Новая жизнь 2

Глава 1

Строго говоря, помещение для Клуба Экзорцистов — это бывший кабинет директора. Что на самом деле показывало социальный статус нашей Наоми-чан, которая выбила для нашего клуба такое козырное место. Почему козырное? Да потому что нам большое помещение, вроде классных комнат не подошло бы, членов клуба не так много и не собираемся мы разрастаться до десятка человек, а чем больше помещение — тем труднее в нем зимой. Здание старого корпуса не отапливалось как следует, электрические обогреватели-радиаторы были включены на самый минимум. Только чтобы не заморозить старый корпус. Иногда в нем все же проводили занятия, но в основном факультативы, необязательные к посещению и как правило в теплое время года. Наш же клуб будет работать и зимой, нам нужно тепло, а обогревать лучше маленькое помещение. Кроме того, в кабинете директора была мебель — стол, стулья и даже старый диван, обтянутый каким-то кожзаменителем.

До нас это помещение занимал какой-то клуб, но это были школьники предыдущего выпуска и с их уходом — умер и клуб. Три месяца помещение стояло бесхозное, а потом пришла Наоми и закрепила его за собой. И теперь мы втроем стоим в кабинете директора и оглядываемся по сторонам, осваиваясь.

— А почему мы — клуб Экзорцистов? — спрашивает Томоко: — экзорцисты это же Изгоняющие Дьявола, да?

— Потому что где-то тут завелся дьявол и мы его будем изгонять — объясняю я: — у тебя не было снов, как будто ты летаешь, или планируешь захватить мир с целью его порабощения? Сейчас мы тебя свяжем и будем из тебя изгонять…

— Не слушай его! — машет рукой Наоми: — просто так легче было помещение под клуб выбить и оборудование.

— А сперва какое название было? — озадачивается Томоко, прикрывая за собой дверь: — сложное какое-то, да?

— Клуб Психологической Поддержки и Взаимопомощи Учащихся в Связи с Растущим Уровнем Стресса в Современных Условиях, с Периодически Проходящими Оргиями и Всяким Таким — говорю я. Староста только головой качает.

— Да, пожалуй, Клуб Экзорцистов лучше — вздыхает Томоко: — а оргии обязательны к посещению?

— Как иначе? Что за школьный клуб без оргий? Это просто трата времени, а не школьный клуб. — киваю я, сделав «сложное лицо». Томоко фыркает и шутливо бьет меня по плечу.

— Я ведь могу и поверить! — говорит она: — потом не отвяжешься!

— Пфф… переживу — пожимаю плечами я: — не надо мне угрожать… мы такого не боимся…

— Это все замечательно — говорит Наоми и на этот раз у нее на щеках уже не цветут алые розы румянца, понемногу начинает привыкать ко мне и моим шуточкам, что радует.

— Просто прекрасно, что у вас оргии распланированы. — продолжает она, справляясь со своим смущением: — но пока надо тут порядок навести. Не будете же вы оргии в такой грязище устраивать! Это некультурно и негигиенично!

— Чистота это, конечно залог здоровья. Однако спешу сообщить, что посещение оргий обязательно для всех, кроме старшего консультанта клуба — говорю я, осматривая старый диван. Выглядит он еще вполне прилично, потертости, конечно, на подлокотниках и сиденье, но в целом — еще крепок. Застелить покрывалом его и все.

— А кто это у нас старший консультант? — тут же задается вопросом Наоми, как самая ответственная.

— Я конечно — тычу в себя пальцем: — ты же узурпировала роль председателя, в честном неравном бою вырвав победу. Имей в виду, ни один диктатор еще не заканчивал хорошо… и твоя тирания рано или поздно падет перед нами, простыми японскими школьниками и школьницами. И мы тебя свяжем и … эээ… — тут я глянул на старосту и замолчал. Потому что выдержки и хладнокровия у Наоми-чан хватило ровно до того момента, как я предложил ее связать. Видимо в голове у ответственной и дисциплинированной ученицы произошел одномоментный выброс хентая, объясняющего что именно и в каких позициях сделают взбунтовавшиеся «низы» Клуба Экзорцистов с его самопровозглашённым председателем, что она мгновенно вспыхнула алым цветом. Господи, какие все чувствительные, подумал я, и ведь видел я уже старосту без одежды… но тут другое. Воображаемая ситуация всегда круче, чем реальная, потому что ситуация в твоей голове — всегда идеальна. Там всегда закат и красивая природа вокруг, исключительно приятные запахи и чистое белье.

— Ладно! — прервала неловкое молчание Томоко: — давайте убираться! — и она решительно закатала рукава.

— Я-я… ведра принесла и тряпки и … прочий инвентарь — Наоми отвернулась к окну и прижала ладони к щекам, но предательски алеющие уши все еще выдавали ее. Какая милота. Я вот способность краснеть утратил довольно давно, да и морда лица у Кенты темноватая, так что даже если и зардеюсь при случае — видно не будет. Ну правда, вот, скажем, принимаю я душ … допустим у себя дома, а тут дверь отворяется и входят человек шесть девушек-старшеклассниц (больше у нас в ванную комнату не влезут) — не буду я кричать, визжать и прикрываться мочалкой. Тут же радость какая! Надо повернуться к ним всем, чем богаты и так, игриво — Добрый вечер, дамы! Желаете присоединиться?

Конечно, ситуация гипотетическая (а как бы хотелось, чтобы не была гипотетической!), но все же… представить ситуацию, где у меня кровь в лицо бросилась… сложновато будет. У Кинга, в его «Темной Башне» был эпизод, когда Роланд говорил о том, что мало кто сможет сражаться голым, это дескать говорит о чем-то. Одежда воспринимается нами как подобие брони, защиты от мира и людей. Вот почему первое действие при полевом допросе — раздеть и завязать глаза. Так человек чувствует себя максимально беспомощным.

— Ты о чем задумался? — спрашивает меня Томоко и протягивает пустое ведро: — воду неси!

Точно. Воду. Конечно, в бывшем кабинете директора не было раковины, да и вообще старый корпус был отключен от водоснабжения, потому за водой надо идти в новый корпус. Далековато, потому это мужское дело. Киваю, беру оба ведра и выхожу за водой. Томоко увязывается за мной, подхватив веник.

— А ты чего не осталась с Наоми-чан? — спрашиваю я ее.

— Да я не сказала бы что так уж дружна с ней — пожимает плечами Томоко: — конечно, это здорово, что она пробила помещение и все такое, но … она ж заучка, задавака и все такое.

Мы идем по коридору и рассохшиеся, старые доски скрипят под ногами. Я думаю о том, что Наоми — только снаружи такая правильная и что если бы Томоко задумалась хоть немного над ее поведением, то открыла бы для себя очень много нового.

— Так ты говоришь, что наша Наоми-чан заучка, задавака и вообще синий чулок? — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. На улице прохладно, поздняя осень все-таки.

— Угу — кивает Томоко: — она всегда такой была… правильной. Все-то у нее вовремя, все-то у нее в порядке. В пятом классе я без домашнего задания пришла, и никто бы ничего не заметил, если бы она учителю не рассказала. Ни разу не опоздала на урок. Это… раздражает — признается она.

— Вот как — мы приходим к установленному в коридоре школы питьевому фонтанчику. Тут же есть кран для того, чтобы можно было набрать ведро воды — с раковиной, установленной пониже. Ставлю ведро и открываю кран. Пока набирается вода — гляжу на Томоко.

— Хорошо — говорю я: — значит по твоему — Наоми-чан правильная?

— Во всяком случае пытается такой быть! — отвечает Томоко с легким вызовом в голосе. Она меня уже знает и старается отвечать так, чтобы потом не пришлось об этом пожалеть. Выбирает слова. Тоже уже хорошо.

— Правильная, да? А какие еще слова можно подобрать? Старательная?

— Да. Старается, чтобы о ней подумали хорошо. Педантичная. Правильная. Сухая. Высокоморальная.

— О! Какое интересное слово! — говорю я, выключая кран и убирая одно ведро. Ставлю следующее.

— То есть ты хочешь сказать, что наша Наоми-чан — высокоморальная девушка? — задаю я вопрос. Томоко колеблется. Она бы с удовольствием сказала «да», вот только она помнит о том памятном вечере и Наоми-чан разделась так же как и все. Назвать это высокоморальным поступком или даже просто правильным поступком — у нее язык не поворачивается.

— А теперь представь себе, сколько мужества ей понадобилось, чтобы вот так раздеться перед нами. Передо мной. Тебе для этого понадобилась едва ли не через попытку суицида пройти… пережить испытание. Но ты справилась. А вспомни себя и подумай — смогла ли ты бы сделать это месяцем ранее, без … — я не продолжаю, но Томоко все понимает. Без этой безобразной сцены в кладовке для спортивного инвентаря, без этой фотографии в чате класса, без тихого игнорирования и наклейки ярлыка «шлюха», без ее попытки спрыгнуть с моста в ту ночь. Она задумывается. Поднимает на меня глаза.

— Так что же, ты хочешь сказать, что она — сильнее меня? — спрашивает она и ее голос дрожит. Сейчас я подвергаю сомнению то, что она заслужила сама, свою победу и ей это очень не нравится.

— Нет — отвечаю я: — нет, ни в коем случае. То, что ты сделала, то через что ты прошла — это твоя победа и никто не справился бы на твоем месте лучше. Я не хочу сказать, что она сильнее тебя духом, силой воли, характером… к этому приходят не потому, что сильны, к этому приходят потому, что больше нет сил.

— Что? — Томоко задумывается. Я выключаю кран и беру в руки ведро. Оба полны, пора назад, в старый корпус, где нас ждет Наоми-чан, заучка, задавака и синий чулок, у которой однажды просто кончились силы быть правильной. Мы идем молча, Томоко дышит мне в спину.

— Ей так хреново было? — спрашивает она, когда мы почти дошли до старого корпуса. Я ставлю ведра на землю и разминаю пальцы, в которые врезались стальные дужки ведер.

— А ты подумай — отвечаю я: — она же на самом деле ни с кем не дружит. У тебя хоть подруги были…

— Эти подруги! — сверкает она глазами, становясь на миг невероятно привлекательной в такой, короткой вспышке ярости: — они все бросили меня! Как только… ну ты помнишь!

— У тебя были хотя бы такие — отвечаю я: — а с ней все общаются только по делу. Вспомни как это было — когда тебя все игнорировали?

— Ну… да. Было не очень. — признается она: — было плохо…

— Вот. А она так живет. Потому у нее крышу рвет. Думаю, что на самом деле наша Наоми хочет даже не секса или там высокой любви, а просто — уважения, признания и … ну и конечно любви. Только не высокой, стереотипной там, когда принц на белом коне и прочая ваниль, а просто любви. Которую ты ей можешь дать.

— Но я не такая! — взвивается Томоко. Я вздыхаю и беру в руки ведра.

— Господи, да что же вы все так на сексе повернуты то? — говорю я, продолжая путь: — речь именно о любви, не о сексе. Как … ну вот как мать любит своего ребенка… исключительно платоническое чувство. Пойми меня правильно, я и сам не против оргий и разврата, но вы сейчас к этому не готовы… как будете готовы — я скажу. Пока речь просто о любви человека к человеку без всех этих ваших засовываний языка повсюду…

— Фу! Кента!

— Будешь меня бить по плечу — вода разольется и снова придется в новый корпус идти!

— Ты невозможен!

— Как раз тот факт, что я существую — опровергает твое утверждение. Ты, наверное, хотела сказать — «ты невероятен!».

— Кента! — Томоко замахивается своим кулачком, но, видимо помня мои слова — не опускает его. Мы идем дальше.

— Все, пришли. — Томоко открывает дверь в наш новый клуб, и мы входим. Староста не теряла времени даром и уже протерла подоконник и пыль с мебели. И откуда она воду взяла? А… вижу, бутылку с водой.

— Наоми-чан! — говорит Томоко и делает шаг к ней. Наоми останавливается, и ее рука с тряпкой зависает в воздухе. Она поворачивает голову и бросает вопросительный взгляд на Томоко.

— Наоми-чан! — повторяет Томоко и протягивает ей руку, словно топ-менеджер на переговорах о слиянии капиталов: — давай дружить!

— Ээ… — Наоми машинально опускает руку с тряпкой и смотрит на Томоко.

— Я думала, что ты заучка и задавака — поясняет Томоко: — потому что в пятом классе ты сказала учителю что я не сделала задание! Но Кента мне все объяснил. Давай дружить!

— Д-да. Конечно. — говорит Наоми и пожимает руку Томоко. Некоторое время они стоят так.

— Ты забыла убрать тряпку — говорит Томоко, разрывая рукопожатие и глядя на свою ладонь. Староста краснеет.

— Извини! — говорит она: — это случайно! Я… — она комкает тряпку и бросает ее на подоконник. Протягивает руку. Томоко пожимает ее и трясет.

— А то я сперва подумала, что ты лягушка — поясняет она: — берусь за руку, а она холодная и мокрая.

— Извини еще раз! — жмурится покрасневшая Наоми: — и за… за тот раз в пятом классе тоже извини! Я … тогда была неправа! А руку ты лучше сходи помой… и я, наверное, тоже схожу помою, тряпка грязная была, а сейчас период инфекций и болеть нельзя и… я так рада, что мы подружились!

— Да чего их сейчас мыть — пожимает плечами Томоко: — все равно замараемся. Уберемся — помоемся. Я тоже рада, что мы подружились.

— Д-да! — кивает староста: — конечно! — и она поспешно отходит ко мне, за ведром с водой. Раскрасневшаяся, с закатанными рукавами и расстегнутыми двумя пуговицами на блузке — она выглядит очень мило. Я думаю о том, что Магнус Федорович был так прав в своем непонимании сути счастья, а Кристофер Лог — был прав в своем понимании. Как иначе передать это состояние? Кристофер Лог писал, что наивысшим счастьем на земле он считает две вещи и одна из них — «И юной девушки услышать пенье, вне моего пути, но вслед за тем, как у меня дорогу разузнала.»

Магистры не понимали, в чем тут дело, а я — понимаю. Это как пригреть на груди птенца, выпустить его и потом смотреть, как тот становится на крыло, сильной птицей. Это как — подсказать, показать путь… и не быть больше причастным к этому пути, но услышать, как поет девушка, который ты показал дорогу, дорогу к самой себе, мимо всех, мимо Сциллы и Харибды, мимо того мостика снежной ночью… и ее пение означает что с ней все в порядке. Никто не может оберегать другого человека вечно, а если бы и мог — это погубит человека. Просто укажи ему путь. И порадуйся, когда увидишь, что он пошел верным путем и у него все хорошо. Вот о чем это. Юной девушки услышать пение — вне моего пути, но вслед за тем, как у меня дорогу разузнала…

— Ты чего? — спрашивает у меня Томоко: — ты плачешь?

— У меня просто глаза слезятся — отвечаю я: — и какие вы все-таки у меня классные…

— По-моему из него прямо сейчас надо демона изгонять — говорит Томоко, обращаясь к Наоми. Та кивает.

— Сперва полы помоем, а потом — выгоним.

— Все по расписанию — улыбаюсь я и засучиваю рукава: — давайте начинать.

Глава 2

Мы сидим и пьем чай. Уставшие. За окном уже темно и надо бы мне всех проводить, тем более что живем мы все рядом, в округе. Жизнь школьника упакована в будни плотно как коллекционная фигурка из популярного аниме или манги в упаковочный материал и пластик — пошевелится трудно. Вроде бы и работы еще пока нет, но обязанностей уже куча и учеба отнимает очень много времени, а еще сюда добавить клубную деятельность, общественно-полезную деятельность, а еще нужно когда-то и отдыхать и с друзьями видеться и в семье что-то делать… и получается, что каждый школьник в постоянном стрессе от недостатка времени живет.

— И когда ты все успеваешь… — говорит Томоко, обращаясь к Наоми: — и староста и учишься хорошо… и уже списки класса с распределением по клубам подала.

— А я и не успеваю — тихонько отвечает Наоми: — у меня сестренка младшая помогает со списками и ведением журналов и написанием отчетов. И мама иногда. А папа помогает с заданием.

— Здорово — говорит Томоко: — у меня вот всем все равно что я в школе делаю. Только и говорят, что «учись хорошо», и все. — она отпивает чай и жмурится от удовольствия. Чай у нас заваривала Наоми, она достала откуда-то красную коробку с золотыми иероглифами кандзи. И жестяную коробочку с бельгийским печеньем в шоколаде. Томоко только рот открыла. Я, кстати, тоже. Тут такие печеньки очень дорого стоят, дешевле свою выпечку взять. Но староста умеет удивлять. Прямо-таки чешется с ней на природу выехать — посмотреть, что она с собой возьмет. Ведь она сперва вынула из своего портфеля затем пачку влажных салфеток (чтобы пальцы протереть), потом пачку сухих салфеток (чтобы высушить пальцы после влажных салфеток), потом — тканевой платок с вышитым вензелем в уголке — чтобы аккуратно разложить на коленях. Уверен, что в недрах ее портфеля обязательно найдется еще парочка упаковок салфеток — про запас. Обстоятельно все делала наша Наоми, да. В чем и есть ее проблема. Я смотрю, как она аккуратно ставит чашку на стол, деловито оттопырив мизинчик в сторону.

Задумываюсь. Перфекционизм — это серьезная проблема и корень ее кроется в страхе. Страхе сделать плохо, неправильно. Опять-таки в социальном страхе, поэтому начальные движения в сторону «давай уже наконец сделаем что-то ужасно аморальное, но никому об этом не скажем» — были восприняты ей очень положительно. Однако, хотя корень у проблемы один и тот же, но ветви уходят совершенно в другую сторону, чем у Томоко. Значит и разбираться надо по-другому.

— Кента? — деланно хмурится Томоко: — опять о чем-то пошлом задумался?

— Как иначе — отвечаю. Томоко на редкость жизнерадостная и оптимистичная девушка, она все время пытается подшучивать сама над собой и окружающими, с ней легко. Потому в последнее время мы с ней периодически впадаем в дружеские пикировки… хотя в классе она все еще ведет себя настороженно и не подпускает к себе бывших подруг. Чувствует на них обиду за предательство.

— Надо бы тут занавески поменять и шкаф починить — задумывается вслух Наоми: — принесу инструменты и занавески. И … ой, а послезавтра же тесты по математике, надо еще журналы заполнить…

— Хватит себе голову забивать — говорю я: — успокойся уже. Все хорошо. Мы сегодня много сделали, можно и отдохнуть.

— Могли бы больше — хмурится староста: — а если завтра пораньше придем, то…

— Ты знаешь, что будет первым кейсом в нашем клубе Экзорцистов и заклинателей демонов? — спрашиваю я, наливая себе еще чашку чая.

— О! О! — тянет руку Томоко, расплескивая свой чай и давясь бельгийской выпечкой: — я! Дайте мне! Наверное, изгнание призрака девочки с длинными волосами из женского туалета старого корпуса? Школьная легенда же!

— Что? — удивляюсь я.

— Точно, была такая. — кивает староста: — но у нас же только название такое, а на самом деле мы просто вместе собираться здесь будем.

— А жаль… — грустит Томоко: — а то бы мы все вместе с фонариками ночью в старом корпусе, когда свет выключен… жуть! На нас из-за угла призрак каак выпрыгнет!

— Хм… идея, конечно, привлекательная — говорю я: — одни в школе и с фонариками. Богатая такая идея. Особенно если учесть, что я лично в призраков не верю, а значит это просто будет ночь в школе с двумя привлекательными одноклассницами.

— В любом случае ты весело проведешь время — указывает Томоко: — и потом, вдруг призраки все-таки есть? В этом случае ты сможешь оправдать гордое звание старшего консультанта Клуба Экзорцизма и изгнать злого духа!

— С чего это ты взяла, что я знаю, как изгнать злого духа? — интересуюсь я. Томоко пожимает плечами.

— Ну… все остальное ты знаешь — говорит она: — значит и про это тоже что-нибудь придумаешь.

— По-моему Кента-кун хотел сказать нам что именно будет первым кейсом в нашем Клубе. — ставит чашку на стол Наоми: — хотя я присоединяюсь к Томоко-чан и верю, что ты что-нибудь придумаешь. Но речь не об этом. Так что же именно будет первым кейсом Клуба Экзорцизма?

— Изгнание Демона Перфекционизма! — говорю я и встаю в Позу Экзорциста, как я ее понимаю. Словно физкультурник со старого советского плаката, расставив ноги, перенеся вес на правую и воздев руки вперед, будто запускаю модель самолета. Пафосно.

— Ээ… — говорит Томоко и достает новую печеньку из жестяной коробочки. На коробочке изображены румяные дети и снежные сугробы.

— Демон Перфекционизма? — переспрашивает Наоми и ее бровки собираются в кучу. Она хмурится. Она не понимает.

— Да. Именно. И у нас есть девушка, которую терзает этот демон. — поясняю я: — и мы, сотрудники, участники и профессионалы Клуба Экзорцизма не можем просто так пройти мимо! Верно, Томоко?

— Пфхвх! — Томоко давится печенькой, застигнутая врасплох и спешно кивает головой, мол верно, не бросим брата… то есть сестру в лапах коварного демона.

— Вот нутром чувствую, что пожалею об этом — говорит Наоми, все еще хмурясь: — но ты же про меня говоришь?

— А ты догадлива. — прищуриваюсь я: — как и ожидалось от старосты нашего класса…

— Чего тут догадываться — отвечает Наоми: — нас тут трое, в качестве своего «мы» ты имеешь в виду себя и Томоко-чан, следовательно… — тут она прерывается и смотрит на меня подозрительным взглядом.

— Ты же издеваешься надо мной, да? Томоко-чан, он же издевается надо мной, верно? Это у него сарказм? — спрашивает она, повернув голову к Томоко. Томоко откладывает печенюшку и кивает.

— Так точно — говорит она: — издевается, гад. Это у него чувство юмора такое. Ничего, Наоми-чан, ты привыкнешь. Правда постоянно охота его по голове ударить, но он просит по голове не бить. Уверяет, что ею он думает.

— А так и не скажешь — задумчиво отвечает староста: — что думает. И что головой.

— О! А ты уже привыкаешь! — Томоко хлопает в ладоши: — он вообще странный, наш Кента, но если привыкнуть, то ничего вообще. А ты вон… и сама так умеешь. Тебе понравится. Правда близко с ним сходится не советую, ему Мидори-сан нравится, он ей предложение делал, а она его отшила.

— Ты-то откуда знаешь?! — взвиваюсь я. Томоко только глаза закатывает.

— Об этом вся школа знает. — сообщает она: — то ли Мико, то ли Кэзука рассказала.

— То есть меня видел голой парень, который еще и не испытывает ко мне никаких чувств. — поджимает губы Наоми: — а я-то надеялась на свадьбу и белую фату. Такую, знаешь, как вуаль, чтобы до пола.

— Ужас — поддерживает ее Томоко: — а меня он вообще всю видел. С другой стороны — ты его тоже видела. И как честный человек — должна на нем женится.

— Замуж выйти — машинально поправляю я.

— Какая разница — машет рукой Томоко: — главное, чтобы детки здоровые были.

— Очень смешно — говорю я, понимая, что сам выпустил джинна из бутылки, создав атмосферу, где приемлемы все эти шуточки и подначки. Ну и ладно, моя задача — создать безопасную атмосферу, где не критикуют, а всего лишь могут пошутить, но беззлобно, по-доброму, с улыбкой и не держа камня за пазухой. И только сейчас у меня начало получаться. Раньше девушки так себя не вели, не позволяли себе такие шутки. Значит все идет как надо. Теперь осталось поддерживать такую атмосферу. Люди, с которыми можно поделится всем, без страха, что тебя осудят. Место, где всегда безопасно. Да, так и начинаются секты и мировые религии.

— Ладно — говорю я, сделав серьезное лицо: — так вот, о демоне Перфекционизма. Ты, Наоми-чан у нас — ярко выраженная отличница. И перфекционистка. Есть два типа перфекционизма и один из них нам не нужен. Потому мы выгоним этого демона из тебя и тебе станет легче… так… что же мне нужно будет?

— Тряпку, чтобы пол потом вытереть? И раздеть ее догола, а то обмочится? — понятливо кивает Томоко.

— Что?! — глаза у старосты округляются и она отодвигает чашку с чаем: — а это точно необходимо?!

— Да ты не переживай! — сообщает ей Томоко: — он всего лишь тебя разденет, а потом задушит разок до потери сознания и …

— Господи… — я массирую переносицу: — дай мне силы. Наоми! Никого я душить не буду. Для каждого случая — свои приемы и техники. То, что было хорошо в том случае — не обязательно применимо в этом и …

— Так он тебя сперва раздел, а потом придушил?! — Наоми смотрит на Томоко. Довольная Томоко — кивает. Надо бы в следующий раз расписку брать о неразглашении, думаю я, а то весь педагогический эффект пропадает.

— Эээ… — подвисает Томоко, которая только сейчас понимает, что сама завела себя в такое положение. Потом отмирает и кивает головой.

— Ага! — говорит она: — я раньше всего боялась, а потом сразу легче стало. И тебе полегчает.

— Отчего тебе полегчало? — задает вопрос Наоми: — от … того, что тебя придушили?

— Нет — мотает головой Томоко: — вовсе нет. Это — сатори. Ощущение близости смерти. Осознание красоты и прелести жизни. Понимание того, что все твои проблемы сейчас — всего лишь пыль. И ты сама — тоже всего лишь пыль на ветру. Что уже завтра тебя может не быть. Это … трудно объяснить.

— Трудно объяснить? — Наоми смотрит на Томоко, чуть наклонив голову и у нее в глазах появляется упрямое выражение. В свою очередь я понимаю, что разговор у нас уходит куда-то в сторону. В незапланированную сторону. Я вообще не собираюсь больше злоупотреблять такими вот мерами экстренной психотерапии как в прошлый раз. Это и подействовало только потому, что психика Томоко была уже расшатана, катарсис был ей на пользу… а вдруг не вышло бы? Не, впредь я собираюсь действовать осторожно, как балерина на пуантах, как пианист — кончиками пальцев. Деликатно. У меня есть время, а значит можно работать скальпелем, а не топором.

— Я ведь хотела в ту ночь с моста сброситься. — тихо говорит Томоко, немного сжимаясь: — думала, что раз — и все. Вода холодная и глубоко там. Кимоно надела летнее… красивое такое. Только на самом деле не хотела. Боялась. Вот и написала ему — она кивает на меня: — видимо хотела, чтобы он меня остановил. И он остановил.

— Извини — опускает глаза Наоми: — я не хотела…

— Да все нормально — улыбается Томоко, но улыбка у нее выходит грустной: — он и вправду меня спас. А значит — может распоряжаться мною как хочет. Верно, Кента-кун? Я теперь — принадлежу ему.

— Эээ… — выдавливаю из себя я. Конечно, спасти то я спас, но судя по всему — создал девушке ненужную фиксацию на объекте, то есть на мне. Я уж думал про все это «ты теперь принадлежишь мне, жалкая рабыня!» — она уже позабыла, уж больно много событий прошло с того памятного вечера, но поди ж ты.

— Как это — принадлежишь ему?! — глаза у Наоми-чан достигли физических пределов, дальше которых они округлятся не могут в принципе.

— Ну смотри — объясняет ей Томоко: — он говорит, что так как я хотела сама выбросить свою жизнь, а он — подобрал ее, то она теперь его. Это как если кто-то выбросит платок, а кто-то — подберет его. Значит он теперь мой хозяин.

— И может делать с тобой что угодно? Что хочет? — спрашивает Наоми, все еще пребывая в состоянии культурного шока.

— Конечно — пожимает плечами Томоко: — ведь он мой хозяин. В школе, при всех мы это не показываем, но ты моя подруга, поэтому можешь знать об этом.

— А он уже… — снова начинает краснеть Наоми от обилия своих мыслей.

— Так. — говорю я, прерывая это вакханалию признаний: — давайте все же вернемся к предмету разговора. Это к делу не относится. — тут я едва не сказал что-то вроде «и вообще, Томоко, отныне ты свободный человек, никакая ты не рабыня», но глядя на нее — передумал. Для нее это важно сейчас и вот так вот разбрасываться словами означало бы играть с ее жизнью, а то, что легко дается — не ценится. Она сама выбрала этот путь, и пока сама не посчитает что выплатила долг полностью — не успокоится. Лично я считаю, что она ничего и никому не должна, а особенно мне, но когда кто меня слушал?

— Мне кажется, что относится — задумчиво говорит староста: — а меня можно тоже …

— Нет — отвечаю я, чувствуя, что у меня начинает дёргаться глаз. Чертова Томоко так убедительно расписала как это здорово — «раздеть и придушить». Ей бы торговым агентом быть, ей-богу. Ну кого в здравом уме может привлечь такая перспектива? А вот «познать состояние сатори, между жизнью и смертью» — это прямо-таки маркетинговый ход. Так и представляю Хироши, который со своей дьявольской ухмылкой впаривает билеты на «познание себя и Вселенной, погружение в сатори всего за десять тысяч иен».

— Нет — повторяю я: — сегодня мы поговорим о твоем перфекционизме и подготовим почву для изгнания этого демона. Просто поговорим. Все подготовим и проведем «ритуал изгнания»… скажем завтра. Или послезавтра. Сегодня уже поздно, да и всего необходимого у меня сейчас нет.

— Веревок — кивает Томоко: — наручников. Хлыста. Впитывающей пеленки и полиэтиленовой пленки, и …

— Ничего подобного! — отрицаю я, видя как щеки и уши старосты вспыхивают алым цветом: — я потом скажу что надо. И вообще, Томоко-чан, что-то ты слишком разговорчива для рабыни, нет?

— Да, мой господин! — склоняется в поклоне Томоко, очень довольная собой. Почему? Кто ее знает. Наверное, я смогу понять, если подумать, но сейчас у меня нет времени. Надо подготовить самый важный инструмент для изгнания злых духов. Саму Наоми.

— Вот скажи мне — поворачиваюсь я к Наоми: — ты знаешь что ты все делаешь хорошо?

— Конечно — кивает та: — а иначе — зачем делать вообще?

— Угу. Но если выбор стоит между делать хоть как-то или не делать вовсе — что ты выберешь?

— Не делать. — ни на секунду не задумывается она: — зачем что-то делать так себе? Уж лучше вообще не делать, чем делать не очень.

— Понял — киваю я: — а почему?

— Что почему? — недоуменно поднимает на меня глаза Наоми. Она уже перестала напоминать цветом лица кумачовые стяги революции и сейчас напряженно хмурит брови, думая над моими словами: — почему лучше не делать, чем делать плохо?

— Хотя бы средне — пожимаю плечами я: — не обязательно прямо совсем плохо. Но почему?

— Да потому что в мире и так полно людей, которые делают все плохо! — отвечает Наоми: — и потому что меня так учили. Если что-то делаешь — то делай это хорошо!

— Хорошо — киваю я: — я понял тебя. Смотри, суть перфекционизма в том, что он тебя изматывает. Ты стараешься сделать все хорошо, но что такое оценка «хорошо»? Или «отлично»? Оценки есть только в школе, в жизни нет такого понятия — оценка. Нет понятия — правильное решение. Жизнь — она многогранна. Знаешь, что идет рука об руку с излишним перфекционизмом? Чувство вины. И страх оценки. Мы снова возвращаемся к страху… и тут надо сказать, что вина — это всего лишь одна из форм, которую принимает страх. Так что демон Перфекционизма растет оттуда же, откуда и все остальные твари подсознания — из страха. Ты — смелая девушка и просто не знала о том, что вина — это тоже страх. Тот, кто смел — не испытывает вины. Он может натворить дел, но он не чувствует вины. Если он может исправить то, что натворил — он исправляет это. Если не может — то делает вывод и старается не повторять ошибки. Но не терзает сам себя.

— Ты хочешь сказать, что желание все делать хорошо — это плохо? — спрашивает Наоми.

— Нет. Желание все делать хорошо — это нормально. Когда умирал Будда, он так и сказал «что бы вы не делали — делайте это хорошо». Вообще желание и стремление делать все хорошо — это основа основ буддизма.

— Но …

— А вот что не хорошо — так это излишнее стремление сделать не просто хорошо, а отлично. Безупречно. Безукоризненно. При этом, когда такое вот стремление становится навязчивой идеей, когда вырезать древко для копья и встретить зверя и вот он уже за дверью, а ты не просто вырезаешь древко — ты начинаешь украшать его орнаментом, покрывать узорами, сомневаешься в выборе материала… и тут зверь тебя съедает. Потому что для дела нужна просто длинная палка и она не должна быть совершенной палкой. Понимаешь?

— Хм… — задумывается Наоми.

— А в твоем случае желание сделать все на отлично — поглощает всю твою энергию и порождает страх что сделано недостаточно. Что надо еще постараться. Что ты недостаточно хороша. Отсюда твоя требовательность к себе и к другим. Фокус контроля. Ты слишком сильно держишь себя в тисках своей воли. Нельзя все время сжимать кулаки, зубы и ягодицы, рано или поздно ты треснешь. — говорю я, видя, как что-то меняется в ее глазах.

— Хорошо. — говорит она: — допустим. И что мне делать?

— А тебе не надо ничего делать? — пожимаю плечами я: — ты пришла в правильное место. Клуб Экзорцизма изгонит из тебя этого демона, подруга. Завтра.

— Одень красивое белье! — подает голос моя рабыня: — а то неловко будет! Кружевное!

— Кружевного у меня нет — озадачивается староста.

— Давай завтра по магазинам пройдемся! — загорается Томоко: — подберем тебе что-нибудь!

— Белье можно любое — уверяю я: — раздевать никого не будем. Наверное…

— Он и сам не уверен — говорит Томоко: — разве можно в таком вопросе мальчикам доверять! Извините, Господин и Мой Мастер, но вам самому приятнее на Наоми-чан будет в красивом белье посмотреть…

— Помолчи, моя рабыня. Наоми, не беспокойся, от тебя ничего не требуется.

— Хорошо. — кивает та головой: — но на всякий случай …

— Ну вот и хорошо! — расцветает Томоко: — я тогда пока сбегаю, кружки помою! — и она ловко собирает чайные принадлежности в пластиковый тазик. Правильно, Наоми все организовала, Томоко моет. А я — умничаю. Томоко исчезает с тазиком и Наоми смотрит ей вслед.

— Кента-кун — говорит она, не поворачивая ко мне головы: — я заметила, что … эти стали вокруг тебя крутиться. Надеюсь ты не собираешься никого из них в клуб принимать?

— Эти? — я догадываюсь о ком она.

— Натсуми и ее девочки. Мико и Кэзука. — поясняет Наоми: — я знаю, что третья у нас в клубе будет Шизука и ничего не имею против нее. Но эти трое…

— Что с ними? — не то, чтобы я горел желанием иметь черно-белых в своем клубе, скорее наоборот. Но что вызывает такую антипатию у Наоми?

— Это с телефона Мико была отправлена та фотография — говорит Наоми и наконец поворачивается ко мне: — я знаю. Просто при Томоко-чан говорить не хотела.

Глава 3

Как говаривали на одном дешевом телевизионном шоу — скандалы, интриги, расследования. Тот факт, что фоточка Томоко топлесс утекла в чат с телефонов одной из черно-белых хищниц нашего школьного океана — практически не вызывал у меня сомнений. По многим причинам. Первое — кроме них никто бы и не осмелился, даже если и имел подобного рода фото в архиве. Такой вот выпад как правило может себе позволить только стоящий на вершине пищевой пирамиды, потому что если ты рангом пониже и позволяешь себе прямо враждебные действия против кого рангом повыше — то это может плохо закончится. Большинство парней в нашем классе получив такую фоточку — порадовались бы, втихую подрочили на Томокины сиськи дома под одеялом… обязательно показали бы свои дружкам и рано или поздно все стало бы всем известно, но совершенно другим путем. Фото бы кочевало с телефона на телефон, но не появилось бы в общем чате. Что же до девчонок, то тут как правило срабатывает цеховая солидарность. Девочки вообще не очень относятся к появлению сисек в общем чате, особенно если это сиськи кого-то из класса. По парадоксальным причинам. Так, несмотря на общий фон шейминга и все этого «Позор! Позор! Позор!» — Томоко сейчас собирает гораздо больше задумчивых взглядов парней. И это бесит остальных девчонок. Таким вот образом можно не только уронить репутацию девушки, но и одновременно поднять ее сексуальную привлекательность.

В наш век, когда самые популярные айдолы фотографируются с какими-то веревочками вместо трусиков, а то и вовсе — едва прикрывшись каким-нибудь предметом, когда обнаженное тело самый популярный товар в сети и на обложках журналов, когда девушки из секс-индустрии раздают автографы и получают неплохие гонорары — такого рода поворот вполне вероятен.

— Ты чего такой задумчивый? — спрашивает меня Хината. Мы с ней сидим за столом, ужинаем. Обычная жареная рыбка, суп, салатики, тофу. Зеленый чай. В гостиной включен телевизор, мама смотрит свое любимое вечернее шоу, где ведущие промывают косточки пришедшим в студию гостям. А я и вправду завис над своей порцией жареной рыбки, вяло тыкая ее палочками.

— Со своими девчонками чего не поделил? — она улыбается. Хината у нас младшенькая и любимая дочка, у нее с внутренним ощущением собственной ценности все в порядке. Она искренне считает себя самой-самой и не капельки в этом не сомневается. Хорошо быть Хинатой, да.

— Да у меня-то с ними все в порядке — отвечаю я, подцепляя кусочек рыбки палочками: — это у них между собой намечаются противоречия.

— Ага, неприятности в раю! В гареме моего старшего брата происходят интриги и подковерная борьба за внимание и доступ к телу! Но только настоящий Сыщик Любви может раскрыть цепочку ужасающих преступлений против человечества! Узрите! Супер Сыщик Хината! — она привстает со стула и принимает позу какой-то героини из аниме или манги — приложив одну руку с оттопыренными пальцами в форме буквы «V» к глазу, а другую — подняв в воздух.

— Сыщик Любви? Звучит так, будто человек ищет любовь где-нибудь под матрасом.

— Ээ… неважно. — отмахивается Хината: — ну, расскажи в чем там у тебя дело? Страсть как охота про отношения в твоем гареме услышать!

— Нет у меня гарема — отрицаю я: — и не будет. Гарем содержать надо. Это ресурсы нужны — как материальные и физические, так и психологические. А вас толпой никто не выдержит. Тебя то одну твой будущий муж как увидит — так под одеяло спрячется с посттравматическим синдромом.

— Чего?! Я не такая страшная! — возмущается сестренка и прищуривается на меня: — возьми свои слова обратно!

— Ты еще как страшная, Хината-чан, только не в физическом смысле. В физическом смысле ты у нас красотка. А вот в плане характера… сочувствую я твоему будущему мужу.

— А ты не переживай за чужих мужиков! Ты за свою сестренку переживай! — отвечает Хината, успокоившись. Она — красавица, а остальное неважно. Видимо так у нее мозг работает. Можно назвать ее маньячкой, убийцей, кем угодно, но — красивой. Характер свой исправлять она не собирается, полагая его неизменимой частью себя. Вот такая я есть. Красивая и с характером. А ты думал?

Мои мысли плавно возвращаются к Томоко и Мико. Подозревал я Мико с самого начала. Натсуми такого бы не сделала, у нее и так статус главы прайда есть, ей эта возня до лампочки, опускаться на уровень ниже она не станет, так, рыкнет пару раз, приводя заблудших с дороги в чувство и все. Кэзука… ее я не знаю достаточно близко, но успел заметить, что она скорее на подхвате. Что-то предлагается, и она готова в этом участвовать, помогать раскручивать тему, доливать масла в огонь и все такое. Но сама первой не начинает, предпочитает оставаться в тени. А вот Мико… Мико как раз может. Потому что это она в их прайде играет роль энергичной и креативной. Она в постоянном поиске «веселухи» и адреналина. Именно она подошла ко мне первой, именно она первой начинает задирать всех вокруг, именно она является драйвером и заводилой. Это она придумывает веселые игры из разряда «спрятать чей-то портфель и наблюдать как владелец ищет его» или конкурс «кто придумает самое обидное прозвище». Уже потом — подтягивается тяжелая артиллерия в лице Натсуми, но сперва, сперва всегда идет Мико. Самое интересное, что слив фотографии Томоко в чат для нее это просто один из эпизодов «смотри чего я знаю» и «а давай сделаем, посмотрим, чего выйдет». Никакой стратегии за этим действием не стоит. И тактики тоже. Это действие ради действия. Так дети бросают камни в воду — понаблюдать за расходящимися кругами. Само по себе действие не вредное, даже полезное, любопытство это не просто свой нос куда угодно засунуть, любопытство — это важное преимущество в гонке выживания и всей этой эволюции. Потому что любопытные особи может сами живут и не сильно дольше своих соплеменников, потому что постоянно задаются вопросами вроде «а что будет, если засунуть пальцы в розетку». Но их соплеменники как раз имею все преимущества наглядного обучения на чужом примере. То есть для вида это очень полезно. Однако для конкретной особи — может обернуться неприятностями. В нашем случае — Мико не хотела чтобы Томоко изнасиловали и избили в этой кладовке для спортивного инвентаря, она просто хотела посмотреть что будет. Но Томоко от этого не легче. Совершенно не легче. И Мико еще повезло, что это Томоко. Вот если бы это была Шизука, да еще узнала бы кто виновник… то у Мико были бы совершенно реальные неприятности. Шизуке, когда она в свой раж входит — социальные рамки побоку. Она психопатка и как таковая ее способность к эмпатии уменьшена. Воткнула бы Мико ножик между ребрами и все. В общем, ситуация запутанная, но распутать ее возможно. Надо только вывести себе ИКР, согласно ТРИЗ, а потом выработать алгоритмы. Итак, какой же в данном случае будет Идеальный Конечный Результат, согласно Теории решения изобретательских задач?

— Если твои девчонки ссорятся между собой, то тебе нужно их примирить — говорит мне Хината: — выбрать одну из них ты всегда успеешь. Хотя мне больше первая понравилась, она вежливая и добрая. Если ты ее в дом приведешь, то я с ней буду в выходные по магазинам ходить.

— По магазинам это хорошо — говорю я: — это просто замечательно что ты в состоянии по магазинам ходить. Ноги есть, чего ж не ходить.

— Вторая девочка какая-то напряженная была. А с остальными ты нас не знакомил, хотя в моей школе говорят, что у тебя весь твой класс уже в гареме. Айка-тян очень расстраивается, имей в виду. Она тебя выращивала, поливала, удобряла, ждала, когда ты созреешь… а едва плод поспел, так конкурентки налетели.

— Чего?!

— А ты чего думал. Она ж к нам домой вот уже лет пять как ходит! — подбоченивается Хината: — у нее виды на тебя. А ты даже на свидание ее ни разу не пригласил!

— Мелкая она для меня и для свиданий еще. Вот лет через пять … — цитирую я незабвенную Мидори-сан.

— Пять лет это долго — прикидывает Хината: — и потом — любовь не знает границ и ограничений!

— Любовь еще как знает границы. — подает голос с дивана мама: — она проходит прямо вот тут, через порог этого дома. И с этой стороны границы я тебе голову откручу, если у тебя там что…

— Ну мама! Я же не про себя!

— А я про тебя! Смотри у меня! — грозит мама, не отрываясь от просмотра вечернего шоу. Удивительное свойство — слышать все, что происходит в доме, даже несмотря на включенный телевизор. Довольно громко включенный, надо сказать. Я встаю из-за стола, сегодня у нас дежурная по уборке стола и складыванию посуды в посудомоечную машину — Хината, а потому я просто встаю, кланяюсь, благодаря за вкусный ужин. И прохожу в гостиную. Сажусь на диван рядом с мамой. Она бросает на меня взгляд и снова углубляется в просмотр своего шоу. На экране ведущий выпытывает что-то у блондинки, которая смеется.

— Как у тебя дела, ма? — спрашиваю я и мама давится вином, кашляет и смотрит на меня.

— Ты заболел? — спрашивает она: — ну-ка иди сюда, я температуру померю…

— Да не заболел я! — говорю я, но мама не слушает возражений, она наклоняет мою голову к себе и прикладывается своими мягкими губами к моему лбу. Пахнет она просто изумительно.

— Вроде нет температуры — говорит мама, ставя бокал с вином на журнальный столик: — может съел чего-нибудь? Как себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую! С чего это ты… — отбиваюсь я от мамы, которая не на шутку забеспокоилась.

— Ну как — отвечает та: — Кента-кун вдруг решил поинтересоваться как я! Наверное, что-то с тобой случилось… заболел там.

— Ну ма! — выдаю я совершенно не мужественную сентенцию. Конечно, и сам Кента, да и я в его теле — совершенно мало, преступно мало обращали внимания на маму и ее дела, это правда. Привыкли все, что просто утром готов завтрак, в доме всегда чисто, одежда выстирана, а вечером на столе появляется вкусный ужин. Как там — кто везет, на том и едут.

— Ладно, ладно! — машет рукой мама: — чего хотел, говорит уже. Или… — она делает круглые глаза: — неужели настал этот день?!

— Этот день?! — отзывается Хината от посудомоечной машины: — какой день?!

— Вот и настал этот день… — качает головой мама: — а ведь я совершенно не готова. Я думала, что ты еще не готов. Но этот день настал… — она смахивает несуществующую слезу с глаз: — давай! Задавай свои вопросы про то, откуда берутся дети!

— Эээ…

— Вообще-то мы с твоим отцом договорились что эту беседу с тобой проведет он, но раз уж так вышло… спрашивай! — мама берет с журнального столика бокал и приканчивает его одним глотком. Наливает себе еще вина. Смотрит на меня. В такой щекотливой ситуации, когда совершенно непонятно, то ли надо мной так тонко издеваются, то ли мама серьезна — у меня не остается никакого другого пути. Никакого другого способа прекратить все это нет. Я закатываю глаза и …

— Ну мам! — выдаю в эфир свой совершенно не мужественный вопль о помощи. Никто не может игнорировать маму, даже если ты самый мускулистый и волосатый варвар в мире — если мама напишет «почему без шапки?!» — тут любой Конан Варвар, Разрубатель Черепов Несущий Смерть — ответит точно как я. И оденет шапку. Потому что мама не понимает, что мешает нести смерть в шапке.

— Ты стал такой большой — продолжает наслаждаться ситуацией мама: — и уже задаешь вопросы и пестиках и тычинках. Не то, что твой отец, он так и не знал что и куда, пока я ему не показала.

— Ииииу! Мама! — подает голос Хината: — фу о таком говорить!

— По-твоему, если я твоя мама, то я уже и не женщина? — искривляет бровь мама и Хината тут же затыкается. Она у нас избалованная и самонадеянная, но умная. И суицидальными наклонностями не страдает. На такой вопрос вообще нет правильного ответа. И это даже и не вопрос вовсе. Это скорее проверка адекватности отпрысков в прайде. Кто не проходит проверку — получает люлей до степени выправления мозгов и встраивания в существующую реальность. То есть ответить «ДА» или «НЕТ» — тут никак. А у Хинаты пока с комплиментами кому-то другому туговато, поэтому бразды правления в разговоре переходят ко мне.

— Мама ты самая красивая и умная женщина на свете! — честно признаюсь я: — и если бы не папа, то я обязательно на тебе бы женился! Вся моя надежда — найти такую же как ты и быть счастливым с ней!

— Хм… — мама тщательно проверяет зрачок моего глаза на сарказм и кивает головой, удовлетворенная ответом.

— Да, это так — говорит она и отпивает глоток из бокала: — надо сказать, что быть самой красивой женщиной на свете так утомляет. И другой такой ты не найдешь, сынок. Но, если постараешься — то сможешь найти кого-то, кто не вызывает у меня тик левого глаза, а это уже немало.

— А сейчас у него какие? — Хината наконец закончила с посудомоечной машиной и уборкой со стола и подошла поближе, перегнулась через спинку дивана: — тебе такие не нравятся, ма?

— Никогда не высказывай свое мнение относительно женщин в присутствии мужчины, который с ними общается. — мама протягивает руку и щелкает указательным пальцем по носу Хинаты. Хината делает «Ой!» и отскакивает назад. Мама ухмыляется.

— Запомните, детки — говорит она, подняв к потолку этот самый палец: — мужчины только думают, что это они выбирают женщин. На самом деле это мы им позволяем… выбрать. Вернее … сделать выбор. На самом деле — у них нет выбора.

— Вот что-то подобное я сейчас и чувствую, угу. — киваю я.

— Вот и настал тот день, когда мой сын спрашивает у меня совета насчет своих девушек. Я сейчас буду плакать. — уверяет нас мама. Глаза у нее совершенно сухие. Плакать она будет, ага.

— Да я не спрашиваю… то есть, о чем это я! Конечно, спрашиваю совета! — мгновенно перестраиваюсь я. Презумпция молодых — не слушать ничьих советов. Старики понимают, что каждому свое, но все же готовы выслушать любую точку зрения. Я тут вроде как посередине и надо впитывать всю мудрость, которую мне готовы передать. Как говорят в восточной части Киото — гордость ведет к поражению, а скромность вознаграждается. Скромнее надо быть, а то хвост тут распушил — все то я знаю и все то я умею. Ни черта я не знаю, особенно по части женщин и их вывертов сознания. А мама у нас — квинтэссенция женщины, при этом она искренне обо мне заботится, а значит в отличие от всех остальных женщин — может поведать мне Большой Секрет Всех Женщин. Возвращаясь к пословицам восточного Киото — женщина захочет — через скалу пройдет. Заметьте — женщина. Чего там хотят мужчины — никого не интересует, даже самих мужчин.

— Итак! — мама поднимает палец вверх: — первое! Никогда не верь женщине!

— Мама! — это возмущенная Хината. Она считает, что я не заслуживаю доступа к Великой Тайне Всех Женщин, она полагает что я получу силу, которая сломает меня и сделает меня Темным Диктатором, что я непременно употреблю это знание во вред женщинам, порабощая их, или что гораздо хуже — растреплюсь всем об этом. Наивная девочка не понимает, что мама все продумывает на два хода вперед… при этом не пользуясь обычной логикой и рациональным складом ума. Вот и этот совет… словно совет Бернарда Шоу — никогда не слушайте ничьих советов, включая и этот. Совет мамы — не верить женщинам, включая ее саму.

— И второе — если ты не веришь женщине, то ты никогда не сможешь завоевать ее доверия. — заканчивает мама сентенцию и бокал вина.

— Мама? — хмурится Хината.

— Спасибо, сенсей! — я встаю и глубоко кланяюсь нашей Хранительнице Домашнего Очага и Самой Красивой Женщине На Свете: — ваши слова будут вырезаны в моем сердце и написаны иглами в уголках глаз! Поистине знание — это сила!

— Ступай и используй эту силу мудро — кивает мама: — и посуду за собой уберите! Масло в холодильник поставьте!

Глава 4

Любое сражение должно быть подготовлено заранее, знающий свое дело полководец не просто стоит в полевом шатре со своими соратниками и водит пальцами по карте, но выезжает в поле, посмотреть своими глазами на местность, проверить почву, по которой пройдет тяжелая боевая конница, холмы, кручи которых должны вымотать атакующих и лес, который должен скрыть передвижение запасных полков. Но этого мало и знающий полководец не будет рано ложится спать в ночь перед сражением, он пройдет между раскинутыми палатками своего лагеря, прислушается — о чем говорят у костров, что поют, над чем шутят, на что жалуются. Что они едят, в каком состоянии доспехи и одежда, что пьют и о чем думают. Потому что в момент битвы что-нибудь обязательно пойдет кувырком, не так как запланировано, так, как никто не мог предусмотреть.

Поэтому я заранее отвел Томоко в сторонку на уроках и проинструктировал ее, а потом — проверил ее зрачок на предмет сомнений и колебаний.

— Конечно, хозяин — кивает Томоко, не усомнившись ни на секунду: — как скажете.

— Хм — говорю я, окидывая ее взглядом: — Точно? Как-то ты быстро согласилась…

— Во-первых я все еще ваша рабыня, пока никто этого не видит. — отвечает она: — а во-вторых я тебе доверяю. Не как господину и хозяину, а как человеку, как однокласснику и моему другу. Ты не сделаешь ничего дурного Наоми-чан. Вернее… — она задумалась на секунду: — то есть, даже если ты и сделаешь что-то дурное с ней, то ей это будет на пользу. Значит так и надо.

— Не знаю, чем заслужил такой кредит доверия, но спасибо. — киваю я и протягиваю ей список на листе бумаги: — вот это надо купить. Вот деньги — я делюсь с ней своей драгоценной заначкой, которая возникла после того, как папа Кенты расторгался и сунул ему деньги. Сейчас я, скрепя сердце, передаю половину денег Томоко.

— Хорошо — кивает она: — я пропущу урок и …

— Необходимости пропускать урок нет — говорю я: — можно после уроков сразу в магазин сгонять, а я пока помещение и саму Наоми подготовлю.

— Как это ты ее подготовишь? — подозрительно посмотрела на меня Томоко, резко выпадая из роли «покорная рабыня преклоняется перед своим господином»: — … просто интересно…

— Ну мы же все-таки Клуб Экзорцистов — пожимаю плечами я: — разрисую ее тело каббалистическими символами, поставлю на живот восковую свечу из жира некрещенных младенцев, переверну Библию и зарежу черного козла.

— Обязательно черного? — наполовину в шутку, наполовину всерьез уточняет Томоко. Есть у нее такая манера — следовать моим шуточкам и усугублять их своими замечаниями. Эта черта в ней мне нравится, тут мы с ней прямо-таки дополняем друг друга, так что возможно, что лет через пять, когда и сама Томоко подрастет и у нее все подрастет… хм…

— Ты опять задумался — доводит до моего сведения Томоко: — снова о медсестре школьной мечтаешь? И что ты в ней нашел, она же старая!

— Она — зрелая, а не старая — отвечаю я машинально: — ей всего двадцать семь. Так что даже молодая.

— Так ты и правда о ней думаешь! — моргает Томоко: — надо же…

— Так. — я прекращаю бардак и шатание в танковых войсках: — не об этом речь. Купишь все по списку и сразу потом — в клуб. Личные половые драмы членов клуба — это в свободное время.

— Как скажете… хозяин. — сразу же включает «рабыня-мод» Томоко и опускает глазки: — сделаю все что в моих силах.

Звенит звонок, и мы спешим в класс. Вечером у нас много работы.

Нельзя преуменьшать значение символов. Более того, иногда трудно переоценить значение символов. Символы окружают нас, символы въедаются в наше подсознание с самого рождения, наша речь, слова, обозначающие явления — это тоже символы. Как там — если звезды это не просто слова, перестаньте называть их звездами. Когда мы говорим слово «Тигр» — это всего лишь набор звуков. Твердое «Т», протяжное «О», крепкое «Р» и наконец завершающее «А». Тора. Если разбирать это как слово, как набор звуков, как отдельные вдохи и выдохи — то это не несет никакого смысла. Так, человеческое дыхание, звуки издаваемые носоглоткой.

Но! Когда мы слышим эти звуки — то у нас в голове сразу же появляется картинка полосатой шкуры, клыков, горячего дыхания хищника, у нас в голове появляется ТИГР!

Говорят и человек как таковой появился только после того, как обрел способность к абстрактному мышлению, смог представить тигра в голове. И назвал его тигром.

Поэтому то, чем я сейчас занимаюсь вместе с Наоми — на самом деле имеет значение. Да, я не верю к Экзорцизм сам и сомневаюсь, что верит Наоми, но символы работают у нас в подсознании независимо от нас и нашего рационального разума. Как-то раз у Нильса Бора, увидев над входом в его лабораторию прибитую подкову, спросили — вы же физик! Лауреат Нобелевской премии! Неужели вы верите в такие суеверия? И Нильс Бор ответил — что вы, конечно же не верю! Но мне сказали, что подкова работает, даже если не веришь!

Поэтому мы с ней чертим на полу нашего клуба пентаграмму. Да, призывной круг, все как положено. Символы, размеры и прочие технические характеристики я взял из какой-то онлайн игры про драконов и некромантов, выглядит очень правдоподобно. Наоми тщательно перерисовывает символы, иногда поправляя очки. Она все делает тщательно, поэтому я не сомневаюсь, что пентаграмма будет нарисована точь-в-точь. Надеюсь, мы не вызовем Владыку Ада, Люцифера, Везельвула, или какого-нибудь Демонстратора Измерений типа Ааза. Хотя против парочки суккубов женского пола я бы не возражал. Нравятся мне суккубы.

Наконец появляется запыхавшаяся Томоко с двумя пакетами покупок. Принимаю покупки, направляю Томоко на помощь Наоми в построении пентаграммы. Ага, восковые свечи, есть. Открытый огонь в школе запрещен, но для свечей исключение, иногда бывает, что выключают свет и потому школьный совет вывел свечи за скобки. Так что никаких предписаний мы не нарушаем, особенно если поставить свечи на керамические блюдечки. По углам пентаграммы. Вот так. Выпрямляюсь и смотрю на дело наших рук. Выглядит вполне себе, хоть сейчас суккубов вызывай.

Томоко берет ведро и исчезает в коридоре, ей нужно приготовить смесь. Я — поворачиваюсь к Наоми.

— Наоми-чан — говорю я: — ты же уже поняла, что первым нашим кейсом будет твое дело, не так ли?

— Ты не делал из этого секрета, Кента-кун. — кивает Наоми и немного краснеет: — я готова.

— Хорошо. — говорю я и протягиваю ей пакет: — вот тут твоя одежда. То, что должно быть на тебе во время обряда. Рекомендую снять с себя все и переодеться в это.

— Эээ… — Наоми разворачивает пакет и достает оттуда белое кимоно. Самое дешевое из тех, что можно найти, практически одноразовое. Но все же кимоно. Она недоуменно моргает, видимо ожидая все что угодно, вплоть до бикини-веревочек и чулок на подвязках но только не это.

— Я отвернусь — говорю я, поворачиваясь спиной. Оставлять ее одну пока нельзя, все должно быть под контролем. За моей спиной раздается шуршание. Наоми переодевается, а я пытаюсь изгнать из воображения картиночки переодевающихся школьниц. Выходит, не очень, даже если пробовать квадратные корни вычитать.

— Я готова — наконец после минуты шуршания и движений за спиной. Я поворачиваюсь обратно. Наоми стоит передо мной, одетая в белое кимоно, по которому то там то тут разбросаны красные цветы. Она покраснела. Ее дыхание заметно участилось. Она почти готова. Возвращается Томоко с ведром, ставит его у дверей и присоединяется к нам.

— Наоми-чан — обращаюсь я к ней: — мы готовы к ритуалу. Сперва несколько ключевых правил. Во-первых, если тебе станет дурно или плохо — скажи мне об этом. Мы сможем продолжить в другой раз. Во-вторых, все что тут происходит — происходит по твоей воле и твоему желанию. Если в какой-то момент ты захочешь прервать ритуал — скажи об этом. В-третьих — постарайся следовать моим указаниям в точности, это повысит шансы на то, что у нас все получится. Все понятно?

Наоми кивает, потоми сглатывает комок в горле, прокашливается и говорит что все понятно.

— Хорошо — говорю я: — тогда сперва сделай пятьдесят приседаний. Я буду приседать вместе с тобой. И — раз! — и я приседаю. Недоуменно нахмурившаяся Наоми — тоже приседает. Она не понимает зачем это надо и если бы я не стал приседать первым — наверное не стала бы. Но мне необходимо чтобы ее волевая сфера ослабла, чтобы критическое мышление стало не таким критическим, чтобы у нее возникло туннельное зрение, а этого легче всего добиться с помощью усталости. Томоко — тоже приседает вместе с нами. Она быстро устает и прекращает на двадцатом разе. Мы с Наоми — продолжаем приседать. Я держу достаточно высокий темп, чтобы она следовала за мной.

— Хорошо — выдыхаю я, глядя на Наоми. Она устала, у нее сбилось дыхание. Тем временем Томоко зажигает свечи на пентаграмме, и я делаю приглашающий жест. Наоми входит в пентаграмму и инстинктивно занимает место в центре. Что я говорил о символах? Никому в голову не придет встать в углу пентаграммы или с краю, любой человек займет именно центр — так уж устроено наше сознание. Каждый человек, которому скажут встать в пентаграмму — встанет ровно посредине. Мы, люди — довольно предсказуемые существа.

— Нити… — вернее это веревки. Шпагат, купленный Томоко в хозяйственном магазине. Мы с Томоко довольно быстро растягиваем шпагат, цепляя его к заранее вбитым в стену креплениям. Через некоторое время часть комнаты напоминает не то затянутое паутиной логово огромного паука-людоеда, не то комнату-ловушку из боевика с Томом Крузом — нити прошивают ее везде.

— Теперь… маска. — Томоко передает мне маску для сна, я протягиваю ее Наоми и утвердительно киваю. Она немного колеблется, но надевает маску на глаза. Теперь она не видит нас. Томоко пролезает через нити к ней поближе и подтягивает за собой ведро со смесью.

— Итак мы начинаем — говорю я, глядя как Томоко споро закатывает рукава кимоно у Наоми. Закатывает их выше локтей. Вопросительно глядит на меня. Я киваю. Томоко берет ведро и погружает руки Наоми (та вздрагивает) в смесь. Смесь — липкая, отвратительная на ощупь, холодная и гадкая. Наоми стискивает зубы.

— Ты должна делать то, что правильно — говорю я, следя за тем, чтобы мой голос звучал глухо и отстраненно: — стой на месте. Это то у тебя должно получится.

— Стой — вторит мне Томоко, обмакнув каждую из рук в смесь и отойдя в сторону: — стой там, где ты стоишь.

— Что это? — бормочет Наоми: — что это у меня на руках? — смесь покрывает ее кисти и предплечья, тягучая, отвратительно пахнущая, марающая все, до чего она дотрагивается. Инстинктивно Наоми разводит руки чуть в стороны, чтобы не замарать белое кимоно. Отлично. Начало положено, все идет именно так как надо. Она стоит в центре, окружённая нитями шпагата, которые быстро покрывает смесью Томоко. Горят свечи. Я делаю шаг к выключателю и гашу свет. Единственным источником света остаются свечи по вершинам нашей пентаграммы. Томоко заканчивает покрывать шпагат смесью и присоединяется ко мне. Мы молчим. Наоми стоит и ждет.

Примерно через минуту она начинает беспокоится и водить головой по сторонам. Она ничего не видит, на глазах у нее маска, снять ее она тоже не может — ее руки покрыты липкой, отвратительно пахнущей массой и если она поднимает руки к лицу, то неминуемо замарает маску, лицо и одежду. Поэтому она все еще держит руки разведенными в стороны, но ее беспокоит тишина вокруг и поэтому она начинает поворачивать свое лицо из стороны в сторону.

— Ребята? — говорит она и ее неуверенный голос звучит в тишине кабинета: — вы тут? Что происходит?

Никто ей не отвечает и она, колеблясь — поднимает руку к маске на лице, но потом останавливает руку на полпути. Она не может снять маску, потому что на ее руках — липкая масса. Потому что они грязные. И она неминуемо замарается. А еще — она замарает маску, замарает кимоно. Которые не ее. Будь это ее собственность — она бы могла это сделать, но замарать чужую собственность… она ответственная девушка. Старший ребенок в семье, у нее еще двое младших — братик и сестра. Результат — она всегда отвечала за них. Всегда была виновата, если с младшенькими что-то случалось. Всегда думала о себе в последнюю очередь. И ей нельзя было ошибаться, цена ошибки была слишком высока для нее. Такая ответственность тяжела даже для плеч молодых родителей, чего уж говорить о ребенке — у нее практически не было детства. Были заботы. Подтереть нос, постирать пеленки, не забыть дать лекарства, проследить чтобы все поели… и только потом можно было делать домашнюю работу. Неудивительно, что староста так любит школу — в школе она отдыхает. Неудивительно что ее привлекает секс и все что с этим связано — для нее это символ свободы. Бунта.

— С этого момента — говорю я и Наоми вздрагивает, услышав мой голос: — с этого момента представь, что я — твой отец. А Томоко — твоя мама. Хорошо?

— А… да, хорошо — кивает Наоми, все еще стоя в центре пентаграммы с слегка разведенными в стороны руками. С ее пальцев на пол начинает капать липкая смесь.

— Наоми! Прекрати дергаться и стой прямо! — говорю я, слегка изменяя свой голос: — все делай правильно! Ошибаться нельзя!

— Ты ни на что не годишься! — подключается Томоко: — так-то ты показываешь свою благодарность! Стой прямо!

— Д-да! — Наоми заметно напрягается и выпрямляет спину. Я вздыхаю. Как много работы.

— Вот так и стой — говорю я: — правильно — стоять. Все всегда стояли, а кто не стоит — тот достоин осуждения.

— Наше деды и отцы стояли и нам стоять велели — поддакивает Томоко: — а ты что, самая умная? Стой!

— У меня голова кружится — говорит Наоми: — извините.

— Не надо искать себе оправдания! Твои отец и мать тяжело трудятся для того, чтобы у вас была возможность стоять, тварь неблагодарная! — говорю я, глядя как она вздрагивает от этих слов. Попал?

— Стой как следует! — вторит мне Томоко: — и младших научи стоять как следует! Ты несешь ответственность не только за себя, но за всех нас. Ты — лицо нашей семьи, а у тебя руки в какой-то гадости!

— И-извините. — староста пробует спрятать руки за спиной. Получается не очень и она едва не теряет равновесие, которое так трудно сохранять с завязанными глазами, она шатается и делает шаг в сторону, выравниваясь.

— Вот видишь! — говорю я: — ты ни на что не способна! Неужели так трудно было просто постоять смирно?! Просто постоять! Ты не способна стоять прямо, Наоми?!

— Вы поглядите на нее! Стоять разучилась! Выпрями спину! Твои мать и отец днем и ночью стараются чтобы у тебя была возможность стоять в такой престижной школе, чтобы ты не думала о еде или крыше над головой, пока ты стоишь! Все что от тебя требуется — просто стоять, но ты и на это не способна! — говорит Томоко и я вижу как из-под маски на лице у Наоми — текут две мокрые дорожки.

— Прекрати ныть! — говорю я: — выпрями спину! Стой!

— Я… я уже не могу стоять. — говорит Наоми, пошатываясь: — можно я хотя бы маску с лица сниму? — ей трудно сохранять равновесие в темноте, попробуйте напялить маску на глаза и стоять прямо, да еще после того, как вы присели пятьдесят раз. Если вы не переносите центр тяжести, сохраняете хладнокровие и следите за собой — это довольно легко. Но если вы уже разок оступились… выправить положение становится все трудней.

— Надо стоять правильно — говорю я: — правильно — это с маской на глазах. Ты же не хочешь совершать ошибки, не так ли?

— Ты же не хочешь замарать все, к чему дотронешься? — добавляет Томоко: — тогда все увидят, что ты грязная девочка.

— Н-но… — Наоми опускает плечи. Ее руки висят плетьми. Она всхлипывает.

— Я не хочу больше! — говорит она: — пожалуйста!

— Мало ли что ты хочешь — отвечаю я: — это жизнь, в ней надо поступать так, как надо. Так, как старшие говорят.

— Д-да! — поддакивает Томоко, но в ее голосе звучит сомнение, она бросает быстрый взгляд на меня. Я прижимаю палец к губам и качаю головой, мол нет, не надо. Делаю жест, и она достает две заранее приготовленные маски. Просто распечатанные на принтере фотографии, с дырками на месте глаз. Я беру свою и прикладываю к лицу. Завязок на ней нет, но нам и не надо.

— Если ты будешь делать что хочешь, то ты ничего не добьешься в жизни — продолжаю я: — только делая все правильно можно чего-то добиться. Снимать маску — неправильно. Снимать кимоно неправильно. Марать все вокруг своими грязными руками — неправильно. Ты же не хочешь, чтобы все вокруг узнали, что ты — грязная?

— Кто станет водиться с такой грязной как ты? — задает вопрос Томоко. Она явно обеспокоена состоянием Наоми но я показываю ей что все идет как надо. Она до конца не уверена, но доверяет мне. Томоко — молодец.

