Ильинский Юрий Борисович

За ядовитыми змеями

Предисловие

Книга Ю. Ильинского построена на документальном материале и посвящена энтузиастам-змееловам. Автор сам является участником и свидетелем описываемых событий, что придает книге особый колорит. Многочисленные приключения автора и его друзей делают повествование напряженным и динамичным, некоторые страницы читаются прямо как приключенческая повесть. Издание этой книги вполне закономерно, однако написана она более двадцати лет назад, с тех пор наше отношение ко многим представителям животного мира претерпело значительные изменения, а то, что касается добычи змей, получения змеиного яда и его использование, изменилось очень сильно. К тому же ученым стали известны новые факты, которыми наука раньше не располагала. Познакомить с ними читателя — одна из задач настоящего предисловия. Но задача не единственная — змеи всегда и всюду были окружены легендами, всегда вызывали у людей ужас и отвращение, их сторонились, а при случае и убивали. Поэтому здесь необходимо сказать несколько слов о змеях вообще.

О происхождении змей создано множество легенд. Древние греки верили, что жила когда-то на земле необыкновенно красивая девушка, которую звали Медуза. Богиня мудрости Минерва, не отличавшаяся, видно, красотой, очень завидовала Медузе и однажды превратила ее в страшное чудовище, а прекрасные волосы девушки — в постоянно шевелящихся змей. Мало того, Минерва сделала так, что от одного только взгляда Медузы люди обращались в камень. Даже боги были встревожены существованием этого чудовища и несчастиями, которые оно приносило. Многие смельчаки пытались избавить мир от напасти, но лишь отважный юноша Персей сумел одолеть ужасную Медузу. Он отрубил чудовищу голову, положил ее в волшебную сумку и, надев крылатые сандалии, помчался домой. И не замечал Персей, что капли крови, падавшие из отрубленной головы чудовища, превращались в ядовитых змей.

Но у греков была и другая легенда.

Знаменитый греческий врач Асклепий — будущий бог-врачеватель, покровитель медицины (у римлян он звался Эскулап) — был приглашен критским царем Миносом для того, чтоб воскресить его умершего сына. Медленно, опираясь на посох, шел Асклепий, размышляя о том, какую непосильную задачу поставил перед ним Минос — ведь он, Асклепий, только знаменитый врач, он может лечить, а воскрешать мертвых под силу лишь богам. Вдруг Асклепий увидал, что посох его обвила змея. Испугавшись, врач убил ее. Но тут же появилась вторая змея. Она несла во рту какую-то траву. Этой травой змея оживила убитую, и обе исчезли. А Асклепий, обладая нечеловеческой прозорливостью (ведь он уже был почти богом!) быстро все понял, отыскал траву, принесенную второй змеей, и, прибыв на Крит, воскресил ею сына царя Миноса. Впоследствии в храмах, посвященных Асклепию, всегда изображали змей.

Эти две легенды очень хорошо отражают отношение людей к змеям в древности и в более поздние времена. Не только у древних греков, но и у многих других народов существуют легенды, где змеи олицетворяют и положительное начало — они и символ воды, и сотворители земли, и добрые духи, и, естественно, отрицательное — символ смерти, гибели всего живого.

Конечно, люди издавна — и не из легенд, а из реальной жизни — знали, насколько опасны змеи. Многие ученые древнего мира пытались найти средства против укуса змей, но все попытки оказывались тщетными. Наука была слишком слаба, к тому же суеверный страх перед змеями, усиленный легендами о существовании всяких змееподобных чудищ, мешал заниматься сколько-нибудь серьезным, по тогдашним возможностям, изучением этих пресмыкающихся. Считалось, что все змеи — ядовиты, что они не кусают (о наличии зубов у змей никто и не задумывался), а жалят и жалом им служит раздвоенный язык. Позже, в средние века, в Европе, когда любая попытка приоткрыть завесу над какой-нибудь тайной природы расценивалась церковью как посягательство на устои веры и жестоко преследовалась, тоже ничего существенного не было сделано в изучении пресмыкающихся. Должно было пройти не одно столетие, должен был наступить XVII век, чтоб человечество, благодаря итальянцу Франческо Реди, поняло, что не желчь и не слюна змеи вызывают смерть, как думали испокон веков, а яд, выделяемый при укусе. Для доказательства этого Реди публично выпил желчь змеи.

Через сто лет другой итальянец, Феличе Фонтане, открыл у змей ядовитые железы, выделил чистый яд и понял механизм действия этого яда на организм животных. Ему пришлось поправить Реди: тот считал, что яд поражает животных, попадая в их желудки, Фонтане доказал, что яд действует, лишь проникая в кровь.

Проделав более шести тысяч опытов, он выявил различные реакции организма на змеиный яд, с помощью микроскопа тщательно изучил строение зубов змей и обнаружил, что не все змеи ядовиты: оказалось, далеко не у всех есть ядовитые железы и зубы, снабженные ядопроводящими каналами.

Исследования Реди и Фонтане открыли новую эру в изучении змей вообще, и их яда в частности.

Итак, «механизм смерти» стал ясен. Но прошло по крайней мере еще столетие, прежде чем люди нашли способ борьбы с этой смертью — изобрели противозмеиную сыворотку.

В 1887 году французский ученый Севаль, эксперементируя с голубями, установил, что при повторном введении птицам яда гремучей змеи, они к этому яду становятся гораздо менее восприимчивы. В конечном итоге голуби у Севаля не реагировали на дозы яда, в шесть раз превосходящие смертельные.

Затем этим вопросом занялся немецкий ученый Кауфман, а потом француз Кальметт, который доказал, что животных можно сделать невосприимчивыми к ядам, если им регулярно вводить постепенно увеличиваемые, но тем не менее безопасные дозы яда.

Другой француз, Физали, работая в том же направлении, пошел дальше своего соотечественника, и благодаря этим двум французам люди получили наконец (это произошло в начале нашего века) средство, которое спасло десятки, а может быть, и сотни тысяч человеческих жизней.

Метод изготовления противозмеиной сыворотки, предложенный Кальметтом и Физали, оказался так же прост, как и эффективен: лошади делают прививку змеиного яда — небольшую и сильно разбавленную дозу, не могущую причинить ей вреда. Ядовитые вещества, попавшие в кровь, вызывают немедленную реакцию в организме животного — в крови вырабатываются так называемые антитела, которые уничтожают вторгшихся «врагов». Через некоторое время лошади делают еще одну прививку, затем еще и еще, постоянно увеличивая дозу яда. И каждый раз в крови животного вырабатываются новые антитела. Через шестнадцать месяцев на него уже не действует доза яда в 2 грамма. (В то время как обычно лошадь может убить доза в восемьдесят раз меньше.) Такая лошадь уже пригодна для дачи сыворотки. Собственно, сыворотка — это и есть сама кровь лошади, насыщенная антителами, готовыми в любой момент к борьбе с «врагом». Соответствующим образом обработанная, в запаянных ампулах, она легко транспортируется и долго хранится.

Сейчас получают сыворотки так называемые моновалентные, когда лошади вводят яд змеи какого-нибудь одного вида (применяют эту сыворотку при укусе змеи этого же вида), и поливалентные, когда вводят яд разных змей (эту сыворотку используют при укусах змей разных видов).

Конечно, не случайно люди в течение многих веков искали способ нейтрализовать действие змеиных ядов. По данным Всемирной организации здравоохранения, даже в середине нашего века укушенных змеями людей ежегодно насчитывалось примерно 500 тысяч (в прошлые века, да и в начале нынешнего, их было, видимо, гораздо больше). До того как были разработаны современные методы лечения, 20–40 процентов укушенных, а в иные годы в некоторых странах и до 70 процентов, погибало. Благодаря применению сыворотки, число смертных случаев значительно снизилось. Например, в Бразилии, где прежде погибало до 27 процентов людей, укушенных змеями, сейчас гибнет лишь 8 процентов (по другим данным соответственно 40 процентов и 1 процент), в США раньше гибло 6 процентов укушенных, сейчас — 2 процента. А вообще число смертных случаев во всем мире снизилось в настоящее время до 2–3 процентов, и приходятся они в основном на Индию, страны Юго-Восточной Азии и Южной Африки, то есть на те районы земного шара, где пострадавшим пока не могут оказать своевременную помощь. В Европе же смертные случаи от укусов змей очень и очень редки. Ученые считают, что во многих странах в ближайшее время смертные случаи от укусов змей благодаря сыворотке будут полностью исключены.

Автор книги и его друзья ловят змей для того, чтобы направить их в соответствующие учреждения, где у змей возьмут яд и, по всей видимости, с его помощью будут готовить противозмеиные сыворотки. Четко об этом в книге не говорится, но отдельные намеки именно на это есть. Однако следует сказать, что змеиный яд применяется не только для изготовления сыворотки.

Еще в прошлом веке ученые заметили, что змеиный яд, попадая в кровь, заставляет ее свертываться. Образуется тромб, который вызывает тяжелые заболевания и часто приводит к смерти человека. Но бывает повышенная свертываемость крови человеку необходима. Например, при сильных кровотечениях, когда смерть может наступить от потери крови. Недавно было найдено средство, сгущающее кровь и останавливающее кровотечение. В те времена, когда Ю. Ильинский и его товарищи ловили кобр, они, возможно, еще не знали, что именно из яда этих змей будут приготовлять столь нужное лекарство.

Случается и так: кровь человека по тем или иным причинам слишком сгущается, происходит закупорка сосудов и это влечет за собой трагические последствия. Препарат, изготовленный с применением ядов малайской гадюки, делает на какое-то время кровь не способной к свертыванию и помогает избежать закупорки сосудов.

Яд змей используют при лечении проказы и ревматизма, его испытывают, и довольно успешно, для лечения и других тяжелых заболеваний советские ученые разработали метод лечения бронхиальной астмы препаратами из змеиных ядов.

Есть показания, что яд помогает при стенокардии, его применяют как успокаивающее средство, вполне заменяющее морфий, но не дающее таких тяжелых последствий.

В начале нашего века было сделано еще одно замечательное открытие, которому предшествовал довольно странный случай. Собственно, поначалу ничего странного не произошло: в одном из селений американского штата Техас гремучая змея укусила человека. По счастливой случайности человек этот остался жив. Мало того, после выздоровления от укуса, он неожиданно избавился и от тяжелой болезни — эпилепсии, которой страдал долгие годы.

Узнав об этом, врачи заинтересовались чудесным исцелением. И вот выяснилось, что яд гремучих змей облегчает течение эпилептических припадков и значительно снижает их количество у больных (правда, по неустановленным пока причинам яд действует не на всех одинаково благотворно). Сравнительно недавно в ГДР начали выпускать лекарства, которые применяют при лечении эпилепсии.

Змеиные яды, видимо, еще таят множество загадок. Фактически изучение подобных свойств змеиного яда лишь началось, а уже известно, что он не только помогает лечить десятки болезней, но и облегчает диагностирование (в основном, заболеваний крови).

Химикам пока не удалось найти искусственный заменитель змеиного яда. А его с каждым годом нужно больше и больше: становится все яснее, что он открывает перед учеными новые возможности вернуть людям здоровье, спасти человеческие жизни.

Это полезно знать, читая книгу Ю. Ильинского, чтобы понять, ради чего люди терпят столько неудобств и лишений, ради чего рискуют жизнью. Однако надо отметить, что у автора несколько односторонний взгляд на змей — он видит в них лишь поставщиков яда и рассматривает прежде всего как объект охоты, причем объект неприятный и опасный. Негативное отношение к змеям подчеркивается и тем, что местное население очень не любит и боится этих пресмыкающихся. Можно понять автора, не раз подвергавшегося опасности, причем опасности смертельной, можно понять и жителей мест, где водятся змеи, — они постоянно рискуют быть укушенными, от змей страдает скот. Очевидно, в силу этого и автор и персонажи его книги не могут быть объективными. Отсюда и частое упоминание, что та или иная змея — злая, что змеи все время нападают и так далее. Тут надо сказать следующее: неприязнь к змеям действительно весьма распространенное явление, и автор не одинок в своих утверждениях — многие считают, что змеи только тем и живут, что подкарауливают человека и нападают на него. А на самом деле почти все змеи, в том числе и ядовитые (к слову сказать, из 2500 видов змей, обитающих на нашей планете, в действительности ядовиты лишь 410 видов, а в СССР из 56 видов ядовиты лишь 10), при встрече с человеком стремятся поскорее уйти подальше. Это относится и к гремучим змеям (погремушка — сигнал, предупреждающий об опасности и подтверждающий миролюбие змей: «сигналя», она «предлагает» разойтись мирно), и к гадюкам, и к эфам, гюрзам, кобрам и ко многим другим видам — если змей не трогать, сами они почти никогда не нападают. Если же и вступят в бой, то сначала предупредят шипением, определенными позами или движениями. Конечно, напуганные или защищающие свою жизнь змеи опасны. Но вообще же опасность их сильно преувеличена. Еще в 1780 году известный русский врач Д. Самойлович писал, что «змея сама нагло не нападает, ежели ее наперед не задеть и не растрогать; а ежели иногда случится, что они человека или скотину уязвляют, то сие должно завсегда в мысли своей всякому иметь, что она была каковым-нибудь случаем задета и раздражена».

В 30-е годы один американский ученый подсчитал, что в США автомобили ежегодно убивают более 300 000 человек, змеи же — около 160. Насколько с тех пор увеличилось количество автомобилей и их жертв и насколько уменьшилось количество змей?! Но люди по-прежнему продолжают считать змей своими врагами и при каждом удобном случае, при каждой возможности стараются убить любую змею. А ведь змеи нужны не только как поставщики яда — у них есть и более серьезное назначение на земле: змеи необходимые участники многих биоценозов.

Были случаи, когда те или иные районы подвергались нашествию гадюк. Опасных пришельцев уничтожали, полностью очищая районы от этих пресмыкающихся. Люди получали возможность безбоязненно ходить по лесам и полям. Но через некоторое время на эти районы обрушивалась новая беда — «мышиная напасть», полчища грызунов опустошали поля и амбары крестьян. И невдомек было людям, что сами они накликали эту напасть, уничтожив гадюк. Не знали люди, что основная пища этих змей — грызуны, что именно гадюки во многом сдерживают рост численности грызунов, которые при благоприятных для них условиях могут размножиться в огромных количествах. А это не только гибель урожая, не только уничтожение запасов в амбарах и хранилищах — это чума и туляремия, инфекционная желтуха и многие другие опасные заболевания, возбудителей которых разносят грызуны.

Можно привести множество подобных примеров, но и так должно быть ясно: нельзя нарушать равновесие в природе, тем более нельзя грубо и жестоко вмешиваться в жизнь природы — она не терпит насилия, и люди на своем печальном опыте не раз убеждались в этом.

Змей на земле становится все меньше и меньше. Даже если бы вдруг произошло чудо и человечество изменило свое отношение к змеям, оставило бы их в покое, — численность этих пресмыкающихся все равно продолжала бы падать. Во-первых, уменьшается количество подходящих для змей мест обитания, во-вторых, меняется ландшафт нашей планеты, в-третьих, змеиного яда требуется все больше, и охотники за змеями вылавливают их все активнее (кстати, нарушая при этом биологическое равновесие), нередко, как мы видим в книге Ю. Ильинского, убивая змей по тем или иным причинам. (Причины вполне уважительные, но змей-то все равно остается все меньше и меньше.) Так как же быть? Уже сейчас запросы медицины и фармакологии удовлетворяются лишь на 10 процентов. А ведь змеиными ядами заинтересовались биохимики и многие другие ученые…

Люди давно пришли к мысли, что нельзя надеяться только на охотников за змеями — надо найти какой-то более надежный источник получения змеиных ядов. Таким надежным источником мог служить змеепитомник — серпентарий.

Первый змеепитомник был организован в 1899 году в Бразилии известным герпетологом Виталом Бразиля.

«Бутантан» — так называется бразильский питомник — самый старый, но не единственный. Сейчас серпентарии созданы во многих странах, в том числе и в СССР. Крупнейший в нашей стране — Ташкентский. Здесь, как и во всех других змеепитомниках, змеи находятся в вольерах, где поддерживается особая температура, влажность, освещенность. Змеи, конечно, распределены по видам. Изъятие у них яда, или, как в шутку говорят, «доение», происходит по строгому графику.

«Доят» змей один раз в 2–3 недели. Обычно сотрудник серпентария, осторожно взяв змею в руки, подставляет ей специальный сосудик, в край которого змея вцепляется. Чтобы увеличить количество яда, который змея выделяет во время «доения», человек массирует места, где расположены железы, или использует более совершенный метод — раздражает нёбо змеи слабым током. В результате в сосудике остается капля яда, точнее — маленькая капелька: 300 милиграммов дает гюрза, около 200 — кобра, менее 150 — щитомордник, 50 — эфа и совсем мало — 30 милиграммов — гадюка Ренарда. Однако свежий яд — это еще не то, что надо, это еще «сырье». После высушивания в специальных вакуумных установках количество его уменьшается в несколько раз. Вот тогда-то и получается тот драгоценный яд, который с таким нетерпением ждут врачи и фармакологи, в котором так нуждаются больные.

Серпентарии значительно увеличивают количество яда, получаемого от змей, и облегчают его добычу. Однако беда заключается в том, что в питомниках только добывают яд, а используют для этого опять-таки змей, пойманных в природе. Змеи в серпентариях — временные жильцы, которых через определенный срок приходится заменять новыми. Правда, благодаря методам, разработанным советскими учеными, удалось увеличить продолжительность жизни гадюк в неволе до трех лет, кобр — до шести, других змей — до года-полутора. Это, конечно, немалый шаг вперед в вопросе охраны и сохранения ядовитых змей, но главная задача ученых — наряду с увеличением срока жизни змей в питомниках — добиться и их размножения там.

Раньше такое казалось невозможным, сейчас становится реальным. Советские ученые доказали это: например, в серпентарии под Москвой уже размножаются гадюки. Ведутся работы в отношении других змей. Есть успехи, немало еще и неудач. Но начало положено. В настоящее время над подобными вопросами работают ученые многих стран. Любопытные опыты проводят герпетологи Австралии: из змеиных яиц в специальных инкубаторах они выводят змеенышей, которых затем выращивают в неволе. Если такой метод привьется, то благодаря ему исчезнет необходимость добывать змей в природе, изымать их из биоценоза.

Очень интересную работу по спасению змей проводят ученые Индии: вблизи города Мадраса они организовали уникальное учреждение — Змеиный парк, в котором для змей созданы условия, предельно близкие к природным. Охрана змей для Индии имеет особое значение: согласно верованиям большинства жителей этой страны, ни одно животное нельзя убивать. Естественно, что нельзя убивать и грызунов. Поэтому люди практически не борются с грызунами, и змеи там являются единственной силой, сдерживающей их размножение.

Змеиный парк служит разнообразным целям. Он является и просветительским учреждением — у многих индусов, несмотря на их давнее знакомство со змеями, часто весьма искаженное представление об этих животных, и медицинским — там добывают яд. Но главная задача парка — разработка методов содержания и размножения змей в неволе, в искусственных условиях, а также разработка мер по охране этих пресмыкающихся в природе. Недаром у входа в парк каждого посетителя встречает надпись: «Не убивайте змей!»

К этому призывают сейчас ученые Индии. К этому призывают сейчас ученые многих стран. К этому еще в прошлом веке призывал известный русский герпетолог А. А. Емельянов. На любом собрании он обращался к присутствующим с тремя фразами: «Дамы и господа! Змеи — друзья человека. Берегите змей!»

Хочется надеяться, что книга Ю. Ильинского, несмотря на некоторую ее односторонность, поможет читателю понять, как важны для человека эти животные, и послужат делу охраны ядовитых и неядовитых змей.

Юрий Дмитриев

От автора

Мы дружили с раннего детства. И хотя у нас были совершенно разные специальности, мы все же находили общий язык. Нас объединяла и роднила страсть к путешествиям, любовь к родной природе. Мы ездили на рыбалку и на охоту, а если нам случалось провести отпуск на Черном море, мы обязательно брали с собой все снаряжение подводного охотника-исследователя и сидели в море до тех пор, покуда окончательно не замерзали и не вылезали из воды почерневшими от холода.

Один из нас был зоологом, и это делало наши поездки более целесообразными и целенаправленными. Позже, когда Марк поступил в аспирантуру, он выбрал себе специальность герпетолога — человека, посвятившего себя изучению змей. Некоторые знакомые Марка, не связанные с биологией, смотрели на него, как на рехнувшегося, ибо возня с ядовитыми змеями, как им казалось, к добру не приводит.

Мы, друзья Марка, восприняли его «змеиную страсть» как нечто само собой разумеющееся, хотя нам по милости Марка пришлось пережить немало. Никто из нас до этого не держал в руках даже безобидного ужа, не говоря о ядовитых змеях.

Во время странствий по степям и пескам Средней Азии нам порой приходилось нелегко, но нас ободряла мысль о том, что работа наша принесет пользу людям. Мы ловили ядовитых змей. Собственно, вначале ловил Марк, а мы только присутствовали при этом. Потом, расхрабрившись, стали ему помогать, а потом, освоившись (это было не так-то просто), принялись работать в полную силу.

Змеи были нужны различным научным учреждениям страны. Из змеиного яда приготовляют ценные лекарства.

Мы не искали каких-либо материальных выгод, дух коммерции над нами не витал, зато беспокойный дух странствий и познания нового не покидал нас ни на минуту.

ГЛАВА 1

Охотники за змеями

Новый год мы обычно справляли вчетвером, по всей вероятности, потому, что собраться нам всем вместе удавалось только по большим праздникам. Меня наш редактор часто гонял по командировкам, Марк-зоолог и Николай-художник постоянно пропадали, первый — в террариуме, второй — в мастерской, и извлекать их оттуда было хлопотным делом. Только Васька-шофер, горячий сторонник любого начинания, увлекающаяся озорная натура, был всегда под рукой и обладал редкой способностью появляться в самую нужную минуту.

Обычно в канун Нового года мы обсуждали план летней экспедиции. Так произошло и на сей раз. Марк с бокалом в руке предложил:

— За змей!..

— Можно и за них, — охотно откликнулся Васька, — но…

— Именно за них. Мы едем в Среднюю Азию. Я уже списался с Курбаном. Это знаменитый охотник за змеями.

Мы недоуменно посмотрели друг на друга, но Васька уже восторженно хлопал зоолога по плечу.

— Романтика! Обязательно поедем и привезем своим знакомым пару очаровательных змеек!

…В вагоне благодаря Ваське все пассажиры знали, куда мы едем, сочувственно вздыхали, просили Марка, как специалиста, рассказать о предстоящей охоте. Но зоолог, застенчивый, как девушка, и молчаливый, как испорченный приемник, возился со своим рюкзаком, зато Васька, заполучив внимательную аудиторию, поражал слушателей ужасными историями. По словам Васьки, население жарких стран только и занималось тем, что боролось со змеями. Рассказы о людях скончавшихся от змеиного яда, о самих змеях — многометровых чудищах с кинжаловидными зубами, и многое другое, порожденное лихим Васькиным воображением, леденили пассажирам кровь.

Однако когда после приезда мы вышли в испепеленную солнцем степь и чернобородый змеелов Курбан попросил нас внимательно смотреть под ноги, Васька прикусил язык и стал необычно серьезен и сосредоточен.

Стояла невероятная жара. От раскаленной, потрескавшейся, морщинистой земли поднималось плотное горячее марево.

— Она чем-то похожа на кожу слона, — заметил Марк.

— Кто? — удивился я.

— Земля.

Я шел рядом с Курбаном. Он невысок, коренаст. У него живые черные глаза, узкая смоляная бородка окаймляет лицо. Курбан уже семь лет занимается опасным промыслом — ловит ядовитых змей для зоопарков и научно-исследовательских институтов. Он досконально изучил повадки пресмыкающихся, и даже Марк-зоолог с уважением прислушивается к советам Курбана.

— Курбан, а если укусит полоз?

— Э, пустяк, зуб есть — яда нет!

— А кобра?

— Тогда кранты.

Это любимое слово Курбана. Где он его взял? Может быть, сам сочинил?

— Нельзя сырую воду пить — кранты!

— Зачем на землю сел? Хочешь, чтобы змея укусила? Тогда кранты!

Курбан — человек редкого мужества, сам он ничего не боится, но за нас, новичков в песках, опасается.

— Васька, не хватай руками саксаул. Скорпион уколет, тогда кранты!

— Здесь всё кранты, — бормочет озадаченный Васька. — Кругом одни кранты.

— Зачем так говоришь? В степи весной красиво. Тюльпаны как алый ковер. Хорошо!

— А я разве говорю — плохо? Я говорю — кранты!

Мы смеемся.

Спускаемся в овраг, идем по руслу высохшего ручья, взбираемся на холм. На горизонте темнеют развалины древнего селения; это конечная цель нашего маршрута. Васька осмелел и идет впереди. Николай, проклиная жару, перекидывает с плеча на плечо этюдник.

— Что-то ни одной змеи…

— Подожди, они еще успеют тебе надоесть.

— Вообще, — замечает Марк, — змей ловят весной, сейчас не сезон!

— Почему?

— В холодную погоду пресмыкающиеся медлительны, их легче изловить. А сейчас слишком жарко, вот они и попрятались.

Обливаясь потом, медленно идем по дну исчезнувшего ручья, местами оно каменистое, сквозь желтые камни пробивается чахлая растительность. Колючие карликовые кусты рвут одежду.

Вдруг слышим крик. Бросаемся к Ваське.

— В чем дело?

— Там… длинная… толстая…

— Укусила?

— Не успела, подлая. Едва спасся!

Мы карабкаемся наверх. Там уже спокойно стоит Курбан, держа в руках огромную желтую змею. Марк смело схватил ее.

— Желтопузик! Абсолютно мирное существо. Это не змея, а безногая ящерица.

— Какая симпатичная, — вкрадчиво проговорил Васька. Ему было стыдно за свой побег.

— Дарю ее тебе, Вася, — улыбнулся Курбан. — Подарок.

Мы двинулись дальше и вскоре поймали еще трех желтопузиков.

— А это совсем легко, — разглагольствовал Васька. — Курбан, и за что тебе большие деньги платят? Смотри, я сейчас рукой вот эту змейку…

— Стой! — крикнул Курбан.

На серой скале, свернувшись кольцом, лежала большая змея. Она была совершенно неподвижна, и только черный раздвоенный язык на секунду появлялся из полуоткрытой пасти. Рядом сидела на задних ножках крошечная песчанка.

— Очевидно, мы помешали ей завтракать, — сказал Николай. — Сразу видно, что у нее плохое настроение.

Курбан приготовил палку с рогулькой. Змея зашипела, бросила песчанку и, повернув треугольную голову, стала пристально следить за Курбаном. Охотник сделал шаг, змея начала скручивать кольца. Ее блестящее тело переливалось в лучах солнца. Снова послышалось рассерженное шипение.

— Все назад! — отрывисто приказал Курбан. — Возможен бросок.

Никто не шевельнулся. Наступал опасный момент, а оставлять товарища в беде было не в наших правилах. Мы окружили змею со всех сторон, выставив вперед палки.

— Берегись!

Змея бросилась, развертываясь в воздухе, как китайская лента. Я никогда не думал, что пресмыкающиеся способны на такие движения. Увернувшись от двух рогулек, змея проползла между зоологом и художником. Николай попытался придавить ее к земле, но промахнулся, и в ту же секунду, разъяренная, она ударила зубами по голенищу брезентового сапога художника.

Оттолкнув Ваську, Курбан упал на землю, ловко ухватил ее за шею позади головы и оторвал от побледневшего художника.

Сильные пальцы Курбана сдавили змею. Она широко разинула страшную пасть, в верхней челюсти торчал длинный зуб.

— Николай, цел? — хрипло крикнул Курбан.

— Кажется…

— Нигде не болит? Говори скорей, пожалуйста!

Художник развел руками.

— Не двигайся! — гортанно крикнул Курбан. Он бросил змею на землю и прикончил ее ударом палки.

— Зачем? — недоуменно спросил Марк. — Ведь это ценный экземпляр.

— Уже нет. Один зуб сломан. Смотрите.

Курбан осторожно снял с Николая сапог, осмотрел ногу. Следов укуса не было. Курбан показал на голенище: в зеленом брезенте торчало что-то вроде щепочки.

Марк пинцетом извлек из голенища сапога змеиный зуб длиной более сантиметра.

— Счастливый ты, Николай… — сказал Курбан. — Пляши скорей, пожалуйста. Еще немного и…

— Кранты? — не удержался Васька.

— Не смейся, — нахмурился Марк, — ведь это эфа!

Курбан рассказал, что эфа причиняет немалый вред животноводам. Овцы гибнут через несколько минут после укуса, даже крупные животные — волы не выдерживают действия яда и погибают.

— А люди?

— Были случаи очень неприятные, — уклончиво сказал Курбан, предоставляя нам самим оценивать убедительность ответа.

Курбан ловко снял кожу с убитой змеи и показал ее нам.

— Смотрите! Видите на ее голове пятно, похожее на силуэт летящей птицы? Запомните: это знак эфы. Она быстра, как птица. Эта змея — очень коварная тварь.

Солнце клонилось к горизонту. Пора было подумать о ночлеге. Мы поспешили к намеченному пункту и еще засветло добрались до руин древнего поселения. Развалины городища окружала крепостная стена. У ее подножия мы разбили палатку. Васька с художником пошли ломать саксаул для костра. Курбан, напевая вполголоса, помогал Марку соорудить вольеру для наших питомцев. Зоолог осторожно развязывал мешки и вытряхивал ошеломленных обитателей прямо на песок. В вольеру мы бросили несколько лягушек и прикрыли ее плотной сеткой.

— Три эфы, семь удавчиков, двенадцать степных гадюк, — резюмировал Марк. — Для первого дня не так уж плохо.

Ночь наступила внезапно, точно кто-то набросил на пустыню огромную черную косматую бурку. Мы с наслаждением пили душистый зеленый чай, и розовые отблески пламени играли на наших лицах.

Откуда-то с развалин доносились печальные, протяжные крики ночных птиц.

Я не заметил, как уснул. Разбудил меня встревоженный голос художника:

— Юрка, а Юрка, проснись!

— Ты чего?

— По ногам что-то проползло… в углу брезентом шуршит…

Я прислушался, но ничего не услышал.

— Тебе приснилось, должно быть, — неуверенно возразил я, внутренне содрогаясь от мысли, что несимпатичные питомцы зоолога вырвались из вольеры.

Сон сразу исчез. Светало. Я осторожно приподнялся на локтях и замер: у самой головы мирно посапывающего Васьки ползла крупная степная гадюка. Я молча толкнул Василия в плечо, тот мгновенно открыл глаза, секунду всматривался в скользившую мимо серую ленту, затем с воплем вскочил, и началось нечто невообразимое. Забыв с перепугу, что он в спальном мешке, Васька тотчас же повалился на Курбана и основательно его напугал. С лихорадочной поспешностью Василий снова вскочил и рванулся вперед с такой силой, что палатка развалилась.

— Змеи, змеи! — орал Васька, барахтаясь в брезенте.

Когда все выползли из-под палатки, Марк отбросил брезент и обнаружил виновницу происшествия. Гадюку водворили на место, а Николай и Марк долго силились понять, как смогла змея удрать из плотно задраенной вольеры.

— Эх, ученые люди, — сердито сказал Курбан, — это новая змея пришла. Холодно ночью в песках, залезла в палатку погреться.

Мы бросились к вольере, пересчитали змей. Курбан оказался прав.

Утром Курбан повел нас к разрушенной крепости. Приходилось пробираться по огромным камням, вспугивая десятки юрких ящериц. Змей здесь было множество, но они боялись людей и быстро ускользали в расселины. Одну беглянку художник схватил за хвост, но змея вырвалась и исчезла.

Около часа мы лазили по развалинам, время от времени переворачивая камни. Васька к камням не притрагивался, бродил по песку вокруг стены. Внезапно он крикнул:

— Ребята! Крокодил!

Мы с Николаем расхохотались.

Однако Марк и Курбан поспешили к Василию.

— Варан[1]! — крикнул на бегу зоолог. — Лови его, ребята! Как раз то, что нужно зоопарку!

На холме у самой стены прижался к земле здоровенный варан, настоящий крокодил пустыни. Варан был испуган и озлоблен. Разинув пасть, усаженную острыми длинными зубами, он устрашающе щелкал челюстями. Варан был слишком велик, чтобы придавить его рогулькой. Марк попытался прижать его палкой к земле, но ящер ловко увернулся.

— Схватим его руками! — азартно крикнул зоолог. — Осторожнее! Хватайте за шею. Это очень крупный экземпляр!

— Ухватишь его, — опасливо отодвинулся Васька и вдруг прыжком кинулся на варана.

Увернувшись от преследователя, варан перепоясал Ваську метровым хвостом. Раздался хлесткий удар, и Василий покатился по песку. Зоолог, изловчившись, схватил варана за загривок. Началась яростная борьба. Варан отчаянно сопротивлялся, силясь сбросить навалившихся на него врагов. Мы барахтались на песке, задыхаясь в тучах белой пыли. На лапах варана были острые изогнутые когти, крепкие, как железо. В пылу сражения нам удалось перевернуть варана на спину. Я ухватил его поперек желтоватого, в серых крапинках брюха. Тотчас же варан нанес сильный удар задними лапами и разрезал мне руку от плеча до локтя. От неожиданности и боли я выпустил варана, он молниеносно перевернулся, но тут на обезумевшее животное грудью навалился Васька, а Курбан схватил его за хвост.

Варан затих, и тогда мы, задыхающиеся, грязные, исцарапанные, услышали подчеркнуто спокойный голос Марка:

— Помогите, пожалуйста.

Только тогда мы заметили, что варан держит в зубах руку зоолога.

— Разожмите челюсти ножом!

С большим трудом освободили мы зоолога, связали пасть варана и впихнули его в мешок. После этого мы стали считать раны. Варан не ядовит, но на его острых и длинных зубах бывают остатки пищи, укус может вызвать заражение крови.

