им, – кивнула я Чуа.

Она моргнула. Лишь сейчас, увидев ее перед собой, я припомнила ее особенное приветствие. И здороваясь, и прощаясь, она повторяла эти слова: «Только не им».

«Доброго вечера, Две Сети».

«Только не им!»

«Осторожней сегодня в камышах».

Еще один кивок: «Только не им!»

Никто не знал, обещание это, угроза или проклятие. Никто, сколько я помню, не осмелился спросить. За годы в Рашшамбаре я забыла об этом, а сейчас вот вспомнилось, как многое вспоминалось после возвращения.

– Я тебя не знаю. – Она пристально всматривалась в меня.

– Здесь я выросла.

– Это ты уже говорила.

– Я трижды видела тебя победительницей в новогодней гонке гребцов.

– Восемь раз.

– Первых пяти я не помню, – кивнула я. – Маленькая была.

Чуа покосилась на Рука, покусала губу, глядя куда-то за мое плечо, и снова кивнула:

– Входите и закройте дверь. Если долго дышать мертвецами, задохнетесь.

Вся ее лачуга состояла из одной комнаты. Тростниковая циновка-тюфяк в углу. Такие же, только потоньше, устилали пол. Глиняная миска была наполовину наполнена рыбным отваром, который я учуяла из-за двери, рядом стояли кувшин с водой и пустой таз. Полдесятка соленых рыбин висели под низким потолком вместе со связками сахарного тростника. Середину комнаты занимало очажное углубление, но, подняв глаза, я увидела, что дымоход над ним закрыт.

Старуха проследила мой взгляд.

– Я гашу огонь, когда у них зажигают. – Она кивнула в сторону крематория.

В комнате было тесно, грязно, неприбрано; аккуратной казалась только стена над спальной циновкой. На ней с ряда колышков свисали две рыбацкие сети. Выше на деревянной полке лежали копья – раздвоенные рыбацкие остроги вроде той, что осталась у меня в руке. Острог в Домбанге не меньше, чем рыбы. Такие есть у каждого ребенка. На мостах и причалах всегда увидишь мужчин и женщин, праздно болтающих друг с другом в ожидании добычи. Но копья на стене у Чуа были другими. Я не рыбачка, но сразу увидела разницу: гладкая полировка, зазубрины из вделанных в острия зубов квирны, тщательно выжженный на древках узор. Священные орудия, передававшиеся из поколения в поколение. На маленькой полке под ними висели в ножнах из змеиной кожи три рыбных ножа. Их костяные рукояти для лучшего захвата были покрыты резьбой.

Тростниковых циновок здесь не меняли много недель, если не месяцев. Очажную яму давно пора было расчистить. Рыбный отвар в миске застоялся, загустел. А вот копья и ножи были старательно смазаны маслом, и усеявший все вокруг пепел их не коснулся.

– Два нижних – Тэма, – сказала Чуа, усаживаясь у очага и поджимая под себя ноги.

– Кто этот Тэм? – спросил Рук.

– Мой муж. Он умер.

Да, эту часть ее истории я тоже запамятовала. Всех так потрясло возвращение Чуа из дельты после двенадцатидневного отсутствия, что никто не хватился ее пропавшего безвозвратно мужа. Отчасти потому, что он плохо вписывался в легенду. Все знали, что Чуа родилась вне города, воспитывалась в тайном селении Вуо-тон, где и обучилась всему, что умела: грести, ловить рыбу, выживать в дельте. Это было понятно.

Труднее было понять продолжение. Согласно легенде, однажды их с Тэмом лодки сошлись на реке, она влюбилась, покинула свой дом и свой народ и перебралась в Домбанг. Мы бы и в это поверили, не будь Тэм таким: тонким как тростинка рыбаком, ничем особенным не приметным, кроме сильной хромоты. Он умел петь и рассказывать сказки так, что маленькие слушатели взвизгивали то от испуга, то от восторга, но рядом с Чуа выглядел тщедушным (в Запрудах его так и прозвали: Малютка Тэм), так что его гибель все приняли как должное. Конечно, Малютка Тэм в дельте не выжил. Конечно, Чуа Две Сети вернулась. Рассказывая ее историю, о нем всегда забывали.

А Чуа, видно, помнила.

– Мои соболезнования, – сказал Рук.

– Стоят меньше дырявого каноэ, – бросила ему Чуа. – Где золото?

Рук покосился на меня:

– Мою подружку иногда заносит. – Он порылся в жилетном кармане. – У меня при себе горсть серебра. Золото в Кораблекрушении.

– А рыба в реке, – помрачнев, отозвалась Чуа.

– Он не обманет, – заверила я.

Рук сжал челюсти, но спорить не стал. Я вернула Чуа копье и села. Рук, помедлив, сел рядом.

– Итак, – проговорила, разглядывая нас, женщина. – Домбангу конец.

– Тебя это, как я вижу, не заботит, – отметил Рук.

– Вот уж нет! – хрипло расхохоталась Чуа.

– Не любишь приемную родину?

– Этот город как ночной горшок.

– И тем не менее, – ровным голосом произнес Рук, – ты еще здесь.

– Многие в этом мире попадают туда, куда и не думали попасть и где им вовсе не место.

При этих словах Чуа перевела взгляд на меня. У меня свело живот. Воспоминания забили горло, словно я вдохнула их вместе с пеплом мертвецов.

– Кто-то перебил полную барку аннурских легионеров, – проговорила я куда уверенней, чем себя чувствовала.

Чуа усмехнулась:

– Этот город ненавидит легионеров. – Она с намеком глянула на Рука. – И зеленых рубашек. Так оно и бывает, если убивать людей только за их веру.

– Это произошло не в городе, – спокойно ответил Рук, – а в дельте к юго-востоку отсюда.

– Значит, жрецы устроили засаду.

– Жрецы там были, – подхватила я и покачала головой. – То, что погубило легионеров, убило и их.

Женщина вдруг замерла. Ее взгляд ударил мне в лицо.

– Как они умерли?

– Им вырвали глотки. Запустили в животы душезмеек. Воткнули фиалки в глазницы черепов. Считая легионеров и устроивших засаду жрецов, там было больше сотни человек. Намного больше.

– И все мертвые… – как бы сама себе пробормотала Чуа.

Рук, сузив глаза, подался к ней:

– Откуда ты знаешь?

– Трое не оставляют живых.

В щель стены копьем ворвался луч низкого солнца, зажег пламенем хлопья пепла в воздухе.

– Нет, – не сразу ответил Рук. – Нет в дельте никаких богов.

– Много ли времени ты провел в дельте?

Рук покачал головой:

– Я не поверю, что трое – кем бы они ни были – могут убить больше сотни вооруженных людей.

– Им твоя вера не нужна, – отрезала Чуа. – Им нужна твоя кровь.

– С меня хватит. – Рук плавным движением поднялся на ноги. – Эту чушь я мог бы услышать на любом городском мосту.

– Но что-то же погубило барку, – тихо напомнила я.

– Кто-то, – упрямо поправил Рук и снова повернулся к Чуа. – Потерянные?

Та медленно покачала головой, уставив неподвижный взгляд куда-то между нами.

– Вуо-тоны города не касаются. Им нет дела до вашей политики.

– Политикой, – мрачно ответил Рук, – называются средства добиться желаемого. Потерянные – люди, я видел их в гавани и на рынках, а все люди чего-то желают. Может, им не нравится, что город растет вширь. И проникновение аннурцев в дельту…

Чуа ответила ему долгим невеселым смехом.

– Какое еще проникновение в дельту?

– Расширение северных окраин, – предположил Рук. – Переправа.

– Переправа – вроде ленточки на шее у тигра. Ваши северные окраины река снесет одним наводнением. Тот, кто не жил в камышах, представить не может, как мал, как незначителен этот город.

– Но ты пришла сюда, – напомнил Рук. – Променяла потерянных на Домбанг.

Чуа стиснула копье, словно собиралась вонзить ему в горло.

– Не на город, а на человека. Его больше нет.

– Почему же ты не вернулась?

– Потому что не желаю платить дань убившим его богам.

– Каким богам? – резко спросила я.

Она повернулась ко мне:

– Если ты здесь выросла, должна знать их имена.

– Синн, – тихо назвала я. – Ханг Лок. Кем Анх.

– Сказки, – буркнул Рук. – Их поддерживают ради политической выгоды.

Чуа обернулась к нему:

– Разве сказки могут вырвать горло? Разве политики отрывают трупам головы, чтобы высадить цветы в глазницах?

– Люди и не на такое способны, когда очень хотят чего-то добиться. Если потерянным нужен город, они стремятся его ослабить, разделить…

– Ты меня не слушал, – сказала женщина. – Вуо-тоны не потерялись. Они точно знают, где стоит ваш город. Они сюда не ходят, потому что им нет до него дела. Их жизни с первого до последнего дня отданы борьбе.

– Какой борьбе? – спросила я.

– Против Троих.

– Ты ведь только сказала, что они почитают своих богов, – перебил Рук. – Платят дань.

Чуа покачала головой, дивясь его глупости.

– Борьба и есть дань. Они чтят богов, сражаясь с ними.

– Значит, с этими вашими богами можно сразиться?

Женщина склонила голову к плечу:

– Сотню ударов сердца назад ты уверял, что Трое – сказка. А теперь хочешь с ними сражаться?

– Я хочу знать, кто напал на барку и убил легионеров, – отрезал Рук. – Я считаю, что это сделали потерянные. Ты – что ваши мифические боги. В любом случае здесь, в Домбанге, мне правды не найти. За ней нужно отправляться в селение Вуо-тон.

– Ты можешь нас проводить, – тихо добавила я.

Чуа долго смотрела в почерневшую золу своего очага и наконец покачала головой:

– Я слишком много раз спасалась от дельты. Больше туда не вернусь.

Рук покатал желваки на скулах.

– Зеленые рубашки заплатят тебе пять аннурских солнц, – сказал он. – Сверх обещанного за этот разговор.

– Пятьсот золотых солнц, – вмешалась я, опередив ответ Чуа.

Чуа прищурилась. Рук поморгал и заспорил было:

– Ни один проводник не стоит и малой доли…

– Ни один проводник, – перебила я, – не покажет нам Вуо-тон. Ты это знаешь не хуже меня.

– Я не возвращусь в дельту, – сказала Чуа. – Хоть осыпьте меня золотом.

Отвернувшись от Рука, я взглянула ей в глаза:

– Это золото – не просто золото.

Она ответила внимательным взглядом.

– Монеты…

– Это мили, – пояснила я. – Мили между тобой и дельтой. За пятьсот солнц ты уплывешь в Аннур, в Бадрикаш-Раму, во Фрипорт. Во Фрипорте нет ни змей, ни ядовитых пауков. Там круглый год идет снег, люди живут под землей, обогреваются подземным огнем. Там никто и не слыхал о Троих.

После долгого молчания прозвучал сухой, как полова, голос Чуа:

– И что я буду делать во Фрипорте?

– Жить будешь. А не прятаться от воды, задыхаясь в пепле мертвых тел. Там ты будешь свободна.

– Все, что я умею, – упиралась она, сжимая и разжимая пальцы на древке, – годится только для дельты.

– Ты и сейчас не в дельте, – сказала я. – А с пятьюстами солнцами тебе работать не придется.

Чуа опустила взгляд на копье и стала водить пальцем по значкам на древке, как ребенок, когда учится читать, – будто ответ был записан этими знаками и надо было только их разобрать.

– Если тебе мало денег, – сказала я, – есть еще кое-что.

– Что еще? – Она подняла глаза.

– Я верю в твоих богов, – тихо сказала я, не замечая переполнявшего Рука раздражения. – Я выросла здесь, в Запрудах, так что они и мои боги.

– Твоя вера ничего не меняет.

– Изменит, когда я их убью.

– Их не убьешь, – устало покачала головой Чуа. – Вуо-тоны всю жизнь посвящают войне с ними…

– Вуо-тоны – выродившееся племя в несколько тысяч человек. У них нет доступа к современному вооружению: к взрывчатке, к большим хищным птицам, которые парой ударов клюва забьют крокодила. Кеттрал – лучшие в мире бойцы.

– Дельта – не мир, – сказала женщина, но в ее глазах я заметила блеск, которого прежде не было.

– Может, ты и права, – пожала я плечами. – Если так, я останусь гнить на дне реки, а ты – посиживать на веранде домика на бреатанском побережье, в тысяче миль отсюда. А если права я, то убившие твоего мужа и вырвавшие глотки легионерам узнают наконец, каково это – умирать. Я не одна. Со мной другие кеттрал, твердо решившие найти и уничтожить ваших богов. Тебе придется еще один только раз побывать в дельте.

Женщина прикрыла глаза:

– А если вуо-тоны тебя убьют? Принесут в жертву богам.

– Тебя это не касается.

– Может статься, мы и до поселка не доберемся.

– Может статься, тебя во сне укусит шипастый паук. Хочешь умереть здесь, в логове, или на пути к свободе?

Чуа открыла глаза.

– Пятьсот аннурских солнц, – сказала она.

Я кивнула.

– Ты еще пожелаешь в жизни не видать дельты.

– Я много чего желаю, – ответила я, бросив взгляд на Рука (тот застыл идолом, насаженным на косой луч солнца). – И начинаю привыкать, что желания не сбываются.

14

На тонком слое белого пепла у хижины Чуа остались следы – босые ноги подходили к южной стене и уходили обратно. Коссал, как и обещал, не упускал меня из виду. Я присмотрелась к халупам вокруг крематория, но жрец слишком хорошо знал свое дело, чтобы показаться на глаза. Мне пришло в голову, что он мог найти способ укрыться и в лодке, на которой мы ходили осматривать барку. Маловероятно, но, ограничивайся он пределами вероятного, не стал бы таким хорошим жрецом.

Рук следов не заметил. Он и меня не замечал, широко шагал от хижины Чуа по запрудным переулкам, устремив взгляд прямо перед собой и обходя пьяниц, рыбаков, бродяжек. Чумазый мальчишка лет десяти-одиннадцати попробовал стянуть висевший у него на поясе нож. Рук поймал его за руку и, не сбившись с шага, швырнул воришку в канал. Остановился он не прежде, чем мы вышли из-под нависающих кровель на открытое пространство гавани.

Солнце скрылось за остроконечными крышами. Тени от кучки лачуг протянулись по темнеющей воде. В отличие от Новой гавани, где хватало глубины для гордых океанских судов, Горшок, как называлась местная бухта, представлял собой окруженную причалами заводь одного из каналов и был забит разномастными каноэ, кожаными челноками да полузатонувшими плотами на вечном приколе, потому что ни один человек в здравом уме не решился бы выйти на таких в дельту. Лодочники уже зажигали подвешенные на длинных шестах фонари. Те алели, как закат, будто кто-то похитил краски горизонта и залил их в тушку дохлой рыбы.

Ближайший фонарь горел за спиной Рука, так что на его лице лежала тень. Красноватое сияние очерчивало жесткую линию подбородка и сильной шеи, но глаз я не видела.

– Пятьсот солнц? – спросил он.

– Если город вспыхнет, дороже обойдется, – пожала я плечами.

Кругом теснились люди, но Рук не смотрел на воров и нищих. После барки в нем что-то переменилось. Он всегда был бойцом, солдатом, но прежде в его силе была музыка, и в голосе, даже когда он не улыбался, слышалась легкая усмешка. Другой мужчина, не такой любопытный и более свирепый, не тратил бы времени на перепалки со мной, как Рук в последние дни. Возвращаясь в город, я рассчитывала на его любовь к приключениям. Памятный мне по Сиа мужчина любил риск, он им питался. Но после того, что мы видели на барке, я с беспокойством замечала, что Рук больше не желает рисковать.

– Думаешь, она их найдет? – резко спросил он.

– Вуо-тонов? – Я склонила голову, чтобы снизу заглянуть ему в лицо. – Или богов?

Он повернулся ко мне:

– Богов не существует, Пирр. А если и существуют, им на нас плевать.

Я совладала с искушением протянуть руку, подцепить первого попавшегося прохожего и подарить его богу, явив силу Ананшаэля. Но правила Испытания не допускали убийства ради аргумента в споре, а Коссал был где-то рядом и не сводил с меня глаз. Кроме того, Рук не о моем боге говорил.

– Откуда ты знаешь? – с деланым равнодушием поинтересовалась я.

– Не о том спрашиваешь.

– Мне думается, кто спрашивает, тот знает о чем.

– Спрашивай, о чем хочешь, только вопрос неверный, – покачал он головой. – С тем же успехом могла спросить, как я узнал, что тебя нет.

– Я здесь.

– В то утро в Сиа и потом, – пояснил он, мотнув головой.

Я медленно перевела дыхание, приказала себе успокоиться.

– Если ты кого-то не видишь, это не значит, что его нет.

– Разве?

– Я могла быть там.

– Что ты могла? Прятаться где-то рядом? Тайком следить за мной?

– Обычное дело для кеттрал.

Я хотела пошутить, но мои слова плюхнулись нам под ноги, как дохлый угорь.

– Я мог думать, что ты вернешься, – поразмыслив, сказал Рук. – Я мог верить, что ты отлучилась на день-другой, забыв оставить записку, и каждый вечер ждать, что ты влезешь ко мне в окно и заберешься в постель. Я мог верить, как этот город, поцелуй его Кент, верит, что боги вернутся и спасут их. Только это пустая вера, скажешь, нет? Мне не приходилось спрашивать себя, почему я верю, что ты ушла, – нелепый вопрос. Разумный вопрос: с какой стати мне верить, что ты вернешься? Об этом я себя и спрашивал. Не раз спрашивал. И знаешь, что я себе ответил?

Я молчала, и он гвоздем забил слова в мое молчание:

– Не вернется.

Он стоял, уронив руки, но был готов к драке и желал ее. Кровь вздувала сосуды на моей шее, мое тело пронизывало ответное желание.

«Чего же мне хочется?» – задумалась я.

Прижаться к нему всем телом – не в постели, так в бою, – и чтобы он зажал локтевым сгибом мою шею, а мне бы обхватить пальцами его запястье. Так бывало и на ринге, и в его постели: одновременно жар, и холод, и кружащий голову восторг.

«Но не любовь», – напомнила я себе и тут же задумалась, так ли это.

А если это и есть любовь? Эта ярость, это сладкое предвкушение, эта свобода. Я прикусила рвущийся из горла крик и загнала его обратно. А вслух произнесла всего два слова, два тихих слова против его двух:

– Я вернулась.

– По приказу.

– Я сама вызвалась.

В тени его зеленые глаза казались черными. А когда он шевельнулся, блеснули красным.

– Зачем?

Напрашивался прямой ответ. Он лежал передо мной обнаженным, просто возьми: «Затем, что хотела тебя видеть. Ты мне нужен. Я тебя люблю».

Выговорить этого я не смогла.

Не потому, что это была бы ложь. После возвращения в город я уже десяток раз солгала Руку. Я не сумела выговорить этих слов, потому что они меня пугали. Страшно было, что, сложив их на языке, выпустив в разделивший нас воздух, я не сумею оправдать их в жизни. Пока слова не прозвучали, их можно отрицать, отказаться от них, но изреченное имеет силу. А вдруг мое представление о себе окажется ярче меня в жизни? Что значит, когда ложь становится выразительнее правды?

– Мне было любопытно, – наконец сказала я, и меня сразу затошнило от этого слова, такого неопределенного и мелкого.

– Любопытно?

– Посмотреть на тебя. Узнать, переменился ли ты.

– Все меняются, – бросил он, отворачиваясь к Горшку.

Я покачала головой и тронула его за плечо. Опасно выставлять так руку. Попытайся он сломать ее в локте, мне трудно было бы ему помешать. И все-таки я не отняла руки.

– А кажешься прежним.

– Каким «прежним»? – На мою кисть он даже не взглянул. – Ты меня раньше не знала и теперь не знаешь.

Он меня задел. Я задумалась, может быть, это хороший признак; может быть, боль и стыд – предвестники чего-то большего? Вероятно. Но боль могла быть просто болью.

– Так поведай мне все, чего не знаю, – попросила я.

– Список длинный.

– Расскажи, чего ты хочешь. Во что веришь.

Я надеялась услышать что-нибудь о себе, но на миг приотворившаяся дверь, пока я безнадежно искала нужные слова, беззвучно закрылась. Он ответил со своим неизменным спокойствием, с непробиваемой сдержанностью, с тем насмешливым взглядом, что служили ему лучшей защитой:

– Я хочу справедливого суда. Я верю, что легионеров и жрецов убили люди. Не боги и не чудовища дельты. Люди. Я хочу их найти и остановить, не дав натворить бед похуже.

Его слова оставили во мне холодную пустоту. Правда, звучали они вполне благородно, но я бы предпочла увидеть ярость: пусть бы он орал, попытался сломать мне руку (которая так и оставалась у него на плече, точно безмозглая птаха на насесте), чем эта немыслимо бесстрастная преданность гражданскому долгу. Я медленно, беззвучно выдохнула, вместе с воздухом выпуская волнение, и вернулась к скучным материям бойни и ушедших богов.

– Если так, – сказала я, – если ты веришь, что за ударом по барке стоят вуо-тоны, то искать их – все равно что совать руку в пасть крокодилу. Если они враги, то убьют нас, едва увидят.

– Возможно.

– Возможно? – Я покачала головой. – Ты же не полный болван, Рук. Ты чего-то недоговариваешь.

– И, не будучи полным болваном, договаривать не собираюсь.

– Ты мне по-прежнему не доверяешь, – устало вздохнула я.

– Пока что ты не пыталась меня убить, – пожал он плечами. – А возможность я тебе давал.

– И все равно ты мне не доверяешь, – покачала я головой.

– А ты бы доверилась?

Убийственно точный вопрос.

Конечно, я ему лгала: я всеми силами пыталась поджечь город ради предлога с ним сблизиться. Не доверяя мне, он поступал разумно, но, конечно же, любовь, чем бы она ни была, побеждает разум. Во всех песнях и пьесах влюбленные пренебрегают разумным и практичным, отвергают советы друзей и родных, не замечают тысячи примет и знаков, шепчущих: «Остановись! Назад!» Любовь почти всегда представляется безрассудством. А если влюбленный сохраняет рассудок, его чувство выглядит слабым и жидким, вовсе и не любовью. Рук явно пребывал в полном и здравом рассудке. И я, конечно, тоже, мне же важно было собственное чувство.

Я выпустила его плечо и раскинула руки, как бы открываясь для удара.

– Если я солгала, если я не кеттрал, что я, по-твоему, здесь делаю?

– Не знаю, – помедлив, ответил он.

У кого другого и в другом месте это слово могло быть уступкой и даже признанием поражения. У Рука, на этих мостках, под этими фонарями, оно, дери его в душу, представилось мне крепостной стеной.

В гавани покачивались на тихой зыби лодки. Нестройное многоголосье наполняло ночь: раз за разом вскрикивала женщина, добиваясь, чтобы кто-то – любовник или ребенок – оставил ее в покое; бормотали в свои глинные чашки старики, кто-то визжал от страха или от радости… здесь теснилось столько жизней разом. Прямо под нами на длинной узкой барже играли в кости и ножички дети, напевая между бросками:

Один – это сердце.

Два – глаза.

Три – над трупом твоим слеза.

Четверка калечит.

Пятерка соврет.

Шесть, хохоча, твою жизнь заберет.

У нас эта игра называлась «Кости покойника» или просто «Порезы». Помню, мы играли в переулке за несколько улиц от моей лачуги, и сердце у меня часто билось, пока падали кости, и я тянулась за ножом, и порезанный палец при проигрыше горячо обливался кровью. Никогда не любила этой забавы и все равно при каждом случае старалась улизнуть к игрокам.

Что-то в этой песне толкнуло меня на необъяснимый поступок. Я повернулась к Руку:

– Идем со мной.

Он не двинулся с места.

– Куда?

– Недалеко. На ту сторону Горшка.

Я ждала, что Рук откажется, но он почти сразу кивнул и плавно, как тень, отодвинулся от деревянных перил. Мы шли молча. В ночи и без нас тесно было от голосов. Доски под ногами качались и скрипели. Выходя на пустой гнилой помост, я гадала, не делаю ли ошибку. Напротив мужчина, забрасывая вершу, напевал припев домбангской любовной песни, простой и древний мотив. Как видно, ему вспомнился только припев, и он снова и снова повторял эти несколько нот, забирая то вверх, то вниз и вновь возвращаясь к основной мелодии. Почему-то, слушая его, я вспоминала виденного однажды в Анказских горах медвежонка. Медведица погибла под камнепадом, ей размозжило задние лапы и круп. Несчастный, ничего не понимающий детеныш отходил на несколько шагов и возвращался, тыкался носом в шерсть матери, снова отходил и возвращался, как будто ему больше некуда было идти во всем огромном мире.

Я махнула рукой на ряд развалившихся лачуг, опасно клонившихся к воде на той стороне Горшка.

– Вон там я росла.

На Рука я не смотрела. И от лачуг тоже быстро отвела взгляд. Не собиралась я туда возвращаться.

– Зачем ты мне это показываешь? – помолчав, спросил Рук.

– Не знаю, – качнула я головой.

– Почему ты ушла?

– Ничего не осталось.

– Родители? – спросил Рук.

– Умерли.

– Сочувствую.

– Не стоит. – Поколебавшись, я договорила: – Я их сама убила.

На шестах над лодками раскачивались фонари, так же, как раскачивались весь вечер. Течение тонкими, хваткими пальцами тянуло лодки – как тянуло каждую ночь. Бывает, скажешь что-нибудь и ждешь, что мир перевернется. А мир не меняется, и тогда не знаешь, что делать дальше. Рук молчал, и я очертя голову кинулась в свою историю, и она сомкнулась надо мной, как река, – теплая, гостеприимная, тухлая.

– Мой отец пришел в город с севера, из Ниша – мне достались от него светлая кожа и глаза. Приехал он богатым купцом. Познакомился с моей матерью, женился, у них родился ребенок и умер. Я не знаю, как звали брата. Имени никогда не произносили. Отец винил себя, винил мать, винил весь мир. Начал пить квей. К моему рождению он все пропил. И дом на западном конце тоже. Я другого дома, кроме как здесь, не знала. Он возвращался домой к ночи, колотил меня, если я ему попадалась. И мать бил. Но нож оставлял для себя. Разбив мне губу до крови или поставив синяк под глазом, уходил на причал и резал себя ножом, снова и снова. Я так и не поняла, казнил он себя за то, что нас обижал, или что не уберег моего брата, или что погубил свою жизнь. Может быть, за все разом.

Я замолчала, вглядываясь через заводь в душный, тесный дом из прошлого. И чуть не ударила Рука, когда он опустил ладонь мне на плечо. Я снова стала ребенком: бесприютным, запуганным, отчаявшимся.

– Мать пыталась его спасти, – наконец снова заговорила я. – Однажды я весь день шарила по каналам, а когда вернулась домой, застала вместо отца незнакомого человека. Помню, я спросила: «Кто это?» Мать отвела глаза и сказала: «Жрец». От этого слова меня пробрал озноб. «Жрец» означало тайну и могущество. Все равно что узнать, что у нас дома запрятана груда золота. Только золота у нас не было. У нас была лишь я.

Звук, который издал Рук, походил на рычание. Его пальцы крепче сжали мое плечо.

– Жрец улыбнулся, дал мне что-то выпить, сказал, что я спасу семью. Очнулась я одна, в дельте – жертва богам.

– Как ты уцелела? – спросил Рук.

– Повезло, – ответила я.

Отчасти так и было. Я промолчала о золотоглазой женщине с черными, как чешуя, волосами. Она могла привидеться мне в кошмаре.

– Тогда я кое-что поняла: жизнь не всегда благо. Люди держатся за нее, потому что ничего другого не знают, как Чуа держится за ненавистный ей город. Ей просто нужно немножко помочь, подтолкнуть, показать, что есть другой путь. И моим родителям то же самое требовалось. Просто они поклонялись не тем богам. – Я покачала головой. – Им не Кем Анх с супругами были нужны, а Ананшаэль.

От рыбака над водой все долетала та же горстка нот – снова и снова, как будто других на свете не бывало.

– Я вернулась в город и убила обоих. Это было так просто. Они спали. Он обнимал ее одной рукой. Они выглядели такими спокойными, такими влюбленными. Я понять не могла, почему не сделала этого давным-давно.

«Странное дело, – подумала я, – такое множество дней, все детство, уложилось в несколько слов».

– А что было потом? – тихо спросил Рук.

– Я нашла кеттрал.

Горло успело привыкнуть к правде, ложь застревала в нем обломком кости.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Сама не знаю, – ответила я и, помедлив, мотнула головой. – Не то. Рассказываю, потому что хочу, чтобы ты знал.

– Такие истории обычно стараются скрыть.

– Я тоже долго скрывала.

Я шагнула ближе к нему – так близко, что рассмотрела наконец черты его лица в тенях и движение глаз. Он не отстранился, когда я положила ладонь ему на грудь, – даже не напрягся. Кожа в теплом ночном воздухе тоже была теплой. Я ощущала силу мышц под ней.

– Хочу, чтобы ты меня поцеловал, – тише вздоха сказала я.

Он не шевельнулся. Не вздрогнул и не склонился ко мне. Рыбак за каналом перебирал грустные ноты своей песни от начала к концу и от конца к началу. Голос Элы шепнул мне в ухо: «Положение тела много значит». Я чуть подвинулась, следуя инстинкту древнее неотвязных мыслей, подалась чуть ближе к Руку, еще немного развернулась к нему, и на этот раз он ответил на мое движение: одна его рука скользнула по моей спине, крепко обхватила затылок и медленно, настойчиво притянула к себе.

Поразительно, как много я помнила, сколько подробностей разом нахлынуло на меня: как он целует – так же, как ведет бой, терпеливо и неумолимо; и щербинку у него на зубе – я всегда попадала на нее языком; и дрожь в его груди, когда он с тихим рычанием привлек меня к себе; и запах соли, дыма и еще чего-то едва уловимого от его кожи; и что он никогда не закрывал глаз. Мое тело отозвалось, одновременно напрягшись и расслабившись; что-то похожее на голод разворачивало кольца в животе и тянулось через горло к языку и вниз, к лону.

Когда мы наконец разделились, я чувствовала себя марионеткой с обрезанными нитями.

– Значит, ты мне все-таки доверяешь? – выговорила я.

Целуясь, мы развернулись к фонарям, и теперь я видела его глаза – зеленые и чужие, как дельта.

– Нет, – тихо сказал он. – Не значит.

Рыбак за каналом умолк наконец. Может, собрал и унес свои снасти, а может, остался на прежнем месте, забрасывая сеть в темноте, просто устал петь.

15

В гостиницу я возвращалась длинным путем.

Рук расстался со мной западнее Запруд и свернул к Кораблекрушению, чтобы подготовить вторую вылазку в дельту. Я могла бы пройти напрямик через острова и мосты по северному краю большого канала Гока Ми, а вместо того забрела к югу – не тянуло меня в постель, где сон слишком часто приносит сновидения. После близости с Руком, еще чувствуя кожей его тело и его губы, я хотела побыть в одиночестве, разобраться, что произошло и как это понимать.

Хотя совсем одна я не осталась.

Оглядываясь через плечо, я никого не высмотрела, но отпечатки ног у хижины Чуа оставил Коссал. Если какое умение рашшамбарских жрецов и может сравниться с их умением убивать, так это искусство слежки. А значит, Коссал видел нас с Руком на берегу Горшка. Видел наш поцелуй. Мог и подслушать, как я изливала в жаркую ночь историю своего детства. Эла сразу, еще в Рашшамбаре, объявила, что они вдвоем будут решать, прошла ли я Испытание, – то есть решать, полюбила я или не полюбила. Я задумалась, как выглядели мы с Руком под красными лучами фонаря: его руки в моих волосах, мои у него на груди. Меня саму эта картина сбивала с толку.

Я нарочно вернулась на то место, на свой след. Прошла вдоль одного из малых каналов – забыла его название – по дощатой гати, проложенной на выдававшихся из стены горизонтальных балках. Мостки были узкими и в двадцати или тридцати шагах за мной скрывались из виду за углом здания. За собой я видела всего несколько человек в широких штанах и жилетах. Никто из них не таился, никто не мог оказаться Коссалом. Мне подумалось, не решил ли он пораньше вернуться домой. Это вряд ли.

Воду канала резали узкие, как блесны, лодочки. Гребцы, стоя на корме, подгоняли их движениями длинного, продетого в транец весла. На расстоянии и в красном свете фонарей я не видела лиц, да и фигуры едва различала. Вот среди них мог оказаться Коссал.

Вообще-то, мне нечего было скрывать от свидетелей, но, если знаешь, что за тобой следят, приятно изредка замечать слежку. Мне вспомнились скальные коты анказских высокогорий – легкие и стремительные хищники, скользящие по камням, словно тень облака. Не видя преследователя, начинаешь чувствовать себя добычей. Сквозь ткань штанов я нащупала ножи, встряхнула напряженными плечами, расслабила мышцы и пошла дальше. Как-никак за годы в Рашшамбаре я усвоила простое правило: за каждым идет охота, всегда и всюду. От Ананшаэля не скрыться никому.

Еще через четверть мили я вышла на широкий пролет моста – изящную арку, увешанную фонариками из рыбьей чешуи и уставленную оживленными палатками купцов. В Домбанге мосты играют роль рыночных площадей – здесь встречаются, здесь торгуют и сплетничают. Из-за дневной жары расцвет торговли и обмена сплетнями приходится на темное время суток. В тесноте мне пришлось замедлить шаг, людской поток сносил меня то туда, то сюда. Приятно было затеряться среди незнакомцев. Среди людей, которых я не обязана любить.

Меня омывал гул сотен разговоров, громких, но невнятных, как звук из-под воды. Я прошла мимо женщины, выставившей на продажу широкие тростниковые корзины с плоскохвостами. Рыбы укоризненно пучили на меня большие глаза и разевали рты, показывая двойной ряд зубов-иголок. Мне представилась лежащая среди них голова Рука. Его зеленые глаза неподвижно и серьезно уставились на меня, но я ничего не смогла прочесть в их взгляде.

Через несколько прилавков от рыбной торговки слепец выжимал сок из порубленных на куски рамбутанов. За медяк я получила хитро сложенный лист с соком. Теплая сладкая жидкость пролилась в горло, но почему-то мне показалось жульничеством пить сок, не потрудившись нарубить плоды и счистить мякоть с твердой неподатливой косточки.

Я как раз выбросила лист в канал, когда из бормотания вокруг выделился тихий разговор нескольких женщин.

– Богиня… – прошипела одна, так понизив голос, что сразу становилось ясно – не об Интарре речь. – Богиня никогда не уходила. Она просто ждала.

– Столько лет? Чего же это она ждала?

– Нас.

– Мы-то все время были здесь, – вмешался третий голос, усталый, но ехидный. – А до нас наши матери, и еще до них их матери. И где тогда была Кем Анх?

Имя богини заглушило дружным шиканьем, но женщина не смутилась.

– Называть ее имя – не преступление. И никогда преступлением не было.

– Но близко к тому, – пробурчала первая.

– Рыбье дерьмо! Говорю что хочу. Зеленые рубашки не терпят только поклонения.

Я чуть-чуть повернулась, чтоб увидеть женщин. Они оказались старше, чем мне думалось, – пожалуй, на седьмом десятке: сутулые, с крючковатыми пальцами, сведенными многолетней работой с сетями. К заговорщикам они явно не принадлежали, не то не стали бы так вольно и глупо болтать прямо на мосту. Их можно было счесть безобидными, старухи всегда сплетничают, однако, если уж слухи о восстании добрались до совершенно непричастных женщин, если даже они открыто взывают к Кем Анх, забот у Рука будет полон рот.

Я с улыбкой кивнула им и подмигнула – старухи разинули беззубые рты.

– Она восстанет, сестры, – зашептала я, подойдя поближе. – Только вчера в глубине дельты богиня с супругами сгубили целый аннурский легион.

Самая малорослая из трех сплетниц – с мятым лицом, но острым взглядом – оказалась и самой храброй. Она первой обрела дар речи и зашипела мне:

– Ты откуда знаешь? Кто такая?

– Друг, – ответила я. – Верная дочь Домбанга.

Я взяла ее руку в свои, ощутив в пальцах прохладную, тонкую как бумага кожу, еще раз подмигнула и растаяла в толпе.

Почти сразу я потеряла женщин из виду, но они не шли у меня из головы. Их разговор должен был бы меня ободрить: значит, я не зря разрисовывала стены. Слухи ширились. Сопротивление тайных советов и обществ выплескивалось на улицы. Теперь Рук нуждается во мне, или сочтет, что нуждается, а это ничем не хуже. Все разворачивалось быстрее, чем я смела надеяться, но вот эта скорость меня и насторожила.

Кровавые длани, конечно, были хотя бы отчасти моей работой, как и трупы под статуей Гока Ми. Я решила напомнить людям пророчество Чонг Ми – и напомнила. Я рассчитывала постепенно довести город до кипения, но не ожидала, что кто-то подхватит мои старания, да еще так успешно. Перед глазами снова встали лениво покачивающиеся под ветром фиалки, проросшие из отрубленных голов.

Я видела тысячи голов, тысячи безглазых голов. Из мякоти их мозгов проросли цветы дельты…

И пяти дней не прошло, как я разрисовала город отпечатками ладоней. Кто успел за пять дней подготовить атаку на барку? Даже моим сестрам и братьям из Рашшамбара непросто было бы уложиться в такой срок.

Я оглянулась – не мелькнет ли татуированное лицо вуо-тона. Во всем Домбанге о мои делах той ночи знали только Коссал, Эла и безымянный посланец дельты. Если Рук не ошибся, если тот человек вернулся в потаенное селение и рассказал об увиденном, они могли устроить засаду.

Только на палубе барки не обнаружилось ни одного трупа вуо-тона. Как бы смертоносны и бесстрашны те ни были, как бы хорошо ни знали дельту, едва ли им удалось бы без потерь растерзать более сотни врагов. Конечно, они могли унести своих погибших, но что же тогда с ранами оставшихся? Сумели бы вуо-тоны голыми руками порвать столько глоток? Маловероятно.

События опережали мои расчеты, ускользали из рук. При других обстоятельствах я бы постаралась придержать их, приостановила бы интригу, пока не разберусь, что происходит. Но сейчас на это не было времени. Истекло восемь дней Испытания – больше половины срока, – а мне еще предстояло влюбиться.

Поцелуй на мостках обещал многое, но мне мало было обещаний. Если убийство сотни аннурцев и местных жрецов привело к поцелую, какие чувства родит бунт? Я вообразила себя в обнимку с Руком на пропотевших простынях в комнате, под окном которой сражаются мятежники. Я представила, как опираюсь на его плечи, пока зеленые рубашки и легионеры бьются с тайными жрецами и верующими. Представила, как он входит в меня и город рушится. Смешно, право. Если зеленые рубашки вступят в бой, Рук будет с ними, но мне каким-то необъяснимым образом представлялось, будто город врос в меня, что он всегда был во мне, просто я за годы в Рашшамбаре о том позабыла.

Темные извилистые каналы Домбанга незаметно, бесшумно и медлительно, вливались мне в кровь. Его песни дрожали у меня на языке. Я, как мой родной город, и в суетливом движении не пробуждалась ото сна. Закрыв глаза, я видела правду: чтобы вспыхнуло мое сердце, должен сгореть Домбанг.

Богини и боги не так предприимчивы, как рыботорговцы и галантерейщики, – они не украшают двери своих заведений вывесками. Считается, что верующие сами найдут дорогу. Узнают храмы своей веры по изгибу крыш или по желобкам на деревянных колоннах. Узнают запах горящей жертвы, благовония обугливающегося мяса.

Наткнувшись на храм далеко за полночь, я не узнала его. И уж наверняка я его не искала. Я ничего не искала в своих бесконечных блужданиях по пути к гостинице. Просто хотелось побыть одной, попробовать на вкус воздух, подробно обдумать каждую мелочь произошедшего между мой и Руком, извлечь смысл из невразумительных уроков Элы. Я могла бы бродить так полночи – через мосты, по скрипучим дощатым настилам над каналами, по кривым переулкам, – если бы не пение, лившееся из распахнутых тиковых дверей.

Одинокий женский голос был не так уж хорош – хрипловатый, истертый, усталый, нечисто попадающий в ноты, – но другого такого не бывало. Случается, что лицо, и близко не красивое, поражает взгляд – так поражал и этот голос. Мелодия была несложной – тихий заунывный речитатив из тех, что не выплясывают, а припадают к уху, к груди, накатывают, как зимние волны на берег, терпеливо, понемногу размывая песок. Задержавшись послушать, я заметила резьбу над дверью – промасленное дерево под водопадом ночных «цветов-призраков». Под лозами и цветами просвечивало неглубоко врезанное в доски изображение: деревянное сердце в деревянной руке. Я, ведомая затерянным в далеком прошлом воспоминанием или слепой судьбой, вышла к храму той богини, что упорно меня отвергала, – Эйры, владычицы любви.