— Стой на месте, не снимай маски, не двигай руками, только так ты сможешь избежать ошибок…

— Стой на месте, и никто не узнает какая ты грязная девчонка на самом деле…

— Стой не двигайся и не трогай маску…

— Стой, не вздумай замарать все вокруг…

— Стой на месте и оставайся… — мы с Томоко говорим хором, речитативом, а капеллой, создается такое ощущение, что нас не двое, нас больше, мы — голос общества, осуждающий шепоток в раздевалке, упреки наедине, обидные слова в спину…

— Аааа!!! — вдруг кричит Наоми и срывает маску с лица, ее глаза залиты слезами: — Да пошли вы все! Пошли вы все!!! Вы! Все! Пошли!!! — она запачкала себе лицо и отбросила маску в сторону, она твердо стала на ноги и нашла нас взглядом. Отшатнулась.

— Папа? Мама? — говорит она. Да, наши маски — это портреты ее родителей. Неожиданно, да? Конечно, она понимает, что ее родителей на самом деле тут нет, но символы… я же говорил о символах.

— Стой на месте — предупреждаю я, держа маску перед лицом: — стой на месте Наоми. Еще не все потеряно, ты еще можешь поступить правильно, хотя ты уже замаралась.

— Вернись в круг и надень маску на глаза — говорит Томоко: — ты грязная девчонка, ты же не хочешь, чтобы все увидели какая ты на самом деле?

— Вы не мои родители — говорит Наоми, она все еще держит руки в стороне от тела, липкая смесь покрывает ее предплечья и кисти, капает с кончиков ее пальцев. Ее лицо уже замарано, она раскраснелась, на щеках блестят мокрые дорожки от слез, ее грудь вздымается от участившегося дыхания.

— Ты говоришь неправильные вещи — выставляю маску вперед я: — Наоми, одумайся. Говори правильно. Будь чистой девочкой. Не будь грязной девочкой.

— Не говори неправильные вещи. Говори правильные вещи. Вернись в круг. Будь чистой — говорит Томоко, которая на удивление хорошо справляется со своей ролью. Надо будет ей булочку с якисобой купить. И газировку с кусочками персиков.

— Я уже не могу быть чистой! — кричит Наоми: — я — грязная! Вы что, не видите?! — она встряхивает руками, покрытыми отвратительной жижей: — вы не видите, да?!

— Неправильно быть грязной…

— Правильно быть чистой…

— Правильно вернуться в круг…

— Правильно взять маску…

— Неправильно кричать на своих родителей…

— Да не родители вы мне! — кричит Наоми делает шаг вперед и упирается в веревки, натянутые нами. Веревки покрывает эта же жижа, эта же слизь и она останавливается в нерешительности. Кроме веревок, комнату перегораживают два стола и залезть на стол в белом кимоно, сковывающем движения — нереально.

— Неправильно говорить, что родители — не родители — укоризненно замечаю я: — мы так много труда приложили, чтобы у вас был кусок хлеба и крыша над головой, и вот какая благодарность!

— А я всегда говорила, что из нее ничего путного не выйдет — добавляет Томоко и видимо попадает по месту — Наоми дергается, словно ее кнутом вытянули по спине, выпрямляется и смотрит на нас, на импровизированную баррикаду, между нами.

— Да пошли вы — говорит она. Она больше не кричит. Она просто говорит. Она поднимает руки, покрытые отвратительной жижей, и начинает разматывать пояс кимоно, мараясь сама и марая одежду. Мы с Томоко на два голоса причитаем что это неправильно, что все сейчас увидят, что надо вернуться обратно, угрожаем, просим, приказываем…

Наоми сбрасывает с себя кимоно, оставшись совершенно голой, она не стесняется, она стоит прямо, ее тело перепачкано жижей.

— Да — говорит она: — я — грязная. Довольны?! Вы — довольны?! А теперь… — она подходит к баррикаде, отводит в сторону веревки, пачкаясь в процесс и вскарабкивается на столы. Спрыгивает с них и встает прямо перед нами. Я опускаю маску. Томоко — тоже.

— У тебя получилось — говорю я своим голосом: — поздравляю, сестра.

— Ты справилась — вторит мне Томоко: — поздравляю, сестра.

— … — Наоми некоторое время молча переводит взгляд от меня на нее, а потом — резко, как будто из нее вынули стержень — падает на колени и начинает рыдать. Томоко тут же накидывает на нее покрывало, я сажусь и обнимаю ее.

— Нет! — говорит Наоми, пытаясь отодвинуться: — нет, я вас замараю! Эта … штука на мне! Я грязная!

— Ты — самая чистая девушка на свете — говорю я и прижимаю ее к себе: — а эта штука высыхает и не оставляет пятен. И легко отстирывается, хоть и пахнет не очень.

— Я тобой так горжусь — говорит Томоко и садится рядом, обнимая Наоми с другой стороны: — ты такая молодец!

— Но… — староста смотрит на меня, на нее и снова заходится в рыданиях.

— Ну-ну… — говорю я и поглаживаю ее по спине: — все уже закончилось. Видишь — ты в состоянии преодолеть страх несовершенства. В состоянии быть грязной и свободной от оценок. Ты можешь совершать ошибки, это совершенно нормально — совершать ошибки. Как-нибудь я расскажу тебе о том, почему ошибки лучше, чем верные ответы и почему неудачи лучше чем победы, только напомни мне, ладно?

— Ладно — шмыгает носом староста.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, слегка отстраняясь.

— Непривычно — говорит она, словно прислушиваясь к самой себе: — как-то… странно. Свободно?

— Хорошо — киваю я. Ритуал прошел удачно, думаю я, можно начинать выводить человека из транса, убирать комнату и становится обычными японскими школьниками, как и всегда.

— Да… — бормочет староста: — я будто свободна. Вот, поглядите! — она встает, стряхивает с себя покрывало и предстает перед нами голая, измазанная в коричнево-зеленной жиже: — я могу быть и такой! И мне не страшно.

— Никак не могу отделаться от мысли, что все наши ритуалы будут голыми девушками заканчиваться. — говорит Томоко.

— Обижаешь — отвечаю я: — некоторые ритуалы будут ими начинаться.

Глава 5

Хорошая традиция должна быть кем-то заложена, как краеугольный камень в основание дома, как первое дерево на месте цветущего сада. Но иногда она формируется сама по себе. Так, после ритуала и уборки его последствий — мы были изрядно уставшими и предложение Томоко попить чаю со сладостями пришлось как нельзя кстати — школы тут не закрываются на ночь, представьте себе. А мы все равно домой идем пешком — все живут в шаговой доступности от школы, дальше всех живет Томоко.

Так что Томоко приготовила чай (Наоми все еще пребывала во фрустрации, глядя в стенку и улыбаясь) и мы сели чаевничать. Чаевничали мы с бельгийскими печеньками, которые достала нам староста и с тянучими белыми моти, которые принесла Томоко. Моим вкладом в общий котел были конфеты, купленные по пути в школу. Обычные конфеты.

А почему я считаю, что такие вот чаепития будут хорошей традицией? Да потому что одного «ритуала» для осознания и просветления — маловато будет. Человек в таком вот состоянии обязательно что-нибудь не так поймет и начнет потом косячить. Потому после «ритуала» обязательно надо спокойно посидеть и пока психика пластична после пережитого стресса — направить его в верное русло. Пока чай еще горяч в наших чашках. Пока мысли у прекрасной девушки не усядутся на дно подсознания сформировав застывший пласт умозаключений. Нам с ней еще многое предстоит прожить, возможно — переписать ее жизненный сценарий, поправить правила ее собственной игры, сформировать точку зрения… научить управлять отношением, но сейчас надо убедиться, что все сделано правильно.

— Само по себе стремление к перфекционизму, к совершенствованию — это не плохо. — говорю я, поставив чашку на стол. Наоми поворачивает голову ко мне, ее взгляд все еще блуждает где-то далеко.

— Плохо, когда это не твои стремления. Когда это действие происходит из страха. Вот, например — если ты ходишь в спортзал, потому что тебе это нравится — то это хорошо. Если ты ходишь в спортзал, потому что ты хочешь стать лучше, это тоже хорошо. Если ты ходишь в спортзал просто для того, чтобы поглазеть на мускулистых парней — и это неплохо. До тех пор, пока это твой выбор. Но если ты ходишь в спортзал, потому что тебе так сказали, потому что «хорошие девочки» должны так делать и потому что если ты не будешь ходить, то к тебе станут хуже относиться — вот это плохо.

— … — Наоми ничего не говорит, только в ее глазах пляшут отблески горящих свечей. Да, после уборки мы снова погасили свет и зажгли свечи. А что? Романтично.

— Чего-то я не понимаю — чешет голову Томоко: — то есть например если ты сам хочешь учиться хорошо — то это нормально, а если ты учишься хорошо только потому что тебя заставляют — это плохо?

— Я бы не говорил в терминах «хорошо» и «плохо». Скорее — если ты делаешь что-то из страха — это отнимает у тебя энергию. Страх может и давать энергию — но разово. А вот тревога, тревожность — постоянно высасывает из тебя всю твою силу.

— Эм… — Томоко берет из тарелочки печеньку и кладет в рот. Хрустит ей. Задумывается. Наоми по-прежнему молчит. Ей хорошо. Знакомое чувство — когда все твои страхи и тревоги на какое-то время исчезают и ты вдруг чувствуешь, как же на самом деле легко жить. Легко дышать. Наваливается такая счастливая усталость и осознание какой же на самом деле огромный груз давил на твои плечи прежде. Сегодня ночью она будет спать как убитая и без сновидений — как человек, который отработал свою смену честным и тяжелым трудом и у которого нет долгов и тревог. Я смотрю на ее лицо, освещенное причудливой игрой света и теней от наших свечей, чувствую кожей лица теплый свет, вдыхаю легкий аромат чая и чего-то еще, наверное, это корица… или бельгийские печеньки. В кабинете прохладно и Наоми накинула сверху свою курточку, но наши ноги уже в тепле. Мы сидим втроем вокруг котацу и пьем чай. Первый ритуал Клуба Экзорцизма прошел успешно, теперь время задушевных бесед в стиле воскресной детской передачи в десять утра. В стиле «Дети, сегодня мы многое узнали!» — с обязательной простенькой моралью и выводом. Не играйте со спичками, не разговаривайте с незнакомцами, не мешайте водку с пивом и не кладите палец на спусковой крючок, если не хотите никого убить. И не повторяйте этого дома без присмотра специалистов. Все трюки были исполнены тренированными каскадёрами с соблюдением техники безопасности и с участием экипажа двух пожарных машин.

— Но тогда в чем разница? Если Наоми и так хорошо учится и так — тоже хорошо учится? — наконец выдает Томоко, закончив с печенькой.

— В отношении — отвечаю я: — только в отношении.

— То есть…

— То есть — вот хочет Наоми по-прежнему быть отличницей боевой и политической подготовки — так пусть будет. Но это будет уже ее выбор. Перфекционизм для себя, желание довести дело до конца, желание стать лучшим в своем деле или выиграть соревнование — это классно. Что бы ты ни делала — делай без страха. Я вообще в конечном счете тут мессия, вот.

— Мессия? Типа Иисуса? — подпрыгивает на месте Томоко на своей упругой попе: — или Будды?

— Не в этом смысле. У меня миссия! — я важно поднимаю палец вверх. Томоко следит за пальцем и смотрит в потолок, желая увидеть миссию. Ожидаемо — ничего не видит и возвращает взгляд на меня.

— У каждого экзорциста должен быть враг. Не, не, не. Я неправильно начал, сейчас, погоди… — я принимаю крайне серьёзный вид, наклоняюсь вперед и начинаю играть желваками: — у каждого экзорциста должен быть АРХИВРАГ!

— Чиво? — тянет Томоко, глядя на меня округлыми глазами: — что это еще такое?

— Ну, это как Джокер для Бэтмена или как Дарт Вейдер для Люка Скайуокера. — поясняю я.

— Дарт Вейдер — отец Люка — отмораживается Наоми: — это скорее конфликт отцов и детей.

— Неожиданно — говорю я, глядя на старосту. Действительно, от кого, от кого, а от нее знание франшизы «Звездных войн» — неожиданный поворот.

— Ну… тогда Император Палпатин. Неважно. В любом случае у любого героя есть антигерой, АРХИВРАГ! А для рядового, изгоняющего демонов таким Архиврагом безусловно станет сам Сатана со своей армией генералов! Надо бы с Хироши проконсультироваться, но я практически уверен, что там есть Везельвул, Люцифер, Левиафан, Абадонна и прочие. Но вишенка на торте, ультимативная цель — сам Владыка Ада! — я воздел вверх руки и захохотал. Адским хохотом, да. Жалко, что не лето и не идет дождь, звуки раскатов грома были бы очень кстати.

— Император Палпатин был скорее фигурой за кулисами — объясняет Наоми, не обращая внимания на мой хохот: — архиврагом Люка действительно был Дарт Вейдер, но как я уже говорила это скорее конфликт поколений.

— Эти Зведные Войны такие интересные? — задается вопросом Томоко.

— Ладно — говорю я: — тяжелая публика. Могли бы и посмеяться.

— А… так это была шутка… — сочувствующе качает головой Томоко: — Кента-кун у тебя так много хороших сторон. Просто очень много. К сожалению, чувство юмора к ним не относится.

— Если ты станешь стэнд-ап комиком, то ты умрешь от голода. Или переломов. — добавляет Наоми.

— А почему от переломов-то? — спрашиваю я и понимаю, что попался в ловушку.

— Которые тебе нанесут благодарные зрители. — заканчивает Наоми: — за такое прекрасное шоу.

— Да ладно вам — отвечаю я: — я вообще такой отвратительный анекдот знаю… хотите — расскажу? Про пирата и чайку?

— Спасибо не надо — отвечает Наоми: — мне и так мыться надо как домой приду… а тут еще анекдоты от тебя… это мне нужно будет шампунь в уши заливать потом.

— Ну, как знаете. Вы только что лишились уникальной возможности почувствовать одновременно веселье и отвращение… впрочем ладно, как-нибудь потом. Так вот, я говорил о Враге Рода Человеческого, который мой Архивраг и следовательно — Архивраг нашего Клуба Экзорцистов. Здесь должен греметь гром и все такое… — я огляделся вокруг в поисках жестяного листа или барабана. Ни того ни другого в нашем клубе не было.

— Тудум! — произнесла Томоко: — Тарарара!

— Ладно — кивнул я: — сойдет. Так вот, наш Архивраг…

— Тудум! Тарарара!

— Да погоди ты! Не сейчас! Вот я скажу имя — тогда и гром!

— А… ясно…

— Архивраг нашего клуба — это демон, который веками терзает и мучает все человечество, руку которого на своем сердце хоть раз чувствовал каждый человек, это он делает друзей врагами, это он стоит за жестокостью и подлостью, это он заставляет людей совершать поступки, которых они потом стыдятся!

— ТУДУМ!

— Сейчас — вовремя, спасибо. Так, о чем я … ах да. Этот демон — ослабляет руку воина, лишает сна матерей, заставляет красавиц ревновать, это он поднимает нации на войну, это он вкладывает нож в руку бандита, чтобы ударить в спину… это он стоит за огромным количеством загубленных жизней и судеб! И имя этому демону… — тут я делаю драматическую паузу. Оглядываю свою паству. Наоми наконец пришла в себя и смогла сфокусировать свои глаза на мне. Томоко подалась вперед у нее на губах замер очередной «тудум!».

— И имя этому демону — страх. — говорю я уже спокойным голосом.

— Что? — переспрашивает меня Томоко.

— Я говорю — имя этому демону страх. Ну… типа Фобос.

— Ой! Тудум! Тарара!

— Вот! Вот. Ладно, кроме шуточек, девушки. Не зря эти штуки фобиями называют. В основе ваших проблем — страх. Как только вы научитесь с ним справляться — вам станет намного легче. И не только со страхом, но и с тревожностью, со всеми этими вашими социальными фобиями. — говорю я и допиваю свою чашку чая.

— Как-то это неожиданно — говорит Томоко: — страх. Не, не так. СТРАХ! Во. Обычно говорят, что это парни должны быть смелыми, а не девочки.

— В этой стране целая традиция что женщины чаще смелее чем мужчины. — хмыкаю я: — столько историй про это.

— Это да. — кивает Томоко: — женщины-самураи и жены самураев должны быть больше самураи чем сами самураи. Но от обычных женщин этого не требуется.

— Всегда легче жить без страха, чем с ним. Парадокс, но воин, опасающийся за свою жизнь — скорее всего погибнет, тогда как тот, что не боится смерти — скорее выживет. Страх сковывает человека и не дает ему проявить себя, бесстрашие — освобождает его.

— Мне кажется это сложно — признается Томоко: — я такая трусиха…

— Ты-то? Ха! Да ты одна из самых смелых людей, которых я знаю — отвечаю я: — вспомни тут ночь и снег на мосту Влюбленных Парочек. И то, что было потом… мало кто смог бы так.

— … — Томоко опускает голову и легкий румянец, едва видимый в свете свечей появляется у нее на щеках.

— Я не зря тут вас раздевал. Самый первый страх у девушек — именно социальный. Тот факт, что вы смогли его преодолеть — значит очень многое. Вы уже смелые. Вы уже сильные. Теперь осталось только направить вашу силу в нужное русло. — я смотрю на них. И думаю, что добавлять что-то типа «ибо вы есть меч в руце Господа Нашего и сим я сокрушу врагов Его!» — будет слегка перебором. Все-таки не секта у нас. Хотя чего-чего, а секту я бы смог организовать. И работка непыльная и денег вдоволь и власти на тебя сквозь пальцы смотрят… но не смогу я. Засмеюсь на второй же проповеди, буду ржать и по полу кататься, а секта — это для людей без чувства юмора. Любые секты терпеть юмора не могут, там они уязвимы становятся. Так что — никаких сект. Все у нас будет на демократических началах. Как говаривал дед Щукарь — колхоз дело добровольное. Вот и у нас — только будучи в здравом уме и твердой памяти по обоюдному согласию. Аминь.

— Ладно. — говорю я: — пора и по домам уже. Я вас провожу.

— Погоди — останавливает меня Наоми: — а что, если я теперь не хочу учиться? И форму школьную носить? И … много чего хочу… — она краснеет: — возможно даже …

— Это нормально — отвечаю я: — ты так долго сжимала себя, держала этот груз, пыталась сжать себя еще сильнее, что сейчас у тебя наступило расслабление. Я рекомендую не принимать решения прямо сейчас и в течении как минимум недели начиная с этого момента. Если тебе совсем сложно — скажись больной, полежи чуток дома. Разберись в себе. Тебе сейчас сложно, потому что никогда в жизни ты не задавала себе вопрос — чего хочешь именно ты. Ты всегда делала то, что от тебя требовали. Постарайся заглянуть сама в себя и найти то, что ты сама хочешь. Кем ты хочешь быть и что тебе для этого надо. И если тебе это по душе — все пойдет само. Это как… ну как у музыканта — если он любит играть, то он играет в любое свободное время и это ему не в тягость.

— Это как у тебя с твоим боксом? — задает вопрос Наоми и я киваю. Действительно, люблю я единоборства, хотя вроде и толку от них в современном мире не так чтобы очень, куда нужней финансовая грамотность и умение в сети серфить… но люблю и все тут. Готов днями заниматься. Изучать. Тренироваться.

— Я вот думаю — а может ты и меня научишь? — спрашивает Томоко: — мне бы пригодилось. Я тот раз такая … ну мне страшно было…

— Научу, чего же нет. У меня как раз Шизука в такие ученицы набилась — отвечаю я: — мы с ней на субботу в зал договорились о встрече. Нобу-сенпай мне разрешает теперь.

— В любом случае — ты пока резких движений не делай — предупреждаю я Наоми: — все эти «брошу школу и пойду в банду босодзоку» или там «стану проституткой и умру от кокса». Ты сперва переживи, устакань у себя все в голове. А вообще, на следующей неделе каждый вечер будем в клубе чаи гонять и за твоим прогрессом следить.

— Хм… хорошо — с сомнением качает головой Наоми. Ей как раз сейчас охота хлопнуть ладонью по столу и перевернуть этот стол нахрен. Прекратить играть по правилам, а возможно вообще прекратить играть. У нее катарсис случился только что, ей охота менять все вокруг, ломать, крушить, перестраивать и уже на обломках — заснуть, чтобы потом проснуться прекрасной птицей Феникс. Не сдерживать свои так сказать «души прекрасные порывы». Вот только в жизни сломать что — раз плюнуть, а вот построить… так что пусть потерпит. Успеет еще к босодзоку примкнуть.

Наконец мы прибираем чайный сервиз, прячем в коробочку сладости, чтобы не засохли и запираем клубную комнату на ключ. В старом корпусе уже горит только аварийное освещение — зеленые таблички с пиктограммой бегущего человечка и стрелочкой к выходу. Мы идет по темным коридорам и болтаем о чем-то легком — о том, что завтра опять будет математика и хорошо, что Наоми нам помогла ее сделать, о том, что Хироши — странный и как будто с другой планеты, о том, что Натсуми — страшная и ее родители наверное якудза какие-то, ну или в министерстве работают. О том, что у Наоми есть дома кот и что тот раз мы его не видели, потому что она его заперла. Так и знала, что будет что-то непотребное, а она перед котом смущается. О том, что у Томоко мурашки по коже от Шизуки, но она, вроде бы, девочка неплохая, а с ее бывшими подружками Томоко больше и знаться не хочет. Предательницы. О том, что Дзинтаро успел предложить ей встречаться, вы представляете, какой наглец?

Когда мы выходим на улицу — нас встречает свежий воздух, удивительно теплый для этого времени года. Все вокруг неуловимо преобразилось, словно в сказке — с неба крупными хлопьями валит снег.

— Совсем как в ту ночь — говорит Томоко и снова краснеет. В свете фонарей, с выдыхаемым облачком слов, с легким румянцем на щеках — она выглядит донельзя мило. Я смотрю на нее и думаю о том, что первыми результатами своей жизни в этом мире — я доволен. Если эти результаты такие … милые. Не факт, что она бросилась бы той ночью с моста, но даже если нет — все равно жизни ей бы в школе не дали. И по этому поводу мне еще придется с нашими хищницами разбираться. И с Аки. И с Шизукой. Видел я как-то одну пьесу, с названием «Долги». Там речь шла о человеке, который всем был должен. И ничего он так не хотел, как отдать все долги. Вот только, оказывается эти долги — это было все, что держало его на земле. И с каждым отданным долгом — его становилось все меньше. И, когда он отдал последний — его не стало. Такая вот метафора о том, что может быть, может быть мы — это просто сумма наших обязательств. Поэтому хватит бежать от обязательств и долга. Пришло время их исполнять.

Глава 6

Во время снегопада — воздух становится теплым и словно бы застывает на месте, наступает такая необычная, глубокая тишина, что слышно, как поскрипывает снег под ногами. Наоми шла задумчивая, держа портфель двумя руками спереди и опустив голову. Мы с Томоко шли сразу за ней.

— А я думаю… — говорит Наоми, не оборачиваясь: — а может в караоке сходим? На следующей неделе? Или на выходных?

— Можно — откликается Томоко: — лучше вечером после школы. А то на выходных мы с семьей в гости к родственникам едем. В деревню.

— Кента? — Наоми поворачивает голову, приостанавливаясь. Я тоже останавливаюсь, чтобы не натолкнуть на нее. И откуда такая привязанность местных школьников к караоке? Что за желание поорать плохие песни в тесной компании? Мне кажется, что тут дело в том, что аборигены чрезвычайно чувствительны к звуковому загрязнению и стараются делать все свои дела как можно тише и незаметней. Раньше перегородки между комнатами были из тонких листов рисовой бумаги, усиленных бамбуком, так что речи о звукоизоляции быть не могло. Общая конструкция традиционного японского дома скорее усиливала звуки, и местные привыкли не обращать внимания на звуки, которые не касаются их прямо и непосредственно. Как следствие — так же привыкли не шуметь без надобности и не орать в присутственных местах. Так что возможность орать дурниной любимую песню в компании таких же охламонов прямо ассоциируется с разрывом шаблонов, дикими оргиями и шабашами на Лысой Горе. То есть нравится это все обычным школьникам.

— Конечно — говорю я, понимая, что пауза затягивается: — караоке. Должен предупредить, однако, что петь я не умею.

— Да я знаю — машет рукой Наоми, смахивая снежинку, опустившуюся ей на нос: — не переживай, я тоже не умею.

— А я вот умею — заявляет Томоко: — я королева караоке. Вы еще умолять меня будете чтобы я вам спела. Вы прямо сейчас идете с самым известным и популярным айдолом в истории Японии.

— Ага. — Наоми поворачивается и продолжает свой путь: — вот и послушаем. — мы проходим мимо угасающего фонаря в переулке, его лампа то вспыхивает, то угасает, освещая окружающее неверным, дребезжащим светом. В этом вспыхивающем и угасающем ореоле я вижу контейнеры для раздельного сбора мусора, капроновую сетку, которая укрывает полиэтиленовые мешки от растаскивания вездесущими воронами и неясную фигуру возле этих самых мешков. Фигура курит — виден яркий огонек сигареты. Я напрягаюсь. Да, переулки в провинциальном городе в Японии это вам не фавелы в Рио в двухтысячные и не гетто в Нью-Йорке восьмидесятых, и даже не Питер девяностых, но все равно я начинаю напрягаться. Отстраняю девушек чуть в сторону, так, чтобы пройти мимо незнакомца самому, отодвинув их ближе к стене переулка. Начинаю просчитывать его движения и степень опасности — один, по всей видимости немного поддатый, запах алкоголя, неверные движения, пошатывается, держится за стенку. Типичный алкогольный самурай, очередной воин, проигрывающий свою битву с сакэ, но сражающийся до последней иены в кармане. Наверное, заблудился по дороге домой или в поисках дома своего знакомого или девушки, вот и стоит, бедолага в переулке, под нервно дрожащим светом перегорающей лампы.

Мы проходим мимо него, девушки на некоторое время замолкают и наступает тишина, в которой отчетливо слышен скрип снега под ногами и неясное бормотание борца с алкоголем. Боролся он с этим неприглядным явлением, явно пытаясь побороть зеленого змия путем его потребления. Как специалист могу сказать, что такой способ борьбы обречен на поражение, однако этот конкретный борец с алкоголем — по всей видимости моего мнения не разделяет.

Наконец и переулок, и гаснущая лампа в нем и обычный японский алкоголик рядом с контейнерами для мусора — остаются позади и Наоми облегченно вздыхает.

— У нас в округе такого обычно не бывает — извиняющимся тоном говорит она, так, словно лично несет ответственность и за гаснущую лампу, и за контейнеры с мусором и за забытого всеми одинокого алкогольного самурая.

— У нас одна и та же округа — замечает Томоко: — мы ж соседи практически. А этого … пьяницу я никогда прежде не видела.

— Вот поэтому и надо провожать вас до дома — говорю я, поднимая вверх палец с видом умудренного жизнью старика: — во избежание так сказать прецедентов. А то «сама дойду», да «сама дойду».

— Она просто нас стесняется — говорит Томоко: — у нее ж и сестричка есть и братик… наверняка кто-то подсматривать будет, с кем она до дома дошла. Будут потом дразнить…

— Вовсе нет! — вспыхивает Наоми: — просто мама может увидеть и …

— Да ты не волнуйся, мы тебя доведем до угла и оставим. Издалека посмотрим как ты в дом зайдешь — успокаиваю я нашу старосту: — так что никакого позорного столба, вываливания в смоле и пухе, никакой полиции нравов и осуждения на комсомольском собрании группой товарищей.

— И … вообще это я раньше так говорила! — Наоми сжимает кулаки: — до того, как … ну до ритуала. А сейчас… сейчас я требую, чтобы вы проводили меня до дома! До самого крыльца!

— Ты уверена? — спрашивает Томоко, лукаво улыбаясь: — а что твоя мама подумает?

— Уверена! — кивает Наоми: — а то ночь на дворе и мало ли что со мной произойти может! Всякое может произойти… — тут она опять краснеет и мне почему-то кажется, что под «всяким» нашей старосте вовсе не всякое мерещится, а вполне конкретное. Опять-таки, кто мы такие, чтобы это осуждать? Мы это поощряем. Нам такое нравится. Староста класса, строгая отличница в очках с внушительным объемом груди, которая втайне мечтает о изнасиловании — это ж просто сказка какая-то! Так что осуждения с моей стороны она не дождется. Со стороны Томоко — тоже. Томоко у нас поощряет вообще все, ей все интересно, крайне любопытно и очень-очень волнительно. Так что в нашем скромном коллективе наша староста свой социальный ранг этим вот не уронит. Скорее поднимет. Можно конечно и попробовать помочь ей в организации такого вот события… но это потом. Совсем потом, мне нужен будет контроль над ситуацией, а это сложно. Опять-таки нам нужны несколько парней, которые не будут трепаться, а это намного сложнее чем найти девственницу в выпускном классе, потому что парни намного большие сплетники и хвастуны, чем девчонки… а взрослых привлекать — усугублять риски и … вообще, о чем я думаю? Нет, всему свое время, нам еще неделю-другую старосту от перекосов в «непослушание из непослушания» выправлять на срединный путь Дао, так что потом, все потом. Как делать будет нечего. Лет через пять как говорит незабвенная Мидори-сан.

— Все пришли — говорит Наоми. Мы останавливаемся возле ее дома. В окнах горит свет. Наоми мнется с ноги на ногу, повернувшись к нам. Краем глаза замечаю, что штора на окне отодвигается, кто-то смотрит на нас. Наоми шагает вперед, встает на цыпочки и решительно целует меня в губы. На какую-то долю секунды я даже чувствую сладкий вкус ее языка, но она тут же отпрыгивает назад, кланяется и стремительно убегает в дом.

— Странно — говорю я, все еще чувствуя вкус ее губ на своих губах и вдыхая сладкий цветочный аромат: — странно…

— Ничего не странно — пожимает плечами Томоко: — я все думала кого она поцелует — тебя или меня. Думаю, она еще не дошла до того, чтобы меня на глазах у своей мамы целовать. Так сказать, не созрел протест.

— Не созрел протест и народные массы еще не готовы, как говаривал товарищ Ренин — киваю я: — возможно будущие великие войны грядущей пролетарской революции состоятся уже не при нашей жизни.

— Кто такой товарищ Ренин? — задает вопрос Томоко, пока мы отходим от дома старосты и свежий снежок скрипит под нашими ногами.

— Был такой один — отвечаю я: — и ты представь, эти вот слова он написал буквально за месяц до настоящей революции. Так что и нашу Наоми не стоит недооценивать, думаю она будет готова к переворотам намного раньше, чем мы предполагаем.

— Кто возражает — Томоко берет меня под руку и прижимается ближе: — я уверена, что она нас удивит еще. Никогда бы не подумала, что она … вот такая. С ней приятно говорить, когда она не давит своим авторитетом и не спрашивает за домашнюю работу или непорядок в одежде.

— Ну да. Наоми — довольно приятная девушка — признаю я, чувствуя, как Томоко прижимается ко мне своими … выпуклостями.

— А я? — спрашивает она, беззастенчиво напрашиваясь на комплименты.

— А уж ты тем более — отвечаю я: — ты у нас и красавица и смелая и умная. И даже скромная.

— Да, это моя отличительная черта — соглашается со мной Томоко: — я вылитая Ямато Надешико — скромная и тихая, покорная, готовая к испытаниям во имя духа Ямато и своего супруга… кто бы он ни был!

— Именно так — соглашаюсь я с ней, потому что мудрые мужи знают, когда с женщиной лучше не спорить и сейчас именно такой момент. Миллионы лет старые павианы вроде меня — смотрели на юных девушек в такие вот моменты и умилялись их непосредственности и женской мудрости.

— Ой! — говорит моя Ямато Надешико и останавливается. Я останавливаюсь вместе с ней и только сейчас понимаю, что мы снова стоим в том же едва освещенном переулке у тех самых контейнеров для раздельного сбора мусора (синий — для стекла!). И что незнакомец-алкогольный самурай — теперь стоит посредине переулка, затрудняя наш путь. Нет, конечно все еще можно протиснуться мимо, но это было уже неудобно.

— Эй! — говорит борец с алкоголизмом, держа руки в карманах, едва освещенный дрожащим светом перегорающей лампы уличного фонаря: — ты! Деньги сюда давай! А то я твоей красотке физиономию разукрашу! — и в неверном свете фонаря, в очередной вспышке я увидел, как он вынул руку из кармана. Щелк! Мое зрение обострилось, и я успел заметить блеск стали на узком лезвии выкидного ножа.

Вы можете недооценивать пьяного противника, противника в плохой физической форме, девушку, старика или ребенка — но никогда нельзя недооценивать человека с ножом. Для того, чтобы нанести другому человеку повреждения, несовместимые с жизнью голыми руками и ногами — надо постараться. Человек вообще довольно живучее существо, а свернуть ему шею, как показывают в кино — практически нереально. Даже у последнего дистрофика шея держится на мощных связках и сухожилиях, чтобы вывернуть позвонки относительно друг друга для разрыва спинного мозга — нужно зажать голову в тиски. Есть другие способы, да, но все они требуют немалого опыта и сил. Однако дайте человеку нож — и … достаточно одного выпада. Удара. Причем этот удар может быть не сильным, не быстрым, нанесенным нетренированной рукой — этого может быть достаточно. Поэтому нельзя недооценивать человека с ножом.

— Погоди! — тут же поднимаю я руки перед собой, создавая подобие барьера и подготавливая себя к разрыву дистанции: — постой!

— Ты не слышал?! — человек с ножом делает шаг, другой. Я загораживаю собой Томоко, молясь чтобы у нее достало ума отойти, убежать, дать мне пространство для маневра. Вообще, конечно, лучше пошариться в карманах и отдать ему деньги. Все деньги. Выслушать все, что он скажет и поджать хвост и … но что-то внутри меня сопротивляется этому. Я — взрослый человек, по крайней мере был и разумный выбор — не усугублять, тут же темно, у него нож, любая случайность и я лежу на свежевыпавшем снегу с кишками на коленях… надо договариваться, надо успокаивать его, надо отдать деньги и сделать все что он скажет, но…

Мое тело начинает вести себя совершенно самостоятельно, и я делаю шаг ему навстречу. Я скидываю куртку, так, чтобы она повисла на предплечье левой руки, я помню наставления De arte athletica, первого фехтовального трактата Европы, наставления Ханса Тальхоффера и моя голова вдруг становится ясной и чистой. Улыбка растягивает мое лицо, я уже и не помню эту улыбку, в этой жизни она была со мной лишь раз — во время поединка с Купером.

— По-моему ты что-то перепутал — говорю я и улыбаюсь. В моей голове нет комбинаций и приемов, не тактики и стратегии. Зверь проснулся и сейчас я с трудом удерживаю рычание в своей груди.

— Ты посмел угрожать мне этой железкой — говорит Зверь, растягивая улыбку на моем лице: — я засуну ее тебе в задницу. — когда я нахожусь в своем спокойном, рациональном состоянии — я никогда не говорю такие вещи. Потому что, если ты вдруг не сможешь исполнить свое обещание — будет неловко. Но Зверю плевать на это, Зверь намерен исполнить план досрочно, пятилетку в три года, а возможно и скорей. Рациональный я прекрасно понимает, что лучший выход из ситуации — отдать деньги и постараться убежать отсюда, не добавив лишних отверстий в уже имеющимся в моем организме. Разумный я — хватается за голову, потому что любой поединок с ножом — это чертова лотерея, а тут темно, противник слегка пьян и его движения труднее просчитать, потом у пьяных повышена толерантность к боли, хотя ухудшена скорость и координация, но черт возьми, с ножом скорость и координация не так уж и важны! Если бы на ринге стояли в перчатках — тут у него шансов не было бы, но ночью, в переулке, с ножом… куда ты лезешь, идиот, жить надоело?

И я вдруг отчетливо понимаю — надоело. Скучно. Неужели я переродился только для того, чтобы сделать карьеру, жениться, наделать детей и умереть? Мне — уже скучно. По-настоящему я чувствовал что живу во время того спарринга с Купером, во время конфликта на детской площадке и когда поймал Томоко на мосту.

Я гляжу на своего противника, чувствуя, как адреналин мощными толчками бьет мне в голову, и презрительная улыбка превосходства растягивает мои губы в улыбке.

— Что ты сказал?! — кричит он, срываясь на фальцет: — да я тебя! — и он идет на меня, выставив нож вперед. Шаг вперед и моя куртка в левой руке — накрывает его руку с ножом, он тотчас напрягается и тянет руку назад, но я не даю ему возможности освободить ее. Удар мыском ботинка в коленную чашечку заставляет его застыть, на мгновение, но долю мгновения и этого времени мне хватает чтобы нащупать его запястье под курткой. Я хватаюсь за его руку, радуясь, что все еще могу соображать, и Зверь не забрал себе контроль и управление. Двумя руками — если у противника в руке нож, то вы не станете рассчитывать на хват одной рукой. Вам важно вывести нож из игры. Я веду его руку вдоль себя, подталкивая ее снизу своим предплечьем, веду выше, болевой на локоть, провожу его локоть по прямой, образованной моим плечом, лопаткой, основанием шеи — подныриваю под его рукой… резко дергаю его руку вниз и в сторону… Сихо-нагэ! Бросок на четыре стороны! Любимый прием из айкидо, которое и специализируется на болевых на руки в стойке и выросло из противостояния с вооруженным холодным оружием противником.

Раздается противный хруст, рот моего противника растягивается в гримасе боли, но он не успевает произнести ни звука, как я бросаю его прямо вниз и его голова с треском ударяется о асфальт. Краем глаза вижу выпавший из его руки нож и отбрасываю его в сторону ногой. Адреналин и ненависть бурлят в моей крови, и я толчком поднимаю ногу, выбирая точку приложения энергии. Шея. Конечно же шея. Вернее — горло. О нет, я не смогу перебить позвоночник, даже ударив в прыжке, падая вниз, суммируя энергию удара с энергией падения, но горло… перебить трахею и оставить его медленно умирать в этом переулке, хватаясь за свою глотку и не в силах вдохнуть живительного воздуха, потому что опухоль перекрывает дыхание… но сперва переломать руки, кисти довольно хрупкие, чтобы он не смог набрать номер телефона, не смог сделать себе трахеотомию…

— Ха! — моя нога опускается на его руку. Хруст. Есть. Я поднимаю ногу снова. Зверь рычит внутри, ему мало, он требует вырвать ему кадык, выдавить глаза и выпустить кишки, намотать на голову и вытащить язык на грудь, превратить его в кровавую кашу, пульпу, фарш…

— Кента! Стой! Пожалуйста! — кто-то хватает меня сзади и Зверь сразу же пытается вырваться и взять контроль — кто-то напал на нас! Локтем в лицо, разворот, удар, удар, удар, солнечное сплетение, печень, горло, висок… я с трудом сдерживаю его, чувствуя как его рычание отдается вибрацией в моих костях. Нет, нельзя. Это свои.

— Кента! Ты что творишь?! — говорит Томоко, держа меня за рукав: — хватит с него уже!

Зверь рычит внутри меня и мне стоит огромных усилий не ответить резко, не оттолкнуть ее, не зарычать в ответ. Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Вдыхаю. Задерживаю дыхание. Выдыхаю. Открываю глаза. Осматриваюсь.

Время словно замерло и все звуки потерялись в падающем сверху снеге. У моих ног тяжелой темной кучей лежит напавший на нас алкогольный самурай. Чуть в стороне — там, куда я его отбросил — лежит нож. Обычный стилет с обоюдоострым лезвием и боковой выкидкой. Рядом со мной стоит Томоко и смотрит мне в глаза, держа меня за рукав. Рукав, кстати — почти оторван и я только сейчас понимаю, что мне сейчас должно быть холодно. Я аккуратно освобождаюсь из ее рук и наклоняюсь над лежащим (Томоко напрягается), подбираю свою куртку и отряхиваю ее. Надеваю. Меня все еще колотит от количества адреналина, я не чувствую холода, но надо одеться, иначе простыну. Я поднимаю голову вверх и смотрю как потрескивающая лампа в уличном фонаре освещает падающие крупные (почти с кулак!) снежинки.

Я вдруг понимаю, что мне все это время было скучно. Да, безопасно. Но… мы ведь все равно все умрем, верно? Кроме того — Зверь внутри меня требует, чтобы его выгуляли и долго я противится этому не смогу. Лучше всего слить его энергию общественно приемлемым способом. Как Декстер Морган, например. Или Бэтмен. Думаю, что у Бэтмена тоже есть свой темный попутчик, иначе зачем он скачет по крышам в обтягивающем трико лично, а не платит отряду квалифицированных наемников. Нет, ему это нравится. У него есть свой Зверь, просто он кормит его теми, кого он называет «злодеями». Просто для того, чтобы оправдать свои действия, дескать я убивал только плохих парней.

Хорошо, думаю я, приди уже в себя. Ты только что нарвался на неприятности на ровном месте, просто потому что хотелось рискнуть, хапнуть адреналина, пожить на грани, быть как Сэм, Сиддхартха, который поставил свое тело и жизнь на кон. Испугал девушку, которую считаешь своим другом, едва не убил алкогольного самурая, которого, конечно, добропорядочным гражданином не назовешь, но и умирать в луже своей мочи, пытаясь вдохнуть воздуха с перебитой трахеей — вряд ли заслуживает.

— Спасибо — говорю я, поворачиваясь к Томоко и вижу в ее глазах облегчение.

— Хорошо, что ты вернулся — говорит она: — я уж думала…

— Спасибо, что помогла мне — отвечаю я и глажу ее по плечу: — давай я закончу тут и …

— Не надо! — округляет глаза она: — не надо… заканчивать его.

— И в мыслях не было. — я наклоняюсь и некоторое время изучаю алкогольного самурая. Так и есть — дрыхнет. Запомните детки, если вы хорошенечко наваляли люлей пьяному дядечке — то он скорее всего заснет. Да, вот так, со сломанной рукой и, скорее всего — с сотрясением мозга. И с ножом в жопе — добавляет внутренний Зверь, но уже не так уверенно, как прежде. Он пытается отстоять свою точку зрения, мотивируя это тем, что если уж сказал — то надо делать, иначе на районе уважать не будут и вообще, чего нам стоит? На то пошло, воткнуть так, чтобы кровью не истек, ну в самом деле… я мотаю головой, окончательно прогоняя темного попутчика. Переворачиваю его на бок, так, чтобы не захлебнулся своей рвотой, если она будет. Нахожу у него в кармане телефон и набираю сообщение в полицию. Потому как — замерзнет же к утру. Вытираю телефон и кладу ему в карман. Думаю о том, что падающий снег уже через двадцать минут скроет все следы. А еще о том, что надо бы узнать какие правила в этом самом «Медвежьем Кругу». Потому как я и Кента — мы — адреналиновые наркоманы и чего добру пропадать. Я встаю и мы с Томоко уходим из этого переулка со все еще мигающей лампой уличного фонаря.

— О чем ты думаешь? — спрашивает меня через некоторое время Томоко, снова прижимаясь к моей руке.

— Я думаю о том… — тут я собираюсь и стараюсь сделать свой голос как можно ниже и сдвинуть брови к переносице, сделав как можно более грозный и серьезный вид: — я думаю о том, что этому городу нужен герой!

— Герой? — сосредоточенно хмурит бровки Томоко. Я пожимаю плечами, чувствуя ее тепло.

— Ну или маньяк. Это зависит от точки зрения. — говорю я: — наверное так.

— Точно нужен?

— Ну… нужен, не нужен, но этот город его получит.

Глава 7

Сидя в ванной, я уныло разглядываю правую руку. У меня болит связка в локте, с внутренней стороны, боль привычная всем, кто хоть раз пробовал взять на бицепс больший вес, чем он может вытянуть. Связка с этой стороны тянется чрезвычайно легко, а заживает очень долго, если не давать руке покоя, то и месяца два болеть будет. Вот чем реальный мир отличается от комиксов, в реальности Ночной Мститель и Человек-Летучая Мышь после каждой своей вылазки валялся бы в ванной, разглядывая свои синяки и ссадины. И на следующую вылазку следующей же ночью нипочем не вышел бы, а если бы вышел — то двигался бы как Буратино, скованно и предсказуемо. Вот как я сейчас. И когда я успел себе связку потянуть? В тот момент было не до того, адреналин ударил в голову, а вот сейчас — откат и все болит. Особенно рука, да.

Оставляю руку в покое, аккуратно укладывая ее вдоль кромки ванны и стараясь не шипеть от боли. Расслабляюсь и поднимаю голову вверх, разглядывая светильник на потолке. Думаю о том, что, наверное, переборщил и вообще, что за ребячество, не хватало только в обтягивающее трико одеться и бегать ночью по городу, выкрикивая что-то о Силе Лунной Призмы. Адреналиновый откат — он такой. Начинаешь сомневаться, искать смыслы в происходящем, переживать о том, что наделал. Однако, поскольку я знаю как с этим справляться и принимаю ответственность за все решения, которые принял — то я и не грызу себя сам. В тот момент это было необходимо, все прошло довольно удачно, хотя было довольно рискованно. И да, необходимость выгуливать своего темного попутчика, выплескивать агрессию очень нужна и мне и Кенте. Потому что в последнее время я — вылитый хороший парень, а постоянное пребывание в этой роли всегда подразумевает компромиссы, сдерживание рефлексов и инстинктов, где-то наступить на горло собственной песне и как результат — накапливается фрустрация. В моем случае было нужно выправлять социальное положение Кенты из ужасного в приемлемое и комфортное, да и помочь окружающим хотелось, а в результате — вона как меня перекосило. Лекарство известно — больше тренировок в агрессивных видах спорта, физическая активность и иногда — разумный риск. Именно разумный! Прекратить порочную практику прыгать на нож мягким пузом. Ведь это все постепенное стравливание пара и агрессии как раз и нужно для того, чтобы сохранять голову холодной, а разум чистым, а не дергать тигра за усы.

— В ванне валяешься? — спрашивает меня Хината, что-то разыскивая на полке с шампунями, мылом и зубными щетками.

— Угу — отвечаю я машинально и только потом понимаю, что наличие моей любознательной сестренки в ванной комнате в тот момент, когда я лежу в горячей воде — как минимум необычно. И требует некоторого прояснения ситуации.

— А ты чего не спишь так поздно? — спрашиваю я вовсе не то, что хочу спросить. На самом деле мне хочется встать, закрыться полотенцем и спросить какого черта она тут делает, но первый порыв никогда не бывает верным. Во-первых, чего-то прятать от нее уже поздно, а такие вот движения покажут меня не с лучшей стороны. В конце концов я — старший брат и как таковой должен тут пример хладнокровия и рассудительности показывать. Было бы неплохо, конечно, еще и пример высокой морали и нравственности показать, но чего нет — того нет. Это ей пускай мама пример подает… хотя и там у меня есть определённые подозрения, уж больно в фривольные чулочки мама вечером в пятницу себя затягивает. А во-вторых, нам от народа прятать нечего, а поведение «ой стыдно!» — травму неокрепшей психике нанести может. Потому я не дергаюсь и продолжаю расслаблено лежать в горячей воде.

— Не спится чего-то — говорит Хината, усиленно делая вид, что ищет что-то на полке: — не видел мою жидкость для контактных линз?

— Ты контактные линзы носишь? — удивляюсь я: — у тебя же со зрением все в порядке…

— Это для косплея… — поясняет Хината: — у нас скоро будет фестиваль, мы с Айкой в кафе кошек-горничных официантками записались!

— Обалдеть — говорю я. Мой разум тщетно пытается связать три таких разных понятия как служащая в гостинице или богатом доме, работница предприятия общественного питания и млекопитающее семейства кошачьих отряда хищных. Получается с трудом. Я мотаю головой, выбрасывая из нее образы невероятных мутаций и социальных девиаций, которые могли бы привести к такому результату. Наверное, последствия утечки радиоактивных отходов под гостиницей с рестораном и зоомагазином.

— Нет, я спрашиваю, чего ты в ванной комнате делаешь. Видишь же, что я ванну принимаю.

— Пф! — фыркает Хината: — да что я там не видела! Мы с тобой вообще мылись вместе до определенного возраста! Меня Айка попросила сфотать!

— Что?!

— А что? Кстати, предлагаю сделку — деньги пополам. Только чур, сам все сфотаешь, у меня рука не поднимется. А то в прошлый раз я ей уже баклажан на кухне сфотографировала, так она опознала что это баклажан, представляешь?! Тысячу иен заплачу и одну встречу в кафе взаимозачетом.

— Все, иди отсюда! — делаю вид, что сейчас брызну в нее водой и она отступает за дверь. Приоткрывает и просовывает свою голову обратно.

— А откуда у тебя такие синяки на бедре? — спрашивает она: — опять с кем-то подрался?

— А ну! — я брызгаю в нее водой и она исчезает. Я остаюсь один, размышляя как так я забыл закрыть дверь в ванную комнату. А еще о том, что завтра надо будет в новостных сайтах поискать новость из разряда «избит и замерз до смерти, циничный убийца даже написал СМС в полицию!» и «детективы вышли на след циничного убийцы, это школьник!». А через некоторое время «мораторий на смертную казнь в отношении несовершеннолетних снят Верховным Судом Японии на судебном заседании по делу циничного убийцы». И конечно — «приговор приведен в исполнение, школьник-убийца брошен под асфальтоукладочный каток, повешен и сожжен, а пепел развеян над помойкой».

Вздыхаю. Все-таки адреналиновый откат и бурная подростковая фантазия в сочетании друг с другом — убойная смесь.

На большой перемене я решил перекусить не в буфете или где-нибудь в классе, а сознательно выбрал нашу клубную комнату. Мне нужно было встретиться с Шизукой. Вот поэтому мы с ней сейчас сидим в клубной комнате вдвоем над бутербродами с тунцом и рисовыми шариками. Благодаря нашей старосте и председателю клуба — у нас есть термос и чайник, так что в чашках у нас горячий зеленый чай. Шизука не ест и не пьет. Она смотрит на меня и мне становится слегка неуютно под ее пристальным, немигающим взглядом.

— Полагаю, ты гадаешь, почему я решил собрать вас всех здесь? — спрашиваю я, приподнимая бровь, и очень желая разбавить атмосферу шуткой, пусть даже такой старой и седой.

— Ты сказал прийти — отвечает Шизука: — и я не вижу здесь никого, кроме нас с тобой.

— Тяжелая публика — бормочу я себе под нос: — но ладно. Во-первых насчет субботы — ты придешь?

— Да — отвечает Шизука. Просто «да» и все. Никакого «конечно» или «как я могу не прийти» или «я же обещала». Просто «да» и все. И она продолжает смотреть на меня своим застывшим взглядом.

— Хорошо. Как я уже говорил — возьми с собой спортивную форму. И полотенце. И бутылочку воды.

— Да — снова это «да». Снова этот немигающий взгляд. Жуткая девчонка эта Тихоня. Вот потому-то у нее и нет подружек. И друзей. И парня тоже. Какой парень захочет, чтобы на него так смотрели? От такого взгляда — мурашки по коже. И это, даже если не знать, что у нее в портфеле — один выкидной нож, один с фиксированным клинком и заточкой под «танто» и конечно же опасная бритва в кармашке. Надо бы ее научить таскать пластинку бритвы за щекой, как шпана в портовых городах, выплевывая ее в лицо в случае опасности, сгибая между зубами… то-то страху будет. Хотя, это может уже и перебор, но если кто и может легко освоить такую технику — так это Тихоня, она спокойно с каждой стороны по бритве может носить… тут весь трюк в том, чтобы не боятся порезаться, уметь спокойно перемещать бритву во рту языком. Вот как захочется мне особо острых ощущений — так обязательно ей этот трюк покажу. Первый же парень, который к ней с языком полезет — поседеет.

— И… есть еще одна причина. — говорю я: — смотри, сегодня мы будем учится воспринимать все более позитивно.

— Зачем? — спрашивает Тихоня.

— Затем, что когда ты воспринимаешь мир позитивно, то тебе живется немного легче. Тут главное — отношение.

— Зачем?

— Зачем? Как зачем — чтобы жить счастливо и …

— Зачем жить счастливо? — спрашивает Тихоня-Шизука и я понимаю, что у меня нет ответа на этот вопрос. Вот вроде аксиома — все люди хотят жить счастливо, да? А поди ж ты, докажи ее, на то она и аксиома, подается по умолчанию. А убери это краеугольный кирпич в основании всех мысленных построений — и все. Это как, если коучу, который инфорцыганит на тренинге по успеху и всему этому джастдуит — сказать, что успех не нужен. Вот не нужен и все. Можно я пойду уже? Против такого трудно возражать. Ну не нужен тебе успех, ну чего тут. Иди уже.

— Хорошо — после некоторой паузы начинаю я: — жить надо комфортно. Зачем? Чтобы жить дольше? Зачем? Чтобы … исполнить все желания твоего темного нанимателя, например. Чтобы поубивать всех, кого хочешь. Чтобы пострадать вдоволь. Чтобы завоевать мир и повергнуть его к своим ногам и все такое. Много дел. А для этого надо мыслить позитивно… а то с негативными мыслями у тебя рак жопы начнется уже в пятнадцать.

— Мне шестнадцать. Семнадцать скоро исполнится.

— И если ты не начнешь воспринимать мир позитивней, то он у тебя скоро что-нибудь отвалится. В любом случае, мы начнем с ассоциаций, это позволит мне узнать тебя лучше. Давай так — я говорю слово, а ты говоришь первое, что придет в голову, как услышишь это слово. Хорошо?

— Да — снова «да» и снова этот взгляд.

— Ладно. Итак… забор!

— Где?

— Нет, в смысле — забор как слово. Что у тебя в голове всплывает первым делом?

— Убийство. — отвечает Тихоня и я гляжу на нее. Молча. Как забор может быть связан с убийством? Прошу пояснить. Тихоня-Шизука поясняет. Все просто — убийство под забором. Вот стоит забор, а под ним в луже крови — мужик. Кишки наружу, язык изо рта вывален, глаза выпучены, а над ним мухи кружатся. И запах. Потому как лето на дворе и они ему в глаза уже личинки откладывают. И собака кровь из лужи лакает.

— Хорошо. — вздыхаю я, думая о том, что игра в ассоциации может вызвать определенные трудности, уж больно фантазия у нее богатая и креативная: — маленький милый щенок.

— Загрызен собаками насмерть — поясняет Шизука.

— Ээ… розовый пони? — я пытаюсь найти что-то, что очень трудно ассоциировать с «кровь, кишки, мозги по стенкам». Как можно ассоциировать что-то жуткое с розовым пони?

— Изнасилован единорогами. И убит. — любезно объясняет Шизука: — потому что у них рога такие… винтом. Кишки наружу, конечно же. Возвратно-поступательными движениями как штопором — выдернуты. И глаза выколоты.

— Погоди. — поднимаю я руку: — погоди. Стой. Сейчас… папа и мама? — не прекращаю попытки я. Тихоня сужает глаза, прищуриваясь и подбираясь.

— Убиты собственной дочерью — говорит она: — какая страшная смерть. Они умирали долго и мучительно. И как в него такой здоровенный баклажан поместился?

— Ой все — говорю я, вытирая лицо. Игра в ассоциации у нас не получилась.

— Смерть — отвечает Тихоня.

— Все, мы прекратили — объясняю я: — давай так. Наша задача — помочь тебе видеть что-то позитивное в жизненных обстоятельствах, хорошо? То есть твоя задача — проговаривать про себя как минимум два или три позитива от любой ситуации. Сделать лимонад из лимона и все такое.

— Это как? — Тихоня наклоняет голову набок, продолжая смотреть на меня. Я пожимаю плечами.

— Вот смотри — говорю я: — например ты забыла дома домашнее задание и …

— Я ничего не забываю — отвечает Тихоня и смотрит на меня своим пристальным, изучающим взглядом. Вот кому-то другому на моем месте стало бы жутко… а мне даже и не страшно. Ну… почти не страшно. Когда на вас так смотрят и говорят, что «ничего не забывают» — поневоле начинаешь вспоминать — а не сделал ли ты ей чего плохого… и самое главное — не забыл ли ты об этом? Потому как напоминание может быть … неприятным.

— Хорошо, хорошо. Ты не забыла дома домашнее задание, но по дороге в школу у тебя его выхватил какой-то мальчик и …

— И он труп — кивает Шизука. Я смотрю на нее вздыхаю и соглашаюсь.

— Он труп. Но в этом наверняка можно найти что-то позитивное, не так ли? — спрашиваю я.

— Конечно. — говорит Тихоня: — по крайней мере я не забыла домашнее задание дома.

— Ээ… — говорю я. Смотрю на часы. Слава богу, большая перемена заканчивается, надо и нам в новый корпус бежать, а потом я что-нибудь придумаю, как помочь Тихоне.

— Ладно — говорю я, вставая и закрывая крышку пластиковой коробочки с бенто: — побежали в класс, скоро урок. А твоим образованием попозже займемся. А то опоздаем.

— Да — говорит Шизука и мы выходим из клубной комнаты. Запираем ее на ключ и идем по коридорам старого корпуса. На лестнице, что ведет на первый этаж — стоит Хироши, скрестив свои руки на груди. Нагловатая ухмылка, небрежная поза, прислонившись к стене — таков наш Каин.

— Кого я вижу! — говорит он, отлепляясь от стены: — а я уж думал вы собираетесь уроки пропустить… увлекшись друг другом. А у меня, собственно к тебе дело, Кента-кун.

— Хорошо — говорит Шизука и я с удивлением смотрю на нее. Хорошо? Как-то странно такое от нее слышать.

— Хорошо — поясняет мне Шизука: — первое — не придется долго труп тащить, тут до кабинета химии недалеко.

— Что?! — глаза у Хироши выпучиваются и он делает шаг назад. Вот кто бы другой сказал такое, слово в слово — он бы только посмеялся. Но из уст Тихони, сосредоточенной и спокойной — это звучит … нет, не устрашающе. Как раз, если кто-то хотел бы испугать — это бы не задело бы нашего Каина и краем. Но Тихоня говорит это так как и положено — пытаясь найти какие-то позитивные моменты.

— Второе — нас тут двое а он один — говорит Шизука: — я дам тебе бритву, постарайся не напачкать.

— Э… — говорит Хироши, переводя взгляд с нее на меня. Взгляд говорит «ладно она, но ты-то!». Я пожимаю плечами, показывая, что мешать человеку находить в этой жизни позитивные моменты не буду.

— Третье. Следующий урок — алгебра. — говорит Шизука и видя, что я не понимаю, о чем речь, поясняет: — не люблю я алгебру. И даже если нам придется урок пропустить, пока мы тело разделываем… ты же говорил, что нет тела — нет дела и надо пока он не окоченел, потом трудно будет…

— Знаете что? — говорит Хироши, спрыгивая на ступеньку ниже: — пойду я, пожалуй, а то звонок на урок скоро.

— А что так? — вежливо спрашиваю я: — у тебя вроде дело ко мне было важное?

— Да разве оно важное — говорит Хироши, спускаясь еще на ступеньку: — так, ерунда. Потом поговорим. Совсем нет смысла нам всем здесь стоять… кричи не кричи — никто и не услышит. — и он исчезает внизу.

— И в этом тоже есть позитив — хмурит бровь Шизука: — первое — мы не пропустим урок, потому что разделывали тело. Второе — мы не замарались. В живом человеке от трех до десяти килограммов каловой массы, а у нас с собой полиэтиленовой пленки нет. И в третьих — …

— Если ты так будешь всех пугать, то в них каловой массы ни черта не останется — вздыхаю я: — видишь! Жить с позитивом намного легче… правда пока только для тебя.

— А кому еще должно быть легче? — спрашивает меня Тихоня и на этот вопрос у меня тоже нет ответа. Счастье — штука крайне личная и если лично вы счастливы, то и ладно. Правда нашей Тихоне все еще предстоит научится перестать пугать людей до усрачки, но что такое жизнь как не процесс обучения?

— Никому — отвечаю я ей честно: — так им и надо…

Глава 8

— А, наш вундеркинд пришел! — приветствует меня Отоши, похлопыванием по плечу: — тебя сенпай искал! Зайди к нему в кабинет. И еще раз спасибо, что с такой красоткой познакомил!

— Уверяю тебя, это произошло без моего участия — отвечаю я: — это уж ты сам виноват. Так тебе и надо, между прочим. Предупреждал я тебя. «Много, много непокоя принесет оно с собою». — тут я вспоминаю Ершова и что никто и никогда не слушает конька-горбунка. А стоило бы.

— Она такая классная! — закатывает глаза Отоши: — вот накоплю еще денег и свожу ее куда-нибудь! Кстати, о деньгах — не хочешь денег по-быстрому срубить?

— Денег по-быстрому? Что надо делать? Наркотики, оружие, сексуальный траффик? — словосочетание «быстрые деньги» фактически синоним «легкого хлеба», а мы помним, чем такая активность обычно заканчивается.

— Да ничего такого! — машет рукой Отоши и достает свой смартфон. Тыкает пальцем в иконку приложения — черного такого паучка. Открывается какая-то табличка.

— Скачай себе такую же — говорит он: — ничего незаконного, просто иногда просят куда-то подойти и что-то сделать. Ну, постоять там, или покричать чего. Мелочи разные… а платят сразу же на телефон. Мгновенно. Я вот вчера на углу с ребятами постоял, а мне две тысячи иен скинули.

— Чего? — вглядываюсь в приложение: — тут же нету ничего.

— Это сейчас она пустая — говорит Отоши: — а когда ты нужен — прямо сюда тебе приходит инструкция — что делать и сколько это будет стоить. И как только ты исполняешь то, что тебе сказали — тебе приходят деньги. Очень просто.

— Да? И чего же такого ты сделал, что тебе две тысячи заплатили?

— Да ничего такого. Просто пришел в указанное место в указанное время и постоял там. — пожимает плечами Отоши.

— И все? — как-то с трудом верится, что за «просто прийти и постоять» деньги платят.

— Все, клянусь! Я пришел и еще много парней, как местных, так и незнакомых совсем пришли. Надо было прийти к офису «Дейналар», на парковку и просто постоять там. Если просто так прийти — то две тысячи, а если с бейсбольной битой или железным прутом там — то пять тысяч! А у меня времени не было биту достать или прут, я так пришел, вот и получилось всего две. Мы там минут пятнадцать постояли, я с парнями знакомыми поболтал, они с битами пришли. А потом нам деньги начислили и всех отпустили. Я так за неделю уже почти пять тысяч заработал — то там постою, то тут.

— Вот как — в голове все сразу сложилось. Это же «хангурэ». Молодежные группировки, у которых, как говорят — нет босса, нет центрального аппарата управления, всего этого замшелого прошлого с оябунами, консильери и лейтенантами. Просто на мобильник приходит задание — и те, кто готов исполнить — берутся за исполнение. С одной стороны, это выгодно отличается от застарелых форм организованной преступности просто потому, что нету структуры, нет и организации, есть неизвестный заказчик, который выдает подряды — «постоять с угрожающим видом там то», например. В результате, исполнители даже не знают, чьи приказы они выполняют и вообще вся эта банда на парковке каждый раз собирается из разных людей, которые просто хотят заработать деньги. Однако и в такой вот организации тоже есть свои недостатки — например одно дело нанять людей «постоять с угрожающим видом с битами и железными прутьями» и совершенно другое — совершить погром например. Конечно, если повысить ставки, то наверняка найдутся желающие, но это тупой инструмент, вроде дубинки. Каждый раз собирая толпу — ты не сможешь получить тот результат, который тебе нужен. То есть погром как раз получить можно, а вот провести операцию по освобождению заложника, например, или там тихой ликвидации, замаскированной под несчастный случай — тут нужны профессионалы. И что бы там не говорили, но нанять профи по объявлению в интернете — довольно сложно. Нет, деньги у вас возьмут. И пообещают с три короба. И может даже сами будут верить, что у них все получится… вот только результат будет плачевный. Потому что одной веры в таких случаях недостаточно, чертовы дилетанты всегда думают, что посмотрев пару фильмов и побродив по округе с рюкзаком уже готовы к действиям в качестве операторов высшего тира.

Вывод — «хангурэ» не способно на какие-то реально тонкие операции и действия, а значит и пытаться не будет. Те, кто стоит за этим, несомненно, умные ребята и свои недостатки знают всяко лучше меня. В девяноста процентов случаев им нет необходимости в скальпеле, у них есть дубинка — толпа молодежи в масках, которые как бабуины громят витрины, разбивают стекла у автомобилей и переворачивают мусорные баки. Кстати — никакого огня, никаких «коктейлей Молотова», тут с этим строго. Самые жуткие казни и наказания в древности у местных были предусмотрены для поджигателей, потому как жили тесно, а обычное японское жилище из сухого бамбука, древесных балок и рисовой бумаги — горело просто великолепно. Вспыхивало как спичка. Потому в общем «теневых воинов» и не любили — они как правило не гнушались ничем, в том числе и поджогами.

— Это же «хангурэ» — говорю я вслух: — ты чего, Отоши?

— Ну и что? — пожимает плечами тот: — хангурэ, так хангурэ. Незаконного ничего я не делаю, а деньги мне нужны. Ты знаешь сколько я в тот раз за караоке заплатил?! А ты, между прочим, мог бы жрать поменьше! Чипсы и газировка там раза в два дороже, чем в магазине!

— Не, от меня ты жалости не добьешься, сам виноват — говорю я, вспоминая бледное лицо Отоши в момент как он увидел счет. Мог бы и предложить разделить оплату, но нет, «я угощаю!». Охота покрасоваться перед Натсуми, да вот только зря перья распушает, я так понял, что для нее оплатить караоке за всех — плевое дело. Обычный вторник. Вообще есть у меня стойкое ощущение, что королеву черно-белых обычное мужское «пустить пыль в глаза, расправить плечи и прохаживаться перед объектом вожделения» — не тронет. Вот у кого тараканы в голове со среднего ротвейлера размером. И такие же дружелюбные.

— В общем — если захочешь подработать — скачай приложение, заполни там анкету и вперед. Там для парней, которые из единоборств — повышенная ставка. — говорит Отоши: — а скачаешь — укажи, что я тебе порекомендовал, мне бонус выйдет.

— Сетевое распространение? Дай-ка я угадаю, первое время от каждой моей активности тебе процент будет капать? — прищуриваюсь я в его сторону. Отоши ни в малейшей степени не смущается.

— Вот, видишь, сам все знаешь. — говорит он: — ступай, потом поговорим, тебя ж Нобу искал. Потом давай в пару встанем, если есть желание.

— Ну хорошо. — я иду в кабинет. Кабинетом это помещение на самом деле назвать сложно, это скорей подсобка и место для хранения инвентаря, в котором еще стоит стол. Если вы когда-нибудь бывали в кладовой для спортивного инвентаря — то вы знаете этот запах. Запах кожи, обработанной, дубленной, но не новой, а именно побывавшей в передрягах, много раз пропитанной потом, потом высохшей и снова пропитанной. Легкая кислинка и вонь, наверное, так можно описать для тех счастливчиков, кто никогда не бывал в таких вот кладовках. На стеллажах вдоль стены — шлемы, перчатки, даже парочка жилетов для отработки ударов. На другой стене — дипломы, сертификаты, грамоты и медали. За столом — Нобу-сенпай и Купер, о чем-то разговаривают вполголоса. При моем появлении в дверях — поворачиваются и замолкают.

— Ну, чего встал. Заходи и дверь за собой закрой. — говорит Нобу. Купер поворачивается ко мне еще больше, вполоборота и я вижу, что на столе между ними стоит шахматная доска с расставленными фигурами.

— Здравствуйте — приветствую я обоих. Вежливость тут возведена в культ, хотя именно в этой школе бокса всем плевать. Тут все немного по-западному общаются.

— Привет — кивает Купер, протягивает руку для рукопожатия: — как оно?

— Привет — пожимаю руку в ответ. Рука у него крупная, сильная и сухая: — да все хорошо.

— Круто — говорит Купер и немного колеблется, перед тем как продолжить: — ты это… извини за прошлый раз. Мне Нобу как раз объяснил, что почем.

— За что? — немного удивляюсь я: — все ж нормально было.

— Ну… за все. — исчерпывающе отвечает мне Купер: — неважно в общем. Извини и все.