В перевязке нуждались все, но особенно сильно досталось зоологу: варан основательно пожевал ему кисть. У меня на плече было четыре глубоких пореза, рубашка висела клочьями; у Курбана сильно поцарапано лицо; художник потирал зашибленную ногу; Васька, болезненно морщась, разглядывал широкую полосу на теле — след удара хвостом.

— Еще пара таких ящериц, — печально вздохнул Васька, — и нам кранты! Марк, ты, надеюсь, не за варанами сюда приехал?

Схватка с вараном сорвала наши планы. Пока мы промывали и перевязывали раны, солнце поднялось высоко, и жара заставила нас укрыться в ближайшей пещере.

К вечеру с гор повеяло прохладным ветерком. Наш маленький отряд снова вышел на поиски. У Марка рука висела на перевязи, ему было трудно действовать рогулькой, и зоолог отдал ее мне. Вместе с рогулькой я получил резиновый мешочек. Он пока еще пуст, и я спокойно прикрепляю его к поясу. Сумею ли я сохранить спокойствие, когда в мешочке забьется ядовитая змея?

Мы быстро идем вдоль полуобвалившейся стены. Здесь по-прежнему снуют тонкопалые серые ящерки. Высоко в вечернем небе плавно парят орлы.

У западной окраины городища мы останавливаемся. Зоолог ловит пинцетом гигантскую фалангу. Фаланга устрашающе шевелит челюстями, мохнатыми, коленчатыми ногами. Мы с любопытством рассматриваем трофей зоолога.

Дальше движемся медленно. Ноги тонут в сыпучем белом песке. На склоне бархана колючая поросль, причудливо изогнутые горячим ветром кусты саксаула издали напоминают клубки змей. Рядом стелется кустарник. Тонкие ветви, усаженные острыми колючками, лишены листьев и кажутся мертвыми. Кто-то, ворча, освобождает одежду от цепких колючек.

— А верблюды их едят, — негромко говорит Курбан, — и ничего.

— У каждого свой вкус, — замечает художник.

Пользуясь минутной передышкой, он торопливо работает карандашом.

— Василий, подойди к тому кусту, сделай вид, что внимательно его рассматриваешь. Подпись под рисунком будет гласить: «Участник научной экспедиции за работой».

— Пожалуйста! — Снисходительно улыбаясь, Василий подходит к кусту.

Курбан останавливает его:

— Не спеши. На кусте — ок джилян[2]!

Курбан швырнул в куст саксаула комок глины. Тотчас одна из веток отломилась, вытянулась в ровную линию и метнулась к нам, словно дротик, брошенный невидимой рукой.

— Стрела-змея! — крикнул Марк.

Тонкая змейка шлепнулась на песок, торопливо поползла прочь. Голова ее почти сливалась с туловищем и едва превосходила по толщине кончик хвоста.

— Стрелу-змею трудно заметить, — пояснил зоолог, — на человека она не нападает, охотится за мелкими ящерицами. Яд у нее слабый, да и укусить человека ей трудно: ядовитые зубы упрятаны в глубине маленькой пасти.

Зашел разговор о лечении змеиных укусов.

— Противозмеиная сыворотка — очень эффективное средство, — проговорил Марк, — нужно только как можно скорее доставить больного к врачу.

— Раньше старые люди надрезали место укуса и прикладывали каленое железо, — сказал Курбан. — Знахари колдовали, отпугивали злых духов.

— Пережитки, — заметил Васька и тут же рассказал совершенно невероятный случай. — Один человек рубил дрова в лесу. Его укусила гадюка, в палец. Человек не растерялся, отрубил палец топором и побежал в деревню к врачу. Через неделю ему захотелось посмотреть, что же стало с отрубленным пальцем. Человек пришел на то место, разыскал пенек, палец лежал на пеньке распухший, черный-пречерный. Человек дотронулся до него. Из пальца брызнул яд, попал на ладонь, прошел через кожу, и человек умер в ужасных мучениях.

Увидев наши иронические улыбки, Васька разгорячился:

— Быль! Ей-ей, быль! Точно знаю.

Зоолог достал из мешка пойманную накануне гюрзу и крепко ухватил ее за шею.

Мы боязливо отодвинулись.

Змея шипела. Марк взял стеклышко и вставил его змее в пасть. Потом он отправил разъяренную гюрзу обратно в мешок.

— Ты что задумал?

— Смотри, Вася, — не отвечая на вопрос, проговорил зоолог, — на стеклышке желтоватая жидкость. Что это такое, по-твоему?

— Яд!

— Верно. А теперь — смотри.

Марк потер стеклышком ладонь.

— Как видишь — ничего страшного. Лишь бы на коже не было царапины и яд не попал в кровь…

— Верно, верно, — поспешно ответил Василий, доставая флягу со спиртом. — Мой скорее руки!

Все замолчали. Васька был посрамлен. Художнику стало жаль нашего друга.

— А у того человека, наверное, были ссадины на руках. Знаете, когда дрова рубишь — бывает.

— Возможно, возможно, — снисходительно согласился зоолог и посмотрел на часы. — Однако нам пора.

Ночь снова выдалась неспокойная. Едва погас костер, на окрестных холмах замелькали зеленые огоньки, послышались шорохи. Внезапно раздался жалобный, протяжный вопль.

— Шакалы, — засмеялся Марк. — Они нам спать не дадут.

— Дадут, — уверенно заявил Васька, — сейчас мы их попросим.

Он схватил ижевку-бескуровку, с которой никогда не расставался, и стал палить по невидимой цели мелкой дробью. Очевидно, шакалам это очень не понравилось. С плачем и визгом они отбежали подальше и до зари развлекали нас жутким концертом. С первыми проблесками утра ночные хищники исчезли, словно провалились сквозь землю.

В селение мы пришли к полудню. Небольшой кишлак приютился у подножия горы. Низкие домики с плоскими крышами, пышные кроны деревьев, убаюкивающее журчание арыков.

Немногочисленное население столпилось у тутовых зарослей. Слышались взволнованные возгласы, крики. Курбан остановил низкорослого колхозника в тюбетейке.

— Змея укусила мальчика. Плохо, ай, плохо! Послали конного за доктором.

— Гюрза, эфа?

— Нет, та, которая стоит… В кусты уползла, за арык.

— Кобра, — догадывается Марк, — ведите меня к мальчику. Быстро!

Марк, Николай и низенький колхозник идут к ближайшему домику; им навстречу, рыдая, бежит женщина с распущенными волосами — мать ребенка.

Мы с Васькой продираемся сквозь колючий кустарник, оставляя на ветках клочья от курток. С нами несколько колхозников с кетменями и ватага загорелых до черноты ребятишек.

— Здесь, здесь!

Мы окружили кобру. Она свернулась тугим кольцом. Плоская голова змеи танцует высоко над землей. Кобра раскачивается, словно выбирает добычу, готовится к прыжку. Осторожно продвигаюсь вперед. Второпях я обронил рогульку. Васька решительно сдвигает брови, поднимает ружье. Колхозник подает мне тяжелый кетмень.

Кобра неимоверно толста и длинна, в ней не менее двух метров. Спина грязно-серая, брюхо светлое, «очков» нет. Это украшение носят все кобры, кроме среднеазиатских.

Змея раскачивается. Кто-то попадает в нее камнем. Испустив негромкий протяжный свист, кобра молниеносно бросается на меня. Пытаясь отскочить, роняю кетмень, падаю навзничь.

Гремит оглушительный выстрел. Все заволакивает едким дымом. Когда я поднялся, изрешеченная дробью кобра судорожно вздрагивала. Страшная голова с капюшоном, сбитая выстрелом в упор, валялась у моих ног.

Приходит взволнованный, радостный Марк.

— Ребенку лучше. Сделали уколы. Сыворотка действует. Э… какое варварство!.. Вы ее убили!

— Лучше мы ее, нежели она нас! — Васька перезарядил ружье. — Неплохо бы всех кобр в мире извести…

Марк качает головой, обмеривает змею. Художник быстро работает карандашом.

…И снова мы идем вперед, в пески, навстречу неведомому.

ГЛАВА 2

В песках Средней Азии

В конце июля наш маленький отряд снова двинулся в путь. Предстояло совершить многокилометровый марш по пустыне и выйти к Зеравшанскому хребту. Говоря откровенно, пески основательно надоели нам, порядком измотали. Убийственная жара, отсутствие водоемов, непрерывная погоня за пресмыкающимися, постоянная жажда — и так с утра до ночи. Караванными тропами мы пробрались через зыбучие пески Сундукли, пересекли Каршинскую степь и, наткнувшись на маленькую речку с чахлой растительностью по берегам, остановились на дневку.

Речонка называлась Кашкадарья. Здесь, в Туркмении, множество рек, больших и малых, имели окончание «дарья» — Санхаздарья, Кызылдарья…

Мы разбили палатку. Курбан отправился ломать черный саксаул для костра: настала его очередь кашеварить. Николай устанавливал этюдник, растирал краски. Марк и я пошли бродить по окрестностям.

Мы перешли речушку вброд, едва замочив ноги. Белый мелкий песок громоздился дюнами, осыпался, стекал с гребней барханов.

Марк внимательно приглядывался к следам на песке и вдруг указал на две неширокие полосы.

— Это змеи, но куда же они делись?!

Действительно, следы тянулись к корням саксаула и обрывались. Мы тщательно осмотрелись. Марк приложил палец к губам.

— Плавают!

Зоолог кивнул в сторону песчаного холмика. Его поверхность медленно перемещалась. Змеи ползли под слоем песка, «плыли», и песчинки извивались на узких телах пресмыкающихся, выдавая их путь. Впрочем, это движение песка было едва заметно.

Я шагнул вперед, ткнул рогулькой в песок, поддел извивающуюся змею, извлек ее на поверхность. Ошеломленное пресмыкающееся лежало неподвижно. Марк улыбнулся.

— Это удавчик — змея безвредная.

Марк присел на песок и взял удавчика в руки. Удавчик почти не сопротивлялся, только как-то странно пригибал голову, точно кланялся. Я погладил его пальцами по гладкой шкурке, змея взглянула на меня. Удавчик не делал никаких попыток к бегству. Опущенный на песок, он тотчас окунул в него плоскую головку и застыл.

— Воображает, что спрятался от нас, — засмеялся Марк. — Безвредное существо, даже полезное — уничтожает мышей. Да! Ведь здесь должен быть второй. След-то был не один!

Правая рука зоолога, пострадавшая во время схватки с вараном, все еще была на перевязи. Он вынул из чехла нож и принялся осторожно исследовать песок. Я рассеянно следил за действиями товарища, как вдруг совсем рядом, у него за спиной, песок слегка зашевелился, и полосатая змеиная морда взглянула на нас в упор. Характерный треугольный череп грозно предостерегал: ядовито! Опасно! Змея медленно выползала из кучи песка, вытягивая толстое, как канат, тело. Казалось, ей не будет конца.

«Гадюка!» — мелькнуло в мозгу. Я хотел предупредить товарища, хотел вскочить, отбежать в сторону, но странная скованность овладела мной.

Гадюка вытащила из песка кончик хвоста и неторопливо стала свертываться в кольца. В лучах заходящего солнца она была необыкновенно красива. Светло-серая, пепельная шкурка змеи по всему хребту, от затылка до тупого кончика хвоста, разрисована черными треугольниками. Трудно сказать, сколько томительных секунд продолжалось молчаливое взаимное разглядывание. Марк, который по-прежнему ничего не подозревал, забурчал под нос какую-то студенческую песенку, невероятно коверкая мотив и проглатывая слова. Встревоженное звуками его голоса, пресмыкающееся оторвало от земли тяжелую голову, насторожилось, высунуло длинный, раздвоенный язык и встало в боевую позу.

Змеи подчас стремительно бросаются на свою жертву. Бросок ядовитой змеи предельно быстр и точен. Я это знал, и опасность, грозившая моему товарищу, придала мне сил. Я схватил нож за острие — когда-то в детстве мы играли в «ножички», бросая перочинные ножи в цель. Детская игра вырабатывала глазомер, быстроту, точность; но одно дело швырять нож в фанерную мишень, другое дело — в живую змею, которая вот-вот совершит прыжок. Раздумывать не приходилось. Змея сжалась, спружинила кольца. Нож рассек воздух. Острое лезвие финки воткнулось в шею, сантиметрах в двух ниже головы; змея покатилась по песку, одновременно в другую сторону кубарем полетел Марк, которого я сильно толкнул в спину. Через несколько мгновений мы были уже на ногах. Раненое пресмыкающееся молотило хвостом по песку, тщетно пытаясь укусить застрявшее в теле лезвие. Марк оценил обстановку и неожиданно разозлился.

— Зачем ты ее убил? Такой крупный экземпляр!

— Тебе грозила опасность!

— Э, чепуха!

Зоолог поворчал, поднял ружье и всадил в беснующуюся змею заряд утиной дроби.

— А это зачем?

— Как зачем? Нож взять нужно. А то она до утра протанцует. Змеи живучи.

— К сожалению… — негромко добавил я.

Только тут мы вспомнили об удавчике. Его и след простыл. Удавчик ввинтился в песок и «уплыл».

Мы двинулись дальше. На западе километрах в восьми громоздились серые камни. Сверив направление по компасу, мы пошли вверх по берегу. Жара спала, идти становилось легче. Невдалеке за гребнем бархана показалась остроконечная шапка курганчика. Я не обратил на него особого внимания, но зоолог остановился и протянул мне бинокль. Тронув зубчатое колесико, я увидел крупную взлохмаченную птицу с изогнутым клювом. Хищник хлопал крыльями, взлетал, планируя над бугром, и снова бросался вниз.

— Ловит какого-нибудь грызуна, — обернулся я к Марку.

— Нет, это орел-змееяд. Он питается пресмыкающимися и постоянно на них нападает.

Я опять взялся за бинокль. Змееяд — очень любопытный хищник. Он настоящий бич ядовитых змей. Туркмены знают эту отважную птицу и никогда не убивают ее. Орел-змееяд не боится нападать даже на гюрзу.

Мы поспешили к холму. Ложбинки между дюнами позволили нам быстро подойти к нему. Мы осторожно вползли на гребень бархана. Я снова прильнул к биноклю, но ничего не увидел: по-видимому, змееяд находился за бугром. Обшарив биноклем окрестность, я неожиданно вздрогнул: прямо передо мной стояло невиданное существо, смахивающее на крокодила, с круглой головой и потешно раскрытым красным ртом. Странное существо приняло явно угрожающую позу. Оно было так близко, что я невольно отпрянул. Марк, наблюдавший за мной, улыбнулся.

— Вот оно, твое чудовище!

Зоолог шагнул вперед, ловко накрыл сачком маленькую ящерицу, которую я только что разглядывал в бинокль.

— Ушастая круглоголовка. Интересное существо. У нее очень вспыльчивый характер.

Марк просунул в сачок мизинец. Ящерка, не раздумывая, прыгнула навстречу, обхватила лапками палец зоолога, попыталась укусить. Марк выпустил ящерицу на песок; она упала на спину, перевернулась и снова атаковала зоолога.

— «Безумству храбрых поем мы песню!..» — негромко засмеялся Марк.

Посмеиваясь, мы двинулись дальше. Через несколько минут мы снова выглянули из-за дюн. До холма было рукой подать, но орла не было видно.

— Может быть, он улетел, покуда с ящерицей возились?

— Давай обойдем кругом, — предложил Марк. — Может быть, орел там.

Зоолог оказался прав. Не успели мы пройти и десяти метров, послышался яростный клекот, хлопанье крыльев. Орел взлетел в небо, зажав в когтях извивающуюся змею.

Мы направились к Зеравшанскому хребту. С каждым днем все больше менялся рельеф, исчезала характерная для пустыни растительность. Наш маленький отряд поспешно двигался к синеющим на горизонте горам. Нам не терпелось подняться повыше в горы, подышать прохладным, чистым воздухом. Черный и белый саксаул, серая горькая полынь, карликовые растения солончаков постепенно уступали место зарослям акации, гребенщика, фисташки.

После изнурительного сорокакилометрового перехода мы остановились на дневку. Палатку разбили у подножия большого холма. Поодаль лепилось несколько юрт, белели конусы палаток: здесь работала группа геологов-разведчиков.

Мы быстро перезнакомились с геологами. Они оказались хорошими товарищами, веселыми, неунывающими людьми. Геологи с интересом рассматривали наши коллекции и опасливо косились на мешки со змеями.

— Мы тоже их часто встречаем, — сказал двадцатидвухлетний черный, как араб, москвич Саша, — но не коллекционируем. До этого пока не дошло.

Марк принялся уверять геологов, что ядовитые змеи не так опасны, как принято о них думать. Просто много легенд и преувеличений связано с пресмыкающимися. Марк долго убеждал геологов и под конец пригласил их принять участие в «показательной» охоте.

— Специально для вас организуем, — убеждал Марк, — ловить будем мы, а вы только при сем присутствовать.

Геологи вежливо отнекивались, но в конце концов согласились.

На рассвете мы вышли из лагеря. В «показательной» охоте приняла участие вся наша экспедиция. Курбан, Марк и бородатый Саша шли в авангарде, Николай и я замыкали шествие. Вскоре мы добрались до невысокого плато.

Тщательно осматриваясь вокруг, мы двигались между обломками скал, из-под ног то и дело выскакивали ящерицы и удирали в расселины, крупные черные жуки неторопливо ковыляли мимо, на сером камне нежился на солнце рыжеватый скорпион. Васька с удовольствием хлестнул по нему прутом, и страшный хвост с ядовитой колючкой упал под ноги геологу, который окинул Ваську испепеляющим взглядом.

— А если бы ты мне на голову сбросил?

— Если бы да кабы, — невозмутимо ответил Васька. — В нашем деле с опасностью, да еще проблематичной, считаться не приходится.

— Давно ли ты стал таким храбрым? — усмехнулся Марк.

…Через полчаса мы поймали несколько желтопузиков, трех степных удавчиков и тонкую, как плеть, стрелу-змею. Саша принимал в охоте самое активное участие, проявляя при этом такую ретивость и несдержанность, что осторожный Курбан только головой покачивал да цокал языком.

Несмотря на то, что место по всем признакам обещало быть «урожайным», змей не было видно. Они попрятались в расселинах, под обломками скал.

— Надо камни переворачивать, — посоветовал Курбан.

Марк промолчал.

Тотчас Василий и Саша опрокинули огромный камень, но, кроме пары ящериц и небольших желудеобразных жуков, под ним ничего не оказалось.

— Не везет нам, — заметил Саша. — Это я такой невезучий.

— Повезет, не хнычь! — успокаивал Васька.

Курбан, усевшись по-турецки, стал набивать трубочку. Николай достал блокнот и карандаши, готовясь сделать несколько зарисовок. Я возился с фотоаппаратом, прикидывая, какую выдержку нужно дать на таком солнце, только Васька и Саша неутомимо прыгали по камням в поисках пресмыкающихся.

Николай повертел в пальцах карандаш, сунул блокнот в полевую сумку.

— Не получается что-то сегодня, — виновато улыбнулся художник. — Бывает такое: когда рука не идет.

— Лишь бы ноги шли! — крикнул Васька. — Не унывай, Коля, лучше присоединяйся к нам, вместе ловить веселее!

— Иду! — отозвался Николай.

Они отошли на порядочное расстояние. Мы с Курбаном следили за плавным полетом орлов. Восемь громадных птиц кружили неподалеку, не делая ни одного взмаха могучими крыльями, планировали в незримом токе воздуха.

— Это грифы, — определил Марк.

— Над падалью кружат, — задумчиво проговорил Курбан.

Я лег на скалу и навел бинокль на грифов, парящих в бездонной голубизне. Какие великаны! Какой размах крыльев! Сильный полевой бинокль позволил разглядывать изогнутые клювы хищников, пестроту маховых и хвостовых перьев.

— Курбан, добудем птенца, а?

Курбан не успел ответить. Послышался выстрел. Мы поднялись, всматриваясь в даль.

— Васька кого-то стрельнул. Смотри, Саша бежит.

— У них что-то случилось, — догадался Марк. — Бежим.

Мы бросились навстречу Саше. Еще издали, едва переводя дух, он крикнул:

— Скорее! Змея укусила художника!

Похолодев от страха, мы помчались вперед. Николай лежал навзничь на песке с почерневшим от нестерпимой боли лицом. Изредка сквозь сжатые губы прорывался стон.

— В ногу его, — испуганным шепотом докладывал Васька. — Наступил он на змею. Она и цапнула.

Курбан выхватил нож, мгновенно вспорол штанину. На колене темнели два пятнышка — следы укуса. Марк тотчас наложил жгут выше колена, связав два платка и пропустив сквозь них винтовочный шомпол. Я торопливо протирал шприц, Васька открыл ампулы с противозмеиной сывороткой. Пока мы готовили лекарство, Курбан кривым туркменским кинжалом сделал на коже крестообразный надрез. Николай застонал громче, потекла густая кровь.

— Ничего, потерпи, — успокаивал Курбан, — кровь пусть течет, яд пусть вытекает.

Я сделал Николаю укол. Он потерял сознание.

— Умрет? — Саша с ужасом смотрел на пострадавшего. — Он не дышит.

— Не каркай, — необычайно сурово сказал Васька. — Дышит, и не наводи панику.

Отойдя в сторону, мы посовещались. По совести говоря, было над чем призадуматься. Нашему товарищу грозила смерть. Противозмеиная сыворотка в то время еще не находила такого широкого применения, как теперь. Кое-кто из медиков, не имея возможности проверить сыворотку в действии, относился к ней скептически, не веря в удачный исход. Теперь это замечательное противоядие имеется в любой больнице или амбулатории. Мы же имели всего несколько ампул и боялись, что нам может их не хватить.

Николая укусила гадюка — одна из опасных ядовитых змей. Укус гадюки очень болезнен и нередко приводит к длительной потере трудоспособности.

Мы соорудили носилки и доставили художника в лагерь. Начальник группы вызвал по радио помощь, вскоре Николая увез самолет санитарной авиации. Наш друг пролежал в больнице несколько недель.

ГЛАВА 3

По Южной Туркмении

Август в Южной Туркмении — месяц невероятной, одуряющей жары. Раскаленный воздух обжигает легкие.

Жара выводит нас из себя. Васька говорит:

— Хватит! Попутешествовали. К аллаху эту затею!

— Шофер, а нервничаешь, — ворчит, отбиваясь, Марк.

— Да, водитель! — взъерошился Васька. — Шофер первого класса, а не змеелов какой-нибудь! Сматываться надо отсюда на третьей скорости. И так всю пустыню исходили, всех змей переловили, будь они трижды прокляты!

— Правильно, — поддержал приятеля Николай. — У меня краски сохнут, ничего писать не могу, а вчера каракурты[3] по мольберту шмыгали, того и гляди цапнут. В такой обстановке сам Рафаэль ничего путного не создал бы.

К полудню солнце палило так, что исчезло желание разговаривать. Багроволицые, мокрые от пота, забились мы в палатку и сердито молчали.

Но Марк не завершил свои изыскания, а чувство товарищества превыше всего. Это чувство и вело нас через пески Чильмамедкуля к озеру Карателек. Каждое утро Марк и новый проводник Шали, сухощавый смуглый красавец в белой лохматой папахе, тыкались носами в истрепанную карту, намечая трассу движения, глубокомысленно мыкали, кряхтели, ругали картографов на двух языках… Шали неважно владел русской речью, но когда волновался, виртуозно изъяснялся по-русски.

На коротких стоянках Николай работал карандашом и подчас так увлекался, что забывал посматривать вокруг. Когда я снял с его плеча жирную самку каракурта, Николай побелел, как высушенная солнцем пустыни кость, но этюд мужественно закончил.

— Попробовал бы Тициан работать в таких условиях…

— Вредное производство, что и говорить, — подшучивал Васька.

Пески. Серо-бурые, унылые. Чахлые кустики, скудная растительность, ослепительно белые, очень похожие на перевернутые блюдечки солончаки. Я бродил с ружьем по окрестностям в поисках дичи. Над головой в желтом небе постоянно висели орлы. Но у меня никогда не поднималась рука на гордую, смелую птицу. Однообразие пустыни выводило нас из себя, и только один зоолог, казалось, считал себя счастливым в этом пекле.

Марк увлекся насекомыми. Целыми днями ползал он по окрестным буграм с лупой в руке, глубокомысленно разглядывая пойманную добычу. Как-то днем, когда термометр показывал совершенно невероятную температуру, мы были поражены невиданным зрелищем: зоолог плясал на холме в полном одиночестве нелепый танец, воплотивший в себе лихие русские коленца, умопомрачительные телодвижения негров Замбези и основные элементы нанайской национальной борьбы.

— Наше-ел! — пел во все горло зоолог. — Обнаружил! — И он протянул нам какое-то шевелящееся создание. — Термит! Вот это экземпляр!

Николай, подбежавший к зоологу первым, отпрыгнул.

— Какая мерзость!

— Что-о? Что ты сказал, несчастный… Да я…

— Успокойся, Марк, — остановил я товарища. — Аллах с ним, с термитом. Когда дальше пойдем?

Но тут в разговор вмешался Шали:

— Зачем аллах? Аллах ни при чем. А этот зверь — тьфу! Вредитель, диверсант, вот он кто.

Местное население ненавидит термитов, зная повадки маленьких разбойников. Туркменские термиты устраивают свои жилища в глинистых и лессовых почвах под землей; прокладывают длинные коридоры, соединяя ими жилища. Они совершают опустошительные набеги на соседние селения и способны уничтожить все, кроме рельсов, утверждал Шали (раньше он работал на железной дороге).

— Дерево грызут, шпалы, кирпичи, телеграфные столбы. Дома падают, подточенные этими насекомыми. Лет сорок назад они даже целую станцию съели — Ахча-Куйму. Дедушка мой там работал, клянусь предками, не вру.

Уловив в наших глазах сомнение, а в Васькиных кошачьих зрачках полускрытый смешок, Шали горячится, доказывает, посматривает на Марка. Зоолог солидно кивает, но молчит.

Ночью набегает прохладный ветерок. Мы лежим, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Над нами рваным цыганским шатром раскинулось черное небо с золотыми гвоздиками звезд. Отыскиваю Большую Медведицу. Знакомый ковш опрокинулся на самом краю неба. Шорохи, неясные звуки, плач шакалов на далеких холмах. Ночь…

Утром Марк копается в термитнике, улыбка не сходит с его заросшей физиономии. Шали зашивает порванные брюки; я брожу по холмам, спугивая проворных гекконов, каких-то длиннохвостых, узкотелых ящериц. Натыкаюсь за гребнем бархана на птиц, терзающих падаль. Хищники неторопливо взмывают в поднебесье, оставив полуобглоданную тушку корсака. Пройдет несколько часов, и от тушки почти ничего не останется: «похоронная команда» закончит свою работу.

Возвращаюсь в лагерь. Здесь перепалка. Николай и Васька обрушились на Марка, упрекая его в черствости и бесчеловечном эгоизме. Зоолога взяли в оборот основательно: достается ему за задержку в пустыне и за многое другое. Вспоминаются разные допотопные промахи и грехи. Шали, натура экспансивная и горячая, к моему удивлению, в споре не участвует, сосредоточенно поворачивает над огнем шампуры с шашлыком. Тихонько осведомляюсь у Шали, что произошло. Заговорщически подмигивая и поглаживая острую бородку, Шали шепчет:

— Научный термитов в палатку принес. Целый рой. Много-много. Изучать будет. Научный. А эти недовольны. Мятежный дух вселился в их сердца. Кричат. Клянусь аллахом, добром это не кончится.

Марк действительно поступил более чем неосмотрительно. Натаскал в палатку термитов и намерен их наблюдать под брезентовым тентом.

— Не могу я на солнце сидеть часами, — оправдывался Марк, — и так весь обгорел.

— Тебе загар к лицу! — нахально щурит зеленые глаза Васька. — Девушки любить будут. А термитов убери, сделай милость.

Но Марк неумолимо доказывает, что наука требует жертв.

Возмущенные, мы демонстративно покидаем палатку, захватив спальные мешки. Шали нейтрален. Он всеми силами старается поддержать затухающий огонь мира, не знает, как поступить, колеблется. Забравшийся за шиворот термит заставляет Шали принять решение незамедлительно.

— О аллах! Что за проклятый зверь!

Шали выкатывается из палатки, на ходу смягчая действие медоточивой речью.

— Я ненадолго, Научный. Ты должен сидеть и думать, а я тебе мешаю. Я тут неподалеку. Клянусь аллахом!

Марк молча кивает головой. Шали к нам не подходит (зачем обижать Научного?), располагается со своей кошмой в сторонке и бормочет в бороду:

— Нехорошо, аллах — свидетель!

Васька толкает меня локтем в бок, кричит:

— Эй, Научный, спокойной ночи! Смотри, термитов не обижай!

Марк стоически выдерживает насмешку. Молчит. Шали, кряхтя, возится на кошме.

— Друзья ссорятся. Добром это не кончится. Аллах — свидетель!

Пророчество Шали отчасти сбылось.

Мы проснулись от яростных криков. Солнце только что взошло. На земле распласталась причудливая косая крылатая тень палатки, а сама палатка ходила ходуном. По доносившимся изнутри невероятным проклятиям можно было судить о том, что Марк попал в беду. Зоолог, всегда вежливый, был на редкость корректен и даже в экспедиции, где его окружали лишь мужчины, змеи или ишаки, не позволял себе крепких выражений. Сейчас же Марк превзошел нас всех, вместе взятых, и каждого в отдельности. Призывая погибель на всех термитов, Марк бесновался, и было отчего: ночью термиты вырвались из банки, куда их опрометчиво поместил зоолог, и на радостях устроили пир. Не удовлетворившись остатками ужина, насекомые изгрызли тяжелые ботинки Марка и испортили его брезентовые ковбойские штаны. Другой одежды у Марка не было, и он в отчаянии пытался прикрыть наготу старой овечьей шкурой.

Узнав, в чем дело, мы с Николаем расхохотались, а Васька повалился на землю и минут пять только стонал от неудержимого смеха.

Один Шали серьезно отнесся к случившемуся. Он бросил беглый взгляд на Марка, схватил баранью шкуру (в нее мы завертывали хрупкие вещи), отошел в сторону и в полчаса сшил зоологу «брюки». Они едва покрывали хрящеватые колени, рельефно обтягивая стан. Кривоватые, заросшие нижние конечности зоолога выглядели дико и смешно.

— Экзотика! — радостно воскликнул Васька. — Робинзон Крузо!

Марк скрипел зубами, Шали утешал его как мог:

— Ничего, Научный, не грусти! Брюки первый сорт. Аллах — свидетель!

Наконец мы двинулись в путь. То ли Марку наскучили ежеминутные просьбы, то ли повлияло на него тесное общение с термитами — неизвестно, только мы уже третий день быстрым маршем продвигаемся к спасительной зелени долин. Пустыня остается позади, пески отступают.

Появились зеленые островки, кустарники, на горизонте далеко-далеко чернеет узкая полоска прибрежных непроходимых лесов-тугаев. Вода близка, и мысль о прозрачных прохладных волнах гонит нас вперед.

Но сколько можно пройти пешком по раскаленной степи с двухпудовым грузом за ноющими плечами?! И мы снова останавливаемся в небольшом туркменском селении. Оно невелико — несколько юрт. Колхозные скотоводы радушно принимают нас.

Спускается вечер. Девушки-подростки пригоняют стадо коз. Тихо мемекают козлята, блеют козы, покачивая тугим выменем, слышен перестук маленьких копытцев. Девушки посматривают в нашу сторону, перешептываются, поправляют десятки тоненьких косичек. Мелодично позванивают бронзовые браслеты на смуглых руках.

Николай уже распахнул свой походный альбом и в неверном свете костра пытается рисовать.

Спать в юртах не хотелось — после стольких ночей под открытым небом юрта кажется тесной, душной. Привычка. Еле уговорили отпустить нас: хозяева недовольно разводят руками, недоуменно качают головами. Как? Гостя на улице положить? Вы и в Москве так делаете?

После долгих уговоров разрешили, но с условием, чтобы каждый из нас лег подле юрты.

Ночь прошла спокойно. Весь следующий день мы провели в степи. Вернулись усталые и, пообедав, завалились спать. Проснулись, когда солнце стало садиться.

— Шали! — крикнул Марк. — Шали!

— Шали! — тотчас подхватил Васька хрипловатым спросонья голосом. — Ты, Шали, давай не шали, вылезай, зачем спрятался?

Мы долго звали проводника, хозяева не понимали нас и растерянно улыбались. Наконец одна девушка, сообразив, в чем дело, потянула Ваську за рукав к глинобитному сараю и показала на крышу.

— Там спит? — изумился Васька. — Ай да Шали, поспать любит. Вот сейчас я его…

Васька схватил комок глины и метнул на плоскую крышу, потом еще и еще. Бомбардировка продолжалась с минуту. Шали не откликался.

— Вот это сон!.. Богатырский… Ничего, я его сейчас подниму. — Васька схватил кувшин с водой и стал быстро взбираться по приставной лесенке на крышу, как вдруг, выронив кувшин, стремительно спрыгнул вниз. — Там… Там…

Треск разбившейся посуды всполошил туркмен. Они повыскакивали из юрт, окружили Ваську, зашумели. Воспользовавшись суматохой, я поднялся по шатающейся лесенке и оцепенел: Шали лежал навзничь. Его расширенные глаза смотрели на меня в упор, в них — страх, дрожали слезы, вызванные длительным напряжением. На голой груди проводника мирно грелась на солнышке огромная рыжеволосая мохнатая фаланга! Несчастный Шали боялся шевельнуться и молча смотрел на меня, умоляя о помощи.

Осторожно, стараясь не спугнуть фалангу, я спустился вниз. Покуда я соображал, как согнать фалангу, чтобы она не укусила Шали, Васька пришел в себя, схватил гусиное крыло, которым подметали мусор, птицей взлетел по лесенке — и не успели мы крикнуть — крылом смахнул фалангу едва мне не на голову.

