Яр Серебров

Князь-Изгой

Глава 1

Звонок в дверь нарушил внутренний мирок, навеянный очередной увлекательной книгой. Ещё звонок и ещё один, а после «мудрый буратин» и вовсе забыл убрать руку с кнопки.

— Да чтоб тебе пусто было! Одиннадцать вечера! Иду я, иду.

Нет, ну ты посмотри, не угомонится! Того и гляди соседей разбудит, а мне выслушивай потом их стенания.

— Кого там чёрт принёс на ночь глядя?

— Иваныч, это я открывай!

— Игнат, ты?

Провернув ручку замка, отворил дверь. В коридоре мужик испитого вида, поросший многодневной щетиной, переминался с ноги ногу. Он был в высоких рыбацких сапогах и ещё советской брезентовой куртке. Игнат — наш, новосильский пьяница, фамилию не знаю, даже не спрашивайте, все его по имени кличут. Лет ему под шестьдесят, если честно, удивляюсь, как он до такого возраста дожил. За последние тридцать лет трезвым его не видели. В Новосиле все друг друга знают. Городок совсем маленький, меньше трёх тысяч.

— Игнашка, ты последние мозги что ли пропил? Чего трезвонишь как оглашённый? Умер кто? Или пожар? Если сейчас Марья Анатольевна проснётся, она нам с тобой такое устроит!

— Так пожар и есть, трубы горят!

— Денег не дам. Ты мне ещё с прошлого раза пятьсот рублей задолжал. Может принёс чего интересное?

— Рыба есть.

— Хорошо, показывай, что там у тебя. Только учти, судака не люблю, а мелочевку всякую даже не предлагай!

Последние десять лет работаю на добровольных началах при нашем краеведческом музее, и люди ко мне заходят часто, но не так поздно, конечно.

Неприметное двухэтажное здание музея вросло в землю на улице имени Карла Маркса, это бывший гостиный дом купцов Ворогушиных. Рядом со входом — миномёт восьмидесятидвухмиллиметровый. Кто-то притащил лет пять назад, ну не выкидывать же его. На первом этаже у нас экспозиция, посвященная Великой Отечественной войне, а на втором моя вотчина. У нас много что есть, имеются даже экспонаты VI века до нашей эры, в то время здесь ещё скифы жили и сарматы. Первое упоминание о городе датировано 1155 годом, но сам город, конечно, гораздо древней.

Новосильская дорога соединяла северные русские княжества с югом и далее шла в сторону Золотой орды, где соединялась с Муравским шляхом. Одним словом, очень богатые места у нас на артефакты. И люди знают куда и кому нести находки, кто у них монету или железку старую купит. Беру всё, кроме откровенного хлама, даже если находка ничего не стоит. Плевать. Мне не трудно сотню-другую переплатить, чтобы в музей не зарастала народная тропа. Помимо хлама много интересного несут. Помнится, лет десять назад принесли медную монету пантикапейского царя Асандра, I века до нашей эры! Тысячу рублей отдал…

— Иваныч! Иваныч! — Игнашка тряс меня за плечо. — У меня раки есть.

— Опять браконьерством балуешься?

— Ну, дык это, я только для своих. На рынок то не несу.

— Ладно, раков я люблю. Давай ведёрко, зачту в счёт долга.

— Иваныч, дай хотя бы на чекушку!

— Не дам.

— У меня ещё это, как его, инсайдерская информация. Во!

— Чего-чего?

Игнат начал сбивчиво рассказывать:

— Тут такое дело, я, значится, с самого утра в Кулиге рыбачил. С вечера сети ставил, — Игнат посмотрел на моё скучающее лицо и добавил, — на Неручи это, прямо за старым домом в Гвоздяном.

— Да знаю я это место. Знаю, и получше некоторых.

— Так вот, значит, к вечеру уходить собрался. Решил силки проверить под кручей, там обычно самые крупные щуки прячутся, любят они тенёк и ледяную воду, а там как раз несколько родников бьёт.

— Игнат, не тяни кота за хвост! Мне не двадцать лет, чтобы ночь напролёт с тобой лясы точить.

— Так вот, там ещё это, орешником всё заросло. С берега ничего не увидишь.

— Короче, Склифасовский!

— Земля там осела.

— Да неужели?! — я сделал шаг назад и стал закрывать дверь.

— Погоди ты! Полез в кусты и вижу камень тама какой-то странный торчит, прямо из склона и сильно на плиту могильную похож. Думал, поднимусь гляну, мало ли. Может клад какой найду, чем бог не шутит.

— И что, нашёл?

— Не, выпил уже малость, не смог подлезть. Но камень непростой! На Неручи таких отродясь не видел. Чёрный, как уголь, на гранит чем-то похож.

— А ну, живо пошли за мной, — камень меня заинтересовал.

— Иваныч, не пойду. Не пойду и всё! Дай на бутылку, дай. Ларёк через десять минут закрывается.

— Какой к лешему ларёк! Найду я для тебя бутылку, не бзди.

— Во, другой разговор! Может чего и закусить найдётся? А то рыба поперёк горла стоит!

— Пошли уже, гурман.

Художник из Игната оказался никакой, да и камень он снизу видел, не смог по оплывшей глине подняться. Однако, из образцов минералов, что я ему показал, уверенно выбрал зелёный оникс.

— Во. Точно такой, только чёрный. И знаешь что, Иваныч, нехороший он какой-то, недобрый. Мне не по себе стало, а тут ещё сумерки. Всякое мерещится. Место то, сам знаешь, недоброе. Лучше ночью не задерживаться.

— А то что?

— Да всякое болтают. Тебе то лучше знать.

Что там Игнату мерещилось, я уже не слушал. Выпытав необходимые подробности, я собрал кой-какой еды в пакет, туда же положил бутылку водки, передал всё в руки Игнату и выпроводил рыбака за дверь. Решил утром съездить на место, своими глазами глянуть, что Игнашка там нашёл.

Полночи ворочался, уснуть толком не мог, волнительно. Проспал. Проснулся, умылся и бегом в гараж. Завёл старенькую Ниву, затянул на багажник надувную лодку, да и в путь тронулся.

От Новосиля до Кулиги всего километров пятнадцать. Сперва до деревни Гвоздяное едешь по нормальному асфальту, а потом, как мост переедешь у Орловки, начинается «Кэмал трофи». Грунтовка идёт вдоль северного берега. Какая там грязь, вы даже представить не можете! Октябрь месяц на дворе, две недели ливни шли. Ну да ничего. Прорвёмся, и не такое видали. Включил низшую передачу, раздатку и потихоньку поехал, скорее даже поплыл по грязи.

Честно сказать, в такую погоду я бы и на тракторе «Беларусь» тут не решился ехать. Слава богу, внук сервис держит. Ниву деду «зарядил» по полной — бортовые редукторы, независимая пружинная подвеска спереди, амортизаторы поменял, поставил блокировку заднего дифференциала.

Нет, застрять не боялся, главное колеи держаться. А дорога здесь мало того, что разбитая, словно после бомбёжки, так ещё под крутым наклоном идёт. По такой, подвыпившим трактористам лучше не ездить. Чуть зазеваешься и всё, перевернёшься или выскочив из колеи сползёшь по крутому склону и, один чёрт, в реке окажешься.

К полудню «приплыл» на место. В советские годы тут больше кормовые росли. Заливные луга хороши были, а ныне кукурузу посадили. Берег в половодье постоянно подтапливает, а противоположный, наоборот, круча, сплошь поросшая лещиной, корявыми мелкими дубами и кустарником. Настоящие джунгли. Пройти к ним если и можно, то только со стороны реки. Неручь тут упирается в высокую гору, сложенную из известняков, и, не справившись с преградой резко поворачивает на девяносто градусов, образуя обширную и глубокую заводь со множеством опасных водоворотов.

Расчистил место и установил палатку. Затем, собрал сухой валежник, во множестве разбросанный по берегу ещё с весны, и разжёг костер чтобы обсушиться. В угли кинул пару картох и банку тушёнки. Перекусил малость, обсох, подтянул лодку поближе к воде, включил компрессор и быстро накачал. Натянул высокие рыбацкие сапоги и в лодке неспешно переправился к другому берегу. Силки, указанные Игнатом, увидел сразу. Ба! Да тут и взаправду пласт съехал. Жаль, с верху не подъедешь, ближайшие дома поблизости брошены с начала девяностых, а брод, лет двадцать как заилился. Дороги нет вообще, чуть ли не трясина, если только через лес проехать. В Кулиге, кроме рыбаков, почти никто не бывает. Место недоброе. Деревенские, стараются лишний раз сюда нос не совать.

Кулига по-старому — новь. Раскорчёванное место, часть поля, расчищенная для земледелия. Если углубиться, то не просто расчищенная, а расчищенная без правильных ритуалов и треб лешему, водяному или полевому — духам хранителям конкретного места. В таком месте обычно и заводится нечистая сила. Так и повелось, что глухое, удалённое место, где обитали подобные создания, называли Кулигой. Что касается конкретно этой. Я усмехнулся про себя. Вспомнил, как в детстве стращали историями про чертей, про водяного, который живет в бучале под кручей и утаскивает ночью зазевавшихся рыбаков. Мальцам в такие места строго-настрого запрещали ходить, особенно ночью или не дай бог на следующий день после Рождества. Но разве нас это останавливало?

Если копнуть глубже, почитать записи этнографов XIX века, то можно узнать и вовсе удивительные подробности — упоминается некая Змея-пламя, которая повелевает гадюками и стережёт место силы. Что это за место силы, что за Змея-пламя? Непонятно. Позднее исследователи списали на неточные записи, а зря. Наш краеведческий ещё до войны был основан Виктором Николаевичем Глаголевым, который в начале века записывал заговоры местных крестьян. Музей — одно из моих любимейших мест в детстве, сколько же я там часов провёл! Как там, дай бог памяти:

«— Змея лютая, куда плывешь?

— Плыву синее море разжигать, раскаморье разбирать.

— Не лети, Змея-пламя, синее море разжигать, раскаморье разбирать. Лети, змея, к Кудеяру, лети…»

Дальше не помню. «Разбери и разожги… ретивое сердце». Нет, не вспомню. Что-то там было про триста семьдесят жилок, про посох из огня. Жаль, записи утеряны. Сожгли немцы музей во время оккупации. Сожгли, а сколько там всего было! Рубашки и обрядовые пояса аж XV века! Идол Велеса, резные коньки. Кое-что стараюсь восстановить. Эх, да что говорить-то. Не осталось ныне ничего. Получается, про записи эти никто, кроме меня, и не знает, а слова к научному докладу не пришьёшь.

Удивительное всё же место. Главное не путайте Кулигу и Кулишки. По смыслу понятия похожи и означают места, где поселилась нечистая сила. Однако, последнее выражение производное от поговорки «к чёрту на кулишки». Своим появлением выражение обязано Церкви Всех Святых на Кулишках в Москве, где в 1666 году имели место странные происшествия. По рассказам крестьян, там «по действу некоего чародея вселился демон и различные пакости творяще». Демон не давал покоя ни днём, ни ночью, всячески мешая живущим в богадельне при церкви: стучал и гремел на печи и в углах, сбрасывал спящих с лавок, приставал к старухам. Весть о чёрте, творящем пакости, дошла до самого царя Алексея Михайловича, который не на шутку озаботился происшествием. Местный экзорцист преподобный Илларион по просьбе царя избавил богадельню от злого духа, а вот поговорка о нём осталась в веках.

Причалил, уткнувшись в заросли. Сиганул за борт, и ноги по колено ушли в густой ил. Стал внимательно осматривать склон. Грубо оббитый камень угольно-чёрного цвета едва заметно выпирал из-под корней. И как его Игнашка усмотрел?

Началась привычная работа: вырубил густую поросль, а после, штыковой лопатой, рубил ступени в тяжёлой, вязкой глине. Без них вверх не вскарабкаться. Слишком круто, не осилю. Дед я крепкий, но годы, как не крути, дают знать. Одышка, сердечко шалит, колени похрустывают. Потихоньку, помаленьку, ступенька, за ступенькой выбираю грунт.

— А ну пошла! Пошла! — шуганул я гадюку, слишком близко подползшую ко мне. Место тут такое, змеиное. Подлюк хвостатых видимо-невидимо. Укус не смертельный, но очень неприятный. Имел я это сомнительное удовольствие в 1951 году. Больше не хочу.

Ещё пару ступенек. Во, забрался! Очистил поверхность. Да нет, это не надгробие, уж больно знакомый орнамент бежит по краю. Руны, твою дивизию! В Новосиле то?!

В вопросах скандинавской истории я подкован неплохо. Как-никак специализируюсь на готских монетах. Нет, конечно, не только на готских, но и на них в том числе. Расчистил площадь побольше. Так-так, судя по стилю начертания руны готские.

Скандинавских рунных камней довольно много, но готских известно куда меньше. Готский рунический ряд практически повторяет классический древний Футарк, отличаясь лишь незначительными перестановками рун, да начертанием некоторых из них. В теории, готский рунный камень мог быть установлен, как раз тут проходила северо-восточная граница державы Германариха. Позабыв про усталость, принялся за работу. Пара часов пролетела незаметно. Скрытая часть камня оказалась огромной. Лишь полностью его раскопав, я рассмотрел высеченную картину целиком: руны, узкой лентой в несколько рядов обходили камень по спирали, причудливо сплетаясь с растительным орнаментом, как бы обрамляли центральное изображение: женская голова, а вокруг шесть пар перекрещивающихся змей. Один в один как на змеевиках. Знакомая тематика: женщина-змея с раздвоённым хвостом, со змеями вокруг головы, в руках держит отрубленную мужскую голову. Форм у древней индоевропейской богини, известной у скифов как Апи, а у славян как Мать Сыра земля, много. Этимология неясная, некоторые исследователи считают, что богиня покровительствовала жрицам, приносившим в ритуальную жертву чужеземцев, другие, ссылаются на связь ритуальной жертвы с урожаем. Возможно, обе версии верны. Факт в том, что богиня присутствует в пантеоне всех индоевропейских народов, от греков с Медузой-Горгоной, до хеттов с их богиней-демоном Ирсиррам.

Тщательно протёр, сфотографировал неровную поверхность и принялся считать руны — что-то их многовато, ко всему много вставок не только из классической тайнописи, но и вязяных, да зеркальных рун. Если рунический камень из Рёка имеет семьсот шестьдесят две руны, то на находке их куда больше! Дважды пересчитывал и нашёл в тексте восемь неизвестных рун. Не начертаний, а именно рун! Всего их двадцать четыре. Три группы или атты, по восемь рун в каждой. Ну-ка проверю. Достал смартфон, вывел фото рун и начал сверять начертания: Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз, Райдо, Кеназ, Гебо, Вуньо, Хагалаз, Наутиз, Иса, Йера, Эйваз, Перт, Альгиз, Соулу, Тейваз, Беркана, Эваз, Манназ, Лагуз, Ингуз, Отал, Дагаз.

Ну да, судя по всему, готские, но ещё, чёрт побери, восемь неизвестных! Ни в какие ворота не лезет. Похоже, у нас образовалась новая атта! Нет, такие вопросы с кондачка не решить, требуется профессионал по рунической письменности, и я, кажется, знаю, где такого найти. Андрей Михайлович, заведующий отделом археологии эпохи великого переселения народов и раннего средневековья. Если это не подделка, то рядом со мной археологическая находка мирового значения! Андрей, доктор исторических наук, да и меня хорошо знает. Приходилось как-то передавать ему обломки копий, керамику, монеты и прочее барахло, что проходило через мои руки. Но и я не уеду, да вы что! Завтра же зайду с другого берега, копну место, откуда пласт съехал. Мало ли чего интересного там найду.

Пока откапывал камень, пока разбирался с рунами и отправлял фотографии на электронную почту, завечерело. Солнце садилось. Закатные лучи света, пробиваясь через листья лещины, падали на едва заметные зёрна кровавого кварца и, отражаясь, ярко вспыхивали формируя ажурный узор из сотен и сотен точек, похожий на… Не знаю, с чем и сравнить. Разве что со звёздным небом, только не нашим, не земным. Протер глаза. Узор пропал. Опять показалось… Ан нет. Снова появился. Какой занятный эффект.

На небе взошли первые звёзды, а я всё сидел и сидел у камня не в силах отвести от него глаза. Он не отпускал. Слабый порыв ветра принес несколько сухих листьев, закрыв лик богини. На автомате смахнул их, и рука взорвалась болью. Ай! Похоже зацепил что-то острое. До самого мяса ладонь рассёк. Кровь, попав на камень, зашипела и мгновенно впиталась. Руны налились призрачным мертвенно-голубым светом и замерцали в такт сердцу.

Несколько минут и наваждение схлынуло. Что тут за чертовщина творится?! Старик, взбодрись. Уже до глюков дошёл, ты ведь не пил вчера. Разве можно так урабатываться? Нет… А вдруг? Так и быть, проверю. Капнул немного крови из ещё кровоточащей раны на камень. И… ничего. Вот она, кровушка. Так, Серёжа, это клиника. Давай-ка возвращаться. Вон, смотри, какие тучи по небу тянут. Не дай бог попасть под ливень, тебе сейчас болеть никак нельзя.

Держась за ветви, спустился вниз. У самого берега, как назло, поскользнулся и съехал, пардон за выражение, на заднице в воду. Э-э-эх! Продрался сквозь кустарник, схватился за заякоренную лодку, неуклюже перевалился через борт, едва не перевернув своё плавсредство.

— Ну нет, братец! Такие акробатические фокусы больше проделывать не стоит. Завтра, лучше с высокого берега спуститься, обвязавшись верёвкой, — я качнул головой и улыбнулся, вспоминая лихой спуск.

Вяло взмахивая веслом, переправился на другую сторону и из последних сил вытащил лодку на берег. «Батарейка» окончательно села, усталость навалилась свинцовым грузом и, добравшись до палатки, я, не раздеваясь, завалился внутрь, забывшись тяжёлым сном.

* * *

Ближе к полуночи Луну закрыла гигантская чёрная туча, внутри которой, словно клубок змей, ветвились разряды. Цепная молния, собравшаяся из десятков ветвей, ударила прямо в рунный камень. Петаватты энергии должны были испарить, раздробить его, но он лишь впитал разряд, а после отразил его на другой берег, в палатку с мирно спящим пенсионером Сергеем Ивановичем Тимофеевым.

Вспышка. Боль. Ревущее пламя. На меня несётся переплетённый шар змей и молний, распадается прямо передо мной, и я вижу за ним красивое женское лицо с изумрудно-зелёными глазами. Её пристальный, надменный взгляд видит меня насквозь, прощупывает самые дальние уголки памяти, крутит словно детскую игрушку и… откидывает.

Новая вспышка. В черноте космоса, на фоне россыпи звёзд и туманностей плавают призрачные руны. Как будто заметив меня, они выстраиваются хороводом вокруг, сплетаются, отражаются и меняют форму перетекая друг в друга…

Опять вспышка. В меня летит отрубленная голова бородатого мужика. Она скалится и дико хохочет. Не успеваю увернуться, только едва отворачиваю лицо. Удар, и сразу за ним приходит дикая, разрывающая боль в затылке. Боль пульсирует, она захватывает тело, а я тону, тону, медленно погружаясь в чёрную трясину…

Глава 2

В голове клубится белесый туман безвестности. Кто я? Где я? Сквозь серую марь, на грани слышимости чудится завывание метели, ржание коней, хруст снега и невнятные обрывки речи. Словно на голову толстый матрас накинули и сказки Пушкина читают. Что-то слышно, а что именно разобрать невозможно.

За звуками пришла боль. Тупая, пульсирующая, сконцентрированная в области затылка. Словно помело она выгнала туман, вернула чувства. Разом вспомнил последние события, осознал себя. Правда, рук и ног как будто и не было вовсе, лишь чувствовал, как на лицо падают снежинки. Падают, и не тают.

Снег? Чёрт побери, каким таким волшебным образом я из осени в зиму попал? Что это за бред. Рывок, следом ещё, более жёсткий. Острая боль в связках обозначила, что ноги у меня на месте. Млять! Волочат прямо по целине. Как куль с…

Тянут быстро. Человек так не сможет, а значит что? Привязали к машине? Нет, не похоже. Не слышно звуков двигателя, зато ржание и запах конского пота как бы намекало на очевидный вариант. Резко дёрнуло и спина врезалась в твёрдый наст взорвавшись новой вспышкой острой боли.

Стоп. Серёга, успокойся. Но как успокойся? Тянут как бревно, ни капли не заботясь о том, как пациент себя чувствует. И что это значит? С живыми так не обращаются. Думают дед уже того, копыта откинул. И кто это может быть? Дикие нелюди? Пришлые бандиты? Опять рывок и на это раз с трудом удерживаюсь от стона. Ироды! Твари! Да что бы вам пусто было! И что вам от старика надо?! Подожди, а кто в здравом уме позарится на твой нехитрый скарб? Ну захоти машину или лодку, меня им на кой ляд убивать, а после тащить куда-то ещё? Можно подумать, что смог бы сопротивляться, после вчерашнего дрых без задних ног. Забирай чего хочешь. Нет, тут что-то другое.

Попытался раскрыть глаза. Не смог. На лице корка из волос, снега и крови, смерзшихся в ледяную маску. Пробовал сокращать мышцы чтобы разогнать кровь, шевелить пальцами. Болезненные покалывания пронзившие конечности просигналили — отходят! Отбросив прочие мысли, полностью сконцентрировался на процессе, и тут впервые, вместо скрипа и едва слышимого ржания, смог разобрать членораздельную речь:

— Ждан, охолони! Правь к реке. Полынью зришь? Вона, гбежь[2] начинается.

— Где, Фрол? Не видать, ни зги.[2]

— Ослеп что-ль? Осе[2] перед бочагом.[2] Вона, гляди куда ряп[2] побежал.

— Ага, вижу! Глазаст ты, Фрол! Тпру, пошла, пошла родимая.

Раздался удар хлыстом. Тело в который раз развернуло, набив порцию снега за шиворот и снова меня потащили. Что за дичь?! Что за бандиты такие? Какая-то долбанутая секта? С каждым мгновением больше и больше осознаю, что влип в какую-то мутную историю, а в экстремальных ситуациях я соображаю быстро. Война научила. Мозги в таких ситуациях правильно варят. Сейчас лучше всего прикинуться валенком и не отсвечивать. Считают непонятные типы тебя трупом, значит, надо им подыграть.

Лошади снова встали. Первый из неизвестных спрыгнул на землю, а второй отъехал от него. Но не далеко, я всё ещё слышал тяжелое дыхание его лошади. Борьба с онемением не прекращалась и усилия принесли результат в виде сильнейшего приступа боли руках. Чтобы не заорать, пришлось с силой закусить губу. Наконец то почувствовал пальцы!

— Ну-ка подсоби!

В следующее мгновение меня приподняли, перевернули и стали стягивать куртку. Или не куртку. Нет, точно не куртка. Разве что косуха металлиста, больно перезвон характерный.

— Богата доска[2] у князя, богата!

— Фрол, гляди-ка, шейна гривна из чиста злата! — в этот момент я почувствовал смрадное дыхание с тяжёлым чесночным духом.

— Иди ты! А в калите[2] густо ли?

Второй ответил после некоторой паузы и сопения:

— Две гривны черниговские, да осьм-на-дцать резан.[2]

Осьм-на-дцать резан? Словно молнией ударило, осьм-на-дцать резан! Да не знают, не знают бандиты особенности древнерусской речи. Неизвестные жулики «подрезали» у меня две гривны и восемнадцать резан. Одна неувязка, никаких гривн у меня не имелось. В голове выстроилась логическая цепочка — рунный камень — странный сон наяву с огненной женщиной — и, как его продолжение, не менее странные разбойники. Только не наши, точнее наши, но не…

— Фрол! — в завываниях метели прорезались новые голоса. Судя по ржанию коней и прочим звукам, к нам подошли то ли пять, то ли шесть всадников. — Прости, усё поле перерыли. Не нашли меч. Не нашли. Токмо шелом один. Снегу намело. Да и…

— Коня то поймали? — прервал Фрол. Его густой бас и властные нотки, я хорошо отличал от прочих голосов.

— Поймать то поймали, да толку. Изошёл он. Загнал его князь. Не жилец. И вот ещё что. С Невером то, и с Мироном чего решать станем?

— Всяко тута не оставим. До Задуши довезём, а тама и захороним.

Дальнейшую речь я не разобрал так как меня начали дергать за ноги. Похоже пытаются снять обувь. Однако, та так примёрзла к ногам что сделать это у неизвестного никак не получалось.

— Меч булатный…Бают самого Михаила Всеволодовича… Н-да. И что я боярину скажу? Про меч тот, отдельный сказ был.

— Конь не выдаст, свинья не съест.

— Твоя правда. Вот что, Лукьян, коня княжьего в чащобу под кручу сведи, да отпусти, в рай христианский, — окружающие заржали. — Токмо стремена забери. И подковы. Ждан, а ну охолони. Охолони я сказал! — продолжил раздавать распоряжения Фрол. — Оставь сапоги князю. Больно приметны. Требу[2] такими водяному царю в самый раз воздать вместно. Иначе, удачи не видать.

Дёргать за ноги перестали.

— Два кмета ушли, — продолжил Фрол, — Никак подмогу приведут. Всё. Хватит лясы точить. Пошевеливайтесь. Тащи к проруби, не медли!

— Добро, Фрол.

Шарики в голове мгновенно сложили плюс с минусом. Ситуация развивается по самому хреновому сценарию. От меня решили избавиться самыми распространённым на Руси способом. Что же делать?! Руки малость отошли, а вот ноги то по-прежнему почти не чувствую, верёвка их стягивает не хуже кандалов. Скручивал, растягивал, дёргал — всё без толку. Снова дёрнуло и в который раз потащило, только вместо снега на этот раз ощутил спиной твёрдый лёд.

Что делать?! Кричать? Попытаться вскочить и дать дёру? Интуиция подсказывала, что это очень, очень плохая идея. Главное, всё равно такая попытка от проруби меня не избавит. В конце концов в неё же и попаду, но маленько неживой, а так хоть какой-то шанс. Неизвестный склонился, пытался развязать узел, стягивающий мои ноги. Правильно, мужик, давай!

— Ждан, куркуль хренов, а ну брось! Кому сказал брось! — в разговор вступил новый участник.

— Да ты что, резана, та гривну бережёт!

Продолжение занимательного диалога не услышал. Рывок — и я в ледяной каше. Лишь потому, что прорубь прилично затянуло сразу не ушёл под лёд. Счастье длилось не долго, на голову надавили сапогом и единственное, что успел, набрать полную грудь воздуха. В следующее мгновенно быстрина подхватила, затянула под лёд.

Холодная вода обожгла, активировала резервы и сорвала ледяную корку с лица. Открыв глаза рассмотрел мутную воду и свет, что едва пробивался сквозь толстый слой льда. Мгновенно рванулся вверх, ударился. Да куда там! Толстый, словно броня танка КВ. Назад, к полынье, не доплыву. Унесло далеко, течение тут сильное. Без шансов. Одна мысль, лихорадочно сменяла другую, умирать сильно не хотелось.

Если это река, а это точно река, остаётся единственный вариант — подплыть к берегу и упершись ногами взломать лёд. Если повезет, и тот не намёрз, может сработать. Холодное течение отбирало из ног последние крохи тепла. Стоп, так это родники бьют! Не подводные же? Заработав руками-ногами, поплыл против слабого ледяного течения и совсем скоро почувствовал ногами дно… Воздух заканчивался. Присел, упёрся плечами в лёд и… По колено ушёл в ил.

Неужели вот так, нелепо, всё закончится! Нет! Хочу жить! Рванулся вперёд, вбил себя в переплетение смёрзшихся корней и продавив тонкий слой ила почувствовал каменистое дно. Инстинктивно развернулся на спину, уперся ногами в ледяную кромку и ударил по ней. Потом ещё раз, и ещё. Лёд затрещал! Перед глазами пошли чёрные круги. Давить! Давить, задыхаясь и теряя сознание. Давить, что есть мочи. Да что же он не идёт то?! Разбил же. Развернувшись, присел и, выдав усилие не меньше полутоны, продавил лёд и… Попал в слежавшийся снег. Сковырнуть лёд, чуток расчистить и наверх-наверх, пробить этот чёртов наст… Не успел немного, сознание выключилось резко, как свет в комнате.

* * *

Темно. Холодно. Снег. Чёрт, я всё ещё в сугробе! Спасибо снежку, ближе к поверхности он не такой плотный и пропускает живительный кислород. Самую малость, но того хватило чтобы «пробудить» меня. Заработав руками и головой «вывернулся» из снежной ловушки и высунув голову на «поверхность» и несколько минут дышал, дышал наслаждаясь каждым глотком сухого, морозного воздуха. Собравшись с силами, проделал еще раз тот же фокус, но немного не рассчитал сил и словно пробка из бутылки шампанского выкатился на чистый лёд, не удержавшись на склоне сугроба.

Вечерело, взошли первые звёзды. Злобно завывала метель сметая снег в сугробы причудливого вида в два, а в некоторых местах и в три моих роста. Хоть убей, не понимаю, как сквозь такую махину смог пробиться. По всем раскладам должен под снегом остаться.

Ледяная гладь отражала лунный свет. Ночной пейзаж видно как на ладони. За спиной крутой заросший склон, перед газами пологий берег, а справа, крутой поворот, подпёртый обрывом. Ошибиться невозможно, это Кулига. Прочих толкований и быть не может. Однако, всё же была нестыковочка. Нет, не одна. На дворе стоит зима, а вместо кукурузного поля припорошённая снегом дубовая чаща. А дубы, то дубы… Великанам лет по триста! Никто не в состоянии такой фокус провернуть. Тушите свет. Приехали…

Холод не дал рефлексировать и быстро напомнил о своём существовании. За бортом минус десять-пятнадцать и если не предпринять экстренных мер, ночь я не переживу и мороз завершит то, что не смогли сделать разбойники. Едва выбравшемуся из ледяной воды человеку много ли нужно чтобы околеть? Десять, хорошо, если здоровье крепкое, двадцать минут. Ноги то всё ещё связаны. Один плюс, под водой верёвка малость растаяла и немного ослабла. Начал остервенело её дёргать, рвать. Скрючившись в позе, что у опытного йога немедля вызвала бы сердечный удар, удачно ухватил за кончик верёвки и начал ту распутывать. Не зря в народе говорят: жить захочешь и не так раскорячишься.

Интенсивно растереть пальцы ног, растереть тело, отжать рубаху. Быстрей, быстрей, тело сотрясал сухой кашель. Кровь из носу нужен огонь, у меня есть верёвка. С её с помощью, в теории, можно изготовить лук для розжига. Но сколько времени уйдёт на поиски подходящей ветки для спинки лука? Быстро ли смогу найти мох, да подходящий для розжига клинышек? Ночью! И в здоровом состоянии не факт, что такой фокус провернёшь, а тут, на морозе, в одной рубашке? Нет, чувствую не хватит «пороха» на манипуляции. Пальцы то, как у Буратино, деревянные.

Что делать? Вот балда! Разбойники сказывали, что куда-то недалеко «моего» коня сведут, а ведь это вариант! Можно по свежим следам найти, да в нём согреться. Живая масса у лошади большая, а значит её туша до самого утра остывать будет. Неприятный, но единственный шанс дожить до утра. После, об огне буду думать.

Быстро не вышло. Как назло, лошадиных следов видимо-невидимо. Как найти нужный?! Первая цепочка уходила в глубину леса, вторая шла вдоль берега и терялась вдали, третья… Раз за разом я брал ложные направления. По внутренним ощущениям прошло не меньше получаса, а мороз тем временем крепчал, и лишь активные движения согревали. Пар от дыхания пылью оседал на бороде, лицо то и дело покрывала снежная корка и с каждым выдохом утолщалась. Кстати, а откуда у меня густая борода? И не седая…

Поднялась метель. Едва видимые цепочки следов уходили на другой берег. Три дороги. И на все меня не хватит. Как там у нас в сказке говорится? Направо пойдёшь — коня потеряешь, себя спасёшь, налево пойдёшь — себя потеряешь, коня спасёшь, прямо пойдёшь — и себя и коня потеряешь.

Коня я и так потерял, значит направо. Перемахнув реку, в зарослях лещины, торчащих прямо изо льда, приметил добрую хворостину с острым, обломанным концом. Сломать такую, раз плюнуть, лёд то её уже прихватил. Сил то, считай не осталось, а с посохом куда удобней. И опереться можно, и как щуп использовать, чтобы в сугробы то и дело не проваливаться.

Цепочка следов упорно тянула наверх, прямо в густой подлесок. Следы и до того были едва видны, а в какой-то момент я их прозевал, и те вовсе исчезли, оборвались с концами. Финита ля комедия.

Словно подкошенный рухнул в снег и раскинув руки уставился в звездное небо.

Красивое небо, вот только не наше и спутников нет. Вообще. Из головы ушли все мысли, я потерял счёт времени. Стало хорошо и тепло, боль из пальцев ушла, а холод, до того прибиравший до самых костей, отпустил. Пришли видения: я маленький, бегу по лугу к матери, она принесла отцу на сенокос крынку с холодным молоком, смена кадра, медовый вкус первого поцелуя, новое воспоминание страшное — атака «Фердинандов»[2] под Будапештом на мою зенитную батарею… Искренняя радость от рождения первого сына…

Запах крови. Едва уловимый, но я его учуял. Неимоверным усилием воли заставил себя встать и идти. И нашёл! Нашёл родимого, вон его рядышком прикопали, закидав ветками, метрах в пятнадцати вниз по тропке. Поднявшаяся метель превратила захоронку в приличный сугроб, вот и не приметил.

Дело за малым, постараться попасть внутрь. На мне ремень. Необычный, с бронзовыми бляшками. Скрюченными пальцами попытался оторвать одну из них. Не получилось. Пришлось отогревать пальцы, прижав к ещё тёплой шерсти. Вторая попытка вышла удачней. Оторвал бляшку и вжал ту в острие посоха, после прорезал небольшие отверстия в шкуре и вытянул теплые, исходящие паром, внутренности. Температура не слишком низкая, но, чтобы утром не оказаться в холодильнике накидал ещё снега. Трясущимися руками стянул задубевшую на морозе одежду, и ужом, прямо в сапогах, юркнул внутрь. Заснул сразу, как согрелся и перестал дрожать.

Словно в омут провалился. Среди ночи проснулся. Дико хотелось есть, а вот вылезать из тепла нет. В «норке» тепло, и плевать на запахи. Все же высунулся, отхватил «копьецом» кусок чуток прихваченной морозцем печени и обратно. Сырая печень сейчас, что доктор прописал. В ней полный набор аминокислот и витаминов и крови, а она, в свою очередь, содержит углеводы что не дадут мне замерзнуть. В желудке потеплело. Печень стала катализатором, фитилём что «зажёг» внутренние резервы организма.

Таки выжил! Обыграл старуху с косой. Ай да молодец!

Одно ясно, как божий день. Со мной что-то не так. Сильно не так. Сил многовато, да и ощущения изменились. Словами не передать. Будь я прежним дедом, уж будьте уверены, и до проруби бы не дотянул.

Ночью, да в таком состоянии многое не разглядишь, но и того, что увидел, хватило — как будто не я это. Руки крепкие, молодые, тело больше и силы больше, даже рост выше. Волосы мягкие, длинные, до плеч, густая русая борода в завитушках. Мне, то есть ему, не знаю, как правильно к себе обращаться, лет двадцать. По сравнению со мной прошлым, юнец сопливый. Что же выходит, я — попаданец?! Не скажу, что большой любитель жанра, но кое-что читал про такие приключения.

И я это он, или он это я? Как хочешь, так и понимай.

Эх… чему быть, того не миновать. Одно знаю точно. Если высшие силы подарили вторую жизнь, уж будьте уверены, зубами за неё буду цепляться.

Глава 3

Второй раз разбудил не голод и не холод, хотя шкура лошади крепко «задубела» на морозе. Кто-то интенсивно дёргал, рвал тушу. Волки, а может, не дай бог, медведь! Нет, всё же волки. Медведь бы мотал как тряпку, а эти рвут.

Везёт, как утопленнику. Из всего оружия — палка, которую на автомате затащил с собой при последней вылазке и голые руки. Дёрнули ещё раз, но теперь с другой стороны. Похоже волков несколько. Если стая большая, мне конец. Вот тебе бабка и Юрьев день!

Зверь подошёл к оставленному для дыхания отверстию и пытался сунуть нос. Сдаваться? Нет, не знаем такое слово. Буду драться до конца. Это всего лишь животные, немногим опасней собаки.

Внутри не развернуться. Но, по сравнению с тем, что я вытворял, пытаясь развязать узел на ногах, сущая ерунда. Малость подрезал кожу наконечником и когда нос волка показался у отверстия, с хорошей амплитудой ткнул. Волк никак не ожидал такой подлости от мертвой лошади, оттого палка зашла удачно, пробила шкуру в районе горла и повредила сонную артерию. Во всяком случае, я не только успел «вывернуться» из туши, но и несколько раз приложить подранка с фонтанирующей кровью прежде, чем остальные атаковали. Их осталось двое. Первый вцепился в сапог мертвой хваткой, а вот второй, в левое предплечье.

— А-а-а! — больно то как, здоровые черти! Тугие узлы сухих мышц давали мне неплохой шанс в противостоянии. Руку освободить не пытался. Приподнял прямо с волком и раз за разом всаживал тому палку в брюхо, пока она не застряла у него меж рёбер. Волк выпустил руку, отбежал, закружился юлой, пытаясь избавиться от постороннего предмета в теле.

Всё это отметил периферийным зрением. Потому как освободив руки, слитным движением перешагнул оставшегося волка жёстко обхватил его ногами, прихватив при этом за нос и нижнюю челюсть. Удерживая морду, принялся сдавливать ребра. Крупный волк весит до центнера. Первый экземпляр, тот, что всё ещё визжит и пускает кровавые пузыри, думаю, он — вожак, примерно так и весит. Мой новый «пациент» по габаритам ему серьёзно уступает. Возможно, что это она, волчица. Точно не скажу. Извините, не в том положении чтобы причиндалы рассматривать.

Я так скажу, если крепкий мужик собаку или волка удачно прихватит, то шансов у тех не будет от слова совсем. Затрещали ребра, а я не остановился, сжимал и сжимал из всех сил, напрягаясь до искр перед глазами. Волк запаниковал, заверещал словно побитая собака и отчаянно дёрнувшись попытался вырваться. Ему или ей почти удалось, всё же сил у меня маловато после ночных приключений. Понимая, что не удержу, перехватил за задние лапы и, рванув коротким, жёстким замахом, приложил о ближайший ствол дерева. Что-то хрустнуло. Потом ещё раз. И ещё. И ещё.

Отдышавшись, добрёл до второго, скулящего неподалеку, вырвав посох добил жёсткими ударами. Вожак к тому времени сам издох. Три ноль в мою пользу. Одно плохо, рука разодрана. Болит. Внезапно, скрутил приступ кашля и я, тяжело осев на снег, несколько минут приходил в себя.

Если бы тут оказалась вся стая. Если бы не повезло удачным ударом ранить самого крупного волка, если бы… Слишком много если. Пора брать ситуацию под контроль и первое что нужно сделать — добыть огонь и срочно. Но прежде оторвал лоскут от рубахи, плотно перевязал истекающую кровью руку и, размяв закостеневшую одежду и сапоги, надел их.

Несмотря на то, что верёвки у меня остался приличный кусок, метра полтора, с огнём быстро не получилось. Спустился к реке чтобы найти гибкий орешник для лука, нашёл и собрал мох, сбил сухую чагу с берёзы: не меньше часа прокопался с веретеном, сухая крепкая палка упорно не поддавалась бронзовой бляшке, да и отверстие под него далеко не с первого раза получилось расковырять. Очень хотел всё сделать быстро, не вышло, пару раз приходилось отбегать и греть ноги и руки в почти остывшем «убежище». Мороз всё крепчал. Никаких поблажек подлец не давал!

Когда от искр и трения вспыхнул огонёк пальцы на руках посинели, а на ногах их вовсе не чувствовал несмотря на то, что время от времени снимал сапоги и растирал до красна. Тело то и дело сотрясали приступы сухого кашля, будь он не ладен. Похоже, серьёзно застудил лёгкие.

Через пару минут куцый огонёк превратился в весёлый костёр. Придвинувшись ближе, сидел, отогревался. Оттаивал, как лягушка после зимовки. Какое блаженство! Вместе с теплом вернулась боль в затылке, не такая острая как раньше, но злая и пульсирующая, больше похожая на зубную. Начали отходить ноги, и вот тут не с сдержался, заорал благим матом на весь лес.

Пережив несколько неприятных минут, установил крест на крест палки, насадил на те сапоги и одежду повесил. Время от времени отбегал за очередной порцией валежника. Благо тут с ним проблем не наблюдалось, а о разрешении на сбор ценного ресурса местные крестьяне услышат не скоро.

Отогревшись, принялся внимательно изучать «свою» одежду. Профессиональный интерес. По ней опытный этнограф много может рассказать, любопытно. И, доложу вам, одёжка «моя» ни разу не крестьянская. Сафьяновые сапоги из тонкой, хорошо выделанной кожи жёлтого цвета, короткое до середины икры голенище слегка скошено сзади, сверху жёсткое, гладкое, ниже собрано в «гармошку» или, как говорили на Руси, «сосборено» в горизонтальные мелкие складки. Задник твёрдый. Край обшит красным шёлком с вышитым, золотой нитью, орнаментом. В передний части глубокий треугольный разрез на шнуровке — чисто кавалерийская фишка, в такой сапог штаны удобно заправлять. Мягкая подошва с широким каблуком. Заостренный носок, отделанный красной полоской кожи и медными гвоздями. Сапоги выделаны раздельно, под правую и под левую ногу. Расшиты мелким, речным орнаментом. Очень богатая, я бы сказал больше, статусная обувь. А как скрипят при ходьбе. Шик! К бабке не ходи, индивидуальный пошив.

Сапоги разве что не обнюхал — изучал, мял, проверял отвороты. Известный факт, в сапогах нередко прятали что-то эдакое, полезное для выживания, а глазу у меня на тайники намётан. Шов интересный впотай,[2] а что это там за неприметные щели между слоями кожи каблука? Ну — ка, ну — ка. Протолкнул остро заточенной палочкой, поддел, и вуаля! Извлёк шесть золотых чашкообразных монет! Определил сходу — импермер. Выпускали такую монету в Византии после выхода солида[2] на пенсию. Причём из первых выпусков, штамповали его, судя по надписи на аверсе, аж при Алексее I Комнине. Золото при этом базилевсе ещё не бодяжили, пытались вернуть доверие и славу солида. Редкая в наше время вещица. Веса в монете аккурат четыре с половиной грамма. И что у нас выходит? Алёша правил во времена Комниновского возрождения Византийской империи. Хотя не факт, что на дворе XII век, но у нас уже имеется нижний предел попадания, неплохо.

Продолжил инспекцию оставшихся шмоток. Шёлковые! Шёлковые, Карл, носки-гетры красного цвета. Причудливого кроя штаны из зеленой конопляной ткани с прямоугольной вставкой, прямыми штанинами и дополнительными клиньями, обеспечивающими свободу движений. Интересный крой, отсутствие боковых швов говорит о том, что это кавалерийский элемент одёжки. При скачке, ноги не натрёшь. Штаны плотные, широкие, похожи на шаровары.

Следующая деталь — широкий и длинный родовой пояс с вышитыми обережными знаками: яровик, радимич, ратиборец, алатырь, велесовик. Символы мужские, более того воинские. Про тайный, обережный, он же родовой, пояс в наше время мало кто слышал. Те же кто слышал, мои коллеги-этнографы, знают о нём далеко не всё, ибо ни одного целого пояса до наших времён не дошло. Обережный пояс шился матерью на рождение, передавался по наследству, а позже и при крещении, как и крест стал вторым оберегом. Его носили не снимая, всю жизнь.

Второй пояс более привычного вида — ремённой. Со времён викингов воинские пояса являлись одним из важнейших символов мужского престижа, женщины их не носили. Не зря, отец «благословлял» поясом сыновей. Воинский пояс являлся главным знаком воинского достоинства. На Руси бытовало выражение «лишить (отрешить) пояса», что до XVII века значило лишить воинского звания и достоинства. Известна и другая любопытная деталь, при раскопках в курганах на боевых поясах не нашли пряжек. Считается, что это связано с обрядом «обезвреживания» мертвеца: расстегнутый пояс и оружие, висящее на нём, теряли силу, а значит, их невозможно использовать против живых. Насколько знаю, в княжеском уборе, пояс первая по значимости деталь, а после уже шапка и корзно. У меня, кстати, ни того, ни другого нет, одна рубаха.

Итак, что про эти пояса знаю: золотые имели право носить владельцы городских усадеб, бояре и прочие представители старой аристократии, а вот красные, те только у князей. У меня как раз такой — красный, узкий, с бронзовыми бляхами с серебряной насечкой и упряжкой в форме лиры.

Воинский пояс обязательный атрибут богатства и успеха. Чем больше на нём наборных бляшек, чем ярче они блестят, тем выше статус владельца. На моём, дюжина бронзовых бляшек-оберегов, украшенных серебряной насечкой. Некоторые знал, а прочие, в первый раз увидел.

Богатый пояс многое может рассказать знающему человеку о местническом статусе, о роде и достатке человека. Признаться, в атрибутах поясов, в их тайных значениях я разбираюсь не больше, чем свинья в апельсинах. Редкие находки, и те начала XVI века, а в те времена воинские пояса почти вышли из обихода как языческий пережиток. Известно, что человек без пояса, был всё равно что голый. До наших дней дошло только выражение распоясался, то есть человек ведёт себя не достойно или непристойно, а такому и пояс не положен.

Однако, кое-что всё же знаю. Да вот хотя бы этот символ на пряжке. Изучал, в своё время личные знаки дома Рюриковичей. Далеко не все помню, но искусно выбитый трезубец, напоминающий чашу с хитрыми закорючками внизу и по краям узнаю в любом состоянии. К бабке не ходи, в руках вариация родового знака Мстислава Владимировича Храброго. Князь считается основателем Черниговского княжества и родоначальником князей Новосильских, Брянских, Карачевских, Елецких и прочих, севших на землях княжества после его распада. Любой родовой знак был личным и не передавался по наследству. Новый наследник изготавливал свою вариацию знака, при этом непременно сохраняя общие признаки княжеского дома. Знаки князей штамповали на монетах, на вислых печатях и ремесленных изделиях, их наносили на замки амбаров и вырезали на деревянных бирках холопов. Носить такой мог лишь Рюрикович по крови, а это, согласитесь, многое говорит.

Одно не понять, почему такой дорогой предмет с меня не сняли? Торопились или не заметили под рубахой? Хотя вряд ли. Думаю, дело в религиозных заморочках. Не зря что-то говорили про жертву водяному.

Последний элемент, доставшийся от щедрот разбойников, длиннополая рубаха-косоворотка с воротничком типа стоечка. Архаичный крой с коротким центральным разрезом ворота богато украшен мелким жемчугом, по краю разреза пришиты пять бронзовых пуговиц-узелков в форме шариков. Ткань лёгкая, прочная и приятная на ощупь. Не разберу какая, не конопля точно, у той волокно тоще и грубей. Выбеленная крапива что ли… Как этнограф ответственно заявляю, такие рубахи если и можно где найти, то только в запасниках Оружейной палаты. Князюшка на себе не экономил от слова совсем. Интересно всё же, какой век на дворе? Судя по говору разбойников и одёжке не позже второй половины XV века. Хотя бес его знает, пока всё вилами на воде писано.

Укусы ныли и кровили. Вновь спустившись к реке, тщательно промыл раны на руке и затылке. Ещё утром, при поиске дуги для лука, обратил внимание на красные россыпи калины, хорошо видимые на фоне заснеженных веток. Ценная находка. Ягоды собрал, растер в кашицу, смешал с нутряным волчьим жиром, выплавленным тут же, на камнях. Волчий куда лучше собачьего, как хороший бальзам способствует активному заживлению ран.

Немного доработал посох, укрепил бляху и обжёг тупой наконечник. Укусы прижёг, сверху наложил мазь и забинтовал. Слегка прощупал рану на затылке, и та в ответ взорвалась болью. Плохо дело. Или топором, или кистенем приложили. Рваная дыра до самой кости, будто здоровый клок плоти вырвали. Плотно перемотал, прежде отрезав от рубахи ещё одну полосу. Волчьим жиром растёр тело и даже немного принял внутрь. Опытные охотники знают, волчий жир великолепно лечит простуду.

В дорогу закоптил тонко нарезанные полоски с шейной части, зажарил на ветках жирные ребрышки, заодно и голод утолил. Начал свежевать волков пока шкуры не схватились, в дорогу требовался тёплый плащ. Кое-как поскоблил бляшкой подбросив подтаявшего снега, после подсушил. Верёвку распустил на толстые нити и, промазав жиром, скрепил шкуры. Получилась причудливого вида меховая накидка с капюшоном. Не самого лучшего вида, мехом внутрь. В дилемме — вам ехать нужно или шашечки, я всегда выбирал первый вариант. Внешний вид не волновал от слова совсем — тепло, не дует, так чего тебе ещё надо?

Осталась одна деталь. Пока шастал по лесу, понял очевидную вещь. Снега выпало очень много, и сугробы глубоки. Идти, то и дело чуть не пояс проваливаясь в ложбинки и овражки не самая здравая затея. Требуются лыжи или снегоступы. Про первые и говорить нечего, а вот со вторыми… Имеются варианты как их сделать из «говна» и палок. Так чего тянуть? Набрал прутьев орешника в два метра длиной, зачистил. Сложил вместе и связал широкую лыжу так, чтобы в верхней части она переходила в тонкий, загнутый вверх нос. Нос крепко натянул, чтобы тот не проваливался при ходьбе в снег. Верёвки на снегоступы не хватило, заместо неё в ход пошли шнурки, нарезанные из шкур.

Палку пережёг по ширине снегоступа и, расщепив, сделал четыре поперечины для крепления сапог. Определил центр тяжести и привязал к центральной части снегоступа. Остатки шкуры пошли в дело. Из большого лоскута, снятого с крупа, сшил куль, куда сложил куски мяса про запас, захватил и конский волос с гривы, вещь ценная, пригодится. Изготовление снегоступов и плаща заняло прилично времени и в дорогу выдвинулся, когда Солнце перевалило полуденную отметку.

Поднявшись на высокий берег реки, деревни Гвоздяное на привычном месте не обнаружил, а рос там густой лес. Ничего удивительного, деревню основали стрельцы, сосланные в эти места Петрушей после подавления Стрелецкого бунта 1681 года. Нескоро это будет, да и будет ли вообще?

Оставался вопрос: куда двигать? Лес сильно отличается от моей реальности, однако рельеф почти не изменился, а я его знаю, как свои пять пальцев. Если держаться реки, то заблудиться можно, лишь набравшись в «хлам». Новосиль то, вон он. Если стать спиной к реке, по прямой километров семь. Вот только сейчас это не тот зачуханный провинциальный городок, где я доживал остаток своих дней. Столица! И не самого маленького княжества, а учитывая то, что я узнал, осматривая воинский пояс, а также слова разбойников, соваться в него не с руки.

Я банально не знаю, кто я такой, не знаю с какого перца на меня напали, не знаю какой у меня статус. Может быть, я где-то накосячил, может быть, кому-то должен вагон и маленькую тележку? Кто даст гарантию, что в Новосиле меня не примут под белы ручки и отправят на плаху или, того хуже, на кол определят. Хорошо, пусть даже в подпол посадят или по-тихому прирежут. Как не крути, лайт варианты не многим лучше. Нет уж, не хочу такого удовольствия!

Пока раскладов не узнаю, буду шифроваться как Штирлиц. И это даже хорошо, что у меня княжеского плаща нет. Может за бродягу примут. Надо бы сапоги да пояс грязью замазать. Хотя, сдается, намётанный глаз какого-нибудь тиуна или дружинника такого шифровальщика мигом раскусит.

Решил идти в противоположную от города сторону. Примерно через три километра Неручь впадает в Зушу, а эта река и больше, и полноводней. Следовательно, и деревень по берегам больше.

Снег скрипел под ногами, искрил под веселыми и яркими лучами. Мне было хорошо. Подъём на высокий берег по глубокому снегу не выпил, как раньше, все силы. На склон взлетел словно на крыльях. Не смотря на саднящие раны, чувствовал себя полным сил. Да что там, горы готов свернуть!

Густой дубровник жил своей жизнью. Шуршали зайцы, то и дело звонко токовал рябчик. Рябчик… В тридцатые, в годы моего детства их уже не было в этих лесах. Старики баяли, что их выбили ещё в XVIII веке, а про косуль и говорить нечего. Здесь же следов видимо-невидимо, целые тропки натоптаны. Заячьими помётом лес, словно шишками усеян. Богат здешний лес на живность!

А деревья! Разлапистые дубы-великаны с покрытыми густым мхом ветвями поражали своим царственным видом. Стволы в два, а то и в три моих обхвата, настоящие богатыри растительного царства, один другого краше. Лишь раз был в реликтовом лесу, и было это, в сибирском заказнике. Не осталось таких лесов в Европейской части, а ты говоришь постановка. Ну-ну.

Выбравшись из чащобы, вставил сапоги в петли и двинулся по глубокому снегу с куда большей скоростью. Спустя час вышел к слиянию рек. Берег не такой крутой, как в наши времена, а река всё также образовывала петлю. Маленько срезал, дважды пересек Зушу и продолжил путь вверх по течению, на север, держась как и ранее правого берега.

И не только в расстоянии дело, я умышленно не отходил далеко от леса. По реке идти сподручней, но есть проблема: по льду проходил накатанный санный тракт. Скакали всадники, брели закутанные в овчины одиночные путники. Больше всего саней. Прикрытые шкурами и овчинами, запряжённые двойками, а то и тройками, они объединялись в целые караваны и неспешно, словно перегруженные грузовики, ползли по сверкающему в лучах Солнца льду.

На Руси крупные реки — естественные дороги, торговые артерии государства. Зимой на санях, а летом на ладьях. Зуша, на которой стоит древний Новосиль, не исключение. Вниз по реке идёт санный путь на Оку, на Рязань, на Нижний Новгород и далее по всей Руси-матушке.

В лесу время от времени попадались чёрные прогалины полей, огороженные от живности изгородью. Рассмотрел и крест деревянной часовни. Как раз в том месте, где в моё время находился Свято-Духов монастырь.[2] Миновал пару деревень. Небольшие, по пять-шесть домов. Жалкое зрелище — заглубленные в землю клети без окон, с низкими квадратными дверьми с вяло дымящими крышами — курные избы. Дед сказывал, что при крепостничестве такие избы ещё встречались, полно тогда было нищих деревень. Отец такой архаики уже не застал. Хотя, в баньке по-чёрному приходилось париться, так себе удовольствие, на любителя.

В дома заходить не стал. Зачем лишний раз испытывать судьбу? Понятно как дважды два, они обслуживают торговый тракт, а мне, до выяснения статус-кво, стоит держаться от него подальше. Срезав большую излучину близ деревеньки Вешки, вышел к господствующей высоте у более крупной деревни Верхние Вяжи. Здесь должен быть бетонный немецкий бункер, который после войны переоборудовали в мемориальный музей.

Бункера ожидаемо не было, и деревни тоже. Но прекрасный обзор компенсировал затяжной подъём. Вид на другой берег с этой кручи роскошный. Высокий склон, обрывающийся в реку, перепад высот больше сотни метров, не каждый бульдозерист осилит. Говорят, какой-то чудак попытался, поспорил на две бутылки, что съедет с крутого, пятьдесят пять градусов, склона. Опустив отвал до отказа, он действительно половину склона проехал, скорее сполз, а вот дальше что-то пошло не так, и незадачливого спорщика, вместе с бульдозером собирали по частям.

Летом, это место с мощными, восходящими от реки потоками тёплого воздуха превращается в идеальное место для полёта парапланов. Ради таких ветров экстремалы сюда из Москвы приезжают. Зрение в новом теле хорошее, очков не требовалось. Несмотря на то, что Солнце уже зашло, успел рассмотреть дымы на противоположном берегу. Большое село, домов на тридцать. Куда больше тех недоразумений, что встречались по пути. По прямой, километра четыре, не больше. Дойду.

Вроде и расстояние небольшое, и реку удачно пересёк, не встретившись с санным обозом, да только сил не рассчитал. На натоптанные и наезженные тропинки вход заказан. Приходилось порой продираться через подлесок с черепашьей скоростью — километр, максимум полтора в час, а то и меньше. Кашель усилился. Знобило. Затылок начал «простреливать» так, что приходилось ложиться и пережидать приступы боли.

Ошибся. Здорово переоценил силы и к деревне вышел уже глубокой ночью, и то благодаря тому, что полная Луна не давала сбиться с пути. Морозно. Крыши дымили, словно снопы соломы, окон или нет вовсе, или я их не вижу. Свет горел в одном месте, в большом тереме на краю поселения, отгороженном от прочих высоким тыном.

Классическая изба-двойня с заулом[2] и верхней надстройкой. Две камеры-сруба, поставленные вплотную друг к другу и высокое двухстолбовое крыльцо. В отличие от малых изб охлупень[2] венчали не конские черепа, а искусно вырезанный деревянный конёк.[2] На дальнем конце коневой слеги крыши виднелась «сорока», но её толком не рассмотреть, темно. Крыша не абы какая, крыта дранкой. Столбы крыльца, ставни, причелина,[2] очелье[2] и даже наличники малых волоковых окошек для выхода дыма были украшены ажурной резьбой. Да что говорить, даже курицы[2] для подпора кровли, и те оканчивались изящно выгнутыми головами резных птиц.

А окна то, окна! Затянуты не бычьим пузырём, нет — настоящая слюда! Пусть и не самая прозрачная. Необычный дом, очень необычный. По сравнению с курными избами соседей — дворец. Терем включён в общий комплекс зданий в виде прямоугольника. Общая крыша переходила в клеть поменьше, после в торце шёл сенник, а стену формировал ряд срубов, оттуда и раздавался мерный стук молота.

Бум-бум-бум. Кузнец? Хотя, чего гадать, и так ясно. Об этом свидетельствовал странный предмет похожий на пузатое ведёрко, висящий близ калитки. Свисающий вниз кончик верёвки, как бы намекал о его назначении. Болтало или клепало, кованный колокольчик, издающий глухой и низкий звон. Обычно такие, но размером меньше вешали на шею домашнему скоту. Волки, медведи и прочие звери, способные задрать животину боялись глухого, неприятного звука. Не вешали на коров мелодичные литые колокольчики, зверям вообще звонкие и мелодичные голоса по барабану, так-то. Оказывается, было болтало для звонков. Не знал, честное пионерское, не знал. Вот бы такой в музей!

Калитка открыта. По русской традиции двери в сени и калитки держали открытыми. Но если какие трещотки есть или как тут, болтало, надо обязательно звонить, уважить хозяев. Решившись, дёрнул за кончик. Болтало извергло глухой, неземной звук. Двор мгновенно ожил — раздался лай собак, прекратился стук молота. Вскоре услышал шаги, сопровождающиеся скрипом снега, увидел отсветы горящего факела. Тот, кстати, первым изгородь перелетел и грохнулся рядом со мной. Калитку отворил зверообразного вида кряжистый мужик в кузнечном фартуке на голом торсе. Увидев меня, он малость опешил. Неудивительно, представляю, как в этих шкурах с капюшоном выгляжу, да ещё с перевязанной, как у Чапая головой.

Кузнец так и стоял, нацелив на меня внушительного вида рогатину[2] с листовидным наконечником, смотрел, вылупив глаза, и молчал. И я молчал, и внимательно рассматривал этого человека: мясистый нос, длинные руки, бронзовая серьга в ухе, глубокого посаженные глаза, кучерявая борода по самые уши, а длинные волосы перехвачены узким кожаным очельем.[2] Колоритный персонаж, про таких говорят — поперёк себя шире. Ростом он мне не уступал. Рогатину держал профессионально. Шрам, рассекающий правое надбровье и щёку, как бы намекал, дядя о военном деле не понаслышке знает. Чтобы лишний раз не нервировать хозяина и малость разрядить обстановку, я скинул плащ и сказал, немногое что помнил из древнерусских приветствий, не забыв прежде приложить руку к сердцу и обозначить лёгкий поклон.

— Здрав буди, добрый человек! Мир твоему дому!

— Добры люди ночами в волчьих шкурах не шляются! — пробасил в ответ кузнец, придирчиво смотря на скинутый «плащ», а когда заметил пояс, уставился на него и «подвис». После паузы, переменившись в лице прислонил рогатину к частоколу, отошёл назад и, зеркально повторив мой жест, поклонился.

— Здрав буди, княже! Гой еси! Многие лета, — и в полупоклоне отвёл руку, приглашая войти. — Прости, что не признал. Проходи в дом. Уважи. Таким высоким гостям завсегда рады. Добрын я, сын Молчана, — продолжил кузнец после некоторой паузы.

Ну что? Зашифровался? Штирлиц хренов! Первый же встречный раскусил. Блин, да что же ему ответить? А не стал отвечать, только кивнул и направился следом, а что прикажете говорить, как представляться? Попаданец Иван Иванович Пупкин из XXI века, смешно.

Не дождавшись ответа, Добрын поднялся на крыльцо задал новый вопрос:

— Беда какая стряслась, али что?

Глава 4

Добрын распахнул дверь, что-то пробубнил, пропустил меня и зашёл следом. Бросился в глаза оберег при входе — кусок косы над косяком и добротный железный замок. Уже в сенях увидел справа и слева двери, которые шли в избы, в глухой подклет[2] спускалась небольшая лестница, тут же лестница вверх на второй этаж. Полы из расколотых на половинки бревен. Руку даю на отсечение, хозяин если не боярин, то купец. В любом случае, человек не бедный.

Добрын тем временем споро нырнул в левую дверь, а оттуда вернулся с похожим на него крепким парнем и миловидной женщиной средних лет, одетой в рубаху с косыми поликами, поневу, подпоясанную широким красным поясом, и покрывающим голову повойником. Живой музейный экспонат дополняло подвешенное на платке височное кольцо с колокольчиком и изящные бронзовые колты с выбитым древом жизни.

Оба синхронно поклонились.

— Здрав буде, княже!

— Мир вашему дому, — отозвался я.

— Бажен — первенец. Жёнка — Дарёна, — сухо представил их хозяин.

В чистом доме, запах псины, что за день въелся в одежду, чувствовался особенно сильно. — Добрын, мне б обмыться с дороги — обратился я к хозяину, показывая на грязную рубаху.

— Сейчас устрою, — пообещал Добрын.

Все скрылись за дверью, через некоторое время вернулся Бажен с чистой рубахой и отвёл в отдельно стоящую во дворе баню. Помывка несколько затянулась, так как я, не жалея кожи и золы, раз за разом скоблил тело, избавляясь от въевшегося запаха. И лишь приведя себя в полный порядок, вернулся в дом и сразу прошёл в жарко натопленную светлицу.

Осмотрелся. В парадной комнате большая печь, сложенная из дикого камня, а вот трубы не было от слова совсем. Дым струйками тянулся вверх, исчезая в едва заметных слуховых оконцах под крышей. По левую сторону, широкие полати и лавки — мужской угол, а вот красный, хотя и был на своём месте, ввёл в лёгкий ступор. Красный угол он не только самый светлый, но и самый важный. Не зря тот считали священным местом в доме и размещали в восточной части, в том месте, где два смежных окна образовывали угол. Обычно, в красном углу висели иконы да лампадки. Здесь же не иконы, нет. Малые резные чуры,[2] а за ними вышитые орнаментом рушники.[2] С укосины, на малой цепи, свисала кованая малая чаша вычурной формы с углями, под ней, надломанный хлебный каравай и малая крынка молока. Венчала угол щепная птица.[2] Не сообразив, что делать, наугад повторил жест. Приложил руку к груди, поклонился, что-то пробубнив себе под нос, чем заслужил одобряющий взгляд Добрына.

К углу примыкал монументальный стол из расколотых дубовых плах, подпираемый брёвнами. Справа и слева, грубо сколоченные лавки. Добрын уже переоделся и встречал в белоснежной, вышитой красным рубашке. Обозначив поклон, попросил уважить, сесть на почётное место, прямо по центру стола. Место, занимаемое за столом, важнейший показатель семейного и социального положения человека, и место в красном углу, в центре стола, под иконами было самым почетным. Обычно там сидел хозяин, наиболее уважаемые гости, священник. Без приглашения пройти в красный угол, да вы что, смертельное оскорбление!

Похоже, на стол собрали лучшее, что было в доме — мочёную бруснику, клюкву в мёде, соленые грузди, нарезка, напоминающая плавленый сыр (кстати, это действительно оказался сыр, только не плавленый, а гороховый). В разогретых горшках источали ароматы пареная репа и тушёное с овощами мясо. На деревянном блюде лежал подкопчённый бок косули.

Хозяин, выставил на стол братину[2] с крепкой медовухой, справа и слева резные ковши с оконечниками в виде голов уток. Вопросов скопилось вагон и маленькая тележка, но приходилось сдерживаться, сначала еда, а после разговоры. Прошептав то ли заговор, то заклинание Добрын зачерпнул ковш медовухи и с поклоном передал его мне. Я отпил, не торопясь, и передал хозяину обратно. Медовуха класс! Выше всяких похвал.

Когда с церемониями закончили, принялись за еду. Проголодался я зверски, так особо не сдерживался.

Приветствия и здравницы показали, что мой собеседник не понимал часть слов, которыми я ему отвечал, а я в свою очередь, понимал далеко не все его вопросы и ответы. Вроде бы и этнограф, как себя нужно вести за столом, знаю. Не раз, и не два у староверов бывал. И всё равно, чувствую «косячу» по полной. Странновато на меня сын с отцом поглядывают. Слишком велика разница во времени, кое-что до нас дошло, ещё больше утеряно, особенно тонкости бытового этикета. Хорошо крепкая медовуха сгладила витавшее в воздухе напряжение и общение кое-как наладилось. Говорил короткие, рубленные фразы, не строил сложных, витиеватых конструкций.

Пересказал кузнецу урезанную версию событий, произошедших со мной. Сеча была, ударили по голове, потерял сознание. Очнулся под водой, чудом выбрался… Про имена разбойников и их разговор ни слова. Ни к чему ему знать. Чем меньше о себе информации распространять, тем лучше.

— Вот такие дела, Добрын. Ни имени своего, не помню, ни отца с матерью. Кто таков, какого рода племени? Туман сплошной в голове.

— Плохо дело, княже. Поруб[2] твой больно сильный. Тута знахарь надобен. Крепко тебя тати приложили. Разумели видать, что дух испустил, а оно вона как вышло. В прорубь значится спустили, значится тама, получается и очнулся?

— Тако и есть, Добрын.

— А непрост ты, князь. Не иначе тебе водяной ворожит. Видано ли. Зимой, да из-подо льда выбраться! А то, что память отшибло, так не переживай. Дело наживное, вернётся. У Мала, гридня из Новосильского полка, точно так было — мать родную не помнил, а потом ничего, отпустило.

— Добрын, ты ведь признал меня, князем величаешь. Ведаешь ли, кто я таков?

— Прости, княже, но имени твоего не ведаю, токмо на тебе родовой знак Новосильских князей. Посуди, кто в здравом уме таковой носить станет, кроме как князь? Опасно то. На первом же суку за такую крамолу вздёрнут. Да и ликом ты больно похож на старого князя. В молодые годы того видал на вече.

— Как же того князя звали?

— Сергей Александрович. Царствие ему небесное, — после чего Добрын натурально перекрестился двумя перстами. А я на него вылупился.

— Ты так не смотри на меня. Крещёные мы, но и старым богам вежество оказываем. Как иначе то? Пращуров своих забывать — последнее дело, — Добрын вынул из-под рубахи амулет с женщиной змеей и быстро перевернул его другой стороной, показав мне выбитый на том крест. — Не думай на нас чего дурного, мы и в церкву ходим по праздникам.

Амулет-змеевик не удивил, они были широко распространены на Руси вплоть до XVI века. Самая частая находка в раскопах, да и встречаются куда чаще, чем обычный крест. Двоеверие искоренили лишь к середине XVIII века, а местами оно и до века двадцатого протянуло. Здесь верю, тут не верю. Сегодня день Перуна — поворачиваем одной стороной, через неделю Пасха — развернём амулет и пойдём в церковь, никаких проблем. Нравы в те времена были простые. На одной стороне чеканили крест, как у кузнеца, либо ортодоксальный христианский извод. На обратной — антропоморфную фигуру богини Мать Сыра Земля с радиально отходящими от неё змеями. Однако, у Добрына, на обереге тот же знак что и на рунном камне, что наводило на мысли. Ладно, после сию загадку решу. Пока же меня куда больше другой вопрос занимал:

— Лета то ныне какие от сотворения мира?

— Прости, княже. Не ведаю то. Считать умею, а вот грамоте не обучен.

Хорошо, зайду с другой стороны, я догадываюсь кто такой Сергей Александрович. Вариантов не много, а точнее один. Александр Семёнович первый летописный Новосильский удельный князь, а у него был сын Сергей. Вот их то вдоём и казнили в Орде. В 1326 году, если память не изменяет.

— Отец то у князя случаем не Александр Семёнович?

— Тако и есм, княже.

— И обеих князей в Орде казнили? Верно?

— Как есть. Хребет им по навету преломили. Нехристи поганые.

— Сколько же лет с тех пор минуло? — вопрос хозяина удивил. Кузнец закатил глаза и начал что-то бубнить себе под нос, загибая по очереди пальцы, похоже и с математикой у него не очень.

— Два на дцать минуло, аккурат в то лето у нас Бояна родилась.

— Добро. А месяц нынче какой?

— Грудень,[2] княже, вторая осьмица пошла.

Так-так. Год до XVI века включал девять календарных месяцев, а их длительность, в среднем, сорок дней. Получается на дворе декабрь 1338 года. Примерно. Охренеть не встать! И всё же уточнить не помешает.

— Верно ли, что ныне в Сарае Узбек-хан сидит, а в Москве великий князь Иван Данилович Калита?

Добрын кивнул, соглашаясь:

— Тридцать годов сидит, — он сплюнул. — Аспид то, а не князь! Прошлым годом мытари московские у брата моего Ипата товар забрали. Чуть по миру не пошёл.

— А брат то твой, кто таков?

— Гость.[2] В Новосильскую гостиную сотню вхож. Не последний человек в городе.

— Добрын, а что гости заезжие бают? Что в миру то происходит?

— А… да всякое брешут. Калита ныне дочь выдал замуж за ростовского князя Константина Васильевича. Бают, что Белозёрское княжество обманом под свою руку взял. Новгород сызнова со шведом воюет. Гостей, давеча тарханских на нашем гостинце ограбили…

Добрын ещё говорил, но я уже слушал его в пол уха. И то, что узнал, хватило, попал я в непростые времена. Выжить, не то что реализовать себя, будет ох как непросто! Пик могущества Золотой Орды, монголо-татарское иго в самом расцвете. Процессы централизации на Руси только начались, но на Москву пока ещё никто не ставит — так, один из претендентов. На Руси буйным цветом цветёт феодальная вольница. Слом эпох. Опасно… Но перспективно.

Тепло и обильная еда подействовали не лучшим образом. Из меня будто стержень вынули. Мобилизовав для выживания на холоде внутренние резервы, сейчас расслабившись организм дал сбой. Боль в затылке до того тянущая и «стреляющая» волнами начала нарастать и скрывать её становились всё трудней и трудней.

— Тяжко, княже? Бажен ужо баню натопит. Попаришься — отпустит, полегче станет.

— Мутит меня что-то, Добрын. По дороге, без памяти не раз падал. Вот что. Кто я не ведаю. Может и князь. Кабы то не было, добром тебе хочу отплатить за то, что на порог пустил, обогрел да встретил аки гостя дорогого.

— Дык, княже, свои же, Новосильские.

— Добрын, — прервал я его, — слова непонятные я говорю оттого, что разум мой помутился. Будто провалы — где-то помню, а ещё больше не помню.

— Беда— беда. Говорю же, к знахарке надоть. Есть у нас такая — Лукерья. На болоте за выселками живёт.

— Не дойду я к знахарке, — выложил перед Добрыном два золотых империала, тот опасливо взял их в руки и принялся внимательно рассматривать.

— Злато то ромейское, на сотню резан можно обменять, — пояснил я.

— Больше, княже. Куда больше. Сам в младые годы у златокузнеца в подмастерьях ходил. Знаю о чём толкую, твоё злато чистое. Прости, княже, но не могу сии злотники[2] взять. Невместно с гостя дорогого за постой брать. Не обижай, от души встретили.

— Добрын, то не плата тебе. Знахарке отдай сколько надо и проследи, чтобы она руки мыла и непременно с золой. Лично проследи!

— Ежели так, чудны твои слова, княже. Но как сказал, сделаю.

— Надоть, обязательно надоть.

— Добре, поутру Белоуса за той пошлю.

— Вот ещё, помощь от тебя треба. Дозволь в доме остаться, прежде чем на ноги встану.

— Для нашего рода сие честь великая.

— Одна просьба, спрячь пояс, да одёжу подальше, а своим скажи не болтать, что князь здесь остановился. Сам понимаешь, князья да бояре меж собой дерутся, у селян токмо чубы трещат. Не хочу под удар родичей твоих ставить, пока не разуберусь кто сам таков.

Добрын некоторое время подумал, а после кивнул:

— Добре, княже. Так где говоришь конь? Пошто добру зазря пропадать, а тако хоть собак накормим. Напрямки тута самую малость.

— Прямо на круче, что за бочагом, тропка натоптана тама. Но конь то что, тьфу! Другое важно. Пропал меч, был добрый. Сеча где случилась, точно не ведаю. Разумею, не далече от Кулиги. Ежели днём сыновей справишь по берегу пройти, мыслю, найти то место можно, следов тама лошадиных полно. Дорог он мне. Ежели найдёте, не обижу, отблагодарю…

Разговор сошёл на нет, скрутил очередной приступ боли. После, когда пришёл Бажен, отправился вслед за ним, в баню. Вот только туда я не добрался, едва на крыльцо вышел, очередной приступ боли погрузил меня в темноту.

* * *

Приходил в себя на короткое время и, открыв глаза, наблюдал почерневшие деревянные жерди, поддерживающие потолок, а после вновь проваливался в небытие. Помню лицо старой бабки со свалявшимися седыми котлами, которая окуривала меня и что-то бормотала себе под нос, но чаще появлялась красивая девушка со вздернутым носиком и толстенной, чуть ли не в мою руку косой угольно-черно цвета.

В один из дней я окончательно пришёл в себя, и смог самостоятельно подняться. Потихоньку вышел во двор из бани, где меня лечили, а там жизнь била ключом. Добрын с сыновьями махал молотом, а его жена с дочерями хлопотала по хозяйству. Через пару дней выяснил, что терем не самого Добрына, а его старшего брата, купца Ипата. Тот осенью, со старшим сыном Веселином отправился по торговым делам в Устюг-Железный и вернуться должен только весной.

Хозяйство богатое — четыре коня, три коровы, быки, гуси, куры и козы. В избах-клетях сени, дровяник, кузня, конюшня, хлев. На сим месте ранее стоял дом Молчана, отца братьев, но тот давно снесли и Ипат построил добрую усадьбу. Семья у Добрына большая. Даниле двадцать один, Белоусу семнадцать, Третьяку пятнадцать лет, Ростислав и Сазон младшие, им всего двенадцать и десять. Все они проживали на левой стороне терема внизу, а на верху жена и три дочери. Бажену уже двадцать два. С женой и малыми детьми он жил в малом доме, рядом с сенями. В правом крыле обитает семья Ипата: жена Марфа, младший сын Деян и две дочери. Средний сын, Богдан проживал в Новосиле, где следил за лавкой и складами отца, там же в городе и у старшего имелся дом.

Добрын, тот, прежде имел дом в Новосиле и состоял в кузнецкой гильдии. Вот только два года назад что-то произошло. Насколько понял из его путанных объяснений, сцепился с кузнецким старшиной и из города его попросили. Виру большую отдал и более не мог торговать в кузнечном ряду. Оттого и поселился у старшего брата, чем здорово тяготился. Подозреваю, ему ещё и денег должен.

Кузнец один империал всё же вернул, но я тот отдал Белоусу и Третьяку. Отдал и не пожалел ни разу. Ребята неделю снег рыли и таки нашли меч, а к нему в нагрузку корзно.[2] Роскошная тёмно-синяя мантия из толстого шёлка, расшитая золотыми узорами, с красной, шёлковой опять же, подкладкой, с вышитой золотом каймой и опушкой из чёрного соболя, с золотой фибулой на правом плече. После такого, если и оставались сомнения в моём статусе у кого, то быстро развеялись.

Булатный меч впечатлял не меньше, сужающийся к концу, длиной около метра клинок. Вдоль полотна с обеих сторон проходили долы, служившие для облегчения веса. Бронзовая рукоять с родовым знаком украшена кровавыми рубинами и скандинавским орнаментом. Раритетный артефакт с красивейшим волокнистым узором.

Если его слегка щелкнуть по лезвию, раздавался чистый мелодичный звук. Меч слегка заржавел и притупился, но я его наточил так, что брошенную на острие полоску ткани он рассекал как нож масло. Взял это чудо в руки, несколько раз крутанул и понял, я умею! Остаточная мышечная память или ещё что, не знаю. Но факт есть факт, меч не был для меня простой железкой. Отец матери был казаком, до десяти лет учли меня обращаться с шашкой. Так, ребячество. Сейчас и оружие, и уровень мастерства иной. Не знаю, просто чувствовал и всё. Но и то, что потребуется хороший учитель, я тоже не отрицал, не дурак.

Посовещавшись с Добрыном выдумали неплохую легенду, что я мол, Прохор, сын Михаила, гость, он же купец. Компаньон Игната из Погоста на море. Приехал сюда по торговым делам. Про погост на море, здесь точно никто не слышал. То поселение выходцы из Новгорода основали в начале XII века в устье Онеги на побережье Белого моря, самый что ни на есть медвежий угол. Погост этот даже в Онежскую пятину не входил, чистый воды эксклав. Проверить оттуда я или нет практически невозможно, тем более, Добрын обещал, что Ипат мою легенду подтвердит и за моё алиби поручится.

В любом случае вылазок в город я не планировал и составил себе план минимум:

Пункт один — составить нормальный словарь и подтянуть речь.

Пункт два — разобраться с рунным камнем.

Пункт три — заложить финансовые основы, ибо тех денег, что у меня есть надолго не хватит.

Пункт четыре — узнать о себе и Новосильском княжестве как можно больше.

И последний пункт был исполнен куда быстрей прочих. Не смотря на плохой язык, перекрёстным опросом выяснил точную дату, двадцать шестое декабря. Получается, провалялся в бане больше двух недель. Заодно вызнал у Марфы про Новосильский княжеский дом массу подробностей. Такого, что как минимум на докторскую хватило бы. Родословная, родовое древо, боковые ветви, бастарды, интриги, даты рождения и смерти. Видно, тяготилась дама без высшего общества, а тут, на тебе цельный князь. Вот и села на свободные уши. А я что, я ничего, только рад такому раскладу.

Марфа из рода Мценских бояр Рябовых. Поведала тётя горькую историю про то, как её обедневший род отдал младшую дочь за гостя богатого. Покивал сочувственно, бывает. Между строк выпытывал родословные хитросплетения князей и старших боярских родов. Она то их на зубок знала, а как иначе. От этого жизни целых родов зависят. Ох и интриги здесь закручены я вам доложу, «Игра Престолов» нервно курит в сторонке.

Глава 5

Информация, вот что правит миром! Так было во все времена. Символ на пряжке моего пояса чётко указывал на ветвь рода Ольговичей, а чтобы разобраться в хитросплетениях их родословной придётся вернуться на триста лет в прошлое. Что я знаю? Не так уж и мало. В семидесятых годах десятого века некогда единое древо Рюриковичей разделилось на две большие ветви — Ольговичей и Мономаховичей. От последних с воцарением Ивана Первого Калиты отпочковалась ветвь Калитовичей, которые волею судьбы стали правителями восточной части Руси на триста семьдесят лет. Иваном эта династия началась и Иваном же, но Пятым, закончилась. Лишь краткий миг их звезда сияла на небесной оси истории. Извели их враги интригами, да заговорами, а вот Ольговичей до наших дней дожило куда больше.

Основатель династии, Олег, был внуком Ярослав Мудрого и в крещении получил имя Михаил. С именами на Руси не так просто дело обстоит. Да что там, порой полная неразбериха. И если у Мономаховичей крестильные имена в летописях начали активно заменять родовые со времён Александра Невского, то у Ольговичей это произошло куда позже, примерно в XVII веке. Христианских имён зачастую было два. Первое — для всех, а второе — тайное, оно для самого человека и очень близких ему людей. Считалось, что тайное имя защищает от недобрых духов и сглаза.

Века с двенадцатого прямое имя, данное при рождении стало считаться временным и после крещения, младенец получал второе крестильное имя. Например, Василий III имел прямое имя Гавриил, а его сын, Иван Грозный — Тит. Раскрывать свое тайное имя считалось дурным тоном. При крещении, младенцев обычно нарекали заморскими диковинными именами христианских святых, которые по мнению общественности должны были оберегать ребенка от напастей. Именовали по византийским святцам, подбирая имя святого, память которого празднуется в восьмой день после рождения.

Дохристианские имена князей — Ярослав, Вячеслав, Владимир и прочие вносились в именослов неохотно, с большими скандалом и только после канонизации и причисления тех к лику святых. И происходило всё это аккурат после монгольского нашествия. Таким образом в XIV веке причудливо переплетались тайное родовое имя, прозвище бытовое, первое (тайное), христианское и крестильное имя, а также их сочетания между собой. Абзац полный!

Олег Святославович после смерти отца противостоял попыткам дядей, что хотели лишить его прав на Чернигов. Завязалась обычная кровавая феодальная свора, а по итогам её Ольговичи получили в удел Чернигов, Новгород-Северский и Муром. Борьба за Киев шла с переменным успехом, но в целом, весь XI и XII век Ольговичи прочно удерживали Черниговское княжество. Феодальная раздробленность, лишение княжеского стола младшего из Святославичей и выделение Муромо-Рязанского удела в независимое княжество не повлияли на правящий дом, и там, и там по-прежнему сидели Ольговичи. В двух словах, вековой тяни-толкай за Киев можно описать так: Мономаховичи пытались «отжимать» феоды Ольговичей на правобережье Днепра, а Ольговичи, в свою очередь, приходя к власти в столице, стремились лишить Мономаховичей их вотчин и земель.

Более того, даже после нашествия Бату-хана, как ластиком стёршего значительную часть Черниговского княжества с лица земли, и казни в Сарае его князя, Михаила Всеволодовича, мало что поменялось. В Брянске сел его старший сын Роман, средний, Семён, в Глухове. Младшие — Мстислав в Карачеве, а в Таруссе Юрий. Роль политического центра Левобережья перешла от Чернигова, что после погрома навсегда потерял столичный статус, к Брянску которого беда обошла стороной. Брянские князья и владели титулом великого князя черниговского, но формально. Власть в Верхнеокских княжествах[2] родственников, по старинке ещё именовавшихся уделами была чисто номинальной.

Подвижки произошли четырнадцать лет назад. Брянских князей тогда наголову разбил Гедимин, он же и посадил в Брянске новую династию, смоленскую. Верховские князья: Глухово-Новосильские, Устивские, Карачевские и Тарусские не признали такую поруху чести и стали независимыми от Брянска де-юре.

В дошедших до нас летописях, в родословных многое накручено. В XVI веке служилые верховские князья и бояре, чтобы поднять свой местнический статус нередко указывали канонизированного Михаила Черниговского предком. В родословных книгах появилось колоссальное «племя потомков святого Михаила Черниговского», к которому относили себя Долгоруковы, Волконские, Репнины, Горчаковы, Оболенские, Одоевские, Воротынские, Барятинские и многие другие, зачастую необоснованно причислившие себя к потомкам Ольговичей. Пикантный момент, современные генетические исследования представителей клана показали, что Ольговичи по мужской линии не происходят от того же предка, что и Мономашичи. Вот такие пироги с плюшками.

Пришлось заново выстраивать родословную, и вот что вышло по Глухово-Новосильской ветви. Основателю династии наследовал Мстислав Семёнович. Кстати, сей князь — пропущенное колено[2] в реальной летописи, которая не «билась» по датам рождения.

После него осталось три сына. Старший, Семён Мстиславович — сидел в Глухове, среднему, Александру, выделили в удел Новосиль. Младшего же, Всеволода, посадили в эксклавный город Устивль, что со всех сторон был окружён Карачевскими землями родственников.

Ныне границы княжеств и анклавов похожи на лоскутное одеяло. Средневековье, мать его за ногу. Новосильские земли, частично отделяет от Карачевских, река Ока. В сим княжестве уже обособились удельные — Козельск и Звенигород на Оке и вот-вот начнётся кровавая грызня за феод. В хитросплетениях кланов Рюриковечей и уделов сам чёрт ногу сломит. А мне всю эту «Игру Престолов» копать и копать, да к карте и летописям привязывать.

На северо-востоке Ока отделяет Новосильское княжество, от Тарусского, а на юге границы закручены ещё причудливей. Язык земель Новосильского княжества протягивается на триста пятьдесят километров, к самым верховьям Сейма, подсекая Карачаевское и часть Брянского княжеств. Если идти по этой границе на запад начиная от реки Воронеж, первым с «нашим» княжеством граничит Елецкое. Где рядом гнездится небольшой эксклав Киевского княжества, удельное княжество Воргольское, что вытянулось по одноименной реке. После, до самой реки Свап, правого притока Сейма протяженная граница с Курским баскачеством. В конце «языка», в глубине Вороножских лесов[2] и стоит столица — древний Глухов. С северо-запада град окружает Брянское княжество, а с юга малые удельные княжества: Рыльское, Липовичское и Путивльское.[2] Земли же на востоке формально входят в ногайский улус Золотой Орды, а реальности, власти там нет никакой. Дикий край, на который пока претендуют Рязанские князья. Они уже поставили малую сторожу рядом с погибшим сто десять лет тому назад Стародубом. Из нее то, вскоре и вырастет столица русских оружейников, город герой Тула.

Одного не пойму. Почему княжеский стол до сих пор в Глухове? Каким мёдом там намазано? Что в нём особого? Видно, что-то всё же есть. Насколько помню, Глуховские князья в городе ещё лет двадцать сидели, аккурат до Брянско-Литовской войны, по итогам которой их оттуда «попросили». Про сам же Глухов ничего толком и не знаю, ибо после великой чумы город пришёл в полное разорение и был заброшен.

Вернемся к «моей» ветви родословной. У Александра Мстиславовича осталось два сына, Сергей и Семён. Именно старшего Сергея Александровича и Марфа, и Добрын в один голос именовали «прежним» князем. Он, конечно, не совсем князь, скорее исполняющий обязанности. Папа то больше интригами и высокой политикой в столичном Глухове да Сарае занимался, а сынок сидел наместником в городе и кормился с двух уделов — Воротынского и Белёвского.

Развязка наступила в сентябре 1326 года, когда отца вместе с сыном казнили в Орде. О причинах можно только догадываться. Сам я полагаю, что Мстислав Семёнович, выделив Александру в удел Новосиль, невольно лишил старшего сына, Семёна, львиной доли доходов. Глухов город может и крупный, но против всего Новосильского удела, что слон против Моськи. История закончилась тем, что после казни брата в Орде, Семён Мстиславович, не только удержал за собой ярлык на княжение, но и получил право именоваться Великим князем Глуховским и Новосильским. К бабке не ходи, Саша с сыном поехали к Узбеку за ярлыком на Новосильское княжество, да только старший брат переиграл их всухую. Вовремя занёс злато в правильный карман. Интересно, что в это же самое время, в Сарае казнили великого князя Тверского и Владимирского Дмитрия Михайловича Грозные Очи и рязанского князя Ивана Ярославовича. Чувствую, всё это как-то связано между собой.

Семён, посадил племянника, второго сына Александра, тоже Семёна, в Новосиль князем. Только город он ему в корм выделил, а не в удел, а это принципиальная разница. То есть Семён Александрович, без согласования с Семёном Мстиславовичем не мог передавать земли по наследству, что есть понижение статуса. Как всё было на самом деле сейчас можно только гадать, но сперва его малолетний сын, а потом и сам Семён Александрович умирают при весьма загадочных обстоятельствах. Думаю, дядя решил подстраховаться, обезопасить своих родителей наследников. Из ветви князя Александра до сих пор жив единственный наследник, Мстислав Сергеевич. Внучок.

В текущий момент власть в княжестве выглядит следующим образом: Семён Мстиславович умер, а в Глухове сидит его старший сын, Михаил Семёнович. Великий князь имеет двух взрослых сыновей Семёна и Всеслава. У старшего, два года назад родился наследник Иван. Именно поэтому мальчику Ивану Семёновичу второму, известному историкам летописному Новосильскому князю, привязал информацию Марфы и те данные, что были мне известны. В самом Новосиле ныне сидит наместником некий служилый князь Дмитрий, родственник жены Великого князя Михаила. Вот такая Санта-Барбара. И это я только одну ветвь Ольговичей разобрал, а их семь!

Самое хреновое, что всё это ко мне имеет самое непосредственное отношение. Волей-неволей придётся родословную учить чтобы не опростоволоситься. Тщательно анализируя родословные и сравнивая года рождения князей, удалось сузить круг поиска. В финал вышли три претендента на мою «тушку» — княжич Мстислав Сергеевич. Об этом парне Марфа сразу намекнула. Баба только один разу моего «папу» видела, но заявила, что у неё глаз намётан. Второй кандидат — Всеволод Михайлович, младший сын князя Устивского, Михаила Всеволодовича. Третий, Тит Святославович, он же княжич Елецкий. Остальные, либо по княжескому дому и возрасту не подходили, либо сидели в своих уделах и их местоположение было прекрасно ведомо.

* * *

Богдан привёз с торга хлопковой бумаги. На Руси она появилась недавно, когда хан Батый организовал первую перепись населения. Перепись китайцы вели не на пергаменте, а на бумаге, которая была широко распространена в Средней Азии и Персии, к тому времени завоеванных монголами. Чуть позже в двадцатые годы XIV века у нас появилась итальянская бумага, потихоньку начавшая вытеснять более дорогой пергамент византийской выделки или пергам, как его у нас называли.

Купцы из Самарканда разными путями, в том числе и через улус Ногая, везли среднеазиатскую бумагу в Европу, а по пути, торговали в транзитных городках вроде Новосиля. Продавали большими листами — дестями, размер которых немногим превосходил лист формата А2. В буквальном переводе с фарси «десть» — рука или горсть. Почему так, не спрашивайте, может это как-то связано с размером локтя, короче хрен его знает. Естественно, тут каких-либо определённых форматов нет и в помине, размер дести гуляет плюс минус десять сантиметров и определялся размерами рамок в мастерских, изготовляющих бумагу. Оптовая единица — стопа включала двадцать листов и стоила шесть гривн. И это для бумаги средней паршивости! Цена на дорогие сорта для грамот и ярлыков начиналась от пятнадцати!