— Конечно. Нет проблем — пожимаю плечами я. А чего? За что он извиняется — непонятно. Да, вел себя немного высокомерно, ну так это ожидаемо, он тут звезда, а я так — непонятно кто с улицы. Конечно, наступить на ногу во время выпада — грязный трюк, но тут уж … придержать перчатку рукой тоже не самая чистая игра. И вообще, как говаривал мой тренер в подобных случая «если не можешь победить честно, сынок… то просто победи». На самом деле я предпочитаю придерживаться некоторых правил, но это скорее мои внутренние правила, чем правила ринга. Ну… там не выдавливать глаза без особой нужды, например. У моего внутреннего Кодекса на удивление много схожего с моральным кодексом Шизуки, вот потому мы и притягиваемся друг к другу. Кстати, а чего от меня Хироши то сегодня хотел? А то так и не появился до окончания уроков, неужели настолько впечатлился сольным выступлением Тихони?

— Ну вот и хорошо! — преувеличено бодро улыбается Нобу-сенпай: — О! Опять Арчи инвентарь портит! Ну-ка… — он грузно поднимается и выходит, не забыв закрыть за собой дверь. Мы с Купером остаемся одни. Наступает неловкая тишина. Я озираюсь по сторонам, изучая дипломы на стене. Третье место в городских соревнованиях, второе на Кубке Хаякава, снова третье в префектуре…

— Кхм. — кашляет Купер: — я чего хотел у тебя спросить. Как у тебя получилось? То есть… нет, как получилось, мне Нобу показал, я знаю. Я скорее… ну так. Что бы ты мне посоветовал? У меня в следующем месяце бой, а Нобу сказал… ну то есть неважен источник и даже в куче дерьма может лежать жемчужина… то есть я тебя с дерьмом не сравниваю… но… — Купер вспотел и вытер лоб обратной стороной ладони. Глядя на него я начинаю понимать, почему в обществе так популярен стереотип что все боксеры — не самые выдающиеся ораторы. Ээ… даже скорее так «двух слов связать не могут». Вот и сейчас, желая получить от меня совет он за короткое время умудрился и себя в неловкое положение поставить и меня оскорбить. Хорошо, что я не обидчивый и всегда рад видеть людей, которые работают над своими ошибками. Это, кстати — наполняет меня ощущением собственной правоты и превосходства, что чрезвычайно полезно для раздувшегося эго и порядком опухшей самооценки. А почему? Не потому, что я тут такой гениальный и невероятно крутой, а просто потому, что я продолжаю возиться в песочнице. Среди малышей ты, конечно, крут. Мда. Вот и поперла из меня агрессия, охота плечи расправить и на оперативный простор выйти, вот и будем понемногу вперед двигаться.

— Да мне в общем-то нечего тебе сказать — отвечаю я, прерывая его прежде, чем он окончательно сам себя закопает: — у тебя очень хороший удар и физическая форма отличная. Вот только, если… — я задумываюсь. Какой недостаток есть у Купера, но такой, который можно быстро поправить? Не генетический, типа «руки короткие» или, такой, который исправлять всю жизнь можно, вроде «дыхалку подтяни» — дыхалку, то бишь выносливость можно всю жизнь выправлять и все еще оставаться недовольным. Боксеру всегда выносливости не хватает. А представить, сколько выносливости нужно борцу-вольнику — вообще невероятно. За полминуты, минуты борьбы с равным противником выматываешься так, как не вымотаешься нигде. Вообще нигде. Так что выносливость — отпадает. Вообще-то тут не принято, чтобы такая сопля как я старших поучала, но с другой стороны — кто себя проявил, тот сразу сенсей. Такие вот крайности.

— Если? — переспрашивает меня Купер: — что — если?

— Финты бы тебе подтянуть — говорю я: — ты сильный и быстрый, но уж больно предсказуемый. Как молотобоец — левой, правой, левой, правой.

— Финты?

— Ну да. Это как… — я бросаю взгляд на шахматную доску, что все еще стоит на столе, между стаканами и бутылкой какой-то воды: — как шахматы, вот.

— Вообще-то я думал, что шахматы и бокс — это диаметрально противоположные вещи — говорит Купер, сдвигая брови: — тут скорость, а в шахматах — у каждого свой ход. И на ринге ты двигаешься, а когда играешь в шахматы — сидишь.

— И перчаток нет, когда рокировку делаешь, я знаю — киваю я: — но мозг очень активно соображает во время поединка. А если у кого не соображает, или соображает медленней чем у соперника, то тот проиграет. Вообще, главная задача мозга на заре становления человечества было просчитать движение тела в пространстве. Так что наш мозг в первую очередь решает задачу передвижения нашего тела и предсказания передвижения тела нашего соперника. А мозг — довольно инертная штука, он всегда идет самым легким путем. Система нейронных связей в голове устроена таким образом, что всегда легче реагировать путем уже сформировавшихся, устойчивых нейронных паттернов, схем. А это дает нам возможность для предсказания действия соперника на ринге.

— Прав был Нобу, ты — чокнутый — говорит Купер: — но мне нравится. Продолжай.

— Давай я лучше покажу? — предлагаю я: — пошли в зал.

— А давай — соглашается Купер и мы выходим из кладовки-кабинета. Зал встречает нас обычным шумом, хеканьем, которое издает Арчи при работе по мешку, звонким шлёпаньем лап по перчаткам и поскрипыванием покрытия под подошвами во время передвижения. И пахнет в зале по-другому, нет этого, висящего в воздухе кисловатого запаха.

— Перчатки? — предлагает Купер: — или все-таки лапы?

— Да не надо — отмахиваюсь я: — просто встанем в стойку — я немного лукавлю, это лучше показывать именно без перчаток, площадь руки, кулака уменьшается, его становится трудней заметить и перехватить, так педагогический эффект будет лучше. Так, сказать, законы шоу-бизнеса.

— Руки в стойку. — говорю я и Купер поднимает свои кулаки, вставая в классическую стойку, только правостороннюю. Он же левша, думаю я.

— Смотри, сейчас я нанесу тебе прямой левой и ты его пропустишь — говорю я. Купер смотрит на меня и немного подбирается. Пропускать он не собирается, у него за плечами школа, знание того, какой именно будет удар — уже дает преимущество.

— Бить буду вот сюда — медленно вытягиваю руку, чтобы не спровоцировать раньше времени, показываю на подбородок. То есть у него теперь не только знание типа и способа удара, но и уровня, направления, цели. В таком случае пропустить удар можно только в одном случае — думает сейчас он. Только если удар будет очень быстрым. Как у Брюса Ли. Удар, который наносится быстрее чем за одну двадцать четвертую секунды — становится невидимым глазу — так думает сейчас Купер, поднимая руку, готовясь отразить удар. Превосходно. Если бы мы были в перчатках, то он мог бы выбрать простую поставку перчатки, а это испортило бы мой показ. А так он выбрал блок. Просто поднял правую руку (левша!) повыше, с тем, чтобы едва заметив движение (плечи, бедра, ноги — любое движение) — резко опустить ее, сбивая удар. И, зная траекторию удара и его цель — он бы обязательно заблокировал его. Вот только удар, который я сейчас покажу так и называется «удар, который проходит». Или финт-удар.

— Готов? — спрашиваю его я. Купер кивает.

— Тогда… хэк! — выбрасываю руку вперед, и он с крайним удивлением видит мой кулак у его подбородка.

— Но… — он моргает. Я улыбаюсь. Финт-удар. Как он наносится? Это так называемый удар с остановкой. Ты наносишь удар как обычно, но где-то ближе к середине или даже к концу удара — приостанавливаешься. Тут срабатывает сразу несколько триггеров. Первый — в боксерском поединке мозг начинает считать опасными только быстро движущиеся объекты и как только рука приостанавливается — перестает за ней следить. Перестает отслеживать ее как опасный предмет. Второй — в случае «заряженного» заранее блока — он срабатывает впустую, рука, опускается, пытаясь блокировать удар. А он — не нанесен. И только потом, с остановкой в долю секунды — удар продолжается. Это довольно сложный навык — остановиться на половине, нет, даже ближе к завершению удара. И если научится делать это быстро и без отката назад, а именно — с остановкой, с очень короткой остановкой — то мозг соперника даже не поймет в чем дело и почему он пропускает такие удары. Вот и сейчас — Купер не понял, что произошло.

— Как? — говорит он и мотает головой. Поднимает руки: — давай еще раз!

— Конечно. Хэк! — я даже специально обозначаю удар выкриком и … мой кулак снова у его подбородка.

— Да как так то?! — ревет Купер: — еще раз!

— Ради бога. Хэк!

— Вот… сука. — Купер опускает руки, глядя на мой кулак у его лица: — научишь, а?

— Да запросто. Это и есть финт. Простейший, конечно, но эффективный. Вот смотри — я начинаю объяснять и в какой-то момент понимаю, что больше не слышу хэканья и шлепков ударов о снаряды. В зале — тишина. Оборачиваюсь. Народ столпился у меня за спиной и внимательно слушает. В толпе слушающих, к своему удивлению, вижу Дзинтаро, который стоит вместе со всеми, тоже в спортивной форме и перчатках. И когда успел?

Глава 9

— А ты сюда какими судьбами попал? — очень ласково спрашиваю я у Дзинтаро. Он сидит на скамейке у окна и тяжело дышит. Выносливость у парня, кстати, неплохая, как у всех борцов, а вот с координацией проблемы. Нет, в целом со своим телом он управляется великолепно, вот только бокс для него что-то вроде пятого измерения — умом он понимает, что и как, но тело «плывет». Трудно реакции перепрошивать, он всю жизнь своим дзюдо занимался, а в конфликтах обычно за счет своей массы и силы выезжал — до момента клинча. Как говаривал Олег Тактаров «зачем эти все ваши удары — так же и покалечится можно, или покалечить кого. А я прилипну к нему как паук, стащу вниз, а уж там разберусь». В конце концов дзюдо и самбо чем-то очень похожи, как говорят патентные эксперты «до степени слияния». В советское время очень продвигалась идея, что «на самом деле самбо — это скорее квинтэссенция древних приемов народов СССР несмотря на то, что Спиридонов был мастером джиу-джитсу, а Ощепков — именно дзюдо. Более того, в самом начала самбо называлось именно как «борьба вольным стилем дзюдо». Однако, так как корни Советской системы самообороны не могут расти из буржуазных Японий всяких там, с вашим анимэ, сакэ и гейшами, да еще и с самураями, которые вообще-то — летели наземь под напором стали и огня — то было принято решение не ассоциировать новую борьбу с дзюдо. Хотя в начале пути это было именно творческое переосмысление дзюдо, впрочем, до сих пор борцы одной школы могут спокойно соревноваться по правилам другой — такие они похожие.

— Да я… случайно сюда попал — отвечает Дзинтаро, отводя взгляд: — мимо шел и увидел. Дай, думаю, зайду…

— Ага — киваю я. Врать Дзинтаро не умеет, он бы еще покраснел малость и подозрения в том, что он за мной следит — переросли бы в уверенность. Впрочем у него рожа и так красная, Отоши пока его на ринге проверял — помял бедолагу немного. Так что с достоверностью определить, краснеет ли наш школьный хулиган, встречаясь со мной взглядом или нет — не удается. А ну как опасения мамы имеют под собой основания? Не, такой хоккей нам не нужен. Ну, а вот если у парня здоровый интерес к боксу — то мы этот одобряем. Тогда у меня хороший день, вернее — завершение дня. Обожаю, когда люди над собой растут, это меня вдохновляет. Так что тот факт, что он знал куда я хожу и все же пришел сюда же — говорит о многом. Например, о том, что ради знаний и умений наш Дзинта-кун в состоянии через свою гордость переступить и снова с самого низа начинать. Tabula Rasa, так сказать. Я хмыкаю.

— Чего? — подозрительно хмурится Дзинтаро: — я правду говорю!

— Да я ничего такого и не подумал — в свою очередь отрицаю я: — случайно так случайно. Значит вместе будем заниматься. А как же твое дзюдо?

— Так я и не хожу туда уже год почти — отвечает тот: — у меня травма была. Спина…

— Аа… — тяну я сочувственно.

— Это твой знакомый, что ли? — спрашивает Отоши, садясь рядом: — слушай, а давай в субботу в караоке махнем? Поговоришь с ней?

— Одноклассник — отвечаю я: — с ума сошел? Тебе прошлого раза мало было?

— Меня Дзинтаро зовут.

— Ну поговори, чего тебе стоит. Вы же с ней в одном классе учитесь! О, кстати! Дзинта-кун, верно? Ну, верно. У вас такая в классе учится, Натсуми-тян.

— Ээ… что?

— Этот сумасшедший хочет с ней встречаться — объясняю я Дзинте. Тот делает круглые глаза и с уважением смотрит на Отоши. С уважением! Тут надо смотреть с сочувствием, а не с уважением, тут надо команду психологов вызывать на дом в голубом вертолете и с ящиком мороженного и бутылкой коньяка, а не подстрекать человека к самоубийству. Это как если в тесном кругу после охоты кто-то скажет, что имеет страстное желание переспать с медведем. Тут надо не хлопать по плечу и гоготать, мол «мужик!», а крутить пальцем у виска и отодвигаться в сторону, потому как мало ли что такому типу в голову придет.

— Может ты с ней поговоришь насчет свидания в субботу? — спрашивает Отоши уже у Дзинтаро: — вы же одноклассники, нет? А я тебе такой удар покажу…

— Ээ… нет — твердо отвечает тот. За что мне нравится Дзинта-кун — так это за прямоту. Ума в нем порой как у зубила, деликатности как в старом бульдозере, но по крайней мере скрывать что у него на душе и дипломатично уходить в сторону от ответа он не умеет.

— Почему нет?

— Ээ… да я лучше голой жопой в муравейник сяду — коротко объясняет Дзинта. Он совершенно справедливо считает, что лучше быть обглоданным до белых костей, сидя жопой в муравейнике, чем пойти на свидание с Натсуми. Это Отоши у нас романтик и все такое, хотя я сильно подозреваю, что ему вообще абсолютно все равно с кем на свидание пойти, хоть с Дзинтаро, лишь бы сиськи были. Тоже перекос у человека, надо бы выправлять, но сейчас не время. Вот выхватит он от нашей королевой прайда — тогда и займемся, тогда у него будет период отчаянного горя и психика станет пластичной, вот тогда и …

Поймал себя на мысли, что я — сволочь. Только сволочь будет ждать, пока его товарищу сердце не разобьют и душу не вывернут, потому что «тогда легче с ним работать будет». Как есть сволочь. Вздыхаю. Тяжело жить сволочи на свете. Угрызения совести опять-таки.

— Я тебе так скажу, Отоши — говорю я: — хотя ты и слушать меня не станешь. Но однажды когда-нибудь ты будешь сопли тут размазывать, а я футболку надену. Сегодня заказал.

— Какую футболку?

— Такую. Черную. А на груди белым написано «Я ЖЕ ГОВОРИЛ…» — я показываю, где именно написано: — а на спине по-английски — «told ya so…». Вот ты меня спросишь сейчас — к чему это я. А это я к тому, что у тебя психика вывернута в сторону любви и секса. Гипертрофировано все. Тебе по большому счету все равно кого любить и кому поклонятся. Так ты найди себе объект попроще. Я уверен, что многие девушки с тобой встречаться хотят, а ты же у нас как комсомол в эпоху строительства социализма в отдельно взятой стране — легких путей не ищешь.

— Мне многие девушки не нужны — машет рукой Отоши: — мне Натсуми-чан нужна. Она — классная.

— Она тебя прожует и проглотит и глазом не моргнет — отвечаю я: — вот что у тебя за стремление к самоуничтожению? Ты же себя заранее на неудачу программируешь… знаешь, что будет написано на твоей могильной плите?

— И что же? — Отоши смотрит на меня с вызовом. Не нравится мысль про плиту-то.

— Будет написано «Он старался». Ну или «Он пытался изо всех сил».

— Ну. — Отоши не понимает в чем проблема. Для него этого достаточно. Он действительно старается изо всех сил. Что еще надо-то? Вот именно в этом и состоит его проблема, но он этого не понимает. Стараться и делать — это, как говорят в Одессе — две большие разницы.

— Именно — говорю я: — самый простой пример — скажем ты приезжаешь в незнакомый город и просишь меня тебя встретить на вокзале. В первом случае я тебе говорю «Окей, я тебя встречу», а во втором — «Я постараюсь». В каком случае ты будешь уверен, что я тебя встречу?

— В первом — отвечает Отоши, подумав. Дзинтаро наклоняется вперед, прислушиваясь. Ему интересно.

— Знаешь почему? Да потому что посыл, который содержится в словах «я постараюсь» или «я попытаюсь» на самом деле не «я приложу все усилия, чтобы сделать это», вовсе нет. Вот если я скажу «я тебя встречу» — в этой фразе как раз скрыт смысл «я приложу все усилия». А в «постараюсь» и «попытаюсь» скрытый смысл такой «я сделаю вид, что приложил усилия, но на самом деле не уверен в этом». Верно?

— Но…

— И это приводит нас к вопросу — а перед кем ты собираешь делать вид, что приложил усилия? Зачем делать вид? Ты должен понимать, что делать вид — это не достигать, а изображать. Вот, например, если ты «пытаешься» победить на ринге — это ты кому хочешь доказать, что ты действительно старался? Или вот в случае с Натсуми — ты заведомо выбираешь недоступную тебе мишень, чтобы потом сказать, что ты «пытался» и что твоей вины в том, что не сложилось нет. То есть ты заранее саботируешь свои собственные отношения с тем, чтобы остаться одиноким и не нести ответственности.

— Ответственности? За что?

— За все. За свою жизнь хотя бы. Кто там тебя приучил, что ты неудачник — не знаю. Но теперь ты из кожи вон лезешь, чтобы доказать всем…

— Что я — не неудачник?

— Нет. Что ты — хороший парень. А хорошие парни — они стараются. Они трудятся. Но — ничего не добиваются.

— Да почему это?!

— А я, кстати не знаю, почему. — отвечаю я, начиная разматывать бинты с костяшек: — я считаю, что это не так, но кто-то тебе с детства вдолбил что так. Вот смотри, выскочки — это же плохо, да?

— Ну… да. — Отоши кивает. Он немного растерян. Разговор сворачивает куда-то не туда. Обычно парни таких разговоров не ведут. Обычно тут похлопывают друг друга по плечу и обсуждают кто кому и как врезал, какие сиськи у девчонок и прочие простые радости деревенской жизни.

— А кто такой выскочка — тот, у кого получилось, кто добился успеха. Вот и получается, что с одной стороны — лениться и ничего не делать — плохо. Добиться успеха — тоже плохо. Значит паттерн поведения хорошего парня — очень сильно стараться, но в конце концов ничего не добиться. — поясняю я, скатывая бинты в ровные рулончики. Сейчас у меня достаточно денег чтобы купить перчатки, может в выходной схожу в торговый комплекс и прикуплю. Новенькие. Точно себе по руке.

— Как-то ты глубоко копнул — говорит Отоши и мотает головой: — ты хочешь сказать, что это я? Стараюсь, но у меня не получается? Но в этом же нет моей вины!

— О! — поднимаю палец я: — вот и вылезло это слово. Вина. Сейчас будет очень простой тест. Скажи-ка мне, Отоши-кун, что для тебя важнее — быть невиновным, или добиться успеха?

— Ээ… — завис Отоши.

— Но добиться успеха, будучи виноватым означает что я нарушил правила — уточняет внимательно слушающий нас Дзинтаро. Молодец, пусть слушает, ему полезно.

— Да. Это так — киваю я: — так что же?

— Ну… я бы хотел не нарушать правила — наконец заканчивает думать Отоши.

— Заметь, это мне говорит человек, у которого на телефоне приложение «хангурэ». Человек, который готов идти на грани закона — разве это не нарушение правил? — я складываю бинты в сумку и испытующе смотрю на Отоши. Тот пожимает плечами.

— Да я же не о законе говорю!

— Именно — мы говорим о твоих внутренних правилах, которые намного более жесткие. Но это и есть твой фокус — ты сосредоточен не на том, чтобы жить, а на том, чтобы выглядеть правильно — с твоей точки зрения. Ты можешь нарушать законы, грубить старшим, срывать покровы и ломать моральные рамки и границы, но на самом деле это все ты делаешь только внутри ролевой модели «хороший мальчик». Тот, который старался, но не преуспел. Хорошо, вот представь, что ты умер.

— Умер? Совсем?

— Ну… умереть частично затруднительно. Это как с беременностью — частично беременной девушка не бывает, даже если вы этим прямо сейчас занимаетесь. Тут уж — либо беременна, либо нет. Так что — да, совсем. Представь, что ты умер. Что напишут на твоей могильной плите помимо имени и даты рождения? Старался, но не преуспел? Трудился усердно, но ничего не добился?

— Я надеюсь, что на ней напишут — здесь лежит счастливый супруг Натсуми-чан, у них трое детей и много внуков. — шутит Отоши.

— Вряд ли — прищуриваюсь я: — ты же стараешься, но не делаешь. Скорее «здесь лежит тот, кто очень старался стать счастливым супругом».

— Ты скептик — качает головой Отоши: — ну тебя. Все настроение испортил. Сам ей позвоню. Спросил только, а ты вон … наговорил. В общем — хороший ты человек Кента, но скотина. И я тебе не верю. Все у нас с Натсуми хорошо будет, вот увидишь.

— Ну… дай бог. — отвечаю я. Отоши машет рукой и уходит в раздевалку, а я смотрю ему вслед. Зато он — независимый, думаю я, в состоянии не поддаваться чужому влиянию и не прислушиваться к мнению посторонних, даже если оно верное. Упрямый как осел.

— Я бы скорее дал себе руку оторвать и ею же себя до смерти забить — задумчиво говорит Дзинтаро: — чем с Натсуми встречаться. Она же страшная.

— Есть такая категория — страшно красивая. — отвечаю я: — нас как правило притягивает опасность. Существует теория, что людям нравятся кошки именно потому, что на заре образования человечества как вида, в знойной Африке — любая кошка означала опасность. Кошки, тогда как правило были большие и голодные и всегда не против перекусить человечиной… так что эволюционно поощряемым поведением было следить за каждой кошкой в поле твоего зрения. С женщинами так же…

— Не, я бы с ней дело имел только если ее связать крепко и кляп в рот вставить — говорит Дзинтаро: — и то поостерегся бы.

— Странные у тебя предпочтения в сексе, Дзинта-кун, хотя и понятные. — говорю я: — но я тебя не осуждаю. Ты к Томоко-чан не пробовал с таким вот заходом подойти?

— Ну тебя! — вспыхивает Дзинтаро и встает. Идет в раздевалку. Я смотрю ему вслед и думаю, что вот не умею я с парнями общаться. Слишком у меня простые паттерны поведения — парням в морду, девчонок в койку. Надо расти над собой, переставать быть одноклеточным. С мужчинами или женщинами — сотрудничать. Переставать идти по дороге «подавить или трахнуть», это все от глубинной неуверенности в себе и … ой, сейчас уйду в психоанализ и не вернусь. Ладно, домой пора.

Отоши все-таки обиделся, даже не попрощался, толком, буркнул что-то и убежал. С Дзинтаро мы все еще в непонятных отношениях — не то союзники, не то враги, потому он ушел в свою сторону, а я в свою. До дома я добрался без приключений, хотя прошлый случай с алкогольным самураем показал, что даже в благополучной округе бывает всякое.

Дома меня встретил запах приготовленного ужина и мама, которая уже устроилась на диване с бокалом красного сухого из Прованса. За столом сидела Хината и ее подружка, Айка, которая при виде меня покраснела аж до кончиков волос и опустила голову, глядя в стол. Только девчачей драмы мне не хватало. Я помыл руки, поцеловал маму в щеку, выслушал стандартное «как дела в школе?», уверил что в школе все хорошо, школа стоит и стоять будет, в следующем году обещали старый корпус снести и на этом месте построить еще более новый, чем новый корпус. Вот. Хината сказала, что Айка у нас ночевать будет, и чтобы я свои извращенные лапы к ее подруге не тянул. А если я начну тянуть свои лапы — чтобы сперва ей, Хинате, за посредничество оплатил. Бедная Айка окончательно превратилась лицом в алый стяг над Смольным и убежала к сестричке в комнату. Вот нравится Хинате троллить окружающих, даже если это — ее подруги. Сказал ей, что она так без подружек останется. Фыркнула, сказала, что у нее с Айкой такая дружба, что водой не разлить, стальным клинком не разрубить и вообще, что вы мужчины о женской дружбе знаете. Мама с дивана сказала, что мужчины действительно ничего о женской дружбе не знают, а папу она как раз у своей подружки отбила. Сейчас не общаются. Я заметил, что вокруг того, как они с папой познакомились столько легенд, что одна другой противоречит. Мама сказала, что все что она говорит — правда, а все что говорит папа — преувеличение, смещение акцентов, недоговорки, а порой и явная ложь. И вообще, давно это было, она уже не помнит. Но если чего помнит — значит правда. А нам всем спать пора, потому как время позднее и сейчас по телевизору взрослые шоу начнут показывать. Хината вскочила и сказала, что она пойдет Айку-чан проверит, которую я до крайней степени смущения довел, а на мне посуда, потому что она в прошлый раз мыла и в позапрошлый и вообще я веду себя нагло и вызывающе, вот. Она убежала, а я обнаружил, что ее подружка забыла свой телефон. Взял его в руки, думая отдать владелице, но в этот момент на экране вспыхнула заставка. Я несколько раз моргнул, думая, что у меня галлюцинации. Но нет. Как определить, галлюцинация у тебя или нет? Надавить на глазное яблоко — слегка, без фанатизма. Если у тебя галлюцинация — она не раздвоится. Так вот, в результате легкого надавливания на глазное яблоко — картинка на заставке телефона Айки-чан — послушно раздвоилась.

— А ну отдай! — зашипела мне в ухо вернувшаяся Хината, выворачивая телефон из моих пальцев: — это конфиденциальная информация!

— Да пожалуйста — отдаю телефон Хинате. Она поворачивается, чтобы убежать, но мой вопрос ей в спину заставляет ее замереть.

— Мне вот интересно… — говорю я: — в телефонах же на законодательном уровне нельзя звук затвора фотоаппарата скрыть. Как ты меня так в ванной сфотала, что я ничего не услышал?

— Ээ… — говорит Хината не поворачиваясь. Ее спина заметно напряглась.

— И ты ей скажи, чтобы хотя бы на заставке такого не было. Не то, чтобы мне жалко было, но в самом деле…

— Ээ… — Хината потихоньку, шажок за шажком — отдаляется от меня.

— И с тебя пятьдесят процентов!

— Ээ?!

— Вот в жизнь не поверю, что ты это бесплатно сделала. Из любви к искусству.

— Да там и денег то не было! — поворачивается ко мне Хината: — разве ж это деньги! Я цену сразу снизила, чтобы за счет массового оборота! Всего пятьсот иен за фотку!

— Пятьдесят процентов — я безжалостен. Если не можешь предотвратить — возглавь. Да и деньги мне нужны. Раз уж по телефонам учениц средней школы все равно гуляет мое изображение в ванной — должен же я с этого что-то получить, кроме бесплатной рекламы? Внимания школьниц мелкого возраста мне и даром не нужно… а вот какой-нибудь горячей мамочки… хм… а это идея. Наверняка фоточка утечет и туда, в какой-нибудь чат горячих мамочек квартала, а я наймусь пиццу разносить и вот тут-то счастье наконец постучит в мои двери… или я постучу в его двери… пиццу заказывали?

— Ты не сердишься? — уточняет Хината, заметно расслабившись. Тут она перегнула палку и осознает это. Как обычно реагируем парадоксально. Возможно, тут надо было закричать о том, что боже мой, меня фоткают в ванной, никакой приватности и вообще, как ты могла, тайна частной переписки и личной жизни… но назад все не вернуть все равно, от моей истерической реакции «все развидеть» не получится, а что однажды попало в интернет — остается там навсегда. Одна фоточка Томоко чего стоит. По-моему я уже видел ее где-то в рекламе «Горячих школьниц Токио!». Хм, да, я хожу на такие сайты. Надо бы с ними за авторские права засудиться… но в целом, если ставить целью убрать это из поля общественного внимания — можно только обратного добиться. Эффект Барбары Стрейзанд во всей его красе. Так что сердится я не сержусь, меры по предотвращению в дальнейшем приму, а пока надо найти в статус кво и положительные черты. И вот они — в чате горячих мамочек квартала появится эта фоточка. Блин, надо бы там телефон приложить. А то у меня никакой личной жизни, одна общественная.

— Да не. — говорю я Хинате: — не сержусь. Просто в следующий раз ты спрашивай. Нехорошо за спиной так делать.

— Да я знаю — опускает голову та: — я хотела только Айке показать, а она всем похвасталась…

— Так вот чего она такая красная сидела — догадываюсь я: — ох, доиграетесь вы с этим всем… ээ… вот.

— Не — машет рукой Хината: — она не потому красная сидела. Она чего покраснела — она сегодня хотела к тебе в комнату ночью пробраться. Ой!

— Язык твой — враг твой — говорю я, глядя на то, как сестренка зажимает себе рот двумя ладошками. Надо бы замок на дверь повесить.

Глава 10

Что сделает настоящий герой, зная, что в его комнату ночью собирается пробраться юная девушка, одноклассница младшей сестры с явно выраженными намерениями в области сексуального просвещения? Настоящий герой никогда не будет скрываться от опасности! Он встретит ее грудью… ну или иной частью тела, но встретит. Скрываться в темноте, прятаться, запирать двери на замок — не наш путь. Наш путь — помочь заблудшей Айке-чан… если она все-так заблудится достаточно, чтобы найти дверь в мою комнату. Хм, может надо было в коридоре стрелки нарисовать светящейся краской? Чтобы совершенно точно не заблудилась? И нет, у меня нет ни малейшего желания всю ночь объяснять юной школьнице про пестики и тычинки, уже тем более показывая все это на практике… но, с другой стороны, если я этого не сделаю, то она может набраться дурных идей от кого-нибудь еще. И попасть в неприятности, вот как Томоко. А я — рыцарь в сверкающих доспехах, и как истинный джентльмен просто обязан помочь даме, пусть даже в таких деликатных вопросах. Или — особенно в деликатных вопросах? В любом случае, никто не упрекнет меня, что Кента бросает барышню в беде и опасности. И в неведении. Если эта юная особа все же найдет свою дорогу в мою комнату, то я обязательно помогу ей. Эм… прочитаю лекцию о взаимоотношениях между представителями противоположного пола, что-нибудь научно-популярное на тему «почему все этим занимаются и почему это не стыдно». Объясню, что я для нее всего лишь предмет фиксации, потому что я старший брат ее подруги и она меня с детства знает, а вообще на улице полно парней лучше меня и, наверное, можно найти себе ровесника. Предупрежу, что отношусь к ней хорошо, но без крайностей и … и если она все-таки будет продолжать настаивать на сексе — кто я такой, чтобы обидеть девушку отказом? Технически она, конечно, еще маленькая, но основы и начала, так сказать базу того, что нужно знать и уметь, чтобы не ударить в грязь лицом при первом сексе с избранником — это я могу показать. Да.

Я думал об этом, лежа в кровати и внимательно прислушиваясь, в тайной надежде, что услышу в коридоре легкие шаги. Дверь у меня не только не закрыта на замок, но даже немного приоткрыта — чтобы высокие гости не утруждались поворачивать ручку, достаточно толкнуть дверь и …

В коридоре раздается какой-то звук, едва-едва, на пределе слышимости. Я напрягаюсь, вслушиваясь в темноте. Что это было? Воображение услужливо рисует мне половицу, скрипнувшую под босой девичьей ножкой с маленькими, розовыми пальчиками. Как там — «вышла из мрака, младая, с перстами пурпурными Эос». Мда, ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одиссеев… вообще пурпурный цвет, это едва ли не фиолетовый, но именно Эос я всегда представлял с розовыми такими пальчиками… и именно на ступнях. Потому что какой смысл описывать пальчики, если они на руках?

Так что мы имеем в остатке? В остатке мы имеем что Гомер был футфетишист и обожал окружать себя юными гетерами с босыми ножками и прочими атрибутами молодых гетер — всеми этими ланитами девичьими, персями упругими и прочими округлостями. Наверняка хорошо проводил время, в отличие от меня. Лежу тут и всякую ерунду думаю, а мог бы спать. Но сон ко мне не идет, а кто бы уснул в такой ситуации? Когда тебе прямым текстом сказали, что в твою комнату ночью прокрадется девушка, чтобы познать плоды запретной любви? Вообще, выдохни, Кента, успокойся, скорее всего она не придет. Потому что, во-первых, Хината ее уже выдала, а praemonitus, praemunitus — предупрежден, значит вооружен. Она теперь думает, что я буду настороже и запрусь на все замки, а я не запираюсь на все замки и как бы ей об этом дать понять? Может демонстративно выйти до туалета прогуляться? Бред какой. Нет, стой, наверняка сегодня она не придет, спать ложись, закрывай глаза и спи уже.

Я зажмуриваюсь до красно-синих кругов в глазах. Спать. Да. Методика английских летчиков, разработанная ими во время Битвы за Англию, когда в любой момент в небе над Ла Маншем могли появится «мессершмидты» асов Геринга и спать приходилось урывками, в полной боевой выкладке и «никогда еще столь многие были обязаны столь многим столь немногим», как сказал Уинстон. Да, выдохнуть. Мои веки тяжелеют, щеки тяжелеют, все лицо наливается свинцом и тянет меня вниз, мои руки наливаются свинцом, мое дыхание успокаивается… расслабить плечи. Расслабить ноги. Очистить свой ум. Десять секунд. Выдохнуть воздух через рот, издавая свистящий звук, закрыть рот и сделать спокойный вдох через нос за один-два-три-четыре. Теперь задержать дыхание на один-два-три-четыре-пять-шесть-семь. И наконец — выдохнуть воздух через рот, издавая свистящий звук, за один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. Теперь — повторить данный цикл еще 3 раза. Повернуться на бок и заснуть…

Я открываю глаза. Сажусь на кровати. Вздыхаю. Методика английских летчиков не помогает. Больше всего не удается выкинуть из головы улыбку Айки-чан и ее тонкие лодыжки. Вот умом понимаю, что ничего в этих лодыжках нет, а поди ж ты — заснуть не могу. Ну, сестренка, ну удружила.

— Так. — говорю я вслух, просто, чтобы услышать свой голос: — значит так. Успокойся. Ложись спать. Никто к тебе не придет ночью. А даже если придет — так разбудит, ничего страшного. — тут же в голову приходит мысль — а ну как засну, а она придет, а я тут храплю, и она постесняется меня будить? Ну и хрен с ней — уже сержусь я, хрен с ней, посидит и уйдет, зато у нас неприятностей потом не будет. Да у нас и так не будет неприятностей, а будут только приятности — возражает мне мой внутренний голос, возраста согласия все участники достигли, а вдруг Айка-чан у нас — нераскрытый талант и не огранённый алмаз в области сексуальных приятностей. И нуждается только в надлежащей огранке ее таланта… и кто как не я, засучив рукава и высунув язык может огранить юный талант так, чтобы она потом сияла в небесах и я утирал скупую слезу, тыкая локтем прохожего «Видишь там, на самом верху? Это моя девочка!». Мечта любого тренера, учителя, сенсея и наставника. А всего-то надо — не спать. Ждать. Ты и так много спишь. Вообще человек проводит треть своей жизни во сне, это недопустимая трата времени, в это время человек мог бы полезным делом заниматься, например старшеклассниц сексу обучать.

Не, качаю я головой, ты меня с панталыку не сбивай. Я это вообще вынуждено делаю, вынуждено и никак иначе. У меня никакого желания изучать Айкины лодыжки нет. Вот вообще. То есть любопытство вообще присутствует, как без него, мы люди — существа любопытные, без этого прогресса не было бы. И каждый раз задирая юбку мы надеемся, что найдем там что-то новое — откроем Землю Санникова, найдем решение теоремы Ферма или доказательства, указывающие на убийцу Кеннеди. Но, даже не найдя там ничего нового — мы не расстраиваемся. Мы продолжаем поиски. Мужчины — настойчивые.

Однако же и искать что-то новое в трусиках одноклассницы своей младшей сестры — это ходить по охрененно тонкому льду, товарищ. Мы выше этого. У нас есть цель. Например — стать завсегдатаем Медвежьего Круга, заодно и денег заработать и темного попутчика порадовать. Собственный социальный статус и финансовые возможности поднять. А что касается женского пола, так есть взрослая и состоявшаяся женщина Мидори-сан. Вот под чьи трусики я бы залез с удовольствием, буде мне предоставлена такая привилегия, вот приду завтра в школу и первым дело себе палец в двери зажму, чтобы к ней на прием попасть. Хотя… палец ломать уж слишком, скажу, что у меня живот болит. Засуну в штаны цветок, она полезет смотреть, а я такой — «а это вам, Мидори-сан». Я фыркаю со смеха. Бред какой. Все-таки вредно ночью не спать, какие мысли дикие в голову лезут. Хорошо, хорошо. Я все-таки встану и пройдусь до туалета. Но не потому, чтоб хочу показать, что дверь у меня открыта, и не потому, что надеюсь встретить Айку в коридоре… да, кстати…

Воображение тут же услужливо рисует нерешительную, залитую слезами Айку, которая сидит у меня под дверью и плачет, ну как мимо такого пройти? Обязательно надо помочь, обогреть, так сказать, и … нет, нет, нет! Все, я иду в туалет, а потом — демонстративно запираю дверь! С щелчком замка. Вот. Все будет определено раз и навсегда, а я наконец смогу уснуть. Встаю, ищу тапочки под кроватью. Просовываю в них ноги и зеваю. Спать все-таки охота. Но и провести ночь за приятным общением с внимательно слушающей меня школьницей — тоже было бы неплохо. Ладно, думаю я, выходя в дверь, если в коридоре нет плачущей Айки-чан, значит не судьба.

И тут мне в голову приходит забавная мысль. Рассмотрев ее с разных сторон, я хмыкаю. Ну, конечно. Ай да Хината, ай да молодец. Все очень просто — в активе (с ее стороны) мы имеем подружку, которая очень хочет сблизится с братиком, а шансов на это у нее с каждым разом все меньше. Хината не слепая и не глухая (я бы сказал как раз наоборот — слишком много видит и слышит), потому ни Томоко, ни Шизука не прошли мимо ее внимания. Не удивлюсь, если она в курсе всех моих личных взаимоотношений едва ли не лучше меня самого. При этом всем, допустим, что она все еще хочет помочь подружке сблизится со мной. Как обратить мое внимание на ее подружку? Она «случайно» забывает этот телефон и «случайно» роняет фразу что Айка хочет ночью прокрасться в мою комнату. Вуаля — я уже полчаса лежу и думаю только об Айке и ее лодыжках-щиколотках, хотя обычно в это время сплю уже.

И дальше — больше. Из такого зерна прорастет необходимое Хинате дерево — если я полночи проворочаюсь, думая об Айке — за эти полночи любой парень понапридумывает себе кучу эротических сцен с ней, да еще раз пять помастурбирует, представляя, как именно будет сжимать «упругие перси». Как результат — образ Айки закрепится в мозгу как объект для мастурбации, а объект мастурбации для любого пацана — это крайне желанный объект. Короткая фраза и вот уже твой братик думает о твоей же подружке совершенно по-другому. Да Бене Гессерит у Хинаты надо платные семинары брать. Более того, я себе не могу представить, как по-другому она могла привлечь мое внимание к Айке. Разве что прием «барышня в беде» использовать. Но это сложней, а тут — два слова и все, воздействие завершено.

Хорошо, думаю я, ладно, с этим все понятно. Моя сестренка — не только матерый тролль, но и завзятая интриганка уровня Палпатина два плюс. Вот как черно-белые хищницы растут — прямо в моей семье, растут и пробуют на зуб окружающую среду. Это ясно. А мне что делать? Мне надо успокоится и нивелировать воздействие Хинаты на мою психику, и без того расшатанную. То есть — воспринять ее слова как шутку и исключить Айку из своего «мастурбационного списка». У меня там и так тесновато, одна Саша Грей два листа занимает. А если вдруг подойдет ко мне сама Айка, или там в коридоре обнаружится голая и заплаканная — так и будем по факту решать, что делать. Не предвосхищая события, обдумывая самые желанные варианты, а реагируя на то, что произойдет и только тогда, когда и если это все же произойдет. Не следует мужчине так много думать о девушках. Делать — это да. Но думать — это перебор. У меня полно тем для обдумывания. Серьезных, взрослых тем. Например — как сделать так, чтобы моя фотка все же появилась в чатике молодых мам квартала с контактным телефончиком? Хм… наверное все же наняться местным сантехником, у этих ребят просто нет никаких преград. Да, открывает такая молодая, горячая мамочка дверь, а там я «мэм, у вас проблемы с сантехникой? В смысле — надо прочистить трубы, мэм!». Не, пора завязывать немецкое ретропорно смотреть.

Обдумывая это, я внезапно обнаруживаю себя стоящим в темном коридоре рядом с моей дверью. Чешу себе затылок и решаю все же дойти до туалета на втором этаже, чтобы не спускаться вниз. Делаю шаг и тут же в неверном свете луны, падающем из окошка в конце коридора за моей спиной — вижу блеск натянутой лески, чувствую легкое давление на голень. Растяжка! Рефлекс срабатывает раньше разума, я не задаю себе дурацкие вопросы, откуда в моем доме растяжка, как такое вообще может быть и что тут происходит — за спиной как будто вырастают крылья и я отпрыгиваю как можно дальше назад, падаю на пол и закрываю голову руками. Что-то бренчит и тяжелый взрыв накрывает меня, а я молюсь о том, чтобы ноги остались целыми… погодите-ка… Тяжелый взрыв? Да, что-то тяжелое на мне, но никакого взрыва не было, тело просто само среагировало. Просто что-то забренчало… это сигнальная растяжка! Сигнальная с чем-то звучащим, консервные банки там пустые или что еще… а по факту срабатывания тебя засекает снайпер и… да нет, глупости, снайпера нет, но есть что-то тяжелое и мягкое… и это точно не вражеский коммандос. Мягкое и упругое, да… Айка?!

— Тсссс! — шипят мне в ухо, и я прекращаю сопротивление. Уж больно знакомый тембр голоса: — не делай глупостей, Айка-чан! Кента спит, ему завтра на учебу рано. И тебе я советую тоже спать пойти! Ты еще маленькая. Приходи годика через три. Четыре.

— Пять — шепотом соглашаюсь я: — пять в самый раз будет.

— Пять — соглашается со мной темнота, потом наступает тишина: — это ты?!

— Нет, это не я — отвечаю я: — не знаю, кого ты хотела в коридоре поймать, но растяжка установлена на отлично. Только зря ты леску использовала, она отблеск дает.

— … умный, да? — шепчет темнота мне в ухо, и я чувствую теплое дыхание: — умный? Я, между прочим, тебя от неприятностей спасаю. Полчаса почти.

— Да что тут происходит?! — в коридоре вспыхивает свет, и я жмурюсь, спасая свои глаза. Тяжесть на мне заметно смещается в область таза, и я начинаю жалеть, что не успел в туалет.

— Мама?! Кента?! — раздается голос Хинаты. Я открываю глаза, привыкая к яркому свету. Да, конечно, на мне сидит мама со смущенной улыбкой. Над нами стоит Хината, а из-за ее плеча выглядывает Айка-чан.

— Что это вы тут делаете посреди ночи?!

— Ээ… да я тут вышла по коридору пройтись — крайне неубедительно. Просто очень неубедительно, мама. Тем более она еще и взгляд в сторону отвела.

— Я в туалет шел — говорю я и у меня получается убедительно. Надеюсь что так. Это же правда — шел в туалет. Мне и сейчас неудобно, потому что до туалета не дошел, а мама на мне сидит, прямо на… ну в общем неудобно мне.

— И по всей видимости мы просто столкнулись — говорит мама и глаза у Хинаты становятся такие … подозрительные. Крайне подозрительные. Интересно, мама специально так говорит, будто мы любовники застуканные in flagrante ревнивым мужем — где-нибудь в отеле на шелковых простынях и она такая «дорогой, это не то, о чем ты мог подумать!». С другой стороны — все почти так и было. За исключением того факта, что мама явно кого-то ждала в коридоре, натянув растяжку и сев в засаду. Вон и одеяло ее на полу валяется вместе с пустой бутылкой. Защитница морали и нравственности в нашем доме. Интересно, против Томоко она не возражала, а тут… значит дело не во мне, а в Айке, жалко ей девчонку и все такое. Или наоборот — меня оградить. В любом случае мама решила, что адюльтеру сегодня не быть и предприняла меры. А жаль.

— То есть ты просто шла по коридору, а братик просто шел в туалет и вы столкнулись и упали и превратились … в вот это вот?! — моргает Хината. За ее плечом — моргает Айка. Причину недоуменного моргания я пока установить не могу. Ну да, шел человек по коридору, случайно столкнулся с другим человеком и теперь один человек лежит на спине, а другой — сидит на нем верхом. В том, что называется «поза наездницы», да. А… так вот оно что… причиной недоуменного моргания является то, что мама у нас сегодня одета, как всегда, когда она ждет папу — то есть в черно-красную комбинацию с чулочками в сеточку. Эротично так одета — или вернее сказать — раздета. Надо сказать что поверх всего этого мама обычно накидывает халатик, так что мы обычно и не видим всего великолепия Виктория Сикретс, но сейчас халатика нет. Вон он, лежит в углу, вместе с одеялом. В момент атаки мама сбросила его с себя и сейчас торжествующе сидит на мне. И еще причиной недоуменного моргания может послужить тот факт, что мама почему-то не торопится с меня слезать, а сидит она на наиболее чувствительных местах моего подросткового организма. Нравится ей так сидеть, или по причине пустой бутылки из под сухого красного из Прованса она попросту позабыла где она сидит — я не знаю. И не хочу знать.

— А… а это прилично? — задает вопрос Айка-чан, которая для себя все еще не может решить — ужасаться или восхищаться.

— Еще как прилично — говорит мама и икает: — Ик! Мой сын, что хочу — то и делаю!

— Мне и правда завтра в школу — замечаю я из-под мамы: — и в туалет охота. Понаставили растяжек в коридоре, не пройти человеку. А ты, Айка-чан, могла бы и привыкнуть…

— Между прочим мы с тобой — не родные брат и сестра — замечает Хината: — тебя усыновили! А значит…

— Ничего это не значит! Ик! Что за глупости! — сердится мама: — ну-ка всем спать! А то я сейчас всем по жопкам надаю! Завтра отец придет, проведет беседу… ну или послезавтра.

— Меня усыновили?!

— Никто тебя не усыновлял. Нашел кого слушать — машет рукой мама: — Хината! В комнату! — в голосе у мамы появляются стальные нотки и наши две кулемы испаряются из коридора. Мама смотрит на меня сверху вниз, и я прямо-таки чувствую, как мелкие волоски на затылке встают дыбом в предчувствии опасности.

— А ты у меня красавчиком растешь — говорит мама наклоняется ко мне: — а я-то думала будешь страшненьким… ик! — и она ложится на меня. Я лежу, чувствуя тепло ее тела и мерное дыхание, боясь пошевелится. Через некоторое время раздается легкое похрапывание. Ну вот. А я-то себе навоображал невесть что, а она заснула. Ну и слава богу.

— Долго вы так лежать будете? — спрашивает Хината. Любопытство не порок и она снова просунула свою мордочку в коридор.

— Лучше помоги мне — говорю я: — она тяжелая.

— Повезло тебе что она тебя не слышит — замечает Хината: — мама — тяжелая. Она б тебе голову открутила. Против часовой стрелки.

— Классная у вас мама все-таки — говорит Айка-чан: — вот у меня мама скучная. А такие чулки тебе правда нравятся, Кента-кун?

Глава 11

Горячая чашка едва ли не обжигает пальцы, терпкий запах кофе властвует над столом, а я пытаюсь окончательно разлепить веки и начать наконец воспринимать окружающий мир адекватно. После вчерашних приключений я долго не мог заснуть, ворочался в кровати, убеждая себя, что, во-первых, мне все привиделось, а во-вторых, даже если мама Кенты — это не моя мама, то все равно никакого Эдипова комплекса мне тут не надо. У Эдипа жизнь, кстати, не очень сложилась, не надо брать с него пример. Просто выверт подросткового сознания — вот так воспринимать каждую женщину, которая сидит на тебе верхом в последнем писке коллекции «Рискованный Алый» от Victoria's secret. Вот не надо на мне сидеть в этом всем… или надо? Чашка обжигает пальцы, и я шиплю, поспешно ставя ее на стол и сжимая кончиками пальцев мочку уха. Рядом со мной клюет носом Хината, чуть подальше за столом сидит Айка и тоже пытается не заснуть прямо над завтраком. Бодра, свежа, сильна и независима в этом доме только мама. Вопросы вроде «и как у нее это получается» — уже давно никто не задает. Где-то на тайном форуме обитателей этого дома молча было признано, что мама обладает сверхчеловеческими способностями и является некоей сверхчеловеческой сущностью и всякие там разные банальные законы физики, вроде закона сохранения массы или энергии — к ней не относятся. Если мама хочет быть бодрой — она бодрая. Если не хочет — она лежит на диване с бутылкой красного. Все.

Глядя на маму, которая суетится над тостером в своем домашнем халате — я невольно начинаю гадать, что же у нее под этим самым халатом и как там коллекция «Рискованный Алый», уже снята и убрана в шкаф, так как папа ночью все же не пришел, или все-таки… нет! Плохой Кента! Плохой! Не думать о маме, как об человеке! Тем более не думать о маме как о женщине! Мама — небожитель и хранительница очага этого дома, который без нее моментально развалился бы и пришел в запустение и унылый ветер гнал бы сухие кусты перекати-поля по пустошам. Вот так и буду думать. Официальная позиция партии и правительства, так сказать.

Отхлебываю кофе. Кофе вкусный, только уж больно горячий. Думаю о том, что вот параноик на моем месте непременно решил бы, что все это — не случайно. Сперва Хината проделала со мной нейролингвистическое программирование, зарядив мне в голову образ прокрадывающейся в мою комнату Айки, потом мама одним решительным движением убрала все эти тонкие лодыжки подружки сестренки из моей головы. А всего-то воздействия — перехватила меня в коридоре и села на меня. Все. Но этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы в моей голове исчез образ Айки и вместо этого появилось… что появилось. Вот тут-то параноик и задался бы вопросом — а какие цели преследует Хранительница Очага и Богиня Красного Полусухого, оставляя такие яркие образы в подсознании своего сына? Или это всего лишь временная замена одному образу, с тем чтобы в дальнейшем контролируемо вытеснить образ матери и вставить тот, которые будет нужно?

Как хорошо, что я не параноик. И так не думаю. Ну… может самую малость.

— Какие вы все сегодня молчаливые! — радостно говорит Хранительница Очага и Богиня Красного Полусухого, поставив на стол тарелку с горячими тостами: — а вчера такие бодрые были!

— Угу… — бурчит Хината с полузакрытыми глазами, намазывая малиновый джем на тост. Сестренка умеет признавать поражение, но в этой битве у нее не было шансов. Попытаться переиграть маму на поле ментальных закладок в голову мужчинам — тут просто без шансов. Мама на этом поле уже давно играет и это ее поле. А уж мозг Кенты или его папы — так и вовсе мамин задний двор, куда она без приглашения ходит и всяким там Айкам творить что хотят там не даст. Или я опять в паранойю впадаю? Что за манера у меня — на пустом месте себе всякое понапридумывать? Вот на самом деле просто наша мама беспокоилась «как бы чего не вышло» и устроила себе засаду в коридоре. В одеяле и с бутылкой вина. Нормальная такая засада. Вот с кем в разведку надо идти… не пропадешь.

— А ты Кента-кун, что такой смурной? — мама проверяет меня на реакцию. Зрачки сужаются, коленки дергаются, веки моргают. Значит Кента в норме.

— Все в порядке, мама. — отвечаю я: — все в порядке. Просто не выспался.

— Ложится надо пораньше — замечает мама, поднимая палец: — а не шататься по коридорам и людям спать не давать.

— … — я наклоняю голову набок, глядя на нее. Надеюсь, я все-таки смог этим наклоном головы и укоризненным взглядом передать палитру эмоций от ее реплики. Палитра эмоций должна была говорить: «Серьезно, мам? Вот серьезно? Кто бы говорил! Кто растяжки в коридоре устанавливает? Да еще грамотно так поставила растяжку, не в очевидном месте, так, чтобы пространства для маневра не было, кто ты такая вообще? Зелёный берет в отставке? Вот я же знаю, почему ты это сделала, но от этого вопросов еще больше!». Так что я некоторое время сверлю маму укоризненным взглядом. Надеюсь, что это именно так и выглядит со стороны, а не «Кента странно пялится на меня». Да, а вопросики-то появились, угу. Ведь зачем она растяжку поставила — чтобы не проспать. То есть ей легче было растяжку сигнальную поставить, чем просто не заснуть в коридоре. Что на самом деле приводит к интересному выводу. И первый из них — что она умеет обращаться с инструментами и умеет ставить растяжки, да так, что это ей легко. Привычно. Вот кто из нормальных домохозяек так сделает? Высший уровень — корзину мусорную под дверь поставить, да пустой банкой из-под пива подпереть — дверь открывается, банка падает, вуаля. Но нет, это означало бы что любое открытие двери приводило бы такую конструкцию в действие, а она поставила свою растяжку так, чтобы если Хината или Айка решили пойти в туалет или кухню — могли бы, а вот ко мне завернуть — дудки. Да и перехватила меня потом тоже правильно, я пошевельнуться не мог, хотя первым рефлексом было дернуться. Под мамой не подергаешься. Хм… как-то эта мысль звучит неправильно. Совсем неправильно. Слава богу, я не параноик, да. И лишних сущностей себе не надумываю, все бритвой Оккама — раз! И отсекаю.

— Но раз уж ты сегодня не выспался — приходи домой пораньше и ложись спать — продолжает мама, не обращая внимания на мой укоризненный взгляд: — потому что надо высыпаться. Это полезно для нервной системы. Вон, на Хинату посмотри, ей тоже полезно высыпаться.

— … — у Хинаты дергается глаз, и она вздыхает. Но ничего не говорит. Хината подавлена. У нее тактическое отступление.

— И я надеюсь, что фотографии твоего братика на самом деле нигде не появятся, не так ли, Хи-тян? — ласково продолжает мама и Хината давится кофе, кашляет и яростно мотает головой — мол не появятся нигде и никогда и о чем мы сейчас вообще говорим?

— Мне от широкой общественности скрывать нечего — уверяю я маму: — я могу …

— Знаю я, что ты можешь — перебивает меня мама: — не о тебе речь. Хината?

— Да не было ничего … — опускает взгляд она: — я так… только Айке-чан… это я … ну… преувеличила.

— Извините меня! — вскакивает Айка и заливается краской, кланяясь так, что я на секунду подумал, что головой в стол воткнется: — я доставила вам неприятности!

— Хм. — мама некоторое время смотрит на склонившуюся в поклоне Айку и переводит взгляд на Хинату. Хината в свою очередь — тоже подскакивает и склоняется в поклоне, бормоча что-то насчет «извинитепроститеперепуталимыберега».

— Хм. — повторяет мама и переводит взгляд на меня.

— А я тут не при чем — поднимаю я руки, ладонями к маме, демонстрируя что я безоружен и стараясь двигаться, не создавая угрозы — медленно. Как и положено в присутствии огромной хищной кошки: — я вообще в коридор вышел. В туалет. В этом доме можно нормально в туалет сходить ночью? Вот просто в коридор вышел, ничегошеньки не подозревая, а на меня напали! Из-за угла! Со спины! Коварно! У меня теперь травма. Моральная травма. Я теперь может в коридор выйти боюсь! Ночью.

— Хм… — говорит мама, не сводя с меня глаз.

— И с фоткой этой тоже не я виноват. Я тут вообще жертва обстоятельств и … — Хината незаметно дергает меня за рукав и шипит «дуреньвставайуже». Я вздыхаю. Встаю и склоняюсь в глубоком поклоне.

— Прошу меня простить, за то, что нарушил ваш покой и вечерний просмотр телевизора. И дегустацию вин. Выражаю надежду, что смог хоть немного развеселить. — некоторое время мы стоим так все втроем — склонившись перед мамой. Пауза затягивается.

— Ну вот и хорошо! — говорит мама как раз в тот момент, когда я начинаю беспокоится: — да садитесь вы уже, развели тут официоз. Садитесь, кушайте, кофе допивайте, у вас уроки скоро начинаются.

— Ээ… спасибо я наелась — говорит Хината и бочком выходит из-за стола, захватив с собой бедную Айку-чан, которая успевает пискнуть «Спасибо, все было очень вкусно!», и они исчезают в воздухе, из прихожей раздаются звуки сдавленной возни, топот ножек, хлопает входная дверь… и я только сейчас осознаю, что остался с мамой один на один. Я поднимаю глаза и сталкиваюсь с насмешливым взглядом мамы. Сглатываю внезапно пересохшим горлом.

— Пожалуй и мне пора — говорю я, медленно вставая из-за стола: — что-то аппетита сегодня нет. Да. Все очень вкусно было, спасибо, ма.

Мама ничего не говорит. Она просто поднимает одну бровь. Я продолжаю увеличивать дистанцию между нами, потихоньку пятясь и думая о том, что Хината все же стратег и заранее положила свой ранец в прихожую, а вот мне еще подниматься за портфелем, потом спускаться… я отхожу к лестнице наверх, все так же — пятясь и не спуская глаз с мамы, мирно сидящей за столом и улыбающейся мне. Бегом поднимаюсь вверх, хватаю свой портфель, проверяю не забыл ли чего, выдыхаю и спускаюсь вниз. Спокойно. Так же, владея собой, не обращая внимания на мамин взгляд — прохожу в прихожую и …

— Сынок, а ты ничего не забыл? — раздается голос мне в спину и я застываю на месте. Забыл! Что я забыл? Учебники — на месте, проверял же. Дурак, какие учебники, зачем ей твои учебники, никогда она учебники не проверяла и сейчас не будет. Но что же я забыл? Поесть — поел же вроде. И попил. И с ней поговорил и … А, ну, конечно.

Я разворачиваюсь, ставлю портфель на пол у двери и иду назад. Так шла Мария-Антуанетта к своей гильотине, так шел Макферсон к своему эшафоту, аккуратно ставя ногу каждый шаг, следя за тем, чтобы не выдать страха на своем лице. Так иду я — человек, который уже умер один раз и готов умереть еще, ведь смерть — это только начало. Я видел такое, что обычному японскому школьнику и не снилось, я не боюсь ничего в этой жизни и у меня не дрожат коленки. А если и дрожат, так это потому, что тело у Кенты еще не тренированное… но дух мой крепок и я вынесу это испытание с честью, не дрогнув! Я наклоняюсь вперед и касаюсь губами мамой щеки. Поцелуй перед уходом в школу. Выпрямляюсь, чувствуя, как задеревенела спина, разворачиваюсь и иду назад, в прихожую.

— Хорошего тебе там дня. — говорит мама мне вслед и будь я проклят, если в ее голосе не звучат веселые нотки. Развлекается она с утра.

— Спасибо. Я пошел.

— Удачи и будь умницей.

По пути в школу ко мне пристраивается Хироши, Джокер и Трикстер нашего класса. Он молча кивает мне и шагает рядом, подшагнув так, чтобы идти в ногу. Некоторое время мы идем вместе. Молча. Наконец Хироши не выдерживает.

— Как у тебя дела? — спрашивает он так, словно бы ему интересно. Я только закатываю глаза. У меня было довольно насыщенное утро, а ведь еще даже восьми нет! Так что потуги Хироши в социальную интеграцию я игнорирую.

— Понятно — кивает Хироши, вполне удовлетворенный ответом: — так я и думал. Как еще у тебя может быть? В любом случае — у меня есть идея! Ты же хочешь быть богатым и знаменитым? Ээ… нет, не так … — задумывается он.

— Я тоже рад видеть тебя с утра, Хироши-кун — говорю я, отвлекаясь от мыслей о домашних интригах и заговорах: — давай без предисловий. А то ты как начнешь флэшбэки в далекое детство рассказывать, так мы и до сути не доберемся.

— Когда я так делал? — делает вид что обиделся Хироши. Получается плохо, у него вообще с имитацией человеческих эмоций туго, никто вокруг не верит, что он такой же как мы. Уж больно Хироши на людей с планеты Земля не похож, глядя на него даже эффекта Зловещей Долины не возникает.

— Не делал? — удивляюсь я: — ну это как тот раз в далеком детстве, когда мой папа вместо того, чтобы ответить на мой простой вопрос «пойдем ли мы в воскресенье в зоопарк» рассказал что его сосед по парте в начальной школе, некий Сузуки Тайно-кун однажды просунул ладонь в клетку к горилле, а та откусила ему руку по локоть, а потом за это уволили сторожа и смотрителя, а у смотрителя было пятеро детей, из них четверо — от молочника, который подрабатывал в клубе стриптизером. Ну, смотритель пришел домой и открыл вентили в газовой плите, а спичку не поднес, лег и уснул, понятное дело что газ накопился и когда с утра молочник звякнул в звонок, искра проскочила и весь дом взлетел на воздух, хорошо, что жена его с детьми в деревню уехала. А у Сузуки рука по локоть деревянная была, на креплении таком, к культе пристегнутой, ему Вакару-сан из соседнего магазинчика смастерил несколько рук, так что тот пристегивал те, которые ему нужны были. Одна — с ложкой, одна — с креплением под ручку, а еще одна — с оттопыренным средним пальцем, для важных переговоров. И когда Сузуки вырос и стал работать в «Линк Индастриз» на должности …

— Стой, стой. — перебивает меня Хироши: — все, я понял, буду краток. Конкурс есть на местном телевидении, если ты туда запишешься, то я тебе денег дам. И они тоже дадут. Вернее — они дадут, а мы поделим.

— Конкурс? Что еще за конкурс? Тараканов на спор жрать? Голой жопой на муравейник садиться? — спрашиваю я. И на самом деле это вполне разумное предположение, если бы видели что за дичь тут на игровых телешоу творится, то и не такие вопросы бы задали. Чувство юмора среднего японца на телевидении диаметрально противоположно тонкому английскому юмору. И если на экране никому не врезали тортом по роже, никого не выкинули в бассейн с какой-нибудь гадостью или не врезали по яйцам — значит вечер прошел зря. Да, весь юмор на телевидении тут крайне незамысловат и крутится вокруг «упал-опозорился-мы смеемся». И очень много шуточек про жопу и фекалии. Нет, правда, я такого количества слов «жопа» не слышал с детского сада. С чем это связано? Бог его знает, надо будет подумать, но навскидку могу сказать, что общественная жизнь японцев уж слишком зарегулирована и возможность ржать как кони над девиациями от нормы — это наше все. Вот если бы все было разрешено, то и юмор был бы более интеллектуальный… наверное.

— Обижаешь — говорит Хироши, но на этот раз уже не делает вид что обиделся на самом деле. Понимает, что не поверю.

— Это местное отделение шоу «Токийский айдол» — говорит Хироши: — типа реалити шоу, якобы живут там все вместе и все такое. А тебе за участие сто тысяч заплатят. Вернее — нам.

— Чего? — я останавливаюсь и проверяю морду лица господина Хироши на предмет звездобольства. Не нахожу признаков оного и начинаю беспокоится. «Токийский айдол» — это очередное реалити-шоу про юных неврастеников, которые хотят быть звездами, кушать черную икру с золотых блюдечек, ездить на широких черных лимузинах с водителями и сосать писю у какого-нибудь толстосума-миллиардера взамен рекламного контракта газированных напитков или кроссовок. Я и это самое шоу, или даже люди которые в этом самом шоу участвуют — это не просто две большие разницы, как говорят в Одессе, это просто что-то чудовищно диаметрально противоположное. Основным блюдом этого шоу являются так называемые «голосования», смесь публичной порки и так называемых групповых посиделок медицинской сестры Рэтчед, как там Макмерфи говорил — «побоище на птичьем дворе». Фестиваль групповой порки начинается с того, что сперва дают всем участникам выступить с какими-то номерами, выслушивают их, а потом — приподнявшихся, закрасневшихся — порют и ощипывают. Сперва зачитывают смс и сообщения от зрителей и конечно же выбирают самые гадкие, бьющие по больным местам. Доводят кого-нибудь до слез или нервного срыва, а потом — устраивают смс-голосование. Там чтобы проголосовать — нужно деньги заплатить. Ах, да, забыл. Еще и дают каждому высказаться — нет, не при всех, просто наедине включат камеру и дают беднягам выговорится, доверительно так. Ну и конечно — потом отбирают самые гадкие высказывания друг о друге и пускают в эфир. Как там говорил Макмерфи?

— Стая видит каплю крови у какого-нибудь цыпленка, и все они начинают ощипывать его заживо, понимаешь, пока не обдерут до костей, не разорвут его на клочки, не разделят на кровь, кости и перья. Но обычно парочка из толпы не участвует в скандале, тогда приходит их черед. И снова парочка не участвует, и ее ощипывают до смерти, и еще, и еще. На такой вечеринке можно уничтожить целую стаю — это вопрос нескольких часов, приятель. Я такое видел. По-настоящему ужасное зрелище. И единственный способ предотвратить это — с цыплятами — надеть им на глаза шоры. Тогда они не могут видеть.

В общем самое такое японское шоу. Пробуждающее хорошее, доброе, светлое в каждом участнике и зрителе. Ай молодцы.

— В жопу себе такое предложение засунь, Хироши — вежливо предлагаю я своему однокласснику: — и протолкни поглубже.

— Да ты не понял — говорит Хироши: — я ж в курсе, что ты не то что до приза — до второго голосования не дотянешь! Тебя на первом же выкинут! Ты ж… насрешь им на все шоу с самого начала! Ты не понял, деньги заплатят сразу же — просто за участие. И веди себя как хочешь, выкинут тебя на первом голосовании и все. Деньги пополам.

— Деньги сразу заплатят? — хмурюсь я: — а в чем подвох?

— Ты параноик, Кента-кун! — на этот раз уже Хироши закатывает глаза: — да нет тут никакого подвоха и …

— … — я молча поднимаю одну бровь, мечтая, чтобы у меня это выглядело хотя бы в половину так круто, как у мамы. Это действие производит на Хироши впечатление, и он вздыхает.

— Ладно — говорит он: — все равно же узнаешь. В общем твоя эта запись как ты А-куна с его дружками метелишь — в сеть попала. И люди из студии захотели тебя на своем шоу иметь — ну типа как местного фрика. Такие вот вещи добавляют шоу привлекательности, как помнишь, Бьянка-тян в прошлом году? Не помнишь? Ты вообще телевизор смотришь? Нет? А… — и Хироши пускается в объяснения. В прошлом году наш филиал Токийского шоу нашел в нашей тмутаракани девушку, которая прославилась тем, что на камеру заглатывала … да проще сказать что она не заглатывала, чем перечислить, что заглатывала. Стала в некотором роде знаменитостью в сети, а эти выяснили что живет у нас в городе. И ее тоже в тот раз пригласили. Сезон вышел — бомба, правда вылетела она на полдороги, ну и что, зато какие ей комментарии зачитывали…

— И все равно иди в жопу, Хироши-кун. — говорю я, подумав. Какое нахрен реалити-шоу?

— Деньги — говорит Хироши: — хорошие деньги. Ладно, давай агентские тоже пополам поделим, от сердца отрываю. Тебе и делать ничего не придется — пришел, пожил там сколько… несколько дней, а на первом же голосовании домой уехал. Хоть домашние от твоего занудства отдохнут.

— Хм — говорю я.

— И делать ничего не надо!

— А учеба?

— Ты с дуба рухнул? Там у них уроки ведутся! — говорит Хироши и я вспоминаю, что да, прямо во время этого реалити-шоу у них там и уроки и тренировки — все, чтобы не прерывать учебный процесс. Вот к этому они здесь серьезно относятся.

