Ильинский Юрий Борисович

Застава «Турий Рог»

I

НОВИЧОК

Тайга, освеженная ночным ливнем, пробуждалась. Окутанные сизой дымкой лесистые сопки, зеленые поляны, усыпанные яркими цветами, лаковая гладь реки — все это напоминало красочные литографии японских иллюстрированных журналов, которые пограничники нередко находили в пропахших спиртом-сырцом и опиумом ранцах контрабандистов.

Показалось медное солнце. Вспыхнули окна заставы, заискрилась крытая толем вышка, зрачками потревоженного зверя вспыхнул бинокль наблюдателя, заблестел под косыми лучами начищенный песком котел. Повар в колпаке, сбитом на бритый затылок, неторопливо щипал лучину на растопку. В распадках клубился густой туман, седые лохмы цеплялись за бурые метелки камыша, таяли в пропитанном разнотравьем воздухе. Турга[1] наливалась сочной синевой, юркие блики играли на перекатах.

Теплый ветер плутал между гор, пробираясь на сопредельную сторону, нес горьковатый, смолистый аромат разлапистых мохнатых елей, серебристых пихт, могучих лиственниц, кислый — маньчжурского ореха, сладковатый — бобов и гороха с колхозных полей, терпкий — лаковых и сальных деревьев. Волны нагретого воздуха перехлестывали белый домик заставы, часовой, поеживаясь в тени «грибка», с наслаждением ловил запах гречневой размазни, сдобренной ломтиками поджаренного сала.

Влажно темнела земля, алмазно сверкала роса на кустах, дымилась трава. Плац, иссеченный белыми полосами, нагревался, и тепло проникало сквозь толстые подошвы солдатских сапог.

Начальник заставы капитан Зимарёв, смуглый, высокий, туго обтянутый ремнями снаряжения, энергично одернул гимнастерку.

— Застава, смирно! Рядовой Петухов, три шага вперед! Слушать приказ!

Шеренга застыла, часовой у «грибка» вытянулся.

— За грубое нарушение воинской дисциплины, безответственный проступок, граничащий с преступлением, красноармейца Петухова Константина Николаевича арестовать на десять суток без исполнения служебных обязанностей.

Боец шмыгнул конопатым носом.

— Есть… десять суток.

— Старшина! Арестованного на гауптвахту!

— Слушаюсь! — громыхнул Данченко. Щегольские, на одну портянку, сапоги блеснули, подковки цокнули по асфальту. — Ар-рестованный, кру-гом! Шагом марш!

Боец плелся нога за ногу, спотыкался.

— Шире шаг!

Костя покосился через плечо и встретил уверенный взгляд человека, играючи выжимающего одной левой пятипудовик.

— Ремень снимите, Петухов. И брючный тоже.

— А штаны не надо?

Монументальный Данченко невозмутим:

— Снимайте то, что положено.

Обогнули казарму. Толстый повар у котла ехидно ощерился, Костя украдкой показал ему кулак, толстяк фыркнул, Данченко повернулся, повар тотчас юркнул в кухню.

К горбатой сопке лепился одинокий домик. Петухов яростно пнул дверь, захрустела под сапогом свежая краска. Комната пуста, светится надраенный дресвой пол, в углу — неструганый топчан.

— Комфорт! Жаль, ложе мягковато. — Костя упал на скрипнувший топчан, потянулся. — Спокойной ночи.

— Отставить! Арестованным положено отдыхать только после отбоя.

Костя вскочил, заговорщически огляделся.

— А дышать здесь можно?

Данченко колупнул ногтем замазку на подоконнике, отглаженным платочком провел по стеклу, поджал губы. «Врежет теперь дневальному», — подумал Костя. Старшина еще раз критически оглядел комнату, четко, как на смотру, повернулся и ушел. Костя показал ему вслед кукиш, сел, обхватив ладонями колючий затылок, откинулся к дощатой стене.

…Солнечный зайчик полз по потолку, Костя бездумно следил за ним. Завтра исполняется девятнадцать лет, прежде он ждал этого дня с волнением: мама всегда готовила хороший подарок. Какой — узнать не трудно; мать легко уступила бы любопытству сына, но Костя ее не расспрашивал: какой же иначе сюрприз? Подарки были однообразны: тенниски — отец называл их безрукавки, мать почему-то — бобочки; цветастые шарфы, кепки. Окончив восьмой класс, Костя получил ботинки с модными тупыми носами и белым рантом. Отец именовал их туфлями, мать — штиблетами. Стоили туфли-штиблеты недешево. Косте было неловко: отец круглый год носил стоптанные сапоги с искривленными, сбитыми каблуками и заштопанную габардиновую гимнастерку.

— Закончишь прилично полугодие, получишь часы, — однажды объявил отец.

Костя растерялся: часов ни у кого в классе не было. Ликуя, он поделился новостью с друзьями, а вечером, вернувшись из школы, отказался от подарка наотрез: жили Петуховы бедно…

В знаменательный день приходили одноклассники, рассаживались за праздничным столом, уписывали пирог, пили лимонад. Потом гурьбой отправлялись в кино или в парк… Все это ушло; давно уже отсчитывает время другая жизнь.

Итак, завтра девятнадцать; как мало он успел! Таксомоторный парк, вечерняя школа — биография короче воробьиного носа.

Война!

Время помчалось стремительно: доброволец ополченческой дивизии, пулеметчик: сквозное пулевое — предплечья. Командир отделения: касательное, осколочное — голени. Вторая рана оказалась кляузной — гноилась, мокла.

Полевой госпиталь, тусклая синяя лампочка в проволочной сетке пузырилась сквозь пленку выжатых болью слез. Вечером боль подкрадывалась на мягких лапах, расплавленным металлом вливалась в ногу, нога тяжелела, пухла. Боль гнала сон; днем раненые спят, ночью бодрствуют, пространные беседы прерываются сдержанной руганью; стонут редко, разве что в беспамятстве.

Рану жгло каленым железом; когда становилось невмоготу, Костя кулыхал на костылях по длинному коридору взад-вперед: в движении все-таки легче.

С рассветом боль смывал уплывающий сумрак, раненые устало улыбались санитарке, разносившей термометры, пытались шутить, а глаза слипались…

После завтрака и обхода — перевязка. Тоже не подарок. Бинт присыхал намертво, полагалось его отмачивать, но у перевязочной очередь… Танкист с обожженным лицом протянул Косте карандаш.

— Начнут распеленывать — грызи, иначе заскулишь, пехота, говорят, шибко нежная.

— Не все такие, как твоего отца дети!

Заскорузлый бинт с кусками отгнившей плоти, шурша, зазмеился на пол, Костя достал карандаш. В коридор вышел покачиваясь, вытер лоб.

— Спасибо, сержант. А карандаш спишем по акту. — И швырнул в распахнутое окно измочаленные огрызки.

Потом полегчало. Костыли, а затем палку с витой кавказской резьбой — подарок шефов Костя сдал в каптерку Он окреп, порозовел, отрастил витой чубчик. Одевался аккуратно, старенькую гимнастерку туго стягивал трофейным ремнем. Вся палата правила на нем бритвы. Кроме владельца — на щеках Кости кудрявился цыплячий пух. Кирзовые сапоги Костя драил до блеска, голенище, чтобы не давило на рану, отворачивал. Патрули косились, но терпели: раненым комендатура сочувствовала.

Выпиской, однако, не пахло, рана не зарастала, повисшая стопа бессильно хлопала. Петухова вызвал начальник госпиталя.

— Как дела, герой?

— Порядок, товарищ майор. Пора в роту.

Пожилой врач оглядел подтянутого бойца: бравый вояка, орел! А походка утиная. Нарушение функций, «конская стопа».

— Вот что, сынок, танцплощадку в парке знаешь?

— Наблюдал. Издали…

— Отныне посещай. Ежедневно. От и до. Ни одного танца не пропускать!

— Товарищ майор! Не умею я…

— Не гвардейский разговор. Стыдно слушать!

Танцевать Костя научился, но проклятая рана не заживала. Что же делать, черт побери?! Удрать из госпиталя не трудно, но не воевать же с дыркой в ноге?

Наконец рана затянулась.

На радостях Костя устроил пир. Палата неделю экономила на ужинах, кое-какую снедь раздобыли медсестры, старый санитар дядя Вася приволок откуда-то самогону. Пиршество удалось на славу. Виновник торжества оттаптывал чечетку, не щадя раненой ноги, плясал, а в висках стучало: на фронт, на фронт! Но… вступил в действие закон подлости, и вместо родной гвардейской непромокаемой и непросыхающей роты отбыл красноармеец Петухов аж на Дальний Восток.

На заставе «Турий Рог» появился новый пограничник.

Граница!

Кто из мальчишек предвоенных лет не ощущал ее тревожного дыхания? Сопка Заозерная, Хасан, Халхин-Гол.[2] Яростные схватки, погони за шпионами и диверсантами, подвиги часовых Родины. Десятки тысяч комсомольцев мечтали стать пограничниками.

Но грохочет война, фашистские танки рвутся к Дону. И в такое время спать на чистой простынке, заниматься шагистикой, зубрить уставы? А сверстники, серые от пыли, в спаленной жестоким солнцем, истлевающей в смрадном дымном мареве степи захлебываются кровью, срезанные вражеским огнем…

Да пропади это тыловое благополучие!

Костю встретили радушно: здесь тоже бывает жарко, ничего, привыкнешь. Костя усмехался: детишки — знают войну по газетам. Он присматривался к размеренному быту пограничников, прислушивался к обманчивой тишине. Сменялись часовые, уходили в «секреты» бойцы, исчезали в ночи, проверяли контрольную полосу, отделявшую страну от чужой земли, зорко стерегли Государственную границу Союза Советских Социалистических Республик.

Костя с людьми сходился быстро. С молодежью был снисходителен, держался покровительственно. Еще бы, он год воевал, а эти юнцы что видели? Гнулись они в траншеях под надрывный вой пикировщиков и яростный свист бомб? Брели разбитыми дорогами мимо спаленных сел и разрушенных городов? Видели трупы на обочинах, алую кровь на асфальте?

Пограничники безропотно признавали авторитет новичка; цветные нашивки за ранения, медаль, на которой красным по белому написано «За отвагу». Гвардейский знак… Насмешливая уверенность фронтовика вызывала уважение. Вечерами Костя рассказывал свободным от нарядов бойцам о боях под Москвой, о госпитале. Захаживал на «посиделки» и старшина.

Подходил бесшумно, легко нес громоздкое, литое тело борца. Садился в сторонке, в разговор не вступал. Молчание казалось многозначительным; старшина невозмутим, большие карие глаза насмешливо щурились. Костя сбивался, умолкал. Данченко вставал, демонстративно долго смотрел на часы с решетчатой крышкой — приз за отличную стрельбу. Пограничники тотчас припоминали о неотложных делах и испарялись, а утративший благодарную аудиторию рассказчик негодовал.

— В чем дело, старшина? У нас свободное время…

— У пограничников його нема…

— На войну намекаете? Слыхали. Но война далеко, а здесь коечки да простынки. Физзарядка, будь она неладна! Курорт.

Данченко шевельнул хохлатой бровью.

— Оружие почистите, Петухов. Обратите внимание на канал ствола. Затвор в масле — разобрать, протереть. Потом заправите койку.

— Я же ее утром застелил!

— А зараз[3] заправьте, как положено.

— Но я…

— Выполняйте, Петухов.

Карабин Костя надраил до блеска, досуха протер затвор. Изрядно потрудился и над койкой, разгладил каждую складку одеяла, взбил ватную подушку. Закончив, удовлетворенно хмыкнул: пусть теперь попробует придраться.

— Принимайте работу, товарищ старшина. Полный ажур. Данченко осмотрел карабин, щелкнул затвором и поставил оружие в пирамиду. Потом разворошил постель.

— Я сказал: заправить, как положено!

— Тьфу! — плюнул с досады Костя.

В урну.

Вечером он навестил Нагана. Собак на заставе немало; это хорошо, есть с кем душу отвести. Лучшая, конечно, Наган, Пишки[4] Говорухина. Грудастый, пушистый хвост — поленом, волк! Шерстка блестящая, так и тянет погладить, да поди-ка тронь: зубищи! Полная пасть. А умен…

Пес запрыгал, радостно заскулил. Костя честно делился с ним суточным пайком, два куска сахара собаке, два — себе. Наган весело махал хвостом, улыбался.

Откуда ни возьмись — старшина. Поглядел, как мечется овчарка за сеткой, поджал узкие губы.

— Панибратство допускаете, Петухов. А вы, проводник, куда смотрите?!

— Панибратство?! — Костя фыркнул. — С собакевичем?

— С отличным розыскником! — повысил голос старшина. — Если каждый будет кормить да играться с ней — конец служебно-розыскной собаке, списывать придется. А пес заслуженный, известный. Не зря Наганом кличется, нарушителей, как пуля, валит. Проводник Говорухин! За попустительство и либерализм получите наряд вне очереди. Красноармейцу Петухову ограничусь замечанием.

— Да-а, — притворно вздохнул Костя. — Не уважают здесь братьев наших меньших. И напрасно, собаки — умные ребята, им, между прочим, в Ленинграде памятник поставлен.

Данченко поглядел испытующе: не заливает ли новичок? Помолчав, осведомился вкрадчиво:

— Значит, животных любите, Петухов?

«Побольше, чем вас». Костя кивнул.

— Положительный факт, — удовлетворенно констатировал старшина.

Что-то в его тоне Косте не понравилось, вредное что-то, загадочное.

Утром отделенный Седых, плечистый, цыгановатый, отвел Петухова на конюшню. Пахло вялым сеном и кожей, дневальный Букатин просяным веником подметал пол.

— Никак сваты пожаловали?

— Угадал. Показывай невесту.

— С нашим удовольствием! — обрадованный Букатин швырнул веник. — Хорошо, что вы пришли, я как раз в том деннике не убирал. Как в воду глядел.

— Ничего, почистишь…

— Теперь у лошадки хозяин имеется. Пусть привыкает.

— Почистишь, — повторил Седых строже. — Пупок не развяжется.

В дальнем деннике размеренно хрупала овсом низкорослая каурая кобыла; заслышав шаги, скосила выпуклый, сливовый глаз. Седых распутал ей челку, звучно шлепнул по лоснящемуся крупу.

— Принимай боевого коня, Петухов. Ухаживай за ним, обиходь, как положено. Конь пограничнику — первый друг, никогда не подведет.

Косте кобылка не понравилась — обозную клячу подсунули. Водовозка. У пограничников кони — картинка, а ему досталось чучело. Багровый от смеха Букатин сиял всеми конопушками.

— Поберегись, парень, зашибет. Бурей зовется, смекаешь?

— Тоже мне Буря. Пенсионерка косопузая. Ну и лошадь!

— Лошадь — понятие гражданское, — заметил командир отделения. — В армии — кони. Физических недостатков касаться не будем, это несущественно, вы, дневальный, не скальтесь, тут не цирк. Работайте. Ты, Пётухов, пока обзнакомься…

Начались мытарства.

Костя чистил денник, подолгу расчесывал Буре гриву и пышный хвост, вычищал копыта. Смирная кобылка, шлепая порепавшими губами, мусолила подсоленную горбушку. Постепенно Костя привык к Буре, сносно держался в седле, вольтижировал, брал барьеры. Но без неприятностей не обходилось.

Однажды куснул Бурю оголодавший паут[5], кобылка дернулась, поддала задом. От неожиданности Костя вылетел из седла и шлепнулся в густую, злющую крапиву. Вскочил, щеки от ожогов и насмешек горят, замахнулся плетью, а старшина тут как тут.

— Отста-вить!

Потирая лоб, Костя дернул кобылку за уздечку:

— Дура старая. Кошелка!

На манеже вышло похуже. Рубили лозу. Костя, подучившись у отделенного Седых, ничтоже сумняшеся[6] задумал состязаться в самим старшиной Данченко, неоднократный победитель окружных соревнований, снисходительно улыбался:

— Не горячитесь, Петухов. Внимательнее. Заносите клинок.

— Премного благодарен, товарищ старшина, за науку. И не бойтесь, титул чемпиона не отниму: я добрый.

Костя кольнул Бурю шпорой и выхватил из ножен саблю. Холодная сталь со свистом рассекла воздух — раз, другой, третий. Срубленные лозы торчмя втыкались в песок. Изловчившись, Костя смахнул последнюю и, вздыбив кобылку «свечой», картинно отсалютовал зрителям клинком.

— Видали класс?

— Видали, — вздохнул Данченко. — Три наряда, красноармеец Петухов.

— За что?!

— За ухо.

Ахнув, Костя схватился за уши, но никто не засмеялся. Появился фельдшер, притянул кобылу за челку, буркнул сердито:

— Держи коня, ухорез! — И плеснул на ранку йод.

Костя принял позор молча.

Вечером в конюшню заглянул Говорухин. Костя чистил денник, выгребал навоз. Проводник потоптался, поскреб затылок.

— Не убивайся, Кинстинтин. Бывает, что и козел с горы летает. Не такие джигиты коням лопухи сбривали, а ты всего чуток укоротил. Случается. Нерв какой дрогнет…

— Хромай отсюда, утешитель! Не то еще раз нерв дрогнет. Проваливай, Пишка, не мотай душу.

Буря поправилась, остался белесый, пухлый рубец. Но обнаружился другой изъян: на рыси в животе кобылки что-то булькало и переливалось. От товарищей этот прискорбный факт не укрылся.

— С тобой, Петухов, в «секрет» не пойдем: у коня селезенка екает, засекут нас сразу же…

— Селезенка? Пустяк, отвинчу и выброшу.

— Легкий ты парень, Костя. Тебе все смехи…

— А как же иначе? Здесь у вас если не шутить — застрелишься. Скука…

Но дальневосточным пограничникам скучать не приходилось.

Оккупировав Китай и прибрав к рукам Маньчжурию, японские войска подтягивали силы к границам Советской страны, пытались ее прощупывать то на одном, то на другом участке. Повсеместно японские воинские части и специально подготовленные группы проникали в маньчжурский прикордон[7], организовывали провокации на границе.

Пограничные заставы вступали в бой с нарушителями почти ежедневно, не была исключением в этом смысле и застава «Турий Рог».

Осенью 1936 года маньчжуры силой до взвода неожиданно пересекли линию границы и атаковали советский пограничный наряд. Одновременно другая группа нарушителей зашла с фланга. После короткого боя провокаторы были отброшены и бежали назад, под прикрытие своих пулеметов.

Утром, подтянув к району боестолкновения до роты солдат, японцы вновь нарушили границу, но были отбиты и, понеся потери, поспешно отошли за кордон.

В тот же день группа японо-маньчжур под прикрытием станковых пулеметов подошла к линии государственной границы и трижды пыталась ее перейти, но всякий раз огнем пограничных нарядов отбрасывалась на маньчжурскую территорию, откуда продолжала обстреливать советских пограничников, которые, после бегства противника за линию границы, на огонь не отвечали.

В этом бою противник понес потери убитыми и ранеными, пограничники потеряли двоих убитыми, раненых было четверо. Вражеская пуля пробила кожух станкового пулемета.

Месяцем позже японцы атаковали заставу «Турий Рог» значительными силами, завязалась рукопашная схватка. Против каждого пограничника было десять–пятнадцать японцев.

Пограничники дрались отважно.

Комсорг заставы Павел Матвиенко беспощадно разил налетчиков из своего пулемета, а когда кончились патроны и японцы стали забрасывать его гранатами, перехватывал гранаты на лету и бросал их в японцев.

Комсомолец Хитрин, израсходовав боеприпасы, оказался в окружении. Японцы попытались взять его в плен. Хитрин ударом ствола ручного пулемета убил одного японца, другого убил прикладом и, свалив третьего кулаком, вырвался из вражеского кольца.

Комсомолец Пидплетько был дважды ранен, но остался в строю. Комсомолец Панченко, окруженный врагами, дрался в рукопашной и, трижды раненный, потеряв сознание, угодил в плен. Японцы зверски пытали пограничника, на его теле было обнаружено более двадцати штыковых и огнестрельных ран. Пытаясь скрыть следы злодейства, японцы забинтовали замученного бойца и заморозили его…

Из месяца в месяц, из года в год Японские империалисты действовали все более нагло и агрессивно: постоянно обстреливали заставы, вторгались на нашу территорию подразделениями и целыми частями. Вблизи границы широко развернулось строительство военных объектов и сооружений, укрепленных районов, аэродромов, казарм, грунтовых и железных дорог. Японцы на границе создавали искусственные осложнения, предъявляли незаконные территориальные претензии, всячески способствовали обострению обстановки.

На речной границе усилилась провокационная деятельность Сунгарийской военной флотилии, японцы захватили и пытались осваивать некоторые острова на Амуре и Уссури, прокладывали навигационные линии по нашим внутренним протокам.

На морской границе под охраной боевых кораблей нахально орудовали японские промысловые суда, осуществляя хищнический лов рыбы и ценных морских зверей.

Иными стали одиночные нарушители — на смену всякого рода контрабандистам и искателям женьшеня пришли шпионы, террористы и диверсанты, стремившиеся не только проникнуть на советскую территорию, побродить вдоль границы, но главным образом намеревавшиеся углубиться в наши тылы.

Возрастало количество провокаций, в которых теперь участвовали не отдельные группы, а полностью укомплектованные и оснащенные роты и батальоны. Активизировались и находившиеся в Китае белоэмигранты; по заданию японского командования к границе перебрасывались с разведывательными и диверсионными целями русские белобандитские формирования, которые впоследствии забрасывались на нашу территорию.

Все чаще нарушали советскую границу японские самолеты. На разных направлениях, различных высотах крылатые нарушители вторгались в воздушное пространство страны, углублялись в тыл на десятки километров, выискивали военные объекты, производили аэрофотосъемку.

В конце тридцатых годов империалистическая Япония уверенно шагала по тропе войны, приближаясь к опасной черте. По пыльным дорогам Китая тянулись нескончаемые колонны пехоты и танков, громыхала артиллерия — на механической тяге и конная, на полевых прикордонных аэродромах появлялось все больше боевых самолетов.

Тишина над границей стала зыбкой, то и дело завязывались бои. Японцы рассредоточивали в сопках батальоны, полки, дивизии, возводили долговременные оборонительные сооружения. Многочисленные шайки хунхузов[8] и белогвардейцев оперировали в пограничной полосе, обстреливали пограничные наряды, пытались прорваться на советскую территорию, рейдировать в тыл.

В начале четвертого десятилетия двадцатого века атмосфера на дальневосточной границе продолжала накаляться; линия госграницы на всем ее протяжении вспыхивала огнями боестолкновений. Сосредоточенная на исходных позициях миллионная Квантунская армия изготовилась к прыжку…

Костя выпросил у фельдшера широкий бинт и туго стянул лошади брюхо. Буря мотала головой, испуганно всхрапывала, норовя цапнуть хозяина за острую коленку. На манеж Костя выехал шагом, пограничники у коновязи оторопели: опять Петухов что-то придумал. Как всегда, неожиданно появился старшина: туча тучей.

— Это как понимать, красноармеец Петухов? Цирк?!

У коновязи хихикнули, Данченко метнул на бойцов яростный взгляд, пограничники дружно загалдели.

— Кобылка трохи прохудилась, товарищ старшина. Так вин замотав, щоб потроха не растеряла.

— Боится, как бы у коняшки гузка не оторвалась: рысь у нее дюже тряская.

Данченко снова покосился на бойцов, насмешники осеклись.

— В чем дело, Петухов?

— Селезенка! У Бури селезенка брякает. Пришлось подвязать, чтобы не стучала.

Данченко рассвирепел: принародно поднимают на смех! Кобылка умоляюще глядела на старшину: помоги, человече…

— Снять немедля!

Костя пожал плечами, спешился, подсунул клинок под бинт, срезал.

— У товарища Буденного на сабле написано: «Без нужды не вынимай, без славы не вкладывай». Хорошие слова, верно?

— Так Буденный маршал, а я рядовой. Полы… где драконить — в казарме или на кухне?

— В казарме, — ласково ответил старшина. — И на кухне.

Петухов скоблил Бурю до изнеможения, такого туалета ей еще не устраивали. Покладистая кобылка покорно терпела. Костя старательно расчесывал пышную гриву, выбирал репьи. Подошел Говорухин, посоветовал:

— По крупу щеткой проведи. Пыльный.

— Может, этой трясунье заодно и подхвостницу подмыть? Тащи скипидар!

— Сперва на себе попробуй… Закуришь?

Петухов затянулся горьковатым дымком, проводник все приглядывался к нему.

— Смурной ты какой-то, Кинстинтин. Хвораешь?

— Здоров. Муторно мне, Пишка. Письмо сегодня получил, люди на фронте жизни кладут, а мы здесь на солнышке загораем.

— Ну уж нет! Гнешь через дугу.

— Знаю, знаю, скажешь, на других заставах жарко. Нарушителей ловят, банды отбивают. Не спорю. Честно говоря, завидую я ребятам, которые на тех заставах служат, они дело делают, а мы? Я очень внимательно слушаю сообщения о подвигах пограничников других застав, других — понимаешь? Все, что происходит, происходит где-то очень далеко, за сотни километров, до нас даже эхо стрельбы не доносится. А к нам кто полезет? Тайга, горы…

— Не, Кинстинтин, ты не прав. Неужто ничего не слыхал про нашу заставу?

— Почему «не слыхал»? Замполит рассказывал много интересного. Только это когда было? В одна тысяча девятьсот лохматом году? А сейчас — сонное царство. Так и проживем без выстрела до самой победы.

— Хорошо бы… Только навряд…

II

ГОВОРУХИН И ДРУГИЕ

Проводник Говорухин любил вкусно поесть, вдосыт попить белой сибирской бражки. Еще любил свою овчарку Нагана да трехлинейку, из которой без промаха низал любую цель. И, конечно, любил тайгу, но эта любовь — особая.

Он вырос в глухих лесах Вологодчины. Отец и дед белковали, Пишка месяцами пропадал в тайге, не ведая иной жизни. Охотничал сызмальства: не просто гулял с ружьем и лупил все, что мохнато: охотник прежде всего добытчик, тем и кормится. Зряшно пулю не тратит.

Белку бить — душе тяжко: махонькая, беззащитная и к человеку добра. Осенью шарят по лесу шишкари-кедровики, белкины тайники вынюхивают, орехи выгребают дочиста. Зверинка все лето собирала, на зиму припасала, а запасы ее раз — и под метлу. Зверинке бы обидеться, озлиться, а она льнет к людям, шишки, снежные комья на охотника роняет: заигрывает. И приручается легко; верит человеку, а ее, бедолагу, бьют тысячами. На шубы, шапки. Но все же это охота. И копалуху или пару косачишек[9] свалить — праведное заделье: на жарево. Но ежели кто сдуру шарахнет по ронже[10] или черному дятлу…

Хороша дальневосточная тайга!

Говорухин бродил в окрестностях заставы, видел, как роятся кусучие дикие пчелы, бесшумно крадется к птичьему гнезду невыкунившийся[11], линялый соболь, как плывут против течения к нерестилищу усталые, избитые о камни лососи, как растет трава, распускаются яркие цветы, как туман, истлевая, оседает на листьях крупными дрожащими каплями.

Говорухин понимал толк в лекарственных травах и растениях, знал, когда и как их собирать, каким способом сушить и сохранять корешки, цветы, листья. Умел приготовить целебный отвар. Смешивая семена, насыпал в выпрошенный у лесника на кордоне обливной глечик[12], заливал водой, размешивал, накрывал фанеркой, источенной пулями (к ней прикалывали на стрельбище мишени), и, не долгое время потомив в печи, оставлял мокнуть. Затем кипятил, вызывая ехидные замечания повара, процеживал сквозь марлю, отжимал. Снадобье было готово.

Свои сокровища Говорухин держал в мешочках, сшитых из застиранных портянок. На каждом бирка с надписью химическим карандашом: «Тысячелистник». Сердцебиение, сильные боли в желудке, вздутие живота. «Дудник лесной». Потогонный, мочегонный, ветрогонный. Но пограничники — ребята ражие[13]; сердцем, желудком и прочими недугами не страдали, живот ни у кого, как на грех, не вздувался, на учениях с них и так сходило семь потов, не говоря о прочем, а потому и «дудник лесной», и другие снадобья хранились в каптерке без надобности. Исключение составляли сушеные ягоды — заварка вместо чая, да изредка, если кто-нибудь из бойцов простуживался или обдирался о колючий кустарник, Говорухин, очень довольный тем, что может наконец применить свои лекарства, готовил жаропонижающее питье, прикладывал к царапинам холодные листья подорожника.

Из-за приверженности к народной медицине проводник постоянно ссорился с фельдшером, человеком высокообразованным и потому самоуверенным. Фельдшер яростно поносил доморощенного лекаря: шарлатан! От травок вред один. Современная наука сено-солому отметает.

Говорухин в ответ посмеивался.

Оскорбленный фельдшер накатал рапорт начальнику заставы, кляня «методику повивальных бабок» и «шаманские приемы, коими невежды морочат доверчивых людей». Капитан Зимарёв начертал на рапорте туманную резолюцию: «Переговорить», чем заведомо поставил себя в неловкое положение, — неделю назад Говорухин свел ему зловредный фурункул.

— Чиряк[14], ерунда! Эти листочки приложите, и пройдет.

Когда проводник пришел просить добавку к собачьему рациону, Зимарёв начал издалека:

— Как Наган, не болеет?

— Что вы, товарищ капитан! На границе хворать не положено, тем более я в медицине разбираюсь. Честно говоря, не понимаю, зачем нам фельдшер нужен?

— Медработник на заставе предусмотрен штатным расписанием. А как твой пес работает?

— Как всегда — заинтересованно. Вы же знаете.

— Как не знать, — усмехнулся Зимарёв. — Личность известная. Ладно, насчет добавки я распоряжусь. И вот что, товарищ Говорухин: ты со своими травками-муравками не очень колдуй…

— Фельдшеришка накапал? Ах, змей!

— Ну, ну, без эмоций. И принеси-ка мне еще подорожник.

— Неужели опять проклюнулся?!

— Новый вырос. Застудился я на протоке. Когда контрабандистов ловили. Тащи быстрей!

— Сей момент!

Хороший пограничник, подумал Зимарёв, когда проводник ушел. Только что с границы вернулся, а свеж как огурчик, хоть снова посылай. А какой слухач!

По весне, когда вязкий, ноздреватый снег еще держался в низинах, прорвался через границу нарушитель. Его ждали, накануне из отряда пришла ориентировка, и застава приготовилась к «приему». Нарушитель по тонкому, изъеденному полыньями льду пересек Тургу, нырнул в туман, клубившийся в глубоком распадке, и затаился.

Пограничники вышли на поиск. Собаки взяли след, но зачихали, повизгивая, — опытный враг присыпал следы «адской смесью»: йодоформ, молотый перец, перемешанный с табаком. Оторвавшись от преследователей, нарушитель выжидал: пограничники покрутятся и уйдут, но начальник заставы, разгадав замысел врага, приказал тревожной группе продолжать поиски, а сам с двумя бойцами двинулся берегом реки.

Внезапно идущий впереди Говорухин остановился.

— Тут он…

Кустарник не шелохнется, тихо, даже птицы умолкли. Проводник указал на отдельно растущий куст, который чуть заметно вздрагивал.

— Дышит…

Не успевшего выхватить пистолет нарушителя скрутили…

Костя томился.

Перечитал все книги в библиотеке, осваивая старенький баян, проявил незаурядное терпение и упорство. Ветхий, с оббитыми углами инструмент натужно сипел порванным мехом, нудно пищали западавшие «пуговки», приводя невольных слушателей в состояние тихой ярости.

— Убирайся со своей шарманкой! Душу вымотал.

— Не любите вы, ребята, музыку, — увещевал бойцов Костя. — Стыдно.

— От твоей музыки завыть впору.

— Валяй. Тоже развлечение…

Препирательство закончилось появлением Данченко.

— Красноармеец Петухов! Опять нарушаете?

— Никак нет. Играю.

— Играет, — поддакнул Седых. — Симфония на нервах.

— Отсталая публика. Не слушайте их, старшина. Музыку не понимают.

— Вы в этом твердо уверены?

Обиженный Костя прятал баян в чехол.

— Здесь меня не поняли, пойду к другим товарищам.

«Другие товарищи» квартировали в дровяном сарае. Полосатые бурундуки, ежи, желтоглазый, ушастый филин, пугавший по ночам часовых ужасными воплями. В маленьком загоне топтался, царапая пол тупыми когтями, длиннорылый гималайский медвежонок — угольно-черный, с белым галстучком на груди. Костя животных любил. В детстве постоянно возился с собаками, кроликами, морскими свинками. Сам соорудил террариум. С него и началось…

Оказалось, что многие ребята и даже взрослые панически боятся безобидных зверюшек. В этом Костя убедился, когда притащил в школу белую мышь и нечаянно выпустил ее в классе. Точные науки преподавал Ованес Степанович — полный, лысеющий, степенный. Формулы он выписывал на доске четко, тщательно выводил цифры, отступив на шаг, подолгу любовался содеянным. Высокий, статный учитель на переменах прогуливался по коридору, возвышаясь над всеми как монумент.

В тот роковой день педагог, записав на доске контрольное задание, собирался, как обычно, насладиться безупречными линиями треугольников. Класс обдумывал задание, лихорадочно готовил шпаргалки. Великие минуты! Свершалось таинство познания, юные умы начинали мыслить. И хотя некоторые «мыслители» помышляли о вещах, никакого отношения к геометрии не имеющих, — воскресном отдыхе, футбольном матче на пустыре, кино — о тех маленьких радостях, которые даются нам в детстве и о которых много лет спустя мы вспоминаем с рассеянной, чуточку печальной улыбкой, — класс являл собой отрадное зрелище. Глядя на вихрастых мальчишек, склонившихся над тетрадками, учитель видел их в обозримом будущем доцентами, профессорами, академиками… Внезапно испачканной мелом, набрякшей руки Ованеса Степановича коснулось нечто пушистое, учитель охнул, взвился в фигурном прыжке, метнулся к двери, с грохотом уронив стул.

— Мышь! Мышь!

Взвизгнула девочка за первой партой, перепуганная мышь метнулась к ней на колени. Класс ошеломленно молчал, потом застонал, закачался, от хохота задрожали стекла…

Происшествие обсуждалось всей школой, Костя сиял: здорово получилось! Веселый, озорной, склонный ко всякого рода проделкам и розыгрышам, он решил повторить шутку в ином, значительно усложненном варианте. Теперь он действовал уже с заранее обдуманным намерением и успешно реализовал намеченный план.

На этот раз объектом приложения идеи оказался преподаватель физкультуры Свиристюк, угрюмый, грубоватый баскетболист, прозванный за непомерный рост Пипином Коротким[15]. Класс выстроился в шеренгу у колец. Ребята выполняли упражнения более-менее сносно, и физрук одобрительно дергал вислый ус. Настал черед Петухова. Костя шагнул вперед, и Пипин Короткий в испуге выкатил глаза: худую шею мальчика обвила черная змея!

Физрук был неплохим спортсменом, но предельно ленивым, упражнения ребятам не показывал, старался ограничиваться объяснениями, берег силы для соревнований. Теперь же он птицей взлетел к потолку и повис на канате. По школе пронесся заполошный, скачущий крик.

…Школа отдыхала от Петухова неделю.

Развлекался Костя по мере сил и на заставе. Развлечения порой носили отнюдь не безобидный характер. Методы и средства достижения цели Костя обновил и усовершенствовал — богатая фауна Дальнего Востока немало тому способствовала. Но главное оставалось неизменным — игра лишь в том случае стоила свеч, если существовала точка приложения сил, объект.

Вечер.

Усталый проводник Говорухин хорошенько попарился в баньке, вдосыт напился чаю с тягучим, духовитым медом, растянулся на койке, не спеша разматывая нить рассказа. Пограничники внимательно слушали: потомственный охотник Говорухин повидал немало.

— В том году белковали мы. Векши[16] нагрянуло видимо-невидимо, тучи! Шишкари еще осенью пророчили удачу — шибко орех уродился. Пошел я с дружком, Афошкой Рочевым, охотник знаменитый, векшу в глаз на лету бил. Парень дельный, но с дурцой…

— У вас все такие? — осведомился Петухов.

— Уймись, Кинстинтин. Да… Всем хорош Афошка, только петь горазд. На людях помалкивал, а в лесу глотки не жалел. Голосина — как рашпилем по железному листу, а уши шерстью заросли…

— К берегу прибивайся, Пимен, отбой скоро.

— Ладно. Двинули мы, стал быть. Тайга зимой — сказка, хоть и студено. На четвертые сутки вышли к заимке[17]. Замело ее, пройдешь мимо, не заметишь. Снег плотный, слежался, ход лопатой прорубали. В заимке дровишки, припасы, соль, все, как положено по охотницким законам. Я лучину нащепал, камелек[18] разжег, собрался стряпать, а Афанасий надумал капканы ставить. Приволок из сеней, ржавь счистил, подкрутил винты и ушел. А я остался, я ловушек не уважаю, неинтересная это охота — ставь капкан и жди, как рыбак у моря погоды. Кашеварю, стал быть. Супишко заправил, решил пельмешки лепить: самая сибирская пища…

— У нас в Рязани… — начал было Букатин.

Говорухин даже сел.

— Пельмени стряпать не просто, рецепт надо знать. С медвежиной, лосятиной, с черемшой[19], брусникой, с красной рыбкой. Лекарственные травы очень даже полезно подмешивать…

— Вот возьму сейчас сапог, — послышалось с дальней койки, — будешь знать, как такие речи заводить. До завтрака еще целая ночь, а он про деликатесы…

— Извини, Булкин, не подумал… Возвращается, значит, Афошка, замерз, закуржаковел[20] весь. Сыпанул я пельмени в кипяток, чай заварил, поужинали знатно…

— Опять?!

— Ох, прости. Ночью завьюжило. Метель нам на руку, следы свежие, идешь по лесу и словно книжку интересную читаешь, снежные страницы переворачиваешь. Вот тут у куста рябчик ягоды склевывал, там лиса мышковала, здесь лосиная лежка… Афанасий белок насшибал, я глухаря завалил. Добычу сволокли в заимку и вобрат в тайгу. Ходили, ходили — без выстрела, тишина, уши ломит.

— Совсем как у нас на заставе, — съехидничал Костя. На него зашикали, и он умолк.

— Устали мы изрядно, — продолжал Говорухин, — плечи намяли, ноги гудят. Все-таки груз тащим немалый: два ружья — тулка-бескурковка, да малопулька, да патронташ с патронами, да сидор[21] с припасом. А снег глубокий, лыжи проваливаются. Афошка ругался, что не взял лайку, — без собаки какая охота…

Идем, тащимся, вдруг с дерева снег посыпался: белка озорует. По веткам прыг-скок, шишки на нас роняет, а сама за стволом хоронится. Хитрющая. Афошка запыхтел, малопульку с плеча снял: «Ты у меня покидаешься, сейчас приземлю». Векша по стволу вверх, на макушку шасть, и ком снега Афошке на шапку — хлоп! Заело парнягу. Ружье к дереву прислонил да как заорет. Запел, значит. На всю тайгу. Голосище дикий, белка от этой арии округовела[22], оборвалась с лесины в сугроб. Афошка орет: «Лови ее! Хватай! За хвост ее, холеру!» Белка со страху в кусты. И ходу.

Посмеялись мы и потопали к пельмешкам. Думаю, сейчас еще подсыплю в котелок, повеселимся. Оголодали, чуть не бегом поспешаем да слюнки глотаем. Вот и заимка наконец, воткнули мы лыжи в сугроб, вошли — и нá тебе. В заимке ровно Мамай воевал, полный разгром. Вещи разбросаны, на полу ворох перьев, пух из вспоротой подушки, мешок с сахаром разорван и торчит в зевле[23] очага — черти, что ли, его туда запихнули? А пельмешки мои разбросаны по всему полу, раздавлены. Банка с маслом расколота, полушубок располосован, и рукав у него выдран, круг копченой колбасы пропал…

Что такое!

Мы из заимки долой, следы ищем. Кто нахулиганил, какой варнак[24]? А снег чистый-чистый, ни следочка. Кто же побывал в избушке, продукты перепортил, барахлишко порвал? Не лешие же здесь шуровали! Ползали, ползали вокруг заимки, снегу по пояс, заколели[25], но ничего не нашли и вернулись в избу. С горя даже есть расхотелось, сладкое сало пожевали, ох и отрава! Потом снова на поиски. И, представьте, нашли. По саже. На полу сажа рассыпана, похоже, в трубу пролезли, хотя и сомнительно. Забрались мы на крышу, а там следы.

Лапа как блюдце, явно не медведь, но кто? Афанасий в трещине трубы клок водос обнаружил: длинные, черные…

— Ведьма! — дурашливо ахнул Петухов.

— Росомаха! — Говорухин погрозил товарищу пальцем — не мешай. — Вернулись мы в заимку и стали думать, как жить дальше. Росомахино хулиганство нужно пресечь, иначе повадится шкодить, пропадем. Афошка сидел, думал, я камелек топил. Росомах мне видеть еще не доводилось, зверь редкий, осторожный. Афошке росомаха не в диковинку, добывал их, а я мечтал изловить росомаху живьем, в город, в зоопарк передать. Мне благодарность объявят, а на клетке будет красоваться табличка с надписью: «Подарена охотником Говорухиным П. Е.».

Но Афошка и слышать об этом не хочет, руками машет: «Раздеть проклятущую, сколько убытков причинила!» Заспорили мы, Афошка уперся, как бык: «Капканы поставлю, волчьи, не удерет».

Два дня рыскали мы по тайге, выслеживали, а росомахи нет. Утром я в сопки подался, а Афанасий капканы поставил и вернулся в заимку, занедужил.

Бродил я по лесу до вечера. Луна взошла, сквозь густой хвойник голубой свет пробивается, в буреломах тени, на снеговых шапках пней — синяя оторочка…

— Не тяни, Пишка, — зевнул повар, протирая слипающиеся глаза. — Говори толком, поймал зверюгу?

— Не мешай. Иду, стал быть, а сверху какие-то звуки: то ли ястреб спросонок орет, то ли сова, хотя насчет ястреба я того, птица дневная, ночью голоса не подаст.

— Да на черта нам твои птахи сдались, Пимен. Рассказывай дальше!

— Этого вы не поймете, — проговорил Данченко. — Пимен в лесах вырос, все таежное зверье ему — родня.

— Чего в ней хорошего, в этой тайге? — недоумевал Булкин.

Говорухин продолжал:

— К ночи завернул мороз. Поднажал я на педали, и дернуло же свернуть со своей лыжни, захотел время выгадать, пробрало до тонкой кишки. Идти легко, наст держит неплохо, лыжи не проваливаются. Вдруг кусты затрещали, я за ружье — тихо. Может, росомаха? К тем кустикам шагнул, а в снегу — щелк, я хлоп навзничь, а ногу словно медведь сдавил. Капкан! В аккурат повыше косточки ухватил. И больно!

Уперся я руками, руки разъехались, и я носом в снег. А в снегу щелк — руку зажало. Правую! Вот так уха из петуха! Лежу распластанный, словно шкурка на рогульке распятая. Боль сильная, капканы прижимают к земле, ружье мое отбросило куда-то, пальцами приклад лапаю, а сам Афошку костерю, говорил, капканы плохо держат, слабые. Какой черт — слабые, слону не вырваться, челюсти строгие, двумя руками не разожмешь, а уж одной-то…

Хреновый фокус! Безоружный, беспомощный — да на таком морозе. А ежели медведь-шатун объявится или волки нагрянут — в лапшу порвут. Зимой они злющие, от бескормицы стервенеют, не побоятся напасть. А я спелёнутый, как дитё. И холодище…

Словом, положение пиковое, нарочно не придумаешь: охотник в капкан угодил, это надо же! И злюсь, и смех разбирает — эдак врюхаться. Рванулся я, а капканы не поддаются, держат. Подергался, подергался и струхнул всерьез: погибель пришла.

Товарищ, конечно, спохватится, что меня нет, станет искать и найдет, но успеет ли? Дрыхнет сейчас, наверно, тем более что ему нездоровится, а я до утра не выдержу, замерзну.

И снова — дерг, дерг. Но капканы стальные, пружина тугая, справиться с ними в таком положении — дохлый номер. Выдохся я, лежу, не шевелюсь, в сон клонит, но спать нельзя: это смерть. И вот ведь как, ребята, бывает: знаю, что спать нельзя, а сон никак не отгоню, привязался, окаянный. Совсем уж было задремал, да в кустах опять затрещало, и вспыхнули зеленые огоньки. Ветки раздвинулись, и на поляну вылупился зверь. Матерый, поболе моего Нагана. Лоб покатый, морда вроде собачья, лапы толстые. Подкултыхал[26] ближе, потянул носом воздух и сел по-кошачьи. Tеперь хорошо мне его видать, луна освещает, и понял я, что это не кто иной, как та самая росомаха, что в заимке шебаршила[27].

Страшновато стало, росомахи на людей не бросаются, а все-таки не по себе — кто знает, что у нее на уме? А я росомахе — тоже диво, уставилась пристально, такое чудо еще не видала. Так и таращимся друг на друга; глаза у зверюги злющие, горят. Меня пуще злость разбирает: не боится, наглая тварь. Из-за нее, поганки, здесь лежу, в убытки нас ввела, да еще измывается, соображает, стервятина, что я ворохнуться не могу.

Осерчал я, глотнул побольше воздуха да как выскажусь! Росомаха шасть через куст и пропала. Эх, думаю, напрасно спугнул зверя: все-таки вдвоем веселее.

А мороз давит, зажатую руку уже не чувствую, голова тяжелая, роняю ее в снег, щеку жжет. Дохлое дело, конец. И стало мне все безразлично, смирился, перестал сопротивляться, лежу. А потом зло накатилось, аж затрясся — не желаю помирать, дудки! Пытаюсь ружьишко подцепить — не получается, тогда на локте приподнимаюсь и всем телом — вперед. Ногу кэ-эк рванет, боль сумасшедшая, но приклад вроде подвинулся. Скребу по нему негнущимся пальцем, а приклад ореховый полированный, уцепиться не за что.

И вдруг ноготь в выемке, щербинка малая, охотники от такого открытия горюют, а я рад-радешенек, ору дурноматом: надежда появилась. Сгибаю осторожно палец, ружье не шелохнется, примерзло, что ли? Наконец удача, подалась моя «тулочка», ползет ко мне. Теперь надо пальцы согреть. Затолкал их в рот, аж зубы заныли. Но постепенно отогрел, нащупал спусковые крючки и дернул оба разом.

Афошка прибег на рассвете, выпростал меня из капканов, растер снегом. Очнулся я, а он на мне верхом сидит; слез мокрый как мышь, аж дымится. Поднял меня, прислонил к лесине, а я глаза закрываю: спать, спать… Афанасий мне в ухо. Да еще раз — на совесть хватил. Осерчал я на него. Возились, возились…

Говорухин замолчал. Разделся, аккуратно положил гимнастерку на табурет, повесил ремень. Повар Груша спросил:

— Поймали росомаху-то?

— Не довелось…

— Ха! Стоило такие муки принимать, чуть жизни не лишился.

— Ничего ты не смыслишь, кок, — проговорил Костя. — Проводник удивительный человек, личность героическая, скоро вы все в этом убедитесь.

Говорухин насторожился: с Петуховым держи ухо востро. Наверняка, что-то затевает. Костя сладко зевнул, лег, повернулся на бок. Говорухин выпил воды, вытер губы, подошел к своей койке, откинул одеяло и тотчас метнулся назад — по тугому сеннику поползла черепашка.

Гадость какая!

Содрогнувшись от омерзения, Говорухин схватил пресмыкающееся, потащил к двери. Но дальневосточные мягкотелые черепашки — злющие и умеют за себя постоять. Вытянув длинную шею, черепашка вцепилась в брезгливо оттопыренный палец проводника.

Говорухин с воплем выронил черепашку и выбежал из казармы под хохот товарищей.

Костя торжествовал:

— Я говорил вам, что Пиша настоящий храбрец!

Следующий «удар по психике» получил Груша, Костя давно до него добирался. Повар любил детективные романы и умудрялся даже на кухне не расставаться с интересной книжкой. Однажды после отбоя он дневалил. Воспользовавшись отсутствием непосредственного начальства — Данченко был на границе, — повар с увлечением читал. Внезапно с треском отворилась дверь, и в казарму ввалилось нелепое мохнатое существо в суконном красноармейском шлеме. Оно встало на четвереньки, весело прогалопировало мимо обомлевшего дневального, ловко вскарабкалось на подоконник и растаяло в зыбком сумраке летней ночи. Охнув, повар выронил книгу, простыни на койках заходили ходуном: посвященные давились от смеха. Опомнившись, Груша кинулся к окну.

— Медведь! Ну, Коська, держись! За такое… За это…

— Подумаешь, пошутить нельзя…

— Делать тебе нечего, баламут!

— Неправда. Я целый месяц зверя дрессировал, хлебом кормил, от себя отрывал. И, как видишь, расходы оправдались.

— Ничего, ничего, укротитель. Ты свое получишь.

— Ребята, слышите? Беззащитному человеку угрожают.

— Ничего, «беззащитный», ты у меня еще попрыгаешь! Но «попрыгать» пришлось повару. Вечером, после отбоя, когда он подошел к своей койке, с одеяла грациозно поднялась двухметровая оливковая змея и, угрожающе раздув капюшон, застыла в боевой стойке.

— Кобра! Кобра!

Груша отпрянул к стене и сравнялся с ней цветом. Бойцы тоже отошли подальше, негромко переговаривались.

— Гляди, раздулась. Цапнет — гроб заказывай.

— На шее красное пятно…

— Сигнал опасности. Предупреждает…

Привлеченный шумом, появился Данченко. Змея зашипела.

— Ать, сатана!

Данченко ухватил пресмыкающееся за плоский затылок, пограничники шарахнулись в сторону. Старшина вынес змею на крыльцо и с размаху, как гранату, зашвырнул в кусты. Вернувшись, вытер руки.

— Уж тигровый. Безвредный, а раздувается, как очковая змея. Но кто приволок в казарму эту дрянь? Чья умная голова сообразила?

— Нашлись такие, — пробормотал повар, вытирая испарину. — Укротители.

— Все ясно, — сказал Данченко. — Отдыхайте, товарищи. А вы, Петухов, за мной!

…Данченко пристально смотрел на солдата. Щуплый, шея цыплячья, курносый — мальчишка. Но успел повоевать, медаль имеет. Костя под взглядом старшины маялся, но бодрился.

— Изучаете? Какое впечатление?

— Неважное, Петухов. Заправьтесь как следует, воротник ушить.

— Это можно…

— Как положено отвечать?!

— Есть ушить, товарищ старшина!

— То-то. И сапоги ласки просят.

— Надраю. Не в этом дело. Я службу знаю, полезут нарушители, получат по зубам. Только это — розовый сон, товарищ старшина, кто сюда сунется? Мы вдалеке от всех, даже нарушителям в такую глушь неинтересно забираться. Да и граница, как в песне поется, всегда на замке. Так всю войну и прокукуем без выстрела. Здесь только гимнастерочки наглаживать да коечки заправлять. Вы, конечно, сейчас скажете, что империалисты не дремлют, про бдительность и тому подобное. Эх, товарищ старшина! Граница большая, тысячи километров, где-то, может, самураи и не дремлют, а на нашем участке — сонное царство. Здесь не Хасан, не Халхин-Гол, тут глухомань, пень на колоду брешет. Тишина, даже одурь берет.

— Узко мыслите, красноармеец Петухов, придет время, и поймете свою ошибку. — Данченко похлопал Костю по плечу. — Ты лучше скажи, зачем озорничаешь? Пограничник, на фронте был, а держишься, как мальчишка.

— Тоска здесь зеленая.

— Кулаки чешутся? Не горюй, Петухов, живешь на границе. Еще повоюем. А звериные фокусы оставь.

— Слушаюсь!

— Гм. Не боялся того ужака брать? Местные его как огня опасаются, считают ядовитым.

— А я бесстрашный!

Общительный и веселый по характеру, Костя обычно быстро сходился с людьми, но на заставе друзей не завел. Сосед по койке, угрюмый уралец Седых, широкогрудый и длиннорукий, Косте «не показался». До призыва Седых рубал уголек на шахте, работенка не для хиляков. К узкоплечему, невысокому Петухову Седых был равнодушен: слабаков он не замечал. Другой сосед — Булкин, круглолицый, густо обсыпанный конопушками, бывший колхозный бригадир, пах парным молоком. Приветливый, улыбчивый, он то и дело поворачивался к новичку — ну как не потолковать с москвичом?! Сам Булкин в столице не был, мечтал съездить после войны, побывать на Красной площади, покататься в метро, побродить по улицам. Он донимал Костю вопросами, Петухов отвечал кратко, односложно, но Булкин не отставал.

— Отвяжись! — разозлился Костя. — Ну, чего пристал? Вцепился, как репей в собачий хвост…

— Зачем сердишься, чудак? Мне же любопытно…

— Любопытной Варваре нос оторвали. Слыхал?

В столовой Костю окликнул высокий юноша в очках.

— Давайте познакомимся, я Девушкин, Дима, комсорг заставы. На комсомольский учет встанете у меня. Если не возражаете, оформим сейчас.

Они пошли в ленинскую комнату.

Девушкин Косте понравился: паренек городской, бойкий, чувствуется, начитан. С ним все же веселее, чем с колхозно-совхозным Булкиным. И, как знать, может, сдружился бы Костя с комсоргом, если бы не пустяк. Ну, конечно, во всем был виноват несносный Костин характер: говорю, что думаю, а думаю всякое. Искусство скрывать свои мысли Косте было неведомо, противно его естеству. Потому и брякнул однажды:

— Ты, Дима, здесь, конечно, писарем. И библиотекой заворачиваешь. Верно?

— Почему вы так думаете?

— Вид такой. И очки…

— Очки действительно… Неотъемлемая принадлежность. Без них я, естественно…

— Вот-вот. Видал я таких канцеляристов. Был у нас в роте один деятель, пока в обороне стояли, еще терпел, а перед наступлением в штаб перевелся, поближе к начальству и к кухне.

Девушкин обиженно заморгал.

Повар Груша Косте активно не понравился: фасонистый, неповоротливый, ленивый. Повар любил позубоскалить, погонять помощников, но спорить с ним бойцы не хотели, можно лишиться добавки. Однажды Груша окликнул Костю во дворе:

— Эй, москвич, отнеси лушпайки[28] свиньям.

Костя обозлился, но вида не подал.

— С удовольствием выполню ваше приказание. Но только в другой раз. А если по каким-либо причинам не получится, то когда-нибудь обязательно. Вот такие пирожки, полупочтенный.

Повар покрылся бурыми пятнами — во дворе пограничники кололи дрова.

— Ты, умник! Дурочку не ломай. Тащи ведра живой ногой. Ну!

— Сию минуту! — Схватив ведра, Костя помчался к сараю.

Довольный Груша почесал тугой живот

— Вот так-то лучше, герой войны.

Запыхавшийся Петухов воротился, волоча полные ведра. Улыбка повара погасла.

— Не признали меня свинки, отвергли. Придется вам самому. Вы им ближе, родней.

— Ты, остряк-самоучка, у меня добавки попросишь! — налился горячей кровью Груша.

— Обязательно попрошу. И нальешь как миленький. Приказ нарушать нельзя.

— Какой еще приказ?

— 0227. Фронтовикам в добавке не отказывать никогда. За нарушение — Школа Баянистов.

— Какая еще школа?

— Штрафбат. Понял, сундук с клопами?

Обострились отношения у Кости и с Данченко. Старшина долго, терпеливо присматривался к бойцу, все видел, все замечал, но до поры помалкивал. Кадровый военный, Данченко сочувствовал фронтовику — досталось парню изрядно. На стычки и нелады с пограничниками старшина смотрел сквозь пальцы — стерпится, слюбится. Притрется парень. Однако, когда дело касалось нарушения дисциплины, Данченко спуску не давал никому и вмиг приструнил строптивого новичка, попытавшегося увильнуть от физзарядки

Приятнее других Косте был Говорухин. С проводником есть о чем потолковать, человек не глупый. И об охотничьей жизни занятно врет, и пес у него замечательный. Но с тех пор как старшина отчитал проводника за «панибратство», Говорухин не пускал Костю в собачник.

Нравился Косте и замполит Ржевский — простой, степенный, обстоятельный. Остальных Петухов не замечал.

Пограничники стояли навытяжку. Начальник заставы капитан Зимарёв, смуглый, щеголеватый красавец, сжато обрисовал задачу. Привыкшие к торжественной церемонии, предшествующей выходу на границу, бойцы все же волновались: не просто оправдать доверие родины на ее рубежах. Конопатый ефрейтор Булкин тонко посапывал; когда пошли на пост, Петухов посоветовал:

— Глушитель на румпель[29] поставь, Булочка.

Птичьи глаза ефрейтора округлились еще больше.

— Че ты? Че? А ежели я, к примеру, не могу себя сдерживать? У меня, может, полипы в носу. А тебе смех!

— Кто смеется? Я возмущен! С тобой в «секрет» ходить бесполезно, всех нарушителей распугаешь.

Булкин долго глядел на Костю, наклонив голову к плечу.

— Вредный ты. Так и норовишь укусить.

Костя здорово обиделся.

Шли молча. Шелестела трава, да сердито пошмыгивал носом насупившийся Булкин. Петухову было неловко, вечно ему нужно кого-то подковырнуть. У Булкина, кстати, задержаний побольше, чем у других пограничников, конопатый, коротконогий сопун умеет ловить нарушителей, о нем не раз писали в газетах. Однако принимать пухлощекого коротышку, чьи оттопыренные ушки-лопушки делали его похожим на старательного первоклашку, всерьез Костя не мог.

Подошли к ручью. Булкин ловко перешел на другой берег по скользкому бревну, Петухов перемахнул ручей одним прыжком, затрещали кусты. Булкин поморщился: хорош пограничник, ломится, как медведь сквозь чащу. Петухов покраснел.

Пограничники свернули на дорогу к деревне. Косте наскучило напряженное молчание, и он спросил напарника, куда они идут. Булкин ответил коротко и сухо, что идут, куда приказано.

— Ясненько, — сказал Костя. — Ты, Булкин, до армии кем был?

Ефрейтор насторожился: коварный насмешник Петухов постоянно держал бойцов в состоянии напряжения. Подумав, неохотно ответил:

— Кем и здесь. Киномехаником.

— Так ты, оказывается, кинщик! Ясненько. А как тебя зрители величали, когда лента рвалась?

Булкин промолчал.

Деревня осталась позади, Костя, надеявшийся выпить парного молока, сердито хлестал прутом по голенищу сапога: старший наряда задерживаться не позволил.

— Приставить ногу.

— Есть, товарищ фельдмаршал!

— Ты, Петухов, всякие подобные слова оставь. Не у тещи на блинах… Располагайся, тут побудем.

Жара схлынула, в бледном небе висел жаворонок, лилась щемящая душу мелодия. Проехали колхозницы с сеном, прошли косари, сверкая литовками. Знакомый председатель колхоза — не раз приезжал на заставу — рысил на вороном жеребце, снял картуз, поздоровался. Булкин неохотно прохаживался у обочины дороги взад-вперед, а Костя клял судьбу, занесшую его в глубокий тыл. Недовольно косился на ефрейтора — этого боровка совесть не мучит, уж он-то уверен, что нужен здесь, просто незаменим. Надулся как индюк. Подумаешь, задание государственной важности — охранять проселочную дорогу. Костя, конечно, понимал, что несправедлив, но подчеркнуто серьезный вид напарника раздражал его.

По дороге, волоча облачко пыли, тянулась телега. Старуха в темном платке держала вожжи. Костя оживился.

— Ефрейтор, к бою! На горизонте подозрительный объект. Наверно, замаскированный шпион. Проверим?

— Обязательно. Зайди с той стороны дороги.

Костя расхохотался:

— А ты, Булочкин, юморист. Одобряю.

— Выполняйте приказание!

Ефрейтор вышел на дорогу, поднял руку, старуха натянула вожжи, морщинистое лицо ее расплылось в доброй улыбке.

— Драствуйте. Що, сынки, проезду нема? Мени в Ивановку. Знов учения у вас, чи що?

Булкин подошел к телеге, разворошил солому, шлепнул по свиной туше ладонью.

— Жирный кабанчик. Сала на три пальца. Гаоляном[30] кормили?

— Им годували[31], эге ж. Племянник женится, вот и пришлось не ко времени ризаты.,

— Это верно, мамаша. Кто же летом скотину режет?! К зиме бы… Зимой сальце в самый раз. Конечно, к бутылке…

— Твоя правда, сынок. Тильки Мыкола ждать не схотел, надумал, и все тут. Уговаривали непутевого обождать до осеннего мясоеда[32], а вин уперся, як вол, — приспичило, не иначе. Ну що з ним зробышь?[33]

— Я его понимаю, — согласился Булкин. — Женитьба дело хорошее. И кого же высватал?

— Огуренковых Нюрку. Ивановскую. Девка работящая, бригадирша.

— Знаю Нюру, хорошая девушка. Только черная, как галка.

— Та вы що?! Белявенька вона, а очи карие…

— Верно, мамаша, ошибся я. Спутал.

Костя рассеянно считал разметанные над полем облака: пусть ефрейтор лясы точит. Конечно, на безлюдье и старушка — божий дар, развлечение: на заставе посторонних не увидишь.

— Не боишься, бабка, что кабан твой протухнет? — лениво осведомился Костя — просто так спросил, бездумно.

Но старуха оживилась:

— И верно, сынок, пекло истинное. Самое вёдро[34]. Поеду, как бы не припоздать. Провоняет мяско.

— Провоняется — распухнет, весом прибавит, — балагурил Булкин. — Опять же хозяйке выгода. Ведь на рынок везешь?

— В Ивановку. Кажу же — свадьба. Ну, заболталась я з вами, треба йихаты.

— Поедем, мамаша, поворачивай.

— Куды?!

— На заставу. — Булкин взял лошадь под уздцы.

Старуха встревожилась:

— Як на заставу? Зачем?

— А разговаривать, мамаша, не положено. Товарищ Петухов, садитесь.

Булкин отобрал у старухи вожжи, забрался в телегу, причмокнул губами. Вот службист, с досадой подумал Костя. К старухе привязался. Впрочем, может, у нее документы не в порядке? Но он же не проверил!

Лошадь послушно тащила телегу по пыльной дороге, старуха причитала:

— Ну, что я такого сробила? Ведь кабанчик, покель туда да обратно сгоняем, и впрямь провоняется, что же, тогда мясо кинуть? Тухлятину и собака не исть.

— Точно, — охотно согласился Булкин. — Хорошая собака никогда тухлое не сожрет, невкусно ей. Наши заставские собаки, к примеру, несвежее есть не станут.

Булкин весело болтал, подгоняя унылую лошаденку, старуха плаксиво косоротилась, сушила слезы платком. Костя избегал ее взгляда, стыдливо смотрел в сторону: видели бы однополчане, чем приходится заниматься!

На заставе Булкин обстоятельно доложил все начальнику. Зимарёв послал за поваром. Тушу разделывали на толстой плахе. Зрелище не из приятных, Костя недоумевал: зачем все это? Груша чувствовал себя героем дня, профессионально орудовал ножом, покрикивая на подручных. Шкуру сняли, очистили мездру; старуха выла в голос: спортили мясо, как есть спортили — куда теперь с ним?

— Хоть забрать дозвольте. Может, и успею довезти, соломкой обкладу. Батюшки! Никак пластать намеряетесь?

— Мы, бабуля, сейчас с твоей свинки еще одну шкуру спустим, чтобы не парилась по такой погоде, — хихикнул Груша, но осекся под грозным взглядом старшины и, кряхтя, нагнулся над разделанной тушей: — Подсобите кто-нибудь…

Покопавшись в разверстом брюхе свиньи, Груша извлек продолговатые пакеты, вымазанные кровью, и передал их Зимарёву. Начальник заставы вспорол пакет, посыпался серый порошок.

— Что и требовалось доказать, — сказал Зимарёв удовлетворенно. — Опиум.

— Китайский, — добавил Данченко. — Похоже, свежий.

— В отряде уточнят.

— Эх, мамаша! — укоризненно проговорил Булкин. — Свининка-то с начинкой. Какой хунхуз прислал, кому везла?

Когда старуху увели, ефрейтор подмигнул Косте.

— Видишь, какая ведьма? А ты ее пожалел, Петухов. Прижале-ел…

— Ладно! — досадливо отмахнулся Костя. — Скажи лучше, как ты догадался, что в туше что-то спрятано?

— Нутром почуял…

— Интуиция?

— Послужи на границе с мое — научишься сквозь землю видеть.

Белесые бровки ефрейтора обиженно дрогнули, на тугих, малиновых щеках разом высыпали конопушки — не может без подковырок Петухов! Нахватал мудреных слов и мечет, словно козыри…

После обеда Костю окликнул Девушкин.

— Дело есть. Боевой листок выпускаем.

— И на здоровье. Мне-то что?

— Можешь считать это своим комсомольским поручением.

Костя согласился без особого энтузиазма, отказаться не мог: общественной нагрузки у него пока не было.

— Что от меня требуется?

— Сущий пустяк, — обрадовался комсорг, справедливо полагавший, что Петухов будет сопротивляться. — Напиши заголовок.

Петухов загрустил.

— Бумага есть?

— Ватман.

— Годится. А краски?

— Все есть, даже перья плакатные.

Плохо дело, подумал Костя и вдруг просиял. Напустив на себя озабоченный вид, виновато проговорил:

— Я, конечно, с удовольствием. Хоть сейчас. Но… Видишь ли, — голос Кости задрожал от скрытой печали. — Я не умею рисовать. Понимаешь, какая досада!

Девушкин прищурился: хитер монтер, хочет отвертеться, сачок, не выйдет.

— Что ж… В таком случае сочини заметку. Писать, надеюсь, не разучился? Сделаешь зарисовочку о Булкине, как контрабандистку задержал. Случай свежий, интересный. Ты же с ним был, тебе и карты в руки. Странички на полторы, не больше…

Костя поднял на Девушкина невинные глаза: привязался, репей! Нужно еще успеть написать письмо домой и ребятам в роту. Но, ничего, голой рукой, комсорг, меня не возьмешь, мало каши ел…

— Это можно. Запросто накатаю, в школьной редколлегии три года состоял, руку набил, сделаю в лучшем виде. Но… удобно ли? Вот вопрос.

Девушкин рассердился: придется этого Петухова воспитывать, отлынивает от комсомольского поручения.

— Увиливаешь?

— Выбирай выражения, Дмитрий! Я от общественной работы никогда не отказывался, просто ты ставишь меня в неловкое положение.

— То есть? Объясни.

— Ребенку ясно… Старуху кто задержал?

— Ефрейтор Булкин.

— Один?!

— И ты, разумеется. Вы вдвоем

— Вот то-то и оно!

— Ну и что же? — Раздосадованный Девушкин нервничал: время на исходе, скоро комсомольское собрание, а тут изволь вести бестолковый разговор с разбитным хитрецом. — Что ты хочешь этим сказать, Петухов?

— А вот что. Петь себе дифирамбы не желаю, не имею права. Не по-комсомольски это. Скромность, как известно, украшает человека. Ты бы о себе написал?

— Нет, конечно! Но кто тебя заставляет — пиши о товарище.

— А я, значит, ни при чем? Меня, выходит, там не было и капитан не мне благодарность объявил?

…Заметку пришлось писать самому Девушкину.

III

ЛАНКА

Солнце высвечивало дно реки, яркие лучи играли на перекатах. Приток Турги, Серебрянка, петлял между сопок; берега, густо заросшие осокой, светлели кое-где каменистыми проплешинами. Густой кустарник местами подступал к самой кромке берега, иногда сбегал и вовсе к воде, окунув ветви в реку, они казались изломанными, чернели в голубой прозрачной воде, играющей нежно-зелеными лохмами водорослей. Иногда их выплескивало на крупные гладкие гольцы, на солнце они быстро темнели, рассыпались бурой пылью.

Вечерело.

Костя зашел в казарму, достал из тумбочки оставшуюся от завтрака горбушку, пайковый квадратик сахара. Сразу захотелось есть, не удержавшись, он отгрыз кусочек, и горбушка показалась на удивление маленькой: придется клянчить у Груши добавку. Увы, Костя выбрал неудачное время: повар пребывал в мрачном настроении.

Подгоняя хворостиной коз, он угрюмо размышлял о своей отнюдь не героической должности. Товарищи давно на фронте, в каждом письме — скрытый упрек. Правда, двое одноклассников попали на военный завод, но не поварами же они там были! А остальные сражались на разных фронтах; маленький вихрастый Генка Степанов и вовсе каким-то чудом угодил в военно-морской флот, кажется, на эсминец или какой-то другой корабль — из письма понять невозможно, одно только ясно — задохлик Генка тоже воюет!

Получив назначение на границу, Груша обрадовался, но начальник заставы узнал, что он работал в сельской чайной, и вопрос был решен.

Увидев Костю, Груша подхлестнул медлительных коз.

— Добрый вечер, — вежливо сказал Костя.

Груша сделал вид, что только что заметил бойца.

— А, это ты, Петухов. Гуляешь?

— Ничего подобного, — Костя сориентировался мигом. — Тебя встречаю, хочу помочь.

— А ты не шутишь? — Груша недоверчиво заморгал. — В таком разе будь добр попаси скотинку, а я на кордон смотаюсь. Дед обещал медку подкачать. Угощу.

— Попасти? С удовольствием. Правда, времени у меня маловато, но так и быть, на полчаса подменю. Давай хворостину.

Вот бес! До кордона пять километров. Повар помрачнел, но Петухов держался так искренне, что Груша усомнился: может, действительно времени у человека в обрез?

— Говори, зачем пришел. Небось снова продукты канючить?

— Что поделаешь, приходится унижаться, — вздохнул Костя. — Ради бедных животных я на все готов.

— Бедные! Это прорвы! Чтоб их утробы ненасытные натрое распались! — Груша огрел хворостиной ближайшую козу, коза мемекнула. И вдруг повар просиял, Костя удивленно повернулся: к ним приближалась девушка.

Загорелая, носик задорно вздернут, пшеничные волосы рассыпаны по плечам, простенькое платье обтягивает ладную фигурку… Груша расплылся в улыбке, торопливо вытер руки о штаны, зеленые глазки-щелочки засверкали.

— Ланка! Каким ветром занесло? Давненько к нам не заглядывала, а уж мы скучаем…

— Салют! — Девушка взглянула на Костю с любопытством. — Я у сестры гостила в городе. А вы, наверно, из пополнения?

— Угадала, — поспешил ответить повар. — Рядовой Петухов, зеленый еще. А это Ланочка, лесникова внучка. На кордоне обретается.

— Константин, — представился Петухов. — Между прочим, знакомить меня, почтенный шеф, не обязательно, сам познакомлюсь.

— Валяй, обзнакомься, — захихикал повар. — Только хвост не распускай, Петух.

— А я к вам, Егор. Дедушка просит соли одолжить.

— Плохая примета, Ланочка. Но для вас — всегда пожалуйста.

— Спасибо, Егор. — Девушка подняла хворостину. — Идите, я вас подменю.

Подгоняя коз, девушка зашагала по высокой траве. Груша подмигнул Косте: видал? Часовой у «грибка» шутливо взял на караул. «Похоже, для нее здесь запретов нет», — подумал Костя. Он догнал Ланку, пошел рядом, девушка разглядывала его довольно бесцеремонно, Косте это не понравилось.

— Откуда приехали к нам?

«К нам». Ишь ты…

— А вы тоже на заставе служите? Позвольте узнать — в каком чине?

— Не аттестована! — рассмеялась Ланка. — Но можно сказать, пограничник со стажем.

— Очень рад, — щелкнул каблуками Костя. — Какие приятные создания водятся в тайге.

Запыхавшийся Груша принес соль в спичечном коробке. Отпускать девушку не хотелось, и бойцы затеяли пространный разговор, но, как всегда, в самую неподходящую минуту появился старшина: редкая способность у человека!

— Что здесь происходит?

— Вот пришли… — сразу стушевался повар. — За солью, значит.

— Сюда ходить посторонним не полагается. Напрасно вас, Светлана, пропустили, часовой получит взыскание, а прочие, — Данченко поглядел на бойцов, — учтут.

Повар засуетился.

— Пойдем, Петухов, оделю твоих дармоедов. От обеда кое-что осталось.

На кухне, выскребая котел, Груша прищелкнул языком:

— Острая штучка дедова внучка!

— Славная девушка, — осторожно заметил Костя: противоречить повару в данной ситуации неразумно. — Жаль, старшина напугал ее, больше не увидим.

— Чудик ты, Коська, то ж его невеста!

— Брось свистеть, кулинар!

— Сроду не брешу. К зиме свадьбу сыграем, попляшем, погуляем. А девка и впрямь хороша, малинка земляничная. Эй! Куда ты? Харчишки возьми.

Когда Петухов ушел, повар злорадно усмехнулся:

— Вот такие пирожки, товарищ Петухов. Хороша Маша, да не наша.

«Какая звонкая, удивительная тишина! — думал Костя. — Какой необычный мир! Бодрствуем ночью, отсыпаемся днем, встаем после вечерней, ложимся с утренней зорькой. Тем не менее в напряженной жизни пограничников есть своя прелесть — здесь есть чем заняться в свободную минуту». По-разному использовали пограничники крохи свободного времени — писали домой письма, играли в шахматы, состязались на волейбольной площадке. Костя любил ходить в лес. Забираться далеко опасался: бурелом, чащоба, заблудиться проще простого. Поэтому он избрал маршрут вдоль берега Серебрянки: речка выведет.

По-над берегом змеилась тропа. Протоптали ее сторожкие изюбри, грузные, мохнатые кабаны, а возможно, здесь бесшумно крался на мягких лапах полосатый амба, тигр. Стало жутковато и Косте, как бывало в детстве, когда выпадало оставаться в темной комнате, засвистел неведомую песенку.

Но вскоре он позабыл о грозном амбе, залюбовавшись рыбами. Легкими стрелами скользили они в прозрачной воде. Проплыла небольшая змейка, по-видимому, безвредная — голова маленькая, изящная, не распухшая от ядовитых желез, как у гадюки. Поймать ее, что ли? А вдруг все-таки ядовитая? Да и зачем — достаточно неприятностей было с тигровым ужом. Но вот в воде мелькнуло узкое темное тельце — водяная крыса!

Однажды в пионерском лагере ребята изловили точно такую. Желтозубая крыса выглядела свирепой и злобно пищала. Недолго думая, Костя снял рубашку, связал рукава, ворот застегнул на все пуговицы и стянул бечевкой. В узелок запихнули пленницу. Всю дорогу ребята спорили, что делать с добычей, пожалуй, лучше всего выпустить ее в девчачьей спальне — вот уж визгу будет! Предложил это, конечно, Костя. Он повесил узелок на палку и нес его, как винтовку. Но когда пришли в лагерь, узелок оказался пустым, крыса сбежала, оставив на память треугольную дырку в рубашке…

Костя спустился вниз и задумчиво стоял у воды, крысы и след простыл, а он все стоял не шевелясь, и речка журчала у его ног. Внезапно в воду плюхнулся камень, полетели радужные брызги. Костя обернулся — на краю обрыва стояла Ланка.

— Раков ловите?

— Нет. — Косте почему-то стало неловко. — А разве раки тут есть?

— Сколько угодно. — Девушка явно наслаждалась замешательством Кости. — А нервы у вас слабоваты, дорогой товарищ: у пограничников они должны быть стальными.

Кого учишь, пигалица! Что ты видела у себя в тайге? Костя смерил девушку насмешливым взглядом.

— Стальные нервы — это прекрасно. Есть у нас один «стальной» товарищ, наш старшина. Весь подтянут, затянут, перетянут. Не человек, а ходячий строевой устав, даже лицо на все пуговицы застегнуто.

— Это у Пети?

— От вашего Пети живого слова не услышишь. Он и вас вышколит, по команде будете суп варить, на стол накрывать.

— Командовать буду я.

— Ха! Не смешно…

— Только так и не иначе.

За кустом торчали воткнутые в песок удилища, Костя потрогал тонкую леску.

— Значит, ловля не состоялась?

— Сразу видно, что вы не рыбак. Рано, еще не время.

— Простите, а вы не родственница бабы-яги?

— А что — похожа? — Ланка весело рассмеялась.

Костя помог девушке связать удилища, взял ведерко, выхватил из воды рыбешку, подкинул на ладони.

— Скажите, Лана, а тигров вы видели? И, знаете, давайте на «ты».

— Давай. Видела тигров несколько раз, тропила их с тигроловами. Для вашего Московского зоопарка старалась, чтобы вот такие мальчики, как ты, на бедных зверей глазели. Но в клетке зверь не интересен, тигра нужно на воле наблюдать — он гордый, смелый, а уж какой красивый…

— Попадешься такому красавцу — без соли слопает.

— Охотник в тайге никого не боится, даже человека. Ну, мне пора, дедушка, наверно, беспокоится.

— Счастливо.

— А девушек, кстати, полагается провожать!

— Простите, я не подумал…

— А думать нужно. Всегда. Это не сложно, потренируйтесь на досуге.

Кордон стоял на опушке леса — рубленая изба, скотинник, сарай обнесены неошкуренными провисшими слегами. Навстречу черным мохнатым комком выкатился горбоносый гималайский медвежонок, подковылял, уткнулся девушке в ноги.

— Это Тишка, родной братик Мишки, что на заставе живет. Весной браконьеры застрелили медведицу, дедушка забрал медвежат, одного пограничникам подарил, а Тишку-шалунишку оставил.

— Тихон — с того света спихан. Подрастет — на мясо пустите, а шкуру на стенку повесите?

— Ты с друзьями тоже так поступаешь?

— А ты колючка! — Костя погладил медвежонка, зверь тоненько рюхнул.

Из скотинника вышел старик, борода застругана кривым клином.

— Никак гость пожаловал? Очень хорошо, гостям завсегда рады. Внучка, пригласи человека в избу, вместе почаевничаем. А может, медовухи примешь?

Костя от спиртного отказался. Терпкий, густой чай отдавал разнотравьем, старик, наполняя чашку, сказал:

— Чаек у нас особый, настоян на сушеных ягодах да травках.

Костя кивнул, чай действительно был вкусен. Распахнулась дверь, и пограничник едва не уронил на пол чашку, расписанную драконами, — вошел Данченко. Костя вскочил, Данченко удивился не меньше, но выдержка у старшины завидная, вида не показал. Лесник обрадовался:

— В аккурат к столу, Петюшка. Добрый гость завсегда вовремя поспеет.

Данченко не спеша прихлебывал горячий чай, пил с блюдца, было очень смешно, особенно когда старшина, надув щеки, дул на блюдце. Но Костя, конечно, не смеялся. Данченко завел со стариком разговор о хозяйстве:

— Накосили вы, Андрон Маркелыч, изрядно. Три копешки свершили. Травы нынче хорошие, сочные. На зиму хватит?

— Добавить придется маленько, достаток карман не ломит.

Разговор шел обстоятельный, неторопливый, Костя сидел как на иголках, Ланка украдкой подмигивала ему. Пора смываться, подумал Костя Вот получился камуфлет[35]. Он встал, одернул гимнастерку, Данченко повеселел, от Кости это не укрылось: ничего, дружок, сейчас ты у меня скиснешь…

— Разрешите откланяться, дорогие хозяева, все было очень вкусно, спасибо за угощение. Ланочка, я рад знакомству, надеюсь, еще увидимся

— Обязательно. Приходите почаще.

— Отлично. А то на заставе скучища.

— Да ты что, паря? — изумился лесник.

Данченко насупился, Костя приложил ладонь к козырьку фуражки, щелкнул каблуками.

— Приятно было побеседовать. До скорой встречи, всего наилучшего. Мне, Лана, нужно о многом поговорить с тобой.

На этот раз Костя перехватил; Данченко холодно заметил, глядя в сторону:

— Вообще-то у пограничников времени свободного очень мало. Конечно, у хороших бойцов. Так что если красноармеец Петухов не придет, вы, хозяева, на него не обижайтесь.

— О чем толковать, Петюшка? Сам служил, знаю, — лесник сочувственно кивнул бойцу.

Теперь свободного времени у меня не будет, мелькнуло у Петухова. Точно.

— Еще раз — всего наилучшего. Ланочка, проводишь меня?

Девушка встала, Данченко с досады хлебнул горячего, обжегся, низко склонился над столом. Костя и Ланка ушли.

— За что ты Петра не любишь? — спросила Ланка.

— Солдату любить командира не обязательно. Я его уважаю, но не более.

На берегу Серебрянки они попрощались.

Повар нехорош собой: невысок, неказист, очень непредставителен. Руки короткие, пальцы пухлые, перехваченные в суставах колечками. Голос писклявый. Пухлощекий повар похож на обиженного мальчика. И фамилия у него — тоже не подарок: Груша!

На свою судьбу повар сердит: внешность самая что ни на есть заурядная, голос — не то что команды подавать, говорить совестно. От его команды солдаты со смеха упадут, а если у человека такой противный голосишко — ровно серпом по стеклу — разве повезет ему в жизни?

Подергивая унылым утиным носом, помешивая черпаком в котле, Груша печально размышлял о незавидной своей доле. Все у него не как у людей, в школе товарищи над ним потешались. Ну, чем виноват человек, если любит фиолетовый цвет, мало ли кому что нравится… Мать не хотела шить ему фиолетовую рубаху, отговаривала, но он добился своего. Когда юный Груша явился в школу в обновке, ребята захохотали, зашушукались, прыскали девчонки. На школьный вечер девятиклассник Груша пришел в роскошном фиолетовом пиджаке с большими накладными карманами. В кармане — уголком — фиолетовый платочек. Сбежалась толпа, все взирали на паренька с удивлением, а видавший виды классный руководитель оторопел.

Учился Груша на троечки, учителей успокаивал:

— Сойдет. Летчик из меня все равно не получится.

— Почему?

— Носом не вышел. И фамилия не героическая. Летчик Груша, представляете?

Ребята относились к нему неплохо: парень безобидный, девушки же всерьез не принимали. Сочувствие встречал он только у отца, повара единственного в райцентре ресторана. Возвратившись с работы, отец звал сына на кухню, стряпал он всегда сам, жене не доверял это важное дело. Виртуозно шинкуя капусту, наставлял:

— От нашей профессии, сынка, нос не вороти, самая нужная она для народа. Без доктора, инженера просуществовать как-нито можно, а пойди обойдись без нас! Есть всем надо — и рабочим, и наркомам. И не как-нибудь, а вкусно, питательно. Учись, пока я жив, перенимай.

— Не желаю, батя…

— Почему?! Мы — потомственные кулинары, от деда, прадеда. А ты — хвост набок?

Пришлось смириться, а потом даже понравилось: дело не простое, ума требует. Груша присмотрелся, поднаторел, перенял отцовские секреты. Особенно по части плова. Отца научил готовить плов заезжий узбек, плов получался отменный.

— Пилав должен быть рассыпчатый, — наставлял узбек. — Мясо жирный-жирный. А чай чтоб был как поцелуй самый лучший женщин — кирепкий, горячий и сыладкий.

Груша готовил великолепно, когда подавался плов, пограничники дружно гаркали повару благодарность. Груша в такие минуты буквально светился, любил, когда хвалят. Все на заставе одобряли повара, один Петухов скупился на похвалы, зато ехидничал не в меру.

— Балуете вы его, — внушал Костя товарищам. — Поваришка должен пребывать в страхе, смиренном повиновении, иначе на шею сядет, да так, что не спихнешь. Баловать кулинара нельзя.

— Не согласен я, — гудел отделком[36] Седых, ярый борец за справедливость, из-за чего не раз схватывался с товарищами. — Доброе слово работать помогает.

— Возможно. Но наш Груша — тот еще фрукт, я про него наслышан.

— Что ты про меня знаешь? Чего ты такого можешь про меня знать? — с треском распахнув окошко раздаточной, пищал повар.

А Косте только этого и требовалось.

— Ты, оказывается, здесь? Подкинь-ка, братец, добавки. И не волнуйся, пусть море волнуется.

— Болтун, а еще фронтовик! Что ты на фронте делал? Портянки помогал интендантам считать?

Все мог Костя простить, но такое… Плошка, пролетев через стол, с треском врезалась в захлопнутую дверцу.

— Думай, что говоришь, груша недозрелая…

Костя тут же забывал о перепалке, но повар долго не мог успокоиться: вот тип завелся! Настырный, всюду нос сует, всякой дыре — гвоздь, каждого норовит оговорить.

— Ты напрасно третируешь повара, — упрекнул Костю Девушкин. — Не по-товарищески поступаешь.

— Чудак! Груше простительно, он сер, как штаны пожарного. Почему ты шуток не понимаешь?

— Держись в рамках. Ссора на заставе…

— Кто ссорится? Мы душа в душу…

— Это заметно. — Девушкин снял очки. — Невооруженным глазом.

Разговаривали в ленинской комнате, за дальним столом что-то писал старшина, Костя украдкой посматривал в его сторону: от этого товарища ничто не ускользнет, спит, а все видит.

Комсорга поддержал проводник Говорухин.

— Ты, Кинстинтин, к моему Нагану лучше относишься, чем к повару.

— Твой Наган — человек, а Груша — груша.

— Балаболка ты, Кинстинтин.

Не познав настоящей дружбы, а тем более любви, дожил Груша до призыва. В военкомате с уважением оглядывал озабоченных, строгих военных, любовался фасонистым лейтенантом — гимнастерка отглажена, сапоги блестят, смуглую шею оттеняет ослепительный подворотничок. Вот таким бы стать!

Нет, не получится, не с того конца затесан. А если попробовать? Стараться быть дисциплинированным, исполнительным бойцом. Интересно, куда его пошлют, может, в пехоту? Это неплохо, двоюродный брат — пехотинец, хвалит в письмах стрелковые части. А товарищ служит в железнодорожных войсках, тоже, конечно, интересно — железнодорожники есть и на фронте, водят бронепоезда…

Груша постоял в очереди, вошел в комнату, за столом пожилой майор просматривал документы, быстро пропуская остриженных парней.

— Тракторист? Значит, танкист. Колхозный бригадир? В пехоту. Учитель физики? В артиллерию. Вы, Груша?.. Это фамилия такая? В погранвойска.

Груша ушел огорошенный, но, поразмыслив, успокоился: ничего, что не попал на фронт, пограничники всегда на передовой линии. Главное, не учли его профессию — этого Груша опасался более всего.

На заставу он приехал затемно, уважительно поздоровался с часовым. Пограничник дрогнул углом рта: салага! С часовым разговаривать не полагается. В казарме Груша уставился на ражего — под потолок — детину с четырьмя треугольниками в петлицах: ну и бугай!

— Що, не бачив[37] таких? — спросил Данченко. — Нагляделся? Теперь шагом марш за мной!

В кухне вкусно пахло гороховым супом, Груша оживился — заправиться не мешает, в дороге он проголодался. Однако кормить его не торопились, кухня пустовала, во дворе дневальный ножом щепал лучину на растопку.

— Принимайте хозяйство, товарищ боец. Кухня у нас оборудована как положено — котлы, посуда, прочее. Ужин сварен, сами кустарничали. Завтрак в восемь ноль-ноль, обед в четырнадцать, ужин в двадцать ноль-ноль. И чтобы без опозданий!

Груша беззвучно открыл и закрыл рот. Обошел, горестно вздыхая, кухню, заглянул в подсобки, поскреб ногтем котел. Явился дневальный с охапкой щепы.

— Батюшки! Никак повара нашли?! Наконец-то питаться будем нормально. То пригорит, то вовсе сгорит…

— Потом побеседуем, — сухо проговорил Груша. — Пойдем продукты на завтрак получать. С дровами успеется.

Освоился он быстро, солдаты поваров уважают. Груша и бойцом стал неплохим — прилично стрелял, сносно держался в седле. На границу его поначалу не брали, позже наравне со всеми посылали в «секрет», если требовалось кого-то подменить, что бывало не часто. Груша очень старался, когда же он приготовил свое коронное блюдо — знаменитый узбекский плов и чай — «кирепкий, горячий и сыладкий», — заслужил благодарность начальника заставы.

Петухов изводил Грушу несносными шуточками; увидев Костю с Ланкой, повар очень удивился и, поразмыслив, встревожился: неладно получается. Девушка дружит с самостоятельным человеком, отличником боевой и политической подготовки, с которого все пример берут, и вдруг является этот свисток, и все летит к чертям! Конечно, старшина очень занят, должность хлопотливая, день и ночь мотается, а Петухов этим бессовестно пользуется, чуть только освободится, сразу бежит на кордон. Тропа начинается прямо за кухней, Груше хорошо видно, кто по ней ходит. Плетет небось девке невесть что, мозги туманит, а дурища уши развесила. Может, намекнуть Данченко, пусть резвого Петушка попридержит. Наряд-другой подкинет — некогда будет на гулянки шастать. Однако как бы не промахнуться — старшина самолюбив: а ты, мол, зачем встреваешь?

Повар так ничего и не придумал. Петухова старался не замечать, молча совал миску борща, каши и про себя удивлялся: куда только Данченко смотрит! В субботу кино крутили, «Боевой киносборник». Петухов совсем обнаглел, подсел к Ланке, что-то ей нашептывал, а старшина и ухом не ведет. Его, конечно, понять можно, командир, человек солидный, не хочет унижаться…

Старшину Груша так и не решился предупредить, зато на Ланку обрушился:

— Ты что же, красавица, двоим сразу головы крутишь? А совесть?

— Тебя не спросила! — вспыхнула девушка.

Больше на заставе она не появлялась.

На занятиях Костя дремал, оживлялся лишь в тире. Здесь он мог себя показать, чего-чего, а стрелять на фронте приходилось. Выбивал он прилично, но товарищи не отставали. Хиляк Девушкин, то и дело поправляя сползающие очки, укладывал пулю в пулю. По круглой мишени бил так, что Петухов диву дался, — центр черного круга был источен пулями.

— Потрясающая кучность! Хитрый Митрий, выдай секрет столь точной стрельбы…

— Случайность…

— Скромничает, — пояснил Седых. — Девушкин на окружных соревнованиях занял второе место.

Ну и ну! Щуплый задохлик бьет как заправский снайпер.

После обеда метали гранаты, тут Костя отыгрался, показал, на что способен, знай наших — гвардейцы всегда впереди. И, конечно, не удержался, похвастался:

— Вот так, почтенные. Ну, кто кинет дальше, слабаки?

Раздался смех, вперед вышел Данченко, подбросил на широкой ладони литую болванку и зашвырнул ее к плывшим над заставой перистым облачкам. Граната описала полукруг, пыль взметнулась далеко за Костиной отметкой. Данченко метнул одну за другой еще три гранаты, они легли точно в цель.

— Слабовато сегодня.

Данченко, не глядя на уничтоженного Петухова, удалился, провожаемый восхищенными возгласами.

Высоченный, сложенный как древнегреческий бог, Данченко вызывал у Кости острую зависть и неприязнь. Слишком щедро оделила природа старшину; с каждым днем Петухов раздражался все больше: с детства Костя всюду хотел быть первым — в школе, в таксомоторном парке, в роте. Первенство давалось не просто, его приходилось отстаивать — в школе — в стычках со сверстниками. На работе тоже пришлось попотеть, и на фронте случалось туго, но Костя был расторопен, сметлив и всегда готов помочь товарищам. Везде ему это удавалось, но на заставе…

Петухов понимал, что за старшиной ему, конечно, не угнаться, впервые Костя встретил человека, который превосходил его не только в физическом смысле. Но Костя был на редкость упрям, стремление к соперничеству усилилось, когда он познакомился с Ланкой. Особого впечатления девушка не произвела, но, узнав, что за ней ухаживает Данченко, Костя воспринял новость как личное оскорбление. Уязвленный невозмутимым спокойствием старшины, Петухов задумался всерьез. Раньше он просто болтал с Ланкой лишь для того, чтобы позлить старшину, но постепенно стал думать о ней все чаще и чаще, а Ланка, продолжая встречаться с Данченко, Костю не отталкивала: с разбитным пареньком весело и интересно.

Все это не укрылось от пограничников, бойцы посмеивались над Костиными виражами, Данченко по-прежнему был спокоен и невозмутим. «А если он и впрямь ничего не замечает, — размышлял Костя. — Нет, быть того не может — хитрит, притворяется. Ну, ничего, товарищ дипломат, посмотрим, надолго ли тебя хватит».

А Данченко оставался самим собой: дотошным, придирчивым, строгим. Вечера коротал в красном уголке, конспектировал «Историю партии». С Петуховым разговаривал доброжелательно и, как ни присматривался Костя к старшине, ничего не замечал.

Однако со стороны виднее. Однажды повар задержал Костю в столовой, подозвав, долго мялся, не мог начать.

— Ты что же, друг ситный, товарищу в кашу гадишь? Пошто вокруг девки колесишь?

— А тебе какое дело?

— У них же осенью свадьба! А ты явился, не запылился, крутишься под ногами.

— Ну и что? — Костя накалялся: адвокат какой выискался. — Свадьба, говоришь? Отлично, попляшем на свадьбе. Только… на моей! — Костя сказал и сам испугался: вырвалось нечаянно.

Оба пограничника оторопело уставились друг на друга.

— Ты чего несешь? Чего! Ты, стало быть, того… хочешь у товарища невесту свести? — Груша волновался, не находил нужных слов, язык цеплялся за неровную подковку зубов.

— «Свести»! Это лошадей когда-то сводили цыгане. В доисторические времена. Впрочем, захочу — сведу!

Ну и нахал! У повара дух захватило, на скулах вспухли желваки: на кого замахнулся, бесстыжий!

— У нас в деревне за подобное тебя бы живо остудили…

— Нет, кулинар, я и у вас бы своего добился, теряться не привык, — парировал Петухов и, окончательно добивая повара скороговоркой, добавил: — Отцепись от меня, твои котлеты да борщи обрыдли, а тут еще ты бухтишь…

Костю неудержимо тянуло к Ланке, при малейшей возможности он спешил на кордон. Лесник принимал его радушно, старик дружил с пограничниками, помогал им заготавливать дрова для заставы, хаживал с капитаном Зимарёвым на глухарей, случалось, и тропил с пограничниками двуногого зверя.

Дед Андрон заряжал ведерный самовар с медалями на помятых боках, настаивал на крутом кипятке густой малиновый чай, ставил на стол варенье из лесных ягод в туесках, готовил мешанку — удивительно вкусное кушанье из орехов и меда. Пограничники, сидевшие на скудном рационе военного времени, рады были навещать лесника и его милую внучку ежедневно, но служба лишала их этой возможности. Кроме того, зная о серьезных намерениях старшины, бойцы держались от сторожки подальше. И только один Костя продолжал бывать на кордоне.

Он заводил с дедом пространный разговор о международном положении, обсуждал позицию союзников: тянут, такие-сякие, со вторым фронтом. Переходил к боевым эпизодам, мог часами рассказывать о своей роте, которая, по его словам, воевала так, что всему личному составу можно было смело дать Героя. Не забывал Костя и о своей персоне — врать не врал, разве что немного преувеличивал.

Ланка сидела, обхватив бронзовые колени, русые, волнистые волосы рассыпаны по плечам, на локтях ямочки, такие — так и тянет поцеловать. Однажды Костя расхрабрился, потянулся было, но девушка так на него посмотрела, что боец стушевался.

«Смешной, — думала Ланка. — Фронтовик, а робеет». Она все больше привязывалась к Косте и радовалась, когда он приходил. Данченко теперь бывал реже, ссылался на занятость. Он по-прежнему делал вид, что не обращает внимания на участившиеся визиты Петухова.

Старшина помогал старику по хозяйству — косил, копнил, латал прохудившуюся крышу. В белой нательной рубахе с закатанными рукавами он был мужественно красив — работал умело, споро, и старик досадовал, что внучка никак не обротает такого молодца. Желая помочь Данченко и ускорить события, дед допустил оплошность, упрекнув старшину:

— Редко бываешь, Петро, обойдут тебя на поворотах.

Данченко с чрезмерным усердием соскабливал с брюк прилипшую смолу. Когда он ушел, Ланка с досадой сказала:

— Зачем вы так, дедушка? Настроение Петру испортили.

— Дурень твой Петька! Вот свистнут у него из-под носа невесту, зачешется. Только поздно будет.

— А это, дедушка, вас совершенно не касается.

— Поговори у меня! Отцу на фронт пропишу, он тебе даст!

Ланка чмокнула старика в сивую бороду, засмеялась. Дед укоризненно качал лысой головой.

IV

ПЕТУХОВ ПРИВЫКАЕТ

Товарищи сочувствовали Данченко, но никто не хотел говорить с Петуховым: похоже, шансы старшины уменьшаются. Трудную миссию пришлось выполнить комсоргу. Повар Груша долго упрашивал Девушкина посодействовать — скромняга Данченко объясняться с подчиненным, да еще по такому деликатному вопросу, не станет. А тот, лиходей, пользуется.

Девушкин скрепя сердце согласился, кляня велеречивого повара, — втравил в историю. Комсорг — парень обязательный, предельно вежливый, решил поговорить с Петуховым «на природе» и пригласил его пройтись. Они шли берегом Серебрянки; у знакомой тропы Костя остановился.

— Чайку не желаешь? А то зайдем к леснику.

— Как-нибудь в другой раз. — Девушкин покатал ногой встопорщенную кедровую шишку, засыпал ее песком.

Что даст нелепый разговор? Конечно, старшине нужно помочь, но как? А если будет хуже? Всем — Ланке, Косте, Данченко? Пусть лучше они сами разбираются, без посторонних, люди взрослые…

Возвращались недовольные друг другом. Петухов, догадываясь, о чем может идти речь, демонстративно молчал, потом принялся насвистывать какой-то бравурный мотивчик. Не попрощавшись, он скрылся в казарме, а Девушкин, расстроенный и рассерженный, отправился на спортивную площадку, сел подальше от горластых болельщиков, наблюдавших поединок волейболистов, и задумался.

Он вырос в старинном сибирском городке. Городок деревянный, дома приземистые, окна в резных наличниках, на коньках крыш деревянные петухи. Деревянная мостовая-лежневка, бревенчатое двухэтажное здание — театр. Основали городок русские землепроходцы, торговые и ратные люди у слияния двух великих рек.[38] Издревле мужчины хаживали на охоту, по грибы, баловались рыбкой. Митю увлекало другое.

После занятий в школе он до позднего вечера просиживал над книгами. Библиотека помещалась в доме замечательного сказочника Ершова. Митя читал исторические романы, хотел стать историком или археологом.

Потом ему открылся театр. Здесь бывали в свое время Радищев, декабристы — Кюхельбекер, Муравьев-Апостол, не пропускал ни одного спектакля знаменитый Менделеев. С галерки, затаив дыхание, смотрел Митя на неведомый, удивительный мир, постоянно открывая что-то новое.

Ничто для него не существовало, кроме книг и театра. Первое стихотворение Митя написал на могиле Кюхельбекера, милого, странного, доброго Кюхли; могила затерялась в подступившей к городку тайге. Митя никому не показывал свои творения, читал их наизусть, бродя по тихим улочкам. Позже появились стихи о школе, товарищах. Короткое стихотворение о лесорубах показалось удачным, после долгих колебаний Митя решил попытать счастье.

Часа два кружил он у обшарпанного особняка редакции городской газеты. Собравшись с духом, робея, открыл дверь, обросшую хлопьями инея, просяным веником обмахнул пимы. Потом затоптался в коридоре: стихи прочитает газетчик, опытный специалист, возможно, поэт, в городе немало поэтов, их нередко печатают на последней странице, особенно перед праздниками. Прочитает и прогонит. А вдруг стихи понравятся? Их опубликуют в воскресном номере, фамилию автора наберут жирным шрифтом. Дмитрий Девушкин. Поэт Дмитрий Девушкин!

В тесной комнате накурено, парень в сером свитере бойко стучал на пишущей машинке, другой журналист — рябоватый, седой, сдвинув очки на круглый, лысеющий лоб, быстро правил свежую полосу. Увидев Митю, бросил ручку. Митя протянул листок, газетчики переглянулись: еще один начинающий…

— Садитесь.

Митя примостился на краешке стула. Журналист прочитал стихотворение, бросил листок на стол.

— Производственная тема. То, что доктор прописал. Предстоит районный слет, накануне тиснем.

— Напечатаете?!

— Говорю, дадим. Возможно, даже на первой полосе. Прозвучит призывом.

Митя не верил своим ушам, стоял, комкал в руках шапку. — Мне можно идти?

— Конечно. Адрес оставьте в бухгалтерии.

— Зачем?

— Юнец! А гонорарий? Литературный труд оплачивается, как и всякий другой.

— Платить не надо. Я от души…

Журналисты снисходительно улыбались, Седой проговорил:

— Нельзя так, милый бессребреник. Денежки придется взять. Да ты не бойся, Крезом не станешь. Но, если откажешься, публикации не будет.

Девушкин, весь красный, молчал.

— Все авторы получают деньги за свои произведения. Поэтам тоже жить нужно. Писателям, художникам, журналистам… Так что кочевряжиться, молодой человек, нет смысла. Четырнадцать строк, три порции мороженого, только и всего. Оплата почти символическая, районная газета…

Слет передовиков открывался в марте. По утрам Митя бежал к почтовому ящику, прибитому к калитке, торопливо просматривал газету, пахнущую типографской краской. Мама волновалась, отец, попыхивая трубкой, посмеивался, но тоже ждал.

Слет состоялся, но стихи не напечатали. Митя страшно расстроился, узнавать о причинах неудачи не хотел, но вскоре его пригласили на заседание литературного объединения, приглашение было отпечатано на редакционном бланке и подписано заместителем главного редактора.

Девушкин пристроился в углу и слушал начинающих поэтов. Дошла очередь и до него. Митя долго не мог начать, перехватывало горло. Он прочитал короткое стихотворение, не то, что приготовил специально, а другое, о речке. Почему — сам не знал.

Начались прения. Долговязый, лохматый парень, гулко окая, потрясая кулаками, разнес Митино творение вдребезги, назвал его ученическим, незрелым и легко это доказал. Пристыженный Митя, красный как рак, поглядывал на дверь, собираясь потихоньку улизнуть, и вдруг услышал неожиданное:

— Хочу отметить и удачу автора. Случайно у меня оказалось другое стихотворение, оно свидетельствует о немалых способностях Девушкина. Сейчас прочту.

— Нельзя, нельзя! Я против! — взвизгнул Митя.

Аудитория обрадованно зашумела:

— Читайте, читайте.

— Нечего скромничать…

Но Митя уже продвигался к спасительной двери, показав парню кулак. И было за что: оппонент оказался братом Митиной одноклассницы, которой он недавно написал коротенькое письмецо в стихах — наивное признание в любви. Вытащил у сестры, подонок!

Больше Девушкин стихов не писал.

По душе пришелся Косте Седых, бывший шахтер, — кряжистый, сильный. Если предстояло сложное задание, посылали его, командование и товарищи знали — шахтер не подведет.

Седых редко получал письма, писал их еще реже.

— Детдомовский я, — объяснил он Косте. — Родителей не помню. Детский дом давно расформировали, писать некому.

— А друзьям?

— Дружкам писаниной заниматься некогда, уголек рубают. Раз в полгода черкнут пару строк…

Седых что-то не договаривал, похоже, была у него какая-то тайна. Порой он становился резок и груб, Петухова, правда, не трогал, но однажды и ему перепало.

Вечерами свободные от нарядов пограничники помогали Булкину сочинять очередное письмо: бойца донимали иркутские школьники, решившие переписываться с пограничниками. Замполит Ржевский поручил это ефрейтору. Пионеры оказались дотошными, любопытными и засыпали бедного Булкина корреспонденцией. Ребята задавали сразу множество вопросов, на которые не вдруг ответишь.

— Эксплуатируют тебя, Булочкин, — посочувствовал ефрейтору Костя. — Самым бессовестным образом. Ты вроде ходячей энциклопедии. Бросай военную службу, занимайся перепиской. Неужели не надоело, писатель? Где твоя гордость? Ладно, не ломай голову, пригодится, чтобы фуражку носить. Слушай добрый совет: дуй ребятишкам, что хочешь, не задумывайся, становись фантастом, сочиняй, выдумывай, одним словом — твори.

— Это что же — брехать?

— Фу, как грубо! Фантазируй.

— Значит, лжу ребятишкам отписывать?

— Ну и что? Попудришь детишкам мозги. Вырастут — поумнеют.

Седых, сидевший за соседним столом в ленинской комнате, давно прислушивался к спору. Отпихнул шахматную доску, посыпались деревянные фигурки.

— Врать нельзя. Это худшее преступление! Я бы таких…

Пограничники молчали, всем было неловко, никто не понимал горячности товарища. Костя сказал:

— Это ты перехватил, Седых.

— Нет, я прав. Трепачу верить нельзя, даже если он сбрехнул однажды. Ты, Петухов, можешь соврать капитану, когда докладываешь ему, вернувшись с границы?

— Ты что — ошалел?!

— Ага, проняло. В любом деле врать нельзя. Ложь может кровью обернуться. — Седых, нащупав пачку папирос, поспешно вышел из комнаты.

Костя многозначительно покрутил пальцем у виска.

— Он случайно не того?

— Не смейся, Кинстинтин, — хмуро сказал Говорухин. — Горе у человека…

Поначалу на шахте Седых робел. Шахтеры, чумазые как черти, горластые, озорные, работали здорово, ежедневно перекрывали нормы. Нравился и бригадир, разбитной, веселый. Он сразу же стал покровительствовать новичку. В день получки в душевой шепнул доверительно:

— Айда в кабару[39]. Отметим…

В третьеразрядной чайной не продохнешь — дым, громкий, возбужденный говор, звенит гитара. Седых с отвращением проглотил теплую водку — пил впервые. Бригадир, круша белыми зубами хрящеватую кость, наставлял:

— Ты ешь. Закусь — первое дело.

Пол качался, ноги казались ватными, в голове шумело. Потом вовсе худо сделалось, вывернуло наизнанку. Бригадир не смеялся, не упрекал — успокаивал: ничего, привыкнешь, ты же мужик. Вывел на воздух, сунул корявые пальцы в рот, помог облегчиться, потом долго водил по улице под косым дождем. Когда Седых застучал зубами, бригадир привел его к себе, напоил молоком, уложил спать. Утром вычистил и отгладил испачканный костюм паренька, проводил его домой.

С тех пор не было у Седых преданнее друга. Бригадир, хоть на шесть лет постарше, парень простецкий — вместе хаживали в тайгу за грибами, ягодами, рыбачили на озере. После получки заглядывали в кабару, и звали их теперь «дружки неразлей-вода».

А потом случилось…

Бригада трудилась ударно, зарабатывали шахтеры хорошо.

— На себя работаем, — говорил бригадир. — Что потопаешь, то и полопаешь: выше норма, гуще деньга.

Однажды перед концом смены в забой пришел инженер. Осмотрел крепь, обнаружив треснувшую балку, распорядился ее заменить.

— Сделаем, — заверил бригадир. — Слово — олово.

Инженер ушел, бригадир посмотрел на часы.

— Братва, стране уголек нужен. Навались!

Когда вышли на поверхность и умылись, Седых ахнул: балку-то не заменили! Бригадир длинно ругнулся, сплюнул:

— Ничего, авось устоит.

— А вдруг?

— Не боись. Сменщики новую поставят.

Утром у проходной клубилась, гудела толпа. Седых протиснулся вперед. Что такое? Шахтеры угрюмо молчали и внезапно дрогнули — завыла простоволосая бабенка: «Родимый ты мо-ой…» Толпа всколыхнулась.

— В шестой лаве. Слыхали?

— Двоих придавило.

— В больницу отправили…

— Нужна им теперь больница!

Седых с трудом выбрался из толпы и наткнулся на бригадира. Растерянного, обескураженного.

— Кольша, беда какая…

Бригадир сокрушенно хлопал ладонями по бедрам. Руки короткопалые, рубцеватые, темные от въевшейся угольной пыли. Хлоп-хлоп: в шестой лаве, хлоп-хлоп — в шестой лаве…

— Беда, — вздыхал бригадир. — Ох, беда!

Седых втянул голову в плечи, в ушах стучало: «в шестой лаве, в шестой лаве». В ШЕСТОЙ?! Седых сгреб бригадира за ворот, тряхнул:

— Наша! Наша лава. Ты… их…

— Сдурел?! Ну, чего уставился, Кольша, крокодила увидал? Ну, я. Я! А чем докажешь?

— Как это? Скажи. Объясни, как было.

— Самому в петлю лезть? Хрéна!

— Но ведь ты же виноват. Ты!

— Что ж с того? Ребят уж не вернешь, жизнь в них не вдунешь.

— Ты должен за это ответить!

— Конечно, обязан. Кто спорит? — смяк бригадир. — А толку? Ну, признаюсь, срок мне впаяют. Помогу я тем двоим? Полегчает им от моего признания? Им, Кольша, теперь все едино, а себе я жизнь испорчу. Анкету замараю, с бригадиров долой, ответственную работу больше не доверят: судимый. А кормить мою пацанву кто будет? Троих обормотов. Ты? Нюрка хворая…

Что же получается, лихорадочно размышлял Седых. Человек виноват, а спросить за это с него нельзя. Спросишь — другим жизнь искалечишь. Пятерым! Те ребята вроде холостяки. Впрочем, к черту арифметику!

Бригадир, видя его сомнения, приободрился.

— Смекнул, Кольша, что к чему? Молодчик. Давай так договоримся: начнут трясти, мол, ничего не знаешь, трещины на подпорке не видел. Ту балку мы, мол, сразу заменили, когда инженер ушел. И ничего не докажут. Понял?

— Но это обман!

— А что делать? Голову на плаху класть?

— Я врать не стану, скажу, что было.

— Ты в уме?! Мне за твою правду казенная квартира выйдет и небо в крупную клетку. Друга в тюрягу засадить хочешь? Хорош гусь!

— Признайся честно, может, смягчат приговор.

— Как же, смягчат! Впаяют на всю катушку!

— Что поделаешь… Но врать не буду. Не могу, пойми.

Бригадир съежился, жалко заморгал.

— Кольша, Колюнька. Мы же кореша, пили вместе… — Щека задергалась, бригадир осел, как проколотый пузырь.

Вечером Седых возвращался с катка, у подъезда стояла худенькая женщина в платочке.

— Ты че удумал, че удумал? Моего упрятать хочешь, а я куда денусь? Ведь трое, мал мала меньше. Об этом ты умной головой сообразил?

— Видите ли… Несчастье, погибли люди…

— Где погибли, где погибли? Одному морду пошкрябало, рука поломатая, другому ногу попортило. На шахте бывает…

— Могло и не быть. Бригадир, муж ваш виноват. Не выполнил распоряжения инженера.

— А ты все, че приказано, выполняш?

— Все. Всегда. Вас я понимаю, но ответить бригадиру придется. По справедливости, по правде.

— Твоя правда прямая, как дуга! Останусь с малышней одна — вот она твоя справедливость.

— Но бригадир виноват…

— А мы виноватые?! Ой, Колюнька, Колюнька… Отколь ты взялся, погубитель!

Женщина заплакала. Из-за матери вывернулась девчушка, в платке, растоптанных валенках, ухватила шахтера за палец, не по-детски серьезно, напряженно глядела на чужого дяденьку. Седых зябко повел плечами.

— А чтоб вас всех… Утаю. Только после этого я не человек: сам себе в душу плюю!

С того дня как-то подломился Седых, ходил мрачный, угрюмый. Товарищи дивились:

— Что с тобой, Николай? Бирюк бирюком…

Седых молчал.

Крепко казнился за минутную слабость. Пострадавшие шахтеры давно выписались из больницы, грелись на южном солнышке, а Седых все терзался. Вспоминал деда — сурового, подслеповатого старика в железных очках, обмотанных ниткой. Дед любил читать Библию, Седых спорил с ним о религии до хрипоты — без толку: старик стоял на своем.

— Внимай, Кольша, о криводушных сказано, — Дед тряс ногтястым, искривленным пальцем, поросшим белым пухом. — Криводушный суть лживый, суть мерзость, суть гниль. Сосуд смердящий. — И добавлял, глядя поверх очков: — Лжа — ржа. Душу точит.

— Так и написано, деданя?

— Нету. Я своими словесами.

— А! Муть.

— Я те дам — муть, поганец! Удались!

Время притупило боль, но шрам в душе остался. Седых решил твердо: больше никому не врать. И зарок соблюдал; доставалось от него приятелям — правду резал в глаза. Острого языка шахтера побаивались и на заставе — отделком вилять не станет, врежет в лоб без подготовки, на лопатки уложит да к земле припечатает.

А Косте эдакий правдолюб в диковинку.

— Слушай, Седых, ты и генералу можешь самую неприятную правду сказать?

— А по-твоему, правд несколько? — вспылил Седых. — Одна для начальства, другая для прочих? Нет, Петухов, если понадобится, я и самому товарищу Сталину не побоюсь выложить. Я комсомолец!

— Молодец. Дай пять.

— Не запищишь?

— Не таковский. Ой-ей-ей! Пусти, черт…

Руку Косте будто тисками сдавило.

Начальник заставы склонился над столом. В дверь постучали, Петухов щелкнул каблуками.

— Разрешите, товарищ капитан?

Раздосадованный Зимарёв отодвинул тетрадь: невозможно заниматься. Что понадобилось этому москвичу?

— Слушаю вас.

— Извините, от дела отрываю…

— Конспект по диамату составляю. Наука сложная.

— Еще бы! — согласился Костя, понятия не имеющий о диалектическом материализме. — Сколько ночей над ним потел!

Зимарёв удивился, взял у солдата листок, и лоб прорезала складка: рапорт! Сколько таких ему писали — лаконичных, требовательных, наивных, угрожающих. Все, все просились на фронт, особенно в первые дни войны. Приходилось терпеливо уговаривать, тратить время, нервы. Постепенно страсти угомонились, и вот опять… Прогнать? Прикрикнуть? Но этот парнишка не такой, как остальные, он воевал, ранен, награжден медалью…

— Что скажете, товарищ Петухов?

— Там все написано. Отпустите, пожалуйста, и дело в шляпе.

— Что за лексикон, красноармеец Петухов? Следите за речью. Я вас понимаю, но удовлетворить вашу просьбу не могу. Уговаривать меня бесполезно.

— У вас есть ко мне претензии, товарищ капитан?

— По службе нет, — помедлив, сказал Зимарёв. — Ведете вы себя порой как ребенок. В казарму змею принесли, черепах каких-то кусачих. Где только нашли такую пакость?

— У речки. Не из Москвы же я их тащил.

— Я, можно сказать, местный, а таких здесь не встречал.

— Значит, не интересуетесь фауной?

— Недосуг, знаете ли, — Зимарёв усмехнулся.

Костя, воспользовавшись переменой в настроении начальника заставы, заканючил:

— Отпустите, товарищ капитан. В порядке исключения.

— Не могу. Не вы один на фронт рветесь, многие пограничники тоже подавали рапорта: всем на фронт хочется. По секрету, я сам трижды писал командованию. Всыпали на совесть.

— Тихо здесь очень…

— Баян у старшины возьмите. В библиотеке самоучитель имеется.

— Я серьезно.

— И я не шучу. А с кем вы дружите, Петухов?

— Мои друзья воюют…

— А на заставе друзья есть?

— А как же! Наган, Буря. Правда, у нее селезенка екает…

— Что ж, — невозмутимо заключил Зимарёв. — Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Костя рассмеялся. Рапорт остался на столе.

Капитан Зимарёв вернулся домой на рассвете. В распадках копился туман, на болоте заливались лягушки, ухала выпь. Хорошо, подумал Зимарёв, значит, никто не тревожит. Отдав честь часовому, выслушал короткий доклад дежурного. Донесений от нарядов не поступало. Капитан поправил пистолет, устало пошевелил плечами — спать не хотелось, сказывалось нервное напряжение: командование накануне предупредило — быть начеку.

— Тихо, — сказал Зимарёв дежурному. — Я, пожалуй, прилягу, пока заклятый соседушка помалкивает.

— Ракетами освещается. Отдыхайте, товарищ капитан, если что — разбужу.

— Видел я этот фейерверк… А скажи-ка, Седых, почему это солдаты спят, а командиры отдыхают?

— Так уважительнее.

У Зимарёва тесно, на полу неразобранные штабеля книг — полки сделать некогда, а просить бойцов неудобно. Зимарёв разделся, натянул тренировочный костюм, лег, пригладил медвежью шкуру на стене — подарок убывшего в отряд предшественника. Шкура хорошая, косматая, Зимарёв прибил ее над койкой, повесил на ремне двустволку. Ружье подарил отец, когда Зимарёв окончил училище. Отец, геолог, всю жизнь не расставался с этой двустволкой и слыл удачливым охотником. Зимарёв на заставе ни разу не охотился: граница…

Собственно, его и не тянуло. В училище Зимарёв прочно удерживал первое место по стрельбе из боевой винтовки, метко бил из пистолета, но убивать живое существо…

Мальчишкой с отцом поехал на тягу[40]. Вальдшнепов ему видеть не приходилось, летун стремительно режет сумрак, несется над просекой, роняя короткий, странный крик. Сбить невидимку заманчиво, но сделать это нелегко.

Он стоял у старой ветлы[41]: лишенное листвы дерево тихо гудело, а может, это стучала в висках кровь. Вешние ночи темные, снег сошел, земли не видно, лишь светлеет над узкой просекой неровная полоска неба. Вальдшнепы летят невесть кем проложенной в пустынном небе тропой, нужно оборвать их стремительный полет, нажав спусковые крючки.

В сыром воздухе мелькнула тень. Зимарёв запустил в поднебесье дуплетом, и в ржавую прошлогоднюю осоку шлепнулся трепещущий комок. Подранок! Охотник кинулся к зарослям: в темноте подранок забьется в кусты — не отыщешь.

Но ему повезло, вальдшнеп завяз в острой осоке. Услышав шаги, рванулся, захлопал подломленными крыльями, и тотчас над птицей взлетел окованный приклад. В последний миг Зимарёв пожалел ореховое ложе, пнул вальдшнепа тяжелым болотным сапогом. Сопровождавший Зимарёва деревенский мальчик осуждающе сказал:

— Птаха ведь малая. Только нос долгий.

Зимарёв поднял вальдшнепа. Дробь шла кучно, на ладони подрагивало подплывшее кровью тельце, стало горько и стыдно.

С тех пор охота для Зимарёва не существовала.

Восьмой год служил он на границе. Сюда прибыл с далекой заставы «Таежной», которую японцы, белогвардейцы, белокитайцы и хунхузы не раз пытались уничтожить. Неделями кипели яростные схватки. Четыре года прослужил Зимарёв на этой заставе, многое повидал, многому научился. На пятую весну его перевели на заставу «Турий Рог».

Он был доволен. Ребята здесь боевые. Коммунисты, комсомольцы; местность знают, не растеряются. Зимарёв тоже хорошо изучил свой участок, ночью мог обойти его без фонаря. И все же на душе было скверно — на фронте тяжелые бои, хотелось быть там, драться с фашистами. Впрочем, война велась и здесь — тихая, незаметная, лишь подчас она, взрываясь, кипела огненной лавой, вспыхивала буйным лохматым пламенем вдоль линии Государственной границы Союза ССР.

Не спалось. Зимарёв ждал развития событий, обдумывал план действий на случай внезапной атаки, старался предусмотреть детали. Взгляд капитана скользнул по отполированной шкатулке с трубками. Пенковые[42], короткие трубки с увесистым чубуком[43], граненые — с головой Мефистофеля, именные — собственность купца первой гильдии Хрякова, ясновельможного пана Вишневского, трубка с дарственной надписью на расписной фарфоровой крышечке — коллежского асессора Бураго; трубки китайские, монгольские, японские. Отдельно, обернутый в вощеную бумагу, хранился замысловатый прибор для курения анаши, изъятый у контрабандиста. Зимарёв любил рассматривать этот прибор, сколько труда затратил неизвестный мастер для того, чтобы травить ближних ядовитым дурманом!

Иногда Зимарёв отпирал шкатулку, перебирал трубки, любовался изящными линиями, вдыхал сочившийся из потемневших чубуков слабый запах кэпстена, золотистого Летучего голландца[44]. Кто набивал эти трубки душистым табаком? Где их владельцы?

Зимарёв пытался представить этих людей. Массивную шкиперскую трубку крепко сжимал обкуренными, желтыми зубами пегобородый морской волк; знатная дама эффектно пускала колечки сизого дыма, удерживая тонкими пальцами инкрустированную трубочку. Изящная трубка в коробке черного дерева, обитой атласом, — желтая слоновая кость, ажурная, тонкая резьба — принадлежала аристократу…

Но дороже всей коллекции дешевая, ничем не примечательная трубка, подарок Веры. В тот день в актовом зале пограничного училища, был зачитан приказ о выпуске молодых командиров. В тщательно отутюженных габардиновых гимнастерках с зелеными петлицами, в бриджах с зеленым кантом, блестящих хромовых сапогах, поскрипывая новенькими ремнями снаряжения, лейтенанты ходили по длинному коридору, возбужденные, веселые, радостные, обменивались адресами, пели:

На Север поедет один из нас,

На Дальний Восток — другой.[45]

Оркестр грянул вальс, закружились пары. Зимарёв танцевал с Верой, черноглазой, стройной, она была на редкость хороша собой. Танцевали долго, не отдыхая, затем отошли в сторонку, Вера поцеловала Зимарёва, протянула трубку:

— Это тебе. Становись мужчиной.

Зимарёв не курил, но дарила Вера! В тот вечер они объяснились. Зимарёв боялся, что девушка не захочет оставить Москву, потому и оттягивал разговор о женитьбе, но сегодня Вера сама разрешила все сомнения:

— Поезжай, я приеду потом.

Зимарёв терпеливо ждал. Приходили письма — добрые, обстоятельные. Потом Вера стала писать реже, затем замолчала. Зимарёв терялся в догадках, нервничал. Писал он часто, справлялся о здоровье…

— Значит, не любила, — утешали товарищи, — А коли так — не трать на это дело пороху.

Два года спустя они случайно встретились в Сочи. Зимарёв остановился в замешательстве, Вера держалась спокойно.

— Познакомься, Сережа. Мой муж.

Зимарёв неловко поклонился, ловя настороженный взгляд, и поспешил уйти, сказал, что опаздывает на поезд. Он не переживал, осталась лишь горечь воспоминаний и твердое убеждение, что ИМ верить нельзя. Зимарёв вырос в семье, где слово, даже данное мимоходом, ценилось превыше горячих клятв и выполнялось неукоснительно. Впервые столкнувшись с вероломством близкого человека, Зимарёв впал в крайность. Он никому не сказал о встрече в курортном городе, но однажды, не сдержавшись, высказал наболевшее человеку, с которым откровенничать не собирался.

Поздно вечером зашел к начальнику заставы Данченко. Поговорили о делах, уходя, старшина замешкался, натужно покашлял в кулак.