Как мотылек, бездумно летящий на пламя свечи, я шагнула внутрь.

Первыми я увидела мечи – два клинка по сторонам прохода, начинавшегося сразу за дверью. Рукояти терялись в мраморном подножии, а направленные в сводчатый потолок острия поднимались до пояса. У клинков стояли служители храма в красных одеяниях и с лоскутами белого шелка в руках. Темные полоски на шелке я сперва приняла за чернильный узор, и только когда глаза привыкли к темноте, узнала кровь.

– Добро пожаловать, сестра, – прошептала стоявшая ближе ко мне молодая худая женщина, чем-то похожая на голенастых птиц дельты.

Она, не поднимая глаз, указала на меч рядом с собой:

– Богиня мучит…

Женщина замолчала, явно ожидая отклика. Понять, что от меня требуется, было нетрудно, и я, немного помедлив, провела пальцем по лезвию. Оно было таким острым, что я почти не ощутила пореза. Кровь выступила чуть позже – аккуратная красная полоска, блестевшая в свете фонаря драгоценным камнем. Женщина шагнула ко мне, взяла мою руку и стерла кровь. Затем второй служитель – полнее и крепче женщины, – приблизившись, окунул свой лоскут в чашу с мазью, перехватил у нее мою ладонь и вытер начисто. Холодная мазь, впитавшись в кожу, унесла боль.

– Богиня мучит, – пропел мужчина, – и лечит.

Женщина стерла мою кровь с мерцающего клинка, и оба вернулись на свои места. Большего не требовалось. Ценой капли крови я получила пропуск в святилище любви. Я оглянулась через плечо, присмотрелась к мечу. Не знаю, чего я ждала в доме Эйры. Может, большого зала, полного подушечек. И другого ждала от привратников. Объятий? Чистого поцелуя? Наверняка не крови и не мечей. Конечно, опрятные садики и беленые стены Рашшамбара, его ряды плодовых деревьев и глубокие колодцы при полном отсутствии окровавленных трупов и фонтанов крови давно должны были внушить мне, как ошибочно мы судим чужую веру и верующих.

Я снова повернулась лицом к храму, к высокому изящному нефу с резными колоннами. Алтарь был пуст – что ни говори, миновала полночь. Пение исходило из одной из малых ниш, тянувшихся по сторонам нефа. Певица молитвенно преклонила колени перед одинокой свечой, ее длинные волосы гладко, как вода, стекали на спину. Рассмотрев ее, я заняла место на скамье перед алтарем. Некоторое время я пыталась угадать, какие службы идут в храме в дневное время, как и чему здесь поклоняются, но вскоре сдалась. Гадай я целый день, не ожидала бы меча у двери. Поэтому я просто опустилась на колени, закрыла глаза и с нитью мелодии, протянутой в ночь голосом певицы, вознесла мольбу Эйре.

Начало сложилось неловко.

«Богиня, – безмолвно призналась я, – я всегда считала тебя дрянью. Ты капризна и переборчива, ты заводишь любимчиков. Ананшаэль рано или поздно приходит за каждым, а ты? Один за всю жизнь тебя и не увидит. А другую ты осыпаешь любовью, окружаешь семьей и друзьями, до краев наполняя их сердца и не вспоминая о соседях. Твои избранники засыпают в теплых надежных объятиях матерей, отцов и любимых, а мы, остальные, от кого ты отвернулась, укрываемся от ночной темноты разве что одеялом.

Как ты выбираешь? Ясно, что не по заслугам. Твою благосклонность нельзя заслужить. Одних детей встречают любовью в тот миг, когда они в крови и воплях выходят в мир, и те получают любовь словно по праву рождения. Другим ее и по крохам не наскрести.

Так вот что я тебе скажу: я довольствовалась крохами. Я никогда не стремилась попасться, как рыба, на твой крючок: я видела, что ты творишь с людьми, как у них подгибаются колени, как разумные женщины лишаются рассудка. Я всегда предпочитала твердо стоять на ногах. Ты торгуешь безумием? Я в нем не нуждаюсь.

Хм…

Вернее, я в нем не нуждалась.

А теперь нуждаюсь.

Я не могу знать, почему мой бог – а он много древнее, могущественнее и милосерднее тебя – пожелал замутить свой обряд любовью, но не мне задавать ему вопросы. Мы всю жизнь были чужими друг другу – ты и я, но песня велела мне полюбить, и вот я здесь. Я оставила свою кровь на мече у двери. Я взываю к тебе.

Возможно, мне надо быть вежливей, извиниться, что звала тебя дрянью, но если ты слышишь эту молитву, то, похоже, читаешь и другие мои мысли, а тогда какой смысл? Ты знаешь, что я думаю – соответственно, знаешь, что я считаю тебя дрянью, но знаешь и как ты мне нужна. Ты знаешь, что я молюсь искренне.

Ты мне нужна.

Не представляю, как ты решаешь, чье сердце наполнить любовью, а чье оставить пустым, но прошу тебя, выбери меня.

Выбери меня, Эйра, богиня, молю тебя!»

Я безмолвно покачала головой.

«И чтоб тебе провалиться за то, что вынудила меня умолять!»

Я открыла глаза. В храме все было по-прежнему. Фонарики так же заливали деревянные половицы и скамьи теплым белым сиянием. Алтарь все так же пустовал. Не то чтобы я ждала, что сама Эйра снизойдет ответить на мои молитвы. Несколько обвинений и короткая мольба вряд ли призовут никогда не являвшуюся в мою жизнь богиню. Я подумала о Руке, вообразила перед собой его зеленые глаза, вспомнила поцелуй на берегу, его ладонь на своем затылке. Сердце при этом воспоминании забилось чаще, но как это понимать?

Проклятье, сколько еще ждать?

Почему-то вопрос показался мне неправильным.

Я поднялась со скамьи. После долгого дня на солнце накатила вдруг усталость. Хватит уже бродить, пора вернуться в гостиницу и хоть немного поспать. Рук встанет рано, и надо поспеть за ним. Мне хотелось нового поцелуя; мне хотелось большего, чем поцелуй. Я проигрывала бой – это было уже ясно, – но собиралась биться до последнего. Когда Эла придет за мной с ножами, она застанет меня голой в объятиях Рука, в его постели; мои ноги будут обнимать его бедра, его губы будут припадать к моей шее. Конечно, соитие еще не любовь, но других способов я не знала.

Выходя, я бросила взгляд на певицу: она все стояла на коленях перед свечой, проливая песню в теплую ночь. Я сделала еще шаг-другой к двери, остановилась и повернула обратно.

Ее волосы мягким шелком легли мне в ладонь. Когда я запрокинула ей голову, повеяло жасмином. Она не прервала песни, даже заглянув мне в глаза. С музыкой так бывает. Она – лабиринт, в котором недолго затеряться. Женщина улыбнулась мне, продолжая тянуть ноту, подняла темные глаза будто к лицу друга или потерянного любовника – может быть, избранницы Эйры всегда исполнены любовью ко всем и каждому? Откуда мне знать. Перерезая ей горло, я пыталась представить, как такое может быть.

«Из певцов, заплутавших в песни сетях…»

Мелодия прервалась, когда бог принял ее, но я следила за ней с тех пор, как вступила в храм, и теперь легко подхватила; под пение вытерла нож о платье девушки, вложила его в ножны и прошла к двери.

Пусть я всю ночь взвывала к богине, вымаливая ее благосклонности, но моим истинным богом оставался Ананшаэль, и я слишком долго пренебрегала служением.

16

Вернувшись в гостиницу, я обнаружила усердно возводимое мною здание лжи в руинах.

В этот немыслимо поздний час на помосте среди круглых столиков «Танца» сидел в одиночестве Рук. В моей голове взвихрились всевозможные объяснения, пульс зачастил. Узнал что-то новое про барку, про мятежников или вуо-тонов? Или пришел ко мне за поцелуем и продолжением? Я только хотела его окликнуть, когда увидела подходящую с винным кувшином Элу и услышала ее сладкий гортанный смешок.

– Ты, как я вижу, к квею и не притронулся, – сказала она, локтем подталкивая его в плечо. – Уже по одному этому женщина заподозрит, что ты не рад ее обществу.

Рук даже не взглянул на стоявшую перед ним глиняную чашку.

– Я еще на службе.

– Ты уже час это твердишь. Когда же кончится твоя служба?

– Солдат задает этот вопрос все время, будучи солдатом.

Эла скроила гримаску:

– Мне по нраву мундиры, а вот разговоры о службе так скучны…

Она склонилась к нему так близко, что он мог бы поцеловать ее в шею, взяла его кружку с квеем, выпрямилась и одним глотком опрокинула в себя крепкий напиток. На ней был голубой ки-пан, открывающий еще больше обычного. А когда она ставила кружку на место, я не могла не заметить, как она терлась о плечо мужчины, которого я училась любить. И села она рядом с ним, а не напротив, как поступила бы я.

Я следила за ними с деревянного настила за помостом. В животе, прямо под ложечкой, словно поселилась мышь или даже две, и грызли там что-то важное. Маленькие зубки не то чтобы причиняли боль, но чувствовалось: что-то внутри не так.

Вся картина представляла собой воплощение противоположностей: Эла пьет сливовое вино из бокала на длинной ножке – Рук не замечает своей опустевшей чашки. Она вся неторопливое движение, скрещивает и разводит ноги, тянется к его руке – Рук неподвижен, как приманка в ловушке. Подсев к нему, Эла заговорила тише. Слов я не разбирала, но чувствовалось, что она сплетает историю, журчащую, как вода в ручье. Рук хранил молчание. Эла перемежала слова смешками, глаза ее поблескивали. Рук не улыбался.

Глядя на них, я почувствовала себя виноватой, хотя не смогла бы сказать в чем. Я допросила свое чувство вины, впилась в него взглядом, чтобы хорошенько рассмотреть, но оно упорхнуло, как метнувшаяся в луче света летучая мышь. Я и себя вдруг ощутила такой мышью, невидимой в темноте и вглядывающейся в свет круглыми стеклянными подслеповатыми глазами. Я вдруг подумала, что мне здесь не место. Конечно, Рук пришел из-за меня, но мое отсутствие не помешало тому, что сейчас происходило между ними. Он не показался мне ни взволнованным, ни довольным, но после барки я ни разу не замечала в нем довольства, даже когда мы целовались. Он сидел молча, слушал смешки Элы, разглядывал ее гладкие, легкие руки. Зачем бы он ни пришел, я его больше не интересовала. Это было ясно.

– Понимаешь теперь, почему я все время подумываю, не отдать ли ее богу?

Голос прозвучал у меня прямо над ухом, и мой нож вышел из ножен раньше, чем я узнала сухую и неспешную речь. Коссал.

– Так подкрадываться к людям – хороший способ напороться на нож, – буркнула я, не оборачиваясь.

Почему-то не хотела показывать ему свои глаза. Он хмыкнул:

– Бог заберет меня в свое время.

– Тебе так охота, чтобы последняя жертва обернулась глупой оплошностью? – огрызнулась я, выплескивая на него беспричинную злость.

– Оплошность или мученичество, а смерть есть смерть.

Я почти не слушала его, вглядываясь в фигуру Элы.

– Чем это она занимается? – прошипела я.

– По мне, похоже, что соблазняет мужчину, с которым ты несколько часов назад целовалась на реке.

– Зачем?

– Вероятно, он показался ей красивым, – пожал он плечами. – А ты слишком нерасторопна.

– И с тех пор, – говорила Эла, когда мы подошли, – мы ни разу не пытались выдать Коссала за наложника.

Она покачала головой, вглядываясь в выдуманное воспоминание.

– Скажем просто: негде припрятать кинжал, не говоря уж о приличном мече. Ах! – Она прихлопнула в ладоши, словно только сейчас меня заметила. – Вот и они! Пирр! Коссал! Садитесь и угощайтесь.

Коссал, протопав мимо меня, повалился на стул и махнул прислужнику.

– Квей, – приказал он.

– Одну чашку? – уточнил фарфоровый мальчик.

– Неси бутылку, – ответил Коссал.

Я ближе не подходила. И не сводила глаз с Элы. Она улыбалась, ее безупречно белые зубы в качающемся свете фонарей отливали красным. Как будто она прокусила кому-то глотку, хотя вырывателям глоток не положено быть столь красивыми и так владеть собой.

– Ты чем это занимаешься? – спросила я ее.

Эла широким жестом указала на Рука:

– Позволь представить командора домбангских зеленых рубашек. Известно ли тебе, что он ведет род от самого Гока Ми?

– Известно.

Рук повернулся от Элы ко мне:

– Твоя соратница по крылу потчевала меня твоими подвигами.

– Неужели? – Я покосилась на Элу.

Ни ей, ни Коссалу я своей легенды не излагала, но если она в самом деле следила за мной по всему Домбангу, могла подслушать кое-какие наши с Руком разговоры.

– А вы, – Рук повернулся к Коссалу, – как я понял, подрывник в крыле?

– Нет, – отрезал Коссал и оглянулся на подошедшего с бутылкой красавчика.

– Вам налить, сударь?

– Оставь и иди, – мотнул головой Коссал.

– Нет? – удивился Рук.

Сердце у меня встревоженно подскочило. Ладони вспотели. Маска кеттрал была достаточно надежной. Я знала, что удержу ее, как бы ни давил Рук. Но вот Коссал с Элой – совсем другое дело.

– Не слушай ты этого старого козла, – небрежно махнула на Коссала Эла.

– По правде сказать, – прервал ее Рук, – я интересуюсь старыми козлами. Что значит: «Нет»?

Коссал положил на стол перед собой флейту, основательно отхлебнул из бутылки, поморщился, проглотив, и тыльной стороной ладони утер рот.

– Значит, что я не кеттрал, – напрямик ответил он.

Рук чуть заметно шевельнулся, отодвинулся от стола, дав свободу висевшему на левом бедре мечу.

– Любопытно… – протянул он, оглядев Элу, а за ней и меня. – Однако ваша соратница так красочно описывала…

Я чувствовала, что все мои труды идут насмарку, планы расползаются, как гнилые сети, надежды беззвучно улетучиваются. Если Рук узнает правду, конец нашему непрочному сотрудничеству. Конец лодочным прогулкам к грудам тел в глубинах дельты, конец поцелуям, конец надеждам преобразовать пространство между нами во что-то похожее на любовь. В лучшем случае он перестанет мне доверять, в худшем – если Коссал убедит его, что мы служим Ананшаэлю, – попытается нас захватить и предать казни. Тогда мне останется сражаться или бежать – и ни то ни другое не приблизит меня к завершению Испытания.

Эла через стол наклонилась к Руку и из-под ладони шепнула ему:

– Коссал очень ревностно блюдет секретность. – Она подмигнула.

Я наконец села – тяжело, неуклюже, словно кто-то подсек мне колени.

– Коссал – конский хрен, блохами кусанный, – угрюмо заявила я, глядя при этом на Элу, а не на Рука. – И ты тоже.

Жрец крякнул. Краем глаза я видела, что он снова потянул из бутыли.

– Кусанный блохами конский хрен – это похоже на правду, – согласился он. – Уж всяко больше, чем кеттрал.

Встретившись со мной глазами, Эла беспомощно вскинула руки:

– Никакой власти над собой не признает! Что тут скажешь?

– Дело в том, – опять перебил ее Рук, – что в этом городе власть есть. И моя работа – позаботиться, чтобы она осталась на своем месте. Поэтому, столкнувшись с незнакомцами, сначала объявляющими себя кеттрал, а чуть позже отрицающими свою к ним принадлежность, я испытываю чувство, которое не могу обозначить иначе как легкую озабоченность.

Озабоченным он не выглядел. Не грыз ногти, не закусывал щеку изнутри.

И голоса не повышал. Задолго до встречи со мной он вытравил все свои привычки и телодвижения, способные разоблачить игру. Со стороны всякий бы увидел в нем мужчину лет тридцати, серьезного, но со свободной манерой держаться: одну обнаженную мускулистую руку он забросил на спинку стула, а другую небрежно уронил на колени. Я-то видела, как под наружным спокойствием закипает насилие – словно под солнечной гладью реки собирается стая квирн.

Эла поджала губы:

– Легкую озабоченность я стерплю, но не более того… – Она обмахнулась ладонью и доверительно пояснила: – Я крапивницей пойду. Не только на лице – всюду.

– Не замечал такого, – сказал Рук.

– Шучу, конечно, – рассмеялась Эла. – Я прекрасно провожу время.

– Это пока мои арбалетчики на крыше не начали стрелять.

– Арбалетчики, – пробормотала Эла и снова склонилась через стол, не сводя глаз с Рука, будто и думать не думала о затаившихся на крыше стрелках. – Как это возбуждает! За кем мы охотимся?

– Мы ни за кем не охотимся.

– Вообще-то, охотимся, – вмешалась я.

– Стрелки на крыше целят прямо тебе в грудь, – покачал головой Рук.

Эла подняла руку, лениво тронула пальчиком грудь над сердцем.

– Сюда? – Палец соскользнул ниже соска. – Или сюда?

– Хватит дурить, – рыкнула я. – Вы оба! Ты, Эла, не хуже меня знаешь, что и двадцать пять лет обучения на Островах от болта не спасут.

– Да не станет он в меня стрелять! – возмутилась Эла. – Мы же только познакомились.

– Если верить твоему другу, – Рук кивнул на Коссала, – это не совсем так. Можно ли сказать, что знаком с женщиной, которая весь вечер тебе врала?

Он говорил, глядя на Элу, но острие вопроса целило в меня.

– С каких пор, поцелуй тебя Кент, ты такой дерганый? – спросила я, покачав головой.

– Несколько лет назад на Пояснице, – заговорил Рук, медленно повернувшись ко мне, – у меня был командир. Северянин, бледнокожий, с удивительно голубыми глазами. По имени Коллум, но все его называли Ледышка Коллум. И не за наружность, уверяю тебя. Он был здоровенный парень, и пот лил с него ведрами. Мы его прозвали Ледышкой, потому что его ничем было не пронять. Никто не мог его завести. Он никогда не дергался. Местное племя нашпиговывает наш форт стрелами, а Коллум стоит на стене, на самом виду, словно и не замечает. Он попросту не желал ни о чем беспокоиться.

– Мне это знакомо, – кивнула я, покосившись на Элу.

Та улыбнулась.

– Коллума все любили, – говорил Рук. – Все им восхищались. Он считал себя неуязвимым, поэтому и другие решили, что он неуязвим, и сами себе рядом с ним казались немножко неуязвимее.

– По законам жанра, – вставила Эла, – он должен оказаться вполне уязвим.

Рук покачал головой:

– Однажды жарким туманным утром он расхаживал по стене, покрикивал на нас, как всегда, и тут короткая легкая стрелка из джунглей попала ему прямо в горло.

Коссал тихо выбранился. Я сперва решила, что его огорчила гибель Коллума – и это было бы странно, учитывая обстоятельства, – но тут же поняла, что жрец не слушал рассказа, пытаясь вытряхнуть из бутылки с квеем змеиный трупик. Как видно, поучительная история кончины Коллума его не увлекала.

– Понятно, – снова обернулась я к Руку. – Нам положено бояться твоих затаившихся в тени людей. Мы должны сидеть как на иголках. Ты донес до нас эту мысль.

– Не уверен, – отозвался он. – Мне нет дела, на чем ты сидишь. Можешь веселиться, метаться в панике или напиться пьяной. Ты меня спросила, с каких пор я такой дерганый. Так вот: с тех самых – с той минуты, когда увидел, как Ледышка Коллум валится через парапет. С тех пор я решил, что риск отлично смотрится и хорош в легендах, но для жизни он ни Кента не пригоден, особенно в армии. После смерти Коллума командование перешло ко мне, и мы больше не рисковали. Поэтому Аннур доверил мне дела здесь. И еще скажу тебе: в данный момент вы трое кажетесь мне охрененным риском, а чтобы от него избавиться, мне довольно рукой махнуть.

Он говорил так спокойно, таким обыденным тоном, что, стоило мне отвлечься, скажем, на ковырявшего щепкой в горлышке бутылки Коссала, я могла бы не заметить угрозы. Рук не бахвалился. Он никогда не выходил на ринг, если не был готов сделать из противника котлету, и коль уж сейчас раскрывал свои карты, значит был абсолютно уверен, что может нас убить. Но еще это значило, что убивать он не хочет.

У меня в сердце всколыхнулась обжигающая надежда.

Коссал наотрез отказался поддержать мою игру – и все же Рук не отдал приказа стрелкам. До какой же степени отчаяния я дошла, если в отмене казни увидела надежу на романтическое продолжение! Я собралась с мыслями, отыскивая выход из тупика, и через минуту повернулась к Коссалу:

– Скажи ему, кто мы.

Старый жрец поморщился. Он уже насадил змею на острый конец щепки, но все не мог протиснуть ее через узкое горлышко.

– И ради всего святого, не мог бы ты, если уж тебе так нужна эта драная змейка, просто выпить квей до дна?

– Хочу сохранить трезвость, – рассеянно, не отрываясь от своего занятия, возразил он. – Вдруг понадобится кого-то убить.

– Кого именно? – спросил Рук, склонив голову к плечу.

– Широкий выбор, – пробормотал Коссал и подбородком указал на Элу. – Испытываю большое искушение начать с нее, но мой бог не одобряет жертв, принесенных в досаде или гневе.

– Ваш бог? – негромко переспросил Рук.

– И ваш тоже, – хмыкнул Коссал. – Общий бог. Ананшаэль.

– Вы хотите сказать, что присягнули черепу? – ровным голосом уточнил Рук.

Эла расхохоталась. Протяжный радостный смех шел из самого нутра. Мне захотелось перебить ей глотку.

Коссал только пожал плечами. Он придавил змейку к стенке бутыли и медленно подтягивал к горлышку.

– Мы – Присягнувшие Черепу, – ответила я за него, – и чисто случайно интересуемся гражданской жизнью Домбанга.

Я не могла ни вбить слова Коссала ему в глотку, ни проигнорировать их. Оставалось одно – на них же и выехать. Сколько я могла судить, старый жрец не стал бы ни убеждать Рука в своей правдивости, ни подтверждать мою ложь. Жидким дерьмом ему сралось, что там вообще думает Рук.

– А кем мы тебе больше нравимся? – кокетливо осведомилась Эла, выпячивая губки так, будто попробовала слова на вкус. – Присягнувшими Черепу или кеттрал?

Рук внимательно посмотрел на нее и обернулся ко мне.

Я с изумлением услышала собственный смех – все напряжение этого дня выходило из меня с шумными дыхательными судорогами.

– Я тебе правду говорю, Рук. И Эла тоже. Коссал, сварливый старый дурак, всерьез принял уставной запрет открывать, кто мы такие. – Я покачала головой. – Подумаешь! В дельте что-то есть. Вуо-тоны или что другое, все равно тебе нужно это найти и уничтожить.

Коссал, который как раз прикусил головку змеи, перестал хрустеть, впервые проявив интерес к разговору.

– Вот это я готов обсудить, – вставил он.

Эла обожгла Рука взглядом:

– За полночи ты не удосужился рассказать мне о приключениях в дельте?

– Не так громко, – проворчал Рук.

Жрица пропустила предупреждение мимо ушей – ближайшие гости сидели за несколько столиков от нас – и только наклонилась поближе к Руку.

– Мы очень хорошо умеем убивать, – промурлыкала она и обернулась на меня. – Кого надо убить?

– Кого-то, способного вырвать глотки полусотне вооруженных легионеров, – ответила я. – И сажающего цветочки в глазницы мертвецов. Выдающего себя за богов.

– Никакие это не боги, – вставил Рук.

Коссал отодвинул змеиную головку за щеку.

– Женщина из той лачуги, кажется, считает иначе, – заметил он.

Теперь Рук заинтересовался старым жрецом.

– Вы следили за нами в Запрудах?

– Мы всюду за вами следим, – заметила Эла. – Я была при вашей первой встрече в банях.

Я не знаю никого невозмутимее Рука. Я видела однажды, как он почти не поморщился, получив дубинкой по ребрам, но вот с такими, как Эла и Коссал, не привык иметь дело. Его, казалось бы, совершенная непробиваемость дала слабину, пусть даже заметную пока мне одной.

– А ты на меня и внимания не обратил, – обиженно покачала головой Эла.

– Что ты делала в банях?

Жрица развела руками:

– Пирр и сама вполне способна потыкать врагов нашей сияющей империи острой сталью в мягкие места, но иногда… – Эла подмигнула Руку, – может пригодиться и женщина, умеющая взорвать твой мир целиком.

Слово «взорвать» она особенно выделила.

– Ты тоже подрывник? – спросил Рук.

– Я бы сказала, поджигатель.

Коссал строптиво перебил:

– Она жрица. Я жрец. Она… – он ткнул в меня пальцем, – готовится служить нашему богу. А теперь можно поговорить о том, что мы видели на барке?

– Если вас не волнует Домбанг, то почему так занимает эта барка? – насторожился Рук.

– Волнует, – возразила я. – Он кеттрал. За ним пятьдесят лет боевых вылетов на службе у Аннура, просто он из старшего поколения, их правила секретности запрещают признавать себя кеттрал, хоть ты привяжи его к столу и подожги.

– Чего я бы не посоветовала, – вставила Эла.

– Случившееся на барке занимает меня потому, – словно не слыша нас, продолжал Коссал, – что тот, кто способен вырвать глотки множеству вооруженных людей, – слуга моего бога, причем умелый слуга, а я всегда рад познакомиться с единоверцами.

– Тот, кто рвал глотки на барке, – покачал головой Рук, – служит древним богам этого города: Кем Анх, Ханг Локу и Синну.

– Древний бог – Ананшаэль. Остальные самозванцы.

– С этим не спорю, – согласился Рук. – Только самозванцы оказались на удивление долговечны. В дельте им поклоняются тысячи лет, с начала письменной истории или еще дольше. С самого основания Домбанга во времена кшештримских войн, если верить городским легендам. Аннур поставил культ вне закона, но все посланные им легионы не сумели прикончить древнюю троицу.

Коссал побарабанил пальцами по столу, наткнулся на недоеденную змею и впился зубами в чешуйчатый бок.

– Мы отправляемся, – с набитым ртом проговорил он.

– Куда отправляемся? – спросил Рук.

– С вами в дельту. Посмотреть на этих вуо-тонов.

Эла снова засмеялась. Я готова была возненавидеть эту женщину, но как кружил голову ее смех!

– Хотите помочь? – спросил Рук. – Но если вы присягнули черепу, на кой хрен вам домбангская политика?

– Ни на кой, – ответил Коссал и прервался, чтобы той же щепкой выковырять застрявшую в зубах косточку. – Но меня оскорбляют разговоры о бессмертных. Таких я во имя своего бога склонен отыскивать и убивать.

– Только что вы собирались отыскивать своих единоверцев. Теперь – искать бессмертных самозванцев. Так что из двух?

– Служение богу, – провозгласил Коссал, – монета о двух сторонах: убивай и умирай. Я здесь, чтобы в свой черед позаботиться об обеих.

Рук послал ему долгий взгляд и покачал головой.

– Свет доброй Интарры! – пробормотал он и посмотрел на меня непривычно открыто своими зелеными глазами. – Отчего мне кажется, что без тебя моя жизнь была бы много проще?

– Сочту за комплимент, – насупилась я.

Он хмыкнул:

– Скажем так: мало кому удается меня удивить, но вы трое… – Рук впервые не нашел слов.

«Удивить», – повторила я про себя.

Может ли любовь вырасти из удивления? Такое по меньшей мере возможно. Или более чем возможно, если запаленный мною пожар окажется достаточно велик.

– Перестрелять нас можно будет потом, – жизнерадостно предложила Эла.

– Или сейчас, – чтобы не приходилось остерегаться удара в спину.

– Перестреляешь сейчас, – заметила я, – и мы уже не сумеем тебе помочь.

– Почему ты решила, что мне нужна помощь?

– Потому что видела, как блевали за борт твои люди на барке, – ответила я. – Кем бы ни был твой противник, зеленые рубашки против него не годятся.

– У меня есть легионеры.

– Вроде тех, кого мы сожгли и скормили рыбам?

Рук сжал зубы:

– Я вам не доверяю.

– И не доверяй, – согласилась я. – Ты уже знаешь о нас все, что требуется. Присягнувшие Черепу или кеттрал, те и другие превосходные убийцы.

– Ты – да. А этих двоих я видел только за выпивкой да за флиртом.

– Не могу же я без передышки резать глотки, – возразила Эла.

– Тебе не впервой оценивать бойцов на глаз, – заметила я, встретив взгляд Рука.

Он с присвистом вздохнул и покачал головой:

– Так и чудится, будто Ледышка Коллум, чтоб ему провалиться, снова прогуливается по стене.

– А ты бы лучше зарылся в норку? – возмутилась я.

– Да, – ответил он, – я бы лучше зарылся в норку.

На моем лице расцвела свирепая, уверенная улыбка.

– Врешь.

Мне опять хотелось его поцелуя. Все тело просилось прижаться к нему, обнять ладонями подбородок, притянуть поближе.

– Ты бы ее поцеловал, – весело посоветовала Эла, под столом пихнув Рука в колено.

– Они и так полночи целовались, – заворчал Коссал.

Эла в негодовании обернулась ко мне:

– Пирр! Ах ты, хитрюга! Ты когда научишься рассказывать? Это же неимоверно прекрасно! Вырванные глотки и рядом – расцветающая любовь! – Она блаженно замурлыкала. – И правда, Домбанг город влюбленных.

До конца ночи никто из арбалетчиков Рука в нас не выстрелил, что я сочла за благоприятный признак. С другой стороны, Рук покинул площадку «Танца Анхо», так и не поделившись с нами подробностями своего замысла.

– Будьте здесь, – бросил он, вставая из-за стола. – Я кого-нибудь пришлю, когда надо будет.

– А ты куда собираешься?

– Подготовлю кое-что.

– А что, не скажешь?

– Нет, – покачал головой Рук.

– Рейд имеет больше шансов на успех, когда каждый в группе понимает цели, расстановку сил и тактику, – заметила я.

– Цель, – ответил Рук, – найти вуо-тонов и добиться от них правды. Наши силы – Чуа Две Сети и вы трое. Не это ли ты мне полночи доказывала?

– Я надеялась услышать что-нибудь определенное, – возразила я. – Как именно мы будем добиваться правды от вуо-тонов?

– Обожаю определенность. К сожалению, тайного логова вуо-тонов никто, кроме Чуа, не видел, так что нам придется импровизировать.

– Обожаю импровизацию, – просияла Эла.

Рук, не слушая ее, вглядывался в мое лицо.

– Кеттрал ведь для того и существуют. Это как раз по их части.

Одновременно с моим кивком Коссал то ли устало, то ли раздраженно провел рукой по глазам.

– Мы не кеттрал, – буркнул он.

17

Целый день с широкого помоста перед «Танцем Анхо» я наблюдала, как закипает Домбанг. На поверхности город, как и его каналы, выглядел совсем тихим: люди жили своей жизнью, занимались делами, толпились на мостах и набережных, рассекали протоки узкими лодочками, повинуясь ритму труда и торговли, забот и отдыха. Но если долго сидеть, вглядываясь в глубину потока, можно разглядеть под невозмутимой блестящей поверхностью подводные течения.

Люди, даже средь бела дня, слишком часто озирались. И при разговоре сближали головы, понижали голоса, осторожно выбирали слова. Когда мы прибыли в город, большинство жителей проводили день сами по себе, теперь же собирались по трое или по четверо, вроде бы без особой нужды. Рук запретил носить мечи, зато ножи, похоже, имелись у каждого: у кого на виду, в ножнах, у кого – под жилетами или в штанинах. Я видела, как две женщины чуть не выцарапали друг другу глаза из-за разбитого горшка, как мужчина столкнул в канал непосторонившегося прохожего. Дети оголтело носились по переулкам и через мосты, передразнивали взволнованных старших, распевали запрещенные песенки. Они, конечно, не могли понимать, что затевается, но чуяли в воздухе запах тухлятины.

О Руке весь день не было ни слуху ни духу. Назавтра я поднялась до рассвета, умылась и вышла на площадку выпить горького та. Из мутной воды канала всплывали рыбины с белыми плавниками, хватали муху и скрывались в глубине, как мысли или воспоминания – потерянные или забытые. Яркое небо тяжело, словно прибитое, лежало на тиковых кровлях. Утро выдалось жарким, а день обещал быть еще жарче.

– Ты бы не убилась, выбрав в любовники кого-нибудь более дельного.

Я, как обычно, не заметила приближения Коссала: его босые ноги бесшумно ступали по деревянному настилу. Он опустился на стул напротив меня.

– Дельный-то он дельный, – ответила я. – Жаль, не знаю, каким делом занят.

– Отправился в дельту без нас?

– Не похоже на него, – поразмыслив, мотнула я головой. – Если он решил, что нам нельзя доверять, не оставил бы одних поджигать город.

– Так чем он тогда занят? Чтобы загрузить лодку припасами, двух дней многовато.

– Надо было мне за ним проследить.

Старый жрец глянул на меня так, будто я пустила слюни на стол.

– Тебе бы надо заниматься своим делом, а не тратить время на скулеж. Испытание Ананшаэля не сводится к последним строчкам.

Ответить мне помешал подошедший слуга из младших. Я смутно припомнила его имя: Вет. Эла несколько дней назад залучила его в свою постель, но сейчас жрица еще не встала – она редко вставала до полудня, – а мне мальчишка хитро улыбнулся, будто намекал, что если я не проговорюсь, так и он промолчит. Коссал, как и следовало ожидать, сбил настрой.

– Принеси мне та, – распорядился он, – и еды какой-нибудь, чтоб не воняла рыбой.

– Сию секунду, – пробормотал Вет и обратился ко мне: – А дама чего-нибудь пожелает?

Его самоуверенная улыбочка предлагала широкий выбор лакомств, не представленных на кухне.

Я покачала головой.

– Может, попозже, – обронил он с улыбкой и отошел.

Я смотрела, как он пробирается между столиками. Сразу делалось ясно, чем парень привлек Элу. Сложен был как статуя: квадратный подбородок, крепкие плечи. Жилет он, как и вся здешняя прислуга, носил нараспашку, открывая лепную грудь и живот. И улыбка… разом озорная и обнадеживающая. Я задумалась: а что, если стянуть с него жилет, что, если дать его ладоням побродить по моему телу? И услышать нашептывания на ухо. Сумела бы я от простого соблазна дотянуться до чего-то, похожего на любовь? Я не сомневалась: кто-то мог бы его полюбить, и так же уверена была, что этот кто-то – не я. Хоть убей, а почему, не смогла бы объяснить.

Я снова повернулась к Коссалу:

– Отдам ли я богу остальных, ничего не значит. Все впустую, если не справлюсь с последними строками. Это будет провал, – тихо закончила я.

– Порой и провал служит богу.

– Не понимаю тебя.

– Уходят наши тела… – Он указал на себя. – За ними наши мысли. Быть смертным и значит проигрывать.

– Нет, – покачала я головой.

Коссал не ответил. Теперь он разглядывал меня в оба глаза; неподвижные четкие дыры зрачков словно просверлили в его радужках острием ножа. Я очертя голову бросилась в его молчание.

– Ты прошел Испытание. И Эла прошла. Вам никто не советовал провалиться во имя бога.

– Я прошел Испытание за двадцать лет до твоего рождения, – тихо заговорил жрец. – Откуда тебе знать, что мне советовали?

– Я знаю, что ты есть, – вырвалось у меня. – Что ты выжил.

– Выжил… – повторил он. – Нужно ли Владыке Могил, чтобы мы выживали?

Я уставилась на него:

– Тогда зачем это все? Вообще все? Зачем все эти песни, учение, испытания? Почему сразу не перерезать себе глотки?

Я вдруг поняла, что этот вопрос зародился у меня в груди много лет назад, в первые дни жизни в Рашшамбаре. Я ни разу не усомнилась в Ананшаэле. Его милость и справедливость были мне очевидны, как небо. Я не желала иной судьбы, как служить такому богу, и все же нечто в этом служении оставалось мне непонятным. Мои братья и сестры отдавали богу тысячи душ в год. Более того, они и сами на десятки ладов отдавались ему. Месяца не проходило, чтобы кто-то из верных не шагнул с обрыва в пропасть или не осушил чашу с ядом. «Когда бог позовет, – говорят у нас в Рашшамбаре, – услышь его». И все же все это представлялось каким-то… затянутым. Если мы нужны Ананшаэлю и желаем ему отдаться, разве не проще покончить с собой?

Здесь крылся парадокс. Нам предписывалось убивать и умирать с сердечной улыбкой, но только без спешки. За годы обучения я не раз задавала этот вопрос, но так и не получила внятного ответа. Вместо ответов предлагались сотни афоризмов вроде такого: «Колос серпа не ищет». Со временем я перестала спрашивать. Жить в Рашшамбаре было прекрасно. Яркое солнце, синее небо. И я, молодая и сильная. Я говорила себе, что со временем пойму.

Сейчас я вдруг перестала в это верить.

Мне предстояло умереть. Время на исходе, скоро Эла либо Коссал вскроют мне жилы, прольют мою кровь в домбангские каналы, а я так и не пойму основы своей веры.

– Каждый прожитый нами год, – забормотала я, – каждый день – это оттяжка, отрицание нашей веры. Ты прав. Но тогда зачем я стараюсь выжить?

Я не сводила глаз с ряби на канале. Как просто было бы шагнуть за перила, опрокинуться в воду, с коротким плеском уйти в глубину, позволить течению унести тело к морю. Однажды в Сиа я видела утопленницу – она лежала вниз лицом на отмели, белое платье раскинулось вокруг лепестками цветка, и руки она раскинула, как в полете. Такого прекрасного тела я больше не встречала.

– Выживание, – тихо сказал Коссал, – это не жизнь.

Я внимательно взглянула на старого жреца:

– Не понимаю.

– Что мы отдаем богу?

– Себя. Свои жизни.

– А что за жизнь ты хочешь ему отдать? Какую себя?

Я поискала достойного ответа и не нашла.

– Зачем, по-твоему, я, в мои-то годы, топчу этот Кентом целованный континент? Что, по-твоему, я делаю в этом несчастном городе? – Коссал махнул рукой на канал и на весь Домбанг. – Он пропах похлебкой.

– Эла говорит, ради нее, – ответила я, помявшись. – Что хочешь быть с ней рядом.

– Ради нее? Потому что мне нравится быть с ней рядом?

– Так она сказала.

Жрец, похоже, еле сдержался, чтобы не плюнуть.

– Эта женщина, – наконец выдавил он, – мое вечное наказание.

– Это она-то наказание? – От удивления я перестала следить за словами. – Она всю дорогу от Рашшамбара была доброй, веселой, ей все любопытно… а ты что? Старый хрыч с камнями в почках. Где бы мы ни сидели, у тебя такой вид, словно кто-то нассал тебе в квей. Ты только тогда не брюзжишь, когда рот занят флейтой.

– Я играю на флейте, – заявил Коссал, – чтобы не убивать тех, кого убивать не следует.

– Это ты об Эле?! – Я вытаращила глаза.

– Да, об Эле. Хотя и ты умудрилась пробиться в мой список.

– Это какой же список? – осведомилась я. – Кого надо убить? Или кого не надо убивать?

Он сощурил глаза под косматыми бровями. И, к моему изумлению, сочно захохотал.

– Существует только один список, детка, – сказал он, отсмеявшись.

Я качнула головой:

– Какой же?

– Тех, кто что-то значит. Кто выбивается из фона. Тех, кто превратил выживание в жизнь.

– И почему тебе хочется их убить?

Он поднял кустистую бровь:

– Потому что жить, Пирр, намного труднее, чем выживать.

– А с Элой ты чувствуешь себя живым…

– И сказать не могу, как это утомительно.

Мы молчали, пока Вет наливал Коссалу та из кипящего чайника и отходил, оглядываясь на меня. Я попробовала представить, какими он нас видит: просто старик и молодая женщина, а не слуги Ананшаэля. И разговор у нас может идти о чем угодно: о выходках пьянчуги-родственника, о чьем-то падении в канал, о неслыханных ценах на фрукты – только не о той тонкой шелковинке, что отделяет жизнь от смерти. Я пыталась вообразить, каково жить такой жизнью. О чем думают обычные люди, вставая утром с постели? Наверное, как бы помочиться и выпить та. Может, о предстоящей работе. Унылая у них, наверное, жизнь – блеклая, жидкая.

– Как ты думаешь, что мы найдем в дельте? – помолчав, спросила я.

Коссал поболтал та в чашке, сделал глоток и взглянул на меня, поджав губы.

– Не знаю.

– А о чем догадываешься?

– Я давно убедился, что не мастак гадать.

– И перестал гадать? И больше ни на что не рассчитываешь?

– И в последние полвека неплохо справляюсь, – кивнул старый жрец.

Я изучала его морщины, врезанные в обветренную кожу, его спокойные сильные ладони.

– Ты лжешь.