— Не, в жопу — твердо говорю я. Лучше я в Медвежий Круг пойду, все ближе к сердцу, чем со сцены чего-то изображать. И чего? Петь я не умею, играть на музыкальных инструментах тем более, танцевать могу только с нанесением тяжких телесных и прочих… если и есть сфера, где я полный и абсолютный ноль, так это шоу-бизнес. Надо знать свои пределы. Хотя… деньги нужны, это да.

— И от тебя отдохнут, и ты отдохнешь — продолжает увещевать меня Хироши: — а то ты нервный какой-то стал. Что тебе не скажи, ты сразу жопами кидаться начинаешь.

— Доброе утро! — приветствует нас Наоми, стоящая у ворот школы: — вы вместе сегодня! Кента-кун, Хироши-кун, мне следует начать волноваться?

— Уж тебе-то, староста волноваться не следует. У тебя все под контролем — улыбается Хироши, растворяясь в воздухе: — а ты, Кента — подумай!

— У тебя с ним серьезно или как? — спрашивает Наоми, глядя вслед Хироши: — мне рассказать Томоко, что вы вместе теперь?

— Я рад, что этим утром тебе не отказывает чувство юмора — отвечаю я: — у меня оно куда-то запропастилось. Он предлагает мне в «Токийском айдоле» участвовать, представляешь?

— О! Участвуй! — кивает Наоми: — в прошлом сезоне Бьянка-тян…

— Знаю, мне рассказывали…

Глава 12

— Поговорить надо — бурчит мне Дзинтаро, не глядя в глаза и вообще будучи занят исключительно каким-то своим дело. Просто так он тут рядом нарисовался, возле моей парты, да. Вообще все, что делает Дзинтаро продиктовано каким-то внутренним кодексом Крутых Пацанов, где строго регламентировано поведение Настоящего Крутого Пацана, и любое нарушение этих правил чревато попаданием не в Вальгаллу, а в местный Хелльхейм со всеми вытекающими — никаких тебе валькирий и Дев Щита на коленях, никакого эля и сакэ, а просто оставят после уроков в холодном старом корпусе. Навсегда. Потому Настоящий Крутой Пацан никогда не разговаривает с человеком, чей статус в его отношении не определен и непонятен, а я по отношению к Дзинтаро как раз таковым и являюсь. С одной стороны ярлык, который висел на мне раньше «Кента — рохля и нерд с гиком напополам» — уже отваливается. Никак не клеится. Потому что в среде старших классов умение постоять за себя на уровне старого доброго физического насилия чрезвычайно котируется. Ну и количестве девушек, которые вокруг меня крутятся, нарушая всякие местные правила приличия — тоже не позволяет оценивать меня как прежде. Но и определения волчьей стаи из разряда «кто не альфа — тот не альфа» или «существует пирамида, сынок и тот кто выше — тот и круче» — ко мне тоже сейчас неприменимы. Я не быкую на самого Дзинту и его дружков, не гоняю их за газировкой и сигаретами, не демонстрирую свою значимость, не провоцирую конфликтов. С точки зрения школьной иерархии я где-то сбоку.

Именно поэтому я надеялся, что меня отныне оставят в покое, но видимо где-то просчитался. Если уж господин Дзинтаро просит меня составить ему компанию на «поговорить». А ведь мы с ним теперь вместе на тренировки ходим, и он видел, что Нобу-сенпай меня с новичками никогда не ставит, мог бы и выводы сделать, тем более что в поединке, не связанном правилами единоборства, я чувствую себя намного уверенней, чем в перчатках и на ринге. Но — если человек так хочет получить сотрясение мозга прямо между историей Японии и алгеброй — он его неминуемо получит. Кто я такой, чтобы стоять между человеком и его сотрясением мозга? Мысленно примериваюсь к массивной, коротко стриженной голове Дзинтаро, прикидывая куда именно донести мысль о всеобщей гармонии и благоденствии, а также неприятии насилия. Я неоднократно замечал, что даже самые упертые и откровенно глуповатые люди очень быстро понимаю суть непротивления злу насилием после хорошего крюка в челюсть. И не надо тут мне говорить, что мол узко вы к теме подходите, товарищ, вам лишь бы кулаком в морду. Ничего подобного. Я могу и ногой, и локтем и головой тоже, тут способ неважен, важен результат. Вот если кто в челюсть получал хорошенько, тот знает ощущения. Сразу просветление наступает. Сидишь на своей заднице на ринге, например и думаешь — и вот что я тут делаю, я же интеллигентный человек, и зачем мне этому мордобою учиться…

— Пошли, чего уж… — говорю я и встаю из-за своей парты. Краем глаза вижу, как напрягается Шизука, которая прислушивалась к нашему короткому диалогу. Вижу и молча качаю головой — остынь. Чего она напрягается — непонятно. Уж она-то прекрасно должна понимать, что ничего страшного сейчас не произойдет. Или ей просто действовать охота? Не хватает адреналина в жизни девушке, что тут скажешь.

Мы с Дзинтаро идем к выходу из класса, сопровождаемые сочувствующими и любопытствующими взглядами. Примерно поровну тех и других. Мне вот интересно, кому сочувствуют в этой ситуации — мне или Дзинте? Судя по взгляду от Натсуми и ее подружек — сочувствуют скорее ему.

— Хорошо. Чего хотел? — говорю я, когда мы с ним поднимаемся к той самой лестнице на крышу. Дверь на крышу заперта, но закуток тут нелюдимый. Места для драки маловато, да и неудобно на лестнице кулаками махать, значит не будет сегодня у Дзинты сотрясения мозга, значит уже молодец, растет над собой. Но что ему нужно? Где-то внизу мелькает физиономия Хироши, мелькает и исчезает, растворяется в воздухе.

— Ты это… — говорит Дзинта и поводит плечами. Крутит бычьей шеей. Вздыхает. Щелкает костяшками пальцев. Играет желваками. Снова вздыхает. Нелегко человеку.

— Я — это — легко соглашаюсь я. Зачем спорить с подобным утверждением? Мне ничего не стоит, а человеку приятно. Тем более с уверенностью можно сказать что как объект материального мира я подпадаю не только под определение «это», но и «то», а также «тот» и «этот».

— Да погоди ты… — морщится Дзинтаро: — я не про это… ты того…

— И того тоже я — продолжаю соглашаться со своим одноклассником. Чего бы и не поддержать приятную беседу, раз уж бить меня сегодня не будут.

— Да ну тебя! — говорит Дзинтаро, начиная наливаться красным: — дай сказать! — Я поднимаю руки вверх и делаю шаг назад, дескать высказывайся, дорогой, аудитория вся в твоей власти, микрофоны включены, софиты горят, твой час настал…

— В общем я чего хотел сказать то… — вздыхает он: — подумал я тут. Мне в общем сказали… что неправильно я себя повел по отношению к … ну к ней. Вот. — он бросает на меня быстрый взгляд, предупреждая реплику «а я же говорил», но я молчу. Жду. Действительно, надо дать парню высказаться, уж больно любопытный поворот в разговоре намечается. Действительно, некрасиво себя Дзинта повел, как-то не так интерпретировал он главу Кодекса Настоящих Пацанов о девушках и отношениях с ними. Но вроде ж он в прошлый раз извинялся перед ней, нет? Точно извинялся, помню.

— Ну… и с тобой тоже… неправильно вышло. — говорит он: — в общем я чего хотел сказать-то… надеюсь ты зла на меня не держишь?

— Нет — качаю я головой: — все уже в прошлом, все забыли. Конечно, все могло бы быть намного хуже, хорошо, что ты вовремя остановился. — он не останавливался и мы оба это знаем. С другой стороны, все равно могло быть хуже и что где-то у него все же хватило ума прекратить усугублять ситуацию — уже плюс. А за плюсы людей надо поощрять, говорить им об этом и соответственно — тыкать носом в минусы, чтобы не повторялось. Вот такая простая педагогика, сам товарищ Макаренко гордился бы мною.

— Спасибо — кивает он: — и ты вовремя там показался. Никогда бы не поверил что у тебя духу хватит вот так…

— Ээ… ну тут у меня сильно выбора не было — развожу я руками: — все исключительно в твоих интересах, Дзинта-кун — про себя думаю, что Хироши на моем месте уже этого здоровяка на деньги обул бы. Два раза как минимум. А черно-белые — морально уничтожили бы. Все-таки хороший я человек, да. Карму тут отрабатываю, чтобы на следующее перерождение в мир «Оверлорда» попасть в физическом теле как Лорд этой их гильдии со сложным названием.

— Ну вот. — говорит Дзинтаро: — я ж все понимаю. Просто так ты бы не бросился на защиту. Я ж вижу. Вот и решил поговорить с тобой как мужчина с мужчиной.

— Э? — тут мои логические выкладки начинают давать сбой. «Мужчина с мужчиной» обычно означало что Кенту будут бить. В нынешнем состоянии моего тела и разума это опять-таки означало бы сотрясение мозга и травмы мягких тканей головы у Дзинты-куна, буде он попробует. А мы все-таки на лестнице стоим, отсюда падать травмоопасно и чревато. Переживаю я за здоровье своего одноклассника.

— Я видел, как ты дерешься — продолжает он: — ты же в клане каком-то воспитывался, да? Какая-нибудь додзе древняя? И тебе, наверное, было запрещено это показывать в школе?

— Ээ… то есть да, конечно. — перехватываю инициативу в свои руки. Нельзя это так оставлять, начнутся сейчас легенды зимнего леса, нельзя допускать неконтролируемое безумие, любое безумие должно исходить от меня и быть контролируемым и направляемым!

— Старейшие изгнали меня из клана «Летающие Грейсоны» из-за этого случая. И теперь я живу на чердаке вместе с одноногим ниндзя и вампиром в теле лоли-горничной. — говорю я: — это неудобно, но зато каждую ночь я вылетаю в город, чтобы бороться с преступностью. Вот скажи, слышал ли ты о страшных убийствах и тоннах наркотиков на улицах? Нет? Вот, это все я.

— Очень рад что тебе смешно — говорит Дзинтаро, справляясь с первой реакцией на мои слова: — просто Масаси Тасиро со своими каламбурчиками.

— Ну извини. — пожимаю я плечами. Тяжелая публика, или как говорят стэнд-ап комики в Северной Америке — tough crowd тут сегодня. Шуток они не понимают, значит.

— В любом случае — запомни — говорит Дзинтаро и его глаза сужаются: — даже если я тебе не соперник в бою, я все равно не сдамся! Я буду биться за нее!

— А… вот в чем дело… — говорю я, глядя на раскрасневшегося одноклассника и Настоящего Крутого Пацана: — таки тут тебя никто не держит.

— Что? — теряется Дзинтаро. Он всегда так забавно застывает в пространстве, каждый раз, как не находит инструкцию к происходящему в своем Кодексе Настоящего Пацана. Вот что тут сейчас делать? В морду мне дать? Так чревато — можно и в ответ получить. Иные варианты подозрительно похожи на «сдал назад», а Настоящие Пацаны не сдают назад. Они просто разворачиваются и продолжают движение вперед.

— С кем и когда будет Томоко, на каких условиях и в каких позициях — это исключительно ее дело — объясняю я своему однокласснику политику партии и правительства: — не ты тут выбираешь и даже не я. Женщины выбирают нас — а наше дело пыжиться и на себя внимание обращать. А потом — соответствовать. Уж если женщина решила, что будет с тобой — то как правило сопротивление бесполезно, только силы потратишь, да условия капитуляции себе усугубишь. Если ты хочешь, чтобы она мимо прошла — тут надо падать на землю и притворяться мертвым. Как опоссум. И постараться так же пахнуть — они брезгливые, авось не станут наклонятся.

— Да я не собираюсь… — пытается оправдаться Дзинтаро, но я поднимаю руку, перебивая его.

— А вот если ты хочешь на ее выбор повлиять — тот я тут только сочувствие могу тебе выразить. И по плечу похлопать. В мире полно хороших девушек…

— Мне нужна именно эта! — упорствует одноклассник: — я люблю ее!

— И вот тут бы нам поговорить о том, что такое любовь и с чем ее едят и что тебе делать со всем этим, но сейчас зазвонит звонок и нам уже пора в класс. — говорю я: — а так бы я тебе лекцию прочитал бы… видимо даже смерть бессильна перед стремлением к занудству.

— Хорошо — набычивается Дзинтаро: — договорились. Там и поговорим.

— Что?!

— Тогда — завтра после школы. Бывай. — и он спускается по лестнице, стуча ботинками. Я смотрю ему вслед. И черт меня дернул сказать слово «лекция»?

— Это правильно, что завтра. — появляется рядом со мной Хироши: — потому что сегодня мы с тобой в одно место зайдем. Не время тебе сегодня розы нюхать и с Дзинтой встречаться. Ты, кстати знаешь, что он — только по девочкам? Хотя, хм, зная тебя… ты и мертвого уболтаешь…

— Мне начинает казаться, что угрозы совершения физического насилия в твоем отношении больше не имеют былой эффективности — задумчиво говорю я, глядя на улыбающееся лицо Хироши.

— Точно-точно. Не имеют! — кивает тот.

— Поэтому я собираюсь перейти непосредственно к осуществлению физического насилия, минуя стадию угрозы. — вежливо сообщаю я и хватаю его за ухо.

— Ай! — говорит Хироши: — ай! Больно!

— И сказал он — не думайте, что мир я принес на землю, не мир я вам принес, но меч.

— Ай! Евангелие от Матфея, глава десятая! Отпусти!

— Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений…

— Ай! Иаков! Кента, ну пусти уже!

— И сказал Господь — ибо если услышу я еще шуточку скверную из уст твоих поганых, тако повелю отроку Кенте схватить тебя за ухо аки филистимлянина и бросить … львам на растерзание.

— Где ты у нас львов достанешь? — на секунду выражает интерес Хироши: — ближайший зоопарк в двадцати километрах.

— Я тебя Натсуми отдам. И Мико. На растерзание. — сообщаю я и отпускаю его ухо.

— Больно же — потирает пострадавший орган Хироши: — а я ничего плохого сказать не хотел, только что… все! Все, больше не буду! — он отступает от меня на шаг и смеривает меня взглядом: — варвар. И как я с тобой в офис «Токийского айдола» пойду?

Джинны, дьявол, сфинксы, лепреконы, а также обычные клерки в офисных кьюбиклах, поп-звезды, менеджеры средней руки, гении вроде Теслы и бездари типа меня — что у них всех общего? Многих из них даже объектами материального мира не назовешь. Как ни удивительно, но объединяет всех их (и не только их) то, что они все подписывают договоры. Соблюдают, или стараются соблюдать форму договора. Джинны, те просто обожают, выполняя желания — трактовать их на свой лад, все мы помним героя Брендона Фрейзера, который пожелал быть богатым и популярным, и стал … тупым баскетболистом с очень маленьким членом. Честно говоря, хрен с ним с членом, главное, чтобы в голове все в порядке было, но тенденция понятна. Формальный подход к делу — ты хотел быть здоровы, богатым и популярным, верно? Но тут ничего не сказано о размере твоего Intelligence Quotient или пениса.

Гюнтер О’Дим, Господин Зеркало — тоже практиковал формальный подход к делу, когда изображение Луны на древней мозаике под ногами засчитал за исполнение условия «встретимся на Луне». Так же были трактованы бесчисленные письменные и устные сделки между человечеством и дьяволом по покупке души — по формальным признакам. Но самым страшным злом для всего человечества, злом до которого Сатане еще расти и расти стали конечно же договоры о микрозаймах и налоговые декларации.

Обо всем этом товарищ Ренин уже говорил в своем заключительном слове на Десятой Всероссийская конференция в двадцать первом году — дескать формально правильно, а по сути издевательство. Никто не читает то, что написано восьмым размером шрифта где-нибудь посередине пятистраничной простыни, а потом начинается «вы же прочитали договор, перед тем, как подписывать». Да никто не читает их… и никто не понимает о чем тут идет речь вообще. Юридический язык — это отдельная песня, да.

— Мы не можем это подписать — говорю я, откладывая «договор о сотрудничестве» в сторону: — прошу прощения.

— Что? — на лице у менеджера появляется легкое беспокойство. Как ее там… Ян Ли? Судя по имени — этническая китаянка, судя по возрасту — еще молода для среднего звена. Из молодых да ранних, карьера на кону, каждый час на счету, надо показать свою эффективность в жесткой конкурентной борьбе внутри корпорации, надо встать на час раньше и уйти с работы на час позже, она компетентна, суха, профессиональна. Я гадаю про себя, есть ли у Ян Ли сексуальные инстинкты, или они подавлены этим постоянным страхом остаться на обочине жизни, в то время как мимо тебя проносятся мощные, ярко-красные карьерные гоночные болиды твоих конкурентов, твоих одноклассников, твоих знакомых. Ее философия — это философия гонки за выживание… как там — неважно кто ты — лев или антилопа, когда встает солнце, тебе лучше уже бежать.

— Мы не можем это подписать — вежливо повторяю я: — спасибо за то, что пригласили нас и выслушали. — за моей спиной беспокойно шевелится Хироши. Ничем другим он не показывает своего отношения к делу. Прямо сейчас ему жутко охота накричать на меня и даже дать по голове чем-нибудь… в японских ТВ шоу обычно в таких случаях цуккоми использовал бумажный веер, крича и выпучивая глаза. Как ты смеешь говорить такие вещи, Кента?! У нас деньги в руках! — так кричал бы Хироши-цуккоми, прыгая вокруг меня и колотя меня веером по голове, немедленно принеси извинения, подпиши контракт и возьми у этой девушки деньги! И спасибо скажи!

Впрочем, зная Хироши, уверен, что не в деньгах тут дело, или вернее — не только в деньгах. Деньги для него так — приятный бонус. Сейчас Хироши напоминает мне сумасшедшего профессора, для которого важен сам процесс, а не результат «а что, если мы поместим этого Кенту в стеклянный аквариум, да еще и пинка по нему отвесим? А если керосином полить?». Из любви к искусству, так сказать. Ну и деньги, да. Сто тысяч иен как-никак.

— Но… это стандартный договор со студией… — бормочет этническая китаянка, карьерная гонщица. Надо сказать, что с самого начала эта самая Ян Ли вела себя безобразно, из разряда «чего сели тут, подписывайте и убирайтесь» — резкая такая. Есть такая тема «я тут занятая, а вы все бездельники», ну и отношение соответствующее. Как правило все юноши и девушки с удовольствием подписывали все, не читая. Как же — это же возможность! ШАНС! Тот самый, что выпадает только раз и вообще, через полгода они все будут выступать на Токио-Арена, собирать стадионы и получать миллионы. Вот.

У меня таких иллюзий нет, я прекрасно понимаю, что Гуанинь была занята, целуя Юн Ми в губы, исследуя языком ее гланды, и до меня у нее очередь не дошла и что, когда я пою — соседи обычно вызывают полицию, требуя, чтобы мы прекратили мучать кошку. А танцую я с грацией мебельного шкафа того самого, который славянский. Просто мечта для шоу-бизнеса, да. Я вообще тут чтобы быстро себе на перчатки заработать и родителей не напрягать. И… возможно, чтобы иметь возможность Мидори-сан в ресторан сводить.

— Так — говорит Ян Ли, беря себя в руки. Она — эффективная и хладнокровна, у нее задача, у нее план, у нее график, у нее деловые встречи, совещания, ей только со мной возиться тут не хватало: — нам нужны юристы? Вас не устраивают условия контракта? Какие именно?

— Нет, в целом все хорошо — говорю я: — вот только вот тут в главе «обязательства сторон», а именно вот этот пункт, видите — прописана обязанность заниматься в течении четырех часов с репетиторами… в выбранной мною сфере культуры и искусства…

— Да, у нас лучшие репетиторы по пению и танцам и … — начинает было Ян Ли, но я перебиваю ее.

— Извините, что прерываю, но я хотел уточнить — а вот, например когда на поющих чашах люди играют — это искусство и культура? Ну, наливают бокалы водой и пальцами по ним водят?

— Э… да, конечно. — кивает Ян Ли: — все, что может являться элементом шоу — является таковым. Никто не будет заставлять тебя заниматься тем, что тебе не по душе. Например, если ты любишь ирландский танец, никто не будет нанимать репетитора по бальным. Это уже твой выбор — что именно ты представишь на суд публике. Но выбирать надо мудро, иначе пропадешь на голосовании. Это уже тебе выгодно уметь все.

— Если это так, то я хотел бы такое определение прописать в договоре. — отвечаю я: — чтобы не было … недоразумений. Мало ли, вдруг я захочу жонглировать бензопилами, а это у нас ни к культуре ни к искусству не относится, но как элемент шоу может быть засчитан.

— Хм. — задумывается эффективный менеджер Ян Ли: — что же… имеет смысл. Я могу внести подобного рода изменения в текст контракта. Без проблем. Еще какие-нибудь замечания?

— У вас тут место для подписи опекуна или одного из родителей — это значит, что подписывать необходимо в их присутствии и с документами, удостоверяющими личность? — уточняю я. Отборочное шоу стартует уже на днях, а мне еще нужно маму в студию привести, найти время в ее напряженном графике по уничтожению французского вина и камамбера. Как иначе — я ж несовершеннолетний и лишь частично дееспособный. То есть я вполне могу принимать решения по мелким бытовым покупкам и выбирать учебное заведение, а также когда и с кем вступать в половую связь (возраст согласия тут низкий) а вот крупная покупка, вроде недвижимости или автомобиля, решение о переезде в другой город или ответственность за ущерб, нанесенный городской собственности — это все опекуны.

— Не — машет рукой Ян Ли: — просто пусть кто-нибудь один подпишет дома. Потом принесешь.

Я задумываюсь. Потом киваю — понял. Если я, к примеру сам изображу подпись под контрактом, это сделает его недействительным, верно? Верно. Но выгоды тут для меня нет — по местным законам за то, что я подделал такую подпись, ответственность все равно ляжет на опекунов, то есть на родителей. Классно, да? На самом деле родители могут и не одобрить желание отпрыска или юной барышни участвовать в это сомнительном шоу, так сказать, подрезав крылья на взлете. Что делает шоу скучным. Потому студия просто дает клочок бумаги, дескать пусть мама и папа подпишут там у тебя дома, а то, что подписи сама юная барышня подделала — ничего страшного. Потому как если в суд с такой бумажкой пойдут, то тут, как говорят шахматисты — возникнет «вилка» — либо исполнять договор и признавать, что он действителен, либо утверждать, что несовершеннолетний подделал подписи, что является преступлением и так как сам несовершеннолетний не может нести ответственность — то несут его опекуны. Так что чудесный выбор между уголовной и гражданской ответственностью. Тут, кстати имеют нехорошую тенденцию долги членов семьи взыскивать с остальных членов семьи. Это прямо-таки завязка половины всех дорам и хентаев — бедная девочка, которая вынуждена расплачиваться за папашу-игрока.

На самом деле сомневаюсь, что это в суде прокатит, но уверен, что никто из обывателей и связываться не желает — тут простор для невнятных намеков и расплывчатых обещаний что привлекут. Проверять никто не хочет, а если и были такие процессы — то студия замяла все на этапе переговоров.

— Хорошо. — говорю я и беру договор в руки: — тогда мы посмотрим его дома и вернемся… скажем в субботу.

— Нет, так не годится — качает головой эффективный менеджер: — у нас шоу начинается в субботу, а заехать на студию-дом вы должны уже завтра. Потому прошу вас определиться до завтра. И если примете решение подписать договор — с вашими изменениями, — то прошу прибыть сразу с личными вещами. Вот. — она кладет на стол буклет на котором написано «Вы — участник шоу «Токийский айдол»! Что делать?!».

— И действительно — бормочу я: — что делать-то?

Глава 13

Неожиданный поворот — папа дома. Вечером. Но атмосферы праздника и всеобщего ликования вокруг своего кумира сегодня в доме почему-то нет. Отец молча сидит перед телевизором, на обычном мамином месте и смотрит в большой экран. На экране худощавый японец тараторит что-то на брокерском языке — последние новости Токийской биржи о быках и медведях. Сейчас по стране медвежий тренд, акции падают, финансовый кризис, где-то опять что-то взорвалось, кто-то захватил заложников, а кто-то угнал самолет, где-то к власти пришел тиран, а медицинская страховка в очередной раз подорожала, в результате все летит в тартарары и из окон столичных небоскребов уже выкинулось с пяток финансовых аналитиков и брокеров, поставивших не на ту лошадку. Колебания рынка вообще штука не для слабонервных а уж в стране восходящего солнца, где традиционно относятся ко всему серьезней в десятки раз, любое изменение тренда приводит к тому, что где-то бросается на рельсы или из окна офиса какой-нибудь очередной бедолага.

Мама — суетится на кухне, необычно серьезная и трезвая. Готовится ужин. Пахнет вкусно, а прочего мне знать не дано, на попытку сунуть нос в готовку — был одернут и послан мыть руки и вообще не отсвечивать, пока все не готово. Поднимаюсь наверх и на лестнице сталкиваюсь с Хинатой, она сидит на ступеньках, нахохлившись как птица и следит за происходящим внизу. Сажусь рядом. Она удостаивает меня быстрым взглядом и чуть-чуть двигается в сторону, освобождая место.

— Что происходит? — спрашиваю я у нее. Она вздыхает. Необычностей сегодня вечером хватает, а Хината не тот человек, чтобы пребывать в неведении. Уж она-то чует куда ветер дует заранее, схватывая направления на лету.

— Ничего не происходит — отвечает сестренка и ерзает на ступеньке: — не знаю я что происходит.

— Вот как… — говорю я, решив не указывать на очевидное логическое несоответствие в ее ответе, не до того сейчас: — а что известно?

— Пришла полчаса назад. Папа был дома. Атмосфера угнетающая. Как в ужастиках. Мама пошла в магазин и купила продуктов, сейчас готовит. — Хината поворачивает голову ко мне и встречается со мной взглядом: — в сумке по возвращении не было вина. Сперва думала что они разводится решили…

— Да ну… — говорю я и перевожу взгляд вниз, в гостиную. Отец смотрит новости Токийской биржи, мама хлопочет на кухне. Обычный вечер обычной семьи. Таких вечеров в нашей семье никогда не было.

— А потом папа маму за попу схватил, как он всегда делает, когда думает, что я не вижу — поясняет Хината: — значит разводится не будут. Если разводится хотят — так за попу не хватают.

— Будем мыслить логически — говорю я: — у всего на свете может быть рациональное и логичное объяснение. Для начала — что именно могло послужить причиной такого вот поведения наших родителей?

— Может они в секту попали? — задумчиво прикладывает палец к подбородку Хината: — ну, вроде «делайте вид что вы нормальная семья, а потом — отдайте своих детей на органы»?

— Что?

— Вот смотри — мама не пьет вина и не сидит на диване, а ведь сейчас ее любимое шоу идет, а папа в такое время обычно на работе пропадает. Однако они делают вид, что они — как обычная семья, хотя не очень-то этому и рады. Значит — они прикидываются. А зачем они могут прикидываться? Чтобы продать нас с тобой на органы… ну наверное только меня, потому что у меня органы здоровые, а у тебя испорченные нездоровым образом жизни и беспорядочной половой жизнью. — говорит Хината и на секунду у нее в глазах вспыхивают веселые искорки. Впрочем ненадолго, тут же гаснут, сменяются обеспокоенностью.

— Хорошо, примем эту версию как рабочую — киваю я: — секта и продать тебя на органы. Значит займемся разоблачением культа и насаживанием политически верной идеологии в отдельно взятой семье. Давно пора, кстати. С тебя и начнем.

— А чего это … — встрепенулась было Хината, но в этот момент снизу раздается голос матери.

— Эй, на лестнице! — говорит она, начиная расставлять приборы на столе: — руки мыть и бегом за стол! Два раза я греть ничего не буду, кто опоздает — останется без ужина.

— Иду! — подает ответный сигнал Хината и бросает на меня взгляд. Я киваю на портфель в руке, мол иди, я за тобой, только вещи в комнате оставлю. И переоденусь в домашнее. Сестренка вздыхает и встает, руками оправляя шорты, так, словно все еще одета в школьное — словно бы оправляя юбку. Неохотно начинает спускаться вниз. Я иду в свою комнату, бросаю потфель на кровать, переодеваюсь в домашние штаны и футболку с изображением смайлика и надписи Shit happens, торопливо спускаюсь вниз. За столом уже сидят отец и Хината, вокруг суетится мама, что-то накладывая, поправляя и вообще всем своим видом показывая, как она занята. Я молча сажусь на свое место. Передо мной вырастает чашка с супом мисо, тарелочка с жаренной рыбкой и чашка с зеленым чаем. Сама мама садится рядом со мной и складывает руки в благодарности этому дому — итадакимасу…

— Кхм… — кашляет папа и мы все замираем — Хината с занесёнными над кусочком жаренной рыбки палочками, я — с чашкой чая у самого рта, мама — сложив руки на колени. На пару секунд мы начинаем напоминать музей восковых фигур, композиция «обычная японская семья за семейным ужином».

— Это… — говорит отец и неловко улыбается: — как дела в школе, дети? Все хорошо? Ээ… Хината? Как твоя контрольная по математике, ты в прошлый раз…

— На отлично — пожимает плечами Хината: — как могло быть иначе?

— Это хорошо — рассеяно говорит он и бросает взгляд на меня: — а у тебя, Кента-кун? Все ли хорошо? Как твои дела? Ты, помнится, в секцию начал ходить? Как там все?

— Хорошо — киваю я, не понимая, при чем тут я и моя секция, тем более это и не секция вовсе, а Школа Бокса, там с этим строго. Не хухры-мухры, а Школа. Секция — это в клубе по интересам, так Нобу-сенпай говорит. И это я еще патриарха не видел в лицо. Но вообще все у меня там хорошо, сенпай говорит что меня учить — только портить, надо тело подтягивать, связки укреплять, выносливость прокачивать и по мере возможности спарринговать и спарринговать. Желательно, конечно, с теми, кто превосходит по уровню, но тут уж как повезет.

— Это хорошо — кивает в ответ отец: — спорт это важно. Глядишь, спортивную стипендию сможешь получить и в институт поступить… был у меня в свое время знакомый, так он за счет участия в университетской команде по баскетболу выучился. Иногда совершенно неожиданно можно …

— Кхм! — кашляет мама. Кашляет совершенно определённым образом. Першение в горле, простудные симптомы или попадание посторонних предметов в носоглотку не имеют ничего общего с этим кашлем. Это кашель из категории «позвольте вас прервать и напомнить», таким вот кашлем прерывают оратора, напоминая, что время истекло и уже пора бы и честь знать.

— … а, да. — отец вздыхает и чешет подбородок: — да, конечно, дорогая. — он вздыхает и поворачивает голову к ней: — а, кстати, у тебя как дела? Ты выглядишь сегодня просто сногшибательно и я самый счастливый мужчина на свете и …

— Мы переезжаем. — говорит вдруг мама. Хината давится рыбкой, я торопливо ставлю чашку с чаем на стол. Отец морщится.

— Не обязательно — говорит он: — совсем не обязательно. Мы можем потянуть еще пару месяцев и …

— Зачем? Это поставит нас в трудное положение — говорит мама: — мне и самой не хочется. Но тянуть больше мы не можем. Второй месяц как … и пока ничего неизвестно. Я уже узнавала насчет работы, меня могут принять в супермаркет, но там зарплата небольшая и мы выплаты по дому не потянем…

— Еще два месяца мы можем себе позволить — говорит отец и вздыхает: — я уверен, что за это время я найду работу и смогу…

— Папа безработный?! — выдает наконец Хината. Мама вздыхает. Отец морщится. — Доча — говорит он: — ты не переживай, все будет хорошо. Мама немного преувеличивает. У нас есть накопления и …

— Которые тают каждый месяц — уточняет мама: — а у нас только выплаты за дом… и оплата за учебу…

— В смысле переезжаем? — говорит Хината, которая, кажется, не слушает что ей говорят: — а моя школа?! Мои подруги?!

— Кхм… — выдает отец и замолкает. Я пытаюсь вспомнить, на каких именно основаниях мы с Хинатой учимся. Кенту это все не интересовало, он воспринимал все как должное, да и я не сильно погружался, других дел хватало. Но вроде у нас не частная школа… или это только у меня она такая? Вспоминаю, что на левом лацкане пиджачка Хинаты очень такой недурственный герб школы вышит. Впрочем, даже государственные школы тут могут очень сильно различаться по уровням, а японцы — прямо-таки фанатики учебы и всего этого «пути знания», они просто боготворят рейтинги учебных заведений и искренне считают, что если отдать дебила в «элитную» школу, то он не станет просто дебилом, но с аттестатом элитной школы, а как минимум перестанет быть таковым. Ну и потом, корочка заведения здесь говорит о человеке больше, чем все остальное. На мой личный взгляд это неверная концепция, но никто меня не спрашивает. И когда работодатель видит аттестат или диплом очередного элитного заведения, вроде Тодай, то он вполне справедливо может предположить, что у подателя сего как минимум есть терпение и целеустремленность. А также умение следовать правилам в университете или школе. И чем «элитнее» заведение, тем выше шансы что это действительно так.

Я быстро прикидываю ситуацию в голове. Родители у нас с Хинатой не бедные, тут и дом с двумя этажами, и привычка мамы шиковать в быту и райончик в котором проживаем — тоже о чем-то говорит. И ведь тут есть бедные районы, в том числе и такие, где по улицам ходить по вечерам опасно, есть и бездомные, живущие в картонных коробках или неприспособленных помещениях… а вот у нас все хорошо. Было. И, кстати, все мои одноклассники — живут в этом же районе, Томоко недалеко совсем, староста тоже. Я видел дома только у этих двоих, но эти дома такие же как и у нас — два этажа, куча комнат, гараж… в общем понятно, что живем мы неплохо по местным меркам. Следовательно — и школы у нас с Хинатой непростые, хоть нам и привычные. У меня вон в школе — два корпуса, хотя в одном практически занятий не ведется, в основном клубные помещения — все равно старый корпус отапливается и освещается. А здесь это дорого.

— Никто тебя от подруг не увозит — говорит мама: — школу поменять придется, а дружить ты можешь с кем хочешь.

— Но… — на глаза Хинаты наворачиваются слезы. Мама, конечно, права — никто не запрещает никому дружить с кем угодно и когда угодно, но это только одна сторона правды. Вторая же заключается в том, что дружба в школе как правило завязана на совместных интересах, занятиях и проведении времени вместе. Тут и дружат, и любят и ненавидят друг друга как правило в рамках одной школы и одного класса — потому что для остального у простых школьников и времени-то не остается. Большую часть времени они проводят в школе, где учатся, посещают кружки и секции, осуществляют клубную деятельность, в конце концов просто убираются в классных комнатах и коридорах — совместный труд сближает. И когда друг или подруга переводятся в другую школу, в другом районе города — это как будто вычеркивает его или ее из круга общения. И ты видишь своего приятеля/подружку каждый день по восемь часов подряд, да еще и после уроков собираетесь — делаете домашнее задание, гостите друг у друга, а по выходным проводите вместе несколько часов — в кафе сходите или там в кино… А если друг/подруга переедет, то даже при самом оптимистическом раскладе это будет означать что вы будете видеть друг друга только по выходным. И надо учитывать, что дружба с кем-то в классе нужна в том числе и для поддержания социального статуса внутри класса. Если вот у той же Томоко и есть друзья вне класса — то с травлей в классе ей они не помогли бы. Так что для Хинаты переезд и смена школы означает конец ее школьной дружбы с Айкой, например. Ведь мы и район сменим, судя по всему.

— Это еще не решено — говорит отец: — у меня полная уверенность в том, что мы вытянем. Мне предлагали работу в местном офисе «Кайсаи Трэйд», собеседование на следующей неделе, а у них должность повыше, чем на прежней работе, правда денег чуть меньше платят, но все же мы сможем остаться здесь и оплатить вашу учебу.

— Можно перевести в другую школу меня — говорю я: — в муниципальную какую-нибудь. Где платить за учебу не нужно. Тут главное, чтобы не сильно далеко было, а в остальном ничего страшного.

— Уверен? — хмурит брови отец: — я же говорю, что ничего страшного пока не происходит, так что еще некоторое время мы вполне можем…

— Учеба оплачивается за год — говорит мама: — тут не в учебе дело. Этот год вы отучитесь там, где учитесь. Спасибо, что ты готов к такому, но тут речь о переезде, потому что оплата за дом — ежемесячная.

— Ерунда — машет рукой отец: — я уверен, что все получится. Ты зря беспокоишься, все будет хорошо, вот увидишь. Я пройду собеседование и меня примут на работу. Так что и сегодняшний разговор зря затеяла, зачем им знать…

— Мы — семья. — говорит мама: — и они уже взрослые. Они должны знать, что именно и как происходит. И с расходами начать экономить. Это наше общее дело, а зарабатываешь в семье только ты один. Уж как минимум должны быть благодарны…

— Я не хочу переезжать… — говорит Хината, уставившись в тарелку с жаренной рыбкой: — у меня здесь подруги.

— Еще ничего не решено… — вздыхает отец и поворачивается к маме: — вот видишь, ты только их расстроила.

— Ничего — фыркает мама: — пусть знают. Я тоже работу ищу. Вряд ли мы сможем себе позволить держать дома взрослого человека, который не работает. Значит на них работа по дому и готовка.

— Конечно — киваю я. Ситуация ясна как день и стара как мир. Все время эта нехватка ресурсов. Расширяться в плане ресурсов всегда приятно, а вот ограничивать себя — это всегда тяжело. Хорошо Кенте — у него и друзей-то нет, а у меня… что у меня? Томоко и Наоми, Шизука и Хироши — можно ли назвать их друзьями? Скорее одноклассники? Конечно, я и сам к ним привязался, но я-то знаю, что настоящая дружба от расстояния не гаснет, а «собрания клуба экзорцистов» можно и раз в месяц собирать — впечатлений хватит. Кроме того, я привык к потерям и не испытываю зависимости от окружения. Что же до самих девочек, то если им важно продолжать общение — то найдут способ. А если нет — значит у них все в порядке.

— Дело в деньгах, да? — говорит Хината: — в этих глупых деньгах?

— Не переживай — говорю я: — папа же сказал, что ничего еще не решено. Мы будем делать то, что можем, помогать, где можем…

— Вот бы в лотерею выиграть! — говорит Хината: — миллиард иен! Или вон — она тычет в экран телевизора, который продолжает работать в приглушенном режиме. На экране идет реклама шоу «Токийский айдол», крупные золотые иероглифы кричат о том, что «первый приз шоу — сто миллионов иен!»

— Там еще деньги выигрывают — говорю я, глядя на рекламу: — а я думал только рекламные контракты и помощь в записи альбомов и клипов.

— Приняли бы меня туда, я бы выиграла — вздыхает Хината: — и дом бы наш выкупила и папе новую машину купила.

— Вот спасибо — наконец улыбается отец, в первый раз за весь разговор: — думаю, что я обойдусь пока старым. Ты лучше на себя потрать деньги свои. А я буду просто рад, что ты выиграла.

— «Токийский айдол» выиграть невозможно. По крайней мере человеку со стороны, простому. — говорит мама: — у них там все куплено и подстроено. И вообще, нашли о чем говорить. Можно подумать кого-то из нас туда пригласили.

Глава 14

— Совпадений не бывает — говорит мама, внимательно изучая договор. Совпадением на ее взгляд не может являться тот факт, что сразу же после «а кто нас туда приглашал?» — я сказал — «а, кстати…» и представил на общее семейное обозрение договор от «Токийского айдола». Уже с моими поправками.

— Как классно! — ликует Хината: — никуда переезжать не надо! Сейчас братик заработает нам кучу денег и купит мне новый смартфон! И платье! А еще я давно хочу сережки с зелеными камушками…

— Как-то это … неожиданно все — говорит папа: — а мы уверены, что хотим видеть Кенту в таком вот шоу? Я как-то раз видел его и не скажу, что в восторге… уж очень они там жестко с ребятами…

— О, господи, да что с ним будет? — закатывает глаза Хината: — он же толстокожий как носорог! Он же этот… социопат! Он страдать не будет, это те, кто с ним дело имеют — будут страдать, но так и им и надо! Я вообще не собираюсь жалеть этих мажоров на шоу или их продюсеров!

— Социопат — это тот, кто общества боится? — хмурится папа: — или тот, кого общество боится?

— Общество его пока не боится, хотя должно было бы опасаться — говорит Хината: — и вообще, почему мы тут обсуждаем такие глупости как его душевное равновесие, когда на кону моя школа?

— Хина-тян! — повышает голос мама: — не смей так говорить о моем сыне и твоем брате! Дело серьезное и мы должны заботиться друг о друге как семья, а не бросать Кенту в недра дешевого шоу на потребу публике… хотя должна сказать, что предложение любопытное… — она задумывается, глядя на договор.

— В любом случае нас с мамой это дело не касается — говорит папа: — если так хочешь участвовать — участвуй. Ты парень уже взрослый, твоя ответственность. Только постарайся уж сильно не осрамиться на публике, все-таки шоу. Читал я, что после таких вот шоу последствия для всей семьи могут быть…

— Еще как касается — возражает ему мама: — это семейное дело и оно касается и меня и тебя. Потому что мы здесь никого не бросаем и не оставляем позади. Все делаем вместе.

— Wir trinken zusammen, nicht allein… — киваю головой я: — и пьем тоже все вместе, никто один… на диване… перед теликом.

— Мне кажется, что ты упустил воспитание этого молодого человека — говорит мама, обращаясь к отцу: — давненько ты его не порол.

— Я вообще против физического насилия и телесных наказаний, ты же знаешь, дорогая — говорит папа, явно радуясь тому, что разговор наконец ушел от скользкой темы «папа безработный, как мы будем теперь жить?!»

— …? — мама бросает на отца вопросительный взгляд, но на этот раз ее глаза прищурены. Совсем едва, чуть-чуть, но этого хватает. Папа поднимает руки вверх, сдаваясь.

— Это наше совместное, семейное дело — соглашается он: — Кента, делай так, как… а как он должен делать, дорогая? — он чешет в затылке и пожимает плечами: — ээ… не соглашаться? Или все-таки согласится?

— Ты то почему туда пойти собрался? — спрашивает мама, уперев руки в бока и становясь серьезной: — или ты петь научился?

— У него другие таланты — предполагает Хината: — он девушек раздевать умеет, не прикасаясь к ним. Факир! Мастер! А там девушек симпатичных — пруд пруди! Две трети участников — девушки! А те, которые мальчики — тоже от девушек не отличишь… вот он и развернется…

— Хината! — на этот раз голос подаю уже я. И откуда эта мелкая стерва столько всего про меня знает? Поистине, ищи врага в стане своем, вот не хватает мне Хироши и его знания Евангелия, сказал бы какой стих.

— Что Хината? — не смущается сестренка: — а что ты еще умеешь-то? Только девушек смущать да в голову бить рукой! Петь ты не умеешь, значит ты — корица!

— Что?!

— Ээ… перчинка! Вот! — Хината обводит нас взглядом и закатывает глаза: — Папа! Мама! Вы что, не знаете, как подбирают участников для «Айдола»? Там же все всегда по типажам идет — ну там, стерва, пацанка, барби-герл, мачо, красавчик, стеснительная няшка, цундере и так далее. Обычно в состав включают и перчинку — человека, который не умеет ни петь ни танцевать, но с необычными талантами — ну как Бьянка-тян в прошлый раз. И потом смотрят, что из этого получится. Обычно такие вот специи до полуфинала не дотягивают, все-таки проект про айдолов. Жаль. Но! — Хината поднимает палец: — но если он покажет себя вполовину как Бьянка-тян, то мы уже заработаем! Бьянка теперь газировку рекламирует! «Одним глотком!» — так кажется…

— Кажется я видел эту рекламу — задумчиво говорит папа: — эта девушка действительно не лишена определенных … талантов. И как они такое по телевизору показывают без цензуры? Нет, ты не подумай, мне не понравилось! — поспешно заявляет он, поймав взгляд мамы: — я это решительно осуждаю. Но девушка симпатичная…

— А еще она теперь в кино снимается. — добавляет Хината: — так как у нее таланты и …

— И откуда же ты это знаешь? — спрашивает мама и Хината тут же проявляет осмотрительность, потому как Бьянка-тян у нас снимается только в определенного вида фильмах.

— А я… не знаю. — говорит она: — мне ээ… в школе рассказывали.

— Говорила я, что в этой школе ее дурному научат — кивает мама: — надо ее все-таки в другую переводить. Скажем только для девочек. Видела я хорошую школу при каком-то католическом ордене, уж там фильмы Бьянки-тян не показывают…

— Ну мама!

— Ладно тебе — машет рукой папа: — в наше время молодежь об этом больше нас уже знает.

— Не об этом речь. — мама переводит свой инквизиторский взгляд на меня: — значит ни петь, ни танцевать ты не научился? А что же ты умеешь? Почему тебя пригласили?

— Ээ… — в этот момент я остро пожалел, что вытащил эту чертову бумажку. Надо было сделать все как чертовы подростки — изобразить подпись, стащить печати-факсимиле и бежать на студию вприпрыжку. Как там — легче получить прощение, чем разрешение.

— Да, кстати — говорит папа: — действительно, у нашего сына скрытые таланты. Мне вот интересно…

— Нет у него скрытых талантов — вздыхает Хината: — он умеет только в голову бить и девушек раздевать.

— Ну… — я оглядываюсь, понимая, что попал как кур в ощип. На меня внимательно смотрели добрые глаза всей семьи. Добрые и ласковые. И как так получилось, что эта мелкая приставала все обо мне знает? Куда там Хироши, вот кто у нас и частный детектив и Екатерина Медичи в отрочестве. А я ей еще парфэ покупал…

— Хината права — признаюсь я: — действительно иных талантов у меня нет.

— Ура! Я всегда права!

— Ты серьезно? — хмурится папа: — ты умеешь раздевать девушек взглядом? Ээ… кажется я тебе немного завидую. А покажешь? Мы можем пройтись в город и … ай!

— Папа шутит — говорит мама, потирая ребро ладони: — он шутит. Ему не надо никаких голых девушек, кроме меня, верно, дорогой?

— Да я исключительно в рамках проверки способностей нашего сына! Это ж талант! Возможно его надо развивать! Ай! Дорогая, ну это непедагогично, бить меня при детях… в конце концов, кто в семье главный?!

— Конечно же ты, дорогой. Так что там про раздевание девушек, Кента-кун?! Надеюсь ты не сделал ничего плохого этой милой девочке, как ее там… Томоко-тян?

— Ээ… в общем это довольно долгая история — предупреждаю я всех. Ма сказала, что ничего, что они все равно никуда особо не торопятся, время вечернее, ужин семейный, самое время обсудить, что такого натворил ее сын. Папа сказал, что как глава семьи, он лично глубоко и искренне поддерживает точку зрения мамы, и не потому, что он подлизывается и надеется на что-то чуть позже вечером, а потому, что точка зрения мамы самая разумная и взвешенная. Мама сказала, что папа молодец и чуть позже вечером у него обязательно что-нибудь получится. Хината закатила глаза вверх и сказала, что эти люди запрещают ей смотреть фильмы Бьянки-тян, а сами…

— Ну… — в свою очередь сказал я: — на самом деле это довольно забавная история… в общем помните тот вечер, когда я домой вместе с одноклассником пришел?

Ма сказала, что она совершенно точно помнит тот вечер, когда меня домой на руках принес мускулистый парень, такой … энергичный и очень застенчивый. Папа сказал, что он поражается ее наблюдательности, и мускулы то она заметила и что застенчивый увидела. Наверное еще и симпатичный? Ма сказала, что она знает, что она заметила и, если бы парень был симпатичный — она бы так и сказала. Мускулистый, энергичный и застенчивый. Все.

Хината сказала, что она тоже помнит тот вечер, ведь это был вечер крушения надежд ее подружки, вернее — почти крушения. Ведь они с мамой тогда уже подумали, что ее братик, Кента — по мальчикам. Папа тут же схватился за сердце и сказал, что час от часу не легче и что пока он на работе сюда приходят какие-то мускулистые и энергичные молодые люди и если сперва он опасался, что … — тут он бросает быстрый взгляд на маму — то оказывается, что этот негодяй имеет виды на его сына! Тут уж я закатил глаза и сказал, чтобы не переживали и никаких планов по похищению сердечка Дзинтаро у меня нет.

И хорошо — сказала Хината, а то уж больно легко его мама связала и оставила на полу лежать. Она, Хината — помогала узлы вязать. Папа снова за сердце схватился. Мало того, сказал он, что моя жена в свободное время, пока я на работе — связывает мускулистых и энергичных одноклассников моего же сына, так ей еще и моя дочка помогает!

Ты так говоришь, сказала мама, словно это что-то непристойное. Они оба посмотрели на Хинату. Та только плечами пожала и сказала, что все знает. И что веревки мама использовала те же. И что узлы мама подозрительно хорошо вяжет. Конечно, этот амбал не сопротивлялся сильно, все-таки он Кенту полуживым приволок, чувствовал, гад, свою вину…

Мама сказала, что веревки были те же, да, но она их потом продезинфицировала. Папа только глаза закатил. Я сказал, что могу в принципе ничего и не рассказывать, раз уж тут такие интересные темы поднимаются, они вполне могут продолжить общаться и без меня. Мама сказала чтобы я ничего не придумывал и рассказывал все как есть, потому что все внимательно слушают. Я вздохнул. И рассказал, как я неожиданно стал героем популярного ролика в сети.

— Погоди… — хмурится Хината: — так это ты был на видео, дрался с тридцатью бандитами?

— Их было тридцать?!

— Это тогда тебе зуб выбили?

— Ээ… да не было там тридцати. Двое было… наверное — говорю я, стараясь успокоить поднявшийся ажиотаж.

— Четверо — уточняет Хината, доставая смартфон: — вот, смотрите! — она протягивает смартфон, на экране ролик с названием «Драка на детской площадке! Шок! Один против всех! Хулиганы нарвались на боксера!»

— Ну-ка… — папа и мама склонились над экраном. Я вздохнул. Что же, рано или поздно это все равно бы случилось. Сейчас меня будет ждать сеанс разоблачения — «кто ты такой, тварь, и куда ты дел нашего сына?». И что мне говорить? Извините, не хотел? Я и есть ваш сын, только в голове у меня еще опыт одной жизни? Я смотрю, как ролик заканчивается и головы моих (не моих! Кенты!) родителей поворачиваются ко мне. Сейчас в их глазах мелькнет страх, недоверие, неприятие… как бы я чувствовал себя на их месте?

— Боже мой — говорит папа.

— Аматэрасу. — вторит ему мама.

— Э… это не то, что вы можете подумать — говорю я. Что именно должны подумать родители, увидев такой ролик я не знаю. На ум приходит анекдот о мыслях, когда молодую парочку застукали за сексом родители парня и он думает — «все, конец», девушка думает «теперь-то он точно на мне женится», отец думает «взрослеет парень, надо бы мотоцикл купить», а мать думает — «Боже мой, как она лежит, мальчику же неудобно!».

— У тебя ничего не сломано? — беспокоится мама, вскочив на ноги и начав осматривать меня: — они же тебя били!

— Да все с ним нормально! Самурай! Молодец! — папа неожиданно хлопает меня по плечу: — браво! Как ты их!

— Надо в полицию заявить! Они же так и убить могли! — продолжает мама, заглядывая зачем-то мне в рот: — Изверги!

— Если в полицию обращаться, то скорей его посадят — рассудительно замечает Хината: — он то целый, а у этих мальчиков, наверное, все переломано.

— Ээ… то есть все нормально? — спрашиваю я. Мама всплескивает руками и уверяет что все ненормально. Это ненормально, когда обычные мальчики не могут даже погулять на детской площадке — говорит она, этот город катится под откос и хулиганы уже на каждом углу, а у нас еще благополучный район. Папа снова хлопает меня по плечу и говорит, что не ожидал такого быстрого результата от секции бокса, но рад за меня. Может меня в Академию Боевых Искусств определить? Есть тут такая, там государственная стипендия и довольно престижное заведение…

Некоторое время спустя я лежал в своей кровати и смотрел в потолок, невидимый в темноте. И думал. Думал о том, что отца, оказывается уже второй месяц как уволили, а он все это время ходил куда-то как на работу. Делал вид, что все хорошо. Наверное, и мать недавно об этом узнала, то-то она такая злая была. И трезвая. Для местных вообще быть безработным — проклятие, почище чумы, нашествия саранчи и колесования. Если мужчина не работает — значит что-то с ним не так. А у отца работа была довольно неплохая, раз уж он нас всех содержал и сейчас ему устраиваться куда-то — только с понижением. Тут же работают в одной компании всю жизнь, тех, кто туда-сюда прыгает недолюбливают, да и прибавка к жалованию идет за каждый год службы, а не за заслуги или там эффективность. Что вы хотите, восточно-рисовый менталитет. Вздыхаю и беспокойно ворочаюсь. Рядом с головой что-то пикает. Я достаю свой смартфон и пялюсь в экран. Сообщение от Томоко. «Спишь?» и извиняющийся смайлик с капелькой на голове. «Не спится пока» — отправляю в ответ. Интересно мне сегодня опять фоточка Томоко топлесс придет? «Мне Дзинта-бака пишет!» — приходит сообщение — «Извиняется и приглашает в кино на выходных». Ага, думаю я, не дождался товарищ Мускулистый и Энергичный лекции про любовь и продолжает штурмовать крепость в лоб, не читал он притчу про солнце и ветер. И про личное пространство тоже не в курсе. «Что делать?» — спрашивает меня Томоко. Тут же приходит сообщение от Шизуки — фото. Раскрываю сообщение, вижу фотографию ножа. Неплохой такой нож, не танто, как тут любят, скорее кинжал, или даже не кинжал, а так называемый «нож коммандос» с полуторной заточкой и гардой. Хорошая штуковина. Нож сжимают хрупкие девичьи пальчики. «Так правильно?» — спрашивает Шизука. Смартфон снова пиликает. Фоточка от Наоми. Просто обычный канцелярский зажим для бумаги…

Откладываю телефон и смотрю в невидимый в темноте потолок. Думаю о том, что для попаданца из другого мира у меня как-то уж слишком быстро образовались привязанности и задолженности. Потому что одно проистекает из другого, ведь если ты к кому-то привязан, то ты ему уже должен. Должен написать среди ночи о том, как правильно держать нож, что делать, если назойливый ухажер зовет тебя в кино и конечно же должен испытать странное волнение в груди при виде обычной фотографии канцелярского зажима.

Должен помочь своим близким стать лучше. Самому себе — стать счастливым. Как там — счастье это как торт на блюде, одному не справится с ним. Мы, люди, животные стадные, нам мало личного счастья, персонального, мы начинаем требовать его для своих близких. А потом — и для дальних.

Телефон снова тренькает. Томоко «Ну что с ним делать?». Шизука «А теперь правильно?». Наоми — еще одна фоточка.

Что же пора отвечать. Вздыхаю и переворачиваюсь на живот, чтобы написать ответы было удобней. Еще же на фото надо чем-то ответить. Что же мне снять ей в ответ?

Глава 15

— Заседание клуба Экзорцистов имени Остапа Сулемана Берта Марии Бендера Ван Хельсинга считать открытым! — говорю я и обвожу аудиторию взглядом. Аудитория у нас обширная — ровно три девушки. Томоко, которая сегодня почему-то в спортивной форме, Шизука, как всегда сосредоточенно смотрящая мне в переносицу и Наоми, как всегда — в строгой школьной форме, застегнутая на все пуговицы. Если бы я не знал, что сейчас на ней прямо под школьной блузкой — посчитал бы ее синим чулком и сухарем. Но Наоми позаботилась о том, чтобы я вчера ночью получил фотографию искусства шибари, а именно — так называемая «черепаха», когда веревки стягивают все тело, покрывая его ровными квадратами, впиваясь в плоть, но оставляя руки и ноги свободными, так, чтобы можно было носить одежду поверх. Эдакое секретное связывание — вроде и связана наша староста, чувствует веревки на своем теле, а с другой стороны — вроде и нет. Только если очень внимательно смотреть и знать, что именно происходит — можно заметить легкую скованность в движениях и иногда блузка натягивается так, что видно узлы… да и грудь стала больше или мне только кажется?

— А почему не Наоми-чан заседания открывает? — задает вопрос Томоко: — она же тут председатель, нет?

— А она у нас сегодня … приболела … — говорю я, глядя на Наоми, которая протестующе машет рукой: — у нее острый приступ. Она напрашивается у нас, но об этом потом. В конце заседания. А сейчас я хочу сделать анонс. В общем на недельку я уезжаю в другой город, потому заседания клуба будут проходить без меня. Сейчас и план утвердим…

— Как так без тебя? — говорит Томоко: — а мы? У меня комплексы, детские травмы, незакрытые гештальты, фобии и все такое… у Шизуки ножики в портфеле, а Наоми под рубашкой вся связанная ходит. Весь день.

— Кстати, да. Ты там себе ничего не перетерла? Не затекло у тебя ничего?

— Не знаю… — говорит Наоми, встает и расстегивает белую блузку: — надо бы посмотреть… — и она легко распахивает полы блузки в разные стороны, скидывая ее с себя. Я смотрю на девичье тело, перечеркнутое узлами красных веревок, думаю о том, что в этом есть своеобразная красота, красота связанной, ограниченной плоти. Белизна тела подчеркивает контраст между свободой и ограничением этой самой свободы.

— Красиво — говорит Томоко и поддевает узел пальцем, вызывая непроизвольный полувздох-полустон у старосты: — но кожа под узлами покраснела. Тебе не больно?

— Н-нет. — говорит Наоми и обильно краснеет под нашими взглядами: — не больно. Продолжай.

— Ээ… — Томоко на секунду замирает и осторожно убирает свои руки в сторону: — пожалуй я воздержусь. Но мне кажется, что эти штуки с тебя пора снимать. А … внизу… внизу они под бельем проходят?

— Научишь? — заинтересованно подается вперед Шизука, внимательно изучая тело Наоми. Староста вспыхивает алым цветом, хотя, казалось бы, куда еще, и поспешно накидывает блузку обратно. Застегивает пуговицы под нашими взглядами.

— Я думала будет легче. — говорит она: — вы же все видели уже. Но тут… как-то по другому…

— Ситуация другая — киваю я: — тут у нас изначально заседание клуба, все настроены по-деловому, вот тебе и трудно. Если бы мы все тут сидели голые, тогда было бы легче. Тем более, что это вот связывание у тебя явно связано с глубоко интимными переживаниями, а это трудно вытащить на поверхность даже в компании людей, которым доверяешь. А иногда — особенно в такой вот компании. Страх осуждения и …

— Ой! — говорит Томоко и прикладывает ладони к щекам: — Это что же получается, я тебя уже осудила?! Извини ради Аматэрасу, Наоми-тян! Я тебя люблю и не осуждаю! Хочешь, я снова тебя за… там потрогаю?

— Спасибо, не надо. — энергично мотает головой Наоми: — я-я, увлеклась. Извините.

— Кента — зануда — говорит Шизука: — а вы знаете, что есть такая штука как шрамирование? Я хочу себе шрамы. И тебя могу за узлы потрогать, хотя на мой взгляд лучше к потолку подвесить. Жаль у нас тут крюка нет… — она водит глазами по потолку: — вбить бы тут парочку…

— К потолку?! — Наоми повышает голос на октаву и в свою очередь поднимает глаза вверх: — н-но…

— А ты представь — висишь ты тут связанная и беспомощная. Голая. — говорит Шизука, понижая голос и глядя на Наоми: — и с повязкой на глазах. А дверь в клуб незапертая и в любую минуту кто-то может войти и увидеть тебя!

— Мх..мхм… — староста погружается в себя, потрясенная перспективой.

— Или даже воспользоваться тобой — продолжает дело потрясения старосты Томоко: — может даже несколько людей… директор наш например…

— Фу… — говорит Наоми, приходя в себя: — не, только не директор! Он же старый! И пахнет! Нафталином!

— А как иначе — замечает Томоко: — он если нафталином не будет пользоваться, его моль съест. Или кто там старые вязанные вещи ест. Но тут как раз вся соль в том, что тебя никто спрашивать не будет!

— Не, фу. Ты мне все настроение испортила — говорит Наоми: — а я только начала себя преодолевать… и вот.

— В любом случае ты у нас молодец — говорю я: — прямо-таки в школу пришла в … этом. Тут один шаг до того, чтобы по школе без трусов ходить.

— Освежает — кивает Шизука: — я как-то пробовала. Но это летом надо, а то зимой замерзнете снизу.

— Какие неожиданные вещи мы сегодня узнаем — говорю я: — но это мы еще успеем обсудить. Пока же давайте обозначим тему нынешнего собрания.

— Тема собрания следующая — как мы будем грустить без Кенты — кивает Томоко: — придется мне самой Наоми-чан связывать и Шизуку-тян удерживать от смертоубийства. Научишь как?

— Значит так — говорю я: — без меня никого не связывать и не удерживать. Вообще чтобы вы знали, без специалистов лезть в настройки строго запрещено.

— А жаль… — грустит Томоко: — я бы тут …

— Ничего не жаль. Собираться и обсуждать вы можете и даже … проводить совместную внеклубную деятельность. В кино там ходить, по магазинам, ночевать друг у дружки, сексом друг с другом заниматься, по обоюдному желанию, конечно…

— … и не то, чтобы я прямо так горела желанием срочно с девчатами переспать, но я все-таки уточню — говорит Наоми и краснеет: — если это все разрешено, то что запрещено?

Глядя на краснеющую старосту меня так и подмывает огласить девиз фейдакинов, дескать ничто не истинно и все дозволено, но это ж только на последней стадии посвящения, а тут у нас неофиты, им не понять, их анархия и абсолютная свобода пугает. Свобода принятия решения воспринимается как пустота и темнота, как одиночество и ненужность. Словно бы щенка бросили посреди оживленного городского перекрестка — куда идти и что делать? Нельзя так бросать своих неофитов, им нужна задача, нужна цель, нужны запреты, инструкции и все эти «никогда не думать про белую обезьяну с красным задом». Только задачка с обезьяной — это задание, заведомо обреченное на провал, а мне нужно — наоборот. Итак — на самом деле нет запретов, нет инструкций и мир бесконечен, а правильных ответов нет — делайте что хотите! Но вам нужно научиться преодолевать свой страх, а страх всегда преодолевается только одним способом — маленькими победами. Можно и большими, но разницы между большой и малой в деле преодоления страха и накачки своей силы воли — практически нет. А вот в ресурсном плане большая победа требует намного больше. Потому с точки зрения прагматичной — намного эффективнее накачивать себя маленькими победами. И нам нужны эти победы, нужно укреплять чувство уверенности в себе, непогрешимости и праведности своих действий — до того предела, когда я наконец смогу распахнуть свои руки и отпустить своих учениц в этот большой мир, больше не переживая, что он сомнет и искалечит их крылья. Скорее — немного переживая за этот мир… но так ему и надо, верно?

— Он опять завис — жалуется Томоко и машет перед моим лицом своей ладошкой: — вот, видите? Клянусь, с ним в этот момент можно делать разные непристойности, а он и не почувствует!

— Вся соль непристойностей в том, чтобы их чувствовали — говорю я, возвращаясь в настоящее: — потому убедительно прошу проделывать их со мной только в момент нахождения в здравом уме и трезвой памяти. А желательно еще и на видео записывать. Для потомков. Однако, возвращаясь к вопросу Наоми-чан…

— О запретах?

— Да. Итак правило клуба Экзорцистов номер… сорок два!

— А у нас есть правила номер сорок и сорок один? — задается вопросом Наоми, как человек любящий порядок и я улыбаюсь. Да, правил за этими номерами не существует. Вообще буду присваивать случайные номера, пусть пребывает в неопределенности, пусть привыкнет. Это как три свиньи с номерами один, два и четыре. Обязательно кто-то предположит, что есть свинья номер три. Рамки, господа и дамы, правила.

— Правило за номером сорок два гласит — все что происходит в клубе, остается в клубе.

— Ну, мы это знаем — разочарованно вздыхает Томоко: — это понятно.

— Правило тридцать гласит — каждый член клуба должен по мере возможности помогать свои товарищам в осуществлении своей миссии на этой планете.

— А какая у меня миссия? — тихо говорит себе под нос Шизука и прижимает к груди портфель.

— Этим мы еще займемся, не переживай. И еще — пока меня не будет, у вас всех полный запрет на сексуальные связи вне клуба. Зеро. Ноль. Тотальный запрет.

— Не то, чтобы я прямо уж хотела… но почему? — спрашивает Наоми: — нет, вы не поймите неправильно, у меня и парня то нет, но вот у Шизуки есть же? Или вон к Томоко второй день как Дзинтаро подходит на перемене…

— Дурак он! — говорит Томоко: — думает, что ему все простилось! Ничего подобного!

— Я могу его для тебя порезать — предлагает Шизука: — знаю как он домой ходит и где камер нет. Сейчас темнеет рано, я быстро… раз и все.

— Ты знаешь где нет камер на его пути следования? — мне становится интересно. Шизука кивает. Объясняет, что по дороге домой Дзинтаро проходит под аркой, с одной стороны арки камера наблюдения за дорожным движением сломана вторую неделю, когда стемнеет — можно там неподалеку устроится в засаде. Потом — следовать за ним, поравняться и ножом в почку.

— Почему в почку? — спрашиваю я. Шизука вздыхает и объясняет, что она знает, что я учил в горло сзади втыкать и вперед лезвие проводить, вскрывая вены, артерии и разрезая трахею, но у нее роста не хватит, потом он борец и всегда голову в плечи втягивает… а почки всегда на виду. Боль от такого удара парализует его, а там уже можно и глотку перерезать. Если не оставлять следов, то можно с телом и не заморачиваться — пусть потом находят. Конечно, было бы лучше выманить его на городскую свалку там, или в подвал какой, но это уже лишние хлопоты.

— А покажи, как бить будешь? — встаю я, поворачиваюсь спиной. Шизука скользит ко мне за спину, левая рука хватает меня за шиворот, а палец правой больно упирается в то место, где у меня находится правая почка. Задумываюсь. Не идеально, но весьма действенно. Если нигде не прокосячит, то своего добьется. Единственное слабое место — это связь между нами и Дзинтаро, все-таки одноклассники, полиция обязательно будет нас всех опрашивать, а история с Томоко еще и забыться не успела. Такое вот убийство показывает на персональные отношения с убийцей, будут искать в ближайшем круге общения. И Томоко тут как первая подозреваемая будет.

— Как? — спрашивает Шизука.

— Отлично. Ты молодец — говорю я. Нельзя разрушать вновь обретенную уверенность. Маленькими победами, помните? С точки зрения технической она все правильно решила. Просто у нее нет опыта допросов в полиции, она не знает насколько следователи в убойном отделе зубры и монстры прикладной психологии, что если возьмутся за дело серьезно, то все, о чем в классе шепчутся — будет известно им в течении получаса. Плюс — содержимое телефонов, плюс — геолокация этих самых телефонов, камеры на близлежащих улицах… найти не так трудно, если знаешь где искать. На ее месте я бы скорее планировал что-то похожее на несчастный случай, тем более и причина есть. Однако критиковать результат у неофита — значит подрезать ему крылья в самом начале. Сейчас похвалю, а потом расскажу, как бы я сделал это сам — она поймет. И, конечно, никто не собирается убивать беднягу Энергичного и Мускулистого, это у нас упражнения для ума такие.

— Не надо его резать! — торопится Томоко: — то есть он болван конечно и все такое, но ты же его уже поколотил, правда?

— Вроде бы… — отвечаю я, пытаясь вспомнить, колотил я Дзинту или нет. Столько всего за последнее время на меня навалилось, что я и позабывал какие у меня сложные отношения с моим одноклассником.

— У него сейчас неприятности — говорит Наоми: — я слышала, что Мико говорила, что его собираются парни из параллельного класса поколотить. Этот, как его, вихрастый такой, с чубом… Рокеро его зовут, кажется. И его друзья, толстый Шиджо и мелкий такой, в блондина крашенный…

— А, я его знаю. — говорит Томоко: — он одно время пытался за мной ухаживать, в кино приглашал.

— И как его зовут? — спрашивает Наоми: — а из головы вылетело…

— Да не помню я как его звать — пожимает плечами Томоко: — беленький такой и нервный весь, дергается постоянно. Я про себя его Дергунчиком называла.