— Такой вопрос, товарищ капитан… Хочу предложение сделать. Вы как смотрите?

— Конечно, положительно. Говорухин тоже недавно сделал.

— Пимен! — Старшина не верил ушам. — Не может быть!

— Представь. И толковое. Предлагает бойцам, уходящим в наряд, надевать вместо сапог ичиги.

— Вон что… А я уж подумал… Мое предложение, товарищ капитан, не рационализаторское.

Зимарёв привстал от неожиданности — дошло не вдруг.

— Кто?!

— Лесникова внучка. Ланка.

Начальник заставы долго молчал.

— А ты хорошо ее знаешь? Пуд соли съели? Уверен, что не оставит тебя?

— Да вы что, товарищ капитан!

— Увы, такое бывает, знаем эти штучки, сами с усами. Сперва все великолепно, настоящее чувство, большое, светлое. А потом? Погоди, не перебивай… Ты после службы куда подашься — не век же на границе коротать. Война закончится…

— Я останусь на границе пожизненно.

— Хорошо подумал?

— Решено и подписано.

— В таком случае плохи твои дела, жених. Ничего не получится. Лана — девушка видная, в нашей глухомани ее не удержишь. Ей город подавай — институт, театры, рестораны. В городе соблазнов хватает.

— Напрасно вы. Ланка не такая.

— Все они поначалу не такие. А потом…

— Не такая она!

— Заладил! Долбишь, как дятел сухую лесину. Ты советоваться со мной пришел, так вот тебе совет: откажись, пока не поздно. Пограничнику семья вообще…

— Не нужна?

— Нужна. Настоящая.

Данченко не уступал, и тогда Зимарёв допустил ошибку, рискнул использовать последний козырь.

— Девушку ты выбрал достойную, но, кажется, она с кем-то дружит?

— С Петуховым. И на здоровьечко.

— Но как же…

— А так же. Женюсь!

— Эх, старшина, старшина. Пропадешь…

Взволнованный Зимарёв долго не мог уснуть, а утром, напутствуя уходивших в наряд пограничников, попросил Данченко задержаться.

— Ты вчерашнее к сердцу не принимай. Я не прав. Вспомнил кое-что, погорячился…

Не сложились у Кости отношения и с фельдшером, фасонистым лейтенантом со странной фамилией Король. Откуда у коренного волжанина такая фамилия — Король? А почему не царь? Так размышлял Петухов, подходя к медпункту. Медицинский пункт блистал чистотой, в стеклянном шкафчике выстроились по ранжиру пузырьки и коробки с лекарствами, на столе лежал журнал регистрации, а рядом в ослепительно белом халате сидел хозяин этого кабинета и с надеждой смотрел на посетителя — пограничники не баловали фельдшера вниманием, каждый визит его радовал и позволял демонстрировать товарищам свое искусство.

Король был о себе самого высокого мнения и, хотя закончил не институт, а всего лишь медицинский техникум, приехав на заставу, попросил всех без исключения называть его «доктор». Пограничники, снисходя к слабости тщеславного военфельдшера[46], не протестовали.

Дело свое Король знал неплохо и, хотя высшего образования не имел, равно как и опыта работы, нареканий у бойцов не вызывал и, как заметил однажды Данченко, очень уважавший медицину, «занимаемой должности соответствовал».

Возможно, оттого, что работа его не обременяла, Король увлекался профилактикой, летом пичкал бойцов таблетками, предупреждающими желудочные заболевания, зимой заставлял мазать лицо вазелином перед выходом в «секрет». Дотошный и въедливый военфельдшер любил ушибить мудреным словцом несведущих в медицине пограничников и обожал популярные беседы на медицинские темы. К беседам (их он упрямо именовал лекциями) Король готовился тщательно, выписывал специальные журналы, штудировал их от корки до корки. Король собирался поступать в Военно-медицинскую академию — кончится война, можно попытать счастья. Профессию свою Король любил, но (это была страшная тайна) панически боялся крови и с подступившим к сердцу противным холодком опасливо думал, что придется когда-нибудь перевязывать раненых, оказывать медицинскую помощь на поле боя, ведь он служил на заставе.

Костю Король встретил настороженно, хотя и обрадовался пациенту, — Костин характер знали все. Фельдшер встал, одернул халат, строго взглянул на бойца и раскрыл регистрационный журнал.

— Рядовой Петухов? Инициалы? На что жалуешься?

Костя хотя готовился к этому вопросу, все же заробел: в госпитале его достаточно помучили, белый халат и запах лекарств вызывал мрачные ассоциации. Запинаясь и сетуя на собственную нерешительность, Костя пространно поведал о своем недуге, тщательно подбирая слова, Король — личность опасная, ход его мысли извилист и непредсказуем, как полет летучей мыши. Кто знает, что придет в его умную голову, возьмет и направит в санчасть делать всяческие анализы — с него станется. И не отговоришься — товарищ непробиваемый, прет как танк, спорить с ним бесполезно, он всегда уверен в своей правоте.

— Не пойму, Петухов, что с тобой стряслось? Что у тебя болит? Ты все ходишь вокруг да около, говори прямо, без экивоков[47].

Костя морщил лоб, но, зная любовь фельдшера к научной терминологии, значения незнакомому слову не придал.

— Извините, товарищ лейтенант. Живот у меня…

— Яснее, Петухов. Расстройство?

— Вроде бы.

— Вроде Володи, похоже на ружье. Сколько раз?

— Что? Ну, как вам сказать… Не считал.

Король нахмурился, вымыл руки, велел Косте раздеться, пощупал живот.

— Язык покажи. Так!

Военфельдшер побарабанил пальцами по свежевыкрашенному столу, полистал справочник внутренних болезней, отчеркнул ногтем нужный абзац.

— Довольно нечеткий случай. Впрочем, сейчас лето, желудочные заболевания коварны. Не исключено, что эти явления предшествуют дизентерии.

— Вы, доктор, мне пилюльки какие-нибудь…

— Получите все необходимое. А сейчас ступайте в изолятор, ложитесь, старшину я предупрежу. И в отношении питания. Сегодня поголодаете, а завтра повар сварит вам рисовую кашу на воде.

— Но…

— Никаких «но»! Предписание выполнять строжайше. Общение с личным составом запрещаю, я сам буду вас навещать.

— Товарищ доктор!

— Прекратить разговоры! Шагом марш в изолятор! Хотя подождите минуту, выпейте лекарство.

Король извлек из стеклянного шкафчика бутылку с густой желтой жидкостью. Костя побелел.

— Касторка!

— Олеум рицини, — строго поправил военфельдшер. — Две столовые ложки. Снимет как рукой.

— Уже сняло. Я уже поправился, чувствую себя прекрасно.

— Ай-яй! — укоризненно протянул Король. — Струсили?

— Никак нет. Просто я пошутил, я не болен.

— Не мелите ерунды, Петухов. У вас же энтероколит. В лучшем случае. Все признаки налицо.

— Не у меня. У медвежонка.

— Что-о?!

Торопясь и сбиваясь, Костя рассказал, что у его любимца не в порядке желудок и он хотел… Красивое лицо фельдшера каменело, он порывался что-то сказать, но Петухов не давал ему вставить и слова, частил, частил. Наконец выдохся, Король проговорил ледяным голосом:

— Значит, вы намеренно ввели в заблуждение медицинского работника?

— Простите, товарищ доктор. Очень зверюшку жалко.

— Эта зверюшка скоро с нас шкуру спустит! Давно пора ликвидировать весь ваш зоопарк. Я доложу начальнику заставы.

— Не принимайте близко к сердцу, доктор. Я пошутил.

— Скверные шуточки, Петухов!

— Извините, доктор. А лекарство все же дайте.

Король сунул Косте какие-то порошки, сотрясаясь от негодования. Вечером фельдшер пришел к Ржевскому, передал разговор в лицах, удивляясь, что замполит не разделяет его возмущения, вдобавок посмеивается. Фельдшер растерянно умолк.

— Не похож Петухов на других. Верно? Но значит ли это, что он плохой пограничник?

Король заморгал: вопрос серьезный, не подумав, отвечать нельзя. Помолчав, фельдшер высказался в том смысле, что Петухов, конечно, боец хороший, плохих не награждают. Но уж больно недисциплинированный, разболтанный.

— В этом ты, пожалуй, прав, — согласился Ржевский. — Я с ним побеседую.

«Поможет твоя беседа», — сердился Король. Он осуждал замполита: мягок, интеллигентен, офицеру таким быть нельзя. Проницательный Ржевский догадался, о чем думал фельдшер.

— Вижу, ты не удовлетворен. Напрасно. Недооцениваешь роль политической работы в армии, ее кпд[48].

Это заявление Король выслушал с удовлетворением; научная терминология!

Но все же замполит упрощает.

— Не совсем так, товарищ старший лейтенант. Пословицу я вспомнил: сладок будешь — разлижут…

— А горек — расплюют? Вот то-то и оно, дорогой эскулап.

Ржевский говорил с Костей, постепенно накаляясь; Петухов держался вызывающе, отвечал нехотя, словно оказывал любезность. Ржевский едва не вспылил. Но недаром он до армии работал учителем, в школе не такие сорванцы попадались. Превозмогая себя, замполит сдерживался, и чем агрессивнее становился Петухов, тем спокойнее был Ржевский. Это удивляло и злило бойца.

Неожиданно Ржевский заговорил как-то просто, по-домашнему и уж совсем не по уставу, Петухов даже немного растерялся от такого обращения:

— Слушай, Костик, неужели ты и на фронте вел себя так? Друзья тебя не одергивали, командиры были эдакие всепрощенцы?.. Поглядели бы они сейчас на тебя!

Удар попал в цель, Костя начал было оправдываться, но умолк. Что же это в самом деле такое происходит? С ним возятся, его уговаривают, стыдят, а он и в ус не дует, озорничает, как мальчишка. Товарищи правы, характер у него несносный. Нужно срочно перестраиваться, дальше так продолжаться не может. Костя искренне, хотя и сумбурно, поведал замполиту о своих сомнениях, Ржевский слушал молча, кивал, Косте казалось, что офицер ему не верит, это было отвратительно, и Костя решил, что отныне все пойдет по-другому.

Вечером он задумчиво сидел на скамейке у волейбольной площадки, не обращая внимания на возбужденных игроков и крики болельщиков. Думал о тихом московском переулке, где жил, о школе, родителях. Отец воевал где-то на Севере, мать и сестренка посылали бодрые письма, но Костя понимал, что живется им трудно. Мать упрекала: получает письма редко, — а что писать? Как этот лоб старшина наряды подкидывает?

На душе было муторно…

— Булкин — на выход! — позвал дежурный по заставе, войдя в столовую.

Ефрейтор поспешно допил чай, пошел к двери. На крыльце встретил знакомого шофера из отряда.

— Принимай картину, дружок.

— Привез?!

— Как обещано.

Булкин обрадовался: удачный сегодня день. Утром получил долгожданное письмо от брата-фронтовика, взял в библиотечке «Приключения капитана Гаттераса». Книг на заставе немного, а за Жюлем Верном охотился весь личный состав, включая командиров. Перед Булкиным о подвигах славного капитана читал Седых — долго, никак не мог закончить. Булкин упрекал его в эгоизме, Седых оправдывался:

— Читать художественную литературу нужно вдумчиво. С толком, расстановкой. Ни в коем случае не спешить, иначе что-нибудь пропустишь или не так поймешь.

— Совесть имей, шахтер! А может, ты малограмотный?

И вот сегодня утром Седых наконец отдал книгу. Булкин расплылся в улыбке.

— А я уж не надеялся. Вот спасибо!

— Спасибо — некрасиво, надо денежки платить. Но поскольку у нашего брата солдата деньжата не водятся, угости папироской. И не забудь Девушкина предупредить, чтобы в карточке отметил; подумает, что я этого Гаттераса зачитал.

Предвкушая, как перед сном раскроет пухлый том, Булкин зазевался в строю и получил замечание от старшины, что, впрочем, не отразилось на его настроении. И вот еще радость — вечером будет кино. Булкин хороший киномеханик, дома, в деревне, заранее узнавал содержание фильма и консультировал всех интересующихся, особенно ребятишек. Мальчишки за ним ходили гурьбой, охотно выполняли разные поручения. За это Булкин пропускал ребятню без билетов, мальчишки прокрадывались в зал, плюхались на «нулевой» ряд — садились на пол перед экраном. На заставе ефрейтору никогда не удавалось узнать заранее содержание фильма: кино пограничникам показывали редко.

Водитель выгрузил из кузова запыленной полуторки коробки с пленкой, Булкин прочитал наклеенную на крышке бумажку.

— Опять «Веселые ребята»?

— А что особенного? Другой картины не дали.

— Но мы эту семь раз смотрели!

— Ничего страшного, восьмой поглядите.

Булкин расстроился, что скажут пограничники, когда придут вечером в клуб? Комсорг опять станет упрекать, а что поделаешь, коли выбора нет: бери, что дают.

Но опасения оказались напрасными, бойцы дружно смеялись, с напряжением глядя за развитием событий на залатанном экране, и даже не свистели, когда рвалась старая лента. Булкин захотел взглянуть на зрителей, запустив аппарат, он вышел из кинобудки и остановился у последнего ряда, где сидели повар, Говорухин, замполит и начальник заставы Зимарёв; впереди виднелась массивная фигура старшины, остальных Булкин в темноте не узнал.

Внезапно зал разразился смехом, скамьи начальства заходили ходуном. Булкина поразил тонкий, заливистый хохот капитана — Зимарёв смеялся, как колхозный пастушонок Егорка, завсегдатай «нулевого» ряда.

Зажегся свет, пограничники выходили из клуба, смеялись. После фильма, как обычно, собирались в саду, курили, оживленно переговаривались, вспоминая забавные эпизоды. Зимарёв сказал Ржевскому:

— Сколько раз смотрю эту картину и всегда — с удовольствием. Почему?

— Разрядка. Снимает нервное напряжение. Пограничникам такие фильмы надо почаще показывать.

— Это верно. Но все же репертуар следует хоть изредка обновлять. Одно и то же надоедает.

— Не привередничай. Я, если хочешь знать, «Чапаева» шестнадцать раз смотрел и при случае еще погляжу с удовольствием.

— Шестнадцать! Ну и ну!

— А ты меньше?

— Только девять. Я в кино редко бываю. То на границе, то в отряде.

Бойцы окружили Ланку, девушка тоже была в кино. Данченко очень хотелось подойти к ней, но пограничники постараются тотчас же под любым предлогом исчезнуть, «создадут условия», черт их возьми. Этого допустить нельзя, неудобно получится, да и авторитет командира пострадать может. Старшина скрепя сердце простился с девушкой, сославшись на занятость. Ланка надулась и назло Данченко попросила бойцов проводить ее: одной идти по тайге боязно. Пограничники поглядывали на старшину, отнекивались, один Костя извлек из сложившейся ситуации выгоду.

По знакомой тропинке шагал не оглядываясь, ощущал укоризненные взгляды бойцов. Они, конечно, осуждают его все до единого, сочувствуют старшине. Ладно, пусть думают что хотят: с их мнением считаться не приходится. Костя понимал, что поступает не по-товарищески, но укоренившийся в нем дух противоречия не позволял уступать. Костя шел молча, Ланка тоже не пыталась завязать разговор. Потом ей наскучило молчание.

— О чем задумался, служивый?

— О тебе. О наших отношениях.

Девушка рассмеялась. Костя недоумевал: похоже, она водит его за нос — попался бык на веревочку. Как же теперь быть? Костя был слишком юн и неопытен, не знал, что предпринять. Куда только подевалась вся его самоуверенность!

— Понятно, — замогильным голосом произнес Костя. — Я кое-кому мешаю. Что ж, уступим дорогу начальству. Счастливого пути.

Круто повернувшись, он пошел обратно, надеясь, что девушка опомнится и окликнет его, но Ланка, удивленная неожиданной вспышкой веселого, разбитного паренька, обиделась.

— Обойдусь без провожатых!

Девушка пошла берегом Серебрянки, река журчала на перекатах, в кустарнике посвистывали ночные птицы. Все-таки Костя какой-то странный. Ни с того ни с сего сердится. В последнее время он сильно изменился, раньше был веселый, беззаботный. Похоже, у него серьезные намерения. Но Петя…

В этот вечер Ланка долго не могла уснуть. А Петухов, вернувшись на заставу, выклянчил у повара остатки ужина, накормил медвежонка, немного повозился с ним и пошел в казарму: скоро отбой. Пограничники стелили койки, Говорухин наспех дописывал письмо — около него стоял дневальный, поторапливал. Седых читал газету, Девушкин — пухлый журнал в потрепанной обложке. Все, кроме Девушкина, повернулись к Косте. Говорухин отложил ручку, Седых — газету. Бойцы молчали, и это молчание хорошего не сулило.

— Вы что уставились? Случилось что-нибудь?

— Случилось. — Девушкин захлопнул книгу. — Мы — комсомольцы и назовем вещи своими именами. Ты продолжаешь свою линию, Петухов, к мнению товарищей прислушиваться не желаешь.

Опять мораль читают! Сколько можно? Какое им дело до его отношений с Ланкой? Отношения дружеские, да и они дали трещину. А бойцам нужно обязательно вмешаться, экие заступники нашлись!

— Да, не желаю! — Петухов вызывающе подбоченился. — Прислушиваться к чепухе, какую вы мелете, не хочу. И хватит меня воспитывать — здесь не детский сад.

В наряд уходили втроем — Петухов, Говорухин и Наган. Овчарка повизгивала, прижимая острые уши, невыспавшийся Костя ворчал:

— Нервный у тебя пес, проводник. В бою не подведет?

Любую обиду сносил Говорухин, но хаять верного друга!..

— Да у него задержаний больше, чем у тебя пальцев. Дурак ты, Кинстинтин!

— Поговорили…

Брели витыми звериными тропами, продирались сквозь заросли дикого винограда. Колючки вцеплялись намертво, рвали одежду. В кустах послышался шорох, Костя сорвал с плеча карабин. Светло-коричневое размытое пятно мелькнуло в высокой траве, скрылось в рощице маньчжурского ореха.

— Коза, чтоб ей провалиться! — обозлился Костя. — Куда твоя псина смотрит, Пимен?

— На другого зверя учена. И не коза это, кабарожка[49].

Пограничники спустились по склону сопки. Лес поредел, блеснула широкая лента реки. Костя осторожно раздвинул куст, всматривался с жадным любопытством: чужая земля — неведомая, таинственная, угрюмо-враждебная. Боец отыскивал доты, укрепления, казармы, но берег выглядел мирно. По реке скользили просмоленные широкозадые шаланды[50], гребцы в соломенных шляпах лениво работали веслами.

— Рыбаки, китайские, — шепнул проводник. — А вон и заклятый соседушка.

Из-за заросшего красноталом[51] острова выскочил серый бронекатер, вспенив седой бурун, стремительно пронесся, едва не опрокинув шаланду. Рыбаки испуганно загалдели, размахивая руками, японские матросы в белых шапочках захохотали. Бронекатер, описав дугу, развернулся и прошел вблизи берега. Матросы кривлялись, приземистый боцман приплясывал.

Костя поднял карабин. Говорухин нахмурился:

— Не балуй. Ну!

— Орудия расчехлены. Смотрят на нас.

— Выходит, не Наган, а ты нервный, Кинстинтин.

Катер скрылся за островом. Шаланды подошли к пристани, рыбаки привязали лодки к чугунным кнехтам[52] и, сгибаясь под тяжелыми корзинами, побрели к поселку, на окраине которого темнело странное сооружение, обнесенное глинобитной стеной.

— Крепость Тун-Ян-Мо, — объяснил Говорухин. — Гнездо осиное, распроязви его. В поселке японский гарнизон стоит, а в крепости штаб.

Костя с любопытством рассматривал крепость. Толстые башенки с бойницами. На высокой мачте трепещется флаг. У ворот часовые в фуражках с красным околышем, солнце вспыхивает на плоских штыках. Неподалеку, в окружении саманных домиков, каменный особняк.

— Что там?

— Соромно сказать…

Говорухин брезгливо сплюнул.

Пограничники затаились в камышах. Тонко вызванивали комары, по лаковой воде шли круги, баловалась, гоняясь за мальками, размашисто била лопушистым хвостом крупная рыба. Над сопками всходила луна, заливались голосистые лягушки. На чужом берегу зверушечьим зрачком вспыхнул огонек.

— Хитрый домик себя обозначил, — сказал Говорухин. — Красный фонарь зажег.

— Китайцы любят красные фонарики. Красиво…

— Эх, дите мамкино!

Долетела пьяная песня. Возле особняка появилась подгулявшая компания, зазвенела гитара, Костя позевывал, проводник толкнул его локтем.

— Гарнизонное начальство гуляет. Японские офицеры. Есть и русские — беляки. На гитаре виртуозят.

Белых Костя видел только в кино. Какие они? Густел сумрак, наплывал унылый вой — шакалы или голодные псы в китайском поселке.

С треском распахнулась дверь. На высокое крыльцо особняка с визгом вылетела простоволосая женщина. Следом выскочил мужчина, схватил ее за волосы, втащил в дом.

— Понял, что за хибара, Кинстинтин? Любовь там покупают.

— Как?!

— Обнаковенно. За деньги.

Костя был потрясен.

— Я знаю, Петухов, ты меня ненавидишь, — уныло говорил Груша.

Костя слушал рассеянно, он недавно вернулся из наряда, плотно пообедал, вдосыт напился чая с маленьким кусочком сахара и поэтому настроен был довольно миролюбиво. Однако, поняв, что повар не шутит, оторопело заморгал.

— Ты что, поваришка, чокнулся? С чего ты взял?

— Точно, точно, не спорь. С тех пор как мне поручили за картой следить и флажки на ней переставлять, ты на меня волком смотришь. Ребята тоже косятся, будто я города сдаю.

Комсомольское поручение Груша выполнял ревностно, прочитав сводку Советского Информбюро, отмечал на карте флажками оставленные нашими войсками населенные пункты. На всех фронтах шли тяжелые бои; пограничники, собираясь у карты, подолгу простаивали в угрюмом молчании: гитлеровские полчища продолжали наступать, Красная Армия отходила.

Пограничники все острее ощущали свою отдаленность от фронта, бессилие помочь Родине в трудный час. Личный состав заставы был готов немедленно выступить на передовую, но все понимали, что такой приказ никогда не будет отдан.

— Наш фронт — здесь, — постоянно подчеркивал замполит Ржевский, и все, кроме Петухова, с ним соглашались.

Впрочем, Костя тоже так считал, но думы о роте, которая сейчас дерется с фашистами, терзали его неотступно.

Костя внимательно посмотрел на расстроенного Грушу, на секунду стало жаль простоватого повара.

— Не обижайся, дорогой кулинар. Просто я как гляну на твою карту, зверею — полстраны отхватили фашисты проклятые! Но мы их все равно погоним. Ох, погоним!

— Скорей бы…

Груша тяжело вздохнул.

К осени обмелела Турга. Обнажились острова, на песчаных косах грелись жирные утки, долгоносые цапли вылавливали лягушек. Подросшая рыбья молодь плескалась на мелководье, в прозрачной воде резвились черепашата.

Костя, бывая в «секрете»[53], подолгу рассматривал чужой берег, прислушивался к птичьим голосам, размеренному журчанию ручья, вливавшегося в протоку. Вечером загорался красный фонарь у особняка, и окрестности оглашались пьяными воплями.

Костя люто ненавидел этот особняк. Его красный глаз рассеивал кровавый свет, а люди, возникавшие из мрака, казались призраками. Костя вырос в дружной семье, где к женщине относились с уважением. Не было случая, чтобы отец когда-либо прикрикнул на мать. Костя, конечно, знал, что существует продажная любовь: ее покупают и продают, как товар, а теперь увидел, пусть издали, мир, где это происходит.

На рассвете зашуршали камыши. Пограничники вскинули карабины, но Наган завилял хвостом, появился старшина. Выслушав рапорт, остался с бойцами.

— Понаблюдаем вместе.

— Вряд ли новенькое увидите, — сказал Костя. — Мы тут каждый куст изучили, сразу бы приметили. Ничего интересного, а дом этот поганый даже во сне снится, сгореть бы ему синим огнем!

— Лишний раз побачить не мешает. — Данченко вынул из футляра бинокль.

Лежали долго. Сменились часовые у крепости, заорали разносчики молока и вареной чумизы[54], заревели ослики. Река под солнечными лучами розовела.

Данченко спрятал бинокль.

— Солнце нас демаскирует, стекла блестят.

— Стесняемся открыто наблюдать, — вздохнул Говорухин. — А враги таращатся и не краснеют. Во-он, правее причала…

По зеленому лугу брели мужики с косами. Рослый, плечистый дядька остановился, скинул рюкзак, второй принялся неторопливо отбивать косу, третий свертывал самокрутку.

— Крестьяне, — определил Костя.

— Э, Кинстинтин, — проводник собрал у глаз ехидные морщинки. — Одежку можно всякую надеть.

Мужики размеренно косили, высокий курил, опершись о держак, задумчиво глядя на противоположный берег. Отчетливо виднелась обожженная солнцем полоска крутого лба, оттененная козырьком картуза, вислые смоляные усы. Здоровенный мужик, ноги толстые, линялая сатиновая рубаха плотно облегает широкую грудь. Богатырь.

— Старшой. Сову видать по полету, — проговорил Говорухин и ахнул. — Ты чего, Петро?!

Старшина вскинул карабин, прижал приклад к плечу, выцеливая, повел стволом. Костя оторопело заморгал: пуля ляжет на сопредельную сторону, через несколько минут об этом узнают в Токио. Говорухин схватил Данченко за руку:

— Товарищ старшина, никак не возможно!

Данченко скосил замутненные ненавистью глаза:

— Хорошо стоит. С такого расстояния не промажешь. Эх, жаль, не судьба, я бы его…

Данченко положил карабин на траву, бойцы облегченно вздохнули.

— Знакомый, что ли? — спросил Говорухин.

— Крестный…

Данченко потер пухлый рубец на подбородке.

Давно это было. По весне в село нагрянула милиция. Черноусый начальник в кожанке, гарцуя на вороном жеребце, выпытывал у старух дорогу в дальний хутор. Бабки бестолково квохтали, начальник свирепел.

— Мокрохвостки! Где ваши мужики? Толком спросить некого.

— На рыбалке, сынок. В аккурат с вечера подались.

Милиционеры переглянулись.

Вскоре село огласилось плачем, причитаниями баб. Налетчики забрали у крестьян трех лошадей, а у престарелой горбатой Данченчихи — подсвинка. Низкорослый, плотный, как куль, милиционер, смахнув рукавом пот с исклеванного оспой лица, выволок из стайки кабанчика. Ловко вогнал штык под лопатку.

— Во как по-нашему: раз, раз — и на матрац!

Голоногий нескладный Петька выбежал во двор.

— Что вы делаете? Разве так можно?

Начальник прикусил вислый ус.

— Комсомолец? Понимать должен: советская власть с куркулями не цацкается. Благодари, что курей не похватали, спешим.

Милиционеры навьючили тушу на хуторскую лошадь; начальник взглянул на часы.

— Трогай!

— Подождите! Как ваша фамилия, товарищ?

Милиционеры расхохотались, подобие улыбки скользнуло по красивому лицу начальника. Дернув смоляной ус, он придержал узду.

— Жаловаться хочешь, ососок? Изволь. Я — Мохов, запиши.

— И так не забуду!

— А это — чтобы крепче помнил!

Свистнув, рассекла холодный воздух витая плеть, лопнула обожженная болью кожа, потекла кровь. Черная, убойная…

…Смерть и разрушения сеяли моховцы. Вихрем носилась банда по приграничным хуторам и селам, оставляя обезображенные трупы и пепелища. Гнев и возмездие шли по следам налетчиков. Но купеческий сын Арсешка Мохов был хитер и изворотлив, славился умением трезво и правильно оценить обстановку; при малейшей опасности банда исчезала. Однако сколь веревочке ни виться, а кончик когда-нибудь покажется; пограничники все-таки настигли банду и, прижав к реке, уничтожили. Мохову с тремя подручными удалось прорваться за кордон…

…Теперь атаман объявился снова.

Весть о начале фашистской агрессии против СССР прозвучала в ушах японских милитаристов волнующим призывом боевой трубы, ее встретили с ликованием, утроив, удесятерив подготовку к войне. Успехи стратегического союзника на Восточном фронте заставляли торопиться, подхлестывали, соответственно обстановка на дальневосточной границе обострилась еще больше.

Вскоре началась массовая эвакуация семей японских военнослужащих из Маньчжурии и Кореи, на железных дорогах в направлении Советской страны пассажирские поезда уступили место воинским эшелонам.

Советские торговые суда, оказавшиеся в зоне действия японских военно-морских сил, стали подвергаться досмотрам и облетам, а многие из них — пароходы «Перекоп», «Максим Горький» и другие — бомбардировкам с воздуха.[55]

Советский народ вел смертельную схватку с фашистскими захватчиками, ожесточенные, кровопролитные бои шли по всему фронту от Балтики до Черного моря. Кульминации своей достигло Сталинградское сражение, а в это время на Дальнем Востоке, над границей, протянувшейся от Приморья до Среднеазиатских степей, нависал грозный меч, занесенный японской военщиной и ее прихвостнями.

Лозунг японских милитаристов был краток: «Все грабь, все жги, всех убивай!»

Громом лопнула тишина.

Из-за реки, захлебываясь, били станковые пулеметы, веером разлетались остроконечные пули. Свинцовый ливень сек камыш, рвались гранаты; в тумане чернели лодки нарушителей.

Застава вступила в бой.

Японцам не удалось скрытно высадиться на советский берег, не помог и густой туман. Пограничники отбросили противника; по реке плыли трупы. Другая группа нарушителей форсировала Тургу выше по течению, спустя несколько часов ее вышвырнули за кордон.

В помощь пограничникам командование перебросило стрелковую роту и артиллерийский взвод. Японские наблюдатели это зафиксировали; противник форсировать Тургу не пытался, ограничиваясь периодическим обстрелом заставы. Пограничники на огонь не отвечали.

Именно в эти дни и совершил Костя проступок, за который гауптвахта — по общему мнению — слишком мягкое наказание.

Петухов и Говорухин отправились в наряд, обошли свой участок и залегли в камышах. Стоял теплый, безветренный вечер, воздух был чист и прозрачен, японцы не подавали признаков жизни. Но вот с чужого берега донеслись крики. На крыльце особняка японские офицеры избивали девушку. Костя сжал кулаки:

— Плетками бьют!

— Палашами.

Девушка надрывно кричала, ее свалили на землю, пинали ногами…

— Сволочи! Ах, погань!

— Не нудись, Кинстинтин. Это у них обыкновенное дело.

Костя угрюмо молчал.

Он не понимал этот странный враждебный мир. С ненавистью глядел на притихший поселок, мрачную тушу крепости, часовых у ворот, нескладный особняк с красным фонарем — отвратительное порождение чуждого общественного строя. На чужом берегу, в чужом, недобром мире по ту сторону границы пакости предостаточно. Пограничники периодически сообщали командованию о профашистских белогвардейских организациях, группах, формированиях, шайках хунхузов-маньчжур и китайцев, готовых за японское золото на любое преступление. В мазанках, окружавших крепость Тун-Ян-Мо, гнездились шпионы, диверсанты, контрабандисты, но все они где-то прятались, а дрянной особнячок весь на виду. Косте этот каменный дом казался средоточием всех пороков империализма.

А скандал продолжался. Послышалась разудалая песня, из переулка показалась пьяная компания. Говорухин оживился.

— Братовья Зыковы гуляют, бандитье! Ефрем-старшой, вон стоит с бутылкой, тополина нерубленая. Толстомордый Савка[56], торбохват[57]. Меньшой — Венка[58], с гармошкой, контрабандой промышляет. Шайка известная.

Савка что-то заорал, высоко подбросил бутылку и разнес ее вдребезги из пистолета. Бандиты восторженно завыли.

Савка сбежал к реке, вскинул пистолет. Над пограничниками засвистели пули.

— Ах, гад!

Костя метнулся в кусты, взбежал на сопку, где таилась замаскированная пушка, вынул из деревянного ящика снаряд, сунул в патронник.

— По бардаку — огонь!

Грохнул выстрел, со звоном ударился о камень снарядный стакан. Возле особняка вырос черный фонтан взрыва. Ошеломленные батарейцы с проклятиями кинулись к Петухову.

— Огонь!

Пьянь с воплями бросилась врассыпную. Третий выстрел Костя сделать не успел — его схватили подбежавшие артиллеристы.

V

НА ТОЙ СТОРОНЕ

Генерал Пашкевич достал массивные золотые часы-луковицу, сухо щелкнула крышка с затейливой, витой монограммой, раздраженно взглянул на дверь, плоские пальцы с аккуратно подстриженными ногтями отстучали по полированному полю стола первые такты «Турецкого марша» Моцарта. Кабак! Где хваленая армейская точность?

Скрипнула дверь, на пороге вырос прилизанный адъютант.

— Ваше превосходительство! Полковник Жихарев.

— Зовите!

Широкий в кости, большелобый, стремительно вошел Жихарев, прищурил ястребиные глаза. Старый песочник уже завелся, скривился, словно уксусу хлебнул. Щеки в склеротических жилках, трясутся. Геморроидальная шишка!

Генерал многозначительно поглядел на часы, Жихарев виновато развел руками.

— Прошу прощения, ваше превосходительство. Не стоит огорчаться из-за нескольких минут. Потеряно нечто большее…

Пашкевича в последние годы раздражали здоровые, физически крепкие люди. Жихарев моложе его всего на семь лет, а как выглядит!

— Займемся делом, полковник. Прошу!

Пашкевич вышел из-за стола, раздернул шторки на стене, нажал кнопку. Дубовая панель бесшумно отодвинулась, открыв крупномасштабную карту. Жихарев подошел ближе. Штаб Квантунской армии разрабатывал серию операций на границе СССР, желая нащупать уязвимые для предполагаемого удара точки. Германские танки рвутся в глубь России, наступит час Ямато, война вспыхнет и здесь. Однако, несмотря на серьезные неудачи и колоссальные потери большевиков, на легкую победу надеяться нечего. На Дальнем Востоке Советы держат значительные силы, граница основательно укреплена, преодолеть ее с разумными потерями — вот чего хотят японцы.

— Я в достаточной степени информирован о ситуации на границе, ваше превосходительство.

— Неужели ваш РФС[59] столь хорошо осведомлен? — кольнул Пашкевич. — Насколько мне известно, организация эта сугубо политическая и достоверными оперативными сведениями не располагает.

— Вы недооцениваете наши возможности. У нас много друзей. «Союз» пользуется серьезными источниками, не верить которым нет основания.

— Японцы?

— Штаб Квантунской армии помогает нам, но есть и другие… дружественные организации.

— Группы белого движения?

— Китайские формирования. Эмигранты… Сейчас всех нужно использовать.

Вошел адъютант, что-то шепнул генералу, Пашкевич встрепенулся. Адъютант впустил низкорослого, круглого японца в роговых очках. Генерал стремительно вышел навстречу гостю, почтительно пожал детскую липкую ручку.

— Маеда-сан! Мы ждем вас…

Карлик оскалил редкозубый рот.

— Видит ваш русский бог и все китайские идоры, я очинно спешир. Но провидение разруширо мои праны: гвоздь на дороге, ропнура шина… Надеюсь, высокочтимые господа простят мне неворьное опоздание?

— Ничего, всякое случается. Знали бы вы, батенька, наши российские дороги… Господин капитан, я уже вкратце изложил полковнику Жихареву суть дела. Остается уточнить детали. Придется повторить, а уж вы, господа, ежели я что и запамятую по-стариковски, меня поправьте.

— Повторение маць учения, — произнес Маеда Сигеру. — Вы, ваше превосходитерьство, напрасно упоминаете о своем возрасте, вы выгрядите сегодня хорсё, очинно хорсё.

— Благодарю. Итак, господа, в недалеком будущем, бог даст, мы вступим на благословенную землю поруганной коммунистами России. Начнется освобождение нашей многострадальной отчизны. Но прежде чем начать великий освободительный поход, необходимо абсолютно точно знать, чем располагает противник на намеченных для прорыва участках границы, в частности в районе крепости Тун-Ян-Мо, на северном берегу Турги. По данным разведки, большевики не создали здесь серьезных укреплений, укрепрайоны расположены западнее и восточнее, что же касается пограничной заставы с экзотическим названием «Турий Рог», то это всего несколько десятков солдат.

— Пограничников, ваше превосходительство, — поправил Жихарев. — А это превосходные бойцы; сие обстоятельство следовало бы принять во внимание.

— Вы правы, полковник, но в данном случае это несущественно. На чем мы остановились, ах да, пограничники. Однако большевики нередко размещают вблизи границы регулярные части Красной Армии. О них мы должны иметь исчерпывающую информацию. Дислокация. Численность. Вооружение. Транспортные средства. Все это необходимо уточнить, в противном случае весьма вероятен внезапный контрудар.

— Советы мастера на такие фокусы, — сказал Жихарев. — Чертовски энергично умеют действовать. А главное — никакого штампа…

— Преувеличиваете.

— Ничуть. Просто скрупулезно изучаю историю боестолкновений на интересующем нас ТВД[60]. Опыт прошлого нельзя сбрасывать со счетов, чтобы не допускать досадных промахов.

— Не будем отвлекаться, господа, — сердито проговорил Пашкевич.

— Господин порковник весьма своевременно напомнир о наших неудачах в Монгории. Не хорсё поручирось, очинно не хорсё. Виновата разведка, мы не учри возможностей русских, резурьтат известен… Весьма поучитерьно, господа, урок дорогой, престижу армии божественного Тэнно[61] нанесен ущерб.

— А изнуряющий зной, открытая местность, слабость зенитных средств? Наконец, эти проклятые комары, — поспешил на помощь Пашкевич, — настоящий бич божий!

— Не стоит сграживать угры. Черное есть черное и берым не станет. Однако повторения ошибок прошрого нам не простят. Мы обязаны прирожить все усирия дря осуществрения намеченной цери.

— И все же мы отвлеклись, — заметил смущенный Пашкевич. — Позвольте, господа, конкретизировать. Итак, общая задача, повторяю, сводится к тому, чтобы «просветить» участок границы и равнозначную полосу в тылу на отрезке Ляо-Шань — Тонкий Мыс — Медвежье. Акция рекомендована и санкционирована штабом Квантунской армии, согласована со всеми заинтересованными организациями. Окончательный вариант оперативного плана отрабатывается третьим отделом штаба. Думаю, с этим ясно. Дальше анализировать операцию до получения штабных документов преждевременно, для этого созовем расширенное совещание. Сегодня же поговорим о непосредственных участниках операции. Если наш гость не возражает. — Пашкевич слегка наклонил голову в сторону японца. — Послушаем полковника Жихарева. Прошу, полковник.

Жихарев докладывал лаконично, четко; рубил ребром ладони воздух.

— Задача, в общих чертах сформулированная генералом Пашкевичем, осуществляется боевой группой в 40–50 человек, отобранных и тщательно проверенных в деле, имеющих опыт ведения боевых действий в Уссурийской тайге, прошедших специальную подготовку.

Боегруппа укомплектована, вооружена и экипирована полностью. Оружие и снаряжение получено со складов японской императорской армии. При отборе обращалось особое внимание на индивидуальную подготовку, умение вести боевые действия в одиночку. Личный состав боегруппы прошел курс диверсионно-террористической подготовки, люди владеют всеми видами стрелкового оружия, холодным оружием, приемами дзюдо и каратэ, неплохо ориентируются на местности. Семеро неоднократно перебрасывались за кордон и знают зону действия, четверо уроженцы тех мест.

В помощь боегруппе придаются хунхузы Господина Хо, проводники из контрабандистов-спиртоносов[62], изучавшие местность и дислокацию пограничных постов. В качестве вспомогательной единицы боегруппе придается также отряд атамана Мохова…

— Мохова?! — удивился Пашкевич, — Но это господин без принципов и идеалов!

— Иными словами — бандит? И что из того, ваше превосходительство? Цель оправдывает средства, не так ли, капитан?

Маеда Сигеру оскалил фарфоровые зубы, закивал, как игрушечный китайский божок[63].

— И все же постарайтесь внушить господину Мохову, чтобы он держался в определенных рамках, — борясь с охватившим его недовольством, распорядился генерал.

— Слушаюсь. Остается добавить, что командование сформированной боегруппой возлагается на поручика Горчакова.

— Князя? Одобряю. Превосходный офицер.

— Покорнейше прошу простить мое невежество, — вмешался Маеда Сигеру. — Не тот ри это Горчаков, что вместе с генераром Токмаковым усмиряр рабочих Читы?

— Тот самый.

— Хорсё. Очинно хорсё.

Пашкевич поморщился. Генерал Токмаков, один из руководителей белоэмигрантов, обосновавшихся в Китае, жестоко подавил народное восстание, расстрелял тысячи рабочих. Пашкевичу претило столь обильное кровопролитие, но полковник Жихарев не разделял либеральных взглядов шефа: борьба есть борьба.

— Бог вам судья, — смягчился Пашкевич, подумав, что Горчаков, которого он знал, совсем не похож на палача. — Будь по-вашему. Однако прошу запомнить: задание нужно выполнить во что бы то ни стало, от этого зависит, если хотите, престиж белого движения. Поручика все же проинструктируйте как следует: лавры генерала Токмакова нам ни к чему.

Сергей Горчаков, сотрудник «Бюро русских эмигрантов»[64], шагал по тенистой аллее бульвара Утренней Свежести к центру Харбина. В нагретом воздухе плавал тополиный пух, совсем как в родном Липецке.

Провинциальный, заштатный городок, дом с мезонином на тихой окраине, резные наличники окон, — забавный жестяной петух на коньке крыши указывает направление ветра. Белый овальный столик под развесистой вишней, мирно пофыркивает самовар; мед в деревянной кадушке и чай в большой чашке с затейливой надписью «Напейся и засмейся». Вкусно пахнет свежевыпеченным ржаным хлебом и яблоками, волнами набегает, дурманит запах раскрывающегося табака, сонно гудят утомленные пчелы…

В лицо ударил смердящий чад. В залитых кипящим соевым маслом противнях варились морские диковины — моллюски, осьминоги, каракатицы; на высоких треножниках жарились змеи (тьфу, тьфу!); белое, словно курятина, волокнистое мясо покрывалось румяной корочкой. Отдельно приготовлялись деликатесы — тушеная собачина, рагу из оскопленного кота, тухлые черные яйца… В глиняных горшочках аппетитно булькал наваристый суп из морской капусты…

Ресторанчик «Бамбуковый рай» облюбовали эмигранты. Некоторые поселились в Китае давно, других вышвырнула из России революция. Ресторатор Сяо Пей, бородатый пройдоха, похожий на Конфуция и прозванный так в честь великого ученого, непревзойденный кулинар. Особенно славились его ароматные бульоны, обильно сдобренные специями и зеленью, — куриный, с тешей калуги[65], походившей на размоченные сухарики, бульон из ласточкиных гнезд. Конфуций хвастал, что умеет приготовить десять тысяч блюд. Захаживал сюда и Горчаков, ему нравилась китайская кухня, жареные трепанги, креветки с ростками бамбука. Князь не изменил своей привязанности и после того, как едва не застрелил ресторатора: несчастье предотвратил приятель — толкнул под локоть, и пуля разбила голубую терракотовую[66] вазу на камине с трогательной надписью «Спокойствие и Великодушие».

Мерзкая история!

Отмечали его именины, звучали тосты, летели в потолок пробки шампанского. Горчаков пребывал в отличном расположении духа. Ему чуть больше сорока, он неплохо образован, закончил экстерном юридический факультет в Шанхае, свободно владеет английским, понимает японский, может объясниться с маньчжурами. С таким багажом, да при деньгах — покойный родитель успел перевести состояние в Швейцарский банк, — сетовать на карьеру не приходилось. И природа князя не обидела — высокий, стройный, выразительные серые глаза, породистый нос с горбинкой. Горчаковы служили еще Петру.

Торжество удалось на славу. Разгоряченный вином, Горчаков сел к роялю, исполнил этюд Рахманинова, сорвал бурю растроганных аплодисментов. Тамада, генерал Кислицын, подозвал ресторатора.

— Любезный. У нас сегодня радостный день. Пьем за нашего друга, офицера русской армии. Изобрази-ка, братец, что-нибудь необычное. Персонально для именинника.

— Китайская кухня разнообразна, господин. Тысячи рецептов…

— Не надо тысячи! Всего один. Но достойный виновника торжества. Поразмысли, голубчик, не зря же тебя Конфуцием кличут.

— Будет исполнено. — Сяо Пей исчез, но вскоре появился, сопровождаемый толстым поваром и мальчишкой, тащившим два ящика.

— Высокочтимые господа! Позвольте предложить вам блюдо, которое мы подаем самым почетным гостям, да будут благословенны их имена. Сейчас вы сами убедитесь, как свеж продукт, из которого многоопытный повар приготовит особенное, экзотическое блюдо. Я, ничтожный, премного наслышан об учености господина Горчакова, чьи познания беспредельны, как мировой океан, и столь же глубоки. Позволю заметить, что предлагаемое вам кушанье любил император Поднебесной империи и всего Подлунного мира великий Эр-Ши Хуанди.

— Довольно, Конфуций! — нетерпеливо кричали подвыпившие гости. — Хватит. Показывай свою экзотику, не интригуй.

Пошептавшись с поваром, Сяо Пей поставил ящик на стол. Гости держались на почтительном расстоянии — они имели представление о китайской кухне.

— Это пресмыкающиеся, господа. Судя по размерам ящика, небольшие. Премиленький беби-питон…

— Ой! Только не это — я ужасно боюсь змей! — взвизгнула яркая блондинка, прикрываясь игрушечным веером.

— Тащи! — закричали вокруг. — За хвост ее, Конфуций!

Польщенный вниманием, ресторатор открыл крышку, отважно сунул руку в ящик, хитро улыбаясь.

— Уважаемые господа, прошу внимания. Сейчас появится страшный дракон. Раз-два… Три! — И Сяо Пей вытащил из ящика маленькую обезьянку.

Гости схватились за бока: ай да Конфуций! Вот отчудил! Ресторатор церемонно раскланивался. Обезьянка, совсем ручная, доверчиво прижалась к китайцу, что-то ласково бормотала, гладила крохотной ручонкой чахлую бороду ресторатора, перебирала розовыми пальчиками.

— Очаровашка! — восторгались дамы. — Премиленькое создание.

— Господам нравится китайский фокус?

Раздались аплодисменты. Горчаков поднес Сяо Пей бокал шампанского, погладил обезьянку. Кланяясь как заведенный, ресторатор пересадил ее в другой ящик, приладил крышку.

— Внимание, господа, фокус продолжается. Раз!

Сяо Пей подал знак, мальчишка торопливо закрутил винты на крышке ящика. В уши вонзился пронзительный визг, жалобный вопль. Все оцепенели. Мальчик отвернул винты, крышка со звоном отвалилась, ресторатор эффектным движением извлек обезьянку.

На потешной мордочке зверька застыли боль и недоумение. Круглые, укрупненные слезами глаза блестели, слезы текли по морщинистым щекам.

— Раз-два-три. Ап!

Конфуций снял с головы зверька нечто вроде тюбетейки, послышался слабый стон — под «тюбетейкой» жутко розовел мозг. Ресторатор схватил обезьянку за ноги, перевернул и вытряхнул в подставленную поваром пиалу дымящийся розовый шар.

— Императорское блюдо, господа! Живой мозг!

И тогда Горчаков выхватил пистолет.

Мгновение — и нить жизни поручика забилась в бесстрастных ножницах судьбы. Ни японская императорская администрация, ни китайские власти, ни тем более маньчжурские марионетки, из кожи лезшие, чтобы выслужиться перед оккупантами, не пощадили бы Горчакова, не спас бы его и громкий титул: убивать солидных граждан, лояльных режиму, не дозволено никому, тем более пришлым с севера чужакам. Отступились бы от него и эмигранты: ссориться с хозяевами нельзя.

Последний скупщик краденого из воровского харбинского квартала Чи-Лан не дал бы за Горчакова потертого медяка: в лучшем случае набьют пудовые деревянные колодки на шею, и корми вшей да блох в каталажке в ожидании монаршей милости. Но повелитель Маньчжоу-Го император Генри Пу-И[67], истый буддист, освобождает только птиц и животных, которых выкупает у охотников и звероловов. Гуляя в саду, он внимательно смотрит под ноги, чтобы не раздавить муравьев — живые!

С людьми же император крайне жесток.

Плохо пришлось бы Горчакову, не появись бродячий монах в оранжевом хитоне. Монах блеснул отполированным, как бильярдный шар, черепом, темные глаза впились в князя, и он медленно опустил пистолет.

— Людям свойственны шутки, — бесстрастно проговорил монах. — Каждый шутит по-своему. Но все, без исключения, предстанут перед всемогущим. Будем же снисходительны друг к другу. Надеюсь, мудрый Сяо Пей не затаил в сердце черной злобы?

Ресторатор униженно кланялся. Опомнившийся Горчаков хотел поблагодарить монаха, но тот исчез…

Горчаков уверенно и быстро делал карьеру: поначалу работал в штабе белокитайского генерала, служил в марионеточных войсках Генри Пу-И, с приходом японцев, когда маньчжурскую армию частично расформировали, руководство РФС рекомендовало Горчакова генералу Кислицыну.

В белогвардейских кругах ценили решительного и храброго офицера. Один из заправил РФС, генерал Дубровский, был его партнером по бриджу и соперником по Ма-Джонгу[68]. С офицерами военной разведки, Кудзуки и Маеда Сигеру, Горчаков регулярно встречался в японском офицерском клубе.

Клуб находился в центре города. Горчаков предъявил часовому пропуск. Японцы встретили, как всегда, приветливо. Экспансивный полковник Кудзуки налил гостю виски, толстяк Сигеру, сцеживая сквозь редкие зубы сигаретный дымок, широко улыбался и кивал как заведенный, но взгляд японца холоден, из узких, как амбразуры дота, глаз била откровенная ненависть. Маеда говорил мало, больше слушал, ловил каждое слово распаленного игрой Горчакова: контрразведка Квантунской армии хотела знать о русской колонии в Китае как можно больше, а капитан Маеда Сигеру был слугой двух господ.

Лунообразные желтые лица, фарфоровые зубы… Полковник Кудзуки, много лет проработавший помощником японского военного атташе в Москве, говорил по-русски безукоризненно. Хитренький Маеда Сигеру — по-разному, в зависимости от обстоятельств. Если беседовали о вещах серьезных — изъяснялся правильно, хотя вместо «л» произносил «р», в остальных случаях пришепетывал, шипел, что должно было изображать высшую степень уважения к собеседнику.

Японцы заговорили о пустяках. Горчаков, скованный рамками приличий, вежливо поддерживал никчемную беседу, досадуя зряшной потерей времени, рассеянно следил за шарами на зеленом поле стола, изредка делал удачный удар. Кудзуки играл превосходно и, разумеется, закончил партию.

— В следующий раз получите три шара фору, князь. Что с вами, ведь вы частенько тренируетесь в «Поющей раковине», а там профессионалы играют по крупной?

— Ваши шпионы плохо работают, полковник!

— Сыпиона, — хихикнул Маеда Сигеру, смягчая неожиданную резкость Горчакова. — Высе китайцы — сыпиона. Не хорсё.

— Мои соглядатаи, — упиваясь собственным произношением, проговорил Кудзуки, — не столь бездарны, как вам кажется. — Он склонился над бильярдом, выбирая позицию для удара. — Например, позавчера утром вы, мой дорогой друг, побывали у одного весьма уважаемого в городе лица, вашего соотечественника, затем соизволили отобедать в «Бамбуковом раю», который вы так почитаете, потом долго прогуливались в парке «Белый дракон», любовались старинным храмом и висячими мостиками, я сам люблю этот чудесный уголок. Вечером вы кое-что приобрели в магазине Гершензона…

— Дело у вас поставлено, если фиксируется даже покупка пачки «Жиллет». Отличные лезвия, рекомендую…

— Отменные. Но вы осчастливили не англичан, а французскую фирму «Коти». Прекрасные духи, только чертовски дорогие!

— Однако, полковник…

— Да, князь, мы очень любопытны. Позвольте проследить далее ваш куррикулюм вите[69]? Вы проследовали в квартал увеселительных заведений и…

Горчаков едва сдерживался, Кудзуки усердно натирал мелом кий.

— Продолжать, Сергей Александрович?

Горчаков молчал.

Выследили, желтомазые черти! Теперь все, теперь их игра, счастье переметнулось. И, словно подтверждая мысль, Кудзуки с треском вогнал труднейший шар.

— Вот так, мой дорогой. — Японец поставил кий в стойку. — Ваша карта бита.

— Очинно хорсё, — кивал кругленький Маеда.

Но было не хорсё, отнюдь не «хорсё», и, пока капитан играл со своим начальником (Кудзуки умышленно дал Горчакову поразмыслить), поручик прохаживался по прокуренной бильярдной, беспечно шутил, но думы его были далеко.

…Года полтора тому назад подгулявшая компания вышла из ресторана; время позднее, но расходиться не хотелось.

— Куда теперь? Не по домам же, господа?

— По домам, — засмеялся подвыпивший Горчаков. — По веселым домам.

С шутками и смехом гуляки остановились у невзрачного здания с серыми обшарпанными стенами. Горчаков отпихнул привратника — престарелого русского в потертой фуражке горного ведомства — сохранил, старый хрен! Хозяйка, грубо размалеванная мастодонистая матрона, вышла навстречу, сладко улыбаясь.

Горчакову досталась пышная, белесая немка. Он с сомнением покосился на огромные ступни: гренадер! Выпили шампанского, женщина лениво, по-кошачьи, потянулась и, профессионально покачивая бедрами, пошла к постели.

Внезапно в коридоре закричали, что-то с треском упало, поднялся шум. Горчаков хотел выйти, женщина удержала: не стоит волноваться по пустякам. Но Горчаков не послушался: в Азии нужно быть постоянно настороже, здесь и невозможное возможно.

В коридоре толстяк тащил в номер худенькую девушку, совсем девочку. Она упиралась, плакала. Обозленный толстяк хлестнул ее по щеке, девушка ударилась головой о стену, оглушенная, умолкла.

— Давно бы так, — запыхтел толстяк. — Деньги-то уплачены. А ну, пошли!

— Оставьте ее, — сказал Горчаков. — Это дитя.

— Хо-хо-хо! — закатился толстяк. — Этот ребеночек взрослых поучит. Настоятельно рекомендую. После меня, разумеется.

— Пошел вон! — процедил Горчаков и проворно отскочил.

Разъяренный толстяк налетел как бык. Ребром ладони Горчаков рубанул его по шее, буян обмяк, Горчаков поволок его к лестнице, поддал коленом. Толстяк закувыркался вниз.

Восхищенная немка с восторженным воплем бросилась Горчакову на шею. Горчаков увлек испуганную девушку в комнату, а немке молча указал на дверь.

Девушку била дрожь. Иссиня-черные волосы рассыпались по плечам, пухлые губы кривились.

— Ты кто?

— Ми. Я зовусь Ми…

…Горчаков вздохнул, потер лоб. Маеда Сигеру нарочно проигрывал полковнику, деланно горячился; Кудзуки неторопливо укладывал шар за шаром. Они что-то задумали, мелькнуло у Горчакова, но выкладывать не спешат — азиатская медлительность…

Уже много недель он ощущал на себе чье-то пристальное внимание. Японцы неспроста с ним общаются, приглашения участились, но всякий раз они заводят ничего не значащие разговоры, осторожно, исподволь прощупывают, что-то выясняют.

Месяц спустя Горчаков проходил мимо угрюмого серого дома. Неожиданно захотелось увидеть смешную девчушку с потешным именем. Рискуя себя скомпрометировать — было совсем светло, — Горчаков взбежал по винтовой лестнице.

Он распахнул дверь, и из узких глаз девушки хлынул такой свет, что у Горчакова перехватило дыхание.

С тех пор он бывал здесь почти ежедневно. Не замечал удивленных взглядов шокированных прохожих, сочувственных улыбок продажных женщин, прозрачных намеков хозяйки заведения мадам Цой. Он ничего и никого не видел, кроме худенькой Ми. Что происходит, дивился Горчаков, ведь не юноша, виски седые…

Он привязывался к девушке все сильнее. Друзья всполошились: случай из ряда вон. Человек с положением, связями. Самые близкие пытались увещевать:

— Ставь точку, Серж. Мизансцена слишком затянулась.

— Вздор…

— Но это же нонсенс! Уму непостижимо. Древний дворянский род и какая-то…

— Продолжать не советую!

Вид у Горчакова решительный, друзья смущенно умолкали. Горчаков задумался: так продолжаться не может, соотечественники от него отвернутся. Дома, в России, — плевать! Но подвергнуться остракизму на чужбине…

— Ваш черед, князь, — Кудзуки любезно протянул кий. — Капитан выкинул белый флаг.

Маеда Сигеру комично развел руками, положил кредитку на зеленое сукно стола, запалил курильницу с благовониями. Потянулся тонкий дымок. Горчаков взял кий, Кудзуки поставил шары, повесил на гвоздь деревянную пирамидку.

— Чудесный аромат, — проговорил Горчаков. — Как в буддистских храмах.

— У нас на родине синтоистские[70] молельни окуривают благовониями. Этот запах напоминает японцам о далекой Ямато[71], он волнует, располагает к возвышенному мышлению и благородным поступкам.

— Кстати, о запахах. Вы, полковник, что-то говорили о французских духах?

— В самом деле? Не припомню.

— Да, да, — подтвердил Маеда. — Говорири.

— Все-то вы помните, капитан! — вспыхнул Горчаков. На редкость неприятный тип. — Вы, полковник, намекали на мою связь с девушкой из низшего сословия.

— Я бы сказал — из иного мира, — поправил Кудзуки.

— Не хорсё, господин Горчаков, — добавил Маеда Сигеру. — Очинно не хорсё!

Горчаков повернулся к капитану.

— Все ясно. Теперь вы сориентируете печать. Газеты поднимут визг. Скандал и…

— И для общества вы — парий!

— Очинно жарь, — вторил Маеда.

— Шантаж! Но зачем? Не вижу смысла. Мы же союзники в борьбе с коммунизмом.

— Мы в одной лодке, сказали бы англичане, в одной бейсбольной команде — американцы. В одной упряжке или одним миром мазаны — это уже ваши соотечественники, дорогой князь.

— И все-таки что вы хотите? Прочнее привязать меня к вашей колеснице? Но большинство белоэмигрантов и так прикованы к ней — клещами не оторвешь.

— Логично, полагаю, следует раскрыть карты. Пора узаконить наши отношения. Соблаговолите, князь, подписать сей документ.

— И это вы предлагаете русскому офицеру? Дворянину?

— Ничего не поделаешь, Сергей Александрович, порядок обязателен для всех. Исключений не существует. Но не принимайте всю эту невеселую церемонию близко к сердцу: простая формальность, не более.

Спектакль, устало подумал Горчаков. Белое движение давно прочно связано с японцами, немцами, англичанами, руководство даже не пытается это скрывать.

— Маренькая детарь, — добавил Маеда. — Если наш друг захочет шутить, будет не хорсё, очинно не хорсё.

Горчаков скрепил документ подписью и ушел в прескверном настроении. Рано или поздно это должно было случиться. Чей хлеб ешь, того и песню пой, кто платит, тот заказывает музыку. Отныне заказывать будут японцы, агентом которых он только что стал.

Но Горчаков не спешил выполнять данные обязательства. До позднего вечера он работал с Жихаревым, изучал предстоящий маршрут, крупномасштабные карты местности, намечал возможные пункты перехода границы. К японцам в указанный день не пошел, на контрольную встречу не явился

Тогда последовал телефонный звонок. Кудзуки астматически дышал в трубку.

— Князь, вы на редкость рассеянны, забываете старых друзей. Может, это наивно, но я еще верю слову русского офицера.

— Простите, запамятовал, — густо покраснев, мямлил Горчаков. — Обременен работой. — В эту минуту он себя презирал: ложь отвратительна!

Кудзуки не рассердился, назначил свидание еще раз. Горчаков опять не пришел.

Утром телефон вкрадчиво прошипел:

— Не хорсё. Очинно не хорсё.

Горчаков швырнул трубку. Доложить генералу? Но кто поручится, что Пашкевич не служит японцам? Придется смириться: сила солому ломит. Но когда Россию очистят от большевистской скверны, он пошлет этих макак к… А пока остается терпеть, служить коварным лицемерам.

И все же Горчаков медлил.

Вечером он отправился к Ми. Купил ей подарок — красивое японское кимоно. Старая китаянка, заворачивая покупку, тонким голоском расхваливала товар.

— Кимоно привезли с Хоккайдо, там особые шелковичные черви, у них нить тоньше, шелк струится, как хрустальный ручеек. Рисунки вышивают маленькие дети. Взгляните, господин, на лотосы. Нежное личико от них станет еще прекраснее.

Китаянка обвязала пакет цветной лентой с красными иероглифами. «Любовь. Счастье. Вечное блаженство». Горчакова надпись позабавила: нарвешься на советских пограничников, будет вечное блаженство. Ну, нет, не возьмут его за понюх табаку. Не возьмут! Старый мопс Пашкевич и матерый волк Жихарев опытны: толковых подберут людей, детально разработают операцию. И японцы мастера всяческих провокаций, Кудзуки хитер…

Насвистывая, Горчаков взбежал на крыльцо. Мадам Цой обрадовалась, пригласила в салон.

— Господин не забывает нас. Высокая честь…

— Мерси. Позовите Ми.

— Извините, господин. Вам придется подождать. Ми занята.

— Что-о?

— Она работает. У нее гость.

— Сейчас я этого гостя… — начал Горчаков, мадам Цой всплеснула руками:

— Господин! Там… важное лицо… Несколько минут. Горчаков, гадливо морщась, вынул бумажник.

— Двадцать долларов. Хватит?

— Бог всемогущий! Всего два доллара… Мы люди честные… Но… придется подождать.

Горчаков швырнул кредитки на потертую козетку и, взбежав по лестнице на второй этаж, постучал в знакомую дверь. Отворила Ми, в халатике. Сжалась. Горчаков отстранил ее, в этот момент он был готов биться насмерть со всеми мужчинами Харбина. На смятой постели развалился жирный китаец, жидкая косичка змеилась на подушке.

Горчаков сгреб клиента за косу, рывком вздернул на ноги и… отпустил.

— Конфуций?!

Ресторатор, потирая затылок, криво улыбался, редкая бороденка тряслась.

— Бессмертные боги! Я безмерно счастлив, господин…

Горчаков расхохотался: поистине азиатское велеречие беспредельно. Сяо Пей, смекнув, что гроза миновала, проворно оделся, упрятал косичку под ермолку.

— Никак не расстанусь с этим, простите великодушно, конечно, архаизм, но… Дань предкам. Старомоден и смешон, но постричься не отважусь — боюсь, всех перепугаю в царстве теней…

Ресторатор, оправившись от страха, держался как радушный хозяин. Велел Ми принести чаю, пригласил Горчакова к столу. Прихлебывая ароматный чай из хрупкой чашечки, расписанной голубыми ирисами, говорил:

— Разве это настоящий фарфор? Имитация. Китайская посуда совершенна, всемирно известные Севр и Сакс[72] не могут с нею соперничать. Кстати, если господина интересует китайский фарфор, могу уступить по сходной цене. А изделия из яшмы? Есть уникальная табакерка с трехслойной золотой инкрустацией. На крышке индийская троица — Брама, Вишну, Шива и богиня Лакшми. Сработана в Калькутте…

— Благодарю, не тревожьтесь. — Горчакову стало стыдно. Дважды он едва не убил этого человека. Впрочем, стоило — бестия…

— Понимаю, понимаю, — говорил Сяо Пей. — В жизни всякое случается. Справедливо сказано древними — не докучай. У господина, по-видимому, неотложное дело? Не смею мешать. Пощадите ничтожного червя, не плющите под пятой: видят боги, я вам еще пригожусь.

Конфуций поспешно откланялся. Вошла Ми, и время остановилось.

Горчаков ехал по ночному Харбину. Старый рикша[73] тяжело шлепал дряблыми пятками по нагретому асфальту; наплывали вереницы причудливых фонариков, вспыхивали яркие огни реклам. Как быть с Ми? Выкупить, дать мадам Цой отступное, жениться? Но все от него отвернутся, как от прокаженного, а остаться на чужбине без друзей — легче пулю в лоб. Впрочем, какие это друзья? Настоящие разметаны революцией, перебиты на фронтах гражданской войны. Поручик Брянский переметнулся, служит красным. Сейчас, наверно, воюет с немцами, воображает, что сражается за Россию. Горчаков зло усмехнулся.

Россия! Какая она? Голубое небо, могучие ели, сосны. В отцовском имении березовая рощица на берегу тихой реки. По утрам дворник расчищал дорожки, пьянящий морозный воздух бодрил, отдавал запахом палой листвы. Стучали в окно голодные синицы, перепархивали, качались на ветках; оживленно стрекотали черно-белые сороки, склевывали засохший шиповник багряногрудые пепельные снегири, каркал на дубу столетний ворон. Снег у гумна[74] прострочили заячьи стежки, мышковала на опушке, прячась за деревьями, пушистая огневка[75].

Вернется ли это? Вернется! И очень скоро. Германская армия очистит страну от большевиков и зазвенят-затрезвонят колокола по всей Руси.

— Направо!

Рикша послушно свернул на горбатый мостик, пахнуло прелью. Грязный, илистый канал, пологие берега, уткнулись в песок утлые джонки[76].

— Левее!

Рикша покорно мотнул головой, как усталая лошадь. Он дышал тяжело, с присвистом. Горчакову стало неловко: изголодавшийся человек… Следовало нанять молодого; все-таки подло ездить на людях. Не по-русски это…

Но вот и дом, грязно-коричневый, похожий на казарму. Горчаков ненавидел этот дом, давно собирался купить уютный коттедж на зеленой окраине.

— Stop running! Finich![77]

Рикша затормозил, худая спина напряглась, под пропотевшей рубахой резко обозначились лопатки. Рикша бессильно уронил лакированные оглобельки.

— Finich, — повторил Горчаков, расплачиваясь, и отраженное эхом слово прозвучало яростно и зло.

Послышались торопливые шаги. Горчаков обернулся, блеснуло в лунном свете лезвие, сильный толчок в спину, и Горчаков упал, ударившись коленом о тротуар, но тотчас вскочил, кривясь от острой боли. Нападавший, пригнувшись, юркнул за угол; рядом стоял монах в оранжевом хитоне.

— Вы спасли мне жизнь! Вторично!

Горчаков достал бумажник, монах покачал обритой головой.

— Деньги — прах. Горсть риса, глоток родниковой воды заменяют нам все ценности вселенной. Ступай с миром, — сказал он оцепеневшему рикше.

Рикша понесся как ветер.

Монах поднял валявшийся на мостовой кривой клинок.

— Тибетский. Сработан в обители живого бога[78], дабы вершить зло.

Горчаков взял у монаха нож и вздрогнул — нож предназначался ему. Кто же убийца? Голодный хунхуз? Наемный бандит? Чей-то посланец? Преступник ждал за углом; кто же заинтересован в его смерти? Уж не Конфуций ли, старая лиса? Не исключено. А может, полковник Кудзуки?

— Я хотел бы оставить этот нож… — Горчаков повернулся к монаху, но тот исчез.

Горчаков поднялся к себе, зажег свет, бросил нож на поднос в прихожей, где лежали вечерние газеты и письма, достал из бара коньяк, залпом выпил полстакана, пожевал дольку лимона и позвонил Кудзуки.

К телефону подошел Маеда Сигеру, узнав Горчакова, зашипел:

— Рад срышать. Рад. Господин порковник изворит отдыхать. Что дорожить?

— Я готов встретиться с вами в любом месте.

— Когда?

— Когда угодно. Хоть сейчас.

— Хорсё. Очинно хорсё.

Сигеру пообещал уточнить у Кудзуки время и место встречи и повесил трубку. Горчаков потер лоб, возможно, Кудзуки стоял рядом и слышал весь разговор. То-то радости у макак! А, гори они ясным огнем! В Азии поневоле сделаешься азиатом. Все мы чуточку потомки Чингисхана. Но каков этот солдафон Маеда!

Горчаков ошибся. Офицер японской императорской армии Маеда Сигеру был далеко не так прост и ограничен, как это казалось Горчакову и отчасти даже непосредственному начальнику Сигеру полковнику Кудзуки. Маеда Сигеру еще в спецшколе подавал большие надежды, и его не раз ставили в пример прочим. Маеда был ценен тем, что у него полностью отсутствовали качества, присущие большинству людей: жалость, сожаление, сострадание, сочувствие к ближнему были для Сигеру понятиями абстрактными. В этом курсанты и преподаватели убедились, когда первокурсник Сигеру выдал охранке Кёмпентай[79] товарища по взводу, который не хотел ехать на материк из-за больной матери. «У этого Сигеру нет нервов, — говорили преподаватели. — Он далеко пойдет».

Маеда благоговел перед культом самураев, высшим идеалом почитал самурайскую честь и верность принципам изуверского средневековья. Ради достижения цели самураи не останавливались на полпути. Маеда искренне завидовал камикадзе, летчикам и морякам-смертникам, подлинным носителям рыцарского самурайского духа, и просил командование откомандировать его в отряд «людей-торпед». Смертник, посаженный в управляемую торпеду, подруливал к борту вражеского корабля и взрывался вместе с ним. Дома Маеда воздвиг маленький алтарь в память камикадзе, отдавших жизнь за божественного Тэнно. Под портретами героев курились благовония.

Маеда никогда не расставался с тяжелым самурайским мечом, доставшимся ему по наследству. Старший брат не раз кровавил стальное лезвие, расправляясь с китайскими партизанами, бойцами китайской Красной армии. Брату не повезло — его пометила партизанская пуля. Урну с прахом установили в фамильной усыпальнице, а меч достался курсанту военного училища Сигеру. Маеда не терпелось опробовать меч на тех, кто повинен в смерти любимого брата. Однажды такой случай представился: в деревне солдаты схватили подозрительного человека.

Полуголого, страшно избитого, его приволокли в лагерь. Невысокий, узкоплечий, он походил на мальчишку, всем своим неказистым обликом вызывая неосознанную жалость. Он стоял, затравленно озираясь по сторонам, а сбежавшиеся со всех сторон солдаты с удивлением рассматривали пленника, казавшегося простым крестьянским парнем, недавно приехавшим на материк, существом из иного мира.

— Какой маленький… Совсем ребенок.

— Попадись этому ребенку ночью, он с тебя шкуру спустит!

— Китайские черти — они такие…

— А грязен-то, грязен…

— Нашел чему удивляться. Эти свиньи понятия не имеют о цивилизации.

Маеда, слушая все эти реплики, негодовал: солдаты не проявляют к пленнику вражды, рассматривают его, как дети, поймавшие в лесу неизвестного зверька. Осмелев, солдаты принялись пространно обсуждать образ жизни местного населения, а один молоденький и вовсе вывел Сигеру из равновесия — почтительно попросил переводчика узнать у пленника, какой урожай он собирает со своего поля.

— Почему ты решил, что этот тип крестьянин?

— Его задержали в деревне, господин лейтенант!

— По-твоему, в деревню не может пробраться враг?

— Может. Но этот — крестьянин.

— С чего ты взял?! — Маеда едва сдерживался.

— Руки, господин лейтенант. Мозоли…

— Как у меня, — добавил коренастый унтер[80].

Маеда рассердился не на шутку, схватил солдата за грудки, тряхнул на совесть.

— Военную форму можно надеть на кого угодно, болван! Даже на этого недоноска. Это враг! Опасный и коварный враг, а вы расспрашиваете его об урожае. Он тут высматривает, вынюхивает, он шпион, и если бы его не поймали, то лагерь мог бы подвергнуться внезапной атаке партизан. А ну привяжите его к дереву!

Струхнувший унтер старательно опутал пленника прочным манильским тросом, туго затянул узлы.

— Готово. И слону не вырваться, господин лейтенант.

Унтер и солдаты смотрели на Маеда Сигеру, офицер решит судьбу пленника, но Маеда не спешил: подчиненных нужно воспитывать.

— Китайца необходимо допросить, выяснить, как он тут оказался, что ищет, узнать номер его части, ее дислокацию. Разумеется, задержанный будет молчать. Наша задача — развязать ему язык.

Маеда сжал рукоять меча, солдаты боязливо попятились — наслышались о том, что творили их соплеменники в оккупированном Китае. Маеда рассмеялся:

— Думаете, я пущу в ход эту штуку? Ошибаетесь, самурайский меч негоже поганить о навозного червя. Обойдемся другими средствами. Ну-ка, держите его!

Солдаты притиснули пленника к шершавому стволу дерева, Маеда, подняв с земли длинное и тонкое птичье перышко, сунул его китайцу в ноздрю и легонько пощекотал раз, другой, третий. Пленник яростно затряс головой, оглушительно чихнул, солдаты захохотали: не нравится!

— Крепче держите, болваны!

Маеда вращал перышко — старательно, долго, пленник извивался, рвался из рук, тоненько взвизгивал. Переводчик монотонно задавал ему одни и те же вопросы, но ответов не получал. Наконец Маеда это надоело; бросив перо, он выхватил меч. Солдаты снова отпрянули; Маеда примерился, замахнулся, пленный смотрел на него не мигая, в упор. Пробормотав ругательство, Маеда вложил меч в ножны, шелковым платком промокнул мокрое лицо, вытер шею.

— Жарко. Не мешает освежиться. — Маеда что-то негромко сказал унтеру, тот осклабился, убежал, вскоре вернулся с бачками бензина.

— Зачем так много? Достаточно одного. Лей!

Унтер опрокинул бачок над головой пленника, Маеда повернулся к переводчику.

— Надеюсь, теперь он заговорит?

Переводчик произнес несколько быстрых фраз, но китаец молчал. Маеда пожал плечами.

— Что ж… У кого есть спички?

Вспыхнул чадящий факел. Солдаты оцепенели, вихревое рыжее пламя, раздуваемое легким ветерком, гудело. Повисла удивительная тишина. Но вот из огненного клубка донесся пронзительный крик, он повторился дважды и оборвался… Молоденький солдат, побелев, ткнулся в горячий песок, другой изогнулся, сотрясаясь от рвоты…

Вечером у костра Маеда Сигеру доверительно говорил молодым солдатам:

— Можете гордиться. Япония — единственная страна, где существует культ самураев. Он пришел к нам из глубины веков. Мы люди необычные, лишенные обузы, именуемой «человеческие чувства». Понятия «страх», «ненависть», «тщеславие», «сожаление» для нас пустые слова. Мы воины, война наша профессия, притом любимая. Наш древний свод заповедей «Буси-до» дозволяет самураям все: самурай должен быть хитрым, коварным, жестоким. Цель должна достигаться любыми средствами, даже низменными, важен конечный результат. А смерти бояться не надо. «Буси-до» требует в делах повседневных постоянно помнить о ней, и тогда перестаешь ее страшиться. Страх — чувство постыдное, нужно бесстрашно идти на врага…

— А если враг победит?

— В таком случае самурай умрет с улыбкой на устах!

— Простите, господин лейтенант. Но не бояться смерти — разве это возможно?

Маеда Сигеру снисходительно улыбнулся, достал из полевой сумки маленькую книжку в кожаном переплете.

«День за днем самурай устремляет все помыслы к смерти, рассчитывает, где может его застигнуть смерть, воображает наиболее эффектный способ смерти, сосредоточивает свой дух и разум исключительно на мысли о смерти. Хотя это, возможно, и кажется трудным делом; если действовать согласно указанному правилу, не будет ничего невозможного и успех придет».

— А если кто-нибудь окажется не в силах выполнить требования «Буси-до»?

— Такого ждет медленная смерть. Но должен вам сказать, что о слабодушных самураях я никогда не слыхал.

— А почему самураи всегда побеждают? Так, по крайней мере, пишут в книгах? — спросил щуплый солдатик в очках.

— Самурай, лишенный страха смерти, воспринимающий смерть как нечто естественное, то есть абсолютно бесстрашный, будет намного сильнее любого противника, над которым довлеет инстинкт самосохранения, тот же страх…

— Я слыхал, что самураи истребляют пленных?

— Правильно. А зачем они нужны? Жизнь врага ничего не стоит, поэтому самурай беспощаден. Враг должен быть уничтожен, на то он враг. Никакой пощады — вот наш принцип. Справедливости ради отмечу, что столь же беспощадны самураи к себе. В случае неудачи, проигрыша, поражения — харакири. Только харакири, — Маеда Сигеру глотнул виски из трофейной фляжки, сплюнул. — Вы сегодня получили маленький урок. Некоторые носом воротили, один вояка даже в обморок упал. Слюнтяи! Эй, парень! Похоже, тебе снова не по себе? Стыдись! Не надо бояться крови, не надо бояться смерти. Кстати, самураи тоже не сразу этого достигают, они учатся, тренируются на трупах. В прошлом разрешалось упражняться на нищих и бездомных, это узаконивал специальный эдикт Хидзёси о праве на «пробу меча».[81]

— А что он кричал? Тот… из костра?

Маеда удовлетворенно прищелкнул пальцами, он ждал этого вопроса, но отвечать не торопился.

— Не понимаешь, что ли? Вопил от боли.

— Взывал о помощи к своим идолам.

— Нет, он не молился, — многозначительно произнес Маеда. — Он славил китайскую Красную Армию.

— Это красный?!

— Он — коммунист. А коммунисты — достойные противники… — Прознай командование об этом разговоре, лейтенанту не сносить головы, но у него на сей счет были свои соображения: солдат должен знать своего врага, лишь в этом случае он сумеет его одолеть.

Нет, не прост был Маеда Сигеру, далеко не прост!

Полковник Кудзуки высоко ценил капитана Сигеру и нередко с ним советовался. Сегодня они вместе обсуждали поведение нового агента: князь явно не спешил выполнять свои новые обязанности.

— Господин Горчаков упирается, но мы тоже упрямы, а игра стоит свеч. В принципе российские эмигранты — неплохой материал, многие из них состоят в организациях, родственных нам по духу, например в «Русском фашистском союзе», а наш подопечный числится сразу в двух — в РФС и у генерала Кислицына в «Бюро русских эмигрантов».

— Организация Кислицына давно под нашим контролем.

— Она неплохо зарекомендовала себя, однако следует подстраховаться. Я уверен, что и господин Горчаков станет послушным исполнителем наших приказов. Он сломлен, и это ваша победа, Маеда-сан.

— Вы преувеличиваете мои скромные заслуги. Я всего лишь точно выполняю ваши указания.

— Скромность украшает воина. Важно, что в группе Горчакова есть наши осведомители. Высветим ее изнутри. Осторожность не повредит.

VI

ПЕРЕД БРОСКОМ

Машина ныряла в распадки, спугивая длиннохвостых фазанов. Сидящий рядом с шофером Лещинский восхищался красотой ярких птиц. Когда остановились поразмяться, Горчаков спросил Жихарева:

— А этого фазана зачем взяли?

— Пригодится. Юноша способный, закончил Пекинский университет, в совершенстве владеет китайским, знает многие диалекты.

— Кладезь. Но, насколько мне известно, мы собираемся не к китайцам…

— Не ворчите, князь. Еще благодарить будете. В нашем отряде не только русские, как говорится, всякого жита по лопате — переводчик нам понадобится.

— Предстоит нелегкое испытание. Как этот птенец поведет себя в сложных условиях? Не запросится ли домой, к мамочке? А она будет далеко.

— Признаюсь, поначалу я тоже сильно сомневался, стоит ли включать его в группу, однако деловые соображения вынудили принять это решение — другого подходящего человека не нашлось.

— Оскудела, оскудела русская земля…

— Харбинская, с вашего позволения…

Подошел Лещинский с охапкой полевых цветов.

— Господа, колокольчик! Как на китайских пагодах.

— Колокольчики остались в России, а эта дрянь даже не пахнет, — буркнул Горчаков.

— Простите, но я никогда их не видел, — смутился Лещинский. — Я здесь родился; но я еще увижу русские колокольчики. И ромашки. И березки. Полной грудью вдохну запах родимых полей!

Горчаков отвернулся: если и остальные участники акции подобны этому восторженному мальчишке, дело плохо.

База находилась в глухом лесу, укрывавшем ее от нескромных взглядов. У полосатого шлагбаума часовой-японец вскинул в приветствии винтовку с плоским ножевым штыком; из караульного помещения вышел офицер в мундире с полупогончиками на узких плечах, отдал честь, тщательно проверил документы.

В кабинете начальника базы, предупредительного японца в штатском костюме, был накрыт стол. После завтрака все направились в соседний, барачного типа дом, где ожидали участники операции — рослые, сильные люди с крепкими, обветренными лицами и решительным взглядом, в котором поблескивала скрытая насмешка. Горчаков с интересом присматривался к ним — любопытная публика!

Командовал этими людьми Лахно — пожилой лысый крепыш с вислым коршуньим носом. Горчаков медленно шел вдоль шеренги, смотрел пристально, оценивающе.

— Фамилии запоминать не нужно, князь, — сказал Жихарев. — Лахно они известны. С этими людьми он не раз бывал в переделках. Народец испытанный, проверенный, прошел огонь, воду, медные трубы и чертовы зубы. К коммунистам особой любви не питает.

Горчаков и Жихарев повернули обратно. Теперь стоявшие в шеренге казались Горчакову безликими.

— Каждый из них — яркая индивидуальность, — говорил Жихарев. — Правофланговый, например, классный подрывник. Лахно!

— Я! — Плешивый подкатился на кривых ногах, щелкнул каблуками.

— Господин Горчаков, командир вашей группы, интересуется личным составом. Что скажешь?

— А чего говорить? Сделаем, что прикажете. Казаки черту рога свернут, коли нужно.

— Служил? — спросил Горчаков.

— Так точно. Вахмистр…

— Георгиевский кавалер всех степеней, — с уважением добавил Жихарев.

— Молодец! Прикажи людям отдыхать. В девятнадцать ноль-ноль соберешь всех, потолкуем.

— Слушаюсь, ваше благородие!

Жихарев, Горчаков и Лещинский направились в соседнее помещение. За столом сидел японский унтер-офицер. Завидев вошедших, вскочил, козырнул и поспешно удалился. Жихарев сел на стул, Горчаков развалился в скрипнувшем кресле. Тонкий, как тростинка, Лещинский прислонился к подоконнику. Горчаков спросил, понравились ли ему новые знакомые. Не уловив иронии, переводчик замялся:

— Впечатления о них я еще не составил.

Горчаков и Жирахев рассмеялись.

— Составите, — заметил Жихарев. — Субъекты колоритные.

— Сюда идет довольно странная личность, — объявил Лещинский. — И даже две.

Вошел высокий китаец, голова повязана темным платком, за плечом — дулом к земле — английский многозарядный карабин, у бедра — деревянная колодка маузера, за поясом нож и револьвер, подсумки вспухли от патронов. Его сопровождал огромного роста детина в лисьем малахае[82], обвешанный оружием. Лещинский содрогнулся: лицо великана было изглодано оспой, вместо носа бесформенный катышек[83].

— Рад видеть вас, Господин Хо. Позвольте представить командира особого отряда господина Горчакова, — произнес Жихарев.

Китаец в платке протянул руку, растопыренные пальцы дрожали, под ногтями траурная кайма. Горчаков слегка поклонился. Китаец осклабился:

— Не бойся, хозяин. Проказы нет. Со мной можешь здороваться, а вот с ним, — он указал на верзилу, — не обязательно.

— Береженого бог бережет, — пробормотал Горчаков. — Вы знаете, что нам предстоит. Задача ясна?

— Нам заплатили. Сделаем, что прикажете.

— Хорошо. Сколько у вас людей?

— Мне заплатили за пятьдесят голов. Надо больше — пожалуйста. Готовьте деньги. Хунхузов в Китае как звезд на небе.

— Вооружение?

— Мало-мало… Винтовки, пистолеты, ручные пулеметы.

— Возьмете несколько ящиков гранат. Лещинский, запишите.

— Не надо, хозяин. Гранаты — пу шанго[84]. Хунхуз нож любит.

— Боишься, Хо, твои молодцы подорвутся? — усмехнулся Жихарев.

— Мало-мало боюсь.

Обговорив детали, расстались. Господин Хо птицей слетел с крыльца. Безносый телохранитель подал ему стремя. Всадники, перемахнув шлагбаум, карьером вылетели на дорогу. Потрясенный Лещинский смотрел им вслед.

— Ну, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, впечатление составили?

— Это же самые настоящие бандиты!

— Ну и что же, наивное дитя? Не все ли равно кому бить красную сволочь?

— Деклассированные элементы. Люмпены…

Горчаков рассердился: маменькин сынок вообразил войну чем-то вроде парада — звенят шпоры, блестят ордена, сабли. Оборотная сторона медали ему неизвестна. И понятно: молод, в гражданскую был ребенком, а Горчаков уже командовал батальоном.

— Если вас не устраивает подобное общество, еще не поздно отказаться!

— Вам не дает так со мной разговаривать даже право командира! — вспыхнул Лещинский.

Горчаков махнул рукой — неврастеник.

— Собирайтесь, господа, — вмешался Жихарев. — Мы еще не со всеми познакомились. Поблизости находится подразделение…

— Не слишком ли вы щедры, господин полковник? Задачи у нас ограниченные, зачем столько людей? Это затруднит отрыв от преследователей, проникновение в тыл, маскировку.

— Ошибаетесь, князь. Эти люди пригодятся. Они местные, хорошо знают район, не раз бывали там, рейдировали, участвовали во многих акциях на границе. У всех родня в селах и хуторах…

— А драться они умеют? — допытывался Горчаков.

— Можете не сомневаться.

До начала операции оставались считанные дни. Горчаков уточнял план, согласовывал его с представителем японского командования, подолгу просиживал над крупномасштабной картой района, знакомился с разведданными, поступавшими из штаба Квантунской армии, читал донесения прикордонной агентуры. Просматривая разведсводки, хмурился: данные весьма приблизительные, но, что поделаешь, других нет. Приезжал Маеда Сигеру, был сух, деловит, немногословен, потребовал заявку на боеприпасы и вскоре отбыл.

Группе предстояло передислоцироваться в крепость Тун-Ян-Мо. Горчаков выпросил у Жихарева двухдневный отпуск и уехал в Харбин, ощущая неясную тревогу. Последнее время ему казалось, что Ми угрожает опасность.

Дома он выспался, переоделся и поехал в ресторан. Размышляя о скорой встрече с Ми, рассеянно просматривал меню.

— Значит, так, любезный. Салат из медуз[85] с креветками. Коричневый соус. Бульон с тешей калуги, трепанги жареные с курицей, гляссе.

Официант исчез. К столу подошел Кудзуки в отлично сшитом светлом костюме. Горчаков обрадовался: не придется идти на явку. Одно это слово вызывало отвращение, противен был и луноликий Сигеру; хорошо, что полковник пришел один.

— Разрешите составить компанию? — Кудзуки сел, вытянул ноги, оперся на трость.

Горчаков залюбовался вещицей — рукоятка слоновой кости, тонкая резьба.

— Премиленькая, не правда ли, князь? Под старину, но сделана со вкусом. И досталась задешево.

— Красивая трость. Жаль, кость желтовата.

— Это не дефект. Цвет слоновой кости в определенной степени зависит от географических условий. Это несомненно индийский слон, у африканских бивни белые.

— Вот как?! Не знал.

— Индийские — азиаты, потому и желты, — подмигнул Кудзуки.

Сегодня он не походил на сухого, сдержанного офицера, перед Горчаковым сидел общительный, приятный интеллигент. Горчаков охотно поддержал шутливый тон японца.

— Надо полагать, полковник, африканские слоны тоже скоро пожелтеют. Ваша армия успешно продвигается вперед, побеждает…

— Африканские слоны могут жить спокойно, не тревожась за свои бивни. Им ничто не угрожает — данный континент в сфере интересов наших друзей-союзников.

— Насколько мне известно, — продолжал Горчаков, — интересы ваших друзей сейчас распространились на территорию, которая давно разжигает аппетиты императорской армии. Немцы на Волге. Не столкнутся ли ваши интересы?

— Россия велика. Поделимся.

Горчакова передернуло от такого откровения.

— Между прочим, полковник, это моя родина. И мне не безразлична ее судьба.

Кудзуки не обиделся.

— Ваша?! Нет, дорогой, она еще не ваша, вам только предстоит ее освободить. А уж потом как-нибудь договоримся: в тесноте, да не в обиде…

Горчаков мрачно молчал. Кудзуки потягивал ледяной оранжад[86].

— Рапорт о результатах операции составите в двух экземплярах: генералу Пашкевичу и нам, разумеется, не ставя его об этом в известность. Все ценные сведения, которые удастся получить, и прочие интересные, на ваш взгляд, данные — в первую очередь нам. И без фокусов, поручик. Мы ваши друзья, а друзьям открывают сердце и душу. Нелегко об этом говорить, но я обязан предупредить вас: запомните, что я вам сейчас скажу. При малейшей недобросовестности, просчете с вашей стороны или иных, не отвечающих духу и букве нашего соглашения действиях за вас ответят другие. Поэтому будьте благоразумны, мы вам полностью доверяем, постарайтесь отплатить нам добром. Затребованное вами оружие, боеприпасы, снаряжение уже отправлено в крепость. Командование пограничных частей предупреждено. Все готово, князь. С богом!

Кудзуки попрощался и ушел, опираясь на трость. Горчаков задумчиво рисовал на скатерти замысловатый узор: «За ваш просчет ответят другие»…

Расплатившись, он вышел из ресторана. Надо что-то купить. Духи? Зонтик? Нет, нужен подарок иного рода — солидный, дорогой. Пройдоха Конфуций, помнится, предлагал свои услуги, правда, он тогда был в неловком положении, возможно, просто болтал. Впрочем, едва ли, коммерсанты не бросают слов на ветер в любой ситуации.

Полуденный зной еще не схлынул, и «Бамбуковый рай» был почти пуст. В дальнем углу Конфуций и пожилой китаец в скромной одежде ели палочками рис. Ресторатор засуетился.

— Десять тысяч лет жизни дорогому гостю! Такая честь! Садитесь, пожалуйста, я сам вас обслужу.

— Спасибо, сыт. Я к вам по делу.

— Рад служить вашей милости. Что пожелаете?

— Я хотел бы сделать дорогой подарок. Допустим, кольцо.

— С бриллиантами?

— Пожалуй.

— Подождите немного, господин. Я сейчас освобожусь.

Конфуций пошептался с китайцем, тот доел рис и ушел. Ресторатор сбегал в конторку, принес черную коробочку, осторожно открыл: на атласной подушечке лежало кольцо, ярко вспыхнул крупный камень.

— Полтора карата. На лепестках. Ажурная работа.

— Беру.

— Простите, господин, но я не назвал цену…

— Я же сказал — беру!

Горчаков любовался кольцом, Конфуций пересчитывал деньги.

— Восхитительно! — Человек за соседним столиком отложил газету.

Горчаков недовольно взглянул на него — одет с иголочки, массивные роговые очки, сигара.

— Извините мою назойливость, но вещь превосходная. Если не секрет, сколько вы заплатили?

— Семьсот китайских долларов.

— О! Старый мошенник здорово вас нагрел.

Конфуций подобострастно захихикал. Незнакомец угостил Горчакова сигарой, предупредительно срезал кончик. «Где я его видел, — думал Горчаков. — И голос как будто знакомый»

— Представляю очаровательную ручку, которую украсит это кольцо. Впрочем, я нечетко сформулировал свою мысль: золото, бриллианты, прочие драгоценности не что иное, как приложение, они лишь подчеркивают достоинства владельцев.

Незнакомец поклонился и, попыхивая сигарой, ушел. «Где я видел этого элегантного китайца? Где? За минувшие годы столько людей промелькнуло». Поначалу все китайцы казались Горчакову на одно лицо, позднее он понял, что китайцы столь же различны между собой, как и европейцы.

И вдруг Горчаков вскочил, отшвырнул стул.

— Да это же Господин Хо!

— Бог всемогущий! Вы его знаете? — Ресторатор испуганно оглянулся.

У Горчакова голова пошла кругом: главарь хунхузов, полудикий разбойник так трансформировался!

— Ну и клиенты у вас!

Но Конфуций уже овладел собой.

— Я всего лишь коммерсант, политикой не интересуюсь. А деньги всегда деньги. Сегодня вы, завтра он, послезавтра кто-то другой, а деньги у всех, — доверительно зашептал ресторатор. — Вы, очевидно, заметили человека, с которым я имел честь обедать, когда вы пришли? Вы даже представить себе не можете, кто он такой. И угадать не пытайтесь. Ни за что не угадаете.

— Не интригуйте, Конфуций. Кто же этот мистер?

— Он… Господин не выдаст меня властям? Красный китаец. Командир! Но для меня — простой торговец, у меня с ним неплохой бизнес, он платит деньги, и немалые. Умоляю, никому ни слова. Конечно, если господин все же решится отправить в царство теней старого Конфуция и сообщит в полицию, я вывернусь — документы у клиента безупречные.

Конфуций качнулся, пахнуло ханшином — дрянной китайской водкой. Нализался, старый болтун!

Горчаков шел по оживленной улице, свежая сорочка липла к телу. Навстречу текла пестрая толпа. «Где я, — думал Горчаков. — В какой стране? Проклятый Шейлок[87], работает на китайскую Красную армию, водится с хунхузами лоялен к властям, вероятно, к тому же японский агент. Хорошенький симбиоз, черт побери!»

Прощание было грустным. Сияющие глаза Ми потухли. Горчаков обнял девушку.

— Ну, долгие проводы — близкие слезы, пора!

Он решил пойти пешком, чтобы немного успокоиться. Под ногами тихо шуршала листва, сорванная прилетевшим из пустыни суховеем. У подъезда склонился в молитве буддийский монах в оранжевом хитоне. Опять он! И всякий раз при встрече с ним что-то случается. Совпадение?! Но я обязан ему жизнью, подумал Горчаков, надо бы его отблагодарить, но как? Деньги он не возьмет… Горчаков бросил в деревянную чашечку для подаяний серебряный доллар, завернутый в стодолларовую купюру. Монах поднял бритую голову.

— Благодарю, сын мой. Только одариваешь напрасно: деньги для нас цены не имеют, деньги — зло.

— Побольше бы этого «зла»…

— Но есть нечто более худшее. Борьба против собственного народа.

Горчаков застыл.

Монах забормотал молитву, обтянутое пергаментной кожей лицо его было бесстрастно.

Кудзуки нажал кнопку звонка, на пороге вырос адъютант. Полковник приказал подать чай, включить вентилятор. Тихий, свистящий шелест убаюкивал, Кудзуки любил этот приглушенный звук, вспоминался отчий дом на высоком скалистом берегу моря, монотонное жужжание пчел в знойный полдень, тонкий запах цветущей сакуры, песчаные, припорошенные бело-розовыми лепестками дорожки, искусно подстриженные декоративные кусты, похожие на сказочных драконов… Вспомнилась недавняя поездка в Токио на совещание, домой удалось заскочить ненадолго, Кудзуки на свой страх и риск задержался на сутки — сына прославленного военачальника наказать не осмелятся. Так и получилось, начальство ограничилось вежливым упреком…

Упругим спортивным шагом шел Кудзуки к беседке, отец наверняка где-то здесь, пишет свои мемуары — что еще остается отставному генералу? Мать суетилась в комнатах, сын нагрянул неожиданно, ничего не приготовлено к встрече. Сгорбленная седая старушка, отдав распоряжения служанке, склонилась перед маленьким алтарем, истово благодаря богов.

Отец в традиционном кимоно, перехваченном широким поясом, походил на борца перед схваткой. Он приветствовал сына сдержанно, осведомился о здоровье, задал несколько вежливых вопросов, которые обычно задают человеку при встрече после долгой разлуки. Сын отвечал так же лаконично — оба военные…

Японцы любят детей, крепки у них семейные узы, но семья Кудзуки отличалась от прочих. Генерал хотел видеть сына воином, был с ним суров, лишал ласки. Робкие возражения жены обрывал:

— Никаких слюней! Мы воспитываем солдата! Это наш долг перед императором.

Сын рос пытливым, настойчивым, в офицерской школе был способным, перспективным курсантом, в части быстро пошел в гору. Злые языки намекали, что столь поспешное продвижение по службе противоестественно, но Кудзуки в опекунах не нуждался, пробивал дорогу сам.

После сытного обеда генерал пригласил сына в кабинет. Отставнику не терпелось получить свежие новости из первых рук, генерал давно не у дел, а ответственные работники военного министерства, не говоря уже о сотрудниках японской разведки Кёмпентай, вежливо, но твердо сдерживали гипертрофированное любопытство Кудзуки-старшего, жестоко уязвляя этим генеральское самолюбие.

Отстав от жизни, генерал оценивал политические и военные события с позиций прошлого, что, естественно, накладывало специфический отпечаток на рекомендации, которыми генерал засыпал канцелярию министра. Из министерства приходили вежливые, короткие письма — благодарность за помощь. В гладких формулировках официальных ответов отчетливо просматривалось желание отделаться от назойливого советчика, а на его проектах — наивных и нереальных — поставить крест. Генерал расстраивался, хотя внешне держался безупречно; чувство собственной неполноценности угнетало. Теперь он получит достоверную информацию о действующей армии, оттуда просачиваются скудные сведения, а газетам генерал давно уже не верил, что, впрочем, не мешало ему их регулярно просматривать.

Увы, сын надежд не оправдал, лишь разжег отцовское любопытство. Снова общие фразы, тщательно отшлифованные туманные формулировки. Генерал продолжал спрашивать, сын напускал туману, ускользал от прямых ответов, как карп выскальзывал из рук незадачливого рыболова.

Генерал не выдержал:

— Что за чепуху ты мелешь? Словесная шелуха, словоблудие… Назови, наконец, вещи своими именами. Что происходит в войсках, черт побери? Неужели императорская армия не может справиться с китайскими партизанами, противопоставить их косам, пикам, разнокалиберным ружьям современную технику, танки, авиацию? Просто диву даешься, уму непостижимо, почему мятежники до сих пор не разгромлены и ведутся военные действия? В чем причины подобной медлительности — косность, нераспорядительность командования? Где полководцы? Крупные сражения? Что вы там все делаете, наконец? Это же нерационально — так затягивать войну. И против кого? Да один мой корпус разнес бы в клочья всю эту рвань…

— Не хотел бы вас огорчать, отец, но вы несколько упрощаете; с вашей оценкой ситуации, сложившейся на материке, согласиться нельзя. Многое не так просто, как отсюда кажется, гораздо сложнее. Прежде всего не следует недооценивать противника, это опасно. Части китайской Красной армии, противостоящие нашим доблестным войскам, неплохо вооружены, у них вполне современное оружие и оснащение.

— Откуда?! Оружие стоит денег, а красные китайцы не миллионеры.

— Вы правы, отец, но у них есть друг и защитник, который во имя интересов своих братьев по классу не жалеет никаких средств.

— Русские? Да они сами на краю пропасти. Победоносная армия фюрера наступает, в стране голод, разруха. Еще два-три месяца, и русский колосс рухнет на колени, поверженный германским бронированным кулаком.

Генерал, распаленный собственным монологом, продолжал громить Советский Союз. Газеты он читает от строки до строки, подумал Кудзуки, но бумага все терпит.

— Зачем смотреть на наших потенциальных противников глазами официальной пропаганды? Положение русских действительно очень тяжелое, однако они почти не перебрасывают на запад войска, держат на Дальнем Востоке значительные силы. Следовательно, русские не обескровлены и сохраняют резервы — кадровые дивизии, корпуса, армии.

— Они попросту боятся их снять с границы! Не хотят воевать на два фронта.

— Возможно, но критический момент в титаническом поединке с Германией еще не настал.

— Он близок! Скоро грядет решающий удар!

— Не уверен… Немецкие войска понесли огромные потери.

Генерал, рассерженный упрямством сына, стукнул кулаком по лакированному столику. Кудзуки-младший поспешил переменить тему и заговорил о положении в Маньчжурии, на советской границе. Квантунская армия сумеет выполнить свою историческую задачу.

— Если рассматривать ситуацию в Китае в отрыве от событий на Западе, можно сделать оптимистические выводы. На границе с СССР мы располагаем миллионной, прекрасно вооруженной и оснащенной армией. В Маньчжурии происходит консолидация антисоветских сил, включая армии белокитайских генералов, маньчжурские части императора Генри Пу-И, всевозможные формирования белогвардейцев, их руководство уверено, что пришло время рассчитаться с большевиками и вернуть себе власть в России; добавим к этому отсутствие единства взглядов у китайских коммунистов, это тоже нам на руку; истории еще предстоит разобраться в том, что у них происходит. Создается впечатление, что их лидеры ведут какую-то очень тонкую и сложную игру.

— Они доиграются, — буркнул генерал. — Придет время, всем этим игрокам срубим головы.

— «Белоэмигрантское бюро» в Маньчжурии, практически являющееся чем-то вроде русского правительства в эмиграции, развивает бурную деятельность, готовит в Харбине съезд. Будут дискутировать о том, каким быть русскому государству после уничтожения большевистского режима.

— Пустая болтовня.

— Возможно, отец, но, что бы ни случилось, наша военная администрация мобилизует белых русских — казаков, офицеров; взяты под наш непосредственный и особый контроль и маньчжурские императорские войска…

— Тоже вояки!

— Ничего, во втором эшелоне, как части поддержки, они вполне пригодятся…

Проговорили до вечера; генерал внимательно рассматривал сына. Был он тихим послушным ребенком. А сейчас — лысеющий лоб, очки с сильными стеклами. Неумолимая поступь времени. Но хитрец, хитрец… Разумеется, рассказал не все, не пожелал откровенничать. Военные тайны, безусловно, разглашению не подлежат даже под страхом смерти, но есть ли у сына более близкий друг и советчик, кому можно поведать даже сокровенное?!

Они прогуливались в саду среди декоративных кустов и низкорослых деревьев. Воздух был свеж и прохладен, звенели цикады, в темнеющем небе бесшумно выписывали затейливые узоры летучие мыши, хищники плавно парили, высматривая добычу.

Отец и сын стояли у прозрачного озера долго. По лаковой поверхности, усеянной белыми лилиями, шли круги — собирала упавшую в воду мошкару, лениво плескалась рыба. Оба молчали, думая о своем. Генерал сетовал на столь быстро промчавшиеся годы, досадуя, что тщательно скрываемые болезни и подкравшаяся на мягких лапах немощь выбили его из седла и он теперь не у дел, втайне завидовал сыну, а тот, наслаждаясь благостной тишиной и покоем родительского дома, старался не вспоминать о сложном и страшном мире, в котором он вот уже столько лет жил и в который в скором времени должен возвратиться…

Кудзуки уезжал с чувством горечи: если провидению будет угодно, он вернется на родину горсткой пепла в стандартной армейской урне. Однако тревожные мысли вскоре рассеялись, уступив место законной гордости самурая, который возвращается после непродолжительной отлучки к выполнению предписанных свыше обязанностей — борьбе с врагами. Гордость и радость переполнили его, когда Кудзуки вошел в мрачное, выкрашенное в серый цвет здание, где размещался нужный ему отдел военного министерства.

Отдав честь вытянувшимся часовым, поприветствовав дежурного офицера, Кудзуки поднялся на третий этаж, долго шагал по длинному узкому коридору, за вторым поворотом остановился у столика, за которым сидел молодой, щеголеватый капитан, предъявил удостоверение. Офицер нагло уставился на него, сверяя фотографию на документе с оригиналом, отдав удостоверение, пригласил войти в кабинет. Кудзуки отрапортовал полному, круглолицему человеку в штатском, поклонился сидящим за столом офицерам, сел на свободное кресло. Хозяин кабинета попросил его немного подождать:

— Извините, полковник, мы сейчас заканчиваем.

Вскоре кабинет опустел, Кудзуки взглянул на часы и начал доклад. Говорил долго, когда закончил, хозяин кабинета встал, Кудзуки вскочил; властный жест заставил его опуститься в кресло. Круглолицый прошелся по кабинету, подошел к окну, постоял, поглаживая короткими пальцами переплет рамы, повернулся.

— В принципе акцию одобряю. Напомню о немаловажных деталях. Все материалы поступают к нам, все, достойное внимания; прочим можете осчастливить руководителей белого движения, не надо забывать, что они лишь попутчики, придет время, и наши пути разойдутся: у Ямато свои задачи, великие цели. Но сперва нужно покончить с Советами. Вы спросите: почему же в таком случае руководство операцией «Хризантема» поручено не японцу? Разъясняю: это чисто политический жест, русских белых нужно покрепче привязать к японской колеснице. Русские тяготеют к самостоятельности, удовлетворим их амбиции. Ни один из так называемых российских патриотов не должен догадываться о наших план на будущее, кстати, они известны лишь нескольким старшим офицерам.

Круглолицый помолчал, чтобы полковник оценил оказанное ему доверие; Кудзуки заметил, что белое движение в Китае не стоит переоценивать, серьезной силы белоэмигранты не представляют.

Хозяин кабинета протер мягкой фланелькой стекла очков:

— Вы заблуждаетесь, полковник, недооцениваете немалый труд, который вложен и вкладывается нами в белое движение. Много лет мы оказываем всем организациям антибольшевистского толка моральную и материальную поддержку, без нас они не просуществуют и месяца.

Беседа грозила затянуться, но Кудзуки был к этому готов; здешние господа склонны к пространным рассуждениям, они всерьез полагают, что это помогает сотрудникам, получающим задание их выполнять. Возражать или проявлять нетерпение здесь не принято, остается одно: слушать.

Кудзуки покинул мрачное здание, зной схлынул, и токийцы фланировали по улицам, наслаждаясь прохладой. Кудзуки тоже решил подышать воздухом, неторопливо направился к центру огромного города.

На миниатюрном мостике полковник остановился, отсюда открывался красивый вид на дворец императора; может быть, сейчас за высокой каменной оградой прогуливается невысокий узкоплечий человек, чьи портреты знает каждый японец, император Хирохито. Кудзуки видел однажды живого бога, было это на параде несколько лет назад. Затаив дыхание, смотрел офицер на императора, но Хирохито должного впечатления на Кудзуки не произвел: щуплая фигурка, невыразительное лицо. Тем не менее все, что говорил император, было для полковника свято.

С тех пор Кудзуки всякий раз приходил к императорскому дворцу перед значительными событиями в своей жизни. Впервые он побывал здесь, закончив военную академию. Молодые офицеры поклялись у древних дворцовых ворот хранить верность императору до смерти. В тот день они стали свидетелями редкого зрелища. С благоговением рассматривая дворец, офицеры не обращали внимания на маленького, скромно одетого человека, тихо молившегося под развесистым тенистым деревом. Внезапно он накренился и неловко упал. Кудзуки нагнулся к нему, чтобы помочь старику подняться, и замер — в животе старика торчал меч.

— Харакири, харакири, — почтительно зашептали офицеры; старик лежал неподвижно, текла кровь…

Отдав почести истинному самураю, офицеры всю дорогу до ресторана, где они собирались отметить выпуск, говорили о храбреце, гадали о причине, вдохновившей его на подвиг. Майор Сато, сокурсник Кудзуки, когда было уже немало выпито и съедено, встал.

— Позвольте провозгласить тост за мужество, заложенное в характере японцев. Выпьем за человека, который сегодня преподал нам прекрасный урок. Это подлинный рыцарь, не каждому дано умереть как самураю, и не каждый отважится на это.

— Извини, Сато-сан, я хотел бы уточнить кое-что. Полагаю, не следует слишком превозносить этого, безусловно, достойного господина: он скончался от одного взмаха меча, то есть не довершил начатое дело до конца. Истинный герой тот, кто осуществит харакири двумя перпендикулярными взмахами, вскроет живот крест-накрест. Какую волю нужно иметь для этого! Как нужно любить нашего божественного Тэнно!

— Ты, Рюки, конечно, прав, это аксиома. И дьявольски трудная притом. Не веришь, проверь на себе…

— Рано, рано. Я еще ничего не сделал для Ямато…

Офицеры засмеялись, лейтенант Рюки, раскрасневшийся от сакэ, добавил:

— Если человек, делающий себе харакири, погибает преждевременно, может, у него просто больное сердце. Самурайский дух тут ни при чем, все дело в физическом состоянии индивидуума.

Замечание Рюки, ставшего военным вопреки своей воле, по настоянию отца, офицеры встретили дружным смехом: всегда студент что-нибудь выкинет!

Кудзуки вскипел:

— Напрасно смеетесь! Возможно, как бывший медик, Рюки не ошибается, но самурай так рассуждать не имеет права. Стыдно слушать!

Кудзуки едва успокоили…

Когда он вернулся в Харбин, позвонил офицер, ответственный за вооружение и оснащение группы «Хризантема», и доложил, что работа закончена, вооружение, снаряжение и боеприпасы переданы по назначению, осведомился, не потребуется ли что-нибудь дополнительно, Кудзуки помолчал.

— Вы имеете в виду нечто конкретное?

— Я подумал, поскольку группа будет оперировать на вражеской территории, не использовать ли что-либо из лаборатории «Отряда 731»[88]?

Офицер умолк, ожидая ответа, слышалось его дыхание. Кудзуки зябко передернул плечами: с тем, что производится в спецлабораториях, шутки плохи, трижды следует подумать, прежде чем согласиться. Еще бы! Ведь там манипулируют силами, которые, вырвавшись на волю, могут принести ужасные бедствия; последствия невозможно предсказать: холера, чума, сибирская язва, какая-то бразильская лихорадка, вызывающая немедленную смерть, всевозможные яды… Ведал секретными исследованиями генерал с ученой степенью доктора наук. Он, разумеется, даст все необходимое и будет рад: то, что предстоит сделать участникам операции «Хризантема», всего лишь интересный эксперимент, не более. По просьбе доктора-генерала в группу включат какого-нибудь его ученика. Молодой ученый должен будет хладнокровно оценить эффективность тех или иных бактерий; эпидемии, гибель сотен людей, даже повальный мор, — для работников «Отряда 731» не более чем элементы статистики.

— Полагаю, — проговорил Кудзуки после продолжительной паузы, — мы не сможем воспользоваться секретным оружием, это спутает наши карты, осложнит задачу.

Полковник не договорил, но собеседник понял его отлично: использовав средства секретной лаборатории, группа обречет себя на гибель, исследования не достигли завершающей стадии, злые силы, содержащиеся в металлических боксах, легко выходят из-под контроля. Даже если кому-то повезет и он останется в живых, то будет впоследствии уничтожен, а труп сожжен с соблюдением мер предосторожности. Когда в Маньчжурии или Внешней Монголии вспыхивала «тарбаганья» болезнь — чума, или черная оспа, деревню, где это случалось, окружали войска, на холмах ставили пулеметы и не выпускали никого. Если жители пытались прорваться, их косили пулеметным огнем. Когда болезнь убивала все живое, деревню сжигали.

Деревня Жары затерялась в таежном урочище. Еще в прошлом веке основали ее пришлые русаки, бежавшие от царевой службы и поборов далеко на восток. В самую глухомань забились, где пень на колоду брешет, тут и осели. На сотни верст кругом ни души, оно и хорошо — тайга-матушка укроет.

Валили лесины в три обхвата, корчевали могучие пни, надрывали жилы. Охотничали, собирали мед диких пчел, ловили рыбу, тем и кормились. Жили в чужой стране, граница змеей проползла между сопок, волей царских да китайских чиновников отсекла малый листок от могучего дерева. Китайцы — ничего, не обижали, народ трудолюбивый, бедный, из самих соки жмут — жили с русскими как добрые соседи. Позднее власти поприжали налогами, не щадя ни своих, ни пришлых.

Но жили неплохо, бога гневить нечего. Богатеи братья Зыковы и вовсе были довольны. Пронеслись огневые годы, отшумела гражданская война, не утихнул еще Дальневосточный край, а Зыковы уже затеяли уезжать.

Куда? Зачем? Никто не знал. Болтали, будто старший Зыков, Ефрем встретил в тайге спиртоноса, и тот поведал ему о новых порядках в России. Чего наплел бродяга-спиртонос, чего доброго насулил — неведомо, только в одночасье снялись братовья разом, избы заколотили, отдали миру на догляд и махнули через границу в красное царство, презрев уговоры односельчан.

Мужики бородами трясли, бабы — известное дело — несли околесицу. Односельчане порешили, что братовья поехали на прикидку: полюбятся большевистские порядки — останутся, нет — повернут дышла вспять.

— Недоброе заделье, — прорицал ветхий Андрон. — Возвернутся, это уж как бог свят. Все возвертается на круги своя. — Дед грозил шишковатым пальцем.

Старик как в воду глядел. Года не прошло, а Зыковы тут как тут. Уезжали справные, на кониках, а вернулись — страх поглядеть: оборванные, бахилы дырявые, грязные, заросшие как лешатики. Двое суток в бане кости распаривали, выжаривали лютых черноспинных вшей, песочком отскребали въедливую грязь. А уж злющие! Дедка Андрон сунулся в баньку — любопытство забрало до тонкой кишки.

Братовья парились истово, плескали из липовых шаек на дымную каменку хмельной квасок. У деда круглая плешь — алей малины, борода трещит. Но… любопытно.

— Ой, робя-соколики! Пошто же вы оттель утекли?

— А чего там хорошего? — отозвался Венка, меньшой. Савка, озорник, хохотнул.

— Коммуния! Все обчее, дед. Мое — твое, и твое — мое. Наше, горьким потом нажитое, враз ухапали. Теперь пользуются, в рот им пароход.

— Во как! Стало быть, жить и вовсе нельзя?

— Почему? Очень даже распрекрасно возможно. Голодранцам всяким, какие на чужом горбу в рай ездят. А справному мужику, хозяину, разор и прямая погибель.

— Ай-яй, ай-яй, — сокрушался дед Андрон, оглаживая мокрую бороду. — Стал быть, соколики, ничего не нажили?

— Как не нажили, дедуня? — заржал Савка. — Можно сказать, забогатели — эн черноспинников сколько! — бесшабашный Савка схватил рубаху, вытряхнул на каменку, враз застреляло, защелкало.

— Вот наше богачество, дедуня! Как картечь лупит. Гляди, старухе пару не притащи, на разживу.

Дед на всякий случай отодвинулся.

— Да, соколики, вошками вы разжились… А как насчет землицы? Ась?

— Земли мы им дадим, — рыкнул Ефрем. — По три аршина не пожалеем коммунистам проклятым, кол им в дыхало. Живыми обдирать будем безбожников. А теперь, дед, удались. Дай душе спокой.

Братовья принялись за дело. Оружия им не занимать, зелья-пороху, припасов всяких хватает. Волками рыскали у границы, затаивались, наблюдали. Не раз пробовали проникнуть за кордон, пограничники не дремали, отбивали банду. Братовья-хитрованцы на рожон не лезли, постреливали из засады, а уж если удавалось заскочить в приграничный хуторок, лютовали страшно: кровавый след вился за копытами бандитских коней.

Позже братья прибились к Мохову, ходили с ним. Мохов — мужик башковитый, осторожный, зря под пули не лез. Погуляли по советской земле, поцедили кровушку…

В последние годы Мохов приутих, давно не кликал, надо быть, выжидал. Но уж теперь обязательно позовет — время подходит веселое. Зыковы ждали своего часа.

Деревня гулеванила. Еще бы! Старший Зыков добился своего, сына родил! Раньше все девки да девки… а тут нá тебе — мужик! Молчуна Ефрема не узнать, подпил гораздо, трещит как сорока, хвастает. В просторной избе не продохнуть: привалило Ефрему радость-счастье!

Столешница ломилась от всяческих разносолов: оленина, жареная кабанятина, кета — амурская ветчина, балычки, таймень копченый с Ефрема ростом — дедка Андрон поймал, насилу приволок. Еще соленья, варенья, соленая черемша, рыжики маринованные, капустка. А винища! Кувшины с молочной хмельной бражкой на подоконниках, в сенях на полу, рядном прикрыта, батарея бутылок; чистый спирт, вонючий китайский ханшин, японская сакэ. Гости слюной исходят, сидят чинно, благородно ждут, когда хозяин знак подаст. А Ефрем в боковуше сынком любуется. Мужики ухмыляются в бороды, бабы перемигиваются, девки шушукаются, прыскают дружно в цветастые платки. Дедка Андрон, удачливый рыбак, не выдержал, зыркнул по сторонам воровато, цап пузатую бутылку за горло и спрятал ее под стол. Только нацелился налить — бабку лешак принес. Мигом смекнула старая ведьма и ложкой по темечку — тресь!

— Ать, старый греховодник!

Ложка в щепки, девки визжат, дурищи, а старику до слез обидно — заморского винца не отъедал.

Гости ждут, глаза от стола не отводят — с утра не евши, животы урчат. Но вот, слава богу, хозяин из боковуши вылупился — здоровущий, космы огненные копной. Всплыл над столом, как медведь, на руках дитенок — такой же золотистый да ясноглазый.

— Гляньте, гляньте — эвот она, зыковская порода!

Ефрем передал ребенка зардевшейся жене, ему услужливо подали стакан, свернули с заморской бутылки фигуристую пробку, нацедили до краев — пей! Ефрем поставил стакан, выскочил в сенцы, вернулся с ковшом железным, вышиб приставшую льдинку.

— Сюды набуздай! По делу и посудина. Да не япошкино пойло — нашу! — И осушил ковш не морщась.

Гости восторженно заорали. Ефрем подцепил рыжик, пожевал.

— А ну, по второй!

Но ковша до рта не донес, перехватила чужая рука — властная, жесткая. Ефрем в ярости оглянулся и ахнул:

— Арсений Николаич, батюшка! Неужли прослышал про нашу радость? Господи, вот счастье-то…

Громоздкий Мохов заслонил дверь, голова — под потолочную матицу. Куртка перетянута широким ремнем, кубанка с меченым белым перекрестьем донцем лихо сбита на крепкий затылок, хромовые, на одну портянку, сапоги, бриджи туго обтягивают мускулистые ноги.

— Не слыхал я о твоей удаче, Ефрем. Но душевно рад, поздравляю. Расти богатыря. Крестил?

— Нету. Попишка захворал не ко времени. Оклемается, окрестим. Ох и гульнем тогда, винища попьем, сколь душа примет. И ты, Арсений Николаевич, чтоб непременно…

— Не получится, Ефрем. Без тебя окрестят.

— Почему, дозволь спытать?

— Мы с тобой будем в это время далеко. В России.

Ефрем так и сел. Братья насторожились.

— И вы готовьтесь, — пробасил Мохов.

— Ура! — заполошно гаркнул Венка, вылетел из-за стола и оттопал русскую.

Савелий в такт молотил загрубелыми ладонями по табуретке. Ефрем встал, стукнул кулаком:

— Будя! Не рано ли возрадовались?

Мохов сел к столу, расчистили место и для его спутников. Не спеша уселся Окупцов, мироед из соседнего села, степенный, злое лицо сковано постоянным напряжением, будто маска. Бесстрастный, он никогда не реагировал ни на что, оставаясь спокойным даже при самых ужасных пытках, которым подвергали советских людей моховцы.

Последним подошел и нахально угнездился в красном углу человек, чьим именем старухи пугали детей по обе стороны границы, Волосан, хлипкий сморчок, моховский палач. Волосан катовал[89] без принуждения, сам напросился.

— Я потомственный мясник. Батя покойный и дед мясниковали. Лавчонка была в Хабаровске на три раствора, большевики отобрали… Рука у меня легкая, любой кусок из туши выкрою. Быка на спор за пять минут разделывал. Уж вы, Арсений Николаевич, меня по специальности определите. Останетесь довольные. Прикажите, кого хошь обдеру как куренка, хоть сейчас спробуйте.

И «спробовали». Подсунули Волосатову секретаря сельсовета. Взяли его за околицей, приволокли. Савка Зыков доложил:

— Во ржи затаился, сучий глаз. Голову схоронил, а сиделку выставил, дурень. Мы с коней узрили и к нему. Он бечь, да нешто на деревяшке ускачешь?

Окупцов, сорвав с парня рубаху, потянул было из обтерханных ножен шашку, но подкатился на тонких ножках-былках[90] Волосан.

— Погодь, погодь! Охолони трошки.

Окупцов покосился на атамана.

Мохов благосклонно махнул рукой: оставь. Обрадованный Волосан заплясал вокруг пленного.

— Вот и ладненько, вот и чудесненько. — Он все трогал испуганного парнишку, касался дрожащего тела, ощупывал, пальцы Волосана шевелились, будто жили совершенно отдельно от рук, а руки — словно пауки, подбирающиеся к мухе. — Ты вот что, мил человек, порточки[91] сними. Скинь, говорю!

Пленный, тяжело опираясь о измызганную деревяшку, затравленно следил за Волосаном, толпа молчала, ожидая страшного. А Волосатов все ходил, щупал. Старик крестьянин робко заступился за секретаря — убогий, что с него взять? За деньги согласился в сельсовет пойти, в поле не работник, Мохов молчал, а Волосатов все ходил да щупал.

— Кормлен ты, сынок, и вовсе никудышно — то-щой. Партейный, поди?

— Коммунист…

— Коммуния, видать, не шибко об вас печется. Эн, ребрия торчат. А порчишки сыми, сыми…

— Убей сразу, Мохов. Не измывайся.

— Молчать! А ну, вытряхните его из порток!

Младшие Зыковы кинулись, угождая атаману, но Ефрем цыкнул на них, отогнал. Окупцов — силища у мужика медвежья — подсобил Волосатову. Тот обрадованно потер руки, осмотрел парня.

— Одни мослы! Ты, сынок, покеда прикройся, неча народу срам казать. Постой, я за струментом смотаюсь…

Майдан[92] замер. Крестьяне, согнанные бандитами, не дышали. Ефрем шепнул Мохову:

— Может, шлепнуть краснюка?

— Зачем? Сейчас цирк будет.

Если бы Мохов знал, что произойдет, он уложил бы страдальца немедленно! Прибежал запыхавшийся Волосатов с холщовой сумой. Кинул на землю, нашарил нож, направил лезвие на оселке, срезал ноготь.

— Хорош! А что у тебя, сынок, на спине? И в боку дырка. Вилами маненько поучили, конокрад?

— С германской. Осколок. И пулей задело.

— Как шкуру попортили!

Ефрем неуверенно тронул Мохова за рукав и оцепенел. Ойкнула, истошно заголосила какая-то молодка, хором завыли бабы. Все, в том числе и бандиты, бросились врассыпную. Остался только бесстрастный Окупцов…

Учинив дикую расправу и наспех пограбив, банда запылила прочь. Проезжая мимо майдана, конники шептали молитвы и крестились, с ужасом косясь на виселицу.