Кстати, с деньгами мрак полный. Потребовалась помощь Богдана, чтобы хоть как-то начать разбираться в средневековых финансовых дебрях. В Новосильском княжестве ныне в ходу гривны и рубли, алтыны и сребренники, орденская денга, резаны и куны, флорины и византийские денарии, дирхемы, виверницы, нордки, лобцы, верши, ногаты… Адский зоопарк! Причудливо переплелась меховая или «кунная» система и монетная, основанная на серебряных слитках и монетах.

Гривны[2] бывают злата, серебра и кун. Последняя, привязана к кунам. Богдан говорит, в последние лета гривны активно вытесняют горбатые новгородские и клеймённые московские, рубли. А появились те аккурат после нашествия монголов. По виду рубль тот же слиток серебра. Да и по весу он равен гривне, разве что формы иной. Помимо более аккуратного литья и клейма отличие состояло в том, что «рубли» отливались с таким расчётом, чтобы по центру оставалась небольшая бороздка. Зачем? Ларчик просто открывался, монголы брали дань полгривны с «дыма»,[2] а такая гривна удобно рубилась на половинки, иначе называемые полтинами, а также на четверти. В самом названии рубля и хранится ответ на его происхождение. Рубль — от слова рубить.

С мелкими деньгами дело обстояло ещё хуже. Московских копеек нет, как и новгородских «денга» или денег. В историографии считается, что период монгольского ига был безмонетным, но это не совсем точное определение. Монеты ведь никуда не исчезали, просто вместо собственных златниц и сребрениц, а их, кстати, и в прежние времена не хватало, предки активно использовали забугорные. И самими распространёнными из них были резаны — разрезанный пополам арабский дирхем весом около грамма.[2] В Орде на разных монетных дворах не так давно начали штамповать реплику дирхема, денег или деньгу как её у нас называли. Денг само собой так же кромсали и рубили на резаны.

Наравне с резанами бытовали на Руси куны, коими именовались любые серебряные деньги — европейский денарий, арабский дирхем, татарский денг. Куны ранее были привязаны к стоимости шкурки куницы или соболя, и в серебре равны двум резанам, сотой части гривны или семи виверицам.

Что это такое виверица? То старинное именование мелкого пушного зверя: белки, горностая или ласки. Помните, как писано у Нестора: «По беле векшице от дыма» или «с дыму по белке». Что в переводе означало, что с каждого рода мытари брали дань по белой виверице. Почему белой? Да потому, как брали не абы какую шкурку, а белую, зимнюю, то есть более густую и пышную.

По естественным причинам цена меховых денег то и дело «плавает». «Меховые деньги» больше в ходу на севере, особенно в Новгороде, где сложилась целая «экосистема», основанная на мордках или связках куньих морд.[2] Меха портились, вывозились, их активно вытесняли привозным серебром. И всё же пока они в ходу, составляя, по оценке Богдана, до четверти денежного оборота. Серебряный эквивалент виверицы треть или четверть резана, что где-то третья часть грамма, но опять же в разных княжествах плюс минус: рязанские, брянские, тверские…. Короче, без стакана не разберёшься. Потихоньку составляю таблицу соответствий монет привязывая их к грамму. При первой же возможности метричную систему восстановлю, ну её нафиг всю енту круговерть.

В империалах восемнадцать грамм золота. Богдан поменял их по курсу один к шестнадцати и притащил ощутимую горсть серебра — четыреста семьдесят четыре резана и полтину. С точки зрения крестьянина богатство, а для меня считай ни-че-го. Полтины нет, на неё купили аж два листа подмоченной серой бумаги. Богдан ещё хвалился, что мол удачно сторговал ту по дешёвке, да стребовал с купца брусок китайской туши и набор тростниковых перьев для письма — калам.

Из той бумаги и нарезал сорок листов типа А6, да три десятка, поменьше. Изготовил кожаную обложку. Всё это дело аккуратно сшил в книжицу, да в малый блокнот, остальное на чертежи.

Вырубил из корешка тушницу, удивительно, но каламом писать выходило проще, чем гусиным пером. Карандаш сообразил. Кости в горшочке обжёг, перетёр в ступе в порошок и добавил смолы вишневой. Массу запихнул в чурбачок с высверленной дырочкой и готов стерженёк.

Сделал из пружинящей ветви что-то похожее на лобзик, а в качестве лезвия пошла испорченная проволочка из кузни. Расщепив липу на пластинки, вырезал ножом и лобзиком пару линеек, транспортир и трафарет с геометрическими фигурами. Пусть и не офицерская линейка, но что-то близкое. Для черчения таблиц и диаграмм, рисования ментальных карт и чертежей самое то. Чтобы всё это дело не смотрелось страшно, сварил клея столярного из обрезков кожи и смешал с толчёным в ступе точильным камнем. Намазав «смесь» на обрезки кожи и получил маленько «наждачной бумаги». За размер зерна не ручаюсь, где-то Р60 и P180. Шлифанул заготовки, а после тряпицей с разогретым маслом, смешанным с воском, отполировал. Шкалу прочертил и зачернил, привязав к кузнечному мерному локтю, имевшемуся в хозяйстве Добрына. По идее вершки, на которые он делился равны верхней фаланге указательного пальца. Заодно сбил и небольшую доску чтобы было на чём чертить. Потратил на всё тройку дней, зато в бумагах теперь ровно и красиво. Где лист разлиновал, а где и на клетки его разбил.

Тетрадь с колёс пошла в дело — составил таблицы цен на труд и товары, на меры веса и деньги, заносил мелким почерком родословные, пополнял словарь и заносил прочие критичные для меня сведения. Ведь то, что для окружающих явственно и понятно, для меня тёмный лес. И не только в ценах дело. Имена, названия предметов, бытовые модели поведения, разные заговоры, приговоры, приветствия и прочее. Знания можно не только записывать, если их грамотно визуализировать, правильно отсортировать, свести в таблицы да графики, то они куда лучше в голове уложатся.

Бумаги у меня маловато, но царапать родовые древа, графики, да таблицы на бересте, удовольствие на большого любителя. Про чертежи и говорить нечего. Впрочем, есть мысли как бересту в дело пусть. Для черновых прописей и расчётов использую самолично изготовленную деревянную табличку, покрытую воском, как её тут называют писало. Одну на пояс повесил, а вторую, малую на руку, и ношу как часы, ибо то и дело что-то на ней чиркаю.

Все эти дни не раз, и не два обдумывал стратегию «мягкого» включения в бурную жизнь Новосильского княжества. Проработав пяток моделей «бизнес-стратегий», и в конце остановил выбор на старом добром железе. Ипат оптовый торговец железом. Следовательно, куда и кому продать изделия из чугуна и стали, а по-иному уклада, которым тут именуется «продукт», получаемый из железной крицы путем поверхностного науглероживания металла, будет проще. Чугун и недорогая сталь — основа технического прогресса. Нечего и думать без основы замахиваться на прочие цели.

Что потребуется в первую очередь? Производственная база и природные ресурсы в шаговой доступности, да чтобы деревень никаких поблизости. И так и сяк прикидывал. Под требования подходило единственное место поблизости, устье Залегощенки. Речка ныне известна как Легощь. Прямо на ней стоял соседский районный центр, город Залегощь. Поселение основали, как только у нас протянули ветку Московско-Курской железной дороги. Новосильские поначалу называли безымянную железнодорожную станцию «за Легощью» или за рекой. Вот и перешло название сперва на город, а после, в тридцатых годах XX века на топографические карты, и через них и обратно на речку. На деле же название происходит от древнерусского названия извилистой бечевки или верёвки. И то правда, виляет Легощь дай боже.

Протяжённость всего ничего, тридцать километров. Берёт начало от села Скородное Верховского района, а вот там у нас самое вкусное, месторождение гематита! Второй бонус — перепад высот. Ближе к устью она и прячется в овражках, великолепно подходящих для отсыпки плотин. У правого берега, под высоким холмом скрыты массивы известняка. На противоположном берегу Неручи глиняный карьер, где в будущем поставят кирпичный завод. Неплохие кирпичи, скажу я вам делали. Дачка моя, как раз из них отстроена. Ко всему на дне Неруча, прямо напротив устья приличные наносы песка и щебня, хоть руками вычерпывай. Леса же вокруг валом: дуб, ясень, осина, берёза и ель. По правому берегу Неручя заросли лещины, а это и орех, и прутья. Грибов и малины здесь и в мои дни было видимо-невидимо.

Одно плохо, денег на задумки рубль да шестьдесят шесть резан. Курам на смех. На пропитание бы хватило. Однако, в загашнике имеется план «Б». Участвовал в своё время в составлении карты кладов Рязанской области, а в последние годы, аналогичную работу вёл и для Орловской. Жаль, большую часть сокровищ ещё не закопали. Не успели.

Тех же кладов, что заложены, мало, а в их поиске не вижу смысла. Ориентиры в виде оврагов, ручейков сомнительны, а сёла, да деревни, к которым привязаны находки пока, по большей части, не основаны. Координат же не помню, а даже если бы и помнил, что с того? Как прикажете без точного хронометра ими пользоваться? Пустое дело. Некоторые шансы на успех имеются на раскопах Киева или старой Рязани, но! Туда попробуй добраться, а главное, очевидно, что местные нехорошо отреагируют на попытки рыть пепелища. Времени прошло всего ничего. Считай, что на кладбище в могилах копаться. Кладоискателей на Руси никогда не любили, ими даже детей малых пугали.

И все же есть у меня малюсенький туз в рукаве. Если плыть вниз по Оке, не доходя до Белёва с правого берега в неё впадает безымянный ручей. Место приметное, валун там ледниковый у берега торчит, а если по тому ручью выше подняться, с правого берега увидишь треугольный выход известняка. Именно там в 2008 нашёл хороший клад — горшок дирхемов. Всё же я не только чужие клады считал, но сам помаленьку копал. С хорошим георадаром то, одно удовольствие, он то, до двух метров брал. Клад тот, частью в музей сдал, а частью себе оставил. Грешен, каюсь. А что делать? Жизнь тяжёлая, а так хоть на квартиру внукам дал. Тем более монет Аббасидов 750-870-ых годов на рынке, как грязи. Продаются в каждом магазине «Нумизмат». Мыслю, нет в том большого урона для мировой науки. Впрочем, не суть важно. Главное, вес клада. Девять килограмм четыреста двадцать грамм! На нынешние деньги, сорок шесть рублей с копейками, то бишь с «резанами». Будет от чего плясать.

Решено! Как только лёд сойдёт, немедля отправляюсь попытать счастья. Если ничего не найду, тоже хлеб. Значит, отличия между мирами всё же имеются. Простите, ну не верю в возможность путешествия в прошлое. Другое дело альтернативная ветка Вселенной, почему бы и нет?

Глава 6

До мая месяца сто двадцать дней, так чего их терять то! Если сковать инструмент кузнечный и столярный, то и лодку смогу хорошую сделать и доспех добрый. Какую никакую, а подготовку проведу к лету, да и товары, что хорошие деньги принесут не так сложно произвести при верном подходе.

Выделили под мои нужды сенник рядом с кузней, да помогли снасть для работы сделать. Не отказывали ни в чём. Тем более не за даром, кое-какие средства имелись всё же благодаря Богдану. Добрын сперва отказывался, но уговорились, что тот даст мне в помощь младших сыновей. Сам же он со старшими Баженом, Белоусом и Третьяком взялись ладить для меня инструмент, что я им нарисовал: ножи для рубанков, буравы, напильнички, долота, малую пилу, резцы да струги.

Ростислав и Сазон помогли собрать небольшой токарный станок, работающий от пружинящей ветки. Через день, с новым инструментом сделал циркуль и рубанок, самый простой, клиновый, после, на станочке начал точить шаблоны для нужных мне сосудов, а рубанком да долотами готовить доски с пазами для формовочного ящика. Эталоны делал, для местных мастеров. Ибо, если что-то из нужного можно переложить на тех, кто с деревом да с глиной не один год дело имеет, многократно процесс весь ускорится.

Добрын поглядывал на необычный инструмент с интересом, но вопросов лишних не задавал, я же потихоньку выведывал, каким товаром торгует его брат. Возникла у меня одна здравая идея. Ни к чему все яйца складывать в одну корзину. Не факт, что я вообще клад свой найду, а у меня под рукой рояль в виде очень дорого меча, так почему эту карту не разыграть. Возьму денег, да хотя бы в виде товара, ну серебра сколько дадут, оттого буду плясать. За год сто процентов, отобью деньги. Меч же, это только меч и не более того.

Удобный случай для разговора вскоре подвернулся. Данила, второй сын кузнеца, хромал. На мои расспросы, что да как случилось, отнекивался, но я в конце концов дожал, рассказал он нехотя, сквозь зубы. Пять лет он исправно нёс службу городовым гриднем[2] в Новосильском полку. Баскак[2] в последние годы почти не забирал людей в Ордынские походы. Место хлебное, Даниле и на хорошую еду хватало, и на гулящих девок оставалось. В прошлом же году баскак отрядил два десятка гридней и отправил воевать Люблин. Что-то такое было. Хан Узбек стремительно терял влияние на западнорусские княжества и, ввязавшись в войну за Галицкое наследство, потерпел несколько поражений от польского короля. В битве, разгоревшейся при переправе через Вислу, сын кузнеца был тяжело ранен в бедро и к конной службе оказался не годен. С тех то пор парень здорово сник. Мне и то видно, как он переживает из-за увечья. Предложил ему «потешить удаль» на деревянных палках, а тот и согласился.

Результат, так себе. Не смотря на мышечную память, с общей техникой боя у моего «тела» дела обстояли на троечку. И это учитывая то, что Данила не раз повторял, с копьём работает, меч не его конёк. И на ногу тот прихрамывал, и скорость у меня выше, и силы больше. Не смотря на все эти факторы Данила уделывал меня, как бог черепаху только за счёт правильных связок. Когда затеяли потешную схватку, его отец бросил работу и с удовольствием смотрел на бой, ибо по молодости и сам не был чужд военному делу. Где и что не знаю, ибо из Добрына лишнего слова клещами не вытянуть.

Кузнец то и дело засматривался на меч, проявляя самый живой интерес.

— Держи, — протянул ему оружие.

Добрын обрадовался, взял его аккуратно, словно дитя любимую игрушку. То и дело оценивал баланс, примеривался, бил пальцем для звона, разве что на зуб не пробовал.

— Нравится? — я решил, что сейчас подходящий момент для разговора.

— А то! Знатный харалуг. Великий ковач варганил, — тяжело вздохнул, вернул назад. — Не един раз по молодости пытался ладить, да куда там! То пережог, то непровар. Кабы знать секрет сколь слоёв крутить, да заговор верный что Свароговым внукам нашептать.[2]

— Не ведашь, значит, как варить харалуг?

— Нет, княже. Прадед, тот ведал. Родичи многие лета от отца к сыну сию тайну передавали, берегли аки зеницу ока.

— И что случилось то, а, Добрын?

— Знамо что. Аккурат после Бурундуева погрома многих знатных мастеров в Сарай угнали. И прадеда с ними. Он то, первым ковалем в Новосиле был. Тама и сгинул. Деду же моему, по малолетству тайну не успел передать. Э-э-эх.

— Вызнать хочешь?

Добрын дернулся, зло посмотрел на меня:

— Не шути так, княже! Не дави на больное!

— Разумею пращур твой харалуг из персидского уклада варил, а ты, верно, варил из Новосильского?

— Не ведун ли ты? Как то узрел?

— Большого разумения в том не надобно. Ты сколь прутков закладывал?

— С дюжину.

— Маловато. Пережог же, видать от того, что песок, да золу просеянную заместо верного привара закладывал.

— Верно то!

— Надоть было персидскую соль класть. Да дмение в горне у тебя не так как надо устроено.

— Откуда тебе сие ведомо? — возмутился он. — Не осталось ныне на Руси ковелей, что харалуг варят. Уж мне ли не знать.

— Хочешь верь, а хочешь нет, но не токмо ведаю я как уклад варить куда крепче чем немецкий али персидский, да калить добрый оцел.[2]

Добрын с насмешкой смотрел на меня:

— Где то видано, чтобы знатный человек о чёрном деле прознавал? Прости, княже, но годков тебе маловато, чтобы искусным ковалем быть.

— Королю франков не зазорно за горном стоять, а мне значит не вместо. Так ли?

Он промолчал, с интересом и недоверием посматривал на меня.

— Книги ромейские читал. Молотом много не махал, но привар верный знаю. Как верно калить да остужать. Ты коваль умелый, значит сии задумки уразумеешь.

— И то верно.

— Летом буду кузню ставить. Коваль мне потребен добрый. Понимаешь об чём речь?

— Да ужо не дурак.

— Оклад добрый положу. Сколь в Новосиле в лето добрый коваль зарабатывает?

— Смотря каков искусник. Замочник, щитник, златокузнец аль котельник.

— Ты то бронник, про них и сказывай.

— Ежели в хорошие лета, три, а то и пять рублей.

— Положу десять. Ко всему поставлю двор. Тебе, да сыновьям. И секреты сии поведаю.

— Больно гладко стелешь. Кто же в добром уме тайны за даром отдаёт?

— Может и не помню кто таков, но слову цену знаю. Не сомневайся. И не за даром. Тати мошну мою прибрали, так что резан на все маловато, в том и помощи прошу.

— Об чём тут думать то? Ежели секреты ведаешь, покажи. Сваришь что ладное, поручусь перед племянником. Богдан чай не чужой человек. Не откажет дядьке, — после некоторой паузы, не удержавшись, спросил. — Много ли тебе резан на кузню треба?

— Сто рублей новгородских.

— Ох, да ты что! Где же такую прорву серебра взять?! Да ты, видно, не кузнь, а хоромы княжеские ладить хочешь?

— Дык много серебра и не треба. Давеча ты баял, что у братца твого склады с укладом да крицами имеются.

— Не токмо. Меха тама есм, а шерсти, конопли да жита всякого видимо-невидимо.

— Мне и того хватит.

— Ежели рублёв пять, то может и дал бы Богдан. Но десять десятков… Почитай две трети всех его товаров. Нет, не пойдёт Богдан на такое. За то с него отец три шкуры спустит. Извини, княже, не смогу в деле сим помочь.

Я повернулся, постучал по лежащему на столе оружию пальцем:

— Как мыслишь. Во сколь его оценят.

— Как можно? Меч то родовой!

— В заклад оставляю, не в торг.

Добрын задумался:

— Не меньше сорока рублей.

— Больше! Гляди лал какой, да без трещин, — показал ему рубин на рукояти. — У фрягов таковой не меньше двух сотен рублей стоит.

— Звини. В каменьях не смыслю. Разумею, у фрягов он тако стоит, но кто его в нашем Новосиле купит? Дорого больно. Ежели токмо князь али таможенник.

— У Ипата поди ноги есть. В Рязани продаст али в Москве. Тамо богачей куда больше.

— Это да.

— Ты вот что, Богдану сказывай, ряд[2] с ним составим на год. Справим грамоту чин по чину. За то дам мзды положу пятую часть, али в долю вас возьму.

— Ежели так, дело добре. Надобно ехать в город. Будем с племянником думу думать.

* * *

Богдан с дядей думу думали недолго и приехали тем же вечером. Ибо за такие условия, я не только у них мог ссуду взять. Меч на самом деле стоил куда больше озвученных ста рублей.

По обычаю, братину с хмелем по кругу пустили, а после завели разговор. Сказывал Богдану и дяде, что хочу на их земле до лета поставить новую кузню с рессорным механическим молотом. Кривошип, поднимающий бабу[2] через ремни, будет приводить в движение вал беговой дорожки с лошадьми, стоящей под уклоном. Самый простой пластинчатый конвейер для механической работы, считай беговая дорожка для фитнесса, немного сложнее ворота, но куда компактней и эффективней в плане передаточной мощности, ибо на тот же ворот или кабестан четыре, а то пять лошадей потребно, да огромное помещение. Привод от дорожки не такой мощный как водяное колесо, но зато работает круглый год на порядок поднимая скорость поковки. Только на крицах себя окупит. Более того, высокая энергия удара позволит штамповать полотна небольших пил, резцы, шайбы байданы, пластины ламеллярного доспеха и наконечники стрел. Самое же главное, для того чтобы его сделать, придётся выстроить слесарную мастерскую и здорово модернизировать кузню, изготовить огромное количество инструмента, что самым прямым образом пересекается с моим планом.

— Княже, неужто сладишь молот, что сам крицу ковать станет?

— Не сам, от лошади тот работать будет, — поправил я Богдана. — И не токмо крицу он ковать сможет. Хоть меч, хоть бронь.

— Иди ты! Где же то видано, чтоб лошадь молотом ворочала! — дядя с племянником смеялись от души. Похоже, что в моём чертеже ровным счётом ничего не поняли. Махнул рукой на объяснения. Что ни делай, всё равно поддатым мужикам ничего не объяснить.

— Придёт время, узрите! Молот тот и день, и ночь будет бить. Сильно бить. Вот у тебя, Добрын, сколь балда[2] весит?

— В половину пуда. Но то у меня, а обычный коваль, с четвертью едва управится.

— Вот! — я поднял палец вверх. — В механизме сим токмо в молоте три пуда, да в самой наковальне ещё двадцать!

У кузнеца вывалилась ложка из рук.

— От таковой силы уклад куда добрей, чем устюжский выйдет, не хуже немецкого, — пояснял я. — Коваль ко всему молотом не машет, устаёт меньше и перекладывать[2] сможет столько, сколько треба, а не абы как. Треба токмо за железом смотреть, да крицу клещами держать. Разумею, за три седмицы сдюжим полсотни пудов криц в добрый уклад перевести… — глаза у Богдана после моих слов загорелись, а я невозмутимо продолжал — и угара[2] с него куда меньше будет.

— Не черно ли то чародейство, княже? Никак узнают про волшбу, да попы набегут — греха после не оберёшься, — разволновался Богдан.

— Не волшба то. У франков ужо полторы сотни лет таковой работает, токмо не от лошади, а от воды. Водяное колесо тот молот подымает, — пояснил я.

— Водяная мельница?

— Она самая.

— Отец сказывал, видал таковую в Рязани. Зерно та мелет.

— Не токмо зерно на такой молоть можно. Бумагу тереть, шерсть валять, коноплю трепать да вытягивать, древо на доски распускать.

— Чудно сие, княже. И что, сможешь нам подсказать, как такую сладить? Особо ту, что коноплю треплет, — заинтересовался Богдан.

— Отчего не смогу? Смогу. Но прежде, изба особая, да инструмент треба, да работники чтобы ладить.

— Н-да. Дело то новое, а ну как не выйдет? Надобно отца дождаться.

Богдан крутился, вертелся, закатывал глаза, но требуемой суммы не давал. Не раз и не два раскладывал очевидные вещи: меч и дорогой плащ, что я добавил, сами будущие постройки на его земле и инструмент втрое перекроют ссуду. В конце концов я стукнул рукой по столу и сказал, коли он такой дурак, то я у других гостей могу ссуду взять, да за меньшую мзду. Тут уже и Добрын подключился, и с ним на пару уломали Богдана. Составили зарядную грамоту сроком на один год на шестьдесят восемь новгородских рублей, со мздой четырнадцать рублей. В долю Богдан войти не решился. На то я примерно и рассчитывал, ибо с запасом просил. Жаль, живых денег в тайнике папы имелось лишь семь рублей, зато остальное я был волен брать мехами, зерном, да укладом. Ко всему Богдан с младшим братом взялись набрать для стройки и работы челядинов из города и соседских погостов, а зимой тут рабочая сила, считай дармовая. Женщине или отроку, не вошедшему в силу, платят за год гривну кун, то есть меньше полтины. Мужики просят рубль, но его далеко не всегда, и не всем, платят.

Зарплата заложена из расчёта половина резаны в день для отроков и женщин. За шесть месяцев, а на больший срок и не планировал найм, двадцать четыре работника получат два рубля. Плюс шесть мужиков, правда, тем придётся платить больше по две резаны в день. Итого на зарплату закладываю три рубля. На съестные припасы да прочие расходы остаётся шесть рублей да семьдесят четыре резана.

* * *

Не хотел в город ехать, но учитывая, что торг стоит за стенами решил рискнуть. Чтобы не узнали, зачернил волосы сажей, повязкой же перехватил глаз, чтобы трудней рассмотреть было. Нарядился в неказистые одежды, лапти-коренники,[2] да в видавшую виды полинявшую овчину. Выехали засветло. На санях, спустились к реке, а по ней шёл хорошо накатанный тракт и скорость стала куда выше.

Стоял лёгкий морозец. Лучи света ярко бликовали на белоснежном снегу, слепя глаз. Река проложила путь, огибая причудливые «языки», оставшиеся от ледника. То она круто выгибается на юго-восток, образуя тупой выступ, то почти так же круто заворачивает на юг. По правому берегу вытянулись заснеженные дубравы с ещё не опавшими золотистыми листьями, по левому, тянулись поросшие лещиной кручи занесённые снегом. От Ивани, так назывался погост, где жил Добрын, до Новосиля по прямой всего километров пятнадцать. По реке куда больше. Шли бойко. Часа не прошло, как миновали устье Неручя. Не смотря на раннее утро, наши сани, то и дело обгоняли всадники. Движение по речной дорожке интенсивное.

Проехали очередную петлю и вот он — Новосиль. Деревянный детинец[2] с высокими башнями, выросшими на крутом берегу Зуши, впечатлял. В самой высокой части города доминирует внутренний замок, там виднелись крыши теремов бояр и, думаю, самого князя. Видна и высокая деревянная церковь с крестом.

Подъехав ближе, рассмотрел заострённые к верху брёвна, забитые под небольшим наклоном. Стена, скорее всего, поддерживается либо насыпью изнутри, либо козлами… Чёрт её знает. Желание посмотреть, что там да как есть, а вот возможности увы. Уверен, внутри дружинников больше, чем курей на прикорме. Высокие угловые башни крыты тёсом и в каждой несколько квадратных бойниц. На верхушках башен алеют небольшие стяги с раздвоенными концами и золотистым знаком Мстиславовичей. Серьезное сооружение. Высота стен, метров семь. Такую с наскока не возьмешь. Особо, со стороны кручи.

Проехав вдоль крутого берега, миновали запорошённую снегом пристань и начали тянуть вверх, петляя меж узких улочек, то и дело останавливаясь, чтобы разъехаться со встречными санями, всё же узковаты тут улицы. Особого внимания на дорожную суету не обращал, больше разглядывал насады, что «сшивали» вицей.[2] Так себе судёнышки. Однодревки с надставными бортами, но нос и корма высоко подняты. Такие идеальны для сплава и прохода по мелководным притокам. Богдан пояснил, их строили на лето, а после разбирали на дрова, ибо идти обратно вверх по течению себе в убыток выйдет. Стояли на зимовке и более крупные суда, струги, вытащенные на берег.

Поднявшись на кручу по широкой дуге, выехали к равнинной части города. Река и склон здесь не защищали город, оттого стену поставили на высоком валу, да выкопали глубокий ров с набитыми на дно кольями. Стены в этой части города имеют сложную конструкцию и собраны из «городней» — поставленных в два ряда срубов. Первый, обычно засыпали землей, а второй, использовали для хозяйственных нужд.

Чтобы попасть в Новосиль, путнику сперва придётся миновать подъёмный мост, а после пройти через надвратную башню и резные ворота. В сам город не пошли. Под стенами раскинулся конечный пункт путешествия, огромный торг. Сани направили к большому комплексу зданий, гостевому двору, за которым начались клети, лепившиеся к рву.

Клети, где хранился капитал семьи Ипата, были поставлены встык и срублены из прочных и массивных брёвен. Двери стенам под стать — массивные, неподъёмные, сбитые из плах без петель. Опоры доски шипами входят в сруб и монтируются при постройке. Нормальных петель тут пока не знают и взломать такую, та ещё задачка, полстены придётся раскурочить. Ко всему доски усилены железной полосой, да и замки не простые, со скрытой накладной пластиной.

Сторож — крепкий мужик в оборванной овчине угодливо поздоровался с Богданом, полностью проигнорировав мою персону, и поспешил отворить дверь. Гостевая изба помимо печурки и лавок забита крицами: рыжеватыми, ноздрястыми брусками и полумесяцами губчатого железа с чернеющими частичками шлака и несгоревшего угля. Вес криц гулял от восемнадцати до тридцати килограмм. Цена пуда крицы невелика. Всего пять резан, а учитывая оптовую цену, триста резан за тонну. Уклад стоил куда дороже и продавался в прутках, связках да батожках,[2] что лежали уже в ларях под замком. Их стоимость «гуляла» в зависимости от типа и места «варки». Причина ясна, уклад делили на чистый, тот стоил дешевеле, калёный или науглероженный был подороже и звался оцел. Чем качественнее выбивали шлак, чем лучше качество исходной руды и угля, тем чище и дороже уклад.

За пуд уклада новосильских ковалей Богдан просил шестьдесят резан, за Рязанский восемьдесят два, а за уклад из Устюга-Железного аж сто десять, похоже тот был много лучше других.

Металл забрал весь — две тонны криц, двенадцать пудов чистого уклада, шестнадцать дешёвого местного, десять рязанского и четыре устюжского. Здесь было не всё, часть криц и уклада имелась на торге, где у Игната стояла лавка.

Богдан пошёл в мать и беспрерывно болтал, что, несомненно, было мне на руку. Информацию впитывал словно губка. И её хватило, чтобы понять, брат Добрына — настоящий металлический магнат, в рамках княжества. Ипат продавал уклад и крицы средним и крупным оптом, мелким торговцам пожиже. На его склад не зарастала народная тропа, кто-то заносил крицы и уклад, а прочие их забирали. Зимой самая торговля. Ведь крестьяне с лета заготавливают и сушат руду, а сейчас, в свободное от работ время плавят её в сезонных домницах, получая от продажи криц неплохой приработок.

Бизнес у папы нехитрый: из Новосиля экспортирует крицы, чёсанную и нечёсаную коноплю, пшеницу, на торгу скупает шерсть, а продаёт их по всей Северо-Восточной Руси, от Рязани до Торжка. Обратно, из Устюжны да Рязани везёт уклад, воск в колодах, мёд да шкуры. Объяснилась и загадка слюдяных окон. Контрабанда. Купец вёз заповедный товар по каким-то хитрым схемам прямо из Водской пятины[2], минуя Новгород и многие таможенные заставы Московского и Рязанского княжеств.

Внушительные, по местным меркам, запасы уклада и криц овеществлённый капитал Игната. Через него уклад и крицы идут на юг, в Курское баскачество и Елецкое княжество, да на восток, в Карачаевское и Брянские княжества. Ко всему, дядя всё верхнее течении Оки окучивает, вплоть до Алексина.[2] Не только он, и так ясно. Новосильское княжество только за счёт транзита живёт, ибо раскинулось по обе стороны широкой Оки. Понятно почему Ипату выгодно держать капитал в металле, он так так двух зайцев разом убивает. Чистой воды инструмент регулирования рынка — и спрос сгладить, и конкурентов давить любой ценой. Сынок то, до конца не «вкуривает», зачем папа столько уклада про запас держит. Чувствую прилетит ему по шапке за «удачную» оптовую продажу. Ибо по состоянию прутков, вижу, не один год Ипат сей «резерв» копил.

Во второй клети, забитой барахлом, набрал всякой всячины: пять пудов мёда, воска в колодах, дёгтя две бочки, дюжину овчин да шапок, пару шкур медвежьих, немного битой и чистой слюды, топоры, гвозди, два кованых котла и бочонок подпорченного конопляного масла, а к ним до кучи мешок семян конопли. В ларе хранились меха и меховые деньги. Связки белок, куниц и соболей, завёрнутые в грубую ткань. Назывались они сороки, так как в каждой было обёрнуто ровно сорок шкурок.

Самое интересное, до ХIII века число «сорок» именовали логично — четыре десяти. После нашествия Бату, меховые шкурки снова вошли в силу, а их связки начали именовать сороками. Почему? Дык аккурат столько и уходило на шубу. Само же название идёт от одноимённой ромейской ткани, в которую те шкурки заворачивались. От этого корня и слово сорочка. Сорока белок примерно равна гривне кун. Но опять же, очень условно, ибо сороки беличьи, куньи, соболиные, горностаевые и прочие разнились в цене в зависимости от качества шкурки и выделки. Ко всему, меховые деньги в том же Новгороде дешевле, чем на юге вследствие того, что лесов и живности пушистой там много больше. У Ипата хранились куньи, да лисьи сороки на пять рублей, да сорок шесть резан. Живём!

Последняя клеть под самый потолок забита пучками конопли. Измерялась та в пядях с кувырком. Ага! Именно так. Богдан даже не понял отчего я рассмеялся. Заглянул в табличку, и вот что оказалось. Пядей в ходу ныне три. Малая, ровна где-то девятнадцати сантиметрам, то есть максимальному расстоянию от указательного до большого пальца среднего мужчины. Большая — двадцать два, а пядь с кувырком — двадцать семь сантиметров. Как их мерили, да к малой пяди прикалывали сустав указательного пальца, получали большую, а если к ней же ещё два или к малой, три, то пядь с кувырком.

Вокруг малой пяди выросла вся древнерусская «экосистема» мер длины. Думаете тут в точных пропорциях всё мерили? А как же, держи карман шире. У одного купца рука велика, а у другого махонькая, у третьего же и вовсе руки как у гиббона. А значит, что? Верно. Маховая, да косая сажень не будут соответствовать пропорциям пяди. Проведите обычный эксперимент и попробуйте приложить три пяди к своему локтю, увидите, что получится. Всё условно. Плавает, плюс-минус сантиметры.

Пытался разобраться с саженями, коих тут великое множество, да куда там. С ними полный абзац творится: прямая, малая, кладочная, простая, церковная, княжеская, мерная, греческая, косая, городовая… Про основные знал, в них хотя бы определённая логика в размерности и соотношении к пяди имеется. Богдан рассказал и про прочие, коих тот знал общим числом двадцать две, чем окончательно меня запутал. Картину дополняли местечковые сажени: простая сажень без чети[2] в разных княжествах была разной размерности и именовалась соответственно черниговской, рязанской или новгородской простой саженью. Чем глубже в лес, тем толще партизаны. Третий лист исписываю, в этих хитросплетениях народной мысли сам чёрт голову сломит.

Пучок конопли диаметром равным пяди с кувырком и назывался горстью. Б… Ну почему горсть?! Не понимаю. С горем пополам выяснил. Конопляная пядь с кувырком — это толстенная связка из пяти «горстей». Причём льняная и крапивная пядь были отчего то без всякого кувырка. Спросил Богдана, что за идиот всё это придумал? В ответ тот пожал плечами. С дедовских времён, так счёт ведут и точка.

Пяди, в зависимости от качества, в разную цену: грубое волокно, мягкое, длинное или короткое, смазанное маслом и не смазанное. Спорили с Богданом до посинения. Плюнул, решил перевести всё на вес. С этими «горсти», у меня уже шарики за ролики заезжают. Богдан противился по началу попранию старины, но уступил. Куда ему деваться с Титаника? Товар то залежался. Рассортировали по качеству, да завесили. Вышло куда быстрей.

В среднем пуд хорошего льна оценили в шестнадцать резан, а плохо чёсаного, да с кострой, с мелким «рваным» волокном, в три. С шерстью дело обстояло проще, та стоила всего восемь резан за пуд, только была грязная и нечёсаная. Ничего, мне такая пригодится. Шерсть забрал всю, а к ней конопли нечёсаной семьдесят пудов, а чёсаной двадцать, льна два пуда, да полпуда крапивного волокна, именуемого тут кроповым вычесом.

Склады Игнату подчистил капитально. Конопли и прочего волокна забрал на пятьсот сорок пять резан, а сорок пудов шерсти на триста двадцать резан. Криц же, да уклада на двадцать три рубля. В общей сложности товара на тридцать один рубль. Записав покупку и ударив по рукам, отправились на торг. С меховыми деньгами, на руках имелось двенадцать рублей. Будет с чем на торге развернуться!

Глава 7

Торговые ряды занимали не меньше двух гектаров! Зерно, меха, дичь, железо и медь, мясо и кожи, посуда, травы и скот, всего и не перечислишь. Корыстые гости (так именовали здесь иноземных купцов и посредников, торгующих чужим товаром) составляли корыстный ряд. Ну и название!

Большая часть мест в рядах принадлежала городским ремесленникам, торгующим собственной продукцией, а кое-кто прямо на торге и работал. Рядовичи выбирали старшину, который решал вопросы с мытарем и таможенником, держали общие склады. Старшины от всех рядов входили в суд рядовичей, что разбирал спорные торговые дела. Очень похоже на арбитражный суд или, скорее, третейский.

Играли гусляры, гудели дудочники. Народ веселили скоморохи. Офени,[2] одетые в лохмотья и обвязанные амулетами, дополняли картину колоритного средневекового рынка. Разряженные в дорогие меха бояре и богатые смешивались с горожанами среднего достатка, а порой и с откровенными бродягами, одетыми в лохмотья. Присутствовали стражники, а при них мытари, они строго следили за сбором налогов. Богдан пояснил, первые от князя, а вторые от дерюги.[2]

Шум. Гомон. Весёлый смех повсюду. Молодые мужики предлагали всякие квасы да горячий взвар из кадей, закутанных шкурами. Людское море рассекали, словно изящные яхты, красивые девушки со связками баранок на шее. Нет на красотках ярких белил, помад из ртути и идиотской моды на чернение зубов. Первозданная естественная красота и слегка подведённые углём брови.

— Баранок, Баранок! Кому баранок!

— Кому квась, на хрене? Квась!

— Коврижки свежие, медовые! Коврижки!

— Пироги! Кому пироги? С зайцем, да с рыбой!

— Пироги! Пироги квасные, да ряжные.[2] Налетай честной люд! — зазывали народ раскрасневшиеся на морозе отроки с лотками полными медовых ковриг и пряников, пирогов и высоких дымящихся пирамидок, украшенных фигурками курников. Запах обалдеть! Повеяло чем-то родным, детством. Едва слезу не пустил. Наш то рынок в тридцатые не так уж и сильно по духу отличался. А после войны уже не то было, ушёл уже русский дух, с корнями ушёл.

Естественно, я не совал никуда свой нос, не спрашивал лишнего. Поначалу ходил по рядам, да глазел. Говорил купцу что нужно, советовался, а после, Богдан, который чувствовал тут себя как рыба в воде, приценивался и крепко торговался. По моей личности никаких проблем не возникло, ибо Богдан называл меня, как и было уговорено, Прохор сын Михаила, торговый гость из Погоста на море. Поскольку про этот погост тут никто слыхом не слыхивал, сошёл за инородца и на «кривой» говор внимания не обращали. Чужаков на торжище хватало.

Первое, что необходимо купить — еда для работников и скота. Об этом Богдан сразу упредил. Ибо батраки зимой не сколько за резаны, сколько за харчи идут работать. И так и сяк вечером прикидывал. До следующего урожая на каждого следует заложить сто пятьдесят килограмм зерновых, да пятьдесят овощей, плюс мяса. Ко всему нужен запас кормов для птиц и скота. Мужиков, что будут срубы ставить также кормить надо, да запасы на всякий пожарный. Богдан говорит, весной цены на жито взлетают чуть ли не в два раза. Не удивительно, ведь зерно на Руси всегда было ходовой валютой, сдавшей позиции лишь во второй половине XX века.

Сани вокруг окова, эдакой большой бочки, окованной по верху железными обручем с тамгой,[2] — это и есть здешние зерновые ряды, оптовые. Чуть подальше та же картина, но с коробами заместо саней. И там, и там весы или скалвы, между которыми мечется мытарь с выпученными, то и дело бегающими, поросячьими глазками.

— Чтобы нельзя было урезати, — пояснил Богдан, показав на оков. — В прошлые лета во Мценске верх то обрезали, а значится что?

— Плутовали?

— Как есть, плутовали. Многих обманули, а ещё бывает, в окове второе дно делают. Но токмо не у нас. У нашего дерюги не забалуешь! Померное платим честно! — при этом он отчего-то плутовато отвёл глаза.

На торге там и сям стояли точки с клеймёнными гирями и казёнными весами, к которым то и дело подходили продавцы с покупателями. Со своими весами нельзя! Побьют, а после ещё и штраф наложат. За каждый чих берут. На весы положил товар плати подъёмное, взвесил — весовое. Привел весы в равновесие плати припуск. Один кочан капусты завесил, а тебя уже три раза ободрали. Вот это я понимаю бизнес, есть куда нашим расти.

С налогами полный аут. Есть мыто сухое и мыто водяное, кстати, тут его могли брать даже частные лица. Только князю али дерюге плати. Головщину брали со всех, кто шёл в торговом караване, с местных четверть резана, с приезжих резан, а с иноземцев и вовсе два. Вот такая дискриминация. На торге с товара брали ещё и «явку». Чем дальше находится место, откуда ты приехал с товаром, тем больше явку ту заплатишь.

Главный налог тамга довольно расплывчатый сбор, оставляющий широчайшее поле для коррупции. Его брали и за крупную сделку, и за пересечение границы, с непроданных товаров, и за транзит по территории княжества. Местные платили символические суммы от четверти до резана, в зависимости от того во сколько товар оценят. Таможенник то на рынке один, а вот мытарей при нём полно. С иноземцев же, да иногородних тамгу брали от двух, до четырёх процентов от стоимости товара. После оплаты гостям выдавали деревянную табличку, что те предъявляли мытарям на торге.

Полозовое брали с саней, мы его прямо у реки уплатили. Были ещё какие-то задние калачи, костки, рукознобное, узольцовое, порядное, перевоз, проезжее… Сам чёрт в этих сборах ногу сломит! Покупатели платили осьмничее, пошлину, равную одной восьмой от стоимости товара. От померного та отличалась тем, что взималась с денежной стоимости, а не с мерной. Осмьничее поболее тамги будет, да только собрать его куда трудней. Кто в здравом уме пойдет к мытарю? А к каждому продавцу фискала не поставишь. Богдан осмьничее не платил, ибо все налоги я самым тщательным образом записывал. Запредельное количество сборов ведёт к игнорированию и коррупции, сия азбучная истина актуальна для всех стран и времён. И я людей понимаю. Если платить всё что положено, быстро по миру пойдёшь.

Оттого, мелкие торговцы предпочитали откупиться. Дал полрезана и торгуй травами-грибами сколько душе угодно. Вот и у Богдана всё на мази. Подскочил к мытарю, что-то ему на ушко нашептал, а после в руку серебра сунул. И всё шито-крыто. Опять лезу в тетрадку с таблицами. Тяжело всё же местные меры длины и веса даются. Непривычно, да и неудобно. Богдану хорошо, у него словно калькулятор в голове вшит.

Вот что вышло по мерам объёма: оков равен двум половинам или четырём четвертям, или восьми осьминам, а что это такое осьмина я и без них знал. Русские меры сыпучих тел восходят к римским, точнее к византийским. Амфореус, он же квадрантал равен двадцати шести с четвертью литров и у нас известен как четверик. В осьмине же их, четыре, следовательно, объём окова, примерно восемьсот сорок литров. Такими огромными кадями, конечно, не торгуют, ими измеряют, а зерно отпускают четвертными оковами. Принимая во внимания естественную влажность пшеницы, в каждом окове где-то шестьсот тридцати килограмм зерна, плюс минус пять. Оптовая цена окова пшеницы двести десять резан. Тут же юг, земля родит лучше. Зачем спрашивается выращивать дешёвую рожь, когда пшеница стоит в два раза дороже? Из Новосильского княжества водным путём её везут в Москву, в Коломну, а то и в сам Торжок.

Оков ржи оценивали в сто тридцать резан, пшено — в двести сорок, овёс — в девяносто, гречку — в триста, полбу — в сто восемьдесят, горох али чечевицу, называемую здесь журавлиным горохом, — в двести тридцать. Стоимость «плавала» в зависимости от урожая, качества жита, объёма партии и померного налога, что брали с меры, в нашем случае, с четверти. Богдан торговался здорово, с огоньком да покрикиваниями, залюбуешься!

Добрын нашептал, племянник собаку съел на оптовой торговле зерном. Куда лучше отца в хитросплетениях разбирается. Потому и в Новосиле сидит. По осени пшеницу, да жито[2] скупает, а в зиму крицы сырые и уклад местный. Зерновых да бобовых приобрели шесть оков на шесть рублей с полтиной. Дешёвого же ныне овса аж десять оков, а это ещё четыре рубля с полтиной. С продавцами жита у Богдана были какие-то свои взаимозачёты. Он менял заложенное зерно, какие-то берестяные расписки друг-другу передавали. В итоге, оплатил живыми деньгами два рубля. Богдан сам такую схему предложил. Как ознакомился с моим списком, так и сказал:

— Резан на тови задумки не хватит.

По соседству овощами торговали, в возах. Воз — мера весовая и он равнялся трём берковцам,[2] то есть тридцати пудам. Почти полтонны. Так вот, воз овощей стоил рубль. Получается, они чуть ли не вдвое дороже ржи! И то не всё. Воз свёклы оценили в два рубля, а поштучно продавали ещё дороже — пол резаны за корешок. Правда в возах овощи не держали, мороз как никак. На торжище выставляли малую часть, укрытую рогожей и соломой. Приобрёл на два рубля жёлтой моркови, мелкой свеклы, лука, репы да кореньев хрена. В соседнем ряду соления в ушатах, да бочонках. Очень дёшево — двухведёрный бочонок груздей обошёлся всего в три резана. Солёные огурцы и капуста стоили вдвое дороже грибов! Помимо них взял мочёной клюквы и яблок.

В соседнем, травном ряду, скупил у бабок невеликие запасы лесного ореха, Иван-чая, листьев крапивы и смородины, мяты да зверобоя. Сухих ягод боярышника и шиповника, малины и липового цвета, сухого ревеня и белых грибов. Набрал и трав лекарственных, и трав для покраски, и пряностей «отечественных» — испечённые на раскалённом камне семена петрушки и тмина, высушенную руту, любисток, тимьян, чеснок в связках, да высушенные ягоды можжевельника. На местном торжище на удивление много разнообразных и недорогих даров природы, воспользовался сим обстоятельством по полной.

Перешли к «настоящим» пряным лавкам, где заодно разжились солью. Три пуда обошлись в сорок резан. У иноземцев прикупил лавровый лист, зёрна горчицы, да сухие гранатовые корки, они хороши при расстройствах живота. Перец горошком дороговат, а про прочие пряности говорить нечего, их чуть не на вес золота продают.

Следующими по плану покупок у нас скотные ряды. Те располагались особняком от торга. Бараны нынешней зимой были чрезвычайно дёшевы, восемь резан за голову! Богдан сказывал татары пригнали их от бескормицы, оттого и цена малая. Козы не сильно дороже, по четырнадцать резан, но они куда меньше барашков по весу. На рубль вышла дюжина баранов, да восемь коз, на молочко. Куры, утки да гуси по два резана. Птиц взял четыре десятка, яиц хоть и немного несут, но на бульон самое то. Ко всему ещё два порося.

Из скота крупного, да рогатого взяли пару телят двугодок по сорок пять резан, вола и три мерина.[2] Богдан сторговал коней у каких-то оборванцев всего по полтине, что и по местным меркам чрезвычайно дёшево. Воз сена, в пятнадцать пудов обошёлся в семь резан, а возов тех взяли четыре. Итого на соль, да на корм, да на самих животин ушло три рубля да сто девяносто шесть резан.

В скотных рядах обратил внимание на белёсые выходы селитры. Похоже на одном месте скот не один десяток лет держат. К бабке не ходи, если землицу промыть, полпроцента селитры наберу, а то и больше. Сразу на то внимание Богдана обратил:

— Ведаешь, что это? — показал на белёсый налёт.

— Соль?

— Соль, но необычная. Индийская.

— Слыхал про такую. Бают персы ту волжским путём к немцам возят. А что, дорогая?

— Не ведаю цену. Но ежели встретишь. Бери не раздумывая. Куплю всю. Вот что хочу обговорить. Мне бы этой землицы пудов эдак сто собрать да в Ивань привезти. Ты вроде как с местным мытарем на короткой ноге.

— Тьфу, мелочь какая! Сделаем, княже, об чём речь.

— Богдан! Латыняне сказывают: «и у стен есть уши».

— Понял, понял, — он притворно поднял руки. — Прости, запамятовал.

Пошли дальше. Дичи богатый ряд: лосятина, оленина, косули, огромная туша тура, а также бобры да зайцы. Здесь же меха были, но они нам без надобности. Рыбный ряд состоял из корзин полных замороженной местной рыбы. Зимой она стоила дороже мяса, поэтому и не брал ту. Единственное, не удержался, приобрёл подкопчённого осетра, в том килограмм двадцать и всего за тридцать резан! Уж очень аппетитно выглядел. А запах, не передать!

После, путь лежал в мясные ряды, где на крюках висели части туш. Половина, разрубленная вдоль, называлась полть, а тушу, очищенную без головы и ног, именовали стягом. Свиные же туши, состояли из двух «сорок» и стоили по двадцать резан. При чём тут сороки, я так и не понял, сколько мне Богдан не пытался это объяснить. Недорого сторговал половину бычка, будет чем работников в первое время кормить.

Закончив со съестным, отправились к скудельникам.[2] Поговорил с мастерами, узнал про запасы глины, передал формы точёные, для прессовки, да объяснил, что с ними делать.

— Дивные выйдут твои горшки. Без дна. Да трубки всякие. В толк не возьмём, для чего сия придумка?

— А вам и не к чему в толк брать. Берётесь али, нет?

Взялись. Дивились поначалу. По сто раз переспрашивали как обжигать, что да как, но в конце концов по рукам ударили. У них же набрали дешевых горшков всяких-разных для готовки. Ученических, те шли без узоров и личной печати мастеров. В ряду и подсказали, кто продаёт глину. В городе её заготовкой целая артель занимается. Буртовщика то нашли, да только глины при нём не было. Договорились, что завтра приедем к ним сами.

Перешли к огородникам[2] и с готовыми срубами, на которые я так рассчитывал вышел облом. Думал за три копейки купить клетей, что продавались в неимоверно дешёвую цену, по двадцать резан. Ага, разбежался. Цена та была за сруб без доставки и сборки. Типа купил и забирай.

— Четверти[2] то у вас есть сухие? — начал заход издалека.

— Как не быть.

— И сколь?

— Виверицу за дубовый кряж. Ежели березну, явор иль бор[2] брать будешь, то от неё третью часть. Ясень али вишнь — пол резаны.

— Возьм у вас кряжи да четверти. Так же хочу четыре клети малых поставить, да большую.

— В городе, али где ставить?

— В Иване. Слыхали про такую?

— Слыхать то слыхали. Да кто же тебе сруб в эдакую даль потащит? Зачем сие? Не, мы клети токмо в городе ставим. Лета жди, тады по Зуше сплавить можем. Никак иначе. Ежели санями тянуть, клеть тебе считай в пятеро дороже встанет.

— Ничто. Тако он на своём горбу оттащит. Видали каков вымахал? Не меньше твого коня утянет!

Высмеяли меня. Объяснили дураку, что избы ставят из свежего леса, срубленного по крепкому морозцу. Как-то я этот момент упустил. Зимняя рубка… При температуре около минус двадцати по стволу дерева перестают ходить соки. Жизнь в нём, включая грибковую и плесневую, почти прекращается. Зимний лес не гниет, не заражается плесенью. Срез бревен зимнего сруба более светлый, на нём нет тёмных пятен, синевы и практически нет перепадов цвета из-за движения соков. Рубка зимой связана не только с занятостью народа в летнюю страду, опыт поколений играет. Договорились, срубы мне огородники будут ладить по месту, из свежего леса.

— Тако что ставить будем? Повалушу али четверик?

— Восьмерик с прирубом[2] — ответил, и на меня уже посмотрели более уважительно, с немалым интересом.

— С перевозом, с повалом аль с выбором? Бревна в великую пядь али больше?

— В малую.

— Рубить како? В обло простое, али с шипом?

— Куда ужо ему с шипом? В охряп самое верно![2]

Раздался смех, подтянулись прочие плотники, решившие потешиться над заезжим гостем.

— Нет. Дурной то руб, по-нашему будете избы ладить! — ответил я.

— Как то дурной?!

— Енто как, по-вашему то? Ась.

— Откель сам будешь? — в разговор включились прочие плотники, задетые неосторожным замечанием и слушающие разговор в пол-уха.

С час мы спорили, да обсуждали. Чертежи мои по рукам пошли, такую диковину здесь не ставили. В итоге купил три десятка сухих четвертей, да половин: дубовых, ясеневых, берёзовых да липовых. Договорился с огородным старшиной на четыре средних сруба, да один большой. Пропитание, да чернорабочие им в помощь с меня. Он же взялся и вторую артель найти, ибо для одной объём работ был слишком велик. Артельщики, по дюжине работников в каждой «бригаде», приедут завтра. За работу запросили рубль с полтиной. А что? Нормально. Вопрос с лесом взялся уладить Богдан. С ним не всё так просто, опять какой-то налог надо платить. Обложили ими со всех сторон. Что-то мне это напоминает, здесь разве суммы поменьше, да «договориться» проще.

Соседний ряд тесляров[2] вытянулся длинной змеёй. В том набрали пустых бочонков, ушат, коробов да вёдер разных объёмов, доски разделочные, толчеи, корыта. Посуда: ковши, черпаки, миски с горками уложены в плетённые из липовой коры короба размером с хорошую бочку. Расходный товар, всего по виверице за штуку. Набрал с запасом для будущих батраков, сомневаюсь, что они со своей посудой придут.

У ложкарей задержался. Как можно пройти?! Настоящий рай для этнографа. Любуюсь как те сидя за прилавком начерно выдалбливали углубление, после, резцом-крючком выбирают начисто. Уверенным движением ножа, мастер срезает лишнее с ручки, придавая ей небольшой изгиб. Минут двадцать и готова ложка, почти поточное производство. Красоты невероятной. Вытянутый, яйцевидной формы черпачок и изогнутая ручка, заканчивающаяся утиной головкой, придавали ложке образ плывущей птицы. Ложки на любой вкус и цвет. Дорогие и дешёвые, с небольшим, как бы приподнятым на гребешке плоским черенком, с орнаментом, плетёнкой обрамляющим и поясок, и лопасть, репчатые, коренные с костками, с фигурными прорезными черенками в форме рыб, коньков, уток, лебедей и… Снова женщина-змея в стилизованном виде. Дешевле прочих «чёрные» ложки из берёзы. Формы они сферической, с ограненным черенком с коковкой — утолщением в виде срезанной пирамидки. По четверть резана за две штуки. Их взял для работников, то есть чёрного люда. Себе и гостям подороже «красные», с орнаментом, резанные из вишни.

Особо приглянулись тверские ковши, они разительно отличались от мценских и белёвских. Если последние были выдолблены из чурок, то тверские вырезаны из цельного корня. Сохраняя форму ладьи, они вытягивались в ширину из-за чего казались немного сплющенными. Носовая часть у них задиралась кверху и заканчивалась двумя конскими головками. Рукоять прямая, граненая. Верхняя же их часть украшена орнаментальной резьбой. Белёвские ковши ладьевидной формы смотрелись не хуже. Круглое сферическое дно и рукояти в форме крючка с прорезным орнаментом в виде уточек. Красиво. Видно же, мастерство резчики не одно поколение нарабатывали. Как такую красоту не купить?

Выточенные на станке сосуды, выделялись в ряду тесляров, как бензогенератор среди развала с лаптями. О-о-о! Как раз то, что доктор прописал. И станочек точильный у мастера имеется и пила малая, и помощников много. Местный хай-тек. Постоял посмотрел на инструмент, на работу мастера. Спросил сколь у него помощников, сможет ли распределить и проверять заказы у коллег, если сам с объёмом работ не справится? Долго тонкости обговаривали, прежде чем ему оставил заказ. Педант. В отличии от соседей, все изделия этого мужика с сединой на висках и лицом Таноса отличались аккуратностью и выверенностью форм. Помимо образцов, оставил чертежи ящиков для промывки поташа с размерами, в пядях и ногтях. Он должен выдолбить деревянных труб и выточить соединители, лопат да лопаток разных размеров и три дюжины сборно-разборных форм для формовки. Большого искусства, чтобы колоть и ровнять дощечки одинакового размера, не нужно, а вот для более тщательной обработки их придётся рубанком, да после фуговать, а такого инструмента ещё не ведают на Руси. Да что у нас, его и в Европе не знают, он появится лет через сто, когда возникнет потребность в ткацких станках, водяных колесах и чистовой обработке усиливающих элементов корпусов галеонов. Сам то рубанок достаточно древнее изобретение, но с развалом Римской империи, он с множеством прочих технологичных девайсов минул в лету.

Не зря как папа Карло трудился. Передал Ставру, так его звали, рубанки, фуганок и наждачную бумагу. Приложил образцы шкантов,[2] да подходящий под размер бурав, а также образцы форм.

— Где же ты такой чудный струг то приметил?

— У ромеев, у них он рубанок зовётся. Ножей я тебе дам к нему, а прочее и сам сладишь.

— И то правда, — ответил он, покручивая в руках подошву рубанка. — Нет в нём ничего дивного.

Показал и как формы собирать, и как рубанком работать. Сперва сам сделал дощечку, после он. Ставр хотя и подивился инструменту, но мигом ухватил, как с ним работать, все же струг принципом действия на рубанок похож. Объяснил, форма должна быть такая, чтобы щелей между досок не было.

— Вона смотри, ежели воды в форму налить надобно, та не уходит. Уразумел?

— Уразумел, Прохор. Токмо плати и за работу, и за струг сей, ибо он мне без надобности.

Без надобности, так без надобности. Заплатил вперёд полтину. Остальное, отдам как приму работу. В конце ряда, где торговали плетёными коробами и корзинами взял по возу прутка для корзин, лыка из липы да мха сушёного для конопачения. Стоили они сущие копейки. Обратил внимание на мальчишку, что сидел рядом с дряхлым дедом. Плели бедолаги малые лукошки. Красивые, с крестами и оберегами. Оба истощены до последней крайности и одеты в худые тряпки, совсем не подходившие для зимы. Стало их жалко, они будто пришлые гости на празднике жизни. Лица отрешённые, взгляд затравленный, руки от голода трясутся. И хоть корзины их малые мне без надобности, они могут обучить батраков. Обузой не станут. Купил пару корзинок и положил сверху два резана и ковригу. После, озвучив условия пригласил на работу. Пол резаны в день и полный кошт. Для оборванцев такое предложение — спасение в голодную зиму. Обещали подумать. Ага, вона как у деда глаз загорелись.

Напоследок посетили заморский ряд, где продавали дорогие товары. Посмотрел, поглазел на стекло, на византийские кубки, на шелка и парчу, на серебряные височные кольца, колты и вычурные фибулы и пошёл дальше. Нам туда, где цветными металлами торгуют. И на торге таких мест три. На небольших столиках разодетые и чернявые персы и армяне с важными лицами продавали бесформенные кубики и ромбики белого и красного цвета. Выбор не велик: персидский уклад, медь, олово да свинец. Цены на цветмет и сталь безумные: персидский уклад две тысячи сто резан за пуд, грязная медь в слитках — семьсот, олово — шестьсот сорок! Свинец отчего то дешевле, «всего» четыреста восемьдесят. Нам крупно повезло, что торговцы, следующие в Литву, нынче на торге остановились. У них цена на половину дешевле, чем в Москве али в самой Литве. Обычно в Новосиле ими не торгуют, спросу нет. Если же в монастыре брать, там за медь три шкуры сдерут.

После множества трат наличности считай не осталось. Пятьсот тридцать шесть резан, а ведь ещё сани покупать, да мелочёвки всякой. Богдану так и изложил.

— Хочу много меди, но денег нет.

Предложил замутить бартер. На торгу пуд слюды в зависимости от качества стоил от пяти до семидесяти рублей, то есть много дороже персидского уклада. Так и сказал ему:

— Меняй слюду на медь по любому курсу, а расходы пиши на меня.

Богдан сперва отнекивался. Но я настырный когда нужно. Тем более медь и олово нужны кровь из носу. Из чего ещё лить то прикажите? Чугун я не получу пока не будет тиглей, а они будут, когда найдём огнеупорную глину. А сие дело долгое. Богдан сперва с дядей пошушукался. Потом они вместе сходили за каким-то армянским торговцем по имени Нарек и уже втроём долго тёрли с персами. Торговались жарко, ожесточённо. Да я ещё время от времени подливал масла в огонь повторяя, что мол цена у нас в Новгороде на медь вдвое меньше, чем тут. Лишь через час с лихом, к моей великой радости, срослось дело. Богдан сменял чистой и не очень слюды на полпуда персидского уклада и столько же олова, два пуда меди и двенадцать весовых гривн[2] свинца, повесив на меня ещё четырнадцать рублей долга.

Медь выбирал тщательно. Хотя было бы из чего выбирать. Говно, оно и в Африке говно. Единственное, с оловом повезло. Оно и само неплохого качества, так ещё заметил среди слитков несколько палочек с серебристым оттенком — сурьма! На Руси этот металл не знали вовсе. Однако само слово уже известно. Фишка в том, что им именовали не саму сурьму, а её сульфид чёрного цвета, использующийся как порошок для чернения бровей. И стоил он в разы дороже металла, который не сильно котировался из-за того, что сурьмяные бронзы уступали в качестве не только оловянным, но и мышьяковым. Сурьму частенько мешали с оловом и «впаривали» по более высокой цене. Непрофессионалу, различить металлы почти невозможно. Всё вышло как нельзя лучше. Как-бы случайно выбрал «палочки» сурьмы. Купец на радостях, что надул дурака, вдвое скинул цену на осколки разбитой вазы из прозрачного стекла. Выбрал какие на линзы пустить можно, а черные точки и пузырьки… Да хрен с ними, переживу как-нибудь.

В итоге, и денежку сохранил, и товары купил из второго списка: подмоченной бумаги, соды, буры да поташа, два короба извести, точильного камня, малость плинфы для укладки печи, верёвок и мешковины. Одежды себе повседневной под размер. У скорняков сбрую для лошадей да кожи сыромятной и выделанной: бычину, бугай, выросток, козлин, овчин, яловку. Всякие обрезки, мездру и сухожилия[2] дали в нагрузку, считай за даром.

В мясном ряду: рогов и костей да бочоннок обрезков с жиром. В прочих лавках: сани-розвальни, лопат деревянных, короб хлебов печёных и к ним медовых ковриг. Горшок масла козьего, копчёный кабаний окорок, нутряной жир медвежий да барсучий, бобровую струю,[2] по бочке кваса белого и хмельного сусла. Заодно прояснил что с мерами объёма для жидкостей дело обстояло немногим лучше, чем с длиной.[2]

Последние резанные монеты ушли на ставленый мёд и заморские лакомства: изюм, мягкий инжир и твёрдый, как камень, урюк. Пришлось поддерживать реноме, а то вон как подозрительно на меня Богдан зыркает. Он то считает, что я князь, а «князь» скупает самое дешёвое, да ещё и торгуется. Со стороны смотрится очень странно, даже больше, невместно.[2]

Вовремя остановился с покупками. Придушил жабу. И так денежку из неприкосновенного запаса истратил. Богдан обещал через две седмицы оставшийся рубль с полтиной подкинуть. Но, разумею лучше резерва поболее оставить. Кто его знает, что ещё потребуется? Покупки заносили в приложение к «ряду», что составили в двух экземплярах, под роспись. Богдана такой подход сильно удивил, я бы сказал больше, покоробил. А может и зря наговариваю. Без него меня бы на торгу как липку ободрали. Ко всему рискнул отцовыми деньгами, взял на себя хранение и доставку товара. Такие вещи нужно поощрять. Пообещал парню рубль сверху, да мзду за подбор работников. Не знаю почему, но моим словам верили куда больше, чем бумаге. Статус?

Богдан пригласил остановится в доме отца. Но так как последний был в черте города, подумав, отказался от сомнительного предложения и остался на складе. Угостил хозяев осетром, открыл и купленный бочонок стоялой медовухи.[2] И не разу не пожалел, что переплатил. Вина хорошего ныне днём с огнём не найти, ко всему в него всякую дрянь мешают для пущей сладости, типа свинцового сахара. Медовуха же, совсем другое дело. Выпьешь ковш и ноги разом отнимаются. Да и язык она хорошо развязывает, что пригодится в будущем. А вкус то какой! Словами не передать. Куда до неё нашей магазинной, варёной. Слово за слово. Добрын рассказал, как по кузнецам с моими заказами сходил. Обмыли покупки, обсудили что вести в Ивань в первую очередь, что во вторую, а что и на складе может подождать…

Глава 8

Спозаранку отправились за глиной. Невысокие гряды буртов располагались ниже по течению, на правом берегу Зуши. Глина там красноватого оттенка, за многие годы великолепно выморозилась — вода, замерзая в мелких капиллярах, увеличивается в объёме на десять процентов и разрушает связи, дробя частички глины на мельчайшие зёрна. Фактически выморозка делает то, что целая линия дробилок и мешалок. Возрастает удельная поверхность частиц и количество связанной воды, повышается пластичность и сцепление глиняного теста, улучшаются формовочные и сушильные свойства. Скатанный из теста батончик хорошо тянулся, не трескался. Такой для печного кирпича и горшков в самый раз. Взяли весь бурт пудов на двести, да хорошего песка ещё. За вывоз своими силами и крупный опт бунтовщик хорошо скинул цену. Надолго мы у них не задержались, обговорили детали и вернулись обратно.

Тем временем у амбаров образовалось толчея из крестьян и горожан не самого высокого достатка. Богдан, с вечера пустил слух о найме, вот и набрался народ. Помимо отроков пришли мужики, как из самого города, так и с окрестных сёл. Богдан предложил слегка «надуть» батраков и заместо серебра расплачиваться с ними «житом». Год выдался голодным, а овёс нам отдали в два раза ниже рынка. В принципе, мне это на руку.

Поднялось возмущение, крики, часть мужиков сплюнув от досады ушли. Согласились на низкую цену тридцать два взрослых, по большей части холопы и должники. У них то выбор не велик или в яме сиди впроголодь, или иди работай. Да вдовушек одиннадцать душ и сорок один отрок возрастом от двенадцати до шестнадцати лет, что пришли с отцами. Всех и нанял, рабочие руки не помешают. Найду чем их занять.

День прошёл в суете. Вальяжно рассевшийся на ларе Богдан отвешивал овёс родителям отроков, хозяевам кабальных холопов и заёмам вдачей.[2] Многие просили вперёд за месяц или два, за что купец брал пятую часть от невеликого количества жита, доставшегося бедолагам. Деян и Добрын нанимали подводы, ну а я записывал возраст, имена-прозвища, да кто что умеет ладить. Организовать переезд и учёт семи десятков людей не такая простая задача и лишь поздней ночью в Ивань пришли последние подводы. Вопросами с проживанием и размещением скотины занялись Марфа и Дарёна, уж они-то в деревне всех собак знали. Селянам платили за постой тем же овсом, а прочие припасы свозили в обширные подклети усадьбы Ипата.

* * *

Подходящее место для будущего цеха приметил с неделю назад, аккурат в пятистах метрах от усадьбы нашлось приличных размеров поле, заросшее молодыми ёлками. С восточной стороны полянку ограничивал безымянный ручей, что служил источником воды для близлежащих домов, он брал начало в заболоченном мелком озере. Если кто подумал, что дедушка собрался плотину строить, разочарую. Из ума пока не выжил, нет в нём достаточного для водного колеса напора. К тому же ручей больше чем на половину глубины промёрз. Нет, он лишь источник чистой воды, и как это не смешно звучит, строительного материала.

«Штаб» строительства временно разместил в сеннике. Наутро приехали обе артели огородников. Знакомый по торгу хитроватый Прокл заправлял в первой, во второй же «рулил» крепкий молодой мужик с чернявым волосом и задорным взглядом по имени Курьян. Ещё раз обсудили кто, что и где строит: навесов шесть штук, большую клеть под кузню, да четыре сруба: под баню, амбар для зерна, сушило и кухню.

Одно плохо, срубы лишь малая часть требуемого. Для продуктивной работы и обучения необходимо на порядок больше площадей. Да не обычных, а тёплых и освещённых, да ещё с высокими сводами: комнаты для проживания работников, столовая, учебный класс, слесарный и столярные цеха с длинными столами, верстаками и местом для их сборки, станки с приводами от колёс, вращаемых вручную, они места займут ой-ой-ой! Куда больше, чем иные конструкции. По-другому никак. Нет ни воды, ни электричества, а тот же конный привод далеко не сразу можно смастерить. Хорошо, если один к середине весны успеем сладить. Колёса, да верёвки, да ещё станок для свивания этих самых верёвок. Потребно много-много тёплых и светлых помещений. По самым скромным подсчётам потребуется два ангара по двести сорок квадратов каждый. Проблема ещё та. Смысла строить такое из дерева не вижу. Тому есть три причины — мне банально не хватит резан, плотники не справятся с таким объёмом работ до весны, да смысла нет ставить на «дрова», ибо в лето-осень, как ни крути, придётся съезжать.

Не один день думал. Походил по окрестностям, по болотцу. Поковырял и там и сям землицу и обнаружил следующие ресурсы: глину, у болота низинный торф высокой степени разложения и много камыша. Близ Зуши росли густые заросли гибкой лещины, подо льдом, в том месте, где стирали тряпки, неплохой песочек. Массу вариантов прикидывал, прежде чем понял, как гордиев узел разрубить ко всеобщему удовлетворению. Будем возводить иглу.[2] Угу тот самый дом из снега, но в продвинутом варианте, из композитных, снежно-ледовых блоков. Если правильно всё рассчитать, то ледовый ангар до середины мая простоит. А больше мне и не надо, до тепла бы дотянуть и хорошо.

* * *

Первой всплыла проблема с тёплой одеждой. Если плотники поголовно в овчинах и шапках, то нанятые мужики и отроки, соблазнившиеся на малую плату, из самых низов и одеты кто во что горазд. Во всяком случае бомж из моего времени, по сравнению с ними почитался бы хорошо одетым, а работа предстояла на крепком морозе, да не одну неделю. Всем миром оборванцев одевали. Шерстью подбивали мешковину, наматывали её под обмотки, шили рукавицы. Богдану наказал купить овчин, рукавиц и шапок, негодных мехов. Вроде бы они здесь не по великой цене.

Снега намело до пояса, а местами и в рост человека сугробы. Поэтому первое, что решил делать — дороги. От терема Игната по полю до «цеха» пятьсот метров. От цеха до болота ещё семьсот, но там наносы очень большие. Третья дорога, в чащу со строевым лесом — километр с гаком. Далековато, но поблизости от деревни его не осталось, так что нет иных вариантов. А до реки, но с другой стороны петли Зуши два с половиной километра всего. Прилично набежало, если развороты тупички добавить.

Чистить дороги тяжёлая работа, что ни говори. Вместе с артельщиками и деревенскими собралась сотня мужиков, а из тягловых животин помимо двух меринов и вола, четыре коня из хозяйства Ипата, да столько же «арендовано» в деревне. А это сила, большая сила. Людей и животин разбил на группы, каждой из которых нарезал фронт работ. Приступили к расчистке с разных сторон. Дороги в деревнях не числили отродясь, как и в наше время. Здесь же, у торга видел, как к двойке крепили бревно и тем чистили, вот и вся механизация.

У меня же опыта поболее будет. Плотники сбили из бруса треугольник-волокуши, тот укладывали, и лошадь тащила его за вершину, которая рассекала снег. Им чистить куда быстрей, чем бревном, к тому же он в разы легче. Мальчонку поставили на эту самую «вершину» и тот управлял им словно санями. В войну только такими «треугольниками» военные зимники и чистили. Один-два раза пройдёшь и нормально, он и снег уплотнит и лишнее снимет. При каждом по пять-шесть человек, ибо частенько приходилось пробивать глубокие сугробы. После, в полотне вырезали колеи под полозья, да заливали их водой сооружая нехитрую ледяную колею.

Целый день расчищали от снега площадки под лагерь, развороты и разъезды, а следующим утром плотники отравились в лес. Группы, после некоторой ротации, преобразовал в десятки и назначал над каждым старшего. Первый и второй десяток, где отроков больше прочих взялись жечь костры да растапливать землю под будущую траншею. В ней, по плану, будут выжигать уголь, а после сушить и обжигать кирпичи.

Третий десяток, из мужиков покрепче, определил на заготовку местной и транспортировку привозной глины и песка. Кстати, глину будем копать прямо тут, в глубокой яме близ ручья, а вот за песком придётся к реке ездить. Четвёртую группу из одних подростков отправил на заготовку плетня, пятую на камыш и торф, они будут работать на болоте. Шестой десяток из мужиков — колоть и рубить дрова. Вдовушек посадил в тепле, их задача починка одежки, шитьё, готовка-стирка. Троих девиц на отдельную работу, требуется пошить из кожи шланг и чехол из мешковины на него. Маленько я не рассчитал замах, так что народу на все направления не хватило. Договорились с деревенскими, те помогут с валкой леса и будут нам плести щиты из лозы. Благо, дело это было хорошо всем знакомо и кроме размеров ничего объяснять не пришлось. Деревенских матрон так же заняли делом, на первых порах будут помогать в готовке. Оплату брали овсом.

* * *

На первый взгляд изготовить конную дорожку, шатун и механический молот проблем не составит. Требуется только столярная мастерская уровня века XVIII–XIX века, кузня и соответствующей квалификации специалисты. У нас ничего кроме кузни нет, а ведь хочу баббитовые подшипники. Если ставить деревянные, КПД просядет в два-три раза, а для баббита потребуется химия, так как не только металлы придётся чистить, но и флюсы. Минимальный список нехилый: столярный, слесарный и измерительный инструмент, эталоны, верстаки, винтельмы, метчики,[2] валки малые, литейные формы, песок и смазки для них, клеи, мыло, скипидар, бумага, абразивы, верёвки, кирпич, уголь. В таких случаях жалеешь, что у тебя не сто рук, как у мифических гекатонхейров.

Спрашивается, а зачем с ним возиться? Стоит ли овчинка выделки? Стоит! Сила трения прямо пропорциональна силе давления тел, а коэффициент этой пропорции называют коэффициентом трения. Трение деревянного колеса по деревянной оси составляет триста тридцать тысячных. Если смажем пару дёгтем, коэффициент трения уменьшится и составит шестьдесят тысячных. Хорошая колёсная мазь уменьшит его до сорока тысячных, сталь по бронзе — до пятнадцати, баббит — до шести-семи тысячных! Принимая во внимание сопротивление качения, конь, тянущий телегу с такими подшипниками, увезёт в четыре раза больше груза. Со станками же всё куда эффективней, то бишь выхлоп от молота и мельниц с баббитовыми подшипниками будет многократно выше цены олова и меди. Но главное, никаких нудных притирок-шлифовок. После первых поворотов вала подшипник примет форму, позволяющую валу вращаться свободно без подгонки, без точных измерений! Впрочем, пока и подшипниковые пары сталь по бронзе пойдут.

Так-так. На химию поставлю шесть человек, троих, пожалуй, хватит на подшипники. Пару отроков обязательно на эталоны и столько же на винты. Шаблоны и оправки литейных форм отдам на аутсорсинг в артель Ставра… Н-да в любом случае лично надо плотно всё контролировать, иначе и до лета не управимся.

Три дня носился словно сумасшедший, налаживал быт и работу. Смотрел, чтобы еда да вода были горячие, чтобы баню вовремя топили и дрова подвозили, чтобы свежий хлеб, щи да каши везли работникам в утеплённых шерстью корзинах, а на месте подогревали. У нас мясо или мясные похлёбки раз в день, а к такому не привыкли. Селяне нехорошо косились, а Богдан переживал за припасы, словно за свои кровные. А мне то что? Плевать с высокой колокольни! На всё про всё один ответ:

— У нас в погосте так принято. Работа тяжёлая, да на морозе! Много ли без горячего и мяса наработаешь? На одном то хлебе, да пустой похлёбке?! На еде последнее дело экономить.

* * *

Работа, хоть и со скрипом, налаживалась. На четвертый день человек Ставра привез ящики для промывки поташа и селитряной земли, и двадцать комплектов форм. «Химики» сразу приступили к промывке золы, а второй и третий десяток к формовке снеговых блоков. Лучший материал для них дают молодые сугробы, там снег имеет мелкозернистую, почти порошковидную структуру и одинаковую плотность. Вырезанный кирпич длиною в метр, не раскалывается при переноске и не обсыпается. Его можно даже бросить без всяких опасений.

С подбором материала проблем не возникло. Если приглядеться к сугробам внимательно, видно, что у старых поверхность имеет серый оттенок, а у пригодных для блоков — белоснежный. Есть и ещё способ: нога, обутая в меховой сапог, оставляет в таком снеге след глубиной около двух сантиметров, и снежок звонко «хрустит». Всё это и объяснил «старателям», да не по одному разу. Не дикие же люди. Те же пещеры снеговые в непогоду каждый второй копал, а в Масленицу будучи пацаном строил снежные городки.

Снег слегка смачивали, уминали трамбовкой, а после, готовый блок переворачивали. В принципе, их и без форм можно изготовить. Утрамбовать как следует пласт ногами да нарезать. Однако, у способа имеется минус — блоки выходят неровные, а при кладке их нужно долго выравнивать. А это время, да и сноровка немалая требуется. Из формы же блоки аки детские куличики — ровные и аккуратные, размером шестьдесят на двадцать и на тридцать пять, с пазом-гребнем по центру для лучшего сцепления.

Блоков требуется очень много: на ангары, на забор и прочие подсобные строения. Как только площадки были подготовлены, начали выкладывать по спирали первые кольца иглу, сбрызгивая блоки водой для лучшей сцепки. Лишнее равняли ножом, а ножи не абы какие — снеговые. Добрын по подсказке сковал. Тонкое и длинное лезвие с мелкими зубцами прорезает блок насквозь, а длинная рукоять позволяет это делать обеими руками, удобно ими прорезать вентиляционные отверстия в форме полумесяца.

Возводим не классические иглу типа полусфера, а более простые в укладке «стаканы». Технология проще: блоки стен одинаковые, а над дверным проёмом укладываем перекладину из жердей, ими же армируем стыки стен и купола, что нивелирует малый опыт «снеговых» строителей в устройстве сводов.

С куполом сложней. Чтобы обеспечить необходимый изгиб и выдержать сечение, требуются усечённые трапециевидные блоки нескольких типов, а их резка и расчёт… Ох-ох-ох! Целая проблема, требующая опыта, ведь сечение купола следует так рассчитать, чтобы он оказывал как можно меньшее давление на стены. Несколько вариантов опробовал, прежде чем нашёл подходящий. Проверили под нагрузкой, после купол разрезали обратно на блоки и по ним вырубили криволинейные шаблоны для резки струной.

Укладывали купол также спиралью. Закончили первый ряд, а по нему усеченные и облегченные трапециевидные блоки следующего ряда. Самый верхний блок работает как клин, его опускают сверху чтобы он плотно заклинился, замкнул отверстие и сформировал свод. Разбил работу на этапы — заготовка и доставка снега, формовка блоков, укладка.

Приноровились ребята. Первый стоит внутри и укладывает блоки, напарник ему подаёт и срезает лишнее. Если угол какой отвалился, тот забивали кусками снега и заглаживали мелким снегом, им же затирали щели. Несмотря на то, что постройка иглу не сложней, чем сборка детских домиков из кубиков, «Буратин» хватало. Первые «блины», вышли комом. Но, не орал, не ругался. Объяснил, указал на ошибки. Снежная кладка дело нехитрое. Важно уяснить, что каждый блок должен плотно притираться к соседним. Придвинул такой блок вплотную к соседнему, лёгонько ударил киянкой по торцевой части и готово. Главное навостриться приставлять слитным движением. Мелкий снег, образующийся в швах, играет роль цемента. Если правильно сделал, блоки словно клеем «момент» сцепятся намертво. Благодаря использованию форм особая шлифовка не требовалась, как и подрезка-подгонка, а дополнительную прочность кладке придавал шип-паз.

Мягкий подход дал хороший результат — на следующий день, словно грибы, стали расти аккуратные домики, похожие на стаканчики пломбира. К такому «стакану» пристраивали длинный и узкий тамбур, вход заглубляли, а внутреннее пространство «глазировали». Для этой нехитрой операции внутри иглу разводили малый костёр, вызывающий таяние снеговых блоков. Благодаря циркуляции воздуха через вход и вентиляционное отверстие, снег схватывался и образовывал крепкий ледяной панцирь. Тамбур, с двух сторон, закрывали тростниковыми «жалюзи», благодаря чему даже на уровне пола, а тот приподнимали выше поверхности, температура поднималась до пяти-семи градусов.

Жировая лампа поднимала температуру до комфортных двенадцати. Фитилём для той служил перетёртый с кострой мох. Если его пропитать конопляным маслом на дне лампы получалась кашицеобразная масса, которую подгребали к краю в виде узкого длинного валика, а после поджигали. При должном присмотре такая лампа давала яркое, не коптящее пламя, высоту которого можно увеличить или уменьшить до малого язычка.

Возвели стаканы для туалетов и обогрева строительных и заготовительных площадок. Едва сгустились сумерки, внутри развели костерок, подсветили маленько чтобы увидеть все изъяны. Заделав отверстия и щели, скребком выравнивали свод придавая тому форму близкую к полусфере.

Массово возводили стаканы диаметром от метра до трёх и мини-ангары со стрельчатым сводом. Мне было нужно чтобы строители набили руку прежде, чем подпускать их к «взрослым» ангарам. Сам же проверял схемы вентиляции и скорость таяния снега, ибо в ангарах не щели для вентиляции прорезали, там закладывали полноценные вентиляционные трубы, да и про дренажные не забывали.

Малых ангаров возвели пять: под столовую и отдых на основной площадке, для сборки тростниковых матов на рамах, для оттаивания глины, торфа и песка, рубки дров, для ошкуривания и рубки брёвен. Самый протяжённый, под станок свивания веревок, коих наметился дефицит. Сооружения не велики в размерах. Шириной два, высотой три с половиной в самой высокой части свода при длине от десяти, до двадцати метров. Укладывать ровные стены и стрельчатые арки намного быстрей сферические купола и цилиндрические стаканы. Ведь никакой хитрой подгонки снеговых блоков не требовалось. Тёплые «снежные избы» увеличили эффективность работ за счёт комфортных температурных условий и продления светового дня. В сумерках и ночью освещение идёт от моховой лампы, а днём, мягкой свет проникает сквозь снеговые блоки. Кое-кто и спать в «стаканах» примеривается, тепло там.

Пока занимался снежными домами, прочая работа на месте не стояла. Закончили копать траншею под выжигание угля, начали под трубу для отвода воды. Выросли кучи песка, глины и торфа, высокие штабеля брёвен.

Прежде чем ставить клети, Прокл подошёл для серьезного разговора. Считал он меня кем-то вроде приказчика Богдана и обращался довольно вольно, я бы сказал с некоторым пренебрежением. Невзлюбил похоже на торге. Сруб, видишь ли, заказал самый простой без подклети, без скатной крыши и окон. Срам сплошной и никакой наценки за сложность.

— Не к месту ты расчистку затеял, Прохор. Надоть не землю с болота таскать, а на реку мужиков посылать.

— Зачем на реку? — опешил я.

— Как этоть зачем? За валунами. На что венцы[2] то класть будем? На камни токмо. Ибо, — Прокл поучительно поднял палец — в завал[2] зимой никто первый венец не кладёт.

— На столбы будем ставить.

— Како на столбы?

— Тако!

— Не ставят у нас на столбы! — не унимался Прокл.

— А у нас в погосте, ставят! — отвечаю с упрямицей в голосе.

В конце концов плотник меня достал. Встречаются на свете вредные мужики, Прокл — он из таких. Пришлось волей-неволей наорать, маленько приструнить и на пальцах разъяснить кто в доме хозяин, а я это хорошо умею делать. Таскать валуны за четыре километра — это как, нормально? Или дядя хочет себя идиотской работой до самой весны обеспечить? Нет уж, фигушки!

Естественно, никто за камнями не поехал. Вместо сего глупого действа начали ладить копр[2] из брёвен. Нет в нём ничего фантастического — рама на полозьях, сверху ферма из четырёх брёвен и бруса с направляющими пазами и регулируемым шипами люнетом.[2] Вот с чем пришлось заморачиваться, так это с роликами полиспаста. Деревянные, слабоваты для такой работы, разлетятся. Благо сразу на подшипники людей поставил, внешние кольца из бронзы лили, а внутренние из уклада ковали по оправке. Хитрые соединительные пластины роликов проковывали и изгибали по оправке. Оно того стоило, простенькие, нерегулируемые подшипники скольжения бронза-сталь на угольно-жировой смазке позволили собирать неплохие тройные полиспасты. Главное, вал али внутреннее кольцо добротно отшлифовать, да полировкой в ноль вывести. Сковали на копр крюк да ножничный захват, собрали эксцентриковые зажимы,[2] два полиспаста и подшипник, на который насадили двухручейковый деревянный шкив, на всё про всё, три дня работы кузни.

Молотом послужил дубовый кряж в шесть центнеров весом, тот для прочности стянули стержнями и выбили шип по краю, под направляющие. Артель Прокла ладила копр, а люди Курьяна, сани под него. Вроде ничего сложного, а поди ты, три дня провозились. Сбили раму на скобах и клёпках, завели «бабу» в пазы и готово. Копр подняли на попа, и тем же вечером начали сваи бить.

Обслуживало установку всего трое отроков, а чтобы копр не простаивал, били в две смены. Не столько копр, сколько грохот от ударов распугал лесную живность и немалую часть жителей Ивани, до сего дня не видавших такого чуда. Пошла очередная волна слухов. Мол ворожит Прохор, мало того, непотребство устроил с грохотом, так и водится с нечистой силой. Разве может леший разрешить, обычному то человеку лесной покой рушить?

Я на то лишь усмехался. Чего нам лешего бояться то? Работа кипит круглые сутки, вона костры повсюду. Отогреваем ими промёрзшую землю под сваи и траншеи. Как лунку прокопали, подвозят платформу. Сваю с заостренным и обожжённым концом зажимали грейферным захватом клещевого типа[2] и потянув через двойной полиспаст поднимали. Благо высота рамы в шесть метров позволяла, а лошадка легко справлялась с грузом. Сваю заводили в центрователь и в дело вступал баба, если кто не понял я про деревянную речь веду. Дубовая, в половину тонны весом. Окована по низу и верху и крюк наверху имеет, она на параллельном захвату ролике ходит. Подняли, в верхней точке эксцентрик, закрепленный на санях тягловой лошади, отжимали и «баба», под действием сил тяготения, устремлялась на оголовье.

Обработка пазов и направляющих «машины» оставляла желать лучшего, но незначительное падение потенциальной энергии вследствие трения, компенсировалось точностью траектории. Говоря человеческим языком, благодаря пазам вырубленным в бревне «баба» била точно по бревну, а не абы куда, что нередко встречается у копров свободного падения. И била крепко. С удара, бывало, бревно на четверть метра в землю загоняло.

Бах-Бах-бах. Минут за пятнадцать сваю загоняли, а вскоре наловчились так что весь цикл установки не более двадцати минут длился, а всё благодаря нормальным роликам. Свай больших и малых нужно больше сотни на клети, на станки и навесы. В помощь большому сладили малый копр на деревянных роликах и бур. Ох намучался Добрын с этим инструментом. Больно непривычный, хорошо, что с помощью купленной плинфы малость горн переделал и поставил малую печь для плавки бронзы.

Глава 9

Авдейка:

Зима выдалась голодной. Почитай три лета без отца, тот сгинул с торговым караваном, куда нанялся проводником. Мать едва тащила на себе пятерых детей, из которых Авдейка самый старший. А когда слух пошёл, что Богдан набирает на работы отроков, Авдейка у складов с самого утра был, а то, что мешок овса насыпали вместо резан, так оно и к лучшему. До весны мать с сестрёнками дотянет.

Одежа у меня так себе, а тут овчину дали, да рукавицы добротные! Когда снег чистили, спросили, умею ли с мерином управляться. Как не уметь? У соседа пара кобылок, так я завсегда помогал, сызмальства. Поставили на волокуши чудные из трёх лаг. Ловко те снег счищали, словно ножом подсекали. Одно в толк не возьму, почто Прохору снег в чистом поле чистить? Почто нельзя поверх снегов торить дорогу? Чудной всё же гость, у него даже говор не нашенский. А как закончили с дорогами, так поставили меня камыш на болото резать. Дело привычно, но тяжело по малолетству. Утром отвезут всех на реку, а вечером забирают. В обед же хлёбово[2] с мясом дают. Грех жаловаться, кормят у Прохора куда лучше, чем дома. Скоромное в последний раз едал в прошлые лета, а у него то через день! Да ещё клюкву с мёдом давал, а та куда вкусней, чем лебеда али берёзовая каша.

Прохор каждый вечер отроков обспрашивал да малевать просил, вскоре и до нас добрался. Раздал бересты мягкой да белой, аки кожа. Покажет листок с ризами, а после угольком просит рисовать фигурки, закорючки да черты ровные. Не все справлялись, он листок прячет. Мне сие не трудно, крепко помню. После, другой лист показал с колечками разрезанными, навроде кольчужных. Просил называть как те колечки повёрнуты. Сперва крупные, а после и до самых мелких дошло. Прохор глаголет, что остроту зрения проверяет. Чудные сии слова, как же глаз может быть острый?

Говорит мне: «Молодец Авдейка, прошёл тест». Сызнова слово иноземное, не ведаю смысла. С того дня меня, да Ратишу от работ освободили, да дали по плите медной и скобу из железа. Той скобой и тёрли мы енту плиту, а после намазывали углём и соединяли. Ежели друг о дружку те потереть, на каждой пятна останутся, вон их то мы тёрли дабы гладко вышло. Цельную седмицу на плиту ушло! Трудная работа и нудная аки просо перебирать. Зато в тепле и кормят добро, уж куда лучше, чем в мороз камыш резать. Прохор работу каждый вечер смотрит, да указывает, что не так. Во вторую седмицу думали, что всё исправили. Куда там! Вона, ентот чудак третью плиту принёс, говорит какая контрольная и сызнова тереть, да много трудней, ибо пятен на той больше и сильно мельче, аки веснушки.

В подклети с нами Ерофейка сидит. Он прежде у гончара подмастерьем был, оттого и круг шустро ногами крутит, тока на том заместо глины плита аки у нас, а аккурат в серёдке малая впадинка. Ерофейка в неё пыль каменную сыплет, да водицу подливает и точит камень прозрачный. Красивый! Нешто плошку ладит? Ежели в тот глянуть, будто больше всё делает! Ведовство сие! Он мне посмотреть дал, я же едва не разбил, тако перепугался. Прохор же подзатыльник отвесил и наказал, что не ведовство то, а лупа — латинская удумка. Токмо глаголит плохая совсем, и ту Ерофейке две седмицы точить, не меньше.

На другой день показал полоску медную с дыркой малой, а на ней капля водицы. «Зри, — говорит, — то гидролинза на штативе». Посмотрел и глаголю в ответ: «Нет, Прохор, то росинка». А он токмо смеётся в бороду и отвечает: «А ты сквозь ту росинку на плиту глянь». Глянул… А на ней ямок видимо-невидимо! Чуть от злости не заплакал.