Фалангу тут же прикончили. Николай с омерзением положил на труп пылающую головню, а Шали, бледный, мокрый от пота, спотыкаясь, сполз с лестницы и бессильно повалился на землю — сказалось нервное напряжение.

Глоток коньяка из медицинской фляжки привел проводника в чувство. Шали рассказал, что проснулся еще на заре, почувствовав на груди покалывание, и увидел фалангу. Некоторое время страшное существо шевелилось, разгуливая по замершему от страха человеку, выбирая подходящее место, потом затихло и заснуло прямо на сердце.

— Я боялся — стук сердца услышит и вопьется. Часа четыре как мертвый лежал, даже спину судорогой свело, но не шелохнулся. Аллах — свидетель!

Мы боялись, что неприятное происшествие выбьет уравновешенного проводника из колеи. Не каждый способен пережить подобное нервное потрясение, но Шали после еще двух-трех глотков стал веселее прежнего и даже подмигнул Марку.

— А ты, Научный, продержишь фалангу на сердце столько времени? А?

Снова идем вперед. Шали оправился от пережитых волнений и подтрунивает над Васькой, которому сегодня предстоит дежурить на кухне. Василий кашеварить не любит, а посему не на шутку расстроен.

Идти легко, несмотря на сорокаградусную жару. Пустыня с раскаленными добела, пышущими зноем песками осталась позади. Чахлые обломанные кустики на солонцах, косматую седую полынь и подвижные комки перекати-поля сменила буйная зелень. Травянистые холмы покрыты желтыми, синими, белыми цветами.

К вечеру мы вошли в рабочий поселок. Рядом располагался небольшой рудник. Туркмены, узбеки, киргизы, русские, каракалпаки работали на руднике, пасли скот, рыбачили, охотились, разводили изумительной красоты и резвости коней. Мы остановились неподалеку от коневодческого совхоза, разбили палатку в лесу и легли отдыхать. Шали ушел на ферму, где работал его двоюродный брат, а Васька развел костер и, проклиная постылые обязанности повара, стал готовить ужин. Спать нам, однако, долго не пришлось. Разбудили выстрелы. Выйдя из палатки, мы увидели странную картину. Васька восседал у костра в торжественно-строгой позе восточного владыки. В левой руке он держал ложку, помешивая булькавшую кашу, в правой сжимал малокалиберный карабин. Время от времени, не выпуская ложки, он прицеливался и стрелял в трухлявый пень, выглядывавший из травы шагах в двадцати от палатки.

— Гречневая каша с шумовым оформлением? — осведомился Николай, стараясь скрыть обуревавшие его чувства: художник, как, впрочем, многие люди, не любил, когда его попусту будили.

— Не угадал, о мастер кисти, краски и этюдника! Обыкновенная спортивная стрельба — ос стреляю.

Только тут мы услышали басовитое гудение крохотных моторчиков. Здоровенные полосатые шершни вились над пнем, ползали по земле у круглого отверстия в потрескавшейся коре. Один из них сунулся в кашу, Васька отогнал его ложкой. Обиженный шершень улетел, громко негодуя.

— Ты бы поосторожней, — необычно мягко проговорил Николай. — Что, если они из гнезда повыскакивают и на нас, а?

— Чихал я на этих ос. Смотри!

Василий бросил ложку в кашу, прицелился. Пуля разорвала шершня на части.

— Видал? То-то! Рраз — и ваших нет! И потом должен же я как-нибудь развлечься?

Стрелял Василий действительно виртуозно. Любую цель разил без промаха. Оставив бесплодные попытки образумить его, мы вернулись в палатку. Выстрелы гремели с различными интервалами. Марк долго о чем-то разговаривал с Васькой. В палатку влез хмурый.

— Как клещи? Всех собрал?

— Не смешно. Грустно, дети мои. Помяните мое слово — навлечет на нас Василий беду!..

Очередной выстрел прервал зоолога, и он безнадежно махнул рукой. Мы задремали, но ненадолго. Марк оказался прав. Тысячекрылая беда ворвалась в палатку, как смерч. Пули разбили гнездо шершней, и они, смекнув, откуда грозит опасность, ринулись в атаку.

Крупный шершень с размаху ударил меня в лоб, второй вонзил ядовитое острие в шею, третий вцепился колючими лапками в ухо. Я вскочил, кинулся к выходу, сбив с ног Марка, который упал прямо на Николая. Художник, не питавший особой любви к насекомым, спокойно спал, и авангардная эскадрилья шершней благополучно его миновала. Выведенный из блаженного состояния падением пятипудового тела зоолога, художник повалил палатку и, рухнув на землю, забился в брезенте. Вторая волна крылатых чертенят набросилась на жертву. Отчаянные крики вперемежку с проклятиями доносились из-под брезента. Я сбросил палатку, и вся наша троица, выдирая на бегу из волос завязнувших там шершней, бросилась бежать к спасительным домикам конефермы.

Кросс по сильно пересеченной местности закончился у самой конюшни. Шершни далеко отстали. Здесь нас радушно встретили брат Шали, Берды, приятный черноглазый юноша с родинкой на шее, сам Шали и Васька. Наш повар, оказывается, первым покинул поле сражения. Мы хотели как следует отчитать озорника, но, искусанный, распухший, с заплывшим глазом, он был так жалок, что злость вмиг улетучилась.

— Вот и повоевали! — растерянно сказал Васька, взглянув в карманное зеркальце, и от жалости к себе шмыгнул красным, как свекла, носом. — Ну и личико!

— Да, Вася, — поучительно заметил Шали, — оса маленький-маленький, но злой-злой. Аллах — свидетель!

— Какие уж тут свидетели, — горестно вздохнул Васька. — Тут и без свидетелей все ясно.

Догорает август. Собираемся домой. Время — неумолимый распорядитель — предупреждает: пора. Все чаще вспоминаю суматошную свою редакцию.

Друзья тоже стали задумываться. Васька беспокоится, ругает какого-то Трофимова, который заменил его на время отпуска. Гоняет небось, а у «нее» пора задний мост подправить и свечи поменять не мешало бы. «Она» — это зеленая «Волга», предмет Васькиной гордости.

Николай сделал массу этюдов. Его мешок набит до отказа. Пора засесть в мастерской и писать. Марку тоже хватит работы на всю зиму.

Отъезд назначили на понедельник. Несколько дней мы решили побездельничать, отдохнуть. Собственно говоря, никакого отдыха и в помине не было. Николай с утра уходил на площадку, где объезжали коней, возвращался затемно с ворохом набросков; Марк заперся в совхозной библиотеке и обрабатывал собранный материал, Шали хлопотал по хозяйству, Васька внезапно «заболел» и по нескольку раз в день бегал на консультации к хорошенькой фельдшерице Лене.

Мне хотелось побыть одному, подумать. Главред перед отъездом взял с меня страшную клятву, что я сделаю серию очерков о Средней Азии, а я не представлял, о чем буду писать. С ружьем бродил я по окрестностям, не стреляя, хотя дичь попадалась на каждом шагу. До того радостно попискивал подросший молодняк, так близко подпускала к себе неопытная, неосторожная юность, что обрывать ее бездумно и без того короткую жизнь я не мог, рука не поднималась.

Над головой синело небо, ярко светило солнце, на душе было тепло и спокойно. Так в самом радужном настроении я шагал по холмам, сопровождаемый десятилетним сынишкой Берды, проворным мальчишкой с копной вьющихся волос над смуглой смышленой мордашкой.

Счастливое, безмятежное шествие неожиданно кончилось. Я провалился в пустой колодец, замаскированный сухой травой и кустарником, тяжело рухнул вниз. Ружье, стукнувшись стволом и прикладом о края колодца, вырвалось из рук и каким-то чудом осталось наверху. Я сильно ушиб колено и локоть, до крови расцарапал кисть, вдобавок несколько колючек впились в лоб, рассекли щеку. Секунда — и от мирного настроения осталось одно лишь воспоминание. Бегло осмотревшись, я увидел, что колодец имеет в глубину метров пять, в диаметре чуть больше метра, а стенки его настолько гладки, что выбраться без посторонней помощи абсолютно невозможно. С досады я прикусил распухшую нижнюю губу.

Сейчас мальчик увидит, что я провалился, пошлю его за веревкой в совхоз. До него километра два с половиной. Значит, сидеть мне в этой тюрьме не больше часа.

Несколько минут я молча ждал мальчика, но он не появлялся. Под ногами шуршал песок, хрустела облетевшая листва. Стенки колодца оказались не такими уж гладкими. Слева чернели молниеобразные трещины. Водой здесь и не пахло. Я взглянул наверх — где же мальчишка? Пора бы ему меня обнаружить. Как выяснилось позже, ребенок настолько растерялся, что опрометью бросился домой и поднял тревогу, заявив, что на его глазах московский джолдаш[4] провалился сквозь землю.

Я свистнул — тишина. Негромко крикнул — никто не откликался. Слегка удивленный, не понимая, в чем дело, я выждал еще минуту; потом терпение лопнуло, я вынул нож и стал вырубать в твердой глине подобие ступенек.

«Выберусь сам», — подумал я. Слой глины оказался плотным, работа спорилась. Я вырезал ступеньку, ставил ногу, подтягивался, вырубал ямку для того, чтобы держаться одной рукой, и продолжал работу. Так в какую-нибудь четверть часа я проделал половину пути и добрался до разветвленной трещины. Обрадованный тем, что теперь не нужно долбить отверстие для руки, я приподнялся на носках и тут же обнаружил, что радость моя несколько преждевременна. От кончиков пальцев до трещины было всего сантиметров двадцать, но, как я ни пытался дотянуться до расселины, ничего не получилось. Я решил было оттолкнуться от последней ступеньки, подпрыгнуть, но боязнь обрушить стенку, испортить ступеньки заставила меня снова взяться за нож и долбить новое углубление. Проклиная злополучные двадцать сантиметров, я не подозревал, что именно это ничтожное расстояние спасло мне жизнь.

Несколько ударов ножом — и новая лунка готова. Перехватив нож в левую руку, я вложил правую в только что выдолбленное отверстие под трещиной. Еле слышный тонкий свист донесся сверху, и прямо над головой в неясном сумраке закачалась треугольная голова, украшенная капюшоном.

Кобра!.. Тот, кто хоть однажды видел ее, запомнит на всю жизнь. Сколько людей на земном шаре загублено коброй, сколько гибнет ежегодно от разящих смертоносных ударов! Змея, по-видимому, была не менее удивлена и испугана встречей. Она ритмически раскачивалась, капюшон ее раздувался, словно детский шарик. Холодные, защищенные тусклой пленкой глаза смотрели не мигая.

Кобра грациозно изогнулась: через мгновение последует бросок с раскрытой пастью, удар ядовитыми зубами. Бросок молниеносный, отскочить, увернуться немыслимо. Я отшатнулся и, сорвавшись, тяжело грохнулся вниз. Однако в тот момент никакой боли я не почувствовал и тотчас оказался на ногах.

Сердце колотилось в груди, как пойманная муха в кулаке. Змея находилась на прежнем месте, но я ясно представлял себе, что получится, если она последует за мной. Затаив дыхание смотрел я на кобру. Она застыла, как живое изваяние. Я вспомнил слова знакомого ленинградского зоолога, специализировавшегося по змеям: «Змея — символ вечности, мудрости, быстроты, вероломства, хитрости, коварства».

Обоюдное созерцание продолжалось, однако, недолго. Родились новые звуки: за спиной зашуршало, зашелестело. Вообразив, что сзади спускается в колодец целое полчище кобр, я прыгнул вперед и уткнулся лицом в сырую глину. Не обращая внимания на боль, тотчас обернулся. На стенке, противоположной той, где в трещине сидела кобра, слой влажной глины кончался примерно в полуметре от поверхности. Дальше шел сухой суглинок и песок. Теперь песок, вероятно, от сотрясения, вызванного моим падением, медленно заструился вниз и, осыпаясь, неприятно шуршал.

Удостоверившись, что кобра осталась на прежнем месте, я облегченно вздохнул. Ко мне вернулось самообладание. Маловероятно, чтобы змея отважилась преследовать человека. Правда, она могла выпасть из трещины и соскользнуть вниз, но я пристально следил за каждым движением пресмыкающегося и сумел бы переместиться от опасной соседки подальше.

Почему же никто не приходит на выручку? Куда девался мальчик? А что, если и он провалился в такой же колодец? Но размышлять долго не пришлось. Судьба уготовила мне новое испытание.

Струйки сухого песка нескончаемыми ручейками текли сверху, засыпая мои ботинки; ручейки сливались в поток песчинок. С возрастающим волнением следил я за сухим водопадом.

— Черт! Да ведь это севун!

Я вмиг вспотел. Движущиеся, льющиеся массы песка не остановить. Они будут стремиться вниз, пока не заполнят колодец доверху. Известны случаи гибели людей в таких сыпучих песках (зыбунах).

Рывками я освободил ноги из песка. Песок покрывал дно колодца неровным слоем; поминутно вытаскивая то одну, то другую ногу из песка, я заметил, что постепенно ветви надо мной нависают все ниже и ниже: по мере того как песок заполнял колодец, я поднимался выше. Открытие меня не успокоило: кобра по-прежнему толстой плетью чернела в трещине.

Еще полчаса, и мне предстоит свидание, если только не засосет песок.

Я не обманулся в предположениях: песок стал жиже, мельче и тянул вниз, засасывая, как густой ил. С огромным напряжением, изломав ногти, я вскарабкался на стенку, вырвал ноги из сыпучего месива. От рывка лопнули шнурки левого ботинка, ботинок остался на дне колодца. Вдобавок я обронил нож, он тотчас же скрылся под слоем песка.

До расселины оставалось менее метра. Следовало долбить лунки на противоположной стенке колодца, но ножа не было, а руками ничего нельзя было сделать. Лихорадочно соображая, я смотрел вверх, где, хладнокровно покачиваясь, поджидала меня кобра. Вблизи она казалась огромной.

Севун загонял меня все выше и выше. Развязка приближалась. Куда ни кинь — все клин. Внизу меня удушил бы неумолимый песок, наверху поджидала кобра. «Вот где настигла смерть!» — мелькнуло в голове. Пройти всю войну от начала до конца — и умереть так нелепо тут, на дне заброшенного колодца? Впрочем, все смерти нелепы!

Неожиданно я страшно разозлился, сознание неизбежной гибели буквально взбесило меня.

Злость изгнала страх, появилось сумасшедшее желание хватить кобру кулаком: будь что будет, помирать, так с треском! И вдруг…

— Здесь он, здесь! — отчаянно заорали наверху. — Сюда, ребята!

Топот бегущих ног, крики, радостные возгласы.

— Здесь! — гаркнул я. — Здесь, в колодце!

Наверху потемнело, и к ногам упала бухта тонкого каната.

— Юрка, жив? Хватай веревку!

— Жив. Бросьте скорей ружье, тут змея!

Короткий спор, поток непонятных восточных слов. По интонации догадываюсь, что кого-то ругают. Голос Шали:

— Какой змей? Кипчи-баш?

— Нет, не эфа.

— Кок-лорх?

— Не гюрза. Кобра! Скорей ружье!

Спускается на веревке моя ижевка. Оба ствола заряжены бекасинником. Порядок! Змея, напуганная шумом, забивается в расселину, но ее широкое тело хорошо заметно. Вскидываю ружье, стреляю в упор, отгоняя мысль о возможности рикошета.

Оглушительный грохот, дым, фонтан земли, к ногам падает изрешеченный, судорожно подергивающийся хвост пресмыкающегося. Море песка, хлынувшее в колодец, тотчас засыпает его. Хватаюсь рукой за веревку. Рывок — и я на твердой земле среди друзей.

— Ну вот… — бормочу я, криво улыбаясь. — Ну, все… — и бессильно опускаюсь на камень. — Устал…

Заходящее солнце золотит кроны деревьев. Слитком червонного золота горит Васькина шевелюра, теплый ветерок шевелит непокорные волосы, приятно обвевает.

— Порядок, — широко улыбается Васька, — жить будем, парень!

На рассвете, поеживаясь, выбрался из палатки. Ночь выдалась прохладная, с реки наползала полоса тумана, оставляя рваные клочья на острых пиках камышей. В светлом небе гасли последние звезды, алела заря, и в ее вишневом багрянце, словно опасаясь разлива, торопливо уплывала бледная ладья народившегося месяца.

Над рекой висела тишина, нарушаемая треньканьем запоздалых цикад, мерным кастаньетным цокотом копыт да звонкими всплесками воды: в омуте настойчиво била хвостом огромная рыбина. Пора собираться в дорогу. Домой!

ГЛАВА 4

На полустанке

На этот раз я приехал за змеями один. Друзья по разным причинам не смогли выбраться из Москвы. Я поселился на железнодорожном разъезде у неразговорчивого, хмурого путевого обходчика и целыми днями пропадал в песках.

Мне захотелось понаблюдать за варанами. Эти сильные, ловкие и подвижные «крокодилы пустыни» давно привлекали меня своей первобытной внешностью. В неволе мне приходилось не раз видеть варанов, но это меня не удовлетворяло. Местные жители рассказывали о варанах много необычного и даже невероятного. Утверждали, что вараны «доят» коз и очень любят козье молоко, что порой они затевают на бурых, выжженных солнцем холмах настоящие побоища между собой, и многое-многое другое. Теперь появилась возможность кое-что проверить.

Медленно прокрадывается варан, неслышно скользит в прибрежных камышах, подбираясь к добыче. Вараны любят лакомиться птичьими яйцами и опустошают гнезда, расположенные на земле или в низком кустарнике. Варан — смелый и дерзкий грабитель. Он вооружен острыми зубами, длинным плетевидным хвостом, которым и хлещет, как плетью. Хвостом варан может нанести очень сильный и болезненный удар.

Близкое знакомство с этими сильными, подвижными, отчаянными существами, как правило, не сулит ничего хорошего. Варан, застигнутый у норы, не удирает, а идет напролом, разевая пасть, полную зубов, зачастую зараженных трупным ядом. У него бульдожья мертвая хватка.

В поисках змей я уходил далеко от дома, возвращался к вечеру совершенно разбитый и пустой. Змеи почти не встречались, зато я нередко видел ползающих по барханам варанов. Вечерами, когда на пески ложились косые тени, вараны как угорелые носились по песчаным холмам, преследуя друг друга, ловили насекомых. Иногда они застывали как изваяния, напоминая своим видом древних, сказочных драконов. Чаще всего я наблюдал их в районе блестевшего на солнце солончака. Изловить варана в одиночку — дело нелегкое, еще труднее преследовать его по пескам. Испуганный варан удирает с большой скоростью, а человеку бегать по барханам и сыпучим пескам не так-то просто.

Но я все же решил попробовать поймать варана[5]. Вначале мои попытки оказались тщетными. Вараны бегали куда лучше и легко скрывались за ближайшим холмом. Как-то я увидел варана на открытом месте и стал осторожно приближаться к нему. Когда я был совсем близко, он оглянулся и мгновенно растаял в облачке пыли. Пришлось менять тактику.

Вечерами, когда вараны обычно выходили на промысел, я подбирался, крадучись, к солончаку и всякий раз спугивал двух варанов. Один — великолепный экземпляр, настоящий маленький крокодил — отступал с чувством собственного достоинства, не торопясь; другой, подросток, стремглав летел в нору. Случай помог мне поймать обоих.

Однажды, когда я подходил к солонцу, оттуда взлетел орел, зажав в когтях крупное бьющееся тело. Орел хлопал крыльями, набирал высоту, но делал это неуверенно, преодолевая сильное сопротивление жертвы. Затем птица резко снизилась, разжала когти, и прямо мне под ноги тяжело шлепнулся на гребень бархана тот самый варан, размерам которого я много раз удивлялся. Вероятно, орел устал бороться со свой жертвой. Жизнь едва теплилась в ящере, когти орла нанесли ему серьезные повреждения, разорвали кишечник, повредили почки. Варан лежал без движения, свесившись с гребня бархана. Однако он нашел в себе силы перепоясать меня хвостом.

На следующий день варан был еще жив, но по-прежнему лежал на гребне, свесив голову и передние лапы. Я наблюдал за ним в течение двух недель. Варан с необыкновенным упорством цеплялся за жизнь. И он выжил — раны заросли. При моем приближении варан ковылял к норе. В конце концов мне надоело наблюдать варана издали, и я решил его поймать. Выследить пораженное животное несложно, и, улучив момент, я выскочил из-за бугра и занял место у норы. Безусловно, я пошел по линии наименьшего сопротивления, решив изловить ослабевшее от ран животное.

Увидев, что путь к отступлению отрезан, варан замер, пристально уставившись на меня круглыми глазами. Будь он совершенно здоров, он неминуемо удрал бы в степь и, описав круг, через некоторое время вышел бы на прежнее место. Вполне возможно, что он не стал бы спасаться бегством, а просто бросился бы на меня и наверняка прорвался бы, так как я не имел даже палки, а хватать варана голыми руками весьма рискованно. Израненный, не окрепший после болезни, варан был слишком слаб. У него не было сил, чтобы бежать, и варан поступил иначе. Зашипев, разинул зубастую пасть и пополз прямо на меня. Он полз не слишком быстро, но и не медленно, полз, не сводя с меня глаз. Почти все животные испытывают необоримый ужас перед человеком, инстинктивно сознавая его превосходство. Варан тоже испытывал страх, но, преодолевая его, полз вперед.

Я неподвижно стоял у норы, варан остановился в двух метрах, зашипел и снова пополз вперед. Пораженный бесстрашием пресмыкающегося, я преграждал ему дорогу до тех пор, покуда крепкие челюсти варана не щелкнули в сантиметре от моего сапога, и тогда я посторонился. Варан неторопливо прополз мимо и исчез в норе.

Отдавая должное варанам, следует сказать, что они необыкновенно храбры, словно совершенно лишены нервов. Если змеи, особенно кобры, крайне нервозны, то вараны наоборот.

И все же я поймал этого варана. Я изловил его на следующий день ременной петлей. В неволе варан проявил редкое упорство. Посаженный в фанерный ящик, он целыми днями скреб его лапами, рвался на свободу, и в конце концов разломал ящик. Я пересадил его в новый, увернувшись от хлещущих ударов его хвоста; на варана новоселье не произвело никакого впечатления, и он продолжал настойчиво скрести фанеру, разрушая свою тюрьму. Восхищенный такой волей к жизни, я даровал ему свободу. Вынесенный за дувал, ящер быстро пополз в степь. Мой хозяин, пожилой железнодорожник, давно наблюдавший за схваткой характеров, одобрительно произнес:

— Варан — это орел среди пресмыкающихся, лев!..

Мы поглядели, как этот «орел-лев» скользит все дальше и дальше, покачиваясь среди барханов, словно челнок на волнах. Мелькнуло песчаное облачко, и ящер скрылся из виду.

Вараны обычно питаются насекомыми и грызунами. Утром, пока еще солнце не слишком палит, они выходят на охоту. Знакомый ученый рассказывал мне, что однажды заинтересовался, почему вараны, поедая множество различных жуков, не охотятся на саранчовых. Ему пришлось наблюдать небольшого варана. Варан бегал по степи, гоняясь за саранчой. Верткая саранча ускользала от пресмыкающегося; варан стремительно бросался на насекомое, подпрыгивал, падал. За два часа он так устал, что мешком свалился на землю. Он поймал несколько саранчовых, но растратил массу энергии и, конечно, остался голоден. Вечером этот варан уже не обращал внимания на саранчовых. Преподанный жизнью урок был им усвоен.

Варанчик, которого я поймал, был точно таким же молодым несмышленышем. Преследуя насекомых, он неразумно растратил все свои силы и неосмотрительно поступил, удалившись от своей норы, поэтому я изловил его сравнительно легко. Мне давно хотелось выдрессировать варана или хотя бы приручить его.

Пойманный молодой варан и должен был подвергнуться соответствующей обработке. Я бился немало времени, но особых сдвигов не наблюдалось. Увеличивалось лишь количество рубцов на моих руках. Методы «кнута» и «пряника» чередовались, но варан по-прежнему не поддавался никакому воздействию. Помимо всего, он так кусался, что я был готов разорвать хвостатого злюку и удерживался от этого намерения с большим трудом. Однако постепенно варан привык ко мне, кусаться стал реже и даже хвост в ход пускал в исключительных случаях: например, когда я его гладил.

Если варан ел, его можно было беспрепятственно теребить за хвост, дергать за лапы, не рискуя потерять при этом палец. Однако едва обед заканчивался, нужно было держать ухо востро.

Мне так и не удалось выдрессировать варана. Слишком часто он выводил меня из душевного равновесия. Дух сопротивления, гнездившийся в этом упрямце, ежедневно давал о себе знать. Опытные дрессировщики говорят, что с животными приятно работать, они понимают требования человека и подчас «поправляют» его, принимая более верное решение. Собаки, лошади, слоны — «сами идут навстречу», «помогают» дрессировщику, работают в контакте с ним. Выдрессировать же пресмыкающихся почти невозможно. Хотя варан — существо наиболее «сговорчивое» из всех холоднокровных, но и он, по сути дела, всего-навсего лишь привыкает к кормящему его человеку и не кусает его только потому, что всегда голоден и слишком занят поглощением пищи, чтобы обращать внимание на что-либо другое. Само собой разумеется, это меня ни в коей мере не устраивало, и я долго еще безуспешно пытался приручить пресмыкающееся.

В конце концов нервы мои не выдержали, и пришлось выпустить ящера во двор, махнув рукой на дрессировку.

Я был в полной уверенности, что варан воспользуется многочисленными отверстиями в ограде и улизнет, избавив меня от дальнейших хлопот. Ящер действительно вскоре вырвался в степь, но к вечеру возвратился и, сердито шипя, бродил вокруг крыльца в ожидании ужина. Варан привык получать обильную пищу из моих рук. В степи он целый день гонялся за насекомыми и убедился, что отвык от этого нужного дела. Голодный и злой, он возвратился обратно и теперь настойчиво требовал пищи.

В благодарность за обильный ужин варан схватил меня зубами за пальцы, но не трепал и не сжимал челюсти, а просто держал меня за руку, словно гость, затянувший момент расставания. У варанов, как я уже говорил, хватка мертвая. Если начнешь вырываться, ящер еще сильнее будет сдавливать руку. Зная об этом, я лег на землю, терпеливо пережидая боль, стараясь не двигаться. Подержав меня минут десять, варан соизволил разжать челюсти и удалиться.

Подобный прием ящер повторил, когда я попробовал кормить его из рук. Полежав еще несколько раз на бугре, стискивая зубы от боли, я решил держаться от своего питомца на почтительном расстоянии.

Пытаясь приручить пресмыкающихся, я наблюдал за ними, изучал их несложную, но своеобразную жизнь. Все холоднокровные невероятные эгоисты. Варан мирится с присутствием человека лишь в тот момент, когда его кормят. Все пресмыкающиеся совершенно не заботятся о потомстве. Крохотные, едва появившиеся на свет змееныши расползаются в разные стороны, начинают вести самостоятельную жизнь. Подрастая, змеи постепенно приобретают известный опыт, он познается в упорной борьбе за существование.

Ранним утром пустыня сказочно хороша. Вишневый сок зари разлит по горизонту, небо лимонно-желтое, сероватое, голубое, за гребнями барханов лежат фиолетовые тени. Солнце едва оторвалось от края земли, косые лучи согревают остывшую за ночь землю. Наступила пора утренней охоты. Неподалеку зашевелился песок, и из норки выползла желтовато-серая длиннохвостая ящерица, сетчатая скаптейра. Сетчатая ящерка очень проворна, увертлива, подвижна. Тонкие пальцы пресмыкающегося оторочены роговыми зубчиками, помогающими бегать по сыпучему песку. Сетчатая ящерка может мчаться по пустыне как ветер, догнать ее трудно. Поэтому я не стал делать лишних движений, а, осторожно опустившись на колени, затаился за кустом.

Ящерица, нежась в лучах раннего солнца, повертела остроконечной головкой и заметила ползущую невдалеке чернотелку. Ящерица была молода и неопытна, поэтому она, не раздумывая, подобралась к насекомому и приготовилась к нападению. Жук чернотелка не из пугливых, природа наделила его весьма эффективным оружием. При приближении противника чернотелка оборачивается к нему задом и выпускает едкую жидкость с резким запахом. Сетчатая ящерка этого не знала и с ходу схватила чернотелку. Насекомое тотчас же использовало свое оружие. Это произвело на ящерку ошеломляющее впечатление. Она взвилась высоко в воздух, мигом выпустила чернотелку и покатилась по песку. Поднявшись на ноги, ящерка широко открыла рот и замотала головой — казалось, она взывает о помощи. Очевидно, жидкость, выпущенная чернотелкой, сильно обожгла пресмыкающееся. Ящерица извивалась, трясла головой, терлась ртом о песок, о деревце. Движения ее были так комичны и настолько похожи на человеческие, что я не мог сдержать смеха, и куст саксаула, за которым я прятался, заходил ходуном. Не случись с ящерицей такой беды, она мгновенно бы исчезла, но сейчас ей, видимо, было слишком плохо, и она не обратила никакого внимания на тревожный шум.

Так продолжалось минут десять, после чего измученная скаптейра «упала в обморок». Я покинул свое убежище и ушел в пески. Вечером, возвращаясь назад, я увидел на этом же месте свою старую знакомую. Она уже вполне оправилась после пережитого и гонялась за мухами. Поблизости ковыляло несколько чернотелок, но ящерка теперь старательно их обходила, уступая дорогу. Так приходит опыт. С возрастом пресмыкающиеся накапливают его, но их слабая память не в состоянии удержать всего.

«Эгоизм» пресмыкающихся заключается и в том, что они совершенно не передают накопленный опыт своим сородичам или потомству. Бросая детенышей на произвол судьбы, пресмыкающиеся предоставляют им возможность самим заботиться о себе, чем разительно отличаются не только от высокоорганизованных млекопитающих, но и от птиц. В Туркмении водится сарыч-канюк, которого часто называют курганником. Эта ржаво-бурая хищная птица — великолепный охотник, совершающий дерзкие набеги в пески. Крайне прожорливый, канюк истребляет несметное количество песчанок, сусликов, хомячков. Безжалостный враг мелких зверьков и птиц, канюк в то же время является примерным семьянином, ревностно охраняет своих птенцов, оберегает их от опасности и терпеливо обучает искусству охоты. Птенцы канюка, выучившись летать, сопровождают родителей в разбойничьих набегах на окрестности, перенимают опыт старшего поколения. Птицы учатся не только у своих родителей — они очень быстро перенимают полезное друг у друга. В Англии много лет подряд молочницы по утрам оставляли на улице бутылки с молоком. Большая синица научилась откупоривать картонные крышки бутылей, и в короткое время этот способ стал известен и другим синицам. Торговцы молоком попали в затруднительное положение и спаслись от убытков только тогда, когда некий изобретатель сконструировал особую крышечку для бутыли, с которой синицы уже ничего поделать не могли. У пресмыкающихся подобные способности отсутствуют, о чем вообще-то жалеть не приходится, ибо в таком случае змеи сделались бы во много раз опаснее.

Индийских факиров, заклинателей змей, подчас несправедливо считают ловкими манипуляторами. Немало ходит рассказов о том, что они стараются каким-либо образом обезвредить своих питомцев, вырывают у них ядоносные зубы. На самом деле это искусные дрессировщики, люди редкого мужества. Они досконально изучают повадки своих страшных подопечных, стараются работать с ними, когда пресмыкающиеся находятся в спокойном состоянии (а следовательно, медлительны и не агрессивны). Давно известно, как действует на змей музыка. Особенно «музыкальны» кобры. Нужно сказать, что кобры самые нервные, неуравновешенные и впечатлительные натуры среди ядовитых змей, и именно на них музыка действует успокаивающе. Обычно, завидев человека, кобра приподнимается над землей, раздувает капюшон, раскачивается, готовясь к броску. Услышав тихую музыку, она застывает, постепенно капюшон змеи сжимается, она впадает в странное оцепенение. Когда музыка обрывается, змея постепенно приходит в себя. Через некоторое время эта же самая кобра готова с молниеносной быстротой бросаться на людей, развертываясь подобно стальной пружине.

Заклинатели змей в Индии и других странах почти не выступают без флейты или дудочки. Заслышав знакомую мелодию, кобры выползают из корзин и, как зачарованные, слушают музыку. В этот момент, когда пресмыкающееся находится в состоянии своеобразного гипноза, дрессировщик-заклинатель может брать змею в руки, подносить к губам, вешать на шею, словно веревку. Дрессировщики избегают резких движений, опасаясь вывести змею из транса. Если это случится — спасения нет. Вообще кобры — удивительные существа, поистине все зависит от их настроения. Известны случаи, когда кобры не кусали бравших их людей. В Туркмении шофер, приехавший в пустыню впервые, голыми руками спокойно снял с дерева двухметровую змею и не поверил, когда я сказал ему, что это кобра. У моего знакомого долгое время жила «ручная» кобра. Она узнавала хозяина по походке и не раздувалась, когда он подходил близко. Если же приближался другой человек, кобра тотчас занимала оборонительную позицию. Змея настолько привыкла к хозяину, что тот рисковал брать ее в руки. Осторожно, медленным движением он сажал кобру за пазуху, змея обвивалась вокруг талии, облизывала кожу тонким раздвоенным языком. Я как-то спросил, какое он испытывает в этот момент ощущение; на что он, лукаво улыбаясь, ответил:

— Неприятное… Не верите — можете попробовать.

Действительно, нужно обладать отвагой, железными нервами, чтобы проделывать со змеей подобный эксперимент! Кстати, никакой музыкальный инструмент мой знакомый не применял.

Быстро миновала весна. Растения-однолетки — песчаная осока и пырей — высохли под жгучими лучами солнца, превратились в порошок, а порывистый душный ветер рассеял его по степи. В песках, начинающихся сразу за разъездом, не видно никакой зелени — сплошная серо-желтая, местами бурая пелена и только кое-где чахлые искривленные растения, веками приспосабливающиеся к тяжелым условиям. Кое-где виднеется саксаул, раскинувший под землей корни. Они протянулись далеко в поисках недостающей влаги. Каждое растение решает водную проблему по-своему: листья некоторых покрываются белым пушком, задерживающим испарения; солянки, растущие поблизости от солончаков, покрываются соляной коркой. Корни многих растений одеты в плотный чехол из цементированного песка, он защищает их от гибели при выдувании.

Дует раскаленный, знойный ветер, ветер пустыни. Мой хозяин, старый железнодорожник, показывает на едва заметные точки, скачущие по песку:

— Семена. У них два волоска, как пружинки. Поскачут-поскачут да где-нибудь зацепятся.

Из-за сарая на полусогнутых лапах вывалился варанчик, подпрыгнул, схватил на лету какое-то насекомое и тотчас его проглотил. Хозяин помрачнел и, поглядывая куда-то поверх моей головы, осведомился, когда кончается мой отпуск. Вопрос был задан, конечно, не только из вежливости. Хозяин ненавидел варана, панически боялся его изогнутых зубов и сильного бичеобразного хвоста. И лишь неписаный закон гостеприимства охранял злополучного варана от гибели.

Мой отпуск действительно истекал. Дела свои я в основном закончил и доживал на железнодорожном разъезде последние деньки, казавшиеся моему угрюмому хозяину вечностью. Строго говоря, хозяин был прав. Пожалуй, он, несмотря на мрачную внешность, обладал ангельской кротостью. Мои питомцы принесли ему массу неприятностей. Они постоянно вырывались из ящиков, клеток и вольер, шуршали на полу, разгуливали по двору, повергая хозяина в ужас. Особенно осторожен он стал с тех пор, как произошла небольшая, на мой взгляд заурядная, история с флажком.

Поезда по нашей ветке проходили редко, но встречать их полагалось со специальным железнодорожным флажком. Два флажка — желтый и красный — хранились в кирзовом футляре, напоминающем отделенные от ложа стволы охотничьего ружья. Красный флажок — сигнал аварии, неисправностей — никогда не использовался, и хозяин оставлял его вместе с футляром дома. Человек он был крайне флегматичный и не хотел усложнять себе и без того сложную жизнь. Желтый флажок обычно весь день покоился за голенищем хозяйского сапога, путешествуя с ним повсюду, вечером хозяин аккуратно запихивал его в футляр.

Однажды вечером железнодорожник, по обыкновению, достал из-за голенища свернутый желтый флажок и стал водворять его в футляр. Флажок почему-то вошел не сразу, задержавшись на половине, потом выскочил обратно. Хозяин не принадлежал к категории людей, любящих по всякому поводу удивляться. Он просто решил, что флажок сам выпал из наклоненного футляра. При повторении операции флажок влез в футляр на четверть и снова выпал, а затем из футляра послышался характерный звук, заставивший хозяина совершить саженный прыжок назад. Куда только девалась его постоянная флегматичность? Футляр упал на пол, а из него показался маленький полоз.

Полозы — змеи неядовитые, но невероятно злые и драчливые. Полоз погнался за хозяином по комнате. Перепуганный железнодорожник, с грохотом опрокидывая табуретки, забегал вокруг стола, но вскоре осознал бесполезность подобного занятия, взгромоздился на стол и тонким голосом стал взывать о помощи. «Помощь» подоспела через полтора часа, потому что я в это время находился далеко в степи и, естественно, не мог услышать доносившихся из дома воплей. Войдя в дом, я с трудом снял хозяина с импровизированного наблюдательного пункта. Виновник же происшествия бесследно исчез, по-видимому воспользовавшись щелью в полу. После этого события хозяин еще более помрачнел и с нетерпением дожидался моего отъезда.

Страх перед змеями в южных районах Средней Азии велик. Местное население боится всех змей, как ядовитых, так и безвредных. Объясняется это отчасти неумением различать разные виды змей, отчасти тем, что в недалеком прошлом много людей гибло от укусов не только ядовитых, но и неядовитых змей, так как практиковались своеобразные методы лечения, заимствованные у знахарей и шарлатанов. Старики рассказывали, что руку или ногу укушенного змеей зашивали в свежеснятую шкуру барана. Зачастую начиналось нагноение, гангрена. Лечение каленым железом далеко не всегда давало желаемые результаты и большей частью только калечило пациентов.

К концу моего отпуска варанчик значительно вырос, окреп, стал еще сильнее и проворнее — настоящий сухопутный крокодил. Меня он по-прежнему терпел, придерживаясь политики нейтралитета. Как-никак каждый вечер варан получал даровой обильный ужин, а ради этого стоило и потерпеть. Но к железнодорожнику он относился без должного почтения, памятуя удар палкой, полученный еще при первой встрече. Едва железнодорожник появлялся во дворе, варан выскакивал из-за сарая и, разинув пасть, мчался вперед, шипя, как подбитый снарядом паровоз. Я, конечно, не мог забрать варана с собой в Москву. А он привык к регулярной кормежке, обленился и считал себя полноправным властителем окрестностей; каково-то будет хозяину оставаться один на один с норовистым ящером? Я не сомневался, что не пройдет и десяти минут после моего отъезда, как варан получит несколько зарядов дроби. И поэтому перед отъездом унес варана далеко в степь и отпустил.

В поезде я очутился в шумной компании. Возвращавшиеся с практики студенты пели так, что дрожали стекла.

Я протиснулся на свое место. Рядом со мной на скамейке примостилась личность в сером плаще. Маленькие глазки личности подозрительно катались из стороны в сторону, как ртутные шарики.

Вскоре «старожилы» ушли в вагон-ресторан, я прилег отдохнуть, а личность с усердием вчитывалась в передовую статью местной газеты. Утомленный жарой, я задремал под размеренный стук колес. Проснулся я от какого-то шума. Дверь купе была захлопнута. «Личность» с перекошенным бледным лицом, скорчившись в углу, негромко выла от ужаса и боли, вытянув подальше кисть руки, в которую впились два небольших полоза.

Мне сразу все стало ясно. «Рыцарь плаща и кинжала», прельстившись лаковым блеском чемоданчика, запустил в него дерзкую руку, и полозы, обозленные длительным заключением, тотчас ответили по-своему на столь неожиданное вторжение. Злополучный вор, решив, что укололся о какие-то иголки, извлек свою бедную руку из чемодана и, увидев змей, едва не лишился рассудка от ужаса. Я осторожно отцепил полозов, водворил их на место и спокойно попросил парня замолчать, ибо шум вряд ли в его интересах. Парень смолк, но, взглянув на него внимательнее, я понял его состояние. Парень был явно уроженцем здешних мест, и поэтому, как все аборигены, до судорог боялся пресмыкающихся.

— Я… сейчас… умру, да?

— Сто лет проживешь, если воровать перестанешь.

В глазах паренька промелькнуло недоверие, он робко спросил:

— А может, в милиции… лекарство найдется… врача вызовут, все-таки жизнь сохраню.

Вряд ли какое-нибудь дитя преступного мира согласилось бы на такое дело — просить лекарства… в милиции. Но у парня буквально волосы прыгали от страха.

Я успокоил паренька, как мог, внутренне посмеиваясь. Промыл его раны марганцовкой и обещал замять дело с одним уговором — ничего больше не тащить и молчать. Парень клятвенно заверил меня и в том и в другом. И я отпустил ему прегрешения: мне тоже не хотелось придавать инциденту огласку.

ГЛАВА 5

Барса-Кельмес

Все вокруг бледно-голубое: небо, воздух, вода. Над головой раскаленный пятак солнца. Тишина нарушается мерным поскрипыванием уключин. Старая, видавшая виды лодка с расщепленными, потрескавшимися бортами неторопливо режет морскую гладь, набежавший ветерок приносит перемешанный с полынной горечью запах соли.

Арал!

Безжизненное, как пустыня, море. Застывшая поверхность походит на голубые пески. Линия горизонта неуловима, голубой шатер неба спускается прямо в воду. Клубится вдали голубое, тягучее марево.

Мы уже спели любимые песни и теперь попеременно сменяем друг друга на веслах — грести в такую жару тяжело, вдобавок наше суденышко тяжеловато и медлительно. Ладони вспухают от бабаек весел. Мы плывем на остров Барса-Кельмес. Подбил нас на это мероприятие, конечно, Марк, заявив, что ему просто необходимо побывать на этом забытом богом и людьми клочке земли, так как в его монографии запланирована глава, посвященная пресмыкающимся острова. Мы с Василием недоумевали: разве мало змей в южных районах Средней Азии? Но Марк настоял на своем, и наше, в общем пассивное, сопротивление было сломлено. Чувствуя, что согласие получено только из уважения и чувства товарищества, зоолог подогрел наше любопытство и распалил воображение.

— Между прочим, — сказал он лекторским тоном, — Барса-Кельмес в переводе на русский язык означает: «Пойдешь — не вернешься». Слишком много опасностей подстерегает там путников.

Услышав это, мы подпрыгнули от радости. Ну кто же из охотников-туристов откажется от опасностей?

Мы зафрахтовали лодку и впятером поплыли к острову, где надеялись провести две недели. Кроме нас троих, в лодке находилась еще черная овчарка Шандиз; пятый пассажир стоял на корме, выгнув дугой спину, распушив увешанный репьями хвост, и воинственно вопил. Это был немолодой рыбацкий кот, принадлежащий хозяину лодки. В поисках рыбки он забрался в лодку и был обнаружен лишь тогда, когда овчарка сунула нос под «банку». Но было уже слишком поздно. Лодка качалась вдалеке от берега, а гонять туда и обратно по такой жаре из-за хитроумной четвероногой бестии не стоило.

Остров Барса-Кельмес расположен в северо-западной части Аральского моря и занимает площадь более ста квадратных километров. Ровной лентой тянется прибрежная полоса закрепленных дюн. За ней раскинулась полынно-злаковая степь, исполосованная множеством оврагов, густо заросших высоким, доходящим до груди пыреем, диким овсом, ковылем. Встречаются и кусты саксаула. Дальше — обширное плоскогорье, усеянное небольшими холмами. Унылая серая земля, кое-где поблескивающая блюдцами солонцов.

Наша лодка с хрустом и шорохом касается берега и плотно уходит в сырой песок. Прыгаем в воду и дружными усилиями вытаскиваем суденышко на берег. Тянем лодку дальше, чтобы не смыли волны. Занятие это нелегкое. Васька подбадривает экипаж солеными шуточками, овчарка лает, кот стремглав удирает в дюны.

Выбрав подходящее место, поставили палатку. С трудом загнали шест в песок. Колышки, удерживающие крылья палатки, ненадежны. Хороший порыв ветра — и палатка взлетит. Но погода прекрасная, в небе ни облачка, море недвижимо. Очень хочется есть, но еще сильнее мучает жажда. Быстро сбрасываем мокрые от пота рубахи, парусиновые туфли, босиком бежим к морю, обгоняя прыгающую от радости собаку, с разбегу врезаемся в теплую воду.

Наплававшись, медленно идем по берегу, ноги вязнут в песке. Горячий песок обжигает. За обедом Марк говорит:

— Чтобы больше босиком не бегали! Опасно! Когда пойдем в глубь острова — наденете сапоги.

Сапоги в такую жару! Но что поделаешь, на острове масса змей. Здесь водятся щитомордники, они родственны гремучим змеям. Живут гремучники главным образом в Северной и Южной Америке. В некоторых странах змеи эти являются подлинным бичом местного населения. Страх перед гремучниками велик и вполне оправдан: они очень ядовиты.

У настоящих гремучих змей на хвосте находится своеобразная погремушка, состоящая из вставленных друг в друга роговых конусов. Шевеля хвостом, змея издает характерный гремящий звук.

— В СССР нет настоящих гремучих змей, — рассказывал Марк, — но есть члены того же семейства — щитомордники. Это далеко не безопасные пресмыкающиеся, хотя они и лишены знаменитой погремушки. У щитомордника, как и у американских гремучников, яйцевидная голова, суживающаяся от затылка к шее. Зрачок глаза, как и у гадюк, напоминает вертикальную щель. Кажется, что змея смотрит прищурившись, словно определяя, какую пакость может сделать человеку. По размерам щитомордник невелик, окрашен в желтый, чаще светло-бурый цвет с темными пятнами; на затылке пресмыкающегося пятна образуют подковку.

— Приносят счастье, — перебил зоолога Васька.

Марк посмотрел в его сторону и произнес внушительно:

— Чтобы без меня никто из вас это «счастье» не трогал! Ясно? Ампулы у нас, правда, имеются, но будьте внимательны и осторожны.

Немного отдохнув после обеда, мы переоделись и направились в глубь острова. Собака весело бежала впереди, довольная возможностью порезвиться. Длительное морское путешествие пришлось ей по вкусу. Кот остался в палатке. Перед уходом мы накормили его так, что он раздулся на глазах. Обильный обед располагал ко сну, и кот, свернувшись в соломенной плетенке, мирно задремал. Плетенка покуда была еще пуста, в противном случае кот бежал бы от нее сломя голову: корзинка предназначалась для пресмыкающихся.

Вооруженные длинными палками, мы не торопясь двигались по холмистой равнине, исследуя каждый куст. Щитомордников можно встретить в самых неожиданных местах. Чаще всего они прячутся под кустами, скрываясь в полуденную жару от горячих лучей. Рано утром и к вечеру змеи покидают убежище, выходят на промысел.

Мы то и дело встречали невысокие курганчики, возле которых темнели отверстия. Это были норы желтых сусликов. Сами суслики держались настороже и при нашем приближении словно проваливались сквозь землю. Иногда зверьки не сразу замечали нас и подпускали довольно близко, но потом раздавался тихий свист — сигнал тревоги, и грызуны ныряли в спасительные норы.

Впереди залаял Шандиз. В его басовитом голосе проскальзывали обиженные нотки. Мы подошли ближе. Собака нашла небольшого ушастого ежа. Еж не пытался бежать, рассматривая невиданного зверя. Овчарка, видимо, уже познакомилась с колючками, терла лапами нос, повизгивала, яростно лаяла. Поодаль в ковыле лежало несколько колючих шариков, значительно меньших размеров: ежиная семья была застигнута врасплох.

На острове Барса-Кельмес немало ежей. Они питаются в основном кузнечиками и ягодами, лакомятся и змеями. К змеиному яду ежи не слишком восприимчивы, кроме того, ими выработана особая оборонительная тактика в борьбе со змеями, которая обычно заканчивается гибелью пресмыкающегося. Вскоре мы сделались свидетелями такого зрелища. Марк, заметив еще издали схватку, взял собаку за ошейник. Мы осторожно приблизились, стараясь не шуметь. Под ногами хрустел саксаул, но еж и змея не обращали никакого внимания на окружающее, поглощенные азартом боя. Кто из них был нападающей стороной, сначала определить было трудно. Еж топтался на месте, отрывисто похрюкивая. Змея, не сводя с него глаз, то сжималась в глубок, то стремительно разворачивала толстые кольца, покачивая треугольной головой. Пасть змеи была закрыта, но черный раздвоенный язык то и дело высовывался.

Но вот змее наскучило бездействие, она развернулась, как тугая пружина, и метнулась к ежу. Тот был настороже и, моментально спрятав мордочку, ощетинил иглы. Пресмыкающееся с силой ткнулось головой в колючую броню ежа, укололось и рассвирепело. В бешенстве змея бросалась на ежа, но всякий раз встречала колючую преграду. Змея сильно поранила голову, но продолжала с разинутой пастью наносить удары. Наконец ей повезло. Еж замешкался и тотчас получил укус прямо в вытянутое, как у поросенка, поросшее бурой шерстью рыльце. Мгновенно он свернулся клубком и замер. Мы были в полной уверенности, что змеиный яд сделал свое дело и животное погибло. Я хотел подойти поближе, но Марк меня остановил.

— Подожди, еще не все кончилось. Яд только оглушил его.

Действительно, через короткое время еж, развернувшись, вскочил на ноги и, покачиваясь, как пьяный, заковылял к змее. Снова завязалась ожесточенная схватка. Движения ежа становились более уверенными, он напоминал боксера, вышедшего из нокдауна: с каждой секундой силы прибывали. Вскоре еж перешел от оборонительного боя к наступательному. Он ловко куснул змею в спину и, видимо, повредил ей позвоночник. Пресмыкающееся вытянулось, судорожно подергивая парализованным хвостом. Еж снова набросился на змею, ухватил ее за затылок и, умертвив, тут же приступил к еде.

Мы пошли дальше, восхищаясь отвагой и ловкостью зверька.

— У ежей есть колючки, — заметил Марк, — а вот индийский зверек мангуста не имеет такой защиты, однако почти всегда побеждает кобру, причем маловероятно, чтобы этот зверек не мог в принципе погибнуть от змеиного яда. Известны случаи, когда мангуста дралась против трех и даже пяти змей и в конце концов погибала. Дело не столько в особых свойствах, выработанных организмом, сколько в быстроте и ловкости зверька.

Впереди расстилалась равнина, изрезанная балками. На склоне одной из них Марк придавил рогулькой небольшого полоза и отправил его в мешок. Полоз так извивался, бился и шипел, что легкий мешочек ходил ходуном. Мешки были у каждого из нас. Они были сшиты из тонкого полотна, прямоугольниками. Раньше мы пробовали носить змей просто в наволочках, но это было неудобно, так как змеи при пересадке могли легко выскочить. Поэтому стали пользоваться мешками. В мешке, прикрепленном к поясу, можно носить не более трех крупных змей; в мешке, заброшенном за спину, — шесть–восемь. Вначале носить кобр за спиной было страшновато. Но, как ни странно, сидя в мешке, змея не делает никаких попыток укусить человека. Она впадает в какое-то оцепенение и становится совершенно безопасной. Однако охотнику за змеями не следует ни на секунду забывать о том, что находится в мешке. Забывчивость, рассеянность, беспечность влекут за собой для змеелова роковые последствия. Именно здесь, на острове Барса-Кельмес, произошел со мной случай, который раз и навсегда вылечил меня от рассеянности, и теперь, когда приходится ездить на змеиную охоту, я думаю только о змеях, не позволяя себе отвлечься посторонними мыслями.

Солнце клонилось к закату. Марк, завидев в стороне густой куст саксаула, решил еще раз попытать счастья. В этот вечер нам не очень везло, в основном попадались полозы. До сих пор мы не поймали ни одного щитомордника, хотя приехали на остров исключительно из-за этих существ. Марк даже пожалел, что не отбил у ежа его добычу, все-таки была бы хоть одна змея. Мы подошли к кусту с разных сторон и сразу заметили: под ним что-то есть. Послышался шорох, в ветвях мелькнуло темное тело, зоолог ткнул в куст палкой, и тотчас оттуда выскочил потревоженный щитомордник.

Марк попытался прижать змею рогулькой, но второпях промахнулся и налег всем телом на палку. Раздался треск — палка сломалась. У меня в руках ничего подходящего не было, и, пока зоолог, проклиная излишнюю торопливость, бегал за рогулькой к Василию (он шел метрах в двухстах), я решил изловить змею голыми руками. Щитомордник попытался удрать, но полз медленно, тяжело. Это было кстати. Некоторых змей — эфу, щитомордника, если они недавно приняли пищу, — можно схватить руками за хвост, и змея, отягощенная едой, не сможет подтянуть голову к руке. Повиснув вертикально вниз головой, она истощит свои силы, и ее без труда сажают в мешок. Но подобный эксперимент весьма рискован. Если змея голодна, она дьявольски ловка и увертлива. В таком случае она обязательно вцепится в руку или, напружинившись, метнется в лицо. Быстро же отличить голодную змею от насытившейся трудновато.

Когда я погнался за гремучником, мне показалось, что он недавно поужинал: слишком толстым было тело змеи, слишком неторопливо старалась она улизнуть. Недолго думая, я ухватил щитомордника за кончик хвоста, резким движением поднял его в воздух и тут же увидел, что ошибся в расчетах. Змея изогнулась дугой. Машинально я дернул руку выше, инстинктивно откинул назад голову. В тот же момент разъяренный гремучник подтянул треугольную голову к моему предплечью и остервенело вцепился в рукав ковбойки. Я выпустил из пальцев кончик змеиного хвоста, и змея повисла, вцепившись в рубашку в нескольких миллиметрах от кожи руки. Какое-то время мы оба не двигались. Я стоял в растерянности, гремучник висел на рукаве. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы змея не разжала челюстей и не шлепнулась на землю. Я отпрыгнул в сторону. Оглушенный падением, гремучник лежал неподвижно. С моря налетел прохладный ветерок, я почувствовал, что рубашка прилипла к спине. Только сейчас мне стало по-настоящему страшно. В схватках с ядовитыми змеями опасность приходит так молниеносно, что переживания начинаются значительно позже.

Когда Марк подбежал с большим пинцетом, которым мы хватали змей, я остановил его.

— Подожди, обойдемся без щипцов, поймаю руками.

Марк ничего не ответил, он был сам змееловом и понимал, что значит спортивный азарт.

Гремучник между тем оправился и попытался улизнуть, но Марк преградил ему дорогу. Я снял рубашку и, взяв ее за рукав, стал дразнить змею. Щитомордник шипел, бросался на рубашку с раскрытой пастью, кусал ее бессчетное количество раз и, наконец, растянулся на земле в полном изнеможении. Тогда я схватил его за затылок двумя пальцами, другой рукой — за хвост и без промедления отправил в мешок.

Подошел Василий. Я рассказал ему о происшедшем. На рукаве рубашки мы нашли бурую тонкую, едва заметную цепочку — засохший яд гремучника.

Весело смеясь, довольные первым днем охоты, мы возвращались обратно, наша палатка конусом темнела на светлом фоне моря. До нее оставалось каких-нибудь метров восемьсот, когда мешок у меня на спине зашевелился, задергался, там началась какая-то возня. Увлеченный беседой с товарищами, я встряхнул мешок — возня не прекращалась; тогда, решив, что в мешке передрались полозы, я захотел их рассадить и недолго думая запустил туда руку. Тотчас меня что-то укололо в палец. Отдернув руку, я вытащил из мешка вцепившегося в палец щитомордника. Вот тут я испугался по-настоящему. Марк быстро отцепил щитомордника и водворил его в мешок. Я принялся высасывать кровь из ранки[6], периодически сплевывая, и лихорадочно думал, что будет дальше. Василий перетянул ремнем мою руку выше кисти и у локтя. Мы хотели надрезать укушенное место, но ножа под рукой не оказалось. Марк побежал в палатку и к моему приходу разыскал кое-какие лекарства. Палец у меня к тому времени вспух и болел. Марк сделал мне две инъекции раствора марганцовокислого калия, впрыснул еще что-то. Через полчаса посинела вся кисть, потом предплечье. Отек распространился на плечо. Перепуганный Васька вертелся тут же, выполняя приказания Марка.

Ночью мне стало совсем плохо, кружилась голова, казалось, что палатка то проваливается под землю, то взлетает к черному звездному небу. Ноющие боли в спине и ногах не давали возможности уснуть.

Так я промучился три дня, потом боли утихли, и только синий, словно после ушиба, палец напоминал о случившемся. Все мы удивлялись такому сравнительно легкому исходу. Марк первым понял причину слабого воздействия яда.

— Все ясно. Змея растратила яд, кусая твою рубашку. Железы, вырабатывающие яд, не успели пополнить израсходованный запас, ты получил небольшую дозу и потому так быстро поправился.

Возможно, зоолог был прав. Змеи действительно теряют яд, нанося укус, и восстанавливается первоначальная доза не сразу. Поэтому второй укус содержит меньше яда, а последующие — еще меньше. Этим иногда пользуются заклинатели змей. Они сцеживают змеиный яд, и на какой-то промежуток времени змея становится менее опасной. Но что значит «менее» и на какой промежуток времени?

Прошло несколько дней. Мы привыкли к острову. С утра до позднего вечера мы бродили по оврагам, вылавливая змей. Пресмыкающихся на острове было немало, но щитомордники нам почти не попадались. Объяснялось это тем, что они ведут ночной образ жизни и днем прячутся в норах и расселинах. В конце концов было решено отправиться в ночной поиск. Никто из нас еще ни разу не охотился на змей ночью с фонарем, и всем хотелось попробовать, что из этого выйдет.

Когда стемнело, мы вышли из палатки, вооруженные фонарем «летучая мышь». Собаку пришлось привязать к колышку. Мы боялись, что она, обладая мужественным характером, неминуемо сделается жертвой ядовитых пресмыкающихся. Наш кот тоже остался дома, ночью он ни за что не хотел идти в степь и забирался в палатку. В первый же день пребывания на острове кота сильно покусали узорчатые полозы, с которыми он неосмотрительно вздумал поиграть, и теперь перед всякой змеей кот испытывал панический страх.

Фонарь нес Василий. Вокруг яркого пятна порхали, кружились насекомые. Их отгоняли, но безуспешно. Под ногами что-то шуршало, шмыгали какие-то тени, и хотя мы предусмотрительно надели крепкую обувь, однако от одного только сознания, что где-то близко ползает во тьме ядовитая змея, нам становилось не по себе. Вот совсем близко что-то зашипело, и тотчас Марк негромко (в минуты опасности он всегда становился очень спокоен) сказал:

— Вася, посвети, за мной что-то волочится.

«Что-то» оказалось толстым щитомордником внушительных размеров. Змея, раздраженная тем, что ее потревожили, вцепилась зоологу в каблук; ядовитые зубы пробили плотную кожу ботинка, завязли там, и щитомордник никак не мог высвободиться. Я отбросил его палкой. Змея со сломанными зубами нам не годилась.

Мы остановились на холмике и начали поспешно наполнять мешки. Змеи ползли со всех сторон. Преимущественно это были щитомордники, но встречались полозы, удавчики и степные гадюки. Через полчаса мешки были наполнены, а змеи все ползли и ползли. Это было фантастическое зрелище. Из темноты, раздвигая сухую, опаленную солнцем траву, показывались длинные извивающиеся тени. Будто сама тьма, надвигаясь на нас, посылала ползучие армии.

— Хватит! — скомандовал Марк.

Мы завязали мешки и быстро покинули место охоты.

В палатке Василий сказал, облегченно вздохнув:

— Днем ловить этих чертей — удовольствие ниже среднего, а ночью — в сто раз страшней. Нет, дорогие москвичи, увольте. Ночью мне страшно, не имею возможности маневрировать.

Мы с Марком промолчали, но в душе согласились с товарищем. Действительно, при ловле ядовитых змей колоссальное значение имеет маневр; ловец должен быть подвижен, как балерина, и ловок, как боксер. Ловля змей требует определенного оперативного простора. Правда, такие идеальные условия складываются далеко не всегда, порой змеелову приходится действовать в крайне невыгодных положениях — в пещерах, расселинах, ямах. Но самое лучшее, на наш взгляд, степь — ровное место.

До сих пор не выработаны какие-либо стандартные приемы и способы ловли ядовитых змей. Каждый охотник пользуется своим методом и почти никогда его не меняет.

Если змеелов заметил змею в степи, он прижимает ее к земле палочкой позади головы, затем хватает за это место рукой, пальцами другой руки придерживая кончик хвоста, и водворяет пресмыкающееся в мешок. Но, к сожалению, змеи чаще всего попадаются не тогда, когда их специально ищешь, и не всегда у змеелова имеется с собой палка. Кроме того, крупную, сильную змею палкой не придавишь, и вот в таком случае наступает самый интересный, самый рискованный и порой самый драматический для охотника и «дичи» момент.

Змею надо захватить во что бы то ни стало, причем не просто взять живьем, а взять осторожно, не причинив никаких повреждений, так, чтобы не поломались тонкие ядопроводящие зубы, чтобы на нежной коже не было ссадин — они могут загноиться, и змея погибнет. Но попробуйте быть деликатным, если полутораметровое страшилище толщиной с молодое деревцо бросается на вас с холодным остервенением бешеного волка, рвется из рук, брызжет ядом — струйки яда летят на большое расстояние прямо вам в лицо — и кусает своими изогнутыми зубами все, что находится рядом.

Змееловы-профессионалы часто пользуются специальными щипцами и пинцетами для захвата змей, и это, безусловно, безопаснее. Однако такой способ имеет и свои отрицательные стороны: хотя щипцы и выложены резиной, они могут поранить пресмыкающееся, неопытный ловец может слишком сильно зажать змею и сломать ей позвоночник. Кроме того, змеи, особенно кобры, необыкновенно изворотливы и нередко вырываются из щипцов, а поймать щипцами стрелу-змею — тонкую, гибкую, как хлыст, когда она скользит по земле со скоростью мчащейся лошади, почти невозможно. Помимо всего, щипцами нельзя быстро орудовать, маневрировать, они сковывают, а при ловле змей быстрота действий — залог успеха.

Обычно змеелов пускает в ход первое орудие лова — ногу. Ногой нужно без промедления, но осторожно прижать пресмыкающееся к земле, затем перехватить пальцами тело змеи позади головы, другой рукой придерживая хвост.

Крупные змеи, как правило, изо всех сил стараются вырваться. Особенно активно сопротивляется гюрза. Это вообще очень смелая и агрессивная змея, она является опаснейшим, крайне яростным противником. Очутившись в безвыходном положении, гюрза бросается на человека, идет напролом.

Гюрза страшна бешеной вспышкой злобы, в такой момент бороться с ней опасно. Но вспышка гаснет, гаснет и сопротивление, и обессиленную змею можно долгое время носить в руках. Змееловы хорошо знают, что змеи, как все существа с непостоянной температурой тела, быстро устают. Охотник подчас пользуется этим, гоняя змей по полю, изматывая их силы. Однако подобный способ совершенно непригоден для ловли кобр. Очковые змеи Азии и Африки, их «дальнозоркие» сородичи в СССР наделены качествами, которые делают их несравненно более опасными противниками, нежели гюрза. Хотя кобра тоже быстро утомляется в схватке, она так же быстро восстанавливает силы и снова вступает в борьбу. Быстрота, расчет, предельное упорство — вот чем характерна эта змея. Если толстая гюрза напоминает своими действиями неуклюжего борца-тяжеловеса, то кобра — собранный, подвижный боксер. Короткое движение, молниеносный удар, и противник не может ускользнуть от смертоносного яда. Недаром змееловы говорят, что кобра не кусает, а «ударяет». Гюрза, напротив, впивается в жертву, как бульдог в крысу, «жует» ее.

Потревоженная кобра замерла в классической стойке. Капюшон развернут, змея напряглась, как пружина. Сейчас последует молниеносный бросок.

Семья двухметровых кобр встречает непрошеных гостей

Гюрза. В Туркмении ее называют «Ужас ночи».

Гюрза толста. Тяжелая треугольная голова. Туловище расписано четким узором.

Эфа! Одна из самых опасных змей пустынь. На голове у нее силуэт летящей птицы. Эфа часто сворачивается «калачиком». Это ее излюбленная поза.

Зрачки у многих сумеречных и ночных змей вертикальны.

Ядовитая змея подстерегает добычу. Голова чуть приподнята — верный признак того, что добыча приближается.

Змея заглатывает добычу целиком.

После удачной охоты можно и отдохнуть.

Змея в руках лаборанта.

При сборе яда часто используется стеклянная палочка.

В этот момент нужно быть предельно внимательным и осторожным.

Лаборант старается не повредить хрупкие зубы змеи.

Яд стекает в специальную чашечку. Сбор яда заканчивается.

Так выглядит яд в кристаллах.

Из змеиного яда приготавливаются лекарственные препараты, применяемые при различных заболеваниях. Не забыли и о змееловах: для них делают противозмеиные сыворотки.

-

ГЛАВА 6

Соленое озеро

— Когда же кончится эта проклятая жарища? — вздыхает Афанасий, белокурый, плотный, в распахнутой на груди ковбойке.

Действительно, солнце палит немилосердно. Перед нами стелется Голодная степь — выжженная безжалостным солнцем мертвая пустыня, шероховатая, растрескавшаяся от нестерпимого зноя, бурая, опаленная горячим дыханием ветра.

Афанасий — товарищ Марка, сибиряк, студент-геолог, Марк прельстил его рассказами о среднеазиатской природе, сманил в экспедицию, и теперь Афанасий познает прелести пустыни на практике. В тайге он чувствовал себя великолепно, а здесь…

— Пекло, — односложно говорит Афанасий. — Однако дойдем.

Студент даже охрип: пересохло в горле. Но последнюю фразу произносит убедительно.

— Осталось сравнительно немного, — утешает Марк. — До Соленого озера меньше десятка километров.

Соленое озеро — конечный пункт маршрута. Мы, конечно, искупаемся, если только озеро не пересохло. В здешних местах так часто случается. Недавно было озеро, приходишь через несколько дней, и на месте горько-соленой воды черная жидкая грязь. Неужели на этот раз случится подобное? Отгоняю неприятные тревожные мысли, поправляю рюкзак на мокрой скользкой спине. Кажется, он весит не меньше пяти пудов. Хорошо, что так только кажется.

Друзья тоже порядочно устали, но виду не показывают. Перед Афанасием все бравируют своей выносливостью: неудобно, геолог первый раз в песках, а у нас уже есть некоторый опыт.

— Дойдем, однако, — повторяет Афанасий, — обязательно дойдем.

— Упорный паренек, — замечает Васька. — Этот дойдет.

Василий нагружен мешками, как верблюд, но это ничуть не мешает ему тараторить без умолку; Маленький, подвижный, он постоянно мелькает перед глазами, даже жара на него не очень действует.

Марк молча шагает, обшаривает взглядом барханы. Рядом с ним идет еще один турист-энтузиаст, врач столичной поликлиники, со странной фамилией Заонегин. Доктор увлекается туризмом, подводной охотой и шахматами. Змей, и тем более ядовитых, он никогда не видел, но, услышав о них от Васьки в такси, медик так увлекся, что едва не опоздал на какое-то весьма важное заседание. Тут же, буквально не сходя с места, он узнал у Василия о наших планах и взял с него честное слово, что шофер похлопочет перед Марком (адрес зоолога расторопный доктор уже успел записать в блокнот). На следующий день он разыскал Марка и, едва поздоровавшись, еще с порога выпалил:

— Вы должны включить меня в состав экспедиции!

— Позвольте, — слегка опешил Марк, — какой экспедиции?

— Хочу ловить змей.

— Каких?

— Всяких. Питонов, удавов, на худой конец согласен на анаконд. Ведь ваша экспедиция…

— Позвольте, — защищался удивленный Марк, — никакой экспедиции нет, просто собираются любители-натуралисты…

— Очень хорошо! — воскликнул восторженно доктор. — Отлично! Берите меня с собой. — И, уловив в глазах Марка недоверие, добавил с достоинством: — Все же я врач, а экспедиции может понадобиться экстренная медицинская помощь…

…Теперь «медицинская помощь» в белой широкополой панаме отважно шествовала по пескам, стоически перенося тяготы путешествия. Доктору с непривычки приходилось тяжеленько, но он не жаловался, бойко взбирался на дымящиеся барханы и поражал нас безмерным любопытством. Доктора интересовало все: он мог часами спорить о климате Средней Азии и количестве звезд в созвездии Скорпиона, а к пресмыкающимся питал острую страсть, которая клокотала в нем, как вода в кипящем котле. Дело в том, что доктору еще не удалось увидеть ни одной змеи или ящерицы, отчасти потому, что он был близорук, отчасти потому, что производил много шума: громко разговаривал. Шел, не выбирая дороги, то и дело роняя палку или очки.

Распаренный, взмокший, он упорно приставал к Марку:

— Где же змеи, черт возьми, где анаконды, удавы, питоны?

— Появятся, — с невозмутимым видом заявлял Васька, — всему свое время… Вот дойдем до озера, а там…

Доктор устало улыбался, тонкой рукой смахивал пот со лба и через несколько минут снова атаковывал Марка:

— Ну, где же змеи? Куда они подевались?

Действительно, змей поблизости не было видно. Несмотря на то, что змеи очень любят нежиться под солнечными лучами, они весьма восприимчивы к сильной жаре. В часы полуденного зноя змеи прячутся в норах. Некоторые из них живут оседло, другие же кочуют с места на место, уничтожая песчанок и временно используя их темные жилища. Обычно повышение температуры резко отражается на поведении змей. Они становятся подвижными, более активными, а подчас и агрессивными, но с наступлением сильной жары активность пресмыкающихся падает, они спешат спрятаться и переждать зной.

Доктор слушал Марка, покачивал круглой, остриженной под машинку головой. На какое-то время он утихал и брел по песку, задумчиво глядя под ноги, но потом неутомимый демон любопытства побуждал его к кипучей деятельности, и доктор проявлял порой такую инициативу, что всем остальным участникам похода приходилось зорко следить за тем, чтобы медик не совершил чего-либо неподобающего.

Нужно заметить, что доктор в силу своей близорукости имел привычку трогать все руками. Не доверяя слабым глазам, он тщательно ощупывал пойманных черепах, пытался пальцами разжать им челюсти, для того чтобы узнать, есть ли у этих медлительных существ зубы.

— Этак он, чего доброго, в пасть гюрзе полезет, — шепнул Васька Марку. — Вот человек — все хочет познать.

В общем, на долю участников похода к Соленому озеру выпало множество забот и хлопот. Но как бы там ни было, доктор оказался хорошим товарищем, славным, слегка чудаковатым, жизнерадостным парнем.

Полдень. Солнце палит нестерпимо. Марк с Афанасием некоторое время возятся с компасом и ветхой, затрепанной картой, что-то не клеится с маршрутом.

— Где же это Соленое озеро? — недовольно спрашивает Васька. — Не черти же его унесли?

Вскоре выясняется, что наши следопыты-проводники — Марк и Афанасий — ошиблись. Теперь по их милости придется тащиться лишних семь километров. Это открытие не вызвало особого энтузиазма у остальных — ребята смерили обоих проводников недобрыми взглядами. Солнце заметно клонилось к горизонту, но зной не спадал. Нас мучила жажда, на зубах потрескивала принесенная ветром горьковатая пыль. Вдобавок ко всему крепчал ветер, барханы задымились сильнее, пришлось надеть темные очки-«консервы».

— Недостает еще песчаной бури, — буркнул Марк, беспокойно поглядывая на тающий в мареве горизонт.

— Песчаная буря, самум? Боже, как интересно!

На наше счастье, доктору пришлось разочароваться: ветер стих, и барханы перестали «передвигаться». Стало прохладнее, ребята приободрились, прибавили шагу. Песчаная степь покрылась кустарником — на узловатых стволах торчали искривленные пучки веток; попадался и тамариск — растение с тонкими гибкими ветвями; на желтой рассохшейся почве росли маленькие кустики солянок. На листочках этого растения образуется солевая корка, которая предохраняет солянку от жгучих солнечных лучей. Справа от нас быстро пробежало какое-то небольшое животное и скрылось в норке, навстречу тянулся вараний след, неподалеку на песке четко белели извилины змеиных путей.

— Во-да, во-да! — оглушительно кричит доктор.

— Ура, братцы!

Вскоре мы вышли к берегу Соленого озера и, разбив палатку, повалились на спальные мешки.

Рано утром вышли в путь и направились по берегу Соленого озера. Предварительно ребята с удовольствием поплескались в его тепловатой воде; плавать в озере было легко: упругая вода выталкивала бронзовые от загара тела, застывала на коже тончайшей, словно изморозь, корочкой соли. Двигались мы медленно, осторожно: в этот утренний час, когда солнце еще не печет, пресмыкающиеся выходят на охоту, вылезают из нор. Мы уже заметили на гребне бархана пару ящериц, неподалеку прошелестела стрела-змея, преследуя какое-то насекомое. Афанасий с интересом читал на песке следы птиц и пресмыкающихся, а мы торопливо оглядывали окрестности в поисках змей. Наконец повезло. Марк предостерегающе вытянул руку…

Осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, мы стали подкрадываться к бугру. Доктор сопел от волнения, но под пристальным взглядом Марка затих. Шагов через пятьдесят Марк остановился и приложил палец к губам. Вытянув шеи, мы всматривались в точку, указанную Марком, там что-то шевелилось. Марк молча протянул бинокль, и все стало ясно.

У подножия бугра хлопотливо сновали два небольших зверька — песчанки, не подозревая, что за ними бдительно наблюдает змея. Степной удавчик лежал неподвижно, выжидая удобный момент. Шкурка змеи тускло поблескивала под косыми лучами восходящего солнца. Обычно степные удавчики — змеи довольно толстые и упитанные. Этот же был худ, видимо, отчаянно голоден.

Стараясь говорить как можно тише, Марк объяснил доктору происходящее. Доктор, близоруко прищуриваясь, не отрывал от глаз бинокля, подкручивал колесико и в конце концов, потеряв точку опоры, съехал по гребню бархана вниз, подняв облако пыли. Змея по-прежнему лежала неподвижно, но зверьки забеспокоились, замерли, нюхая воздух, потом одна из песчанок отбежала в сторону и этим решила свою судьбу. Мгновенно змея развернулась, и тотчас по песку покатился комок. Удавчик, обхватив жертву кольцами, принялся душить зверька.

Мы вскочили на ноги и поспешили к бугру, на ходу отвечая на вопросы доктора. Степные удавчики, несмотря на малый рост, сохраняют повадки своих гигантских родственников: они не бросаются на добычу или врага с разинутой пастью, а обвиваются вокруг жертвы и давят ее. Когда мы подошли к бугру, кольца змеи совершенно скрыли песчанку. Удавчик так увлекся, что не обратил особого внимания на нас, лишь когда доктор начал его трогать, змея, вздрогнув, быстро распустила кольца и отползла в сторону, оставив задушенную песчанку.

Марк ухватил удавчика двумя пальцами за затылок и показал доктору. Доктор уже тянул к змее свои любопытные руки, но был остановлен.

— Нельзя, — наставительно проговорил Марк, отводя руку с удавчиком в сторону. — Может ударить. Змея неядовитая, но зубы у нее острые, уверяю вас.

Доктор все же погладил удавчика пальцем по спине и заявил, что шкура у него атласная. Марк выпустил пресмыкающееся. Мы пошли дальше.

Вооруженные палками-щупами, мы шли однажды по дну речки, тщательно исследуя каждое углубление или расселину. В таких расселинах — трещинах почвы, неподалеку от воды, могли скрываться змеи. Марк был уверен в этом и посоветовал нам быть внимательными. Совет оказался ненапрасным: возле одной расселины Василий остановился.

— Смотрите, выползки…

На бурой земле лежали ссохшиеся змеиные шкурки, напоминавшие детские чулки. Шкурок было много: видимо, змеи по каким-то причинам облюбовали это место для линьки.

…Обычно змеи сбрасывают кожу весною, в апреле. В это время года можно определить, сменила змея свой наряд или только собирается его обновить, стоит только обратить внимание на глаза пресмыкающегося. Обычно у змеи глаза темные — «карие» или «черные». Если же попадается змея с мутными глазами, то это означает, что она собирается сбросить старую кожу.

Мне приходилось наблюдать линьку змеи. Небольшой удавчик перезимовал в норе и вылез погреться под живительными лучами весеннего солнца. Шкурка удавчика, некогда гладкая и глянцевитая, теперь топорщилась и шуршала, отдельные чешуйки побелели. Когда пришло время, змея терпеливо, медленно, как бы с трудом стала выползать из старой шкурки. Движения пресмыкающегося были плавны и осторожны, создавалось впечатление, что бедный удавчик мучается, что ему больно.

Я подошел ближе. Змея, конечно, почувствовала мое приближение, ощутив колебание почвы. Удавчик повернул голову, удостоверившись в присутствии постороннего, слабо дернулся, но не сделал никаких попыток ускользнуть в нору. Видимо, ему было не до того. Я постоял и пошел дальше. Когда я через несколько часов возвратился, удавчик лежал в том же положении. Тело змеи наполовину вышло из старой шкурки, и новая, прозрачная, нежная кожа блестела на солнце, словно намазанная маслом. Любопытно, что во время линьки старая шкурка сходит со змеи вместе с капсулой, покрывающей глаз.

Капсула предохраняет нежный зрительный орган от повреждений и придает змеиному взгляду ту самую холодную неподвижность, о которой подчас упоминают в литературе.

Наш маленький отряд неторопливо продвигался по высохшему руслу исчезнувшей речки. Афанасий обратил внимание на то, что высохший берег был усеян многочисленными темными отверстиями — птичьими норами, наподобие тех, которые строят ласточки-береговушки.

Вдруг доктор заметил одно большое округлое отверстие и устремился к нему.

— Уж в эту норку рука вле-зет, — радостно бормотал доктор. — Сейчас узнаем, кто там живет, сейчас…

С этими словами он запустил руку в норку и с сосредоточенным выражением лица принялся нащупывать ее обитателя.

— Гнездо, — информировал нас доктор. — Ей-ей, гнездо, куча перьев каких-то…

Доктор замолчал, усиленно работая рукой; на лбу его обозначились морщины — доктор размышлял. Васька комично комментировал действия Заонегина, на что тот не обращал ни малейшего внимания, целиком поглощенный исследованием неизвестной норы. Внезапно доктор глубокомысленно хмыкнул и произнес, словно обращаясь к себе самому:

— Странно, очень странно. В норе что-то холодное и скользкое.

Вмиг веселое настроение у нас улетучилось. Васька спрыгнул с берега и, ухватив медика за плечо, грубо отшвырнул его от норы. Но доктор уже сам сообразил, что в норке что-то неладно. Он подошел к Марку и неуверенно спросил:

— А не кажется ли вам, что в норе мог оказаться уж?

Марк взял палку-рогульку и стал осторожно ощупывать нору. Палка наткнулась на что-то мягкое, и тотчас из норки послышалось характерное шипение.

— Гюрза, — негромко произнес Марк. — Отойдите-ка, друзья, подальше.

Конечно, никто не выполнил приказ. Все столпились у норы за спиной зоолога, но Марку уже было некогда следить за нами. Внезапно палка вылетела из отверстия, вслед за ней показалось грязно-бурое толстое тело змеи. Рассерженная гюрза попыталась нанести удар — молниеносно вытянула шею, но, не достигнув цели, вывалилась из отверстия, шлепнулась на землю и поползла с несвойственной змеям ее породы быстротой. Ребята отпрыгнули. Доктор, размахивая руками, вертелся поблизости, намереваясь схватить пресмыкающееся за хвост, но вовремя был остановлен Афанасием. Таежник затаив дыхание смотрел за развитием действия. Если б он встретил медведя, то знал бы, как с ним справиться, но с таким коварным существом, как ядовитая змея, парню сталкиваться не приходилось.

Гюрза поползла по высохшему руслу, но Марк не дал ей уйти. Сорвав с головы соломенную шляпу, он забежал вперед и, наклонившись, стал водить шляпой перед головой гюрзы. Рассерженная змея на какое-то мгновение замерла, сжалась, потом, зашипев, нанесла шляпе два коротких удара. Оба они попали в цель — сбоку это было хорошо видно. Марк продолжал рискованную игру. Змея приготовилась к отражению новой атаки, в этот момент зоолог бросил шляпу рядом с головой змеи и, изловчившись, прижал гюрзу палкой к земле. Тяжелое туловище пресмыкающегося с силой забилось. Марк ухватил змею за затылок и хвост, оторвал ее от земли, поднял в воздух. Гюрза бешено рвалась, стараясь высвободиться, но Марк развел руки, и тело змеи вытянулось в почти прямую линию. Еще несколько яростных рывков, и обессиленная змея повисла, как надувная резиновая игрушка, — бой кончился.

Марк показал нам измученную схваткой гюрзу. Афанасий смотрел на пресмыкающееся, словно прикидывая, как можно ловить таких свирепых существ. Доктор глядел с неподдельным интересом, Васька — пренебрежительно (конечно, теперь можно было не бояться). Продемонстрировав змею, Марк упрятал ее в мешочек, и Васька, наконец, смог вздохнуть облегченно.

— Сеанс окончен, пошли дальше.

В этот день нам суждено было увидеть еще одну гюрзу весьма внушительных размеров.

Заонегин шагал впереди и поэтому первым заметил змею. К тому времени неприятные ощущения, связанные с исследованием птичьей норы, успели у него уже выветриться. С радостным воплем доктор бросился к змее и, копируя Марка, сорвал с бритой, лоснящейся, как бильярдный шар, головы соломенную шляпу с кокетливо повязанной пестрой ленточкой. Не успели мы ахнуть, как доктор уже плясал вокруг гюрзы, тыча ей в нос своим модным головным убором. Медлить не приходилось, доктор подвергался серьезной опасности, ежесекундно гюрза могла нанести удар. Подбежав, мы оттеснили Заонегина в сторону. Марк приготовился прижать змею ногой, но остановился: змея сохраняла спокойствие.

— Э, да она дохлая, — разочарованно протянул Васька, недовольный тем, что это обстоятельство помешало ему стать героем спасения доктора от неминуемой гибели. — Можете, доктор, продолжать свои упражнения.

Но Василий ошибся, змея была живая, она вяло шевельнулась, судорожно приподняла над землей голову и тут же бессильно уронила ее в пыль. Марк внимательно осмотрел пресмыкающееся, тронул палкой, затем перевернул и сказал:

— Змея больна, по-видимому, у нее воспалительный процесс в зеве. Такое заболевание бывает, а может быть, у нее и обыкновенный флюс…

Мы повернули обратно. По дороге нам попадались многочисленные птичьи норки, но доктор теперь уже не делал никаких попыток познакомиться с их обитателями. Он шагал, задумчиво разглядывая свои огромные «вездеходы», и, наконец, спросил:

— Каким же образом змея оказалась в птичьей норе?

— Гюрза не упускает возможности полакомиться птичьим мясом. Ночью она, вероятно, заползла в птичью норку, и, надеюсь, вы, доктор, представляете себе, что стало с ее обитателями.

— В общих чертах — да, — ответил доктор и, невзирая на сорокаградусную жару, зябко поежился.

Наблюдать пресмыкающихся вблизи порой очень сложно. Обладая менее острым зрением и слухом, нежели высокоорганизованные животные, змеи способны ощущать всем телом малейшие колебания почвы. Не видя издали противника, змея чувствует его приближение и применяет тот или иной способ защиты. Некоторые змеи, неядовитые и ядовитые, почувствовав опасность, стремятся улизнуть. Даже страшная кобра подчас уступает дорогу идущему человеку и, лишь застигнутая врасплох, остается на месте, готовясь к защите и предупреждая врага характерной позой.

Однако далеко не все пресмыкающиеся стараются скрыться от врага. Гюрза, например, редко отступает, а большей частью остается на месте, поджидая приближающегося противника. Не спешит уступать дорогу и эфа. Если она и делает это, то спокойно, неторопливо, так сказать, с чувством собственного достоинства. Рассерженная эфа бросается на врага с шипением, напоминающим шипение зажженного примуса. Но гюрза, эфа и другие ядовитые змеи сами нападать на человека избегают, укусам подвергаются в основном люди, случайно натолкнувшиеся на пресмыкающихся. Зато некоторые полозы бывают очень агрессивны. Укусы их болезненны, но не опасны.

Удивительно, что змеи одного вида, приблизительно одинаковых размеров, содержащиеся в одинаковых условиях, по-разному реагируют на приближающихся людей. Поведение змей столь изменчиво, что даже опытные змееловы никогда не могут предугадать очередной их «поступок».

И все же, несмотря на серьезные затруднения, встающие перед натуралистами, они подмечают много интересного из жизни пресмыкающихся в естественных условиях.

У ядовитых змей немало врагов среди птиц и млекопитающих. Между ними завязываются настоящие бои, которые кончаются обычно гибелью пресмыкающегося.

Подобно ежам, врагами ядовитых змей, в особенности степных гадюк, являются хорьки. Эти подвижные зверьки не имеют такой надежной защиты, как ежи, и одерживают верх в единоборстве со змеями благодаря своей необыкновенной ловкости, изворотливости и свирепости. Хорьки — большие забияки и драчуны. Застигнутого в сарае хорька не так-то просто изловить, он бросается навстречу, вереща и щелкая острыми, как игла, зубами, отчаянно борется за свою жизнь.

Однажды Шандиз — рослая, сильная черная овчарка с белым галстучком на мускулистой груди, догнав хорька, попыталась схватить его. Ловко изогнувшись, хорек вцепился псу в нос и повис на нем, как груша. Взвыв от острой боли, собака хотела стряхнуть злющую тварь, но не тут-то было. Пришлось вмешаться. Пес скоро выздоровел, но с тех пор возненавидел хорьков лютой ненавистью и в схватках с ними действовал изобретательно, памятуя о полученном уроке.

Охотники-змееловы рассказывают, что встречали полусъеденные останки гадюк неподалеку от селений: это была работа хорька. Хорьки уничтожают не только ядовитых змей, но и множество грызунов, регулируя таким образом их численность. К сожалению, зверьки эти совершают опустошительные налеты на курятники, справедливо полагая, что с сонными курами меньше возни и что куриное мясо приятнее.

Известно, что звери и птицы испытывают перед пресмыкающимися чувство страха. Даже крупные животные стараются избежать столкновений со змеями, и все же бывают исключения.

Как-то раз я набрел на гнездо дикой утки. Рябенькая уточка высиживала яйца. Она не покинула гнезда при приближении человека и лишь приникла к земле, пытаясь замаскироваться. Маленькое сердечко матери, наверное, трепетало от страха, когда рядом по тропе застучали тяжелые болотные сапоги.

Через несколько дней, проходя мимо знакомого гнезда, я услышал хлопанье крыльев. Не желая пугать утку, я замедлил шаги и старался двигаться бесшумно. Ступая на мягкий мох, я подошел к гнезду и остановился. Утка, распустив крылья, тихо шипела на здоровенного полоза, который, не обращая внимания на птицу, был целиком поглощен яйцами. Полоз разинул пасть и, обхватив яйцо челюстями, пытался его раздавить.

Намереваясь расправиться с разбойником, отыскивая взглядом подходящий сук, который можно было бы обрушить на змею, я неловко задел сухое деревце. Треск ломающейся ветки вспугнул утку. Увидев меня, она тотчас взлетела, описала в воздухе полукруг и… плюхнулась прямо на увлеченного едой полоза. Ошарашенная неожиданным воздушным нападением, змея метнулась в кусты и затерялась в густых корнях растений. Взъерошенная утка осторожно взобралась на гнездо, прикрыв уцелевшие яйца крыльями.

Обычно появление даже самой безобидной змеи вызывает среди четвероногих и пернатых замешательство, переходящее в панику. В США проделали такой опыт. Группе обезьян разных пород демонстрировали документальный фильм о джунглях. «Зрители» с явным интересом следили за экраном. Однако когда показали ползущих в листве змей, зрительный зал тотчас опустел: обезьяны спасались бегством.

Решив однажды посмотреть, как будут реагировать на появление пресмыкающихся домашние животные, я принес домой в кармане обыкновенного ужа с двумя желтыми пятнами на затылке и выпустил его на пол в маленькой комнате, где находились овчарка, ручной однокрылый грачик и важный пушистый кот Энтузиаст.

Едва уж заскользил по крашеному полу, грачик, который до этого мирно дремал на своей жердочке, подпрыгнул, неуклюже плюхнулся на пол и хрипло заорал. Грачик попал ко мне совсем желторотиком и вряд ли сталкивался прежде со змеями, но инстинктивно почувствовал опасность. Ленивый и самодовольный кот Энтузиаст никогда не бывал в лесу, но тоже здорово перетрусил. Уж подполз к его ногам. Кот выгнул спину дугой, взъерошился, зашипел, как сало на сковородке, и дважды фыркнул, словно плюнул на ужа.

Смущенный необычной обстановкой, уж медленно пополз в угол и слегка задел кота хвостом. Этого Энтузиаст перенести не смог. С отчаянным воплем, поджав хвост, он ринулся в закрытую форточку.

В несколько секунд безобидная змейка разогнала обитателей дома.

Не только животные, но и большинство людей также испытывают страх перед змеями. Даже безногую ящерицу-желтопузика далёко не каждый отважится взять в руки. Однако лаборанты и исследователи в специальных институтах, получающих змеиный яд, ежедневно берут в руки десятки опаснейших змей и проводят с ними сложные манипуляции в процессе сбора яда. Поистине эти люди с железными нервами!

Я давно мечтал о том, чтобы в очередную поездку взять с собой собаку. Хотя моя овчарка явно не подходила для роли охотничьей собаки, это был умный, понятливый, чрезвычайно преданный пес.

И вот, чтобы успокоить собаку, я взял ужа и повесил его, как плеть, на спину пса. Овчарка вздрогнула, но, подчиняясь дисциплине, застыла в напряженной позе, затем, склонив остроухую голову набок, взглянула на меня, словно говоря: «И что же ты со мной делаешь, лихой человек?»

Постепенно собака привыкла к ужу, при мне она терпеливо стояла рядом, внимательно следя за змеей. Но стоило мне однажды на минуту выйти из комнаты, как овчарка немедленно раздавила ужа.

Я было рассердился, но вошедший Марк справедливо заметил:

— Ты хочешь приучить собаку к змее? А зачем? Ведь если пес перестанет реагировать на пресмыкающихся — он неминуемо погибнет в поле.

С этими словами Марк потрепал собаку по спине, одобряя ее поступок.

Нам предстояла поездка в Туркмению. Ребята, привязавшиеся к собаке, настаивали, чтобы я взял ее с собой. Марк свирепо возражал, доказывая, что первая же встреча с коброй или гюрзой будет для овчарки роковой. Доводы зоолога мне казались убедительными, но отказывать товарищам не хотелось. Шандиз поехал с нами.

В Туркмении нас ждала жара: мы задержались со сборами до начала июля. Перед отъездом Васька увел Шандиза на прогулку и, ни с кем не посоветовавшись, проделал над ним некий эксперимент. Мы узнали об этом при довольно необычных обстоятельствах. Возвращаясь из очередного рейда по магазинам, измученные, мы тащили покупки домой. За два квартала от дома наше внимание привлекла внушительная толпа, окружившая какого-то человека, рыжая голова которого пылала, как маленькое солнце.

— Васька! — в один голос воскликнули мы, ибо такой огненной и дикой шевелюры наверняка больше не было ни у кого.

Мы подошли ближе. Толпа удивленно гудела. Васька возвышался в ее центре и с видом заправского гида давал пояснения, время от времени указывая на странное тонконогое голое создание с кисточками на ушах и помпоном на кончике хвоста.

— Чего удивляетесь, граждане? Обыкновенная овчарочка, только подстриженная под полубокс. Жарко сейчас. Ну, чего делаете квадратные глаза? Ведь вы наверняка ходите в парикмахерскую бороду подправлять, не то отросла бы, как у старого козла.

— Он постриг нашего пса! — вне себя воскликнул Марк.

Ваську как следует отругали, а бедный пес повизгивал, видимо, конфузясь своего неказистого вида. Впрочем, шерсть вскоре отросла…

Пески поразили собаку — первое время она обжигала лапы, проваливалась, напарывалась на колючки, но потом привыкла. Вечерами, когда жара спадала, собака выходила на охоту и помогала нам отыскивать змей. Время для ловли змей мы избрали неподходящее — летом змеи активны. Но тут уже ничего поделать нельзя: легче изловить ядовитых змей в период активности, чем выпросить у своего начальства отпуск весной.

Как-то вечером собака громким лаем известила нас о добыче. Ею оказался четырехполосый полоз — светло-бурая змея с ромбическими, вытянутыми в поперечном направлении коричневыми пятнами. Полоз пытался скрыться, но был быстро настигнут овчаркой и прижат к земле. Тотчас змея укусила собаку в лапу, но пес не обратил на это особого внимания и отрезал полозу путь к отступлению. Когда мы подбежали, собака, злобно рыча, бегала вокруг змеи, прицеливаясь, чтобы схватить ее за хвост, но полоз всякий раз поворачивал навстречу врагу буро-коричневую голову. Николай прижал змею палкой и схватил за затылок. Он уже развязывал холщовый мешок, когда вырвавшаяся из рук собака, подпрыгнув, схватила змею за хвост и принялась трепать.

Драчунов разняли. Пса успокоили. Тем временем Марк измерил змею и торжественно сообщил:

— Тысяча восемьсот миллиметров.

Полоза упрятали в мешок, и ободренная успехом овчарка снова отправилась на поиски. Вскоре участь полоза разделили два небольших степных удавчика. Они попытались «ввинтиться» в песок и «уплыть», но сделали это не слишком поспешно.

На следующее утро мы разбрелись в разные стороны. Шандиз увязался за мной, уязвив самолюбие зоолога, считавшего себя великим знатоком собачьих душ. Овчарка, вполне освоившаяся с профессией змеелова, бежала впереди, принюхиваясь к струившимся от нагретой земли запахам. Пробегая мимо чахлого кустика, собака насторожилась, вытянула остроухую голову и прыгнула. Прямо в куст! Оттуда выскочила тонкая длинная плеть и заскользила по земле.

Стрела-змея!

Старая знакомая, жительница пустынь, оливковосерая, с белым пятнистым брюшком.

Спрыгнув с куста, стрела-змея быстро заскользила прочь. Овчарка, удивленная подвижностью и увертливостью змеи, бросилась в погоню и, настигнув змею, попыталась схватить ее. Не тут-то было! Стрелка тоненькая, и собачьи челюсти щелкнули впустую. Змея проскользнула между ног овчарки и поползла прямо ко мне. Снова и снова собака попыталась схватить верткую змейку, но, как и прежде, потерпела неудачу. Мне не хотелось вмешиваться — любопытно, что будет дальше. Змея снова увернулась, но собака изменила тактику. Уразумев, что стрелку зубами не схватишь, овчарка придавила змею к земле тяжелыми лапами. Стрелка свернулась в комок. Пришло время вмешаться. Еще минута — и рассерженный пес искалечил бы змею.

…Овчарка прошла с нами большой путь, добросовестно выполняя свои необычные обязанности. Постепенно мы приучили собаку не лезть на рожон, не бросаться в драку, а только сообщать нам о находке лаем.

К сожалению, Шандиз не смог до конца отказаться от навыков охотника, и это оказалось для пса роковым. Незадолго до завершения нашей экспедиции ночью к палатке подползла массивная гюрза. Собака, бдительно охранявшая лагерь, уловила едкий, противный запах змеи и приблизилась к ней вплотную. Гюрза — очень осторожная змея, но при этом обладает опасной особенностью. При встрече с человеком или крупным животным она затаивается, причем защитная окраска помогает ей остаться незамеченной даже на близком расстоянии. Улучив момент, она нападает. Так вышло и на этот раз.

Молниеносно выбросив вперед половину тела, гюрза поразила собаку ядовитыми зубами. Тягчайшая боль от укуса не остановила мужественного пса. Завязалась схватка, в результате которой гюрза была разорвана на части, успев, однако, нанести еще несколько ударов Шандизу.

Укус гюрзы крайне болезнен и сопровождается невероятными страданиями. Бедный пес дотащился до входа в палатку и, не издав ни звука, умер. Экспедиция осиротела.

ГЛАВА 7

На берегах Мургаба

Мургаб — полноводная, довольно своенравная и капризная река. Разливаясь в половодье, она размывает крутые глинистые берега, буравит в их отвесных стенах глубокие, узкие промоины. В этих природных убежищах селятся ядовитые змеи. Поэтому Марк решил поехать именно сюда. Научно-исследовательскому институту, в котором работал мой друг, нужны были змеи в большом количестве. Марк взял меня в качестве ловца, а Василий поехал на Мургаб в качестве подручного.

Мургаб весной красив. Прибрежные полосы степи ничем не напоминают пустыню. Повсюду колышется сочная зелень. Недаром здесь бытует поговорка: «Кто воды Мургаба напьется, тот опять сюда вернется».

Мы высадились на станции Ташкепри и направились вниз по течению реки. Едва вышли на берег Мургаба, как сразу же стали натыкаться на змей.

К тому времени я уже имел некоторый опыт охоты за ядовитыми змеями и не испытывал того сковывающего чувства, которое раньше охватывало меня всякий раз, когда приходилось видеть, как змея бьется в руках у ловца. Теперь у меня у самого был стаж змеелова и на счету значительное количество змей, пойманных в буквальном смысле собственноручно.

Мутные воды Мургаба довольно холодны, текут с гор и несут в себе свежесть ледниковых ручьев. Особенно холодны глубинные струи. Когда купаешься в Мургабе, лучше всего не нырять, а плыть. Если же примешь вертикальное положение, то создается впечатление, что попал в ледяной котел: дух захватывает от холода. Температура речной воды не смущает ребятишек. Загорелые, смуглые, они стайкой бросаются с противоположного берега и плывут наперегонки. Впереди черноволосый, круглолицый крепыш. Он размеренно машет руками, и его литое бронзовое тело с каждым взмахом рук высовывается из воды. Мальчик первым выходит на берег. Крепыш крикнул что-то задорное товарищам, помахал нам рукой и полез на крутой берег. Здесь навалены кучи веток, нанесенных рекой из верховья. Мальчик вскарабкался наверх, ухватился за сук и, опрокинувшись навзничь, упал с крутизны на сырой песок.

Мы поспешили к берегу. У кучи хвороста Марк схватил меня за руку. Послышалось рассерженное шипение — предупреждение встревоженного пресмыкающегося. Мы сделали несколько осторожных шагов. Василий раздвинул палкой сухие ветви — под ними, свернувшись в своей излюбленной позе, лежала бурая змея. Характерное шипение и белый крест на треугольной голове: перед нами эфа!

Эфа — типичный житель Туркмении — распространена в северной и восточной Африке и почти во всех странах на юго-западе Азии. Кроме Туркмении, встречается в южном Узбекистане и юго-западном Таджикистане. Эта змея очень опасна: укус ее подчас влечет за собой смерть.

Эфа — относительно спокойная змея. При встрече с человеком она не пытается сразу уползти, а неподвижно лежит на месте, словно надеясь, что человек пройдет мимо. «Плотно лежит» — как говорят змееловы. Застигнутая врасплох, она принимает кренделеобразную оборонительную позу и издает специфическое потрескивание чешуйками, предостерегая противника. Если в этот момент ее не тронуть, змея тихонько уползает, причем ползти она будет боком, оглядываясь, опасаясь нападения. Сама эфа переходит в атаку крайне редко и кусает только в том случае, если на нее случайно наступят.

Эфа искусно маскируется: окраска делает ее малозаметной. В песках она светло-желтая, в горных районах темно-серая. Эфа, которая лежала перед нами на глинистом берегу Мургаба, была бурой, поэтому мальчик, не заметив змею, положил на нее руку и тотчас получил укус. Мы отнесли мальчика в местную больницу. К вечеру его состояние улучшилось: помогли принятые местными медиками меры.

Случай с мальчиком произвел на нас гнетущее впечатление. Дети тяжело переносят укусы змей.

Местный фельдшер рассказал мне, что в прошлом году летом не проходило дня, чтобы в больницу не поступил пострадавший от змеиного укуса, однако смертельных исходов не было.

Мне не пришлось заниматься серьезными статистическими изысканиями. Путем опроса местных жителей лишь удалось установить, что меньше всего было укушенных коброй и больше всего — эфой и особенно гюрзой.

Змеи опасны еще и тем, что нередко мельчайшие остатки пищи на ядопроводящих зубах при укусе вместе со змеиным ядом попадают в кровь, вызывая заражение.

На следующий день мы разделились. Василий отправился вместе с Марком. Он должен был помогать зоологу, так как сам охотиться на ядовитых змей не решался, а после трагического случая с мальчиком отказался от самостоятельной охоты наотрез. Товарищ был явно испуган, и я решил подать пример, а заодно испытать самого себя и впервые пошел на охоту один, захватив с собой два мешка и щипцы.

Марк с Василием ушли в пески, я двинулся вниз по течению Мургаба. Весной быстротекущие воды реки рушат берега. В реку впадает множество ручьев. Они недолговечны, вскоре пересыхают, оставляя глубокие промоины, извилистые расселины, — настоящие катакомбы с разветвленными подземными переходами и сводчатыми суглинистыми потолками. Весенние воды, создавшие эти мрачные галереи, давно схлынули, затерялись в пустыне, но до сих пор влажный песок сохраняет здесь свежесть чистых ледяных струй. В то время как на поверхности адская жара, настоящее пекло, в подземелье прохлада и темно. Именно это и привлекает сюда гюрз.

Я спустился к воде и пошел вдоль обрывистого берега, поминутно останавливаясь и тыкая щипцами в расселины. Иногда оттуда слышалось рассерженное шипение, мелькало тело змеи, но тотчас же скрывалось в глубине трещины. Волей-неволей пришлось лезть в катакомбы. Здесь пахло сыростью, порой нужно было наклонять голову, а то и ползти по-пластунски. Я опасался, что будет темно и я не увижу вовремя змей, но сквозь многочисленные промоины пробивался слабый свет.

Впереди показалась небольшая, неправильной формы пещера, от нее уходил узкий рукав. В этом рукаве я и обнаружил шевелящийся клубок змей. Осторожно приблизившись, я пристально разглядывал пресмыкающихся. Сезон брачных игр был в самом разгаре, и змеиная парочка не замечала опасности. Решение созрело мгновенно. Нельзя сказать, что оно было разумным. Я шел на двойной риск, но мне почему-то казалось, что змеи увлечены и позволят проделать с собой что угодно.

Приготовив щипцы, я стал осторожно спускаться в рукав. Спуск был трудным, приходилось ловить змей в невыгодном для меня положении. Изловчившись, я ухватил щипцами малорослую самку, но щипцы зажали гюрзу далеко от головы. Змея, возвращенная к реальной действительности, потянулась к моему колену. Отдернув руку, я потерял равновесие и скатился вниз, прямо на здоровенного самца. Падая, я не выпустил самку, инстинктивно отведя руку со щипцами как можно дальше. Вторая змея, испуганная моим падением, прыгнула вверх и упала на меня, словно пожарный шланг. Не успел я ахнуть, как самец прополз у меня по щеке и укрылся в промоине. Кто из нас испугался больше — сказать трудно. Едва я поднялся на колени, самка вырвалась из щипцов и, сделав молниеносный бросок, вцепилась в мои шаровары. Пока обезумевшая от ярости змея дергала шаровары, я схватил ее покрепче за затылок, оторвал от себя и отправил в мешок. Настало время брать в плен самца. Он спрятал голову в расселину, снаружи болтался лишь толстый хвост. Удостоверившись в том, что самка надежно упрятана в мешке, я дернул самца за хвост, надеясь, что узкая щель не даст ему развернуться. Это была вторая моя ошибка, которая чуть было не оказалась роковой.

Опытные змееловы говорят, что змея может пролезть в любую щель, будь она величиной хоть с игольное ушко. Это, конечно, преувеличение, но змеи действительно обладают удивительной способностью протискиваться сквозь самые маленькие отверстия. Создается впечатление, что у них кожа прилипает к позвоночнику, внутренности сжимаются, пресмыкающееся вдвое уменьшается в объеме.

Потревоженная змея развернулась как пружина, и из расселины взметнулась голова с разинутой пастью.

Я хотел откинуться назад, но наткнулся на глиняную стенку катакомбы… Каждую секунду гюрза могла впиться в лицо, но почему-то медлила, а я с силой давил спиной на стенку, что было совершенно бессмысленно: пробить в рукаве отверстие я, конечно, не мог. Мне стало так страшно, что я едва сумел подавить крик. В горле заклокотало, захрипело. Встревоженная гюрза дернулась, я ударился затылком о стенку. Змея приблизилась. В этот момент послышался глухой шум, словно произведенный падением снежного кома: часть катакомбы рухнула. Обвалившаяся земля придавила гюрзу. Страшная голова судорожно вздрогнула, змея была прикована к месту. Я осторожно отполз в сторону, пытаясь выбраться из подземного рукава, не сводя глаз с гюрзы.

Очутившись на поверхности, я долго не мог прийти в себя. Что было бы со мной, если бы рухнула земля позади меня? Наверно, я бы уже либо задохнулся, либо умер от укуса гюрзы. В том, что змея обязательно атаковала бы меня, я не сомневался.

Больше охотиться в этот день я не стал и возвратился домой.

Утро принесло неожиданную радость: приехал младший брат Марка — Павлик, восемнадцатилетний студент-первокурсник. Марк, конечно, не подозревал о его приезде, и появление Павлика основательно испортило зоологу настроение.

— За Павликом нужен зоркий глаз, — сердито пояснил Марк, — а у меня научная работа. Но раз уж так вышло… — Марк взглянул на брата. — Со мной ты ходить не будешь. Я должен заниматься изысканиями, а не охранять тебя от змей и простуды. Пусть уж лучше этим займутся мои друзья, тем более что они так рады твоему приезду.

Когда мы уходили вниз по берегу Мургаба, Марк отозвал меня в сторону и шепнул:

— Ты там присмотри за ним. Еще, чего доброго, начнет змей ловить. А с его фигурой — сам понимаешь…

Действительно, по своей комплекции Павлик походил на борца-тяжеловеса. Ходил он медленно, вразвалочку и вообще не любил торопиться. О быстроте реакции, которая столь необходима охотнику за змеями, нечего было и думать.

Многие змееловы — разносторонние спортсмены. Они занимаются различными видами спорта, например боксом, который помогает выработать точность, глазомер, ловкость и крайне развивает быстроту реакции. Боксер, недостаточно быстро среагировав на маневр противника, может проиграть бой, а змеелов — жизнь. Быстрота реакции — залог удачи. Вот почему Марк так беспокоился о Павлике.

Мы с Павликом прошли по пескам километров пять. Утреннее солнышко основательно припекало. Юноша приехал в Среднюю Азию впервые и вскоре выбился из сил. Пришлось выкупаться в реке и побродить по густым прибрежным зарослям. Освежившись, Павлик почувствовал себя лучше. Обуреваемый жаждой деятельности, он изловил двух желтопузиков, поднял их за хвосты и торжествующе показал мне.

«Вот оно, — мелькнула у меня мысль. — Началось!»

— Послушай, дружище, это самые обыкновенные безобидные существа, безногие ящерицы. Марку они не нужны. И давай условимся: прежде чем ловить какую-нибудь змею, ты будешь показывать ее мне.

Павлик пожал плечами. К полудню мы присели отдохнуть на сухой ствол дерева, принесенный рекой во время половодья. Мои опасения оказались напрасными: Павлик не поймал ни одной змеи.

— Я даже не видел их, — печально сказал он.

«Это неплохо, — подумал я. — Змеи хорошо маскируются, и без посторонней помощи Павлик не разыщет ни одной. А „посторонней помощи“ не будет».

Завистливо взглянув на мой улов, Павлик решительно встал и скрылся в зарослях. Он продирался сквозь тугаи, как медведь: треск и гул раздавались по всей округе.

«Это опять-таки неплохо, — мысленно злорадствовал я, — пресмыкающиеся шума не любят — успеют скрыться». Однако я поспешил вслед за юношей. Кто знает, что может произойти?

— Юрий! — радостно крикнул Павлик, скрытый зеленой стеной. — Будьте добры, пойдите, пожалуйста, сюда.

Я пошел по его следам, выбрался на полянку. Павлик стоял ко мне боком, в руках его медленно изгибалось нечто похожее на резиновый шланг. Услышав шум, Павлик сделал полуоборот, и его круглая добродушная физиономия расплылась в широкой улыбке.

— Смотрите, поймал! Ползла по коряге, смирная, совсем не вырывается.

Солнце било мне прямо в глаза. Я подошел ближе — и похолодел. Павлик держал в руке серовато-стальную полутораметровую кобру! Змея вела себя крайне пассивно и даже не раздула капюшон: она перегрелась на солнце или просто пребывала в меланхолии. Но в любую секунду змея могла очнуться от непонятного оцепенения. Павлик держал ее за затылок и хвост — классическая хватка змеелова, но даже опытным охотникам, имеющим дело с коброй, приходится трудно: кобра умеет выскальзывать. Павлику грозила опасность.

Что делать? Предупредить — испугается, сделает резкое движение, а этого змеи совершенно не переносят. У меня почему-то переживания всегда начинаются задним числом, поэтому подчас приходится дрожать от страха тогда, когда опасности давно нет и в помине. В минуты опасности мозг работает четко, быстро рождается план действий.

— Павлик, эта змея извергает пахучую жидкость. Брось ее на песок.

— Вы шутите, таких змей нет. Кроме того, я ее давно держу, и ведет она себя прилично. Смотрите, какая красивая шкурка, атласная, нежная-нежная!

Павлик отпустил хвост змеи и ласково провел пальцем по серой спинке. Я вздрогнул: кобра тонко, протяжно свистнула и начала раздувать капюшон.

Мне хотелось вопить от ярости. Злость душила меня. Я готов был броситься на Павлика с кулаками, но «тревожить» змею нельзя, и я негромко выпалил перекошенным ртом:

— Бросай змею, сукин ты сын, мерзавец, негодяй!

Широкое лицо Павлика дрогнуло от обиды, он выпустил змею. Оказавшись на песке, кобра приняла излюбленную оборонительную позу. Я метнулся вперед, схватил Павлика за руку и так дернул к себе, что мы оба покатились в кусты.

— Что с вами? — бормотал испуганный Павлик. — Вам напекло голову?

— Стой здесь! — рявкнул я и побежал к уползавшей змее.

Изловить встревоженное пресмыкающееся чего-нибудь да стоит. Я снял с себя майку и стал дразнить змею. Змея бросалась на мою майку, как собака, методически отражала атаки одну за другой. В конце концов разозленная кобра вцепилась в майку. Тотчас же я захватил змею и отправил ее в мешок вместе с майкой, которую змея так и не выпустила.

Павлик хмуро наблюдал за мной и, когда поединок закончился, сухо спросил:

— Зачем вам понадобился этот спектакль? Завидуете?

Я хлопнул его по плечу, но парень надулся и до самого лагеря не проронил ни слова. В лагере он сказал Марку, что следующий раз пойдет с ним. Это было сказано таким тоном, что Марк вопросительно поглядел на меня.

— Вы повздорили?

— Нет, просто твой братец схватил руками кобру, а я отобрал ее, присвоил его добычу.

Марк крепко пожал мне руку, поманил Павлика пальцем.

— Ну вот что! Бери книжку, и покуда не выучишься определять змей, не видать их тебе.

…Павлик снова пошел со мной на охоту. Юноша стал осторожнее и, прежде чем схватить змею, кричал:

— Юрий, идите сюда! Нужна ваша консультация.

Я торопливо подходил к Павлику, «консультировал», и ободренный Павлик торжествующе бросался на желтопузика или удавчика. Постепенно Павлик привык, успокоился и вновь утратил всякую осторожность. Хохоча во все горло, он хватал удавчиков за хвост, вращал их над головой, как пращу, и выпускал. Ошеломленные змеи, отлетев на порядочное расстояние, шлепались на песок, лежали без движения. Мне приходилось резко одергивать парня.

— У них голова закружилась! — смеялся Павлик в ответ. — Укачало сердечных!

Несмотря на свою комплекцию, Павлик рысью бегал по барханам. Из-за песчаных косых гребней то и дело долетал его победный клич. Мне такая беспечность не нравилась. Со змеями, пускай даже неядовитыми, нельзя быть запанибрата. Я пытался образумить бесшабашного юнца, но куда там! Юность не любит прислушиваться к замечаниям. Покуда я раздумывал, как бы утихомирить не в меру разошедшегося Павлика, на помощь пришел случай.

В полдень, когда солнце поднялось в зенит, тени, отбрасываемые зализанными ветром гребнями барханов, стали совсем короткими и узкими. Здесь спасались от горячих лучей ящерицы и насекомые. Охота была удачной. Можно было возвращаться, но Павлику во что бы то ни стало захотелось осмотреть соседний бархан. Он залез на гребень, осыпая ручьи песка, и тут же закричал:

— Ой, какая большая!

Я взбежал на бархан и увидел здоровенного полоза.

— Будь осторожнее — полоз кусается!

— А он ядовит?

— Нет.

— Ах, нет!

Павлик ринулся на полоза сверху и хотел ухватить змею за хвост, но полоз попался не из пугливых — сам бросился на охотника. Закипела схватка, и Павлик получил урок, который запомнил надолго.

Полоз ловко проскользнул у юноши между ног. Павлик прыгнул, потерял равновесие и упал на бок, а полоз пробил зубами рубашку и больно укусил Павлика в спину. Не ожидавший нападения, новоявленный змеелов скатился с бархана и закрутился на песке, беспорядочно махая руками. Я не спешил прийти ему на помощь: пусть подерется с полозом — будет знать, как легкомысленно относиться к змеям. Между тем сражение продолжалось. Павлику удалось стряхнуть с себя змею. Полоз шлепнулся на песок и тотчас с яростью погрузил свои тонкие, как иглы, зубы в икру его ноги. Павлик схватил полоза за хвост, но положения этим не улучшил. Тогда он ухватил змею за затылок, оторвал от штанины и поднял над землей. Мне показалось, что он сейчас задушит храброго полоза. Но полоз не собирался отступать. Змея обвилась вокруг шеи Павлика, захватила его правую руку. «Злой уж» сжал кольца, и Павлику пришлось туго в полном смысле этого слова.

Я решил вмешаться — перехватил змею и стиснул ее так, что полоз тотчас же распустил кольца. Сдернув змею с Павлика, я с трудом запихнул ее в мешок. Полузадушенный полоз отчаянно сопротивлялся. Через несколько минут испуганный Павлик пришел в себя, и на его толстых щеках заиграл кирпичный румянец.

— Чуть не задушил меня этот змей, — нервно засмеялся Павлик.

— «Чуть» не считается. И знаешь что: хватит тебе ловить змей. Лучше понаблюдай их издали или помогай нам во время ловли.

Но Павлик уже окончательно оправился от потрясения и самоуверенно сказал, что змей ловить не перестанет и спорить с ним на эту тему бесполезно.

Чтобы не обострять отношения, я предложил побродить по прибрежным зарослям. Предложение было тотчас принято: Павлик воспринял его как вызов. Мы пошли дальше, хотя делать этого не следовало: солнце буквально сжигало кожу, и очень хотелось пить. Змеи в такое время суток обычно прячутся, пережидая зной. Шансы на успех были невелики. Но нам все же удалось поймать еще двух полозов и небольшую, но невероятно злую гюрзу. Гюрза таилась в густых зарослях, и настроение у нее, по-видимому, было далеко не радужным. Змея выждала, когда я приблизился, но просчиталась: бросилась на мою тень и несколько раз яростно укусила. Ошибка гюрзы спасла меня, но погубила ее. Змея оказалась в мешке. Справедливости ради нужно сказать, что она отчаянно защищалась и так рвалась из рук, что едва не сломала себе позвоночник.

Павлик наблюдал схватку издали с напряженным вниманием. После случая с коброй он стал относиться к ядовитым змеям с большим почтением.

Мы шли по тропинке сквозь прибрежные заросли. Павлик смотрел себе под ноги, боясь наступить на какую-нибудь змею. Иногда в зарослях что-то подозрительно шуршало, мелодично звенели невидимые насекомые. Внезапно послышалось громкое шипение. Павлик отпрянул, а я улыбнулся: так могла шипеть только черепаха, звук, издаваемый этим медлительным, безобидным существом, очень походит на шипение гюрзы.

— Этой «гюрзы» можно не бояться. Сейчас я тебе ее покажу.

Раздвинув заросли, я увидел крупную черепаху и, недолго думая, одним прыжком преодолел отделявшее нас расстояние и опустился на круглый панцирь. Снова послышалось шипение, и мне пришлось взлететь в воздух, извиваясь в фигурном прыжке: у самых ног моих закачалась треугольная голова гюрзы.

События развивались молниеносно, но мысль работала быстрее. Буквально в какие-то доли секунды я понял, что должен делать. Не было ни испуга, ни холодного пота. Одной ногой я наступил на панцирь черепахи, второй — отбил змею и, оттолкнувшись от панциря, упал на землю.

Когда я поднялся на ноги, змеи и след простыл, только черепаха по-прежнему лежала на песчаной полянке, спрятав голову и лапы. Я подошел ближе и по следам узнал, в чем дело.

Гюрза обвилась вокруг черепахи и мирно дремала, когда я нарушил ее сон столь необычным способом. Черепаха, чувствуя присутствие змеи, не двигалась и не беспокоила ее.

Тяжело дыша, стряхивая с себя песок, я вернулся на тропинку. Павлик иронически посмотрел на меня.

— Новый вид физкультурных упражнений?

Я промолчал. Что я мог ему сказать? Никакие слова не передадут испытанного ощущения.

ГЛАВА 8

Гюрзы

С тех пор как мы поселились на живописном берегу Мургаба, прошло две недели. Мы наловили много полозов, удавчиков, степных гадюк и прочих змей; поймали восемь кобр, но с гюрзами нам почему-то не везло. Между тем Марку нужны были именно гюрзы. Пришлось заняться розысками.

Мы обшарили высокий берег Мургаба, залезали в расселины и катакомбы, тыкали палками в каждый куст, но поймали всего три небольших экземпляра, причем одна змея была больна и попала к нам в почти бессознательном состоянии. Через сутки Марк, проклиная неудачную охоту, снял с нее шкурку и, томясь от безделья, сделал себе из нее такой великолепный галстук, что впоследствии при виде его московские пижоны стонали от зависти. Подумать только! Галстук из смертельно ядовитой змеи. Экзотика!

Однако галстучное производство нас не прельщало, и мы совершили далекий рейд на восток. Шли, не расставаясь с компасом и картой. Сгоряча, в спешке мы поручили Ваське следить за маршрутом, но вскоре убедились, что он слишком вольно обращается со столь необходимым в походе предметом, как компас, и отказались от его услуг. Впрочем, спохватились мы слишком поздно, но зато у нас оказалось часов двенадцать «свободного» времени, в течение которых мы уносили ноги из безводной пустыни, куда нас Васька завел по свойственному ему легкомыслию.

Однажды мы встретили чабанов. Разузнав, что мы ищем, пастухи брезгливо сплюнули. Змей в округе встречали немало, попадались и гюрзы. Чабаны рассказывали, что гюрзы нередко ночью подползают к людям и кусают. Спать в степи на земле — дело рискованное. Иногда гюрзы хватают спящего за палец.

— Думают, что это мышь, — пояснил Марк. — Гюрза охотится за теплокровными животными, главным образом ночью или вечером. Кстати, гюрзы иногда способны долго преследовать добычу, хотя порой ее не видят, тем более в темноте. Однако они совершенно точно ориентируются и определяют направление не так, как один наш общий знакомый.

Васька смущенно крякнул, а Павлик спросил:

— Каким же образом они отыскивают дичь, ведь зрение у них слабое?

— Гюрза в этом отношении представляет исключительный интерес. У нее на морде есть две ямки. Некоторые змееловы полагают, что ямки воспринимают тепловые излучения. При помощи этого своеобразного радара гюрза принимает тепловые сигналы, исходящие от теплокровных животных, ползет в направлении их и в конце концов настигает жертву. Это якобы и позволяет гюрзе легко отыскивать пищу. Гюрза ловко лазает и по деревьям, забирается в птичьи гнезда, лакомится яйцами, птенцами, пожирает взрослых птиц. Часто «тепловые ямки» приводят гюрзу в норы сусликов, которыми она тоже не брезгает.

В эту ночь мы легли слать прямо на земле, под открытым небом; палатку с собой тащить не хотелось, и было так душно, что все змеи Средней Азии не заставили бы нас забраться в спальные мешки. Перед сном мы долго разговаривали. Дневное сообщение зоолога о нравах и обычаях гюрз вызвало всеобщую бессонницу. Даже сам Марк не мог заснуть и долго курил, разглядывая звездное небо. Наконец Васька не выдержал, развязал рюкзак, достал оттуда толстую длинную веревку и окружил ею наш лагерь.

— Теперь можете спать спокойно. Ни одна змея, коснувшись веревки, не перелезет через нее. Верное средство!

Павлик удивленно ахнул.

— Батюшки, как просто!

— Все гениальное просто, — ответил Васька излюбленной фразой. — Научный факт!

Мы с Марком молчали. В Средней Азии действительно кое-где применяли в качестве «змеиной ограды» веревки. Возможно, ящерицы и пугливые желтопузики, наткнувшись на неизвестный предмет, отступали, но для кобр и особенно гюрз, которые ничего не боятся, веревочный круг был понятием абстрактным.

Наутро мы снова отправились ловить змей. Вскоре Васька наткнулся на змею.

— Эй, ребята, гюрза лежит!

— Где? — встревожился Марк и, не дожидаясь ответа, крикнул: — Хватай ее скорее, чего смотришь!

Но Васька явно не торопился, не спеша полез в карман за папиросами. Мы взбежали на холм и увидели гюрзу. Змея лежала неподвижно, при нашем приближении она не шелохнулась.

— Дохлая, — сказал я, — на сей раз, парень, не удастся тебе нас разыграть.

Васька поклялся, что не шутит. Мне наскучили препирания. Я подошел к змее поближе, а Васька, обиженный несправедливым подозрением, швырнул в нее комком глины. Сделал он это просто так, как говорят юристы, «без заранее обдуманного намерения». Но этот комок сухой глины спас мне жизнь. Гюрза мгновенно развернулась и метнулась к моим ногам с открытой пастью; упала она на землю в каком-нибудь десятке сантиметров от моих сандалий и начала торопливо скручиваться в клубок, готовясь повторить прыжок. Но я уже опомнился и не стал дожидаться, покуда в ногу вопьются ядовитые зубы.

Сделав несколько яростных прыжков, змея, злобно шипя, быстро поползла по пологому склону холма.

— Вот тебе и дохлая! — торжествующе воскликнул Васька. — Видал, как прыгает?

Змея неторопливо уползала, выискивая укрытие. Мы с Марком смущенно переглянулись. Хороши охотники! Добыча удирает, а они стоят как приклеенные. Марк нерешительно проговорил:

— Пусть уползает. Она, видно, уже успела хорошо познакомиться с людьми. С ней хлопот не оберешься.

Но я был против такой пассивности. Если мы ее не изловим, гюрза может погубить не одного человека. И кроме того, гюрзы нужны Марку. Махнув зоологу рукой, я побежал за змеей.

Гюрза сразу обнаружила погоню. Она, конечно, не видела меня, но великолепно слышала. Змеи не имеют наружного уха, но ощущают малейшие колебания почвы, воспринимают тончайшие звуковые колебания, которые не в состоянии уловить человеческий слуховой аппарат.

Мы все же изловили коварную змею, но это мне дорого стоило. Гюрза, испугавшись преследования, поползла быстрее, заскользила по земле, ища укрытия. Ей повезло. Подбежав, я увидел, что на поверхности остался только хвост, головой гюрза нырнула в нору суслика. Недолго думая, я ухватил ее за хвост и дернул к себе. Гюрза очень сильная змея; почувствовав себя плененной, она яростно задергалась, и мне пришлось понемногу выпускать хвост из-за боязни, что змея переломит себе позвоночник. Норка суслика была довольно узкой, и я был далек от мысли, что змея может развернуться, подтянув голову к хвосту, и укусить меня в руку. С коброй, гибкой, как бич, я бы не рискнул проделывать такие эксперименты, но гюрза — толстая и неуклюжая, поэтому подобного подвоха с ее стороны я не опасался.

Я продолжал дергать змею за хвост. Гюрзы мгновенно приходят в бешенство, причем зачастую без видимых причин, поэтому столь невежливое обращение довело гюрзу до белого каления. Марк, наблюдавший мои манипуляции, подошел вплотную. В этот момент из норы в каком-нибудь метре от нас выскочила с разинутой пастью гюрза и рванулась ко мне. Я инстинктивно откинулся назад, едва не сшиб зоолога, но хвост из рук не выпустил. Здоровенная гюрза, высунув из норы треть жирного тела, злобно разевала пасть. Марк отшвырнул ее палкой, но гюрза, мимоходом куснув сухое дерево, вернулась в свое исходное положение, нацеливаясь укусить меня прямо в лицо. Наступил критический момент. Змея готовилась к броску. С сожалением я выпустил хвост и отпрыгнул в сторону. Хвост тотчас исчез, но зато атаковавшая меня гюрза выскочила из норы, словно сорвавшись с невидимой цепи, и бросилась на нас. Завязалась такая борьба, какой я никогда в жизни не видел. Змея наступала, нам приходилось обороняться. Прыгая во все стороны, увертываясь от смертоносного врага, я посматривал на нору, куда скрылась первая гюрза. Если ей вздумается выползти и присоединиться к атакующей, нам придется туго. Но змея не показывалась, и мы сосредоточили внимание на второй гюрзе.

Марк сорвал с головы кепку и стал поддразнивать гюрзу, размахивая кепкой перед ее головой. Гюрза дернулась, вцепилась в кепку, зоолог оторвал змею от земли, одновременно я схватил ее за хвост и поднял на воздух. Покуда разъяренное пресмыкающееся жевало кепку, Марк перехватил змею за затылок, и дружными усилиями мы затолкали ее в мешок. Теперь можно было отдохнуть.

Тяжело дыша, мы присели на холмик; рядом в мешке билась пленная гюрза. Подошел Васька, молча протянул нам коробку папирос. Прикуривая, я заметил, что папироска зоолога заметно вздрагивает. Марк увидел, что я наблюдаю за ним, смутился, ему стало неловко.

— Действительно, я немного струхнул, но ты на себя посмотри — белый как полотно…

— Нет, ты держался молодцом!

— Кончайте обмен любезностями, — вмешался Васька, — вы оба проявили чудеса храбрости! Трудное ли дело: двое ражих мужчин мучают одну миниатюрную змейку.

— Втроем мы бы управились быстрее, — многозначительно произнес задетый за живое зоолог.

Я поддержал Марка.

— Мне кажется, что ты ошибаешься: Вася отлично справится один. Будь добр, Марк, открой мешок и вытряхни «миниатюрную змейку», пусть ее Васька поймает.

— В самом деле… — Марк взялся за мешок, но Васька остановил его:

— Не стоит. Очень жарко. Бегать по такой жаре — смертоубийство.

Все, в том числе и Васька, расхохотались. Нужно было выловить еще ту змею, которая укрылась в норе. Мы вскрыли нору и глазам своим не поверили: змеи и след простыл, только ее резкий запах прочно держался в нешироких рукавах норы. Куда ж она делась? Мы тщательно осмотрели нору в поисках ответвлений, но никаких других ходов не обнаружили. И тогда мелькнула мысль:

— Ребята, да ведь гюрза у нас в мешке!

Норка суслика была прорыта в форме латинской буквы V, имела входное и выходное отверстия, причем оба они были расположены близко друг от друга. Гюрза попалась настолько крупная, что в то время, как я держал ее за хвост, голова ее вынырнула из выходного отверстия норы, и создалось впечатление, что появилась другая змея.

— Мы подвергались опасности, — заметил Марк. — В дальнейшем следует учитывать сусличью архитектуру, да и вообще стоит ли ловить змей таким способом?

Мы недоуменно посмотрели на Марка. Зоолог, который в течение всего путешествия пилил нас за недостаток гюрз, теперь вводил какие-то ограничения… Марк беспокоился за нас.

И все же с гюрзами дело продвигалось плохо. Время летело незаметно, унося драгоценные дни отпуска. Мы с Васькой забеспокоились всерьез. Марку хорошо — у него научная командировка, а нас через каких-нибудь две недели ждут в Москве. На «военном совете» было решено использовать для охоты и дневные часы. Нельзя сказать, что это было гуманное решение, — солнце испепеляло нас, мы ходили «вареного рака ошпаренней»; кроме того, днем в пустыне змеи встречались крайне редко.

Наша экспедиция пополнилась: два паренька-железнодорожника, которых мы однажды встретили в пути, испросив на работе трехдневный отпуск, отправились с нами в пески. Игорь и Толя (так звали наших новых друзей) самоотверженно лазили по холмам и барханам, отыскивая ядовитых змей. Ребята предпочитали держаться вместе, в качестве «инструктора» с ними шел Павлик, которого пареньки именовали «ангелом-хранителем». Вся троица держалась уверенно и воображала, что за каких-нибудь полчаса набьет змеями мешки до отказа. Марк, неодобрительно посматривая на веселых парней, сказал мне:

— Хотя с ними и «ангел-хранитель», ты броди где-нибудь поблизости. Народ горячий, может произойти неприятность.

Волей-неволей пришлось мне наблюдать за «новобранцами». У зоолога были основания волноваться. Толя, смуглый, синеглазый, белозубый, шел напролом, не проявляя ни малейшего страха. Подвиги Павлика были нам уже известны: от него можно было ожидать каких угодно фокусов. Правда, Павлик за последнее время начал серьезнее относиться к пресмыкающимся. Но в схватке со змеями или в пылу погони Павлик моментально забывал обо всем. Меня тревожил Игорь, невысокий, чистенький и очень вежливый юноша.

Он относительно хладнокровно помогал ловить змей, но сам никогда в руки их не брал, любезно предоставляя это делать другим. В решительные минуты Игорь стоял поодаль и подавал советы, укрывшись за чьей-либо широкой спиной. Конечно, не все сразу привыкают к столь необычному занятию, как ловля змей, поэтому мы считали, что Игорь еще привыкнет. Но случилось иначе: Игорь был с позором изгнан из экспедиции, и нам стоило немалого труда удержать вспыльчивого Ваську от немедленной расправы над ним.

Это произошло вечером. Жара стала спадать. Перебравшись на другой берег реки, мы пошли медленнее, заглядывая в каждую расселину, переворачивая каждую сухую корягу. Здесь должны были водиться змеи — места для них самые подходящие. Марк тщательно осматривал кусты, втягивая носом воздух. Многие змеи издают резкий специфический запах. Мне рассказывали, что опытные змееловы могут по запаху определить породу змеи. Мне лично это не удавалось, хотя запах гюрзы я мог отличить от тысячи других.

Вдруг в кустах зашуршало, показалась толстая серебристая змея. Мы сразу бросились на нее, стараясь захватить врасплох. Завязалась схватка, продолжавшаяся довольно долго. А в это время невдалеке, на самом берегу, разыгралась трагедия. Игорь заметил большую гюрзу, ребята побежали к ней. Василий же сидел, разувшись на берегу, вытряхивал из ботинок песок и поэтому в погоне не участвовал. Толя и Игорь, обойдя Павлика, бросились на удиравшую змею. Змея, которой некуда было скрыться, вступила в бой. Игорь наступил ей на хвост и, если бы не Толя, жестоко поплатился бы за свою ошибку. Ловкий Анатолий прыгнул вперед, прижал змею палкой у самой головы, затем перехватил гюрзу руками за шею.

— Хватай за хвост! Не выпускай!

Но гюрза стала так извиваться и биться, что побледневший Игорь вскоре выпустил ее и отбежал в сторону. Толя сразу попал в очень тяжелое положение. Не имея опыта, он все же знал, что выпускать змею нельзя ни в коем случае, и изо всех сил старался удержать ее в нужном положении. Но бороться с разъяренной гюрзой один на один — дело необычайно трудное. Чувствуя, что слабеет, он снова позвал Игоря на помощь, но Игорь не трогался с места. Руки Анатолия от напряжения вспотели, стали скользкими, гюрза вертела головой, разевала страшную пасть.

Стараясь не глядеть на желтые изогнутые зубы змеи, Толя продолжал держать гюрзу позади головы. В таких случаях иногда полезно попросту слегка придушить пресмыкающееся, с тем чтобы сломить сопротивление. Проделывать такой эксперимент можно отнюдь не со всеми змеями, но с гюрзой можно. Анатолий знал об этом приеме, но прибегнуть к нему не пожелал, опасаясь сломать змее позвоночник: экспедиции нужны были только живые гюрзы.

Чувство долга погубило Анатолия. Пытаясь удержать змею, он совершил серьезную ошибку: левой рукой сдавил нижнюю челюсть змеи. Ошибка оказалась для парня роковой.

Крупные змеи имеют длинные ядопроводящие зубы. В спокойном состоянии эти зубы отгибаются внутрь, но едва открывается пасть — они выпрямляются. Бывает, что змея так быстро захлопывает пасть, что зубы не успевают вернуться в исходное положение. Тогда они пробивают нижнюю челюсть насквозь. Такое явление особенно опасно для змеелова, так как ядовитые зубы, пройдя сквозь нижнюю челюсть змеи, могут поранить ничего не подозревающего ловца. Так случилось и с Анатолием. Разъяренная гюрза, пытаясь поразить врага, захлопнула челюсти, верхние зубы пробили нижнюю челюсть и вонзились юноше в указательный палец возле самого ногтя. В этот момент подоспел Павлик, схватил змею и отправил ее в мешок так ловко, словно всю жизнь только этим и занимался.

Когда мы с Марком подбежали, Анатолий сидел на земле, виновато улыбаясь, Васька отсасывал ему кровь из пораненного пальца, а Павлик топтался тут же и подавал советы. Мгновенно сообразив, в чем дело, Марк сделал пострадавшему два укола сыворотки. Ваську Марк погнал на станцию за машиной, и мы, перетянув Анатолию руку выше локтя, понесли его к поселку.

Анатолия быстро доставили в больницу, где, порядочно повозившись, врачи спасли парню жизнь. Но провалялся он в больнице месяца четыре и едва не лишился руки.

Когда молодой врач-туркмен заверил, что предпримет все, чтобы спасти нашего товарища, мы пришли в себя и, немного успокоившись, обрели возможность рассуждать и поступать в какой-то степени логично. Собравшись у палатки, мы тщательно обсудили происшествие, разобрались в некоторых деталях и пришли к единодушному решению, которое тотчас же было выражено Васькой — самым горячим и нетерпеливым из нас. Виноват был Игорь, малодушно уклонившийся от охватки со змеей. Мало того, что сам Игорь струсил, он не помог в трудную минуту товарищу. Это было чудовищно! Васька подошел к побледневшему Игорю вплотную, встряхнул его за грудь.

— Проваливай отсюда, подлый трус! Катись на третьей скорости!

Васька сжал кулаки. Марк схватил его за руку.

— Так нельзя, — спокойно проговорил он, хотя глаза его сверкали и сам он едва сдерживался. — Успокойся!

— А как можно? — крикнул рассвирепевший Васька.

Мы одернули Василия за грубость, но нам очень хотелось сказать Игорю, что мы о нем думаем. Игорь поправил рубашку, отодвинулся от Васьки и примирительно проговорил:

— Ну что там… бывает…

— Бывает, — в тон ему откликнулся Васька, — но больше не будет. Уходи!

Игоря мы больше не встречали.

И снова мы ловим гюрз. Гюрзы, гюрзы, гюрзы! Где же они? Павлик уверяет, что стал видеть их во сне, Васька не без ехидства заметил: было бы куда лучше, если бы Павлик видел змей наяву. Павлик сделал вид, что не понял намека: гюрзы — змеи серьезные, и после случая с Анатолием Павлик это усвоил крепко.

По-прежнему гюрзы встречаются редко. Наверно, мы выбрали неудачное место или просто наступила полоса невезения. Марк хмурится, а Васька называет гюрз «подлыми душами». По-моему, он прав: коварней змей я не встречал. От гюрзы змеелов должен ежесекундно ожидать любой пакости. Змеи эти настолько злобны, что в порыве ярости кусают сами себя и гибнут. Гюрзы обладают отвратительными привычками, причем возраст гюрз не влияет на их характер. Маленькие змееныши, едва окрепнув и вступив в жизнь, становятся такими же злобными и коварными, как и их родители. Рассчитывать на неопытность или миролюбие змеенышей наивно, они так же молниеносно наносят укус, как и взрослые гюрзы.

Пожалуй, кроме человека, взрослая гюрза не боится никого. Однако, несмотря на это обстоятельство, гюрзы стараются поселиться неподалеку от людей. Бывают случаи, когда гюрзы обосновываются где-нибудь в саду или огороде, иногда они заползают в дома, прочно утверждаются на чердаках, под лестницей, в подполье, и выкурить их оттуда очень трудно.

В Туркмении гюрзы особенно любят хлопковые поля. В зарослях поселяется много мышей, и ночами гюрзы устраивают на грызунов подлинные облавы.

Во время хлопкоуборочных работ колхозникам приходится внимательно следить, не мелькнет ли в зарослях бурое тело. Строители арыков рассказывали, что им не раз приходилось пускать в ход тяжелый кетмень, расправляясь с гюрзами, не пожелавшими покинуть район работ.

Гюрзы забираются в курятники, лакомятся яйцами, цыплятами, а иногда и курами. Домашние животные в Туркмении, несмотря на то, что они очень боятся и остерегаются змей, все же зачастую подвергаются укусам. Особенно страдает от змей крупный рогатый скот на выпасе. Прячущиеся в траве гюрзы наносят животным укусы в голову, и это в большинстве случаев приводит к печальным результатам.

Берег реки зарос невысокими деревьями, приземистым колючим кустарником, приходилось продираться сквозь чащу, проклиная колючки.

Через полчаса мы увидели зеленые заросли и, не сговариваясь, бросились к ним.

Это был настоящий оазис. Столько дней мы провели в пустыне, среди сплошных песков, и вот теперь были вознаграждены.

Когда мы подошли к опушке, на ветвях раскидистого дерева беспокойно перекликались птицы. Стайки пестро окрашенных пичуг кружили у самой макушки, тревожно и жалобно попискивая.

— Там кто-то есть, — сдвинул на затылок фуражку с большим козырьком Васька. — Уж не дикий ли кот озорует?

Дикие коты и впрямь водились в здешних местах. Это были злобные, кровожадные хищники, сильные и ловкие. Им ничего не стоило залезть на дерево и опустошить гнездо. Коты обычно выходили на охоту по ночам и разбойничали под покровом темноты, исчезая на рассвете в укромных логовах, но иногда хищники нарушали свое расписание: по-видимому, так случалось, когда ночная охота бывала неудачной.

Я посмотрел вверх, прикрыв глаза ладонью, но ничего не заметил. Павлик снял рюкзак и неторопливо подошел к дереву.

— Влезу погляжу.

— Подожди, — остановил его Васька, — лучше я. Я проворнее: скорее управлюсь.

Павлик проворчал что-то под нос. Васька сбросил ботинки и быстро вскарабкался на дерево. С ветвей тотчас взлетели птицы. Васька прыгал на толстом суку, вертясь во все стороны. Его рыжая голова пламенела на фоне яркой зелени.

— Тут ничего нет! — крикнул он. — Посмотрю выше.

Василий полез к макушке и исчез в густой листве. Сверху доносилось кряхтение, негромкая ругань.

— Ты чего?

— Поцарапался, — отозвался Василий. — Я сейчас слезу. Душно здесь, дышать нечем.

Мы с Павликом отошли от ствола, чтобы лучше видеть Василия. Слева от него чернело гнездо. Павлик крикнул, чтобы Васька заглянул в гнездо, а я добавил, что птенцов ни в коем случае трогать нельзя.

— Есть не трогать! — донеслось с дерева.

Васька полез по суку, оперся ногой о развилину. Гнездо находилось теперь прямо над его головой, и Василий старался дотянуться до него рукой, но безуспешно. Мне наскучила возня с гнездом, нужно было двигаться дальше, и я уже собирался крикнуть об этом Ваське, когда странная тень в листве привлекла мое внимание. Справа от Василия, как раз у него за спиной, торчал толстый сук. Неожиданно сук дрогнул, заколебался, поплыл в воздухе. Я подумал, что приятель неосторожно задел его плечом или рукой, но сук не переставал дрожать и вдруг резко изогнулся в характерной позе. Я едва удержался от крика: «Гюрза!»

Что делать? Позвать Ваську — не послушается. Сказать ему правду — перепугается, от неожиданности, чего доброго, с дерева упадет и разобьется. Но молчать нельзя. Змея выжидает и может напасть в любую секунду Стараясь быть как можно спокойнее, я сказал:

— Вася, быстро слезай!

— Это еще зачем? — не поворачивая головы, спросил Васька. — Шуточки? То влезай, то слезай! Что я, рыжий, что ли, чтоб по деревьям туда-сюда в такую жару лазить?

— Слезай, говорю, и побыстрее! На дереве змея.

— Брось разыгрывать!

Васька засмеялся так, что дерево закачалось. Гюрза подползла ближе, свесилась с сука. Говорить, кричать было поздно. Я схватил двустволку и ударил навскидку бекасинником из одного, а затем из другого ствола.

Трах! Трах!!!

Дробь хлестнула по листве, застучала по сучьям. Обомлевший Васька сорвался с сука, на котором стоял, ухватился за ветку, повис, беспомощно болтая в воздухе босыми ногами, с трудом подтянулся и, наконец добравшись до ствола, разразился руганью. Переждав, пока товарищ успокоится, я предложил ему слезть с дерева, на что Васька быстро согласился, горя жаждой мести. Покуда он слезал, обдумывая, каким образом мне отомстить, Павлик обследовал сбитую выстрелами змею и, когда Васька очутился на земле, лаконично, по-военному отрапортовал:

— Пресмыкающееся — гюрза, длина сто восемьдесят один с половиной сантиметр.

Тут только Васька опомнился и, увидев, что ему угрожало, по-настоящему испугался. Горячо поблагодарив меня, Василий вытер платком малиновое лицо и сказал:

— Вот подлая душа! На дереве сидела и так замаскировалась, что я даже не заметил.

— Потому птицы и кричали: змея разоряла гнезда.

Василий осмотрел змею, брезгливо перевернул ее палкой, покачал головой. Обычно веселый и шумный, он задумчиво стоял возле убитого пресмыкающегося.

— Мне думается, — сказал Марк, — мы должны сделать из этого случая вывод. Нужно быть осторожнее. Змея может появиться там, где вовсе не предполагаешь ее встретить. Змеелов всегда должен быть начеку. В противном случае…

— Ясно, ясно, — поспешно согласился Васька.

Солнце клонилось к западу, когда мы вошли в прибрежный лес.

Очевидно, здесь похозяйничали гусеницы или иные вредители — листва была начисто уничтожена. Странное мрачное зрелище являл собой лес, лишенный листвы. Извилистые, изогнутые ветви темнели на светлом фоне предвечернего неба. За лесом виднелись нескончаемые хлопковые поля. Там мы должны заночевать и утром возвратиться обратно. Пока ничего утешительного — ядовитые змеи, за исключением подстреленной гюрзы, не попадались.

Через лес вела узенькая тропинка, вытоптанная кабанами. Мы пошли по ней гуськом. Вдруг Васька заметил на дереве змею. Другую увидел я. Толстая гюрза свесилась с ветки прямо над тропинкой и раскачивалась наподобие маятника.

— Да их здесь тьма! — воскликнул Васька. — Смотрите: и на этом дереве и на том!

Действительно, странный лес кишел змеями. Жирные тела пресмыкающихся под лучами заходящего солнца отдавали металлическим блеском.

— Гюрзы! — прошептал Павлик. — И как их много!

Это было сказано с таким неподдельным восторгом, что если б Марк мог услышать младшего братишку, он был бы весьма обрадован. Мы с Василием переглянулись: рискованное дело снимать змей с деревьев. Гюрзы обвиваются вокруг веток, и сбросить их оттуда нелегко. Для этой цели обычно применяют шест, которым толкают змею. Змея кусает несколько раз палку, потом, приняв ее за сук, обвивается, и тогда ее снимают, а на земле начинается второй этап борьбы, требующий терпения, опыта и сноровки.

Решение снимать змей с деревьев было принято единогласно, но, как известно, принять решение проще, чем его осуществить.

Мы с Васькой, вооружившись палками, полезли на деревья и стали сбрасывать оттуда гюрз. Работа на деревьях требовала самого напряженного внимания, так как заметить змей на бурой коре в неверном розовом свете заходящего солнца было нелегко. Гюрзы отлично маскировались, и мы, естественно, не спешили.

Сбросив на землю двух змей, мы соскочили вниз и помогли Павлику быстро изловить оглушенных падением гюрз. Солнце садилось, заниматься такой работой в сумерках было рискованно. Мы решили отойти подальше от «змеиного сада» и устроить ночлег, приняв меры предосторожности.

С сожалением покидали мы лес, ветви которого были отягощены столь необычными плодами. Проходя мимо развесистого, с искривленным шишковатым стволом дерева, Василий обратил внимание на то, что на нем несколько змей. Недолго думая, он схватил здоровенный обломанный сук и трахнул по стволу так, что гул пошел. Две змейки сорвались с веток и упали на землю, едва не задев бесшабашного парня. Василий хотел повторить маневр, но я удержал его.

— Это тебе не яблоки в чужом саду стряхивать. Упадет гюрза за шиворот, что тогда запоешь?!

Василий заворчал, но уступил.

Утром мы двинулись в обратный путь, к Мургабу. Чтобы не идти той же дорогой, описали дугу и зашагали краем хлопкового поля. Домой возвращались довольные, «змеиный район» обнаружен, и наш долговязый зоолог сумеет, наконец, пополнить свои ползучие запасы. Чего-чего, а гюрз он наловит здесь столько, сколько потребуется.

Мы зашагали по горячей пыли. Через поле наискосок петляла узкая дорожка; по ней навстречу нам трусил маленький ослик, худенький, унылый, почти скрытый тяжелыми вьюками. Проехали два колхозника на отличных, выхоленных конях. Впереди мелькали цветные тюбетейки — шла группа девушек. Они оживленно переговаривались.

Внезапно раздался пронзительный крик. Девушки с испугом разбежались по полю.

— Что такое?

На дороге в пыли лежала девушка, возле нее сбились остальные, с ужасом глядя на посиневшее лицо и закушенные от боли губы подруги.

— Припадок, что ли? — недоумевал Васька. — Солнечный удар?

— Илан, илан! — бестолково топчась на месте, затараторили девушки.

Змея! Она затаилась на обочине дороги и, когда несчастная проходила мимо, впилась ей в ногу. Девушка вскрикнула и бросилась бежать, змея оторвалась от жертвы и поползла вдогонку. Споткнувшись, девушка упала на землю, и змея укусила ее в шею.

— Это гюрза!

Марк поспешно сбросил рюкзак, достал шприц и ампулы с сывороткой.

— Паршивое дело, — шепнул я Ваське. Он молча кивнул и принялся помогать Марку.

Мы отнесли пострадавшую в сторонку и, покуда ее подруга бегала в поселок за лошадью, сделали все, что было в наших силах: впрыснули лекарство — антигюрзу, отсосали ранки на ноге и на шее. Наши усилия оказались не напрасными: девушке стало немного лучше.

Подъехала повозка, мы помогли уложить больную. Молча смотрели мы, как подружки гладят ее по черным косичкам, потом так же молча зашагали по дороге.

До лагеря оставалось километров пять. Мы присели покурить. Павлик задумчиво произнес:

— Едва сумели спасти человека…

В «змеиный лес» мы дважды высылали «подвижную летучую группу». Такое громкое наименование мне, Павлику и Марку было присвоено Василием. Сам Васька в состав «подвижной и летучей» войти не пожелал и тем самым добровольно обрек себя на неблагодарную работу экспедиционного повара.

«Змеиный лес» нас здорово выручил. «Урожай», собранный там, был настолько обилен, что удовлетворил казавшиеся нам чрезмерными потребности зоолога, и спустя несколько дней он дал команду трогаться в путь. Экспедиция закончила свою работу.

ГЛАВА 9

Наводнение в Сары-Язы

Стояли раскаленные дни. Горячий воздух обжигал легкие, трудно было дышать, болела грудь. Даже в утренние часы каждый километр в пустыне давался с трудом. От духоты ломило виски, спекался в черную лепешку рот. Пора было, по Васькиному выражению, «складывать посуду». Но Марк медлил с отъездом.

На Мургабе, в районе Сары-Язы (неподалеку от Ташкепри), решено было устроить водохранилище общей площадью свыше сорока квадратных километров. Ирригаторы спешно заканчивали свою работу, и затопления ожидали со дня на день. Это интересное событие и задержало нас в Туркмении. Покуда шли последние приготовления, мы бродили по дну будущего водохранилища, вылавливали змей и рассуждали о том, что произойдет, когда мутные воды Мургаба затопят этот район. Как поведут себя насекомые, пернатые, пресмыкающиеся, когда хлынет вода? Что будет со змеями? Марк говорил, что нам предстоит собрать богатый урожай ядовитых пресмыкающихся. Многие змеи отлично плавают, но долго находиться в воде не смогут, будут выбираться на берег и вот тогда-то и попадут в наши руки.

Незадолго до затопления Марк договорился с рыбаками об аренде лодки, и мы целый день конопатили и заливали густым варом плоское днище.

Четыре мешка для змей, суточный запас продуктов — и лодка была снаряжена полностью.

Наступило долгожданное утро. Началось затопление района Сары-Язы. Еще на рассвете мы расселись в лодке и принялись медленно грести вниз по течению, с тем чтобы выбраться в район затопления.

Вода прибывала. Все окрестное население встречало воду приветственными криками, возгласами, пляской. Открытие водохранилища превратилось в настоящий праздник. Но нас, четверых, интересовало и кое-что другое.

С запада наступала вода, заливая траву, прибрежные заросли. Она устремлялась в степь, затопляя низины, проникая в мельчайшие трещины почвы, расселины, норки. Звери, птицы и пресмыкающиеся спасались бегством.

Подросшие птенцы, неуверенно взмахивая окрепшими крыльями, улетали за родителями. Над водой повисли коршуны и орлы; откуда-то слетелись бесчисленные стаи ворон. Они реяли в вышине, высматривая добычу, пикировали на нее сверху и, наскоро расправившись с жертвой, снова взмывали в воздух.

Землеройки, застигнутые в своих норах, насмерть перепуганные, мчались по подземным лабиринтам, преследуемые водой, сшибались, грызлись, выскакивали из нор, кучками собирались на холмиках и возвышенностях. Этим воспользовались пернатые хищники, производившие опустошения на местах скопления грызунов. Жирные, неповоротливые крысы и проворные юркие песчанки старались найти убежище на деревьях и кустах.

Жуки, кузнечики, пауки, муравьи и прочие насекомые беспомощно плавали на волнах, влезали на деревья и кусты. Черные и бурые скорпионы плавать не умели и гибли десятками. Речные рыбы, устремившиеся вместе с водой в затопленную степь, «обрадованные» обилием разнообразной пищи, глотали скорпионов вместе с хвостом, снабженным страшной колючкой.

Пресмыкающиеся вели себя по-разному. В тяжелом положении оказались удавчики. Плавать они почти не умели, а тем, кому удалось выбраться на сухое место, взобраться на дерево, грозили крылатые хищники. Большеглазые полозы показали себя отличными пловцами. Они бесстрашно резали водную гладь и, увидев, что вокруг них барахтается множество грызунов, учинили форменное побоище. Полозы гонялись за грызунами на островах, плыли за ними в воде, ловко ныряли. Казалось, они были безмерно рады наводнению и не собирались вылезать из воды.

Кобрам купание не нравилось, плавали они неплохо, но спешили выбраться на сушу, брезгливо отворачиваясь от воды. И хотя повсюду было сколько угодно добычи, кобры тревожно переползали с места на место, взбирались на кусты и деревья, но никого из грызунов не трогали. Иногда обезумевшие мыши в панике пробегали по змеиным телам, метались у них перед головой, но кобры не пользовались удобным моментом. Страх портил им аппетит.

Гюрзы хорошие пловцы, причем в отличие от других ядовитых змей сами охотно лезут в водоемы, подолгу плавают и ныряют, преследуя добычу в воде. Если кобры, упав в воду, стараются, подобно кошкам, поскорее выбраться из нее, гюрзы, напротив, нимало не печалятся такому обстоятельству. Когда воды Мургаба хлынули в зону затопления, гюрзы выбрались из расселин и нор, где пережидали жаркие дневные часы, и стали извлекать из создавшегося положения немалую пользу. Толстые сильные змеи преследовали грызунов в воде; перепуганные грызуны плыли с большой скоростью, но змеи плыли еще быстрее и догоняли их. Гюрзы переплывали от островка к островку, вызывая своим появлением панику среди островитян. Закончив истребление на одном клочке земли, гюрзы устремлялись на другой, чтобы поразбойничать и там. Преследуя свои жертвы, они взбирались на деревья, залезали на кусты и коряги. Гюрзы явились настоящим бичом для грызунов.

Повсюду шла жестокая борьба за существование, борьба не на жизнь, а на смерть, причем слабым приходилось бороться на два фронта — и против разбушевавшейся стихии и против многочисленных врагов. На каждом кусте, дереве, коряге, в воде разыгрывались сотни маленьких трагедий.

— Слева по борту змеи, — доложил Васька.

Стайка узких тоненьких змей, судорожно дергаясь и извиваясь, рывками спешила к спасительной суше. Змеи плыли очень медленно. Это были знаменитые стрелки, красивые и быстрые, как ветер.

Марк, склонив голову набок, наблюдал за усилиями стрелок. Он попросил остановить лодку.

Мы с Павликом выдернули из воды шесты, а Васька подозрительно посмотрел на зоолога.

— Уж не собираешься ли ты взять стрелок на борт?

— Как ни странно, именно эта мысль пришла мне сейчас в голову. Ты, случайно, не провидец, Вася?

— Очевидец, — сухо отозвался Василий, — очередной глупости. Эти стрелки тебе очень нужны? Ах, не очень? А ты знаешь, как они поведут себя в лодке? Ах, не знаешь? А с меня хватит. Видел, как они по земле летают? Не заметишь, как в нос вцепятся!

— А ты не подставляй!

Вместо ответа Васька выхватил у Павлика шест и сильным толчком послал лодку вперед. Я помог ему, и суденышко направилось к центру нарождающегося водохранилища.

Мимо проплыла унесенная водой коряга, на которой, словно пассажиры, потерпевшие кораблекрушение, сидели рядком шесть серых крыс и мокрый, дрожащий от холода и страха тушканчик. Параллельно коряге, лениво извиваясь, плыла крупная гюрза. Оцепеневшие крысы не отрываясь смотрели на змею. Тушканчик сгорбился и раскачивался на тонких задних ножках, втянув голову.

Откуда ни возьмись, прилетела большая ворона и, спикировав на корягу, схватила пискнувшую крысу. Вмиг все обитатели импровизированного судна стряхнули оцепенение, заметались, ища спасения. Ворона уселась тут же, зажав когтями жертву, но на нее бросились другие крысы. Ближайшая одним прыжком покрыла расстояние, отделявшее ее от птицы, и вцепилась ей в крыло. Ворона хрипло заорала, заработала клювом, захлопала крыльями, столкнув нападающих в воду. Гюрза мгновенно повернула к барахтающимся грызунам.

Павлик зацепил корягу багром, и я снял с нее дрожащего тушканчика, единственного, кто уцелел из всего экипажа. Зверька посадили на корму и хотели плыть дальше, но Марк сказал, что следует попытаться изловить плывущую рядом гюрзу. Сразу утихли шутки и смех, все стали серьезными. Ловить в воде ядовитых змей никому из нас еще не приходилось.

Покуда мы раздумывали, каким способом поймать гюрзу, она, словно разгадав наше намерение, стала поспешно отплывать.

По команде Марка мы догнали змею. Я попытался ухватить ее за мелькавший в воде хвост, но скользкое тело пресмыкающегося удержать трудно — змея легко высвободилась. Разинув пасть, она шипела, не подпуская к себе, с остервенением бросалась навстречу. Положение осложнялось.

Марк схватил шест и начал тыкать им в рассерженную змею. Гюрза кусала дерево, хлопала челюстями.

— Этак она растратит весь яд, — заметил Павлик.

— Новый накопится, — буркнул Марк. — Готовьте мешок.

Зоолог методически погружал гюрзу в воду, чем сильно уменьшил активность змеи. Холодные ванны охладили ее воинственный пыл, она стала задыхаться, обессилела. Тогда Марк протянул змее шест, и гюрза, изнемогая от усталости, обвилась вокруг мокрого дерева. Наступил самый ответственный момент.

Васька стоял с палкой наготове. В случае опасности он должен был отразить атаку. Павлику было предложено занять место на корме в обществе тушканчика и ни в коем случае в схватку не вступать. Тяжеловес легко мог опрокинуть суденышко, а перспектива очутиться в воде рядом со шныряющими по водохранилищу гюрзами нам отнюдь не улыбалась.

— Внимание! — Марк подтянул шест и положил его поперек носа лодки. — Юрка, держи хвост. — Марк ухватил змею за затылок.

Змея слабо сопротивлялась, но как ее отцепить, вернее, «отвинтить» от шеста? Наши попытки ни к чему не привели.

— Может быть, сунуть ее в мешок вместе с частью шеста, а потом стряхнуть? — неуверенно посоветовал Павлик.

— Марк, держи крепче, а я буду разматывать хвост, — осипшим от волнения голосом сказал я.

Марк на всякий случай сдавил гюрзу так, что отбил у змеи всякую охоту сопротивляться. Я стал разматывать змею, виток за витком.

Работа шла успешно, толстое тело змеи повисло в воздухе. Наконец снят последний виток, и змея, оторванная от шеста, очутилась в мешке. После этого мы с Марком сели на скамью в изнеможении.

— Больше такой эксперимент повторять нельзя, — глухо проговорил Марк. — И как это мы не догадались взять сачок?!

— Мокрых змей хватать — сущее самоубийство! — торжествующе сказал Васька и великодушно закончил: — Ладно, можешь не оправдываться.

Немного передохнув от пережитых волнений, мы поплыли к островкам, решив, что будем брать змей только на суше и только в «сухом» виде.

Наш кормчий Павлик, размеренно налегая на шест, посылал лодку вперед; мимо проплывали сухие ветки, шапки свалявшейся высохшей травы, клубки перекати-поля. Лодка подошла к маленькому пятачку суши. Со всех сторон к островку подступала вода, над поверхностью возвышался холмик. На нем — несколько крыс, два ежа и черепаха величиной со сковородку.

Мутные волны заставили животных сбиться в тесную кучу. К островку прибило корягу, на которой находились мокрая, жалкая песчанка и внушительных размеров удавчик. Змея тотчас переползла на землю и забралась под ноги дрожащим зверькам. Они не шевелились: страх перед наводнением оказался сильнее.

— Вараны! — вдруг воскликнул Марк.

Действительно, трое варанов спасались вплавь. Громадные ящерицы странно надулись и отлично держались на воде, быстро перебирая лапами. Сильный длинный хвост, с которым многим из нас пришлось хорошо познакомиться, извивался в воде, помогая ящеру плыть. Вараны плыли прямо на нас, и Марк скомандовал Павлику остановиться.

— Уж не хочешь ли ты… — начал Васька, беспокойно поглядывая на ящеров.

— Ты, как всегда, угадал, — кивнул Марк.

Марк взялся за дело всерьез. Волей-неволей пришлось ему помогать: не оставлять же товарища один на один с вараном. Проклиная в душе Марка и всех варанов на свете, я схватил варана за заднюю ногу и втащил его в лодку. Тотчас на нас обрушился град ударов. Увернуться и отскочить мы, конечно, не могли, но оставаться в лодке было невозможно. Один за другим мы попрыгали за борт. Павлик задержался на корме, готовясь защищаться шестом. Бедный Павлик! Он еще не имел счастья познакомиться с варанами. Теперь такой случай представился, и юноша получил некоторое представление о характере и наклонностях сухопутного крокодила. Толчок шестом, яростное шипение, хлесткий удар хвостом, и Павлик очутился за бортом. Победитель варан вскарабкался на корму и застыл подобно древнему изваянию в угрожающей позе.

Павлик, лишившийся в первый момент дара речи, под влиянием холодного душа обрел способность излагать свои мысли и высказал их в резкой форме. Мы так и не поняли, к кому адресовался Павлик: к варану, изгнавшему его из лодки, или к своему братцу. Мокрые и злые, мы стояли по пояс в воде, Марк взял шест и спихнул ящера в воду. Мы влезли в лодку. Павлик, охая от боли (варан хлестнул его хвостом на совесть), вновь стал на корме и погрузил шест в пенившуюся воду. Вымокший экипаж молчал, но Васька, как всегда, не удержался.

— Какие очаровательные варанчики пошли, — нараспев, растягивая слова, сказал он. — Нужно сейчас же обязательно поймать парочку. Нет, я просто отказываюсь тебя понимать, Марк. А еще зоолог…

Неизвестно, сколько времени еще зубоскалил бы Васька, но я заметил неподалеку дерево, буквально обвешанное змеями, и лодка устремилась туда. Дерево и впрямь оказалось змеиным. На ветках висели змеи различных пород.

Выше всех забрались кобры, толстобрюхие удавчики боязливо жались к стволу, полозы облюбовали нижние ветки. Одинокая гюрза, свирепо поглядывая на приближающуюся лодку, туже сворачивала кольца, обвиваясь вокруг обломанного сука.

Положение осложнялось тем, что ядовитые змеи избрали более высокие ветки, добраться к ним было нелегко — дорогу преграждали полозы, чей драчливый нрав и коварный характер были нам отлично известны.

— Скинем полозов в воду, — предложил я.

Товарищи согласились. Васька с Павликом схватили шесты.

— Только не сбросьте нам на голову кобр! — крикнул Марк.

— Постараемся.

Ребята замахали шестами — змеи плюхнулись в воду. Полозы, злобно шипя, плавали вокруг лодки, стараясь в нее залезть.

Когда последний полоз слетел вниз, Марк взял у Васьки шест и осторожно поддел небольшую темно-серую кобру. Кобра попала в мешок так быстро, что не успела раскрыть свой капюшон. Одну за другой Марк снял с дерева четырех кобр. Он работал так четко, что все мы невольно залюбовались зоологом. Стало даже немножечко обидно — исчезла романтика охоты на змей: ни яростного сопротивления, ни острой борьбы, к которым так привыкают змееловы. Трудно сказать, почему кобры почти не оказывали сопротивления, возможно, их напугало наводнение.

Гюрзы же вели себя иначе. В этом нам пришлось еще раз убедиться, когда мы снимали с дерева единственную висевшую на нем гюрзу. Она яростно бросилась на шест, несколько раз укусила дерево, грозно шипела. Почувствовав опасность, змея обвилась вокруг ветки, и спихнуть ее с дерева никак не удавалось. Марк орудовал шестом осторожно, стараясь не причинить змее вреда. Мы надеялись, что змея быстро утомится и прекратит сопротивление.

Шест словно плавал в горячем воздухе, гюрза дергала треугольной головой, кусалась, шипела, но по-прежнему крепко держалась на дереве. Было очень жарко, мы устали и основательно проголодались, пора было заканчивать ловлю или по крайней мере позавтракать. Мне наскучило это занятие, и я полез на дерево, крикнув Марку, чтобы он продолжал отвлекать гюрзу. Подобравшись к змее с тыла, я ухватил ее за затылок и стал потихоньку «отвинчивать» с ветки, к которой она «привинтилась». Гюрза почти не сопротивлялась, и мне удалось оторвать ее от сучка. Однако, когда последний «виток» был снят и я прислонился спиной к стволу, чтобы упрятать змею в мешок, гюрза рванулась, и хвост выскользнул из моей левой руки. Толстое мускулистое тело змеи тотчас мелькнуло в воздухе, и случилось непоправимое: гюрза в ярости так изогнулась, что переломила в двух местах позвоночник…

Когда я спустился в лодку, то прочел в глазах друзей неодобрение. Пожалуй, они были правы: потратить столько времени и сил напрасно! Издыхающую гюрзу выбросили за борт, она медленно опустилась на дно.

Мы приближались к острову. Васька стоял на носу лодки, разглядывая из-под ладони землю. Солнце било прямо в глаза, но Василий все же заметил, что на серой глинистой почве лежит здоровенная змея.

— Ребята! На острове гюрза!

Марк сейчас же приказал Павлику увеличить скорость. Змея могла улизнуть. Василий приготовился прыгать на остров, сжимая в руках тяжелый шест. Марк легонько оттеснил его плечом.

— Я, пожалуй, пойду первым. Ты человек горячий, можешь с гюрзой не поладить, а мне крупные экземпляры крайне необходимы.

Лодка подошла к островку. Встревоженная змея зашевелилась и быстро поползла к воде. Марк, видя, что добыча ускользает, одним прыжком перемахнул через борт, едва не опрокинув лодку, и, очутившись на островке, погнался за змеей.

К несчастью, островок размок, и глинистая почва местами превратилась в трясину. Марк настиг удирающую гюрзу у самой воды и попытался придавить ее ногой к земле. Резиновый сапог вдавил змею в мягкий, раскисший грунт, гюрза легко вывернулась, вся перепачканная глиной, и тотчас нанесла ответный удар. Марк вскрикнул. Нам с лодки не было видно, как извивалась, шипела и рвалась схваченная зоологом гюрза. Когда мы подоспели, змея уже билась в мешке, а Марк, странно улыбаясь, снимал сапог.

— Достала-таки, подлая, — сказал он, осматривая ногу. — Так и есть, царапнула выше колена…

Гюрза прокусила брюки, белье. На смуглом теле виднелась короткая царапинка. Мы с ужасом посмотрели на товарища. Васька кинулся высасывать ранку, но Марк остановил его.

— Не нужно, это лишнее. Возможно, она царапнула лишь кончиком зуба…

У некоторых пород ядовитых змей отверстие, куда поступает яд из желез, находится в середине зуба, на небольшом расстоянии от его острого кончика. Бывают случаи, когда змея, нанеся укус, не успевает впустить в ранку яд. Подобные явления крайне редки, и, когда Марк стал настаивать на своем, у меня мелькнула мысль, что друг просто-напросто хочет избавить нас от лишних хлопот.

На пререкания уходили целые минуты. Медлить нельзя. Обругав Марка за столь бессмысленное поведение, я сделал ему укол, ввел сыворотку. Марк иронически щурился, наблюдая за мной, посмеивался над нашим волнением. Видимо, он всерьез считал, что опасность ему не угрожает. Однако вскоре он почувствовал себя плохо, нога распухала на глазах. Пока Павлик и Васька напряженно работали шестами, гоня лодку на бешеной скорости к берегу, ногу зоолога раздуло так, что пришлось вспороть ножом штанину. Нам удалось раздобыть машину и отвезти Марка в больницу. По дороге он потерял сознание, покрылся холодным потом, бредил. Марка непрерывно рвало желчью. В больнице зоолога унесли в приемный покой; вскоре оттуда вышел врач в распахнутом халате.

— Вызываем санитарный самолет, — сказал врач. — Вашего товарища придется срочно отправить в Иолотань.

— Неужели так плохо, доктор? — спросил потрясенный Васька.

Врач посмотрел куда-то поверх наших голов, пожевал губами, затем сказал негромко, но твердо:

— Плохо…

Васька резко отвернулся и зашмыгал носом. Пока ждали самолет, врач разрешил нам побыть возле больного. Мы вошли в палату, оправляя халаты. Марк был в сознании и слабо махнул рукой.

— Неудача… — проговорил он сквозь зубы. — Ничего, не робейте, мальчики. Васька, ты чего молчишь? На тебя не похоже. Соври что-нибудь, сделай одолжение…

Мы наперебой заговорили, стараясь отвлечь Марка от тяжелых мыслей, но он перебил нас.

— Ничего, только боль адская, — он снова улыбнулся. — Такое впечатление, будто мясо отдирают от костей. Запиши, Юрка, сие образное выражение, тебе пригодится…

Пришел доктор. Марку снова сделали укол. Издали, вытянув шеи, мы смотрели на распухшую, как бревно, ногу товарища, по ней ползли какие-то темные линии.