– Лгать я тоже бросил. – Он шевельнул бровью. – У меня это получалось не лучше, чем гадать.

– А все-таки тебе любопытно, – не отступала я. – Ты думаешь, там есть что-то, с чем стоит воевать.

– Воевать? – повторил Коссал. – Я не люблю воевать.

– А убивать?

– Сердце само собой не выберется из грудной клетки, – пожал он плечами, – а на той барке было ужасно много оголенных сердец.

– Думаешь, это вуо-тоны?

– О вуо-тонах я впервые услышал несколько дней назад, – снова пожал он плечами. – Они, насколько мне известно, могут оказаться травоядными миролюбцами. Есть всего один способ проверить.

– Но раз ты собрался проверить, – возразила я, – значит подозреваешь не вуо-тонов. Ты думаешь, где-то там затаились боги.

Коссал всмотрелся в меня сквозь поднимавшийся из широкой чашки пар.

– Если где-то там и есть кто-то сверх горстки болванов с ножами и причудливыми мифами, он там очень давно.

– Ты правда допускаешь, что боги этого города существуют?

– Сомневаюсь. Однако не только боги не умирают, пока их настоятельно не попросишь.

– Ты говоришь о кшештрим.

Мне все не верилось, что речь и правда о них. Боги Домбанга, при всем их неправдоподобии, были мне привычны. Я росла с их именами на языке, щупала запретных идолов. А кшештрим, сколько бы хроники ни говорили о них, сколько бы ни утверждал Коссал, что сам их видел и убивал, представлялись персонажами из книг: бессмертными врагами рода человеческого, так давно исчезнувшими из самых дальних уголков света, что словно бы вовсе никогда не существовали.

– Кшештрим, скрывающихся в дельте реки Ширван под видом богов, – дополнила я свою догадку.

– Не то чтобы я в это верил. Но если это так, то они слишком долго обманывают Ананшаэля.

– А если нет?

– Тогда посмотрим, не следует ли отдать богу этих вуо-тонов.

Он так небрежно обсуждал и кшештрим, и более привычные для меня вопросы веры.

– А как ты решаешь?.. – спросила я, возвращаясь мыслями к жрице Эйры, оставившей, когда я опускала ее на пол, несколько капель теплой крови на моей руке.

– Полагаю, есть и вторая половина вопроса.

– Кого выбрать в жертву. Мир ведь полон людей. Даже Домбанг… – Я сбилась, представив себе забитые лодками каналы, перекликающихся гребцов, толкающихся на узких мостках мужчин и женщин, матерей, покрикивающих из окон тиковых домиков на ребятишек в мусорных кучах. – Всех же не перебьешь…

– Некоторые жрецы пытались.

– Правда? – Я заморгала. – И что?

– Не вышло.

– Так я и поняла.

– Люди обращают внимание на тех, кто расхаживает от дома к дому и режет глотки. И стараются попасть в число исключений.

– Но если не так, как же выбрать? – настаивала я. – Вот мы сидим здесь, а мимо каждый день проходят тысячи людей. И сейчас на этом помосте за два десятка. А ты никого не убиваешь.

– Двоих, – сказал Коссал.

– Прости?

– Я убил двоих.

Я оглядела площадку. Люди попивали кто сок, кто та, сидели поодиночке или компаниями в два-три человека. Ни одного тела. Ни одного умирающего. Я подумала, не шутит ли Коссал.

– Не вижу трупов.

– Яд действует не сразу, – отмахнулся он.

«Не шутит», – заключила я.

Казалось бы, на том и конец разговору, но Коссал, чуть выждав, снова заговорил своим низким рокочущим голосом:

– В служении богу нет правил, Пирр. Ты разминешься с сотней, с тысячей человек, и ничего. А на тысяче первом почувствуешь, что бог смотрит твоими глазами, что он движет твоими членами. Волю бога не рассчитаешь, как площадь дома или расстояние до Аннура. Она не очевидна и не выводится вычислением. Наше служение – не список поручений.

– А Эла примерно так же описывает любовь, – покачала я головой.

К моему удивлению, Коссал кивнул:

– Пожалуй. Смерть, любовь… То и другое – деяния бога, оправленные в тленную плоть.

– И как отличить одно от другого?

Коссал раскрутил в чашке та и уставился в крошечный водоворот.

– Не уверен, можно ли их отличить.

18

Посланец Рука боязливо постучался мне в дверь, пробудив от беспокойного сна в жаркий душный час между полуночью и рассветом. Мне снились Рук с Элой. Они, голые, сцепились руками и ногами и, закрыв глаза, всем телом прижимались друг к другу. Я их окликала – они не слышали. Или слышали, но не желали ответить.

Я хотела подойти, но оказалась связана, вся обмотана веревкой. Когда я подняла глаза, Рук лежал на спине. Эла оседлала его и с улыбкой привлекала его к своей… нет. Она тянулась, чтобы его задушить. Пальцы сомкнулись на его горле в тот же миг, когда спина выгнулась от наслаждения. Я не поняла, отбивался Рук, рвался на свободу или просто делал свое мужское дело.

«Он не знает, – подумала я. – Не знает, кто она и что с ним сотворит».

Я кричала сквозь кляп. Звук не шел.

Пожалела, что нет ножа, и тут нож оказался у меня в руке. Я стала торопливо резать веревки, пилить толстые щетинистые пряди, ни о чем не думая, лишь бы высвободиться, остановить жрицу, не дать его додушить. Распался последний виток, и я рванулась вперед, бросилась в пространство между нами. Когда я преодолела его, тела были неподвижны, окровавлены, мертвы. Голова Элы лежала на мускулистой груди Рука, облачко ее темных волос впитало кровь. Кто-то их зарезал, раз за разом бил ножом. Я опустила взгляд – с моего ножа стекала темная кровь. Капли падали на пол – кап-кап-кап, – отмеряя такт не родившейся или умолкшей мелодии.

Пока мы добирались до крепости зеленых рубашек, сновидение поблекло, но на груди и плечах у меня остался липкий пот, а сердце, всегда такое спокойное, подкатило к горлу, когда из-за штабеля бочек на причале вышла Чуа. Не слишком вдохновляющее начало дня, который обещал продолжение и того хуже.

Женщина несла свернутую сеть и две остроги в свой рост. К одному бедру был пристегнут узкий нож, каким срезают мясо с костей, на другом в ножнах висел широкий и длинный тесак. Обычный набор собравшегося в дельту рыбака. А вот жилет и штаны обычными не были. Рыбаки в дельте носят полотняную одежду, а кто может себе позволить – шелк: легкие ткани, в которых не запаришься в самый душный полдень. Наряд Чуа блестел в зыбком свете причальных фонарей, переливался при каждом движении. Оно и понятно, потому что облегающая безрукавка и брюки были сшиты из кожи змеи или крокодила с темными поблескивающими чешуйками.

Поймав мой пристальный взгляд, она погладила кожу ладонью и пояснила:

– Спасает от копейного камыша, да и не всякий зуб возьмет.

– Жарко, должно быть.

– Зато покойникам жарко не бывает, – ответила она, сверкнув темными глазами.

– Лично я терпеть не могу жару, – заметила Эла.

Жрица, в отличие от рыбачки, оделась совсем неподобающе для похода в дельту, хоть и сменила модный ки-пан на легкие шелковые нок и блузу-безрукавку. Такой наряд не защитит ни от острых листьев камыша, ни от зубов.

– Ты, верно, Чуа, – улыбнулась Эла, подходя к ней. – Пирр рассказывала, что ты многое умеешь.

Старуха осмотрела ее, как попавшуюся в сеть редкую рыбину, и недоверчиво покосилась на меня:

– Вот это кеттрал? А оружие где?

– Оружие? – Эла сделала большие глаза. – Пирр! Ты не забыла оружие?

– Может, и не скажешь, – подтвердила я, не желая ей подыгрывать, – но она кеттрал.

– Но какая кеттрал без оружия? – ужаснулась Эла. – Я забыла в гостинице свой большой меч.

– Не шуми, – холодно одернул Рук. – Выходим до рассвета, и не надо, чтобы нас провожал весь город.

– Тебе бы не о городе думать, – сказала Чуа.

– К счастью, – так же холодно ответил ей Рук, – я способен удержать в голове больше одной мысли.

Если Эле недоставало оружия, Рук восполнял недостачу: широкий меч на бедре, кинжал на другом, пристегнутый за спиной арбалет. Он кивнул на узкую лодочку «ласточкин хвост» у причала. На веслах, полускрытые темнотой, сидели двое зеленых рубашек.

– Кто такие? – спросил Коссал.

– Дем Лун и Хин, – ответил Рук. – Они будут грести.

Чуа с сомнением оглядела гребцов:

– Они не рыбаки. Солдаты.

– Простите, почтенная, но мы с детства рыбачили на западной протоке, и я, и Хин.

– Мы не в западную протоку идем.

– Ясно, почтенная, – кивнул Дем Лун. – Но вода есть вода. Ворочать веслом мы не разучились.

– Благодарю за помощь! – провозгласила Эла. – Я в жизни своей не ворочала веслом, и мысли о нем полночи не давали мне спать.

Она легко перескочила на корму и, пока остальные размещались на деревянных скамьях, устроилась между банками.

Когда мы загрузились, незнакомый солдат перекатил через планшир два деревянных бочонка и закрепил их на корме у рулевого весла.

– Что там? – спросила я.

– Припасы, – ответил Рук.

– А поточнее нельзя?

Он, отвязывая причальный конец, мотнул головой:

– Нельзя.

С этими словами Рук поставил ногу на транец, оттолкнулся от причала и ловко отступил в лодку.

Горячий соленый туман накрыл город, окутал мосты и переправы, размыл красные огоньки фонарей. Дем Лун с Хином гребли молча, весла беззвучно опускались в воду и с шепчущим плеском выныривали, завершая гребок. Направляясь на юг, мы расходились с десятками суденышек: возвращались с факельного лова рыбацкие ялики, тащились выше бортов нагруженные бочками и ящиками грузовые баржи, сверкали огнями одиночные прогулочные лодки, откуда допивающие запас вин гуляки оглашали ночь пьяными песнями.

Когда здания Домбанга остались позади, на востоке уже блеснуло солнце. И почти сразу над нами сомкнулись высокие, как дом, камыши. Если бы не затянувший небо позади дым, город – сотни тысяч душ со всеми их надеждами и ненавистью, – считай, утонул в трясине между двумя гребками. Над дельтой тяжелой серой блестящей крышкой лежало небо. День был знойным и обещал стать еще жарче.

Эла пристроила затылок на борт, закинула скрещенные ноги на противоположный и закрыла глаза.

– Разбудите, когда надо будет кого-нибудь убить, – пробормотала она.

– Скорее убить попытаются нас, – покачала головой Чуа.

Эла, не открывая глаз, улыбнулась:

– По такому случаю, пожалуй, тоже будите, но только если это будет очень-очень волнующе.

Если бы не солнце над головой, я бы почти сразу перестала понимать, где восток, запад и прочие стороны света. Дельта представляла собой сплетение буро-зеленых проток и заводей, вившихся между крошечными островками, илистыми отмелями и зарослями копейного камыша, – тысячи русел разветвлялись, и на вид их было не отличить: те же тростники и неприметно тянувшееся к югу медленное течение. На отмелях грелись крокодилы, но нас не трогали. Если бы не доносившиеся изредка крики какого-нибудь злосчастного существа, боровшегося и умиравшего невидимо для нас, день был бы тихим, почти снотворным. Подолгу мы и вовсе ничего не слышали, кроме равномерного плеска весел, хлюпающей под бортами воды и легкого шороха ветра в камышах.

На разветвлениях проток Чуа указывала нужную концом своего длинного копья, а голос впервые подала, когда мы обходили большой участок кровяного камыша.

– Остановимся здесь.

Зеленые рубашки задержали весла над водой.

– Почему здесь? – насторожился Рук.

Женщина кивнула на заросли:

– Нам нужен такой.

Я оглядела длинные стебли. Камыш назывался так по цвету, напоминавшему засохшую кровь, и еще по острым краям, легче отточенного ножа рассекавшим человеку кожу.

– Зачем? – спросил Рук.

Легкий ветерок сносил лодку к клонившимся камышам.

– Не так близко, – предостерегла Чуа, не отвечая на вопросы, и потянула из ножен клинок. – На таких отмелях кое-кто живет.

– Кто?

– Тот, кого ты не хотел бы видеть у себя в лодке.

До камышей оставался еще целый шаг, когда она, закрепившись ступней на банке, перекинулась спиной через борт и вытянулась над водой. Движение ее выглядело одновременно изящным и совершенно естественным. Гребцы удерживали лодку на месте, пока она над самой поверхностью срезала стебель, потом дала ему упасть и осторожно, двумя пальцами, вытащила из воды.

– Отходим, – приказал Рук, и Дем Лун, опасливо поглядывая на отмель, погрузил лопасть весла в ил, чтобы оттолкнуть лодку на чистую воду.

Чуа обушком ножа провела по всей длине стебля, отжимая воду из губчатой сердцевины. Перед пауком величиной с большой палец она задержала нож, сказала, указав на него острием: «Поцелуй вдовы», – и сбила тварь в воду.

Паук, перебирая и подергивая лапками, еще продержался немного на поверхностной пленке. Его гладкий черный панцирь впивал свет. Название было мне знакомо с детства. Укушенные этим пауком отцы не возвращались домой. Рук на ядовитую тварь не взглянул, смотрел только на Чуа.

– Надо думать, ты не просто так рисковала.

Она кивнула, взглянула вдоль длинного стебля, перевернула тростинку и снова смерила взглядом. Убедившись, что больше на стебле никто не пристроился, она вставила основание в отверстие для флажка на передней части обшивки.

– Сигнал, – сказала она.

– И что он означает?

– Что мы их ищем.

– Ищем? – прищурился на нее Рук. – Ты говорила, что знаешь место.

– В дельте нет ничего постоянного.

– Тогда как же мы их найдем? – настаивала я.

Старуха смотрела только вперед, словно сквозь камыши вглядывалась в видение из детских лет.

– Постоянного места нет, – наконец отозвалась она, – но можно предугадать, куда они переберутся. Окажемся ближе – увидим следы.

– А это? – спросила я, кивнув на раскачивающуюся красную камышину.

– По нему они поймут, что возвращается кто-то из своих, – пояснила Чуа.

Она говорила, не оборачиваясь на нас. Со средней скамьи я видела только ее спину. После отбытия из Домбанга Чуа казалась мне другой – не то чтобы переменилась, но менялась, будто покрытая шрамами шкура сломленной женщины, которую мы видели в хижине у крематория, начала сходить.

– А без него? – спросила я. – Если бы мы стали искать их, не подняв сигнала?

– Нас бы убили.

Рук кивнул, словно нашел подтверждение своим мыслям.

– Зеленые рубашки посылали к Вуо-тону лодки, – произнес он. – Давно, но отчеты сохранились. Большинство возвращались ни с чем, выбившись из сил и ничего не увидев. Но кое-кто не вернулся.

– В дельте водится тысяча смертей, – пожала плечами Чуа.

– И среди них, – сухо отозвался Рук, – смерть от рук вуо-тонов.

– Чем они живут? – спросила я.

Чуа взглянула вдоль древка остроги, которую держала в руке.

– Жители Домбанга разбираются в строительстве, деньгах и торговле. Вуо-тоны знают, что селится на воде и под водой, в тростниках и камышах. Они с ранних лет учатся смотреть в лицо своим богам. Поклоняться и жертвовать им.

– Жертвовать… – угрюмо повторил Рук. – Видел я, что у них сходит за жертву. Малышня да безмозглые слабосильные пьянчуги. Их связывают и бросают в дельте. Лишь бы задобрить этих сраных богов.

Чуа с презрением покачала головой:

– Домбангцы слабы. Для Кем Анх и ее супругов они ничего не значат.

– Однако они умирают. Я видел трупы.

– Троим не нужны мертвецы.

– А что же им тогда нужно? – лениво осведомился Коссал.

Жрец сидел на узкой банке, опершись локтями о колени и подперев ладонями подбородок. Все утро он молчал. Теперь же, когда разговор коснулся богов, выпрямил спину, и его темные глаза блеснули на солнце – в полном противоречии с ленивой, неспешной речью.

– Они охотники, – ответила ему Чуа.

– Подходящие места. – Коссал кивнул на тихо проплывающий мимо выводок хохлатых чернетей. – Водоплавающих тут много.

Чуа показала в усмешке все зубы.

– Трое предпочитают добычу, способную защищаться.

– А тебе приходилось видеть, как утка обороняет гнездо? – поднял бровь Коссал.

– Не так, как женщина защищает свою жизнь. – Рыбачка задумчиво оглядела шелестящие камыши. – И мужчина, если на то пошло.

Я покачала головой. У меня ныли вспомнившие врезающуюся веревку запястья. Ребра лодки снова жестко и неумолимо давили на грудь.

– Жертвам дельты не дают шанса отбиться, – прорычала я.

Старая рыбачка повернула ко мне суровое обветренное лицо.

– Жертвоприношения в вашем городе – богохульство. Вы хуже аннурцев.

Рук не сводил глаз с русла. Правой рукой он спокойно и твердо держал рулевое весло. Он заговорил легко, но я заметила, как шевельнулись, пробуя силу, пальцы его левой руки.

– Тебя послушать, этот народ рад был бы увидеть в огне весь город, – заметил он. – Вместе со жрецами и легионерами.

– Вуо-тонам нет дела до города, – фыркнула Чуа. – Тесный вонючий нужник – пустое место среди величия Дарованной страны.

– Дарованной страны? – нахмурился Рук.

– Дельты, – пояснила рыбачка, обозначив взмахом копья воду, тростники, жаркое марево неба.

– Кому она дарована, – спросил Коссал, – и кем?

– Нам. Богами, – ответила Чуа.

– Не Трое создали дельту, – покачал головой Коссал.

– Верно, – согласилась Чуа, – но они сделали ее безопасной.

Я вытаращила на нее глаза:

– Безопасной? А сами охотятся на людей?

– Таковы условия сделки. Мы жертвуем, они хранят.

Взгляд старого жреца блеснул обнаженным клинком.

– От чего хранят?

– От тех, кто когда-то загнал нас сюда.

Невидимая в камышах птица нарушила тишину стрекочущим криком.

– От кшештрим, – тихо сказал Коссал.

Чуа отбила удар его взгляда своим. А когда заговорила, в ее напевной речи зазвучала память несчетных поколений.

– Вначале были лишь ужас и бегство. Люди бежали от бессмертных через горы и пустыни, пока не достигли страны, где еще жили боги. Трое отвратили бессмертных, а мы за то согласились поклоняться им…

– Чтобы вместо кшештрим вас резали «боги»? – хмуро спросил Рук.

– Только бы не те, – тихо ответила рыбачка. – Таков наш завет. Мы обещали жить в дельте и умирать в дельте. Мы согласились отдаться богам и их служителям, но только не кшештрим. Только не им.

– Дрянная сделка, – заметил Рук, – учитывая, что кшештрим тысячи лет как вымерли.

– Клятва есть клятва, – ответила Чуа. – Люди Домбанга от нее оступились.

– И ты тоже, – напомнил Рук. – Все эти праведные речи я слышу от женщины, бросившей свой народ ради жизни среди гнусных отступников.

– Я за то заплатила.

– Мне казалось, ваш народ почитает это за честь, – буркнул Рук. – Тебя послушать, вуо-тоны рады умирать в дельте.

– Вуо-тоны хотят быть достойными охотников.

Рук кивнул так, будто ему все стало ясно.

– Они хотят стать жертвами.

– Они, – тихо ответила рыбачка, глядя через плечо Рука, словно его здесь и не было, а обращалась она к самой дельте, – желают с честью предстать перед богами.

Удар обрушился так стремительно, что Хин умер, не успев докричать. Вскоре после полудня он опустил весла, а на мой вопросительный взгляд ответил смущенно и невнятно:

– Нужно… чуток передохнуть.

Рук просто кивнул.

Лодка замедлила бег и покачнулась, когда Хин встал со скамьи. Я почти сразу услышала, как он журчит в реку. Над нами бесшумно прошла стайка виноклювов. Я провожала их взглядом, пока не скрылись. Рук проверял два загруженных на борт бочонка, ногтем ковырял швы. Я все утро гадала, что же там внутри? Что-то для подкупа вуо-тонов, если мы их найдем? Квей, сливовое вино? Может, Рук надеялся их подпоить, чтобы ночью перерезать глотки? Не верилось мне в такой дерьмовый план.

Рук поднял голову и перехватил мой взгляд. На миг нас связало общее молчание. А потом он мне подмигнул – первый легкомысленный жест после барки, – и уголки его губ дрогнули в усмешке.

И тут завопил Хин.

В крике зеленой рубашки ужаса было больше, чем боли, – он выл, как бессловесное животное, пока не рухнул.

К тому времени, как он свалился, я обнажила нож, хотя не видела, против кого. Нас в Рашшамбаре учили убивать людей, а не змей, поэтому я не сразу заметила черную ленту, извивающуюся между бортами лодки, тенью перетекающую через скамьи. Чуа была не слепа. Она развернулась и ударила одним плавным движением, вилкой наконечника прижав змеиную голову к доскам. Тусклая, в две моих руки змея яростно шипела и хлестала воздух хвостом.

Хин, выпучив глаза и судорожно корчась, опрокинулся на дно лодки. Раздувшийся, посиневший язык дергался в пене между распухших губ. Дем Лун бросил весла, подхватил друга и втащил на скамью. Очень человеческое движение, но совершенно бесполезное: мой миллионоперстый бог уже держал зеленую рубашку в своей руке, а из сжатого кулака Ананшаэль никого не выпустит.

Рук остался на корме. В узкой лодке ему было не пробраться мимо Коссала и Элы. Другой на его месте уже разбрасывался бы бессмысленными приказами или размахивал мечом. Рук держал руль, не давая лодке отвернуть к мелям. Зубы он стиснул так, что я испугалась, не хрустнули бы, но молчал, предоставляя сражаться тем, кому было сподручнее.

Змея в несколько ударов сердца высвободилась из-под двузубца Чуа. Когда она вскинулась, отыскивая новую цель, Коссал взял ее за шею ниже головы так легко, как работник берет в руки старый, привычный инструмент.

– Убей ее, – мрачно бросила Чуа.

Старик словно не услышал. Он поднял разевающую пасть змею к щелкам глаз. На ее хлещущий раз за разом хвост он просто не обращал внимания.

– Убей, – повторила Чуа.

– Как она называется? – спросил Коссал, не отрывая глаз от рептилии.

– Тьен тра, – ответила Чуа. – Четыре шага.

– Странное имя для безногого создания, – заметил Коссал.

– Шаги – это про ее жертв. После укуса ты делаешь четыре шага. Потом умираешь.

Хин не сделал и четырех. Дем Лун, сидевший за мной, баюкал мертвеца, заглядывая в пустые выпученные глаза. Оставшийся в живых солдат забыл о сидящих в лодке и обо всем вокруг. Он медленно покачивал головой и тихо твердил:

– Нет. Нет. Нет.

Коссал сжал узловатые пальцы второй руки пониже первой. Змея яростно забилась, когда он принялся медленно и неуклонно перекручивать ее тело.

– Ножом было бы проще, – сказала Чуа.

Жрец не ответил. Мышцы у него на плечах вздулись веревками, но лицо оставалось спокойным и задумчивым. Оторвав голову, он швырнул туловище в воду – оно скрутилось и ушло на дно. Голову он внимательно рассмотрел и, осторожно закрыв пасть с ядовитыми зубами, убрал в карман.

Чуа, щуря глаза, наблюдала за ним.

– Опасный трофей, – заметила она, помолчав.

– Это не трофей, – покачал головой Коссал, – а напоминание.

– О чем?

– О том, что мой бог повсюду и рано или поздно принимает в терпеливую длань даже служителей его милости.

Никто не ответил ему. Река текла, пропуская себе в горло острый нос нашей лодки. Ссутулившись на скамье, я дивилась совершенству змеи, беззвучно пробравшейся в лодку и убившей так быстро и незаметно для остальных. Конечно, животное есть животное. Оно убивает ради пищи, а не в услужение богу, но в сравнении с ее скромной грацией я почувствовала себя глупой и неуклюжей. Наконец я выпрямилась, убрала нож в ножны и обернулась к тому, что было Хином. Пока я суетилась, строила интриги и планы, день за днем силилась полюбить, пройти Испытание, стать жрицей, миллионы слуг Ананшаэля, подобные этой змее, терпеливо и смиренно трудились, разбирая жизни со всеми вплетенными в них несчастьями и неурядицами. Нужна ли богу я, моя неумелая служба? Какая, в конце концов, разница, полюблю ли я Рука и убью его, или Эла своими красивыми тонкими руками возьмет меня за горло и будет держать, пока я не уйду?

В каждом решении служить богу кроется необъяснимое высокомерие.

Я обернулась к Эле. Она за все это время не шевельнулась. Рядом вопил, бился и замирал Хин, а она спала, задрав босые ноги на борт и заложив руки за голову. Только теперь, почувствовав мой взгляд, она лениво приоткрыла один глаз. Не поворачиваясь, оглядела лодку – этот крошечный плавучий гроб, – затем снова закрыла глаза и пробормотала со вздохом:

– Уж не придется ли мне теперь грести?

19

К селению Вуо-тон мы подошли, когда стало смеркаться.

Сначала я решила, что Чуа заблудилась. Протока впереди сужалась и сужалась, копейные камыши склонялись над головами, и вот мы уже плывем по буро-зеленому тоннелю, не видя неба и солнца. Веслам стало тесно, и Дем Лун молча положил их на борта, закрепил и взял лежавшую на дне деревянную лопатку. В горячем воздухе сладко пахло илом и падалью. По сторонам среди стеблей кто-то шипел и покрякивал. Краем глаза я то и дело ловила быстрое движение, мельтешение, но, оборачиваясь, видела только стену камыша и неподвижную зеленую воду.

– Мне все это напоминает загон бойни, – спокойно заметил Коссал.

Похоже, сходство его не беспокоило. А вот Рук оглядел камыши и, одной рукой удерживая руль, другой достал заряженный арбалет. И навел прицел на Чуа.

Та мельком взглянула на оружие и, отвернувшись, принялась тыкать в камыши острогой.

– Если бы вуо-тоны хотели нас убить, мы бы уже были покойниками, – бросила она.

– Что ты высматриваешь? – спросила я.

Чуа ответила не сразу – все прощупывала камыши, доставая сквозь стену стеблей илистую отмель, и отводила копье. Наконец нашла место, откуда наконечник вернулся не вымазанным в грязи, а просто мокрым.

– Здесь проход.

– На вид самое подходящее место для вдовьих «поцелуев», – заметила я, смерив камыши взглядом. – И змей.

– Вуо-тоны засыпают воду золой и солью, – покачала головой Чуа. – Пауки и змеи к таким местам не подходят.

Соль и зола представлялись слабой обороной от хищников дельты, а впрочем, довела же нас Чуа живыми до этого места. Рук, изучив завесу растительности, кивнул Дем Луну. Зеленая рубашка – после смерти Хина он смотрел испуганными пустыми глазами – снова взялся за весла, и лодка просунула нос в камыши, раздвинула стебли и скользнула по незаметному каналу, где над нами склонились метелки и не видно было следа за кормой. Все мы молчали. Спугнутые с гнезд яркие птицы – красные, огненные, голубые – порхали туда-сюда, но ни одна змея в лодку не заползла. И пауки сверху не падали. А потом очередной гребок вытолкнул нас на чистую воду.

Я не сразу осознала, что открылось моим глазам.

В дельте было множество заводей, где течение замедлялось, и стоячих прудиков на забытых старицах большой реки. Но это был не пруд – озеро. Во все стороны на сотни шагов простиралась открытая вода. После тесноты домбангских переулков, где со всех сторон подступали стены или камыши, я забыла, как огромно небо. Не кусочек облака и не заклиненное между коньками крыш солнце, а сплошная просторная синева. После пестрых теней в зарослях меня ослепил разбивающийся об озерную гладь свет, и несколько мгновений я видела только их – свет и простор. Пришлось затенить глаза ладонью, и только тогда из сияния стали проступать формы.

Посередине, в кольце воды, лежало селение. Если можно назвать селением этот непоседливый островок. Все – дома, баржи, мостки и даже некоторые лодки – вуо-тоны строили из камыша. Тонкие пучки заменяли столбики и перила. Обвязанные веревками снопы с меня толщиной служили опорами и перекрытиями, поддерживая умело застеленные камышом кровли. Я было подумала, что вуо-тоны поселились на одном из низинных островков, но, приглядевшись, увидела, как поселок покачивается, поднимается и опускается с движением воды, словно живое дышащее существо.

– Плавают, – ляпнула я.

– Каждый дом – это лодка, – кивнула Чуа.

Селение окружали челны-долбленки, по два или три у каждой постройки. В одном играли полдюжины малышей, напевали на незнакомом мне языке и выделывали заковыристые коленца на бортах, перепрыгивая с одного на другой, когда лодочка начинала заваливаться. На соседнем челне две девчонки, стоя на бортах, сражались тростниковыми стеблями, кололи, парировали и нарочно кренили лодку, стараясь выбить противницу из равновесия. Неподалеку сидели на плотике старики, прихлебывали из глиняных чашек и вели разговор.

Услышав за спиной треск и стон дерева, я обернулась. Рук сбил крышку и, напрягая плечи, вытащил и перебросил за борт содержимое бочонка. Голубовато-серые веревки перепутанных кишок закачались на воде, поддерживаемые скопившимся внутри газом. По воде разошлась темная пленка крови. Рук с непроницаемым лицом оглядел все это и принялся вскрывать поясным ножом второй бочонок.

– Ты что делаешь? – спросила Чуа.

– Богам нужна жертва, – ответил Рук, вываливая в воду содержимое второго бочонка. – Вот им жертва. Если вуо-тоны любят кровь, вот им кровь. Назовем это жестом доброй воли.

Рыбачка недоверчиво покосилась на него, однако промолчала. Над нами уже собирались темным облачком птицы, острые клювы и голубые горлышки ждали пира.

Дем Лун, засмотревшись на поселок, перестал грести.

– Они что, нас не видят? – пробормотал он.

Чуа, фыркнув, мотнула головой за корму нашей лодки.

Я обернулась. Следом за нами сквозь камыши выходили на воду четыре каноэ. Мужчины и женщины в них держали короткие луки, и стрелы, сколько я могла судить, целились прямо нам в глотки. Наконечники были не из стали – вроде бы костяные или, решила я, из зубов. Разглядев тот, что был ближе всего ко мне, я вдоль древка стрелы скользнула взглядом к неподвижным глазам лучника.

Вуо-тоны не особо отличались от уроженцев Домбанга: темная кожа, тонкие черные волосы, высокие скулы, квадратные подбородки. Одевались они, как Чуа, в узкие штаны и открытые безрукавки из крокодиловой и змеиной кожи. Самым заметным их отличием были, конечно, темные полосы, наколотые на лицах, вдоль рук, на шее и ладонях, так что казалось, все тело исполосовано тенями. Того, который целился в меня, я узнала – это он следил за мной в переулках, пока я разрисовывала город ладонями. Лука он не опустил, но, к моему удивлению, улыбнулся и подмигнул.

– По-моему, мы им понравились, – подала голос Эла.

Жрица наконец соизволила проснуться и встала между транцами; лениво потянулась, а потом сделала пару наклонов, касаясь пальцев ног.

– Те, кому я нравлюсь, обычно обходятся без луков, – возразил Рук.

Поясной нож, которым он вскрывал бочки, остался у него в руке. Помедлив, Рук благоразумно вложил оружие в ножны.

Я, честно говоря, не верила, что мы отыщем вуо-тонов, особенно после смерти Хина. Мне тогда подумалось, мы так и вернемся в Домбанг ни с чем. И, даже раздвигая камыши, я не ожидала найти за ними ничего, кроме новой протоки, нового поворота водяного лабиринта. Чудилось, что так будет всегда, что дельта покрыла собой целый мир, и мы в нем одни: шестеро людей и слепо клонящийся вперед труп в поисках полузабытого народа Чуа, которого, возможно, уже много лет не существует.

И вот они здесь, скользят к нам на черных каноэ и обескураживающе улыбаются из-за нацеленных луков. Впрочем, у того, кто нарушил наконец молчание, в руке был не лук, а весло. Он, неподвижнее идола, сидел на корме, изучая нас, пришельцев. Чернильные полоски на его лице пересекались со шрамами. Один из этих шрамов погубил глаз, оставив на его месте бугристый рубец, зато другой глаз смотрел остро и блестел на солнце.

– Только не им, сестра, – проговорил он наконец, обращаясь к Чуа голосом тихим, как ветер в камышах.

– Только не им, Кам Хуа, – кивнула та в ответ.

Он с улыбкой покачал головой, тронул пальцем пустую глазницу.

– Кам Хуа умер в дельте. Я свидетель Вуо-тона. – На аннурском он говорил безупречно, но чуть растянутые краешки слов показывали, что язык для него чужой.

Эла, услышав слово «свидетель», вопросительно подняла бровь и оглянулась на Коссала. Тот пожал плечами. Совпадение могло показаться странным, однако, и кроме меня, на свете, конечно, были люди, за кем требовался присмотр.

Чуа не сводила с сидящего глаз.

– Я оставила тебя совсем мальчиком.

– И ты тогда была еще девочкой, – пожал он плечами. – Вода течет, русла меняют путь. Дай срок, вернутся и потерянные.

– Не все, – покачала головой Чуа.

– Напрасно ты ненавидишь места, сделавшие тебя тем, что ты есть.

– И забравшие мужчину, которого я любила? – возразила Чуа. – Их я вправе ненавидеть?

– Я его видел, твоего любимого. Он не годился для встречи с дельтой.

– Конечно нет. Как ты не годишься для встречи с открытым морем. И все же у него хватало отваги каждый день уходить в протоки.

В ответ свидетель церемонно поклонился, как бы признавая ошибку или вину. Такие манеры казались совсем не к лицу сидящему в каноэ человеку с веслом в руке – и особенно учитывая нацеленные на нас стрелы. Однако его следующие слова прозвучали искренне.

– Каждое сердце бьется в своем ритме. Прими мое горе. Я посажу фиалку в память о твоем любимом.

При этих словах шевельнулся молча слушавший Рук.

– Расскажи-ка, что за фиалки, – тихо произнес он.

Свидетель не оглянулся на него, обращаясь только к Чуа:

– Здесь и другие, не принадлежащие к дельте.

– Они очень рвались сюда.

– Полная аннурских солдат барка… – угрюмо заговорил Рук.

Свидетель как бы невзначай стукнул пальцем по веслу, зазвенела тетива, и в паре дюймов от колена Рука в борт вонзилась стрела.

– Объясни ему, – сказал старик с веслом, – что он еще не заслужил голоса.

Лицо Чуа застыло.

– Он не вуо-тон.

– Как и все прочие, – мягко напомнил свидетель, – однако ты привела их сюда.

– Они настаивали.

– Может, ты забыла наши законы? Вуо-тоны принимают детей и заслуживших голос. И никого больше. Они… – он указал веслом, – едва ли дети…

– Они не желают стать вуо-тонами. Они хотят с вами поговорить. – Помолчав, Чуа добавила: – О Троих.

– Как они будут говорить, не имея голоса?

Чуа сквозь зубы втянула воздух:

– Они из того же теста, что мой муж. Они не созданы для встречи с нашими богами.

– С нашими богами? – покачал головой свидетель. – Я скорее отдам последний глаз, чем предложу богам этих хилых созданий. Если хотят говорить, пусть заслужат голос.

– Как? – резко спросил Рук.

– Как наши дети, – мягко улыбнулся в ответ старый вуо-тон. – Через испытание.

Я вдруг поняла, что по горло сыта испытаниями. И не успела проглотить сорвавшихся с языка слов:

– А если мы не хотим?

– Дельта всегда голодна, – пожал плечами свидетель.

Рук тряхнул головой – сердито, но с азартом.

– Где ваше гребаное испытание?

Странный вид был у нашего отряда на плотах и мостках плавучего селения. Воины с каноэ шли за нами и целили в спины из натянутых луков, а ребятня, шныряя и вертясь под ногами, покалывала нам ляжки зазубренными гарпунами. Не по злобе – для маленьких негодников это была игра, они смеялись и тыкали пальцами, носились туда-сюда и друг друга задевали не меньше, чем нас.

– Я подумываю отдать богу всю эту деревню, – буркнул Коссал, в сотый раз отбивая атаку ладонью.

– Отчего ты так ненавидишь веселье? – упрекнула Эла.

Она приплясывала на мостках, отводя копья, ловя и бросая обратно летящие в нее камни, дергая детишек за уши и прижимая им пальцем носы.

Рук уколов вовсе не замечал: не оборачивался, даже когда острый наконечник пускал кровь, и очень скоро наскучил детям. Взгляд, которым он мерил деревню, был мне знаком – с таким взглядом он готовился к бою.

Учитывая, что из материалов у строителей был лишь тростник, деревня выглядела на удивление удобной для жизни. Высокие окна впускали в дома ветер, а хитроумно устроенные шторы защищали от зноя. Плотики укрывались широкими навесами из циновок. Мы прошли обширное здание – я бы не подумала, что такое можно выстроить из тростника. Его большие окна были занавешены коврами из перьев – красных, желтых, оранжевых, голубых. Проникая сквозь занавеси, закатное солнце заливало полы теплым светом.

Ряд плотиков-кухонь сперва показался мне каменным, но вблизи я разглядела поверх тростника запекшуюся на солнце глину. Вокруг тщательно огороженных очагов выстроились глиняные миски, над исходящими паром пальмовыми листьями коптилось нанизанное на палочки мясо. От дымящих очагов в южной половине селения пахло запеченной рыбой, огненными перцами и сладким тростником.

– Куда мы идем? – спросил у Чуа Рук.

– К Мерке богов.

– К Мерке?

Я перехватила копьецо, отбила им два других, а потом сломала первое о головы маленьких разбойников. Те восторженно завизжали и оттянулись, чтобы подготовить новый штурм.

– Змеи, крокодилы, рыбы, – перечислил Коссал. – Больше в этом нужнике мерить нечего.

Я оглянулась на идущих следом воинов. Было незаметно, чтобы ворчание Коссала их оскорбило. С другой стороны, их луки и так были натянуты, и острые зубья наконечников смотрели нам в спины.

– Эта мерка для вас, – проговорила Чуа.

Мы уже вышли из-за домов на открытое место.

– Что будем мерить? – спросила я.

– Мерить будете не вы. Мерить будут вас. Чтобы узнать, заслуживаете ли вы голоса.

– Небывалая мудрость! – заметила Эла. – Мир стал бы куда как лучше, если бы здесь нельзя было заговорить, не пройдя испытания.

– Если бы испытание проходил каждый, – фыркнула Чуа, – мир стал бы куда как молчаливее.

Мы вышли к широкому пруду. Оглядываясь, я поняла, что тростниковые хижины и плотики селения образовывали окружность посреди озера. Внутри лежал пруд в несколько десятков шагов шириной – озерцо в озере с берегами из плотов и домов. Недурное место для купания детей и мытья взрослых, этакая жидкая городская площадь, отгороженная от дельты. И защищенная от ее обитателей – не считая только разлегшихся на воде трех крокодилов.

Я их сперва не заметила – как и все наши.

Потом рассмотрела на воде чешуйчатые хвосты и выступающие над поверхностью глаза. Каждый крокодил был не меньше десяти футов в длину – десять футов чешуи, зубов и когтей.

В Домбанге, если течение реки заносило в город крокодила, рыбаки, собравшись толпой в десяток или два человек, выходили на него с сетями и копьями. В этой охоте мстительность – рыбаки ежегодно гибли от крокодилов – сочеталась со здравым смыслом. Никому не нравится жить в считаных шагах от зверя, способного разом отхватить человеку ноги или, вздыбившись над водой, сцапать вопящую жертву и утянуть в воду, а там переворачиваться раз за разом, пока человек не захлебнется или не истечет кровью.

Как видно, вуо-тонов такое не смущало.

– Вот, – сказал их свидетель. – Здесь вы поклонитесь Мерке богов.

– Поклоняться так скучно, – нахмурилась Эла. – Бубнить молитвы…

– Если молитвы помогут тебе справиться с Меркой, – улыбнулся свидетель, – можешь и побубнить.

Дем Лун застывшим взглядом уставился на кружащих по воде чудовищ.

– Справиться? – сиплым шепотом выдавил он. – То есть драться вот с этими?

– Не столь суровое поклонение не заслуживает этого имени. Победив, вы заслужите голос.

Чуа глубоко вздохнула и с выдохом произнесла:

– Я поклонюсь вместе с ними.

– Ты и возвращаться сюда не хотела, а теперь готова схватиться с крокодилами? – спросила я, оглянувшись на нее.

– Если вы погибнете, – ответила рыбачка, – с вами пропадут и мои монеты.