Который день не можем клятые плиты выгладить! Ко всему Прохор цифры наказал учить, да не наши, латинские! Всё же чудной гость. Никак уразуметь не могу к чему плита сия? Спросил вчера Прохора, а он ответил сам мол догадаешься, как время придёт. Вот и гадаем сидим.

Прохор:

Копр стоил затраченных на него усилий. Устанавливать стульчики-столбики по ухабам, пням и подмёрзшим лужам без расчистки да рыть ямы по полтора метра глубиной представилось дурной идеей, особенно зимой. На десятый день набили свайное поле, и так как плотников для работы на копре не требовалось, артели занялись своими прямым обязанностями и начали рубить клети и бревна, на них уходило вдвое больше, чем на обычную избу. На оголовья свай, через шипы, сперва сажали обрешётку из массивных брёвен, а после, на те же шипы нижние венцы и бревенчатый настил пола. По-другому никак, ибо на настил требуется укладывать тяжёлые печи и толстый слой глино-торфяного утеплителя. Плоскую крышу утепляли аналогично, только брёвна на потолок шли «пожиже». Значительно выросшая масса «строения», ещё один довод в пользу свай, у них несущая способность повыше «стульчиков» будет, да и весной точно не «поползут».

Слуховых, волоковых, красных или чердачных окон проектом не предусмотрено, дверь, отверстия в потолке для печной трубы и вытяжки. В XIV то веке двери без петель, их заводили через шипы основной доски в пазы, а я мало того что сказал делать нормально, то есть на петлях, так ещё и откидывающиеся сверху вниз. Времени и инструмента чтобы делать косяки и сбивать нормальные двери не было, а так как они привыкли, накладно. Откидные же заодно служат парапетом, ибо вход то высоковат, на столбах всё же. Кожаные петли дешевле, чем кованные, да и с точностью проёмов никаких проблем, потянешь через блок за веревку, и та плотно прижимает утеплитель из конопли к стене. Крыша плоская, под небольшим уклоном.

Прокл упрощения воспринимал, словно серпом по яйцам, болезненно, ибо на «сложной» да тонкой работе основная наценка артели. Ко всему итоговую конструкцию ему не растолковал. Про то как и чем клети утеплять, про дымовую трубу, про приток и вытяжку. Не досуг. Да и толку. Всё равно не поймёт. Пока разговор короткий. Копаем отсюда и до обеда… Например, под клети холодный ветер с реки задувал так, что аж в ушах свистело. Говорю закладывайте проёмы снежными блоками. Делают, но за спиной пальцем у виска крутят. Дурак мол Прохор, ну что с такого взять кроме денег. И таких мелочей полно, то в одном месте шаблон рвёт, то в другом. Так и работаем.

«Поучения» огородников компенсировал техническими примочками. Сперва показал новый тип вруба. Они ведь в «в чашу» или в «обло» рубят, более ничего не знают. Плюсом «чаши» является отсутствие необходимости переворачивать венцы для вырубки полукруглого паза, а минусом — гладкая форма. Через такой паз ветер легко проникает внутрь дома, вода скапливается и бревно начинает гнить. Лечили же сей недостаток плотным конопачением швов мхом, что довольно трудоёмкая и длительная операция. Делать такую работу в мороз? Да ну нафиг.

В старой то жизни не раз, и не два шабашил. Избы, да сараи рубил, а в войну и кое-что посерьёзней ставил: мосты для лёгких паровозов, наплавные переправы для танков. Имелся кое-какой опыт, и видов врубки знаю множество: в обло-охлоп с присеком, в курдюк, в чашу, в седло, в крюк. В том числе и новомодные: канадский, норвежский и шведский. У каждого свои плюс и минусы. Выбрал оптимальный вариант по соотношению трудозатраты-сложность — рубку в «седло». Он малость похуже чем канадский, но много лучше, чем местный.

Если сделать чашу в форме трапеции и укладывать ту вниз, то влага скапливаться не будет, а значит гнили поменьше, стойкость к ветру много выше. Как раз для нас — поляну со всех сторон продувает. При таком врубе строение сохраняет изначальное качество стыков в ходе усадки, рубка то идёт по прямым линиям, без всяких хитрых радиусов, что существенно упрощает и ускоряет работу. Главное же не требуется тщательного и длительного конопачения, одно это вдвое ускорит работу.

Техника же без проблем осваивается плотниками среднего пошиба, а с шаблонами, да с разметкой линий реза угольным карандашом идёт ещё быстрей, чем рубка в чашу. Вырубил пару стыков, обсказал все эти хитрости огородникам своими словами. Мужикам по душе пришлось. Они не долго думали, так и назвали — морской вруб. Наплёл, что у нас на Белом море ветра сильные, а такой вруб здорово от них спасает.

Вторая новация — кран, обычный журавль. Брёвен класть приходится много, ибо два перекрытия, а высота стен в два раз выше, чем у местной избы! Здесь их как затягивают: двое внизу, трое наверху. Обвязали веревками, да по лагам закатывают бревно, напрягая свои невеликие силы. Зачем, если можно кран сделать.

К Проклу сперва подошёл объяснил, а он и слушать меня не стал лишь скривился, иди мол болезный и без тебя разберёмся. Курьян, наоборот реагировал ровно. С его артелью сбили пирамидальную опору, в неё установили ногу со стрелой на шкворне, а на всю эту конструкцию водрузили раму саней. На стрелу посадили клещевые захваты для бревна, а для кантовки, грушевидные карабины с зацепом, типа крючок и полиспасты, но уже деревянные. Кованная ось, четыре заклёпки для накладок и выточенный шкив. Примитив, три десятка артель Ставра выточила. Бесплатно! Как бонус за хороший заказ на брус для саней и ящики.

На стройке такие сани можно быстро развернуть, а опорную ногу вокруг оси провернуть. Хочешь крюк с полиспастом заместо клещей ставь. С ним торф или глину в мешках сподручней на крышу подавать. Вылет стрелы три метра, а этого с избытком на перекрытие хватает.

Так что в итоге вышло? Артель Прокла и половины сруба не поставила, а люди Курьяна больший по размеру сруб закончили. Огородники не слепые. Видели сколько мы журавль делали, как и то, что артельщики Курьяна вечером не аки тряпки, а сил полны, ибо тяжёлые брёвна целый день не ворочают. Вот и вставили Проклу «фитиля» за жадность, он то отдельную плату у меня просил за кран. А зачем мне платить, ежели они с краном вдвое меньше сил и времени потратят, а плату ту же стребуют. Тот же Курьян сперва выслушал и в круговую диаграмму глянул, где время работ по этапам отражено: рубка леса, доставка, кантование, рубка чаши, подъём брёвен и так далее. А в итоге что? Прокл явился под вечер с фингалом, слёзно просил «журавль» поставить в помощь.

Кстати, про сани. Вопросом с транспортом озаботился. Ещё при чистке дорог стало понятно, с местными, в плане грузоподъёмности и ремонтопригодности, каши на сваришь. Новые покупать не вариант. Сани-дровни[2] дороговаты на торгу, потому и взял одни. Не спорю, труда в них вбухано ой-ой-ой, стяжка, грядка, копыл, вязы.[2] Дерево требуется загодя обработать, выдержать. Цикл изготовления до двух лет! Требовалось что-то другое, радикально дешевле и быстро изготавливаемое, очень быстро.

Вспомнил про одноколейные ледяные дороги, они массово использовались у нас до войны. Ледяной монорельс, по которому перемещается центральный полоз, воспринимает девяносто пять процентов нагрузки, что снижает удельное сопротивление движению по сравнению с двухполозными санями в два с половиной раза и увеличивает полезную нагрузку саней в полтора раза. По такому монорельсу самая хилая лошадь могла легко тянуть двадцать кубов леса. Раскорчевки под такую дорогу втрое меньше, чем под две колеи, а если после ночи полоз примёрзнет, то куда легче сдёрнуть, чем два.

Правда удельное сопротивление движению по ледяной дороге напрямую зависят от состояния пути и потому дорогу лучше бы проливать ежедневно, предварительно подметая колею. В наших масштабах с работой справлялись два отрока, они же и «строили» новые пути. Прицепным нагруженным брусом продавливали колею, а после проливали колею из бочки регулируя поток и проходили в третий раз лыжей-формовкой для придания колее правильной формы.

Сани же одно название: отесанное под колею бревно, на неё поперечины на шкворне, а по бокам полозья, для баланса стянутые верёвками. На бревно можно или плоскую дощатую платформу ставить, или стойки под верёвки для стяжки брёвен.

В процессе сборки «раскрыл» секрет Полишинеля: сани, собранные из бруса и досок на скобах и шипах, даже с учётом того, что «деревяшки» сделаны на стороне, в три раза дешевле покупных. Посему и двухполозные решил собирать, да с конструкцией не мудрил особо. Не раз и не два лесовозные сани ремонтировал в своё время, их и повторил. Тем более Ставр на стройке то и дело крутится, самолично привозит и увозит заказы. Больно охоч мужик до всего нового, не зря приметил. Передал тому «чертежи» и образцы копыл, укосин, буферных брусьев и подушек, да брусьев для рамы.

Жаль, полозья они не делали, а в продаже тех не было. Оттого заранее наказал делать доски под пропарочную камеру в виде длинного ящика и шаблоны для гнутья полозьев. Через недельку, камеру запустили в работу, а сам процесс «гнутья» — ерунда. В качестве «парогенератора» использовали один из железных котлов со скола Ипата. Малость переделали, приварили кузнечной сваркой крышку и трубку, заходящую в пропарочную камеру. Процесс «гнутья», вместе с выдержкой, занимал аккурат три дня. Параллельно, сковали переносной горн и оправки, ибо вручную ковать шкворни да уголки замучаешься.

В итоге саней три типа: тяжёлые одноколейные, средние двухколейные с универсальной рамой: пара продольных брусьев прочно соединенных шестью поперечными, в каждом из которых имеется по шесть-восемь сквозных гнезд для копыл, установленных между рамой и полозьями и малые сани-волокуши для людей, по сути та же рама, но уменьшена. Рамы без всяких корешков-верёвок сбивали на скобы, уголки и шипы. Сани от «Прохора» с железом, вышли на сорок процентов легче местных, полностью деревянных, но при этом груза берут вдвое больше! Их и цеплять друг к другу можно, так как большие и малые имели крюки как спереди, так и сзади и буферные подушки. Хочешь на раму насади доски, будет плоская платформа, а хочешь, ставь в окованные гнёзда стойки — получишь возок.

Высота загнутой части полозьев вдвое выше, чем у местных саней, а нужную жёсткость обеспечивает завёрток.[2] При езде такие сани не раскатываются, так как на нижнюю поверхность полозьев набивают подрезы — узкие стальные полосы. Поставили и высокий щиток, защищающий от летящих из-под копыт комьев снега и сиденье-облучок для ямщика. Можно на стойки и кибитку на ремнях подвесить да боярам и князьям продать задорого, ибо самые лучшие местные сани такому «мерседесу» в подмётки не сгодятся. Но это не сейчас, точно не сейчас.

Одноколейные ледяные дороги кратно облегчили работу по перевозке леса, а в совокупности с полиспастами и карабинами, эффективность кантовки и перевозки брёвен выросла в три раза! После таких новинок артельщики начали величать меня уважительно, по отчеству, Прохор Михайлович. Далеко не все, но прогресс в общении наметился. Курьян, давеча подходил, спрашивал можно ли копр, журавли да чудные крючки и блоки оставить, в счёт оплаты, ессно. Обещал подумать. Почему бы и нет. Не жалко свет истины в массы нести. Всё же не пила, разумею с блоками мистических проблем и не возникнет.

Потихоньку подвозили запасы из города: глину, формы для блоков и деревянные трубы. Двести метров траншеи уже прокопали и туда укладывали трубы. Долблённые, короткие сегменты соединяли через вставки, обматывали пропитанной смолой мешковиной и стягивали мягким обручем из черёмухи. Мне это дед Мирон подсказал. Угу, то самый старик с торга. Они с внуком пришли с обозом на второй день и начали завёртки и короба плести. Они же и замки на обручи для бочек и труб резали. Прежде чем трубу засыпать, утеплили её палой хвоей.

Устаканился распорядок дня.

Утром построение и обязательный медицинский осмотр, самый простой: есть температура-сопли или нет, мозоли, целы ли руки-ноги-пальцы, состояние одежды. Администрированием и учётом человеко-часов занимаются Деян с Вячко. Ребята при мне вроде секретаря и поручного. И слова мне незнакомые подсказывают, и подсчёт ведут.

Ввёл штрафы. Не помыл перед едой руки — штраф, не дошёл в туалет — штраф, оделся не по погоде, опоздал и так далее. Потихоньку составляю нормы выработки, по итогам выдам и премии. Правильная организация и разделение труда решают всё. Здесь как принято? Пищу артель сама себе готовит, сама себя обстирывает, продукты закупает и так далее. По мне неправильно это, я за специализацию и чем больше, тем лучше.

Обрастаю бумагами, берестяными. Только я на ней не царапаю, пишу. Повезло, грунт подходящий быстро подобрал: клей из кожи, яичные желтки, олифа, свинцовые белила.[2] Веду таблицу посещаемости и штрафов, подготовил диаграмму сгорания первоочередных задач и диаграмму Ганта. Приоритеты распределяю с помощью матрицы Эйзенхауэра, а ментальные карты и круговые диаграммы помогают структурировать ветви производств и ресурсы.[2] Многие заглядывают исподтишка в чудные картинки и слушок то пошёл, опять мол Прохор ворожит, кабы порчу не навёл.

Были застудившиеся, не без этого. Привлекли к лечению бабку Лукерью. После работы обязательно баня, её с обеда топили. Травы, мёд и нутряной жир в дело пошли. С витаминами здесь не очень и помимо обязательного настоя шиповника и трав, варили взвар из хвои и подслащали мёдом. Проращивали зерно и добавляли ростки в кашу и в хлеб. Деревенских отправлял за калиной-рябиной, шиповником, их тут видимо-невидимо. Плачу, по половине резана за корзину, для морса самое то.

Добрын с сыновьями — ключевой элемент замысла. Загружен кузнец на полную катушку, изделий из железа нужно ого-го-го сколько! Три наковальни день и ночь в работе, часть заготовок в городе делают и всё равно не справляются. Для меня всё же выкроил время, сковал плотницкий топор по размерам, тот вышел куда лучше местных! Основное тело из мягкой стали, а режущая вставка из персидского уклада, что верно закалили в масле. Двойная фаска не позволяет топору застревать, а вынос лезвия не травмирует руки при точных работах. А ещё у него проушина не круглая, как у местных, а прямоугольная, да ещё тройной клин вбит. Главные же различия в форме — линия кромки прямая, рукоять параллельна кромке, прямые спуски без подводов, в ноль. Угол носика чуть острее девяноста градусов, а сама головка более узкая в зоне всада, это задумано для удобства тёса. Рукоять из ясеня, с лёгким изгибом в конце для лучшего хвата. Затачивал не от балды, по шаблону! Использовал кусочек железа с вырезом аккурат под тридцать пять градусов. Ибо лезвие, заточенное должным образом, не увязает в древесине, а как бы «подламывает» щепу. Отличный вышел топор, ладный, в самый раз для точных и средних плотницких работ. Сказка!

Пришёл с новым инструментом на стройку, и что бы вы думали? Огородники ту же углядели и давай нос воротить. Собрались, да принялась распинать:

— Дурной у тебя топор, Прохор Михайлович!

— Не делают у нас таковых…

— Срамной, но из уклада добротного скован, — добавил Прокл.

— Тако, дорогие огороднки! Видать, крепко у вас матрица в голову вбита.

— Ты ентоть Прохор прекращай слова дурные глаголить!

— Кака така матрица?

— Ну. Кто тут у вас лучшие, поиграть не желаете?

— С тобою? — вскрикнул Прокл.

— Ставлю полтину, — подлил я масла в огонь.

— Ентоть можно, резаны лишними не бывают! — Прокл жадно потёр руки. — Да мужики?

— Давай, Прокл, не подведи! — стали выкрикивать со всех сторон.

— Нама приварок тако же не помешает!

— Покажи ему, кто настоящий мастер!

Артель поддержал своего голову. Огородники профессиональные соревнования частенько практикуют, мастерство да удаль друг другу показывают, друг друга подначивают. Особо, когда артели совместно работают.

— Чегось рубить будем? — спросил Прокл.

— В «обло», в морской вруб, да в глухую четверть, — ответил я.

— Добре!

— Присоединяйся, Курьян! — махнул рукой, приглашая соседского артельщика на соревнования. Прокл заметно сник, ибо Курьян лучший плотник в артелях и все это прекрасно знают. Реально мастер от бога.

— Дабы никто в обиде не остался, — сказал я, — вот что сделаем. Ежели Прокл али Курьян у меня выиграют отдам полтину каждому, а проиграют, не взыщите с каждого по полтине.

Раздался гогот:

— Всякое было, но такового не видали!

— Ох ты и чудак, Прохор! Куда тебе супротив искусников наших!

— Видали, как ты с топором играешь.

— Тако что? Спужались?! — парировал я едкие нападки.

Народ заголосил, возмутился. Прокла с Курьяном вытолкнули на площадку. Быстро и брёвна нашли. Огородники жаждали лёгкого заработка.

Первым рубили в обло и мой топор справился с этой работой за две минуты! Курьян ещё рубил, а я начисто застругивал «рубанковым» хватом за голову. Секунд сорок выиграл. Прокл же заметно отстал.

— Как же так, Курьян? — артельщики улюлюкали, свистели.

— Прокл?

— Ништо, мы ему ешо покажем, робяты! — оправдывался тот.

Второе испытание «вруб в седло» конёк топора. Отмашку дали я и принялся резать древо. Линии реза выходили ровные, и говорить нечего, топор легко взлетал вверх. Без задержки выбирался из вязкой берёзы, легко резал её в любом направлении. Выиграл всухую, Курьян на две минуты с лишним отстал, Прокл и того больше.

— Ну что огороднички, поднимем ставку?

На Прокла страшно смотреть, надулся покраснел, как бы удар не хватил, да и Курьян черней тучи.

— Да Прохор ворожит!

— Быть такового не может!

— Глядь ка, у него то бревно с трухой! — огородники явно не хотели терять денежку.

— Кто четверть быстрей прочих вырубит, того и награда, — предложил я новые условия.

Главарей тут же начали «накачивать», по спине шлёпали, топор получше притащили, на ухо шепчут, бревно и то сменили. Я же стою, ухмыляюсь. Дают отмашку и…

Начали рубить глухую четверть — прямоугольный паз в бревне, оканчивающийся вертикальной стенкой. В этом упражнении особо показал себя острый носик. Он легко залезал в самые глубокие углы, и в результате у меня получилось ровное, прямоугольное углубление во всех трёх проекция с чистым уголком. Тешет топор великолепно, а верхняя часть «головы» в зоне всада почти не мешает. Прокл рубил отчаянно, крупными замахами, с прикрикиваниями. Парень к успеху шёл… Не подфартило, я мало того, что всухую выиграл, но и куда лучше качеством четверть вытесал.

Пока гомон поднялся принялся куражиться, баловать. Нарезал ломаные линии да кривые пазы, а после и медвежонка малого высек. Мастера смотрели, чесали «репу», шептались что Прохор топор «заговорил»! Прокл и вовсе куда-то сбежал, а вот Курьян тот нет, стоял молча, да смотрел, истерик не стал устраивать, городников приструнил, резаны отдал, поклонился в пояс и попросил поучить уму разуму.

И чему мне его учить? Он и сам кого хочет научит. Сперва не хотел брать деньги, но передумал. Ещё обиду затаят, а оно мне надо и так всё на грани. Добавил к выигрышу пятьдесят резан и отправили Вячко с подводой в город. Наказал привезти к вечеру мёда стоялого, пива, дичи и свежий свиной стяг. Работали ребята хорошо, не халтурили, не сачковали. Пусть порадуются. Топор же Курьяну отдал. Нет, не подарил, на время попользоваться. Пусть думает, ко всему он с таким инструментом куда больше наработает. Созреют для покупки, предложу бартер. Человеко-часы на инструмент по выгодному курсу.

Вечером попили крепкий медок, да пиво, посидели душевно. Под хмель много сказок обсказал. Не топором единым. И помимо блоков да журавлей есть чем городников удивить, да труд нелёгкий облегчить. И мне хорошо, и им выгода.

Непростой они народ, свободные! Не легко общий язык найти. Ко всему статус купца это тебе ни старшина, не тиун или князь. Если в налаженный алгоритм работы влезаешь, спорят отчаянно. Стараюсь, невыгодные городникам «инновации» так или иначе компенсировать, убирая тем самым основу конфликта. Ко всему Богдан по моей подсказке периодически им мозги на место вставляет, дабы не зазнавались. Папу его огородники малость побаиваются, он то с самим городским огородным старшиной дружбу водит.

Данила постоянно на площадке. Отцу в кузне, не помощник. Полчаса подвигается и всё — нога болеть начинает. Посмотрел его рану. Привязали парня, в зубы палку, а я аккуратно разрезал. Хотя чего там разрезать то, гниёт всё. Почистил малость, спиртом дезинфицировал и всё. Дело дрянь, тут требуется нормальная операция. Похоже, обломок копья или щепка прямо в кости сидит и довольно глубоко. Может быть, и насквозь ту пробило. Н-да, представить трудно, какая боль при каждом шаге. Убрать осколок не составит труда, вот только боюсь, не выдержит он. Необходимо обезболивающее, но не обычное, а очень хорошее. Боли у парня сильные. Знахарка даёт Даниле настойку сонной дури или белладонны, а пить эту дрянь постоянно чрезвычайно вредно. Варианта всего два — конопля или опий.

Проще всего дать ему покурить семян конопли, но не рискну. Дозировку не знаю, а если бы и знал, как её вычислить? Курение марихуаны в «умеренных» дозах может облегчить боль, но, если не угадаешь, боль может, наоборот, усилиться. С опием было бы лучше, но его на торге нет совсем. Бают, бывает у персидских купцов для личного, так сказать потребления. А единственный, кто сможет с ними договориться — Нарек. Он оказался весьма колоритным и интересным персонажем. Года три назад вёз товар, но где-то в Брянском княжестве был ограблен до нитки и с голым задом вернулся к Новосильскому торгу. Языков знал множество и неплохо у нас пристроился, оказывая за долю малую посреднические услуги местным и приезжим гостям. С ним и договорился о том, что, если у кого опий появится, мигом он мне весточку пришлёт. Опий для обезболивания хорош, но ещё лучше морфин выделить, он то в десять раз посильней опиума-сырца.

Гонец от Нарека прибыл, а Богдан, как назло, куда-то запропастился. Придётся самому поехать. К бабке не ходи купец на торге проездом. Если же завтра приеду, иди свищи ветра в чистом поле. Не зря торопился, в последний момент успел. Торг как таковой не вышел, купец наотрез отказался цену снижать, итого за гривну серебра купил брусочек коричневого цвета. Дорого…

Походил по торгу и ещё кое-что приобрёл, к Ставру заглянул. Времени до вечера вагон, а мне ещё Богдана дождаться, переговорить. С самого утра во рту маковой росинки не было потому и решился в корчму наведаться, в ту, что на торге. Заодно своими ушами послушаю, чем местный люд живёт. Тем более она недалече от складов Ипата.

Покосившаяся клеть, метров, примерно, сто площадью стояла на самом краю, если от складов, минут пять быстрым шагом. Низкая массивная дверь, маленькие окошки, затянутые бычьим пузырём. Почерневшие, местами брёвна. И в то же время не скажу, что совсем помойка. Чистенько внутри, аккуратно. Потолок подпирали массивные, потемневшие от времени брёвна, огромные, сбитые из половинок стволов столы ещё пахли свежей сосной, пол из колотых четвертей, а главное запахи еды вкусные — мясо, рыба, блины. Рождественский пост закончился, хотя по моим наблюдениям, его тут мало кто соблюдал. Время языческой Руси уходит, а православной ещё не пришло. Слом эпох.

Выбрав свободный стол в углу, уселся на лавку, прежде сняв овчину, в корчме топили жарко, а народу словно сельдей бочке, но они отчего то кучковались на более низких и грязных столах. Или я чего-то не понимаю, или опять накосячил со статусом. Не успел толком всех рассмотреть, как подскочил кучерявый парнишка в засаленной рубахе.

— Здравы буде, товарищ.

Я даже закашлялся, но вовремя вспомнил, товарищами тут именуют всех купцов скопом, особо не разбираясь в их статусе.

— Есм уха стерляжья, утрешняя. Косулю вчера с Рыбищ свезли. Бобр варёный с горохом. Репа пареная с бела грибами. Окорок кабаний… печёный. Вино ромейское, сладкое аки мёд. Блинчики гречневые с рябиновой смоквой, — тараторил малец без устали.

— Вина не надобно, и бобра тоже, — перебили я его. — Тащи уху, ковригу и окорок с репой, да сбитень. Есмь сбитень то у вас?

— Как не быть! Рябиновый, брусничный, из княженики на меду.

— Во, давай из княженики.

Половинка резаны, кинутая пареньку, была мгновенно поймана и оперативно спрятана за щёку.

— Да пошевеливайся!

Малец кивнул и мушкой юркнул за перегородку, откуда шли вкусные запахи. В ожидании изучаю посетителей таверны. Бородатые деревенские мужики, зажиточные и не очень ремесленники, коих отличало наличие сапог, спесивые купцы в цветастых рубахах. В корчме представлены все городские слои, за исключением «местных» бомжей. Ловлю обрывки разговоров. Аки промокашка впитываю любую, даже бесполезную, информацию.

— Говорят весной жито вдвое в цене вырастет.

— Да ты что!

— На Москве реке то слыхал что творится.

— Что?

— Новую мытницу поставили.

— Не труси. Обход ведаю знатный по Яузе-реке.

— Бают под Лободином тати лютуют. Двух купцов с малыми детьми сгубили.

— Дык к мытарю надо идти.

— Хех. К какому мытарю. Дурень. Он сам то небось с тех татей и получает.

— Белёвские в Воргол пригнали битых воев князя…

— Тьфу ты, нечисть, — отозвались разом несколько селян.

Но один всё же спросил:

— Ты про кого, Архип?

— Про воеводу Воргольского, про кого же ещё.

Вот тут навострил уши, но продолжение интересного разговора не расслышал. Народу прибавилось, а на стол водрузили тарелку одуряюще пахнувшей ухи. Прозрачная как слеза с какими-то кореньями, да луком. М-м-м, пальчики оближешь!

Заморив червячка, взялся повторено изучать зал и наткнулся на злобного, я бы сказал, лютого мужика в дальнем от меня углу. Одет в лёгкую рогожу, и это зимой то! Штаны в заплатках, на ногах лапти-коренники, из которых пальцы торчат. Волос тёмно-русый, кудрявый. Жесткое волевое лицо, в ухе серьга. Через правую глазницу и щёку — глубокий порез. Типаж интересный, на роль разбойника с большой дороги такого бы без кастинга взяли, с руками оторвали.

Встретившись с хищным взглядом, все невольно отводили глаза. Все, кроме меня. Взором меня не проймешь. Сам в гляделки играть умею. Некогда крепкий, косая сажень в плечах, он исхудал до крайности и ковырял неаппетитное чёрное варево. Встречал уже такое. Березовая каша. Сушеная заболонь берёзы, примешанная с её серёжками. Дрянь совершенно несдобная. А передо мной репа, фаршированная грибами со сметаной, да окорок с нежной корочкой, сочащейся блестящим жиром, обсыпан травами да ягодами можжевельника, с брусничной подливой.

Цельный окорок-то! Всё одно ведь не съем. Ну кто знал-то, что у них богатырские порции подают. Да и без того неудобно, все же советский человек и русский.

— Ей, как там тебя? — подозвал я паренька.

— Малютой кличут.

— А скажи, Малюта, кто тама в дальнем углу аки сыч сидит? — кивнул головой на того, со шрамом.

— Не ведаю то. Бают из беглых. Вторую седмицу на торге ошивается. Он то нам то дров наколет, то воды принесёт. За то и кормим.

Щедро кормите, как посмотрю, от души, подумал, но вслух произнёс иное:

— Вот что, малец. Иди ка к тому беглому и обскажи, Прохор с погоста на Море приглашает его трапезничать, — парень уставился на меня словно на пришельца с другой планеты. — Пошто смотришь. Есм у меня резаны, — достал да позвенел мошной, для верности. — Да братину медовухи, стоялой на стол тащи.

Глава 10

— Звал, боярин?

— Не боярин я. Гость из погоста на море, Прохором кличут, — ответил подошедшему здоровяку.

— Не слыхивал про такой, — босяк жадно поглядывал на исходящий жиром окорок.

— В Обонежской пятине погост сей, далече. Да не стой столбом, присаживайся. В ногах правды нет, — отрезал себе половину окорока и остальное пододвинул собеседнику. — Угощайся, ничего за сие не стребую. У нас в погосте говорят: дают — бери, а бьют — беги.

Немного помявшись, мужик присел и вцепился в мясо зубами, с трудом сдерживая себя.

— Держи, — передал я ему нож из голенища, — с ним сподручней будет.

Некоторое время молча ели. А когда принесли мёд, то сперва сам отпил из братины, а после передал гостю.

— Твоё здоровье! — сказал он прежде, чем приложился к ковшу. — Хорош мёд! Крепок. Давненько таковой не пивал. Горыном меня кличут, из Кривобора родом, — пробасил великан и снова впился в окорок.

— А по батюшке, как тебя величать?

Горын удивленно вскинулся.

— Завидом отца кликали.

— Ты, Горын сын Завидов, аккуратней. На жирное шибко не налегай, — я пододвинул к нему каравай.

— Нешто я не понимаю, чай не дурак, меру знаю.

— Голодал ранее?

— Приходилось.

Пока Горыня налегал на мёд да на еду, я больше налегал на сбитень и дожидался пока гость дойдёт до кондиции. Но тот даже и не думал пьянеть.

— Давно в Новосиле обираешься?

— Почитай третью седмицу, — ответил он с набитым ртом.

— Издалече бежал то?

Горын прекратил есть, насупился и зло посмотрел на меня.

— Ты в гляделки то не играй, разбоем занимался али охолопили, мне усё одно. Чай не тиун. Токмо мыслю мужик ты крепкий, да за меч знаешь с какой стороны браться, — я показал на шрамы на руках и лице. — Или сказывай всё как на духу, или бери каравай да иди отсель на все четыре стороны. Нету времени из тебя правду клещами тянуть.

— А мне что с того будет?

— Ежели не соврешь, может и помогу чем али на работу к себе возьму, а там ужо как сложится. Всяко лучше, чем на торгу побираться.

— Это да.

Горын, немного помявшись, выложил свою непростую историю. Кривобор, откуда он был родом, стоял на реке Чепец в Вятской земле, как я понимаю где-то рядом находится современный Киров. Ещё век назад земли были частью Суздальского княжества, а ныне там, фронтир — вольная земля, куда бежали как холопы, так и смерды со всей Северо-Восточной Руси.

До семнадцати лет Горын помогал отцу в выделке кож и в изготовлении конской сбруи, вот-вот должен был жениться и стать образцовым сыромятником. Но что — то пошло не так, баял, что не желал сосватанную отцом девку в жёны брать. По реке же шёл струг повольников или ушкуйников, с ними то и сбежал из-под венца. С его слов, а там хрен его знает, как оно было на самом деле. К бабке не ходи, девку ту обрюхатил.

Сказывал, что меховым и рыбным делом промышлял, с черемисов да с пермян дань меховую собирал. Вполне может быть. Ушкуйник не всегда разбойник. Да не настало время их полноценных походов пока, в лучшем случае пощипывали всякую мелочь у границ Орды. Ушкуйник в первую очередь вольный, свободный человек, занимающийся торговлей. Разбой, так, при случае. Главный профит повольников, захват выгодных промысловых мест — пушных, рыбных, соляных, монопольная торговля да обложение данью диких племён.

Пять лет ходил Горын с новгородскими удальцами под началом воеводы Хвата, прежде чем нашла коса на камень. Возвращаясь после очередного набега на черемисов, ушкуйники набрались в Нижнем Новгороде и были пленены в полном составе тамошними боярами по жалобе ордынского чиновника.

Два долгих года провёл на добыче соли в одном из озер в низовьях Волги, прежде чем с побратимами бежал. Перейдя Волго-Донской волок с ватажкой, пошли они вверх по Дону и были пойманы аж в Воргольском княжестве, где-то близ Ельца. Воргол этот, странное место, что-то вроде рынка, где холопов и беглых со всей Руси продают. В основном в Сарай, Каффу или Азак. Учитывая, что Русь входит в Орду на правах провинции, в теории такое возможно. Насколько мне известно баскаки отвечали в том числе за поимку беглых невольников, но в реальности механизм сей почти не работал, ибо князьям самим людишек не хватало. Здесь же аж целый рынок. Чудеса.

Горын баял, что зимой прямо перед побегом к ним пригнали гридней княжича Мстислава, а его из поруба перевели на заготовку дров. Благодаря тому и бежал, убив прежде надсмотрщиков и захватив лошадь. Подался не со всеми, а чуть в сторону. Нашёл добрых людей, помогли, путь к Новосилю подсказали.

После этой истории, возникло больше вопросов, чем ответов. Следует Богдана попросить узнать, что за торг такой, а особо про отношения между Новосильским, Елецким и Воргулским княжествами. Да и самого Горына придётся брать, чувствую, далеко не всё тот выложил.

— Браты тама у меня. На крови друг другу клятву давали. Ежели кто на Русь дойдёт, всё продаст, но побратимов выкупит из рабства басурманского, — Горын сжал кулачищи, а голову опустил ниже плеч.

Я дружески похлопал его по плечу и спросил:

— А скажи-ка, Горын, много ли тех гридней пригнали?

— Не ведаю то, Прохор. Десятка два, а может и более.

— А дороги ли ныне невольники в Ворголе?

— Дык смотря кто.

— Ты же понимаешь, про кого сказ. Вои треба добрые, может и выкуплю кого.

Великан невольно почесал затылок, прежде чем ответить:

— Меньше чем за рубль всяко не отдадут. Но это смотря за кого. Могут и пять попросить.

— Н-да. Дороговато. А сам то, что думаешь делать?

— Мне бы броню добрую, да сулицу али меч. Далече отсель до Вятки. Резан хочу подзаработать, а там и к дому двину. Кину клич, может и наберу гривн для выкупа братов.

— Что же, в этом деле смогу помочь. Недалече кузню ставлю. Коли будешь справно работать, к осени будет тебе броня добрая и меч, и резаны. Кормят у меня без платы, но и работы много. Что же до братов твоих, то дело не моё. Если бог даст резан, в травень поеду в те места, может и выкуплю кого. Но обещать не буду.

— И на том благодарствую Прохор.

— Так идёшь ко мне, али как?

— Токмо дурак, от такого откажется! А ты хоть и чудной, но слово держишь. Я нутро людское аки волк чую.

— Резан то много должен? — спросил я усмехнувшись.

— Дык, почитай два десятка.

— Держи, — отсчитал я ему серебряных кругляшей. — Буду ждать у складов Ипата. Спросишь на торге, как те найти.

— Так ведаю где.

Горын неверующе смотрел на монеты, держа их в огромной ладони. Не принято здесь под честное слово неизвестным такие суммы давать.

— Прохор, мигом я.

— Стой! — осадил я рванувшегося к выходу Горына. — Взвар, да блины ужо несут с клюквенной подливой. Поснедаем, так и беги…

Когда вернулся к складу, великан ожидал у дверей со счастливым видом. Значит, не смылся с резанами. Отрадно, что не ошибся, всё же в людях побольше молодых смыслю.

Определил Горына по старой специальности кожами заниматься, а там посмотрим. Пора и о сопровождении позаботиться, а такому великану самое место в личной охране.

* * *

Егорка с прочими ребятами с третьего дня сидел в избе с большой печью, ко всему Прохор деревянных труб добавил для выпуска дурного воздуха и дыма, да два малых очага на полу сложили. Были два котла кованных, горшков видимо-невидимо, да лари длинные, чудные на вид. Главный же у нас дядька Мал, тот умел дёготь гнать, оттого Прохор и поставил за печью присматривать.

Егорка:

По первой дали нам золу, мы ту в горшок насыпали, а после горячей водой проливали. Горшки у Прохора чудные, у них на дне дырки! Через те дырки водица сочилась в горшок, что под ним находится. И ту водицу по три десятка раз сквозь золу проливали, прежде чем она белела, да аки кисель густая становилась. Сей кисель варили в котле, а соль белую в короб собирали.

Токмо Прохор на этом не остановился. Он что удумал то, с торга свезли землицу навозную, да дюже вонючую. И землю сию мы промывали, да куда больше и чрез рогожу сцеживали. Жижу сию кипятили, да сызнова цедили, да по много раз. Вечером же Прохор приходил, да волшбу творил. В воду ту какой-то поплавок из меди клал, да пыль из белого камня сыпал. Наутро, из той воды сызнова выпаривали соль, да токмо иную. Я ту на язык попробовал, так она сладкая малость, да щиплет здорово.

Сию соль в чисту воду Прохор сыпал, черпаками мерил да соль из золы добавлял. Сызнова ту воду кипятили и выливали на доски косые, что в ларе длинном, и тако многие разы, отчего на доске мелкая соль оседала. Прохор глаголет, то есм селитра!

Дружок мой Емелька мыло варил. Про то и не знал ранее, ибо у нас то, в Новосиле токмо золой стирают да грязь в бане трут. По первой свиной жир топили, а тот ужо добавляли в воду, куда Прохор прежде соль из золы сыпал да поплавком мерил. Вот ту воду Емелька и варил, да мешал то и дело, а после соли сыпал, токмо обычной, отчего та водица становилась густой аки каша. Сию кашицу мы в коробки малые раскладывали, да на мороз выносили. Вот и весь сказ.

Ныне же Прохор горшков принес, да из них столб собрали высокий. В котёл же хмеля налили, да огонь развели, а поверх тот столб из горшков поставили и замазали. Токмо то необычные горшки, дно у них с дырками, а поверх каждой горшочек махонький из меди, да с щелями, да трубки хитрые с плошками. Работа не трудна. Вовремя воду подливай, да смотри за водицей вонючей, что из малой трубки сливается, дабы та лилась, жару от углей в меру должно быть. Так-то. Прохор много слов чудных глаголит, нам же наказал чтобы языком не мололи лишнего на людях. Значит, верно, ворожит!

Прохор:

По периметру площадки достраивают забор высотой два с лишним метра. Слишком много лишнего народа под ногами крутится. Местные меня, мягко говоря, задрали нравоучениями. Им, видите ли, снежные избы глаз мозолят. Объяснения, что наши соседи по погосту, лопари,[2] каждую зиму строят такие дома не «прокатывали». Градус общественного мнения качался от кудесника, до чудака с изрядно повредившейся головой. Богдан, то и дело сующий нос в дела стройки, и вовсе сник. Ибо, по местным понятиям, строить полноценный дом из снега — дурь несусветная. И даже малая цена и очевидный комфорт для работ и мои пояснения мало кого вразумляли. Я в некотором шоке. У половины Ивани в окна лед вставлен, а Прохор, видишь ли, волшбу затеял.

Внутри площадки оставлены самые приличные ёлки, а вокруг снеговой навал, как украшение. В центре площадка снежная, утрамбованная, вроде плаца. За ней ангары снеговые и клети деревянные строят. Прочие подсобные строения и склады стоят так, чтобы и места вокруг в достатке было, и никто друг другу не мешал. Логистика продумана и для стройки, и для дальнейшей работы. Возвышаются горки торфа, песка и глины, да и траншеи под выжигание угля отрыли. Движется дело.

Втянул носом аромат… Борщом пахнет. Здесь его ещё не знают. Что-похожее есть, но настоящего со сметаной, со шкварками и лавровым листиком не знают, ибо и свекла дороговата и традиций нет. Варят борщевые или бурые щи, то бишь похлёбку, содержащую квашеный компонент именуемый по-старорусски «борщ». Обычно калью, где в роли кваши служит огуречный рассол, либо хлебово со свекольным квасом или квашенной свёклой, ага есть и такая. Но по мне, блюда на большого любителя.

Другое дело борщ, только его готовить целое искусство. Правильно сварить бульон, процедить. Баланс верный найти, если нужно кислее — добавить больше квашеной капусты, а дабы подсластить — свеклу, морковь и лук. Поджарку правильно сделать. Веками наработанных тонкостей масса, а то, что заместо картошки репу кладём, так оно к лучшему. С ней борщ ещё вкусней стал. Хлебушек ржаной, поджаренный на масле, да чесночком натёртый… У-м-м-м.

Вкусная еда — залог хорошей работы и хорошего отношения к работодателю, об этом я завсегда помню, оттого и мало кто бежал, не смотря на все чудачества Прохора. Потому и вдовушек отбираю, что с любовью к готовке относятся и соображают маленько. Новации не сильно большие: терка, нож-овощечистка с вертикальным зубчатым лезвием и весы. Ко всему и соль и воду чистили, через угольный фильтр пропускали.

Пришли и формы для блоков. Ангары запланированы немаленькие. Шестьдесят метров в длину, пять в ширину, а высота верхней точки свода — шесть с половиной метров. Столь массивное сооружение нуждается в хорошем ленточном фундаменте, потому и лёд потребовался.

Траншея с трубой выходила аккурат между будущими ангарами, а к ней и крепили шланг, а тот шили на совесть. Стыки соединяли через накладки, прошивая двойным швом и проклеивая водоупорным клеем.[2] Кожу пропитывали мастикой: на две части пчелиного воска брали часть масла конопли и часть скипидара. Последний получали «химики» путём нагрева натуральной хвойной живицы[2] с водяным паром в гибриде колпаковой колонны и Ranbiki.[2] Плошки и диски для той изготовили гончары, а малые колпачки и трубки кузнецы по меди сладили. На колонне той и спирт из хмеля выгоняли, и скипидар из смолы, и кислоту из уксуса, только колпачки меняли. Бражной колонне не требуется точная настройка и баланс между подачей пара и флегмообразованием — рано или поздно тарелка заполнится и выйдет в рабочее состояние, да и захлёба считай нет.

Шланг же утепляли добро, обматывали тот шерстью пополам со скрученными жгутами конопли, а после плотно увязывали мешковиной и прошивали. В самый конец вшили кованную трубку с замком — защёлкой, а коническую заглушку вырезали из чаги.[2] Собрали и опалубку из снеговых блоков. Напор воды неплохой, потому шланг на рогатину, закреплённую на санях, подвесили и давай в опалубку ту лить словно бетонный раствор.

И не обычный лёд намораживали, добавляли в воду хвою и щепу получая пайкерит. Этот композит в четыре раза прочней чистого льда, обладает ковкостью и оказывает примерно такое же сопротивление механическим воздействиям как бетон М 200. Но что самое важное, у него низкая теплопроводность, а значит тает в разы медленней льда, так что надеюсь ангар простит подольше.

Народу от прочих дел много освободилось, потому на кладку разом тридцать человек поставил. Благо опыта те набрались изрядно. Помимо иглу и малых ангаров сложили высокий забор вокруг лагеря, да выстроили снежный городок к Масленице. Ещё до обеда уложили семь рядов первого ангара и довели высоту стен до метра сорока, а к ночи и второй осилили.

Снег как теплоизолятор кратно лучше льда, ко всему он выводит избыточное тепло наружу, впитывает излишнюю влагу и в помещениях всегда сухо, а днём светло так, что читать можно. Но как только пытаешься получить комфортную температуру в двадцать-двадцать два градуса, блоки из снега начинают таять, как эскимо в жаркий день. Оттого и не разрешал костров внутри разводить. Эскимосы вроде изолировали иглу тюленьими шкурами, подвешивая те на удалении от стен, чтобы обеспечить циркуляцию прохладного воздуха между ними и стенкой иглу. Жаль, шкур нет, тем более тюленьих, а те, что были, на одежду ушли. Да и не только в шкурах дело. При завешивании свода, эффект солнечного освещения сходит на ноль. В тёплом иглу темно, как в подвале. Спрашивается, ради чего тогда сыр-бор городить? И всё же, выход имелся. Будем изолировать теплые места и воздуховоды деревом и пайкеритом и проектировать грамотную схему циркуляции. Отдельно тёплый воздушный контур, отдельно холодный.

В качестве наполнителя для арочных ледовых «окон» попробовали волокна конопли. Вышло неплохо. Блоки и плитки в семь раз прочней ледяных! Таяли медленней, а света пропускали немногим меньше, чем чистый лёд. Гибкость, в сравнении с «хвойным», вариантом увеличилась в пятнадцать раз, а про обычный лёд и говорить нечего. Во всяком случае лёдоконопляную плитку сгибали под углом девяносто градусов и ничего ей не было.

Деревянные формы для литья пластин и чистых ледовых блоков смазывали конопляным маслом, а для регулирования влажности или вентиляции оконных блоков оставляли продухи. Чтобы их сделать в формы перед заливкой вставляли выточенные из дерева и смазанные жиром стержни, а после застывания выбивали. Для «окон» и световых колодцев использовали как чистый лёд, так и композит.

Работа шла споро. Широкая тура,[2] сколоченная из брёвен, опиралась на три фермы, установленные на грузовых санях, а те тянули по заранее отлитым ледовым колеям. Некоторые элементы тур и шаблоны, по которым выкладывали стрельчатый архивольт,[2] отлили из пайкерита. Удобный материал, что ни говори. Можно пилить, рубить, даже гвозди в тот вбивать. В моё время из него чего только не строили, от отелей и сорокаметровых соборов, до лодок и кораблей, да и здесь всякие козлы, да подкладки, да шаблоны сподручней из льда отлить, чем из дерева рубить.

Блоки подавали на туру малым журавлём, а перед укладкой, для лучшей сцепки, прокатывали шерстяным роликом, смоченным в тёплой воле. Прозрачные оконные блоки комбинировали со снеговыми. При хорошей погоде, за день, до пятнадцать метров свода укладывали.

Снеговые дома чем хороши? Тем, что чем крепче мороз на улице, тем в них теплей. Пять-шесть градусов внутри всяко было. По сравнению с карачуном на улице, тропики. Бывало, селяне заходили в недостроенные ангары крестились, а кто-то и за кресты-амулеты хватался. Вроде и свод не стеклянный, и в снежные городки все играли. Во всяком случае остатки такого я в Новосиле своими глазами видел.

— Не токмо лопари такие строят, — объяснял я им, — ведомо ли вам, что ежели гости в голой степи в снежный буран попадают, они в снегу норы роют. А в тех, самый лютый мороз пережить можно?

— Тако и есть, Прохор.

— Вот ты Гнат, давеча сказывал, что на медведя ходил. А где он, по-твоему, зимует?

— Знамо где, в берлоге.

— А берлога та где? Не в снегу ли? Снег, словно пух тепло Солнца в себе держит. Днём его собирает, а ночью выйти наружу не даёт. Вот ежели бы мы целиком терем изо льда сладили, то тогда холод нас до самых костей пробрал.

— Выходит, Прохор, что малые оконца из льда токмо чтобы свет в дом пускать, да дом не сильно захолаживать?

— Верно то, Гнат.

— А опилки, да хвоя к чему?

— Так чтоб крепче было и не таял лёд, то не снег…

Кивали, соглашались с доводами… Но чувствую, не убедил. Мистическое мышление, чёрт его побери. Внутри высокого ангара со стрельчатым сводом слишком много пространства, не в каждом соборе такое увидишь. Светло, словно на улице. Свод лучится. Уложенные в шахматном порядка ледовые блоки причудливо преломляют лучи, создают непередаваемую игру солнечных зайчиков. Кто входил в первый раз обычно открывал «варежку» и подолгу рассматривал игру света. Чудно же! Признаться, и сам подобного эффекта не ожидал. Для местных же, после крестьянских изб с их низеньким потолком это светопреставление полный разрыв шаблона.

Низкий вход не делали, а чтобы обеспечить постоянный приток насыщенного кислородом воздуха в торцы закладывали деревянные трубы, с заглушками, для ручного регулирования. При входе в тамбур, камышовые маты поднимали как жалюзи, по направляющим, а вторую «дверь» аналогичной конструкции ладили из войлока. Нашли мне мастера, что умел шерсть валять. Для ускорения вычесывания, сбили ручной барабанный кардер.[2] По моей подсказке, в горячую воду добавляли немного мыла, ибо его раствор значительно уменьшает трение между волосками шерсти, а под воздействием сжимающих и давящих движений ладоней они располагаются в толще материала так, как их ни за что не удалось бы расположить в сухом войлоке.

На шерсть планов громадьё — валенки, одежда, ткань. Только не сейчас, не время. И так на одни пологи две недели ушло. Без машин как-то кисло всё выходит и дорого.

Глава 11

Рана на затылке затягивалась быстро, всё благодаря бабке-травнице. Отвары та варила отменные, повязку пропитывала настоями трав, которые здорово отёчность снимали и приглушали боль. Хоть и отдали золотой, решился лично проведать, отблагодарить. Корысть есть, но самая маленькая, хочу рецепт выведать, пригодится, хоть и путь дальний предстоит.

Жила бабка на лесном островке в болоте, которое и лютой зимой не замерзало. Не так-то просто проход найти, благо Деян тропку сию знал, провёл к бабке. Покосившаяся избушка из толстенных брёвен и без того наполовину утопала в земле, а зимой высокие сугробы аккурат под крышу намело. На торчавшем как гребень коньке, на кривой палке насажен лошадиный череп, разве что глаза не светились. Вход между сугробов расчищен, то я пацанов присылал в благодарность за помощь с лечением. Как и любую знахарку в это время, в Ивани Лукерью боялись и уважали одновременно. Кто за ведунью чёрную почитал, а кто ей жизнью был обязан. Потому слухи о ней ходили самый разные, вплоть до того, что бабка красоткой оборачивается и на ступе по ночам летает, да с самим болотником якшается. Разве удивительно слушать это от тёмных людей? Седмицы не прошло, они и меня к лешему в знакомцы записали.

Немногочисленные выступающие из снега брёвна покрывал густым слоем мох, он рос столь густо, что эко-дизайнеры с вертикальным озеленением и моховыми стенками нервно курят в сторонке. Лёгкий дымок шёл откуда-то из сугроба, на разлапистом старом дубе, укрывающем добрую половину избы, сидел здоровенный ворон и, свесив голову вбок, внимательно рассматривал гостей.

Постучавшись для приличия, толкнул покосившуюся дверку и шагнул в сумерки. Внутри антураж не уступал. Комнатушка небольшая и под потолок всё связками травы увешано, рогами и шкурками. Пришлось в три погибели склониться. В углу пыхтела сложенная из дикого камня печурка, у которой грелась одетая в тряпьё бабка. Если дом не особо походил на избу на курьих ножках, то сама бабка — чисто копия бабы-яги. Нос крючком, на ногах лапти из корешков, балахон зелёный, что на тряпку половую больше похож. На голову вовсе чудного вида рогатый головной убор напялен — кика. Глаза светлые, голубые, да горят словно льдинки на солнце.

— Здрав будь, Лукерья!

— Здравствуй и ты, Прохор, — ответила бабка, с ухмылкой, как будто знала, что имя не моё.

Я несколько опешил, но продолжил:

— Долгие лета!

— До ужо куды мне до тебя!

Она что-то знает? Как такое может быть? Я даже позабыл, за чем пришёл. Отложил гостинцы подошёл ближе.

— Что-то ты темнишь бабка.

Та лишь криво усмехнулась:

— Из тебя гость, како из меня молодуха.

— Знаешь, кто я таков? — я подступил ближе.

Бабка не отодвинулась, а привстала и посмотрела в самые глаза. Мир немного качнулся.

— То ты и сам ведаешь!

— Что ведаю? Пошто загадками глаголишь?

— Глаз у тебя старый. Не бывает таковых молодых. Не от мира сего ты… Прохор.

— А от какого я мира?

— Тебе лучше знать, токмо меня не обманешь.

Кулига место тайное, да древнее. Значит что-то знает! Жаль говорит загадками, и я нажал, голосом:

— Ты ведаешь, кто я таков али нет?!

— А сие и не важно. Мать сыра земля всё одно — своё взад заберёт.

— Не эта ли мать? — я выложил перед Лукерьей простенький деревянный змеевик, купленный по случаю на торге.

Бабка взяла его, аккуратно покрутила в руках, после снова ухмыльнулась да положила на стол.

— Сядь, Прохор, или как там тебя? В ногах правды нет. Мать наша стара как мир и силы великой… Была. Ныне же токмо в особых местах свою волю являет.

— Ты говорила с ней?

Раздался каркающий смех:

— Кто я такая чтобы глаголить с Матерью? Токмо младшая ведунья.

— Значит и старшая есм?

— То, не твоего ума дело!

— Кто таковая Змея Пламя?

Бабка молчала. Смотрела в глаза прямо, с некой упрямцей, затем спросила:

— Значится в Кулиге свою волю явила?

Я кивнул.

— Место сие непростое. Сильное место, заговорённое.

— Мне-то что делать?

— Жди. Время придёт, Матерь путь укажет, — глаза Лукерьи потускнели, она изменилась, будто стержень вынули, превратились в обычную старушку и уставилась на меня, будто в первый раз видела.

— Прохор, а ты пошто пришёл-то? Гостинец поди принёс?

— Принёс, — ответил я в некоторой задумчивости.

* * *

Вопросы с мистикой я отложил на лето, а вот вопросы с финансами, следовало решать как можно быстрей, ибо не смотря на то, что резан на оплату заказов кузнецам и столярам был, уходило много. Второй рубль у Богдана, сверху оговорённого, занимаю.

План мой, хоть и со скрипом, но притворялся в жизнь. В яме из-под глины устроили сруб под тёплый подвал для овощей, а по соседству, такой же под ледник. Оба выложили изнутри торфяными блоками, а сверху утеплили хвоей. Ледник заполнили бракованными ледяными блоками. Будет добрый запас на лето, да и для мяса-рыбы не помешает. Есть у меня хорошие идеи на этот счёт.

В траншее всё ещё жгли дрова на уголь. Расходная вещь. Куда не плюнь, везде его надо и много. Утепляли траншею с уложенными дровами торфом, песком и глиной. От жара те хорошо просыхали, а мы получали сухие смеси для утепления и для кирпичей. Схема утепления клети стандартная: первым клали слой глины сантиметров десять для гидроизоляции, на него торф, после опять глину с мелким щебнем. Каждый слой основательно трамбовали.

Зерновой амбар, естественно, не утепляли и не конопатили. Зачем? Чем холодней, тем лучше. Наделали перегородок, да и ссыпали в «клети» зерновые и бобовые. Во втором срубе, чуть большего размера, устроили сушило. На подушке сложили печь времянку из глины и камней. Печь так себе вышла, то и дело трескается от жара. В принципе, не велика проблема, подмазал и готово. В наших то, южных, краях печи из глины и камней сотни лет строят, и ничего. Некоторые до XXI века дожили. Жаль, нам такие не подойдут. Как не крутись, а придётся самим кирпич формовать. И формовали, глину мешали с песком или торфом, после, набивали в ручные формы, трамбовали и укладывали готовые блоки сушиться в клетях на стеллажи с жердями. Несмотря на малый размер сушильной, там трудилось два десятка отроков. Кирпич штамповали из покупной глины, из местной, да из местной пополам с покупной, короче экспериментировали с пропорциями песка, извести и глины.

Чтобы ускорить процесс внедрили два станочка простой конструкции для прессования, с минимумом железных деталей: рама с нажимным рычагом и дозатор. Прямо в клети и собрали, как только деревянные детали от Ставра подоспели. В «станочках» не только кирпичи для печей можно было формовать, если взять девять частей просеянного торфа, одну часть глины, получим отличные торфяные блоки для утепления. Их и обжигать не нужно, только подсушить.

Одно плохо, клеть ни разу не сушильная камера. Температура внутри маловата, да и влажность высокая, а двенадцать кубов сырца не шутка — полноценный грузовик. В естественных условия кирпич необходимо сушить при температуре от десяти градусов и выше, да с нашей убогой печкой его до весны сушить будешь, если не до лета!

Пошли по другому пути. Траншею угольную углубили и перекрыли брёвнами, утеплив торфом пополам с палой хвоей. В «землянке» сей разожгли костёр, подняли температуру и принялись класть колпаковую печь регенеративного типа. Горячий воздух нам потребуется для просушки сырца и обжиговой печи. Печь сию буду класть частью из подсушенного сырца, а частью из обычного, что в угольной яме нажгли за предыдущие недели. Качество у него ниже плинтуса, но какое-то время выдержит, а после всё равно печи разбирать да перекладывать, ибо порядовку и сечение каналов не помню. Эксперименты треба.

Так вот про печь, в ней устроены особые колпаки, как бы сосуды, перевернутые днищем вверх. Между теми вертикальные щели, по которым печные газы свободно движутся из одного колпака в другой. Хитрость в том, что сии щели разделяют поток воздуха на тёплый и холодный, и пока холодный не прогреется, то в вытяжку не пройдёт.

А что в печи самое важное? Верно, эффективность сгорания топлива! КПД той же «русской» печи и «голландки» не превышает пятнадцати процентов, у печи «шведка» она повыше, порядка тридцати, а у правильно сделанной колпаковой — до шестидесяти! И никаких вентиляторов, космических технологий.

Ко всему в такой любой шлак сгорает быстро, а температура более стабильна, что для обжиговой печи важно чрезвычайно. Кое-что всё же наколхозил, поверх колпаков сложили рекуператор, он заодно свод усилит, ибо колпаки имеют нехорошее свойство взрываться. Не зря сам изобретатель настоятельно рекомендовал обваривать сии печи металлическим кожухом, а где мне его взять?

Четыре дня клали и просушивали печь, параллельно вели садку сырца, ёлкой. Печь клали на глазок, да без футеровки, ибо нечем футеровать то. Откель шамот то взять нормальный? Не, что-то пробуем сделать, но в любом случае, качество не то. Из того же сырца частично сложили дымовую трубу высотой шесть метров. С трубой, отдельная история вышла. В землянке печь складывать куда не шло, тепло быстро нагнали, а с трубой что прикажете делать? Половину высоты в траншее сложили нормально, а дальше? Мороз то, крепкий. В один из дней к вечеру резко потеплело, вот и решил не затягивать. Указал чтобы развели вокруг трубы костёр, а сам, взяв пару помощников посмелей за ночь сложил.

Картина маслом: костёр вокруг трубы, люди наверху, да ещё кирпич журавлём подают прямо сквозь пламя… Ух, что на следующий день в Ивани началось… Слухи поползи один другого страшней. Прохор мол, с нечистым связался! В яме ночью копается, да чёрный весь аки из преисподней вылез.

Про Богдана и говорить нечего, совсем сдулся парень. Где-то видано, чтобы князь самолично чёрной работой занимался? Вся легенда в тартарары полетела. Хотя вроде и обговаривал момент заранее. Говорил, кроме меня, никто не знает, как сии хитрые печи класть. А ведь на торге плинфа[2] была. Была, и Богдан предлагал её побольше купить, да мастеров нанять.

Купить то оно можно, конечно, да вот только качество сего продукта хуже, чем у самого хренового кирпича моего времени. И цена не копеечная. Рубль потребуется лишь на малую печь, да и во столько же работа встанет. Размер опять же у не тот, что нужен. Спрашивается, на кой ляд мне эти печники за безумные деньги? Всё одно нужную печь сложить не сумеют, а работать под моим началом не захотят. Знаю я эту публику. Ходят надутые словно павлины, от собственной важности едва не лопаются. Потому и решил своими силами обойтись, так куда дешевле выйдет, и надёжней.

Как опупею с трубой закончили, печь запустили и начали кирпич сушить горячим воздухом и топочными газами. Не такое простое дело, как кажется на первый взгляд. Пришлось постоянно за процессом следить. Туда-сюда бегать, продухи открывать-закрывать, регулируя температуру газов. Следить за влажностью опять же не забывать, опуская в щели дощечки чтобы контролировать конденсат. Спустя четыре дня кладку с сырцом разобрали, и здесь же принялись обжиговую печь складывать.

Траншейная, конечно, проще обжиговой. Помнится после войны как-то складывал какую, да для неё требуется принудительная вентиляция и дымоудаление. Вопрос, где взять пару вентиляторов по десятку кВт? Чай на рынке не купишь. Городить же приточно-вытяжные трубы не вариант. Так об чём разговор то? Однако если класть классическую напольную, то для её просушки потребуется две недели, иначе развалится. Вот и ломал голову чтобы эдакое выдумать. Требовалось создать такие условия, чтобы печь из сырца испытывала как можно меньше перепадов температур.

После мозгового штурма решил класть в траншее хорошо утеплённую печь сечением два на два метра. По центру устрою два обжиговых канала, куда заложим сухой торф пополам с углём, да добавим дымовой канал, который соединим с топками через боровки.[2] Под основание уложили сухой крупный песок вперемешку с золой, ибо температура обжига куда выше, чем при сушке. Народу много нагнал, потому меж-топливные стенки с арками и боковые стенки клали одновременно. По мере готовности перегородок укладывали подовую решетку из поставленных на ребро кирпичей.

Для регулирования тяги собрали перекидные короба из сырца, на кованной из прутков раме, то есть сладили задвижку. В такой печи дымовые газы из обжигательного канала поступают в дымовой, а через него в трубу. Ежели надо прекратить или, наоборот, усилить тягу, достаточно сдвинуть раму крючком перекрыв боровок. Не сложней домашней печи. Ах, да! Чуть было не забыл, в правой стенке печи ещё и малые топливные конфорки встроили, да лаз к ним оставили.

Самым сложным оказалась кладка садки.[2] Сырец укладывали на подовую решётку в ёлку, но не так как при сушке. Направление скоса каждого ряда меняли, а щели между ними с каждым рядом уменьшали, оставляя лишь утеплённые отверстия в углах и около стен печи. Целая головоломка, ведь требовалось рассчитать так, чтобы заложенный уголь сгорая смог обеспечить в сырце равномерное распределение температуры.

Как закончили садку высотой в две дюжины слоёв, промазали ту глиной. Поверх печи вроде камеры сделали и сырцом перекрыли, промазав тот тощим раствором. В неё заложили черепицу, известь, хитрые трубы, сосуды и прочие мелочи, в общем всё что требовалось обжечь скопом.

Через неделю начинали обжиг. Надеюсь, «колхоз» сей не обвалится… Открываю ряд топливных конфорок для тяги и начинаю розжиг, но прежде разогрел дутьевую регенеративную печь. Если сразу подать в печь холодный воздух, кирпич в первых рядах садки растрескается, да и печь скорее всего «поползёт», она то большей частью из сырца. Мы считай и печь, и садку разом обжигаем, а это опасно.

В топливных каналах развели слабый огонь и осторожно досушиваем сырец. Окур[2] первые восемь часов вели при открытых топках с малой температурой, а после, столько же при закрытых, при температуре двести-триста градусов. На этом этапе самое главное из кирпича выпарить воду. Как определить когда процес заканчивать? Элементарно. Опускаем тонкий кованый щуп через топливную трубку до пода, если через пару минут он будет сухим, без налёта влаги, процесс пора заканчивать, если же мокрый — продолжаем. Как конденсат с верхних рядов сырца испарился, значит окур закончился, начали подкидывать уголь и начинать сушку.

Процесс затянулся, но едва кирпич накалился до темно-красного свечения, а это градусов шестьсот-шестьсот пятьдесят начал поддавать жару, подкидывая уголь через конфорки, начиная с передних рядков, против хода огня, а как иначе? Ежели грузить по ходу, дым не даст наблюдать за обжигом. Часиков через пять кирпич начал жёлтым светом отдавать. К бабке не ходи, до тысячи градусов нагнал, а больше и не требуется. И так пальцы держу скрещенными чтобы стенки выдержали.

В топливных каналах начали мелькать языки пламени. О-о-о… пора замазывать печь.

Сутки у печи провёл. Чёрный стал, аки чёрт. Поглядывать с опаской на меня стали сами помощники. Кирпич под землей обжигать тут не принято. Тем более все эти манипуляции с задвижками и крючками на волхование смахивают. Всё потом. Сперва сон, после решить первостепенные задачи и обратно, к печи.

Отоспался как, начали печь «открывать». Пробили сперва отверстие величиной с куриное яйцо, а после постепенно увеличивали, открыв в итоге оба огневых канала. Жар, значит, спускали потихоньку да только сутки на это дело маловото. По уму при моём «колхозе», для получения качественного кирпича, печь нужно охлаждать с недельку, тогда снятие термических напряжений происходит медленно и брака меньше. А-а-а… Ничего, нам и так сойдёт, ибо времени не хватает катастрофически.

Аккуратно разбираем первую стенку. Что интересно, вышло? Ага. Кирпич из меж-топливных стенок светлого цвета, а при ударе по нему издаёт глухой звук. Всё ясно. Толщина стенок большая, оттого он и не обожжён как должно. В топливных каналах, наоборот, кирпич пережжён и имеет иссиня-чёрный цвет со следами оплавления, а при ударе издает высокий звук. Битого же кирпича, с крупными да мелкими трещинами третья часть. Все же не выдерживает сырец таких нагрузок, да и режим нагревания-охлаждения хромает без термометра и опыта. Что делать? Как говорится первый блин комом. Хотя… не думаю, что и профессиональный печник в таких условиях лучше справился, слишком уж много неизвестных. Итого, нормально обожжённого кирпича оранжево-красного цвета, цельного, такого, чтобы при ударе чистый звук издавал, меньше половины. Да и то хлеб. Скажи кто, что зимой придётся кирпич в траншее обжигать. Ха-ха-ха. Да только пальцем бы у виска покрутил.

Одно на другое наслоилось, и вся стратегия по набору репутации рассыпалась, словно карточный домик. Впрочем, не до репутации сейчас. Поспать бы. Да куда там. Пока печами занимался сложили ангары, вытяжную трубу, четыре входных тамбура и тоннели к туалетам. Едва их прогрели и глазировали, аккурат двадцать четвёртого января, вдарили крещенские морозы. Под минус сорок! Работы на улице: подготовка брёвен, изготовление дверей и камышовых матов и прочее перенесли под «крышу».

В морозы и начали утепление. Самое муторное, полы: на землю укладывали брёвна и через шипы и врубы притягивали к опорам станков, столов малых свай, формируя жёсткую решётку. Утеплитель насыпали до половины высоты бревна, примыкание к снеговым блокам изолировали глиноторфяными блоками. Поверх укладывали еловые хлысты, а сверху отсыпали глиной. На улице мороз такой, что носу не сунуть, а у нас работа кипит! Плотники уже и овчины поскидывали, температура потихоньку росла. Уже и скотину перевели, в Карачун в ангаре всяко теплей, чем в подклетях деревенских изб.

Другие группы изолировали снеговые стены, мастерили «вент-фасад навыворот» из двух щитов плетня. Нагели вмороженные в пайкеритовые блоки легко держали нагрузку от «фасада», ибо между стенок для сохранения тепла, и регулирования влажности засыпали торф. Поверх щиты накрыли торфоблоками. За стенками холодный воздух циркулирует от одного торца «дворца» к другому, для тяги выстроена снеговая труба, обложенная изнутри пайкеритовой плиткой.

Тёплый контур устроен по низу. Воздух из рекуператоров и колпаков перенаправляют в каналы под полом, а на всём его протяжении устроены оконца. Три параллельно идущих канала разделены брёвнами, приток и тёплого, и холодного воздуха регулируется заслонками и заглушками. Например, днём воздух можно пускать по центральному каналу, а ночью по правому, переправляя тепло к лежакам. Получается у нас можно сделать аж три температурные зоны. Горячий воздух, поднимаясь от пола, частично уходит через трубки в теплый вытяжной канал, устроенный на перекрытии вент-фасада, частично через щели в своде и охлаждается.

Несовершенство схемы циркуляции и возможные ошибки с сечением вент-каналов компенсировал огромным количество задвижек и заглушек. Комфортный режим подберём по ходу работы. В конце концов, даже если свод начнёт подтаивать, его можно подморозить, полностью перекрыв подачу теплого воздуха и выгнав на несколько часов рабочих подышать свежими воздухом за «бортом».

Сам же редко появлялся на работах, ибо был занят на кладках прочих печей. Угу, именно печей. Клали разом три печи, две из которых и должны отапливать ангары. Печи делали добрые, с кованными задвижками и дверками, с настоящей трубой. Такие оставлять жалко, обязательно с собой заберём. Зря что ли с кирпичами столько корячился?

Бригады «печников» отбирал из сообразительных отроков, ко всему они в траншее на кладке шишек набили. Клали печи кельмами, для контроля горизонта пользовались причалками и порядовкой.[2] Молоток-киянка, правило, угольник, отвесы и рулетка, всё как у взрослых. Кое-что из новаций пришлось внедрять в процессе. Главный хай-тек — литой из бронзы пузырьковый уровень с окошком из кусочка стекла. Внутрь «пузырька» заливали глицерин, полученный путём добавления воды в конопляное масло и тщательного перемешивания. В кладочную и обмазочную глиняно-песчаную смесь для стабильности добавлял соль и золу, а печные трубы клали на известковом растворе. Ничего секретного, но тут и этого никто не знает. На печи смотрят, как баран новые ворота. Дикие люди.

Сковали расшивку для швов, сбили шаблон-дозатор для кладки. Ключевой, кстати, инструмент, здорово компенсирующий неопытность «печников», ибо геометрия печи напрямую зависит от толщины слоя раствора. Дозатор сей, короб прямоугольной формы без днища, равный по ширине стенке печи. На торцевой грани закреплена железная пластина-кельма, а боковые стенки слегка опущены, можно сказать как бы направляющие для хода по ряду кладки. Заложил в дозатор раствор, протянул короб и готова идеальная лента для кладки. Шаблоны, опять же, в артели Ставра ладили. Тот лично приезжал, смотрел, зачем Прохору столь хитрые ящики понадобились. Любопытный не в меру. Просил рубанки и кое какой инструмент себе оставить. Я не возражал, но поставил условие: он работает со своей артелью до лета, у нас. Опытные тесляры и резчики, знающие с какой стороны к дереву подходить, ой как пригодятся.

Печи все типовые, с колпаками и рекуператорами для воздушного обогрева. Единственное, по конструкции малость различаются. В кухонную печь добавили конфорки и для готовки пищи, в банную ёмкость для подогрева воды, а в сушило, тепловой аккумулятор из песка и протяжённые боровы для топочных газов, дабы дерево и глину сушить.

* * *

В график не укладываюсь. До первого февраля планировал заняться слесарной мастерской, а по факту только десятого кладку закончил. Хорошо, за неделю до того, печи и ангары заработали в полноценном режиме.

Не всё гладко поначалу было. Понадобилось время чтобы подобрать режим притока и вытяжки. На вентиляцию двух мальцов отрядил: чистить снег в холодных каналах, ледовые блоки от снеговых наносов очищать, за температурой смотреть, чтобы в помещении было плюс двадцать, двадцать два, а под самым куполом не выше пяти.

Первый ангар под столовую, учебный класс и спальню с нарами в два ряда. Во втором, всё ещё ладили временные верстаки и опоры станков, за перегородкой, скотник. День, когда работники переехали жить в снежный дом, к «волхву», всколыхнул Ивань, а у Прохора исчез приличный источник расходов за постой. Честно говоря, с денежкой туговато. После расчёта с плотниками и деревенскими аккурат два рубля осталось. Логистика и плата за лошадей много съела, кое-каких припасов пришлось докупать, то же мясо у охотников. Давеча вон приобрели лося и десяток тетеревов. Резаны, словно вода сквозь пальцы уходили.

Едва мороз спал, плотники возобновили стройку. Барак под кузню сорок пять на шесть метров собрали всего за три дня, ибо брёвна в морозы подготовили, а сваи до того были набиты. В пазы свай брёвна подавали журавлём, что ещё ускорило сборку. Пол отогрели, сделали мягкую отмостку из хвои и торфа, а в самой клети уложили подушку: глину и песок с торфом в несколько слоев. Кое-где и бревенчатые полы на стульчиках «поставили». Помещения внутри разделены печами, а бревенчатые стены, по периметру, обложили глиноторфяными блоками, сделав своеобразный теплый контур. Ибо конопатить времени не было совсем. В крестьянских избах здесь такое практиковали, единственное ладили стенки из плетня, обмазанного глиной. Тепло оно конечно хорошо, но главная их функция, противопожарная. Ибо в кузне сызнова пришлось печи класть, и куда больше: горн, для цементации, для плавки меди и бронзы, для закалки и отпуска, для варки клея. Кровушки они попили ой-ой-ой, провозился десять дней. Благо «печников» так надрессировал, что кое-кто с чертежами научился работать, не то что с кладочным инструментом. Вообще самому чертить пришлось много. И посему ровная доска с грифельной краской[2] подоспела вовремя, во всяком случае с местными восковыми досками и близко не сравнить. Месяц, юный химик Мстиша соотношение компонентов краски подбирал: сажа, скипидар, масло конопляное, воск, венская известь: смешать в правильных пропорциях, подогреть и аккуратно валиком нанести. Чуть похуже школьной, но эффект меловой доски присутствует. Главное, таких досок можно сделать сколько угодно, а писать можно и мелками, и цветными восковыми карандашами.

Благо столько времени, как на первые, на новые печи не тратил. Хватило его и на столярные дела, и на верстаки, и на прочее. В «кузне» той же выкопали ямы, на дно устроили песчаные подушки и опустили двухметровые кряжи из дуба, стянутые коваными обручами, то будущий фундамент под малые наковальни. Под большой молот основа сложней: на песчаную подушку укладывали раствор из крупного щебня, с очищенным песком и гашёной известью, да конопляных волокон и прутков железных из дрянных криц для прочности добавили, как схватится, не хуже бетона М 400 выйдет.

Закончим печи с горном сушить и будем в кузню Добрына переселять. Он хоть и рядом, но видимся редко. Кузнец не хочет в грязь лицом ударить и всерьёз решил во чтобы не стало мой заказ выполнить, а в списке столько всего написано…

По прочим проектам дела двигались ровно. Переходить на местные меры длины и веса не планировал вовсе, ибо о прогрессе с вершками, да с корешками можно забыть. Посему поставил себе задачу: восстановить эталоны веса, длины и объёма через массу. Вычислив её, мы быстро выведем и прочие величины. Работа не отвлекала столько ресурсов как стройка, но времени заняла считай два месяца.

Подобно пяди в русской мере веса имелась своя точка отсчёта и это была доля или по-иному — пирог. Доля по весу равнялась зерну полбы. И я точно знаю эту цифру — 0,0444 грамма. Что ни говорите, запоминающееся число. Четыре доли — почка, девяносто шесть долей — золотник, равный по весу русскому «златнику». Девяносто шесть злотников, в свою очередь, составляют большую гривну. Вообще, само деление на 96 частей является производным бытующей шестеричной системы счисления. Вот смотрите, большая гривна весит четыреста восемь грамм и состоит из двух весовых или скаловых гривн.[2] Сорок больших гривн равны пуду, а где тут 96 спросите? Так в больших весах другую систему счёта используют — сороки. Всё связно-завязано меж собой, надо только разобраться.

Но мы отвлеклись. Зерна полбы примерно равны друг другу по размеру. Во всяком случае разброс веса в них куда меньше, чем у ячменя, на основе которого построена вся английская система измерения, с их фунтами и гранами.[2] Итак, первичный эталон у нас имеется. Чтобы его правильно градировать необходимы весы. Верно? Обычные, рычажные, дадут большой разброс и не подойдут. Что же, на этот случай имелся в загашнике вариант получше.

Технохимических весов повидал много, да ремонтировать-балансировать те приходилось. Мудрёного ничего нет, потому и скрестил ужа с ежом, то бишь рейтерские и аптекарские весы. Рейтер, то тончайшая золотая проволочка-гирька, согнутая по коромыслу. Для чего сия приблуда? Можно, конечно, находить сотым доли миллиграмма путем громоздких вычислений, а можно и опытным путем, передвигая рейтер по коромыслу.

Из бронзы отлили и пришабрили ножки циркуля, рычаги весов, пластинки, стрелку, и чаши весов. Достоинство этих весов, в сравнении с рычажными, высокая точность, достигаемая припаянной к рычагу стрелкой, показывающей на нижней шкале вес. Смею надеяться, мой вариант весов с рейтерной шкалой и регулятором центра тяжести на эксцентрике раз эдак в десять точней весов мудрости от Аль-Хазини.[2]

Не смотря на общий принцип у весов Аль-Хазини и чаш больше, и передвигали их по рычагу перевешивая вручную, что значительно больше времени занимает чем пинцетом баллансир по шкале двигать. Тем не менее весы у арабов получились настолько точными что полученные с их помощью результаты ненамного отличались от тех, что выдавали измерительные приборы начала двадцатого века. За пятьсот лет до Ньютона с их помощью Аль-Хазини определил, что существует «сила, которая притягивает все тела к центру земного шара». На таких весах можно определить чистоту драгоценных металлов и камней, измерить плотность и удельный вес химических элементов, а значит и узнать содержание разных металлов в сплавах! Для Богдана с папой самое то. Фальшивое золото и серебро с такими весами можно влёт определять, да ту же долю серебра в рублях-гривнах высчитывать.

Центруем коромысло, арретируем и балансируем весы с помощью рейтера. После, на первую чашу кладём двести двадцать пять отобранных по шаблону зёрен полбы, на вторую брусочек бронзы весом чуть больше десяти грамм, убираем с того лишнее и доводим чаши до равновесия. С помощью полученного эталона переделали весы и градуировали шкалу. Итак, получили эталонные гирьки. Спрашивается, как из тех вывести объём?

Имеется масса способов, если знаешь цифры. И цифры те я знал. Например то, что удельный вес серебра десять целых пять десятых грамм на сантиметр кубический. Дальше элементарно. Отлить пластину серебра, отшлифовать и вывести в «ноль» грани. Почему не медь, спрашиваете? Элементарно, Уотсон. Серебро легче всего чистить от примесей. Делаем небольшой тигелёк из липового угля, окунаем тот в глину и просушиваем. В тот укладываем серебро с бурой и плавим, селитры добавить, чтобы шлаки выгнать…

Если с чисткой серебра проблем не было, то с полировкой пластины, а также изготовлением эталонного угольника проблем адова куча. И этими вопросами занимались у нас Авдейка и Ратиша. Больше месяца ребята доводили шабером притирочно-поверочные плиты методом трёх плит.

По плите пришабрили бронзовый угольник. На третьем этапе, с помощью угольника и плиты довели до идеала серебрянную пластину получив, наконец то, первый эталон! Дальше дело пошло веселей. Замерили соотношение граней и вывели через них длину сторон. Наложили эталон на угольник и вспоминаем уроки арифметики и планиметрии. Разметочным циркулем с вставной иголкой методом двух окружностей разбиваю эталонную пластину на равные отрезки в миллиметрах с трёхкратной перепроверкой. Рейсмусом прочерчиваем параллельные метки, масштабирую шкалу.

Одновременно готовили литьевые формы для эталонных плитоки гирек-пластин. Отливали те, а после тщательно шабрили. Авдейке помощников пришлось добавить, но результат того стоил, ибо они изготовили не что иное как концевые меры длины, или плоскопараллельные плитки Иогансона! Набор из восемнадцати пластин и брусков, в том числе призматических. Полагаю, пятнадцатого класса квалитета[2] достигли. Погрешность не более миллиметра на десять сантиметров! На ближайшие пару лет точности хватит с избытком.

По плиткам Иогансона разметили линейки с шагом два миллиметра, гибкие метры, обычные и разметочные угольники, рейсмусы, транспортиры, угломеры и прочий инструмент, изготовленный для нас артелью Ставра. По возрастающей изготовили комплекты гирь-разновесок до килограмма включительно. Для больших весов сладили рычажные весы с отвесом и регулятором центра тяжести, но без рейтераи отлили гири поболее. Из ясеня, вываренного в масле, резали эталонные кубки, бочки и ушата.

По остальному фронту работ, так себе результаты. Потихоньку промывали селитряную землю, всё ещё копались с винтами, чистили смолу, воск и поташ, готовили венскую известь, варили клей, глицерин и мыло, да самую малость скипидара, уксусной кислоты и спирта отогнали. До химии по-взрослому руки пока не доходили. Что ещё? Выточили нам деревянные песочные часы, а мы в них установили вставки из слюды и разметили минутную шкалу.

* * *

Семнадцатого февраля отпустил часть батраков из мужиков, рассчитавшись с теми честь по чести. Прочих оставил, работ ещё хватало. Дров нарубить, тех же досок ровных наколоть. Вчера вон, камень из реки тянули под наковальню, а в нём тонны полторы. С воротом, да двумя десятками мужиков едва на полозья из брёвен затянули. Разве пацаны с таким справятся?

Плотницкие артели остались до мая. Уболтал таки огородников поработать за овёс и инструмент. Передам в качестве оплаты краны-журавли, полиспасты, копр. Обещал сковать плотницкие топоры как у меня, а кое кому и лесорубный, канадского типа. Не знаю почему, но именно лесорубных топоров в артелях не было. Нет, их конечно знали на Руси, но они более тяжелые, чем обычные, а значит и более дорогие. Не все могли такое себе позволить.

Лесорубный топор похож на плотницкий, только у него лезвие крупнее и массивнее, а топорище гораздо длинней и обух плоский, широкий. С внутренней стороны лезвия вставляют упорный шип, позволяющий лезвию прочно держаться на топорище. Боек симметричен, а линия удара проходит точно посередине, через центр масс. В моей модели, боёк немного скошен, а лезвие оттянуто назад. Получается, обух немного сдвинут вперед, а линия удара смещена относительно центра масс на величину дельты… Масса головки два килограмма и метровое топорище. Естественно, таким валить лес в разы эффективней. Его как увидели, чуть не с руками оторвали.

— Вона! Опять Прохор что новое удумал.

Правду в этот раз не стали с ходу нос воротить. Быстро смекнули для чего инструмент. И испытания меж собой провели. Не захотели более денежку терять. Разница в скорости валки вышла аж в три с половиной раза!

Потихоньку демонстрировал огородикам обещанные латинские удумки: поворотный крюк для перекатывания стволов с зубчатой насечкой для лучшего проникновения в бревно. Ещё через день крюк-багор на длинном топорище для перемещения и подтягивания стволов деревьев. За ним колун-рычаг со смещённым центром тяжести и рассекателем. Через недельку трелёвочный крюк с перевозной лебедкой (на санях), увеличивающей до десяти раз тяговое усилие. Деревянной есесно, с цевочной-зубчатой передачей.[2]

Пока сии новации в единственном экземпляре, на то и наживка. Принёс показал, подразнил, дал поработать, показал эффективность. Далеко не всё им интересно, но всё же огородники не дураки. Цену труду знают, потому и согласились на предложение моё поработать по бартеру. Всё одно у них основная работа летом будет, а у Прохора кормят справно. Как молот соберём, всё что обещано скуём, а до того за еду поработают, не переломятся.

Перебрались в ангары и артельщики Ставра, девять человек. Налаживается дело: просушены печи для закалки и горна, готово для работы тёплое и светлое помещение слесарного цеха. Вот только не зря говорят, хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах. Явились гости нежданные, да не званные.

Глава 12

В «конструкторское бюро», что всего пару дней назад устроил в ангаре, вбежал запыхавшийся Вячко, бывший у меня кем-то вроде посыльного.

— Прохор! Прохор! — затараторил он. — Отец Лаврентий пожаловал с тиуном, а при них два кметя.[2]

Немедля выбежал на улицу и увидел непонятное. Добрая половина батраков бросила работу и разбежалась во все стороны словно тараканы, а те, кто посмелей столпились у входной арки. Попытки выяснить что случилось ни к чему не привели, кроме невнятных фраз про то, что поп не к добру явился, а тиун всех обдерёт как липку.

Пока суд да дело, из саней, запряженных двойкой, выбрался сухой и высокий мужчина с узким лицом. Имел он длинный вытянутый нос, словно сошёл со страниц рассказов Гоголя. Длиннополый подрясник с длинными, узкими рукавами и странная походка подчеркивали несуразность его сложения. Одеяние из зелёной ткани и скуфья[2] совсем не походили на одеяния священников. Лишь массивный медный крест на цепи говорил о том, что этот человек имеет самое прямое отношение к святой Церкви. Мытарь, напротив — был пузат, росту малого, а нос картошкой органично дополнял округлое лицо, раскрасневшееся на морозе. Сопровождавшие их кмети были вооружены короткими копьями и чеканами,[2] заткнутыми за пояс. Поверх худых кольчуг накинуты овчины, а шлемов не было вовсе. Возможно, селян они и могли напугать своим видом, но на меня не произвели впечатления. Не было в их облике воинской удали что ли, одним словом, вахлаки.

Перед ледовой аркой процессия остановилась. Арка та непростая, решил красоту на свою голову навести к празднику. Остроконечные башенки и стрельчатая арка сочетали готический стиль и древнерусский «звериный» орнамент. В башенках и основаниях арки ниши под моховые лампы, закрыты оконцами из синего и красного льда. Вечерами, когда в ниши ставили моховые лампы, арка превращалась в волшебный замок, будто сошедший со страниц сказки. Красоту резал Всемысл из соседней Лозовки, тот самый парень, что украшал терем Игната. Самородок с великолепным чувством прекрасного и уникальным глазомером без всяких проблем освоил стамески, пилки, уголки и линейки. Дело так ему понравилось, что я решил не отвлекать на прочее и дал добро на постройку детского снежного замка с горкой и небольшим катком. Местными арка воспринималась по-разному, кто-то с другого конца деревни приходил смотреть на «лепоту», а другие бегут, как чёрт от ладана.

Священник поглазел на арку, перекрестился и, обмолвившись со спутником, прошёл в лагерь. Народ снял шапки и, перекрестившись, поклонились ему, и я с ними.

— Кто из вас Прохор будет? С погоста на Море? — спросил пузатый, когда все затихли.

Святой отец же, осенив людей крестным заниманием, ни слова не говоря отправился к ближайшему снеговому ангару.

Где же Богдан? Шельмец, обладает он уникальной особенностью исчезать при любых признаках неприятностей. Уехал утром и с концами. Придётся самому разруливать.

— Ну я Прохор, а ты сам кто таков будешь?

Не ожидая столь дерзкого ответа, пузатый потерялся, а после, набрав в грудь воздуха, заорал:

— Я здешний тиун ратайный![2] Андрейка, сын Евсеев.

— А есть ли у тебя грамота на то, Андрейка от князя? Эдак любой может тиуном назваться.

— Грамота?!

— Угу, да с вислой печатью!

— Тако… Меня и так в Иване все знают, — в поисках поддержки он забегал глазами по толпе обступивших нас работников. — Данил, ты хоть заверь.

— Тако и есть Прохор, то Андрей Евсеевич, тиун по-Старому Воротынску.[2]

— И окрестностям, — добавил довольный толстяк и продолжил с напором, — почто лес без княжьего дозволения губишь?!

— Как так без дозволения? Богдан чин по чину сладил грамоту в Новосиле.

— Грамоту?!

— Дык вот она читай!

Никаких грамоту на рубку, конечно, не выдавали, моя инициатива. Как чувствовал, решил подстраховаться, на хорошей бумаге аккуратно написал, подателю сего разрешено рубить лес от деревни Ивань до реки Зуша, оброк лесной[2] уплачен в размере двадцати резан. Вместо подписи, а они тут все наполовину грамотные, городской мытарь выдал нам деревянную табличку с закорючками, что мы к бумаге и пришили. Немного ошарашенный тиун взял грамоту и смотрел на ту, как баран на новые ворота. Каллиграфические буквы и красные чернила в заглавии впечатлили его куда больше, чем приложенная деревянная табличка.

— И в писцовой книге запись о том есть, — утверждал я.

— Не врёшь?

— Поди в город, да проверь! — Андрейка, потеряв интерес к лесу начал внимательно присматриваться к снеговым сводам.

— Ишь какие хоромы устроил, словно у князя. И мыт за те не платил?

— Ты летом приходи, проведаешь те хоромы. Если узришь, вдвое больше оплачу.

Не найдя, что ответить, тот сплюнул под ноги, развернулся и окрикнув гридней отправился к нашим саням. Смотрел он их долго, едва не обнюхивал.

— Клейма не видать. Поди и полозовое не платил? — Андрей погрозил мне указательным пальцем и попытался сделать грозный вид.

— Помилуй, сани токмо срублены. Для себя ладили. Вот ежели в град поедем, не сумневайся, уплатим до последнего резана.

— Так то городское мыто, мне до него дела нет, а ежели в Ивани сладил, то за клеймо положено по резану.

— Ежели положено, оплачу. Ваши порядки мне не ведомы.

— Дык и за ловчее[2] надоть. Вона давеча бают лося купил.

— Ты меня за руку поймал али нет? Вот кто принёс, с того за ловчее и стребывай.

Не зная к чему ещё придраться, тиун, покрутившись у лошадей, отправился к плотникам, а сопровождающие его кмети «зацепились» языком с Данилой и отошли в сторону прекратив «психологическое» давление на меня. Воспользовавшись паузой, велел Вятко споро гнать на «кухню» и метать на стол самое лучшее: стоялого мёда, подкопчёной лосятины, осетра и прочих деликатесов, что я держал для особого случая. После, отправился за священником, но тот и сам уже выходил:

— Пошто ледяной дом самовольно устроил?! Где видано, что бы добрый люд аки дикий зверь в снегу жил?!

— Разве малые дети, что снежные городки строят, спрашивают у церкви на то разрешения, али есть в священном писании на то запрет?

Монах «затормозил», но как только понял, что его «уели» разразился ругательствами, из которых я мало что разобрал. Кажется, кары небесные обещал, да гиену огненную. Быструю, скомканную местную речь всё ещё очень плохо разбираю.

— Огни твои бесовские пугают добрых путников. От самой реки видать!

— А прочие огни что, ужель не видать? Али они не пугают добрых путников? Огни сии не от бесов, а от моховой лампы происходят, — пытался парировать я. — Сквозь лёд то, свет всяко лучше, чем через пузырь бычий видать. Ждан! — кликнул я одного из отроков. — Неси-ка лампу, покажем святому отцу, как она горит.

— За дурака то меня не держи! Костёр подземный кто возжёг. Не ты ли?

— Жёг. Токмо не под землёй, а в яме. Уголь то, как прикажешь иначе выжигать? Хочешь, пойди, да глянь. Вона та яма. Я развернулся и показал на черневший вдалеке проём.

— А пошто ночью в трубу бесовскую залез, да пламя развёл? Волховал поди?

— Так трубу для дыма клал.

— Ночью?!

— Тепло было, а тем днём мороз лютый стоял. Глину ту водой затворяют, она в холод вмиг замерзнет, а тогда весь труд псу под хвост.

— И на кой ляд та труба бесовская потребна?

— Как же без трубы то плинфу жечь?

— Наши то гончары, как-то обжигают.

— Поди да посмотри сколько на торге их плинфа стоит. На мою печь, мешок резан надобен, да и худая она, сильный жар не держит. Фрол, ну ка тащи сюда половинку. Посмотри, — я передал кирпич Лаврентю. Он с опаской взял его в руки, попробовал отломить кусочек.

— Вона, видишь какая крепкая и красная. Куда до неё вашей плинфе?! — взял нож, постучал по кирпичу. — Слыхал?