— Отечные явления, — пояснил нам доктор. — Отек распространяется…

Прилетел самолет, увез Марка в больницу. Павлик улетел вместе с братом. Мы с Васькой остались, чтобы забрать наше имущество и вывезти пойманных змей. Перед тем как проститься, Марк, кряхтя от боли, проинструктировал нас. Кормить и поить змей не было необходимости: они могут и поголодать без особого ущерба. Марка волновала транспортировка — могли возникнуть осложнения на железной дороге. Но у меня уже был некоторый опыт в этой области.

Позднее, когда мы с Васькой благополучно прибыли в Москву и сдали змей, куда следовало, я получил письмо от Марка. Он поправлялся, но ходил пока на костылях. Опухоль на ноге спала, на месте укуса образовалась язва размером с ладонь. Язва долго не заживала. Только в самом конце лета Марк окончательно выздоровел, и мы торжественно отметили это событие.

ГЛАВА 10

Схватка с коброй

Через неделю я провожал Ваську. Он увозил с собой наше имущество, но ящик со змеями захватить отказался наотрез. С большим трудом мне удалось уговорить его взять корзинку с безобидными удавчиками. Транспортировать же ядовитых змей выпало на мою долю. Я должен был ехать через два дня. Василий не мог больше оставаться в Ташкепри, нужно было срочно возвращаться в Москву. Из автопарка пришла грозная телеграмма, и Васька заторопился. Я остался один.

Я снял комнату на окраине поселка, а змей, упакованных в корзине, держал в сарае. На сарай по моей просьбе навесили огромный замок, что вызвало глубокие размышления у многочисленных соседей: в чем дело? Раньше сарай никогда не запирался, а теперь в нем, очевидно, хранят ценности. О, если бы любопытные соседи узнали, что за сокровища находятся в сарае: пять кобр, тринадцать гюрз, сорок эф, тридцать пять большеглазых полозов и более сотни прочих змей. Вряд ли нашелся бы хоть один вор, пожелавший похитить эти сокровища.

Хозяева, сдавшие мне квартиру, конечно, не подозревали, что хранится в продолговатых корзинах, но через час после того, как состоялось наше знакомство, хозяйка не выдержала и спросила об этом. Я затрепетал, решив, что женщина догадалась и меня прогонят со всеми моими корзинами, и ответил, внутренне поражаясь натуральности своего голоса, что в корзинах геодезические инструменты. На мое счастье, хозяйка владела отнюдь не технической профессией — торговала в палатке газированной водой и о геодезии имела довольно туманное представление. Удовлетворив таким образом женское любопытство, я беззастенчиво соврал, что буду в сарае проявлять и печатать фотоснимки, и попросил, чтобы меня никто не беспокоил, когда я там нахожусь. Хозяйка заверила меня в своей скромности, и я в течение целого дня составлял картотеку своего беспокойного, шевелящегося, шипящего хозяйства.

Наконец все было пересчитано, описано, упаковано. Железнодорожный билет до Москвы находился у меня в кармане. До отхода поезда оставалось десять часов, и я решил их потратить на себя.

Я долго плавал в Мургабе, погрелся на солнышке, пообедал в чайхане и, возвратившись домой, прилег отдохнуть. Я попросил хозяйку разбудить меня через три часа и заснул. Проснулся я оттого, что хозяйка тормошила меня за плечо. Одно слово, произнесенное трагическим, свистящим шепотом, мгновенно сбросило меня с кровати и вынесло на середину комнаты.

— Змея! — испуганно сказала она.

Сон тотчас исчез, я заторопился, надевая ботинки, лихорадочно обдумывая случившееся.

— Да вы не пугайтесь, змея не здесь, а в сарае!

— В сарае?! — едва не заорал я, мысленно рисуя ужасную картину: гюрзы вырвались на волю и расползаются по поселку, гонятся за взрослыми, кусают детей.

Выскочив во двор, я опрометью бросился к сараю, едва не оторвав пудовый замок.

— Да не здесь же, — охала сзади хозяйка, — в сарайчике, где куры.

Эти слова прозвучали для меня тончайшей музыкой. Значит, мои змеи не разбежались, просто появилась какая-нибудь заблудшая. Здесь подобное явление не редкость. Мое предположение подтвердилось. Хозяйка повела меня к покосившемуся глинобитному сарайчику. Оттуда доносилось встревоженное кудахтанье. Возле курятника, воинственно потряхивая налитым гребнем, расхаживал на длинных голенастых ногах белый петух.

— Змея яйца таскает, а ты куда смотришь, петушишка?! — набросилась на петуха хозяйка. — Такая напасть эти змеи! Вы уж подсобите, прогоните воровку.

Мы вошли в курятник. В углу на гнезде свилась клубком змея такого размера, какого я в жизни не видел. Послышался тихий свист: излюбленное предостережение кобры, и в метре от земляного пола закачалась страшная голова с постепенно раздувающимся капюшоном.

— Ишь, злодейка, — сердито сказала хозяйка, — яйца ворует, шкодничает! Я тебе дам, кыш, проклятая!

Женщина махнула кошелкой, кобра вздрогнула, отпрянула в дальний угол, заскользила вдоль стены.

— Поймайте ее, пожалуйста, — просила хозяйка.

Я загнал кобру в угол, палкой прижал к земле и, крепко ухватив рукой за затылок, левой — за середину тела, оторвал от земли. Держа змею на весу, я подошел к окошечку и стал ее рассматривать. Это был великолепный экземпляр! Темно-оливковая кожа змеи горела в косых лучах солнца, проникающих в запыленное окошко. Кобра была очень длинная, мне хотелось ее измерить, но без помощника такую операцию проводить рискованно, а рисковать лишний раз в последний день, пожалуй, не стоило. Нужно было поступить предельно просто — посадить кобру в мешок и присоединить к ранее собранной коллекции. Оставалось проделать относительно несложную операцию, самое трудное было уже позади. Однако, поразмыслив над создавшимся положением, я стал в тупик: со мной не было змеиного мешка. Все мешки были давно упакованы и, вероятно, уже подъезжали к Москве вместе с Василием.

Что делать? Упускать такую великолепную змею не хотелось. Но сколько же можно ее держать в руках? Если гюрза в момент пленения бешено вырывается, а затем затихает, то кобра действует методически и способна измотать самого сильного человека в полчаса. Голова змеи все время высовывается вперед, и нужно бдительно следить, чтобы змея не получила возможности дотянуться до руки ядовитыми зубами. В такой момент отпустить змею — чистейшее безумие. Пресмыкающееся успеет нанести удар.

Я очутился в крайне затруднительном положении и беспомощно топтался на месте. Неизвестно, сколько времени продолжалось бы это топтание, если бы не кобра. Змея, ни на секунду не прекращавшая сопротивления, захлестнула хвостом мою шею и стала сжимать кольца.

До сих пор я не знал, что кобры могут обвиваться, когда их держат в руках, обычно такой прием характерен для удавчиков.

Вначале я не придал большого значения уловке кобры, но, когда змея стала сдавливать мне горло все туже и туже, испугался всерьез. Теперь уже оторвать от себя змею не было никакой возможности, приходилось ждать, пока кобра распустит кольца. Пытаясь ослабить холодную скользкую удавку, я прижал подбородок к груди, желая втиснуть его между змеей и шеей, но слишком поздно додумался. Холодное скользкое тело змеи проскользнуло под подбородком.

Кобра сжимала кольца и в то же время настойчиво старалась вырваться из моих рук. Раза два я дернул ее за голову, но рывок еще более разъярил кобру, и она усилила сопротивление, туже скручивая кольца. И тогда я решил выбить клин клином. Правой рукой я изо всех сил сдавил змее горло, да так, что она разинула пасть, а левой стал отдирать змеиный хвост от своей шеи. Тотчас я почувствовал облегчение. Дышать стало легче, кольца ослабли. Я сильнее надавил на змеиное горло. Теперь я уже не заботился о том, чтобы сохранить кобру живой. Приходилось думать о своей собственной жизни. Прием подействовал, и мне удалось окончательно оторвать змею от себя. В награду «за смирение» я тоже сохранил змее жизнь и слегка разжал пальцы. Я снова стал гадать, куда бы упрятать добычу, а покуда раздумывал, кобра снова принялась вырываться.

Руки у меня устали, пальцы сводило судорогой, я не спускал глаз с головы змеи. Кобра несколько раз хлопала челюстями, с изогнутых тонких верхних зубов стекали светлые капельки яда. Прошло немало томительных минут, показавшихся мне часами. Внезапно кобра дернулась и едва не вырвалась из рук; от неожиданности и страха я весь покрылся потом, рубашка прилипла к телу. Положение мое резко ухудшилось. Змее удалось значительно продвинуться вперед, я чувствовал, что держу кобру неудачно, но надежды не терял. Но вот проклятая кобра вывернулась и ударила меня ядовитыми зубами в правую руку.

В ту же секунду я выпустил змею и, не помня себя, обрушил на нее лопату.

Вихрем влетел я в комнату, разбросал вещи и нашел то, что мне было нужно, — нож. Укус пришелся в средний палец правой руки. Я тотчас тщательно выдавил кровь из ранки. Теперь нужно было проделать более неприятную процедуру. Будь я укушен в левую руку, я, не задумываясь, отрубил бы палец топором, рубить же левой рукой я опасался, обратиться с такой просьбой к хозяйке или соседям было нельзя — это вызвало бы панику. Отныне вступил в действие самый сильный фактор — время. Медлить и мешкать не приходилось. Недолго думая я взял скальпель, воткнул его в палец повыше ранки, оставленной зубами змеи, и потянул нож на себя. Затем эта операция повторилась с другой стороны. Таким образом я глубоко разрезал рану и вырезал кусок мяса, оголив палец до кости. Нервное напряжение было настолько велико, что боли я почти не ощущал. Я действовал решительно, но в каком-то исступлении. Мне даже стало обидно, что нет боли. Потекла кровь, я опустил палец в тазик с теплой водой. Вода быстро краснела. Крови текло много, но я не принимал никаких мер для того, чтобы ее остановить. Пусть вытекает, вместе с кровью выйдет и яд.

Через несколько минут я вынул руку из тазика, быстро впрыснул себе сыворотку и снова погрузил палец в тазик. Я слышал, что от укуса кобр люди умирают самое большее через два часа. Я сидел около будильника, не сводя глаз с циферблата.

Прошло около часа. Чувствовал я себя неплохо, если не считать сильной боли в руке. Тщетно старался я ощутить малейшие признаки отравления змеиным ядом. Их не было. Прошел еще час. Время текло удивительно медленно. У меня, непонятно почему, была какая-то дурацкая уверенность в благополучном исходе дела, но все-таки я никому не пожелаю испытать что-либо подобное.

Перевязав руку, я пошел в больницу. Долечивался я уже в Москве.

Что спасло меня — трудно сказать. Возможно, обильное кровотечение, может быть, сыворотка, может быть, змея растратила яд и в ранку попала незначительная доза его, а может быть, и все, вместе взятое, сохранило мне жизнь. Опытные змееловы знают подобные случаи.

Кроме физических повреждений, пострадавший получает определенную психическую травму: человек начинает бояться змей, действует во время ловли неуверенно, зачастую уклоняется от схватки, стремится избежать острых моментов и фактически уже не может продолжать охоту. Аналогичные явления наблюдаются и в спортивном мире: футболист, основательно помятый на поле, играет осторожнее; вратарь начинает бояться набегающих игроков, избегает бросаться под ноги. Боксер, переживший нокаут, меняет стиль боя, реже идет на риск. В спорте подобные явления могут постепенно пройти. Волевой спортсмен преодолеет их, справится с психической травмой. Со змееловами дело обстоит иначе. Они начинают бояться за свою жизнь. Спортсмен в случае повторной неудачи проиграет соревнование, змеелов — рискует жизнью.

Травмированный змеелов утрачивает то, что ему крайне необходимо: быстроту реакции, а это, в свою очередь, создает реальную угрозу повторного укуса.

И все же у нас есть немало людей, работающих с ядовитыми змеями. Это охотники-змееловы, научные работники, лаборанты. Нелегок и благороден их труд.

В больнице, полуживой от изнуряющей боли, Марк сказал:

— Дело не в смерти… дело в другом…

Да, дело действительно не в смерти, а в том, чтобы приносить пользу, давать людям жизнь. Противозмеиная сыворотка спасла сотни жизней и сколько еще спасет!..

ГЛАВА 11

Яд и противоядие

Змеи живут в горах и пустынях, на равнинах и в низинах, на болотах и в морях, в странах с жарким и умеренным климатом. Природа не пожалела красок, расцвечивая змей. Встречаются змеи фиолетовые, ярко-красные, зеленые, пунцовые, синие. В Южной Америке, Африке и некоторых других странах существуют змеи изумительной красоты. Их кожа исчерчена сложными и правильными узорами.

Ныне известно более двух с половиной тысяч видов змей, относящихся к тринадцати семействам.

Змеи распространены повсюду, за исключением Новой Зеландии, многих океанических островов и полярных областей.

Змеиный яд широко используется в медицине. Советские ученые провели немало смелых экспериментов по использованию яда в лечебных целях. Различные медицинские учреждения с каждым годом ощущают все большую нужду в сухом яде. Для этой цели охотники-змееловы и занимаются своей опасной охотой. Однако поимкой ядовитой змеи дело не заканчивается. Змея поступает в распоряжение работников специальных лабораторий, которые время от времени берут у нее яд. Этот труд не менее опасен, чем труд охотников-змееловов.

Наиболее простой способ получения яда заключается в том, что змею можно убить, отпрепарировать ядовитые железы и выжать из них яд. Такой метод безопасен, но не экономичен. Вот почему возникла идея содержать змей в специальных питомниках, периодически подвергая их «доению». Последний способ, вполне понятно, выгоднее, но в то же время, безусловно, опаснее. Людям приходится постоянно иметь дело с ядовитыми существами, брать их в руки. При соблюдении всех правил и норм поведения в этот момент известная доля риска все же остается.

Работа с ядовитыми змеями, объективно являясь «вредным производством», по своей специфике требует от человека незаурядных качеств. Сборщики яда, работая с мелкими змеями, попросту прижимают их палочкой к полу, причем палочка кладется на «шею» змеи позади головы. Затем змей хватают пальцами за затылок и за хвост и дают им кусать стеклянную чашечку, по краю которой и стекает яд. Некоторые змеи очень мускулисты, вертки и сильны. Они весьма легко вывертываются, и в таком случае избежать укуса почти невозможно.

На мой взгляд, все змееловы, а также люди, работающие со змеями, должны следить, чтобы руки не были влажными. В Средней Азии, где жара буквально испепеляет, во время ловли змей руки сильно потеют. Сказывается также и нервное напряжение. Из влажных пальцев змее легче выскользнуть, а это может привести к неприятностям.

Крупных змей прижимать палочкой опасно. Пользуются специально сконструированными металлическими щипцами. Когда змея захвачена щипцами, ее нужно поскорее перехватить у «шеи» руками, так как сильная змея, вырываясь при попытке освободиться из зажимов, может сломать себе позвоночник. Для того чтобы пустить в ход щипцы, необходимо знать характер и наклонности змей.

Гюрзу хватать щипцами труднее. Эти злющие змеи яростно бросаются на ловца, и нужно немало потрудиться, чтобы улучить мгновение.

Кобры в этом отношении более «удобны». Возбуждаясь, змея поднимается над землей в излюбленной угрожающей позе, раздувая капюшон, — этот момент наиболее выгоден для захвата.

Раньше змееловы и лаборанты пробовали применять в работе толстые кожаные и металлические перчатки, но впоследствии пришли к убеждению, что их использовать нельзя. В операциях со змеями огромную роль играет осязание. Малейший толчок, малейшее движение змеи тотчас ощущаются человеком, и он принимает соответствующие меры предосторожности. В перчатках же осязание утрачивается, и охотник, по существу, не знает о намерениях змеи. Надеяться на зрительную реакцию при молниеносной подвижности змей трудно. Кроме того, перчатками легко повредить нежную кожу змеи. Змея может также вывернуться и укусить незащищенную перчаткой часть руки.

Самый процесс сбора яда сводится к следующему: крупную змею захватывают и поднимают в воздух. В этот момент нужно прижать к груди извивающееся тело змеи локтем той же руки, которой придерживают голову змеи. Так обычно поступают, работая без помощника, хотя манипуляции с крупными, сильными змеями в одиночку весьма рискованны. Работа с помощником значительно облегчает процесс сцеживания яда. Крупные змеи, если тело их растянуть и держать на весу, не давая возможности сокращаться, теряют свою силу. Гюрзы быстро устают от борьбы и повисают как плети. Правда, в таких случаях змее доверять не приходится. «Плеть» в любую секунду может ожить и неожиданным сильным рывком освободиться. После того как змея окажется в требуемом положении, к ней протягивают стеклянную чашечку — приемник для сбора яда. Теперь змея «действует» сама, без помощи лаборанта. Исступленно кусая сосуд, она оставляет на стенках тонкие, быстро подсыхающие струйки яда, ради которого и затеяна вся операция.

Существует немало способов получения яда от пресмыкающихся. Некоторые исследователи пытались усовершенствовать этот процесс. Бразильский ученый Хосе Монтейро изобрел специальную установку, плотно укрепленную на столе, — ядоприемник. Практического применения новый прибор не получил, может быть, потому, что его автор, работая с ядовитой змеей, находящейся в ядоприемнике, получил укус и скоропостижно скончался.

Свежий яд представляет собой густую жидкость, у большинства змей желтоватого цвета; яд эфы прозрачен. Количество яда у змей колеблется в зависимости от различных причин.

Если укусы гадюки вызывают незначительную боль и чаще всего протекают без последствий, то укус щитомордника, эфы, гюрзы и кобры влечет за собой тяжелые последствия и, если не будут приняты необходимые меры, может окончиться трагически. Яд упомянутых пресмыкающихся, если попадет в кровь, действует очень сильно.

Однако раньше большинство людей, получивших укусы, страдало не столько от яда, сколько от неправильного лечения. Имели место случаи, когда пострадавшие не обращались в больницу, а шли к разного рода шарлатанствующим врачевателям, знахарям, бабкам, и те их «лечили» варварскими способами. Знахари имели в своем арсенале всевозможные «целебные» травы, не брезгали «лечением» навозом, солидолом, на местах поражения змеиными зубами делали глубокие разрезы, не соблюдая правил гигиены, прижигали раны каленым железом. В итоге возникала гангрена, и человек превращался в калеку.

Печально, что местное население частенько не отличает ядовитых змей от безвредных и нередко обращаются за помощью тогда, когда она совершенно не требуется. Известны случаи, когда знахари «лечили» людей, укушенных безобидными удавчиками, водяными ужами — змеями неядовитыми.

Один пожилой пастух показал автору этих строк свою ногу с глубокими шрамами. Шрамы напоминали два полудужья. Пастух рассказал, что еще в детстве наступил на змею. Знахарь приказал связать мальчика и выкусил зубами пораженное место. Я попросил старика описать змею, укусившую его, и для облегчения задачи показал снимки разных змей. Старик, не колеблясь, выбрал удавчика — неядовитую змею.

Знахари порой проводили курс «лечения» столь ревностно, что доводили своих доверчивых пациентов до инвалидности.

Несмотря на то, что сейчас количество пострадавших от укусов змей у нас невелико, необходимо принимать определенные меры предосторожности, особенно во время полевых работ. Охотникам, туристам, геологам следует тщательно следить за обувью, избегать хождения босиком в районах, где водятся ядовитые змеи, ибо чаще всего укус наносится в ногу. Нужно, чтобы каждый турист, исследователь природы, охотник умел отличать ядовитых змей от неядовитых и оказывать первую помощь. Отличить ядовитую змею от неядовитой можно даже по характеру нанесенного укуса. Ранка от укуса ядовитой змеи похожа на две большие точки — от ядовитых зубов, между которыми едва заметны два параллельных ряда очень мелких точек — следы неядовитых зубов. Ранки от укуса неядовитой змеи резко отличаются от вышеописанной. При укусе неядовитых змей — полозов, удавчиков — на коже остаются четыре ряда очень мелких точек. Правда, могут иметь место некоторые отклонения. Так, однажды меня укусил удавчик в сустав указательного пальца, потекла кровь, а потом на коже остались только две крупные точки, как будто от укуса ядовитой змеи. Возможно, это зависело от степени захвата змеей участка кожи, возможно, от того, что острозубого злюку пришлось буквально отдирать силой; добровольно отцепиться удавчик не хотел.

Ядовитые змеи кусают домашних животных и тем самым наносят ущерб народному хозяйству. Здесь пальму первенства держит щитомордник. На горных и предгорных пастбищах скот сильно страдает от укусов ядовитых змей. Конечно, змеи кусают пасущихся коров, овец или лошадей, когда животное либо наступает на них, либо щиплет траву в непосредственной близости. Животные обычно оказываются укушенными в морду, ноги или вымя. Значительная часть укушенных ядовитыми змеями животных гибнет.

Из домашних животных наиболее восприимчивы к яду змей лошади, потом верблюды, овцы и затем уже крупный рогатый скот.

Имели место случаи, когда животные, уцелев после одного укуса, погибали после вторичного укуса. Раньше существовало мнение, что у животных и людей, укушенных ядовитыми змеями, вырабатывается иммунитет и последующие укусы не страшны или легко переносятся. Даже такой выдающийся натуралист, как Брем, склонен был полагать, что слюна восточных заклинателей змей является целебной. Царский генерал Логофет в книге «В горах и на равнинах Бухары» упоминает о таинственной змеиной жидкости, якобы наделенной чудодейственными свойствами.

Но факты свидетельствуют о том, что при каждом повторном укусе ядовитой змеи и животные и человек не застрахованы от серьезной опасности. Болезнь протекает по-разному. В первую очередь это зависит от вида ядовитой змеи. По характеру действия яда различаются две группы змей: яд одних действует на кровь, других — на нервную систему. После укуса щитомордника или степной гадюки возникает сильная боль, пораженный участок тела краснеет, развивается отек, повышается или понижается — против нормы — температура. Подчас отмечается лихорадочное состояние, в моче, кале появляется кровь. Больной сотрясается от резких приступов рвоты. В легких случаях больной быстро поправляется, в тяжелых — надолго лишается трудоспособности, в редких случаях гибнет.

Укус гюрзы сопровождается очень сильными болями.

Иначе протекает болезнь у человека, пострадавшего от укуса змеи, яд которой действует на нервную систему (в СССР — кобра). Острой боли нет, отека на месте укуса не наблюдается. Вскоре наступает слабость, деревенеют мышцы, парализуются конечности, мышцы губ, горло, отнимается, костенеет язык, затрудняется дыхание, возможна потеря зрения. Если человек не погиб через 8–10 часов после укуса, то, следовательно, он получил несмертельную дозу яда, и организм победил.

Последствия укуса ядовитых змей различны. После укуса гюрзы на месте поражения образуются глубокие, труднозалечиваемые раны, края которых позже изъязвляются. Кроме того, в пораженном месте даже через несколько месяцев после выздоровления человек может испытывать сильные боли. Решающим фактором является качественный состав яда, но следует учитывать и количество яда. Разные змеи при сходных условиях поражают жертву неодинаковым количеством яда. Естественно, что крупная змея содержит в своем ядовитом «колчане» больше «стрел», нежели мелкая.

И еще одна деталь.

Яд вырабатывается в ядовитых железах довольно медленно, в то время как «удары» змеи могут следовать один за другим, с молниеносной быстротой. По подсчетам ученых при первом укусе змея выделяет от 40 до 75 процентов яда, содержащегося в железах. Как правило, последующие укусы менее опасны.

По-видимому, на работу ядовитых желез змеи непосредственное влияние оказывает состояние ее желудка. Голодная, истощенная змея имеет значительно меньше яда, чем сытая. Замедленная работа ядовитых желез наблюдается и во время линьки. Очевидно, змеям не так легко сменить кожу: в этот период они чувствуют себя неважно, делаются вялыми — словом, находятся, как говорят спортсмены, «не в форме». Возможно, змеям в это время не до нападений, но надеяться на миролюбие ядовитых змей не следует: змеи — существа вспыльчивые и могут причинить неприятность, если их побеспокоить.

Имеет значение и место укуса. Если укус нанесен в грудь или лицо — это опасно. Особенно опасен удар ядовитыми зубами, когда некоторое количество яда попадает непосредственно в крупный кровеносный сосуд. В этом случае яд будет быстро разнесен током крови по организму; если область укуса бедна кровеносными сосудами, последствия бывают сравнительно легкими. Зоологи считают, что чем больше масса укушенного животного, тем слабее воздействие яда.

Наши ученые и врачи сумели создать необходимые лечебные препараты для эффективной борьбы с разрушительными последствиями змеиного яда. Так как процент пострадавших от укусов ядовитых змей в нашей стране ничтожен, то в практике каждого врача случаи лечения укусов крайне редки, а у большинства, к счастью, их совсем не бывает. В среднеазиатских республиках и на Кавказе врачи обычно применяют средства, поддерживающие организм в его борьбе с отравляющим веществом.

Радикальным средством является введение специальной сыворотки, которая изготовляется из крови лошади. Предварительно лошадь подвергается введению возрастающих доз змеиного яда.

Однако далеко не всегда имеется возможность использовать различные радикальные лекарственные средства в случаях укуса ядовитыми змеями. Туристы и охотники, геологи и колхозники обычно не носят с собой антизмеиной сыворотки и шприца, при помощи которого лекарство можно применить. В самом деле, одно сознание того, что в рюкзаке за спиной находится противоядие, отнюдь не воодушевляет.

Как же быть, если все же человек подвергнется укусу ядовитой змеи, не имея при себе (а, как правило, так и бывает) эффективно действующих лекарственных средств?

В таком случае большое значение имеет первая помощь. Причем медлить ни в коем случае не следует: противодействие должно быть равно во времени действию! Удар ядовитыми зубами молниеносен, яд распространяется в организме укушенного быстро…

Сначала нужно перетянуть жгутом пораженную руку или ногу. Жгут накладывается значительно выше места укуса. Если не успели наложить жгут в течение 20 минут — бросьте это дело: поздно. Итак, жгут (платок, пояс, веревка) наложен. Не забывайте о том, что жгут затрудняет кровообращение, долго его оставлять нельзя. Затем надо ранку промыть, смыть яд спиртом, водкой или водой, прокалить на спичке лезвие бритвы или перочинный нож. Сделали? Тогда режьте без всякого раздумья и не бойтесь — боли почти не почувствуете, а если почувствуете, она быстро пройдет. Зато вы откроете «дверь» яду, кровь выведет его наружу. Не увлекайтесь: у страха глаза велики. Будьте хладнокровны: маленький крестообразный надрез, только и всего. Теперь нужно выдавить кровь.

В такие минуты некогда смотреть на часы, но смотреть нужно. Ранку забинтовали? Пора снять жгут.

Первая помощь оказана, первый удар проникшему в организм яду нанесен. Теперь можно отправлять пострадавшего в больницу. Если это невозможно, немедленно уложите больного в постель, предоставьте ему полный покой.

Для того чтобы удалить из организма остатки яда, следует поить больного горячим чаем или кофе, это поддерживает также деятельность сердца.

Если имеется антизмеиная сыворотка, ее рекомендуется ввести немедленно. Однако на хороший результат можно рассчитывать лишь в том случае, если сыворотка введена не позднее восьми часов после укуса. Для защиты организма от разрушительного действия змеиного яда применяются разные лекарственные средства. Поддерживается работа сердца, уровень кровяного давления, дыхания. При тяжелом отравлении змеиным ядом необходимо переливание крови.

Как отмечалось выше, местное население районов, изобилующих змеями, слабо в них разбирается и зачастую не делает различия между ядовитыми и неядовитыми, полагая, что опасны и те и другие.

Порой люди, ужаленные осой, считали, что их укусила змея.

Иногда человека кусали неядовитые змеи — полозы, водяные ужи. Боязнь быть отравленным змеиным ядом, мнительность и неуверенность приводили к тому, что пострадавших приходилось укладывать в больницу, ибо они всерьез верили, что их постигло большое несчастье и жизнь повисла на волоске. В таких случаях необходимо спокойно разъяснить больному существо дела, развеять его опасения, силой убеждения доказать их призрачность.

Важную роль в установлении правильного диагноза играет характеристика, данная пострадавшим укусившей его змее. Безусловно, врачи разберутся по ряду специфических признаков, к какой группе принадлежит яд, попавший в организм, но было бы неплохо, если бы население районов, где наиболее часто встречаются пострадавшие от змеиных укусов, могло бы отличать ядовитых змей от неядовитых. Тогда врачу будет легче анализировать сообщение больного.

В наше время с каждым годом все больше целины отвоевывается у природы. Тракторы запахивают овраги, трещины в земле, уничтожая тем самым места, которые облюбовывают змеи. Ядовитые змеи отступают. Есть сведения, что некоторые виды сейчас находятся на грани полного исчезновения. А они нужны не только людям — они нужны природе. Надо всегда помнить об этом и не убивать змей зря.

Прошло несколько лет. Кончилось мое «змеиное увлечение», но любовь к родной природе останется навсегда: она неистребима. Наша четверка по-прежнему неразлучна, и каждое лето мы снова укладываем свои вылинявшие рюкзаки, собираемся в дальний путь. Каждый раз перед нами встают новые задачи. Мы изучали морское дно у Черноморского побережья Кавказа и в Крыму, увлекались до самозабвения подводной охотой, совершили поход по лесистым районам Калининской области, спускались на плоту по бурной таежной реке Няйси. Мы встречались с интересными людьми, перенесли немало испытаний и каждый раз возвращались домой полные самых разнообразных впечатлений.

Быть может, мне удастся рассказать о них в новой книге.

Родина наша велика, необозримы ее просторы. Тайга, горы, моря и реки, раскаленные пустыни и ковыльные степи ждут своих исследователей. Вас ждут нехоженые тропы. В добрый путь, друзья!

Оглавление

Ю. Дмитриев. Предисловие.

От автора

Глава 1

Охотники за змеями

Глава 2

В песках Средней Азии

Глава 3

По Южной Туркмении

Глава 4

На полустанке

Глава 5

Барса-Кельмес

Глава 6

Соленое озеро

Глава 7

На берегах Мургаба

Глава 8

Гюрзы

Глава 9

Наводнение в Сары-Язы

Глава 10

Схватка с коброй

Глава 11

Яд и противоядие

Информация об издании

596.3 ББК 28.693.34

И 46

НАУЧНО-ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Предисловие Ю. Дмитриева

Рисунки А. Гангалюки

Публикуемые фотографии взяты из книги В. И. Станека «Осторожно, ядовитые змеи!»

(Stanek, V. I., «Achtung, giftschlangen», 1960, Artia, Praha)

Ильинский Ю. Б.

И46

За ядовитыми змеями: Научно-художественная лит-ра/Предисл. Ю. Дмитриева; Рис. А. Гангалюки. — Переизд. — М.: Дет. лит., 1981. — 144 с., 8 л. ил.

В пер. 40 к.

Книга об экспедициях в Среднюю Азию за змеиным ядом, который широко используют в современной фармакологии.

596.3 ББК 28.693.34

©ОФОРМЛЕНИЕ.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1981 г.

ДЛЯ СРЕДНЕГО И СТАРШЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Юрий Борисович Ильинский

ЗА ЯДОВИТЫМИ ЗМЕЯМИ

Научно-художественная литература

ИБ № 5202

Ответственный редактор В. А. Анкудинов. Художественный редактор Е. М. Ларская. Технические редакторы Н. Г. Мохова и Л. С. Степина. Корректоры Э. Н. Сизова и Е. А. Сукясян. Сдано в набор 25.06.80. Подписано к печати 05.12.80. А09792. Формат 84×108^1/32. Бум. типогр. № 2. Шрифт литературный. Печать высокая. Усл. печ. л. 8,4. Уч.-изд. л. 7,34+8 вкл. = 8,09. Тираж 100 000 экз. Заказ № 1876. Цена 40 коп. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1. Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Сущевский вал, 49.

Отпечатано с фотополимерных форм «Целлофот»

Примечания

1

В настоящее время отлов варанов и охота на них в нашей стране запрещены. Некоторые виды варанов занесены в Международную Красную книгу и в Красную книгу СССР. Как известно, туда включают такие виды животных, существование которых находится под угрозой. (Примеч. редакции.)

2

Ок джилян — стрела-змея (туркм.).

3

Каракурт — ядовитый паук.

4

Джолдаш — товарищ (туркм.).

5

Мы сочли возможным при переиздании книги оставить в ней ряд эпизодов, в которых автор рассказывает о своих попытках поймать и приручить варана, поскольку, на наш взгляд, в них содержится немало интересных сведений о повадках этих животных. Однако необходимо еще раз напомнить, что в настоящее время ловить варанов запрещено, они находятся под охраной государства. (Примеч. редакции.)

6

Здесь и дальше, говоря о первой помощи пострадавшему от укуса ядовитой змеи, автор упоминает в качестве одной из мер отсасывание крови из ранки. Необходимо, однако, иметь в виду, что малейшая царапинка в полости рта, больной зуб и т. п. могут открыть доступ яду в организм человека, оказывающего помощь. В настоящее время врачи не рекомендуют прибегать к этому, весьма распространенному ранее средству. (Примеч. редакции.)

Content

Ильинский Юрий Борисович За ядовитыми змеями

Предисловие

От автора

ГЛАВА 1 Охотники за змеями

ГЛАВА 2 В песках Средней Азии

ГЛАВА 3 По Южной Туркмении

ГЛАВА 4 На полустанке

ГЛАВА 5 Барса-Кельмес

ГЛАВА 6 Соленое озеро

ГЛАВА 7 На берегах Мургаба

ГЛАВА 8 Гюрзы

ГЛАВА 9 Наводнение в Сары-Язы

ГЛАВА 10 Схватка с коброй

ГЛАВА 11 Яд и противоядие

Оглавление

Информация об издании

Примечания