— Раздел я его, — объяснял Волосатов. — Чтобы соответствовал. Теперь он как есть красный, а на крылечке его шкура валяется. Порченая она, никудышная. А вешал Окупцов, мне здоровье не указывает, килатый[93] я…

Дед Андрон, опрокинув стаканчик, с голодухи охмелел. Завел было про бой под Мукденом в русско-японскую войну, но слушателей не нашлось: эту историю в деревне и стар и млад знали наизусть. Много лет старик, подвыпив, излагал ее первому встречному. Лишенный аудитории, дед загрустил, упер голубые, как летнее небушко, глаза в Волосатова.

— Ты што, лихоманец[94] тя зашиби, под святые иконы воссел! Ответствуй, вражина, чего молчишь, как удавленник?

Палач обгладывал мозговую косточку, выуженную из студня, обсасывал сочные мослы, крошил хрящики острыми черными зубами, щерил квадратный лягушачий рот.

— Чего скалишься, нехристь? Зубищи щучьи выставил.

Мохов недовольно повернулся к старику:

— Уймись, дед. Не обижай.

— Энтова обидишь! Который его обидит, часу не проживет.

— Хватит, старик, отступись!

Мохову неприятно. Он и сам недолюбливал ката, давно пристрелил бы его, кабы не нужда. Ефрем моргнул младшему, расторопный Венка сгреб старика в охапку.

— Айда, дедуня, на воздушок — проветримся. Ах ты мой маленький!

— Титьку ему дай! — заржал Савка. — Да гляди, чтобы не напрудонил[95]…

Схватив початую бутылку, Венка вышел из избы, опустил деда на траву.

— Вот здесь лучше. Глянь, какая благодать, — солнышко светит, сена пахнут.

— Истинно, истинно, — соглашался пьяненький дед, потягивая из бутылки.

Усадив старика на завалинку, Венка вернулся в дом. Дед Андрон приманил пушистую вогульскую лайку[96], невесть кем завезенную сюда, доверительно загудел в острое ухо:

— Змей, Волосан! Убивец, самый христопродавец. А они его — под иконы. Это как?!

Лайка повизгивала.

Горчаков коротал дни в напряженной работе. Возился с картами, вымерял, прикидывал, подсчитывал километры, пытался представить местность, где предстояло действовать. Ему деятельно помогал Лахно, он многого не понимал, но не стыдился переспрашивать. Это раздражало, но Горчаков понимал: плешивый будет хорошим помощником, службист! Лахно мог неделями не спать, обходиться без пищи и воды, пробираться непроходимыми дебрями, разжигать костер под проливным дождем. Он в совершенстве владел стрелковым оружием, мастерски метал гранаты, пулеметчикам помогал разбирать и смазывать пулеметы.

— Какими системами владеете? — спросил его на стрельбище Горчаков.

Лахно щелкнул каблуками.

— Знаю «максим», «кольт», «браунинг», «шварцелозе». Могу работать на «виккерсе», «шоша»…

— Ого! Молодчага!

— Рад стараться, ваше благородие!

Подчиненные повиновались Лахно беспрекословно. В отряде он навел железную дисциплину. У избы, где располагались его солдаты, всегда стоял часовой. Но с картой и компасом не ладилось; Лахно виновато разводил руками.

— Церковноприходские мы. Науки не достигли. Но дело знаем. С атаманом Семеновым по Дальневосточному краю погуляли, тайгу вдоль и поперек исходили, не пропадем.

Лахно отлично ориентировался по звездам, точно определял стороны света по приметам, горожанину неведомым и непонятным.

Горчаков позанимался с Лахно и убедился, что тратил время не напрасно: Лахно все схватывал на лету. Установив стрелку компаса на норд, он подходил к ближайшему дереву. Где мох гуще, там и север. По-детски радовался, нахваливал компас:

— Не брешет, собачий сын. Чик в чик показывает.

В противоположность Лахно, Господин Хо целые дни грелся на солнце, дремал, посасывал сигарету в тонком резном мундштуке, нехотя останавливая на Горчакове затуманенный взгляд. «Не подсыпет ли он в табак опиум или иную дрянь?» — тревожился Горчаков. На настойчивые просьбы и строгие приказания Господин Хо не реагировал. Горчаков злился, но обострять отношения до поры не хотел.

Однажды, когда Господин Хо демонстративно не явился на стрельбище, Горчаков рассвирепел. Передав командование Лахно, вскочил на коня и вместе с Лещинским поскакал на хутор, где расположились хунхузы. Господин Хо, лежа под яблоней, безмятежно курил, сизый дымок вился кольцами. Безносый верзила сидел рядом на корточках, лениво помахивал веточкой, отгоняя мух. Верзила дремал, но челюсти его ритмично сжимались, он жевал бурый нас[97], все вокруг было заплевано жвачкой.

Горчаков спрыгнул с коня, кинув поводья Лещинскому, Господин Хо не шевельнулся.

— Встать!

Хунхуз медленно повернул голову, выпустил густую струю дыма в лицо Горчакову. Куда подевался элегантный, изящный господин, который бывал у Конфуция? Где трость с набалдашником? Английский костюм первоклассного покроя? Перед Горчаковым лежал, нагло развалясь, жилистый темнолицый человек с вислыми усами, в маньчжурской шапочке. За широким матерчатым кушаком — кривой нож. «Где-то я видел такой», — мелькнуло у Горчакова.

Он сдвинул локтем полевую сумку, рука скользнула в карман. Браунинг грянул над самым ухом хунхуза, Господин Хо прикрыл глаза густыми ресницами. Безносый кошкой кинулся на Горчакова и, остановленный окриком хозяина, застыл с ножом в горсти. «Тоже кривой, — машинально отметил Горчаков. — Любопытно…»

Господин Хо потянулся, встал.

— Зачем волноваться, начальник? Зачем шуметь? Уши надо беречь. Очень. За ушами охотятся, за них нам деньги платят. Три доллара пара. А чтобы не протухли, их поджаривают на соевом масле, как пампушки. Береги уши, начальник, в Китае климат пу-шанго — отморозишь, либо отрежут. — Господин Хо не только трансформировался внешне, изменилась и его речь.

— Пусть попробуют. Мои уши дорого обойдутся.

Горчаков подобрал пустую бутылку из-под виски, швырнул ее в воздух и вдребезги разнес из пистолета. Господин Хо зааплодировал.

— Твердая у тебя рука, начальник. Верный глаз… Не горячись. Говори, зачем пришел?

— Предупредить. Не бездельничай. Готовь своих людей — тренируйся в стрельбе.

— Зачем хунхузу тренировки? Хунхуз на коне — как ветер, из карабина на скаку соколу в глаз попадет. И шашкой владеет, и в рукопашной за себя постоит. А как бросает ножи! Видел наши ножи, начальник?

— Довелось однажды. Вот такой. В Харбине…

— Возьми, пожалуйста. Подарка… — Хо сорвал нож с пояса Безносого, протянул.

Горчаков колебался.

— Боишься, начальник? Думаешь, на ноже дракон сидит? Думаешь, нос у тебя провалится? Тогда бери мой, а я возьму его. Я ничего не боюсь, даже драконов.

Господин Хо еще долго хорохорился, но людей своих на стрельбище все же привел.

— Нешто это солдаты? Бандюги отпетые! В кости режутся, поголовно анашу курят. У каждого баклажка спирта, на женьшене настоянного. Китайцев грабят. Одно слово — разбойники! — негодовал Лахно.

— Не огорчайся, братец. Этим варварам отведена вспомогательная роль.

— Навроде пушечного мяса?

Утром в палатку ввалился черноусый детина в полувоенной форме, хлопнул нагайкой по голенищу.

— Господин Горчаков? Позвольте представиться, Мохов. — Атаман сел, швырнул плеть на стол; звякнуло блюдце.

Горчаков нахмурился.

— Познакомьтесь, — сухо представил Горчаков, — наш переводчик, господин Лещинский. Владеет китайским и японским.

— А стрелять умеет? — пошевелил усами Мохов. — Драться в одиночку? Уходить от погони?

— Господин Лещинский прислан руководством РФС. Рекомендован лично генералом Кислицыным.

— Ванькой? Рекомендатель! Сук-кин сын! Во время конфликта на КВЖД полком командовал, барахла нахапал — страсть. Все по тылам околачивался, портянки считал, старая стервятина!

Лещинский вскипел:

— Кто вам дал право поносить заслуженного генерала?

— Тоже мне генерал! Хрен я на его чин кладу, по диагонали.

— Как вы смеете!

— Смею, смею… Замкнись!

— Потрудитесь выбирать выражения, Арсений Николаевич! Господин Лещинский — русский офицер и оскорблять его, равно как и других, вам никто не позволит, — одернул Горчаков зарвавшегося атамана.

Мохов понял, что перехватил:

— Не серчайте, господа. Мы за один переход сотню верст сделали. Кони подбились, казаки тоже. Кадетского корпуса я не кончал, в обхождении не силен. Если против шерсти сказал — извиняйте.

— Ладно. Будем считать инцидент исчерпанным.

— Во, во.

— Прапорщик Лещинский укажет отведенную вам избу.

— Сами найдем, не маленькие. Бывайте…

Мохов, помахивая нагайкой, ушел. Лещинский негодующе проворчал:

— Еще один Бонапарт. Хамло неумытое.

— Успокойтесь, Станислав. Атаман — матерый волк, и взяли его не напрасно. Он нам пригодится.

— Такой же разбойник, как Господин Хо. Два сапога — пара. Специфический у нас контингент. Вас это не наводит на грустные размышления, Сергей Александрович?

— Вы правы. Но без этих «сапог» не обойтись.

Группа Горчакова деятельно готовилась к акции. Добросовестно занимались лишь немногие, остальные, по словам Лахно, «валяли ваньку». Однако вскоре все изменилось.

На базу нагрянуло начальство — полковник Кудзуки, капитан Маеда Сигеру, с ними японец в штатском, судя по подобострастному отношению спутников, в высоком чине. Выправка, грубый командный голос, отрывистая, лаконичная речь выдавали кадрового военного. Штатский господин не назвался, слушал доклад Горчакова, обменивался короткими репликами с Кудзуки…

Горчаков намеревался посетовать на Господина Хо и инертность Мохова, но воздержался: не стоит обострять отношения накануне рейда. В общем, дела идут неплохо, подготовка к операции осуществляется активно, установленные командованием сроки, похоже, будут выдержаны.

Замечаний по докладу не последовало.

— Мы довольны вами, господин Горчаков. Продолжайте работу. Приказ о выступлении получите заблаговременно. Помните, вы лично отвечаете за все. Мы, как видите, предоставляем русским эмигрантам-антикоммунистам полную свободу действий, руки у вас развязаны, господин Горчаков. Напоминаю, что всю информацию, добытую по ту сторону границы, а также отчет о боевых действиях представите вашему руководству и нам. Нам — в первую очередь, — сказал Кудзуки.

Японцы побродили по лагерю и уехали. Но они не тратили времени даром. Утром участников операции словно подменили, теперь не только люди Лахно исправно занимались, но и моховцы, вкупе со своим ломовитым[98] атаманом, и все до единого хунхузы, включая страхолютика Безносого, буквально землю рыли, чтобы заслужить похвалу командира, а Господин Хо снова превратился в джентльмена.

— Что это с ними? — удивился Горчаков.

Лахно смеялся:

— Япошки хвоста накрутили. Подскипидарили как следует. Вот они и взвились.

— Поразительно, — поддержал Лещинский. — Но откуда японцы пронюхали?

— Наивный вы, прапорщик, — усмехнулся Горчаков. — Все мы здесь — японские агенты.

— Хорошо, что их подстегнули, — рассуждал Лахно. — Не доверяю желтомазым… Вишь, как всполошились, цельный день лопочут, лопочут. Проведать бы, о чем талалакают? Хунхузики — народец ушлый, не замышляют ли чего? Я их знаю, чуть ветер переменится, они тебе же в спину и ударят. Проверить бы их?.. Ваше благородие, пускай господин переводчик погуляют поблизу да послухают. Га?

— Мне, Лахно, жизнь не надоела. Желаешь, ступай сам, послушай.

— Я уж кой-что вызнал. Только слабо по-ихнему кумекаю. Но кой-что на ус намотал.

— Оттого слабо разбираешься, братец, что население Китая делится в основном на шесть больших групп, — объяснил Лещинский. — Хань — китайцы, узань — тибетцы, мэн — монголы, мань — маньчжуры, хуэй — те, кто исповедует ислам, и мон — прочие. А прочих — сотни племен и народностей — мяо, яо, танцзя… Имя им — легион!

— Все это очень интересно, но меня волнует другое — что тебе, Лахно, удалось узнать? — нетерпеливо спросил Горчаков.

— Всякую всячинку. Гутарят, неохота, мол, идти, мало платят. Которые интересуются, дадут ли пограбить. Нас китайским матерком пущают: желтому с белым, мол, не по пути, к ногтю их, под корень, как царь ихний какой-то в допотопные времена: всех, кто не косой, вырезал беспощадно.

— Мерзавцы! — пробормотал Горчаков.

Весь день после этого разговора он ходил мрачный, подавленный. Как ни странно, успокоил Горчакова Господин Хо. Он подошел, протянул пачку «Кента». Закурили. Горчаков съехидничал:

— Устали? Тяжко приходится?

— Увы, манкировать далее опасно — лишат возраста, отправят к верхним людям, или, как говорят на Западе, присоединят к большинству. Меня это не устраивает.

Горчаков рассмеялся.

Группа скрытно перебазировалась в крепость Тун-Ян-Мо. Двигались ночью, автомобили шли с потушенными фарами. Начальник гарнизона крепости приказал всем, кроме Горчакова и переводчика, не выходить из казарм.

Неожиданно приехал Маеда Сигеру. Он был приветлив и тих. Вежливо осведомился у Горчакова о здоровье. Командование приказало ему принять участие в операции. Горчаков насупился: японцы ему не доверяют!

— Странно получается! Полковник Кудзуки утверждал, что акция осуществляется силами русских патриотов-эмигрантов, а японские войска лишь вооружают и снабжают группу всем необходимым и, разумеется, поддерживают ее при переходе границы. Не так ли?

— У вас отменная память, господин Горчаков. Но моя — всего ришь набрюдатерь. И советник.

Вон оно как! Маеда приставлен, чтобы «наблюдать» за действиями командира группы, фактически контролировать и направлять его, а при необходимости и заставить выполнить то или иное задание. В противном случае…

Горчаков неплохо владел собой, Маеда Сигеру ничего не заметил…

Ждали сигнала к выступлению. Днем спали, ночью бесцельно слонялись по крепости, спускали деньги в ресторанчике. Хунхузы играли в кости, бешено грызлись, таскали друг друга за косы, хватались за ножи, но появлялся Господин Хо, и страсти мигом утихали.

Горчаков, Лещинский и Маеда Сигеру ночью выезжали на рекогносцировку, затаивались в кустарнике на берегу Турги. Горчаков сидел на охапке влажной осоки, часами смотрел на противоположный берег. Что там? Какая она, Россия? Вдоль берега шли загорелые советские пограничники. Рабочие, крестьянские парни, возможно, сыновья тех, кто отобрал его родовое поместье под Липецком.

Ворвавшаяся в усадьбу толпа крушила и ломала все вокруг, разнесла ажурную беседку — хрупкое, источенное шашелем[99] сооружение, где безусый юнкер Сережа впервые поцеловал сероглазую гимназистку с пышной русой косой…

Погромщики орудовали топорами. Лохматый кузнец с треском свалил беседку, растоптал сапожищами. Кольями забили Бьютти, пегую спаниельку, ласковое, доверчивое существо. Поместье сгорело.

Потом запылала вся Россия. Поручик Горчаков отступал с полком до самого Крыма. Погиб отец, мать скосил сыпняк[100]. Горчакову удалось пробраться на Дальний Восток. Он дрался с красными в Приморье, с остатками белых войск ушел в Китай.

Бинокль задрожал, Горчакова трясло от ненависти, рука сжимала пистолет. Ничего, час мщения близок. Советам будет выплачено по всем счетам…

Наступил июль — сухой, жаркий. Вечером духота становилась нестерпимой, воротник куртки раскисал от липкого пота, лишь глубокой ночью, когда спадал зной, Горчаков выходил из крепостных ворот. Он прогуливался по луговине, разглядывая безвестные цветы. Нагнулся, сорвал самый крупный. Нежные, бархатистые лепестки, длинные желтые тычинки, но запаха нет, цветы не пахнут. Все здесь не так…

В крепость Горчаков возвращался на рассвете. Навстречу ковылял паломник с деревянным молитвенным барабаном. Он беспрестанно встряхивал барабанчик, монотонно повторял:

— Ом мани падме хум. Ом мани падме хум…

Поравнявшись с Горчаковым, паломник протянул скорлупу кокосового ореха — мисочку для подаяний. Горчаков бросил в нее медяки. Он презирал бродячих отшельников гуру, свами[101]: лжесвятые, побирушки. Местные жители благоговели перед этими проходимцами, почитали их за святость. В действительности большинство этих людей захребетники, трутни, паразитирующие элементы, но в милостыне Горчаков им никогда не отказывал.

— Ом мани падме хум. Благодарю, господин. Щедрость твоя да будет замечена всевышним. Человеческий век — пылинка. Милость всевышнего проявится в потомках твоих.

В потомках? Горчаков усмехнулся. Таковых не нажил, не удосужился. Паломник загремел барабаном.

— Свято существующее, свято живое. Не томи в неволе птиц и животных, ибо рождены свободными. Святы ползающие и летающие, бегающие и плавающие. Святы солнце и звезды, все вокруг. Маловеры и грешники да будут прощены, но нет прощения тому, кто поднял руку на собственный народ!

Удивленный Горчаков впился взглядом в паломника, тот не спеша пошел дальше. Деревянный барабанчик размеренно отстукивал: ом мани падме хум… ом мани падме хум…

VII

ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН

Капитана Зимарёва вызвали в отряд на совещание начальников застав. Зимарёв не любил оставлять заставу, казалось, в его отсутствие что-то обязательно случится, поэтому он даже в отпуск уезжал неохотно, предпочитая отдыхать на заставе. Теперь уезжать особенно не хотелось — Зимарёв снова и снова вчитывался в полученные одно за другим спецсообщения, разосланные всем заставам, отрядам, комендатурам Дальневосточного управления пограничных войск СССР.

«…На участке заставы „Турий Рог“ в ближайшее время возможна серьезная провокация, для участия в которой на границу перебрасывается специально сформированная из белоэмигрантов, белокитайцев и других антисоветских элементов группа под командованием бывшего офицера белой армии, члена Российского фашистского союза Горчакова. Не исключена поддержка подразделениями Квантунской армии и японских пограничных служб. Цель — разведка боем. Кодовое название акции — „Хризантема“…

…Особая группа Горчакова сосредоточена в крепости Тун-Ян-Мо, комплектование и вооружение завершено. В крепость переброшена рота японских солдат с малокалиберной артиллерией на вьюках. В группу входят действовавшие ранее автономно банды Мохова и хунхуза Хо, ядро составляют белоэмигранты. Общая численность — более двухсот штыков и сабель.

Японская пограничная стража выставляет усиленные дозоры и удваивает патрули. Поскольку крепость Тун-Ян-Мо расположена в зоне значительной активности китайской Красной армии, японцы и контактирующая с ними белогвардейская верхушка сосредоточили здесь подразделения армии спокойствия (контрреволюционные китайские формирования для борьбы с китайской Красной армией). Вблизи крепости (в восьми километрах западнее) расквартированы специальные японские пограничные войска, подчиненные штабу Квантунской армии, — „Гоцзин-Цзянь-си-Туй“.

Начало операции „Хризантема“ предположительно во второй декаде сентября 1941 г.».

Зимарёв побарабанил пальцами по листку бумаги, вздохнул и взял второй.

«…Подготовка отряда Горчакова к рейду заканчивается. Предположительный район действий — участок заставы „Турий Рог“. Приданной отряду бандгруппе Мохова предстоит действовать в составе названного формирования либо автономно, с подчинением Горчакову.

Возникшая в период конфликта на КВЖД, бандгруппа Мохова активно функционировала много лет, нападая на пограничные посты, отдельных бойцов, сельсоветы, уничтожая партийный и советский актив, совершая поджоги и грабежи.

С началом Великой Отечественной войны бандгруппа Мохова, несмотря на резкую активизацию японской пограничной охраны, частей и подразделений Квантунской армии, хунхузов, белокитайцев и прочих антисоветских элементов, особой активности не проявляла, из чего можно предположить, что командование Квантунской армии готовило бандгруппу для выполнения заданий особой важности.

Состав бандгруппы:

1. Мохов Арсений Николаевич, главарь, 1897 года рождения, уроженец села Тихонова Пустынь, русский, штабс-капитан царской армии. Награжден двумя Георгиевскими крестами, орденом Св. Владимира с мечами и почетным золотым оружием. Имеет семь ранений и контузий. Физически силен, инициативен, смел. В бандгруппе пользуется непререкаемым авторитетом. Вооружен. Постоянно носит пистолет парабеллум, финский нож. Рост — 181 см. Вес — 98 кг. Волосы прямые, черные, расчесывает на косой пробор. Лицо чистое, открытое, черты лица правильные, нос прямой, брови широкие, черные. Глаза синие, большие. Лоб высокий, скошенный, усы вислые, кончики закручены. Зубы белые, ровные. Подбородок крутой, раздвоенный. На левом предплечье шрам от осколка. На правой ноге, чуть выше колена, косой след сквозного пулевого ранения. Иногда прихрамывает. На тыльной стороне кисти татуировка — змея. Голос громкий, басовитый. В разговоре любит употреблять выражения: „Ну-с, итак-с“. Характер спокойный, властный. Отмечались и вспышки ярости. В таком состоянии абсолютно неуправляем, не задумываясь пускает в ход оружие.

2. Окупцов Иван Васильевич. 1907 года рождения, уроженец села Столбовое Читинской губернии. Кулак. После раскулачивания выслан на Север, бежал за кордон, предварительно поджег колхозную конюшню, убив топором сторожа. В годы гражданской войны служил в железнодорожной охране. Рост — 170 см. Вес — 74 кг. Коренастый, походка вразвалку, косолапит. Голос тонкий, волосы темно-русые, короткие, прямые. Нос курносый. В верхней челюсти недостает зуба, из-за чего шепелявит. Тело нечисто, фурункулез. Множественные следы фурункулов. На левой руке не хватает фаланги среднего пальца.

Активный функционер секты скопцов[102], согласно изуверскому обычаю сектантов отмечен „большой печатью“ (удалены половые органы). Операция сделана давно, что отразилось на внешности (отсутствие растительности на лице, женоподобная фигура). Крайне жесток.

3. Волосатов Гурий Фомич, он же Волосан. 1902 года рождения, уроженец города Благовещенска. Отец, владелец мясной лавки, репрессирован органами НКВД за антисоветскую агитацию. Гурий Волосатов ушел с частями атамана Семенова за кордон, участвовал в расправах над пленными красноармейцами и мирными жителями. Отличается крайней жестокостью и чудовищной изобретательностью. Хитер, оружием владеет посредственно, в боевых операциях активно не участвовал, использовался для карательных акций в тылу белобандитских войск. Рост — 165 см. Вес — 58 кг. Волосы темные, редкие, рассыпаны по плечам, вьются крупными локонами. Глаза большие, зеленые, на щеке родинка с трехкопеечную монету. Сифилитик. Периодически отпускает бородку и усы. Иногда надевает очки (перед пытками своих жертв). Зрение нормальное. Речь витиеватая, любит говорить иносказательно. Постоянно носит при себе и употребляет сахар. Зубы сильно попорчены. Любит украшения, носит перстни на обеих руках и массивное обручальное кольцо, хотя в браке не состоит.

4. Гапоненко Анна (Ганна) Никифоровна, сожительница Мохова, 1910 года рождения, уроженка хутора Гайдамак Киевской области. Дочь мельника. Среднего роста, худощавая, подвижная. Нос тонкий, вздернутый, глаза серые. Часто сопровождает Мохова в качестве адъютанта. Одета в мужской костюм, носит кубанку. Отлично владеет стрелковым оружием. Нередко использовалась для разведки, для чего переодевалась в крестьянскую одежду или под монашку. Характер легкий, веселый, авантюрного склада, любит рискованные ситуации.

По непроверенным данным, в моховскую банду вольется бандгруппа Зыковых (3 чел.), китайских граждан русского происхождения.

Зыков Ефрем Ефремович, 1899 года рождения, Зыков Савелий Ефремович, 1910 года рождения, Зыков Вениамин Ефремович, 1920 года…»

Дочитав до конца — который раз! — Зимарёв задумался. До сентября еще далеко, но кто поручится, что враги не изменят первоначальное решение? Агрессивные приготовления противника не составляли секрета для пограничников: ценная информация систематически поступала от закордонных разведчиков, многое давало и тщательное наблюдение за сопредельной стороной: однако главное оставалось неизвестным — точное время и место нанесения удара.

Взглянув на часы, начальник заставы спрятал документы в сейф и вышел из кабинета. Обойдя заставу, он поговорил с пограничниками, окинул свое небольшое хозяйство придирчивым взглядом и, вернувшись, засел за «инструкцию» — перечень советов, который оставлял заместителю, когда уезжал. «Инструкция» скрупулезно с указанием дней, часов и минут перечисляла все, что надлежало сделать исполняющему обязанности начальника заставы. Мероприятия были всегда расписаны подробно и обстоятельно. «Инструкция» помогала остающемуся за начальника исправно нести службу, и ею охотно пользовались, когда же Зимарёв возвращался, документ становился мишенью для острот.

Зимарёв успел написать только половину «инструкции», когда пришел замполит, старший лейтенант Ржевский, молодой, общительный, никогда не унывающий, мастер городошного спорта, всеобщий любимец. Увидев «инструкцию», Ржевский засмеялся.

— Господин фельдмаршал составляет диспозицию боя. Ничто не упущено, даже количество крупы, которую повар должен засыпать в котел. Подсчитаны все крупинки… Лет через двести историки, изучающие сложную жизнь предков, ахнут. Ты, Зимарёв, свои опусы[103] береги, подшивай, они послужат потомкам и прославят тебя в веках.

— Хватит, уймись. У меня дел полно.

— Намек не понят, меня не проймешь. Мне, может, приятно посидеть у начальства. Вообще нехорошо получается: служим на одной заставе, а видимся редко. То ты где-то носишься, то я наряды проверяю. Я просто соскучился без тебя — ты же у нас замечательный начальник!

— Витя, отстань! Не пробуждай во мне зверя…

— Ладно, ладно. Пиши, канцелярист. И такого деятеля назначили начальником заставы! Командование явно ошиблось, посмотрели на фотокарточку — человек солидный, а узнали бы о твоей любви к изящной словесности, наверняка отправили куда-нибудь в архив. Вот так, товарищ несостоявшийся архивариус!

— Что-то я давно никого не бил…

— Куда тебе! Ты же безобразно жирный! Наверное, твой однофамилец был когда-то чемпионом училища по вольной борьбе, а ты нагло присвоил чужие лавры. Ты такой… И вообще мне не нравится твой нос! Ну, что ты на меня уставился? Крокодила увидал?

— Вроде того. Некое болтливое человекообразное. Подожди, закончу писать…

— Сейчас ты у меня закончишь, сейчас!

Подушка, просвистев в воздухе, трахнула начальника по уху. Зимарёв вскочил, опрокинув стул, погнался за проворным Ржевским, гоняя его вокруг стола. Худенький, подвижный Ржевский со смехом увертывался. Зимарёв тщетно пытался его схватить, но Ржевский ловко ускользал.

— Эй, начальник! Увидят бойцы, как гоняешь за замполитом, что подумают?

— Болтай, болтай. Сейчас притихнешь…

— Сперва поймай, дорогуша!

— Стой, трусишка несчастный!

— Я — трусишка?!

Ржевский кинулся к Зимарёву и в момент его оседлал, капитан не удержался на ногах, они свалились на койку и, задыхаясь, пытались одолеть друг друга. Зимарёв был сильнее, Ржевский рвался изо всех сил, но тщетно.

— Понял, кто чемпион?

— Не-а. Я тугодум. Во всяком случае, не ты.

— Не я?!

Схватив мохнатое полотенце, Зимарёв принялся ожесточенно натирать сопернику нос. Ржевский хохотал, мотал головой, нос алел, как свекла.

— Бери назад поносные слова! Без нюхалки останешься.

— Свою береги, начальник!

Улучив момент, Ржевский вывернулся, толчком опрокинул Зимарёва, с победным воплем навалился, но тут счастье ему изменило; Зимарёв положил замполита на лопатки.

— Все! Я тебя тушировал.

— Еще бы! Такой тушей только тушировать!

— Словоблуд несчастный! Слабоват в коленках. Потренируйся.

— Договорились…

Зимарёв горестно склонился над развороченной постелью.

— Плохо заправляешь койку, начальник, — сказал Ржевский, — За такую заправку наряд полагается. Придется попросить старшину, чтобы поучил. Скажу сегодня же…

— Лучше посоветуй ему повара подхлестнуть. Бойцы вчера с границы вернулись, а у него суп холодный. Я на всякий случай написал, память у тебя девичья…

— Опоздал, начальник. Я уже с Грушей побеседовал.

Незаметно перешли к делам, Зимарёв пересказал изложенное в «инструкции» и то, что не успел записать. Начальник заставы знал, Ржевский сделает все, человек надежный. На заставе четыре года, недавно получил орден. Ржевский не нуждается в поучениях. Они поговорили еще полчаса. Зимарёв сказал:

— Знал бы ты, до чего неохота ехать!

— Предчувствуешь головомойку за Петухова? Не забудь, что я полностью разделяю с тобой ответственность за этого разгильдяя. Так и скажи командованию. Я даже больше тебя виновен в этой скверной истории — я политработник. ЧП — значит, политработа на заставе не на высоте.

— Только не нужно обобщать. Единичный случай…

— Ложка дегтя…

Оба замолчали; разноса, конечно, не миновать. Зимарёв донес о случившемся по команде, выслушал немало неприятного: начальник отряда продраил его с песочком. И на совещании припомнят, накажут.

— Черт бы побрал этого Петухова! Но парнишка он неплохой, только с дурцой. Поработай с ним, пожалуйста…

— Работаю. И комсомольцы действуют. Девушкин все уши прожужжал — окружим товарища вниманием.

— Драли в детстве мало этого Петуха!

Зимарёв с досадой потер шею — замполит стиснул на совесть. Учитель Ржевский поморщился: непедагогично.

— Между прочим, командир — он еще и воспитатель.

— Спасибо, родимый, просветил.

— К вашим услугам. Всегда готов помочь вашей милости. Не стесняйтесь.

— Виктор! Полтора часа осталось. Дай дописать!

— Ты за месяц свой талмуд не закончишь. Растекаешься мыслью по древу.

Зимарёв схватил подушку, Ржевский проворно отскочил, юркнул за шкаф.

— Ухожу, ухожу! Береги нервы…

Ржевский обошел заставу, заглянул в казарму, на плац, где старательные первогодки занимались строевой подготовкой, поспорил с Девушкиным о повестке дня комсомольского собрания. Девушкин предлагал обсудить персональное дело Петухова, Ржевский покачал головой:

— Поставим вопрос шире — о состоянии дисциплины на заставе.

— Значит, проступок комсомольца Петухова послужит лишь иллюстрацией? Такой возмутительный факт?! Считаю такую постановку вопроса неверной: налицо грубейшее нарушение дисциплины. Сколько служу на границе, а о таком не слыхал. И никто из ребят тоже. Даже Данченко ничего подобного не помнит. А вы хотите спустить дело на тормозах!

— Но, но, остынь. Петухов мне не сват и не брат. Однако перегибать палку нельзя — мы имеем дело с человеком, а человек — существо хрупкое, ранимое. Никто не собирается снимать с Петухова ответственность или преуменьшать значения им содеянного — с чего ты взял?! Но боец уже наказан, и основательно. Его судьбу решает высокое начальство. А мы накажем парня вторично. Не слишком ли сурово?

— Его проступок…

— Серьезный, не спорю. И все же…

Но мягкий, нерешительный Девушкин уперся: чрезвычайное происшествие, а с комсомольца двойной спрос!

— Нечего либерализм разводить, товарищ старший лейтенант! Мы Петухова по косточкам разложим в назидание другим. И решение вынесем соответственное.

— Собрание решит…

— Накажем Петухова. Я потребую его исключения, таким не место в комсомоле!

— Но он кровь пролил за Родину!

— Никто его заслуг не умаляет. Но свое он получит.

Замполит заглянул и на кухню. Озабоченный Груша хлопотал у плиты, поглядывая на часы. Здесь же крутился медвежонок, повар совал ему что-то вкусное, медвежонок громко чавкал. Увидев офицера, Груша замахал на медвежонка веником: брысь!

— Ладно, не усердствуй, — сказал Ржевский. — Чем кормишь?

— Борщ украинский, котлеты с овощным гарниром и компот.

— Приемлемо. Борщ ты готовишь знатный. Как, народ не страдает отсутствием аппетита?

— Что вы! Им только подавай…

— А арестованный?

— Этот меня самого готов схарчить. Как в него столько влазит?!

— Влезает. — Ржевский улыбнулся: железный малый этот Петухов, неприятности аппетит ему не отбили.

Ржевский вернулся в помещение заставы. Дежурный Говорухин доложил, что ничего существенного не произошло.

— Как на реке? Никто не звонил?

— Никак нет. Вроде тихо.

Ржевский пошел на плац. Наряд готовился к выходу на границу.

— Больные есть? Вопросы?

Спрашивал ради формальности, не было случая, чтобы кто-нибудь сказался больным. Вопросов тоже почти никогда не задавали: каждый знал свою задачу.

Подошел Данченко.

— Сопредельная сторона себя не проявляет. Щось тыхо.

— Не нравится мне эта тишина, — сказал Ржевский. — В крепости сосредоточены значительные силы. Японцы подтянули к границе полевые части. Не отдыхать же приехали.

— Пока тыхо, — повторил Данченко.

Они поговорили о разных делах. Старшину беспокоило сено: время косить, иначе трава перестоится. Рафинированный горожанин Ржевский развел руками:

— Тут я полный профан. Ты, Петр, меня потренируй немножко. Неудобно замполиту отставать от других, а не получается. В прошлом году на покосе я чуть ногу себе не отхватил: косарь из меня никудышный.

— Без вас управимся. Вон сколько хлопцев.

— Нет, нет. Ты уж, пожалуйста…

Накануне отъезда начальник заставы изменил свой приказ; утром на пороге гауптвахты вырос Данченко.

— Кончай ночевать, Петухов! Подъем!

Костя не шевельнулся.

— Рано. Мне еще несколько суток париться.

— Будешь исполнять свои обязанности, а…

— Вот здорово! — Боец радостно вскочил.

— А ночевать здесь, — закончил Данченко.

Костя разочарованно вздохнул.

— Вон что! А я-то думал…

— Всего три ночки осталось, — утешил старшина и, желая подбодрить товарища, добавил: — А мы соскучились. Не можем без тебя,

— Так я вам и поверил!

Петухов тяжело переживал случившееся. Он всегда был исправным солдатом — в роте и на заставе, теперь жестоко терзался, понимая, что натворил. Выгонят из армии, а то и посадят. Все на фронте, а он в тюрьме. «Если такое произойдет, — думал Костя, — мне не жить».

Утвердившись в этом решении, он немного приободрился, но все же выглядел подавленным, удрученным. Многие пограничники ему сочувствовали: нервы сдали, не выдержал человек. Даже не выносивший Петухова повар теперь его защищал. Разве могут советские люди спокойно смотреть, как издеваются над беззащитным населением пусть даже чужой страны? Груша поделился своими мыслями с Седых, тот рассердился:

— Ты что?! Одобряешь?! Если так, я сейчас к замполиту пойду, пусть и тебя на губу сажают. В порядке профилактики…

— Ко мне, Петухов?

— Так точно, товарищ старшина. Кобыла расковалась. На левую заднюю.

— Подкуем. И вот что… Голову не вешай…

У Петухова задрожал подбородок. Злорадствует. Ланке небось все подробно доложил, расписал в красках. Веселый. Оно и понятно, праздник на его улице.

Вошел Ржевский, сухо проговорил:

— Можете идти, свободны.

— Ступай на конюшню, — добавил Данченко. — Я зараз.

Боец ушел. Данченко повернулся к замполиту:

— Зачем вы так? Человек убивается…

— Поделом! Пусть почувствует.

— Парень неплохой… Детства в нем еще много.

Ржевский удивился: говорят, Петухов ухаживает за девушкой старшины, и как будто небезуспешно. Помолчав, понимая бестактность вопроса, он все же осведомился — неясностей не терпел:

— Извини, Петр, деликатный вопрос. Петухов за твоей невестой случайно не приударяет?

— Ухаживает.

— Вот как! А ты…

— А что — я?! Светлана сама решит.

Вот те нá! Ржевский ошеломленно уставился на Данченко. Мягкий, добрый Ржевский несколько лет назад проявил редкое упорство, увез первую красавицу института. Пришлось немало вытерпеть, но преодолел все преграды, разогнал всех соперников…

Петухов держал лошадь под уздцы, Данченко сосредоточенно примащивал подкову.

— Кончай, Костя, переживать. Почернел весь, смотреть страшно.

— Не смотрите, — озлился Петухов. Ишь, добряк! Ликует, что человек в дерьме, аж светится. — Не всем быть чистенькими, но чистеньких, конечно, любят.

— Ты про Ланку? — Старшина усердно работал молотком.

— Чего о ней говорить! Небось теперь презирает меня.

— Не думаю. Лана друга в беде не оставит.

Петухов даже узду выпустил, смирная лошадка отгоняла докучливых оводов.

— Если дивчина на это способна, значит, я в ней ошибся, — добавил Данченко.

Горячее чувство признательности к сильному, немногословному человеку охватило Костю, он ощутил себя маленьким, беспомощным и неправым. Хотелось сказать старшине что-то доброе, хорошее, но Костя промолчал. Данченко потрогал теплую подкову, хлопнул лошадь по лоснящемуся крупу.

— Порядок. Теперь не оторвется.

Поужинав, Костя вернулся на конюшню, еще раз вычистил денник, расчесал Буре гриву, подбросил овса. Дневальный Шарафутдинов похвалил:

— Профессионально работаешь, Петухов.

Денник блестел, лошадь постукивала копытами, негромко ржала, скашивая на хозяина выпуклый глаз. Возвращаться в казарму Костя не спешил — во взглядах товарищей ему виделся укор. Шарафутдинов догадался.

— Прячешься здесь, да? Стыдно, да?

Костя поднял на дневального задымленные потаенной грустью глаза.

— Не надо об этом, Рашид.

— Зачем — не надо? Сегодня же с комсоргом поговорю. Ну, виноват ты, очень виноват. А эти гады? Мы к ихним сволочным капиталистическим порядкам непривычные. Шайтан их порядки, ананнес-ке[104]! Я тоже на такое смотреть не могу. Весной увидел — затрясло всего, зубы застучали, клянусь отцом, не вру. Китайца рубили на берегу.

— Как?!

— На колени бросили, один самурай его за косу схватил, а другой — мечом! Ананнес-ке!

— А ты?!

— Наблюдал. Руки за спину спрятал, чтобы ненароком не стрельнуть. А разрешили бы, я этих гадов…

Костя оживился: значит, не один он такой на заставе. Шарафутдинов сказал:

— Ребята жизни не пожалеют, чтобы тех палачей уничтожить, но… дисциплина должна быть… железной, — волнуясь, закончил дневальный.

И этот поучает! Нигде от наставников не скроешься, даже на конюшне. Все взялись его воспитывать.

Ночь выдалась теплая, играла, плескаясь, рыба, жалобно на одной ноте вскрикивала ночная птица, в камышах заливались лягушки. Девушкин сидел на скамейке, слушал, вытянув длинную шею.

— Хоровое пение, — сказал Ржевский. — Любопытно, что за птица, словно кошка мяучит. Выпь? Надо спросить у Данченко, он местную фауну знает.

— Петр — человек серьезный, на такие пустяки внимания не обращает.

— В таком случае остается проконсультироваться у Петухова, — усмехнулся Ржевский.

Девушкин не принял шутку, нахмурился:

— Вы лучше меня проконсультируйте, товарищ старший лейтенант. Послезавтра комсомольское собрание, Петухов будет строго наказан.

— Наказать, конечно, нужно. Но…

— Фронтовик? Медаль имеет? Ранен? Это не оправдание. Таких, как Петухов, надо гнать из комсомола!

— Не горячись, Дмитрий. Гнев — плохой советчик.

— Поганой метлой…

— Мы с тобой говорили об этом, Дмитрий, зачем начинать все сызнова и…

Ржевский не договорил, подбежал дежурный по заставе.

— Сообщение из отряда. Объявлена готовность номер один!

— Ну, что ж, этого следовало ожидать…

Ржевский, хотя и волновался, действовал четко, знал, что нужно делать. И все же замполиту было не по себе — заменять начальника заставы в боевой обстановке ему не приходилось.

К границе выдвигались дополнительные «секреты», было усилено наблюдение за сопредельной стороной, фельдшер в медпункте готовил вату, бинты, проверял свою аптечку. Ржевский обошел посты, поговорил с бойцами. В камышах, где укрылись Говорухин и Петухов, Ржевский долго рассматривал чужой берег: ни огонька.

— Тишина и спокойствие.

— Если бы… Недавно машины урчали.

— Тяжелые грузовики, — добавил Костя. — Штук пять, груженые. А уходили порожняком.

— Ты уверен?

— Ночью звук далеко разносится. Особенно над водой, — заметил Говорухин.

— Хорошо, Петухов. Спасибо за службу. Теперь не скучаешь? Возможно, придется тебе сегодня пострелять. И не бойся — на гауптвахту за это не посадим. Вот какие времена настали.

— Стрелять я люблю. И прилично выбиваю, между прочим. А губа, что ж… ничего страшного.

— И не обидно, когда за дело, верно?

— Какая может быть обида? Даже приятно.

Ржевский еще улыбался, когда чуть слышно зашелестел камыш. Овчарка напряглась, Говорухин мягко сжал ей пасть.

— Похоже, к нам гости, — определил проводник. — Лодки спускают.

— Наконец-то, — оживился Костя. — А то мы тут мхом заросли.

— Говорухин, сообщите на заставу.

— Есть!

Машина шла медленно, то и дело ныряя в распадки. Узкая дорога петляла меж сопок. Зеленые долины, густо заросшие высокой, в два человеческих роста, травой, шелестели от порывистого ветерка; но легче не становилось, ветер, прилетевший из маньчжурских пустынь, знойный, сухой. Шелестели под колесами тростники, окаймлявшие блюдца неглубоких озер, вода прогрелась до дна, крупные серые рыбы, вяло шевеля плавниками, лениво скользили у самой поверхности.

Пышущий жаром двигатель затарахтел и заглох. Машина остановилась. Шофер достал из багажника брезентовое ведро.

— Закипела кастрюля. Поскучайте малость, товарищ капитан.

Зимарёв вышел из автомобиля, прошелся, разминая затекшие мышцы. Водитель — белесый, конопатый парнишка — зачерпнул полное ведро, вытер рукавом губы, припал к воде.

— Отставить! Почему флягу не взял? Хороший боец ничего не забывает.

— В машине фляга. Вода в ней степлилась, жарко.

— Не хочешь пить теплую — терпи. А сырую запрещаю.

— У нас в деревне все из речки пьют, особо на страде, — и не хворают. Во-ода чистая. Хо-орошая во-одичка на Вологодчине. — Шофер забавно окал.

Зимарёв проговорил, невольно подражая водителю:

— Так-то — у вас… А тут — другие пироги. Здесь разок напьешься: проглотишь пару личинок, змеи в животе заведутся, понял?!

— Да ну! Вы, товарищ капитан, может… смеетесь?

— Какой смех. Случится такое — будет не до смеха. Отправим в госпиталь на операционный стол.

— Неужто сразу пластать?!

— А как же! Змей-то нужно отыскать. Они хитрые: между кишочков, между кишочков…

Водитель с сомнением поглядел на лаковую поверхность озерка, высматривая страшных личинок. Зимарёв рассмеялся:

— Пошутил я, Холодилин. Но сырую воду все же не пей. Не положено…

— Не буду, — заверил повеселевший шофер. — Искуп-немся, товарищ капитан?

— Идея! Только по-военному: раз-два!

Вода освежала, Зимарёв, отмахивая саженками, поплыл к противоположному берегу.

— Холодилин, догоняй!

— Никак невозможно. Я плаваю как топор без топорища.

— Эх, Холодилин, Холодилин! Какой же ты пограничник после этого?

Надевать горячую от яростного солнца гимнастерку неприятно, но купание взбодрило, исчезла усталость. Шофер, уязвленный замечаниями начальника заставы, помалкивал, Зимарёв думал о своем.

И чем ближе подъезжали к городку, где расположился отряд, тем больше тревожился.

Начальство по пустякам не беспокоит. Причины сегодняшнего вызова ясны — натворил дел Петухов, черт бы его побрал! Придется отвечать. Но что будет с мальчишкой? Содеянное им можно рассматривать по-разному, такими вещами не шутят. Тем более на границе.

И все же Петухова нужно отстаивать — попарился на гауптвахте, комсомольцы на собрании ему всыплют по первое число, и хватит с него. Парень неплохой, но как его защитить? Какую позицию займет начальник отряда — от него многое зависит. Майор Бакрадзе вспыльчив, но отходчив. Справедливый человек, поймет. Нужно объяснить, охарактеризовать бойца как яркую индивидуальность, личность. Конечно, тяжесть содеянного «личностью» велика, трудно сказать, как поведет себя майор. Не исключено, что отдаст под трибунал: время военное, а граница — та же передовая.

Зимарёв вздохнул, водитель проговорил:

— Обойдется, товарищ капитан. Начальство завсегда ругает, приятных слов от него не услышишь. Наш директор совхоза еще издали начинал — идет к трактору и воспитывает тебя на все поле… Шибко не убивайтесь. Костька Петухов, еж его заешь, рассказывал о своем взводном. Тот все приговорку приговаривал: «Дальше фронта не угонят, меньше взвода не дадут». И никого не боялся. И пули его облетали, и бомбы миловали…

— А я, выходит, боюсь? Но в общем ты прав — боюсь. Всыплют мне за тебя. Почему, скажут, ваш красноармеец плавать не умеет? Как он может границу охранять, тем более — она у нас по реке проходит? Придется мне краснеть за тебя, Холодилин.

— Ничего. В серьезном деле — не хуже других будем.

В отряд прибыли вечером. Командир отряда был сух, немногословен.

— Немедленно возвращайся, Зимарёв. На рассвете застава приняла бой.

VIII

«ХРИЗАНТЕМА» РАСЦВЕЛА

Пулеметные строчки косили высокую траву, размывали кремнистый берег. Пули щелкали по скалам, рикошетя, вспарывали предрассветную синеву. Пулеметчики били с флангов, прикрывая десант. Лодки плыли медленно, течение сносило их вниз; нарушители лихорадочно гребли, стремясь достичь спасительной кромки камышей. Пограничники на огонь не отвечали.

Внезапно советский берег ожил, засверкали вспышки выстрелов, застрочил ручной пулемет, прогремели дружные залпы, хлопнула пушка, к небу взметнулся фонтан брызг.

Над Тургой висел густой туман, лодки ныряли в седое, промозглое облако, взрывом опрокинуло одну, мелькнуло просмоленное днище, от другой полетели щепки. Остальные шли, не меняя курса. Японцы усилили огонь, осколки мин срезали бархатистые камыши.

Красная ракета, описав дугу, с шипением сгорела, не коснувшись поверхности реки. Ржевский сунул в кобуру дымящуюся ракетницу. Петухов и Говорухин вскинули карабины, пальцы стыли на спусковых крючках.

Мягко шлепнулась в песок мина, осколок сшиб с замполита фуражку. Ржевский поднял ее, стряхнул песок, потрогал лопнувший козырек. Стало очень обидно — голова у замполита «нестандартная» (по мнению старшины, подбиравшего ему обмундирование), и эту фуражку Ржевский берег — сшил в городе у кустаря; прочие фуражки почему-то не держались, и стоило наклониться или сделать резкое движение — сваливались с «нестандартного» черепа. А эта сидела как влитая. И вот…

— Обновку испортили, черти. Пойду к пулеметчикам. Действуйте по обстановке. А за фуражку… — Размахнувшись, Ржевский метнул гранату, она разорвалась где-то в тумане, пули защелкали по камышовой стене, Ржевский пригнулся и исчез в кустах.

Бойцы напряженно всматривались, в сером облаке мелькали тени. Показалась лодка, на носу во весь рост стоял японец с ручным пулеметом. Петухов, не целясь, выстрелил, пулемет бултыхнулся в воду, солдат обмяк, сполз на дно лодки.

— Достал ты его, Кинстинтин, — одобрил Говорухин и тут же «достал» своего японца.

Солдат упал навзничь, лодка сильно качнулась, черпнув бортом воду. Затрещали выстрелы, пограничники открыли беглый огонь, но вокруг зажужжали пули: японцы били наугад, по вспышкам, пули летели густо, пограничникам пришлось менять позицию. Лодки приближались, до берега оставалось метров пятьдесят, когда с крутизны зарокотал «максим» — подоспело подкрепление с заставы.

Японцы упрямо рвались вперед. Падали убитые, кричали раненые, офицер на корме призывно махал палашом. Огонь поколебал решимость десантников, туман относило ветром, и пограничники наконец увидели цель. Раз за разом гремели залпы. Японцы не ожидали столь сильного сопротивления, маневрировали, пытаясь выйти из-под обстрела. Вперед вырвалась лодка с офицером.

— Банзай[105]! Банзай!

С берега полетела граната, блеснув в лучах восходящего солнца, упала прямо на лодку. Взрыв, и на поверхности закачались обломки.

— Старшина дает жизни! — крикнул Говорухин.

Кто еще кинет так далеко? Петухов стрелял из карабина навскидку, дымилась ствольная накладка. Пулеметы на том берегу неистовствовали, падали, рвались мины, визжали осколки, но было ясно: внезапный удар у японцев не получился. Нарушители повернули вспять.

По склону скатился Шарафутдинов.

— Ребята, живы?

— А зачем умирать? — откликнулся Петухов. — Пусть загибаются самураи.

— Якши[106]. Меня командир послал — проверить.

— Какой командир?

— Замполит. А вот и он сам идет сюда.

Ржевский был доволен — отбились без потерь. Японцы, конечно, не успокоятся, последует новая атака, попытаются зацепиться за берег. Похоже, затевается серьезная провокация.

— Приготовьтесь, товарищи, сейчас опять полезут.

— Встретим, — сказал Петухов. — По всем правилам.

Выпущенный с гауптвахты досрочно в связи с чрезвычайными обстоятельствами, он чувствовал себя прекрасно: наконец-то настоящее дело, он снова в бою. И не об искуплении вины Костя думал: надо бить врага, прочее сейчас несущественно. Прикажут досидеть оставшийся срок — не страшно, главное — крушить обнаглевших самураев, сражаться вместе с товарищами. Плечом к плечу!

Замполит был прав, вскоре хлынула новая волна. Японцы переправились на заросший тальником островок, Ржевский направил одно отделение на фланг. Завязалась перестрелка, с чужого берега заговорили пулеметы, под прикрытием огня японцы, волоком протащив лодки сквозь кусты, столкнули их в воду. Пограничники встретили нарушителей залпами. Потеряв одну лодку, японцы вернулись на остров, затаились в кустах. Теперь они там закрепятся, с досадой подумал Ржевский.

Пограничники лежали в наспех отрытых окопах, комары тучами вились над головой, облепляли лица. Петухов яростно отмахивался.

— Вот дьяволы! Озверели совсем.

— Не бери в голову, Кинстинтин. Комар — дурак. Не замечай его, и все дела. — Говорухин веткой отгонял комаров от овчарки.

— Как это — не замечай?! Меня поедом жрут!

— Обтерпишься. Собачку вот жалко.

Пришел Груша, за плечом карабин, вкусно запахло гречневой кашей. Бойцы ели жадно, Груша подкладывал добавку.

— Питайтесь на здоровье. Еще принесу.

— Добрый ты сегодня, — бурчал Петухов. — И каша отличная.

— Кашка-малашка. Кушайте, кушайте.

Вниз по течению, покачиваясь, сплывал убитый японец. Говорухин сплюнул, поставил котелок, Петухов ожесточенно скреб ложкой по дну котелка.

— Остатки сладки…

Повар глядел на убитого, пока труп не скрылся за поворотом.

— Молодой. Вот они, материны слезы.

Пограничники промолчали.

Полдень. Солнце в зените. Жара. Пограничники то и дело вытирали потные лица. Комары бесновались по-прежнему, хотя Говорухин утверждал, что они свирепствуют только на зорьках. Замполит, вернувшись на заставу, позвонил в отряд, доложил обстановку. Бакрадзе выслушал его не перебивая.

— Держись, дорогой. Послал тебе взвод. Из дивизии направляют роту на автомашинах. Конечно, красноармейцы поспеют не скоро, дороги сам знаешь какие. К завтрашнему утру подойдут. Постарайся продержаться.

— Продержимся. Начальник наш не появлялся?

— О чем ты говоришь, кацо[107]! Отбыл обратно со взводом.

— Отлично! — обрадовался Ржевский. — Значит, скоро появится. Без хозяина все-таки плохо.

— Не напрашивайся на комплименты, скромник! Лучше скажи, зачем самураи всю эту волынку затеяли? На обычный наскок не похоже.

— События на Хасане тоже не укладывались в привычные рамки. Противник действует не шаблонно. Командует, наверно, провокатор не из последних, видно по почерку.

— Не то, не то говоришь, кацо! Конечной цели не улавливаю. Смысл провокации? Насолить? Нервы подергать? Зряшная затея, нервы у нас крепкие. Подкрепления не подтягивают?

— Пока нет.

— Пока… — Бакрадзе помолчал, размышляя; задумался и Ржевский.

— На нашем участке до батальона, не более. Переброска резервов не наблюдается. После третьей атаки поостыли, ведут беспокоящий огонь. Может, этим ограничатся?

— Вряд ли… Самолеты воздушное пространство не нарушали? Впрочем, ты бы сразу донес. Ладно, не спускай с них глаз, особенно с тех, на островке. Сколько их там?

— До взвода. Два ручника…

Бакрадзе повесил трубку, Ржевский повеселел: подкрепление в пути, скоро приедет начальник заставы. Ржевский вызвал берег, трубку взял Данченко.

— Что нового, старшина? Чем занимаются соседи?

— Постреливают для острастки. Скоро не сунутся — получили по зубам.

— А те, что на островке?

— Як повыздыхалы[108]. Тыхо.

— Может, ушли?

— Та ни. Сыдять.

— Продолжай наблюдение.

Ржевский отправился на кухню. Груша сосредоточенно помешивал поварешкой в котле, дневальный Булкин вошел со двора с охапкой дров; повар, не заметив замполита, набросился на солдата:

— Ну куда такие длинные рубишь? В любом деле прежде всего соображать нужно, думать. Дневалить, оно, конечно, неинтересно, тебе бы сейчас на берег, в нарушителей пострелять.

— Не пищи, стряпуха! Зудишь, как комар.

— Сам ты комар! Между прочим, здесь тоже боевая задача решается. Сытый боец лучше воюет, и я обязан всех накормить. Весь личный состав. В любой обстановке!

— Верно, обязан. Только ты хочешь, как Антоша Рыбкин из «Боевого киносборника»[109], и обед варить, и врагов в плен захватывать. На подвиги тебя тянет, Груша, понять я тебя могу, посочувствовать тоже, но ты все же занимайся своим прямым делом, а мы за тебя повоюем.

— По-твоему, я всю войну должен при кухне состоять?

— Находись там, куда командование определило. И потом, я не слыхал, чтобы повара в генералы выходили, — язвительно закончил Булкин, швырнув на пол поленья.

Повар обиделся:

— Зато ефрейторов быстро в генералы производят.

— Ну, что с тобой толковать, поваришка! Ты же сер, как штаны пожарного. Помешался на своем Антоше Рыбкине. Он хоть парень был бравый, здорово его артист Максим изобразил. Тебе ли с ним равняться?

— Что ты ко мне привязался? Вцепился, как репей в собачий хвост! Я тебя дневальным назначил? К старшине претензии имей, да и он ни при чем, просто твоя очередь подошла. Думаешь, мне радость на кухне околачиваться? С картошкой да макаронами воевать? Но я комсомолец, делаю, что положено, и не ною, как некоторые.

— Чего раскипятился, поваришка? Кто к тебе цепляется? Я под впечатлением кинофильма, только и всего.

— Фильма! Знаток нашелся! Ты артиста как назвал — Максим? Никакой он не Максим, он только играл Максима в трилогии. Он — Борис Чирков.

— Как дела, кинолюбители? Нормально? Не забудьте обеспечить бойцов горячим. Всех!

— Сделаем, товарищ старший лейтенант!

Ржевский отправился к фельдшеру.

В медпункте чистота и порядок, фельдшер Король томился без дела: работы у него не было.

— Разрешите к реке сбегать — в случае чего окажу медицинскую помощь на месте.

— Отдыхай пока. Нужно будет — позовем.

Военфельдшер закусил губу.

— Унизительное положение, товарищ замполит. Ребята воюют, а я, здоровый байбак[110], в тылу отсиживаюсь. Что обо мне подумают?

— Какая муха тебя укусила, Король? Хочешь с винтовкой в камыши? Понадобится — пойдешь, пока в этом нет необходимости. Кто раненым поможет, если тебя подстрелят?

— Все это так… Только стыдно мне. Там пули свистят, а я…

— Вроде перестали свистеть. — Ржевский прислушался.

С реки донесся глухой удар, затарахтели пулеметы, со звоном разлетелось стекло, засыпав осколками столик. Замполит торопливо пошел к двери, фельдшер за ним, Ржевский обернулся:

— Ладно, бежим на берег, похоже, снова лезут…

Им навстречу из-за толстой ели вышел Седых.

— Бронекатер! Из тяжелых пулеметов лупит! Туда-сюда шастает, паразит!

Ржевский скатился по склону, прячась за деревьями, пробрался к берегу, пулеметчики в касках изготовились к стрельбе, второй номер держал ленту, наводчик приник к прицелу. Ржевский схватил бойца за плечо:

— Не стрелять! Продолжать наблюдение.

Приземистый серый бронекатер носился по вспененной реке, поливая берег из пулеметов. Пули хлестали по густым зарослям, срезая коричневые метелки камышей, сочные стебли. Бойцы лежали в неглубоких окопчиках у самой воды.

— С превышением бьет матросня, — пренебрежительно произнес Седых. — Куда их начальство смотрит!

В дальнем окопе сидел Шарафутдинов, черные глаза горели.

— Товарищ замполит! Разрешите, я выдвинусь вперед, этих шайтанов с бронекатера успокою.

— В них еще попасть надо, — поддел Седых.

Шарафутдинов неприязненно поглядел на товарища:

— Дома в горах — горы у нас высокие — орлов снимал, овечек таскали. С одного выстрела. Я же снайпер.

— Без команды не стрелять!

— Японцы нас бьют, а мы в камышах отсиживаемся. Чего ждем? Пока всех перебьют?

— Катер в своих водах, — разъяснил Девушкин. — Уразумел?

Ржевский шел от окопа к окопу, Король, придерживая сумку с красным крестом, едва за ним поспевал. Увидев фельдшера, Петухов подмигнул Говорухину:

— Пишка! Конкурент прибыл, смотри, отобьет пациентов. Впрочем, одного, так и быть, покажем. Наган, кажись, лапу наколол? Будьте любезны, профессор, освидетельствуйте пострадавшего.

Король показал Петухову увесистый кулак.

— Свисток! Ботало[111] коровье!

Бронекатер дал несколько очередей, развернулся и исчез за поворотом. Над рекой повисла тишина.

Полдень, ни ветерка, время тянулось томительно медленно. Парило, гимнастерки пограничников взмокли: наблюдатели внимательно следили за сопредельным берегом, но ничего существенного не отмечали.

Ржевский забеспокоился — японцы ведут себя необычно, что-то замышляют, но что? Скорее бы начальник заставы возвращался.

Вечером замаскированный на сопке наблюдатель доложил: японцы сосредоточиваются на исходной позиции, пехота накапливается в лощине; очевидно, готовят повторную атаку, на флангах устанавливают пулеметы. Пограничники на берегу заметили движение в камышах, мелькнул темный нос лодки, Говорухин толкнул задремавшего Петухова.

— Вставай, Кинстинтин. Засуетились мураши[112].

— Встретим, — Петухов сладко зевнул. — Еще разок умоем.

— Смотрите, — окликнул Ржевского Шарафутдинов. — Офицер.

Ржевский встал с вросшего в илистый берег топляка, осторожно раздвинул камыши. На чужом берегу стоял японец и разглядывал советский берег в бинокль.

— Разрешите снять? — попросил Шарафутдинов. — Не промахнусь.

— Пусть смотрит.

— Жаль! Я бы его приземлил. Нахал, ананнес-ке!

— Нельзя, — повторил Ржевский. — Сбегай лучше к пулеметчикам. Пусть приготовятся к бою.

Шарафутдинов ушел. Над противоположным берегом взвилась желтая ракета, и тотчас японцы открыли шквальный огонь. Пули секли камыши, мягко шлепались в песок, пограничники не отвечали. Стрельба продолжалась недолго, когда огонь утих, Ржевский приказал старшине доложить о потерях. Данченко сообщил, что потерь нет.

— Сейчас пойдут, — уверенно сказал Петухов. — За огневой подготовкой всегда следует атака.

Но Костя ошибся, японцы вели себя странно, реку форсировать не пытались, затаились в прибрежном кустарнике, камышах. Ржевский пошел к руслу ручья, отсюда хорошо виден песчаный остров, долго смотрел в бинокль, но ничего подозрительного не обнаружил, здорово маскируются, черти! Укрылись в кустах; но почему молчат? Рассчитывают выманить нас, заставить ввязаться в бой на нейтральной полосе, увлечь за собой на сопредельный берег? Наивно. Советские пограничники не ступят на чужую землю даже в горячке боя. И японцы это отлично знают.

Покуда пограничники пытались разгадать замысел противника, в крепости Тун-Ян-Мо ответственный за эту часть операции офицер Квантунской армии звонил полковнику Кудзуки. Связь работала плохо, когда офицера наконец соединили, он доложил полковнику обстановку. Выслушав доклад, Кудзуки отчитал офицера, не стесняясь в выражениях. Досталось за инертность и гарнизонному начальству. Положив трубку, офицер почтительно поклонился телефонному аппарату и, вызвав командира сосредоточенного на исходных позициях усиленного батальона, приказал ему немедленно форсировать Тургу. В ответ на предложение ударить южнее, где, по данным разведки, пограничников меньше, визгливо закричал:

— Только здесь! Никаких отклонений от плана! Атакуйте русских непрерывно, пока не добьетесь успеха.

— Но идти в лоб на пулеметы…

— Вы пойдете в самое пекло и будете пробиваться, невзирая на потери. Таков приказ. Понадобится, получите подкрепление, если мало того, что имеете. Вам не хватает решительности и самурайского упорства. Атаковать! Атаковать непрерывно!

Результаты этого разговора сказались незамедлительно, ударила японская артиллерия, устремилась к реке пехота, из камышей вытаскивали лодки, в них прыгали солдаты, лодки отчаливали от берега, приближались к середине реки. Ожил и песчаный остров.

Солдаты выволокли из кустов и столкнули в воду два надувных плота.

Пограничники огня не открывали. С волнением смотрели, как вражеские лодки приближались к незримой черте границы, руки сжимали оружие, пальцы касались спусковых крючков, Данченко взял гранату, примерился; лодки еще далеко…

Солдаты усиленно работали веслами, на носу головной лодки, картинно подбоченившись, стоял рослый японец в офицерской фуражке.

Пограничники ждали приказа, Данченко бежал вдоль окопов и укрытий.

— Без команды не стрелять!

И вот прозвучала команда, Ржевский встал во весь рост, швырнул гранату, она разорвалась, не долетев. Из камышей ударил гулкий залп, второй. Застрочили пулеметы, закипела от пуль река, падали в воду убитые, кричали раненые, нарушители упорно рвались вперед. Две лодки с хрустом ткнулись в песок, японцы выскакивали на берег, карабкались по круче вверх.

— За мной!

Ржевский, размахивая пистолетом, кинулся навстречу врагам, за ним устремились бойцы, другую группу пограничников повел в атаку Данченко. С винтовкой наперевес он бежал к лодкам, за ним — Говорухин, Петухов, Девушкин; всех опередил проворный Наган, — метнувшись к лодке, он сбил с ног японского солдата.

В бой вступили артиллеристы, та самая пушечка, из-за которой у Петухова было столько неприятностей, с третьего снаряда подбила бронекатер, поддерживавший десант огнем пулеметов. Бронекатер загорелся, накренился, матросы прыгали за борт.

У самой воды на влажном песке кипела рукопашная схватка. Пограничники дрались отважно. Данченко, перехватив карабин за ствол, орудовал им как дубинкой, японцы, выставив плоские ножевые штыки, окружили старшину, пытаясь нанести смертельный удар. От вражеского берега одна за другой отчаливали лодки, но артиллеристы пристрелялись, и, едва лодки оказывались на середине реки, батарейцы накрывали их метким огнем.

Внезапно грянуло громкое «ура», к реке бежали бойцы во главе с Зимарёвым. Подкрепление ударило в штыки, закипела ожесточенная рукопашная схватка, через несколько минут нарушителей сбросили в воду.

Уцелевшие японцы прыгали в лодки, многие удирали вплавь. Шарафутдинов, утирая рукавом кровь с лица, тщательно прицелился, выстрелил, один из плывущих исчез, но и бойца настигла пуля, он выронил винтовку, упал.

Зимарёв подбежал к Ржевскому.

— Цел?

— А ты?

— Я в порядке…

Оба обливались потом, Зимарёв, задыхаясь, проговорил:

— Ну и вид у тебя!

Гимнастерка замполита висела клочьями, Ржевский удивился: не заметил, как порвал. Подошел Данченко, доложил о потерях. Четверо ранены, убитых нет. Японцы оставили на берегу девять трупов, бойцы собирают трофейное оружие. Бронекатер, подбитый артиллеристами, затонул.

— Той, що рыбаков пугал да по заставе постреливал. Старый знакомый.

— 312-й? Молодцы батарейцы, матерого зверя прищучили. Раненые как?!

— Военфельдшер их зараз перевязывает. Вроде ничего серьезного…

Зимарёв и Ржевский подошли к лодке, на дне лежал убитый японец, поодаль распласталась на мокром песке овчарка, рядом, опустив голову, стоял Говорухин.

— Убили Нагашку, сволочи. Вон тот гад, что в лодке.

— Жаль, хороший был пес.

Проводник вытер глаза.

— Пойду похороню.

— Подожди, Пимен, — попросил Петухов, — я за лопатой сбегаю.

Всюду виднелись следы только что закончившегося боя, неглубокие воронки от мин, японские каски, ранцы; бойцы собирали брошенные винтовки, складывали в кучу противогазы, подобрали короткий палаш, офицерский планшет. Убитых снесли в овраг, накрыли брезентом. Приказав Данченко не спускать глаз с противника, капитан Зимарёв пошел докладывать о бое «наверх», Ржевский поспешил в медпункт. Здесь военфельдшер бинтовал голову Шарафутдинову, пограничник морщился, не выдержав, вскрикнул от боли:

— Осторожнее, ананнес-ке?! Зачем бинт не жалеешь? Целую чалму намотал, что я тебе, мулла?

— Не кричите, ранбольной[113], вам нельзя волноваться. Я накладываю повязку как положено, по науке.

Ожидавшие перевязки раненые засмеялись:

— Зря шумишь, Шарафутдинов. Тебе кто помощь оказывает, чудак! Сам Король! Не дергайся, мозги растеряешь.

— Вы, товарищ военфельдшер, с ним построже — самый недисциплинированный боец на заставе.

— Не миндальничай, военфельдшер! Поставь его по стойке «смирно». А шевельнется — наряд объяви.

Король рассердился:

— Вы бы поменьше болтали, герои, работать мешаете. Ты, Седых, зачем явился? Языком молоть?

— Да вот… палец. Осколком.

— Жалко, не язык…

Ржевский осведомился о характере ранений, Король успокоил:

— Ерунда, царапины. Одного бойца придется отправить в отряд — сквозное мягких тканей, рану я обработал, полежит недельки три.

— О ком речь?

— Уваров, пулеметчик. Самурайский унтер в упор в него стрелял.

— Мы того унтера приласкали, — заметил Седых. — На берегу загорает.

Послышались торопливые шаги, вошел запыхавшийся повар.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к товарищу военфельдшеру? Товарищ военфельдшер, так что прибыл в ваше полное распоряжение!

— Как это?! Зачем?

— Желаю всемерно содействовать, хочу отдать кровь раненым героям.

— Пока не требуется. Да и в медпункте запас имеется.

— Значит, не нуждаетесь?

— Выходит, так…

— Спасибо, товарищ Груша, — прочувственно проговорил Ржевский. — От имени командования заставы объявляю вам благодарность за патриотический поступок.

— Не за что… — смешался повар. — Ведь кровь-то не взяли…

Когда повар ушел, Ржевский обрушился на Короля:

— Что за казенщина, военфельдшер! Человек свою кровь раненым отдает, а как вы его встретили! Доброго слова не нашлось?

— А что он такого сделал? — отбивался пристыженный медик. — Каждый из нас кровь товарищу даст, это естественно. Мы же пограничники!

Ржевский пошел к Зимарёву, капитан разговаривал по телефону с начальником отряда. Повесив трубку, спросил:

— Ну, как раненые? Здорово им досталось?

— Ребята молодцы. Уварова придется отвезти в госпиталь.

— Что-нибудь серьезное?

— Король утверждает, что ранение легкое, кость не задета. Но требует эвакуации. Я распорядился насчет машины.

— Добро. Устал?

— Нет, проголодался чертовски. Повеселимся?

— Неплохая идея. Я голоден, как семь волков. Но сначала побреюсь, отросла щетина.

— Преувеличиваешь, дружок. Три волосинки. Волосинка за волосинкой гонится с дубинкой. Ладно, брейся.

Комнатушка Зимарёва кажется просторной — полка с книгами, на столе незаконченный конспект по истории партии, будильник, графин с водой. Койка аккуратно заправлена. Зимарёв брился, Ржевский лениво просматривал книги.

— Который раз глядишь?

— Наизусть помню твою многотомную библиотеку. Новенького ничего?

— Увы.

— Жаль. Впрочем, читать нам с тобой теперь долго не придется, есть дела прозаические — нарушителей ловить, провокаторов отбивать.

— Ценная мысль. А чем мы раньше занимались? Собак гоняли?

— Ах, как остроумно!

— Мне простительно — третьи сутки не сплю.

— Ничего, ты свеж как огурчик. Так вот, сдается, что японцы нас в покое не оставят.

— Может, поумнеют — всыпали им изрядно. Но зачем им этот спектакль понадобился? Налетели, нашумели, «банзай» покричали, получили по зубам и восвояси. Чего ради?

— Реализация милитаристских замыслов…

— В стратегическом плане — безусловно. Но есть же у них конкретная задача. Скорее всего, хотят нас отвлечь.

— Демонстрируют на ложном направлении? Возможно…

— Похоже. Уж очень нагло действуют.

— Да, чего-чего, а нахальства самураям не занимать!

— Спесь мы им собьем, но охрану границы нужно усилить, тщательно контролировать весь участок. Возможно, японцы попытаются перебросить своих агентов где-нибудь западнее или восточнее.

— Значит, все это — лишь шумовое оформление? Дорогое удовольствие.

— Это смотря кого задумали перебросить. Судя по ориентировкам командования, есть у них субъекты отпетые…

Зимарёв умылся, протер лицо одеколоном, Ржевский повертел флакончик:

— «Шипр», мужской одеколон. Капитан, ты неотразим. Женщины, вероятно, от тебя без ума…

— Будет тебе. Нашел тему для разговора.

— А чем плохая? Я, например, женщин люблю.

— А они тебя?

— И я их…

Зимарёв рассмеялся. Надел гимнастерку, туго затянул широкий пояс, поправил пряжку с латунной звездой, сдвинул фуражку.

— Хорош, хорош. Картинка!

— А ты как думаешь? Настоящий командир должен быть всегда тщательно выбрит, подтянут… Учись, юнец.

— Только я тем и занят, товарищ учитель.

Полковник Кудзуки слушал доклад помощника. Сопротивление русских не удивляло, потери не огорчали: войны без потерь не бывает, важен конечный результат. Прервав офицера, Кудзуки сказал, что с подробностями ознакомится позднее.

— К сожалению, успех пока не намечается, — заметил офицер. — Русские пограничники упорно сопротивляются. Фанатики. Разведка предупреждает о подходе подкреплений — к границе двинуты части поддержки Красной Армии…

Офицер сделал паузу, ожидая распоряжений, но Кудзуки молчал.

— Осмелюсь заметить, что промедление в подобной ситуации…

Полковник грубо оборвал офицера: и так все предельно ясно. Форсировать Тургу не удалось, операция развивается вяло, противник, естественно, подтягивает резервы, собирает силы для контрудара, логично, так и должно быть… Не мог же Кудзуки посвятить помощника в тайну, доверенную только ему. Десант — всего лишь инсценировка, дымовая завеса, под покровом которой Горчаков благополучно форсирует реку в другом месте. Начало положено, все идет по плану, советские пограничники не вездесущи, не могут контролировать свой участок границы на всем его протяжении. Стремясь пресечь попытку нарушителей, они будут вынуждены сконцентрировать большинство сил в одном пункте. Ложные атаки нужно повторять, рано или поздно Горчаков прорвется.

Офицер ушел, Кудзуки закурил американскую сигарету, с наслаждением затянулся и опустил шторы — от яркого солнца болели глаза. Расстегнув китель, он лег на диван, заложил руки за голову, ощущая ладонью костистый затылок. Следует немного расслабиться, операция началась, в успехе сомневаться не приходится. Остается ее завершить, и можно стричь купоны. Успешная реализация «Хризантемы» сулит немалые выгоды. Полковник не сетовал на судьбу, он довольно быстро поднимался по служебной лестнице, делая карьеру, должность, которую он исправлял, относительно высока, а главное, перспективна, открывает широкие возможности.

Кудзуки был на хорошем счету, неоднократно поощрялся начальством, имел два ордена за работу в Центральном Китае, где несколько месяцев выполнял особо секретные, а порой и деликатные задания при дворе императора Маньчжурии Генри Пу-И. В свите маньчжурского правителя было немало интересных, а главное — полезных людей, Кудзуки завязал там неплохие связи и все же благодарил судьбу, когда его секретная миссия наконец закончилась.

Император с его раболепным преклонением перед муравьями и разными козявками и непомерной жестокостью к подданным, особенно к слугам, выглядел полным ничтожеством, Кудзуки с трудом скрывал свои чувства. Теперь операция «Хризантема» приблизит его к заветной цели — переводу в Токио.

В просторном кабинете становилось сумрачно, садилось солнце, Кудзуки потер припухшие веки. Он не переносил яркий свет, на улице в любое время года носил темные очки. Он не любил солнце. Однажды, подумав об этом, Кудзуки неудачно скаламбурил, и это едва не погубило его. Беседуя на полигоне с офицерами в яркий солнечный день, щурясь от слепящих горячих лучей (как назло, забыл дома темные очки), полковник заметил, что совершенно не переносит восходящее солнце.

— Разумеется, я не имею в виду поэтическое название нашей страны, — добавил он.

Офицеры рассмеялись, но один майор счел слова Кудзуки двусмысленными и сообщил о них командованию, добавив, что подобные суждения не способствуют воспитанию подчиненных и не к лицу человеку, занимающему ответственный пост.

Кудзуки получил жесточайшую головомойку, от худших бед его спас безукоризненный послужной список. Но навсегда запомнил полковник липкий страх, охвативший его в кабинете генерала, где он стоял навытяжку, выслушивая гневные слова.

Кудзуки вспоминал о неприятной истории, внутренне поеживаясь, — дело могло кончиться прескверно. Теперь же все это куда-то отодвинулось, мозг сосредоточился на новом задании, которому полковник отдавался целиком.

Размышляя над сущностью операции «Хризантема», продумывая ее детали, Кудзуки понятия не имел, что в этой непростой игре он всего лишь одна из фигур, причем не самая главная, и полагал, что пышный цветок расцвел только затем, чтобы удовлетворить непомерные амбиции русской белогвардейщины на Дальнем Востоке, показать, что она не забыта своим союзником — японской императорской армией и призвана сыграть немаловажную роль в предстоящем военном столкновении с СССР. Задумавшие операцию люди, как полагал полковник, хотели умаслить генералов Кислицына, Токмакова, атамана Семенова и других, которые спали и видели себя руководителями крестового похода против Советов, мечтали въехать в Москву на белом коне под колокольный звон и очень боялись, что их опередит Гитлер.

Военная цель операции — разведка боем, — с точки зрения Кудзуки, не требовала такой скрупулезной подготовки и столь странного подбора непосредственных исполнителей — прощупать один из участков советской границы могло усиленное армейское подразделение, гробить ради этого ценную агентуру не имело смысла. Следовательно, главной задачей была задача политическая.

Но полковник ошибался. Сам того не ведая, он прикоснулся к строжайшей тайне…

Отряд Горчакова сосредоточился на исходных позициях. В глубокой пещере, за скалой, Горчаков собрал помощников. Здесь же находился и Маеда Сигеру. Капитана не узнать, одет как заправский хунхуз — только животик выпирает да щеки лоснятся.

— Итак, господа, мы на месте. Действовать строго по плану. Вопросы есть?

Мохов усмехнулся, Лахно «ел» глазами начальство. Господин Хо поигрывал кривым — в изящных ножнах — кинжалом, ему неловко: двое бандитов минувшей ночью бежали. Хорошо, если просто дезертировали, убоявшись предстоящих испытаний, а если переметнулись к Советам? Могли быть связаны с китайской Красной армией, партизанами — в таком случае о миссии Горчакова станет известно советским пограничным властям, и они примут надлежащие меры. Господину Хо вообще очень не хотелось связываться с этой сомнительной затеей, тем более что странствующий предсказатель судьбы, много лет сидевший у ворот главного харбинского рынка, настоятельно советовал ему не касаться женщин и не предпринимать дальних поездок до первого снега. Следовало послушаться мудреца, да разве из клешней этого скорпиона Кудзуки вырвешься?

— Итак, господа, подождем рассвета. Начнем ровно в четыре тридцать. Прошу сверить часы.

Верзила-телохранитель Господина Хо, с изъеденным оспой лицом, самодовольно осклабившись, полюбовался на изящные дамские часики на заскорузлой лапище с обломанными ногтями. Горчаков гадливо поморщился — скот! С кем приходится работать. Головорезы…

В полночь Горчаков и Маеда Сигеру обошли лагерь. Бандиты расположились группами, отдельно друг от друга. Лахно осипшим голосом доложил, что для контроля за советским берегом высланы наблюдатели.

— Они замаскировались?

— Так точно! Я проверил.

— Хорошо. Скажи, чтоб не вздумали курить.

— Уже упредил. А как же? Нешто мы без понятия.

Горчаков остался доволен. Зато в распадке, где укрылись хунхузы, ему пришлось понервничать. Над распадком курился дымок, бандиты сидели вокруг костра, в котелке кипела похлебка; слышался громкий говор, смех, тлели огоньки сигарет. Разъяренный Горчаков бросился разыскивать главаря, но наткнулся на рябого телохранителя. Страхолютик сидел на корточках около своего господина, храпевшего на всю округу. Рядом валялась фляжка из-под ханшина.

— Разбуди! — приказал Горчаков.

Безносый не шевельнулся. Горчаков вытянул его плетью. Безносый зашипел по-змеиному, схватился за нож, Горчаков расстегнул кобуру пистолета.

— А, начальник, — поднял голову Господин Хо. — Вы чем-то взволнованы?

— Что за кабак?! Почему жгут костры? Погубить нас хотите? Огонь привлечет советских пограничников, понимаете, чем это нам грозит?

Господин Хо с трудом поднялся, стоял покачиваясь. Горчакова затошнило от мерзкого запаха неочищенной водки. Как хотелось выстрелить в медную, наглую рожу, загадочно-бесстрастную, словно лик Будды.

— Пустяки, — зевнул, прикрываясь ладонью, хунхуз.

Маеда Сигеру что-то сказал по-маньчжурски, и Господина Хо словно ветром сдуло, он бросился к ближайшему костру, коротким ударом ноги сшиб котелок, зашипела вода на угольях, взвилось облачко пара; тотчас погасли остальные костры, хунхузы старательно затаптывали кострища, над которыми поднимался белый пар. Погасли и огоньки сигарет, звериными зрачками вспыхивающие в темноте.

— Хорсё, — констатировал Маеда Сигеру. — Очинно хорсё.

Горчаков пошел дальше. В пещере было тепло и сухо. У растрескавшейся стены храпели на охапках вялой травы моховцы, часовой Окупцов окликнул идущих, узнав Горчакова, хотел разбудить атамана, но тот спал вполглаза, вскочил:

— Проверяете, господин поручик? Зря тревожитесь. Мои люди надежны, дело знают. Опять же не наемники, не грабить идут, как некоторые…

Горчаков и его спутник повернули назад. Мохов их провожал. Горчаков спросил:

— Сердечко не щемит, Арсений Николаевич? Утром в России будем.

— Не надо об этом. Скажу одно: иду с превеликой радостью и сделаю все, что в моих силах. Жизни не пожалею…

— Я вас понимаю…

— Не понимаете. Разные мы люди. У вас свои цели, у меня свои. Ваши — побольше, мои — поскромнее. Вы на Москву нацелились, а мне она ни к чему. Мужика земля манит — хоромы да дворцы нам не надобны. Я на Дальнем Востоке родился и здесь останусь. Хозяином окрестных земель, государем всея тайги, рек, озер да угодьев: все будет мое. А уж вы в Москве да в Питере Россией правьте.

Мужицким царем хочет сделаться! Ай да Мохов! Горчаков полюбопытствовал у новоявленного властителя: верит ли он в то, о чем мечтает? Мохов сплюнул, длинно выругался, Маеда Сигеру про себя усмехнулся: нашли время для рассуждений о потерянном рае! Не солдатское это дело философствовать, солдат обязан выполнять приказ, думают за него офицеры. А если каждый солдат начнет думать, армия перестанет существовать.

— Пытаете: верю ли я в успех? — начал Мохов. — Отвечу как на духу: не верю. Пошумим, постреляем, отведем душеньку, душа, как конь, застоялась. И все. Погуляем и восвояси. Конечно, я со своей колокольни смотрю, может, с вашей поболе видать. Но только насчет победы дюже сомнительно. Германцы уж на что сильны, всю Европу захватили, а как их под Москвой шарахнули!

— Но немцы в самом сердце России!

— Да, это так. И танков у них черт-те сколько, и артиллерии, и самолетов — все это верно. Только толку у Гитлера все равно не будет, в истории еще не было такого, чтобы русский народ положить и топтать. Сшибить его с ног, конечно, можно, кровя пустить изрядно. Но чтобы он с этим примирился? Ни в жизнь! Встанет Россия, помяните мое слово, всплывет на дыбки, как медведь, и хряснут немецкие ребрышки. Хряснут!

Мохов ушел, нахлестывая плетью по голенищам сапог. Маеда Сигеру засопел:

— Не хорсё сказар. Очинно не хорсё.

IX

ПЕРЕПРАВА

— Товарищ замполит, вставайте! — будил Ржевского взволнованный дежурный по заставе. — Японцы лезут на штурм!

Ржевский с трудом открыл глаза, двое суток не спал, лег час назад.

— Где капитан?

— Там…

Ржевский побежал к реке, споткнувшись, упал, подвернул ногу, хромая, заковылял дальше — только этого не хватало.

На реке гремело и грохотало, пограничники и артиллеристы встретили нарушителей сильным огнем. Японцы на сей раз схитрили, подобрались скрытно, под покровом ночи, рассчитывая ударить внезапно. Уключины обмотали тряпками, плыли бесшумно, но все же были обнаружены.

Данченко с забинтованным горлом: мучила злая, с нарывами, ангина, — сменив раненого пулеметчика, лег за пулемет. Бил короткими очередями по вспышкам выстрелов; японцы, не выдержав, открыли стрельбу с лодок, демаскировались, Данченко обрадовался: теперь можно стрелять наверняка.

Несмотря на потери, японцы все же достигли берега, однако закрепиться им не удалось. Штыковым ударом пограничники сбросили нарушителей в воду, уцелевшие спасались вплавь.

Но успех не радовал: осколок гранаты сразил Булкина, трое пограничников получили серьезные ранения, Девушкину в рукопашной схватке порезали щеку, но он остался в строю.

Начальник заставы долго смотрел на убитого — глаза открыты, рот упрямо сжат.

— Крови не видно, — заметил Ржевский. — Куда его?

— В затылок, — просипел Данченко, поправив повязку на горле. — А у него сын родился, вчера письмо получил.

— Вот тебе и радость, — угрюмо пробормотал Зимарёв. — Старшина, поторопись с эвакуацией раненых.

— Есть!

Зимарёв опустился на колени, закрыл глаза убитого. Осторожно, словно погладил.

— Где похороним? — Ржевский кивнул на убитого.

— На заставе. Пусть останется с нами.

Пограничники стояли на плацу в скорбном молчании. Траурная церемония закончилась, наступила минута прощания, сейчас обитый кумачом гроб опустят в свежую могилу, застучат комья земли о тесовую крышку гроба, смахнут слезу друзья, прогремит троекратный салют…

Петухов стоял в первой шеренге. Не впервой ему хоронить товарищей, на фронте это бывало менее торжественно — погибших завертывали в плащ-палатки, опускали в старые окопы, засыпали землей.

— Постылое дело — похороны! Настроение поганое, одолевают невеселые мысли — и тебя могут так вот засыпать, обыкновенное дело. Первая смерть на заставе! А он еще посмеивался, жизнь на границе казалась безоблачной. И вот не стало Булкина.

Костя вспомнил, как они с ефрейтором задержали контрабандистку, Костя жалел ее, думая, что Булкин придирается к старухе. А опытный пограничник сразу заподозрил неладное…

— Опускайте, — скомандовал начальник заставы. — Зарывайте.

Глухо застучали комья глины о крышку гроба, Данченко отобрал у Девушкина лопату.

— Давай сюда. Раненым не положено.

— Какой я раненый!

— Ладно… Отдыхай.

Над могилой быстро вырос холмик. Седых пригладил скаты лопаткой:

— Вроде ровно…

— Потом поправим, — сказал Говорухин. — Когда земля осядет.

Их осталось у могилы пятеро, остальных старшина отправил отдыхать; идти в казарму не хотели, но Данченко прикрикнул на бойцов; когда еще выпадет передышка, похоже, японцы не успокоились, наблюдатели сообщали о подозрительном передвижении на чужом берегу.

Данченко, постояв у могилы, сказал:

— Ну, хлопцы, погоревали, и хватит. Пора и вам часок отдохнуть, если успеете, конечно. Самураи вот-вот снова полезут. Я вам поблажку дал, поскольку погибший смертью храбрых товарищ Булкин командир вашего отделения.

— Был, — заметил Девушкин. — Как странно. Здоровый, сильный парень, боксер — и «был». Кажется, будто ушел в наряд и скоро вернется. А мы его никогда не увидим. Никогда! Я читал поэму Эдгара По. Название забылось, но суть в том, что человек умер, ушел навсегда и его никто никогда не увидит. Никогда…[114]

Голос Девушкина дрожал. Среди крепких, мускулистых пограничников Митя Девушкин казался подростком — худой, узкоплечий, нескладный, но он — самый начитанный, как говорил Шарафутдинов, «самый ученый». И хотя на заставе были ребята, окончившие, техникум, и даже студенты, а у Мити за плечами всего восьмилетка, авторитет Девушкина признавался неоспоримо, недаром его выбрали секретарем комсомольской организации.

— Кончай, Митя, хиромантию[115], — оборвал Седых. — Словами не поможешь, человека не воротишь. Все этого не минуем. Жаль, конечно, парня. Но только рассусоливать пограничникам не к лицу. Старшина, как дальше жить будем? Что нам предстоит?

Данченко пожал широченными плечами.

— Служба…

— Естественно. Вы как считаете, полезут японцы еще?

— Я, Седых, из штаба Квантунской армии сведения не получаю.

— А ежели без шуток?! Мне это нужно знать. Обязательно! Я должен рассчитаться за Булкина, мы с ним корешки, не таились друг от друга. Про сына он мне сказал… Эх, сунулись бы сейчас самураи, я бы им выдал.

— Не волнуйся, парень, на твой век нарушителей хватит, — заверил товарища Говорухин.

Груша принес охапку цветов, положил на могилу.

— Не мог раньше… Обед уварился, я бегом. По-за кухней на лужке собирал, на Серебрянку бы сгонять — эх и цветочки там! Не знаю названия, но красивые…

Повар выдавил комлем ветки ямки, что-то бормоча под нос.

— Чего колдуешь? — нахмурился Седых. — Могила приличная, когда время укажет, поставим постамент, напишем что положено, а пока на фанерке…

— Цветы посадим. Перекаты на Серебрянке знаешь? Там цветы как огоньки: выкопаю, пересажу. Будет на что приятно поглядеть…

— Памятник поставим, — с чувством произнес Девушкин. — Каменный, на века. И ограду сделаем металлическую. Я шефам на завод напишу, комсомольцы помогут.

— Ты с оградой подожди, как бы не пришлось еще памятники ставить, похоже, затевается заварушка, как на Хасане, — сказал Говорухин.

Шарафутдинов возразил:

— Японцы теперь не скоро полезут, да и масштабы не те: мой братишка на Хасане дрался, там большие силы с обеих сторон действовали, крупную провокацию японцы устроили.

Девушкин заметил, что газеты сообщали только о действиях пограничников. Немного поспорили. После ужина спустились к берегу, сменили товарищей, расположились в обжитых уже окопах. Петухов коротал ночь с Шарафутдиновым, рана у Рашида оказалась пустячной. Ночь выдалась прохладная, над рекой колыхался туман, видимость была плохой. И Шарафутдинов волновался: туман позволит нарушителям подобраться к советскому берегу. Петухов был спокоен — бойцы на местах, оружие есть, боеприпасов более чем достаточно, позевывая, он вынул из брезентового чехла саперную лопатку, Шарафутдинов удивился.

— Зачем тебе шанцевый инструмент? Окоп расширять?

— Поработаю немножко. Расширять окоп не нужно, отрыт по правилам, иначе осколков наловим. А кое-какой комфорт создам. Лучше жить с удобствами, чем без них, верно?

— Пожалуй, — рассмеялся Шарафутдинов. — Может, ты, дорогой, умывальник здесь приспособишь? Или туалет?

— Напрасно смеешься. На фронте мы в окопах устраивались надолго…

Костя быстро вырыл небольшое углубление в стенке, вычерпал горстями песок со дна окопа, сунул в верхнюю нишу гранаты, в нижнюю пихнул вещевой мешок с патронами, Шарафутдинов восхищенно цокал языком:

— Вай, вай, вай! Мудрый ты, Петухов, как аксакал. Надо же такое придумать!

— Не моя заслуга. Война научила.

Шарафутдинов тоже отрыл ниши, поставил гранаты, уложил сидор.

— Якши! Спасибо, Костя.

— На здоровье. Учись, пока я жив. Слушай, Рашид, у тебя повязка промокла. Давай перевяжу.

— Не нужно. Бинт присох, зачем отрывать?

— Оно так…

На сопредельной стороне было по-прежнему тихо, но в поселке тревожно крякали утки.

— Самураи в птичнике шарят, — усмехнулся Петухов. — Необразованные. Поучились бы у моих одноклассников. Мы в пионерском лагере на удочку ловили. Правда, не уток, а кур…

— Кур?! Удочкой?

— Точно. Удочка чем хороша? — оживился задремавший было Петухов. — Куры — дуры, глупее тварей не сыщешь. А жадные! Кинешь кусок хлеба — на лету хватают, давятся. Вадька Гаврин, мы с ним на одной парте сидели, хлеба нажует, шарик скатает, а в середку — крючок. Лагерь наш в деревне был… Закинул как-то утром наш сухопутный рыбак леску и давай приманивать. Кур как сзывают? «Цып, цып, цып». А Вадька по-своему: «Тип, тип, тип». Его так и прозвали — Тип…

— Вах! Дальше! Ну?!

— А что дальше? Эти дурехи сбежались и давай клевать. Та, что пошустрее, всех опередила и приманку слопала. Потом крылья в растопырку и за нами строевым шагом. И не пикнула, так-то…

— Да-а! — мечтательно протянул Шарафутдинов. — Куриный бульон вкусный!

— Вкуснотища! Но сейчас бы я картошечке обрадовался. С лучком…

— Покурить бы…

— Сменимся — подымим.

Разговор оборвался. Костя вспомнил, что не ответил знакомой медсестре полевого госпиталя. С фронта писал ей часто, а теперь все времени не хватало. Конечно, дело не в этом, стыдно писать из глубокого тыла.

— Ужас как спать хочется, — зевнул Костя. — Давай, браток, разговаривать, будет легче. Ты, Шарафутдинов, кем был?

— Каменщиком. Арыки[116] копал, воду проводил. У нас в Узбекистане летом жара сумасшедшая, солнце — как шайтанов глаз. Потом чабанил, овец пас в совхозе. Совхоз богатый, шкурки за золото продавали, государству большая прибыль. Каракуль[117] вай какой дорогой! А вырастить овечек трудно; много знать надо. Кончится война, стану каракулеводом. Хорошая профессия, клянусь отцом!

Костя сладко зевнул, глаза слипались, на рассвете всегда хочется спать. Шарафутдинов, глядя на плотную стену камышей, заслонившую чужой берег, горячо зашептал:

— Очень сложная профессия — каракулевод. Для человека постороннего каракуль — просто шкурка, а специалисты различают более восьмисот сортов и разновидностей смушек[118]. Например, черные шкурки. Кажутся они одинаковыми, а знаток найдет в них сотню отличий. Особенно высоко ценятся цветные: коричневые — камбар; гулигас — розовые, осмони-кабуд — небесно-голубые, есть еще урюк-гюль, по-русски — цветок абрикоса.

— Абрикосы я люблю.

— Я тоже… Труд каракулеводов тяжелый, не просто разводить овечек. В пустыне — кругом пески, жара ужасная, вода — йок[119]. А пастухи день и ночь с отарами. Я работал отарщиком. Триста пятьдесят овец гонял, старшим чабаном был. И не дай бог потерять ягненка! А уследить за ним попробуй — шакалы, орлы, а ягненок слабенький…

Шарафутдинов, наверно, рассказывал бы еще долго, но граница — не место для пространных бесед: внезапно боец умолк, прислушался, схватил карабин, Костя вопросительно посмотрел на товарища, Шарафутдинов приложил палец к губам. Слух у Рашида удивительный, прошло несколько томительных секунд, и камыши на противоположном берегу осторожно раздвинулись, высунулась голова в стальной зеленой каске. Японец долго наблюдал за советским берегом, затем правее у скалы, отполированной вешней водой, к реке подошли два солдата, шли в полный рост, не таясь, оглядывались на скрытого в камышах офицера.

Японцы остановились у воды, один потащил с плеча винтовку и раз за разом сделал несколько выстрелов, пули просвистели над пограничниками, бойцы на огонь не ответили. Японец выпустил всю обойму, вставил новую, советский берег по-прежнему молчал. Солдаты осмелели, заорали что-то оскорбительное, запрыгали, сопровождая вопли непристойными телодвижениями.

Шарафутдинов яростно сплюнул:

— Шайтаны, ананнес-ке! Что делают!

— Озорничают, — буркнул Костя. — Провоцируют. Хотят наши огневые точки засечь, вот и ломают комедию. Дурачки…

Японцы и вовсе обнаглели, грозили кулаками, орали визгливыми голосами, низкорослый солдат снял брюки, повернулся, в камышах завизжали, засвистели. Петухов фыркнул:

— Жаль, нельзя стрелять! Я бы сейчас этого самурая подскипидарил — до самого Харбина драпал бы, не останавливаясь, сукин сын!

Шарафутдинов кипел:

— До чего дошли, мерзавцы! Это армия?! Сброд, басмачи!

— Басмачи ж… на всеобщее обозрение не выставляли. Я читал о них.

— Это я так… У нас «басмач» — самое плохое слово…

Японцы давно скрылись в камышах, а Шарафутдинов все еще кипятился. Когда он умолк, Костя, пригревшись в лучах взошедшего солнца, задремал.

Повар, отсыпав из кулька горсть заварки, бросил чай в кипяток и сказал легко раненному пограничнику, откомандированному до выздоровления на кухню:

— Интересно получается, Барышев. Раньше я вдвое больше времени тратил, а теперь досрочно управляюсь. Почему бы это?

— Поворотливый стал, товарищ Груша. И правильно, время военное, иначе нельзя.

— Выходит, по-твоему, я раньше ваньку валял? Филонил? Ты чего плетешь, дурья голова на цыплячьей шее?

— А чего я такого сказал? Ничего особенного, а ты обижаешься. — Барышев поспешно отрабатывал назад; гневить повара опасно, останешься без добавки. — Я к тому, что в мирное время один ритм, а в военное — другой.

— «Мирное», «военное»… У пограничников — всегда военное! Мы на самом острие.

— На острие усидеть трудно, — усмехнулся Барышев. — Ты хотел, вероятно, сказать, что мы на самой передовой линии?

— Во-во. В «яблочко» попал.

— А как на самой передовой линии дело обстоит с завтраком? — спросил, входя на кухню, Ржевский — чистенький, гладко выбритый, сапоги блестят.

Повар торопливо одернул фартук, поправил сбитый на затылок колпак.

— Через тридцать семь минут завтрак будет готов, товарищ старший лейтенант. Сегодня мясо с картофелем, овощной салат, какао. Масло, само собой, согласно норме.

— Хорошо. А почему такая сверхточность — тридцать семь минут?

— Очень даже просто. За полчаса мясо доварится, пять минут потомится в котле, две минуты — полить соусом, помешать, посолить. Проверено.

— Толково. Как рука, Барышев? Болит?

— Не шибко, товарищ старший лейтенант. Заживет.

— Покажи. Разбинтовывать не надо. — Ржевский тонкими пальцами ощупал запястье бойца, кисть вспухла, что ж, естественно; главное, нет воспаления.

— Не дергает?

— Никак нет. Чешется…

— Заживет. После завтрака сходи в медпункт, покажись нашему эскулапу.

— А военфельдшер уже видел, приходил, когда мясо в котел закладывали… Тоже пощупал.

— И что сказал? Ну, чего мнешься!

— Мол, рука еще крепче будет. И ежели кого обнять…

— Сумеешь по-гвардейски. Так?

— Уж это как придется…

В столовой на столах свежие цветы, на окнах чистенькие, отглаженные занавески — Груша стирает. Поправив клеенку на командирском столике, Ржевский вышел на крыльцо, день обещает быть жарким, в небе ни облачка. Что он сулит, этот яркий солнечный день?

У начальника заставы Ржевский застал Данченко, Зимарёв и старшина только что вернулись с границы.

— Ну, как там заклятый соседушко, — спросил Ржевский. — Собирается в гости или удовлетворился полученным?

— Пока затих, — сказал Зимарёв. — Надолго ли — вот вопрос?

— Да, это вопрос вопросов.

— Позабивались в свою крепость, в камышах заховались, пацюки[120], — добавил Данченко. — Сидят тихесенько… Разрешите вернуться на берег, товарищ капитан?

— Ты, замполит, тоже туда собираешься? Подожди.

— Слушаюсь.

Данченко ушел.

— Зачем так официально? — проворчал Зимарёв.

— Хочу быть таким же образцовым командиром, как начальник заставы «Турий Рог». Затянутым в «рюмочку», четким. Завидую, честное слово. Белой завистью.

— Брось болтать, дружище…

Оставаясь вдвоем в неслужебной обстановке, прежде они безжалостно подтрунивали друг над другом, теперь привычное развлечение казалось неуместным, даже кощунственным, поэтому на сей раз очередная веселая пикировка не состоялась, поговорили о событиях истекших суток, после чего Ржевский ушел. Зимарёв начал было писать донесение командованию, но послышалась стрельба, начальник заставы торопливо сгреб со стола бумаги, запер в сейф; на пороге вырос дежурный.

— С чужого берега открыт ружейно-пулеметный огонь.

— Лодки?

— Пока не видно. Только стреляют.

— Не отвечать! Поднять по тревоге взвод поддержки.

Зимарёв поспешил к границе, надеясь, что японцы не попытаются форсировать Тургу — какой смысл лезть на пулеметы в лоб небольшими силами: на что рассчитывают?! Но противник не оправдал надежд начальника заставы, по реке заскользили лодки с солдатами.

На этот раз нарушителям повезло меньше. Артиллеристы сразу же разбили две лодки, остальные повернули вспять. Пограничники встретили Зимарёва радостными возгласами:

— Влепили самураям!

— Врезали — говори, где чешется!

Капитан поблагодарил пограничников и артиллеристов за меткую стрельбу. На заставу он возвращался с замполитом.

— Четко работаем, — радовался Ржевский. — Противник имел возможность оценить нашу оперативность: нарушил границу — получил по шеям. Скольких вояк сегодня командование Квантунской армии недосчитается?

— Точно сказать не могу. Две лодки потопили, кое-кто спасся вплавь, остальные…

— Остальные отправились ракам на пропитание. Отведают раки солдат императора Хирохито!

Оставшись один на один с незаконченным донесением, Зимарёв задумался: что же все-таки означает сегодняшний инцидент? Японцы упорно лезут на заставу, несут потери. Зачем? Удар превосходящими силами понятен, но бросать в огонь роту…

…Послышался топот копыт, вбежал пограничник из группы, охранявшей правый фланг участка.

— Товарищ капитан! Бандгруппа! Прорвалась с боем на нашу территорию.

Зимарёв стукнул кулаком по столу: вот оно! Схватил со стола портупею с пистолетом и шашкой. Щелкнул замок сейфа, мягко закрылась дверца — донесение осталось недопи-санным.

На рассвете отряд Горчакова скрытно вышел к границе и, спустившись к берегу, начал переправу через Тургу. Коней вели в поводу, реку форсировали вплавь, волоча надувные плотики с боеприпасами и снаряжением. По совету Маеда Сигеру Горчаков приказал Господину Хо двигаться в авангарде и вскоре мысленно поблагодарил капитана за осмотрительность — с сопки ударил пулемет.

— Засада!

Пулеметные строчки прошивали вспененную воду, вниз по течению плыли трупы, билась в конвульсиях раненая лошадь, продырявленный пулями, затонул плотик, груз едва успели спасти. Густой туман над сонной водой предотвратил катастрофу: пограничники вели дружный, но неприцельный огонь. Нарушители бросились назад; Горчаков приказал Лахно проследовать восточнее, форсировать реку и ударить пограничникам во фланг. Лахно исчез, вскоре на противоположном берегу послышалась беспорядочная стрельба.

— Хорсё, — резюмировал Маеда Сигеру. — Очинно хорсё. Теперь Господина Хо пусть отврекает борсевиков западнее, ниже по течению. А мы проскочим…

Японец был прав, ядру отряда удалось форсировать реку без потерь, благополучно достичь берега. На флангах гремело и грохотало, но Горчаков в бой не ввязывался: нужно как можно скорее забиться в тайгу, уйти подальше от границы, оторваться от преследования и приступить к выполнению задания. Начало удачное, если даже людей Лахно и хунхузов истребят целиком, дело сделано, отряд прорвался через границу.

«Началось недурно, — думал Горчаков, ведя коня в поводу, смахивая с лица липкую паутину. — Лахно и хунхузов, конечно, уничтожат, но выиграно время, пограничники не сразу сообразят, что их провели, а когда опомнятся — поздно, не догонят. Тайга — океан, в ней легко затеряться».

Горчаков подозвал Мохова.

— Уходим, Арсений Николаевич.

— А остальные?

— Кто живой останется, догонит.

Мохов сердито дернул вислый ус.

— Стал быть, кинем? Не по-казацки это.

— Выполняйте приказ!

Брели густой тайгой, сквозь дебри, бурелом, отыскивали затравевшие тропки; коней вели в поводу. Впереди братовья Зыковы, Ефрем здешние места знал, вел уверенно, его высокая фигура мелькала в зарослях. «Этот не подведет, — думал Горчаков. — Надежный мужик, умеет Мохов подбирать помощников. Зыковы — таежники, выросли в лесу, молились колесу[121], с такими в тайге не пропадешь».

Ефрем шагал широко, безошибочно угадывал крытую высокой травой звериную тропу, братовья тоже не бездельничали: озорной Савка продирался сквозь чащобу с боевым охранением, младшенький Венка замыкал цепочку. Часто ложился, прикладывал заволосатевшее ухо к земле: не догоняют ли пограничники? Время от времени бежал к Горчакову, докладывал, запинаясь:

— Так что не слыхать. Тихо.

Переводчик Лещинский, бледный, невыспавшийся, с красными, воспаленными веками, негромко спросил:

— Сергей Александрович, нас будут преследовать?

— Все в руках божьих, — вздохнул Горчаков. — Советские пограничники упорны и настойчивы, вцепляются в добычу, как терьер в крысу. Будем уповать на удачу.

— Значит, существует реальная опасность?

— Советская земля для нас терра инкогнита[122], здесь может случиться все что угодно. Нет гарантии, что мы не нарвемся на пограничный пост, на дот. Если это произойдет, я не поручусь за вашу жизнь, милый юноша.

— Но… но это же неоправданный риск! Почему вы согласились?

— Таскать из огня каштаны для других? Ничего не поделаешь, милый птенчик. Мы, как говорили наши пращуры, всего-навсего служилые людишки, служим, выполняем чьи-то приказы. Так уж устроен этот лучший из миров.

— Допустим, вы правы. Но освобождение поруганной родины от коммунистов — кровное дело русских. Неужели очищать Россию придется с помощью варягов — немцев, японцев?!

— Самим не справиться. Снимите-ка розовые очки, господин переводчик! — вскипел Горчаков. Мальчишка! В голове — яичница. Вообразил себя спасителем России, ягненок!

— Полагаете, — Лещинский по-детски оттопырил губы, — что я рассуждаю как гимназист? Ошибаетесь. Я…

— Вы, птенец, разумеется, оказались в нашей приятной компании добровольно, по зову сердца, по велению души. Принесли вашу драгоценную жизнь на алтарь отечества, пошли на подвиг во имя потерянной и поруганной родины?! Прекраснодушие, самопожертвование… Красивые слова! А известно ли вам, что ничего святого на свете нет, что политика — а мы с вами имеем к ней некоторое отношение — грязнее нечищеного нужника?

— Но…

— Достаточно, господин переводчик. Сейчас не время для дискуссий. Перестаньте хныкать и сопливиться, как девчонка. Знал бы, что вы такой хлюпик…

— Прошу воздерживаться от оскорблений. Я не потерплю…

— Можете вызвать меня на дуэль. — Горчаков тронул поводья, поскользнувшись, лошадь сорвалась с замшелого камня, Горчаков едва удержался в седле. Боясь потерять след, он нагнулся, определяя по помятой траве нужное направление. Догнав Ефрема Зыкова, спросил: — Не заблудишься?

— Не должен. Травы ныне дюже буйные; было б по весне…

Затрещали кусты, Горчаков выхватил пистолет, Ефрем ухмыльнулся в бороду:

— Не пужайтесь, это кабан. Эвон его лежка. Не сумлевайтесь, ваше благородие, выведу прямехонько к Тигровой пади. Там заночевать можно, место добрячее.

— Останавливаться не будем, Зыков.

— Эк-гм… А коняшки? Как бы не подбились…

Горчаков повернул коня. Всадники дремали в седлах. Мохов что-то негромко рассказывал Окупцову, посмеивался, Волосатов жевал колбасу, Маеда Сигеру озабоченно поглядывал на компас.

— Осмерюсь спросить: не откроняемся ри мы от маршрута?

— Ни в малейшей степени, капитан. Я слежу за этим.

— Запомните, господин Горчаков, ошибки искрючаются, все доржно закончится хорсё. Очинно хорсё.

Безапелляционность тона покоробила Горчакова, похоже, японцы ему не доверяют. Этот солдафон держится как хозяин.

В полночь остановились на короткий привал, коней не расседлывали, выставили часовых. Горчаков обошел лагерь, проверил посты, усталые нарушители спали; у ручья слышались голоса, Горчаков раздвинул кусты; полная луна ярко освещала полянку, Мохов лежал на траве, рядом молодая женщина тонкими пальцами разглаживала пушистые усы атамана.

Горчаков протер глаза:

— Что это значит, Арсений Николаевич?

Мохов неторопливо встал, женщина, тряхнув пышными волосами, села по-татарски, Мохов положил ей руку на плечо:

— Это Ганна. Она всегда со мной.

На пне — бинокль и смушковая кубанка, такую носит моховский адъютант — смазливый худощавый мальчишка. Маскарад?!

Горчаков круто повернулся. Вскочив, Ганна подтолкнула локотком атамана, Мохов обнял ее:

— Наделала делов! Говорил, останься, не послушала.

— Не схотела. Я его слушаю, — Девушка прижала большую, тяжелую руку атамана к сердцу.

Мохов вздохнул.

Возмущенный Горчаков вернулся к своему «штабу». Маеда Сигеру сидел на сбитой бурей сосне, привалившись к стволу, дремал Лещинский.

— Это невероятно, господа! Мохов взял с собой женщину!

— Что же здесь предосудительного? — сонно пробурчал Лещинский. — Нас сопровождает амазонка. Восхитительно!

Японец оскалил зубы:

— Хорсё, очинно хорсё.

— Вот догонят нас пограничники, будет тогда хорсё! — вспылил Горчаков.

— А тогда мы мадам, как говорят китайцы, маро-маро кантами́[123], — Маеда Сигеру выразительно провел ладонью по горлу.

Мохов лежал, развалясь на косматой бурке, задумчиво разглядывал острые макушки елей, посеребренные луной, отчетливо видневшиеся на бархатном пологе ночного неба. Слушая Ганну, думал о своем.

— Казнишься, что меня взял. Вижу, вижу. Все равно бы за тобой ускакала. И впредь так будет.

— Не будет. Свяжу…

— Веревки перегрызу! Птицей полечу вслед.

— И дуреха. Промашку я дал — мыслимое ли дело бабу за кордон волочь? Не к теще на блины приехали, может так повернуться, что загинем.

— И нехай. Зато я с тобой.

— Тебе жить да жить, а ты смерти ищешь!

— Без тебя зачем она мне — жизнь?

— Кругом дура. Одно слово — баба!

— Баба, да не такая, как все. Все стерплю: дождик, снег — лишь бы с тобой. Бей, топчи — все любо. Но ежели обманешь — застрелю!

Мохов хохотнул по-холодному. Эта застрелит, слов на ветер не бросает. Ганну он подобрал в каком-то городке, ее родителей-эмигрантов прибрал липкий тиф. Растрепанная, оборванная, сидела девочка на тротуаре, Мохов остановился.

— Чья будешь, дочка? Чего молчишь?

— Мне бы хлебца…

— Эй, ходя! — Мохов окликнул разносчика-китайца. — А ну, давай сюда пирожки!

Девчонка вцепилась острыми зубами в мягкий пирог, давилась, урчала, как кошка над мясом.

— Мать честная! — охнул Мохов. — Наголодалась, бедолага. Пойдем-ка со мной.

— Нельзя мне. Дяденька не разрешит.

— Какой еще дяденька?

Полный, благообразный китаец почтительно поклонился:

— Это мой ребенок…

— Врешь, желтая харя! Девка русская.

— Она моя собственность, я заплатил…

Мохов сжал кулак, но китаец оказался не из робких — кричал, размахивал руками. «Сплавит в притон, — подумал Мохов. — Или будет отдавать на время каким-нибудь сволочам».

— Держи свои деньги. Хватит, что ли? Теперь мотай отсюда. Ну!

«Покупку» обмывали долго. Баня топилась по-черному, дым выжимал слезы. Бессловесная женка Окупцова вдвоем со снохой, разбитной и веселой бабой, драили девочку с песочком, расчесывали свалявшиеся волосы, истребляли лютых черноспинных вшей. Мохов с хозяином в избе гоняли чаи. Окупцов с сомнением крутил головой.

— На что она тебе, Николаич? Для удовольствия маловата…

— Пусть живет. — Мохов и сам не знал, зачем выкупил девку. Блажь…

— Пожалел ты ее, атаман. Ну, ну. И она тебя прижалеет. Только дождешься ли?

Когда девчушка вступила в горницу, оба онемели — до того хороша. Окупцов сжал в горсть пламенеющую бороду.

— Ай, стрель тебя в пятку. Царевна!

Мохова поразила красота девчонки. В тот вечер она бессвязно рассказывала о себе, плакала, вспоминая умерших родителей, и заснула, положив голову на стол. Мохов бережно отнес ее в боковушку, а сам ушел на сеновал.

На следующую ночь Ганна сама пришла к нему, Мохов оторопело заморгал, девочка доверчиво прижалась к нему и заснула.

Девять лет они не расставались. Ганна похорошела, расцвела диковинно, любила исступленно, страстно. Она сопровождала Мохова в рейдах, не раз участвовала в стычках, отличалась отчаянной храбростью, стреляла на скаку, без промаха бросала гранаты, ловко метала тяжелые китайские ножи… Покорная, послушная, она безропотно подчинялась Мохову, он был уверен: пошлет на верную смерть — пойдет. Уложив косу под кубанку, Ганна не оставила атамана и на этот раз.

Моховцы не роптали, хотя Зыковым-староверам такое ох как не по душе. Но Ефрем уважал Мохова, полностью доверял ему, ворчащих братьев грубо одернул.

— Нам — что, — сказал Венка. — Пущай хоть десяток мокрохвосток волокет, то-то красные испужаются.

— А что, Венка, полюбил бы такую деваху? — допытывался Савка. — Может, попробуешь? Атаман дюже занятый, попытай счастья.

— Сам спытай, — густо краснел Венка.

Савелий с хрустом потягивался.

— Кишка у тебя, парень, тонка. А и малинка ежевичная!

Старший Ефрем виду не подавал, что на душе погано, не нравился ему этот рейд. Япошки командуют, дураку понятно, свои только для прикрытия. Горчаков, конечно, человек известный, в газетах про него пишут. А толку? Атаман уж на что башковит, а, видать, и ему тошно.

Улучив момент — ехали рядом, оторвавшись от остальных, — Ефрем поинтересовался, что будет дальше. Мохов долго молчал:

— Стареешь, Ефрем. Бывало…

— Все к тому идем. У вас вон тоже виски покропило. Муторно чегой-то, похоже, не в свое дело мы встряли.

— Помалкивай, старый дурень! После драки кулаками не машут, раньше надо было думать.

— Так-то оно так…

Мохов злился, Ефрем задел по-больному. Поначалу предложение обрадовало Мохова — застоялся без дела, потом протрезвел. Не в горячке боя, позднее, когда уходили от погони, петляли, запутывая следы; настойчиво зудила мысль: обратно не уйти, перебьют всех в тайге. Опытный прикордонник, Мохов знал — пограничники поиск не прекратят, погонят, как волки марала, — по сопкам, распадкам, пока не настигнут. Единственное спасение — забиться поглубже в тайгу. А потом? К границе подойдут части Красной Армии, перебьют…

Невеселые мысли одолевали нарушителей. Но они продолжали идти по маршруту — невыполнение приказа означало смерть.

X

В ТАЕЖНОМ ОКЕАНЕ

С неба хлестали тугие струи, сплошная стена воды падала отвесно. Полное безветрие, штиль; дробный шум дождя глушил звуки; земля раскисала.

С крутых кремнистых сопок низвергались стремительные, бурные ручьи, густая трава податливо ложилась под копыта коней. «Настоящий тропический ливень, — подумал Горчаков. — В России таких не бывает». Как все эмигранты, нашедшие приют в Китае, Горчаков называл Россией земли за далеким Уральским Камнем[124].

Правда, было еще где-то на юге ласковое солнце и теплое море, но отсюда оно казалось таким далеким и нереальным, что Горчаков о нем никогда не вспоминал, так же как старался вычеркнуть из памяти все, что было связано с безмятежным его детством и не менее беспечальным отрочеством. Старался, но не мог…

На душе было мерзко. Дождь лил не переставая, одежда превратилась в хлющ[125]. Не отсырели бы боеприпасы! Патронные коробки обернуты промасленной бумагой, под ней — двойной слой вощанки[126]. На вощанку мать клала сложенную узкой лентой влажную тряпочку, сверху — вату, туго бинтовала горло.

В детстве Горчакова мучила ангина, в горле зрели нарывы. Лохматый земский доктор Нус — осмотр больных он начинал именно с этих, произнесенных бодрой скороговоркой слов: «Ну-с», — кряхтя и распространяя вокруг крепчайший дух асмоловского табака[127], усаживался писать «рецептус».

Выписывал всегда одно и то же: полоскание борной кислотой, компресс, очистительное.

— Вы, душечка, как всегда, предвосхитили меня, — говорил доктор матери. — Абсолютно правильный выбор средств. Тэк-с, засим позвольте освидетельствовать многоуважаемого пациента. Ну-с, дитя, снимайте бурнус[128]…

Потом Нус долго с наслаждением пил вкусный чай из самовара и приятным баритоном рассказывал удивительные истории о чудесном напитке, завезенном некогда на Русь из сказочного Китая китайским негоциантом по имени Сам-Пью-Чай.

Нус дальше губернского города не езживал, но о далекой родине чая мог рассказывать часами. Об источнике столь обширных познаний Горчаков узнал, прочитав замечательную сказку Андерсена «Соловей». «В Китае все жители китайцы и сам император китаец». Эти слова поразили мальчика, он не раз слышал их от Нуса, очевидно, сказочник позаимствовал их у доктора…

Кто-то поскользнулся на мокрой глине и упал. Лещинский! Пышные волосы слиплись косицами, весь в грязи. Смертельно уставший переводчик походил на покорного сельского батюшку.

— Вы почему простоволосый[129]? — тусклым голосом спросил Горчаков.

— Шапку обронил. Мне бы сейчас каску солдатскую. Никакой дождь не страшен. Даже советский…

— Шутите, юноша?

— Вы находите это неуместным? Напрасно. Европейцы, скажем англичане, любят юмор, а жители туманного Альбиона знают толк в человеческих отношениях.

— Русскому человеку шутки иностранцев нередко кажутся пресными. Слишком уж далеки мы от Европы.

— Вам, командир, ближе юмор азиатский? Дело вкуса. Средневековый китайский правитель Ци-Ши, например, утверждал, что нет ничего смешнее слоновьей казни.

— Что?!

— Это один из многочисленных способов отправки нежелательного элемента в мир иной. Казнимого привязывали к доске, и специально выдрессированный слон исполнял у него на животе медленный танец.

— Оригинал ваш Ци-Ши…

— Есть и более смешные вещи. Похоже, мы сейчас мало чем отличаемся от того несчастного, привязанного к доске. Слон, правда, на нас еще не пляшет, но его отдаленный топот при желании можно услышать… Вам не смешно? Почему же вы не смеетесь, господин командир?

— Перестаньте паясничать! У вас, Лещинский, больное воображение, отсюда и интеллигентское сюсюканье насчет слоновьего топота и прочей ерунды. Вам мерещатся красные пограничники? Мистика, уважаемый. Где вы так расшатали нервы? Впрочем, мало ли в Харбине кабаков?! При желании…

— Насколько мне известно, кое-кто тоже не избегал злачных мест и даже ухитрился заполучить там премиленький объект для воздыханий. Эдакий благоуханный цветок…

— Минуту! — Горчаков схватил Лещинского за руку. — Лучше вам не продолжать. Подобное я не прощаю, и не будь вы моим подчиненным… Впрочем, не находите ли вы, господин переводчик, что наша беседа несколько затянулась?

— Пожалуй, вы правы…

— Мы еще вернемся к этому разговору, господин Лещинский. Обещаю.

— Всегда к вашим услугам.

Лещинский откинул мокрые волосы, пригладил ладонью. Не хватает железных очков — и вылитый анархист; Горчаков встречал подобных субъектов. Волосня по плечи, худосочные, костлявые, до времени согбенные, с зелеными порочными лицами и горящими глазами… Нелепый разговор расстроил Горчакова, задели не прозрачные намеки переводчика, а неверие в успех операции. Слинял фазан, пооблетели яркие перышки.

Горчаков догнал остальных. Всадники ехали шагом. Моховцы привычно тянут лямку, не впервой шататься по тайге, эти не подведут; о хунхузах Господина Хо тоже можно не беспокоиться. Но где же Лахно? О его группе, самой многочисленной, ни слуху ни духу, то ли не сумела пробиться, то ли уничтожена пограничниками. Но, жертвуя собой, люди Лахно обеспечили прорыв Горчакову, цель достигнута, участники операции «Хризантема» на советской земле. Теперь нужно запутать следы, оторваться от погони и выполнить задание. Любой ценой!

Неизвестность тревожила, но Горчаков не жалел о потерях: большой отряд легче обнаружить. Тайга только кажется безлюдной, достаточно какому-либо охотнику наткнуться на чужаков, и он тотчас же помчится на ближайшую заставу — полагаться на местных жителей нельзя, все они распропагандированы большевиками. Но преследовать будут наверняка. Советской пограничной охране опыта не занимать, к погоне могут подключиться и дислоцированные вблизи границы армейские части. Надо спешить, спешить…

Горчаков и те, кто задумал, спланировал и организовал операцию «Хризантема», разумеется, не могли знать, что их замыслы известны командованию Дальневосточным фронтом. Правда, лишь в общих чертах. Смысл операции, основная задача ее оставались пока неясными, вот почему преследование прорвавшихся нарушителей велось не столь энергично, как следовало бы. Командование пограничных войск и контрразведка Красной Армии умышленно затягивали развязку, давая возможность противнику «проявиться». Вместе с тем принимались все меры к тому, чтобы не дать очутившейся на советской территории агентуре врага предпринять какие-либо действия, могущие нанести ущерб. Шаг рискованный, однако суливший немалую выгоду: исчерпывающая информация о намерениях противника — залог грядущей над ним победы.

Медленно проплывали в густеющем сумраке силуэты всадников, Горчаков дождался замыкающего — безносого верзилу, тронул коня, догнал Мохова. Атаман беспечно покручивал черный ус:

— Ганнуся интересуется, узрим мы красных или нет. Хочет на живого коммуниста поглядеть, каков он. Я объясняю, мол, обыкновенный мужик, только с хвостом. Не верит.

Мохов сыпал шуточками, Ганна не спускала с атамана восторженных, влюбленных глаз. Неплохая пара! Горчаков позавидовал Мохову: женщина очертя голову кинулась за ним в омут, невзирая на смертельную опасность, вот настоящее чувство. Было ли у него самого нечто подобное? Ми… Как знать. Маленькая, хрупкая Ми…

Горчаков отвечал рассеянно, невпопад. Мохов незаметно толкнул его локтем, Горчаков понял.