Свидетель обернулся к ней и, помедлив, огорченно покачал головой:

– Так вот зачем ты вернулась. Я помню времена, когда ты, сестра, не бросила бы свой народ за горсть металла.

– Я ушла к Тэму, – ответила она.

– А монеты?

– Монеты – чтобы мне не пришлось возвращаться.

Она кинула копье себе под ноги на плавучий настил, достала из-за спины сеть и, умело встряхнув, развернула.

– Не будем тянуть.

– Ты заслужила голос много лет назад, – покачал головой свидетель.

– И заслужу снова.

– Ты же знаешь, так не делается.

– Они погибнут, – угрюмо сказала Чуа.

Громадные звери кружили по озерцу, словно предчувствуя кровопролитие. Я и в себе заметила растущее предвкушение. Больше недели я исподтишка разжигала гражданскую войну, щенком таскалась за Руком, силилась полюбить. Дни казались мутными, беспросветными. Я не понимала, приближаюсь к цели или медленно, незаметно для себя ухожу на дно. Давно уже я не отдавалась в руку своего бога. Мне до боли хотелось решительного движения и ясности.

– Справимся, – услышала я свой голос.

Свидетель поднял бровь, но ответить не успел, потому что Дем Лун попятился от воды.

– Нет, – пробормотал он, не отрывая глаз от крокодилов, и повторил громче, будто одним словом мог отгородиться от мира: – Нет!

Он повернулся, хотел бежать, но Рук поймал его за плечо и кивнул на окруживших нас мужчин и женщин. С копьями и луками.

– Если побежишь, тебя убьют.

Теперь зеленая рубашка накинулся на него. Он тяжело дышал, взгляд метался от крокодилов к Руку, потом к вуо-тонам и обратно.

– Нас убьют сраные крокодилы! Видел я, как это бывает. Они сначала откусывают ноги. Ты еще жив, когда гады тебя доедают.

Рук жестоко ударил его под ребра. Дем Лун скрючился, закашлялся, замолчал.

– Ты солдат, – тихо проговорил Рук, опустившись на колени, чтобы их головы пришлись вровень. – С тобой нас против этих зверей будет пятеро.

Он помолчал и заключил:

– Ты нам нужен.

– Не знаю, нужен ли, – вмешалась Эла, обняв трясущегося стражника за плечи. – Не в обиду будет сказано, он выглядит немножко нервным.

Дем Лун обернулся к ней:

– Мы покойники. Мы все умрем, чтоб тебя.

– Ну да, – согласилась Эла, недоуменно прищурив глаза. – Мы принимаем это условие, когда соглашаемся жить.

– Но не так же… – прошипел Дем Лун.

– А что с ними не то? – Эла скользнула взглядом по зверям. – Судя по виду, они отлично справятся. Крокодилы – одни из самых быстрых убийц.

– Мы не собираемся умирать, – сказала я. – Эла, оставь его в покое.

Жрица ответила мне обиженным взглядом.

– Я же его утешаю.

– Слишком много слов для тех, кто не имеет голоса, – вмешался свидетель.

Он взмахом руки подозвал к себе одну из вуо-тонов. Женщина положила перед нами ножи и отошла.

– Мы должны драться вот с этим ножами? – возмутился Дем Лун.

– Я буду кусаться, – заметила Эла и оскалила белые зубы. – Я здорово кусаюсь.

Рук мерил клинки взглядом.

– С одним или с двумя? – спокойно спросил он.

– По одному на каждого, – ответил свидетель. – Любой из детей вуо-тонов идет в воду голым, с тем же оружием.

– Голым? – встрепенулась Эла и смерила нас с Руком оценивающим взглядом. – Это будет отвлекать.

– Одежда тебя убьет, – сказала Чуа. – Крокодилам за нее легче ухватиться. И она тянет на дно.

Коссал молча сбросил свой балахон. Под ним у него ничего не было, но нагота ничуть не смущала жреца.

– Мог бы предупредить женщину, – заметила Эла.

Она обмахивалась ладонью, будто ей не хватало воздуха. Разыгрывала смущение, но при этом откровенно разглядывала старика.

– Я, – добавила она, – ожидала увидеть побольше морщин. И, признаться честно, не так много между ног.

Этих двоих можно было принять за пару говорунов на городской ярмарке, если бы не поджидающие в нескольких шагах крокодилы и не круглые застывшие глаза Дем Луна. Рук не разделял ни безразличия жрецов, ни ужаса своего подчиненного. Он молча раздевался, пользуясь заминкой, чтобы изучить животных. Мне бы следовало поступить так же, примериться к предстоящему бою, но взгляд мой невольно обращался к его животу и подтянутым бедрам. Я понадеялась, что в другой раз нам доведется раздеваться без зрителей – и, конечно, хорошо бы без хищников под боком, – однако до сих пор Домбанг только и делал, что обманывал мои надежды. Рук обернулся, встретил мой взгляд. Ананшаэль был совсем рядом – я чувствовала, как он баюкает в ладони мое сердце, скользит пальцами по венам, – но Ананшаэль невидим. И я, пока мое сердце испытывало мою плоть, смотрела на Рука и видела в его глазах такое же волнение перед боем, какое горело у меня в крови. Он долго удерживал мой взгляд, прежде чем повернуться к Чуа.

– Что-нибудь еще подскажешь?

– Их привлекает движение, – ответила женщина. – Заходите сзади. Забирайтесь на спину. Цельте в глаза. Схватив вас, зверь перевернется.

– Перевернется? – переспросил Коссал.

– Крокодилы предпочитают топить добычу. Переворачиваются, погружают в воду и удерживают. Убивают не зубы, а вода.

Ответить никто не успел – дикий вопль разорвал воздух. Я развернулась как ужаленная. Голый Дем Лун рванулся к воде, размахивая над собой вуо-тонским ножом. Им владел ужас. Страх творит с человеком странные вещи. Бывает, легче ощутить на себе смыкающиеся зубы хищника, чем ждать, гадая, как это будет. Рук рванулся за солдатом, но я поймала его за запястье, подсекла ноги, опрокинула на спину и взяла в удушающий захват. Это не далось бы так просто, если бы он помнил обо мне, а не о Дем Луне. Среди многих преимуществ рашшамбарского жречества числится и наше близкое знакомство со смертью. Нас не отвлечешь, разрывая человека на куски. Мы не допускаем ошибок. Рук извивался у меня в руках, но я держала крепко, ногами обхватив его за пояс. В такой хватке человек быстро теряет сознание.

– Он погиб, – зашептала я в ухо Руку.

На самом деле еще нет, но Дем Лун, бившийся в панике с шумным плеском, был уже на полпути к крокодилам. Те разделились, заходя на добычу с трех сторон.

– Прыгнешь сейчас – тоже погибнешь, – бормотала я, сжимая захват. – И что тогда станется с Домбангом?

Я не сказала: «И если тебя убьют крокодилы, на что надеяться мне?»

Самый крупный зверь разинул пасть. Дем Лун, запоздало опомнившись, развернулся в воде, понял, что он один, и поплыл обратно. Поздно. На первых же отчаянных гребках крокодил поймал его за ноги. Зеленая рубашка с воплем забил руками по воде. Крокодил вздыбился, приподняв его над поверхностью, и грузно упал обратно. Вода окрасилась кровью. Солнце высветило расползающиеся красные пятна.

Окружившие нас вуо-тоны смотрели молча. Они наблюдали за трудами своих богов, как я следила за трудом своего. Рук замер в моих руках, его горячее тело обжигало мне кожу.

Потом крокодил перевернулся, утащив Дем Луна под воду, и оба скрылись в красновато-бурой пене. Я насчитала тридцать ударов сердца, прежде чем они показались снова – человек, тряпичной куклой обмякший в пасти животного. Зверь снова ударил труп о воду, и еще, еще, пока ноги не оторвались у бедер. Двое других мигом набросились на останки, стали рвать мясо. Все кончилось так же быстро, как началось.

Первой нарушила молчание Чуа:

– Хорошо. С набитым брюхом они медлительней.

Рук, едва я его выпустила, накинулся на меня: грудь вздымается, глаза горят. Я думала, он схватится за вуо-тонский нож, но солдатская дисциплина взяла верх.

– Когда все кончится, – сквозь зубы процедил он, – ты за это заплатишь.

– Когда все кончится, – тихо ответила я, гадая, не пожертвовала ли единственным шансом пройти Испытание, – неизвестно, будем ли мы живы.

Надо мной сомкнулась теплая, как суп, вода. Я, в отличие от остальных, оставила себе собственный пристегнутый к бедру нож. И радовалась его тяжести, чувствуя, как утрачивают вес ноги, за ними грудь и, наконец, руки. Я словно уходила в сон, в другой мир, где не действовали привычные законы.

Крокодилы не шевельнулись, когда мы пятеро скользнули в воду. Чуа говорила, что их привлекает движение, а мы, в отличие от шумно ввалившегося в озеро Дем Луна, двигались медленно и обдуманно. Я видела над водой только древние глаза чудовищ – крокодилы живут дольше ста лет – и выпуклые чешуи на спинах и хвостах. Я вдруг поняла вуо-тонов, узревших в этих существах воплощение богов.

– Заходим с флангов, – сказал Рук, кивнув вправо и влево.

Боец умеет выбросить из головы все, кроме боя. Оказавшись в озере, он словно начисто забыл Дем Луна.

– Ты заходи, как хочешь, – ответила Эла, – а я поплыла.

Она без лишних слов перевернулась на спину и прикрыла глаза.

Мы втроем уставились на медленно приближающуюся к крокодилам женщину.

– Она сумасшедшая? – спросил Рук.

– Да, – мрачно ответил Коссал.

Выглядело это явным безумием. Жрица вытянула руки вдоль туловища, ладони перышками колыхались в воде, словно она купалась в частном бассейне в ожидании слуги с напитками или полотенцем. Солнце играло на ее влажной коже. Тело словно загорелось. И по губам ее скользила довольная улыбка.

– Что она задумала? – спросила я.

– Если бы я понимал, что у этой женщины в голове, – пробурчал Коссал, – меня бы здесь не было.

Рук еще мгновение провожал ее взглядом, а потом кивнул на крокодилов:

– Что бы она ни затеяла, нам, когда дойдет до дела, надо находиться на флангах. Я на левый, вы двое…

– На левый я, – перебил Коссал и, не дав нам ответить, стал грести.

– Получается, мы с тобой в одной команде. – Я посмотрела на Рука.

Он выдержал мой взгляд и заметил:

– Сдается, драться друг против друга у нас всегда получалось лучше.

Крокодилы по левую руку от меня зашевелились. Двое заметили Коссала.

– Они мне тебя напоминают, – тихо сказала я.

Слова всплывали во мне без спросу, принося с собой странное блаженство. Если мне предстоит уйти к богу, я хотела прежде кое-что ему высказать.

– Своим спокойствием.

Он ответил мне долгим взглядом и покачал головой:

– Ты такая же сумасшедшая, как те двое. – И он кивнул на Элу. – Двигаемся. Она уже близко.

Мы плыли почти так же медленно, как она, обходя сбоку самого маленького крокодила (хотя это определение весьма относительно подходит для зверя величиной с лодку) и стараясь не выдать себя движением. И все равно зверь следил за нами щелками глаз, медленно разворачиваясь в воде согласно властному позыву отгораживаться от всякого движения зубастой пастью.

– Куда проще было бы зайти сзади прежде, чем лезть в воду, – буркнула я.

– Не вздумай лезть на спину. – Рук чуть заметно кивнул на Элу. – Надеюсь, ты сказала своей приятельнице все, что хотела, потому что она сейчас умрет.

Жрица уже могла дотянуться до носа среднего крокодила. Глаз она так и не открыла. Я ожидала, что пасть раскроется и сомкнется у нее на горле. Но животное не шевельнулось, даже когда она толкнула его макушкой.

– Слишком медленно плывет, – кивнула я. – Они отслеживают движение, а она им не дала такой возможности.

– Жаль, что нам надо их убить, а не просто проплыть мимо, – отозвался Рук.

Эла перевернулась – плавно, как бревно в течении, и прижалась к крокодильей шкуре голым боком. А потом медленно-медленно завела руку ему на спину – так женщина в полусне нащупывает и обнимает любовника. Не открывая глаз, она улыбнулась, погладила чешую ладонью и нанесла удар в глаз так стремительно, что я увидела только брызнувшую кровь.

Озеро вскипело.

Раненый зверь метался, яростно щелкал челюстями, потом перевернулся и взбил хвостом пену. Коссал проворнее угря покрыл оставшееся расстояние, скользнул мимо ближайшего к себе крокодила, перебросил тело ему на спину и, сжав коленями, как наездник сжимает спину испуганного коня, воткнул нож. Я не раздумывая поплыла вперед, и Рук – рядом со мной. Мы двигались к одному зверю чуть под разными углами. Рук был ближе к голове, к щелкающим челюстям. Я думала, что заход с хлещущего по воде хвоста окажется легче, но удар в голову отбросил меня назад на длину тела. Пока расходился туман в мозгу и легкие выкашливали воду, Рук бился с тварью, угодив одной рукой ему в пасть, а второй обхватив за шею. Лицо его свела судорога решимости. Ни Коссала, ни оседланного им крокодила не было видно в безумном кипении кровавой воды. Эла тоже пропала из виду, хотя убитый ею крокодил еще подергивался, и нож гордо торчал в его глазу. Я смутно слышала хор подбадривающих нас вуо-тонов и советы Чуа, но мир для меня сейчас съежился до Рука и норовящего сожрать его свирепого хищника.

– Ножом! – выкрикнула я. – Коли его!

Но слова еще не сорвались у меня с языка, как я поняла: не выйдет. Крокодил метался, как заеденный слепнями бык. Рук пока держался, но стоило ему выпустить шею зверя, как тот за другую руку стал бы мотать его, как куклу, пока не вырвал бы плечо из сустава.

– На спину! – прорычал Рук. – Сзади…

Он не договорил, потому что крокодил, перевернувшись, утянул его в неясную глубину.

Набрав в грудь воздуха, я нырнула. В крови и взбаламученном иле ничего не было видно, кроме моих шарящих в мути бледных ладоней. Я подумывала достать нож, но, чтобы плыть, требовались обе руки. Крокодил был недалеко подо мной, но я долго видела только пузыри, косые лучи солнца и нити водорослей. А потом неожиданно настигла их – падающего камнем на дно крокодила и зажатую под ним зыбкую тень Рука.

Я различала лишь очертания, никак не позволявшие попасть в глаз. Несколько мучительных мгновений я наугад шарила в этом сумраке. Сперва нащупала грудь Рука – теплую в теплой воде, со вздувшимися в напряжении мышцами. Почувствовав мое прикосновение, он замер – значит, несмотря на зажатую в крокодильей пасти руку, был в сознании и догадался, что надо замереть, переждать, позволив мне найти глаз зверя. После того как я нашарила морду, с глазами все было просто: два маленьких твердых бугорка на длину моей руки от кончика носа. Воздух в легких горел. Заставив себя не торопиться, я вытащила из чехла на бедре нож, обняла крокодила за шею, вонзила клинок и с силой нажала, когда острие наткнулось на какую-то кость; провернула и выдернула нож, чтобы сразу погрузить снова. Зверь дернулся, вскинулся и замер.

«Готово», – подумала я.

И тут же спохватилась, что Рук так и застрял в стиснутых челюстях.

Дотянувшись до острых зубов, я попыталась их разжать. Они не подавались. Ананшаэль рано или поздно всякого лишает силы, но мой бог неспешен, а у Рука не осталось времени дожидаться. Я снова потянула челюсти, снова не справилась и приказала себе переждать, подумать. Потом я нашла лицо Рука и, купаясь в теплой крови крокодила, прижалась губами к его губам. Он напрягся от прикосновения и хотел отстраниться, но я удержала его за затылок и, притягивая к себе, вдохнула ему в рот скудные остатки воздуха, а потом с силой рванулась вверх.

Я восемь раз до отказа наполняла легкие воздухом. Восемь раз ныряла, находила его, переливала ему свое дыхание, после чего ножом ковыряла челюсти мертвого крокодила. Шкура у него была как древесная кора, мышцы узловатые, точно старые канаты, но я упрямо пилила, резала, колола; взмывала на поверхность, втягивала воздух и снова уходила вниз.

В конечном счете Рук вынес меня на поверхность на себе. Я слишком надолго задержалась, разрубая сухожилие, и переоценила оставшийся запас воздуха. Темнота сжала меня в кулаке. Хватило времени подумать: «Мой бог…», и меня не стало.

Очнулась я, глядя в зеленые глаза Рука.

– Просыпайся! – рявкнул он и окровавленной ладонью надавил мне на живот.

Я с кашлем вытолкнула из себя гнилую воду, перевернулась на бок, застонала. А когда снова перекатилась на спину, он, окровавленный, по-прежнему смотрел на меня. В сердце у меня расцвело что-то горячее и беспощадное.

«Любовь?» – задумалась я.

Эйра, по обыкновению, не ответила.

20

Крокодилы суровым безжизненным взглядом следили за нашим пиршеством. Мясники отрубили им головы, поместили на глиняные блюда длиной более моей руки, а срезанное с туш мясо разложили вокруг, перемежив исходящие горячим паром куски речным чесноком и вареным сахарным тростником. На праздник собралось все селение: взрослые, поджав под себя ноги, расселись на широких плотах – ни стульев, ни столов здесь не было, – а дети, как могли, втиснулись между ними. Мы, четверо выживших в испытании, заслужили себе место на центральной барже, рядом со свидетелем. Разместившиеся на ней мужчины и женщины не все были из старших и не все из сильнейших, зато носили на себе множество шрамов и держались с уверенностью людей, многократно смотревших в глаза смерти.

Ночь беззвучно подступала от поверхности воды, просачивалась среди тростника, протекала между домами и заполнила наконец небо. На западе путалась в качающемся камыше низкая восковая луна. Дым очагов затягивал звезды, зато фонарики из рыбьей кожи, покачиваясь на веревках над нашими головами, освещали яства и лица розовым светом. Я ощущала рядом с собой Рука, неподвижного среди общего движения, – надежную веху в изменчивой дельте.

Обернувшись, я взглянула в его почерневшие от света фонарей глаза. Крошечная старушонка с руками-пауками смазала ему проколы от зубов какой-то мазью, зашила и залила все густым соком, выжатым из незнакомых мне клубней. Я уговаривала его полежать, но Рук покачал головой:

– И не такое бывало.

За едой раны его, казалось, не беспокоили. Поврежденной левой рукой он пользовался наравне с правой, только временами шевелил пальцами, проверяя, как они слушаются. Ни один из нас не вышел из воды невредимым. У меня на щеке наливался здоровенный кровоподтек, и кость, похоже, треснула, хотя проверить я не сумела. У Коссала вдоль бедра тянулась пара длинных порезов, и даже Эла, чье сражение закончилось, не успев начаться, заработала пару воспаленных на вид ссадин на оголенном плече и, подобно Руку, не обращала на них внимания. В общей сложности мы дешево отделались. Мы – дешево. Дем Лун, чье тело мясники вырубили из крокодильей туши, заплатил дороже.

Мы ели, а его останки и тело Хина лежали на тростниковом плотике, плававшем в десятке шагов от нас. Ночное пиршество было не только праздничным, но и поминальным. Рук не возражал – в его отношении к трупам сквозила свойственная моему ордену практичность, – но раз или два я поймала его взгляды на плавучей тени, как будто мертвая плоть могла ответить на какой-то его невысказанный вопрос. А когда свидетель приказал наконец зажечь погребальный костер, Рук не сводил глаз с языков пламени.

Пока мокрые тела превращались в пепел, вуо-тоны вели простой заунывный мотив. Пели на своем языке.

– О чем они поют? – тихо обратилась я к Чуа.

– Воспевают его отвагу, – ответила она.

– Странный обычай, – совершенно бесстрастно отметил Рук, – угробить человека, чтобы потом воспеть его отвагу.

Свидетель обернулся к нам.

– Мы просили от него не большего, чем ждем от собственных детей, – заметил он.

– Что за народ скармливает своих детей крокодилам?

– Они не пища. Они бойцы.

– Мертвые не сражаются.

– Если они погибают, – ровным голосом возразил свидетель, – то погибают с ножом в руке. Чем гордиться тому, кто всю жизнь прятался?

– В Домбанге больше ста тысяч человек, – сказал Рук. – Почти все они живут в веселье и благоденствии. Их никто не бросает голыми в дельту подраться с крокодилами.

– Потому-то люди Домбанга так слабы. Вы забыли своих богов.

Обгладывавший мясо с ребра Коссал помедлил, утер рот и ткнул в вождя вуо-тонов кровавой костью.

– Расскажи нам о богах.

Одноглазый кивнул так, словно ждал этой просьбы.

– Ты не из Домбанга, – сказал он.

– Она из Домбанга, – кивнула на меня Эла. – Мы кеттрал.

Коссал закатил глаза, но спорить не стал.

– Кеттрал. – Свидетель растянул слово, словно пробовал его на прочность. – Я слышал об этих воинах. Теперь понимаю, почему вы пришлись богам по мерке.

Он тихо пробормотал что-то сидевшим рядом вуо-тонам. Я разобрала только слово «кеттрал». По цепочке от него прокатились удивленные вопросы и восклицания. Мужчины и женщины, блестя глазами на татуированных лицах, разглядывали нас, словно впервые увидели.

– И зачем же, – помолчав, спросил свидетель, – кеттрал явились в Дарованную страну?

– Чтобы найти вас, – мрачно обронил Рук и шевельнулся, как разворачивающая кольца змея.

– Ты не кеттрал, – сказал предводитель. – Тебя мы видели в городе. Зачем ты искал тех, кого так долго не замечал?

– Затем, что неделю назад перебили почти двести человек. Половина – аннурцы, половина – уроженцы города.

– А… – Свидетель перевел сказанное остальным и снова повернулся к Руку. – Плоский корабль? С пропахшей солью обшивкой?

– Когда мы его нашли, там пахло не столько солью, сколько кровью.

– Великая жертва, – кивнул свидетель. – Святая.

– Что же святого, – сказал Рук, – в двух сотнях людей с выдранными глотками, оторванными руками, отрубленными головами и посаженными в пустые глазницы травами?

– Это работа Трех, – ответил свидетель так, словно это все объясняло.

Рук долго смотрел на него, затем обвел взглядом сгрудившихся на лодках и плотах вуо-тонов.

– Трех? – тихо спросил он. – Или трех тысяч?

– Ты думаешь, на твоих людей напали мы?

– Я ни разу не видел богов, – ответил Рук, – а вас я вижу.

– Вы потому не видите богов, что ваш город забыл поклонение.

– О, с поклонением в Домбанге все прекрасно. Детей еженедельно волокут на смерть в дельте.

– Трое не принимают ваших жалких жертв, – покачал головой свидетель, – как ягуар не прикоснется к тухлому мясу.

– Я видел трупы, – тихо ответил Рук.

– В Дарованной стране хватает способов умереть, – возразил свидетель. – От змеиных укусов и пауков. От воды. От жажды.

В сознании у меня жарко полыхнуло видение: глаза ягуара и под ними – иные глаза, женщины и не женщины. Меня пронзила боль. Раны давным-давно затянулись, но сейчас каждый шрам будто снова начал кровоточить. У меня вдруг закружилась голова, огни фонарей заметались по кругу. И звезды загорелись огнями.

Свидетель вел беседу с Руком, как видно не заметив моего кратковременного беспамятства.

– То, чем занимаются ваши жрецы, – это не поклонение.

– Сказал человек, пытавшийся скормить нас крокодилам.

– Вы сами пришли к нам. Вы этого добивались.

– Мы добивались разговора.

– Только тот, кто измерен, имеет голос. – Одноглазый покачал головой и повторил: – Вы этого хотели.

– А те, кто остался на барке? – спросил Рук. – Они тоже сами выбрали свою судьбу?

– Мы связаны клятвой предков.

– Разве горожане не слабаки? – фыркнул Рук. – Разве мы – не тухлятина, непригодная для Трех?

– Двести вооруженных человек, готовых применить силу, – это не одинокая душа, оставленная на илистой отмели, – улыбнулся свидетель. – Такая добыча достойна охотников.

Рук промолчал. Мертвый крокодил прорезями глаз озирал ночь, замирающий пир, застывший на блюдах жир, уже не красно-коричневый, а серый.

– Откуда ты все это знаешь, если никогда не видел Троих? – спросила я.

Свидетель повернул ко мне татуированное лицо, взглянул, казалось, не только на меня, но и сквозь.

– Каждые десять-двадцать лет они оставляют одного из воинов в живых.

– Зачем? – удивилась я.

– Чтобы тот, – он поднял руку к своей груди и улыбнулся, словно удивляясь, что уцелевшее тело еще при нем, – свидетельствовал истину.

Меня снова накрыло головокружение, но я отогнала его, принудила себя сквозь туман воспоминания смотреть в настоящее, на сидевшего передо мной мужчину, и высвободила вопрос, огнем жегший мне гортань.

– Как они выбирают? – сорвались с языка сиплые звуки. – Как выбирают, кого пощадить?

– Нам их пути неведомы, – пожал он плечами.

– Возможно, – ответила я. – Но вы поклоняетесь им не первую тысячу лет. Должны иметь представление, почему они поступают именно так.

Свидетель поднял бровь. Я чувствовала на себе его непроницаемый взгляд, чувствовала и вопрошающий взгляд Рука. Я догадывалась, что перешла черту. Слишком настойчиво добивалась ответов, которые не должны были меня волновать. И все же, встретившись с человеком, якобы узревшим богов, я должна была понять.

– Почему пощадили тебя? – резко спросила я.

Свидетель поджал губы, пальцем, как линию на карте, проследил тянущийся по плечу шрам.

– Я видел в них себя, – наконец ответил он. – Может быть, они увидели во мне частицу себя.

Вуо-тон покачал головой, будто бы сомневаясь в собственных словах.

– Может быть, им нужен тот, кто учил бы новые поколения.

– Учил умирать, – проворчал Рук.

– Учил жить. Сражаться. – Свидетель помолчал. – Трое могли бы в один день покончить с нами со всеми. Они могли бы каждую ночь восставать из вод и утаскивать нас в могилы. Ты видел своих людей на том плоском корабле. Ты знаешь, на что они способны.

– Почему же они так не делают? Если так любят охоту… – я кивнула на качающиеся вокруг озера камыши, – почему мы еще здесь?

– А иначе на кого им охотиться?

– Если это так, – сказал Рук, – хотя я в это не верю, вы сами себя превращаете в жертву.

– Все мы жертвы, – улыбнулся ему свидетель. – Жизнь не в кончине, а в самом ее течении.

– Тебе легко говорить, – покачал головой Рук. – Ты спасся.

С лица вождя смело улыбку. Взгляд стал вдруг пустым, глаза – дырами, просверленными в бездонную тьму.

– Жить с памятью о Трех вовсе не легко.

– Как волнительно! – проворковала Эла, коснувшись ладонью его плеча. – Ты их действительно видел?

Вождь кивнул.

– Как они выглядят?

Я не позволила себе склониться к рассказчику. Память ударила меня кулаком, стерев настоящее. Я снова видела замершего ягуара на берегу, видела, как он подобрался и прыгнул, разинув пасть. В воспоминании я тщетно заслонилась рукой, сопротивляясь до последнего, и вновь, как тысячу раз во сне, женщина, не бывшая женщиной, взметнулась из воды в совершенстве наготы, легко поймала зверя за загривок – ягуар дернулся и обмяк со сломанной шеей. Она легко отбросила тяжелую тушу, как отбрасывают, сытно наевшись, последнюю дочиста обгрызенную кость. Я снова ощутила, как зашлось сердце, когда она склонилась надо мной, я снова увидела ее глаза – глаза, что преследовали меня много лет, – холодные золотистые глаза на безупречном лице. Я услышала собственный голос: «Ты пришла меня спасти?» Я увидела ее зубы, ее заостренные резцы, когда она улыбнулась и покачала головой.

– Они прекрасны.

Долю мгновения я думала, что это мои слова, хотя не открывала рта.

Потом поняла, что говорил свидетель. Воспоминание стало меркнуть. Сквозь него снова проступало настоящее – сидящие на тростниковых плотиках вуо-тоны, лениво таращившиеся на меня крокодильи головы, готовый ко всему Рук, задержавшиеся на плече вождя пальцы Элы и невозможно далекий взгляд самого свидетеля.

– Похожи на людей? – услышала я свой голос.

– Они против нас, как мы – против своих теней, – ответил он.

Моя тень рядом с тенью Рука шевельнулась на плотике, дернулась вместе с огоньком фонаря, как будто в нас обоих сидело что-то беспокойное. Будто что-то под или за нашей кожей и костями не хотело мириться с неподвижностью тел.

– Как мило. – Эла погладила вождя по плечу. – Сравнение с тенями мне нравится. Хотя я его не понимаю.

– Они похожи на нас, – произнесла я, горячие слова не желали больше оставаться внутри. – Похожи, но быстрее и сильнее. Совершеннее. В них больше того, что делает нас живыми.

Коссал прищурился на меня из-за тарелки с остывающим мясом.

– Ты их видела.

Это был не вопрос, и я не стала отвечать.

– Какого цвета у нее глаза? – спросила я, повернувшись к предводителю вуо-тонов.

– Как последний луч солнца, – улыбнулся он воспоминанию.

– Золотые?

Он кивнул.

– А шрам? – уточнила я, чувствуя, как болезненно колотится сердце. – Вот здесь?

Я пальцем обозначила линию вдоль подбородка.

– Так ты ее тоже видела.

Помедлив, я кивнула. Я чувствовала на себе серьезные неотрывные взгляды вуо-тонов. Я не отвечала на них. Только один взгляд что-то значил – взгляд Рука, изучавший меня с гневом и откровенным недоверием.

– Ты бы мне не поверил, – обратилась я к нему.

– Я и теперь не верю, – покачал он головой.

Я хотела возразить, но не сумела. Я всю жизнь носила в себе воспоминания об этих золотых глазах, об ужасающей небрежности, с какой она отшвырнула ягуара. Но оно почти всегда представлялось мне видением, сном, порождением спекшегося на солнце мозга.

– Конечно не веришь, – помолчав, ответила я. – Мне самой не верится, а ведь я ее видела.

Отвернувшись от Рука, я наткнулась на пристальный взгляд Чуа.

– Когда она тебя нашла?

Я смотрела на нее, не зная, как рассказать о встрече, которую отрицала почти два десятилетия. Рыбачка, стиснув сложенные на коленях морщинистые руки, смотрела на меня. И свидетель смотрел своим единственным глазом, и Коссал. Даже Эла в кои-то веки молчала. Я могла бы утаить воспоминание, загнать обратно в тот уголок сознания, где таила его все эти годы, но я устала сдерживаться, устала скрывать. Строгие лики вуо-тонов подергивались в танцующих отблесках. Луна выпуталась из камышей и повисла над нами одиноким, невероятно далеким фонарем, почти затерявшимся в безбрежной ночи.

«Это было, – сказала я себе, силясь прочувствовать правдивость слов. – Было наяву».

Он единственный здесь сомневался, и, вероятно, именно поэтому я повернулась к Руку, глубоко вздохнула и заговорила:

– Мне было восемь лет, когда мать связала меня по рукам и ногам и заплатила жрецу, чтобы оставил меня в дельте.

– Об этом ты мне рассказывала.

– Не все.

Рук открыл рот, чтобы возразить, но тряхнул головой и снова сомкнул губы. Не знаю, было ли это приглашением продолжить историю или отказом касаться темы. Все равно. Я уже бросилась со скалы – возврата нет, остается только нырять.

– Мать думала, что, пожертвовав дельте дочь, вернет удачу отцу, спасет их обоих, потому и отдала меня жрецу. Тот увез меня в дельту. Я очнулась на илистой отмели, перед глазами все плавало, голова гудела. Города я не видела, даже дымков не высмотрела. Вокруг одни тростники и медленная темная вода кружится у самых ног. – Я бросила взгляд на свидетеля. – Жрец меня развязал.

– Даже в городе сохранились остатки здравомыслия, – кивнул тот.

– Это охота, – тихо договорила я.

– Кем Анх с супругами никогда не стали бы охотиться на восьмилетнее дитя. Горожане, называющие себя жрецами, об этом забыли. Но даже они не могли забыть, что Трое – охотники. – Свидетель склонил голову набок. – Тебе дали оружие.

– Какое там оружие, – тихо ответила я. – Ржавый нож.

Я как сейчас ощутила в руке его тяжесть, грубую деревянную рукоять, щербатое тусклое лезвие.

– Издевка, – покачал головой свидетель.

– Возможно, – ответила я. – Но мне этот нож спас жизнь.

Я смотрела в свивающиеся струи воспоминаний.

– Я долго не шевелилась. Болела голова, ноги были свинцовые, но не это мешало подняться и попытаться спастись, а ужас. Слепая паника пригвоздила меня к месту крепче стальных оков. С тем же успехом жрец мог оставить меня связанной. Я пролежала так все утро, гадая, когда и как придет смерть. День был жаркий, язык распух во рту, но я не смела потянуться к воде, даже дернуться не решалась. Меня пугали квирны, змеи, крокодилы – все пугало. Уже под вечер на отмель у тростников опустилась красноклювая утка. Только она начала выклевывать букашек, как в тростниках развернулись бурые кольца, захватили птицу в петлю и стали душить. Я не могла шевельнуться, только смотрела. Утка дергалась, билась, скребла лапками ил. Казалось, она умирала целую вечность. Наконец успокоилась. Тогда мне пришло в голову воткнуть нож себе в живот. Быть мертвой казалось куда спокойнее, чем умирать, – умирать казалось тяжело. Я не знала, куда иду, просто хотела оказаться подальше от этой утки и медленно заглатывающей ее змеи, и я двинулась вдоль отмели. Дошла до конца, откуда можно было либо плыть к острову, либо уйти в камыши. Я поплыла – заставила себя грести медленно, без плеска, чтобы не привлечь стаю квирн. Добравшись до острова, я взобралась на невысокое дерево и уснула. Проснулась я от непонятного удушья. Решила сперва, что отец схватил меня большой рукой за горло и давит, и только потом вспомнила, что я не дома, что в воздухе не стоит запах квея и не слышно брани. И тут я свалилась с дерева. Ударившись о землю, вспомнила все: жреца, илистую отмель, остров. Я схватилась за грудь и нащупала обвившего меня удава, все туже сжимающего кольца. Мое счастье, что я не выронила ножа и что державшая его рука осталась свободной. Я с бешеной яростью накинулась на змею, колола так бестолково, что несколько раз и себя порезала. В конце концов, когда я уже теряла силы, она распустила кольца. Я стянула ее с себя, отбросила подальше и, дрожа, вернулась на дерево. Полдня я не сводила глаз с мертвого удава, но все же заставила себя слезть, ободрать кожу и съесть еще теплое мясо.

Я прожила на том островке три дня, а потом появился ягуар. Может, его привлекла растекшаяся по земле змеиная кровь или моя кровь из порезов – они открывались при каждом движении, – а может, просто иссякла моя удача. Он застал меня на берегу с самодельным копьецом в руке – я пыталась загарпунить угря. Я его заметила, потому что вокруг разом все затихло, насекомые и мелкие птицы – все как онемели. Помню, обернувшись, я увидела пестрый мех, круглые глаза, зубы и прежде подумала: «Какой красивый!», а потом уже: «Вот теперь я умру».

Какое-то время мне удавалось его отгонять – в одной руке я сжимала нож, в другой копье. Зверь был осторожен, но остров стал мне ловушкой. Плавает ягуар лучше меня, а я была уже обессилена, больна, измучена зноем. Некуда было податься, некуда бежать. С каждым его броском я становилась медлительней, и в конце концов он пробил мою защиту, рванул руку когтем, сбил копье в воду, отскочил, сделал круг и замер перед смертельным прыжком. Этот прыжок убил меня – убил бы, если бы, едва его лапы оторвались от земли, из воды не взметнулась женщина (или не женщина), нагая, с золотыми глазами. Она в прыжке перехватила кота, сломала ему шею и отбросила в сторону.

– Кем Анх, – негромко проговорил свидетель.

Я долго смотрела на него, прежде чем спросить:

– Почему?

– Удивительны пути богов, – пожал он плечами. – Не могу говорить за нее, не то сказал бы, что она увидела в тебе будущее – в восьмилетней девочке, три дня выживавшей в дельте, убившей удава, сразившейся с ягуаром. Она увидела, кем ты можешь стать. И сочла нужным сберечь.

– Кого?

– Женщину, которая со временем станет достойна охотников, – с улыбкой ответил он.

– Она не могла знать, что я вернусь, – мотнула я головой.

Свидетель раскинул руки, словно обнимая пирующих, поселок, ночь.

– Однако через много лет ты вернулась и теперь ищешь ее.

Пили мы до поздней ночи. Помню, у меня мелькнула пьяная мысль: как это странно, что те же люди, что косились на нас и пытались скормить крокодилам, обернулись такими гостеприимными и щедрыми, такими дружелюбными. По кругу снова и снова пускали кувшины квея, дети подчищали остатки угощения, взрослые стали перебираться с плота на плот, переходя от беседы к беседе. Я не понимала языка, но, судя по оживленным лицам и тычущим в нашу сторону пальцам, речь шла в основном о сегодняшней схватке. Люди понимающе кивали, словно видели все это тысячу раз. Дети, еще не доросшие до встречи с крокодилами, всю ночь затверживали каждую мелочь в поисках подсказок, которые помогут им в день, когда им самим придется голыми окунуться в озеро.

Вуо-тоны, похоже, были от нас без ума. Они рассматривали раны Рука, шумно обсуждали рубцы на плече у Элы, с явным, хоть и опасливым любопытством поглядывали на Коссала. К Чуа подходили люди постарше, те, кто мог помнить ее по временам, когда она еще не променяла плавучее селение на Домбанг. Возвращение в дом ее детства, похоже, не радовало рыбачку, и когда взрослые достали глиняные трубки, набили их неизвестными мне пахучими листьями и принялись вдыхать дым тлеющих огоньков, она тихо ускользнула прочь.

Кажется, больше всех вуо-тоны интересовались мною. Когда я закончила рассказ, свидетель обратился к соплеменникам с продолжительной речью. Дослушав его, местные повернулись ко мне и почтительно склонили головы. Основательно напившись и накурившись, люди толпились вокруг меня, увешивали ожерельями, совали мне кто бутылку, кто трубку, уговаривали выпить, покурить, потанцевать. Мне-то больше всего хотелось поспать, но квей в крови сделал свое дело, и вот я уже отплясывала незнакомый танец под бой дюжины кожаных барабанов, расставленных полукругом на самой большой барже.

Рук отыскал меня и вытащил из толпы на край широкого плота. Вода вздрагивала в такт музыке, удары барабанов разбивали скользящий по глади лунный свет. За весь вечер я не заметила, чтобы Рук пил или курил.

– Ты понимаешь, как легко убить пьяного? – прорычал он. – Пьяные спят куда крепче.

Я заглянула в темные глаза и махнула ему за спину, на веселящийся народ. Коссал скрылся, зато Эла кружила, меняя партнеров. Ее легкие ноги сразу подстроились к новой музыке. Дети подпевали барабанам, а старики, уже не годные для пляски, отбивали узловатыми руками ритм на коленях.

– Ты правда думаешь, это для того затеяли? – спросила я.

Он сжал зубы.

– Смотри. – Я развернула его, обняв за плечи. – Смотри. Тебе не кажется, что это странный способ отдать нас богу?

– Какому богу? – прищурился он.

Я прокляла свой пьяный язык.

– Любому богу. Они могли сразу расстрелять нас из луков. Могли убить после схватки с крокодилами. Могли залить твою руку не целебной мазью, а ядом. Могли запросто отравить пищу. – Покачав головой, я притянула его к себе. – А они вместо того накормили нас и отвели хижину для ночлега.

Слово «хижина» не слишком точно описывало три дома, выделенных нам свидетелем, – уютные округлые шалаши из плотно сплетенных камышей, каждый на своем плотике. Один уже занял Коссал, второй – Чуа. Эла, как видно, ложиться не собиралась, так что третий оставался нам с Руком. С востока повеял теплый ветерок. В тихие запахи ила и человеческих тел замешалась океанская соль.

А потом хлынул дождь, скрыл все, кроме Рука, освещенного туманным светом раскачивающегося на ветру фонаря.

– Идем. – Я потянула его за руку.

– Куда? – осведомился он чуть слышно за шумом дождя, складывающимся из миллиона крошечных всплесков.

– Под крышу. – Я указала на смутные очертания нашей хижины. – Даже если нас решили убить, мокнуть не обязательно.

Он стряхнул мою руку. Я ждала сопротивления, но Рук, чуть помедлив, кивнул и махнул мне, чтобы шла первой.