— И это… вчера ко мне Мико с подружкой подошла — добавляет Наоми: — просят их в клуб принять. Всех троих. — она кидает на меня быстрый взгляд: — что им тут, медом намазано что ли?

— Надеюсь ты их отшила? — спрашивает Томоко: — а то нам тут таких не надо…

— Да как я могу им отказать? Я сказала, что ответственный за прием у нас Кента, растерялась… но уж Кента что-нибудь придумает, да? — и староста с надеждой посмотрела на меня.

— Конечно — уверенно говорю я, внутри вовсе не испытывая такой уверенности. Вот чего нашим черно-белым вдруг понадобилось в нашем скромном клубе? Уверен что это «ж-ж-ж» неспроста и эти неправильные пчелы наверняка и мед делают какой-то не сертифицированный и лицензии у них на производство этого меда нет и вообще лучше подальше держаться. Однако и убегать от них в закат с криками ну никак нельзя — потому как только лишнее внимание привлечешь. Тут надо наоборот — идти навстречу опасности… например придумать очень суровый обряд инициации, не пройдут — ну и все, тема закрыта. А пройдут — станут полноценными членами общества, потому как чем суровей обряд инициации, тем больше ценится то, что получили в результате. Так формируется сознание элитных частей войск специального назначения… или клубов Лиги Плюща. Да даже кружка библиотекарей — если взяться за дело с огоньком да с задумкой.

— Вот и я так подумала — облегченно улыбается Наоми: — потому и назначила все на завтра после уроков…

— Что?!

— Извини-извини, не подумала! — поспешно склоняется староста, складывая руки в умоляющем жесте: — но раз уж ты уезжаешь, я им скажу, что только через две недели…

— Вот черт — говорю я. Лучше с этим не тянуть, а то будут эти социальные хищницы вокруг моего клуба круги наворачивать. Тут лучше их сразу по месту отшить, а буде пройдут инициацию… я задумываюсь. Есть у меня чувство, что Натсуми любые испытания выдержит, раз уже решила чего. А значит надо воспользоваться этим, чтобы сформировать правильное отношение к членам клуба… и есть у меня на этот счет парочка мыслей.

— А и ладно. — машу я рукой в жесте «умерла, так умерла»: — пусть их. Сделаем обряд инициации завтра. Только надо будет подготовиться как следует…

— Веревки нужны будут? — деловито спрашивает Шизука и я киваю. Веревки пригодятся, штука в хозяйстве нужная.

— Свечи у нас есть — говорит Наоми: — ножи тоже. Курицу живую я принесу…

— Что?! Зачем нам курица?!

— Ээ… в жертву принести? Кровью намазаться? — неуверенно предполагает Наоми.

— Или тут козел нужен? Где мы живого козла достанем? — задается вопросом Томоко.

— Где ты курицу достанешь, вот в чем вопрос — говорю я и мотаю головой, пытаясь выкинуть из нее картинки с принесением курицы в жертву в центре пентаграммы с обнаженными девушками по углам, которые хором шепчут «Шаб Ниггурат!». Ясно, что наши представления об обряде инициации разнятся. По крайней мере у меня и Наоми с Томоко.

— Я пластиковые мешки куплю — сообщает Шизука, встречается со мной взглядом и поясняет: — для трупов.

Глава 16

Исследования показали, что люди — странные существа. Нет, серьезно. Вдумайтесь, они ценят приобретенное тем больше, чем дороже это им обошлось. Самый простой пример — это медали и кубки. У нас в школе целая витрина есть с этими кубками из позолоченного алюминия с выгравированными табличками «за такое-то место в таком-то соревновании» и цена всему этому хламу — две иены за все оптом. Каждый может взять да сходить в спортивный магазин, где таких вот кубков да медалек накупить и относится к ним соответственно. Однако тот же кусочек металла, но полученный в результате борьбы за первое место, за который пролито немало крови, пота и слез, во имя достижения которого ты испытывал боль и усталость, отчаяние и неверие в себя — этот кусочек позолоченного металла с выгравированной цифрой «один» будет для тебя бесценным.

Но только в том случае, если он достался в результате неких жертв с твоей стороны. Даже полученный в результате честного соревнования, однако же не в результате жертв и усилий, а … допустим — везения (соперник не явился, дисквалификация другой стороны, удачный жребий и.т.д.) — приз уже не будет таким ценным. Тем более, если вам подсуживали или все было куплено и все вам поддавались. Нет, это так не работает. Только настоящий пот и настоящая кровь дают призу такую ценность.

Это же верно и в отношении обряда инициации. Что такое обряд инициации? Это способ научить индивида ценить то, что он приобретает в результате. Только после такого обряда остальные члены группы начинают относиться к новичку как к равному. Практически любые социальные группы имеют свои ритуалы для инициации, но если для загородного клуба домохозяек порой достаточно лишь жить в определенном районе и пройти собеседование с активом клуба, то для элитных подразделений это полоса препятствий под ураганным пулеметным огнем, при этом в ленте пулемета каждый десятый патрон — боевой. Это рукопашная схватка после бега в полном боевом на пятнадцать километров, схватка не один на один, даже и не схватка а фактически избиение инструкторами и тут задача не выиграть этот бой, выиграть тут нереально. Задача — еще держаться на ногах, когда это закончится. Держаться на ногах или хотя бы встать на ноги после. Не сдаться. После прохождения такой процедуры, задача которой буквально «устроить ад» новичкам — люди будут ценить то, что они приобрели. А приобрели они причастность к группе. Малиновый берет или татуировка на плече, удостоверение о членстве или секретное рукопожатие — всего лишь отражение этого статуса.

Передо мной же сейчас стоит интересная задача, подав свои заявки на вступление в клуб троица черно-белых поставила меня в крайне неудобное положение. Отказать им на основании «рылом не вышли» нельзя, это вызовет конфронтацию вплоть до прямого конфликта. Открытая война между клубом Экзорцистов и этими тремя — это то, чего я бы хотел избежать всеми силами. Потому что такая вот война потребует от меня и от всех нас слишком много усилий и ресурсов.

Однако и принять их в таком виде, в котором они есть — я тоже не могу. Это убьет клуб, уничтожит едва зародившиеся доверительные отношения между девушками, которые уже вступили в него. Не пройдет и пяти минут, как черно-белые закинут ноги на стол и будут вести себя так, словно они тут хозяева, а нам придется искать себе место для встреч, чтобы поговорить в безопасности. Нет, так тоже не пойдет.

Следовательно, выход тут один — сделать так, чтобы либо условия приема в клуб были такие жесткие, чтобы троица отказалась от такой мысли… а в случае, если план «А» (как и все планы с такой литерой) не пройдет, то — изменить сознание и отношение троицы как к самому клубу, так и к его членам. Так что план «Б» у меня — за короткий промежуток времени обратить в свою веру и сделать верными последователями культа девушек из актива класса. При этом сделать это по мере возможности без травм и непоправимого морального вреда, а также так, чтобы отказавшиеся от участия или выбывшие на любом этапе прохождения испытаний — не затаили зла и приняли бы условия как справедливые. Как можно сделать испытание сложным для девушек-старшеклассниц? Есть варианты с физической усталостью, недаром тех, кто хочет пройти посвящение в шаманы гоняют до потери сознания, а вернее — до входа в состояние транса. Устроить кросс для наших черно-белых? Полоса препятствия, горная подготовка, рукопашный бой в конце? К сожалению — не получится, велик риск травм, да и долго это будет. Есть другие способы.

Сам по себе обряд инициации просто обязан быть жестким, даже жестоким с тем, чтобы у новичков в дальнейшем возникло устойчивое чувство невероятной ценности этой принадлежности в группе, чтобы все, что они получают в этой группе, было бы для них откровением. Однако же и перегнуть палку, чтобы не дай бог кто-то травмировался во время процесса — недопустимо. Значит …

— Ты опять это делаешь! — заявляет мне Томоко: — ты опять в космос улетел! Признайся, ты о чем-то непристойном думаешь?

— Угу — киваю я. Первая реакция была, конечно, отрицанием — вовсе я не думаю ничего непристойного, однако первая реакция почти всегда ошибочна. В конце концов и непристойностям в голове у парня всегда место найдется.

— Ты даже не отрицаешь этого! — восхищается Томоко.

— А чего отрицать очевидное? — пожимаю плечами я: — среднестатистический мужчина думает о сексе каждые пять минут. А я далеко не среднестатистический, так что даже чаще. Поэтому если видишь меня задумавшимся, можешь сразу же предположить, что я думаю о всяких непристойностях и прочих развратах. Иногда — о мотоциклах и котиках, но как правило о непристойностях.

— Круто! — говорит Томоко: — а меня научишь?

— Обязательно. Ладно, давай подытожим, что мы имеем… — мы с ней сидим в моей комнате у меня дома. Во-первых, мне с ней по пути, а во-вторых, всегда легче думается, если ты свои мысли можешь вслух проговорить и … и все. Вовсе тут нет ничего такого. Нет у меня цели залезть ей под юбку, пользуясь удобным случаем и отсутствием мамы и Хинаты. Ну… практически нет. Я старательно скашиваю глаза на ее коленки и думаю, что я там все уже видел, но поди ж ты… и пахнет она хорошо. Запах такой цветочной свежести у меня в комнате. Думаю о том, что в свою очередь, наверное, пахну не очень — по определению. Парень в пору полового созревания пахнет козлом… этот резкий запах пытаются назвать мускусом, но это козлиный запах, господа и дамы. И если при встрече в школе или на улице еще можно справится со своими феромонами путем гигиены и дезодорантов, то приглашая девушку к себе в комнату такой запах не скрыть. Хотя, с другой стороны — поздно я спохватился, была эта девушка уже у меня в комнате, была, на полу лежала голая, а я ее протирал…

Вздыхаю, изгоняю из головы изображение голой Томоко и строго смотрю на Томоко одетую. У меня дело. Я ее сюда не просто так позвал. Под моим взглядом она слегка смущается и опускает глаза, перебирая пальцами край юбки. Ну чисто Тургеневская барышня, еще бы топиться не пробовала…

— Итак. У нас в активе три крайне энергичные девушки — говорю я. Томоко фыркает. Томоко закатывает глаза и оставляет край своей юбки в покое.

— Девушки! — говорит она: — стервы! Три штуки. Если Мико еще ничего, то эта их Натсуми меня просто бесит! Кэзука — она только поддерживает их если что и у нее всегда с собой куча косметики. Но Натсуми… ты знаешь кто у нее родители?

— Нет — признаюсь я. Мне любопытно: — а кто?

— И я не знаю — отвечает Томоко: — но, наверное, какие-нибудь якудза. Вот бы ее раздеть и посмотреть, есть у нее татуировки в виде змеи, дракона или карпов кои!

— Нету на ней никаких татуировок — говорю я, вспоминая как Мидори-сан застала меня и Натсуми в классной комнате после уроков. Я в тот раз успел разглядеть Натсуми со всех сторон и есть у нее и есть татуировки, то очень маленькие… потому что на ней одежды практически не оставалось. Хм.

— Что? — Томоко смотрит на меня и у нее в глазах что-то вспыхивает: — так ты и ее уже голой видел?! Как? Когда? Нет, самое главное — зачем?! Ты ж теперь от нее не отвертишься!

— Не видел я ее голой! — отрицаю я. Томоко внимательно проверяет зрачок моего глаза на вранье и не верит мне.

— Серьезно, она в трусах осталась — добавляю я и понимаю, что язык мой — враг мой. Томоко округляет глаза.

— Как?! — говорит она: — нет, погоди, погоди — все-таки как?!

— Случайно — признаюсь я: — как-то случайно так вышло. В классной комнате. Поспорили. А она — закусилась и до конца пошла, никак не уступала.

— Нет — мотает головой Томоко: — это упасть можно случайно. Поскользнуться и упасть, ногу там сломать. Или сесть не в свой автобус и уехать не туда. Или перепутать расписание и забыть дома учебник. А раздеть Натсуми в классной комнате до трусов — это ну никак случайно произойти не может!

— Да в общем она сама разделась…

— Сделать так, чтобы Натсуми сама разделась! — не сдаётся Томоко и в ее словах есть зерно истины. Действительно, можно трактовать это и так — манипулятор и злой гений Кента использует свою сверхспособность, раздевая одноклассниц. А мог бы перейти на сторону добра и использовать эту силу во благо. Воображение отказывает мне при попытке придумать способ использования такой вот способности к раздеванию во благо человечеству… хотя если предположить, что Ядовитый Плющ и Харли Квин решат снова захватить Готэм своими растениями-мутантами, а я — раз! И у меня вместо просто Айви и Харли на выходе будут голые Айви и Харли… Как раз для телепередачи «Голые и злобные», да.

Я смотрю на Томоко в поисках осуждающего взгляда. Потому что само по себе сомнительно одноклассниц в классе после уроков раздевать, да еще и каких одноклассниц. Кроме того, наверняка должна быть и частичка женской ревности — как так, мало ему клуба, он еще кого-то на стороне раздевает, кобель! Ну и общая женская солидарность, если поймали голых парня и девушку, то сочувствуют всегда девушке, а у меня тоже может моральная травма…

— Как здорово! — говорит Томоко и ее глаза сияют: — как и ожидалось от моего хозяина и господина!

— Э? — говорю я. Неожиданная реакция, девушка в восторге.

— Великий Кента, Раздевающий Взглядом! Человек, рядом с которым так и охота сбросить с себя одежду! Ты показал, кто тут главный! Честно говоря, я боялась, что ты с ними не справишься, но уж если ты Натсуми сумел раздеть — то боятся нечего. Просто у тебя в гареме добавятся еще рабыни. А я же буду главной, да? Я же тут первая была без одежды? Или тут какие-то другие критерии? Не, я должна быть главной, я наведу порядок в твоем гареме, Мастер! — затараторила Томоко, отбросив назад мешающий ей локон и подавшись вперед: — а оргии когда? Я бы эту сучку Натсуми отодрала как следует, чтобы неповадно было!

— Воу, воу, полегче, Мессалина ты наша — поднимаю я руки, загораживаясь от этого фонтана Весны Юности, чтобы не забрызгало энергичностью и оптимизмом.

— А что? Рано или поздно все равно оргии начнутся, я читала, так во всех сектах — Томоко придвигается еще ближе и сдувает прядь волос со лба, ее глаза горят: — а так мы сразу это как вступительное условие выдвинем — мол хотите вступить, раздевайтесь и вперед! Как ты говорил — у каждого есть доминирующее и сабмиссивное начало. У этой Натсуми наверняка есть потребность быть связанной, отшлепанной и оттраханной, вот ей-богу! А уж я ей покажу…

— Я тебе покажу, как драться у меня в шинке! — цитирую я по памяти: — а ты у нас оказывается шалунья, Томоко-чан.

— Что такое «шинке»? — задается вопросом девушка, которая сидит на моей кровати так близко, что наши коленки уже касаются друг друга. В голове мелькает мысль, что если оргий все равно не избежать, а Томоко так хочет быть главной распорядительницей этих самых оргий, то ей обязательно и всенепременно необходимо иметь минимальный опыт. Сексуальный, само собой разумеется. И что плохого может случится, если у нее появится такой вот опыт? Тем более, что у нее наверняка было что-то с предыдущим парнем — тем, который фото топлесс Мико предоставил. Так что я тут скорее выправлю отношение ко всему этому, направлю в нужное русло и все такое.

— Шинок это что-то вроде бара — поясняю я, пока моя ладонь ложится в аккурат на круглую коленку Томоко, едва прикрытую тонкой тканью школьной юбки: — питейное заведение. Это у меня цитата про шинкаря, который жил в Малешницах и был большой начетчик… — моя ладонь продолжает двигаться по ноге, сдвигая юбку вверх, а Томоко в свою очередь тщательно делает вид что не замечает эти мои поползновения.

— А что такое — начетчик? — спрашивает она немного рассеяно: — это вроде бухгалтера?

— … начетчик — говорю я, чувствуя, как во рту у меня внезапно все пересыхает и непроизвольно сглатывая. Вот надо же, я столько раз был в таких ситуациях, когда и ты и девушка знаете что происходит, но делаете вид что ничего не происходит — вплоть до момента, когда это уже становится невозможным игнорировать. Столько раз вел непринужденные беседы на разнообразные темы, показывая глубину эрудиции и широту кругозора, пока мои руки жили своей жизнью, оглаживая, забираясь под юбки, блузки, расстегивая бюстгальтеры… но вот сейчас у меня в глотке пересохло. Это все новое тело — думаю я. У Кенты такого вот опыта не было, он подросток, гормоны и все такое. А я взрослый и мне на самом деле лучше взвесить все, перед тем, как забираться своими лапами однокласснице под юбку, переводя наши отношения в иное качество. Хотя Томоко — умная девочка и все поймет, если расставить все на берегу.

— Так вот, — говорю я: — начетчик — это тот, кто постоянно читает религиозные тексты и молитвы. Кто-то вроде нашего Хироши, который Евангелие наизусть знает. — моя ладонь остановилась на середине упругого бедра девушки. Нам надо сперва определиться со статусом.

— Не беспокойся — говорит Томоко слегка охрипшим голосом: — ты же можешь делать со мной все что угодно. Я — твоя рабыня, помнишь?

— … конечно помню — говорю я. Ее слова — очень возбуждают, но в то же время, напоминают мне о грузе ответственности, который лежит на мне. Да, я могу сейчас сказать ей «ложись на спину» и она ляжет. Зная Томоко — ляжет обязательно. И сделает все, как я скажу. Но … в какой степени это будет продиктовано ее чувствами ко мне, а в какой — желанием искупить свою «недостойность» и «запятнанность»? Вроде как воспользовался зависимым положением человека, сперва якобы «спас», а потом — счет предъявил, «помнишь, я тот раз тебя спас — будь добра…». Надо будет разобраться в этом, и если желание искреннее и осознанное — то…

— По шкале от одного до десяти — насколько явно выражено твое желание заняться со мной сексом? — задаю я совершенно правильный и выверенный вопрос. У меня есть такие вопросы, да. Штук сорок.

— Если ты такие вопросы будешь девушке задавать, то у тебя никогда секса не будет… — раздается голос от дверей, которые я видимо забыл запереть. Никакой личной жизни! Я поворачиваюсь назад и вижу в дверном проеме мамину фигуру. Нимало не смущаясь она упирает руки в бока.

— Во-первых ужин готов, а вас не дозовешься — говорит она: — во-вторых дверь запирать надо, если чем-то таким заниматься решили. И, да, рада видеть тебя, Томо-чан у нас дома. Снова.

— Ой! — Томоко краснеет как рак в кипятке и вскакивает на ноги, торопливо кланяется и бормочет что-то про добрый вечер и радость встречи и за что-то уже просит прощения.

— Вы сперва покушайте — говорит мама и ее глаза смеются: — а уж потом мне внуков планируйте.

— Мне пора! — пискнула Томоко, протискиваясь в дверь мимо мамы и уже через секунду ее ножки торопливо простучали по лестнице: — до свидания! — крикнула она из прихожей. Захлопнулась дверь.

— Все-таки есть у тебя талант — говорит ма, складывая руки на груди и изучая меня внимательным взглядом, так, словно видит в первый раз: — видать от отца достался.

— В самом деле, ма… — говорю я, вздыхая.

— Нет, определенно есть — кивает она своим мыслям: — только твой отец может вот так… ситуацию испортить.

— У меня все под контролем было, пока ты не появилась… — ворчу я, вставая с кровати: — все на мази, так сказать. Тип-топ и все такое…

— Если бы у тебя все на мази было бы, так я бы и не зашла — говорит ма: — получалось бы у вас что, так я бы дверь прикрыла… так что ты мне еще спасибо скажешь потом.

— Ну спасибо, ма…

— И без этого вашего сарказма! Мал еще на мать сарказмом… — фыркает ма и поворачивается, готовясь уйти по своим делам.

— А так хорошая девочка — говорит она, уже повернувшись спиной: — пригласи ее как-нибудь на ужин. И … остальных тоже можешь.

— Обязательно. — киваю я, про себя решив, что я скорее рядом с Дзинтой в муравейник голой жопой сяду. И останусь там, пока меня не обглодают. Уж больно у некоторых членов моей семьи чувство юмора развито.

Глава 17

— Есть время? — спрашиваю я у альфа-прайм косяка социальных apex predators нашего класса. Натсуми сегодня выглядит прекрасно, впрочем, как и всегда, как и должно быть у неформального лидера стаи, которая заботиться о своем положении. Школьная форма сидит на ней идеально, не удивлюсь, если все сшито на заказ и подогнано под ее фигуру вручную, ее волосы собраны в пучок сзади, ее движения отточены и выверены. Она поворачивает голову ко мне. Так поворачиваются орудийные башни на современных линейных крейсерах — быстро, но беззвучно и идеально точно. Орудийные прицелы ее глаз безошибочно находят цель и берут меня в перекрестие, высчитывая дистанцию и угол возвышения, а также степень угрозы и ответных мер. Фугасным, трехсотпятидесятимиллиметровым, трубка десять, прицел пять…

— Ты чего-то хотел, Кента-кун? — спрашивает у меня Мико, стоящая тут же. Конечно, какая королева без свиты, альфа-прайм без стаи, матка без роя. И спрашивать вот такие очевидные вещи — не царское это дело, вон, пусть Мико отдувается, она у нас и так в косяках. Не то, чтобы в немилости, но на карандаше, на заметке — мол есть прегрешения и посмотрим на ваше дальнейшее поведение. Потому то Мико из кожи вон лезет, чтобы вернуть было расположение королевы улья.

— Да. Хотел поговорить с вами — отвечаю я. Говорить «хотел поговорить с Натсуми» становится невежливо, вроде как спрашивает Мико, а я ее не замечаю. Значит так.

— Говори — разрешает Натсуми с блистающей вершины социальной пирамиды нашего класса. Так Клеопатра снисходила к своим подданым, позволяя последним подавать прощения и жалобы. Жалоб на бесчинства римских легионеров в моем дворе у меня нет, однако же и молчать пред ликом светлейшим не след, потом я кашляю, прочищая горло и оглашаю свой манифест.

— Вообще у меня слова в глотке застывают — признаюсь я: — при попытке поговорить с такой очаровательной девушкой… девушками.

— Это правильно — кивает Натсуми. Мико и Кэзуки — кивают вместе с ней в унисон.

— Должно дыхание прерываться — подтверждает Мико, торопливо кивая еще несколько раз: — это же сама Натсуми-сама!

— Сама Натсуми-сама! — вторит ей Кэзуки: — она великолепна!

— Ну хватит — говорит Натсуми и все это словоизлияние прерывается на полуслове: — чего надо-то?

— А я думал, что мы только начали воспевать осанну твоему великолепию — улыбаюсь я, стараясь создать атмосферу непринужденного общения.

— Хватит — повторяет Натсуми: — ты так на Хироши станешь похожим, а мне клоуны никогда не нравились. Говори по делу.

— Окей, по делу так по делу — сам себе поразился, что у меня вырвалось это «Окей». Япония — чемпион по словам, заимствованным на Западе, именно западная культура дала послевоенной Японии так много новых слов и понятий. И так было всегда — нет пророка в своем отечестве, японские самураи были слишком заняты резней друг друга, так что даже изначальную письменность пришлось у Китая заимствовать… как и многое другое. Но на каком-то этапе развития (реформы Мэйдзи, конечно же! Мы же проходили это на уроках!) Япония сменила себе кумира и решительно пошла по западному пути развития, отринув свои традиционные ценности во имя эффективности и валового национального продукта, во имя пушек и ружей, назло катанам и бусидо. Потому-то в речи современного японца — неважно школьника или министра — так часто можно услышать кальку с английского. Все эти «сарада» или «пинку», да что там, в парламенте на полном серьезе недавно обсуждали тот факт, что в речи профильного министра больше английских слов чем японских.

— Он опять завис — говорит Мико и щелкает пальцами у меня перед лицом: — Эй, Кента-кун, проснись! Хьюстон вызывает Кенту! Нам нужен гроза окрестных дворов и детских площадок!

— И ловелас. — добавляет Кэзука: — он же ловелас у нас, да? Вот уже кружок свой создал и трех девушек туда затащил. Наверняка непристойностями там занимаются.

— Тихо! — осаждает своих присных Натсуми и снова поворачивает голову ко мне: — на самом деле я и сама хотела с тобой поговорить. Пойдем-ка туда, где нас никто не сможет услышать — и она двинулась к выходу с грацией черной пантеры. Все-таки у кошек и у женщин очень много общего, даже на эстетическом уровне.

Я пошел за Натсуми к выходу из класса, провожаемый взглядами. Как всегда, большинство взглядов были сочувствующими, все-таки добрый у нас народ. Вот видят, что хищница тащит себе в берлогу, или где там живут большие кошки — кусок мяса, чтобы позавтракать — и выражают сочувствие бедному Кенте. Который и есть кусок этого самого мяса. Нет, конечно, были и взгляды из разряда «так тебе и надо», были и равнодушные взгляды, были и заинтересованные (Хироши), были даже обеспокоенные (Наоми, Томоко), но большинство все же сочувствовали. Вот, подумал я, перешагивая порог класса, вот, я всегда верил в человечество, люди в глубине души добрые и великодушные, а вся жестокость и злоба — это от страха. При прочих равных мы все скорее подадим руку, а не наступим на пальцы.

Мы с Натсуми идем мимо темных закуточков под лестницей, где иногда целуются влюбленные пары, мимо тупичка у кабинета иностранных языков, где тоже всегда тихо и парии общества могут переждать большую перемену в обнимку с упакованным дома бенто, мимо всех мест, где можно поговорить наедине. За нами идет Кэзука, Мико нигде не видать. Натсуми ступает на лестницу, и я сперва думаю, что мы идем к тому самому выходу на крышу, который закрыт на навесной замок, но на втором этаже она сворачивает налево. Наконец мы останавливаемся перед дверью, за которой находится девушка моей мечты. На двери табличка «Медицинский кабинет». Натсуми поворачивается назад и смотрит на меня. Строго так смотрит. Сперва мне становится неловко, а потом я понимаю, что смотрит она не на меня. Она смотрит на Кэзуку.

— Кэзука — говорит Натсуми и голос ее неожиданно холоден: — а ты что тут делаешь?

— Н-но… ты же сама сказала, что надо поговорить, вот я и … — отвечает Кэзука и ее голос неожиданно ломается, словно хрупкое стекло. Я понимаю ситуацию. Натсуми действительно хочет поговорить наедине, ей есть что сказать мне, а с того самого дня, как я увидел ее в одних трусиках — мы так и не поговорили как следует. Встречались, кивали друг другу головами, давая понять, что признаем существование друг друга, но и только. Что в голове у этой успешной вершины социальной эволюции — я без понятия и гадать не собираюсь. У меня в голове и так слишком много Натсуми после того дня, перед глазами стоит четкая картина того, как она скинула юбку, блузку и расстегнула бюстгальтер, а потом — выпрямилась передо мной. Любая девушка в таких обстоятельства закрылась бы руками… может даже не обязательно полностью — схватив свою белоснежную плоть ладонями, но уж дернуться руки вверх просто обязаны, это рефлекс. Прикрыться. Защититься. Даже если разумом ты понимаешь безопасность среды и своих действий — рефлексы есть рефлексы и тот факт, что Натсуми совершенно не обладает эти рефлексом — говорит о многом. То есть может говорить о многом — например о том, что она психопатка и не признает нормы общественного договора или что у нее атрофировано это чувство, так как все детство, отрочество и даже юность она мылась в отдельной бане с якудза, в традициях средневековой Японии, или, например, что ей нравится обнажаться на публике. Можно много выводов сделать, но без дополнительной информации к правде мы не приблизимся.

Впрочем, здесь и сейчас дело не в этом. Дело в том, что Кэзука, вторая по значимости в стае социальных хищниц, бывшая третьей. После ошибки Мико она укрепила свои позиции возле Королевы Улья и сейчас излишне расслабилась, решив, что ее тоже пригласили «поговорить». Уверен, что Мико не стала ее отговаривать, а сослалась на то, что «голова болит, я в классе посижу, пожалуй, а ты, ты иди, конечно, Натсуми-чан так же и сказала — поговорить наедине». И сейчас Кэзука поняла, какую ошибку совершила, проследовав за нами.

— Извини — коротко кланяется Кэзука: — я… мне пора! — и она стремительно уносится вдаль, всплеснув руками и взметнув юбочку. Только что была и уже нет. Кэзука — молодец, пусть не сразу, но атмосферу прочитала.

— Вот и хорошо… — Натсуми толкает дверь и мы оказываемся в медицинском кабинете, где сидит женщина моей мечты, Мидори-сан. Вот не сказать, что она прямо супермодель, какие-нибудь девушки-подростки обязательно скажут что-нибудь вроде «старая и жирная» и «некрасивая», а мне нравится. Стандарты красоты современных подростков в этой стране вообще невозможны и взяты по большей степени из аниме и манги. На мой взгляд женщина должна быть женственной — с крутыми бедрами, широким тазом и прочими атрибутами языческих обрядов плодородия. И Мидори-сан не обманывает моих ожиданий — она туго затянута в свой халат, подчёркивающий крутизну ее бедер и изящность ее стана. Она поднимает на нас взгляд и хмурится.

— Натсуми … — говорит она и в ее голосе нет обычной приветливости. Она не встает со своего места, не обращается к ученице с обычным суффиксом «-тян», и вообще ведет себя необычно.

— Мидори… — отвечает ей глава прайда черно-белых хищниц и некоторое время они смеривают друг друга взглядами. Наконец Мидори сдается и отводит взгляд. Встает и кладет в карман связку ключей. Подходит к двери и открывает ее, потянув за ручку. Уже выходя, она поворачивает голову.

— Дверь потом захлопнешь — говорит она, обращаясь к Натсуми: — и напишешь в журнал, если долго будете.

— Конечно — кивает Натсуми. Мидори смотрит на нее в упор и вздыхает.

— Чем бы полезным занялась — говорит она: — мне опять за тебя переживать?

— Можешь не переживать… — машет рукой Натсуми: — ступай себе…

— Ох… — качает головой Мидори, но выходит. Меня она при этом как будто не замечает даже. Мне любопытно так, что просто чешется задать вопросы — откуда у Натсуми такое влияние на нашу школьную медсестру? И ранее Мидори упоминала что знает родителей Натсуми — они друзья? Родственники? Или тут коррупционная схема из разряда «все ученики равны, но некоторые равнее прочих»?

Сухой щелчок замка в двери возвращает меня к реальности. Натсуми уже стоит у окна, глядя наружу, на школьный двор.

— Подумать только, сколько времени я провела в медицинском кабинете — говорит она: — в младшей школе, да и в средней тоже. Только вот в старшей почти не бывала здесь.

Я оглядываюсь. Школьный кабинет у нас в школе довольно большой по размерам, почти полноценная классная комната, просто часть помещения отгорожена белыми занавесками — за ними стоят несколько кроватей для тех учеников, кто почувствовал себя дурно на уроке. Если проблема серьезная, то здесь ученик лежит в ожидании «скорой помощи»… ну или если ему станет легче — просто идет домой. На оставшейся площади — два стола, стулья, лежанка, весы, большая линейка для измерения роста, шкаф с медикаментами, закрытый на ключ, плакаты на стенах, разъясняющие пользу соблюдения гигиены в быту и запах… Запах, который никогда не перепутаешь ни с чем иным. Даже если вам завязать глаза и привести сюда — вы сразу же узнаете этот запах. Так пахнет в аптеках и медицинских кабинетах. Больницы и поликлиники пахнут по другому, там слишком часто и обильно дезинфицируют помещения, там нет запаха медикаментов, есть всеобъемлющий запах дезинфекции, а вот аптеки…

— В младшей школе у меня болели ноги — говорит Натсуми, не оборачиваясь и глядя в окно: — очень сильно болели. Не так сильно, чтобы меня положили в больницу, но достаточно сильно, чтобы меня освободили от физкультуры. И каждый урок физкультуры я проводила в таком же кабинете. Сидела и смотрела как мои одноклассники играют в игры и бегают по полю. Тогда мне почему-то казалось, что это очень весело.

Я сажусь на стул и складываю руки на груди. Я не тороплюсь и если Натсуми не торопится, несмотря на скорый звонок, то и мне суетиться не следует.

— А потом я смогла посещать уроки физкультуры вместе со всеми и оказалось, что это вовсе не так уж весело — Натсуми обернулась, оперлась об подоконник и посмотрела на меня: — хотя иногда в школе все же бывает весело. Ты хотел узнать, что со мной не так, верно? Я просто очень много болела и много времени провела в больнице, где и научилась не стесняться своего тела — ведь когда тебя осматривают врачи, тебе нечего стесняться. Ты лежишь перед ними во всей своей слабости… просто еще один человек.

— Вот как — подаю я голос: — а как же история с леотардом и гимнастикой? — про себя я думаю, что вот такая подача «знаешь, откуда у меня эти шрамы?», каждый раз с новой трактовкой — уж больно напоминают Хита Леджера в «Темном Рыцаре». Кто знает, почему Натсуми-чан не стесняется своего тела… а может быть — не стесняется вообще ничего. Кто знает?

— Ты запомнил — говорит Натсуми: — и это тоже правда. Благодаря больницам и докторам я уже не стеснялась своей наготы к тому моменту как выздоровела. И сразу же пошла в гимнастику.

— Понятно. — киваю я: — теперь понятно.

— Вот и хорошо — говорит Натсуми и, подавшись вперед — отделяется от подоконника и оказывается совсем ряжом: — а теперь твоя очередь, Кента-кун. Что ты скажешь?

— Моя очередь? — я делаю недоуменное лицо. Сделать недоуменное лицо очень просто — вы слегка приподнимаете брови и кривите губы и приобретаете выражение «о чем это ты?».

— Твоя-твоя — кивает Натсуми и я чувствую ее теплое дыхание на своем лице, так близко она сейчас. Подобного рода нарушение личного пространства в дикой природе практически всегда несет угрозу и обычная реакция — податься назад. Это в дикой природе. А в зарегулированной нормами поведения современной Японии такой вот жест и вовсе скандален и обычный парень моего возраста и положения — тут же отодвинется, чувствуя себя немного неуютно. Почему он чувствует себя так — он и сам не скажет. Но его подсознание отслеживает очевидную угрозу от этой привлекательной молодой особи.

Я же в свою очередь — встаю и подаюсь чуть вперед, и теперь мы с ней едва не касаемся друг друга носами.

— Я не понимаю, о чем ты — отвечаю я. Но ни она, ни я не следим за словами, сейчас наш поединок — невербальный. Мы стоим, практически прижавшись друг к другу и какие-то миллиметры отделяют ее грудь, туго стянутую блузкой и бюстгальтером — от того, чтобы коснуться моей. Я чувствую ее дыхание, вдыхаю ее запах, неуловимый, приятный аромат.

— Хорошо — она наконец отступает назад, и я выдыхаю.

— Хорошо — повторяет она и садиться на стол школьной медсестры, прямо на журнал регистрации больных учеников: — ты будешь все отрицать?

— Господи, да что ты хочешь от меня услышать? — не выдерживаю я: — кто убил Кеннеди? Тайну строительства пирамид? Куда делся Тунгусский метеорит? Клянусь, я не знаю ничего такого…

— Кента-кун, не оскорбляй мой интеллект — говорит Натсуми: — когда я была в средней школе у нас проводили тестирование. И на идиотку я не похожа.

— С этим я согласен. Но где я упускаю лакуну в логических умозаключениях? — спрашиваю я. Натсуми опирается руками на стол, позади ее и откидывает голову, глядя в потолок.

— Что ты упускаешь? Смотри — ты знаешь, что я не дурочка и у меня есть глаза, верно? — говорит она, изучая потолок.

— Ну… — соглашаюсь я с приведенными тезисами. С обоими-двумя. Она — не дурочка и у нее есть глаза. У нее много там чего есть, помимо глаз, но сейчас не об этом. Глаза есть, да. Две штуки.

— И что я училась с тобой в одном классе несколько лет. Сперва в средней школе, а потом и в старшей. И что я знаю тебя, Кента-кун вот уже … лет пять, кажется? И что с тобой что-то произошло на летних каникулах, после чего тебя не узнать. Ты дерешься, а прежде никогда не мог за себя постоять. За тебя всегда вступалась какая-то смешная девчонка, помнишь? Она перевелась в другой город в старшую школу. Нет, погоди, даже не так. Ты не просто дерешься. Ты — побеждаешь. У меня есть знакомые в … этой сфере и даже они, когда видели видеоролик с твоей дракой… так вот они сказали, что так не дерутся в первый раз. И даже в пятый или десятый. Для того, чтобы так вот драться — нужны годы практики. Годы тренировок. Я — спортсменка, я знаю что такое тренировки, я знаю, как то, чего стоит то, кажется легким со стороны на самом деле. Это то, что мне сказали. — она прекращает изучать потолок и смотрит на меня, качая ногами, словно ребенок на качелях.

— Ээ… — говорю я и волевым усилием подавляю желание почесать себе затылок жестом Ивана-дурака, пойманного с пером Жар-птицы. Попал. Кто бы ожидал, что такая вот засада придет не со стороны родителей или младшей сестры или прежних приятелей Кенты по кружку манги и аниме, а со стороны apex predator, нашей альфа-прайм. Вот кто и внимателен и выводы делать умеет. Хочется встать, вздохнуть, поклониться, и сказать серьезным голосом «Как и ожидалось от Натсуми-тайчо!». А потом — раскрыть свой злодейский план по захвату школы и всей Японии. После чего, конечно же последует эпическая схватка между мной и этой черно-белой хищницей, в течение которого наша одежда…

— И я могу ошибаться в области всех этих … драк. — говорит Натсуми задумчиво: — но я не ошибаюсь в оценке характера. Ты очень сильно изменился, Кента. До такой степени, что я с уверенностью могу сказать — ты сейчас больше не являешься прежним. Не правда ли? — Натсуми легко соскакивает со стола и серьезно смотрит мне прямо в глаза: — ведь так?

— … ты ошибаешься — отвечаю я то единственное, что я могу ответить на такой вопрос. Как признаться в том, что ты — вовсе не тот Кента, которым был? Хотя с точки зрения материализма, тут скорее уместно — тот же самый, но с воспоминаниями другого человека… в любом случае приятного в этом мало. Ай да Натсуми-чан, ай да … умница.

— Я не ошибаюсь — говорит Натсуми и легкая, грустная улыбка скользит по ее губам: — у тебя что-то случилось, да? Ты можешь мне рассказать… не бойся…

— Что? А… да, случилось — тут же признаюсь я. Лето! Вот я болван, лето же! Она и сама сказала, что «ты сильно изменился за лето, Кента». Ну да, я и Гермиона Грейнджер. На самом деле я изменился уже осенью, но она восприняла это так, логически сделав вывод что со мной что-то произошло летом. Что же, отлично, поддержим эту теорию, пусть верит в нее. Зачем нам сложности на пустом месте, да, что-то произошло летом, что изменило Кенту до такой степени, что он начал тренироваться и все такое. И характером изменился тоже. А что, бывали такие случаи в истории, порой один случай может всю жизнь перевернуть.

— Все-таки случилось? — прищуривается Натсуми: — летом?

— Да … — наклоняю я голову и делаю грустный вид. Или подавленный вид. Мне надо признаться, что со мной что-то случилось летом. Вот только что? Как говорит Томоко — испытал сатори в момент когда стоял между жизнью и смертью? Допустим, эээ… поехал в деревню, а там в лесу медведь напал… или заблудился там, в воду упал… да мало ли…

— Тебя изнасиловали? — спрашивает Натсуми и в ее глазах проскальзывает веселый интерес. Я смотрю на Королеву Улья, нашу Мэв и понимаю, что даже ее выдающийся интеллект в сочетании с женской фантазией и пристрастии к хентайной манге — порой может выдать совершенный бред.

— И теперь ты стараешься быть мужественным и не допустить этого второй раз — развивает свою теорию Натсуми: — поэтому в свою очередь ты хочешь изнасиловать Мидори-сан, ведь тебя изнасиловала молочница на ферме. И дерешься тоже поэтому. Я тебя понимаю. Ты можешь все мне рассказать.

— Правда? Все-все? — редко когда встречаешь людей, готовых выслушать мои бредни. У меня много чего накопилось, и теорий и размышлений, и лекций…

— Все-все … — кивает Натсуми и гладит мое плечо, сочувственно улыбаясь: — все-все… это бывает. И тебе вовсе нет нужды казаться таким вот … достаточно просто жить.

— Вот что я в тебе обожаю, Натсуми-чан, так это то, что ты душевная такая. Добрая. Когда никто не видит. А что в тебе вызывает у меня оторопь, так это твои дикие теории. Какая молочница?! Я вообще думал, что мы сегодня будем процесс приема в «Клуб Экзорцизма» обсуждать!

— Всему свое время — не моргнув глазом говорит Натсуми: — всему свое время. Сперва мы поговорим о твоей травме и о том, что она с тобой сделала, а уж потом обсудим и прием в твой клуб.

— Чувствую себя странно — жалуюсь я вслух: — до сих пор никто не интересовался моей душевной травмой.

— Все потому, что люди заняты только собой — кивает Натсуми: — а я вижу гораздо дальше. И знаю больше.

— Это да. — соглашаюсь я: — тут не поспоришь…

Глава 18

— И вот здесь вы можете оставить свои вещи — говорит мне девушка в синей униформе, словно стюардесса, бейджик на груди гласит что она «менеджер» и что зовут ее Шика. А еще бейджик содержит смайлик и надпись «Обращайтесь по всем вопросам ко мне!»

Я осматриваю помещение, выделенное мне студией, вернее — комнату в общежитии. Комната как комната, типичная для местных, которые привыкли к капсулам-отелям и прочим мелким помещениям, вызывающим клаустрофобию даже у хомячков. Маловато будет, конечно, особенно учитывая тот факт, что комнату я делю с двумя другими участниками шоу. Вообще здесь четыре кровати — две двухярусные, одна останется свободной. И конечно же, у студии достаточно средств, чтобы поселить нас всех раздельно, чтобы выделить каждому пентхаус в центре города — свой отдельный, с бассейном и зоной для барбекю. Но студии не нужны счастливые и отдохнувшие люди, ей нужен конфликт и испытания им нужна драма. А вот в такой вот тесноте и обиде как раз драмы и разворачиваются.

— Этот шкафчик ваш… а кровать вы можете выбрать из имеющихся! — наигранно весело говорит мне Шика-менеджер: — посмотрите! — и она жестом фокусника, вытаскивающего из черного цилиндра белого кролика указывает мне на свободные кровати. Естественно, обе нижние койки занятые и выбирать приходится между двумя верхними. Что же, в чужой монастырь со своим уставом не лезут, потому молча закидываю рюкзак на одну из верхних коек.

— Вот и хорошо! А теперь прошу следовать за мной, Кента-кун! — мы с Шикой на «ты» и по суффиксам уже с самого начала, так проще, да и у нее самой нет намерения строго следовать процедуре, тут на студии все эффективно, меньше слов больше дела. За кулисами, само собой разумеется.

— Как скажете, Шика-сан — и мы идем дальше. То, что в рекламных проспектах и на телевидении выдается за «Дом Токийского Айдола» — на самом деле комплекс зданий на территории студии. Несколько домиков в которых проживают участники шоу, какие-то ангары, похожие на авиационные, главное здание с административным комплексом, гаражи, склады и еще много чего. Сейчас наш путь лежит в столовую. Или вернее — в гостиную.

— Передвижения по территории студии желательно сводить к минимуму — щебечет Шика: — у участников шоу довольно плотный график и в случае, если требуется выехать за пределы территории — студия предоставляет транспорт. Эйка-тян! А что ты тут делаешь? — Шика ловит за рукав кожаной куртки девочку небольшого роста с торчащими в разные стороны хвостиками на голове. Несмотря на хвостики девочка одета очень серьезно — на ней кожаная косуха с металлическими шипами, кожаные же шортики, весьма плотно ее обтягивающие, из-под шортиков вниз — черные чулки в крупную сетку, на ногах — здоровенные ботинки на высокой платформе и с металлическими пластинами спереди, волосы обесцвечены, макияж вызывающий. Такая вот Оззи Осборн в лоли-версии.

— У меня перерыв — говорит Эйка, высвобождая руку: — до пяти. Я же предупреждала, помнишь?

— Ах, да. — вспоминает Шика: — но все равно, постарайся не долго, хорошо, Эйка-тян?

— До пяти — отвечает Эйка и лопает пузырь ярко-розовой жевательной резинки. Обращает внимание на меня: — а это кто еще? Сантехник наконец? У нас в душевой сток опять забился, это Кимико своими волосами разбрасывается повсюду… или Дездемона опять со своими опытами… дурдом в общем.

— Я прослежу, чтобы к вам направили сантехника — кивает Шика и тут же спохватывается: — Ой, извини, Эйка-тян — это Кента-кун. Он будет вместо Риоты.

— Ааа… — протягивает Эйка, лоли-версия Оззи Осборна, выглядящая донельзя мило в своем хэви-метал наряде, вся в коже и шипах, вся в черном и агрессивном. Она смеривает меня взглядом с головы до ног: — ну надеюсь этот будет нормальный, а не такой ебнутый как Риота.

— Эйка-тян!

— Чего еще? В красных зонах я не матерюсь. — Эйка пожимает плечами, едва не уколов щеку об шипы на наплечниках: — все ваши правила блядские выполняю, чего вам еще надо?

— Эйка-тян… — огорченно вздыхает Шика: — меня же уволят, если вы так будете продолжать…

— Хорошо, хорошо… — ворчит лоли Оззи Осборн и лопает пузырь своей жвачки еще раз: — и добро пожаловать на шоу, Снежок!

— Эйка-тян!

— Все, я побежала, увидимся за ужином, Снежок! — и лоли-Оззи удалилась, помахав на прощанье.

— Очень приятно — сказал я ей вслед, она обернулась и послала воздушный поцелуй.

— Это была Эйка-тян — Шика проводила ее взглядом и едва заметно поморщилась: — она у нас … энергичная.

— Представляю, как вам трудно с такими вот творческими людьми — решил я поддержать менеджера. Никогда не относитесь свысока к так называемому «обслуживающему персоналу». Если кто-то и сможет плюнуть вам в кофе — та это они. Как в свое время говаривал Лето Атрейдес — даже герцог должен заслужить лояльность у своих людей, потому что если они служат тебе только за деньги, то их всегда можно будет купить. Отношение к Шике-сан тут явно не на высоте, а ведь между тем она, похоже «менеджер по всему», такое вот связующее звено между участниками шоу и его устроителями и … да в конце концов она мне понравилась, вот. Могу же я подкатить к симпатичной и слегка задолбанной «менеджеру по всему»? Могу. Вот и подкатываю.

— И не говори, Кента-кун — закатывает глаза Шика: — ты не поверишь, как сложно… творческие люди всегда с … повышенными требованиями. А у нас шоу. У меня начальство сроки выдавливает, а у нас все время что-нибудь не так идет. Ой, извини, не хотела тебя загружать своими проблемами.

— И ничего вы не загружаете. Всегда готов выслушать — киваю я: — а почему Снежок? Меня так Эйка-тян назвала.

— Снежок? — Шика останавливается, словно о невидимую стену ударилась: — а, это… это Эйка-тян шутит так… не обращай внимания. Тут у нас все по большей части дружелюбные…

— А… ну ясно. — было понятно, что на прямые вопросы Шика может и не отвечать, если ей была неудобная тема разговора.

— Да, а вот тут у нас собственно комплекс «красной зоны», тут у нас гостиная и комнаты для отдыха, а вон там, рядом — помещения для репетиций и тренировок. — переводит разговор Шика: — съемки начинаются с завтрашнего дня, потому привыкай. Везде, где помещение отмечено вот таким значком — она указывает на рисунок камеры над дверью — ведется съемка. Это называется «красная зона». В пределах красной зоны ваши действия могут быть засняты и транслированы как по телевидению, так и в сети интернет. Любые ваши действия. Конечно, существуют формальные запреты на ругательства и непристойное поведение, однако … — Шика мнется, и я понимаю, почему. Я видел, что вытворяла Бьянка-тян в прошлом сезоне, да что я — потом была выпущена целая отдельная подборка «+18 adultonly» версия на пяти дисках, посвященная целиком и полностью похождениям бравой Бьянки-тян на шоу «Токийского Айдола», а то версия по ТВ была заблюрена телесного цвета пикселями в самых интересных местах анатомии участницы. Вот кто использовал свое время на шоу в своих интересах на сто процентов. Честно, жутко охота с Бьянкой-тян познакомиться лично и не для того, чтобы вытворять с ней всякое… хотя и это тоже охота, чего отрицать, а для того, чтобы пожать руку человеку, который так целеустремлен. Вот хотела она стать богатой и знаменитой — и стала. Многие будут критиковать, но эти самые многие не находятся в ее шкуре и принимать решения не могут. У человека получилось. Голых девушек в сети и в индустрии adult video в стране много, даже слишком. Никто и не запоминает все эти сиськи и попки, они — безымянные. Если бы она пошла в AV индустрию до своего выступления в шоу, то ничем бы не отличалась от сотен и тысяч безымянных голых девочек на экране. Однако ее скандальная известность привела к тому, что за ее согласие сниматься в первом фильм в таким жанре, студия выложила немалые деньги, обычной провинциальной девочке такое и не снилось. А сейчас она у нас звезда, выступает на Токийском Национальном, у нее свое собственное шоу, несколько десятков фильмов в AV, несколько ролей второстепенного плана в кино без приставки «+18» и даже книга. А Хината говорит что она помолвлена с каким-то миллионером из Тайваня, который влюбился в нее по фильмам.

Так что эти вот истории про то, что «строго запрещено тут матом ругаться, водку пить и сексом трахаться» — это разговоры в пользу бедных. Студии нужны скандалы, столкновения характеров, истерики, драки между участниками, секс между ними же, а в идеале — и бракосочетание тут же, под камерами… и развод тут же. Это поднимает рейтинги шоу. Но самое интересно, что участники шоу наверняка знают это. И ведут себя соответственно — вам нужно, шоу? Так вы его сейчас получите! Потому я разумно опасаюсь за собственное душевное спокойствие и равновесие, которое может и пошатнуться в таком окружении. Но выбора особенного прямо сейчас нет, прав Хироши, мне нужны деньги. Однако и лезть из кожи вон для собственного рейтинга я не собираюсь. Во-первых потому что не смогу — то есть толку-то. Петь, танцевать, свистеть собственным пупком или жонглировать бензопилами я не умею. А это шоу, тут такие вот с пупками и бензопилами — обязательно проиграют. Потому что публике нужно каждый раз что-то новенькое, а свистеть пупком или там чревовещать через Барби — это одноразовый трюк. Это как Халка притащить на такое шоу — ну согнет он рельсы и завяжет бантиком, вызовет это ажиотаж и всеобщий хайп — один раз. Второй раз снова рельсы — уже утомит зрителей. Надо именно шоу. Так что пытаться изобразить из себя то, чем я не являюсь у меня не получится. Итого вывод — я тут до первого голосования. Значит надо просто потерпеть и не разнести эту лавочку. Делов-то. Нет, конечно, было бы здорово выиграть, но мы трезво оцениваем свои шансы во всем этом шоу-бизнесе. Так что — держимся ниже радаров и просто забираем свои деньги. Уходим домой после первого голосования. Все. Шоу начинается завтра, первое голосование через неделю. Неделю вне дома, вдали от родных и друзей. Ничего страшного, здесь с людьми познакомлюсь. С Шикой той же.

— А здесь у нас гостиная… — мы с Шикой проходим в довольно большую комнату, где есть два дивана, куча мягких кресел — таких, словно мешок. Тут же стоит огромный экран телевизора, на котором идет выступление кого-то из прошлого сезона шоу. Немного поодаль — барная стойка. Перед другим экраном сидят двое, играют в игру, какой-то файтинг, лысый паренек выигрывает у девушки с длинными черными волосами. За барной стойкой сидят две девушки и о чем-то разговаривают вполголоса. При нашем появлении — замолкают. Окон в помещении нет, но есть что-то вроде подоконника, на котором в идеальном шпагате сидит девушка и читает книгу, склонившись к своей ноге.

— Добрый день! — кланяется Шика: — рада представить вам нового участника шоу Кенту-куна! А это у нас — Кимико — красивая девушка, блондинка, которая разговаривала с подружкой у барной стойки — кивает головой. Она очень похожа всех гяру вместе — с ее загорелой кожей и золотыми волосами, которые роскошными кудрями льются по плечам.

— Рада приветствовать тебя, Кента-кун! — улыбается она ослепительной улыбкой: — нам тебя не хватало! Будем дружить!

— Рядом с ней — Сора. — девушка в строгом костюме, словно она не на шоу, а в офисе, белые манжеты, белоснежный воротничок, очки. Девушка молча кивает в ответ на представление.

— На подоконнике сидит Юрико, она у нас циркачка. — представляет Шика: — Юрико-тян! Юрико-тян, взгляните на нас! — девушка на подоконнике отрывает взгляд от книги, смотрит на нас и молча утыкается обратно.

— За игрой у нас Дездемона-тян, а рядом с ней Нобуо, он же «Намба Ван»… — говорит Шика, я обращаю взгляд на парочку, которая шпилит в «Мортал Комбат». Лысый парень и девушка с длинными, черными волосами. Лысый парень вовсе не гора мускулов, скорее андрогинного типа сложения, покатые плечи и худая шея, в свою очередь и девушка тоже не Мидори-сан с ее крутыми бедрами и …

— Хай! — машет мне длинноволосая, отвернувшись от игры: — рады видеть тебя на шоу, Кента-кун! Извини, нет времени поздороваться как следует… Дездемона! Я же просил не бить меня пока!

— Будешь отвлекаться — буду бить — коротко отвечает Дездемона и я понимаю, что лысый парень — вовсе не парень, а девушка. А длинноволосая девушка в свою очередь также не девушка а парень. В свою защиту могу сказать что разобрал все эти половые нюансы только когда они заговорили, а добавь в голос Дездемоны еще прокуренной хрипотцы, так и не отличишь. Черт, надо аккуратнее с половой идентификацией, а то перепутаю тут все на свете…

— И … с Эйкой-сан ты уже знаком — прикладывает палец к подбородку Шика: — ах, да, у нас есть еще Такеши-кун! Он скрипач, лауреат конкурса имени Чайковского и … а вот и он! — дверь за нами открывается и входит новый персонаж. Глядя на Такеши-куна, лауреата конкурса имени Чайковского так и тянет отряхнуть свою одежду и проверить стрелки на брюках — настолько он опрятен и выглажен. До этого мгновения я мысленно пометил Сору, девушку в строгом костюме — как аккуратистку и перфекционистку, но с появлением Такеши-куна — немедленно отдал пальму первенства ему. Такеши был аккуратен, опрятен и корректен — именно в такой последовательности. Он поклонился мне и сказал приличествующие ситуации слова приветствия. Я поклонился в ответ.

— Ну… вот вы все и познакомились. Ужин в шесть, постарайтесь не опаздывать. Предлагаю вам всем познакомиться поближе, так вам будет легче когда шоу начнется — говорит Шика и поворачивается ко мне: — Кента-кун, у тебя остались еще вопросы?

Вопросов у меня достаточное количество, но на те из них, которые было можно — Шика уже ответила. А на те их них, на которые она не могла или не посчитала нужным ответить — придется искать ответы самому. Потому я отрицательно мотаю головой и уверяю Шику, что все в порядке и что я уж как-нибудь справлюсь с ситуацией.

— Замечательно! — расцветает Шика и, наклоняясь ко мне шепчет преувеличенно громко: — но если что, ты знаешь, где меня искать! — она щелкает накрашенным ногтем по своему бейджику? — если будут вопросы — обращайся! — и она исчезает за дверью. Я оборачиваюсь и вижу несколько пар заинтересованных глаз. Первой ко мне подскакивает Кимико, та самая гяру.

— Как здорово! — выпаливает она, хватая меня за руку: — наконец у нас будет еще один парень! А то когда этого… как его… из шоу убрали, я уж думала что еще одну девочку пригласят!

— Этого «как его» звали Риота — негромко замечает лысая девушка, которую все зовут Дездемоной: — и уж на твоем месте я бы помолчала…

— Не обращай внимания, Кента-кун! — тут же парирует Кимико, все еще держа меня за руку: — а ты что умеешь? Ты поешь или танцуешь или все вместе? Внешность у тебя не самая яркая, значит что-то ты умеешь делать очень хорошо.

— Очень рад знакомству — говорю я, осторожно высвобождая руку: — приятно познакомиться с такой очаровательной девушкой. Правда, боюсь разочаровать тебя — ни петь ни танцевать я не умею.

— Как так? — хмурится гяру: — не может быть! Зачем-то тебя пригласили сюда!

— Думай головой, Барби — говорит лысая Дездемона: — раз он не умеет ни петь ни танцевать, значит у него особые таланты. А светить своими талантами заранее, да еще перед тобой — дурная идея.

— О! Ясно. — говорит Кимико, ничуть не смутившись: — а какие у тебя особые таланты?

— Как правило — доводить окружающих до белого каления и играть на нервах — честно признаюсь я: — еще я умею заправлять постель за собой, но это дается мне нелегко.

— Мужик! — подает голос длинноволосый Нобуо: — это ты правильно.

— С точки зрения теории игр — подает голос Сора, поправляя свои очки: — мы все конкуренты, однако победить сможет только тот, кто сумеет сформировать коалицию и привлечь туда как можно большее количество союзников. В ситуации, когда любые союзы будут разрушены после очередного голосование возникает необходимость как проявлять свои лучшие качества, так и худшие… на что и расчет.

— Некоторые принимают эти твои советы слишком близко к сердцу, Сора — ворчит Нобуо, поправляя свою прическу, вернее — раскидывая по плечам свои шикарные волосы. У него волосы длиннее и роскошнее чем у Натсуми!

— Не моя вина, что этот слабак Риота ушел из шоу — надувает губки Кимико: — мог бы хотя бы до первого голосования протянуть.

— Ты слишком рано вышла на охоту, Барби — подает голос Дездемона: — Намба Ван, давай уже играть! Надоело тебя беспомощного избивать.

— А ты бы подождала вместо того, чтобы со спины нападать, коварно… — отвечает Нобуо, но берется за геймпад. На экране Саб-Зиро и Скорпион, вечная пара соперников.

— У меня есть идея! — говорит Кимико: — давай объединяться! Особый талант — это ж на одно, максимум два голосования! А дальше тебе потребуется помощь! Я и Сора! Ээ… ну может еще Эйка. И этот зануда Такеши. С Нобуо и этой… панком у нас ничего не получится. Юрико я мало знаю, она нелюдима и все такое. Так что …

— Честно говоря у меня особых планов на шоу нет — отвечаю я: — я тут именно до первого голосования. Я вышел, стихотворение прочитал с табуретки и пошел в свою школу, у меня дела в клубе.

— Вот что бывает, когда заменяют участника в последний момент — замечает Сора: — отсутствие мотивации и талантов. Что же, нам легче, это означает что первое голосование мы все переживем.

— Что это значит? — задается вопросом Кимико и Сора качает головой.

— Это значит что нет необходимости вытаскивать козыри из рукава — говорит она: — Кимико, когда ты уже научишь головой думать? Это значит, что тебе нет нужны «Never be alone» исполнять! Что-нибудь проходное споешь, все равно в следующий тур попадешь.

— Ага, а если тебя не запомнят с самого начала, то пиши пропало. Первое впечатление — оно самое важное! — не сдается Кимико, тряся золотыми волосами: — нет уж.

— Не беспокойся, Барби, уж тебя то все запомнят — замечает Дездемона, не отвлекаясь от игры ни на секунду: — мы все тебя запомним.

— И чего ты ко мне пристала? — жалуется Кимико: — вот чего? Я же дружить хотела со всеми… только и всего.

— Дружить?! — Дездемона нажала на паузу и на экране застыла картинка с Саб-зиро, вынимающем сердце из своего противника: — дружить?! Ты, стерва, это слово знаешь вообще?!

— И ведь у нас даже еще съемки не начались — качает головой Сора: — чует мое сердце, сезон выйдет на загляденье…

Глава 19

Я лежу на кровати и гляжу в потолок. Потолок на втором ярусе двухярусной кровати — совсем рядом, руку протянуть и упираешься в него. Как на подводной лодке, места только чтобы можно было колени согнуть. Для клаустрофобов Япония вообще так себе страна, тут очень много мест, где нужно склониться, согнуться, скрючиться и пребывать в таком вот состоянии длительное время, чего только отели-капсулы стоят. Вроде бы и есть место ноги выпрямить — но только лежа. Стоять в капсуле невозможно, ходить тем более, можно сидеть на кровати, сложив ноги в позе портного, по-турецки, ну или если вы такой гибкий — в позе лотоса.

В общем и целом, в этой стране все ценят пространство и этого пространства всегда мало, а людей всегда много. Хотя есть, наверное, и эти одинокие хижины в лесу, где живет отшельник и на сотни верст кругом ни души, но я такого лично не видывал. На шоу же пространства еще меньше. Личного, персонального, психологического, душевного — любого. Задача устроителей — создать конфликт, а лучше всего этот конфликт создавать при недостатке ресурсов. Морить участников голодом, устраивая Голодные Игры — так они еще в суд подадут, не дай бог помрет кто, а самое главное — таким вот сочувствовать начнут. Не давать доступа к репетициям и инструментам — скажется на качестве шоу. А вот создать недостаток пространства, искусственно так создать, чтобы локтями постоянно толкались — это запросто.

Потому, кстати и места в комнате явно неравнозначные — внизу относительно комфортно, а наверху — рукой до потолка достать. Да, самое главное — отбирают телефоны. Доступ к социальным сетям, звоночкам друзьям и подругам — только один час вечером. Очень мне армию напоминает, хотя, когда я служил всех этих ваших сотовых еще и не было, все собирались вечером в так называемой зоне досуга, бывшей Ленинской комнате… и писали письма. На бумаге, да. Заклеивали конверты и отправляли по почте, дикость какая. Впрочем, у меня остался хороший диктофон, от Натсуми-чан. Я достаю его и верчу в руках. Хороший такой диктофон. Вспоминаю наш разговор.

— А ты наблюдательная, Натсуми-сан. — говорю я, переходя на официальный язык. Здесь и сейчас мы с ней уже не одноклассники а скорее два незнакомых друг другу человека, которые еще не знают как относиться друг к другу.

— Впрочем, чему я удивляюсь — я отхожу к подоконнику и в свою очередь смотрю на школьный двор: — как и следовало ожидать от Натсуми-тайчо, предводителя прайда китов-убийц!

— Что?! — впервые за все время что я… нет, за все время, что Кента знает Натсуми — я вижу как ее глаза округляются. Удивленная Натсуми, ошеломленная Натсуми, Натсуми, которая не знает, что и сказать — это зрелище. Почему-то в таком вот виде она донельзя трогательна, как будто ты наконец сломал лед, преодолел защитные барьеры и увидел, что под этой холодной маской социальной хищницы — тоже человек. Простая девочка, которая так же, как и все мы ищет чуточку любви и тепла в этом холодном мире. Даже когда она стояла без одежды, почти нагая передо мной — она была словно в панцире, словно в ледяной броне, но сейчас эта броня на секунду спала с нее и вот она стоит передо мной, недоуменно моргая своими длинными ресницами. Впрочем, эта секунда длилась недолго, apex predator мгновенно собралась и среагировала на угрозу. Наклон головы, сфокусированные на мне зрачки, напряженная спина…

— Это что, значит я — толстая?! — прищуривает глаза Натсуми: — что значит — предводительница китов?! Самая толстая?!

— Что?! — в этот момент я понимаю, какую совершил ошибку и покрываюсь холодным потом с головы до ног. Нет, косатки — это высшие хищники, умные и безжалостные, стремительные и красивые, гроза всему живому, вот я и назвал тройку наших девчонок косатками. Однако у косаток есть и другое название. Киты-убийцы. И главное в этом названии не то, что они убийцы, а то, что они киты! Киты, млин!

— Ты не так все поняла! — поднял я руки, защищаясь от праведного гнева: — косатки — одни из самых красивых и совершенных животных, высшие хищники и вершина эволюции в океане!

— Так я теперь еще и животное… — сделала последовательный вывод Натсуми: — ты сейчас просто нарываешься, Кента-кун!

— Ээ… нет! То есть да! То есть ведь люди в какой-то степени тоже животные. Социальные животные и как таковые, мы вынуждены конкурировать между собой! А ты и твои подруги — высшие социальные хищники нашего класса, вот я и назвал вас так, мысленно! Для себя! Внутри себя! И я люблю косаток, они невероятные!

— То есть ты обзываешь нас внутри себя, мысленно, сравнивая нас с толстыми рыбами. С невероятно толстыми рыбами. Всех нас, не только меня — опять делает вывод Натсуми. Как можно с такими исходными данными делать такие выводы?! Я потею, начиная понимать, что Штирлиц находится на грани провала. Мысли лихорадочно мечутся в голове.

— Нет — пытаюсь все отрицать я. Позиция слабая, но пока я ничего не придумал — надо все отрицать. Не мое, не говорил, не присутствовал, не был, а ручки-то вот они где…

— Это … просто метафора — делаю я попытку зайти со стороны «ты меня не так поняла»: — и эта метафора говорит о том, что я воспринимаю тебя и твоих подруг как красивых, умных и невероятно опасных! Потому что для меня лично косатки ассоциируются с красотой и опасностью, ты же понимаешь, они — совершенные хищники и вы тоже! Хищники вообще красивы… совершенны... прекрасны и невероятны!

— Ты называешь нас толстыми рыбами, потому что ты любишь толстых рыб. Извращенец. Рыбофил. — припечатывает Натсуми.

— Ты все неправильно поняла! — слабо протестую я. Впрочем, уже без особой энергии. Если женщина что-то придумает о вас самостоятельно, то опровергать ее — только слова на ветер бросать. Остается только срочно отвлечь ее внимание, перебить повестку дня, так сказать…

— Мне пригласили на шоу «Токийский айдол»! — выпаливаю я, втайне надеясь снова лицезреть удивительное зрелище «недоумевающая Натсуми-чан». Однако такие вот события не происходят дважды в одном десятилетии, снаряд не попадает дважды в одну и ту же воронку, а Натсуми-чан не удивляется дважды…

— Это не смешно. — говорит Натсуми и складывает руки на груди: — я понимаю, что у тебя моральная травма после летних событий, но так безыскусно врать — такого я от тебя… — она делает паузу и оценивает мои глаза.

— Не врешь — говорит она: — по крайней мере так думаешь. Но как ты мог… Хироши! Хироши ведь? — спрашивает она у меня и я киваю головой. Конечно Хироши, кто еще то. По знаку зодиака он наверняка Скорпион, такая вот мелкая и вредная тварь из того самого анекдота про собственную природу.

— Так шоу вот-вот начинается — говорит она: — на следующей неделе. Региональное в любом случае.

— Этого я не знаю — развожу руками я: — я с ними контракт только вчера подписал.

— Ты еще и петь научился — говорит Натсуми, оценивающим взглядом окидывая меня и все это «мене текел фарес», взвешен я и найден легким, чему и не удивляюсь. Вот нет у Натсуми парня в школе и не будет. И в университете тоже не будет. Удивлюсь, если потом появится. Потому что соответствовать ее требованиям к окружающим — это надо быть супергероем каким-то «СуперПарень» или там «МегаБойфренд»… все остальные пойдут лесом далеко и без карты. И без шапки в ночь холодную и глухую.

— Петь я всегда умел — делюсь я с ней своими наблюдениями: — это просто окружающие мое пение никогда толком не могли оценить. Я — непризнанный гений, которого летом изнасиловала молочница в лагере. И медсестра. И секретарь директора лагеря. И … хотя тут я уже запутался, кто и кого там насиловал. Хорошо лето прошло, да.