— Милая Ганна, поезжайте берегом ручья, разведайте путь.

— Сказали бы прямо, что нужно поговорить с Арсением Николаевичем!

— С вашего позволения, мы немного посплетничаем о женщинах. Нормальный мужской разговор…

Ганна хлестнула коня плетью, Мохов поглядел ей вслед.

— Насчет баб поаккуратнее, Сергей Александрович, Ганка эти балачки[130] не терпит. Сердце с перцем.

— Вы что же, о любви хотите со мной потолковать, господин Мохов? Может, отложим до возвращения? Обстановка не располагает к беседам на возвышенные темы.

— Это точно. Вопросик один в башке завелся, зудит и зудит, как комар, покою нет…

— Какой «вопросик»?

— Уж не знаю, стоит ли… Подчиненному у начальства спрашивать не полагается. Субординация.

— Полноте, Арсений Николаевич. Что у вас?

Мохов молчал. Странная, неведомая доселе робость овладела им, язык не поворачивался спросить о том, что смутно тревожило, а здесь, на чужой территории (Россия — чужая территория!), казавшееся раньше чем-то далеким и предположительным обрело реальные черты: не та стала граница, не те пограничники. Прежде для охраны границы огромной протяженности не хватало у большевиков ни сил, ни вооружения. Сотнями тайных троп пробирались через кордон контрабандисты, спиртоносы, барахольщики, тащили золотишко, корень женьшеня, китайские и корейские наркотики, целительные снадобья, изготовленные тибетскими лекарями в священной Лхассе. Крупными партиями переправляли оружие — винтовки, пистолеты, гранаты, на этот товар спрос немалый, в прикордонье оперировали банды и бандочки всевозможной окраски и оттенков, от «Борцов за свободу» и до уголовников и дезертиров. И не только одиночкам контрабандистам удавалось относительно легко пересекать пограничную полосу, шайки белогвардейцев, белокитайцев, хунхузов то и дело прорывались в Совдепию[131] и неистовствовали как могли. Малочисленные отряды пограничников, подразделения Красной Армии месяцами гонялись за бандитами по тайге, вступали в ожесточенные схватки, несли немалые потери. Нередко банды, вдосыт пограбив и погуляв, бежали в Китай, спасаясь от преследования. Сколько раз Мохов участвовал в подобных рейдах! И всегда умело отрывался от погони, скрывался в тайге, потом благополучно уходил за кордон.

Но так было раньше. Теперь все изменилось коренным образом, это Мохов понял, едва началось форсирование Турги. Чудо спасло его спутников от гибели, а группу от уничтожения. Какие потери! Одному богу известно, сколько людей погибло в стычке с пограничниками, прикрывая переправу; едва удалось оторваться от преследования, уйти. Но советские пограничники не отстанут, словно зверей, будут тропить до тех пор, пока не настигнут, и тогда конец.

— Не нравится мне ваше молчание, Арсений Николаевич, — нарушил паузу Горчаков, он догадывался, что скажет атаман, для этого не нужно быть провидцем, Мохов из тех людей, которые не умеют скрывать свои чувства — бледное лицо, скованное напряжением, озабоченно. — Я знаю, что гложет вас.

— Так уж и гложет?

— Вижу, вижу. Перед вашей очаровательной Анечкой вы еще пыжились, простите, как петух, а теперь… Давайте-ка по-мужски, начистоту, выкладывайте, что у вас за проблема.

Горчаков облегчал положение, помогал Мохову раскрыться, слова его звучали искренне, тон самый дружеский, и это подействовало. Мохов облегченно вздохнул:

— А, была не была! Хлеб-масло ешь, а правду режь! А наша правда, Сергей Александрович, путаная, уж извиняйте, ежели говорю впоперек, против шерсти. Но вы правы, хитрить друг перед дружкой ни к чему.

— Полностью с вами согласен. Пожалуйста, продолжайте, я вас внимательно слушаю.

— Это все — присказка, господин командир. А сказка впереди, и невеселая, сволочь. Жалостная сказка.

— Нельзя ли поконкретнее?

— Отчего нельзя — можно. Давайте ближе к делу. А дело наше, прямо скажу, незавидное, дохлое, истинный бог! Ввязались мы в драчку, а у самих нос расквашен и рожа в юшке..

— Война. Потери естественны.

— Верно. Но слишком велики потери. Старинный полководец не зря сказал: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска»[132].

Горчаков с интересом посмотрел на рослого, широкого в плечах Мохова, похожего на репинского запорожца. С поникших усов атамана капала вода.

— Любопытные рассуждения. Продолжайте.

— Да, потери… Кучка нас осталась… Но главное, конечно, не людишки, основная загвоздка в задании. Ведь насколько я разбираюсь в апельсинах, нам приказано что-то сделать. Причем не где-нибудь, а на советской земле. По-вашему, пограничники этого не понимают? Понимают великолепно. А коли так, они с нас не слезут, не выпустят из виду, вцепятся, как собаки, и зачнут гнать. Наверняка уже гонят… Как же мы задание выполним? Ведь путь нам сейчас указывают не батьки[133], что сюда пихнули, а краснюки. Эти пастухи нас по своей колее, как баранов, погонят да последят, чтобы мы в стороны не прыснули. А нам надо — в заданную точку выходить. Как же задание выполнять? А ежели, упаси господи, мы приказ не сдюжим выполнить, что тогда? Что запоют начальнички в Харбине? Желтомазый капитанишка им рапортишко накатает, уж он нас с вами распишет по всем правилам, обскажет, что, как и почему. Прочитают его каракульки начальнички и сделают нам «кантами». Я, к примеру, кочан на плечах сохранить желаю. Еще сгодится. Вам укорачиваться, наверно, тоже не резон. Аккуратно гутарю[134]?

Горчаков давно понял, к чему клонит атаман, но не перебивал: пусть выскажется. Но как, однако, он убежден в своей правоте! И он действительно прав, по крайней мере в главном. Японская разведка не простит провала операции, отвечать за это придется. Его, Горчакова, возможно, спасут связи, но остальным несдобровать. Впрочем, и ему будет солоно, в лучшем случае прогонят, дальнейшие последствия предугадать невозможно. Не исключено, что какой-нибудь наемный убийца снова кинется на него из-за угла, а странствующего буддистского монаха, чтобы выбить разящий нож, уже не будет.

Но Горчаков взял себя в руки.

— Мы, Арсений Николаевич, на службе. Выполняем поручение некоего ведомства, которое шутить не любит. Приказ нужно выполнить любой ценой. Мы солдаты, атаман! Невыполнение задания, нарушение данных нам инструкций чревато серьезными неприятностями — это, полагаю, вам ясно. Впрочем, напрасно я это говорю, вы человек многоопытный. По-человечески я вас понимаю, мне, между прочим, тоже не легко, но ничего не поделаешь, служба…

— Да, служим. Богу ли, черту…

— Не имеет значения! Цель оправдывает средства, а цель у нас с вами общая, неделимая. Неважно, с чьей помощью мы уничтожим ненавистный режим в России. Японцы, немцы… Хоть папуасы! Главное — свалить большевиков. Любой ценой, самые баснословные расходы ничто в сравнении с тем, что обрящем[135]. Так что сожалеть не приходится. Мы выполним задание даже ценой собственной жизни. А краски сгущать не стоит. Да, на границе мы потеряли немало людей, но мы пробились! Сил у нас достаточно, справимся. И мы не бежим, как вы изволите намекать, а отходим…

— Что в лоб, что по лбу. Хе, хе…

— Отходим, — повторил Горчаков. — В заданном направлении. Задание у нас сложное, но взрывать и уничтожать ничего не придется. Необходимо разведать местность на значительном пространстве, мы разведчики, надеюсь, слово «рекогносцировка» вам известно?

Горчаков говорил долго, горячо, Мохов сопел, недоверчиво буравя командира острыми черными глазами. Он успокаивался: чем черт не шутит, авось и выгорит дело. Позади зачавкали копыта, подъехала Ганна.

— Доси не наговорились?

— Сгинь! Исчезни. Еще сказать?

Обиженная Ганна взмахнула плетью, конь взлягнул, обдав Горчакова грязью.

— Характерец!

— Огонь-баба, — подтвердил Мохов.

Шли тайгой, дождь лил и лил не переставая. Горчаков сверил направление по компасу, прикинул по карте, остался доволен, с маршрута не сбились. До сопки Горелой, где отряд повернет на запад, осталось километров тридцать, может, чуть больше, ориентироваться в тайге трудно, а особенно в такой ливень. Горчаков успокоился, но остался неприятный осадок, Мохов разбередил душу: одно дело, когда ноет изнеженный хлюпик Лещинский, у которого молоко на губах не обсохло, дилетант, включенный в группу исключительно благодаря своим лингвистическим способностям. Когда же сомнение и скептицизм откровенно прозвучали в словах атамана… Мохов не раз бывал в переделках, пожалуй, самый многоопытный в отряде.

И все же события развиваются удовлетворительно, и если строго придерживаться тщательно разработанного плана… Советские пограничники, к сожалению, внесли значительные коррективы, полковник Кудзуки и его сотрудники об этом предупреждали. Советская граница — крепкий орешек, попытка прорваться обойдется недешево.

— Пусть вас не смущают потери, — наставлял Кудзуки, развалясь в шезлонге.

Полковник пригласил Горчакова провести уик-энд у него на вилле под Харбином. В легкой полотняной рубашке, широкополой соломенной шляпе полковник походил на ковбоя.

— Людей достанем сколько угодно, человеческий материал в Китае достаточно дешев, и наша уважаемая фирма не разорится. Берегите своих помощников. Я огорчусь, если с ними что-либо произойдет. Наше ведомство ценит заслуги господ Мохова и Лахно, господина переводчика. Исключительно способный молодой человек, из хорошей семьи. Родители не выдержат, если с ним что-нибудь случится…

Хитрец Кудзуки словом не обмолвился о капитане Маеда Сигеру, Горчаков тогда не знал, что толстенький капитан, неусыпное око полковника, включен в состав группы.

Вспомнив этот разговор, Горчаков ощутил едкий вкус виски, которым угощал его полковник. «Что ж, все идет по плану. Японцы предсказывали потери, коварные штучки погоды не предсказуемы, но неизвестно, к худу это или к добру: собаки пограничников потеряют следы, самолеты не поднимутся, погода нелетная, а когда дождь кончится, мы будем уже далеко. И все же за воздухом нужно следить, маскироваться тщательнее».

Оказавшись в конце колонны, Горчаков подхлестнул коня, намереваясь догнать авангард. Узкая тропа петляла между сопок, обогнать всадника было трудно, звякали, цепляясь, стремена. Горчаков медленно продвигался вперед, но вот тропу загородили двое всадников, ехавших стремя в стремя. Горчаков узнал Господина Хо и коротышку Маеда Сигеру. Опять они вместе, что у них общего? Хунхуз неожиданно обернулся и, заметив Горчакова, что-то сказал спутнику, Маеда Сигеру повернулся всем туловищем, осклабился, улыбка была фальшивой. Горчаков ощутил смутное беспокойство: подозрительная дружба, уж не сговариваются ли они за его спиной, не плетут ли заговор? Методы японской разведки Горчакову были хорошо известны, те, в ком японцы не нуждались, исчезали бесследно. Впрочем, ему подобное не угрожает, тем более в самом начале операции. Видимо, расшатались нервы, придется обратиться к врачу, попить тибетских лекарств — в Харбине есть прекрасные врачеватели.

— Пожаруйста, господин Горчаков, — приглашающе махнул короткой ручкой Маеда Сигеру. — Проезжайте.

Уступая дорогу, он прижался к стволу разлапистой ели, Горчаков поравнялся с японцем, глухо звякнуло стремя, Маеда Сигеру сразу же отстал. Господин Хо проговорил:

— Прошу вас, побудьте со мной. Мне сегодня не по себе, отсутствие человека, с которым можно доверительно потолковать, портит настроение. И смею заметить…

Перед Горчаковым снова был господин с изысканными манерами, куда подевался безжалостный и предельно циничный хунхуз. Великолепный трансформатор! Удивительная способность перевоплощаться; человек незаурядный. Обстановка не располагала к пространным беседам, но Горчаков все же заговорил с хунхузом.

— Напрасно жалуетесь на одиночество, Господин Хо. Насколько я мог заметить, вы довольно долго и увлеченно беседовали с капитаном Маеда. Достойный собеседник, не так ли?

— Совершенно справедливо. Но бывает, что человек и среди близких чувствует себя одиноким. Или, допустим, среди сообщников, хотя это может показаться парадоксальным. В данном случае это именно так.

— Вам трудно возразить, еще труднее с вами спорить. Вы, Господин Хо, для меня загадка, до сих пор не знаю, кто же вы на самом деле. Вожак хунхузов или…

— Увы, я и сам того не знаю, — сказал Господин Хо. — Человек есмь[136] хомо сапиенс. Что же касается маскарада, то… Хотите я вас удивлю? Так вот, в свое время я был костюмером в Пекинской опере.

— Не может быть!

— Да, это так. Но было это в безвозвратно ушедшей, второй жизни.

— Второй?! Значит, была и первая?! Вы верите в переселение душ?

— Нет, нет, я не религиозен. Я верю в черное ничто после смерти. В пустоту. Тот, кто считает, что некогда был кошкой, рыбой или слоном, просто осел.

— Но вы только что говорили о второй жизни…

— Говорил. Но я имел в виду иное. Все мы проживем за свой век — не важно, долог он или короток, — несколько жизней — три, четыре, пять. Нередко они мало связаны, иной раз и вовсе изолированы друг от друга. Это отдельные жизненные этапы. И в каждом временном отрезке свои проблемы, борения страстей, любовь, присущие лишь данному периоду, характерные исключительно для него.

Этапы эти несоразмерны по продолжительности, жизненному ритму, напряжению, в каждом свои радости и горести, падения и взлеты. Последний — период угасания, трамплин в черную пустоту.

Господин Хо объяснял свое философское кредо увлеченно, страстно; вокруг шумела тайга, а Горчакову казалось, что он находится в гостиной генерала Кислицына — светском салоне, где досужие завсегдатаи ненастными осенними вечерами пространно дискутируют о политике. Здесь Господин Хо определенно имел бы успех. Кто же этот странный человек — циник, беспечный авантюрист, неудачник, ищущий забвения в разбойных похождениях? Горчаков терялся в догадках, расспрашивал, Хо отделывался туманными полунамеками.

— Тайна чего-нибудь да стоит, если остается тайной. Тайны — большие и малые — принято сохранять, иначе какой в них смысл?

— Пожалуй, вы правы…

Горчаков придержал поводья. Зверообразный телохранитель покосился на главаря — не подаст ли условный знак, но Господин Хо не шевельнулся, и Безносый успокоился. А Господин Хо, помахивая веткой, размышлял о превратностях судьбы. Горчаков не вызывал у него неприязни, более того, чем-то нравился, возможно, откровенностью, прямотой: давным-давно с Господином Хо не разговаривали в таком спокойном тоне — ему либо приказывали, либо умоляли, и все — приказывающие и молящие — люто ненавидели его и с радостью отправили бы в царство теней, будь на то их воля. Горчаков же держался иначе, не кричал, не ругался, приказания отдавал, не надрывая сипящей от злобы глотки.

Порядочный человек, определил Господин Хо и сильно огорчился: выходит, по отношению к Горчакову он сам — настоящий скорпион, ведь не далее получаса назад Хо получил от капитана Сигеру подробную инструкцию, узнай о которой Горчаков…

Маеда Сигеру начал издалека, он много лет прожил в одной из арабских стран и кое-чему научился: жителям Востока торопливость не свойственна… Поначалу он осведомился о здоровье и самочувствии собеседника, в исхлестанной осенними ливнями тайге это прозвучало дико. Господин Хо отвечал японцу такими же вежливыми, ничего не значащими фразами. Постепенно Маеда Сигеру перешел к более конкретным темам, хунхуз навострил уши: это были указания, руководство к действию, упустить даже малую деталь невозможно, последствия будут тяжкими… Господин Хо из учтивого собеседника, вежливо поддерживающего никчемный разговор, мгновенно превратился в солдата, получающего важный приказ, он весь напрягся, отвечал коротко, четко.

— Боги милостивы, — говорил Маеда Сигеру. — Они помогли нам, недостойным, отыскать истинный путь, поддерживают нас в ничтожных и суетных делах. Уповая на провидение, будем надеяться, что наше предприятие закончится успешно.

Однако, путешествуя по бурному морю в утлом челне, нельзя отдаваться воле волн и ветра, путники обязаны искусно управлять судном, когда нужно поднимать паруса или убавлять их, поворачивать руль в ту или иную сторону и ни в коем случае не останавливаться, это равносильно гибели. Улавливаете мою мысль, почтенный Господин Хо?

— Я ловлю каждое ваше слово — кладезь мудрости, и, хотя вы изволите применять морскую терминологию, с которой я, жалкий, сухопутный червь, не столь хорошо знаком, как вы, господин капитан, я весь внимание.

— Итак, наше судно плывет, минуя рифы и мели, ведомое твердой рукой. Но… но иногда мне начинает казаться, что рука эта не столь тверда…

Маеда закурил, сцеживая сквозь редкие зубы дымок, хунхуз опустил ресницы. Провокация? Уж не проверять ли его вознамерилась эта лиса? Одно необдуманное слово может его погубить. Расправа неотвратима, смерть не минует раба, прогневавшего хозяев, у нее тысяча обличий, она придет во сне, в походе, подстережет за деревом и в тарелке риса. Господин Хо зябко передернул плечами.

— Мне, недостойному, трудно судить о таких вещах. С горных вершин видно дальше.

— Иногда подножие сопки окутывает сплошной туман, и с вершины ничего не разглядишь…

Хотелось спросить, как поступать в таком случае, но хунхуз молчал, капитан сам скажет: восточная медлительность Господину Хо чужда, зато ему не занимать азиатской хитрости, изворотливости и коварства — Сигеру столкнулся с достойным собеседником. Швырнув окурок в ручей, японец сказал:

— Влажные испарения, как утверждают, вредно воздействуют на человека: предположительно они являются источниками беспокойства, повышенной возбудимости, навевают мрачные думы, лишают возможности логически мыслить. Не испытываем ли мы воздействие таких испарений? Торопиться незачем, подождем, пройдет дождь, выглянет солнце, и навеянное таинственными силами наваждение исчезнет, рассеется, как дым, если это только не козни коммунистов. — Маеда Сигеру оскалил редкие зубы и снова стал серьезен. — Если же мы убедимся, что лицо, коему доверена судьба акции, проявляет недопустимую слабость, полагаю, тот, кто называет себя нашим другом, сумеет делом доказать свою приверженность идеям Ямато!

Господин Хо низко поклонился, сдерживая дрожь. Что это значит? Японцы задумали убрать Горчакова? Зачем? Кто поведет отряд? И когда действовать — тарабарщина насчет испарений неопределенна. Господин Хо встревожился не на шутку, быть может, он что-то упустил, не понял. Капитан дважды повторять не станет, а ослушаться приказа все равно что пустить себе пулю в лоб.

Маеда догадался, что тревожит хунхуза.

— Мы очень мило побеседовали, Господин Хо. Тренировка для мозга весьма полезна. Разумеется, наш разговор носил чисто теоретический характер. Если обстоятельства изменятся, вы получите указания своевременно…

Сигеру не закончил фразу, подъехал Горчаков, и круглое лицо капитана расплылось, как блин.

Из него получился бы неплохой актер, подумал Господин Хо, глядя, как японец с оттенком подобострастия говорит с Горчаковым. Горчаков был бледен, выглядел усталым, хунхуз смотрел на него пристально: человек, над которым простерла крылья неотвратимая смерть, вызывал любопытство.

Мерно чавкали копыта коней, увязая в жирной грязи, тучи обложили небо и сеяли дождем: мелким, осенним, нудным. Господин Хо дремал, покачиваясь в седле, голова гудела, налитое усталостью тело клонилось к изогнутой луке седла. Но вот сильно тряхнуло, лошадь оступилась, сползла с крутого берега в ручей. Хунхуз проворно высвободил ногу из стремени, но телохранитель был начеку, дернул коня за узду, звякнули о камень стертые подковы.

— Скользко, — просипел Безносый. — Проклятая земля.

Безносый придержал коня, поехал рядом с главарем; рослый конь всхрапывал от усталости. Изуродованное лицо Страхолютика кривилось, низкий, убегающий лоб бороздили морщины, жидкие косицы слипшихся усов повисли, бесформенный катышек с дырой посредине словно приклеен, носовая перегородка сгнила, единственная заволосатевшая ноздря чернеет пятном.

А зубы — позавидуешь: белые, кипенные[137], ровные-ровные. Когда Безносый улыбался, его лицо преображалось. Впрочем, веселел Страхолютик не часто…

Господин Хо вспомнил отца, зажиточного крестьянина, богомольного, сурового старика. Держал он сына в строгости, повиновении, в городе усматривал нравственную и физическую заразу, стремился сберечь от нее потомство. Отец часами молился у алтаря, возжигал ароматные благовония. Морозными, зимними вечерами, держа на коленях старинную книгу, отец грозил рубцеватым пальцем:

— Почитай старших, уважай начальников, сынок. Не притесняй слабого, не обижай беззащитного. Сохраняй душу и тело в чистоте, не поддавайся соблазну, не покупай женщин, даже самых прекрасных, ибо продающая чувства бесчувственна. Остерегайся и хвори: неосмотрительность ведет к беде. За миг блаженства нередко платят дорого — недуг страшен, тело покроется язвами, рухнут в носу стропила, но телесные страдания пустяки в сравнении с муками душевными, ничто так не терзает человека, как угрызения совести, сознание содеянного греха.

«Угрызение совести»… «Грех». Детский лепет! Миллионы людей упорно верят этому, что не мешает многим совершать преступления. Грех многообразен, многолик, не счесть прегрешения человеческие, не перечислить.

«Простим грешному, ибо не ведает, что творит», — говорил отец. Старик предпочитал многобожие. Работая садовником у миссионера, он познакомился с догмами католической церкви и верил в Христа столь же ревностно, как и в своих богов и божков, коим возжигал благовония у домашнего алтаря.

В юности Господин Хо (тогда у него еще было имя, как у всех людей) преклонялся перед отцом, верил каждому его слову, подолгу вместе со стариком простаивал на коленях перед раскрашенными фигурками божков, отбивал поклоны перед иконкой; теперь это казалось диким, нелепым.

«Прости грешнику, ибо не ведает, что творит»… Как бы не так! Люди прекрасно знают, что «творят», многих за содеянное не прощать — убить мало. Да и сам он замаран с головы до пят, нагрешил более чем предостаточно. Нет, люди ведают, что творят, и рано или поздно придет возмездие, оно должно наступить, и если это не так, то жизнь устроена на редкость несправедливо.

Господин Хо потер лоб, голова болела, сказывались бессонные ночи. Спать, однако, не хотелось, хунхуз нахохлился в седле, плащ с капюшоном делал его похожим на лесника либо егеря охотничьего хозяйства. Перед ним, подернутое туманной дымкой воспоминаний, проплывало минувшее…

Маленький мальчик на коленях перед учителем, у Господина Хо даже ноги заныли: строгий педагог ставил ребенка на рассыпанный горох, чулочки полагалось при экзекуции снимать, через минуту боль становилась невыносимой, но переменить позу, пошевелиться нельзя, иначе последует дополнительное наказание: учитель стоит рядом с толстой бамбуковой тростью, гладко отполированной от частого употребления. Сколько тростей господин учитель измочалил о худую спину ученика?! Каждую сломанную трость учитель исправно заносил в счет, который еженедельно предъявлял отцу своего подопечного. Родитель негодовал и, в свою очередь, наказывал сына.

Бамбуковая методика оказалась результативной, Господин Хо научился писать, тонкой колонковой кисточкой выводил замысловатые иероглифы. «Миролюбие», «Благоденствие», «Умиротворение». Любовно вычерчивал каждую палочку, хвостик, завиток иероглифов, повторял их значение. Всю жизнь слова-символы звучали в мозгу, вколоченные бамбуковой палкой, и ничто не могло заставить Хо их позабыть. Отдыхая в поле, в лесу, в дымной фанзе бедняка, пропахшей прогорклым соевым маслом, Господин Хо писал их на песке щепкой, выцарапывал гвоздем на стене, вырезал ножом на спинке садовой скамейки. Однажды три эти иероглифа Господин Хо искусно начертил острым лезвием на теле безвестного страдальца, имевшего несчастье попасть в лапы хунхузов. Видел бы отец, как вспыхивали, сочились кровью иероглифы, начертанные умелой и твердой сыновьей рукой! Старика хватил бы удар!

Впрочем, он давно уже в царстве теней…

Но черное время пришло позднее, поначалу была веселая университетская юность, темноватые аудитории, робость перед сессией и безмерное счастье первого экзамена, завершения курса. Потом островок в Южно-Китайском море, рыбацкая хижина, душные ночи у костра и мелодичное пение сэмисена[138], на котором играл Сато, однокурсник из Нагасаки. Тонкий в талии, похожий овалом лица на девушку, с приятным голосом, Сато, милый, доброжелательный парень, учился превосходно. Что побудило японского юношу изучать древнюю историю страны, которую его соотечественники залили кровью? Студенты, с присущей китайцам вежливостью, не проявляли любопытства. Сато, выбрав удобный момент, объяснил товарищам, что история народа, подарившего миру выдающихся философов, мудрецов, поэтов, достойна изучения.

— Вы забываете, — вежливо заметил Господин Хо, — о грозных завоевателях, жестоких правителях, о порохе…

— Меня привлекает фарфор, архитектура, искусство. Современный мир с его жестоким противоборством способен лишь вызвать отвращение. Я далек от политики, а от запаха старинных манускриптов у меня кружится голова…

Они подружились — Хо и юноша из Нагасаки. Дважды отдыхали на песчаном островке, где вздымались к лазурному небу кокосовые пальмы, а когда закончили третий курс, Сато пригласил друга к себе.

Япония поразила китайского студента. Друзья побывали в музеях и синтоистских храмах, в театре. В игрушечном чайном домике у зеркала пруда, где плавали ленивые карпы и лебеди, подогретое сакэ горячило кровь, сладко пела тоненькая девушка в розовом воздушном кимоно с тяжелым черепаховым гребнем в черных блестящих волосах…

Время пролетело мгновенно, перед отъездом Сато устроил скромный ужин в небольшом ресторанчике, пригласил двух соучеников по школе и кузена, коренастого, спортивного вида парня. Вечер удался. Хорошенькие гейши умело развлекали гостей. Господину Хо очень понравилась одна из них, и он искренне огорчился, когда гейши стали прощаться. Студент уговаривал девушку горячо, настойчиво, схватил ее за руку. Гейша попыталась высвободиться. Господин Хо, взбодренный горячим сакэ, хотел ее удержать, толкнул соседний столик…

В разорванном костюме, с расквашенной физиономией он оказался в полицейском участке — без денег, документов. Полицейский офицер вежливо уверял, что произошло недоразумение, скоро все образуется, придется немного подождать, подъедет начальник: дело закончить нельзя — господин иностранец…

Начальник в сопровождении человека в штатском вошел стремительно, энергичным жестом отпустил офицера, бросил на стол пачку сигарет, зажигалку, посмотрел на растерянного юношу:

— Я буду откровенен. Скверная история! Вы, юноша, заплатили за гостеприимство нашей стране черной неблагодарностью, от студента университета можно было ожидать иного. Вместо того чтобы благопристойно знакомиться с достопримечательностями города, вы совершили турне по злачным местам и сомнительным заведениям, причем вели себя неподобающе. Неосмотрительно, мой юный друг. Весьма.

— Но…

— «Но» скажут ваши почтенные учителя, когда увидят вот это… — Широким жестом начальник бросил на стол пачку фотографий.

Господин Хо взглянул и едва не потерял сознание. Брезгливо отбросив снимки, начал было оправдываться, начальник рассыпал мерзкие карточки веером, а господин в штатском продекламировал:

Растаял снег

за теплым дуновеньем.

Раскрылся лед

под греющим лучом.

Но растопить

весне не удается

Одно лишь только —

иней на висках.[139]

— Прекрасно, не правда ли? Какой удивительный слог! Узнаете?

— Простите, нет…

— Стыдитесь, юноша. Это Бо Цзюй-И[140], выдающийся китайский поэт, чье имя означает «прожить легко». Надеюсь, читали?

— К сожалению…

— И это студент Шанхайского университета! Позор! Не знать поэта, воспитанного на стихах великого Конфуция, превыше всего почитавшего поэтический гений всеобъемлющего Ли Бо[141], жившего в тот благословенный век, когда китайская поэзия достигла совершенства в выражении человеческих чувств. Стихи тогда входили в обязательную программу образования, и знание сложных правил стихосложения было чем-то само собой разумеющимся. Конфуций и Мэн-Цзы[142], с их пафосом спокойного обличения, сильно повлияли на мировоззрение Бо Цзюй-И, сделали его воинствующим человеколюбом.

Способный к тонкому лирическому восприятию мира, поэт понимал простоту стиха не как облегченность мысли и формы, а как посильный отказ от перегрузки стихов литературными и историческими намеками. Критики того далекого и прекрасного времени рассказывали, что свои стихи поэт проверял на простых людях. Останавливал где-либо на рынке старуху и осведомлялся: «Понятно тебе?» И если она отвечала отрицательно, стихотворение переделывал.

А как прекрасны стихи, в которых поэт любуется природой, сетует на старость…

— Извините, господин, я мало разбираюсь в этом.

— А эти строки! Они словно адресованы вам:

Достойного мужа

заботит счастье других.

Разве он может

любить одного себя?[143]

— Мне?! Не улавливаю связи…

— Сейчас поймете. Ваши опрометчивые поступки, неосмотрительное поведение в чужой стране достойны осуждения. Прискорбно, но допущенные вами действия вскоре станут предметом обсуждения ректората — руководство университета не захочет, чтобы в храме науки обретался недостойный человек. Решение будет единодушным и незамедлительным.

— Что ж, — выдавил несчастный, — можно прожить и без диплома.

— Можно, — охотно согласился человек в штатском. — Но не нужно. Мы ведь все равно не выпустим вас из когтей, постараемся, чтобы все от вас отвернулись, вас не возьмут на работу ни фирмы, ни частные лица. Вы станете нищим. Устраивает вас подобное будущее?

— Н-нет, конечно…

— Вот это уже мужской разговор!

Вербовка прошла без осложнений. Прощаясь, человек в штатском проинструктировал нового агента, задание дал пустяковое — собирать информацию о студентах и преподавателях, снабдил деньгами. Не бог весть какой суммой, но все же…

— Можете покутить напоследок. Приоденьтесь, ваш костюм пострадал — выбросьте его. Друзьям, разумеется, ни слова, а эти прелестные картинки будут мирно спать в моем сейфе. Но если вы надумаете шутить, мы их и распространим по всему Шанхаю. Понятно, Господин Хо?

— Простите, как вы меня назвали?

— Отныне это ваше имя. И запомните основу основ:

Кто говорит — ничего не знает,

Знающий — тот молчит.

— Чьи это слова, господин студент? Не знаете? Великого Лао Цзы[144]!

— Но я…

— Итак, отныне говорить о серьезных вещах будете только с моими людьми. Мое имя Кудзуки. Уверен, вы запомните его на всю жизнь. Кстати, о жизни — постарайтесь не ошибаться, ошибок мы не прощаем даже студентам.

Господин Хо скрупулезно выполнял поручения хозяев, Кудзуки он видел крайне редко, приказания получал от незнакомых субъектов, которые в противоположность говорливому шефу были немы как рыбы. Сотрудники Кудзуки разительно отличались друг от друга, Господин Хо всякий раз удивлялся, когда к нему на улице подходил оборванный странствующий факир, торговец или мальчишка-разносчик, незаметно для окружающих показывал тайный знак и тихонько шептал пароль. Однажды Господин Хо даже пожаловался капитану Сигеру, которому непосредственно подчинялся:

— Никак не привыкну к вашим людям, они постоянно меняются.

— А это не люди, — ответил кругленький японец. — Привыкайте, пожалуйста, не то мы вас заменим.

С течением времени Господин Хо поднаторел и перестал чему-либо удивляться: ни заданиям (смысл некоторых он так и не понял), ни собственным взлетам и падениям — волей полковника Кудзуки он был поваром в шикарном отеле, садовником, полотером, коммивояжером фирмы, экспортирующей трепанги и тайно торгующей оружием. Он привык к постоянным трансформациям и с горечью отметил, что утратил собственный облик, а потерять лицо — худшая из бед.

Господин Хо получал большое жалованье, хозяева были им довольны. С их помощью он возглавил банду хунхузов, грабил, сбывал награбленное через посредников, потихоньку приторговывал наркотиками. В банде Господин Хо был царь и бог, железной рукой творил суд и скорую расправу, его боялись: главарь был силен, ловок, как кошка, стрелял без промаха, никого не страшился, и тем, кто вызывал его гнев, не завидовали — их отправляли в царство теней.

Господин Хо обрел в банде высокий авторитет, сумел обуздать самых оголтелых разбойников, что, впрочем, не столь сложно при наличии могущественных покровителей. Бандиты не раз в этом убеждались. Долговязый Чжан неосмотрительно поспорил с Господином Хо при посторонних, потом опомнился и удрал. Главарь не огорчился: далеко не уйдет. Через несколько дней истерзанный труп Чжана обнаружили в лагере. Никто не знал, как изловили незадачливого беглеца, кто его привез и учинил расправу.

Даже Безносый, ближайший помощник главаря, озадаченно скреб плоский затылок…

XI

ПОГОНЯ

Лещинский дремал в седле. Усталость притупила чувство опасности; противник где-то далеко, за грядой лесистых сопок. Времени для раздумий предостаточно, никто не тревожит, поручений никаких — можно собраться с мыслями.

Очевидно, он стал рядовым — в услугах переводчика командир не нуждается, в девственной тайге кого повстречаешь? А о том, чтобы завернуть в какое-либо затерявшееся в таежных дебрях сельцо, не могло быть и речи — о непрошеных гостях сразу узнают пограничники.

Поначалу Лещинский, облизывая потрескавшиеся губы, торопливо и жадно разглядывал незнакомую местность; бешено билось сердце — ведь это Россия! Все здесь казалось иным — земля, трава, лес. Вот-вот появятся простоволосые поселяне в домотканых рубахах, онучах[145] (переводчик совершенно не представлял, что это такое) и лаптях и истово повалятся в ноги богоданным освободителям: исстрадались, измучились под игом безбожной власти.

Но поселяне встречать новоявленных избавителей почему-то не спешили, Лещинский недоумевал: реальная действительность не соответствовала его наивным, порожденным рассказами Горчакова, стремившегося в первую очередь разжечь любопытство наивного барчука, представлениям.

Лещинский дернул поводья, лошадь, оскользясь на осыпях, споткнулась, и он едва не упал, чья-то сильная рука помогла ему удержаться в седле.

— Спасибо!

— Don’t menshen it[146], — ответил Господин Хо.

Лещинскому хунхуз крайне неприятен, немало наслышался о нем от спутников. Красивое, отмеченное печатью порока лицо отталкивало. Лещинский поблагодарил китайца еще раз. Они обменялись несколькими фразами, Лещинский отметил хорошее произношение спутника.

— Ни в Оксфорде, ни в Кембридже я не учился, — сказал Господин Хо. — Не стройте иллюзий, господин переводчик.

— Тем не менее вы изъясняетесь как интеллигент, хотя, учитывая специфику вашей, так сказать, деятельности, это нонсенс, бессмыслица, нелепость. Но, видимо, вы не всегда были таким.

— Все мы были когда-то «не такими», господин переводчик. И вы тоже. Позвольте узнать, что вас сюда привело? Почему вы с нами? С какого языка собираетесь переводить? Кому?

Лещинский помрачнел, бандит попал в точку. Господин Хо давно уехал вперед, а переводчик все еще хмурился, раздумывая над своей судьбой.

Хунхуз, догнав Горчакова, поехал с ним стремя в стремя.

— Вам что? — резко спросил Горчаков.

Господин Хо медлил с ответом.

— Ну!

— Отряд движется слишком медленно. — Хо выжидающе умолк.

Горчаков вспыхнул.

— Похоже, вы забыли, кто здесь командует?!

— Как можно, господин! Но я знаю советских пограничников. Они настигнут нас!

— Мы давно идем без привалов, люди измотаны, едва держатся в седлах. Коммунисты не двужильные, они тоже устали…

Терпеливо выслушав, Господин Хо повторил:

— Они нас догонят!

— Что ж. Тогда будем драться!

— Бой?! — Хунхуз покачал головой. — Коротким будет этот бой.

— Довольно! Убирайтесь!

Хунхуз отстал, к Горчакову подъехал Маеда Сигеру.

— Чито он говорир?

— А! Спрашивал насчет привала. Люди устали.

— Привара не будет, господин Горчаков. Привара — не хорсё. Очинно не хорсё.

Горчаков выругался — бессмысленная затея! Поначалу замысел выглядел внушительным, теперь он казался идиотским: маршрут проложен по глухой тайге, кто сможет им воспользоваться? Если начнутся военные действия между Японией и СССР, какой кретин погонит сюда войска с пушками, танками, автомобилями, обозами? Зачем же вся эта комедия, именуемая операцией «Хризантема»? Горчакову стало не по себе. Спросить японца? Правды не скажет: хитер и изворотлив. Но должен же быть в операции какой-то скрытый смысл, иначе зачем людей гробить?

В полдень догнал Горчакова озабоченный Мохов. Поигрывал плетью, подбадривая шпорами уставшего коня, выжидающе молчал. Горчаков заговорил первым, маскируя шутливым тоном нарастающую тревогу:

— С чем пожаловали, атаман всевеликого войска? Чем порадуете?

— Командуйте привал.

— Рано, почтенный, преждевременно.

— Так. Стало быть, коней терять? Пеши далеко не уйдем, сгребут нас, как карасей сетью.

— Потому отдыхать и не будем, чтобы нас, как вы изволили заметить, не сгребли.

Мохов продолжал настаивать, Горчаков рассердился:

— Неужели не понимаете, чем грозит промедление? Задание не выполним, погибнем — пограничники идут по пятам!

— Они не ангелы, над чащей летать не могут. Такие же смертные, как мы. И ихним коняшкам отдых потребен!

— И это говорите вы? Стыдно слушать! Трусите, господин Мохов?!

— Э-э-э… — Атаман тоскливо матюкнулся.

Горчаков распалился еще больше:

— Прошу принять во внимание, господин Мохов, что вы разговариваете не с вашими варнаками, а с русским офицером, выполняющим особое задание на вражеской территории. Подобные требования в боевой обстановке могут повлечь нежелательные последствия.

— Угрожаете? Зря. Не пужливый. Но и вы учтите — я тут не один, — процедил Мохов. Он хотел что-то добавить, но появился Сигеру, и атаман повернул коня.

Горчаков сжал зубы. Японец, сделав вид, что ничего не заметил, попросил карту. Развернул, посопел.

— Правирно идем. Хорсё.

Ехали, раздвигая колючие ветки, молчали. Капитан проговорил по-английски:

— Человеческий материал — не самое ценное для нас сегодня, хотя отряд понес значительные потери. Не стоит огорчаться, если лишимся еще кого-либо. Действуйте сообразно сложившейся ситуации, не стесняйтесь в выборе средств.

— Но!.. Это вызовет междоусобицу. В нашем положении…

— Твердость духа и сила усмирят любую оппозицию, напротив, бездействие могут истолковать как слабость. Чтобы не возникло подобное впечатление, помните: вы ответственны за исход операции, доверие командования императорской армии необходимо оправдать, задание должно быть выполнено.

— Благодарю за напоминание, капитан! Мой долг довести начатое до логического конца, и это будет сделано, какой бы ценой ни пришлось платить, — холодно сказал Горчаков.

Маеда Сигеру зашипел, показал редкие зубы.

— Не обижайтесь. Я убежден, что все закончится благополучно, и именем божественного Тэнно вам вручат орден Восходящего Солнца[147].

«Нужен мне твой орден, сукин ты сын!» — сердито подумал Горчаков.

Прорыв группы нарушителей на советскую территорию — явление не столь редкое на дальневосточной границе в те тревожные годы — не удивил командование пограничных войск: на границе особая жизнь, дня не преходит без выстрелов. Японская военщина месяц от месяца наглела, провокации следовали одна за другой, они стали обычным явлением, и пограничники хорошо знали, как действовать в подобных случаях, опыта у них более чем достаточно. Нарушителей встречали как полагается и вышвыривали за кордон.

Пограничники успешно справлялись со своими нелегкими обязанностями, несли минимальные потери, тогда как противник терял неизмеримо больше. Неудачи, однако, не останавливали японских милитаристов, и они упорно продолжали прощупывать советскую границу. В те годы на Дальнем Востоке в пограничной полосе от Владивостока до Читы действовал Дальневосточный фронт. К этому фронту относились части Красной Армии, расположенные вдоль линии границы, тыловые подразделения и службы и конечно же пограничники. Дальневосточный фронт пребывал в постоянной боевой готовности, сдерживал натиск японских милитаристов, отражая наглые наскоки провокаторов на границе, протянувшейся на тысячи километров. Часовыми границы были железнодорожники и школьники, колхозники и рабочие, лесничие и геологи, все живущие и работающие здесь советские люди были готовы в любой момент помочь пограничникам, поддержать их в схватке с врагом.

Узнав, что прорвавшиеся нарушители скрылись в тайге, командование пограничных войск организовало преследование, усилив ближайшие заставы взводами поддержки. Десятки и сотни добровольцев подключились к преследованию, нарушители оказались в кольце, которое неуклонно сжималось, подобно шагреневой коже.

Преследование банды затрудняла плохая погода. Низко нависшие тучи сеяли мелким дождем, подключить авиацию для поиска затерявшихся в тайге бандитов было невозможно. Это позволило нарушителям какое-то время беспрепятственно продвигаться в намеченном направлении, но конец был неминуем: «петля» вокруг банды затягивалась все туже.

Группу пограничников заставы «Турий Рог» вел капитан Зимарёв. Оставив на заставе Ржевского, Зимарёв руководил преследованием, терзаясь, что позволил врагам уйти. Разумеется, вины за начальником заставы не было, но мысль, что его бойцы не смогли сдержать и выбить с советской земли налетчиков, которые так нагло действовали вблизи заставы, угнетала. Тот факт, что нарушители просочились на стыке застав, Зимарёва не утешал: враги гуляют по советской земле, и этому нет оправдания. Начальник заставы вел пограничников вперед и вперед, не разрешая даже короткий отдых.

Хмурый, в надвинутой на лоб фуражке, мокрой, как хлющ, гимнастерке — так и не надел плащ с капюшоном, который настойчиво предлагал Данченко, — Зимарёв покалывал шпорой уставшего коня. Пограничники ехали молча. Девушкин жевал незажженную папироску, Петухов заметил:

— Мундштук измочалишь, Митя. Закурил бы, чем мучиться.

— Нельзя.

— Чего там нельзя! Дождь шпарит, туман, кто огонек заметит? У нас на фронте действительно огонек с самолета видно.

— «У нас»! — буркнул Девушкин.

Петухов смутился.

— Обмолвился, привык к своей роте.

Девушкин промолчал, сунул в карман папироску.

— Огонек не заметят, а дымок учуять могут, — пояснил Говорухин.

— У них, Пиша, нюх почище собачьего?

— Не в том дело, Кинстинтин. Пограничник всегда думать должен, чтобы себя не выдать, а врага разглядеть. А это не просто. Враг тоже не лопух, соображает, что к чему, отчего и зачем. Не с дураками дело имеем. Дураков ловить — ума не надо. Но таких зверюг, как эти…

— Откуда знаешь, какие они? Может, такие же ребята, как мы?

— Ну, нет! Зверь матерый…

Конь Говорухина оступился, проводник едва не упал. Пришпорив, потрепал коня по холке, словно извиняясь за причиненную боль, и вздохнул:

— Нагана бы сюда… Он бы сразу взял след. Хороший был пес.

— Другого воспитаешь, — утешил Седых. — Скажи, Пиша, начистоту: ты как насчет бифштекса с луком?

— Че-го?!

— И пивца. Пару кружек, больше не надо.

— За такие шуточки — тебе бы по шее…

Пограничники спокойны, не ощущалось напряжения, какое обычно бывает перед боем. Петухов это отметил. Товарищи ничем не отличались от фронтовиков, бывалых солдат, да они таковыми и были: служба на границе требовала постоянной готовности, боестолкновения происходили часто, это давно уже стало системой и воспринималось как само собой разумеющееся. Даже первогодки быстро привыкали к напряженной обстановке, становились настоящими солдатами.

Начальник заставы разговаривал со старшиной вполголоса, чтобы не слышали бойцы, делился соображениями о затянувшемся марше: предстоящая схватка с бандитами Зимарёва не волновала — нарушителей нужно настичь, разведать их расположение, разгадать планы, а уж потом решать, что делать дальше: бой не представлялся сложным, пограничники бывали и не в таких переделках — иное дело гоняться за бандитами по тайге; догнать их не просто.

— Как думаешь, Петр, есть у них заводные лошади?

— Похоже, мают, товарищ капитан. Идут без привалов ходко, большие переходы делают, без сменных лошадей такое не получится.

— У нас заводных коней нет, а идем.

Зимарёв задумался. Пожалуй, Данченко прав, и, если так, банду настичь трудно.

— Товарищ капитан, — доложил боец из головного дозора. — Следы пропали!

— То есть как это — пропали?!

— Кончились. Нигде не видать.

Пограничники подъехали к узкой речушке, игравшей на перекатах: с мокрого камня спрыгнула жирная лягушка. Старшина слез с коня, нагнулся.

— Дурней себя ищут — по воде шли.

— Это несомненно. Но куда — вот вопрос? Вверх по течению? Вниз? Перебрались на тот берег или прошли метров двести да и вернулись, чтобы нас запутать? Этот ребус нужно побыстрее решить, время идет!

Уловку нарушителей разгадал Говорухин. По едва заметным приметам, побродив с полчаса вдоль берега, он определил, что бандиты направились вверх по течению, трижды переходили реку вброд, двигались вдоль берегов по воде, стремясь запутать преследователей, направить их по ложному следу.

— Не ошибаешься, Говорухин?

— Никак нет, товарищ капитан! Высмотрел я ихние следочки, крутились, крутились, а все же оставили.

— Спасибо, Пимен. Выходит, и без Нагана справился…

Говорухин тяжело вздохнул. Проводника не узнать, осунулся, под глазами синева, взгляд сумрачный.

— Ты, Пиша, не заболел ли? — спросил Петухов.

Говорухин покачал головой:

— Нагана жалко. Какого пса загубили, сволочи!

— Другую собаку получишь, не горюй.

— Эх, Кинстинтин! Ты, если хорошего друга потеряешь, замену найдешь?

— Сравнил! Собака не человек.

— Одно и то же. Живое, доброе…

— Для кого как. Наган не больно добреньким был, с нарушителей портки спускал, а вместе с ними и шкуру.

— Служба. Должность такая.

К вечеру пограничники выбились из сил, Данченко сказал Зимарёву:

— Надо отдохнуть часок, товарищ капитан.

— Хорошо бы, да нельзя. Не догоним.

— Коней потеряем…

— Пешком пойдем. Лучше коней лишиться, чем нарушителей упустить…

— Так-то оно так… — Старшина умолк.

Кадровый пограничник прекрасно понимал: потерять в тайге нарушителей значит не выполнить святую обязанность пограничников — задержать врага во что бы то ни стало, хотя бы ценой собственной жизни; любыми способами, любыми средствами проникший на территорию страны враг должен быть обезврежен. Зная это, Зимарёв понимал, что Данченко прав, придется остановиться. Ничего не поделаешь, у нарушителей преимущество — они ведут в поводу сменных «заводных» лошадей и время от времени пересаживаются на них.

— Старшина! Тридцать минут отдыхать. Коней не расседлывать…

Повалившись на мокрую траву, пограничники забылись тяжелым сном, бодрствовали, превозмогая дремоту, только часовые.

— Гвардия, подъем! — Данченко потряс за плечо Петухова. — Кончай ночевать.

Петухов тяжело поднялся, зевнул, протирая глаза. Вытер мокрое лицо.

— Дождь лупит. Вот напасть!

— Дождь ни при чем, — прохрипел Седых. — Ты носом в луже лежал.

— Врешь!

— Истинно, истинно, — поддержал проводник. — Я думал, ты воды нахлебаешься. Рот распахнул, как таймень на берегу, и храпишь. А водичка течет…

Петухов промолчал — отвечать насмешникам не было сил.

Над островерхими сопками робко брезжил рассвет, а в глубоком распадке сумрачно. Пограничники ехали шагом. Зимарёв ожесточенно тер щеки, отросшая щетина колола ладонь, капитан чертыхался — командир должен быть всегда тщательно выбрит. На следующем привале нужно обязательно побриться, но когда он будет, привал?!

Далекий звук долетел из-за гор, за плотной пеленой туч гудел самолет. Зимарёв поднял голову к сизому небу, скользя взглядом по низко нависшим тучам. Смотрели вверх, следя за невидимым самолетом, и пограничники.

— Тоже нарушителей ищет, — сказал Зимарёв.

— Точно, товарищ капитан. Но видимость… Дожди обложные

Начальник заставы дернул поводья.

— Вперед.

Гул самолета испугал, бандиты замерли в седлах; рокот мотора медленно уплывал вдаль, нарушители озадаченно переглядывались. Маеда Сигеру насупился:

— Не хорсё. Очинно не хорсё.

— Чего спужались? — прикрикнул на бородатых сподвижников Мохов. — Летчик ни хрена не увидит.

Горчаков не разделил оптимизма атамана. Встревожился и Лахно, догнавший отряд с горсткой своих людей — остальных перебили на границе, вышколенный унтер молчал, но многое читалось, в его глазах.

Горчаков приказал продолжать движение.

— Мы выполним приказ, чего бы это ни стоило.

— Простите меня, недостойного, — взволнованно проговорил Господин Хо. — Но эта ласточка наведет коршунов, небеса обрушат на нас огонь. И…

Горчаков вскипел, Маеда Сигеру произнес несколько слов, и хунхуз покорно склонил голову.

— Слушаюсь. Будет исполнено, господин.

Японец повернулся к Горчакову:

— Все хорсё. Будем двигаться.

— Не дюже печальтесь, Сергей Александрович. Подумаешь, самолет! Эка невидаль. Пусть себе шастает хоть до вечера: тайга-матушка нас укроет, — утешил Мохов.

И снова зацокали камни под копытами лошадей. Горчаков ехал рядом с Лещинским, Маеда Сигеру плелся в хвосте колонны, предварительно предупредив Горчакова:

— Я посредним поеду. Все будет хорсё. «В быстротекущей жизни все переменчиво, первые становятся посредними, посредние — первыми», — процитировал он безвестного стихотворца.

Горчаков мрачнел: противник применил авиацию, положение осложняется. Погода здесь изменчива, если отряд обнаружат с воздуха — финита[148]. Надо спешить.

— Вы случайно не расслышали, что сказал капитан Сигеру Господину Хо? — спросил Горчаков Лещинского.

Переводчик ухмыльнулся.

— Подслушивать грех. Но я слышал. И ничего не понял.

— Как так?!

— Абракадабра[149]. Какой-то жаргон… Да вы не огорчайтесь, зато я подслушал, о чем говорил этот разбойник Хо с субъектом, чья физиономия отмечена самим богом.

— С Безносым? О чем дельном могут беседовать два люмпена[150]!

— Ошибаетесь, Сергей Александрович. Вас, возможно, это не интересует, а я, например, скажу откровенно, был несколько ошарашен. Но если намерения подчиненных вам безразличны, я готов умолкнуть.

— Ладно, выкладывайте, что же вы слышали?

— Нечто любопытное. Личность, волей провидения лишенная носа, предложила двуликому Янусу[151] отправить нас всех к праотцам и без проволочек возвращаться обратно.

— Ах, вот как! Каким же способом эти милые люди хотят от нас избавиться?

— Обыкновенным: когда заснем, нам перережут горло.

— Так, так… Примитив. И что ответил Господин Хо?

— Сказал, что сам знает, когда и что нужно делать. Удовлетворены информацией?

— Вполне. Спасибо, юноша бледный со взором горящим[152].

— Что вы собираетесь делать, Сергей Александрович? Нужно предотвратить преступление.

— Ничего.

— То есть?

— Ничего предпринимать не будем. Будем выполнять свой долг. Вот так, юноша бледный.

— Но нас убьют!

— Весьма вероятно. И что же? Вы приехали на воскресный пикник? Зачем тогда пугаться? Все под богом ходим, особенно сейчас. Не нужно было выпускать из рук мамочкину юбку.

— Пользоваться своей властью, чтобы оскорблять подчиненного, который в силу своего положения не может вам ответить, недостойно дворянина.

— Все мы в одном ранге — шпионы и диверсанты! Ладно, господин переводчик, не ершитесь. Напрасно вы думаете, что ваш покорный слуга так прост и наивен, что ничего вокруг не видит, не замечает, не знает, с кем имеет дело. Заблуждаетесь, юноша! Я насквозь вижу всю эту гнусную камарилью[153], с которой свела нас судьба в лице полковника Кудзуки. Не верю никому ни на грош. Сплю вполглаза. Постоянно контролирую и проверяю всех: в противном случае я не прожил бы в Китае столько лет. Я прошел хорошую школу, многому научился. Хунхузы что-то замышляют? Что ж, за Господином Хо есть кому присмотреть… За предупреждение, однако, спасибо, береженого бог бережет.

Сообщение переводчика не слишком опечалило Горчакова, он с самого начала никому не доверял, хунхузам в особенности, хорошо зная их подлую натуру. Старый служака Лахно тоже заподозрил недоброе и еще вчера предупредил Горчакова о грозящей опасности. Лахно немного понимал по-китайски и каким-то образом уловил смысл коротких фраз, которыми обменивались Господин Хо и Безносый.

Не рассказать ли обо всем Маеда Сигеру? Он более других заинтересован в благополучном исходе акции. Впрочем, торопиться не следует: двоедушный толстяк коварен.

Нарушители расположились на короткий привал. Горчаков, отдав необходимые распоряжения, прилег, с головой накрылся плащом. Дождь шелестел по волглому[154] брезенту, убаюкивал, но сон не приходил, Горчаков сознавал, что окружен подлецами и мерзавцами, для которых нет ничего святого; сообщение переводчика вывело его из равновесия. Повсюду мерещилось предательство, Господину Хо, да и остальным ничего не стоит воткнуть ему ночью нож в сердце. Зачем? Чтобы обобрать — хунхузы грабят даже нищих. Впрочем, чепуха. Попался бы он им раньше…

В траве зашуршало, Горчаков заворочался, порскнули прочь лесные мыши. Постепенно Горчаков успокоился — в конце концов, дело делается, нужно собраться, сжать нервы в кулак, выполнить задание и вернуться. Разумеется, больше на подобные авантюры не соглашаться ни за какие коврижки: пусть Кудзуки подбирает исполнителей вроде Хо или толстомордого Сигеру.

— Вашбродь[155], вставайте! — шепнул Лахно.

Горчаков пружинисто вскочил, отбросив мокрый плащ, — в предрассветном сумраке маячили верхоконные.

— Пора, вашбродь.

— Веди отряд! — приказал Горчаков. — Да смотри не отклоняйся от маршрута.

— Слушаюсь!

Ехали долго, Горчаков подшучивал над дремавшим Лещинским. Позади послышался топот, подъехал Мохов.

— Арсений Николаевич, доброе утро!

— Здорово ночевали, господин командир. Можно вас на пару слов, по секрету?

— Что ж, посекретничаем. Господин переводчик, надеюсь, не соскучится.

— Как-нибудь переживу…

Горчаков поехал вперед, Мохов покусывал вороной ус.

— Ну-с, что у вас за секреты, Арсений Николаевич?

— Невеселые. Дальше идти нельзя.

— Почему?!

— Впереди — засада. Километров двадцать отсюда. Пограничники.

— Откуда сведения? — недоверчиво спросил Горчаков. — Во сне привиделись или сорока на хвосте принесла?

— Человек мой в разведку ходил. Высмотрел.

— С головным дозором пошел? Самовольничаете? Ну, я этому Лахно всыплю…

— Подождите! Зыков Ефрем наперед дозора поспешил. Он всю жизнь в тайге, привычен зверя тропить. Вот узрил[156]. А дозорных задержал до вашего распоряжения.

— Да как он смел, мерзавец!

— Э, Сергей Александрович! Лучше подумаем, что теперь делать? Идти туда нельзя.

— А маршрут?! Нам как раз к той сопке и нужно. А от нее — круто на запад. Забыли?

— Помню. Только заказано нам туда. Повяжут всех либо положат. А я ни того, ни другого не желаю. Я еще на своей свадьбе погулять хочу — обещал Ганке.

— Ладно. Зовите своего следопыта.

Ефрем Зыков глядел исподлобья, держался независимо; Горчаков, взбудораженный неприятной новостью, обрушился на мужика:

— Ты, такой-сякой, зачем туда полез? Как службу несешь, негодяй! Зачем прешься впереди головного дозора? Как только тебя не подстрелили! Правда, невелика потеря, коли жизнью не дорожишь, дело хозяйское. Но из-за тебя могли отряд обнаружить. Кто приказал идти в разведку?

— Арсений Николаевич велел. Мы под ним ходим…

— Под ним?! Я тебе покажу, сволочь!

— Ты меня не сволочи, набольший[157], я этого не терплю! Что я такого наделал? Ты мне в ножки поклониться должен, я, может, большую беду отвел. Упредил то исть.

— Упредил! На это головной дозор есть. Зачем тебе понадобилось подменять его функции? Отвечай!

— Ничего никому я не подменил. Дозор твой, извиняй на верном слове, — тьфу! Курям на смех! Ну, что косорылые в таких делах смыслят? Им бы грабануть кого, тут они — со всей душой. А тайга обхождение любит, с ней за всяко-просто не можно. Тут нога должна мягче тигровой лапы ступать, чтоб ни один сучок не хряпнул. А мы сызмальства тому обучены.

— Но тебя же могли подстрелить дозорные!

— Куды им! Рядом проехал, а они и не слыхали. И ты, набольший, на меня не шуми, лучше померекай[158], что нам теперича делать, куды подаваться. Ведь там красные, напхнемся[159] на них, враз заворот кровям сделают.

— Сколько их?

— А бог знает. Не считал. На нашу бражку хватит.

— Пулеметы?!

— Стояла парочка, должно, еще имеются.

— Ладно. Ступай.

— Погодь, набольший. Они, надо быть, тронутся скоро. Лошадей вьючат.

— Черт! Куда направляются?

— Господь ведает. Должно, к нам на свиданьице.

— Ступай.

Маеда Сигеру был уже тут как тут, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Не хорсё. Очинно не хорсё. Надо, как это… потронуться.

— Поспешим, капитан, поспешим. Придется отклониться от маршрута. Скверно, но ведь есть запасной вариант.

Отряд повернул на юг, стремясь поскорее уйти от опасного соседства. Двигались до ночи, разговоры смолкли, копыта усталых коней мягко опускались в пушистый мох — шли болотом. Горчаков то и дело заглядывал в карту, возился с компасом, выверяя направление, Лещинский мечтал о привале. От верховой езды ныла поясница. Остальные тоже вымотались, устали даже привычные к переходам моховцы.

Атаман обнял Ганну. Слов не нашел, нечего было сказать. Он не знал, что будет дальше, — все неясно, расплывается в тумане. Женщина вздохнула, словно простонала, Мохов поежился: он привычно тянул лямку, но каково ей? Придержав коня, атаман подождал Зотовых, братовья ехали семейно, балагур Венка мечтал вслух:

— С красными, что ли, схлестнуться? Скучища, ажник в сон клонит.

— Типун тебе на язык! — взъярился Савка. — Мелет помело. Напхнешься на пограничников, они те душу вынут.

— Хуже смерти ничего не будет.

— Цыц. Нету больше об этом разговоров! — шумнул на них Ефрем. — Николаевич, мне бы слово сказать…

— Говори.

— Отъедем в сторонку.

Съехав с тропы, спешились, пропустив Окупцова с Волосатовым; кат устало горбился в седле. Проехали хунхузы. Безносый оглянулся. Ефрем сплюнул:

— Страхолютик! Ишь, бельма выкатил!

Замыкавший колонну Лахно прошипел:

— Ну! Чего стали?

— Тебя не спросили, — огрызнулся Мохов. — Проезжай, чего уставился?

— Виноват, господин атаман. В темноте не разглядишь. Ночью все кошки серы. Не заблукайтесь[160], темнотища, прости господи. — Лахно подхлестнул коня.

Ефрем угрюмо засопел:

— Пса бешаной. Чуть не по его — так и плетью.

— Службу несет…

— Ретив больно. Пульки, они и сзади востры…

— Но, но! Не балуй!

— Господин атаман, Арсений Николаевич. Ты нашенский, кривить душой не стану. Серчай не серчай, только муторно мне. Думка-паскудина башку так и сверлит. Кумекаю я дурным своим разумом, как бы нам коммуняки кантами не устроили. В тайге, может, они нас не настигнут, на крайний случай и утечь можно, тайга-матушка укроет. А в обрат пойдем, порешат. Пулеметами посекут. Турга по осени широкая, покель переправимся — перестреляют.

— Тогда пой отходную, вели братьям могилу копать. Похороним чин чином по православному. Волосатов молитву прочитает.

— Не смеись, Николаич, я серьезно. И черт дернул ввязаться в это заделье — сидели бы сейчас в родной избе. Эх!

— Да, дома хорошо, — подтрунивал Мохов. — Опять же женка рядом. И малец у тебя геройский.

— Не надо, Николаич…

— Геройский, да не в батьку. Батька жалкует[161], что за женину юбку не удержался. Удивил ты меня, Ефрем. Обрадовал — лучше некуда. Самый надежный соратник, столько походов сделали — и на тебе, рассопливился. А ведь ты бумагу подписывал, обещал верно служить. Клятву, значит, нарушаешь?

— Обещался, твоя правда, Николаич. Только рушить клятву не стану, дал, стал быть, выполняй, язви ее! Аккуратно толкую? Из шкуры выползу, а веленое сделаю. Обещался же. Но уж в другой раз — уволь. Ни калачом ржаным, ни пряником медовым не заманишь. Хоть золотишко сули, хоть к стенке станови — не пойду. Навоевался вдосыт!

— Дело твое. А сейчас лукавые мысли гони. И язык придави — братцам ни гугу. Окупцову с Волосатовым тоже, нечего народ мутить.

— Ну, братовья — ясно. Окупцов хоть и мироед, но мужик верный, не кинет. И за Волосана не боись. Этот лиходей от тебя не отстанет, прирос не сердцем — сердца у него нет — печенками-селезенками. Этот с тобой до гроба останется, в судный день рядом встанете.

Мохов сердито дергал ус, разговор до крайности неприятен. Волосатов — фигура одиозная, самые отпетые головорезы его чурались, о жестокости ката катились по тайге легенды, словно снежный ком обрастая страшными подробностями, то ли придуманными досужими пустобрехами, то ли и впрямь бывшими в недавнем прошлом. И вот теперь Ефрем, мужик неглупый, рассудительный, сравнял палача-живодера с атаманом, идейным борцом против советской власти! И хотя Мохов был безжалостен и жесток, сравнение оскорбляло.

— Погутарили, и хватит, — сказал Мохов. — Пора ехать. И запомни этот разговор, Ефрем.

— На память не жалуюсь, Николаич.

Братья встретили Ефрема настороженно, Савка негромко спросил:

— Об чем толковали? Ну!

Ефрем молчал. Савелий покосился на брата; из него клещами не вытянешь, лучше не настырничать: захочет — расскажет. Венка, зная братов характер, засмеялся:

— Секретный у нас братень. Ужас! А того не ведает, что мы уже все знаем. Они с атаманом тактику-стратегию разрабатывали, мозговали, что делать дальше. И знаешь, Савка, что удумали? Не догадаешься, на что хочешь спорю.

— Не бреши, балабон[162]!

— Я, парень, сроду не брешу, истинный крест. А замыслили они идти прямиком на Хабаровск-город и взять его штурмой!

— Э, дуролом. Орясина!

Беспечное зубоскальство брата страшно раздражало Савелия. Этот шуток не понимал и не любил, предпочитая во всем предельную ясность; продолжительное блуждание по тайге, где можно в любую минуту нарваться на пограничников, пугало, сдавали нервы. В общем-то Савка не из трусливых, в одиночку хаживал на медведя, многое повидал, с Моховым не один рейд проделал, но угнетала неопределенность, неясность цели. Прежде ни о чем не думавший, целиком доверявшей атаману, он растерялся: блуждание по тайге — не лихие налеты. Тогда было проще — захватывали хутор, кого нужно — к ногтю, что нужно унести — брали. И восвояси. Но зачем же понадобилось прорываться через границу, а потом, поджав хвост, удирать от погони? Зачем их пригнали в Россию? У атамана не спросишь. Савка бесился, срывая злобу на коне, исхлестал беднягу в кровь. Но хоть страсть как хотелось спытать Ефрема, не осмеливался.

Теперь же, распаленный насмешником Венкой, решился. Не глядя на брата, с трудом подбирая слова, стараясь не выдать волнения, равнодушно спросил, что будет дальше. Ефрем засопел, нагнул лохматую голову, медвежьи глазки сверкнули злобой, но ответил неожиданно смиренно — сам себе на горло наступил: время, мол, укажет, все в руце божией. Савка, ожидавший вспышки гнева, обмяк, наморщил лоб. Венка сказал:

— Как хотите, братишки, не по сердцу мне эта пошебень[163]. Зараз пойду к Николаичу.

Ефрем нахмурился, а Савка оживился.

— Во! Дельно. Только атамана не тревожь. Подкатись к крале, умасли — баба ушлая, все как есть выложит.

— Да что Ганка знает? — засмеялся Венка. — Чашку с ложкой да суп с картошкой? Лопух ты, братень!

— Знает. Ночные кукушки у мужей немало выведывают. Ночью мужик добрый, сердце мягкое — все секреты выложит, что хошь посулит. Ночью бабы сильные, любая свое возьмет, ежели, к примеру, не дура да обличьем и статью вышла.

— Нет уж, с Ганной я толковать не стану. Желаешь, валяй сам, опосля расскажешь, что она тебе прокуковала.

Светлые глаза Савки озорно заблестели.

— А неплохо бы с ней ночушку скоротать где-нито в заимке. Ух, ожгла бы! Не хуже крапивы.

— Мели Емеля! Атаман дознается, он из тебя пыль повыбьет.

— Ниче. Не пужай…

— На кой ляд мне тебя пужать? Я тебя упреждаю.

— Ниче. Живы будем — не помрем.

Ефрем, слушая братьев, зубы сомкнул, от Савкиных вопросов ныла душа; Зыкову-старшему давно за седьмой десяток перевалило, седой, как бирюк, нелегко ему даются дальние переходы, побаливает бок, мозжит грудь, помятая в юности шатуном-медведем. Сильно покалечил тогда охотника стервятник. Матерущий был, дьявол, насилу удалось его завалить.

А дома молодая женка, ребенчишко опять же…

Ефрем горько вздохнул.

XII

В ПЕТЛЕ

Ночь прошла спокойно, с рассветом отряд двинулся в путь, а вечером едва не погиб: несмотря на меры предосторожности и тщательную разведку местности, в ущелье Горячий Ключ неожиданно нагрянули пограничники.

Колонну разорвал взрыв — со скалы метнули гранату, затрещал пулемет, застукали беспорядочные выстрелы, нарушители бросились назад, и только сгустившийся мрак спас их от уничтожения.

Пограничники не преследовали нарушителей, рассчитывая загнать их в ловушку и взять живьем. Спустя время нарушители остановились. Убитых и раненых, к удивлению Горчакова, не оказалось, а он-то решил, что все пропало, — удар был внезапным, пограничники появились там, где только что прошел головной дозор.

— Велик бог земли русской, — облегченно сказал Горчаков. — Я думал: конец. Слава богу, обошлось. Теперь, — обратился он к Маеда Сигеру, — надо решить, куда идти. Ситуация изменилась.

Горчаков и Сигеру спешились, к ним присоединился Лахно. Подошел запыхавшийся Мохов.

— Секретничаете?! Почему без меня? Рано со счетов списываете, господа хорошие, я еще пригожусь.

— Как можно, Арсений Николаевич!

— Ладно, ладно, я не обидчивый.

Горчаков поискал взглядом Господина Хо — может, и его позвать? Маеда Сигеру заметил это, но промолчал. Совет продолжался недолго, всех тревожило одно: преследование вынудило отряд повернуть на юго-восток, вместо того чтобы двигаться строго на север.

— Приходится изменить маршрут. Дорога в заданный пункт перерезана, остается использовать запасной вариант, двигаться кружным путем, — доложил Горчаков. — Это потребует максимального напряжения сил, дополнительной затраты времени, однако задача вполне выполнимая.

— Вопросик имеется, — проговорил Мохов. — Дерьмовый, но жгет, как блоха. Куда мы, собственно, идем?

— То есть как — куда?! В заданную точку.

— В заданную. Так, так…

— Странный тон, Арсений Николаевич. Вас что-то не устраивает?

Мохов прикусил язык. Раздраженный, невыспавшийся Горчаков приказал готовиться к движению. Мохов ушел, пощелкивая плетью по замызганному сапогу.

Снова потянулась нескончаемая тайга, конники взбирались на сопки, ныряли в распадки, переходили вброд бурные ручьи. Разговоры прекратились, даже балагур Венка умолк, только хунхузы изредка перебрасывались короткими фразами.

Теперь нарушители стали куда как осторожнее, вперед высылали дозор, Горчаков, в бинокль ощупывая лесные дали, часто останавливался. Спутники боязливо озирались: пограничники могут появиться в любую минуту, а встреча с ними хорошего не сулит, второй раз не повезет…

Вечером дозорные сообщили: дальше идти нельзя — за сопкой пограничники. Горчаков с пристрастием допросил бывших в дозоре Окупцова и Венку. Горбоносый Окупцов, помаргивая белесыми ресницами, доложил, как едва не был замечен красными. Напуганный, он пытался скрыть страх, жирные, поросшие медной щетиной щеки мелко подрагивали:

— Чуток не узрили меня, стерьвы. В аккурат питались, потому и не засекли. Главное — собаки с ними, слава господу, ветер от них дул, не то б…

— У вас все?

— Харч у них добрый, — проговорил Венка. — Сало жрут.

Горчаков грубо оборвал парня, коротко посоветовавшись с Маеда Сигеру, поднял отряд… Шелестел по листьям мелкий дождь, между сопок плутал ветер.

Ежеминутно ожидая столкновения с пограничниками, Горчаков поглядывал на Сигеру, но широкое лицо японца было спокойным, и Горчакову становилось неловко — капитан рискует наравне со всеми, но вида не подает. Завидная выдержка.

А Маеда Сигеру волновался не меньше Горчакова. Понимая, что преследование продолжается и схватка с пограничниками неминуема, он готовился к ней, тайно взывая к богам, — теперь, когда преследуемые пограничниками нарушители метались по бескрайней тайге, японец осознал всю опасность и бесперспективность затеянной акции. Но капитан не отчаивался, мысленно прощаясь с родиной и близкими людьми, он готовился достойно встретить смерть. Нащупав на поясе короткий самурайский меч, с помощью которого истинные рыцари духа покидают сей греховный мир, удаляясь в юдоль вечного блаженства, японец успокоился. С чувством собственного превосходства посматривал он на погруженного в тревожные думы Горчакова. Всегда подтянутый, командир отряда сутулился в седле, Сигеру поморщился.

— Не хорсё, господин Горчаков. Очинно не хорсё.

— А кому сейчас хорсё? — злобно буркнул Горчаков, японец не оскалил, как бывало, белоснежные зубы, перешел на английский:

— Вам бы следовало подтянуться, сэр. Доверие командования императорской армии ко многому обязывает. Офицер обязан вдохновлять подчиненных и тем самым способствовать выполнению поставленной задачи.

— С какой стати вы напоминаете мне о прописных истинах, капитан?

— Не сердитесь, господин Горчаков, но мне показалось, что плавное течение ваших мыслей нарушено, вы чем-то серьезно озабочены. «Это весьма прискорбно», — подумал я. Ничто не должно отвлекать солдата на тропе войны. Ничто. Самурай обязан думать только о полученном задании, остальное несущественно.

Горчаков сухо заметил, что самураем не является. Японец возразил: в известном смысле командир отряда может считать себя таковым, ведь он выполняет боевой приказ армии Ямато. Горчакову стало смешно: любопытно, как капитан поступит, если задание полковника Кудзуки все же выполнить не удастся.

— Будет не хорее, — сказал по-русски Маеда Сигеру. — Очинно не хорсё. — И снова перешел на английский: — Придется прибегнуть к харакири. Если так случится — я поступлю как самурай. Меч всегда при мне, я не расстаюсь с ним. Одно тревожит: хватит ли силы выполнить установленный ритуал, сумею ли сделать второй разрез, не потеряю ли сознание после первого взмаха меча — продольного?

— У русских офицеров есть отличный способ — пуля в лоб. Быстро, а главное, надежно. Веселенькую проблему обсуждаем, капитан!

— О, да! Не хорсё. Очинно не хорсё…

Зубы Сигеру блеснули. Придерживая коня, он поравнялся с Лахно, пропустил мимо себя остальных. Окупцов с Волосатовым, замыкающие, недоуменно покосились на японца, Сигеру махнул им, чтобы ехали дальше, и остановил коня. Бандиты переглянулись.

— Куды это их японское благородие нацелилось? — удивился Волосатов.

— А хоть бы и к красным на свиданьице? Тебе какая забота?

— Напрасно шуткуешь, землячок! По нынешним временам шутковать опасно.

— Не опасней, чем по чужой земле шляться. Чего страшиться? Что кому на роду написано, так тому и быть. Тебе, к примеру, на суку качаться. Извиняй, конечно, за правду-матку, но я ясно вижу — не ошибусь.

— Ишь ты! А чего себе зришь, каку судьбину?

— Неохота говорить. Всем нам одно предназначено: нагрешили. Когда-никогда, а ответ держать придется. А с тобой петля сдружилась, знаю. Хорошо, коли намылят, а шершавая ох и обдерет!

Волосатов озверел. Осьминожьи глаза ката вспыхнули ненавистью, Окупцов зябко передернул жирными плечами. Страшен кат, недаром все его боятся, даже атаман. Хилый — соплей перебьешь, — а есть в нем что-то нездешнее. Самые оголтелые варнаки не выдерживали взгляда его прозрачных мертвых глаз. Волосатова боялись даже собаки, стоило кату приблизиться, псы злобно рычали, щетиня на загривке шерсть…

И не надо бы спрашивать Окупцову, да не удержался, полюбопытствовал: с чего это псы сипнут от лая? Кат потемнел, погонял желваки на острых скулах. Ответил неожиданно смиренно:

— Кто их знает? Есмь смертный, сотворен из того теста, что и прочие. Раб божий, обшит кожей. А с бессловесных тварей какой спрос — мало ли что им почудится?

Окупцов осклабился: хитер Волосан, мастер мозги туманить. А Волосатов весь трясся, обидчив был не в меру, всюду ему чудились насмешки — в косом взгляде, оброненном ненароком слове, недвусмысленном намеке. Смертельно обижался Волосатов и обид никому не прощал. Не всем воздавал должное тотчас, выжидал порой подолгу, выбирая подходящий момент; память у ката отменная, обидчиков не забывал, даже малышню, — придет время, заплатят за все. Насмехаться над ним чего проще — хил, плешив, кожа вялая, сморщенная, нечистая. Еще не старый, а зубы растерял, корку хлеба не угрызть. Прогневал, видать, господа, недаром в писании сказано: «Зубы грешникам сокрушу». Волосатов никогда не был религиозным, в юности и вовсе богохульствовал изрядно, с годами, однако, остепенился: часто молился истово, отбивал поклоны. Не особенно надеясь на Христа, хаживал в нанайское стойбище, подолгу толковал со старцами, целовал обмазанных засохшей кровью деревянных идолов.

Приобщился и к буддийской вере, рядом с крестом на чахлой груди палача болтался добытый у спиртоноса золотой Будда…

Кат мало-мало калякал по-маньчжурски. Подслушав беседу Господина Хо с телохранителем, ничтоже сумняшеся встрял в разговор, несказанно озадачив и удивив хунхузов. Главарь до объяснений не снизошел, брезгливо отвернулся, а безносый Страхолютик злобно прогнусавил:

— Забудь наш язык. Иначе — кантами!

Волосатов обложил его по-русски, на том все и кончилось; хунхузы особо не приставали, в свою очередь кат, отлично зная, что разбойники слов на ветер не бросают, держался от них подальше. Но в «поминальный» список занес обоих; Господин Хо и Безносый соседствовали в нем с Окупцовым и братьями Зыковыми. В отношении атамана ката обуревало сомнение: может, не стоит записывать — все же работодатель…

На рассвете грохнул залп, затрещали выстрелы, защелкали по вековым деревьям пули. Пограничники, настигнув нарушителей, ударили с тыла. Ахнув, схватился за грудь задремавший часовой, меткая пуля прошила насквозь. Заржали, заметались кони. Спавший вполглаза Лахно схватил жеребца за узду, свалил за ствол рухнувшей лиственницы, залег, поливая атакующих из ручного пулемета.

Лахно спас отряд от уничтожения, на несколько минут задержал пограничников, и бандиты успели уйти. Усталые пограничники, постреляв вслед банде, прекратили огонь, нарушители, подгоняемые посвистывающими над головой пулями, ошалело ломились сквозь тайгу.

Расстреляв два диска, Лахно рывком поднял коня и помчался догонять своих. Это удалось не вдруг, напуганные нарушители забились в самую глушь. Когда же Лахно настиг отряд, его едва не уложил Ефрем Зыков.

— Свой, свой! Не видишь! В рот те, в печенку! — испуганно заорал Лахно, когда Ефрем вскинул на скаку карабин.

Зыков не сдержался, нажал спуск, Лахно пригнулся к лошадиной гриве, вдыхая острый запах конского пота; пуля, свистнув над ухом, срезала еловую ветку. Лахно смачно выругался, Зыков остановил коня и как ни в чем не бывало попросил закурить. Лахно нашарил кисет.

— Пожуй трошки…

— Пошто?! Свернем самокрутку. Сыпь!

— Зараз тебе красные отсыплют! Смерти захотел?! Следом за нами лупят. Карьером.

— Ишь ты, какой прыткий! Нешто по тайге карьером скачут?

Отряд догнали на поляне. Лахно соскочил с коня, Горчаков с чувством пожал ему руку:

— Спасибо тебе, братец.

— Не на чем, ваше благородие. Наши все целы?

— Хунхуза одного потеряли. Да младшему Зыкову не повезло…

Венка сидел на пне голый по пояс, Ганна ловко перевязывала парня. Бинты крестили смуглую мускулистую грудь, подмокали, проступало алое пятно, из-под повязки резво сбегала струйка крови. Растерянный Савка комкал в руках шапку. Заметив Лахно, страдальчески скривился:

— Вот оно как. А?!

И шмыгнул конопатым носом. Озабоченный Мохов оттолкнул его.

— Стягивай, Анка. Туже.

— Знаю…

Ефрем чужим голосом просипел:

— Подорожник добуду. Обождь мотать, девка…

— Уже приложила. Все делаю как надо. Не мешай..

Бледный до синевы Венка кусал спекшиеся губы:

— Какая женщина, русалка! Поправлюсь — сватов зашлю, ей-бо! Николаич, не обессудь…

— Валяй, — пыхнул самокруткой Мохов. — Крути девке голову.

Горчаков поглядывал на часы.

— Ехать надо, набольший. Не ровен час… — нерешительно сказал Ефрем.

— Надо-то надо… А брат?!

— Выдюжит…

Горчаков и Мохов переглянулись, Ефрем наклонил крупную голову, натянул брезентовый капюшон.

Ехали долго, Горчаков поглядывал на карту, мрачнел; вечером подскакал Мохов.

— Задыхается.

— Вениамин?!

— Ну! Пристанем на часок?

Нарушители обступили всадника. Нахохлившийся, он напоминал подбитую птицу. Глаза закрыты.

— Снимайте. Положим на траву, — распорядился Мохов.

— Нельзя. Ему так легче, — сказала Ганна.

Она сменила раненому повязку, Лахно сунул окровавленный бинт в дупло, запихнул поглубже.

— Не найдут.

— Они и так знают, — проговорил Волосатов. — Пограничники хитрющи, сквозь землю видят.

— Будет врать-то. Лучше помоги кровь остановить: бежит и бежит, — попросила Ганна.

— Не боись, Анка, — с трудом выдавил раненый. — Ее у меня много…

Ефрем подошел, вгляделся. Венкино лицо бледнело в густеющем волглом сумраке размытым пятном, расплывалось. Уходил рыжий Венка, озорной, беззаботный насмешник, уходил, и ничем его не остановить, не удержать. Даже великану Ефрему такое не под силу.

— Однако, пора, — глухо сказал Ефрем.

— А он?! — кивнул на раненого Горчаков.

Ефрем повторил негромко:

— Ехать надобно. Припозднимся.

Венка опустил голову, со щетинистой щеки скатилась слеза, повисла на кончике поникшего уса.

Мягко зачавкали по болоту копыта, зацокали на каменистой тропе. Нарушители спешили. Позади было тихо, но кто поручится, что их не обходят? Посоветовавшись с Маеда Сигеру, Горчаков приказал повернуть на северо-восток; когда погоня отстанет, отряд пойдет в заданном направлении. Горчаков нервничал, Сигеру его успокаивал: поблуждаем по тайге, пойдем куда следует. Горчаков скрипел зубами — японец, конечно, все свалит на него. В рапорте полковнику Кудзуки припомнит все его ошибки, Горчаков не верил своим хозяевам: коварны, вероломны.

Но вот Сигеру произнес загадочную фразу. Глядя в сторону, доверительно коснувшись плеча Горчакова, вкрадчиво проговорил:

— Есри не сумеем выйти в заданную точку — не огорчайтесь, мы уже достаточно сдерари…

Горчаков оторопел. Сигеру подъехал к Лещинскому и как ни в чем не бывало затеял с ним разговор о современной японской поэзии. Переводчик обрадовался неожиданному собеседнику, Горчаков задумчиво ехал по узкой каменистой осыпи: что же сие означает?

Его окликнул Лахно:

— Ваше благородие! Парень отходит.

Лежавшего на земле Венку обступили нарушители. Горчаков сел на пень. Раненый дышал тяжело, со всхлипом, Ефрем снял шапку, подложил брату под голову, Ганна вытирала платком кипенно-белое лицо, окровавленные, страдальчески изогнутые губы.

— Как дела, герой? — нарочито бодро спросил Горчаков.

Венка устало прикрыл глаза:

— Не так чтобы очень и не очень чтобы так…

— Мужайся, друг.

— Не столь мужаюсь, сколь пужаюсь. — Венка закашлялся, розовый пузырь вздулся у рта и лопнул, засеяв желтеющую щеку кровяными брызгами.

Мохов достал из кармана серебряные часы-луковицу, сдвинул на лоб кубанку:

— Нда…

Маеда Сигеру кивал, как фарфоровый китайский божок:

— Не хорсё. Очинно не хорсё.

Отозвав Горчакова, он сказал по-английски:

— Скверно. Теряем самое дорогое — время.

— Сейчас выступаем.

— А бедный юноша?

— Повезем дальше. Не бросать же его.

— Двигаться с прежней скоростью мы не сможем…

— У раненого кровотечение. Тряска его убьет.

— Весьма прискорбно. Но лучше погибнуть одному, нежели всем. Промедление нас погубит, приказ командования останется невыполненным.

— Ваши предложения? — накалялся Горчаков. — Конкретно.

— Я ничего не предлагаю, — отчеканил японец. — Я требую решить проблему немедленно. Вы командир…

— Как же ее решить, черт побери?! Я не бог всемогущий. Человек умирает.

— Прискорбно. Но бороться со смертью он может долго, несколько суток.

— От нас с вами, капитан, это не зависит.

— Недооцениваете свои возможности, мистер Горчаков. Вы, сэр, облечены в отряде высшей властью. Вам дано право распоряжаться судьбами подчиненных. Их жизнью и смертью…

У Горчакова перехватило дыхание.

— Не хотите ли вы сказать, капитан, что я… чтобы я…

— Совершенно верно. Именно это я и имел в виду…

— Иными словами, вы предлагаете мне прикончить беспомощного человека? Достойное поручение русскому офицеру! Возможно, в японской императорской армии подобный поступок естествен, но я русский, и я не убийца.

Горчаков приказал продолжать движение. Маеда Сигеру укоризненно покачал головой:

— Не хорсё. Очинно не хорее.

На привале Венку осторожно сняли с коня и уложили на телогрейку, Савелий, оставшийся в одной рубахе, горестно матюгался, Ефрем угрюмо молчал. Ганна нагнулась над раненым:

— Ну как, бедолага?

— Лежать невмочь, посадите, — чуть слышно попросил Венка.

Ефрем легко поднял брата, прислонил к обгоревшему пню.

— Так лучше?

— Навроде… Воздуху… Дыхать нечем.

Ганна размотала подмокшую повязку, кровь на груди спеклась сплошной коркой. Желая обмыть края раны, женщина сдвинула домотканую, пропотевшую рубаху — открылись черные, бархатистые пятна, Ганна недоуменно потрогала одно: влажное. Мохов выругался:

— Чего застыла? Бинтуй!

— Но… Это же…

— Заматывай, тебе говорят! Ну!

Ганна торопливо накладывала повязку, испуганно поглядывая на насупленного Мохова, угрюмого Ефрема. Савка, монотонно бормотавший нецензурщину, вдруг ойкнул:

— Братень! У тебя ж гангрена!

Ефрем коротким ударом сшиб его с ног. Савка, проворно вскочив, заголосил:

— Братень! С тобой смерть сдружилась, бра-ат-ка!

— Зна-ю, — прошелестел Венка. — Чего уж…

— Э, раздолбай! — Ефрем махнул кулаком.

Савелий отлетел, крепко ударился о корявый ствол ели, выхаркнул с кровью осколки зубов:

— За что?!

— Замкнись, падаль!

Нужно что-то предпринять, думал Горчаков, но что? Злобно матерился, утирая рукавом разбитый рот, Савелий, тихо стонал Венка, тревожно перешептывались хунхузы. Маеда Сигеру протянул Горчакову маленькую коробку, высыпал на ладонь черные таблетки.

— Это сирьное средство. Оно обрегчит страдания несчастного; тибетские рамы умеют снимать борь.

— Предложите лекарство сами, капитан.

— Вы командир, вам удобнее.

Горчаков передал таблетки Ганне.

Женщина опустилась на колени, накрыла ладонью пылающий лоб раненого.

— Выпей, миленький. Полегшает.

— Как бы не так! — шепнул Мохов Ефрему. — Гангрена намертво когтит, сволочь.

— Спытаем, — просипел Ефрем. — Выхода нету.

Вскоре Венке и впрямь стало лучше.

— Пожевать чего не найдется? На порожний желудок помирать скучно.

— Видите, — сказал Горчакову Сигеру. — Уже хорсё. Очинно хорсё.

Горчаков отвернулся — он неплохо изучил своих хозяев. Вечером Господин Хо, расположившийся на ночлег поблизости, убедившись, что его не подслушивают, шепнул:

— Напрасно господин доверился своему высокопоставленному другу — раненый не доживет до рассвета.

— Вы полагаете?

— Уверен. Этот яд сперва возбуждает, глушит боль, затем наступает резкое ухудшение, и душа отлетает в обитель вечного блаженства. Тибетские ламы — великие кудесники, им ведомы тысячи способов изготовления яда. Тысячи! А результат один.

— Позвольте, позвольте! Значит, я собственноручно умертвил человека?

— Боюсь, что так.

— Убийство! Моими руками. Боже, какая подлость!

— Все мы здесь действуем на пользу другим… Не терзайтесь, господин. Везти беспомощного невозможно, вы это понимаете.

Звякнуло о камень железо, в зыбком тумане маячили неясные тени. Горчаков с хрустом потянулся, встал; Ефрем Зыков споро орудовал лопаткой, Савелий курил самокрутку. Завидев Горчакова, затоптал окурок.

— Брательника прибираем, вишь… Домовину бы, да нешто ее сколотишь?

— Конечно. Гвоздей ведь нет.

— На шута гвоздье? На шипе можно приладить, да время не указывает. Полежи, братень, и так до Страшного суда. Лапок еловых настелю, чтоб помягче…

Венка лежал навзничь, лицо умиротворенное. Зыковы поклонились брату до земли, Ганна всхлипнула, Мохов оттер ее плечом.

— Ну, бывай, Веньямин. Земля тебе пухом лебяжьим.

Могилу завалили камнями, Ефрем приволок обломок скалы, поднатужась, взгромоздил на холмик.

— Теперь не достанет.

— Кто?! — не понял Лещинский.

— Зверь. Кто же еще?!

Направляющим поехал Лахно, Волосатов и Окупцов тащились позади. Невыспавшийся кат то и дело оглядывался, Окупцов ворчал:

— Чего елозишь? Чиряк нажил или боишься, Венка догонит?

— Заткнись, боров бессовестный! Неладно вышло, дюже неладно, с того и беспокоюсь.

— Чего ладного — такого парня потеряли!

— Не в том суть, деревня! Глаза упокойнику не закрыли.[164] Ох, беда, беда…

— Подумаешь, глаза… Что ж из того?

— Неужто не знаешь? Мертвяк покоя не обрящет, восстанет из могилы, по тайге учнет бродить, успокоения искать.

— Че-го?! Ох-ха-ха! Дурак же ты, Волосан. Ну и долдон[165]!

— Не ржи, не ржи, пошто ощерился? Клыки кабаньи выставил, хряк толсторожий!

— Ой, сказанул! Ой, не могу…

— Эй, вы! — цыкнула Ганна. — Могила не остыла, а они регочут, жеребцы стоялые!

Окупцов зажал рот рукой, запыхтел, жирные, в рыжей щетине щеки тряслись:

— Волосан, а Волосан! А ты своим крестникам глаза закрывал? Эн их у тебя сколько! Ежели все восстанут да скопом навалятся — в куски порвут. Ну, че хлебало раззявил, как лосось на мели? Сказывай, закрывал глаза аль нет?

— Не утруждался. Нечего было закрывать тем, какие ко мне попадались.

— О!

— А ты как думал?! Из моей горсти не высигнешь[166], так-то.

Ехали молча. В полдень на привале Горчаков поглядел на компас, проверил направление по карте и в ярости захлопнул планшетку.

— Дерьмо и дерьмо!

Сигеру он застал за странным занятием — тот отрешенно что-то бормотал, похоже, молился. Горчаков покашлял, японец обернулся.

— Извините. Рюбрю побыть наедине с природой. Отдыхаю. Обретаю душевное равновесие.

— К сожалению, придется вас потревожить, капитан. Позвольте осведомиться: куда мы идем?

Японец насторожился, перешел на английский:

— Пожалуйста, сформулируйте вопрос точнее? Что вы имеете в виду?

— Не понимаете?! Извольте, объясню, хотя полагаю, что это не требуется. Вы карту сегодня смотрели?

— С вашего позволения — да.

— Вам известно, что мы давно отклонились от запасного маршрута, петляем, мечемся по тайге, чтобы уйти от пограничников?

— А вас устраивает свидание с ними?!

— Шутки в сторону, капитан! Люди выбились из сил, продовольствие и боеприпасы на исходе, мы утратили инициативу. В сложившихся условиях поставленную задачу выполнить невозможно. Мы превратились в зверей, преследуемых загонщиками, и рано или поздно угодим в силки.

— Не смотрите на вещи столь пессимистично. С маршрута мы действительно сошли, с запасного — тоже, выйти в заданную точку не представляется возможным, люди измотаны, голодны — все это так. И тем не менее мы должны идти. Движение, непрестанное движение — такова теперь наша цель. Движение — это жизнь.

— Движение — куда?!

— Куда угодно…

— А смысл? Зачем все это? Для чего?

Хитрый, изворотливый японец понимал: дальше лгать невозможно, придется сказать правду, какой бы горькой она ни была.

— Выслушайте меня, господин Горчаков. Я вас понимаю, ваши сомнения и тревоги достаточно обоснованны. Однако ситуация, в которой мы оказались, еще не повод для уныния. Представьте на минуту, что произошло чудо и отряд вышел в заданный пункт. Что же, по-вашему, мы должны там найти? Секретные аэродромы, укрепления, другие военные объекты? Нет, господин Горчаков, мы ничего там не обнаружим. Ровным счетом ни-че-го.

— Вы хотите сказать… — недоуменно начал Горчаков.

— Ни-че-го!

Бред или дурацкая шутка? Не спуская глаз с японца, Горчаков нащупал в полевой сумке клеенчатый сверток.

— У нас есть пакет. На случай чрезвычайных обстоятельств. В нем, очевидно, инструкция…

— Вскройте конверт.

— Не имею права. Приказано распечатать по прибытии на место.

— Вскройте! Это приказ!

Горчаков разрезал клеенку, разорвал плотный пакет, на листке рисовой бумаги всего три слова: «Возвращайтесь. Маршрут прежний».

— Что это, капитан?

— Это означает, что задание выполнено и нам надлежит вернуться домой, воспользовавшись проторенной тропой.

— Самоубийство! Нас ждут пограничники, чудо не совершится дважды, мы погибнем. Во имя чего, черт побери? Так тщательно готовились, сколько людей потеряли — зачем? Чтобы пересечь границу, пройти по чужой территории сотни километров, не достичь заданного пункта, где, по вашим словам, ничего нет, и вернуться обратно? Какой же во всем этом смысл? Никакого!

— Ошибаетесь, господин Горчаков. Смысл, представьте, есть. И немалый. Операцию «Хризантема» задумали дальновидные люди. Японская армия славится своим боевым духом, наши солдаты всегда готовы к самопожертвованию, они счастливы отдать жизнь за императора, примером тому славные камикадзе — воины, добровольно отдающие жизнь отечеству. Да, японская армия одна из лучших в мире, но боеготовность как пламя в очаге, его нужно поддерживать, не давать огню затухать. Особенно это касается Квантунской армии, которой в недалеком будущем предстоит схватиться с большевистским колоссом и которая находится на передовой линии.

— Все это мне известно, но я не вижу связи…

— Известие о нащей удаче воодушевит воинов!

— Удаче?! — Горчаков расхохотался.

Маеда Сигеру оставался невозмутимом.

— Уверен, что наши скромные заслуги оценят по достоинству.

— Более чем скромные, капитан!

— Весть об успешном завершении операции «Хризантема» станет достоянием всей императорской армии, укрепит боевой дух сынов Ямато, придаст им уверенности. В этом смысл наших усилий.

— Выходит, операция «Хризантема» имеет чисто пропагандистское значение?!

— Пропаганда — мощное оружие, ее значение трудно переоценить.

Так вот оно что! Горчаков расстегнул кобуру парабеллума, Маеда Сигеру молниеносно выхватил браунинг.

— Не хорсё. Очинно не хорсё.

— Отправлю-ка вас к праотцам, капитан. На том свете мне это зачтется.

— Возможно, — хладнокровно согласился Маеда Сигеру. — Но советую не спешить. Судьба изменчива, и, как знать, не очутитесь ли вы там раньше?

— Однажды вы уже пытались спровадить меня в царство теней. Только ножичком.

— Вот этим? — Японец передвинул кожаный чехольчик на поясе.

— Да, да. Разбойничья штучка.

— Вам нравится? Неплохая игрушка! Однако нельзя быть таким неосмотрительным, князь; коснись вы пистолета…

— Не пугайте. Сочту нужным — пристрелю вас, как бешеного пса.

— Вы слишком самоуверенны, господин Горчаков. Так недолго и просчитаться. Быть может, сейчас смерть дышит вам в затылок…

Горчаков быстро обернулся, всадники мерно покачивались в седлах, клевали носами. Кто из них стережет каждое его движение? Кто? А может, все?

Чей-то пристальный взгляд упорно сверлил спину, Мохов обернулся. Ганна поспешно опустила глаза, атаман не удивился, привык: пусть пялится, не жалко. Усы дрогнули в слабой улыбке, шевельнулась хохлатая бровь; Ганна на безмолвное приветствие не ответила.

Мохов хотел было вернуться к прерванным невеселым размышлениям, хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию, но что-то мешало сосредоточиться, настораживало. Что? Не находя ответа, атаман раздраженно сбивал нагайкой нависавшие над головой тугие еловые шишки. Ехавшие позади сподвижники ворчали, на них дождем сыпалась хвоя.

Внезапно Мохов понял: тревожил взгляд Ганны — непривычно кроткий, виноватый. Атаман придержал коня, ожидая, что говорливая Ганна заведет свою милую трескотню, но женщина молчала. Пришлось начинать самому.

— Ты вот что, Анка, — нерешительно заговорил Мохов. — Я же чую, кипишь. Не прячь камень за пазухой, бей. Что у тебя?

— Пустое. Бабье…

— Не обманешь, Анночка. Выкладывай.

— Уж и думки нельзя утаить. Все хочешь знать.

— Атаману положено знать свое войско. А ты в нем — первейший вояка. После меня, конечно. — Мохов пытался обратить дело в шутку, допытываться не хотелось, чувствовал: не по душе Ганне прогулка по советской земле, тяжелы испытания — какая ни есть боевитая, а все ж таки баба. Одновременно, как никогда, хотелось ясности: в их пиковом положении любая недосказанность, недоговоренность порождает сомнения, больно ранит.

— Не принуждай, Арсюша. Не надо.

— Вот так хны! Не родился еще тот, кто тебя принудит. Э, да знаю, о чем печалишься. Думаешь, займем какое-нибудь село, красивых баб везде много, вдруг какая и приглянется. Вот что тебя волнует.

— Нисколечка. Баб да девок, и верно, повсюду хватает, только им, Арсюша, жизнь не надоела, даже самым страховитым. — Ганна многозначительно похлопала по потертой кобуре револьвера.

Откинувшись в седле, Мохов захохотал на весь лес.

— Ай, атаманша! Востра!

Анночка, ясная зоренька, повидавшая за свои четверть века столько, сколько добрая сотня людей за всю жизнь не увидит, без промаха на полном скаку низавшая любую цель из короткого кавалерийского карабина, потешно бросавшая гранаты, — по-бабьи, несогнутой рукой, словно голыш в речку, рубившая вертучей шашкой наотмашь не хуже любого казака, пившая кружками неразведенный синий спирт, не боявшаяся ни бога, ни черта, хорошенькая Анночка ревнует! Мохов вытер выжатые смехом слезы, собольи брови женщины страдальчески изогнулись.

— Арсюшенька, любый! Что с нами деется? Заблудились мы, кровь цедим, как водицу. А зачем? О господи, зачем?!

Мохов невольно оглянулся, спину проворно осыпали мурашки. Не слова поразили — рванувшийся из перехваченного судорогой горла негромкий крик боли. Тяжелой рукой, не выпуская нагайки, Мохов прижал узкую женскую кисть к изогнутой луке седла. Так и ехали, пока тропа, раздвоившись, не развела. А когда свела снова, атаман выглядел суровым и сосредоточенным.

— Не было этого разговора. Слышишь?

Горчаков сидел на пне, завернувшись в плащ, подняв воротник. Дождь лил не переставая. Болела голова; не хватает простудиться. Горчаков потер висок, морщась от сверлящей боли, нащупал пульсирующую жилку… Итак, операцию «Хризантема» можно считать законченной, странное содержание секретного пакета потрясало, столько усилий потрачено — ради чего? Результаты выеденного яйца не стоят, хотя отчет о действиях группы будет, по-видимому, составлен в ярких красках. И ради такой ерунды пришлось жертвовать жизнями, русскими жизнями?

Горчаков пошарил в карманах, пирамидона не оказалось, в спешке забыл купить. Сколько лет выручали маленькие таблетки, если не принять лекарства, боль усиливалась, становилась невыносимой, начинался тяжелый приступ, рвота, слабость охватывала тело. Полученная еще в гражданскую контузия напоминала о себе. Спросить у кого-нибудь? Бесполезно. Остаться без пирамидона!

Горчаков постарался отвлечься; каким же путем возвращаться? Выполнять идиотский приказ? По тайге еще можно пройти, уклоняясь от встречи с преследователями, а там, на границе? Опять пробиваться на стыке застав? Но после прорыва группы охрана границы наверняка усилена, особенно на опасных направлениях. Прорваться в Россию помогла мощная огневая поддержка японцев. Теперь ее не будет, остается надеяться на свои силы, а в отряде остались считанные люди…

Горчаков негромко застонал, стиснул ладонями лоб, запрокинул голову, жесткий воротник врезался в шею. Послышались шаги, Горчаков расстегнул кобуру, пальцы скользнули по холодному металлу…

— Кто идет?!

— Ваш покорный слуга, — отозвался невидимый в темноте Господин Хо. — Вам, очевидно, нехорошо, вы стонали…

— Голова трещит, словно с похмелья. А порошков, как назло, нет… — Горчаков не выпускал пистолет.

— Сейчас приглашу врача. Выглядит он, правда, несколько экзотично и стетоскопа у него отродясь не бывало, но вы его не отвергайте, он поможет.

Господин Хо отрывисто произнес несколько фраз, и из темноты, мягко ступая на кошачьих лапах, возник Безносый. Горчаков напрягся, хунхуз приблизился, наклонился. Пахнуло омерзительным запахом черемши, которой Безносый накануне лакомился. Горчаков отшатнулся.

— Терпение, господин, терпение. Гарантирую исцеление.

Сдерживая рвоту, Горчаков покорился. Новоявленный лекарь положил тяжелую руку на лоб, другой принялся массировать затылок. Вскоре Горчаков почувствовал облегчение, боль притупилась, а затем утихла, голова стала ясной, свежей.

— Волшебство! Я совершенно здоров и бодр, как юноша. Спасибо тебе, братец. Господин Хо, искренне благодарю. Я чувствую прилив сил. Поразительно!

Горчаков был очень доволен, однако, когда хунхузы убрались в распадок, где стояли их кони, встревожился: грязные лапы Безносого шарили по лицу, а ведь он сифилитик. Впрочем, чепуха! Древняя, как мир, болезнь приобретается другим путем. А если Страхолютик прокаженный?

И все же Горчаков чувствовал себя прекрасно. «Нечего унывать, выберемся из этой передряги. Пробьюсь через границу, доложу этой обезьяне Кудзуки, что его идиотский приказ выполнен, затем пошлю его ко всем чертям. В Китае русских патриотических организаций предостаточно, куда приятнее работать с соотечественниками, чем с хитромудрыми и лукавыми азиатами».

Сколько веревочке ни виться, а кончик останется. Неминуемое в конце концов случилось — отряд Горчакова перестал существовать. Уцелевшие нарушители в панике бежали. Горчаков нахлестывал шатающегося коня, конь упал, падали загнанные лошади, оставались лежать, последнюю вели в поводу. Поглаживая царапнутый пулей висок — кровь уже запеклась, Горчаков припоминал, как все получилось; перед воспаленными глазами мелькали темные тени.

Проморгали часовые? Возможно, пограничники бесшумно сняли их и подобрались к лагерю. Не хрустни сухая ветка под сапогом красноармейца — конец. В лучшем случае — везли бы сейчас в тюрьму.

Сухой треск прозвучал неправдоподобно громко, расшатанные нервы усилили звук. Горчаков вскочил, выстрелил в набегавшую тень, затрещали беспорядочные выстрелы, заметались, закричали люди, дико всхрапывали кони.

Считанные секунды продолжалась отчаянная схватка, пограничники быстро сломили сопротивление нарушителей: на их стороне внезапность, их много… Как же все-таки удалось прорваться? Горчаков дотронулся до пылающего виска, застонал не от боли — от обиды. Как бездарно все кончилось, отряд разгромлен, уничтожен, финита ля комедиа. Полководец без войска, новоявленный Пирр, бежит как затравленный волк. О господи!

— Больно, ваше благородие? — участливо спросил кто-то голосом Лахно. — Не печалуйтесь. Шкуру осмалило[167], заживет. Вскользь прошла, окаянная, стукнула шибко, через это кость мозжит.

— Мозжит, — бездумно повторил Горчаков. — А ты как?

— Уберег господь. Надолго ли?

— А остальные?

— Эх, ваше благородие, остальные! Их всего ничего осталось. Кого на месте положили, на той полянке, будь она проклята, кто руки поднял…

— Сдались?!

— Жизнь одна, вашбродь…

Рассвело. В туманной дымке маячили люди. Лица землистые, одежда изодрана в клочья, Мохов, Зыковы, Ганна, зябко кутается в плащ простоволосый Лещинский; Господин Хо с Безносым, круглолицый Маеда Сигеру.

— Не хорсё. Очинно не хорсё.

— Хуже не бывает, — сплюнул Мохов. — Положение швах. Окупцова с Волосатовым я вперед послал, вот и вся моя армия. Так-то, Сергей Александрович. Довоевались.

— Да, не повезло. Тем не менее мы…

Мохов натужно со всхлипом захохотал:

— Неужто думаете, мы что-то можем? С нашими ошметками? Нет, Сергей Александрович, нам теперь одно остается. — Мохов выждал, пристально глядя на Горчакова, который, морщась, потирал висок. — Остается нам, — продолжал Мохов, — бочком, петушком, да восвояси.

Горчаков покосился на Маеда Сигеру, японец безучастно покачивался на коротких ножках. Горчаков вспомнил разговор о целях и смысле операции «Хризантема» и был готов отдать соответствующий приказ, но все его существо воспротивилось: уходить битым, не выполнить задания, провалить, изгадить боевую операцию, подобное решение претит офицеру, оно постыдно! Нет, выполнить задачу любой ценой, чего бы это ни стоило. Потерять всех, самому погибнуть, но выполнить. Но как в таком случае быть с приказом, извлеченным из пакета? Какому приказу подчиниться? Как человек военный, Горчаков знал, что всегда выполняется последний приказ, но этот приказ практически обрекал его на позор, подчеркивал всю бесперспективность нелепого задания, иезуитскую гнусность тех, кто втравил его в эту авантюру.

— Извините, Сергей Александрович, — проговорил Лещинский, — но предложение господина Мохова следовало бы обсудить. Оно не лишено здравого смысла и…

— У нас есть приказ, а приказы не обсуждаются, тем более в боевой обстановке. Вы, господин переводчик, простите, шпак[168] и этого не понимаете. Мы возвращаемся, господа.

— На родину? — обрадованно воскликнул Лещинский.

— В страну, волей провидения предоставившую нам пристанище, — сухо сказал Горчаков.

Вечером, после изнурительного марша, нарушители забились в пещеру на склоне сопки. Пещера тесная, сидели, прижавшись друг к другу, дрожали от холода, костер разжигать Горчаков запретил, некоторые были этим весьма недовольны, особенно Лещинский. Он сидел на охапке сушняка, втянув руки в рукава куртки, воротник поднят, голова повязана шарфом. В пещеру пробивался зеленоватый свет, в потолке зияло отверстие, затянутое диким виноградом, в призрачном свете нарушители смахивали на покойников. Настроение у всех препоганое, Горчаков нервничал, ловя колючие взгляды, незаметно нащупывал пистолет, готовый пустить его в ход в любую секунду. Маеда Сигеру сказал ему по-английски:

— Напрасно тревожитесь, ничего плохого с вами не случится. Все закончится благополучно, мы прорвемся через границу.

— Будем надеяться на лучшее.

— Разумно. И возьмите себя в руки, князь, незачем при каждом шорохе хвататься за пистолет.

«Некто по приказанию японца внимательно следит за мной», — подумал Горчаков. «Но кто этот таинственный Некто? Маеда Сигеру жаждет представить меня пред светлые очи полковника Кудзуки, я нужен в качестве козла отпущения, ответствен за исход операции я, и никто другой. Если же я не вернусь, отвечать придется толстяку, а этого он, естественно, не желает».

Горчаков задремал, но вскоре проснулся — в пещере горел костер.

— Кто?! Кто разрешил?!

Нарушители молчали. Горчаков выхватил пистолет:

— Кто?!

— Ну, я, — с вызовом ответил Лещинский. — Мы замерзли, промокли, нужно обсушиться.

Ударом ноги Горчаков перевернул котелок на костер, зашипела вода на угольях, Окупцов вытер лицо.

— На что ж так-то?

— Молчать!

— Вы неврастеник, князь! Вот уж не знал, — звенящим тенорком выкрикнул Лещинский.

— Молчать, сопляк. Застрелю!

Горчаков затоптал костер, нарушители завороженно следили за ним, казалось, Горчаков выплясывает нелепый танец.

— Зря стараетесь, — пробормотал Лещинский. — Мы в петле.

На рассвете отряд двинулся дальше.

XIII

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Шли цепочкой, спотыкались, скользили, падали, под ногами чавкал мокрый снег. Нарушители гнулись под тяжестью мешков с боеприпасами и продовольствием — из оставшихся двух лошадей одну пришлось бросить: угодив передней ногой в барсучью нору, она упала и не поднялась. Горчаков потерял надежду на благополучный исход, им овладела апатия, если спутники его о чем-то спрашивали, Горчаков отвечал односложно, чаще отмалчивался. Приказания отдавал механически, не проверяя, выполняют их или нет. Он целиком доверился старому служаке Лахно, благодаря которому в отряде поддерживалась видимость порядка. Лахно нес службу ревностно, назначал дозорных, исправно проверял часовых, распоряжался толково, без лишних слов, нарушители подчинялись ему, понимали: лишнего не требует. Даже хунхузы прислушивались к этому рябоватому, крепко сколоченному мужику с толстой подбритой шеей и пшеничными бровями. Мохов, в последние дни странно повеселевший, дружески подшучивал над ним, называя Лахно взводным. Ганна атамана не одобряла.

— С рябым держись осторожно. Этот пес десяти Горчаковых стоит.

— Не пужай, Анночка: бог не выдаст, Лахно не съест.

Днем из-за туч выскочил самолет, снизился, закружился над сопкой. Нарушители метнулись в чащу, испуганно смотрели в небо. Когда самолет улетел, Мохов поскреб затылок.

— Ждут нас у границы. Поди уж заготовили угощение.

— Будь что будет, — вздохнул Горчаков. — Попробуем прорваться.

— Слинял сиятельный, — сказал Мохов Ганне. — Не надолго его хватило. С таким командиром ни за грош пропадем.

— Свою голову имеешь, — утешала Ганна. — Будь сам по себе, соображай. Мы к ним не привязаны, на границе отколемся и сами махнем через Тургу.

— Эх, Анночка… До границы еще дойти нужно, а нас, видишь, пасут, — Мохов махнул в сторону сопок, за которыми скрылся самолет. — Наведет пастух пограничников как пить дать!

— Мне все равно. Лишь бы с тобой…

Шел снег — густой, липкий, нарушители брели, оскользаясь на камнях, падали, рвали одежду. Многие обессилели, продовольствия осталось на двое суток, об этом доложил Лахно.

— Что ж, — сказал Горчаков, — придется затянуть ремни.

— Попостимся, — покорно согласился Лахно. — Потерпим. Да долго ли терпеть?

— Не знаю, братец, как сложится. Будем идти…

Шестые сутки брели по тайге, а конец еще не виден; новый маршрут, подсказанный капитаном Сигеру, оказался значительно длиннее, остальные, по его словам, небезопасны. Горчаков считал, что Маеда Сигеру прав, но с каждым днем становилось яснее, что шансов вернуться становится все меньше.

Последние двое суток ели добытые из-под снега ягоды, жевали листья, жарили на прутиках раскисшие грибы; хунхузы ловили в ручьях сонных лягушек, выкапывали каких-то червей — обходились без огня, добытое поедали сырым. Нарушители обросли, исхудали, шатались от голода. В сутки теперь проходили не более десятка километров и бессильно падали в снег. Засыпали часовые, и их невозможно было поднять, никакие угрозы не помогали. Расстроенный Горчаков молча слушал сокрушавшегося Лахно:

— Рухнулась дисциплина, вашбродь. Напрочь. Не успеешь поставить на пост, а он уже храповицкого задает. Хоть из пушки стреляй, не проснется. Умаялся народ.

— Не огорчайся, голубчик, бог даст, обойдется.

— Ох, ваше благородие! Не ровен час нагрянут красные, голыми руками нас заберут, сонными повяжут

Повздыхав, Лахно уходил проверять посты. Когда только спит этот человек? Один Сигеру не изменился, выглядел свежим, отдохнувшим. Как это ему удавалось? Нарушители удивлялись, никто не знал, что предусмотрительный Кудзуки снабдил помощника чудодейственными таблетками, восстанавливающими силы. Капитан исправно глотал пилюльки, предварительно убедившись, что за ним не наблюдают. Маеда Сигеру очень боялся перепутать живительное снадобье с другим, цветом и формой вещества друг от друга не отличались.

Чтобы не ошибиться, капитан упаковал яд в металлический тюбик, оплошность могла стоить ему жизни, губительные таблетки японец берег столь же ревностно, как и целительные.

Томительно тянулся нескончаемый день, грязные, оборванные, уставшие нарушители шли медленно, простуженно кашлял Лещинский, по-куриному окуная голову в плечи. От снега и яркого солнца ломило набухшие глаза, переводчик размазывал слезы по лицу корявой ладонью. К счастью, солнце, по-зимнему злое, показывалось, чтобы вскоре исчезнуть в черных комковатых тучах. Горчаков брел, опустив голову, с непонятным равнодушием присматривался к потерявшим человеческий облик спутникам, к себе самому. Он видел себя как бы со стороны и, критически оценивая прожитые годы, терзался сомнениями: жизнь потрачена напрасно, гордиться содеянным не приходится.

По инерции он еще пытался командовать, но его не слушали, люди едва плелись, падали, вставали и снова тащились вперед, карабкались по обледеневшим склонам сопок, переходили вброд ручьи и протоки. Одежда смерзалась и обламывалась, коченели ноги, многие на ночных привалах обмораживались. Лещинский, проснувшись утром, насилу отодрал примерзшие к вороту куртки волосы и, когда это удалось, заплакал: в детстве сестренка дергала его за волосы — гимназист частенько опаздывал на занятия.

Крепче прочих выглядели Зыковы. По приказу Лахно они замыкали колонну. Остальные едва держались на ногах.

Вечером братья подошли к задремавшему Горчакову, потоптались; Ефрем покашлял в кулак, Горчаков разлепил смерзшиеся ресницы:

— В чем дело?

— Дозволь, набольший, на охоту сходить, бог даст, че приволокем.

— Изюбря[169] бы, — вторил брату Савка.

— Пофартит, так завалим, — гудел Ефрем. — Оголодал народишко шибко, эдак и ноги протянуть недолго.

Горчаков злобно усмехнулся.

— Бежать задумали, сиволапые? Покаяться, а нас — за тридцать большевистских сребреников? Застрелю, сволочь!

— Не юды[170]. А черным словом ругаться не моги, набольший. Не ровен час…

— Грозишь? Да я тебя…

— Стойте, стойте, вашбродь! Охолоните, — удержал Горчакова Лахно. — Ефрем дело говорит, зараз горяченького похлебать — хворь да усталость как рукой сымет. Пущай на зорьке поохотятся, авось сподобит господь, притащат дичину. Прикажите им, пущай расстараются. — И, нагнувшись, шепотом добавил: — А насчет озорства какого — не сумлевайтесь, на них кровушки ого-го и еще столько, им с Советами миловаться не резон — краснюки с них шкуру спустят.

Горчаков согласился.

Ночь прошла спокойно, снег все валил и валил, и проверявший посты Лахно радовался — заметет следы, поможет оторваться от преследователей, затеряться в тайге. Мысль эта немного успокаивала, хотя Лахно понимал, что пограничники упорны, настойчивы и возмездие неотвратимо. Выросший в пограничном селе, Лахно хорошо изучил противника, не раз японская разведка использовала его односельчан для различных провокаций против СССР. Уцелевшие в один голос рассказывали о мужестве советских пограничников. Да, преследование будет продолжаться, красные не отстанут, думал Лахно. Сын и внук амурских казаков, он с материнским молоком впитал любовь к боевым казачьим традициям, присягал на верность государю императору, адмиралу Колчаку, атаману Семенову, японцам; менялись хозяева, но Лахно оставался верен воинской дисциплине, долгу солдата, и сейчас это придавало ему силы, побуждало к действиям. Лахно давно перестал задумываться над смыслом того или иного задания, безоговорочно выполнял самые деликатные поручения полковника Кудзуки; боевые приказы не обсуждаются, и, если начальство говорит «надо», значит, нужно выполнять задание не задумываясь, решительно, своевременно и точно: приказ есть приказ. Отправляясь с отрядом Горчакова, Лахно радовался: офицер старой армии не подведет. Позднее Лахно разочаровался: простому казаку по душе казак, что вчера еще быкам хвосты крутил; дворянская спесь Горчакова претила, порождала неприязнь.

Лахно не спал двое суток и на рассвете окунулся в глубокий сон, похрапывал сладко, не чувствуя холода, — лежал на охапке обмерзших веток, наломанных в темноте у ручья.

Пробудился, ощутив внезапную опасность: кто-то стоял над ним, сапно[171] дыша.

Схватив карабин, Лахно вскочил, в неясном сумраке нарождающегося утра маячила рослая фигура, держа что-то тяжелое, гигант дышал хрипло, с хлюпом втягивая морозный воздух, Лахно вгляделся.

— Ефрем? Ты чего?

Зыков, не выпуская ноши, сел на заснеженную лесину, голова лежавшего у него на руках человека безжизненно запрокинулась.

— Бра-ат-ка…

Лахно медленно снял шапку, проснулись остальные, Волосатов истово перекрестился, охнула Ганна, Ефрем осевшим голосом сказал Мохову:

— Вот, Николаич… Один я остался. Приласкала Савку смертушка.

— Мужайся, Ефрем, крепись. Тебе сына рóстить…

Ефрем опустил Савелия на землю. Вокруг сгрудились нарушители. Господин Хо внимательно смотрел на мертвого, Маеда Сигеру бесстрастно молчал, цепкие глаза Безносого что-то разглядели, он нагнулся, откинул полу куртки и отпрянул — в Савкиной груди торчала ржавая стрела.

— Не хорсё, — удивленно протянул японец. — Очинно не хорсё.

— Что это? — вскричал ошеломленный Горчаков.

— Самострел, — угрюмо пояснил Мохов. — Старинное охотницкое средство. Не доводилось видеть, Сергей Александрович? Промысловики на звериных тропах настораживают. Такая штучка трехдюймовую доску насквозь прохватывает. Видать, ступил Савелий на охотничью тропу…

— Прошибся, Николаич, — возразил Ефрем. — Не охотницкое заделье. На заимку мы с братом натакáлись[172], в самой трещобе, с двух шагов не узришь. Шагнул я к двери, а Савка меня упредил. Молодой… Дверь дерг, а оттуда эта стерва жахнула. В упор…

— Какой же лиходей насторожил? — спросил Окупцов. — Охотник такое не сделает.

— Мало ли варнаков. И не все ли равно…

Савелия похоронили в глубоком распадке, Ганна пошептала молитву, Ефрем вытер глаза, высморкался:

— Николаич, надо бы в ту заимку сходить.

— Это еще зачем? — вскинулся Горчаков. — Мало одного покойника? Может, там еще стрелы наставлены?

— Надо сходить, Николаич, — не глядя на Горчакова, повторил Ефрем. — Пошарить. Может, там что схоронено, разживемся по бедности.

— Золото! — воскликнул Окупцов. — Старатель там живет, иначе зачем самострелы в избе ставить? Золотишко намытое охранял. Айда туда поскорее, того трудягу к ногтю, за Савку рассчитаемся, а золотишко поделим.

— Черт с этим золотом! Мы должны спешить, а не заниматься кладоискательством.

Горчаков почувствовал, что его слова энтузиазма не вызвали, на него смотрели с нескрываемой ненавистью Окупцов, Волосатов, Безносый, нервно потирал руки Господин Хо. Чуют добычу, вороны!

— Вы слышали, что я сказал?

— Желтого металла в здешних местах много, возможно, безвестный старатель — настоящий Крез, золота с избытком хватит на всех, — проговорил Господин Хо.

Горчаков поднял пистолет и почувствовал сзади чье-то дыхание.

— Зажди, набольший. Мы в заимке припасы поищем. Может, найдем, у меня уж брюхо к хребтине приросло, — попросил Зыков.

Горчаков смерил его презрительным взглядом: только что брата схоронил, а уже о жратве думает. Скот! Облизнув спекшиеся, покрытые черной коркой губы, сплюнул кислую слюну.

— Ладно. Веди.

«Авось и впрямь отыщем какие-нибудь продукты, подкормимся, — думал Горчаков. — На сытый желудок идти веселее». Где-то далеко, далеко замаячила звездочка надежды.

Но призрачным оказался ее слабый свет, съестного в избушке не оказалось, заимку перевернули вверх дном, но ничего не нашли. Кляня хозяина, нарушители — они надеялись найти золото — крушили убогое жилище, разъяренный Окупцов решил поджечь заимку, Лахно вырвал спички.

— Хочешь пограничников примануть, черт не нашего бога!

Ночью Горчаков проснулся, сон отлетел мгновенно. Голова ясная, свежая, что же его разбудило? Вроде хрустнул за мутным окошком сучок. Может, заимку обложили пограничники? Горчаков разом вспотел, поднял голову, избушка залита голубым лунным светом, нарушители спят вповалку на полу: вымотались. На топчане кто-то невнятно стонет. Горчаков встал, шагнул к двери, его окликнул Мохов:

— Ганя занедужила, горит вся.

Нашел о ком беспокоиться, юбочник. В такой-то момент!

— Ничего, женщины живучи. Проверьте-ка лучше посты. Как бы не осадили нас в этой трухлявой цитадели.

У Мохова на смуглых скулах вспухли злые желваки, но ответил он нарочито лениво:

— Посты обходить незачем по причине их отсутствия.

— То есть — как?!

— А так; нет никаких постов, и баста!

— Да вы понимаете, — заорал Горчаков, — чем это пахнет?

— А кого ставить? Народ умаялся.

— Поднять!

— А толку? Его поставишь, а он носом в снег и храпака.

— Сами становитесь! — бесился Горчаков. — Не барин!

— Не барин, — спокойно согласился Мохов. — Но и не ваш холуй. Желаете, ступайте сами. Воздушок свежий…

— Мерзавец! — Горчаков, не владея собой, расстегнул кобуру пистолета, на плечо легла тяжелая рука, круто развернула, нависло выбеленное луной бородатое лицо.

— Не балуй! — пророкотал Ефрем.

Горчаков вырвался, пнул хряснувшую дверь, споткнувшись о порожек, вывалился из заимки, черпнув горстью снег, растер пылающие щеки.