Толстый камыш кровли глушил ливень и еще звучавшие на большом плоту барабаны. В маленьком жилище было темно и тепло, попахивало дымом, потом и какими-то незнакомыми пряностями. Поначалу я различала только тень Рука и серебряную занавесь дождя в низком дверном проеме. Над дверью болтался одинокий фонарик, огонек плясал на ветру, но, защищенный рыбьей чешуей, держался, и его красный свет просачивался в хижину. Вскоре я стала различать обстановку: ровный ряд глиняных кувшинов у двери, прислоненные к стене остроги, полдесятка подвешенных под крышей корзин, камышовые подстилки в самой глубине.

Мы остановились у входа. Я услышала дыхание Рука, ощутила жар его тела. И подняла принесенный с собой кувшин.

– Выпьешь?

Он отрицательно мотнул головой, вглядываясь в дождевую пелену.

Я обняла его за плечи, привлекла к себе.

– Может, стоит хоть раз кому-то довериться?

Рук окаменел в моих объятиях.

– Они убили Дем Луна.

– Этот парень и так не выбрался бы из дельты. – Я понимала, что говорю не то, но заблудилась в дыму курений.

– Он не должен был умереть в пасти грязной твари.

– И не должен был с воплем кидаться в воду, предлагая себя на корм крокодилам. – Я опять поболтала кувшином у него перед носом. – Попробуй.

Он хотел вырваться, но я этого ожидала и прижала его крепче.

– Пусти! – проворчал он.

– Не пущу.

Я видела за дверью двух танцующих под нежными уколами дождевых струй вуо-тонов. Когда ливень ненадолго поредел, мне открылась кружащая в толпе Эла.

«Любовь не переживают в одиночку, – напомнила я себе. – Она не у тебя в голове. Она в пространстве между вами».

Я развернула Рука к себе лицом.

– Послушай, ты хочешь услышать, что мне жаль Дем Луна? – Я покачала головой. – Не жаль.

– Потому что ты «видела богиню»? – тихо сказал он. – Потому что вдруг постигла истину? Потому что поверила в необходимость жертвовать Дарованной стране?

Я ступней подсекла ему лодыжку, повалила на камыши, приникла лицом к самому лицу.

– Я была жертвой дельте. Я три дня ждала смерти, пока на меня не наткнулись ошарашенные домбангские рыбаки.

– И теперь, по-твоему, пришла очередь других? Отец тебя бил, ненавидел, мать тебя предала, и потому неплохо отправить кого-то другого, совсем непричастного, в пасть крокодилам?

Там, где полагалось быть сердцу, у меня горел пожар. Я бы не удивилась, если бы мои слова опалили Руку лицо. Я чувствовала его скрытую силу, но почему-то он не пытался вывернуться из-под меня.

– Какой смерти ты для него хотел? – прорычала я.

– Не такой.

– Они все такие. Не важно, что ведет к смерти: зубы зверя, болезнь, нож или меч, змеиный укус. Все это не смерть.

Дыхание обжигало мне горло. Я чуяла запах его пота. Памятью ощущая прикосновение его окровавленных губ, я выдохнула ему в рот:

– Смерть обрывает страдания. Смерь – благословение.

– Зачем же ты всю жизнь бежишь от нее?

– Откуда тебе знать, – проворчала я, – на что я трачу свою жизнь?

Рук встретил мой гневный взгляд.

– Не пойму, кеттрал ты, или Присягнувшая Черепу, или какая-нибудь сраная наемница на службе губящих Домбанг ублюдков.

– Если бы я стремилась погубить Домбанг, что бы я здесь делала? Зачем бы помогала тебе?

– А ты помогаешь? Правда, ты рядом со мной, но чем ты занимаешься на самом деле?

– Когда не выдираю тебя из крокодильей пасти? Не выдыхаю воздух тебе в рот?

Он сжал зубы. Взяв в ладони его подбородок, я прижалась к нему покрепче.

– Желай я тебе смерти, мне стоило просто подождать. – Я вытянула из чехла нож. – Я и сейчас могла бы тебя убить.

Рук перехватил мое запястье, тряхнул головой, опрокинул меня на спину.

– Нет, – прорычал он. – Не могла бы.

Он выкрутил мне руку, и я выпустила нож. Его время еще не настало. Прежде я должна была Рука полюбить.

– Я вернулась в Домбанг, потому что не могла кое-что забыть и должна была увидеть снова.

– Эта твоя богиня! – горячо дохнул он мне в лицо. – Я пять лет пытался вытоптать этот гребаный миф!

– Она не моя богиня.

– Но ты веришь, что она существует, веришь, что она здесь.

– Ты существуешь, – сказала я, обхватив его затылок и притягивая голову к себе так, чтобы дышать его дыханием. – Ты здесь. Но ты не бог.

Глаза его казались дырами в голове.

– Какого хрена тебе надо, Пирр?

«Тебя».

Этого я выговорить не смогла.

Не то чтобы это не было правдой. Я желала его в эту минуту, хотела почувствовать на себе его тяжесть, ощутить кожей голую кожу. Я хотела его любви и хотела его любить, но не только. Всему, чего я желала, имя было – легион: снова взять за глотку мать, принять благословение Ананшаэля, подставить лицо прохладному ветру Рашшамбара, увидеть то совершенное создание, что много лет назад спасло меня от ягуара… Желания толпились вокруг, как нищие с протянутыми руками, требуя еще и еще.

– Легкости, – сказала я.

Рук фыркнул (звук был чем-то средним между смешком и кряканьем от удара в живот) и скатился с меня.

«Нет, не то, – хотелось сказать мне. – Мне мешает собственная тяжесть».

Но он уже отошел, сел в дверях, уставился в дождь и, приложившись к кувшину с квеем, глотал еще и еще. Я привстала, подобрала нож и присоединилась к нему, все еще подыскивая слова. Буря затихла, мне была видна Эла на плоту напротив. Почти все вуо-тоны попрятались в своих хижинах или в просторных восьмиугольных строениях, стоявших по окружности селения, но с десяток мужчин и женщин, презрев потоп, отплясывали под глухой бой барабанов. Эла с залитым струями лицом, поблескивая мокрой кожей, переходила от партнера к партнеру.

– Хочу быть такой, как она.

Я не сознавала, сколько в этих словах правды, пока не произнесла их вслух.

– По-моему, она сумасшедшая, – отозвался Рук.

– Она знает, кто она есть, – покачала я головой. – Понимает, чего хочет. Ее ничто не волнует.

– А должно бы.

– Что – должно бы?

Рук сделал большой глоток, отставил кувшин и махнул в дождь.

– Выбор велик. Мир прогнил. И тот, кто этого не понимает, не чувствует костями, тоже наверняка прогнил.

– А если мы все прогнили?

– Я учитываю такую возможность, – мрачно хмыкнул Рук.

Я провела пальцем по его свежей ране, потом потянулась выше, к шраму на подбородке.

– И что же нам делать?

– Исправиться, насколько сумеем, – ответил он, мотнув головой.

Дождь хлынул с новой силой, ворвался в камыши, вонзил серебряные клинки в свет фонарей, плеснул в дверной проем, залив мне ступни и колени. Я слышала, что последние танцоры еще держатся, но уже не видела ни фигур, ни движений. И, повернувшись к Руку, различила не много. Отблеск фонаря в его глазах, бусинки пота на груди – а остальное было изваяно из жара, жестких изломов и темноты.

– Исправиться… – попробовала я слово на вкус и обняла его лицо ладонями. – Я затем и вернулась.

И опять я не солгала.

Он потрогал мои пальцы, словно дивился на них, потом вдоль голой руки скользнул ладонью до плеча – потрясающе нежно. Я дралась с ним, я с ним спала, а такого не помнила.

– Лучше бы ты нашла другое место, – сказал он, мягко опрокинув меня в камыши и нависая сверху. – И другого мужчину.

Я повозилась с его поясом, распустила, скользнула ладонью ему в штаны и нащупала его твердую готовность.

– Другого нет, – сказала я, стягивая штаны и ногами выпутывая его лодыжки, затем подняла руки, чтобы ему удобнее было снять с меня жилет. – Только ты.

Конечно, он, как всякий мужчина (да и женщина) на его месте, услышал не то, что было сказано. Он услышал последнее слово – «ты», а надо было задуматься: «Для чего?»

21

Проснувшись, я увидела свет, восковой пленкой размазанный по восточному небосклону. Голова гудела, побитое крокодилом тело болело в десяти местах. Я сонно перевернулась и обнаружила, что Рук, голый, спит на спине, откинув одну руку на подстилку, а другую, раненую, прижимая к груди, как держат при себе что-то жизненно важное. Некоторое время я следила, как поднимается и опускается широкая грудь, как подергиваются от неведомого сновидения сомкнутые веки. Затем отвернулась, чтобы найти свои ножи.

Я отыскала их в корзине у самой двери, но не помнила, ни как их снимала, ни как туда складывала. По правде сказать, большая часть ночи терялась в тумане. Я помнила, как Рук рисовал на моей коже таинственные знаки, помнила его губы на моих, его пальцы во мне, его язык между бедер, – но все это вспышками, слишком яркими и беспощадно отчетливыми среди долгих темных провалов.

Распрямившись, я размяла онемевшие бедра и снова нагнулась, чтобы пристегнуть к каждому по ножу. С их приятной тяжестью все встало на место. Клинки напомнили, что, как бы мне ни хотелось подставить ищущим ладоням Рука голые ляжки, я здесь не за этим. И ножи у меня не для самозащиты и не для украшения. Они – мои орудия, как я – орудие Ананшаэля. Если я сумею отыскать в темноте своего сердца любовь и вытянуть ее – сильную, блестящую, извивающуюся – на свет, этими самыми ножами я ее и прикончу.

Я снова перевела взгляд на Рука, попробовала представить, как втыкаю нож ему меж ребер, как пробиваю мышцы, добираясь до сердца. Что-то во мне дрогнуло. Я замерла вполоборота к свету из дверей, голая, если не считать клинков на бедрах, и попробовала разобраться, что во мне происходит, изловить то мимолетное чувство, возвратить, удержать, рассмотреть. Много, много времени миновало с тех пор, когда меня волновала смерть, а вот сейчас видение рассекающего плоть ножа и хлещущей крови… вызвало дурноту.

Я стала следить за вздувающейся и опадающей жилкой на шее Рука, потом обвела глазами угловатые очертания его тела.

«И это – любовь? – задумалась я. – Это тошное чувство в желудке – любовь?»

Трудно было в это поверить, но ведь в том-то и беда. На любовь не укажешь пальцем, не назовешь по имени, как деревья, небо, огонь. Пришельцы из тысячи стран, говорящие на тысяче языков, легко, как дышат, назовут тебе тысячи предметов: «Это цветок. Это моя ладонь. Это луна». А на любовь указать нельзя. Нам явлены только слова, поступки, манера держаться. Для большинства людей, для рассеянных по всему свету миллионов, любовь противоположна удару ножом в грудь. Послушать их – Присягнувшие Черепу не способны любить. Эла, конечно, поспорила бы, но мне ли судить, кто из них прав? В чужую голову не заглянешь. Я и в своей-то толком не разбираюсь.

Разозлившись и досадуя на свою злость, я отвернулась от Рука, натянула штаны и жилет, шагнула за дверь и похолодела.

Снаружи ничего не было.

Дельта, конечно, была. Озеро осталось на месте: мутноватая темная вода, взъерошенная ветром и окруженная стеной камыша. В зарослях шныряли ветроклювки. В нескольких шагах от меня покачивались на волне полдюжины чернетей. Под ногами был надежный плот, и никуда не делась хижина, из которой я вышла. Рядом была причалена вторая такая же, и за ней – наша лодка. И все, как я помнила. А Вуо-тон – баржи, челны, десятки плавучих домов, долбленые каноэ – пропал.

На несколько ударов сердца я замерла, тараща глаза. Мое еще затуманенное после вчерашних трудов, выпивки и дыма трубок сознание тщилось связать обрывки воспоминаний с тем, что видели глаза. Пока я глазела, разинув рот, из соседней хижины вышел Коссал, оглядел пустое пространство, поморщился, сплюнул в воду и, не дав мне времени спросить, скрылся в хижине. Он почти сразу вышел снова, вместе с Элой. Жрица сменила промокшую одежду на легкое одеяло – перекинула его через плечо и подпоясала. Вид у нее был не лучше моего – она протерла глаза, наклонилась пару раз, разминая спину, и только потом заметила пропажу. А уж тогда расхохоталась.

– То-то мне показалось, что у квея странный вкус, – воскликнула она.

– Я квея не пил, – покачал головой Коссал.

– Но ты пил воду, – погрозила ему пальцем Эла.

– Опоили… – тупо проговорила я. – Они нас опоили.

– За что лично я им благодарна, – пожала плечами Эла. – После драки с крокодилами и танцев ночь напролет неплохо хорошенько выспаться.

– Куда они подевались?

– Сменили место.

Обернувшись на голос, я увидела стоящую перед третьей хижиной Чуа – одетую, с острогой в руках. Рыбачка разглядывала опустевшее озеро.

– В полночь здесь было сто домов, – сказал Коссал.

– Сто лодок, – поправила она. – Я вам говорила, что вуо-тоны не задерживаются на одном месте.

– Ты знала, где их найти, – напомнила я. – Привела нас прямо сюда.

– Нет, – возразила Чуа. – Я только знала, где искать. Мы миновали несколько пустых стоянок, пока нашли эту, и нашли только потому, что они нам позволили.

– Но ведь они нас приняли! Мы прошли испытание. Они угощали нас как желанных гостей.

– Особенно желанной, – вставила, подмигнув, Эла, – я почувствовала себя в объятиях милой парочки, не упомню уж, как их звали.

– Вуо-тоны не меняют места без нужды, – сказала Чуа. – Только когда селение под угрозой.

– Где же тут угроза? – спросила я, обводя рукой широкое пустое озеро.

За моей спиной зашуршало, и из нашей хижины вышел Рук – без рубашки, здоровая рука сжата в кулак.

– Угроза, – угрюмо буркнул он, – опоздала на хрен.

– Как загадочно! – шевельнула бровью Эла.

Одно-два мгновения я ломала голову над его странным заявлением. А потом все встало на свои места.

– Ты готовил захват, – сказала я, вглядываясь в его лицо.

Он устало кивнул:

– Если они виновны в бойне на барке, это был единственный шанс.

– Хотелось бы прояснить некоторые подробности. – Эла склонила голову к плечу. – Предполагалось, что ночью мы их всех перережем? Знай я заранее, не увлекалась бы танцами и нежностями.

– Нет, – ответил Рук. – Мы служили всего лишь собаками. Охотники шли следом, на наш лай.

– Признаю, я кое-что себе позволила, – насупилась Эла, – но все же не слишком вежливо называть меня собакой.

– Потроха! – спохватилась я. – Те, что ты вывалил в воду из бочек. Никакая это была не жертва.

– На кровь собираются квирны, – пояснил он. – Квирны привлекают речных коршунов. У них размах крыльев восемь футов. В трубу за много миль видно, как они кружат над камышами.

– Твои люди шли за нами, – кивнула я.

– Да. Зеленые рубашки и легионеры. Им было приказано окружить селение и на рассвете атаковать.

Чуа плюнула в воду:

– Говорила тебе: никто не найдет вуо-тонов без их на то воли.

– Я ожидал увидеть деревню, а не скопище лодок. – Он обводил взглядом камыши, высматривая проломы. – Далеко они ушли?

– На мили, – сказала Чуа.

– Сумеешь выследить?

Она ответила ему неподвижным взглядом.

– Зачем тогда этот пир? – спросил Коссал, ковыряя в зубах и задумчиво щурясь в восковое небо. – Зачем было вообще нас пускать, если они знали о ловушке?

– Из-за кровяного камыша, который мы выдернули в дельте, – объяснила Чуа.

Коссал нахмурился:

– Образчик местной флоры на носу лодки, казалось бы, слабоватое извинение за подготовленную засаду.

– Вуо-тонам ничто не грозило, – ответила женщина и обратилась к Руку: – Ты, верно, приказал своим людям держаться поодаль, дать нам завязать знакомство, а уж потом смыкать кольцо?

Рук, поморщившись, кивнул.

– И что из этого? – спросила я. – Неужто они хотели с нами познакомиться?

– Вуо-тоны верят в мудрость Дарованной страны, – пожала плечами Чуа. – Лодки из Домбанга нечасто находят сюда дорогу. Те, кого пропустили Трое, стоят внимания.

– Мы их нашли, потому что ты знала, где искать, – упорствовал Рук. – Нас привела сюда ты, а не дельта. И не тайно проложившие дорогу Трое.

– Ты все видел и по-прежнему не веришь? – удивилась рыбачка.

– А что я видел? Поддельную лодочную деревушку. Смерть своих людей от крокодила и змеи. – Рук махнул рукой на камыши. – Богов не видел. Златоглазые женщины из воды не выскакивали.

– Ты видел вуо-тонов, – ответила Чуа. – Ты все еще думаешь, что людей на барке перебили они?

Рук всматривался в кивающие камыши, как в буквы таинственной рукописи.

– Не знаю, – признался он наконец.

– Иногда лучше сперва убить, а после разбираться, – намекнула Эла.

– Я никого не приказывал убивать, – покачал головой Рук. – Кроме как в случае сопротивления. Мне нужны были только главари, воины – те, кто в ответе за атаку на барку.

– И сколько человек ты счел нужным взять для усмирения главарей и воинов? – уточнил Коссал.

– Двести, – поморщился Рук. – Взял бы больше, но не хотел подрывать оставшиеся в Домбанге силы.

– Двести, – повторил Коссал. – Против тысячи вуо-тонов.

– Я рисковал, – признал Рук. – В расчете, что половину населения составляют дети и старики, неспособные сражаться. Я понимал, что они обнаружат лодки до решающего удара, и все же надеялся на элемент неожиданности. В вооружении мы их превосходим: арбалеты и все прочее.

– Я бы предупредила, что расчет неточен, – покачала головой Чуа.

– Тебе не было веры. Ты могла их предостеречь.

Утро выдалось тихое. Румяное неторопливое солнце на ладонь поднялось над метелками камышей. Я указала на него:

– Говоришь, приказал своим людям атаковать на восходе? Где же они?

Ответа на этот вопрос мы не нашли и в Домбанге. Целый день пробирались по извилистым протокам дельты – тем самым, по которым должны были двигаться солдаты Рука, – но встречали только крокодилов, уток, виноклювов и крошечных синеголовых камышовок. Дым домбангских очагов показался, когда солнце уже упало с залиловевшего неба. Первая встреченная нами лодка оказалась длинным челном с полудюжиной рыбаков. Они, оставив сеть, опасливо поглядывали на нас, но не помахали в знак привета и не окликнули.

Мы с Руком гребли весь день, теперь он поднял весла.

– Зеленых рубашек не видели? – крикнул он.

Дельта, как обычно, приглушила голос. Он как бы растворился в тростниках, канул в ил.

– Лодки с военными, – пояснил Рук. – С солдатами.

Старший рыбак серьезно покачал головой, еще раз оглядел нас и снова занялся неводом.

– Может статься, твои солдаты мертвы, – лениво заметила Эла. – Как те, с барки.

Это были не первые ее слова за долгую дорогу к дому, но только теперь Рук ей ответил. Он резко обернулся к вальяжно раскинувшейся на корме женщине и нацелил в нее палец, будто задумал проткнуть горло.

– Людей на барке заманили в засаду. Возможно, многие были пьяны – допивали ром перед заходом в город. Мои были вооружены, каждый с арбалетом, мечом и копьем. И готовы встретиться с врагом.

– Никто не готов встретиться с Дарованной страной, – сказала Чуа.

Она подсела на мою скамью и забрала у меня из рук весла.

– Подвинься, – велела она.

– Я догребу.

– Скоро ночь, а ты стала грести медленней. Не хочу умереть на подходе к Домбангу, когда уже дымком тянет.

Я неохотно уступила ей место. Мы с Руком в этот день не разговаривали, но мне было хорошо и даже радостно сидеть так близко к нему, подстраиваться к ритму его движений, слышать его глубокое, ровное дыхание, когда он налегал на весла, задевать плечом его голое плечо. Мы так долго были противниками – дрались, испытывали друг друга, а тут довелось работать над одной задачей, в согласии. Тяжесть весла – это честная тяжесть. Пока мы молчали, лгать не приходилось.

Но и Чуа была права – силы у меня кончались. А чем скорее мы доберемся до Кораблекрушения, тем скорее узнаем, куда пропали лодки и солдаты Рука. Больше того, я поймала себя на желании поскорее вернуться в Домбанг. Обратный путь мы прошли без потерь – змею, подплывшую к борту, Чуа ловко проткнула острогой, – но ночная дельта воскрешала во мне детские воспоминания: как я, голодная и перепуганная, притулилась на низкой ветке, сжимая в руке нож и ожидая подбирающейся из теней смерти. Смерть меня теперь не тревожила, но, кроме нее, есть и другие страхи, так что я с облегчением выдохнула, когда вокруг нас сомкнулись стены домов и последний отсвет заката сменило розовое сияние фонарей.

Облегчение длилось недолго.

Едва мы углубились в городские каналы на два десятка длин лодки, как я заметила неладное. Маловато народу на причалах, мостах и набережных. Обычно с вечерней прохладой домбангская толпа только густеет. Заполняются таверны над каналами, рыбаки сходятся борт к борту и вылезают из-под навесов на палубы. Открываются после отдыха от жары лавочки на мостах, предлагают фрукты и битый лед, сливовое вино и сотни сортов квея. Во всяком случае, в обычные ночи. В эту было иначе. Сперва я решила, что после двух дней в дельте меня подводит память. Или – еще не так поздно, как мне думалось. Или – в этой части города живут по другому распорядку. Но пока наша лодка бесшумно скользила по темнеющей воде, Рук тоже стал хмуриться, изучая настилы и мосты.

Эла приподняла голову и сонно оглядела берега:

– Помнится, тут было поживее.

– Что-то не так, – отозвался Рук.

Спешившие по мосткам прохожие через каждые несколько шагов пугливо оглядывались через плечо. Лодки на канале обходили нас по большой дуге. Никто нас не окликнул. Никто не взглянул в нашу сторону. Словно мы обернулись призраками в пустой лодке, занесенной в город течением. Нас не замечали – точно мы все остались мертвецами в дельте.

– Когда мы уходили, город шумел, – напомнила я. – Если опять вспыхнули волнения…

– Комендантский час. Я приказал зеленым рубашкам при первых признаках беспорядков запереть горожан по домам. – Рук коротко выбранился. – Тогда понятно, куда девались легионеры.

– Я думала, ты оставил достаточно людей, чтобы справиться с жителями.

– Да. Но в этом городе до хрена народу. Мне и раньше случалось просчитаться.

Рук, хоть и греб весь день, стал чаще взмахивать веслами. Чуа оглянулась на него, подстроилась, и лодка рванулась вперед, разрезая воду, словно сама спешила домой. Я смотрела на скользящие мимо большие дома: блестевший стеклом храм Интарры, мрачное полуразвалившееся здание таможни при Старой гавани, Водяные ворота, выстроенные Анхо Толстым для защиты сердца города от нападения с моря. Все словно вымерло. Ни фонарей, ни огней в кухнях, ни пения и барабанов – только пустые пивные, пустые бордели, пустые палубы. За свои годы я немало размышляла об убийствах, видела, как жизнь вытекает из десятков тел, но никогда раньше не представляла смерти целого города. В Домбанге той ночью чудилось подобие святости. Он казался обширнее, чем помнился, величественнее, чище. Я поймала себя на желании исследовать темные каналы, оставить Чуа с Коссалом и Элой, снова сесть на весла рядом с Руком, чтобы впервые увидеть город, в котором выросла.

У Рука, понятно, нашлись другие заботы. Когда мы обогнули Первый остров, впереди показалось Кораблекрушение. Большая и нелепая деревянная крепость вырастала над каналом, приземистые башни тянулись в небо, зубцы походили на вгрызавшийся в ночь неровный ряд зубов. Хоть тут все окна были освещены, – казалось, каждый солдат зажег свечу или фонарь, а спать никто не думал. И ряды лодок у причалов освещались фонарями и факелами. На двух десятках часовых блестели кольчуги, играя отраженным светом. У каждого стражника был в руках арбалет.

Рук обернулся ко мне – я держала руль.

– Веди подальше, – бросил он, кивнув на большое судно, которое стояло на якоре посреди течения. – Вон туда. Пока не решим, что делать дальше, предпочитаю не показываться на глаза.

– Думаешь, это не твои люди? – спросил Коссал.

– Пока не знаю, – ответил Рук, – и не хотел бы выяснять, болтаясь посреди реки.

Мы уже подходили к высокому борту двухмачтовой карраки, когда нас заметил один из зеленых рубашек.

– Рыбаки! – крикнул он. – Вы нарушаете комендантский час.

Его товарищи двинулись к причаленным лодкам.

– Комендантский час? – отозвался Рук негромко, только-только чтобы услышали на берегу. – Кто приказал?

– Командор Лан Лак, – ответили зеленые рубашки. – Все суда от заката до восхода должны стоять на приколе.

– Ты, я вижу, нарасхват, – пробормотала Эла. – И за вуо-тонами гоняешься, и в городе приказы отдаешь.

– Я оставил инструкции, – покачал головой Рук, затем приложил ладонь ко рту и выкрикнул: – Хоай! Это я и приказал, драть вас так!

На причале зашевелились. Зеленые рубашки тихо совещались между собой, опускали арбалеты, кивали в скрывающую нас темноту. Солдат по имени Хоай повернулся к другому, пониже ростом, тихо обменялся с ним парой слов и снова обратился к нам:

– Извиняюсь, командор, не узнал голоса. И все же я не могу подпустить вас без пароля. Согласно вашему приказу, сударь.

– Какая восхитительная подозрительность! – заметила Эла.

Рук на нее и не взглянул. Я думала, он выкрикнет условное слово или фразу, а вместо этого он громко пропел первые, самые запоминающиеся такты хорала Антрима. Пел он на октаву ниже, чем говорил, и казалось, каждая нота отдается в корпусе лодки, дрожит на поверхности воды, отзывается у меня в груди, в каком-то полом, словно барабан, органе – не в сердце ли?.. Пел он лишь несколько мгновений, но музыка задержалась в воздухе и в ушах. В последний раз я слышала этот хорал в Сиа, в ночь нашего знакомства. Рук, замолчав, оглянулся на меня, но его лицо скрыла темнота.

– Подходите, командор, – произнес Хоай. – И еще раз прошу извинить.

– Брось извиняться, – сказал Рук. – Не исполни ты моего приказа, я бы велел тебя высечь.

Он кивнул Чуа, та окунула весла в воду, и лодка подо мной шевельнулась, заскользила по стеклянной глади к причалу.

Когда Чуа с Руком затабанили веслами, Хоай поймал носовой конец, а другой стражник дотянулся до кормы. Они не успели привязать лодку, как Рук, легко перепрыгнув полоску воды, выскочил на причал и сразу приступил к расспросам.

– Бунт или подготовленная атака?

– Подготовленная, командор, – ответил Хоай. – Три согласованных удара.

– Результат?

– Две группы подавлены. Третья заперта в бутылочном горлышке к югу от Новой гавани, но насилие вспыхивало по всему городу. Отсюда и комендантский час.

– Потери?

Зеленая рубашка не успел ответить, как стражник позади него ахнул, задохнулся и рухнул, хватаясь за торчащий из груди нож.

Он еще не упал на доски причала, а мои ножи уже покинули ножны, меч Рука тоже. Остальные солдаты, опустившие было оружие, снова спешили взять нас на прицел. Одни припадали на колено, чтобы вернее целиться, другие заходили с боков и преграждали нам пути отступления. Хоай, окаменев, уставился на Элу, которая с невинным видом развела руками.

– Ты что творишь? – накинулся на нее Рук.

Та кивнула на упавшего солдата. Его кровь гладким лаком отражала звезды, блестела множеством иголочек.

– Я решила, лучше его убить, пока он не убил нас, – хладнокровно пояснила Эла.

– Это мои люди! – рыкнул Рук.

Эла, оттопырив губы, озирала зеленых рубашек:

– Не думаю.

Рук приставил меч к ее горлу. Она не только не дрогнула, но, казалось, даже не заметила.

– Хоай, – не сводя глаз с жрицы, приказал Рук. – Взять ее. Взять всех, запереть по камерам.

Молчание зеленой рубашки было широким и темным, как сама ночь. Глаза его показались мне пустыми.

– Он не из твоей команды, милый, – покачала головой Эла.

– Она права, – произнес Хоай.

Он обвел взглядом людей Рука – своих людей, две дюжины нацеленных на нас арбалетов. На таком расстоянии и ребенок всадил бы болт в яблочко.

– Всех по камерам, – повторил стражник и кивнул на Рука. – Его тоже.

– Мы могли бы принести богу великий дар, – заметила Эла, повернувшись к Коссалу.

– Не хочу уходить, не повидав неуязвимую златоглазую богиню Пирр, – брюзгливо отказался старый жрец.

– Бросьте оружие, командор, – велел Хоай.

Рук, не выпуская меча, обернулся от Элы к своему заместителю и спросил – словно камнем проскреб по камню:

– В чем дело?

Хоай покачал головой, давая понять, что ответ вышел бы слишком долгим.

– Бросьте оружие.

– Объясни, в чем дело.

– Нет, – угрюмо ответил молодой стражник, – это вы объясните, почему предали родной город.

– Разве это предательство – покончить с веками, тысячелетиями тянувшимися кровавыми жертвоприношениями?

– А как насчет жертв, которых требует Аннур? Он тянет монеты из наших карманов. Вырывает из наших рук свободу. Стирает нашу историю, уничтожает гордость. Как насчет людей – наших людей, казненных здесь, перед этой самой крепостью?

Его голос дрогнул, и плечи, даже когда он замолк, вздрагивали от рвавшегося на волю гнева.

– Там, где нет закона, – тихо ответил Рук, – остается только страдание.

– Отныне мы станем блюсти свой закон, – объявил Хоай, покачав головой. – Как раньше, когда Аннур еще не наступил городу сапогом на горло.

– Болван. Ты не знаешь, как легко дышал город, пока его не стали душить эти самозваные жрецы.

Зеленая рубашка хотел возразить, но сдержался.

– Последний раз прошу: бросьте оружие.

Я схватила Рука за плечо, помешав ринуться в бой. Будь здесь темнее, будь расстояние между нами и стрелами чуть больше, мы могли бы сопротивляться. А так – мы стояли посреди пустого причала. Ближайший путь бегства сулила вода, но и до нее было несколько шагов. Арбалетчикам не пришлось бы особо спешить, чтобы выстрелить нам в спины, а я, прежде чем умереть, хотела пройти Испытание. Когда Ананшаэль развоплотит наконец меня, пусть ему в полной мере откроется моя преданность.

– Рано, – шепнула я.

Рук на меня не взглянул, но, помедлив, с презрением отбросил меч.

– Вы, остальные, тоже, – велел Хоай.

Коссал плюнул на доски.

– У нас оружия нет.

– Что в данный момент, – задумчиво добавила Эла, – представляется некоторым упущением.

Пока изменники заталкивали нас в дверь, я успела оглядеть камеру: тесная коробка десять на десять футов, пол и стены из красноватой породы островов, потолок перекрыт кедровыми балками толщиной с мою талию. Не идеальная тюрьма. Имея долото, табуретку, чтобы дотянуться до потолка, и неделю на работу, из нее вырвется даже слабосильный и безмозглый. Нам, конечно, никто не предложил долота и табуретки, и на неделю срока надежда была слабая. Я еще искала другие слабые места, когда дверь за нами захлопнулась и темнота сжала беспощадный кулак.

– Признаться, я раздосадована, – нарушила молчание Эла. – Я предвкушала ванну, бутылку сливового вина и ночь с привлекательным юношей из «Танца Анхо».

– Напрасно они поместили нас в одну камеру, – подал голос Коссал.

– Я постараюсь не принимать этого на свой счет, – отозвалась Эла.

– Вместе мы опаснее, – фыркнул старый жрец.

– Для кого? – буркнула я.

Глазам уже пора было привыкнуть к темноте, но я все равно ничего не видела – даже теней, которые вязались бы с голосами.

– На причале еще можно было бы поискать варианты. А здесь, чтобы нас убить, им достаточно не открывать двери.

– Не собираются они нас убивать, – раздался голос Рука из дальнего конца камеры.

В короткой тишине после этих слов я услышала, как он шарит рукой по неровной стене. На его месте легко было представить не человека, а зверя, терпеливого и опасного даже в клетке.

– Мы им нужны живыми. Возможно, разыграют подобие суда, – пояснил он.

– Зачем им нужен ты, я могу понять, – ответила Эла. – Предатель родины, своего народа и все такое. Но какой смысл тянуть в суд нас с Коссалом? Он в этом городе только и делал, что просиживал зад да ворчал, а если у вас не сохранилось нелепых старинных законов о том, что и в кого дозволено всадить, не могу вообразить, в чем мое преступление.

– Только что на причале ты всадила нож в грудь стражнику, – напомнила я.

– Ну, женщине простительны маленькие вольности.

– Как ты узнала? – спросил Рук.

Обследуя камеру, он остановился у меня за плечом. Не прикоснулся, но я чувствовала в темноте его близость и его силу.

– Они все не туда смотрели, – ответил Коссал за Элу.

– В каком смысле?

– На нас, – пояснил жрец. – Держали под прицелом реку, а смотрели на нас.

– Мы два дня провели в дельте, – возразил Рук. – Могли таращиться в изумлении. Из любопытства.

– Могли, – признал Коссал, – но дело было не в том.

– Почему ты молчал? – спросила я.

– Заговори я, и кто-то из вас, дурней, попытался бы что-нибудь предпринять. Арбалеты – это смерть, и ладно бы, но мне все еще не терпится посадить на нож тех, кто засел в дельте.

– Может быть, еще успеешь, – отозвалась Чуа из дальнего угла камеры (в темноте ее голос казался совсем старческим, усталым).

– Не станут они нас судить, не для того оставили в живых, – заговорила я, потому что в голове разом сложилась полная картина, и оказалось, другого объяснения и быть не могло. – Суды не в обычае Домбанга. Это от аннурцев. Для поклоняющихся Троим правосудие и жертва – одно и то же. Пока сюда не пришла империя, преступников не судили, их отдавали дельте.

Все молчали. Только слышалось тихое многозвучье дыхания.

– А вот это, – наконец нарушила молчание Эла, – меня весьма вдохновляет. Суды – это такая скука!

Заприте людей в душной темной камере, обещайте им единственный выход – кровавую мучительную смерть, и они, в большинстве, ночь напролет проведут без сна, на тысячу ладов воображая грядущие ужасы. Сознание начинает мучить само себя, не дожидаясь палача с топором, сложенных у столба дров или первого камня из толпы. История полна рассказами о людях, которые входили в тюрьму в здравом уме, а выходили навстречу разнообразной судьбе буйными безумцами.

Коссал с Элой были не из таких.

Установив, что выхода нет и бесполезно скрести стены ногтями, что, по всей вероятности, нас принесут в жертву дельте (с точки зрения этих двоих, благоприятный исход), они выбрали на бугристом полу местечко поровнее и немедленно уснули. Храп Коссала вплетал басовую партию в ровное глубокое дыхание Элы. Покой – один из величайших даров Ананшаэля; кто проводит жизнь, готовясь к встрече с богом, не ужасается его приближению.

Чуа продержалась дольше.

– Так я и знала, – заговорила она после того, как Коссал с Элой уснули.

– Что знала? – спросила я.

– Что умру здесь.

Рук сидел рядом со мной, прислонившись к прохладной каменной стене.

– Мы еще не умерли, – сказал он.

– Умрем.

– Однажды ты выжила в дельте, – напомнила я. – Двенадцать дней в одиночку.

– В одиночку – десять, – возразила она. – Два первых со мной был Тэм.

Я пыталась выделить в сплошной черноте тень человеческой фигуры, но скоро отступилась и закрыла глаза.

– Что с ним случилось? – спросила я. – Как он погиб?

– Я его убила.

Рядом со мной шевельнулся Рук. Я представила, как он всматривается в непроглядную темень. Молчание длилось долго.

– Зачем? – наконец спросила я.

– Решила, что нож добрее. Добрее, чем пауки, крокодилы, ягуары и квирны. Я не ждала спасения. Ни для него. Ни для себя.

Нехорошо было об этом спрашивать, и я не представляла, как спросить, но мне был нужен ответ.

– А он знал? Что это ты…

– Я заколола его во сне. Он проснулся, взглянул мне в глаза и умер.

– И от этого ты надеялась убежать за несколько сотен золотых монет? – спросил Рук.

– Я уговаривала себя, что получится. – Помолчав, Чуа договорила: – Я знала, что не убегу. Дарованная страна у меня внутри.

– Что за бред? – В голосе Рука слышалась не столько злость, сколько усталость, хотя слова были резкими.

– Спасения нет ни для кого. Если кто и уходит, он уходит другим. Страна превращает его в нечто иное.

Я, восьмилетняя, снова ощущала витки удава на своем теле, снова раз за разом рубила ножом змею, а потом, много позже, – грудь отца, горло матери, и кровь обжигала мне руки, а в горле застревал собственный крик.

– Эти суеверия оставь для жрецов, – проворчал Рук.

Он не мог заглянуть мне в память. Не видел через разделявшую нас жаркую темень, как дрожат мои руки.

– Дельта – обычное место. Может, опаснее многих, но все равно это просто земля и вода, растения и животные.

– И кое-что еще, – тихо сказала Чуа.

Я вытянула себя из воспоминаний.

– Ты ее видела?

– Ее – нет, – ответила Чуа. – Двух других, Синна и Ханг Лока. В первый раз я увидела их сразу, как убила Тэма. Они следили за мной с другого берега протоки. Я сперва приняла их за людей, стала звать, но какой человек стоял бы на топком берегу нагим, без лодки, без копья, зато с такими прекрасными и ужасными глазами?

– Что они делали? – спросила я.

– Смотрели. Они день за днем следили за мной. Я десять раз думала, что они ушли, но за следующим поворотом, за следующей стеной камыша видела их снова. Они скользили по дельте, как тени или солнечный луч.

– Для любителей кого-нибудь убить, – заметил Рук, – эти ваши боги, сдается мне, слишком часто дают кому-то уйти живыми.

– Я была слишком слаба для охоты, – ответила Чуа. – От змеиных и паучьих укусов у меня почти не работала левая рука. И половину крови я отдала реке. В охоте на меня не было азарта.

– Может, они и в этот раз нас отпустят, – сказал Рук.

– Нет, – отрезала Чуа. – В этот раз я пойду в дельту на смерть.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Чувствую.

– Свет доброй Интарры! – взорвался Рук. – Как это ваши Трое умудряются у всякого отнять рассудок? Я готов признать, будто там что-то есть, что-то невероятное. Допустим даже, кшештрим. Но значит ли это, что мы должны отбросить всякую логику и сотрясать воздух лишь зловещей бессмыслицей?

– Захвати свою логику в дельту, – посоветовала Чуа. – Каждому нужно, умирая, за что-то цепляться.

В долгой тишине дожидаясь, пока уснет Чуа, я ворочала в голове две задачи. Первая – вопрос веры. Смерть ждет всех, но мне хотелось прийти к богу жрицей, а не неудачницей. До завершения моего Испытания оставалось два дня – два дня, чтобы принести две жертвы: беременную женщину и любовь моей продолбанной жизни. Даже если забыть обо всех сложностях со второй, сейчас и первая оказалась невозможной. В нашей камере явно недоставало матерей, в которых зрела бы новая жизнь, – если только Эла не допустила немыслимой неосторожности в ночных вольностях. Будь мы на свободе, в городе, я бы хоть это условие Испытания сумела исполнить. А так меня, надо думать, отволокут из камеры прямо в дельту. Устрой они суд или публичную казнь, я бы сумела убить какую-нибудь женщину по дороге, но и это не решило бы второй, труднейшей, задачи.

Любовь.

Я снова прислонилась затылком к каменной стене и закрыла глаза. Мне помнились ладони Рука на коже, губы на моих губах, помнилось, как он двигался на мне, во мне, как мышцы изгибали его покрытую шрамами бронзово-смуглую кожу. Та ночь у вуо-тонов свела нас ближе, чем Домбанг, и не только в соитии. Мы вместе выжили в дельте, отбились от крокодилов, нашли Вуо-тон. Каждый общий вызов, каждое откровение сближало нас. А с другой стороны, у этих откровений имелись свои недостатки: чуть ли не все мои рассказы, кроме истории детства, были ложью.

Можно ли любить человека, которому лжешь? Можно ли любить человека, которому почти ничего, кроме лжи, не говоришь? Как мне полюбить Рука, если он меня не знает, и как ему меня узнать, если я не говорю ему правды? Эла умеет любить тех, кто ее раньше и в глаза не видел, любить только за черты лица или труды рук, но я не Эла. Мне, чтобы отбросить защиту, чтобы испытать свои чувства во всей полноте, нужно понять, что чувствует ко мне Рук… а чтобы понять, нужно открыть ему правду.

Только какую правду? И сколько правды?

Я искала здесь тебя.

Я здесь, чтобы полюбить тебя.

Я здесь, чтобы тебя убить.

Два первых еще ничего, а вот последнее утверждение едва ли разожжет в нем негасимый огонь желания. Темны пути моего бога. Даже отважные не в силах понять его справедливости и его милосердия. Разговор Рука с вуо-тонами доказывал, что он видит себя бойцом, а не жертвой. Будь у меня время на объяснения, я бы показала ему истину: жертва – часть нашего существа. Без нее все, что мы делаем, наша любовь и ненависть, победа и поражение ничего не значат. Кшештрим и неббарим были бессмертными, но пустыми сосудами. Кантата Антрима невозможна без финала, а Рук столь же потрясающ и необъятен, как эта кантата. В музыкальном произведении есть кода. Смерть – не унижение.

Будь у меня больше времени, я бы, может, и сумела это объяснить, но времени не было. Мне осталось два дня. Я не могла открыть ему всей правды о себе и своей цели, но, пожалуй, могла дать другое. Вероятно, этого другого окажется достаточно.

Я открыла глаза, слепо уставилась в темноту. Рядом слышалось его ровное дыхание. Кажется, он не спал.

«Страшный риск», – подумала я и тут же напомнила себе, что все на свете – риск.

Жизнь – риск. Верная ставка возможна только на смерть. Я повернулась к нему лицом, порадовавшись, что он не видит меня в темноте.

– Это все я начала, – призналась я.

Он шевельнулся. Я представила его обращенный ко мне взгляд.

– Для столь короткого высказывания – на редкость туманно.

– Мятеж, – выдохнула я, подобравшись.

Первое слово далось труднее всего, как первые гребки в холодной воде, когда сжимает в груди и срывается дыхание.

– Это я, вернувшись в город, наставила повсюду «кровавых дланей».

Воздух в камере вдруг опасно застыл. Я поймала себя на том, что готовлюсь к бою, незаметно разворачиваюсь навстречу удару, напрягаюсь, и одернула себя. Я выдала правду, чтобы снять защиту, а не удвоить. Рук замер – как валун, готовый от малейшего толчка сорваться в пропасть.

– Зачем? – спросил он наконец.

Я колебалась. Целью моей было подойти поближе к истине, но насколько близко?

– Ты не кеттрал, – нарушил долгое молчание Рук.

– Нет, – протяжно, со всхлипом вздохнула я.

Я чувствовала, как изменилось пространство между нами, прогнувшись под тяжестью этого короткого слога.

– Что ты такое?

– Я надеялась, ты спросишь: «Кто…»

– Думается, ни твои, ни мои надежды на эту ночь не сбудутся.

– Я говорю это потому, – упорствовала я, пытаясь завладеть беседой, удержать ее, – что хочу быть честна.

– А что, собственно, ты говоришь? Что ты не кеттрал. Что явилась в Домбанг, чтобы устроить бунт, а может, и переворот. – Он помолчал, взвешивая варианты. – Если ты с ними, я убью тебя, не дожидаясь дельты. Хватит с меня на сегодня измен.

Правда подобна змее. Бдительный может удержать ее в клетке. Отважный может ее выпустить. Но только глупец выпустит змею в надежде удержать ее за хвост.

– Я жрица Ананшаэля, – сказала я, и слова звучали как надо, правильно. – Воспитывалась в Рашшамбаре. А сюда, на родину, вернулась, чтобы служить своему богу.

Рук долго молчал, но когда заговорил, в голосе не слышалось удивления.

– Присягнувшая Черепу.

– Мы не любим этого прозвища.

– Ты явилась в Домбанг, чтобы навалить целые барки трупов, и беспокоишься о прозвище? – Я услышала, как он покачал головой. – Мне бы следовало сейчас вас убить. Всех.

– Не справишься, – спокойно сказала я. – Кроме того, если они в самом деле отправят нас в дельту, мы тебе пригодимся. Я пригожусь.

– Чтобы всадить нож в спину?

– Чтобы встать плечом к плечу.

– А Две Сети тоже из Присягнувших Черепу?

– Чуа сказала о себе правду.

Я опять услышала, как он качает головой.

– Ручаешься? Она как будто не замешкалась убить любимого мужа.

– Не видел ты, как умирают от змеиного укуса, – ответила я. – Нож добрее.

Рук изумил меня смехом – пустым, ржавым, безрадостным.

– Вот что вы себе говорите? Вот как себя оправдываете?

– Нас сызмальства учат не оправдывать себя. Нашу веру непросто бывает понять.

– Тогда зачем ты мне сказала?

– Хотела, чтобы ты знал правду.

После долгой жизни среди людей, для которых смерть лишена жала, легко забываешь, какой видится милость Ананшаэля другим. Я не ожидала от Рука ликования. Я ждала, что он придет в ярость, в смятение, забросает меня вопросами, на которые я не смогу или буду не вправе дать ответ. Я ожидала трудного разговора, но мою душу переполнял прекрасный покой Рашшамбара. Верные Ананшаэля виделись мне такими, как Коссал и Эла: полными жизни.

Теперь это кажется глупостью, но я не рассчитывала нарваться на отвращение.

Я так и чувствовала, как иссякает тепло между нами. Протянула руку, нащупала в темноте его плечо. Он сжал мою ладонь жесткими пальцами, и мгновенье я думала, что все еще будет хорошо. А потом он отбросил мою руку. По камню заскребли подошвы сапог – он перебирался в дальний угол камеры.

– Рук… – позвала я.

Тишина поглотила имя. До меня доносилось дыхание – тяжелое, словно он пробежал много миль с невероятно тяжелым неотвязным грузом на плечах.

Я снова произнесла: «Рук…», хотя уже понимала, что мне нечего добавить к его имени.

Вот она, правда, вырвалась на волю. По крайней мере, половина всей правды. Я обратила взгляд в клетку своей души, гадая, что натворила.

22

«Вот тебе вместо цветов еще содрогающиеся трупы десятка изменников».

Когда тюремщики отворили дверь камеры и мне пришлось смаргивать слезы, навернувшиеся от слепящего полумрака, я вообразила, как говорю Руку эти слова. На тот миг они представились мне подходящим жестом примирения. Что ни говори, эти люди его предали, взбунтовали его город, захватили его крепость.

– Кто тут главный? – с напором, не смущаясь слепотой после проведенной в темноте ночи, спросил Рук. – Где мои люди? Те, кто меня не предал.

Ближайший к нему стражник – здоровяк, словно сляпанный из горы речной глины, опустил на голову Руку дубинку. Опытный кулачный боец умеет принимать удары, но никакой опыт не смягчит удара длинной палкой по черепу. Рука откинуло к стене. Он выровнялся, оттолкнувшись плечом от грубого камня, и снова обратился к великану-стражнику:

– Где мои люди?

Я бросила взгляд через плечо: Чуа, Эла, Коссал стояли на ногах. Жрец и жрица на вид не стали менее опасны, однако вряд ли приходилось рассчитывать на их поддержку в моей игре. Для начала я могла бы свалить зверюгу с дубинкой, а уж там как пойдет. Груда тел – не традиционный знак любви, но мы с Руком никогда не были охотниками до роз и рубинов. Помогая отомстить, я могла бы отчасти затянуть разрыв, созданный между нами моей дурацкой откровенностью. Хоть что-то, хоть какой жест доброй воли… Эту мысль мне пришлось отбросить почти сразу.

Прежде всего, она была неосуществима. У двери стояли две дюжины стражников в кольчугах и почти все с заряженными арбалетами. Руки у меня проворные, но не настолько. И все равно я могла бы попытать счастья – не будь повальная резня запрещена условиями. Что толку влюбляться, когда Испытание уже провалено?

Рослый стражник – он остался в форме зеленых рубашек, хотя, как и все они, кажется, широко толковал понятие верности – снова занес дубинку. Я ловко вклинилась между ними.

– Лишние вопросы, – обратилась я к Руку, глядя в глаза этому здоровенному мерзавцу. – Чувствую, главного мы сейчас увидим.

Зеленая рубашка улыбнулся. У него был леденящий взгляд человека, убежденного в своей правоте.

– Увидите, – подтвердил он. – Еще как увидите.

Нам, одному за другим, связали руки в запястьях. Когда Рука подтолкнули к дверям, я попыталась поймать его взгляд. Напрасно старалась. Мужчина, позапрошлой ночью сжимавший меня в объятиях, теперь обошел мня, как столб, – не человека, а какую-то не стоящую внимания подпорку. Он гордо шагал по коридору между двух вооруженных стражников, а я, глядя ему в спину, пыталась понять, ненавижу его непробиваемую гордость или восхищаюсь ею. Что бы я испытала, если бы он оглянулся на меня, выказал хоть малое замешательство, проявил слабость? Больше стала бы его любить или меньше? И, как всегда, когда дело касалось моего сердца, не нашла ответа.

Зеленые рубашки повели следом за ним остальных. Коссал раздраженно крутил головой, а Эла строила глазки ударившему Рука здоровиле. Я не смотрела на них, разыгрывая покорную пленницу, пока солдаты по ступеням выводили нас из подземной промозглой сырости в предполуденный зной дельты.

– Вид у тебя усталый, – сказала Эла, когда мы разворачивались на третьей или четвертой площадке.

Я покосилась на жрицу. Ни стянувшая запястья веревка, ни мятая, измазанная одежда не мешали ей выглядеть довольной и отдохнувшей.

– Да, – ответила я, немного помолчав.

– Третий раз я угодила в темницу, – доверительно поведала она. – И у меня начинает складываться о них невысокое мнение.

Стражник грубо толкнул ее в спину:

– Не разговаривать!

Эла не сбилась с шага, но бросила на грубияна неодобрительный взгляд.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Тот растерянно оглянулся на своих.

– Лицо у тебя не такое уж страшное, и, судя по складкам одежды, тело тоже ничего себе. – Эла с сожалением покачала головой. – А вот характер достоин сожаления.

– Я сказал, пасть заткни, сука…

Не успел стражник договорить, Эла скользнула под заряженный арбалет и связанными руками ударила по горлу. Мужчина упал, задыхаясь. Такой прием смертелен, хотя умирают от него не сразу. Все произошло так быстро, так тихо, без суеты, что заметили только стоявшие совсем рядом – во всяком случае, поначалу. Повисла короткая пауза, как в музыке перед новым тактом, а потом зеленые рубашки заорали хором, сгрудились, пробиваясь кто к нам, кто от нас, и дружно направили прицел на Элу.

Та будто не заметила. Пока солдат у ее ног давился воздухом, она старательно поправляла прическу.

Шедший на шаг впереди нее Коссал обернулся.

– Досадно будет, если ты уйдешь к богу, не добравшись до дельты, – покачал он головой. – Ты мне нужна.

Эла нахмурила брови:

– Это даже мило с твоей стороны. – Она обратилась ко мне: – Я так и не решила, что приятнее слышать: что ты нужна или что желанна.

– Всем лечь!

Среди зеленых рубашек наконец объявился главный. Зверюга с дубинкой тыкал палкой то в Элу: «Ложись, на хер!», то в своих: «Взять суку на прицел!»

Эла, оценив взглядом половицы, покачала головой.

– Здесь слишком грязно. Так что не лягу. К тому же, – добавила она, кивнув на корчившегося у ее ног человека, – мне не нравится слово «сука».

Молчание натянулось как струна – я словно слышала шаги моего бога, наступавшего на нас по широкому коридору. Смерив глазами расстояние между собой и Руком, я прикинула, успею ли убить его прежде, чем другой всадит ему в грудь арбалетный болт. Правда, и этого было бы мало – я ведь так и не разобралась, что за чувство закралось мне в сердце. И даже если любовь, за мной числился еще один должок – беременная женщина. Пусть я даже успею к Руку, успею задушить насмерть до того, как меня прикончат зеленые рубашки, все равно это провал. И все же после стольких стараний мне не хотелось уступать чужому равнодушному человеку право предать его в руки бога.

Я напружинилась, готовясь нырнуть под град стрел.

Коссал, предупреждая атаку, поднял связанные руки:

– Она больше никого не убьет.

Эла подняла бровь:

– Я тебя обожаю, Коссал, однако, помнится, своим пророком не назначала.

– Пророки бывают у богов, – возразил Коссал. – А у женщин – сварливые старики, не желающие уйти к богу так скучно: в темном коридоре среди дерганых балбесов.

– Это он о вас, – понизив голос, шепнула Эла зеленым рубашкам. – Это вы балбесы.

Лицо командира свела судорога, но он тотчас спохватился, припомнив то ли приказ, то ли великую цель, забытую на минуту из-за скоропостижной смерти соратника. Великан поднял руку.

– Всем назад! – рявкнул он. – На два шага.

– Она сломала Квангу шею! – возмутился стражник, отложивший арбалет, чтобы оттащить на два шага от Элы замершее тело. – Шею сломала на хрен!

– А тебе сломаю я, если не будешь слушать приказы. Они нужны верховной жрице целыми и невредимыми. – Командир повернулся к Руку и угрюмо добавил: – Если нам не помешают. Держать своих людей в руках – твоя забота.

Рук впервые оглянулся на нас, на миг встретился со мной взглядом и покачал головой:

– Они – не мои люди.

Мои сограждане, которые столетиями таили свою веру, молились припрятанным идолам, собирались в забытых святилищах, тайно, под страхом повешения, приносили кровавые жертвы, наконец вывели древний культ на жаркий слепящий свет.

По широкой лестнице мы поднялись на помост над площадью перед Кораблекрушением. Площадь была забита народом – тысячами, тысячами и тысячами людей: рыбаками в будничной одежде, купцами, богатеями с могучими телохранителями под боком, нищими в лохмотьях, оголтелыми стайками детей, которые носились в толпе, не слушая родительских окриков; босоногими моряки с тесаками за поясом; сгорбленными, почти не видными из-под огромных плетеных шляп бабками… Все пестрое население Домбанга собралось засвидетельствовать свержение векового гнета.

Кое-кто держал насаженные на копья изображения Интарры – с выколотыми глазами, с дырами в груди или в животе. Другие рвали флаги с аннурским солнцем, выкликая: «Смерть императору! Смерть Санлитуну! Смерть псам Малкенианов!» Многие принесли идолов – крошечные глиняные фигурки, умещающиеся в ладони, или деревянные изображения в полный рост, тщательно раскрашенные и подновленные, – которые, должно быть, не одно поколение хранились на чердаках или в подполе. Идолы были очень разные, но во всех, даже в самых маленьких, я находила ту же свирепость, угрозу ужасом и гибелью.

Меня накрыла волна тошноты, в глазах потемнело. Когда нас захватили, я очень быстро поняла, чего ждать, но только теперь осознание из разума просочилось в кости. Возвращение. Меня опять принесут в жертву дельте. Веревка резала руки, как много лет назад резала мои детские запястья. Дыхание оставляло во рту мерзкий вкус. Я отчаянно уцепилась за выученные с тех пор слова.

«Ананшаэль меня не оставит. Он всех могущественнее. В темный час со мной его милость».

Я медленно повторяла заветные слова, и зрение прояснялось.

Канал Као сразу за площадью был так плотно забит лодками, плотами, каноэ и челнами, что по ним можно было пешком перейти на Змеиный остров. На палубах пили из кувшинов сливовое вино и квей, жарили сладкий тростник, орали, перекликаясь. Переворот обернулся весельем. Глядя на плавучую толпу, никто бы не сказал, что собралась она не на пиршество, а на человеческое жертвоприношение. Это походило на городской праздник.

«Это и будет городской праздник», – поняла я.

Жрецы, вырвавшие Домбанг из когтей Аннура, внесут эту дату в новые календари. Каждый год в этот день другие пленники будут стоять на этих ступенях над требующей их крови толпой. Аннур назвал бы это варварством, но в таком варварстве, по крайней мере, была честность. Что ни говори, большая часть праздничных дат – в честь военных побед, триумфов какой-то династии или партии – заранее политы кровью. Просто с годами люди об этом забывают.

Едва мы шагнули из тени под молот солнца, гул толпы перешел в рев. Тысячи запрокинутых потных лиц, разинутых, словно в песне, ртов вливали душу в мелодию забытого хора.

– Впечатляет. – Эла обращалась к Руку. – Ты удерживал город, в котором все до единого тебя ненавидят.

– Здесь малая доля Домбанга, – процедил Рук сквозь зубы. – Десятки тысяч горожан сегодня попрятались – преданных Аннуру или равнодушных к древней вере. Простые люди надеются, что пожар минует их дом, не сожжет дотла. Не нас одних сегодня скормят дельте, мы просто самые заметные.

– Все равно не понимаю, за что они нас не любят. Там внизу ни один человек не знает даже, кто я такая. – Эла запнулась и поправилась. – Кроме нескольких юношей и одной женщины на редкость широких взглядов, а их я, думаю, ничем не обидела.

– Им все равно, кто ты такая, – проворчал Рук. – Тебя взяли вместе со мной. Люди придумают тысячи историй об агентах, присланных Аннуром, чтобы подавить сопротивление. Кто-нибудь дойдет даже до смехотворного утверждения, что вы кеттрал.

Он обратил ко мне острый, как осколки нефрита, взгляд.

– Ложь, как выяснилось, но это ничего не меняет. Толпе не нужна правда. Не нужна справедливость. Ей нужна ярость и мишень для ярости.

Больше он ничего не добавил, потому что и без того оглушительный рев толпы достиг новых высот.

Я обернулась и увидела троих, выходящих из окованных сталью дверей Кораблекрушения. Скрытые капюшонами фигуры ступили на широкий помост и остановились в десятке шагов за нами (нас, чтобы опустить ниже их уровня, свели по лестнице на пару ступеней вниз), и окунулись в праведную ярость толпы. Плащи на них были разных цветов – цвета штормового моря, алый и коричневый, почти черный. Я никогда не видела этих облачений – они веками были под запретом в Домбанге, – но сразу узнала по множеству передававшихся шепотом рассказов и песен. Таившиеся всю жизнь верховные жрецы вышли на свет, чтобы послать нас навстречу гибели.

Тот, что стоял впереди в бездонно-коричневом плаще, повернулся к другим, что-то тихо проговорил, и все трое картинным жестом откинули капюшоны. Мужчин я не узнала – таких полно в домбангской толпе. А вот возглавлявшую троицу женщину… ее я узнала с первого взгляда. Она сменила одежду, но трудно забыть такое властное лицо, ястребиный взор, которым она изучала нас, словно бьющуюся на палубе рыбу. Она и при прошлой встрече, будучи нашей пленницей, не гнула спину.

– Квен, – уронил Рук.

Госпожа Квен умудрилась улыбнуться, не шевельнув губами.

– Рук Лан Лак. Ты, верно, удивляешься, как оказался в цепях на пороге собственной крепости.

– Только идиот, наступив на гадючье гнездо, удивляется укусу.

– Гадюки… – Жрица повела бровью. – Священные создания.

– Безногие мешки с ядом, – отрезал Рук, – единственная задача которых – выжить.

– Даже здесь… – жрица покачала головой, – даже побежденный, в цепях, ты упорствуешь в богохульстве.

– Я скажу тебе, что есть богохульство, – ответил Рук. – Богохульство – скармливать дельте невинных людей ради утверждения своей власти.

– Невинных? – Женщина оглядела свои ладони, словно думала увидеть на них кровь. – Я признаю, что, пока истинно верные вынуждены были таиться, люди забыли старый обычай и в невежестве им приходилось выбирать жертв… как придется. Но теперь, когда мы вернулись и сбросили ярмо империи, я исправлю их ошибку.

– То есть станешь бросать дельте лишь тех, кто тебе противостоит.

Женщина покачала головой:

– Домбанг, пока вы не купили его за горсть монет, был велик, горд и свободен.

– Его не купили, – сказал Рук, – а взяли силой. И случилось это за двести лет до моего рождения.

– Каждое поколение снова предавало город. Каждое, кроме нашего.

– Вы не избавитесь от Аннура, отправив в дельту пять человек, – сказал Рук.

– Вы станете первой жертвой, но не последней, – пожала плечами жрица. – Великая развращенность требует великого очищения.

– Смерти невинных! – Рук сплюнул на ступени.

– Невинных? – нахмурившись, повторила женщина. – Вождь зеленых рубашек, трое заговорщиков-кеттрал и жительница Вуо-тона, покинувшая свой народ ради чужого бога. Я бы не назвала вас невинными.

– Мы не кеттрал, – устало бросила я.

– Она это выдумала, – добавила Эла. – Тогда эта мысль казалась недурна.

Жрица окинула меня изучающим взглядом и покачала головой:

– Трое рассудят. Мы – всего лишь их слуги. Я и в прошлый раз говорила вам: Кем Анх идет.

Не дав мне ответить, она отвернулась, шагнула к толпе и воздела руку. Гомон, усилившийся и начавший спадать с ее выходом из крепости, смолк совсем. Слышались только плач младенца в отдалении, гулкие удары лодочных бортов друг о друга и легкий шум ветра, трепавшего флаги на башне за нашей спиной. Я оглянулась на эти флаги. Аннурское солнце успели сорвать с мачты.

– Народ Домбанга! – неожиданно звучно провозгласила жрица. – Сегодня мы вернули себе свой город.

Рев. Ярость. Десять тысяч взметнувшихся вверх рук, словно каждый в толпе жаждал стащить нас вниз. Когда шум снова затих, Квен продолжала:

– Гниль веками разъедала опоры нашего города. Слишком многие забыли своих богов, и потому боги с отвращением отвернулись от нас. Отныне будет иначе. Мы не забудем их больше! – Она указала на Рука. – Вы знаете этого человека. Рук Лан Лак, сын Домбанга, получавший аннурское золото за каждую сломанную спину, за каждого преданного соседа. Сегодня он предстанет перед судом.

Рук смотрел на бушующую толпу, как на накрывшую город бурю – опасную, но не смертельную.

– Эти четверо, – сказала жрица, дав шуму улечься и по очереди указывая на каждого из нас, – его подручные, его добровольные палачи, присланные или подкупленные Аннуром, чтобы удержать Домбанг под игом империи. Сегодня и они предстанут перед Тремя.

Рук шагнул вперед, будто решил обратиться к толпе, но стража, схватив его за плечи, оттащила назад. Жрица посторонилась, пропустив двух жрецов – в красном и сером одеянии. Они схватили за шеи пониже головы маленьких багряных змеек, которых, высоко подняв, показали толпе.

– Держи-змейки, – буркнула Чуа.

– Они смертельны? – нахмурился Коссал.

Рыбачка мотнула головой:

– Укушенный на полдня впадает в бессилие и беспамятство.

– Забавно, – заметил Рук. – Зрелище для толпы и безопасность для тех, кто доставит нас в дельту.

Жрец в кроваво-красной одежде встал передо мной. Передние зубы были обломаны, будто кто-то колотил его лицом о наковальню, и по щекам к затылку тянулись шрамы. Дыхание было гнилым. Змейка извивалась в его руке, яростно сверкала глазами, разевала пасть, в которой блестели ядовитые зубы. Жрец протянул ко мне руку, и змея ужалила так стремительно, что я заметила укус, только когда шею прострелила боль и кровь, горячая, как мой пот, потекла на грудь. Я хотела заговорить, но язык забил мне рот, мир опрокинулся набок и ушел из-под ног. Я пошатнулась, а потом земля ударила мне в лицо.

Внизу, на площади, снова орали, но теперь крики слышались издалека, словно эти тысячи голосов звучали у меня в памяти, складываясь из всех, с кем я когда-то говорила, кто меня когда-либо окликал, а может, не окликал, а запевал громкую радостную песнь, мелодию которой я тщетно пыталась проследить.

23

До возвращения света, звука, ощущения тела возник барабан. Сперва он звучал издалека. Мне представилась одинокая женщина в каноэ-долбленке: барабанчик зажат между коленей, глаза закрыты, она снова и снова отбивает простую дробь, будто всю жизнь ее отбивала и не думает останавливаться до самого конца. Удары понемногу делались громче, громче и подошли вплотную, так что каждый отдавался у меня в теле. Они стали чаще, спокойные поначалу руки бешено плясали. Я мысленно следила за каноэ – вот оно все ближе, барабанный бой все отчетливее и быстрее, и вот женщина уже в шаге от меня. Поглощенная ритмом, меня она не замечает. Я пыталась шевельнуться, но что-то меня удерживало.

«Кто ты?» – хотела крикнуть я, но голоса не было.

На миг она показалась похожей на Элу, черные волосы облачком клубились над головой. Потом я, не заметив, когда произошла перемена, увидела женщину, спасшую меня от ягуара. Мышцы на ее обнаженных руках переливались в такт барабанному бою, пот промочил гладкие черные волосы, потек ручейками на лицо. И тут, словно впервые услышав что-то, помимо дрожи барабанной перепонки, она подняла глаза. Мои глаза, поняла я. Мое лицо. Она улыбнулась мне, явив окровавленные зубы. Сжала кулак и ударила по барабану, порвав кожу. Содрогнувшись всем телом, я очнулась в темноте дельты.

Надо мной качались ветви пальчатой пальмы. Название ей дали за листья, напоминавшие растопыренную ладонь. Сейчас их тени шевелились на ветру, пальцы словно норовили ухватить луну и несколько проступивших между лохмотьями облаков звезд. Я слышала почти беззвучное движение воды среди камышей и сучьев топляка. В нескольких шагах за моей спиной кто-то шуршал и стрекотал.

Я попробовала поднять голову – шею пронзила такая боль, будто кто-то всадил мне в позвоночник ржавый нож. Я проглотила подступивший к горлу стон (ни к чему подманивать обитателей дельты, пока я не готова к бою и даже встать не могу) и с великим трудом заставила себя не двигаться, пока не унялась боль.

Подо мной была твердая земля, и даже камни. Вместе с пальмой это означало, что меня оставили на настоящем острове. Вслушавшись, я уловила дыхание Элы и Коссала, хриплое похрапывание Рука и короткие судорожные вздохи – очевидно, Чуа. Итак, мы вместе. И все пока живы. Не сказать чтобы я высоко оценивала наши дальнейшие шансы на выживание, если паралич не пройдет.

Закрыв глаза, я увидела, как несутся к нам через дельту Трое – перепрыгивают протоки, окунаются в них, выныривают, блестя мокрой кожей, и мчатся сквозь тростники.

«Мерещится, – сказала я себе. – Морок воспаленного страха».

В другом месте – к примеру, на помосте перед «Танцем Анхо», в окружении людей, с чашкой квея в руке – эти слова прозвучали бы разумно и здраво. Разве увидишь за много лиг крадущихся в ночи созданий? Невозможно. Бессильно распластавшись в грязи дельты, я не нашла утешения в этой мысли. Я открыла глаза и изо всех сил постаралась не сомкнуть веки снова.

Отсчитав тысячу ударов сердца, я проверила, как слушается тело – на этот раз не пыталась согнуться в поясе, а перекатилась на бок. Это кое-как удалось. Змеиный яд обжигал жилы, дыхание срывалось, ребра саднило от камней под боком. Подступил обморок, но я знала, что поджидает меня во тьме беспамятства, и вцепилась в сознание, как женщина – в умирающее дитя.

Когда боль вновь улеглась, я различила в нескольких шагах от себя лежащую навзничь Чуа – рот был безвольно приоткрыт, видно, она еще блуждала по темным переходам своего разума. Узы с нее сняли, как и с меня. Чуть дальше я увидела небольшую груду оружия – мечи, копья, топоры, – но мне пока было мало проку с этого открытия. Я хотела пошевелить пальцами, не справилась, попробовала еще раз – их как огнем опалило, после чего я отступилась, уставила взгляд в шевелящиеся камыши и попробовала обдумать, что делать дальше; хорошо бы что-то более осмысленное, чем вот так валяться.

Мне надо было выжить.

На островке не сыщешь беременных женщин. Значит, даже если я раздую искорку чувства к Руку в большое пламя, Испытания мне не пройти, не добраться к богу. Я лежала в жаркой темноте, не в силах шевельнуться, обжигая легкие воздухом. Впервые я взглянула в глаза такому исходу. Конечно, я с самого начала боялась провалиться – с Рашшамбара, с тех пор, как услышала песню Коссала и Элы. Но бояться – еще не значит верить, что такое может случиться.

«Бог милостивый, – беззвучно молилась я, – бог справедливый, ты спас меня. Ты не случайно позволил мне выжить. Прошу, не дай мне тебя подвести. Прошу, господь мой, укажи мне путь».

Где-то вдали раздался крик, повторился и вдруг навсегда оборвался. Во мне всколыхнулась надежда. Дельта насквозь прошита смертью. С той поры, когда первая змея погрузила ядовитый зуб в плоть другого создания, Ананшаэль расхаживал по ее илистым отмелям, миллионами рук раздвигал камыши, разыскивая живых существ и приближая к себе в миг их развоплощения. Мой бог был рядом. Он всегда был рядом. Я выбрала для Испытания родные места не только ради Рука, не только потому, что в Домбанге начался мой жизненный путь, но и потому, что здесь я ощущала присутствие бога. Он владел дельтой еще более явно, чем окружавшими Рашшамбар краснопесчаниковыми горами.

И все же, если верить вуо-тонам, если не обманывала меня память о златоглазой женщине, кто-то здесь насмехался над моим богом, пребывая в дельте с тех же давних времен или того дольше, – в ярком, прекрасном, открытом отрицании смерти. Для забавы этих существ нас схватили, отравили, отволокли на остров, а им не было дела до моего Испытания, до моего служения. Если я хочу завершить приношение, придется действовать вопреки им.

Я усилием воли сосредоточилась на настоящем. Чуа шевелилась, беззвучно подергивалась от боли. В ее судорогах было что-то странное, неестественное. Я прищурилась, силясь разобраться в скользящих тенях. И тут, между двумя ударами сердца, ветер сорвал с луны обрывок облака, нас залило млечным светом, и я увидела. Нет, шевелилась не Чуа. Она неподвижно распростерлась в грязи. Двигался же паук величиной с мою раскрытую ладонь. Он заполз ей на живот и, сидя там, чистился, с жутковатым пощелкиванием перебирал лапами.

Я бы вскрикнула, но боль, залившая горло, душила предостерегающий крик. Изо рта вырвались только сиплый стон и струйка теплой слюны. Я приподнялась на локте, да так и застряла, зажатая в кулаке яда. Мышцы груди и плеч задрожали, дернулись и отказали, снова уронив меня в грязь и оставив задыхаться, пока под кожей догорали тысячи крошечных огней.

Когда в глазах прояснилось, взгляд нашел паука: словно закапываясь в тело, он снова и снова впивался в живот Чуа. Рыбачка судорожно вздрагивала, но не приходила в себя – слишком далеко ушла. Я снова попыталась шевельнуться, перекатиться, и опять безуспешно. Паук трудился все яростнее, вгрызаясь в Чуа с такой свирепостью, словно сражался за жизнь.

Или за свой выводок.

Я наконец узнала в нем кошмар из детских сказок. Мы называли таких «кукольники-мясоеды» за то, что их добыча начинала плясать – уплясывалась до смерти. Паучиха отыскивала больное животное – собаку, свинью… лишь бы в нем хватило мяса прокормить паучат, а сил отбиваться не было, – вгрызалась под кожу и откладывала сотни яиц. Еще полдня или около того несчастное животное чувствовало себя неплохо. Потом проклевывались из яиц крошечные паучата, принимались за еду, и тогда жертва начинала подергиваться, корчиться, даже подскакивать, словно подвешенная на ниточках безжалостного кукольника. После суток такой пляски последний прорыв, когда мириады паучат вываливались наружу, представлялся ударом милосердия – нитки марионетки наконец обрывались, даря ей свободу.

Сейчас паук ввинчивался в тело Чуа. Тонкий ручеек крови – черной под луной – стекал ей на бок. Если дотянусь прежде, чем тварь отложит яйца, рыбачку можно будет спасти. Я рывками втягивала в себя воздух, снова и снова сражаясь с собственными непослушными мышцами. Теперь мне удалось подтянуться на шаг, и еще раз, хотя при каждом натужном вдохе тело опаляло болью. Ветер подхватил мучительный стон. Я решила, что стонет Чуа, не сразу поняв, что звук вырывается из моей глотки. Грудь содрогалась, руки дергало от напряжения, но я все же дотащилась до бесчувственной женщины.

Успела. Кукольник еще буравил тело.

Я занесла слабую руку, чтобы его смахнуть – и замерла.

Граненые глазки паучихи сверкали под луной десятками драгоценных кристалликов. Она шевельнула жвалами, словно пробуя воздух на вкус. Воздух пах потом Чуа и ее кровью – эти запахи, должно быть, и привлекли паучиху. Я могла бы спасти женщину – отогнать тварь, не подпускать ее, пока рыбачка не очнется. Кукольники недаром нападали на больных: они, хоть и крупные, были не так опасны, чтобы справиться со здоровой добычей. Я могла бы спасти Чуа жизнь, но, когда уже занесла дрожащую руку, в голове зародилась новая мысль.

«Дай ей умереть».

Разве я не слуга Ананшаэля? Разве эта паучиха – не его слуга? Лежа на жесткой земле, слепая от боли, я молилась Ананшаэлю – и он ответил на молитву. Мне представились проклевывающиеся в теле рыбачки сотни яичек, новорожденные существа, пирующие в темноте, пожирающие ее кровь и мясо, раздирающие их, пока не наберутся силы, чтобы продрать кожу, вырваться из черных развалин тела. И это тоже деяние моего бога. Такое происходит в дельте ежедневно, тысячи раз на дню. Кто я такая, чтобы спорить? Тем более если могу обратить происходящее к своей цели, подчинить своему служению.

Я медленно опустила руку.

Паучиха смотрела на меня. Не представляю, что она видела в темноте, но ее сверкающие глазки не отрывались от меня, даже когда тварь замерла, откладывая яйца. Ужас меня покинул. Она была прекрасна, эта паучиха – стройная, длинноногая, великолепная в чистоте целеустремленности. Она, как и отравившая меня утром змея, как разрубленный мною в селении Вуо-тон крокодил, как кинувшийся на меня в детстве ягуар, была созданием дельты и, как и я, смиренной и щедрой служительницей смерти. С самого возвращения в Домбанг я тщилась стать тем, чем не была, найти в себе незнакомые чувства. Что понимала в любви эта паучиха? Что ей до любви?

Иногда довольно быть тем, что ты есть.

– Давай, – шепнула я ей. – Делай свое дело.

Я ждала, что она убежит, закончив кладку. Нет. Вытянув тело из пробуренной в боку Чуа ямки, она несколько раз шатко, неуверенно шагнула и свалилась наземь. Об этом я забыла. Кладка яиц – последнее дело кукольника. Паучиха не видит, как вырывается на свет ее потомство, не видит, как растут паучата.

Я протянула руку, взяла в ладонь и подняла к луне дернувшееся в последний раз тельце: умелые, ласковые руки Ананшаэля уже развоплотили ее. Я еще держала труп, когда меня снова накрыла темнота.

Второй раз я очнулась, потому что Рук тряс меня за плечи. За его головой сияло, слепя глаза и укрывая его лицо тенью, утреннее солнце.

Шевелиться было еще больно, но далеко не так, как в прошлый раз, ночью.

Ночью…

Повернувшись, я увидела на расстоянии вытянутой руки трупик паучихи. Над ней уже жужжали мухи, кишели муравьи. Лежавшая в нескольких шагах дальше Чуа еще не очнулась, ранка у нее в боку подсохла. Элы с Коссалом я не нашла. Место, где они лежали ночью, опустело, осталась только примятая трава. Встревожиться за них я не успела, потому что Рук поднял меня на ноги.

– Что происходит? – выдавила я, прикрывая глаза ладонью.

– Ягуары происходят, – прорычал он и, еще не договорив, швырнул что-то левой рукой (палку или камень, мне помешала рассмотреть муть в глазах). – Два ягуара. Поначалу опасались, но, по-моему, уже разгадали мой секрет.

– Какой секрет? – спросила я, моргая и вглядываясь в густые кусты вокруг.

Во рту стоял вкус пепла, в голове гудело, но зрение потихоньку прояснялось. Мы стояли на маленькой, с десяток шагов, прогалине. Ее лениво огибала широкая мутная протока. Со стороны суши поднимались тростники и колючие заросли.

– Секрет в том, – буркнул Рук, – что мне двух шагов не пройти, не свалившись.

Я тоже попробовала шагнуть, пошатнулась и упала бы, если бы не ухватилась за его плечо.

И тогда заметила, что в руке у него меч – необычный, вычурный, из кованой бронзы.

– Откуда? – тупо спросила я, забыв на минуту о замеченном раньше складе оружия.

– Оружие нам оставили. – Рук указал на уменьшившуюся груду.

– Хоть и бросили на смерть?

– Думаю, чтобы нам тут не скучно было умирать. Вот…

Он вложил мне в руку древко копья. Оно было с меня ростом, наконечник тоже из бронзы. Я бы долго любовалась им, если бы ягуары не выбрали это время для атаки – они плавно, словно вытекли, вышли из кустов с двух сторон от нас. Рук, сверкнув отраженным в клинке солнцем, замахнулся на одного, я развернулась к другому.

Я впервые видела ягуара с того дня, когда меня в прошлый раз пытались принести в жертву. Мне помнился громадный кот с пастью, готовой разом сокрушить мой череп. Конечно, с тех пор я подросла и избавилась от детских страхов. Зверь, с которым предстояло схватиться теперь, был немногим тяжелей меня. Двигался он с той же запомнившейся мне смертоносной грацией, но и я стала ловчее. Пока между нами копейный наконечник, он мне не опасен.

Ягуар оскалил клыки, зашипел, переступил вправо, влево, отыскивая слабое место. Золотисто-зеленые глаза впились в меня почти человеческим взглядом.

– Давай-давай, – шепнула я.

Кот хлестнул хвостом, обошел меня по широкой дуге, отмахнулся лапой от наконечника и снова закружил, испытывая оборону. За спиной обиженно взвыл второй зверь.

– Не могу не отметить недостатка бессмертных женщин, выскакивающих из вод нам на выручку, – заметил Рук. – Или до них еще дойдет?

Дышал он тяжело, но размеренно.

– Я бы не спешила с ней встретиться, – ответила я. – Послушать вуо-тонов, в тот раз она оставила меня в живых, чтобы потом веселее было убивать.

– Да? Ну так ей бы лучше поторопиться, а то эти кошечки справятся и сами.

Я спросонья была не в себе, а потом отвлеклась на ягуаров, так что только теперь заметила, что вчерашняя ярость Рука, его отвращение и презрение ко мне пропали без следа. Обернуться, чтобы заглянуть ему в лицо, я не решилась, но голос стал прежним: с суховатой усмешкой, ясный и невозмутимый.

– Отчего ты не дашь им нас убить? – спросила я. – Меня убить.

– А потом в одиночку пробиваться из дельты?

– Мог бы спасти одну Чуа. Она лучше любого из нас знает дельту.

Я стояла вполоборота к ягуару, словно забыла о нем, пока краем глаза не уловила движения, а тогда хлестнула копьем, сбив зверя в прыжке. Сражаться копьем мне давно не доводилось, и, хотя наконечник оцарапал ему бок, основной удар пришелся древком. Ягуар вскочил, зашипел и попятился, не сводя с меня светящихся лавой глаз.

– Промахнулась, как я понял? – спросил Рук.

– Недобила.

– Хреновая из тебя жрица смерти.

– Зачем ты нас спасал? – спросила я. – Зачем привел меня в чувство?

Рук вместо ответа тихо выругался. За коротким шорохом послышался звук входящего в тело клинка и отчаянный визг, сменившийся тяжелым дыханием Рука.

– Ты еще жив? – осведомилась я.

– Пока да.

– Тогда отвечай на вопрос.

Рук сплюнул:

– Наверняка еще не раз придется горько пожалеть о своем решении, но пока что у нас с тобой не кончено.

Мой зверь оскалил зубы. Я ответила ему тем же.

– Это как понимать?

– Ты еще не открыла мне правды.

– Тебе мало знать, что я жрица Ананшаэля?

– Мало. Ты сказала, что вернулась в Домбанг, а зачем, не объяснила.

– Чтобы послужить богу.

– Смерть всюду одинакова. Я видел, как умирают люди в других местах. И сам убивал. Зачем тащиться в такую даль?

Почему-то мне было проще с ним разговаривать, стоя перед ягуаром, словно зверь напоминал о могуществе моего бога, о том, что все сказанное нами, вся причиненная и испытанная боль уйдет, забудется со смертью. Я перехватила копье старинным манджарским «хватом журавля», приподняв над головой, и прикрыла глаза.

Не знаю, какое чувство предупредило меня о прыжке ягуара. Может, движение воздуха шевельнуло волоски на предплечьях. Или я что-то услышала. Или сквозь веки увидела движение красных теней. Или костями уловила голос бога. Все равно. Главное, я о нем знала и всей силой ослабевшей руки опустила копье, пробила шкуру и узлы мышц, сквозь сдавленный кошачий вопль погрузила копье в запекшуюся землю. За спиной слышался шум боя – Рук тоже сражался насмерть, но я не открыла глаз и крепко держала копье, на котором корчился зверь. Когда через древко ко мне дошло содрогание последнего вздоха, я позволила себе взглянуть.

Мое копье пробило ягуару спину над плечом, пригвоздило его к земле. Он глянул на меня своими прозрачными глазами, оскалил зубы и уронил голову – дикая тварь, укрощенная наконец терпеливой рукой Ананшаэля.

Только вырвав копье из окровавленного тела, я заметила, что и схватка за моей спиной окончена. Обернувшись, я увидела Рука стоящим на одном колене над трупом другого ягуара. Солнце играло на бронзовом клинке, блестело в крови, превращая падающие капли в рубины. Стекающий по лицу пот промочил Руку безрукавку, а на плече смешался с кровью – от царапин там, где зверь пробил его защиту, и из проколов от крокодильих зубов. Рук, казалось, не замечал ран. Он смотрел только на меня. Словно остальной мир пропал, утонул в болоте.

– Зачем ты вернулась? – спросил он.

Ответ кололся во мне, как впившийся в тело шип. «Вернулась, чтобы полюбить тебя и отдать богу». Так сказал бы Коссал. Коссал всегда говорил только то, что думал. Так могла бы сказать Эла. Я же, открыв рот, чтобы изречь правду, услышала от себя другие слова.

– Вернулась, чтобы узнать, кто обитает в дельте. Я хотела понять, что произошло со мной в детстве.

Это не было ложью, но не было и всей правдой.

Рук взглянул недоверчиво, тяжело перевел дыхание, но от новых расспросов его отвлек стон очнувшейся Чуа. Женщина шевельнулась, стала бессмысленно шарить руками по воздуху, по земле.

– Чуа, – позвала я, шагнув к ней.

Услышав свое имя, она замерла, а потом перевернулась на четвереньки и выковыряла из земли большой острый камень, зажала его в пальцах, будто собиралась вдребезги раздробить мне череп.

– Чуа, – повторила я, сделав еще шаг к ней. – Это Пирр и Рук. Мы на острове. Они нас отравили и бросили здесь.

Ее темные глаза забегали от меня к Руку, понемногу становясь осмысленными.

– Помню, – сухим сорванным голосом произнесла она, но камня не выпустила. – Где те двое?

– Пропали, – ответил Рук. – Когда я очнулся, их уже не было.

– Значит, мертвы, – кивнула рыбачка, будто того и ждала.

– Я бы за это не поручилась, – сказала я.

– Ручайся не ручайся, все равно. – Она всмотрелась в медлительное течение реки и покачала головой. – Надо отойти от воды.

– Зачем? – удивился Рук.

– Крокодилы. Водяные змеи. Удивляюсь, как мы ночь пережили. Тут сотни всяких…

Она осеклась, уставившись на труп паучихи. Выронила камень. Руки, словно повинуясь какой-то подсказке, потянулись к животу, нащупали подсохший струп на месте кладки. Медленно, как после долгого тяжелого дня в предвкушении отдыха и теплой ванны, Чуа закрыла глаза. Я ждала, что она станет раздирать рану ногтями, попытается выдрать из себя то, что осталось внутри. Но она просто прижала ладонь к окровавленной коже. Движение было медленным и осторожным, почти оберегающим.

Рук покосился на меня и снова на Чуа.

– Что такое?

Она открыла глаза:

– Нет. Я ночи не пережила.

– Опять змеиный укус? – разглядывая ее ладонь, спросил Рук.

– Это действует медленнее, – покачала головой Чуа. – И страшнее.

Из глубины всплыла маслянисто-желтая рыба, поймала низко летавшую стрекозку и скрылась в мутной воде, оставив на поверхности расходящиеся круги. Я некоторое время смотрела на них, а обернувшись, встретилась с теплым и твердым взглядом Чуа.

– Убей меня, – попросила она.

Копье в моей руке было легче перышка.

– Нет, – тихо ответила я.

– Паук… – она указала на поджавшее лапки тельце, – отложил в меня яйца. Они скоро проклюнутся, станут расти и пожирать меня, мои внутренности, а потом прорвут кожу…

– Знаю.

– Так убей меня.

– Не могу.

Чуа наморщила лоб:

– Ты – Присягнувшая Черепу. Я слышала, ты говорила в камере.

Я чувствовала впившийся в меня взгляд Рука, пробиравший до самого сердца.

– Я отдам тебя богу в свой срок.

– Он уже настал, – не уступала женщина. – К полудню они вылупятся.

– Подождем до полудня.

Отказывая, я чувствовала свою неправоту. Ананшаэль тем и прекрасен, что освобождает нас от страданий. Короткий укол моего копья избавил бы ее от горячей грызущей боли. Она, еще не ударившись о землю, была бы свободна, спасена. Этому меня учили, в это я верила, как ни во что другое. В иной день иного месяца я бы не задумываясь с радостью вскрыла ей горло, но здесь мне оставались считаные часы, а работа была еще не закончена.

«Женщина, в которой зреет новая жизнь».

Не Ананшаэль ли ответил на мою молитву? Не он ли послал паучиху, давая мне последний шанс завершить Испытание? Или я обманываю себя?

Миллионы и миллионы существ что ни день движутся своими путями по земле, по воде и по воздуху. Не все они посланы богами. Не каждая смерть паука таит в себе особый смысл. Существовала жестокая возможность, что судьба Чуа никак не связана с моим Испытанием, что, затягивая ее мучения, вместо того чтобы с ними покончить, я предавала бога, которому молилась. И я опять задумалась, не вонзить ли копье ей в горло. И снова удержала руку.

Бывают в жизни минуты, когда рассудок бесполезен и самый светлый ум ничего не стоит. Годы обучения и познания бессильны против грубого факта: есть вещи, которых нельзя знать. Можно преодолеть пространство между Домбангом и Рашшамбаром, но мир полон пространств, которых нельзя измерить; следствий, начисто оторванных от причин; стремительного движения, первый толчок которого забыт. Паука мог послать Ананшаэль – или не он. Перед лицом не отвечающего на вопросы бога остается только верить.

Под взглядами Чуа и Рука я покачала головой:

– Еще не время.

Рыбачка сплюнула на примятую траву и шагнула к груде бронзового оружия. Выбрав кинжал с костяной рукоятью, она пальцем ощупала лезвие.

– Я сама, – кивнула она.

Я могла бы ее обезоружить. Могла ударить по голове, бесчувственную, связать ее же одеждой и оставить дожидаться, пока в ней созреют паучата. Для того я и оставила ее кукольнику. Ее самоубийство стало бы моим проигрышем; я бы пришла к богу – к богу, избавившему меня от мучений детства, подарившему мне все лучшее и прекрасное в моей жизни, – неудачницей.

И все равно я не могла шевельнуться.

Я сумела только выговорить, когда она приставила блестящее острие к своему боку:

– Подожди.

– Чего? – проминая кожу острием, уставилась на меня Чуа.

– Против этого есть средство, – опередил меня Рук с ответом. – Ты лучше меня знаешь. Выпей баклажку настоя чернолиста, и яйца погибнут, не проклюнувшись.

– Чернолист растет только на морском берегу, – ответила Чуа.

– Откуда ты знаешь? – возразил Рук.

– Я всю жизнь провела в дельте.

– Последние двадцать лет – в халупе на Запрудах. За это время чернолист мог разрастись по всей дельте. Поживи еще, – добавил он, бросив на меня взгляд. – Потому что, пока ты жива, у нас есть надежда.

«Поживи, – безмолвно поправила я, – потому что мне еще рано тебя убивать».

Чуа, скривившись, обернулась ко мне:

– Дай слово, что, когда они проклюнутся, ты меня прикончишь.

– Обещаю.

Со смертью Чуа набиралось шестеро. Оставался Рук.

Под теплым ветром вздыхали камыши. Воду тронула мелкая рябь и снова улеглась. Над трупами ягуаров гудели мухи. Утро пахло кровью и гнилью.

– Где же боги? – скорее сама себя спросила я.

Пустой и бездонный вопрос. На него ответила Эла, выступив из зарослей с бронзовыми серпами в руках.

– Они здесь уже побывали, – жизнерадостно объявила она.

– Откуда ты знаешь?

Она ткнула пальцем себе за плечо.

– Если не они, значит нашелся другой любитель высаживать в черепах редкие цветочки.

24

Невысокий каменистый пригорок посреди острова окружала стена высотой по грудь. Все это походило на козий загон, только расположение на холме наводило на мысль о заброшенном много лет назад укреплении. Ну и конечно, козьи загоны не украшают черепами.

На кольцевой стене красовались сотни черепов – заботливо вставленные в гнезда, отмытые дождями, вылизанные солнцем до ослепительной белизны. Фиалки дельты прорастали из набитых темной землей глазниц, изящно качая лиловыми головками на длинных зеленых стеблях. В этих цветущих дырах давно не было человеческих глаз, и все равно я чувствовала на себе взгляды, такие пронзительные, что тянуло сгорбиться, спрятаться, забиться обратно в камыши и пуститься наутек.

– Плохое место, – сказала Чуа.

Она понимала.

Мы приросли к земле на самом краю широкой прогалины.

– Здесь наша смерть, – сказала рыбачка, опустив взгляд на свой раненый живот.

– Хоть не одиноко будет, – кивнула Эла на черепа.

– Сколько же их? – Рук поморщился. – Сотни три? Четыре?

– Тысячи, – покачал головой Коссал.

Он уставил корявый палец на стену. Из нее тоже прорастали фиалки, зеленым и лиловым водопадом стекая с камней.

«Нет, – прищурившись против света, поняла я. – Это не камни, а черепа».

Эти были не белые, а темные, присыпанные падающей сверху почвой, и лежали слой на слое, поднимаясь на всю высоту стены. Нижние раскрошились под тяжестью верхних, тонкие щупальца времени смешали их с землей.

– У этих богов серьезный подход к садоводству, – заметила Эла, указывая вниз по склону на запад. – В той стороне еще две такие клумбы. Одна – пока просто выложенный на земле круг. Наверное, самая свежая.

Я оглядела жрицу. Обшлага ее нока замарала грязь, и голые лодыжки тоже. Волосы сбоку свалялись, – верно, на этот бок швырнули ее оставившие нас зеленые рубашки. Но вот змеиный яд Элу нисколько не сковал. И улыбка блестела не хуже серпа в руке.

– Где вы были? – спросила я.

– Пока вы все крепко спали, решили прогуляться, – пожала она плечами.

– Я хотел сделать из вас наживку, – добавил Коссал, уставившись на стену черепов так, будто она его оскорбляла.

– Наживку? – Рук, обернувшись к жрецу, занес меч.

Коссал выбрал из запасов оружия два бронзовых топорика, но сейчас не дал себе труда их поднять.

– Наживка – это то, что кладут в ловушку, чтобы приманить зверя.

– Или бога, – добавила Эла и задумчиво нахмурилась. – Только с богами это, похоже, не работает.

Я видела, как Рук смиряет, душит в себе гнев.

– Если вы в них верите, – медленно проговорил он, – если вам так не терпится их убить, разве впятером это будет не проще сделать?

Коссал щурился в пространство, обдумывая вопрос, и наконец покачал головой:

– Вообще-то, нет. Мы с Элой не раз сражались вместе. А вы трое только собьете нам ритм. Наживкой вы были бы полезнее, – хмуро заключил он.

Я так и уставилась на старого жреца. За последние месяцы, бывало, – во время долгого перехода к югу и даже в Домбанге, – Коссал представлялся едва ли не милым человеком: ворчливым, но по-отцовски, вроде дедушки, который, оторвавшись от перерезания глоток, даст хороший совет, как жить и как любить. Сейчас тот Коссал, можно сказать, сгинул. Стоявший передо мной мужчина сбросил с себя и годы, и рассеянность. Он, вопреки глубоким морщинам на лице и легкой сутулости плеч, выглядел готовым к бою, хищным, смертельно опасным, будто всю жизнь искал этот затерянный в зарослях дельты островок.

– Лично я рада, что вы еще живы. По части отдать кого богу Коссал хорош, а вот его общество ужасно. К тому же, – подмигнула мне Эла, – я еще не дождалась окончания кое-какой истории.

– Мы дождемся окончания только одной истории – нашей собственной, – тихо обронила Чуа.

Эла смерила ее взглядом:

– Ну это слишком уж безнадежно.

– Здесь их святилище, – ответила Чуа, разглядывая стену из цветущих костей.

Коссал кинул на нее острый взгляд.

– Ты его раньше видела?

– Слышала, – покачала головой Чуа. – Люди приходят сюда умирать.

– Тогда давайте уйдем, – отворачиваясь, предложил Рук.

Предложение при таких обстоятельствах было не хуже любого другого, но меня эти черепа тянули к себе. Тянули неодолимо, как подцепленную за жабры рыбу. Пересекая полоску земли между краем зарослей и святилищем, я отрывалась от действительности, словно уходила в прошлое, в детство, в воспоминания, так долго заливавшие кровью мои сновидения. Я никогда не бывала на этом островке, не видела круга черепов, но здесь смердело – запах ощущался не носом, не горлом, и пахло не обычной грязью или кровью. Для этой вони не было названия. Во мне, в самой глубине, ощущался запах чего-то древнего, колкого, прекрасного и бесспорного – ее запах. Ноги подгибались и в глазах мутилось, когда я пересекала пропеченную солнцем полоску земли, чтобы преклонить колени у этой стены.

Легкий ветерок раскачивал фиалки. Я подобрала с земли осколок кости, повертела его в пальцах, пытаясь представить ту, кому он принадлежал, – я почему-то не сомневалась, что это была женщина. Я ничего не знала о ней, о ее жизни, как она выглядела, чего боялась, зато точно знала, что она видела в последний миг, – потому что сама видела эти глаза на ужасающе прекрасном лице.

Я вогнала острый осколок себе в ладонь, так что разошлась кожа и выступила кровь. Память отступила, и вокруг меня снова стал просвечивать мир: небо на своем месте, под ним качающиеся тростники, легкая кость в моей ладони. Я пригляделась к ней.

– В Рашшамбаре тысячелетней давности скелеты выглядят свежее этого.

Эла пожала плечами. Вслед за мной к святилищу подошли остальные.

– В Рашшамбаре сухо. А здесь нет.

– Есть и другое объяснение, – заметил Коссал. – Этим костям больше тысячи лет.

– А те, что ниже по склону? – спросила я. – Они еще старше?

– Еще старше.

Я запнулась об эту мысль – не могла вообразить, что люди шли сюда, когда еще не существовало Аннура, когда на месте Домбанга стояло несколько свайных хижин, а люди приходили умирать в неизменной тысячелетней череде жертвоприношений. У меня помутилось в голове.

– Трое были здесь прежде Домбанга, – сказала Чуа, дав голос моей мысли.

– Манящая загадка, – вмешался Рук, – но сейчас не время о ней думать. Надо выбираться отсюда. Уладим дела в городе, а потом вернемся сюда.

– Как мы выберемся? – спросила я, поднявшись с колен. – Мы на острове. Отсюда некуда идти.

– Да хоть куда, кругом эта хренова дельта. – Он широко повел мечом.

– И долго ты продержишься в дельте без лодки?

Рук повернулся к Чуа:

– Ты однажды выбралась. Выжила. Что нам делать?

– Ничего, – покачала она головой, указав на черепа. – Можно отбиться от ягуаров и крокодилов. Можно избежать змей и пауков. Если держаться в воде тихо, как бревно, и не проливать кровь, можно даже с квирнами разминуться. Но от Трех не уйти. Это их логово.

– Я остаюсь, – заявил Коссал.

– Это еще зачем? – резко спросил Рук.

– Чтобы убить кшештрим, – ответил старый жрец.

– Ты все еще веришь в кшештрим? – вылупила я глаза. – Что они столько лет прятались в дельте, корча из себя богов?

– Да.

Я выпрямилась, выколупала из верхнего ряда черепов один. Он был плотно набит землей.

– По-твоему, это кшештрим сделали?

– Да.

Я уставилась на него:

– Кшештрим воплощали собой холодный рассудок. Я читала в хрониках: они были совершенно бесстрастны. У них не водилось суеверий. Они не возводили святилищ.

Коссал повел плечом, отбрасывая мои доводы:

– Чтобы подчинить своей воле целый город, можно и богов разыграть.

Рук покрутил головой.

– Ты еще безумней вуо-тонов, – заметил он.

– А ты как это объяснишь? – Коссал кивнул на стену из черепов. – Кто навалил здесь костей? Кто наваливал их тысячи лет, и не просто грудой, чтобы забыть, а ухаживал за ними. Сажал цветы. Заменял выпавшие. Добавлял новые.

– Какая-нибудь секта, – сказал Рук. – Вроде вуо-тонов.

– Трое – боги, – тихо пробормотала Чуа.

– Нет, – отрезал Коссал. – Не боги. Бог – Ананшаэль. Эйра – богиня. Боги не делают такого.

Он подбородком указал на стену.

– Коссал хочет сказать, – услужливо пояснила Эла, – что боги не тратят тысячелетия, копошась в грязи и складывая башни из черепов. У них есть другие занятия.

– А чем тысячи лет занимались в дельте кшештрим? – покачала я головой.

– Им больше некуда было деться, – ответил Коссал. – Мы их победили, почти начисто истребили. Тысячелетиями после окончания войн кшештрим всеми силами пытались выжить, обмануть наших богов. Они скрывались под личинами моряков и солдат, простолюдинов и жрецов. Может быть, эти участвуют в большом заговоре. Может быть, эти трое последние и все это просто месть.

– Оружие из бронзы, – напомнила Эла, наклоняя серп, чтобы солнечный зайчик пробежал по черепам. – Первые люди не знали стали. Они сражались бронзой.

Я провела ладонью по древку своего копья.

– Ему не тысяча лет.

– Нет, конечно, – огрызнулся Коссал. – На вид его изготовили на прошлой неделе. Тысяча лет – обрядам и мифам. Кшештрим провели здесь тысячи лет, обманывая Ананшаэля. Люди же уходят к богу чаще. Передавая легенды потомкам, они что-то рассказывают верно, а о чем-то забывают.

– Это не важно, – сказала Чуа.

Коссал повернулся к ней:

– Всякий бессмертный оскорбляет моего бога.

– Кстати, о смертных, – обратилась ко мне Эла. – Сроки не поджимают, Пирр?

– У меня весь день впереди, – покачала я головой, украдкой покосившись на Рука.

– Конца дня мы можем и не увидеть, – заметил Коссал. – Если у тебя есть дело, пора им заняться.

– Кроме того, так мы скоротаем время. – Эла долго, поджав губы, разглядывала Рука, прежде чем снова обратиться ко мне. – Ну как? Душа и тело поют от любви?

Вот так. Настала пора взглянуть правде в лицо, раз и навсегда решить вопрос, донимавший меня с минуты, когда Коссал с Элой пропели мне песню в рашшамбарском зале Всех Концов. Не осталось в запасе ни дней, ни отговорок.

Люблю ли я его?

За эти две недели в Домбанге мне не раз казалось, что вот-вот можно будет ответить: «Да». Когда мы с ним мчались по городу, преследуя Аспид в погоне за госпожой Квен, жаркий восторг бился в моих жилах, и мне казалось, что такой должна быть любовь. Когда мы с ним лежали в хижине Воу-тона, затерявшись в объятиях друг друга, а дождь выбивал дробь по тростниковой крыше, мне казалось, что примерно это люди зовут любовью. Если бы в те минуты я убила его на глазах у Элы, могла бы, пожалуй, объявить себя победительницей.

Только каждый раз, когда до победы оставалось руку протянуть, она от меня ускользала. Вот сейчас, глядя на Рука, я видела, как он стал вдруг немыслимо далек. В иные дни, как в день долгого возвращения из Вуо-тона в Домбанг, он виделся мне почти незнакомцем. Все, чего мы достигли, вся наша близость, вся опалявшая сердце сладкая лихорадка… все это оказывалось недолговечным.

Стоило задать себе этот вопрос: «Люблю ли я его?», и ответ вставал предо мной, как захлопнувшиеся чугунные ворота. «Нет».

И только на этом затерянном в дельте островке, под взглядами живых, умирающих и мертвых, я впервые усомнилась в самом вопросе.

Я видела в любви предмет – награду, приз, который можно выиграть и повесить себе на шею. О ней иногда так и говорят.

«Моя любовь к тебе бессмертна».

«Он никогда не знал моей любви».

Это ошибка, напрасно грамматика представляет любовь существительным. Это не вещь, ею нельзя обладать.

Любовь – как и сомнение, как ненависть – глагол. Она не бывает статична. Она – как песня, ее истина в череде изменений. Язык полон подобных заблуждений. Кулак, объятие, удар – это действия, а не предметы. Действие требует времени, а время – орудие моего бога.

Я не любила Рука, но время еще не истекло.

Я повернулась к нему. Жрецы, прежде чем бросить нас в дельте, сорвали с него жилет. Я видела шрамы, прорезавшие мышцы его груди и живота. Некоторые отметины оставила на его теле я. Другие заработал сам. Мне хотелось его потрогать, еще разок провести пальцем по гладкой теплой коже, но я уже касалась его и знала, что этого недостаточно. Чтобы его полюбить, полюбить по-настоящему, мало было просто коснуться. Мало было даже светлого насилия наших схваток. Мне требовалось большее. Я наполнила легкие горячим воздухом дельты.

– Я пришла в Домбанг, чтобы тебя убить.

Не знаю, чего я от него ждала. Мгновенного ответного выпада. Презрения. Молчания. Предательство зеленых рубашек он встретил почти без гнева. Сколько я его знала, он был холоден и готов ко всему. Даже избитый в кровь, он ни разу не выдал боли.

Но моя правда – полная правда, так долго сжигавшая меня изнутри, – его проняла. Он отступил на шаг – не как отступает боец, давая себе пространство для выпада, а пошатнувшись, словно от удара кулаком в челюсть. Он взглянул на меня, закрыл глаза, замотал головой, будто хотел отстранить прозвучавшие слова, будто хотел отгородиться от целого мира.

Тогда я могла бы его убить; я чувствовала на себе взгляды Элы и Коссала: его – бесстрастный, и ее – жадный, любопытный. Я могла бы покончить с ним в ту минуту, но мне нужно было большее. Чтобы он заорал на меня, или взмолился, или зарыдал. Мне нужно было, чтобы он меня отверг или принял – все равно, лишь бы не просто отшатнулся от удара. Мне нужно было сквозь наружное спокойствие заглянуть в его живое сердце. Внешне этот мужчина был великолепен, но я не умела любить за внешность.

– И сейчас собираюсь убить, – сказала я, взвешивая на ладони нож.

Он открыл глаза. Пот с лица стекал ему на грудь, смешивался с проступившей на плече и руке кровью. Он, казалось, ничего этого не замечал. Он не сводил с меня глаз. Будто весь мир пропал, канул в мутную жижу.

Я держала в одной руке бронзовый нож, другой поставила между нами копье с бронзовым наконечником.

– Не хочешь спросить почему?

– Нет.

– Что так?

– Ты солжешь.

– Я больше не лгу, – покачала я головой.

– Когда лгала, ты мне больше нравилась.

Я сама закрыла глаза, заглядывая в уголки своего неподатливого сердца, в ожидании удара. Он не ударил.

– Этого я и боялась, – наконец сказала я.

– Чего именно ты боялась?

– Что ты меня к себе не подпустишь.

Открыв глаза, я увидела, как сменяются маски на лице Рука: изумление, недоумение, недоверие. А потом он громко, радостно засмеялся. Со времен Сиа я не слышала, чтобы он так смеялся – как после нашего первого боя, как после нашей первой ночи, когда мы в постели мазали друг другу раны сладко пахнущим снадобьем, передавали из рук в руки бутыль с темным сливовым вином и лечили ссадины легчайшими поцелуями.

– Да, – заговорил он, отсмеявшись. – И верно. Все осложнилось бы, знай я, что ты тащилась в такую даль, чтобы всадить мне нож под ребра.

– Осложнения – это ничего. Сложности я люблю. Но ты же не допустил осложнений.

– Ради вашего чокнутого бога, зачем бы мне их допускать, если «осложнения» в данном случае равняются «смертоубийству»?

Я открыла рот, закрыла, потом сделала еще одну попытку:

– Затем, что ты меня любишь. И я думала, что сумею тебя полюбить.

Он вытаращил глаза:

– Любовь не убивает, Пирр. Убийство – противоположность любви, сука ты вывернутая.

– Откуда ты знаешь? – Вопрос прозвучал чуть слышно, хотя горел у меня в груди углем. – Откуда тебе знать?

– От мира, где вырос и в котором люди дорожат жизнью.

– И этот мир уверил тебя, что есть только один способ любить – только один. Он научил тебя, что существует только та любовь, которую воспевают в балладах и разыгрывают на сцене. Что любовь – это цветы и нежности под луной.

– А что ж еще? Нож в спину и залитая кровью ванна?

– Да! – выпалила я. – Зачем цветы? Зачем лунный свет?

– Для начала они красивы.

– А кто сказал, что любовь красива или нежна? Кто сказал, что она только такова?

Я ткнула в его сторону копьем. Не напала по-настоящему, просто мне непривычно было держать оружие, не пуская его в ход. Рук небрежно отмахнулся. Я переступила вправо и сказала:

– В ночь нашей встречи я сломала тебе два ребра, а ты избил меня до беспамятства.

– Это другое дело, – покачал он головой.

– Почему другое? Кулачная драка не похожа на тюльпаны и лунный свет.

– Я не из-за боя…

– Что «не из-за боя»?

Он прощупывал мою защиту – сверху, снизу.

– Не из-за боя тобой заинтересовался. Меня привлекли твой ум, быстрота, осмотрительность. И как насчет бездельных дней между боями? Насчет вечеров на берегу, насчет утреннего та в постели на восходе солнца? Драки и синяки были так, между прочим.

– Чушь.

– Ты больна, Пирр. И вера твоя для больных.

– Разве болезнь считать, что любовь больше нескольких поцелуев, больше, чем повторяющиеся из ночи в ночь телодвижения? Почему бы любви не быть огромнее этого? Почему ей не быть отважней, грознее?

Он замахнулся мечом – я парировала, бронза заскрежетала о бронзу. От защиты я перешла в нападение, сделала верхний выпад, зашла снизу и отступила, захлебнувшись горячим воздухом. Рук настороженно следил за мной.

– Ты убийца, – сказал он. – Вроде змеи или крокодила. Драная зверюга.

– Мы все – животные. Мы рождаемся. Мы, пока хватает сил, сражаемся за жизнь и, сколько бы ни бились, в конце концов умираем. – Я покачала головой. – Мы только потому отличаем себя от животных и считаем себя лучше их, что знаем, чем все кончится. Мы видим соль шутки.

– Мне никто не сказал, что кончится вот так, – мотнул головой Рук.

– Ты знал, что так или иначе к этому придет.

– Так или иначе, имеет значение.

– Конечно имеет, тупой ты красавчик.

Я разглядывала его, любовалась движением дышащей груди, изгибом перехватившей меч руки. А потом заглянула глубже, под темную кожу, под роскошные мускулы плеч и живота. Нас в Рашшамбаре учат разбирать тела слой за слоем, снимать то, что наложила Бедиса, чтобы увидеть, что мы такое. Вот Рук – теплая плоть на костяном каркасе. Скоро – счет уже не на дни, а на минуты – его коснется Ананшаэль, и тогда он станет землей. Как и я.

Но пока бог не развоплотил меня, я должна была заставить Рука увидеть, понять.

– Знаешь, что случилось в нашу последнюю ночь в Сиа? – спросила я.

Он ответил не словами, а чередой бешено быстрых ударов наотмашь. Это было уже не прощупывание, не проверка. Любой из этих ударов, попав в цель, разрубил бы меня от шеи до пояса. Первый я отвела древком копья, от следующих двух уклонилась, сама сделала выпад – отбит, – и вот мы снова закружили, вглядываясь друг в друга сквозь отблески бронзы.

– Я знаю, – проговорил он, тяжело дыша, – что ты говорила, будто хотела быть со мной всю жизнь, пока один из нас не умрет. А наутро исчезла.

– Я пыталась тебя убить, – сказала я, вспоминая ту ночь: как мы снова и снова познавали друг друга, пока он не уснул у меня на руках.

Помнится, я смотрела, как вздымается его грудь, чувствовала, как теплеет на сердце, и думала: «Это проверка». Как сказал мне на днях Коссал, иногда мы слышим голос бога костями. Убить то, что ненавидит, может каждый. От своих верных Ананшаэль требует большего – я понимала это уже тогда, в те жаркие сладостные ночи Сиа.

– Когда ты уснул, я достала нож и приставила тебе к горлу.

– А я-то считал твое исчезновение бедой.

– Я не смогла.

– Оно и видно, – фыркнул Рук.

– Я изменила своей вере. Тогда я решила, что ты мне слишком дорог.

– Ты уж прости, если не задохнусь от восторга.

– Не язви. Я пытаюсь объяснить.

– Что объяснить? Несколько лет назад ты не зарезала меня во сне и вот явилась доделать дело? Ладно, понял.

На этот раз он обрушился не на меня, а на копье, пытаясь перерубить древко. Я отбила три атаки, четыре, пять, наклоняя древко так, чтобы удары шли вскользь, но Рук упорно наступал. Несколько раз он открывался, позволял пробить его защиту ножом или наконечником, но я не могла его убить, пока он не поймет. Он не выходил из боя, даже когда я давала возможность, настойчиво теснил меня к стене черепов. Я отбивалась, уворачивалась, уходила из-под удара. Я превосходила его в искусстве и скорости, но эта игра не прощала ошибок. Как и та, которую я вела сама с собой.

Когда он снова замахнулся, я отбросила в сторону копье и выпустила нож. Оружие звякнуло о твердую землю.

Он замешкался, глядя на меня. Дыхание обжигало горло, но я все же выдавила слова:

– Тогда, в Сиа, я думала, что люблю тебя. И считала нужным убить, доказывая, что моя вера сильнее любви. Я ошиблась в обоих случаях. Мое чувство, эта потребность быть с тобой, все время быть рядом, не было любовью. Это было иное – нечто мелкое, жадное, себялюбивое. Любовь не в том, чтобы тупо цепляться за другого. Любовь больше.

Рук, переводя дыхание, недоверчиво взглянул на меня:

– Ни хрена не понимаю.

– Понимаешь, – сказала я. – Понимаешь.

Протянув руку, я двумя пальцами взяла его меч за острие и подтянула к своему горлу:

– Умирая, я хочу, чтобы горло мне перерезала твоя рука. Я хочу видеть твои глаза.

Я сказала правду.

Я так долго исследовала собственный разум, отслеживала каждое движение, взвешивала каждое решение, перебирала выбранные и отвергнутые пути. И мне хорошо было сейчас, отбросив последнее оружие, отбросив всю ложь, что привела меня сюда, громко, простыми словами сказать одно из немногого, в чем я видела бесспорную истину:

– Он ждет меня. Он ждет всех нас.

Солнце подожгло туман дельты, и мир полыхнул пламенем. Кровь и пот горели у меня на языке. Каждая черточка, каждая тростинка, камышинка, каждый излом лица Рука, казалось, были вырезаны ножом. Все было прекрасно – грязь, черепа, омытая кровью бронза, – и все это могло исчезнуть до следующего моего вздоха. Я стояла, опустив руки, прибитая к месту дневным зноем и недрогнувшим взглядом Рука.

Я пришла в Домбанг, чтобы полюбить его, и я его не любила.

Только сейчас это ничего не значило.

Я чувствовала повисшее в воздухе развоплощение, как молчание перед песней. В молчании было все.

Рук медленно, как движутся во сне или под водой, опустил меч:

– Нет.

Мгновение я думала, что разрыдаюсь или упаду замертво. Провал. Я сделала все, что могла, чтобы послужить богу, и не справилась. Мне до боли хотелось ощутить эту бронзу в себе, ощутить последнее прикосновение Ананшаэля.

– Бей! – сказала я.

– Нет.

Он больше не смотрел на меня. Он смотрел мимо, как будто пытался различить что-то, приближающееся издалека.

– Прошу тебя.

Рук покачал головой и немного отступил.

– Ты мне нужна, – тихо сказал он.

– Нет, не нужна. Ты сам сказал: я зверь. Злобная, безумная.

– Такой ты мне и нужна. – Он кивнул мне за плечо. – Чтобы выжить, мне нужна вся звериная злость, сколько ее есть.

Я медленно, как шевелятся, начиная ощущать свое тело при пробуждении, оглянулась.

Полуденное солнце висело прямо над головой вбитым в небо бронзовым диском. Дельта, всегда полная музыки птиц и насекомых, молчала.

Они пришли.

У меня на глазах из зарослей выступили Трое – женщина и двое мужчин, нагие, такие, как их веками описывали домбангские жрецы. Бесспорно, они были прекраснее всего, что мне доводилось видеть, – легкие, как ягуаровы, мышцы играют под разрисованной пятнами пота кожей, глаза как жидкие самоцветы, волосы прилеплены к голове влагой. Самый высокий, мужчина, был черен, как летняя полночь, и руки его у плеча были толщиной почти с мою талию. Но и он, такой огромный, не выглядел неуклюжим или медлительным. Он двигался как вода, как наступающий на берег шторм. Второй мужчина был ниже ростом, стройней и светлее – скорее хлыст, чем бык, – и даже когда стоял неподвижно, чудилось, что он свивает и развивает кольца.

«Синн, – подумала я. – Это, должно быть, Синн».

Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Зубы – острые как ножи.

Явись эти мужчины одни, я могла бы вечно любоваться ими, затерявшись в их совершенстве, но они были не одни. Между ними стояла женщина – та, которую я помнила с детства. Ее бронзовая кожа блестела на солнце, и тело было оружием, таким же смертоносным, как наше. Ото лба по выбритой голове тянулась прядь волос и стекала ей на лопатки. Кожу, как и кожу ее спутников, изрезали шрамы. Людские тела эти гладкие рубцы бы обезобразили. Кем Анх и ее супруги носили их, как бесценные самоцветы. В остальном они были наги – той наготой, перед которой я устыдилась своей одежды, устыдилась, что прячу данное мне богиней тело под шкурами мертвых животных.

И еще ее глаза, золотые, как мне и помнилось, жидкие, переливчатые, словно зыбучие пески, затягивали меня в себя, в глубину.

Я не могла поверить, что когда-то ушла, что могла думать о чем-то другом, как не о том, чтобы найти ее и следовать за ней, затерявшись в ее глазах. С усилием таким жестоким, что у меня едва не вырвался крик, я заставила себя зажмуриться. Это было как шагнуть с солнцепека в ледяную воду, как дышать льдом. Даже в темноте своего сознания я видела ее – явственный прекрасный образ, несравнимый с человеческим.

– Ты ошибся, Коссал, – услышала я собственный голос.

Хроники Рашшамбара подробно описывали кшештрим. Как-никак отчеты составляли на всем протяжении многовековой войны. Все авторы в один голос говорили о нечеловеческом уме кшештрим, об их бессмертии, полном бесчувствии и равнодушной жестокости. Никто из хронистов не упоминал неземной красоты. Я попробовала уместить в словах то, что представилось моим глазам. Не сумела. Даже теперь, много лет спустя, я могла бы пятнать чернилами страницу за страницей, не находя верных слов, выражений, хоть близких к истине. Тщетно. На земле есть вещи, неподвластные речи.

– Они не кшештрим, – сказала я, снова открыв глаза.

Все трое встрепенулись при этом слове – не рывком, как человек перед угрозой, а неспешно пробуждая силу, подобно напружинившемуся для прыжка коту.

Ханг Лок и Синн оскалили заточенные зубы и, видно, готовы были кинуться на нас. Тогда Кем Анх взяла обоих за руки, пальцами пробежала от локтей к плечам движением, полным пугающего соблазна. И медленно покачала головой.

– Нет, – подтвердил Коссал.

Я обернулась: старый жрец, отложив топоры, стягивал с себя одежду – ту самую хламиду, которую, не снимая, носил в городе. Она лужицей стекла ему под ноги, и тогда он снова поднял бронзовое оружие.

– Они не кшештрим.

И снова мужчины зарычали, и снова Кем Анх удержала их, обнимая за плечи, поглаживая по бокам, успокаивая.

– Я говорила… – забормотала Чуа. – Они боги. Мы бы не предались кшештрим. Недаром наша клятва: «Только не им!»

Я на Чуа не смотрела. Я не сводила глаз с созданий, которых она принимала за богов, смотрела им в глаза, пока не стало казаться, что, кроме них, ничего на свете не осталось.

– Это не клятва, – прошептала я, когда понимание обрушилось на меня тяжелым камнем, едва не выдавив воздух из груди.

– Вы забыли… – заговорила Чуа.

– Нет, забыли вуо-тоны, – замотала я головой. – «Не им». Это не клятва и никогда клятвой не было.

– Ты о чем говоришь? – рявкнул Рук.

Мое сердце грозило расколоть ребра.

– Это имя.

– Странное имя, – заметила Эла.

– Это не человеческое имя, – сказала я (меня жгло огнем, и страшно было, что кожа загорится). – Это имя их расы. Они не кшештрим. Они неббарим.

Улыбка Кен Анх блеснула острым серпом.

Солнце обратилось в преисподнюю.

– Неббарим – это детские сказки, – буркнул Рук.

– И что говорится о них в детских сказках? – тихо спросила я.

Все молчали, словно вытянуть слово из груди представлялось слишком тяжким трудом.

– Они всегда великолепны, – сама ответила я себе. – Могучи. Непримиримые враги кшештрим.

– В сказках, – выдавил наконец Рук, – они добрые.

– Кое в чем и сказки лгут.

На протяжении всего этого разговора те так и стояли там, если можно сказать «стояли» о существах, которые даже в неподвижности словно стягивали к себе свет, прогибали весь мир вокруг его центра – себя. Их неотвратимые взгляды следили за нами. Когда в глубине глотки Синна зародилось рычание, Кем Анх припала к нему, прижалась теплым телом, сквозь заостренные зубы мурлыкнула что-то на ухо. Они не говорили – может быть, никогда не знали речи, – но наши слова, уверена, понимали.

– Неббарим, – наконец подал голос Коссал. – Возможно. Это ничего не меняет.

Я вылупила на него глаза:

– Мы нашли последних представителей расы, вымершей за тысячелетия до войн с кшештрим, расы, в которую ты вообще не верил, и это «ничего не меняет»?

Старый жрец пожал плечами, перенес тяжесть тела на одну ногу, взвесил в руках парные топоры.

– Всякое бессмертие оскорбляет нашего бога.

– С другой стороны, они немало мужчин и женщин отдали Ананшаэлю, – заметила Эла, она почти мурлыкала. – И ты на них только посмотри! Нельзя ли нам с ними подружиться? Прежде чем убить, я хотела сказать.

Коссал покачал головой:

– Ты не хуже меня знаешь, что убийства – лишь половина нашего служения богу.

– И откуда у меня предчувствие, – хитро прищурилась на него Эла, – что вторая половина касается долга?

Жрец не ответил. Он не сводил глаз с созданий, явившихся, чтобы добавить в стену наши черепа.

– Пора, – наклонившись, шепнул мне в ухо Рук. – Нас пятеро против троих.

Он будто забыл нашу неоконченную ссору, забыл, что я собиралась его убить. Может, явление Трех стерло все из памяти, или он, когда я сложила оружие, счел меня безопасной. Так или иначе, он больше не думал сражаться со мной. Нет, он хотел сразиться с этими существами, бессчетные тысячи лет ходившими по свету.

Я оглянулась на Элу с Коссалом, потом на Троих. Они не шевельнулись. Видно, не спешили начинать охоту – если это была охота. С другой стороны, нам некуда было уйти. Побежим – и умрем на бегу. Они держались с ленивым спокойствием хищников, знающих, что жертве никуда не деться.

Явление неббарим что-то порвало во мне, сломало какое-то понятие или верование, о котором я и не подозревала, пока оно не разбилось вдребезги. Их не могло быть, они не могли стоять перед нами, но вот стояли и собирались нас прикончить, как уже прикончили тысячи или десятки тысяч людей.

Нет, это кое-что меняло, и перемена касалась не только нашей неизбежной гибели. Не знаю как, но в ту минуту перевернулся весь мир. Вглядываясь в их немыслимое совершенство, я знала, что ничего не понимаю, что мои глубочайшие, сердечные убеждения были ошибочны. Они пришли развоплотить нас – это было мне ясно, – но перед тем я хотела увидеть мир, каков он есть, понять его.

Я хотела хоть однажды понять себя.

Пока я разбиралась с этой зародившейся внутри потребностью, Коссал, ни разу еще не отпускавший взгляда созданий после их появления из зарослей, повернулся к Эле. Он поразил меня, улыбнувшись и отвесив ей глубокий, строгий поклон. Это могло показаться смешным – голый старик сгибается вдвое, жарясь на полуденном солнце, – но ему удалось и тогда сохранить изящество и даже элегантность. Так мог бы держаться молодой военный на балу – ослепленный красотой Элы, смиривший свою воинственность ради галантности. Он выпрямился и, не отпуская ее взгляда, указал на Трех:

– Эла Тимарна, жрица Ананшаэля, вторая, величайшая и последняя любовь моей жизни, не откажешься ли составить мне пару в этом танце?

Мой позвоночник прошил озноб. Не от явления Трех, или не только от него. Тут было иное, большее. Вглядываясь в жрицу и жреца, я ощутила в теле дрожь – зарождение новой ноты, которой не знала названия.

Эла с улыбкой шагнула вперед, обняла Коссала за шею плоской стороной своего серпа, подтянула к себе и приникла губами к его губам. На пути к югу я десятки раз видела, как они целуются – невинно клюют губами в затылок, смешливо чмокают в щеку. Здесь было совсем другое. Они надолго замерли – жрец и жрица, закрыв глаза, без объятий (руки заняты оружием), – слившись телами. При этом зрелище что-то во мне шевельнулось, заныло, словно пробудился к жизни какой-то орган, о существовании которого я прежде не подозревала.

Когда они наконец разделились, Эла сверкающими глазами всмотрелась в жреца.

– Любовь моя, – помолчав, сказала она.

– Правда? – вскинул бровь Коссал.

– Конечно, – со смехом развела руками Эла, и ее серп подмигнул солнцу.

Меня обвивала и душила двойная цветущая лоза – удивления и ужаса. Удивления перед увиденным и ужаса, что я не успею постичь. Что-то в том, как они стояли, как глядели друг на друга, что-то в Коссале… нет, не в Коссале, в Эле… что-то в ней было, но я не могла ухватить, не могла понять до конца…

Я перевела взгляд на Рука. Тот был насторожен, готов к бою. Я снова повернулась к жрецу и жрице. Мне хотелось смотреть на них вечно, смотреть, пока не узнаю, что я вижу, но, конечно, вечности у меня не было. Еще немного, и неббарим оторвут их друг от друга. Я качнулась к ним, с языка сорвалось: «Нельзя!»

Жрецы повернулись ко мне.

– Испытание не окончено! – Я умоляла, с трудом подбирая слова. – Вы – мои свидетели. Нельзя вам сейчас умирать. Пока нельзя.

– Все служат богу, Пирр, – мягко возразил Коссал. – Даже те, кто не проходил Испытания.

– А сегодня, – добавила, подмигнув мне, Эла, – мы принесем ему великий дар.

– Я еще не готова! – воскликнула я.

Мне не полагалось испытывать таких чувств. Мой бог явился. Он ждал, терпеливо ждал в камышах, плыл под гладью воды, тихо парил на ветру. Мне полагалось бы приветствовать его, с радостью кинуться в его объятия. Я всю жизнь готовилась к священному мигу развоплощения, а теперь, когда он настал… где была моя вера?

Я не годилась в жрицы. Я, как любая простушка, рыбачка или огородница, цеплялась за последние крохи жизни, еще одну, и еще, словно жизнь можно удержать, словно она – какой-нибудь застывший кристалл в наглухо закрытой от света пещере и способна оставаться неизменной на протяжении бессчетных поколений.

– Время кончилось, – сказал Коссал.

– Нет! У меня срок до конца дня!

Паника запертой в груди крысой скребла нутро холодными коготками жути. Мне так мало осталось. Не позднее полудня в Чуа проклюнулись бы паучата. Я бы отдала ее богу, и тогда осталось бы отпереть последний сундучок – разгадать тайну любви, последнюю тайну. Я, всю жизнь блуждавшая в потемках, чувствовала, что ключ наконец в моих руках или совсем рядом, и я его найду, дай только время… Но все это ничего не значило, если мои свидетели умрут до того.

– Я не готова, – шепнула я.

– Вот потому-то, – спокойно ответил Коссал, – ты не прошла Испытание.

Его слова пронзили меня копьем. Я стояла, как зарезанная скотина, по тупости еще не понявшая, что надо падать. Эла одарила меня загадочной улыбкой, потом, вытянув губы, послала воздушный поцелуй. Ответить я не успела – жрецы отвернулись, обратившись навстречу каждый своему концу: плечи расслаблены, бронзовое оружие в руках легко, как смех.

Кем Анх улыбнулась, провела ногтем по шее Синна и кивнула. Он выступил вперед.

Я немало прожила, но никогда не видела сражения, подобного тому, что развернулось на острове в глубинах дельты. И не надеюсь увидеть. Коссал и Эла числились среди лучших служителей Ананшаэля. Я, конечно, еще в Рашшамбаре видела их бои. Мне случалось схватиться с Элой. Я думала, что знаю, как она быстра и опасна. Дура я была. Вся смертоносность, что я знала прежде, была для них игрой, разминкой в ожидании достойной схватки. Даже крокодилы вуо-тонов не стали для них настоящим испытанием. Скользя по склону навстречу Синну, они словно отбросили все ненужное, отказались от излишества в жестах и движениях. Когда они занесли оружие для атаки, при них осталась лишь смерть.

Они зашли с двух сторон: Коссал бил сверху вниз слева, Эла заходила снизу и справа, пытаясь подрезать поджилки обернувшемуся к жрецу противнику. В такой тактике не было ничего нового, но от совершенства исполнения у меня сжалось сердце. Они словно слышали звучавшую для них одних музыку, и каждый прямой и встречный удар, обманный выпад и уклонение подчинялись громовому ритму ее звонких отрывистых нот. Они передавали друг другу атаки, как музыканты передают от инструмента к инструменту мелодическую линию – один, другой, оба разом, – выводя один мотив в разных ключах: Коссал вел барабан, Эла переплетала удары скрипичными струнами. В каждом бою умещаются всего несколько тем, но эти двое перелагали конечное число нот в бесконечные вариации, ускоряясь, замедляясь, накладывая на основное движение отзвуки предыдущих атак.

Я не могла оторвать глаз, но услышала, как рядом тихо выдохнул Рук:

– Свет доброй Интарры!

– Они не Интарре поклоняются, – ответила я.

– Нет, – благоговейно приглушенным голосом отозвался он. – Не Интарре.

Казалось, никто и ничто не способно устоять перед таким напором. Синн был наг, безоружен. Они должны были в считаные мгновения содрать плоть с его костей. Но он каким-то чудом стоял на ногах, сражаясь как змея, по которой звался, – медленно, едва ли не сонно свивая и развивая кольца, с неуловимой для глаза быстротой ложных выпадов и контратак. Он протекал между серпами и топорами, как бесплотное отражение, видение, ужасный и прекрасный сон, недоступный орудиям смертных.

Из-за его спины блестящими глазами, скаля зубы, смотрели Кем Анх и Ханг Лок.

В любой скорости прячется неподвижность. Эти трое сражались, словно вплавленные в янтарь насилия. Бронза исчертила день блестящими линиями. Бывает, слушая музыку, забываешь о теме, о контрапунктах, отбрасываешь все мысли и погружаешься в звук. Так было в тот день в дельте с моими свидетелями, слугами Ананшаэля, сражавшимися за величайшее жертвоприношение богу.

– Пора нам вступить, – буркнул Рук.

Он стоял прямо за моим плечом, так близко, что мог бы поцеловать или воткнуть нож в бок. Но смотрел на сражение.

– Мы вооружены, он нет. Пятеро против одного. Пятеро против троих, если те двое тоже захотят крови.

– Мы не сможем победить, – сказала я, повернувшись к нему.

Он встретил мой взгляд:

– Значит, мы умрем. Все умирают – тебе ли не знать, ты же гребаная Присягнувшая Черепу!

– Я не Присягнувшая, – ответила я, качая головой. – Недотянула.

– Потому что меня не убила?

– Потому что не полюбила тебя.

– Ты сумасшедшая.

Я отвернулась от его укора, от его небывало зеленых глаз, и увидела Чуа. Кровь, стекая из ранки на животе, испачкала ей штаны, запятнала пыль под ногами. Ее лицо кривилось от боли, но она не утратила силу и упрямство. Как-никак эта женщина две недели выживала в дельте без лодки. Пауки пожирали ее изнутри, но она еще не готова была умереть.

Нет, не так. Она готова была умереть, но не пасть. Она твердо держала бронзовое копье. Я не заметила, когда она его подобрала.

– Он прав, – сказала Чуа и сплюнула в пыль кровавую мокроту.

Я уставилась на нее:

– В том, что мы можем их побить?

– Нет, конечно. В том, что все умирают.

Меня окатил горячий, как муссонный ливень, стыд. Вот до чего довело подкосившее мою веру отчаяние – понадобились солдат и рыбачка, чтобы напомнить мне о самой главной истине моего бога! Я собралась с духом и снова повернулась к сражающимся.

Эла отступала. Синн прижал ее к зарослям переплетенных лиан. Такая позиция была еще опаснее, чем выглядела, – почти лишала свободы действий, и, того хуже, стоило нескольким длинным, в палец, шипам вцепиться в ее одежду, Эла бы застряла. Все происходило у меня на глазах, но я им не верила. Невозможно было представить Элу побежденной, мертвой. Даже зная, что за существо ее противник, я не могла такое принять.

Как будет жить дальше мир, в котором не станет ее?

– Пора! – крикнула я, бросившись вперед.

Я не сделала и двух шагов, когда Синн, который, подныривая и уклоняясь от топоров Коссала, все сильнее теснил жреца, перешел в наступление. Из-за скорости движений я не могла рассмотреть рук неббарим. Вот он в одной позе, и вот уже в другой, с ужасающей легкостью преодолевает пространство. Эла, не знаю как, предугадала атаку, подняла серп, заслонилась. Неббарим сделал шаг назад, и Эла ринулась всем телом, забыв про равновесие, вытянувшись вперед, – дальше, чем можно было, – и с удивленным вскриком завалилась ничком. Синн с шипением потянулся к ее горлу – и наткнулся на топор Коссала.

На один удар сердца все замерло.

Бледнокожее создание разглядывало проступившую кровь – от локтя к запястью протянулся порез в палец глубиной. Неббарим обернулся к Коссалу, шлепая ладонями по плоскости топоров, отмахнулся от града ударов и отступил на безопасное расстояние. Эла, выпрямившись, взглянула на Коссала. Тот ей подмигнул. Никогда не видела, чтобы он подмигивал. Эла горестно покачала головой.

– Ананшаэль, – взмолилась она, – прошу, забери этого моего любовника, пока он не начал бахвалиться.

– Бог приходит за каждым, – отозвался жрец и отвернулся от нее к Синну.

Кем Анх, шагнув вперед, поднесла к губам рассеченную руку супруга, оскалила зубы, слизнула кровь. Синн, гортанно рыча, коротко кивнул Коссалу, затем Эле – знак признания, не выразимый словами. Это было то самое, чего они желали – эти трое бессмертных. Ради этого они столько тысячелетий оставались в дельте, вновь и вновь разыгрывая одни и те же сцены. Ради этого они натаскивали вуо-тонов, ради этого пощадили меня ребенком, ради этого проживали несчетные дни своей жизни.

«Каково это, – задумалась я той частью сознания, что держалась особняком от крови, грязи и зноя, – жить столько лет, нисколько не меняясь?»

– Ты меня обманывала, – сказал Рук. – Тогда, в Сиа, ты вовсе не старалась. При мне ты ни разу так не дралась.

Я покачала головой, разглядывая Коссала и Элу и силясь понять увиденное.

– Потому что я так не умею. Потому что я не такая.

– Может, когда-нибудь еще станешь, – улыбнулась мне жрица, как улыбается полуденное небо.

– Сегодня я стану покойницей.

– Тогда не откладывай, – улыбнулась она еще шире. – Действуй.

Синн с шипением скользнул вперед. Рана у него на руке больше не кровоточила. Казалось, она его не сковывает и не беспокоит. В нем только прибавилось нетерпения.

– Нас пятеро, чудище ты драное! – сплюнул Рук.

Я взглянула за плечо светлокожего на двух остававшихся зрителями неббарим. Кем Анх отодвинулась за спину Ханг Локу, прижалась к нему сзади, обняла одной рукой его грудь. Другой она поглаживала его мощный член. На ее губах была кровь – она укусила его в плечо. Я задумалась, сколько шрамов на его коже оставлено супругой. Они оба, тяжело дыша, следили за нами, ожидая возобновления боя. Ни он, ни она не выказывали желания вмешаться.

Я передвинулась левее, ближе к Коссалу, а Рук отступил вправо.

Старый жрец пронзил меня строгим взглядом:

– Я вас не приглашал.

– Наш бог принимает всех, – ответила я, не сводя глаз с переливающейся по-змеиному фигуры Синна.

– Я намерен убить эту тварь, – сказал жрец. – Сам позабочусь о ее развоплощении.

– И я тоже.

Я удивилась своим словам, а еще больше – стоявшему за ними пылкому чувству. Всю жизнь мне снились эти боги – ложные боги; полтора десятилетия я просыпалась в пропотевших простынях, с заходящимся сердцем, полтора десятилетия сомневалась в своей памяти и рассудке, в самой материи своего детства, и вот наконец мне выпала возможность погрузить острую бронзу в их тела.

Коссал еще ненадолго задержал на мне взгляд и согласно кивнул.

Мы разошлись полукругом в надежде подобраться к Синну одновременно с четырех сторон. Мне досталась его правая рука, и я прикинула расстояние между нами, отслеживая движения неббарим против движений моих союзников. Наш единственный шанс, если у нас был шанс, крылся в согласованной атаке. Остальные, как видно, это сознавали – все, кроме Чуа, которая бросилась на врага очертя голову, отведя назад бронзовую острогу, словно вздумала загарпунить рыбу. О нас она забыла.

Синн оскалился и раскинул руки, приглашая ее ударить.

Чуа отказалась.

Она неспешной походкой покрыла разделявшее их пространство. В ее повадке теперь не было торопливости, плечи не напрягались, словно она просто рыбачила с берега, высматривая плескуна или синеспинку, чтобы насадить их на длинное блестящее копье. Я краем глаза видела, что Коссал придвигается ближе к неббарим, держа топорики в старой манджарской защите – один поднят, другой опущен. Жрец негромко тянул незнакомый мне мотив – медленный и торжественный. По другую сторону от Синна Эла что-то говорила Руку – болтала, как в таверне, оживленно жестикулируя парой серпов и понемногу подступая ближе.

Чуа остановилась в двух шагах от неббарим. Взгляд ее был спокоен – как спокойны глаза мертвеца.

– Я тебе не поклонюсь, – проговорила она.

Синн защелкал зубами, отбивая частый отрывистый ритм, и пальцы сгибал и разгибал, как выпускают и втягивают когти.

– Может, ты получишь мой череп, – сказала Чуа, – но не…

Коссал на полуслове кинулся к Синну, в прыжке занося и опуская топор. Эла тоже пришла в движение, подкатилась снизу, поднырнув под защиту неббарим и серпом дотягиваясь до подколенной ямки.

Такую атаку невозможно отразить.

Синн отразил – перехватил за головку один из топоров Коссала, вырвал его из руки и тут же опустил на серп Элы. Рук взревел и ринулся к нему, широко замахиваясь мечом. Синн легко отступил, метнул топорик, обернулся, отбил второй удар Коссала ладонью по плоскости топора и с такой силой ударил жреца в грудь, что тот, задохнувшись, рухнул наземь. Неббарим с ревом обернулся к Эле – та уже была на ногах, и серпы слились вокруг нее в бронзовый ореол. И тут ударила Чуа.

Она, как всякий хороший рыбак, выжидала, выбирала удобный момент, пока, высмотрев просвет в коловращении металла, не метнула копье. Светлая бронза вошла в плечо неббарим, развернула его вполоборота, а потом выпала, с лязгом ударилась о землю. Кровь из раны потекла по руке, раскрасив кожу красным.

– Никогда… – снова заговорила Чуа и осеклась, выпучив глаза, прижав ладонь к животу, прежде чем пуститься в страшный спотыкающийся пляс.

Кукольник.

Неспроста пауку дали такое название. Чуа походила на марионетку, управляемую безумцем: члены вздрагивали, подергивались, тело шатало из стороны в сторону. Она открыла рот, попыталась заговорить, подавилась словами и, развернувшись с явным, мучительным усилием, нашла взглядом меня.

Глаза ее остекленели от боли. Рука терзала живот в попытке разодрать рану, тело от яда содрогалось, как умирающая на палубе рыба.

Я подошла к ней, забыв о других, даже об окровавленном неббарим. Если ему вздумается убить меня ударом в спину – пусть. Я дала слово и намеревалась его сдержать.

Взяла рыбачку за плечо, сама не зная, удерживаю или утешаю. Кожа у нее горела огнем.

– Я здесь, Чуа, – негромко сказала я. – Я здесь.

Она задрожала под моей рукой, когда я тихо провела ножом ей по горлу. Глаза ее скользнули мимо меня, распахиваясь все шире и шире, впивая последнее, что открывалось взору. Потом она потянулась к шее, выдохнула кровь и уронила руку, не завершив движения. Тело обмякло. Ананшаэль, высокий, как небо, встал над островом.

Я отвернулась от трупа, обратилась к Эле. Жрица стояла в нескольких шагах: грудь тяжело вздымалась, пот заливал лицо.

– Та, – объявила я, – в ком зреет новая жизнь.

– Не старовата ли? – вскинула бровь Эла.

– У нее в животе вылупились сотни паучат. – Я указала на рану, которая уже вспучивалась под напором изнутри. – Она шестая.

– Все надеешься пройти Испытание? – спросила жрица, искоса глядя на меня, и улыбнулась теплой сияющей улыбкой. – Умница, девочка.

У меня за спиной рычал Синн. Обернувшись, я наткнулась на взгляд его нечеловеческих глаз. Подбородок был в крови: он слизывал кровь с плеча, и заточенные зубы окрасились красным. Он широко оскалился, сплюнул наземь и развел руки. Я отметила, что правая поднялась не так высоко, как левая. Плечо у него еще действовало, но копьецо Чуа что-то порвало в глубине – что-то важное.

– Он еще не наигрался, – сказала Эла.

Рук угрюмо кивнул и отшагнул дальше в сторону. Его бронзовый меч сверкнул солнечным пламенем.

«Пытается ослепить неббарим», – сообразила я.

Когда блик скользнул по глазам Синна, тот моргнул – Коссал ударил, и бой начался заново.

Старый жрец наносил неотразимые удары парой топоров – он успел вернуть себе второй, презрительно отброшенный Синном, – и его морщинистое лицо застыло в сосредоточенности последнего служения. Эла же словно танцевала, широкими взмахами серпов мешая неббарим приблизиться на расстояние удара. Рук бился, как делают нелюбимую работу: приоткрыв рот, выполнял ложные выпады и прощупывающие удары, дожидаясь слабины.

Я бездействовала. Мне не меньше других хотелось убить это существо; даже не пройдя Испытания, я могла принести богу хоть эту последнюю жертву. Однако во мне расцветала мысль – жаркое, устрашающее предчувствие, что я чего-то не вижу, не вполне понимаю. Пытаясь осмыслить этот трепет в груди, я не сводила глаз с Элы – она в бою улыбалась, смеялась, каждая черточка ее тела светилась радостью.

Вот такой мне хотелось быть – такой, как она. Я устала сомневаться в собственном сердце, взвешивать свои чувства на купеческих весах. Мне хотелось быть полной, яростной, свободной. Хотелось до боли, и эта боль приковала меня к месту, пока жрица вихрем кружилась в экстазе божественного служения. Меня приковало к месту, когда я могла бы помочь.

Это случилось между двумя ударами сердца – пока неутомимая мышца в моей груди сокращалась, чтобы в миллионный или миллиардный раз прогнать кровь по жилам. Я и сейчас не могу в точности объяснить, что произошло. Коссал напирал, теснил врага. Казалось, Синн сдает. Рук атаковал его с одной стороны, Эла с другой. Он был у них в руках, и тут, быстрей, чем лопается тетива, неббарим рванулся вперед, проскользнул в чуть заметную щель обороны старого жреца.

У Коссала раскрылось горло, красная струя хлынула на землю.

Он еще стоял, держался, глядя вдаль, словно видел приближение своего бога по водам, по камышам и тростникам. Для меня он был еще жив, еще боролся, но наша мысль не поспевает за действительностью. Ананшаэль явился, невидимо для нас развоплотил жреца и ускользнул прочь. Коссал так и не упал. К тому времени, как тело ударилось оземь, его уже не было.

Эла разом выдохнула, словно от удара кулаком в живот. И распрямилась, выпустив из широко открытого рта финальные, полные муки и восторга такты Антримова хорала. В тот миг, увидев жрицу такой – потрясающей и окровавленной, великолепной, но смертной, ограбленной, но радостной, – я наконец постигла любовь.

Она мне говорила, но я не могла понять, не могла поверить, пока не увидела ее перед телом любимого человека – прямой, поющей, не утратившей с его уходом ни крупицы себя. Этого урока я не сумела бы выучить, хоть целую вечность вглядываясь в собственное сердце, хоть миллион ночей сражаясь с Руком или ощущая его движение в себе: любовь – не застывшая вечность, а радость в блаженном мире несовершенства. Чтобы что-то удержать, неизбежно приходится отпускать, а чтобы любить, надо уметь то и другое.

Мир был по-прежнему прекрасен – Эла это чувствовала, и я, слушая ее песню, ощутила музыку и в себе, в теле и в душе: музыку восторга перед всеми чудесами, которые не вечны; радости не обладания, а движения, и я открыла рот, чтобы запеть вместе с ней, чтобы выплеснуть в мир тот телесный трепет, без которого ничего не значат ни наша жизнь, ни наша смерть.

У меня первой кончилось дыхание. Жрица замолчала, закрыла глаза, кивнула, отвечая чему-то невидимому для меня, оглянулась на нас и подняла брови.

– Если Коссал утомился, это еще не повод лодырничать для вас обоих. Право, он подал вам не лучший пример.

Синн вгляделся в скомканное тело Коссала, самодовольно зашипел и повернулся к нам троим. Мы его ранили, придержали, но и сами лишились двоих. Из-за его плеча смотрели Кем Анх и Ханг Лок – прекрасные, как боги, жадные, как звери с блестящим на солнце оскалом. Они тысячелетиями готовили народ дельты к роли жертвы, но с такой добычей, как мы, доселе не сталкивались. Даже в Рашшамбаре никто в полной мере не сравнился бы с Коссалом и Элой.

Эла отвернулась от меня к неббарим. Я больше не видела ее лица, но читала готовность в развороте плеч и в том, как она подкинула серпы – один, за ним второй, – поймала и радостно закружила в руках. Ее темная кожа сияла, впитав свет полуденного солнца. Она снова пела – теперь одну из детских песенок Рашшамбара, переливчатую мелодию, под которую немногочисленные ребятишки, подрастающие на нашей горе, играют в догонялки в кругу буйного летнего хоровода. Она стала воплощением блаженства.

Синн, шипя, шагнул вперед, чтобы ее уничтожить.

– Нет! – вырвался вой из моей груди.

Стая виноклювов взметнулась из камыша, шумно закружила над нами и унеслась к югу.

Мир замер. Мне представилось, будто все – я, Рук, Эла, Трое, дельта и вся мировая сфера за ее пределами – зависло в великой пропасти, поддерживаемое одной лишь пустотой и готовое сорваться в бездну.

Я снова вскричала: «Нет!», словно один слог мог унять силу, готовую развернуться в теле этого бессмертного существа. Синн повернул голову, по-змеиному выбросил ее в мою сторону, опутал меня витками взгляда и, вновь повернувшись к Эле, скользнул на шаг ближе. В этот миг жрица оглянулась через плечо и нахмурила лоб. И тогда неббарим ударил – как бичом хлестнул через разделявшую их пустоту, выбил серпы из ее бесчувственных рук и схватил за горло. Ее лицо исказилось. Оторванная от земли, она отбивалась, но он неумолимо сжимал хватку, и ее движения слабели. Лицо побагровело, губы налились кровью. Она хотела заговорить, и язык вывалился изо рта.

Я, ни о чем не думая, двинулась к ним.

– Пирр… – окликнул Рук.

Я его не услышала. Всем существом я стремилась к жрице и выжимающему из нее жизнь неббарим.

– Ты ее не получишь. – Я метала перед собой слова, как копья. – Не получишь!

Синн широко улыбнулся. Руки и ноги Элы, лишенные притока крови, подергивались. Неббарим обернулся ко мне и взревел, разинув рот. Звук отозвался у меня в сердце, в легких, как в барабане, словно кожа моя для того и была натянута на костяк, чтобы звенеть под ударом.

– Нет, – повторила я, заставляя себя сделать еще шаг и подступить так близко, что меня обдал жар его тела.

Могло ли живое существо быть таким горячим? Когда я вновь обрела голос, он был не сильнее шепота:

– Она не твоя.

Неббарим занес кулак.

Его остановило ворчание Кем Анх. Отведя взгляд от Синна, я увидела, что она скользит вперед, обратив на меня любопытный, испытующий взгляд.

– Она мне нужна, – заговорила я, обращаясь прямо к созданию из моих снов. – Она – мой свидетель.

Бессмысленно. Никто, кроме воспитанников Рашшамбара, меня и понять бы не сумел. Да я и не знала, владеют ли Трое речью. Со своего появления на прогалине никто из них не заговаривал. Попытка объясниться была безумной, но смерть придала мне отваги. Я слышала своего бога, миллион его рук сновали в воздухе, его ловкие пальцы уже трудились над слабеющей плотью Элы. С первого мига жизни Ананшаэль следил за мной, стерег меня. Я еще не готова была отдаться ему, но сознание его близости укрепило волю.

Я приложила ладонь к груди неббарим. Словно коснулась стены из живого камня.

Он оскалился, но Кем Анх у него за спиной снова зарычала, громче прежнего, и Синн с яростным шипением отбросил корчившееся тело Элы.

Через десять ударов сердца жрица открыла глаза. В них мелькнуло недоумение, словно она впервые увидела дельту, небо, камыши. Но когда взгляд остановился на мне, на моем лице, улыбнулась и с трудом поднялась на ноги.

– Пирр, – заговорила она, качая головой, – ты не сумеешь меня спасти. Я давным-давно готова к смерти.

Я засмотрелась на нее, засмотрелась в ее большие радостные глаза и, склонившись, поцеловала в губы. Она, презирая боль, подняла руку, обняла меня за затылок, притянула ближе. Когда я наконец отстранилась, она улыбалась, и я с изумлением поняла, что тоже улыбаюсь.

– Я тебя не спасаю, – пробормотала я, вгоняя нож в ее еще трепещущее тело. – Я завершаю Испытание.

«Отдай того, кому душа и тело поет любовь, кто не вернется вновь».

Она скрючилась над бронзовым клинком, простонала, выкашляла горячую кровь мне на грудь, подняла надломленную руку к губам, утерла их и медленно выпрямилась. Какое-то мгновенье мне казалось, что она, несмотря на смертельную рану, готова к бою. Потом я увидела, что на ее губах играет улыбка – ярче крови.

Она погладила меня по щеке.

– Я не знала… – слова выходили изо рта сырыми, рваными, – получится ли…

Я обняла ее за пояс, поддержала. Я плакала. Слезы были горячие, как кровь, но печаль из них вытекла до капли. Она была такой светлой.

– Что «получится ли»?

– Коссал все твердил… я слишком старая… ты не… полюбишь…

Я уставилась на нее, уставилась мимо нее, сквозь ее глаза – в те недели, что мы с ней прожили в Домбанге, в те ночи, когда она не давала мне уснуть, заставляла пить и говорить, в тот день под ливнем над рекой, когда я снова и снова пыталась убить смеющуюся женщину. Я опять услышала ее шепот над ухом: «Любить – это как убивать. Ты любишь всем своим существом – или вообще не любишь».

– Ты знала… – беспомощно выговорила я. – Знала, что это будешь ты, а не Рук.

– Не знала… – покачала она головой. – Надеялась.

– Ты так задумала.

Кровь проступила сквозь ее улыбку.

– Но зачем?!

– Решила… что из тебя выйдет хорошая жрица… только… нельзя всегда быть такой серьезной.

Ее взгляд блуждал, высматривая что-то вдали. Я опустила ее на землю.

– Живи, – пробормотала она.

– Мы сейчас умрем, – возразила я.

– Все равно живи. Больше жизни… в том-то и штука.

Ее лицо и сейчас, в крапинках крови, было прекрасно, но дыхание клокотало в горле. Она каждый раз морщилась, вдыхая.

– Больно… – пробормотала она. – Милосердный бог, как больно.

Я стерла с ее щеки пятнышко грязи.

– Уже нет.

Я перерезала ей горло жертвенным ножом. Кровь хлынула на клинок, мне на руки, промочила землю вокруг. Кровь вытекала, и тело делалось мягче. Не знаю, от долгих ли мучений я ее избавила. Может быть, всего от нескольких мгновений. Все равно. Она всю жизнь была готова к концу. Таково служение богу смерти.

Она ушла, ушла совсем, но и это ничего не значило. Любовь – это не то, что можно сохранить, – это твое дело, которое делаешь каждый день, каждую минуту, кто бы там ни умирал. Я убрала с ее вспотевшего лба прилипшие волосы. Я медленно выпрямилась, вытерла лезвие о штанину, подобрала копье и повернулась к Трем.

– Семь, – тихо сказала я.

Их строгие древние взгляды ничего мне не ответили.

В нескольких шагах за моей спиной шевельнулся Рук.

– Какого хрена? – Он и негодовал тихо, словно у него не хватало дыхания гневаться.

– Я – жрица Ананшаэля, – не оборачиваясь, ответила я.

Ветер шевельнул камыши.

– Ты чудовище, – сказал наконец Рук.

Я повертела его утверждение в голове, пытаясь понять, что оно могло значить.

– Она была счастлива, уходя к богу.

– Никто не счастлив, умирая.

– Ошибаешься.

Рук шагнул ко мне, прижал клинок к щеке, заставив повернуться к себе лицом.

– Умереть желают только те, кто ненавидит свою жизнь.

Я покачала головой. Бронза рассекла мне щеку. Ничего. В ушах пел голос Элы.

– Ноты, как и мгновенья, нельзя удержать.

– Значит, сдаться?

Глаза у него были глубоко, непостижимо зелеными.

Я наклонилась, крепко поцеловала его в губы. Он не противился.

– Нет, – сказала я, наконец оторвавшись. – Значит слушать. Значит играть.

Кивнула на Синна, следившего за нами глазами ядовитой змеи.

– Будешь играть со мной дуэтом, Рук Лан Лак?

– Ты сумасшедшая, – второй раз за этот день сказал он.

Вместо ответа я снова указала на неббарим:

– Ты любишь драться, Рук. Это будет хороший бой. Великий бой. Будешь драться со мной дуэтом?

Он долго молчал, прежде чем покачать головой.

– Поцелуй еще раз, – тихо попросил он.

Я улыбнулась и поцеловала его снова. На губах остался вкус крови и печали.

Бой с этим бессмертным созданием был как сон. Если бы Чуа, Коссал, Эла не подранили, не замедлили его, у нас и надежды бы не было, но и так я не думала остаться в живых. Слишком он был быстр, слишком силен, слишком совершенен в каждом движении. Я сражалась не потому, что надеялась победить. Я билась ради боя. Я не любила Рука, но он мне нравился, я им восхищалась, и мне приятно было движение его тела рядом с моим, приятно было драться не с ним, а вместе с ним, испытывая себя против не знавшего поражений противника. Все было хорошо. Солнце на коже, клинки в руках, горячий ветер в лицо, дыхание в груди. Кажется, Рук испытывал те же чувства: мы поймали ритм, прикрывая друг друга в выпадах и отступлениях, выискивая мельчайшие трещины в обороне неббарим. Я улучила миг, чтобы оглянуться на Рука – так знакомо он выглядел: как борец в смертной борьбе или заплутавший в мелодии певец. Мир съежился, в нем не осталось иных мест, не осталось никого, кроме нас. Нам не нужно было другого времени. Я уловила в себе новое чувство, полную отдачу, распад тонкой, как мысль, пленки, что всю жизнь отделяла меня от мира, от всего сияющего мира.

Песня жизни отдавалась в моем сердце. Заход сверху, снизу, снова сверху, нырок, проход под ударом раненой рукой и рубящий удар в грудь Синну.

Удар был не смертелен, не должен был убить, но Синн отступил. Рук взревел и бросился к нему. Я едва успела подумать, как глупо – так бросается пьяный забияка в трактирной драке: забыв о защите, не думая, как отступить в случае неудачи. Синн отбил меч, и Рук выпустил оружие, но не остановил броска, раскинул безоружные руки. Встретив грудью сокрушительный удар неббарим, Рук захватил его в объятия, прижал к своему телу, из которого вытекала жизнь.

– Пирр… – простонал он, задыхаясь.

И я поняла, что вовсе он не был глуп. Это была не атака, а самопожертвование, последний подарок мне – женщине, в которой он видел чудовище. В ту четверть мгновения, на которую Рук удержал неббарим, я успела перерезать ему горло.

Ананшаэль – смиренный бог. Бессмертный трофей он принял с тем же тихим изяществом, с каким принимал всех. В конце концов создание, которому люди дельты многие тысячи лет поклонялись как богу, умерло так же, как умирают птицы, рыбы, ящерицы, все малые суетливые существа, проживающие мимолетные огоньки жизней, прежде чем распасться в его ласковых пальцах.

Рук еще мгновение противился богу, и я успела, упав на колени, услышать его шепот. Одно слово, одно короткое слово:

– Любовь…

Он не успел договорить. Свет в его зеленых-зеленых глазах погас. Я так и не узнала, меня ли он так назвал или хотел что-то объяснить, все же не приняв моей правоты. Я закрыла ему глаза. Солнце грело его до наступления ночи. Мне казалось, что это правильно. Он всегда был теплым.

Распрямившись, я повернулась к двум оставшимся неббарим.

Ножи у меня в руках ничего не весили. День был молод. Я чувствовала, что улыбаюсь.

– Кто следующий? Ты? – Я нацелила бронзовое острие на Ханг Лока, затем обратилась к Кем Анх: – Или ты?

Женщина склонила голову к плечу, не то чтобы лучше меня разглядеть, не то задумавшись над увиденным. Я смотрела ей в глаза – в глаза, которые преследовали меня с детства. Они остались прежними – жидкими, нечеловеческими, но ужас, который они так долго внушали, пропал. Можно ли ужасаться в мире, переполненном такой красотой?

– Будем биться, – пробормотала я.

Кем Анх не шагнула ко мне, даже руки не подняла. Она еще миг вглядывалась в меня, а потом с улыбкой покачала головой и отвернулась к камышам и лесным зарослям. Вслед за ней отвернулся Ханг Лок, тоже уходя обратно в легенду.

Я метнула нож – не в надежде попасть, а ради красоты сверкнувшего на солнце лезвия. Как я и ожидала, Кем Анх обернулась, поймала его и, закрутив в пальцах, отбросила. Когда они вместе с супругом шагнули в чащу, я не подумала их догнать. Трое, а отныне Двое, ушли в лабиринты Дарованной страны.

Я повернулась к убитым. Трупы были великолепны даже в неподвижности смерти. Поднялся ветер. Он рванулся сквозь камыши, высвистывая ноты, просторные, яркие и тонкие, как мир, и каждая, возникая, изменялась и исчезала, едва я пыталась яснее ее расслышать.

Эпилог

Вот моя история, любимый. Моя, но в то же время и твоя.

Вуо-тоны отыскали меня на острове три дня спустя – их узкий челн показался из теплого утреннего тумана: татуированные фигуры молчаливее идолов, и даже весла замерли, когда лодка скользнула к берегу. Свидетель стоял на носу, поставив ногу на борт. Он спрыгнул, когда лодка была еще в полутора шагах от полоски песка, легко приземлился и долго смотрел на меня.

– Ты жива, – наконец заговорил он.

Я кивнула, но осталась сидеть на месте. Я не пыталась выбраться с острова. Если я была нужна Ананшаэлю, он знал, где меня искать.

Первый день я жгла тела. Я уложила Коссала и Элу, Рука и Чуа на большую груду сухого камыша и едва не до полудня трудилась, добывая огонек трением палочки о кусок плавника, а потом следила, как огонь пожирает кости и мясо. Четыре воина ушли, полностью развоплотились, но тела их горели ярко, словно в них сохранилась жизнь.

Синна я не стала сжигать. Бронзовым ножом я отделила его голову от тела и до вечера обдирала с черепа кожу, выковыривала глаза, вычерпывала мозг – он казался тяжелее и плотнее человеческого, – а потом до блеска отмывала кость в реке. Очистив и высушив, я положила его на верхний ряд черепов, набила глазницы землей и посадила в них две речные фиалки.

Я долго стояла, вглядываясь в этот памятник. Для народа Домбанга этот остров – священное место, где обитают боги. Я не нахожу в нем святости – не более, чем в любом месте, где мой бог развоплощает живых, – но он красив. Я улыбалась, укладывая в стену череп Синна: он был великолепным созданием, и мне представлялось естественным, что его останки столь же прекрасны.

Следующие ночь и день я просидела на берегу, слушая птиц и провожая взглядом облака. Я ждала, что мой бог приберет меня к себе, но вместо бога появился свидетель вуо-тонов в длинной лодке.

– Ты жива, – повторил он.

Спохватившись, что с первого раза не ответила, я встала на ноги и улыбнулась ему:

– Да. Одна я.

– Трое вернули тебя.

Я поразмыслила, не сказать ли ему, что его боги – вовсе не боги, а пережитки почти забытой расы, но решила не говорить. Люди вольны поклоняться, кому им угодно. Не мое дело отбирать у других веру.

– Их теперь Двое, – ответила я.

Он заморгал:

– Боги…

– Желали достойной их охоты. Они ее получили.

Я указала на череп. Он был крупнее человеческого. И толще.

Свидетель подошел к нему, поднял к небу и долго смотрел в забитые землей глазницы, а потом благоговейно опустил на место. Когда он повернулся ко мне, его глаза были полны слез.

– Куда тебя отвезти?

– Домой, – улыбнулась я.

Я говорила не о Домбанге. Моим домом, настоящим домом, был Рашшамбар. Был моим домом, когда я еще и имени его не знала. Однако я задержалась в Домбанге на год с небольшим. Я вернулась в город и, еще не залечив раны, поняла, что теперь не одна. Все же не одна я вышла живой с того острова.

В моем сердце пела любовь, последний дар Элы, и ты подрастал во мне – крошечный, с каждым днем становясь все больше. Ты – дитя дельты, сын, зачатый в хижине вуо-тонов. Твой отец был сыном вашего города, и ты последний из его рода, последний потомок Гока Ми. Не знаю, как ты распорядишься этим фактом. Возможно, для тебя эта история ничего не значит, но она принадлежит тебе столь же, сколь и мне, и ты вправе ее знать.

Я задержалась в городе, чтобы родить и вскормить тебя. Ты с самого начала был большеглазым, смешливым ребенком. Плакал редко, а твой смех звучал песней. Трудно было тебя отпустить, но я осталась в долгу за молитву, на которую был дан ответ там, на островке в дельте. Одной осенней ночью, едва отлучив тебя от груди, незадолго до прибытия аннурских легионов и начала блокады, я положила тебя на алтарь в храме Эйры, вверив жрицам, жрецам и самой богине, – пусть растят и оберегают тебя, мое единственное дитя. Я и сейчас словно вижу тебя в этом храме в сиянии белого света и благоухании жасмина. И я улыбаюсь.

Прежде я презирала твою богиню. Она казалась мне капризницей, неверной и переборчивой – полной противоположностью богу, которому служила я. Я ошибалась. Наш бог немыслимо велик, но Эйра теперь представляется мне дочерью Ананшаэля. Я могу вообразить, как они держатся за руки: ее нежные пальцы переплетены с его древними, узловатыми. Неббарим не знают смерти – естественной смерти – и не знают любви.

Нам дано то и другое. Мы повинны тому и другому.

Быть может, когда-нибудь я вернусь в дельту и снова тебя обниму. Или нет. В любом случае, надеюсь, этот рассказ дойдет до тебя, сын мой, дитя моих сомнений и радости, с сердцем, полным жизни, и с устами, из которых еще льется песня.

Благодарности

Я, как всегда, невероятно благодарен всем, кто внес большой или малый вклад в эту книгу, в общем и в частности. Любую историю рассказывает вся деревня, и я опасаюсь, что, начав благодарить ее жителей, не сумею остановиться. Однако есть пятеро, прочитавшие рукопись от начала до конца, и не по одному разу. Сьюзен Бейкер и Гэвин Бейкер – потрясающая команда, мать и сын, – без устали читали черновик за черновиком, не скупились на похвалы и на острую бесстрашную критику. Я всегда полагал, что везение важнее умения, а повезло мне, как никому из ныне живущих писателей, – у меня есть агент Ханна Боуман и редактор Марко Палмиери. И наконец, эта книга, как и все прочие, не состоялась бы без Джоанны Стейвли, которая больше меня самого верила в нее и в меня.

Примечания

1

Светильник – мелкая монета в Аннурской империи.

Content

Брайан Стейвли
Присягнувшая Черепу

Примечания