Натсуми ничего не отвечает, она хмурится и глядит на меня с легким упреком. Да, признаюсь, перегибаю палку и немного поддразниваю ее, но тут уж она сама виновата, придумала мне тут «летнее приключение Кенты-куна», хоть фильм категории «+18» снимай! Радует то, что в ее воспаленном сознании меня изнасиловала именно молочница (надо полагать с воот такенными молочными бидонами) а не мускулистый учитель физкультуры. У местных девочек яой просто нарасхват и они целыми переменами могут шептаться на тему, кто из парней уке, а кто — наге. Кто, так сказать готов краснеть и подчиняться, прижимаясь к стенке в коридоре, а кто — прижимать к этой самой стенке…

— Ты не умеешь петь — говорит Натсуми: — я же ходила с тобой в караоке. Как там никто полицию не вызвал из-за твоего пения — уму непостижимо. Я уверена, что администрация караоке после нас экзорцистов вызывала.

— Очень смешно — отвечаю я: — еще в таких случаях говорят «прекратите мучать кошку».

— Ты не кошку мучаешь, ты издеваешься над людьми. — качает головой Натсуми: — у меня уши потом два дня кровоточили, а бедная Кэзука чуть с ума не сошла, она, между прочим, музыкой профессионально занимается, по классу фортепиано. Ладно я привычная, при мне и не такое горланили, но остальные… тебя надо запрещать международными конвенциями. Запрещать петь на законодательном уровне. Или язык отрезать… всем будет легче.

— Ну спасибо. — я думаю, обижаться на правду или нет. Решаю, что обижаться это глупо, тем более на мой взгляд мое пение — просто достаточно специфическое наслаждение для того, чтобы все могли им наслаждаться. Мне вот петь нравится. Другим это не очень нравится, но в конце концов я же боксер. Могу заставить с собой считаться. Как там говорят — у носорога очень плохое зрение и слух, но при его массе и агрессивности — это не его проблемы. И потом если вдруг Наоми захочет, чтобы я ей больно сделал — я ее свяжу и спою парочку арий… или современных шлягеров. Вообще полезное умение, да. Ну и пусть невостребованное и непопулярное, у меня все еще впереди. Нельзя шеймить человека только за то, что петь не умеет.

— Нет, петь ты не будешь — делает быстрый вывод Натсуми и поднимает на меня глаза: — ладно, я даже спрашивать не буду, что у тебя за таланты. Возможно танцы, двигаться ты стал по-другому… но самое твое главное умение — это людей до нервного срыва доводить и девочек раздевать. Ах, да, ты теперь еще и подраться не дурак. Богатый набор талантов и умений, Кента-кун. Так что лично я надеюсь на скандальный сезон шоу… там есть кого раздевать, да и по голове надавать есть кому... а уж нервы я бы им всем потрепала хорошенько — я вижу, что по ее губам скользит легкая улыбка и мысленно вздыхаю с облегчением. Уловка удалась, мы ушли от темы китов и «я что, толстая по-твоему?!» от всей этой рыбофилии, слава богу что у меня такой козырь в рукаве имелся. Конечно, участие в региональном отделении национального шоу «Токийский айдол» — это собьет с толку любую девушку, даже если она не является поклонницей телевидения и всего этого ажиотажа.

— Ну и как следствие я попрошу пока Наоми-тян не прессовать с поступлением в клуб — добавляю я: — я вернусь и сразу же процедуру принятия проведем. Скажи своим, что далеко нелегкие испытания и лучше бы кое-кому сразу отказаться, раз уж в прошлый раз они не выдержали…

— В этот раз — выдержат — коротко обещает Натсуми: — но я подожду. — я гляжу на нее и понимаю, что этим коротким предложением Натсуми многое мне сказала. Первое и главное — это то, что все это «а давайте вступим в Клуб Экзорцистов, будет весело» на самом деле ее инициатива, отказаться от которой ни Мико ни Кэзука при всем желании не могут. Хотя наверняка хотели бы, памятуя о прошлом и понимая, что за правилами принятия в Клуб стою я. И второе — что Натсуми еще и пропедалировала этот процесс, видимо взяв их на слабо или надавив авторитетом, или поставив условие… или оформив это как наказание. В любом случае для прайда черно-белых это теперь дело чести, для всех вместе и каждой в отдельности. Черт. У меня появляется нехорошее чувство что легче клуб распустить будет и потом но-новой собрать…

— Да, да — машинально говорю я, продолжая убеждать ее: — и потом, ничего интересного в мое отсутствие все равно не будет, так что… О! Так ты согласна подождать?

— Подождем — поправляется Натсуми, сглаживая впечатление от «подожду», делая вид, что решение у них в стае принимается коллегиально. Но поздно, я уже все понял. Нет у вас там коллективного бессознательного, у вас там авторитарная форма правления и одна голова на всех. И эта голова сейчас на меня смотрит. Пристально так. Оценивая шансы.

Центр принятия решений некоторое время продолжает на меня смотреть, и я чувствую, как под этим пристальным взглядом у меня в голове начинает щелкать счетчик Гейгера, рассчитывая дозу излучения, которую я получаю прямо сейчас. Но затем Натсуми приходит к какому-то выводу и выключает свой пристальный взгляд. Я вздыхаю с облегчением. Все прошло хорошо. Не то, чтобы прямо отлично, но основные задачи я выполнил — пока меня не будет наш прайд будет держаться от Наоми и Клуба на некотором расстоянии.

Внизу раздается какой-то шорох. Мои соседи спят. По крайней мере делают вид, ну или вправду заснули. Насколько я понимаю, график на студии довольно плотный и все тренируются без ума, чтобы выйти в финал, выиграть путевку в жизнь, право записи первого сольного альбома, съемку клипа и рекламный контракт с «Найк». Все тут находятся уже несколько дней, с одной стороны уже привыкли к обстановке, а с другой — устали на своих репетициях, вот и спят. А мне не спится. Я верчу в руке диктофон Натсуми и вспоминаю ее лицо.

— На держи — говорит Натсуми и сует мне в руку диктофон. Вообще уже давненько я не видел этого чуда техники, сейчас в них нет необходимости, у всех смартфоны, в которых и камера и диктофон и фонарик, и карта, и куча порно в фоточках и видео. Однако они все еще существуют, для специализированных целей — в судах, в полицейских участках, в офисах… но уже не так распространены, как раньше. Модель диктофона, который удобно лежит в руке — не самая дешевая, с двумя явно выделяющимися микрофонами. Небольшой, удобный, современный.

— Это еще для чего? — удивляюсь я.

— У тебя там телефон отберут — отвечает Натсуми: — кроме того, я за это время там тебе наговорила парочку вещей… прослушаешь на досуге. Возьми наушники с собой.

— Конечно — говорю я и кладу диктофон в карман: — спасибо.

— Наушники не забудь — наставляет меня она: — разъем стандартный, мини-джек.

— Не забуду — уверяю ее я: — у меня память просто фотографическая.

Наушники я, конечно, забыл. Потому и верчу диктофон в руке — днем не было времени уединиться и послушать, чего такого Натсуми-чан мне наговорила в дорогу, а сейчас все спят (или не спят?) и включать его с внешним динамиком как-то неудобно. И людям мешать буду, да и не дай бог Натсуми там чего интимного мне надиктовала. Какого цвета она трусики обычно носит и все такое. Может быть? Сомневаюсь, не такой она человек, это Наоми могла… Томоко тоже могла, но если Наоми — серьезно, то Томоко из озорства. А Натсуми и вовсе такое не сделает никогда. Но что же она могла мне надиктовать? Напутствие? Признание? Мысленно ежусь, представляя признание Натсуми-чан — вот признается тебе такая и что делать? Как счастье обоими руками удержать-то? Как не помереть от радости такой и в Мексику не податься? Опять-таки вряд ли. Не такой она человек.

Ладно, решаю я, завтра все порешаем. Вот быть не может что в этой разношерстной команде ни у кого наушников со стандартным мини-джеком нет. И потом, тут же музыкальные студии кругом, наверняка найдутся лишние. Так что завтра я все и узнаю. На худой конец запрусь в туалете с диктофоном и прослушаю…

Я откладываю диктофон в сторону и пытаюсь заснуть. Заснуть не удается, все время в голову лезет какая-то ерунда. Да ладно, думаю я, все равно не заснуть, пойду в туалет, там и послание Натсуми-чан прослушаю. Главное ей не говорить, что наушники забыл и что прослушивал ее сообщения в туалете. Убьет же.

Глава 20

Завтрак на шоу «Токийский айдол» происходит в режиме шведского стола — каждый выбирает что захочет, на большом столе есть и мягкие французские булочки, и овсяная каша и свежевыжатый апельсиновый сок — для тех, кто увлекается европейской кухней. Есть и более традиционные для Японии рис и рыбка в различных итерациях, есть кофе-машина и баночки с шоколадной пастой, есть нарезанные дольки пиццы. Чем-то это напоминает шведский стол в отелях средней руки — безыскусно, но выбор есть и все вполне сытно. Вообще все дело происходит в огромном ангаре, просто для завтрака выделено и освещено определенное пространство, все, что вне — теряется в полутьме, там люди в синей униформе тянут куда-то какие-то провода и вполголоса ругаются, решая какие-то свои, сугубо технические вопросы. По периметру стоят камеры, софиты, по бетонному полу змеятся провода, незнакомые мне люди носятся туда и сюда, глядя на них становится немного неловко за собственную расслабленность — у людей работа, а мы тут завтракаем. Тут же есть и возвещение, подиум или сцена, на ней микрофон и барабанная установка, синтезатор и что-то еще. Где-то вдалеке гудит мощный вентилятор.

У стола толчется мой напарник по комнате, Нобуо-кун, хотя какой он — кун, он лет на пять меня старше, уже даже и в институте не учится. По-хорошему такой как он должен был сейчас в какой-нибудь корпорации за столом младшего сотрудника горбатиться, но Нобуо-кун у нас не новичок в сфере шоу-бизнеса, у него даже есть записанный альбом и свои поклонники. Потому он смотрит на нас немного свысока и не сильно горит желанием поддерживать общение с салагами. Что же до второго партнера корпорации «Мужская Комната» — скрипача Такеши, то тот наоборот — всегда вежлив и общителен, готов помочь словом и делом, аккуратен и опрятен и вообще хороший мальчик. Чем-то напоминает спаниеля — рот всегда растянут в улыбке, весел и наивен.

— Утро — буркает кто-то рядом, толкаясь. Оборачиваюсь. Эйка-тян, сегодня без своей обычной кожаной косухи, в черной футболке с надписью кроваво-красными буквами «Fuck corpo shit!». Эйка протискивается к столу и нажимает на кнопку кофе-машины. Смеривает меня взглядом.

— Доброе утро — отвечаю я, открывая крышку и вдыхая запах горячей овсяной каши. Щи да каша — пища наша, думаю я. Как говаривал Джулс Уиннифред, овсянка — the cornerstone of any nutritious breakfast. Что же, мой нутришиос брекфаст сегодня как раз будет из овсянки и апельсинового сока с булочками, будем сегодня загнивать по островному. Как в Лондоне. Да, в Лондоне. Это где рыба, чипсы, дрянная еда, отвратная погода, Мэри, драть ее в сраку Поппинс…

— Ты вчера на меня не обиделся? — говорит Эйка, присаживаясь рядом. Я решил не навязывать свою компанию и не садится к Нобуо и Такеши за «мужской стол». Сел отдельно и вот тебе на, компания сама навязалась. Приятного аппетита.

— Конечно нет — отвечаю я: — за что? У тебя, кстати, прикольная косуха.

— Аа… это подделка из «Вэл Мартс» — морщится та и закладывает ногу на ногу: — с настоящей кожей такая будет целое состояние стоить.

— Выглядит круто — говорю я, пододвигая к себе стакан с соком: — нипочем не скажешь, что ненастоящая.

— Ты с этой… — Эйка кивает на Кимико, которая сидит за одним столом с Сорой и уже успевает смеяться в голос: — осторожнее. Риота из-за нее вылетел. Стерва. Только делает вид что безобидная, дрянь такая.

— А что случилось? — спрашиваю я. Вообще-то часть истории я слышал и примерно атмосферу могу прочитать, но всегда лучше получить дополнительную информацию. Да, вжиться и проникнуть в святая святых — в сферу слухов и сплетен, которые ходят в любом коллективе. Тот, кто владеет информацией — владеет миром. Ах, да, так еще про лоу-кик в Сиаме говорят. Ну… добрым словом и лоу-киком…

— А ничего не случилось — обламывает меня Эйка: — просто был такой паренек, а теперь нет его. Ну все, пока! — и она отваливает от моего столика, унося свою чашку и аромат свежеприготовленного кофе.

Я бросаю взгляд на «девичий столик», за которым сидит Кимико вместе с Сорой и Юрико, девушкой-на-шпагате. Сегодня Юрико не сидит за столиком на шпагате, не делает мостик, не стоит на голове и вообще не показывает чудеса владения собственным телом. Она просто завтракает. Кимико трясет своими золотыми кудрями, напоминая Диснеевскую принцессу в азиатском стиле, у нее большие глаза, конечно же голубого цвета — у принцессы обязательно должны быть голубые глаза. Ну или контактные линзы, раз уж с генами не повезло. На завтраке Кимико сидит в розовой пижамке с какими-то забавными зверушками на ней. Такую вот пижаму может Хината носить, но уже не носит, потому как выросла. Юрико в белой футболке и шортиках и только Сора — полностью в костюме лучшего работника месяца — все та же юбка-карандаш, строгий пиджак и белая блузка, манжеты которой выглядывают из-под рукавов ровно на полтора сантиметра. И как это у нее получается? Неужели она манжеты к рукавам скрепками прикрепляет?

Впрочем не в Соре дело. Дело в Кимико. Как ее Дездемона назвала — Барби-тян? Да, внешность похожа, Кимико прямо-таки стремится быть похожей на золотоволосую куклу, как там — You can brush my hair, undress me everywhere… только в отличие от куклы у нее есть характер и амбиции. И судя по тому, что вот уже второй (или третий?) человек предупреждает меня о том, что она — стерва и дрянь, характер у нее так себе. Не знаю, что за история послужила причиной такого вот остракизма к ней со стороны Дездемоны и Эйки, но совершенно ясно, что это «жжж» неспроста. Тут у нас собрались участники шоу, ребята и девчата готовые к конкуренции, они наверняка смотрели предыдущие сезоны шоу и прекрасно понимают, что здесь не летний лагерь «Дружба», а поле битвы и безжалостная борьба за место под солнцем. Они уже готовы к этому, они сжаты и напряжены, они не допускают близко к сердцу никого из других участников — чтобы не стать уязвимыми и быть готовыми пожертвовать кем угодно. По крайней мере они думают что они готовы. Изоляция от внешнего мира, утомительные тренировки, постоянные конфликты с другими участниками сделают свое дело и через некоторое время они начнут совершать ошибки. Испытывать настоящие чувства, какими бы циничными они сами себе не казались. С кем-то подружатся, а может даже влюбятся, с кем-то станут заклятыми врагами, обнажат свои истинные чувства, чего устроителям шоу и надо…

Но! Все это будет потом — через некоторое время, когда все устанут от постоянного напряжения. А сейчас, когда шоу еще не началось, когда все еще настороже, заслужить репутацию как у Барби-тян можно только одним способом — нарушить негласные правила конкуренции. Закон водопоя, например, как там у Киплинга — Водяное Перемирие. Или что-нибудь еще. Уверен, я еще узнаю, о чем идет речь и как именно Кимико нарушила негласные правила Водяного Перемирия и что случилось с Риотой… потому что такого рода секреты долго не держаться во рту носителей. Секрет Полишинеля заключается в том, что все должны его знать, но эти же все делают вид что не знают. Потому и …

— Доброе утро! — раздается приветствие, и все оборачиваются к источнику звука. Источник звука у нас сегодня — менеджер Шика, которая взгромоздилась на сцену и стучит по микрофону.

— Приятного всем аппетита! — добавляет она: — сегодня у нас большое событие! Сегодня мы запускаем наше шоу. Вы все в курсе происходящего, буклеты вам были розданы. Тем не менее, если у кого-то будут вопросы, вы можете подойти ко мне! — она тычет своим пальчиком в свой бейджик, слишком далеко чтобы видеть, но я знаю, что там написано. По любым вопросам можно подойти к менеджеру Шике, да.

— И … запуск шоу произойдет в двенадцать ноль-ноль, к этому момент прошу всех собраться в большом зале номер два. Имидж участников к запуску шоу согласован, одежда и макияж будут приведены в порядок специалистами. У меня все. — Шика кланяется, едва не ударяясь головой о микрофон. Выпрямляется.

— Шика-сан! — раздается голос. Нобуо, красавчик с длинными волосами.

— Да, Нобуо-кун? — поворачивает голову Шика: — у тебя есть вопросы?

— Да! Мои вещи так и не были выглажены! И у меня кончился блеск! Я говорил об этом одной из ваших… работниц, но меня проигнорировали!

— Извините, будет сделано. В следующий раз обращайтесь прямо ко мне, пожалуйста — отвечает Шика, не поведя бровью в ответ на претензии Нобуо: — что-то еще?

— Можно меня переселить? — поднимает руку лысая девушка по имени Дездемона. У нее сегодня черная помада на губах.

— К сожалению список участников и спальные места были согласованы с администрацией шоу. — отвечает Шика. Я вспоминаю, что у меня на выбор было два места и качаю головой.

— Я спать не могу — говорит Дездемона: — эта ваша Барби храпит во сне и слюни пускает. Пузырями. Они лопаются, спать мешают.

— Что?! — взвивается с места Кимико: — да ты сама! Шика-сан, не слушайте ее! Она просто … лысая, вот!

— Ну да… — Дездемона с довольном видом поглаживает свою бритую голову: — хорошо, что ты наконец заметила. Зато вши не заведутся.

— Я могу с ней поменяться — вставляет Эйка: — мне все равно. Моя все равно молчит целыми днями.

— К сожалению список участников и спальные места были согласованы с администрацией, но я обязательно доведу до них вашу просьбу — говорит Шика: — еще вопросы? Больше вопросов нет? Хорошо. Прошу вас закончить завтрак и подготовиться к запуску нашего проекта. Кента-кун, нам надо поговорить — и она спускается со сцены. Глядя на то, как Шика направляется ко мне я думаю, что в своем строгом черном костюме она неотличима от Соры — они как будто две близняшки, девушки из офиса. В смысле стиля, конечно. Стиля и фигуры, наверное. Конечно, Шика постарше и все такое, но в целом есть такое ощущение, что Соре комфортно в костюме. Некая броня от внешнего мира. Не удивлюсь, если выяснится, что Сора у нас тоже перфекционистка как Наоми. Хм, предложить ей зажимы на соски? Интересно тут есть канцелярские принадлежности?

— Кента-кун — останавливается передо мной Шика: — мы сегодня целый день посвящаем запуску шоу, тренировки и репетиции начинаются с завтрашнего дня. Нам надо найти сенсея и для тебя. Скажи, кто тебе нужен? В чем ты будешь тренироваться? Вокал? Или игра на инструментах? Хореография? Какие-то особенные умения? Мы постараемся найти тебе подходящего инструктора. Имей в виду это редкая возможность позаниматься с профессионалами своего дела совершенно бесплатно. Для тебя бесплатно — уточняет Шика: — студия оплатит стоимость частных уроков.

— Какая щедрость… — бормочу я, уверенный, что студия на самом деле никому и ничего не платит, само по себе участие в шоу в качестве инструктора, наставника и сенсея — уже реклама. Кто соглашается — того и приглашают. В этом плане у меня есть возможность отработать свое участие во всем этом балагане.

— Что? — переспрашивает меня Шика и смешно трясет головой, словно у нее в ухе вода осталась после душа. Вот-вот встанет на одну ножку и попрыгает, наклонив голову набок.

— Ничего — отвечаю я: — мысли вслух. А что касается перфоманса, то в качестве наставника мне нужен тренер по боксу, также кто-нибудь по рестлингу. В принципе все. Ах, да еще мне спортзал нужен, такой, для единоборств. У вас тренажерный зал наверняка есть, но мне еще с рингом и грушей нужен.

— Ээ… что? — Шика моргает немного чаще чем обычно. Она в недоумении. Все-таки у Шики, менеджера по всем вопросам не получается быть в недоумении так очаровательно как у Натсуми-чан. Вот кто прелесть в таком вот состоянии. Я вспоминаю как вчера прослушивал часть первую из «Заметок Натсуми».

В местном туалете тепло. В комнате вот прохладно, а тут — тепло, хоть греться приходи. Я сижу и смотрю на врученный мне диктофон. На жидкокристаллическом дисплее высвечивается двойные нули — самое начало записи. Все равно не спится, все равно делать нечего, слишком много впечатлений для организма, лучше уж послушать, чего мне там Натсуми надиктовала. Может все-таки признание? Хочу ли я Натсуми? Дурацкий вопрос, конечно хочу. Все ее хотят. Другое дело — хочу ли я ее не как сексуальный объект, как клише из хентайной манги «Возьми меня прямо здесь и сейчас!» и «Будь со мной погрубее, Кента-кун!», а как человека? Потому что это может быть неожиданно, но вместе с сексом вы обычно получаете и человека целиком — со всеми его заморочками, тараканами, детскими травмами и незакрытыми гештальтами. Молодые парни думают, что они со всем этим справятся… поправка — молодые парни не думают. Их горизонт событий ограничен моментом, где они снимают с объекта вожделения трусики. Все, дальнейшего для них не существует. Обо всем остальном они подумают потом. Они как сраные лососи — стремятся вверх по течению только для того, чтобы опорожнить свои яйца, а потом лечь вверх брюхом и ждать, когда тебя сожрет медведь, который готовится к зимней спячке, нагуливая жир.

Как говорил Киану Ривз в фильме «Дублеры», самые опасные люди — это те, у кого нет будущего. Так и мы, стремимся к своей цели, забывая обо всем, ради сексуального акта. Какая глупость. Если подумать, что мужчины являются жутко зависимыми от всей этой эволюционной гонки за выживание и половой драмы. Хорошо, вот представим себе протагониста, Героя и его антитезу — Злодея. В каком случае Герой и Злодей после эпической битвы смогут сотрудничать, а Герой не обязательно открутит Злодею голову? В том случае, если Злодей — Злодейка. Сексуально привлекательная особа, которая «готова отринуть свои взгляды и встать на путь исправления». И в дальнейшем индокринация Героя будет идти семимильными шагами — он и сам не заметит, как будет исполнять ее указания, еще бы, ведь ребенку нужны лекарства, дома шаром покати, а он — геройствует! Найди себе уважаемую работу, возьми ипотеку, а на выходные мы едем к моим родителям, веди себя там как следует! Ни от какого Злодея терпеть такие муки Герой не стал бы, но от нее… и дело тут не в сиськах. Дело в эволюционных ролях, распределенных природой миллионы лет назад.

Я нажимаю на кнопку диктофона, все еще неуверенный в том, что хочу Натсуми. Как там я говорил Отоши-сенпаю? Много, много непокою принесет она с собою… и уж эти ожидания Натсуми-чан исполнит в любом случае — будет ли эта история со счастливым концом или нет. Покой рядом с такой девушкой только снится. Вот, пусть Отоши-сенпай и выхватывает, а я, пожалуй, пас. В самом деле, хотел же с нашей медсестрой поближе познакомиться, но не было возможности. А теперь уж и не будет наверное — не в курсе их отношений с Натсуми, но в прошлый раз Мидори-сан ясно дала понять, что не одобряет эти самые отношения. Это значит, что мои шансы в отношении Мидори значительно упали, а они и раньше из разряда погрешностей после запятой не выходили. Я вздыхаю и нажимаю кнопку. Диктофон щелкает и шуршит. Раздается голос Натсуми-чан.

— Звездная дата восемьдесят шесть ноль восемьдесят восемь точка пятьдесят восемь. Если вы слышите эту запись, это означает что я давно мертва, а планета погибла в пламени Апокалипсиса, в результате эгоистичного стремления человечества выкачать все ресурсы. Немногие спасшиеся на своих кораблях отправились в далекой космос в поисках нового дома для человечества. Слушайте мои потомки, эта история о обычной девушке, благодаря которой род человеческий не прервался и продолжит нести свою славу к звездам… — шуршит голос в диктофоне, и я прямо-так чувствую, как у меня округляются глаза. Ай да Натсуми, есть в ней и чувство юмора и чувство стиля, а еще она у нас оказывается научную фантастику почитывает! Вот уж от кого не ожидал!

— Ладно, к делу … — голос Натсуми становится серьезным: — Кента, слушай внимательно и запоминай…

— Хорошо — говорит Шика. Я мотаю головой, отгоняя воспоминания и гляжу на нее. Хорошо?! Я-то думал скандал тут будет сейчас «какой бокс, какой зал, тут шоу, ну-ка иди и пой или танцуй!», но поди ж ты.

— Вы не удивлены, Шика-сан? — осторожно прощупываю почву я.

— Тут и не такое бывало — отвечает Шика: — ты же перчик, верно? Хоть на голове стой, лишь бы шоу получилось. В прошлом сезоне у нас Бьянка-тян такое вытворяла… вот это было… — она вздрагивает, вспоминая: — но, сезон прошел на ура. Администрация знает что делает, я в тот раз для Бьянки инструктора по этим… экзотическим танцам на шесте по всему городу искала. Ты знал, что есть целая Академия, где этому учат?

— Ээ… нет? — говорю я, понимая что недооценил телевизионщиков. Они и не такое видывали, а меня выкинут после первого же голосования. Ну и пес с ним. У меня дела в школе и дома.

— Кстати, выходит вы Бьянку-тян лично знаете? — спрашиваю я и дожидаюсь, пока Шика-сан головой кивнет: — А у вас телефончика случайно не осталось?

Глава 21

— Сегодня мы представляем участников нашего шоу. Как вы все уже знаете, это восьмой сезон регионального отделения шоу «Токийский айдол» и победитель нашего регионального шоу поедет в Токио, где примет участие в финале национального шоу «Токийский айдол»! — вещает с экрана ведущая, красивая девушка в красном платье. Ее напарник, худощавый мужчина средних лет, кивает в такт словам.

Я смотрю на экран одним глазом, параллельно набрасывая заметки в блокноте. Заметки я веду на английском, русском и немного на латинском, вперемешку со знаками и аллегориями, понятными только мне. И не потому, что паранойя и секреты (хотя и секреты тоже), а скорее потому, что мне так легче. Так напротив фигурки песочных часов с надписью feminaи маленькой короной у меня стоит вопросительный знак. Песочные часы и надпись — это отсылка к женскому полу и чрезвычайно выдающимся достоинствам. Корона — отсылка к имени. «Кимико» означает — императрица, девушка благородного происхождения, принцесса. Во время церемонии открытия и после никаких отклонений от нормы в поведении Барби-тян не было замечено. Потому я и смотрел на экран одним глазом — в поисках ответов.

— И первой мы представляем Юрико-тян! — говорит ведущий. На экране проигрывается ролик девушки, которая сидела на шпагате. Девушка стоит, расправив плечи и глядя прямо в камеру. За ее спиной — горят софиты. Всплывают золотые иероглифы, имя, возраст, род занятий, краткая характеристика. Я узнаю, что Юрико у нас — потомственная циркачка, что ее родители держат небольшой семейный цирк, что она любит дрессировать кошек и читать классику, что ее размер груди — С70 (что бы это ни значило), что она знает три языка помимо японского, выступала в Париже и Милане, лауреат премии «Золотая Маска», что в прошлом году она пожертвовала в фонд бездомных детей мира почти пятьсот тысяч иен, у нее есть младший брат и белый кот по имени Император Вайто.

Девушка на экране тем временем совершает несколько акробатических трюков — сальто, переход на мостик, шпагат. Все это — легко и с грацией пантеры, гуттаперчевая девочка, думаю я, все с ней ясно. Глядя на Юрико, невольно начинаешь чувствовать себя деревянным буратино, который еле движется, а в суставы будто песка насыпали. На экране Юрико уже в праздничном темно-синем кимоно с цветами — отвечает на вопросы. Зачем она здесь и что она хочет сказать своим участием в шоу и кто ее вдохновил и все такое прочее. Тут главное не что говорят, а как именно говорят. Глядя на Юрико, я понимаю, что она — такая же как и я. Ни ей, ни мне проход в финал не светит. Просто, потому что это черт возьми шоу про айдолов. Айдолы же — это те ребята и девчата, что поют и танцуют. Возможно, в обратном порядке. Она — такой же экзотический цветок в этом серпентарии, как и я. В высшую лигу одним трюком не пробиться. Цирковые шоу про гуттаперчевую девочку не соберут стадионы… да и приз в виде записи своего альбома и создания клипа тоже не нужен человеку, который петь не умеет. Значит она тут разбавляет общую массу всех этих певцов. Понятно, зачем это нужно устроителям шоу — на начальном этапе им вообще как можно больше фриков, вызывающих сильные чувства нужно. Это придает шоу нужную остроту и заставляет людей с большим энтузиазмом голосовать «за своих». Но что нужно ей самой? Ведь если она понимает, что ей здесь не место… то…

Я бросаю быстрый взгляд на подоконник, где сидит Юрико. Как и прежде — она сидит на идеальном шпагате, наклонившись к передней ноге. На лодыжке ноги, куда она склонилась — лежит открытая книга. Федор Достоевский. Преступление и наказание. Ну, конечно.

Я смотрю на книгу, которую я держу в руках, как подложку для своего блокнота. «Горячие милфы изменяют своим мужьям!» — гласит обложка, на которой нарисована очень сисястая фея в распахнутой ночнушке. Мда, думаю я, контраст. Кто-то тут читает Достоевского, а кто-то — про сисястых фей.

— Юрико просто классная! — подает голос Кимико-Барби: — смотрите, как она держится!

— Да, вы просто классная, Юрико-сан — добавляет Такеши: — у вас все обязательно получится!

— Спасибо — коротко кивает Юрико, на миг отрываясь от Федора Достоевского и Сонечки Мармеладовой. Вот уж с кем хотелось бы пообщаться лично — с Бьянкой-тян из прошлого сезона «Токийского айдола» и с Сонечкой Мармеладовой из «Преступления и наказания». Было там над чем поработать, да.

— Ногу не развернула — ворчит Нобуо, который делает вид, что не смотрит первый выпуск шоу, а на самом деле вовсю косит глазами на экран: — стоишь вполоборота. Для статичной позы самое то, но это же телевиденье, отбрось свои дурацкие цирковые привычки, двигайся больше…

— Да не, нормально она выглядит. Мне вот просто интересно, как так можно ногу забросить за спину и не порвать себе ничего? — говорит Эйка-тян. Она тут самая маленькая по росту и телосложению, миниатюрная и чрезвычайно милая девушка в кожаной куртке. Куртку ей наверняка пришлось ушивать, если, конечно, она не на бультерьера была сшита, но даже так есть ощущение что та ей велика. Все эти шипы и кожа на ней смотрятся как ненастоящие, хотя блеск металла предостерегает от того, чтобы пробовать Эйку наощупь.

— И Эйка-тян классная! — говорит Кимико, потому что на экране идет представление нашей миниатюрной азиатской версии Оззи Осборна.

— Эйка-тян очень в образе… да. — говорит Такеши-кун и поправляет очки. Он как всегда аккуратен и корректен, образ пай-мальчика, у него даже жилетка шерстяная поверх рубашки с черно-белыми ромбами, типичный ботаник из колледжа, личинка скучного препода из этого же колледжа. Такие так и остаются в своих альма матер, становясь головной болью для последующих поколений студентов.

Тем временем я вспоминаю наставления Натсуми-чан, которые я прослушивал ночью в туалете.

— Если серьезно, то шансов у тебя нет — шуршит голос Натсуми в динамике диктофона: — потому что таких как ты в шоу для разнообразия берут. Тем не менее, сдаваться раньше времени тоже неправильно. Ты же туда не просто так пошел, скорей всего чтобы свой этот спортзал дурно пахнущий прорекламировать, а это значит, что тебе бы на первом голосовании не вылететь — уже победа. Значит тебе нужно с кем-нибудь сотрудничать. Найти союзников. А где союзники — там и враги. Выбирай и тех и других правильно, Кента-кун, в классе ты уже ошибся в своем выборе союзников … — в ее голосе звучит улыбка, вот и думай, то ли пошутила, то ли нет. Впрочем, я уже понял, что Натсуми у нас девушка с двойным дном, секретами и тайнами и вообще не то, что кажется с первого взгляда. Кто бы ожидал от нее отсылки на Стартрек, к примеру. Да еще так поданной.

— Но если ты будешь меня слушать, то у тебя может и получится — шуршит динамик ее голосом: — и если ты сейчас думаешь, что я тобой манипулирую, во имя своих неясных целей, то знай — так и есть. Конечно же я тобой манипулирую. У тебя есть выбор — не слушать это, выключить диктофон и стереть запись… или все-таки выслушать что я тебе скажу. Я дам тебе время решить для себя, хочешь ли ты быть управляемым мной, или все-таки выберешь стереть эту запись… — голос замолкает, и я нажимаю на паузу. Думаю о том, что Натсуми — чертовка. Никто на свете не сотрет запись после такого вступления. Точно так же у меня теперь и права заявлять, что «ты мной манипулируешь!» нет.

Хмыкнув, я отжимаю паузу на диктофоне. Натсуми не знает того, что я для себя такие вот противоречия давно уже решил. Если кто-то считает, что может мной манипулировать — добро пожаловать, даже возражать не буду. Если мои интересы реально лежат в той стороне, куда указывают — я пойду туда без лишней рефлексии «ах, мной управляют» и «я такой независимый, выберу путь сам!». Что там и кто считает — это уже дело их личного восприятия реальности. Уверен, что Натсуми-чан умная, придумает себе что-нибудь.

— Я так и знала — звучит голос Натсуми: — так и знала, что ты не решишься стереть меня. Ты слишком привязался ко мне, думаешь я не вижу? Предупреждаю, что шансов у тебя, Кента-кун никаких. Абсолютно никаких. Ты не в моем вкусе. Но ты не расстраивайся, у тебя в классе целый гарем собирается, Томоко-чан довольно симпатичная и характер у нее тоже хороший. Наоми-тян — заучка и мне лично очень интересно, чем ты ее взял. Что до Щизуки и Мико, то тут я прямо даже не знаю, что и сказать. Ты феномен, Кента-кун. Не был бы таким бабником, может у нас что и получилось бы. Хотя — вряд ли.

— Хороший трюк — отвечаю я диктофону, снова нажав на паузу: — красивый ход, Натсуми-тян. Вот чтобы я ночью ворочался и искал аргументы почему я «в твоем вкусе» и ломал голову над «может быть у нас что и получилось бы». Ты у нас прямо Преподобная Мать Бене Гессерит, закладываешь установки в голову. Вот только тебе бы у моей матери поучиться. Вот кто умеет подсознание у мужчин программировать в два легких движения. Ты у нас еще учишься… у тебя еще все впереди… — я смотрю на диктофон, согретый моими руками и мне кажется — чувствую ее запах. Ну конечно, думаю я, согрел в ладонях, это ее духи. Легкий, едва уловимый аромат… вот до чего все-таки удивительная страна Япония! В другой стране (не буду называть какой) — уж если ты сидишь в туалете в общежитии — то лучше не вдыхать воздух всей грудью — можно и отравиться. А мерилом чистоты в таких вот местах является жуткий, вышибающий дух тяжелый запах дезодоранта или вовсе — хлорки. А тут … чистота и никаких запахов.

А еще я думаю, что несмотря на то, что Натсуми и в подметки моей маме не годится, все же она — крута. Подумать только, мгновенно вычислить что на шоу у меня отберут телефон и сразу же принять решение надиктовать мне послание. Просто представьте себе — незнакомая обстановка, где-то даже враждебная. Подростку не с кем пообщаться, по крайней мере в первые дни, телефон отобран… и есть только одна отдушина, диктофон с заранее записанным голосом одноклассницы…

И вот тут-то на всей коре лобных долей головного мозга и отпечатается Натсуми-чан с ее мягким, вкрадчивым голосом в динамике диктофона, а уж подсознание автоматически проведет ее по категории «луч света в тяжелые времена» и «а не пора ли нам начать рисовать картинки с Натсуми в разных позах, вместо сна». Технологии импринтинга на живых людях! Натсуми-чан нужно запрещать Женевской конвенцией о праве подростков на спокойный восьмичасовой сон.

В качестве противоядия тут же рисую в воображении картинку голой Мидори-сан, на которой только ее кокетливая шапочка с красным крестом и стетоскоп. Ах, да, туфли и чулки. Правда вместо соблазнительной медсестры в голове возникла робкая Томоко, прикрывающаяся руками… и Наоми с ней вместе. Мда, вот что ты делать будешь…

Я решительно нажимаю на кнопку воспроизведения. В кабинке снова звучит голос Натсуми.

— Среди участников наверняка будет еще один такой же как ты. Или такая же — шуршит диктофон: — твоя задача сделать так, чтобы на первом голосовании вылетел он, а не ты. Голосование на шоу двухэтапное — чтобы добавить интриги. Есть голосование зрительских симпатий — оно не против, а за. Там рейтинг участников вычисляется. Далее — голосование внутри участников. Тут голосуют против. Против кого большинство — вылетает из шоу. Но есть нюансы — … — Натсуми продолжает посвящать меня в технические тонкости, а я продолжаю удивляться ее знанию этих самых тонкостей. Вот откуда она столько про это знает? Фанатка и поклонница «Токийского айдола»? Хотя наверняка эти детали и в интернете есть и в буклетах, которые нам выдали, это я ничего не читал, смирившись с собственной участью.

— И наша участница под номером «три» — Кимико! Она участница конкурса талантов, сама пишет и аранжирует свои песни, ее хобби — вести дневник, в котором она описывает каждый свой день! Думаю, что за этот дневник в будущем будут драться все крупные издательства — когда Кимико станет звездой! Ее мечта — мир во всем мире и первое место в нашем шоу! — раздается голос, и я поднимаю голову. На экране — наша Барби-тян, джапан стайл, золотые волосы, платье словно бы у Диснеевской принцессы оторвали подол и теперь почти видно трусики, сверху в разрезе тоже видно слишком много принцессы.

— Мир во всем мире?! — фыркает Дездемона: — как смешно. И лицемерно.

— Дездемона-сан! — возмущается Кимико: — я серьезно!

— Ну да… — Дездемона складывает руки на груди: — ты то точно мира во всем мире хочешь… ты что, думаешь ты на конкурсе красоты?! Мир во всем мире… хех.

— Думаешь ты лучше сказала? Посмотрим сейчас! — говорит Кимико: — по крайней мере у меня прическа приличная! А ты…

— Ой, хватит… — говорит Эйка и все замолкают. Она поднимает голову, видит, что все смотрят на нее и пожимает плечами: — разорались тут. Курицы.

— Сама такая — огрызается Дездемона: — тоже мне, лоли-переросток. Тебе ж лет под сраку, а все под малолетку косишь.

— У меня рост такой, дура! — повышает голос Эйка: — думаешь я специально не выросла?! Это тебе не волосики отрезать, у меня выбора не было!

— И наш участник под номером «четыре» — Кента-кун! — все мгновенно замолкают и оглядываются на меня. Ну конечно, у нас тринадцать несчастливое число, а тут — четыре. Потому что ич, ни, сан, си… — четыре произноситься как «смерть». Кто-то даже считает его не как «си», а как «ён», чтобы несчастье на себя не навлечь. Я смотрю на экран и думаю, что со мной роликов не записывали, как представлять будут?

— Кента-кун выразил желание участвовать в шоу, и мы до сих пор не знаем его талантов — сокрушается ведущий: — хотя, говорят он занимался и танцами и вокалом.

— Ну кое-какие его таланты нам все же известны — перебивает его улыбчивая ведущая: — вот, например это видео было снято камерами наблюдения на детской площадке.

— Ничего себе… — говорит Эйка, глядя на экран. На экране все та же злополучная запись с друзьями А-куна и Дзинтаро.

— Боже мой, мне конец — говорит Кимико: — они наняли убийцу в шоу!

— Да прекрати ты моросить, кому нужно тебя убивать, на тебя чихнешь, ты и загнешься — говорит Дездемона и оборачивается, чтобы найти меня взглядом: — а вот зачем у нас в участниках молодой якудза или хангурэ — это вопрос.

— О черт! — вскакивает на ноги Нобуо: — о черт! — он делает шаг ко мне и падает на колени, схватив меня за штанину: — ради бога! Я все отдам, матерью клянусь! Пожалуйста! Я же в шоу участвую, только не по лицу!

— Нобуо-кун задолжал якудза… — меланхолично говорит Юрико: — какие у вас длинные руки, однако…

— Ты его сразу здесь бить будешь или до вечера подождешь? — деловито спрашивает Эйка: — или надо мизинец отрезать? Я на кухню могу за ножом смотаться…

— Эйка-тян!

— А что?? Вы же видели, этот если захочет — так отрежет. Чего сопротивляться, только время терять — пожимает плечами Эйка: — а так есть шанс что нас не тронет. Хотя Кимико можно ему отдать на растерзание.

— Эй!

— Хорошая идея. — прищуривается Дездемона: — эй, боевик-сан, ты Кимико возьмешь? В качестве оплаты за Нобуо? Пусть отрабатывает перед камерой, я слышала, что у якудза такое практикуется.

— Мне жаль вас разочаровывать — говорю я: — но я здесь вовсе не за Нобуо. Нобуо-сан, встаньте пожалуйста.

— Все-таки за Кимико — вздыхает Дездемона и поймав полный отчаяния взгляд Барби-тян, злорадно добавляет: — готовься, будешь звездой адулт индастри! Трусы постирай сходи, что ли…

— Дурацкие шуточки у тебя, Мертвая Девочка — отвечает Кимико, справившись с первым волнением: — по крайней мере на мои видео нашлись бы желающие посмотреть, а у тебя и снимать нечего!

— Пф, тоже мне потеря, не будут на меня малолетки дрочить. Переживу. — машет рукой Дездемона: — но я рада, что у твоей жопки найдутся поклонники. Это ж все что у тебя есть.

— Никого убивать я не собираюсь — уточняю я: — я тут вообще до первого голосования.

— А… вот ты как… — хмыкает Дездемона: — кинжал в рукаве, да? Хитро, умно…

— Невежливая ты, Мертвая Девочка. — складывает руки на груди Кимико: — настраиваешь против себя людей. Так можно и вылететь из шоу раньше, чем … — она бросает на меня быстрый взгляд.

— Death Girl — это переводится как Девочка Смерть — указывает Дездемона: — а не Мертвая Девочка. Учи английский, Барби, тебе ж ртом работать, привыкай.

— Ой, да заткнитесь вы уже…

Глава 22

— А я-то гадал… — говорит Нобу-сенпай, одетый в костюм с галстуком — зрелище такое же необычное, как, скажем медведь в балетной пачке. Хотя, кажется, видел я такой номер в московском цирке. Помимо того, что Нобу-сенпай в костюме с галстуком, он еще и приглажен, словно его смолой облили — его черные с проседью волосы уложены и чем-то смазаны, да так, что блестят как лакированные ботинки. Лакированные ботинки на нем, кстати, тоже присутствуют. В общем и целом, я сейчас имею удовольствие лицезреть картинку «Нобу-сенпай, одетый на выход в свет». Кто его так нарядил, ума не приложу, но видно, что постарались, встреть я его на улице — так, пожалуй, мимо прошел бы, не узнал в этом пижоне своего сенпая. Пиджак ему жмет под мышками и в плечах, он чувствует себя неуютно в костюме, однако ж кто-то заставил его и одеть все это и причесаться и волосы лаком залил. Как же — на телевиденье едешь! Так что, судя по косвенным признакам, у Нобу-сенпая есть жена, иначе он бы такое издевательство над собой нипочем терпеть не стал бы.

— Добрый день, Нобу-сенпай! — говорю я, уважительно кланяясь в ответ: — надеюсь моя скромная просьба не причинила вам слишком много хлопот!

Нобу-сенпай моргает в ответ. Потом окидывает взглядом окружающее нас пространство и его лицо приобретает осмысленный вид. Мы стоим в большом ангаре, в центре которого — импровизированный ринг, стоит манекен, лежат маты, установлена стойка с традиционным оружием боевых единоборств — начиная от боккенов и шестов бо до более сложных — нунчак, саев и прочего. Зачем мне тут такая стойка — ума не приложу, но стоит и стоит. Все это находится в круге света. За пределами освещения — установлены камеры, софиты, по полу змеятся кабеля, ходят люди, кто-то тащит куда-то какие-то ящики, и клянусь, я даже видел кофе-машину и шведский стол с легкими закусками у дальней стены ангара!

Помещения, где мы собираемся более или менее на постоянной основе — оборудованы скрытыми камерами, расстояния между комнатами указывают, что существуют скрытые коридоры и одностороннее стекло, откуда нас и снимают, стараясь не показываться на глаза. Но в ангарах где расположены залы для репетиций или тренировок — не заморочились такими вот чудесами техники и архитектуры. Просто очертили круг — здесь у нас «красная зона», а вот тут — уже нет. Ваша задача, господа участники — не замечать технический персонал за пределами «красной зоны». Ну и конечно, всех участников приучили, что обращаться, задавать вопросы, свистеть или хлопать по заднице технических работников, персонал съемочных групп — бесполезно. Они попросту не общаются с нами. Не реагируют на наши слова или действия иначе чем поворотом камеры, не отвечают на вопросы и не смеются над шутками. С участниками шоу общается только один человек и это менеджер Шика. Тем самым нас приучают в свою очередь не замечать операторов, инженеров-звуковиков, техников и иных работников. Уверен, что после определенного времени мы попросту перестанем замечать людей в синей униформе. Для вящей анонимности и деидентификации синих униформ как личностей — все они носят синие же медицинские маски и кепки с длинными козырьками. Так что отличить одного работника из технического персонала от другого — та еще задача. Лично я стараюсь все же следить за ними — уголком глаза, чтобы не привлекать внимания. Знание — сила, а технические работники знают гораздо больше, чем мы. Интересно, подружилась ли Бьянка-сан с кем-нибудь из операторов этого шоу и как именно она это сделала?

— Отвечай, паршивец, что ты тут делаешь и зачем весь этот спектакль? — задает свой вопрос Нобу-сенпай, снимая с себя пиджак и расслабляя галстук. Белая рубашка едва ли не трещит на нем — особенно в области плеч и живота.

— Так вам ничего не сказали… — говорю я, оглядываясь вокруг в поисках менеджера по всем вопросам, Шики-сан. Ее нигде нет, а значит вопросы откладываются. В свою очередь я не предупреждал Нобу и «Школу Бокса Инадзавы» потому что не был уверен, что мне позволят выбрать тренера самому. У них тут все решает администрация и репетиторы-инструкторы-сенсеи точно в ведомстве рекламных контрактов, а у нашего скромного спортзала денег нет. Тем не менее пока администрация пошла мне навстречу, полагаю потому, что особых денег пока тут не было видно, а Нобу-сенпая привлечь сюда все же легче, хотя бы потому что у меня его контактные данные есть.

— Сказали — кивает Нобу, расслабляя галстук и расстегивая две верхние пуговицы на рубашке: — сказали, что надо приехать и провести тренировку одного наглого щегла. Вот и все.

— И вы сорвались, сюда не задавая лишних вопросов? — качаю я головой. У местных особое отношение к телевиденью, почему-то попасть на ТВ или уж тем более участвовать в передаче –это ого-го что. Прямо жизненное достижение. Это при том, что давным-давно просмотры коротких роликов в интернете из разряда «мой кот уронил вазу» и «гляньте, какая у меня жопа» — уделали по просмотрам даже Национальное ТВ в Токио, не говоря о местных и региональных компаниях. В наше время надо быть блондинкой с выраженными половыми признаками на твиче, и поверьте мне, я не умаляю их труд, потому что согласно теории эволюции старика Дарвина, самая жестокая конкурентная борьба за выживание — внутривидовая. Этих блондинок и брюнеток с сиськами в интернете — тьма-тьмущая, и большинство просто проводят там время, гадая как это некоторые зарабатывают миллионы, вроде все одно и то же делают. Ан, нет. Вот запретили стримить в купальниках, справедливо разрешив все эти ваши трусики и лифчики на завязочках только в том случае, если вы в водоеме или у бассейна — и кто-то сразу же догадался использовать дыру в соглашении и правилах и … правильно, она поставила надувной бассейн у себя дома, налила туда два чайника воды и вуаля — формально правила соблюдены! Так что «Fortis fortuna adiuvat!», удача улыбается только смелым… и умным. Дерзким, вот. Who dares — wins. Тот, кто дерзает — побеждает. Такой вот девиз был у Спешл Эйр Сервис, и сперва все полагали, что Специальный Воздушный Сервис — это улыбчивые стюардессы в черных колготках и синих пилотках с крылышками, которые разносят пассажирам чай и кофе. А вовсе не бородатые отморозки на джипах с крупнокалиберными «браунингами».

— Иногда я переживаю за тебя, Кента — легкий тычок в голову возвращает меня в реальность. Нобу-сенпай уже напялил на свои ручищи лапы и ткнул меня левой в голову, приводя в осознанное состояние. Осознанное состояние — здесь и сейчас мы с Нобу стоим в ангаре под светами софитов, на записи шоу «Токийскй айдол».

— Ты порой из реальности выпадаешь и стоишь как карась с открытым ртом, бери тебя голыми руками — ворчит Нобу, еще раз тыкая меня лапой в голову. Этот тычок я уже сглаживаю, одновременно принимая на поднятую перчатку и отступая назад. Нобу хмыкает.

— Мне тебя еще пару раз ткнуть в башку, чтобы ты отвечать начал, или ты так и будешь ворон ловить? — спрашивает Нобу, поднимая лапы и обозначая цели — прямой левой, прямой правой.

— Извини, задумался. — я поднимаю руки и делаю шаг вперед: — но вы правильно сделали, что приехали. Я тут скорее случайно и до первого голосования, так что пользуясь случаем хотел поднять упоминаемость нашей Школы Бокса. Бесплатная реклама, все такое.

— Хм. — Нобу-сенпай задумался, хлопнул лапами друг о друга: — я понял. Сейчас. — он отходит в сторону, склоняется над спортивной сумкой, роется в ней. Я стою и жду его, чувствуя себя немного одиноко под всем этим светом и в пересечении прицелов камер. Нобу выпрямляется. В его руках — черные перчатки на двенадцать унций.

— Хороший ты парень, Кента — говорит он, споро надевая их на руки: — вроде и добро делать пытаешься, да… — он качает головой: — ни хрена ты не понимаешь. Ну… — он поворачивается ко мне, хлопает перчатки друг о друга и кивает на ринг: — придется всему тебя учить.

— А… конечно… — я иду на ринг, наклоняюсь, пролезая под канатами. Нобу — ловко перепрыгивает, что довольно неожиданно. Для человека его комплекции и возраста так легко перепрыгнуть через канаты ринга… сказать, что «Нобу-сенпай вспорхнул» — не скажешь, но и не «грузно перевалился» — тоже не про него. Сколько он сейчас весит-то? Я на глаз прикинул комплекцию Нобу-сенпая и оценил ее … килограмм в сто двадцать, не меньше. С моими шестьюдесятью двумя разница в категории у нас практически двукратная.

— Опять спишь? — сенпай делает едва уловимый шаг вперед, его левая рука врезается в мою защиту. Бамц! Меня буквально сносит к канатам, сотрясая все тело, рука тотчас онемевает.

— Осс! — шиплю я, тряся отбитой рукой. Удар у сенпая что надо, вложенный в руку вес тренированного, пусть и слегка заплывшего жирком тела профессионального боксера — это вам не на заборе слово «мир» писать с тремя ошибками. И это, на секундочку — джэб! Обычный джеб, не усиленный подшагом или разворотом кулака в стиле Джека Демпси, втыкающийся в грудную клетку как таранный удар рыцарской кавалерии Ричарда Львиной Сердце… этот удар пришелся в середину предплечья и если бы без перчатки — вполне мог бы и сломать мои хрупкие косточки.

— Твоя ошибка, Кента… она на поверхности … — продолжает говорить сенпай, не спеша обходя полукруг, приближаясь для атаки: — для начала — коленки. — и Нобу-сенпай внезапно оказывается совсем рядом, преодолев расстояние между нами в долю секунды. Я знаю, что сейчас будет, я видел как он это делает на ринге, но у меня не хватает скорости, мои связки еще не готовы к работе на такой скорости и я уже не успеваю разорвать дистанцию, не успеваю пригнуться и уйти вниз, все что я могу сейчас — прикрыться перчатками и напрячь тело в ожидании удара. Хук? Апперкот? Нет… удар в печень! У меня поставлена защита, правый локоть надежно прикрывает печень, я все делаю по правилам, меня сейчас тренер нашей ДЮСШ похвалил бы, но … удар Нобу слишком силен, а он сам весит в два раза больше меня и черная перчатка в двенадцать унций — вминает мой локоть в мои же ребра, пробивает мою защиту — просто за счет невероятной кинетической энергии удара. Перед глазами у меня вспыхивает яркое солнце, и я падаю на колени, сдерживая крик. Печень — это больно. Если вам когда-нибудь пробивал солнечное сплетение на вдохе — то вы должны помнить, что в таком случае вам и вдохнуть трудно, вы просто корчитесь не в силах выдавить не звука, а вот печенка… если вам пробили печенку — то вы можете и дышать, и говорить, но как правило, как правило — вы не говорите. Вы орете от боли. Я стискиваю зубы, сжимая пострадавшее место и сдерживая крик боли. Сука. Нобу что, убить меня здесь решил?!

Он же весит в два раза больше, у него тело профессионала, у него удар под пятьсот килограммов и это левой, а у меня связки не готовы, тело хлипкое, да он меня в голову ударит, она отвалится!

— Ты идиот… — шепчет мне на ухо Нобу, наклоняясь надо мной: — мог бы посоветоваться, я бы тебе сказал держаться от этого подальше. Ну или не впутывать нас… — он выпрямляется и уже громче добавляет: — вставай!

— Тц! — выплевываю я, вставая на ноги. Печенка еще дает о себе знать, пульсирующая боль распространяется по всей правой половине тела. Ноги как ватные, в голове шумит, желания продолжать нет совершенно, идет адреналиновый откат, но отбросить перчатки и сесть плакать в угол у меня нет никакой возможности. Надо стиснуть зубы и терпеть. Я пока ни черта не понимаю, чем именно недоволен Нобу-сенпай, но все эти размышления подождут. Подумать можно будет потом, когда я переживу сегодняшнюю тренировку. Стоящий у края ринга, расслаблено опирающийся на них Нобу-сенпай, все еще в белой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, в лакированных ботинках и ярко-красном галстуке, расслабленном и заправленном под рубашку на третьей пуговицу — поднимает руки и делает шаг вперед. Глядя на то, как он легко движется, я вношу поправку в свои умозаключения. Не когда, а если. Если я переживу эту тренировку.

Следующие несколько минут слились в сплошную боль, время неслось рывками, то ускоряясь, то замирая в те моменты, когда я умудрялся пропустить над собой хук или уйти в сторону с траектории парового молота его прямого. Нет, это было не всухую, нельзя в нашем деле уйти в глухую оборону, это никогда не пройдет, отдавая инициативу сопернику ты просто даешь ему возможность выбрать способ, траекторию и угол атаки. Нет, настоящая оборона — проактивна. Ты контратакуешь, обозначаешь удары, работаешь на опережение, на сбив, на ошеломление, в конце концов удивляешь соперника… однако сделать это довольно трудно, если ты имеешь дело с человеком, вдвое тяжелее тебя, сильней и лучше технически подготовленным. Единственное, что я мог противопоставить ему сейчас — это грязные и не очень трюки. Невидимый удар, например. Однако любые удары в корпус Нобу попросту игнорировал, защищая только голову.

— Жизнь опровергает все твои хитроумные умозаключения — говорит Нобу, выпрямляясь и опуская руки. Он расслаблен и спокоен. Он может себе позволить стоять вот так — с опущенными руками, будто совсем не боится моих атак. Так оно и есть, думаю я, он не боится, что ему мои удары.

— Ты как этот… — Нобу поднимает перчатку и чешет себе подбородок, вспоминая: — Чжугэ Лян! Спящий Дракон! Слишком уж ты много всякой ерунды думаешь, а правда — вот она! — он снова делает шаг вперед, и я снова не успеваю никуда уйти, потому что готовлюсь уклонятся верхней частью тела, убирая голову, но он, ничтоже сумняшеся — бьет мне в центр массы, в то самое место, которое находится на месте во время этого «качания маятника» и «уклона корпусом». На этот раз это не удар, удар бы встряхнул мне внутренности, превращая их в кашу, нет, это — толчок. От толчка я отлетаю назад, качусь по рингу словно легкая пушинка, подхваченная ветром, раскидывая руки и понимая, как позорно выгляжу со стороны.

Я лежу на спине и гляжу в далекий, практически невидимый из-за света софитов металлический потолок ангара. Вставать категорически неохота, охота лечь и закрыться одеялом, а еще — заплакать и пойти домой, где рассказать маме и Хинате, как весь мир меня ненавидит и не понимает и что я тут хотел доброе дело Школе Бокса сделать, а Нобу-сенпай…

Я встаю. Поднимаю руки. Смотрю на Нобу-сенпая и кровь приливает к моим глазам, я чувствую, как они расширяются, и легкая дрожь проходит по телу, покрывая его мурашками. Прямо сейчас внутри меня происходит смещение образа «мудрый наставник и друг» в сторону «здесь и сейчас — враг!». Я наклоняю голову вбок, разминая шею. Я давно размят и согрет, но этот жест — символичен. Помните агента Смита из «Матрицы»? Он же искусственный интеллект, у него даже тела нет, но даже он в виртуальном мире матрицы — манифестируя готовность пойти «на ты» — повертел своей головой, разминая шейные позвонки. Это как «а вот сейчас я стал серьезен». Это движение у меня наполовину подсознательное, я боролся с ним, потому что давать противнику лишнюю информацию о своем состоянии — не очень-то дальновидно. Но в таких вот ситуациях это всегда вылезает впереди меня.

— О! — ухмыляется Нобу и с энтузиазмом хлопает перчатками друг о дружку: — наконец ты стал серьезен, Кента! Повеселимся!

Глава 23

Мы танцуем в центре ринга. Здесь и сейчас нет Кенты, обычного паренька из старшей школы, среднего в общем ученика, который любит маму и младшую сестренку, обожает курицу терияки с рисом и мечтает потрогать школьную медсестру за упругости. Нет и Нобу-сенпая, увальня, обычно немногословного и довольно закрытого, но все же доброго и неравнодушного человека. Здесь и сейчас на небольшом пятачке ринга — есть только я и соперник. Пока соперник — не враг. Зверь внутри меня бесится и это редкая удача, потому что Зверь — это адреналин, это тестостерон, это рефлекс «бить или бежать», переделанный мной в «что за идиотская дилемма, конечно бить!». Зверь — это гормональный баланс, а весь гормональный баланс летит к черту после первого же нокаута. Организм вроде как обнуляется и заново собрать в себе силы и ярость — почти никогда не удается. Адреналиновый откат. В нашем организме не так уж и много запасов всех этих гормонов и когда они опустошаются — нужно время для того, чтобы выработать и заполнить их снова. Никто не может драться тридцать минут подряд, как в фильме Джеки Чана, сам Джеки Чан не может так драться. А у меня все еще есть резервы, и это после того, как я такие удары словил. Хорошо, в голову не прилетело.

Мой соперник делает шаг вперед, я смешаюсь в сторону от линии атаки, одновременно атакуя корпус выпадом. Этот удар не повредит ему, и, возможно даже не заставит обратить внимание на такой тычок в корпус. Но в этом и цель. Такой вот удар никогда не получится если вы одного роста и веса с соперником, вам просто необходимо быть меньше, и при этом — пройтись по лезвию ножа. Благодаря тому, что после тычка в корпус моя рука остается там же, рядом с телом соперника — мне не нужно преодолевать все расстояние, выдавая себя движением плеч. Нет, я разворачиваю перчатку обратной стороной вверх, одновременно выпрямляясь после выпада в корпус и … мой соперник получает в лицо в первый раз. Отскакивает, трясет головой.

— Хм. Неплохо, неплохо. Может быть у тебя все еще есть шанс, малой. — говорит он: — но так нельзя бить на ринге. Разворот перчатки… шнуровка… засчитают удар открытой перчаткой. — он опускает руки и опирается спиной на канаты. Нобу-сенпай снова Нобу-сенпай.

— Знаю. — говорю я, в свою очередь опуская перчатки: — но только так я мог достать … вас.

— Все же стрит файтер — качает головой Нобу: — и куда ты полез? Самое главное — зачем? Ладно… у тебя телефон есть?

— У нас отбирают. Час вечером, перед отбоем дают на сообщения ответить и с родными пообщаться. — поясняю я, все еще не понимая, что тут происходит.

— Я напишу — коротко говорит Нобу и поднимает перчатки, хлопая ими: — значит так. Сейчас продолжаем так же. В голову тебе я бить не буду, но уж в корпус — только держись. Пропустишь в печень еще раз… — он пожимает плечами. Я понимаю его. Если я еще раз пропущу в корпус, в печень его левый крюк, ввинченный в ребра штопором — то вся префектура сегодня вечером увидит, как я блюю своей кровью на этом ринге. Лучше не надо. Кроме того, это очень больно.

Я подбираюсь, чувствуя, как моя печень протестует против всей этой затеи. Моей печени крайне не нравится левый хук Нобу-сенпая и вообще, сама идея о возможности получить такой вот хук. Но слово царя тверже сухаря, куда деваться, надо Федя!

— Но ты и сам смотри внимательнее, а то расслабился тут… — вжух! Мимо моего лица проносится перчатка. А как же «по лицу не буду»?! Тут же удар в корпус, принятый на предплечья вносит поправки. Он же сказал «не буду бить», но не «не буду обозначать». А это разные вещи. Позволить мне расслабиться и вовсе не прикрывать голову — значит формировать неверные рефлексы, а Нобу-сенпай против формирования неверных рефлексов, педагог от бога, так сказать. Макаренко и доктор Спок, только в черных перчатках весом в двенадцать унций. Пожалел меня, мог бы и восьмиунциевые взять…

— Хорошо, хорошо… — говорит он, принимая на перчатки мои ответные удары. Он-то может себе такое позволить, что ему мои удары, это мне приходится метаться из стороны в сторону, лишь бы не попасться под его руку.

— Никто не расслаблялся… — выдыхаю я, восстанавливая дыхание. Сейчас я расходую энергию в три, в четыре раза больше чем Нобу. Он спокойно передвигается по рингу, периодически расстреливая меня своими ударами. Слава богу, хоть сильно бить перестал, начал работать в половину, можно уже не сотрясаться всем телом после удара, прошедшего по касательной, но позволить себе прямые подставки и жесткие блоки, принимать на перчатки и предплечья я все еще не могу.

— Расслабился, расслабился — усмехается Нобу: — голова у тебя на месте, но тело… — он снова исчезает из вида и я тотчас отпрыгиваю назад, наученный горьким опытом. Потерял сенпая из виду — получил по печени, вот как это работает. И как он это делает?!

— Смотри внимательно — Нобу появляется в центре ринга, слегка разочарованный тем, что я ушел от его низкого крюка штопором в печень: — тут привычка твоя против тебя работает. Ты за глазами следишь, как профи, я заметил. — он поводит взглядом слева направо, и я делаю шаг назад. Он кивает. Я останавливаюсь. Думаю. Понимаю.

— Это … интересный трюк, Нобу-сенпай — говорю я, понимая, как именно я потерял его из виду. И самое главное — я же знаю про этот трюк, но это как с невидимым ударом, даже если ты знаешь его — ты все равно попадешься. Тут надо рефлексы ставить. В самом начале тебя учат смотреть в центр груди, отслеживать общее движение тела, периферийным зрением видеть всего противника и это правильно. Но окончательно подавить движение глаз никто не может, нет боксеров с застывшим, стеклянным взглядом, жаль конечно. Вот бы мне научится смотреть в одну точку как манекен во время защиты и атаки без ущерба для восприятия. Я бы тогда ух! Псевдоним бы у меня был «Кента смертельный взгляд» или там «Айсмен». Но увы. Все мы двигаем глазами — по большей части бессознательно. И у начального обучения — глядеть в центр грудной клетки, следить за плечами — есть еще одно значение. Новичку, неофиту ни в коем случае нельзя смотреть противнику в глаза. Глаза — зеркало души, глядя в глаза мы многое можем узнать о человеке и смотреть в глаза человеку, чья воля сильнее чем у тебя — то еще удовольствие. Есть тут обычай — перед поединком борцов сумо два соперника в течении минуты смотрят друг другу прямо в глаза, испытывая ки противника. И бывали случаи, когда в результате таких вот гляделок один из борцов сдавался. Но даже если ты не сдашься, то взгляд в глаза сильному, уверенному в своих силах, уверенному и агрессивному сопернику — может парализовать тебя. На долю секунды ослабить. И придать ему сил. Есть там какое-то ки или «сила смертельного намерения» или нет — я не знаю. Я знаю только, что смотреть в глаза могут только очень опытные бойцы. Только те, кто не испытывает сомнений в своих способностях и пойдет до конца невзирая ни на что. Так что и трюк, который сейчас проделал Нобу-сенпай — не из разряда заурядных «покажи, что бьешь слева, а сам справа» или там «приучи его к нижнему джебу, а потом в голову».

Нобу-сенпай увидел, что я слежу за его глазами, предсказывая передвижения и направления атаки, обозначил намерение двигаться в одну сторону и едва я повел туда взглядом — тут же ушел в другую сторону. Результат — он исчез из моего поля зрения. Как можно потерять стодвадцатикилограммового мужика на небольшом ринге? Как показывает практика — можно.

Нобу-сенпай снова делает шаг вперед, и я с неестественной ясностью вдруг вижу синие жилки вен, вздувшиеся на правой стороне, там, где он держит перчатку у виска, мелкие капельки пота на лбу. И я понимаю, что эти вот быстрые и легкие движения — даются ему уже не так легко, как кажется со стороны. Тем не менее Нобу-сенпай снова оказывается рядом, и я уже знаю эту его технику — скользить левой ногой вперед, не выдавая этого движения, оставляя вес тела на правой, глядя в глаза, отвлекая внимание и в нужный момент — перенося вес вперед и подшагивая. Покрывая таким вот образом большее расстояние в единицу времени, чем ты ожидаешь от человека такой комплекции. Опасен Нобу-сенпай, очень опасен, пусть и лет ему за сорок с хвостиком и лишний вес мешает и дыхание у него уже сбито… все равно встретиться с ним в темном переулке — то еще удовольствие.

Отказавшись от идеи бегать и протирать своей тушкой канаты — я делаю шаг вперед и оказываюсь в клинче. Клинч с Нобу-сенпаем — это удовольствие сомнительное. Стальное кольцо замкнулось у меня на шее, потянув вниз и вперед.

— Слушай сюда, щегол — говорит Нобу-сенпай мне в ухо: — если ты — ученик нашей школы, то ты никак не можешь на первом же голосовании вылететь! Понял?! — для убедительности он добавил мне в ухо с правой. Несильно, так, шлепнул для привлечения внимания.

Я киваю. А что тут еще скажешь? Кивать то еле могу из-за стальной хватки старшего и его тяжеленых предплечий.

— Смотри, не опозорь нас! — я чувствую дыхание сенпая на своем лице: — понял? — еще один тычок в ухо.

— Понял — отвечаю я коротко. Берегу дыхание. Кажется, я начал понимать, в чем тут дело и почему Нобу не обрадовался «бесплатной рекламе». Слишком уж серьезно они тут относятся ко всем этим боевым единоборствам. Я-то считаю, что все это рукомашество и дрыгоножество в современном мире весьма непрактичная штуковина, что «лучше старенький ТТ чем дзюдо и каратэ», и что самый главный профит от всего этого — это воспитание силы воли и умения быть агрессивным. Но это же японцы, которые даже чай заварить не могут, чтобы не сделать чайной церемонии. Из всего здесь делается искусство. И отношение к искусству у них самое серьезное. Это на западе если Школа Бокса упоминается на ТВ — уже реклама. Достаточно упоминания. Обыватель вспомнит и придет.

Но здесь… здесь есть конкуренция между Школами, между видами единоборств. Это мир, где есть эксперты, авторитеты и прочие седые старики с длинными бородами и бровями. Здесь есть наследственные школы тайных боевых искусств, есть кланы, которые живут этим и есть даже Академия Боевых Искусств.