Бунт! Взбунтовались, сволочи, вышли из повиновения. Стрелять? Услышат пограничники, да и свои растерзают. «Свои»! Но ничего, когда вернемся, атаману и его зверовидному подручному отвечать придется, полковник Кудзуки миндальничать не станет.

Горчаков вернулся в заимку, сел на лавку, шаря по карманам в поисках курева, забыл, что последнюю сигарету искурил неделю назад. Мохов протянул окурок, Горчаков вспыхнул (хотелось ударить по руке, а заодно заехать в физиономию обнаглевшего атамана), но окурок взял; Ефрем чиркнул кресалом. Горчаков с наслаждением втягивал горький дым, вытирая выжатые табаком слезы.

— Свиреп!

— Самосад, набольший. Самый горлодер.

Чувствовалось, что Ефрем смущен. Только что собирался придушить, а теперь тих и благостен, Достоевский, где ты?

— Подыми, подыми, набольший. В грудях полегчает и с сердца оттянет. Смекаешь, тебе одному тяжко? Нет, набольший, глянь, как народ мается, как натерпелся. Скольких мы недосчитались! А у каждого, поди, баба имеется, ребенчишки. Я, к примеру, двоих братовьев стратил, в чужой земле кинул, схоронить по православному обряду не сподобился — это как? А ведь родная кровушка! — Великан сморщился, раскачиваясь, заголосил взахлеб, завыл, трахнул кудлатой башкой в бревенчатую стенку, посыпалась труха, из-за камелька выскочила мышь, ошалело заметалась по избе.

Мохов обхватил его сзади.

— Ефрем, Ефрем! Опомнись!

Зыков обмяк, по заросшим щекам покатились мутные слезы, гигант по-детски всхлипывал; Горчакову стало не по себе, слишком необычен суровый таежник — жалкий, в слезах…

Разбуженные горестными воплями Зыкова, проснулись нарушители, Маеда Сигеру сидел на полу, потягивался, разминался, потом ловко встал на голову возле стены, постоял, вскочил на ноги:

— Йога, господин Горчаков. Очинно хорсё. Вы занимаетесь гимнастикой по системе йогов? Нет? Очинно не хорсё.

Волосатов покрутил пальцем у виска. Окупцов остолбенело таращил глаза.

— Надо быть, им моча в голову ударила. Оттого и перевертаются.

Маеда Сигеру погрозил ему пальцем, захихикал, захохотали и Волосатов с Лахно. Даже Мохов слабо улыбнулся, но застонала Ганна, и Мохов нагнулся над ней:

— Аннушка, Анка…

Горчаков приказал Окупцову идти на пост, Окупцов недовольно повел плечом: почему он, а не другой? Горчаков ткнул бандита в лоб дулом пистолета, Окупцов громко завизжал:

— Николаич! Что это? Чего ж ты молчишь?

— Ступай, куда приказывают.

Матерно выругавшись, Окупцов ушел. Скоро в заимке все спали, Мохов сидел в изголовье Ганны, сомкнув челюсти; женщина монотонно стонала:

— Умм, умм, умм-м…

Горчаков проснулся свежий, отдохнувший, вышел из заимки, умылся снегом. По поляне ходил взад-вперед часовой. Он был отлично виден из леса, Горчаков помахал рукой; Окупцов подошел.

— Смена, что ль?

— Ты кто? — миролюбиво начал Горчаков, в такое прекрасное утро орать не хотелось; Окупцов облизал толстые губы, наморщил лоб.

— Ну, как это… охранник.

— «Охранник»! — передразнил Горчаков. — Мишень ты, дурень, преотличная. Тебя за триста шагов снимут. Уразумел, ослиная башка?

— Чего, чего?.. За нас начальство думает, — обиженно оправдывался Окупцов. — Ежели не ндравится, не посылайте. Сами определили в караул, поспать не дали, а теперь надсмешки строите — такой да сякой…

— Ладно. Иди грейся. Скоро выступать. — Горчаков быстро проделал серию физических упражнений, растер снегом разгоряченное лицо и рывком открыл дверь.

Спертый воздух шибанул в нос. Волосатов финкой щепал лучину, закладывал в топку, Лещинский стоял, прислонившись спиной к еще холодному щиту[173]. На Горчакова не обратили внимания, зато Окупцова встретили сочувственными возгласами:

— Заколел? Сейчас погреешься.

— Ложись на лавку, отдыхай.

Дружок Окупцова, Волосатов, запихивал лучину в черное зевло печи, весело осведомился:

— Кого видел, любезный? Марью-царевну али серого волка?

— Будя тебе…

— А пограничников, часом, не приметил? Может, они поблизу шастают, так ты, милок, не скрывай, соопчи, нам даже любопытно, где они обретаются.

Кат чиркнул кресалом, вспыхнувший огонек охватил пук лучинок, закучерявился, затрепетал. Волосатов сунул растопку в печь, сизый дым пополз из щелей и трещин, загудело, забилось в топке лохматое пламя.

Горчаков завороженно смотрел на огонь, и вдруг его словно кольнули штыком:

— Дым! Дым! Выдать нас хочешь, сволочь!

Горчаков метнулся к печи, отпихнул Волосатова, обжигаясь, выхватывал из топки горящие поленья, разбрасывал по избе, захлебываясь отборной руганью; нарушители угрюмо следили за командиром, а он метался по тесной заимке, опрокидывая скамейки, спотыкаясь о чьи-то ноги.

Когда приступ ярости утих, Мохов кивнул на ката:

— На него не шумите, Сергей Александрович, моя вина. Аннушке совсем плохо, хотел чайком побаловать. Ефрем травы нужной добыл, заварим. Может, в последний раз.

Мохов выглядел подавленным, поражал умоляющий тон; Зыков, Окупцов и Волосатов испуганно глядели на атамана.

Горчаков смягчился:

— Простите, господа, нервы. Не примите в обиду, но неужели вы сами не понимаете, что дым из трубы будет замечен, наши координаты засекут, и тогда пиши пропало: пограничники заберут нас как перепелок из силка. Ребенку ясно, что так поступать нельзя, а вы, многоопытные прикордонники, допускаете подобное…

— От судьбы не уйдешь, — заметил Волосатов.

Горчаков рассердился:

— Поразительное равнодушие! А вы подумали, полупочтенный, что с вами будет, коли нас сцапают? Большевики вам припомнят все ваши художества, память у них отличная, ничего не забудут и ничего не простят. Так что на снисхождение не рассчитывайте. А учитывая, что Россия ведет тяжелую войну, памятуя постоянную напряженность на дальневосточной границе и принимая во внимание ваши прошлые, с позволения сказать, «заслуги», награда вам будет одна — петля. Кстати, теперь в России коллаборационистов[174], то есть предателей, вешают, газеты об этом предостаточно писали. И учтите, коммунисты веревки не намыливают.

Волосатов был так напуган и растерян, что Горчаков расхохотался. А палача била крупная дрожь. Бледный до синевы, он облизывал яркие, словно окрашенные свежей кровью, губы. Отвратительный красноглазый упырь с холеными руками пианиста! Опомнившись, стуча, как в ознобе, зубами, Волосатов выдавил через силу:

— Ничего. Рядом повиснем. Вдвоем качаться на релях[175] веселее.

Горчаков не ответил, прошелся по заимке, пнул дымящееся полено и приказал выступать. Остановившись у двери, он наблюдал за спутниками, Маеда Сигеру и Лахно встали рядом с Горчаковым; остальные покидать заимку не спешили. Подошел Господин Хо, сопровождаемый Безносым, Лахно заметил, что хунхуз испытующе поглядывает на японца. Что бы это значило?

— Я жду, господа. Арсений Николаевич, поторопитесь, время.

Мохов не поднял головы.

— Выступайте. Мои люди пойдут, а я останусь ненадолго.

— То есть?! Как прикажете вас понимать, Арсений Николаевич?

— Аннушка совсем плоха. Перехода не выдержит, а она для меня — все…

— Вы отдаете отчет своим словам, господин Мохов?!

— Безусловно. Знаю, что мне грозит. Невыполнение приказа в боевой обстановке. Японцы расстреляют, и Советы к стенке прислонят. Но Анка… Совесть, Сергей Александрович, пострашнее трибунала. Не указует мне совесть тащить Анку по тайге, обрекать на погибель.

— Что вы предлагаете? — холодно спросил Горчаков.

Мохов потер лоб.

— Вы выступайте, а мы… переднюем здесь. Погодим маленько, авось оклемается Анка.

— Хотел бы надеяться. Но вас схватят!

— Будь что будет, — тихо сказал Мохов. — Обрекать Анку на верную гибель не могу.

Горчаков потянулся к пистолету, Мохов проворно сунул руку в карман, глаза сузились. Вмешался Маеда Сигеру:

— Предрагаю компромиссное решение, господин Горчаков. Дайте атаману два часа, и все будет хорсё.

— Зачем? Это не решит проблемы.

— Как знать. Возможно, борьной станет регче. Подождем…

Горчаков скрепя сердце согласился. Маеда Сигеру склонился над лежащей на скамье Ганной, Горчаков видел, как напряглась широкая спина Мохова, побагровел затылок. Японец, жалостливо цокая языком, покопался в полевой сумке, достал какие-то таблетки.

— Возьмите это рекарство, и все будет хорсё.

— Не надо, — угрожающе произнес Мохов. — Ганна обойдется без всяких лекарств.

— Почему?

— Мы своим средствам верим. Малинки сушеной попьет, пропотеет, и хворь как рукой снимет. Мешочек с собой вожу, не раз выручал.

— Напрасно упорствуете, — сказал Горчаков, — малинка малинкой, а таблетки не помешают.

— Я сказал: нет!

— Странно, Арсений Николаевич. Я вас не понимаю. Ваша… жена или кем там она вам приходится, серьезно больна, вам предлагают облегчить ее страдания, а вы отталкиваете руку дающего?

— Такой уж я эгоист, — усмехнулся Мохов. — Отталкиваю. Впрочем, готов согласиться, Анна выпьет лекарство при одном условии: пусть сперва его отведает господин капитан.

Японец укоризненно посмотрел на Мохова, закачался на толстых ножках.

— Ай, как не хорсё! Не доверять друзьям — очинно не хорсё.

Маеда Сигеру вышел на середину заимки, медленно, словно показывая неведомый фокус, поднес таблетку ко рту, позвал Мохова:

— Ручше вы сами. Вы не доверяете мне, возьмите рекарство и порожите мне в рот. Пусть все смотрят. Держите табретку!

— Давай, — охотно согласился Мохов. — Чтоб без обману. Маленькая, не уцепишь, ах, пропастища, чуть не обронил. А теперь, господин капитан, разинь пошире варежку.

— Чито? Чито есть — варежку?

— Рот открой. Вот так. Кушай на здоровье.

— Пожариста. Ку-шаю. Кушаю. Готово. Уже тут, — японец погладил круглый живот, нарушители засмеялись.

Мохов взял у японца лекарство, дал Ганне, зубы ее стучали о железную кружку. Вскоре Ганне стало легче, она открыла глаза, попыталась встать, Мохов смотрел на нее удивленно и радостно:

— Лежи, Анка, лежи.

— Зачем? Я в порядке. И так вас задержала.

Мохов горячо поблагодарил японца; расчувствовавшийся Волосатов вытирал слезы: подумать только, умирала бедняжка и на тебе — воскресла.

— Оклемалась, Аннушка! — прогудел Ефрем. — Слава тебе господи.

Горчаков шагал, подняв воротник куртки, чудодейственное исцеление Ганны взбодрило; может, несмотря на неудачи, удастся прорваться за кордон. Хвастаться, правда, нечем, но приказ Кудзуки, каким бы дурацким он ни казался, все же выполнен, рейд по советскому приграничью совершен, а пропагандисты Квантунской армии распишут все как надо, красок не пожалеют, и эмигрантской прессе будет что порассказывать. Чем черт не шутит, возможно, нас встретят как героев, будут чествовать, а генерал Кислицын и его организация наживут на операции «Хризантема» политический капитал.

— Господин командир! — зашептали сзади. — Дозвольте словцо кинуть. Только не оглядывайтесь бога для, шагайте дальше. А я потихоньку сказывать стану. Только не повертывайтесь. Упаси бог!

Что еще за тайны мадридского двора? Голос явно изменен, приглушен. Чавкал под сапогами раскисший снег. Горчаков напряженно ловил каждый шорох, прикидывая, кто это может быть. Далеко впереди виднелись хунхузы Хо и Безносый, чуть ближе — Лещинский и Сигеру, еще ближе трусил Волосатов, остальные плелись позади: Мохов, Ганна, Ефрем Зыков и Окупцов. Мохов и амазонка исключаются, Ефрем басит по-медвежьи. Значит, Окупцов?

— Господин командир! Япошка-то, сучий глаз, Ганьке не тую лекарству дал. Истинный крест! Та была беленька, а он, распроязви его, сунул черненьку

Горчакова словно обухом хватили — остановился. Позади приглушенно затараторили. Горячо, с всхлипом

— Не повертывайтесь, Христом-богом прошу! Шагайте помаленьку, шагайте.

Горчаков пошел дальше. В голове сумбур. Окупцов не соврал, это несомненно. Маеда Сигеру — отравитель. Что же делать? Провести расследование?! Но как? А если это провокация, расчет на ссору, кровопролитие? Может, кто-то замыслил стать командиром, а его отравить? Засыпать мокрым снегом, бросить на съедение зверью, а по возвращении принять почести и награды. А не штучки ли это старой лисы Кудзуки? Не исключено и такое, японская разведка коварна и вероломна… Поломав голову, но ничего не придумав, Горчаков решил до поры ничего не предпринимать, посмотреть, что будет дальше. Если таинственный информатор солгал, ничего не случится, если же он сказал правду…

Овладев собой, Горчаков приказал Лахно отправить Ефрема на разведку.

— Хунхузов надо сменить. Зыков — охотник, следопыт, пусть идет впереди.

— Верно, ваше благородие, желтомазые только грабить хороши, в военном деле не смыслят, — поддержал Лахно.

Горчаков зашагал к полянке, где остановились остальные. Навстречу плелся Волосатов, вытирал рукавом слезы.

— Что случилось?

Волосатов захлебнулся рыданиями, палач, плачущий как ребенок, был настолько омерзителен, что Горчакова едва не стошнило. Оставив Волосатова, он побежал к полянке. Сердце стучало учащенно: случилось, случилось…

Мохов стоял на коленях, опустив голову. Ганна неподвижно лежала на снегу, угрюмо молчали нарушители

— Отмучилась, — тяжело вздохнул Зыков.

Лещинский перекрестился, Маеда Сигеру сочувственно причмокивал, Мохов тяжело поднялся.

— Ефрем! Сходи поищи расселину…

— Домовину надо, Николаич…

— Ей теперь все равно. И лопаты нет…

— Камнями заложим, — подсказал Лахно. — Лапок хвойных настелем, чтоб помягче. А сверху — камни.

— Зверье бы не потревожило…

— Здоровущие навалим, Николаич. Ни один медведь не стронет, — утешал Зыков.

— Камушки на грудь… ой тяжко ей будет… косточки нежные, — причитал Волосатов.

Ефрем отпихнул палача:

— Не вой тут. Ступай отсель!

Ощутив чей-то сверлящий взгляд, Горчаков повернулся, Окупцов торопливо отвел глаза. Он нашептывал! Значит, прав был, предупреждая о коварстве Сигеру! Японец, опасаясь, что болезнь женщины задержит отряд, умертвил ее. Убил! Теперь убийца утешает Мохова. Горчаков снова почувствовал на себе вопрошающий взгляд Окупцова: что же дальше?

Ганку похоронили. Прошло еще несколько дней. Нарушители, отупев от голода, грызли ремни, жевали кусочки кожи, выкапывали из-под снега пожухлые ягоды, коренья, один Маеда Сигеру выглядел сносно, остальные сильно исхудали и едва держались на ногах. Горчаков не решился сказать Маеда, что думает о нем, — японец опасен, мигнет подручным — и конец. Подмывало поделиться соображениями с Моховым, но атаман после смерти Ганны почернел и ни с кем не разговаривал.

Кончился томительно длинный день. Вечером нарушители держали совет: как быть дальше? Сидели в тесной темной промоине, по весне образованной бурным ручьем в крутом песчаном берегу. В пещере сухо, на полу нарубленные еловые ветки, горит крохотный костерок.

— Итак, господа, — начал Горчаков, — будем смотреть правде в глаза. Дела наши из рук вон плохи. Продовольствие кончилось, а до границы, точнее до участка, где планируется переход, больше ста километров. Силы наши на исходе, необходимо раздобыть хоть малую толику пищи, иначе не выдержим.

— А другие?! — взвизгнул Окупцов. — Почему они выдерживают? Может, у них в мешке какой-никакой припас остался?

— Прекрати, Окупцов, — устало попросил Мохов.

— Чего прекрати, чего прекрати? Мне, стал быть, молчать, а они — эн какие гладкие! Рожа кирпича просит. С чего бы это господина Сигеру так разнесло?

Маеда Сигеру заулыбался:

— Хорсё. Очинно, как это по-русску, сымешно.

Странное спокойствие овладело Моховым. Нет, оно не походило на безразличие, даже не граничило с ним. Мохов оставался по-прежнему верен делу, которому служил и службу нес исправно; смерть любимой женщины не поколебала его убеждений, не ослабила ненависти ко всему, связанному с враждебным ему строем. После гибели Ганны убеждения Мохова не изменились, сомнения любимой не поколебали, не пошатнули, атаман твердо держался на ногах. Личное горе не выбило его из седла, не согнуло, голова была ясной, свежей, он был совершенно спокоен, однако перестал торопиться: ни на той, ни на этой стороне его теперь никто не ждет, так зачем же спешить? Куда? Во имя чего? Необходимо продолжать борьбу с противником, он не устал, не выдохся. Но он тосковал. И как тосковал!

— Мы встретимся, Анечка. И ничто нас больше не разлучит. Ничто и никогда.

До границы оставалось два-три перехода, когда обнаружилось, что исчез Окупцов, взбешенный Горчаков напустился на Лахно:

— Где он?! Дезертировал?

— Не могу знать! Вечером был в наличии.

— Найти мерзавца!

— Искали. Да нешто в тайге отыщешь? Снег стаял, следов не видно, — Лахно указал на полянку.

Накануне потеплело, солнце съело снег, земля впитала влагу, вечерами становилось прохладнее, поднимался туман — плотный, густой…

Горчаков пристал к Мохову: что за тип Окупцов? Способен ли на предательство? Мохов бездумно смотрел вдаль.

— Человек как человек… Обыкновенный…

— Не наведет на нас пограничников?

— В ком сейчас можно быть уверенным? А пограничникам и так о нас все известно. Я их неплохо изучил, доводилось встречаться на узких тропках. Погранохрана давно за нами наблюдает, можете не сомневаться. За каждым шагом следят. И если Окупцов струсил или, ошалев от голода, вступил на иудину стежку, хуже не станет, ничего нового он чекистам не сообщит.

— Значит, вы, Арсений Николаевич, считаете, что нас схватят…

— Непременно. Это вопрос времени. Наша песенка спета.

— И вы спокойно об этом говорите?

— Что мне еще остается?

— Да как вы смеете! Вы… — Горчаков замолчал, втянув ноздрями породистого носа воздух. — Вы, кажется, что-то едите?

— Ремень доедаю. Последний кусок, пряжку выпорол и жую…

Горчаков проглотил слюну.

— Извините, Арсений Николаевич. Нервы сдают…

XIV

АГОНИЯ

Нарушители неподвижно лежали на земле, за утро прошли километров пять. Лахно по-собачьи ловил ускользающий взгляд Горчакова, воспаленные глаза слезились. Слезы текли по изможденному лицу, впалым щекам.

— Что с глазами? — сердито спросил Горчаков. — Трахома? Грязь развели, как в шанхайской ночлежке.

— Солнышко нажгло. Снег блестит, глядеть невозможно. А тут еще живот схватило, режет, душу выворачивает. С кровью…

— Все в нашей жизни теперь с кровью… — Горчаков опустился на снег. Им все чаще овладевало странное безразличие, равнодушно смотрел он на кривящееся, заросшее, бледное лицо ближайшего помощника, поросшее белесой щетиной, бесстрастно скользил холодным взглядом по прочим спутникам. Поняв, что глядеть на них совершенно не хочется, смежил припухшие, в корочках, веки, задышал ровно, неслышно…

Разбудило его неосознанное чувство тревоги. Сияло беспощадное злое солнце, синее небо подпирал хвойник, а тишину рвал сдавленный, ненавидящий шепот:

— Жуешь, скотина? Чамкаешь на всю тайгу. Чего жрешь? А ну, покажь!

— Пошел ты! Не твое… Своим питаюсь.

Горчаков закрыл глаза. Ошалел от голода Волосатов, тоже ремень мусолит, как атаман. Горчаков провалился в черную пустоту, но затрещали кусты, рядом завозились, затопали, послышался злобный визг. Горчаков вскочил, Ефрем Зыков волочил по земле, как куль, Волосатова.

— Атаман! Атаман! Глянь, чего этот гад удумал! Живорез, кол ему в душу!

Нарушители окружили Волосатова, кат сидел на земле, рот в крови, отворачивался, что-то пряча. Зыков, без шапки, распатланный, держал его за воротник. У Мохова прыгали белые губы. Отпустив ката, Зыков бестолково махал кулачищами.

Сжавшийся в комок Волосатов затравленно озирался.

— Что происходит, Арсений Николаевич?

Мохов нехорошо засмеялся:

— Пока ничего, Сергей Александрович. Но произойдет. Ефрем, веревку!

— Нетути!

— Ремень давай!

— Ремешок я, того… схарчил…

— С него стащи!

— С христопродавца — сей минут. Сымай, ирод! Сымай, кому говорю! Убью, беспоповец[176], варнак, распроязви тебя! Русским языком говорю — сымай! — Ефрем подмял Волосатова, выдернул тонкий ремень.

— Держи, Николаич!

— Петлю! И вон на тот сук!

Палач сжался, заскулил. Горчаков шагнул в круг, заслонил Волосатова.

— Самосуд не допущу! Отставить!

— Отступись, набольший. Не засти! — Ефрем обдал Горчакова мерзким запахом черемши. — Отслонись, добром прошу.

— Назад! — Горчаков выхватил пистолет, рядом встал Лещинский, прикрыв Горчакова со спины. — Назад, сволочь! — Закопченное дуло пистолета уперлось Зыкову в живот.

Горчаков скользнул взглядом по лицам, Маеда Сигеру, Господин Хо и Безносый не двигались, Лахно потянул к себе прислоненный к сосне карабин, лицо Мохова исказила страдальческая гримаса, внезапно он рассмеялся, смеялся все громче, громче. Истерика. Горчаков презрительно оттопырил губу.

— Перестаньте!

Мохов утих, склонился, как монах перед чудотворной иконой.

— Хорошо, Сергей Александрович, — произнес он мертвым голосом. — Будь по-вашему, чуток повременим. А теперь полюбуйтесь на вашего подзащитного. Ефрем!

Зыков нагнулся, сгреб Волосатова за ворот, рванул, поднял над землей, тряхнул на совесть.

— Ой, смертынька!

— Че орешь, я легонько. Николаич, дозволь?

— Давай!

Придерживая одной рукой болтающегося в воздухе Волосатова, гигант сжал ему горло. Кат выкатил глаза, забился, обронил какой-то темный комок. Нарушители остолбенело уставились на странный предмет, Горчаков недоуменно взметнул брови.

— Не дошло, Сергей Александрович? Ефрем!

— Прикажи кому другому, Николаич, варнака отпущать не хочу: порскнет в тайгу, тогда ишши его…

Лахно вывел из распадка спотыкающуюся лошадку — последнюю. Исхудавшая, она едва плелась, с трудом волоча отяжелевшие ноги.

— Глянь, набольший, глянь!

— Вижу, — вздохнул Горчаков, с жалостью оглядывая несчастную лошадь.

— Не то зришь, набольший. Ты на ейное пузо смотри.

Горчаков нахмурился: издевается неумытик?

— Взгляните, Сергей Александрович, — поддержал Мохов. — Полюбопытствуйте.

Брюхо лошади в широких бурых полосах, некоторые еще кровоточат — свежие.

— Из живой резал, — буднично пояснил Мохов. — На пропитание.

— Божью тварь мытарил, вражина, — прогудел Зыков. — Животину терзал. А она как человек — все понимает, только сказать не может: не дано ей. А плачет по-нашему. Вишь, слезы горохом сыплются. Вот такие дела, набольший. Корявые дела…

Лещинский уткнулся в куст, сотрясаясь от приступа рвоты. Безносый почтительно пригнулся к Господину Хо, что-то зашептал.

Маеда Сигеру качал головой как заведенный.

— Не хорсё. Очинно не хорсё

— Пошто я его держу? — изумился Ефим и швырнул Волосатова в снег.

Палач крепко ударился о пень, проворно вскочил, боком-боком, как краб, юркнул в заросли, Лахно в три прыжка догнал его, выволок обратно.

— Не спеши к тетке в лепеши[177]. Ефрем, петля готова? А как же! Ну, вставай, живоглот. Удавливать?

Горчаков хотел было вступиться, но странное оцепенение овладело им, судорога сомкнула челюсти

Лещинский, вытирая мокрый рот, попросил:

— Пусть покается, помолится…

— Неча божье слово поганить оскверненной пастью. Удавливать, что ль, Николаич?

— Вешай, Ефрем! С богом.

— Миленькие, родненькие, не надо! Простите за-ради Христа. Не хочу-у, не хочу-у. Ой, не желаю, мамынька родная! Детишков моих пожалейте, детишков. Женку повдовите, детишков поосиротите. Троечка их у меня. Девочка есть, братцы.

— Твои братцы в серых шкурах по тайге рыщут, кровогон! Вставай! Сто разов говорить?!

— Ой, отпустите! Ой, жить хочу! Жить!

— А Окупцов, дружок твой, небось не хотел? — гаркнул Зыков. — Ты ведь его устукал[178], боле некому. А красные, каких мы брали, когда с Семеновым службу ломали? А железнодорожники, которых ты, как кабанов, обдирал? Сколько ты, когда у генерала Токмакова служил, душ извел? Пущай они, большевики, и супротив нас шли, но ведь люди же. А ты их ножиком резал нещадно, иголки под ногти вгонял, измывался всяко.

Долго перечислял Ефрем содеянное Волосатовым, нарушители слушали страшный монолог — корявую речь молчуна-таежника, непривычного к многословию; Мохов отрешенно сидел на пне. Перед ним проплывало минувшее.

…Наступив ногой на обезображенный труп мастерового, Волосатов позирует фотографу.

…Виселица. Полуживого, истерзанного красноармейца тащат к помосту, на лице — красное пятно. Нос отрезан. Волосатов критически осматривает жертву, озадаченно поскребывает плоский затылок, приказывает помощнику:

— Давай живой ногой в сараюшку. Нос там гдей-то на полу валяется. Ташши.

Бандит, молоденький парнишка, побелел, Волосатов снисходительно ворчит:

— Сопляк! Кишка тонка, заслабило? В таком разе держи комуняку, сам смотаюсь…

Метнулся к сараю, нашел искомое, принес, ткнул в снег; примащивая отрезанный нос, втолковывал полумертвому человеку:

— На природное место определяю, сейчас примерзнет. Не отпущать же тебя на тот свет таким вот стесанным!

Нос и впрямь примерз быстро. Обеспамятевшего красноармейца вздернули. Волосатов толкнул судорожно сжимавшееся тело и принялся стаскивать с казненного валенки. Снял, сел на чурбак, задумался.

— Ты чего, Волосан? — ухмылялись соратники, такие же отпетые негодяи. — Никак примерить желаешь? Не стоящее дело, паря. Вишь, окровенились, подмокли. Кинь их псам, слопают.

— Дурачье неумытое! Такие чёсанки бросать! Подумаешь, окровенились! Кровь не сало, высохнет и отстала. Обомнутся…

И запихнул еще хранившие тепло мертвого хозяина валенки в мешок.

Вспомнил Мохов и другой случай. Перехватили записку арестованных железнодорожников Китайско-Восточной железной дороги. Их непрерывно допрашивала семеновская контрразведка. Офицерам по ретивой охоте помогал Волосатов. Кто-то из заключенных писал родным огрызком карандаша: «Мучают. Терпеть больше невозможно, пришлите яду»…

Грузный, с черными нафабренными[179] усами, атаман Семенов, которому доложили о записке, распорядился выдать Волосатову за верную службу денежное вознаграждение…

— Ой, пощадите! Николаич, родненький! Ой, погодите. Все расскажу, покаюсь…

— Он расскажет, — Мохов указал на Безносого. — Ведь вы последнее время все паруетесь. Парочка — гусь да гага-рочка…

Безносый покосился на хозяина, Господин Хо поощрительно смежил короткие ресницы…

Он так и не понял, что с ним произошло, и, конечно, не сумел бы объяснить свой поступок. Почему он, рожденный рабом, всю жизнь исполнявший чужую злую волю и при этом молчавший: рот — словно на замке, а ключ потерян, — вдруг отыскал этот ключ на днище своей разбойной души и, нарушив обет молчания, заговорил. Он знал: последует расправа, она будет ужасной, и тем не менее он заговорил. Ночью он сидел в своей излюбленной позе, скрестив ноги, вокруг — смертельно усталые, зверски голодные спутники. Не перебивали, слушали внимательно, к вящему своему удивлению, он не уловил даже скрытой враждебности, слушатели завороженно внимали увлекательному рассказу, какие можно услышать у охотничьего костра. Потрескивают, истекая янтарной смолой, сухие поленья, бурлит в котелке ароматное варево, поблескивает в траве откупоренная бутылочка, устало ноют натруженные за день ноги, на душе легко и покойно, и рассказчик не спеша разматывает нить невероятного повествования.

В последние дни свел Безносый дружбу с Волосаном. Странной была эта дружба столь необычных и разных существ. Вечерами, уединившись, они подолгу о чем-то шептались. Собственно, говорил один Волосан, Безносый внимал; плоское, словно выструганное из дерева, лицо хунхуза бесстрастно, однако он ловил каждое слово, сказанное плюгавым красноглазым человечком. Безносый мало-мало разбирался в русском, Волосан немного кумекал по-китайски, оба друг друга понимали, хотя Безносый слова цедил скупо, а Волосатов рта почти не закрывал.

Изредка раздобрясь, палач потаенно совал хунхузу недогрызенные корки, Безносый мгновенно перемалывал их волчьими зубами и не славословил благодетеля лишь потому, что не знал благодарственных слов не только на русском, но и на родном языке.

Впрочем, Волосану благодарности были не нужны, ему требовалось другое — верный пес завсегда сгодится. А уж в такой стае…

Безносый и впрямь ходил за катом, как собака, но неприметно, стараясь не привлечь чье-либо внимание, а тем более Господина Хо. Волосан же до поры не пользовался своей призрачной властью над хунхузом, исподволь внушал:

— Следи за мной, глаз не спускай. Пойду, к примеру, в лес с кем-нито, скажем, за хворостом, ступай за мной. Подниму руку вот эдак — бей энтого, который со мной, насмерть. Смекаешь, нехристь?

Безносый похлопал по карабину.

— Стрелять нельзя, упаси бог, — всполошился Волосатов. — Ножиком. Сказывают, рученька у тебя твердая.

Безносый вынул из чехла финку, тускло блеснула холодная сталь. Метнул, не размахиваясь. Сосенка, росшая на скале шагах в сорока, дрогнула, с шорохом посыпалась хвоя. Нож вошел глубоко, пришлось расшатывать лезвие, прежде чем вытащить.

Удовлетворенный Волосатов перекрестился:

— Годится.

…Заметив, что Волосатов отправился в лес с Окупцовым. Безносый, неслышно ступая, последовал за ними. Волосатов и его спутник остановились, Безносый юркнул за ствол кряжистой ели, затаился, но кат знака не подавал. Оба долго о чем-то говорили вполголоса. Но вот Волосатов подобрал еловую шишку и швырнул в сухое дерево, за которым прятался Безносый. Метнул другую, шишки сухо ударялись о толстый ствол, упруго отскакивали. Очередную шишку Волосатов бросил, занеся руку за голову, Окупцов засмеялся:

— По-бабьи швыряешь, друг ситный.

— Так вернее. — Волосатов, кинув еще шишку, руку не опустил.

Безносый тотчас вышел из-за дерева и, торопясь, метнул нож, но случилось доселе небывалое — промахнулся.

Нож со свистом рассек воздух в сантиметре от цели, с плеском упал в ручей. Удивленный Окупцов оглянулся.

— Сдурел, некрещеная харя? Чуток не устукал, так твою перетак и разэдак!

Обалдевший от неудачи, Безносый безвольно опустил руки. Окупцов, тряся кулаками, пошел на него, но опомнившийся Волосатов вцепился ему в плечи и рывком опрокинул на землю. Окупцов легко стряхнул с себя щуплого палача, ударил, схватил за горло:

— Ах, гнида! Задавлю!

— На помощь, — захрипел Волосатов, — Скорее!

Безносый застыл как в столбняке. Волосатов страшно захрипел, засучил ногами, Окупцов сильнее стиснул пальцы, и Безносый опомнился… Через несколько секунд все было кончено…

Безносый помог Волосатову подняться, кат, растирая помятое горло, заливался слезами:

— Подумай только, что за отродье! Сколько лет вместе, последнюю корку с ним делил, по девкам вместях бегали, а он, свиная рожа, чуток на тот свет не сопроводил. Сука поблудная!

— Пойдемте, — позвал Безносый. Свое дело он сделал, но возвратиться в лагерь без приказа этого странного человека не мог.

Волосатов, задыхаясь от ярости, изо всех сил пнул убитого:

— Лежишь, тварь? Лежишь! Сдох? То-то, вражина!

Он бесновался, пока не обессилел. Отдышавшись, сказал Безносому:

— Ступай мало-мало в лагерь, ходя. Ты мне больше не нужен. Топай.

Безносый послушно зашагал по тропе. Но хунхуз многому научился в банде Господина Хо, скрывшись из вида и убедившись, что за ним не наблюдают (Волосатов, оставшийся возле убитого, видеть его, конечно не мог), Безносый забрался в чащу и, неслышно ступая, вышел к полянке, где разыгралась трагедия, лег за сбитую бурей лиственницу, подполз поближе.

Волосатов стоял возле убитого, что-то бормоча. Молится, решил хунхуз, грех замаливает, просит прощения у своего непонятного бога. Что ж, это разумно, Безносый тоже так делал: расправившись с очередной жертвой, уничтоженной по приказу или собственной воле, горячо молился. В поступках Волосатова ничего противоестественного не было.

Но вот палач повел себя странно. Сел на корточки, обшарил и вывернул карманы Окупцова, расстегнул куртку, заголил тело. Золото ищет, заволновался Безносый, или опиум: давний курильщик, лишенный пахучего зелья, Безносый жестоко страдал.

«Если опиум — стукну, — решил Безносый, — а может, и золотишком разживусь». Он напряженно следил за Волосатовым, сейчас палач нашарит кожаный кисет с золотой крупкой или наркотиком — и тогда…

Но Волосатов искал не золото, не опиум, золота у Окупцова отродясь не бывало, дьявольским зельем старовер не баловался, не бражничал, грудь табаком не поганил. Палача привлекало другое.

Он перевернул убитого на живот, задрал рубаху, заголив, погладил остывающее тело.

— Жирнущий. Не похудал ни грамма.

Бормоча и пришептывая, Волосатов тронул ногтем отточенное лезвие, примерился и двумя взмахами ножа вырезал большой кусок мяса. Безносый в ужасе шарахнулся, вломился в кусты, продирался в чащу, как затравленный медведь. Бежал, бежал…

— …Теперь, кажись, все, — подытожил Мохов. — Суду все ясно. Не желаете обронить словечка, Сергей Александрович?

Горчаков подавленно молчал. Мохов махнул рукой. Ефрем надел на оцепеневшего Волосатова петлю, затянул, тот отчаянно завопил. Ефрем поддернул, и поросячий визг разом оборвался — кат закачался в петле.

Сук выдержал его тщедушное грязное тело.

Горчаков справедливо считал себя сильным, волевым человеком. К неудачам он относился стойко, умел себя соответствующим образом настроить, прогонять неприятные мысли. И все же он приуныл: продолжительное блуждание по тайге все больше казалось бессмысленным, никому не нужным. Совсем недавно он был твердо уверен в успехе, убежден и даже польщен тем, что выполняет важное задание, необходимое прежде всего свободной России: возникнет же когда-нибудь на карте мира такое государство, восстанет из пепла, подобно фениксу. Неважно, что сейчас он выполняет приказ полковника Кудзуки, проблемы азиатов его не интересуют: у японцев свои игры, у русских — свои. Главное — свалить большевиков, а о прочем можно договориться.

Горчаков сопротивлялся нахлынувшему сплину[180], стараясь развеять тревожные мысли, но от одного вида спутников — заросших, грязных, опустившихся, угрюмых — начинало мутить. Накатывались приступы лютой злобы, хотелось бить, крушить, ломать, уничтожать всех этих недочеловеков, навязанных ему хитромудрым лицедеем Кудзуки. Нервы шалят. Горчаков сжимал крепкие челюсти. Не раскисать, не поддаваться! Стремясь избавиться от тревожных дум, Горчаков заговаривал с Лещинским, капитаном Маеда Сигеру, даже с Господином Хо — личностью загадочной и явно незаурядной, но переводчик, измученный походными тяготами, всецело погруженный в свои, тоже отнюдь не веселые мысли, отвечал невпопад. Прожженный хитрец Сигеру, осклабившись, напустив на себя простецкий вид, идиотски хихикал, перемежая смех своим извечным «хорсё-нехорсё», ломая голову, с чего бы надменный князь вдруг удостоил его вниманием и заводит непонятные разговоры. Прежде такого не было. Неспроста все это, нужно поостеречься, кто знает, что на уме у белого дьявола? Возможно, он задумал недоброе.

И только Господин Хо в какой-то степени удовлетворял Горчакова, впрочем, и он насторожился, отделывался шуточками. Поразмыслив, решил, что командиру попросту скучно, он же совершенно одинок, это видно и без бинокля. Придя к такому убеждению, Господин Хо позволил себе немного раскрепоститься и даже малость поозорничать. Отвечая на очередной вопрос Горчакова и меля при этом какую-то несусветную чушь, Господин Хо прервал сам себя и неожиданно перешел на чистейший английский:

— Ради бога, не сетуйте, милый князь, но наше гнусное бытие вынуждает меня настолько вживаться в тот или иной образ, что подчас я совершенно утрачиваю самоконтроль и не могу сразу перестроиться. Этот маскарад! Этот хоровод масок! Слава творцу, менять их приходится не столь часто, в противном случае беды не избежать. Дело в том, что я индивидуалист, а индивидуализм есть не что иное, как основной принцип идеологии и морали, принятой во всем цивилизованном мире, исключая ваше, извините, полудикое отечество. Коммунисты индивидуализм отвергают, не понимая, что он заложен в неизменной человеческой природе, если хотите, в каждом из нас. Личность противопоставляет себя коллективу, общественные интересы должны быть подчинены личным, так повелось в этом грешном мире, и никакие социальные преобразования, никакие революционные катаклизмы не в силах что-либо изменить.

Целиком и полностью разделяя концепции антимарксистских философов, я тем не менее не могу не согласиться с их идейными противниками, утверждающими, что индивидуализм в эпоху империализма перерастает в циничный эгоизм, эту концепцию коммунистических идеологов, полагаю, можно принять. Наглядный тому пример — перед вами циничный эгоист чистейшей воды.

— Но позвольте… — Ошеломленный Горчаков не верил своим ушам.

— Простите, я хотел бы закончить. Эрго[181]… Я знаком немного с трудами Штирнера, тщательно проштудировал произведения Ницше, хотя соглашаюсь с гениальным мыслителем не во всем. Однако учение этого базельского профессора[182] об элите, о сверхчеловеке многое мне прояснило. Мораль рабов и мораль господ. Потрясающе точное определение, отточенные, отшлифованные формулировки…

Пространное пылкое повествование продолжалось довольно долго, спохватившись, что говорит слишком много, Господин Хо учтиво осведомился, не утомил ли он собеседника.

— Нет, нет! Продолжайте.

Господин Хо оживился и принялся рассуждать о древней индийской философии, проявив такие познания, что Горчаков счел за лучшее помолчать. Затянувшийся диспут прервала ночь.

— Я был сегодня многословен, — извинился Господин Хо. — К счастью, подобные вулканические словоизвержения не часты.

— Не занимайтесь самолинчеванием, сэр. К сожалению, наша увлекательная беседа напоминала, простите за спортивную терминологию, игру в одни ворота, но игра была захватывающе интересна! Вы доставили мне истинное наслаждение, спасибо, сэр, благодарю вас, сэр.

«К кому я обращаюсь? Разбойника я называю сэр?!» — Горчаков был в полном смятении.

Возвышенный обмен мнениями происходил вечером, а утром Господин Хо натянул прежнюю маску. Отряд собирался двинуться дальше, когда грянул выстрел. Нарушители схватились за оружие, со страхом оглядывались, вокруг бесстрастно шумела тайга. В неглубокой лощине хунхузы обступили своего главаря. На земле распростерся человек.

— Что произошло?

Увидев Горчакова, Господин Хо спрятал пистолет.

— Пустое. Одного пришлось убрать.

— Как! Почему?!

— У нас свои дела, господину не интересно…

Перед Горчаковым снова стоял бандитский предводитель — равнодушный, наглый.

— Выстрел могут услышать. Погубите нас и себя…

Господин Хо молча перебирал янтарные четки. Покосившись на убитого — он казался кучей тряпья, — Горчаков приказал выступать.

Горчакову и в голову не пришло, что он случайно едва не прикоснулся к тайне, которую Господин Хо не выдал бы под самыми изощренными пытками. Хунхузы — люди вольные, даже главарю они подчиняются с неохотой. Главарь же в их представлении независим и свободен, как птица. Но, думая так о своем предводителе, бандиты заблуждались: у Господина Хо был хозяин.

Время от времени Господин Хо выполнял отдельные поручения полковника Кудзуки, разумеется, щедро оплаченные. И хоть некоторые были ему не по душе, документ, подписанный много лет назад, обязывал хунхуза выполнять любое приказание полковника самоотверженно и своевременно. Поручения Кудзуки не всегда совпадали с личными планами Господина Хо, но золото и валюта, в избытке получаемые от японца, могли усмирить даже самого строптивого.

Постепенно Господин Хо привык, приспособился и успевал не только выполнять деликатные поручения полковника, но и одновременно обделывать собственные делишки, не слишком при этом рискуя и не оставаясь притом внакладе. Кудзуки тешил себя мыслью, что владеет хунхузским главарем всецело и безраздельно, утвердившись в этом мнении, чувствовал уверенность: в трудную минуту есть к кому обратиться. Господин Хо выполнит что угодно, не задумываясь, лишь бы платили. Но Кудзуки заблуждался: душа и тело хунхуза принадлежали другому. Настоящее имя этого человека и чем он занимается в Китае не знал никто. Жил он в предместье Харбина, одевался скромно, а внешность у него была самая неприметная. Будучи японцем, он походил на монгола, корейца или китайца, бегло говорил на основных европейских языках, что, впрочем, не мешало ему отлично ориентироваться в запутанной головоломке китайских диалектов.

Сухонький, сутуловатый, сморщенный, как печеное яблоко, личиком он напоминал обезьянку, беседуя, пергаментные ручки складывал на округлом животе, детские пальчики беспрерывно перебирали четки. Говорил тихим, вкрадчивым голосом, собеседнику приходилось напряженно прислушиваться, скупо сцеживал слова, но, произнесенные тихим шепотом, они били в сердце пулями.

Было совершенно невозможно определить его возраст, ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и семьдесят лет. Каждый раз Хозяин выглядел по-иному, неоднократно трансформировался, превращаясь из старца в юношу и наоборот. И лишь однажды Господин Хо увидел глаза Хозяина, постоянно скрытые темными стеклами очков в массивной черепаховой оправе. Очки запотели, и, пока Хозяин протирал их мягкой фланелькой, взятой из потертой очешницы, Господин Хо успел заметить, что глаза у Хозяина молодые, цепкие, хотя и окружены сеточкой морщин, но в них поблескивают острые стальные иголочки.

В отличие от предыдущих хозяев, а их Господин Хо за свою бурную жизнь сменил более чем достаточно, от некоторых уходил по-хорошему, от других — с трудом, от третьих — с неприятными последствиями для них самих — кое-кого пришлось отправить в мир иной; в отношении «старого мальчика» Господин Хо подобных намерений не имел, хорошо понимая, что никогда от этого хозяина не уйдет и уйти не сможет. Нынешний Хозяин не платил Господину Хо ни гроша, несмотря на это, главарь хунхузов трудился на него столь ревностно, что сам себе удивлялся. Впрочем, иначе и быть не могло: покидать сей грешный мир Господин Хо не спешил.

Свои отношения с Хозяином Господин Хо держал в строжайшей тайне, виделся с ним крайне редко, задания выполнял всегда скрупулезно, хотя порой против них восставало все его существо. Но артачиться, а тем более ссориться с Хозяином нельзя — благополучие да и сама жизнь Господина Хо находились в детских пергаментных ручках намертво, зажатые тонкими пальчиками.

На сей раз задание было пустяковым, Хозяин попросил принять в шайку некоего человека; верный своей неторопливой манере произносить каждое слово как бы в отдельности, Хозяин наставлял:

— Возьмешь одного. Имя — любое. Предпочитает одиночество. Охраняй. Обязан вернуться. Отвечаешь головой.

Обронив еще десяток слов, Хозяин зябко запахнул табачного цвета халат и сложил пергаментные ладошки на животе. Господин Хо попятился к двери. Так в разноперой банде хунхузов появился худощавый скромно одетый мужчина средних лет, отличавшийся от остальных чрезмерной чистоплотностью, что у хунхузов было уж совсем не в чести. Он подолгу плескался в ручейках, не пропуская ни одного, на привалах коротал время на берегу таежной речки, невзирая на холод, возился в воде, вызывая непомерное удивление и презрительные насмешки хунхузов. Господин Хо долго не мог придумать этому человеку имя, бандиты опередили главаря, окрестив незнакомца Мокрицей. Новичок не обиделся, охотно откликался на неблагозвучную кличку, забавляя остальных.

Постепенно к Мокрице привыкли, перестали дивиться его странным причудам, обращать на него внимание. Один только Коршун, долговязый и кривой спиртонос, постоянно терся около новичка, внимательно к нему приглядывался; Господину Хо, от ястребиных глаз которого не укрывалось ничто, это не понравилось.

Однажды, когда Мокрица, по своему обыкновению, плескался в ручье, главарь, кликнув хунхузов, подошел к оробевшему Коршуну.

— Зачем вертишься возле Мокрицы?

— Да так… — Бандит замялся, но, поглядев на главаря, зачастил, захлебываясь: — Часы у него. Золотые!

— Понятно. — Молниеносно выхватив пистолет, главарь выстрелил, пуля разнесла Коршуну череп. Господин Хо полоснул холодным взглядом по недоумевающим соратникам. — Все поняли? Вот и хорошо.

Преподав подчиненным маленький урок, Господин Хо успокоился, он не хотел рисковать. Суд скорый и праведный свершился, хунхузы, видевшие в своей бурной, обильной кровавыми событиями жизни всякое, равнодушно разошлись, а Господин Хо сел на поваленное бурей дерево и задумался: кто же такой этот мозгляк, из-за которого столько хлопот? И почему его так тянет к воде, на каждом привале он, вместо того чтобы отдыхать, бежит к ручью или реке, сидит на корточках, низко наклонившись над водой, что-то бормочет, быть может, молится? А если кто-нибудь проходит мимо, Мокрица словно каменеет. Субъект более чем странный…

Ни многоопытный Господин Хо с его незаурядными умственными способностями, ни тем более Горчаков, для которого все рядовые хунхузы были на одно лицо, представить себе не могли, что бесцветный худощавый человечек, носящий унизительное прозвище, имеет два университетских диплома, ученую степень доктора наук и является весьма ответственным сотрудником организации, именуемой «Карантинный отряд по обеспечению водой японской императорской армии в Северном Китае».

Под этим безобидным названием в годы второй мировой войны активно действовал сверхсекретный «Отряд 1885», активно разрабатывавший способы ведения бактериологической войны. Штаб этой самостоятельной единицы японских вооруженных сил находился в Пекине, а филиалы в Тайюане, Тяньцзине, Цзынани и Чайнзякоу[183]. Командовал «Отрядом 1885» полковник медицинской службы Эйдзи Нисимура, непосредственно подчиненный генерал-лейтенанту медицинской службы Сиро Исии, начальнику «Отряда 731», расположенного в предместье Харбина.

Личный состав этих подразделений занимался работой, результаты которой грозили человечеству неисчислимыми бедами и невероятными страданиями. В специальных лабораториях, в контейнерах для бактериологических посевов, убийцы в белых халатах любовно выращивали бактерии чумы, холеры, черной оспы и других страшных болезней, разводили блох, зараженных бациллами чумы. По замыслу ученых-вурдалаков 15 тонн чумных блох, распыленных с воздуха или рассеянных по поверхности земли, создавали «чумную» зону, охватывающую территорию в сотни и сотни квадратных километров, населению «зоны» грозила верная смерть.

Специалисты генерала Исии работали круглые сутки, к концу второй мировой войны накопили запасы бактериологического оружия, которых с избытком хватило бы на все человечество.

Дело было поставлено на широкую ногу. В каждом отряде существовало несколько отделений, которые выращивали только определенных бактерий. Оборудование каждого отделения состояло из двух систем.

На процессе японских военных преступников, происходившем после войны в Хабаровске, выяснилось, что первая система состояла из котлов, в которых приготовлялась питательная среда для выращивания бактерий, емкость такого котла — около тонны. При максимальной загрузке в течение месяца можно было производить сотни килограммов опаснейших бактерий — чумы, брюшного тифа, сибирской язвы, холеры, паратифа[184], дизентерии.

Незадолго до капитуляции Квантунской армии генерал Исии Сиро приказал уничтожить все следы преступлений. База «Отряда 731» близ станции Пифань, равно как и базы и филиалы других дьявольских отрядов, была взорвана. Оборудование и документация уничтожены, «подопытный человеческий материал», на котором производились адские опыты, был расстрелян, а трупы несчастных сожжены.

Убийцы в белых халатах экспериментировали на людях, которых в официальных документах цинично называли «бревнами». Среди «бревен» были китайцы, монголы, русские, американцы, англичане, люди других национальностей. Методы «исследователей» были чудовищными.

На секретных полигонах в условиях, максимально приближенных к боевым, отрабатывались наиболее эффективные способы уничтожения противника с помощью бактериологического оружия, испытывались бактериологические бомбы системы Исии. Людей привязывали к столбам, затем по сигналу дымовой шашки прилетал самолет и сбрасывал фарфоровые бомбы, начиненные чумными блохами. Другие бомбы, начиненные бактериями столбняка, устанавливались неподалеку от «подопытных», привязанных к столбам, затем взрывались, течение заболевания скрупулезно фиксировалось на бумагу и кинопленку вплоть до гибели «бревна». В безлюдной степи близ станции Аньда подрывали баллоны с чумными бактериями, «бревна» заражали легочной чумой, заболевших по воздуху отправляли в «лабораторию» для дальнейшего изучения.

Вивисекторы[185] Исии проводили варварские операции, расчленяли «подопытных» без наркоза. Обнаженных пленников запихивали в мощные морозильные камеры. Кожа несчастных покрывалась иссиня-черными язвами, начиналось отмирание тканей. Мучения умирающего человека бесстрастно фиксировались на кинопленку.

«Изучалось» и состояние людей в вакуумных барокамерах, куда помещали очередную жертву. По мере того как разница между наружным давлением и давлением во внутренних органах человека увеличивалась, у несчастного вылезали глаза, лицо распухало до размеров большого мяча, кровеносные сосуды вздувались, как змеи, а кишечник, будто живое существо, выползал наружу.

Отработанные «бревна» сжигали в крематории.

Такой, в общих чертах, была деятельность «карантинных отрядов». Сотрудника одного из них — Мокрицу — совсем не зря тянуло к воде, посланец генерала-изувера изучал течение приграничных ручьев, речушек и рек, расположенных на советской территории, опускал в них крохотные пробирки с микроскопическим содержанием. Нет, покуда совершенно безвредным — специалисты генерала Исии хотели узнать, как быстро распространяются микроорганизмы в текучей воде и сколь велика будет их концентрация в приграничных реках, в районах, находящихся под контролем японских войск, не пострадают ли от акций, которые будут совершены впоследствии, части и подразделения Квантунской армии: текучая вода, как известно, государственных границ не признает. Экспериментаторам очень хотелось уже сейчас использовать для своих опытов болезнетворных микробов, но помимо соображений собственной безопасности их останавливало еще одно, тоже весьма существенное, обстоятельство: под Сталинградом у Гитлера явно не вытанцовывалось, над стратегическим союзником — фашистской Германией — нависала тень военного поражения.

Японское командование осторожничало, однако вовсе не отказывалось от разработанных генералом Исии Сиро и его ближайшими помощниками чудовищных планов разгрома Красной Армии и последующего уничтожения большинства населения азиатской части Советской России на пространствах от Камчатки до Уральского хребта с помощью болезнетворных микробов и бацилл. Оно ревностно заботилось о сохранении тайны — о бактериологическом оружии не должен знать никто.

Исходя из этих соображений, Исии Сиро сделал так, что инициатива проведения операции «Хризантема» зародилась где-то в недрах военной разведки, хотя на самом деле идея принадлежала ему самому. По мере того как идея материализовывалась, Исии с удовлетворением наблюдал за подготовкой операции, а когда все было готово, внедрил в группу Горчакова одного из своих помощников.

Генерал был доволен — в случае провала операции ниточки к нему не потянутся, в военном министерстве всегда найдется предлог для того, чтобы прощупать границу потенциального противника, а доктор Нисонэ, истинный самурай, знает, что делать, если группа потерпит неудачу, и предпочтет большевистскому плену смерть. Ведь именно об этом он говорил генералу на их последней встрече, цитируя «Буси-до». «Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть».

Таков был истинный смысл операции «Хризантема», не известный никому из непосредственных организаторов и исполнителей, кроме генерал-лейтенанта медицинской службы Исии Сиро, полковника Эйдзи Нисимуры и хиленького Мокрицы…

Оборванные, голодные, исхудавшие нарушители едва тащились сквозь бесконечную тайгу. Давно рухнула дисциплина, придавал силы, гнал вперед страх. Горчаков шагал как автомат, уже ни на что не надеясь: будь что будет. Апатия безраздельно владела и остальными, один Сигеру сохранял ясность мысли, продолжая стремиться к цели.

В сложной обстановке он не утратил присутствия духа. Сохранить рассудок помогли переданные полковником Кудзуки снадобья, восстанавливающие силы, бодрившие дух, японец глотал магические таблетки регулярно, согласно инструкции.

Сигеру понимал: горсточка обессиленных, изголодавшихся людей не в состоянии оказать сопротивление пограничникам, с боем прорваться на сопредельную сторону. Тем не менее он не унывал: обещанная помощь придет своевременно.

Японец по-прежнему держался в тени, предоставляя Горчакову вести группу: в случае неудачи ответственность ляжет на Горчакова, пусть выкручивается как может. Мыслей своих Маеда Сигеру никому не поверял. С Горчаковым держался спокойно, изредка давал советы, четкие, как боевой приказ. Накануне вечером капитан изложил заключительную часть плана операции «Хризантема».

Маеда Сигеру ткнул пальцем в крупномасштабную карту местности; говорил из предосторожности по-английски — нарушители забрались в шалаш, чтобы хоть как-то защититься от снега, валившего большими хлопьями.

— Мы находимся в двадцати километрах от границы, на участке заставы «Турий Рог». Остался один переход, всего один. Пойдем строго на юг. В шести километрах от границы хижина лесника. Необходимо привлечь внимание пограничников к хижине. Подумаем, как это сделать. Пограничники поспешат на выручку леснику, кто-то из наших завяжет с ними перестрелку, оттянет на себя часть сил заставы, тем временем мы выйдем к реке, сосредоточимся на исходной позиции и просигнализируем на тот берег. Оттуда будет нанесен неожиданный удар, атакующие подразделения форсируют реку, ввяжутся в бой, а мы под прикрытием подразделений доблестной императорской армии благополучно вернемся домой. Что скажете?

— Не люблю фантастику…

— И напрасно, порой ирреальное оборачивается явью.

— Абсурд…

— Не будьте столь категоричны, мистер Горчаков.

К леснику отправились Ефрем и Безносый, Маеда Сигеру сам отобрал их — не посылать же Лещинского, переводчик совсем расклеился, а Мохов и Господин Хо еще пригодятся, наберут других головорезов, обзаведутся бандами, и их снова можно использовать в борьбе против Советов. Именно так истолковал выбор японца Горчаков. Правда, оставался еще Лахно, но он понадобится при переходе границы — без драки не обойтись, а Лахно, пожалуй, самый надежный и исполнительный, выполнит любой приказ, хотя бы ценой собственной жизни.

Горчаков был прав, именно этими соображениями и руководствовался Маеда Сигеру, отдавая соответствующее распоряжение. Капитан привык к беспрекословному подчинению, однако на сей раз вышло не гладко, воспротивился терпеливый и всегда покорный Господин Хо. Выслушав приказание японца, он смиренно, но твердо принялся возражать, Маеда Сигеру от такой наглости онемел и молча смотрел на взволнованного хунхуза. Наконец обрел дар речи.

— По-видимому, вы, почтенный, забыли о некоем документе, написанном на хорошей рисовой бумаге? Напрасно. Рисовая бумага долговечна, китайская тушь не выцветает и даже не смывается.

— Не гневайтесь, господин, но телохранитель верно служит мне вот уже десять лет!

— Прежде всего он, как, надеюсь, и вы, служит Ямато!

— О! Разумеется. Но этот человек трижды спасал мне жизнь, он мне роднее брата!

Маеда Сигеру рассмеялся: о чем толкует ничтожный червь? Спас жизнь. Вздор, чепуха. Знал бы этот грязный предводитель трусливых шакалов, что его жизнь лишь жалкая нитка, и если кто перережет ее, то прежде всего столь любезный его сердцу верзила. Безносый давно куплен со всеми потрохами. Оригинальная ситуация: жертва молит за потенциального убийцу. Пикантно, при случае можно позабавить полковника, пусть посмеется… Но Маеда Сигеру отличный актер, умел скрывать свои мысли; прикрикнув на Господина Хо, он сразу же поставил его на место.

С Моховым было труднее. Вступившись за Зыкова, он обложил капитана по-русски. Японец прикрыл пухлые веки, сдерживая гнев, на все доводы бушевавшего атамана отвечал снисходительной улыбкой.

— Нервы, господин Мохов. Речиться надо. Не хорсё.

— Да поймите же вы, наконец! — свистящим шепотом кричал Мохов. — Ефрем — единственный близкий мне человек. Остальных я потерял, причем не без вашего участия. Оставьте хотя бы Зыкова, у него семья, дети.

— Семья — это хорсё, дети… У меня тоже имеется немножко семья. — Маеда Сигеру волновался, и это сказывалось на его речи. — Простите, господин Мохов, вы знаете ангрийский язык?

— Матерный я знаю! — гаркнул Мохов. — Понятно, желтомордый?

— Не хорсё кричать, господин Мохов. Граница бризко. Очинно не хорсё…

Мохов хлестнул по голенищу плетью, виртуозно, в тридцать три святителя пустил последний залп и ушел. Горчаков поразился выдержке Сигеру — его смертельно оскорбили, а он молчит! Капитан, однако, никому ничего не прощал. Он занес Мохова в список злейших врагов, решив не спеша обдумать, как ликвидировать распоясавшегося агента и одновременно не прогневить начальство.

— Ты очень скоро отправишься в царство теней, но тебя там не узнают, — прошипел Сигеру и отправился инструктировать смертников.

Старый лесничий сидел на лавке в обнимку с валенком, тыкал шилом в толстую подметку, сдвинув на лоб очки в детской железной оправе, подслеповато помаргивая, искал игольное ушко, продевал дратву. Дело не ладилось: неровно обкусанный некрепкими стариковскими зубами кончик дратвы не попадал в крохотное отверстие. Старик чертыхался.

— Давай помогу, деданя! — предложила Ланка.

Старик упрямо продолжал бесплодные попытки.

— Сам справлюсь. Эк, ты, окаянная, штоб тя разорвало! Сам, говорю! Сколь годков никого не просил, обшивался, обстирывался. Бабы — не прими в обиду, внученька, — дуры, одни хлопоты от них.

— Неправда ваша, деданя. Дайте иголку!

— Сам управлюсь. Так о чем это я?

— О женщинах, дедушка…

— Ага, о бабах. Оны, внученька, самые что ни есть хитрущие на белом свете. Самые сатаны. Из-за их бед всяких — не счесть. Приведи бабу в дом — что получится? Все вверх дном перевернет, все на свой лад.

— Откуда ты, деда, это знаешь? — невинно осведомилась Ланка.

Распаленный старик проглотил наживку с ходу.

— Была тут одна, али я уж не мужик? О двух руках, о двух ногах. И протчее. Соответствую…

Девушка звонко рассмеялась, дед Андрон совсем распалился.

— Не смеись, не смеись… Был грех, сманил одну дуреху. Своего законного Сашку-пастуха кинула, ко мне прилепилась. Слова всякие говорит: и голубок, мол, цветик лазоревый. Ладно, думаю, бреши дальше, послухаю. Ах, чтоб тебя черти с кашей съели! — Дед сунул в бороду уколотый палец, пососал, сплюнул, ссучил[186] кончик дратвы.

— Давай вдену, дедушка.

— Сам… Слухай, что дальше было.

— А что?

— Смехи… С петухами встану, скотину погляжу, лошадке овса подсыплю. Наломаюсь в стайке[187], вернусь в избу, а она спит, не шелохнется, такая засоня попалась! Спи-ит, аж свистит в две сопелки, аж причмокивает. Я во двор — дровишек наколю, приберу. Мало ли в хозяйстве делов? Оголодаю, кишки судорогой сводит, зайду в избу, а засоня храпит, занавеску словно ветром колышет. Остается одно — воспитывать, я мужик грамотный, культурное обращение знаю — как-никак на свиноферме работал. Осторожно беру бабенку за ноги и дерг. Она со всеми подушками-перинами на пол шмяк…

— Небось досталось тебе, деданя, за озорство?

— Как бы не так! Засоня сопит себе, дрыхнет, бессовестная, самым нахальным образом, с головой укрылась, храпит пуще прежнего, ажник одеяло на метр подсигивает. А у меня уже брюхо к хребту приросло. Пропал бы, да выручила добрая душа. Отдыхал тут командир из погранотряда. Человек самостоятельный, ученый, словом, знатец. Он и присоветовал.

— Что именно? Деданя, ну чего ты мучаешься с этой ниткой? Давай вдену в момент.

— Ничего, я сам… Командир этот поглядел, поглядел на мое житье-бытье и говорит: «Ты, дед, Макаренко читал?» Я ему: сроду, мол, книжки не читаю, не до книжков мне, при кордоне состою, служба. А кто такой этот Макаркин, чего он доброго для народа навершил? «Выдающийся учитель. Преступников перевоспитывал, сявок, разных торбохватов, живорезов натуральных. Самых оголтелых бандюков». И представь, внученька, переломил он этих пентюхов, в люди вывел, стали инженерами, докторами, один даже в бухгалтеры выбился, вот он какой башковитый Макаренков этот.

— А при чем ты, дедушка?

— Слушай, слушай. Погостевал, погостевал, командир, а перед отъездом подмигивает: идем, мол, посекретничаем. Пошел я с ним, он заводит меня в стайку, берет кол, чем закут подпираем: «Держи, дед, крепче, сейчас я тебя проинструктирую. Берешь, значит, эту дубинку, идешь в избу и благоверную свою по сиделке. И не стесняйся, дед, не скромничай». Я в сумнение — неужто Макаренков так учил? Охотничек хохочет: «Не сомневайся, самое подходящее для твоей женки средство, только поаккуратней, дедок, гляди, оружие свое не сломай: чем будешь кабанчиков запирать?»

— И ты, деданя, посмел на женщину руку поднять?!

— Руку не посмел, упаси бог. Кол поднял…

Ланка смеялась до слез, закашлялась, отвернувшись к стене, платочком вытерла щеки, сотрясаясь от неудержимого смеха. Повернувшись, вскрикнула: в комнате, подпирая башкой потолочную матицу, стоял, широко расставив ноги, здоровенный детина с черной дыркой вместо носа, наставив в шишковатый, вспаханный глубокими морщинами лоб старика вороненый ствол маузера.

Лесник сразу понял, что к чему, жизнь прожил на границе; и Ланке, хоть всего семнадцать, тоже все было ясно. Надо предупредить пограничников. Но как? Дед хитрил, прикидываясь перепуганным дурачком, ошалело таращился, плешивая голова на морщинистой шее тряслась. Шлепая губами, нетвердо ступая, старик подвинулся к стене: на волчьей шкуре заряженная картечью «тулка», дотянуться бы… Хрястнув, вылетела выбитая ударом приклада рама, брызнули стекла, в проеме вырос Зыков, черный глазок карабина воззрился на старика.

Безносый осклабился, Ефрем перелез через подоконник, крепко зашиб затылок. Рявкнув от боли, сгреб старика, швырнул как кутенка[188]. Лесник спиной едва не развалил бревенчатую стенку избы, охнул, на Зыкова кошкой налетела Ланка, замахала быстро-быстро кулачками:

— Бандит! Варначина! Да я из тебя живого полбороды выдерну!

Зыков, пряча улыбку в пламенеющей бороде, попятился назад.

— Чо ты, чо ты, девка? Сбесилась! Как есть сбесилась!

Подпрыгнув, Ланка вцепилась ногтями мужику в нос, содрав лохмотьями кожу. Ефрем взвыл, сшиб Ланку на пол. Старик помог внучке подняться.

— Убилась, ягодка? Ништо… Реветь не моги, не роняй себя.

— Перед этими?! Никогда! — Ланка метнулась на середину избы, толкнула стол, зазвенели тарелки, упала, разбилась чашка. Откинув пышные волосы, Ланка выбила дробь каблучками, как, бывало, на деревенских посиделках. Недаром она считалась лучшей плясуньей в школе, часто выступала на концертах художественной самодеятельности и даже заняла на районном конкурсе юных дарований второе место. Над ней тогда шутили: «Неутомимая, любого парня перепляшешь, а до первого места не дотянула»

— Ничего вы не знаете, — отбивалась девушка. — Первое место вообще решили не присуждать.

— Никому? Вот идиоты!

— Зажали, — авторитетно объяснил гармонист Васенька. — Между собой поделили. Жулье!

Дробно отбив чечетку, Ланка присвистнула по-разбойничьи в четыре пальца, пошла вприсядку. Бандиты разинули рты.

— Ну и девка! Огонь! Жги, жги, жги! — дергал кудлатую бороду Ефрем, с расцарапанного носа капала кровь.

Темп танца убыстрялся, девушка вихрем носилась по избе и вдруг исчезла — выскочила за дверь. Несколько секунд бандиты остолбенело таращились друг на друга, опомнившийся Безносый кинулся вдогонку, но был остановлен Зыковым:

— Пущай! Неушто в тайге пымаешь?

«Молодец, внучка! — обрадовался дед Андрон. — Голова! Теперь прямым ходом на заставу. Не заколела бы, в одной кофтенке…» Лесник повеселел; бандиты держались на удивление спокойно. Ефрем вышел в сени, ковшиком разбил лед в ведре, напился, Безносый распахнул шкафчик, порылся в белье, разбросал по полу вещи, скинув драную шапчонку сорвал с вешалки пушистый лисий треух[189], нахлобучил.

Дед Андрон обозлился: двух огневок на шапку пустил

— Грабиловкой займаешься? Людей из пиджаков вытряхиваешь? Может, ты и карманы режешь?

— Глотки он режет, — объяснил Зыков. — Понял, отец?

— Чего не понять. Доброе рукомесло[190]…

— Жаловаться грех, — устало согласился Зыков. — Не пыльное, зато денежное.

Почему они не уходят? Не торопятся, тянут время. Неужто не знают, что застава рядом? Ланка, поди, уж на подходе, пять километров, чепуха. Задержать этих надо, да как? Старик жалким голосом заканючил:

— Напиться дозвольте, господа граждане. Утром рыбки посолонцевали…

— Перебьешься, сердяга, недолго осталось.

— Это в каких смыслах, дозвольте спросить?

— В обнакновенных, отец. Тебя там напоят. — Ефрем ткнул пальцем в низкий потолок. — Райской водицей. Не чета колодезной.

— Наша чистая, родниковая… Напоят, говоришь? Так, так… А за какие грехи? Чего я такого исделал?

— Думаешь, мы только грешников на тот свет провожаем? Ошибаешься, отец!

— Господи! За что? Жил, никого не трогал, всю жизнь на кордоне за зверьем присматривал, человеков не забижал. Не веришь? Истинный крест!

Лесник шагнул к стене, клешнястыми пальцами уцепил потертый ремень двустволки, рванул, ловко, как в молодости, вскинул ружье к плечу, но выстрелить не успел: Безносый сделал неуловимое движение, финка со свистом рассекла воздух и, с силой ударив старика в грудь, вошла по рукоять.

Старик обмяк, откинулся назад, медленно, обдирая рубаху о шероховатую стену, осел на пол, Безносый вырвал у него двустволку, шарахнул прикладом об лавку — скамейка раскололась, приклад — в щепы.

— Вот так-то, отец, — укоризненно проговорил Зыков.

— Ду-душегубцы… Воздастся вам…

Хотел, хотел дед Андрон сказать, что пограничники отомстят, но, даже умирая, побоялся спугнуть нарушителей, подоспеют бойцы, бандитов повяжут. Петька Данченко их один скрутит.

— Душегуб-цы…

— Торопись, отец, в рай. Опоздаешь. — Ефрем достал из кармана серебряные часы, подарок Мохова: скоро появятся пограничники.

Повернувшись к Безносому, встретил завистливый взгляд, забеспокоился: как бы варначина чего не выкинул?

— Минут десять у нас есть, — сказал Ефрем. — Приготовься.

Безносый подошел к леснику, присел на корточки.

— Мало-мало живой?

Дед Андрон тяжело, со всхлюпом дышал, в груди булькало, переливалось. Безносый сомкнул пальцы на рукояти ножа, уперся коленом в грудь лесника, вытащил финку, вытер мокрое лезвие о дедову толстовку.

— Кирепкий старика. Умирай не хоти…

Мертвый лесник глядел на убийцу сурово.

Ланка добралась до заставы, тревожная группа под командованием замполита Ржевского помчалась к лесной сторожке. Бандиты успели забаррикадировать дверь, заслонили выбитое окно шкафом, забрались на чердак, выдавили слуховое оконце, Ефрем лег на пол, взял на прицел тропу. Безносый пристроился у противоположного оконца. Он первым заметил противника: пограничники, укрываясь за деревьями, приближались к сторожке. Безносый пальнул по ним, в ответ донесся грозный, усиленный рупором голос:

— Вы окружены, сопротивление бессмысленно. Сдавайтесь!

— Ишь, какие быстрые! — буркнул Зыков. — Стреляй! Бей, образина, чего ждешь! — заорал он Безносому и выпустил одну за другой три пули.

От корявой ели полетели щепки, куски сорванной коры.

— Сдавайтесь!

Нарушители стреляли редко: нужно продержаться подольше, оттянуть на себя основные силы заставы, Зыков старательно высматривал цель, чтобы бить наверняка. Но пограничники маскировались умело, лишь один лежал, уронив пробитую пулей голову на трухлявый, припорошенный снегом пень.

Прошло полчаса. Дважды металлический голос предлагал бандитам сложить оружие, Ефрем и Безносый отвечали выстрелами. Тогда затарахтел ручной пулемет. Под прикрытием огня пограничники ворвались в избу. Ефрем подскочил к люку, крикнул хунхузу:

— Не подпущай их. Я тута покараулю!

Спрятавшись за кадушкой с грибами, Ефрем поднял винтовку, сейчас заскрипит лесенка; палец прилип к спусковому крючку. Но лестница не скрипела, послышался шум позади, Ефрем обернулся, тяжелый нож впился ему в шею, пониже адамова яблока. Выронив винтовку, Зыков упал.

Безносый кошкой прыгнул к нему, потянул цепочку часов, тихо звякнули брелоки. Безносый прижал увесистый кругляшок к треугольному волчьему уху, и заросшая его физиономия расплылась: идут! Серебряные, подумал Безносый и мигом вспотел — люк медленно открывался. Юркнув за бочку, хунхуз выстрелил не целясь, люк с грохотом откинулся, Безносый швырнул в квадратную прорезь гранату и вслед за взрывом прыгнул вниз.

Ему удалось выскочить из избы, в три прыжка достичь леса, но здесь его сшибли с ног, обезоружили.

— Часы! — кричал Безносый, выплевывая кровь. — Серебряные!

Вырвавшись, он выхватил припрятанную гранату. Сухо щелкнул выстрел…

Осунувшийся, небритый капитан Зимарёв положил ручку и принялся перечитывать донесение командованию. Кажется, ничего не забыл, однако проверить нужно: бессонные, тревожные ночи, нервное напряжение, которое не выпускало началь-

ника заставы вот уже которую неделю из своих цепких лап, не самое лучшее состояние для подобного творчества.

«…19 ноября 1942 года в 5.30 местного времени более роты японских солдат под прикрытием ружейно-пулеметного огня, форсировав реку в районе острова Безымянный, высадились на берег и попытались закрепиться.

Противник был встречен пограничными нарядами, к месту боя переброшено подкрепление. Используя внезапность, японцам удалось продвинуться в глубь нашей территории до двухсот метров. Решительной контратакой нарушители были отброшены и бежали за кордон, оставив на нашем берегу 14 трупов, оружие и снаряжение. Потоплено две лодки.

Наши потери: убиты четыре пограничника и младший командир, три пограничника, находившихся в момент нападения в наряде, пропали без вести, возможно, утонули в реке; наблюдение затруднял густой туман. Убита служебная собака.

Анализ захваченных на поле боя документов свидетельствует, что акция японских милитаристов имела целью обеспечить переход границы остаткам группы поручика Горчакова (операция „Хризантема“), которая сразу же, после прорыва на нашу территорию, была взята под жесткий контроль и преследовалась силами личного состава заставы „Турий Рог“ и сводной роты погранотряда.

Продвижение нарушителей по тайге прослеживалось как наземным наблюдением, так и наблюдением с воздуха. В результате преследования группа нарушителей была настигнута, обескровлена и прижата к берегу Турги для последующей ликвидации, однако японцы, внезапно атаковавшие наши пограничные наряды в районе острова Безымянный, дали возможность незначительной части уцелевших нарушителей прорваться через границу.

Большая часть отряда Горчакова уничтожена. Самому Горчакову, переводчику Лещинскому, известному хунхузу Хо, офицеру Квантунской армии Сигеру и нескольким рядовым участникам группы удалось бежать за кордон.

Среди убитых участников операции „Хризантема“ атаман шайки, много лет оперировавшей в приграничных районах, Мохов Арсений Николаевич, Зыков Ефрем Дормидонтович, член банды Мохова, и его ближайший сподвижник Лахно Семен Гаврилович, белогвардеец, активный член РФС, а также маньчжур Ли Сан-Вей по кличке Безносый. Список участников операции „Хризантема“, убитых ранее в боестолкновениях на нашей территории, прилагается.

Предположительно акция носила разведывательный характер…»

Что же, как будто все правильно. Зимарёв аккуратно вписал две пропущенные запятые и, подписав донесение, поставил число — 19 ноября 1942 года. Страшно хотелось спать, над заставой висела плотная тишина, ни звука не слышал капитан Зимарёв, и уж конечно сюда не доносился рев уральской стали, разорвавший морозный воздух в заволжских степях, известивший о начале победного наступления наших войск, предрекший разгром фашистских полчищ под Сталинградом.

XV

ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ

Стонали монотонно, непрерывно, стоны били в мозг, долбили голову каплями падающей воды. Петухов шевельнулся, попытался открыть глаза, ресницы густо склеила запекшаяся кровь. Веки разлепил с трудом. Он лежал на спине; каменный, сводчатый потолок, закопченный и черный от вековой грязи, был затянут лохмами паутины.

Упершись стянутыми сыромятными ремнями руками в щербатую стену, пограничник сел. Ломило шею, боль тупо отдавалась в спине, ныло плечо. Что же произошло?

Расстреляв все патроны, он вместе с Говорухиным бросился к уткнувшимся в песок лодкам. В кустах лозняка, скрытых туманной кисеей, тускло поблескивали каски нарушителей. Схватка завязалась у самой воды.

Приземистый японец, присев, выбросил вперед винтовку, плоский штык едва не уперся в живот пограничника. Отпрыгнув, Костя обрушил на яйцевидную каску окованный приклад карабина. Из тумана вынырнули двое японцев, Говорухин успел выстрелить, свалить одного, второй схватил проводника, но, завопив, отпустил, атакованный разъяренной овчаркой.

В тумане стукали выстрелы, Говорухин исчез, Костя подбежал к лодке, саданул ногой по борту, проломив его. И тотчас ошеломляющий удар по голове…

С потолка капало, по лоскуту отслоившейся копоти ползла мокрица. В немытое окошко сочился слабый свет. Пограничник напрягся, пытаясь разорвать путы, — тщетно, спеленали на совесть. Вот, значит, как придется кончить жизнь! Напоследок, конечно, помучат, у них так заведено. Ну, насчет сведений — хрен самураи их получат. А умирать не хочется, надо бежать! Костя заворочался на заплеванном, замусоренном полу, — двери железные, массивные, окошко забрано толстой решеткой, руки связаны… нет, не получится. Разве когда на допрос поведут? Верно, тогда и драпануть, ноги резвые, унесут. А если допрашивать будут здесь? Костя прислушался, за окном похрустывал гравий, мерно вышагивал часовой.

Внезапно боль сдавила сердце: пограничник в плену — это не укладывалось в голове! Комсомольцы не сдаются, значит, он нарушил присягу, преступил законы государства, комсомола, опозорил имя свое. С лязгом открылась дверь, заскрипели несмазанные петли; сопровождаемый солдатом вошел желтолицый человечек в штатском.

— Господина борьсевика заборера? Жарь.

Человек из иного мира, японец, враг был рядом; в бою лица противников виделись размытыми мутными пятнами. Солдат стоял в тени, луч солнца высвечивал оттопыренное ухо, поблескивал красный околышек фуражки, плоский штык казался заточенным бруском льда. Штатский был совсем близко, протяни руку — достанешь, но руки связаны. Костя разглядывал неожиданного визитера, а тот улыбался все шире.

— Чито господина борьсевика жерает?

— Я не господин, — выдохнул Костя. — Руки развяжи.

— Не господина, не господина, — радостно закивал японец. — Товарися. Но развязара не можно. Сначара товарися говорира, шибыко нада…

Штатский вышел, солдат затворил дверь. Допрашивать будут, плохо. Показаний от него не добьются, значит, убьют.

О смерти думалось как о чем-то нереальном, не близком. Может, оттого, что за окошком, совсем как у бабушки в деревне, озабоченно кудахтали куры, горланил петух. Хвост бы ему вырвать… Было такое однажды, пришлось проучить горлодера. Бабка за этого дурака-плимутрока выдрала Костьку хлесткой крапивой.

Звякнул засов, солдаты втолкнули в подвал связанного Говорухина. Гимнастерка располосована, глаз затек опухолью, закрылся напрочь, другой дико сверкает. На щеке рваная рана.

— Есе товарися… — хихикнул человек в штатском. — Пожариста.

Говорухин шагнул к нему, солдат ткнул его штыком.

— У, гад!

Хлопнула дверь, Говорухин подслеповато щурился, привыкая к полумраку.

— Кто здесь? Кинстинтин! Стал быть, и тебя захомутали?

— Ахнули чем-то по голове, отключился. Похоже, прикладом.

— А ну, дай глянуть!

Говорухин осматривал Петухова, сочувственно плямкая губами.

— Хватил он тебя…

— Что там на затылке?

— Шишка в кулак ростом. А дырки нет. Пустяк…

— Тебе б такой пустяк, — обиделся Костя.

Говорухин прислонился к стене, охнул:

— Вот аспид! Всю задницу мне искромсал, шимпанза неумытая, пока сюда гнали. Штычком понужал, самурайская харя. Курить есть?

Костя пожал плечами. Говорухин обошел подвал, постукал сапогом по стенам, налег на дверь.

— Крепко сработано. Не проломить. Небось мироед какой строил. А если окошко выломать?

— Не получится, — возразил Костя. — Часовые услышат.

— Стало быть, мы в ловушке, Кинстинтин? Беда… Давай прикинем, как отсюда выбраться. Думай, Кинстинтин.

— Уже надумал, пока ваша милость неизвестно где пребывала, — поморщился от боли в затекших руках Костя. — На допросе руки развяжут. Тогда и рванем.

— Могут и не распутывать, — усомнился Говорухин. — Не все ли равно, как в могилу укладывать? Кинут связанными.

— Обожди помирать. Мы им мозги запудрим, наврем что-нибудь. Скажем, что подпишем протокол, сами напишем показания. Волей-неволей придется нас развязать. Как только развяжут, мы…

— Мне сейчас думать трудно, — сказал Говорухин. — Я головой вниз с ихнего катера падал, на корягу угодил. Ты мне умных вопросов сейчас не задавай. Все равно не решу.

— А надо решать!

— Надо, — согласился проводник. — Не зимовать же здесь…

Говорухин утих, но ненадолго. Словно компенсируя вынужденное бездействие, он снова заходил по подвалу, приглядываясь к стенам, долго крутился у окошка.

— На совесть строил купчишка: дом пушкой не пробьешь, а у нас, Кинстинтин, одни кулаки. Дохлое дело.

— Что же ты предлагаешь? — рассердился Петухов. — Может, поплачем, прощенья попросим: извините, мол, несознательных, больше не будем?

Говорухин засмеялся:

— Ой, Кинстинтин, уморил. Да я сроду не плакал! Я своих слез не видел, не знаю, какие они есть. Когда в зыбке качался, еще возможно… У нас в деревне народ крепкий, слезу не уронит. Заяц, ежели его подранить, голосит, а человеку совестно, человек обязан себя уважать. Братишка меньшой, Серенька, грибы собирал, гадюка его ужалила. Палец раздулся, Серенька руку на пенек и топором…

— А дальше? Чего молчишь, как утопленник?

— А чего говорить? Вернулся Серенька домой, рука тряпкой замотана. Носом пошмыгал, и все. Дознались недели через три, когда повязку сбросил. А еще…

Лязгнул засов, вошел давешний карлик в сопровождении унтер-офицера и трех солдат. Унтер что-то отрывисто пролаял, карлик собрал на щеках умильные морщины.

— Господина капитана низко просит вас пожаровать. Пожариста.

Пограничники переглянулись.

Черноволосый японский офицер небольшого роста за письменным столом приветливо улыбался. Сбоку примостился писарь, офицер-переводчик отдал короткое приказание. Конвоиры подтолкнули пленных прикладами.

— Господин капитан изворит спросиць, скорько сордат на застава? Скорько пуреметы? Говорице. Пожариста…

Говорухин, отвернувшись, смотрел в окно. Петухов шевелил затекшими пальцами, накалялся.

— Господин капитан высе понимаета. Руки борят? Товарися будет говорира, руки будем развязаць. Пожариста.

«Эту крысу ногой, ближайшего конвоира головой в живот и…» Костя поглядел на Говорухина, тот по-прежнему созерцал уходившие к горизонту заснеженные поля.

— Пожариста…

«Рано торжествуете, гады! Мы вам сейчас нервишки помотаем». Петухов подался вперед.

— Пока руки связаны — разговор не получится. Настроения нет.

Переводчик оглянулся на офицера, тот бросил несколько коротких рубленых фраз. Переводчик проговорил, словно извиняясь:

— Господин капитан убедитерно настаивает.

— Руки развяжите.

— Господин капитан приказывает.

— Чихали мы на его приказ!

— Почтитерьно извиняюсь. Чито?

Переводчик, шипя и приседая, переводил офицеру, по возможности смягчая выражения, дерзкий ответ. Капитан невозмутимо улыбался. Ты у меня притихнешь! Петухов шагнул вперед, охранники выставили штыки, холодное жало уперлось в затылок, Костя покосился на товарища, Говорухин подвинулся ближе. В окно смотрит, а все видит, отметил Петухов.

— Вопросик можно?

— Пожариста…

— Спроси у начальника, почему у него борода не растет?

— Такая вопроса спрасивать не мозно. — Узкий лобик переводчика превратился в полоску. — Не мозно.

— Больше вопросов нет…

— Господин капитан предупреждает — вы очень пожареете. Будете говорить?

— Буду. Пошел ты…

Переводчик что-то замямлил. Офицер процедил сквозь зубы распоряжение, конвоиры штыками вытеснили пленных из кабинета, отвели в подвал.

Пожилой охранник принес котелок с каким-то варевом, Говорухин облизнулся.

— Никак кормить намеряются? Живем, Кинстинтин!

Петухов обозлился:

— Эй, кривоногий! Я, по-твоему, по-собачьи лакать должен? Руки развяжи, черт тебя нюхай!

Унтер будто понял, разрезал ремни, пограничник, кряхтя от боли, пошевелил затекшими пальцами, растер кисти.

— Я теперь ложку не удержу.

— Ничего, Кинстинтин, приспособимся. Ох ты, рис никак?

Солдат принес деревянные палочки. Унтер показал на котелки, что-то сказал, солдат засмеялся — тонко, визгливо: палочками есть не умеют, вот дикари! Петухов выхватил горсть риса и тут же высыпал в котелок.

— Горячий!

Потом приспособились, черпали крышкой котелка, Говорухин причмокивал, с хрустом круша зубами хрящеватое мясо, смаковал подливу.

— Соленое, Кинстинтин. Не потравят, часом?

— Вскрытие покажет.

Котелки заблестели, отполированные; охранники ушли.

— Кваску бы, — мечтательно протянул Говорухин. — Или морса.

Пограничников мучила жажда; воды им не дали.

После ужина (рис с соленой рыбой) Петухов жестами попросил напиться, унтер притворился, что не понял. Говорухин нахмурился.

— Кинстинтин! А ведь они нас заарканили.

— Как это?

— Осолонились мы порядком. Хитро задумано.

«Измором хотят взять», — подумал Костя; пить хотелось все сильнее. Чтобы отвлечься, он попытался думать о заставе, но жажда палила огнем, губы спеклись, рот пересох. Костя закрыл глаза и явственно увидел ручей — светлый, прозрачный…

— Напиться бы, Кинстинтин. У нас знаешь какие родники? Водица студеная, зубы ломит.

Ночью по ногам бегали жирные пасюки. Петухов равнодушно стряхивал их, Говорухин вскрикивал от страха; не выдержав, растолкал товарища:

— Слышь, Кинстинтин, поднимайся. Зверье поганое шастает.

— Это крысы, давай спать. Во сне хоть пить не хочется.

— А мне речка снилась…

Облизывая вспухшим языком кровоточащие губы, Говорухин пространно рассказывал о родной деревне, он очень боялся крыс и, опасаясь, что товарищ заснет, болтал без умолку. Костя лежал, закрыв глаза, тщетно пытаясь скопить слюну, чтобы затем проглотить.

— Самая паскудная тварь крыса. У соседей в люльку забралась, мальчонке пальчик попортила. Он в крик, баба проснулась, та с люльки шасть…

Забылись на рассвете под горластую перекличку петухов. Утром солдаты принесли завтрак, Говорухин взял котелок, покрутил распухшим носом:

— Пахнет! А попить обратно не притащили, стервы!

Костя не ответил, язык царапал горло наждаком, гортань горела.

Днем, когда муки стали невыносимыми, пленных повели на допрос. Толстый офицер приветствовал их как старых знакомых, узкие глазки лучились.

— Товарной хорсё кусай? Есце не надо? — участливо осведомился переводчик. — Господин капитан интересуется: мозет, жераете вода?

Петухов сонно уставился на хилого японца.

— Не-а. Не хотим.

Переводчик захихикал.

— Русика шутка хорсё. Русика рюди рюбят шутить.

— Любим, — сказал Говорухин. — Обожаем. А пить мы не желаем. Да и вода, поди, у вас не вкусная. Квасу бы сейчас…

Ночью Говорухин скрипел зубами.

Прошло двое суток. Пограничники отказались от пищи: по-прежнему охранники приносили вымоченный в рассоле рис да круто посоленную кету.

— Есть хочется, — хрипел Говорухин.

— Нельзя, Пишка. Озвереем от жажды.

Терпели еще день. Ночью Косте привиделась река — полноводная, глубокая. Прозрачно-холодные волны мерно лизали берег, шуршали ракушки, камушки. Утром Петухов проговорил задумчиво:

— Сегодня этому капиташе я зубов поубавлю!

— Чего удумал, Кинстинтин? — встревожился Говорухин. — С ума-то не сходи. Мы ваньку валяем, японцам сроки срываем.

Говорухин попал в точку. Командир японского полка, получивший приказание прощупать советскую границу на участке заставы «Турий Рог», действительно спешил, ежедневно ему звонили из штаба армии, торопили; в недалеком будущем предполагалось нанести удар именно на этом направлении, необходимо выявить силы противника — огневые средства, части поддержки. А тут повезло — взяты русские пограничники. Случай редчайший. Командир полка досадовал, что поспешил донести «наверх» о захвате пленных, следовало сперва их допросить, вырвать нужные сведения. В решительных выражениях полковник обвинил Маеда Сигеру в нерасторопности, предупредив, что за это придется отвечать.

Капитан заверил командира полка, что необходимые данные будут вот-вот получены, — жажда заставит пленных заговорить.

— Вы недостаточно знаете русских пограничников, Маеда-сан. Они беспредельно преданы Родине.

— Ничего. Я поставил их в затруднительное положение и…

— Поспешите, капитан. Настоятельно рекомендую.

Тон командира полка сомнений не оставлял, но Сигеру не огорчился: выход отыщется.

…Пленных подтолкнули прикладами, перешагнув порог, они зажмурились от света: ярко горели мощные лампы, сидевший за столом японец в штатском округло повел рукой, предлагая сесть. У окна стоял стройный офицер в лихо заломленной фуражке. Щегольской китель, погоны отливали золотом, хромовые, тонкой кожи сапоги.

Пограничники стояли, молча разглядывая пришельца из прошлого.

— Беляк! Натуральный беляк! — удивился Говорухин. — Как в кино.

— Молчать! — приказал офицер. — Я прапорщик русской армии Лещинский. С кем имею честь? Судя по изъятым у вас документам, вы Говорухин Пимен Данилов и Константин Васильев Петухов, нижние чины советской пограничной стражи. Не так ли?

Лещинский, в свою очередь, тоже с любопытством оглядывал пленных: так вот они какие, коммунисты!

Вошел Маеда Сигеру, Лещинский вытянулся, щелкнул каблуками. Накануне капитан потребовал заставить пленных дать показания.

— Добудьте исчерпывающую информацию. Командование намерено подробно изучить оборону участка заставы, где служили эти солдаты. Желательно знать как можно больше о береговых укреплениях, огневых точках. Мы с вами побывали в этом районе, поэтому нам предстоит исчерпывающе охарактеризовать его в рапорте начальству. Оттого нам и отдохнуть не дали, поручили работу с пленными. Нужно выжать из них как можно больше. Надеюсь на вашу помощь, господин Лещинский.

— Сделаю все, что в моих силах, господин капитан.

Лещинский старался, вопросы ставил обстоятельные, сознательно их упрощая, — пленные явно не интеллектуалы, черная кость. Поначалу задавал совсем легкие: сколько пограничников на заставе, фамилии начальника, командиров. Пленные с ответами не торопились. Тот, что постарше, с заплывшим глазом, упрямо смотрел в окно, другой, совсем мальчишка, держался вызывающе. Он первым развязал язык.

— Сколько на заставе бойцов? Вот уж не знаю. С арифметикой не в ладах с детства. В школе выше тройки не получал.

— И все же ответить вам придется. Итак, численность личного состава? Вооружение? Отвечайте! Не забывайте, что вы в плену.

— Как можно! Сколько у нас народу, спрашиваете? Так и быть, скажу. Полтыщи. Пулеметиков десятка четыре. А то и пять. Станковых, конечно.

— Чепуха! — вскипел Лещинский. — Чушь. Назовите фамилию начальника заставы.

— Запупышкин. Или нет, Перепрыжкин.

Лещинский покраснел, над ним явно издевались.

— Советую говорить серьезно. Не забывайте о вашем положении. Юмор может стоить очень дорого. Фамилия начальника заставы?

— Кошкимышкин! А может, Раздватришкин.

— А вы что скажете? — спросил Лещинский Говорухина. — Пограничник молчал.

Маеда Сигеру, сидевший в стороне, бросил стоявшему у двери унтеру несколько слов. Тот принес кувшин с водой, фужеры. Капитан протер белоснежным платком фужер, налил воду. Вода голубела под солнечным лучом. Маеда Сигеру кивнул Лещинскому — переводите.

— Вот частица хрустального чистого потока. Он рождается высоко в горах, несет в себе прохладу, освежает путника, утоляет жажду. Нет ничего мучительнее жажды, — с пафосом говорил Маеда. — Нет ничего прекраснее глотка воды, мгновения, когда иссохшие губы касаются края наполненной живительной влагой чаши…

Русские слушали с напряженным вниманием, ловили каждое слово, пограничник постарше весь напрягся, юноша приоткрыл спекшийся рот, облизал губы. Маеда Сигеру поднял бокал, медленно поднес к квадратному лягушачьему рту, пил неторопливо, маленькими глотками, остаток выплеснул.

Вода брызнула на пол, юный пограничник вздрогнул, подался вперед. Сигеру, наполнив бокал, протянул его Лещинскому.

— Благодарю вас, я не хочу пить.

— Два-три глотка. В интересах дела. Так. А теперь спросите: намерены ли пленные давать показания?

Лещинский перевел. Пограничник с изуродованным лицом не ответил, его товарищ прищурился.

— За водичку Родину продать? Предложение, достойное офицера.

Лещинский вспыхнул:

— Фанатик! Все равно придется отвечать! Если будете и дальше в молчанку играть, поставим к стенке!

— Расстреливай, самурайская подстилка!

…Поздно вечером в камеру вошли солдаты, оттеснили пленных к стене, следом появились Маеда Сигеру и Лещинский; измученные пограничники едва держались на ногах.

— Как вы думаете, господин переводчик, выдержат ли пленные продолжительное путешествие? Полковник Кудзуки требует их к себе.

— Затрудняюсь ответить, я не врач. Судя по виду этих людей, они подвергались физическому воздействию, что совершенно недопустимо. Женевская конвенция запрещает жестокое обращение с военнопленными…

— Женевская конвенция тут ни при чем, Советский Союз ее не подписал, следовательно, на граждан СССР она не распространяется. Но вы не ответили на мой вопрос: выдержат ли пленные?

— Но с какой стати вы меня спрашиваете об этом?

— Вы же русский, знаете свою нацию: европеец подобного испытания не выдержит.

— А русских вы считаете азиатами?

— О! Я вовсе не хотел вас обидеть, господин Лещинский. Оставим это, скажите пленным, что их сейчас накормят, в общем все, что сочтете необходимым: их нужно подбодрить. Я обязан доставить ваших соотечественников в приличном состоянии.

— Послушайте, господа, — начал Лещинский. — Вас сейчас накормят, напоят. Вам предстоит дальняя поездка, необходимо соответствующим образом подготовиться.

— Мы не господа, — прохрипел Петухов. — Понял, шкура?

— Молчать! Я при исполнении служебных обязанностей! — вспыхнул Лещинский. — Слушать!

— Тебя слушать?! Пошел к едрене фене на пельмени, японский холуй!

Маеда Сигеру подал знак, солдаты набросились на пограничников, замолотили кулаками, прикладами, Лещинский попятился:

— Что вы делаете?! Господин капитан, прекратите это зверство!

Короткая команда, и солдаты взяли винтовки наперевес, плоские штыки уперлись бойцам в грудь, оттеснили их к стене. Лещинский подскочил к капитану:

— Опомнитесь! Это же пленные!

— Ничего, ничего, — Маеда Сигеру довольно потер пухлые руки. — Маленький урок строптивым. Теперь оставим их на время, пусть поразмыслят над своим положением.

Дверь захлопнулась. Петухов, зажав пальцами нос, старался остановить кровотечение, Говорухин потирал живот — морщился.

— Вот и накормили, Кинстинтин!

— Эти накормят, жди… — сглатывая кровь, глухо всхлипывал Петухов и вдруг оживился: — А я одному врезал, запомнит советского пограничника!

Снова ввалились охранники, коренастый японец держал котелки с водой, остальные его прикрывали, готовые в любую секунду прийти на помощь. Солдат поставил ношу на грязный пол, Петухов схватил ведерко, стуча зубами, глотал ледяную, до ломоты зубов, воду; никогда не пил столь вкусной!

Говорухин, следя за судорожно двигавшимся кадыком Кости, бормотал, словно подсчитывал глотки:

— Так, так, так…

Потом пил сам. Петухов, отдуваясь, вытер рукавом рот. охранники посмеивались.

Костя рассердился.

— Чего уставились? Не видали, как люди пьют?

Японцы что-то забормотали, низенький солдатик с плоским, как блин, лицом щелкнул себя по горлу:

— Сакэ!

Охранники визгливо захохотали. Говорухин укоризненно сказал:

— Регочете, дурочкины сполюбовники? Сперва бьете, а потом ржете?

Вошел Лещинский, и веселье прекратилось. Переводчик был мрачен, капитан Сигеру обвинил его в либерализме, не присущей воину жалости, пообещал уведомить начальство. Расстроенный Лещинский заверил, что подобное не повторится.

— Итак, пищу и воду вам принесли. Приготовьтесь, через полчаса мы отправляемся. Приведите себя в порядок, почистите одежду…

— Хороша! — Петухов одернул рваную гимнастерку; Говорухин выглядел не лучше.

— Одежку впору на чучелу надевать. Ободрались вконец, срам прикрыть нечем. Как бы не поморозить.

Их втолкнули в машину, предварительно связав руки Говорухину сунули замасленную брезентовую куртку.

— Чужие обноски не возьму.

Куртку накинули пограничнику на плечи. Солдаты рассадили пленных по углам, тесно набились в машину. Маеда Сигеру, подняв меховой воротник шинели, сел в кабину, блестящую саблю поставил между ног. Лещинский поместился в кузове.

Свистел порывистый ветер, переметая на дороге сухой, колючий снег, пограничники дрожали от холода. Сигеру, сунув руки в карманы, ощутил приятное тепло — заработали химические грелки.

Ехали долго. Пограничники, пригревшись, дремали; после холодного подвала, где шероховатые стены поросли бородами инея, военный автобус казался уютным. Машину качнуло на выбоине.

Петухов открыл глаза. Куда их везут? Что же дальше? Будут допрашивать? Ничего не добьются. Мучить, пытать? Все равно ничего не услышат.

Машина шла по гладкой, накатанной дороге, Петухова укачивало, он вновь задремал. Автобус резко затормозил, Петухов проснулся, за решетчатым стеклом темно. Солдаты курили, негромко переговаривались. Говорухин сладко зевнул.

— Сон я видел, Кинстинтин! Сижу за столом, а маманя пироги несет. С пылу, с жару. А поесть не успел — еще б чуток поспать… А пироги у мамани — пальчики оближешь!

— Прекрати, Пишка! Сдурел?

Помолчали, Петухов обдумывал план побега. Ничего не придумав, решил развлечься.

— Скажи, Пиша, предателя с чем можно сравнить?

— С глистом, — охотно подыграл Говорухин. — А еще с хорьком. Вонючи — спасу нет!

— Пожалуй, ты прав. А как считает господин бывший русский? — Петухов поглядел на Лещинского.

Переводчик промолчал. Костя воодушевился.

— А ты уверен, Пиша?

— Все так думают, Кинстинтин. Поганее предателей ничего на свете нет. Дух от них дюже тяжелый, аж в нос шибает.

Петухов втянул ноздрей воздух, другую заклеила засохшая кровь.

— Верно. И впрямь смердит.

Лещинский что-то произнес по-японски, унтер поочередно ткнул пограничников кулаком. Говорухин сказал:

— Вот так. Заработали на орехи.

— Сейчас отблагодарим, — изловчившись, Петухов пнул унтера ногой.

Автобус остановился, солдаты набросились на пограничников, Маеда Сигеру безучастно наблюдал за избиением в открытую дверь. Потом прокричал команду, вихрь ударов стих, солдаты швырнули пленных на заплеванный пол, придавили сапогами. Машина покатилась дальше.

Автобус тяжело проваливался в ямы, подпрыгивал на ухабах, пленных мотало из стороны в сторону. Говорухин молчал, Петухов, оглушенный ударом под «ложечку», скрючился, не в силах разогнуться: от боли перехватило дыхание. Потом полегчало, но пошевелиться не удалось: японцы прижимали его к полу. С трудом повернув голову, ободрав щеку о какую-то железку, пограничник увидел, как конвоиры попирали сапогами распростертого Говорухина.

— Ах, сволочи! — Петухов рванулся, его придавили сильнее, он продолжал вырываться, тогда один из солдат хватил пограничника прикладом между лопаток, Костя задохнулся от боли…

— Кинстинтин, не томашись, хуже будет, — подал голос Говорухин. — Потерпим. Не на край же света нас везут.

— Я этим гадам…

— Уймись, Кинстинтин. У них сила…

— Ничего, — бормотал Петухов. — Отольются кошке мышкины слезки. Убери сапог, сволочь! Ну!

— Рекомендую не бесчинствовать, — посоветовал Лещинский. — Вы усугубляете свое положение. Если пообещаете вести себя благоразумно, я попрошу господина капитана…

— Заткнись, белая харя!

— Оскорбления, нанесенные военнослужащим императорской армии и лично мне…

— Еще не то услышишь, гад полосатый! Ой!

Унтер, уловив в словах пограничника угрозу, ударил Петухова сапогом в бок. Лещинский отвернулся.

За пропыленным окном проплывала заснеженная маньчжурская равнина — скучная, однообразная нищая страна, забитый народ, кто только его не угнетал! Лещинский прожил в Китае немало, но так и не понял это странное государство. Сейчас думалось не о китайцах — он не мог понять своих соотечественников, распростертых на грязном тряском полу под ногами японских солдат. Две недели пленные содержались в ужасных условиях: голод, инквизиторская пытка водой… Их били. И как! Но пограничники не молили о пощаде, ни о чем не просили, напротив, держались независимо, дерзко. Что за люди? Откуда черпают силы, чтобы не сломаться, выстоять? Одурманены марксизмом? Но любая идеология отступит перед такими истязаниями, отойдет на задний план. Что же придает им силу? Уверенность в правоте своего дела?

Теряясь в догадках и не находя на тревожащий вопрос ответа, Лещинский захотел поговорить с пограничниками по душам, попытаться вызвать их на откровенность. Быть может, тогда удастся понять этих простых парней, вскормленных молоком россиянки…

Один из пленных зашевелился, тихо застонал. Лещинский нагнулся к нему:

— Вам плохо?

— А кому сейчас хорошо? — Пленный повернул голову, охнув от боли. — Опять щеку ободрал…

— Потерпите, скоро приедем, вам окажут медицинскую помощь.

— Зачем? Все раво шлепнут. Или отрубят голову. Ваши хозяева мастера на такие штуки.

— Вы упрощаете. Командованию Квантунской армии мы не подчинены, у нас свое руководство.

— Какой же, пардон, нации?

— Естественно, русской!

— Что в вас русского? Мундир английский, погон французский…

Дискуссию прервал японский унтер: разговаривать с коммунистами запрещено. В довольно резкой форме он заявил об этом Лещинскому. Переводчик смущенно развел руками:

— Сожалею, но вынужден прервать нашу беседу. Весьма сожалею…

— Теперь, Кинстинтин, видишь, кто у них хозяин, а кто — пришей-пристебай? Очень даже понятно…

Машина остановилась, пленных вытащили из кузова: стоять они не могли, солдаты сволокли их в камеру, швырнули на ворох соломы и тряпья. Пограничники дрожали, прижимаясь друг к другу, на рассвете забылись тяжелым сном.

Часа через два лязгнул засов, солдаты принесли котелки с бобовой похлебкой. Говорухин оживился:

— Заправимся, Кинстинтин?

— Спрашиваешь?! Бери ложку!

— А не потравят нас самураи?

— Вряд ли. Не затем сюда везли.

— Резон… — Говорухин вмиг опустошил котелок, огорчился: — Детсадовская норма. С такой пишши живой будешь, но худой будешь.

— А ты на деликатесы рассчитывал? Ух, черт!

— Ты чего, Кинстинтин?

— Чего, чего. — Петухов потер синюю скулу. — Меня в автобусе рябой гад каблуком двинул.

— То-то щеку разнесло. Не горюй, заживет.

Говорухин выглядел бодрым, отдохнувшим, хотя и ему досталось основательно. Костя прищелкнул языком.

— Разукрасили тебя, Пимен, знатно!

— Есть немножко. Похоже, нам с тобой, Кинстинтин, сегодня еще добавят. Особенно тот, рябой. Ерзок[191] на руку, стерва.

— Ничего, нас тоже запомнят. Рябой небось и сейчас чешется, прилично я ему врезал, очень уж удобно стоял.

— По секрету, Кинстинтин, я тоже одного приласкал.

Говорухин по-бабьи подпер щеку, пригорюнился, зачастил вятской скороговоркой:

Он зачал меня ласкать,

Из угла в угол таскать,

Он ласкал меня, ласкал,

Аж по всей избе таскал…

Проводник исчез; пожилая, «заласканная» пьяницей мужем баба вопила, кляня постылое свое житье. Но вот проводник выпрямился:

— Думаешь, нас в расход, Кинстинтин?

— Наверное. Зачем мы им нужны? Помучают, на допросы потаскают, зубы поплюем в разные стороны…

— А они?!

— И они поплюют. Обязательно!

— Сделаем! — повеселел Говорухин. — Мы, Кинстинтин, все могем. И вот что скажу, друг ты мой разлюбезный. Уж ежели нам стенка выйдет, помрем с музыкой. Аж чертям тошно станет, вот как мы помирать будем, Кинстинтин!

— Верно, Пиша! Покажем самураям, на что способны пограничники, как умирают комсомольцы. Но давай переменим пластинку, похоронная мелодия ни к чему. Лучше поразмыслим, как отсюда смыться.

— Нешто из этой тюряги сбежишь? Стены толстенные, двери — как царские врата в Красноярском соборе.

— И все же попытаемся, не возражаешь?

— Одна попробовала, да семерых родила. Нам такое не подходит. Мы — безо всякой пробы: удерем, и весь сказ!

Звякнул засов, заскрипели ржавые двери…

XVI

В ЗАСТЕНКАХ КЁМПЕНТАЙ

В приемной полковника Кудзуки пусто, за небольшим столом адъютант, кукольное лицо, набриолиненные волосы разделены идеальным пробором. Увидев Горчакова, он пружинисто встал, щегольской мундир с адъютантскими шевронами был ему короток, придавал офицеру несерьезный, мальчишеский вид. Услышав фамилию визитера, адъютант наклонил набриолиненную голову, вкрадчивым шепотом попросил подождать. Отвесив полупоклон, он вышел из-за стола, постукивая дамскими каблуками, резвой козочкой побежал в кабинет. Горчаков достал портсигар, постучал мундштуком папиросы о крышку.

Прошло чуть больше месяца, но как все изменилось! Ведомство Кудзуки сменило мрачное, обшарпанное, казарменного типа здание на солидный особняк в аристократическом квартале. Прежний владелец был, видимо, человеком богатым, обладал неплохим вкусом: мраморные скульптуры на подставках красного дерева — купальщицы, нимфы, покровитель торгующих Гермес. Вот еще любопытная статуэтка, изящная и легкая, тронутый желтизной автограф «Рудольф Маркузе»[192] — имя известное, австриец, долго жил в Италии.

— Вам придется немного подождать. Всего несколько минут…

— Недурная вещица, — сказал Горчаков адъютанту. — Стоит кучу денег. Шефу повезло. Если остальные скульптуры выполнены мастерами, здесь целое состояние.

Кукольное лицо адъютанта порозовело.

— Верноподданные императора служат высшим идеалам, материальные блага нас не волнуют, главное — дух. Великий дух Ямато!

«Дурачок! — усмехнулся про себя Горчаков. — Все вы лицемеры. Ваша философия с ее туманной фразеологией — лишь ширма для сокрытия имперских целей».

— Каких философов вы любите, мой друг? Кто помогает вам идти по извилистой жизненной тропе, избегать опасностей? — «Боже, как я изъясняюсь? Вот что значит жить на чужбине, если и завыть захочешь, взвоешь не как серый волк, а как трусливый шакал — пожиратель падали. Их немало в окрестных полях».

— Вы спрашиваете о моих учителях? — Вышколенная куколка ловко скрыла удивление. — Я знаком с учением древних, однако отдаю предпочтение современным мыслителям, отечественным и иноземным. Близок мне по духу господин Розенберг[193]. «Миф XX столетия». Читал и Гитлера «Моя борьба». Гениальное произведение!

— М-м… Сделайте одолжение, напомните шефу о моей скромной персоне.

— Пожалуйста, потерпите. Важное совещание. Оно скоро закончится, и вас пригласят. У господина полковника отличная память.

Приглушенно задребезжал звонок. Адъютант скрылся в кабинете и тотчас вернулся.

— Господин полковник вас ждет.

Горчаков вошел, поздоровался, Кудзуки ответил довольно сухо. В кабинете находилось несколько европейцев, японцев и среди них Сигеру. Горчаков полагал, что участники совещания уйдут, однако никто не встал, все смотрели на него с интересом. Кудзуки произнес:

— Господа, это князь Горчаков. Сергей Александрович, знакомьтесь. Господин Коно, господин Кислицын, господин Шубников, господа Лукашенко и Миримский.

Остальных Горчаков не запомнил. Кудзуки хотел было начать, но массивный Шубников пробасил:

— Неплохо бы глотку промочить, хозяин…

— Сейчас, сейчас… Чай? Кофе?

— Мы не дамы в положении! Нам что-нибудь покрепче, — поморщился осанистый генерал Кислицын.

— Всему свое время, господа. Успеете принять горячительное. А чаек сейчас принесут.

Кудзуки нажал кнопку, влетел Куколка, выслушал распоряжение и ретировался. Пока пили чай, Горчаков рассматривал присутствующих, слышал он о них немало. Коно представлял фашистское общество «Кёвекай» («Сотрудничество наций»)[194], созданное в Мукдене в начале тридцатых годов, сразу же после оккупации японскими войсками северо-восточных провинций Китая. Инициатива создания общества принадлежала штабу Квантунской армии. «Кёвекай» оправдывало захватническую политику Японии, пропагандировало господство Страны восходящего солнца в Азии, распространяло всевозможные инсинуации о «северном соседе» — Советском Союзе, активно участвовало в превращении Маньчжурии в плацдарм для подготовки войны против СССР. На всей территории, где находились войска Квантунской армии, «Кёвекай» имело специальные боевые группы «сен-подан», которым, в случае войны с Советским Союзом, предстояло организовывать диверсии на железных дорогax — взрывать мосты, поджигать склады, совершать террористические акты. Генерал Кислицын возглавлял созданное японской разведкой «Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжоу-Го» — ГБРЭМ — административный орган белоэмигрантов в Манчьжурии, тесно связанный с «Кёвекай». Подчинялось «Бюро» японской военной миссии в Харбине и выполняло ее задания: вербовало эмигрантов для антисоветской деятельности, обучало их диверсионному делу, формировало отряды шпионов и диверсантов и организовывало их переброску в СССР.

Жуково-черный, пшютоватый[195] Миримский, сын крупного помещика, руководил харбинским филиалом РФС. «Российский фашистский союз», возникший в 1931 году, поначалу назывался «Российской фашистской партией». Тесно связанный с японской разведкой в Маньчжурии, РФС ею финансировался, выполнял ее задания, забрасывал в СССР шпионов и диверсантов.

Мастодонистый Шубников, купеческого вида детина, представлял «Монархическое объединение в Маньчжоу-Го», детище японской военной миссии в Маньчжурии. Под эгидой этого объединения, по идее японцев, должны были объединиться для антисоветской работы все белоэмигрантские организации в Китае. Разумеется, деятельность монархистов направлялась и контролировалась японцами.

Бывший подполковник Лукашенко возглавлял «Союз мушкетеров имени князя Никиты». Название вызывало немало кривотолков, о «мушкетерах» ходили едкие анекдоты — глупость и фельдфебельские замашки Лукашенко были притчей во языцех. Шеф «мушкетеров» с распростертыми объятиями принимал в «Союз» самых оголтелых антисоветчиков и такое отпетое бандитье, что японская разведка была иногда вынуждена одергивать не в меру ретивого помощника. «Союз мушкетеров» всецело содействовал японцам в осуществлении их агрессивных планов.

Узнал Горчаков и шефа «Национальной организации русских разведчиков», сформированной из реакционной белоэмигрантской молодежи. Эта организация широко использовалась японской разведкой для шпионско-диверсионной работы против Советской России; и руководителя «Дальневосточного союза казаков», созданного японской военной миссией для объединения казаков, бежавших в Китай с разгромленными частями Семенова, и других атаманов. Казаков японцы ценили, эти «кадры» хозяев не подводили.

Был в кабинете и руководитель «Дальневосточного союза военных», генерал с трудной немецкой фамилией. «Союз», объединявший белоэмигрантов-офицеров, как и прочие подобные организации, боролся против СССР.

Слетелись коршуны! Зачем? Ответа Горчаков не получил: Кудзуки не счел необходимым пускаться в объяснения. Разумеется, эти люди собрались не только для того, чтобы выслушать отчет о действиях его группы, у них наверняка есть дела поважнее. Очевидно, что-то произошло, — присутствующие явно взволнованны, взбудоражен даже полковник, а он умеет владеть собой. О чем же шла речь?

Четыре телефона на письменном столе периодически позванивали, Кудзуки не реагировал, когда же пробудился аппарат, стоящий на изящной тонконогой тумбочке, полковник поспешно схватил трубку. Присутствующие притихли, кто-то шепотом пояснил:

— Токио, господа. Важные новости.

Закончив разговор, Кудзуки выпрямился, горделиво расправил плечи.

— Поздравляю, господа! Доблестные германские войска вышли к Волге. Солдаты армии фюрера пьют воду великой русской реки. Сталинград вот-вот падет и…

— И настанет наше время! — вскочил Шубников. — Близок час освобождения многострадальной матушки-России, за нее мы все готовы жизнь отдать…

— Слава тебе, господи всеблагий, — размашисто перекрестился генерал Кислицын. — Наконец!

— Пора трубить общий сбор! — воскликнул Лукашенко. — Застоялись мои мушкетеры! Повеселимся, господа! Коммунистам кровушку пустим. Ох, пустим!

Горячность продолжателя дела безвестного князя Никиты отрезвила полковника.

— Ценю ваш патриотический порыв, господа, понимаю ваше волнение. Но решающее слово скажет Квантунская армия. Она готова и ждет приказа, который последует в должное время и должный час. Вы же, господа, наши союзники в исторической борьбе с коммунизмом…

Участники совещания скисли: хозяин поставил их на место, недвусмысленно намекнув, чего стоит каждый.

…Горчаков собирался подробно доложить о ходе и завершении операции «Хризантема», но его слушали рассеянно, Миримский откровенно позевывал, Кудзуки поторопил докладчика, предложив опустить детали, доклад получился скомканным. Горчаков ждал вопросов, но аудитория молчала, один Лукашенко осведомился:

— А накрошили порядочно?

Горчакова передернуло, глядя поверх самодовольной, украшенной пышными бакенбардами физиономии, он сказал:

— Потери противника не подсчитывались даже приблизительно.

Больше вопросов не задавали, проводив участников совещания, Кудзуки попросил Горчакова остаться и, не дожидаясь ухода адъютанта, сказал:

— Вы, князь, разочарованы, ожидали иного приема. Не вините этих господ, Красная Армия терпит жестокое поражение, и весть об этом, естественно… Теперь расскажите все. И никакой ретуши: называйте вещи своими именами.

Горчаков докладывал почти два часа. Кудзуки не перебивал, делая пометки в блокноте. Когда Горчаков умолк, полковник пожал ему руку:

— Ваш подвиг должным образом оценен, вы представлены к высокой награде, материалы уже посланы в Токио. Теперь займетесь захваченными пограничниками. Их нужно выжать, как лимон.

— Но я не следователь…

— Постарайтесь, князь: пограничники могут дать интересные сведения. И не миндальничайте, без сантиментов.

Петухов ходил взад-вперед. Камера тесная, узкая, решетчатое окошко под потолком пропускает слабый свет. А неба не видно, и неизвестно, какое оно: голубое или затянутое черными тучами. Скорей всего пасмурно, предзимье. А в душе сплошной мрак. Вот уже две недели пограничники в плену, вывезены в глубь Маньчжурии, расстреливать их японцы не торопятся, очевидно, будут допрашивать, что ж, пусть допрашивают, пытают, но острее боли физической — душевная: что думают товарищи на заставе? Убиты? Утонули в реке? Пропали без вести? Домой уже, наверно, отправлена похоронка, трудно представить лицо матери, получившей серый квадратик.

Подобно многим своим сверстникам, Петухов считал, что беды его минуют, ранить, конечно, может, и не однажды, но убить… Для него еще не отлита пуля. В какой-то книжке прочел Костя эту фразу, она запомнилась, прилипла и молодых колхозниц из прифронтовых сел, учительниц, телефонисток, библиотекарш, всех тех, с кем хоть на часок перекрещивалась Костина тропка, разила наповал. Только на медицинских сестер и санитарок красивая фраза не действовала — эти девушки нагляделись на убитых «неотлитыми» пулями вдосыт.

На заставе тоже о смерти не думалось, здесь же пугала неизвестность. Пусть бьют, пытают, пусть, наконец, расстреливают — он умрет как солдат. Но если упрячут в каземат, как революционеров в Петропавловскую крепость? Сервантеса держали в каком-то подземелье полжизни…[196]

— Двадцать лет!

Говорухин поднял голову, он сидел на корточках у стены: ложиться на циновки брезговал.

— Кому двадцать годов, Кинстинтин?

— Это я так… Сидел один человек столько.

— Ого! Чего же он доброго навершил, ежели ему эдакий срок впаяли?

— В плен попал. В давние времена.

— A-а… Мы столько сидеть не можем, времени нет, еще недельку-другую, и домой.

— Это как же?

— А просто. Сбежим.

— Легко у тебя все получается, Пимен. Глянь, стены какие, только танком таранить. Решетки толстые.

— А голова зачем? Чтобы шапку носить? Нет, Кинстинтин, соображай. Какую-нито хитрость придумай, ты парень толковый. Я тоже насчет этого кумекаю. Вместе найдем выход.

Говорухин встал и упал на бок.

— Эх, Пиша! Бежать задумал, а ноги не держат.

— Затекли, окаянные. Всю ночь на карачках.

— Тогда ложись…

— Ты что, Кинстинтин?! Грязища. Тут свои наших гоняют, аж до потолка сигают.[197] Зажрут!

— Говорухин подковылял к циновке, перевернул ее: циновка зашевелилась. — Эн, сколько самураев полозиет! Тьма. Для русского человека — хуже пакости не придумаешь…

— Н-да, — сплюнул Петухов. — Где ты, коечка солдатская, хрустящая простынка… В баню бы сейчас. И пива…

— Да, в парной похвостаться не грех…

Звякнул засов, вошел давешний унтер, конвоиры, унтер поморгал, подслеповато указал на Говорухина, солдаты заломили ему руки за спину, Петухов бросился к товарищу, но налетел на штык.

— Русики, назад! — пискнул унтер.

Говорухина увели, Петухов остался один.

…Пленный оброс, веки красные, на лбу кровоподтек, струп[198] на скуле лопнул, кровоточит. Гимнастерка рваная, грязная, треугольнички в петлицах — младший командир. А морда простецкая. Плебей.

— Тебя как зовут? — спросил Горчаков. — Садись, в ногах правды нет.

Говорухин опешил: русский! Удивила и спокойная вежливость — за столом не палач, не кровопийца, обыкновенный человек в гражданской одежде. Как с ним держаться? Отправляясь на допрос, пограничник решил молчать, пусть жилы тянут. А как быть теперь?

— Благодарствую на добром слове. Оно и верно, ноги не казенные, сидеть завсегда лучше, чем стоять.

— Давай познакомимся, братец, меня зовут Сергей Александрович Горчаков.

— Говорухин я. Пимен Егорович.

— Родом откуда?

— Я-то? Вологодский…

— Бывал я в ваших краях. Охотился.

«Вот оно как, — подумал Говорухин. — Беляк. Ну, ну, господин хороший, хрен ты у меня выудишь. С ушами».

— Охота у нас богатая. Всякой твари по паре: утки над озером тянут и боровой дичи сколько хошь. Лося можно завалить, килограммов на триста, матерущие…

— Поляны помню. Родники. Вода — как слеза ребенка.

— Ключи потому что. Водичка светлая, а зубы ломит: холодна!

Крестьянский парень! Таких на Руси миллионы. Он любит Россию, свою деревню. Этот упорствовать не станет. Извечная тяга к родной земле заставит его выложить все — надо только пообещать, что отпустим, вернется к своей сохе да бороне. Ценными сведениями он, естественно, не располагает, но кое-что рассказать может.

И вдруг все рухнуло.

Говорухин сочувственно почмокал губами:

— Жалко мне вас, Сергей Александрович! Не узрите больше русских березок. Перевертышей мы не жалуем, схоронят вас на чужбине, вдали от родительских могил.

У Горчакова отвисла челюсть. Опомнившись, он сбил пленного на пол. Бил долго. Озверев, старался ногами. Вбежавших охранников отослал: сам управлюсь. Говорухин, кривясь от острой боли, поднялся, выплюнул на ладонь кровь и половинку зуба.

— За этим, что ль, сюда везли? Резона нет бензин жечь. А зубов у меня как у бирюка, я зубастый. Так-то, Сергей Александрович.

— Молчать!

— Молчать, пока зубы торчать? Все не вышибешь, Александрович, руки отобьешь, умаешься. Глянь, на кого похож! Сбледнел, трясешься, а выбил всего-то кусочек.

— Да я тебе… — Горчаков сжал запухший кулак.

— Поаккуратней, господин. Ежели я поднесу — челюсть вышибу, не то что зуб. Понял? И давай прикончим этот разговор, он мне без интереса.

Горчаков долго не мог успокоиться — хорошенькое начало! Он считал, что понимает душу русского мужика, — оказывается, ничего подобного. Большевики вырастили людей, беспредельно преданных бредовой марксистской идее. Следовательно, ставка на сближение, доверительную беседу ничего не даст, значит, надо действовать без ухищрений. К черту психологические фокусы, придется прибегнуть к грубой силе: давить, давить — умирать никто не хочет. Что ж, придется менять тактику.