— И впрямь звонок. Ты, Прохор, аки змей вёрткий. На всё ответы есть. А правду ли люди глаголят, что в воскресенье, в день, когда Господь наш, защитник, завещал усердно молиться и его восхвалять, ты работаешь и прочих заставляешь?

— Враки то. Тёмный люд. Не могут работу отделить от безделицы, — тут же соврал я, не моргнув глазом.

— Ночью, в лесу, кто лихо будил звуками греховными? Не твоя ли скоморошья удумка? — он развернулся и показал на стоящий в конце лагеря копр.

— Разве в священном писании есть на сей механикус запрет?

— Что ты про святое писание заладил? Откель тебе ведомо, что там писано? Али по ромейски разумеешь? — он с прищуром посмотрел на меня. — Прихожане бают, будто ты словами чудными глаголишь, да речи ведёшь греховные.

Прокол, библию то на церковно-славянский ещё не перевели. Или перевели, но далеко не всё. Скользкая тема, надо с неё соскакивать быстрей.

— Не разумею. Святой Власий в нашем погосте сказывал про то. Механикус же, что бьёт древо, вовсе не я удумал, ту картинку в рамейской книге подсмотрел. У франков такая была, а у ромеев аж со времён самого императора Цезаря. Отец Лаврентий, я дабы лихо не будить на ней крестик малый вырезал. Оттого и леший убоялся знак божий, и не тронул.

— Не поминай нечистого! Пошто в церковь не ходил на причастие, ты ужо тут почитай девять седьмиц, пошто в пост скоромное вкушал?!

Не прокатило. Попробуем каяться:

— Грешен. Недужил сильно, оттого и слабость телесную проявил, — вот придрался, да у него девяносто процентов паствы посты не соблюдает. Не настало ещё время Православной Руси, куда не плюнь везде языческие пережитки.

— А к Лукерье, змеюке подколодной пошто на болото ходил? Огонь святой по сей ведьме плачет! — продолжал неистовость священник, непонятно за что взъевшийся на меня.

— Дык, какая она ведьма, травница обычная.

— Волхованием та травница промышляет, да мор на честных христиан напускает. Отвечай сей же час, где она?!

— Откель мне знать то? Она сама по себе. Когда хочет приходит, да уходит. Я ей не хозяин.

— Ох и темнишь ты, Прохор. Ох темнишь!

В разговор влез вернувшийся тиун и обратился к священнику:

— Городники Прохора головщину не платили, а за то продажа полагается. Да и на лошади пятна нетути.[2]

— Пошто столпились, а ну живо за работу! — прикрикнул я на мужиков, греющих уши рядом.

Куда дело идёт, ясно как божий день. Кто-то из местных стуканул, вот и явились представители двух ветвей власти по мою душу, только ордынского таможенника не хватает. Прогрессорства с гулькин нос, а проблем уже… Делать нечего, или взятку давать, или придётся ноги делать. Да ежели бы только тиун один, а тут целая делегация. Вангую, святой отец этого тиуна за шкирку притащил для острастки, а не наоборот. Чёрт бы побрал эту ревизионную комиссию!

— Велика ли продажа с городников? — обратился я к тиуну.

Он закатил глаза, начал что-то бубнить и загибать пальцы.

— Токмо из любопытства спрашиваю. Мне до них дела нет. Я ряд с ними заключил, на рубль новгородский. Отчего они тебе померное не платили, не моего ума дела.

Тиун, было обрадовавшийся, сник.

— Не токмо тебя городники надули, мне они и половины оговоренной работы не сладили. За промыт городников даю двадцать пять резан, четверть овса, да два барана.

— Маловато овса будет. В амбаре твоём, почитай три окова, — мгновенно среагировал тиун.

— Да не мой то овёс, а Богдана. Тута почитай всё его. Коли не хочешь, отдам продажу токмо за сани, да заповедь, а с городниками сам разбирайся.

— А скоро ли Богдан будет? — забеспокоился тиун таким поворотом.

— Не ведаю то.

— Ну ежели так… Пожалуй, возьму. Невелика та вира.

Тиун невольно принюхивался к ароматам горячего мяса из «столовой».

— Святой отец, — я делаю театральную паузу и тяжело вздыхаю, — грехи мои велики, и посему приму от вас должное наказание, токмо учтите, гость я из далече, обычаев земли Новосильской не ведаю. Делаю задумки по-свойски, оттого и слухи дурные проистекают. Вот те же дома снежные в нашем погосте каждую зиму ставят, а лопари и вовсе живут тама с малыми детьми. Удумал я их от нужды великой. Нету гривн, дабы платить за добрые дома. Нету! — я демонстративно развел руки.

И ведь не врал. Были бы, нафига мне с ними заморачиваться.

— Юлишь ты, Прохор. Аки волк в овечьи шкуры рядишься.

Ничего не ответив на его слова, я подошёл к их саням, что уже привезли в лагерь и начал их постукивать, да пробовать порядком подгнившие полозья на прочность.

— Сани то погляжу у тебя худые. Опасно. Того и гляди развалятся. Не дело священнику на таких ездить.

— Это да, — вздохнул Лаврентий, — не жалуют наш монастырь миряне.

— Как добрый христианин пожертвую монастырю добрые сани и семь десятков свечей из белого воска. Отмолите грехи мои, а, святой отец? За одно механикус освятить треба, да избы обычные и… снеговые.

— Грехи твои хоть и не велики, токмо больно их много. Ежели добавишь два десятка венчальных свечей[2] и …

— Три десятка крестов бронзовых малых, да один большой, — закончил я, пристально глядев при этом на его крест.

Последние слова оказали живительное воздействие на лицо отца Лаврентия, вернув тому благообразное выражение.

— Сие благое дело, Прохор. Вижу, не потерян ты для матери церкви.

— Святой отец, да что же мы во дворе стоим? Прошу в дом. Тама и стол накрыт. Не богато, но како есть! Ужо не взыщите…

* * *

Осенние и зимние торги на Руси обильны мясом. В это время стоит оно сущие копейки, особенно, когда начинаются забои после окончания рождественского поста. Причина банальна — у селян нет достаточного числа кормов. Покосы, в среднем хозяйстве, занимают не более десятой части от посевов жита. Летом большая часть скота на вольном выпасе, а ручная заготовка трав далеко не всем под силу. Оставляют обычно коров на молоко, телят малых, да быка на развод, прочих же — под нож.

Купленные на торге бычки давно съедены, а запасов сена и особенно, овса много осталось, их то и обменял на убой по выгодному курсу. Мясо чуть ли не в четыре раза дешевле, чем в городе вышло. Из Ивани, да из соседней Лозовки привезли девять бычков, три свиньи и полсотни гусей. Ко всему два браконьерских лося за «копейки» взял. Шкуру, да требуху селянам, себе кровь, рога с копытами на клей и мясо. Кровь, как и кишки в местной кухне практически не используются. Люди лишают себя такого удовольствия как кровяная колбаса, а ведь приготовить её легко. Кровь, яйца, гречка, сало, молоко, лук, чеснок, да специй местных и, конечно, кишки свиные или говяжьи. Наши работники уже ознакомились с борщом и котлетами из рубленного фарша, но кровянка понравилась им куда больше. Особенно, если помалкивать из чего она сделана. Дёшево и сердито.

Лёд же в самый мороз заливали, под минус сорок в ту ночь температура опустилась. Следовательно, и температура ледника будет низкой. Минус тридцать, а может и ниже. Дверцы двойные, рассчитываю часть мяса по весне продать с хорошей прибылью или поменять на рабочие руки, что тоже в общем неплохо. Но то будет, только если прямо сейчас решить вопрос с питанием шести десятков батраков, городников, артели Ставра, семьи Добрына и части крестьян, что всё ещё работали на меня. Походы за шиповником и калиной это, конечно, хорошо, но ими сыт не будешь. Когда я был пацаном, дед рассказывал, как рыбачил на Неруче. На реке бьёт огромное количество ключей, что обогащают воду кислородом, это вызывает рост фитопланктона и далее вверх по пищевой пирамиде. Дед, зная верные места, где ключи бьют, ставил там сети и говорили, руками вычерпывал рыбу, отбирая смую ценную. За полдня, лодку до самых краев уловом набивал, аж бортами воду черпал. И не он один про такую рыбалку сказывал, многие старощили. А как на Залегощи заводов настроили в тридцатые, траванули речку всё и сдулось. Но не совсем, и в моё время на реке полно рыбаков денежку зарабатывает, тот же Игнашка, благодаря которому я тут оказался. Вот и подумал, если в XIX у нас на реке такое богатство было, то что в XIV? Провентилировал вопрос с местными рыбаками. Подтвердили, в Неручи рыбы много. Одна проблема, по правому берегу ловчие места Новосильского князя.

И вопрос сей, решил без помощи Богдана. В тот день, когда заявились ревизоры, мы неплохо посидели с ними. Четверть бочонка медовухи уговорили. Отец Лаврентий за обещанные сани нам ангары и копр освятил, ко всему пару мешков овса с барашком прихватил в нагрузку. Андрейке же от моих щедрот куда меньше досталось, ибо сани дело такое, дорогая взятка, особенно такие «навороченные» как у нас. Андрейка даже в изрядном подпитии сидел с поджатыми губами, ибо получается его вроде как обошли, вот тот и надулся. И зачем спрашивается врага на пустом месте наживать? Даже такого мелкого клопа как Андрейка. Вот и решил наведаться к нему с гостинцами в Старый Воротынск, и сани точно такие, как отцу Лаврентию, пообещал до весны сделать, и часть улова отдать. На что тот с превеликим удовольствием согласился, выдав «грамоту» на лов рыбы в виде кусочка бересты с вислой восковой печатью.

Богдану, конечно, всё потом рассказал, а тот долго убивался, что много тиуну пообещал, да и Лаврентию должен немало. Поинтересовался все ли положенные мыта он оплатил? Разом сдулся. Нет, я его понимаю, по-иному и нельзя тут, но и меня понять можно, таких людей как отец Лаврентий да Андрейка, лучше в друзьях иметь, а то и на костёр угодить недолго. И огородники оценили, что я за них впрягся, да и разговоров про волхование поменьше стало после освящения ангаров.

Так что, как с мясом закончили, и до рыбы руки дошли, тем более к лову готовился загодя. Подлёдный лов на Руси был известен. Лунки пробивали топорами, а рыбу острогом били или ловили на небольшую удочку типа мормышки. Для лова, к началу февраля, связали пять зондов опускных для глубоких ям, и столько же сетей-треугольников для ловли через прорубь. С малыми снастями рыбаки наши разобрались и свежей рыбкой стали радовать куда чаще.

Мне же хотелось большего, лова в «промышленных» масштабах! Чтобы определиться с размерами сети ещё в январе съездил в пару рыбных мест на Неруче, мерил глубину и ширину дабы выяснить профиль русла. Да-да, решил его целиком перекрыть. Неручь всё же поменьше Зуши. Трёхстенные сети вязать не стали, ибо слишком много с ними мороки. Имелся вариант не менее эффективный — одностенная рамованная сеть.

Такая сеть разбита по полотну вертикальными и горизонтальными прожилинами на отдельные карманы. Площадь, сто квадратный метров! Каждый карман работает самостоятельно по принципу трёхстенной сети и позволяет поймать богатый улов вне зависимости от того, с какой стороны движется рыба. Квадрат сети не зависит от соседнего, и при попадании добычи в один из них, прочие продолжают работать дальше, то бишь вся сеть не запутывается. Ко всему рамовая сеть обладает великолепной уловистостью и куда удобней, и эффективней путанки.[2] И большей «урожай» легко выдержит, ибо нагрузки от давления воды и плавучесть поплавков воспринимают не нити сетного полотна, а вертикальные прожилины рамы, что особо важно для наших хреновых шнуров.

Месяц работы пяти женщин и трёх отроков позади, а впереди выходной. Сеть проверена на прочность и уложена в сани. Для местных в ней много непонятного. Прожилины хитрые, деревянные поплавки, грузила, карманы, петли всякие. Бывалые рыбаки смотрели на эту сеть, как на летающую тарелку. Вроде и сеть с виду, а ни хрена не понятно, как к такой диковине подступиться.

Отобрал десяток, смыслящих в лове, взял двое саней и на Неручь двинул. С собой взяли два бура, топоры на длинных рукоятях, ледовую пилу и хитрую доску, с помощью которой будем протаскивать сеть от одной лунки к другой. Увязался с нами и Курьян, большой любитель рыбалки, похоже такие во все времена были.

— Прохор, как же таковую громадину ставить? Почитай лёд от берега до берега придётся рубить, а он в локоть толщиной ныне.

— Курьян, ну а буры мы зачем взяли?

— Так ими токмо дырки можно делать. Как ты туда сеть пропихнёшь то?

— Ничего мы пропихивать не будем, у берега полынья есть. Малость расширим топорами и готово.

— Один чёрт! Не разумею. Пошто трамбовки взяли, да ворот?

— Терпение, мой друг, терпение. На месте увидишь.

Подъехав к проруби, растянули сеть над рекой, мы с Курьяном пошли лунки сверлить и крюки железные вкручивать, а остальные, разбивали полынью.

— Видишь доску с прорезью в центре?

— Ага.

— Ставь ту на лёд. Теперь тяни за верёвку.

— Ага.

— Видал, как пруток согнулся? А тепереча отпускай!

— О-о-о! — он подбежал и широко раскрытыми глазами смотрел на движение доски. — Смотри-ка, как хитро движется. Верёвка пруток сгибает, а ентот острым кончиком в лёд упирается, а как ту отпустишь, разгибается и доску вперёд толкает. Постой, дык ты хочешь навыворот её поставить, под лёд?! А пузыри бычьи приделаны дабы не утонула?

— Во-о-о-т! Могёшь, ежели захочешь. Бери доску и пошли верёвку протягивать.

Доску опустили под лёд и также, как по верху пробовали, погнали её теперь уже подо льдом по направлению к другой лунке. Доска протягивала верёвку, а по ней протягивали сеть. С финской доской[2] длинные багры с крючками не потребовались, а широкую сеть поставили за полчаса. Если бы ставили путанку, к бабке не ходи, день бы провозились. Я и те, и те ставил, знаю о чём говорю. Всего то три лунки, да несколько железных крюков для натяжения сети. Сеть воротом натягивали, ибо в отличии от обычных, рамные требуется очень туго натягивать. Если их натянуть слабо, то течение расправит сеть полукругом, а концы, удерживаемые якорями, свою функцию будут выполнять плохо, так как сетные мешки будут выстилаться вдоль сети. То есть, хрен чего ты в такую сеть поймаешь.

— Ну что, православные, пошли на сани. Будем рыбу гнать.

— Куды гнать а, Прохор? Токмо волхвовать более не надо, а то сызнова отец Лаврентий нагрянет.

— В сети, куды же ешо.

Поднялись на пару километров выше, растянулись в шахматном порядке и давай трамбовками по льду стучать. Не везде, само собой, но пару безснежных мест там было, да и по снегу те неплохо шумели. Рыба, она же хорошо звуки чувствует, а лёд, словно мембрана, усиливает. Сверху-вниз прогнали, а после снизу-вверх.

— Прохор, гляди, сеть натянулась, словно живая играет! Никогда такого не видывал.

— Подождём покамест.

Через пару часов не удержался разделся, намазался прихваченным гусиным жиром и обвязался верёвкой.

— Держи, Курьян! — протянул огороднику конец верёвки, — не упусти! Если дёрну, тяни назад.

— Прохор, Прохор да ты что удумал то? А ну как водяной утянет!

Прочие, поняв, что я собираюсь сделать, перепугались не на шутку и замерли, словно соляные столбы.

— Так я к нему с подарком! — и показав ломоть хлеба в руке, подмигнул и сиганул в прорубь.

Оказавшись в воде, отплыл по течению, чтобы не сцепиться с сетью, а после поднырнул поглубже и развернулся. Сеть представляла собой зрелище не для слабонервных: сплошной блестящий «ковёр» из мелкой и крупной рыбы, особенно густой у дна. Ого-го-го! Срочно вытаскивать. Срочно. Как-бы не разорвалась!

Добравшись обратно по верёвке самостоятельно, лихо вынырнул из проруби, растёрся и закутался в тёплую шубу чтобы согреться. Действо происходило в полной тишине. Картина Репина — «приплыли»! Ради таких выражений на лицах, готов ещё раз нырнуть. Я рассмеялся:

— А неплохо там у Водяного, не особо холодно! Фрол, что стоишь как столб? Тащи сбитня горячего.

Курьян, первым избавившись из оцепенения спросил:

— Како тамо, Прохор?

— Знатно! Хлеб отдал. Водяной сказал, заходи ещё. Рыбы… Во — раскинул руки в разные стороны.

А никто не смеётся. Думал сострить, а они всё за чистую монету приняли. Ой, что сегодня будет!

Сеть открепили, потянули, ага, как бы не так. Вместе с Фролом, еле воротом начали вытягивать. А как первая секция-карман показалась, что тут началось. Радость, крики, суета. Два часа ту вытягивали. Сперва первую пару саней загрузили под завязку, уже под вечер они выгрузились и с подмогой вернулись. Пять полностью загруженных саней! С одной, блин, сети! В «осадок» выпали все.

— Ох, Прохор, удачлив! Да за таковой добычей, пожалуй, и я к Водяному наведаюсь, — расхрабрился Курьян.

— Токмо хлеба взять поболее не забудь, — ответил я с усмешкой.

Вечером к горе рыбы у лагеря сбежалась вся Ивань. Шум, гам:

— Смотри осётр!

— Дык что осётр, ты гляди какой судак, в жизни такового не видал!

Рыбы действительно было много и разной: подлещик, голавль, жерех, плотва, щука, окунь, лещ, язь, стерлядь. В сети попал даже огромный сом под сотню килограмм. Вот только пора сие представление заканчивать.

— Давайте по домам ужо. Поздно. Спозаранку приходите со своими ножами. Будем улов разделывать, да морозить. Меня знаете, за хорошую работу никого не обижу.

— Добре…

— Прохор, а верно ли сказывают будто ты в прорубь к Водяному нырял?

— В прорубь нырял, да токмо тама рыбу смотрел. В нашем то погосте многие так делают, а про Водяного, то шутка была.

— Да ужо какая шутка то?! Где-то видано, чтобы речной хозяин задаром цельную тьму[2] рыбы кому-попадя отдавал? — не верили.

Рамованая сеть крепкая оказалась. Путанка бы такого издевательства над собой не выдержала. Осмотрели, кое-что подлатали и отправили вчерашнюю бригаду на вторую точку лова. Сам же взялся организовать заготовку рыбы. Ночь, та в снежном амбарчике пролежала, малость подтаяла. Осталось очистить, промыть, выпотрошить и уложить в ледник. Много своих отвлекать на это не пришлось, хватило и десятка. Большую часть работы с удовольствием выполняли деревенские, ибо те в полном составе заявились ко входу ранним утром. Всё же любит наш народу халяву.

Глава 13

До начала весны восемь дней, а к модернизации кузни и не приступали. Стоит поторопиться. В противном случае намеченный график окончательно рассыплется. Одно радует, главный кормилец — столярный цех принялся быстро обрастать станками и инструментом. Плотникам хвосты накрутил за «косячок» с мытом, заставил по полной отрабатывать потраченные на тиуна Андрейку средства. Никаких возражений от них не последовалоа. Ещё и благодарили за то, что заступился.

Дерево экономлю. Производство шипов, брусков и досок из сырого леса поставлено на поток. Бревно сперва тащат к отдельному ангару, где стоит таран в тонну весом, на рельсы укладывают, а после раскачивают таран, и тот крепко бьёт в торец бревна. На другой стороне рама с лезвиями, устанавливаемыми под нужный размер бруска или доски. По сравнению с раскалыванием деревянными клиньями, в три раза выше производительность! Шипы же изготавливают так: наколотые заготовки пропускают через кованные фильеры с круглыми или квадратными отверстиями, пробивая те большой киянкой. После, колотую древесину везут в сушильню.

В ангаре светло днём и ночью, тепло, воздух всегда свежий. Имеется и богатый набор столярного инструмента. Его изготовление идёт параллельно с возведением цеха: долота, набор из десяти размеров, аналогичный набор стамесок. Лезвия плоские, полукруглые, угловые, лапчатые. Богатый набор долбёжных свёрл Уатта[2] типа просекатель-сверло для квадратных и прямоугольных пазов, ибо старый-добрый «шип-паз» основное соединение, пришлось с сим «девайсом» заморачиваться, ковать по оправке. Выковали и набор свёрл Форстера,[2] перьевых и винтовых также нескольких диаметров. Вопрос со спиральными дорожками последних решили в лоб. Квадратный пруток ковали по оправке, а после скручивали, зажав один конец в мини-станке типа торсион.[2] Инструмент с универсальным шестигранным хвостовиком, такой в дрель-коловорот или в ручку удобно вставлять, а и держится куда прочней квадратных или плоских концов.

Из пил: лобзик с деревянной рамкой для натяжки пилки двух размеров, лобзиковый станок с жесткой рамкой больших размеров и ножным приводом, японские обушковые пилы с зубом полтора и три миллиметра. Зубья направлены к рукояти, что позволяет легко запиливаться и получать ровный рез, не требующий дополнительной обработки, пилит как вдоль, так и поперек волокон. Имеется и шлицовка для бруса, у нее зубья не разведены в стороны потому создают узкий, аккуратный пропил. Для удержания заготовок сработаны струбцины с эксцентриковым зажимом и клиновые столярные тиски, как ручные, так и ножные. Имеется три комплекта винтельма-метчиков на десять, двадцать и тридцать два миллиметра, с литыми из бронзы элементами. Так что уже режем деревянные винты, пусть и толстые. С ними ладить тиски да станочки небольшие куда проще.

Однако, упор делаем на инструмент для строгания и выделки пазов: универсальный рубанок с боковым выходом стружки, клиновой фиксацией и сменными лезвиями. Для грубого строгания, после топора, используем медведку — большой рубанок под две руки. Рубанок-горбач служит для выборки фигурных кромок с разными внешними и внутренними диаметрами, а это колёса, шкивы, клёпки, элементы для литейных форм, используют везде, где необходимо обрабатывать вогнутые и выпуклые поверхности. Фуганок с двумя лезвиями, необходим для финальной, чистовой обработки, имеются и другие. Качество чистовой обработки и точные размеры, вот что отличает кустарную работу от профессионально сделанной вещи, а рубанки в чистовой отделке первую скрипку играют.

Прочих приспособлений хватает: рашпили, напильники, шило, тесло, цикля. Всякие скобели, плоскогубцы, клещи, стусло и киянки. Для точного высверливания готовим переходники, фиксаторы, ограничители глубины сверления и набор кондукторов[2] из ясеня. Без них ручным воротом, ровные отверстия и не высверлишь толком.

Железную часть инструмента ковали из дорого уклада из Устюга-Железного. Отдельное направление абразивы и заточный инструмент. Имеется наждачная бумага нескольких размеров, бруски и круги из покупного точильного камня, шкурки и круги шлифовальные и полировальные, из войлока, да пасты в качестве основы в коих была отмученная глина, венская известь и крокус,[2] полученный отжигом и отмучиванием гематита.

Заточкой инструмента в столярке подмастерья занимаются. Уж на что плотники свой инструмент берегут, и те стали им личные топоры доверять. Ибо точили они правильными абразивами и под правильными углами. Какая никакая, а всё же специализация.

Азбучная истина: деревообработка не может существовать без измерений и разметки. Потому применение кондукторов, деревянных шаблонов и измерительного инструмента поставлено во главе угла. Внедряю угольники, малки, ерунки, штангенциркуль, разметочный рейсмус, циркули и кронциркули, линейки, чертилки, щупы, рулетки, транспортиры и угольные карандаши…

Рабочий и измерительный инструмент храним в кармашке тканевого органайзера, а на нём и размеры и названия инструмента написано. Нигде ничего не валяется, ибо сразу приучаю к аккуратности и трудовой дисциплине. Кое-кому достались халаты и пояса для инструментов из кожи, а мужикам пошили чехлы на бороды. Если её, не дай бог, на шкив намотает, проблем не оберёшься.

Несмотря на нагруженный график, находил время и на обучение персонала, ибо кто тогда измерительным инструментом будет пользоваться? Предметов всего три: математика, технология, черчение. Шипы и болты обозначаю заглавным буквами или конками. Извините, на азбуку меня не хватило. Зато есть таблички, где указан размер шипа-гвоздя, его номер, рисунок. Каждый божий день вдалбливаю подмастерьям и мастерам важность стандартизации и соблюдения точных размеров. Кроме Богдана и некоторых плотников у нас никто не знал, как писать цифры, тем более буквы. Это было одной из причин, почему арабские цифры быстро зашли. Десятичная система счисления и основанная на ней метрическая, также не вызвали отторжения. Подумаешь, ещё одна сажень, токмо хитрая, говорили они.

Запись числа у арабов слева направо, от высших единиц к низшим, похоже. Учитывая безграмотность девяти десятых «учеников», проблем не возникло. Сложение и вычитание осилило девяносто процентов, а использование детских палочек, карточек и кругов Луллия, а чуть позже и неизвестной им счётной доски отлично помогло в визуализации процесса обучения. С умножением и делением дело шло ни шатко ни валко, потому тупо заставил учить наизусть таблицу умножения. Спустя месяц «рабочие» кое-что начали в чертежах соображать, а на линейки и шаблоны не смотрели как баран на новые ворота.

Производственная дисциплина самая примитивная: контроль времени работы и двойной контроль качества деталей независимыми контролёрами с эталонными шаблонами. Сделал плохо, будешь переделывать на хорошо, до посинения. Система штрафов и поощрений в питании и в деньгах. Во всяком случае, когда я раздал первые реальные премии, стимула в работе это ощутимо прибавило. И неприятно, согласитесь, когда тебе пустую кашу накладывают, а соседу с мясом или с маслом. Розги имелись, но только для отроков. Право, иной раз кроме физического наказания их ничем не проймешь. В основном доставалось на «орехи» за несоблюдение правил безопасности. Порезы и отбитые молотком пальцы, самый частый диагноз в «медпункте». А ведь начертил несколько наглядных плакатов по безопасности работ и контролю брака. Не пожалел на это дефицитной бумаги.

И если с бумагой беда, то грифельной краски было в достатке. «Школьную» доску использовали не только для обучения. На ней цветными карандашами чертили схему и очерёдность сборки. Сложного в схемах нет ничего, а мозги ставит на место здорово, особо вкупе с тем, что для каждой детали имеется эталон. Пытаюсь вести производственный учёт и выдерживать график развёртывания производств с учётом универсализации. Выстраиваю процессы от простого к сложному, с максимальной стандартизацией конструкционных узлов, шипов-пазов и прочих элементов.

Большая часть станков для цеха оснащена типовым ножным кривошипным приводом. Для сборки маховых колёс используем специальный стол — колесню. Шкивы точим на токарном станке. Единственная крупная металлическая деталь — кованный кривошип, соединяющий педаль и маховик. И то, он небольшой, в целях экономии. Зато имеются ограничители хода, педали спереди и сзади. Сама педаль в форме ракетки: дубовый обод на заклёпках и плетённая из лозы решётка. Облегчение веса ножного привода и применение подшипников обеспечили усилия и скорость, не сравнимые с местными, полностью деревянными, станками.

Так как станки имеют раздельные узлы, то с одной стороны у изготавливающих их бригад шарики за ролики не заезжают, а с другой качество проще контролировать и финальная сборка не сложная. Что ещё про них сказать? Шкивы на бабке и маховике токарного станка симметричны, то есть регулировать скорость вращения можно легко перебросив ремень, без всякого механизма натяжения. Большая часть элементов станин и бабок была сделана артелью Ставра. В ангаре составные детали подгоняли друг к другу и собирали на стальные клёпки и деревянные шипы.

Большой и малый токарные станки имеют одинаковую кинематику: три бруска, а меж них по пазам елозят суппорт и задняя бабка. Шкивы наборные, с точеными ручьями по ремень, фиксируются на клин. Обрабатываемые детали в передней бабке фиксируются через трёхкулачковый патрон винтами, на суппорте зажим одновинтовой для жёсткой фиксации резца, заднюю бабку так же, винтом, крепят. Итого, на станок три подшипника, да семь деревянных винтов. Немалое внимание уделил геометрии и качеству сборки, а также общей эстетике и удобству работы. Например, стулья для рабочих имели регулировку высоты и угла наклона спинки. В целом, по столярному делу, уровня XVII–XVIII веков достигли.

С типовым ножным приводом собраны и горизонтальные шлифовально-точильные станки и один фрезерный, для проточки пазов, да пару станков для кухни. Имелись и прочие: сверлильный, под ручной ворот, эдакая рама с нагруженным поперечным брусом, которая позволяла точно высверливать большие отверстия, в том числе наклонные. Плоскошлифовальный, он же плоскополировальный станок, получил слегка изменённый привод. Ремни через маховик перекрещиваясь шли на валы, по правильному звучит — угловая ременная передача.

Большую часть времени со станками возились, да с обучением столярному делу, но кое-что за месяц всё же сделали. Посмотрим, что у нас в книге учёта готовых изделий: откидные кровати, стол-трансформер, табуретки, скамьи, ворота столярам, длинные верстаки с отверстиями для клиньев и эксцентриковых струбцин, сани. Мне кое-какую мебель собрали, кульман с кронштейном для лампы и пантографом.[2] Негусто, но и то хлеб.

Решил устроить экзамен на профпригодность: подмастерья должны без подсказок, только по шаблонам и чертежу изготовить «сложные» школьные верстаки с откидными крышками, лотками, полками, отверстиями для клиньев, подверстачьем, выдвижными опорами, передними и боковыми зажимами с деревянными винтами. Посмотрю у кого из какого места руки растут. Если все сорок шесть учеников осилят детали для десятка верстаков за недельку без косяков, можно смело давать задания на элементы молота и беговой дорожки.

Ставр радовал, каждую мелочь дотошно выспрашивает. А зачем? А почему? А кто такое удумал? Видно, что тяжело ему от старых привычек отказаться и работать по-новому. Выслушивает, где какие ошибки совершил, старается их исправить. Потихоньку передаю ему функции контроля над столярным цехом. Он больше прочих понимает стандарты точности и важности чистовой обработки.

У самого времени катастрофические не хватает, сейчас главная точка приложения усилий — кузня. После и о денежке буду думать, о хорошей лодке для путешествия, о мензульном комплекте, о телегах и тачках. Планов, вагон и маленькая тележка.

* * *

Завершились ещё два направления, которые отнимали время. Первое, горелка Арганда, что светит в десять-пятнадцать раз сильней обычной лампады. Они от чего так слабо светят? Так воздух к их фитилю только снаружи поступает, соответственно, тот сгорает не полностью. Арганд же, впервые применил полый цилиндрический фитиль, по оси коего проходит металлическая трубка для подсоса воздуха, и кислорода к фитилю стало поступать на порядок больше. Отец мой ещё застал такие лампы. Она от керогаза то особо не отличается. Разве что вместо керосина масло. А уж сколько я их чинил. Сделать такую можно хоть в древнем Египте, вопрос в том, что это потребует довольно много работы и металла. Ни того, ни другого я тратить не хотел, ибо ламп нужно было много и быстро так как моховые, по понятной причине, для вечерней работы совершенно не годились.

Голь на выдумки хитра, вот что удумал: основная деталь, вытянутый цилиндр. На него одевают патрубок большего радиуса с щелями, подсасывающий воздух из-под низа и через щели. Такая лампа ближе к горелке Верна,[2] чем к лампе Арганда. К нижней части цилиндра подвешивается второй элемент, он и как маслосборник работает, и как дефлектор подсоса воздуха в центральный канал. Изнутри, в сам цилиндр, вставляется фитиль из тонкой конопляной ткани, называемой тут «посконь». Масло самотёком идёт из третьего сосуда, находящегося чуть выше. Оба сосуда на кронштейне. Как фитиль подожгли, накрываем пламя третьим элементом, колпаком цилиндрической формы с мелкими щелевидными отверстиями. Все детали из керамики. В идеале, колпак нужен стеклянный, но где же стекло брать то? А бронзы жалко.

Светило ярко. Народ опять стал кудахтать, что Прохор сызнова волхвовал. Пришлось лекцию с демонстрацией законов физики устраивать. Цена, лампы три копейки. Формируют её четыре цилиндрических элемента да деревянный кронштейн с кольцом, плюс железный крюк, на котором всё это хозяйство держится. Самое дорогое, бронзовая трубка, соединяющая бачок с центральной трубкой. Можно и без неё, но тогда морока с маслом будет. Не разорюсь. Естественно, никаких механизмов поднятия и опускания фитиля для регулирования светимости нет. При необходимости, колпак снимали, а фитиль подтягивали круглогубцами.

Колпачки и цилиндры прессовали из отмученной белой глины. В сыром изделии, прямо на оправке прорезали хитрые щели и дырочки. У нас ведь глина не фарфоровая, потому при обжиге только третья часть уцелела, но и этого хватило с запасом. В качестве толплива использовали конопляное мало, что вымораживали и белили на солнце с помощью солёной воды. Пламя от такого, почти не коптило.

В плане пожарной безопасности лампа куда лучше лампады. Ничего не капает, всё в накопителе остаётся. Задержка возникла с бронзовыми трубками, так как для сего требовался мини-прокатный стан. Сразу после его запуска и решили проблему с освещением. Производительность скаканула на тридцать процентов! Это давало надежды на успех нашего безнадёжного мероприятия.

Одну лампу Богдану подарил, другую, в снежный городок определили. Молодёжь, а у меня в подмастерьях да батраках только такие, сущие дети. Формы для блоков отдал, а они возьми и построй целый замок. Знай себе каждый вечер играют в царя горы или во взятие снежного городка. Помогаю маленько. Подсказал идею про снежный лабиринт, саней дал чтобы снега на гору свезти, снежкометатель смастерил. Ха, так через пару дней половина парней с этими «девайсами» ходила. Сами сделали! Уже кое-что соображают в механике, выходят не проходят даром уроки. По возможности стараюсь с местным населением наладить контакт. С рыбой не обидел, что ни день возим в центр деревни две большие бочки воды, а вчера вон, десяток деревянных санок детишкам раздарил.

Кстати, с мини-станом «опупея» длилась шесть недель. Устройство с виду простое, но требует мороки с каждой деталью. Пришлось распараллеливать их изготовление на несколько потоков. Станину из морёного дуба, вываренного в масле, собрали на заклёпки через стальные пластины. Валки отковали из сырого уклада по оправке, но шлицы на шейках валов оставили шестигранные. Валки те, месяц шлифовали и полировали на токарном станке и лишь когда качество поверхности было признано годным, аккуратно нарезали ручьи жёстко закреплённым, калённым резцом. Готовые валы науглеродили и закалили в масле, а на шейки одели притёртые бронзовые вкладыши. Бронза по стали, да на колёсной мази неплохо работает, как подшипниковая пара, уж всяко лучше деревяшек. Шейки запрессовали в квадратную стальную оправку, зафиксировали на клёпки. Параллельно, отлили две зацепляющие шестерни, а на шлицы сковали ручку. Могли и раньше собрать, но ждали, когда отольют из бронзы и отполируют регулировочные винты. Вроде бы и рассчитывал всё, но один провал и вся цепочка «проседает» по срокам.

Неделю назад конструкцию валков собрали и протестировали. Работали идеально! Единственное, маленько не рассчитал усилия. Пришлось мужиков покрепче на ворот ставить, но остальное выше всяких похвал. Крутилось, протягивалось и зацеплялось как доктор прописал. Бронзовый лист шириной двадцать сантиметров и толстая проволока шести размеров того стоили. Бронзу катали фосфористую, красноватого цвета.

С ней опять же морока. Тигли под плавку и чистку меди ещё при обжиге кирпича заложили, а прессовали вручную в деревянных формах. Медь расплавляли сперва, а после, продували ручными мехами, да дразнили палочками из черёмухи. После, опять продували и добавляли селитры щепотку, всего процент от веса меди. Флюс сей, очищает медь от свинца и висмута, переводя их в шлак. После растворения и интенсивного перемешивания селитры, тигель продували в третий раз и сыпали буру, что образовывала шапку окислов, предохраняющих расплав от доступа кислорода, и растворяла оксиды меди. Аналогично чистили олово и свинец.

Качественного проката и проволоки нельзя добиться без добавок, а из добавок есть только один реальный вариант — фосфор. В XVII веке получение этого элемента, прозванного «холодным огнём», было страшной тайной, а само вещество продавали за очень большие деньги. Современное название происходит от бога Эосфора, стража и любовника богини Афродиты, имя которого в вольном переводе означало «носитель света зари». Так вот, с носителем сим целая история вышла.

Мочу от волов и лошадей начали собирать едва их перевели в ангар. Биологическую «жидкость» упаривали в горшках до состояния густого сиропа с черным осадком. Три малые реторты для отгонки фосфора сковали и упрятали в траншее. Упаренную мочу смешивали с песком в соотношении один к трём и загружали в реторту. Медленно, в течение восьми часов, нагревали с углём, дожидаясь пока не выгорит фосфин и угарный газ. Грязное и жутко вонючее дело. Работать приходилось в маске с угольным фильтром и в очках. На открытом воздухе он нередко самовозгорается и причиняет болезненные и трудно заживающие ожоги и дымит, образуя небольшое, но различимое облачко. Чтобы не заработать ожог сшили перчатки и «костюмы» из кожи, закрывающие всё тело. Помогал только Горын. Ушкуйник, единственный не боялся ни бога, ни чёрта и относился к «ведовству» Прохора совершенно нейтрально.

Тут в чём засада? Фосфин при реакции с водой образует дифосфин, который обычно на воздухе самовоспламеняется. Если кто видел блуждающие на кладбищах огни зеленоватого цвета, это он и есть. Оттого выходящее из приёмников реторт пламя имело аналогичный оттенок. Как стемнело, свет начал идти со всех щелей! Из-под земли считай, а туда то и дело какие-то странные сущности одетые словно на гей-парад заходят… До кучи, фейерверк случился во время перегрузки фосфора из реторт в свинцовые банки. Процесс сей сопровождался бледно-зеленоватым свечением и энергичным мерцанием, напоминающим разряды электрических искр. Иллюминация подняла новую волну слухов. Дескать Прохор чего учудил то. Приворожил лихо одноглазое и с ним в дурной яме сызнова кудесничал! Одно не пойму, почему одноглазое то? Очки вроде нормальные сделал, с двумя пластинками слюды.

Получив фосфористую медь, получили и фосфористую бронзу, а та даже в холодном состоянии могла коваться, прокатываться и тянуться в проволоку. Второй сплав, более твёрдого типа.

Очищенная фосфором бронза приобретала красноватый цвет и значительно выигрывала в твердости у обычной, не теряя в то же время вязкости, отчего стала превосходным материалом для деталей, подвергающихся сильным ударам, трению и химическому воздействию. Фосфор, не только уничтожал вредные примеси, он способствовал росту кристаллов олова, придавал сплаву высокую текучесть! Полезные плюшки фосфора кратно превысили геморрой с его выделением.

Чтобы тянуть тонкую проволоку одних вальцов недостаточно. Поэтому параллельно вальцам изготавливали фильерную доску.[2] Сковали прямоугольник из чистого уклада, рассверлили закаленными свёрлами вручную. Не спорю, долго, но возможно. За неделю, в режиме круглые сутки справились. Ошлифовали, закалили. Фильера такая «одноразовая», но заморачиваться со сборной конструкцией времени нет. Вангую, хватит максимум на пару месяцев. По качеству твердая четвёрка, через правильно закалённую сталь и смазку бронзовую, серебряную или медную нить тянули только в путь.

* * *

Личные апартаменты устроил в самом конце ангара, с отдельным входом. Сбили стол большой для еды и приёма гостей, стол чертёжный, регулируемый. Полки типа куб, стулья и лавки со спинкой. Кровать нормальную поставил два на два метра. Матрас пошили и набили конским волосом, подушки две, анатомические. Плед шерстяной, бельё из тонкой конопляной ткани. Лампы аж три штуки. На пол шкур медвежьих кинул, из тех, что взял на складе Игната. Кресло-мешок подвесной в плетёной корзине. Ставр, вона, вчера спрашивал все ли в нашем погосте такие мягкие лавки ладят. Мебель у него необычайный интерес вызвала. На Руси кроме лавок и ларей нет ещё ничего, ни стульев, ни сундуков. Про кресла и диваны и говорить нечего.

В какой-то момент надоело прогибаться. Реноме чудака ничем не испортишь, так чего лишний раз шифроваться. За ангаром устроил ледяную купель, только огородил стенкой. Моржевал в прошлой жизни лет до восьмидесяти, вот и осталась привычка. Купель в прямом смысле из ледяных блоков, да подсветка. Вечером в купель наливают тёплую водичку косточки погреть. Решёточка если что, не на голом льду лежу то. Утречком холодную льют, со льдом, чтобы значится взбодриться как следует. Красота! Ничего не поделаешь, с детства гигиенические процедуры приучен проходить дважды в день. Не вижу причин отказываться. А что, князь я или не князь? Имею право. Не в бочке же мыться? Лучше ту для других целей использовать. На каркас поставил, дырки просверлил, вот тебе и душ. Кровать ещё хотел ледяную. Шкур поверх потолще кинул и спишь как младенец. Не стал, подумал, слишком будет. О ванне ледяной, чуть не неделю в Ивани талдычили, а уж за кровать бабы все косточки перемоют.

Зашиваюсь как обычно. Но сегодня плюну на график. Приглашу гостей новоселье отпраздновать. Богдан вчера расторговался рыбой. Мёда привез стоялого и халву, настоящую! Ради такого дела вытащил из кузни и дядю Добрына. Он аж с лица спал, круги под глазами. Мужик реально килограмм десять сбросил. Ничего, скоро мы штурмовщину енту прекратим.

Сперва обновили баньку. Похвалился, рассказал, что и как устроено. В мой печи помимо трубы, топка выведена в предбанник. Никакой копоти. Баньку, из липы сложили, а это дерево не содержит смол, следовательно, банные процедуры проходят куда комфортней. И в парной, и в предбаннике лампы имеются, спрятаны за боковыми полками-стенками. Получается свет со всех сторон идёт. В предбаннике ещё одно ноу-хау — световой колодец с пайкеритовой линзой.[2] Имеется вытяжка с притоком и заслонками. Светло, аки на улице и свежо. В бане всегда «лёгкий» пар. Чтобы его получить одних камней килограмм тридцать. И не в печь уложил, в железную сетку. Мелкодисперсный пар это вам не абы как, не всякие камни подойдут, только с большой теплоёмкостью. Крупную речную гальку заложил. Пришлось нырять аккурат в том месте, где песок добывали. А теперь подсчитайте сколько дров нужно чтобы их докрасна нагреть? Дороговато для местных нормальная банька.

Чтобы получить «вкусный» пар требуется правильная запарка. Можжевельник для здоровья хорош, снимает хроническую усталость. Душица со зверобоем и тысячелистником лучше для сна и душевного спокойствия, с липой пота больше выходит, полынь с хвоей содержит эфирные масла, тонизирующие и повышающие работоспособность. В выборе запарок и веников для банки я местным фору дам. Всё же семь сотен лет накопленного опыта, не фунт изюма. Веник, он не только для массажа тела. Правильно составленные букеты из трав и веток сочетаются не только по аромату, но и по воздействию на организм! Так-то. Можно хвори лечить, а можно очистить и омолодить организм или настроение правильное задать. Фармакология она такая. Тут хорошо знают веники дубовые, липовые, хвойные, да берёзовые с почками. Они хороши, спору нет, но веники из смородиновых, вишневых и рябиновых веточек имеют аромат не хуже, а потенциала куда больше. Та же рябина, особо в сочетании с крапивой не даёт расслабляться даже после хорошего массажа и прогрева в парной. Самое то, когда после баньки сабантуй планируется.

Банька снеговой стеной огорожена. В просторном предбаннике стол с лавками для отдыха. Малых ёлочек в горшках поставил для услады глаза. Во «дворе» сложили небольшой, глубокий бассейн из пайкеритовых блоков, ибо воды хватало на нужды лагеря с избытком. Бассейн, что удивительно, огородникам пришёлся по душе. Правда далеко не всем, здесь больше принято снегом растираться.

Гостей поил настоящим, индийским, чаем. Откуда взял? Армянский купец горстку подарил. Видно, совесть жука заела за то, что ободрал меня как липку с гашишем. Мне то он даром не нужен, на две жизни вперёд им напился, толи дело ферментированный иван-чай с малиной, шиповником и чабрецом. К чаю под стать подготовили сласти: ватрушки с творогом, крекеры сладкие с маком, гречишные блины, обильно политые топлёным маслом, тонкие, жаренные на сковороде. Окунешь такой в сметанку или в мёд с брусникой, пальчики оближешь. Здесь такие не пекут. Оно и понятно «немецкие» блины только при Петре I на Руси появились, и очень долго вытесняли классические русские, что заметно их толще и томятся в печи несколько часов. Из тонких блинов составлен «Наполеон» с заварным кремом. В плошках и подносах лакомства с торга: мёд липовый с фундуком и изюмом, мёд с брусникой, леваши из малины, черники и калины, козюли, пастила яблочная, халва, инжир и урюк.

В последний заход, для веселья и бодрости самое лучше квасу на камни плеснуть. Только обязательно чёрного. Проблема была в том, что его тут не знали. Белого сколько угодно, а тёмного нет. Хоть ты тресни. Может не варят, а может не знают как, или не там искал, чёрт его знает. В теории, ставить тёмный квас не сложно: ржаной солод, изюм, мята, ржаная закваска, тмин, листочки черной смородины, мёд вместо сахара и солнцева трава или цикорий. Предполагаю, для аборигенов кое-что из списка ингредиентов дороговато, особенно цикорий, который тут идёт аж в приданное. Бабка, царство ей небесное, частенько приговаривала: «Повывелись после революции квасники в Новосиле, совсем люди разучились квас ставить». Сама же квас ставила такой, что и соседям продавала, вот и передала внуку рецепт, уж больного я его любил.

Тонкостей, масса. Перво-наперво знать правильную пропорцию смеси из ржаной, гречневой и пшеничной муки. Завариваем её крутым кипятком и делаем, так называемый «затор», перемешиваем до получения сладковатого привкуса. Сладость возникает оттого, что крахмал в муке при высокой температуре превращается в сахар с помощью фермента диастазы. «Затор» в чугунок, и на сутки томиться в печь. На следующий день, смешиваем его с колодезной водой и добавляем изюм. И это, только закваска! С суслом так же хитростей хватало. Например, следует перемешивать жидкое сусло с поджаренным только в пропорции четыре к одному, а к изюму обязательно добавлять часть ягод черноплодной рябины. Вроде как, она ещё веточку можжевельника бросала. Ей богу, не помню. Шаманил месяц прежде, чем что-то путное вышло. Но оно того стоило. Гостям, газированный квас насыщенного тёмно-янтарного цвета с густой шапкой пены, поданный прямо с ледника «зашёл» на ура.

После баньки провёл обзорную экскурсию по хозяйству с подробным описанием, что построено, а что планируется. Как проголодались попросил за стол, где для гостей томилось знатное угощение.

На первое — уха из стерляди, по рецепту, стыренному из корчмы за половинку резаны. В прикуску — сухарики чёрные с солью в масле, луковые кольца во фритюре, тонкие крекеры с луком, да котлетки из щуки, так и тающие во рту, ещё один секретный бабкин рецепт. Да-да, как и положено порядочному попаданцу, как только начали лить бронзу сладили мясорубку. Без всяких изысков и хитрых креплений: шнек, цилиндр с горлышком и торцевая крышка с дырочками. Не на резьбе, делать нечего с той возится. Сборный цилиндрик из трёх бронзовых деталей вставляли в деревянную клеть на клин, вот и вся история. Крестовой нож и сама ручка кованные. С одной стороны примитив, а с другой решёток с разными диаметрами отверстий под фарш четыре, ножей саблевидных два типа, а в корпусе направляющие ребра, минимизирующее вращательное движение продукта.

И так всё. Примитивные решения сочетают с продвинутыми «плюшками», если такую химеру можно реализовать на нашем уровне. К весне, в корпус цилиндрическую шинковку[2] воткнём. Не забываю про кухню: есть ручная маслобойка, универсальный ножной привод приспособили для помола зерна и замеса теста. Последнее, не сегодня-завтра будем раскатывать на валках. Элементы для ювелирных вальцов делали в двойном экземпляре, на всякий пожарный, а валки можно и из ясеня выточить. Позже, сладим насадки для лапши, макарон и равиоли. Будут и пельмени, и чебуреки, и вареники, и много-много вкусного. Вопрос один, где на всё время брать? На рецепты, и то уходит его немало. Бабы всё же не такие сговорчивые как мужики, всё по-своему норовят сделать. Пришлось к ним приставить контролёра с весами, с песочными часами и хворостиной.

Подаю знак. На деревянной доске вносят основное блюдо: стриплойн-стейк на гриле, маринованный в заправке из овощей, чеснока, мёда и масла. Гарниры не отстают в изысканности: печённый кольцами лук, репа фри из печи с обсыпкой из свежего укропа и соли, салат из тёртой свеклы с фундуком, заправленный майонезом, мочёная брусника, соленые грузди и огурчики, салат из пророщенный гречки с белой редькой и белой же моркови с обсыпкой из зелёного лука, заправленный душистым маковым маслом. Уж какое было, не нашлось на торгу деревянного,[2] а зерно и гречку мы с первого дня проращиваем, самый верный способ избежать авитаминоза, дёшево и сердито. Хлеб почти бородинский, не зря же с суслом возился. Правда вместо кориандра, сыпали тмина, потому как тот куда дешевле. Учил гостей орудовать ножом для стейка и двузубой бронзовой вилкой. Она тут, в новинку. Вилок не знают никаких вовсе, а значит нет и споров какая из них дьявольская, а какая ангельская.

В лунках-углублениях доски спрятались соусы к мясу: брусничный с можжевельником и тимьяном, горчица из перетёртых зёрен, хрен со сметаной и чесноком, хрен с мёдом и клюквой. Радовала стол свежая зелень: укроп, петрушка, стрелки лука. Откуда взял спросите? Дык укроп прорастет всего за неделю. Петрушка, немногим медленней, а лук растим из головок. Им для роста необходимо градусов пятнадцать, а у нас в ангаре все двадцать. Короба плетёные поставили под свет, а много ли земли для ростков требуется? Знай себе поливай их тёплой водой. Зелень не только источник витаминов, она глаз радует, а значит производительность труда повышает. Со всех сторон полезный продукт.

По довольным лицам вижу. Кулинарные новации зашли. У Богдана аж за ушами хрустит. Налопались от пуза. Не всё съели? Не беда, сладостей с собой заверну, в семьях ребятни много. Добрын глаголит в жизни такой вкусноты не вкушал.

Засиделись до темна. Было о чём «потрещать» под медок то, стоялый да наливочку рябиновую. Богдан, тот свой нос всюду суёт и тут же фонтанирует прожектами.

— Княже, Ставр бает, что скамья малая та-бу-рентка. Тьфу ты. Так вот, та хорошо будет на торгу идти. Он и в долю готов с нами вступить.

— Ставр много чего говорит. Ты сам посуди, сколько та табуретка выйдет? Не меньше пяти резан. Разве селянин такую купит?

— Дык он и за виверицу удавится.

— Вот-вот, — добавил Добрын, — а зачем ему сей чудная скамья, ежели задаром любой пень можно в избу притащить?

— Потому и надо в городе продавать, тама голодранцев куда меньше, — не унимался Богдан.

— Не купит у тебя её никто из богатых. Для них треба стул со спинкой.

— То скамья, на которой сидим? Верно ли?

— Верно, Добрын, ныне на таких токмо графы, да короли иноземные сиживают. Ежели стул сей, богатой резьбой украсим, то, разумею продать можно.

— Так в чём же дело? Пошто медлить? — вспыхнул Богдан.

— Не готовы отроки к такой работе. Им бы опыта набраться, а главное по первой треба молот сделать, да прочие механикусы. Кто резаны Ипату отдавать будет, ты или я? — я грохнул кулаком по столу.

— Эх, княже, всегда ты так. И с плинфой то же говаривал. Верное то дело! Почитай в десять раз твоя дешевле нашей выходит.

— Она дешевле пока за даром отроков заставляем работать. Весной али в страду кто ту делать будет. Да и кто сей плинфой торговать даст?

— А лампа, лампа то? Злато дно!

— Ох, Богдан. Большие деньги к добру не приведут, попомни моё слово. Ведаешь сколько масла такая лампа тратит, а? Почитай на сколь сильней лампады горит, на стокмо и масла больше уходит.

— Это да. У нас то, в Ивани, с лучинами сидят. А боярам, да князьям…

— А боярам, да князьям лампа треба богата, серебром да каменьями отделанная. Перебил я его. — Ежели сладим, тогда и купят за добру цену.

Подошёл к полке и снял с неё лист, передал Богдану:

— Зри.

На картине, угольным карандашом нарисована классическая лампа Арганда на бронзовом штативе, с аккуратными резервуарами и подставкой, украшенной узором, сверху добавлен абажур в форме полусферы.

— Лепота!

— А теперь на это глянь.

В руки к Богдану попал ажурный, невесомый ковшик, сотканный из паутины серебряных и бронзовых нитей. Затейливый растительный узор и малые цветочки чем-то напоминали арабески, появляющиеся на окнах после крепкого мороза.

— Скань![2] — одновременно выдохнули оба гостя.

— Откуда сие чудо, княже? Коварных злакузнецов давным-давно под корень извели.[2]

— Почитай уже сотню лет, — пробасил Добрын. — Все в Орде сгинули.

— Нет в том большого секрета. Вальцы, что мы с тобой ладили, да доска персидская дают тончайшую нить, а я знаю особый металл, что те нити воедино соединяет. Посадил мальца, показал, как верно узоры крутить, а что вышло, и сами зрите.

Пока порядком ошарашенные гости молчали, достал малую полусферу, сформированную пластинками слюды:

— Бери-бери, не боись. Токмо поаккуратней. Под низ, под низ бери.

— Что же это за чудо невиданное? — Богдан аккуратно удерживал в руках невесомую конструкцию толстыми пальцами.

— А сам то, ужель не догадываешься?

— Лампу накрывать?

— Верно. Франки называют сию вещь — абажур. Ежели, по-нашему сие слово трактовать — сбивающая свет.

— Куды сбивающая то?

— Куды-куды. Ежели слюду мутную ставить, то от неё свет к низу пойдёт, а ежели прозрачную, аки слеза, то во все стороны.

— А ежели без ентого, как его…

— Абажура.

— Да, абажуру.

— Тогда пожар будет, али глаза слепить.

— А… вона что!

— Княже, — спросил Добрын, — Никак в толк не возьму, как же ты бронзу и слюду воедино соединил?

— Клей по ромейскому рецепту сварил, вот и весь сказ.

На деле клей этот ничего сложного не представлял. Требовалось только найти замену шеллаку. После нескольких проб, остановился на вишнёвой смолке. Изготовление несложное: две части смолы растапливаем и соединяем с одной частью скипидара. Получившийся прозрачный клей крепко соединяет слюду и металл. Главное не подвергать его действию открытого пламени, а то потечёт. Его и как лак можно использовать, надо только смолу почистить как следует. Раз про клей дело пошло, покажу им ещё одну придумку. Наклонившись, достал из-за кровати небольшое деревянное окошко в аккуратной раме. Фасад перекрывала сетка ромбов из тонких, деревянных, покрытых лаком дубовых плашек. Изнутри, на ромбик, приклеен квадратик слюды.[2] Смотрелось, в сравнении, со сшитыми из кусков окнами терема Ипата как небо и земля. На Руси похожие окна появятся лишь во времена Алексея Михайловича, аккурат с появлением европейского столярного инструмента.

— Богдан, ты ведь торгуешь слюдой. Смотри внимательно. Смотри и ответь, чем сие окно от прочих отличается.

— Лепота!

— В рамке доброй, — добавил Добрын.

Богдан же, взяв окно в руки, внимательно его рассматривал:

— Нитей нет. Ежели окна из мелкой слюды шить, то работа в половину цены встанет. Больно муторно дело. Слюды цельна прорва в отход идёт. Потому и не занимаюсь сим делом. Чуть не так, себе в убыток сработаешь.

— Верно, но токмо главного ты не приметил. Слюда на оконце втрое тоньше.

— Да ну?!

Он наклонился, взял его и посмотрел на просвет:

— Гляди-ка, и впрямь. А знамо ли тебе, княже, что слюда каждые лета темнеет. Ежели лист не отщипнёшь вовремя, ни видать, ни зги будет в то окошко. И на кой ляд тогда оно потребно? Так что, дурная придумка.

— Ничего отщипывать не надобно. Смотри! — я соскреб тонкий слой лака с пластины. — Не потемнеет, с обеих сторон особым клеем покрыто. Разумеешь в чём выгода?

Богдан с прищуром посмотрел на меня:

— А дорого ли твой клей встанет?

— Куда дешевле слюды.

Взгляд Богдана изменился, голова закинулась назад, и я представил себе, какая калькуляция там происходит. Больше всего он напоминал сейчас мистера Скруджа, разве что долларов в глазах не хватало.

— Окна сии можем ладить любого размера. Но лучше единого продавай, тогда оно дешевле встанет. Цену же сам назначай, только по первой не жадничай. Позже поднимешь.

— Не учи, княже, курицу яйца нести. Авось не дурак! Отозвался Богдан.

— От продажи половина твоя. Продолжил умасливать купца. — Без разницы в какую цену слюда. Главное, не меньше сего размера, — киваю на ромбик окна. — Людей на работу потребно немного, человек пять. Обучу сам, с моей же доли им и плата пойдёт.

Богдан кивнул, соглашаясь:

— Выходит, и дорогие, и дешёвые окна сможем ладить?

— Верно. Ещё и слюду красить любым цветом али картинки рисовать, — подвигаю к нему набросок витража с рыбками и дельфинами, а следом рисунок жар-птицы на слюдяной пластинке, покрытый двойным слоем лака. — Токмо с искусниками сам договаривайся. Разумею, двоих по первой хватит. Богдан вцепился в пластинку и не отводил от неё глаз.

— Лепота! — только и сказал он, едва дыша. — Тако можно и дурну слюду красить.

— Можно целиком, а можно, добрую слюду прозрачной оставить, а на дурной рисовать.

У Богдана глаза ещё больше стали:

— А облезать сей клей не будет?

— Приходи завтра, покажу пластину, та почитай вторую седмицу в воде, под самым солнышком, лежит. Ламп же, ранее цветня[2] не жди. Не успею. И вот ещё, ежели будешь какой слух про них пускать, показывать, объявляй за простую лампу не меньше пяти рублёв, да два на десяти, за изукрашенную. Позже, дам тебе рисунки цветные с ними.

— Ох-ох, — синхронно выдали Добрын с Богданом.

— А вы что думали? Токмо бронзы, да слюды в ней на два рубля. В богатые же серебро, да каменья треба.

Насчёт себестоимости малость приврал, но в целом продавать дёшево нет смысла, тем более, в городе, где есть большой торг с иноземными купцами. Года не пройдет, как где нибудь в Нижней Саксонии или в Персии копию сделают. Сливки надо снимать сразу.

— Княже, — заговорил до того молчавший Добрын, — нити на удуманных тобой вальцах больно гладкие, да пригожие. И толстые есть, и тонкие, словно паутинка, а всего числом их два на десяти. Городские ковали по серебру и меди их с руками оторвут. Разумею, гости иноземные не откажут. Позволь с Богданом поутру в град наведаться. В сим деле, много лучше его ведаю.

— Добро. Бери образцы, да езжайте. Ежели и впрямь за нити цену хорошую дадут, отчего не продать? Гривны, они лишними не будут. А нет, так меняй те на серебро два к одному, а на медь, пять к одному. Можно из злата сии нити сладить, за долю малую, — добавил я после небольшой паузы.

— И велика ли та доля? — оживился Богдан.

— Токмо, четвёртую часть возьмём.

— Не пойму тебя, вроде, по всем ухваткам князь ты природный, но и в торге многих за пояс заткнёшь. Как сие быть может?

— Усушка, утряска, да в шлак при плавке много уйдёт, — добавил я, слегка улыбнувшись.

Глава 14

Белёв. Усадьба знатного боярина.

Фрол обошёл крепкий, высокий тын, за которым можно и осаду выдержать, и через массивные ворота попал в широкий двор, замощённый плахами. Тама царила обычная бытовая суета: кабальные холопы боярина занимались лошадьми, таскали сено, обжигали бочки и готовили вкусную снедь да мясное хлебово. Богат боярин. Терем выше, чем у самого тысячника.[2] Едва завидев его подошли кмети в доброй броне и велели следовать за ними. Прошли кружным путём, поднялись на второй этаж. Вой обыскал и, отобрав засапожный нож, приоткрыл тяжёлую дверь, пробасил:

— Проходи. И смотри тама у меня, не балуй!

В горнице стояла полутьма, которую едва разгоняла свеча в самом углу. В конце стола, на пузатом ларе, положив ногу на ногу, сидел его наниматель в новомодных татарских сапогах красного цвета со слегка загнутыми носами. Кафтан малинового цвета едва сходился на животе, длиною же до самых пят, да с отложным воротником, вышитым золотом. Зарукавья изукрашены червлёными нитями да разноцветным шёлком и серебром, богато усыпаны жемчугом и лалом. Пояс, то пояс! Из чиста злата! На главе высокий атласный колпак, отороченный соболиным, а не бобровым, как у прочих бояр, мехом. «Чисто петух деревенский», сплюнул про себя Фрол. Повстречайся такой на тёмной дорожке, своего бы не упустил. Токмо глупо кусать руку, что тебя кормит. И опасно, ибо Берислав настоящая голова Белёва. Вовсе не княжеский приказчики али баскак. Аки змей он нити в руках держит. И в Глухове, и в Москве, и в самом Сарае его люди есть. Бают, у самого дерюги Глуховского в почёте.

— Проходи, Фрол, не стой столбом, — брезгливо бросил Берислав бывшему разбойнику, которого много лет назад выкупил из ямы.

— Сделал дело как обговаривали али нет?

— Не сумневайся, боярин. Князь ныне на дне речном рыбу кормит. Всё обставили, как договорено.

— Добро. Ушёл кто из кметов?

— Всякое может быть, мы князя ночью нагнали, он то с малой дружиной оторвался. Уйти в Новосиль хотел, да мы его у старого брода ожидали. Уж больно удобно место, снега тама немного. Значится…

— А меч? — боярин перебил его, схватился за кафтан и хищно подался вперёд всем телом. — Меч княжеский нашли?!

— Прости, боярин. Князь люто бился. А како смерть нашёл, конь и рванул в чисто поле. Не смогли разом поймать, а после лишь князя и нашли. Тьма, хоть глаз выколи. Искали, но… — Фрол, развёл руками.

— Ладно, — боярин откинулся назад, — по весне пусть по погостам пройдут. Авось прознают, не находил ли кто меч добрый. Ежели вызнает кто, положу рубль. Новгородский. С полтиной! — добавил Берислав. — Вот ещё. Давеча человек от рязанского князя заходил. Обспрашивал, можно ли кметей, что у града полонили выкупить. Токмо ты знаешь, куда мы их определили.

Фрол коротко кивнул.

— Отвечал тому, что мол знать не знаю, где вои сии, — продолжал Берислав. — Да токмо он не дурак. Пошёл по голытьбе, да по корчмам слухи обирать.

— Да и пусть. Мало ли чего в корчме бают. У нас комар носу не подточит.

— Нет! — как обрубил боярин. — Не с руки с пронским князем бодаться. Ежели прознает лишнее, крылья то под самый корешок подрежет. Вся торговля по Оке встанет. Кто же ведал, что князь у зятя воев взял. Эка вышла несуразица.

— Ясно.

— Почто тебе ясно?! — заорал боярин дурным голосом. — Человек сей, в Рязань не должен возвернуться!

— Сделаю! Не подведу!

— Так-то. Токмо не у нас. Бают, на тарусском берегу много татей ныне озоруют. С хитринкой произнёс боярин. Обставь всё по уму. Ежели надо, приплатим.

— В Таруссе значится? — Фрол задумался. — Знаю пару нужных людишек. Через них и обделаем, а нет, так и сами сладим.

— Добро. Ступай с миром, — боярин протянул туго набитую калиту. — Прошка обскажет, где гость тот остановился…

* * *

Зима шла на убыль. Потеплело, и бабы всё чаще и чаще встречались у калитки обсудить последние новости да «перемыть косточки» особо странным персонажам, и таковой во всей Ивани был один. Прохор, гость заезжий с Погоста на море. Не все и про далекий Новгород слыхивали, а уж что говорить про погост на краю света.

— Бают, что море то, где Прохор живёт, Белым кличут.

— Отчего сие, Рада?

— Оттого, что снегом то покрыто круглые лета. Бают, что тама и медведи не таковые как у нас, а былые аки заяц!

— О-о-о-х.

— Бают и то, что тама рыбы живут громадные. Больше струга! От носа до хвоста четыре на десяти шагов.

— Иди ты! Небылицы то.

— Какая небылица, Глафира, — в разговор вступила третья собеседница.

— Самолично видала, как прошлую седмицу Прохор под лёд нырял.

— Тако и дом у него ледяной, и купель. Давеча мужики баяли, Прохор к Водяному с подношением нырял.

— Да-да! — заголосили бабы соглашаясь с ней.

— А мой то Микола что удумал. Самолично в купели той после бани окунался. Глаголит, что лепо.

— Ох что деется, что деется. Доведет Прохор наших мужиков до греха. Мало того что кудесничает, да дымы вонючие по деревне пускает, тако ешо и устои рушит.

— А и зря вы на него наговариваете. Не ты ли первая к бочке с водой бежишь? А твому сыну, Глафира, кто сани подарил? Не Прохор ли? А кто вам рыбы дал богато?

— Замолчи! Бесстыдница!

— Где-то видано, чтобы баба в ледяном доме работала, да на колесе бесовском пряжу тянула?!

— Да она на него глаз положила!

— А тебе и завидно, да? У самой то видать жжёт под понёвой, а то я не вижу, как ты брови углём подводишь, когда молоко Прохору в избу носишь. Дуры вы бабы! Колесо сие я самолично кручу. На особый крючок жму ногой, оттого оно и крутит споро. И пряжу тяну впятеро быстрей, чем прежде! Так — то. Прохор же мужик знатный, токмо по повадкам больше на боярина смахивает, чем на гостя.

— А тебе откуда знать, каковы у боярина повадки?

— А ну стой, Емелька! — отвлеклась одна из женщин. — Поди немедля к тётке!

Мальчонка попытался было сбежать, но женщины быстро окружили его со всех сторон.

— Сказывай, чем у Прохора занимаешься?

— Тако глаголил ужо. Цельными днями сижу, да на медных тарелках стекло точу. Вот таковое, — парень сложил указательный и большой пальцы колечком, показав размер.

— Неужто бусины ладишь?

— Нет, то больше на плошку похоже.

— И зачем сие?

— Ежели сквозь то стекло глянуть, то самую малую пылинку видно много лучше.

— Кудесничаешь значится? Тако!

Емелька, воспользовавшись моментом, выскочил из круга, побежал и закричал:

— Дуры вы бабы, то не волхование, а стекло латинское! Лупой зовётся.

— Ну ты посмотри каков наглец! А всё Прохор со своими удумками. Надобно старосте обсказать.

— Что твой староста, ты слыхала, како он с тиуном то говаривал? Аки с равным.

Страсти накалялись.

* * *

Меж тем сковали разного кузнечного инструмента. Без него и думать нечего было справить соответственно столярный и слесарный цеха. Проблем возникло много, начиная мистическими и заканчивая технологическими. Кузнецы предпочитали работать по старинке, без всяких оправок, подложек. Обходясь минимумом: кувалды, ручники, клещи и пробойники. Инструментом владели виртуозно, не спорю. Вытворяли настоящие чудеса, при этом ковали красивые индивидуальные изделия. Только точность… Да никакая точность! Кузня начала XX века, которая была у отца и кузня даже такого продвинутого кузнеца по местным меркам как Добрын, небо и земля. У него всего двадцать пять инструментов: кувалды, молотки ручники, молоты-секачи, молоты-пробойники или по-местному бородки, ручные зубила, ручные пуансоны, клещи простые, клещи с крючьями, клещи малые, тиски да напильники. В то время как у соседского, деревенского, кузнеца хорошо если пять. Мне же требовалось четыреста с лишним…

Когда про то сказал, Добрын только у виска покрутил, не поверил. Один плюс, в отличии от Ставра не спорил, он вообще мало разговорчив. Ежели надобно князю дурнину какую, об чём сказ скуём, а вот пользоваться нововведениями фигушки! Старый добрый консерватор, исполнительный и самую каплю любопытный.

Промышленность выросла из кузнечного дела. Без труда кузнецов не обходилось ровным счётом ничего, ведь точность любого инструмента, детали напрямую зависит от качества и количества имеющегося кузнечного инструмента. В конце концов, даже сейчас, в XIV веке существует как минимум, три десятка кузнечных специальностей, да к ним масса мастеров с собственным «хитрым» набором инструментов. Первая революция в кузнечном деле произошла на рубеже XV и XVI веков, в Западной Европе и была связана с массовым распространением полноценного латного доспеха. Именно из кузнечных мастерских Милана, Нюрнберга, Золингена и Толедо огромное количество специализированного инструмента хлынуло в обычные кузни, что и явилось одним из условий промышленной революции.

И наконец третий фактор, не менее важный. Размер и масса наковальни. У Добрына их три: однорогая кузнечная, двурогая фигурная и подсека. Мне трудно их назвать наковальнями, по современней классификации это шпераки.[2] Опорных лап нет, а фиксируется словно гвоздь, забиванием в колоду. Хрыч[2] хвалился, что у него самая тяжёлая наковальня во всём Новосиле, но её вес… Хорошо если пятнадцать килограмм будет, а значит и площадь наличника соответствующая.

Причины ясны как божий день: увеличение площади наковальни ведет к кратному увеличению её массы. Современная наковальня имея площадь лица всего в три раза больше «древней», весит в десять-двенадцать раз больше последней, а чем больше масса наковальни, тем больше технологических приёмов. Цена железа для наковальни весом под десять пудов огромна. Но только вряд ли это обстоятельство остановило богатого городского или княжеского кузнеца-бронника, через них, тонны железа проходят. Уж что-что, а металл у хороших кузнецов водился. Проблема, была в поковке. Мастер хоть и понимал, как ковать массивные наковальни, но сложность и трудоёмкость, а также низкое качество флюсовых смесей делали подобное дело безумно долгим и не гарантировали результата.

Вторая революция в развитии кузнечного дела произошла после освоения доменной плавки. Первое, что начинали отливать, наковальни для механических молотов. После, сельским, да городским кузнецам перепадало. Литая наковальня обходилась в двадцать пять раз дешевле сварной! Отчего, последние к началу XVI практически исчезают, а вот каменные наковальни, наоборот, аж до начала XIX века дожили.

Что же даёт кузнецу большая наковальня? Площадь, площадь и ещё раз площадь. На больших наковальнях возможно использовать огромное количество оправок, а время поковки такого изделия как, например, лопата уменьшалось в три раза. Нет, её и на маленькой можно изготовить, только это будет кратно трудней, да и результат спорный. Большая площадь и масса давали возможность использовать более тяжёлые молоты, а это: уменьшение циклов перековки уклада, общее уменьшение количества ударов для поковки и улучшение качества изделия и габаритных размеров поковок. Сковать нож на малой наковальне полдня работы, на большой с использование молота в две руки, менее часа. Ковочный пресс потратит на эту операцию вообще две секунды. Физика в чистом виде, потенциальная энергия, затраченная на деформацию слитка во всех трёх случаях будет примерно одинакова.

Если посмотреть историю человечества внимательно, увидим. Гигантские поковки люди делать умели ещё до нашей эры. Если что, речь про Делийскую железную колону высотой семь метров, а весом шесть с половиной тонн. Таких колонн на деле было несколько, и Делийская не самая большая. В то время каждый раджа старался соседа переплюнуть. Несмотря на сказки про отливку, рентгенографический анализ показал, что Делийская колона сварена из криц, по тридцать шесть килограмм каждая, методом кузнечной ковки. Дело конечно затратное и требовало усилий средней руки централизованного государства. Всякие дикари, много раз посещавшие Индию, так и не смогли её разобрать. Англы, те даже пушкой стреляли и ничего. Решил провернуть нечто похожее, но с некоторыми улучшениями. Наковальня, она почти колонна, токмо труба пониже, да дым пожиже.

Начертил чертёж, а после разбил «виртуальную» модель на бруски, что могли без проблем выковать местные кузнецы. Позже, на аутсорсинг[2] новосильским кузнецам отдали и часть инструмента. Ведь с самого первого дня я понимал, что потенциала нашей кузни не хватит. Ещё в тот день, когда мы с Богданом по торгу бегали языки высунув, его дядя с «моделями» в кузнечный ряд наведался. В городе Добрына знали и уважали, он то совсем недавно конкурировал за место кузнечного старшины с неким Тишилой. Со слов Богдана, последний, имел хорошие завязки с купеческой и боярской верхушкой города потому и закончилось дело ожидаемо. Разумею, маленько попутал времена мой друг. Ныне не X век на дворе. Времена народных демократий уходят и все эти «народные вече» немногим лучше, чем современные выборы и так называемая «народная демократия». Для понимающих людей фарс сплошной, а наивные и честные до конца жизни будут верить в морковку, подвешенную перед самым носом. Люди во все времена одинаковы.

Так как в среде мастеров Добрына крепко уважали, то и цену ему назначали «свойскую». Добрыл знал к кому идти, нищих подмастерьев в Новосиле хватало. Уклад наш, платили за работу овсом и крицами, что всех устраивало. Да ещё флюс и уголёк подкидывали. Разве сложно сковать пластину или заготовку по оправке,[2] да ещё когда у тебя перед носом деревянная модель.

Приёмкой и доставкой кованных изделий занимался его средний сын, Белоус, он больше остальных походил на отца. Такой же богатырь. Парень то и дело мотался в город за поковками. За два месяца работ из одиннадцати подрядчиков, отсеялось семь. Обычно качество хромало, а иные и цену повышали. Пластины ковали в форме усеченного параллелепипеда с шипом-пазом по центру. Так задумано для лучшей сварки торцов и боковин. Пазы же, должны удерживать пластину при сварке. К тому моменту, когда запустили новую кузню, уже все пластины были подогнаны друг к другу и частично сварены.

Первой сковали плоскую наковальню из рязанского уклада, основа под будущий механический молот. Извините, не можем позволить полноценную. Сковали эрзац, «лицо», одеваемое на камень, а чтобы крепко держалось, вырубили глубокие пазы под клинья. Дабы камень не разрушался от сильных ударов, подложили линолеум,[2] сваренный из конопляного масла, древесной муки и смолы. Прокладка отлично гасила звук и вибрацию. Забегая вперёд, скажу, что позже под все наковальни начали укладывать такие «подушки», здорово вибрации гасили.

Работали в две руки: Бажен-Ростислав, Прохор-Горын, плюс две пары крепких батраков. Четверых молотобойцев привёл Добрын. Каждому под руку сковали молоты от восьми до двенадцати килограмм. Самые тяжёлые, мне и Горыну. Ушкуйник неплохо отъелся на казённых харчах и начал набирать былые кондиции, а силы он был лютой. Во всяком случае, никто кроме него не смог гнуть крепкие подковы. Четыре пары молотобойцев позволили вести работу с высокой интенсивностью.

Добрына от махания молотом отстранил, ему и прочих дел хватало. Под началом кузнеца восемнадцать подмастерьев и все при деле: контролёры, шлифовальщики, истопники. Двое мальцов педали на приводе центробежной улитки вращают, имеется переносной горн для клёпки. За закалочными печами тоже надо присматривать. Работают три малых наковальни, из которых одна с педальным приводом и малым пружинным молотом. Станочки типа «торсион», гнутик и «улитка»[2] в работе, как «прокатная клеть» для бронзы. И всё в относительно небольшом помещении кузни. Добрыну нравится. Носится тут как лось. Воспрял духом, только успевает подзатыльники подмастерьям раздавать.

Первоначально, старался не вмешиваться в налаженный процесс. Но чем больше времени проходило, тем больше невольно заменял новинками традиционную ковку. Показал косую ковку под углом сорок пять градусов. При такой, прямолинейные кристаллы становятся криволинейными, ломаными, а чем больше перемещаются дендриты при ковке, тем прочней будет сталь. Для оружия и резцов отличная техника. При чём до монгольского нашествия, на Руси ей владели, а после повывелись мастера. Кто в городах при штурме погиб, а кого в первые десятилетия ига в Орду угнали. Монголы, хороших мастеров всегда ценили.

Качественные материалы везде нужны, особенно в кузнечном деле. Уголь для кузни выжигали в малой двухкамерной печи,[2] устроенной в траншейном «бункере», а изготовление флюсов взял под личный контроль. Здесь им не придают должного значения, а зря. Если попробуешь просто так, сковать два предмета, не выйдет ничего, ковать в вакууме придётся. При высокой температуре скорость окисления железа возрастает скачкообразно, отчего окалина образуется весьма обильно. Флюсовые же смеси, если их забросить в нужный момент, предохраняют металл от окисления.

С давних пор в качестве флюса или плавня, кузнецы использовали речной песок. Дёшево и сердито. При соединении флюса с окалиной образуется слой жидкого шлака, который защищает свариваемую поверхность от дальнейшего окисления. В момент сварки шлак удаляли с поверхности изделия, встряхивая его или «выжимая» из шва ударами молота. У кремния, температура плавления тысяча семьсот градусов, а значит, чтобы проковать железо, потребуется высокая температура и много-много работы по выбивке окалины и шлака. Выбить песчинки из железа зачастую невозможно. В некоторых старинных поковках песка, до десяти процентов! Это не сталь, а стекло какое-то. Лучшие городские кузнецы многократной перековкой доводили уровень шлака до одного, двух процентов, что по местным меркам считалось отличным результатом. Чтобы уменьшить температуру плавления к песку добавляли очищенную золу, те кто побогаче — соль или даже стекло, составляя нехитрые флюсовые смеси.

Несомненно, лучший флюс — бура. Её ценность и незаменимость связаны с малой температурой плавления. При нагревании, бура превращается в стеклообразную застывшую смесь, хорошо защищающую металл. Тот же персидский уклад исключительно с ней ковали. Всем хороша бура, один у неё минус — цена. Это в наше время она три копейки стоит, а здесь же если будешь ковать с ней, по миру пойдёшь. Однако, при знающем подходе, можно использовать менее дорогие ингредиенты: соль, соду или бесплатный для нас поташ. Пропорции я знал, так что экспериментов много не требовалось. Главное, хорошенько песок чистить, да уголь качественный выжигать, ибо одно с другим связано. Чем грязней уголь, тем больше дорогой буры придётся на металл сыпать.

Песок покупной. Сперва пропускали через ряд сит, а после разделяли фракции на массиве минигидроциклонов.[2] Чистый, мелкий, хорошо просушенный песочек стал великолепной основой «дешёвых» флюсовых смесей. Смесь номер один: соль тридцать процентов, сода — двадцать, прочее песок. Флюс хорошо чистил дрянной уклад, в том числе окиси хрома и никеля. Номер два: песок и десять процентов буры, флюс для нагруженных и твёрдых деталей. Смесь номер три: соль тридцать процентов, поташ двадцать остальное песок, для прочих поковок. Флюсы особо важны при ковке режущих поверхностей. Ведь в лезвиях рубанков наваривают твёрдую сталь лезвия на недорогую, мягкую основу, а соединить сталь с содержанием углерода один процент с низкоуглеродистым железом очень трудно. В этом деле флюсы от «Прохора» показали себя во всей красе. Пусть и обходились дороже, чем песочек с золой, зато окупались качеством свариваемых поверхностей и меньшими трудозатратами на выбивку шлаков.

Дело шло своим чередом. На железно-каменной, сковали большую, на десять пудов, однорогую наковальню. Пластины разогревали докрасна в горне, сыпали флюс и укладывали на поковку, а после, попеременными ударами кувалд сваривали. Сделал маленький финт ушами. При любой поковке необходимо нагревать обе свариваемые поверхности, любой кузнец это знает. Азы. Но если поковка габаритная? Каждый раз ворочать и греть центнер металла в горне? Хорошо, приварил пластину, а после тело заготовки остынет и что, снова греть? А пластин сорок восемь штук! Это что, их до осени ковать что ли?

У нас такие массивные поковки газовой горелкой нагревают, но мне то, где газ брать? На торгу не продают. Голь на выдумки хитра вот что удумали. Сковали короб с сетчатым дном, чуть больше размера пластины. Внутрь засыпаем углей горячих, а сбоку трубка приделана на которую кожаный шланг одет для подачи воздуха, от ручных мехов. Пока одну пластину куют, мобильный горн одевают на противоположную сторону. Он маленький, при ковке не мешает. Пацан, что воздух качает вообще за два метра от рабочей зоны стоит. Закончили сварку, убрали горн, а наковальня под новую пластину докрасна раскалена. Красота!

В целях экономии металла между лапами наковальни устроена ступенчатая арка. Тело «варим» из недорого уклада, рог же, хвост и наличник, из доброго, устюжского. Наличник имеет три сквозных отверстия: два круглых, для пробивки отверстий в поковках, и одно квадратное, для установки подкладного инструмента и прочих приспособлений. Хвост сделан в виде выступа с прямыми углами, предназначается для гибки заготовок под углом девяносто градусов. Готовую наковальню шлифовали, науглероживали и закаляли. После крепили П-образными скобами к дубовой основе. Такие наковальни по сравнению с местными смотрятся, как современный грузовик рядом с ржавым мопедом. Добрын, что до того ходил и кусал локти от чрезмерного расхода уклада на чудачества князя, поработав на такой, вечером отошёл, с грустью посмотрел на свою, погладил её и с тяжёлым вздохом отправил на разделку.

Сижу аки куркуль, считаю каждый килограмм железа. Его высокий расход на инструмент и наковальни привело к тому, что мы были вынуждены обменивать у городских кузнецов часть криц из неприкосновенного запаса на уклад по крайне невыгодному курсу. Металлический фонд немного вырос и составил аж шестьсот сорок килограмм, только счастье длилось недолго. Девяносто килограмм на «лицо» каменной наковальни. Малых однорогих наковален сковали две, по тридцать килограмм, плоских, безрогих — четыре по двадцать пять. Всего за неделю работы наковальни скушали триста восемьдесят килограмм. Больше половины запасов уклада! Прочий «мелкий» опорный, ударный, парный, подкладной и накладной инструмент металла кушал не меньше.

Триста двадцать две позиции! Три убористые страницы с названием, весом и назначением инструмента. От кузнечных топоров и обжимок до фасонных молотков и конических бойков. Уклад таял воистину с фантастической скоростью. А всё почему? Подход другой. Здесь прежде всего наковальня — инструмент индивидуальной работы. Любой меч, топор, плуг скованный вручную уникален. Ибо невозможно выдержать строгие размеры как бы ты глазомером не обладал. И без разницы откуда кузнец из XXI века нашей или вообще до нашей эры. У нас же на каждую массовую деталь или элемент сей детали, да те же ручки для инструмента, готовили подкладные и накладные штампы да обжимки, что в том числе перепадали «подшефным» городским артелям, ибо снимало кучу проблем со шлифовкой-подгонкой. Тем более на штампы не смотрели, как баран на новые ворота, так как зачаток поточного промышленного производства гвоздильни всем известны. У нас же не только гвоздильни, но и тяжёлые гвоздильные плиты сваривали двадцати шести размеров, да с возможностью опрокидывания для выбивки гвоздей. Другой уровень. Штампы здорово облегчили работу, а универсальные детали позволили выковать огромное количество кузнечного инструмента.

А народ то, снова на Прохора нехорошо поглядывает. Кузня здорово на пыточную смахивает, ибо как обычно, назначение части инструмента не рассказываю в связи дичайшим цейтнотом, а что они додумывают за меня… Боюсь даже представить. Пару недель надо пережить. Как говаривал Суворов, тяжело в учении, легко в бою. Запас инструмента карман не тянет, зато при реализации любого направления: от керамики до производства оружия, проблем не возникнет. Хороший инструмент основа любого дела, и чем он разнообразней, тем эффективнее и быстрей мы будем создавать станки и оснастки.

На деле, до половины «изобретённого» инструмента, так или иначе уже применяется, только раскидано по частным кузням от Пекина до Лиссабона. Здесь, если кто сковал уникальный инструмент или оправку, уж будьте уверены, их берегли словно зеницу ока. Уникальные изделия живые деньги приносят, а если ты профукал секреты или инструмент особый, сиди на бобах или паши как папа Карло за три копейки. Выдавать секреты не принято, а «Прохор» фонтанировал ими как из рога изобилия, что за все рамки выходило.

«Как деды, завещали, тако и мы будем ладить!» эти слова произносимые десятки раз в день доводили меня до белого каления, иные уже и знали, чего мне следует говорить. Инерция мышления… С ней как боролся: нужно по графику шестигранный шлиц сверла проковать, ради внедрения «техническое» соревнование устраиваю. Сам обжимками, да бойками пользуюсь, а Добрын по старинке. Рядом же песочные часы ставим. После работы готовый инструмент на шлифовку отдаём и засекаем сколько времени на обработку на каждый уходит. Факты на лицо, с ними никакой стариной не поспоришь. Все же опыта житейского, да знаний, как работать с «недалёкими» рабочими у меня поболе. Годков то мне, ой-ой-ой.

И с кузнечным, и со столярным инструментом всю жизнь дело имел. У деда кузня своя была. Не многому, но кое чему научился. Любопытный, с самого детства, за какое дело не берусь, непременно секреты пытаюсь выведать, а на память я никогда не жаловался. После, в войну, также в кузне работал.

В июле сорок первого отец на фронт пошёл, добровольцем, а уже в ноябре пришла похоронка. Рядовой Иван Сергеевич Тимофеев 1898 года рождения, в бою за социалистическую родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество был ранен и погиб 31 октября 1941 года. Похоронен в деревне Андроново, Вяземского района. Отца все любили, мать с ума от горя сошла и слегла с горячкой, а через неделю умерла. Я после это сам не свой был. На Залегощи тайком сел на военный эшелон и на фронт рванул. Выловили меня, не пустили. Хотя всем говорил, что мне уже семнадцать лет. В сорок первом у нас народу ещё хватало, таких юнцов сопливых без разговоров заворачивали. Но я упрямый. Три раза сбегал, прежде чем особист со мной «по душам» поговорил и направил на Сормовский паровозостроительный завод, в комендатуре то кузнецом назвался…

Цех, куда меня определили изготавливал вагоны-ковши для расплавленного чугуна и шлаковозы. Считай год на заводе жил. Старший мастер, Трофим Петрович, лютый дядька. Если инструмент грязный или, не дай бог, сломанный. Если на рабочем месте бардак… Дурь то, он мне всю выбил. Показал, кто тут «опытный» кузнец. И всё же, дядя Трофим объяснял внятно, секретами без утайки делился за что благодарен ему без меры. Заложил на всю жизнь во мне основы трудовой этики и дисциплины. С тех пор и не могу плохим инструментом работать, или в грязи. Сколько лет минуло, а пунктик остался.

После войны опять же. Не раз, и не два за молот становился. Знаю, с какой стороны к горну подходить. В шестидесятых, работал на кладке подов доменных печей, а после, закончив заочно институт стали и сплавов технологом-наладчиком только появившихся кислородных конверторов. Диаграмму углерод-железо могу начертить с закрытыми глазами. Все же литературу профильную почитывал, да и «чёрную металлургию»[2] даже на пенсии выписывал. В последние годы в электронном виде, чай не вахлак какой-то. Оттого и ясность ума, в отличии от многих ровесников, сохранил.

Для контроля поковок, помимо имеющегося измерительного инструмента, широко использовали шаблоны: прутковые для измерения линейных размеров по длине или ширине поковок, угловые для контроля углов, профильные для проверки размеров выступов и впадин, контурные для контроля форм и размеров сложных поковок путём наложения, а также калибры контроля толщин поковок и кузнечный кронциркуль.

До половины заготовок под инструмент сковали… И всё равно отставали от графика. Пришлось взвинчивать темп, нагонять, наняли ещё трёх молотобойцев из Новосиля. В день, бывало, по тридцать-сорок инструментов, да оправок ковали.

Инструмент друг с другом связан, я ведь не помню его точные размеры, как и некоторых названий, как и углы заточки. Видел, пользовался когда-то, понимаю назначение. От этого и плясали. Изготовили модель деревянную резца или сверла и тут же режем оправку или инструменты нужные для их ковки или иной обработки. В группе «моделирования» четыре опытных резчика, да посыльный, что бегает за заготовками в столярный цех. Ставр знает, если заказ красным помечен, всё бросай, но его сделай. Резчики, при мне постоянно, потому выдрессировал их на точность. Они понимают чертежи лучше прочих. Резать же липу по выпиленным под размер детали легче, чем из болвана, ко всему столярке разного хитрого инструмента для резьбы перепало не меньше. Отдельные люди шлифовкой занимаются, контролёры точными замерами заведуют. На мою долю оставалось творчество, черчение моделей и проверка, анализ эффективности.

Комплексный подход дал результат, приходилось переделывать меньше десяти процентов инструмента. В основном мелкого, всякие там штихели, ножницы, да чеканы. Потому как, помимо ковочного инструмента, на кузне висели заказы для столярного цеха. На фурнитуру печную и столярную, на скобы, гвозди и листы. Готовили и слесарный инструмент. Он нам понадобится для клёпки бронзовых и железных листов: напильники, рашпили, щипцы, клещи, ножницы, узко и плоскогубцы, слесарные молотки. Всякие поддержки, обжимки, натяжки. Необходим инструмент и для чеканки: крюки, листогиб, трещотки, давильники, чеканные молотки, чеканы. Лампу не украсить без инструмента для гравировки и вязки скани: пинцеты, корнцангель, надфили прямые и изогнутые, напильники, паяльники, узкогубцы желобковые и шинные, всякие клювики и штихели.

Ничего не поделаешь, взялся за гуж — не говори, что не дюж. Ох уж эта лампа! Потянул за ниточку и понеслось: чеканка, клёпка, филигрань, пайка и везде-везде своя оснастка и инструмент. Он уже мне по ночам снится. Ставр пригласил безработных бондарей, а им опять инструмент и приспособления подавай: струги, натяги, да прочий бондарный инструмент. Сковали и для художественной резки по дереву набор, даже деду Витославу, плетущему из лозы и камыша, и то перепало от моих щедрот стамески-клюкарзы и особой формы ножи. Через какое-то время процесс пошёл на убыль. Меньше и меньше инструмента приходилось делать с чистого листа.

Для нужд кузни сложено три печи: горн, печь для цементации и двухкамерная печь для закалки и отпуска. В старой то, всё непосредственно в горне, да в малой печи делалась, а насколько это медленно и неудобно, вы и представить не можете. Горн закрытого типа, со столом, имеется горновое гнездо, фурмы, свод и дымоход кирпичные, центробежная улитка для поддува горячего воздуха, железные дверца и задвижки. Закрытый горн вдвое экономил уголь, в отличие от открытого, КПД которого не превышал десяти процентов. При нашей интенсивности работ уменьшение затрат на топливо важный момент.