И здесь упоминание Школы в разрезе «а ваш-то ученик после первого же голосования вылетел!» — так себе реклама. Этого я не понял, увлекшись всем этим «любой пиар хорош, кроме некролога», и если на западе это действительно так, то тут…

— Аргх! — говорит Нобу-сенпай и отпускает меня из своих медвежьих объятий. Поднимает перчатку и отходит в угол ринга, заметно прихрамывая. Ловит мой взгляд и пожимает плечами.

— Дыхание сбилось. — говорит он. Очень неубедительно, учитывая, что он именно хромает. Сбитое дыхание? Скорее — травмированная спина или колено. Я припоминаю, что Отоши как-то разок трепался о том, что Нобу у нас должен был на Олимпиаде выступать, такой крутой был, а потом его автомобиль сбил. Травма, все дела, на соревнования уехал другой.

— Ладно — говорит он, стягивая с рук перчатки: — главное ты понял. Связки у тебя слабые, постоянное стремление то на ногу наступить, то локтем заехать. Если будешь по чистому соревноваться с хорошим соперником, то шансов нет. Твоя стихия — уличный бой, без правил. Подтяни дыхалку и на снарядах поработай. — он наклоняется и пролезает под канатами. Хромает к скамейке, где лежит его сумка и пиджак. Я перепрыгиваю через канаты и подхожу к нему, помогая положить перчатки в сумку и набросить пиджак. Нобу явно перекосило, он едва двигает левой рукой, тихонько шипит от боли, просовывая ее в рукав.

— Завтра… завтра Купер придет вместо меня — говорит он, бросив на меня быстрый взгляд: — он будет в курсе что и как. Смотри… — он опускает взгляд на свою левую руку.

— На возьми — он вкладывает в мою руку свою правую пятерню, растопыренную всеми пальцами в стороны. Я смотрю на него в недоумении.

— Сложи кулак — говорит он. Я складываю его пальцы вместе, получая такой увесистый кулак стодвадцатикилограммового боксера-профи. Он поднимает этот кулак и не спеша подносит его к моему носу.

— Смотри у меня — говорит он: — хорошо смотри.

— Да… уж — говорю я, лицезрея его кулак. Нобу хочет сказать мне, что «не вздумай тут сдаваться, иди до конца, если ты уж позиционируешь себя как ученик Школы Бокса Инадзавы, то ты не должен сдаваться! Должен идти до конца! Ты можешь проиграть, но проиграть достойно и желая выиграть! А будешь саботировать — дам по голове. Один раз. Потому что второго уже не понадобится.» Да, кулак Нобу-сенпая как раз напоминает мне детскую угрозу, популярную в нашем дворе из разряда «я бью только два раза и второй — по крышке гроба!»

— Ну вот — говорит он уже мягче: — в следующий раз не придумывай себе черте что а к старшим подойди и спроси… а то развел тут самодеятельность.

— Угу — киваю я. Ситуацию я понял. В общем и правильно, как говорил Верховный Бог Царства Мертвых в конце диснеевского мультфильма — и поделом мне. Нечего тут причинять добро и наносить справедливость — сперва у людей спроси, чего они хотят. Кому-то все эти ваши блага вовсе благами не кажутся, так что погодите со всей этой вашей благотворительностью. Была же такая притча про демона, который хотел добрые поступки совершать, да только хуже всем сделал. Это я дал маху, конечно. Сам забыл про старый добрый способ разрешения всех проблем и конфликтов — поговорить. Начал думать, что могу и так, мысли и намерения читать. Всем же охота на халяву пропиариться в шоу, верно? Неверно, Кента-кун.

— Ладно, намерения у тебя были хорошие — Нобу-сенпай подхватывает куртку и хлопает меня по плечу: — бывай, студент. Завтра Купер придет.

— Спасибо за науку, Нобу-сенпай — я кланяюсь в пояс, без дураков. Сегодня мы многому научились, да. Во всех смыслах.

— Обращайся… — кивает он, оборачиваясь на ходу: — вот как у тебя крыша опять поедет — так и обращайся. На место поставлю. — и он красноречиво обозначает апперкот снизу в челюсть, показывая, как именно поставит на место мою уехавшую крышу. Таким вот апперкотом можно немало крыш на место вернуть и еще больше — совсем с концами оторвать. Он исчезает в темноте, где-то хлопает дверь ангара. Я смотрю ему вслед и вздыхаю. Иду разматывать бинты и переодеваться. На самом деле своевременно мне крышу на место вернули, я же на завтра хотел Шизуку позвать на совместную тренировку, якобы как спарринг-партнера, а вдруг как она тоже не в восторге от такой идеи будет? Надо будет как телефон дадут ей написать, спросить… и остальных тоже. А то опять наломаю дров… я сажусь на лавочку и начинаю неторопливо разматывать бинты, чувствуя, как дает о себе знать травмированная за сегодня печенка.

— Ты уже закончил здесь? — раздается голос и я поднимаю голову в поисках источника. Сора, девушка в строгом костюме. Но сейчас она не в своем обычном наряде, в котором я думал она и спит. Нет, сейчас она в черных хакама и белой кендоги — в такой вот форме занимаются либо мечники, кендоисты, либо адепты айкидо. И, насколько я знаю, право носить хакама — эти вот черные штаны — надо еще заслужить.

— А… да, закончил — говорю я, понимая зачем тут стойка с оружием. Сора-сан у нас оказывается тоже не певица. Или скорее — не только певица.

— Хорошо — кивает Сора. Она серьезна, как и всегда, ее слова и поза не допускают иных толкований и всех этих двусмысленностей. Если она говорит «хорошо», то это обозначает именно то, что она произнесла.

— Сейчас я уйду, извини — говорю я, начиная торопиться. Надо же место освободить… в теории я мог бы остаться и понаблюдать, но вдруг она стесняется? Зачем лишний раз человеку дискомфорт причинять?

— Останься — говорит Сора и делает шаг в сторону. Не глядя снимает со стойки боккен и легко прокручивает его в воздухе, остановив в позиции у бедра.

— Ты умеешь фехтовать? — задает она вопрос, глядя мне прямо в глаза: — мне нужен спарринг-партнер, а судя по видео ты неплохо движешься.

Глава 24

Рукава кендоги выше чем манжеты у любимого делового костюма Соры и я вижу ее предплечья. Запястья у нее толще чем у обычной девушки ее возраста, намного толще, даже в расслабленном состоянии видно, что ее руки перевиты вздувшимися венами. Наверное, какой-нибудь особо придирчивый эстет назвал бы это зрелище некрасивым или сказал бы что девушка должна быть утонченной и слегка колеблющейся вместе с легким ветерком, но я не из этих. Напротив, есть что-то привлекательное в девушке с такими вот сильными руками. Наверняка у нее и ноги тоже … красивые. Мускулистые, с правильными пропорциями и загорелые.

Я окидываю Сору взглядом. Как говорят адепты боевых искусств, тело для кендо — это только тело для кендо. Этим подразумевается следующее — за годы тренировок тело мечника превращается в инструмент по доставке удара мечом в нужное место. Те мышцы и связки, которые при этом укрепляются и развиваются, те реакции, которые формируются — могут пригодится вам только в одном случае — для поединка на мечах. Все. Конечно, повысится выносливость, улучшится реакция, укрепится все тело, но развитие такого тела сразу видно со стороны знающим людям. И если бы я принадлежал к таковым, то я бы еще на первой встрече понял, что Сора-тян у нас мечница.

Увы мне, в прошлой жизни я крайне редко имел дело с кендо или фехтованием. Нет, я знаком с фехтованием в объеме, который всегда дается для самообороны в масштабе «поглядите сколько всего человечество придумало, чтобы с комфортом поубивать друг друга» и «но сейчас мы так не делаем». Я знаком с ножами, разными типами ножей и некоторые из них (тот же «Полковник Боуи») вполне подходят под категорию короткого меча, почти гладиуса, но ножевой бой и фехтование — все же очень разные вещи. Фехтование вообще специфическое искусство и рукопашнику не просто надо будет освоить что-то новенькое, но где-то даже переучиваться, переформатировать собственные реакции. А потому — Ubi nil vales, ibi nil velis, как говаривали командиры легионов, когда видели, что карфагеняне пытаются использовать тактику легионов. Не умеешь — не берись. Не лезь не на свое поле, оставайся в пределах собственной компетенции, а если хочешь научиться — спроси у знающего человека и следуй его указаниям. Не надо тут из себя всезнайку и всеумейку разыгрывать, потом неловко будет.

— Извини, Соря-тян — говорю я, качая головой и продолжая снимать бинт с костяшек: — но я не умею фехтовать. И никогда не занимался кендо, не знаю правил и прочего. Я просто проиграю тебе по этим правилам.

— На поле боя воин не всегда имеет возможность выбрать противника, оружие и место. — отвечает, нет, даже скорее — ответствует мне Сора. Она серьезна, на ее лице нет и тени улыбки.

— Это да — соглашаюсь я: — но на поле боя я бы и действовал иначе. Кендо — это спорт. Правила…

— Мы можем сразится без правил — уточняет Сора: — совсем без правил. Кто сдастся — тот и проиграл.

Я поднимаю голову от своих бинтов и смотрю на мечницу. В какой момент эта прекрасная девушка с сильными руками поехала крышей? Изучаю выражение ее лица и вздыхаю. Вот в чем дело. Прекрасная девушка не поехала крышей, она просто вольно трактует понятие «совсем без правил». Она искренне не понимает, что в случае поединка «совсем без правил» — это будет уже не поединок. Она думает это означает что я встану в стойку, а она будет гонять меня по ангару ссаными тряпками… то есть своим боккеном — на потеху всему техническому персоналу шоу. То есть ее «совсем без правил» все же будет включать в себя правила вроде «дай время подготовится» или «ведем счет очкам». Дать вот этой прекрасной девушке урок жизненной мудрости, подобный тому, что только что преподал мне Нобу-сенпай или нет? Врожденная скромность (ой, не надо! Я же вижу, как у вас лицо перекосило!) говорит мне остаться в стороне, молча кивнуть там или согласиться с доводами Соры-тян что я говно, а не воин и что боксер против мечника все равно что плотник супротив столяра. Насекомое в общем существо как говаривал Лука Александрыч.

Врожденная же нескромность (и да, ее у меня больше) говорит, что, во-первых, это же шоу и всем нужны эффектные сюжеты, повороты и драмы. А во-вторых жизненный урок такого рода необходим каждому. Как говаривали Розенкранц с его приятелем Гильдестерном — на колпаке Фортуны мы не шишка, но и не подошвы ее сапог. Тех, кто залетает высоко (как правило только в своей голове) — надо приземлять. Я вот, воспарил тут над городским пейзажем, вообразив себя Финистом Ясным Соколом, а Нобу-сенпай одним ударом в печень показал мне как я неправ и что надо не надумывать себе хрень, а надо с людьми говорить. И после такого вот урока я прямо пылаю силой Юности и желанием нести факел мудрости Нобу-сенпая в массы. Пусть и другие страдают, да. Ай, к черту все. Развелось в мире кинестетиков, все только через «выхватить люлей» понимают.

— Ты правильно понимаешь значение слов «совсем без правил»? — уточняю я, поднимая брови и зная, что в этом искусстве мне никогда не сравниться с моей мамой: — потому что это означает «совсем без правил».

— Возможно я неточно выразилась — поправляется Сора: — правило одно — кто сдастся или не сможет продолжать поединок — проиграл.

— Вот как. Все просто — киваю я. Обычные правила для таких вот дел — «кто первый умер — тот проиграл». Что за бред, в самом деле. Но … фигуры расставлены, сцена готова, жизненный урок на подходе.

— Хорошо — говорю я: — принимаю твои условия. Сейчас, только бинты сниму… да выберу себе что-нибудь, подходящее… — я складываю бинты в сумку и разминаю кисти рук.

— Рекомендую нагинату — сообщает мне Сора: — с ней у тебя хоть какие-то шансы будут.

— Нагинату? — разглядываю оружейную стойку. Мне не нужна нагината. Мне вообще ничего не нужно. Если поединок без правил, то я его уже выиграл. Почему? Да потому что она все еще говорит со мной. Что такое нагината я знаю. Аналог европейского протазана или алебарды, китайского гуань дао или даже гэ. Что-то вроде катаны, насаженной на копейное древко. Традиционно считается оружием дамским, женским. Над очагом у букэ-но-онна обычно висела именно нагината, вторым оружием, оружием последнего шанса — был кинжал для самоубийства, в случае, если грозила опасность попасть в плен.

— Вот эта штуковина с длинной рукоятью. — поясняет Сора, указывая рукой. Свой боккен она по-прежнему держит у бедра, словно бы катану в ножнах. В такой вот позе она вылитая букэ-но-онна. Как там сказано в Повести о доме Тайра:

— Особенно хороша была Томоэ — белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, славной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю — с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, отважно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую пропасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой панцирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о её подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге!

Так и Сора-тян — прекрасна и великолепна, белолица и с длинными волосами, грозна и горда, одна равна тысяче как и славная воительница из дома Тайра. Уверен, поколения самураев гордились бы такой наследницей. Однако самурай — это значит поединок, а поединок — значит правила. А у нас сегодня только одно правило… значит остальных не существует. Ничто не истинно, все дозволено. Воины и солдаты — у них много общего, эти люди все же соблюдают правила и нормы. И не поймите неправильно, я только за правила, за договоренности, ведь это позволяет нам прекращать конфликты, но если уж ты устанавливаешь правила — будь внимателен. Это все еще о ошибках в контракте, написанных восьмым шрифтом на третьей странице.

Я встаю с лавочки и иду к оружейной стойке, по дороге — проходя рядом с ней. Сора стоит в ожидании готовности ее соперника — стоит с прямой спиной и вздернутым подбородком. Что за люди в самом деле. Проходя мимо Соры, я делаю легкий шаг за ее спину и, прежде чем она среагирует — коротко дергаю ее за воротник кендоги на себя. Вскрикнув она взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие, но я уже совсем близко к ней, я обвиваю одной рукой ее шею, а другой — замыкаю замок на затылке. Удушающий прием, тот же самый, что я применял на Томоко. Только здесь вот есть разница — девушка у меня в руках не в пример Томоко тренирована, сильна и быстра. Вот только в такой позиции все что она может — это сопротивляться сильнее чем моя одноклассница. Неожиданно для меня Сора не делает попытки освободится от захвата руками, не бросает боккен, пытаясь разорвать хватку моих рук, она перехватывает боккен и пытается проткнуть меня им, «Удар скорпиона»!

Я прижимаюсь к ней плотнее, чувствуя через ткань кендоги и хакамы упругую тяжесть и силу ее тела, каждый ее изгиб. Она сопротивляется, все еще взмахивая боккеном, но тщетно, я прижался к ней вплотную и подбил ее ногу. Мы падаем на бок и я не теряя времени, споро — обвиваю ее ноги своими и вытягиваю ее, прогибаясь в спине. Все. Здесь уже не уйдет. Я чуть расслабляю захват, чтобы она не задохнулась и смогла говорить.

— Сдаешься? — спрашиваю я, удерживая ее в таком вот положении. Краем глаза я вижу, что никто из технического персонал и ухом не ведет. Что значит профессионалы, а ведь ее кендоги из-за моего захвата изрядно разошлось на груди, и я надеюсь, что у нее там спортивный топик или перебинтованная грудь, как у героинь манги. В противном случае телевизионщикам придется заблюрить наш поединок на ТВ, но они обязательно выпустят вариант «без цензуры» на дивиди и блю-рей. Может сами мы и не станем знаменитыми, но соски Соры-тян точно будут иметь успех. Я бы и сам на такое посмотрел.

— Ты! Это нечестно! — возмущается Сора, напрягаясь и пытаясь разорвать захват. Тщетно.

— Ты же сама сказала «без правил». Правило тут только одно — сказала ты. Поединок продолжается, пока один из нас не сдастся, ну или не будет в состоянии продолжать поединок. Верно?

— Нападение со спины! — рычит Сора: — недостойно воина!

— Это… занимательная дискуссия — отвечаю я, сдерживая ее попытки освободится: — но вопрос остается прежним. Сдаешься?

— Вот еще! Я в состоянии продолжать! Я… — она изгибается всем своим сильным и упругим телом и в другой ситуации я бы посчитал это достаточно эротичным, но сейчас такое ощущение как будто у меня в руках бьется сильная рыбина, вырываясь. Держать ее вот так утомительно, и она все еще в состоянии сопротивляться только потому, что я намеренно ослабил захват, давая ей выговорится. В ответ она решила, что может сопротивляться и что я все равно ее отпущу, потому что она не сдается. Наивная японская девушка.

— Имей в виду, ты сама на это напросилась — говорю я и напрягаюсь, пережимая ей шею, вернее — сонную артерию. Такой захват уже показал свою полезность в деле обучения девушек, в том числе и потому, что я не раздавливаю трахею, оставляя место для вентиляции легких, а перекрываю доступ свежей крови с кислородом к головному мозгу. Тут главное вовремя остановится, как только…

Сора начинает биться в моем захвате с удвоенной энергией и силой, она рычит и вырывается, ее тело сводит судорога и наконец … наконец она обмякает. Выждав некоторое время — я ослабляю захват. Жалко, что не было времени впитывающую пеленку постелить… или раздеть ее, замарает же одежду — думаю я. Но тепло не растекается под нами, значит обошлось. Люди вообще разные, вот у Томоко так, а у Соры — эдак.

Я осторожно разжимаю захват, сажусь рядом, перекатываю Сору на спину, проверяю дыхание и пульс. Перекатываю ее на бок. Краем глаза вижу в стане технических работников легкую панику. Они там активно жестикулируют и совещаются вполголоса, указывая на творящееся безобразие. Понятно, получить в результате съемок шоу труп в своем павильоне для съемок — это ж крик-шум-скандал и вообще, могут и шоу прикрыть. Вот такой пиар им не нужен. Как там в заголовках завтрашних газет «Убийца из старшей школы задушил девушку прямо на глазах у всех!» или там «Хладнокровное убийство на камеру» и конечно «Убил и изнасиловал».

Несмотря на такое активное движение в рядах съемочной группы — никто не бросается к нам с аптечкой первой помощи, не вызывает медиков и даже не подходит с естественным вопросом «она там живая вообще?». Да, с нами может общаться Шика-сан, менеджер по всем вопросам сразу, но ее в павильоне нет, а нарушить инструкцию они не решаются. Может все еще обойдется?

Я оборачиваюсь к камерам и съемочной группе. Видно их не очень хорошо, свет мешает, но силуэты я в состоянии разглядеть.

— Все нормально, все под контролем — сообщаю я в Центр Управления Полетом: — она просто потеряла сознание. Не переживайте.

— Ээм… — раздается оттуда: — а надолго? Она вообще придет в себя?

— Вот-вот очнется — киваю я: — Not my first rodeo, man…

— Хорошо, коли так. — отвечают из полутьмы и все замолкает. Мы сидим, вернее — я сижу, а Сора-тян лежит… с распахнутым на груди кендоги и я заботливо заправляю края, так чтобы в окружающий нас эфир попадало меньше ее обнаженного тела. И кто одевает эти штуковины без нижнего белья? Может у нее стиль такой — Школа Полуобнаженного Меча. Или там Путь Меча Без Трусиков. Хотя насчет трусиков я как раз не уверен, это я видел, что она у нас под кендоги топлесс, а может трусики и на ней… интересно какого цвета? И фасон…

— Ааарх! — резко вдыхает Сора и садится на месте. Некоторое время смотрит в пространство, моргая и поводя головой из стороны в сторону. Наконец ее взгляд останавливается на мне. Она снова моргает и в ее глазах наконец появляется что-то осмысленное. Я слегка напрягаюсь, готовый ко всему и в первую очередь — к атаке. Вообще, любая потеря сознания, неважно нокаут это или удушение — приводят к обнулению кипящих в крови гормонов и человек, который только пришел в себя после такого — как правило совершенно неагрессивен. Ему попросту надо заново набирать адреналин, а запасы гормонов у нас не бесконечны. Так что вероятность того, что Сора сейчас атакует меня голыми руками (валяющийся на полу боккен я конечно отодвинул в сторону) — минимальна. Но не нулевая. Она — тренированный боец, у нее и запасы боевых гормонов в организме побольше, да и преодолевать себя она умеет. Потому я все-таки напрягся. От девушки с сильными руками мечника можно ожидать и удара «рука-копье» в горло, такие они тут, горячие японские девушки.

— Все в порядке? — спрашиваю я у нее: — как себя чувствуешь?

— Я… — говорит Сора замедленно, потом машинально ощупывает свою шею, там, где я передавил ей сонную артерию и яремную вену: — Ты! Ты…

— Я — подтверждаю я, слегка отодвигаясь от нее в зону, где для того, чтобы перебить мне гортань «рукой-копьем» или «рукой-мечом» — ей придется встать. Все же защита. Сора прищуривается, измеряет расстояние между нами взглядом опытного бойца и привстает…

Я вскакиваю на ноги, готовый отразить атаку и повторить жизненный урок девушке-мечнице. Сейчас мы играем на моем поле — у нее нет боккена в руках, а уж рукопашная схватка даже с компетентным противником — это уже моя прерогатива. Как бы она не была подготовлена — у нее вряд ли получится, хотя и недооценивать противника я не буду. Кровь пульсирует у меня в висках, весь мир словно замирает на месте в ожидании…

— Спасибо за урок… — говорит Сора-тян и опускается на колени передо мной, упираясь лбом в пол: — я поняла.

— А вот сейчас ты делаешь рай… — говорю я, понимая, что выгляжу крайне глупо, стоя в боевой стойке перед коленопреклоненной девушкой.

Глава 25

Сора-тян — серьезная девушка. Она тут не за мирской славой или чтобы прорекламировать местную школу кендо и получить проценты. Ей этого не надо. Она у нас наследница древнего самурайского рода и будущая глава корпорации. Наверное. Потому что только вот этим предположением я могу уложить в голове тот факт, что она тут же вцепилась в меня как репей в собачью шкуру и настояла на «поговорить». Нормальные люди так не поступают. Обычно нормальные люди с настороженностью относятся к тем, кто только что лишил их сознания, дав почувствовать свое физическое преимущество. Нормальные люди стараются избегать таких людей и таких ситуаций. А Сора словно в лотерею выиграла — сидит довольная, чай пьет. Разве что переоделась в свой обычный строгий костюм.

Здесь в «гостиной» сейчас тихо, все на репетициях или тренировках. Или на уроках. У меня перерыв, а у Соры — должна быть тренировка, которую она безбожно пропускает.

Я сижу напротив, за небольшим пластиковым столиком и поглаживаю свой бок. Педагогический талант Нобу-сенпая все еще дает о себе знать тупой пульсирующей болью в печенке и потому я воздерживаюсь от печенек и конфеток. Передо мной просто вода в чашке. Столик у стены и в нормальном помещении здесь должно было быть окно, но это же чертова студия, реалити шоу. Потому вместо окна — зеркальное стекло. По ту сторону стекла с односторонней видимостью — должны быть установлены камеры и операторские бригады записывают все, что мы сейчас делаем или говорим. Вот если сейчас Сора-тян сорвет с себя пиджак и предложит заняться этим прямо на столе (а я — конечно займусь, потому что ни больная печенка ни бригада операторов за стеклом не должны останавливать настоящего мужчину! Настоящего мужчину может остановить только отсутствие согласия девушки… хотя… ) — то вся эта сцена будет в эфире с пискелями на месте ее сисек — через два часа, а в «ограниченных изданиях без цензуры» — к вечеру. Надо было перед тем как на шоу записываться — какой-нибудь местный афродизиак выбрать спонсором. Акс эффект! Столько денег мимо проходит…

— Что значит «а сейчас ты делаешь рай?» — задает вопрос Сора. Она серьезна и спокойна как и всегда и только в ее глазах, где-то очень далеко — начала светиться легкая искорка. Я вот такие вот искорки — издалека чувствую. Такие вот искорки — это когда в голове тараканы фейерверк устраивают. Всегда обожал девушек с примесью легкого безумия, а отличались они вот такими искорками в глазах. С такими вот скучно не бывает. Только снаружи Сора производит впечатление «девушки в футляре», если перефразировать Чехова, только в отличие от преподавателя Беликова — она не пыталась укрыться в своем футляре от мира, скорее — берегла мир от себя. Потому что совершенно точно знала, что с этим бедным миром произойдет, если она даст себе волю.

Я внимательно изучаю искорку в глубине ее глаза, которая медленно гаснет, оставляя здесь только серьезную девушку в хорошем костюме. Я как будто на собеседование пришел.

— Что значит эта фраза? Есть такая притча, Сора-тян … если тебе интересно? — говорю я и Сора серьезно наклоняет голову — интересно ей. Но не делай лишних выводов, человек, мне просто интересно и все. Выкладывай.

— В ту далекую эпоху, когда в стране Ямато после восстания крестьян в Симабаре сегунат Токугава провозгласил политику Сакоку — изоляции, по всей стране стали уничтожать христианских миссионеров. А надо сказать, уважаемая Сора-тян, что в то же время в стране Ямато жил-был один самурай, который прознал про христианскую концепцию ада и рая после смерти. Думаю, мой одноклассник Хироши объяснил бы это ему лучше кого бы то ни было, но Хироши тогда только осваивал искусство выглядеть как человек и не мог ничем помочь. Этот самурай отправился на поиски человека, который объяснил бы ему что такое ад и что такое рай. И вот в одной заброшенной деревушке он нашел скрывающегося от властей христианского священника, миссионера. Он поклонился ему со всем уважением и сказал — «Святой отец! Я — самурай, воин и не раз я смотрел в лицо смерти, не раз я сам отправлял своих врагов в ту страну, откуда нет возврата. Твое учение говорит о том, что после смерти нас ожидает рай или ад. Я пришел спросить у тебя, не мог бы ты объяснить мне что это такое?» — я делаю паузу и отхлебываю водички. Смотрю на Сору. Сора смотрит на меня. Вот кто у нас наверняка был самым примерным учеником в школе — она меня просто взглядом пожирает, да еще и руки друг на дружку сложила, словно за партой сидит.

— И случилось так, что святой отец в той деревне оказался очень мудрым и смелым или же чрезвычайно глупым человеком, потому что встал он, посмотрел на самурая, преклонившего голову перед ним и фыркнул. — в глазах Соры что-то неуловимо меняется и я развожу руками.

— Да! Фыркнул и засмеялся. И бросил самураю в лицо: — «Ты?! Самурай? Да ты просто бродяга! Сын собаки, который шляется по миру и докучает людям своими глупыми вопросами! Ступай отсюда, пока я не побил тебя палкой!» А как ты понимаешь, Сора-тян, говорить такое самураю с мечом за поясом в эпоху Сакоку — это не самое мудрое решение с точки зрения перспективы долгой жизни. — я вижу, как глаза Соры-тян сузились, а пальцы ее руки чуть дрогнули. Уверен, она уже представила и это оскорбление, и стиснутые в обиде зубы, и как ладонь падает на рукоять, обтянутую шершавой акульей кожей и как клинок описывает красивую дугу в воздухе, а обидчик разваливается на две половины, разрубленный косым замахом от плеча до поясницы.

— И опустил самурай руку на рукоять меча и чуть-чуть, едва выдвинул его из ножен, готовый разрубить священника пополам, потому что он убивал людей и за меньшее. Посмотрел на него священник и сказал: — «Вот сейчас, сейчас ты делаешь ад». Задумался самурай и понял, что хотел сказать ему священник. Понял, что мы сами себе делаем ад на земле своими действиями, своими словами и вовсе не обязательно умирать, если ты хочешь познать адские муки. Задвинул он меч в ножны и поклонился священнику еще раз — на этот раз ниже, с уважением. И сказал — «Спасибо за науку, святой отец». И тут священник улыбнулся и ответил ему — «А вот теперь ты делаешь рай». — я закончил и потянулся за своей чашкой. Отпил воды и задумчиво посмотрел на наше отражение в одностороннем стекле.

— А что было дальше? — спрашивает Сора, немного отойдя от магии рассказа. Я хмыкаю.

— Кто знает. Может быть самурай бросил быть самураем и стал монахом или отшельником и ушел в путешествие. А может быть — нет. Может он погиб в сражении за свои идеалы и чашку риса, а может быть — умер уважаемым человеком в своей постели, в окружении своих внуков. Но главное — то знание, которое он приобрел. Мы сами можем сделать ад или рай на земле своими руками. Здесь и сейчас. И я очень благодарен тебе за то, что ты поняла меня правильно.

— В благодарности нет необходимости — отвечает Сора и слегка, чуть-чуть — краснеет: — каждый на моем месте поступил бы так.

— Хм. — хмыкаю я. Не каждый, ой далеко не каждый, Сора-тян. Это мне повезло что ты — действительно воин из благородного рода. Потому что обычная девица потом стала бы кричать что ее придушили и хотели изнасиловать и вообще мужчина против женщины, да еще со спины — нечестно и неблагородно и … много чего. Для того, чтобы признать свою ошибку, да еще поблагодарить за науку надо быть невероятно мужественным и действительно благородным человеком. Потому я сейчас и смотрю на Сору с уважением. Все-таки единоборства воспитывают в человеке очень положительные качества.

— Я поняла, что именно ты хотел сказать этим своим поступком — добавляет Сора: — когда договариваешься о правилах — будь внимательна к деталям. Я недооценила тебя в начале, увидев только твое видео.

— Да? Это как? — заинтересовался я. Мне и правда интересно как люди меня сейчас воспринимают в свете этого видео. Сора начала объяснять. Как и полагается воину — ее раздирают противоречия между эффективностью и традицией. С одной стороны — катана это красиво и круто, а с другой — пистолет проще и эффективней. Традиционные боевые искусства, вроде кендо или там стрельбы из лука — были очень нужны в средневековой стране и практически бесполезны сейчас. Вот реально трудно представить себе ситуацию, когда тебе пригодится умение попадать из японского ассиметричного лука точно в цель. А ведь самураи — прежде всего даже не мечники, а именно лучники. Потому каждый, кто занимается традиционными боевыми искусствами — больше в традицию и все такое. Но несмотря ни на что — они все воины, или по крайней мере хотели бы быть таковыми. Так европейские фанаты исторического фехтования хоть раз да представляли себя в ситуации, когда «они такие на меня, а я в полном боевом, в кольчуге и меч-бастард при себе». По крайней мере я бы представлял. Так же и мечники-кендоки, уверен Сора-тян, поднимая над головой тренировочный синай представляла себе холодное лезвие катаны и врага в самурайских доспехах напротив. Которые что-то там злоумышляет против дома Тайра. Знавал я одного фехтовальщика, так тот на полном серьезе таскал с собой повсюду трость — говорил, что с ее помощью всегда может отбиться от хулиганов или «по крайней мере остановить на расстоянии». Это его утверждение я проверил на практике, выписав «жизненный урок» проходом в ноги. Нельзя остановить восьмидесятикилограммовое тело, набравшее хорошую скорость тычком трости. Можно при этом убить тебя — если это будет не трость, а рапира, но с тростью этот номер не пройдет.

Как и все эти ребята — Сора-тян хочет проверить насколько ее умения действительно умения воина, насколько они применимы в реальности, а ведь никто сейчас на мечах не сражается и все мы знаем, что зоны поражения в кендо ограничены и правила и школа Муненмусо-рю…

— Что?! — переспрашиваю я.

— Муненмусо-рю — отвечает Сора-тян: — школа рефлективного ответа на угрозу. Одна из самых эффективных и известных, воспитывающая настоящих мечников.

— Ага, ясно — киваю я. Если ты считаешь себя мечником… если ты всегда считал себя мечником, а не спортсменом — то тебе должно быть тяжко в рамках границ и правил, какой же ты мечник, если ни разу не поднимал в бою настоящий меч, а не мягкий и относительно безопасный синай, меч из бамбуковых полосок, скрепленных вместе, если ни разу не разрубал настоящего соперника от плеча к пояснице, не отрубал голову и не держал ее в руке, показывая своим войскам, если не сжигал деревни и не …

— Ты болен? — сочувственно спрашивает меня Сора, наклоняя голову: — у тебя глаза… извини, а я тебя чуть боккеном не…

— Все со мной в порядке — отвечаю я, возвращаясь в реальность: — я просто понимаю тебя и твое положение.

— Правда? — поднимает брови Сора: — а то я сама себя порой не понимаю. Мне… я обычно не разговариваю так помногу с незнакомцами, но сегодня… — она замолкает, не понимая, почему она так со мной разговорчива. Я понимаю. Все тот же импритинг, все то же состояние сатори после перенесенного опыта близости смерти, ведь подсознание не знает и не должно знать что я не удушу ее до смерти, для нее этот тот же смертельный опыт, что и для Томоко, только в отличие от Томоко — она готовила себя к этому. Каждый воин — готовит себя к смерти. Потому и перенесла она все не в пример легче, однако состояние сатори бесследно не проходит. Как там говорилось в «Дублерах» — ведь величие, сколь кратким бы оно не было — остается с вами навсегда. И сейчас у нее адреналиновый откат, во время которого она подсознательно больше доверяет людям, а эффект импритинга еще и привязывает ее к конкретному человеку, обозначая его как наставника, родительскую фигуру. Тут осталось только сделать умный вид — и получишь нашивку инструктора невинных дев с мечами. А уж умный вид я умею делать, мне достаточно рот закрыть. Мама всегда говорит «промолчи, сойдешь за умного».

— Да, я понимаю твое стремление приближать свою технику к реальности. — говорю я и по вспыхнувшим в глазах искоркам, понимаю, что попал в точку: — но ты должна понимать, что исследование нового как правило означает ревизию старого, а то и отказ от него.

— Миямото Мусаси никогда не следовал традициям и устоям, всегда применял то, что было самым эффективным на поле боя! — отвечает мне Сора, вскидывая голову: — думаю, что я готова учится новому! Меня интересует твоя эффективность в бою, твои умения и способности, твое мышление и владение собой. Ты научишь меня этому, сенсей?

— Как-то быстро это все у тебя, Сора-тян, не находишь? — бормочу я, смотря на наклоненную голову Соры. Та тут же вскакивает со стула (слава богу, думаю я), обходит стол и падает на пол в сайкэйрэй — поклоне на коленях, когда лоб касается пола.

— Мы же с тобой участники шоу! Вставай, что ты делаешь! — шиплю я на нее, вскакивая в свою очередь и поднимая ее на ноги. Сора отказывается вставать на ноги, уверяя, что жизнь ее отныне принадлежит сенсею и что она не сможет жить с таким позором и семья ее не пример, разве что… тут я закатываю глаза и говорю «да». Еще не вполне понимая, чему именно я говорю это самое «да», но испытывая огромное желание чтобы этот фарс наконец закончился.

Вообще не понимаю, о чем сыр-бор. Ну да, придушил тут девчонку, показал, что хитер и коварен, а еще умничать умею, хотя до этого Нобу-сенпай мне дал понять, что поскромнее надо быть. А Сора-тян — красивая, умная, серьезная, еще и чемпионка какая-то в этом кендо. Уверен у нее куча поклонников… сколько ей лет, кстати?

— И что тебе надо от меня? — спрашиваю я, наконец усадив Сору обратно на стул. В ее глазах искорки становятся все больше и больше. Ей все это нравится, и я не понимаю почему.

— Научи меня — отвечает Сора: — как ты это делаешь?

— Да там ничего особенного, видела же — отвечаю я: — это ж просто драка…

— Просто драка?! — Сора вскакивает со стула, и я уже напрягаюсь при мысли что опять ее поднимать придется, но она вспахивает на сцену, которая стоит в углу гостиной: — просто драка?! — она задирает юбку повыше и у меня возникают фривольные мысли о том, что всё таки это шок получит свою клубничку, но нет. Юбка-карандаш мешала ей, как царя Леонида отягощала броня. Она просто начинает двигаться. По кругу. Ее ноги и ее руки — все движется одновременно не то в танце, не то в … эти движения! Мурашки пробегают у меня по коже.

Она останавливается и смотрит на меня. Я — мысленно вспоминаю тот самый злополучный видеоролик. Движения. Она движется точно так же.

— Многие не понимают — говорит она: — многие видят просто драку. Но я вижу, как ты двигался. Это — танец Ивы, третий круг посвящения… и я никогда не видела их в бою, особенно в рукопашном.

— Эээ… понимаешь, тело человека устроено одинаковым образом и движения, которые мы осуществляем для самообороны — они ограничены. Это просто совпадения, эффективная техника передвижения в девяноста процентов случаев будет похожа. Мы ходим ногами, берем что-то руками и тут нет заговора… — говорю я: — совпадение.

— Совпадение — прищуривается Сора и я понимаю, что мне не верят ни на иену.

— Хочешь анекдот? Хороший — про курицу и итальянскую мафию — предлагаю я.

— Анекдот?

— Так вот, однажды курица решила вступить в мафию. Пошла курица к капо и говорит: я хочу вступить в мафию! А капо отвечает ей: нет никакой мафии, курица, иди домой. Тогда курица приходит к консильери и говорит: я хочу вступить в мафию! А консильери отвечает ей: нет никакой мафии, ты глупая курица, ступай себе. Тогда курица приходит к дону Карлеоне и говорит: я хочу вступить в мафию! А дон отвечает ей: слушай, курица, нет никакой мафии, это все сказки, иди уже домой и не досаждай мне своими глупостями. После этого курица заплакала и вернулась в курятник. А там ее спрашивают: вступила ли она в мафию? А курица отвечает: никакой мафии нет. И тогда остальные куры поняли, что она вступила в мафию. И начали ее бояться.

— И? — спрашивает меня Сора, поняв по паузе, что история закончена.

— Я как та курица — объясняю ей: — ничего еще не сделал, но имидж уже сформирован.

Глава 26

Итак. Дано — Сора-тян, наследница древнего самурайского рода (ой да ладно, подумаешь ее отец — обычный менеджер по продажам, у нее наверняка есть дед по имени Хаято, который возглавляет собственное додзе), будущая глава корпорации (и здесь должен у нее дед быть) и просто очень и очень старательная и серьезная девушка. Такая вот Наоми в квадрате. Перфекционистка. Из породы людей, которые «либо хорошо, либо никак», а вернее «либо отлично… и никакого, либо!». Как лечится — мы знаем. Специфика ситуации и самой Соры — в том, что она позиционирует себя как воина и, следовательно, с ней будет легче.

— Первый урок? — поднимаю я бровь: — пока не будет никаких уроков. — вообще мысль о «научить человека преодолевать социальный страх путем обнажения» соблазнительна своей простотой, однако мы с ней на шоу и если она тут с себя все скинет — то завтра на всех таблоидах префектуры будет, а послезавтра — и национальных, учитывая ее отличную физическую форму. Нет, я в этих вопросах всегда за безопасность и отсутствие урона имиджу моих последователей в публичном пространстве. Первое правило бойцовского клуба, да…

— Но я могу рассказать тебе притчу, как ты уже поняла — я могу ими разговаривать. Нет, серьезно… — говорю я, видя, как она скептически смотрит на меня. Могу. У меня запаса притч, поучительных историй и отвратительных анекдотов — на годы вперед хватит. Был бы я Шахерезада, то жил бы вечно. А шах с ума бы сошел, на моих-то историях.

— Слушаю, сенсей — наклоняет голову Сора, со всем вежеством, положенным неофиту перед уважаемым гуру. Чувствую я себя неловко, потому, как и она не сопливая салага и я не умудренный жизнью старец.

— Давай-ка мы с тобой всю эту историю про сенсея и обучение не будет другим рассказывать, хорошо? — спрашиваю я у нее и она кивает головой, мол все поняла, сенсей, будет исполнено, сенсей. Никому ничего не скажу, сенсей. Вот исключительно дурное у меня предчувствие, глядя на нее, но вроде и прикопаться не к чему, сказал — согласилась.

— Хорошо. Так вот… у нас еще есть время?

— Еще минут пятнадцать — говорит Сора, бросая взгляд на свои наручные часы: — занятия у других закончатся.

— Хм. Странно, что нас никто на занятия не позвал — говорю я, а потом понимаю, что и не позовут. Такие вот неформальные встречи и общение между участниками конкурса — само— оно для шоу, а шоу тут в приоритете. Именно шоу, которое маст гоу он, а не наши занятия, наши уроки, наши знания и прочая муть. Мы в жестоком и холодном мире и пока мы тут развлекаем зрителя — все тип-топ, Тони, все зашибись. Значит у нас есть еще пятнадцать минут.

— Я вообще-то надолго тут не задержусь — говорю я: — а после шоу у нас будет время для чего угодно. Но что я смогу в рамках именно этого проекта тебе показать — покажу.

— Понимаю — склоняет голову Сора: — некоторые техники нельзя показывать широкой аудитории… — она кидает быстрый взгляд на зеркальные окна: — я понимаю.

— Не то, чтобы это было секретом или тайной… — говорю я и вижу в ее глазах — понимание. Опять понимание. Правда совсем не то, которое я ожидал. Я ожидаю обычное, наше простое, японское понимание — мол, ясно, понятно, вопросов нет. Но у нее в глазах — такое вот, лукавое понимание, с подмигиванием и ухмылкой, мол я-то понимаю, заливаешь тут баки, трешь в уши махорку, вешаешь лапшу на уши, ну-ну, я-то понимаю. Это ты же специально, для них говоришь, а на самом деле это все секретные, тайные техники клана Ига, совмещенные с клановыми секретами Кога, которые были переданы тебе папой из Ига и мамой из Кога, такие вот Ромео и Джульетта из шиноби. И я, кстати — в то что мама из клана воинов тени — вполне могу поверить. Только ниндзя столько красного вина может выдуть и не умирать с утра с похмелья. Это тайная запретная техника, и уж ее то миру точно знать не стоит. Сопьются.

— Ну и ладно — говорю я вслух. Что себе там Сора напридумывала — меня не касается. Согласна подождать со всем этим «ученичеством» и слава богу. А то методики у меня … неконвенциональные, а за некоторые из них меня ассоциация психологов и интернет-коучей вообще распнет. И мне кажется, что некоторые из моих метод вообще уголовно наказуемые в этой стране… как и в любой другой. Так что это у нас не ложная скромность или там недостаток самооценки, это скорее суровая необходимость. Соблюдай первое правило бойцовского клуба, если не хочешь, чтобы этот самый клуб разогнали нафиг, а кое-кого и посадили. Нам неприятностей с законом не надо, у нас и без него неприятности есть. Мы и сами справимся со святым делом по нахождению неприятностей. Как там говаривал котенок по имени Гав — как же не идти туда, где эти самые неприятности тебя ждут? Я вздыхаю и перевожу взгляд на циферблат часов, что висят на стене. Время у нас еще есть.

— Итак. — говорю я: — десять минут у нас есть, вернемся к притче. Жила-была на свете одна девушка, красивая и боевая, совсем как ты. И вот решила она стать Охотницей на Драконов. Она пошла учиться этому нелегкому ремеслу, прочитала все книги про драконов и охоту на них, обучалась у лучших преподавателей, прошла суровые тренировки, закалила тело и характер. На оставшиеся от семейного состояния средства — закупила себе лучшую экипировку — гарпуны, сети, мифриловые кольца и конечно же меч и копье. И вот прошло десять лет, и она наконец стала дипломированной Охотницей на Драконов. И … — тут я делаю то, что американцы называют pregnant pause — задерживаю дыхание и гляжу на свою собеседницу в ожидании. Пауза затягивается, затягивается и затягивается…

— И? — спрашивает Сора, не выдержав пытку неизвестностью и саспенсом.

— И за всю свою жизнь она не встретила ни одного дракона. — закончил историю я. Наступает молчание. Сора переваривает. Сора поднимает голову и встречается со мной взглядом.

— И какова мораль этой истории? — спрашивает она и поднимает палец, не давая мне ответить: — дай-ка я угадаю. Мораль в том, что не надо тратить время и деньги на бесполезные в этой жизни умения, такие например, как владение мечом.

— Вовсе нет — пожимаю плечами я: — да, девушка не стала Охотницей на Драконов, но ее умения помогли ей стать лучшей Охотницей на Зверей, Капитаном Имперской Стражи, а закаленный характер и сила воли, умение управлять собой — стать Советницей Императора… а природная красота и талант разбираться в людях — стать Императрицей… знание человеческих слабостей и законов в драконьих стаях — позволило остаться Императрицей после смерти Императора… а потом — кто знает… может она стала Богиней. Или Демоницей — она могла стать тем, кем она хотела. Захватить мир и завести себе гарем из мальчиков и девочек. Чего там обычно люди хотят?

— А вот сейчас ты просто придумываешь — говорит Сора и моргает глазами: — не было такого.

— Но могло быть. На самом деле здесь есть и немного о том, что надо бы учиться чему-то прикладному, но даже обучение самому бесполезному делу на свете — не бесполезно. Как минимум ты учишься учиться. Закаляешь характер. В твоем же случае — развиваешь силу, гибкость, скорость реакции и координацию. У тебя уже есть все для того, чтобы … танцевать с партнером. Или партнерами.

— Я была права — неожиданно заявляет Сора: — я была права, ты — настоящий сенсей! Это видно по глазам, там внутри — ты старый-старый. И очень усталый.

— Видно, да? — вздыхаю я и чешу затылок: — ну, мало кто так в глаза заглядывает как ты, Сора-тян.

— Мой род всегда умел видеть человека таким, какой он есть, а не таким, каким его считают окружающие — отвечает Сора: — поэтому я с Кимико-тян… разговариваю. Она вовсе не чудовище, хотя с Риотой не очень вышло, да. Но я вижу, что она не плохая, просто … так случилось.

— А что там случилось то? — спрашиваю я. Наконец-то мне расскажут, что с этим несчастным Риотой произошло и почему от Кимико тут все шарахаются. Только Сора и Такеши с ней нормально общаются, но если вдуматься, то и Сора и Такеши — делают это весьма формально. Интрига, интрига. Сплетни в коллективе — никогда не бывают правдивыми и объективными, но и не возникают на пустом месте. Если суметь распознать субъективную оценку говорящего, поделить сенсацию и смакование подробностей на десять — то можно получить немного объективной информации, доверять которой все равно нельзя. Но и не знать, чем дышит коллектив — крайне опрометчиво. У нас тут нет сформировавшейся иерархии, как в классе, где доминирует Натсуми-тян со своими черно-белыми подружками, а значит надо держать нос по ветру… хотя бы для того, чтобы быть в курсе.

— Что случилось… — начинает было Сора, но в этот момент в «гостиную» вваливаются Нобуо и Юрико. Нобуо уже чего-то жует, комкает в руке обертку и метко бросает ее в мусорную корзину. Юрико — идет за ним, она моргает, увидев нас.

— Привет! — машет нам Нобуо: — уже закончили, да? — он не дожидается ответа, проходит дальше и плюхается на мягкое кресло-грушу перед телевизором. Тут же включает игровую приставку и забывает о нашем присутствии. Юрико — бросает на нас быстрый взгляд, кивает в знак приветствия и проходит к кофе-машине. Заваривает себе кофе и берет вазочку с печеньками. Присаживается рядом с Сорой.

— Будем знакомиться? — спрашивает она у меня: — ты вроде ничего.

— Меня зовут Кента, приятно познакомиться — говорю я и Юрико кивает.

— Я знаю — говорит она: — я — Юрико. Я пою и танцую, жонглирую заведенными бензопилами и факелами, прыгаю в бассейн с высоты и много чего еще. А ты — бьешь людей за деньги?

— Как правило я делаю это бесплатно. Было бы приятно хоть разок получить за это деньги — пожимаю я плечами: — но в целом ты права. Петь… петь я люблю, но не умею. Во! — приходит в голову идея: — я могу рэп петь.

— Рэп не поют. — говорит Сора машинально, отпивая из чашки. Видит, что я гляжу на нее, тут же отставляет чашку и складывает руки перед собой: — И-извини. Просто обычно там речитатив идет, это скорее читают, чем поют.

— А это идея — тянет Юрико и наматывает свой черный локон на палец: — как раз в твоем стиле, Кента-кун. Ты ж хулиган и все такое, тебе пойдет…

— Никакой он не хулиган! — яростно защищает меня Сора: — он на самом деле… — тут она затыкается, закрывает рот с такой силой, что мне кажется, что слышу, как у нее зубы клацнули. Молодец. Не знаю, что она там хотела про меня сказать «на самом деле он — утонченный и интеллигентный человек» или «на самом деле он еще хуже», но не сказала и то хлеб.

— … — Юрико смотрит на Сору, потом на меня и ее рот открывается буквой «О».

— И это не то, что ты сейчас себе думаешь! — твердо заявляет Сора, уверенная, что этим заявлением закрывает тему. Я мысленно качаю головой, внешне поддерживая покерфэйс. Надо сказать, что с поддержанием покерфэйса у меня такие же сложности, как и у Соры — с умением врать людям в лицо. Она у нас женщина-самурай, а эти совсем как скифы у Геродота, с детства обучены скакать на лошади, стрелять из лука и ненавидеть любую ложь. В свою очередь играть лицом чувства или отсутствие таковых — не приучен. Станиславский мне бы даже утку за собой не доверил выносить. Нет, ну я пытаюсь, конечно, но актером мне не быть, тут нужно предварительное убеждение себя до степени слияния лжи с реальностью, а сейчас времени у меня нет. И я чувствую, что прямо на моем покерфэйсе, на моей маске безэмоциональности начинает дергаться левое веко. Самое дурацкое в этой ситуации то, что нам с Сорой и скрывать то нечего, но как только она начала что-то придумывать, как вдруг и у меня все задергалось, а у Юрико появились обоснованные предположения. Она смотрит на меня, потом на Сору.

— Аматэрасу — вздыхает Юрико: — да что вы в самом деле. Я ж все понимаю, не маленькая. Ну нравитесь вы друг другу и чего? Просто я не понимаю, что тут скрывать, когда нас двадцать четыре на семь снимают. Что бы вы не натворили друг с другом… — ее глаза расширяются, и она прерывается. Какая-то идея приходит ей в голову. Она краснеет.

— Ты! Ты вот о чем сейчас подумала, а?! — требует немедленного ответа Сора, девушки-самураи прямолинейны и отступать не в их духе. Как там «я же вижу, что ты что-то плохое про меня думаешь!»

— Душевые кабинки! — говорит Юрико: — я только сейчас поняла! Там же камер нет, вы это в душевой кабинке делали!

— Что?! — раздается голос и это вовсе не мой голос и даже не Соры. Голос раздается от дверей. У дверей стоят Эйка-тян и Дездемона с Такеши. Сзади них высовывается голова Кимико.

— Не было такого! — тут же отрицаю я: — не в душевой кабинке!

— Неправда! — присоединяется ко мне Сора.

— Обалдеть — говорит Дездемона и лыбится, упирая руки в бедра: — так он у нас не только морды бить, а еще и по девкам специалист! А от тебя, Сора, не ожидала! Но все равно — молодец! Поздравляю!

— Молодцы оба! — хлопает в ладоши Эйка: — вот у нас и первая парочка появилась! Там в душевой этим вот заниматься не тесно? Я бы и сама… да не с кем тут… один заучка, второй нарцисс.

— Да в пень тебя, старушка — откликается Нобуо: — я не нарцисс! Я просто умею за собой ухаживать!

— В свою очередь возражаю против определения «заучка» и поздравляю Кенту-куна и Сору-тян с началом отношений — говорит Такеши. Мне он сразу начинает нравится. Зануда зануду издалека видит, вот. Прямо охота вскочить, поклонится и выдать в ответ что «слухи о имеющемся между мной и Сорой-тян коитусе и/или иных действиях, носящих сексуальный характер — являются ложными и неверными, явным преувеличением, не имеющем отношения к действительности. Тем не менее выражаю благодарность за поздравления, хотя и полагаю их неуместными». Думаю, что в этом случае Такеши понял бы что мы с ним на одной волне. Вообще Такеши мне нравится, он спокоен и всегда говорит понятным языком о том, чего хочет. Правда его внешний вид заставляет желать лучшего, эта вот безрукавка-свитер с ромбами поверх рубашки… такое ощущение, будто это он столетний дед а не я. Ну, да ладно, в конце концов он мужчина, а мы можем себе позволить…

— Зануда! — пришлепывает его ярлыком Эйка, подходя к нашему столу и нависая над ним всеми своими сантиметрами, она коротышка и сейчас явно наслаждается ситуацией: — ну, рассказывайте, молодые, как у вас это получилось? И насколько вы уверены, что ваши похождения завтра не будут выпущены дополнительным тиражом без цензуры? Я бы посмотрела, раз уж все равно все увидят.

— Эйка-сан! — возмущается Юрико, все еще красная: — нельзя же так! Это… это же интимное!

— Интимное оно если они этим дома занимаются, а на шоу — это уже общественное — парирует Эйка: — а что нам еще обсуждать? Как Барби нам репетицию завалила или как Нарцисс два часа занимал гримерку в павильоне?

— Я был там двадцать минут! Двадцать минут! И там есть другая гримерка! — взревел Нобуо с места, не отрываясь от игры в какой-то шутинг: — я стараюсь быть дружелюбным, но вы меня доведете!

— Все такие нежные… — пожимает плечами Эйка: — так что у вас там? В каких позах и сколько раз? А кто в вашей паре Эс, а кто Эм? И… может все-таки попросите у администрации отдельную спальню?

— Не было ничего! — хлопает по столу Сора, а ладошка у нашей девушки прочная, с мозолями от рукояти синая или боккена, сама рука — сильная, хлопок оглушает и кажется, что от него по помещению разносится легкий ветерок. Все замолкают.

— Не было ничего — повторяет Сора: — просто я попросила Кенту-аники стать моим сенсеем и обучить меня его движениям. Ну… после шоу.

В наступившей тишине слышно бормотание Юрико.

— И как я могла это угадать? — задается вопросом она: — вот как?

Глава 27

В нашей «гостиной» обычно всегда шумно. Хотя бы потому что нас тут восемь человек и всегда кто-то с кем-то разговаривает, кто-то смотрит телевизор, Нобуо вечно играет на приставке, не удосуживаясь надеть наушники или хотя бы приглушить звук, а в те редкие минуты, когда наступает пауза в боевых действиях Нобуо против НПС — слышно, как работает кофе-машина. Однако, как и в Книге Джунглей, у нас есть Водяное Перемирие и это тот час, на который Шика-сан выдает нам наши телефоны. Кстати, даже с выданными на руки телефонами — мы не можем позвонить или общаться в режиме чата — интернета тут нет, и сотовая связь глушится. Так что все что мы можем — проверить сообщения и ответить тем же. Потом, когда телефоны унесут куда-то, где есть связь — наши сообщения уйдут, а новые — будут доставлены. Полагаю, это во имя цензуры и контроля за информацией, ну и чтобы спойлеров не допускать.

Наступает тишина. Каждый на том месте, где его застала благословение связи и информации — сидит в молчании, чего-то там тыкая в телефоне. И я не исключение — сразу же захожу в раздел сообщений. У меня их одиннадцать штук. Одно от мамы — она беспокоится все ли у меня в порядке и инструктирует по форме одежды — дескать у вас там ангары и павильоны большие, постоянные сквозняки, одевайся теплее. И не позорь семью! Как именно не позорить семью не написано, а просто стоять в углу тоже не вариант, мама и сама обычно выбирает скорее проактивные действия, нежели пассивность и закрытость. Потому самый верный вариант — это как у Диснеевской Мулан — производить действия во славу семьи! Да, все эти победить монголов и спасти Китай. Хм… служит ли к вящей славе семьи Такахаси раздевание девушек и битье мальчиков? Или вот удушение Соры-тян? Будем считать, что служит. Прославляет род наш в веках. Спустя столетия, высеченные в граните на стенах Великого Храма Такахаси будут представлены эти сцены — удушения голой Томоко и одетой Соры. И туристы будут ахать и охать, и фотографироваться рядом, а если какая девушка хочет счастья в личной жизни и больших достоинств, распирающих блузку изнутри — то ей надо будет погладить гранитные достоинства Томоко, которые за годы таких вот суеверий будут блестеть, выделяясь на общем фоне.

Я хмыкаю и пишу маме, что все хорошо и что мною уже произведены действия во славу рода и семьи. Спрашиваю, как там папа и Хината, передаю привет.

Следующее сообщение — это фоточка от Томоко. Открываю ее и вижу, что девочки постарались. На фото — Наоми и Томоко. И палец Шизуки. В общем-то обычно вышло бы фото, если бы не парочка нюансов. Во-первых, Томоко у нас без одежды. Вот совсем. Она стоит за спиной у красной как рак Наоми и держит нашего председателя Клуба Экзорцистов за грудь, так, что не видно ее сосков. В свою очередь предплечье Томоко — целомудренно прикрывает ее собственные. Зато Наоми у нас не голая. В смысле — не совсем голая. Она — в красных веревках шибари, связанная методом «панцирь черепахи». И на переднем плане — палец Шизуки, протянутый горизонтально и закрывающий девушкам… хм трусиков на них тоже нет. Есть только палец Шизуки. В целом композиция вроде и не показывает ничего лишнего, но все на грани фола.

В голове возникают красочные картинки, как они все это снимали, сколько было дублей и как умаялись… и я остро жалею что меня с ними рядом не было. Жалко же.

Подпись к фото гласит что без меня скучают, что Наоми совсем от рук отбилась и некому ее связать да наказать как следует, что сама Томоко тоже считает себя от рук отбившейся и заслуживает наказания, возможно не такого жесткого как Наоми, но все же. Что же касается Шизуки, то о ней она ничего плохого сказать не может, потому что та учится ножи метать в помещении Клуба, а это так приятно и бодряще, когда рядом с тобой ножики летают. И вообще, о Шизуке только хорошее, потому что она, Томоко — все еще моя рабыня, а если Шизука в ней лишних дырок понаделает, то кому такая рабыня нужна будет? Не, не, не, все свои технологические отверстия Томоко будет беречь и по возможности не добавлять не предусмотренные природой. И … не позорь наш Клуб, вот.

Я улыбаюсь. Я пишу ответ. Что скучаю тоже. Что фотография вышла — просто шик и теперь я всю ночь спать не буду, представляя, как вы ее делали. Что я рад за технологические отверстия Томоко и обязательно накажу и ее и Наоми как только выйду за пределы этого информационного концлагеря. Что по моим расчетам будет уже на следующей неделе. Люблю, скучаю, жду встречи.

Еще сообщение — от Шизуки. Та пишет, что «эти» совсем уже распоясались и пробуют тут проводить ритуалы без меня. Друг с другом. И что она, Шизука будет себя беречь для будущего избранника и семьи. И что «эти» пытаются ее соблазнить своими жировыми отложениями, но она, Шизука — кремень и никогда… сообщение прерывается. Интересно, что с Шизукой случилось?

Пишу ответ. Короткое «молодец!» и эмодзи с большим пальцем, поднятым вверх. Оргии я одобряю. Если они все безопасно проводят, без третьих лиц и между членами клуба — все замечательно. Вернусь — проверю. В голове возникает картинка связанной Наоми, Томоко в чулках сеточкой и кожаном бюстгальтере и Шизуки с плетью в руках. И я такой — с планшетом в руке, отмечаю галочкой пункты для проверки, делаю замечания и «да не умеете вы! Отойди, дай я покажу!»

Фыркаю от смеха. Рядом фыркает Сора. У нее в телефоне тоже что-то забавное. Мы обмениваемся взглядами и снова опускаем глаза в телефоны. Каждый в свой.

Сообщение от Натсуми. Голосовой файл, который надо скачать и перенести в диктофон. Ай да Натсуми, ай да умница. Да, тут никого из знакомых нет и только твой голос будет со мной в ночной тишине, благо наушники я достал — попросил у Шики. Скачиваю файл, чтобы насладится голосом Натсуми позже, когда вокруг меня не будет гостиной и остальных участников. Как сказала Юрико — «это интимное». Надеюсь Натсуми-тян верно понимает политику партии и правительства и на этой записи она рассказывает какого цвета на ней трусики и прочие непристойности. Может даже что-нибудь из разряда «а сейчас мы с Мико сидим в моей ванной и я намыливаю ей спинку… передай привет Кенте, Мико-тян… а теперь мы будем намыливать не только спинку… не вертись, Мико-тян!».

Пишу сообщение для Натсуми. Пишу, что получил ее запись и уже оценил саму идею. Пишу, что искренне надеюсь на эротические фантазии в записи и если их нет — предлагаю ей задуматься над таковой возможностью. И это все только потому, что мы сейчас на достаточном расстоянии и она не сможет заехать мне в ухо за такие вот предложения. Манипуляторша.

Следующее сообщение. От Хинаты. Она пишет, что я — бака, потому что… потому что бака, вот! И что она за меня болеет и все в ее классе… да что там — в ее школе — будут за меня голосовать! Файтин! Гомбарэ! А еще, что Айка хотела выслать неприличную фотку, но она, Хината, грудью своей встала на защиту моей целомудренности и невинности и лично отредактировала «это безобразие». Следующим сообщением от нее было фото Айки в купальнике. Ну как в купальнике — я предполагаю, что в купальнике, потому что ниже шеи все на фото было заблюрено и размыто до степени полной невозможности отличить части тела Айки-тян от окружающего ее пейзажа. Хмыкаю. Пишу в ответ что ценю заботу и что сама она бака и что голым телом Айки меня не напугать, пусть высылает. И за родителями пусть присмотрит, как у них дела. Беспокоюсь я.

Еще раз разглядываю фото Айки, отмечая, что та выросла вполне симпатичной и есть какая-то изюминка в ее гордо вздернутом носике и таком взгляде свысока. Растет готовой хищницей, готова рвать и метать, и отстаивать свое место под солнцем. Жаль, что ниже шеи Айку от пейзажа не отличить, на этом шоу парню нужна вся помощь в сборе материала для мастурбации, какая только возможна. Так сказать, чтобы переносить тяготы и лишения…

Я фыркаю от сдавленного смеха вслух. Сора поворачивает голову и находит меня взглядом.

— Ты чего? — спрашивает она у меня: — что там?

— Подружка сестры фото отправила, но на фото ничего кроме головы — отвечаю я: — так сказать минус в список.

— Какой список? — моргает Сора: — у тебя список есть?

— У каждого парня есть список — уверяю я: — мастурбационный. То есть такой, где у тебя разложены объекты для сексуальной объективизации. В порядке снижения важности,

— Ты… ты этим занимаешься?! — брови у Соры-тян взлетают под кромку волос, и я вздыхаю.

— Конечно я этим занимаюсь. Не буду оправдываться в стиле «все этим занимаются», но вообще-то так и есть. Занимаются этим все, просто никто про это не говорит. — отвечаю я: — но мне от народа скрывать нечего, крокодил, крокожу и буду крокодить!

— Как-то это … неприлично — говорит Сора, начиная краснеть: — ну… говорить об этом.

— Ага — отмечаю я ее легкое покраснение и прочую физиомоторику лица: — ну вот у нас и есть тема для первого урока.

— Н-но…

— Между прочим стыд — это порождение социального страха перед порицанием группой твоих действий. Как правило. Стыд — это форма страха. Интересно, что быть бесстрашной — почетно, а быть бесстыжей — уже как-то не очень, нэ?

— Так и есть — кивает Сора: — я бы не хотела… быть бесстыжей.

— А придется — пожимаю плечами я: — недаром говорят, что все сокровища мира лежат по ту сторону твоего страха. Так и тут — все, чего ты хочешь достичь — всегда лежит по ту сторону твоих собственных ограничений себя. В данном случае — по ту сторону твоего стыда.

— Я ничего не боюсь — говорит Сора, встряхнув своими длинными, черными волосами: — но как же стыд? Это — важно! Стыд предательства удерживает от совершения предательства! Стыд поражения движет воина вперед!

— Не, это неверно — машу рукой я: — вот смотри, как говаривал старина Фрейд, мы делаем все либо из-за страха смерти, либо из желания продлить себя, то есть — желания секса. Упрощая все можно свести к позитивному и негативному стимулу. Можно действовать из страха. Страха поражения, страха неудачи, страха осуждения, страха что тебя уволят, и ты помрешь на улице в канаве от голода. А можно действовать из любви. Любви к близкому человеку, к своей семье, к своей работе, к своей родине. Но как правило те воины, которыми движет страх — проигрывают и ты знаешь об этом, верно?

— Ээ… да. — соглашается со мной Сора: — трус долго не живет. — я развожу руками. Вот за что мне нравится Сора — она не будет цепляться за формулировки и неточности в них, не будет отстаивать точку зрения, если видит, что неправа. Она умеет проигрывать и это подкупает. Прямая как палка, резкая как взмах меча, но в то же время — правильная. Такая как она никогда не нарушит своего слова и жестче всего спросит сама с себя.

— Вот видишь. — говорю я: — а значит нами не должен руководить страх. Или стыд. Только любовь… ну или иной позитивный стимул.

— А если я не испытываю страха, а хочу голову кому-то проломить боккеном? — задается вопросом Сора: — это я тоже из любви? Из позитивного стимула?

— Если нет страха — значит любовь. В данном конкретном случае — любовь к проламыванию голов боккеном. Или к проламыванию чьей-то конкретной головы. Оставим в стороне моральный аспект, равно как и уголовное законодательство… с точки зрения мотива все именно так.

— Хм. — задумывается Сора и вскидывает голову: — хорошо. Я поняла… сенсей. Что надо делать?

— А ты быстрая — удивляюсь я. Вообще Сора меня поражает, она как будто и не девушка вовсе, а рациональный человек в теле девушки. Да, это две больших разницы, как говорят в Одессе. Девушки бессознательно кокетничают в любой ситуации, а уж «умные разговоры с мужчиной» — это и вовсе поле битвы для их воспаленных умов. А Сора — реально слушает и делает выводы. С первого раза! Чудо, не иначе.

— Ну так? — в глазах у Соры — нетерпение. Предвкушение. И энтузиазм. Гремучая смесь. Где-то там, вдалеке, в самой бездне ее глаз — вспыхивают уже знакомые искорки.

— Хорошо — сдаюсь я: — давай поговорим об этом. Как часто ты мастурбируешь и что при этом представляешь?

— Я?! — лицо у Соры резко вспыхивает красным: — да я никогда… вот еще!

— Ну вот это и будет твоим домашним заданием — а ты попробуй — прищуриваюсь я в стиле Доброго Дедушки Ренина. Мне бы еще броневичок, куцый пиджак, кучу полуголых девиц, обмотанных пулеметными лентами вместо одежды, Томоко в кожаном бюстгальтере и с маузером, Наоми за пулеметом «Максим» и Шизуку с шашкой вместо ножика — и готово! «Сексуальная революция, о которой так долго говорили большевики — свершилась! Ура товарищи! От каждого по способностям и каждому по потребностям. Долой буржуазную ревность и собственничество, пролетарии всех стран — соединяйтесь в оргии!»

— Как — попробовать?! — никогда еще девушка-самурай не была в таком ужасе, по глазам вижу.

— Ты не знаешь — как? — красная Сора мотает головой в отрицании любых знаний по предмету. Бедненькая, не знает что с собственным телом делать. Сюда бы Наоми… кстати, она ж тоже перфекционистка, ей полезно будет расслабится немного. Надо будет их познакомить, ага.

— Тут ничего сложного — посмотри в интернете — начинаю было я и осознаю, что сглупил. Интернета тут нет. Информационная блокада, помнишь? Я вздыхаю. Сора вопросительно смотрит на меня, она-то понимает, что я затупил, что искать в интернете у нее не получится. С другой стороны, обучать взрослую девушку мастурбации — это ходить по охрененно тонкому льду, там недалеко и до «а давай я тебе все остальное тоже покажу, пока мы все тут без одежды». И не то, чтобы я этой части боялся, скорее я на нее надеюсь, но, блин, секс с неофитом, да еще и с девушкой тотчас задействует все механизмы природного импринтинга, а как результат — у нее могут начаться все эти романтические чувства. Учитывая то, что я не собираюсь останавливаться в своей просветительской деятельности на одной девушке, эти вот романтические чувства могут стоить мне проломленного черепа. Ай, к черту благоразумие, красивая девушка просит о помощи в деликатном вопросе, когда я отказывал барышням в беде?

— Хорошо — говорю я: — ты про пестики и тычинки знаешь? Вообще о процессе размножения?

— Вот не надо меня за дуру держать! — вспыхивает Сора: — все знаю!