Говорухин вошел в камеру, кренясь на бок.

— А вот и я, явился — не запылился. Потолковал с дядей Серегой.

— С кем?! Ты что гнешься?

— С Сергеем Александровичем, какой нами занимается. Поприветствовал он меня для знакомства.

Снова загремел засов, вызвали Петухова.

— Гляди, Кинстинтин, — предупредил Говорухин, — Змей этот Александрович.

Горчаков предложил пограничнику сесть, удивился: мальчишка, по-видимому, новобранец. Плохи дела у Советов, если таких сопляков призывают. Этот маменькин сынок выложит все, стоит лишь припугнуть.

— Вам сколько лет, юноша?

Оскорбленный Костя закусил губу: худенький, неказистый, он не терпел снисходительности.

— Тридцать!

— Хм! Допустим. Ваше воинское звание?

— Генерал-майор. Устраивает?

— Вполне, — Горчаков усмехнулся. — Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, одеты вы слишком претенциозно. Ваши лохмотья весьма колоритны.

— Ничего, для вас сойдет.

— Не огорчайтесь, юноша. Как говорится, по одежке встречают.

— А я и не огорчаюсь… С чего вы взяли?

— Садитесь, пожалуйста. Коньяк, ликер? Есть «Смирновская»…

— Не пью…

— Разумеется, по идейным соображениям?

— Непьющий.

— Помилуй бог, неужели в СССР есть такие?

— Один я. Белая ворона.

— В таком случае позвольте чайку. Не откажетесь? Вы же мерзнете в камере, согреетесь, чай здесь отменный. Может, закусить желаете? Я мигом все устрою. Здесь прекрасные рестораны, русская кухня. Что вы скажете насчет ухи с расстегаями? Пироги такие, пальчики оближете.

Все существо Кости завопило — на столе возникла тарелка дымящейся ухи, в нос ударил пряный аромат, желудок сжали спазмы, рот наполнился кислой слюной. От Горчакова это не укрылось.

— Так как насчет хор-рошего обеда?

— Отпадает. Аппетита нет.

— Ну, как угодно. В таком случае к делу. Нам нужно получить от вас кое-какие сведения. Запирательство приведет к нежелательным последствиям, я не хотел бы оказывать давление, так или иначе, но ответить на интересующие нас вопросы вам все равно придется. Присяга и воинский долг обязывают вас молчать, но к вам это отношения не имеет, вы не солдат…

— Я красноармеец. И остаюсь таковым даже в плену.

— Нет, наивный юноша, вы не пленный. Премудрое ваше правительство не подписало Женевскую конвенцию, под которой стоят подписи глав всех государств. Таким образом, попавшие в руки противника солдаты Красной Армии, в том числе и пограничники, объявляются вне закона, Женевское соглашение на них не распространяется, а коли так, ваша жизнь не стоит ломаного гроша. Поймите это, молодой человек, и не упрямьтесь; лишь чистосердечные ответы спасут вам жизнь, а жизнь вещь стоящая, уверяю вас. Прежде всего меня интересует характеристика командного состава. Что за люди ваши офицеры? Наклонности, привычки, слабости, характер? Рассказывайте подробно, не упускайте деталей. И не бойтесь меня утомить, я слушать умею.

Внезапно Горчаков понял, что все его красноречие напрасно, пленный не заговорит даже под пытками. Ничего удивительного, ведь он — представитель народа, который отважно сражается с немцами один на один, иностранная пресса пестрит сообщениями о таких вот юнцах, они бросаются под танки, закрывают грудью амбразуры дотов. Фанатики! Как же быть? Сломать мальчишку? Собственно, что может знать нижний чин пограничной стражи? Прежде всего он знает своих командиров…

— Вы коммунист?

— Комсомолец. Это в общем одно и то же.

Сталинский выкормыш, из молодых, да ранний! Шансов получить от него стоящие данные мало, а Кудзуки ждет и не примет никаких оправданий. Остается применить насилие. Метод не самый лучший, зато эффектный. Иного пути нет.

— Хотите или не хотите, мой юный друг, а отвечать вам все равно придется! Взываю к вашему разуму. Будьте благоразумны, не вынуждайте меня идти против совести. Поверьте, в нашем распоряжении достаточно средств, чтобы заставить вас давать показания. И вы заговорите, но будете уже не человеком, а жалким обрубком. Во имя чего вознамерились вы страдать, зачем вам это? Нас здесь никто не слышит, на заставе о ваших откровениях не узнают, мы не станем трубить на весь мир о том, что нам скажет советский пограничник. Мы вас подлечим, дадим возможность осмотреться, будете учиться, поступите в университет, например, в Пекинский, прекрасное учебное заведение. Соотечественники — в Китае большая русская колония — вам помогут; в средствах стеснены не будете. Принимайте мое предложение, ей-богу, это лучше, чем гнить в каменном мешке!

— Хорошо поешь, пташечка! Такого соловья бы в клетку — ох и на…ал бы!

Оскорбленный Горчаков вскочил, замахнулся, сдержался с трудом, даже испарина на лбу выступила. Прошелся по комнате, заложив руки за спину. Передвинул кольцо с драгоценным камушком, как делал всегда, намереваясь пустить в ход кулаки: камень мог потеряться. Подойдя к пленному, встретил ненавидящий взгляд. Мальчишка не пятился, не отступал, набычившись, готовился к самому худшему. Да он и впрямь не робкого десятка! Смерти не страшится, вынесет пытки… И все же разумнее воздержаться от крайних мер, попытаться еще раз выудить сведения, перехитрить упрямца.

Горчаков закурил, поплыл сизый дымок.

— Грубо, молодой человек. Грубость в полемике не аргумент. Поносить недруга дело нехитрое, ума не требует.

«Он прав, — подумал Петухов. — С такой тактикой долго не протянешь. Прямая дорога под пулю. Их что-то интересует, пусть попробуют эти данные получить. Шиш с маком получат! Слова не оброню».

Горчаков, похоже, понял состояние пленного, заговорил о благах, ожидающих каждого, кто решится порвать с коммунистическим раем. Он все больше возбуждался, пустил в ход все свое красноречие, говорил не переставая:

— Не думайте, что вас обсыплют золотом, вы не ученый, не инженер, быть полезным в дальнейшем не сможете. Сведения, которые вы нам дадите, возможно, представляют некоторый интерес, но переоценивать себя не следует. Пройдет немного времени, и они устареют. Все быстротечно в этом мире. Кроме того, у нас немало иных возможностей для получения необходимой информации. Захватим еще пару-другую ваших товарищей, произведем разведку боем. Дальневосточная граница в настоящее время практически представляет собой линию фронта, инциденты вспыхивают постоянно. Считаться с условностями командование Квантунской армии не станет.

— Ваши хозяева — мастера всяческих провокаций.

— Давайте говорить по существу. Ваша позиция бессмысленна, сопротивление бесполезно. Допустим, вы будете играть в молчанку, и мы ничего от вас не получим. Предположим, вам это удастся, немножко пофантазируем. Что же вас ждет в этом случае?

Пограничник молчал.

«Мальчишка растерян, — удовлетворенно отметил Горчаков. — Комсомол научил его мыслить прямолинейно — белое есть белое, черное — черное. Голый примитив».

— Итак, вам нечего сказать. Тогда послушайте. Поскольку вы особой ценности для нас не представляете, а помочь нам не хотите, вас отправят в Россию, обменяют на кого-нибудь из наших, кто сейчас кормит блох в застенках Хабаровской ЧК. Подобные вещи практикуются. А знаете, что вас ожидает на родине? Тюрьма. В самом начале жизни вы конченый человек.

— Приятная перспектива. За какие грехи мне это уготовано?

— Охотно объясню. Вы сдались в плен, нарушили присягу, по советским законам совершили тяжкое преступление, влекущее за собой суровую кару. Вы мне не верите?

— Да, вы правы, виноват перед своей Родиной и готов отвечать по всей строгости законов военного времени. Но спрашивать меня бесполезно, я ничего не скажу.

Горчаков бросил окурок в пепельницу, достал из пачки сигарету, размял двумя пальцами. Что за удивительный народ! Речь идет о жизни и смерти, а ему хоть бы что! Не протестует, смиренно подставляет шею под топор. Мыслимо такое в цивилизованной стране? Где, когда, в какую эпоху, в каком государстве люди так спокойно шли на смерть? В Древнем Египте? В Спарте? При Чингисхане? Не стоит терять времени, мальчишка дьявольски упрям. Что ж, пусть пеняет на себя.

Горчаков вызвал конвой:

— В седьмую его! — И вышел следом.

Петухова спустили по винтовой лестнице в подвал, конвоир подтолкнул его прикладом.

— Потише, ты! Ребра поломаешь.

— А зачем они вам? — мирно буркнул Горчаков. — На спецобработку идете.

Петухов лежал и удивлялся: вроде ничего не болит. Когда обрушился шквал ударов, он решил, что пришел конец: четверо охранников, сбросив кургузые мундиры, били что есть силы, беззлобно и деловито. Выполняли привычную работу. Костя бросался из стороны в сторону, увертываясь от ударов, натыкался на кулаки, падал и снова вставал. Он сопротивлялся и, кажется, удачно, заехал по чьей-то потной физиономии; кто-то заорал. Повторить маневр, увы, не удалось — пограничника свалили на цементный пол.

Его облили холодной водой, Петухов очнулся, откуда-то возник Горчаков, оглядел пленного с любопытством: крепкий малец, не всякий такое выдержит.

— Добились своего, упрямец? Теперь станете сговорчивее?

— Не надейтесь.

— Неужели этот урок вас ничему не научил? Наверно, очень больно?

— Терпимо…

— Значит, получили недостаточно. Придется добавить. А может, перестанете упорствовать?

— Ваши мясники выдохлись. Попробуйте им помочь. Толку, правда, не будет, зато разомнетесь.

В результате этого диалога боец получил дополнительную «порцию». В камеру его принесли в беспамятстве.

Костя шевельнул рукой, вытянул ногу, ломило все тело, ныл затылок; потрогал голову: мокрую, липкую. Кряхтя от боли, сел. Подскочил Говорухин.

— Оклемался? Слава те! Ну и разделали тебя, Кинстинтин! Обработали на совесть, расписали, как бог черепаху, чтоб им удавиться! Чуток до смерти не забили.

— Нельзя. Мы им живые нужны.

— Хрен они вызнают! Ребра целые?

— Вроде бы…

Звякнул замок, металлическая дверь распахнулась, охранники принесли плошки с едой, воду.

— Повеселимся, Кинстинтин. Заправимся, живот подвело. Ты нос не вороти, покушай.

— Я не ворочу, — Петухов потрогал распухший нос. — Мне его своротили.

— Да, маленько портрет попортили, — согласился Говорухин. — Не горюй, заживет. Ешь давай. Лучше скажи, что за люди нас охраняют? Какой нации? Морды не японские, а лютуют хуже самураев. Какой кобель их из-под хвоста выкинул?

— Папуасы, — промурчал Костя набитым ртом.

— Язык придави, красная сволочь! — обозлился охранник.

— О, о, о! — заморгал Говорухин. — Дикие, а по-нашему лопочут!

— Чехов писал, что заяц, ежели его бить, спички может зажигать. Обезьяна — та и вовсе чему угодно научится. А этим японским прихвостням кинь только кусок пожирнее, что хочешь сделают. Привыкли родиной торговать. В гражданскую смазали пятки салом и с тех пор…

— Захлопни пасть, щенок! — Охранник замахнулся прикладом.

Напарник удержал его:

— Оставь. Они и так кровью харкают.

Охранник ворча отошел. Когда дверь камеры захлопнулась, Говорухин сердито сказал:

— Бросай свои штучки, Кинстинтин, пошто нарываешься? Трахнет прикладом орясина, ноги протянешь. Эн какой дуролом, ряшку в три дня не обгадишь. А ты его яришь! На кой ляд, скажи на милость? Нам сейчас надо тихо жить, аккуратно, да мозгой шевелить, соображать, как отсюда вырваться. А ты их травишь! На допросе небось тоже задирался?

— Было…

— Вот-вот. Думаешь, мне приятно на этих обормотов смотреть? Но я не лезу на рожон, не дразню их…

— Да? А фонарь под глазом откуда?

— Случайно. Я ведь тоже человек!

Петухов засмеялся, хихикнул и Говорухин, придерживая бок.

— Пиш! А длинный охранник на глиста похож. Верно…

— Не, — заливался смехом проводник, — на хорька. Хорь, когда лайка его настигнет, наежится, шерсть дыбом…

— Шерсть?! Тюремщик же лысый, как бильярдный шар!

— Все едино хорек.

Отворилась тяжелая дверь, вошел охранник. Петухов расхохотался.

— Легок на помине, — вторил Говорухин.

Хорек подозрительно повел острым носом.

— И ржете? Плакать надо!

— Заплачем, — заверил Говорухин. — Когда тебе жаба титьку даст…

Хорек махнул кулаком, пограничник отлетел к стене, четверо солдат, топоча сапогами, внесли и положили на пол чье-то тело.

— Здоров, бугай! Все руки отмотал.

Дверь за охранниками захлопнулась, Говорухин, потирая затылок, подошел к лежащему.

— Кинстинтин! Глянь-ко!

На заплеванном полу лежал Данченко.

Старшина долго не приходил в себя, несмотря на старание товарищей привести его в чувство. Пограничники терялись в догадках и в конце концов решили, что Данченко захвачен японцами недавно. Но почему он не приходит в себя — на теле, кроме ссадины на плече, ни царапины.

— Контузия, — решил Петухов. — Паршиво. Может оглохнуть, ослепнуть, может вообще не встать — разобьет паралич и…

— Погодь отпевать, — оборвал Говорухин. — Петр мужик здоровый.

— Но контузия такая гадость…

Мохнатая бровь слабо дрогнула, поползла вверх, означая крайнюю степень осуждения; обычно после этого начинался разнос. Данченко смотрел на склонившихся над ним бойцов недоуменно, губы брезгливо кривились.

— И вы тут? Я думал, только одного дурня захомутали. — Данченко медленно встал, качнулся, едва не упал, широко расставил ноги, оперся о сырую стену: голова под потолок.

— Оправились, товарищ старшина! — обрадовался Говорухин.

— Оправляются в сортире. — Данченко заковылял к противоположной стене, стараясь ступать твердо, это удалось не вдруг. — Лихо приключилось, хлопцы, взрывом снаряда меня оглушило. Твоя пушка стреляла. Петухов, та самая…

— А дальше?!

— Свалился я в воду, японцы в лодку затащили. И на свой берег. Потом расспросы, допросы…

— Спасибо, не били, — позавидовал Говорухин. — А нам с Кинстинтином досталось. И здесь перепадает по малости.

— Пробовали. Пришлось одного поучить: на носилках унесли. Другой с джиу-джитсу полез. И его успокоил. Теперь не бьют — себе дороже.

— Здорово!

Данченко одернул гимнастерку, прокашлялся, словно на плацу, вот-вот раздастся зычная команда…

— На топчане спали, товарищ старшина? Полосы на гимнастерке пропечатались. Топчан, видать, грязный, все у них не как у людей.

— Ты о чем, Пимен? А… Спасибо, напомнил. Помоги раздеться.

Данченко снял гимнастерку, заскорузлую рубаху, Говорухин восхищенно проговорил:

— Во Владивосток-город я на окружные соревнования Нагана возил. Купеческий дом там в самом центре, у подъезда каменный мужик балку держит. Здоровущий, аккурат как вы, старшина.

— Пишка, Пишка, что это?! — вскрикнул Петухов.

Через всю спину Данченко широкими полосами тянулись засохшие буро-коричневые струпья. Один в нескольких местах лопнул, из трещин сочилась алая кровь.

— Спокойно! — сказал Данченко. — Без паники. Японский офицер ремни из меня кроил, думал, показания дам. Ошибся…

Петухов побелел.

Данченко лег на живот. Когда в подвале, выложенном белым кафелем, палачи высшей квалификации заставляли его говорить, старшина сжимал челюсти. Хрустели, крошились зубы, боль сводила скулы. («Свежуйте, гады, ничего не скажу!») Опытные заплечных дел мастера поражались стойкости пограничника. Приходилось терпеть и теперь, стонать неудобно, воспалившиеся раны горели, спину жгло огнем.

На рассвете Данченко задремал или впал в беспамятство, подавленные пограничники негромко переговаривались, Петухова била нервная дрожь, у Говорухина стучали зубы.

— Звери! Сущие звери, Кинстинтин! А еще культурная нация. Хороша культура — из живого ремни резать! Петр Степанович, бедный, какую муку принял!

— Я бы не выдержал, — признался Петухов. — Адская боль, должно быть.

— Да, уж, видать, не сладко… Ты к чему, Кинстинтин? Неужели замыслил пощады просить?

— Сдурел?! Говорю, не выдержу такого.

— В каких смыслах?

— Орать буду — вот в каких!

— А-а-а… Ну, это… Это ничего. Можешь даже матюкнуться разок.

Рассерженный Петухов отодвинулся.

— Пошто отсел, Кинстинтин: рядышком — теплее.

— Пошел ты… Думай, что говоришь.

— Отставить, — очнулся Данченко. — Хватит языки чесать. Давайте поразмыслим, как бежать.

— Отсюда не удерешь, — горько вздохнул проводник. — Из этой норки мышь не выскользнет.

— Думать надо. Думать…

И полковник Кудзуки думал. Было о чем. Захваченные с таким трудом пленные так ничего и не дали. Допросы с пристрастием, применение особых средств, спецобработка оказались безрезультатными. По этому поводу Кудзуки имел крайне неприятный разговор с генералом Исикавой. Генерал недолюбливал Кудзуки и умело портил ему карьеру. Исикава стар, щеки испещрены склеротическими жилками, руки в подагрических узлах, пальцы синие. В молодом, способном полковнике Исикава усматривал соперника, метившего на его пост. У генерала были основания опасаться: полковника командование ценило. Узнав, что пленные на допросах молчат, Исикава намекнул, что передаст их в более умелые руки.

— Вы, полковник, с вашим богатым опытом бессильны перед тремя полумертвыми русскими.

Кудзуки терпеливо слушал, почтительно шипел, проклиная старческую медлительность генерала, Исикава трубку не опускал, продолжая фитилить[199] «несносного выскочку с гипертрофированным самомнением».

— Что-то я хотел вам сообщить? — тянул генерал. — Ах, да! Относительно командировки в Берлин. Вашу просьбу сочли неуместной. К нашим друзьям поедет другой офицер, а вы нужны здесь. События на германо-советском фронте развиваются стремительно, инициатива на стороне доблестной армии фюрера, приближается наш черед. Императорские вооруженные силы готовы к решительным действиям на Севере, вы обязаны помочь Квантунской армии выполнить долг перед Ямато, а вы, по-видимому, этой идеей не прониклись.

Вот брюзга! Обожает читать нотации, получает истинное наслаждение, прочие в силу преклонного возраста ему уже недоступны. Наконец Исикава выдохся, послышались короткие гудки, Кудзуки с отвращением бросил черную эбонитовую трубку — замучил старый песочник!

Генерал основательно испортил настроение. Успокоившись, Кудзуки нажал кнопку на полированной панели стола, вошел адъютант.

— Капитана Сигеру. Срочно!

Кудзуки относился к Маеда Сигеру пренебрежительно — ограниченный провинциал, провонявший казармой. Однако исполнителен, настойчив и без сантиментов, что немаловажно. Упорно, невзирая на трудности, он стремится выполнить полученный приказ, достичь цели. Не щадит себя, подчиненных, стоически переносит невзгоды и опасности; такому помощнику нет цены.

Маеда Сигеру шариком вкатился в кабинет — волосы набриолинены, круглое лицо лоснилось.

— Мы в затруднительном положении. Маеда-сан. — начал Кудзуки. — Командование запросило данные по району, который вы так хорошо изучили, осуществляя операцию «Хризантема». Нужны подробные сведения. Участок границы заставы «Турий Рог» рассматривается как один из наиболее подходящих для вторжения. Возможно, направление это будет второстепенным и подготавливается как запасное. Лично я считаю данный участок бесперспективным: удаленность от железной дороги[200], отсутствие коммуникаций, крупных населенных пунктов, однако мнение мое никто не спрашивает. Как говорят русские, начальству виднее.

— Метко сказано.

— Русский язык чрезвычайно богат. Невероятное разнообразие оттенков доступно лишь русским. Представляете, с какими трудностями сталкивается иностранец в России? Мне, например, не раз приходилось…

Сигеру откровенно зевнул, Кудзуки сердито засопел, капитану стало неловко, он глубоко презирал полуштатского интеллигента, невесть как попавшего в военную разведку. Однако старшего по званию критиковать не полагается.

— Прошу прощения, господин полковник, я вас внимательно слушаю.

Досадуя, что заговорил с бесцеремонным невеждой на отвлеченную тему, Кудзуки приказал заставить пленных давать показания.

— Делайте с ними что хотите. Допрашивайте по отдельности, используйте сильные средства. Конечно, в разумных пределах. Нажмите сперва на мальчишку, он слаб и неопытен. В данном случае физическое воздействие может оказаться результативным. Но для унтер-офицера данный метод абсолютно непригоден, этот Геркулес вытерпит любую боль. Впрочем, как знать… Случается, сильные закаленные люди ломаются под незначительным напором, ибо психологически не подготовлены к испытаниям. Пожалуй, здесь лучше работать на контрастах: бить и ласкать, ласкать и бить. Надеюсь, добьетесь желанного результата. Третий пограничник — типичный крестьянин, тут получайте карт-бланш. Психологию таких людей вы знаете, ключи к русскому мужику, одетому в униформу, подберете, не забывайте — у нас только трое суток.

— Слушаюсь, господин полковник. Извините, а что потом?

— Когда?

— Когда пленные станут не нужны?

— Значит, вы хотите…

Кудзуки умолк, все и так ясно, капитан мстит за убитого брата, намеревается пополнить список тех, кого собственноручно отправил в мир иной. Хобби Маеда Сигеру известно всем, капитан не раз демонстрировал коллегам стойкость самурайского духа. Кудзуки втайне не одобрял Сигеру, но своего мнения по этому поводу никогда не высказывал, справедливо полагая, что так будет лучше.

— Все зависит от генерала, мой друг. Я доложу о вашем желании, и, если он сочтет возможным, вы порадуете нас своим непревзойденным искусством.

Маеда Сигеру уходил недовольный. Паршивый аристократишка хочет остаться чистеньким, ему претит то, что отличает настоящего мужчину от слюнтяя.

К счастью, таких, как Кудзуки, в императорской армии немного.

XVII

ПОБЕГ

Утром задребезжал телефон, Лещинский жадно схватил трубку: звонит синеглазая Танюша из дома напротив. Они познакомились на литературном вечере, домой возвращались вместе. Встречая теперь на улице плотную, румяную гимназистку, Лещинский неловко раскланивался — девушка прехорошенькая, на щеках ямочки, озорная улыбка. Робкий по натуре переводчик стеснялся заговорить с нею, выискивал благовидный предлог, но ничего подходящего не придумал. Вот если бы девушка уронила платок, зонтик, тогда…

Однажды Таня подошла к нему сама.

— Скажите, вы любите мороженое?

— Простите… Вы изволили спросить…

— А я люблю. Кафе «Льдинка» за углом на бульваре. Идем?

Лещинский растерялся.

— Право, как-то неловко…

— Следуйте за мной, милостивый государь!

Озадаченный Лещинский затоптался на месте, девушка рассмеялась, переводчик покорно склонил голову.

— Повинуюсь, сударыня.

Шли молча, Лещинский старательно отводил глаза, а девушка, напротив, искала его взгляд. Чувствуя, что он смешон, Лещинский смутился еще больше, платком промокнул лоб.

Они устроились на веранде, тотчас слетелись юркие воробьи, выклянчивая подачку. Таня бросала им крошки бисквита, воробьи хватали их на лету, моментально проглатывали, пищали.

— В Харбине птиц больше, чем китайцев, — заметил Лещинский.

— У нас воробушков тоже превеликое множество.

— Где — у вас?

— В России, конечно!

— Возможно, вы правы. Наверно, так оно и есть.

— Извините, вы давно в эмиграции?

— Целую вечность…

— А я тут родилась. Можете звать меня Та-ня, но рано или поздно я непременно стану Татьяной! Не хочу жить на чужбине, — решительно проговорила девушка.

Лещинский обрадовался, хотелось рассказать, что он в определенной степени причастен к борьбе за свободную Россию. К сожалению, придется молчать, у него взяли подписку о неразглашении. Рейд за кордон едва не закончился для него печально, но в юности плохое забывается быстро…

— Нам не скоро удастся вернуться на родину. Немецким войскам предстоит дойти до Урала. Тогда…

— Русланд меня не устраивает!

— Нация Шиллера и Гёте уничтожит коммунизм, избавит русский народ от скверны, поможет установить демократический строй.

— Россия, говорящая с немецким акцентом, мне не нужна, — пылко повторила девушка. — Обойдемся без варягов.

— Не будем спорить, Танюша. Поговорим о другом.

— Прекрасно. Давайте говорить о любви. Вы меня любите, не так ли?

— Вы столь категоричны… Право, не знаю…

— Зато я знаю! Я вам нравлюсь, вы ходите за мной уже две недели. Не краснейте, пожалуйста, вы правильно поступаете: я самая хорошая, лучше меня нет! Возражать не советую, это вам дорого обойдется.

— Молчу, — рассмеялся Лещинский.

— И правильно делаете. Мужчины — самоуверенные, несносные упрямцы, не способные на благородные поступки. Вы, по-видимому, приятное исключение.

Они медленно шли по пустынному бульвару, падал снег Лещинский оглянулся:

— Я вас сейчас поцелую.

— Только посмейте!

Переводчик по-детски надулся, топыря губы, девушка встала на носки, торопливо чмокнула его в щеку и скрылась в подъезде…

— Танюшка, милая! Я так ждал…

— Говорит адъютант полковника Кудзуки. Господин полковник ждет вас.

Лещинский выронил трубку.

Узнав, что ему необходимо присутствовать на допросах захваченных советских пограничников, Лещинский воспротивился и попросил использовать его на другой работе. Кудзуки вызвал переводчика к себе. Поздоровался сухо, сесть не предложил.

— Вы состоите на военной службе, господин Лещинский, и обязаны подчиняться моим приказам. Любое поручение должны выполнять независимо от того, импонирует оно вам или нет. Ваше мнение никого не интересует, понадобится, вас спросят. Рапорт ваш я бросаю в корзину. Если подобное повторится, поступим с вами как с дезертиром и саботажником.

— Я полагал, что нахожусь в подчинении полковника Жихарева…

— И полковник Жихарев, и вы служите великой Японии! Я вас больше не задерживаю, господин переводчик!

В первый же день Лещинскому стало дурно. Он сидел за столиком в дальнем углу, стараясь не смотреть на юношу, в допросе которого уже однажды участвовал. Парень исхудал, оброс, но по-прежнему держался вызывающе, дерзил, Маеда Сигеру бесстрастно задавал вопрос за вопросом. Когда капитану это надоело, он приказал охранникам «подбодрить» пленного.

Солдаты привязали парня к вмурованным в стену скобам и «подбадривали» до тех пор, пока голова пограничника бессильно не упала на грудь.

— Помогите этому новоявленному Христу, — приказал Маеда Сигеру.

Солдат смочил вату спиртом, ткнул в лицо пленного, тот замотал головой.

— Он что-то говорит. Подойдите к нему, господин переводчик. Что он сказал?

Лещинский приблизился, пограничник посмотрел на него пристально.

— Это ты, иуда? Все выслуживаешься? Получай!

Пленный плюнул кровью, Лещинский успел отшатнуться. Охранник замахнулся прикладом, Маеда Сигеру остановил его окриком, открыл шкафчик в углу, покопался, достал странный, похожий на отвертку инструмент, повертел, сунул обратно, извлек другой, поменьше, и махнул рукой.

Петухова привязали к широкой скамье, сорвали с него рубаху, Лещинский со страхом следил за неторопливыми приготовлениями: сейчас произойдет нечто ужасное. Понимал это и пограничник, он сжался, побледнел, взглянул на Лещинского:

— Любуешься, проститутка?

Маеда Сигеру пощупал пульс пограничника.

— Внимание, господин переводчик. Сейчас этот ублюдок развяжет язык. Его воля подвергнется серьезному испытанию. Вынести это трудно, большинство теряет самоконтроль. Боль и страх смерти заставят русского заговорить. В отдельных случаях возможен непродолжительный болевой шок, затем наступит желаемое состояние. Переводите дословно.

Маеда Сигеру подошел к скамье, Петухов неотрывно смотрел на острые блестящие стержни, японец поднес их к налитым кровью глазам бойца.

— Эти миниатюрные мечи сейчас будут у тебя в желудке. Они остры и пройдут беспрепятственно. Предупреждаю: зашевелишься — подпишешь себе смертный приговор. Острие хрупкое, легко ломается. Если это случится, когда меч будет торчать в твоем желудке, я извлеку только рукоять. Будешь лежать спокойно, останешься жив. Разумеется, ты можешь избежать неприятной процедуры, если ответишь на вопросы. Будешь говорить?

— Скажу. Мечей маловато. Обидно.

Лещинский перевел, капитан остолбенело уставился на пленного, словно увидел его впервые, расхохотался, хлопнул пограничника по плечу, наклонился над ним, коснулся острием втянутого смуглого живота и винтообразно закрутил стержень ладонями — быстро, быстро — так древние люди добывали огонь. Стержень глубоко, по самую рукоять, вонзился в тело. Петухов сжал зубы, только бы не застонать. Второй стержень входил туго, на лбу бойца выступил пот. Сигеру испытующе поглядывал на пленного и, убедившись, что он не теряет сознания, удовлетворенно потирал руки. Вскоре в животе пограничника торчали три меча.

— Пока все. Лежать смирно, не шевелиться.

Когда Лещинский перевел эту фразу, Петухов пришел в ужас. Боль уже отступила, но остался липкий страх: что, если острия надломятся и останутся в желудке, тогда — перитонит обеспечен. В госпитале сосед по койке — артиллерист — мучился долго… Костя лежал, скованный напряжением, дышал еле-еле, спину сводила судорога; Маеда Сигеру поглядывал на часы, а Лещинскому хотелось кричать — скорей бы вытащили проклятые мечи! Разве можно вытерпеть такое?!

— Как вы себя чувствуете? — осведомился Маеда Сигеру.

— Прекрасно.

Поняв, что пленный не заговорит, Маеда Сигеру профессиональным движением извлек мечи, размяв сигарету, высыпал на ранки табак, чиркнул зажигалкой, поджег, примял тлеющие кучки плоским ногтем.

Убедившись, что ранки не кровоточат, приказал развязать пленного. Лещинский обессиленно прислонился к стене, закрыл глаза…

…Не спалось, Петухов ворочался на нарах — сказывалось нервное напряжение. «Продезинфицированные» палачом ранки не болели, не гноились, но страх — липкий, противный — не проходил, казалось, черные рукоятки мечей еще торчат в животе. Товарищи тоже не спали, Данченко тихонько стонал — горела исполосованная спина, Говорухин беспокойно ворочался, что-то бормотал вполголоса, ругался.

— С кем воюешь, Пимен?

— Бло-хи! Блохи, Кинстинтин. Табунами ходят. Бил, бил, аж руки заломило.

— Бесполезно, — заметил Данченко. — Всех не перебьешь.

Он слез с нар, сел на привинченный к полу табурет, сегодня старшину тоже таскали на допрос. Держали долго, увели первым, водворили в камеру последним. Капитан Сигеру возился с ним до вечера: командир более осведомлен, нежели рядовые, соответственно ему и досталось больше других; капитан предусмотрительно приказал связать старшину — с гигантом шутки плохи, а намерения русских, когда им угрожает смерть, непредсказуемы.

— Ну, вот что, хлопчики, — начал Данченко. — Жить нам осталось недолго, поцацкаются с нами японцы и выпишут пропуск на тот свет. Надо бежать!

— Верно! — подхватил Петухов. — Но как? Отсюда не вырвешься. Двери железные, на окнах решетки.

— Решетки выломаем, — сказал Данченко. — Не дюже толстые.

— Не годится, — возразил Говорухин. — Окошко не по тебе рублено.

— Зато вы пролезете.

— Это нам не подходит, — сказал Петухов. — Бежать — так всем вместе.

— И все же будем ловить подходящий момент, — настаивал Данченко. — Думайте, хлопчики. Думайте.

— Давайте нападем на конвоиров, когда поведут на допрос. Одного-двух самураев ухлопаем, — предложил Петухов.

— Перещелкают нас, как мух, — только и всего.

— Мы, Пиша, тоже из них пыль повыбьем!

— Отдавать жизнь зазря неохота. Она у меня одна, Кинстинтин, другой не будет.

После полудня пограничников снова допрашивали, били, мучили. Обозленный упорным молчанием пленных, Маеда Сигеру неистовствовал. Срок, указанный полковником Кудзуки, истекал на следующие сутки — необходимо добиться успеха во что бы то ни стало.

Вечером в камеру вкатился низенький японский унтер, следом Лещинский и четверо солдат. Унтер что-то проквакал, Лещинский перевел:

— Выходить всем.

Пограничники переглянулись: вот и конец. Говорухин облизнул спекшиеся губы, Петухов подвинулся к ближайшему конвоиру, Данченко, по-бычьи нагнув голову, шагнул вперед, позади встал солдат с винтовкой наперевес. Другой прилепился к спине Говорухина, третий занял позицию за Петуховым. Унтер проквакал снова, и конвоиры подтолкнули пленных к двери.

Пограничники брели нескончаемым коридором — узким и мрачным, кожей затылка ощущая холодное острие штыка. Уверенные, что их ведут на расстрел, пленные едва плелись, мерно цокали о каменный пол подковки солдатских ботинок. Квадратный унтер в мундире тюремного ведомства, понимая волнение арестованных, посмеивался: наложили в штаны проклятые коммунисты, не знают, что их просто переводят в другую тюрьму. И поделом им, пусть помучаются — мало негодяям. Старший брат унтера, Хидэё, нарвавшись на красноармейскую пулю на озере Хасан, вернулся домой горсточкой пепла и до сих пор не отомщен. С каким наслаждением унтер заколол бы сейчас этих северных дьяволов! Короткий выпад, и штык с хрустом воткнется в позвоночник! Но приказ строг.

Вот если бы арестованные попытались бежать…

Внезапная мысль обожгла, унтер даже с ноги сбился, засеменил, как новобранец: неплохо придумано! Покрикивая на ни в чем не повинных солдат, унтер старательно размышлял. Нужно вынудить русских бежать, спровоцировать побег и перестрелять, как бешеных псов. Рискованно, конечно, но нужно сработать чисто. Начальство, разумеется, пошумит, но ведь русские далеко не убегут, пули резвее. Солдатня ничего не поймет, а господин переводчик ничего не увидит — сядет в кабину. Зато дух покойного Хидэё будет умиротворен.

Пограничников вывели во двор, затолкали в кузов грузовика, швырнули на грязный пол. Следом влезли конвоиры, довольный унтер сел на скамейку, прислонился к кабине — машина бортовая, из тюремного автобуса с зарешеченными окнами не убежишь. Внезапно он ощутил легкий укол тревоги: пленные и в самом деле могут попытаться бежать без всякого к тому принуждения. Что ж, тем самым они облегчат его задачу. Унтер успокоился, однако решил подстраховаться, приказав солдатам встать у бортов и не спускать глаз с русских.

Под колесами шелестел асфальт; машина, попетляв, свернула в переулок, затарахтела по разбитой мостовой; пограничников швыряло из стороны в сторону, Данченко сомкнул челюсти, чтобы не застонать, но, не удержавшись, неожиданно вскрикнул.

— Тря-а-аско, — протянул Говорухин. — Ровно на телеге едешь по бездорожью.

— Потерпим, — сказал Петухов. — Недолго осталось — за городом шлепнут.

— Похоже, — согласился Говорухин. — Проститься бы надо, Кинстинтин.

— И то верно. Только сперва макак умоем, помирать — так с треском!

— Отставить, — не поворачивая головы, скомандовал Данченко. — Присуньтесь-ка к ним блызенько.

— Русики, морчац! — гаркнул унтер.

— Ще блыще. И разом. Ой!

Унтер пнул старшину сапогом, Петухов и Говорухин переглянулись.

«Удобнее всего это сделать, когда минуем мост, — прикидывал унтер. — На той стороне фонарей мало, улицы почти не освещены, прохожих в такую погоду не встретишь, разве влюбленных да бездомных».

Громыхая разболтанными бортами, грузовик вполз на мост.

— Давай!

Данченко сдернул конвоира на пол, Петухов и Говорухин уложили еще двоих, четвертый солдат замахнулся штыком, намереваясь пригвоздить Говорухина к расщепленным доскам пола, Петухов метнулся к нему, ударил прикладом по затылку, конвоир кувыркнулся за борт, выронив винтовку. Все произошло мгновенно, унтер-офицер, свидетель молниеносной схватки, остолбенел. Конвоиры беспомощно пластались на дне кузова, пленные с винтовками заняли их места.

Опомнившись, унтер выхватил пистолет, оружие плясало в руке. Но выстрелить не успел — мощный удар поверг его в беспамятство.

Грузовик еще не достиг середины моста, когда в висок Лещинскому уперся ствол пистолета.

— Останови машину. И тыхо!

Едва грузовик затормозил, Петухов перемахнул через борт, рванул дверцу, выволок перепуганного шофера, двинул его дважды на совесть, повалил и, подскочив к Лещинскому, выхватил у него из кобуры пистолет.

— Гляди за ним, Петро!

— Покараулю, — спокойно ответил Данченко. — Работай.

Петухов забрался в кузов, где стоял с винтовкой Говорухин, сгреб за ворот конвоира, хорошенько поддав коленом выбросил из машины, отправил за ним второго солдата, третий выпрыгнул сам. Бесчувственный унтер оказался тяжелым

— Пишка!

— Сейчас подсоблю, Кинстинтин. Эт, кабан, язви его. Нажрал холку.

Унтер кулем перевалился через борт, шлепнулся на асфальт, солдаты окружили его.

— Пимен! Держи их на мушке.

— Обязательно.

Петухов сел за руль, включил двигатель.

— Гляди, ваше благородие, как ездят московские таксисты. Прокачу с ветерком. Говори, как из города выбраться?

— Через тридцать секунд стреляю, — добавил Данченко. Ствол пистолета вдавился в щеку переводчика. — Ясно чи ни?

— Предельно. Налево до перекрестка, затем направо.

— Налево, направо, — весело повторил Петухов. — Обманешь, отправим в рай без пересадки. Уложу с одной пули!

— Не обману, — заверил Лещинский. — Хитрить — себе дороже.

— Молодец! Дольше проживешь.

Очнувшийся унтер увидел своих солдат — безоружных, растерянных, с трудом сел.

— Как вы себя чувствуете, Танака-сэнсэй[201]?

— Скверно. Словно вылакал бочонок сакэ. А где арестованные?

— Наверное, уже километров двадцать отмахали, — объяснил простоватый шофер, зябко поеживаясь. — Машина, правда, не новая, но мотор тянет…

— Боги всемогущие! — взмолился унтер. — Всемилостивая Аматерасу Амиками, что же теперь будет?!

Свернув в темный переулок, беглецы бросили грузовик, забежали в ближайший двор, перелезли через кирпичную ограду, вышли на другую улицу, пересекли ее, снова укрылись во дворе, уходя все дальше. Данченко шел впереди, держа оружие наготове, Петухов и Говорухин вели Лещинского, все четверо молчали.

Город казался почти вымершим, лишь изредка вдали мелькали смутные тени и исчезали, растворяясь в морозном воздухе.

Шли долго; Петухов толкнул Говорухина локтем:

— Что с этим делать? Может…

— Нет, Кинстинтин! Было б в бою… Да и нашумим.

— Обойдусь без пальбы…

— Что ты, что ты?! Окстись!

— Убивать не имеет смысла, я не опасен, — выдавил Лещинский.

— У нас и в уме не было… — начал Говорухин.

Данченко остановился.

— Цыц! Суньте ему кляп.

Петухов похлопал по карманам — пусто, Говорухин хотел оторвать кусок гимнастерки, Лещинский запротестовал:

— Подождите. Если это диктуется необходимостью, возьмите носовой платок.

Шли долго, заметив прохожих, прятались в подъездах. К полуночи вышли на набережную, топкий берег реки был усеян лодками, на некоторых возвышались соломенные хижины, кое-где светились огоньки.

— Куда идти, старшина?

— Компаса черт ма, звезды за хмарою[202], не определишься.

— Надо из города выбраться…

— Верно, Кинстинтин, до леса дойдем, деревья укажут, в какую сторону топать.

— Так и сделаем, — резюмировал Данченко, Лещинский замычал, жестами показывая, что хочет что-то сказать.

Данченко вытащил платок, Лещинский сплюнул.

— Простите, что вмешиваюсь, но здесь не лучшее место для дискуссий, рядом полицейский участок. Вон в той стороне.

— Врет! — сказал Петухов. — Как сивый мерин.

— Я не лгу. Этот район мне хорошо известен.

— Нечего его слушать. Дай платок, Петро.

— Зажди. Руки ему свяжи, а кляп отставить.

— Свяжи! А чем?

— Очевидно, моим ремнем, — вздохнул Лещинский. — Ничего не поделаешь, экспроприируйте.

— Помалкивай. — Петухов выдернул брючный ремень, скрутил переводчика. — Штаны не потеряй, шляпа!

— Упадут — вы поднимете.

— Шагай, шагай, белая гнида. Да язык придави!

Из-за угла показались люди, метнулся вдоль набережной луч фонаря.

— Полиция!

Пограничники подтолкнули Лещинского к ближайшей барже, залезли в нее, затаились.

Грязные закопченные стены, продымленный потолок, топчаны, крытые рваными циновками, стоят впритык. У камелька косматая личность без возраста отрешенно смотрит на огонь.

— За эту комфортабельную обитель придется платить, — Лещинский шевельнул связанными руками. — И не дешево. Надеюсь, вы платежеспособны, господа?

— Мы на все способны, — многозначительно буркнул Петухов. — Даже вынуть из некоторых душу с потрохами, посмотреть, какая она, белогвардейская душа…

— Стоило для этого тащить меня с собой! Быть может, вы рассчитываете получить выкуп? Ошибаетесь, господа, за меня платить не станут.

— Значит, японцы своих прихвостней не ценят? И тридцать сребреников не дадут? В таком случае подставляй карманы, белая сопля. Будем расплачиваться за ночлежку.

— Это не ночлежка… И прошу оградить меня от оскорблений. Господин унтер-офицер советской пограничной стражи. Потрудитесь призвать нижнего чина к порядку.

Бледный от потери крови и голода, Данченко — он едва держался на ногах, голова гудела, тонко звенело в ушах — повернулся к Петухову:

— Уймись. Много говоришь…

Послышались шаги, из-за бамбуковой занавески вышел мумиеобразный китаец, Данченко весь напрягся, ничуть не удивившись незваным гостям, китаец оскалил гнилые зубы, жестом указал на топчаны и вышел. Говорухин кинулся за ним, Данченко задержал его.

— Неувязочка, хлопцы. Пленный правду сказал: за цей готель з нас гроши стрибують.[203]

— Это же сарай! — возмутился Петухов. — Хлев!

— Верно. Но платить придется.

— Шкилет[204] случаем не в полицию побег? — встревожился Говорухин.

— Ни. Зачем подрывать репутацию своего заведения?

— Заведения?! Куда мы попали, старшина? Не в хитрый ли домик, из-за которого меня на губу упекли? Если так, давайте быстрей смываться — эти домики до добра не доводят.

— Ни, Петухов. Це из другой оперы.

Вошел Скелет с большим подносом, положил по трубке и кувшинчику на каждый топчан, поклонился: что еще угодно господам? «Господа», робея, жались в углу и укладываться на ложа не спешили. Скелет пожал плечами — город большой, случается, и белые господа балуются опиумом, среди них немало всяких подонков. Ничего удивительного китаец не усмотрел и в том, что один из гостей связан: клиенты сами разберутся в своих проблемах, лишь бы деньги платили. Скелет поклонился снова.

— Мани, мани. Гельд, доллар, франк, рубля, рубля…

«Гости» переглянулись, Скелет встревожился: неужто рассчитывают на дармовщинку? Что-то залопотав, он жестикулировал, быстро, быстро перебирая пальцами, словно считал деньги. Говорухин виновато развел руками:

— Нет у нас ни копейки, не обессудь…

Скелет визгливо заорал, тотчас ворвалась разъяренная толпа, пограничники отпрянули к стене, заслонив Лещинского.

Оборванные грязные китайцы в засаленных платках на нечесаных головах напирали, грозили кулаками, Петухов подвинулся, чтобы вернее нанести удар, Данченко высвободил подвязанную к груди руку, Говорухин придвинул ногой табурет.

— Держись, Кинстинтин. Сейчас начнут…

— Я сам первым начну! Подвинь табуретку.

Оборванцы истерически вопили, мерзкий чесночный дух, отвратительный запах немытых тел, липкого вонючего пота бил в лицо, Петухов схватил табурет за ножку, поднял над головой, толпа отхлынула, ощетинясь лезвиями ножей.

Конец, мелькнуло у Петухова. Лещинский что-то крикнул по-китайски, и шум утих.

— Возьмите у меня портмоне, — попросил Лещинский Данченко. — В кармане пиджака.

— Что взять?

— Бумажник.

— Сами возьмете. Говорухин, развяжи его.

— Это всегда пожалуйста. Развязывать лучше, чем связывать.

Лещинский растер затекшие кисти, отсчитал радужные бумажки. Скелет подобострастно кланялся, порывался целовать руку, переводчик отмахнулся.

— Больше нас не потревожат. Отдыхайте.

— Спасибо, — облегченно вздохнул Говорухин. — Выручили.

— Прежде всего я заботился о себе. Меня прикончили бы вместе с вами.

— Оно так…

— Уходить отсюда не рекомендую, полиция поднята на ноги, вас ищут. Здесь все-таки безопаснее.

— Безопаснее? — Брови Данченко полезли вверх. — Говорухин, стань у двери.

Лещинский усмехнулся.

— Вам повезло, господа, в трюме нет окон, иначе как бы вы меня караулили?

— Зубы не скаль, — нахмурился Петухов. — Чего оживился? Надеешься удрать? Не выйдет. Мы за тобой не побежим, тебя, беляк, пуля догонит.

— Платить за добро хамством — принято в СССР?

— Заткнись, белая шкура!

— Петухов! — одернул Данченко. — Держись в рамках.

— Не ершись, Кинстинтин, — неодобрительно проговорил проводник.

— А он пусть не подначивает!

Лещинский сел на пол, прислонился к стене.

— Следуйте моему примеру, господа. Ложем пользоваться не советую — фауна оного весьма разнообразна.

— По полу тоже… И полозиют и скачут, — заметил Говорухин.

— А что вы хотите от опиумокурильни последнего разбора?

Данченко отвел Петухова в сторону:

— Поглядывай за этим. Как бы не втик. Тогда нам конец.

— Не упущу, товарищ старшина.

Лещинский усмехнулся:

— Спите спокойно, господа. Бежать не собираюсь, слово дворянина.

Данченко многозначительно кивнул на дверь, Петухов сел у входа. Старшина нагнулся к Говорухину, что-то шептал, проводник согласно кивал, затем встал, подошел к двери.

— Утром уходим, Кинстинтин.

— Куда?

— Есть соображения…

Лещинский открыл глаза.

— Слушайте, господа конспираторы! Прежде чем что-либо предпринять, посоветовались бы с местными жителями, расспросите их хорошенько. Иначе угодите к японцам или, что еще хуже, попадете в лапы китайским полицейским. Эти разбираться не станут, расстреляют. С трупами, знаете ли, спокойнее. Меньше хлопот.

— Мы по-китайски не кумекаем, — сказал Говорухин.

— Я «кумекаю», как вы изволили выразиться. И попытаюсь быть вам полезным.

— Вам-то какая корысть?

— Никакой. Более того, помогая вам, я предаю… э… коллег, изменяю своим идеалам, становлюсь преступником. Но положение безвыходное, я в тупике, в критической ситуации.

— Выходит, руководствуетесь шкурными соображениями? — поддел Петухов.

Лещинский ответил подчеркнуто спокойно:

— Скажем — эгоистическими. Вам, конечно, этого не понять. Советские люди всегда ставят общественные интересы выше личных.

— Советских ты оставь, — свирепо глядя на переводчика, процедил Петухов. — Начитался буржуазных газет и повторяешь, как попка, чужие слова, а собственного мнения не имеешь! Что ты знаешь о нашей жизни?

— Очень мало. В эмигрантской прессе о сталинских порядках пишут хлестко. Однако собственное мнение у меня есть, и его не изменит ни ваша печать, ни ваш хваленый социализм со всеми его догмами.

— Ты, мил человек, советские порядки хаять не моги, — вмещался Говорухин. — Нечего над нашим государством насмешки строить. Миллионы людей за него жизнь кладут. А ты…

— А он у меня сейчас схлопочет!

— Рядовой Петухов! Не время выяснять отношения. Пререкания прекратить! Мы это мы, а они — они. Точка!

— Но он же нарывается…

Послышался шум, вошел Скелет в сопровождении четырех оборванцев. Скелет что-то проговорил, все четверо легли на топчаны.

— Сыладкая дыма, — Скелет поклонился Лещинскому. — Мало-мало покури. Тихо лежи. Мешай нету.

Китаец ушел, Говорухин покрутил головой:

— С нас получил и этих небось не задаром привел. Жулик!

— Капиталист, — поправил Петухов. — Обдирала.

— Отнюдь. Просто трезво мыслящий коммерсант, — вступился Лещинский. — Трубками мы не пользовались, значит, их можно отдать настоящим клиентам.

«Клиенты» жадно посасывали трубки, в кувшинчиках булькала бурая жидкость, расширенные глаза быстро мутнели; вскоре все четверо застыли на замызганных циновках, бессмысленно уставившись в закопченный потолок. По худым землистым лицам катились крупные капли пота, пограничники с брезгливым удивлением и отвращением наблюдали за курильщиками.

— Им сейчас хорошо, они испытывают райское блаженство, — пояснил Лещинский. — На смену земным горестям пришли непередаваемые ощущения.

Лещинский пространно рассказал, что чувствует в забытьи курильщик опиума; когда он умолк, Говорухин полюбопытствовал, откуда это переводчику известно. Лещинский смутился:

— Попробовал однажды. В гимназии.

— Вот-вот, — зачастил Петухов. — Буржуазное общество насквозь прогнило: опиум, наркотики…

Беглецы задремали под невнятное бормотание одурманенных курильщиков. И вдруг — дикий вопль, тощий китаец грохнулся с топчана, вскочил, выхватил нож, заметался по подвалу, неистово кроша невидимых врагов. Спотыкаясь, падая и вскакивая вновь, китаец вел бешеный бой с тенью. Вихрем помчался он на Лещинского, переводчик отпрянул в сторону, китаец кинулся на Говорухина и упал ничком. Говорухин поднял его, уложил на топчан.

— Нечаянно вышло. И ширнул-то чуток, а он сомлел.

— Ты, что ли, Пишка, его приземлил?

— Однако, я, Кинстинтин. Я летом в кузне работал, промышлял зимой…

— Спасибо, вы правильно поступили, — сказал Лещинский. — Иногда в курильщиков опиума вселяется сам дьявол, они становятся крайне опасными для окружающих, в человека вступает бешеная сила, с ним трудно справиться; кто-нибудь из нас мог серьезно пострадать.

— Я читал об этом, — заметил Данченко. — Автора не помню, иностранец, но пишет здорово. На заставе очередь была за его книгой.

— Стефан Цвейг. «Амок». Неужели читали?

— Во-во, Степан. Он самый.

На рассвете Данченко разбудил Лещинского.

— Вы говорили, что у вас з нами одна стежка-дорожка. Не передумали? Коли так, давайте смекнем, как жить дальше. Только без фокусов. Ежели что, кончу самолично.

— А вам не кажется, что недоверием можно жестоко оскорбить?

— Пожалуй. Но предупредить обязан.

— Я готов помочь. О причинах не спрашивайте, считайте, что у меня доброе сердце. Выкладывайте скорее ваш план, времени мало, светает.

— Замысел прост, — неуверенно начал старшина. — Придет хозяин цей ведмячей хаты, я его… — Данченко сжал пудовый кулак. — И ходу…

— Не годится ваш план, не выдерживает критики. Расчет на грубую физическую силу. Содержателя притона вы, безусловно, нейтрализуете, его и так ветром шатает. А дружки? Эта банда вооружена, а вы, хоть и выглядите эдаким Гераклом, ранены…

— Я в форме, — возразил Данченко. — Почти. И потом, нас трое…

— Нас четверо. Тем не менее нам перережут глотки. Ясно как шоколад.

— Может, взять хозяина заложником?

— Абсурд! Поступим иначе. Я сделаю притоновладельцу некое предложение, которое он наверняка примет. От денег в подлунном мире еще никто не отказывался. Только вы в своем коммунистическом раю собираетесь деньги отменить, а из золота построить общественные ватерклозеты…

— А чем плохо?

— Не будем дискутировать. Мой план принимаете?

— Попробуем… Действуйте.

Лещинский был прав. Скелет оказался сговорчивым и даже притащил пограничникам одежду — старые куртки, платки…

Петухов возмутился:

— Рванье! Что я — чучело огородное?! Форму не сниму.

— Форма! Гимнастерка — сито, брюки — решето. Живо переодевайся! — прикрикнул Данченко.

Но Петухов нарочно медлил, и ему ничего не досталось. Беглецы вышли из подвала и, никем не замеченные, направились в порт, Скелет обрисовал дорогу довольно точно, Лещинский, хотя и не бывал раньше в этом районе, уверенно шагал впереди и вдруг, свернув за угол, шарахнулся назад:

— Патруль!

Беглецы юркнули в ближайший подъезд, черным ходом выскочили во двор и прошли мимо каких-то развалюх на другую улицу, свернули в переулок и вновь оказались на топком, заваленном мусором берегу. Джонок здесь было поменьше. Лещинский взбежал по хлипкому дощатому трапу на лодку

— Сюда! В трюм…

Выждав время, Данченко выглянул из люка. На палубе навалены мешки с зерном, рубка пуста. Старшина вылез наверх, обошел утлое суденышко и спустился вниз.

— Экипаж отсутствует.

— Отлично, — обрадовался Петухов. — Одолжим лодочку без отдачи, и полный вперед на всех парусах!

— Отставить! Чужого не возьмем.

— Обстоятельства требуют действий, — улыбнулся Лещинский. — Давайте превратимся в пиратов, возьмем на абордаж джонку и поплывем, отбиваясь от многочисленных недругов. Увы, в никуда.

— Гражданин задержанный прав. Сплывать по течению ни к чему. Нам треба на север, к границе, а река течет на юг, в океан, — сказал Данченко.

— Не сочтите за дерзость, но мне не импонирует ваш лексикон. Слово «задержанный» звучит не слишком обнадеживающе и, строго говоря, не соответствует истине. Лучше сказать добровольно присоединившийся, хоть сия формулировка от реальной действительности еще дальше…

— Дело не в словах. У нас на Вкраине кажуть: хоть горшком назовы, тильки в пичь не ставь. Давайте решать, не век же здесь куковать. Да и хозяин может нагрянуть, тогда придется идти на крайние меры, а это нежелательно.

— Свяжем, как овцу, и побрыкаться не дадим, — сказал Говорухин.

— Не годится…

— Да, насилие лучше исключить, — сказал Лещинский.

Послышались легкие шаги, Петухов метнулся в угол, Говорухин стал у люка. Заскрипел трап, в трюм спустился старый китаец, казалось, он не удивился, увидев чужих, почтительно склонив голову, выслушал объяснения Лещинского. Петухов, прислушиваясь к незнакомой речи, недоверчиво разглядывал старика. Китаец, прижав руки к груди, что-то прокричал, в трюм спустилась девушка с корзинкой и с поклоном протянула ее Лещинскому.

— Нам предлагают позавтракать. Деликатесов не сулят, но заморить червячка можно. Не знаю, как вы, господа, а я зверски голоден.

— Не потравит нас дедуля? — недоверчиво спросил Петухов. — Не нравится мне его рожа.

— Прекрати, Кинстинтин. Люди к нам с добром, а ты… — Говорухин вынул из корзины вареную брюкву[205], луковку. — Налетай!

— Спасибо, товарищ! — Петухов с чувством пожал куриную лапу старца. — И тебе, сестренка, спасибо. Вы рабочие, да?

Девушка зарделась, закрыла лицо.

— Товалися… — кланялся старик, — товалися…

— Пролетарское единение. Интернационализм в действии. Очень трогательно. Но лучше бы нам уйти — сюда может нагрянуть полиция, — предостерег Лещинский.

— И я так считаю, — согласился Данченко. — Вечером попробуем вырваться из города.

— А потом? — спросил Говорухин.

— Будем пробиваться к границе.

Лещинский удивленно присвистнул:

— Вы отдаете отчет своим словам, Петр…

— Аверьянович.

— Петр Аверьянович. До границы более тысячи километров враждебной вам территории. Как вы намерены их преодолеть? Угоните автомобиль?

— Будем действовать по обстоятельствам. На худой конец пеши пойдем.

— Поразительное безрассудство! Вы же кадровый военный, пограничник, неужели вы всерьез полагаете, что сумеете преодолеть все препятствия на пути, а их будет множество. Если хотите выжить, останьтесь в Китае, попытайтесь приспособиться к окружающей среде. Документы в конце концов можно достать, тут все продается и все покупается…

— Предлагаешь пойти в иуды? — Петухов сжал кулаки, Данченко поспешил заслонить Лещинского, но переводчик не оробел.

— Вы меня неправильно поняли, юноша. За время нашего вынужденного знакомства я имел возможность составить о вас и ваших друзьях определенное представление. И уж коль скоро полковник Кудзуки обломал о вас зубы, а полковник большой мастер своего дела, мне совершенно ясно, что на роль христопродавцев вы не годитесь. Я имел в виду другое. Вы находитесь в стране, раздираемой внутренними противоречиями, здесь кипит ожесточенная борьба за власть. Китайцы дерутся между собой, огромные районы контролирует китайская Красная армия. Она сражается с националистами Чан Кайши, с различными полуфеодальными формированиями, с хунхузами, которых в Китае видимо-невидимо. Но главный ее противник — оккупировавшие страну японцы. Часть Китая японцы называют Маньчжоу-Го, там властвует император Генри Пу-И, личность бесцветная и жестокая, как всякая марионетка. Маньчжурский император имеет в своем распоряжении войска, жандармерию, полицию; в Китае немало русских эмигрантских организаций различного толка — от либералов до ярых монархистов и фашистов.

— А вы из каких будете? — спросил Говорухин.

— Если б я знал! Однако лгать не стану: последнее время служил правым. Крайне правым.

— Служил?! Как прикажете вас понимать? — в упор спросил Данченко.

Лещинский помолчал, тасуя мысли.

— Теперь все в прошлом. Но дело не во мне, я искренне хочу вас понять, по крайней мере, стараюсь. Понять — значит простить. Я хочу знать, что представляют собой советские люди, коммунисты. До сих пор я пользовался односторонней информацией, к тому же весьма тенденциозной. Теперь надеюсь получить ее из первых рук. Мною движет не праздное любопытство, возможно, я смогу вам чем-то помочь. Нужно поскорее покинуть Харбин и уехать на север, каким-то образом проникнуть в освобожденные районы Китая. Красные китайцы, надо полагать, встретят своих единомышленников с распростертыми объятиями: ворон ворону глаз не выклюет.

— Полегче, полегче!

— Простите. Постарайтесь попасть к Чжу Дэ или к другому коммунистическому фошу. Красные сумеют переправить вас в Россию. Это все-таки легче, чем добираться туда самостоятельно.

— Резонно, — согласился Данченко. — Но как выбраться отсюда?

— Вопрос сложный. Харбин — город большой, появляться на улицах небезопасно, на вас наверняка объявлен розыск. Полиция и армейские патрули прочесывают квартал за кварталом, поднята на ноги вся агентура. Ваше платье вызовет подозрение, вас схватят. Очевидно, идти в разведку придется мне, хотя и мой костюм тоже весьма непрезентабелен. К тому же, возможно, и меня ищут.

— Черт с ней, с разведкой, обойдемся, — горячился Петухов. — Пойдем напролом.

— И нарвемся на пулю, — рассердился Данченко. — Нужно что-то придумать.

Думали так, что мозги скрипели, ничего путного в голову не лезло: Петухов выдвигал планы один другого рискованней, Данченко последовательно их браковал. Его поддерживал Лещинский, что особенно раздражало Костю. Но доводы переводчика звучали убедительно, недаром старшина с ними соглашался.

Обозленный Петухов обрушился на Говорухина:

— А ты чего молчишь? Расселся с постной физией, как на поминках! Что предлагаешь?

— Я-то?!

— Ты-то. Выкладывай!

— Влипли мы, Кинстинтин, как муха в мед, в этом проклятом Харбине. Ничего не соображаю, голова дурная, мысли враскоряку.

— Эх, ты, тютя! По тайге ходил, а в городе растерялся. Следопыт, называется!

— Ну, ты даешь, Кинстинтин! Лес — друг наипервейший. Он и укроет, и обогреет, и накормит. В тайге я тебя куда хошь выведу с завязанными глазами.

— Брось трепаться, Пишка! Ври, да знай меру.

— А вот и нет. По звукам, по току воздуха, по запахам разным верную дорогу завсегда определю.

— Отсюда по запахам не выберешься, — вздохнул Данченко. — Тут смертью пахнет.

— Ну, вот что, милостивые государи, — решительно сказал Лещинский. — Хватит переливать из пустого в порожнее. Я вас выслушал, извольте меня послушать. Злоупотреблять вашим вниманием не стану, скажу одно: вечером мы покинем сей гостеприимный приют. Вашим гидом буду я.

— А куда вы нас поведете? — насторожился Данченко.

— Есть один приятный уголок…

— Ясненько, — насмешливо протянул Петухов. — Вернемся туда, откуда ушли. Там нас ждут не дождутся. А за находчивость и героизм их благородию пожалуют орден Восходящего Солнца.

— Скверный у вас характер, юноша. Впрочем, я не настаиваю — думайте. Возможно, найдете более выгодные варианты.

— Повременим, — согласился Данченко. — Це дило треба разжуваты.

XVIII

ПРИЯТНЫЙ УГОЛОК

Петухов и Данченко лежали на охапке гаоляна. Говорухин, пристроившись на верхней ступеньке трапа, следил за набережной. Лещинский считал эту предосторожность излишней: владельцу джонки уплачено с лихвой, пусть отрабатывает полученные деньги. Заметит полицейского — предупредит. Пограничники тем не менее решили перестраховаться и установили наблюдательный пункт.

Петухов, устав приставать к Лещинскому, зарылся в пахнущую прелью солому и задремал. Данченко, внешне спокойный, терзался сомнениями относительно новоявленного гида. Многолетняя служба на границе и немалый жизненный опыт убеждали старшину, что верить переводчику нельзя, — японский прислужник, люто ненавидящий Страну Советов, только прикидывается либералом, эдаким сторонним наблюдателем. Надеется заманить пограничников в ловушку, чтобы ценой их жизни вымолить себе прощение. Разглагольствования о недовольстве судьбой, сетования на неудовлетворенность существования вдали от Родины не что иное, как камуфляж. Став поневоле заложником, этот человек настойчиво навязывает свою помощь, опасаясь, что рано или поздно от него постараются отделаться, и тогда его ничто не спасет. Каждый шаг Лещинского необходимо анализировать, ни на секунду не упускать переводчика из вида, следить за каждым его движением, жестом, словом и при малейшем сомнении уничтожить. Правда, он человек полезный, умеет с китайцами договариваться, а главное — знает, как из города выбраться, однако это лишняя обуза. Исподволь Данченко разглядывал тонкий профиль Лещинского — хладнокровный господин, держится независимо, посмеивается — расчет на простаков. Остается, как говорят стрелки, сделать поправку на ветер, поиграть в его игру — иного выхода нет: без провожатого по городу не пройти. Объявлена тревога, полиция, жандармерия, военные патрули рыщут волками.

— Подъем, Петухов. Смени Пимена. — Данченко скосил глаза на Лещинского: — В случае чего…

— Ясно! Не первый день замужем. Пиша, устал? Иди отдохни. На соломке мягко. А блох игнорируй.

— Твоя правда, притомился я. Вон за тем домиком приглядывай, Кинстинтин, туда какой-то чин вошел, кажись, офицер.

— Ну, зашел, что особенного? Возможно, у него там любовница.

— Может, и так. А дом на заметку возьми. И тот, угловой, где киоск. Там недавно солдаты крутились. Кажись, все, пост сдан.

— Пост принят. Привет блошкам.

Петухов сел на ступеньку, устроился поудобнее, перед ним в тусклой хмари зимнего дня лежала гранитная набережная. Теперь она не выглядела безлюдной, издали наплывал многоголосый шум. Кричали разносчики с корзинами на плече, ветер доносил вкусные запахи: на дымящихся таганках[206] кипело варево. Торопились куда-то прохожие, подгоняемые легким морозцем. Полицейских в разношерстной толпе не видно, впрочем, они могли переодеться. Вскоре Петухову стало скучно: товарищи спали, Лещинский лежал, отвернувшись к стенке, Петухов сердито высморкался — дрыхнет, паразит!

Но Лещинский бодрствовал, настроение было ужасным. Он словно увидел себя со стороны, критически оценил случившееся, похожее на дурной сон. Высокообразованный специалист, занимающий достойное положение в обществе, уважаемый и любимый друзьями, довольный жизнью, скрупулезно выполняющий служебные обязанности, благодарный приютившей его стране, разом лишился всего. Даже если каким-то чудом удастся выпутаться из скверной истории, ему незамедлительно предъявят счет, который, возможно, придется оплачивать жизнью. Полковник Кудзуки объяснений не примет, никто за него не заступится, друзья ссориться с властями не захотят. А если вдобавок его заподозрят в симпатиях к СССР, возникших, допустим, на почве застарелой ностальгии…

Что же делать? Как себя реабилитировать? Ведь он не перевертыш, в марксистскую веру его не обратят даже под страхом смерти. В отличие от подавляющего большинства эмигрантов, он не тоскует по шелестящим колосьям российских полей, тихой деревушке, где светлой дымкой проплыло детство. Жизнь в Китае его вполне устраивает; в эмигрантских кругах частенько поговаривали о возвращении в родные палестины. Кое-кто уехал, не выдержав разлуки с родиной, его же это не волновало — на возвращенцев он смотрел с сожалением: глупцы. Локти кусать будете. На студенческих пирушках товарищи пространно толковали о России, в голосах некоторых отчетливо сквозила тоска по утраченному. Эмигранты предавались тягучим воспоминаниям, ругали китайцев, потихоньку поругивали хитроумных, надменных японцев. Лещинский о своих настроениях предпочитал не высказываться, особенно с тех пор, как поступил на службу в ведомство полковника Кудзуки.

Но что же все-таки делать? Бежать? Остановить первого встречного полисмена? Способствовать поимке пограничников и этим, хоть в малой степени, оправдаться перед японскими властями и белым движением? Ускользнуть от «товарищей» чертовски трудно; предположим, он все-таки сумеет бежать и приведет полицию — что это даст? Доверия Кудзуки не восстановишь, на карьере можно ставить крест. Впрочем, бог с ней, служба у полковника — печальная необходимость, время военное, выбирать не приходится. Когда война кончится, надо устроиться в солидную фирму, получать хорошее жалованье, жениться… Вздор, у Кудзуки хорошая память и длинные руки. А если бежать? Добраться до полицейского участка, рассказать все как на духу, покаяться. Повинную голову меч не сечет…

Измученный сомнениями, Лещинский так ничего и не придумал. «Отдамся на волю волн, будь что будет. Бывших соотечественников вывести из города все же придется, никуда от них не денешься. Связал нас черт одной веревочкой, остается тянуть лямку до конца, иначе прикончат».

Подморозило. Небо очистилось от туч, замерцали крупные зеленоватые звезды. Данченко поднялся по трапу, выглянул из люка — набережная тонула во мраке, редкая цепочка фонарей убегала вдаль.

— Электричество здесь экономят, — одобрил Данченко. — Это нам на руку.

— Вы правы, — согласился Лещинский. — Будем собираться, господа?

— Опять ты за свое, — заворчал Петухов. — Горбатого могила исправит. Какие мы господа?

— Простите… Итак, вы согласны довериться мне?

Пограничники переглянулись — выбирать не приходится. Данченко достал пистолет Лещинского, осмотрел, поморщился.

— Плохо доглядаете за личным оружием, господин офицер. Будь вы моим подчиненным…

— Какой я офицер!

Старшина сунул пистолет за пояс.

— Мы готовы!

— Тогда — с богом! Я взберусь по трапу, посмотрю…

— Отставить! Первым пойдет Петухов.

— Как говаривали государи российские — быть по сему. Будьте внимательны, сердитый юноша.

— Не учи ученого…

— Разговорчики, Петухов! Вперед и гляди в оба, а зри в три. Марш!

Ступали как по раскаленному железу, готовые ежесекундно нырнуть в ближайший подъезд, юркнуть в подворотню, растаять в ночи, но редкие встречные проходили мимо не оглядываясь. Говорухин шепнул Данченко:

— Может, повезет, доберемся до нужного места. Жителям, похоже, не до нас, а полиция не узрит — ночью все кошки серы.

— Как бы луна не вышла, небо очистилось.

— Раньше полуночи не взойдет, — убежденно сказал Говорухин.

— Попрошу всех молчать, — одернул Лещинский, которому вдруг стало страшно.

— Учтем, — негромко отозвался Данченко. — Далеко еще?

— Порядочно. Но такси нанимать нежелательно, шоферы наушничают в полицию. Кроме того, автомобиль могут задержать для проверки документов.

— Чего встали?

Это вернулся обеспокоенный Петухов. Пистолет, отобранный у унтера, он держал в руке.

Чем ближе подходили к знакомому дому, тем тревожнее становилось Лещинскому. Он жестоко казнился. Ввалиться на ночь глядя к порядочным людям в компании беглых арестантов, разыскиваемых полицией! Хорошо, если им сразу не укажут на дверь, позволят войти, позднее это произойдет обязательно. Таня — существо экзальтированное, ее еще можно уговорить, а что скажут родители?! Лещинского бросило в пот, неизвестно даже, кто они. Отцу ничего не стоит позвонить в полицию, та внезапно нагрянет, завяжется схватка, красные будут драться до конца, им терять нечего. А его они просто убьют, подумают, что нарочно заманил в ловушку.

В темном, сыром, провонявшем прелью и мышами трюме джонки Лещинский рисовал встречу с Таней радужными красками. В глазах девушки он будет выглядеть настоящим героем — благородным, великодушно помогающим людям, оказавшимся в безвыходном положении. Зная отношение Тани к японским властям, реакционным эмигрантам, улавливая в ее иронических репликах неприятие всего того, чему сам он ревностно служил, Лещинский не придавал этому серьезного значения: экспансивная, взбалмошная девица бездумно жонглирует красивыми словами о свободе, равенстве, братстве, понятия не имея о том, что творится благодаря этой самой свободе в попранной большевиками России. На самом деле русские интеллигенты всегда любили порассуждать о несчастном народе, поплакать над его горькой судьбиной. Подобные разговоры не раз звучали на хмельных студенческих вечеринках. Прекраснодушие, пустопорожняя, ни к чему не обязывающая болтовня! Теперь Танечке придется занять совершенно определенную позицию, четко выразить свое отношение к происходящему. Скорее всего, незваных гостей она не обрадует. Значит, затея обречена на провал, рассчитывать на какую-либо помощь не приходится. Единственно, в чем можно быть уверенным, — Таня не побежит доносить и не позволит это сделать своим близким.

— Юноша, как вас? Остановитесь.

Петухов подождал остальных, затем все четверо укрылись за рекламной тумбой.

— Мы у цели, — сказал Лещинский. — Вон тот серый дом, второй подъезд, четвертый этаж. Нужно предупредить хозяев, а заодно и проверить, нет ли в квартире посторонних. Я поднимусь, а вы подождите под лестницей.

— За дурачков нас держишь, белая моль? Захлопнешь дверь и к телефону? Или черным ходом драпанешь. Не выйдет! — разозлился Петухов.

Лещинский всплеснул руками.

— Помилуйте, что вы говорите! Поймите, нельзя идти всей компанией. Увидев ваши милые лица, хозяева в обморок упадут.

— Упадут — поднимем, — жестко сказал Данченко. — Вас одного не пустим.

— Но вы должны понять…

— Довольно! Петухов, ступай з ним, мы останемся внизу.

— Безрассудство. Испортим все дело…

— Выполняй, Петухов!

— Есть! — Костя ткнул Лещинского дулом пистолета. — Пошли, арап Петра Великого. Шагай веселее.

Лещинский в полном смятении поднимался по лестнице, затылком ощущая дыхание пограничника. Кто откроет дверь? Хорошо, если Таня, а вдруг отец или мать? Что сказать?! Как объяснить появление в столь поздний час? Лещинский провел ладонью по подбородку, скривился — вдобавок он небрит, спутник и вовсе смахивает на бродягу. От волнения Лещинский перепутал этажи и чуть не позвонил в чужую квартиру. Он уже хотел нажать кнопку звонка, но запястье сжала сильная рука.

— Хитришь, гад! Ну, чего вытаращился, это же третий этаж! Хочешь полицию навести? Шалишь, номер не пройдет.

— Мой бог! Какое-то наваждение. Я нечаянно…

— За нечаянно бьют отчаянно. Топай!

Поднялись этажом выше, Лещинский остановился.

— Здесь. А номер квартиры не знаю. Хоть убейте.

— Как это — не знаю?! Опять виляешь, подлая душа? Пристрелю!

— Клянусь, не ведаю. Девушка тут живет. Чистая, тургеневская… Мы расставались у подъезда.

— И ты ни разу к ней не зашел?

Лещинский виновато развел руками.

— Не хотелось. Ждал подходящего предлога.

— Сундук! А еще офицер. Окна по крайней мере запомнил?

— Окна? Да, да. На улицу выходят. Значит, какая-то из этих двух квартир.

— Задачка! Вдруг сунемся не туда? Ладно, не справляться же у дворника. Рискнем.

Обе двери обиты коричневой кожей, на одной медная, в прозелени, табличка: «Доктор Г. С. Ведуцкий». Лещинский с сомнением покачал головой и позвонил в соседнюю квартиру. Щелкнул замок, отворила высокая полная дама. Лещинский учтиво поклонился.

— Прошу прощения, мадам. Не откажите в любезности, позовите Таню. И, ради бога, извините за столь поздний визит.

Дама округлила бесцветные глаза, холеные щеки дрогнули.

— What do you want, sir?[207]

— Oh! It is a mistake. Excuse me, madam, J’m so sorry to trouble you[208], — рассыпался в извинениях Лещинский.

Дама высокомерно выпятила подбородок и, окинув ночных визитеров презрительным взглядом, захлопнула дверь.

— Хор-рошая девушка! — фыркнул Петухов. — Ну и вкус у тебя. На такой лошадке пушки возить.

— Ошибся, черт побери! Я же предупреждал, что не знаю номер квартиры.

— Как бы это нам боком не вышло. Звякнет в полицию, конская рожа…

— Надеюсь, этого не случится: я извинился.

— Ладно, не переживай. Звони доктору. Как думаешь, он нас с лестницы не спустит?

Лещинский пригладил растрепанные волосы, мазнул пальцем по усикам и нажал кнопку. Дверь отворилась.

— Стасик?!

Таня была очень хороша — улыбчивая, носик задорный, пышные каштановые локоны. «Правильная девчонка», — подумал Петухов, одобряя вкус Лещинского целиком и полностью.

— Танюша, я никогда не решился бы, но… Чрезвычайные обстоятельства…

— В самом деле странно — явиться без приглашения. А если я занята, — сердилась девушка, но в голосе слышались лукавые нотки.

Лещинский начал многословно оправдываться, несвязно мямлить. «Надо помочь лопуху». Петухов вышел из темноты; тусклая лампочка едва освещала лестничную клетку

— Не обижайте моего лучшего друга. Он мне все уши прожужжал. Только о вас и говорит.

Лещинский незаметно наступил Петухову на ногу, пограничник стоически выдержал боль: девчонка прехорошенькая. Несмотря ни на что, Петухов оставался мальчишкой, опасности разом испарились, он с ходу отпустил пару немудрящих комплиментов, Таня поглядела на Петухова с любопытством.

— Представьте вашего друга, Стасик. Почему он так странно одет? И вы… Что случилось? Вы всегда такой аккуратный, костюм с иголочки…

Лещинский беспомощно переминался с ноги на ногу, Петухов поспешил вмешаться:

— Все очень просто, Танечка. Станислав сказал, что, если вас не навестим, удачи нам не видать. Либо медведь задерет, либо вовсе из берлоги не вылезет. Кстати, на охоту мы едем из-за вас. Хотим вам шкуру преподнести. К Новому году.

«Интересно, празднуют здесь Новый год или нет? Может, тут и елки не растут».

— К рождеству? Чудесно! Очень любезно с вашей стороны. Постойте, разве медведи в окрестностях Харбина водятся…

— Водятся. Только желтые. Глазки у них косенькие, косенькие…

Девушка рассмеялась, Лещинский опомнился.

— Танюша, нам нужно поговорить. И если можно, не на лестнице.

— Да, да, простите. Входите, пожалуйста.

В просторной прихожей Лещинский старательно отряхнул выбеленный известкой пиджак, вытер ноги, Петухов, похожий в своих обносках на безработного портового грузчика, принялся стаскивать сапоги. Таня воспротивилась:

— Что вы, не нужно. Куртку можете снять, повесьте на оленьи рога.

Петухов смутился: рваная, без пуговиц, гимнастерка заскорузла от засохшей крови, из распахнутого ворота выглядывает уголок несвежего бинта.

— Можно не раздеваться? Меня малость познабливает.

— Вы простудились? Вам надо принять лекарство и выпить горячего молока с медом. Сейчас я все приготовлю.

— Спасибо, не беспокойтесь…

В маленькой комнате на столе бюстик Гейне, Пушкин в изящной овальной рамке, книги. Усадив гостей на диван, Таня стала серьезной.

— А теперь, милые охотники, говорите правду. Что с вами стряслось?

Лещинский замялся. Петухов подбодрил его.

— Выкладывай, Стас, не тяни резину. Нас ждут.

— Кто ждет? Где? — насторожилась Таня.

— Товарищи. В подъезде.

— Что они там делают? Почему не зашли вместе с вами? Станислав, объяснитесь, наконец!

— Это все не так просто, Танюша. Мой спутник и двое его друзей нуждаются в экстренной помощи. И я подумал, что вы… Словом, мы пришли к вам.

— Автомобильная авария! — Таня испуганно оглядела Петухова. — Дедушка вам поможет. Правда, он стоматолог, но в свое время был земским врачом, практиковал в Саратове. Дедушка скоро освободится и вас примет. Вам очень больно? Бедный мальчик!

Лещинский нахмурился:

— Мальчик потерпит. Простите, но мы не все вам рассказали. Этим людям необходимо покинуть город. И как можно скорее.

— Они сделали что-то нехорошее? Совершили преступление?

— С точки зрения японских властей — безусловно.

— Значит, их ждет суровое наказание? — Щеки девушки запылали.

— Стенка, — сказал Петухов. — Мы — советские пограничники, в стычке с японскими провокаторами были захвачены в плен, привезены в Харбин. Бежали. Ваш знакомый согласился нам помочь, и вот мы здесь.

Сам того не ведая, Петухов резко повысил акции Лещинского, взволнованная Таня стремительно встала, отодвинув кресло-качалку.

— Вы храбрец, Станислав! Я плохо думала о вас, простите. Я скверная глупая девчонка. Но что же я стою? Нужно позвать остальных. — Таня выбежала в прихожую, дробно простучали каблучки, хлопнула входная дверь.

— Какова?! Ни грана[209] растерянности, страха! — восторгался Лещинский.

— Отличная девчонка!

Таня сбежала по лестнице.

— Господа, где вы? Ау-у. Господа, мы вас ждем. Входите же, не прячьтесь.

— Часом, не нас шукаешь, дивчина?

— Вас, вас! Идемте скорее.

Тяжело припадая на раненую ногу, опираясь на плечо Говорухина, Данченко поднимался по лестнице. Таня шла впереди, не подозревая, что в спину ей глядит черным зрачком пистолет. Усадив гостей на тахту, девушка подошла к двери.

— Поскучайте немножко, я сейчас накрою на стол.

— Ах, что вы, право, — начал Лещинский, но Петухов так на него посмотрел, что переводчик осекся; в коридоре послышались грузные шаги, вошел грузный лысый бородач в золотых очках.

— Добрый вечер, добрый вечер. Извините, господа, у меня больной. Через четверть часа я к вашим услугам. Вы с острой болью? Повернитесь-ка к свету, батенька.

Приземистый, толстый врач подозрительно взглянул на монументального старшину.

— Таточка, деточка, подай мне настольную лампу. Так-с, тэк-с. Да у вас, батенька, флюс! Сейчас отпущу пациента, и пожалуйста в кабинет. А пока Таточка вас развлечет.

Доктор исчез, Данченко испуганно пощупал вспухшую скулу.

— Верно, флюс, — определил Петухов. — И солидный.

— За цей плюс я одному тюремщику гарный минус сделал. Скилько-то зубив потерял, чертяка!

— Приятно слышать. — Петухов подмигнул Говорухину. — Но ты, Петя, лучше подумай о своих зубках. Сейчас тебе доктор их поубавит!

— Ты шо? Сказывся! У меня зубы як у того бобра! — всерьез струхнул Данченко.

Петухов рассмеялся:

— Это ты доктору объяснишь. У него с тобой разговор будет коротким: «Откройте пошире рот. Сейчас уцеплю испорченный зуб клещами. Сидите спокойно, больной, не переживайте, не трепыхайтесь, меня за руки не хватайте, иначе по ошибке здоровый выдерну».

Подобно многим людям, Данченко отчаянно боялся дантистов. А озорной Петухов нарочно нагонял страху на озадаченного Петра.

— Ты, Петро, когда-нибудь у зубника бывал? Инструмент в стеклянных шкафчиках видел? Пассатижи разные, зубила, сверла. Долота — челюсти долбить. Орудия пыток! Одна бормашина что стоит! Мне однажды пломбу ставили, так чуть до пятки не пробурили! А тебе, похоже, скулу основательно повредили, зубы, наверно, расшатались, доктор их проволокой к десне прикрутит. Стальной, конечно, чтобы не ржавела.

— Да ты что?! — Побледневший Данченко даже привстал. Петухов захохотал во все горло.

— Не трясись, Петя. Шутка.

— За такие шуточки я тебя тройным узлом завяжу. Морским!

Говорухин подошел к изящному шкафчику, взял с полки книгу, ахнул:

— Гляди-ко, Крылов! Басни, какие я в школе учил. Далеко же его занесло, аж на край света!

— Ничего удивительного, — снисходительно объяснил Лещинский. — В Китае большая русская колония, отечественные классики здесь так же любимы, как в России.

— Любимы! А кому служите?

— Прекрати, Пимен. — Данченко повернулся к Лещинскому: — Есть в квартире другой выход?

— Право, не знаю. По идее, должен быть черный ход.

— Проверь, Петухов…

Костя направился к двери, но появились доктор и Таня. Старик задрал простроченную сединой бородку, заложил руки за спину, прошелся по комнате, снял и протер очки, поморгал подслеповато и, водрузив их на вислый, коршунячий нос, пристально оглядел незваных гостей, словно увидел их впервые.

— Итак, молодые люди, Таточка мне все рассказала. Предупреждаю: я далек от политики. Посильно служу медицине, прочее меня не волнует. Тата еще дитя и многого не понимает. Не знает, как жесток этот лучший из миров. Иначе…

— Дедушка!

— Молчу, Татуля, молчу. Я сделаю все, что в моих силах, но ничего не обещаю, слишком все неожиданно. Мне необходимо посоветоваться с друзьями, возможно, они помогут. Поймите меня правильно, господа, и не обижайтесь — вы не должны злоупотреблять нашим гостеприимством: я не хочу осложнений с полицией. Я человек мирный, тихий, лояльный, исправно плачу налоги, всевозможные поборы — блюстители власти, представьте, тут такие же, как в моей Балте[210]. Представьте себе, они тоже очень любят чистоган!

— Дедушка!

— Не переживайте, доктор, мы уйдем. — Данченко встал. — У хозяина из-за нас могут быть неприятности. Айда, хлопцы.

— Об этом не может быть и речи! — рассердился доктор. — Вы что, с луны свалились? Вас немедленно схватят, потом и до меня доберутся. Никаких возражений, господа! Надеюсь, вас не заметили, когда вы входили в подъезд?

— Кажется, нет, гражданин…

— Меня зовут Григорий Самойлович. И ша, как говорят в Одессе. Балта, я вам доложу, в некотором роде тоже Одесса, только маленькая. Премилое патриархальное местечко.

— Харбин лучше, — поддел Петухов.

Доктор замахал руками:

— Ой, что вы такое говорите! Нет, вы только послушайте этого молодого человека. Да я каждую ночь Балту мою во сне вижу. А какой у нас привоз[211]! Виноград, синенькие, риба…

— Дедушка, чай остынет.

— Извините, я немного болтлив, возраст, знаете ли. Да и земляков не столь часто встретишь в нашем захолустье. Еще таких! Я, признаться, советских людей впервые вижу, простите великодушно. А с ужином придется подождать, сначала я должен вас осмотреть. Таточка, достань из аптечки йод и бинты. Вы, мой дорогой, зайдите первым — не нравится мне ваш флюс, — распорядился доктор.

Данченко покачал головой.

— Я в порядке. Сначала хлопцев освидетельствуйте.

— Что вы мне голову морочите, молодой человек! — вспылил хозяин дома. — Кого хотите провести? Я пятьдесят лет практикую. Полвека! Поняли, сударь?

— Сперва пойдут мои товарищи…

Побагровев, доктор затопал ногами, но Данченко уперся, и в кабинет отправился Петухов. Он не трусил, сказался фронтовой опыт — достаточно помаялся на перевязках. А врач волновался — пользовать пациентов с такими травмами еще не доводилось. Он работал осторожно, поминутно справляясь о самочувствии пограничника.

— Не волнуйтесь, Григорий Самойлович. Спокойнее. Ничего страшного, присохнет, как на собаке. Подумаешь, царапина…

— Ой, что вы такое говорите! У вас на затылке рваная рана. Волосы слиплись, придется выстригать, портить прическу. Сейчас обработаем рану, наложим повязку, затем займемся кистью.

— Голову не бинтуйте, доктор.

— Как же так?! Открытая рана!

— Нельзя, стану слишком приметным. Посадите наклеечку, и достаточно.

— Знаете, что такое инфекция? Рана может загноиться, что чревато серьезными неприятностями.

— Вот сцапают нас самураи, неприятностей и впрямь не оберешься. Но повязка и тогда не понадобится — не на что будет бинт наматывать.

— Кошмар! В какое ужасное время мы живем. Что ж, будь по-вашему, вы меня убедили, хоть все мое существо восстает против вашего предложения. Теперь покажите-ка руку. Так. Так. Угу-м. Великолепно. Пальцы пианиста. Дома есть инструмент?

— Пальцы пулеметчика…

— Пулеметчика?! Боже праведный! Длинные, гибкие… А этот пальчик явно подгулял. Шалун ваш пальчик, милый мальчик. Шалунишка…

Доктор рылся в стеклянном шкафчике, гремел инструментами, Петухов напрягся, Григорий Самойлович похлопал бойца по плечу.

— Шалит пальчик, шалит. Взял и нарвал. Придется потерпеть. Как говорят итальянцы, абисэле[212]. Вы понимаете по-итальянски? Нет? Я тоже.

— Будете резать?

— Боже упаси, юноша, как вы могли подумать такое? Я никого не режу, я не хирург. Коснусь легонько вот этой штучкой-мучкой, выпущу бяку, продезинфицирую ранку, и вы свободны, как ветер.

— Так и быть, — покорился Петухов. — Берите свою финку.

— Это, к вашему сведению, обыкновенный скальпель.

Выйдя из кабинета, Петухов тяжело опустился на стул, подскочил Говорухин.

— Упарился, Кинстинтин? — В голосе проводника любопытство и потаенный страх.

— Щекотно. С детства щекотку не переношу.

— Врешь ты все, сочинитель!

— Конечно, вру. Жуть как больно, терпеть невмоготу. Ножа у доктора нет, он же зубник. Но дедок не растерялся, взял штык японский, спиртом протер и давай пластать! Искромсал всего. Ты, Пишка, не стесняйся, если бельишко запачкаешь, примешь ванну.

— Бессовестный ты все-таки, Кинстинтин! При чужих людях эдакую соромщину[213] несешь.

— Не волнуйтесь, Пимен, у дедушки рука легкая. Ваш друг шутит, — успокаивала Таня.

— Ступай, ступай, Пиша, зараз тебе доктор пропише, — ухмыльнулся Данченко, подбадривая оробевшего Говорухина. — Смелее.

Говорухин вернулся пятнистый от йода, довольный: мучения длились недолго.

— Разрешите представиться: индеец племени волокно-толокно. Разукрасил меня Григорий Самойлович знатно.

— Следующий! Прошу…

Данченко долго не возвращался, товарищи забеспокоились; неужто операция?

— Больше часа прошло, то-то Петюшке достается, — сокрушался Говорухин.

— Выдюжит, — успокаивал Костя. — Парень крепкий.

Данченко вышел из кабинета белый, бездумно глядел перед собой, никого не замечая; губы искусаны. Вошедший следом доктор громогласно облегчил взволнованную душу:

— Какой терпеливый человек, Исусе! Многочисленные травмы, огнестрельное ранение предплечья, обширное нагноение в боку. Он, видите ли, занимался самолечением, и вот результат. А спина?! Боже милосердный, какое зверство! Садисты…

— Це ж самураи, Григорий Самойлович, чего вы от них хотите? А насчет самолечения преувеличиваете: ну, выдернул я той клятый осколок, не век же его носить. Колол паршивец, шевельнуться не давал.

— Молите бога, чтобы не случился сепсис. Поразительная беспечность!

— Виноват, товарищ доктор.

— Оказывается, я уже товарищ?! Нате вам! Таточка, как тебе это нравится?

— Мне нравится, дедушка.

— В таком случае приглашай гостей к столу. Не знаю, как они, а я ужасно проголодался.

Отягощенные обильной и вкусной едой, «гости» дружно клевали носами. Доктор и Лещинский курили. Говорухин храбро взял сигару, глубоко затянулся, поперхнулся дымом и долго трескуче кашлял; бросив сигару в пепельницу-подкову, вытер навернувшиеся слезы. Петухов засмеялся:

— Это тебе, Пиша, не папироски-«гвоздики».

— К сигарам нужно привыкнуть, — заметил Лещинский.

Гостей уложили в столовой, Данченко на диване не поместился, ему постелили на полу.

— Спокойной ночи, путешественники. Спите сном праведников. Утро вечера мудренее.

Когда хозяева ушли, Петухов выдернул у Лещинского брючный ремень.

— Не обессудь, Стас, мера вынужденная.

Лещинский возмутился, но, не найдя у пограничников поддержки, покорно протянул руки.

— Вяжите, варвар!

— Не роптай. Чего взъерошился?

— Нужно говорить — «не ропщи». Турок вы, Костя.

— Но, но, разговорился! Лучше быть таким турком, как я, чем таким русским, как ты. Думаешь, тебе одному спать хочется? У меня тоже глаза слипаются. Для полного спокойствия в порядке профилактики приходится тебя пеленать. Не туго?

Утром состоялся «военный совет». Доктор уже не выглядел экзальтированным чудаком, говорил серьезно:

— Я отправляюсь в город, попрошу никуда не отлучаться. Мне необходимо повидаться с друзьями, надеюсь, они не откажут помочь. Оставаться здесь небезопасно, чем скорее мы вас отправим, тем лучше. И все же спешить не будем, поспешность может повредить. Вам, конечно, хочется знать, что я намерен предпринять. Запаситесь терпением.

— Надежны ли ваши люди, Григорий Самойлович? Посвятив их в тайну, вы подвергнете большому риску не только нас…

Доктор взглянул на Петухова неприязненно: угрожает! Ответил сухо, коротко:

— Понимаю. Учту.

Когда он ушел, Лещинский возмущенно проговорил:

— Черт знает что такое, господа! Нас приютили, с нами возятся. Из-за нас, наконец, рискуют, а вместо благодарности мы расплачиваемся первобытным хамством.

— Разве я кого-нибудь обидел, Стас?

— Вы, Костя, пригрозили расправиться с девушкой, благодаря которой нас с вами вчера не выставили вон!

— С Танькой? Ничего подобного. А предупредить зубодера следовало, мы же его совсем не знаем. Представитель частного сектора, темный элемент. Пусть помнит: в случае чего живыми не дадимся. А в отношении твоей кривляки…

— Попрошу говорить о Тане в подобающем тоне. Иначе…

— Что-о?! Ах ты, гнида белая! — Петухов шагнул к Лещинскому.

Данченко оказался проворнее, перехватил бойца на полпути.

— Марш на место!

— А он что? Ему можно, да?

— А ты — что? Ты с ним не равняйся: он — это он, а ты — это ты. Мало тебя в детстве батько драл!

— Отца не трогай, старшина. Его кулачье… в тридцатом…

Вечером в уютной квартире незримо витала тревога: доктор задерживался, хотя и обещал быть к ужину. Таня дважды подогревала чайник, на маленький — заварной — усадила пышную, румяную «бабу». «Гости» основательно проголодались, Говорухин, умильно поглядывая на накрытый стол, не уставал восхищаться:

— Сахарок колотый, булки, бублики. Ты, Татьяна, часом, не ворожея? Так угадать! Я, бывало, из лесничества в район приеду и прямиком в чайную. Самоварчик заказывал, бублички. У нас в районе пекарь знаменитый.

— Любите бублики, Пимен? Представьте, я тоже. Нам булочник домой приносит. Хороший человек, бывший штабс-капитан.

— Поставщик двора его императорского величества, — усмехнулся Петухов. — Офицер-бараночник. Звучит.

— Напрасно иронизируете, — недовольно сказал Лещинский. — Участь российского офицерства, волею провидения оказавшегося вдали от родины, трагична. Многие эмигранты не смогли приспособиться к новым условиям и покончили с собой.

— Туда и дорога!

— Недобрый вы, Костя. — Голос Лещинского дрогнул. — Максималист. Черное — это черное, белое — белое, иных цветов и оттенков для вас не существует.

— Ошибаешься, Стас. Есть еще красное. Красный цвет — самый лучший, кто не с нами, тот против нас — третьего не дано.

— Факты неоспоримо свидетельствуют…

— Ты, белоперый, мне мозги не тумань! Факты… Нечего было Николашку защищать, против революции идти. Набили вам холку, разбежались вы по всему миру, а теперь канючите: «Ах, березки, ах, полянки. Родина»… Да на кой хрен вы ей сдались? Вышвырнули вас коленом под зад и правильно сделали, достаточно вы попили народной кровушки. Моли бога, что жив остался.

На Дону и Замостье, тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы, помнят польские паны

Конармейские наши клинки.[214]

Слыхал такую песню, белячок?

— Не доводилось.

— Хорошая песня. Поучительная.

— Не время сейчас выяснять отношения, Петухов, — одернул бойца Данченко. — Ясно?

— Конечно, Петухов всегда виноват.

— Косточка, можно вас на минутку? Давайте немножко посекретничаем.

— С большим удовольствием, — Петухов насмешливо покосился на Лещинского и сел рядом с Таней на диван.

Данченко подошел к окну, оперся широкими ладонями о подоконник, укрывшись за шторой, наблюдал за улицей. Говорухин хихикнул:

— Ушлый ты, Кинстинтин. Пострел везде поспел. Гляди, ваше благородие, уведут разлюбезную из-под носа.

Лещинский вспыхнул, но промолчал, достал сигарету, вышел в коридор. За ним, переглянувшись, последовали Данченко с Говорухиным, Петухов повеселел: молодцы ребята создают условия.

— О чем будем секретничать, Танюша?

— Вы, Косточка, настоящий ежик. А глаза добрые. Зачем третировать Стасика? Он скромный, воспитанный, очень хороший.

— Для вас хороший.

— Косточка, у вас есть невеста?

— Не обзавелся. Все некогда. — Оправившись от минутного смущения, Петухов весело подмигнул.

Таня оставалась серьезной.

— Тогда все впереди, милый, смешной Косточка. Не сердитесь, что я вас так называю?

Восприняв услышанное по-своему, «милый Косточка» самодовольно усмехнулся и не замедлил Таню обнять, девушка отпрянула.

— Вот вы, оказывается, какой!

В дверь постучали, вошел Лещинский. Петухов демонстративно подвинулся к Тане, переводчик потемнел.

— Прошу прощения. Вернулся Григорий Самойлович и просит всех в кабинет.

— Ах, как не вовремя, — притворился расстроенным Петухов. — Ничего не поделаешь, Танюша, поговорим попозже!

В кабинете кроме доктора находился моложавый черноволосый человек в хорошо сшитом дорогом костюме и роговых очках, он с любопытством посмотрел на пограничников, скользнул щупающим взглядом по Лещинскому, перебирая четки.

— Это господин Чен Ю-Лан, он говорит по-русски и обещает вам помочь.

— Весьма признательны. Сколько эта любезность будет стоить? — спросил Лещинский.

— Господин Чен Ю-Лан мой друг!

— Зовите меня просто Чен, — улыбнулся китаец.

— Скажите, ради чего вы собираетесь рисковать?

Чен взглянул на Данченко с удивлением — такого гиганта видел впервые, потом многозначительно посмотрел на доктора.

— Чен — мой друг, полагаю, этого достаточно.

— Еще вопрос, Григорий Самойлович. Ваш друг коммунист?

— С чего вы взяли? — Доктор был явно недоволен настырностью Данченко. — Я же говорил, что политикой не интересуюсь, мировоззрение господина Чена меня не волнует. Добавлю только, что у Чена сложные отношения с властями.

— Японскими?

— Ммм… Не только. Сделайте одолжение, господа, довольно расспросов. У нас мало времени, а Чену нужно подготовиться.

— К чему?

— Позвольте, Григорий Самойлович? Я осведомлен о вашем маршруте, — начал китаец. — К сожалению, не смогу участвовать в столь увлекательном путешествии. Моя задача вывести вас из города, минуя полицейские посты. Как только вы окажетесь в относительной безопасности, мы распрощаемся, дальше пойдете сами. Я укажу вам кратчайший путь, разработаю схему дорог, по которым надлежит двигаться. Очень важно выбрать направление, следуя которому вы не привлечете к себе внимания. Реклама, как известно, двигатель торговли, но вам она совершенно не нужна, — шутливо закончил Чен.

Пограничники задумались. Предстоящее радовало и тревожило: граница далека, путь к ней труден и опасен. Доктор и Чен Ю-Лан, видимо, понимали это. Китаец нервно перебирал янтарные четки.

— Предупреждаю, молодые люди, Чен не верит в успех вашего предприятия, — неожиданно огорошил доктор, китаец сунул четки в карман.

— Устаревшая информация, уважаемый Григорий Самойлович. Я так считал, пока не познакомился с вашими друзьями.

— Значит, теперь вы думаете иначе?

— Полагаю, надо дерзать. Но вместе с тем предвижу столько преград… Столько препон…

— Вы отменно изъясняетесь по-русски, господин Чен Ю-Лан. Где вы учились? Закончили университет? — спросил Лещинский.

Китаец наклонил набриолиненную голову, разделенную идеальным пробором.

— Я много лет работал в одной торговой фирме, занимался самообразованием. Таковы мои университеты.

— Вы читали Горького? — удивился Петухов.

— Приходилось. И других ваших классиков тоже. К сожалению, перевод, в подлиннике не осилил.

— Извините, Станислав, мы отвлекаемся. Почему вы не говорите о своих сомнениях, Чен? Когда же, как не сейчас, обсуждать наш проект — начнется реализация задуманного, будет поздно. С вашего позволения, Чен, я скажу, о чем вы умолчали, добавив к этому и собственные соображения.

— Ради бога, доктор. Правда, я не уверен, что это диктуется необходимостью.

— И все же я скажу, не могу молчать, не имею права. Хотя господин Чен Ю-Лан теперь настроен оптимистично, в душе он, очевидно, продолжает считать, что реализовать задуманное не удастся. Вы погибнете в пути, будете схвачены китайской полицией или японцами, что, впрочем, одно и то же. Убежден, что Чен думает именно так, и полностью разделяю невысказанное им опасение. Ваша затея нереальна и, следовательно, невыполнима. — Шумно отдуваясь, Григорий Самойлович вытер платком толстую шею.

Пограничники стали возражать, доктор и Чен, перебивая друг друга, приводили доводы один другого убедительнее: город наводнен полицейскими, шпиками, на дорогах заставы. Враждующие между собой реакционные китайские группировки, выслуживаясь перед властями, не преминут содействовать им в поимке антигосударственных элементов. В сельской местности орудуют шайки хунхузов, бандиты ради денег готовы на любое преступление. Раздираемый внутренними противоречиями Китай наводнен оккупантами, пуля и штык, топор палача — вот средства, на которых держится их кровавый режим.

— Японская агентура, коллаборационисты всех мастей, разные прихвостни — все будут содействовать вашей поимке. Вас ищут, господа. Каждый, кто укажет ваше местопребывание, получит кругленькую сумму. Желающих заработать иудины сребреники найдется предостаточно. Наконец, вы можете угодить к бывшим вашим соотечественникам, ожидать от них хорошего тоже не приходится.

Скрипнув стулом, Данченко встал во весь свой рост, помолчал, сдерживая волнение.

— Мы вернемся на Родину, Григорий Самойлович! Чего бы это ни стоило.

— Прекрасно вас понимаю, я тоже не здесь родился. Однако подчас обстоятельства вынуждают людей мириться с самыми дорогими потерями. Придет благословенный день, и все мы возвратимся в Россию, а покуда должны приспосабливаться к местным условиям. Между прочим, русские эмигранты в Китае неплохо устроены, многие обзавелись здесь семьями, обрели друзей, имеют работу, деньги.

— Замолчите! Вы предлагаете нам стать изменниками! — не выдержал Петухов.

Доктор вскочил, опрокинул кресло.

— Чушь! Как вы могли подумать?! Я имел в виду совсем другое — вы переждете трудное время…

— Рекомендуете отлежаться на дне?

— Да, если угодно. У меня обширные связи. Выправим вам надежные документы, определим на работу, потом…

— «Потом» не будет, Григорий Самойлович, — с горечью перебил Чен. — Красная Армия разбита. Сталинград выдыхается. Падение волжской твердыни предопределило судьбу Советской России. Войска Страны Восходящего Солнца оккупируют ее вплоть до Уральского хребта.

— Что вы мелете, Чен! Поверили газетным пачкунам и сплетникам? Недаром сказано: умный пишет в клозете, а дурак — в газете, — нервно хохотнул доктор, Чен не принял шутки.

— Весьма сожалею, но именно так и произойдет. Сведения почерпнуты из достоверных источников: летом СССР перестанет существовать как суверенное государство.

Лещинский закусил губу — доктор и Чен правы: план побега — сплошная фантастика, безумство, а его участие в этом — идиотизм. Красных схватят и уничтожат, его же по законам военного времени осудят, как изменника, и расстреляют. Иначе и быть не может — с предателями не церемонятся.

Данченко вышел из-за стола, одернул гимнастерку.

— Благодарим за кров, доктор. Спасибо за беспокойство, гражданин Чен. Нам пора. Как-нибудь сами управимся. Вам, Григорий Самойлович, скажу напоследок словами нашего кобзаря[215] Тараса Шевченко:

В ком нет любви к стране родной,

Те сердцем нищие калеки,

Ничтожные в своих делах…[216]

Чен натянуто улыбнулся, оскорбленный доктор забегал по кабинету, заламывая руки.

— В чем вы нас обвиняете, сударь? Как вы смеете! Я врач, помогаю страждущим, а вы, ничтоже сумняшеся, выдвигаете против меня столь тяжкое обвинение! Вдобавок в моем доме. Неужели вам неизвестно, что наука, в частности медицина, так же как музыка, живопись, не есть достояние какой-либо одной страны? Они принадлежат всем, всему человечеству.

Вбежала испуганная Таня.

— Дедушка, дедушка! Тебе нельзя волноваться! У него больное сердце, господа. Пожалуйста, не ссорьтесь.

— Простите, Григорий Самойлович, — прочувственно проговорил Петухов. — Товарищ погорячился. Вы столько сделали для нас… Петр, выйдем на минутку.

В коридоре Петухов коршуном набросился на растерянного старшину.

— Ты что делаешь, командир?! Люди ради нас жизнью рискуют, а ты… Нашел время политграмоту читать. И кому?!

Данченко виновато потупился: не сладко получать «фитили» от подчиненных.

Ужинали, уткнувшись в тарелки, не глядя друг на друга, настроение у всех было испорчено. Насытившись, Говорухин поставил на блюдечко перевернутый стакан.

— Давайте что-то решать, дорогие хозяева. Сделаете доброе дело — великая вам благодарность, не схотите или, скажем, не сможете — мы не в претензии. Положение ваше понимаем, не обидимся. Коли так, будем рассчитывать на собственные силенки. Дождемся ночки, поручкаемся[217], и бывайте здоровы, живите богато, а мы уезжаем до дома, до хаты. Слыхали такую припевку? По радио до войны ее частенько играли! Уйдем потихоньку, вы нас не знаете и никогда не видели. Ну, и мы соответственно.

— Категорически… Категорически возражаю! — воспротивился доктор. — Наши переговоры несколько затянулись, но в тупик не зашли. Взываю к вашему разуму еще раз — не отвергайте протянутую вам руку помощи. Обсудим проблему спокойно, без эмоций.

Кабинет покинули за полночь, Чен начал прощаться, Таня его удержала:

— Без чая я вас не отпущу.

— Не откажусь. Какой же я иначе китаец?

— У нас тоже любят чаи гонять, — заметил Петухов. — Не зря прозываемся московскими водохлебами.

Чен рассмеялся; Костя толкнул под столом Данченко, указав глазами на китайца: неплохой малый. Старшина, едва удерживая здоровенными ручищами хрупкую фарфоровую чашечку, промычал неопределенное:

— Побачимо[218].

Спать легли в гостиной, Говорухин блаженствовал на широком диване.

— Хороша коечка! Мягкая. Дома обязательно такую заведу.

— Дома… Что день грядущий нам готовит? — вполголоса пропел Петухов.

— Ночь, — сонно поправил Данченко. — Уходим ночью.

Не спалось, Петухов ворочался, ворочался, захотел пить. Натянув брюки, влез в мохнатые докторовы туфли, пошлепал на кухню. У окна застыла парочка, Костя громогласно закашлялся, Лещинский отпрянул в сторону, Таня заносчиво оттопырила полную губку.

— Да! Мы любим друг друга. Любим!

— На здоровьечко, — буркнул огорошенный Петухов. — Самое время для любви.

Торопливо напившись, он шмыгнул в коридор, не рискнув повторно прокашляться.

XIX

КОНЕЦ КАРЬЕРЫ КНЯЗЯ ГОРЧАКОВА

Провожатый, коренастый унтер, отдал честь прилизанному молодому офицеру; небрежно козырнув в ответ, офицер вышел из-за стола, почтительно поклонился:

— Господин полковник вас ожидает.

Человек в штатском холодно кивнул, адъютант, щелкнув каблуками, распахнул дверь кабинета. Полковник медицинской службы Эйдзи Нисимура, немолодой и грузный, встал, протянул холеную руку, заколыхался под просторным мундиром округлый живот.

— Входите, коллега. Рад вас видеть живым и здоровым.

Человек в штатском сдержанно поблагодарил, начальника отряда он переваривал с трудом — самодовольная посредственность с кругозором ротного командира.

— Генерала вчера вызвали в Токио, побеседовать с вами приказано мне.

Штатский молчал, но полковник видел, что визитер явно разочарован.

— Вы блестяще справились с трудным заданием, доктор. Буду счастлив доложить об этом генералу. Я ценю ваше драгоценное время, поэтому прошу излагать только главное.

Штатский улыбнулся: этот недоучка рассчитывает услышать обстоятельный доклад!

— В нашем деле, полковник, деталей не существует. Эту папку передайте господину генералу по его возвращении. Здесь — все.

— Разумеется, коллега… У меня и в мыслях не было… Вы достаточно натерпелись там, у большевиков, незачем тратить силы… Однако хотелось знать подробности, ведь вы так много сделали во славу нашего божественного Тэнно[219]…

Мокрица вздохнул — он не терпел краснобаев. Все, что он сделал, делалось для науки, исключительно для нее. Остальное его не интересовало. Его вселенная — лаборатория, десяток помощников, прочие, в том числе и этот брюхан, пусть играют в свои игры. Обладатель двух дипломов и столь неблагозвучного прозвища был рафинированным исследователем, ученым чистой воды, готовым во имя науки на любое испытание. Вот почему он безропотно брался за самые опасные эксперименты, не переча отправился в рискованное путешествие за кордон.

— В общих чертах, коллега… В двух словах…

— Хорошо. Постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Работа завершена, все запланированные эксперименты проведены. Получены исчерпывающие данные по району, где действовала наша группа. Приказ генерала выполнен. Все.

— Значит, секретное оружие может быть использовано на территории противника?

— Безусловно. Но только при условии строжайшего соблюдения инструкций, чтобы наши части не пострадали.

— Так… И какова, по-вашему, площадь территории, которую можно подвергнуть спецобработке?

— Пропорциональна затраченному. Прямая пропорция. Чем больше будет использовано нашей продукции, тем обширнее будут освобожденные районы.

— Освобожденные? От кого?

— От всего живого…

— Так… И все-таки как велика может быть территория, на которой все будет уничтожено?

— Земли наших северных соседей бескрайни, реки и воздушные потоки разнесут смертоносных микробов на тысячи километров…

Мокрице наскучило неуемное любопытство толстяка, что ему еще нужно? Пусть, в конце концов, ознакомится с документами, как-никак он замещает генерала.

— Пока это все теория, полковник. Командование не дает нам зеленый свет, и вряд ли нам суждено насладиться плодами своего труда, которые мы столько лет выращиваем. Вы, полковник, заблуждаетесь, считая меня отшельником, засевшим в башне из слоновой кости. Я внимательно слежу за происходящим в мире. Победные трубы прогремят не скоро, если вообще когда-нибудь прогремят.

— Пессимизм для нашей нации не характерен, она энергична, настойчива в достижении цели.

— Русским тоже не откажешь в этих качествах. А германская армия топчется на месте.

— Но она — на Волге!

— Топчется, Эйдзи-сан. Движение на восток застопорилось. А советские солдаты неутомимы и отважны, в этом я имел возможность лично убедиться. Итак, полковник, что будет дальше, знают только великие боги.

— Иными словами, вы хотите сказать, что мы проиграем войну, так ее и не начав?

— Я бы воздержался от столь категоричных заявлений. Я не политик и не военный. Но смею уверить — исход предстоящей схватки мне не безразличен.

— Дело не в исходе, даже если мы проиграем — не страшно. Выиграем следующую войну.

— Какую?! Что вы имеете в виду? — В голосе Мокрицы слышалась тревога, и Нисимура понял, что переборщил, — не следовало вступать в полемику с этим малоприятным субъектом. Тема рискованная.

Полковник Эйдзи Нисимура смотрел на вещи шире: рано или поздно противоборствующие страны объединятся против Советского Союза, и тогда можно задействовать спецподразделения. Против коммунистов все средства хороши. К счастью, есть люди крайне заинтересованные в том, чтобы материалы, накопленные особыми отрядами Квантунской армии, в случае поражения Японии в будущей войне не были бы уничтожены. Это настоящие патриоты, у них есть могущественные покровители…

— Значит, вы допускаете… — задыхаясь, начал Мокрица.

Нисимура беспокойно заерзал в удобном кресле, сделал предостерегающий жест, но ученый был слишком взволнован и не обратил на это внимания.

— Допускаете возможность нашей… э… неудачи. В таком случае исследовательский центр, наши базы с ценнейшим уникальным оборудованием и сверхсекретной документацией будут уничтожены. Каким же образом удастся чудо-оружие возродить?

— Мммм… Нам помогут…

— Вот как?! Значит, материалы попадут в чужие руки?

— Почему — в чужие? Враг нашего врага — всегда друг…

Эйдзи Нисимура пощипал чахлые усики: разговор принимал неприятный оборот, оборвать собеседника неудобно, придется кое-как поддерживать затянувшуюся полемику. Но вот собеседник допустил просчет, осведомившись о взгляде на обсуждаемую тему генерала Исии. Нисимура тотчас преобразился, сухим, скрипучим голосом холодно объяснил, что он не вправе обсуждать столь важную тему, и торжествующе взглянул на сутулого дохляка в просторном, болтающемся на нем, как на вешалке, костюме: не угодно ли доктору спросить об этом господина генерала?

Мокрица осекся. Обменявшись с полковником двумя-тремя традиционными фразами, он положил на стол папку и поспешил откланяться.

Нисимура его не удерживал.

Но командир спецотряда недооценил своего подчиненного. Когда из Токио возвратился Исии, Мокрица явился к нему. Генерал принял ученого незамедлительно, поблагодарил за проделанную работу — с отчетом он уже ознакомился. Мокрице не хотелось начинать разговор с темы, ради которой он, собственно, пришел, поэтому поначалу он свой отчет несколько дополнил и лишь потом, тщательно продумывая формулировки, обратил внимание генерала на маленькую частность, «которая, скорее всего, существенного значения не имеет, но умолчать о которой нельзя». Вслед за этим Мокрица пространно изложил некоторые высказывания Нисимуры, никак их не комментируя.

Исии слушал с непроницаемым лицом, хорошо зная характер шефа, Мокрица уже сожалел, что затронул столь деликатную тему, тем не менее все закончилось благополучно: генерал пообещал принять к сведению «ценную информацию» и, благосклонно кивнув, отпустил ученого с миром. Мокрица ушел с сознанием выполненного долга.

В кабинет заглянул адъютант, принес несколько писем, генерал отмахнулся и приказал никого не пускать. Он долго сидел, неподвижный, как истукан, потом позвонил в контрразведку и, не вдаваясь в подробности, попросил усилить наблюдение за полковником медицинской службы Нисимурой. Положив трубку, Исии вызвал своего заместителя.

— Заготовьте приказ, запрещающий персоналу, включая командиров, покидать без моего письменного разрешения свои подразделения. Всем отсутствующим немедленно возвратиться в части. Отпуска отменяются.

Отпустив офицера, генерал прошелся по просторному кабинету, толстый пушистый ковер скрадывал звуки шагов. Исии волновался неспроста: монопольно владея тайной, он ревниво оберегал ее от других и делиться ни с кем не собирался. Собственно, он не мог этого сделать — любая утечка информации будет расценена как государственная измена. Но генерал не столько боялся военного суда, сколько недовольства заокеанских друзей, с которыми вот уже много лет его связывали тесные, глубоко и тонко законспирированные узы стабильных деловых отношений.

Горчаков подходил к своему дому, когда его негромко окликнул невысокий худощавый человек.

— Добрый господин! Уделите мне несколько минут.

Горчаков смерил незнакомца пытливым взглядом — средних лет азиат, одет по-европейски, потертая заячья шапка надвинута на лоб.

— К вашим услугам, сударь…

— Я давно искал встречи, но господин постоянно возвращался не один, — незнакомец оглянулся по сторонам, — а мне хотелось поговорить без свидетелей.

Странное начало, Горчаков подошел ближе, смеркалось, но фонари еще не зажглись. Незнакомец стоял, упрятав подбородок в теплое кашне. Похоже, он скрывает лицо!

— Быть может, зайдем в ближайший бар?

— Нет, это нежелательно…

— Что же делать? Не мерзнуть же на улице?

— Не сочтите за дерзость… пригласите меня к себе…

Необычное предложение насторожило, Горчаков незаметно нащупал в кармане браунинг, скользнул взглядом по сутуловатой, склонившейся в униженном полупоклоне фигуре и согласился.

В гостиной, подвинув незнакомцу плетеную качалку — раздеться не предложил, — Горчаков вошел в спальню, швырнул пальто на постель, достал пистолет, сдвинул предохранитель и, сунув браунинг в карман, вернулся в гостиную.

— Итак, с кем имею честь?

— Называйте меня Ван.

— Вот как! А мое имя вам известно?

— Да, господин.

— Значит, у вас передо мной преимущество. А я, простите, не привык разговаривать с людьми, не зная их подлинное имя.

— У меня нет имени, господин.

Это становилось интересным. Соглядатай? Нет, не похож. Да и зачем ходить за ним по пятам, ведомство полковника Кудзуки полиция уважает.

— Скажите, где вы работаете, это заменит визитную карточку.

— Я не работаю, господин.

— Кто же вы такой, черт побери?!

— Никто.

— Ну, вот что, господин Никто, — Горчаков одной рукой снял телефонную трубку, правая скользнула в карман брюк. — Все это вы расскажете в полиции. Там вам придется назвать свое имя.

— Это не в моих силах, господин.

Тихий голос незнакомца подействовал отрезвляюще, Горчаков успокоился, но пистолет не выпустил.

— Ступайте с богом, сударь. Вот вам пять долларов за труды. Простите, что не провожаю. Я, знаете, не привык принимать у себя мистификаторов, тем более — незнакомых. К тому же я очень устал.

— Мы знакомы, господин…

— Вздор! Чушь собачья!

Незнакомец сдернул лохматую шапку, обнажив бритый, шишковатый череп, размотал шарф, узкие глаза блеснули. Горчаков попятился, кресло, скрежеща стертыми, расхлябанными колесиками, откатилось в угол.

— Это — вы?!

В плетеной качалке, вцепившись тонкими пальцами в лакированные подлокотники, сидел буддийский монах.

Разом вспомнилось все — спасителя от смерти не забывают. Вспомнил Горчаков и странные слова, сказанные монахом незадолго до рейда к большевикам, тогда они прозвучали предостережением.

И вдруг Горчаков рассмеялся, он смеялся все громче, хохот буквально распирал его, по щекам текли слезы. Горчаков умолкал, чтобы вновь взорваться хохотом. Гость вежливо улыбался.

— Ох, не могу! Ну и ну! Священнослужитель — советский агент. Вот это ход! Это приемчик! Вашим хозяевам не откажешь в изобретательности. Как же вас красные сумели завербовать, на чем погорели, отче? Видимо, натворили нечто неподобающее вашему сану, коли коммунисты сумели вас заарканить?

Горчаков засмеялся снова.

— Как ни прискорбно, придется отвлечь господина от веселых мыслей…

— Валяйте, господин Ван, вернее, Иван. Точнее, товарищ Иван! Добавляется всего одна буква, а как звучит. А?!

— Я уже сказал, господин может называть меня любым именем… Не это главное. Я хотел бы кое-что сообщить, уверен, господину будет небезынтересна эта информация.

— Говори, Иван, говори. А потом немного пройдемся, — Горчаков вынул пистолет, монах не шевельнулся. — Так что же ты хотел мне сообщить? Выкладывай, и без фокусов. Хоть и посмешил ты меня знатно, больше шутить я не намерен: шевельнешься, пеняй на себя, отыдешь в мир иной.

— Это не существенно, господин, выслушайте меня.

— Говори! И поживее — у нас мало времени.

— Господин недавно вернулся из далекого путешествия и…

— Ах, ты и об этом знаешь?!

— В вашем отряде находился плохой человек…

— Там все были не ангелы. Дальше.

— Он многократно опаснее прочих. Это научный сотрудник базы, которая находится у Павлиньего озера.

— Павлинье озеро? Не слыхал. Что за база?

— Сугубо секретный исследовательский центр японской императорской армии.

— Допустим, такой существует, но зачем посылать с нами ученого? Да я и не видел ни одного интеллигентного лица — там были люди иного склада.

— Искусство трансформации — дело нехитрое.

— Пожалуй. Наглядный пример налицо. И все же за каким дьяволом, простите, святой отец, потребовалось включать в боевую группу ученого, вдобавок инкогнито, подвергать его риску?..

— Вы сами ответите на этот вопрос, если уделите мне еще немного времени.

Монах рассказывал долго, Горчаков уже не смотрел на часы, наморщив лоб, откинувшись в кресле, он курил одну за другой сигареты, размышляя об услышанном. А услышал он немало, монах был неплохо информирован. Когда он умолк, Горчаков продолжал сидеть неподвижно. Потом глубоко, со всхлипом, втянул подрагивающими ноздрями воздух и зябко передернул плечами. Если изложенное лжемонахом соответствует действительности, России грозит нечто ужасное. Но все это больше походит на жуткий вымысел, нежели на истину.

— То, что вы мне сейчас рассказали, святой отец, не более, чем страшная сказка. Такого не может быть!

— В подлунном мире и невозможное возможно. В средние века в Европе свирепствовала чума. Ее жертвами стали десятки миллионов людей, иные государства лишились половины населения. Ныне мир столкнется с худшими бедами, в секретной лаборатории у Павлиньего озера любовно выращиваются новые виды микроорганизмов, доселе неизвестные науке.

Современная медицина не умеет с ними бороться, болезни станут беспрепятственно косить свои жертвы, а эпидемии столь же легко распространяться. Потери будут неисчислимыми.

Речь монаха лилась плавно, говорил он долго, а Горчаков сидел в неудобной позе. Раненую ногу сводила судорога, он энергично массировал старый рубец, морщась от боли. Свет не зажигали, сидели в темноте. Когда монах замолчал, Горчаков хватил кулаком по журнальному столику.

— Нет, не верю! Гнусная выдумка вражеской пропаганды. Ловкая дезинформация. Не верю! Почему вы умолкли, святой отец?

— Я все сказал…

— Все?! Нет! Для чего вы пришли ко мне? Почему вот уже столько времени вы вертитесь вокруг меня? Зачем я вам понадобился? То, что вы сейчас поведали, уму непостижимо, однако почему я, человек в достаточной степени информированный, слышу об этом впервые? Повторяю, я не знаю, где находится Павлинье озеро, и никогда там не был. И уж, конечно, не имею никакого отношения к делам дьявольской кухни, именуемой научным центром. Ничего не знаю, ровным счетом ни-че-го! И знать не хочу!

— Значит, вас не тревожит судьба Родины?

— Родины у меня нет. Я обрету ее вновь после крушения сталинского режима, когда сдохнет последний коммунист. Коммунисты должны быть уничтожены, и они будут уничтожены, будут!

— А старики, женщины, дети? А русская природа?

Горчаков злобно выругался и посмотрел в темное окно, за которым порхали редкие снежинки.

— Что вы от меня хотите? Конкретно?

— О базе у Павлиньего озера известно немногое: мы хотим знать все.

— Кто это — мы?!

Монах не ответил. Молчал и Горчаков. Затем негромко, но твердо проговорил:

— Рассказанное вами захватывающе интересно, однако все это из области фантастики. Разговор окончен, сударь, прошу вас уйти. Я ничего не стану предпринимать вам во вред, слово русского офицера. Вам я обязан жизнью, святой отец, но постарайтесь, чтобы наши дороги не пересеклись, так будет лучше для нас обоих.

— Этого со своей стороны обещать не могу: пути господни неисповедимы. Сожалею, что мы не пришли к соглашению. Вы, простите, нравственный слепец. А жаль.

— Можете считать меня кем угодно, но только не иудой. Своих друзей, свои убеждения я не предам. Идемте, святой отец, я провожу вас.

— Я готов. В воскресенье вы найдете меня возле лавчонки в двух кварталах отсюда. Я буду ждать с девяти вечера до полуночи. У вас есть три дня. Подумайте…

— Напрасно потратите время, святой отец. Прощайте.

Худощавая фигура монаха растаяла во мраке ночи. Горчаков поднялся по лестнице в квартиру, запер дверь, достал из бара початую бутылку коньяка, плеснул в стакан — тащиться за фужером на кухню не хотелось. Сел в кресло, погасил люстру, включил торшер и, отхлебнув полстакана, рассмеялся: священнослужитель-то липовый, вот тебе и ом мани падме хум!

А может, настоящий? Каким же образом чекисты затащили его в свой лагерь? Видать, нагрешил батя с три короба, на чем-то попался, вот и подцепили его красные на крючок. Посмеиваясь, Горчаков потянулся к бутылке, наполнил стакан и резко, едва не опрокинув, опустил на лаковый столик; едкая коричневая жидкость выплеснулась на зеркальную поверхность — это же враг! Только что здесь сидел враг! НКВД с помощью этого ловкача раскинуло свои липкие тенета. Начали издалека, имитировали попытку покушения. Инсценировка! Бесстрашный спаситель приходит на выручку своевременно, минута в минуту. Естественно, спасенный ему горячо благодарен, завязывается знакомство. Ход довольно простой. Потом герой разок-другой попадается на глаза спасенному, тем самым напоминая о себе, затем является в дом. Наглость потрясающая! Грубая работа. А расчет верный — спасителю не откажут. Спаситель… Любопытно все же, монах он или замаскированный шпион? Так или иначе, но это опасный противник, которого необходимо обезвредить. А что стоит его рассказ! Весь этот неуемный бред о бактериологическом оружии. Чушь собачья, надо же такое придумать! По словам монаха в отряде был представитель исследовательского центра. Кто он? Человек Мохова? Один из хунхузов? Бездарная выдумка, редкая глупость!

Что же делать? Будь на месте монаха кто-либо другой, Горчаков бы не колебался, монаху же он обязан жизнью. Впрочем, так ли это? Не поставлена ли сцена покушения «режиссером» из советской разведки? Похоже на то. А коли так — какие могут быть колебания? Сомненья прочь, идет война. Беспощадная. Жестокая. Она не прекращается с октября 1917 года, а на войне не место сантиментам.

Что предпринять? Поставить в известность Кудзуки? Пожалуй, так и придется сделать. Но к полковнику нужно идти не с пустыми руками, иначе выигрыш будет мизерным. Товарищ монах упрется, не пожелает раскалываться, красные упрямы — станет все отрицать. Как тогда будет выглядеть поручик Горчаков? Его поднимут на смех — после прогулки по советской земле князь захворал шпиономанией! Нет, такой ход не годится, чекистам нужно подыграть, поиграть в их игры, чтобы через святого отца выйти на его хозяина, советского резидента, а если повезет, засечь и других большевистских агентов и разом уничтожить всех. Монах будет ждать в воскресенье, жаль, что не назначил рандеву пораньше, — Горчакова охватил охотничий азарт.

Выйдя из дома в назначенный час, он никого не обнаружил. Возле лавки две женщины болтали с толстым лавочником, поодаль с важным видом прохаживался полицейский. Вот уж некстати! Стоять на углу неудобно, Горчаков зашел в лавчонку, купил сигареты, не спеша вышел на улицу, чиркнул зажигалкой. Прикрывая язычок пламени от резкого ветра, оглянулся — монаха нигде не было. Подождав еще немного, Горчаков вернулся домой, полистал вечерние газеты, встал, подошел к двери, но передумал, заставил себя подождать еще полчаса. Привлекать внимание полицейского не стоило, да и как знать, не работают ли досужие кумушки на полковника Кудзуки?

Взглянув на часы, Горчаков переоделся, вместо пальто облачился в теплую спортивную куртку, кепи, которое носил еще в студенческие годы, надвинул на лоб, обмотал шею пушистым шотландским шарфом. Лампочка в подъезде уже не горела, старый скупердяй хозяин экономил электричество. Держась за перила, Горчаков сошел вниз и споткнулся обо что-то мягкое. Торопливо достал зажигалку. Оранжевый язычок пламени осветил лежащего ничком человека. Горчаков нагнулся, пламя дрогнуло и заплясало — монах! Глаза широко открыты, на аскетическом лице застыло безмерное удивление. Горчаков приподнял лежащего и едва не уронил — в спине торчал кривой тибетский кинжал…

…Косые солнечные лучи с силой били в глаза, слепили, возможно, поэтому небо казалось зеленоватым, блеклым. Лучи были колючими и злыми; тело сотрясалось от холода. Впрочем, солнце и не могло греть — зима. Глаза болели, по впалым, заросшим щекам текли слезы. Горчаков с трудом поднял набухшие, отяжелевшие веки.

Горизонт, такой же блеклый, как небо, был совсем рядом и казался плотным. На нем застыли бурые извилистые потеки. Горчаков повертел головой, вокруг те же блеклые полотнища. Голова от резких движений закружилась, и Горчаков уставился на горизонт — это по крайней мере не требовало особых усилий. Горизонт близок, его можно тронуть рукой, но рука не повинуется, как не повинуется все тело.

Горчаков стоял, привязанный к железному столбу, в огромном пустом ангаре, освещаемый мощными прожекторами. Было больно и горько. Болей было много — ныли руки, ломило ноги, саднила изорванная кожа. Сильных страданий раны не причиняли, просто заявляли о себе. А душа, выжигаемая едкой горечью воспоминаний, болела отчаянно — жизнь прожита напрасно!

Горчаков закрыл глаза, и перед ним поплыло минувшее.

Загадочная смерть буддийского монаха потрясла Горчакова, погиб человек, делавший добро, спасший ему жизнь. Раньше такие люди Горчакову не встречались. Всю ночь он размышлял о двуликом Янусе, последнем свидании с ним, о его невероятном сообщении. Не поверивший ни одному слову буддиста, Горчаков после его смерти взглянул на полученную информацию иначе: если рассказ правдив… Нет, это невозможно, противоестественно и, следовательно, нереально.

И все же зароненные монахом зерна упали на благодатную почву и дали ростки. Слабые, они быстро наливались соками сомнений, вызревали, крепли. Снова и снова обдумывал Горчаков рассказ монаха, стараясь оценить его объективно, и в конце концов решил постараться разузнать о Павлиньем озере и секретной базе подробнее.

Узнать ничего не удалось, знакомые, русские и китайцы, которых Горчаков осторожно расспрашивал, недоуменно пожимали плечами, говорить на эту тему с японцами было неразумно. Однажды, возвращаясь домой на такси, Горчаков разговорился с шофером, который оказался уроженцем тех мест. Родителей его, живших в маленькой деревушке на берегу Павлиньего озера, три года назад насильно переселили на юг страны и вместе с ними всех односельчан. Рыбацкая деревушка обезлюдела. Эвакуация производилась поспешно, часть вещей старики взять не смогли — их вывозили в набитых битком военных грузовиках, крытых плотным брезентом. Отец написал сыну, чтобы тот приехал и забрал оставленные сети. Сделать это не удалось; на околице парня задержали жандармы и после короткого допроса прогнали взашей.

— Деревни уже не было, господин. Все фанзы сожгли…

Горчаков спросил, как проехать к Павлиньему озеру, шофер долго отговаривал странного пассажира, но, смягченный десятидолларовой купюрой, нарисовал на клочке рисовой бумаги нехитрую схему маршрута. Утром Горчаков взял напрокат двухместную спортивную машину и выехал из города. Километрах в тридцати от озера его остановили полицейские на мотоциклах и предложили повернуть назад: проезд запрещен. Горчаков протянул удостоверение. Старший полицейский повертел его в плоских пальцах, записал номер и козырнул. Горчаков поехал дальше, но остановился у полицейского поста: вооруженный винтовкой регулировщик замахал пегим жезлом, требуя, чтобы машина съехала на обочину. Повторилась та же процедура, с той разницей, что удостоверение пришлось предъявлять офицеру жандармерии. Жандарм потребовал водительские права.

— Что-нибудь не так, лейтенант? Я спешу.

— Все в порядке, господин. Возьмите ваш документ. Но лучше бы вам вернуться…

— Мерси за совет. Я сам знаю, что мне нужно делать.

Горчаков дал полный газ, проехал еще километров восемь и снова затормозил — дорогу преграждал шлагбаум. Часовые, держа оружие наготове, приказали Горчакову выйти из машины. Хмурый майор недоуменно взглянул на него, скосил глаза, сличая фотографию на удостоверении личности с оригиналом, ушел в караульное помещение, куда-то позвонил, и шлагбаум медленно, словно нехотя, поднялся.

— Проезжайте.

Вдали засинело озеро, на берегу шеренгой выстроились казарменного типа строения. Горчакова уже ждали. Его обыскали, забрали документы, бумажник, носовой платок, сняли ремень и препроводили в кирпичный барак. Тяжелая металлическая дверь с лязгом захлопнулась.

Недели три прожил Горчаков среди безвестных разноплеменных людей, узнать у них удалось немногое — подавляющее большинство говорило на непонятных местных диалектах, да и те почти утратили способность связно изъясняться. Лишь двое, еще сохранившие остатки разума, кое-как втолковали ошеломленному князю, что он попал в некое военно-медицинское учреждение японской императорской армии. Лежа на грязной, кишащей паразитами циновке, Горчаков понял, что буддийский монах не солгал.

И все же он не терял надежды выбраться отсюда. Необходимо объясниться с администрацией. Пока приходится иметь дело только с бессловесными санитарами, которые трижды в день разносили лекарства, да похожими на манекены здоровенными охранниками. Разговаривать с теми и другими бесполезно.

Иногда десяток, другой узников уводили, заменяя их новыми. Настал черед и Горчакова. Его привели в блиставшую чистотой комнату, взяли кровь из пальца, вены, взвесили, проверили зрение и слух. Пожилой, очень вежливый врач интересовался перенесенными болезнями. Горчаков забросал его вопросами, но ни на один ответа не получил. Его накормили — впервые за все время — досыта, заставили проглотить какие-то таблетки, отвели в палату и уложили в постель.

Утром в просторном ангаре Горчакова раздели догола, привязали к столбу. Появился худощавый, с завидной выправкой, японец в белом крахмальном халате.

— Прежде всего успокойтесь. Ничего худого с вами не случится. Здесь ведется серьезная исследовательская работа, вы должны нам помочь.

— Ничего я вам не должен, черт побери! Меня схватили насильно! Вы совершаете преступление. Немедленно известите Харбин, полковника Кудзуки. Я требую!

— В этом нет необходимости.

— То есть как — нет?! Я не раб! Не подопытное животное!

— Изменить что-либо невозможно, будьте благоразумны и успокойтесь. Не тратьте силы понапрасну.

— Неслыханно! В цивилизованной стране в середине двадцатого столетия хватают людей среди бела дня, запихивают в какой-то виварий — и превращают в двуногих морских свинок. Где ваше начальство? Немедленно позовите его сюда! Кому подчиняется ваша организация?

— Настоятельно рекомендую вам успокоиться. Сейчас придется немного потерпеть, будет больно, но не пугайтесь, ничего страшного не произойдет.

Ученый что-то крикнул, двое парней в наглухо застегнутых голубых комбинезонах надели на Горчакова нечто похожее на доспехи средневекового рыцаря. «Доспехи» прикрыли голову и грудь.

— Что вы со мной делаете?!

Голос Горчакова гудел, как в трубе. Послышались торопливые шаги, и все стихло. Уж не собираются ли они испытывать на мне какие-нибудь лучи, вроде рентгеновских, подумал Горчаков, вспомнив прочитанный недавно фантастический роман «Луч смерти». Почему в таком случае оставили открытым почти все туловище? Сердце билось учащенно, стучало в висках, перехватывало дыхание. Горчаков ощутил резкий запах пота, впервые с момента задержания ему стало по настоящему страшно.

Грохнул взрыв, и десятки острых игл впились в обнаженное тело, другие осколки так забарабанили по «панцирю», что Горчаков едва не оглох. Затем «доспехи» сняли, засуетились вокруг «голубые комбинезоны», длиннолицый, тонкогубый японец в белом халате распоряжался:

— Спина. Чуть выше правой лопатки, видите? На пояснице. На боку. Живот как будто в порядке, не кровит, хотя ранения множественные. Стопы и голени опасений не вызывают, нарушение кожных покровов незначительное, а вот бедро! Нет, левое, средняя треть. Очевидно, поврежден сосуд. Немедленно жгут! Быстрее! Кровопотеря недопустима…

«Комбинезоны» быстро и четко выполняли приказания — наложили жгут, остановили кровотечение. Тело Горчакова запестрело нашлепками пластыря.

— Кажется, все. Да, теперь все, — ученый удовлетворенно вздохнул. — Финиш. Вам больно, господин? Если терпеть трудно, сделаем укол.

Это кошмарный сон, думал Горчаков. Здесь экспериментируют на живых людях! Кучка обезумевших вивисекторов арендовала участок земли и ставит здесь опыты частным путем. Кухня дьявола! Но почему, чтобы проникнуть сюда, пришлось прорываться сквозь полицейские, жандармские и армейские заслоны? Выходит, это легальная организация?

— Как вы себя чувствуете? Если болит — не скрывайте, впрыснем морфий.

— Болит. Но колоть не нужно. Лучше пристрелите, и конец делу.

— У вас расшатаны нервы, господин.

— Странно, — криво усмехнулся Горчаков. — С чего бы это?

Покачав головой, японец подозвал помощника. Проследив за инъекцией, проговорил с укоризной:

— Не падайте духом, господин. Мы будем старательно вас выхаживать, внимательно следить за состоянием вашего организма, активно поддерживать сердечную деятельность, регулярно и хорошо вас кормить. Кстати, наступило время ленча. Как насчет завтрака? Нет аппетита? Вы нас огорчаете. Тогда хотя бы гранатовый сок.

— Катитесь со своим соком к…! Ответьте, наконец, зачем меня мучают? На каком основании? Где я нахожусь?

— В научно-исследовательской лаборатории. Осуществляется ответственный эксперимент. Что до оснований, я не юрист. Знаю, что этого требует безопасность моей страны.

— По-вашему, этого достаточно, чтобы хватать первого встречного и совершать над ним варварские опыты?

— Варварские?! Наши методы, конечно, далеки от совершенства, и их можно оценивать по-разному, но методика, как известно, определяющего значения не имеет, главное — полученный результат.

— Цель оправдывает средства? Знакомая формулировка!

— Любые изыскания во все времена требовали немалых затрат. Материальных и моральных. И наша наука…

— Наука! Вы убийцы! Куда деваются подопытные?

— Отработанный материал кремируют — куда же его девать?

Горчаков побледнел: яснее не скажешь. Японец спокойно продолжал:

— Вы не правы. Мы не берем «первых встречных», как вы изволили заметить. Нам поставляют субъектов, о которых общество сожалеть не станет — приговоренных к смерти уголовников-рецедивистов, подрывные элементы, опасных иностранцев, оказавшихся в районах дислокации армии Ямато…

— Военнопленных?! Вопиющее нарушение международных законов!

— Законы — условность, выдуманная слюнявыми гуманистами. К тому же мы удовлетворяемся малым, наши потребности ограниченны. Две-три сотни «бревен»…

— Бревен?!

— Так условно именуется исходный материал.

Горчаков задыхался, закачались блеклые стены, все поплыло.

— Вам плохо? Минуточку…

Возле обмякшего Горчакова снова захлопотали «голубые комбинезоны», ему сделали два укола, заставили выпить лекарство. Стало легче.

— Бывает, — успокаивал японец. — Реакция…

— Напрасно стараетесь, — сказал Горчаков. — «Бревном» больше, «бревном» меньше — какая разница?

— Ошибаетесь. На вас потрачена культура, выращенная с большими трудностями. Вы — единственный, на ком апробированы принципиально новые микробы. Сами того не зная, вы представляете для науки большую ценность. Нам не простят, если мы вас не убережем. Терять вас мы не намерены и сделаем все необходимое, чтобы успешно закончить эксперимент.

— А потом — в печку?

Ученый отвернулся. Горчаков почувствовал прилив решимости, как бывало в критические моменты.

— Предупреждаю. Мою смерть вам не простят. Придется ответить за злодеяния…

— Не обольщайтесь, господин. Мы не на улице вас поймали, не вытащили из квартиры, вы приехали сюда сами, потребовали вас пропустить, не зная, что обратной дороги нет. Вас пытались отговорить, разумному совету вы не вняли и оказались в мышеловке. Теперь пожинайте плоды собственного легкомыслия. Кстати, мы не спрашиваем, почему вы с настойчивостью, достойной наилучшего применения, ломились в наш дом. А у вас наверняка были к тому основания. Но мы не контрразведка, нам безразлично, кого вы на самом деле представляете: полковника Катаяма, полковника Иванова или полковника Смита. Это дело не наше, у нас свои проблемы.

— Зато оно наверняка заинтересует штаб Квантунской армии и отдел полковника Кудзуки. Там знают, куда я поехал, — выпалил Горчаков.

На японца ложь впечатления не произвела.

— Все это очень забавно, однако вам не поможет. Мы вне компетенции упомянутых почтенных служб. Что же касается полковника Судзуки…

— Кудзуки!

— Простите. Не имею чести знать этого, безусловно, достойного господина. Но заверяю: если он рискнет пожаловать сюда, назад уже не вернется.

— Мерзавец!

Пепельные щеки японца порозовели.

— Спокойнее, господин. Не теряйте лица. Я не ваш подчиненный, не солдат вашего отряда. Там грубость оправдывалась спецификой обстановки, а здесь…

— Вы знаете об отряде?

— Вы меня не узнаете, господин Горчаков?

— Эти чертовы лампы… Неужели нельзя их убрать или хотя бы уменьшить напряжение? — Горчаков подслеповато щурился, разглядывая ученого. Овальное худое лицо, слегка приплюснутый нос, блестящие, набриолиненные волосы, раскосые глаза. Типичный японец, хотя и высок. — Нет, не узнаю… Возможно, в иной обстановке… Нет.

— Ничего удивительного. Вы таких, как я, вниманием не удостаивали. Старались нас не замечать. Вы восседали высоко, на самой ослепительно сверкающей под солнцем вершине Фудзиямы, а мы, жалкие черви, извивались у подножия горы, и каждого из нас вы могли расплющить под пятой.

— Нельзя ли без аллегорий? Мне что-то неможется…

— Вам нехорошо? — встревожился ученый — Начались боли?

— Немного знобит…

— Реакция. Пожалуйста, ничего не скрывайте, жалуйтесь на малейшее недомогание. — Японец сделал пометки в толстой клеенчатой тетради. — Значит, без аллегорий? Тогда, если угодно, я был в отряде с начала и до конца. В подразделении Господина Хо. Там я звался Мокрица.

Голова пошла кругом, Горчаков вгляделся, облизнул спекшиеся губы.

— Зачем понадобилось вводить вас в эту сомнительную игру?

— Моих коллег и меня волнуют некоторые аспекты применения секретного оружия. Именно для решения этих проблем и расцвела пышным цветом известная вам «Хризантема».

Японец подробно рассказал о планах ведения бактериологической войны. Говорил долго, не забывая периодически проверять пульс и измерять температуру привязанного к столбу человека. Мокрица был доволен, впервые посчастливилось работать с интеллигентом, могущим довольно точно охарактеризовать свое состояние. Оглушенный услышанным, Горчаков не верил своим ушам.

— Если я правильно понял, с помощью бактериологического оружия можно относительно легко уничтожить любое государство?

— При желании и известных затратах даже все человечество. Но мы не столь кровожадны, господин Горчаков, и ограничимся уничтожением своего исконного противника.

— России?! Не выйдет! Мое отечество выстоит. Германская армия завязла в русских снегах… И как бы не пришлось императору Хирохито пожалеть о своей недальновидной политике.

Мокрица пожал плечами.

— Быть может, вы правы, все в руках божественного провидения. Но меня и моих коллег заботит иное — созданное нами оружие не должно исчезнуть!

— А десятки миллионов детей, женщин, стариков?

— Не должно, — повторил Мокрица. — И оно не исчезнет, если даже Ямато перестанет существовать. Если случится катастрофа и мы потерпим поражение, чудо-оружие попадет в руки наших друзей, которые найдут ему достойное применение.

— Чудовищно! Уму непостижимо! Но почему вы так со мной откровенны? Уверены, что мне осталось недолго и я сгину в вашем изуверском заведении?

— Спокойствие, господин Горчаков, полное спокойствие. Зачем драматизировать? Вы свободный человек и таковым останетесь. Сослужив науке добрую службу, вы покинете нас. Обещаю вам это.

Шестеро суток провисел Горчаков на железном столбе. Его пичкали лекарствами, поили целебными настоями, заставляли принимать высококалорийную пищу. Деловитые «комбинезоны» дежурили возле него день и ночь. А крохотные, невидимые глазу существа, проникшие в тело с осколками фарфоровой бомбы, развивались и множились, согласно своим таинственным законам.

Многое передумал за это время испытуемый.

На седьмые сутки Мокрица сдержал обещание — князь Сергей Александрович Горчаков покинул исследовательский центр. Белым дымком из прокопченной трубы крематория взлетел он к сизому зимнему небу. Устойчивый южный ветер подхватил легкое облачко и погнал на север, туда, где за хмарным полотнищем горизонта простиралась далекая Родина.,

XX

ДОМОЙ!

— Правильно говорят, что человек предполагает, а бог располагает, — досадовал доктор. — Дело осложнилось. У Чена возникли непредвиденные трудности, придется, молодые люди, вам еще у меня погостить.

— Что случилось? — Данченко насторожился.

Пограничники и Таня перестали есть, Лещинский старательно намазывал медом ломтик поджаренного хлеба. Доктор сердито потеребил бородку — машина владельца механической мастерской, где работает приятель Чена, разбилась. Никто не пострадал, но грузовик нуждается в ремонте. Чен уверяет, что это займет два-три дня.

— О каких повреждениях идет речь, Григорий Самойлович? — спросил Петухов. Доктор развел руками:

— Я знаю?! Какой-то глушитель оторвался, что-то сломалось. Автомобиль для меня терра инкогнита.

— Глушитель — ерунда. Приварят.

— А без него никак нельзя? — с надеждой спросил доктор.

Петухов рассмеялся.

— Можно. Тележка побежит с пулеметным треском, вся харбинская полиция сбесится.

— Нет, нет, это не годится, — огорчился доктор. — Остается терпеливо ждать.

— Повременим, — согласился Лещинский.

Петухов смерил его недобрым взглядом.

— Некоторые готовы ждать хоть до весны. Им спешить некуда.

— Вам у нас не нравится? — обиделась Таня.

— Мне нравится, а некоторым — особенно, — не унимался Петухов.

Говорухин под столом наступил ему на ногу, Костя расхохотался. Лещинский покраснел.

Вечер коротали по-разному: Григорий Самойлович отправился к Чену, Говорухин рылся в книжном шкафу. Выбрав толстую книгу, угнездился в глубоком кожаном кресле и отключился — на Костины подначки не реагировал. Таня на кухне готовила ужин. Лещинский, понурившись, курил, Данченко листал газеты, лежащие на столике в гостиной.

Петухов разгуливал по квартире, рассматривал висевшие на стенах гравюры в ореховых рамках, томился и, поскольку проводник по-прежнему его не замечал, переключился на Данченко.

— Осваиваешь китайский язык, Петя? Получается?

— Газеты русские. «Беленькие».

— Эмигрантская пресса?! Хо-хо. Черт-те что, наверно, пишут?

— Есть и дельное — сводки с фронтов.

— Правда?! Чего же ты молчишь?! — Петухов схватил газету. — Дерутся наши, дерутся! Держится Сталинград, слышишь, Пишка?

Пухлый том в коленкоровом переплете шлепнулся на пушистый ковер, Говорухин вскочил.

— Пускают фашисту юшку? Эх, туда бы сейчас!

— У нас свой фронт — граница, — сказал Данченко. — Вернемся и будем его держать, как прежде.

— Вернемся, старшина! — воскликнул Петухов. — Обязательно. Будет и на нашей улице праздник.

Насвистывая, Петухов пошел на кухню, Таня возилась с картошкой, вид у нее был несчастный.

— Почему носик повешен? Обидели? Скажи — кто? Виновному выну душу с потрохами.

— Грубиян вы, Косточка, фи! Никто меня не обижал, картошка замучила. Прислугу пришлось до понедельника отпустить, дедушка не хочет, чтобы она вас видела. А эта несносная картошка…

— Кто же так чистит? Дай-ка ножик.

— Вот еще! Не мужское это дело.

— Солдат обязан уметь все. По части картошки я профессор. На заставе за два часа целый котел начищал. А когда сидел на губе…

— Где, где?

— На гауптвахте. Очаровательное местечко.

Нож так и мелькал в руках пограничника, кожура летела в корзину, картофелины шлепались в кастрюлю, удивленная Таня захлопала в ладоши: ой как здорово! Польщенный Петухов болтал не умолкая.

— Я все умею: сварить, поджарить, испечь, если потребуется. Мастер на все руки. Мастер Пепка, делаю крепко.[220] Прикажете — исполню, я мальчик расторопный, все могу. Только в одном профан.

— В чем же? Признайтесь, Косточка.

— Целоваться не научился. А жаль!

Таня вспыхнула:

— Как вам не стыдно!

— Везет же некоторым. Был бы мужик настоящий, а то…

Сдерживая злые слезы, девушка вытерла мокрую клеенку и ушла, хлопнув дверью. Петухов вздохнул, покачался на носках, вымыл начищенную картошку, наполнил кастрюлю водой, зажег газ и поставил кастрюлю на огонь: ужинать-то надо. Заменить выбывшего из строя товарища, скомандовал сам себе Петухов. Некрасиво получилось, обидел хорошую девушку.

— Некрасиво, — повторил вслух Петухов. — А картошечка получится отличная. Пальчики оближете, товарищи.

Дни тянулись в томительном ожидании, на третий вечер доктор, вернувшись из города, пригласил всех в кабинет.

— Хорошие новости, друзья. Машину наконец починили. Сегодня после полуночи за вами приедет Чен. Готовьтесь.

— Спасибо, Григорий Самойлович, — обрадовался Данченко. — Хочу спросить, только не гневайтесь, пожалуйста, вы Чена давно знаете?

— Эту тему мы уже обсуждали, милейший, зачем возвращаться к ней снова?

— Так я ж твердолобый, — улыбнулся Данченко. — Настырный и упрямый хохол. Доверять ему можно?

— Чен — человек порядочный…

— А какова его политическая окраска? — Петухов победно глянул на старшину: каков вопросик подкинул? Доктор взъерошил бороду, малиновую плешь промокнул платком.

— О своих убеждениях он никогда не говорил, признаться, я ими не интересовался. Врачи, как известно, вне политики, быть может, поэтому я жив до сих пор. Что вам сказать? Как и подавляющее большинство китайских тружеников, господин Чен Ю-Лан горячей любви к надменным сынам Ямато не испытывает, но в отношении оккупационных властей абсолютно лоялен. Его не трогают — коммерсанты тоже далеки от политики.

— А не может ли он…

— Не может! — оборвал Петухова доктор. — Исключено.

— Не сердитесь, Григорий Самойлович, мы ему жизни вверяем.

— Я, молодой человек, тоже рискую жизнью. И не только своей. Японцы не щадят никого. Заподозренные в сочувствии к коммунистам обречены. Не угодно ли взглянуть? — Доктор выдвинул ящик письменного стола, достал конверт и, оглянувшись на дверь, выложил на зеленое сукно пачку фотографий.

На сером, размытом снимке коленопреклоненные изможденные узники с огромными колодками на шее. Рядом хохочущие солдаты. На другом молодой офицер, обнажив короткий меч, держит за косу отрубленную голову казненного.

— Сволочи! — Петухов сжал кулаки.

— Так усмиряют непокорных. С оккупантами шутки плохи. — Доктор спрятал конверт в стол. — В стране царит атмосфера страха, противники режима исчезают бесследно, причем не только китайцы — маньчжуры, англичане, американцы, русские. Говорят, неподалеку от Харбина существует сверхсекретная лаборатория японских вооруженных сил. Там якобы разрабатывается новое оружие. Территория эта объявлена запретной зоной, усиленно охраняется. За колючую проволоку просачиваются страшные слухи.

— Нельзя ли уточнить координаты осиного гнезда? — попросил Данченко.

Доктор всплеснул руками:

— Ой, что вы! Откуда мне это знать?

— Это очень важно! Очень!

Доктор ожесточенно поскреб лысину, наморщил лоб.

— Кто-то рассказывал, что зона вплотную примыкает к большому живописному озеру. Кажется, его называют Лебединым. Нет, нет, вспомнился известный балет. Кстати, идет он в Большом театре? Ах да, вы же служите на Дальнем Востоке…

— Идет. Сам видел, когда в госпитале лежал, — нетерпеливо проговорил Петухов, не замечая уважительных взглядов товарищей и удивления Лещинского. — Название озера, доктор! Название!

— Сейчас, сейчас… Минуточку. Утиное. Гусиное. Гусье. Нет. Чехов, где ты? Птичье…

— Воронье, — подсказал Данченко. — Воробьиное? Какие еще птицы тут водятся?

— Фазанье? — пришел на помощь Петухов. — В Приморье их полно, может, и тут имеются?

— Фламинговое, Григорий Самойлович. На редкость красивые птицы, — включился Лещинский.

Петухов обозлился:

— Откуда здесь возьмутся фламинго, эрудит липовый? Это тебе не Каспий. Распустил хвост, как павлин, — все-то он знает…

— Павлинье! Павлинье, господа. Клянусь здоровьем! — закричал доктор. — Великое спасибо вам, молодежь. Напомнили.

— Добре, — удовлетворенно проговорил Данченко. — Це уже кое-что.

— Значит, так, старшина. — Петухов прошелся по комнате, потирая руки. — Есть предложение малость подзадержаться и совершить непродолжительную экскурсию. Полюбуемся Павлиньим озером, а заодно вшивую контору тряхнем по-гвардейски!

— В поход собрался, Аника-воин? С двумя пистолетами?

— Оружие раздобудем! Навестим полицейский участок, полицаев к ногтю — и на озеро.

— Здорово придумал! Ай да Петухов!

— Не нравится? Тогда обезоружим патрулей…

— Хватит, авантюрист несчастный. Достаточно.

— Не романтик ты, старшина. Нет, не романтик. А ты, Пишка, почему отмалчиваешься?

— Я человек военный. Прикажет командир, сделаю. Хорошо бы, конечно, такой змеюшник разворошить, только силенок у нас маловато, пропадем ни за грош. А ежели к своим доберемся, эти сведения командованию сгодятся.

— Правильно, — поддержал проводника Данченко. — Некоторые шибко храбрые товарищи поступают по-козлиному: сперва шагнут, а потом подумают: не зря ли?

Петухов покраснел:

— Пусть я козел. Но есть еще ослы…

— Прекратить! — рявкнул, забывшись, Данченко.

Доктор оторопело заморгал.

— Ну и бас! Протодьяконский. Вам, милейший, в соборе петь.

В назначенное время приехал Чен, привез цивильное. Пограничники переоделись. Данченко с трудом натянул куртку, руки высовывались из рукавов чуть не до локтей. Петухов, несмотря на уговоры товарищей и протесты Чена, расставаться с обмундированием не захотел, поверх свитера надел гимнастерку.

— С формой не расстанусь; хоть сопливое, да мое. Привык. Я военнослужащий, рядовой пограничных войск СССР, и военную форму, выданную мне по приказу наркома, снять не имею права.

— Зачем ты так, Кинстинтин? Мы с Петюшкой тоже солдаты. Сейчас полезней прикинуться гражданским, местным жителем.

— Похож ты на местного! Вылитый китаец.

— Тут всякие народы живут. И все же лучше переодеться. Военная хитрость. Верно, старшина?

Данченко не ответил.

Лещинскому эта полемика казалась смешной: нашли о чем спорить? Таня принесла с кухни большой рюкзак.

— Тут продукты, чай в термосе. В пути пригодится.

— Харчишки в дороге — первое дело, — сказал Говорухин. — Спасибо, сестренка.

— Пора уходить, — распорядился Чен. — Вы, Григорий Самойлович, останьтесь, вас могут увидеть.

— Помилуйте! Сейчас же глубокая ночь.

— Так будет лучше.

Попрощавшись с доктором, пограничники и Лещинский подошли к Тане, девушка лукаво улыбнулась.

— Расставание откладывается, я провожу вас.

— Таня поедет с нами, — пояснил Чен. — Вывезем вас из города, тогда и простимся.

— А дедушка не возражает? — спросил Лещинский.

Таня погрозила ему пальцем:

— Я уже взрослая, Стасик.

— Григорий Самойлович знает, — добавил Чен. — Мы обо всем условились заранее.

— Совершенно справедливо. Сожалею, друзья, что не удосужился проверить ваши зубы. Возможно, кому-нибудь необходимо поставить пломбочку, кабинет у меня первоклассный, новейшее, самое совершенное оборудование, а мы им не воспользовались. Запамятовал, совсем упустил из вида.

— Что вы, что вы, Григорий Самойлович! — комично ужаснулся Петухов. — Я от одной бормашины в обморок падаю, не говоря уже о прочих инструментах…

На улице ни души, беглецы забрались в затянутый брезентом кузов небольшого грузовика. Чен сел за руль, рядом примостилась Таня.

— Прощай, Приятный Уголок, — сказал Петухов. — Начинаем новую жизнь.

— Начни-ка ее с поиска гвоздя, — попросил Данченко. — Надо в брезенте дырки проколоть.

— Попробуйте этим. — Лещинский протянул маленький перочинный ножик.

— Никак лезвие не вытащу. Игрушечный, что ли?

— Для ногтей. Ножницы, пилочка… Позвольте…

— Неужели маникюр делаешь? — Петухов прорезал брезент над кабиной и бортами. — Ну и фрукт!

— Руки мужчины должны содержаться в порядке. Так принято в цивилизованном обществе.

— Вот оно что. На фронте я как-то об этом не думал…

Чен вел машину уверенно, плавно наращивал скорость; Таня ерзала на сиденье, высматривая полицейских, — не дай бог, остановят. За себя она не боялась, страшно подумать, что ожидает пограничников. И Стасику несдобровать. Судьба Чена девушку не тревожила — дедушкин пациент ловок, пронырлив, у него большие связи. Выкрутится. Чен, однако, нервничал, часто поглядывал в зеркальце — не догоняет ли полицейский автомобиль. Чен страшился не за себя — в случае неудачи за него ответят старенькая мать, жена, малыши. Японцы не пощадят даже новорожденного. Но дорога была пустынной, лишь изредка встречались повозки — огородники везли на базар рис и лук. Фары высвечивали голые, ощетинившиеся редкой стерней поля — бобы и горох давно убраны. Порой снопы света выхватывали из темноты крытые фуры[221], рядом, устало понурив рогатые головы, размеренно жевали жвачку волы. Стреноженные кони, потряхивая спутанными гривами, подбирали мягкими, порепавшими[222] губами с земли вялые стебли пожухлой травы.

Когда вспыхивал свет фар, кони беспокойно прядали ушами, волы свое монотонное занятие не прерывали.

Миновали пригородный поселок, впереди ярко светились окна контрольно-пропускного пункта. Вооруженные полицейские проводили грузовик щупающими взглядами. Усилием воли Чен заставил себя не увеличивать скорость. Полицейские встречались и позже; на пересечении дорог мимо метеором пронесся жандарм-мотоциклист. Обогнав грузовик, он сбавил скорость, Данченко достал пистолет, Чен напрягся, пригнулся к рулю — сейчас начнется! Петухов облизнул обветренные губы, но ничего не произошло, мотоциклист, прибавив газу, исчез в темноте.

Чен взглянул на часы: в девяти километрах жандармский пост, там нужно свернуть с магистрали на узкое, выщербленное шоссе, потом на тракт.

— Далеко еще, Чен?

— Замерзла, Таня? Потерпи. Проедем жандармский пост, минуем небольшой городишко, свернем в деревню Линь Фу, проедем еще немножко и высадим ваших друзей. Дальше они пойдут сами.

Возле предупредительного знака Чен затормозил, приподнял брезент.

— Подъезжаем к жандармскому посту. Пожалуйста, не разговаривайте и ни в коем случае не выходите из машины, чего бы ни случилось.

Грузовик покатился дальше, скорость Чен не набирал, придерживаясь указанной в дорожном знаке. Справа возникло строение, напоминающее поставленные друг на друга сдвинутые игрушечные кубики, стеклянные стенки верхнего ярко светились. На крыльце толпились жандармы в стальных шлемах, кривоногий унтер-офицер что-то крикнул, стоявший на перекрестке регулировщик поднял жезл с красным кружком.

Подрулив к обочине, Чен выключил зажигание, поспешно вышел из машины, достал бумажник. Оттопырив лягушачью губу с чахлой растительностью, унтер дотошно просматривал документы, подозрительно косясь на шофера. Двое жандармов подошли к грузовику, увидев Таню, ухмыльнулись. Подталкивая друг друга локтями, они бесцеремонно разглядывали девушку, Таня отвернулась. Третий жандарм обогнул грузовик, поставил ногу на порожек, ухватился за задний борт, взял полу брезента, собираясь ее откинуть, но, услышав смех товарищей, застыл в неудобной позе, не подозревая, что жизнь его исчисляется секундами, — загляни японец в кузов, пистолетный выстрел в упор разнесет ему череп. Любопытство заставило пренебречь служебными обязанностями, выпустив брезент, жандарм присоединился к остальным, так и не узнав, что находился на волосок от смерти.

Унтер между тем закончил проверку, но документы водителю не возвратил. Угодливо кланяясь, Чен протянул припасенную заранее ассигнацию, унтер осветил ее фонариком, сунул в карман и царственным жестом протянул китайцу права, цыкнув на сгрудившихся у кабины жандармов. Низко поклонившись, бормоча слова благодарности, Чен сел за руль, унтер, небрежно козырнув, незаметно сделал знак малорослому, похожему на гнома жандарму.

— Все в порядке. Можете ехать.

Приклеив угодливую улыбку, славословя великодушие японца, Чен включил двигатель, не заметив, как гном на мгновение задержался у заднего колеса. Машина плавно тронулась с места, пассажиры в кузове облегченно вздохнули, но раздался громкий хлопок и грузовик накренился на бок.

— Баллон!

Водитель затормозил. Этого не хватало! Чен не удивился: японские жандармы и китайская дорожная полиция — мастера на подобные штуки. Любыми способами, любыми средствами задерживают проезжих шоферов, вымогают деньги. Теперь «зелененькой» не отделаешься, присосались пиявки!

Петухов сразу понял, что произошло.

— Вот так номер, чтоб ты помер, — колесо просадили! Угораздило на железку напороться.

— Действовать по обстановке, предупредил Данченко. — Спокойно!

— Ничего страшного. Чен поставит запаску. Пять минут — и вся любовь.

Запасного колеса не оказалось, достав из-под сиденья насос, Чен накачивал порванную камеру. Гогочущие жандармы направились к грузовику, но появился начальник поста в шинели с меховым воротником, с блестящей парадной саблей.

Унтер, вытянувшись в струнку, доложил о случившемся, умолчав о шутке, которую сыграл с шофером. Офицер надменно глядел поверх плоской унтерской фуражки, стекла роговых очков грозно поблескивали: жандармы тотчас стали серьезными, унтер, желая развлечь начальство, вкрадчиво сообщил, что в машине находится юная красотка европейка. Жиденькие бровки-гусенички офицера поползли вверх.

— Красавица управляет грузовиком? Что вы мелете, Синдо!

— Девушка всего лишь пассажирка, господин лейтенант. Машина принадлежит какому-то китайцу.

Изнывающий от скуки офицер смягчился:

— Проводите ее ко мне. А грязного змеееда допросите.

— Будет исполнено. Осмелюсь доложить, господин лейтенант, автомобиль задержали сами боги, — как нарочно, лопнула шина.

— Счастливое стечение обстоятельств, — снизошел до полуулыбки заинтригованный офицер.

Довольный унтер поспешил к грузовику.

— Самурай сюда правится, — доложил Говорухин.

Данченко приник к отверстию в пологе.

— Петухов, наблюдай в своем секторе, Станислав, предупредите Чена.

Не обращая внимания на возившегося с насосом шофера, унтер подошел к кабине, отворил дверцу.

— Господин начальник поста почтительно просит пожаловать к нему. Почтительно!

Предчувствуя недоброе, Таня съежилась; поняв, что ей недоступен смысл сказанного, унтер повторил то же самое Чену, китаец, запинаясь, перевел. Таня захлопнула дверцу.

— Нет, нет. Не пойду!

Теперь перевод не требовался, решительный вид девушки красноречиво свидетельствовал о ее реакции. Унтер расстегнул кобуру пистолета.

— Не вынуждайте меня применять силу, упрямая красотка. Переводи, немытая собака!

Чен выполнил приказ, Лещинский шепотом разъяснил требования японца пограничникам, Петухов, давно державший унтера на мушке, взглянул на старшину.

— Этого нельзя допустить, — шептал Лещинский. — Сделайте что-нибудь.

Данченко медлил, унтеру надоело ждать, рывком распахнув дверцу, он вытащил Таню из машины, взвыл и затряс прокушенной рукой. Оттолкнув японца, девушка юркнула в кабину; услышав вопль непосредственного начальства, жандармы бросились к машине, двое схватили Чена, остальные выволокли из кабины девушку. Таня отчаянно вырывалась. Лещинский и Петухов шагнули к заднему борту, намереваясь выпрыгнуть из кузова, Данченко преградил им путь: назад!

«Почему друзья медлят, почему не приходят на выручку», — думала Таня. Она не взывала о помощи, надеясь, что ее в конце концов отпустят, а спрятавшихся в машине не заметят. Обессилев, Таня прекратила сопротивление, и жандармы отпустили ее. Поправив сбившуюся шапочку, девушка застегнула пальто, подобрала оторванную пуговицу.

— Не смейте ко мне прикасаться! Я пожалуюсь на вас!

Чен перевел, японцы визгливо захохотали, кривоногий унтер приложил к козырьку вспухшие пальцы.

— Следуй за мной, бешеная кошка!

Таню повели в караульное помещение. Жандармы ввалились следом: интересно, справится господин лейтенант с непокорной девчонкой? Снаружи остался один регулировщик, он стоял на обочине дороги, поджидая приближающуюся пароконную повозку.

Откинув брезент, Данченко обрушился на Чена:

— Чего рот разинул? Качай!

— Вы понимаете, что сейчас произойдет?

— Догадываюсь. Твое дело работать, а наше… — Данченко вылез из кузова. — Ждите меня здесь.

— Я с тобой, Петр, — попросил Петухов.

— Один управлюсь, — неслышно ступая, старшина подошел сзади к регулировщику, раздался тяжелый удар, японец повалился, как сбитый обухом бык.

Забрав его винтовку, Данченко вернулся к машине, и вовремя: наверху послышались крики.

Все произошло мгновенно, жандармы, сгрудившиеся у лестницы, ведущей на второй этаж, не успев понять происходящего, оглушенные и безоружные, валялись на полу под дулами пистолетов. Лещинский бросился к лестнице, его опередил Петухов, взбежал по ступенькам. Увы, дверь заперта, предусмотрительный лейтенант на всякий случай обезопасил себя от любопытствующих подчиненных.

Петухов нажал плечом — не тут-то было. Ломать? Он замахнулся прикладом, но не ударил: офицер всполошится, откроет стрельбу, может ранить Таню.

— Застрял, Кинстинтин?

Петухов показал Говорухину кулак и деликатно постучал согнутым пальцем в дверь. Распаленный офицер не расслышал, а быть может, не захотел отвлекаться от столь волнующего занятия. Пограничник постучал громче, в ответ послышался рев. «Послал к японской матери», — обозлился Петухов и хватил дверь сапогом. Разъяренный офицер, выхаркивая ругань, распахнул дверь и налетел на пулю. Пуля ударила в лоб, японец рухнул на пол. Петухов перешагнул через убитого, перепуганная Таня, оправляя разорванную кофточку, жалась в углу.

— Персональный привет, — сказал Петухов. — Рандеву окончено. Давай-ка вниз, Татьяна. В темпе!

Девушка скатилась по лестнице, ее подхватил Лещинский.

— Успокойся, Танюша, все позади. Но каков мерзавец!

Девушка зарыдала.

— Чисто сработано, Петухов, — похвалил Данченко. — Пимен, подывысь, що на улице.

— Правильно, как бы Чен не сбежал. Починит свою таратайку и даст деру.

— Господин Чен Ю-Лан честный человек. — Таня вытерла слезы кружевным платочком.

— Проверь, Говорухин. Чен мог слышать выстрел… Увидишь на шоссе какой-либо транспорт, прыгай в кювет.

— Надо спешить, — сказал Лещинский. — Вот-вот нагрянут жандармы, кажется, у них скоро смена.

— В доме обороняться способнее, — возразил Данченко. — Гляньте, не сигналит ли Говорухин.

Лещинский вышел на воздух и услышал резкий свист — Говорухин призывно махал рукой.

— Нас зовут, — доложил Лещинский. — Наверно, машина уже на ходу.

— Добре. Вы с Таней ступайте, мы догоним. Пимен пусть остается там.

Лещинский и девушка ушли, Петухов пнул сапогом распластавшегося на полу унтера, унтер громко икнул.

— Что с этими гавриками делать? Отправить в рай без пересадки?

Данченко не успел ответить, дверь отворилась, вошел, пьяно путая ногами, регулировщик, шатаясь, оторопело уставился на безвестных, странно одетых людей. Плоское лицо японца вытягивалось, как резиновое. Данченко направил на него пистолет, жандарм покорно лег на пол.

— Очухался все-таки. Крепкий мужик.

— Что делать с жандармами? — повторил Петухов. — Патроны жалко…

— Ты на фронте пленных стрелял? Оставим их здесь. Свяжем.

— Чем? Где взять веревку?

— Нарисуй.

Выругавшись, Петухов взбежал по лестнице, обшарил кабинет жандармского начальника, снял с трупа ремень, спустился вниз, выдернул ремни у перепуганных жандармов, крепко стянул им руки.

— А ноги нечем!

Данченко сорвал со стены телефонный провод, но и его не хватило. Последним связали унтера, предварительно располосовав его болотный мундирчик. Тщедушного японца, оставшегося в бязевой нательной рубахе и чудом держащейся на круглой голове фуражке, била крупная дрожь.

— Быстрее, старшина!

— Успеем. Потуже стяну, щоб не распеленался.

— Да не возись ты с ним! От него и так уже редькой пахнет.

— А ты не нюхай, — Перевернув жандармов лицом вниз, Данченко болезненно морщился, потирая бок.

— И все же лучше бы шлепнуть, — настаивал Петухов. — Наведут самураи погоню. Ты, Петр, ступай, а я останусь ненадолго.

— Пошли, пошли, шлепалыцик, — старшина подтолкнул товарища к выходу.

Грузовик мчался на предельной скорости. Свернув с шоссе, поехал изрытым, ухабистым трактом, миновал три деревушки, выехал на грунтовую дорогу; запутывая преследователей, Чен свернул на проселок и, отмахав километров тридцать, вылез из кабины, поднял полог.

— Приехали. Стыдно бросать вас на произвол судьбы, но грузовик мне дали до полудня. Не получив в срок машину, хозяин побежит в полицию.

— И Танюшке пора возвращаться, Григорий Самойлович, наверно, волнуется. Спасибо, товарищ Чен.

— Я ничего особенного не сделал…

— Спасибо, — повторил Данченко. — Поблагодарите доктора — хороший мужик! Ребята, подъем!

— Только заснул, и будят, — ворчал Петухов.

Зевнув, он спрыгнул на землю. Смеркалось, вдали тускло взмигивали огоньки неведомого селения. Озябший Говорухин растирал уши, Лещинский быстро сделал несколько приседаний.

— Морозец, господа.

— Чен и Таня возвращаются в город, поезжайте с ними, пока не поздно, как-нибудь оправдаетесь перед начальством.

— Зачем?! Мы же условились!

— Решайте поскорее, — попросил Чен. — Нам еще ехать и ехать. Садитесь в кабину, Таня. Господин Лещинский тоже сможет там поместиться.

— Вы очень любезны, Чен. Я остаюсь.

— Коли так, всего наилучшего, Чен. Низкий поклон. А тебе, дивчина, хорошего жениха, — Данченко пожал руки Тане и китайцу.

Привстав на носки, Таня чмокнула старшину в колючую щеку, подошла к Лещинскому. Говорухин потянул Петухова за рукав, Таня и Лещинский смотрели друг на друга. Петухов подошел к сидевшему за рулем Чену.

— Бывай здоров. Мы с тобой шоферюги и друг друга поймем. Собирай-ка, дружок, толковых ребят, дуй в лес, сколачивай партизанский отряд и начинай лупить самураев — что они с вашим народом делают!

— В чужие дела не встревай, Кинстинтин, — одернул Говорухин. — Китайцы сами разберутся, поймут, что к чему.

— Лесов у нас мало, — сказал Чен. — Но сопротивление захватчикам растет. Во многих районах оперируют партизаны, сражается с оккупантами и китайская Красная армия и части националистов. Впрочем, об этом я знаю понаслышке, моя сфера — коммерция.

Костя посмотрел на него с сожалением, сплюнул.

— Эх, купец, распротак твою бабушку! Жареный петух тебя не клюнул…

Чен понял не вдруг, а когда дошел до него смысл сказанного, виновато развел руками. Не мог же он поведать этим славным парням, что давно выполняет задания военной разведки, и хотя работает не на коммунистов, а на Гоминьдан[223], но все же борется против иноземных поработителей. Хотелось хоть как-то намекнуть о своей причастности к общенародному делу, но подошли Таня с Лещинским, и Чен промолчал. Девушка обняла Лещинского.

— Когда ваши мытарства закончатся, объявитесь, Стасик. Обязательно.

— При первой же возможности, — Лещинский поцеловал Тане руку.

— Я помолюсь за вас. И за вас, Косточка, тоже.

— Хорошая ты девка, Татьяна. Просватал бы, да некогда. Не поминай лихом. А на молитвы времени не трать — в рай меня не возьмут, а в аду чертей и без меня полным-полно.

— До свидания, Косточка.

— Прощай, Татьяна, прощай.

Девушка протянула сложенный квадратиком листок, Петухов, избегая пытливого взгляда Лещинского, спрятал его в карман. Взревел мотор, автомобиль развернулся, покатился по обледеневшей дороге и растаял в ночи.

XXI

СКВОЗЬ ЛЕДЯНУЮ МГЛУ

Истекала третья неделя пути. Шли ночью, днем отлеживались в оврагах, отсыпались в рощах. Питались скудно, продукты экономили. Пайки распределял Данченко, проявляя чудовищное скопидомство. На этой почве между ним и Петуховым вспыхивали споры. Костя требовал увеличить рацион, старшина отказывался. Лещинский в дискуссиях на продовольственную тему участия не принимал, лишения переносил безропотно. Говорухин, в душе горячо поддерживая Петухова, вслух, однако, не высказывался — командиру виднее. Когда жалкая пайка снова была уменьшена и Петухов атаковал Данченко с удвоенной энергией, старшину неожиданно поддержал Лещинский.

— С покупкой продуктов надо повременить. Контакты с лавочниками, крестьянами нежелательны, да и денег у меня осталось мало, а конца путешествия не видно.

— Денежки пожалел? — съязвил Петухов.

Лещинский был ему физически неприятен, скользкий тип.

— Ваш выпад оставлю без внимания, отвечать на булавочные уколы не намерен.

— А идти с нами намерен?

— Смени Говорухина, Петухов, понаблюдай за дорогой, — приказал Данченко.

Ворча, Костя отошел в дальний конец сарая.

— Смена, Пишка. Отдыхай.

— Я не уморился. Глаза, правда, режет, солнышко сегодня злое. Опять же снег блестит. А дорога пустая, даже чудно, сколько идем, никого не встретили, вымер, что ли, Китай?

— Думаю, Чен и его друзья нарочно выбрали такой маршрут, чтобы облегчить нам путь. Скорее всего, так.

— Землица тут никудышная, Кинстинтин. Солоноватая, пески. А ежели земля не родит, кто на ней поселится? С другой стороны, хорошо, что местность пустынная, меньше шансов нарваться на японцев. Станислав Леонидович тоже так считает.

— Ах, он уже Леонидович!

— Что особенного? Ты, Кинстинтин, напрасно его не полюбил, человек как человек, заблудший, правда. Вернется на родину, повинится, может, и срок схлопочет — что ж из того? Отбудет, очистится, станет честно работать.

— На кого?

— Э, Кинстинтин! Уж коль человек решил с нами пойти, стало быть, заграница ему остобрыдла, тянет в родные места. Поживет, пообвыкнется, глядишь, и пользу приносить станет: мужик мозговитый.

— Волк он! Такого не перекуешь, ненависть к советскому строю с молоком матери всосал. Враг врагом и останется, как его ни воспитывай. Не пойму, за каким хреном беляка с собой тащить? Да разве нашего Петра переубедишь? Дуб!

— Не дело говоришь, Кинстинтин. Станислав Леонидович старается, он нам еще не раз сгодится — до границы топать и топать. Рано или поздно жителей встретим, ты, что ли, с ними объясняться станешь? Русский матерок здесь отродясь не слыхивали. Не поймут.

— Ошибаешься, Пиша. Этот язык весь мир знает.

— Веселый ты парень, Кинстинтин. Откуда только такие берутся?

— Изготовляют по особому заказу. И все же на месте командира я бы с Лещинским не связывался. Проведет нас по японским тылам и адью — мы в одну сторону, он в другую. Пусть радуется — врага не отпускать, не перевоспитывать — уничтожать надо. Не время сейчас воспитательной работой заниматься, судьба Родины решается. Я читал у доктора русские газеты. Много всякой чепуховины, но есть и серьезные статьи: про Сталинград. Там идет гигантское сражение, от исхода этой битвы зависит все.

— Не выйдет у Гитлера. Умоют его хорошенько и погонят вспять.

— Конечно, наши фрицам жару в мотню[224] всыплют. Но душа болит.

А на душе у Лещинского ночь. Черная, непроглядная. Марш по пустынным маньчжурским степям отрезвил его — предприятие абсолютно безнадежное, нереальное, просто чудо, что до сих пор беглецы не нарвались на полицию, жандармов или разномастных коллаборационистов. Предателей здесь предостаточно, немало найдется и всяческих прихвостней, желающих выслужиться, угодить оккупантам. Рано или поздно беглецов схватят. Красных пограничников — к стенке, его же замучают на допросах. Однако положение безвыходное, выбирать не приходится, остается ждать.

Лещинский сокрушенно вздохнул.

— Думки тревожат? — участливо осведомился Данченко. — Меня тоже. Прикидываю, как ускорить движение, и никак ничего не придумаю. Податься бы на шоссе, захватить какую-нибудь машину — и вперед.

— Хорошие дороги нам заказаны, на проселочных тоже небезопасно. Дальше станет еще труднее, принимая во внимание политическую обстановку в стране, которую мы с вами вознамерились покинуть. Не только Квантунская армия и различные оккупационные службы, но и иные, не менее враждебные нам формирования буквально кишат в Маньчжоу-Го. Здесь настоящий конгломерат: гоминьдановские войска сражаются с японцами, а при случае — с китайской Красной армией, в их тылах оперируют части маньчжурского императора Пу-И, которые изменчивы, как пена морская, хотя и весьма неплохо вооружены и многочисленны. Чем ближе к границе, тем реальнее встреча с отрядами российских патриотов. Простите, я хотел сказать…

— Я вас понял. Все это для меня не ново, я кадровый пограничник, информация у нас приличная.

— Почему же в таком случае вы, человек военный и достаточно информированный, всерьез верите, что мы достигнем советской границы? Это, извините, абсурд! Рано или поздно нас задержат, второй побег не удастся. На что вы рассчитываете? На извечно русское «авось»? Сработает ли оно на чужбине?

— Мы приняли решение и пересматривать его не будем.

— В вашей твердости и завидном упорстве я нисколько не сомневаюсь, имел возможность в них удостовериться за время нашего… знакомства. От задуманного вы не откажетесь, это ясно как шоколад[225]. Меня занимает другое, волнует, если хотите, — что вы за люди? Почему готовы жертвовать собой, что вами руководит? Я хочу это понять, уяснить для себя. Слепая уверенность в непогрешимости марксизма? Фанатическая преданность советскому строю? Что поддерживало вас, придавало сил, помогло не сломаться, выстоять?

— Станислав…

— Леонидович. Прошу вас, ответьте.

— Станислав Леонидович, значит. Столько времени вместе, пора вас по-человечески называть. Господином — язык не поворачивается, поганое словцо, гражданином слишком официально: наша милиция взяла его на вооружение: «Гражданин, не нарушайте. Гражданин, вы задержаны, пройдемте»…

— Можете называть меня гражданином, в некотором роде я тоже задержанный.

— Ошибаетесь. Мы на равных. Вы свободны и вольны поступать как заблагорассудится. Желаете — возвращайтесь в Харбин. Расстанемся по-хорошему, каждый творец собственного счастья.

— Красивые слова. Допустим, я поверну вспять, а вы мне вдогонку — пулю!

— Здорово все-таки вас оболванили, Станислав Леонидович, если вы о советских людях так думаете! В голове, извините, мусор.

Лещинский не обиделся; интересно, куда клонит Данченко? Похоже, это грубо замаскированная проверка.

— Если я вас правильно понял, я свободен и могу идти куда угодно?

— На все четыре стороны.

— Очень мило. С вашего позволения, я отправлюсь на север.

— И мы туда подадимся.

— Какое редкостное совпадение! Кто бы мог подумать? Значит, идем вместе?

— Настырный вы товарищ, Станислав Леонидович.

— Целеустремленный. Лучше звучит.

— Нехай так…

«Он назвал меня товарищем! Пикантно». Возражать Лещинскому не хотелось — советский командир оговорился.

Поля сменялись перелесками, редкие селения оставались в стороне; их обходили после того, как однажды путников обстреляли с околицы хутора. Данченко предпочитал держаться от населенных пунктов подальше, пока не кончатся продукты, а они таяли с катастрофической быстротой. Стремясь отдалить роковой час, старшина снова урезал паек, отобрал у Говорухина мешок с припасом, который сам же ему доверил. Несправедливо обиженный Пимен негодовал, жаловался Петухову, но командиру не противоречил.

На дневке — отогревались в разворошенном стогу — Петухов глубокомысленно заметил, что зимой голодные люди мерзнут больше, нежели летом. Говорухин согласился. Пограничники долго мусолили эту тему, Данченко, находившийся в карауле снаружи копны, с раздражением прислушивался к нелепому спору.

— Придавите языки! Мне хуже вашего — на морозе сижу. Ваша теория…

— Предлагаю перейти к практике, — сказал Петухов. — Разреши смотаться в деревню, старшина, кое-чем разживусь.

— Бесполезно. Кур японцы давно слопали, сколько лет Китай грабят. Опять же удочки нема.

— Неважно, Петя. Отыщу какого-нибудь захудалого куренка и вернусь с добычей.

— Не стоит, ты и так устал.

— Ерунда. Я свеж как огурчик. Дозволь, старшина, слетаю пулей.

— Отдыхай, хлопче, поспи. Во сне есть не хочется…

— Как бы не так! Мне теперь одна жратва снится. Вчера свиную отбивную видел, позавчера шашлык…

— Но, но, — всерьез рассердился Данченко. — Помалкивай, иначе из тебя шашлык сделаю.

— Я невкусный. Поросеночка бы зажарить…

— Засохни, ирод! — вскинулся Говорухин, даже Лещинский осудил Петухова — разговоры о пище в такой ситуации форменное издевательство.

Вскоре стало совсем плохо, рюкзак опустел, хлеб, черствый как сухарь, Данченко нес за пазухой, отрезая от буханки микроскопические порции, путники проглатывали их мгновенно. Идти становилось труднее, пришлось сократить время дневных дежурств — обессилевший часовой мог задремать на посту. Старшина выглядел неважно, похудел, сухая кожа обтянула костистое лицо. Держался, однако, молодцом, крохотную суточную порцию демонстративно ломал надвое, чтобы съесть оставшийся кусок вечером. Однажды, перехватив жадный взгляд Лещинского, протянул ему хлеб. У переводчика задрожали руки, но он отказался.

— Берите, — настаивал Данченко. — Я обойдусь.

— Не могу. Нет, не могу.

— Я живу за счет старых запасов, поднакопил жирку за годы военной службы, — уговаривал старшина.

Лещинский упрямо не соглашался принять столь ценный дар. Петухов с раздражением прислушивался к вежливому препирательству, Говорухин притворился спящим, даже нарочно похрапывал, хоть все его существо вопило от голода.

Раздосадованный Петухов набросился на Лещинского:

— Чего выламываешься, Стас? Дают — бери, бьют — беги. Тебя же ветром качает! Командир знает, что делает.

— Спасибо за совет, но это не в моих принципах.

Вечером Данченко повторил предложение и снова встретил отказ. Лещинский даже голос повысил. Ночью Говорухин шепнул Петухову:

— Допек-таки очкарика старшина. Уж ежели за кого возьмется…

— Неужто уговорил?

— Что поделаешь — хлеб!

— А еще о принципах распространялся, белая сучка!

— Будет тебе, Кинстинтин. У каждого терпелка не железная. Человек деликатного воспитания может три дня не есть?

— А мы?!

— То мы…

«Сволочь! — злился Петухов. — Трепло несчастное. Громкими словами сыпать мастер, а на поверку сопля соплей. Какие у предателя могут быть принципы? Живет на чужбине, служит врагам родины. Барчук изнеженный. Слизняк!»

Ночевали на кукурузном поле, зарывшись в охапку вялой ботвы. Петухову выпало дежурить; подняв воротник куртки, он примостился в ложбине. Вдали темнела деревня, змеилась, уходя к горизонту, проселочная дорога.

Поблизости мяукнула кошка. Откуда она взялась? Вероятно, деревенская, полевок ищет. Глупая, мыши давно попрятались в теплые норки, спят. Где же она? В облетевших, голых, присыпанных снегом кустах? Петухов хотел встать, но, услышав всхлипывание, понял, что это не кошка.

— Чего хлюпаешь, Стас? По мамочке соскучился? Возвращайся к своим хозяевам, попроси прощения. Вали все на нас: насильно, мол, угнали, принудили. Наврешь с три короба, авось и помилуют.

— Мама давно умерла…

Злость разом схлынула, Петухову стало неловко.

— Прости…

— Пустое… Хотите знать, чем вызваны мои слезы? Извольте. Всю жизнь меня привлекали сильные мира сего. Я зачитывался биографиями знаменитых полководцев, мыслителей, поэтов, стремился по возможности им подражать, считал, что у некоторых чему-то научился. Но вчера… «Кто сильный? Тот, кто может взять верх над своими дурными привычками».

— Здорово сказано!

— Бенджамин Франклин, великий американец. Я учился у него. А вчера постыдно расслабился, уступил настойчивому требованию желудка и… принял милостыню.

— Зачем так, Стас? Петр от всего сердца, а ты…

— Ну, конечно, командир руководствовался добрыми побуждениями. Благородный человек. А я — ничтожество. Ведь он так же голоден, как и мы, а страдает сильнее: атлету требуется больше, нежели простым смертным. Вдобавок Петр слаб, истерзан на допросах, а я его ограбил! Подло ограбил!

Петухов терзался сомнениями: как быть? Идти без предупреждения, не получив разрешения командира? Боец, удравший из госпиталя или казармы на свидание с любимой, нарвавшись на комендантский патруль, в худшем случае — «отдохнет» на губе. Здесь придется не только самому рисковать, но и подвергать опасности товарищей.

Двое суток путники дневали в оголенных, насквозь продуваемых ветром рощах. На третье утро остановились вблизи большого села. Голова кружилась, желудок мучительно ныл, и Петухов решился: стараясь не волноваться и говорить убедительнее, вызвался сходить в село за продуктами. Данченко рассвирепел.

— Опять крючки-удочки?! Запрещаю! Не забывай, кто ты есть.

— Помню, старшина. Только не выдержать нам. Хлеб кончается, а до границы ого-го и еще столько.

— Поэтому и предлагаешь воровать?

— Тебе, Петя, моча в голову ударила, — обиделся Петухов. — Мелешь черт-те что. Я честно достану.

— Выпросишь или выпляшешь?

— Тебе не все равно? Принесу, и точка.

— Нет, мне это небезразлично, — отчеканил Данченко. — Мы — советские люди, военнослужащие, фактически мы подразделение Красной Армии…

— Пограничных войск, — поправил Говорухин.[226]

— Сущность одна. Как командир, отвечающий за личный состав подразделения, действующего в особых условиях, я требую строжайшего соблюдения уставов. Предупреждаю: любые проступки, каким-либо образом порочащие нашу страну, социалистическую систему, повлекут за собой суровое наказание. Трибуналов у нас тут нет, беру ответственность на себя, а когда вернемся, отвечу перед командованием. Повторяю: каждый нарушивший воинский долг, дисциплину, будет наказан немедленно. Кое-кому особенно советую не забывать.

— Это всем надо помнить, — сказал Петухов.

— Точно. А некоторым — особенно.

Непонятная публика, удивлялся Лещинский. По всему видно, что долго нам не продержаться, не то что до границы, дай бог сотню километров пройти, а они дискутируют о воинском долге и дисциплине. В чужой, огромной стране, затерянные в бескрайней степи, изможденные, оборванные, жалкая капелька в безбрежном океане. Что это? Лондоновская любовь к жизни[227] или безрассудное упрямство? Недомыслие? Себя Лещинский к этой «капельке» не причислял, он всего лишь свидетель, инородное тело. Даже в случае удачи, хотя поверить в это невозможно, он не вольется в какую-нибудь «капельку», или как там у них — коллектив, займется исследовательской работой, это позволит сохранить индивидуальность, быть в какой-то степени независимым (если там вообще возможно такое). Отыщется тихая пристань в какой-нибудь пошехони[228], жить надо скромно, не высовываясь. Существовать. Впрочем, все это мираж, надежды несбыточны, реальна лишь скованная морозом пепельная степь, снежная пыль да шорох будыльев[229] на мертвом поле, тревожимых порывистым ветром.

— Петя, Петя! Старшина! — Испуганный Говорухин с трудом растолкал Данченко. — Вставай скорее, Кинстинтин куда-то запропастился.

Сон мигом слетел, Данченко вскочил, протирая опухшие веки.

— Петухов?! Где он?

— Нету нигде. Чезнул[230]!

Поднялся Лещинский; ветер гнал по полю перемешанную со снегом серую пыль, сизое небо сеяло ледяной крупой, густел, наплывая, сумрак. Обескураженный Говорухин повторял растерянно: Петухов спал в ложбине, когда начало темнеть, Говорухин пошел его будить, а ложбинка пуста.

— Я шумнул: заступать, мол, Кинстинтин. Молчок. С устатку крепко спится… Подошел — пусто. Лежку лапнул — заледенелая, видать, давно подался.

— Куда подался? Ты что мелешь?

— Не шуми, старшина, я почем знаю? Про то одному Кинстинтину ведомо. Следы в деревню ведут.

— Ты же часовой! Человек из-под носа исчез, а ты ничего не видел? Дрых на посту! В боевой обстановке!

— Не спал ни грамма, глаз не сомкнул. Под вечер только чуток сморило. Виноват, конечно, кругом виноват.

— И ответишь! По всей строгости. — Данченко в сердцах расстегнул кобуру.

— Мой грех, — потерянно бормотал Говорухин. — Признаю.

Данченко неистовствовал. Пушечный бас не гремел, как бывало это на заставе, но страшные слова, сказанные хриплым шепотом, пулями били в солдатское сердце. Бедный проводник, подавленный железной логикой старшины, сник. Гневную тираду прервал Лещинский. Он понимал тяжесть содеянного пограничником — такое наказуемо в армиях всех стран.

— Простите за вмешательство, Петр. Конечно, мое дело сторона, тем не менее я вас не одобряю. Формально вы, разумеется, правы — нарушение дисциплины налицо, тут двух мнений быть не может. Но как вы могли подумать, что ваш подчиненный, товарищ, ваш идейный собрат способен на низость? Вы его хорошо знаете, служили в одной части, вы его командир. Так почему вы считаете, что Костя совершил преступление? Возможно, ему понадобилось сходить в деревню?

— Нечего ему там делать! Языка не знает; появление чужака взбудоражит население, вызовет подозрение. Кто-нибудь известит полицию — и нам крышка.

— О чем спор, братья славяне, кто тут выступает? — Вынырнувший из темноты Петухов сразу понял, чем вызвана горячность старшины, но атмосфера слишком накалена, лучше притвориться дурачком. — Твой басок, Петя, далеко слышен. От самой околицы по нему ориентируюсь.

— Почему отлучились, рядовой Петухов?! Кто разрешил?

— Генерал Желудкин. — Костя погладил живот. — Он, бедняга, при последнем издыхании, совсем доходит. Пришлось выручать… — Эффектным жестом Петухов выхватил из-за спины увесистый мешок. — Теперь нашим генералам бесславная гибель не угрожает. Налетай, братва! Не суетись, всем достанется и еще останется. Подходи, не стесняйся.

В мешке чего только нет! Сдобренный специями вареный рис в кульке, вяленая рыба, пять банок консервов, репа. Венчала все это богатство жареная утка. Петухов поочередно извлекал из мешка яства, пространно характеризуя каждое.

— Рыбка деликатес. Кажется, без костей, помял я ее немножко пальцами. Консервы неведомые, тайна, покрытая мраком неизвестности. На банке какие-то закорючки. Стас разберет, он мастер по штучкам-трючкам-закорючкам. А не поймет, и так слопаем, авось не отравимся. Лично я готов послужить общему делу, первым попробовать, в крайнем случае, как говорит Петя, побегаю до витру со свистом. Консервы, думаю, говяжьи, а может, из змеятины или какого-нибудь драного кота. Ничего страшного, скушаем, все полезно, что в рот полезло. Рис — еда хорошая, основная пища местного населения.

— Узбеки его тоже очень одобряют. — Говорухин опасливо покосился на старшину.

Данченко, увидев открывшуюся в зыбких сумерках картину, онемел, челюсти свела голодная судорога. Петухов не преминул этим воспользоваться.

— Китайцы едят палочками, а мы будем пятерней. Давайте начнем апробацию, командуй, Петро.

Данченко будто шилом кольнули — вскочил, сгреб Петухова за грудки, тряхнул так, что у бойца свалилась шапка.

— Украл? Застрелю!

— Украл?! Дундук ты, старшина!

— Где взял? — Данченко выхватил пистолет. — Мародерничал?

— Дурак. Дурак — и не лечишься.

— Говори, такой-сякой! Признавайся!

— Ты, командир, не того… Оружие убери — не игрушка, — нерешительно попросил Говорухин.

Данченко отмахнулся.

— В последний раз, рядовой Петухов. Где взяли продовольствие? Где?! — В горле старшины клокотала злоба, голос рвался, Говорухину стало страшно, на всякий случай он заслонил товарища.

— Повинись, Кинстинтин. Чего уж… Голодуем, мол, вот и прихватил чуток…

— И ты туда же? Коз-зел! С этим дуроломом заодно?

Данченко поднял пистолет, Лещинский раскинул руки крестом.

— Господа, господа… Ради всего святого. — Данченко отшвырнул его, ствол с силой вдавился в грудь Петухова, стесал кожу. — Остатний раз пытаю, — голос старшины рвался. — Где взял продукты? Где?!

— Купил.

— Бреш-шешь! Брешешь, сукин ты сын!

— Честное слово. За деньги.

— Врал бы умеючи… Откуда они у тебя взялись?

— Я дал, — сказал Лещинский. — Представляете, какой счастливый случай? Карман дырявый, монеты провалились, я нащупал их за подкладкой. И попросил купить съестное.

— А сами почему не пошли? — недоверчиво допытывался Данченко, не опуская пистолет.

— Я на особом положении. Предположим, вместо Кости в деревню отправился я. Обнаружив мое отсутствие и оценив этот факт превратно, вы бы пустились в погоню и, настигнув раба божьего, время на расспросы не тратили бы.

— Це так. — Данченко спрятал пистолет.

Лещинский и Говорухин облегченно вздохнули, а Петухов побелел от ярости.

— Истерика кончилась, старшина? Инцидент исперчен? Расстрел отменен или временно откладывается? Хотелось бы знать? Я как-никак лицо заинтересованное, мне моя судьба не безразлична.

— Прости, Костя. Прости. Плохой я командир… Вы быстренько подзаправьтесь, а я разведаю дорогу. Есть что-то не хочется.

— Аппетит пропал? С чего бы это? Нервный ты стал, старшина, лечиться надо. Нервишки еще пригодятся, зажми их в кулак. Зажал? Сейчас проверим твою нервную систему.

Убитый промашкой, Данченко подавленно молчал, Петухов выдержал эффектную паузу.

— Хорошо нервишки держишь, Петя? Держи крепче, изо всех сил. Так вот, Стас пошутил — денег он мне не давал.

— Та-ак. Вот, значит, куда повернуло? Выгораживаете спутника, Лещинский, хотите быть добреньким. Ну, с вами потом разберемся. Откуда деньги, Петухов?

— Подарок. Таня дала.

— И ты… посмел взять?!

— Я думал, в конверте одна фотокарточка.

— Фото? Кажи.

Данченко чиркнул спичкой. Трепещущий огонек озарил милое девичье лицо, лукавые ямочки на щеках и подбородке.

— Гарнесенька дивчина, — вздохнул старшина. — Добрая, красивая. Говоришь, деньги в конверт сунула? Надо же!

Фотография переходила из рук в руки, Данченко зажег еще спичку.

— Тут щось написано. Можно прочесть?

— Валяй!

Неокрепший, полудетский крупный почерк, короткая, наискось надпись: «В память о прошлом, в надежде на будущее».

Лещинский отвернулся.

Впервые за последнюю неделю путники подкрепились как следует. На другой день Данченко вновь установил жесткую норму, не доверяя спутникам, мешок с продуктами тащил сам, засыпая, клал под голову, стоически выдерживая насмешки. Чего только не наслушался старшина! И в скопидомстве его обвиняли, и в скаредности…

Нескончаемые унылые поля сменились мертвой степью, невысокие холмы — изрезанной оврагами безлесной равниной. Редкие деревушки казались вымершими — действовал комендантский час. Оккупанты не рисковали передвигаться ночами не без оснований: не раз вдали слышались выстрелы, вспыхивала яростная перестрелка. Лещинского одолевали расспросами, он отвечал неопределенно: вероятно, грызутся между собой хунхузские шайки, а быть может, атакуют японские гарнизоны китайские партизаны, в последнее время они активизировались в ряде районов страны. Не исключено, что расправляются с непокорными каратели, — захватчики уничтожают целые города.

— А ты им прислуживал! — укорял Петухов.

Пограничники мрачнели, Лещинский отмалчивался.

Шли по-прежнему ночью, днем отсиживались в глухих буераках, оврагах, отсыпались в лесистых сопках; их становилось все больше. К ночной жизни постепенно привыкли, спотыкались, падали реже — обострилось зрение, приноровились. Данченко вел маленький отряд уверенно, часто советуясь с Говорухиным. Однажды Петухов спросил, не отклонились ли они с маршрута. Данченко пригнул к земле корявое деревце.

— Правильно идем, спасибо тому Лану, хорошую схему подготовил.

— Чен Ю-Лану? Как можно доверяться торгашу? Коммерсант свой бизнес делает, деньгу заколачивает…

— Он вывез нас из города. Благодаря Чену мы идем, никого не встречая, дороги с оживленным движением пересекаем редко, движемся проселками, деревни и города остаются далеко в стороне. Ты, Костя, несправедлив к нему.

— Купчишке лишь бы нажиться, обмишулить трудящиеся массы.

— Похоже, Чен Ю-Лана интересует не только коммерция, — задумчиво проговорил Данченко.

— Чен — типичный делец, своего не упустит. Все пальцы в кольцах.

— Возможно, у него партийный билет имеется.

— Рехнулся, старшина?!

— Ничуть. В Китае компартия пользуется большим влиянием, коммунисты действуют по всей стране. И это не только рабочие и крестьяне.

— Неужели Китай когда-нибудь станет свободным?

— Уверен, Костя. Скоро…

Петухов сильно продрог: всю ночь леденящий ветер швырял в обожженное морозом лицо пыль, слепил. Он шагал, подняв воротник, мечтая закутаться и заснуть. Поднять воротник, подоткнуть со всех сторон куртку, руки засунуть поглубже в карманы. Предварительно наломать веток, чтобы не ложиться на мерзлую землю. И спать. До самого вечера. Предвкушая предстоящий отдых, Петухов забыл, что ему заступать на пост, и, услышав напоминание старшины, расстроился, но вида не подал: приказ надо выполнять.

Путники остановились у унылого поля, вдалеке бежала грунтовая дорога. Данченко и Говорухин уснули, Лещинский, сгорбившись, сидел на пне, насвистывая песенку. «Чего не ложится, — раздраженно подумал Петухов, — везет парню. От дежурств освобожден, спит сколько хочет. А что у него на уме?» Доверять перевертышу нельзя, в этом пограничники были единодушны, но относились к Лещинскому по-разному: Данченко сухо, безразлично, Говорухин снисходительно; оба терпеливо выслушивали наивные рассуждения переводчика; Петухов же завидным терпением не отличался.

— Рассвистелся, эмигрант несчастный! Делать нечего? Заткни фонтан!

— А я слышал, что красноармейцы — это люди высокой культуры.

Заявление рискованное, но выдержка Лещинского не беспредельна — Петухов постоянно его задевал.

— Над нашей армией измываешься?! Да я из тебя мартышку сделаю, сучка приблудная! — вскипел Костя.

Лещинский бровью не повел.

— Ничего не получится: вы часовой.

— Твое счастье, беляк паршивый. Подожди, сменюсь, побеседуем по душам. — Петухов вспыхивал порохом, но так же быстро остывал, — забыв о стычке, он подумал о заставе. Как встретят их товарищи? То-то удивятся!

Лещинский засвистел снова, и нарисованное буйным воображением красочное полотно под названием «Встреча героев» исчезло.

— Опять заныл, свистун! Как на похоронах, тоска зеленая…

— Не вижу оснований для веселья.

— Тоскуешь по утраченному? Жалеешь, что самураям зады не долизал?

Теперь запрещенным приемом воспользовался Петухов. Око за око.

— «Мне грустно потому, что весело тебе»[231]. Хороший романс. Слышали?

— Приходилось.

— Да неужто?! Сие поистине удивления достойно: я полагал, большевики такую музыку не признают.

Петухов беззлобно рассмеялся:

— Чудак ты, Стас. Знаешь, хватит друг другу кровь портить. Сядем рядком, поговорим ладком…

— Охотно. Все равно не спится. Не возражаете, если я спущусь в вашу ямку, очень удобная ямка? — Потеснив Петухова, Лещинский слез вниз, повертелся, примащиваясь. — Удобный наблюдательный пункт, простите, я вас толкнул… Теперь все в порядке, уселся.

— Не стесняйся, Стас, будь как дома, не забывай, что в гостях. Значит, так: я смотрю в одну сторону, ты — в противоположную. У каждого свой сектор обзора; ни одна стервь не подберется.

— Некому подбираться. Степь…

— Э, Стас, мы на чужбине, здесь всякое может случиться.

«Мы», — отметил Лещинский. За одно это слово зловредному насмешнику можно простить все.

— О чем будем говорить, Костя?

— Хотя бы о любви. Танька — девчонка классная, тебя любит, завидую.

— А надпись на фотографии?

— Лирика. Знала, что больше не увидимся, вот и черканула в утешение.

— Быть может, вы правы. Я с ней тоже никогда не встречусь: мосты сожжены.

Взошло медное солнце, пепельная степь порозовела, над горизонтом висела плотная дымка, ветер усиливался.

Ветер воет, море злится,—

Мы, корсары, не сдаем.

Мы спина к спине — у мачты,

Против тысячи — вдвоем![232] —

с чувством продекламировал Лещинский. — Прекрасно сказано!

— «Сердца трех». Моя любимая книга.

— Вы знаете Лондона? — изумился Лещинский.

— Зачитывался. Ну, чего уставился как баран на новые ворота? Это противоречит твоим представлениям о культурном уровне воинов Красной Армии? Думаешь, мы портяночники, лаптем щи хлебаем? Кто же тогда, по-твоему, разбил белые полчища, интервентов? Кто фашистскую нечисть насмерть бьет и добьет, можешь ни капельки не сомневаться!

— Поживем, увидим. Как русский человек я, разумеется, жестоко страдаю от тяжкого испытания, обрушившегося на Россию. Однако оценивать события нужно трезво — немецкая армия непобедима.

— Расшмякаем мы эту непобедимую, вот увидишь. Прижимайся крепче, не так будет холодно. Мы с тобой прямо как те ребята у Джека Лондона — спина к спине — у мачты, против тысячи вдвоем! Молодец, товарищ Джек!

— Полностью с вами согласен, — серьезно сказал Лещинский.

XXII

КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

Пройдя более пятисот километров по степи, путники вступили в опасный район. Деревни и малые города теперь встречались чаще, по дорогам днем и ночью шла японская пехота, тянулись воинские обозы, влекомые длинноухими мулами, утробно рычали на взгорках тяжелые грузовики, поскрипывая осевшими рессорами, непрерывно сигналя, проносились на большой скорости штабные машины. Путники стали осторожнее, при малейшей опасности укрывались в кустах, бросались на стылую землю, прятались в перелесках. Они сильно рисковали, но изменить маршрут не могли: без карты надеяться на успех столь дальнего перехода по чужой стране в тылу врага невозможно, вечером, когда путники готовились отдыхать, Данченко, вглядевшись в редеющий сумрак, с досадой сказал:

— Похоже, хлопцы, поспать не удастся. Неподходящее место выбрали, рядом железная дорога.

Подтверждая слова старшины, вдали загудел паровоз, послышался нарастающий перестук вагонных колес, мимо протащился поезд. Старенький паровоз натужно пыхтел, преодолевая подъем.

— Пассажиры сейчас чаи гоняют, — позавидовал Говорухин. — Я к брату в Минск ездил, пятеро суток в купе загорал. Вот где почаевничал!

— В каком направлении движутся поезда? Как думаете, Станислав? — спросил Данченко.

— На вагонах должны быть указатели, но лучше бы спросить железнодорожников.

— На станциях наверняка есть полицейские посты. Дорожная полиция, конечно, оповещена и постарается нас задержать. Начнется погоня, далеко не уйдем, так что с железнодорожниками ничего не получится.

— Я подползу к насыпи, понаблюдаю…

— Ты, оказывается, по-китайски читаешь, Петухов?

— Этому за сто лет не научишься. Срисую надписи на указателях, а Стас переведет. Разреши, старшина?

— Воспроизводить китайские иероглифы крайне сложно. Черточку не так поставишь, и перевод будет неточный, абракадабра. Лучше идти мне.

Пограничники молчали, Лещинский прикусил губу: не доверяют, боятся, предам.

— Есть другое предложение, — сказал Петухов. — Я разыщу будку путевого обходчика, хозяина за шкирку и сюда. Стас потолкует с ним по душам, вызнает, что нужно.

— Нет, не годится. Обходчика ты, конечно, сцапаешь, приведешь. Расспросим мы его, кое-какие сведения получим, допустим, даже исчерпывающие. А что потом с пленным делать? Мало-мало кантами? Пулю ему?

— Да ты что, старшина?!

— А гарантируешь, что твой обходчик в полицию не побежит?

— Ручаться можно за печь — ее не унесут…

— Вот то-то и оно. Вариант отпадает. Но на железку ты, Костя, пойдешь. Вместе со Станиславом. Разберетесь вдвоем.

— Слушаюсь, командир! Пошли, Стас!

— Отставить!

Обстоятельно проинструктировав обоих, Данченко приказал выходить перед рассветом, когда сгустится сумрак, а люди досматривают последние сны. Брать «языка» старшина запретил.

— Ваша задача — установить направление движения поездов. Потом затаитесь вблизи полотна, назад вернетесь, когда стемнеет. Денек предстоит трудный. Не вздумайте где-нибудь заснуть, накроют вас, как утят шапкой.

— За кого ты нас принимаешь, старшина?! — весело возмутился Петухов. — Не маленькие. Сделаем все как надо.

«Нас!» Лещинский довольно улыбнулся, пограничники понимали, что испытывает переводчик, Говорухин в душе посочувствовал ему, но вслух не высказался. Данченко, наоборот, счел необходимым выложить всю правду.

— Поймите нас правильно, Станислав. Положение, сами видите, сложное, один неверный шаг — и конец. Обстоятельства иной раз вынуждают поступать не так, как хочется. Вы человек умный, поймете…

— Приказы не нуждаются в разъяснениях, Петр. Их выполняют.

— Это не приказ. Просьба.

Весь день разведчики пролежали в зарослях под насыпью. Вернулись после полуночи, Петухов бойко доложил:

— Гвардейский порядок, старшина! Результаты весьма любопытные.

— А вы что скажете? — Данченко посмотрел на Лещинского.

— Кое-какие соображения у меня есть. Но перед тем как их излагать, хотелось бы познакомиться с нашим маршрутом.

Данченко насторожился:

— Зачем? У вас было конкретное задание, при чем здесь маршрут?

— При том, что его, возможно, придется менять. Ведь вы надеетесь уехать с каким-нибудь эшелоном, не так ли?

— Допустим.

— Путь к советской границе из отправной точки движения — Харбина, учитывая специфику нашего положения, систематически возникающие все новые трудности, различные осложнения, грозит растянуться на многие месяцы. Давайте попробуем его сократить. Кстати, это ваша мысль, Петр, на приоритет я не претендую, просто догадался, зачем понадобилось читать таблички на вагонах. Скажу прямо — замысел фантастический, впрочем, с моим мнением считаться не обязательно. Итак, вернемся к маршруту. Господин Чен и его друзья, составляя этот маршрут, исходили, как мне кажется, не только из добрых побуждений. Реалистично оценивая наши скромные возможности, они проложили маршрут по малонаселенным районам, учли военно-политическую обстановку данной местности, это, конечно, ценно, но даже столь осведомленные люди, как господин Чен Ю-Лан и его коллеги, не способны все предвидеть, учесть детали, а они могут сыграть зловещую роль. Мелочей в нашем деле нет. Ситуация постоянно меняется. Не прекращаются боевые действия между японцами, красными китайцами, националистами-гоминьдановцами. Не исключено, что мы находимся в районе постоянно конфликтующих между собой местных полуфеодальных формирований, многочисленные банды изменчивы, как ветер: сегодня служат одним, завтра другим. Тем, кто больше заплатит. И все они не преминут с нами расправиться.

— Что вы предлагаете, Станислав? Предположим, я покажу вам схему Чена…

— Это поможет мне сделать важные выводы.

— Нельзя ли конкретнее?

— Пожалуйста. Пассажирские поезда идут на север. Туда же следуют многочисленные товарные составы. В свое время я достаточно поездил по Северо-Восточному Китаю и неплохо изучил местные железнодорожные линии. Все это позволяет надеяться, что я смогу внести в наш маршрут некоторые коррективы.

— Стоп, стоп! — вмешался Петухов. — Не спеши к тетке в камыши. Чен практически обеспечил нам относительную безопасность движения, а что сулит в этом смысле новый маршрут? Ты уверен в его безопасности, Стас?

— Увы, Костя. Гарантировать что-то в Китае не могут даже императоры — маньчжурский Пу-И и японский Хирохито.

Поколебавшись, Данченко решился, зажег фонарик, Лещинский, внимательно изучив схему, вернул ее старшине.

— Отдаю должное составителям, избранное ими направление возражений не вызывает, Хулань–Тели[233] — оптимальный вариант. Маршрут проложен параллельно железной дороге, выбор правильный. И все же маршрут можно и должно улучшить. Отсюда есть ветка на Уин, очаровательное местечко в горах неподалеку от китайско-советской границы.[234] Грешно упускать такую возможность. Если удастся воспользоваться услугами железнодорожного транспорта мы окажемся на границе значительно быстрее.

— Правильно! Купим билеты, займем купе в международном вагоне, раздавим бутылочку шампанского… Блеск!

— Иронизировать не стоит, Костя. Лучше обсудите мое предложение, отвергнуть его всегда успеете.

— Подумаем, — сказал Данченко. — Дело серьезное, ошибаться нельзя.

Размышлял старшина долго, для этого даже рискнул задержаться на сутки, раньше такого не случалось: соблюдая предельную осторожность, путники дважды на одном месте не дневали. Теперь, покинув обжитый овраг, они обосновались в роще. Говорухин тронул выбеленное изморозью деревце, разворошил присыпанные снегом палые листья, сплюнул:

— Жидковат лесок, командир. Просматривается насквозь, ям нет, хвороста кот наплакал. А железка — рядом.

— Придется денек померзнуть, Пиша. Зато поезда здесь, поднимаясь на уклон, замедляют ход. Место перспективное.

Приказав всем отдыхать, Данченко примостился за расщепленным пнем, наблюдая за железной дорогой. Петухов старшину одобрил: скитания порядком надоели, и если оставшееся расстояние проехать на поезде… Говорухин думал иначе: пешком идти значительно дольше, зато спокойнее, план Лещинского опасен. Но кадровый пограничник привык доверять командирам: если старшина что-то задумал, значит, дело стоящее. Лещинского охватила апатия: ехать так ехать, пешком так пешком.

Данченко обдумывал предложение Лещинского, анализируя возможные ситуации. Вскочить на подножку нетрудно, все проходившие здесь вчера и сегодня утром поезда на взгорке едва ползут. Забраться в эшелон, а что потом? Лезть на крышу? Заметят на первом же полустанке. Остаться в тамбуре? На ближайшей остановке обнаружит железнодорожная охрана. Самое идеальное укрыться в товарном вагоне. Но они заперты. Открыть! Сорвать пломбы. Допустим, удастся, но на станции вагон могут подвергнуть досмотру, отцепить, прицепить к другому поезду, погнать в ином направлении.

Подошел Лещинский.

— Замерзли, Станислав?

— Не спится. И продрог до костей. Знаете, Петр, я, пожалуй, не прав. Затея и впрямь опасная, а риск неоправдан.

— Опасная, согласен. Теперь о неоправданности риска: мне и моим бойцам есть во имя чего рисковать, а вот вам… Лучше вернуться, Станислав Леонидович. Как-нибудь оправдаетесь перед своими, не казнят же! О вашей помощи, обо всем, что вы сделали для нас, никто не догадается. Даже если вас накажут, останетесь живы, а жизнь одна, второй не будет. Мои товарищи вас поймут, упрекать не станут. Прижились в Китае, живите на здоровье и дальше. Вы человек образованный, по-китайски да по-японски шпарите, как пулемет. Я родом из Приморья, у нас по-китайски да по-маньчжурски балакают. Я хорошо понимаю, как трудно вам было учить языки.

— Логично, — устало сказал Лещинский. — Но я останусь с вами до конца. Меня, наверно, нелегко понять, в ваших глазах я выгляжу безнадежным глупцом. Честно говоря, я и сам не пойму, зачем стремлюсь в Россию. Что я там забыл? Кто я такой? Чуждый элемент, обломок империи. Что ждет меня на исторической родине — сталинские лагеря? Стенка? Стоит ли для этого тащиться за тридевять земель, когда ее можно легко заработать и здесь, в Китае? И все же я иду с вами. Об одном прошу — не затевайте больше душеспасительных бесед, я сыт ими по горло.

— Что ж. Будь по-вашему.

Они лежали на охапках сена, от запаха вялых трав кружилась голова. Все произошло легко и до смешного просто. Покинув вечером рощу, путники спустились к отливающей холодным блеском колее. Рядом с насыпью, в том месте, где заканчивался подъем, топорщился густой кустарник, это было весьма кстати, за ним можно укрыться. Петухова старшина послал послушать, не приближается ли поезд. Ледяная рельса обожгла щеку, ощутив легкое подрагивание, пограничник кубарем скатился с насыпи: идет!

Показался эшелон. Длиннотрубый паровоз, нещадно дымя, тащил его на подъем, пыхтел, окутываясь паром; медленно проплывали мимо товарные вагоны. Данченко чертыхнулся — ни тамбуров, ни подножек! Но вот обладавший кошачьей зоркостью Говорухин предупредил: дверь одного вагона открыта. Данченко приказал прыгать.

Поезд, сбавив скорость, едва полз, Говорухин ловко вскарабкался в вагон, протянул руку Лещинскому, следом в вагоне очутился Петухов; старшина ухватился за какую-то скобу, подтянулся, втаскивая тяжелое тело в темное нутро вагона, ударился о какой-то ящик и в сердцах высказался; пограничники, не слыхавшие от Данченко за время службы ничего подобного, расхохотались.

— Ай да Петя! — весело сказал Петухов. — Кто бы мог подумать?!

Проворный Говорухин торопливо обшарил вагон.

— Сено везут. Между тюками щель, там теплее…

— Залезайте, — одобрил Данченко. — Я тут посижу.

— Зашибся, старшина?

— Пустяки. Дверь притворите, открылась на ходу. Охрана заметит.

— Я ее привяжу, — предложил Петухов.

— Чем, Кинстинтин?

— Ремень с тебя сниму…

— А как же я? Штаны докторовы, и так еле держатся. Пузцо у Григория Самойловича как арбуз.

— Для пользы дела без брюк походишь.

— Тебе все хаханьки, Кинстинтин…

— Не бойся, голоштанный, дверь проволокой прикручу.

В ящике целый моток. А то ты останешься без порток. — Петухов повеселел — еще бы, ведь он ехал домой!

Поезд набирал скорость, на поворотах притормаживал, тащился по-черепашьи на перевал, подолгу простаивал на безвестных полустанках. Измученные беглецы спали, зарывшись с головой в мягкое, пахучее сено, не чувствуя холода: на рассвете ударил сильный мороз.

Данченко, вызвавшийся дежурить первым, сменщика не разбудил, простуженный Петухов кашлял, чихал, пусть отдохнет. Глаза старшины слипались… Первым проснулся Говорухин, сладко зевнул.

— Махнулся с Кинстинтином, Петро? Ему после полуночи заступать.

— Вроде того. Глянь в щелку, где мы?

— Сей момент! — Говорухин вьюном проскользнул между тюками. — Поселок какой-то. Домишки чудные, крыши черепичные…

— Фанзы[235].

Разбудив остальных, Данченко приказал всем быть наготове, устроился за тюками напротив двери и положил на колени пистолет. То же сделал и Петухов.

— Как самочувствие, Костя?

— Гвардейский порядок! — Петухов закашлялся, пограничники переглянулись: кашель — враг, простуженного бойца в наряд не посылают.

Поезд замедлил ход, остановился, послышались голоса, негромкие удары по металлу — прошли ремонтные рабочие. Паровоз протяжно загудел, эшелон плавно тронулся.

Миновало двое суток, путники пообвыкли и хоть мерзли отчаянно, но не унывали — поезд шел на север, к границе. Поужинав (ломтик зачерствевшего хлеба, половинка луковицы, маленький початок кукурузы), подсчитывали оставшееся расстояние. После продолжительного спора решили, что преодолена примерно половина пути. Если ничего не случится, через двое суток поезд придет в Уин, оттуда до границы рукой подать. Лещинский заметил, что предстоит самое трудное, — вдоль границы размещены части Квантунской армии.

Возбужденные путники долго не могли уснуть. Поздно ночью старшину разбудил Говорухин.

— Петюшка, вставай скорее! Отцепили нас, в тупик загнали. Самураи по путям шляются.

— История. — Данченко достал пистолет. — Поднимай хлопцев.

Выскользнув из вагона, путники поднялись на сопку и спрятались в кустарнике.

— Путешествие по железной дороге окончено, — прокомментировал Петухов и добавил с сожалением: — Переходим на самый безотказный и дешевый вид транспорта — собственные ноги. Только к комфорту привык — на тебе!

— Пешком надежнее, — утешил Говорухин. — Больно много японцев на станциях вертится.

Хотя с «комфортом» пришлось расстаться, настроение у всех было бодрым, утешали расчеты: осталось двести километров — не расстояние, максимум неделя… День, два уйдет на изучение японских пограничных постов, поиск подходящего участка. И можно переходить границу.

— Хватит ли продуктов? — спросил Петухов, Данченко наморщил лоб.

— Должно хватить. Будем экономить.

— Подтянем ремешки, — поддержал Петухов, словно никогда не пилил старшину за скаредность. — Будем есть поменьше, много кушать вредно. — Петухов закашлялся. — Привязался, проклятый, кхекаю, как дохлый старикашка!

— Возьми мой шарф, завяжешь горло.

— И не подумаю. Я шарфики не признаю — бесполезное украшение. Даже вредное, — болтал растроганный вниманием командира Петухов. — Шарфы одни пижоны носят. В армии они и вовсе ни к чему. В сорок первом под Москвой какие морозы стояли, воздух белый как молоко, сосны трещат, ломаются! А шарфы никто не носил, хотя в посылках их присылали. Валенки — да, полушубок — само собой. Рукавички тоже вещь стоящая, но шарфы… Из-за шарфа, между прочим, Сергей Есенин пострадал.

— Что с ним стряслось? — спросил сонный Говорухин.

— Не с ним. С его возлюбленной Айседорой Дункан. Ехала в открытой машине, а шарф размотался и накрутился на колесо…

Выслушав пространное повествование о печальной судьбе подруги знаменитого поэта, путники заснули, дежурный Петухов поднял воротник куртки, подтянул ремень; сдерживая рвущий грудь кашель, наблюдал за петлявшей внизу дорогой.

Взяли их днем.

Строившие укрепления в сопках саперы оказались глазастыми, заметили в заснеженной лощине темные фигурки. Офицер поднял дежурный взвод, японцы, совершив обходной маневр, подползли и скопом навалились на спящих, захватив их врасплох. Дежурный Говорухин успел выстрелить и упал, сбитый окованным прикладом.

Рванувшись, Петухов боднул японца головой, окровенил ему лицо; Данченко придавили к земле восемь солдат, старшина поднялся, коротким ударом свалил коренастого японца, уложил второго, третий подкатился под ноги, Данченко упал навзничь, ударившись головой о пень; его скрутили сыромятными ремнями, спеленали.

Лещинский ловко выскользнул из цепких вражеских рук, уклонившись от кинувшегося на него со штыком солдата, прорвал редкую цепь. Но не побежал, хотя мог скатиться по склону сопки, нырнуть в овраг — поспешил на помощь спутникам. Ему удалось оттолкнуть японцев, избивавших лежащего на снегу Петухова, но Лещинский был безоружен, и вскоре он уже валялся на земле, кровь заливала лицо, склеивала ноздри, Лещинский кричал, задыхаясь:

— Бейте мерзавцев! Бейте!

Русских втолкнули в барак, Петухов потирал живот, силясь разогнуться, Говорухин, охая, ощупал затылок.

— Крови нет, вроде не прошибли, а болит как с похмелья. Ты целый, Кинстинтин?

— Гвардейцы живучие. В боку колет… Петя, ты как?

— Я толстокожий. Вас сильно покалечили, Станислав Леонидович?

Лещинский воинственно сжал кулаки, глаз затек багровой опухолью, на щеке кровенилась свежая ссадина.

— Разукрасили основательно.

— Он в долгу не остался, — одобрительно сказал Петухов. — Лупцевал самураев по всем правилам. Ты, оказывается, умеешь драться, Стас. Классно действуешь, честное пионерское. А я думал, ты маменькин сыночек.

Лещинский приободрился, и хотя глаз сильно болел, ломило переносицу, но похвала радовала и не казалось странным, что плечом к плечу с недавними недругами он бился со вчерашними союзниками: случившееся закономерно, так и должно быть, коли решено вернуться в Россию. И пограничники не удивились, они успели привыкнуть к переводчику, теперь они одобряли его все, даже постоянно третировавший Лещинского Петухов.

— Ну, хлопцы, синяки да шишки посчитали, займемся делом, — сказал Данченко. — Что думаете о японцах, Станислав Леонидович? К кому нас нелегкая занесла?

— Это инженерные войска. Нас, вероятно, отправят в штаб, скорее всего, в контрразведку. Затем возвратят по принадлежности.

«Значит, снова в Харбин, — подумал Данченко. — Прощай, Родина!» Опыт общения с пленными советскими пограничниками самураи, конечно, учтут. Больше не вырваться.

— Обидно, — сказал Петухов. — Столько прошли, а под конец попались. Но раскисать не будем, подумаем, как отсюда удрать. Соображайте, братцы.

— Стены толстые, на окне решетка, — с досадой констатировал Говорухин. — Попробуем бежать по дороге.

— Интересно, где ихний штаб? Многое зависит от организации охраны, сколько будет конвоиров, на чем повезут. Свяжут или нет.

— Нож отобрали, мерзавцы, — возмущался Лещинский. — Я сломал ноготь, а там пилочка.

— Радуйся, ноготь ты в чьей-то морде оставил.

— Ножик бы сейчас пригодился, — заметил Говорухин.

— Итак, решено: при малейшей возможности бежим, — резюмировал Данченко.

Слова командира успокоили, путники понимали, что терять нечего. Но японцы оказались предусмотрительными, надели на пленников наручники, впихнули в автобус, следом залезли вооруженные солдаты, фасонистый офицер в шинели с обезьяньим воротником сел в кабину; впереди автобуса, щетинясь стволами спаренного тяжелого пулемета, стоял бронированный гусеничный вездеход.

— Ехать часа четыре, — шепнул Лещинский, подслушавший разговоры конвойных.

— Времени достаточно. Только ции клятые кайданы[236]… — Данченко шевельнул скованными руками.

Конец, думали пленники, побег не удастся, расправа последует незамедлительно. Хорошо, если сразу расстреляют, а коли начнут пытать! В отличие от спутников, Лещинский представлял предстоящее довольно смутно, пограничники, в полной мере испытавшие жестокость японских тюремщиков, надеждами не тешились.

Автобус замедлил ход, затормозил.

— Вот и приехали, — нарушил тишину Говорухин. — Давайте на всякий случай попрощаемся.

От сказанного веяло такой безысходностью, что Петухов вздрогнул.

— Брось, Пимен! Пограничнику унывать не к лицу.

— Но и правды страшиться нечего — жизнь кончается…

— Пусть кончается! Пока дышу, буду драться. Бить самурайскую сволочь!

— Это ты верно, Кинстинтин!

Затрещали беспорядочные выстрелы, послышались крики. Японцы всполошились, старший конвоир, открыв дверцу, выпрыгнул на дорогу, солдаты высыпались за ним, в узкий проем с облаком морозного пара ворвался грохот стрельбы. Глухо ухнули взрывы гранат, застрекотал пулемет, по металлическим стенкам автобуса хлестко застучали пули. Стрельба затихала, вспыхивала вновь, пленники попадали на пол.

Внезапно в проеме двери возникла темная фигура; хлынул сноп света — голубой и холодный. Пленников вытащили наружу, окружили. Безвестные люди размахивали винтовками, визгливо кричали. Петухов подвинулся к ближайшему, отвел ногу назад, целясь сапогом в пах, и застыл:

— Ребята! На них звездочки!

Это походило на сон. Скуластые, узкоглазые парни наперебой угощали русских сигаретами, возбужденно переговаривались, смеялись. Первым опомнился Лещинский.

— Боже праведный! Это китайские коммунисты, ваши братья по оружию. Они гадают, кто мы такие. Нужно представиться, пока нас не пустили в расход.

— Подождите! — удержал переводчика Данченко. — Возможно, японцы мудрят. Провокация.

— Это китайцы! На них униформа, изъясняются они на великоханьском наречии.

— Чужую форму могут надеть и гоминьдановцы.

— Где же их офицеры? Насколько я понимаю, здесь одни нижние чины.

— Воины китайской Красной армии обмундированы одинаково, командиры отличаются от рядовых боевым опытом, знаниями, авторитетом. На заставе я слушал лекцию… Расшифровываться, однако, подождем, посмотрим, что будет дальше. Но что это — наши освободители как будто встревожены?

— Скорее озабочены — не знают, как нас расковать, сейчас нас куда-то отправят.

Сопровождаемые десятком китайских бойцов путники взбирались на заснеженные лесистые сопки, ныряли в распадки, брели по промерзшей до дна реке, скользя на сизом, изодранном коваными каблуками льду. Петухов совсем окоченел, в автобусе он обронил шапку и в суматохе забыл о ней, резкий, порывистый ветер леденил стриженый затылок. Худенький смуглый парнишка с гранатой за поясом поглядел, как русский ежится, снял крытый выгоревшим брезентом треух и нахлобучил пограничнику. Петухов запротестовал.

— Постой, а как же ты? Так не годится. Мы подачек не принимаем. Стас, переведи.

— Отставить! Станислав Леонидович, не проявляйтесь. Пусть не знают, что вы их понимаете.

— Слушай, друг, забери, пожалуйста, свою шапку, — уговаривал китайца Петухов. — Замерзнешь, ферштеен[237]?

Китаец ответил длинной фразой. Лещинский, глядя в сторону, шепнул:

— Не мельтешите, Костя. Держитесь достойно.

— Что значит — не мельтеши?! Парень обморозится!

Вечером пришли в деревню. Повсюду сновали вооруженные бойцы, возле двухэтажного каменного дома прохаживался часовой. Путников отвели в кузницу, где старик кузнец сбил с них наручники, проводили к кирпичному особняку, охраняемому часовыми, ввели в просторную комнату. Из-за стола поднялся худощавый, сутулый человек в защитной гимнастерке с накладными карманами.

— Здравствуйте. Проходите, располагайтесь поудобнее, грейтесь у очага. Я товарищ Ли Цзян.

Он неплохо говорил по-русски; Данченко представил своих спутников. Китаец выжидал, старшина, понимая, что рано или поздно одна из сторон должна приоткрыть карты, медлил, уступая инициативу хозяину, Ли Цзян тоже не слишком спешил, ограничиваясь замечанием, что ему уже кое-что известно о людях, отбитых у оккупантов.

— Документов у нас нет, куда везли нас японцы, не знаем, догадываемся только, что по их часам жить нам осталось немного, — Данченко тщательно подбирал слова.

— С документами, изъятыми у захватчиков, штабисты сейчас разбираются. Переводчики у нас хорошие, скоро мы будем знать все, так что тянуть не имеет смысла. Кто вы?

— Вы нас интересуете не меньше, — вмешался Петухов. — Имя свое вы назвали, но этого мало: имена есть у каждого человека, безымянных я что-то не видел. Имена есть и у японцев…

— Я — командир отдельного батальона китайской Красной армии. Этого достаточно?

— Вполне. Если подтвердите сказанное документально.

Китаец достал из кармана гимнастерки плотный листок рисовой бумаги, улыбнулся: все равно не поймете. Данченко сделал знак Лещинскому, тот прочитал удостоверение, вернул китайцу.

— Утверждение этого человека соответствует истине.

— Слава богу, свои…

Данченко подробно поведал об одиссее пограничников, китаец слушал внимательно, не перебивая. Вопросов не задавал. Давно остыл рис с кусочками мяса, облитый острым соусом, проворный ординарец дважды подогревал чай, пришли и молча сели поодаль пятеро командиров, а Данченко все говорил. Наконец сутуловатый комбат, мягко прервав старшину, предложил поужинать. Данченко отказался — хотел выложить все. Он вспоминал все новые подробности, стараясь ничего не упустить, но, несмотря на обилие перечисляемых и характеризуемых событий и фактов, рассказал лишь о тех, что происходили по эту сторону границы, о службе на заставе словом не обмолвился. Ничего не рассказал Данченко и о Лещинском.

А переводчик ждал этого с тревогой, нарастающим потаенным страхом. Коммунисты, независимо от расовой принадлежности, национальности и цвета кожи, — враги, непримиримые противники всего того, что ему близко и дорого, фанатики, готовые на что угодно ради торжества марксистских идей. Чего только не говорилось, не писалось о коммунистах!

В первые дни общения с захваченными пограничниками Лещинский не мог на них смотреть, яро ненавидел представителей враждебного ему строя, носителей чуждой идеологии. Постепенно отношение к пленным изменилось — люди как люди. В определенной степени пограничники от него зависят. Разумеется, переоценка ценностей была вынужденной — круто изменились обстоятельства: власть переменилась, теперь он сам оказался на положении пленного; в общем, они ведут себя прилично. Вот вернутся в свое социалистическое царство, тогда и выпустят когти. Нет, не прозрел Лещинский, не проникся пусть запоздалым уважением к стране, сыном которой являлся, он не понимал советских людей, толком ничего о них не знал, боялся их, но еще больше страшился возмездия обосновавшихся в Китае соотечественников, а также японцев, которым еще вчера столь ревностно служил. У хозяев понятия «сострадание», «жалость» не в чести. Именно это вынудило Лещинского отказаться от побега, выбрать из двух зол меньшее. Почему бы нет, в самом деле? Кровью он не замаран, перед Советским государством виновен лишь в незаконном переходе границы с отрядом Горчакова, где, слава богу, он был лишь в качестве переводчика, и ни в каком ином. Конечно, ответить за это придется, но не расстреляют же его большевики! Отсидит отвешенный большевистской фемидой срок в сибирском концлагере; он молод, выдержит. Освободится, устроится на работу. Будущее, хотя и не просматривалось четко, безнадежно мрачным не казалось. И вот теперь он в руках красных китайцев! Лещинский готовился к самому худшему, к смерти. Но оказаться у китайских коммунистов…

Все, что за долгие годы он слышал о зверствах бело-китайцев, развязавших конфликт на КВЖД, полубандитских формирований японской марионетки Пу-И, хунхузов, Лещинский механически перенес на тех, к кому угодил в плен. Со своими единомышленниками красные хоть и не похристосовались[238], но как-нибудь поладят. А с ним разговор короткий: оккупантам прислуживал? Становись к стенке!

Слушая рассказ Данченко, Лещинский с ужасом ждал, что пограничник вот-вот скажет о нем, и незаметно обмахивался мелкими крестиками: спаси и сохрани, спаси и сохрани. Не меньше волновался и Данченко, инстинктивно сознавая, что говорить о Лещинском не следует. Неизвестно, что будет, если китайцы узнают правду. Однако обманывать китайских товарищей нельзя. Как же быть? Старшина омывался липким потом. Закончив, устало опустился на скамейку.

— Водицы бы…

Потом был ужин — обильный, вкусный, изголодавшихся русских угощали наперебой. Ли Цзян наливал им чай.

— Попробуйте кукурузную кашу — вкусно. Лепешки макайте в мед — вкусно.

— Благодарим за угощение, товарищ командир батальона, — Данченко крепко пожал китайцу руку.

— Зовите меня товарищ Ли Цзян. Мы рады, что смогли быть вам полезными. Сейчас вас проводят в фанзу, отдохнете, встретимся утром. Мы поможем вам, дорогие старшие братья.

Впервые за последние недели русские ночевали в тепле. В просторной фанзе горел камелек; в мягком сумраке слипались глаза. Отягощенные едой, смертельно уставшие, перенервничавшие пограничники повалились на мягкие циновки.

Лещинский нагнулся к Данченко:

— Петр… Вы спасли мне…

— Сплю, хлопче, сплю. Не мешай.

Утром пожилая китаянка принесла тазики с горячей водой, мыло, бритвы, пограничники привели себя в порядок, растолкали похрапывающего Лещинского. Услужливый вестовой полил им на руки из металлического сосуда; приглядевшись, Петухов узнал бойца, отдавшего ему шапку.

— Здорово, дружок! Почему голова забинтована, с кем отношения выяснял?

Парнишка заулыбался, быстро-быстро залопотал, осторожно потрогал повязку.

— Чего он курлычет, Стас?

— Говорит, уши поморозил.

— Из-за меня! Вот незадача. — Петухов ушел в соседнюю комнату, вернулся с шапкой, китаец умоляюще прижал ладони к груди — нет, нет.

— Ему другую выдали, — пояснил Лещинский.

— Вот как! Значит, старшина ихний — не жмот.

— По-твоему, Кинстинтин, все старшины одним миром мазаны? — спросил Говорухин.

— Конечно. Все скупердяи и придиры — что наши, что китайские.

Пограничники лукаво посмотрели на Данченко, но ответа не удостоились. После завтрака появился Ли Цзян.

— Доброе утро, товарищи! Как спали? Все хорошо? Очень рад. Отдыхайте, восстанавливайте силы. Днем вас посмотрит врач, затем познакомитесь с нашей частью.

— Нам нужно идти, — сказал Петухов. — Мы спешим.

— Торопиться незачем, вы гости…

— В гостях хорошо, а дома лучше. Слышали такую пословицу?

— Разумное изречение. Я похищаю вашего командира. Следуйте за мной, товарищ.

В штабе Ли Цзян усадил Данченко за грубо сколоченный стол.

— Вы не все рассказали, товарищ. Вот бумага, ручка, пишите.

Петр Данченко слыл тугодумом напрасно, хотя многие на заставе считали его таковым. Он не любил ошибаться и всякий раз прежде, чем принять серьезное решение или высказать аналогичное мнение, старался тщательно все обдумать и взвесить. Удавалось это не всегда: торопили люди, обстоятельства; в таких случаях шкивы и шестеренки в мозгу старшины начинали вращаться куда быстрее. Данченко любил по-крестьянски, не спеша, обстоятельно проанализировать проблему, однако, закончив анализ и выяснив все необходимое, действовал молниеносно и четко. Поэтому старшина вида не подал, что озадачен, и, оставаясь внешне совершенно спокойным, силился угадать, что же интересует Ли Цзяна конкретно. Лещинский тут, пожалуй, ни при чем. Что тогда? Данченко медлил с ответом, Ли Цзян, надев очки, просматривал папку с документами.

Стремительно вошел седой, коротко остриженный китаец, поздоровался, сел к столу. Ли Цзян оторвался от бумаг, снял и протер мягкой фланелькой очки.

— Нас интересует любая информация об СССР, любая! Говорите медленно, этот товарищ не понимает по-русски. Я переведу.

По всей вероятности, они хотят узнать о системе охраны госграницы — о чем еще спрашивать советского пограничника?

— Мы ждем, товарищ!

— Виноват, — встрепенулся Данченко. — Никак не пойму, что вам все-таки нужно. Лучше задавайте вопросы.

К вящему удивлению старшины, границей китайцы не интересовались. Они расспрашивали о настроениях городского и сельского населения, вызванных тяжелой войной трудностях. Данченко отвечал, обдумывая каждое слово, собеседников это раздражало.

— Вы человек военный и связаны присягой. Потому мы не просим сведения, являющиеся военной или государственной тайной, хотя считаем, что между друзьями, единомышленниками тайн быть не должно. Нас прежде всего волнует жизнь советского народа, его заботы, проблемы. Все, что хоть немного касается быта деревни, рабочего поселка, города, отношений между классами. Рассказывайте обо всем, даже о том, что считается мелким и несущественным.

Данченко говорил о подвигах советских воинов на фронтах, о Гастелло и Космодемьянской, о сокрушительном разгроме немецко-фашистских войск под Москвой, о трагедии блокадного Ленинграда. Он увлекся, Ли Цзян не успевал переводить. Его слушали с неподдельным волнением.

— Вы настоящие герои! Мы гордимся братской дружбой с великим северным соседом! — то и дело восклицал Ли Цзян, пожилой китаец одобрительно качал седой дынеобразной головой, тряс остренькой бородкой. Похоже, он понимает по-русски, мелькнуло у старшины. Обрисовав обстановку, сложившуюся осенью 1942 года на Волге, Данченко сказал, что его сведения значительно устарели. Седой китаец приветственно вскинул сжатый кулак.

— Сталинград! Сталинград!

— Наши бойцы восхищены стойкостью и мужеством советских воинов, самоотверженно защищающих родину! — с пафосом произнес Ли Цзян. — На Волге противостоят друг другу огромные армии; чтобы остановить бронированные фашистские полчища, требуется большое количество танков, артиллерии, самолетов, различной боевой техники, необходимы огромные людские ресурсы. Ваше командование вынуждено снимать воинские части с дальневосточной границы и перебрасывать их под Сталинград…

Эге-ге, насторожился Данченко. Вот оно!

— Про це щось слыхать не доводилось. Старшина хоть и большой чин, а все же поменьше маршала.

Ли Цзян рассмеялся, похлопал Данченко по плечу, осведомился о состоянии тыла. Данченко отвечал уверенно — газеты штудировал от строки до строки, постоянно выступал на политзанятиях. Китайцы слушали с непроницаемыми лицами, когда Данченко выдохся, Ли Цзян торжественно проговорил:

— Передайте правительству СССР, что для успешной борьбы с оккупантами и их агентурой мы нуждаемся в дополнительных поставках вооружения, боеприпасов и снаряжения. Много лет Советский Союз давал нам все необходимое, поставки осуществляются и теперь. Нынче, в условиях нарастающего в Китае освободительного движения, помощь должна быть более эффективной, всеобъемлющей. Чтобы успешно противодействовать захватчикам, поставки оружия, боеприпасов, снаряжения, продовольствия и прочего должны неуклонно возрастать. Мы неоднократно поднимали этот вопрос и по различным каналам доводили до сведения Кремля наши нужды и потребности. Хотим воспользоваться случаем и напомнить о себе еще раз.

— Ваша просьба будет доложена незамедлительно. С правительством мне в ближайшее время встретиться, очевидно, не удастся, — старшину в пот бросило от этих «дипломатических» слов. — Но командованию доложу немедленно по прибытии в СССР. Советские люди пристально следят за героической борьбой китайских трудящихся… — Казенные, штампованные фразы, неужели нельзя сказать по-человечески? К Октябрьским праздникам Данченко готовил доклад о международном положении, заучивал наизусть — не читать же по бумажке. Теперь пригодилось, только тон слишком официальный, надо добавить что-то от себя. — Поймите, други дорогие. Тяжело нам. Очень. Фашисты полстраны захватили, измываются над народом. Мы понесли неисчислимые потери в людях, технике, лишились сотен городов, промышленных центров. Тысячи заводов, фабрик, электростанций разрушены. А фронт свое требует: солдат должен быть сыт, одет, обут, вооружен. Нужны танки, самолеты, пушки. Тыл кормить-одевать тоже надо. Но вам мы обязательно поможем. Друзей в беде не оставим, давали и будем давать, только учтите наше затруднительное положение. Может, когда и поменьше пошлем — не обижайтесь. Временно, конечно, разобьем фашистов, снабдим вас в полной мере…

Китайцы слушали молча, скользнув пытливым взглядом по их деревянным лицам, Данченко мысленно отматюкал себя. Зарапортовался, оратор! Пора закругляться.

— Извините, если что не так — я высказывал личное мнение. Я рядовой гражданин, сужу со своей колокольни, а она не высокая. Но я коммунист, я и обязан быть откровенным. Идея у нас общая, цели общие и противники практически одни и те же. Мы соратники, друзья и всегда поймем друг друга. Заверяю — поручение ваше выполню!

— Спасибо, товарищ! — прочувственно проговорил Ли Цзян. — Вы многое сделали и делаете для освобождения народов Китая, великое вам спасибо! Мы хотим еще раз обратить внимание правительства СССР на сложность нашего положения. Мы нуждаемся во всевозрастающей постоянной помощи независимо от ситуации, сложившейся на советско-германском фронте, от успехов или неудач ваших войск. Необозримые просторы России предоставляют советским полководцам неограниченные возможности для маневрирования на больших пространствах. Немцы не смогут проглотить и переварить захваченное и в конце концов потерпят поражение. Наше положение значительно сложнее, поэтому мы считаем, что Советский Союз должен во имя братской дружбы и интернациональной солидарности многим поступиться и дать нам как можно больше, даже оторвав что-то от себя.

«Ах, вот как?! — подумал Данченко. — Отдай жену дяде…»

— Повторяю, я всего лишь рядовой член общества, к государственным тайнам не приобщен, но знаю: мы интернационалисты и для своих классовых братьев никогда ничего не жалели, не пожалеем и впредь. Так было, и так будет всегда!

XXIII

СНОВА В ПУТИ

Пригласив русских к себе, Ли Цзян объявил, что им придется отбыть на родину в сопровождении китайских бойцов, хорошо знающих местность, по которой проложен маршрут, разработанный на основании разведданных, полученных штабом накануне. Провожатые родились и выросли в приграничье, неплохо ориентируются в местных условиях неоднократно бывали там по заданию командования. Русским выдали военную форму без знаков различия, теплое белье, плотные защитные стеганки, шапки, перчатки, вооружили карабинами, гранатами, ручным пулеметом.

— Дегтяревский. — Огладив корявой ладонью вороненое тело ручника, Данченко с треском припечатал диск. — Новенький, видать, недавно с завода.

Петухов разобрал пулемет, заглянул в ствол.

— Точно. Из него еще не стреляли.

— Удали смазку, протри насухо, — приказал Данченко. — А ты, Пимен, займись боеприпасами.

— Есть! Гранаты, между прочим, тоже нашенские — РГД и «феньки».

— Интернационализм в действии, — весело пояснил Петухов. — И тебе работенка есть, Петя. Сходи, пожалуйста, к ихнему Плюшкину, разживись ветошью для протирки. Заодно и шомпол добудь, без него стволы не продраить.

— Возьмите меня, Петр, — предложил Лещинский. — Иначе как вы с китайским коллегой объяснитесь?

— Не ходи, Стас. Наш Плюшкин с китайским всегда общий язык найдет.

— Цыть, петух бесхвостый! Раскудахтался. Оставайтесь, Станислав Леонидович, я сам управлюсь.

Данченко был озабочен: стоило ли Лещинскому давать оружие? Не исключено, что раскаяние переводчика вынужденное, притворство, ловкая игра. Оттяжка времени в ожидании подходящего для бегства момента. Вооруженный, он станет опасным, в любую минуту может пустить оружие в ход. Если же карабин у него отобрать, китайцы поймут, что Лещинский служил оккупантам, и тогда его участи не позавидуешь: с японскими прислужниками здесь церемониться не станут. Выхода нет, придется рисковать. Но глаз с переводчика не спускать, следить за каждым шагом.

Уходили утром. Накануне командир батальона устроил прощальный ужин. Кроме Ли Цзяна и трех командиров рот пришли бойцы, которым предстояло идти вместе с русскими. Ли Цзян откупорил пузатую черную бутылку с цветастой наклейкой.

— Ханшин, китайская водка. По русскому обычаю, перед дальней дорогой полагается…

Непьющий Лещинский отказался, пограничники мялись, Ли Цзян горячо уговаривал, в конце концов Данченко уступил.

— Плесните чуток. Побачим, що це таке. Ух!

— Не нравится? — искренне огорчился комбат. — Высший сорт, настояна на женьшене. Берег для праздника, но ради такого случая…

Отдохнувшие, выспавшиеся, плотно позавтракавшие путники шли налегке, несли только оружие — боеприпасы и продукты тащили китайцы. Данченко протестовал, желая разделить поклажу поровну, но молодой командир ничего не хотел слышать — приказ товарища Ли Цзяна. Русские друзья столько вытерпели, немало испытаний еще впереди, а для китайского бойца это не ноша: вооруженный, с полной выкладкой, он проходит до восьмидесяти километров в сутки подкрепившись горстью риса и глотком воды из ручья.

— Это правда, — подтвердил Лещинский. — Выносливость китайских солдат поразительна, они безропотно и стойко переносят лишения, умеют довольствоваться малым.

— Восемьдесят километров с полной выкладкой? — усомнился Петухов. — Ты что-то путаешь, Стас.

— А я верю! — сказал Говорухин. — Вспомните, что мы позавчера видели.

В тот день товарищ Ли Цзян организовал маленькую экскурсию, русских провели по лагерю, показали казармы, комнату для политических занятий, столовую. Побывали они и в поле, где стрелковый взвод занимался тактической подготовкой. Затем гостей повели на плац, где выстроилась рота. Командир громко отрапортовал Ли Цзяну, вернулся к замершему строю и двинулся вдоль застывших шеренг со списком, время от времени выкрикивая фамилии бойцов. Услышав свою фамилию, солдаты выходили из строя, выслушивали приказания ротного и возвращались обратно либо отходили в сторонку, где уже стояло несколько человек.

— Посмотрим, это интересно, — сказал товарищ Ли Цзян. — Здесь отбирают людей для выполнения ответственного и сложного боевого задания. Берут исключительно добровольцев; вероятность выжить ничтожно мала. Но, как видите, желающих пожертвовать жизнью во имя нашей победы предостаточно.

Ли Цзян не преувеличивал, вечером Лещинский привел некоторые подробности происходившего на плацу.

Командир роты был краток:

— Для выполнения боевого задания нужны добровольцы. Шансов уцелеть никаких, согласившийся геройски погибнет. Семейных товарищей прошу воздержаться, возьму только холостых. Считающие себя годными — шаг вперед!

Вышла вся шеренга, командир похвалил бойцов за патриотизм и мужество и предупредил, что к отбору следует отнестись серьезнее, строже, попросил солдат подумать хорошенько еще, прежде чем соглашаться. Команда прозвучала снова, теперь из строя вышли семеро. Ротный подошел к левофланговому, тщедушному юноше с тонкими чертами лица.

— Ты, Го Фу-Юань, храбрый и дисциплинированный воин. Но, к сожалению, ты сын помещика, командование не может доверить тебе столь важное задание.

— Я готов умереть за наши высокие идеалы, товарищ командир!

— Смерть в борьбе за народное дело — высшая награда солдата. Однако человек чуждого нам классового происхождения ее недостоин. Ты будешь жить. Становись в строй.

Слезы потекли по худым щекам юноши, ссутулившись, он поплелся на свое место; командир остановился возле приземистого крепыша.

— Ты, Ма Чжу, тоже не подходишь, ведь ты сын кулака.

Парень страдальчески сморщился:

— У нас же не было батраков! Отец никогда не нанимал поденщиков. К тому же он давно умер.

— Не имеет значения. Хозяйство кулацкое…

— Я с детских лет не жил с отцом, я публично от него отрекся. У меня два ранения, полученных в боях с японскими захватчиками!

— Не имеет значения. Марш в строй!

Заплакал взахлеб и Ма Чжу; придирчивый ротный забраковал еще двоих, а пятого бойца оглядел с нескрываемым удовлетворением.

— Ты, Во У, работал на машиностроительном заводе токарем. Ты подходишь.

— Спасибо за великую честь, товарищ командир! — радостно гаркнул солдат. — Я умру, но выполню боевой приказ. Клянусь! Помните обо мне.

— Мы никогда тебя не забудем, отважный товарищ Во У. Рота тобой гордится.

Столь же счастливыми оказались и двое остальных, глаза их блестели.

Лещинский умолк; пограничники были потрясены.

Теперь путники шли днем, но, хотя проходили по освобожденным районам Китая, завидев на дороге повозки или пешеходов, шарахались в лес, бежали в сопки. Провожатые сдержанно улыбались: здесь русским товарищам ничто не угрожает. Китайские бойцы держались на редкость скромно; когда требовалось взобраться на крутую, скалистую сопку, перейти по тонкому, обледеневшему бревну не скованный льдом ручей, всячески помогали русским, предлагали нести их оружие, русские не соглашались, хоть и уставали изрядно — китайцы задали высокий темп, короткие привалы устраивали редко.

Особенно доставалось Лещинскому: опустив голову, дыша как загнанная лошадь, он едва тащился; тоненький гибкий паренек с совершенно непроизносимым именем не раз порывался взять его карабин и, встретив отказ, жалостливо шмыгал приплюснутым носом. Парнишку с легкой руки Петухова прозвали Васьком. Он охотно откликался на новое имя, был общителен и обладал редкой способностью в нужный момент быть под рукой. Васек, тот самый боец, что подарил Петухову шапку, очень привязался к пограничнику, подолгу шел рядом с ним, что-то лепетал. Косте паренек тоже пришелся по нраву, на ночевках в фанзе Васек выбирал Петухову местечко у очага, подсовывал ему свою циновку. Костю опека возмущала.

— Я сплю на двух циновках, а ты дрожишь на голом полу? Не пойдет! Чтобы больше этого не было, слышишь, Василий? Русским языком тебе говорю.

Лещинский переводил, китаец тихонько хихикал, смех обезоруживал — сердиться на бойца было невозможно.

— Жук ты, Васек. Хитер, монтер!

Досталось Ваську и от Данченко. На первых порах старшина помалкивал, притворялся, что не замечает той большой нагрузки, которую добровольно взвалили на себя провожатые. Занятые в течение светового дня разведкой, они уходили далеко вперед, держались на флангах в нескольких километрах от русских, первыми заходили в попадавшиеся на пути деревни, челноками сновали взад-вперед, постоянно находясь в движении, а ночью несли боевое дежурство, охраняя сон друзей. На исходе четвертого дня Данченко приказал Говорухину заступить на пост, взяв карабин, пограничник вышел во двор. Васек встрепенулся — он еще не выставил часового, — китайцы доедали свой рис. Уронив палочки в глиняную миску, Васек метнулся к двери, увидев прохаживающегося за плетнем Говорухина, поманил его в фанзу. Пограничник покачал головой:

— Никак невозможно, браток. Не приказано. На посту я. Отстою, сколько положено, придет сменщик, тогда и почаевничаем.

Васек замахал руками, сопроводив усиленную жестикуляцию взволнованной тирадой, убежал в фанзу, сел на корточки возле Лещинского — провожатые уже знали, что этот русский их понимает, — и пожаловался на строптивого Говорухина.

— Петр, этот юноша требует, чтобы вы сняли часового.

Данченко нездоровилось, болела голова, знобило, и он не сразу понял суть дела. Разобравшись, сердито шевельнул лохматой бровью:

— Не сниму. Не для того поставлен на пост.

— Китайский солдат рекомендует нам беречь силы, они еще пригодятся. Пока мы находимся на освобожденной территории, караульную службу и разведку местности китайцы берут на себя, практически они давно это делают. Так велит закон гостеприимства. Госп… простите, солдат ссылается на неписаный закон, который в Китае соблюдается свято. Гости не должны выполнять никакой работы, даже самой пустяковой. Хозяину, нарушившему этот закон, никто не подаст руки, все от него отвернутся с презрением.

— Сурово. Но мы не гости, Станислав Леонидович. Пора внести ясность в наши отношения. Китайские товарищи спасли нас от гибели, многое сделали и делают для нас; мы обязаны по-братски разделить с ними все трудности. Все! Дежурить будем попеременно, Говорухина пусть сменит кто-нибудь из китайцев, а ты, Петухов, сменишь его. И так будет впредь.

Васек слушал Лещинского с убитым видом, пошептавшись с хозяйкой, принес из сеней циновки. Костя насторожился.

— Опять будешь мне свою подсовывать? Не выйдет, Василий.

Они заснули, прижавшись друг к другу.

— Ну вот и все, разлюбезный ты мой Кинстинтин, — нараспев протянул Говорухин. — Кончились золотые денечки. Сегодня выходим из Свободного района к черту в зубы. Горюшка мы не знали, топали потихонечку, теперь опять держи ушки востро — вступаем на каленую сковороду.

— Откуда ты знаешь? — Петухов, сменившись с поста, лежал у тлеющего очага, собираясь вздремнуть.

— Станислав Леонидович сообщил, а ему — Васек.

— Старшина знает?

— В курсе.

— Почему мне ничего не сказал?

— Не схотел перед сном настроение портить.

И снова, как прежде, шли, соблюдая меры предосторожности, редкие селения обходили стороной, выросший на пути городок околесили, потратив целую ночь. Дневали где придется — в оврагах, над берегом замерзшего ручья; спали на земле — равнина почти безлесная, набрать валежник удавалось редко. Прижимались друг к другу, коченели: оттепель сменилась морозом.

Но злее холодов лютовали заполнившие округ оккупанты. Деревни были забиты войсками; на околицах — доты и дзоты, на дорогах несмолкаемый гул — тяжелые грузовики, бронемашины, танки сплошным потоком текут на север.

Сквозь плотную толщу расквартированных в приграничье японских войск удалось просочиться чудом: боясь партизан, японцы ночами отсиживались в хорошо укрепленных опорных пунктах, не рискуя высунуть нос в безлюдную степь. Однажды вражеские посты открыли огонь, путники затерялись в ночи, да разве от пули скроешься?!

Задыхаясь, они бежали по снежной целине, их не преследовали, стрельба позади стихала, выстрелы звучали реже, потом и вовсе прекратились. На дневку расположились в лесу — чахлом, редком, просматривающемся насквозь; обросшие курчавым инеем деревья призрачно белели на краю затянутого сизым морозным туманом кукурузного поля. Проводив Говорухина на пост, Данченко устремил задымленный взгляд на Петухова.

— Пойдем со мной.

Костя дремал на охапке сухих стеблей, вставать не хотелось: только начал согреваться. Последние дни пограничник чувствовал себя плохо, противный озноб тряс днем и ночью, что еще выдумал командир?

— Поднимайся, успеешь выспаться.

— Может, попозже, Петя?

— Сказано, зараз!

Данченко явно раздражен; кляня в душе неугомонного старшину, Петухов разворошил свое уютное ложе и вдруг заметил, что Данченко ему подмигивает: что такое?! Когда отошли подальше и спустились в овраг, Данченко расстегнул телогрейку, покряхтев, снял свитер и рубашку.

— Глянь, что там у меня?

На плече темнело пятнышко запекшейся крови.

— Кажись, пуля!

— Ясно.

Борцовское тело старшины в пупырышках, на боку сочится кровавой белесью[239] потревоженная старая рана.

— Спина вроде зажила, а эта стерва никак не затянется. И бинта нет…

— Сейчас я от рубахи лоскут оторву…

— Обойдемся. Не копайся, зябко.

Петухов ощупывал плечо командира; выходного отверстия не видно, ранение слепое. А пуля — вот она — под кожей катается.

Данченко вздрогнул.

— Больно, Петро?

— Та ни! Пальцы у тебя як сосульки.

— Потерпи, неженка. Крови мало, корочка подсохла. Можете одеваться, ранбольной, осмотр окончен. За консультацию с вас причитается, но, принимая во внимание временные трудности с горячительными напитками и закусками, гонорар уплатите на заставе.

— Подожди, лекарь! Не вылечил, а уже гроши требуешь? Тащи пулю.

— Нечем, Петя. Поноси ее пока. На заставе Король запросто вынет, у него инструментов целый шкафчик.

— Сам достанешь. Косарь[240] твой целый? Не загубыв?

Струхнувший Петухов заспорил, но командир уперся — действуй! Костя резал по теплому, живому, пот заливал глаза, в ушах противно звенело, руки тряслись. Боясь задеть кровеносный сосуд или нерв Костя возился так долго, что Данченко не выдержал.

— Дрожишь, фронтовик липовый! Трясешься, как овечий хвост! Чего осторожничаешь — кромсай! — Старшина знал, на какую мозоль наступить.

Петухов рассвирепел.

— А ты не напрягайся! Накачал бычиные бицепсы, трицепсы. Невозможно мышцу прорезать. Расслабься!

— Ишь, чего захотел! Пограничникам не положено. Работай спокойно, да не трясись, осыплешься. Работай!

Костя едва не рехнулся от этой «работы». Но вот лезвие чуть слышно чиркнуло по металлу и на ладонь вывалилась остроконечная пуля — мокрая, скользкая…

— Есть! Вот она, сволочь!

— Добре. Теперь завяжи. Дери мою рубаху, не жалей.

— Я… свою…

— Дери, говорю!

Материи не хватило, кровь текла обильно. Пришлось Косте располосовать и свою рубашку. Закончив перевязку, он помог старшине одеться, затянуть ремень. Данченко разлепил белые губы.

— Молчок, Петухов! Никому ни звука.

Все пошло по-старому, Данченко держался, словно ничего не произошло, Петухова, вознамерившегося за него отдежурить, отчитал, как мальчишку. Старшина был спокоен, шутил с товарищами. Обычно немногословный, на привалах он говорил не умолкая, затеял с Лещинским нелепый спор о китайской письменности. Переводчик, снисходя к человеческой слабости, объяснил, как трудны для изучения восточные языки, постепенно увлекся, найдя в старшине благодарного слушателя.

— Удивительно рассказываете, Станислав Леонидович, так бы и слушал всю ночь. Однако пора спать, поздно…

Однажды на привале Петухов сказал старшине:

— Ты, командир, какой-то особенный. Стрекочешь без передышки, как сорока. Что с тобой?

— Время, дружок, подходит веселое, граница близко.

— До нее еще порядочно. Натопаемся вдосыт.

— Скоро увидим Родину. Скоро!

День прошел спокойно, вечером двинулись дальше. Данченко часто останавливался, склонив голову, к чему-то прислушивался и шел дальше, наращивая темп; Петухов ворчал:

— Летишь, как на пожар. Куда торопишься?

— Иди, иди, хлопчик. Шире шаг!

— Мой шаг гораздо короче твоего. Рад, что ноги журавлиные? За тобой угонишься?

— Что, гвардеец, заслабило? Я тоже упарился. Шагай!

Старшину подхлестывал, гнал вперед страх. Он боялся не японцев: болело, жгло огнем плечо; боль усиливалась. На дневке, зайдя в кусты, Данченко снял стеганку, стиснув челюсти, стянул свитер. Рука чудовищно распухла, стреляющие боли отдавались в груди, под мышкой набух большой желвак, шевельнуть рукой невозможно. Впрочем, ничего удивительного — воспалилась рана. Хорошо бы сменить повязку, да где взять бинт?

Вечером стало заметно хуже, Данченко мучился всю ночь, а утром, отозвав Говорухина в сторонку, предложил ему «пройтись».

— Мне щось неможется, Пиша. Травцу бы подходящую приложить…

— Чиряк вскочил? Эка невидаль. На него управу найдем. Пошарю под снегом, разворошу палые листья, какую-нибудь рослинку[241] отыщу. Было б летом… Подорожник хорошо гной вытягивает. Пацаном я на гвоздь напоролся, ржавый. Только подорожником и спасался.

Данченко снял телогрейку, забывшись, хотел стянуть свитер отработанным за годы службы четким приемом, но вовремя спохватился, стащил осторожно, охая от боли.

— Аккуратней, Петюшка, чиряки дюже болявые. Чирячишко с маковое зерно, а жалит, как шершень. Обожди, помогу. — Говорухин начал снимать рубаху, но об этом нечего было думать.

— Вот так чиряк! Руку ровно насосом накачали. Где ж он, проклятый?

— На плече. Разорви рубашку.

— Казенную вещь портить? Негоже.

— Делай, что велю!

Надорвав ворот, Говорухин оторопел.

— Нету окаянного. Видать, нутряной, глубоко сидит. Вредный, гад, чернота кожу испятнила. — Отворачиваясь от гнилостного запаха, проводник помог раненому одеться.

— Дай пуговку застегну, заколеешь. Поскучай тут, Петюшка, травки нужной добуду. Ах, беда, беда…

Пулевой укус Говорухин сразу разглядел, но притворился, что не заметил: сочтет необходимым — командир признается, не захочет, стало быть, так надо. Отыскав под снегом листья какого-то растения, Говорухин приложил их к ранке и туго стянул тряпицу.

— Оздоравливай, старшина. Ты мужик крепкий, выдюжишь. Тебе чиряк — что слону дробина.

На воспаленную кожу холод действовал благотворно, Данченко повеселел.

— Вроде полегшало.

— Должно. Лекарственные растения — первое средство. Завтра пройдет напрочь.

Уверенность товарища взбодрила, неясное ощущение надвигающегося несчастья развеялось. Говорухин и впрямь не тревожился, он, как и Данченко, понятия не имел о гангрене. Лишь те, кому выпало поваляться во фронтовых госпиталях, достаточно о ней понаслышались. Советские медики самоотверженно боролись с губительным недугом, используя весь арсенал отечественной военно-полевой хирургии, создавали особые «газовые» отделения, применяли «лампасные» разрезы, непрерывно орошали распахнутые раны специальной жидкостью, вырывая из костлявых рук смерти десятки тысяч раненых воинов. Но так было на фронте…

Данченко лежал на дне оврага и негромко стонал. Проснулся он вовремя: пора подменять часового.

— Ты почему такой красный? — спросил Петухов.

— Сон бачив. Лежал в хате на печи, распарился.

Отдохнуть после дежурства старшине не удалось, путники двинулись дальше. Данченко шел замыкающим, часто спотыкался, падал. На рассвете, выбрав место для дневки, он зашатался. Петухов подхватил его и еле удержал. Раздосадованный тем, что товарищ стал свидетелем его минутной слабости, Данченко сказал:

— Сейчас твоему корешку заступать, пусть отдыхает. Я подежурю.

— Что за новости, командир? Нарушаешь распорядок.

— Да так… Сон шось отшибло.

Не хотел, не мог признаться Данченко, что если ляжет — больше не поднимется. Он пристроился за кустом, обзор отсюда открывался хороший, до самого горизонта простиралась унылая степь. После полудня старшину сменил китайский боец. Данченко встал, хотел что-то сказать и тяжело грохнулся на стылую землю. Приглушенный крик китайца всполошил всех.

— Чиряк его мучает, — объяснил удивленный Говорухин. — Листья я приложил, да, видать, не сработали.

Расстегивая телогрейку, Говорухин коснулся плеча, старшина рванулся, зарычал.

— Извини, Петюшка, ненароком…

— Пидманулы Галю, забрали з собою[242], — затянул на одной ноте Данченко.

Его раздели, задрали гимнастерку, в ноздри ударил сладковатый гнилостный запах. Говорухин размотал мокрую, как хлющ, повязку; плечо бархатисто чернело. «Конец, — подумал Петухов. — Отходил по земле Петя Данченко».

Старшину перевязали, теперь в ход пошла рубашка Говорухина. Петухов ничего не пояснил товарищам — врать не хотел, а правду сказать не мог. Говорухин чувствовал приближение несчастья, догадывались о чем-то и китайские бойцы, указывая на неподвижно лежащего старшину, возбужденно переговаривались. Наконец смысл происходящего дошел и до Лещинского.

— Китайцы твердят о каком-то ужасном заболевании. От него нет спасения, и якобы Петр…

— Знаю я эту болезнь, — глухо сказал Петухов. — Будем смотреть правде в глаза: старшина обречен — гангрена. Но мы пойдем дальше.

— А как же… — несмело начал Лещинский, Петухов грубо оборвал его:

— Заберем! Товарища в беде не бросают.

— Нисколько не сомневаюсь. Я хочу знать, каким способом вы собираетесь транспортировать беспомощного человека? Не тащить же его на себе!

— А зачем меня транспортировать? — спросил очнувшийся Данченко. — Чи я дама? Потопаю потихесеньку.

И потопал. И топал до самого рассвета, а обессилев, лег. Дневали в степи; каждый старался помочь старшине: Говорухин надергал сухих кукурузных стеблей, китайцы вырыли в снегу ямку, устлали стеблями дно, уложили раненого на мягкую подстилку. Петухов набил снегом кружку, разложил крохотный костерок, вскипятил чай. Васек держал кружку, Костя подбрасывал топливо, шапкой разгонял легкий дымок.

— Опять, Василий, твой подарок пригодился.

Китаец скалил в улыбке мелкие, косо срезанные зверушечьи зубки, морщил приплюснутый нос. Старались, впрочем, напрасно, Данченко, сомкнув челюсти, лежал в забытьи, напоить его чаем не удалось. Петухов с беспокойством поглядывал на темнеющий горизонт — скоро выступать, а как быть со старшиной? Неужели придется нести? Поодаль приглушенно галдели китайцы.

— О чем они, Стас?

— Обсуждают жизненно важную для всех нас проблему — как везти Петра. Хотят смастерить нечто вроде саней, если я правильно понял.

— Из чего? В степи ломаной щепки не сыщешь.

— Не знаю, не знаю…

Лещинский с каждым днем становился все более угрюмым, Петухов по этому поводу отпустил очередную шуточку, переводчик, обычно остро реагировавший на подначки, на сей раз повел себя иначе. Он не обиделся, как бывало, а заговорил спокойно, раздумчиво:

— Юмор вещь хорошая, и, хотя шутки ваши грубоваты, я их, за небольшим исключением, принимаю.

— Премного благодарен, Стас, низкий тебе поклон.

— А легкомыслие осуждаю. Решительно!

— Вот как?! Что ты имеешь в виду?

— Вы, я говорю не только о вас, Костя, но и о ваших товарищах, слишком доверчивы. Принимаете на веру все, что говорят наши провожатые. Я бы на вашем месте этого делать не стал, поостерегся. Народ скрытный, никогда не знаешь, что у китайца на уме, он может подобострастно улыбаться, кланяться в пояс, а в душе тебя же поносить, проклинать, может потчевать отменными яствами, но кто поручится, что они не отравлены? Азиаты неискренни, хитры, лицемерны, льстивы.

— Как же так, Станислав Леонидович? Вы у них живете, их хлеб едите, их же костерите почем зря? Человека, который тебя кормит и поит, у кого проживаешь, ругать — последнее дело, — осуждающе сказал Говорухин.

— По-твоему, все плохие? Вонючая теория, Стас.

— Не все плохие, но…

— Брось, Стас. Противно слушать.

— Нет, послушайте. Вы, Костя, — гуманист. Вы все гуманисты… И в Китае тоже есть гуманисты. А какие были! Взять хотя бы древнего правителя Цинь Ши Хуанди[243]. Он тоже причислял себя к гуманистам. Врагов он уничтожал, пленных приказывал убивать. Само слово «гуманизм» — по-китайски — «жэнь» — Хуанди никогда не произносил и произносить запрещал. Книги, кроме военных, сельскохозяйственных и гадательных, повелел сжечь, а писателей, ученых и книголюбов утопить в отхожих местах. При нем за недоносительство казнили, за доносы щедро награждали. Основанное им государство обладало только одним недостатком — жить в нем было нельзя.

— Какое отношение все это имеет к Ваську и его бойцам? Почему мы не должны им доверять? Какие у тебя основания их подозревать? И в чем ты их подозреваешь? Говори!

— Да, Станислав Леонидович. Замахнулись — вдарьте!

— Конкретного как будто ничего… Они между собой говорят на каком-то наречии, а со мной — на ханьском, наиболее распространенном языке страны. Что-то за этим кроется. Замышляют недоброе, канальи, и не хотят, чтобы их поняли. Присматривать за ними нужно.

Петухов схватил переводчика за грудь, рванул, Говорухин оттащил товарища.

— Ты что, Кинстинтин? Никак драться намеряешься?

— Руки марать о всякое… Запомни, Стас, уж ежели присматривать надо — то не за Васьком и его ребятами, а за…

— Кинстинтин!

Сгустился сумрак, Данченко завозился, встал, качаясь как пьяный, подскочившего Петухова не узнал.

— Скажите им, скажите… Пора выступать.

Старшину вел под руку Говорухин, с другой стороны его поддерживал, обняв за талию, китайский боец. Петухов с Васьком шли впереди, замыкал шествие третий китаец. Данченко с трудом переставлял непослушные ноги, глаз не открывал. Порой останавливался, шатался, сознание меркло, затем старшина приходил в себя и автоматически брел дальше. Приближался рассвет, погасла последняя звезда, внезапно Данченко повис на руках товарищей. Едва удерживая тяжелое тело, они пошагали дальше, длинные ноги раненого волочились по снегу, пропахивая неровные канавки. Данченко грузен, вскоре носильщики выбились из сил.

— Отдохнем чуток, — взмолился Говорухин.

Китайский боец задыхался, от него валил пар. Впереди маячила высокая фигура Лещинского.

— Станислав Леонидович! — позвал Говорухин. — Напарник мой совсем уморился, можете подменить?

— Разумеется! С удовольствием. — Лещинский сказал китайцу несколько слов, боец отвечал односложно. — Представьте, Пимен, он отказывается, утверждает, что не устал.

— Ом-манывает. Его самого впору нести. Воздействуйте, Станислав Леонидович, жалко человека.

Лещинский снова заговорил с китайцем и опять получил отрицательный ответ.

— Он выполняет приказ. Командир пришлет ему подмену своевременно.

— Вот черт упрямый! Слышь, друг, — обратился Говорухин к напарнику. — Ты достаточно помог, спасибо, теперь он, — пограничник указал на Лещинского, — тебя заменит. А ты отдохни. Ты хлипкий, эдак и окочуриться недолго.

— Зря стараетесь, Пимен. Не согласится он. Приказ!

— Приказ есть приказ, понятно. Только жалко парня. Не в службу, а в дружбу, Станислав Леонидович, попросите Васька, пусть своего солдата подменит. Нельзя же так!

— Вы о чем? — снова очнулся Данченко. — Чего не поделили? Да вы никак меня вести надумали! А ну, гэть!

Данченко высвободился и пошел вперед, низко опустив голову, покачиваясь. Сделав десяток шагов, упал. Его подняли, повели.

Брезжил рассвет.

— Он весь горит, — сказал Петухов.

Говорухин и Лещинский стояли понурившись. Петухов нагнулся, разглядывая осунувшегося Данченко: глаза зажмурены, густые, клочковатые брови насуплены — чем-то крепко недоволен старшина.

— Сюда бы мою аптечку! — сокрушался Говорухин. — Сколько там всякого добра!

Днем Данченко неотрывно смотрел в небо, отыскивая медный диск солнца, но не нашел: над степью плыли свинцовые тучи.

— Сонечко, дэ ты? — спросил у неба Данченко, уставившись в бездонную хмарь.

Проснулся Лещинский.

— Вам плохо, Петр?

— Терпимо. Как хлопцы?

— Пимен отдыхает, Костя дежурит.

— Добре.

Данченко чувствовал себя лучше, боль, терзавшая его много дней, притупилась, тело стало легким и как будто послушным.

— Скорей бы вечерело, пойдем дальше.

— Через полчаса начнет смеркаться. Сейчас темнеет рано — зима. Кстати, могу вас обрадовать, идти пешком вам больше не придется, китайцы смастерили волокушу.

— Що?! Для мэнэ?

— Вам будет удобнее, а… — Лещинский хотел сказать «а нам легче», но осекся.

Данченко понял. Больше он ни о чем не спрашивал, лежал молча. Вереницей тянулись неясные видения — свеже-побеленная мазанка, крытая потемневшей от дождя и снега соломой, миловидная, молодая женщина в расшитой кофточке и монистах на полной шее, с коромыслом; в ведрах плавают фанерки, чтобы вода не выплескивалась; роящиеся возле летка[244], копошащиеся на прилетной доске улья мохнатые пчелы; янтарные подсолнухи, впаянный в синее небо коршун, залитая солнцем степь. Уши ловили тихий шелест колосьев, потревоженных легким ветерком, бульканье голубей, надсадно-хрипловатый крик старого кочета[245], довольное мемеканье козленка, отыскавшего наконец мягкими детскими губенками тугой, набухший сосок матки. Явственно ощущались и запахи: вкусно пахли теплое парное молоко, липовый мед в расписной глиняной макитре, пышный, румяный каравай с подгоревшей, хрустящей корочкой. Его только что вынула из печи мама — чистенькая старушка. Из больших темно-карих глаз ее сочилась печаль. Это конец, отчетливо осознал Данченко; думалось о смерти спокойно. Он давно ощущал приближение рокового часа, но не боялся, страшила беспомощность. Никогда и никому Петр Данченко не был в тягость, никогда ни от кого не зависел, зависимость — наихудшее испытание, что угодно, только не это!

Страдая физически, с каждым днем теряя силы, Данченко не сдавался, любовь к жизни — активной и действенной — помогала ему продолжать борьбу, драться с губительным недугом, возвращаться из небытия. Теперь стало ясно — выжить не суждено. Да, это конец! Времени мало, очень мало. Данченко спросил Лещинского, далеко ли граница. Переводчик привел Васька и одного из его подчиненных — щуплого, лопоухого солдатика.

— Осталось километров шестьдесят, Петр. Эти юноши уверяют, что расстояние преодолеем за один переход. Я не разделяю их оптимизм, учитывая… э… некоторые трудности. Дня через три-четыре будем на месте.

Тихо поскрипывали полозья волокуши, медленно проплывали в небе яркие, холодные звезды, над горизонтом висел серебристый серпик луны. Утром Говорухин поднял тревогу — на дальней сопке, четко вырисовываясь в лучах восходящего солнца, виднелся всадник. К нему подъехал второй, вспыхнули в золотых лучах стекла полевого бинокля.

Китайские бойцы схватились за карабины, Васек указал на приближающихся конников: японцы! Петухов всмотрелся — косые лучи били в глаза.

— Занимай оборону!

Китайцы рассыпались в короткую цепь, Лещинский и Говорухин залегли, Петухов неотрывно следил за противником, конники рысили по пологому склону сопки. Местность открытая, окопаться невозможно, порубят. Надо уходить, но до редкой, скалистой гряды далеко.

— Пимен и Стас, тащите волокушу в сопки. Мы вас прикроем, здесь не удержаться.

Кавалеристы приближались, навстречу полыхнул залп, китайские бойцы открыли огонь. Японцы растекались лавой, охватывая обороняющихся полукольцом, расстояние быстро сокращалось, и тогда ожил, забился в умелых руках Петухова ручной пулемет, рассеивая веер смертоносных пуль. Упала лошадь, взвилась на дыбы и рухнула вторая, мячиком покатился по земле японец. Петухов стрелял экономно, короткими очередями по три–пять патронов. Отпустив гашетку, оглянулся: Говорухин бил по мчащейся коннице с колена, Лещинский стрелял стоя.

— Отходите! — покрывая грохот стрельбы, заорал Петухов, добавляя для ясности еще кое-что.

Прижав к плечу тяжелый приклад «дегтяря», он выпустил сразу полдиска. Атака захлебнулась, конники повернули назад, отскакав подальше, спешились, отдали лошадей коноводам и залегли, открыв сильный, но беспорядочный огонь; вороньем чернели на снегу убитые. Китайские бойцы отвечали скупо, Петухов, сунув в рот замерзшие пальцы, выжидал. Бой затягивался, хорошего это не предвещало, — патронов мало, до вечера не продержаться, а противник, судя по всему, ожидает подкрепления. Нужно уходить.

Призывно махнув рукой Ваську, Петухов побежал назад, вокруг засвистели пули. Упав на землю, пограничник быстро установил пулемет, раздвинул и укрепил сошки и ахнул: китайцы остались на старой позиции.

— Васек! Васек! Давай сюда! Сюда-а! — надсаживая глотку, орал Петухов, китайские бойцы продолжали отстреливаться, японцы открыли пулеметный огонь, очевидно, на вьюках были пулеметы.

— Васек! Васе-ок! Отходи!

Угораздило же отослать Лещинского, Пимен справился бы один. Как теперь объяснить китайцам необходимость отхода? Петухов оглянулся: две фигурки тянули волокушу; до сопок еще далеко. Вскочив, Петухов кинулся к снеговому гребню, за которым укрылись китайские бойцы. Плюхнувшись рядом с Васьком, установил пулемет. Раздался хлесткий удар, скользнув по вороненому стволу ручника, пуля пробила раструб пламегасителя, другая расщепила приклад.

— Ах, суки!

Прицелившись, пограничник дал длинную очередь, кучка японцев разбежалась, один остался лежать. Петухов развернул пулемет влево, справа размеренно стучали выстрелы — стрелял Васек. Хладнокровный парнишка!

— За мной, Васек! Отходим! — Петухов схватил китайца за плечо, знаками показывая, что нужно делать.

Васек понял, передал товарищам. Китайцы поочередно отбегали, ложились, стреляли, Петухов и Васек прикрывали товарищей, японцы преследовали их по пятам, наседали.

— Давай, давай, Васек! — горланил Петухов. — Бей самураев!

— Давай, давай! — Смешно калеча незнакомые слова, не понимая их значения, кричал в ответ китаец.

Пограничнику становилось легче: друг рядом. Так продолжалось довольно долго.

— Давай, Васек, давай!

Никто не отозвался. Петухов оглянулся: Васек неловко сидел на снегу, судорожно сжимая карабин. Лицо залито кровью — пуля разворотила скулу, в разверстой ране щепками желтели острые обломки костей.

Подбежав, Петухов зажал рану шерстяной перчаткой, стараясь унять хлещущую кровь: наверно, поврежден сосуд! Чем перевязать, господи?! Пошарив в карманах, пограничник вытащил носовой платок — маленький, грязный комочек. Не отнимая перчатки от раны, стянул концы платка, завязал узелок.

— Отползай! Выходи из боя!

Васек не понял либо не захотел подчиниться. Припав к пулемету, Петухов выпустил последние патроны, быстро снял диск. Один из китайцев, выронив карабин, бился в предсмертных судорогах, другой, изрешеченный пулями, как учебная мишень, лежал неподвижно, подплывая кровью.

Петухов и Васек, отходя к сопкам, отстреливались, японцы продолжали преследование, почему-то не используя свое преимущество, атаку в конном строю не повторяли, иначе отступающим пришлось бы плохо. Петухов и Васек недоумевали, и невдомек им было, что бьются они не с регулярной частью, а всего лишь с подразделением «Гоцзин-Цзян-си-Туй» — специальными пограничными войсками, подчиненными непосредственно штабу Квантунской армии. Японские пограничники, направлявшиеся для выполнения карательной акции в дальнее село, ввязались в бой случайно, упорного сопротивления не ожидали; одно дело расправляться с беззащитным населением, расстреливать безоружных крестьян, другое — драться с неизвестным, невесть откуда взявшимся противником.

Почувствовав, что огонь ослаб, японцы устремились в атаку, Петухов выпустил длинную очередь, заметив на фланге перебегающих врагов, развернул пулемет, нажал на гашетку, но привычной дрожи безотказного ручника не ощутил — грохота стрельбы не услышал — кончились патроны. Сорвав с плеча карабин, пограничник поймал на мушку бегущего к нему японца, тронул спусковой крючок, японец перевернулся через голову, следом свалился второй, третьего уложил китайский командир.

— Молоток, Вася! Давай!

Китаец, похожий в платке на женщину, не ответил. Потеряв много крови, он ослабел, кружилась голова. Кровь продолжала течь, сплевывать ее китаец не мог, разбитая пулей челюсть не двигалась, приходилось сглатывать солоноватую жидкость, когда начинал захлебываться.

— Давай, Васек! Давай! Жми-дави!

«Давай, давай!» — мысленно кричал в ответ китаец. Пуля попала ему в колено, словно ударили палкой, нога сразу онемела, Петухов, отбежавший метров на пятьдесят, понял, в чем дело. Снег вокруг шипел от пуль, когда он мчался обратно. Упав, пограничник выпустил из карабина целую обойму, Васек, сидя на розовеющем снегу, перезаряжал карабин. Бесстрастное серо-стальное небо сеяло редкой ледяной крупой. Петухов поглядел в сторону сопок — куда это Пимен запропастился?! Давно пора вернуться. Вдвоем они справятся, один Васька потащит, другой прикроет огнем. Но Говорухина почему-то нет, остается отстреливаться.

— Давай, Васек! Работай!

Пуля пробила китайцу плечо, вторая обожгла висок, он продолжал стрелять. Когда иссякли патроны, достал запасные обоймы, снял перчатку, вторая так и осталась на ране, присохла, аккуратно положил на нее обоймы с медно-красными патронами — пусть будут под рукой. Раны болели, но уже не кровоточили.

— Давай, Васек! Давай!

Пуля попала китайцу в живот, раскаленная в полете, она жгла огнем. Васек всхлипнул, вогнал в патронник обойму, щелкнул затвором. Пуля ударила в грудь, не ощутив ее смертельной глубины, Васек оружия из рук не выпустил, продолжал стрелять.

Покачнулось заснеженное поле, перед глазами поплыла дымная пелена. Куда-то исчезла мушка, все вокруг потеряло привычные очертания, расплывалось, растекалось. Перебегающие вдали японцы внезапно выросли, и пропавшая мушка стала не нужна, стоило навести карабин, нажать на спусковой крючок — и японец падал. Умирающий Васек не понимал, что убивает врагов советский брат, и по-детски радовался своей удаче. А когда настигла внезапная слепота, разом потух свет и карабин вывалился из слабеющих рук, Васек шевельнул разорванным, костенеющим языком:

— Товалися… Товалися…

Вечерело. Пошел снег, крупные хлопья лениво опускались на истоптанное поле. С наступлением темноты японцы прекратили огонь, и Петухов подполз к китайскому командиру. Раскинув руки, он обнимал свою землю, неласковую, стылую, сползший платок прикрывал продырявленную шею, кровь на изуродованном лице смерзлась, присохшая к ране перчатка чернела комковатым сгустком.

— Эх, Васек! — горько вздохнул пограничник. — Не повезло тебе сегодня.

Слова приходили тусклые, бездумные. Не повезло и солдатам Васька; источенные пулями, они остались лежать на снегу, там, где завязался бой. Самураи сейчас, наверное, глумятся над их телами или, отрубив убитым головы, забрали их, оставив обезглавленные трупы шакалам. Возможно и другое: оккупанты отрезают уши своих жертв, слегка поджаривают их на соевом масле, как пампушки[246], чтобы сохранить для отчета.

Петухов разрядил карабин китайского командира, забрал патроны и пошел по тянувшейся к сопкам колее, сокрушаясь о погибших товарищах. Преследования он не боялся: ночью японцы на это не отважатся.

Пограничник шел быстро, затаптывая оставленный сучковатыми полозьями волокуши двойной след. Желудок мучительно ныл: хлебца бы пожевать… Чтобы отвлечься, Петухов стал обдумывать создавшееся положение: почему не прибежал Говорухин? Не захотел оставлять Лещинского с беспомощным старшиной?

Впереди что-то темнело, Петухов замедлил шаг и поднял карабин, приблизившись, увидел: на снегу лежит человек.

XXIV

ТОЛЬКО ВПЕРЕД!

Говорухин!

Петухов сразу понял, что это он — переводчик на выручку не побежит. Понял также, что это смерть, — живые так не лежат. Сделав еще несколько шагов, Петухов нагнулся, расстегнул ватник и гимнастерку товарища, лег на снег, припал ухом к груди: сердце не билось. Ран на теле не разглядеть — темно, да и много ли человеку надо? Иной раз и днем не увидишь, куда куснули солдата пуля или осколок, нередко смертоносный металл впивается в тело, не оставив следа. Одно ясно: Говорухина сразила на излете шальная пуля, враги непременно забрали бы оружие, натоптали. А может, Лещинский?! Нет, Стас, при всей его двоедушности, на такое не отважится.

Петухов обшарил карманы убитого, взял патроны, отцепил с пояса гранаты. Разрядив карабин, понюхал дульный срез — сгоревшим порохом не пахнет, значит, не стрелял Говорухин. Вынув затвор, Петухов зашвырнул его подальше, бросил бесполезное теперь оружие в снег и опустился на колени: эх, Пишка, Пишка, угораздило же тебя! Ведь осталось совсем немного… Прощай, добрый, простодушный товарищ, не услышать мне больше наивные твои рассуждения, милое, ласковое «Кинстинтин».

Петухов встал, постоял, склонив голову, надел шапку и устало побрел по неглубокой колее. Отойдя немного, оглянулся — позади белым-бело, снег сыплет и сыплет — густой, липкий. Это хорошо, преследователи их не найдут. Но снег завалит колею!

Петухов побежал вперед, ноги вязли в снегу, разъезжались, задохнувшись, перешел на шаг, отдохнув, побежал дальше, снова зашагал; стараясь идти быстрее, командовал, как когда-то старшина на плацу: шире шаг! Шире шаг!

Внезапно Петухов остановился — исчезла колея. Заблудился? Этого не хватало! Пограничник затоптался на месте, силясь отыскать следы полозьев, вдруг что-то твердое уперлось ему в спину, и воздух резанула визгливая команда на незнакомом языке. Неведомым образом Петухов понял ее значение — ну, уж нет, рук не подниму. Сейчас узнаешь, самурайская рожа, каков советский пограничник!

Петухов сделал неуловимое движение, и незадачливый противник опрокинулся навзничь. Стрелять боец не хотел — сбегутся японцы, нужно управиться без шума. Навалившись на поверженного врага, Петухов схватил его за горло, но получил такой удар, что зазвенело в ушах.

— Ах, тварюга!

Удерживая руку противника, Петухов пытался вытащить нож, достав, нажал кнопку, лезвие выскочило с пугающим треском, но нож внезапно вырвался из горсти, а рука странно одеревенела.

— Достаточно, Костик. Победа за вами, сдаюсь.

— Стас?! Ну и сукин же ты сын! Я же тебя за самурая принял, чуть-чуть не угробил!

— Не скрою, к тому же стремился и я… Тоже подумал — японец…

Петухов, тяжело отдуваясь, поднялся, Лещинский с трудом сел.

— Помогите, Костя. После столь близкого общения с вами я немного не в себе. Благодарю. Должен заметить, что махать кулаками вы умеете. Преуспевали в детстве?

— Случалось некоторых пижонов воспитывать… Ты, Стас, не прибедняйся. До сих пор голова гудит — поднес ты мне прилично. Приемы знаешь?

— Джиу-джитсу. Я посещал спортивный клуб…

— А где Петр? Куда ты его дел?

— Здесь, в низине. А где остальные?

— Их больше нет…

Скрипела, подпрыгивая на кочках, неуклюжая волокуша. Петухов, держа оглобельки, шел впереди, Лещинский подталкивал волокушу сзади. Оба молчали. Помалкивал и Данченко, он давно уже гулял в материнском садочке, наслаждаясь тонким ароматом зацветающей вишни. Время от времени путники менялись местами, Лещинский вскидывал на грудь лямку, Петухов становился на его место, нависал над старшиной.

Данченко страшно исхудал, впалые щеки заросли густой щетиной, желтые виски запали. Петра не узнать, с горечью подумал на рассвете Петухов. А каким богатырем был! Оглушенный гибелью товарищей, Петухов ни на минуту не отказался от мысли пробиваться к границе; несмотря на случившееся, он чувствовал прилив сил и уверенности — предрассветная метель замела следы, преследователи остались с носом. Жаль, продуктов маловато, уцелел лишь вещмешок Лещинского — хлеб, немного сушеного мяса, консервы. Если экономить — должно хватить. Потерян компас, он был у Васька, придется ориентироваться по деревьям; с северной стороны мох на стволах растет гуще.

На привале Лещинский сел на снег, Петухов запротестовал: простынешь.

— Бог милостив, — вяло оправдывался Лещинский. — Устал я…

— Встать!

— Пожалейте горло, Костя. Зачем кричать?

— Затем, долдон ты эдакий, что, ежели захвораешь, вас двоих мне не увезти. При всем желании.

— Одного тоже не увезти.

Петухов не сразу уловил смысл сказанного, после бессонной ночи соображал туго.

— Постой, постой! Ты хочешь… Петра?!

— Зачем так ставить вопрос: хочу — не хочу? Не справимся мы, самим бы до границы добраться.

— И ты предлагаешь… бросить?!

— Я этого не говорил.

— Но подразумевал! Ребенку ясно. Ах, ты…

— У вас есть другие предложения?

— Есть. Заткнуться!

— Грубость — ваш единственный аргумент в полемике. — Сказано, заткни глотку!

Отдохнув, поменялись местами. Петухов надел лямку, взял оглобельки, он дрожал от ярости, остро переживая стычку. Хамить, конечно, не следовало, но как Лещинский посмел предложить такое! Постепенно Петухов успокоился: упрекать Стаса бесполезно, все равно ничего не поймет, его принцип — человек человеку волк. И все же обидно: собирается жить в СССР, уверяет, что порвал с прошлым. Безусловно, сперва он об этом не помышлял, просто другого выхода не было, спасал шкуру. Потом вроде начал что-то понимать, как будто пересмотрел свои реакционные взгляды, во всяком случае, намекал на это. Держался спокойно, бежать по дороге не пытался, а при желании мог бы… Будучи по натуре максималистом, Петухов беспощадно клеймил Лещинского, считая его беляком и негодяем, но порой, стараясь быть объективным, пытался найти если не оправдание его словам и поступкам, то хоть какую-то логику в них. Пограничник шагал, не замечая усталости, с силой выдергивал оглобельки из снега, налегал грудью на лямку, увлекая за собой волокушу. Чтобы было удобнее, надел карабин через плечо, крепче стиснул ладонями неошкуренные, шероховатые оглобли. Внезапно кольнула тревожная мысль: что, если спутник выстрелит в спину?!

Петухов был недалек от истины, Лещинский как раз думал об этом.

С детства он болезненно реагировал на оскорбления. Щелчки и затрещины сверстников сносил терпеливо, при случае отплачивал обидчику сполна, но бранные слова, коими столь богат могучий и великий русский язык, всегда приводили Лещинского в бешенство. Достаточно хорошо владея собой, он никогда не опускался до вульгарной перебранки, внутри же весь кипел и успокаивался не скоро.

Впереди размеренно покачивалась спина Петухова — серое пятно, размытое неутихающей метелью. Лещинский ненавидел эту сутулую от напряжения спину яростно и люто, ненавидел злоязыкого, самоуверенного насмешника. Особенно раздражала постоянная снисходительность Петухова, похожая на пренебрежение. Мнит себя высоконравственным человеком, недостаток образования восполняет болтовней, неумение держаться в обществе — нарочитой развязностью, пробелы воспитания — беззастенчивостью, граничащей с наглостью. Перечисляя явные и мифические прегрешения пограничника, Лещинский раздражался: угнетала хлеставшая в лицо пурга, тяжкий груз, неповоротливые, неуклюжие волокуши, необходимость идти, преодолевая усталость, а главное — подчиняться недалекому самоуверенному грубияну, прямая от него зависимость, все невзгоды и унижения, испытанные Лещинским за время вынужденного путешествия, спрессовались в страстное желание освободиться от всего этого, сбросить давящее душу ярмо, вырваться, и как можно скорее, сейчас — избавиться от ненавистного спутника раз и навсегда.

О последствиях как-то не думалось, предугадать их невозможно. Лещинский отгонял мысль о грядущей ответственности перед начальством — все это в высшей степени проблематично, туманно, где-то очень и очень далеко. А отвратительная, сутулая спина рядом, рукой ее не достать, зато из карабина — не промахнешься!

Мысль, поначалу испугавшая, сверлила назойливо, прельщала легкостью задачи: коснуться согнутым пальцем курка проще простого. Одно движение — и проблема решена. Никаких дополнительных усилий, никакого риска, борьбы, расстояние плевое, выстрел почти в упор свалит быка. Одно движение — и свобода. Свобода!

А раненый? Его тоже убить? Лещинский содрогнулся — это же изуверство! Поистине люди не ведают, на что способны. Что происходит? Как могло такое в голову прийти? Расправиться с беспомощным, лишить жизни человека, вскормленного русской матерью, соотечественника. До сих пор, слава богу, Лещинскому убивать не приходилось, отчего же минуту назад он так хладнокровно обдумывал способ убийства? Собирался хладнокровно, без малейшего колебания всадить Петухову пулю в затылок и даже выбрал подходящую точку — пониже края шапки, где курчавятся отросшие русые волосы. Потому, что этот человек — достойный представитель ненавистного строя? В этом причина? Нет? Тогда в чем же? В том, что изменчивая судьба неожиданно предоставила редкую возможность выбора между жизнью и смертью? Вздор! В любом случае вопрос жизни и смерти останется висеть дамокловым мечом. Если его не схватит полиция, не убьют из засады солдаты японской пограничной стражи, не подстрелит, не разобравшись, советская погранохрана, не поставят к стенке чекисты, не загонят в сибирский лагерь власть предержащие, жизнь, возможно, удастся сберечь. Если волею обстоятельств он окажется в руках бывших своих начальников — белоэмигрантов и японцев, его, скорее всего, расстреляют.

Лещинский зябко передернул плечами. Допустим, перейти границу удастся, каким станет его бытие в коммунистическом царстве? Жизнь в Советской России, конечно, не сахар, но отмеренное природой он проживет. Итак, что все-таки заставляет его пролить кровь? Возмездие за испытанные унижения? Нет. Желание стать свободным? Пожалуй. Стремление изменить статус-кво[247]? Отчасти. Желание вырваться из лап претендентов на российский престол и их японских хозяев? Безусловно. И все же…

Споткнувшись, Лещинский едва не упал и вернулся к действительности. Покуда он занимается бессмысленным самоанализом, можно опоздать, время не ждет. Мгновения смертны, как и все живое, как люди. Как идущий впереди. Пойми это, наконец, тряпка, ничтожество, недостойное называться мужчиной. Решайся же, решайся! И не трусь — ты сумеешь, сможешь, справишься. Ведь это так легко — достаточно одной пули…

Оружие заряжено, патрон в стволе, передергивать затвор не нужно, провидение позаботилось и об этом. Раненый пограничник? Помилуй бог, это живой труп. Ничего не видит, не слышит, не чувствует… Нет, он стонет! В беспамятстве. Его все равно не спасти, никакие врачи не удержат его в этом мире. Он обречен; на высохшем, желтом лице выражение нездешнее, неземное… Смерть незримо витает над ним, сидит в изголовье. Ты лишь облегчишь безмерные муки несчастного, поможешь страдальцу тихо удалиться в мир иной. Тихо?! Но ты же не станешь в него стрелять?! Ты просто ОСТАВИШЬ волокушу в степи, и метель укутает умирающего пушистым белым саваном…

— А ТОГО — бей!

Оглянувшись, Петухов не заметил ничего подозрительного и успокоился. Выждав немного, продолжая одной рукой подталкивать волокушу, Лещинский просунул ладонь правой руки под простроченный ремень, ловким движением снял карабин и вскинул приклад к плечу. Вороненый ствол почти уперся в затылок пограничника. Хладнокровно выцеливая, Лещинский взял повыше пушистых темно-русых завитков.

Ударил неправдоподобно громкий выстрел.

Петухов дернулся, не выпуская оглобель, круто повернулся всем корпусом, развернув волокушу поперек колеи, обомлевший Лещинский вытаращил глаза. И Петухов застыл: карабин за спиной, снимать его бессмысленно, попытаешься, получишь пулю: вторично крученый гад не промажет!

Выронив оглобельки, Петухов шагнул через них и, изогнувшись, вырвал у Лещинского карабин. Дернул что есть силы. Переводчик, не противясь, неожиданно легко выпустил оружие, Петухов позорно кувыркнулся вверх тормашками. Вскочил разъяренный, весь в снегу, вскинул карабин. Лещинский оцепенел, черный зрачок ствола смотрел ему в лоб. Сейчас блеснет огонь, и из дула вылетит смерть. Остались мгновения. Переводчик не шевелился, его отрешенный вид отрезвил пограничника.

— Убить меня задумал! Исподтишка. Теперь мой черед, Стас, сейчас я тебя шлепну, иного выхода нет. Не могу же я одновременно Петра тащить и тебя конвоировать, не обессудь. Значит, Стас, перекраситься ты не смог, это хорошо — не люблю перекрашенных, на них нельзя положиться. Предавшие однажды, не раздумывая, пойдут на это снова. Но тебя я понимаю, ход твоих мыслей не сложен. Странно одно: почему ты не сказал, что хочешь вернуться? Погулял с вами, ребята, и хватит, пора в разлюбезный Харбин. Признался бы честно, никто бы тебя задерживать не стал. Ты человек вольный, нравятся тебе здешние порядки — оставайся. Живи, поживай, добра наживай, лопай червей, закусывай кошатиной, целуйся с империалистами-фашистами и прочей сволотой. А ты смалодушничал, притворялся, мозги нам пудрил, красивые слова говорил, клялся-божился. А сам — пулю в спину!

— Я не стрелял.

— Вот так хны! Врал бы поумнее. Дух, что ли, святой в меня пальнул?

— Честное благородное слово…

— Подотрись ты своим словом! Хватит, побеседовали. Поворачивайся, лживая морда. Кру-гом!

— Вы меня… убьете?

— Придется. Ничего не поделаешь, сам виноват. Повернись, Стас. Дрянью был, хоть умри человеком.

— Я прошу… умоляю…

— Бесполезно. Перед смертью вроде что-то сказать полагается? Валяй побыстрее, мне некогда.

— Не стрелял я! Не стрелял!

— Опять за рыбу гроши. Слыхали. Будешь высказываться?

— Мне каяться не в чем, я перед вами не виноват.

— Не хочешь говорить — дело хозяйское. Считаю до трех. Не повернешься — застрелю. — Петухов приложил приклад к плечу. — Раз!

— Пощадите! Смилуйтесь. Я не…

— Два!

— Матерью заклинаю! Если ваша матушка жива, вы поверите в мою искренность.

Ствол карабина дрогнул.

— Живая. Слепенькая она. — Петухов носком сапога старательно выковыривал из-под снега засохший стебелек неведомого цветка. — Вот что, Стас, катись-ка ты к трепаной бабушке! Человек из тебя — как из дерьма пуля, оставайся здесь, не нужен ты нам. У нас своего г…на хватает, зачем еще из Китая тащить? Уходи.

— Не стрелял я, уверяю вас!

— Пшел вон!

— Не стрелял…

— Уйдешь ты наконец, зануда хренова? Никаких нервов на тебя не хватает.

— Но я действительно не стрелял. Видит бог!

— Чего с тобой рассусоливать!

Подхватив оглобельки, Петухов развернул волокушу. Волокуша накренилась, пограничник, выравнивая санки, дернул их, Данченко бессильно откинул руку, выронив пистолет.

Старшина давно ждал этой минуты. Решение принял, когда понял, что болезнь не остановится. Не хотелось верить, надежда еще теплилась, догорая. Распухшая рука вытянулась вдоль туловища колодой. Данченко слабел, мутился разум, терзали непрекращающиеся боли. То и дело он проваливался в черную бездонную яму. И Данченко понял: пора ставить точку.

Не муки, не боль вынудили утвердиться в решении — старшина не хотел быть обузой другим. Покачиваясь в волокуше под мерный скрип шагов, Данченко обдумывал сложившуюся ситуацию. Темп движения по его вине резко замедлился, товарищи выбиваются из сил, задерживаются в пути. Каждый день, каждый час пребывания в нафаршированной воинскими частями и подразделениями, контролируемой японской пограничной стражей приграничной зоне смертельно опасен. Даже если удастся благополучно достичь границы, пересечь ее с таким грузом невозможно.

Еще и еще раз «проигрывал» Данченко различные варианты перехода границы, все больше убеждаясь в правомерности и целесообразности задуманного.

Он боролся с собой, утверждая и ниспровергая доводы в пользу того или иного исхода, взвешивал все «за» и «против» и все больше склонялся к выводу невеселому — надо кончать. Размышляя о жизни и смерти, Данченко вспоминал давно позабытое. Оно неожиданно всплывало из глубоких тайников памяти…

Босоногий Петька, лихо гарцуя на неошкуренной жердине, карьером ворвался на пустырь, круша красноталовой гибкой лозой колючий репейник, влетел в покосившийся сарай и заполошно завопил: под стрехой, на подгнившей балке, висел косорукий бобыль Микешка, вывалив синий, распухший язык.

Запенившейся, перебродившей бардой[248] потекли по селу слухи — что заставило безобидного, тихого мужика сигануть в петлю? Судили разно. Сельский батюшка отец Лев хоронить покойника отказался.

— Самоубивца отпевать не стану и молиться за него не велю. Грех великий — руки на себя накладывать, аще господь человецев жизнею наградил, он один волен оной распоряжаться. Возжелает — укоротит отмеренный каждому срок, похощщет — продлит аж до Страшного суда. И ежели кто по недомыслию, сиречь[249] скудоумию, задумает оставить сей грешный мир до времени, тому уготована геенна огненная!

Священник — саженного роста космач, плечистый, ряса на могутной груди трещит, свекольный нос обушком, медвежьи заплывшие глазки, бас дикий, звериный, за что наречен паствой Львом рыкающим, — на своем настоял: зарыли горюна за кладбищенской оградой, аки пса бездомного. Страшен был лик святого отца, когда, потрясая обросшими шерстью кулачищами, проклинал самоубийцу.

Комсомол воспитал Данченко жизнерадостным и смелым, партия научила жить по справедливости, армия закалила, сделала кадровым командиром — волевым, мужественным, думающим. Безвыходных положений не бывает, учил начальник заставы Зимарёв. Думайте хорошенько, и выход отыщется.

…В поповские сказки Данченко не верил. А вспомнилось…

В последний день судьба благоволила старшине, он не слышал перестрелки, не знал, что товарищи выдержали неравный бой с японскими пограничниками, — лежал без сознания. Очнувшись, узнал о гибели Говорухина и китайских бойцов.

Остались Петухов и Лещинский. Они везут его вдвоем. Данченко напрягся, но ничего не увидел — сдавало зрение. Уши, однако, продолжали служить, и Данченко слышал тревожные вопросы Петухова. «Как я себя чувствую? Почти нормально». Данченко не ответил, не смог…

Разговор Петухова с Лещинским старшина кое-как расслышал. Это не обескуражило. Данченко знал, что делать, — пистолет, к счастью, при нем. Пистолеты пограничники в китайской воинской части сменили на карабины, Данченко тоже взял карабин, а браунинг не отдал. Он заряжен, это хорошо. Но как достать оружие, чтобы не видели хлопцы?

Закружилась голова, затошнило, обычно за этим следовал обморок. Последним усилием воли Данченко вырвался из липких тенет небытия. Страх приближающегося беспамятства подхлестывал, торопил…

Старшине повезло: идущий позади Лещинский отвлекся, снимая карабин. Здоровой рукой Данченко расстегнул ватник, вытащил из кобуры пистолет и, ткнув стволом в сердце, нажал спуск.

«Зачем ты это сделал, Петр? Зачем?»

Петухов понуро стоял над трупом старшины. Безответный вопрос отдавался в ушах воплем отчаяния; скорбь и бессилие, боль и гнев слышались в нем. «Зачем ты это сделал, Петр, зачем?! Столько мы вытерпели, столько километров проделали, и теперь, когда близок финиш, ты бросаешь своего солдата. Зачем ты это сделал, Петр?! Тебя бы довезли, перетащили на сопредельную сторону, или погибли бы вместе, в схватке с врагом. Зачем ты это сделал, Петр?!»

Петухов закрыл товарищу глаза, застегнул телогрейку, нахлобучил ему упавшую шапку, поднял оглобельки и устало побрел вперед. Лещинский обомлел — тащить труп с собой?! Хотел указать на бессмысленность затеи, но одумался — оглушенный горем пограничник его застрелит, этот мальчик на все способен.

Пожалуй, самое время бежать. Отстать потихоньку, вроде бы по естественным надобностям, и затеряться в степи. Но Лещинский остался, подчинился не страху — покидать человека в таком состоянии подло. А Петухов, похоже, забыл о спутнике, шел, налегая всем телом на шлейку[250], рывками тащил волокушу по снежной целине.

Рассвет застал путников у подошвы горбатой сопки. Петухов отыскал пещеру — узкую, тесную, низко нависшие своды не позволяли выпрямиться. Не снимая труп с волокуши, пограничник обложил его камнями; посередине пещеры вырос продолговатый холмик.

— Место надо запомнить, — Петухов вынул нож.

Безжалостно искрошив сточенное лезвие, вырубил в самородном, замшелом камне неровные линии. Закончив работу, отошел; на бурой, потрескавшейся скале светлела красноармейская звезда.

— Прощай, Петр.

Выйдя из пещеры, Петухов пошел не оглядываясь, Лещинский догнал его.

— Не туда, Костя. Держитесь вдоль берега ручья.

— Ты еще здесь?

— Я иду с вами.

— Зачем?

— Возьмите правее, иначе собьемся с пути. Я определился по звездам.

— Ишь ты! А скажи, господин звездочет, отчего, когда Петр застрелился, у тебя в руках оказался карабин? Он ведь был на ремне!

— Я собирался вас убить…

— Наконец-то! Пыхтел, пыхтел и разродился. Я думал, не признаешься.

— Постойте, Костя… Выходит, вы догадывались?

— Точно знал!

— Но почему… Почему вы меня не… нейтрализовали?

— Слова-то какие! — проворчал Петухов и добавил со злостью: — Не хотел! На кой хрен ты мне сдался! А если честно, когда услыхал, как ты пыхтишь, сообразил, что к чему, — противно стало. Если ты такая курва, черт с тобой, стреляй…

Вдали послышался лай собак.

— Овчарки, — определил Петухов. — Японцы их тоже используют для несения службы. Граница близко…

— Вы уверены? Может, это жýчки крестьянские?

— Овчарки басят. У нас на заставе Наган, Пишкин воспитанник…

Утро подтвердило предположение, Петухов уловил характерные признаки, определить расстояние до линии, разделяющей два мира, Костя не мог, но близость ее ощущалась явственно. Нужно подобраться поближе, понаблюдать, выяснить систему охраны, выбрать подходящий для перехода участок. Японские пограничники службу несут ревностно, границу стерегут бдительно, ошибаться нельзя.

Шли медленно, осторожно, Петухов часто останавливался, внимательно изучал местность. Рельеф ее изменился, холмистая равнина сменилась лесным массивом — это облегчало задачу: густой хвойник — надежное укрытие.

Петухов облюбовал отдельно стоящую сопку, с ее вершины открывался вид на змеившуюся вдали широкую заснеженную полосу.

— Граница!

— Неужели?! Не ошибаетесь, Костя? Что за река?

— Амур, Уссури, Турга — не все ли равно? За рекой наша Родина! Понимаешь, черт не нашего бога?

— Дошли! Наконец-то.

— Рано радоваться. Речку еще форсировать нужно, это тебе не баран начхал. Самураи здесь вышколенные, службу знают. И все-таки мы их облапошим. Вот увидишь, — уверенно и весело тараторил Петухов: план действий продуман давно — четкий, простой, дерзкий. — Японцы — служаки, этого у них не отнимешь. Солдат — живой автомат, офицер для него — маленький микадо[251], что угодно с ним волен сделать. Боится солдатня своих офицериков, копытами землю будет рыть, рогами упираться, лишь бы выслужиться. Отбор в пограничную стражу строгий. Опять же идеология оголтелая — самураи те же фашисты.

— Добавьте сюда густопсовый[252] национализм, амбициозность военщины, непомерный аппетит алчного японского империализма, мечтающего половину глобуса выкрасить в желтый цвет. Китай — Го, Корея — Го, Россия до Урала — Го…

— Не выйдет у них ниче-Го! Куку-маку[253] им, понял?!

За рекой наблюдали весь день, слезились и болели глаза, прорвавшееся из-за туч солнце слепило, сверкали в лучах ледяные торосы.

— Закрой глаза, Стас, пусть отдохнут. Красные, как у кролика.

— Ничего, я еще посмотрю…

— Жмурься, жмурься. И не бойся — не пристрелю, не такой, как некоторые…

— Опять вы за свое? Это, наконец, жестоко, безнравственно…

— А стрелять в спину?

— Безжалостный вы, Костя…

— Вот уж нет. Мне обидно — возились с тобой, доверяли, а ты…

— Вы правы, мне нет оправданья. Я сгораю от стыда.

— Брось свистеть! Лучше послушай о моем плане. Японцы прекрасно знают, что советские пограничники границу не нарушают, на чужую территорию не вступят, их занюханный микадо может спать спокойно, за всю историю нашего государства такого не было и быть не могло. Значит, опасаться нарушения границы со стороны СССР самураям не приходится. Дальше. Днем, думаю, японские пограничники менее бдительны — все на виду. Ночью у них и патрулирование, и «секреты», и дополнительные посты, и всякое другое, а днем проще. Поэтому мы пойдем днем.

— Нас заметят и схватят.

— Постараемся не бросаться в глаза. Если… если твое бельишко не слишком грязное, в чем я далеко не уверен: наверняка в последние дни ты частенько в штаны накладывал. Признавайся, замарал исподнее?

— Ваш лексикон… К нему невозможно привыкнуть. Казарма!

— Не поднимай хвост, Стас! Ишь, какой обидчивый. Бельишко, значит, скинем, натянем поверх одежды. Не налезет — порвем, я нательную рубашку давно изорвал, одни лоскуты остались… Напялим лохмотья, хоть немного прикроемся, нам по заснеженной реке среди бела дня пилить.

— Импозантно будет выглядеть в нижнем белье вернувшийся блудный сын! Не находите?

— Чепуха! Одежка — не основное, чихать на нее с присвистом! Главное — содержание, то есть содержимое… — засмеялся Петухов, хорошее настроение не покидало его с тех пор, как путники вышли к границе. — Серый ты, Стас, наших вождей не читал.

— Сугубо ошибаетесь, Костя. С отдельными работами теоретиков и практиков марксизма я немного знаком. Разумеется, мои познания в этой области ничтожны в сравнении с вашими, однако позвольте вам возразить: думается, проблему единства содержания и формы вы трактуете несколько своеобразно, слишком уж приземленно.

— Спустись на землю, теоретик! Перейдем к делам прозаическим. Что ты насчет внешнего вида вякал? Неудобно в кальсонах? Перебьешься. Не к чужим бежим, свои все поймут и простят.

— Все ли?!

— Боишься, старые грехи припомнят? Если напаскудил, не помилуют, я тебя предупреждал. А коли кровью не запачкан, иди смело. Впрочем, еще не поздно перерешить. Лично мне ты все же подозрителен, ни с того, ни с сего к нам прилепился. То, что рожа у тебя кислая, что болтаешь всякую ересь, мечешься туда-сюда, понятно: перелом — штука болезненная, ногу сломаешь — больно. Я однажды на катке… А каково жизнь ломать?! Тут ты мне ясен. Под занавес ужалить захотел, как скорпион лягушку. Байку про скорпиона слыхал? Попросил скорпион лягушку: «Перевези через ручей, я плавать не умею». — «Так ведь укусишь!» — «Что ты, что ты! Никогда! Сделай милость, перевези». Лягуха сдуру согласилась. На середине ручья скорпион, подлюга, ее ужалил. «Братец, ты же обещал!» — «Ничего не могу поделать, такой характер». Ты, Стас, тоже из скорпионьего племени.

— Я был в ужасном состоянии. Не ведал, что творю…

— Все-то ты ведал, Скорпион Леонидович!

— Клянусь…

— Ладно, кончили. И все же последний шанс не упускай — такой возможности больше не будет.

— Я иду с вами.

— Ну, как знаешь.

Они замолчали; вдоль берега реки навстречу друг другу шли японские солдаты, поравнявшись, остановились.

— Парный патруль. Постоят, потреплются, пока офицеры далеко. Откуда они вышли, Стас? Где-то поблизости замаскированный блиндаж. Нужно проследить маршрут пограничников, засеки время.

— Часы испортились, пришлось с ними расстаться.

— Штамповка. У меня на фронте тоже были такие — с дохлого фрица снял. В госпитале одному танкисту подарил. Без ног парень…

— Штамповка?! «Павел Буре», известная российская фирма. Японцы не отобрали, я их в носок сунул. Потом уронил и разбил.

— У бабушки журналы старинные были «Нива», я любил картинки рассматривать. На последней странице реклама: «Павел Буре, поставщик двора Его Императорского Величества».

— В нашей фамильной библиотеке хранились комплекты «Нивы» за многие годы. Роскошный переплет, тиснение золотом, прекрасные иллюстрации. Помню чудесную литографию — «Гибель крейсера „Варяг“».

— Надо же! И у бабки этот журнал был.

— Еще я любил журнал «Вокруг света». Читал ночи напролет. Матушка сердилась, гасила лампу, а когда уходила, я снова зажигал.

— Серьезно?! И я этим журналом увлекался.

— Как?! Неужели он издавался после Октябрьского переворота?

— Ты имеешь в виду революцию? Конечно. Я собирал «Всемирный следопыт», «Мир приключений». Рассказы там потрясающие: «Тайна горы Кастель», «Заживо погребенный». А фантастика?! «Человек-амфибия», «Голова профессора Доуэля», все беляевские вещи необычайно интересны.

— Беляев? Не читал.

— Беляева не знаешь? Ну, дикарь!

Не прерывая наблюдения, они проговорили до вечера. Спали по очереди, дрожа от холода. Утром Лещинский, стуча зубами, разбудил Петухова.

— Пора!

— Рано. — Петухов зевнул, потянулся. — Еще понаблюдаем, действовать будем наверняка.

— Хорошо. Знаете, Костя, давайте на «ты».

— Чудо морское! Мне твое выканье давно остобрыдло.

Они уже собирались идти, когда на берегу разыгралась тяжелая сцена: откуда-то появился старик, продолбил короткой пешней лунку и, забросив удочку, уселся на прикрытый снеговой подушкой обломок льдины. Это было совсем некстати.

— Сей персонаж испортит нам всю обедню, — забеспокоился Лещинский. — Рыбаки народ увлекающийся. Просидит до темноты.

— Этого рыбки не интересуют, рыбачок липовый. За нашим берегом наблюдает, знакомые дела…

— Полагаете, камуфляж? Не похоже…

Петухов ошибся, рыбак был настоящий, в этом путников убедили японские пограничники. Проходя берегом, вдоль ледяной кромки, они заметили склонившуюся над прорубью фигуру и сбежали на лед, снимая на ходу винтовки. Расправа продолжалась недолго, двое солдат поволокли полумертвого китайца в деревню, остальные вернулись на тропинку, продолжая прерванный обход.

— Бандитье! — с ненавистью сказал Петухов. — Ногами… Прикладами…

— Жестокостью в Китае никого не удивишь, — заметил Лещинский. — Ею отличаются не только военнослужащие микадо, но и маньчжурские отряды Генри Пу-И. Император человек просвещенный, покровительствует животным, тратит баснословные суммы, покупая различных птиц, затем выпускает их на волю, прогуливаясь, он внимательно смотрит под ноги, чтобы нечаянно не раздавить муравья, и тут же может насмерть забить слугу за пустячную оплошность. Все это идет из глубокой древности. Полководец княжества Вэй, министр Цао Цао[254], прославился бесчеловечным обращением с приближенными на всю страну, имя его стало синонимом жестокости и коварства. Кажется, он жил во втором веке нашей эры…

— Доскажешь потом, Стас. Пока драконы тащат рыбачка к своему Цао Цао, мы проберемся на берег. Пошли!

Обдирая руки об острые грани битого льда, они ползли между торосами, река, издали узкая, оказалась гораздо шире. Ползти было тяжело, Петухов угодил в полынью, промок, одежда тотчас смерзлась и мешала ползти. Лещинский двигался медленно, неуклюже, переваливался с боку на бок. Петухову стало смешно.

— Веселей, Морж Моржович! Осталось немножко.

Путь преградила разлившаяся по льду вода, Лещинский замер в нерешительности, Петухов пополз вперед, поднимая брызги, Лещинскому ничего не оставалось, как последовать его примеру. Они преодолели треть пути, когда из-за торосов полыхнул залп, пули со звоном крошили лед, Лещинский уцелел, Петухову пуля пробила колено.

Вскрикнув, он повернулся, навстречу, стреляя на ходу, бежали японские солдаты. От волнения и острой боли Петухов промахнулся, но вторая пуля попала в цель, японец упал. Двумя выстрелами Петухов свалил второго солдата, остальных заставил залечь.

— Стас, где ты?

— Здесь, — перехваченным от волнения голосом отозвался Лещинский. — Карабин отказал, затвор заледенел, не открывается.

— Так его перетак! Уходи!

Из-за тороса упала тень, Петухов выстрелил, тень исчезла. — Уходи, Стас! Беги к нашим!

— Я тебя не оставлю.

— Беги, говорю! Ты безоружный, мне все равно не поможешь.

— Нет, не могу…

— Ступай, черт! Убьют. Беги, я их задержу.

— Нет! Тебя не брошу.

Из-за торосов вывалилась кучка солдат, завизжали пули. Петухов стрелял беспрерывно. Японцы не выдержали, залегли.

«Приземлились, — злобно подумал Петухов. — Вы у меня померзнете». Но японцы вскочили и бросились вперед. Пограничник нажал спусковой крючок — раз, другой, третий. Когда японцы укрылись за торосами, Петухов набросился на Лещинского.

— Ты еще здесь? Немедленно уходи. Приказываю!

— Ты не имеешь права мне приказывать.

— Уходи. Как друга прошу — уходи. Я продержусь до темноты, их помурыжу и приползу. А ты должен дойти, должен. Скажешь нашим…

— Конечно, я расскажу о вас. О Петре, Пимене…

— Не о нас, дурак! Про озеро расскажи. Павлинье озеро! Это — главное, Стас. Главное!

Снова вывернулись из-за торосов японцы, и снова Петухов уложил их на лед.

— Уйдешь ты, наконец, мать твою разэтак?! Беги! Беги, Стас, уже смеркается. Сейчас опять полезут. Беги!

Лещинский с тоской взглянул на яркое полуденное солнце и пополз к противоположному берегу; он не преодолел и полусотни метров по скользкому, отполированному ветрами льду, когда пуля попала Петухову в живот. Костя охнул от боли.

— Ста-ас! Стас! Про озеро! Скажи про озеро!

Кусая губы от нестерпимой боли, пограничник вогнал в патронник новую обойму, расстрелял ее, перезарядил карабин и оглянулся: Лещинский был уже далеко. Советский берег выглядел безлюдным, но Петухов знал: за боем напряженно следят десятки глаз. Почувствовав, что слабеет, Петухов выстрелил. И тут его пометила третья пуля — разорвала икру.

— Опять в ногу засадили! — выругался пограничник. — В ту же, пробитую, сволочи.

Он пополз, оставляя кровавый след, каждое движение причиняло мучительную боль. Болело простреленное колено, другие раны только кровоточили. Укрывшись за льдиной, Петухов положил на нее ствол карабина — стрелять с упора проще, руки не дрожат. Послышались крики, японцам подоспела помощь. Офицер поднял солдат и, размахивая сверкающим в солнечных лучах мечом, побежал вперед. Петухов хладнокровно, как на стрельбище, уложил двоих, японцы залегли.

Добрался ли Стас? Вряд ли, ползун никудышный, выдохся небось, лежит где-нибудь, отдышаться не может. Надо держаться, держаться… И Петухов стрелял. Ствол карабина раскалился, ствольная накладка дымилась, но пограничник продолжал стрелять. Стрелял до последнего патрона, а когда карабин стал не нужен, отцепил с пояса гранату.

Японцы некоторое время продолжали обстрел, потом, подгоняемые офицером, бросились в атаку. Опьяненные успехом, они обступили распростертого на исклеванном пулями льду человека, занесли над ним плоские штыки. Торжествующий офицер наставил пистолет.

— Сдавайся!

— А хрена не хочешь? — Петухов с силой рванул кольцо-предохранитель…

Лещинский полз, обдирая окровавленные ладони, перчатки давно разорвались, ныла ушибленная коленка, саднил расцарапанный лоб.

Оборванный, мокрый и грязный, он перепрыгнул узкую полоску желтой воды и, упав на землю, прижался небритой щекой к холодному острому галечнику.

— Прости меня, Родина! Прости!

На реке громыхнул взрыв.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Тем же морозным зимним днем на берегу другой русской реки завершилось событие иного масштаба — советские войска, стянув железную петлю, задушили окруженную армию фельдмаршала фон Паулюса под Сталинградом. Погребальный колокольный звон доплыл из фашистской Германии до Токио, прозвучал грозным предупреждением японским агрессорам, охладил их воинственный пыл, сковал далеко идущие замыслы, удержал от преступных авантюр: план внезапного нападения на СССР император Хирохито положил под сукно, лавры Гитлера его не прельщали. Отточенный самурайский меч, занесенный над нашей страной, не опустился, но миллионная Квантунская армия все так же стояла у советской границы, готовая к броску.

Тысячепушечным реквиемом по немецкому фашизму отгремел салют Победы. А вскоре заревела уральская сталь и на Дальнем Востоке — верный союзническому долгу Советский Союз вступил в войну с милитаристской Японией.

Недолгой была эта война. Вражеские укрепления, возводившиеся десятилетиями на всем протяжении границы, под напором наших дивизий и полков затрещали и рассыпались в прах, разбитая наголову Квантунская армия бежала вспять, затем сложила оружие; сильнейшая в Азии империалистическая держава безоговорочно капитулировала.

Сотни тысяч японских солдат, офицеров и генералов попали в плен, однако подчиненных генерал-лейтенанта Исии Сиро среди них оказались единицы, да и те сделали все возможное, чтобы себя не афишировать. Генерал Исии, будучи человеком весьма и весьма дальновидным и благоразумным, заблаговременно распустил «Отряд 731» и его подразделения, приказав всем своим однополчанам «залечь на дно» и затаиться до лучших времен.

Все лаборатории и оборудование, разнообразное имущество и склады отряда были уничтожены, а архивы сожжены. Тем не менее особо ценная сверхсекретная документация путями неисповедимыми оказалась в чужих руках. Известный японский писатель Сэйити Моримура[255], проведя частное расследование таинственных обстоятельств, связанных с судьбой документов «Отряда 731», процитировал шифрованную телеграмму, посланную американскими разведчиками из Токио в Вашингтон:

«Ценность японских данных по бактериологическому оружию настолько высока, что намного превосходит пользу преследования генерала Исии за военные преступления. Эти данные касаются выработки бактериологических средств, наиболее подходящих к условиям Дальнего Востока и сибирских районов с холодным климатом»[256].

Итак, человеконенавистническое оружие массового уничтожения сменило хозяев. Новые владельцы, использовав собственные достижения в данной области, не замедлили апробировать дар генерала Исии.

28 января 1952 года американская армия применила в Корее бактериологические средства ведения войны. Советский журналист, много лет проработавший в Японии, Владимир Цветов, беседуя с видным японским специалистом в области Международного права, исследователем истории войны на Корейском полуострове, профессором Синдзиро Хатада, приводит следующее высказывание ученого[257]:

«До сих пор в Корее время от времени отмечаются вспышки лихорадки, точно такой же, какую распространял в Китае „Отряд 731“ в годы второй мировой войны. В войне на Корейском полуострове использовались фарфоровые бомбы, сконструированные в „Отряде 731“. В бомбе с металлической оболочкой бактерии погибали, прежде чем бомба достигала земли, „фарфоровая бомба“ падала вниз не нагреваясь, легко раскалывалась от удара о землю, и зараженные бактериями насекомые распространялись на больших площадях»[258]…

Прогрессивный японский писатель, расследуя деятельность некоторых своих соотечественников в годы второй мировой войны, замечает, что и в настоящее время в Японии находятся люди, благосклонно воспринимающие идею создания новых видов бактериологического оружия, мало того, определенные — и довольно влиятельные силы действуют в данном направлении небезуспешно и высказываются об этом весьма и весьма определенно. «Мы должны выпускать бактериологическое оружие», — заявил депутат парламента от правящей либерально-демократической партии Масааки Накаяма[259].

Должны!

К счастью, далеко не все коллеги депутата и его земляки разделяют эти бесчеловечные убеждения. Далеко не все!

Свежие ветры дуют над планетой, повсюду идет борьба за разоружение, против военной угрозы, борьба за мир — он должен восторжествовать везде и повсюду, должен!

45 лет тому назад отгремел последний выстрел второй мировой войны; мы обязаны сделать все, чтобы не грянул гром третьей…

Информация об издании

ББК 84 Р7

И 46

Художник

Анатолий МЕШКОВ

ISBN 5-265-01113-7

© Издательство

«Советский писатель», 1990

Юрий Ильинский

(Юрий Борисович Деницкий)

ЗАСТАВА «ТУРИЙ РОГ»

Редактор

Е. А. Мартынова

Художественный редактор

М. К. Гуров

Технический редактор

Г. В. Климушкина

Корректор

Л. И. Жиронкина

ИБ № 7413

Сдано в набор 23.01.90. Подписано к печати 18.06.90. А 03116. Формат 84×108^1/32. Бумага тип. № 1 Обыкновенная гарнитура. Печать высокая. Усл. печ. л. 23,52. Уч.-изд. л. 26,39. Тираж 100 000 экз. Заказ № 52. Цена 2 руб. Ордена Дружбы народов издательство «Советский писатель». 121069, Москва, ул. Воровского, 11. Тульская типография при Госкомпечати СССР, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109

Ильинский Ю. Б.

И 46 Застава «Турий Рог»: Повесть, — М.: Советский писатель, 1990. — 448 с.

ISBN 5-265-01113-7

Остросюжетная военно-приключенческая повесть рассказывает о событиях осени — зимы 1942 года на дальневосточной границе, борьбе советских пограничников с японской разведкой.

ББК 84 Р7

Примечания

1

Турга — на современных картах обозначена как река Тур, в устье которой, на берегу озера Ханка, в 1859 году был основан пограничный военный пост. В 1863 году рядом с военным постом крестьяне основали и гражданское селение Воронежское, позднее переименованное в Турий Рог. Момент переименования реки установить не удалось, но на картах 1941 года она обозначена именно как Турга, впадающая в реку Тур близ ее впадения в озеро Ханка. — прим. Гриня

2

Бои у озера Хасан — серия столкновений в июле-августе 1938 года между Японской императорской армией и Красной Армией из-за территориального конфликта. Бой за сопку Заозёрную являлся одним из этих столкновений. Бои на Халхин-Голе (река в Монголии) — локальный вооружённый конфликт между советско-монгольскими войсками и Вооружёнными силами Японии в 1939 году также из-за территориальных претензий японской стороны. — прим. Гриня

3

Зáраз — теперь, сейчас, немедленно. — прим. Гриня

4

Пишка — здесь — уменьшительная форма от имени Пимен (также — Пима, Пиманя, Пимаша, Пимаха). — прим. Гриня

5

Паут — овод. — прим. Гриня

6

Ничтоже сумняшеся — нисколько не сомневаясь. Шутливо-иронически: без долгих размышлений, попросту. — прим. Гриня

7

Здесь и далее слово «кордон» используется в значениях 1) «граница», когда речь идет о действиях пограничников и их противников и 2) «пост лесной охраны», когда речь идет о месте жительства лесника. — прим. Гриня

8

Хунхузы — члены организованных банд, действовавших в Маньчжурии, а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока во 2-й половине XIX — 1-й половине XX веков. В широком смысле — вооруженные китайские грабители и бандиты. — прим. Гриня

9

Копалуха — самка глухаря, глухарка. Косач — тетерев. — прим. Гриня

10

Ронжа — здесь — разновидность сойки. — прим. Гриня

11

Выкуниться — здесь — покрыться шерстью. — прим. Гриня

12

Глечик — здесь — глиняный горшок для молока; кринка. Обливной — покрытый обливкой, глазурью. — прим. Гриня

13

Ражий — крепкий, здоровый. — прим. Гриня

14

Чиряк — фурункул, чирей. — прим. Гриня

15

Пипин Короткий (714–768) — первый король франков из династии Каролингов, отец Карла Великого. По легенде получил своё прозвище за очень маленький рост. — прим. Гриня

16

Векша — здесь — другое название белки обыкновенной. — прим. Гриня

17

Заимка — в Сибири однодворное поселение с прилегающим земельным участком вдали от освоенных территорий. Чаще всего слово употребляется для обозначения охотничьей или рыбачьей избушки. — прим. Гриня

18

Камелёк — здесь — небольшой очаг, печка. — прим. Гриня

19

Черемша (дикий чеснок, колба, лук медвежий) — дикорастущий лук, по вкусу и запаху напоминающий чеснок. — прим. Гриня

20

Куржак — иней, изморозь. Т. е. герой рассказа — покрылся слоем инея, заиндевел. — прим. Гриня

21

Сидор — здесь — заплечный вещмешок, рюкзак. — прим. Гриня

22

Округоветь — обалдеть, устать. — прим. Гриня

23

Зевло — зев, устье; здесь в значении «жерло» — входное отверстие в печи. — прим. Гриня

24

Варнак — преступник, каторжник, злодей. — прим. Гриня

25

Заколеть — замёрзнуть, закоченеть от холода. — прим. Гриня

26

Култыхать — хромать, ковылять. — прим. Гриня

27

Шебаршить — шуршать, возиться, суетиться, шуметь. — прим. Гриня

28

Лушпайки — здесь — очистки овощей и фруктов, кожура, чешуя. — прим. Гриня

29

Румпель — морской термин: рычаг, служащий для управления рулем. В разговорной речи слово используется как иронично-издевательское наименование крупного носа. — прим. Гриня

30

Гаолян — разновидность сорго, внешне напоминает кукурузу, распространен в Китае, Манчжурии и Корее. Листья и побеги идут на корм лошадям; из семян делают муку, водку и употребляют в пищу; стебель идет для заборов, плетней и покрышку домов, а высохшие остатки — как топливо. — прим. Гриня

31

Годували — кормили (укр.). — прим. Гриня

32

Мясоед — время, в которое православная церковь разрешает принимать мясную пищу. Осенний мясоед — период между Успенским и Рождественским постами (с 28 августа по 27 ноября). — прим. Гриня

33

Ну что с ним сделаешь? (укр.) — прим. Гриня

34

Вёдро — тёплая, ясная, солнечная, сухая погода. — прим. Гриня

35

Камуфлет — минный подземный заряд, взрыв которого не обнаруживается на поверхности земли. В переносном смысле слово камуфлет означает — неожиданная неприятность, подвох. — прим. Гриня

36

Отделком — отделённый командир — воинское звание в период 1935–1940 годов. В ноябре 1940 года вместо него введено новое звание — сержант. В разговоре могло использоваться для обозначения соответствующей званию должности — командир отделения. — прим. Гриня

37

Бачить — видеть, смотреть, глядеть (укр.) — прим. Гриня

38

Тобольск расположен в месте впадения Тобола в Иртыш. Здание Тобольского драмтеатра («Теремок»), считавшееся архитектурным шедевром как единственное деревянное здание театра в СССР, уничтожено пожаром в ноябре 1990 года. — прим. Гриня

39

Кабара — ироничное название питейного заведение, производное от «кабаре». — прим. Гриня

40

Тяга — своеобразный полет самцов вальдшнепа для привлечения и поиска самок — попросту весенний ток. Самцы начинают токовать (тянуть) после прилета с зимовки. — прим. Гриня

41

Ветла — ива белая. — прим. Гриня

42

Пенковая трубка — изготовленная из минерала сепиолита, другое название которого — «морская пенка», иногда встречающегося плавающим в Черном море, чем напоминает морскую пену. — прим. Гриня

43

Чубук — средняя часть трубки между чашей для табака и мундштуком. — прим. Гриня

44

Сорта трубочного табака. «Capstan» (англ., «кабестан» — ворот для поднятия якоря) — английский, «Flying Dutchman» (англ. «Летучий голландец») — голландский. — прим. Гриня

45

Цитата из песни «Два друга» («Пой песню, пой»), написанной советским поэтом и драматургом В. М. Гусевым (1909–1944) для своей пьесы «Слава» (1935), автор музыки — В. Л. Германов (1899–1976), в то время заведующий музыкальной частью Малого театра. Особую известность песня приобрела в исполнении Л. О. Утесова (1895–1982). — прим. Гриня

46

Военфельдшер — с 1937 года персональное воинское звание военно-медицинского состава всех родов войск, имевшего квалификацию фельдшера или медицинской сестры. — прим. Гриня

47

Экивок — здесь — предосудительная или забавная двусмысленность речи. — прим. Гриня

48

КПД — коэффициент полезного действия — характеристика эффективности системы; в переносном смысле используется для обозначения степени эффективности чего-либо. — прим. Гриня

49

Кабарга — безрогое животное семейства оленевых с более длинными, чем передние, задними ногами, с мускусным мешком в низу живота (у самцов), живущее в горной тайге. — прим. Гриня

50

Шаланда — небольшая мелкосидящая, обычно несамоходная баржа, применяемая при разгрузке судов на рейде, отвозке грунта от землечерпальных снарядов и т. п. На Черном море это название закрепилось за парусно-гребной плоскодонной рыбачьей лодкой. — прим. Гриня

51

Краснотал — ива остролистная. — прим. Гриня

52

Кнехты — здесь — парная тумба с общим основанием на палубе судна или на причале для крепления тросов. — прим. Гриня

53

Секрет — пограничный наряд в составе двух пограничников и более, назначаемый для скрытной охраны определенного участка на вероятном направлении (маршруте) движения нарушителей государственной границы, он несет службу на месте. По сути, пограничный секрет — та же засада. — прим. Гриня

54

Чумиза — чёрный рис, головчатое просо — однолетнее травянистое растение семейства злаков. — прим. Гриня

55

Из донесения и. о. начальника пограничных войск СССР от 20 декабря 1941 года: «…17 декабря сего года в 10 часов 50 минут пароход „Перекоп“, находясь в загранплавании в Китайском море, подвергся нападению со стороны японского самолета, который сбросил четыре бомбы. „Перекоп“ получил незначительное повреждение подводной части корпуса и надстройки… По тем же данным, пароход „Максим Горький“, находясь в порту Пианга (дата неизвестна), получил несколько осколочных пробоин палубы во время бомбардировки японцами названного порта… Генерал-майор Яценко» (Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945: Сборник документов, М.: «Наука», 1968). — прим. Гриня

56

Савка — уменьшительная форма от имени Савелий. — прим. Гриня

57

Торбохват — жулик, мелкий воришка ворующий мешки с повозок. — прим. Гриня

58

Венка — уменьшительная форма от имени Вениамин. — прим. Гриня

59

«Русский фашистский союз» — реакционная организация белоэмигрантов.

60

Театр военных действий.

61

Тэнно («сын неба», «небесный государь», яп.) — император Японии. — прим. Гриня

62

Спиртонос — человек, тайно, а зачастую и контрабандой, доставляющий на прииски спирт в обмен на золото. — прим. Гриня

63

Китайский болванчик — статуэтка с качающейся головой. По одной из легенд китайский бог счастья Фу Шень превратил злобного императора в улыбающегося и согласно кивающего болванчика. Считается, что он отгоняет злых духов от человека. — прим. Гриня

64

Антисоветская организация.

65

Теша — срез жирного края брюшка рыбы. Калуга — здесь — пресноводная рыба рода белуг, семейства осетровых. — прим. Гриня

66

Терракота — разновидность неглазурованной керамики, изделий из железистой глины, которая после первичного обжига приобретает характерный красно-бурый или желтовато-коричневый цвет с пористым строением. — прим. Гриня

67

Пуи Айсиньгёро (Айсинь Гьоро) — китайский политический деятель; в 1934–1945 годах — император Маньчжоу-го и главнокомандующий Маньчжурской императорской армией. В общении с европейцами он иногда называл себя Генри — именем, которое дал ему учитель-шотландец. — прим. Гриня

68

Маджонг или мацзян — китайская азартная игра с использованием игральных костей для четырёх игроков (каждый играет за себя). Игра ведётся костями, напоминающими костяшки домино, по правилам подобна покеру. — прим. Гриня

69

Бег жизни (лат.).

70

Синтоизм — наиболее распространенная (наряду с буддизмом) религия в Японии. В основе синтоизма лежит культ божеств природы и предков. — прим. Гриня

71

Ямато — древнее самоназвание Японского государства. — прим. Гриня

72

Имеются ввиду Севрская фарфоровая мануфактура (Севр (юго-западное предместье Парижа), Франция, основана в 1740 году) и Мейсенская фарфоровая мануфактура (Мейсен, сейчас Майсон, (Верхняя Саксония), Германия, основана в 1710 году). — прим. Гриня

73

Рикша — вид транспорта, распространённый в Восточной и Южной Азии: повозка (чаще всего двухколёсная), которую тянет за собой, взявшись за оглобли, человек (также называющийся рикшей). Повозка, как правило, рассчитана на одного или двух человек. — прим. Гриня

74

Гумно — расчищенный, часто огороженный, участок земли, на котором, проводили обмолот хлеба. Иногда под гумном понимают одно большое деревянное сооружение, в котором сушатся снопы и молотится зерно. — прим. Гриня

75

Огнёвка — здесь — лиса. Если быть точным, места обитания Камчатской огнёвки — Андырский край, Курильские острова и Сахалин. Лишь начиная с 1970-х годов были начаты работы по селекции, улучшению и перемещению изначального поголовья (пример — Огнёвка вятская). — прим. Гриня

76

Джонка — традиционное китайское парусное судно, с приподнятыми носом и кормой, для плавания по рекам и вблизи морского побережья. — прим. Гриня

77

Стоп! Остановитесь! (англ.)

78

До 1959 года Далай-лама проживал в Лхасе (в переводе с тибетского «лхаса» означает «место богов»), бывшей столице независимого Тибетского государства. — прим. Гриня

79

Кэмпэйтай (Корпус безопасности японской императорской армии) — служба безопасности Сухопутных войск Японской империи в 1881–1945 годах. — прим. Гриня

80

Унтер-офицер — младший командный и начальствующий состав в вооружённых силах (ВС) разных государств и стран, условно соответствующая сержантско-старшинскому составу в советских ВС. В воинском жаргоне — унтер. — прим. Гриня

81

Тоётоми Хидэёси (1536–1598) — японский военный и политический деятель, объединитель Японии. Известен тем, что силой оружия он объединил раздробленные «государства» Японии под своим началом (1591), наложил полный запрет на христианство (1587), составил общеяпонский земельный кадастр (1582–1598) и изъял оружие у гражданского населения (1588). Легенда о специальном эдике Хидэёси о праве самурая «на пробу меча» подтверждения не имеет, однако обычай «тамэсигири» (пробный удар мечом) у самураев существовал, как и его разновидность «цудзигири» (нападение на случайных прохожих). — прим. Гриня

82

Малахай — коническая меховая шапка с большими ушами. — прим. Гриня

83

Катышек — маленький круглый комок, скатанный из чего-нибудь мягкого. — прим. Гриня

84

Пу шанго — не хорошо, плохо (кит.) — прим. Гриня

85

Съедобные медузы —  морепродукты, которые вылавливают и употребляют в пищу в нескольких азиатских и юго-восточных странах. — прим. Гриня

86

Оранжад — прохладительный напиток из апельсинового сока и содовой воды. — прим. Гриня

87

Шейлок — один из главных персонажей пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», еврей-ростовщик. — прим. Гриня

88

«Отряд 731» — специальный отряд японских вооружённых сил, занимался исследованиями в области биологического оружия, опыты производились на живых людях (военнопленных, похищенных). В этом отряде также проводились бесчеловечные опыты с целью установления количества времени, которое человек может прожить под воздействием разных факторов (высушивание, лишение пищи, лишение воды, обморожение, воздействие кипятком, электротоком, вивисекция и другое). — прим. Гриня

89

Кат — палач, истязатель. Здесь — производный глагол в значении «исполнял обязанности палача». — прим. Гриня

90

Былка — здесь — травинка, былинка. — прим. Гриня

91

Порты — штаны. — прим. Гриня

92

Майдан — здесь — площадь, сборное место. — прим. Гриня

93

Кила — опухоль, грыжа, слабость. Отсюда — килатый или киловатый — больной килой (имеющий опухоль, болезненное вздутие, грыжу). — прим. Гриня

94

Лихоманец — здесь в значении «лихоманка» — лихорадка, болезнь сопровождаемая попеременным жаром и ознобом. — прим. Гриня

95

Напрудонить — обмочиться. — прим. Гриня

96

Лайки — общее название пород охотничьих собак северной зоны. Первые попытки классификации пород северных собак производились по этнографическому признаку. Отсюда и название породы — вогульская лайка, т. е. лайка народа вогулов (манси). — прим. Гриня

97

Нас — то же, что насвай (жевательная смесь табака и щелочи). — прим. Гриня

98

Ломовитый — крепкий, дюжий, сильный. — прим. Гриня

99

Шашель — жук, вредитель деревянных построек, откладывающий яички в щелях дерева. — прим. Гриня

100

Сыпняк — сыпной тиф — общее острое инфекционное заболевание, переносчик возбудителя инфекции — вошь, преимущественно платяная. — прим. Гриня

101

Гуру — в индуизме и буддизме — духовный наставник, учитель. Свами — в индуизме — отшельник или йогин, получивший посвящение в религиозном монашеском ордене. — прим. Гриня

102

Скопцы — религиозная секта, возникшая в России в конце 18 в. (отделившись от наиболее фанатичной части секты хлыстов), проповедовавшая спасение души в борьбе с плотью путём оскопления (кастрации) мужчин и женщин. — прим. Гриня

103

Опус (лат. opus — «работа») — здесь — ироничное название чьего-нибудь произведения, научного или литературного труда. — прим. Гриня

104

Возможный вариант транскрибации довольно грубого узбекского выражения, соответствующего русскому «твою мать!». — прим. Гриня

105

Банзай — японское произношение традиционного китайского пожелания долголетия, на русский может переводиться как «Да здравствует!». Часто использовалось в качестве боевого клича японских воинов, сейчас в России «Банзай!» обозначает приблизительно то же, что и «Ура!». — прим. Гриня

106

Якши — ладно, хорошо (тюрк.) — прим. Гриня

107

Кацо — человек, мужчина; друг (груз.) — прим. Гриня

108

Повыздыхалы — вымерли, сдохли. — прим. Гриня

109

«Антоша Рыбкин» — третья часть фильма «Боевой киносборник № 3» (серии из тринадцати боевых киносборников, вышедших в годы Великой Отечественной войны), выпущенного на экраны 22 августа 1941 года. В 1942 году режиссер К. К. Юдин снял продолжение в виде фронтовой кинокомедии «Антоша Рыбкин». Роль Антона Рыбкина исполнил Борис Чирков, получивший к тому времени известность, сыграв главную роль в трилогии о Максиме. — прим. Гриня

110

Байбак — степной сурок. В переносном смысле слово используют в значении «сонный, плотный, малорослый человек; лентяй». — прим. Гриня

111

Ботало — здесь — глухая погремушка, колокольчик из железного, медного листа или дерева, подвешивающиеся на шею пасущейся коровы или лошади. — прим. Гриня

112

Мураши — мелкие муравьи, мурашки. — прим. Гриня

113

Ранбольной — раненый, находящийся в больнице. — прим. Гриня

114

«Ворон» — самое известное стихотворение Эдгара Аллана По, впервые опубликованное 29 января 1845 года. — прим. Гриня

115

Хиромантия — предсказание судьбы по линиям на ладони. В ироничном смысле слово используется в значениях: ерунда, ахинея, чушь. — прим. Гриня

116

Арык — оросительный канал, канава. — прим. Гриня

117

Каракуль — шкурка ягнёнка каракульской породы на 1–3 сутки после рождения. Мех отличается очень красивым упругим и плотным волосяным покровом, образующим завитки различной формы. — прим. Гриня

118

Смушка — шкурка ягненка в возрасте до 3 суток смушковых пород, из которых каракульская наиболее ценная. — прим. Гриня

119

Йок — нет, нету (тюрк.) — прим. Гриня

120

Пацюк, пасюк — здесь — крыса (укр.) — прим. Гриня

121

Жить в лесу, молиться колесу — русская поговорка о тёмных, необразованных людях, живущих в захолустье. — прим. Гриня

122

Терра инкогнита — неизвестная земля (лат.) Иносказательно — нечто неизвестное в любой сфере. — прим. Гриня

123

Кантами́ — здесь в значении «укоротить». — прим. Гриня

124

Уральский Камень — Уральские горы. Также встречаются названия Поясовый Камень, Сибирский Камень, Большой Камень. Северную часть Уральских гор иногда называли Югорский Камень. — прим. Гриня

125

Хлющ — сильный дождь, ливень (укр.) В переносном смысле — нечто, насквозь промокшее. — прим. Гриня

126

Вощанка — здесь — непромокаемая ткань или бумага, пропитанная воском. — прим. Гриня

127

Асмоловский табак — изделия табачной фабрики «В. И. Асмолов и Ко» в Ростове-н-Дону. — прим. Гриня

128

Бурнус — очень широкий, просторный плащ с капюшоном. — прим. Гриня

129

Простоволосый — с непокрытой головой, без головного убора. — прим. Гриня

130

Балачка — в общем смысле — название говоров казаков Дона и Кубани. Здесь использовано в значении «разговор», от «балакать» — говорить. — прим. Гриня

131

Совдепия — презрительно-ироничное название Советской России в период Гражданской войны и становлении Советской власти, от «совдеп» — официального сокращения словосочетания «совет депутатов». — прим. Гриня

132

По легенде эти слова принадлежат эпирскому царю Пирру (III веке до н. э.) после победы над римской армией при Аускуле. Отсюда и выражение «пиррова победа», означающее, что огромные жертвы сделали ее равнозначной поражению.

133

Батьки — родители (укр.), но здесь использовано в значении «старшие». — прим. Гриня

134

Гутарить — говорить. — прим. Гриня

135

Обрящем — обретем, найдем. — прим. Гриня

136

Есмь — есть (настоящее время первого лица глагола «быть») (старо-славянское). — прим. Гриня

137

Кипенное, кипенно-белое — производное от «кипень» (белая пена на кипящей воде) — используется в значении «белое, ослепительно-белое». — прим. Гриня

138

Сямисэн — трёхструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим округлым деревянным корпусом с кожаной декой. — прим. Гриня

139

Перевод Л. З. Эйдлина (1909–1985), советского китаеведа и переводчика китайской литературы, стихотворения Бо Цзюй-и «Ранняя весна». — прим. Гриня

140

Бо Цзюй-и (772–846) — китайский поэт и государственный деятель, был правителем Цзянчжоу (совр. Цюнцзян). Прославился как народолюбец. — прим. Гриня

141

Ли Бо (Ли Бай или Ли Тай-бо) (701–762) — китайский поэт, известный как «бессмертный в поэзии» считается одним из крупнейших мировых поэтов. — прим. Гриня

142

Мэн-цзы (372 до н. э.–289 до н. э.) — китайский философ, педагог, второй после Конфуция идеолог раннего конфуцианства. Проповедовал гуманность и справедливость, этикет и мудрость как четыре основные добродетели, которые он относил к врожденным побуждениям. — прим. Гриня

143

Цитата из стихотворения Бо Цзюй-и «Я сшил себе теплый халат», перевод Л. З. Эйдлина. — прим. Гриня

144

Лао Цзы («Старик-младенец», «Старый философ») (6–5 века до н. э.) — легендарный основоположник даосизма. Во многих даосских школах традиционно почитается как божество — один из Трёх Чистых. Императоры династии Тан (618–907 годы) почитали его своим предком и возводили ему святилища. Озвученная фраза является цитатой из его трактата «Дао Дэ Цзин», § 56. — прим. Гриня

145

Онучи — портянки, обматывающие ногу до колена, замена голенища, а иногда и всей обуви. — прим. Гриня

146

Не стоит благодарности (англ.).

147

Орден Восходящего солнца — старейший орден Японии. Учреждён в 1875 году, первыми кавалерами стали император и семь членов императорской семьи. В описываемое время — второй по значимости после Высшего ордена Хризантемы. — прим. Гриня

148

Финита — конец, крах. — прим. Гриня

149

Абракадабра — таинственное слово или заклинание, которому приписывалась чудодейственная сила. В общеупотребительном значении — это любое непонятное слово или непонятный набор слов, бессмыслица. — прим. Гриня

150

Люмпен — человек, принадлежащий к деклассированному слою людей (преступники, бродяги, нищие). — прим. Гриня

151

Двуликий Янус — бог времени в Древнем Риме, изображался с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны (к прошедшему и будущему). Иносказательно: неискренний, двуличный, лицемерный человек. — прим. Гриня

152

«Юноша бледный со взором горящим» — Из стихотворения «Юному поэту» (1896) основоположника русского символизма В. Я. Брюсова (1873–1924). Употребляется: как шутливо-ироническая характеристика очень эмоционального, взволнованного или восторженного человека (необязательно молодого). — прим. Гриня

153

Камарилья — тайный государственный совет при Фердинанде VII в Испании. Иносказательно — группа интриганов, доносчиков, пользующихся доверием власть имущего лица, чтобы влиять на ход событий. — прим. Гриня

154

Волглый — влажный, сырой, отсыревший. — прим. Гриня

155

Вашбродь — устное (скороговоркой) сокращение от «Ваше благородие». Такую форму обращения частенько использовали младшие чины в отношении высшего чина. — прим. Гриня

156

Узрить (узреть) — увидеть, усмотреть, понять, заподозрить. — прим. Гриня

157

Набольший — начальник, старший, распорядитель, главарь. — прим. Гриня

158

Померекать — подумать, посудить. — прим. Гриня

159

Напхнуться — наткнуться, натолкнуться. — прим. Гриня

160

Заблукаться, заблукать — заблудиться. — прим. Гриня

161

Жалкувать — сожалеть, страдать, жаловаться. — прим. Гриня

162

Балабон — бубенчик или колокольчик, привязываемый на шею пасущейся в лесу скотине. По отношению к человеку — болтун, пустослов. — прим. Гриня

163

Пошебень — суета, копошение. — прим. Гриня

164

Бытует поверье, что открытый глаз умершего может забрать с собой душу ещё одного человека. Ещё закрытие очей умершего предотвращает возвращение души в мёртвое тело и превращение в демона. — прим. Гриня

165

Долдон — оболтус, пустомеля, болван. — прим. Гриня

166

Высигнуть — выпрыгнуть. — прим. Гриня

167

Осмалило — малость зацепило, поцарапало. — прим. Гриня

168

Шпак — здесь — презрительное название военными штатского человека. — прим. Гриня

169

Изюбрь — разновидность благородного оленя. Распространен в горах Восточной Сибири и Дальнего Востока, на севере Китая. — прим. Гриня

170

Юдить — подзуживать, провоцировать, дразнить. — прим. Гриня

171

Сáпно — тяжело, с глухими хриплыми звуками (о дыхании). Сап — заразное заболевание, сопровождающееся появлением гнойных пузырьков в носоглотке. — прим. Гриня

172

Натакаться — неожиданно наткнуться. — прим. Гриня

173

Отопительный щиток — пристраиваемый к печи теплообменник, выполняемый из кирпича. Иногда его называют стояком или кожухом печи. Проходя через него, раскаленные дымовые газы нагревают стенки, которые долго держат тепло и передают его окружающему воздуху. — прим. Гриня

174

Коллаборационисты — люди, которые на добровольной основе сотрудничают с противником или оккупационным режимом, исходя из своей личной выгоды или идеологических, либо иных, взглядов. — прим. Гриня

175

Рели — столбы, врытые в землю, с перекладиной (т. е. качели), а также мостовые сваи и иногда виселицы. — прим. Гриня

176

Беспоповцы — одно из двух основных направлений русского старообрядчества, последователи которого не имеют духовенства. — прим. Гриня

177

«Не спеши в Лепеши, в Сандырях ночуешь» — поговорка, появившаяся на пути из Рязани в Москву (Лепеши — сейчас село Непецино, Сандыри — сейчас район на северной окраине города Коломна). Часть её, присказку «Не спеши в Лепеши», часто использовали в значениях: «Поспешишь — людей насмешишь», «Не лезь поперек батьки в пекло!» — прим. Гриня

178

Устукать — сгубить, забить до-смерти. — прим. Гриня

179

Нафабрить — покрасить, намазать (для придания формы) фаброй усы, бороду, бакенбарды. Фабра — черная мазь-краска на основе воска. — прим. Гриня

180

Сплин — хандра, депрессия (состояние, которое прежде объясняли заболеванием селезёнки, откуда и название: англ. spleen — селезёнка). — прим. Гриня

181

Итак (лат.).

182

С 1869 по 1879 год Фридрих Ницше (1844–1900) был профессором классической филологии в Базельском университете, заняв эту должность в возрасте всего 24 года и будучи еще студентом — беспрецедентный случай в истории университетов Европы. — прим. Гриня

183

Подразделение 1855 дислоцировалось в Пекине с 1938 по 1945 год, недалеко от Храма Неба и имело штат около 2000 человек. Также управляло экспериментальным филиалом (тюрьмой) в Цзинане (провинция Шаньдун). — прим. Гриня

184

Паратифы — острые инфекционные заболевания, напоминающие брюшной тиф, вызываемые микроорганизмами рода сальмонелла. — прим. Гриня

185

Вивисекция — проведение хирургических операций над живым животным с целью исследования функций организма. — прим. Гриня

186

Ссучить — скрутить, свить несколько прядей в одну нить. — прим. Гриня

187

Стайка — здесь — помещение для домашнего скота; хлев. — прим. Гриня

188

Кутёнок — щенок. — прим. Гриня

189

Треух — теплая шапка с опускающимися наушниками и задком; ушанка. — прим. Гриня

190

Рукомесло — то же, что ремесло, рукоделие (просторечное). — прим. Гриня

191

Ерзок — дерзкий, беспокойный, бесцеремонный. — прим. Гриня

192

Рудольф Маркузе (1878–1940) — немецкий скульптор еврейского происхождения. Большинство его работ были относительно небольшими, и многие из них были предназначены для воплощения в фарфоре на фарфоровых мастерских Шварцбурга, Королевского фарфорового завода в Берлине и мануфактуры Розенталя. — прим. Гриня

193

Альфред Розенберг (1893–1946) — один из наиболее влиятельных членов немецкой нацистской партии (НСДАП) и её идеолог. Приговором Нюрнбергского трибунала объявлен одним из главных военных преступников и казнён. — прим. Гриня

194

«Кёва-кай» («Ассоциация содружества») — маньчжурское отделение организации «Тоа рэммэй» («Восточноазиатская федерация»), целью которой было объединение Маньчжоу-го, Китая и Японии в федерацию для войны против СССР и США и члены которой выполняли разведывательные задания в Китае и Маньчжурии. Автор, при описании японских и белоэмигрантских организаций, опирается на данные сборника «Пограничные войска СССР. 1939–июнь 1941», М., «Наука», 1970. — прим. Гриня

195

Пшютоватый — пижонский, щеголеватый, франтоватый; пошловатый. От французского «пшют» — пустой, надутый франт; пошляк; хлыщ. — прим. Гриня

196

Мигель де Сервантес Сааведра (1547–1616), автор романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», провёл в алжирском плену 5 лет (1575–1580), четырежды пытался бежать и лишь чудом не был казнён. — прим. Гриня

197

Об огромном количестве кровососущих насекомых, в данном случае — блох. — прим. Гриня

198

Струп — сухая корочка, образующаяся на заживающей ссадине, ране, ожоговой поверхности. — прим. Гриня

199

Фитилить — здесь — вставлять фитиль — делать выговор, ругать, отчитывать. — прим. Гриня

200

В описываемый период к селу Турий Рог подходила железнодорожная ветка от станции Новокачалинск. Ветка просуществовала до XXI века, сейчас разобрана. С китайской стороны, в 20 км от границы, также проходит железная дорога Линькоу–Мишань, построенная в 30-х годах и отделенная от границы рекой Мулинхэ. — прим. Гриня

201

Почтенный учитель (япон.).

202

Хмара — облако, туча. — прим. Гриня

203

за этот отель с нас деньги потребуют (укр.) — прим. Гриня

204

Шкелет — скелет; перен. — тощий. — прим. Гриня

205

Брюква — гибрид репы и капусты. По форме она напоминает свеклу, но со светло-сиреневой кожицей сверху и белой внизу. Мякоть с легкой горчинкой, по вкусу похожа на репу. — прим. Гриня

206

Таганок — металлический обруч на ножках, служащий подставкой для котла, чугуна при приготовлении пищи на огне. — прим. Гриня

207

Что вам угодно, сэр? (англ.)

208

О! Это ошибка. Извините, мадам. Простите за беспокойство (англ.)

209

Гран — устаревшая единица измерения массы на основе веса ячменного зерна, 1 гран — 62,2 мг. Использовалась в аптекарском деле в нюрнбергской система весов, в России отменена в 1927 году, с переходом на метрическую систему измерений. Упоминания единицы сохранились в крылатых выражениях. — прим. Гриня

210

Балта — город в Подольском районе Одесской области Украины. — прим. Гриня

211

Привоз — место на базаре, куда привозят товары. На украинском причерноморье в разговорной форме — название всего базара по аналогии с центральным продовольственным рынком Одессы. — прим. Гриня

212

Немножко (евр.).

213

Соромщина — неприличные слова, сквернословие. — прим. Гриня

214

Цитата из песни «Конармейская» («По военной дороге»), написанной советским поэтом и критиком А. А. Сурковым (1899–1983) и положенной на музыку композитором Дм. Я. Покрассом (1899–1983). В 1936 году песня вошла в документальный фильм Московской студии кинохроники «Рабоче-крестьянская», режиссер М. Я. Слуцкий (1907–1959). — прим. Гриня

215

Кобзарь — бродячий поэт и певец на старой Украине, исполнитель народных песен и «дум» в сопровождении игры на кобзе, бандуре или лире. «Кобзарь» — название сборника стихотворений (1840) великого украинского поэта Т. Г. Шевченко (1814–1861). После издания этого сборника кобзарём стали называть самого Тараса Шевченко. — прим. Гриня

216

Цитата из драмы Т. Г. Шевченко «Никита Гайдай» (1841). — прим. Гриня

217

Поручкаемся — здесь — пожмем руки. — прим. Гриня

218

Побачимо — посмотрим (укр.) — прим. Гриня

219

Император (япон.)

220

«Мастер Пепка — делай крепко!» — стихотворение для детей 1927 года поэтессы Л. А. Чарской (1875–1937), опубликованное под псевдонимом Н. Иванова. В стихотворении описаны похождения мастера на все руки, работающего кое-как. В народе даже родилась присказка: «Мастер Пепка делает крепко, работает давно, получается г-но.» — прим. Гриня

221

Фура — до второй половины XX века фурой называлась большая, длинная телега для перевозки тяжелого груза, запряжённая лошадьми или волами. — прим. Гриня

222

Порепанный — потрескавшийся. — прим. Гриня

223

Гоминьдан (кит. «Национальная партия») — политическая партия в Китае, создана в 1912 году Сунь Ятсеном. С 1931 года Гоминьдан, руководимая Чан Кайши, — правящая партия. После провозглашения КНР (1949) сторонники Гоминьдана переехали на Тайвань, где Гоминьдан является правящей партией. — прим. Гриня

224

Мотня — здесь — место соединения двух штанин между собой. — прим. Гриня

225

«Это ясно, как шоколад на воде» — перевод с французского фразы роттердамского трактирщика, приведенной в «Записках о Голландии 1815 года.» Н. А. Бестужева (1791–1855) опубликованных в 1821 году: «Его присловица, столь приличная трактирщику: c’est claire comme du chocolat a l’eau заставляла меня много смеяться сначала». Позднее использована разными писателями во многих произведениях. — прим. Гриня

226

Пограничная служба, а впоследствии — пограничные войска, в структуру армии никогда не входили. В описываемый период, с 1939 по 1946 годы, руководство пограничными войсками осуществляло Главное управление пограничных войск НКВД СССР. — прим. Гриня

227

«Любовь к жизни» — рассказ американского писателя Джека Лондона (1876–1916), впервые опубликован в 1905 году. Рассказ пропитан верой в человека и воспевает такие качества, как воля и мужество. — прим. Гриня

228

Пошехонье (Пошехонь) — местность по берегам реки Шексны (Шехоны). В переносном смысле — глухомань, захолустье. — прим. Гриня

229

Будыль — стебель крупного травянистого растения. — прим. Гриня

230

Чезнул — исчез, пропал. — прим. Гриня

231

«Мне грустно… потому что весело тебе» — цитата из стихотворения «Отчего» (1840) М. Ю. Лермонтова (1814–1841). Используется иносказательно как ответ собеседнику, который не понимает всей серьезности сложившейся вокруг него ситуации и по-прежнему сохраняет радужное настроение. В 1849 году стихотворение положено на музыку А. С. Даргомыжским (1813–1869) (его романс «Мне грустно…» наиболее известен), а затем и другими композиторами. — прим. Гриня

232

Цитата из стихотворения американского поэта Дж. Стерлинга (1869–1926) «Старая пиратская песня» в переводе В. В. Левика (1907–1982). Дж. Лондон (1876–1916) включил данное стихотворение в качестве эпиграфа в роман «Сердца трёх» (1916). — прим. Гриня

233

Хулань–Тели — маршрут на северо-восток от Харбина, к верховьям реки Хуланьхэ, берущей свое начало в горной системе Малый Хинган. — прим. Гриня

234

Оставим данное высказывание на совести автора, эта повесть изначально документальной не была, а для сюжета нужна железная дорога в горах в 1942 году. — прим. Гриня

235

Фанза — китайский крестьянский дом, каменное или саманное жилище на каркасе из деревянных столбов и двускатной крышей из соломы, тростника или черепицы, входная дверь обычно располагается по направлению к ближайшей реке или на юг. — прим. Гриня

236

Кайданы — здесь — кандалы, цепи, оковы (укр.) — прим. Гриня

237

Понимаешь? (нем.)

238

Похристосоваться — у православных христиан — поцеловаться троекратно, поздравляя с праздником Пасхи. — прим. Гриня

239

Белесь — здесь — сукровица. — прим. Гриня

240

Косарь — здесь — большой хозяйственный нож с широким и толстым клинком. — прим. Гриня

241

Рослинка — растеньице, травинка. — прим. Гриня

242

Цитата из народной песни «Ехали казаки из Дону до дому» («Галя молодая»), с довольно жестоким сюжетом. Считается обрядовой свадебной песней. — прим. Гриня

243

Цинь Шихуанди (кит. «великий император Основатель Цинь»), настоящее имя Ин Чжэн (259 до н. э.–210 до н. э.) — правитель царства Цинь, положивший конец двухсотлетней эпохе Воюющих Царств. Вошёл в историю как создатель и правитель первого централизованного китайского государства. Основанная им династия Цинь лишь на несколько лет пережила императора. — прим. Гриня

244

Леток — отверстие в улье для влёта и вылета пчел. Для удобства приземления пчёл у летка размещают прилётную доску. — прим. Гриня

245

Кочет — здесь — петух. — прим. Гриня

246

Пампушка — маленькая круглая булочка из дрожжевого теста. — прим. Гриня

247

Статус-кво — положение, существующее или существовавшее в какой-нибудь определенный момент. — прим. Гриня

248

Барда — гуща, остаток после перегона спирта из растительной браги, идущая на корм скоту. Здесь, наверное, подразумевается брага — продукт, получаемый в результате брожения зерновых продуктов, сахара, картофеля, свёклы, фруктов или других продуктов, содержащих крахмальные вещества и предназначенный для последующей перегонки. — прим. Гриня

249

Аще — если, так как. Сиречь — то есть, или. — прим. Гриня

250

Шлейка — ремень, шлея, лямка. Употребляется вместо хомута при некоторых видах упряжи. — прим. Гриня

251

Микадо — устаревший титул императора Японии. — прим. Гриня

252

Густопсовый — здесь — самый отвратительный по своим качествам, махровый. — прим. Гриня

253

Куку-мак, куку-маки — присказка из детских считалок, в том числе и не совсем приличных: «…Куку-мак, куку-мак, убирай один кулак»; «Шел индеец куки-маки — у него четыре с…ки….» и пр. — прим. Гриня

254

Цао Цао (155–220) — китайский полководец, автор сочинений по военному делу и поэт, главный министр империи Хань. В китайский язык вошло выражение «скажи Цао Цао — Цао Цао придёт», соответствующее русской поговорке «лёгок на помине». — прим. Гриня

255

Сэйити Моримура (родился 2 января 1933 года) — японский писатель. Подавляющее большинство произведений С. Моримуры — социально-политические остросюжетные романы детективного жанра. В Советском Союзе получил известность после публикации документальной книги «Кухня дьявола» (М.: Прогресс, 1983.) о спецподразделении японских вооружённых сил — «отряде 731». — прим. Гриня

256

Моримура Сэйити. Контейнеры смерти. «Прогресс», М., 1984. С. 14–15.

257

В предисловии к книге Моримура Сэйити «Контейнеры смерти».

Хатада Такаси (Hatada Takashi, 1908–1994) — специалист по истории Кореи, профессор, автор книги «История Кореи» (1951) (Takashi Hatada. A History of Korea. Santa Barbara, California, ABC–Clio, 1969., перевод на английский — Уоррен Смит и Бенджамин Хазард). — прим. Гриня

258

Моримура Сэйити. Контейнеры смерти. Предисловие. М., 1984. С. 14–15.

259

Масааки Накаяма (родился в 1932 году) — японский политик; министр труда, здравоохранения и социального обеспечения Японии. Сменил на этом посту свою мать, Маса Накаяма (1891–1976), первую женщину-министра Японии. — прим. Гриня

Content

Ильинский Юрий Борисович Застава «Турий Рог»

I НОВИЧОК

II ГОВОРУХИН И ДРУГИЕ

III ЛАНКА

IV ПЕТУХОВ ПРИВЫКАЕТ

V НА ТОЙ СТОРОНЕ

VI ПЕРЕД БРОСКОМ

VII ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН

VIII «ХРИЗАНТЕМА» РАСЦВЕЛА

IX ПЕРЕПРАВА

X В ТАЕЖНОМ ОКЕАНЕ

XI ПОГОНЯ

XII В ПЕТЛЕ

XIII ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

XIV АГОНИЯ

XV ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ

XVI В ЗАСТЕНКАХ КЁМПЕНТАЙ

XVII ПОБЕГ

XVIII ПРИЯТНЫЙ УГОЛОК

XIX КОНЕЦ КАРЬЕРЫ КНЯЗЯ ГОРЧАКОВА

XX ДОМОЙ!

XXI СКВОЗЬ ЛЕДЯНУЮ МГЛУ

XXII КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

XXIII СНОВА В ПУТИ

XXIV ТОЛЬКО ВПЕРЕД!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Информация об издании

Примечания