Печь для цементации сложили колпаковую, с двойной теплоизоляцией стенок, с песочными и воздушными затворами. Для контроля температуры по цвету каления, в печи предусмотрено несколько щупов для разных зон и малое слюдяное окошко. Если у нас речь про цементацию зашла, то она кузнецам городским известна. Те обычно выдерживали ножи, да наконечники в горшке с углём, имели и более продвинуты рецепты. Добрын смазывал лезвия свиным салом со струганным рогом, обматывал ремешками из козлиной кожи, обвязывал льняными нитками. «Бутерброд» покрывал слоем глины и отправлял в горн, который раздувался до тех пор, пока кожа не сгорала. Результат, естественно, был противоречивый. Приходится учитывать слишком много факторов, нередко изделия получались прочными, но чрезвычайно хрупкими. Не знают ковали про соотношение времени выдержки и толщины закаливаемого слоя, про активаторы. Тонкостей и подводных камней в цементации хватает, не зря только в XVIII веке Рене Антуан де Реомюр подвёл под это дело хоть какую-то научную основу.

Потому местных ковалей продвинул малость. Инструмент укладывали в железный ящик, чтобы он были покрыт углём со всех сторон и не соприкасался друг с другом и со стенками. Ящик замазывали глиной и в печь. Главная фишка в правильной подготовке угля. Его сперва выжигали из дуба, мололи в порошок, просеивали чтобы зерно вышло не больше сантиметра. В качестве активатора применил смесь соли и поташа. Их самую малость нужно, не больше десятой части от массы угля. Соли размешивали в дистиллированной воде, пропитывали получившимся раствором уголь и сушили до влажности семь-десять процентов. Такой карбюризатор выходил не так дёшево, но зато его можно использовать повторно, только нового досыпать, освежить, так сказать.

За час выдержки толщина цементированного слоя вырастет всего на одну десятую миллиметра. Получается вот что. Для получения слоя в один миллиметр, требуется выдержка десять часов! И кто сейчас столько угля будет на это тратить?

В зависимости от нужной прочности цементировали на глубину от шести десятых до двух миллиметров. Цементацию вели при температуре порядка девятьсот пятидесяти градусов. Для крупных деталей использовали густую пасту, включающую сажу, соду, оксолат натрия[2] и столярный клей, как связующее. Использование пасты позволило получить цементационный слой одинаковой твердости и глубины по сечению и по поверхности поковок. Те части, что не нужно цементировать, защищали шамотной смесью из дважды обожжённой белой глины.

Всё, что подсказывал, не выходило за пределы знаний Добрына. И про флюсы, и про цементацию он и без меня знал. Добрын куда лучше меня температуру по цвету каления умел определять, а «чуйка» на температурные режимы вообще выше всяких похвал. И всё же, имелось направление, где он «плавал» словно малый ребёнок. Закалка и отпуск железа. Не только он, а вообще все кузнецы.

Средневековые мастера владели высоким искусством ручной обработки металла, но драгоценный опыт режимов закалки и отпуска они добывали по крупинкам, вслепую, без всякой теории. При этом, ценные наблюдения за изменением свойств металла у них причудливым образом смешивались с суеверными выдумками. Закалка стали была одной из областей металлургии, где господствовали самые нелепые взгляды. Кузнецы думали, что необходимую прочность уклад приобретает путем восприятия чудодейственных свойств различных веществ при закалке. Как-то Добрын растрогался, я ему один за одним секреты раскрывают, а он словно куркуль какой-то. Отозвал, в угол да поведал секретный отцов рецепт:

— Ежели треба железо сделать плавко, аки серебро, надобно взять соку, нажатого из травы золототысячницы и пустоцвету, а также солнцевой травы, вскипятить, остудить и в оное мягкое, да раскаленное до красна железо окунать дюжину раз с особым сказом.

Смотрю на него и спрашиваю:

— И что, сделал плавко?

— Нет, — отвечает, — солнцева трава дюже много стоит.

Что вы думаете? Не пожалел резан, купил тех трав и говорю:

— Давай делай плавко!

Результат сами понимаете какой. Ходил потом, три дня на меня дулся.

Закалка, есть процесс нагрева стали до высокой температуры с резким последующим охлаждением. Главное, чтобы произошедшие фазовые превращения не успели вернуться к исходному состоянию. Разумеется, температуры нагрева, охлаждающая среда и прочие тонкости для каждой марки стали сугубо индивидуальны. Любой нагрев кузнец осуществляет в угольном горне с дутьём, а тот предотвращает выгорание углерода. Опытный мастер легко регулирует процесс, перемещая клинок выше или ниже в слое угля, угадывая температуру исключительно «на глаз», для чего в кузнице и стоял полумрак.

На деле не сложно. Умение приходит с опытом. В средние века профессия кузнеца считалась загадочной, окруженной многочисленными мистическими проявлениями, не зависящими от видимых реальных причин. Интуитивное чутье и элементарная удача всегда предъявляли большие права на конечный результат, нежели пунктуальное соблюдение технологической цепочки. Даже у легендарных японских мастеров, до половины клинков уходит в брак на стадии закалки, несмотря на талант, полувековой стаж и немыслимый опыт. Меня, как заводского технолога, такие цифры могли только насмешить. И не только клинков сие касается, тут каждая вторая поковка шла в утиль, и это считалось нормальным. На это вообще никто внимания не обращал. Продавали дешевле, и всего делов. Надо ли говорить, что такой подход мне претил. Оттого и не торопился. Хотел по уму сделать, ибо «поле чудес» с закалкой и отпуском достало до крайности.

Полный цикл термической обработки стали включает в себя целый ряд категорически обязательных процессов, каждый из которых решает свою задачу и совершенно необходим. Например, применительно к лезвиям рубанков и резцам цепочка выглядит следующим образом: ковка, отжиг, формообразующая обработка (обдирка), отжиг, правка остаточных искривлений, закалка, отпуск.

Отжиг — есть медленное охлаждение раскаленной детали, что выравнивает её кристаллическую структуру, снимает внутренние напряжения, измельчает зерно, ликвидирует последствия перегрева, улучшает механические свойства стали. Отжиг пока используем полный, неполный, изотермический и рекристаллизационный.[2] Для части поковок практикуем возврат, особой отжиг для уменьшения или снятия наклёпа.

Закалка, наоборот, быстрое охлаждение, в ходе процесса измельчается кристаллическая структура, повышается твёрдость, прочность и износоустойчивость. Если проводить закалку в воде, то та очень быстро отбирает тепло у металла. Скорость охлаждения в воде высокая, а вот масло действует куда мягче. Опытные мастера, играющие на тонких оттенках процесса, регулируют скорость охлаждения посредством различных добавок. Уксус, сода или поваренная соль увеличивают теплообмен до двух раз, а растворы мыла, наоборот, снижают. Не спорю травы и жабьи лапки могут регулировать теплообмен, но с тем же раствором соды и близко не сравнятся. Соответственно, жидкое масло охлаждает заготовку интенсивнее, чем загущённое. Ох, как же не хватает термометра, ох как не хватает!

В итоге, для закалки основной части поковок использовали воду с мыльным или солевым раствором. Благо плотность раствора, благодаря весам и ареометру, я мог регулировать довольно точно. Для резцов же и лезвий больше подходило ледяное конопляное масло. Прежде, то охлаждали в леднике с рыбой до минус двадцати градусов. Фишка в том, что при минусовых температурах происходит более полное превращения остаточного аустенита в мартенсит. Механические свойства сталей значительно улучшаются, а твёрдость увеличивается, что особо важно для всяких там мелких щипчиков и штихелей. Не зря в древней Руси самый лучший харалуг ковали только в особо холодные зимы с температурами ниже тридцати градусов. Прежде чем погрузить деталь в воду, ту слегка «подстуживали» на воздухе, уменьшая внутреннее напряжение и коробление. Свёрла же, керны и пробойники подвергали двойной закалке: сперва охлаждали в воде, а после в масле, что ещё больше повышало их твёрдость.

Самые ответственные, а также ударные детали, например, головки кувалд, закаливали в солевом расплаве, что давало выравнивание температуры от поверхности к сердцевине детали и уменьшало напряжения. Правда, солей в ассортименте не густо: калиевая селитра и обычная соль. Работать с солями умею, ибо тему знаю на зубок. Даже как-то писал научную статью. Исключительно простая технология. Судите сами, скорость нагрева солей в пять раз выше, чем в пламенных печах, что позволяет уменьшить размер аустенитного зерна[2] и повысить пластичность, да снизить порог хладноломкости. Температура расплава постоянна, а значит поковка не может нагреться выше массы соли в ванной. Зная весовой процент соли, можно с точностью до градуса регулировать процесс закалки без всякого термометра. Температура плавления соли восемьсот градусов, а селитры триста тридцать четыре, чем больше обычной соли в смеси, тем выше температура. Таблицу раз плюнуть составить. Большая теплопроводность раствора солей даёт возможность избежать локальных недогревов и перегревов и, как следствие, существенно снизить уровень закалочных деформаций. Ко всему, солевая закалка защищает поверхность от окисления и обезуглероживания.

Многие процессы и Новосильским кузнецам ведомы, но они совершено не понимают закономерности. Оттого у них процесс лотерею напоминает и сильно зависит от загрязненности железа, угля и физического состояния кузнеца. Сегодня он с одной скоростью бубнит заговор, завтра с другой, послезавтра отвлёкся на птичку-невеличку. Чтобы сию угадайку свести к минимуму понадобилось аккурат четыре составляющих: песочные часы, контроль температуры стали по цветам каления, а отпуска по цветам побежалости, примитивный склерометр Тёрнера, да методики определения углерода в укладе по цвету высекаемой искры и подсчёта через лупу зёрен и прослоек угля на срезе. У нас на это дело Прошка поставлен. Ох и глазастый парень, часами сидел скрючившись, с линейкой и высчитывал количество и размеры «угольных пятен».

Получив более-менее точные данные, сумел вычислять точки Чернова и выстраивать технологические карты, привязанные к типу уклада и изготавливаемому изделию: цикл обработки, время закалки, время отпуска, отжиг и прочие параметры.

Диаграмму читать не трудно, по оси ординат — температуры, по оси абцисс — химические составы. Слева феррит, справа углерод. Количество углерода растёт слева направо. Зная количество углерода в стали и температуру элементарно вычислить фазовый состав и режим термической обработки. Просто как дважды два. Микроструктура закаленной стали напрямую зависит от её химического состава и условий закалки, то есть температуры нагрева и режима охлаждения.

Новации сии объяснял ковалям простыми словами. Конечно, насколько это было возможно. Например, ту же диаграмму железо-углерод, никто так и не понял. С кристаллами же, наоборот быстро сообразили, что к чему. Тут как дело вышло. Чтобы сделать нормальную линзу пришлось городить оптический стол, уж извините формулы из головы выветрились. Когда же с ней всё получилось, подумал, а что мне мешает сделать микроскоп? Помнится, мы его в школе мастерили из подручных материалов. Тем более прозрачных кусочков стекла для линз всего ничего требуется, на порядок меньше, чем для подзорной трубы. Единственное, схему подсветки изменить чтобы наблюдать непрозрачные материалы.

Как тубус изготовили, так в кузне и прописался. Отшлифовали образец, протравили, чтобы проявить структуру распределения углерода и смотрим с подсветкой. Ежели на изломе узор морозный, то ледебурит. Угля в такой поковке до шести частей на сотню, а металл негодный, так как обладает высокой твёрдостью и хрупкостью. Ежели завитки, словно узор на пальцах, то перлит тот обрабатывать куда легче. Зёрна мелкие, словно просо, это сорбит. Цементит, похож на растрескивающуюся при жаре землю. Потихоньку, помаленьку составили альбом. Микроскоп, вкупе с неплохой точностью определения процента углерода по слоям давал уникальный механизм коррекций режимов закалки и отпуска. Куда лучше, чем проводить те на глазок.

Вроде кивали, соглашались, но как обычно списывали на волхование. Дескать Прохор, какие-то порошки, да жабьи кости мешает и уголь заговаривает оттого и уклад добрый выходит. На деле, за качество отжига и закалки стоит поблагодарить печи. Закалочную и печь отпуска. Обе сложены с двойными стенками, между ними, для более стабильной температуры порошок «шамотный» засыпан, тот, что из негодных кирпичей изготовили.

С быстрым нагревом и охлаждением большие проблемы. Полноценный холодильник сделать пока не можем. Не зря отказ от твёрдотопливных печей, в пользу газовых, а после, электрических произошёл, из-за невозможности нормального регулирования температуры. Ведь за угольной печью, как и за горном постоянно требуется присмотр. Пришлось выдумывать натуральную дичь: выдвижную топку. Что-то похожее вроде бы имелось в продвинутых каминах, но у нас то, закалочная печь! Использование рекуператоров для подогрева и принудительной подачи холодного воздуха, вкупе с выдвижной топкой и аккумуляторами тепла давали какие-никакие, но механизмы регулирования температуры. Печи то муфельные, то есть поковки непосредственно с углём не соприкасаются.

Добрын здорово помогал с составлением контрольной таблицы цветов каления. В печи, напротив смотрового окна находился пруток, по которому мы отслеживали температуру в любой зоне муфеля. В какой-то момент кузнец понял то, что я постоянно ему «втирал»: температура и время выдержки на каждом этапе зависят исключительно от количества угля в укладе! Никакие наговоры и жабьи лапы не могут сделать нож лучше, чем отжиг по правилам. Соревнования часто устраивали. Брали одинаковый уклад, он по старине, а я по-новому «варил». После, полученную полоску на разлом, да на твёрдость, испытывали. Ну и какие у него шансы, когда у меня за плечами семьсот лет эволюции металлургии? Если бы без научного подхода, только по старине варить, то да, сам бы в лужу сел.

После, сообразил отчего он то и дело в смотровые окошки заглядывает. Опытные искусники критические точки Чернова[2] на глаз видят. Далеко не в каждой поковке и не всегда, но видят. Сам до такого уровня не дорос, без термометра качественную закалку не проведу. Наблюдая изменения цветов каления при нагревании и охлаждении, кузнецы, не понимая сути происходящих в стали процессов, ориентировались на переходы цвета едва различимые глазом и понимали, когда следует начинать или наоборот закончить закалку-отпуск. Другое дело, ты пойди, под слоем угля разгляди эти перепады. Ко всему ты замечаешь оттенки, когда уголь и железо из одно места. Чуть поменялся состав и всё, никаких отблесков не заметишь. То есть «местное» железо кузнец видел, а чужой уклад «поймать» было нереально. Вот на этот случай и нужна диаграмма, таблица цветов каления и эталонные температурные штырьки.

Температуру в закалочной печи регулировать легче, чем в горне. В муфеле поковка чистая, без пыли, «точки Чернова» видеть куда легче. Заметил, что эталонные стерженьки «заиграли», посмотрел содержание углерода в укладе по таблице и понимаешь через сколько в окошко заглянуть. Здесь и времени экономия, и удобство. Добрын как разобрался, остальным то мигом разъяснил науку «своими» словами. После его объяснений подмастерья и контролёры, как ошпаренные по кузне летали и присесть на стул не могли. Жёстко он с молодыми обходится, чем-то дядю Трофима напоминает.

После отпуска изделия измеряли, доводили напильником или шлифовали при необходимости, а после воронили олифой. Самые же нагруженные и ответственные инструменты воронили щёлочью.[2] Опять же, в Черниговском княжестве, воронение известно с X века, да только далеко не всем. А у нас качество куда лучше выходило. Воронили не маслом, а олифой и уклад перед этим шлифовали и обезжиривали щёлочью. Для получения синего цвета, наиболее подходящего для воронения, быстро подобрали правильную температуру и режим нагрева. Процесс окунания, повторяли до пяти раз, добиваясь нужного оттенка.

В столярном цехе для инструмента резали ручки из вяза или рябины и тщательно пропитывали те маслом, в несколько заходов. Здесь же его собирали, насаживали, затачивали если нужно. Аккуратные и гладкие молотки, лезвия, свёрла чёрно-синего и фиолетового оттенков приятно взять в руки. Внедрив флюсы, цементацию, правильные режимы закалки и отпуска, а также воронение, смог «вытянуть» из не самого лучшего «уклада» все сто десять процентов!

Работала схема примитивно. Например, имеется устюжский уклад, и задача сковать из него напильники и пробойники. Берём листок Прохора, где показано в какой печи и сколько уклад держать, да с каким метками для сего дела песочные часы брать. Печь разогнал, достал щуп, чтобы он нужного цвета был, да клади заготовку в печь. Поставил часы, да сиди жди пока песок закончится, а после вынимай. Не забывай посматривать за цветом каления, да в меру уголь подкидывать и заслонки открывать-закрывать.

Благодаря симбиозу средневековых и современных знаний, наша «мануфактура» выдавала на-гора качество железа на уровне середины XIX века! Добрын же, освоившись, решил вернуть реноме крутого кузница, сдувшееся после позорных поражений от Прохора. Ходил по кузне с графиком, рвал и метал, находя в том мелкие ошибки, корректировал. Показывал подмастерьям всем видом, что и он к важной бумаге самое прямое отношение имеет. Когда же брак снизился до десяти процентов. Подошёл да в пояс поклонился. Понял, что за подарок получил виде арабских цифр с картинками. После, вручил и небольшой амулет в форме подковки. Приятно. В четвёртый раз, между прочим, кланялся. В первый, с неделю назад, за наковальню. Во второй, за науку, как по цвету и размеру искр уклад хороший выявить, в третий, за закалку в соли. Приятно дело с честным человеком иметь, который с полуслова тебя понимает.

Две недели пролетели словно один день. Убедившись, что в кузне всё работает как часы, переключился на слесарные работы. Бронзовых листов за прошедшее время накатали с запасом, клёпок наштамповали, наварили стальных полос для нужного инструмента…

Глава 15

Глуховский княжеский домен. Кремль

Великий князь сидел у окна и с высоты наблюдал людскую суету во дворе. Не радовало его изысканное фряжское вино, не радовали сласти из Синей Орды ценой по весу серебра и даже оленина, приправленная жгучим красным перцем из Богдайского ханства казалась безвкусной. Ибо потерял он интерес к еде, едва прочёл письмо, высланное верным боярином.

— Вона, у хлопов ни об чём душа не болит. Всегда в сытости да в тепле у меня за поясом. Мне же за всех отдуваться. У-у-у сброд! — так мысли его то и дело возвращались к делам в Орде. — Сколь воев добрых лишился по милости проклятого Узбека! Три лета взад — Люблин, прошлым — Висла. Где гривны на выход брать? На что кметей кормить? Не ведаю. Смоленский князь под руку Литвы перешёл и поминки который год не шлёт! Может и мне тако? Нет, нельзя покуда. Курский баскак под самым боком, а Смоленск далече. Москве да Владимиру хорошо. Два на десть годов почитай без баскака. У меня же и баскак, и таможенник, и Ростиславовичи воду мутят, и Глеб Святославич, чтоб тому пусто было!

Сколь трусливому Узбеку серебра выслано на поминки? Без счёта серебра да злата! И скора,[2] и сукна, и мёду, и коней добрых, и дорогих красных Елецких соколов. А родственнички то, а! Ни резана, за тех не уступили! Без счёту злата…

Хану Узбеку дай, его старшей жене Тайтуглы-хатун змеюке подколодной дай, младшим жёнам, биклярбеку, дерюге, баскаку, прочим, коих он, великий князь Глуховский и Новосильский Михаил Семёнович, Рюрикович в шестнадцатом колене должен помнить полично и поименно! Кому чего и сколь надобно дать! И сызнова просят! Свят вона пишет, что ныне в Сарае новый биклербек Кутлуг-Тука. Дерюга наш просит злато, а иначе глаголит нового посадят. А на кой, нам новый то?

Токмо в Новосиле ладно. А ладно ли? Племянник сызнова Белёв пытался изгоном взять, да бит бил. И откель токмо воев взял? Уж чего гадать-то, будто не знаешь. Мне ещё с Рязанью ссоры не хватало. И так, по скудости откупаюсь землями родовыми. Любутск Брянскому князю, Алексин митрополиту, Тарусским по Угре земли.

Пошто Мстиславу Белёв то? Ужель корма с Воротынска не хватает на баб гулящих? В письме написал, мол каждый да держит отчину свою. Правдой Ярослава да старыми обычаями попрекал. И кого? Меня! Забыл, что Новосильский удел отцом моим его дяде в корм даден. Но то дяде, не ему! Не давал я Мстиславу на корм своего повеления. Не бывать сему! Третий град княжества! Грив не меньше Новосиля в мошну приносит, а куда он сии гривны пустит? Токмо заговоры плести будет, аки отец с дедом. Дай ему локоток, тако он и руку отхватит, Новосиль в удел захочет. Нету в нём стыда да уважения к старшим. У-у-у змеиное семейство! И куда сгинул то? Как сквозь землю провалился. Ещё одна головная боль…

А Белёв то, Белёв! Не больно много на себя взял? Что с полоном учудил? Ладно. Позже с сей вольницей боярской разберусь. Мыто да выход платят и то жито. Беда, со всех концов беда…

* * *

Несмотря на то, что на руках осталось всего семьдесят пять резан я бы не назвал положение катастрофическим. Работники уже не раз и не два ставили рамованную сеть, и, хотя такого «урожая» как в первый раз не бывало, рыбы у нас с избытком. Тиуну Андрейке и отцу Лаврентию отправили по коробу, что давало надежду на то, что я смогу завершить к лету планируемые дела без лишних глаз. Богдан времени не терял и активно менял излишки рыбы на куриц, барашков, козочек и свиней один в один по весу, в городе понятное дело. Две трети купленной живности закололи и в ледник отправили, оставшиеся пополнили порядком оскудевшее хозяйство. Получается вот что: по мясу мы до мая, а по рыбе и зерновым до июля полностью обеспечены.

Проволока, слюдяные окна и лампы замечательно, но как у хорошего фокусника, в загашнике имеется ещё один потенциально доходный товар — масляные краски. Они ведь и в Европе пока неизвестны, да и с пигментами ещё планирую что-то придумать. Свинца, сурьмы и меди хватает, а значит часть цветов их соединениями закрою. Также попробую получить краску с золотой, серебряной, бронзовой пудрой да с молотой слюдой, для блеска. Бисерную мельницу для сего действа не проблема сделать, тем более, она мне и без того потребна. Есть там секрет один, но я его ведаю. Маленько мыла добавить при помоле, чтобы металлическая пуда не окислилась, а шарики нескольких размеров для мельниц мы уже потихоньку проковываем, по оправке ес-сно.

А вот для окон куда лучше подойдут спиртовые краски. Акварель то на слюду очень хорошо ложится, а нестойкие органические пигменты из цветков-корешков и так и так лаком закрывать. Пару готовых окон передал Богдану и предложил «дешманский» вариант: склеенные под прессом мелкие и мутные пластиночки. Правда, видимость у таких «окон», как у бычьего пузыря, но, если подкрасить, ничего так смотрится. Слюдяные окна ныне в первую очередь показатель статуса, а не прозрачности. Богдан обещает, что всё продаст, но то уже его проблемы. Долю свою с окон решил оставлять Игнату, в счёт погашения долга.

Пожалуй, не буду растекаться мыслью по древу, а ограничусь красками, бумагой да лампами. Для поддержания штанов, дохода от этих направлений хватит. Заодно можно и сургуч бахнуть, цветной… Для его варки то, кроме воска, мела, пигмента и канифоли не надо ничего. Сургуч же всяко дешевле вислых печатей, тем более он у меня есть, свёрла в том закаляю. Разумею, гостям, мытарям и прочим работникам пера вместе с бумагой зайдёт.

График более-менее устроился. В столярном цехе экзамен сдали на удовлетворительно и хорошо. Полным ходом идёт изготовление элементов дорожки и рамы для механического молота. Скоро будем запускать. После того как сковали сорокакилограммовую бабу, уклада осталось меньше пятидесяти килограмм. Что делать? Обменивать крицы на уклад по грабительскому курсу, ну уж нет, увольте. Ещё маховики ковать, а в каждом не меньше полутора центнеров! Изготовить вручную сей элемент куда сложней, чем наковальню, но с оправками справимся. Благо, на них можно дурной уклад пустить. Молот запланирован рессорным, хотя выбора конструкций откровенно маловато. Верхнебойный не сложней рессорного, но у него малая частота ударов, а для эксцентрикового мощности беговой дорожки не хватит. С таким то, далеко не каждое водяное колесо управится.

Историю с диаграммами и закалкой затеял отчасти, из-за рессорной стали. Рессоры то, проще всего из фосфористой бронзы сделать и голову не морочить, только где же её столько взять? Даже если всю на рессоры ухнуть, не хватит. Цветных металлов с гулькин нос, а одной закалкой-отпуском сыт не будешь, нужно чем-то металл легировать. Из всех укладов, только в персидском цветмет в значимых количествах присутствует, как минимум марганец, никель и хром. Вообще-то легированные стали известны давно, та же Дамасская сталь. Однако, высокое качество оружия в значительной степени заслуга богатой руды. То бишь, с её исчерпанием «мастерство» и «чудодейственные» клинки обычно сдувались. Персы же сознательно легировали сталь хромом, и делали то на тысячу лет раньше, чем в Европе. Но и цену за своё ноу-хау гнули «до небес».

Подходящую сталь для рессор подобрали опытным путём: треть персидской стали, а остальное рязанский и устюжский уклад. Прутки соединяли перекладывали до двадцати раз выбивая ненужный углерод и смешивая. После ковали пластину, ровняли на валках и проводили полный цикл закалки: цементация, регенерация, закалка в солях и в масле, выдержка на воздухе до появления синего цвета, отпуск и старение.

Подбирать режимы закалки-обжига помогал Бажен. Начали с ним ещё в старой кузне. Рассчитывали успеть к открытию новой, но не вышел каменный цветок. Пришлось «лепить на коленке» небольшой маятниковый копр для испытания стали на ударную вязкость. Суть его в том, что боек, вращаясь вокруг неподвижной оси, с высоты падает на образец, после чего совершает обратное маятниковое движение, которое фиксируется на специальной шкале. При ударе пластинки ломались, если сталь сварили хрупкую, или изгибались под определённым углом, если та получилась вязкая. Эдакая «мелочь» многое может сказать знающему человек. Прикрепил к маятнику угольный карандаш, а на рамы градуированный лист бумаги. По штрихам и фиксировали отскок маятника, чуть позже добавил на боёк формирователь ударного импульса из свинца. Полусферический формирователь, вкупе с тисками и шкалой, позволил вычислять для образцов двухопорный изгиб по методу Шарпи[2] и модуль упругости.

Что-то похожее на рессорную сталь получилось только с тридцать восьмой поковки. Классический модуль упругости образца двести десять, на кручение восемьдесят шесть. Признаться, не ожидал. Немногим хуже стали 65Г вышло. А ведь из этой марки в моё время мечи для реконструкторов куют. Мыслю, помимо рессор её можно смело пустить на мечи и дуги арбалетов, кои в моём грандиозном «плане покорения природы» наличествуют.

Первые наборные рессоры с «укладом от Прохора» поставили на малые механические молоты и работа закипела! Частота ударов достигла двухсот пятидесяти ударов в минуту, а их сила выросла вдвое. Ибо рессора не только ускоряла падение молота вниз, но и придавала молоту дополнительную мощность за счёт накопленной потенциальной энергии. Работа на таком молоте пробирала даже самых замшелых хрычей. Мало того что сидишь, а не машешь, работая спиной и плечевым поясом, так ещё выхлоп вырос. На рессорном молоте за пятерых работаешь. Один минус — шумность повысилась.

Чтобы побороть сие вредное явление изготовил шумоизолирующие наушники: половинки из прессованного твердого линолеума, обклеенные кожей и плотным войлоком крепились на оголовье из бронзовой проволоки, обтянутой мягкой кожей. Прессованная чага в чашах, служила дополнительным демпфером. Глушит не хуже поролона. Наушники они правда очередной дурью Прохора посчитали. Лишь позже, когда вырос маленько авторитет, начали расспрашивать что к чему да пробовать в тех работать. Я же им отвечаю:

— Вы ребята, ежели хотите оглохнуть к старости, то работайте по старине. А не верите, так сходите в кузнечный ряд, поговорите со старыми хрычами.

— Об чём с ними баять то? Глухие аки пни.

— Так и вы таковые будете, ежели дядю Прохора слушать не станете. Это ещё что. Как большой молот наладим, тот грохать будет, аки гром в небе. Не токмо глухими по молодости станете, но и мужской силы лишитесь.

— Как же так, Прохор?! Мы на сие не согласны. Нам без баб никак нельзя!

Смеюсь, и пальцами стучу по своим наушникам. За кузнецами я слежу особо. И отдыхают они нормально, и на чистку снега не гоняю, и еда получше, чем у прочих. Всё же у них вредная и тяжёлая работа. Вона, на прошлой неделе пошили всем толстые фартуки из чёрной кожи, с регулируемыми на ремне лямками. За спиной, те лямки крест на крест сходятся. Имеется пояс, на нём много карманов, бронзовых клёпок и лямок под инструмент. Рубаха из плотного льна с длинными рукавами и штаны единого цвета, красного. В кузне не жарко, ибо печи и горн изолированы перегородкой из сырца, а вытяжка и проток работают словно на крыше вентилятор стоит. По старине в фартуке на голый торс особо молотом не помашешь, спину мигом прихватит.

Дополнили образ рукавицы лёгкие и тяжёлые, кожаная шапочка и кожаные же, круглые очки со «стёклами» из слюды. Черная кожа и бронза в стиле «Стип-панк», на фартуке золотой канителью вышита эмблема в виде наковальни с двумя перекрещенными молотами над ней. У-у-х! Отпадано смотрится. На фартуке всякие ключи, молоточки, клещики. Для местных такой прикид, чисто инопланетяне нагрянули. Сыновьям Добрына доставляло какое-то особое удовольствие показываться в рабочем наряде среди молодых девок и пугать тех до потери сознания. Вскоре и папа изменил традициям, ибо помимо расширенного функционала, вид на миллион долларов. Кстати, эмблему ставили на все изделия кузни, как знак качества. Ко всему наборными чеканами с цифрами набивали код, где первая цифра обозначила «код» мастера, а последние три «код» самого изделия. И с кого спросить знаешь, и для учёта незаменимая вещь, ибо количество инструмента, в том числе кузнечного перевалило за тысячу.

Начали проковывать рессоры для большого молота. Они довольно длинные, но и печи с горном клали с учётом этих размеров. В целом у меня кузня устроена по уму. У одной стены наковальни, рабочие столы и валки, у противоположной — проход, над которым подвешены рельсовые пути. Высота помещения в четыре метра это позволяла. Рельсы, понятное дело, деревянные, полосой железной окованы. А как иначе прикажите, только в кузнечном секторе работают до восьми молотобойцев. Ежели, каждый туда-сюда будет бегать за каждой поковкой не работа, а столпотворение будет. Для сего и катают по рельсам раму с колёсиками. Крюк с заготовкой зацепил на неё и тащи к своему рабочему месту. Один подмастерье разом считай весь цех обслуживает.

К горну тянут остывший инструмент, а обратно раскаленный. Рабочие места не только разделены, вместо кресла с потолка свисает веревка, а к ней сидушка прикреплена. Получается кузнец вокруг поковки бегает, при этом сидя, что вдвое увеличивает скорость работ с габаритными поковками. Рядом с наковальней имеется горшок с горячими углями, да бочка с водой. Какое никакое, а разделение труда, это здорово экономит ресурсы.

Ныне в кузнеце набегами, больше в малом слесарном цехе обитаю. Заканчиваем склёпывать реторты и котлы. Толщина листов один, два и три миллиметра, а всего накатали пять квадратов, спустив на то две трети запасов. Вот и сижу, выкраиваю, что куда пойдёт: лампы, трубки, реторты, котлы…

Бронзы несмотря на то, что немного меди докупили, не хватает и часть котлов клепаем из железной полосы. Да дорого, да трудоёмко, но по-иному, никак. Заклёпки с полукруглой головкой штампуют вручную, холодным высаживанием. Котлы и колонны штампуют по оправкам, на холодную. Круглогибом с дубовыми валками кольцо скручиваем, после на соединение накладываем лист и заклёпываем. Чтобы обеспечить запас прочности, кое-где швы клепают в два ряда или в шахматном порядке, а после проходят оловянным припоем.

Большие котлы, реторты под фосфор и минскую реторту изготовили из стальных полос, горячими клёпками. Оправки и чертежи были подготовлены давно, отчего процесс наладил быстро, там и особо стоять над душой не надо. Добрын, для обучения подмастерьев, привёл хорошего котельника, а тот, с работой сей знаком.

Медные трубки для котлов готовили в кузне: сперва те сваривали внахлёст, кузнечной сваркой, а после гнули по оправке, там же, на горячую. С нормальным инструментом процесс шёл без эксцессов и всего за десять дней сладили необходимое оборудование: скипидарную и ратификационные колонну с тарелками, перегонный куб с змеевиками и дефлегматорами большой и малый, паровой генератор двустенный для дистилляции и пара, минскую реторту,[2] закрытые ящики и котлы нескольких размеров для варки или выпаривания: селитры, клея, поташа, мыла, бумаги, чернения кожи, шерсти, линолеума, олифы, мази колёсной, воска и сургуча, щелочи, расплава соли…

Колонны, сильно сказано, устройства чуть шире самовара, в высоту не достигали и метра. Котлы же закрываются на зажимы типа «лягушка» и винты. Часть котлов и колонн оснащены ручными мешалками, тарельчатым клапаном стравливания пара и пружинными манометром в виде свитой спиралькой трубки Бурдона. Прокладки, из линолеума и кожи пару атмосфер держали, а больше и не требовалось. С «колхозом» из глиняных горшков было покончено.

Типовое оборудование и раскрой подарили свободное время. Кто бы мог подумать, что дремучие крестьяне с чертежами разберутся быстрей, чем с азбукой. С другой же стороны, а что в них сложного? Есть проекция на бумаге в натуральную величину, есть образец. Многие сами себе рубахи шили-чинили, так что сообразили. Маленько и геометрию ввёл, то и дело слышались слова не привычные здешнему уху — круг, квадрат, эллипс, сектор. То бишь, теорему Пифагора они знать не знают, но, если скажу вырезать круговой сектор на тридцать семь градусов, обязательно сделают, а прежде еще и радиус спросят.

В плане оставалось два нереализованных пункта — баббит и метчик, ими и занялся. Настоящий метчик делал, чтобы тот мог нарезать мягкую сталь или бронзу. С крупными метчиками для резьбы проблем не было, ибо заходящую винтовую часть, подобно регулировочным винтам для вальцов отлили из бронзы. А с литьём у нас, как раз всё хорошо. Использование гидроциклонов дало несколько фракций песка, а остальное дело техники. Немного шамотного порошка, в качестве связующих крахмал из зерна, либо раствор олифы и канифоли в скипидаре. Для стабилизации самого пчелиного воска использовали воск торфяной.[2] Пчелиный же отбеливали сперва перегретым паром, а после многократным нагреванием на солнце под ледяной линзой, а потом разбавленной уксусной кислотой. Заодно обещанных свечей отцу Лаврентию отлили.

Помимо белых и гладких свечей, сделал по десятку витых белых, витых обсыпанных бронзовой пудрой, красных и зелёных, ибо из минеральных пигментов в избытке железный сурик и ярь-медянка.[2] Затравка сие, если монахов заинтересуют фигурные да отбеленные свечи будем и о цене с ними глаголить. Хотел было сделать самовозгорающийся фосфорный фитиль, но передумал. Святые отцы могут не понять. Если стану эксклюзивным поставщиком подобных чудодейственных свечей, вангую, они мне принесут больше проблем, чем плюшек. Да и нужно ли мне усиление правоверной церкви? Большой вопрос. Пока я не выработал концепции взаимодействия с этим миром, такие козыри следует держать под сукном.

Так вот, с резьбой решили вопрос в лоб, без всякого резьбонарезного станка. Кто-то скажет нет, так нельзя. Потребно сперва вручную вырубить винт, после с ним сделать станок, на том нарезать резьбу и так повторять несколько раз до приемлемого результата. Можно и так, но, по-моему, это дурь чистой воды. Ведь что такое резьба? Спиральная канавка, вдавленная или прорезанная вокруг цилиндра. Если посмотреть в проекции, ряд строго параллельных рисок, а так как эталонные меры длины у нас имеются то и оправку под жестко фиксируемый резец сделать проблем не составит. Проблема была сделать тонкий и при этом твёрдый резец. И как только она разрешилась, то и с нарезкой метчиков дело сдвинулось с мертвой точки.

Оправка — пустотелый бронзовый цилиндрик, под выкованный и отшлифованный метчик. Его притёрли, после в особой оправке закрепили резец и проворачивали метчик одновременно надавливая. Фишка в том, что его можно только на один виток провернуть, не больше. Отжали эксцентрик, отодвинули подставку и снова виток. Медленно, очень медленно, до сорока часов на болт, зато предельно точно, ибо поворачивали и дожимали болт не руками, а крестовым воротком, по оправке большего размера, но с тем же шагом, как и метчик. Один минус, на каждый шаг резьбы требовалась тонкая дожимная плашка. На деле, изготовили и притерли плашки толщиной один, два, пять и десять шагов. С их помощью и нарезали метчик, всего на двадцать витков. После проточили планшайбу, закалили ту, и с её помощью нарезали полноценные болты. К сожалению, их много не сделать, ибо каждую заготовку приходилось шлифовать и полировать. Всего два размера M 20 и M 40. Хватит с запасом на ближайшее время, ибо болтов нужно совсем немного — на приборы кое-какие, на рубанки, на весы и крышки котлов.

Последняя задача по плану, баббит. Ведь как подшипники до того делали: проковывали вал или втулку, да притирали к наружному кольцу, а это трудоёмко чрезвычайно, и где только можно, заменяли их деревянными кольцами, окованными по верху для прочности. Не будем ловить журавля в небе, сделаем старый добрый Б83. Единственный баббит, для которого имеются все составляющие: олово, сурьма и медь. У нас на заводе такой заливали в коленвалы и опоры гребных валов, ибо у него низкий коэффициент трения и повышенная вязкость, а также чрезвычайно высокая износостойкость.

Бронзовые втулки и кольца перед заливкой лудили: шлифовали грубым зерном, обезжиривали щелочью и окунали в тигель с расплавленным и нагретым оловом. Для разливки склепали черпачок хитрой конструкции, с трубкой, достающей до дна. Ибо его надо лить снизу, чтобы не захватывать окисную плёнку. На черпачок изготовили направляющую, типа наклонной щёчки и подогрели. Оправку фиксировали, после в щель между втулкой и валом заливали баббит. Четыре миллиметра многовато, но меньше у нас не выходило. Тонкостей хватало: следовало перегревать баббит до четырёхсот градусов, перед заливкой нагревать валы или кольца, а залитый баббит протыкать раскаленной проволочкой для выхода газов. Но так как баббит я заливал не один раз и не десять, ничего сверхъестественного не случилось. Танцев с бубном, как с укладом, не потребовалось. Залили все узлы за полдня. Проверка такого подшипника простая. Ежели напортачили, то при ударе по подшипнику звук, как у треснутого колокольчика, а если хорошо зазор пролили, звук долгий и звонкий.

Баббитовые подшипники установили на бисерную мельницу для помола краски, ножевую, для измельчения пакли и малую круглосеточную машину для бумаги, ибо та у нас закончилась полностью. Практически, всё что запланировал — сделано.

Зачем, спрашивается, мне столько инструмента и оснастки для кузнечного и слесарного цехов? Тот же молот можно куда проще сделать, с приводом в виде ворота. Это так, но имеется два фактора, что станут серьёзным тормозом в развитии. Время и низкая квалификация рабочей силы, да, скажем честно, никакая квалификация. А есть ли у меня время и средства полноценное ПТУ выстраивать? Ответ очевиден. Посему решил «рывком» сделать два цеха, которые, образно говоря, заменят ЧПУ по металлу и дереву. Если имеется инструмент и люди, что по чертежу могут палку с дырками сделать или крючок-полоску сковать, уже полдела. Грубо говоря, хочу получить универсальные столярно-слесарно-кузнечные конвейеры, что могут любую деталь сладить, на своём уровне, конечно. Если что-то научу собирать из финальных изделий, отлично, а нет, или самолично сделаю, или проконтролирую сборку, не переломлюсь. По мне, единственное верное решение в нынешних условиях. Нечто подобное попробую с будущими «химическим» цехом провернуть, но уж получится то али нет одному богу известно. В любом случае, изготовление швертбота покажет, насколько оправдан такой подход. Хотя, судя по тому, как шустро станки собирали, вангую, задумка на все сто процентов сработает. Осталось на уровень выше интеграцию поднять, да и всё. Ох-хо-хо! Если бы все было так легко. Ну да ничего, штихели и резцы есть, а как выпуск бумаги наладим, будем резать гравюры по меди али дереву с важной информацией, то бишь и азбуку, и арифметику и прочие пособия печь как горячие пирожки. Ибо без технической литературы каши не сваришь.

Ещё немного, ещё чуть-чуть и будет светлое будущее. Или нет? Сдаётся где-то я уже слышал. Пора, Серёжа, с прогрессорством пора притормозить, ибо весна на носу, а для путешествия ничего не готово. Нет ни оружия, ни доспехов, ни шверта, ни припасов… Ничего ровным счётом.

Глава 16

Набухают почки, появляются проталины. Природа пробуждается, даёт начало очередному годовому циклу жизни. Пришёл апрель, а с ним и масленица. С одной стороны — классно, где бы я взял столь богатый этнографический материал? А с другой, план никто не отменял. Нет, все же огромное число праздников в году далеко не царская или советская традиция, с самых корешков идёт. Масленица или комоедица, ещё не привязана к правоверной пасхе и проводится в день весеннего равноденствия. Начинается за неделю до и идёт неделю после него. Ныне это новый год, ибо в сентябре начали праздновать лишь при Иване III.

Центром празднеств стал снежный городок, вокруг снег подчистую «выбрали», сделав большую площадку. Места с избытком хватит чтобы разместить представителей аж четырёх окрестных деревень. Подозреваю, многие придут не только на праздник, но и полюбоваться диковинным ледяным домом чудака Прохора.

На заре первого дня Масленицы селяне вышли на перекресток и начали рассыпать зерно. То угощение для нечистой силы, что, по словам селян, могла превращаться в сорок. Верю-верю. Птицы должны склевать подношение в течении праздничных дней, чтобы нечисть не вредила людям. Эти то склюют куда раньше, вон сколько «нечистых» духов с клювами налетело.

После пошли первые ряженные-окручники. Под звуки гуслей и дудок забавно переваливался с ноги на ногу «медведь» на цепи — парень в вывороченной шубе, вожатый сыпал прибаутками, а «коза» хлопала деревяшкой, прискакивая около медведя. Окручники сопровождали «поезд» с соломенным чучелом к центру «площади», ходили по дворам. Большая часть наших рабочих вовсю учувствовала в этом празднике жизни. Отпустил, всё равно бы не удержал.

В полдень, привели «старца» с рогами. Его сопровождали наряженные медведи. По-другому их называли — комы, отчего и пошло второе название праздника, ибо ком всё ещё олицетворял Велеса, точнее был его первым помощником. Окручники в масках танцевали «медвежьи» танцы, в которых женщинам строго настрого было запрещено участвовать. У баб же другая задача, они пекут комы, особые круглые хлебцы из разных сортов муки. Не просто пекли, они на них чего-то наговаривал и мужикам те наговоры слушать нельзя категорически. Сам же подслушал малость, интересно всё же. Нисколько не ради попирания старины, исключительно для научного кругозору.

Выпечку для Велеса ближе к вечеру женатые мужчины отнесли в лес. Там, на больших пнях они накрыли «столы», чтобы медведь, мог выйти из леса и полакомиться. Не исключаю, что и приходил, они как раз в это время из берлоги вылезают. Примут они благосклонно дары, значит целый год не будут губить скотину и разрушать пасеки. Поговорка: «Первый блин комом» тут звучала иначе, «Первый блин — комам», то есть медведям.

Комы давно поставили на столы, но прежде, чем мужики вернутся из леса никто к ним не притрагивался. Да вы что! Святотатство и оскорбление лесного «хозяина». Круглые и румяные «булки-блины» в том числе символизировали весеннее солнце, проснувшееся после зимы. Смазывание поверхности блина маслом имеет чисто ритуальное значение, так селяне задабривали солнышко и просили блага, да хорошего урожая, а маслицо то не простое, волосиное или господское. Шептали, будто в соседней Лозовке жертвенным маслом, те мажут бороду идолу Волоса, что стоит где-то в глубине чащобы. Нисколько не сомневаюсь, что житель Лозовки тоже самое говорят про Ивань, вот такое ныне христианство на селе, и нашим, и вашим.

Принялись будить «кома» от спячки. Демьяна из столярного цеха нарядили в медвежью шкуру и поместили в снежную берлогу, детский домик из снеговых блоков. Он притворялся спящим, а селяне водили вокруг хороводы и пели песни. Пробуждение хозяина начиналось после того, как присутствующие начинали бросать в него снежки. Но прежде, на Демьяна залезла младшая дочка деревенского старосты и начла прыгать на нём как на матрасе. «Медведь» принялся изображать недовольство и тогда она вырывала из шкуры клок шерсти и убежала… К сожалению, не досмотрел окончание обряда. Много слишком лишних людей, от городка не отхожу почти. Вроде бы как медведь её должен догнать и «задушить».

У детей, свои погремушки, они ведут ритуальную лошадь с седоком. Лошадь изображали два парня покрепче. Передний держит на двузубых вилах голову, сделанную из соломы. Голова, как и вся лошадь, обтягивались тряпками, так что зрители видели только ноги. На плечи первого взобрался мальчик, и «лошадь» отправилась бродить по Ивани с прыжками, да с гарцеваньем. Посмеялся от души.

Внёс и я в праздник малую лепту: в бронзовых сковородках особой формы пекли квадратные, круглые и в форме солнышка «немецкие» блины. В фигурных формах козюли-оладушки. В прикуску масло, сметана, мёд на любой вкус. Угощали ухой из большого котла, забили бычка и жарили рыбу и мясо на гриле. «Добрый Прохор» выставил крепкие столы и скамьи, подарил деревне короб овса да масло. Привез из города гусляров, детишкам раздарил медовых ковриг и деревянных санок. Короче, выступил добрым дедом морозом для всей деревни, ибо маленько денежка пошла. Продали проволоки бронзовой, да шесть окон. Ко всему сладили столб, намазанный жиром, где повесил в качестве приза сапоги, а также, по моей подсказке, сбили большие качели сразу на три человека. Может быть, в городе такое и было, но не в деревне точно, бедноваты они для такого. Кушали так, что за ушами трещало, и вовсе не потому, что голодные. Ведь никто не хотел, чтобы его предки в праздник оставались голодными, поэтому и ели как никогда старательно.

После пира настало время массовых гуляний: водили хороводы время от времени поливая друг друга талой водой. Как и в Купальскую ночь, на Масленицу парни и девушки искали себе пару. Чтобы в толпе гуляющих свободная молодежь могла друг друга узнать, на руку повязывали ленту или шнурок.

Ночью ходили по дворам, просили друг у друга прощение за обиды, чтобы не тащить в новый год склоки и печали. Примирившиеся селяне низко кланялись друг другу, извиняясь за проступки и затем многократно целовались. Пришлось и мне в этом действе поучаствовать, ибо жители Ивани были растроганы подношениями и чувствовали себя не в своей тарелке. Вроде волхвует Прохор каждый день, а вреда нет деревни. Разрыв шабона. Да ещё со всеми ними нормально здоровается, хотя точно знает, что за глаза говорят.

На утро следующего дня парни устроили штурм снежной крепости, а ту защищали красны-девицы. Первому, кто прорывал оборону, приз — он мог перецеловать всех защитниц! Праздник продолжался и в следующие дни, да вот только здесь масленицу и не сжигали: выносили из дома всякий хлам, пучки старой соломы, лапти, поношенную одежду, накопившуюся за зиму, и сложив во дворе поджигали. В костёр бросали зерно и корм для живности, немного душистых трав.

Знаю я этот обряд, называется «греть покойников». Считаются, что умершие предки в этот день встают из могил и приходят греться к костру. Родственники, взявшись за руки, кружатся в хороводе вокруг костра и поют молитвы-заговоры. Обряд сакральный, но кое-что расслышал: «Ты, ярь-трава, ты серенький дымок, несись на небо, поклонись мому роду, расскажи тем, как все мы живём». Оставшуюся золу не выбрасывали. Деян сказывает, весной ту будут сыпать для хорошего урожая, да пригласят священника, которого будут катать по полю. Чем больше в лес, тем толще партизаны. Малость охреневаю от местных реалий. Непременно хочу увидеть своими глазами, как того катать будут.

Начались кулачные бои, а мне хоть разорвись и обряды хочу посмотреть и бои, и работать надо. Нет, само-собой ввёл сокращенный рабочий день, да только всё равно следить надо. Отец Лаврентий сызнова приходил. Грозился отлучать от церкви участвующих в кулачных боях и боях кольями, а убитых не отпевать. Поговорили с ним, показал почти законченные сани, после чего тот впал в натуральную прострацию и оставил народ в покое. По мне, его проповеди для народа можно описать ёмко: «а Васька слушает, да ест». Покивали, постояли с важными лицами, перекрестились, а пять минут спустя развернулись и забыли. И это в деревне в пяти километрах от церкви, а что в глубинке творится?

Вопрос этот, про бои кулачные, изучал в своё время. Борьба с ними началась совсем недавно в 1274 году, а закончилась, да нет, она покуда не закончилась ещё. В двадцатые отец сказывал ездили из ОГПУ, боролись с пережитками монархии. Рассказывали про то, как Хрущ на расширенной коллегии МВД СССР устроил форменную истерику, узнав, что в некоторых посёлках Саратовской области до сих пор проходят кулачные бои стенка на стенку. Никогда не мог понять, чем им всем кулачные бои не угодили. Ну да, кулачный бой своеобразная инициация мужчины, так его готовят к реальному бою. Пару веков назад ритуал посвящали Перуну. И что тут опасного, то? Хоть убей, не понимаю. Сам же кулачных боёв уже не застал, а вот отец был знатным «надёжей», то есть опытным бойцом, которого выставляли в самый критичный момент свалки.

В общем, давно у меня кулаки чесались. Поруб на голове зарос, словно на собаке. В ангаре устроил небольшой спортивный зал. Сковали гантели, мешки с сухой глиной перекидывал, камни для веса тягал, турник и брусья имелись. Форму старался поддерживать в свободную минуту, ибо запускать себя категорически нельзя.

Жаль Данила слёг, хотя и без того времени на нормальную работу с мечом не было, в лучшем случае с Горыном кое-какие связки отрабатывал. Но зато сшили боксёрский мешок, да плотно набили шерстью. Повесил рядом с кроватью, минут тридцать, сорок в день работал. Великолепное средство психологической разгрузки, если бы не он, точно бы кого-то приложил. Бестолочей у нас, как у дураков фантиков. В той то жизни, имелся первый разряд по боевому самбо и боксу. Ко всему к праздникам шапку сшили, вроде шлема боксерского, чтобы мозги не отшибли.

Первыми бились отроки, после них юноши. Последними вышли женатые мужики. Свальный бой значится, каждый сам за себя и против всех. Неплохо размялся. Главное во все стороны смотреть, чтобы не насовали из-за спины тумаков. Рабочим же, запретил участие в схватках, хоть многие и рвались. Куда?! И так мозгов не хватает, а здесь им последние отобьют. Особенно в дурных схватках «удар на удар». То есть участники кинули жребий и давай лупцевать друг друга по очереди пока не свалятся. Не, мне эдакая дурь даром не нужна.

Сказал, сам за цех выйду, уважу в «сам на сам» или «один на один», что считался тут самым почитаемым видом боя. На третий день боёв собрались и наши, и из Лозовки мужики, и прослышав про богатый стол с прочих окрестных деревень подтянулись. В праздники тут в порядке вещей кочевать из деревни в деревню. Горына посмотрел в деле. От него малорослые мужики, словно кегли отлетали.

Для меня бои пошли как по маслу. Ни техники, ни поставленного удара у деревенских не было. Апперкот, после хук справа или удар в печень и хорошая «добивающая» двойка и всё, «поплыл» соперник. Проблем доставил лишь Милон, громадных размеров мужик из соседней Задуши. Горын и то ему в чистую проиграл, а уж на что крепкий мужик. Силы Милон дикой, а в кости широкий. Правда в бою он полагался лишь на свою звериную силу, мужики говаривали, что Милон на медведя с одним кинжалом ходит и откровенно побаивались. Машет руками словно оглоблями, если не попадешь под «пресс», считай выиграл. Милон, после каждого «великанского» замаха пропускал пару хороших ударов вдогонку. Дыхалка у меня всяко лучше будет, а поэтому я и колотил дяде в полную силу, не жалел. Загнал «бычка», дождался чтобы тот дышал как паровоз, а после, пробил хороший удар в солнечное сплетение и подскочив, «театрально» провёл бросок через плечо. А правила такие, ежели упал на спину, проиграл.

Но не всё гладко вышло, нашла коса на камень. Рассматриваю своё лицо в зеркало. Правая сторона слегка опухла, под левым глазом здоровенный фингал. Хорош! Зеркало, кстати, собственного производства. Тонкий диск из белой, ханьской, бронзы содержит двадцать два процента олова и даёт серебристый блеск да гладкую, блестящую поверхность. Полировали крокусом, после, наклеивали на дощечку и вставляли в красивую резную раму с ручкой, что покрывали лаком, в два слоя. Зеркала побольше размером украшали: гравировали бронзу по шаблону, в основном звериный стиль или русский растительный орнамент, а после воронили. Шли такие зеркала как горячие пирожки. Цену поставили ниже рынка, а в накладе не остались, так как металл то не отливали, а использовали прокат и механическую полировку. Значит и труда куда меньше, и дорогого металла уходит не столько, как у конкурентов. Качество опять же, много лучше.

Несмотря на то, что в Голландии уже освоили кустарную технологию производства стеклянных зеркал, на Русь они пока не пришли и придут не скоро. До появления первых венецианских зеркал вообще восемьдесят лет. Опасался, церковь будет бузить, ибо она объявила зеркало бесовской забавой и запрещала благочестивым прихожанам держать зеркала дома. Аж до XVII века были под запретом. Оказалось, ничего подобного, бронзовыми и серебряными зеркалами заезжие гости торгуют в Новосиле без всяких проблем. Подозреваю, вся эта истерия с ними возникла в веке XV–XVI. Как бы то не было, от лёгкого заработка отказываться не стал.

Так вот, как с фингалом дело вышло. Через пару дней после боёв в Ивани ездили на торг, заодно обкатывали сани для отца Лаврентия. Вручим обещанную взятку вместе с крестами и, надеюсь, отстанет. Рессоры для молота правильно калить получились далеко не сразу и брак пошёл в менее ответственное место, а именно под опоры рамы саней. Мы старую раму с прежней составили, к ней поворотную прикрепили, треугольной формы. Завёртки лыж с дышлом в жесткую конструкцию сцепили. С основной рамой «треугольник» соединили через ось на плоском бронзовом подшипнике. Такие составные сани в любой закоулок пролезут, а длинный рычаг позволяет легко подправлять направление движения, да и ямщику места хватает. Из-за рессор ход саней очень мягкий, ухабов вообще не чувствуешь, словно на лодке плывёшь.

Возок крытый, каркас сбит из тонкого бруса на клепках, частично плетень. Обили его зачернённой кожей. Прошили незатейливый христианский орнамент проволокой, да пробили крестики бронзовыми заклёпками с широкой шляпкой. Окна и ступени полосой из воронёного уклада украсили, а ручки и заклёпки упряжи бронзовые опять же. На внутреннюю отделку раскошеливаться не стал. Парусину окрасили в черный цвет, да подбили шерстью, кресла из той же кожи, в салоне откидной столик-кровать с лампой малой.

Чёрная кожа в сочетании с бронзой и воронёным укладом смотрелись убойно. Дверь на петлях со слюдяным окошком, отдельное место для извозчика. Небольшая железная печка, за возком, ступенька для охраны, на крыше дуги с сеткой под припасы. Скромно, но со вкусом. Осталось для полного «фарша» фонари подвесить, да колокольчики на дугу. Всплыли и косячки с подвеской, вот и обкатывали, вылавливали, так сказать, производственный брак. Приехав в таких на торг, Богдан, произвёл небольшой фурор и… привлёк новых покупателей на окна и проволоку. О продаже саней, конечно, речи не шло, хотя некоторые уже приценивались, но рекламный ход для окон получился великолепный.

На обратном пути и попали на кулачные бои. Те проходили вне города, прямо на льду Зуши, аккурат под крепостной стеной. Остановились поглазеть, а тама наши деревенские бьются. Попросили уважить, помочь, и чёрт меня дернул силы попытать. Думал одной левой всех положу, авторитет лишний заработаю.

Ага, куда там. Здесь всё по-взрослому. Стенка на стенку, да по пять рядов крепких мужиков, многие из которых дружинники! Чисто фаланга. В общем вынесли мастеровые нашу стенку в одну калитку, только за счёт правильной тактики. Но и быстро я не сдался. Крутился ужом, уходил от захватов. Крепкие удары неплохо держала «шапка-шлем». Мужик, он в городе мелкий, богатырей поменьше, чем в деревнях. Если кого подцепишь, бросок обязательно пройдёт как по маслу. Удары бил сухие, крепкие. Если чисто прошёл, готово, после такого сразу не встанешь. По возможности добавлял локтями, коленями и головой, а тут так драться вообще не принято. И стиль, и темп моего боя непривычный. Оттого и продержался против толпы минуты три, а может и меньше. Больше бегал, но в целом шоу устроил всем на радость. Богдан бает, у городских на меня больше времени ушло, чем на всю нашу «стенку». «Аки шишки отлетали», — говорил. Жаль. Почти в тыл пробился. Но всё же не хватило пару метров, завалили кучей.

Череда празднеств закончилась туронью или праздником вождения тура. Ряженные или как их тут называли окрутники, одеты в причудливые штаны из соломы и деревянные, не знаю даже, вроде копыта. На палке одет горшок, а поверх того череп дикого быка с большими рогами. «Быка» вели разом несколько поводырей в бычьих масках. Время от времени, потчевали большого быка кнутом. «Бык» делал вид, что бодается, скачет, машет хвостом, мычит. Его толкали, он падал, рядом бесновались ряженный «журавль» и «медведь», стреляли из лука. В конце концов, разбили горшок и… Ритуальное забивание.

* * *

Кап-кап-кап. Всё чаще и чаще приходится «промораживать» ангар. Шестое апреля на дворе, через пару недель вскроется Зуша и я отправлюсь в путешествие. В солнечные дни обычно выношу кульман на улицу и работаю там, и света побольше, и видно кто чем занимается в лагере. Снимаю с доски чертёж ткацкого стана. Ничего «инновационного» кроме пары тормозов для валов. Бердо, батан, ремез, галев и подвязь — всё это известно. Отличия? Станок широкий, для ткани шириной полтора метра, сработан на техническом уровне где-то XVIII века с небольшими «приблудами» века XXI. Четыре ремеза для плотного саржевого плетения, а учитывая, что нити из хорошего конопляного волокна пропитываем специальным составом и протягиваем через горячие фильеры парусина крепкая получается.

Потребуется она на швертбот, ибо на местных, вязанных из еловых корней лодках, желания путешествовать нет никакого. Не только в плане надёжности, там банально парус некуда воткнуть, а значит, против течения придётся на веслах идти. Путешествовать же попутчиком на струге не вариант, по ряду причин. Покупать? А зачем, когда за те же деньги можно куда лучше сделать.

Шверт требуется не особо тяжёлый, чтобы в случае чего можно идти на веслах. Осадка в загруженном виде не более полуметра. При высоте борта метр двадцать получим изолируемые отсеки, повышающие плавучесть: рулевой и шкотовый кокпиты и ещё пара воздушных на носу и корме. Спать и прятаться от непогоды для пяти человек объёма хватит, а гостей можно и на палубе разместить.

Почему швербот? Так строил такой в семидесятых. Проект «Цефей» класс Т-2, так что знаю, с какой стороны подойти. Правда тот шверт фанерный, но то не принципиально, ибо всё равно чертежи с ноля рисовать. Буду «ваять» что-то на «Цефей» похожее, но чуть поменьше, водоизмещением тонны две с половиной. Небольшой струг по местным меркам. Если использовать ель для наружной обшивки и на мачты, а дуб для контрфорсов, шпангоутов и распорок… Плюс шверт[2] с утяжелителем и металлической фурнитурой, а чтобы бойко идти против ветра, нужно квадратов двадцать пять парусов. Лучший вариант в моём случае комбинация генуи и стакселя. Пожалуй, можно добавить штормовой стаксель, квадратов на пять. Вот… что-то вырисовывается приличное.

Потребуются выкройки деталей и поясов обшивки, а также лекала под доски. Длины заложим метров семь, а ширины не более двух метров, чтобы по массе уложится. От этих цифр и буду с профилем плясать. Шверт, естественно, опускной, иначе по мелям не пройдём, да усиление под ворот в корпусе заложить. Мало ли, волочить куда шверт потребуется или на берег вытаскивать.

Если самому в гараже такой строить, минимум год уйдёт. На малой верфи, месяца за полтора, наверное, соберут. С моими цехами закладываю три недели на всё, про всё. Ибо дерева сухого заготовили с избытком, а остальное приложится. Посмотрим, оправдается ли моя ставка на локальную микросборку узлов. Ко всему бот упрощенной конструкции. Всё лишнее да сложное выкинем. Стапель уже готов, да и какой на небольшой шверт стапель, одно название… Неделю заложу на лекала, прочее разобью на этапы. Чертежи элементов бота и лекал я потихоньку готовил весь март, полагаю недели мне хватит, чтобы свести их воедино. Получается шверт к началу мая изготовим, если парусины будет в достатке.

Богдан в последнее время всё чаще приводит сюда разнообразных потенциальных покупателей. Показывает окна, проволоку, как зеркала делают, много ли можно произвести, сколько времени на то нужно. Обычная коммерческая рутина. Продали на семь рублей бронзовой и серебряной пудры, а вчера с купцом из Сарая договорились о большой партии золотой канители. По-хорошему, Богдан мог сии дела на торге прокручивать. Захотелось выпендриться, показать станки диковинные да ледяные ангары. В совокупности новинки оказывали правильное впечатление на колеблющихся покупателей.

Я не возражал, ибо всё равно по осень съезжать, да и в переговорах не участвую. Богдан как хозяин и производства, и товара выступает, мы с ним этот момент ещё зимой обговорили. Вот сызнова перед богато разодетым купцом соловьём заливается, а тот всё больше на меня поглядывает. Причём не специально, а как бы случайно. Сам же так развернулся чтобы я его лица не видел. Гости обычно на меня ноль внимания. Ибо кто я такой? Ну гость с богом забытого погоста, и что с того? Для богатого купца, не того пошиба птица. Тут же взгляд какой-то, не знаю, как и сказать, липкий что-ли. Будто кольнуло, а чуйке своей завсегда доверяю. Если бы не она, будьте уверены, до конца войны не дотянул бы. Жестом подозвал посыльного.

— Вячко, видишь пузатого мужика, что с Богданом бает? Дуй за ним, да проследи, где тот остановился. И смотри, чтоб не приметил кто.

— Прохор, да ты что. Чтоб меня да кто и приметил?! Ежели играем в прятки, отродясь не бывало, чтобы находили.

— А ну дуй живо… И Горына по дороге кликни.

Конспиратор хренов. Вообще-то парень сообразительные и юркий, он у меня глаза и уши. В доверие быстро втирается, слухи всякие разные собирает кто да что про Прохора бает. Приходится и этим заниматься, чтобы в случае опасности пустить в ход тяжёлую артиллерию в виде Марфы, она этих деревенских кумушек, как тузик британский флаг разрывает. Язык подвешен, дай бог каждому. Ежели бы не она, слухи те, как снежный ком нарастали, а так хоть как-то сдерживаю. Идея ставить мастерские рядом с деревней оказалась провальная, ибо как не ублажай местных, всё одно виноватым окажешься. Или я что-то не так делаю. Нет, тут одной ограды маловато будет. В глушь следует забираться, да куда подальше от стольного града, чтобы ни мытарь, ни поп, ни таможенник не нашли. И никакой больше деревни под боком, ну её в топку.

Гость надолго не задержался, внимательно осмотрел товары, попрощался и на выход, а я мухой к Богдану:

— Кто таков?

— Блуд то, гость из Белёва.

Охренеть, ну и имечко, подумал про себя, а вслух сказал:

— И что Блуд у тебя вызнавал?

— Дороги ли окна слюдяные, да зеркала. Что-же ещё то? Баял, готов взять по десятку и тех, и тех если цену скину вдвое.

— И что, взял?

— Не. Чай я не болван, по такой цене отдавать. Ежели пятую часть сбросить, то можно.

— А он что?

— Бает, думу станет думать.

— Думу думать, говоришь… Про меня что спрашивал али нет?

— Дык, княже. Ничего не поведал лишнего, — зачастил Богдан. — Как обговорено отвечал, Прохор, ты, с Погоста на Море. Диковинки разные для меня с отцом ладишь.

— Ничего подозрительного, говоришь?

— А что, неужто, думаешь…

— Не знаю. Токмо проверить лишним не будет. Ладно, ступай по делам.

Вскоре выяснилось, что гость остановился в одном из дворов, на другом конце погоста. И совершенно не похоже, что он куда-то торопился. Со стороны леса, хорошо видно, как пара холопов суетились, разжигая костёр да что-то таскали в избу из саней.

— По всему видать, на ночь встанет.

— Хорошо, если так, — я подозвал Горына и обратился к нему. — Ты вот что, дождись, когда стемнеет, да гостя сего мне на разговор доставь. Токмо не в цех. В снежный дом, что на старой заимке. Прежде в тот землю с болота таскали. Понял, про какой толкую?

— Тот, что самый дальний?

— Верно, Горын. Сдюжишь один то?

— Об чем речь то? Хлопы те, мне на один зубок. Яко увальни.

— Вот что ещё, не надобно, чтоб тебя видали. Держи-ка маску окручную.

Предал ему одну из масок, сделанную для праздника:

— Вона, за тем сугробом тебя Вячко на санях ожидать буде.

Горын, посерьёзнел, а после посмотрел с хитринкой:

— Значится…

— Не знаю, — перебил я его, — пока не знаю. Дело сие без шума следует уладить. Дождись пока гость по нужде отойдет или выйдет куда. Токмо без душегубства.

— А ежели не выйдет?

— Ежели не выйдет, жди. Без меня, в избу не заходи. Как дела закончу, самолично приду и тогда ужо решать будем.

— Добро, Прохор.

Горын у нас человек к тёмным делам привычный, к тому же приезжий, а я своё слово держу. Не обижал, прикармливал и денежку давал, и одёжу справную. Месяца с нашего разговора не прошло, а он при добром топоре, да в кольчуге. Я ведь рассчитывал с собой в поход Данилу взять, а тот слёг, так что Горын подвернулся как нельзя кстати. Во всяком случае на топорах и ножах, он куда лучше и меня, и Данилы управляется.

Моего присутствия не потребовалось, ближе к полуночи приехал Вячко и начал на ушко шептать:

— Усё как велено сделано. Гость, жив здоров. Тебя в условленном месте дожидается…

Блуд выглядел бледновато. Круглые, слегка обвислые щеки купца подёргивались то ли от страха, то ли от холода, ибо был он в штанах да рубахе на голое тело. Глаза его затравленно смотрели на топор, что перекидывал из руки в руку великан в скалящейся маске быка. По жидким волосам и шее тянулась тонкая струйка крови.

— Здрав буде, Блуд. Давненько не виделись, — сказал я ухмыльнувшись и повесил на крючок связанную в виде чёрта тряпку. Удобная вещица, что-то вроде химической лампы. Пытаюсь нормальное партизанское мыло сварить, но пока не очень выходит. Зато под светильник неплохой состав подобрал. Фосфор смешиваю с жиром рыбьим и воском и тряпку в нём вывариваю. Если плотно оборачиваю, не сразу выгорает, на две-три ночи хватит. Удобно, она же маленькая, вроде небольшого фонарика, а света довольно много. Вот только свет тот мертвенно белый, пугает народ до одури. Только в кузне и держу, приклеишь полоску к песочным часам и время куда лучше в темноте видно, а тама люд устойчив к «волхованию». Блуд, увидев светящегося беса, чуть язык от страха не проглотил. Задёргался, пытаясь высвободить руки из пут, начал заикаться, а после вовсе мне в ноги повалился:

— Не г..г..губи, к-к-княже! Христом богом п-п-рошу, не г-г-губи! Дети малые у меня, мать больная. Всё что есм отдам, т-т-токмо душу не г-г-губи.

— А с чего ты, Блуд, решил, что мне твои гривны потребны? — я обернулся к Горыну. — Принеси-ка овчину гостю, а то у него зуб на зуб не попадает. Видать крепко взмёрз по дороге.

— Тако мы его сейчас разом взгреем, — Добрын резко ударил ногой купца в область живота, отчего тот скрючился и закашлял.

— Сдаётся Блуд, ты что-то не договариваешь, а мне обман, не по нраву.

— Дык как же так, княже? Самолично каждый мешок проверил. Не обманывал. Крестом клянусь не плутовал, не плутовал, не плутовал… Не г-г-губи! — он снова начал истово креститься, а после с надеждой заглянув в глаза и чуть снизив голос прошептал, — Ежели треба на крови поклянусь, в том, что всё что обговорено доставил честь, по чести.

Все же сработало! Знает этот шельмец меня, знает самолично! Осталось грамотно дожать. Горын притащил табуретки. Присел сам, а на вторую гостя усадили, накинули овчину. А то вон как зубами стучит. Достал плоскую фляжку, в той спирт на травах настоянный. Градусов шестьдесят, для особых случаев берёг. В хмель али мёд плеснешь такой и нормально, «поплыл» клиент.

— Пей, — протягиваю ему открытую фляжку.

— Не губи! — он побледнел, губы затряслись.

— Пей, говорю! Не отрава сие. Зелье целебное, ромейское.

Блуд трясущимися руками схватил фляжку, сделал несколько крупных глотков и выпустил её из рук. Горын едва успел ту поймать. У Блуда глаза на лоб полезли, он закашлялся.

— Прямо как живой огонь по жилам пошёл. Огнена вода!

Пока Блуд приходил в себя. Открыл бронзовый термос и налил в крышку немного травяного сбора: шиповник, боярышник, мята, ягоды можжевельника, листья земляники лесной, зверобой и родиола розовая по случаю купленная на торге. Классная вещь. В последние дни сплю мало, на износ работаю. Чаёк же, как добрый тоник взбадривает. Пока прихлёбывал, Горын притащил столик, набор с чернилами да книжицу. Обмакиваю палочку калама в чернила, и пристально смотрю на ошалевшего от такого расклада Блуда.

— Допрос буду вести, — пояснил я. — Токмо учти, мне всё об твоих делишках тёмных известно. Так что думай, Блуд. Крепко думай, прежде чем ответить. Ежели лукавить не будешь, отпущу на все четыре стороны, а соврёшь, не обессудь, болотнику отдам.

Горын подал знак Вячко, а тот завыл не своим голосом в бракованный рупор, что искажал звуки до леденящего душа воя.

— Слыхал? Тот токмо и ждёт, когда ты тень на плетень начнёшь наводить.

Для атмосферности в дверку заглянул сам Вячко, одетый в соломенный окручный костюм, а на лице маска с одним глазом на всё лицо. Маска не простая, фосфором с жиром рисованная. Вячко в той, большего всего походил на чудака из мультика Корпорация монстров, простите уж не припомню как его звали.

Блуд побледнел ещё больше, начал заикаться, забубнил что-то неразборчиво. Вот блин, не хватало ещё чтобы сердце прихватило. Пожалуй, хватит с него. Как бы не перегнуть палку.

— На ка, ешо, хлебни! — я протянул фляжку. Дождавшись, когда Блуд пришёл в себя, продолжил. — Меня ни об чём не переспрашивать, отвечать токмо на вопросы. Ежели спрошу, как твоего пса дворового зовут али зачем зерно по весне сеют, отвечать на таковой вопрос подробно и обстоятельно. Понял сие?! — заорал на него дурным голосом.

Блуд, сжавшись в комок, замычал и мелко засеменил головой.

— Кто ты таков и какие лета уродился?

— Блуд, сын Крута. Тридцать семь летов…

— Где проживаешь? Родичи ближайшие? Разумеешь ли грамоту? Чем торг ведёшь? Кто друзья? Пошто к Богдану приехал?

За полтора часа, доведенный до состояния зомби, Блуд выдал огромный массив информации, а я ту тщательно записал. Старательно обрабатывал «клиента», перемешивал глупые вопросы, с заковыристыми. Аккуратно, как по спирали раз, за разом подводил его к интересующей теме. Блуд оказался обычным жуликоватым купцом без принципов. Лично передал «мне» припасы для дружины, а до того мы с ним в Рязани встречались, где «я» и заказал те.

— Держи ковригу, Блуд. Кушай-скушай, да чаю отпей.

Горын исчез чтобы не нервировать пациента. Руки гостю развязал, ибо представление плохой-хороший полицейский закончилось, и Блуд старательно «вываливал» информацию так что не остановить.

— Давай ка ещё раз. Кто я таков?

— Мстислав Сергеевич, князь Воротынский.

— Из Глуховских князей?

Тот снова мелко, угодливо закивал.

— Отец мой, Сергей Александрович, а нынешний князь, Михаил Семёнович, приходится двоюродным дядей? Воротынск же, мне не в удел дан, а в корм. Верно сие?

— Истинная правда.

— Молодец, Блуд. Не ври, да по чести отвечай, глядишь и до утра доживёшь. Давай ещё раз про мою дружину. Сколько говоришь тама гридней было, да откуда они?

— Не ведаю, то. Князь, ты же сам лучше меня знаешь, пошто…

— Молчать! — заорал я. — Отвечать, что ведаешь.

— Жита, да мяса вяленного обговаривали на пять десятков. Усё тебе в Лободине передал, а с тех пор до сего дня не видал тебя. Узрел, что при тебе токмо две ладьи было, а уж сколь в них воев, не считал. Мыслю всё же десятков пять, али шесть. Не боле.

— Добро. И кто ратный воевода при мне был? Где лошади?

— Не ведаю сие. Вот тебе на то истинный крест. Токмо слыхивал, есм у тебя побратим.

— И кто он? — я подтянулся ближе.

— Радим, боярин Пронский.

— А про судьбу воев битых, ведаешь?

Он опустил глаза, взял паузу:

— Охолопили твоих воев.

— Бают, их на холопский торг в Воргол свезли. Слыхал про то?

— В корчме глаголили. Но то пустое. Разве тако можно? Басурманам продавать люд православный.

— Выходит можно, — я резко встал, подошёл к нему и, наклонившись, взглянул в глаза. — Кому донести то на меня хотел?

Блуд сжался, будто ожидая удара, едва слышно ответил:

— Боярин Берислав посулил тому, кто укажет, где ты укрылся, пятнадцать рублёв новгородских.

— Пятнадцать рублей?!

— Тако и есм.

— И когда ты про сие слышал?

— В грязень.[2] Аккурат через седмицу как твою дружину побили.

А неплохо я его «прокачал». Вопрос, что с ним теперь делать? Сейчас он напуган, а завтра оклемается и побежит сдавать за денежку, за немалую по местным меркам денежку. Правильнее всего от него избавиться от греха подальше, но не хочу с грязного дела жизнь новую начинать. По сути, ничего страшного купец не сделал, наоборот припасы мне доставил, кое какую конфиденциальную информацию по городу слил. То есть, узнай о его шашнях со мной Белёвский магнат, ему не поздоровится, а то, что сдать хотел, так я ему не брат и не сват. Человек слаб. Тем более он знал, что «моя» дружина побита. Нет, с ним требуется иной крючок.

Блуд довольно мутный тип, про таких говорят, без мыла в душу залезет. Ушлый, разговорчивый, цепкий и циничный. Богдан совсем не такой, хотя и торгуется хватко. Его надо чем-то заинтересовать. Агент в Белёве кровь из носу требуется, а ещё больше информация. Обо всём, буквально обо всём.

У какого князя иль боярина есть дружина и сколько в той воев, про таможенные посты, про княжеские и боярские роды, про «партии», кто за кого играет. Где какое мыто стоит и сколько берут. Какие настроения в народе и куда в конце концов определили «моих» дружинников. Полноценный и немалый труд, требующий соответствующий склад ума, а Блуд к этому делу идеально предрасположен. Нужны ему гривны, так и дадим ему их.

— А скажи-ка Блуд, во сколько дом свой, да товар ценишь?

— Восемь десятков рублей, — ответил тот далеко не сразу. — Токмо сразу не смогу те собрать.

— Хех, — усмехнулся я, — который раз глаголю, не надобны мне твои гривны. Вот лучше представь. Обсказал про меня Бериславу, а за то получил мзду. Что тот сделает, чай ведаешь? Хоть он боярин знатный, токмо убийство князя ему с рук не спустят. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Всё одно придут, да спросят. Тот же дядя мой спросит. И поверь, никакое злато Бериславу не поможет. Ибо на Рюриковей руку поднял! Промеж себя мы сами разберёмся, но ежели кто со стороны, тем более какой-то боярин. Сие великая поруха княжеской чести. Разумеешь, что будет когда Берислава на дыбу потащат? Думаешь, про тебя смолчит? Изведут и тебя, и семью твою до третьего колена, а прочих родичей охолопят.

Блуд опустил голову. А я продолжил:

— Поведай, Блуд, стоит ли ради каких-то пятнадцати рублёв, главу под топор класть?

— Бес попутал, княже. Прости. Не подумавши я.

— Лады. Вижу, поведал всё как на духу. Так и быть, отпущу. Завтра езжай на все четыре стороны, токмо про меня помалкивай. Понял?

— Аки рыба буду молчать. Токмо живота не лишай!

— А коли захочешь, можешь добру службу сослужить. Слыхал, ты у Богдана хотел взять окна, да зеркала за полцены. Отдам. Видишь, — показываю лист гладкой, белоснежной, бумаги. — Бери, бери. Тяни сильней, тяни. Не порвётся, не боись.

— Крепкая. Куды лучше, чем у фрягов.

— Из конопли ту варили.

— Варили?

— Не разумеешь, что бумагу варят?

Он мелко замотал головой.

— Приходи, покажу, — продолжил я. — Есм у меня и нити из злата-серебра, и краска лепая, и лампы, что аки Солнце на небе светят. Товар заповедный! Более нет ни у кого такого. И не токмо на Руси. Не найдешь таковой на тороге в Новом Сарае, не найдешь и у немцев, персов али ромеев. Смекаешь об чём речь?

Тот кивнул.

— Ежели по уму продашь. Не токмо пятнадцать, все шесть по сто рублёв выручишь!

— Иди ты?!

— Цену положу добрую. Накажу прочим, окромя тебя, товар сей не продавать в Белёве. Разбогатеешь! Самого Берислава за пояс заткнёшь.

Блуд немного пришёл в себя, облизнул пересохшие губы, в глазах зажглись азартные огоньки.

— Обскажи, что треба ради такого сделать?

— Значится так. Ночь думу думай, а поутру приходи. Чин по чину цену обсудим, а тама и поведаю, что потребно. И с хлопами своими, да хозяевами вопрос порешай. Мне всякие байки в Ивани, не нужны. Да не вздумай прилюдно меня князем величать! Токмо Прохором. Понял сие?

— Сделаю, княже. Всё сделаю, как велишь.

Глава 17

Блуд припёрся с самого утра. Дожидался у ворот, пока меня разбудят. Войти к нам не так-то просто, ибо с того момента, как возвели стену, действует пропускной режим. Из охраны пару ребят покрепче с топорами и дубинками, работа посменно двое ночью, двое днём. Дубиной Горын обучает орудовать, я вбиваю нехитрые азы охраны. Кого можно, пропускать, кого нельзя, как углядеть спрятанное. Для прохода местным выдавали деревянные бирки, а своих также осматривали, чтобы лишнего не утащили. Всё же железа у нас хватает, а это большое искушение, особенно для мужиков, что истинную его цену понимают. Имелось пару случаев мелкого воровства, но тех проказников пороли показательно и выгоняли без оплаты.

А вообще что-то серьезное стащить проблематично. Самое ценное храним в амбаре, под крепким замком, а остальное контролёры выдают под личную ответственность и на бумаге фиксируют. Если человек отвечает собственным имуществом, то и следит должно. Кто же по доброй воле в холопы захочет идти? На ночь же изделия и инструмент в ларь закрывают, во избежание так сказать соблазнов. Да и зачем то, если Прохор дает дерево и инструмент без оплаты, а железная соха али топор, ежели баллами рассчитываться, втрое дешевле, чем на торге будет.

Баллы начисляю на личную карточку, что прилагается к железному жетону рабочего. Балл номинально приравнен к резане, то есть можно на серебро обменять, а можно и наши товары купить и те выйдут куда дешевле. Инструмент хороший, распробовали, он только за баллы. Цифры выучил хорошо, плюс пять баллов, а ежели буквы разумеешь, вдвое больше. Исполнительность, производительность, гигиена, штрафы всё на них завязано. Довольно удобная вещь, особенно для людей, что по доверенности работают, ибо за них средства все почитай хозяевам али родителям уходят. Потому и рвали жилы.

Блуда пригласил к завтраку. Вона, сидит на стуле напротив, глазами хлопает. Не знает с какого конца к чудной еде подступиться, да за что браться. Глаза красные, после вчерашнего весь помятый, но в целом вид бойкий.

Всё ему в новинку. Подали омлет с рубленной зеленью, жульен с гороховым сыром, запеканку из моркови со сметаной и мёдом, да горячий цикорий в прикуску с творожными шариками. Широкий стол застелен белоснежной скатертью, расшитой бронзовой канителью. Тарелки и братины выколочены из белой бронзы. Из неё же всякие рюшки-плюшки: орехоколка, кокотница, соусница с носиком, солонка. Посуда гравирована в «растительно-зверином» стиле с чернением, точней патированием нашатырём.[2] Смотрится не хуже чернёного серебра.

Под потолком изящная, кованая люстра с тремя плафонами подвешена, точнее лампа Арганда с цилиндрическими абажурами, все филигранные да с масляным баком в центре. Элементы узора простецкие: завитки, спиральки, розетка, колечки, змейки и косички. Подмастерья работают по шаблонам, собирая узор из типовых элементов в приятный глазу орнамент. Кое-кто пытается паять цветочки-листики. Интересное дело, захватывает, по себе знаю. Спиральки-петельки греют, после обмазывают кисточкой с жидким флюсом и жалом, разогретым на углях, аккуратно спаивают семьдесят вторым припоем.[2]

Бронзовых абажуров делаем несколько типов: филигрань и пробитые в шахматном порядке штрихи или дырки. Всё для заказчика, выбирай, что душе угодно. Со слюдой вариант один, а-ля шестигранный парковый светильник. Стекла бы нормального. Ох, как его не хватает! Лепота, в сочетании с игрой теней свода да прочими мебельными «чудесами» от Прохора, производила на посетителей нужное впечатление. Бывало, сядешь в кресло, крутанёшь лампу (та на подшипнике) и пошла дискотека. Каждый второй в ступор впадает, проверено. Вон и Блуд, то и дело на чудную лампу зыркает. Времена такие ныне, что ежели пустил пыль в глаза, считай полдела сделал. Выражение «удивил-победил», как никогда актуально. Потому и трачу человеко-часы на роскошь. Тем более все эти вещицы буржуйские, учебные работы, кривоваты малость чтобы на торг выставлять. Пожалуй, только ситечко для чая идеально сделано.

Откушали, морсу попили, о погоде поговорили, словно добрые соседи. Показал гостю «диковинные» товары лицом, обрисовал будущие перспективы торговли укладом, что лучше персидского, стеклом и зеркалами.

От Блуда потребовал собирать информацию о князе, то есть обо мне, о друзьях-родственниках, о долгах, о пленных воинах и побратиме. Посторонний человек, не связанный с городом, для этого дела подходит идеально, тем более на «лёгкую» работу шпионом Блуд согласился не раздумывая. Писать читать умеет, связь договорились держать через Богдана, а в качестве наживки дал обещанную скидку и денежку на текущие расходы. Два рубля более чем достаточно на кабаки, да подкуп. Тем более он слухи только в Новосиле покамест собирать будет. По итогам и решу, как быть дальше. Сдаётся, на крючок из «диковинок» Блуд крепко подсел и работать будет не за страх, а за совесть. Во всяком случае, слухи о похищении «гостя» лешим по Ивани не поползли, а значит Блуд решил вопрос и с холопами, и с хозяевами избы, где встал на постой. Сообразительный.

* * *

Н-да. Дела. Признаться, рассчитывал на лучший статус. Вся эта информация несколько меняет планы на будущее. Прямо как там, в фильме: «а царь то не настоящий!» Вот и я не настоящий, даже завалящего удела не имею. Князь-изгой. Звучит словно приговор. По лествичному праву, если папа твой не посидел в выделенном уделе, значит и ты на него никаких прав не имеешь. Несправедливо. Про права на Глухово-Новосильское княжество и говорить нечего, тут я князь-изгой в квадрате, ибо даже мой дед на «царском троне» не посидел. И вообще, нужно ли лезть в эту банку с пауками? Вопрос. То, что дядя папу с дедом в Орде «унасекомил» плохо, но как-то не горю священной ненавистью, тем более может он и вовсе ни при чём.

Что случилось? Дык два плюс два не трудно сложить. Родный дядя Семён, оставил за мной Белёв и Воротынск, что за отцом были. После его смерти, двоюродный дядя Михаил Белёв отжал, а Воротынск сменил со статуса удела на статус «корм». Посчитал, что жирно племяннику третьим по величине городом княжества владеть. Интересно, а в рублях корма с Бёлева сколько? Как-то прикинул оборот Новосиля и долю князя. Под тысячу рублей, за один год! Понятно почему и не выдержала душа поэта. Почему решился Мстиша отчину возвернуть. Одного не пойму, он чего, круглый дурак что ли? Имея всего полсотни, ну бес с ними, сотню дружины переть на такой город? А как бы дядя отреагировал? Короче, пока всё это гадание на кофейной гуще. Каких-то раскладов я явно не знаю.

Чего мне то прикажите делать? Полностью сменить личину и уехать отсюда куда подальше, в тот же Новгород? Сдаётся, шило на мыло сменяю. Если же заявить о себе «официально», тогда жди засланных казачков либо от дяди, либо от Белёвских бояр, либо от какого ни будь третьего лица. Вот у кого князь спрашивается денег занял на дружину? Ясно же, корма с Воротынска, с гулькин нос, а судя по одёжке мой Мстислав Сергеевич не бедствовал, как иные князья-изгои. Кто сей загадочный спонсор, кто спросит за разбитую дружину?

То есть не успел родиться, а уже в долгах как в шелках. Если воев «своих» не выкуплю или не спасу, или не отомщу… Да это такая поруха княжеской чести, что со мной никто больше дел иметь не будет. Да и мутной историей в Орде начнут за глаза попрекать. Не отомстил мол за родичей, попрал старину…

А может чёрт с ними, с интригами? Рванём куда ни будь в Португалию, а? Откроем Америку лет на сто пятьдесят раньше. Снимем первые сливки?

Нет дружок, не прокатит. Ты забыл про одно маленькое существо с чудными именем Yersinia pestis. Уже восемь лет оно продолжает свой неспешный путь из Китая, а сейчас, где-то в районе Иссык-Куля, тысячи и тысячи людей каждый день гибнут от бубонной чумы. «Чёрная смерть». От неё не скроешься, не сбежишь в Португалию. Она треть населения Европы аки корова языком слизнула. На Руси, кстати, немногим меньше. И то лишь потому, что городов у нас куда меньше, а доля сельского населения больше. Мороз тут особо не «играет». Многие города точно также, как в Европе полностью вымирали: в Глухове и Белозерске, выживших нет от слова совсем, а в Смоленске из всего города, только пятеро и спаслось.

Э-х-х. Куда ни кинь всюду клин. Так и быть, остаюсь в родных местах. Буду за корм с дядей биться. Напишу ему покаянное письмо, официально откажусь от Белёва. Не сразу, как только немного силы наберу. По-хорошему, и Воротынск даром не сдался. Вот только корм не только денежки с мыта, это влияние и отсутствие налогов, это свобода использовать земли и лес под свои нужды без всяких «тиунов Андреек». Подумать надо. При уме и большом желании статус «корм», со временем можно перевести в статус «удел». Всё зависит от количества рублей в калите и воев с крепким мечом. Или не только с мечом, ведь для любимого дяди Семёна я много разных фокусов могу подготовить. Правда? А-то! Ужо подготовим, по-свойски, как здесь мужики любят говаривать.

Если четыре десятка человек мотивированны и правильно организованы, да имеют инструмент соответствующий, можно горы свернуть. Тем более каждого подмастерья учат не только однотипным действиям, но прочим, периодически перебрасывая с одного «горящего» направление на другое. Помимо прочего, лампа в день стабильно выходит. Как шаблонов и оправок прибавится, поднажмём. Производство разделено на этапы. Пока что лампы сам собираю, с парой помощников, ибо никто трубки толком паять не умеет. В общем, примитив, как и везде. Из относительно сложных изделий фитильная головка[2] да трубка Бурдона. Об чём речь то.

Пришлось делать термометр, ибо без него работать с колоннами и кубами перегонными тяжело. Вообще, это первый инструмент, какой должен изготовить попаданец, но как-то руки не доходили, да не сделаешь полоски пружины без вальцов. Что такое биметаллический термометр? Фактически стержень, изготовленный из двух металлов. Только он у нас не плоский, а спиральный, а скручивание и распрямление происходит пропорционально изменениям температуры. Геликоид, во! Навроде навитой пружины. Один конец припаян, а другой перемещается по стрежню в зависимости от температуры, и чем больше разница коэффициента теплового расширения металлов, и чем длинней навитая лента, тем выше точность.

Коэффициент расширения углеродистого железа одиннадцать, а свинцовой бронзы двадцать два, то есть немного посчитал, пошаманил со сплавами, чтобы и гибкость сохранить и разницу коэффициентов. Полоски прокатывали меж валков, притирали и шлифовали, после спаивали на флюс, навивали на стержень и градировали по температурам кипения и замерзания дистиллированной воды.[2]

Так вот, усилили, значится, людьми столярный цех, ибо тот переключился с рамы молота и большого ткацкого станка на швертбот и… Прялки! Ага самые обычные, точнее необычные, а механические, с педальным приводом. Ибо нитей на паруса прорва нужна. Нынешние, дощатые, хоть и примитивные, но до самого XX века дотянули, навидался. Весь запасник в музее забит. Резные из корня, даже есть расписные. Красивые! Такие выбрасывать рука не поднимается.