— Ну вот. Процесс мастурбации — это фактически имитация полового акта — поясняю я: — с фантазиями и всем таким. Тебе главное начать изучать свое тело и его потребности, неправильных ответов тут нет. У каждого здесь свой подход. Все довольно индивидуально. И кстати — это будет очень полезно.

— Полезно?

— Проводили такой эксперимент — доводили до хронического стресса орангутанга. Бедное животное били током, обливали водой, не давали спать и все такое. Так вот, в своем обычном состоянии орангутанг мастурбировал три-четыре раза в сутки. Но во время стресса — до семидесяти пяти раз в сутки!

— Ого — бормочет Сора, впечатленная орангутангом.

— Во время этого выделяются многочисленные гормоны, снимающие стресс, обезболивающие и дающие разрядку утомленной психике — говорю я: — попробуй, это полезно. Потом поделишься опытом.

— Ээ… — зависает на некоторое время Сора, потом вскидывает голову с решительностью во взгляде: — будет исполнено, сенсей!

— И это я только второй день на шоу — говорю я сам себе: — с ума сойти. Что же дальше будет?

— Время! — говорит Сора, кидая взгляд на часы: — скоро телефоны отберут!

— Ай, точно! — я поднимаю телефон и проверяю следующее сообщение. Сообщение с незнакомого номера, вложена фотография. Жду, пока загрузится и … вот она Айка-тян, уже без блюра и пискелей, где-то на пляже в довольно смелом купальнике.

— Хм. — говорю я. Айка-тян молодец, достала мой номер и втайне от Хинаты все-таки прислала мне свое фото в купальнике. За волю к победе — заслуживает отдельного места в списке.

Глава 28

Все хорошее рано или поздно кончается, и вошедшая Шика-сан с извиняющимся видом собрала у нас телефоны в черный пакет. Нобуо долго не желал отдавать телефон, уверял что ему нужно с документами ознакомиться, а в комплексе все равно сотовая связь не работает и какая разница — у него телефон или нет. Но в конечном итоге сдался и опустил свой смартфон в черный пакет, как и все остальные.

— Смотри-ка — толкает меня в бок Эйка, кивая на Такеши. Я озадачиваюсь. Сперва тем, что мы с Эйкой уже в таких отношениях, что меня можно локтем в бок пихать, обращая внимание на окружение, а уже потом — видом Такеши. Таким его я ни разу не видел. Я в принципе Такеши-куна видел не так уж много раз и назвать себя знатоком внутренних течений Такеши-куна я не могу. Однако до сих пор он всегда вел себя очень ровно и правильно. Вот, правильное описание — ровно и правильно. Словно робот-андроид высшего толка, такой, чтобы не вызвать эффекта Зловещей Долины, но в то же время еще не достигший совершенства в сходстве с человеком. Похож на человека, очень похож, но ощущение что ты общаешься с куском пластика не проходит. Когда приходится близко общаться с Хироши — тоже возникает ощущение что рядом с тобой не человеческое существо, но под его кожей прямо-таки ощущается пусть чуждый, но все же биологический разум. Вроде как злобного хорька скрестили с Чужим и присыпали Евангелием сверху. А вот Такеши — он был похож скорее на робота модели «хороший мальчик», носит теплую вязаную безрукавку с ромбами на ней и играет на скрипке.

Тем страннее видеть модель «Хороший Мальчик Такеши» серийный номер 001 бис — в таком вот состоянии. Такеши был просто раздавлен. У меня покерфейс не получается, а уж на его лице и вовсе отчаяние было написано. И да — слезы на глазах. Набухают слезы и начинает дрожать нижняя губа, мелкой такой дрожью.

— Ну вот — говорит Эйка: — первая жертва писем из дома. Сейчас пойдет в туалет реветь.

— Воин не должен показывать своих слабостей — кивает Сора: — это логично.

— В самом деле … — говорю я. Согласен я с Эйкой и Сорой — не показывают мужчины своих слез и слабостей, но это не значит, что у нас их не бывает. Просто ревущий в истерике мужчина — зрелище отвратительное и непривлекательное. Поймите меня правильно, я и от девушек в таком вот состоянии не в восторге, но некий сексизм в этом вопросе все же присутствует. Мужики не плачут! Они могут орать, проклинать, рычать, ворчать, рыгать, блевать, драться и кусаться, но не плакать. В состоянии депрессии мужик сломает стол и трахнет кого ни попадя, лишь бы биологический вид и пол соответствовал, найдет себе компанию здоровенных бугаев и устроит с ними безобразную драку, потом с ними же нажрется до состояния риз, но реветь не будет. Мужик — это потное, вонючее и волосатое существо, которому все эти ваши депрессии неизвестны в принципе. Чтобы впасть в депрессию ему сперва нужно себе отрастить что-то хрупкое и тонкое внутри себя, а у него внутри все такое вот — выжигается алкоголем и травится никотином. И умирает в жутких мучениях. У мужика вообще жизнь проста и цели ясны — мужика ударить, девушку — трахнуть. Все. Красота.

На секунду я задумываюсь о том, что пора бы и мне повзрослеть и перестать объективизировать женщин как сексуальные объекты, а мужчин — как объекты для битья. В конце концов, надо больше сотрудничать с людьми и возможно даже найти ответ на Самый Главный Вопрос Вселенной, Жизни и Всего Такого.

В этот самый момент Такеши начинает плакать. Натурально реветь коровушкой, слезы разве что ручьем из его глаз не льются, последний раз я такое на арене цирка видел «Клоуны Бим и Бом» и специальная резиновая груша, на которую нажимаешь и струя из очков, как будто плачешь.

Я оглядываюсь. Все молча смотрят как Такеши ревет, размазывая слезы по лицу руками и всхлипывая. Все-таки сильно тут уважение к частной жизни и все это отношение «не лезь не в свое дело, не мешай людям». Ревет парень прямо в центре гостиной, на шоу, позорится, а окружающие — замерли соляными столбами. Вообще у меня тоже мелькнула мысль что не мое это дело, и вообще «хорошим мальчикам» надо бы опыта в этой суровой жизни набираться. А самый лучший опыт — это когда сам через всю грязь и говно проходишь. Как там у Черчилля — мне нечего вам предложить, кроме боли, пота, крови и слез. Мужчина должен сам пройти через огонь, воду и медные трубы… прямо вот в грязи и крови искупаться по глотку, хапнуть говна жизни, так сказать. Как там — за одного битого двух небитых дают. Так что ты можешь учить салаг жизни, тренировать их держать оружие и помогать укладывать рюкзак, но в бой каждый идет сам. И свою порцию дерьма каждый хлебает в одиночку. Так и получаются из салаг ветераны. Только так.

— Может подойдешь к нему? — говорит мне Эйка: — а то прям неудобно… — я бросаю на нее взгляд. Она стоит и прижимает руки к груди, искренне переживая за ревущего Такеши. Первая реакция — конечно же спросить: «А чего ты сама не пойдешь?», но я примерно понимаю — чего. Опять все эти межполовые интриги. Девушка может подойти к парню только если … и тут целый список условий. Не думал, что Эйка-тян у нас сильно такие вот вещи соблюдает, но сейчас момент эмоциональный, так что в этот момент может Такеши-кун и импринтинг словить, привязаться к Эйке… или она к нему. Что меньше всего надо в таких вот условиях. Эйка полагает что лучше если к Такеши подойдет и успокоит его — такой же парень, как и он сам.

Конечно, тут тоже существуют риски, мало ли что подумают во всей префектуре и … но мне-то плевать. Я делаю несколько шагов и кладу руку на плечо Такеши. Понимаю, что тот совершенно правильно делает, что носит эту свою вязанную безрукавку — плечи у него тонкие и хрупкие, как у птицы. Сожми посильней и — хрусть!

— Такеши-кун — говорю я, заглядывая в его покрасневшие от слез глаза: — возьми себя в руки! Потом стыдно будет. Нас и так вся префектура в записи будет смотреть… послезавтра.

— Но… — всхлипывает Такеши: — но!

— Такеши-кун, ты же мужчина… — увещеваю его я. Понимаю, что от этой фразы несет сексизмом за версту, но чем богаты — тем и рады. Надо выводить человека из истерики, а то у нас тут скоро все в слезах будет, вон у Эйки-тян уже глаза покраснели, сочувствует.

Я встряхиваю Такеши, гадая, что же могло произойти — девушка его бросила или мама что-нибудь не то написала? Все-таки слово может быть и оружием, и лекарством, и инструментом, да чем угодно. В начале было слово и Хироши-кун точно знает это и в совершенстве этим пользуется. Впрочем, иногда слов недостаточно. В конце концов Такеши — мужчина, а что нужно мужчине, как не твердая рука его товарища и брата? Потому я встряхиваю его жестче и кажется, слышу, как клацают его зубы. Во все стороны летят его слезы.

— Отстань! Отойди! — пытается вырваться из моих рук Такеши, но это ему не удается, держу я крепко: — прекратите вы все! — я разжимаю руки, и он убегает из «гостиной». Хлипкий какой-то у нас Такеши… таких в прошлом детстве называли малахольными.

— Неловко получилось — говорит Эйка, глядя ему вслед: — неудобно как-то…

— Как сумел — развожу руками я. По-хорошему надо было Такеши прописать проверенный веками и освященный традициями чапалах прямо в щи. Такой, чтобы в голове зазвенело. Не кулаком, а именно ладонью. Кулаком можно и покалечить хорошего мальчика Такеши, а вот ладонью — самое то, чтобы человека в чувство привести. Не раз и не два сам пользовал, бывали случаи, особенно после первых … мероприятий. Да и меня когда-то так же в чувство привели… сразу мозги прочищает. Однако мы все еще на шоу, а я за сегодня уже прославился насильственными действиями и раздавать пощечины направо и налево я поостерегся. Не говоря уже о том, что и для имиджа Такеши могло в минус сыграть. Хотя что именно тут в минус, а что в плюс — я лично не знаю. Эйка-тян, наверное, знает. Или Нобуо. Вот Шика-сан, наш менеджер точно знает и точно не скажет. У нее инструкция и она мне даже телефончика Бьянки-сан не дала, хотя знает. Я ей обещал, что не расскажу никому, но Шика у нас кремень.

— Слабак — протягивает из своего угла Нобуо: — а еще в очках. — и он отжимает паузу и продолжает расстреливать зомби из пулемета.

— Удивительно — говорит Дездемона: — у нас еще один срыв. А шоу уже идет. Заменять его не будут. Жалко парня. Хороший такой.

— Такеши-кун — старательный и всегда корректный — добавляет Сора задумчиво поднимая глаза вверх: — что могло его так задеть? Наверное, дурные вести из дома.

— Наверное — говорю я и мне становится немного стыдно. У парня горе там, кто-то из близких умер, или там в больнице с раком, сифилисом и ВИЧ лежит, а я его трясу под микитки. Не дело так. Вот у меня — не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, но если что с моими будет — тоже поди сопли распущу, правда в сторону отойду, чтобы рожу не светить, но в грусть-печаль впаду конкретно. Вот нельзя о таком думать, у нас дома и так проблемы, отец без работы, семья без дохода, ресурсов на три месяца, если жить как жили. А ведь говорят — пришла беда, отворяй ворота, нет, так думать не буду, так думать нельзя. Лучше буду думать, как евреи, те, как чашка разбивается — говорят, что маленькая неудача или большая неудача — равны по значению. И если у тебя произошла маленькая неудача — значит не будет большой. Значит будет удача. Вот так и буду думать. А дурные вести из дома — это серьёзно. Мы тут и так оторваны от родных и близких и потому каждая весточка прямо на вес золота. Современная молодежь вообще привыкла на связи двадцать четыре на семь быть, для них отсутствие телефона — это прямо стресс.

Так что надо найти его и посочувствовать. Чувствую я конечно, внутри некое сопротивление, дескать все-таки он парень, а парни должны быть, сука сильными и должны сами со своими проблемами разбираться. Но с другой стороны это ж оголтелый сексизм, а я людям вокруг помогаю не потому что рассчитываю их потом трахнуть… или потому? Вот если бы Томоко была не девушка, с ее огромными, доверчивыми и беззащитными глазами и упругими достоинствами, если бы тогда в кладовой для спортивного инвентаря гнобили бы парня — я бы прошел мимо? Я запускаю в глубины своей черной-пречерной души батискаф с таким запросом, представляя, что вместо сжавшейся в комочек Томоко стоял бы Такеши. И понимаю, что нет, не прошел бы. Возможно потом не стал бы его раздевать догола и, наверное, пропустил бы мимо ушей намеки на суицид. Но в тот конкретный раз мимо бы не прошел. Ну и что — говорит мне мой внутренний государственный обвинитель, ну и толку от этого? Да, ты бы вмешался раз, но если бы Томоко была бы мальчиком — то этого мальчика бы потом вылавливали из-под моста Влюбленных Парочек, раздутого от гнилостных газов и поеденного рыбами. Так что не надо тут мне на заборе фигвамы рисовать, товарищ обвиняемый. Ты просто заботишься о своих будущих половых партнерах. У тебя же цель не просто к ним в трусы пробраться, но еще и в мозги, и в душу, сделать так, чтобы они остались с тобой, с кем бы они ни были. Верно? Верно. Ты же свою секту собираешь, думаешь я не вижу? Ты можешь обманывать кого угодно снаружи — маму, Хинату, Нобу-сенпая, своего отца, Томоко, Наоми, Шизуку и Натсуми, можешь говорить, что «просто помогаешь людям», но почему-то все эти люди — исключительно симпатичные девушки. Вот у нас в классе есть девушка по имени Нэму, знаешь? Не знаешь. Потому что она — толстая. И все. Этого достаточно, чтобы в сферу твоих интересов не попадать. Конечно, Кента-кун крутой, Кента-кун никого не боится и всем помогает… но как же это жалко. Ты же старше их, ты же мудрее. Это все равно, что в песочнице с детьми за совочек с песком конкурировать, конечно среди детей ты всех круче. Как ты воспользовался своей силой, своим знанием? Просираешь дни в комфортном ничего неделании, гордишься собой, нагибая школьников и совращая школьниц? Тебе дан еще один шанс, а что ты сделал — по-настоящему? По серьезному? Говно ты а не человек.

— Протестую — говорит внутренний адвокат, вставая и поправляя галстук, а что вы хотите, чтобы он делал? Мир спасал? Так это бесполезная затея и опасная для окружающих. Все спасение мира как раз с создания своей секты и начинается. Он и так использует свою силу во благо… старается. Никого не убил и даже секса ни с кем не было, хотя шансы у нас были, знаешь же. И потом — не помогать человеку только потому, что это симпатичная девушка — тоже сексизм и тоже неправильно. Так уж получилось, что вокруг такие вот девушки и проблемы как правило у них возникали. Но! Но уважаемый оппонент забывает о Дзинтаро. Да, Дзинта-кун не девушка и уж видов у нас как бы с ним переспать — нет никаких. Тем не менее — мы ему помогли. И не раз в общем то.

— Ой, закатывает глаза государственный обвинитель, да знаю я про вашего Дзинтаро. Первый раз вы Томоко помогали и мысли у вас о его благополучии не волновали. Да и второй раз, когда поколотили его — тоже без мыслей о его благе, хотя — признаю, мысль отозвать его в сторону в третий раз была продиктована заботой и о его имидже, но в первую очередь — о своем покое. Кента просто хотел накидать ему втихую и потом сказать, чтобы тот отстал от него, и в то же время чтобы в школе не знали. Вот что руководило нами. Это вот Дзинта проявил себя с лучшей стороны — даже попытался нас защитить, чтобы А-кун не избил. И домой потом принес. И от стаи Натсуми защитить пытался… безуспешно, конечно, куда ему, но пытался. Вот он, кстати — к Кенте лучше относится, чем Кента к нему. Без всякой выгоды. И ошибки свои признает, пусть сперва и повел себя не очень. Вот у него есть моральный компас, а у этого…

— Ладно, говорит адвокат, ладно, что ты хочешь сказать? Говори уже и покончим с этим.

— Что я хочу сказать — разворачивается его оппонент, я хочу сказать, что ты, вернее — мы, то есть Кента-кун со всеми его тараканами — жалкая и эгоистичная тварь.

— Как-то резковато. Но, наверное, правда — соглашается с ним адвокат и я мысленно возмущаюсь — уж ты то должен был меня защитить! Тяжелый процесс, пожимает плечами адвокат, что я сделаю, если ты — сволочь и действительно все делаешь только для того, чтобы либо потешить свое самолюбие, либо обеспечить себе сексуальную партнёршу в будущем, либо и то и другое. Ты же как змей, вползешь в душу и останешься там «добрым старым другом», который время от времени трахает бедных девушек, чью душу ты отравил. Тебе же это надо, Макиавелли ты наш. Власть над людьми, но не та власть, которая может быть навязана силой или куплена за деньги, нет. Ты хочешь иной власти — ты хочешь владеть сердцами людей, ты хочешь управлять ими, но так, чтобы они сами хотели исполнять все твои желания… слава богу что ты ленив… таких как ты на кол надо сажать. И сжигать потом. А пепел в хранилище радиоактивных отходов запечатывать в саркофаг бетонный.

— Точно — подхватывает государственный обвинитель — у него новый шанс, новая жизнь, весь опыт прошлой жизни, а он — чижика съел! Школьниц он соблазняет! Охренеть, видели бы тебя твои знакомые из прошлого… ты что, старый?

— Да пошли вы — говорю я им, пошли вы все. У меня была жизнь и я ее прожил как хотел. Есть новая и ее я тоже проживу как хочу… но насчет сексизма вы правы. Неправильно помогать только симпатичным девушкам, спасибо, что глаза раскрыли. И неверно рассчитывать на благодарность… так я и не рассчитываю... ну почти. Что касается секты и Клуба — тут я согласен что палку перегнул, но казалось, что оно, само собой. Впрочем — согласен, сволочь я. Вернусь в школу — разгоню клуб и объясню девушкам за тоталитарные секты, а то у меня едва «Аум Синрике» не получилась. И там уже заживу по-настоящему, хватит в песочнице возиться. Но сейчас… сейчас надо Такеши-куна спасать.

— Так — говорю я, прерывая ход мыслей и отодвигая в сторону Сору-тян, которая машет у меня перед лицом ладошкой, проверяя не заснул ли я: — я пошел за ним, не натворил бы он чего сдуру…

Глава 29

Где умный человек прячет лист — спрашивал отец Браун над памятником погибшим солдатам и ответ на этот вопрос у нас есть. Мы знаем, что сделал бы умный человек. Но вот что сделает дурак, предсказать невозможно. Вот возьмет сейчас и прыгнет с крыши… хотя какие крыши, мы же на студии, тут только с павильона прыгать, там довольно высоко, но туда попробуй заберись. Я рывком открываю дверь в нашу «пацанскую» комнату. Пусто. Заглядываю на верхние полки, под кровати — тоже пусто. Остается только душевая. Там камер нет — в теории. Убежден, что есть, только об этом не говорят. Или у меня паранойя?

Иду в душевую, по дороге размышляя, что принцип Бритвы Оккама предполагает что никаких камер в душевых не установлено, а было бы установлено — обязательно бы вскрылось, крик-шум-скандал, кое-кто из участников несовершеннолетние… а вот микрофоны там установить сам бог велел — так и соблазна у технического персонала слить фотки голых участников нет и психологам есть над чем поработать. Уверен, что в студии есть психологи, правда задача у них диаметрально противоположная той, которая перед врачами обычно стоит. Их задача — не сгладить истерику и предотвратить конфликт, а наоборот — обострить все до предела. Что за шоу без драмы?

Вхожу в раздевалку. Шкафчики открыты, в одним из них — стоит обувь Такеши, белые кроссовки. Больше ничего. Воображение послушно рисует как он принимает душ полностью одетый и босиком.

Вообще-то у нас душевые без признаков разделения по полу, просто запирается дверь и все. Из раздевалки — четыре двери, три открыты, а за четвертой — льется вода. Прислушиваюсь. Кроме звука льющейся воды — ничего не слышу.

— Такеши! — повышаю я голос. Прислушиваюсь. Только вода. Стучу в дверь. Что этот идиот может с собой сделать? Может вены вскрыть, например. Если грамотно сделает, то времени на спасение идиота совсем мало — минут пять. А если додумается бедро себе надрезать — то и вовсе нет. Но бедренные артерии расположены довольно глубоко, и никто из суицидников себе бедра не режет, рука дрогнет. Потому как чтобы самому себе такой глубокий порез нанести, это надо стальной волей обладать, а уж Такеши такого впечатления не производит.

— Такеши! — я стучу в дверь. Нет, уже не стучу — бью, колочу, ударяю. Дверь сотрясается, Такеши молчит, вода льется.

— Ну… — я оглядываюсь по сторонам. Ничего подходящего, никакого огнетушителя или там скажем пожарного топора на стенде. Придется импровизировать. Мысленно провожу линию на двери — там, где по моим представлениям находится защелка двери. Дверь не сказать, чтобы такая прочная — обычный пластик, да и защелки тоже не от медведя тут. Делаю шаг назад, примериваюсь, выдыхаю — Ха! И с силой обрушиваю прямой удар ногой чуть выше воображаемой линии защелки. Дверь вбивается внутрь душевой кабинки, во все стороны летят мелкие осколки пластика. Не обращаю внимания на это, мой взгляд прикован к лежащему на полу Такеши. Тот лежит в расстегнутой на груди рубашке, с бинтами, виднеющимися в разрезе, в своих черных брюках и да — босиком. Взглядом ищу расплывающиеся пятна крови, лезвие бритвы на кафельном полу, разрезы на руках… или ногах, на шее… но ничего не вижу. Склоняюсь над ним, не обращая внимания на льющуюся сверху воду и быстро проверяю его руки и шею. Чисто. Ноги — проверяю брюки, есть ли разрезы. Нет. Становится холодно и я выключаю чертову воду, которая барабанит по спине и мешает думать. Одежда противно липнет к телу. Я проверяю пульс и дыхание. Жив, чертяка, только сознание потерял… кровь! Вместе с последними струйками воды в сток тянется красная нитка — откуда-то из-под Такеши! Он все-таки… ну засранец, как он себя порезал?! Где?! Неужели все-таки разрез внутренней поверхности бедра? В голове тотчас вспыхивает возможный сценарий — Такеши стянул с себя брюки, идиот суицидальный, разрезал себя там, а потом натянул брюки и сел помирать… а кровь смыла вода…

Пока в голове крутятся вариации на тему «какой же он идиот» — я лихорадочно стягиваю с Такеши брюки, осматриваю его бедра, не нахожу ничего, стягиваю трусы и …

— Так… — говорю я, разглядывая Такеши без трусов. Нет, я мог ожидать всякого. Например, что он себе член отрезал и кровью истекает сейчас. Могло быть? Могло. Бывали такие вот случаи в мировой истории на почве полового помешательства. Или у него могло быть два члена, например. Или такой здоровенный как у звезды adultvideoиндустрии… но вот что никакого члена у Такеши вовсе нет… и что к внутренней поверхности его белых трусов была прилеплена прокладка — я не ожидал.

Такеши открывает глаза и некоторое время смотрит на меня, потом на свои штаны, которые лежат рядом. Потом на трусы у меня в руках. И начинает кричать. Высоким, девичьим голосом. Опять теряет сознание. Как можно потерять сознание во время крика? Наверное можно, я не специалист. Стою над Такеши с ее трусами в руках и напряженно размышляю над дилеммой — надеть на нее трусы, или нет? В конце концов они все равно уже мокрые… менять придется.

Я иду в «гостиную». Мне нужна Сора. Сора — она мой моральный компас в этом море неопределенности, я уже понял, что она скорее умрет, чем совершит недостойный поступок. Потому за определением что тут морально, а что — аморально и где всему этому пределы — я иду к ней.

— Сора-тян — говорю я ей и тяну за рукав в сторонку. Говорящая с ней Юрико делает рот буквой «О» и понимающе кивает. Понимает она. Ни хрена вы не понимаете, думаю я, знали бы вы.

— Соря-тян — я продолжаю тянуть ее в коридор. Она хмурится, но идет за мной. Останавливается она только тогда, когда мы приходим к душевым.

— Я бы хотела тебя сразу предупредить, Кента-сенсей — говорит она, слегка краснея и глядя на дверь в душевую: — я берегу себя для будущего мужа. То есть, я конечно польщена твоим предложением, но…

— Ой да ладно тебе! — я отрываю дверь и вталкиваю туда Сору. Тренированная, волевая, всегда готовая к поединку и неожиданной атаке девушка вдруг теряет равновесие и конечно же — падает на пол. Пиджак распахивается, его полы разлетаются в стороны, и она издает какой-то совершенно женский писк, закрываясь руками. Я смотрю на это все и качаю головой. Ну чисто, барышня в беде, как будто не она недавно пыталась меня по ангару боккеном гонять. И где у нее переключатель из «безжалостная воительница» в «очаровательная в своей беспомощности» находится? Должна быть кнопка, да.

— П-по крайней мере не так грубо! — говорит она, лежа на полу и отворачивает голову в сторону, ее щеки пылают алым, а дыхание прерывисто: — у меня это в первый раз… так что…

— Я, млять, рад за тебя… просто охрененно рад. — отвечаю я и закрываю за собой дверь. Сора зажмуривается. Я сажусь рядом с ней и обхватываю голову руками. Некоторое время в душевой царит тишина и я даже слышу, как капает вода из крана в той кабинке, где был… была? — Такеши…

— Что с тобой — наконец спрашивает Сора, поняв, что я не собираюсь стряхивать «пыльцу ее невинности». Возможно в другое время мне бы все это польстило, но прямо сейчас у меня культурный шок.

— Сора, я тебя знаю недавно, но ты произвела на меня впечатление очень хорошего человека. Настоящей буккэ-но-онна.

— Мне приятна такая высокая оценка — кивает Сора, садясь на пол в сэйдза и сразу же становясь похожей на адепта боевых искусств, который решил стать страховым агентом. Такой вот контраст между позой и костюмом.

— И я хотел спросить у тебя совета — говорю я: — вот скажи, если мальчик переодевается в девочку на этом шоу — это … приемлемо?

— Вряд ли — не задумываясь отвечает мне Сора: — ведь он тогда должен будет жить с девочками, а это вызовет скандал — потом, когда все откроется.

— Понимаю — отвечаю я, представляя себя на женской половине. Понятно, что меня никто с девушкой не перепутает, но если бы… совместные спальные посиделки, пижамные вечеринки, драки подушками, хватание друг друга за… нет, определенно, у меня слишком идеализированные представления о женском общежитии. И вообще при словосочетании «женское общежитие» — в голове что угодно появляется, но только не картинки совместного быта. Как там у Монти Пайтона — «мы просто несколько девушек в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти и нам так скучно здесь! Мы только и делаем, что раздеваемся, одеваемся, принимаем ванны, смазываем друг друга кремом и делаем массаж, а потом снова одеваемся и раздеваемся…»

— Значит весь этот кроссдрессинг на шоу запрещен? — уточняю я. Если так, то Такеши в неприятном положении, все вскроется и тогда он/она — попадет. Судебные иски, публичный позор. Вот черт, решила же идиотка парня играть. Вот Сора смогла бы, она пожестче любого парня будет.

— Ну… если наоборот — девушка переоденется парнем, то можно… — пожимает плечами Сора и ее лицо вдруг принимает осмысленное выражение. Она оглядывается по сторонам.

— Ты! — говорит она: — Такеши! И ты…

— Я, я — успокаиваю ее я: — да, да… все верно.

— Вот оно что… — говорит Сора: — я почему-то сразу подумала, что парень из Такеши так себе, а вот девчонка красивая получилась бы. Прическу поправить, очки эти идиотские снять. Правда плоская…

— У нее бинты под рубашкой. Она там себе все перетянула — говорю я: — сильно так, аж до посинения.

— Тогда понятно. — кивает Сора: — поэтому она и безрукавку эту уродскую носила и очки такие… Наверное, задыхалась еще — бледная ходила. Механическая фиксация грудной клетки приводит к кислородному голоданию. Тут надо животом дышать — как обучают адептов в пути «ки».

— Ага — в свою очередь киваю я, понимая от чего у нас Такеши сознание потеряла. И так кислородное голодание, так тут еще и стресс и физическая нагрузка, добежала до душевой, воду пустила и вырубилась. А я-то панику развел и даже трусы с нее стянул, стыдобища. А с другой стороны, вот что я должен был делать, если кровь увидел?!

— И где она сейчас? — спрашивает Сора, подняв бровь и я начинаю думать что меня тут осуждают.

— В комнате — бурчу я: — спит. Бинты мы сняли… на второй полке спит… я ее там полотенцами занавесил, чтобы Нобуо не увидел, чего лишнего.

— Бинты вы правильно сняли — кивает Сора: — я потом с ней поговорю, как проснется. Поддержу ее. — она не продолжает, она — вежливый и правильный человек и никогда не скажет такого вслух, но в ее тоне отчетливо угадывается что-то вроде «а то ты только по морде умеешь да трусы стащить, толку от вас, Кента-сенсей ни на грош».

— И правильно — быстро соглашаюсь я: — спасибо. У меня от сердца отлегло. А то я уже думал что она нелегально проникла на шоу, притворилась парнем и документы подделала.

— Ты что — говорит Сора: — это невозможно. Всех проверяют. Уж такие вещи не могли не заметить. Так что студия знает кто такая Такеши, это … — она поднимает глаза вверх, подыскивая верное слово.

— Подстава? — предлагаю свое слово я.

— Можно и так сказать. Скорее — интрига. Такеши как мальчик — неинтересен, он на втором голосовании вылетит. А вот если раскрыть что он на самом деле девушка, да переодеть, да макияж накинуть… это обязательно повысит рейтинги. И его, то есть ее собственные и студии и шоу.

— Вот как? А может и у вас есть засланный казачок? Дездемона там… — если кто и похож на мальчика, так это девушка-панк. Вечно в одной и той же засаленной футболке, растянутых спортивных штанах и с татуировками по рукам.

— Не, я там уже все видела — машет рукой Сора: — без шансов.

— И как у вас девушек получается «все видеть» уже сейчас? Я вот, например, того же Нобуо, кроме как в одежде и не видел. Не то, чтобы я жаловался…

— Природное любопытство — поясняет Сора: — плюс у нее татуировки на теле интересные, вот я и попросила посмотреть. И сама показала.

— У тебя есть татуировки?

— Да нет. Просто в душевой вместе были… да не так, как ты думаешь! В раздевалке столкнулись! Как мы с тобой сейчас! — кипятится Сора, видя мои масляные глазки.

— А жаль — грущу я: — но да ладно. Слушай, просьба есть. О том, что Такеши… ни слова, хорошо?

— А то. Я ж понимаю — кивает Сора и я успокаиваюсь. Вот чего у Соры не отнять — это верности слову, нипочем она секрет не выдаст… сознательно. Однако ж ее бесхитростность в некоторых моментах заставляет меня переживать — так у нас уже был один секрет, который и минуты не продержался. Ей алиби нужно… а то она как учитель из рассказа солдата Швейка, который жил возле Пелгжимова и встречался с дочерью лесника — заврется и что-нибудь ляпнет. Вот скажем…

Дверь в душевую открывается и туда вваливается Эйка-тян, на ходу стягивающая с себя футболку. Увидев нас, сидящих на полу она останавливается и моргает. Ее руки опускаются, а футболка остается болтаться на шее, хорошо хоть бюстгальтер на ней есть. Такой — черный, как и положено рокерше. Без этих ваших легкомысленных кружев и сердечек.

— Юрико! — кричит Эйка, глядя на нас и немного повернув голову к двери: — иди-ка сюда!

— Эйка-тян? Что случилось? — просовывает голову в дверь Юрико и делает рот уже знакомой буквой «О».

— Это не то, о чем вы думаете — на автомате выдает Сора, а я только лицо ладонью прикрываю, маскируя глубокий вздох.

— Чего ты?! — оборачивается Сора: — скажи им!

— Бессмысленно — отвечаю я: — тут чем больше отрицаешь — тем больше уверяются в своей правоте. Парадокс такой. Эйка-тян и Юрико-тян у нас уже большие девочки, пусть думают, что хотят. Им так приятней. Но официально я конечно подтверждаю слова Соры-тян — это не то о чем вы думаете, о чем бы вы не думали.

— Да я и думать-то не умею — говорит Юрико: — я ж цирковая. У нас рефлексы. Это в офисе думают, а у нас — не поймал партнера — тот в лепешку разбился. Я девушка простая, вижу девушку и парня вместе в душевой — не думаю, а знаю, что между ними происходит.

— И вы не думайте, мы вас не осуждаем, нам просто завидно — наигранно вздыхает Эйка, а в глазах у нее пляшут веселые бесенята: — жаль телефоны отбирают, такие фотки можно было сделать!

— Ах так! — вскакивает на ноги Сора: — вам все равно не докажешь ничего! Думайте, что хотите, сплетницы! — она гордо вскидывает голову и проходит мимо стоящей Эйки-тян. Юрико сторонится, пропуская ее.

— Застегнись, а то простудишься! — весело кричит ей вслед Эйка. Потом переводи взгляд на меня. В дверь снова просовывается голова Юрико.

— Теперь ты — говорит Эйка: — вот что в тебе такого? Юрико, что в нем особенного? Может попробовать его? Сора не обидится… наверное…

— Да ничего в нем нет особенного — пожимает плечами Юрико: — обычный парень. Бабник и драчун. Наверное, это в нем и нравится. А пробовать не советую, Сора-тян — четвертый дан по кендо и второй по каратэ имеет. И характер у нее — по пустякам не будет тебя бить, но полезешь к ней в огород — получишь. Охота на всю Японию с синяком светиться?

— Ну тебя, Юрико, ты все удовольствие испортишь… — жалуется Эйка и снимает с шеи злополучную футболку: — тогда я мыться. Кента-кун — останешься, потрешь мне спинку?

— В самом деле, засиделся я тут — отвечаю я, вставая: — уже поздно, пора и баиньки.

— Ты не переживай, мы с Юрико ненадолго, можешь Соре сказать, мы через полчаса уже душевую освободим, продолжите то, о чем мы не думаем. Или думаем? — Эйка взялась за застежки бюстгальтера, и я задержался в дверях чуть-чуть подольше…

Дверь передо мной захлопнулась. Что же думаю я, пойду в комнату, там сейчас Такеши спит. Устал человек. Надо бы завтра с ней поговорить, что за дела такие и почему она Мулан косплеит, неужели в роде Фа закончились мужчины?

Глава 30

Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Потолок тут совсем рядом и мне можно протянуть руку и коснуться пластикового покрытия. В моих ушах — наушники, которые выделила мне Шика в ответ на мою просьбу. И времени от запроса до того момента, когда она протянула мне новенькие затычки bluetooth с зарядным кейсом в упаковке — где-то минут десять прошло. Оперативно работает Шика-сан и как у нее голова кругом не идет, с нашим-то цирком?

Я кидаю взгляд на соседнюю вторую полку, которую сам же занавесил полотенцами и простынями. Палевно, конечно, может возникнуть вопрос — чего тут отгораживаться, если все парни, но у Нобуо такого вопроса не возникло. Он и сам социопат добрый, толком слова от него не услышишь, а Эйка вовсе уверяет что Нобуо только о себе думает. Так что у нашего с Такеши соседа по комнате не было ни подозрений, ни вопросов, ни даже сочувственного кивка в сторону отгородившегося Такеши. Нобуо просто включил ночник, выключил верхний свет и лег спать. Молодец. Чего себе нервы трепать.

В свою очередь Такеши из-за своего импровизированного будуара не показывалась, видимо спит от переизбытка чувств. И ладно, думаю я и нажимаю кнопку на диктофоне. Наконец я и Натсуми остались наедине. В наушниках раздается тихое шипение.

— Запись в лабораторном журнале номер семнадцать тридцать два. Эксперимент продолжается. Зомби-мутанты вышли из-под контроля и захватили большую часть земли. Немногие сохранившие разум вынуждены мимикрировать и маскироваться, чтобы не выделятся из общей массы и иметь шанс на спасение. Зомби коварны и их зловещая стратегия не оставляет человечеству шансов на выживание, я видела, как лучшие из нас сдаются и поступают в институты, женятся, заводят детей и берут квартиры в ипотеку. После нескольких лет такой жизни они сами превращаются в зомби, от человека остается пустая оболочка, которая едва волочит ноги и уже больше никогда не поднимает взгляда от земли. Знаете, как отличить человека от зомби? Человек — смотрит вверх. Он видит небо. Задайте себе вопрос — когда в последний раз вы смотрели в небо? — звучит в моих ушах голос Натсуми-тян и я завороженно слушаю ее. Потому что наступила ночь и Шахерезада начала дозволенные речи, столь же истинные, сколь и поучительные, и достойные быть написанными золотыми иглами в уголках глаз, и выложенными отборным жемчугом на парчовых подушках.

— Вы не видите небо, даже когда смотрите на него — продолжает моя личная Шахерезада и мысль о том, что где-то далеко эта девушка произносила эти слова в микрофон только для меня одного — трогает мои губы улыбкой.

— Вы не видите друг друга. Вы не видите жизни. Вы — зомби в худшей итерации этого понятия, вы — все еще живые, но уже мертвецы. Ваше существование словно след доисторической мухи в куске янтаря — застывший навсегда памятник возможностям. Вы словно механизмы — встаете, идете на работу или учебу, делаете одно и то же, а вечером — ложитесь спать, не понимая, что прошедший день как капля воды похож на предыдущий. Иногда мне кажется, что я вижу других живых людей, настоящих… но как правило я ошибаюсь… — голос замолкает и я слушаю тихое шипение. Когда я уже думаю, что запись подошла к концу и хочу взглянуть на экран, проверить — снова раздается ее тихий голос.

— Я надеюсь, что эта запись найдет еще одного живого человека на этой планете. На звезде печали по имени Тума. Где ты, где ты, где ты Сын Неба? — говорит она и мои глаза вдруг застилают слезы. Чертова девчонка, она читала эту книгу. Пронзительная история, которая должна была быть просто пропагандой лучшего, социалистического образа жизни, а получилась — историей любви, безнадежной, бесконечной и оттого — особенно сильной. Тума, звезда печали, думаю я, вытирая проступившие слезы, все мы слишком долго на тебе жили. Все мы привыкли есть горькие семена лотоса, словно Джон де Граффенрид Этвуд, который объедался лотосом сверх всякой меры: ел корни, стебли и цветы… мы забыли, что рождены для счастья, а не…

Рядом кто-то шмыгает носом. Я поворачиваю голову и вижу в полутьме блестящие глаза Такеши, которая выглядывает из-под импровизированного полога.

— Ты и сам плачешь — говорит она с укоризной. Я вздыхаю. Что есть — то есть. Плачу. И из-за чего? Просто прослушал голосовое сообщение одноклассницы, с которой у меня даже «отношений» в современной трактовке этого слова — нет. Так что, если кто тут и мокрая тряпка, и сентиментальный глупец, так это я. Но в моем возрасте мне позволительно. Наверное.

— Плачу — признаю я, вытирая слезы, которые пролил не по упругостям Натсуми-тян, а по тем чувствам, что всколыхнули ее слова. По темным коридорам коммуналки, по преувеличенно бодрому голосу, раздающемуся из старого динамика, прикрепленного к двум проводам, торчащим из стены — «Говорит Маяк»! По чтению той самой книги в тишине библиотеки, пахнущей так, как и должен пахнуть храм — книгами. Нет, не газетами и журналами, не свежей краской и сенсациями, а временем. Да, так должно пахнуть время, все эти столетия и эпохи. Где-то носятся твои ровесники, лето, купаться, загорать, носится по крышам и заборам. Где-то ждет домой бабушка и у нее уже готовы блины со сметаной и истории что во время войны такого у них точно не было. Где-то ходит и загорелая соседская девчонка, которая, кажется вся состоит из одних коленок, но почему-то при взгляде на нее так охота бежать куда-то, бежать изо всех ног, выкрикивая ее имя. Где-то там есть мои четырнадцать лет, вся жизнь впереди, а я сижу в библиотеке и сердце ноет от сладкой боли, которую я испытываю, закрывая книгу. Где ты, где ты, Сын Неба — звучит в моей душе голос Аэлиты, которая оказалась не комиссаром и заместителем отдела пропаганды в чуждой капиталистической и сословной системе, а просто любящей женщиной. Разве можно ожидать от человека большего?

— А мне говорил — будь мужиком, не плачь — обиженно выговаривает Такеши: — а я… я и не мужик вовсе! А ты — мужик, а плачешь! — и по ее лицу снова бегут слезы.

— Так — говорю я: — прекрати. Ты чего мне тут?

— Того! — отвечает Такеши: — у меня хоть причина есть! А ты! — и она начинает всхлипывать. На секунду я задумываюсь о этичности своих действий и последствиях таковых в далекой перспективе и … ай, к черту!

Наша комната не такая уж и большая, честно говоря — маленькая комната, крохотная, чертовы японцы со своей экономией пространства, у меня тут клаустрофобия скоро начнется. Так что мне не доставило труда просто перелезть со своей второй полки к Такеши (та даже не среагировала) и обнять ее, утешая.

— Хорошо — говорю я, сжимая ее в объятиях: — хорошо. У меня и правда нет причины плакать, это так… вспомнилось. А у тебя — есть. Хочешь рассказать? — Такеши отрицательно мотает головой, продолжая плакать.

— С семьей что случилось? — спрашиваю я и по закаменевшим вдруг плечам — понимаю, что попал. Что-то случилось с ее семьей, а она тут и даже выйти не может — тут вам не пионерский лагерь, тут миллионы и миллиарды на кону — не наши жалкие призовые, а доходы от рекламных контрактов студии. В договоре особо прописано что просто встать и сказать «а я передумал, пойду-ка я домой» — никто не может, разве что у вас в карманах лишняя сотня миллионов есть на выплату штрафов и хорошая юридическая компания — чтобы отбиваться от исков еще лет пять после этого. И при этом — ей и не поговорить с родными, ограничения же.

— Слушай — говорю я: — давай завтра вместе к Шике подойдем, пусть дадут тебе домой отзвониться, поговорить. Не изверги же они тут в самом деле…

— Все равно уже ее не вернуть … — говорит Такеши и всхлипывает: — а я как чувствовала… — и она начинает рассказывать. Сбивчиво, иногда прерываясь, заливая слезами свою пижаму. Я слушаю ее и начинаю понимать. Я поглаживаю ее по спине и молчу. Потому что сказать в утешение мне нечего. Конечно, бог дал — бог и взял, все мы однажды умрем и ее старшая сестра — не исключение. Конечно, рано или поздно это бы случилось все равно и уж безусловно, она в этом не виновата. И не стоит ей себя казнить, потому что …

— Я же знала, что ей нелегко после того случая — продолжает Такеши, держа меня за плечо двумя руками, словно боясь, что я исчезну: — знала. Но подумала, что ее это отвлечет. Ну вся эта ситуация… и психологи сказали, что лучше, когда такие вещи переживаешь сперва сам, а только потом моя помощь понадобится. А я как дура — поверила! — и Такеши начинает даже не рыдать, а выть. Тем самым утробным воем, каким воют бабы на деревне, когда в избушку протискивают цинковый гроб без окошка, запрещенный к вскрытию. Так воют только тогда, когда уже все, когда все силы кончились и переносить ситуацию больше решительно невозможно. Когда упала та самая последняя капля и все, что до сих пор копилось в чаше терпения — разлилось полноводной рекой и на душе пусто, когда вот она — эта последняя черта, за которую и собиралась когда-то сделать шаг Томоко, сделать шаг и наконец обрести покой и забвение под поверхностью холодной воды, что течет под мостом Влюбленных Парочек. Я прижимаю Такеши к себе покрепче и жду, пока у нее в легких не кончится воздух. Потому что прервать этот вой невозможно. Прямо сейчас этот вой — это все, что от нее осталось.

Внизу ворочается Нобуо, этот гад спит с затычками в ушах, но даже так до него что-то доноситься, потому что вой Такеши идет и на инфазвуке, вибрируя во всем существе, словно басы на рок-концерте. Наконец воздух в ее груди заканчивается и она, всхлипнув, — делает вдох.

— Ненавижу мужиков — говорит вдруг Такеши через некоторое время в той оглушительной тишине, что настала сразу после ее воя: — терпеть их не могу. Твари. Ублюдки. Ты умеешь делать людям больно… сделай так, чтобы им было больно, а? Я… я дам тебе все, что ты хочешь… сделаю что ты хочешь. У меня и деньги есть. Пожалуйста… я хочу чтобы им было очень больно.

— Это я умею. — грустно киваю я: — делать людям больно. А иногда — в особых случаях — и очень больно. Но у всего есть своя цена, дорогая и я сейчас не о том, о чем ты подумала… я скорее о твоей идентичности. На этот путь очень легко встать и очень трудно с него сойти.

— Я готова — говорит она: — я пройду по нему, даже если каждый шаг будет как по лезвиям острых ножей. Даже если я умру на нем, но я хочу увидеть их страдания. Их смерть. Даже если мы будем висеть на дыбе рядом — я буду счастлива плюнуть им в лица!

— Так — я смотрю на нее. Она чертовски серьезна в своей пижаме и с заплаканным лицом. Еще одна мне тут Фанни Каплан, девочка-террористка. Видимо я чего-то не знаю о смерти ее сестры. То есть в самой смерти ничего непонятного нет — девушка просто сделала шаг с крыши высотного здания и ее не остановили сетки для ловли самоубийц, которые муниципалитет вот уже лет десять как обязывает устанавливать. Но я полагал, что это несчастная любовь или что там еще бывает у девушек в таком возрасте. Но испытывать такую жгучую, испепеляющую ненависть к жениху своей старшей сестры? Или я чего-то не понимаю?

— Уроды — говорит Такеши: — вот из-за них я и ненавижу мужчин. Поможешь мне? Я готова на любые испытания и трудности…

— К сожалению, это даже не трудно. — отвечаю я: — самое страшное в этом то, что это — легко. Но …

— Я понимаю — говорит Такеши и расстегивает свою пижаму: — тебе нужна предоплата… — она отстраняется и рывком снимает с себя верх пижамы, зажмуривая глаза и отвернувшись в сторону. Некоторое время я смотрю на ее небольшие, упруго торчащие вперед груди, увенчанные розовыми бутонами сосков. Вздыхаю. Укутываю ее одеялом.

— Все будет хорошо — говорю я. Когда вам так говорят, как правило это не означает ничего хорошего, да. Но сейчас не время для парадоксальной психологии… или наоборот — самое время? У нее сейчас психика гибкая, направить в нужное русло… ай, какая ты сволочь, Кента, думаешь как бы слабостью девчонки воспользоваться? Ну, да, сволочь и да вот такое я говно, однако! Если проделать тот же трюк что и с Шизукой, то вместо депрессии и не дай бог — суицида вслед за сестрой — на выходе получим дисциплинированного человека с четкими целями и задачами. А уж когда она усвоит кунг-фу — то меньше всего ей захочется мстить — по себе знаю.

— Я … тебе не нравлюсь? — удивляется Такеши: — мне говорили, что вы, парни, вам бы лишь бы голую девушку увидеть… любую.

— Вообще это так — киваю я: — и ты мне очень нравишься. Парням такое нравится, тут я согласен. Однако и контекст имеет значение, Такеши-тян.

— Меня зовут Мико! — протестует Такеши, забывая придерживать одеяло, последнее сползает, и я снова могу лицезреть ее грудь с набухшими розовыми бутонами. Поправляю одеяло, желая все же сконцентрироваться на разговоре. У нас тут ситуация… опять. Нюхать цветы потом будем. Как заслужим, не раньше.

— Хорошо. Мико-тян. — поправляюсь я: — у меня одноклассница с таким же именем есть. Как же тебя угораздило так?

— Студия предложила — говорит Мико-Такеши, придерживая одеяло рукой: — я когда заявку подала на участие, к нам представитель пришел. И говорит, что я — молодец и все такое, но все же меня знают. И что интриги нет, а это же шоу. Все знают Мико Танн и что от нее ожидать… — она шмыгает носом, а я смотрю на нее и у меня в голове что-то лопается. Да, господа и дамы, да. Кента-кун — слеподырый идиот. Но и имиджмейкеры на студии — гении. Они и создали Такеши-куна, существо на которое без слез не взглянешь, одели его в безвкусную одежду, сделали прическу «аккуратный горшок прямиком из XVII века», выдали очки «ботан стайл» и все манеры, которые шли бы Мико в плюс — пошли Такеши в минус. Аккуратная, методичная и спокойная девочка — это одно. А мягкотелый, нерешительный, но жуткий зануда и педант Такеши — это другое. И никому в голову не пришло бы сравнивать зануду Такеши (у которого согласно легенде и аккаунта в соцсетях не было — он же нерд!) с некоей Мико Танн. Которая на секундочку — тоже скрипачка, однако она — современная интерпретация скрипки. Ну, знаете, как Ванесса Мэй, все эти сверх короткие юбочки, резкие переходы и рок-музыка в аранжировке. Мико Танн — это у нас даже не региональная звезда, это, на секундочку — национальный уровень. Только вот что она с нами смертными делает?

— Агент мой сказал, что это «поспособствует подъему популярности», а у меня третий альбом не пошел. Ну совсем. Вот мы и решили, что на шоу выступим, чтобы напомнить… а студия свой вариант предложила. С переодеванием — говорит Мико и шмыгает носом, вытирает его рукой и поправляет на себе одеяло: — и … агенту понравилось. Мне не очень, но кто ж меня спрашивает. Говорили «да не бойся, не придется тебе на этих парней голых смотреть, отвернись к стенке и все». Отвернешься от тебя, как же… третий день как шоу пошло, а у меня в кровати уже парень какой-то… то-то маменька обрадуется, как узнает… — немного злорадно говорит Мико и прижимается ко мне: — только ты не думай себе лишнего, у нас строго деловые отношения. Если ты мне не поможешь, то я и сама… найму кого-нибудь или пистолет куплю.

— Хорошо. Я тебе помогу — говорю я, понимая что если не можешь предотвратить — возглавь. У меня есть план, мистер Фикс. Я не понимаю причину идиосинкразии этой девушки к каким-то непонятным мужикам, но узнаю. Уж если хочет стать Неутомимым Мстителем, то пусть сперва азы ремесла освоит, а там глядишь и пыл пройдет. Так, как говорил Насреддин — либо шах умрет, либо ишак, либо я. Как это — не брать на себя непонятные обязательства с неясными последствиями и заведомо тяжелыми условиями исполнения? Это же наш стиль! Найди себе барышню и загрузись ее проблемами. Реши проблемы и останься с барышней на шее. Зараза… ну и ладно, больше барышень — крепче шея. И потом, у меня же есть своя методика решения всех этих проблем… дайте только срок.

— Погодите детки, дайте только срок — говорю я Мико-Такеши, лауреатке международного конкурса имени Чайковского и победительнице всех национальных конкурсов по игре на скрипке, а также обладательнице Платинового Диска Токио-Мьюзик и просто красивой девушке и не очень парню: — будет вам и белка, будет и свисток…

— Это … Басё? — озадачивается Мико и ее одеяло снова сползает вниз: — я такого у него не помню.

Эпилог

ЭПИЛОГ

Где-то в старом корпусе школы

В полутьме не было видно лиц, спрятанных под опущенными капюшонами. Были видны только руки — в круге, очерченном мягким светом свечей. В воздухе стоял удушливый запах сандалового дерева и каких-то ароматных добавок, в центре стола стояла чаша из которой шла белая струйка благовонного дыма.

— Полагаю вы знаете, почему я собрала вас здесь — раздается голос в полутьме. Голос звучит приглушенно, но явственно: — полагаю вы разделяете мои идеалы и стремления…

— Мы знаем — раздается голос в ответ: — а обязательно этот дурацкий порошок жечь? У меня от него глаза слезятся!

— Обязательно. Без благовоний не будет атмосферы. Мелочей не бывает, сам Мастер так говорит.

— Да? И когда Кента такое говорил? — палец девушки упирается в невидимый из-за тени капюшона подбородок: — он и сам-то порой такой безалаберный бывает…

— То есть ты отрицаешь власть Мастера и считаешь его простым смертным? — уточняет председательствующая фигура в капюшоне.

— Нет! Ни в коем случае! Мастер — это Мастер! Просто он иногда так человечен! Я полагаю, что он специально совершает ошибки, с тем, чтобы мы — не сильно переживали из-за собственного несовершенства на его фоне. Думаю, поэтому он и бывает порой так… неуклюж или ленив. Это все для того, чтобы помочь нам.

— Вот сейчас я слышу достойные слова, Первая сестра — кивает фигура: — вот сейчас ты молодец. Только вот ты сказала «он» и «его». А надо — «Он» и «Его».

— Ну… у меня есть определенные преференции… — пожимает плечами собеседница: — в конце концов я до сих пор его первая…

— И… ну хорошо — сдается председательствующая: — не для того мы здесь собрались, чтобы о терминах спорить. Мы здесь собрались, чтобы заключить Пакт. Или Тайное Соглашение. Я вот… распечатала брошюры… Томоко передай Шизуке, пожалуйста. И гостье нашей тоже… раз уж она настояла на присутствии.

— Хм… что это? «Факторы, ускоряющие эскалацию», «схемы вероятных конфликтов», «линии раскола», «неминуемая трагедия» … мы что, военную аналитику читаем?

— Это, Первая Сестра — выводы. Выводы печальные, но от того не перестающие быть правдивыми. Гостья? Ты уже прочитала, и ты уже знаешь, о чем это. Я пригласила тебя, потому что знаю, что ты не заинтересована в … таком конце. Я предлагаю иной путь.

— Ну все — говорит Первая и снимает с себя капюшон: — хватит фарса тут. — она встает и щелкает выключателем у двери. Все жмурятся от яркого электрического света.

— Я не понимаю, что тут происходит и почему в этом во всем не участвует Кента и что тут делает… она! — Томоко указывает на «гостью» в красном плаще.

— Во-первых, дорогая, не «она», а для тебя — Натсуми-сама — гостья скидывает капюшон, открывая лицо: — а во-вторых ваша председатель права. Я вас всех тоже не очень-то люблю, но сейчас мы союзники.

— В чем это?! Наоми-чан, скажи ей! Это наш клуб и наше заседание! Почему мы должны выслушивать … всякое? — упирает руки в бока Томоко.

— Мне тоже было бы интересно выслушать… — раздается тихий голос. Голос тихий, на грани слышимости, но почему-то слышно каждое слово. И не только слово. Вслед за голосом — раздается и другой звук. Словно что-то царапает… скребет… или это звук, с которым очень острое лезвие скользит по точильному камню, становясь еще острее?

— И я тоже рада тебя видеть, сумасшедшая ты стерва — отвечает Натсуми, сверкнув глазами: — ну, давай, попробуй себя, мы обе знаем, как это закончится…

— Тихо! — хлопает по столу ладонь председательствующей и все на секунду замолкают: — Заткнитесь все! Шизука — села на место! И нож убери! Натсуми-сан — я же убедительно просила не провоцировать ее! Если мы сейчас не научимся договариваться — то перегрыземся в самом начале! Вы этого хотите?! Натсуми-сан, от тебя не ожидала, Шизука-тян, а от тебя как раз было ожидаемо…

— Прошу прощения, Наоми-сан, Шизука-сан — склоняется в поклоне девушка в красном плаще: — действительно, я погорячилась.

— Шизука? — спрашивает Наоми и Шизука выдавливает из себя что-то похожее на «сумимасен».

— В любом случае… Наоми права — снова начинает Натсуми: — действительно, какое может быть будущее у этого вашего «Клуба Поклонниц Кенты»?

— Эй!

— Шшш…

— Заткнулись и слушаем!

— Спасибо, Наоми. А ты у нас неожиданно крута… впрочем ладно. Итак, староста обрисовала несколько сценариев будущего и … — Натсуми взвешивает в руке брошюру: — и это впечатляет. Наоми-сан, ты прямо готовый аналитик. Думаю, о своем будущем тебе не стоит волноваться, тебя с руками оторвут… ну или люди моего отца подойдут с предложением, им таких как ты не хватает.

— Спасибо, Натсуми-сан, но попрошу тебя поближе к делу. Я и так их еле сдерживаю. Ты же не специально это делаешь?

— Что? Я специально растягиваю время, чтобы дать Шизуке-сан все же достать свой второй нож, который она прячет в рукаве? Нет, что ты, Наоми-сан, как ты могла так обо мне подумать!

— Что? Отдай! Отдай, кому говорю, порежешься! Нельзя! Нельзя ее убивать, она наш союзник! Что Мастер говорит — сперва выслушай, найди способы сотрудничать, и только в крайнем случае убивай! Отдай немедленно! — раздаются звуки невнятной борьбы. Наконец все затихает и Наоми с торжествующим видом выкладывает на стол второй нож.

— О, господи — закатывает глаза Томоко: — Шизука, да отдай ты ей все ножи, наконец и давайте выслушаем … ее! Она ж отсюда не уйдет, пока все не скажет, не будем затягивать этот ужас.

— А у вас в клубе всегда так жарко, а? — улыбается Натсуми, но поднимает руки, когда Наоми бросает на нее бешеный взгляд: — все, все, староста. Давайте по делу. Итак… — она поднимает глаза вверх: — что по вашему должно произойти? А? Томоко-чан вот у нас, например, считает, что Кента должен в нее влюбиться, увидеть какая она классная и сбежать вместе в Токио. Шизука уверена, что Кента должен в нее влюбится, увидеть какая она классная и сбежать с ней в Шао-Линь. Наоми-сан считает, что Кента тоже должен увидеть какая она классная, но в отличие от вас двоих она понимает, что, во-первых, Кента так не сделает, а во-вторых если и сделает, то это будет намного хуже.

— Вовсе я так не считаю! — краснеет Томоко: — и почему это хуже будет?!

— Хорошо, возьмем самый оптимистический сценарий — Кента будет любить тебя одну. Вот представь себе такое в голове. — говорит Натсуми: — давай оставим за скобками чувства твоих подруг и сосредоточимся на твоих и его.

— Ай… — говорит Томоко и бросает быстрый, извиняющийся взгляд на Наоми и Шизуку: — но…

— Да, да, ты не хотела, но так уж получилось, он выбрал только тебя и все тут — скучающе машет рукой Натсуми: — едем дальше. Чувствуешь?

— Нет — честно признается Томоко: — ничего не чувствую.

— А ты поживи немного с этим чувством. Вот Кента-кун только твой… ходит в школу, общается с нами. Со мной. С Наоми. С Шизукой. На шоу этом наверняка уже с кем-то познакомился, а насколько я его знаю — уже и раздел… как тебе?

— Неприятно как-то — признается Томоко: — но он же мой! Как он будет…

— Очень просто. Мужики — кобели. И Кента не исключение, и не надо на меня шипеть! Наоми у нее еще один ножик!

— Отдай! Отдай, кому говорю!

— Вот смотри, в случае с Кентой все сложнее — он и прятаться не будет. Ведь если он скажет тебе что «я никогда не посмотрю на другую девушку» — это будет ложью. Враньем. И если он на самом деле так сделает, то это будет означать, что все, что он говорил до сих пор — тоже может быть ложью. И если он на самом деле прекратит общаться со всеми остальными ради тебя, или Наоми — это будет означать что он просто притворится. И тогда, рано или поздно этот обман ударит по тебе. — объясняет Наоми: — то есть на выходе мы имеем кучу несчастных людей. Тебя — потому что Кента тебе изменял за твоей спиной, твоих подруг, потому что ты им больше не подруга, самого Кенты и даже меня.

— А тебе-то какой интерес нам помогать, даже если так? — с вызовом спрашивает Томоко. Натсуми качает головой. Натсуми поджимает губы.

— Мне? Мне — очень интересно — говорит она: — вы — это самое интересное что происходит в школе сейчас. Вы и он. И мне будет очень грустно и скучно, когда вы тут распадетесь на парочки… или вернее — парочку и нескольких несчастных одиночек. А потом — и несчастную парочку. Расставшуюся. Мне — интересен ваш Клуб, и я хочу в него вступить.

— Да ты сама Кенту хочешь! Себе! — упрекает ее Томоко: — думаешь я не вижу?!

— Ни в коем случае — отрицает Натсуми: — я не могу быть с ним ни при каких обстоятельствах. Мое будущее предопределено уже давно, и я ничего не могу и не хочу менять в этом вопросе. Это, конечно не меняет того факта, что Кента меня интересует — как человек. Ну и переспать с ним я могу, это да. Может попробую как-нибудь… и откуда она ножики достает?!

— Этот последний! — уверяет Наоми, складывая еще одно лезвие на стол: — я ее обыскала вроде…

— И что ты предлагаешь? Гарем ему создать и вступить туда? Тоже не дело… — говорит Томоко: — я и сама не хотела… так. Понимаю, что тогда наш Клуб, наша дружба…

— Вот — Натсуми поднимает вверх палец: — вот. Смотрите, объективно говоря ни я, ни кто-то из вас не может связать свою жизнь с этим вот… засранцем. Мастером! Мастером, Наоми-сан! Конечно Мастером. Но и отказаться от общения с…. Мастером мы не можем. Я по своим причинам, вы — по своим. И в этом случае дружба — это будет самое то, верно?

— Дружба… но как же…

— Когда дружба по-настоящему крепкая, то можно и переспать. Можно всем вместе — снова поднимает палец Натсуми и быстро вскакивает с места, сразу же уходя в сторону. Все смотрят на нож, воткнувшийся в стену за ее спиной.

— Третий день уже тренируется, все стены в дырках — жалуется Наоми: — и откуда ты их берешь…

— Дружба это как-то… — нерешительно говорит Томоко: — как-то …

— Дружба… — качает головой Наоми, сгребая в кучу все ножи на столе: — я ожидала от Натсуми-сан чего-то большего чем дружба.

— Он — мой сенсей! Мой наставник! И верните мне мои ножи!

— Что ж. Вижу предложение дружить не нашло отклика в сердцах аудитории — пожимает плечами Натсуми: — тогда у меня нет другого выхода, как предложить…

— Что? — задает вопрос Томоко, устав ждать, когда Натсуми насладится драматической паузой: — чего ты хочешь предложить то?

— Я хочу предложить всем присутствующим основать Культ! — торжествующе говорит Натсуми: — тоталитарную секту со всеми прелестями! Жесткие испытания для вступающих, строгая иерархия, поклонение Мастеру и бездумное повиновение, вовлечение школьников в наши ряды! Кстати, имейте в виду, я желаю входить в Высший Совет и хватит в меня ножиками тыкать!

— А мне нравится — говорит Наоми, усадив на место Шизуку и отобрав у нее опасную бритву: — даже если это только игра будет, пока мы в школе учимся.

— О, ты даже не представляешь, как быстро такие игры выходят за пределы школы — улыбается Натсуми: — и какие нам придется прикладывать усилия, чтобы люди не начали нам человеческие жертвы приносить! Сейчас дефицит веры, а Кента — идеальный пророк. Надеюсь все же его не распнут, хотя ручаться не могу, но таков его крест, как сказал бы этот слизняк Хироши.

— Секта? Культ? Страшные ты вещи предлагаешь, Натсуми-сан — говорит Томоко: — я вот готова последовать за Мастером хоть в ад, но остальные…

— Я тоже готова! — выдает Шизука: — не думай что только ты готова! Я могу и … между ее губ на мгновение мелькает пластинка бритвы и Натсуми замирает на месте. Потом берет себя в руки и улыбается.

— Вот — говорит она: — вы все тут уже сумасшедшие, уже долбанутые. Вас всех нужно в правильное русло направить. Вы как природная стихия — можете города разрушать, а можете электричество вырабатывать. Я же не говорю о мрачных сектах, чьи задачи — имущество и деньги из людей высасывать да их дочерей насиловать. Я говорю о секте, где вы сами можете выработать правила и идеалы. Например, я уверен, что Томоко не допустит никаких изнасилований, верно?

— Только по предварительному информированному согласию — краснеет Томоко: — как и учит меня мой Мастер.

— Пожалуйста! Вот у вас… у нас — будет светлая секта! Белый Культ Любви и Взаимопонимания! Возможность исправить мир, если не для всего остального мира, то для себя и своих друзей. Отказаться внутри клуба от негативных мыслей, ревности, интриг и мыслей о том, кто кому больше нравится. — Натсуми садится на свое место. Все молчат.

— Если с такой точки зрения — тянет Томоко: — тогда можно. Тогда мы сами можем… все. И я и правда не хотела… то есть я хотела, конечно, но я всегда думала, как это скажется на наших отношениях, на дружбе с тобой, Наоми-чан и с тобой Шизука-тян. А я только нашла себе настоящих друзей. А теперь мы сможем все вместе…

— Все вместе?! — и Наоми в первый раз за вечер покраснела: — Нет! Никогда! То есть… я пока не готова… дайте мне время подготовиться…

— Это хорошая мысль — серьезно кивает Шизука: — я и так уже в учении у наставника и Мастера и такая постановка вопроса позволит мне обучаться у него с большей интенсивностью. С лучшим результатом. И я смогу карать его врагов.

— У тебя и правда бритва во рту? Да? Ты с ума сошла…

— И во рту?! Отдай немедленно!

— Наоми не лезь к ней, все равно не достанешь, только порежетесь вдвоем. Кроме того, засовывать пальцы в рот Шизуки сразу после того, как уверяла, что «не готова к такому» — как-то непоследовательно, нэ?

— Пфф… выплюнь каку немедленно! А то я с тобой в кино не пойду в воскресенье! — Наоми подставляет ладошку, Шизука некоторое время сверлит ее взглядом, потом сдается и выплевывает бритву.

— На «Семь самураев»? — спрашивает Шизука и Наоми кивает.

— А ты с какой кстати будешь у нас в клубе… секте или культе? Ты же Кенту не любишь и он тебе даже не нравится… — говорит Томоко и все смотрят на Натсуми. Та пожимает плечами.

— Среди вас всех, должен же быть хотя бы один трезвомыслящий человек, который не считает этого заср… Мастера! Наоми — у нее снова бритва во рту!

— Хватит уже так реагировать, она просто тебя троллит… умная девочка — Томоко гладит Шизуку по голове.

— Так вот — самое главное в продаже наркотиков — никогда не сидеть на своем же товаре. — Натсуми обводит всех взглядом и вздыхает: — ну не ширяться своим же порошком. Плохо кончите. Вот и тут. Если мы все сами будем искренне верить, что Кента — это аватара Аматэрасу на нашей грешной земле, то все закончится еще печальней чем в первом варианте. Я нужна вам — как взгляд со стороны, вы нужны мне — за вами так классно наблюдать. Итого я буду ваш Беспристрастный Свидетель. — она опускает взгляд на свой плащ и вертит в руке его кончик: — а почему у всех черные плащи, а у меня — красный?

— Потому что у нас это дождевики, а у тебя — шаперон. Реквизит после «Красной шапочки и Волка» в младших классах. От сестры моей — поясняет Наоми: — никто не рассчитывал на твой приход. Я думала на Ке… на Мастера подойдет.

— Ну вот и замечательно. Моя роль как Беспристрастного Свидетеля утверждена еще и шапероном. Так сказать — LePetitChaperonrouge — TemoinImpartial. — говорит Натсуми, вставая со своего места: — собрание закончено?

— Акцент у тебя ужасный, Натсуми-сан — отвечает Наоми: — а раз уж ты у нас temoin impartial, будь добра и на голосовании присутствовать и в разработке плана действий. У нас еще часа два впереди…

— О боги… — стонет Натсуми: — и мне снова скучно…

— Не переживай ты так, Натсуми-сан — говорит Томоко: — у нас перерыв на чай с печеньками будет. И ножики у Шизуки все отобрали уже… наверное…

— Как говорит Наставник — для настоящего убийцы все является оружием!

— Положи на место ложку, Шизука-тян. У нас на повестке дня вопрос — создавать ли культ и какие правила и идеалы вложить в этот культ? Голосуем? Опусти руку, Натсуми-сан, ты у нас Беспристрастный, но все же Свидетель. У тебя есть только право совещательного голоса. Вот после голосования будем обсуждать как все это делать — тут ты и пригодишься.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Nota bene

С вами был Цокольный этаж, на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Новая жизнь 2

Content

Новая жизнь 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Nota bene