Самопрялка вроде как уже известна в Европе. К нам же заглянет на огонёк только при Петруше. Через сотню лет добавят рогульку, и прядение не нужно будет прерывать на намотку. Стержень веретена станет осью, на которой закреплены катушка и рогулька. Ровница проходит через глазок в кончике веретена, затем через крючок одного из концов рогульки и идёт на катушку, что связана с приводным колесом. Ещё позже, в XVI веке появится педальный привод, который освободит обе руки, ускорит да значительно упростит процесс прядения.

Самопрялка хороша тем, что позволяет делать одновременно несколько операций: скручивание, вытягивание и наматывание нити. В совокупности всё это дело увеличило скорость намотки в шесть раз, до трехсот двадцати метров в час. Естественно, сей полезный предмет смастерил одним из первых. Конструкция моя малость получше, чем изделия XVI века. Благо, ещё до войны прялки чинил и знаю, что к чему. Приблуды добавил следующие: намотка нити происходит не за счёт разницы диаметров между катушкой и вертушкой, а за счёт притормаживания катушки суровой нитью, закрепленной у основания «головы» прялки. То есть, натяжение тормозящей нити можно менять, что позволяет регулировать натяжение пряжи. Входное отверстие для пряжи, как и катушки, сменное. Педали не одна, а две, отчего железа на кривошип самую малость нужно — крючок малый. Цена сборки восемнадцать человеко-часов! Ага, потихоньку песочные часы пропихиваю, где только можно. Удобно для подсчёта трудозатрат и перерывов на обед, ибо каждый цех ест по расписанию. Покуда не имеем столовой большой.

Проблема была не в прялках. Женщинам для работы на дому не хватало светового дня, а при лучине только напортачишь. Работать же в «ледяном» доме они боялись, или мужья к «ведуну» не пускали. Пришлось нанимать будущих мастериц в городе, да по окрестностям, а после их учить. Это ведь уметь надо, ибо прядение на самопрялке не похоже на ручное. Сперва ловко через крючки пряжу пропустить, после интуитивно «поймать» скорость так, чтобы скручивать нить, не перекручивая, не разрывая, да чтобы скручивало нить с достаточной плотностью. Нить то начнёт скручиваться ещё до попадания в отверстие, что интуитивно непонятно. Короче, ад был с этой учёбой. То слишком много вытягивали, то, мало. Одни нить чересчур толстую тянут, другие, наоборот, тонкую. Плюнул, двоих сообразительных «вдовушек» обучил, а те уже и прочих. Вопрос: как всё это воспринимали мужики, да и сами бабы? Очередной разрыв шаблона, ибо чтобы мужик лез в готовку и пряжу, куда хуже, чем невместно. Целую неделю в Ивани только и талдычили про то, что Прохор, заговаривает! Заговаривает, блин, вдовушек, оттого и они прядут за шестерых. Жесть!

Прялок шесть штук, работают на них посменно, в две смены по восемь часов каждая. У оси прялки закреплена «лодочка» с мыльным раствором, чтобы смазывать пряжу пальцами. Готовая катушка не сразу шла на ткацкий стан. Нить сперва перематывали, протягивая через горячую фильеру и пропитывали в процессе смесью олифы с торфяным воском и крахмалом. От этого она плотней становилась, крепче, приобретала гидрофобность, нужную для парусины. Ещё две прялки на шерсти. Ко всему, для прочесывания конопли сделали дополнительную кард-машину с игольчатыми барабанами, более мощную, чем для шерсти. По расчётам, успеваем с парусом.

Основная работа кипит у стапеля. Изготовление швертбота разбил на несколько потоков. Внедрил параллельное моделирование элементов и ресурсно-производственный график. На стапеле собрали набор лекал-рамок. Используя уровень, отвес и натянутую струну, удалось обеспечить точность до трех миллиметров. Плавность обводов набора проверяли при помощи длинной гибкой рейки, которая прикладывалась к шпангоутам как по батоксам, так и по ватерлиниям. Позже закрепили вырезанное лекало форштевня. Борта зашивали изнутри начиная с носа в корму, шили и снизу вверх рейками. Гвозди, чтобы не ржавели нагревали до вишнёвого каления и окунали в олифу. Выставленные на стапеле транец и переборки-лекала из сбитых на шипах и проклеенных досок оставляли. Послужили не только для формования оболочки, их оставили как перегородки отсеков.

После, начали сбивать и внутренний каркас. Продольные стрингеры заклепками стягивали к форштевню, двум переборкам и транцу, обеспечивая тем самым исключительную жесткость корпуса. Вкупе с уголками, стальными клёпками и скобами, ему никакой ветер не страшен. Быстрей на берег выбросит, чем корпус разломит. Закончили и каплевидную мачту высотой девять метров, ту клеили из восьми реек прямоугольного и треугольного сечения с выбранным пазом. Для жёсткости каждые полметра выклеивали диафрагмы.

Шверт и перо руля выпилили из «фанеры», склеенной из березового шпона, распущенного на лущильном станке. Руль проклеили тканью, подшпаклевали и обили бронзовым листом. Осталась одна проблема — швертовый колодец. Течёт скотина! В третий раз переделываем. Мелочи вроде гребков, вертлюга гика, блоков и стопоров готовы, но частично, только деревянные элементы, ожидаю покуда кузня освободится.

Сколько уже канитель тянется с молотом? Почитай с января началась работа. Фактически вся наша «индустрия» и инфраструктура цехов под него выстроена. Молот наш, считай две не связанные меж собой системы: пластинчатый конвейер с приводом от лошадей, что вращает маховик, приводящий в движение штангу, поднимающую или опускающую рессору с шагом сорок сантиметров и, собственно, станину с рессорой и направляющей для цилиндрической бабки. Обе конструкции сбиты из мощного дубового бруса на шипы, скобы, заклёпки.

Частота ударов регулируется зубчатым сектором и фиксатором штанги. Если её ближе к центру маховика прикрепить, увеличим частоту ударов и уменьшим силу, а ближе к краю — наоборот. Засада возникла с металлическими частями: штангу пришлось сковывать из двух частей, держатель из четырех, а маховик, аж из двенадцати. Поковки сложные, фасонные, и то, что кузня неделю только на них и работала следовало ожидать. Ведь помимо них, для молота требовались шестерни и валы роликов, звенья цепи конвейера. Оттого все прочие заказы в «очередь» поставил.

Спроектирован молот так, что и на нижнем, и на верхнем бойке можно быстро менять штампы, да подкладки. Учитывая потенциальную энергию рессоры и принудительное ускорение падающей части молота, бьёт он как классический молот весом двести кило. Максимальная амплитуда двести пятидесяти ударов в минуту! Как запустили лошадок на линию и начали крицы проковывать.

Бух-бух-бух!

Молот играючи сминал ноздреватые бруски и кольца. Семь-десять минут и готово, можно закладывать новую. Крицы велики для молото и прежде их приходилось перерубать. На эти мелочи ковали внимания не обращали, ведь перед ними творилась волшба! Прохор сладил мифический самоков, освобождающий от тяжелейшего монотонного труда! Немедля выдал мастерам и подмастерьям по десятку резан. Забили барана, подготовил хороший стол с бочонком крепкого мёда.

В суете праздника, не сразу заметил неладное. На Добрыне лица не было. На празднике жизни он стоял в стороне и был мрачней тучи.

— Добрын, друг! Почто кручинишься? Разве не видишь, радость у нас великая. Сладили в кои век наконец молот фряжский! И в том твоя доля велика. Ради сего неделями у горна спину гнул.

— Звини, не до веселья ноне.

— Почто так?

— Лукерья давече приходила.

— И что? — не сразу я понял, о чём он речь ведёт.

— Бает, Данила мой нежилец. Не сегодня, завтра сгинет от лихоманки.

— Как так нежилец? А ну пошли в дом. Гляну, что за беда с сыном стряслась.

Глава 18

Нельзя сказать, что забросил Данилу. Спирта выделял, следил чтобы вовремя повязки меняли и строго-настрого запретил бабке Лукерье грязными руками копаться в ране. И всё же боялся. Ну не готов внутренне сложную операцию делать. Опыт имелся какой никакой. Пару месяцев санитаром в госпитале военном был, такого там навидался. Хирурги особо не смотрели медбрат ты с медицинским образованием или нет, одел халат, руки помыл и давай, помогай. Так что и инструмент знал. Рану или нарыв вскрыть-зашить могу легко, но делать ампутацию или полостную операцию самому только раз приходилось, аппендицит удалял и то с книгой. Видел, да видел много. Брат родной в областной больнице сосудистым хирургом работал. Он много, конечно, рассказывал. Можно сказать, анатомию знаю на твёрдую троечку. Во всяком случае вену, от артерии отличу, да и что, где пережать надо, понимаю.

Данила действительно был плох. Лицо словно мелом выбелено, скрипит зубами от боли, чуть не подвывает, то и дело проваливается в забытьё. Правая нога раздулась, а вокруг раны кожа стала синюшной. Ампутация, к бабке не ходи. Или есть шанс? Морфин то как раз два дня назад получил через морфинад кальция. Возникли небольшие трудности с его очисткой, но с помощью перегонного куба те преодолел. Проблема в том, что мой морфин, не очищенный как должно, ибо не было соляной кислоты, и ко всему я не знаю дозировки…

— Добрын, без утайки скажу. Дело плохо. Скорее всего придётся Даниле ногу отрезать.

— Как же так можно, княже? Живому то человеку?!

— Или он не жилец. У франков есть особые лекари, которые так жизнь спасают, ногу больную отрежут — человек выживет, не сделать так — умрёт.

Добрын тяжело вздохнул:

— Как же без ноги то жить? Ужо лучше умереть.

— Деревянную сделаю, будет прыгать как кузнечик.

— Где же того лекаря взять, чтобы ногу резал?

— Я то сделаю. Токмо выживет тот, али нет не ведаю. Но ежели ничего не делать, то как Лукерья сказывает, так и будет. Отойдёт твой сын завтра поутру.

Добрын словно очнулся, рубанул рукой по воздуху:

— Чему быть, того не миновать. Что потребно, княже, говори. Всё достану!

— Дам тебе особое злато, так ты его раскатай в самую тонкую полоску на наших вальцах, да ко мне неси, будем трубку особую ладить.

— Ты же Богдан срочно налови собак. Нет, стой, лучше купи, но, чтобы до полудня у меня не меньше трёх было. Опробуем на них сперва зелье. И тащите Данилу в ангар, тама хоть стол есть подходящий.

Началась лихорадочная суета и за несколько часов мы совершили небольшой производственный подвиг, спаяв шприц из бронзы, с золотой иголкой.[2] Золото там действительно особое. Чтобы изготовить канитель передали золото червонное, без всяких добавок. Вот только нити из него рвались, оттого и отлил семьсот пятидесятую пробу, добавив в злато пятнадцать процентов серебра и десять меди. Такими крепкими нитями можно даже увядшим красоткам лицо подтягивать. С самой канителью или златонитью, проблем не возникло. Здесь то их вручную свивают, короткими кусками, я же разом катушку сделал. Со станочком не так ладно вышло. Канитель ведь требуется по спирали навивать, виток, к витку, совсем не так как верёвки скручивать. Пришлось переделывать токарный станок в некое подобие струнонавивального, с ним то канитель и сладили. Всего-то знай себе прижимай рукой нить к вращающейся струне, да ролик двигай ровно. Приспособиться надо попервой, но это, как и везде. Ко всему навивку для канители плющили в валках, и она получалась или гранёной, или плоского сечения. Закручивая вокруг такой струны нить, получали канитель похожую на трунцал.[2]

Собак аж четыре штуки достали, вот на них то и дозировку проверял. Прокалываю, а после режу и сморю чувствует ли боль. Дозировку рассчитал из расчёта на килограмм живого веса. Инструмент же хирургический у меня имелся: скальпели, иголки, ножницы, зажимы и прочее. Насколько мог восстановил по памяти малый операционный набор, ибо постоянно приходилось штопать подопечных. Был и спирт, и нити из серозной плёнки. В качестве природных антибиотиков применяли бинты, пропитанные настоем тысячелистника, полыни, багульника, мха и пижмы, а также мази: медовая c прополисом, восковая, дегтярная. Лекарств, не так много, как хотелось, но шансы у больного имелись неплохие.

Данилу положили на стол и привязали. Халат белый имелся, к нему колпак, да марлевую повязку на рот. Руки в спирте промыл тщательно, всё как у «взрослых».

Над столом подвесная лампа и зеркала на шарнирах позволяющие направлять свет. Ногу обколол, после ту перевязали чтобы уменьшить потерю крови. Лишних сразу выгнал, оставив пару помощников. Рану начал аккуратно чистить, старясь как можно меньше повреждать здоровые ткани. Костные фрагменты, гной, наросшая клетчатка — всё удалял и промывал спиртом. Нечто подобное я предполагал, потому ранорасширитель двухсторонний с зажимом кремальерного типа и фиксатором в столярном цехе всё же сделали, вот его то вставляли в рану по мере расчистки. Вокруг инородного тела было совсем плохо. Сгнил приличный кусок самой кости, во всяком случае зазубренный осколок копья вытащил без особого труда. Остеомиелит… Жопа в полном смысле этого слова. Ко всему, похоже кость треснула. По-хорошему, Даниле надо делать остеосинтез, вводить через сустав крепежный штифт в полость кости и фиксировать винтами, но я этого точно сделать не смогу, уж лучше сразу ампутация.

Принялся чистить и долбить кость, да задел что-то видно. Данила очнулся, да заорал таким дурным голосом, что пришлось его подкалывать, да рот завязывать. Операция затянулась… Решился ставить наружную пластину, одно плохо для неё требовались золотые винты. Ибо ставить бронзовые — верный способ получить заражение, а титановых на рынке Новосильском не наблюдалось. За канитель взял третью часть злата, а с учётом добавок. Считай половина от того, что заказчик отдал осталась. На четыре болта аккурат хватит. Были на злато и прочие планы, вот только Добрын помог мне здорово. Было бы свинством с моей стороны не отблагодарить его. Ко всему, болты снимать рано или поздно придётся. Не пропадут. Деньги, же дело наживное, тем более капелюша злата на перья всё же останется. Саму же накладную пластину на кость выбили из серебряной бронзы, ибо столько золота, конечно, не было.

Ручным воротом дырку сверлить, после болты закручивать, дренаж ставить, ушивать… Я и помощники в крови выпачканы, тряпки кровавые кругом, Добрын вокруг носится как оглашённый. Данила мечется в бреду. Бардак полный. Не знаю, выживет ли? Остаётся надеяться на молодой, крепкий организм. Всё что смог, сделал. Буду держать пальцы скрещенными чтобы парень выжил. Больше такие фокусы проделывать не решусь, ибо в случае чего, всех собак на меня спустят.

* * *

Поспать мне так и не дали. Вернулся Блуд и выдал кучу разной информации про меня самого. Оказалось, я 1317 года изготовления, то бишь мне ныне двадцать один год, а ещё у меня есть младшая сестра Изяслава Сергеевна! Четыре года назад ту выдали замуж за сына удельного рязанского князя Ивана Александровича. Жил я в Новосиле до 1329 года, так как после смерти дяди наша бабушка Вышеслава Романовна, урождённая княгиня Рязанская, почуяв, что дело пахнет керосином, взяла внуков в охапку и вернулась в отчий дом. Собственно, дальше понятно. Пока Мстислав был мал получал корм от дяди с Белева и Воротынска, а как Белёва лишили, решил вотчину вернуть. К бабке не ходи, спонсоров следует искать в соседнем княжестве. Помимо прочей информации Блуд подтвердил слухи, что «моих» пленённых воев охолопили и отвезли в Воргол на торг, но точно никто ничего не знает.

— Молодец, Блуд, обрадовал. Или есть ещё что сказывать? Вона как глаза блестят.

— От тебя, княже, ничего не скроешь. Ведомо ли, что в Новосиле проживает боярин Олег Брониславович?

— Откуда же мне сие ведомо, ежели ты мне ещё списки всех бояр не собрал, да челяди их, да дружин?

— Княже, на то время треба.

— Помощников найми. Неужто в граде нет нищих да попрошаек? Те уж всяко лучше тебя град свой знают.

— Тако и делаю, но…

— Ладно, после то обговорим. Так кто таков Олег Брониславович?

— Под его присмотром тута струги ладят. То шурин Берислава. Есм у них меж собой и прочие дела, да токмо не ведаю про те. Олега того видал в Белёве, оттого решил прежде прочего про него прознать. Дождался, как ключник со двора на торг отправился, а тама подстроил так, дабы калиту срезали, а я, значится, как бы отбил ту у татей. Тот на радостях меня в корчму свёл, да угощал крепким мёдом. Подлил по твоей подсказки зелье.

— И что? — перебил я Блуда. — Вызнал чего?

— А то! Многое!

— Блуд, не тяни собаку за хвост!

— Ключник баял, будто у хозяина в порубе сидит вой знатный, а с ним боярин. Посуди, княже, кто буде боярина в порубе держать, ежели тот не с бою взят? Тута и гадать нечего, твои это вои. Твои.

— А где терем боярина, вызнал?

— Обижаешь. Чай не с пустой головой. В городе у него подворье, аккурат у самой стены.

— Порадовал, Блуд! Вижу, сработаемся. Вот что, ежели выйдет, попытай через прочую челядь про сих пленников всё что можно, а через три дня возвращайся. Потребуется, заплати добро. Токмо этим и занимайся, более нечем! Резан покамест у меня немного, заместо тех дам пяток зеркал.

— Добро, княже! — обрадовался Блуд прибытку. — Землю зубами рыть буду. Всю изнанку выведаю у змея подколодного!

* * *

Несколько дней не отходил от Данилы. Но как только кризис миновал и стало ясно, что сепсис преодолён, занялся накопившимися делами.

Весна окончательно вступила в свои права, ангар подтаивал, потому начали переезд в отстроенные зимой временные навесы. За подтаявшим снеговым забором деревенские ладили плетень. Загодя готовились, потому много сил на переезд не ушло, а скорость работ снизилась незначительно. Стены времянок сложили из глиноторфяных блоков, пол на стульчиках и колотых пополам брёвен. Проблему с обогревом решили, протянув от печей сложенные из сырца воздуховоды. Днём свет поступает сквозь световые колодцы и ставни, вечером выручали лампы. Ко всему мы известь сами жгли, так что стены, да потолки по три раза побелкой прошли. Дешёво, светло, сухо, да тепло, а что ещё для работы и проживания требуется?

Маслицо из заветного бочонка заканчивалось, а новое покупать дороговато. Начали переводить лампы на скипидар. Благо, конструкцию почти не пришлось переделывать, только головку меняли и фитиль пропитывали иным составом. Кузня в ускоренном темпе наверстывала упущенное при достройке молота время, полностью переключившись на постройку лодки, ковали держатели, ноки и блоки, кольца и стопоры, и прочую оснастку. Потихоньку продавали зеркала, окна и краску, но без ажиотажа ибо ёмкость рынка дорогих изделий у Новосиля маловата, всё же не Москва. Зато попёр цветной сургуч и, как ни странно, вертикальный пломбиратор с кулачковым механизмом и сменными матрицами для вислых печатей. Он оказался удобней щипцов с молотком, тем более качество матриц у нас выше. С месяц назад такой прибор таможеннику подарили, так вскоре к Богдану коллеги зачастили, и цена в рубль никого не отпугивала. Модно! Учитывая, что с серебряной, а также красной и желтой бронзовой канителью проблемы решили, финансовые вопросы отошли на второй план.

Блуд бывал у меня через день и собрал массу полезной информации. Усадьбу Олега Брониславовича мы обложили плотно. Агент нашёл несколько мутных личностей, а с моей стороны «работали» Горын и Вячко. Последний и набросал подробный план боярской усадьбы. За неделю вызнали всю подноготную. Родственники, холопы, круг знакомств, кто и что на торге покупает, источники дохода. И всё же окончательного решения, как поступать я не принял, ибо усадьба Олега, крепкий орешек. Восемь воев и дюжина боевых слуг, не считая прочей челяди. Такую в лоб не возьмёшь, не говоря о том, что я даже не представляю, как провернуть «похищение» в черте города, где полно княжеских и боярских кметей.

Созрел малость безумный план, но для него требовался человек в городовом полку. Я был в некотором шоке, когда выяснил, что в городе действуют самые настоящие патрули днём и ночью, обходящие богатые кварталы, и это, не считая постоянно дежурящей «смены» на воротах. Но у нас имелся тот, кто мог мне в этом помочь…

— Здрав буде, Данила! Как нога?

— Тянет княже, но ужо не так как вчера, малость послабже.

— Отлично! Шесть седмиц лежать, не менее. Токмо потом будешь на ноги становиться. Отцу уже обсказал, чтобы творогом да молоком тебя кормили. То треба чтобы кость добро срослась. Вона, смотри какой сидел, — передал ему в руку обломок, — зазубренный.

— Ужо угостили ляхи, вовек не забуду!

— Грязь тама у тебя была, оттого и гнило всё, а как кость надломилась, тако и совсем худо стало. Потому и поставил пластину бронзовую на кость. Но знай, ежели заживёт добре осенью снимать ту пластину буду и сызнова придётся ногу разрезать.

— Неужто нельзя по-другому?

— Како по-другому то? Ты сколько с железкой в ноге ходил? По нраву сие было? Не бойся, Данила, во второй раз легче будет, да и сызнова зелье колоть буду, дабы от боли не помер.

— Век тебе должен буду, Мстислав Сергеевич! Отец всё сказывал. И про тебя, и про зелье то заморское, и про болты из злата. Отслужу.

— Пустое! Отец твой добро сделал, а я ему тем же ответил. Все под одним солнцем ходим. Ты токмо боле дурман травы от Лукерьи не пей. Дурным станешь, а после умрёшь поганой смертью. Внял?

Данила не на шутку испугавшись засеменил головой.

— Но ежели хочешь службу сослужить, есть к тебе дело.

— Всё сделаю, токмо на ноги встану…

— Ноги твои в сим деле не треба. Боярин Олег Брониславович побратима моего в порубе держит. Затеял я освободить того. Ты же в городскому полку служил. Верно то?

— Тако и есть, княже.

— Выходит, службу крепко знаешь, и воев. Что про них обскажешь?

— Княже, ты прямо сказывай, что от меня потребно?

— А ты подумай.

— Усадьбу боярскую на копьё хочешь взять?!

— А если и так?

— Об сим лучше с дядьками глаголить. Твоего отца они крепко уважали. Но ныне молодых гридней в полку много. Разумею не пойдут на такое. Разве что Тихоня, дружок мой с измальства. Мы с ним кровью повязаны. Спас в прошлые лета от смерти лютой, в деле при Карачеве. На себе волок многое дни. Побратались с ними, ужо он то не подведёт, — Данила немного задумался. — Токмо он в долговой яме сидит.

— Добрый вой то?

— Не обижайся, княже, токмо Тихоня покрепче тебя буде, а мечом не хуже моего владеет.

— А много должен то?

— Три гривны черниговские.

— Отчего в яму то попал?

— Не ведаю то. Бают не ужился с городским воеводой, ибо тот на его сестру младую глаз положил.

— Не ужился говоришь? Не беда. Подумаю, может и выкупим дружка твого.

— Постой, как ж я сразу не припомнил, есм у нас в полку Никита десятник!

— И?

— Тако он при твоём дядьке стрельником бегал, говаривал лично княжича поучал. Разумею аки пёс тебе предан.

— Точно?

— Не сумневайся. Его то при новом князе в городовой полк из дружины выперли, а то большой урон чести! Зуб у него на князя Дмитрия, да и старых воев он куда лучше моего ведает.

* * *

На следующее утро заявился мужичок лет тридцати пяти. Сбит крепко, лицо приятное, с чернявыми вихрами и улыбкой Юрия Гагарина. И на меня вылупился. Вот и весь сказ, узнал меня десятник, сходу! Не открутишься никак. Пришлось рассказывать, что, к чему, но в правильной обработке. По словам Никиты, я до двенадцати годков в Новосиле жил, а после бабка с сестрой забрала. Так что не ошибся Блуд. Успокоил меня, что мол не многие узнают, ибо возмужал я сильно. Никита только услышав про дядьку не только согласился помочь, но и без колебаний выдал все служебные секреты. В тот же день и провёл меня в город, где я своими глазам глянул усадьбу Олега. И сразу понял, что в плане нужно подкорректировать.

На обратном пути заглянули в местную «тюрьму». Конечно, тюрьмой это сооружение назвать можно, но с большим натягом. Сруб два-на два метра, закопанный в землю, да дырка в земляном полу, а в ней мужик на цепи. У ямы то и охраны не было никакой.

— Никита, а пошто на нём цепи то?

— Дык сбегал дважды.

— Не взмёрз тута? — крикнул я в яму.

Цепи пошевелились, из ямы пахнуло, а пленник поднял лицо к верху.

— А ты кто таков будешь?

— Ишь, гордый какой. Будто не он, а я тута на цепи сижу! Держи! — я кинул пленнику ковригу.

Тот схватил её, но не набросился жадно, а стал степенно отламывать кусочки.

— Пошто воеводу то обидел? — спрашиваю пленника, — уж очень занятную историю про то проведали.

— Пёс, то а не воевода! — злобно ощерился пленник.

— Ты язык-то попридержи, а то до самого лета тута поселишься, — бросил ему Никита.

— Не больно то он на Тихоню похож.

— Как-то не похож? Я енто! — донёсся голос из ямы.

Я подошёл поближе, присел на карачки:

— Ты вот что, болезный, пойдёшь ко мне под руку?

— Как так болезный, что за слово чудно? Крепок ещё покуда, а в холопы не пойду. Мне и тута неплохо.

— Ну как знаешь, тако Даниле и обскажу.

— Стой! Откель Данилу знаешь?

— Да ужо знаю. И про него, и про тебя, и про сестренку, что по твоей дури охолопили. Свезло тебе Тихоня, явился к тебе кудесник, что судьбу твою горемычную развернуть сможет.

— Не знаю, кто ты таков, но ежели сестру выкупишь… Служить буду крепко, живота своего не щадя, и в том тебе даю слово!

— А что, Никита, можно ли слову воя сего верить али нет?

— Может Данила за него слово молвил, да токмо верить али нет сам решай. Разумею, ежели клятву на крови взять, никуды он не денется.

— Добро…

Пять рублей, что я отдал за Тихоню и его сестру парень окупил сразу же, ибо принёс великую пользу. Он не только Новосиль как свои пять пальцев знал, но и прознав суть дела подсказал великолепную потраву для собак. Для задуманного всё было готово, а вот ещё одного крепкого, да нетрусливого мужика, вроде Горына, ой как не хватало. Ибо ни Добрына, ни его сыновей я привлекать не хотел.

Усадьба боярина Олега со всех сторон на виду, чисто форд Нокс на минималках. Лицом тын выходит на улицу, а сзади идёт параллельно городской стене постепенно вытягиваясь в «аппендикс», куда, использовав ограду как опору навеса, закладывали дрова. Напрашивался вариант «десантирования со стены», да только «крыша» навеса больно хлипкая, к бабке не ходи, завалится.

Поступили по-иному. Стена городская двойная. Во внутренних клетях всякий хлам, да сено хранится, а во внешних земля набита, не промерзшая. Само место довольно далеко от ворот, считай трущоба. Днём то людей немного, а уж ночью и подавно. В клетях ни дверей, ни замков, одни щели, да завалы. Нашли подходящее место и устроили захоронку. За ночь выпилили окошко и вытащив землю, начали лаз делать ко внешней стене, подпирая венцовой крепью. Во внешней стене снова окошко пробили, но не до конца, так чтобы не заметили снаружи. Хорошим долотом толстое бревно перерубить дело нескольких часов, а земля, она все звуки глушит.

В тыне боярской усадьбы нашли бревно гнилое, да потихоньку то расшатали с помощью ворота. Пошумели маленько, не без этого. Слава богу, ничего слуги не заметили, хотя и всполошились порядком. Мы то бревно на прежнем месте оставили, только маленько клинышком подбили.

Времени и я не терял, «рейд» готовил по своей части. Оружие: палки сделали окованные, утяжелённые свинцом, да тряпками обмотанные, сети, ножи и топорики воронёные ладили, верёвки и сети чернили. Для защиты от ножей и стрел сладили стёганки: многослойная конопляная ткань саржевого плетения, на ту гибкая кольчуга, комбинированная из колец и шайб (их начали потихоньку штамповать для байдан), поверх снова ткань. Себе фонарик малый скипидарный, с крышкой. Горыну и Тихоне тряпки фосфорные в берестяном цилиндре. Для психической атаки маски окручные, фосфором разрисованные. Ступор, при столкновении с такими «чудаками» гарантирован, а значит время для удара выиграем.

Главное оружие — арбалеты. Их то на Руси пока не знают ещё, а у нас «пружинная» сталь для дуг имелась. С плечами, конечно, мучались: сперва добиться абсолютной симметричности как по толщине, так и по ширине, после шлифовали вручную, практически не выпуская из рук шаблон и штангенциркуль. Не дай бог, царапина какая! После закалка в соли, в две стадии, да отжиг. Ибо если что не так сделаешь, осколки в глаза полетят. По сравнению с этим прочее пустяки: приклад и ложе из вяза вырезали, тетивы тут и без меня хорошие делают, мы их только в две скрутили, да тонкой стальной нитью обвили. Бронзовая планка, удерживающая стрелу, демпфирована и момент спуска почти не слышен. Возможностей столярного цеха уже хватало чтобы сделать полноценный спусковой механизм с винтами, да на стальных пластинах. Механизм с шепталом, пружинами из фосфористой бронзы и верхним зацепом, то бишь три детали и три пружины.

Плечи арбалета стянуты болтами с колодкой, а к той приварено стремя. По большей части детали для арбалета загодя сделаны, ибо он включён в план под номером семнадцать. Из меня стрелок, как сами знаете, из чего пуля. При длине арбалета метр, ход тетивы сорок сантиметров! Мощный аппаратик получился, сто двадцать килограмм сила натяжения тетивы! И натягивать без всяких блоков и воротов придётся.

Ничего, сам силой не обижен, да и богатыри справлялись, хотя и не без труда. Болты кованные, утяжелённые, с шляпкой, обмотанной войлоком и тряпками. В усадьбе баб и детей полно, а устраивать «кровавый» штурм, как тут принято, в планы не входило. Тяжёлый болт «глушит» человека в доспехах. Прилетает, как от хорошего удара кувалдой. Прежде чем идти на дело потренировались пару дней. Слаженность, условные команды и стрельбу по силуэту отработали. Приёмчики ребятам хитрые показал, да узлы разные, чтобы быстро вязать. Про узлы то они и без меня знали, а вот про готовые скрутки на руки и шею нет. Мне их армейские разведчики поведали, такую скрутку накинул, затянул и готово. Куда быстрей, чем вручную пленных связывать.

Днём в город заехали и до ночи в захоронке сидели. Первым Вячко отправил, тот вёрткий как змея. Он цельный час в дровне мусор крепил, чтобы большие дяди без шума пролезли. «Скафандры» отличные вышли, двигаться совсем не мешали. Малец вовсе не дурак, знал на что шел, ибо пообещал и его, и его мать с семьей из долгов выкупить.

Вячко, до того седмицу боярских собак прикармливал, потому, тех кто вокруг, да по двору бегали «угостили», а тех, кто на цепи были Никита снял. Ночью, при свете Луны! Я над этим голову ломал, а оно вон как легко вышло. Данила не зря говорил, что он лучший лучник во всём граде. Фух. С собаками вроде вопрос решили.

Никита со стены страхует, Вячко — с крыши амбарчика. Если какая беда, сигнал тряпицей подаст. Я первый, за мной Горын, замыкающим Тихоня. Арбалет заряжен, а когда в чёрном, да вдоль стен медленно идёшь обвязанными в тряпицу мягкими сапогами попробуй, угляди, да услышь. Немного свезло, что сам боярин, ещё вчера с частью дружины съехал в неизвестном направлении. Подходим к воротам, прицеливаемся. Даю отмашку и пара болтов с тихим шелестом уходит в шлемы сидящих у костра гридней. Промахнуться с шести метров сложно. Оба как кули валятся в снег. Подбегаем, связываем, кляп в рот и снова сажаем у костра. Пару минут, и прежняя картина полностью восстановлена, словно ничего и не было.

В каком из домов живут гридни — не знаем. Из углового дома в терем нырнул челядин с ведром. А как обратно пошёл, Горын его жестким ударом сбил, да подхватил субтильного мужичка как полено, под мышку. Экспресс допрос не вышел, как только «черти» заговорили, мужик, и без того чуть не наделавший в штаны, впадает в полную прострацию. Пожалуй, с этими масками малость пережал. Ладно, делать нечего, даю отмашку и идём в первый барак. Как назло, в нём оказались только челядь, да бабы. В темноте особо непонятно кто есть кто, но зачищали аккуратно. Мужикам по лбу да вязать, бабам же кляп в рот.

— Ежели шуметь будешь, с собою дитя утащим, вняла?!

Слова, произнесенные «нечистым», действовали безотказно и те сидели словно мыши из всех сил успокаивая орущих детей. Работали с «Горыном», Тихоня сторожил. Зачистив оба этажа, нашли разговорчивого «языка», что при виде ножа поднесённому к глазу, выдал нам полную подноготную.

Похоже какой-то шум всё же был, ибо когда мы открыли дверь дружинной избы, столкнулось нос к носу с одетыми в броню кметами. Те, увидев нечто, застыли раскрыв рот и не успели среагировать на удары, а били их уже куда жестче. Первую пару вяжу, а Горын сошёлся в схватке со могучим воём в одной рубашке и коротким копьецом. С дубинами ушкуйник работает виртуозно, чувствуется рука мастера. Ушатывает противника градом ударов по рукам и жёсткими тычками боле длинной дубины очень быстро.

Следующая тройка выбежала с мечами. Первого арбалетный болт Тихони бьёт аккурат в широкую грудь, со вторым сцепляется Горын. Сам же отправляю шипящую фосфорную тряпку-кулу в третьего. Молоденький кметь шарахается от неё, как чёрт от ладана. Увесистая дубина, да с залитым свинцом бьёт по руке, пусть и защищённой кольчугой, жёстко… Отчетливо слышу хруст, добавляю окованным сапога в берцовую кость, после жёстким, коротким ударом колена добиваю склонившегося воя. Этот готов.

Краем глаза замечаю какое-то шевеление у крыльца терема. В темноту, наугад отправляю болт, а после натягиваю тетиву и ещё один. Схватка перемещается ко входу в терем откуда-то вбегают мужики в овчинах, с вилами и рогатинами. С этими вахлаками они и сами справятся. Не смотря на габариты, Горын и Тихоня вёрткие как ужи и двигаются резво.

Чтобы подстраховать, смещаюсь в тень, заряжаю новый болт и контролирую вход в дружинную избу. И… Ощущаю кого-то сзади. Поворачиваюсь и вижу искаженное яростью, залитое кровью лицо и занесённый над головой меч… Не успеваю уйти. Но меч выпадает у противника из рук. Из его груди торчит наконечник стрелы, а по рубахе расплывается пятно крови. Звуки схватки стихают. Луна заходит за тучу и двор погружается темноту. Тишину нарушают лишь мычание и тихие стоны.

— Усё. Дело сделано! — Горын держится за руку, та кровит. — Зацепили малость. Крепкие гридни у боярина… Были.

— Что с Тихоней?

— Живой! Што тому сделается? Вяжет, како и уговорено, — после, наклонившись к уху, Горын зашептал, — княже, надоть поторопиться. Кабы гридни городовые не пожаловали. Пришлось Горыну раскрываться после той истории с Блудом, ибо он и сам всё слушал, естественно, клятву на крови взял чтобы молчал до поры до времени. Сам же Горын сему больше обрадовался, ибо что такое слово князя, пусть и не совсем настоящего, супротив слова купца какого-то. Удивительно, но слова князя на простых людей оказывали какое-то мистическое, непонятное для меня впечатление.

Стащили связанных и убитых в дружинную избу. Не стали ту проверять. Горын постарался, «обработал» одного из пленныхи и узнал, где держат полон.

Спустились в подклеть терема, сбили здоровый замок и распахнув дверь оказались в крохотной комнате.

В углу, на гнилой соломе, лежал седой мужчина. Дышал он тяжело, со свистом. Кучерявый парень помоложе, чем-то похожий на актера игравшего Александра Невского в современном фильме, наклонившись, пытался напоить деда из плошки. Повернувшись с гневным видом, начал было гневную отповедь, но увидел меня и переменился в лице.

— Мстиша?!

Глава 19

Ушли без погони. Дядьку несли Горын с Тихоней, сам же помогал Радиму, который едва ноги передвигал. Протиснулись через лаз, выбили «пробку», по сигналу Никиты спустились по приставной лестнице в ров, а после, по ней же поднялись наверх, где нас ждали сани. Сделав крюк, пересели в другие, чтобы по следам не нашли нас. К утру были в Ивани. Не думал не гадал, что так обернётся, а крови вона сколько вышло. До сих пор лицо того парня перед глазами стоит…

Пожилого мужчину именовали Владислав Мечиславович, и он действительно был мой дядя, точней дядька. Воспитатель, что с шести годков прикреплялся для вразумления наследников князей да бояр родовитых. И такие дядьки частенько становились воеводами при князьях. Плох он был, думал не довезём. Возраст, то по местным меркам, солидный. Пятьдесят два года, а держали его в холоде, да в сыром подполе, вот и подхватил воспаление лёгких. Пришлось звать Лукерью. Надеюсь, общими усилиями выходим.

И с Радимом беда. Нет, в плане здоровья с ним всё более-менее, недоедание, авитаминоз, простуда, рана, плохо заживающая… Мелочи, по местным меркам. Проблема в том, что как только он меня увидел в работе его чуть кондрашка не хватила. Радим ведь знает «меня», как облупленного. Обороты речи, жесты, мимика, ужимки, даже походка чёрт побери. А я как разговариваю? Как селянин! А как я ещё могу разговаривать, у кого мне языку было учиться? Ну не у Марфы же спрашивать, она и сама не богата на барские замашки. Говорю не как князь, веду себя не как князь, выгляжу не как князь. Баб обучал и чёрной работой не гнушался, поруха то какая княжеской чести! Нет, я говорил Радиму, что здесь меня как Прохора с погоста на море знают, что не надо князем прилюдно называть, что памяти лишился. Всё одно, ходит, смотрит словно сыч. И чем больше про дела прознаёт, тем мрачнее становится. Ему сказывают, что Прохор мол и у ромеев был, и у фрягов, и у немцев. Много мудрёных слов знает, учит уму разуму. Простые люди, всё по-своему понимают и рассказывают. Говоришь, а вот у франков так-то делают, так они на полном серьёзе считают, значится, самолично у франков бывал.

Ошибся здорово, не стоило «аристократию» в лагерь привозить. По-иному встречу с побратимом представлял.

— Оборотень ты, а не Мстислав! Ничего в тебе от княжича нету, окромя тела. Не токмо память отняло, но саму суть княжескую, саму душу!

Ох, как он надоел поучениями. Разворачиваюсь и жестко пробиваю в солнечное сплетение, а тот не ожидал, падает и только ртом воздух ловит, словно рыба на берег выброшенная.

— Достал ты меня… побратим! В кого таков уродился? Ума как у курицы! Зри — кидаю перед ними листы, где записывал родословную. — После сечи при Неруче, не то, что тебя, мать родную не помню. Отца, сестру… Никого! Да я тебя первый раз токмо в порубе увидел, а кто сам таков, узнал две седмицы назад! Понял сие?! На руку смотрю, помаю, что рука моя, а как назвать ту не ведаю. Слова чудные сами на ум приходят. Ты поди у Данилы спроси, как он меня словно дитя малое глаголить учил. Вона, — достаю книгу, — видал каков букварь составил? Я ведь даже не знал, кто в порубе у боярина сидит. Токмо гадал. Людей своих на верную смерть вёл ради тебя, а ты како свинья нос воротишь. Не нравится?! Тако могу сызнова в поруб к Олегу Брониславовичу спровадить!

— Мстиша…

— Нет больше Мстиши и Мстислава, дружка твоего больше нет. Считай новый человек я, но токмо помалкивай об том. Что тебе я обещал? Земли в Белёве? Хлопов новых? Думали Новосиль обратно в удел вернуть. Верно?

— Тако и было.

— Забудь про сие. Ныне, другие думы. Ежели со мной пойдешь до конца, не то, что в Белёве, в Новгороде князем посажу! Разумеешь, оттого я чёрным делом промышляю, что умом тронулся? То, что невместно сие и без тебя знаю. А ведаешь ли ты, что короли франкские самолично мечи ковали, что пращур мой, Святослав Игоревич не брезговал за молот браться? Вот тебе моё слово. Память старые боги у меня взяли, а заместо неё дали знания великие. Думаешь я про отца с дедом забыл? Знай, Сарай калёным железом выжгу! В мелкий порошок сотру и Узбека, и войско его, и всех полично и поимённо, кто наговор на родичей навёл, а меня памяти лишил! Понял сие?!

Он коротко кивнул, а я продолжил:

— Ежели нужно для сего навоз мешать, буду мешать! Нужно молотом бить, буду бить! Не дурак я, и не оборотень понял? Ежели хочешь помогать, подсказывай, как вместно вести, а не попрекай каждый раз. А нет, так дам резан на дорогу и езжай к отцу, в Пронск.

— Звини, княже, понял, что ошибался, — Радим поклонился в пояс. — Норов твой лют, как и прежде. Одно растолкуй, ежели умыслил против самой Орды, выходит и против Москвы станешь? Скажи, а порошок, что за слово чудное?

— Пыль то мелкая, — ответил ему.

— Пыль… Но неужто не разумеешь? Пусть Новосиль на копьё возьмем, пусть дядю твого из Глухова выгоним, а Елец и Карачев под руку заберём. Всё одно не ты, а Иван Данилович дружину твою в порошок-пыль сотрёт. Ибо в княжестве его, люда против наших втрое больше!

— Иван Данилович. — передразнил я его. — Иван Данилович твой умрёт следующим летом.

— А ты откуда ведаешь? — он снова выпучил глаза. — За деда решил мстить?

— А почему я за деда должен мстить? А ну ка сказывай, что знаешь.

* * *

Едва распустились листья, городники отправились на Залегощенку сушить лес «на корню». Тиун тама другой сидел, но Андрейка его знал, посодействовал. За рубль да воз рыбы решили вопрос с разрешением на валку леса, копку глины и каменьев. Больших денег не взяли. Земли по левому берегу Неручя не были заповедными, а погостов там мало. Сани и Андрейке, и отцу Лаврентию под самый конец зимы передал. Андрейке, конечно, попроще, без возка и отделки. Объяснил, что случится, когда на таких санях к князю приедет. В лучшем случае отнимет, а в худшем… Это тоже самое, что какой ни будь работяга к офису босса подъедет на Aston Martin. С одной стороны официально не запрещено, а с другой стороны лютое нарушение статуса. Здесь к этому делу совсем по-другому относятся. И у отца Лаврентия их тоже отожмут, к бабке не ходи. Но на то и рассчитан крючок, таких и у самого митрополита нет.

Для новой базы и путей потребуется чудовищное количество древесины, оттого и озаботился заготовкой леса заранее. Договаривался с артелью Прокла. Если со ствола снять широкое кольцо коры ближе к корню, поступление влаги в крону прекратится и дерево высохнет на корню. Получим качественные лесоматериалы за три копейки, без всяких сушильных камер.

Организовал артели заготавливать мочало и луб из ивы, берёзы и липы. В зоне затопления целые заросли этого добра, так чего ему пропадать?

Речонка Легощь шириной метров пять-шесть, но в отличии от моего времени, куда глубже. Причудливо извиваясь в овражках, торит путь на юго-запад, к водоразделу Оки и Дона. В заповедной грамоте с вислой печатью сказано, что Богдану разрешено валить лес от оврага Поганый до речонки Легощь. Неплохо так осыпали, считай два квадратных километра…

Запруды заложу однотипные. Поперёк русла набьют сваи фрезерованные, а в них брус заложим. Три метра ширины для сдерживания давления хватит с избытком, а для верности засыплем грунтом поплотней, с трамбовкой.

Пруды будем заполнять снизу вверх, по очереди. Объём стока у Легощи около пяти кубов в секунду. Если поторопимся, до морозов успеем. Благо, поднимать стенку невысоко, метра на три-четыре. Рядом с плотиной устроим сруб под роторное водяное колесо. Забетонируем бутоизвестью выносной кирпичный трубопровод и трубу слива паводковых вод. Если ресурсы позволят, заложим две тромпы.

Имелся риск что Ипат не решит вопрос с землей под «мануфактуру», но я посчитал тот оправданным. На лето-осень на «базе номер два» запланирован колоссальный объём работ. «Чудить» со снежными домами не хотелось, от слова совсем. В случае чего лес продам, да и всё. Товар ходовой, не залежится.

Ангары будем ставить по каркасной технологии. Будем собирать каркас из толстого бревна на шипы. Чтобы закрыть стены сойдёт любой материал: кирпич сырец, кирпич римский, саман, землебитные блоки или тонкие брёвна. Крыши из досок, пропитанных глиняной болтушкой и пропиткой воска и олифы. От непогоды чёрным варом изолируем, устроим дренаж и зелёную кровлю. Второй вариант, черепица.

Цеха, пять плотин, колодцы, шахта и котлованы, стена, лежнёвки, причалы… Ой-ой-ой. А ещё уголь и поташ, смолу гнать, дрова на зиму. Десятки тысяч кубов леса. При этом на опоры, тын и плотины нужно бревно по шестьдесят и более сантиметров диаметром. Городники с такими великанами стараются дел не иметь, тяжело тягать. Вот хожу, с Курьяном, по оврагам и балкам, обдумываю:

— Здесь и здесь бревна потолще уложите, а тута, через овражек столбов набьёте, — говорю старшине городников.

— Прохор, зачем бить столбы в лесу? — удивился Курьян. — Никак в толк не возьму.

— Бревна, смотри, какие потребны? — показываю чертежи.

— Н-да. Под сотню пудов.

— И я о том, как ты волочить собрался?

— На городовые ворота тягали. Лошадьми да всем миром управимся, — парировал Курьян с задором.

— В густом то лесу! По бурелому и оврагам?

Курьян закинул голову и почесал затылок.

— И за седмицу с таким великаном не управитесь. А мне таковых бревен многие сотни треба, — продолжил я его убежать.

Он же взял бумагу и продолжил складывать латинские цифры. Тяжеловато ему давалась математика.

— Никак крепость собрался ладить?

— Острожек.

— Хочешь волоки класть, а по тем лес тянуть аки струги?

— Верно сие, но не брёвна с желобком класть хочу, а венцы цельные, по ним телегу и покатим. Смотри.

Я показал городнику набросок звеньевого пути из бруса:

— Поприщ пять таковых ладить придётся.

— Ты в своем уме? — от души возмутился Курьян. — Широко шагаешь, гляди кабы штаны не разошлись. Таковую работу и все новосильские мужики не осилят.

— Мужики и не надобны. Пазы станут механикусы пилить, а телег много не треба. По новыми путям одна тянуть будет, как дюжина.

— Ишь ты, хитро удумал. Но всё одно сперва дорогу проторить надобно.

— А мы тута зачем? Разметим по первой, где сподручней, а летом начнём торить.

Так и общаемся.

Две сотни батраков начнут отсыпать полотно под лежнёво-колейные дороги, валить лес и ставить стенки запруд. Чтобы справиться малыми силами, потребуется обеспечить артели инструментом и техникой. Цеху Добрына наказал ковать лесорубные топоры, блоки, рольганг для брёвен, багры, клещевые захваты и крюки…

Одних лебёдок барабанных по плану тридцать штук. Не деревянных, а металлических, что кратно удобней в работе, несмотря на высокую цену изготовления. Катушка под ленточный трос из парусины рассчитана, а он три тонны выдерживает. Похожие используем для кантовки, специально под это дело лентоткацкий станок собрали.

Ролики, шестерни и звёздочки уходят как горячие пирожки, а делать их в кузне… Долго и тщательно обрабатывать — дорогое удовольствие, литьё из бронзы ещё дороже.

Синюю огнеупорную глину в небольших количествах поставили гончары-игрушечники, у которых подчистую скупал все их изделия. Выстроили печь, нажгли шамота, который пустили на тигли, футеровку и фурмы. Потихоньку, помаленьку начали крицы на чугун плавить. Добавки меди здорово понижали температуру плавления и убирали шлаки. Ещё выше качество отливок поднял малый миксер для выдержки с ручным перемешиванием и продувкой паром.

Правильная выдержка чугуна, литьё в чугунный кокиль и водяное охлаждение, возможность подпрессовки в особом кокиле и правильный отжиг-закалка на ковкий чугун нивелировали посредственное качество материала. Новые отливки превосходили по качеству китайский чугун.

Литьё в металлический кокиль кратно проще, чем в песок и технологичней, а стойкости форм хватит на пару сотен отливок. Может и больше получится, ещё льём и полёт нормальный. Сложные изделия, вроде картера, нам без надобности, оттого и кокили простецкие, не сложней отливок, разве что добавлены каналы для выхода газов, подпрессовочный узел и литейники. Быстрое затвердевание отливки, вследствие более высокой металлической теплопроводности приводит к получению лучшей структуры отливок и на треть повышает количество годных отливок. Брак падает, да и пригара куда меньше.

Из-за высокой скорости охлаждения из расплава не успевают выделяться газы, что приводит к кратно меньшим показателем поражения газовыми раковинами отливки. Балуясь со скоростью затвердевания и охлаждения, мы легко и непринуждённо сумели получить отливки с разными структурами. Самые топовые выходили при остывании в солях. Если плотно с литьём поработать, через месяц другой научимся понижать размеры и число графитных включений, увеличивая тем самым содержание перлита и уменьшая его зёрна, что в свою очередь улучшит механические свойства чугуна.

Так как механообработки отливкам почти не требовалось, то всего три наших литейщика за смену выдавали больше продукции, чем весь цех Добрына вместе взятый.

Не менее важные изменения произошли в столярном цехе, где наладили массовый выпуск рам, осей, шкворней и прочих элементов телег. Самое массовое изделие — универсальная платформа, сбитая из бруса на шпильках и деревянных нагелях трёх типов: прямоугольные, цилиндрические и конические, последние ещё и с прямой нарезкой для лучшего склеивания.

Оси вытачивали из клеёного бруса и обжимали кольцами. Колёса пяти тпоразмеров и различаются по нагрузке. Литая чугунная ступица с подшипниковым узлом намертво насаживается на шестигранный шлиц вала. На неё одевают собранное колесо. Оно само по себе довольно крепкое: спицы прямоугольные с усиленной основой и фиксируются к ободу стальным уголками-хомутами, на особом приспособлении внешнюю сторону колеса обхватывали металлической шиной и скрепляли с ободом болтами в трех-четырех местах, а на стыках накладывали железные обоймы. Закрепляли его кованной кольцевой накладкой, прикручивая болтами с шестигранной головкой. Дороговато выходит по металлу, но зато очень удобно и нагрузку такое колесо выдерживает колоссальную. Под тяжёлые вагонетки колёса делали сдвоенными и усиливали кольцом.

По сравнению с выпуском рам, осей и колёс прочее оказалось детским садом. Платформы размером примерно метр на три рассчитаны на следующие нагрузки: лёгкие, на пятьсот кило, средние на тысячу и тяжёлые, усиленные стальными пластинами, аж-но на три с половиной тонны! Элементы телег легко комбинировать, надставлять стойки, борта, ставить ящики или бочки, натягивать сетки.

Телеги, они же вагонетки, поэтому и такое внимание к прочности. Земляное полотно с уклоном двадцать метров на километр пути превратит лежнёвку в колёсопровод с массой преимуществ: скорость движения высокая, колёса не летят, а тяга кратно выше. И не надо лепить деревянные колёса с ребордами, точить катушки, сохраняется возможность использовать вагонетки в режиме телеги, ведь на паровозе по лесу то особо не покатаешься.

Для производства лесоматериала запустим несколько линий: торцовка, кантовка, фрезеровка врубов рельса-шпала, сверление отверстий под шипы и прочие. Помимо усиленных тележных колёс «план покорения природы» требовал доступный движитель для поездов и станков, а единственный доступный вариант — конный или боковой конвейер. Их, дорожек, много потребуется: на приводы для молотов кузнечных средних, ибо не справимся с объёмами поковок, на приводы валков, чтобы уклад катать, на лесопилки и прочее. Городники не представляют, какие сюрпризы хитрый Прохор готовит. Сызнова самой сладкой работы лишу. А что делать? Ручная распиловка и выборка пазов-шипов потребует запредельного числа людей. Про каркасы ангаров даже не заикаюсь. Ежели за всё платить и по старинке делать, тысячи батраков потребуются! По миру пойдём.

Не с бухты барахты механизацию затеял. Прежде, тщательно сравнил варианты, найм людей и лошадей со стоимостью постройки станков и дорожек. С механизацией, получалось в четыре раза дешевле, а ко всему, после работ вся техника нам останется. И чего тут гадать? Планов на лежнёвки, громадье: волок Легощь-Туровец, меж и внутрицеховые дороги, ветки к шахте железной, к глиняному и песчаному карьеру, усы в лесные делянки. Была бы дорога, а что по ней катать найдётся: песок и руда, щебень и глина, хвоя и пни…

Циклопед с прямым приводом примитивен, а «Ипульсория» наоборот имеет слишком сложную коробку передач. Потому мухи от котлет отделяем. Конная дорожка на раму устанавливается сверху, а сбоку пристраиваем открытый цепной редуктор. С цепями и связана третья составляющая успеха. Классические кованные цепи трудоёмки и мало пригодны для быстрых приводов, шумные, а их КПД оставляет желать лучшего.

Сделали ковочные штампы под роликовые цепи трёх типоразмеров. Звено такой цепи включает пять элементов и штамповать их наш молот может легко, даже ролик высаживает нормально. Минус в том, что для больших нагрузок их надо делать многорядными, а это влечёт расход металла на звёздочки и требует соединительные звенья.

Однако, решение есть! Цепи с одним повторяющимся звеном или Халфлинк цепи. Их конструкция имеет два преимущества перед классическими: технологическое — все пластины цепи одинаковые, следовательно, для изготовления пластин необходим всего один штамп, эксплуатационное — такие цепи здорово переносят рывки, толчки и удары, нет внутренних и внешних звеньев, все они одинаковые, а значит, цепь легче подгонять под нужную длину, ибо можно укорачивать по одному звену.

Коробка передач цепная. Ну так себе, серединка на половинку. От вала конной дорожки до промежуточного вала прямой цепной привод. От промежуточного вала до колеса второй, тяговый привод также цепной. На осях валов литые звёздочки. Насаживаются по типу кассета на шлиц-шестигранник и винтом к ступице фиксируются. Три звезды на промежуточном и одна на ступице колеса.

Средняя скорость шагания лошади шесть, семь километров в час, это режим прямой бесступенчатой передачи. Повышенная, с передаточным числом два в самый раз для скоростного режима без нагрузки. Пониженная, с таким же числом, вдвое поднимет мощность. Пониженная с передаточным числом четыре — режим тягача, её включают, когда в горку идут или груз тяжёлый.

Для повышения жёсткости, валы охватывали стальными хомутами. Переключение передач, ручное, как на первых велосипедах. Механизм то не сделаешь никакой, крутящий момент там ого-го-го какой. Было искушение сделать коробку с зубчатым отъёмным валом, однако, подумав отказался от такого решения. Рановато нам такие вещи клепать, как и реверс-коробку.

Взял рычаг из велосипедного переключателя скоростей, а кинематику от цепного привода жатки комбайна Нива. Тяговая цепь проходит через промежуточную звезду и прижимается роликом, а он в свою очередь регулируется вручную, винтом на длинной ручке. Для переключения цепи винт, вращением ручки одной рукой, откручивают, ослабляя цепь. На следующем шаге, захватив ослабленную цепь рычагом с Г-образным наконечником и вращающейся на нём звездочкой, отжимают, переводя на нужную передачу. Рычаг возвращают назад, а ролик вкручивают обратно, натягивая цепь.

Работает, и хорошо работает. При определённом навыке легко сменить передачу за минуту, а если работать вдвоём ещё быстрей. Главное, менять скорости можно не останавливаясь. И расположение удобно, ведь коробка вынесена и находится справа от возницы, открытая и все манипуляции с цепями можно производить сидя.

Собрали, опробовали, и хочу вам сказать, замечательный циклопед вышел. На высшей передаче километров до двадцати разгоняется, а на низшей до того мощно прёт, что ползёт по буеракам и болоту, особенно если второе колесо насадить и стальных траков добавить. Застрять в принципе невозможно, моторчик то самоходный, если потребуется сам себя ножками вытянет. Класс!

Три скорости позволяют «идти» с оптимальным темпом. На раму можно надставлять и более широкую дорожку на две лошади. Но если на такую поставить быков, то звёзды придётся другие ставить, мощь на низшей «фантастическая», шестьдесят пять лошадок! У быков один минус — выносливость, но сие можно обойти посменной работой.

Ещё один плюс промежуточного вала — циклопед можно перевести в режим привода. Ослабить цепь, на приводной вал одеть ролики для ремней, звёздочки или напрямую наматывать верёвку на вал. Коробку легко поставить как справа, так и слева или по центру вала, что позволяет легко встраивать его в конструкции, открывая безграничный мир машин и механизмов: станки, водоходы с гребными колёсами, снегоходы, дорожные машины и лебёдки, и краны.

Передачи с конным приводом позволят выполнять полезную работу куда эффективней, потому как лошадь, в среднем, в двадцать два раза сильней человека. Применительно к водоходу: конный привод будет тянуть струг в четырнадцать, шестнадцать тонн, достигая скорости двенадцать километров в час, а циклопед по конке сможет перевозить до двадцати тонн.

Машин строительных делать ой-ой. Краны журавли на поворотной платформе, «путеукладчик», прицепной грейдер, косилки, траншеекопалка и землечерпалка, малые и большие сваебойные копры. Последний собрали уже, как доделаем плавучую платформу сразу отправим его опоры запруд бить. Рама у него усиленная, колёса прикрутил и можно на сушу выкатывать. Точнее он сам себя через канаты и блоки вытянет и без всяких колёс.

Потихоньку строим трелёвочную станцию. Её органично дополнят арочные арбы и телеги, малые сборно-разборные копры, самоходные лебёдки и краны.

Для бытовых нужд лагеря обучаем поваров, координаторов, контролёров. Бригада печников вот-вот начнёт класть фундаменты из бута и гашёной извести под печи и опорные столбы каркасов. Курьяна же, вместе с Авдейкой прочу в геодезисты. У городника глаз острый, да и соображает он быстро. Пока топосъёмку вёл, основные азы втолковал и показал, как работать с школьным топографическим инструментом. Курьян учится углы домов и прямые проверять, а Авдейка уклоны и углы пути. Землемерным метром или саженем земляным Курьян умел пользоваться, но наш, регулируемый, куда больше по душе пришёлся. Кстати, метр городники недолго думая принялись именовать морской саженью. Оставил при «геодезистах» кроки местности, планы укладки дорог и чертежи заплот и срубов. На первое время хватит.

* * *

Цеха стремительно пустели. Весенняя страда в разгаре. Большая часть подмастерьев изъявила горячее желание возобновить работу, как только, так сразу. Родителям помимо платы давали небольшие бонусы. Топоры, иголки, лопаты, косы и сошники. Не бесплатно, брали с них обязательство посеять на семена овощи. Такое было в новину и соглашались охотно, тем более семена мы предоставляли. Хотя и без подарков выгоды работы очевидны. Кормят детей аки боярских сынов, цифры и счёт поголовно выучили. Обещался до зимы научить письму и прочим премудростям.

Самых смышлёных оставил. Не дурак ценными кадрами разбрасываться. Родителям денежку сверх положенного отдал на найм, а те и довольны. Отроки то, они может в цеху и работают полноценно за малым станочком, а с плугом как? В таком деле настоящая мужская сила потребна.

Хотя ежели даже сто процентов вернётся, всё одно народу не хватит. За голову хватаешься, когда список дел смотришь: станки новые, конвейеры конные, лесопильные рамы, станины для клетей прокатных, винты для прессов, рамы вагонеток, улитки дутьевые, понтоны и модули плавучие, лодки, водяные колёса роторные, толчеи и мельницы шаровые, дробилки, ящики и лари, бочонки и крепь шахтная …

Четыреста сорок шесть узлов! Большей частью типовые, но всё равно, как на списки смотрю страшно становится. Две трети будущей работы завязано на столярный цех, а значит батраков втрое, против прежнего нанимать… И обучать. Делаю заметку в исписанном ежедневнике. Позаботится о пособиях и учебных плакатах, многое предстоит переработать с учётом горького опыта.

* * *

План, что себе зимой нарезал, выполнил на девяносто процентов. Малость не уложился с последним пунктом, доспехами. Кузня вторую неделю работает в ударном режиме. Куют, вырубают шайбы байдан, тянут проволоку для кольчуги, вяжут пластинки бахтерцов. Доспех сей пока неведом на Руси и появится не скоро. На этой почве сцепился с Добрыном, ибо тот обоснованно считал себя лучшим бронником княжества. Предложение ковать доспех из сотен мелких пластинок он назвал дурью, ибо, по его мнению, «доска» такая золотой выйдет.

Броники «низшего разряда» и кольчуги подмастерья ковали, а такие как Добрын только «доски» (здесь ими называлли и ламилярный доспех, и пластины для него). Дешёвая доска из пластин недорого уклада крепилась на льняных шнурках, а стоила от пятнадцати рублей. Хороший устюжский или персидский уклад пришивали на тканевую подкладку. Добрын как-то показал такой, по мне больше на пузатый бронежилет смахивает. Если дощатую бронь дополняли наплечниками и юбкой, то такую броню продавали уже от пятидесяти до трехсот рублей! Охренеть, а я инструментом собрался торговать. Доспехи — вот золотое дно!

Много интересного начальник цеха рассказал. Разъяснил чем дощатая броня от колонтаря отличается. В обеих пластины ламелляра сшиты друг с другом в ряды по горизонтали и вертикали внахлест. За счёт чего он получает повышенную прочность и его трудно разрубить мечом или саблей. На текущий момент доска единственный доспех способный отразить таранный удар копьём, который и на Руси, и в Западной Европе оставался самым эффективным приёмом конницы. Потому брони дощатые исключительно для всадников ковали, а нам к чему эту тяжесть таскать? Минусов у досок и помимо веса хватает. Они недостаточно гибкие. В битве ремешки и шнурки держащие щитки нередко перерубают.

Нам бы более гибкий вариант для пешего боя, потому бахтерец посчитал выходом. Он куда легче доски, но при этом сохраняет её лучшие качества. С кольчугой и сравнивать нечего. Не зря, когда он в обиход вошёл небольшая революция в доспешном деле произошла. Термин, кстати, как и сам доспех пришёл на Русь из Золотой Орды, а оттуда прямиком из Персии, где похоже и возник. Может прямо сейчас и возник. Во всяком случае на Руси никто из ковалей о бахтерце слыхом не слыхивал.

Бахтерец ковали из множества тонких мелких пластинок, кои сцепляли плоскими кольцами формируя ряды. На грудь и спину по шесть вертикальных рядов, на бока — по три. Пустующее пространство заполняли плоским и кольчужным плетением, немного удлиняли подол. На один комплект уходило полторы тысячи пластин тридцати двух типов. Некоторые выпукло-вогнутой формы, с ребром жёсткости. Центральный ряд из стрельчатых пластин. Если ковать такую красоту вручную, Добрын говорит, больше года треба. Ему видней, скорее всего так и есть. Но мы не вручную куём. С молотом да в специальных оправках, с рубилами и штампами. Потому на поковку потребовалось всего две недели.

Не один доспех сладили. Чёртову дюжину! Добрыну с сыновьями, заслужили каторжной работой. Мне и попутчикам: Горыну, Тихону и Деяну, Никите. Дядьке и Радиму, ибо невместно тем без брони. По совету Никиты, наняли шестерых воев за харчи и богатые доспехи. Одного с собой в поход беру, троих с Блудом отправлю в Воргол, остальных на охрану базы. И всем броня так же треба добрая, как и нашим четверым штатным «охранникам» из батраков.

Благо, криц в уклад множество перегнали. В отличии от ручной перековки угар при их «варке» на механическом молоте не больше пятидесяти процентов. Совокупная заслуга флюсов, частоты ударов и массы молота. Количество циклов нагрев-охлаждение заготовки уменьшилось в двенадцать раз!

Из оставшихся тысячи четырехсот килограмм криц выйдет семьсот с копейками кило уклада. Тьфу-тьфу-тьфу, плюнуть через плечо и постучать по дереву. Больше, чем забрал со склада Ипата. Богдан было завёл разговор, чтобы мол надо бы уклад папе вернуть. Ага, разбежался. Хрен ему, а не уклад. Металл на год вперёд расписан. Двести килограмм на шверт, в два с лишним раза больше на доспехи. Не только броню то куём. Штаны кольчужные, шлемы, наручи, наголенники, мечи, накладки на сапоги, ножи… Охренеть, сколько металла на доспехи и оружие уходит. По ценам Новосильского торга полный комплект встанет не менее двух сотен рублей! Итого, почитай четыре тысячи рублей. Безумные деньги для города. Наказал Богдану крицы скупать, ибо как божий день ясно. Не хватит запасов металла на стройку.

Скорость поковки бахтереца, если брать «среднюю температуру по больнице», один в день. Довольно сложную комбинацию с производственным графиком «замутил», чтобы уложиться в столь сжатые сроки. Большой молот работал круглые сутки. Днём пластины и кольца штамповал, ночью крицы проковывал. Слесарка занималась шлифовкой и подгонкой пластин по шаблону, два десятка человек склёпывали пластинки на кольца так, чтобы малость перекрывали друг друга. Один подмастерье сбивал полоску пластин примерно за пару дней. Окончательно бахтерец собирали в том же в слесарном цехе.

Подогнать доспех под нужный размер талии довольно легко, это не жёсткий рыцарский доспех. Тем более звено чертежников шаблоны для раскроя вычерчивали, снимая с будущих хозяев мерки. К сожалению, прочие элементы требовали длительной выколотки. Вот что вышло: перчатки и штаны кольчужные с включением пластинок и плоских колец. Поножи, налядвенник и наручи шинные, из пластинок на коже, наколенник и налокотник навроде пейнтбольных цельнокованые на ремнях, наплечники сегментные из восьми пластин, ботинки из крепкой кожи защищены кольчужносегментым чулком, перчатки кольчужные. Из оружия готовим арбалеты, чеканы, сулицы, копья, ножи и бронебойные наконечники стрел. На мечи, увы, времени и сил не хватило.

Шлем типа бургиньот, в сравнении местными с клёпанными и паянными шишаками и башнями кратно технологичней в сборке и поковке. Тип шлема, «рачий хвост», то бишь шейная защитная часть и нащёчники собраны из пластин на заклёпки, а сам он сварен кузнечной сваркой из четырёх, гранёных по оправке, полусфер. Забрало тип салад. Откидное, с фиксатором и решётчатыми глазницами. Горжет малый, сегментный, на ремнях. Со стёганками и штанами не успевали. Пришлось пружинную швейную машинку изобретать, с ней уже получалось быстро прошивать наборный «пакет» ткани. Несмотря на то, что в пошивке, поковке и сборке задействовал до семидесяти процентов личного состава цехов, к отъезду закончили только десять комплектов брони. Я был недоволен, а Добрын пребывал на седьмом небе от счастья. Подобная скорость поковок местным бронникам и во сне не снилась. А рецепт прост, мануфактурка с разделением операций и ковочный молот с хорошими флюсами.

Поддоспешник из восемнадцати простёганных слоёв парусины саржевого плетения, вкупе с пластинами доспеха из вязкой стали, закалённой в солевой ванне, гарантированно защищал от девяносто девяти процентов имеющегося колюще-режущего, не говоря про стрелы. Чекан, сии пластины пробивал далеко не с первого удара, а после испытания бронебойным болтом на манекене старой, дощатой и новой «от Прохора» брони Добрын ходил сам не свой. Глазам не верил, что бахтерец, будучи куда легче «доски», оказался вдвое прочней! Даже про булат позабыл. Хотя нам его и так, и так не сделать раньше зимы. Больно много проблем не решено. И тиглей нет, и огнеупоров, да и усилия вальцов для прокатки стальной проволоки не хватит.

Себе и Радиму доспехи украсили. Резали по металлу скандинавский орнамент. Благо образцов вокруг пруд пруди. Эпоха викингов ещё «дышит» на Руси во многих культурных элементах. Гравёры здорово навострились на лампах. Правда со сталью работать куда трудней, потому особо не увлекались. Прорезали узор по краю шейки шлема и забрала, после нагревали и вставляли в рез красную бронзовую или серебряную проволоку, тщательно пробивали молоточком. На втором этапе проволоку зашлифовывали, заподлицо выравнивая поверхность. Украсили и нижний ряд пластин бахтерца. Налокотники, наколенники и наплечники, что в эксклюзивных комплектах цельнокованые, гравировали и воронили в щёлочи. Чернили, через ряд, пластины бахтерца для «полосатого виду». Трудозатраты лишние, но они того стоили. Вид у доспеха шикарный получился. Скажете дурость? А вот и нет. Премиальный сегмент рынка, самый жир. Ходячий рекламный щит.

Из-за задержки с доспехами швертбот спустили на воду девятого мая. В день победы! Тащили к реке по раскисшей грязи на грузовых санях всем миром. Тонна триста, не меньше. Взяв Горына в помощники, подняли геную и штормовой стаксель. Немного покрутились на Зуше, проверили прочность. Опустили шверт. Гидрозатвор не протекал! Ох и намучились с ним. Больше, чем с парусами. Его устройство толком не помнил, так что пришлось городить эксцентриковую систему прижима.

Швертбот в карман не спрячешь. С высокими мачтами и белоснежными парусами он смотрится как космический корабль на помойке. Потому и шифроваться смысла не видел. Гулять так гулять. Борт укрыл белой свинцовой краской, на олифе, да бронзовой, через трафарет орнамент и названия вывели.

Прежде, чем парус на лодке поднимать, недельку с Горыном на тренажере поработал, а-ля качающаяся доска. И не зря. Имея навык, и на парус быстро встали, а по воде шли резво, без зигзагов и рысканий. Подняли неспешно геную и дошли на той до слияния Зуши и Неручи. В Кулиге, в тихой и обширной заводи подняли оставшиеся паруса начали нарезать повороты-развороты. Берег с зимы не изменился, а заветный камень так и не проявился. Ничего. Как вернусь, первым делом сюда наведаюсь с инструментом. Чувствую, тут он где-то сидит, камушек рунный.

В марте-апреле изготовили массу полезных мелочей для путешественников. Из парусины пошиты палатка, рюкзаки и тёплые спальники. Одежду сделали из неброской, но качественной ткани. Хлопок, хороший лён и крапива. Штаны тактические с кармашками и пуговичками, куртку кое-где усилили скрытыми вставкам с мелкой кольчугой. Не забыл и про нижнее бельё. Сапожники месяц вымучивали, под шефнадзором Прохора, ботинки со шнурками и стальным супинатором. Пришлось и с клеем попотеть, и с пропитками, и инструмент с колодками с ноля ладить. Справились, ибо до одури надоело камни и корешки ступнями пятками пересчитывать.

В багажных отсеках разместили: походную кузню, ручной бур со штагами, промывочные лотки и сита, ворот с винтовыми свайками и блок-роликами для самовытаскивания бота. Не забыли про ремкомплекты парусов и прочий инструмент для ремонта корпуса. Имелся якорь на кованой цепи, топорики туристические и лопаты сапёрные, мензульный комплект… Взяли и запас продуктов в дорогу. Тушёнка из говядины и оленины в запаянных оловом бронзовых банках, сушёное молоко, мясо и рыба. Мука и армейский норвежский пеммикан с добавки овсяной муки и сушёных овощей, облитый воском, сухари, мёд и макароны… Да-да. Довели до ума насадку тестомеску.

Хорошей защитой от обстрела послужат откидные фанерные борта. Отделки внутри считай нет, так доски шлифанули малость, да олифой с воском покрыли. В каютах кровати откидные имеются, столики и складные стулья. Из новинок лампа скипидарная и кованый умывальник. Белье постельное с полотенцами, шерстяные одеяла, матрасы с конским волосом и даже небольшой барабан для стирки. Комфорт, по местным меркам, запредельный. Особенно поразила спутников небольшая печка и наборы складной бронзовой походной посуды, украшенные сканью.

Перед отплытием отправил в Воргол Блуда и Добрына в сопровождении Никиты и гридней. Им и ушли последние доспехи. Денег собрали двадцать рублей. Зеркал да канители на полсотни. Обещался резан подкинуть, как вернусь из вояжа. Блуду баранов и меринов в степи покупать. А вот выручить дружину не выйдет. Не хватит серебра, но узнать сколь ратников на торге держат, оставить залог, чтобы в Сарай, Азов или куда дальше не угнали, средств достаточно. Все варианты развития событий с Блудом обговорили.

Радима же, отправил в Рязань попутным стругом. Богдан посадил боярина прямо у Ивани. И правильно, нечего его лишний раз светить в Новосиле. После непростого разговора наши отношения с аристократом из состояния кошка с собакой перешли в просто холодные. А куда он денется с подводной лодки? Младший сын боярина, пусть и знатного, куда ему идти? Только в дружину к князю или к боярину побогаче, навроде того же Олега Брониславовича. Но в то же время отфутболить такого кадра неправильно. Радим ценен тем, что поименно знал воинов дружины, родственников сестры, врагов, должников и займодателей. Весь блок информации, необходимой чтобы не быть «картофельным» князем: модели поведения, родственные отношения, что делать вместно, а что нет, чего более чем достаточно для легализации.

Вот только легализацию я ещё не планировал. Ничего, в сущности, не поменялось, кроме того, что в уравнении появился её один противник — Иван Данилович Калита, который состоял в другой «партии» и по каким-то причинам был обижен на моего деда.

После подгона богатого доспеха, уговорить Радима на дипломатическую миссию труда не составило. Передаст родственникам, что князь Мстислав жив здоров, узнает, сколько кому и что я должен, поищет нищих купцов, да гридней без брони и коней. Решит пару вопросов с тиунами, съездит в Тверь и Белоозеро. На торге поспрашивает гипс, серу и ртуть. Денег дал рубль, остальное зеркалами, окнами и прочими товарами.

Продаст, не переломится. В подарки Рязанским князьям и сестре передал лампы, канитель треугольную серебряную и бронзовую. Внушительная пачка бумаги, сургуч и… Пломбираторы с матрицами родовых знаков. С дальним прицелом подарочек.

Последними сами отбыли. Деян вон крутится под ногами. Парень хваткий, оборотистый. Именно такой и нужен, чтобы новое дело в чужом княжестве поставить. Помимо клада хочу в пару мест поблизости заглянуть. Проверить, на месте ли природные ресурсы. В охрану взял и опытного рубаку, городского гридня Олеся. Он и мечом справно владел, и из лука неплохо стрелял. При Деяне останется, чтобы папа был спокоен. Товара последнего наскрёб по сусекам, а вот резанов нет и в кармане полтина. Правда подарочный комплект бахтерца с собой взял на всякий пожарный, если что продать можно. Всё что нажито непосильным трудом пошло на выкуп. Никак не получается клятые монеты накопить. Артельщикам дай, работникам в отпуск дай, еды купи, масло конопляное и медь закончились…

Жаль, расчёт на сверхприбыль не оправдался. Больно мал торг Новосильский для диковинок. Надобно выходить за пределы княжества, а лучше и Руси матушки.

Глава 20

Швертбот неспешно шёл по течению, легко рассекая водную гладь. Подняли лишь парус геную, ибо Зуша часто и прихотливо извивается. На поворотах один из берегов, как правило, высокий, зачастую поросший первобытным лесом, а другой, наоборот, низменный, равнинный, представляющий из себя луг или засеянное поле. Местами на крутых берегах виднеются скальные выходы девонских известняков. Водица прозрачная. Словно в зеркале в ней отражаются кучевые облака, застывшие в синем небе, прибрежный лес и высокий берег.

Течение у Зуши быстрое, особенно где русло сужается. На поворотах же, напротив, река замедляется, почти останавливается, разливаясь широкой заводью. Если поднять все паруса, высока вероятность, что сядешь на мель, а то и вовсе выскочишь на берег. В тени кое-где ещё лежал лёд, в этом году он сошёл поздно и от воды всё ещё ощутимо тянуло холодом.

Но даже не поднимая всех парусов швертбот, названный в шутку «Пиратом», обгонял и лёгкие струги под парусами и тяжело груженые насады купцов с множеством гребцов. И каждый раз необычное судно провожали десятки внимательных взглядов.

Припасов набрали с избытком и мытные причалы проходили без остановки. На румпеле сидел Тихоня. Горын же неплохо научился управляться с парусом и с такелажем, а тяжёлый шверт поднимал как пушинку, умело проходя перекаты и мели. Он настолько прикипел душой к стругу, что обижался словно малый ребёнок, когда его отстраняли от паруса.

Опасаясь нападения, заходили на ночевку в небольшие протоки или прятались в прибережных зарослях, каждую ночь выставляя дозорного. Олесь, который знал эти места как свои пять пальцев, подтвердил, на Оке в последние годы много татей развелось, оттого всё чаще гости шли по реке большими караванами.

Освободившись от производственной текучки, отдыхал душой, любовался первозданной красотой родного края, живописными покошенными деревеньками, ютившимися у берегов. Места эти не зря зовутся Орловской Швейцарией. Многочисленные притоки Зуши — Пшевка, Верещага, Раковка, Грунец образуют глубокие живописные долины с крутыми берегами. Лепота! Нет мостов, плотин, пластиковых пакетов и плавающих в водоворотах гор мусора, и вездесущих шин. Ты смотришь на мир, как новорожденный ребёнок, и привычные места кажутся неизведанными и удивительно красивыми.

Голова человека из современного общества, забита самой разной информацией, обрывки знаний, имена актёров, литературные сюжеты, вот только память человеческая весьма ветренная особа. Ей не прикажешь в граните отлить или даже отштамповать на глиняной табличке то, что кажется важным для тебя. Ушла цивилизация XXI века, а с нею вся техническая и медийная информация стала не актуальной. И зачем её хранить, зачем тратить энергию? Нужно родословные назубок учить, Святое писание да мечом махать… В средневековье, каждый клочок информации, на вес золота. Потому в свободное время в книжицу пишу всё, что приходит на ум.

Когда же надоест, откидываю планшет и с помощью квадранта, визира и компаса набрасываю карту местности. Кроки большой точностью не отличаются, но уж лучше они, чем те каракули на бересте, что бытуют у местных кормчих. Впрочем, и в них можно подчерпнуть немало интересной информации для будущей карты: перекаты, мыта, броды и места стоянки. Глубину, правда, приходится самим измерять, ибо со швертом осадка «Пирата» больше, чем у самых тяжёлых насадов.

Прошли очередной поворот и перед взором предстал мощный деревянный кремль с высокими башнями, выросший на крутом, скалистом берегу. То четвёртый по значению град княжества — неприступный Мченск, что стоит на горе Самород.

Река синей лентой, большим полукругом огибает, опоясывает древний город, словно обнимает его. Исключительно выгодное положение у крепости. Взять такую с наскока невозможно. Местные баят, будто Бату-хан топтался под стенами целую седмицу. Вполне может быть. Смотрится Мценский кремль основательно, да и не только в нём дело. Сама природа стенам помогает, ты попробуй на скалы-терриконы высотой с девятиэтажный дом залезть.

Скинули геную, подспустили штормовой стексель, глухо заскрипел румпель. «Пират» развернулся по инерции плавно в сторону пристани, где с лёгким стуком ткнулся бортом в потрескавшиеся, потемневшие от времени брёвна помоста. Судовщики ещё вязали стропы, а к нам уже семенили кмети городской стражи с мытарем.

Заплатили десять резан. Аки за струг взяли! Удовлетворив любопытство мытаря, отослали Тихоню и Деяна прикупить свежего хлеба, да рыбки. Благо торг под боком, меж стенами крепости и причалом раскинулся. А тем временем к нашему судну стягивались любопытствующие.

— Что за дивный струг?

— Смотри какова шогла!

— Н-да Саженей пять… маховых.

— Пошто шогла, ветрило гляньте. Бело аки пух гусиной, да пошито хитро. Тако у нас не делают.

— Да ты токмо глянь сколь на струге крючков кованых! Сколь нижников и волок хитрых!

— А опруги то каковы! Итить! Отродясь таковых не видывал.

Подумаешь коноплю щёлоком отбелил, да борт свинцовыми белилами выкрасил. Каждый второй подходил, щупал ткань сальными пальцами, а то и пытался кусочек краски сковырнуть. Одно плохо, любопытствующие рано или поздно привлекут внимание не только властей, но и прочих нежелательных элементов, а кто из них хуже вопрос. Заставили понервничать. Дождавшись ребят, подняли паруса и резко рванули от причала, вызвав новую волну возгласов и уханий.

Спустя несколько часов перед взором широко раскинулась красавица Ока. Не удержавшись, напел:

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписные Стеньки Разина челны!

— Прохор, а кто таков ентнот Стенька? — заинтересовался Деян.

— Видать из бояр, токмо у них есм мошна челны расписывать.

Э-э-э. Что-то я расслабился маленько.

Ока при впадении Зуши не такая широкая, как у Калуги или Рязани, но для маневрирования простора хватит. И чего ждём?

— Горын опускай шверт.

— Точно? — неуверенно спросил ушкуйник, ибо помнил, каким неукротимым нравом под полными парусами обладал «Пират» даже при слабом ветре. — До самого конца спускаем?

— Ага, с ветерком пойдем. Горын перенимал кое-какие мои слова, а я его, так потихоньку и складывался эдакий русско-древнерусский суржик.

— Поднимай штормовой стаксель.

— Ох и чудные слова глаголишь, Прохор… — Ушкуйник смотрел с хитринкой, ибо знал, кто я на самом деле. — Не нашенские. Язык сломаешь.

Поймав ветер, паруса, словно хороший мотор, потянули шверт. Горын пыхтел, крепя снасти, а Тихоня могучими руками удерживал румпель, стараясь держать бот по центру стремнины.

— Дюже ладный струг у тебя вышел, Прохор. Нам бы с ребятами таковой…

— Вам не подойдёт, тяжеловат. Не по всякой речушке пройдёт.

— Ништо, — отмахнулся Горын, — мы бы его на руках тащили, аки любимое дитя. А можно сладить точно такой, но поболе маленько?

— Можно и поболе, и поменее. Резаны токмо давай и сладим.

— Всё спросить тебя хотел, кто таков ентот «Пират»?

— Ну, — я почесал затылок, не сразу сообразив, что отвечать, — Пираты люди навроде ушкуйников, токмо латиняне.

— А-а-а. Тады добре имя.

* * *

Спустя четыре дня достигли первой точки путешествия. К большому сожалению, камень-указатель, близ которого прятался ручей не смогли найти ни в первый, но во второй день. Вроде бы и места те же, а где тут ручей? Их по две шутки на километр. А может и нет вовсе никакого камня. Ещё два дня берега проходили частой гребёнкой, прежде чем похожий валун шестом не нащупали. Вот и вся загадка. Уровень Оки в XIV веке на метр с лишним выше, потому и затопило «подсказку». После и ручей опознал. Взял щуп, да лопатку малую. Наказал спутникам ждать и носу, никуда с «Пирата» не совать. С километр оттопал по буеракам и вот он, заветный выход известняка, один в один.

Не сразу клад в руки дался. Сдаётся, в прошлый раз, он в стороне был, да поглубже, а может и запамятовал, бес его знает. Аккуратно выкопал неказистый маленький горшок ощутив в руках приятную тяжесть. Не удержался сковырнул крышку и в лучах Солнца заиграли зайчик от монет. Есть! Значит и камень на месте, а куда он денется. Расшифруем сей фокус. Вопрос лишь, как вязаные руны трактовать? Ладно, после буду думать, тем более готы покамест живы-здоровы и в Крыму даже малое царство имеют. Может и найдётся среди них нужный, так сказать, специалист.

Укрыв, спрятал серебро в суму и на лодку вернулся. Вот чем нравится Горын, вопросов лишних не задаёт. Сказал пойду добрую глину глянуть и всё. Куда, зачем, почему… Молчание порой не менее ценное качество, чем здоровое любопытство. Только и сказал:

— Что-то, Прохор, блестишь, аки блинов с володарским маслом наелся. Ужель нашёл глину?

— А то! Куды она от нас денется, Горын.

Хоть и невелики средства, а лишними не будут. Ибо на лето-осень много расходов предстоит. На все задумки и не хватит, но хоть сидеть с полтиной в кармане не буду.

Ветер ослаб и шверт неспешно скользил по реке, влекомый течением. В сумерках миновали Белёв, на пристань со скопившимися, словно в пробке, ладьями не заходили, ибо ну его нафиг. Силёнок чтобы решить вопрос с серым кардиналом явно не хватит, а лишний раз дразнить удачу привычки не имею. Лунная дорожка, как хороший прожектор, освещала водную гладь, и мы неспешно продолжили свой путь на север. Поутру зашли в малый град Жеремин, что раскинулся напротив устья Упы. Закупили снеди, продали пару зеркал и снова в путь.

На этот раз встали до темноты. Место больно удачное, со стороны реки заводь не видно, а если встать по центру и от берега далеко. Команда занялась мелкими работами, ну а я наглым образом завалился дрыхнуть. Подлечиваю хронический недосып, образовавшийся за зиму. За «Пиратом» же и без меня есть кому присмотреть, вона тот же Олесь не за доброе слово с нами плывёт, пусть резаны отрабатывает. Вот только поспать всласть мне не дали. Посреди ночи по боку довольно жестко «постучали»:

— Плывуть, Прохор!

— Кто? Что? — спросонья и не сразу сообразил, что случилось.

— Тати. Кто ешо то?

Плотные утренние сумерки одевали пространство вокруг серым, сырым фоном, не позволяя отличить воду от неба, я так ничего и не увидел. До того проводили учения, что кому делать на случай нападения, и мои спутники не сидели спустя рукава. Лихорадочно одевали доспехи, натягивали на голову барбеты, пристраивали арбалеты на подставки.

Выбравшись из кают, подняли прямоугольные щиты. Они у нас съёмные, если потребуется, можно использовать по прямому назначению, как тяжёлые пехотные. Фанера оклеена кожей, а поверх набиты стальные умбоны и радиальные полосы. В нашей команде луками прилично владели лишь Олесь и Горын. Натянув тетиву, они замерли и напряженно вглядывались в рассветный туман. Показался силуэт лодки.

— Дюжина, — едва слышно произнес Горын.

Как и чего он на лодке рассмотрел я решительно не понимаю.

— Вона ешо, — прошептал Тихоня.

С противоположной стороны сквозь туман появился струг, размерами превосходящий «Пират». Малая лодка ускорила ход, но двигалась при этом совершенно бесшумно. Похоже, вёсла обмотали чем-то.

— Ешо два десятка на струге, — ушкуйник злю сплюнул. — Не сдюжим, Прохор. Уходить надобно.

— Не успеем, — я понял, что дело пахнет керосином, и начал лихорадочно искать «подарок». Подумал, если вывести из дела большой струг, у нас появится шанс справится с малым.

— Аки струг с мытом встречают.

— В ножи хотят взять, — шёпотом добавил Олесь.

— Угу, видать какая-то птичка напела про нас.

— И без того на всю Оку ославились, с таким-то стругом.

Поднял кулак, бойцы притихли. Я шёпотом командовал:

— Одеваем тряпицы и очки. Аки подплывут ближе, выбиваем татей с малой лодки. Ясно сие?

Олесь с Горыном синхронно кивнули, уставившись на дымящийся и плюющийся искрами белёсый цилиндр, что я пристраивал на болт арбалета. Довёл-таки до ума «партизанское мыло». Только в отличии от оригинального состава, где процентное содержание фосфора всего тридцать процентов, в моем варианте его до восьмидесяти пяти! Потому и храню в освинцованном тубусе под слоем скипидара.

Зазвенела тетива. Обе стрелы синхронно сорвались с тихим шипением и через мгновение один из татей свалился воду с пробитой навылет шеей. Тишина разорвалась вскриками. Разбойники мигом надставили на нос плетённые щиты и ускорили ход, отбросив всякую маскировку. Раздались крики и со второй лодки:

— Дави их робяты!

— Сарынь на кичу!

Горын и Олесь посылали в ворогов стрелу за стрелой, но они вязли, бессильно зарывались в плетне. Наши же щиты и борта ощетинились стрелами куда гуще. Побросав луки, Горынь и Олесь опустили забрала и взялись за сулицы. И в этот момент Тихон с Деяном дали залп в упор. Кованый арбалетный болт плетёных щитов не почувствовал от слова совсем. Пробил не только их, но и татей, стоящих за ними. Те словно специально сгрудились плотной массой. До кучи, в толпу сверху прилетела тяжелая сулица, то уже Горын постарался: ловко вскочил на камбуз и в прыжке отправил ту в полёт. Голливуд наяву!

Всё это я примечал краем глаза, ибо большой струг прибавил скорость и нацелился на правый борт. Не только выкрики уже слышны, отчетливо вижу бородатые ухмыляющиеся рожи с выщербленными зубами. Бандиты во все времена словно под копирку писаны. Чезаре Лаброзе от таких колоритных личин в восторг бы неописуемый пришёл. Аккуратно спустил тетиву и… Не рассчитал с упреждением. Болт воткнулся где-то у носа на уровне ватерлинии. Разгоревшийся в полёте фосфор, замоченный волной, зашипел, потянул вонючим дымом. Удушливый газ содержал диоксин, а им долго дышать противопоказано, ко всему белый фосфор мгновенно выжигает кислород. Одно на другое наложилось, и лодка сбавила темп, стала разворачиваться и второй зажигательный болт, нацеленный на корпус, влетел аккурат в разбойников. Поднялась ругань, неразборчивая речь, вот только дыма не видно. Чёрт, неужели в молоко ушло? Или попало в человека, а тот в воду свалился? Дым здорово мешал рассмотреть происходящее. И тут, на борту струга, словно маленький вулкан проснулся!

К бабке не ходи, видать какой-то мудрый буратин схватился за шашку руками и попытался выкинуть. А тут какое дело с моим припасом. В качестве пластификатора фософора использовали загущённое конопляное масло в смеси с торфяным воском. Состав так себе в плане стабильности. Ужо извините, не было времени на эксперименты. Чуть такую шашку заденешь, и она гореть начинает, плюясь во все стороны сотнями «капель». Чтобы не сразу не зажглась её прежде несколько раз окунали в смесь настоящего партизанского мыла с расчётом на минуту-другую замедленного горения.

Плюющийся огонь превратил струг в миниатюрный филиал ада. Истошно закричали заживо сгорающие разбойники. Температура горения фосфора тысяча двести градусов, если горящая капля на голую кожу попадёт, считай, что лава из вулкана. Липкие кусочки фосфорной смеси мгновенно прожигали зипуны, портки и войлочные шапки, вызывая тяжелейшие ожоги. Горящие, словно головёшки, разбойники в отчаянии сигали в воду, а «колдовское» пламя и не думало затухать, наоборот занималось куда сильней. Задымил и корпус корабля, добавив «жару». Неуправляемый насад сносило на «Пират».

— Прохор, …лять! Ты что учудил?

Горын, выбрав якорь, продолжая сыпать «добрыми» словами, крепко взялся двумя руками за весло и отчаянно разворачивал тяжёлый шверт. Очнувшись от «созерцания сделанного», схватил багор и начал отталкивать горящий струг подальше. Только пожара нам не хватало. Меж тем у другого борта веселье продолжалось. Деян прикрутил дымовуху из сухих опилок, вымоченных в конопляном масле, и запустил ещё один подарок.

Разбойники, едва завидев коптящую густым чёрным дымом шашку, начали сигать в воду, ибо минуту назад воочию наблюдали ужас, происходящий на «флагмане». И это стало началом конца. К моменту, когда лодка ударила в борт «Пирата», на палубе осталось двое нерасторопных мужиков. Олесь впрыгнул на борт и ударом клевца пробил макушку разбойника в лохмотьях, а после короткого обмена ударами, за борт отправился и его коллега. Деян и Тихоня арбалетом отстреливали барахтавшихся в воде татей, а Горын, взревев быком, глушил прочих веслом приговаривая:

— Кровушки нашенской захотели?! Серебра да злата?! Накося выкусите! Како вам подарки от Прохора? Сладко угостилися?

— Олесь, Горын! А ну охолоните! — закричал я. — Ставим паруса, да двух татей живьем словите, а то вона смотри аки кури тонут. Да что ж вы плавать то не умеете, а?! Тихоня, варежку не разевай! Цепляй трофей, а то уплывёт.

Стоило большого труда угомонить вошедших в раж парней. Минут через пять мы всё же выловили парочку жуликов и в ходе жёсткого экспресс-допроса выяснили, на нас напала банда некоего Власа.

— Прохор, надобно брать добро!

— Верно Олесь глаголит. Почитай две трети тута утонуло. Едва ли кто спасся. Вона, бает, — Горын кивнул на пленника с разбитым носом, — полон у них богатый, да добра видимо-невидимо.

— Тихоня, а ты что разумеешь? — обернулся я к богатырю.

— Ежели на копьё, надоть поторопиться, покуда не оклемались. Мало ли кто ешо схоронился.

— Дорожку то покажешь? — обратился Олесь к одному из татей.

— Куды он денется! — Горын отвесил крепкого «леща» тщедушному мужичку с куцей бородкой, и тот завалился на палубу.

Спустились ниже по течению. Якорь бросили у противоположного берега, а при лодках оставили Деяна. Захватив «языков», двинули по едва заметной тропке.

— Надо бы поторопиться, тады куда раньше татей тама будем. Тама и встречу тёплую подготовим.

Интенсивный кросс-поход по густому ельнику и минут через двадцать вышли на опушку. На той торчали пяток, покосившихся от времени, наполовину вросших в землю, избушек. Зачищали их по отработанной в усадьбе боярина схеме. То бишь вязали и правых, и виноватых. Одна из изб была полна оборванных пленников, их трогать не стали наказали помалкивать и сидеть как мыши. А как закончили, устроили на подходах засады.

Долго ждать не пришлось, четыре сгорбленные фигуры с опаской подбиралась к своему логову. Не пошли они по тропинке, но и мы не дураки. Тем более утро вступило в свои права и прятаться в тени получалось плохо. Тати ни разу не диверсанты, треск веток выдал их с головой.

— Не убивайте! — прошептал я своим, когда они приблизилась на расстояние выстрела.

— Прохор, ну чай не дураки, — отозвался Горын.

Олесь с Горыном выстрели синхронно, пробив ноги дальним, а я пустил болт аккурат в главаря, дюжего рыжего мужика с обожжённым лицом, судя по описанию, это есть главарь, Влас. Бил не боевым болтом, утяжелённым. Влас упал, потом тут же вскочил и склонившись нырнул в кусты. Я за ним следом припустил. Краем глаза замечаю, как Олесь со мной бежит, а походу, на бегу, ещё и стрелу в ногу пытавшегося подняться татя запустил.

Несмотря на свои пропорции Влас двигался ловко, зигзагами, и я никак не мог взять прицел. В приречной террасе не было бурелома, однако сплошной ковёр из корней, торчавших крюками и причудливыми петлями, не давал Власу оторваться, а нам его нагнать. Но сколько верёвочке не виться…

Загоняли к реке. Олесь уже несколько раз стрелял по ногам, но рыжий Влас всегда выворачивался в последний момент. Вот чуйка то! Спрыгнув с высокого обрыва на песчаный, он ускорился и рванул к реке, и если мой выстрел снова ушёл в молоко, то стрела Олеся на это раз достигла цели. Аккурат в ягодицу угодила. Влас, до последнего сопротивлялся, словно зверь. Пытался царапаться, кусаться. Да только против одоспешенных это всё равно, что комариные укусы.

Когда главаря притащили в лагерь, дерибан там был в самом разгаре. Тати по центру связанные, а вокруг группа мужчин разного возраста из пленников, в лохмотьях, с оглоблями и топорами, да несколько молодых и, несмотря на помятый вид, симпатичных девушек. Причём эти мужики с трудом девиц сдерживали, чтобы те жуликам глаза не выцарапали. Наши же архаровцы, да несколько оборванцев выносили из изб всё подряд, сбрасывая добро в кучу.

— Поймали Власа гляжу, — встретил нас Горын.

— Дык куда он денется с подводной лодки то! — опять не сдержал я жаргон из будущего.

— С какой лодки?

— Да ладно, забудь. Что тута у вас?

— Серебро покуда не считали, а скоры и тканей добре, тако же жемчуг есм и…

— Не про добычу, сколько татей всего? — прервал его я.

— Пятерых в избах взали, да енти четверо. Больше и нет никого.

— Полона та много?

— Я почём знаю. Помимо ентих троих, в лесу в дозоре оставил, мало ли чего. Прохор, ну ты посмотри, какие девицы. Одна другой краше!

— У татей губа не дура! — добавил Олесь, у которого огоньки в глазах заплясали.

— Ентим ещё свезло, прочих то они всех под нож пускали. Даже детей малых не жалели, — в разговор вступил мужик в возрасте из пленников.

— Тихоня, ну ка подь сюды. Дуй к берегу да Деяну обскажи, как сюда пройти. Сам же сторожи. Не забудь сказать, чтобы он бумаги захватил.

Раздав указания, развернулся к пленникам. Кто-то сидел на земле и покорно ждал своей участи, другие, быстро вычислив во мне главного, смотрели с надеждой.

— Здравы будьте, уважаемые! Я гость с Погоста на море, что на Новгородских землях стоит, зовут Прохор, сын Михайлов, а то мои люди. Тати, что вас в полоне держали, нынешним утром струг мой хотели на копьё взять, но како зрите, вышло аккурат навыворот. Всех отпущу по домам, по добру по здорову и ничего за то не стребую. Но прежде, буду допрос по строгости вести.

— Дык мы люди простые, Прохор Михайлович. Разве чего разумеем?

— Ты кто таков? — спросил я мужика, ответившего за всех.

— Лукьян, гость из Козельска. Почитай с осени тута сижу.

— С Козельска глаголишь? Добре. Что спрошу, то сказывать будешь, как на духу. Понял сие?

— Как не понять то, — он помялся для виду.

— Сказывайте усё без утайки, тады дам снеди и одёжу в дорогу, а может и резанами помогу.

Обходя группу бывших пленников, выделил двоих с азиатскими чертами. Высокие, сухощавые. Лица простые, как будто высечены из камня. При всём волосы светлые и голубовато-зелёные глаза. Чем-то на афганцев похожи и… Друг на друга. Как пить дать, папа и сын. Подозвал их жестом к себе.

— Здравы будьте! Из каких краёв сами?

Старший, с сединой на висках и бородкой, почтительно поклонился, поблагодарил:

— Меня зовут Темир, я купец из Узгена, а это мой сын Каратой.

— Узгена? — знакомое название, но что-то вспомнить не могу.

— Иль-Аларгу, уважаемый Прохор. В Белой Орде мою страну знают как Улус Чоготая, — добавил Темир.

Так… Улус Чоготая, это Средняя Азия, а ну точно! Город находится где-то на границе Узбекистани и Киргизии. Интересно и то, что Темир сносно говорил по-русски.

— Скажи, через Узген несёт воды мутная Кара-дарья, не так ли?

От удивления брови Темура взлетели вверх, но он не подал вида и снова поклонился.

— Откуда вы сие ведаете, уважаемый Прохор?

— Не важно. Лучше сказывай, как вас занесло в такую даль от родных мест?

— На наши благословенные земли пришёл чёрный мор, уважаемый. Мор забирал один город за другим. И я не стал ждать, когда он придёт за нами. Собрав пожитки, бросили родной дом и бежали в Сарай ал-Джедид. Чтобы кормить семью я был вынужден заняться торговлей по Итилю, и…

— Уверен, уважаемый Темур, у меня ещё будет время внимательно выслушать историю, — прервал я его.

Припасов и жита у татей хватало, но нам они без надобности… Нет, всё же иноземный купец определённо не понимал некоторые слова и не годился на роль старшины.

— Лукьян, а ну подь сюды, — подозвал я мелкого мужичка с куцей бородкой. Выбрав из кучи добра пару свёртков ткани, сунул ему в руки. — Значится так, полон отмыть, бабам сукно отдать. Пусть из него вам одёжу справят, а то вы аки нищие на паперти.

— Дык, у татей и добрая одёжа есм, — Лукьян то и дело бросал взгляд на сапоги Власа и кучу одежд.

— Лады, берите что потребно. И смотри мне… — многозначительно пригрозил кулаком.

— Прохор, дык как же так?! — начал было возмущаться Горын.

— Из своей доли отдам, — бросил я. — После разбираться с барахлом будем. Значится так, Лукьян, помоги гостям иноземным со снедью управиться. Бери себе помощников из полона скокмо потребно, но, чтобы к обедне все сыты были. Жито и прочий припас раздели по правде.

— Енто мы быстро уладим.

Меня привлек ещё один пленник, что выделялся среди прочих оборванцев. Кудрявая и черная как смоль борода, крупный нос и ярко-голубые глаза. Но не только внешность его выделяла из толпы, в глаза бросились засаленные короткие и широкие шорты что опускались чуть ниже колена и были подвязаны шнурками. Такие у нас не носят.

Деян активно включился в работу по организации быта. Помощник, как обычно, прихватил складные стулья и столик, термос с чаем и припасы. Знает мои привычки. С удобством расположившись под сенью березы, начал вызывать по очереди пленников для опроса. Из кучи «мусорной» информации кто, откуда и сколько тати забрали при должном подходе, можно выудить массу интересного. Одним из первых привели «иностранца» в шортах.

— Лоренци Морозини, — представился тот, попытавшись изобразить реверанс.

В косоворотке и лаптях это выглядело так, что я невольно усмехнулся.

— Гость из Таны, — добавил он.

Знаю я этих гостей, да и фамилия знакомая, если память не изменяет, такая была у одного дожа в Венеции. Латынь мне преподавал ещё царский учитель. Многие не знают, что в некоторые советские школы товарищ Сталин вернул латынь. Даже в глубинке, а так как древний язык мне нравился размерностью, то и учил его прилежно. Худо-бедно понимаю, да и разговорить могу через пень-колоду. Дайка спрошу про дядю.

— Carus Lorenzo, dicite mihi de avunculus tuus in Venetos.[2]

После моего высказывания у Лоренцо натурально глаза на лоб полезли:

— Quam operor vos scire patrui mei?[2]

— Давай продолжим на русском. Сказывай, как оказался в Тане?

— Семья послала меня с поручением к Андрео Дзено. Это наш консул в Тане, — пояснил он тут же. — Торговые дела семьи.

— Какие?

— Специи. Все дела нашей семьи крутятся вокруг специй, сеньор Прохор Михайлович, — венецианец коверкал моё имя как эстонец из глубинки. — Тебя прислал мой дядя? Сколько он заплатил за меня? — тут же заинтересовался он.

В ответ покачал головой:

— Давай договоримся, вопросы буду задавать только я!

Он коротко кивнул, а я продолжил:

— Расскажи, как ты оказался на Оке?

— Боюсь, это долгая история.

— Ничего, я никуда не тороплюсь.

История Лоренци оказалась поучительной и короткой. Его семья торговала пряностями с Швецией через Ганзу, а молодому купцу кто-то напел про лёгкий путь через Русь. Поднявшись по Дону и, пройдя волок у Иван-озера, он спустился по реке Шат, а после по Упе к Оке, где и закончил своё недолгое путешествие.

Заморского гостя угощал фирменным травяным чаем из термоса. Достал и обёрнутый в вощеную бумагу энергетический батончик размером со сникерс. Сладость готовили из плющенных и запаренных овсяных хлопьев, дробленого фундука, яичного белка и мёда. Кислинку придавали сушеная клюква и черника, а молотая корица оставляла приятное послевкусие. Хранить такой можно несколько месяцев, ибо батончики покрывали глазурью, сваренной на крахмале, с добавкой макового масла и сиропа, сваренного из сахара, выпаренного из берёзового сока.

После разговора с венецианцем до позднего вечера опрашивал пленников, а также татей, что после «обработки» Горына изъявили горячее желание «сотрудничать со следствием». И чем больше, я узнавал, тем больше во мне закипала злоба на ублюдков.

Банда Власа три года орудовала в среднем течении Оки и в низовьях Жиздры подчистую выведя крупных конкурентов. Действовали умно. Совсем никчемную добычу не трогали. Специально выслеживали богатые струги и насады, что шли без караванов.

Метод перекрёстного допроса и очные ставки между разбойниками, между разбойниками и пленниками при наличии горшочка с углями быстро расставили точки над и. Нарисовалась целая сеть из осведомителей, посредников и скупщиков краденного в Белёве, Новосиле, Козельске и Лободине и окрестных селах. Мужиков покрепче и баб посимпатичней из полона они продавали на холопьем рынке в Ворголе. Прочих же пускали под нож, не оставляя свидетелей. Изверги даже детей грудных не жалели. Купцов же побогаче наоборот держали подолгу, дожидаясь выкупа от родственников.

Пока чистописанием занимался, Горын и Олесь время не теряли и выбили из татей личные «захоронки». Вот только где хранилась общая казна, не знал никто, кроме Власа. Тот же, как назло, оказался крепким орешком. И хотя после обработки выглядел неважно, но держался. Глаза заплыли, лицо сплошной синяк, зубы выбиты, и всё равно молчит, только зло шепелявит что-то, сплевывая кровью. И углями его прижигали, но ни в какую! Попробую богатый ассортимент из девяностых. Крыс в избах тут полно, ибо грязно, вот и поймали одну. Помимо захаронки планировал собрать информацию о Фроле, так что на сеанс «покания» оставшихся татей собрали в одном месте.

— Значится так, времени у меня нет. Ежели казну воровскую не покажите, каждому начну пальцы отрубать, а после углём прижигать чтобы не сдохли. Сперва на руках, а после на ногах. Оскоплю, очей лишу, а после отпущу на все четыре стороны. Ясно сие?

— Не по Правде сие! — загудели тати.

— Отдай нас на суд княжий али тиуну.

— Тиуну? Ты видел где тиуна? — спросил я Олеся.

Тот, находясь в некотором шоке от моих угроз, замотал головой.

— А ты? — я обратился к Горыну. Последний лишь глазами хлопал.

— Может он под лавку спрятался? — Я наклонился и посмотрел под неё.

— Нету! — я развёл руками, после, прекратив дурачиться, сменил тон. — Кто казну вашу укажет али про Фрола и дружков его ведает что, отпущу на все четыре стороны, а нет… На себя пеняйте. Пока же зрите.

Власа повалили на пол, заголили живот и на него крысу посадили, да горшком накрыли. Влас сразу задёргался.

— Не по нраву? Думал твои непотребства с рук сойдут? Ты мне за каждую душу погубленную ответишь. Ништо. Сейчас горшок нагреем, и крыса нутро твоё начнёт заживо жрать, — со злостью процедил я.

Углей, принесли насыпали на горшок. Как он нагрелся, Влас начал извиваться, заорал дурным голосом, после тонко заверещал, словно свинья. Один из татей не выдержал, повалился передо мной на колени:

— Пощади! Христом богом молю, пощади! Ведаю, где Влас казну прячет. Ужо лучше убей, чем вот тако…

Вызнали, где казна, да и Влас не железный оказался, сдулся и соловьём запел. По поводу пыток никаких угрызений совести я не испытывал. Ибо они не люди, а звери в человеческом обличии. Не зря им бабы порывались глаза выцарапать. Влас так, тот вообще девочек малолетних «любил», да самолично пленников пытал люто. Уж сколько крови на войне навидался и то, после похода на разбойничью «бойню» коробило. Тихоню, и того после увиденного вырвало. Как от ямы отошёл без всяких сентиментов татю, что её показал, голову с плеч снял.

В казне воровской набралось сорок два рубля серебром, да украшения: рясны, гривны, колты и ожерелья. С прочим товаром и заимками, рублей на семьдесят. Вопрос с дележом я не проработал до конца и, когда озвучил свои предложения, вызвал общее негодование.

— Тако не делают, Прохор. Ты хозяин спору нет. По обычаю, шестая часть твоя, а с прочей добычи равная доля, ибо в бое самолично был.

— Согласны с Олесем? — спросил остальных.

Те кивнули.

— Ежели бы не огонь латинский, рыб бы на дне Оки кормили! Тако или нет? — спросил я притихших коллег. — И кто ключ к Власу подобрал, да казну воровскую нашёл?

— Дедами заповедано, — пробурчал в ответ Олесь.

— Дедами, глаголишь, заповедано. А броня у тебя в какую цену? Поболе, чем вся эта казна воровская. Ряд же с тобой до первого снега заключили. О какой доле речь то? Побойся бога. За такую прорву гривн, я цельную дружину нанять могу. Значится так, други. Струг мой. С казны же воровской и прочего беру половину, а оттуда вычитаем то, что полону отдали. Вопросы есть?

Вопросов не было, ибо грех жаловаться. Деян до последнего лаптя добычу переписал, а двенадцать рублей огромные деньги, даже для княжеского дружинника.

Малого того половину казны отжал, так и про закладку Власа соврал, не моргнув глазом. Пару золотых серёг только в «общак» кинул, да десяток монет. Жалкая часть от реальной добычи, ибо у главаря притаился «рояль», на добрых пять кило аурума! И монетами лишь третья часть, остальное кубки, кольца, колты, украшенные жемчугом и драгоценными камнями. Похоже, Влас не один год лучшую долю для себя любимого на чёрный день оставлял. Цену камням слабо представляю, но полагаю не меньше двух сотен рублей будет. Вкупе с прочим, планы по постройке машин для лежнёвки из стадии может быть сделано в теории, переходят в реальную плоскость!

Глава 21

Горын предложил решить проблему с пленниками банальным образом — дать с собой еды и отправить на все четыре стороны. Неплохой вариант, но не в моём случае. Состояние девушек и многих других не лучшее, да и какова вероятность, что они самостоятельно доберутся домой? Люди не только из Новосильского княжества, есть из Таруссы, Рязани и даже Твери. Ограбят, а то и снова охолопят. Обычному смерду, да и ремесленнику, если только с караваном путешествовать… Шестнадцать мужчин и четыре девушки. Три купца наших да столько же иностранных, остальные ремесленники. При правильном подходе бывшие пленники могут немалую пользу принести. Договорились так. Довезем всех на трофейном струге до Козельска, а тама и решим, что дальше делать.

Разбойников же пустили в расход без всякого сожаления. Двоих, как и обещал, отпустил. Времена такие, что за свои слова следует отвечать. Пообещал — выполни. И без разницы, кто перед тобой боярин или разбойник. Всё что произнесено и не исполнено рано или поздно может обернутся против тебя. Репутация в XIV веке не пустое слово. Предположил, что ватажка Фрола, отправившая меня в гости к водяному царю, может быть известна местным разбойникам. Земля то оно круглая, тем более в разбойничьем мире, где всё вокруг бассейна Оки крутится. Потому и выспрашивал про ватагу Фрола. В первый заход мне никто ничего не сказал, но, когда показательную расправу с главарём устроили, у одного жулика мгновенно память восстановилась. Так начал петь, не остановить. Лично он Фрола не знал, но, когда промышлял близ Таруссы с бандой Мирона, вожак им сказывал про своего дружка Фрола. Про то, как они в молодые годы «куролесили». При случае покопаю в эту сторону.

Отплыли после полудня, тяжело нагрузив трофеями оба корабля. Кроме железа, льняных тканей и кож, ценностей особых у разбойников не имелось, но и от прочего отказываться не стал. Благо идти по реке всего ничего осталось, а верёвки, горшки и вымоченные обручи для бочек на стройку пойдут или поменяю на что-нибудь полезное.

Спустя сутки свернули в устье Жиздры и пошли вверх по её течению, держа путь в славный град Козельск. В нижем течении Жиздра немногим уже Зуши, течение медленное, а поворотов и стариц куда больше. По обеим берегам у кромки воды стеной стоят сосновые боры. Сосны корабельные, как на подбор, высоты необычайной, каждую вторую можно на мачту галеона пускать. Что и говорить, места здешние лесом богаты. Новосиль, он всё же на границе лесостепей. Нет у нас таких сплошных массивов, что многие дни пути тянутся вдоль реки.

Паруса подпустили, бросили якорь. Струг разбойничий за нами не поспевает, ибо перегружен порядком. А пока его ждём, веду глазомерную сьёмку, мензульный столик закрепил и черти себе на здоровье. Из инструментов ничего серьёзного: визир, компас и квадрант механический, но зато бронзовые. Для уточнения кроков[2] за глаза точности хватает, тем более карты то лоскутами. Больше баловство, так, былое вспомнить да руку набить.

Олеся с Тихоней на струге оставил, а купцов на «Пират» пересадил, где и обрабатываю потихоньку. Хотя чего их обрабатывать, товар показал лицом, а после рекламный каталог, и они мои. Его аккурат перед отплытием закончили, тоже часть плана. Ибо реклама — двигатель торговли, а хороший каталог в едином стиле, на мелованной бумаге с винтажными шрифтами и орнаментальной рамкой уже само по себе откровение, тем более цветные рисунки товара. Не абы какие, в перспективе! А ведь основы научной перспективы архитектор Брунеллески с математиком Тосканелли заложат лишь через сто лет.

Тщательно прорисованные лампы нескольких типов, украшения из скани, одежды расшитые канителью и окна производят эффект разорвавшейся бомбы. И без всякой печатной машины справился. Чертеж переводил в рисунки методом координатной сетки, после их накалывали иголкой на листе линолеума и резали, а поверх накатывали пасту из масляной краски с капелькой олифы. Линолеум материал мягкий, пластичный, с ним куда проще работать, чем с той же деревянной доской. Комбинировали тушь, акварель и угольную пасту. Буклетов два варианта: черно-белый и дорогой цветной. На отдельном листке отпечатали табличный прайс с иконками и именованием товара, оптовой и розничной ценой с арабскими и русскими цифрами.

Рисунки, доспехи, измерительный инструмент — всё это вызывало живейший интерес Лоренци. Венецианец буквально засыпал меня градом вопросов.

— Компассо! Позвольте, зачем столько делений? Флавио Джойя сделал самый совершенный прибор в Европе, но у его прибора тридцать два деления. Это визир? — Лоренцо крутил компас в руках, пытаясь разобраться, во что Прохор превратил знакомый ему прибор.

— Рычаг для удержания стрелки? Не понимаю.

— Лоренци, что произойдёт с компассо, если ты будешь по лесу идти?

— Направление! Рычаг нужен чтобы стрелка не дрожала! А зачем вот эта шкала сбоку? А вот это круглое зеркало с щелью? Я сгораю от любопытства. Сеньор, прошу, научите пользоваться вашим компассо и доской для построения портуланов.[2] Почему столь удивительных морских приборов нет в вашем каталоге? Они не продаются?

— Нет, но для вас Лоренци, могу сделать исключение.

— Что я должен для сего сделать? Продать душа дьяволу?

Лоренце вёл себя как самый настоящий итальянец — крутился юлой, заглядывал в каждую щель и спрашивал, спрашивал, спрашивал. Паруса, шверт, невиданный такелаж и высокая скорость судна не оставили венецианца равнодушным. Он уже во второй день предложил мне продать «Пирата» за пятьдесят золотых цехинов, уверяя, что его дядя обязательно заплатит такую цену за необычный корабль.

С другого берега вернулся Деян, он измерял ширину и глубину Оки, попутно забрал нивелирную рейку для мензульной сьёмки. Помощник подплыл на лодке, забрался на борт и легко втянул «складное плавсредство», рассчитанное на одного человека, после несколькими ловкими движениям сложил. Собрали перед отплытием складную лодку из фанерных плашек на петлях и пропитанного олифой брезента. Веса в ней всего-то килограмм тридцать, в рюкзаке унести можно. Делали когда-то такие в Союзе, когда с каучуком проблема была и не о каких надувных лодках речи не шло.

Лоренцо, приметив новинку, мигом приблизился и разразился очередным градом вопросов:

— Парусина, пропитанная маслом, и клееное дерево? Как можно плавать на тряпках? Она разве не будет тонуть?

— Енто с чего? Оку на такой переплывал, — Деян уложив на крышу отсека счёты и тетрадь принялся считать скорость реки и объём стока. Делал он это с важным видом, проговаривая вслух цифры.

— Суаньпань? — Лоренци показал на счёты.

— Пошто дурные слава глаголишь? Какой такой сауньпань? Енто счётная доска.

— А что считаешь?

— Скомко воды в реке течёт, — с важным видом ответил парень.

У Лоренцо от ответа глаз на лоб полезли:

— Зачем сие?

— Эхх! Темнота!

Кстати, чертил кроки золотым пером. Золото более мягкий и гибкий материал, чем сталь и чертежи им выполнять удобней. Да и нет у нас подходящей стали, а с бронзой не получилось. Целый месяц копались с несимметричными накладками для валков прежде, чем что-то нормальное с золотом вышло. Пока делаем два типоразмера, для каллиграфии и для картографии, но зато с клипсой тушенакопителем! Обмакнул такое перо разок и минуты две пишешь, не отрывая руки от бумаги. Авторучка на минималках.

— Золотое перо?

Фигаро тут, фигаро там! Опять Лоренци нарисовался. Но надо признать границы приличий итальянец соблюдал и, когда его просили, из каюты испарялся мгновенно и с грациозным поклоном.

С прочими гостями так же общался. Самый ценный кадр Лукьян, не последний купец в Козельске. Товаром своим заинтересовал, намекнул на то, что не плохо бы отблагодарить спасителя работой. В Козельске планирую продать трофеи, а также закупить зерна и криц, нанять рабочих на стройку. Лукьян же обещал мне в этом помочь, как только так сразу. Говорил, что многих гостей по всему княжеству знает, обещал и криц, и льна, и жита по хорошей цене достать, а Деяна с нужными людьми свести. Если так, то гора с плеч, ибо княжество чужое. Не так-то просто к незнакомым гостям и тиунам подходы найти.

Поход ведь не из-за клада затеял. Срочно требовался хороший источник дохода, а стекло для этого подходило идеально. Потому как железо я получу в лучшем случае зимой, а если и получу, то оно привлечёт внимание сильных мира сего. Тем более если оно будет круче персидского уклада. Мне не дадут им торговать в таких количествах, в самом лучшем случае «отожмут» бизнес. И дело не в служилом князе Дмитрии, и не в дяде Семёне. Бери выше! Самой Москве палки в колёса вставляю.

Существует ошибочное мнение, что Московские Великие князья, начиная с Даниила Александровича, поколениями держали в цепких лапках ярлык на великое княжение. Интриговали в Орде по страшному, мошенничали с собираемой данью, обирали прочих добрых князей и периодически подводили последних под монастырь в Орде, разоряли завышенным выходом, и так столетие за столетием. Сама же Москва жирела и землями прирастала. Другие историки топят за выгодное положение, «взлёт на холмы»[2] и высокую плотность населения.

Не спорю, все эти факторы имеют место. Да только в том же Тверском княжестве смердов ныне не меньше, а с логистикой, я бы сказал, получше будет, ибо на Волге сей град стоит. Забывают и про то, что Москва огромное количество золота и серебра тратила на взятки в Орде, что в отличии от прочих княжеств каменные храмы, первая, после Батыева погрома начала строить, да и дружину содержала поболее прочих. Откуда деньги Зин? На такое никаких мошенничеств с выходом не хватит. У Москвы имелось иное преимущество: эксклюзивное право торговли с Персией. Держа под косвенным контролем Нижний Новгород, по весне на Каспий отправляли леса, меха, воск и дёготь со всей Руси, а обратно везли дешёвое персидское железо и малость пряностей.

Какие самые большие затраты у князей? Разве ордынский выход? Разве постройка храмов? Нет и ещё раз нет. Оружие и броня. В самом паршивом варианте от ста рублей за всадника. А ведь доспехи теряют, они ржавеют, устаревают, воины попадают в полон в конце концов. Москва держит флажок лидера, на всю катушку извлекая выгоду из монополии на торговлю персидским укладом. Убери у Калиты этот источник дохода, и Москве придётся конкурировать с сильными княжествами честно. Так что не дурак оружием торговать, ибо ради такого Даниловичи плюнут на условности и границы, да проведут ограниченную воинскую операцию, тем более, с Московским, у нашего княжества на севере почти общая граница, как раз в «моём» уделе повыше Оки.

Стекло же другое дело, тем более знаю, где песок годный брать. Березичское месторождение, аккурат в двух шагах от Козельска. Бывал там, думаю найду без проблем. Пески очень хорошие, при должной очистке из них можно и оптическое варить. А вон кстати и струг отставший пожаловал. Пора паруса ставить. Лукьян говорит, завтра будем в столице удела.

* * *

«Злой город» встретил хорошей погодой. С высокого берега открывался красивый вид на Жиздру. Не смотря на жаркий весенний день, тень от детинца и лёгкий ветерок создавали приятную прохладу.

Древний центр Козельска с горелыми остатками старых стен находился в крутой петле реки Другуска перед её впадением в Жиздру. Город так и не восстановил былое величие после разгрома, устроенного Бату в отместку за ожесточенное сопротивление жителей.

«Горло» петли прикрывалось довольно большим оврагом, что давало городу чрезвычайно выгодное стратегическое преимущество. Детинец занимал порядка восьми десятин и был окружен рвом и двухсаженным земляным валом. По его срезанному верху тянулась городская стена, составленная из «городниц», то есть из ряда толстых бревенчатых срубов, приставленных вплотную один к другому. Как и в Новосиле эти клети заполнялись землей и щебнем, а верх стены представлял собою широкую площадку, откуда, защитники во время осады отражали приступы неприятеля, сваливая на них камни, поливая горячей смолой и засыпая стрелами.

По внешнему краю стены, для защиты от неприятельских стрел, тянулось «заборало» — высокий забор из толстых дубовых горбылей, с прорезанными в нем «скважнями» — бойницами. На всех углах стены выведены бревенчатые башни — «вежи». Такая же башня высилась над главными городскими воротами, выходящими на пристань Жиздры. Другие, «малые» ворота были без башни и выходили на юг, к Другузке. Внутри стен помещалась основная часть города. Здесь же стоял обширный княжеский двор с жилыми хоромами и службами, две церкви, хоромы козельских бояр, дома старших служилых людей, оружейные мастерские и склады.

Вплотную к кремлю примыкал разделенный на улицы посад, в котором жил народ попроще, главным образом торговый люд, семьи воинов, находившихся на постоянной службе в Козельске, и различные «умельцы»: швецы, сапожники, седельники, плотники, шорники, оружейники, чеканщики и другие. Скудельники и скорняки, что нуждались в близости воды, составляли чуть ниже города отдельную слободу, спускавшуюся к Другузке и частично перекинувшуюся на её левый берег.

В расположении посадских изб и дворов, огороженных деревянными тынами, не было заметно никакого порядка, потому соединяющие их улицы были причудливо извилисты. Но все они выводили путника на довольно обширную площадь, где стояла посадская церковь и находились торговые ряды. Посад не был защищен стенами.

Учащенно стучали молоты в городских кузнях, безостановочно тюкали топоры, словно растревоженный улей гудел богатый торг.

— Слыхал, князь то наш идёт взад град наш отбить.

— А и давно пора! Тиуны Андрея Мстиславовича аки волки ненасытные.

— Верно! Верно сие! Токмо мошну себе набивают. Поддерживали разговор прочие горожане.

Что происходит в городе выяснить оказалось несложно, ибо об этом на каждом углу гудели. В Карачеве, на большом княжении, сидел Пантелеймон Мстиславич старший рода и по возрасту, и по порядку династического старшинства. Из уделов княжества первым по значению считался Козельский, потом уже шли прочие — Звенигородский, Мосальский, Елецкий. Не считая эксклавов навроде Устьинского княжества, где сидел мой второй двоюродный дядя, Михаил Всеволодович.

Козельск, город с одной стороны густонаселённый и богатый, а с другой ключ к Карачевскому княжеству. Местные князья в полную противоположность брянским и новосильским совершенно не воинственны. За славой не гонялись, усобиц избегали, старину блюли крепко, были рачительными хозяевами, а о подданных своих заботились больше, чем прочие князья, и народ, по словам Лукьяна, их любил. В войны и распри с соседями без нужды не вступали, лишь обороняли вотчины, не посягая на чужое богатство.

Но в этом году что-то пошло не так. Пантелеймон умер месяц назад, а по лествичному праву на стол сел его младший брат Андрей Мстиславич и первым делом отжал богатый Козельск у племянника Василия, третьего сына почившего князя… Что-то мне это напоминает. Лезть в эти разборки совершенно не хотелось, и потому старался как можно быстрей завершить дела в городе.

* * *

— Плачу справно, иные и по десять резан получают. Мясо и жита в избытке, учу задаром счёту и письму. Но не в резанах дело.

— А в чём, Прохор?

— В отношении. Вернётесь вы домой, а там ни кола ни двора. Может уже и семьи ваши охолопили. Что делать тогда будете? Как жить?

— Бог не выдаст.

— Ежели не выдаст. Жито и резан дам на дорогу, идите с миром, — отвечаю им. — А кто захочет на меня работать, тем помогу. Через гостей весточку семьям пошлём, что вы живы здоровы, узнаем, вести, а тама и думать будем. Ежели беда какая, помогу чем смогу, выкуплю родичей. Вона Тихоню обспросите.

Агитировал бывших пленников, подкармливал, одевал, и в итоге лишь четверо ушли. Остались и купцы из Твери, Андрей и Ефим. Мужики деятельные, а у меня есть что им предложить, но прежде договорились, что те должны себя показать. Лукьян расторговал трофеи и занимался покупками по списку: пшеница, рожь, верёвки и крицы. Цена кричного железа в городе кусалась, но и в Новосиле оно здорово выросло в цене, ибо какой-то хитрый мануфактурщик с погоста на Море оставил городских кузнецов без сырья.

В среднем, где-то четыреста пятьдесят резан за тонну, больше двух рублей. Благо денег с недавних пор прибавилось, потому оставил десять рублей на крицы, да столько же на жито и прочий товар. Договорились, что Лукьян наймёт струг и пойдёт на том за крицами в ближайшие города: Озёрск, Серенск, Устье, Сухиничи, ибо мало их в Козельске, да и цены ни к чему повышать скупкой. Оставил с ним Тихоню, да воёв местных в помощь наняли, ибо груз дороговат, мало ли кто позарится? Тихоня будет Лукьяна сопровождать и контролировать, ибо рубли ему оставил. Ко всему сорок рублей повезет в Ивань, для расчёта с нанятыми работниками и нужд цеха. А кому ещё деньги доверить? Сестру парень любил больше всего на свете, скорей умрёт, чем обманет. Да и не такой Тихоня человек, чтобы кормящую руку кусать. Это Горын себе на уме, а этот парень простоват по натуре.

Получив за малую мзду заповедную грамоту на добычу песка и рубку леса, немедля отправились на его поиски. Деревушка Березичи оказалась на своём старом месте, в восьми километрах от Козельска. Песка в округе полно, оставалось дело за малым. Найти не слишком глубокий горизонт приемлемого качества, желательно, поближе к воде.

Лес в здешних местах густой настолько, что часть деревьев, отживших век не рухнула на землю, а так и осталась стоять с иссохшими стволами. У самой воды довольно узкой полосой стоял ельник, в глубине же уже вовсю господствовал дуб и ясень. Травяной ковёр под ногами местами исчезал, обнажая наносы с ярко белым песком, бликующим в солнечных лучах. Вооружив нанятых мужиков лопатам, приступили к поискам. Небольшие пятна песка дело хорошее, но для моих планов требовалось что-то более внушительное, сотни кубометров! Песок и как формовочный для отливок пойдёт, и на фаянс да терракоту.

В поисках, здорово помог ручной бур геолога. Не скажу, что было просто, но мы его сделали. Штанги отковали из уклада, навивая по оправке, как стволы мушкетов. Коническую резьбу такого диаметра нарезать пока нечем, потому в торцы, на горячую, впрессовывали бронзовые заглушки с литой резьбой. Из насадок шнек, ложка и грунтоотборник. Предельная глубина бурения двенадцать метров, но для этих мест и семи за глаза, поэтому целиком его даже не собирали. Двое мужиков на вороток налегли, минут пятнадцать и готов срез. С буровым инструментом понадобилось три дня, чтобы выйти на годный пласт всего в двух сотнях метров от Жиздры. Ещё столько же чтобы оконтурить залежи чистейшего кварцевого песка, залегающего на глубине от трёх до семи метров. По результатам бурения составляю карту. Деян же пишет, что и с какой глубины «доставили».

— Понимаешь, зачем сие делаем? — спрашиваю его.

— Глубину жилы песчаной смотрим?

— А если подумать?

— Объём песка посчитать. Како в бочке?

— Верно мыслишь. Я ведь уеду, а ты тута останешься хозяином. Копать песок треба не абы как, а по уму.

— Чтобы земли пустой меньше ворочать?

— Правильно. Песка тысяча пудов треба, а лучше две. Потому струг разбойников тебе оставлю, но на нём песок токмо до Козельска сплавить, а тама придётся на насады перегружать.

— А ежели три осилю?

— Возьму и три. Вот только в Козельске неспокойно. Думаешь, вот так запросто можно насады найти, да мужиков нанять? Ты Лукьяна слушай. Он купец опытный, многое подскажет. Мытарям в Озёрске глаголь, что в Таруссу песок везешь, для глины.

— Отчего так?

— Оттого, что тащить тысячу пудов вверх по Оке, а после по Зуше никто в здравом уме не будет. Почитай двести поприщ.[2] Мыта за такой песок запросят вдвое, а то и втрое больше обычного. Про стекло же никому не слова. Понял сие?

— Чай не дурак. А всё же. Ежели три тысячи пудов привезу?

— Оплачу, как и сговаривались. Расходы покрою, а тебе после десятую долю от продажи стекла.

— Добре. В глазах Деяна зажглись азартные огоньки.

Пока карьер копали, сам по дубравам с Ефимом пробежался. В подлеске густо рос кустарник, побеги и ветви которого были густо усеяны бородавками черного цвета. Листья у основания округлые, а по краям городчато-зубчатые волосистые. Он обильно цвёл приторно пахнущими зеленоватыми цветками. Бересклет бородавчатый собственный персоной, в его корневой коре содержится до тридцати процентов гутты! Помню в тридцатые годы у нас целые колхозы занимались его выращиванием, а в Плавске завод был, по переработке. Стране нужны были и каучук, и гуттаперча. Мне она тоже нужна, ибо гутта это приводные ремни, транспортерные ленты, различные клеевые вещества, штемпели и изоляция. Помимо организации сбора корней бородавочника, на Ефима повешу выпарку поташа. Тростника и мелких озёр в округе видимо невидимо. Промывочных ящиков пришлю, а печь ульевую[2] Деян поможет из покупной плинфы и камней сложить, ибо я его этому учил, как и выпариванию поташа.

Изначально хотел на парня поташ и гутту повесить, но раз уж так вышло пусть каждый своим делом занимается. Тем более в Козельске не так просто дела обстоят с доставкой товара и наймом батраков. Аванс выдал, цену озвучил, посмотрим, как гости тверские справятся. Стратегию работы с местными купцами выстраиваю, пробую гибрид госплана и франшизы. С моей стороны технология производства под ключ и выкуп оговорённого объёма по фиксированной цене. От гостей логистика, найм рабочей силы, вопросы с мытом и тиунами. Форс-мажор и стартовый капитал беру на себя, а в качестве поощрения буду давать на реализацию эксклюзивный товар. Посмотрим, насколько эффективной такая схема получится.

Запустив работу, двинули вниз по реке. В Козельске оставалось забрать нанятых городников, подобрать ладьи и по-быстрому двигать дальше. Едва миновали первый поворот реки, заметили густой дым от города, а когда подплыли ближе, увидели корабли у причалов, к которым с криками и уханьем, синхронно поднимая вёсла, поднимались новые и новые струги, полные воинов в бронях. Две из них, отвернув от общей массы, двинулись к нам, расходясь так, чтобы взять «Пирата» в клещи.

* * *

Добрын который день работал на малом самокове по-новому. Подмастерье нажимал педали, вращая маховик, а тот поднимал и опускал головку молота, да так быстро, что не один кузнец не сможет, даже с малым молоточком. Держа в клещах поковоку, Добрын легко перебирал ногами и, словно юнец, кружился вокруг наковальни, сидя на гнутой доске, подвешенной к потолку. Закончив поковку, он дал знак подмастерью, чтобы тот остановился. Установив в боёк шестигранный пробойник и крепко затянув его хитрого вида ключом, закрепил поковку и снова дал отмашку. Как говорил Прохор, спину бёрег, зажав клещами закрепил те крюком и держать не нужно. Сиди да только рот открывай, аки кумушка на заезжих гостей.

Бах-бах-бах.

С каждым ударом молота пробойник глубже и глубже пробивал в раскаленной поковке аккуратное отверстие.

Правильно ли сделал, что помог князю? Он не знал. Рядом с тайными знаниями ходит великая беда. Но есть ли тайна? Князь, сам того не ведая, новинками порушил весь мир, в котором жил Добрын. Клещи и молот продолжение его сути, он творил, а металл в его руках был податливей глины. Каждый топор, каждый гвоздь имел свою душу и не был похож один на другой. Он лишь хотел узреть тайну харалуга, но князь походя открыл и многое другое, куда глубже… Как считать уголь, как верно калить, как остужать. Кузнец то из князя так себе. Плюнуть и растереть. Уж кому как не Добрыну знать. А всё же ведал тайны металла, а не гадал аки прочие. Там, где требовались самые сильные наговоры, да травы драгоценные, князь сыпал соль да золу и поплавок туда клал. И не хуже ведь выходило! Эх, да кого ты обманываешь… Лучше, много лучше! Всё, что Добрын узнал за долгую жизнь, всё, что ему отец поведал, рассыпалось аки пыль. Вот те же, как они, наушники, вроде бы дурь, ан нет. Время проходит и понимаешь, прав князь. Ежели десяток молотов бьёт, без них даже привычному к шуму Добрыну нехорошо бывает, да и в затемнённых очках щуриться то и дело не приходится. Ко всему с такого молота окалины куда больше отлетает, не дай бог попадёт в глаз.

— Дядька, дядька!

В кузницу, словно вихрь, ворвался тучный племянник. Под глазом его наливался фингал, а на рубахе алели кровавые полоски. Не успел Добрын опомниться, как по тяжёлой двери словно молотом врезали. В проёме показался крепкий, кряжистый мужик, ликом как две капли воды похожий на Добрына, но малость поменьше ростом. В его чёрной бороде прибавилось седых волос, глаза горели гневом, а в руках играл короткий, но толстый кнут.

— Ах ты, сучий потрох! Где мой уклад?! Где крицы, что многие лета не разгибая спины собирал?

Игнат гонялся за сыном, пытаясь перепоясать его кнутом, а тот прятался от него за молотами и спинами рабочих.

— Тятя, тятя! Пошто напраслину возводишь, по доброй цене уклад отдал.

— Я тебе покажу добру цену!

На это раз Игнат умудрился попасть, он замахнулся вновь, но его руку перехватили.

— Охолони, брат.

— А ты куды смотрел?! Брата по миру сын родной пустил, а ты не приструнил сорванца! Где уклад, где крицы, где многие пуды шерсти, да конопли?

— А ты глаза то раскрой, — Добрын развернулся и, придерживая брата за руку, указал на стену, завешанную кузнечным инструментом.

— Вона твой уклад. И здеся, — Добрын хлопнул по наковальне, — тута! — показал на молоты. — Ни единого пуда на сторону не ушло. Остынь, Ипат. С Богдана какой спрос, то я за князя поручился.

— Ты?!

— Я. Пошто аки бес на сына взъелся. Ужель Богдан про заклад не сказывал?

— Какой к лешему заклад?! Почитай всю торговлю порушили!

— Одно порушили, другое построим. Пойдём брат, самоков да механикусы чудные покажу. После и решать будем.

— Ну, пошли что ли, — Богдан зло сплюнул под ноги.

Глава 22

К стенам Козельска из леса подходили небольшие конные отряды. У одних воинов за спинами виднелись луки и колчаны со стрелами, другие были вооружены копьями и сулицами. Кое у кого были привешены к седлам тяжёлые, окованные железом дубины — палицы. Саблю или меч имел почти каждый.

Прапор по-прежнему развивался над кремлём, но формы он был иной, и я понял, что власть в Козельске снова сменилась. По всем признакам, поспели мы аккурат к шапочному разбору. Город взяли в ходе короткого, но ожесточенного штурма. Ещё дымились избы у самых стен, да торговые ряды чуть дальше. Даже павших не всех собрали.

Кмети на стругах одеты куда лучше остального войска, брони дощатые, шлемы с бармицей, защищающей оплечье, а не кольчужные шапки. Сгрудившись на носу вои обнажили мечи с самыми решительным видом.

Горын закрыл забрало, и вытащил из-за пояса чекан. Я его тронул за руку и помахал головой:

— Убери. Всё одно не сдюжим.

Обходили нас грамотно, к тому же, как назло, ветра не было, но даже с ним предприятие мне предоставлялось безнадёжным, ибо позади стояли не меньше пяти стругов. Вот был бы мотор хороший, тогда бы посмотрели чья возьмёт.

Отложив оружие и встав на нос, я снял шлем и сложил руки на груди, сделав как можно более беспечный вид, и уставился на горящий город. Большие струги, охватив «Пирата» не стали его таранить, да и в абордаже не было смысла, ибо помимо меня и Горына на борту двое смердов, нанятых на работу. Десяток лучников туго натянув тетивы нацелили острия стрел.

Первым на палубу спрыгнул мужчина в алых сапогах, коротком охотничьем полукафтане зелёного цвета, накинутом на кольчугу. Голову скрывал золоченый шлем с личиной, а к поясу пристегнута кривая угорская сабля в изукрашенных ножнах. Второй мужчина в дощатой броне сиганул следом, роста он был богатырского, как и сложения. На вид лет сорок, гневный взор и надменное выражение лица «кричали» о том, что дядя с густой чёрной бородой не последнее лицо в войске. Нацелив на Горына внушительных размеров копьё, он заорал, прежде набрав полную грудь воздуха:

— Кто таковые будете? Пошто как положено князя вашего не встречаете? На колени! Смерды, не выдержав напора, повалились на колени и начали мямлить что-то неразборчивое.

— Ты! — он прижал наконечник к шее Горына, надавил, и из ранки заструился ручеёк крови.

Горынь сильно так сжал топорище что пальцы его побелели. Князь же, откинув личину, с лёгким прищуром наблюдал не за этой сценой, а за человеком, стоящим к нему спиной, и совершенно не обращал внимание на происходящее. Цепким взглядом князь осматривал чёрный как смоль доспех с мелкими пластинками брони, лепо украшенные наручи и плечи. Злата и серебра на незнакомце куда меньше, чем на его броне, но бронь выглядит краше. Да в красоте ли дело? Он, опытный вояка, нутром чувствовал, что доспех незнакомца куда крепче, отчего его невольно кольнула зависть. Когда же незнакомец развернулся, его лицо показалось знакомым.

— Здравы будьте, добрые вои! То мой человек Горын, — я обратился к бородачу. — В Козельск прибыли по делам, татьбы не чинили, мыто платили как должно, да и прочий кон не рушили. Али у вас в княжестве тако всех гостей встречают?

— Ты ешо кто таков, чтобы тако дерзко глаголить?! — наконечник копья, словно стрелка компаса, качнулся от Горына и нацелился мне в грудь.

— Не выйдет.

— Что не выйдет? — бородач опешил и немного растерялся.

— Цель выше, — я поднял рукой наконечник его копья. — Копьецо броню тута не возьмёт говорю.

Взяв толстую подкову, поднатужившись легко разогнул ту. Только пыль на палубу осыпалась. Силой в новом теле не обижен, ко всему тренируюсь каждый день. Эффект, как и ожидалось вышел что надо. Вои на стругах начали шептаться, князь же подал знак, и лучники опустили луки. Подкову протянул князю. Догадался, кто передо мной стоит. Козельское княжество невелико, а «Пират» по-прежнему, словно магнитом, привлекал окружающих. Информацию по главным действующим лицам купцы и бывшие пленники по всему городу собирали, так что сложить два плюс два и понять кто на борт пожаловал труда не составило. Вопрос в том, как себя представить, купцом Прохором? Так к бабке не ходи «отожмут» и доспех, и швертбот, и гривны. Военная необходимость… Придётся раскрываться, хотя бы частично. Князь подошёл ближе, взял подкову и попытался ту разогнуть, поцокивая языком:

— Силён, аки тур.

— Василий Пантелеймонович, ты бы угомонил свого воеводу. Мы супротив тебя злого умысла не имеем.

Князь вскинул лицо и внимательно посмотрел на меня:

— Значится, ведаешь про меня? А сам то, кто таков? Али не учли вежеству.

— Добрый человек.

Князь зло уставился на меня, схватился за саблю. Потом, переменившись в лице расхохотался, а его поддержали вои с корабля.

— Слыхали? Ха-ха-ха. Добрый человек, ха-ха-ха. Добрый человек. Ну-ну. В такой-то доске? — он подошёл ближе и начал рассматривать бахтерец, то и дело постукивая по нему. — Добре. Справна бронь. И што ты, добрый человек, на моей земле позабыл? А ну сказывай кто таков! — в голос его добавилось стали, а лучники потянулись к колчанам.

— Князь, нам бы сие дело без лишних ушей обсудить. На струге есм клеть малая, — я показал на дверки в каюту. — Тама никого. Коли не веришь, можешь воев послать, проверить.

Тот, немного помявшись, кивнул головой:

— Борис, давай-ка глянь, а после на моём струге обожди и ентих с собой забери, — кивнул он на мой экипаж.

— Иди, иди, Горын, — я похлопал его по плечу и отправился в каюту, следом за мной пролез и князь.

Откинув столик и стулья, я зажёг лампу и пока Василий с живейшим интересом оглядывал убранство, выставил на стол малые бочонки с кранами. В одном медовуха стоялая, в другом наливка калиновая на меду с мятой и дроблёной корой дуба. Достал тарелки и банки с тушенкой, и не только: консервированый язык лосиный, осетрину, икру чёрную и белую, щучью. Хлеб из закваски пекли сами, вот брусочек бородинского с вчерашнего и остался, масло же хранили на льду в ящике-термосе. Пока на стол снедь метал и делал бутерброды, придвинул князю свой воинский пояс. Брови князя взмыли вверх, и он взял его бережно и принялся рассматривать.

— Вона что! А я-то гадал, отчего лик знаком… Добрый человек… Ну здрав буде Мстислав Сергеевич! А баяли, будто нет тебя на белом свете, будто сгинул ты в Белёвских землях.

— Жив как видишь покуда.

— А пошто именем чужим назвался? Тиуны про чудной струг некоего Прохора с погоста на море все уши прожужжали, — князь, постучав по обшивке, усмехнулся. — Пошто пояс родовой аки тать прячешь?

— Дядя меня как волка обложил, потому и хоронюсь. Да и не токмо он.

— Да ужо ведаю про сие. Летов тебе всего ничего, а врагов нажил поболе, чем иные старые князья. Молод ты еще, княжич, а речей таких я ни от родителя твоего, ни от деда не слыхивал! Княжескую честь мы, Ольговичи, спокон веку блюли. Не то что, енти, — он сплюнул, — Мономаховичи! Ну а тебе, видать, смерды ближе, нежели боярство да княжество родовитое, — язвительно добавил он.

— Ты маленьких людей хулишь и не видишь того, что на смерде да на ратном человеке земля наша держится. Они её и кормят и от ворогов боронят, вот потому всякий разумный князь должен им быть отцом и заступником.

— Ишь ты. Пошто ко мне сразу не пошёл? Ужель думаешь, что сродственнику своему песок мыть отказал! Никак в толк не возьму зачем цельный князь за песком приплыл? Ты токмо из меня дурака не делай. Отвечай по правде!

— А то что? Грамоту тиуна свого отзовёшь? Князь Козельский слово дал, князь слово забрал? Тако что ли?

Василий неожиданно рассмеялся:

— Узнаю отцов нрав. Ох и цепкий он был на язык. Ужо верно и не помнишь, како мы с тобой туров загоняли? В вашем то княжестве их почитай не осталось.

— Не припомню, князь, мал я был. А ведь я к тебе с подарком. Лампа дивная из меди и скани, да кольчуга особая. Глянь, — достал подарочную байдану с серебряной насечкой на кольцах, что захватил на всякий случай. — Видишь каковы кольца, не круглые как на кольчуге, а плоские. Такую копьём, али чеканом за раз не пробить.

— Иди ты!

— Спробуй, — я протянул князю чекан.

Тот, уложив байдану на доски с силой ударил. После, поднял и начал искать дырку, но не обнаружил и не верящим взором уставился на меня.

— Кто сие сковал?

— То долгий разговор, прежде отведай, что бог послал.

Взял разогретую банку тушёнки с олениной и воткнул консервный нож в крышку открыл банку. Наложил мясо в тарелку, придвинул к князю. Он посмотрел с недоверием, но увидев, что я с удовольствием наворачиваю мясо всё же попробовал:

— Вкусно! Одно в толк не возьму, зачем сие мясо в медном горшке?

— А затем, князь, что мясо на второй день гнить начинает, а в таком горшке его цельный год хранить можно. Не воды, ни тепла оно не боится.

— Вот оно что! То для воев добрый припас. Токмо где же на дружину столь гривен взять? Куда лучше добычу с бою брать.

— Так-то оно так, но ежели зимой али куда в степь да по разорённой земле? Что же до резан, так ту медь не съедят твои вои.

— Это да. Сам удумал или подсказал кто?

Я пожал плечами и, открыв кран на бочонке, набрал наливки:

— На меду и калине. Ты таковые не пробовал.

Василий, махнув разом стакан, крякнул от удовольствия:

— Справный хмель! За подарки благодарствую, токмо ты зубы не заговаривай. Много вопросов в тебе набралось. И про струг да песок, про бронь чудную…

Князя вытащил из каюты часа через два. Мы оба были «на бровях» и едва держались на ногах. Дегустировали не только мёд и наливку. Дошла очередь до перцовки с мёдом на самогоне с чёрной икрой и копчёным осетром на закуску. Скользких вопросов в беседе избегал, больше налегал на «причесанную» версию своей деятельности. Князя заинтересовали не только байдана, что он успел примерить, но и шлем, а также припасы длительного хранения, особенно макароны и пеммикан. Швертбот он осмотрел очень внимательно, и я немного покатал князя под стенами Козельска. Несмотря на малый ветер на полных парусах он резво рванул по Жиздре, отчего Василий пришёл в полный восторг.

На следующий день, я так и не смог покинуть город, ибо князь, в качестве ответной любезности, пригласил на пир в честь взятия вотчины и даже почётный караул прислал.

Княжеский двор, окруженный высокой стеной из заостренных наверху дубовых бревен, казался крепким орешком. Взяли его банально, наместник князя Андрея Мстиславовича не знал про подземный ход, это мне вчера Вася, будучи под мухой секрет поведал.

Напротив въездных ворот, и передней части этого двора, стояли обширные жилые хоромы с теремом посредине, выведенные из толстых сосновых бревен на высоком каменном основании и крытые крутой тесовой крышей. По фронту этот дворец-изба занимал метров сто. К средней части фасада примыкало невысокое, ступеней в шесть крыльцо с трехскатной крышей, опиравшейся спереди на колонны, покрытые затейливой резьбой. Ей же были изукрашены перила крыльца, наличники и ставни красных и волоковых окон. В тереме окна были слюдяные, широкие, и выходили они на все четыре стороны. На высоком древке, укрепленном на крыше терема, развевался стяг князей Карачевских.

В передней части двора, возле ворот и вдоль боковых стен, тянулись помещения княжеских дружинников. Позади хором, также примыкая к стенам двора, шли всевозможные службы: амбары, погреба, мыльни, сушильни, людские, поварни, конюшни и прочее. Непосредственно за дворцом был разбит яблоневый сад, в котором ютилась княжеская баня, за садом шёл огород, а в самом конце двора помещались псарня и скотник.

Дворец князя и всё его обширное хозяйство обслуживало человек сто дворовых людей и челяди, состоявшей как из вольных людей, так и из холопов. С большим трудом удалось уговорить Василия Пантелеймоновича не величать меня князем и не сажать на пиру по правую руку.

Трапеза шла своим чередом. Когда сидящие за столом отведали закусок и крепкого хмеля, которые отроки наливали в резные деревянные чарки, двое слуг в белых до колен рубахах, синих шароварах и мягких кожаных ноговицах, внесли в трапезную серебряную супницу со щами и пирог с мясом. За этим последовали жареный поросёнок и печёные лебеди. Были поданы вина красное фряжское и угорское.

Переговорить мы с ним успели, ибо пир дело такое, долгое. В разговорах большой политики не касались, ибо ну кто я такой? Рылом не вышел. Между делом князю намекнул, что если он своего дядю хочет «того», то и на стол Карачевский лучше садиться самому. Показал и каталог с товарами, а вот с доспехами, коих желал князь, обещался помочь не ранее зимы, и то при условии, что он будет помалкивать. Не смотря на наезды по поводу вместности, Василий оказался циничным человеком, умеющим извлекать пользу из обстоятельств. А чем я от него отличаюсь? Точки над и расставили, договорились о скидке на кольца байдан и наконечники стрел в обмен на лояльность и всё. Прочими торговыми делами князь не интересовался от слова совсем, а в конце пира что-то шепнул тиунами, и наутро заместо старых, мне выдали новые грамоты, да не простые, обельные.[2]

Какие-то слухи, несомненно, поползут, но князю следует отдать должное, он лишь красовался в подаренной мной байдане и называл меня дорогим гостем. Что давало некоторое время. Когда ещё слухи до Глухова дойдут, да и дойдут ли? Главное, имя Мстислав Сергеевич на пиру так и не прозвучало. К концу праздника принесли заедки: козюли, варенные в меду ломти дыни и грецкие орехи, а к ним сладкое греческое вино. Стол у князя богат, но всё же у меня получше будет. И это не я сказал, Горын.

* * *

Набрав криц, жита и прочих припасов на следующий день после пира отправились в путь. Для доставки товара в Козельске зафрахтовали струг. Вместимости «Пирата» не хватало, а с мытарями никаких проблем не возникло. Слух о непонятном госте, с которым сам князь ручкался, быстро пополз по городу, а чиновники во все времена нос по ветру держат. Помимо бывших пленников наняли два десятка городников и пять стражников. Пятерых воев подарил князь. У него в яме воинов дядиного наместника было как сельдей в бочке. Отдарился, за байдану. Правда, в каком статусе эти ребята у меня будут пребывать непонятно. Но к себе в Ивань я их не повезу, от греха подальше.

По Оке резко рванули вверх по течению, прежде договорившись встретиться в Болхове. Жаль, ветер не всегда дул в паруса с нужной силой, а идти на вёслах против не самого слабого течения «Пират», мягко говоря, особо не расположен. Потому, за неделю пути я не только хорошенько отдохнул, но и закончил карту земель, примыкающих к Оке. Скупал я и берестяные карты и рассказами не гнушался. Новосильское княжество раскинулось по обеим берегам Оки и карты историков моего времени не всегда точно отображали реально положение дел. Да что говорить про XXI век, когда ныне, местные жители, подчас не могли сказать, где заканчиваются границы одного княжества и начинаются другого. Благо тиуны и мытари за долю малую делились ценной информацией, как по городам-деревням и численности населения, так и по границам княжеств. Если развивать сеть производителей и гостей-логистов, при правильном подходе можно использовать этих людей для сбора стратегической информации. Торговая сеть здорово дополнит «диверсантов-нелегалов», действующих методами Блуда. Картография, метрология и разведка дадут не меньше козырей, чем сталь или порох.

Начиная от Кром, граница Новосильского княжества отходит от западного берега Оки на двадцать, редко тридцать километров на запад, надёжно отсекая от водной артерии всё Карачаевское княжество вплоть до устья Угры. Полагаю, радушный приём, оказанный удельным князем связан не с диковинками или воспоминаниями молодости, а тем, что банально играю против дяди и тем самым ослабляю княжество-конкурента.

На севере, со стороны Козельска, граничным градом являлся Озёрск, а на реке Нурь, что впадает в Оку ниже Мценска, им был удельный Болхов. Сделав крюк вверх по Оке, мы снова вернулись в Карачевское княжество. В самом Болхове задержались недолго. Охранная грамота князя Василия неплохо и тут действовала, ибо в Болхове сидел его двоюродный брат, также играющий в партии против дяди, Андрея Мстиславовича. Интриги, сплошные интриги кругом! Взяли тама припасов да вязанные корнями плоскодонки что прицепили к «Пирату».

После пошли по Нури, в самые верховья. Туда, где таились сокровища не меньшие, чем стекольный песок — цеолиты. И то не обычные цеолиты, а уникальные. Хотынецкое месторождение, единственное в Европейской части России, содержит клиноптилолит и монтмориллонит. Содержание этих «драгоценных» ионообменных минералов достигает в нём пятидесяти процентов! Такие цеолиты можно без обработки загружать в короткоцикловые адсорберы самого примитивного вида, хоть из чугуна отливай. Нагнав давления перегретым паром, можно выделять кислород, азот или аргон, а при большом желании и ксенон. Цеолиты — великолепные адсорберы, поглощающие вредные газы в сталелитейных ковшах, осушители в химических производствах и фильтры для питьевой воды. А ещё это катализаторы крекинга нефти, маслица машинного и смазок без него не видать, как своих ушей. И не только нефти, там список на две страницы от анизола до диметилового эфира из синтез-газа. Цеолиты отличные добавки к стеклянной фритте и цементам, стройматериалы, лекарства, подкормка для скотины… Одна только подсыпка в почву позволит на треть урожай поднять! Что ещё? Цеолит с активированным углём позволит произвести экстра-качественную очистку спирта. Ко всему этот минерал биогаз и биоводород здорово чистит. Он нейтрализуют вредных соединения в отходящих доменных и не только газах. Из него можно сделать пеноцеолит, великолепный утеплитель для печей.

Мимо такого подарка природы пройти никак не можно, тем более денежка после недавней оказии с пиратами позволяет.

Нугрь, гидроним балтский, как, впрочем, многие другие реки Орловской области — Локна, Цкань, Орс и Мецна, близ который и стоит Мценск. Финно-угорские племена сюда не докатились, потому пришедшие из Германии в V–VII веках вятичи относительно мирно ассимилировали приживающих тут балтов, готов и остатки скифов. Всё же родственные народы.

Река причудливо извивалась меж заросшими дубами холмов, и если до Болхова часто попадались известняки и немало выжженных участков под поля, то, чем выше мы поднимались, тем более дикими становились окрестности. Не зря Карачевские земли во времена древней Руси называли — Лесной край. После семидесятого километра река мельчала, лес вокруг мрачнел, огромные, поросшие мхом дубы загораживали солнце, а упавшие деревья всё чаще перегораживали усохшую речку с песчано-глинистыми берегами. Река стремилась вверх, на водораздел Оки и Днепра. Оставив «Пирата», последние километры швертбот всё чаще приходилось тянуть, под охраной Горына и гридней, пересели на плоскодонки и пошли дальше на вёслах. Атмосфера в здешних лесах особая, магическая. Совы ухают, вороны такие здоровые, что и в зоопарке не видел. Ночью же светляки, почти исчезнувшие в наше время, создавали иллюминацию не хуже, чем на Пандее в «Аватаре». По легендам именно в этих лесах обитал Соловей Разбойник. До Карачева, того, что на Снежети стоит, рукой подать, со слов проводников поприщ двадцать.

Дойдя до села, считавшегося в мои времена вымышленным, Девять Дубов, остановились на постой. Неделю потратил на картографирование рек и ручьев, а как определился с местом, столько же, по времени, заняли поиски месторождения. Хотя и бывал здесь ранее, быстрей не управиться. Флора другая, да и рельеф малость изменился. Чтобы не потеряться, приходилось то и дело залезать на верхушки деревьев с мензульным комплектом за плечами. Моими знаниями и усилиями местных проводников идентифицировали, что, куда и откуда течёт, а после дело техники и случая.

Пласт цеолита нашли богатый. Одно плохо, придётся снимать метров двенадцать осадочных пород, но толщина пласта в шесть метров всё окупает. Была и ещё одна проблема, водоносный слой. Здесь выбора нет, поставим колодец по типу сматрёшка с засыпкой и трамбовкой глины меж стенок, а показанный мной сруб в седло отлично воду держит, можно и варом дополнительно изолировать. Всё это дело долгое, дай бог, за лето управимся. Пока бурами оконтуривали пласт, сам речки в округе разведал и понял, что есть ближе путь. Куда сподручней через верховья Неручи в верховья Оки попасть, и оттуда вверх по Орлецу подниматься. От речки же сей по безымянному ручью. Подходы треба оборудовать, пяток запруд поставить, почистить ручей и речку, просеки прорубить, уложить лежнёвку, колодец подготовить. С базы пришлю вороты, краны-журавли и прочую «спецтехнику», но не раньше августа. Выдав Андрею последние ценные указания, наказав первым делом набрать пудов сто белой земли, оставил серебра на стройку и прочие расходы и вернулся на Нугрь, аккурат в то место, где «Пират» упрятали.

Горын за три недели малость отъелся, и искренне радовался, что затянувшееся путешествие походит к концу. Отдав швартовые, взяли курс домой. Переживаю, как дела на стройке, решил ли вопрос с землей Ипат? Как же плохо без связи…

Глава 23

Вернулись в Ивань двадцатого июня утром. Глаз радовала крепкая пристань на сваях с настилом из струганных досок, остро пахнущих смолой. Видать только-только поставили. Оборот грузов между старыми и новыми цехами обещал быть большим. Причал в план построек заложили одним из первых, и он не пустовал. Таскали мешки с зерном с плоскодонок, разбирали плоты с деревом. Под погрузкой стоял струг. На него краном подавали бруски и ящики.

От «порта» к деревне шла новая, ухоженная дорога. Через овражки и ручьи перекинуты бревенчатые настилы, ямы и ухабы засыпаны щебнем, верхний слой из трамбованного и мытого песка. По краям доделывают дренажные канавы. От души отлегло. Тихоня довёз серебро и крицы!

А вот и лагерь. Навесов значительно прибавилось и их уже строили за оградой базы. О моём прибытии донесли, и к воротам встречать с хлебом солью рабочие вышли в полном составе. Добрын и Ставр в первых рядах. Среди множества новых лиц разглядел и старых знакомцев из «зимнего» состава, что обрадовало до глубины души. После бурных приветствий, отказавшись от завтрака, погрузился в дела, как говорится, с колёс.

Вижу, народу прибыло, с избытком. В кузнечном цеху трудятся два десятка кузнецов и почти столько же подмастерьев, а численность цеха Ставра перевалила за сотню!

О добротной кормёжке у Прохора знал каждый нищий в Новосиле, так что от желающих не только заработать, но и сытно поесть отбоя не было. Пошли первые круги по воде от брошенных зимой камней. Пошли!

План по сборке станков и поковке инструмента выполняли с опережением графика. Поставили на поток производство колёс и рам вагонов. По-прежнему много сил идёт на шанцевый инструмент, станки и конные дорожки. Покрутившись по цехам, проверил собираемые станки и нашёл их годными, за исключением мелочей, что неизбежны при любом масштабном росте. А что делать? Сезонный режим работы, мать его за ногу. Оставшиеся отроки вынуждены работать наставниками взрослых мужиков, а это нарушение вместности и сильно тормозит всё дело. Болезни роста сразу закладывал, ибо не раз и не два с таким сталкивался сразу после войны. Многих специалистов тогда не было от слова совсем, а план требовалось выполнять любой ценой. Единственное лекарство от этой беды, экспресс курсы, книги и правильные обучающие пособия, а не та фигня, что после шестидесятых годов пошла.

С точки зрения технической литературы лучше всего обстояло дело в двадцатых годах, в СССР. Техническую документацию умные люди писали так, что и самый дремучий крестьянин мог сообразить, что и как делать. Вот и я, стараюсь пособия максимально интуитивными делать.

Инструкции включали перечень инструмента и оснастки для сборки станков и механизмов. Детальные чертежи и рисунки комплектующих и крепежа, карты сборки в виде временной шкалы с визуальными блок-схемами и детальной кинематикой каждого этапа сборки. Говоря человеческим языком, стилизованный человечек с инструментом и стрелками показывал батракам чего брать, куда крутить и в какую сторону. Для крупных и сложных механизмов оформляли плакаты, где отображался инструмент, необходимый для сборки, номерованный перечень деталей, чертежи и технических рисунок.

Очень серьёзно к технической документации подошёл. За два месяца путешествий так же подготовил иллюстрации и шаблоны для учебников по столярному, кузнечному и слесарному делу, агитационные плакаты. Переработал учебники арифметики, черчения и типографии.

Графическая часть, на девяносто процентов, чёрно-белая инфографика. В цехе документации по моим рисункам, из фанеры выпилят контршаблоны, уложат те в формы и зальют галалитом.[2] Получу разнообразные трафареты: цифры, буквы, стрелки, инструмент, геометрические фигуры, иконки работающих людей, топографические знаки, блоки и узлы механизмов, винты и гайки…. Тысяча четыреста штук, с хвостиком. Богато!

В плане компиляции книг возлагаю надежды на Лоренци. Итальянец увлекается рисованием и сходу схватил, как выстраивать проекции. Поставлю его на цех технической документации и типографию. Как грамотный в техническом плане человек, он идеально походит на эту роль, ибо на лету схватывает суть механизмов уровня Леонардо Да Винчи.

Лоренци буквально завис в окружении незнакомых станков и механизмов. Без всяких условий согласился поработать в качестве учителя латинского языка, математики и рисования. В некоторые места ему лезть запретил, а прочее меня не интересовало. «Обработать» итальянца ещё успею. После обеда и разгрузки «Пирата» Добрын рассказал о поездке в Воргол и обрадовал грамотой на землю. Немедля ни минуты, оправился на «стройку века».

Причал новой базы оказался загружен не меньше, чем в Ивани. Однако взор куда больше притягивало зрелище грандиозной стройки. Токание топоров, шум от забиваемых свай и ударов таранов, раскалывающих брёвна, вместе с криками людей сливались в общий гул. Городники и чернорабочие словно муравьи копошились на пологом склоне Легощи. Катали по доскам тачки и телеги, укладывали лежнёвку и глинобитные стены, стелили помосты.

Курьян, едва завидев меня, выбежал навстречу держа в руках кипу бумаг. Плотник уже имел опыт большой стройки, обновлял городские стены Лободина, но одного я его не оставил. При нём «десант» из контролёров-обмерщиков» во главе с Авдейкой. Лишь благодаря этим ребятам он управлялся с такой ордой работников. Положа руку на сердце, я сделал Курьяна свадебным генералом. Он лично договаривался с артелями, продавливал авторитетом новинки. Контролёры же занимались сборкой станков, проверяли порядок и размеры при кладке печей, занимались геодезической сьёмкой и следили чтобы строили не от балды, а точно по плану Прохора.

С пополнением из Козельска на главных направлениях задействовано двести сорок человек, с копейками. Для организации и функционирования быта лагеря, перед отплытием, «откомандировал» пятёрку поваров, троих санитарных контролёров и столько же, медицинских.

Работает артель механизированной стирки. Одежда загружается в большую бочку, вращаемую от водяного колеса. В их хозяйстве имеется кованый котёл для стирки с мылом и ручной мешалкой и железная бочка — вошебойка для «прожарки» одежды паром. Ничего не поделаешь, добрая половина работников завшивлена, чтобы там некоторые про чистоплотную Русь не говорили. В расчётах, Курьяну помогает пара фининспекторов.

На лагерь шесть охранников и пара аниматоров для организации досуга. Прорву народа чем-то приходится занимать. Для чего строится плац, спортивная площадка и атриум, прямо на склоне холма. Помимо занятий на спортивных снарядах народ активно играет в лапту, городки, спиральбол. Для тех, кто постарше, доступны шахматы, шашки и нарды. Всё что успел сделать в плане развлечений в старом лагере, перенёс.

Контроль территории, контроль работников, контроль качества и объёма работ, охрана, питание и качественная вода, стирка и медицина, инструмент и одежда, обучение счёту и развлечения. Учитывая повышенные требования к качеству работ, базовую оплату батракам подняли до трёх резан в день. На четверть выше средней по городу. Расчёты по договорённости за фактический объём, ежедневно или раз в неделю. Если берёшь расчёт нашими товарами, скидка двадцать процентов. Отличные условия. На Руси то обычно рассчитывались с батраками зерном, а если серебром, то в конце работ. Обычно через три, четыре месяца, а это далеко не каждый осилит.

Сарафанное радио работало как надо. Добротное бесплатное трёхразовое питание и лечение, необычные развлечения, качественный инструмент и банальное любопытство в совокупности с возможностью обучиться счёту и грамоте обеспечили непрерывный приток желающих. Контролёры оценивали батраков по новым нормам. Не только человеко-часы подсчитывали. Для многих работ ввели шкалу качества от ноля до пяти. Те, кто стабильно ниже тройки держался надолго у нас не задерживались. Те же, кто ударно трудились и получали соответственно две-три ставки. Эта информация вывешивалась на досках позора и почёта, что оказывало не менее стимулирующее действие, чем деньги. За личным статусом на Руси сейчас очень серьёзно следили.

На пятерых рабочих приходится один тыловик. И правильно! Есть шанс, что стройка не превратился в тот шалтай-болтай, что не раз наблюдал на местных стройках. Там десятки артелей друг на друга валили ответственность и грызлись меж собой за сладкие куски «пирога». Поначалу правда к мальцам-контролёрам охрану приходилось приставлять, но мы вскоре вылечили любителей затрещин штрафами и палками.

Работе на линии шпал и рельс батраков обучает звено из слесарного цеха. Линия уже закрыта от непогоды навесом из тёса и часть станков в работе. Рабочие находятся при батраках, а те под их надзором станки собирают. Некоторые узлы не по одному разу, для наглядности и понимания. После уже начинается обучение мастеров и контролёров по технологическому надзору в присутствии рабочих, потом отдельно рабочих. Ступенчатое самообучение, с контролем каждого этапа. По-другому и не выйдет, мастера и сами то и дело в инструкции ныряют или ко мне бегут за советом.

* * *

Первый циклопед прибыл следом за мной и его только начали собирать. Не самая простая конструкция, зато сборка быстрая — три часа. Правда, усилие на вала не очень, но при необходимости его легко нарастить, соединив «карданом» валы с параллельно установленными циклопедами. А вот лежнёвку для него укладывали вручную. Без машин самую малость протянули, километр. Затратив безумное количество труда. Не дело то, концепцию изменил. Решил делать центральную магистраль на две колеи, ускорить сборку машин и изменить конструкцию самого пути, где имелось несколько неприятных недоработок. Пришлось перекраивать график и очередность работ. На шахты и стены острожка теперь пойдёт полу брус, а звено путевое будем собирать в цехе и машинами укладывать, как первоначально и планировал.

Инструмент из цеха Добрына пользовался бешенным спросом. За блокроликами, лебёдками и топорами очередь стояла. Ведь по большей части у нас работали звенья-артели с оплатой по факту выполненных работ. А то, что от качественного инструмента заработок зависел, даже последний дурак понимал.

Когда же наконец заработала линия обработки дерева и пошли первые фрезерованные, с продольным пазом брёвна и брус, городники, до того не воспринимавшие чертежи всерьёз, насмотревшись как легко и быстро укладывают журавлём тын в «заплот» развили бурную деятельность. Седмицу, обсуждали чертежи бревенчатых каркасов. Курьян глаголит, чуть до драки не дошло.

Рубку «в забир» городники знали, ибо сама технология «Post and Beam» или на русском Столб и Балка, произошла от рубки в обло и пришла в Канаду от русских переселенцев с Аляски. Сама же технология с использованием вертикальных брёвен для постройки каркаса дома известная ещё с 500 годов до нашей эры. И она оказалась столь удачной, что со временем её позаимствовали все богатые лесом регионы Европы.

Несущие элементы конструкции расположены вертикально. А поскольку вдоль волокон древесина практически не изменяет геометрии в процессе высыхания, то и усадка строений отсутствует. Сооружения «Post and Beam» возводятся под крышу в течение одной, двух недель. При этом дорогостоящие массивные бревна используются лишь для несущего каркаса, а это здорово уменьшает кубатуру. Плюсов как видите полно, а минус один, нужны краны. Дык они так и так потребуются.

Хотя технология похожа на рубки в обло, отличия имеются. Помимо использования больших брёвен, торцы горизонтальных элементов не затесываются под конус. Вместо него вырубают мощный, прямоугольный или квадратный шип. В торце соединительного элемента соответственно вырезается ответный паз, а сборка узлов идёт на утеплитель. Естественно, и геометрия нужна совсем другого уровня. Разметка и центровка происходит с циркулями и транспортирами, активно используют точные шаблоны для пиления под углами, проверочные эталоны для шипов.

Внедряю угловые врубки «в прямую лапу» но не с вырубным, а со вставным шипом, что кратно дешевле и проще рубки в седло, ибо она требует квалификации от плотника. При рубке по технологии «Post and Beam» полностью избавиться от ручного труда не получится, но фрезерованные бревна минус восемьдесят процентов трудозатрат. Огромная экономия сил, а ещё искушение. И городники не устояли. Решились ставить избы по-новому, на шипы.

Кто бы мог подумать! Ретрограды, своим умом спроектировали и собрали амбары. Грешным делом, на обычные избы и дурь плотников рукой махнул, сказал ставьте мол, как хотите, главное мол, большие ангары без меня не делать. А оно вон как вышло. Посмотрели на результат, поцокали языками и открыли секрет Полишинеля, что сруб «в забир от Прохора» куда проще обычного, если работать с кранами, инструментом добрым и брёвнами пазованными.

Любопытство и халява сыграли мне на руку. Хозпостройки и навесы в нашем острожке выходили аккуратней и эргономичней богатых изб в Новосиле. Как один с выносами-навесами, дощатыми полами на столбцах и крыльцом.

Куда только брус не идёт и на тын, и на заплоты… Вот и буксует лежнёвка. Написал короткую записку Ставру и пометил красным: «Срочно готовить новые лесопилки и станки, торцевальные». Резервы дерева и узлов уже имется, пусть строят. Не хочу рубить инициативу мужиков, тем более объявил: денежкой поощряю все грамотные рационализаторские идеи. Старшины по полтине получили, а простые городники по двадцать резан, чем все были страшно довольны.

Прочие дела не стояли: готовы площадки для заготовки глины и извести. Чашу для бегунов отлили из глинитного «цемента». Вал бегунов приводят в движение, через зубчатый редуктор, четыре лошади ходящие по кругу. Агрегат подходит как для дробления извести, так и для мокрого измельчения глины. Вальцы сбиты из морёного дуба, окованы и усилены штырями, внутрь, для веса, залит бетон с гематитовой рудой. Для первичного дробления известняка поставили пружинные дробилки. Для рыхления глины одновальный рыхлитель: вал из бревна, вращается на подшипниках в дубовом ларе, хомуты с шипами стянуты на сварку и винты.

Учитывая, что печей потребуется на порядок больше, чем в первый сезон, заготовке стройматериалов уделял особое внимание. Начала работу печь для жжения угля и отгонки смолы. Поставили две минские реторты, втрое большего размера, чем на базе для получения смолы и вара. Под рядами навесов досушивали кирпич сырец и колотые брёвна. Начали возводить фундаменты печей обжига кирпича, шахтной и кричной печи, горнов, домны. Со скрипом, с массой проблем, но работа шла и без моего животворящего пинка.

Закончив инспекцию проектов, собрал звено «геологов» и отправился в верховья Легощи. Насколько помню руды там залегают аккурат на водоразделе Ока-Дон. Мелкая река Туровец, она же левый приток Дични, нашлась быстро. Руды здешние до сорока процентов железа содержат. Фосфора мало, а в качестве вишенки на торте германий и серебришко, по слухам. Кстати, из-за последнего в девяностые вокруг Верховского месторождения какая-то мутная история с губернатором вышла, в итоге пшик. Лицензия на добычу железа не досталась никому, а может и конкуренты из КМА подсуетились. Кто его знает, добыча руды бизнес доходный.

Знал, что глубина залегания пластов железняка от семи до сорока метров, а значит ручными бурами делу не поможешь. Благо, за время моего путешествия сковали несколько ударных стаканов и желонок установок ударно-канатного бурения трёх типов.[2] Стали им бить разом в семи точках и уже на третий день вышли на ржавую землю. Но одно дело найти, а другое оконтуривание и исследование глубины пласта. Требовалось найти оптимальное место чтобы не слишком глубоко шахту бить, а пласт был богатый и протяжённый. Но с таким инструментом, за недельку справимся. Хорошо, когда есть возможность концентрировать усилия.

Седьмицу приводил стройку в порядок: организовывал сложные работы, вразумлял контролёров, замерял углы укладки земляного полотна лежнёвки. Следил за возведением пристроек при плотинках и занимался сотнями и сотнями мелочей, что то и дело всплывали. А чтобы мелочи в следующий раз не всплывали, ставил контролер на расшивку узкого места или писал технологические карты. Говоря новоязом, активно сокращал зону ответственности, чтобы в текучке не закопаться.

* * *

Крепко сбитый мужчина с окладистой бородой, уже в годах, одетый в богатую парчу и меха, встречал перед калиткой. Ипат! Догадаться не составило труда, мужик как две капли воды походил на своего брата, Добрына.

Купец степенно поклонился:

— Здрав буде, Мстислав Сергеевич!

— Долгие лета тебе и твоему дому, Ипат сын Молчана…

Собрались в узком кругу, Ипат, кузнец и ваш покорный слуга. Пропустив по чарке мёда и поговорив о здоровье и погоде, начали толковать о деле.

— Обсказал брат про твою беду и ряд с Богданом смотрел, — Ипат выложил на стол договор, — всё чин по чину. Вот токмо…

— Что? Неужто мзды мало положил?

— Нет. Что-ты, что-ты! — Ипат замахал руками. — Вовсе не в том дело. Богдан по скудоумию своему торг порушил, оттого я в убытки вошёл.

— Ты к чему вёдешь то? Ужель думаешь, я тебе буду твои убытки покрывать? Ежели не по нраву что, — я выложил на стол кучу золотых монет. — Долга на мне осталось четыре десятка рублей новгородских. Хочешь, забирай. Но знай, товар заповедный без тебя и твого сына буду продавать.

Ипат замялся, раскраснелся. Видно, что по-своему хотел выстроить разговор.

— Не об томе, княже, речь. Землю по реке Легощь, выкупил, да грамоты заповедные на железо, песок да леса вымучил. Всё обставил, как в письме оговорено.

— Разве Тихоня на сие дело не передал пятнадцать рублей?

— Так-то оно так. Одна беда, в немилости ты у дяди свого. А мы что, люди малые. Придут за тобой, а нас смахнут и не заметят, аки букашек со стола. Потому надо бы долю справедливую обговорить. Животом и своим, и своей семьи отвечаю.

— Долю значится хочешь?

— Половину. Тако по справедливости будет.

Добрын от такой наглости, только рот открывал, а я рассмеялся и хлопнул Ипата по плечу.

— Губа у тебя не дура. Хочешь половину доли от всех задумок. Тако?

Ипат усердно закивал.

— Добро! Оцениваю тайны сии, механикусы да прочие расходы в двадцать тысяч рублей. Есм у тебя половина от сей суммы?

Ипат только глаза выпучил и тяжело задышал.

— Понятно, я так и подумал. Значится так. Ряд с твоим сыном, от имени Прохора на год заключён, а значит, что буду тута до зимы. Не веришь, смотри пункт три-десть на семь. Сам посуди. Ежели Богдан мне землю внайм сдал, каков с него спрос? Болтать не надобно, что князя на постой встал и всё. Не знаешь ты ничего. Прохор я, с Погоста на Море и стой на этом.

— Касаемо новин на Легощи. Грамоты сии на себя взял?

Ипат кивнул:

— Тако куда дешевле, ибо с гостей дальних мытари вдвое больше мзды возьмут.

— А ежели продашь права на земли и грамоты сии?

Он запрокинул голову и начал что-то проговаривать, едва шевеля губами и улыбнулся:

— Семь рублей, может восемь как ни крути возьмут.

Отсчитав девять рублей, пододвинул слитки Ипату:

— Перепишешь на нужного человека, с тебя спросу с меньше будет. Сам понимаешь, ныне у меня сил нет. Что князь Дмитрий, что дядя мой… Ежели захотят дело отнять, что им твои грамоты? Думай крепко Ипат. Ежели боишься, значится в Рязань к сестре уеду. Разумею тамошние гости не откажутся мошну в пять раз менее, чем за два лета поднять.

— В пять раз? — Ипат зашёлся в кашле.

— А может и более. Товары заповедные видал? Самоков, краски, нити? Держи, — протянул гостю красочный каталог. — Дарю!

Ипат несколько минут перебирал страницы, смачивая пальцы слюнями.

— Лепо, княже. Лепо!

— Тута цена для особых гостей, — я указал на оптовую колонку прайса. — Для тебя и Богдана, от неё десятую часть скину.

Слыхал, жалишься, что торговлю укладом тебе порушил? — я усмехнулся. — Дам добрый совет. Более не занимайся сим делом. Продай мне крицы и уклад, что есм и успокойся на этом. На речке Легощь нашёл я руды доброй видимо-невидимо. Куды боле, чем во всём княжестве вместе взятом.

Ипат вскочил, наклонился ко мне всем корпусом, вцепившись в край стола.

— И за меньшее живота лишат!

— Ежели язык держать в узде, никто не прознает, что за зиму руды подниму сорок тысяч пудов.

— О-х-х-х! — два брата синхронно выдохнули и едва не повалились со стульев.

— Мстислав Сергеевич, объясни дуракам, зачем тебе потребна эдакая прорва криц? Это же сколь механикусов треба…

— Не нужно никаких криц. Руду аки лёд станем плавить на свиное железо, да уклад добрый.

— Разве сие возможно?

— Не веришь? — спросил Ипата, строго глядя прямо в глаза.

— Ужель не знаю, что и думать. Что спросить то хотел. Ты куды моего сына увёз то?

— В Козельске он. В липень, а может и ранее, два струга песка сюда привезёт.

— Князь, а зачем же тебе песок из Козельска? У нас то всяко не хуже будет.

Вместо ответа достал огранённый шарик стекла и катнул его в руки Ипату:

— Ведаешь что это?

— Стекло ромейское. Но как ты…

— Слюду продавай, а новую не бери. К зиме поставлю печь, что стекло варить будет, — я подвинулся поближе. — Ипат, посуди, зачем тебе кто-то в доле? Пусть и князь. Мои механикусы видал? Ужель не понимаешь, что с заповедного товара навара куды боле, чем с криц али конопли. Не пытайся промеж ларей усидеть. Выбери дело по душе, а я в сим начинании подмогну тебе чем смогу.

Ипат тяжело вздохнул и надолго замолчал, что-то обдумывая.

— Полотном да белью давно мечтал торг вести. Видал твои самопрялки да станки диковинные. Сын сказывал, мельницу, что лён и коноплю треплет, ведаешь как сотворить.

— Ведаю. А прялки да станки могу тебе продать.

— А избы? — Ипат словно клещ уцепился в новые возможности.

— И избы с печами, и лампы. Но в счёт долга. Разумею и как новые механикусы ткацкие собрать. Они не простую бель смогут плести, а узоры лепые из цветных нитей да канители и куда быстрей десятков мастериц. Понимаешь об чём речь?

— Кажись понимаю, княже. То злато дно!

— Вот и добре! Токмо не забывай, Прохором кликай, покуда на людях. И тебе, и мне тако спокойней будет…

Ипат хитрый червь, но своё дело крепко знал. Вопросы с мытарями и тиунами, со снабжением, наймом и прочие хозяйственные дела решал много быстрей, чем я или Богдан. Сказывается опыт купеческий и знание местных реалий и колоссальные связи по всей Руси. От Ельца и Брянска до самого Новгорода. Хватка у мужика железная, тому же Лукьяну до него, как до Луны пешком.

Засиделись с купцом до самого вечера, решая массу вопросов от снабжения до юридических тонкостей перепродажи заповедных грамот на рубку леса. Ипат брал на себя вопросы с боярскими вотчинами, с волоками, с покосами и арендой земли под жито. Ведь я планировал делами огородными весной заняться для автономии продовольственной, да и лежнёвки будет чем загружать после стройки. Обещался Ипат подыскать мне разорившихся, но при этом справных и честных гостей, чтобы идти по Волге матушке. Они должны привезти нужные мне как воздух гипс, магнезиты, горькую соль, селитру, соду и цветные металлы. Посидели, подсчитали сколько Ипат сможет конопли и льна закупить в сезон, сколько прялок и станков для переработки надобно. Прибыль обещала быть колоссальной.

Вдохновленный перспективами ткацкой мануфактуры Ипат носился как на крыльях. Обговаривали цену станков, прялок и печей. Природная хватка есть у мужика, что не говори. Трубу, и ту не захотел отдавать. Ипат каждый угол базы обнюхал и просчитал. Обсудив массу тонкостей, заключили ряд на трёх листах и скрепили вислыми сургучными печатями. У меня своя была, а Ипату подарил. Тренд с обычным и цветным сургучом хорошо стартовал не только в Новосиле.

По первой части договора, в счёт погашения долга Ипату уходил построенный лагерь, часть печей, станок ткацкий и лентоткацкий для тросов и поясов, прялки и трепала, станки свивальные для верёвок и канатов. Вторая часть включала поставки новых станков: три ткацких станка, два из которых более сложной конструкции, с шестнадцатью ремизами и возможностью вышивки узоров, котлы в цех отбеливания и окраски тканей, три десятка прялок, постройку мельницы для трепания и закладка прудов для вымачивания конопли. Отдельно считали материал: канитель, краски для нитей и скипидар для ламп. Ипат обязался оплатить сто двадцать рублей серебром и восемьдесят своим товаром и житом, остальное в виде помощи по организации доставки товаров, то бишь, он берётся доставить мне большую часть потребного и за прочими гостями по пути присмотреть. Договорённости с Богданом по окнам и прочим товарам оставили в силе. По заповедным товарам папа с сыном получали скидку в пять-десять процентов, ес-сно при оптовой покупке и стопроцентной предоплате. То бишь, по итогу переговоров деньги я сохранил, меч и плащ вернул, а Ипат ещё и должен остался. Неплохо вживаюсь в роль купца Прохора.

Зачем, спрашивается, продал доходный бизнес по тканям, верёвкам и канатам? Ответ прост. Невозможно объять необъятное. Не потяну я заготовку и скупку сырья, контроль цеха и сбыт. Ипат же останется зависим от ремонта, обучения, поставки красителей и смазок, канители и иголок. Тем более такое решение нисколько меня не связывает. Ткацкий цех отлично и вписывается в концепцию «франшизы», ко всему добавил хитрые пункты о том, что имею право приоритетного выкупа у Ипата тканей и канатов для своих нужд, а он не может без моего согласия продавать станки или иным образом копировать конструкцию. Впрочем, то больше для галочки, ибо за станок я не переживал, сложноват он для копирования, а прялки меня не волновали от слова совсем. Не всё техника решает. Рулит организация производства, а в этом деле и технологических схемах я кому угодно сто очков форы дам. Намекнул и про централизованные посадки конопли. По расчётам, так вдвое дешевле выйдет, чем скупать у селян. Сделкой, обе стороны довольны, точнее каждый из нас посчитал, что здорово надул другого.

В Ворголе дела обстояли не лучшим образом. Гридней на рынке нашлось аккурат тридцать два человека, и за каждого воевода требовал семь рублей откупа. Из друзей Горына нашли шестерых, правда просили за ушкуйников куда меньше, пятнадцать рублей за всех. В Ворголе оставался Блуд. Он прикармливал воеводу подарками и обещаниями, но просил поторопиться. По его словам, тот дюже дурной. Помимо прочего Блуд снабжал стройку дешёвыми баранами и меринами, решал вопросы с Елецкими мытарями и тиунами, чтобы они справили мне грамоты на добычу мела и глины.

От Новосиля до Воргола, по прямой, километров шестьдесят, два дня пути конно. Связь с Блудом держали через купцов. Сумма выкупа, признаться, маленько выбила из колеи. Одно радовало, Ипат обещался найти хорошего покупателя на злато и каменья рыжего главаря.

Дела с подготовкой к экспедиции на Должанку шли полным ходом. Помимо арбы и телег, слесарный цех готовил вундерваффе — понтон дощатый универсального назначения, пункт плана за номером тринадцать. Самое плохое для развития промышленности в средние века что? Не связь, нет. Логистика. Дороги, вот ахиллесова пята и как следствие высокая цена доставки. Водными дорогами на Руси перевозят девяносто процентов от годового оборота всего товара и дело сие непростое. По широким рекам товар тянут ладьи и насады, по средним, струги, по ручьям, лодки плоскодонки. Целая индустрия грузчиков работает на десятках больших и малых волоках Руси. Многочисленные перегрузки, кантовки, переклады составляют больше половины накладных расходов, оставляя далеко позади таможенные и мытные сборы, да откупы разбойникам.

Понтоны, плотно сбитые на шипы большие узкие ящики усилены скобами и накладными полосами. Соединения промазаны водостойким клеем и покрыты олифой в несколько слоёв. Эдакие ящики-поплавки, модули плавучести. Все модули получили замки для соединения между собой, а также крюки и петли для крепления сеток, тросов, поперечин, бортов, ящиков, дощатых настилов и решёток. Их легко собирать в катамараны и плавучие платформы для техники, надставлять вёсла и сидушки, рули и лебёдки. Объединять в наплавные мосты и увеличивать плавучесть, насаживая поплавки друг на друга. Помимо плавучих модулей со скошенным вперёд носами а-ля понтонный катер, в столярке изготавливали прямоугольные герметичные контейнеры, закрываемые через кожаную прокладку стальными замками-лягушками. Контейнеры, в том числе кубические, куда технологичней чем бочки. Размеры подобрали под рамы, чтобы контейнеры легко устанавливать на платформы водоходов и телеги имеющие соответствующие узлы крепления.

Не обошлось без ноу-хау. Экспериментируя с пропорциями соды, канифоли и столярного клея, сварили отличный клееканифольный пенообразователь, ставший основой пенокостры. Вспененную массу молотой костры конопли прессовали в бруски, просушивали, пропитывали олифой и клеем и наполняли изолированные отсеки. Проклеивая стыки парусиной и рыбным клеем, изготавливали прочный, неубиваемый поплавок с высокой плавучестью.

Спрашиваете почему на модули и ящики сделал ставку? Универсальность в первую очередь. В зависимости от задач, модуль можно нагрузить от ста до пятисот килограмм, а осадка пустого ящика составляет всего пятнадцать сантиметров. На катамаранах из подобных модулей легко пройти по мелким рекам, а после, рассоединив, и по ручьям. Пекли модули и контейнеры как горячие пирожки, на сии девайсы у меня большие планы.

* * *

Спустя пару дней после разговора Ипат выкупил из долговой ямы Ждана. Семейного купца, что потерял товар два года назад и не смог вовремя рассчитаться с кредиторами. Мне же требовался человек, хорошо знающий Киевское княжество и ходивший по Днепровским порогам к Русскому морю и дальше, в Византию. Ждан же ходил по старинному пути «из Варяг в Греки» не один раз и знал нужных людей как в Ногайском тумене, так и в Киевском княжестве.

В Константинополь нам не нужно. Всего то пройти Днепровские пороги, а после подняться по реке Ингулец. В её каменистых склонах легко увидеть железисто-кварцитовые сланцы. Найти их можно по фиолетовому оттенку, который придаёт сланцу пиролюзит. Камни сии используются местными жителями как точильные, впрочем, встречается в тех местах и родохрозит или марганцевый шпат. Марганец — незаменимая вещь в металлургии, особенно для удаления фосфора, ко всему он ещё и активатор при варке стекла, и марганцовка, и много ещё чего интересного. Ради такого и десятью рублями рискнуть не жалко. Ждану и карту хорошую дал, и картинки цветные с рисунками минералов. Обговорили по каким волокам туда и обратно идти, подсказал к казачкам на строве Хортица за охраной обратиться да передать им от меня письмо. Вроде бы в это время уже кто-то там селился из беглых. Придал пару геологов с шанцевым инструментом и плавучими ящиками. Ребята обученные. Научил проверить минерал по черте и выщелачиванию порошка. После, с ещё одним купцом дело имел. Он чернением кож интересовался, а также выделкой упряжной амуниций и сёдел всяких. От меня кроме секрета черни, клепок и раскроя новой сбруи ничего не требовалось, так отчего с человеком ряд не заключить?

Подсчитав дебет с кредитом, слава богу денежка постоянно шла, решился поговорить и с Нуреком. Ибо были у меня и на этого армянина планы, вот пригласил гостя во вновь отстроенную переговорную.

— Здрав буде, Нурек! — поприветствовал я его.

— И тебе не хворать, Прохор. Пошто звал то? — Нурек хорошо разговаривал на русском и только лёгкий акцент выдавал в нём человека восточного происхождения.

— Есть до тебя дело. Люди на торгу сказывали, что ты когда-то бывал в Апшероне.

— О-о-о! Когда это было, уважаемый. Многие лета минули с тех пор. В то время я был лишь безусым юнцом. Боюсь воспоминания о том путешествии померкли.

— Нурек, время безжалостно к нашей памяти, но надеюсь, ты не забыл, где стоит град Баку или правильнее Бака?

— Я не настолько стар, уважаемый.

— Отрадно слышать. Но прежде я бы хотел услышать рассказ о твоей родине.

По знаку, на стол поставили небольшой самовар и восточные сладости с орехами. Из бронзового чайника в украшенные сканью стаканы разлили настоящий индийский чай. Гостей из богатых купцов с недавних пор встречали не в лагере, а в летней «резиденции», огороженной от любопытствующих и шума цехов высоким плетнем и высаженными аккуратными рядами ёлками.

Высокий, аккуратный сруб с пристройкой в виде крытой веранды на столбах в стиле кантри. Интерьер частью переехал из снегового дома, а частью новый. Старую мебель и стол дополнили креслами и диваном плетёными из лозы. Подсказал заодно, деду с внуком, новое направление труда.

Элементы интерьера, кроме дубового пола, укрыты белой краской, на подушки из конского волоса натянули обшивку из беленой парусины с вышитыми канителью вензелями. В стены дома, и в крышу веранды вставлены слюдяные окна. Белоснежное крыльцо украшают образцы ламп, медведи и птицы-Сирин, резанные из липы. Мягким светом греют бумажные цветные светильники в форме шаров. Малая кованная костровая полусфера на подставке алеет углями, создаёт атмосферу загадочности с лёгким налётом шика. Не зря Ипат, в отличие от сына, смекнул, как сим эффектом пользоваться и крепко торговался за гостевой дом.

— Страна, откуда я родом, именуется Верхний Хачен. Детство и юность провёл на берегах буйного Аракса, чьи воды питают ручьи, текущие со склонов гор Зангезура, — и Нурек продолжил свой рассказ.

Я внимательно выслушал его историю и увидел, что глаза гостя наполнились влагой.

— Вижу в тебе грусть и тоску по родному дому. Почему ты не вернулся?

Плечи Нурека поникли, карие глаза смотрели затравленно:

— Моя голова полна седыми волосами, а карманы дырявы, как решето. Кому в Хачене нужен нищий старик?

— Хорошо, спрошу по-иному. Ты хочешь вернуться домой ОЧЕНЬ богатым человеком?

— Понимаю к чему ты клонишь, уважаемый. Твой товар можно хорошо продать в царстве Ильхамов, но у старого торговца нет рублей чтобы, — он обвёл рукой лампы, окна и образцы в шкафу, — всё это купить, а дорога домой длинна и полна опасностей. Ведь Узбек хан снова начал войну с царством Ильханов.

— Даже если дам взайм товар и серебра на дорогу?

Нурек приосанился, в глазах его зажегся огонёк азарта:

— Хопс арев, — Торговец от волнения сбился на родной язык. — Клянусь отцом и солнцем, ты не пожалеешь если доверишься старому Нуреку! Тебе нужна медь? Привезу вдвое дешевле. Свинец, хлопок, фрукты в мёде, что продаются на Руси по весу серебра. Дорогие пряности!

— Сие не треба, Нурек.

Настал черёд удивляться заморскому гостю:

— Но что же ты хочешь от меня?

— Не будем тянуть собаку за хвост.

Очистив стол, выложил перед Нуреком цветную карту Евразии формата А 1. Все эти месяцы потихоньку восстанавливал по памяти. Когда занимаешься кладами, карта на многие годы становится твоим лучшим другом, в первую очередь имею ввиду карты с контурами исчезнувших государств и городов. Если же вспомнить любовь к географии и те пять лет, что проработал механиком бурового оборудования и мотался по десяткам месторождений по всей стране, то станет понятно, карты помню если не назубок, то не хуже некоторых специалистов. Чтобы восстановить с приемлемой точностью, достаточно вспомнить длину экватора, разбить поверхность на градусы и секторы… а дальше, память подскажет. С учётом того, что три десятка координат я всё же помнил и переписал ещё в первые дни, привязка получилось неплохой. Более-менее тщательно, с высотами и реками, с границами и городами отрисовал Европейскую часть, нижнее течение Волги, Каспийское море, Персию и Кавказ. Но и этого хватило, чтобы Нурек надолго «подвис».

— В дорогу дам тридцать рублей серебром. С тобою отправлю людей и товара на двести рублей: десяток ламп, канители, красок, сургуча, окон и прочего. Если хочешь, возьми и не мой товар, а какой будем думу-думать с тобой и с Ипатом, ибо он пойдёт с тобой на струге до Хаджи-Тархана.

Ипат взялся рьяно продавать запасы слюды, он её привёз много и не хотел вылететь в трубу. Поэтому, моя идея отправить слюду и прочий товар за Хвалынское море воспринял воодушевлённо и решил отправить с Нуреком в Апшерон Веселина, своего старшего сына.

— Полагаю, хороший дуб, мёд и воск я продам в Арцахе по доброй цене. Подал голос Нурек, оторвав взор от карты.

— Большую часть товара следует продать в Сарай аль-Джадиде или Хаджи-Тархане. Поправил я его. — Уложим его в особые ящики, они тебе ещё пригодятся. Дам в дорогу и телег. Они будут в ларях и много места на струге не займут, а в Хаджи-Тархане наймете морской струг и пойдете в Апшерон. Вот сюда, — палец переместился на край полуострова.

— Бака? Тебе треба нафт из колодцев для светильников и лечения хворей?

— Так и есть.

— Но зачем сие? Ты же сам добываешь прозрачное масло из дерева. Нафт же коптит и воняет куда больше.

— Потому, что сие земляное масло для другого потребно. Поведали гости, что в Бака добывают разное масло. Одно чёрное, зловонное, другое же густо, как кисель, третье и вовсе белое словно воск, но дорого. Купишь все три. По цене же, решай на месте. Но и нафт не главное. Треба найти людишек Ширваншаха, что дадут грамоту на добычу нафта.

— Не выйдет, Прохор. Ширваншах Кей Кубад запретил добывать нафт чужеземцам. Колодцами владеют лишь самые уважаемые рода Бака. Сразу же отозвался Нурек.

— А мне и не нужны их колодцы. Ведаю, где взять нафт из земли.

— Откуда? — Нурек был крайне удивлён.

— Сие не важно, — отмахнулся я. — найди обнищавшего хана, задействуй местных торговцев, пообещай долю. Не мне тебя учить.

— Понял, уважаемый. Позволь спросить, твоя карта… Где ты её взял? Я видел портуланы генуэзских гостей, бронзовые карты китайских торговцев, ромейские записи… Но рядом с твоей те аки навоз рядом с горой золотых монет. — Нурек водил пальцем по карте и бубнил, — Шемахы, Бака, Кабала, Шабран, Бакинское море…

— Карту нарисовал самолично, собрав старинные эллинские и латинские карты, — ответил на любопытство Нурека. — В дорогу, так и быть дам. Но прежде поклянись, что никому её не покажешь, не продашь, а в случае беды али разбоя немедля избавишься!

— Клянусь в том отцом и Солнцем, — с почтением и лёгким поклоном произнёс Нурек, после, выхватив из голенища нож, сделал порез на запястье и продолжил, — пусть сгниёт моя кровь в жилах, если я обману тебя или присвою товар.

— Хорошо, — я кивнул. — Но помни, обманув единожды, потеряешь возможность вернуться богатым в родные края! Из Баку, купленный нафт отправишь с Веселином, сыном Ипата. Бочек для неё вам дам. Сам же отправишься в родные места, — мой палец сместился южнее.

— Кура?

— Да. Пойдешь вверх по реке, а после, по Араксу вот в это место.

Нурек пристально вглядывался в карту, после достал какие-то клочки бумаги начал сверять их с моей картой.

— На твоей карте нет многих городов Арцаха, а границы Хачена показаны неверно.

— Разумею. Сегодня же исправим недоразумение. Пока же зри.

На стол лёг кристалл сурьмяного блеска, его, кстати, сам Нурек и купил, ибо частенько подыскивал мне всякую залётную экзотику. После, переместил палец обозначив в верховья Арцаха.

— На древних картах сие место называлось Агарак, и там когда-то добывали медь.

— Почему когда-то уважаемый? Там и сейчас её добывают. Мне ли не знать, мой родной отец сам из этих мест.

— Это облегчит дело. В тех местах и найдёшь камень. Рядом с ним нередко находят обманное злато[2] а тако же медовую али оранжевую обманку.

Выложил перед Нуреком несколько других минералов и цветные рисунки молибденита с тщательно прорисованным осями кристаллов и окружающими его породами.

— Помнишь, по весне у персидских купцов ты их на мои нити сменял? Не спутаешь. Касаемо чёрного камня. Зри. Проведя сурьмяным блеском по доске, оставил жирную чёрную черту, отливающую металлическим блеском.

— Ежели камнем тако же сделать, заместо чёрного блеска узришь голубовато-серый, а ежели черту разотрёшь, — я продемонстрировал как, — Та станет зелёной.

Нурек уважительно поклонился:

— Ты ведаешь многие тайны, уважаемый. Но что будет, если я ошибусь или не найду камень?

— Как говорил, с тобою отправлю своего человека. Он ведает, как верно разводить соду водой, а ежели в ту воду насыпать растертый в пыль чёрный камень, тот растворится.

Нуреку показал Агаракское медно-молибденовое месторождение, и, хотя оно было открыто лишь во второй половине XIX века, в этих местах медь добывали с незапамятных времён, а молибденит частый спутник минералов меди. И риск совершенно точно стоит затраченных денег. Минерал уникальная смазка в готовом виде, абразив, детектор радиоприёмников, про сам же молибден и его соединения не говорю. Легирование, термопары, проволока для радиоламп… Медовая же или рубиновая обманка сфалерит, сульфид цинка, его спутник. Встречается куда чаще молибденита и давно известен местным жителям, и тоже мне нужен, много-много.

— Сколько треба чёрных камней?

Вопрос Нурека вывел из задумчивости.

— Пять. Нет, лучше десять пудов. Покупай и медь, и белые камни, — выложил перед гостем кусок жильного кварца и полевой шпат, альбит, ещё один минерал, что привез Ипат из Новгорода. — Здесь же, — на этот раз карандаш показал на восточное побережья озера Севан, — есм и другие добры камни, а найти их выйдет куда быстрей, — передаю Нуреку новый рисунок.

— Черта у камня бурая, а опознаешь вот, — протянул гостю зелёный минерал с пятнами разных оттенков. — Они с ним завсегда вместе, како брат и сестра.

— Красив, — Нурек вертел зелёный камень в руках. — Похож на шкуру змеи.

— Поэтому на Руси его знают, как змеевик.

Речь шла о хромпикотите или хромовом шпате, что в больших количествах встречался на берегах озера Севан в указанных мною местах, а его спутником как раз и являлся змеевик. До поздней ночи обговаривали с Нуреком тонкости пути и товары, что он возьмёт с собой. Общими усилиями правили карту, в том числе и политическую, а она, мягко говоря, получилась необычной. Ширван, Арран и Верхний Хачен, где располагались нужные ресурсы, входили в государство Хулагуидов, называемое по-иному улус Хулагу или царство Ильханов формально, ибо после поражения войск Кутлуг-шаха в жёлтом крестовом походе Чабаниды получили куда больше власти чем прежде.[2]

* * *

В верховьях Легощи плавучие модули с инструментом поставят на колёса и проторят путь по водоразделу на притоки Дични. Пустяки, всего километров десять, а как плотины поставим, путь по суше будет куда меньше. Оттуда сплавим ящики до Быстрой Сосны, где в районе Ливн поставим базу. Партия пойдёт выше по реке Тим, ну а сам отправлюсь в Воргол, посуху. Там мне надо решить перезревший вопрос с полоном.

Перед отъездом пришла добрая весть. Геологи чего-то нащупали в Кулиге. Про камень рунный, не забыл, и как только бур освободился, отправил звено в нужное место. Между Иванью и Легощью почитай через день хожу на «Пирате», а Кулига аккурат посерёдке будет. С недельку батраки тама копались прежде, чем наткнулись на что-то большое и твёрдое на глубине четырёх метров и до моего появления успели чудной «камень» оконтурить. Удивило и то, что размеры находки не соответствовали габаритам камня. Не проверить нечто, размером с хороший бункер, выше моих сил.

За день, выкопали котлован, укрепив брёвнами и досками, и лишь когда лопаты цокнули по-чёрному как смоль камню немедля отослал рабочих. Дабы не было разнотолков. Ибо по легенде, ищу белый камень, а он такого цвета не бывает. Следующий день, в одиночку подкапывал монументальную вертикальную плиту. Без сомнений, гробница важного человека, вождя. Может быть самого Германариха! Вход искать? Нет времени, а привлекать кого-то из своих нежелательно. Решил дело в лоб, прокопал лаз прямо под массивной стенкой. Как и рассчитывал, пол усыпальницы не был каменным. Немедля ни минуты, протиснулся в лаз червём.

Воздух в склепе оказался сухой, с лёгким запахом плесени. На всякий пожарный надел «противогаз», оставшийся от выделки фосфора, после зажёг и малую лампу. Судя по каменному саркофагу по центру, я оказался внутри погребальной камеры. Вдоль стен стояли ряды амфор. Встал на ноги, подошёл и постучал. Звук какой-то глухой. Чуть качнул. Что-то вязкое колышется, может быть масло? Огромный бронзовый котёл с запасом сухого мяса, оружие, бронзовые фигурки животных и богов, колокольчики и ритуальные повозки размером с игрушку. Пройдя вдоль стен нашёл и вход, и его запирал мой рунный камень! Вот ты где…

От обилия артефактов голова шла кругом. Ладно. Буду описывать находки концентрическим способом, от центра к краю…

Кстати, а где сокровища то? Готы, почему-то был уверен на сто процентов, что это их рук дело, обычно закапывали монеты у головы покойника. Правда, где тут голова, а где ноги непонятно, но, «сгоняв» на поверхность за инструментом, проверил щупом землю вокруг саркофага и извлёк на свет божий золотой скифский кувшин с необычным орнаментом и центральной фигурой знакомой богини, державшей в шести руках по отрубленной мужской голове. Тяжёленький… Если не ошибаюсь, то… Крышку распечатал, а в нём … Золотые статеры Боспорского царства!

Припрятав находку, крутился, вертелся вокруг. Не выдержал, поддел ломиком, обмотал тросом крышку саркофага и малым блоком с трудом стянул. Тяжела… Тонны полторы, не меньше. Внутри, ожидаемо, иссушенная мумия, покрытая звериными татуировками. Старик, судя по длинной седой бороде. На груди мумии красовался амулет в форме солнца. Одет то ли в хламиду, то ли в тунику с нашитыми золотыми бляхами. Всё это отметил периферийным зрением, ибо взгляд притягивал ПОСОХ, вложенный в руки старика.

Прозрачный, идеально ровный стержень из материала, напоминающего оргстекло. Ближе к навершию он закручивался в спираль и переходил в плоский диск с объёмной голограммой. Присмотревшись, в нём можно было увидеть россыпи чужих звёзд. Раз в минуту они ярко вспыхивали и формировали руны. Закручиваясь, они плыли по невидимым каналам внутри «посоха» и как снежинки истаивали в его окончании. «Предмет» настолько не соответствовал окружающей обстановке, что не сразу смог прийти в себя заворожённый зрелищем. А ведь эти руны мне знакомы. Да-да. Уж как я сюда попал вовек не забуду! Решившись, взялся за посох. Дернул, а он словно прилип к рукам старика. Пальцы мгновенно охватил холод, тело оцепенело.

Руны, словно почувствовали живое тепло рук, стремительно «втягивались» в меня высасывая тепло. Ноги подкосились и теряя сознание, опять падал в бездну…

Конец первой части.

Примечания

1

Гбежь — извилина реки.

2

Не видать, ни зги — в древнерусском языке слово «стьга» означало тропу (дорожку). При этом мягкий знак обозначал не смягчение согласной, а безударную слабо произносимую (в лингвистике это называется «редуцированную») гласную. Начиная примерно с XII века н. э. в древнерусском языке начался сложный процесс, который в лингвистике называется «падением редуцированных гласных». Например, «истьба» стала «избой», а «стьга» — «згой». Таким образом, не видно ни зги — не видно тропы впереди.

3

Осе — се, во-се, вот. (старинное слово).

4

Бочаг от др. рус. бъча сосуд, ср. бочка — локальное расширение и углубление русла небольшой реки, озера, болота

5

Ряп — рябчик.

6

Доска — дощатая бронь, русское название ламеллярного доспеха.

7

Калита — старинное русское название пояса, денежной сумки, мешка, кошеля. Происходит от тюркского kalta — карман, кожаный мешок.

8

Резана — денежная единица Киевской Руси и соседних народов. Обычно резаной называли половину арабского дирхема, то есть 1 резана была равна примерно 1,48 грамм серебра.

9

Треба — языческий обряд принесения жертвы; жертвоприношение. Треба принималась любыми предметами обихода или продуктами питания. Главное отличие от пожертвования христианского, человек должен жертвовал не излишки, а часть чего-либо остро необходимого на данный момент, например еды.

10

«Фердинанд» — немецкая тяжёлая самоходно-артиллерийская установка периода Второй мировой войны класса истребителей танков.

11

Впотай — потайной шов

12

Солид — от латинского solidus «твёрдый, прочный, массивный». Римская золотая монета, выпущенная в 309 году н. э. императором Константином. Весила 1⁄72 римского фунта (4,55 г). Она заменила в качестве основной золотой монеты ауреус. Греческое название византийского солида — «номизма».

13

Свято-Духов монастырь — мужской монастырь Ливенской епархии Русской православной церкви, расположенный в селе Задушное Новосильского района Орловской области. Впервые упоминается в летописи 1619 года, но по археологическим данным церковь, стоявшая на этом месте, основана в конце XII века.

14

Заул — глухая пристройка без окон, закоулок.

15

Охлупень — выдолбленное бревно, венчавшее конструкцию безгвоздевой крыши. Под этот элемент подводились верхние торцы кровельного тёса. Наружная часть охлупня сохраняла округлую форму бревна, а торец оформлялся сакральным коником (вырубаемое в виде коня или птицы украшение).

16

Конёк имел глубокий смысл, в нем воплотились древние языческие верования славян о природе. Конь символизировал солнце, движущееся по небу. Кроме того, коник являлся обережным символом. В народе верили: «Конь на крыше — в избе тише».

17

Причелина — резные доски по краям крыши.

18

Очелье — конфигурация фасада избы четко ассоциируется с лицом. Отсюда название фронтона «чело», верхняя часть обрамления окна — очелье. В широком смысле «очельем» называли всю совокупность украшений фронтона дома — чела.

Курицы — массивные плахи-доски безгвоздевых крыш и амбаров, которые держатся на конструктивных деталях. Делали «курицы» из тонкоствольной ели, а окручье (головы куриц) вытесывали из корневища. На крюках лежали потоки, в которые упирались нижние концы кровельного теса. Кровля стоит на «самцах», т. е. на бревнах, постепенно укорачивающихся кверху фронтонов. Сверху вдоль самцов по их скатам и врубались курицы, т. е. тонкие бревна с крюком внизу в виде головы курицы.

Курица, как и ель, — персонаж потусторонний. Хтоническая птица. Персонаж активный, широко соотносимый с различными сторонами духовной жизни крестьян. Прежде всего курица связана с темой смерти, свадебными, похоронными, медицинскими, апотропеическими и мантическими обрядами. Русская изба сохранила изображения запретных языческих тотемов — птиц, коней, драконов. Значимость переходной зоны — двора подчеркивается описаниями обрядов вне дома.

19

Можно сказать, что старинная русская изба, храм в миниатюре. В представлении крестьян X–XV веков она обеспечивала связь между землей (нижним миром) и небом (верхним миром). Изба была крепостью, неприступной для навий и прочих виртуальных сущностей, и защищалась магическими изображениями-оберегами на окнах, стенах, кровле. Глубоко продуманная система обороны со всех сторон сверху до низу. Языческая традиция чётко маркировала границы дома и усадьбы: дверь, порог, крыльцо, поток с курицами, двор, баня, хлев, овин, изгородь и прочие элементы. Так вот верх избы — крышу (небо) как раз защищали еловые «курицы», получившие от предков право на охрану верхнего яруса жилища. Защитный пояс из куриц вокруг жилой избы — доминанта, определяющая мифологическое равновесие между личным и внешним мирами, последний бастион в защите дома от внешних, враждебных сил. В похоронной и свадебной обрядности двор — семиотически значимое место, где происходит прощание с умершим, куда он прилетает в виде птички к окну и крыше дома посмотреть и попрощаться со своим жилищем. Безопасность участников обряда во дворе, самого дома, надворных построек — бани или амбара и обеспечивалась поясами «куриц — крюков». Пространство под курицами — магически значимая зона в топографии жилища, символически маркирующая переход от своего пространства к чужому.

20

Рогатина — славянское тяжёлое копьё для рукопашного боя или для охоты на крупного зверя. Отличается большим широким обоюдоострым наконечником.

21

Очелье — имеется ввиду мужской головной убор для закрепления волос в виде тонкой полоски из кожи.

22

Подклет — полуподвальное помещение под клетью для содержания скота.

23

Чур — вырезанные из дерева изображения богов и, или духов.

24

Рушник — полотенце обрядовое. Предмет ритуального назначения, который выступает в качестве дара, оберега, покрывала, украшения, символа праздника, имеет знаковую и оповестительную функцию. Рушник широко используется в разнообразных обрядовых ситуациях: на похоронах, свадьбе, родинах и крестинах, в календарных обрядах.

25

Щепная птица — деревянная игрушка в виде птицы, изготовленная с помощью резьбы по дереву. Птица счастья вешалась в доме в качестве оберега, хранителя домашнего очага и благополучия.

26

Братина — славянский шаровидный сосуд для подачи на стол и питья алкогольных напитков.

27

Поруб — рана

28

Грудень — Декабрь.

29

Гость — купец

30

Злотники — русская золотая монета XI–XII веков (в более широком смысле — все золотые монеты).

31

Корзень, он же корзно. Мантия князей и знати Руси, которая накидывалась на кафтан и застёгивался на правом плече запонкой с петлицами (фибулой). Плащ с меховой опушкой.

32

Верхнеокские княжества — они же Верховские, названы так из-за своего месторасположения в верховьях Оки. Княжества сформировались в XII–XIII веках из уделов Черниговского княжества. С 1246 года в них правили княжеские дома, бравшие начало от младших сыновей Михаила Всеволодовича. Верхнеокские княжества на 40-ые годы XIV века: Карачевское, Елецкое, Глухово-Новосильское, Тарусское. В конце XIV века началось их дробление. Каждое княжество делилось между братьями на части «дольницы». В XV веке внутренние осложнения и ссоры с Литвой привели верховских князей к «отъездам» к великому московскому князю Ивану III и образованию соответствующих служилых княжеских и боярских родов. В процессе дробления княжеств возникли мелкие: Конинское, Спажское, Волконское, Оболенское, Мышецкое и др.

33

Колено — разветвление рода, поколение в родословной. Родство в колене представляет собой родство «по горизонтали» в генеалогическом древе (чем ниже спускаемся по древу, тем оно шире, а родственники — дальше по родству).

34

Вороножских лесов (Воронокские) — не стоит путать с Воронежскими. Не так давно было выяснено, что они локализуются в долине реки Вороновка с деревнями Верхний и Нижний Воронок в Курской области, севернее Рыльска, а также к северо-западу от Глухова в бассейне р. Осота, правого притока Рети, являющимся в свою очередь левым притоком Десны.

35

Путивльские князья — Новгород-Северская ветвь Ольговичей, потомки Святослава Ольговича, правившего в Чернигове с 1157 по 1164 годы.

Гривна — Хрёрик Ютландский, он же Рюрик, вместе с дружиной и родственниками привёз с собой на Русь датскую марку. Марка, производная от латинского marcha — marcus, что буквально значит метка. То бишь слиток металла, который использовался для взвешивания и был снабжен особым знаком (маркой).

Эквивалент берёт начало в италийской мифологии. В далеком прошлом культ бога Марса не был связан с войной. Марс был покровителем домашних животных, в том числе коров, они в те далекие времена являлись самым распространённым средством расчёта между италийскими племенами. Позже какое-то число животных, выделяемых в жертву, и привязали к мере серебра названной маркой.

Как бы то не было на самом деле, марка попала на Русь с данами и трансформировалась в гривну, кстати английский фунт стерлинг так же берёт начало от датской марки.

Причина тривиальна, гривна, шейное украшение славян, бытовала у нас задолго до появления марки. Позже, когда появились слитки серебра, их целиком или частью носили на шее и как украшение, и как резервный запас наличности. В Новосильском княжестве ходят серебренные гривны трёх типов: новгородская, она весила двести четыре грамма и представляла из себя длинную серебряную палочку и киевская, та формы была шестиугольной и весила меньше, всего сто шестьдесят пять грамм. Черниговская, форму имела как киевская, а весила как новгородская. Прочие разновидности гривны — литовские и татарские встречались куда реже, а про золотые и говорить нечего. Гривны и монеты из золота обменивались на серебро по весу, в зависимости от качества: от один к двенадцати, до один к четырнадцати. В XIV веке новгородская гривна уже называлась длинный рубль, а короткая клеймёная гривна — новгородский короткий рубль. Полтины уже не рубили, а сразу отливали и клеймили. Впрочем, это касалось лишь Новгорода, на юг такие денежки доходили редко.

36

Гривна кун в X веке по весу равнялась обычной гривне, однако, стоила дешевле, так как не являлась слитком, а монетами эквивалентного веса, причём не самого лучшего качества. С падением курса куны, «сдувалась» и гривна кун, давно не соответствующая гривне по весу. В южнорусских княжествах на текущее время гривна кун, примерно 50 граммов плохого серебра или шестая часть рубля.

37

Дым — В Киевской Руси дым служил единицей обложения данью. Размер выплачиваемой дани зависел от количества очагов в одном хозяйстве: чем дымов было больше, тем выше был размер дани с хозяйства. Позже, дым привязывался к сохе и, или, к количеству лошадей в хозяйстве. Соха — в данном значении дань с действительной сохи, как земледельческого орудия при двух-трёх лошадях. Зависела от плодородия почв. Мнение, что соха — участок земли, который могли запахать сохой за день, сомнительно по ряду причин.

38

Резана — вес и цена резаны разнились в зависимости от года выпуска. Помимо резан из дирхемов массой один грамм, одна целая и тридцать пять сотых, полтора и одна целая семь десятых грамма, бытовали резаны другого веса из татарских и немецких монет. Тем не менее три четверти резан, находившихся в обороте, представляли собой половинки монет весом около грамма. Прочие типы монет попросту «обрубали» под нужный вес, отчего в ходу бытовали половинки, трети и даже четверти резаны. Появившиеся через полвека новгородская денга и московская копейка чеканились, «ориентируясь» по весу на резан.

39

Мордка равнялась семи граммам серебра, двум четверцам, десяти лобцам, двадцать одной векше, две целых шесть десятых алтына, одной ногате. Последняя, очередная «виртуальная» валюта, бытовавшая в Рязани и южных княжествах. Ногата — производное от арабского «нагд», она же полноценная, необрезанная монета. Происхождение «валюты» связано с тем, что куны исчезали из оборота по естественными причинам, а вес арабского дирхема уже здорово «гулял». Да и серебро, из которого их штамповали было куда грязней европейского. Для ногат отбирали целые, преимущественно европейские монеты приличного вида с высоким содержанием серебра, подобранные и уложенные в зашитые кожаные мешочки по весу. Что касается алтына, то тот в ходу у восточных торговцев. Очередная виртуальная валюта, не имеющая отношения ни к «датской» денежной системе, ни к «меховой». Алтын производное от татарского «алты» — то есть, шесть и равен по весу двум джучидским дирхемам или шести рязанским виверницам, то есть где-то два целых и шесть десятых грамма.

40

Гридень — княжеский дружинник, до XIII века. Позже, постоянное войско, непосредственно подчинявшееся воеводе или тысяцкому и располагавшееся в пригородах. Использовалось в XIV веке наравне со словами кмет, вой.

41

Баскак — представитель монгольского хана в завоёванных землях, сборщик налогов. Баскак назначался в тьму (военно-административная единица и одновременно феодальный удел. На Руси было 43 тьмы численностью от 20 до 180 тыс. трудоспособного населения) или крупный город. К описываемому времени в северо-восточной Руси и Рязанском княжестве должность упразднена, князья сами собирают дань. Однако, в южных княжествах баскаки всё еще сидели, а их функции изменились. За сборы налогов отвечали дерюги, а баскаки выполняли роль военных комиссаров и отвечали за набор и обучение воинского контингента для военных походов и прочих нужд Джучидов из Золотой орды, а также охраны оккупационной администрации. Плата в людях, часть выхода, уплачиваемого орде «во всем, во князех и в людех, и в конех». Помимо дружинников, селян и рядовичей, коих забирали на многие годы практиковалась кратковременная безвозмездная «аренда» воинов из дружины князя и городовых полков на время военного похода или карательной акции.

Харалуг — Булат (обычный и узорчатый) Харалугом на Руси именовались как дамаски — сварные композиты, так и импортные (индийские и персидские) булаты — композиты, полученные без использования многократной сварки. На Руси самостоятельно умели «варить» исключительно первые, то есть дамаски.

Варганить — Варить, ковать, процесс ковки со всеми этапами.

Непровар — дефект, при котором слои стали не свариваются между собой из-за не удаленной окалины, недостаточного сближения или недостаточной температуры сварки. На готовом изделии непровар выглядит как трещина среди дамасского узора. Поймать момент, когда сталь уже нагрета до сварочной температуры, но еще не загорелась, поможет только опыт или хороший термометр; Пережог — дефект, при котором участок заготовки нагревается выше 1200 градусов значительное время (20–30 секунд). В результате, сталь вступает в непосредственную реакцию с кислородом воздуха — фактически происходит горение стали. Пережженный участок заготовки не подлежит дальнейшей обработке и обычно удаляется. Поскольку сварка дамаска происходит при температурах близких к температуре пережога данный дефект возникает довольно часто и иногда может загубить всю работу.

42

Свароговым внукам — ветрам, внукам Сварога (Бога славян, в частности покровителя кузнецов). В средние века продолжительность технологических операций в процессе ковки, в частности закалка, контролировались исключительно прочтением заговоров, молитв или заклинаний. Они-то и являлись одним из главных секретов кузнецов. После массового появления часов данная техника контроля времени потеряла актуальность.

43

Оцел — закаленную сталь на Руси называли «трьпенный оцел»

44

Ряд — зарядная грамота, договор, в более узком смысле долговая запись или обязательство с платежом за неустойку и с залогом.

45

Баба — подвижный элемент (головка) механических молотов и сваебойных машин, преобразующий свою кинетическую энергию в ударную массу.

46

Балда — тяжёлый молот кузнеца.

47

Перекладывать — многократно перековывать крицу выбивая из неё шлаки и кусочки угля.

48

Угар (Ковочный): в процессе ковки окисление металла происходит непрерывно так как раскаленный металл подвергается действию атмосферного воздуха и вызывает потери металла — окисление, образование окалины. Эти потери называются угаром. При многократной ковке криц поверхность покрывается слоем окислов (окалина). С каждым «перекладом» в окалину уходит до 5 — 10 процентов металла, следовательно, количество металла в крицах уменьшается. Чем больше перекладов, тем больше «угара», а значит выше цена металла. Тяжёлый молот позволит уменьшить количество перекладов, а значит и снизить угар, который при ручной перековке криц в уклад порой доходил до 90 процентов от изначального веса крицы.

49

Лапти-коренники — лапти из сплетённых корешков, самые дешевые и непрестижные «бомж»-лапти.

50

Детинец — укреплённое ядро исторического русского города, центральная и наиболее древняя его часть.

51

Насад (др. — русск. насадъ, насада) — речное плоскодонное, беспалубное судно с высокими набитыми бортами, с небольшой осадкой и крытым грузовым трюмом. Имело одну мачту и парус. Известны с XI века, использовались для перевозки грузов и войск. При постройке судов применялась технология, напоминающая сшивание ткани нитками — обшивка делалась внакрой: в перекрывающихся краях досок сверлился ряд отверстий, сквозь которые доски сшивали. «Нитками» для насадов служили длинные корни ели вываренные в растворе смолы.

52

Батожки, Батог — палка, прут для телесных наказаний в старину. Батожки в данном смысле длинные и тонкие прутки уклада; Пуд — Русская мера веса, равная 16,3 килограмма.

53

Водская пятина — северо-западная пятина Новгородской земли (княжества). Территория расположена между реками Волхов и Луга, в неё также входила часть Карелии и земли между Ладогой и Онегой. Получила название по финно-угорскому народу водь, проживавшему на этих землях.

54

Алексин — старинный город на Оке, расположенный в 69 км к востоку от Калуги. Служил естественной северо-восточной границей Новосильского княжества.

55

Четь — четвёртая часть чего-либо, четверть.

56

Офеня — до двадцатых годов XX века ходебщик, кантюжник, разносчик с извозом, коробейник, щепетильник, мелочной торговец вразноску и вразвозку по малым городам и деревням. В более ранее время и до конца XIV века — бродячий торговец мелкими бытовыми вещами сакрального назначения, в том числе деревянными змеевиками и малыми чурами, а также особыми «родовыми» резными ложками и прочей жертвенной посудой для духов и домовых (вместе с гуслярами и скоморохами входил в слой условного младшего жречества).

57

Дерюга — доверенное лицо хана, которое собирало налоги и «курировало» несколько тьма или тём. Сам дерюга постоянно сидел в Сарае и именно ему князья отвозили дань. На местах у дерюги имелась собственная надзорная и таможенная администрация, независимая от структуры баскаков и княжеской администрации. В данном случае, Богдан ошибается, называя местного представителя дерюгой, но такое бытовало сплошь и рядом.

58

Ряжные — блестящие, смазанные маслом и украшенные клюквой или красивыми фигурками пироги (позже ряженные).

59

Тамга — в переводе с тюркского знак собственности. Печать, клеймо, накладываемое на товар. Второе значение — фискальный налог, введенный на Русь после монгольского нашествия XIII века. Третье значение — таможня, таможенный пост для сбора одноимённого налога.

60

Жито — В Новосильском княжестве в частности, и в южных княжествах в целом, под ним подразумевают рожь. На северах, например, в Новгороде или Пскове — ячмень.

61

Берковец — ранее бьрковьскъ, от древнерусского названия старинного шведского торгового города Бьёркё — старорусская единица измерения массы, равная 10 пудам ≈ 164 кг

62

Мерин — кастрированный самец домашней лошади (кастрированный жеребец)

63

Cкудельник — Гончар.

64

Огородник, он же городник, городня — плотник, занимающийся строительством крупных объектов из дерева — избы, клети, терема и прочее. Слово плотник в те времена так же использовалось, но под ним подразумевали более узкое понятие, городников, что спускали избы на плотах по рекам, а после те собирали.

65

Четверть — половина от расколотого вдоль ствола дерева, также были половины. Если же у них была выбрана сердцевина или наоборот, оболонь их называли кряжи.

66

Явор — клён. Бор — ель или сосна, любое хвойное дерево.

Повалуша — башнеобразный большой и высокий сруб, обычно на подклете, всегда ставилась особняком от жилых хором (горницы) и соединялась с ними сенями — крытым переходом. Четверик— сруб прямоугольной формы. Шестерик — шестиугольный бревенчатый сруб. Восьмерик с прирубом— тип восьмигранного сруба с хорошей сопротивляемостью опрокидыванию; Изба с прирубом — изба, к которой пристроен меньший по площади сруб.

Повал — криволинейное расширение сруба наподобие карниза, образуемые путём постепенного напуска брёвен. Кроме художественного значения повал способствовал отводу воды от стен.

Рубка в обло — тип рубки с остатком, где брёвна по углам связываются при помощи полукруглых чаш. Наиболее архаичен вариант обла, когда чаша и паз вырубались в верхней части бревна. Рубка в обло предполагает угловые остатки в 30–50 см для каждого бревна, что приводило к перерасходу древесины и увеличению времени работы. Благодаря посадке в чашу, углы дома оказываются хорошо закрыты от проникновения осадков и любых порывов ветра рассекающихся об здание или влаги, набирающейся «остатками» углов брёвен. Соединение брёвен «в обло» бывает двух типов: простое и сложное. Сложное предполагает руб в обло с присеком, то есть в верхних бревнах режут шипы, а в брёвнах, что внизу несущих — пазы.

67

Охряпка — Рубкой в охряпку называется способ соединения брёвен прямоугольными или трапециевидными выемками с двух сторон бревна. Русские считали её «скорым, но дурным способом». Применялась в основном в хозяйственных постройках.

Рубка в обло — тип рубки с остатком, где брёвна по углам связываются при помощи полукруглых чаш. Наиболее архаичен вариант обла, когда чаша и паз вырубались в верхней части бревна. Рубка в обло предполагает угловые остатки в 30–50 см для каждого бревна, что приводило к перерасходу древесины и увеличению времени работы. Благодаря посадке в чашу, углы дома оказываются хорошо закрыты от проникновения осадков и любых порывов ветра рассекающихся об здание или влаги, набирающейся «остатками» углов брёвен. Соединение брёвен «в обло» бывает двух типов: простое и сложное. Сложное предполагает руб в обло с присеком, то есть в верхних бревнах режут шипы, а в брёвнах, что внизу несущих — пазы.

68

Охряпка — Рубкой в охряпку называется способ соединения брёвен прямоугольными или трапециевидными выемками с двух сторон бревна. Русские считали её «скорым, но дурным способом». Применялась в основном в хозяйственных постройках.

69

Тесляр — столяр, производное от слова тесло, тесать (инструмент тесло).

70

Шкант — крепёжное изделие чаще в виде цилиндрического стержня с фасками или закругленными концами, вставной шип круглого сечения.

71

Весовая гривна — эталон веса, равна по весу серебрянной, но сделана из железа (204 грамма)

72

Бычина— Сорт кожи, выделанной из шкуры быка, вола старше двух лет. Бугай — Шкура телёнка. Выросток — Шкура теленка, уже освоившего растительную пищу и меняющего первичный волосяной покров на более грубый в процессе линьки. Яловка — Шкура коровы старше полутора лет. Мездра — изнанка невыделанной кожи или слой подкожной клетчатки на невыделанной коже, соскабливаемый при выделке и используемый для варки качественного клея.

73

Бобровая струя — секрет, выделяемый из прианальных препуциальных желёз речных бобров; плотная бурая масса, обладающая мускусным запахом с дегтярным оттенком. Основные компоненты бобровой струи — ацетофенон, бензиловый спирт, бензойная кислота, борнеол, n-этилфенол, о-крезол, гваякол. Струя бобра используется и по сей день как антиспазматическое и успокаивающее средство, а также она хорошо усиливает иммунитет. В средние века струе бобра приписывали ряд магических свойств.

74

Меры объёма — В XIV веке плясали от мерного ведра объёмом двадцать пять литров. Два ведра равнялись корчаге, а одиннадцать — бочке. Бочка в свою очередь включала четверти и осьмины, равные мерному ковшу. Мерные бочки и корчаги оковывались железным ободом с княжеским клеймом, а на ковшах клейма выжигали.

75

Невместно— не подобает, не следует. Более широко, набор правил, неписанный этический кодекс чести средневековых феодалов (и не только) на Руси. В разное время подразумевал разное наполнение смыслов и понятий чести. Различался для бояр, князей, служилых и свободных людей.

76

Стоялая медовуха — На Руси хорошую стоялую медовуху получали методом сбраживания свежего меда в бочках (исключительно из липы) с ягодным соком, без добавления дрожжей. Молодой мёд бродил от года и выше, ставленый от 15 лет и выше, выдержанный (позже монастырский) 50 лет и выше, княжеский — столетняя или более старая медовуха.

77

Вдач — представитель одной из категорий рядовичей, наряду с закупами. Бедный человек, получивший ссуду хлебом или деньгами с условием отработки этого долга в течение определённого срока и попадавший в кабальную зависимость к ссудодателю. Если в срок работа не выполнялась, то должник обязан был возвратить долг. Производное от слова «дача» что может трактоваться как ссуда, передаваемая господином закупу. По смыслу статьи 111 Устава о холопах Русской Правды за ссуду деньгами или хлебом или за проценты «вдача» не обращают в кабальные холопы. В отличии от закупа, тот мог свободно перемещаться без согласия с заёмом (ссудодателем), а вот совершать гражданские сделки без него нет. Таких людей было много поскольку к началу XVI века установился исключительно высокий процент по ссудам. Уровень процента колебался в широких пределах, от нескольких десятков до сотен, годовых. Самый высокий процент был в Москве, более умеренный в Новгороде, еще меньший в Новосиле и Карачеве. Известны случаи предоставления ростовщических ссуд с выплатой 35 % в месяц (420 % в год).

78

Иглу — куполообразная постройка эскимосов диаметром 2–4 метра и высотой около 2 метров из уплотнённых снежных или ледяных блоков.

79

Винтельма — колодка с резцом внутри, для нарезки деревянных винтов большого диаметра; метчик — аналогичное устройство, но для меньшего диметра и для металлических болтов.

80

Венцы — конструкция из одного ряда бревен, уложенных перпендикулярно друг другу и скрепленных в углах между собой. Из венцов выстраиваются стены дома.

81

Завал — насыпь вдоль наружных стен в основании, по всему периметру.

82

Копр (копер) — в строительной практике этим словом называют как отдельно взятую станину снаряда, так и все забивное устройство в целом вместе с бабой. Копр состоит из деревянной или металлической станины с двумя параллельными стойками-стрелами, направляющими движение груза, задающего вдоль них с определенной высоты на сваю. Снаряд, являющийся таким падающим грузом или же заключающий его в себе как подвижную ударную часть, называется «бабой», или «молотом». Копр мог быть ручной (баба поднимается людьми через ворот) механический или конный, в нашем случае воловий.

83

Люнет — в сваебойных и, или буровых установках деталь, фиксирующая сваю (буровую трубу) в вертикальном положении.

84

Блок-ролик — расположенный на оси шкив с канавкой (ручьём) для каната. Ось ролика (роликов) закреплена в блоке из подвижных (или неподвижных) щёк, служащих для подвешивания блок-ролика на анкерном узле, а также для дополнительной фиксации каната в ручье шкива ролика. Деревянные блок-ролики широко использовались в парусных судах XVI–XIX веков; Эксцентрик— два соединённых жёстко вала со смещёнными осями. Один из валов (либо ось) вставляется в кольцо на опоре, на второй (рабочий) вал надевается кольцо, воспринимающее результирующее движение. По своей сути это кривошип очень маленького размера. Простейший вариант кулачкового механизма, создающий гармоничное движение, при котором перемещения толкателя пропорциональны косинусу (или синусу) угла поворота эксцентрик; Полиспаст— натягиваемая верёвками или канатами, таль. Грузоподъёмное устройство, состоящее из собранных в подвижную и неподвижную обоймы блоков, последовательно огибаемых канатом или цепью, и предназначенное для выигрыша в силе (силовой полиспаст) или в скорости (скоростной полиспаст).

85

Грейферный захват клещевого типа — рычажная система в виде ножниц, рычаги которых имеют свободные концы, захватывающие груз за счет зажима при поднятии груза. ГГ сделал двойной клещевой захват с полукруглыми зазубренными губками, такой немного напоминает захваты для бочек.

86

Хлёбово — жидкое блюдо, супы.

87

Сани-дровни — крестьянские сани, в которых не было отводов, спинки, кузова. Использовались как средство для перевозки дров, брёвен и других грузов.

88

Стяжка, грядка, копыл, вязы — составляющие элементы конструкции старинных саней.

89

Завёрток — элемент саней, к которым прикрепляют оглобли; Завертки делают из плетеного толстого хвороста или черемухи. Жесткие завёртки получили распространение в XVI веке, до того их натягивали веревкой.

90

Свинцовые белила — для получения белил ГГ использовал немецкий способ. Тонкие свинцовые листы, свёрнутые в спираль, помещаются в глиняный, глазированный горшок, во второй горшок налито уксусной кислоты, полученной возгонкой уксуса в простейшей перегонной колонне типа «рамбуки». Третий горшок с углями, он трубкой соединён с топкой обычной печи и генерирует угарный газ, который образуется при восстановлении углекислого газа раскалённым углём. Подобная реакция происходит и в обычной печной топке, когда в ней слишком закрывают заслонку прежде, чем прогорели угли. Таким образом в горшок со свинцом поступают сперва пары уксусной кислоты (горшок нагревают), а затем продувают угарным газом что, вступая в реакцию со свинцом образует ацетат свинца (II). На поверхности листов образуется более или менее толстый белый налёт. Этот налёт счищается, высушивается, измельчается и отмучивается. За чистоту угарного газа не стоит беспокоиться, всё отлично работает даже при помещении горшка в лошадиный навоз.

91

Графики, диаграмма сгорания задач — графическое отображение проделанной работы. На графике отмечается, сколько усилий потрачено за период, что помогает отлеживать прогресс каждый день. Показывает, сколько задач осталось до завершения запланированного периода времени на выполнение работ: по вертикали количество задач, по горизонтали время; Диаграмма Ганта — вид столбчатых диаграмм, состоит из полос, ориентированных вдоль оси времени. Каждая полоса представляет отдельную задачу в составе проекта (вид работы), её концы — моменты начала и завершения работы, её протяженность — длительность работы. Вертикальной осью диаграммы служит перечень задач. Кроме того, на диаграмме могут быть отмечены совокупные задачи, проценты завершения, указатели последовательности и зависимости работ, метки ключевых моментов (вехи), метка текущего момента времени; Матрица Эйзенхауэра — система распределения приоритетов для дальнейшего выполнения задач. Состоит из двух осей: «важность» и срочность», при помощи которых можно расставить приоритеты и последовательность выполнения задач. Простыми словами — это способ определить, что вам нужно сделать в первую очередь, что во вторую, а что не делать вообще; Ментальные карты — они же диаграммы связей, они же интеллект-карты, они же ассоциативные карты. Метод структуризации концепций с использованием графической записи в виде диаграммы. Реализуется в виде древовидной схемы, на которой изображены слова, идеи, задачи или другие понятия, связанные ветвями, отходящими от центрального понятия или идеи. Является одним из инструментов управления личными знаниями, для которого достаточно карандаша и бумаги. Известны с IV века до нашей эры.

92

Лопари — устаревшее русское название саамов.

93

Водоупорный клей — рецепт ГГ, в горячий столярный клей добавляют мелко просеянную древесную золу до получения густой пасты, одну часть конопляного масла и одну часть гашеной извести.

94

Живица — смолистая густая масса, выделяющаяся из разрезов на хвойных деревьях.

Ranbiki — перегонный аппарат из Японии модульного типа. Несколько поставленных друг на друга глазированных керамических плошек с перевернутым вниз носиком и дыркой по центру поставленных друг на друга, после чего конструкция ставится на очаг. В нижний горшок наливается брага, в верхний — холодная вода, которая постепенно вытекает по боковой трубке, в среднем горшке конденсируются продукты дистилляции и стекают по трубке в подставленный сосуд.

ГГ использовал продвинутый вариант; Большой котёл, на нём колонна из 18 плошек на водоcтойкой замазке, внутри каждой керамические диски с дырками, а на те одеты медные колпачки, аллонж один, медный. То есть, это не что иное как примитивная бражная колонна диаметром 50 мм. с колпачковыми тарелками, за счеты смены которых можно получать более широкий спектр соединений. По трубке пары последовательно поднимаются от уроня к уровню. Флегмовая трубка тарелки, к низу которой припаяна переливная чаша (через неё жидкость стекает вниз) медная. На колонне с колпачковыми тарелками можно получать как ректификат, так и дистиллят. Для получения спирта понадобится 12 тарелок, для ароматных напитков 5–6 тарелок будет достаточно.

Дефлегматор медный, с ручной промывкой водой, соединительные и охладительные трубки, керамика глазуированная, каркас деревянный. Единственный минус колонны, её после часто придётся разбирать, а колпачки промывать.

Отгонка скипидара происходит при температуре 100–200°. В скипидаре будет присуствовать незначительное количества уксусной и муравьиной кислот. Но это не страшно. Для отгонки укусусной кислоты из кусуса потребуются 18 тарелок.

95

Для измерения плотности спирта и уксусной кислоты использовали градуированный ареометр. Бронзовая трубка, нижняя часть которой при калибровке заполняется дробью свинца для достижения необходимой массы. В верхней, узкой части находится шкала, которая проградуирована в значениях плотности раствора. Градировали в дистиллированной воде, по бумажной полоске. Плотность раствора равняется отношению массы ареометра к объёму, на который он погружается в жидкость; Трубки и колпачки без проблем делает любой кузнец по меди.

96

Чага — паразитный гриб Inonotus obliquus произрастающий, в основном, на берёзах.

97

Тура — вышка для строительных работ

98

Архивольт — от латинского arcus volutus — обрамляющая дуга. Наружное обрамление арочного проёма, выделяющее дугу арки из плоскости стены. (половина свода)

99

Кардер — ручная чесальная машина состоящее из большого и малого деревянного барабана, густо утыканного иглами-гвоздями и соединенными между собой мягким шкивом (у ГГ кожаный ремень).

100

Плинфа — тонкий обожжённый кирпич квадратной формы ширина которого примерно равнялась длине. Характерен для древнерусского домонгольского зодчества. Плинфа имела самую различную форму и довольно внушительные размеры 300×350×25 мм.

101

Боровки — небольшие соединительные каналы между топливным и дымовым каналом.

102

Садка — определенный порядок размещения сырца в печи, сушильном агрегате или на печной, или сушильной вагонетке.

103

Окур — первая стадия обжига кирпича.

104

Причалки — железная скоба, одеваемая на кирпич к которой привязывают нить. Функция причального шнура состоит в том, чтобы визуально прочертить линию верхней грани кирпичного ряда. Для устройства маячных фрагментов кладки, которые называют наклонными штрабами причалки устанавливают в каждом ряду кладки; Порядовка — угловой профиль с нанесёнными на него делениями. Расстояние между ними соответствует высоте кирпича, плюс толщина горизонтального шва. С помощью порядовок, которые могут быть угловыми и промежуточными, контролируется высота ряда кладки. Устанавливают их на углах возводимой печи, и в тех местах, где будут находиться проёмы или осуществляться сопряжение поперечных стенок; Кельма — она же мастерок. Ручной инструмент. Плоская железная лопатка треугольной или трапециевидной формы с изогнутой рукояткой из дерева. Кельма используется в строительстве как инструмент, позволяющий производить кирпичную или каменную кладку; Правило (Строительное) — ручной инструмент, используемый при кладке. Представляет собой ровную планку, данном случае из твёрдого дерева (ясень); Расшивка — Расшивка швов кладки в прямом смысле слова, выделение швов, доведение их до эстетического и оформленного внешнего вида. Расшивка необходима чтобы избавиться от пустот и уплотнить швы. В данном контексте, узкий шпатель уплотняющий раствор между рядами кирпича.

105

Грифельная краска — финишное покрытие позволяющее получить поверхность с эффектом школьной меловой доски. Такую краску наносят на стены, доски, предметы мебели и прочие поверхности чтобы рисовать мелками.

106

Скаловые гривны — (весовые гривны) производное от древнерусского «скалвы» — весы

107

Гран — (лат. Granum, — зерно, крупинка) — устаревшая единица измерения массы на основе веса ячменного зерна. В Англии система измерения массы базировалась на тройской системе веса. В ней основная единица — тройский фунт, 373,2417216 г. Он делился на 12 тройских унций по 31,1034768 грамма.

108

Весы мудрости Аль-Хазини — равноплечие рычажные весы со шкалой, пятью чашами и передвижными гирями, с помощью которых можно взвешивать разные грузы в воздухе и в воде.

109

Квалитет — основа системы допусков и посадок. Название этого технического термина происходит от слова «qualitas», что по-латыни означает «качество». Квалитет представляет собой совокупность допусков, которые применительно ко всем номинальным размерам соответствуют одной и той же степени точности. Квалитетами определяется то, насколько точно изготовлено изделие в целом или его отдельные детали. Совокупность тех допусков, которые для всех номинальных размеров соответствуют одному и тому же уровню точности, именуется системой квалитетов. Мировыми стандартами установлено двадцать квалитетов. С возрастанием номера квалитета допуск увеличивается, а точность убывает. То есть под руководством ГГ изготовлены самые неточные квалитеты 11 и 12 класса, применяемые в РИ для деталей, получаемых штамповкой и специальным литьём.

110

Цевочная передача — механизм, имеющий зацепление в виде зубчатого зацепления посредством цилиндрических круговых элементов — цевок и зубьев с сопряженным профилем. Имеется в виду разновидность большого зубчатого колеса входящего в зацепление с малым цевочным колесом. Цевочные механизмы, древнейшие зацепления известные более трех тысяч лет. Шипы, которые передают момент силы, называются «цевками» оттого и пошло название передачи. Цевочное зацепление простое в изготовлении, сделать его можно на коленке самым простым плотницким инструментом, как в принципе и делали для передачи момента с водяного колеса на жернова и прочий инструмент.

111

Кметь — воин

112

Скуфья — скуфия (от греч. σκούφια «шапка») — Остроконечная черная или фиолетовая бархатная шапка у православного духовенства, монахов. Прочие названия — скуфейка, ермолка, тюбетейка, фес, еломок, шуточно — наплешник.

113

Чекан — в славянских языках топор, кирка, клык кабана, короткодревковое холодное оружие с основным ударным элементом в виде клюва, топорика, а также молотка на обухе.

114

Ратай — ратный (военный) человек в Древнерусском государстве. В отличие от воинов княжеской дружины, ратников из числа сельского населения (смердов) и горожан собирали в количестве, определявшимся князем, только по мере надобности (оборона городов, строительство защитный валов и крепостей). Ратай в широком смысле свободный крестьянин, обязанный военной службой (выставлялся один ратник со двора без жестких требований к оружию). К XVI веку ратай трансформировался в посоху.

115

Старый Воротынск — небольшой городок, разоренный в августе 1240 года во время южнорусского похода Батыя. Бежавшие от погрома жители основали близ Калуги современный Воротынск (Новый Воротынск в XIV веке). Окончательно разрушен во время карательного похода Мамая на Новосиль в 1375 году. Точное местонахождение не выявлено, примерно семь километров вверх по течению Зуши от Новосиля.

116

Оброк — налог. Аренда, срочное или бессрочное пользование каким-либо недвижимым имуществом или природным ресурсом. Помимо лесного, известны оброки с бобровых гонов, рыбных ловель, бортных угожьев и других угодий княжества, города или монастыря.

117

Ловчее — налог на охоту в землях князя. В Киевской Руси охота называлась «лов», а княжеские угодья — «ловища». Ловища делились на птичьи и звериные. Князья имели с них большой доход, дорожили ими и всячески оберегали

118

Продажа — штраф (вира), взимавшийся за мелкие преступления типа неуплаты налогов и мелких дорожных сборов. Промыт — уклонение от уплаты мыта (промытиться — уклониться от уплаты мыта: «Который гость, где промытится, мыто проедет, не заплативши, тот товар свой тратит»). Пеня за неплатеж мыта: «А кто промытится, ино с воза промыты по штидесят, а заповеди шестьдесят Одина, колько бы возов ни было». Промытившийся подлежал наказанию кнутом; «А кто пошлин не явит, и ему кормленщику нашему взять на том промыт»; взимался обыкновенно с воза или с судна. Заповедь — пеня за неуплату пошлины при продаже (покупке) лошади: «А кто продаст лошадь, или кто купит, а не явит таможником и у пятенщиков не пятнит, ино с того заповеди и пропятенья два рубля: рубль наместнику, а рубль таможником»

119

Венчальная свеча — большая свеча длиной 30 см и весом 70-100 грамм.

120

Путанка — рыбацкая сеть из трех сетевых полотен, собранных вместе на основе определенных правил. Основное, среднее полотно, называемое «частик», помещается между двумя другими полотнами, называемыми «режи» или «ряжи». Частик можно считать главным элементом этой конструкции, поскольку именно он удерживает пойманную добычу. Реж здесь выполняет вспомогательную роль впускного клапана для добычи.

121

Финская доска — приспособление для протягивания сети, или шнура под водой с помощью одной верёвки.

122

Тьма — десять тысяч или много. Слово тьма заимствовано из тюркских языков, и происходит от слова «тумен». Тумен — это самая крупная организационная тактическая единица монголо-татарского войска, которая объединяла 10 тысяч воинов.

123

Долбёжные свёрла Уатта. Приспособление состоит из двух частей: сверла по дереву и просекателя квадратной формы — внешней оболочки сверла. В просекателе имеется отверстие для стружки. Cверло убирает лишнее дерево, а рубашка-просекатель выдавливает лишнее по форме квадрата. Края у рубашки заостренные, срезанная деревянная стружка уходит вовнутрь и убирается сверлом наружу через отверстие. Приспособление может работать в сборке только на станке или мощной дрели, но его можно использовать раздельно при ручном сверлении. То есть сперва высверливаем дырку, а после молотком бьём по просекателю быстро выбивая квадратный паз.

Свёрла Форстера — необходимы чтобы сверлить в дереве не сквозную дырку, а углубление с дном, стенки отверстия должны получаются ровными аккуратные и без сколов. Сверло имеет в центре для центровки и две режущих кромки, если посмотреть на его профиль, оно больше напоминает латинскую букву S. Режущая кромка на перемычке служит для того, чтобы производить выборку в дереве. Подрезная кромка является ограничителем, который удерживает сверло в лунке, которую обрабатывают, а прорези служат чтобы сверло не заклинило стружкой, и отбрасывало её верх. Выковать их не так сложно, требуется только оправка под лопасть, соответствующий формы молоток. Кузнецкой сваркой соединяются лопасти, а после их сажают на ось той же сваркой, а вот заточка такого сверла дело довольно муторное.

124

Перьевые свёрла: рабочая часть представляет из себя плоскую лопатку, в центре которой имеется острый выступ, используемый для центровки выполняемого отверстия. На рабочей части перьевых сверл есть два режущих лезвия, располагающихся с обеих сторон от центрального выступа. Каждое из таких лезвий начинается с кончика центрального выступа и доходит до одного из краев рабочей части. Наклон заточки лезвий перьевых сверл по дереву, если посмотреть на их рабочую часть в поперечном сечении, выполняется в правую сторону. Перьевые сверла кузнецам известны, а собственно, других и нет. ГГ лишь придерживается определенных соотношений между толщиной и шириной режущей части, а также размерами и типовым хвостовиком.

125

Торсион мини-станок для скручивания квадрата или полосы в спираль. В ходе продольного скручивания пруток подвергается винтообразному переплетению оси, причем многократному. Поскольку напряженное состояние кручения характеризуется преобладанием напряжений сдвига, то предпочтительно вести торсировку в горячем виде: пластичность разогретого металла повышается, сопротивление деформированию, наоборот, понижается. Станок предельно упрощён: станина с полозьями (дуб, обитый железной полосой), неподвижный зажимной узел со сменным патроном (шестигранник) под торец прутка. Каретка из бронзы (подвижный зажимной узел) верхняя часть, которой представляет кольцо с тремя винтами, тем зажимают сменный типовой подшипник с наружным кольцом, в который, в свою очередь запрессована пластина с квадратным гнездом под пруток. В данной схеме для каждого размера прутка, требуется свой зажим, а ручной вороток накидывается на пруток.

126

Кондуктор — планка небольшого размера, имеющая шаблоны отверстий, расположенные под определенными углами и имеющие разные диаметры для сверления. По сути, этот инструмент призван решать задачу: расположить сверло под правильным углом к полотну обрабатываемого материала. Ведь исправить такую ошибку порой бывает просто невозможно. Кондуктор-шабон может быть и большим, достаточно приложить его к детали и сделать сразу все необходимые отверстия без разметки.

127

Крокус — тончайший порошок окиси железа Fe2O3, подаваемый на полируемое стекло-металл в виде водной суспензии, используемый в том числе для полировки, стали. Изготовление ГГ, основа гематит (он же сурик пигмент) Порошок прокалить рассыпав тонким слоем и периодически помешивая при температуре 750–800 градусов (светло-красное каление), время прокаливания 1,5–2 часа. Порошок измельчить в банке с шариками. Приготовить «крокусную терку» — к пластине бронзы пришлифовать аналогичный диск с отверстием в центре. Понемногу подливая крокусную суспензию в центральное отверстие, растираем ее кругообразными движениями. Собираем мягкой кисточкой вишнево-красную крокусную взвесь и переносим ея в сосуд для отмучивания. Отмучиваем, отбирая фракцию, соответствующую 60 минутнику.

128

Пантограф прибор для воспроизведения параллельных и взаимно перпендикулярных линий, увеличения или уменьшения чертежей. Изобретатель Кристоф Шейнер (1575–1650). Немецкий астроном, физик, математик и механик, член ордена иезуитов. Кульман ГГ— деревянные рейки, фиксация линеек деревянными винтами.

129

Горелка Верна — разновидность аргандовой горелки, где отверстия для поступления воздуха соединены в одну общую круговую щель.

130

Фильерная доска (французское filière от fil — волокно, нить, проволока) — инструмент из высокопрочного материала с коническим отверстием различной формы, используемый при волочении или экструзии. На Руси называлась персидской доской откуда и импортировалась поначалу.

131

Световой колодец — утеплённая труба, передающую солнечный свет с минимальными потерями. Простейший вариант светового колодца — отверстие в потолке, например, тундюк в юрте. Световой колодец диаметром всего 300 мм способен освещать площадь 8 м². Главное правильно подобрать концентрирующую линзу. Изнутри трубу можно побелить, ГГ использовал бронзовую краску на скипидаре и канифоли.

132

Шенковка — приспособление для нарезания овощей, сыра и фруктов ломтиками в форме деревянной доски с укреплёнными на ней стальными пластинчатыми ножами. В данном случае подразумевают цилиндрическую шинковку (или несколько форм шенковок) можно вставлять в мясорубку от ГГ, превратив ту в элементарную механическую овощерезку.

133

Деревянное — оливковое масло на Руси называли деревянным, иногда греческим.

134

Ювелирная техника, использующая ажурный или напаянный на металлический фон узор из тонкой золотой, серебряной, бронзовой проволоки, также изделия, выполненные в такой технике. Элементы филигранного узора бывают самыми разнообразными: в виде верёвочки, шнурка, плетения, ёлочки, дорожки, глади. В единое целое отдельные элементы филиграни соединяют при помощи пайки.

135

Второе именование кузнеца коваль, происходит от корня «ков», происходящий от позднего хеттского названия меди «кувана» («кована»). От него же происходит слово «коварство», ранее означавшее «мудрость, умение, замысловатость» и не имевшее негативных оттенков. Поэтому встречающееся в летописях словосочетание «коварные златокузнецы» следует понимать, как «умелые ювелиры». Глагол «ковать» ранее имел широкий смысл: «изготовлять что-либо из металла с помощью умения, навыков». Именно от него произошло множество слов, обозначавших и мастера, и его инструменты, и продукцию, например: ковач, наковальня, ковадло (кувалда, молот), подкова, ковчег (металлический ящик).

136

Клей для приклейки слюды к дереву, более дешевый, но не прозрачный. В столярный клей добавляют хорошо просеянную древесную золу и размешивают до однородной густой массы.

137

Апрель.

138

Тысячник — первоначально на Руси (военный руководитель городского ополчения («тысячи»), которому подчинялись десять сотских. В городах с преобладанием вечевых традиций, подчинивших себе княжескую власть, должность тысяцкого в XII веке стала выборной. В городских центрах с сильной княжеской властью должность тысяцкого нередко десятилетиями оставался в руках одного из наиболее влиятельных боярских родов и передавалась по наследству.

139

Шперак — небольшая наковальни весом с двумя рогами весом до тридцати килограмм, как правило вбитая в колоду.

Хрыч — термин «кузнец» на Руси XIV века не имел отношения к процессу ковки металла. Он происходит от слова «кузнь», которым обозначалось металлическое изделие вообще и, прежде всего, ювелирное, драгоценное изделие. В средневековых русских летописях слово «кузнь» всегда употребляется с эпитетами «драгоценная», «многоценная». Однокоренным со словом «кузнь» является слово «козни»; «строить козни» означало изготовлять из металла сложные замысловатые изделия. В современном понимании слова «кузнец» и «кузница» стали использоваться в русском языке не ранее середины XV в.

140

Наименование кузнеца звучало «крыч» или «хрыч». Однокоренными являются слова «крица» —, «корчиница» — кузница, «мех корчин» — кузнечный мех, «корчиться» — работать с мехами. От старославянского «крыч» происходит название нескольких русских городов, например Корчев.

141

Аутсоринг — передача определённых видов или функций производственной деятельности другой компании, действующей в нужной области.

142

Оправка — приспособление или вспомогательный инструмент, на котором крепится заготовка или инструмент (имеющие отверстия) для обработки на наковальне. Бывают цельные и разжимные, пружинные.

Линолеум — «лён» (в переводе с латинского) читается как «linum «Olium», в свою очередь, переводится как — «масло». В 1863 году в Великобритании Фредерик Уолтон обнаружил, что льняное масло при окислении превращается в связывающее вискозное вещество, он получил патент на технологию производства линоксина. Его сплавляли со смолой, пчелиным воском и древесной мукой получая напольное покрытие. Линоксин образуется при высыхании и окислении льняного масла. Конопляное масло состоят из глицеридов линолевой и линоленовой кислот.

143

Для получения линоксина льняное масло люди ГГ омыливали едким кали (поташем). После, подвешивали куски ткани, пропитанные свинцовым сиккативом, и орошали полученным маслом. После отверждения образовавшейся плёнки, операцию повторяли и заканчивали процесс, когда она достигала толщины около 2 см. Сплавление линоксина с канифолью и воском вели в вертикальном котле с паровой рубашкой и мешалкой размером с самовар. Сиккативы (от лат. siccativus — высушивающий) — вспомогательные вещества, которые вводятся в масляные краски для ускорения процесса «высыхания» и являются катализаторами окислительной полимеризации растительных масел. Сиккатив, имеющийся у ГГ (Ацетат свинца (II) получают взаимодействием уксусной кислоты с оксидом свинца: уксусная кислота была как отход при сухой перегонке дерева).

144

Гнутик — ручной станочек позволяющий гнуть уголки; зигзаги; дуги; кольца; квадраты; волны. Представляет собой раму с двумя неподвижными подшипниками и подвижный (на полозьях) перпендикулярный рычаг, фиксируемый эксцентриком, для регулирования глубины сгиба. На рычаге может быть установлен как ролик, так и клин; «Улитка» спиралевидный станок, который предназначен для скручивания материала и последующего преобразования. Центральной частью является стальной жгут, который градируется на несколько сегментов. Их количество может быть различным. По сути, чем больше внутренних секций, тем сильнее получается изгиб при минимальных силовых затратах — удобен и тот момент, что в составных «Улитках» они могут заменяться, таким образом, увеличивается или уменьшается угол. Составляющие: сварная рама, станина, рычаг, подшипник, вал для передачи крутящего момента. Никаких проблем сделать его в кузне.

145

Двухкамерной печь — малая цилиндрическая кирпичная углевыжигательная печь периодического типа, с раздельными камерами для угля и топки, а также отводом газов для сухой перегонки.

146

Гидроциклон — название происходит от двух греческих корней hydro (ὕδωρ) — вода и cyclon (κυκλῶν) — вращение. Принцип действия основан на сепарации частиц твёрдой фазы во вращающемся потоке жидкости. ГГ использовал кластер ярусного типа из четырех цилиндрично — конических гидроциклонов в виде глиняных сосудов. Вода из питающей насадки, попадая на стенку гидроциклона, растекается по ней тонким слоем, расширяющимся по мере удаления от места подачи. Растекающаяся кверху часть потока встречает сопротивление крышки и набегает на нижнюю поверхность последней. Растекающаяся книзу часть потока идет по спирали вдоль стенок конуса к песковой насадке, через которую выходит только часть общего потока, поэтому гидроциклон быстро заполняется вращающейся жидкостью и вдоль его оси образуется вращающийся поток, направленный к сливному патрубку. Поступательное движение внешнего потока от места подачи к вершине конуса обусловливается также уменьшением радиуса вращения и трением о стенки, вызывающими понижение давления в нижней части конуса по сравнению с давлением в верхней части на том же радиусе. Вблизи оси гидроциклона центробежная сила становится настолько большой, что жидкость разрывается, образуется воздушный столба. Образуется два вращающихся в одну сторону потока — внешний, имеющий поступательное движение по спирали вниз, и внутренний, двигающийся по спирали вверх к сливному патрубку. Таким образом самый тонкий песок выносится вверх, а крупный сливается. Скорость осаждения песка в гидроциклонных установках превышает скорость естественного гравитационного осаждения в тысячи раз!

147

Черная металлургия — периодическое научное издание.

148

Оксолат натрия — химическое соединение, соль натрия и щавелевой кислоты с формулой Na2C2O4. Формиат натрия получен нагреванием соды с угарным газом по давлению 0.5 атмосфер при температуре 100–150 градусов в железном сосуде. Формиат нагревают до 400 гр. над щелочным катализатором (едкий натр) с получением оксолата. Цель получение оксолата другая, будет далее в тексте пояснения.

149

Отжиг — полный обжиг проводится с целью измельчение зерна и улучшение качества обработки с применением режущего инструмента, снятие внутренних напряжений материала. Нагрев происходит на 30.50 гр. выше точки Ас3, затем деталь постепенно остужают, не вынимая из печи. Охлаждаясь, аустенит выделяет мелкозернистые, гомогенные (однородной структуры) ферриты и перлиты (франц. — жемчуг).; Неполный отжиг изменяет только перлитовую структуру, не затрагивая ферритовую структуру. Перлит, входящий в состав структур сталей, чугуна, других железоуглеродистых материалов, представляет собой цементит и феррит в эвтектоидной смеси. Основная задача неполного отжига — сделать сплавы максимально мягкими и податливыми. Нагревание производится до температур превосходящих на 30…50 °C точку А1 (параметр перехода перлита в аустенит — начала перекристаллизации), но не достигающих Ас 3 — около 770 гр. Затем производится охлаждение до 600 гр в установке, со скоростью 60 град/ час, затем процесс продолжается на открытом пространстве. Рекристаллизация — снятие структурных изменений, полученных в ходе механических деформаций, вызывающих наклеп. Наклепанный металл имеет меньшую пластичность, отличается жесткостью и неподатливостью. Нагревание до 650…680 гр. приводит к равномерному распределению зерен феррита и перлита, вытянутых в направлении деформации, возвращает металлу пластичность; Сферидизация, — неполный отжиг заэвтектоидных сталей. При нагревании их до превышения параметра АС 1 на 30…50 гр. происходит перекристаллизация строения, способствующая образованию перлита в форме правильных сфер. Для ускорения сфероидизации возможно проведение маятникового отжига; Нормализация, производится как промежуточный процесс перед закаливанием и другими видами воздействий для устранения наклепа и удаления внутренних напряжений. Доэвтектоидная сталь нагревается выше точки АС3 на 30…50 гр., и постепенно охлаждается в естественной среде.

150

Аустенитное зерно — Аустенит (γ-фаза) — высокотемпературная гранецентрированная модификация железа и его сплавов. Когда ферритное железо нагревают до температуры 912 °C, старый состав ферритных зерен изменяется в новый состав зерен, уже аустенитных — в железе происходит превращение. Как и при превращении льда в воду, превращение железе из феррита в аустенит требует тепловой энергии. Поэтому при нагреве температура железа будет оставаться при температуре около 912 гр., пока все ферритные зерна не превратятся в аустенитные.

Точки Чернова — критические температуры, при которых происходит изменение фазового фазовые состояния и структурное строение стали при нагреве и охлаждении её в твёрдом виде. Установлены Черновым Дмитрием Константиновичем в 1868 году. Чернов назвал их точками a, b, c и позднее в 1878 году была открыта точка d.

151

Открытие и изучение данного вопроса положило начало науке о термической обработке металлов. Точка a — точка темно-вишневого каления стали, примерно 720 градусов; Точка b — сталь, нагретая ниже точки b, не изменяет своей структуры (950). Точка c — температура плавления стали. Точка d — температура, до которой нужно быстро охладить сталь чтобы совершилась полная закалка. Приблизительно 470 гр. Для каждой марки стали существуют свои значения точек Чернова, которые можно вычислить по диаграмме углерод железо.

152

Щелочное чернение — воронение, это процесс создания на поверхности металла (низколегированной, или углеродистой стали) тончайшего слоя оксидов железа. Толщина слоя обычно составляет от 1 до 10 мкм. Оксидный слой имеет сложную микропористую мелкокристаллическую структуру, которую легко заполнить маслом, что в разы увеличивает антикоррозионные свойства данной пленки. Для щелочного воронения: Деталь погружают в обезжиривающую ванную из 7 % раствора поташа в воде. Щелочной состав на 100 гр. воды. каустической соды 120 гр. и 30 г азотнокислого натрия (натриевая селитра), тщательно размешать до полного растворения. Натриевую селитру получаем смешивание кальциевой селитры содой в горячей воде и фильтрацией.

153

Скора — шкура, кожа (древнерусское)

154

Двух-опорный изгиб по методу Шарпи — испытание, при которых призматический образец, лежащий на двух опорах, подвергается удару маятникового копра, причем линия удара находится посередине между опорами и непосредственно напротив надреза у образцов с надрезом. Для металлов оценивается поглощённая энергия удара в Джоулях. Поглощённая при разламывании образца энергия удара пропорциональна разнице высоты, с которой упал копр, и высоты, до которой он смог подняться по инерции после того, как разломил образец и равна массе маятника у множенную на разницу высот маятника в начале испытания и после разрушения образца.

155

Минская реторта — металлическая реторта, обмурованная кирпичной кладкой, для улавливания скипидара, включает кирпичный смольник-конденсатор, холодильник, разделитель флорентины и сборников скипидара.

156

Воск торфяной — торф дробят, производят отсев частиц диаметром более 10 и менее 0,5 мм, сушат до влажности 20…25 %, экстракцию ведут метиловым спиртом при температуре около 80˚С. Сырой торфяной воск растворяют в скипидаре и ведут дальнейшее «вымораживание» при — 20 градусов получая более светлый обессмоленный торфяной воск. Тонна сухого торфа может дать до 60 кг торфяного воска.

157

Ярь-медянка — Ацетат меди (II) (уксуснокислая медь) — Растворение опилок металлической меди в уксусной эссенции при доступе воздуха. Процесс происходит медленно и на дне ёмкости по мере реакции вырастают крупные ровные кристаллы.

158

Шверт — опускной плавник, препятствующий сносу судна под ветер. Яхта, оснащённая швертом, но не имеющая балластного киля, именуется швертботом. Судно, в особенности парусное, сносит под ветер на любых курсах относительно ветра, особенно сильно на острых курсах, при движении в лавировку — зигзагом против ветра. При движении курсом, совпадающим с направлением ветра, шверт обычно поднимают. Также поднятие шверта позволяет судну проходить по мелководью или приставать к необорудованному берегу. Приподнимая или опуская шверт, можно в некоторой степени управлять центровкой судна.

159

Грязень — октябрь

160

Патирование нашатырём (медь, бронза, серебро) — нашатырный спирт, или 10 % водный раствор аммиака, применяют для тонирования меди в коричневый, оливковый цвет (в углублениях — до синего и черного), пятнистый голубой с вкраплениями меди. Если перед обработкой опустить деталь в раствор поваренной соли, на темной поверхности проступят ярко-голубые или темно-голубые вкрапления. Раствор наливают горшок, ставят на дно большого горшка, вокруг раскладывают предметы для обработки и закрывают крышку. Медь темнеет через 30–60 минут и приобретает темно-оливковый цвет. Таким способом удобно оксидировать большое количество деталей, но из-за низкой концентрации аммиака в воздухе процесс может длиться от 4 до 6–8 часов для других металлов. Некоторые детали можно окунать и подвешивать за проволочку. Нашатырь, есть аммиачная вода (2–3 процента аммиака), остающаяся после перегонки в минскую реторту древесины, концентрацию аммиака повышали в перегонном аппарате.

161

72 припой — цифра обозначает процент серебра, остальное медь, запомнить легко. Сплав из твёрдого состояния сразу переходит в жидкое без промежуточных состояний, хорошо течёт и практически не заливает рисунок, в самый раз для филиграни.

162

Фитильная головка. — ГГ скопировал её с керогаза. Головка выполнена в виде раздвижной системы, состоящей из двух трубчатых элементов, верхний из которых выполнен в виде подвижной втулки и установлен на скользящей посадке на другом нижнем неподвижно закрепленном трубчатом элементе. При перемещении верхнего трубчатого элемента (вниз или вверх) уменьшается или увеличивается общая длина системы из двух трубок, размеры выступающей части фитиля соответственно либо увеличиваются, либо уменьшаются. Затяжка винтом.

163

Коэффициент расширения углеродистой стали высчитали по диаграмме углерод железо, цвету искры и ручному подсчёта пятен углерода. Градуировка термометра велась в котле с водой. Нагревая воду от 0 до 10 °C, намечают на стрежне разницу между нолём и температурой кипения, после шкалу разбивали на сто, перепроверку вели по спирту крепостью 80 градусов. Температурный диапазон термометра -30 +900 градусов.

164

Золотая иголка — многократная проковка и протяжка золотого листка на вальцах, кузнечная сварка на оправке из стальной проволоки. Единственный минус такого шприца — его надо охлаждать перед уколом и очень часто затачивать.

165

Трунцал — разновидность канители имеет ребристую поверхность и изготавливается из плоской проволоки путем намотки на многоугольные струны. Благодаря этому трунцал имеет грани, которые сильно преломляют свет. Чаще всего используется для выделения отдельных деталей, а также для создания контрастного или рельефного эффекта. Один из самых «нарядных» видов канители, при этом достаточно гибкий и хорошо укладывается в вышивке. Изобретение 18 века, пользовавшееся большим спросом, у Прохора делают треугольный и плоский трунцал

166

Карус Лоренцо, расскажи мне о своем дяде в Венеции.

167

Откуда ты знаешь моих родственников?

Кроки — Чертёж участка местности, выполненный глазомерной съёмкой. Некоторые азимуты ГГ брал компасом и мензулой и правильнее говорить о полярной съемке производимой методами инструментальной и глазомерной съемки из одной точки. Расставив правильно точки объектов, можно составить топографический план, не перемещаясь с одного места на другое. Эта съемка создается полярным способом в зависимости от ориентировки планшета.

168

Некоторые небольшие около берегов и место, где залегают цеолиты измеряли мензульной съёмкой. (М.С. — определение отдельных опорных точек, преимущественно вершины гор и холмов. Вид съёмки возник в Баварии в начале 17 века для составления топографических карт. В отличии от других видов топографической съёмки, построение на планшете точек, соответствующих характерным точкам на местности, производится графически. По этим точкам вырисовываются в заданном масштабе рек, озёр, дорог и прочие элементы, обозначающиеся условными знаками. Пересечения линий, прочерченных на те же окружающие точки, отражают на мензульном планшете соответствующие точки местности в том масштабе, в каком нанесён был базис; (Базис — линия, длина которой измеряется на местности линейными мерами с большой точностью, в случае ГГ землемерным метром. Служит в триангуляции для определения длины исходной стороны треугольника, причём переход к последней от длины базиса осуществляется с помощью базисной сети, то есть системы треугольников, обеспечивающих переход с требуемой точностью от непосредственно измеренного на местности короткого базиса к более длинной (исходной) стороне одного из треугольников).

169

Портулан — морская карта от конца XIII до XVI века, на которой показана акватория Средиземного и Чёрного морей, а также побережье Атлантического океана за Гибралтаром: на север — от Пиренейского полуострова до Фландрии, включая южные берега Ирландии и Британии, на юг — марокканский берег. Очертания морей, показанные на портуланах, достаточно близки к очертаниям этих же морей на современных картах.

170

«Взлёт на холмы» — расселение крестьян в 14 веке на холмах и водоразделах, связанное с переходом на трехполье. Процесс сопровождался демографическим взрывом и переселением масс населения из долин рек часто подвергаем разграблениям вследствие нашествий и феодальных усобиц.

171

Поприще — старорусская путевая мера для измерения больших расстояний соответствующее длине римско-греческой мили в 8 стадиев (около 1480 м); в 14 веке частично частично заменило днище (расстояние в один день пути).

172

Печь ульевая — печь представляет собой свод, похожий на улей, расположенный на горизонтальном поду и снабженный отверстиями вверху и сбоку. Изначально такие печи делалась для выжигания угля. При сжигании дров на поташ в таких печах его выход увеличивался на 40 процентов, по сравнению с ямой, а также можно получить смолу.

173

Обельная грамота — охранительная грамота. В данному случае обельная заповедная грамота. Документ, разрешавший частичное или полное освобождение от заповедных податей на ресурсы и уменьшение мыта на княжеских мытницах.

174

Галалит — происходит от греческих слов γάλα (молоко) и λιθος (камень). Пластмасса из казеина, казеин-формальдегидная смола, получаемая при обработке казеина формальдегидом. Батраки Прохора получал пластик из свежего молока обрабатывая его 9 % растовором укусной кисолоты. Полученный «творог» смешивали с водным раствором формальдегида. Формальдегид, получали нагревая метанол в закрытом котле с серебрянной сеткой.

Установка ударно-канатного бурения. Известный со второго тысячелетия до нашей эры способ бурения, в Китае им проходили скважины на соль до глубины 900 метров. Способ ударно-канатного бурения предусматривает постепенное разрушение почвы посредством методичных ударов тяжелого орудия на канате.

Вышка для бурения лёгкая сборно-разборная, выполнена в форме треножника из окованных брусьев, соединённых на скобы и «лягушки». Сверху конструкции ворот с блоками для подъема, через них пропускают плоский трос. Высота в верхней точки четыре метра, трос выбирают лебедкой через блок ролики что значительно снижает усилие подъёма. Основной бурильный инструмент — стакан с закалённой режущей кромкой и скосом вовнутрь, благодаря чему, в момент удара, снаряд глубоко проникает в грунт. К открытому, верхнему концу кузнечной сваркой приварена вилка для каната, а окна в корпусе облегчают удаление породы. Для удержания разрушенных и сыпучих пород наконечник снабжают паукообразным пластинчатым кернодержателем.

175

Помимо забивного стакана у людей Прохора имеется желонка с шариковым клапаном для удержания разрушенных или сыпучих пород. Диаметр шарика равен примерно половине диаметра трубы стакана. В нижней части устанавливается шайба, внутренний диаметр которой меньше диаметра имеющегося шарика. На высоте четыре радиуса шарика приварен ограничитель — он не дает подниматься шарику слишком высоко. Торец трубы острый зубчатый, так грунт или песок будут лучше разбиваться. Второй вариант установки, пружинный, для желонки. Тяжёлый вариант буровой с кривошипом и приводом, вес стакана 300 кг. Диаметр скважины и стакана 150 мм, высота стакана метр, утяжелен наварным «бетоном на мелкой сетке».

176

Обманное золото — халькопирит, халькозин, пирит… Этим минералы называли в древности «золото дураков», «собачье золото», «кошачье золото», «обманное золото», «ложное золото».

Желтый крестовый поход— имеется ввиду второй поход монголов в Леванту (1299–1303). В начале 1303 года войска Кутлуг-шаха под предводительством полководца Газана потерпели поражение от мамлюков в битве при Мардж ас-Суффаре близ Дамаска и отступили… Государство Ильханов вынуждено было отказаться от внешней экспансии.

177

После смерти в 1335 году ильхана Абу Саида Ильханы возводились на престол формально, для придания законности власти новых династий: Ширванских правителей, Чобанидов и Джалаиридов. Государство Хулагуидов в период расцвета включало Иран, Арран и Ширван на территории Азербайджан, большую часть Афганистана, Ирак, Курдистан, Джезиру (Верхняя Месопотамия) и восточную часть Малой Азии (до р. Кызыл-Ирмак). Данниками Ильханов, а после Чобанидов были армянские государства, в том числе Хачен; Кей Кубад — Ширваншах государства Ширан, в состав которого входил город Баку или Бака (на тюркском).

Content

Яр Серебров
Князь-Изгой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания