Нить судьбы

Елена Воздвиженская

Елена Вакуленко

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2022

© Елена Вакуленко, 2022

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-2871-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все права защищены законом об авторском праве. Никакая часть электронной и печатной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет, на любой из платформ, озвучивание текста, а также частное и публичное использование текста без письменного разрешения владельца авторских прав.

ГЛАВА 1

Захариха сидела на завалинке, тяжело вздыхая, и устремив свой взгляд вдаль. Там, на самом горизонте, садился за тёмный дремучий лес, что начинался сразу за деревней, огромный красный шар солнца. Он уже почти ушёл за острые пики чёрных елей, и последние лучи заходящего небесного светила, вспыхнув напоследок, озарили небольшую деревеньку, что раскинулась у подножия трёх холмов, на берегу реки. Природа готовилась ко сну после долгого, полного хлопот, летнего дня. С другой стороны неба уже повис рожок месяца, тут и там загорались над избами яркие звёздочки. Где-то далёко в лесу ухал филин. С реки тянуло прохладой, слышались всплески, то рыба играла в воде. Вот уж и побежала по водной глади лунная дорожка, засеребрилась, задрожала, взволновала речную тишь. Ночь пришла.

Изба Захарихи стояла чуть поодаль от остальных, в стороне от деревни, ближе к лесу, оттого темнело тут раньше. Длинные тени от высоких елей и сосен, берёз да рябин простирались ещё до наступления сумерек до самой избы, тянули свои ветви-руки к человеческому жилью, то ли желая уберечь, то ли забрать, унести с собой. Но Захариха знала, что её лес не тронет, потому что ежели ты с ним по-доброму, то и он тебе всем сердцем отзовётся, откликнется. Природу её не обманешь, матушку, она сразу чует человека недоброго, отличает без ошибки худое от хорошего. Захариха ходила в лес без опаски, далёко уходила, всегда с дарами возвращалась. Она лес не обижала, и он её чтил. Так и жили.

И вот сейчас Захариха сидела, задумавшись, и глядела на уходящее солнце. Она вспоминала события десятилетней давности, которые не могла забыть вот уже много лет. В один из поздних осенних вечеров, это было то самое время, когда осень ещё не ушла, а зима не наступила на белом свете, она услышала тихое повизгивание и поскрёбывание в дверь. Отворив, она увидела большого волка.

– М-м-м, вот кто это, а почему ты сегодня один? – спросила Захариха.

Зверь снова заскулил, чуток отбежал в сторону, и припал на лапы, потом вновь вернулся к Захарихе, поскуливая и словно маня её за собой.

– Что-то случилось, – поняла старуха.

Волк закрутился на одном месте. Она метнулась в избу, чтобы накинуть шаль да тулупчик, вновь выбежала на крыльцо и чуть не упала, споткнувшись о лопату. Захариха удивлённо посмотрела на волка, а тот, припадая на передние лапы, заглядывал ей в глаза и продолжал скулить.

– Ну ладно, коль ты так просишь, возьму, значит, – ответила она, с нарастающей тревогой глядя на старого знакомого.

– Для чего он пришёл за ней? Что произошло там, в лесной чаще, что была домом зверя?

Когда старуха подняла лопату, волк повернулся и небыстрым шагом двинулся в сторону леса. Захариха пошла за ним следом, сжимая в руке лопату.

Шли они недолго, уже смеркалось. Вот и лес. Захариха, стараясь не потерять из виду волка, спотыкалась о корни деревьев, спешила за зверем. Вдруг до слуха её донеслось тихое, глухое рычание и она увидела второго волка.

– Ага, вот и сестричка твоя, – пробормотала она, обращаясь к первому волку, который, остановившись, оглянулся на старуху.

Увидев, что это старуха, волчица успокоилась и заскулила приветливо. Надо сказать, что волков этих Захариха вскормила и выходила сама. Сначала козьим молоком, а после, как подросли они, и мясом, благо в тот год дичи в лесу было видимо-невидимо, и в силках, которые она ставила, всегда была добыча. Она нашла этих волчат случайно, собирая ягоды да грибы. Идя по лесу, услышала она внезапно тихий звук, похожий на плач. Пойдя на тот плач, Захариха обнаружила под широколапой елью мёртвую волчицу с кутятами. Их было четверо, двое из которых были уже мертвы, как и их мать, а двое других – мальчик и девочка – продолжали, скуля, тыкаться матери в холодный живот и искать сосок.

– Ох, вы ж бедные мои, сиротинушки, – всплеснула руками старуха.

Она нарвала еловых лап и прикрыла ими мёртвую волчицу с волчатами, а этих двоих положила в корзину, прикрыла своим платком да унесла домой.

Волчата выросли и ушли в лес. Но не забывали свою спасительницу, то и дело, открыв с утра дверь, Захариха находила на ступенях крыльца то рябчика, то кусок кабаньего мяса, то зайца. Это всё были лесные дары от её приёмышей. Благо избёнка её стояла на отшибе, и никто из соседей ничего не узнал и не заприметил.

И вот сейчас, придя туда, куда так настойчиво тянул её приёмыш, она ахнула и прикрыла сухощавой, морщинистой ладонью рот. Недалече от волчицы, которая почему-то не сходила с места, иногда скаля зубы, лежала на земле молодая женщина. Старуха кинулась к ней:

– Милая ты моя!…

Женщина оказалась мёртвой, а вся одежда её была в крови. Захариха, испугавшись, подумала, было, что это волки загрызли её и похолодела. Но, приглядевшись внимательнее, она поняла, что кровь только на руках и подоле юбки женщины. Ещё не понимая, что здесь произошло, Захариха подумала:

– Так вот зачем лопата-то нужна была…

И в эту минуту вдруг раздался тихий писк. Старуха вздрогнула и, обернувшись, внимательно поглядела на волчицу, та вновь оскалила зубы. Волк коротко тявкнул и волчица, поднявшись, отошла с места. Старуха всплеснула руками и обомлела. На земле лежал крохотный свёрточек, от которого и шло это пищание. Захариха кинулась к свёртку, развернула его и увидела новорожденного младенца – это была маленькая девочка, которая чмокала губками, ища материнскую грудь и слабо плакала.

Старуха поняла – мать, родив дочь, из последних сил запеленала её в свою нижнюю юбку, а сама умерла, истекая кровью. Девочку обнаружили волки, и пока один из них бегал за помощью к Захарихе, волчица оберегала дитя от хищников, согревая своим телом.

Захариха тяжело вздохнула, завернула девочку в свою тёплую вязаную шаль, отёрла с лица набежавшие от потрясения слёзы, и, перекрестившись, принялась копать яму под приметной берёзой. В этой яме она и похоронила несчастную молодую женщину, мать девочки. После всего старуха тяжело отдышалась и сотворила молитву, литию, что читают по усопшим, ведь отпеть умершую по чину мог только священник, а Захариха была мирянином и, значит, могла лишь от всего сердца помолиться о бедной женщине.

– Имя её Сам ведаешь, Господи, – прошептала она, отерев вновь слёзы с лица.

Затем, отряхнув с рук землю, и подняв с земли свёрток с малюткой, Захариха повернулась к волкам, что лежали неподалёку и наблюдали за её работой, и сказала:

– Вот и вы мне добром отплатили. За свои спасённые жизни другую жизнь спасли. Спасибо вам!

И, захватив лопату, Захариха направилась в сторону дома. Всю дорогу к дому она слышала за спиной негромкий и протяжный вой волков, те в сиянии полной луны и тишине ночного леса оплакивали умершую.

– Что же делать мне с тобою? – подумала Захариха, глянув на свёрточек в её руках, и, вздохнув, ответила сама себе, – Что, что? Ростить станем девчоночку. Что случилось, того не изменить, а нам нужно дальше жить. Значит, так тому и быть.

ГЛАВА 2

– Бабуся, – раздался над самым ухом звонкий девчачий голосок, от которого Захариха вздрогнула, – А ты чего здесь сидишь? Уже темно и холодно становится!

– Ой, Надийка, а я и не заметила, как сумерки опустились, задумалась чего-то.

– Бабуня, пойдём в дом, посмотришь, как я платочек дошила!

– Ну, пойдём-пойдём, стрекоза, – старуха вновь тяжело вздохнула и поднялась со скамейки.

Кругом и, правда, уже стемнело.

– И когда солнце успело укатиться за лес? – подивилась Захариха, оглядевшись кругом, будто только что очнувшись от глубокого сна.

Уже вступила в свои права затейница-ночь, укрывая мир бархатным синим покрывалом с вышитыми по нему серебром нитями звёздных рек и золотым полумесяцем, с искусно выведенными тонкой иглой остроконечными елями на горизонте, очертаниями деревенских домишек чуть вдали, застывшей берёзой у избы Захарихи, и плывущей надо всем этим вечной Млечной рекой.

Войдя в избу, Захариха почувствовала, как её обдало теплом протопленной с утра печи и запашистыми травами да грибами, развешанными вокруг неё под самым потолком на тесёмочках, да резаными яблоками, что сушились на загнётке в противнях – запасы на долгую, длинную зиму. Только сейчас старуха поняла, что озябла, ночи-то хоть и летние, а всё ж таки уже прохладно по сумеркам-то становится, да и близость леса сказывается, и то, что домишко её в стороне от прочих стоит.

Захариха прошла к печи, и, вынув из печурки, заткнутые туда шерстяные носки, уселась, кряхтя, на лавку, да надела их на ноги.

– Так-то лучше будет, – удовлетворённо кивнула она, – А теперь давай чаёвничать да спать укладываться.

– Бабуня, погоди с чаем, погляди-ка, как я платочек дошила! Смотри, какие маки красные! А пшеничные колосья золотые! А колокольчики! Словно вот сейчас зазвенят, правда? Как живые! Да, бабунь?

Надийка бегала вокруг стола, ожидая, что ответит бабушка.

– Сядь, егоза, – засмеялась старуха, – Тараторишь без умолку. Ну, давай поглядим, что ты тут сделала.

Надюшка уселась рядышком с бабусей к столу, и терпеливо стала ждать, когда та рассмотрит её вышивку. Захариха со всех сторон покрутила платочек, подивилась:

– Надо же, какая ты мастерица! Словно одной рукой вышито. И как у тебя так получается?

– Не знаю, бабуня, как будто кто-то мою руку направляет. А ведь ты меня только штопать и маленько шить научила. А там, в узелке, ещё и бусинки красивые лежат. Я уже придумала, как можно этими бусинами подушечку украсить, расшить.

Захариха внимательно слушала девочку, а сердце её трепетало, что осенний листок на ветру.

– Ладно, егоза, давай чай пить, да спать ложиться. Завтра до свету тебя подниму, в лес пойдём!

– Ура-а-а-а! – закричала Надюшка, и захлопала в ладошки, пританцовывая, – Надо не забыть вяленого мясца с собой взять.

– Ш-ш-ш-ш, – прикрикнула Захариха, – Не кричи, и так про нас, невесть что, по деревне плетут.

Надюшка прижала пальчик к губам и кивнула, показывая, что молчит. После чая девочка спросила:

– Бабуся, а можно я этот платочек вышитый себе на подушку положу?

– Можно, можно, – Захариха проводила внучку до постели, поцеловала девочку в лоб, поправила одеяло и перекрестила на ночь.

– Я тебя люблю, бабуся, – прошептала Надийка, и, повернувшись на другой бок, тут же уснула.

Старуха поглядела на неё, вздохнув в очередной раз за этот вечер, и пошла к себе.

Сон в эту ночь к ней не шёл. Ни травы, ни молитвы не помогали. Воспоминания тяготили её душу. В ту осеннюю ночь, вернувшись из лесу домой, Захариха подоила козу, и накормила девочку из рожка. К счастью, малютка взяла рожок охотно и вскоре, насытившись, уснула. Захариха же села разбирать узелок, который нашла возле покойницы, в надежде найти хоть какие-то бумаги или вещи, по которым можно будет выйти на родственников малютки. Кто эта женщина? Что с ней случилось? Как она оказалась в этом лесу? На все эти вопросы не было ответов. Но, развязав узелок, старуха не нашла там ничего, кроме мотков цветных ниток, обрезков ткани и кулёчков с яркими бусинами. Захариха развернула недошитую вышивку. Золотые колосья пшеницы, красные маки, синие колокольчики разбегались по ней, а над ними порхали пчёлки и бабочки. Картина была настолько аккуратная и живая, что, казалось, вот-вот подует на ней ветерок и закачает головки цветов, бабочки замашут своими тонкими крылышками, а пчёлы зажжужат и полетят собирать пыльцу. Захариха ахнула и покачала головой.

– Какая тонкая работа, – подумала она.

Затем она убрала всё обратно в узелок, завязала его и спрятала поглубже в сундук…

И вот сейчас та ночь стояла перед её глазами, как будто всё случилось только вчера. Захариха встала, подошла к кровати Надийки. Та спала, улыбаясь во сне. Старуха погладила её по голове, снова поправила одеяло и поцеловала в макушку.

– Что ж мне делать-то теперь, как поступить, миленькая ты моя?

Сердце щемила тоска, отдёрнув занавеску, Захариха выглянула в окно, и тут же услышала со стороны леса вой волков, как будто те напоминали, что они здесь, что они рядом…

Девочка росла здоровенькой и спокойной, не сильно беспокоя старуху. Захариха несколько дней ждала, вдруг объявится кто-то, кто будет искать малютку. Но никто так и не появился в их деревне. Деревенским Захариха появление девочки объяснила тем, что умерла дальняя её родственница, а девочка осталась сиротой, и ей пришлось забрать её к себе. Времена были тяжёлые, голодные, и поэтому ни у кого не возникло никаких подозрений, все поверили её словам. Захариха сходила к старосте и приписала Надийку, как свою внучку. Надюшка, как назвала её Захариха, бабушку свою любила безоглядно, росла она девочкой ласковой и шустрой, любила петь и часто заводила песню, но только так, чтобы никто не слышал, кроме бабули, при чужих стеснялась. Но кроме бабушки были у неё и ещё одни слушатели. Это были её спасители – волки. А встретились они так.

Было тогда Надийке лет пять. В один из дней они с бабуней пошли в лес, девочка прыгала по тропинке, резвилась и смеялась, и вдруг остановилась и воскликнула:

– Ой, бабуся, смотри, какой щеночек миленький!

Не успела Захариха сообразить, как девчушка подхватила кутёнка на ручки и прижала к себе, целуя промеж ушей. В то же время из кустов, глухо рыча, вышла волчица, а за ней ещё несколько щенков – волчат. Волчица остановилась, нюхая воздух, и пристально глядя на девочку. Захариха ринулась наперерез волчице, но тут её опередил большой волк, вышедший из тех же кустов. Надийка, не моргая, смотрела на волков, всё так же не выпуская из рук волчонка. Остальные волчата тут же подбежали к девчушке и окружили её, она опустилась на траву и принялась трепать каждого по шёрстке, гладить и ласкать. Те млели и повизгивали от удовольствия, лизали ей щёки и руки. Взрослые волки легли на траву, наблюдая за малышнёй. Они узнали Надийку. Они запомнили её запах. Это была их девочка. Захариха, выйдя из ступора, на ватных ногах подошла к внучке, присела рядом. Волчата тут же начали баловаться и играть возле неё. Волки же спокойно наблюдали за всем этим. Они положили свои морды на передние лапы, и, казалось, даже задремали. С тех пор началась их дружба. Каждый раз, когда они с бабушкой шли в лес, Надийка непременно просила бабусю не забыть захватить лакомство для её друзей-волков.

Шло время. Девочка росла умненькой и развитой. Особенно же любила она рисовать. Часто замечала Захариха, как та подолгу разглядывала со вниманием листочки растений, цветочки, букашечек и пейзажи, окружающие их жильё. А после рисовала всё это углём на дощечке, усердно выводя каждую чёрточку, и получалось у неё просто восхитительно. И вот, в один из дней, когда Захариха вошла с огорода в избу, она остановилась у порога, да так и обмерла, увидев Надийку. Девочка сидела у раскрытого сундука, и, разложив на коленях ткань, внимательно рассматривала ту самую вышивку, которую Захариха нашла в давнюю осеннюю ночь Надийкиного рождения возле её умершей матери.

– Бабуся, смотри, что я нашла в сундуке, а откуда у тебя такая красота?

Старуха молча развернулась и вышла из комнаты. Девочка же, увлечённая своей чудесной находкой, даже не заметила того, что бабушка ей не ответила.

ГЛАВА 3

В тот же вечер Надийка дошила найденную ею в сундуке вышивку, и сделала это так искусно, что не различить было, где заканчивалась работа одной мастерицы и начиналась работа второй, до того все стежки были ровными и одинаковыми, аккуратными и неотличимыми друг от друга. И вот теперь Захариха лежала в постели без сна, ворочаясь с боку на бок, и думала, что же ей делать…

На могилку к матери Надийки они ходили вдвоём, убирались, приносили цветы, но Захариха молчала о том, кто там похоронен, а Надийка, поначалу спрашивающая о том у бабуси, постепенно привыкла, что бабушка отмалчивается, и перестала приставать к ней.

– Значит, так надо, – думала она.

И каждый раз, как только они приходили на могилку, благо она была сокрыта от людских глаз, тут же на поляне появлялись и волки. Они ложились в стороне и наблюдали за людьми. Место здесь было глухое, хоть и недалеко в лесу, а всё ж таки и не близко от человеческого жилья, да и на сокрытой тропке, отрезанной от остального леса глухой стеной старых разлапистых елей и густого колючего кустарника да сухостоя, словно в сказке про спящую красавицу, в которой замок её за какие-то считанные минуты опутали вдруг непроходимые кусты шиповника, высотой в человеческий рост. Через какой-то, одной Захарихе ведомый лаз, продирались они сквозь эту толщу и выходили на небольшую полянку, посреди которой росла, как лесная королева, одна единственная старая огромная ель. С древних лап её свешивались мхи, а весь ствол покрыт был глубокими трещинами, словно лицо старого человека – морщинами. Под этой-то елью и была могилка.

Чуть в стороне пробегал ручеёк, его не видно было среди кустарника, но чувствовалась влага, стоявшая в воздухе, и запах близкой воды. Здесь всегда было сумрачно, даже в самый жаркий и солнечный летний день, и очень-очень тихо, будто все звуки жизни оставались там, за стеной деревьев-исполинов, здесь же было царство тишины, покоя и древних мхов.

А в последний раз, когда Захариха с Надийкой сидели под широколапой елью возле холмика, девочка неожиданно снова задала свой вопрос:

– Бабуся, а кто здесь похоронен, в этой могилке? Когда я сюда прихожу, то мне так тепло становится вот тут, под сердцем, и плакать хочется…

Захариха вздохнула тяжело, обняла девочку и сказала:

– Я всё тебе расскажу, моя милая, всё, только немного попозже, хорошо?

– Ты всегда так говоришь, – надула губки Надийка.

– Погоди маненько, не время ещё, – погладила её по голове старуха.

– А когда же оно придёт, это время?

– Бог укажет, – только и ответила Захариха.

***

Захариха поднялась с постели и вышла во двор. Ночь была такая лунная и светлая, что кругом было видать всё, как днём. Яркий рожок полумесяца висел над избой, будто нарисованный на картине, а под ним раскинулся лес, тянущий к небу свои тонкие корявые руки-ветви с сухими пальцами-сучками. Всё было каким-то тревожным, беспокойным, таким же, как и мысли старухи. Ветер настороженно шелестел листвой яблонь в саду и ворошил солому на крыше, шепотки крались по траве, по стенам избы, по притаившимся в кустах невидимкам, тем, кому не положено показываться взору человеческому.

Захариха поёжилась от ночной прохлады, и, поплотнее запахнув тёплый платок на груди, присела на завалинку. Тут же за углом избы послышалось шуршание, и, повернув голову, старуха увидела тень. Та быстро шмыгнула к ней и встала рядом.

– А-а-а, это ты пришёл? – прошептала Захариха, – Ну, поди, поди сюда.

Из темноты вышел на лунный свет большой волк. Она протянула к нему руку, и положила ладонь на его лохматую голову, провела по шерсти, потрепала промеж ушей, и заплакала.

– Что же делать-то теперь? Рассказать, что не родная она мне?

Волк положил свою морду ей на колени и вздохнул глубоко. Захариха вытерла слёзы и сказала:

– Ну что ж, придётся, видать, рассказать. Знать, время пришло.

Волк поднял на старуху свои умные глаза, словно соглашаясь с ней. Они поглядели друг на друга, и Захарихе показалось, что волк поддерживает её, и говорит: «Правильно ты решила». Она поднялась с завалинки, и пошла в дом. Волк, дождавшись, пока старуха скроется за дверью, тут же бесшумно скрылся в тени дома, завернул за угол избы и побежал в сторону леса. Отбежав от двора на приличное расстояние, он остановился, оглянулся назад, поднял морду к луне и завыл, исполняя свою ночную песню. Этот вой и услышала Захариха, и почему-то он принёс ей успокоение.

Спала ли в эту ночь Захариха, она не поняла. Ей показалось, что она только сомкнула на миг глаза, как тут же и пропели петухи, а в окнах забрезжил рассвет. Нужно было подниматься и доить козу. Захариха вновь тяжело вздохнула, и, поднявшись на ноги, перекрестилась, сотворила молитву, и отправилась к рукомойнику умываться. Начинался трудный для неё день. Подоив козу, Захариха принялась за оладьи, чтобы позавтракать с внучкой оладушками с парным молочком. Дразнящий, душистый аромат поплыл по всей избе. Надийка не заставила себя долго ждать, шлёпая по полу босыми ногами, она прибежала из своей спаленки к бабусе.

– М-м-м, бабуся, как вкусно пахнет! Ты блинков испекла?

– Проснулась, моя ягодка? Испекла-испекла. Ну, беги, умывайся, да завтракать станем.

Надийка, тряхнув своими длинными косичками, побежала умываться. Они попили молока с оладьями, затем Захариха принесла из сенцев корзинку и сложила в неё крынку молока, огурчики, редиску, завернула в чистое полотенце оладушек, добавила несколько яблок и две больших картофелины, сваренных накануне.

– Собирайся, милая, пойдём в лес, – позвала она внучку.

С корзинкой в руках она вышла во двор. Надийка выбежала следом за бабушкой на крылечко, повязывая на ходу беленький платочек. Захариха взглянула на девочку, и поняла, что это та самая вышивка, которую Надийка вышивала накануне.

– Бабуся, – весело залепетала она, – А можно я повяжу на голову эту косыночку?

Захариха молча кивнула в ответ, и вновь тяжесть легла на её сердце. Они вышли за ворота, и пошли в сторону леса. Ох, как же тяжело давался старухе каждый шаг, её сердце трепетало, словно пташка в клетке. И чем ближе они подходили к лесу, тем сильнее оно стучало в груди.

ГЛАВА 4

По дороге к лесу Надийка нарвала целый букет полевых цветов, складывая их цветочек к цветочку. Она перебегала от одной травинки к другой, кружилась, пела и смеялась, а у старухи на сердце повис тяжёлый камень. Она молча наблюдала за тем, как Надийка склоняется к цветам, вдыхает их аромат, порой чихает от сладкой пыльцы, что остаётся на её носу жёлтыми пятнышками, как она аккуратно и бережно собирает яркие соцветия алых гвоздичек и синих колокольчиков, сиреневые шарики короставника и голубой цикорий, ярко-жёлтые воздушные облачка медовника и кувшинчики льнянки, белоснежные ромашки, головки дикого лука и розоватый тысячелистник. Букет получился большим и пёстрым.

И вот, спустя с четверть часа, они пришли к месту. Здесь, в царстве старой королевы ели, как обычно было тихо и сумрачно. Лишь слышалось журчание ручейка и пахло сырой землёй. Захариха присела передохнуть после пути, а Надийка принялась убирать старую траву, которой заросла могилка и сухие ветви, что нападали сверху. Девочка убрала пожухлый букет, что лежал у креста, и положила новый, разгладив каждый лепесточек и придирчиво оглядев со всех сторон – ладно ли получилось. Захариха тем временем расстелила в стороне старенькую скатёрку, что захватила она с собою из дома, и разложила нехитрую снедь из своей корзины.

– Пойдём-ка, милая, перекусим с тобой.

Но только они с внучкой принялись за трапезу, как тут же в кустах послышалось потявкивание.

– О, пришли! – воскликнула Надийка, – А мы вам гостинец принесли.

Она разложила вяленое мясо на траве перед кустами и отошла обратно к бабушке. Из-за ветвей можжевельника показались волчьи морды. Звери, осторожно ступая, вышли из укрытия, обнюхали угощение и аккуратно принялись за еду. Покончив с трапезой, волки прилегли тут же, возле людей, положив морды на широкие свои лапы и вздыхая, как будто понимая, что что-то должно произойти нынче. Наконец, Захариха собралась с духом и вымолвила:

– Сядь-ка, внучка…

– Чего, бабуся?

– Я кое-чего рассказать тебе хочу. Помнишь, ты спрашивала меня, кто здесь похоронен?

И старуха начала свой невесёлый рассказ. Надийка слушала её, не моргая, глядя на бабушку округлившимися глазами, полными слёз. И как только Захариха закончила своё повествование, Надийка встала с места, подошла к могилке, опустилась на коленки, обняла её своими ручками и, плача, тихонько запела. О чём она пела, никто не знал, знало только её сердце, которое рвалось сейчас на части. Захариха тоже заплакала. Волки поднялись, и, подвывая, и тихонько повизгивая, беспокойно закружились друг возле друга.

Надийка подошла к волкам, обняла их и поцеловала их умные морды. Те положили головы ей на плечи, глядя на Захариху.

– Спасибо вам, я вас никогда не забуду, – прошептала девочка.

Затем Надийка подошла к старухе, взяла её ладони в свои, поцеловала их, прижалась к ней:

– Бабуся, – и опять заплакала, – Пойдём домой.

Старуха собрала свой скарб в корзинку, Надийка поклонилась могилке матери и волкам, и, не оглядываясь, пошла прочь из леса.

Всю дорогу до дома девочка молчала, а придя домой, сразу же ушла к себе в комнату, легла на кровать и не выходила целый день. Захариха её не беспокоила, она принесла ей молоко и хлеб, но девочка ни к чему не притронулась. Так и прошёл весь день. Вечером, войдя в комнату к внучке, старуха увидела, что та с мокрым от слёз лицом уснула, сжимая в руках вышитую салфетку с маками и золотыми колосьями пшеницы. Захариха вздохнула тяжело, укрыла девочку одеялом, поцеловала, благословила, и тихо прошептала:

– Утро вечера мудренее, завтра будет новый день.

Утром следующего дня Захариха проснулась с неведомым чувством облегчения, на сердце её было тихо и спокойно, и она поняла, что поступила правильно, рассказав Надийке о её матери. Она поднялась с постели, и неспешно направилась в комнату внучки, кряхтя и разминая затёкшую за ночь больную спину. Заглянув к девочке, Захариха увидела, что та сидит за столом у окна и что-то с усердием, высунув язычок, рисует угольком на дощечке.

– Внученька, ты уже встала? – ласково спросила Захариха, подойдя ближе и пригладив рукой волосы девочки.

Надийка подняла на бабушку своё личико, веки её были припухшими, и старуха поняла, что ночью она вновь плакала.

– Бабуся, смотри! – девочка протянула бабушке свою дощечку и та ахнула. С рисунка глядело на неё лицо той женщины, которую она похоронила в лесу.

– Кто это? – слабым голосом спросила она у внучки.

– Это моя мама, – ответила девочка, – Я видела её сегодня во сне и вот, по памяти, нарисовала. Похожа, бабуся?

– Похожа, – вздохнула старуха и присела на кровать.

Надийка подошла, присела рядом, и, прижавшись к бабушке, спросила:

– Бабуся, а как ты думаешь, что в её жизни случилось?

– Не знаю, милая, – покачала головой Захариха, – Времена были тяжёлые, что уж там да как получилось, я не знаю.

Надийка посмотрела внимательно в её глаза и произнесла:

– Бабуся, я кушать хочу.

– Ох, я дура старая, – всплеснула руками Захариха, – Идём-ка завтракать!

Старуха рада была тому, что девочка оживает и начинает приходить в себя после перенесённого потрясения. Целый день Захариха гадала, чем бы ей занять внучку, чтобы та не думала лишний раз о горестном, и не переживала о маме. Но девочка сама нашла себе занятие. Захариха ушла в огород, занялась своими делами, а когда вернулась, то увидела, что девочка сидит, склонившись над вышивкой у окна.

– Что это там у тебя, милая?

– Да вот, бабуся, вышиваю, – и Надийка протянула ей свою работу.

Захариха взяла платочек в руки, рассмотрела узор и цветы, что раскинулись по нему и подивилась.

– Красиво как, – похвалила она внучку, – И как ты это придумала?

– Не знаю, бабуся, – пожала та плечиками, – Как-то само вышло.

С того дня Надийка уже и дня не могла прожить без того, чтобы не сесть за своё любимое занятие. Она вышивала скатёрки, салфеточки, рушники, благо ткани у Захарихи были в запасе, и Надийка вытаскала их потихоньку из большого бабушкиного сундука.

– Пора бы и на ярмарку идти, за тканью, – подумала про себя как-то раз старуха, открыв свой сундук и увидев, что он практически пуст, не осталось ни ниток, ни ткани, – Вот, в эту субботу и отправлюсь.

ГЛАВА 5

В субботнее утро Захариха поднялась ранёхонько, ещё до свету. Сегодня в соседнем большом селе будет ярмарка, съедутся на неё люди из разных деревень, кто продавать, кто покупать, а кто и просто поглазеть да языком почесать придёт. Недаром ведь эти ярмарки в народе праздником называли, так и говорили промеж собой: «В субботу на праздник-то идёшь?», «На празднике-то нынче слыхал, что было?», «Тётку Дарью видела я на празднике давеча, так она мне сказывала…»

Проходила ярмарка на широком лугу, что аккурат возле села располагался, тут приволье было для всех – и лошадок есть, где распрячь да отпустить пастись на солнечной поляне, и самим отдохнуть можно под тенистыми деревьями, что окружали луг со всех сторон, и меж рядами есть, где разгуляться, широко тут, всё ладно. А чуть в сторонке деревянный настил сделан, вроде площадки – там танцы да пляски под гармонь устраивают. Возле площадки столы накрыты, с самоварами да баранками – ешь, пей, кто хочет. А кому послаще хочется, так иди в ряды, там вон женщины торгуют пряниками печатными, леденцами, сахарком белоснежным, вареньем домашним из малины рубиновой да крыжовника изумрудного, из яблок румяных да груш золотых, из ирги тёмной да смородины агатовой, пастилой душистой да калиной на меду. Много вкусного у тётушек. Да и чего только нет на той ярмарке – и платки цветастые, и носки вязаные, и варежки узорчатые, и шали пуховые, и ткани всяческие, и бусы из цветных стёклышек. В другом ряду грибы да ягоды, орехи да травы лечебные – все дары леса. Дальше яйцами торгуют да творогом, молоком да мясом, мёдом да овощами из своего огорода. Хороша ярмарка, ничуть не хуже городской! Туда-то и направилась нынче Захариха.

Она поцеловала спящую Надийку, будить не стала – с вечера уж предупредила, что уйдёт на базар. Завтрак на столе оставила. Присев на дорожку, Захариха ещё раз поправила белоснежный платок на голове, нарядную юбку, задумалась. Затем подошла к сундуку, открыла крышку, взяла из него несколько салфеток, которые вышила Надийка, положила их в свою корзину и пошла на ярмарку. Захариха неспешно шла по дороге, вдоль которой росли раскидистые берёзы, стройные тополя, разлапистые ели, тонкие рябинки, а под ними полевые травы, покрытые ещё ночной росой. Кругом было свежо и радостно, солнце поднималось над миром, щебетали птицы и время от времени мимо проезжали телеги, направляющиеся на ярмарку в село. Люди останавливались, махали Захарихе, приглашали подвезти, да она отказывалась. Старухе хотелось побыть в одиночестве и за время пути привести в порядок мысли, и обдумать, как жить дальше. Она понимала, что у Надийки есть дар, талант к шитью да рисованию, и ей нужно учиться, но где взять денег на это, Захариха не знала.

Спустя какое-то время впереди показалось село. Солнце уже высоко стояло на безоблачном голубом небе, лучи его обогрели землю. Кругом было шумно и весело. Кумушки болтали, обсуждая новости, мужики радостно приветствовали друг друга и раскуривали козью ножку. Захариха же направилась в те ряды, где торговали скатертями да салфетками, половичками да полотенчишками, нарядными наволочками да подзорами. Она ходила между прилавками и, смущаясь, думала, кому же и как предложить ей Надийкину работу.

И тут вдруг она услышала обращённый к ней мужской голос:

– Бабушка, может, тебе помощь нужна? Я вижу, ты мимо меня уже в который раз проходишь. Ты, может, ищешь чего, так я помогу.

Старуха обернулась на голос и увидела молодого мужчину, с открытым и приятным лицом.

– Да нет, сынок, – замялась Захариха, – Тут такое дело…

– Ну, говори же, что там у тебя, не стесняйся, – подбодрил её мужчина.

Старуха вытащила из корзины салфетки и положила их на прилавок перед мужчиной.

– Вот, милок.

Тот развернул салфетки и ахнул:

– Вот это красота! Это ты, бабушка, вышиваешь? Твоя работа?

– Нет, сынок, это внучка моя рукодельничает.

– А ты не продашь мне их? – спросил вдруг мужчина.

У Захарихи сердце прыгнуло в груди и ухнуло куда-то вниз:

– Продам, милок, а сколько дашь за них?

– Хорошую цену, бабушка, дам, не обижу, – он достал из-за пазухи кошель и, вынув деньги, протянул старухе.

– Так ты что, все забираешь?

– Все-все, бабушка, возьму, – и, взяв Захариху за локоть, мужчина наклонился к ней и горячо зашептал, – Ты, бабушка, в другой раз, ежели внучка ещё что-нибудь вышьет, ни к кому не ходи, сразу ко мне иди, я всегда на этом месте стою. Меня Корнеем звать. Я у тебя всё буду покупать и деньгами не обижу.

Захариха кивнула, и, радостно завернув деньги в платочек, спрятала узелок за пазуху, и поспешила по своим делам. Ей так хотелось порадовать Надийку! Прежде всего купила она ярких шёлковых нитей для вышивания и белой ткани. Затем взяла сладостей и две цветных ленточки для волос, и поспешила в обратный путь.

Всю дорогу сердце её ликовало, она предвкушала, как обрадуется сейчас внучка её подарочкам! Захариха и не заметила, как пролетела дорога и впереди уже показалась родная изба. Надийка уже дожидалась бабушку у калитки, сидя на скамейке. Завидев её издалека, девочка тут же подскочила с места и побежала навстречу по тропке.

– Бабуся! Воротилась? А я уж о тебе волноваться, было, стала.

– Да чего обо мне волноваться, куда я денусь? – засмеялась Захариха, и поцеловала внучку в макушку, – Ты-то как?

– Я хорошо, бабуся, я нам кашу сварила и полы вымыла в избе.

– Ой, да какая же ты молодец! – похвалила её старуха и они направились в дом.

Войдя в избу, Захариха вынула из корзины свои покупки, и, довольно улыбаясь, разложила их на столе.

– Бабуся, какие нитки! – запрыгала, хлопая в ладоши, Надийка, – Это мне?

– Тебе, кому же ещё, поскакушка? – засмеялась старуха.

– Ой, спасибо тебе, бабунечка, – кинулась Надийка целовать бабушку.

– Ну, надо же, – подивилась про себя Захариха, – Даже на сладости внимания не обратила, ни на пряник, ни на ленточки цветные, а сразу же схватилась за нитки.

– Надийка, – сказала она вслух, – Сядь-ка со мной рядышком, что я тебе скажу.

– Что, бабуся?

– Я сегодня без твоего разрешения несколько вышивок твоих взяла, да на ярмарке их нынче продала.

– Правда? Так вот откуда все эти подарки? Вот здорово!

– Ты послушай, что дальше скажу, продавец Корней мне так сказал, ежели ещё будут салфетки, то приносить велел, он всё покупать будет.

– Бабушка, вот радость-то! – захлопала в ладошки Надийка, – Так ведь у меня их много ещё, вот погляди.

И девочка, сбегав в свою комнату, принесла старухе ещё целую стопку своих работ.

– А теперь я ещё краше картинок вышью, на новой ткани да с такими нитками яркими!

Захариха улыбнулась.

– Вот и ладно, внученька, вот и хорошо. Глядишь, и проживём. А дальше жизнь покажет, что да как.

ГЛАВА 6

На следующее утро Захариха поднялась в благостном расположении духа, на сердце у неё было светло и радостно. Приготовив на стол, она пошла, было, будить внучку, да увидела, что та уже не спит, и, сидя на полу в своей светёлке, сосредоточенно что-то чертит на расстеленной по полу белой ткани.

– С добрым утром, миленькая, а что это ты там делаешь?

– Доброе утро, бабуся, да вот новую работу начала.

– А что же это будет?

– Что-то будет, бабунечка. Сама пока не знаю что, что-то красивое, но печальное, – пожала плечами Надийка.

Захариха ничего не поняла, хмыкнула удивлённо, покачала головой, да позвав девочку к столу, направилась обратно в кухоньку.

Прошло две недели. Всё это время Надийка сосредоточенно и старательно расшивала ткань. Захариха не спрашивала, какой там рисунок, только приметила, что нитки у девочки всегда лежат белые, голубые и сероватые.

– Странно, – думала она, – И зачем ей такие цвета? Ведь она любит яркие, живые краски, бабочек, а тут такие бледные, блёклые, чуть ли не цвета ткани.

Но спросить о том саму Надийку старуха отчего-то не решалась, девочка выполняла свою работу как-то очень печально, и временами видела Захариха случайно, как она и вовсе утирает наскоро слезинки с глаз, так, чтобы не заприметила бабушка.

И вот, спустя две недели, Надийка подошла к Захарихе и спросила:

– Бабушка, погляди-ка, ладно ли получилось?

Они растянули ткань, и Захариха увидела, что размером она в человеческий рост и расшита жемчужными, голубыми, серыми тонами, словно небушко с облачками. Захариха странно поглядела на эту работу, задумалась, словно почуяв что-то тревожное, но что именно, она понять не могла, и чуть помолчав, спросила внучку:

– Надийка, а что это?

– Не знаю, бабуся, – тихо ответила та, – Оно как-то само пришло, вот отсюда.

И девочка прижала ручку к груди, там, где было сердце.

– Грустно очень.

– А для чего ты это вышила?

– Не знаю, только я точно чувствую, что скоро эта вещь понадобится.

– Понадобится?

Захариха села на стул и призадумалась:

– Для чего оно может понадобиться? Может быть это постельное будет? Простыня? Нет, слишком узко для простыни. Или может это скатерть будет? Тоже не похожа. Ну да ладно, придёт время и узнаем, когда положено будет.

А Надийка тем временем унеслась в свою светёлку, и спустя мгновение старуха услышала, как защёлкали ножницы.

– Ага, знать за что-то новое принялась. Вот и ладно. А то странная она какая-то сделалась с этой последней работой, пусть отвлечётся.

Захариха отпарила оставленную на столе вышивку, перекинула её через спинку своей кровати, что стояла у двери, да пошла в огород.

На следующее утро, едва только успели Захариха с Надийкой позавтракать, как раздался стук в дверь. Стук был не сильным, но каким-то тревожным и сердце старухи заныло, пока шла она до сенцев, чтобы отворить. Когда она распахнула дверь, то увидела на пороге ближайших своих соседей, мужа и жену, Глафиру и Николая. Захарихин-то дом стоял чуть поодаль от остальных, почти у леса, а эти люди жили в самом первом доме в деревне, и к Захарихе были ближе всех. На женщине не было лица, казалось, что если бы не муж, поддерживающий её под локоть, она бы сломалась с хрустом, как тростинка, и рухнула бы на крыльцо.

– Глафира, Николай, здравствуйте! – поприветствовала их Захариха, холодея внутри, – А вы чего это? Случилось чего?

При этих словах старухи Глафира вдруг вздрогнула и, подняв свои тёмные красивые глаза, зарыдала в голос. Захариха перепугалась:

– Господи помилуй, да что же это? Заходи, заходи, Николай и жену заводи. Вот так, вот сюда, давай-ка ко мне на кровать её, вот эдак, ага.

Когда женщина чуток успокоилась, а Николай, сидевший всё это время на стуле, нахмурившись и опустив глаза, привстал, то оба они заговорили разом:

– Бабушка, горе у нас. Пойдём к нам. Сыночек наш единственный, Ванюшка, умер.

Захариха побледнела и прижала ладонь к губам:

– Да как же это?…

– Он на конюшню пошёл зачем-то ночью, и что ему там надо было, того не ведаем, а конь наш Орлик, вдруг словно взбеленился, брыкнул и ударил его копытом, да аккурат в висок попал. Одним ударом… Да ведь конь-то смирный, как так произойти могло, мы и не ведаем.

И оба расплакались в голос, а старуха стояла, и, молча глядела на них, утирая слёзы и не в силах вымолвить ни слова. Она обняла Глафиру и стала гладить её по голове, утешая и успокаивая.

– Ты не можешь, бабушка, к нам подойти? – еле выдавил Николай, – Обмыть надо парня, да молитвы почитать какие полагается.

– Конечно, конечно, милые вы мои, сейчас и пойдём, – закивала Захариха.

– Бабуся, – раздался вдруг позади тихий голосок Надийки.

Все обернулись на девочку, а та, не говоря ни слова, указала рукой на ткань, что до сих пор была перевешена через спинку кровати. Захариха прижала к губам платок, и сердце её дрогнуло – так вот для чего она эту ткань вышивала, в рост человека.

– А что это у вас? – Глафира приподнялась к кровати, и, схватив ткань, развернула её.

Когда же она увидела вышивку, то заплакала вновь.

– Бабушка, умоляю тебя, продай мне её, я хочу, чтобы сыночка моего покрыли этим покровом. Николай, ты погляди, погляди, ведь это же небушко настоящее! Пусть наш Ванюшка с этими небесами и лежит, ведь он такой же светлый был, голубоглазый, и люди его любили все, хороший он был у нас.

И она безутешно зарыдала навзрыд.

Захариха глянула на внучку, и та кивнула ей в ответ, в глазах девочки застыли слёзы. Она развернулась и ушла к себе в комнату.

– Хорошо, Глафира, забирай, – ответила Захариха, – Да ступайте. А я сейчас соберусь и приду к вам.

Глафира с мужем ушли, прикрыв за собой дверь. Вскоре, поспешно собравшись, убежала и бабушка.

Надийка сидела у себя на кровати, уставившись в одну точку, и прислушивалась к своему сердцу. Она давно уже поняла, что её сердце предчувствует что-то, знает. Если ей радостно и хорошо, значит и вокруг, с людьми, которых она знала, всё ладно будет. Если на душе у неё тяжело, то значит – быть беде. Она встала, умылась, и подошла к окошку. За окном сгустились тучи, начинал накрапывать дождь, серый, тёмный и густой. Завтра деревня будет плакать…

Захариха пришла поздно вечером, когда уже стемнело, она подошла к девочке, обняла, поцеловала её в макушку, и, протянув ладонь, раскрыла её – на ладони лежали денежки.

– Это тебе от тёти Глаши за покров для Ванюшки.

Захариха помолчала, внимательно глядя на внучку, а потом спросила:

– А ну-ка, погляди на меня, внученька. Скажи-ка мне, а как ты это почувствовала? Ты же две недели назад начала вышивать этот кусок ткани.

– Не знаю, бабушка, вот оно почувствовало, – и девочка вновь прижала к сердцу ручку, и, обняв бабушку, заплакала.

Ночь была тяжёлой. Надийка металась всю ночь по подушке, и старухе даже показалось, что она заболела. Она что-то бормотала, крутилась и постоянно скидывала одеяло. Да и сама Захариха спала тревожно, всё вспоминалась ей мать девочки, которую она похоронила, думалось ей – правильно ли она поступила, быть может, следовало позвать народ, а не скрывать произошедшее? В коротком беспокойном сне к утру ей приснилась мать Надийки, та поклонилась ей, помахала рукой и, улыбнувшись, растворилась в небесах белой дымкой.

Утро было серым и пасмурным, ночной дождь всё так же лил, не прекращаясь. Захариха тяжело встала, вздохнула, перекрестилась. Надо было идти на похороны.

– Бабуся, я с тобой пойду, – раздался голос Надийки за спиной.

– Господи, да зачем тебе туда?

– Надо-надо, бабуся.

– Ну, коли надо, то пойдём.

Захариха снова тяжко вздохнула, повязала Надийке на голову такой же, как и себе, тёмный платок, и они, выйдя из избы, направились к дому покойного.

ГЛАВА 7

Чем ближе Захариха с Надийкой приближались к кладбищу, тем тяжелее становилось на сердце у старухи, словно предчувствовала она что-то, что должно произойти будет там, среди унылых могильных холмиков и серых, промокших от дождя, деревянных крестов. И всё кругом было серым, дождь лил со вчерашнего вечера, не прекращаясь ни на минуту. Дорогу и тропки развезло, склизкие комья глины приставали к обуви, липли брызгами к одежде, чавкали под ногами. Большие лужи пузырились, дышали – значит дождю ещё нет конца, и будет он идти долго. Бревенчатые избы потемнели от влаги, сощурили глаза-окна, по которым стекали капли дождя, похожие на слёзы. Собаки попрятались в свои убежища, и одни носы их выглядывали из конуры наружу. Деревенские коты сдали свои позиции на плетнях и перебрались в избы да хлева, поближе к тёплой печи или ворошистому духовитому сену, в которое можно было зарыться и переждать непогоду и сырость. Дождевые капли нанизались на паутины в углах, под крышами домов, прозрачными драгоценными камушками, словно стеклянные бусы на тончайшей нити, сплелись в узоры, повисли на соцветиях и лепестках трав, застыли на шершавых ладонях репейника. Всё кругом пропитано было влагой, сыростью и запахом мокрой земли – тем самым духом рождения и увядания, жизни и смерти одновременно.

На улицах было безлюдно, весь народ собрался на погосте, чтобы проводить в последний путь Ванюшку, молодого парня, которому не было ещё и двадцати. Захариха молча шла, наблюдая за Надийкой. Девочка крепко сжала кулачки и губы, глаза её потемнели, вся она была сосредоточена и собрана.

– Что же с ней такое происходит? – не могла понять Захариха, – Зря я ей стала потакать и уступила её просьбе, нечего ей делать на кладбище. Ну, да что уж теперь? Не назад же поворачивать.

И они продолжали идти по дороге, что вела на погост. Вот уже показались и кресты, и толпа народа, что собралась у открытой могилы. Вся деревня была здесь сегодня. Ванюшка хорошим был парнем, все его любили. Захариха с Надийкой тихонечко подошли и встали позади людей. Но девочка, постояв мгновение, начала вдруг пробираться зачем-то сквозь толпу. Старуха удивлённо поглядела ей в спину, оставшись стоять на месте и ничего не понимая. Надийка вышла вперёд всех, и встала возле самых близких людей, что окружили гроб и могилу. Девочка внимательно и сосредоточенно обводила взглядом тех, кто стоял ближе всех ко гробу – вот мать и отец, плачут безудержно, вот батюшка-священник, который должен сейчас отпеть Ивана, а вот девушка его Марийка, громче всех кричит и причитает над мёртвым женихом.

Именно на ней остановила Надийка свой взгляд. Девочка пристально разглядывала её лицо, и чем больше она на неё смотрела, тем сильнее темнели её глаза. Захариха смотрела на внучку, не понимая, что та делает и зачем. Тем временем батюшка склонился к матери Ванюшки, Глафире:

– А крест нательный на него надели?

– Ой, батюшка, – спохватилась женщина, подняв на священника опухшее от слёз, измученное лицо, – Тут знаете что случилось-то… Креста-то мы дома и не нашли. Ванюшка никогда креста не снимал, только в бане разве, да и то, ежели забудет надеть, сразу обратно бежал, даже если ночь на дворе. А в этот раз, ну нигде нет крестика, весь дом обыскали! Отец уж хотел, было, свой положить ему в гроб, да бабушки подсказали, что нельзя так делать.

– Да, так нельзя делать, – кивнул священник.

Люди вокруг зашептались, закачали головами, недобрый это знак. И вдруг в наступившей тишине раздался звонкий голос Надийки:

– Отдай, что взяла!

Люди вздрогнули. Мать и отец Ванюшки обернулись, увидели Надийку. Глафира подошла к девочке, и обняв её, заплакала.

– Ну что ты, миленькая? Что ты, деточка? Кому ты это говоришь? Что отдать?

– Она знает. Отдай, что взяла! – вновь громко и чётко повторила Надийка.

Захариха торопливо принялась пробираться сквозь толпу к девочке. Подбежав к внучке, она затрясла её за плечи:

– Надийка, ты что? Что с тобой происходит? Очнись!

– Подожди, бабушка, и ты, тётя Глафира, подожди.

Она подошла вплотную к Марийке, подняла на неё снизу вверх потемневшие глаза, и вновь повторила в тишине свои слова:

– Отдай, что взяла! Ты уже сделала своё чёрное дело.

Глаза Марийки забегали, руки затряслись, она заметалась:

– Что я взяла? Что я взяла? Я ничего не брала.

– Ты знаешь, что ты взяла, отдай родителям, – громко и твёрдо сказала Надийка, – Не гневи Бога, не то не будет тебе покоя ни на том, ни на этом свете. Ты и так прокляла свою душу навсегда. Не будет тебе теперь ни счастья, ни удачи.

– Ты что, проклинаешь меня? – с вызовом спросила Марийка.

– Нет, я не проклинаю, – покачала головой Надийка, – Я просто рассказываю тебе, что с тобой дальше произойдёт.

Бабы заохали, прижали платки к губам, священник закрестился, слушая их разговор.

Марийка продолжала отнекиваться, отпираться, и уже готова была кинуться в драку на ненормальную девчонку. Она была на две головы выше неё и понимала, что вполне справится с этой нахалкой. Но только она занесла руку, как раздался низкий глубокий голос:

– А ну, не тронь! Отойди!

Все обернулись. Бабы вздрогнули, закрестились, мужики отошли в сторонку с опаской. В стороне стоял высокий мужчина. Это был житель их деревни по имени Влас. Люди побаивались его. Был он человек пришлый, нелюдимый, ни с кем дружбы не водил, но и в помощи никогда никому не отказывал, ежели, кто нуждался, и деньги у него всегда водились.

– Ну, что глядишь? – строго спросил он Марийку, обойдя её кругом и пристально глядя на неё, – Отдавай, что взяла. Девочка тебе правильно говорит.

Марийка, не отводя глаз от пристального взгляда Власа, трясущимися руками полезла себе за пазуху, затем как заворожённая, протянула вперёд руку и разжала кулак. На её ладони лежал нательный крест на гайтане.

– Господи! – вскрикнула Глафира, – Это же Ванечкин, Ванечкин крестик!

При этих словах, задрожав всем телом, Марийка бросила крест на землю, и кинулась бежать с кладбища вон. Отбежав немного, она поскользнулась на глинистой размытой тропке, упала ничком, но тут же поднялась, и, не задерживаясь ни на миг, бросилась прочь, не оглядываясь на людей, вся в грязи, мокрая и чумазая. Надийка наклонилась, подняла крестик, бережно отёрла его о подол своего платья, подала Глафире и сказала:

– Возьмите, это вашего Вани крестик. Она его украла, чтобы приворожить, поэтому и погиб ваш Ванюшка. Это она виновата в смерти вашего сына.

В тот же миг ноги девочки подкосились и она потеряла сознание. Влас успел подхватить её на руки, а затем быстро развернулся и пошёл прочь с кладбища с девочкой на руках. Захариха кинулась следом за ним, под оханья и аханья толпы.

ГЛАВА 8

Захариха бегом бежала за Власом, еле поспевая за высоким сильным мужчиной, который быстрыми шагами шёл к её дому, неся на руках маленькую, хрупкую Надийку. Девочка по-прежнему была без сознания и головка её болталась, словно у тряпичной куклы, а черты бледного личика заострились. Захариха была перепугана не на шутку, она не понимала, что происходит с её внучкой, то ли с девочкой случилось нервное потрясение, то ли… Захариха не хотела даже думать об этом – неужто у внучки проявились какие-то скрытые силы? Ведь это такая тяжкая ноша…

– Господи, – думала она, семеня за Власом, – Да ведь это ж такой крест – дар-то. Не всякий и выдюжит. Простому-то человеку куда проще жить, когда не знаешь, не ведаешь, живёшь себе под Богом. А тут… Ведь это навсегда.

С такими мыслями добрались они до дома. Захариха шустро отворила калитку, а затем дверь в сенцы:

– Проходи, проходи, Влас! Вот сюда.

– Куда положить её? – спросил мужчина.

– А вот сюда неси, сюда, Влас, тут её горенка. Вот, на кровать давай.

Влас осторожно уложил Надийку, подложив под голову подушку.

– Ты бы ей одежду поскорее сменила, – кивнул он Захарихе, – Вымокла она вся насквозь, не то заболеет ещё. Дождь-то холодный какой.

– И то верно, правильно говоришь, – старуха растерянно суетилась возле внучки, в глазах её стояли слёзы.

Влас вышел из комнаты, а Захариха принялась скорёхонько стягивать с Надийки мокрое платье. Она переодела внучку в сухое, укрыла одеялом, прислушалась к дыханию девочки, склонив голову к её груди. Надийка дышала ровно и старуха малость успокоилась. Тяжело вздохнув, она решила, что надо заварить отвар из малины и липы, да и мята с душицей не помешают, и направилась на кухонку, но, выйдя из комнаты тут же столкнулась с Власом, до смерти перепугавшись.

– Тьфу ты, напугал меня, – схватилась она за сердце, – Я-то ить думала, что ты ушёл давно.

– Ей отвар лечебный заварить надо, бабушка – коротко ответил мужчина, – Есть какие травы у тебя? Или я схожу к себе и принесу.

– Да вот я пошла как раз, – пробормотала старуха, махнув рукой в сторону кухонки.

– И воды холодной в миске принеси мне, да тряпицу какую чистую дай, – добавил он.

– Зачем?

– Лицо нужно Надийке обтереть.

– А-а, – закивала Захариха, – Сейчас-сейчас, я мигом.

Она принесла Власу всё, что он просил, и тот, придвинув к постели девочки стул, присел рядышком с нею, и принялся обтирать её лицо смоченной в воде ветошкой.

– Ты иди, бабушка, иди, готовь отвар, а я пригляжу за Надийкой.

Захариха снова растерянно закивала и вышла из комнаты.

Оглянувшись, Влас тихо зашептал слова, то ли молитвы, то ли заговора, продолжая протирать лицо Надийки. Оно оставалось всё таким же бледным, девочка не открывала глаз. Но через какое-то время она внезапно вздрогнула, зашевелилась, чихнула, и села в постели. В ту же минуту вошла и Захариха. Она радостно бросилась к внучке, обняла её и расцеловала.

– Миленькая ты моя, – заговорила она, – Как ты меня напугала!

– Бабуся, а что со мной было?

– Ничего-ничего, родимая, просто переволновалась ты, вот и всё. Это я виновата, что позволила пойти со мной. Неча было тебе делать на похоронах. Но теперь всё уже хорошо.

Надийка кивнула бабушке, и тут вдруг увидела Власа, стоявшего в углу, и молча смотревшего в её сторону. Она удивлённо вскинула на него глазки:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Надийка, – сказал Влас, – Как ты?

– Я хорошо, только холодно мне очень, замёрзла я, – ответила девочка, зябко поёжившись.

– Ничего, это бывает после первого раза, – кивнул Влас.

Захариха метнула на мужчину недоумённый взгляд, вопросительно посмотрела на него, но Влас отвёл глаза. и, шагнув к постели девочки, протянул руку, погладил её по головке и спросил:

– Скажи мне, пожалуйста, а что ты почувствовала, когда падать начала?

– Как будто ударили меня по голове, вот здесь, – Надийка показала рукой на темя, – Словно молнией. И так горячо стало, а потом темнота. А теперь вот наоборот – холодно мне очень, как зимой.

Влас понимающе закивал:

– Ну, ничего, всё хорошо будет.

Он оглядел комнату и задержал своё внимание на портрете, который нарисовала углём на дощечке Надийка, портрете её матери. И пока Захариха поила девочку отваром, он всё стоял и смотрел на изображение молодой женщины. Старуха, не показывая виду, молча наблюдала за Власом. Наконец, тот обернулся к Надийке и сказал:

– Что ж, поправляйся, завтра всё уже будет хорошо. А пока тебе нужно поспать.

Надийка тут же повернулась на бочок, заморгала сонно глазками, и мгновенно уснула. Захариха подоткнула ей со всех сторон одеяло, и, перекрестив, вышла вслед за Власом из комнаты девочки.

– А что это было, Влас? – спросила она его на крыльце.

Он бросил на старуху цепкий взгляд, помолчал, и сказал:

– Ничего страшного, ты не бойся, бабушка, с Надийкой всё будет хорошо. Постепенно всё узнаешь.

– Да что же узнаю-то?

– Всему своё время, – повторил Влас, и, помедлив, тоже задал вопрос, – Бабушка, скажи, а чей это портрет на стене висел?

– Это портрет, – начала Захариха, и осеклась…

Влас усмехнулся:

– Ладно, потом как-нибудь расскажешь. Я пойду. Если помощь нужна будет, ты не стесняйся, приходи, я всегда помогу.

Он погладил старуху по плечу и сказал:

– Спасибо тебе за Надийку, бабушка.

Затем круто развернулся и быстрым шагом зашагал прочь по тропке, что петляла меж высокой мокрой травы. Дождь наконец-то закончился, и небо стало проясняться, день уже клонился к вечеру, на западе сквозь серые тучи заалела полоска заката. Захариха долго ещё стояла на крыльце, глядя Власу вослед, и думала о том, что в их с Надийкой жизни наступают какие-то серьёзные перемены. Деревню накрыл вечер, надо было ложиться спать. Старуха заперла дверь, проверила Надийку, которая сладко спала и, помолившись, кряхтя улеглась в постель, поворочалась немного, подумав, что нынче точно не уснёт, и тут же провалилась в глубокий и крепкий сон.

ГЛАВА 9

Утром Захариха, проснулась рано, она сразу же поднялась на ноги и, заглянув за занавеску, подошла к постели Надийки. Девочка спала, улыбаясь во сне, солнечный лучик трепетал на её подушке, качался на плечике, гладил мягкие волосы. День сегодня выдался погожим. Захариха склонилась к внучке, прикоснулась губами к её лбу, удостоверилась, что жара у девочки нет и она дышит ровно и спокойно, и отправилась на кухоньку, чтобы приготовить к завтраку любимые Надийкины оладушки с вареньем.

Но не успела она завести тесто, как в дверь осторожно постучали. Захариха вытерла о передник руки, стряхнула муку и пошла отворять. На пороге стоял Николай, отец Ванюшки.

– Здравствуй, Николай, – поприветствовала соседа Захариха, – Ну как вы? Как у вас вчера всё прошло?

– Да ничего, бабушка, прошло… Я вот тут вам кое-чего принёс, Ванюшку помянуть. Спасибо вам с Надийкой за всё.

И Николай протянул Захарихе узелок со снедью.

– А вот это, – Николай протянул второй узелочек, – Надийке передай отдельно. И спасибо от нас с Глафирой скажи. Я теперь её защитником буду. Ежели что понадобится, ты обращайся, бабушка.

– Спасибо тебе, сынок, – кивнула старуха и перекрестила мужчину, – Ты хоть пройди, чаю попей.

– Нет, некогда, бабушка, мы на кладбище сейчас идём.

– Ну, хорошо, ступай, ступай, Николай.

Не успела за Николаем хлопнуть дверь, как тут же послышался топот босых ног по полу.

– Бабуся, а кто это приходил?

– Ох, ты ж матушки мои! Ты чего же это – босиком да раздетая? Ты как чувствуешь-то себя?

– Хорошо-о-о, – удивлённо протянула Надийка, – А что?

– Да ничего, ступай, одевайся, причешись, умойся, да завтракать станем.

Девочка убежала в печной закуток, а старуха развернула узелок со снедью. В полотенчике завёрнуты были варёные яички, мёд, булочки, несколько кусков сахара, пироги, кутья да кисель в горшочке.

– А что это, бабуся? – раздался за спиной голосок Надийки.

– Это помин за Ванюшку, мы ведь вчера не попали с тобой за поминальную трапезу, вот Николай и принёс нам с утра.

– Понятно, – грустно вздохнула девочка и села за стол, подперев щёчки кулачками.

Они с бабушкой позавтракали, помянули усопшего, помолились за упокой его души.

– Ой, а что это тут, на лавке? – спросила Надийка, выйдя из-за стола после завтрака.

– Ох, я и забыла совсем! – спохватилась Захариха, глядя на второй узелок, который принёс отец Ванюшки, – Это тебе дядя Николай принёс, велел передать в руки.

– Давай-ка поглядим, бабуся, что там, – сказала Надийка, и, отодвинув посуду на столе, развернула узелок.

В узелке лежало зеркальце на длинной ручке, в ажурной серебряной рамке, похожей на снежное кружево, несколько атласных ленточек, да два головных платочка.

– Ах, бабушка! – восхищённо вздохнула Надийка, – Какое чудесное зеркальце! Как из сказки! Всё светится серебром!

– Так ить оно и есть серебряное, – ответила старуха, – Это зеркальце ещё Глафириной бабки. Это память от неё. Вот, видать, как она тебя уважить захотела, что даже не пожалела такого подарка.

– Ой, бабуся, я его очень беречь буду, – Надийка прижала зеркальце к груди, и, завернув подарочки обратно в узелочек, побежала в свою комнату.

– Береги, береги, – согласилась Захариха.

Вскоре из Надийкиной горенки донеслось щёлканье ножниц и тихий голосок, который напевал какую-то песенку.

– Ну, слава тебе, Господи, оттаяла девчоночка, ожила, – перекрестилась радостно Захариха, – Не заболела после вчерашних событий. Да будто и вовсе их не помнит. Вот и ладно.

***

Прошло время. Надийка снова радовалась жизни, что-то мастерила в своей комнате, вышивала, и Захариха радовалась тому, что всё идёт, как раньше – тихо и мирно. Осень уже вступила в свои права, и по утрам на траве и листьях серебрился уже иней, а порой порхал и первый снежок. В один из дней Захариха сказала внучке:

– Пора бы нам с тобой, внученька, в лес сходить за калиной.

– О, я с радостью, бабушка! – весело откликнулась та.

На следующее утро, одевшись потеплее, по свежему морозцу, пошли они в лес. Захариха заранее приметила пышную, богатую калину и поэтому сейчас они с Надийкой скоро набрали полную корзину красных, рубиновых ягод – полупрозрачных, с тёмненьким сердечком в глубине. Надийка шла, приплясывая, то подбегая к старухе и целуя её звонко в щёчки, то обнимая крепко, то вновь убегала подальше, весело смеясь. Старуха улыбалась, радуясь тому, что внучка не вспоминает те печальные события последних летних дней, но порой всё же начинала вновь беспокоиться о том, почему тогда Надийка потеряла сознание и кто такой из себя этот Влас.

Подойдя к дому, они увидели, что на крыльце у них сидит Сузгиниха, старушка из их деревни.

– Ой, бабушка, здравствуй! – закричала Надийка издалека.

– Ух, милые мои, наконец-то, я вас дождалась, – обрадовалась Сузгиниха, – А то замёрзла уже, поджидая. Где были-то, где гуляли с утра пораньше?

– Да мы в лесу были, калины вот набрали.

– М-м-м, сколько красоты у вас! – заглянула она в корзину, что несла в руках Захариха.

– Да, бабушка, – похвалилась Надийка, – Мы сейчас всё переберём, помоем, а после с мёдом засахарим и посушим ещё.

– Ну, молодцы! – одобрительно закивала Сузгиниха, – Это дело!

– Пойдём, соседка, чаю попьём, обогреемся, – позвала Захариха, и они все вместе вошли в дом.

Когда все уселись за стол, Сузгиниха вдруг, хитро прищурившись, глянула на Надийку, прихлёбывая чай, и сказала:

– А я ведь к тебе, девонька.

– Ко мне, бабушка? – изумилась девочка.

– К тебе, к тебе. Я с просьбой.

– С какой? – не понимая ничего, удивлённо спросила Надийка.

Сузгиниха поднялась, взяла свой узелок, который оставила на лавке у входа, и, развязав его, достала белую ткань.

– Вот, – показала она Надийке.

– А что это? – не поняла девочка.

– Я вот хочу тебя попросить, чтобы ты покров мне на смёртное расшила.

– Да ты что, бабушка? – поперхнувшись чаем, громко рассмеялась Надийка.

– А что? – удивилась Сузгиниха, – Ты ж вот Ванюшке-то какой красивый покров расшила, я на похоронах приметила. И я хочу такой. Тоже хочу в гробу красивой лежать.

Захариха, прижав к груди руки, сумасшедшими глазами глядела на соседку, молча слушая их разговор, а сердце её трепетало.

Надийка опять захохотала, всплеснув руками:

– Бабушка, да ты что? Тебе ещё рано.

– Как рано? Восьмой десяток уж разменяла.

– У тебя ещё, знаешь, сколько лет впереди? А ткань хоро-о-ошая.

Надийка поцокала языком, пощёлкала тканью, проверяя её на прочность, поглядела сквозь неё на свет, и сказала:

– Нет, бабушка, такая ткань на покров не подойдёт.

– Вот те раз! – всплеснула руками Сузгиниха, – А какую ж тебе надо?

– Эта ткань подойдёт совершенно для другого.

– Хм, – хмыкнула Сузгиниха, – Беда мне с тобой, девка. Что ж мне теперь делать-то?

И она поглядела на Захариху. Та лишь развела руками в стороны:

– Ничего не знаю, сами решайте!

– Ничего не надо делать, – засмеялась Надийка, – Ты не переживай, бабушка. Я сама всё сделаю, как надо. А у тебя впереди ещё мно-о-ого радости!

– Да уж какая тут радость? – вздохнула Сузгиниха.

– Ничего, бабушка, скоро всё наладится, – Надийка звонко засмеялась, чмокнула её в щёчку, и, схватив ткань, убежала в свою комнату.

Сузгиниха поглядела на Захариху:

– Что ж это деется-то?

Захариха пожала плечами в недоумении, и, подперев ладошкой щёку, задумалась.

– Не знаю, что с девкой творится, – вздохнула она.

– Да-а. А Влас-то удивил всех, не думала я, что у него такая сила, – продолжила Сузгиниха.

– Какая сила? – не поняла Захариха.

– Да ты разве не знаешь ничего про него? Он ведь колдун!

– Какой колдун?

– Ну, какой бы ни был, а колдун, о том все знают. Он животных лечит, а соседка наша пошла к нему давеча, согнувшись в три погибели, а вернулась обратно с прямой спиной!

– Ишь чего, – подивилась Захариха.

– Да-да, вся деревня знает про то, а ты одна тут сидишь, ничего не ведаешь.

– Так я и живу на отшибе, и в деревне редко бываю.

– Вот! А теперь деревня гудит, и про Надийку твою говорят тоже.

– А чего это она гудит-то? – Захариха встала, подперев бока руками.

– Да ничего, ничего плохого, наоборот, Глафира так и вовсе там расстилается, говорит, что Надийку за дочку теперь почитает, а коли она бы к ней жить пошла, так она бы взяла её к себе.

– Ещё чего не хватало! Я вам покажу, Надийку у меня забирать.

– Да ты не серчай, никто её не собирается забирать, это она так, тяжело ей сейчас, горе в ней кричит.

– Это да, – согласилась Захариха, – Горе ей, горе…

На шум выглянула из комнаты Надийка.

– Бабушки, вы тут о чём?

– Да ни о чём, ни о чём, стрекоза – махнула рукой Захариха, – Иди, своим делом занимайся.

– Ой, ну ладно, и я пойду, пора мне, – засуетилась Сузгиниха, поднявшись.

– Надийка! – крикнула она в комнату.

– А? – раздался голос Надийки.

– Я ведь пошла!

– Иди-иди, бабушка, я потом тебе сама принесу то, что у меня получится.

– Приноси, дочка, ну, давайте, не хворайте, – старушка повязала свою шаль, обула валенки и вышла за дверь.

Захариха, проводив соседку до ворот, в задумчивости остановилась на крыльце.

– Что это она тут говорила такое? Влас… Колдун… Надийка… И что это там, в деревне, деется такое? Надо будет сходить, порасспросить людей, – подумала она и пошла в избу.

ГЛАВА 10

Быстро бежит время. Вот уже и снег выпал, припорошил землю, укрыл её белой пуховой шалью, лёг сугробами. Подоспел Покров – время, когда испокон веку играли на Руси свадьбы. Все радовались чистоте и свежести, той красе, что приготовила зимушка-зима для людей – узорам на окнах, пушистому инею на ветвях деревьев, белоснежным просторам полей, крепкому уже морозцу.

Надийка почти не выходила из комнаты, всё вышивала и кроила каждый Божий день. Но чуть только Захариха входила в её комнату, как она тут же, задорно хохоча, прятала работу и говорила:

– Не подглядывай, бабуся!

– Показала бы хоть, что шьёшь на этот раз, стрекоза.

– Нет, потом сама узнаешь.

– Вышла бы ты, погуляла, Надийка, погода-то какая за окном, красота, а ты всё сидишь дома. Так и здоровье испортить недолго, – качала головой Захариха.

– Ой, бабуся, некогда, некогда, работы-то сколько!

– Ну, гляди…

***

В один из дней Захариха собралась идти в деревню, в лавку, купить надобно было кое-что по мелочи, да и баб расспросить о всяком. В голове её так и засела дума про Власа, кто он таков, и почему про Надийку так странно говорил в день Ванюшкиных похорон. То, что рассказала ей тогда Сузгиниха, было очень странным и в то же время любопытным. Но более всего беспокоило Захариху состояние Надийки. Девочка всё чаще и чаще стала обращать внимание на такие вещи, на которые раньше и не подумала бы, и говорить так непонятно, чего раньше за ней Захариха не замечала.

Скажет, к примеру, Надийка:

– Бабуся, ты бы эту крынку со стола убрала, а то не ровен час разобъётся.

– Да с чего бы ей разбиться?

А через какое-то время, Захариха нечаянно махнув рукой, задевала эту крынку, та падала и разбивалась вдребезги, а молоко разливалось по полу.

В другой раз скажет Надийка:

– Бабуся, ты бы баню сходила, проверила, всё ли ладно там.

– Да я только что оттуда, топится баня, всё хорошо. Погодя пойду.

– Нет, ты сейчас сходи.

Вздохнёт Захариха, пойдёт в баню, что в дальнем конце огорода стояла, а, войдя, ахнет – забыла она дверцу печи закрыть и на полу уже уголёк тлеет, уж и половица под ним почернела. Приди она чуть позже, так и разгорелось бы уже пламя. Странным всё это казалось Захарихе, она не знала, что и думать.

***

Захариха почти уже оделась, как из своей комнатки выскочила Надийка.

– Бабусь, ты куда собралась?

– Я в деревню пойду, в лавку, кое-что прикупить надобно.

– М-м, ну иди, а вот это для бабушки Сузгинихи возьми с собой.

– Так ведь Сузгиниха вовсе в другой стороне живёт!

– Да ты встретишь её сейчас на дороге.

Захариха с недоверием поглядела на внучку.

– Да как же я встречу её, когда она на том конце деревни живёт?

– Бабуся, ну возьми, поверь мне. Ты ей передай узелок, и скажи, что то, о чём она просила, ей ещё долго не понадобится, а вот это, – Надийка потрясла узелком, – Это её порадует.

Захариха пожала плечами, натянула валенки, покрепче завязала шаль, надела варежки из козьего пуха да шубейку, и вышла на улицу. Вдохнув полной грудью свежий морозный воздух, она улыбнулась, огляделась по сторонам, и тронулась в путь.

Едва войдя в деревню, Захариха услышала вдруг голос:

– О, Захариха, здравствуй!

Она оглянулась и увидела Сузгиниху.

– Вот те раз! – подумала она про себя, а вслух сказала, – Доброго тебе дня, Сузгиниха! А я как раз о тебе думаю.

– Обо мне? – подивилась бабка Сузгиниха.

– О тебе, вот тут внучка моя тебе приданое твоё передала, – усмехнулась она, – Да велела сказать, что то, о чём ты просила, ещё долго тебе не понадобится, а вот то, что в узелке лежит, тебя порадует. Ну, ладно, пойду я, недосуг мне.

Сузгиниха так и осталась стоять посреди дороги в недоумении со свёртком в руках.

Захариха неспешно шагала по улице, здороваясь со встречными людьми. Деревенские считали Захариху человеком со странностями, но относились к ней по-доброму, женщина она была простая, скромная, никогда никому не отказывала, если кто за помощью обращался. Вдруг из ворот одного из домов вышла Глафира, и, увидев Захариху, улыбнулась:

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, Глафира!

– Как у вас дела? Как там Надийка? Не хворает ли?

– Спасибо, всё хорошо у нас. Не хворает Надийка. А ты чего это так о ней беспокоишься?

– Да я так, ничего.

– А ну-ка, пойдём, Глафира, поговорить мне с тобой надобно. Люди бают, что ты у меня Надийку забрать хочешь?

– Да ты что, бабушка! – испуганно подхватилась Глафира, и схватила старуху за рукав шубейки, – Разве ж я так говорила? И в мыслях не было. Я сказала, что Надийку твою до того полюбила, что если бы она к нам пошла, то даже в дочки я бы её взяла. А люди уж и переиначили. Детей-то ведь у нас теперь нет и не будет уже. Сама знаешь, как мне тяжело Ванечка дался, а теперь уж и вовсе куда мне…

Она заплакала. Захариха жалостливо взглянула на женщину, обняла её:

– Ну-ну, не плачь, Глафира, ты лучше к нам в гости приходи, чайку пошвыркаем. У меня и калина в меду есть, и варенье всяческое. Да и с Надийкой повидаешься, та тоже тебе рада будет, она частенько про тебя спрашивает. И спасибо тебе за подарочек. Надийка с твоим зеркальцем прямо не расстаётся, даже спать и то с ним ложится – под подушку кладёт.

Захариха рассмеялась.

– Правда? – спросила Глафира, улыбнувшись, и утерев платочком слёзы.

– Правда, приходи к нам, мы тебя ждать будем! Ну, я пойду, дела у меня.

– Счастливо, бабушка, спасибо тебе за доброе слово.

Захариха добралась, наконец, до лавки. Она поднялась по скрипучим ступеням и вошла внутрь. У прилавка стояли несколько старух. Они о чём-то громко говорили, размахивая руками, а продавщица глядела на них, скрестив на груди руки, и кивала.

– Здравствуйте, люди добрые! – поздоровалась Захариха.

– О, Захариха, давненько тебя не видать было! Ты где это пропадаешь? – тут же окружили они её.

– Да где, дома вот, с внучкой всё.

– Как она чувствует-то себя? А то тогда на кладбище вон что было.

– Ну, что было, то было, – парировала Захариха.

– Мы уж вот думаем – не заколдовал ли её колдун? Он тогда так на неё воззрился, что мы ажно испугались, не наслал ли он на девку порчу какую, беду неминучую или хворь, так, что она после его слов и сознание потеряла.

– Да что вы болтаете-то? -осерчала Захариха.

– Мы болтаем? – всплеснули руками старухи, – О-о-о, ты ещё его не знаешь…

ГЛАВА 11

Бабы подбежали к Захарихе, подхватили её под руки, и потянули к прилавку, а после принялись наперебой рассказывать ей свои небылицы.

– Слушай-ко, что скажу, у меня вот коровка давеча заболела, – зашептала заговорщическим шёпотом одна из них, такая любопытная, что нос её вытянулся вперёд, как стручок гороха и этот свой длинный нос она и совала во все щели, разнося затем выуженные сплетни по деревне, да и хвастуша была такая, что ещё поискать, и молоко-то у её коровы было самое сладкое, и дом-то самый чистый, и картошка-то самая крупная.

– Так вот, заболела моя Марточка, – продолжала она, – Я уж к ней и так, и эдак, не даёт даже до вымени дотронуться. Оно у неё, как каменное сделалось, а раздоить не даётся. И корова плачет, и я с ней вместе. Тут мне соседка и говорит, ты бы сходила к Власу. Я аж присела, как это, говорю, к Власу, ведь он колдун! Дак вот потому и сходи, что колдун, отвечает она, глядишь и поможет он твоей беде. Ладно. Пошла я, куда деваться. Иду, а у самой ноги подгибаются. Дошла я до Власова дома, только было собралась в дверь постучать, как вдруг она распахнулась! А на пороге сам Влас стоит.

– Ну что, с коровой непорядки? – спрашивает.

А я, ровно язык проглотила от неожиданности, только головой ему и кивнула в ответ.

– Пойдём, – говорит он мне.

И споро так зашагал. А я за ним. Влас большими шажищами своими бежит почти, а я еле поспеваю вослед. Пришли домой. А коровушка уже без сил вовсе, еле стоит, головой мотает, а из глаз слёзы катятся. Ой, жалко до чего мне её стало сердешную, бабоньки! Я в ноги Власу и повалилась, помоги, баю. А он на меня зыркнул своими глазищами и таке слова сказал:

– Рот прикрой! Поменьше бы болтала, так лучше бы было!

Я так и обмерла, и слова вымолвить не могу, будто язык к нёбу прилип. А Влас тем временем коровку кругом обошёл, оглядел, вымя потрогал – и ведь далась она ему – и говорит мне:

– Айда в дом.

Пришли мы в дом, достал он из-за пазухи нож. Да нож-то, бабоньки, до чего чудной, кривой такой, как рог у коровы. Влас его в косяк над дверью воткнул, а сам за стол сел.

– Налей-ка, – говорит, – Ты мне молочка попить, или чаю на худой конец.

Я чаю ему налила, молоком забелила, шаньги достала из печи, вот только утром испекла их, вку-у-сные, ну, вы же знаете, тесто-то у меня всегда получается мягкое да пышное.

Бабы переглянулись многозначительно, но ничего не ответили соседке, а та дальше рассказывает.

– Вот сидит, значит, Влас чай пьёт, шаньги жуёт и молчит. И я молчу. Вот слова не могу сказать, как будто он мне язык связал, что за дела! Тут стук в дверь.

– Иди, – кивнул Влас, – Отворяй гостье.

Я дверь отперла, а на пороге бабка Фёкла стоит. Та самая, что всегда клюкой всем вослед машет, ругается, да плюётся.

– Не дашь ли, – бает, – Мне молочка?

Я только рот открыла, чтобы сказать, что коровка моя заболела, а во рту, как кляп, слова сказать не могу. Тут сзади шаги послышались. Влас подошёл, меня в сторону отодвинул, и говорит Фёкле:

– А ты, бабушка, чем чужое добро просить, своё лучше забирай, да и иди отсюда с Богом. И не делай так больше, а то, гляди, накажу тебя.

Засмеялся он, да нож свой кривой из притолоки и вытащил, и обратно за пазуху убрал. Бабка эта, Фёкла, сами, чай, знаете – с клюкой всегда ходит, еле ногами передвигает, а тут, не поверите, юбки свои подхватила и поскакала с крыльца. Я глаза выпучила, стою только, да как рыба, рот разеваю. А Влас ведро порожнее в сенцах взял и в хлев пошёл. Я за ним. Прихожу – коровушка моя вся мокрая стоит, будто водой её окатили, так она употела, трясётся вся, и мычит так жалобно-жалобно. Влас её по спине погладил:

– Ничего, всё хорошо будет с тобой.

На меня оглянулся:

– Принеси полотенце какое-нибудь.

Пока я за полотенцем в избу бегала, Влас уже мою Манечку подоил. Целый подойник надоил. Вы ведь знаете, что моя корова больше всех молока всегда давала, да вкусное, жирное молоко. Я когда на ярмарку вожу продавать сметанку да творог, у меня сразу всё разбирают! Влас в маленькую кружку молока отлил, взял у меня из рук полотенце, смочил да обтёр коровушке морду, бока, вымя, ноги, а остатки ей выпить дал. Марта моя тут же ожила, сено принялась жевать, а на Власа такими глазами поглядывает, ровно благодарит его за спасение.

Он к ней подошёл, погладил, по морде потрепал, и сказал:

– Ну, вот и поправилась ты, больше не хворай.

И только я рот открыла, чтобы спросить, что я ему за работу должна, он на меня сурово так зыркнул, да и говорит:

– Должна ты будешь рот свой на замке держать. Станешь языком трепать по всем перекрёсткам, так удача из твоего дома навсегда уйдёт. Это тебе предупреждение, чтоб не хвасталась больше ничем. Да не забудь молоком этим всю семью нынче напоить. Ну, всё, прощевайте.

И ушёл.

А я-то, дура, так и осталась стоять, даже спасибо ему не сказала. Как опомнилась, так перекрестилась, схватила подойник, да домой. Вечером всё сделала, как Влас велел, напоила всех молочком и спать легла. С той поры всё хорошо стало с коровкой, только бабка Фёкла к нам в гости ходить перестала. Вот ведь какая зловредная.

Бабы рассмеялись.

– Да-а, – протянула Захариха, – Вот так дела у вас тут творятся.

– Это ещё что, – подхватила другая баба, – Я тебе сейчас ещё кое-что расскажу. Задумали мы строить новый дом. Пошёл муж по деревне, мужиков на помощь собирать, да где с кем посоветоваться, может что-то дельное понимающие люди присоветуют. И вот раз, вечером, сидим мы с мужем судим-рядим, что бы ещё нам продать, чтобы на стройку денег хватило, живём-то небогато. Муж говорит, мол, останемся в старой хате жить, на наш век, поди, хватит. А я отвечаю, куда уж тут жить, вовсе домишко наш старенький стал. И вдруг в дверь стучат. Открываем – входит Влас.

– Добрый вечер вам в хату!

– Добрый, – отвечаем.

– Слух по деревне ходит, что дом вы строить собрались.

– Верно бают, – говорим мы.

– Что, деньги считаете?

– Считаем, да только не знаем, хватит ли, – покачали мы головами.

– Хватит, хватит, – отвечает Влас, – Только на том месте, где вы дом вздумали поднимать, не надо строить. На другую сторону переходите, там и начинайте работу. Там хорошо будет. А это место неспокойное.

Положил на стол мешочек, повернулся к двери, да пошёл. А перед тем, как выйти, обернулся и сказал:

– Дом построить я вам помогу, наличники резные сделаю и конёк на крышу. Только на том месте дом не стройте, не будет вам там счастья.

На другой день прибегает муж домой, сам не свой.

– Знаешь старого деда Степана, который всегда на завалинке сидит, в валенках и картузе и зимой и летом?

– Конечно, знаю, – отвечаю.

– Так вот я с ним сейчас баял, про дом присоветоваться хотел, про место точнее, и вот что он мне сказал. Не вздумайте там строить! Там когда-то дом стоял, да в нём людей побили и сожгли вместе с избой. Нехорошее это место, неспокойное.

Я чуть мимо лавки не села, вот откуда Влас, пришлый человек, мог это знать, коли даже мы, местные, того не знали?!

– И что ж дальше? – спросила Захариха.

– Как что? На том месте, на которое Влас указал, чуть поодаль, и строим мы теперь дом. И люди нам все приходят помогать, и денег за работу не берут, хотя мы и предалагаем. А в том мешочке, что Влас нам оставил, деньги оказались, и на всё нам хватило, тютелька в тютельку. И сам Влас, как и обещал, и наличники нам вырезал на окна, и конёк резной на крышу. Скоро уже и новоселье справлять будем. И тебя приглашаю, Захариха. Придёшь?

– Приду, – кивнула Захариха, – Отчего не прийти к добрым людям.

– Ты с Надийкой приходи.

– Придём с Надийкой.

Бабы ещё хотели что-то рассказать, засуетились вокруг Захарихи, да продавщица одёрнула их:

– Да хватит уж, балаболки! Ступайте домой. Бабушка Захариха, ты что купить-то хотела?

– Ой, и правда, – опомнилась Захариха, – Дай-ка мне, Мария, спичек, муки ещё, соли…

Бабы вышли из лавки, громко переговариваясь, и наступила тишина.

– Мария, а ты чего такая грустная-то? – спросила старуха.

– Ой, бабушка, – махнула та рукой, – Да что тут веселиться? Жених мой в город уехал на заработки, да так и не возвращается. А ведь у нас свадьба должна быть скоро. Я уже и ткань приготовила на платье, а пошить-то и некому.

– Как это некому? Так Надийка моя может!

– А она сумеет?

– Сумеет, – кивнула Захариха, – Ты приходи к нам. И ткань свою приноси.

– Я сегодня прямо и приду, можно?

– Можно, Мария, приходи, я думаю, Надийка тебе не откажет. Ну, я пойду, а то она у меня одна дома осталась. А ты прибегай вечером, мы тебя ждать будем.

ГЛАВА 12

Наговорившись с бабами и узнав все деревенские новости, Захариха поспешила домой. В задумчивости спустилась она со ступеней крыльца и вышла на дорогу. Чудесный зимний день стоял над миром, воздух дышал свежестью и мороз пощипывал нос и щёки, белый искристый снег скрипел под валенками громко и будто нараспев, всё кругом позанавешено было тонким снежным кружевом. Захариха остановилась, приложила руку в вязаной узористой варежке к глазам, вгляделась вдаль, туда, где на горизонте раскинулись бесконечные поля и луга, укрытые сейчас заботливо матушкой-зимой белым пуховым покрывалом, каждую травинку, каждую былинку не обошла матушка-зима, обо всех позаботилась, чтобы никто не замёрз долгими звёздными ночами, когда трещат от мороза брёвна избы, а дым из печных труб устремляется в небо прямой, ровной лентой. На пенёчки да кустарники, сбитые да крепенькие, будто деревенские мужички, нахлобучила зима пушистые высокие шапки, раскидистые лапы елей укрыла тёплыми снежными подушками, реку широкую да тварей речных толстым льдом отгородила от стужи. И про люд деревенский не забыла – вкруг каждой избы намела сугробов, лёгких и тёплых, как пуховые перины, по самые крыши, так, что окошечки выглядывали из них, как из тулупчиков, укутанные до макушек, и уютно было внутри домов и тепло. Паче же всех позаботилась матушка-зима о хлебушке озимом, том, что на полях зимует, а раннею весною, чуть снег сойдёт, да небо заголубеется, уж зеленеть принимается на сырой, чёрной земле, тянет к солнышку худенькие тоненькие ручки, и солнце в ответ обнимает его своими лучиками, целует каждый росточек. Так и идёт на земле испокон веку, на том и зиждется жизнь человеческая – одно умирает, а другое рождается на свет Божий, чтобы тянуться к солнышку, к свету, к любви. И ничего не бывает у Бога напрасно.

Засмотрелась Захариха, задумалась. Солнце тем временем уже спряталось за крыши домов и небо порозовело, окрасив всё кругом нежным цветом вечерней зари, короток зимний день, раз – и нет его. Захариха поправила на голове шаль и зашагала в сторону дома. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как вдруг поскользнулась, и, взмахнув руками, что птица крыльями, полетела на лёд. Да не успела упасть – подхватили её сзади чьи-то сильные, твёрдые руки. Захариха схватилась за сердце, выдохнула облегчённо и вымолвила:

– Ох, ты ж, Господи, помилуй, чуть не расшиблась, старая.

Она перевела дух, и тогда только обернулась назад, посмотреть, кто же её спаситель, тот, что не дал ей свалиться. На дороге, за её спиной стоял Влас.

– Что же ты, бабушка, под ноги-то не смотришь? Если бы не я, так бы и упала.

Захариха внезапно отпрянула от него испуганно, и поглядела с опаской, сделав два шага в сторону.

– Что ты, бабушка, шарахаешься от меня, как от чумного? – усмехнулся Влас.

– Да нет, я ничего, я так, – смутилась старуха.

– Давай-ка мне твою сумку, уж больно она у тебя увесиста, помогу тебе донести её до дома.

Старуха отдала Власу сумку, и они зашагали по дороге.

– Как у вас дела, как поживаете? – спросил Влас.

– Да всё слава Богу, – косясь на попутчика, ответила Захариха.

Влас подстраивался под ход её ноги, шёл неспешно, молчал, словно размышляя о чём-то, смотрел, прищурившись, вперёд на дорогу. Молчала и Захариха.

– Как Надийка?

– Да хорошо, вышивает всё, рукодельничает, – коротко ответила старуха.

Когда они, молча, уже прошли половину пути до дома Захарихи, Влас вдруг остановился и сказал:

– Бабушка, ты меня не бойся, я вам с Надийкой ничего плохого не сделаю.

Захариха внимательно поглядела ему в глаза и напрямую спросила:

– Кто ты? И что тебе от нас нужно?

– Я – человек. Обычный человек, – ответил ей Влас, – Ты не бойся меня. Если что будет нужно, беда какая приключится или что, ты всегда ко мне обращайся, я всегда помогу. А за Надийку я душу отдам.

Старуха покачала головой:

– Я за Надийку тоже и жизнь, и душу отдам. Так что ты не вздумай её обидеть.

– Да ты что, бабушка! Я ведь говорю тебе – за Надийку я, что хочешь отдам. И никому не позволю про неё и слова плохого сказать. И ещё раз повторю – ежели что нужно будет, без стеснения обращайся. Я всегда помогу.

Захариха покачала головой, поглядела пристально на Власа и ответила:

– Ну, спасибо тебе, коли так.

Она помолчала, после взяла свою сумку из рук Власа:

– Ты ступай, тут уж мне недалече, спасибо за помощь. Я сама дойду.

Захариха зашагала по хрусткому снегу вперёд, к дому. Деревня осталась позади. И вновь её терзали смутные мысли, кто таков этот Влас, отчего говорит так чудно, что за расположение у него такое особое к Надийке? Но ответов на свои вопросы она не находила. Её и настораживал этот человек, и одновременно с тем ощущала она, исходившее от него чувство надёжности, словно он мог решить все проблемы, и не было ничего такого, что было бы ему не под силу.

– Ай, – махнула она рукой своим мыслям, – Что будет, то и будет. Главное, чтобы он Надийку не обижал, а с остальным как-нибудь разберёмся.

Она обмела стоящим на крылечке веничком снег с валенок и открыла дверь. Едва войдя в свою избу, Захариха услышала взволнованный голос внучки:

– Бабуся! Это ты? Ты куда запропастилась? Я уже все окна проглядела, жду-жду тебя. Ты где так долго была?

– Беспокойница ты моя, – улыбнулась старуха, – Наливай-ко чаю горячего, попьём, а то я что-то озябла малость.

Едва они разобрали покупки, да напились чаю, как в сенцах застучали. Это пришла Мария, продавщица из лавки. Под мышкой держала она беленький свёрток.

– Вот, – смущаясь, протянула она Надийке, – Сможешь мне помочь? Мне бы платье свадебное пошить. Бабушка твоя сказала, что ты можешь.

Надийка как-то странно поглядела на Марию, нехотя взяла узелок, покрутила свёрточек в руках, развернула, и тут же отложила в сторону.

– Что? Может не пойдёт такая материя? – заволновалась Мария.

– Я не знаю пока, – отвела взгляд Надийка, – Я попозже погляжу, всё обдумаю и бабусе скажу, а она тебе передаст.

– Всё хорошо? – спросила встревожено Мария, глядя на Надийку.

– Я просто платьев никогда ещё не шила, – ответила девочка, – Как бы не испортить, боюсь.

– Ну, ты долго не думай, ладно? А то у меня время поджимает. Ежели что, так мне нужно будет ещё успеть другую портниху найти.

– Хорошо, Мария, долго не буду, – кивнула Надийка.

– Давай так, ты до завтра подумай, а я вечером снова к вам забегу за ответом, ладно? А сейчас пойду я, коли, мне домой пора, – откланялась Мария, – Спасибо вам!

После того, как девушка убежала, Захариха упрекнула Надийку:

– Ты чего, словно бука, неприветливо так с Марией поговорила? Нехорошо это. Она ведь с радостью к нам пришла. Свадьба у ей скоро. А ты глядишь исподлобья. Ну что, сошьёшь ей платье?

– Не понадобится ей это платье, бабуся, – только и ответила девочка, глянув на бабушку, и задумчиво подпёрла кулачком щёчку.

– Да ты чего болтаешь? – ахнула Захариха, прижав к губам ладонь.

– Как это не понадобится? – после недолгой паузы вновь спросила старуха.

– А вот так. Не понадобится, потому что не будет никакой свадьбы.

– Вот тебе и здрасьте, – опешила старуха, – А что же я Марии скажу? Ведь она завтра уже снова придёт.

– Не придёт она бабушка, у неё завтра такое произойдёт, что ей не до нас будет, и не до платья, – так же задумчиво ответила Надийка.

Захариха вновь внимательно поглядела на внучку, покачала головой:

– Ох, Надийка, чем дальше, тем больше ты меня удивляешь. И откуда ты всё это берёшь?

– Не знаю я, бабушка, как-то само собой всё получается, вот отсюда, – и девочка снова показала ручкой на своё сердечко.

ГЛАВА 13

– Бабуся, – окликнула Захариху Надийка, которая после того, как они повечеряли, убежала к себе в светёлку.

– Ау?

– А когда мы с тобой на ярмарку поедем?

– Мы? На ярмарку? – удивилась Захариха.

– Да, – кивнула Надийка, выглядывая из своей комнаты, – Погляди-ка, сколько у меня уже всего накопилось!

Старуха вошла в комнату и села на кровать, девчушка раскрыла комод, вынула из ящиков салфетки, рушники, платочки да наволочки, все расшитые цветастыми, яркими нитками и подала бабушке. Захариха принялась перебирать работы, любуясь ровными стежками и красотой вышивки. До чего же причудливо и аккуратно всё было выполнено! И не скажешь, что сделано это всё было ручками девочки, словно искусная мастерица плела на полотне эти удивительные узоры – красногрудых снегирей, кисти рябины и калины, легкокрылых бабочек, колосья хлеба, пёстрые полевые цветы и вихрь голубых прозрачных снежинок, зайчики и ежи с грибочками на иголках, берёзки и ели. Каких только картин не было тут!

– Внученька, да как же это всё у тебя выходит-то? – ахнула Захариха, – Умница ты моя, разумница, золотые пальчики!

– Да как, бабуся, – пожала плечиками девочка, – Не знаю. Я просто закрываю глаза и вижу эти цветы, птичек или поля, избушки под снегом, травинки или ещё что. А потом, пока не ушло видение из головы, быстренько на ткань переношу. Похоже выходит?

– Не то слово! Будто живые, – кивнула Захариха и поцеловала внучку в макушку, – Кудесница ты моя! Всю ткань, поди-ка, исшила?

– Всю, всю, бабуся, – запрыгала вокруг на одной ножке Надийка, – Надо ещё прикупить! И ниточки, ниточки тоже у меня почти закончились. А вот бусинки я так пока и не придумала, куда пристроить, но чувствую, что скоро я это узнаю. Так что, поедем на ярмарку, а бабуся?

Она подскочила к Захарихе, и, ухватив её за руку, заглянула ей в глаза.

– Так и быть, егоза, – засмеялась Захариха, – Коль уж такое дело, значит надоть ехать.

– Ура, ура, – запрыгала Надийка, – А когда поедём?

– Ну, когда? Вот в воскресенье и пойдём. Точнее поедем, я завтра к соседям сбегаю, они как раз собирались ехать, видела, давеча их в деревне. А сейчас давай-ка спать уже.

***

В выходные Надийка с Захарихой с самого утра сели в сани к соседям, что подъехали к их воротам по договору с Захарихой, и по заснеженной дороге тронулись в путь. Они ехали мимо спящей подо льдом реки, мимо, покрытых инеем, кружевных елей, лип и орешника, мимо укутанных в сугробы домишек соседних деревень. Солнце светило ярко и весело, отражаясь и множась в льдинках тысячами маленьких солнышек, и просторы лугов и полей нестерпимо блестели, будто сказочные персидские ковры, расшитые драгоценными каменьями. Морозец покусывал щёчки и носы, снег скрипел под полозьями саней, лошадка бежала скоро и резво, звенели бубенцы на дуге, и у всех путешественников было весело и светло на душе.

Надийка в белой пушистой шали из козьего пуха и в таких же рукавичках, на которых она вышила рябиновые кисти, в валенках-самокатках и тулупчике, сидела на телеге и улыбалась, глядя на красоту вокруг, ей было тепло и радостно.

– Ой, бабуся, гляди, гляди, белочка скачет за нами вослед! – указала она пальчиком на деревья, стоящие вдоль дороги, – Ишь, какая шустрая, не отстаёт! Вровень с санями бежит! Да до чего красивая-я-я-я!

Вот впереди показалось уже и большое село, и все подобрались и заговорили о ярмарке.

Шумно было на торговых рядах среди разноцветной толпы, где-то пели песни и слышалась гармонь, торговцы громко зазывали покупателей к своим прилавкам, на которых царило такое изобилие товара, что глаза разбегались, и хотелось рассмотреть всё и сразу: были тут и жёлтые прозрачные петушки на палочках, и цветастые юбки да рубахи, и румяные баранки, и пушистые вязаные варежки, и яркие ткани, и деревянные свистульки с краснощёкими круглыми матрёшками, и многочисленные соленья и варенья, и нарядные полушалки. Надийка восторженно крутила головой по сторонам и дёргала бабушку за рукав, показывая то на один, то на другой прилавок.

Захариха же первым делом направилась к Корнею, тому самому мужчине, который купил у неё в прошлый раз Надийкину работу.

– О! Здравствуй, бабушка! – сразу же узнал Захариху Корней.

– Здравствуй, здравствуй, сынок!

– А это кто же у тебя такая раскрасавица?

Надийка зарделась и спряталась за спину бабушки.

– Это уж не та ли мастерица, что салфетки чудные вышивает?

– Она, она самая, – улыбнулась старуха.

– Вот это да, вот с кем мне познакомиться-то довелось, – всплеснул руками Корней, – Ну, здравствуй! Как зовут-то тебя, красавица?

– Здравствуйте, меня Надийка зовут, – вышла девочка вперёд.

– Какое имя у тебя замечательное. Ну, как ты там, нашила новых салфеточек?

– Нашила, – кивнула девочка, – И не только салфеточек, между прочим.

Она улыбнулась задорно и сморщила носик, как лисичка:

– А ещё и наволочек нарядных, и рушников, и даже скатёрку одну!

– Ох, и скорая ты, девка, на работу! – подивился Корней, – Неужто всё сама сделала?

– Сама. А у вас тоже имя красивое.

– Меня бабушка так назвала, – ответил Корней.

– И меня тоже бабушка, – засмеялась Надийка, всё её стеснение прошло, Корней был человеком хорошим, простым и улыбчивым, он ей понравился.

– Ну, показывайте, что привезли, а то мои покупатели уж меня замучали, когда, да когда будут, мол, ещё те вышивки красивые?

– Да уж больно добираться до вас неудобно, – ответила Захариха, – А зимой тем паче.

Тем временем Надийка вытащила из корзины все свои работы и Корней ахнул.

– Батюшки, какая лепота!

Тут же понабежали бабы от соседних прилавков, и тоже заахали, восхищаясь.

– Корнеюшка, неужели новую красоту привезли? Продай нам!

– Привезли, привезли, да погодите, бабоньки, и сам ещё не разглядел толком!

Разворачивая вышивку за вышивкой, Корней восторгался и дивился, а бабы охали да ахали. Всё вспыхивало огнём – были тут и красные маки, и фиолетовые колокольчики, и голубые васильки, и жёлтое солнышко, и зелёная травка. Божьи коровки и бабочки разлетались во все стороны по салфеткам, и когда Корней взмахивал очередной вышивкой, чтобы развернуть её, казалось, что они порхают в воздухе. Среди зимы наступило снова лето.

– Господи милостивый, какая красота! – приговаривали бабы, передавая наволочки и платочки из рук в руки.

Корней довольно улыбался и смотрел на Надийку, а та, засмущавшись и опустив реснички, стояла тихонько у прилавка.

– Так, бабоньки, разойдитесь-ка покамест, идите по своим местам. Я сначала с хозяевами дела порешаю, а потом уж и вас приглашу.

– Лады, лады. Да ты только, гляди, не обмани уж нас, Корнеюшка, – заговорили разом бабы, – А то заберёшь всё себе домой.

– Нет, – засмеялся Корней, – Не заберу. Мне деньги нужны. Они мне скоро пригодятся.

Надийка хитро поглядела на Корнея и сказала:

– Да, скоро они вам пригодятся.

Она вынула из-за пазухи небольшой свёрточек, и, протянув его Корнею, добавила:

– А вот это вам от меня подарочек. Только вы сами его не открывайте! А передайте его вашей жене, вместе дома и поглядите, хорошо? Это для неё.

– Хорошо, спасибо тебе, – удивился Корней, взял свёрточек и спрятал его за пазуху.

Он щедро рассчитался с Захарихой и позвал Надийку:

– Надийка, а это тебе от меня!

Он протянул ей большой медовый пряник в глазури и насыпал в ладошку горстку монет.

– Это тебе на твои расходы, купи себе что-нибудь на эти денежки.

– Спасибо большое! – поблагодарила девочка.

Они распрощались с Корнеем и отправились по торговым рядам. Не успели они отойти, как тут же набежали бабы, и словно сороки накинулись на Надийкины работы. Надийка оглянулась и засмеялась:

– Смотри, бабуся!

– Вот видишь, как работы твои людям любы, – ответила, кивая, Захариха, – Ну, идём, купим всё, что нужно, денег у нас сегодня на всё хватит. Слава Богу!

ГЛАВА 14

Захариха с Надийкой направились в ряды, где продавали ткани и нитки. Девочка бегала от прилавка к прилавку, разглядывала внимательно материю, щупала её, глядела сквозь неё на свет, но в итоге отходила прочь, ничего не взяв. Наконец, она подошла к прилавку, за которым сидел пожилой мужчина и продавал очень красивую разноцветную ткань. Надийка так и застыла возле неё, залюбовавшись. Ткань была необычная, очень мягкая, бархатистая, и таких ярких цветов, что невозможно было отвести глаз – и жёлто-золотая, и небесно-голубая, и изумрудно-зелёная, и пурпурная, и чёрная, как ночное небо.

– Дедушка, – восторженно спросила Надийка, – А что это за ткань?

– А это, дочка, бархат называется, – ответил продавец.

– Какая красивая! – похвалила девочка.

Надийка тут же обернулась на Захариху, и та сразу всё поняла.

– Сколько стоит ваш товар? – спросила старуха продавца.

Тот назвал цену и Захариха крякнула, стоил бархат недёшево, однако она обещала Надийке купить то, что та захочет.

– Ну, сколько тебе взять? – спросила она у внучки.

Надийка показала ручками нужный ей размер, и старуха купила ей несколько отрезов бархата. Затем они пошли выбирать тесьму и нитки, и, закупив всё, что нужно, направились к выходу с базара. Когда они проходили уже через последние ряды, они увидели нищенку, что сидела у самых ворот, и просила подаяния, перед ней на снегу стояла небольшая глиняная плошка с медяками, когда старуха с внучкой приблизились к этой женщине, она неожиданно схватила Надийку за руку и сказала умоляющим голосом:

– Дочка, подай мне на хлебушек, Христа ради!

Надийка остановилась, внимательно поглядела на нищенку, а затем, вытащила из кармана все монетки, которые дал ей Корней, и положила в чашку.

Захариха только, было, открыла рот, чтобы сказать внучке, зачем так много, как нищенка тут же схватила деньги, спрятала их себе за пазуху, и, не отпуская девочкину руку, сказала:

– Я тебя отблагодарю!

Она достала из кармана дырявой своей шубейки небольшую вещицу, величиной с ладошку, завёрнутую в грязную тряпицу, и вложила Надийке в руку.

– Возьми, спрячь пока, дома посмотришь. Береги эту вещь, она принесёт тебе счастье и удачу в твоей судьбе. Никому её никогда не отдавай. И помни, когда тебе будет трудно, ты всегда можешь на неё понадеяться.

Надийка внимательно слушала женщину, не отводя глаз. Когда та закончила говорить, девочка молча ей поклонилась, убрала тряпицу в карман, и, взяв бабушку за руку, зашагала прочь. Захариха поглядела на внучку и увидела, что с ней снова творится то же самое, что было тогда, в летний день, на кладбище. Девочка будто чуяла что-то, одной ей ведомое, она побледнела, покачнулась, но устояла. Всё, казалось, обошлось, припадка не случилось, и, они, выйдя за ворота ярмарки, огляделись по сторонам в поисках саней соседей. Однако тех нигде не было видно. Они стали спрашивать у людей, что стояли рядом с тем местом, где должны были дожидаться их соседи, но те ответили, что они уже уехали, так и не дождавшись их.

– Ай-яй-яй, что же мы делать-то станем? – сокрушилась Захариха.

– Ничего, бабушка, пойдём.

– Как – пойдём? Пешком? Да ведь зима, холодно, а идти-то далёко.

– Не беспокойся, бабушка, нас подвезут, идём.

Захариха покосилась на внучку, подвязала ей шаль потуже, взяла её за руку и они, поскрипывая валенками по снежной дороге, зашагали вперёд, к дому.

Надийка шла, улыбаясь своим мыслям, и то и дело ощупывала в кармашке подарок нищенки, ей хотелось поскорее посмотреть, что же там, но она помнила наказ женщины – развернуть свёрточек только дома. Захариха семенила рядом и тяжкие думы крутились в её голове – что это за нищенка, что такое она дала Надийке, и что вообще происходит сейчас в их жизни? Старуха очень беспокоилась о внучке, однако верила, что Господь не допустит плохого, не даст сироту в обиду. Они прошли уже довольно большое расстояние, старуха уже устала и подзамёрзла, да и Надийка не так споренько топала своими валеночками по снегу. И вдруг они услышали за спиной шум: скрип полозьев, топот копыт и понукание извозчика:

– Ну, ну, Бурка, вперёд.

Сани поравнялись со старухой и девочкой, и те увидели, что санями правит улыбающийся Влас.

– О-о, бабушка! Доброго дня! А вы откуда тут?

– Здравствуй, Влас. Да вот, на ярмарку ходили.

– И я оттуда еду, продавать кой-чего ездил. Садитесь в сани, я вас подвезу до дома, замёрзли уж, наверное.

Он распушил ворох сена на санях, расстелил тулуп, и, усадив Надийку да подсадив старуху, тронул поводьями.

– Ну, поехали.

Конь скоро застучал копытами, и сани резво понеслись по снежной дороге.

– А вы чего ходили на ярмарку? – спросил Влас.

– Да мы вот Надийкины вышивки продавали, уж больно они хорошо идут, – похвалилась Захариха, – И нам подспорье.

– Это хорошо, – сказал Влас, – Когда в руках есть умение, да сердце к этому приложено, тогда и дело ладится.

– А вы что, тоже умеете что-то делать? – полюбопытствовала девочка.

– Да, – кивнул Влас, – Я резчик по дереву, делаю игрушки, картины из дерева, наличники на окна и столбцы на крылечко, да много чего могу. Хочешь тебе что-нибудь красивое сделаю?

– Хочу!

– А что тебе надо?

– Мне нужна рамочка такая, чтобы я могла на неё ткань крепить, когда вышиваю.

– Хорошо, – согласился Влас, – Я как-нибудь зайду к вам и мы с тобой всё обсудим.

– Ладно, – кивнула девочка.

Она засмеялась звонко и заливисто, как может смеяться только беззаботный и счастливый человек. Она оборачивалась к бабушке, что-то говорила Власу, тот с улыбкой ей отвечал. Захариха дивилась, как быстро они нашли с ним общий язык. Неожиданно в один из моментов, когда они уже почти доехали до деревни, Надийка засмеялась, и тут же смех её оборвался и она схватилась за грудь, а после за шейку. Ни с того, ни с сего девочка вдруг стала задыхаться.

– Что, что такое, внученька? – Захариха, испугавшись, затрясла девочку за плечи.

Надийка же, открыв рот, хваталась за горло.

– Что, что, Надийка?! – подскочил к ней Влас.

– Дядя Влас, скорее, скорее едем! К дому Марии!

– Это – продавщицы?

– Да-да, скорее, со мной всё хорошо, но быстрее надо.

Влас, не произнеся больше ни слова, прыгнул назад в сани, хлестнул коня и тот понёсся во весь дух, со страшной силой по дороге. Они неслись по деревне, и испуганные люди в страхе разбегались во все стороны, видя, как Влас несётся в санях, а за его спиной сидят Надийка с Захарихой. Все поняли – что-то произошло.

Наконец, Влас остановил коня возле дома Марии.

– Туда! Туда! – закричала Надийка.

Захариха с Власом выскочили из саней и побежали в дом, но дверь в избу была заперта. Влас одним ударом вышиб дверь, и они вбежали в избу как раз в тот момент, когда Мария, вытолкнув из-под ног табуретку, захрипела.

– Быстрее нож! Режь петлю! – закричал Влас, подхватив девушку за ноги.

Захариха с криками ужаса побежала на кухню и принесла нож. Они сняли Марию и уложили её на пол. Надийка стояла в дверях, держась за горло и хрипло дыша. Влас хлестал Марию по щекам, и, наконец, девушка порозовела и открыла глаза. Увидев людей, она разрыдалась. Захариха обняла её, и, прижав к себе, принялась баюкать, как ребёнка. Влас подошёл к столу и увидел письмо. Он взял его в руки и прочитал, это было письмо от её жениха. Он писал, что Мария может быть свободна, что он нашёл в городе другую, и скоро женится.

Влас подскочил к Марии и затряс её за плечи:

– Да ты что, дура, что ты натворить хотела? Ведь ты чуть было целый род не сгубила! Он-то будет жить-поживать, да жизни радоваться, а ты будешь в гробу лежать. Ты о себе-то подумай, у тебя ещё всё впереди, и муж и дети будут, а ты захотела на тот свет целый род свести. Ты понимаешь, дура, что заканчивая жизнь самоубийством, ты хотела убить целые поколения народу – своих детей, правнуков, праправнуков. Ну, и дуры вы, бабы!

Мария глядела на него, выпучив глаза. Тут вбежали бабы, и, увидев картину, всё поняли.

– Напоите её горячим чаем, а завтра я приду, трав ей принесу успокоительных. Да одну не оставляйте, – велел Влас.

Раздался глухой стук, все обернулись. Это упала на пол Надийка. Влас подскочил к ней, схватил её на руки, и они с Захарихой тронулись к дому. Приехав до избы Захарихи, они уложили девочку в постель, раздели её и обтёрли полотенцем. Вскоре Надийка открыла глаза и слабо спросила:

– Что случилось?

– Ничего, ничего, моя хорошая, – ответил Влас, – Всё в порядке. Ты, бабушка, её чаем с малиной напои, а я сейчас съезжу и привезу для неё трав.

Захариха села возле внучки, не сводя с неё тревожных глаз, щёчки девочки уже порозовели, и она пришла в себя.

– Ну, всё, хватит, как только вернётся Влас, я прямо обо всём с ним поговорю, – решила про себя старуха.

ГЛАВА 15

Морозец стоял крепкий, и дымок из печных труб застыл над деревенскими избами строгими прямыми лентами, все коты попрятались по домам и залегли поближе к тёплому боку печи, а собаки зарылись в жёлтую душистую солому, высунув из конуры один лишь нос и бдили, охраняя свои дворы. Надийка провалялась в постели несколько дней. Она жаловалась на небольшую боль в шее и головокружение. Захариха, как могла, старалась облегчить её немощи, поила травяными чаями с малиновым вареньем, пекла её любимые оладушки. Приходили деревенские бабы, справлялись о состоянии девочки, приносили небольшие гостинцы и как-то странно смотрели на Захариху.

В один из дней, когда Надийка, лёжа в постели, вышивала новую салфеточку, раздался стук в дверь. Захариха пошла открывать и увидела, что пришли гости. На пороге стояла улыбающаяся, довольная бабка Сузгиниха, она перевалилась через порог со своей палкой-помогалкой и громко поздоровалась:

– Добрый день вам в хату! Ну, как вы тут?

– Здравствуй, Сузгиниха! Проходи-проходи, чайку пошвыркаем.

– Попьём, конечно, я вот и вареньица с собой принесла.

За спиной Сузгинихи оказалась ещё одна гостья – это была Глафира.

– О, Глафира, ты? – удивилась Захариха, – Проходи, раздевайся!

– Я, бабушка, можно?

– А то как же, мы всем гостям рады.

Глафира, поцеловав Захариху в щёчки, и наскоро скинув шаль да тулупчик, тут же побежала в комнату к Надийке и принялась её тормошить и целовать:

– Да ты моя хорошая, да ты моя сладкая! Как ты себя чувствуешь? Что с тобой приключилось?

– Да как-то так, тётя Глафира, я не знаю, – Надийка смеялась и уворачивалась от поцелуев.

– Ну да ничего, всё хорошо будет.

Сузгиниха, переваливаясь с боку на бок, вошла вслед за Глафирой, в комнату к Надийке, вся она светилась от удовольствия.

– М-м, предсказательница моя, счастье ты мне принесла, моя девочка!

Надийка хитро заулыбалась.

Захариха в недоумении глядела на старуху, не понимая, о чём идёт речь, и что же она такое вновь пропустила из деревенских новостей.

– Что случилось-то у тебя, Сузгиниха?

– Как что? – улыбаясь, ответила та, – Счастье! Радость большая!

И она начала рассказывать.

– Пришла я домой, развернула Надийкин подарочек, а та-а-ам…

– Ну? – в нетерпении воскликнула Захариха, уставив руки в боки.

– А там красота неписаная! Постельное бельё да рушничок, всё расшитое птичками – ласточками, да незабудочками, да облачками голубенькими, да бабочками. Прям тепло мне стало, будто весна в мою избу заглянула! А я, налюбовавшись, думаю, хм, птички-ласточки, к вести какой-то. Собрала я всё это приданое, да в комод припрятала, до поры до времени. Не прошло и трёх дней – а у меня радость большая! Три года мой сын со снохой ко мне в гости не приезжали, ведь мы в ссоре были, я уж думала и не увижу их никогда больше, а тут приехали! Вот тебе и птички-вестницы, вот тебе и счастье. Вот кого я на новое бельё спать-то, оказывается, уложу, да кому рушничок баской подам утираться! А я-то, старая, помирать собралась, а ко мне внуки на всё лето приедут, теперь не до смерти уж мне! Помирились мы с сыном, слава Богу, всё плохое забыли. Спасибо тебе, Надийка!

Сузгиниха вся сияла от счастья.

– Я же говорила, бабушка, что не время тебе ещё помирать, и что много у тебя ещё добрых событий впереди, – улыбнулась Надийка.

– Ой, а я тебя всё добром тоже поминала, – закивала Сузгиниха, – Вот, подарочек тебе принесла, погляди-ко, понравится ли?

Она достала из корзинки свёрток и подала его девочке. Та развернула его и увидела, что это красивый полушалок – белый, с длинными махровыми кистями, а по всему полю рассыпаны были красные, жёлтые и розовые розы. Надийка внимательно разглядывала узоры, гладила их пальчиком.

– Какой он красивый, спасибо, бабушка!

– Понравился? Вот и славно! Это мне сноха привезла, а я тебе решила подарить, чтобы у тебя тоже от меня радость осталась. Ты мне радость подарила, а я тебе.

– Спасибо, бабушка! – Надийка обняла Сузгиниху.

– Ой, а по деревне говор-то какой идёт, – закачала головой Сузгиниха, – Марию-то вы спасли!

– Марию я к себе пока забрала, – включилась в разговор Глафира, – Дура-девка, что удумала, из-за паразита с жизнью своей покончить.

– И не говорите, бабоньки, – подхватилась Сузгиниха.

– Айдате-ко, гостюшки, чаю попьём, – оборвала разговор Захариха, – Надийка, ты с нами пойдёшь?

– Нет, бабуся, я тут посижу, ты мне карандашик дай.

Захариха поманила рукой, и бабы, поняв, пошли за ней на кухню.

– Вы сильно-то много не рассказывайте, видите, какая она у меня впечатлительная, чуть что, сразу в обморок, – зашептала Захариха, грозя бабам пальцем.

– Так ты нам расскажи, хоть, что тогда произошло?

– Да не знаю я ничего, мы с Власом возвращались с ярмарки, он нас на дороге подобрал, и тут моя Надийка стала говорить, что ей дышать нечем и шейку больно, плохо ей сделалось, ох, и перепугалась я тогда.

Глафира выпучила глаза:

– Так ведь она, выходит, Марию почуяла таким образом? Ведь та и шею себе своротила, и дышать не могла.

– То-то и оно, – ответила шёпотом Захариха.

– Охо-хо, – прижала руку к губам Глафира, – Что ж творится на белом свете? А мой-то Николай вот что сказал, пущай, мол, остаётся Мария с нами насовсем жить. Она на годок всего постарше нашего Ванюшки, сиротка. Может, станет нам отрадой на старости лет. Только я не баяла с ней ещё об том, не знаю, согласится или нет…

– Ну а Влас? – спросила Сузгиниха, – Влас-то что?

– Да что Влас, – ответила Захариха, – Надийка только крикнула ему, мол, гони, дядя Влас, что есть мочи, тот и погнал своего Бурку во всю прыть. Ой, бабы, думала я, мы из саней вылетим с Надийкой, как он гнал, как гнал! А когда приехали, да к Марии в избу вбежали, то всё уже произошло, мы тут же верёвку перерезали и девку вытащили из пе тл и. А Надийка в это время в обморок и упала.

– М-даа, – протянула Сузгиниха, – Пришлый он человек, этот Влас. Кто он такой? Ничего мы о нём не знаем. И говорить-то про него боязно, ведь колдун он.

– Да тьфу на тебя, – отмахнулась Глафира, – Да какой он колдун? Что вы сплетни плетёте? Мужик как мужик. Ну, знает что-то немного, помогает людям, ну, может и есть у него что. Так ведь колдуны они злые. А если бы Влас был плохой, разве делал бы людям добро? И не росло бы у него ничего в руках, у колдунов ничего не растёт, говорят.

– Да как же, не растёт? – заспорила Сузгиниха, но тут же сбавила тон, после того, как Захариха, приложив палец к губам, зашипела «т-с-с» и перешла на громкий шёпот, – Ещё как растёт! Всё у них растёт, только не то, что надо.

– Хм, ну так и вот, – уперла руки в боки Глафира, – А у него, посмотри, в огороде всё, как на дрожжах, к кому помогать не придёт – всё спорится сразу у людей, а по дереву как он вырезает – наличники да картины, а дом у него как украшен – любо-дорого посмотреть! Так какой же он колдун?

– А ещё, – начала, было, и дальше спориться бабка Сузгиниха, как раздался стук, дверь отворилась, и на кухню ввалился Влас.

ГЛАВА 16

– Добрый день, соседки! – громко поздоровался Влас, – За чью судьбу переживаете на этот раз? Никак за мою? Мне кости моете?

Сузгиниха, поперхнувшись чаем, закашлялась, а Глафира во все глаза вытаращилась на Власа, ввалившегося в облаке морозного пара в избу.

– Ну, ничего, мойте-мойте, чище буду, реже в баню ходить придётся! – рассмеялся Влас.

Захариха покачала головой, и только было открыла рот, как из спаленки раздался голосок Надийки.

– Дядя Влас, это ты? Иди скорее сюда! Я тебя давно поджидаю!

– Можно? – спросил Влас у Захарихи.

– Да иди, чего уж там, – махнула рукой старуха.

Тот быстро скинул тулуп, навесил его на гвоздь у порога, разулся, сунул снежные валенки в угол, снял шапку и протопал тяжёлой медвежьей походкой к девочке в комнату. В руках он держал увесистый свёрток, но Захариха не посмела спросить, что это он там принёс, хоть и было ей очень любопытно.

Едва он успел скрыться за порогом Надийкиной комнаты, как бабы, склонившись друг к дружке, тут же зашептались промеж собой:

– Ой-ёй-ёй, страшный-то какой, здоровый, как медведь. Ты гляди, Захариха, за ним, мало ли чего!

– Да ну вас, – отмахнулась та, – Всё болтаете да болтаете, сплетни собираете.

– Ну, мы пойдём, коли, – так же шёпотом продолжили они, – А то тут этот…

– Ступайте с Богом.

Бабка Сузгиниха с Глафирой засобирались домой, и, попрощавшись, убежали. Захариха начала убирать со стола, прислушиваясь к басистому голосу Власа и звонкому смеху внучки, доносившимся из спальни.

– Смотри-ка, нашли ведь общий язык, – хмыкнула она, – Так и придётся мне его привечать, что делать. Но поговорить мне с ним всё-таки надо, что же это такое происходит?

Убрав посуду, Захариха вошла в комнату к внучке, и встала у порога.

– Бабуся, погляди, – тут же защебетала Надийка, – Какую красоту мне дядя Влас сделал!

В руках у девочки был деревянный ящичек, навроде сундучка, крышечка у него открывалась, а внутри были разной ширины и длины отсеки.

– Вот, смотри, бабуся, – щебетала Надийка, – Сюда вот я ниточки положу, а сюда ножницы, сюда иголочки, а вот здесь бусинки поместятся.

– Ну, хорошо, – кивнула старуха, недобро посмотрев на Власа, который довольно улыбался, сидя на стуле у кровати Надийки.

Тот повернул голову на Захариху, и пристально, не отводя глаз, посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.

– Дядя Влас, ну что, ты сделаешь мне рамочку для вышивки, которую я просила, сможешь? – зазвенела колокольчиком Надийка.

– Смогу, конечно, – кивнул тот, – Ты мне только объясни, какую тебе именно надо?

Они вновь принялись ворковать, обсуждая пяльцы, а Захариха пошла по второму кругу собирать на стол. Через несколько минут она вернулась:

– Чай-то будем пить с пирогами?

– Коль хозяйка угощает, так не откажусь, я один живу, бобылем, когда ещё пирогов поем? – усмехнулся Влас.

Надийка тоже встала, и, накинув на плечи большую бабушкину шаль, пошла со всеми на кухню. За столом Захариха всё глядела исподтишка на гостя, что сидел напротив и с аппетитом уплетал пироги с калиной. Она не знала, как бы подступиться к нему и начать нужный ей разговор. Наконец, улучив удобный момент, она спросила:

– А что ж ты один-то живёшь, Влас? Али вдовствуешь?

– Один живу, никого у меня нету, бабушка. Были родственники, да поумирали все.

– А сам-то ты откуда будешь?

– Да издалека, бабушка, – уклончиво ответил тот.

– Бабуся, а ты чего это дяде Власу допрос устраиваешь? – подала голос Надийка.

– Да я что, я так, спрашиваю…

Захариха вновь тяжело вздохнула.

– А ты бы, стрекоза, долго не сидела, не студилась, только на поправку пошла.

– Да, Надийка, иди-ка ты в постель, – поддержал её Влас.

Когда девочка убежала в комнату, он достал из кармана тулупа, висевшего у порога, льняной мешочек, протянул старухе и сказал:

– Я тут травок вам принёс, вы позаваривайте их, да Надийке вместо чая подавайте, она скорее на поправку пойдёт.

– Спасибо, Влас, – поблагодарила старуха.

Они молча допили чай, Влас хлопнул себя по коленкам и сказал:

– Пойду я, бабушка, пожалуй, пора мне, спасибо за угощение.

– Ну, ступай с Богом.

Выйдя на крыльцо, Влас вдруг обернулся:

– Бабушка, вы меня не бойтесь, и не сердитесь на меня. Я не враг ни вам, ни Надийке. Придёт своё время, и я всё вам расскажу. Да, я гляжу, вам тут дрова привезли, так я приду, поколю.

Старуха вновь покачала головой, повздыхала:

– Коль придёшь, не откажусь от помощи, сама-то я не управлюсь.

– Вот и славно, ну, я пошёл, до свидания!

– До свидания, Влас!

Вернувшись в дом, Захариха взяла в руки мешочек, что принёс поздний гость, помяла его в задумчивости:

– И что с ним теперь делать? В печи сжечь разве, али всё же заварить? Нет, заварю, пожалуй.

Она, не откладывая дела в долгий ящик, тут же достала цветастый пузатый чайничек с полки, и запарила травы, что пахли терпко и пряно, налила в стакан и пошла к Надийке. Но не успела она дойти до её комнаты, как раздался голосок девочки:

– Бабушка!

– Аюшки, внуча?

– А где же тулупчик-то мой?

– Да как где? На вешалке висит, – ответила Захариха, войдя в комнату со стаканом в руках.

Но девочка промчалась вихрем мимо неё и побежала к двери.

– Батт-тюшки, ты куда это босиком? Пол студёный!

Но Надийка уже мчалась обратно со свёрточком в руках. Она резво забралась под одеяло, положила свёрточек поверх него, и, развернув, всплеснула руками:

– Бабуся, погляди какая прелесть!

Старуха подошла поближе и увидела небольшую икону. Это был образ Казанской Божией Матери. Он был вышит гладью цветными нитками, а оклад расшит камешками да бусинками.

– Вот теперь я знаю, куда мои бусинки приложить! – воскликнула девочка, – Я тоже такую красоту сделаю! А что это, бабушка?

– Это икона, внученька – Богородица, покровительница всей земли русской.

– М-м, – протянула в задумчивости девочка, – А ведь у меня на неё и ткань есть. Помнишь, бархат-то, бабушка?

– Помню, внуча, помню, – ответила старуха.

Надийка с увлечением рассматривала икону и представляла что-то своё, будучи мыслями где-то далеко-далеко. Глаза Богородицы смотрели на девочку, как живые, ясно и кротко.

– Вот ведь, как всё у неё складывается, как по маслу, – подумала Захариха, – Господи, помоги ей, чтобы никто не столкнул её с этого пути, чтобы люди добрые ей встречались.

А вслух сказала:

– Ты, внученька, помнишь ли, что тебе та женщина сказала? Чтобы ты никому икону эту не показывала.

– Помню, бабушка, – прижимая образ к груди, ответила Надийка, – Я её никому не отдам и никому не покажу.

– Вот выпей-ко, это Влас тебе травок принёс. Да спать ложись.

Девочка послушно взяла из рук бабушки стакан, выпила отвар и легла на бочок, положив рядом с собою на подушку икону, всё так же любуясь её красотой. Захариха поправила Надийке одеяло, укрыла внучку, укутала, поцеловала в лобик, и та, сложив ладошки под щёчку, сладко задремала. Захариха осторожно взяла икону с подушки, перекрестилась, внимательно поглядела на образ и сказала:

– Матушка Заступница, помоги моей внученьке, спаси её и сохрани. Не зря ты к нам в дом пришла, а я молиться всегда тебе буду, хоть и нет у нас церквушки в деревне. Но я знаю, что скоро будет счастье моей девочке. Ох, да хоть бы пожить мне ещё немного. Ну, ничего, как-нибудь справимся.

И тут же пришла ей в голову, невесть откуда взявшаяся, мысль:

– На худой конец Влас есть…

ГЛАВА 17

Время летит незаметно. Вот и зимушка снежная закончилась. Улетели за дальние горы морозы крепкие, трескучие, унесли за собою стужу да холода. Пригрело землю тёплое ласковое солнышко и зазвенели ручьи, повисли с крыш длинные хрустальные сосульки на радость ребятишкам, что лизали их с большим удовольствием, чем сладкие сахарные петушки на палочке. Затемнели первые проталины на полях да лугах, ниже и синее стало небо, в обед бывало уже совсем тепло, и на заборах да плетнях вальяжно расселись вереницами деревенские коты, разомлевшие от первых весенних деньков. Они свысока поглядывали на прохожих, приоткрыв один глаз, лениво жмурились, и, зевая, потягивались, выгибая спинку мостиком и вытягивая задние лапы, разминаясь, как заправские танцоры перед выступлением.

Люди отгребали снег от завалинок и свозили его на огород, чтобы там таял да увлажнял земельку, выносили к обеду подушки да одеяла «продуваться и жариться» под тёплыми лучами солнца, латали прохудившиеся крыши, проветривали погреба и спускали в них голубоватые, мутные куски льда, чтобы хватило их на всё лето, прятали под увесистые, деревянные крышки кусочек зимы, чтобы во время летнего зноя сохранялись в целости продукты в этом царстве холода и тьмы. Возвратились в родные края, вслед за угольно-чёрными грачами, крапчатые скворцы, и тут же залились трелями, затрещали, загомонили, и запели на все голоса деревня и лес. Закипела всюду жизнь. Хозяева выходили из домов, задирали головы кверху, и, приложив ладони к глазам, глядели на скворечники, пустые и холодные зимой, в которых нынче бурлила кипучая деятельность. Их жильцы сновали туда-сюда, проносились стрелой в воздухе, таскали в клювах вкусных, толстых червяков и засовывали их в огромные жёлтые рты своих голосящих чад.

Надийка всё занималась своей работой, вышивала да шила, сидя у окошка и напевая песенку. Влас подарил ей-таки пяльцы. Ещё в Рождество, когда Надийка поправилась и они с Захарихой решили прогуляться до лавки, то выйдя утром на крыльцо, они обнаружили лежащую на нём большую еловую лапу, а поверх неё рамочку-пяльцы.

– Бабушка! – воскликнула Надийка в восторге, – Погляди-ка, что тут! Я знаю от кого это подарочек! Это дядя Влас! Надо отблагодарить мне его, только как?

Девочка крепко задумалась.

– Не знаю, внуча, – пожала плечами Захариха.

– Я что-нибудь придумаю, – пробормотала девочка, теребя прядь своих волос, выбившуюся из-под шали.

Как сказала она, так и сделала. В тот же день, вернувшись домой с прогулки, принялась Надийка за новую работу. Что уж она там задумала, Захариха не знала, девочка не говорила ничего, но старуха понимала, что это будет нечто особенное, уж больно долго внучка трудилась, не забывая, впрочем, при этом и про остальные свои работы.

В один из пригожих весенних деньков Захариха вновь собралась на ярмарку.

– Ну что, Надийка, поедешь со мной?

– Поеду, бабуся! Погляди, сколько я всего наработала.

Она затопала ножками по полу, и, сбегав в свою комнату, приволокла, и высыпала на стол целый ворох красоты. Чего тут только не было, а среди прочего заприметила Захариха что-то новенькое.

– А что же это? – удивлённо спросила она внучку, вынимая из вороха салфеток да рушников, крохотную, хорошенькую рубашоночку.

– Бабушка, ты рассказывала, что в церкви деточек маленьких крестят.

– Ну.

– Так вот, я рубашечки пошила, в которых можно деточек крестить. Вот эти, розовеньким вышитые, это для девочек, а вот эти – голубенькие – это для мальчиков.

– Красиво-то как, – умилилась старуха, перебирая в руках малюсенькие рубашонки, – До чего всё аккуратно да нежно, будто в саду весеннем, когда вот яблони расцветут. Так ты что же, думаешь, это всё пойдёт?

– Конечно, пойдёт, бабуся! Ведь каждому хочется быть красивым, даже если ты очень-очень маленький!

– Ладно, собирай свой скарб, выдумщица ты моя, – засмеялась Захариха и поцеловала внучку в макушку, – Завтра поедем с соседями на ярмарку.

Надийка, весело подпрыгивая, и напевая, поскакала к себе в комнату, и принялась бережно укладывать работы в корзину.

– Бабушка, а в одну корзину не поместится!

– Значит, вторую бери, – усмехнулась Захариха, – Рукодельница! Это ж надо столько нашить!

Наутро, пока ещё не развезло дороги, по утреннему морозцу, поехали они на телеге на ярмарку. Приехав в торговые ряды, Надийка тут же схватила самую тяжёлую корзину, спрыгнула наземь, и вперёд Захарихи бросилась, чуть ли не вприпрыжку, к прилавку Корнея. Старуха поспешила за ней. Корней, едва завидев девочку, выбежал ей навстречу:

– Ох, ты моя красавица! Здравствуй, здравствуй, моя ты дорогая!

Он подхватил девочку под мышки и подбросил кверху, весело смеясь:

– Дай-ка я расцелую тебя в твои щёчки-яблочки! Счастье ты мне в дом принесла!

Захариха очумело уставившись на Корнея, только и твердила, кружась вокруг:

– Корней! Корней! Да ты уронишь её, отпусти!

– Да как же я уроню такой бриллиант, ни за что не уроню! – кричал Корней, подпрыгивая вместе с Надийкой.

– Господи Боже мой, да что ж это такое? – подумала Захариха, – Сумасшедший дом какой-то.

– Да ты хоть расскажи толком, что случилось-то?

– Что случилось? А вот что, бабушка, – воскликнул Корней и принялся рассказывать.

Когда он приехал домой, то тут же и отдал тот свёрточек, что подарила ему Надийка, своей супруге, как велела ему девочка.

– И что? – спросила Захариха.

– А жена развернула подарок, да и опешила, и спрашивает у меня – а откуда ты узнал? Я ведь тебе ещё ничего не говорила.

Я ничего не понял, спрашиваю – что узнал? А жена мне протягивает маленькую рубашоночку, расшитую голубыми цветочками.

Захариха поглядела на Надийку, та смущённо заулыбалась.

– Так это что? – опять не поняла старуха.

– Что-что? Да ребёночек же у нас будет! – рассмеялся Корней, – Вот не знаю кто, мальчик или девочка, но будет! Мы его так долго ждали, бабушка! Мы ведь уже семь лет женаты, а всё не получалось у нас. А тут Надийка мне, как ласточка весенняя, новость радостную и принесла со своим подарочком. Мы и сами не думали, не гадали, жена только в этот день и поняла твёрдо, что нет сомнений, что точно тяжёлая она. А тут и рубашечка! И как Надийка обо всём догадалась? Чудо же, бабушка!

Корней снова подхватил Надийку на руки, и, светясь от счастья, закружил её. Бабы, подоспевшие к ним, тоже улыбались, сгрудившись вокруг и глядя на них.

– Что же, привезла ты мне сегодня свои работы расчудесные? – спросил наконец Корней.

– А то, – важно ответила Надийка, – И немало.

И она принялась доставать из корзины свои вышивки. Бабы вновь принялись ахать, да всплескивать ладошками, дивясь искусному шитью. Надийка стояла в стороне, рядом с Захарихой, и с улыбкой наблюдала за всем этим. Бабы же тут же разбирали себе шитьё, отдавали деньги Корнею, а вслед за ними тут же подходили новые покупательницы. Захариха только качала головой, удивляясь такому успеху внучкиного рукоделия. Не прошло и получаса, как Корней всё распродал, подошёл к Надийке с Захарихой и рассчитался с ними за труды.

– Бабушка, а вы откуда будете-то? Из какой деревни?

Захариха объяснила ему, где они живут.

– О, так это совсем недалеко!

– Недалеко, да пешком-то тяжело будет. Ноги у меня уже не те, что в молодые годы, болят. Вот, ежели когда с соседями попуткой, то и приезжаем.

– Ну что ж, вот вам денежки ваши, а это тебе, рукодельница, отдельный подарок. Купи себе, что сама захочешь, ладно? – и Корней, как и в прошлый раз отсыпал ей в ладошку горсть монеток.

– Ага, – кивнула девочка, – Ну, до свидания, дядя Корней.

Корней откланялся и направился к своему прилавку, на пути он оглянулся, чтобы помахать на прощание Надийке.

– Дядя Корней, а родится у вас мальчик, – громко сказала Надийка.

Корней так и замер с поднятой в воздухе рукой, уставившись на девочку. Захариха засмеялась, взяла внучку за ладошку, и они пошли по торговым рядам, так и оставив Корнея стоять в восторженном онемении у прилавка.

ГЛАВА 18

В этот раз Надийка с Захарихой управились быстро. Девочка точно знала, где и что ей нужно купить, и они с бабушкой скорёхонько обошли торговые ряды, закупили нитки, ткань и ленточки. Деньги Корнея в этот раз Надийка не потратила, а убрала их в кармашек.

– Что же ты, ничего не купишь для себя? – спросила Захариха.

– Мне эти денежки для другого пригодятся, бабушка, – ответила девочка.

– Ну, хорошо, – подивилась Захариха, ничего больше не расспрашивая.

Они вышли с ярмарки и направились к тому месту, где стояли на лугу телеги, нашли своих соседей и вместе с ними тронулись в обратный путь.

Вешние дни скорые, что вода текучая, проплыли, и нет их. Вот и весна закончилась, и пришло в деревню лето красное. Выросла под плетнями жгучая крапива, раскинулись бархатные листья лопуха, заголубел цикорий, забелели ромашки и тысячелистник. Деревья сменили прозрачные свои нежные наряды из зелёной дымки на изумрудную густую листву, обнялись, переплелись друг с другом ветвями, раскинули узорчатый шатёр, сквозь который пробивались весёлые солнечные зайчики и прыгали по свежей траве жёлтыми мячиками, играя в салочки. Появились в лесу первые ягоды, словно порвала-порассыпала красавица по малахитовому бархату яркие рубиновые бусы, и разлетелись бусинки, раскатились, и мно-о-ого их было, так что и не счесть. Алели они под аккуратными листиками с зазубринками по краям, стоило только приподнять листочек или же самой наклониться, да заглянуть под него – а вот и ягодка там спряталась! А к сладкой ягоде и кислый щавель рядом – пожалуйте, угощайтесь, вку-у-усный… Надийка с Захарихой каждый день в лес ходили, то по травы, то по ягоды, а то и просто прогуляться. Надийка собирала в маленькую свою корзиночку разные травинки да листочки, цветы полевые, а затем, вернувшись домой, садилась за стол и принималась зарисовывать всю эту красоту, внимательно изучая каждую прожилочку, каждую чёрточку на растении. Захариха купила ей коробку карандашей и альбом, и теперь Надийка могла изобразить всё в натуральный цвет и оттенить так, как нужно, так, как она видела. Девочка радовалась и старательно занималась своим трудом.

В один из дней Захариха сказала:

– Надийка, я в лавку пойду, пойдёшь со мной?

– Пойду, бабуся! А Мария в лавке ещё работает?

– Работает, работает. А что, нужна она тебе?

– Нужна, бабуся. А она у тёти Глафиры живёт?

– У неё.

– М-м, хорошо. А к дяде Власу мы зайдём?

Захариха замерла, не зная, что и ответить внучке, улыбка сошла с её лица, и вновь некое беспокойство, какое отчего-то возникало у неё всякий раз при упоминании имени Власа, кольнуло её в сердце.

– Зайдём, коли надо тебе, – ответила она, наконец, Надийке, что выжидающе смотрела на неё.

– Надо, бабуся, очень надо. Я ему подарочек приготовила, я же его так и не отблагодарила за пяльцы-то!

– Ну, значит, заглянем в гости, только ненадолго, дела у меня.

– Хорошо!

Надийка взяла свою корзиночку, что-то положила в неё, и они пошли в лавку.

Они шли по дороге, а встречные люди здоровались с ними, и Надийка кланялась в ответ.

– Бабушка, – дёрнула она старуху за рукав, – А почему они так смотрят на меня?

– Да так, интересно им, – ответила та, – Любуются они тобой, ты ж у меня вон какая красавица растёшь.

Надийка посмотрела на неё и сказала:

– Бабушка, ты мне неправду говоришь.

– Да ладно-ладно, – отмахнулась Захариха, – Какую ещё неправду? Смотрят, да и смотрят, на то они и люди. Да и глаза им на то и дадены. Ты ж вон тоже, в лес придёшь, так и бегаешь, смотришь во все стороны, зыркаешь глазками своими.

– Твоя правда, – засмеялась Надийка.

Она тут же забыла про то, что спрашивала у бабушки про людей, и уставилась вперёд, ведь они подошли к дому Власа, что возник перед ними неожиданно быстро.

Дом был знатный. Высокий и крепкий, выглядывал он из-за такого же высокого забора, что окружал его. Резными своими наличниками и узористым, искусно вырезанным коньком на крыше Власов дом выделялся из всех деревенских домов. Украшенный тонко выточенными цветами, листьями, завитушками возвышался он словно дворец на широкой лужайке. Не успела Захариха подумать, как им попасть внутрь, ведь ворота-то, поди, заперты, как тут же отворилась калитка, и им навстречу вышел Влас.

– О-о, какие гости-то у меня! Ну, проходите, гости долгожданные!

Захариха с Надийкой перешагнули через порожек и вошли во двор.

– Ой, какой у вас дом красивый, дядя Влас! – восхищённо протянула девочка.

– Спасибо, проходите в избу, – улыбнулся хозяин.

Надийка неторопливо стала подниматься по резному крыльцу, с любопытством разглядывая каждую завитушку. Влас шёл сзади, не подгоняя девочку, не торопя, и улыбался. Захариха шла молча, но тоже исподтишка изучая всё, и дивясь искусным рукам мастера. Они вошли в избу, и Надийка замерла на пороге, с интересом оглядывая всё вокруг – внутреннее убранство избы было таким же удивительным и прекрасным, как и снаружи. Кругом висели на стенах резные деревянные полочки, стоял стол на гнутых ножках и стулья, лавка с узористой спинкой у стола. Даже посуда – молочник, кувшин, тарелки, ложки, крынки да чашечки – и та у Власа вся была с завитушками да резными ручками. Всё здесь было создано заботливыми руками хозяина.

– Ох, вот это да! – выдохнула Надийка и пошла без приглашения по комнатам.

Влас, усмехнувшись, присел на лавку, опершись на стол, кивнул Захарихе:

– Садись, бабушка. Может, чаю будешь?

– Нет, спасибо, – отказалась Захариха.

Она окинула взглядом избу, увидела подвешенные под потолком пучки трав, и спросила:

– А ты что же, Влас, и врачевать умеешь?

– Кой-чего умею, – смутившись, улыбнулся тот.

– Да не-е-ет, – протянула старуха, – Ты не кой-чего, ты многое умеешь.

Влас опять усмехнулся, пригладил свою окладистую бороду, и только хотел было что-то ответить, как из комнат показалась Надийка.

– Ну что, понравилось тебе у меня? – спросил её Влас.

– Очень! А пахнет как у вас вкусно-о-о! – протянула девочка, блаженно прикрыв глаза.

– Это травы пахнут, – ответил Влас.

– Нет, это дерево пахнет, я его ни с чем не спутаю.

– Ишь ты, приметливая какая!

– Дядя Влас, я пришла вас поблагодарить за подарок, – важно сказала Надийка.

– За какой подарок?

– Да за рамочку.

– А вдруг это не я подарил? – подмигнул Влас.

– Вы, вы! Вот у вас и на этой рамочке, что на стене висит, резьба такая же, как на моих пяльцах!

– Вот это глазастая какая! – удивился Влас, – Всё высмотрела!

– Ага, – кивнула Надийка, – А вот это вам от меня ответный подарочек.

И девочка, откинув со своей корзиночки плетёную крышечку, достала из корзины ткань, развернула её, и положила перед Власом.

ГЛАВА 19

Надийка развернула перед Власом ткань, и Влас, глубоко вздохнув, тяжело опустился на лавку, уперев взгляд в подарок Надийки. Не говоря ни слова, он молча смотрел на вышитую картину, которую девочка держала перед ним в разведённых в стороны руках. Захариха стояла позади Надийки и не видела, что там такое на вышивке, дома внучка тоже не показывала ей свою работу и потому старухе было любопытно и непонятно, отчего так опешил Влас. На этой картине же изображена была девушка, стоявшая вполоборота на высоком берегу реки, её длинные волосы развевались на ветру, вдалеке внизу бежала река, над которой склонились ивы, а сверху раскинулось голубое небо с облаками, котрое казалось, бежит вместе с рекой. Девушка смотрела вдаль задумчивым взглядом, и хотя стояла она вполоборота, было видно, что она очень миловидная и молодая. Влас смотрел на картину, сжав кулаки, и не отрывая глаз. Надийка оглянулась на бабушку, недоумевая, они удивлённо переглянулись, и продолжили молча стоять, глядя на него. Прошло какое-то время, Влас по-прежнему сидел в задумчивости, будто окаменел. В избе повисла тягостная тишина. Надийка снова поглядела на бабушку и тихонечко подошла к нему.

– Дядя Влас, – позвала она мужчину.

Ответа не последовало. Она подняла свою ручку и потрясла его за плечо:

– Дядя Влас…

– М-м? – будто очнулся он ото сна, – А-а, это ты, моя девочка!

Он погладил её по голове, окинул обеих отрешённым взглядом, и вновь уставился на картину.

– Дядя Влас, с тобой всё в порядке?

– Да, всё хорошо, – кивнул он, не поворачиваясь.

Захариха тихонько махнула внучке рукой, и они вышли из избы, притворив за собой дверь.

– Бабуся, – с тревогой спросила Надийка, – А что это с дядей Власом?

– Не знаю, – пожала плечами старуха, – Впервые я его таким вижу, чудной какой-то.

– Странно как-то, – произнесла девочка, – Я за него волнуюсь.

– Бог его знает, что с им, непонятный он, Влас-то. Пойдём-ка в лавку, пока Мария не закрыла её и не ушла домой.

– Идём-идём, она мне очень нужна! – подхватилась Надийка.

Так, быстро шагая по дороге, они дошли, наконец, до лавки. Увидев их, Мария тут же бросила покупателей, и, выбежав из-за прилавка, кинулась к Надийке. Она подхватила её на руки и закружила, потом поставила на пол, крепко обняла и расцеловала в обе щёчки.

– Спасительница моя пришла! – воскликнула она, – Как ты поживаешь, Надийка?

– Я хорошо поживаю, а ты как, Марьюшка, поправилась?

– Поправилась, моя дорогая! Спасибо тебе за всё, если бы не ты…

– Вот и ладно, – улыбнулась девочка.

Бабы стояли, с умилением глядя на эту картину, Захариха тоже радовалась тому, что Мария вновь весела и здорова, что забылось всё плохое и кануло в прошлое.

– Теперь ты будешь моей младшей сестрёнкой, я тебя никому в обиду не дам, – сказала Мария Надийке.

Надийка обняла её, прижалась к плечу Марии, закрыла глазки, и, улыбаясь, принялась гладить девушку по голове.

– Знаешь что, – шепнула она Марии, – Ты приходи к нам. Пришло время тебе платье пошить.

Мария отстранилась от Надийки, и удивлёнными, большими глазами поглядела вопросительно на девочку. Но та приложила пальчик к губам и снова повторила:

– Приходи.

Мария рассмеялась и радостно побежала обратно к прилавку, быстрёхонько отпустила она покупателей и спросила у Захарихи:

– Бабушка, ну а вам что?

Захариха купила всё, что было необходимо, сложила в свою большую корзину, а Мария тем временем протянула Надийке большого сахарного петушка на палочке, и вышла вслед за ними на крылечко, чтобы проводить их и помахать рукой.

Надийка весело шагала по дороге, с удовольствием облизывая вкусный сладкий леденец, и, казалось, совсем уже забыла про то, что произошло в доме у Власа, она радовалась всему, и цветам что росли вдоль дороги, и яркому солнышку, и карамели на палочке, и тому, что бабушка рядом с нею.

– Вот ведь жизнь, – думала про себя Захариха, – Только что переживала за Власа, и уж всё забыла, и радуется всему. Молодость да детство берут своё, быстро всё худое из головы улетучивается. Это в старости думы тяжкие да обременённые, а ночи длинные. Только приляжешь в кровать – на тебе! Мысли сразу же лезут всяческие. Ну да ничего, как-нибудь справимся.

Придя домой, Захариха принялась готовить ужин, а Надийка убежала к себе в комнату и что-то там напевала.

– Опять, поди-ка, что-то колдует, – улыбнулась старуха.

Тем же вечером прибежала Мария. Они ушли в комнату Надийки, и взялись обсуждать будущее платье, смеялись, спорили, хлопотали над тканью, что-то рисовали, перечёркивали, Мария просила сделать так, а Надийка убеждала, что лучше будет эдак. Захариха накормила обеих вкусным ужином, напоила молоком с пирогами, и Мария спохватилась:

– Ну ладно, я пойду, а то матушка с батюшкой будут беспокоиться.

– Правильно говоришь, – закивала Захариха, – Правильно. Так ты решила остаться у Глафиры с Николаем?

– Да, решила. А что, они одинокие, и я сирота круглая. Вместе-то всё веселей.

– И то верно! – обняла Захариха девушку, погладила её по голове, – Вот видишь, а ведь всего этого могло и не быть, кабы тогда… Нельзя такое делать, доченька, грех это страшный.

– Да я уж и сама, бабушка, всё поняла. Только так тяжело мне было в тот момент, что в голове помутилось.

– А ты прости и забудь всё. Отпусти. Господь всё управит. Ничего нет такого в жизни, что бы не прошло. И горе, и боль, всё проходит. Смерть только неминучая, так говорят и после неё, на том свете жизнь есть. Хотя кто знает, это ведь только по рассказам, пока сам не попадёшь туда – не узнаешь наверняка. Так что надо жить и радоваться каждому дню, пока живы.

– Да, – сказала Мария, – Дура я была, прав Влас оказался.

При упоминании Власа, Захариха вновь нахмурила брови, вспомнив сегодняшние события.

– Ну ладно, я побегу, а то уже смеркается!

– Беги, беги, милая!

Старуха, проводив гостью и прикрыв за ней дверь, прошла в комнату Надийки. Та, стоя на коленях, увлечённо резала ножницами ткань, разложив её на полу. От усердия она высунула язычок и будто направляла им ножницы, поворачивая его, то туда, то сюда. Захариха усмехнулась:

– Ну что, искусница моя, что опять мастеришь?

– Так платье же, бабуся!

– А что же ты, в прошлый раз Марии отказала, а сейчас сама позвала?

– Так время пришло! Скоро оно ей понадобится.

– Ох, девка, и что это с тобой деется? – вздохнула Захариха, – А что это ты там Власу-то вышила, что он ажно онемел?

– Да ничего особенного, бабушка, – пожала удивлённо плечиками Надийка, – Я ему картину вышила. Там девушка со светлыми волосами в голубом платье на высоком берегу стоит, а внизу река да природа красивая.

– А откуда же ты взяла эту картину?

– Да ниоткуда, бабуся, я во сне её увидела, вот и вышила. Понравилась она мне. Может я и нарисовала бы эту девушку, да бумаги у меня мало, а ведь мне нужно рисунки для скатертей и рушничков на ней рисовать. Вон, как они хорошо расходятся, а нам с тобой деньги нужны.

– Да, денежки нам нужны, – в задумчивости согласилась со внучкой Захариха, – Ну да ничего, всё хорошо будет.

– Я тоже так думаю, – ответила Надийка, и принялась дальше резать ткань.

ГЛАВА 20

Лето пролетело незаметно, словно голубая бабочка вспорхнула над цветущим лугом. Прошла и осень золотая с её дождями да туманами, с вечерами длинными да первыми заморозками. Земля-матушка благодарила людей за их труды и заботы, щедро одаривая своими дарами каждого, кто не ленился весной, кто кланялся ей в пояс всё лето, не покладая рук. Любит земля добрых да трудолюбивых, не жалеет для таких людей подарков своих – и румяных яблок и жёлтых медовых груш насыплет в подол, и круглобокие оранжевые тыквы сложит в их тележки, и картофеля, что станет после в чугунке рассыпчатым да сладким, и репы хрусткой, и лучка ядрёного и всего прочего не пожалеет. Уже начал падать по утрам пушистый, мягкий снег, покрывая всё кругом белоснежной пелериной, укутывая на зиму матушку-землю. Молодые играли свадьбы на Покрова. Хозяюшки готовились уже загодя к долгим праздникам, да зимним посиделкам. В один из дней Надийка спросила Захариху:

– Бабуся, а ты когда в лавку пойдёшь?

– Да не знаю, а что тебе там нужно? – пожала плечами старуха.

– Нужно. Только не что-то, а кто-то – Мария! Чего она не приходит на примерку? Платье-то ей уже совсем скоро понадобится, а она всё не идёт!

Захариха удивлённо посмотрела на внучку, вытирая посуду полотенцем.

– Бабушка, – уперла важно и забавно ручки в бока Надийка, – Ты почему опять старое полотенце взяла? Я тебе сколько новых пошила.

– Господи! – всплеснула руками Захариха, – Да их в руки-то взять страшно – такая красота! А ты говоришь – утираться ими. Да их только возле икон вешать, украшать, или же на праздник вот, на стол стелить.

– Хм, для чего я тогда столько вышиваю… Смотри, у меня опять целая куча набралась.

– Ну, так и давай с соседями поедем на ярмарку, и отвезём Корнею твои работы.

– Не надо, сами приедут.

– Кто приедет? – не поняла Захариха.

– Кто надо, те и приедут, – важно ответила Надийка.

Захариха опять удивлённо поглядела на внучку.

– Бабуся, так ты передай, пусть Мария-то зайдёт. Да побыстрее, а то время не терпит.

– Ладно, ладно, егоза, всё передам, как надо, – сказала Захариха.

Она продолжила готовить обед, а в голове её засела неотступно мысль, что надо быстрее идти к Марии.

– Тьфу ты, вот втемяшилось в голову, теперь не отстанет, надо идти.

Захариха крикнула Надийке, чтобы та приглядела за обедом в печи, а сама наскоро накинув тулуп, да обувшись в валенки, побежала в лавку.

Она бежала через деревню почти бегом, словно это было делом первостепенной важности и не терпело отлагательств. Впереди она приметила вдруг идущего по дороге человека. Захариха узнала в нём Власа. С тех самых пор, как в конце лета они с Надийкой побывали у него в гостях, принеся подарок, они так больше и не виделись. Старуха опустила голову пониже, нахмурила брови, и, уставив взгляд под ноги, засеменила ещё быстрее в надежде, что Влас не заметит её и пройдёт мимо, но тут же услышала оклик:

– Здравствуй, бабушка!

– И тебе не хворать, – ответила Захариха, стараясь не глядеть в глаза Власу.

– Как вы там поживаете?

– Да всё хорошо.

– А дрова-то вам порубили?

– Да, порубили, сосед пришёл, спасибо ему.

– Ты уж прости, что так получилось.

– Да ничего, я понимаю.

– Бабушка, а Надийка-то как?

– Всё хорошо, – крикнула уже издалека Захариха, пробегая как можно дальше от Власа.

Тот остановился посреди дороги, усмехнулся, пригладил свою окладистую бороду, глядя ей вслед и пошёл дальше своей дорогой. Захариха же, шумно топая, скорёхонько вбежала по ступеням на крылечко лавки.

Внутри было шумно и людно, да и как без этого – нынче ведь день привоза товара, и только сейчас Захариха, ощупав карманы, поняла, что даже не захватила бумажника с деньгами.

– Бабушка, здравствуй! – весело вскрикнула Мария.

Тут же все стали оглядываться в сторону Захарихи, здороваться и расспрашивать старуху о здоровье.

– Бабушка, ты что-то хотела? – подозвала её Мария.

– Ой, хотела, – махнула Захариха рукой, – Да я, дырявая голова, и кошель-то свой дома оставила, так спешила.

– Бабушка, да я тебе так, в долг там, ты не переживай. А спешила-то чего?

– Да мне Надийка велела срочно тебе передать, чтобы ты к нам в гости шла, на примерку. Говорит, мол, как можно скорее пусть идёт, ругается.

– Да куда мне торопиться? – удивилась Мария.

И тут раздался голос Сузгинихи.

– Куда торопиться?! Раз Надийка тебе сказала, значит надо торопиться! Ты что глухая али слепая, ничего не понимаешь? – воскликнула та, потрясая своей клюкой.

– А что я должна понимать? – Мария, выпучив глаза, уставилась на старуху.

– Бат-тюшки-сватушки, выносите святых угодников, ты что, совсем очумела? – всплеснула руками Сузгиниха.

И бабы тут же загомонили все разом, перебивая друг друга и махая руками:

– Да ты что, Мария! Всем уже давно понятно, что Надийка наша – она, как предсказательница. Сузгинихе вон подарок пошила, так к ней сын сразу приехал, который обижался сколь лет и носу не казал в дом родной!

– Да, а брату твоему названому загодя саван пошила, сердцем почуяла горе будущее.

– Вот-вот, а тебя наоборот спасла от смерти! Беду услыхала и велела Власу гнать! – подтвердила третья.

– А мне, – подхватила другая, – Рушничок вышила для внучки, велела её после баньки-то только этим рушничком утирать. А внучка моя, все знаете, болела. А тут, как стали в рушничок Надийкин заворачивать, так и поправилась девчоночка, хворать перестала и вес набрала.

– А мне тоже рушничок подарила Надийка, – вставила пятая, – А тут муж однажды руку себе во дворе топором повредил, ой, крови сколько было, забежал он в избу, схватил первый попавшийся рушник да прижал то место. Тут же кровь и прекратила бежать. Да и рана-то затянулась наскоро, дня три – и не осталось уж ничего, вот чудеса-то! Муж говорит, что и не болит вовсе, ровно кто мягким пухом руку обложил.

Бабы расшумелись не на шутку и еле угомонились, а Мария всё стояла и слушала в задумчивости. Наконец, все стихли и Сузгиниха сказала:

– Вот видишь, а ты ждёшь!

После повернулась к Захарихе и спросила:

– Ну а ты, соседка, что купить-то хотела?

– Да я и бумажник свой дома оставила, – отмахнулась Захариха.

– Да тебе Мария в долг запишет, иди, мы тебя пропустим вперёд, да беги к своей Надийке-умнице.

– Ну, спасибо, коли так, – кивнула Захариха.

Мария быстро отпустила Захарихе что она хотела, бабы же тихонько говорили у прилавка, обсуждая свои деревенские новости.

– Спасибо, бабоньки! – ещё раз поблагодарила старуха, – Ну, я пойду.

– А ты, Мария, давай приходи, да не затягивай! – обернулась она в дверях.

– Приду, приду, бабушка! Непременно приду! – отозвалась та, и Захариха удовлетворённо кивнув, вышла из лавки и поспешила домой.

ГЛАВА 21

Прошло несколько дней, и вот, в субботу, после обеда, в окно дома Захарихи застучали.

– Кто бы это там мог быть? – удивилась старуха, Надийка же опрометью бросилась к двери.

– Бабушка, отворяй, это Мария пришла! Ура! – пританцовывала она у двери в ожидании долгожданной гостьи.

На пороге показалась румяная, круглолицая Мария в белоснежной шали и таких же пушистых, красивых варежках. От неё вкусно пахло морозом и душистыми травами. Мария потопала ножками в валенках, стряхнув остатки снега, и принялась стягивать с себя шубейку. Надийка повисла у подружки на шее, расцеловала её, обняла крепко:

– Какая у тебя шаль новая красивая! А варежки-то!

– Это мне маменька связала, – похвалилась Мария, покрутившись перед Надийкой и Захарихой, и весело рассмеялась.

Захариха улыбнулась про себя её словам.

– Слава тебе Господи, вот ведь как оно всё устроилось, – подумала она, – Есть теперь у девчонки семья, поладили они промеж собой. Всем хорошо. Вот и ладно.

А вслух сказала:

– Проходи, проходи, Марийка, тебя уж Надийка еле дождалась!

– Да, да, – запрыгала козочкой вокруг названой сестрицы Надийка, – Идём скорее платье примерять, а то мне ведь скорее дошивать надо, оно у меня только прихвачено пока.

И девчата с весёлым шумом побежали в комнату к Надийке.

– Давай, раздевайся и наряжайся, – велела Надийка.

И только Мария разделась, как за окнами послышался топот копыт и скрип снега под полозьями, кто-то на санях подъехал ко двору. Тут же в ворота весело и громко застучали, и послышался мужской задорный голос:

– Эй, хозяева-а-а! Дома ли?

– Батюшки, кто там может быть ещё, да на лошадке? – заторопилась, набрасывая полушалок на плечи, Захариха.

– Кто это к вам? Гости? – Мария испуганно и поспешно принялась натягивать на себя платье.

– Гости, да только не к нам, – загадочно улыбнулась Надийка.

Мария, ничего не понимая, посмотрела на девочку.

– Ну, ладно, ты тут пока наряжайся, а я пойду, погляжу, что да как там, – важно сказала Надийка и убежала вслед за Захарихой.

Мария поглядела ей вслед, пожала плечиками, и продолжила аккуратно надевать платье, прихваченное пока только наживульку.

Вскоре в сенях, а затем и в избе, послышались незнакомые голоса, хохот. Мария прислушалась, нет, она не знала этих мужчин, это были люди не из их деревни, но, судя по радостным возгласам Надийки, Мария поняла, что девочка хорошо была с ними знакома, и, видимо, это были люди добрые, раз она им так радуется. Внезапно у Марии вспыхнули щёки и закружилась голова, и она быстро присела на стул, чтобы не упасть.

– Что это со мной? – заволновалась она, – Отчего это вдруг?

Тем временем Захариха на кухне приглашала гостей к столу:

– Присаживайся, Корней, и ты, Степан, садись. Сейчас чай пить станем.

– Дядя Корней, дядя Корней, а я ведь вам говорила! – трещала без умолку Надийка.

– Говорила, говорила, голубка ты моя! – отвечал ей приятный мужской голос.

– А я и не знала, что у вас брат есть, дядя Корней! – продолжала Надийка.

– Да, это мой младший брат, родной и единственный – подтвердил Корней.

– Ой, а как вы похожи, ровно двойня, – восхитилась девочка.

– Похожи, – раздался смех Корнея, – Мы хоть не двойня, но рядышком. Погодки мы со Степаном. Матушка нас родила одного за другим, а после и не было у них больше с тятей детей уже. А ведь мы с добрыми вестями к вам, я тебе, Надийка, подарочек привёз, за твоё предсказание.

– Что за добрая весть? – хитро прищурив глазки, заулыбалась Надийка.

– Сын у меня родился! Как ты и сказала! И рубашечка твоя вышиваночка пригодилась.

Захариха, улыбаясь, молча наблюдала и слушала этот разговор, уже не удивляясь, а умиляясь тому, что все слова её внучки сбывались, что видимо, дал ей Бог некий дар, нет больше в этом сомнений.

Степан тоже молчал, не проронив за это время ни слова, кроме положенных вежливых приветствий. Он только улыбался, стоя у стола, и так и не присаживался на стул. Был Степан большой, крупный, казалось, что даже комната стала меньше с его приходом, словно он занял собою всё пространство, он был похож на большого, доброго, неуклюжего медведя, который сейчас возьмёт тебя в свои мягкие огромные лапы и станет так носить, баюкая и мыча какую-то свою песню. Уж на что крупный был Корней, а Степан был ещё больше.

Надийка бросила взгляд на сильные руки Степана, и спросила звонко:

– А вы в кузне трудитесь?

– Всё-то ты знаешь, красавица моя! – подивился Корней, ударив себя ладонью по колену.

Степан же в ответ только молча улыбнулся.

– А вы что, разговаривать не умеете? – снова спросила девочка.

– Почему, умею, – наконец-то отозвался Степан.

– Ну, слава Богу! – рассмеялась Надийка, – А то я уже думала, что вы немой.

Все засмеялись. И тут из комнаты робко вышла Мария.

– Здравствуйте! – скромно поздоровалась она с незнакомыми гостями и шагнула навстречу.

– Ой, – Захариха впопыхах со всеми вновь прибывшими, и забыла вовсе, что у неё ещё и Мария в гостях, – Мария, проходи тоже к столу! Знакомься, это вот Корней!

– Здравствуйте! – поклонился Корней, поднявшись со стула.

– А это вот Степан! Его брат, – сказала Захариха.

– Здравствуйте, Степан! – сказала Мария, но в ответ прозвучала тишина.

Все в недоумении обернулись на него.

– А? – только и вымолвил спустя минуту Степан, заворожённо глядевший во все глаза на Марию.

Он неуклюже соскочил со стула, стул тут же с грохотом опрокинулся. Он покраснел, наклонился, чтобы поднять его, и в ту же минуту наклонилась и Мария, и они со Степаном встретились лбами.

– Ну, вот и похристосовались, – со смехом сказала Захариха, – Давайте уже чай пить.

– Да! Мы ведь вам подарочки привезли, – спохватился Корней, – Как раз к чаю-то будут!

Он сбегал в сенцы и принёс большую корзину, полную всяческих сладостей, был тут и жёлтый, тягучий мёд, и сахарные леденцы, и фруктовая пастила, и сладкие пряники, и даже красные большие яблоки в ароматной душистой стружке.

– А ведь у меня к тебе ещё дело есть, – важно сказал Корней, глядя на Надийку.

– Это какое же? – прищурилась девочка.

– Пойдёшь к нашему сыну в крёстные?

– Пойду, конечно, пойду! – обрадовалась Надийка, – Я ему ещё и подарочек сделаю. А как назвали-то сыночка?

– Михаилом, в честь Архангела Михаила!

– Хорошее имя, а когда крестить будем?

– Да вот, весной, пожалуй, как потеплеет малость, – ответил Корней, – Ну да, я предупрежу ещё вас, приеду заранее.

Он вынул из корзины свёрток, в котором завёрнута была бирюзовая лёгкая ткань.

– Это тебе, моя красавица, на платьице, – он протянул её девочке, – Ты ведь сумеешь платье сшить?

– А то, конечно сумею!

– А это вот для бабушки, – и Корней достал из корзины большую, шёлковую шаль, всю расшитую цветами.

– Ох, батюшки, а мне-то за что? – зарделась, как девица, Захариха.

– Как за что? Коли бы ты, бабушка, не потрудилась, да не пришла в тот день своими ноженьками в наше село, на ярмарку, я бы может и не узнал никогда про вас с Надийкой. А может и сын бы у меня не родился, – Корней поднял многозначительно палец вверх.

Надийка попивала чай, наблюдая за Марией и Степаном. Те украдкой переглядывались и тут же смущённо отводили глаза, едва лишь их взгляды встречались. Мария робела. Надийка пожала под столом её ладошку и улыбнулась, покосившись на Степана.

– Ба! Какая красота! – довольно сказала тем временем Захариха, облачившись в новую шаль, да крутясь во все стороны, и красуясь перед гостями, – Вот спасибо тебе, Корней! Ну как, идёт мне?

– Идёт, – похвалил Корней обнову, – В таком наряде только на свадьбе гулять.

– А что, может и придётся? – ответила Захариха.

– Придётся-придётся, – посмотрела лисичкой Надийка на Степана и Марию, и все вновь рассмеялись, а те покраснели, и, опустив глаза, принялись пить чай.

– Что ж, нам в обратный путь пора, скоро вовсе стемнеет, – сказал Корней, – А ты, рукодельница, поди, и нашила уже чего? Так я бы взял.

– Ещё как нашила, идёмте в мою комнату, – потянула девочка Корнея за рукав в свою комнату. Вскоре мужчина вернулся, неся в руках целую стопку полотенец да скатертей.

– Ай да умница эта Надийка, – зацокал он языком, – Ну, сколько красоты снова наготовила, бабы у меня с руками оторвут! Вот, бабушка, это тебе часть денежек за работы, у меня больше нет с собою, а как продам, так ещё отдам остаток. Ты не бойся, я не забуду!

Корней протянул Захарихе деньги, и по заведённому порядку, отсыпал Надийке полную пригоршню монеток:

– А это тебе лично, мастерица ты наша!

– Спасибо, дядя Корней, а не мог бы ты мне ткани купить, когда поедешь к нам в другой раз?

– Конечно, куплю, – ответил тот, – А какой тебе надо?

И Надийка объяснила ему, как пройти к тому дедушке, что торговал бархатом, какие цвета ей нужно и каких размеров отрезы тканей следует брать.

– Скоро мне много ткани понадобится, – добавила она.

– Всё привезу непременно, – пообещал Корней, – Ну, нам пора, хозяюшки! Спасибо за хлеб-соль!

Все распрощались и вышли провожать Корнея со Степаном во двор. Вернувшись после их отъезда в избу, Надийка встала, сложив на груди руки, и повернулась к Марии:

– Ну, что я тебе говорила? Платье-то тебе скоро пригодится! А ты всё не идёшь да не идёшь – вот теперь мне торопиться придётся, чтобы быстрее его дошить.

– Почему ты так решила? – покраснев, спросила Мария.

– А тебе что, Степан не понравился?

– Понравился, – опустила глаза девушка.

– Ну, так вот, а ты спрашиваешь, зачем да почему! Давай, пошли снова мерить, а то я так и не увидела на тебе это платье!

И Надийка, увлекая за собой Марию, побежала вприпрыжку в комнату.

ГЛАВА 22

Бегут дни за днями, складываясь в недели, тянутся ниточкой, вот и зима очередная прошла, весна наступила. Надийка пошила для Марии чудесное платье, длинное, расшитое бусинами да вышивкой, и про себя не забыла – из Корнеевой материи сшила себе бирюзовое платье в пол, тоже украшенное узорами дивными, прекрасными. Когда Мария пришла на последнюю примерку, они обе нарядились в новые наряды, и, распустив волосы, да взявшись за руки, вышли к Захарихе.

Та всплеснула руками:

– Господи, до чего хороши! Ну, какие же вы раскрасавицы, и волосы чудесные, и платья, веночки бы вам ещё на головы, и стали бы вовсе царевнами!

Девушки радостно рассмеялись и закружились по комнате, подолы их платьев развевались, волосы летали по воздуху, как лёгкий пух, то взлетая, то опускаясь на плечи девчат. И вдруг Надийка остановилась, и, прижав пальчик к губам, спросила:

– Бабушка, а ведь в храм идти, платочки нужны?

– Да, нужны, – кивнула Захариха, – Я вот шаль свою новую повяжу, которую мне Корней подарил.

– И у меня новый платочек есть шёлковый, – сказала Мария, – Мне батюшка давеча с ярмарки привёз подарочек.

– Хм, ну я придумаю что-нибудь, – ответила, задумавшись, Надийка, – Есть ещё время. Корней покамест молчит, известия не даёт.

– Ах ти-и-и, Боже мой, – внезапно всплеснула руками Захариха.

– Что, бабушка? – испуганно подскочила к ней Надийка.

– А как же ты робёночка-то крестить пойдёшь? Ты ж у меня сама некрещёная!

Надийка озабоченно подперев рукой голову, присела к столу рядом с бабушкой:

– И что же теперь делать?

– К батюшке надо идти, в церковь, да покрестить тебя.

Надийка подняла глаза на названую сестру:

– Мария, а ты крещёная?

– Крещёная, – кивнула Мария.

– Пойдёшь ко мне в крёстные? – спросила девочка.

– Ой, конечно пойду, с радостью! – отозвалась тут же Мария.

– А в крёстные кого возьмёшь? – спросила внучку Захариха.

– Не знаю, – задумалась Надийка, пожав плечиком, и задумчивым взглядом уставилась в окно.

И тут все вздрогнули от тяжёлого стука в дверь.

– Ой, кто это там? – переглянулись девчонки, – Так неожиданно, аж испугались!

– Сейчас поглядим, – Захариха поднялась и направилась к двери.

Едва она её открыла, как в избу ввалился высокий, большой человек, закрыв собою весь проём двери. Это был Влас.

– Добрый день вам в хату! – с улыбкой поприветствовал он всех.

– Добрый-добрый, – кивнула Захариха.

– Здравствуйте! – сказала Мария.

– А-а, дядя Влас! – тут же радостно вскрикнула Надийка, – Вот кто будет моим крёстным! Ты ведь пойдёшь ко мне в крёстные?

Влас очумело уставился на женскую половину:

– Ну, коли зовёшь, как не пойти, пойду! А когда креститься-то собираетесь?

– Да не знаю, – развела руками Захариха, – Надо ведь в село ехать, в церковь, с батюшкой договориться, а там уж, когда он скажет.

– Ну, так я обо всём договорюсь, не беспокойся, – утвердительно кивнул Влас.

– Спасибо, коль так, – поблагодарила старуха, – Мне-то самой тяжело, ноженьки вовсе болят.

– Так я пойду тогда, – Влас направился к двери.

– Дядя Влас, а ты чего приходил-то? – засмеялась Надийка.

– Ох ты, голова моя садовая, аж и забыл с таких новостей! Я ведь тебе подарочек принёс, держи.

Он достал из кармана тряпицу, развернул её, достал из неё небольшую вещицу и протянул Надийке. Та ахнула:

– Как же ты всё так умеешь, дядя Влас? До чего хорошо вышло! Как живые! Посмотри, Мария!

И девочка показала подарок подружке. Это был маленький аккуратный чехол для ножниц, сделанный из бересты, а по нему вырезаны были бабочки, божьи коровки, да цветочки с листиками.

– Красиво как! – подивилась Мария.

Надийка в порыве обняла Власа, а тот погладил девочку по волосам.

– Спасибо, дядя Влас!

– Да на здоровьичко, милая!

Захариха умилилась, глядя на них.

– Может и не такой он плохой человек, как мне чудится, – подумалось ей. Однако сердце её всё равно не хотело принимать его до конца, что-то тревожило его.

– Ну ладно, пойду я, оставайтесь с добром, – распрощался, наконец, Влас, и, махнув рукой на прощание, ушёл.

– Ох, и балует он тебя, – сказала Захариха Надийке, едва за Власом закрылась дверь.

– Да чего там балует? – ответила Мария, – Обычный мужик. Живёт один, несчастный, одинокий, никого у него нет, ни семьи, ни родни. Даже не женится… А так бы женился, вон сколько баб на него заглядывается! Ведь он рукастый, деловой, не пьёт, не курит, в Бога верует.

– А ты откуда знаешь? – спросила Захариха.

– А я его в церкви сколь раз видала, когда мы с маменькой ходили в село на праздники. Он всегда стоит у иконы, ни на кого не глядит, поклоны бьёт, да крестится, молится.

– Понятно, – вновь задумалась Захариха.

Прошла неделя. С каждым днём всё теплее и ярче пригревало вешнее солнышко, согревая лучами землю, таял снег, щебетали птицы, вили свои гнёзда, кругом звенела капель, всё жило и пело. В один из дней к дому Захарихи на телеге подкатил Влас, та как раз вытряхивала во дворе половики.

– Здравствуй, бабушка! – громко поздоровался Влас, – Ну что, я договорился с батюшкой, можно ехать креститься.

– Да ты что? Когда? – подивилась Захариха.

– Послезавтра. Я заеду за вами пораньше, будьте готовы.

– Дак Марии надо сказать… Позвать…

– Я всё сделаю, сейчас заскочу к ним и предупрежу её! – на ходу крикнул Влас, убегая со двора Захарихи.

Старуха вошла в дом, села устало за стол, и задумалась над тем, как быстро стала крутиться их с Надийкой жизнь, судьба поворачивает свои обороты, будто нить наматывается в клубок, то чуть медленнее, то вновь ускоряясь.

– Надийка, – крикнула она вглубь избы, – Послезавтра креститься поедем, Влас заезжал.

– Да ты что? А я, погляди-ка, что сделала! – девочка выбежала из своей комнаты и протянула Захарихе венок, сплетённый из берёзовых веточек и украшенный цветами из бархата и ленточками, сзади прикреплена была к нему ткань, расшитая узорами и маленькими крестиками понизу.

– Это нам с Марией одеяние такое на голову, нарочно для храма, – пояснила Надийка, – Вот, видишь, и голова покрыта и веночек красивый.

– И правда, очень красиво, выдумщица ты моя, – похвалила Захариха.

Через день, рано утром, на заре, ко двору подъехал Влас, Мария уже сидела позади него в телеге. Захариха с Надийкой присоединились к ним, телега выехала из деревни и направилась в сторону большого села, где и располагалась церковь.

ГЛАВА 23

Телега остановилась перед воротами храма и Надийка, спрыгнув на землю, не сразу направилась ко входу, а остановилась у ограды. Она молча стояла перед каменной аркой ворот, над которыми помещался образ Пресвятой Богородицы, и, задрав голову, смотрела на него. Кроткий добрый взгляд Пречистой Девы ласково взирал на девочку, согревая и словно обнимая, окутывая её теплом. Отчего-то вдруг живо представился Надийке образ её матери, которую она никогда не видела, и лишь во снах матушка приходила к ней иногда – красивая, воздушная, неземная, и Надийка просыпалась в слезах, с трепетом сжимая кулачки у самого сердца, будто пытаясь задержать, сохранить видение, оставить его внутри себя, чтобы образ матери побыл с нею рядом подольше, окружая её любовью и тихой нежностью. Надийка прерывисто вздохнула и отвела взгляд от образа.

– Перекрестись, внучка, поклонись, да проходи во двор, – негромко сказала ей из-за спины Захариха, и сама, осенив себя троекратно крестным знамением, прошла за ограду.

За нею последовали и Мария с Власом. Перед входом в храм Захариха шепнула внучке, чтобы та вновь перекрестилась, Надийка, послушав бабушку, поклонилась образу Христа Спасителя, и все поднялись по щербатым каменным ступеням. Кроме них много было ещё народу на церковном дворе – и пожилые, и молодые, и мужчины, и женщины, и дети. Надийка с интересом рассматривала прихожан, кто и как себя ведёт, что делает, прислушивалась к разговорам людей, всё ей было внове, ведь у них в деревне не было церкви, и девочка ещё ни разу до сих пор не была в храме.

Войдя же внутрь, Надийка ахнула и замерла, тут же позабыв про всё на свете – и про окружавших её людей, и про то, зачем они сюда приехали, и про мысли, занимавшие её до той минуты. Всё отступило куда-то на задний план, поплыло в облаках фимиама, растворяясь в клубах ладана, коим батюшка кадил пространство, стало незначительным, неважным и несущественным, всё ушло – и тревоги и печали – и остались только эти глаза, взиравшие на неё с Креста, глаза Спасителя. Надийка стояла прямо перед большим деревянным распятием, на котором в полный рост изображён был Иисус Христос с прободенными запястьями и ступнями, склонивший на грудь голову в терновом венце с острыми шипами, пронзившими тонкую кожу на виске, и кровь алыми струйками стекала по лику. Надийка испытующе смотрела в Его глаза и поначалу увидела в них только лишь невыносимую боль, и ей стало страшно. За что люди так обошлись с Ним? За что так мучили Его? Но вдруг что-то изменилось, то ли лучик света из высокого окна под куполом упал так на щёку Спасителя, то ли ещё что, но взгляд Его вдруг изменился, и Надийка сделала глубокий вдох и застыла так – теперь глаза Его сияли невыразимой любовью, такой, которая прощала всё, такой, которая готова была добровольно вынести все эти нечеловеческие страдания и муки, настолько она была сильна. Надийка, не отводя взгляда, обошла Распятие, и встала с другой его стороны – нет, Он смотрел всё так же, с любовью, будто говоря: «Наконец-то ты пришла, я ждал тебя». Девочка улыбнулась и кивнула. Она сделала глубокий вдох и выдох, а затем с любопытством огляделась вокруг.

Храм был очень старый, с толстыми каменными стенами, с узкими, высокими окнами, со сводчатым потолком, увенчанным куполом. Со стен взирали на прихожан многочисленные лики святых угодников и мучеников, и у каждого из них была своя судьба, своя история. Иконостас с главными вратами особенно впечатлил Надийку, был он покрыт золотой необыкновенной краской, которая переливалась и светилась звёздами в падающих сквозь окна лучах света. А над вратами раскинул в полёте крылья белоснежный каменный голубь с зелёной ветвью в клюве. Створки врат закрывались, и распахивались вновь, шла Литургия и старенький батюшка то выходил на амвон, то скрывался за вратами, и зашторивал их красным бархатным занавесом. Что творилось там, за тем занавесом, в те минуты, когда хор на клиросе тянул высокими певучими голосами молитву, летящую под купол, Надийка не знала, но сердцем понимала, что нечто важное, что вершится там некое таинство, которому она свидетель. И оттого душа её замирала от восторга и умиления, и отчего-то хотелось плакать. Жёлтые свечи таяли восковыми слезами на широких подсвечниках, возле которых стояли заботливые старушки, вовремя убирающие огарки и протирающие масляными тряпицами поверхности. Блики играли на иконах. Прихожане тихо молились, внимая словам священника и плыл, плыл по храму кадильный дым – тёплый, древесный, благовонный, пахучий…

Крещение тоже прошло очень благолепно и прекрасно. Крёстные – Мария и Влас – поздравили Надийку со свершившимся таинством, Захариха обняла и расцеловала внучку, а Надийка стояла и счастливо улыбалась всему и всем. Глаза её сияли, а душа пела от тихой, покрывающей всё радости, ей сделалось так легко-легко, что, казалось, ещё немного и она взлетит под самый купол, а потом полетит всё выше и выше в голубое вешнее небушко, и станет парить, как птица над земною твердью. Надийке понравилось всё, что увидела она сегодня в храме, и новые неведанные доселе чувства захлестнули её сердце. Батюшка также поздравил новую христианку, пришедшую в мир, и подарил Надийке икону на память о сем важном событии. Девочка же в ответ подарила священнику вышитый рушник. Он был настолько красив и аккуратно вышит, что старенький священник поразился:

– Вот это красота, кто же вышивал такой рушничок?

– Я, – ответила Надийка.

– Ой, доченька, ручки у тебя золотые, Господь тебя в макушку поцеловал.

– А как это? – удивилась Надийка.

– Так бывает, милая, не каждому Бог дар особый даёт. А кому даёт, про того и говорят, что этот человек Богом поцелованный. Потому береги свой талант и зря не растрачивай, на злые дела не выворачивай. Но и от людей не прячь, негоже это – всякий талант должен на пользу ближним служить, для того и нужен он. Молитвы вот учи, да молись. Вот тебе иконка, смотри на неё почаще и думай о добром. Да приезжайте на причастие!

Надийка вспомнила о своей иконке, что подарила ей нищенка, но ничего не сказала о ней батюшке.

– Хорошо, батюшка.

Священник поцеловал девочку в макушку и погладил по волосам сухонькой худой рукой, благословил её на дорогу и они тронулись в путь.

Этой ночью Надийка спала очень беспокойно. Она взмахивала руками и как будто разговаривала с кем-то во сне. Захариха то и дело вставала, кряхтя, с постели, и подходила к кровати внучки, щупала руками её лоб, поправляла одеяло, тревожно вглядывалась в лицо девочки, переживая, как бы та не заболела снова. А ну как простудилась в дороге? Но нет, всё обошлось. Наутро старуха спросила Надийку:

– Что тебе снилось нынче? Спала-то ты как беспокойно.

– Ой, бабушка, – с восторгом сказала девочка, – Я летала во сне! А со мной вместе летала какая-то красивая молодая женщина. У неё на голове был венок из таких необыкновенных цветов, каких я даже не видела никогда. Ты знаешь… мне кажется, что это была моя мама. Она улыбалась мне и гладила по щеке, вот так.

И Надийка ласково прикоснулась к морщинистой старухиной щеке.

***

Через месяц, когда весна совсем уже вступила в свои права, пришла весточка от Корнея. Он передал через соседей, когда те были на ярмарке, что в это воскресенье будут они крестить сыночка, и что он пришлёт за ними Степана. Приглашал Корней и Марию, чтобы она тоже приезжала вместе с Надийкой и Захарихой в гости на торжество.

– Ну вот, – сказала Захариха, – Теперь ты настоящая крёстная, сама крещёная.

– Да, – вздохнула счастливо Надийка, поглядев на икону, подаренную священником, что стояла теперь в красном углу, – Хорошо-то как, бабушка. На душе так светло-светло. Я, бывает, помолюсь, поговорю с Богом, и потом мне и сны хорошие снятся и мысли добрые приходят в голову. Только вот в храм мы не ходим.

– Так-то так, – покачала головой Захариха, – Да что поделать, в нашей-то деревне церковки нет, а в село идти у меня ноги болят, милая.

– Конечно, бабушка, я понимаю, – обняла старушку Надийка, – Ничего страшного, будем молиться, и, глядишь, Господь управит всё, и в нашей деревне тоже появится своя церковь, хотя бы маленькая часовенка.

И вот наступило утро воскресенья. Захариха нарядилась в свою новую шаль, подарок Корнея, а Надийка надела бирюзовое платье, в котором сама крестилась. За окнами послышался топот копыт, и бабушка с внучкой вышли ко двору.

– О-о, какая ты сегодня красивая! – подивился Степан, глядя на Надийку, – И вы, бабушка, прямо барыня!

– Ой, спасибо, сынок, – зарделась довольно старуха.

– Дядя Степан, а ты, оказывается, и совсем разговаривать умеешь, – рассмеялась Надийка.

– Умею-умею, – важно сказал Степан, – А чего зря языком трепать, когда сказать нечего? Но уж, когда есть, что сказать, обязательно выскажусь, ни за что не промолчу.

– Вот и ладно, – закивала Захариха, – Это правильно. Давайте-ко, поторапливаться. Нам ведь ещё Марию надо забрать.

Заехав в дом Глафиры и Николая, и забрав Марию, они выехали из деревни и направились в сторону села.

ГЛАВА 24

Всю дорогу до села, где жил Корней, и где им предстояло крестить малого, девчата весело шутили и хохотали над собственными шутками. Захариха молча любовалась Надийкой и Марией, вспоминая свою молодость, которая, казалось, была уже так давно, что и не вспомнить, когда именно, и сколько лет минуло уже с той поры. В морщинах на её лице отпечаталась долгая, добрая жизнь, которую прошла она по этой земле своими ноженьками, что в последнее время сильно болели, особливо в непогожие, ненастные дни. Время от времени она поправляла седые пряди волос, выбивающиеся из-под пёстрой новой шали, и улыбалась чему-то. И тогда в морщинках её начинало играть солнышко, и на душе становилось тепло, глядя на эту спокойную, рассудительную женщину. Даже морщинки её были какими-то радостными, не обвисшими вниз, не оттягивающими уголки рта, так, что лицо приобретало брюзжащий, унылый вид, а расходились во все стороны лучиками, и, казалось, что Захариха всегда улыбается.

Степан, правящий лошадью, то и дело оглядывался назад, оборачивался на девчонок, и тоже радовался погожему дню, весёлой компании, предстоящему торжеству, и, конечно же, тому, что рядом с ним едет Мария, самая красивая девушка, которую он видел в своей жизни. Он подолгу задерживал восторженный, восхищённый и уже влюблённый взгляд на девушке. Надийка, замечая это, тихонько толкала подружку в бок, и стреляла глазами в Степана. Мария тут же смущалась, утыкалась носом в плечо названой сестрички, краснела и смеялась. По дороге они успели и побалагурить, и посмеяться, и даже спеть песни. Захариха разглядывала деревья в молодой свежей листве, что росли стройными рядами вдоль дороги, петляющей по лесу, и думала о том, что было бы, не прибеги к ней тогда, тем поздним осенним вечером, волки, которых она спасла и выкормила, не приведи они её к погибшей женщине на ночную поляну, и не найди она этот крохотный свёрток с младенцем… Девочка просто погибла бы в лесу, рядом со своей матерью. Это Господь дал волкам ум и сердце человеческое, чтобы они пришли в деревню к своей кормилице, приведя её на помощь. Старуха немного взгрустнула, но тут же опомнилась – как можно грустить в такой день! Ведь нынче придёт в мир новый христианин и нужно радоваться вместе со всеми.

Наконец, они подъехали к дому, где их уже ожидал маленький Мишанька с отцом Корнеем и женой его Варварой, а также с их многочисленными родственниками, собравшимися на торжество. Были тут и бабушки, и дедушки, и тётушки, и дядюшки, и племянники. Родня была большая и дружная. Все тут же принялись обнимать и целовать прибывших гостей. Особенно старалась Варвара, она счастливо смеялась и прижимала к себе Надийку. Это была невысокая, пухленькая женщина, с чёрной косой и карими глазами, вся она была такая мягонькая и уютная, словно сдобная булочка, и даже пахло от неё уютно – молоком и хлебом, полевыми травами. Она была хохотушка и певунья, как узналось позже, когда уже началось застолье. А пока что, Корней с любовью наблюдал, как будущая крёстная играет с их маленьким сыном, трогает его за крохотные ручки и щёчки, а тот довольно агукает и гулит в ответ. Девочке так забавно и интересно было видеть такого маленького человечка, что она смеялась, глядя на Мишаньку, но вдруг, в один момент, резко сделалась печальной.

– Что с тобой, моя красавица? – тут же подбежал к ней Корней.

– Я боюсь, – робко ответила Надийка.

– Чего же ты боишься, моя девочка? – Корней обнял девочку и прижал к себе.

– Я боюсь, что не удержу Мишаньку в церкви.

– Ну-у, об том не переживай! – засмеялся Корней, и погладил Надийку по волосам, – Степан поможет тебе!

– Правда?

– Конечно, правда! – Корней потрепал девочку по плечу.

Немного погодя, все дружно отправились в храм, идя по улице шумной и весёлой толпой. Красивые и нарядные родители несли на руках своё драгоценное счастье – долгожданного сына. На крыльце храма их уже встречал священник. Увидев в толпе Надийку, он приветливо ей улыбнулся:

– А-а, рукодельница моя приехала! Ну, здравствуй, милая!

Надийка, засмущавшись, шустро юркнула ящеркой за спину Корнея.

– Ну, чего ж ты прячешься? – ласково улыбнулся батюшка, – У меня ведь к тебе дело есть. Хотел попросить тебя после службы ко мне подойти, у меня к тебе разговор будет важный. Зайдёшь?

– Зайду, – кивнула Надийка, выходя из своего убежища.

– Вот и славно, ну что, православные, проходите, будем с вами праздновать!

Все гости, тихонько перешёптываясь и крестясь на образ Спасителя над входом, потянулись вереницей в храм.

Крещение прошло очень спокойно, всё было торжественно и красиво. Надийка очень волновалась, ручки её дрожали, но рядом с нею стояли по правую руку Степан, а по левую сторону Мария, готовые в любой момент подхватить маленького, и это успокаивало Надийку и придавало ей уверенности в своих силах. Когда Мишаньку окрестили, окунув его в чан и надев на шейку серебряный крестик на гайтанчике, то вдруг выглянуло, спрятавшееся, было, за тучи солнышко, и поток солнечного света, пробившийся сквозь высокое круглое окно под самым куполом, упал прямо на Надийку, державшую на руках Мишаньку в белой расшитой рубашечке. Все гости ахнули, глядя на них – настолько одухотворённой и прекрасной была эта картина. Девочка, в длинном бирюзовом платье, с покрытой головой, прижимала к груди крохотного человечка в кружевной рубашечке, а вокруг них плясали, переворачивались и переливались в потоке света золотистые пылинки, словно тысячи невидимых ангелов взмахивали крыльями, поднимая в воздух солнечные золотинки. Батюшка одобрительно закивал головой, улыбнулся, давая понять, что это добрый знак. Надийка передала малыша на руки матери и Варвара бережно приняла его в свои объятия. Она поцеловала Надийку и громко сказала:

– Спасибо вам всем, люди добрые, что разделили сегодня с нами эту радость, крещение нашего сыночка Михаила! Спасибо вам, родители, и вам, батюшка, и вам, дорогие крёстные! А теперь мы с супругом приглашаем вас всех к себе домой, на угощение, не обессудьте, чем богаты, тем и рады.

Все в ответ принялись благодарить молодых родителей, поздравлять со свершившимся таинством, и затем дружно двинулись к выходу из храма.

– Подождите! – раздался вдруг звонкий голос Надийки за их спиной.

Все тут же остановились и обернулись.

– У меня для вас всех есть подарки, – ответила девочка.

Все с любопытством окружили её. Никто и не заметил, когда она успела пронести в храм большую корзину со своим рукоделием. Ей помогла в этом Захариха. И сейчас Надийка взяла корзину с шитьём из бабушкиных рук и принялась одаривать каждого беленьким вышитым платочком. Гости восхищённо разглядывали подарки, качали головами, цокали языком, и радовались красоте, благодаря Надийку. Платочков хватило на всех, даже батюшке Надийка подарила платочек, да ещё особенный – с вышитым на нём маленьким златоглавым храмом.

– Ох, спасибо тебе, моя рукодельница за эту красоту! – ответил старенький священник.

– А мне? – раздался скрипучий голос откуда-то со стороны.

Толпа расступилась и все увидели, что на пороге храма стоит бабка Иванчиха, самая зловредная из всех прихожан, вечно подтыкающая всех и бурчащая что-то, стоя в углу во время службы, и буравящая людей своими маленькими, колючими глазками.

– А мне подарок будет? – повторила она свой вопрос.

– Нет, – коротко ответила Надийка, убрав руки за спину.

– Хм, – насмешливо и злобно хмыкнула та, – Что же я, не заслужила?

– Нет, вы заслужили, но только другое.

– Ну, хорошо, коли так, – проворчала старуха и посторонилась в сторону, пропуская толпу людей, и в тот момент, когда мимо неё проходила Варвара с Мишанькой на руках, старуха неожиданно схватила молодую мать за руку и заскрежетала, – А ну-ка, дай я погляжу, кого там нынче крестили?

Тут же, подобно беркуту, кинулась к ним Надийка, и встала между матерью с малышом и страшной старухой.

– Нет! Не смейте к ним приближаться! Не трогайте их! – закричала она не своим голосом.

Девочка выставила вперёд руки, готовая кинуться на злобную старуху. Все в храме замерли, бабы закрестились, а батюшка подбежал к Надийке.

– Что такое, деточка моя? Что случилось? – с тревогой спросил он, беря девочку за ладошку.

– Уходите вон! Вы недостойны быть в этом месте! Прочь отсюда! – снова закричала Надийка, глядя на старуху, голос её звучал так громко, что, поднявшись вверх, зазвенел эхом под куполом храма.

– Ну, ничего мы с тобой ещё встретимся, – прошамкала злобно старая карга беззубым, тёмным провалом рта, погрозила девочке пальцем и хищно улыбнулась.

– Встретимся-встретимся, – ответила в тон ей Надийка.

Тут же старуха развернулась и засеменила прочь из церкви, опираясь на свою клюку. Надийка закрыла за ней дверь и тяжело вздохнула. Было видно, что ей очень тяжело, она побледнела, потом покрылась красными пятнами, обмякла и стала медленно опускаться на пол. Тут же к ней бросились Корней и Захариха, подхватили её и усадили на лавку. Батюшка перекрестил её и подал святой воды в чашке, девочка порозовела и улыбнулась:

– Всё хорошо, давайте пойдём домой.

– Так ты всё же не забудь после, обязательно зайди ко мне перед отъездом, хорошо? – напомнил ей старенький священник.

– Хорошо, батюшка, непременно зайду, – кивнула Надийка.

И все гости дружной толпой вышли из храма и направились в дом Корнея.

ГЛАВА 25

Праздник по поводу торжества удался на славу, все гости были довольны угощением, Корней с Варварой не поскупились и накрыли богатые столы. Мужчины с удовольствием беседовали, женщины пели негромко песни, знакомились между собою, ведь родня была столь многочисленна, что иные и не знали друг друга. Конечно же, много внимания было Надийке с Захарихой. Девочку усадили на почётное место рядом с её теперешним кумом Степаном, а по левую руку от Степана усадили Марию, и девушка, поначалу смущавшаяся такого соседства, постепенно разговорилась, и вскоре уже весело смеялась вместе с Надийкой над шутками да прибаутками Степана, который, оказывается, умел быть ещё каким весельчаком! Маленький Мишанька, умаявшийся за этот длинный для него день, и утомлённый великим событием и вниманием множества гостей, сладко спал в своей колыбельке, которую было видно в приоткрытую дверь, из большой комнаты, где сидели гости.

Надийка, тихонько выскользнув из-за стола, прошла в спаленку и присела у колыбели Мишаньки. Она покачивала неспешно люльку, трогала осторожно кудрявые светлые волосики на головке младенца, крохотные пальчики, гладила его бочок. Корней тронул Варвару за плечо и кивнул без слов на Надийку. Варвара, оставив гостей, подошла к девочке, притворив за собою дверь.

– Что ты, моя милая? – обняла она Надийку, – Али заскучала?

– Нет, тётя Варвара, не заскучала, всё хорошо. Я вот просто Мишанькой любуюсь, да думаю о своём…

– О чём же ты думаешь, моя ласточка?

Надийка вздохнула:

– Я представляю, как бы меня моя мама вот эдак любила, ласкала. Мамочка-то моя умерла, когда я родилась. Меня бабушка нашла случайно.

Варвара, потрясённая словами девочки, в недоумении оглянулась в сторону большой комнаты, где сейчас сидела Захариха, а затем на Надийку. Девочка же продолжала:

– Я бы так хотела, чтобы у меня тоже была семья – матушка и отец.

Она замолкла, но тут же поспешно, бросив взгляд на Варвару, покачала головой:

– Нет-нет, вы не подумайте, я бабушку люблю, и она меня тоже! Она никогда меня не обидела, ни разу. Просто… Мне так не хватает иногда маминой ласки, так вот и прибежала, прижалась бы к ней, рассказала свои тайны, что на сердце лежат… Правда, теперь Господь мне подарил крёстных родителей – это Мария и Влас.

У Варвары сжалось сердце, ей до боли в груди стало жаль эту худенькую, маленькую девочку, которая с самого рождения не знала материнской любви и нежности. Она присела рядом с Надийкой на лавку, ласково обняла её, прижала к своей мягкой, пышной груди, принялась гладить по спине и волосам тёплыми своими добрыми руками, и тихо запела. Надийка в ответ, сама не заметила, как устроила поудобнее головку на груди Варвары и заслушалась её колыбельной. Дверь приоткрылась и вошёл Корней. Посмотрев на жену с Надийкой, он присел с другой стороны лавки и тоже обнял девочку. Так они и сидели, и плыла песня Варвары по комнате. И пела она о далёких берегах и странах, о реке, что несёт свои воды плавно и гордо в те края, где цветут прекрасные цветы на бескрайних лугах, где поют неведомые птицы, где все живут счастливо и не знают ни горя, ни бед, где солнце выплывает поутру из-за высоких гор, а вечером садится за дремучий лес. Надийка слушала её песню, и по щекам её текли слёзы.

Гости, заслышав песню, тоже притихли, замолчали, загрустили о своём. Захариха заплакала. Вслед за ней заплакала и Мария, ведь только они вдвоём и знали судьбу Надийки. Остальные гости, хоть и не ведали истинной причины этих слёз, но всё же душой тоже почувствовали печаль, прониклись этим настроением. Когда Варвара закончила петь, она подняла лицо Надийки, взяв его ладошками, отёрла слёзы с её щёчек, обняла девчушку, расцеловала и сказала:

– Кровинушка ты моя, не плачь, теперь ты и наша дочка тоже, и мы с Корнеем никому тебя в обиду не дадим! Пойдём к столу.

Они вышли к гостям и Варвара, улыбнувшись, сказала:

– Ну, что же вы, гости дорогие, загрустили? А ну, давайте-ка станем чай пить с пирогами.

Все заговорили снова, заулыбались, а Варвара провела Надийку к её месту и усадила возле Марии и Степана. Степан тут же зашептал ей на ушко очередную свою шуточку, и девочка рассмеялась.

– Вот и ладно, – подумала Варвара, вздохнув.

Её до глубины души потрясла история Надийки и так захотелось сделать ей что-нибудь приятное, как-то порадовать девочку.

Прошло время, гости стали расходиться по домам.

– И нам пора домой сбираться, – сказала Захариха.

– Степан, – подозвал Корней брата, – Нужно бабушку с девчатами домой отвезти.

Степан согласно закивал и пошёл запрягать лошадь. К Захарихе подошла Варвара с корзинкой в руках, той самой, из которой Надийка раздавала нынче в храме подарочки всем гостям.

– Вот, возьмите, пожалуйста, – протянула она корзину старухе, – Это, бабушка, вам с Надийкой подарочки от нас.

Корзина доверху была наполнена угощением: были тут и пироги, и свежие яички, и леденцы, и кусок сала, и много ещё всяческого добра.

– Ой, да что же это? – всплеснула руками Захариха.

– Берите-берите, это вам угощеньице от нас, и в гости к нам почаще приезжайте, не забывайте нас, ведь мы теперь родные люди.

– Спасибо вам! – поклонилась старуха.

– Дядя Корней, а ведь нам ещё нужно в храм заехать к батюшке, он велел непременно заехать! – потянула за рукав Надийка.

– Помню-помню, моя ласточка, я Степану сказал, он тебя завезёт.

Мария села на телегу впереди, рядышком со Степаном, а Надийка с Захарихой пристроились сзади. Варвара с Корнеем долго стояли у ворот, махая руками на прощание. Варвара снова тихо заплакала, ей было очень жаль девочку.

– Надо почаще Надийку к нам в гости звать, – подняла она глаза на мужа, – Девочка-сирота, и надо нам её любить крепко-крепко, чтобы сердечко её отогрелось, и чтобы легче ей было на душе.

– Я с тобой согласен, – обнял Корней супругу, – Хорошая она очень, и такая ранимая, маленькая, как воробушек. Пусть будет нам названой доченькой.

– Пусть будет, – Варвара поцеловала Корнея в щёку, и они пошли в дом, к оставшимся гостям.

Степан вёл телегу неспешно, они с Марией о чём-то еле слышно беседовали промеж собою, а Захариха с Надийкой молчали, разглядывая дома сельских жителей и местные пейзажи. Село было большое и многолюдное.

– Ну, вот и приехали, – сказал Степан, останавливаясь перед воротами храма.

Надийка, встрепенувшись от собственных мыслей, спрыгнула с телеги и пошла внутрь.

– О, пришла, моя ты деточка, – обрадовался старенький священник, – А я уж переживал, не забыла ли.

– Не забыла, батюшка, – улыбнулась Надийка.

– Ну, идём вот сюда, – он кивнул на лавку у входа, и они присели рядышком.

– Дело у меня к тебе есть, моя милая, – священник развёл руками вокруг, – Хотел я тебя попросить храм наш украсить.

– Ой, да как же? – испугалась Надийка, – Я ведь не умею.

– Умеешь, всё ты умеешь, – улыбнулся батюшка, – Вон какую красоту вышиваешь. Глядишь, и тут мысль придёт в головушку твою светлую, что да как можно нам тут устроить. Вот покров бы нам на аналой нужен, и скатерть на стол с запивкой, куда люди после причастия подходят. Я бы тебе денежек-то дал на нитки и ткань, а там уж сама гляди, как что придумаешь, уж больно красиво у тебя выходит.

– Хорошо, батюшка, я согласна, только я волнуюсь, – кивнула Надийка.

– Всё у тебя получится, детонька, – священник погладил девочку по руке, – А я ведь тебе ещё секрет открою, у тебя впереди много работы.

– Какой же? – подивилась Надийка.

– В вашей-то деревне ведь часовенку будут строить, – радостно ответил священник, – Только о том пока тс-с-с, никому не говори.

Батюшка прижал палец к губам и заговорщически поглядел на Надийку. Та рассмеялась, захлопала радостно в ладошки и согласно кивнула:

– Никому не проболтаюсь!

– Только у меня к вам тоже просьба будет, – засмущавшись, произнесла Надийка, – Можно?

– Конечно можно!

– Я хотела у вас попросить несколько иконок, я их вам потом верну.

– Да что ты, зачем же возвращать? Я тебе их подарю. Выбирай любые, – и священник подвёл Надийку к церковной лавке, где на полочках стояли разные образа.

Надийка выбрала несколько маленьких, величиной с ладошку иконок, внимательно рассмотрев перед этим каждую деталь.

– Я вот эти возьму, спасибо вам!

– Во славу Божию, – ответил священник, – И вот что, дочка, за работу твою заплачу я тебе.

– Нет, не нужно, вы что? – залепетала Надийка.

– Это даже не обсуждается, – покачал головой священник, – Любой труд имеет цену, и должен быть оценён по достоинству, а твои работы несут людям столько тепла и радости, что грех не отплатить тебе тем же и не порадовать тебя в ответ!

– Спасибо вам, – кивнула девочка.

– Ну вот, смотри-ка, – вдруг сказал священник, – Что вот тут написано?

Надийка, взглянув на непонятные крючочки и значки, покраснела, щёчки её вспыхнули. И священник смекнул, что девочка неграмотная и читать не умеет.

– Ты букв не знаешь? – участливо спросил ей батюшка.

– Нет, – склонила головку Надийка, – У нас в деревне школы нет, а в большое село ребятишки наши ездят, но живут там при школе всю неделю, и денежку платят, а у нас с бабушкой столько денег нет.

– Вот оно что, – ответил священник, – А сама-то ты хочешь грамоте учиться?

– Конечно, конечно хочу!

– Ну, ничего, мы этот вопрос решим. Пойдём, я тебя провожу, а то поздно уже, а вам ещё добраться до дома надо.

И они с Надийкой вышли из храма. Батюшка благословил их, перекрестив в дорогу, и они тронулись в путь.

– О чём с тобой батюшка говорил? – полюбопытствовала Захариха.

– Он попросил меня храм украсить, – ответила Надийка, – А ещё обещал грамоте меня научить.

– Вот это радость! – удивилась старуха, – Вот славно, а то ведь я неграмотная сама, так и всю жизнь прожила. А тебе учиться надо, у тебя всё ещё впереди!

– А я думала, что ты умеешь читать, – Мария с удивлением обернулась к Надийке.

– Нет, не умею.

– А давай я тебя учить понемногу стану тому, что сама умею, – предложила Мария.

– Ой, давай, и как же мы раньше с тобой не додумались до этого! – воскликнула девочка.

– Всему своё время, – подал голос Степан, – Господь каждому даёт нужное в положенный срок, ни раньше и не позже. Значит, пришло твоё время, Надийка.

– Истинно так, – тихо прошептала старуха и перекрестилась.

Опускался на землю закат, и телега неспешно катилась по дороге в сторону родной деревни.

ГЛАВА 26

Жизнь Надийки круто поменялась. И если внешне, казалось, всё пока оставалось на своих местах, то внутренний мир девочки кипел и бурлил. Захариха даже не подходила лишний раз к внучке, старалась не тревожить её. Надийка постоянно занята была каким-то делом, что-то шила, вырезала, рисовала, стирала и старательно вырисовывала вновь. Она очень огорчалась и расстраивалась, когда у неё подолгу не получалось сделать нужное дело, но не опускала рук, а снова бралась за работу. В один из солнечных тёплых дней в гости пришёл Влас.

– Добрый день вам в хату, можно ли? – спросил он, постучав в дверь.

– Можно, проходи, – пригласила Захариха, выходя навстречу ему, и отряхивая на ходу руки от муки.

Влас пришёл не с пустыми руками. Он смастерил для Надийки специальную подставку из дерева, на длинных ножках, навроде мольберта, куда девочка могла бы прикалывать листы бумаги, чтобы рисовать.

– О, дядя Влас, как вовремя вы принесли эту подставочку, а то я постоянно мучаюсь, не знаю куда пристроить рисунок, чтобы со стороны отойти и поглядеть на работу, правильно ли всё идёт, а то вблизи это незаметно.

– Вот и славно, – кивнул Влас, – Ты только осторожнее, гляди, будь, вот тут острые гвоздики, на них и будешь крепить свои рисунки, так что не уколись.

– Хорошо, дядя Влас, спасибо вам большое! А я с вами посоветоваться хотела.

– Ну, пойдём, коли так.

Надийка разложила перед крёстным свои рисунки, и оба, склонившись над столом, покрытым скатертью с вышитыми васильками, внимательно принялись изучать работы девочки. Они негромко что-то обсуждали, обговаривали, Надийка слушала замечания и предложения Власа, и то кивала в ответ, то, задумавшись, смотрела подолгу на рисунок, пока Влас что-то объяснял ей. Девочка повзрослела в последнее время, изменилась, стала более спокойной, задумчивой, прислушивалась к советам взрослых, стала ко всему относиться очень бережно и аккуратно, словно боясь что-то сломать своими хрупкими пальчиками, спугнуть… Вытянулась она и ростом. Захариха тихонько, чтобы не отвлекать их, подошла сзади, глянула через плечо Власа – на листочках бумаги изображены были лики святых, и до того живо и красочно они выглядели, что старуха набожно перекрестилась.

– Да, Надийка! – вдруг подхватился Влас, – А я ведь тебе ещё один подарок принёс. Совсем забыл.

Он вернулся к порогу и достал из кармана своей жилетки краски и карандаши.

– Это тебе, – протянул он крестнице подарочки.

– Ух ты, вот это радость! – воскликнула Надийка, – У меня ведь как раз всё заканчивается, надо бы в село ехать, на ярмарку, а тут вы и принесли то, что мне нужно.

– Ну вот, значит, угодил, – довольно засмеялся Влас.

– Ещё как угодил, дядя Влас! Спасибо тебе за всё! – Надийка крепко обняла крёстного.

Захариха наблюдала за ними со стороны:

– Как Надийка-то выросла… Надо бы справить ей новую одёжу. Денежек я подкопила с её работ, вот и купим ей новые шубейку, шаль да валеночки.

В этот вечер Влас задержался у них надолго. Он что-то чертил на бумаге, показывал Надийке, как рисуются по канонам лики святых на иконах.

– Откуда ты всё это знаешь, Влас? – спросила Захариха.

– Да я ведь тоже иконы вырезаю, только из дерева, – улыбнулся, пригладив бороду Влас.

Надийка, внимательно поглядев на Власа, склонилась к нему и зашептала:

– Ты уже что-то знаешь?

Тот подмигнул девочке, и тихо ответил:

– Знаю, знаю, мне батюшка кое-что сказал.

– Тс-с-с, – приложила пальчик к губам Надийка, – Это пока секрет, батюшка никому не велел говорить.

– Да, – согласился Влас, – Так что у нас с тобой много работы, только ты будешь трудиться иглой, а я рубанком да стамеской.

Они заговорщически переглянулись и продолжили разговор.

Ласточкой быстрокрылой промелькнуло ясное лето, за нею и осень отгорела рыжим пожаром и рябиновыми кистями по первым заморозкам, вот уже приближалась и зима. Захариха, как и задумывала, справила хорошую одёжу для Надийки, приодела в обновочки. Приезжали в гости Корней с Варварой и с маленьким Мишанькой. Малыш был забавный и пухленький, он смешно топал ножками и пыхтел, когда старательно перебирался через высокие пороги в доме Захарихи. Надийка хохотала, глядя на него, и целовала в мягонькие, румяные щёчки. Вместе с Корнеем приехал и Степан, а прибыли они не просто так, а по радостному поводу – сватать Марию. Вскорости назначили и свадьбу. Надийка задумала расшить Марии платье цветными бусинами, для этого они нарочно съездили в село на ярмарку и купили россыпь разноцветных, блестящих кругляшей и стекляруса, похожего на прозрачные голубые льдинки, и Надийка принялась за украшение.

– Мария, а давай мы тебе сделаем ещё и кокошник красивый к свадебному наряду? – предложила однажды Надийка.

– А ты сумеешь? – с волнением глянула невеста на подружку.

– Конечно, сумею, – заверила её Надийка, – Нужно только дядю Власа попросить, чтобы он нам из бересты сделал по размеру ободочек, а я его обошью тканью и бусинами.

– Ох, и выдумщица ты, сестричка моя! – восхитилась Мария, – Спасибо тебе большое!

Слава о таланте Надийки, о чудесных её вышивках, разнеслась далеко. Этому способствовали и людская молва, и Влас с батюшкой, и Корней. Много заказов поступало девочке из соседних деревень и даже из дальних, из большого села, и даже из города. Надийка никому не отказывала, бралась за любую работу, только порою, по своей привычке, вышивала не то, что хотел человек, а то, что подсказывало ей сердце. Некоторые бывали этим возмущены поначалу, однако старые заказчики рассказывали свои истории о даре Надийки, о том, что эта мастерица безошибочно угадывает будущее, и своей вышивкой всегда подсказывает человеку без слов, как нужно поступить и что его ожидает в скором времени.

Свадьба Марии и Степана была шумной и весёлой. Играли её в селе, где жили Корней со Степаном, однако жить молодые приехали в дом приёмных родителей невесты – Глафиры и Николая. Мария упросила о том мужа, жалея одиноких людей, что стали ей родными, а теперь снова должны были остаться в пустом тихом доме одни. Степан, поначалу не хотел того, да Корней сказал брату:

– Они люди хорошие, горе большое пережили, единственного сына потеряли, вот и станешь ты им названым сыном. А там внуки пойдут, будут у вас любящие бабушка с дедом, помощники во всём.

И Степан, подумав, согласился, послушался старшего брата.

Надийка же радовалась этому больше всех, теперь они с Марией могли ездить на ярмарку в село, когда пожелают, никого не прося, стоило им только сказать Степану – тот запрягал лошадку, и они отправлялись в путь, встречались в большом селе с Корнеем, который всегда с радостью принимал их в гостях, закупались всем необходимым на торговых рядах.

– Ласточка ты моя, как же ты всё успеваешь? – удивлялся каждый раз Корней тому количеству работ, что привозила ему Надийка.

– И сама не знаю, дядя Корней, откуда время берётся, – смеялась Надийка, – Шью и шью.

– Умница ты наша, – хвалил её Корней, и отдавал заработанные денежки, которые Надийка привозила бабушке.

Та целовала её в макушку, крестила, плакала.

– Ну, что же ты плачешь, бабуся? – спрашивала Надийка, – Ведь всё же хорошо.

– Всё хорошо, моя милая, – соглашалась Захариха, и обнимала свою любимицу.

Когда зима уже переходила в весну, в деревню приехал батюшка. Со старостой деревни они собрали всех людей, и священник торжественно объявил о том, что скоро, как сойдёт снег и обсохнет земля, в их деревне заложена будет часовня, и что теперь здесь будут проходить службы, и можно будет и окрестить дитя, и причаститься, и обвенчаться. Люди обрадовались такой вести, и каждый обещал помочь, чем может такому благому делу.

ГЛАВА 27

Люди радостно обсуждали новость, что привёз им священник, давно уже ждали они этого события, и сейчас все были счастливы узнать, что наконец-то дело сдвинулось с точки. Весной в их деревне начнётся возведение часовни. В толпе среди сельчан батюшка увидел Надийку:

– Здравствуй, моя девочка, как ты поживаешь?

– У меня всё хорошо, батюшка, вот, готовлю свои работы потихоньку, как мы договаривались, – подошла к нему девочка, – А вы зайдёте к нам в гости? Пойдёмте, бабушка вас накормит обедом!

– Не откажусь, – засмеялся батюшка, – Живот уже свело от голода, да и подустал с дороги. Спасибо тебе за приглашение.

Захариха, что из-за больных ног, которые сегодня особливо ей докучали, оставалась дома, встретила священника с большим благоговением, испросила благословения, и пригласила к столу. В небольшой избе было тихо и тепло, невысокие потолки придавали дому уют и делали его похожим на сказочную норку, всю такую округлую, мягонькую, сокрытую от людских глаз. Пол застлан был полосатыми половичками, всюду лежали вышитые Надийкой салфетки, стол застелен был белой скатертью, всюду царила чистота и простота. Кровати Надийки и Захарихи, заправленные пёстрыми лоскутными покрывалами, с подушками в изголовье, выделялись яркими пятнами, радовали глаз.

После обеда батюшка спросил Надийку:

– Ну что, покажешь мне, что ты там нашила, моя милая?

– Покажу, только, – Надийка замялась, – Я волнуюсь, вдруг вам не понравится, я ведь ни разу ещё не делала такую работу.

– А ты не волнуйся, – погладил её по волосам батюшка, – Всё когда-то бывает впервые, не надо переживать, вон какая ты мастерица!

Батюшка обвёл рукой избу:

– Погляди-ка, сколь красоты нашила!

Девочка смутилась, улыбнулась и побежала в свою горницу. Оттуда она возвратилась с большим свёртком, и, водрузив его на стол, принялась выкладывать то, что она сделала за это время по поручению батюшки.

– Только пока не глядите, – попросила она.

Захариха и священник послушно прикрыли глаза. Наконец, Надийка воскликнула:

– Готово!

И Захариха, открыв глаза, ахнула, а батюшка молча перекрестился. Так стояли они с минуту, застыв на месте, и лишь любуясь красотой и благолепием, открывшимся их взорам. Батюшка склонился к каждой иконе, прикоснулся к окладам рукой, погладил лики. Образы святых вышиты были гладью, глаза святых мучеников и Божиих угодников смотрели на присутствующих, словно живые, и в какой бы угол комнаты ты не встал, они зрили на тебя с грустью, покоем и мудростью во взоре. Оклады икон изукрашены были бусинами, стеклярусом и жемчугом. Блики от камней играли цветными зайчиками под падающими из окон солнечными лучами и мягкий свет, исходящий от них, наполнил избу. Захариха со священником переглянулись, без слов поняв друг друга, сердца их замерли в благоговении, это были чудесные, живые работы, хотя и созданы они были из простых поделочных камушков и недорогих нитей, которые могла позволить себе Надийка.

Батюшка подошёл к девочке и, взяв её ладошки в свои сухонькие руки, прижал их к своему лбу, а после к сердцу:

– Господь тебя поцеловал, доченька, говорил я уже тебе эти слова, но ещё раз повторю. Береги свой дар и не трать его понапрасну. На злые дела не используй, свет людям неси и радость, на завистливых время не теряй, много их будет на жизненном пути, не всем любы чужие таланты, иные, видя их, злобой исходят. А ты выше этого будь, пожалей таких, это самые несчастные люди, им с самими собой тошно жить. Делай своё дело, а Господь твоё сердце видит. Тебе учиться надо, Надийка. Я тебе помогу. Прежде всего нужно тебе обучиться грамоте, а уж дальше займёмся обучением художеству и рукоделию.

Захариха плакала, слушая слова батюшки, сердце у неё бешено колотилось, и тяготило его что-то, она поняла, что желает исповедаться, облегчить свою душу.

– Надийка, – позвала старуха, – А ты не хочешь ли к Марии сходить?

– Хочу, у меня к ней дело есть.

– Вот и ступай, моё золотце, а мы с батюшкой покамест чаю попьём, а ты там, гляди, Степану передай, чтобы он попозжа к нам подъехал, да батюшку отвёз до села.

– Хорошо, бабуся! Так я пошла?

– Иди-иди, девонька.

Когда Надийка ушла, Захариха тяжело опустилась на стул перед батюшкой, поглядела долгим взглядом в его глаза и начала безо всяких вступлений свой рассказ о том, как в её жизни появилась Надийка. Она, то всплёскивала руками, то принималась ходить по избе, то перемежала свои слова слезами, то улыбалась, вспоминая крошку-Надийку. Батюшка внимательно, не перебивая, слушал эту женщину, он понимал её чувства и то, как нелегко ей было открыться сейчас и всё ему поведать. Захариха рассказывала о том, как боялась она, что её обвинят в убийстве матери Надийки, если всё откроется, того, что её попрекнут в колдовстве, и прочее. Но священник видел, что это была женщина с чистым, великим сердцем, которая не бросила сироту, вырастила её, похоронила несчастную неизвестную женщину, и столько лет держала в тайне рождение девочки и появление внучки в её доме ради блага самой Надийки. Когда она закончила свою речь, батюшка заговорил, и они долго беседовали с Захарихой, пока за окном уже не стало смеркаться.

Хлопнула входная дверь, вернулась домой Надийка:

– Батюшка, там Степан с Марией подъехали, они вас отвезут в село!

– Вот и славно, вот и спасибо вам всем за помощь, за хлеб-соль, за всё спасибо! Да благословит Господь ваш дом! Ну что, иконы я твои забираю?

– Да, батюшка, забирайте, – кивнула девочка.

– Основную уплату за работу я тебе привезу чуть позже, а пока вот, возьми, – и священник протянул ей деньги.

Надийка хотела было отказаться, но священник ответил:

– Эти деньги понадобятся тебе на следующие иконы, ведь нужно же тебе будет купить и ткань, и бусины, и нитки, правда?

Девочка кивнула.

– У меня и ещё задумки кой-какие есть.

– Вот и славно! Вот и ладно! Всё у тебя получится. А я тебя благословляю на твой труд.

Батюшка попрощался с Захарихой и Надийкой, они проводили его до ворот, и, стоя у палисадника, всё махали вслед, пока сани не скрылись за лесочком в розовом зимнем закате. Придя в избу, Надийка вновь занялась шитьём, а Захариха, умиротворённая и тихая, села у окна, из которого виден был зимний сад, и смотрела на снежные деревья, на сумерки, опустившиеся на деревню, на бледную луну выкатившуюся на небо из-за леса, и на душе её впервые за много лет было покойно и мирно.

ГЛАВА 28

Зима покинула деревню окончательно. Весна достала из сундука, встряхнула и раскинула над миром свой голубой покров, и всё кругом зазеленело, заголубело и зажелтело свежими сочными красками. Надийка вовсю готовилась к началу строительства часовни и дни для неё летели незаметно. Степан свозил их с Марией в село, и девочка накупила себе на деньги, данные священником, всевозможные материалы: тесьму, бусины, перламутр, нитки и ткань.

– Батюшки, куда же всё это складывать-то станешь? – всплеснула Захариха руками, встретив внучку на крыльце, и глядя на полную корзину всякой всячины.

– А у меня скоро подарочек появится, – улыбнулась Надийка.

И точно. На следующий же день в гости заявился Влас и привёз на телеге комод со множеством ящичков, больших и маленьких, который смастерил он нарочно для Надийкиного рукоделия. Комод был затейливый, с резьбой и завитушками, с круглыми ручками, и Захариха только покачала головой, давно не удивляясь предсказаниям внучки и её особому чутью, а принимая, как должное, так, как если бы Надийка, поглядев вечером на небо, на летающих низко стрижей, объявила бы по известной всем примете, что завтра будет дождь. Так же, как народ слагал веками эти приметы, опираясь вполовину на знаки природы, а вполовину на собственное чутьё, так же и эта необыкновенная девочка угадывала грядущие события своим духовным зрением, особым внутренним ощущением, что позволяло ей видеть судьбы даже незнакомых, дальних и чужих людей…

***

Эта весна принесла и ещё одно радостное событие – у Марии со Степаном родилась дочка. Мария с нетерпением ждала родов, и всё думала да гадала о том, кто же у неё родится. Она мечтала о дочери, и часто спрашивала Надийку, что она чувствует.

– Я ведь знаю, что тебе уже всё известно, – ластилась она к названой сестричке, – Ну скажи мне, что тебе жалко, право?

Но Надийка только загадочно улыбалась, и ничего Марии не отвечала, сама же тем временем готовила приданое – розовую рубашечку, розовые пелёнки, розовый чепчик. По выбеленной ткани шла розовая вышивка – нежнейшие цветы и вязь, бабочки и ласточки. Уж так хотелось отчего-то Надийке вышить этих птиц на детском приданом, что она не пошла против зова своего сердца. Работая, она, то склонялась к шитью, любуясь им и улыбаясь, то откладывала его и смотрела вдаль, опираясь на подоконник, и думая о чём-то своём, глядя на верхушки высоких сосен в лесной чаще. Что-то тревожное было на душе у Надийки, что-то, что не давало ей покоя. И чем ближе было время родов, тем чаще Надийка, нахмурив лоб, замирала в задумчивости, теребя свою косу.

В один из дней она пришла в гости к Марии. Степан работал во дворе, увидев Надийку, он радостно поприветствовал её:

– Ты к Марии?

– Ага, к ней.

– Ну, проходи, они там с матушкой что-то обсуждают.

Надийка прошла в избу. Мария и её названые родители, Глафира и Николай, беседовали, Глафира хлопотала у печи, Николай что-то стругал, сидя на лавке. Надийка поздоровалась со всеми, и сразу же, без обиняков, перешла к делу.

– Мария, – сказала она, – Тебе нужно в большое село ехать, где больница есть, там рожать.

Глафира поставила к стене ухват и вытерла руки о передник, Николай отложил в сторону деревяшку, и все трое уставились вопросительно на девочку. Следом в избу вошёл Степан и встал в дверях.

– Почему? – спросила в наступившей тишине Мария.

– Я не знаю, у меня вот тут тревожно, на сердце, – Надийка прижала ладошку к груди.

– Так, – засобиралась тут же Глафира, – Отец, давай-ка, вон то полотенце и вон ту плошку с ложкой, а ты Степан пару платьев Марьиных из шкафа возьми да пелёнки, что я приготовила. Надийка, а когда ехать-то?

– Да надо уже, скоро всё случится, – ответила девочка.

– Ясно. Ну, отец, иди, лошадь запрягай.

Николай кивнул и вышел во двор.

Мария, ничего не понимая, тяжело опустилась на лавку, поддерживая большой живот:

– Может быть, ещё ничего? Может быть, всё обойдётся, а?

– Нет-нет, – отрезала Глафира, – Раз уж Надийка так говорит, то надо слушаться. Она никогда не ошибается.

Спустя час Марию уже усадили на телегу, и Глафира со Степаном повезли её в большое село, а Надийка с Николаем проводили их до развилки дорог, а затем вернулись в деревню, и разошлись по домам.

На следующее же утро в доме Захарихи раздался громкий нетерпеливый стук в дверь. Старуха, испугавшись, побежала второпях отворять. Из спальни вышла сонная Надийка, завернувшись в большой тёплый платок, и встала на пороге. Старуха распахнула дверь, и в проёме возник сияющий Степан. Он тут же сгрёб Захариху в охапку своими огромными ручищами и поволок её в кухню, а после закружил на месте.

– Ой, батюшки, пусти, ирод ты окаянный, ты что же это делаешь?

– Радость у меня большая, бабушка! Дочка у меня родилась! Доч-ка!

– Всё хорошо? – подбежала к нему встревоженная Надийка в одной ночной рубашке.

– Да, всё хорошо. Я ведь вчера, как Марию повёз, так там и остался ночевать вместе с матушкой, у Марии-то прямо в дороге схватки начались, хорошо, что мы уже прямо у села были, я лошадь—то припустил, вмиг до больницы домчались. Ну, а после всё под окнами с матушкой и ждали, а как нам объявили, что всё хорошо, так мы и к Степану поехали, уж почти утро было, светало. Поделился я с братом радостью своей, да не мешкая домой полетели, и вот я матушку завёз домой, а сам сразу к вам!

– Слава Богу! – сказали в голос Захариха и Надийка.

– Да, – кивнул Степан, – Если бы не ты, Надийка, то беда бы была, как вовремя ты нас отправила-то!

– Что за беда? – девочка прижала ручки к груди.

– Врач нам сказал, что у дочки пуповина была вокруг шейки обмотана. А самое интересное знаете что?

– Что? – спросили шёпотом Надийка с Захарихой.

– Она ручку-то одну вперёд выставила, так и шла ручкой вперёд, а пуповина обвилась вокруг этой ручки тоже, так врач-то и сказал, что эта ручка её и спасла, а коли бы не она, так плохо могло всё закончиться. И как, говорит, вы почуяли, что в больницу ехать нужно? Подивился.

Захариха, перекрестившись, присела на стул, а Надийка тронула Степана за плечо и тихо спросила:

– Степан, ты ведь знаешь, что с Марией произошло?

– Знаю, – кивнул детина.

– Так вот, это ей за то, что она хотела тот грех совершить, жизни себя лишить через удушение. Вот и дочка чуть было не задушилась. Да, видать, Бог её простил, Марийку нашу, помиловал дитя.

– Да, роды были тяжёлыми, – ответил Степан, – Поэтому отпустят их попозже, сказал врач. Это из-за Марии, ей нужно окрепнуть, а с дочкой всё, слава Богу, хорошо.

***

Через две недели Степан снова появился на пороге дома Захарихи:

– Собирайтесь, поедем к нам. Я Марию с дочкой из села привёз.

Захариха с Надийкой радостно засуетились, и быстро нарядившись, да захватив узел с приданым, что вышила Надийка, поспешили в дом Глафиры и Николая на встречу с новорожденной.

В доме было тихо и спокойно. Девочка спала в колыбельке, которую сделал для неё дедушка и морщила носик во сне. Солнечный лучик падал на её щёчку, и она хмурилась, то сдвигая бровки, то вновь умиротворённо принималась посапывать, чмокая губками. Мария, ещё слабая после родов, но очень счастливая и гордая своим материнством, шагнула навстречу гостьям и крепко обняла обеих. За нею следом подошла Глафира, поцеловала Надийку:

– Ой, я так тебе благодарна, доченька, кабы не ты, не знаю, что с моими девочками и было бы.

– Ничего, всё хорошо, что хорошо кончается, тётя Глафира, – ответила Надийка.

Она подошла к колыбели, улыбнулась, поглядев на новорожденную, затем обернулась к Марии.

– Мария, ты же понимаешь, почему у твоей девочки пуповина была обёрнута вокруг шейки?

– Понимаю, – кивнула та, – Я много об этом думала там, в больнице, и всё поняла.

– Вот видишь, нельзя делать необдуманных поступков.

– Ты снова меня спасла, и девочку мою, – сказала Мария и заплакала.

– Эй-ей, ну-ка, ну-ка, – подошла к ней Захариха, – Не надо плакать, не то молоко пропадёт, а тебе донечку кормить надо. Всё, что было, то прошло, и быльём поросло.

– Да, – согласилась Мария, утирая слёзы, и глядя с нежностью на дочку, – Красуня моя, ласточка моя. Мы её так называем.

Надийка улыбнулась:

– А ведь я вам подарки привезла, пойдёмте смотреть!

Они вышли из комнаты, Надийка развязала свой узел и принялась раскладывать на столе приданое. Все с удивлением увидели, что каждый предмет одежды, с такой красотой и любовью вышитый Надийкой, расшит был цветами и ласточками.

– Вот это да, – ахнула Мария, – И откуда ты только догадалась, что мы её ласточкой называть станем промеж собою?

Надийка пожала плечами, улыбаясь.

– А имя мы ей дали Лада, ладная пусть будет, добрая, красивая, – добавила Мария.

При этих словах Надийка вдруг вздрогнула, слёзы заблестели в её глазах, и покатились крупными прозрачными каплями по щекам, у неё защемило сердце от неизъяснимой какой-то тоски и печали.

– Что ты, что ты, сестричка моя? – обняла её Мария.

Так они и стояли, пока Надийка плакала, а Глафира с Захарихой молча смотрели на них. Но в этот момент из люльки вдруг раздалось кряхтение, и все поспешили к Ладушке. Девочка проснулась, открыла свои глазки, и удивлённо разглядывала мир вокруг себя. Видела ли она, что рядышком столпилось столько народу или же она жила ещё в том мире ангелов, когда ребёнок не понимает, где он, и что происходит с ним после утробы матери, но душой она точно знала и чувствовала, что её здесь очень ждали и её очень любят. Мария взяла Ладушку на руки, и, присев на стул, стала кормить дочку.

– Вот, и слава Богу, – сказала Захариха.

– Пойдёмте, гости дорогие, надо отметить это радостное событие, – позвала Глафира.

И все дружно двинулись к столу, оставив Марию в тишине за кормлением их ласточки.

ГЛАВА 29

Вместе с приходом жаркого лета начались в деревне радостные хлопоты по строительству часовни. Мужики и парни пилили в лесу крепкие хорошие деревья, обтесывали от веток да сучьев, привозили готовые брёвна на лошадках в деревню, где умельцы обтачивали пазы, поднимали сруб «в чашу», бабы тут же конопатили, протыкали венцы да врубы паклей. Поначалу задумано было поднять в деревне одну лишь часовню, но пока шло строительство, решено было строить рядом с часовней школу, в которой станут преподавать грамоту и Закон Божий. Надийка целыми днями до позднего вечера пропадала на стройке, помогала поварихам кормить строителей, таскала корзины с мусором, со щепой, а вечерами вышивала иконы и подвесные пелены, облачение на храмовый престол, на всё это получила она благословение у батюшки и старательно выполняла свою работу. Захариха из-за больных ног не могла ходить на строительство, но зато она подсобляла из дома – каждое утро, когда Надийка просыпалась, в избе уже витал аромат свежей выпечки. Это бабушка уже успевала напечь пирожков да булок к уходу внучки, чтобы та забрала их с собою для тружеников. В иные же дни девочка и сама оставалась дома, чтобы успеть закончить свои вышивки к открытию.

Каждый день девочка встречалась на строительстве со своим крёстным, Власом. Он находился там с утра и до поздней ночи. Они подолгу говорили с Надийкой, советовались, как могут советоваться только добрые друзья – какой киот лучше выбрать для той или иной иконы, какой высоты делать образ, каких святых изобразить на них. Влас вырезал из дерева, Надийка вышивала нитками.

– А ведь мы с тобою соперники, Надийка! – заявил однажды Влас, хитро глядя на девочку, и посмеиваясь.

– Как это? – удивилась та.

– А вот так, ты вышиваешь иконы, я их вырезаю, одну работу мы делаем, стало быть соперничаем, у кого лучше выходит?

– Хм, так у меня, конечно, – сверкнула зубками Надийка.

– Это почему же? – поднял брови Влас.

– А потому, что мои камушками-самоцветами украшены.

– А, – начал было Влас.

– Зато твои, дядя Влас, свежим деревом пахнут, смолкой, живые они, так что у всех хороши работы, и никакие мы не соперники, а наоборот, вот как две руки – ты правая, я левая. И вроде бы можно и с одной рукой жизнь прожить и дела делать, а всё не то, как если бы двумя. Мы с тобой друг друга дополняем и помогаем, мы как одно целое.

– Ишь ты, – подивился Влас, почесав бороду, – Не смотри, что мала, а умом взяла, меня обошла. Я, было, пошутить хотел, а ты вона как меня на место-то поставила.

– Да что ты, дядя Влас какое место? – Надийка весело рассмеялась и погладила Власа по плечу, – Мы одним делом заняты, благодатным и добрым, и нет тут соперников.

– Всё-то ты верно говоришь, моя девочка, – подтвердил Влас, кивая.

В одно утро Надийку разбудил не привычный аромат пирожков, щекочущий ноздри и вызывающий урчание в животе и прилив слюны во рту, а шум шагов, хлопанье двери и ржание лошади за окнами. Девочка села на кровати, удивлённо и сонно озираясь по сторонам, протирая заспанные глаза, и ища свою одежду, не соображая спросонья, куда она повесила её вечером. Наскоро облачившись, она выбежала к двери, в которую уже входили, сопровождаемые Захарихой, старенький батюшка с незнакомой красивой женщиной.

– Здравствуйте, батюшка! – подошла Надийка под благословение.

– Здравствуй, дочка, благослови тебя Господь, – батюшка перекрестил девочку и поцеловал в лоб, – А я вот тебе гостью привёз.

– Доброе утро, Надийка! – произнесла женщина мягким приятным голосом и протянула девочке руку, – Меня зовут Лидия Николаевна! Будем знакомы!

Надийка замерла – с удивлением и любопытством. Её слуху непривычно было такое обращение по имени-отчеству, а за руку у них в деревне здоровались лишь мужчины, и потому она оторопело уставилась на гостью. Затем, вдруг опомнившись, и смутившись, она пожала протянутую руку Лидии Николаевны и густо покраснела.

– Так вот ты какая, – улыбнулась та, – Искусница наша. Давно уж про тебя слава идёт. Посмотри-ка, что у меня есть.

Лидия Николаевна открыла свою маленькую сумочку, что висела у неё на плече, и извлекла из неё кружевной платочек, в котором Надийка тут же узнала свою работу. Это был тот самый платочек, который она дарила батюшке на крещении Мишаньки.

– Ты ведь не обидишься на меня, – спросил батюшка, – За то, что я твой платочек передарил Лидии Николаевне?

– Нет, не обижусь, – улыбнулась девочка.

Она взяла его в руки и поднесла к лицу, от платочка исходил очень знакомый и приятный аромат.

– А чем это пахнет? – спросила она.

– Это духи такие.

– Духи?

– Да, ароматная вода, её наносят вот сюда и сюда, чтобы приятно пахнуть, – женщина показала на свои запястья и шею, – А называются они «Ландыши».

– Ой, и правда, ландышами пахнет, а я-то думаю, что за знакомый запах! – воскликнула Надийка.

– Батюшки, что же это я, – подхватилась Захариха, – Идёмте за стол, чай пить.

– Не откажемся, – ответил батюшка, – Устали малость с дороги.

Захариха повела всех к столу. Надийка пила чай и украдкой поглядывала на Лидию Николаевну. Это была красивая, весёлая женщина, она очень понравилась девочке. Ей отчего-то было приятно даже просто находиться с нею рядом, и получать её одобрительные взгляды.

– Лидия Николаевна, а хотите, я вам свои работы покажу, которые я в часовню нашу готовлю? – спросила она.

– С радостью посмотрела бы, – кивнула та, и, глянув на Захариху, поблагодарила её за гостеприимство, – Спасибо вам за вкусный чай и за беседу!

И они с Надийкой, поднявшись из-за стола, тут же направились в спальню.

– Захариха, – оглянувшись назад, и склонившись затем к старухе, зашептал батюшка, – А я ведь порешал твой вопрос насчёт матери Надийкиной.

Захариха побледнела и ахнула, прижав ладони к сердцу.

– Да ты не пугайся, не пугайся, – батюшка взял её за руку, – Всё хорошо.

Он вновь обернулся на комнату и, убедившись, что их не слышат, продолжил:

– Я разговаривал с кем надо, и решил твой вопрос. Всё сделаем. Ты только место покажи. Перенесём её на кладбище, отпоём, панихиду отслужим.

– А меня не посадят за это?

– Нет, что ты, столько лет прошло, да и проверят твои слова.

– А как же это?

– Ну, понимаешь, есть там свои особые возможности и способы, что можно проверить – своей смертью умер человек или убили его.

– А-а… Вот оно как…

– Да, вот так, так что ты не переживай. Только надо Надийку подготовить, чтобы для неё не стало неожиданностью и потрясением такое дело.

– Хорошо, хорошо, – закивала старуха, – Спасибо вам, батюшка.

– Да мне-то за что, тебе спасибо, добрая ты душа.

Захариха смахнула слезу украдкой, а батюшка сказал нарочито громко:

– Ну, пойдём-ка, поглядим, что там наша красавица навышивала?

Они вошли в комнату девочки и увидели, что те с Лидией Николаевной сидят за столом, а на столе разложены иконы, рушники, платочки и всяческие другие работы.

– Батюшки мои, – всплеснула руками Захариха, – Да когда ж ты успела-то, а? Ты ж целыми днями на стройке всё пропадаешь!

– Да что там, бабушка, где часок, где полчаса, вот и двигается работа потихоньку.

– Молодец, Надийка, – похвалил её священник, – Господь да благословит твои ручки.

– А знаешь ли ты, – продолжил он, – Кто такая Лидия Николаевна?

– Нет, – с удивлением протянула Надийка.

– Она ведь учительница будет в вашей школе.

– Правда? – воскликнула потрясённо Надийка.

– Правда, – улыбнулась Лидия Николаевна, – Вот наберу ребят, и будет у нас класс, а я учить стану. А ты сама хочешь в школу пойти?

– Конечно, хочу! – с готовностью ответила Надийка, – А меня уже Мария немного научила и считать и писать.

Надийка вытащила из-под подушки тетрадочку, подаренную Марией, и показала Лидии Николаевне.

Та открыла её и увидела разные надписи: имена, названия цветов и трав, предметов быта, и к каждой из них нарисована была соответствующая картинка.

– Вот это да, да у тебя тут целый словарь получился! – удивилась учительница.

– А что это?

– Это вроде учебника, в нём объясняется значение слов. Ты большая умница, что успеваешь ещё и заниматься, и Мария молодец, что научила тебя.

– Да, Мария у нас молодец, – согласно кивнула Надийка.

– Ну, а теперь пойдёмте, пожалуй, на стройку, – произнёс батюшка.

Все согласились, что, действительно, пора, и вскоре уже вышли из дома, и зашагали в сторону будущей часовни.

ГЛАВА 30

Надийка с батюшкой, Лидией Николаевной и даже с Захарихой, которая нынче, несмотря на больные ноги, не выдержала, и тоже собралась наведаться на стройку, приближались к будущей часовне. Стояло погожее летнее утро. Щебетали весело птицы. День напоён был ароматом трав, свежестью лугов и речной прохлады, приносимой лёгким ветерком, что ласково перебирал завитушки волос, выбившихся у Надийки из-под косынки. Солнечные лучики целовали носы ребятишек, щедро одаривая их веснушками. Над головами порхали бабочки, перелетая с цветка на цветок и всё кругом было пёстрым и радостным. Надийка что-то весело напевала себе под нос, неся на локте корзинку с хлебом, который Захариха напекла ещё с вечера. Батюшка переговаривались с учительницей, Захариха кивала, соглашаясь и одобряя. Она шла бодро, лишь слегка прихрамывая на одну ногу, видно и на неё подействовала благодатная атмосфера этого летнего утра, так, что даже постоянная, нудная, мучившая её боль, нынче отступила.

Площадку, на которой развернулось строительство, жители деревни выбрали не случайно, место это было весьма благолепно – оно находилось на возвышенности, на зелёном, покрытом густой муравой лугу. Это был высокий берег, а внизу несла свои воды широкая река, в волнах её отражались кроны деревьев и кустарников, и бегущие по голубому небу белые барашки облаков, так, что в погожие дни, стоя на крутом склоне и глядя вдаль, казалось, что слились воедино две реки – небесная и земная, и плывут они вместе вдаль, к далёким неведомым землям… Народу на стройке собралось много, каждый занят был своим делом, не мешая другому, но пособляя и умножая труды друг друга. Парни шутили, девчата задорно смеялись, бабы, трудясь, тихонько пели душевные старинные песни, а мужики коротко переговаривались время от времени, подавая наверх брёвна или инструмент. Завидев приближающегося батюшку, все засуетились, прекратили разговоры и поспешили к нему под благословение.

– Здравствуйте! Здравствуйте, мои дорогие, мои милые! Как у вас ладно работа спорится, благослови вас Господь, чтобы ещё легче шло дело с Божией помощью да молитвой.

Батюшка опускал ладони на склонённые головы каждого подошедшего, целовал и обнимал детей, улыбался взрослым. Поздоровавшись со всеми, он отправился вместе со старшим по строительству, осматривать проделанную работу. Надийка же, увидев крёстного, замахала приветственно рукой и закричала ему:

– Дядя Влас! Здорово!

– О, с добрым утром, Надийка, – подошёл к ним Влас, – Ты что-то нынче припозднилась. О, да вы вместе с бабушкой пришли!

– Как ваше здоровье? – поклонился он Захарихе.

– Спасибо, Влас, потихоньку, ноги вот болят, да уж нынче и я не утерпела, пришла поглядеть, что тут у вас творится, как часовня наша поднимается.

– Вот и правильно, потихонечку, не спеша, и прогуляться на пользу.

Тут взгляд его упал на высокую, незнакомую женщину, стоявшую рядом с Надийкой, и он вдруг вздрогнул. Девочка перехватила его взгляд и защебетала тут же:

– Дядя Влас, познакомься вот. Это Лидия Николаевна! Угадай, кто она такая? Ни за что не догадаешься! Она учительница!

Влас засмеялся и погладил крестницу по голове:

– Ну, и тараторка же ты!

Затем он протянул руку Лидии Николаевне и склонил голову:

– Здравствуйте, рад знакомству, меня зовут Влас.

– Очень приятно, – ответила Лидия Николаевна, пожимая в ответ протянутую руку, смутившись и порозовев.

Надийка стояла между ними и с любопытством переводила взгляд то на одного, то на другого. А те застыли, словно два истукана, и всё продолжали стоять, пожимая руки.

– Кхе-кхе, – покашляла Надийка.

Влас опомнился и отпустил ладошку Лидии Николаевны. Та быстро убрала руку и зачем-то полезла в свою сумочку, принялась там рыться, но всё никак не могла найти то, что искала. Потом убрала сумочку, посмотрела на Власа, и, уже более смело, сказала:

– Так вот вы какой значит!

– Какой? – не понял тот, удивившись.

– Знаменитый резчик по дереву, – ответила Лидия Николаевна.

– Да ну, какой же я знаменитый, – смутился Влас, – Резчик, как резчик, много нас таких умельцев на Руси-матушке.

– Да не у каждого иконы, что он вырезал, в храмах стоят. Говорят, что даже в городе есть ваши иконы! -возразила та.

– Может и так, я ведь и на заказ делаю и просто вырезаю да на ярмарке продаю в селе, так и расходятся по свету мои труды.

– Да, да, – закивала Лидия Николаевна, уже совсем оживившись, – А ещё я и корзины ваши видела, и посуду!

– Где же это?

– Да у друзей своих в гостях. И у меня самой дома есть ваша плошка и ложечка деревянная, ручка у неё до того затейливая, виноградной лозой обвита, помните такую? Мне их друзья подарили на день Ангела.

– Да всего не упомнишь, – рассмеялся Влас, – Я их, знаете, сколько вырезаю?

– Понимаю, да, – опять закивала Лидия Николаевна, глядя в глаза Власу.

Надийка с хитрой улыбкой всё это время наблюдала за их диалогом, а Захариха отошла в сторону, кряхтя, уселась на бревно, лежащее на земле, и завела разговор с деревенскими бабами, с которыми давно уж не виделась. В это время к ним подошёл батюшка и повёл речь с Власом, священник был очень доволен успехами деревенских жителей и темпами работы.

– Только надобно нам до осени ещё и школу успеть поднять. Сможем ли? – с беспокойством оглаживая бороду, произнёс он.

– Сможем, – уверенно ответил ему Влас, – Только бы погода не подвела.

– Погода не подкачает, дядя Влас, – жуя травинку, сказала Надийка.

– А ты откуда знаешь? – усмехнулся Влас.

– Знаю, – улыбнулась та.

– У нас ведь ещё одна забота есть, – кивнул на учительницу батюшка, – Нам нужно Лидию Николаевну на житьё к кому-то определить. Что скажете?

– А к кому ж ещё, как не к нам? – тут же воскликнула Надийка, – Правда, бабуся?

– Правда-правда, моя золотая, – отозвалась с бревна Захариха, – Ох, ты, а что ж я сама-то не догадалась?

– У нас ведь и комнатка свободная есть, да, бабунь?

– Есть-есть, – закивала Захариха, – Маленькая, да уютная. С окошечком.

– Ну, вот и славно, – сказал батюшка, – Лидия Николаевна, вот и место вам нашлось сразу, и даже вещи перевозить не надо.

– Ой, спасибо вам большое, я вам обязательно платить буду за жильё, – спохватилась Лидия Николаевна.

– Да какая плата, сроду за такое денег не брали у нас, всех привечали, ежели надобно, – замахала Захариха.

– Ладно, это уж вы опосля обговорите, – сказал батюшка, потому что народ уже начал прислушиваться к их разговору.

Надийка запрыгала от радости и захлопала в ладоши, тут она увидела, как по дороге идёт к храму Мария со своей ласточкой, и поскакала им навстречу.

– О, кто к нам идёт!

Добежав до Марии, она повисла у неё на шее, горячо целуя свою названую сестру, и тут же, склонившись к её уху, затараторила:

– Мария, ты представляешь, к нам приехала учительница! Её зовут Лидия Николаевна! Она нас всех станет учить грамоте, и ещё она будет жить у нас с бабушкой!

– То-то ты такая счастливая, – засмеялась Мария.

– Да! – Надийка аккуратно взяла с рук Марии Ладушку, и девочка, пыхтя, и надувая пухлые щёчки, засмеялась, узнавая свою подружку.

Надийка звонко расцеловала её ручки и личико, и они все вместе направились к остальным.

– У-у, какая красавица тут у нас, – улыбнулся ласково батюшка, и морщинки вокруг его глаз, засияли, как лучики.

– Здравствуйте, батюшка, – подошла к нему Мария, – Благословите!

Тот возложил ладонь на голову женщины:

– Благослови тебя Бог, дочь моя. Это ж какая у нас красавица растёт.

– Это наша ласточка растёт, – звонко ответила Надийка, и протянула малышку священнику.

Тот бережно принял её на руки, девочка внимательно оглядела старенького батюшку, потрогала пальчиком большой крест на его груди, потеребила седую бороду, покряхтела, после улыбнулась и приклонила головку ему на плечо. Все кругом засмеялись:

– Признала своим!

– А она у вас крещёная? – спросил священник.

– Нет, батюшка, – ответила Мария, – Пока не крещёная, ну вот мы со Степаном так решили – как только храм наш отстроится, так мы первые будем, не откажете нам в этой милости?

– Конечно, не откажу! Ты моя красавица, а как же тебя звать-то?

– Мы её зовём ласточка, – засмеялась Мария, – А по-настоящему зовут её Лада.

При этих словах Надийка вновь бросила взгляд на малютку, резко изменившись в лице, и почему-то перестала улыбаться. Влас внимательно наблюдал за Надийкой, не сводя с неё глаз, он сжал скулы, а на глазах его выступили вдруг слёзы.

– Ну-ка, не печалься, девица, – вдруг сказал батюшка, – Держи-ка свою крестницу.

И он протянул малютку Надийке.

Та встрепенулась:

– Я? Крёстная? Так у меня уже есть крестник – Мишанька.

– Так и что же? – весело ответил батюшка, – Был один, а станет два! Будет ещё и Ладушка.

– Ой, а как вы это провидели, батюшка, что мы со Степаном Надийку хотим в крёстные позвать? – ахнула Мария.

– Сердце подсказало, – улыбнулся тот, – Ну, ладно, я, пожалуй, поеду. А то время уже к обеду, а мне ещё нужно в другое село заглянуть. Бог да благословит вас всех, братья и сестры! Пойдёмте и вы, Лидия Николаевна, вы и не поели почти ничего с утра, да и устроиться вам ещё нужно на месте. Где же у нас Лидия Николаевна?

Батюшка закрутил головой, щурясь старенькими глазами:

– Вроде только что тут стояла, подле меня…

Влас тоже обернулся, ища глазами учительницу, и вдруг взгляд его замер, и он побледнел.

На высоком берегу над рекой стояла Лидия Николаевна, ветер растрепал её косу и раздул подол голубого платья. Внизу текла река, а в её водах отражались деревья и небо с белыми облаками, и весь этот образ был в точь-точь, как….

– Не может быть, – Влас тряхнул головой, отгоняя видение.

– Лидия Николаевна! – позвал её батюшка, – Идёмте!

Та оглянулась и быстрым шагом направилась к ним.

– Я тоже сегодня пойду, – сказала Надийка, – Дядя Влас, вот тебе рисунок, ты просил посмотреть, как икона лучше будет смотреться, так я там перерисовала малость.

– А? – сказал растерянно Влас, – А, да-да…

Он машинально взял рисунок из рук Надийки, но даже не взглянул на него, а стоял и всё глядел вслед удаляющимся батюшке, Захарихе, Надийке и Лидии Николаевне. Та неожиданно оглянулась, и их с Власом взгляды встретились. Она тут же отвернулась и зашагала быстрее.

Надийка взяла учительницу за руку.

– Дядя Влас такой хороший, – зашептала она, – Он мой крёстный. Он всё-всё умеет делать по дереву. А дом у него как сказочный дворец! Всё там резное, кружевное, словами и не описать. А сколько он мне всего подарил…

Лидия Николаевна покраснела, кивнула девочке, и они направились по дороге к дому Захарихи.

ГЛАВА 31

Летело лето, словно песня крылатая, словно стая легкокрылых бабочек, словно быстрая река. Надийке казалось, что вот только было утро, как уже и длинные тени протягивались от липы, что росла за окном её спаленки, и в комнате становилось тихо и сумрачно. Очередной день промчался… Так, день за днём пролетело вереницей и всё лето. За это лето Надийка вытянулась, выросла и превратилась в хорошенькую юную девушку с милыми ямочками на щёчках, которые особенно видны были, когда она улыбалась или звонко смеялась. Солнышко щедро расцеловало её, оставив на зиму россыпь веснушек на этом светлом, открытом лице, и несколько выбеленных, выгоревших прядей у лица. Она подружилась с учительницей Лидией Николаевной, целыми днями пропадала на стройке, помогала людям, спорила о чём-то с Власом, бегала к Марии и маленькой Ладушке, и радовалась тому, что жизнь её кипит и бьёт ручьём, и полна стольких событий.

За лето Лидия Николаевна выучила Надийку хорошо читать, считать и писать. Они занимались по вечерам, когда Захариха уже ложилась отдыхать после дневных хлопот. Они прикрывали дверь в её комнату и на цыпочках проходили к столу, застеленному вышитой скатертью или выходили на веранду. В синих летних сумерках, при свете керосиновой лампы, вокруг которой вились мотыльки, они подолгу писали, беседовали и изучали разные предметы. Надийка уже бегло тараторила вслух тексты из книг Лидии Николаевны, старательно выводила завитушки букв, запоминала имена писателей, художников, учёных, врачей. Лидия Николаевна с удовольствием рассказывала ей обо всём и давала читать книги из своего чемоданчика, которые Надийка глотала залпом. На вышивку времени у девушки теперь оставалось меньше, но и её она не оставляла, старалась делать свою работу в то время, когда Лидия Николаевна рассказывала ей что-либо вслух. Да и то, большая часть икон для часовни уже была вышита, как и облачение, так что теперь Надийке можно было не спешить.

Школу, за которую так переживал батюшка, подняли вовремя. Но и в часовне, и в школе ещё предстояло провести много отделочных внутренних работ, были ещё различные нужды по обустройству: сложить печи, приготовить дрова, смастерить столы и лавки, привезти из города учебные пособия. Из центра приезжала целая комиссия вместе с батюшкой, они восхищались новым двухэтажным зданием, которое выстроили всем миром, дивились, ходили по светлым коридорам и классам, и пообещали помочь с оборудованием для школы. Деревенский люд несказанно рад был всем этим переменам, теперь не нужно было отправлять ребятишек в чужое село, и искать им там жильё на неделю. Да и далеко не каждый мог себе это позволить. Надийка радовалась благоустройству родной деревни вместе со всеми. Жизнь в деревне налаживалась.

В один из дней ноября, в то время, когда снег уже лёг белым покровом на землю, а люди уже оделись в тулупчики, тёплые шали, валенки да варежки, Надийка шла по улице, задумавшись о новой работе, которую она планировала выполнить. Лидия Николаевна съездила ещё в конце лета в город и привезла в школу много книг, среди которых была одна с репродукциями картин разных художников, а ещё она привезла в подарок Надийке краски и самые настоящие холсты. И вот в той-то самой книге и увидела Надийка впервые море, и образ величественной водной стихии так поразил её, что она, во что бы то ни стало, решила попытаться изобразить его и сама. Ей хотелось передать всю ту мощь, красоту и силу, которую она ощутила, глядя на эту картину. Проходя мимо часовни, которая в итоге получилась высокой и внушительной, Надийка неожиданно замерла от ужаса. Она услышала сильный треск, шум и крики людей и поняла, что случилось что-то нехорошее. Она в испуге остановилась, задрала наверх голову и устремила свой взгляд туда, откуда раздавался шум. Словно сквозь пелену тумана, как-то очень медленно, увидела она, что деревянные леса, стоявшие до сих пор вокруг стройки, начали рушиться и что падают они прямо на неё…

Надийка застыла и не могла сдвинуться с места, как завороженная. Она не слышала криков людей, не видела, как Влас, только что подъехавший на стройку, спрыгнул на ходу с саней и опрометью бросился в её сторону, не почувствовала, как сильным толчком своих больших рук он отбросил её в сторону, как сам упал в снег. Опомнилась и пришла в себя Надийка только тогда, когда очнулась в сугробе. Нога и правый бок сильно ныли, но она была в порядке. Тут же она села и обернулась назад. Глазам её предстала куча переломанных досок, лежащих кучей на снегу – леса рухнули, а под ними оказался Влас. Надийка узнала его, хоть он и лежал лицом в снег, и почти весь скрыт был досками. Она поняла, что это именно он вытолкнул её из опасного места и этим спас ей жизнь, иначе сейчас её бы, скорее всего, уже не было в живых. Влас не шевелился и весь был в крови. Девушка закричала страшным голосом. Тут же распахнулись двери школы, и оттуда выскочила перепуганная Лидия Николаевна в одном шерстяном платьице, с платком на плечах. За нею следом выбежали люди, которые занимались там работами, а из часовни уже спешили навстречу им другие мастера. Надийка, сначала на четвереньках, а затем, поднявшись на ноги, и припадая на одну ногу, кинулась к своему крёстному. Не видя никого вокруг, она первая подбежала к Власу, схватила доски и начала их трясти, пытаясь вытянуть из кучи, отбросить прочь. Но, конечно же, доски были очень тяжёлыми, и у неё ничего не получалось. Она кричала и рыдала во весь голос так, что у людей прихватило сердце от этой картины, на которую жутко было смотреть.

Подоспевшая Лидия Николаевна подскочила к Надийке сзади, и, крепко обхватив её за талию, потащила назад. Мужики тут же принялись растаскивать доски, рубить их топором, освобождая Власа из этого деревянного плена. Надийка же безутешно рыдала, слёзы градом катились по её щекам, и она не видела ничего, кроме окровавленного бездыханного Власа, лежащего ничком под лесами. Прибежала Мария, которая набирала воду у колодца, и издалека увидев эту трагедию, побросала вёдра и коромысло, и побежала скорее к часовне, она была насмерть перепугана и бледна. Учительница тут же передала Надийку ей в руки и та крепко схватила девочку, прижав к себе, сама же Лидия Николаевна кинулась к Власу, которого уже освободили к этому времени из-под завала. Лидия Николаевна бухнулась перед ним на колени прямо в снег, осторожно обхватила ладонями его лицо, и встревоженно вгляделась в него. И вдруг Влас приоткрыл глаза и одними губами прошептал:

– Надийка…

– С ней всё хорошо, Влас, всё хорошо, – заторопилась, заикаясь и спотыкаясь в словах, Лидия Николаевна.

В этот момент к ним подбежала Надийка, вырвавшаяся из Марииных рук, она принялась обтирать от крови лицо Власа своими маленьками ручками, гладить его волосы, не сдерживая рыданий, и только твердила сквозь слёзы одну фразу:

– Дядя Влас, не умирай. Дядя Влас не умирай. Я тебя так люблю, ты так нужен мне.

Влас посмотрел на девочку, улыбнулся одними уголками глаз, из которых скатилась скупая мужская слеза, и тихо ответил:

– И я тебя люблю, моя девочка.

В ту же минуту он вновь закрыл глаза и потерял сознание.

Надийка прижалась к нему и принялась кричать криком, никого не подпуская к крёстному.

– Быстро, подводу сюда! – закричала Лидия Николаевна, – И принесите кто-нибудь мои вещи из школы.

– Скорее, скорее, подводу! – заторопились мужики.

Тут же подлетел к ним односельчанин Григорий на санях, мужики аккуратно переложили Власа на доски, и затем подняли в сани. Лидия Николаевна сняла с плеч платок, и обернула им голову Власа, бабы принесли ей из школы её пальтишко и тёплую шаль. Мария прыгнула в сани вместе с ними, обняла Надику.

– Надийка, сейчас мы довезём тебя до дома, – глядя ей в глаза, чётко и громко сказала Лидия Николаевна, – А сами поедем в село, Власу срочно нужно в больницу, к врачу, нельзя медлить ни секунды.

Надийка закивала быстро-быстро, глаза её были дурные.

– Гони! – крикнула учительница Григорию, и лошадь понеслась со всей силой, на которую только была способна.

Люди остались стоять на дороге, глядя им вслед. Бабы плакали, мужики вздыхали и охали, все крестились, жалея Власа.

У дома Захарихи сани резко затормозили.

– Скорее слазьте, – приказала коротко Лидия Николаевна Марии и Надиийке.

– Я поеду с вами! – вцепилась Надийка в подол платья Лидии Николаевны.

– Нет, – отрезала та, – Надийка, посмотри на меня.

Она схватила лицо девушки своим руками и развернула к себе:

– Некогда спорить. Ты должна остаться дома. С Власом всё будет хорошо. Я буду с ним. Ты мне веришь?

Надийка, не говоря ни слова, кивнула.

– Всё, давайте, с Богом.

И лошадь тут же рванула с места, запорошив Марию и Надийку, оставшихся стоять у ворот, снегом из-под копыт. Они проводили её взглядом до поворота, и поковыляли домой, Мария придерживала Надийку под руку и вела её аккуратно и бережно.

– Батюшки, что это с вами? – перепугалась Захариха, завидев обеих, – На вас лица нет! Надийка! Ты чего хромаешь? Что стряслось?

Надийка, молча, прошла в свою комнату и прямо в одежде повалилась на постель, напугав этим старуху ещё больше, Мария же усадила Захариху на стул и только потом начала, сбиваясь, рассказывать про случившуюся трагедию. Захариха плакала и крестилась. Выслушав Марию, они заторопились в комнату к Надийке, та сползла с постели на пол, и, лёжа на полу, навзрыд рыдала, и молилась. Мария попыталась её раздеть, но ничего не смогла сделать, девушка была, как деревянная, руки и ноги её не гнулись, глаза были закрыты, она никого не видела и не слышала. В это время прибежала Глафира, ахая и охая. Всем вместе им удалось поднять Надийку с пола, снять с неё верхнюю одежду и уложить в постель.

– Надо ей горячего чаю с мёдом сделать, – сказала Глафира.

Они напоили девушку чаем, который та послушно выпила, всё так же не открывая глаз, из которых катились градом слёзы. Затем женщины укрыли Надийку одеялом, и уселись рядом, держа её, и не позволяя ей биться в истерике, девушка то уходила в забытье, то вновь приходила в себя.

Она всё твердила молитвы, просила Бога и Богородицу о том, чтобы те спасли её крёстного, а то обращалась к той, которую она никогда не видела, к той, которая дала ей жизнь. Она звала её, не открывая глаз, и умоляла:

– Мама! Мамочка! Помоги дядю Власу, я знаю, ты можешь ему помочь!

Женщины плакали, слушая эти слова, у всех на сердце было тягостно и темно. Выживет ли Влас? И что будет с Надийкой, если он умрёт? Как девушка переживёт это? Наконец опустились сумерки, и Мария с Глафирой поспешили домой, нужно было кормить Ладушку, что осталась с Николаем дома. Да и Степан уже, небось, волнуется. Захариха проводила их и вернулась к Надийке. Впереди была долгая тёмная ночь, полная страха и надежды. Старуха, заламывая руки, устремила взгляд старческих глаз на икону в изголовье постели и вымолвила сквозь слёзы:

– Матушка Богородица, Заступница, помоги…

ГЛАВА 32

Прошёл месяц. Надийка тяжело болела. Она вся высохла и похудела. Ручки её превратились в тоненькие веточки, а пальчики стали такими слабыми, что она не могла удержать в них даже карандаш, который Захариха то и дело пыталась ей подсунуть, с тем умыслом, чтобы отвлечь внучку, вернуть её к жизни, заставить через любимое дело и труд бороться с душевным недугом. Однако, всё было напрасно. Надийка отказывалась от еды, не хотела разговаривать, и бросила даже вышивку, без которой она не мыслила до этого жизни и каждую свободную минутку брала в руки иголочку и канву. Блестящие, живые её глазки провалились, потухли и стали отрешёнными. Под ними залегли глубокие тени. Только Марии удавалось уговорить девушку принять немного пищи, Мария приходила два-три раза в неделю, и, усевшись на кровать рядом с Надийкой, брала её руку в свои, растирала её пальчики, говорила с ней. Иногда Надийка отвечала, но чаще всего молчала или и вовсе бредила.

В то же самое время, в больнице, боролся за свою жизнь Влас. У него было тяжёлое сотрясение головного мозга, многочисленные переломы и повреждение позвоночника. Сильные ушибы и ссадины покрывали всё его тело. Громоздкие, массивные доски сделали своё дело, они покалечили мужчину в полную силу. Лидия Николаевна весь этот месяц находилась при Власе. Она устроилась в больницу младшей сестрой, привезла из деревни свои вещи, и осталась жить тут же, при больнице, чтобы постоянно быть рядом и ухаживать за Власом помимо своей основной работы – она кормила больных, мыла полы, посуду, и помогала врачам и сёстрам. В свободное же время она не отходила от Власа. Она и сама стала худой и бледной, похожей на тень, измученную бессонными ночами, проведёнными в тревоге и горьких думах.

Какова же была её радость, когда в одно прекрасное утро Влас открыл вдруг глаза, обвёл палату осмысленным ясным взглядом, и, разлепив спёкшиеся сухие губы, удивлённо произнёс хриплым, как спросонья, голосом:

– Лидия Николаевна, а где мы? И почему вы со мной?

Лидия Николаевна, стоявшая у окна, резко обернулась, и с волнением вглядевшись в лицо Власа, радостно рассмеялась:

– Вы пришли в себя, какое счастье! Мы в больнице, Влас, на вас упали леса, уже прошло три недели, вы были в бреду, но теперь всё будет хорошо, вы непременно поправитесь.

– А Надийка? – вспомнив всё, резко подскочил на постели Влас, и тут же, упав обратно на подушки, застонал, резкая боль пронзила всё его тело.

– Тихо-тихо, вам ещё нельзя вставать, – подскочила к нему Лидия Николаевна, – С Надийкой всё в порядке, вы спасли её, вовремя оттолкнули из-под падающих лесов и весь удар пришёлся на вас.

– А вы?… Вы что же, всё это время были со мной?

– Да.

– Спасибо вам за всё, – сказал Влас, не сводя глаз с Лидии Николаевны, и взял её за руку, – Спасибо.

Он приложил её пальцы к своим губам.

– Да что вы, – смутилась она, – Ведь у вас никого нет, я всего лишь выполняла свой человеческий долг.

Влас перекрестился слабой рукой и тихо произнёс:

– Господи, слава тебе за всё.

С этого дня мужчина пошёл на поправку. И в это же самое время, в деревне, начала приходить в себя Надийка, ещё ничего не зная о судьбе своего крёстного. Лидия Николаевна послала в деревню через Корнея радостную весточку о том, что Власу стало лучше, и что он будет жить! В один из зимних звёздных вечеров в избу Захарихи шумной, гомонящей толпой ввалились Корней с Варварой и Мишанькой, и Степан с Марией и Ладушкой. Мишанька совсем уже подрос, он уверенно топал по полу своими толстенькими, крепкими ножками, обутыми в валеночки, и всё норовил забраться в постель к своей крёстной, Надийке, которая слабо улыбалась малышу.

– Ну что ты, моя девочка? – с болью посмотрел на неё Корней, – Ну что ты моя красавица? А ну, давай, не хворай, пора и на ноги вставать, похандрила и будет.

– Мы тебе радостную весть привезли! – подкатилась к ней смеющаяся, пышная, как булочка, Варвара.

– Какую же? – настороженно спросила девушка.

– Влас поправляется! – хором закричали все, и засмеялись.

Надийка вспыхнула, кровь прилила к её лицу, она закрыла лицо ладошками и заплакала.

– Ну вот, напугали мы тебя, дурни, – пробормотал Степан.

– Нет, нет! – воскликнула Надийка, отнимая ладошки от лица, – Это я от счастья. Бабуня! Я кушать хочу!

– Слава тебе Господи, – села на стул Захариха, испустив глубокий вздох, и тут же побежала на кухню, наливать скорее горячего супчика, который томился в печи.

А Варвара достала из корзины душистый белый хлеб, привезённый из их села гостинцем, отломила щедрый ломоть и протянула девушке.

– А ну-ка, жуй, свеженький, а пахнет-то ка-а-а-к!

Надийку усадили на подушки, и она тут же принялась с аппетитом хлебать похлёбку, а все радостно говорили друг с другом и не могли наговориться. Наконец, Надийка поела и принялась рассказывать о том, какие видения видела она во сне. Как она летала по небу вместе с красивой молодой женщиной, и как они вдвоём тянули из чёрной страшной ямы Власа.

– Вы не представляете, как мне было тяжело! Мы его тянем-тянем, а его всё засасывает, как в болото, в эту чёрную бездонную яму. Но я набралась сил и дёрнула, что есть мочи, и вытащила Власа на берег. А берег такой, что вроде и земли-то нет, а кругом небо. И наверху небо, и под ногами небо, чудно так!

– Вот и ладно, – сказала Захариха, – Пошёл наш Влас на поправку, это, знать, ты его своими молитвами да любовью на свет Божий вытянула, из лап смерти вырвала.

– Моими молитвами? – удивилась Надийка.

– Да, – кивнула Мария, – Ты в бреду всё молилась за Власа, как только могла, и Богу, и Богородице, и всем святым, которых ты на своих иконах вышивала. А ещё…

Мария посмотрела на Захариху.

– Что ещё? – спросила Надийка.

– А ещё ты молилась своей маме, ты просила её о помощи.

– А ведь это она мне помогла, – прошептала Надийка, – Это она, вместе со мной, тащила дядю Власа из ямы.

***

Власа выписали из больницы к Рождеству. Надийка к этому времени уже стала изредка выходить на улицу, в сопровождении Марии. В один из дней в дверь постучали, и в избу, пахнув морозом и свежестью, вошла румяная и красивая, хотя и очень похудевшая, Лидия Николаевна.

– Здравствуйте! Можно ли к вам?

– Ах, Лидия Николаевна! – воскликнула Надийка и, прихрамывая, поспешила к ней навстречу.

– Здравствуй, моя девочка! Милая ты моя, как ты похудела! – прижала к себе Надийку учительница.

– Это ничего, я уже поправляюсь, – махнула рукой Надийка, – А как там дядя Влас?

– Всё хорошо, моя девочка, всё хорошо. Он уже дома. Сегодня утром мы его привезли с Корнеем. А ведь я к вам с новостью пришла.

– С какой?

– Мы с Власом решили пожениться.

– Ой! – воскликнула Надийка, – Какая радость!

Девушка в порыве обняла Лидию Николаевну. А Захариха сложила молитвенно ладошки возле груди и вся засветилась от доброй вести.

– Да, Влас сделал мне предложение в больнице, – ответила, улыбаясь, Лидия Николаевна.

– Не зря вы за ним ухаживали два месяца! – пошутила Надийка.

– Не зря, – поддакнула та.

– Ну, а вам-то он по сердцу? – спросила, затив дыхание, девушка.

– По сердцу, я как его увидела, у меня прям внутри всё оборвалось.

– А помните, как дядя Влас на вас смотрел при первой встрече? – спросила Надийка, – Я уже тогда всё поняла. Он ведь тоже полюбил вас с первого взгляда. Как же я рада за вас!

Надийка помолчала.

– А можно мне к вам в гости прийти?

– Конечно, можно, я и пришла ведь к вам с приглашением, приходите вместе с бабушкой завтра. Я пирогов напеку. А сейчас я пойду, мне нужно Власа кормить. Он ещё плохо ходит, с палочкой, но ничего – уже взялся за свои инструменты, принялся что-то из дерева вырезать. И очень по тебе соскучился.

Лидия Николаевна засмеялась и приложила палец к Надийкиному кончику носа.

– Всё, я побежала!

После её ухода, Захариха перекрестилась и сказала:

– Вот, и слава Богу. Жизнь-то налаживается. И Влас поправляется, и ты тоже, и судьба у Власа решилась. Значит, будем жить. А сейчас давай пить чай, и спать укладываться.

– Давай, бабуня, что-то у меня сил совсем нет.

– Слабенькая ты у меня ещё, – обняла Захариха внучку и поцеловала её в макушку, – Ну да ничего, всё у нас наладится.

ГЛАВА 33

На следующее утро Надийка проснулась в радостном и волнующем предвкушении – сегодня ей предстояло увидеться с любимым своим крёстным, который спас ей жизнь, и которого не видела она уже два месяца. Нос ей защекотал привычный запах свежего хлеба. Бабушка пекла свои шанежки и каравай. Надийка поднялась и отправилась на кухню, где Захариха хлопотала у печи. Прохладные, гладкие доски пола приятно перемежались с тёплыми, шершавыми половичками и ногам было так славно ступать по ним.

– Бабуся, а мы сегодня пойдём к дяде Власу с тётей Лидой? – подкралась она неслышно к Захарихе, что склонилась с ухватом у устья печи, собираясь вынимать чугунок с кашей.

– Тьфу ты, Надийка! Испугала меня, ну кто ж так подкрадывается-то?

– Прости, бабунечка, я не хотела, – рассмеялась девушка.

– Пойдём, конечно, коли уж обещались, – ответила Захариха на вопрос.

– С тётей Лидой?, – старуха застыла с ухватом в руках, удивлённо глядя на внучку.

– Да, я теперь так её стану называть.

– Ну ладно, когда так, давай-ка умывайся, позавтракаем да и пойдём, помолясь.

После завтрака щёки девушки порозовели, однако она всё ещё оставалась очень худой и бледной от перенесённого потрясения и волнений за крёстного. Они с Захарихой оделись потеплее, ведь на дворе стояли январские трескучие морозы, и не торопясь направились по дороге к дому Власа. На морозе Надийка разрумянилась, повеселела, взбодрилась, и Захариха радовалась, глядя на внучку, и оттого и сама шагала веселее, даже её больные ноги сегодня, казалось, дали ей передышку и не ныли. В руках Захариха несла большую корзину с гостинцами – пирогами и соленьями. Не успели они ещё дойти до ворот дома Власа, как им навстречу уже выбежала, кутаясь в большую шаль, Лидия Николаевна.

– Здравствуйте, мои дорогие! А я вас в окно увидела, да сразу и побежала встречать. Идёмте в избу.

– Лидия Николаевна, – спросила Надийка после того, как они расцеловались и обнялись, – А можно я стану вас тётей Лидой называть?

– Конечно, можно, моя девочка, – улыбнулась Лидия Николаевна, – Ну, пойдёмте же в дом. Там и поговорим. Влас уже вас заждался.

– А он не спит? – снова спросила Надийка.

– Нет, не спит, давно проснулся, уже и работать пытается, – Лидия Николаевна рассмеялась.

В избе было тепло, и вкусно пахло свежим деревом. Влас сидел у стола, и, склонившись, вырезал что-то на деревянной дощечке.

– Дядя Влас! – воскликнула Надийка, и стремглав понеслась к нему, забыв даже разуться.

– Девочка моя! – Влас обхватил Надийку, заключил её в свои крепкие объятия, закачал, как маленькую, – Как ты, моя ты ласточка?

– Я хорошо, дядя Влас! Ты-то как?

– И я, как видишь, молодцом! – засмеялся Влас, утирая заблестевшие глаза.

Сердце его взволновалось не на шутку от встречи с крестницей. Всё то время, пока находился он в сельской больнице, он боялся того, что его просто обманывают, не говоря правды о Надийке, чтобы он встал на ноги и поправился. Самые страшные мысли и предположения лезли в его голову. Но сейчас, увидев, что с девочкой всё в порядке, он впервые смог вздохнуть полной грудью и всё его напряжение долгих недель тотчас же ушло. Он смеялся и радовался, как ребёнок. Надийка с жалостью смотрела на Власа, он сильно похудел, глаза его провалились, а вокруг них залегли тёмные тени, руки стали совсем слабыми.

– Спасибо тебе, дядя Влас, – прошептала Надийка, прижавшись к нему.

– За что же?

– За то, что ты мне жизнь спас.

– Да что там, так распорядился Господь, это Ему спасибо, что Он меня вовремя туда направил, и я оказался в нужном месте в нужное время, – ответил Влас.

Он с трудом поднялся с лавки, взял в руки свою тросточку, и, прихрамывая, подошёл к Захарихе. Та обняла его:

– Как же ты изменился, Влас! Ну, ничего, ты мужик молодой, крепкий, скоро поправишься. Лидия Николаевна тебя выходит.

– У-у, – засмеялся Влас, – Это точно. Доктор у меня строгий, она мне шагу не даёт ступить без всяческих указаний, всё учит меня, уму-разуму наставляет.

– А то как же, – ответила Лидия Николаевна, – Ведь я учительница.

И все засмеялись.

– Лидия Николаевна ко мне пока днём приходит, после уроков, обед сварить да помочь, – сказал Влас, – А вот скоро мы распишемся и обвенчаемся, всё как полагается, там и переедет она ко мне насовсем, а пока при школе она так же живёт.

– Жила бы у нас, – покачала головой Захариха, – Мы ведь не гнали.

– Да что вы, – взяла старуху за руки Лидия Николаевна, – Конечно же, не гнали! Да мне самой так сподручнее, при школе-то. И так вот, видите, занятия пришлось начинать не с сентября, как рассчитывали мы ранее, а с января. Но зато сейчас уроки у ребят идут полным ходом, вот Надийка поправится окончательно и тоже станет к нам в школу приходить, правда, Надийка?

– Конечно! – воскликнула та, сияя глазками.

– А мне хорошо при школе, вы не волнуйтесь за меня, – сказала она Захарихе, – Там у меня уютная комнатка, печка, всё хорошо. Да и что там… Скоро уже мы распишемся, станем законными мужем и женой, так что недолго мне там жить.

– Слава Богу, всё улаживается, – перекрестилась Захариха.

– Пойдём, Надийка, я тебе свои новые наброски покажу, может, чего подскажешь, как лучше сделать, – сказал Влас.

– Идём, дядя Влас, – ответила девушка, она подхватила крёстного под руку, и они зашагали вглубь дома, в дальнюю комнату.

Захариха с Лидией Николаевной направились на кухню, пить чай и беседовать.

– Вы тоже долго не возитесь там, приходите к нам, – велела Лидия Николаевна.

– Придём, – крикнула на ходу Надийка.

Текло время, тихо тикали на стене ходики, из комнаты слышалась неторопливая беседа Власа и Надийки.

– Что-то они засиделись, – сказала Лидия Николаевна, глядя на Захариху, – Идёмте, позовём их. Заодно и дом посмотрите, ведь вы впервые, поди, у Власа?

– Да были раз, – ответила Захариха, – Да только тогда Влас странный был какой-то, мы и ушли скорёхонько. Так и не знаем, что это с ним было. Надийка ему в тот день картину принесла в подарок, сама она её вышила. И лишь только она её Власу-то показала, как с тем и сделалось что-то. Будто по голове его ударили. Замер, не слышит, не видит, мы стояли-стояли, да после и ушли тихонечко, дверь за собою притворили.

Лидия Николаевна вдруг переменилась в лице. Она опустила глаза и замялась, а после взяла Захариху за руку и сказала:

– Идёмте, я вам дом покажу.

Они дошли до комнаты, в которой сидели Влас с Надийкой, и Лидия Николаевна позвала их:

– Влас, показал бы дом гостьям, уж сколько времени Надийка у тебя в крестницах, а ни разу и в гостях не была, разве это дело?

– И, правда, – ответил тот, – Да и засиделись мы что-то, размяться надо бы, спина затекла.

Он поднялся на ноги, взял свою трость, и повёл Захариху с Надийкой по избе. В доме было несколько комнат, всё тут было устроено для того, чтобы жить и радоваться жизни. Они обошли весь дом, и подошли к последней двери, так же изукрашенной резьбой, как и все остальные.

– Ну, и дворец у тебя, Влас! – дивилась Захариха, любуясь убранством.

– Да уж как есть, сам всё делал потихоньку, – засмеялся тот, смущённо оглаживая свою бороду, – Проходите, вот, последняя комната осталась. Это моя спальня.

Он отворил дверь, и все прошли внутрь. Комната была небольшая, но уютная. На окне висела белая занавеска. У стены стояла массивная резная кровать, заправленная покрывалом, на ней горкой высились подушки, рядом с кроватью стоял стол, у другой стены два стула. Надийка принялась внимательно разглядывать резные столбики в изголовье кровати.

– Какая ж красота! Вот это руки у тебя золотые, дядя Влас!

– Да вроде обыкновенные, – тот покрутил свои ладони перед собой.

Все рассмеялись.

И тут взгляд Надийки упал за спину Власа, туда, где на стене висели две картины в деревянных рамочках. Девочка вдруг перестала смеяться и уставилась на картины, не в силах отвести глаз. Сердечко её замерло. В висках застучало глухо. Она словно окаменела. Картины были совершенно одинаковыми. Только одна из них была нарисована карандашами, другая же вышита нитками. Надийка сразу же узнала в одной из них свою работу, но чья же эта – вторая, точно такая же картина, на которой стоит девушка с развевающимися волосами в голубом платье на высоком берегу реки?

– Дядя Влас, что это? – изумлённо и растерянно прошептала Надийка.

Влас побледнел, затеребил свою бороду, видно было, что он испуган и взволнован. Он молчал, руки его затряслись.

– Что это? – вновь повторила Надийка, глаза её потемнели, а ладони сжались в кулачки.

– Влас! – воскликнула в наступившей тишине Лидия Николаевна, – Да расскажи ты уже им, расскажи!

– Да, видать, пришло время, – тихо ответил Влас, – Пойдёмте в горенку, я всё вам сейчас расскажу.

Он снял со стены обе картины и зашагал с ними в горницу. Надийка и Захариха пошли за ним следом, ничего не понимая, но чувствуя сердцем, что сейчас происходит что-то важное, и совсем скоро им откроется нечто тайное и великое, то, что изменит всё, что было до того в их жизни. Лидия Николаевна шла последней. Влас тяжело опустился на лавку, положил перед собою на стол обе картины. Все опустились на вторую лавку, с выжиданием глядя на мужчину.

– Надийка, – наконец, тяжело вздохнув, начал разговор Влас, и повернул к ней обе картины, – Вот эту картину, вышитую нитками, подарила мне ты.

Девочка кивнула.

– А вот эту, – продолжил Влас, – Нарисованную карандашом, подарила мне твоя мама.

Надийка, не говоря ни слова, широко раскрытыми глазами глядела на Власа. В комнате повисла тишина…

ГЛАВА 34

В избе стояла звенящая тишина. Захариха, ахнув и перекрестившись, изумлённо смотрела на Власа, не говоря ни слова. Лидия Николаевна, строгая и прямая, сидела рядом со старухой, и внимательно следила за Надийкой, она переживала за то, как воспримет девушка всё то, что она сейчас услышит, ей предстояло быть сильной, но она понимала, что Надийка вправе узнать историю своей матери и она уже вполне взрослая, так что время пришло.

– Да, я знал твою маму, – продолжил Влас, глядя крестнице в глаза, – Сейчас я всё тебе расскажу.

И он, перекрестившись на образа в углу, и в очередной раз вздохнув, повёл свой рассказ…

Село, в котором родился и вырос Влас, было большим и добротным. Люди там жили разных достатков, но совсем бедных не было, потому что все друг другу помогали и жили вровень, старались пребывать в мире и дружбе промеж собою. Ежели вдруг случались между кем ссоры и разлад, то спорщики быстро разрешали эти неприятности, чтобы не оставалось недомолвок между ними, чтобы не тяготил душу камень обиды и злобы. Так и жили. Изба Власа и его бабушки стояла по соседству с домом, в котором жили муж, жена да их дочка. Звали дочку Лада. Влас с Ладой дружили с самого детства. Вместе бегали на речку ловить рубашками карасей, в лес по землянику да грибы, обруч по улице катали, да в прятки играли в высоких зарослях бурьяна на задках огородов. Влас ненамного старше Ладушки был, и считал девчоночку за сестричку – дрался с мальчишками, коли те пытались её обидеть, жалел, когда та плакала, ободрав коленки или зацепившись подолом о плетень, да порвав платье, утешал, когда матушка бранила её за озорство, и, конечно, знал все её тайны. Лада всё ему поверяла, доверяя, как самой себе. Сам Влас рос без родителей, они рано умерли, когда был он ещё совсем крохой, болезнь подкосила их обоих. И на воспитание взяла внука бабушка по отцу, Пелагея. В деревне слыла она за знахарку, все её почитали и относились с уважением, она владела таинством трав и лечила людей, могла отвести беду от человека, только, как это часто бывает, своим помочь не смогла, как ни старалась она, как ни лечила сына и сноху, унесла их лихоманка, и осталась ей одна радость в жизни – любимый, единственный внучок Влас. Бабушка Пелагея была женщиной доброй и справедливой, злых она не приваживала, сурова к ним была, не жаловала. Ежели видела, что кто животных обижает да к людям плохо относится, на место таких ставила, осаживала быстро. Влас рос хорошим парнем, тихим, трудолюбивым и открытым, бабушке своей хлопот не доставлял, во всём помогал старушке. Отец Лады, Федот, учил мальчишку всему тому, что знал и умел он сам. А был он знатным столяром. Знал толк в древесине, разбирался в хитростях плотнического мастерства, какое дерево для чего лучше служит. Каждый кривой сучок и малый корешок, что попадался ему в лесу, умел он применить куда нужно, обработать его так, что из сорной вещи получалась такая ли красота, что диву даёшься. В их доме располагалась целая столярная мастерская. Мать же Лады, Марья, была знаменитая рукодельница, издалека приезжали покупатели за её работами. Какие цветастые шали она вязала, какие сарафаны, передники да повойники для баб она шила, какие рубашонки для ребят, косоворотки для мужчин, платья для девчат. И вязать она была мастерица, и вышивать, и бусы плести. Односельчане эту семью уважали, были Федот да Дарья ко всем приветливые, ласковые. Дом у них был крепкий, добротный, хозяйство большое. И дочка их Лада росла в любви и нежности, похожей на родителей, такая же ласковая да светлая. Но не только черты характера переняла Лада от тятеньки с маменькой, но и их таланты. Так же, как отец, умела она рисовать, и так же, как матушка, владела искусством вышивки. Всё сложилось в одном человеке.

Жизнь шла своим чередом. Влас возмужал, стал широкоплечим молодцем с пшеничными усами и голубыми глазами. Ладушка превратилась в девушку, ещё совсем юную, но уже очень привлекательную и ладную, под стать своему имени – светлые волосы кудряшками вились в её косе, зелёные большие глаза смотрели удивлённо и восторженно на окружающий мир, постоянно видя то, что другие и во внимание-то бы не приняли – крохотную былинку в рассветных лучах, тонкие крылышки бабочки на фоне голубого неба, узорчатое морозное стекло в окне, упавшее из хвоста свиристели пёрышко, склонившаяся у плетня колючка, похожее на кошку облако… Парни уже заглядывались на Ладу, но она никому не отдавала предпочтения, сердцу её никто пока не был люб, видимо, не нашёлся ещё тот человек, который пришёлся бы ей по душе. Влас же строго следил за тем, чтобы никто не только делом и словом, но даже взглядом не смел обидеть его названую сестрицу, любимицу Ладу.

Когда Ладе исполнилось пятнадцать лет, одной несчастливой ночью, их дом загорелся. Поговаривали после люди, что то был поджог, но Лада не хотела в это верить. После долгих раздумий сошлись люди на том, что беда случилась от оставленной на ночь лучины. Изба Федота и Марьи сгорела подчистую. И в этом страшном огне они оба погибли. В живых осталась только Лада, выходила её бабушка Пелагея, Влас же не отходил от названой сестрицы ни на шаг, он дни и ночи проводил у её постели и слёзно молил Бога и всех святых о помощи. В то же время бабушка лечила ожоги девушки всяческими мазями, настойками и отварами. Поила её успокаивающими травами, чтобы легче ей было перенести боль душевную и телесную. Прошло время, зарубцевались раны, потекла жизнь. Лада осталась жить с Власом и бабушкой Пелагеей. Влас во всём поддерживал девушку, которой очень тяжело было оправиться после смерти родителей, Пелагея же стала учить Ладу премудростям и тайнам, которыми владела сама: рассказывала девушке какие травы для чего служат, какую когда собирать следует и где, что надобно делать при той или иной хвори, учила разным молитвам и заговорам. Лада оказалась способной ученицей и Пелагея радовалась тому, что её дар не канет в лету и ей есть теперь, кому его передать. Ведь внук у неё был только один, и тот парень, и хотя Власу тоже досталось кое-что от бабушкиного дара, однако же, в полную силу перейти он мог только по женской линии. И Пелагея всегда очень сильно о том переживала. Теперь же у неё появилась преемница.

В один из летних зелёных дней Лада собралась с подружками в лес по ягоды. Обычно Влас всегда сопровождал девушку в такие походы, но нынче была у него работа. Уроки Федота, отца Лады, не прошли даром, и Влас стал искусным столяром. Конечно же, пока он ещё не превзошёл своего учителя, но все задатки для того в парне были, и у него уже появились даже свои покупатели и заказчики, чему он был бесконечно счастлив, ведь теперь он мог прокормить и свою бабушку и сестрёнку, мог содержать семью и чувствовать себя опорой и настоящим мужчиной. Лада рисовала для Власа эскизы, а он вырезал по ним из дерева оклады для икон, полочки, посуду и прочую утварь. Всё у него выходило затейливым и приятным глазу. Даже игрушки для малышни умел он делать и уже одарил ими всех деревенских ребятишек, отчего те обожали своего «дядю Власа» и ходили за ним по пятам, стоило ему только показаться на улице. Презабавнейшая это бывала картина – высокий, могучий, плечистый, как медведь Влас посреди лужайки и кругом него вьётся, словно болотная мошкара, шустрый рой малых ребятишек, дёргает его за полы рубахи, тормошит, балагурит без остановки.

Пелагея радовалась, глядя на своих внучат – Власа да Ладушку – и всегда приговаривала внуку:

– Смотри, Влас, ты в ответе за Ладу, она тебе как родная сестра, будь же ей защитником и опорой всю жизнь.

– Я знаю, бабуня, я знаю, – отвечал Влас.

Вот и сегодня надо было ему пойти с Ладой в лес, да работа не к месту приключилась.

– Ладушка, – подозвал он девушку к себе, – Я сегодня не смогу с тобой пойти, я вот, видишь, тороплюсь работу закончить, к послезавтрему просил заказчик поспеть.

– Ну, ничего, – махнула косой Лада, поблёскивая зубками и грызя травинку, – Я и сама могу, я же с подружками. А то всегда ты со мной, и так уж надо мной посмеиваются.

– Пущай посмеиваются, – отрезал Влас, – Не от большого то ума. Пусть эти пересмешники на себя глядят, тогда и за другими замечать неколи будет.

– Да не бойся ты, никто меня не обидит.

– Смотри же, хвостик, не отставай от девчат, – погрозил он Ладе пальцем.

– Ладно, ладно.

Лада, схватив корзинку, убежала, напевая песенку, а Влас продолжил своё дело, бабушка занялась в уголке своими травами.

Время шло, на улице уже стало смеркаться, а Лада всё не возвращалась. Пелагея с тревогой выглядывала в окно, смотрела в сторону леса.

– Душа у меня не на месте, Влас, – наконец, сказала она внуку, – Уже и стадо прогнали домой, и бабы с поля вернулись, где же девчонки-то? Что так долго они? Поди, случилось чего? Пошёл бы ты им навстречу. А может, они уже и дома, засиделись у кого? Пройдись сначала по подружкам, а потом к лесу ступай, а я дома ждать буду, вдруг Ладушка скорее тебя вернётся.

Влас поднял голову, оторвавшись от работы, и увидел, что за окном уже и правда темнеет, и день приближается к ночи, а Лады всё ещё нет дома…

ГЛАВА 35

Влас опрометью выскочил из избы, но выбежав за ворота, встал в нерешительности – в какую сторону отправиться на поиски сестрёнки? После недолгих размышлений он решил пойти по главной деревенской улице, по которой односельчане обычно возвращались домой из леса и с полей.

– Авось повстречаю девчат, – подумал Влас, – Может в лесу заигрались, засиделись до сумерек, а теперь спешат обратно.

Он тронулся в путь и вскоре, у одного из домов, повстречал своих друзей, что лузгали семечки и разговаривали, сидя у двора на лавке.

– Здорово, Влас, а ты куда это?

– Ладу не видали?

– Нет, – покачали те отрицательно, – А что стряслось?

– Да надеюсь, что ничего не стряслось, – вздохнул Влас, – Они с девчонками в лес ушли ещё засветло, и вот уже смеркается, а их всё нет. Искать пошёл.

– Ну, и мы, коли, с тобой, – повскакали с мест ребята и отправились вслед за Власом.

Они шли гурьбой по деревне, заглядывая во все переулки и закоулки. Уже на подходе к околице их глазам предстала вдруг такая картина: табун лошадей, который пас местный парень Макар, стоял не двигаясь посреди дороги, будто ожидая кого-то, самого же Макара нигде не было видно, слышался девичий визг и мужской хохот, шла какая-то возня. Влас и его друзья узнали местную шайку парней-хулиганов, которыми верховодил самый наипротивнейший парень в деревне по имени Ванька-щербатый. Это был сын деревенского мельника – высокий, тощий, сутулый парень с кривыми, щербатыми зубами, наглый и заносчивый, злопамятный и хитрый. Недавно стукнуло ему уже двадцать лет, а он всё балбесничал и куролесил, сколотив вокруг себя шайку, таких же, как он сам, хулиганов. Они разоряли огороды, пугали жителей. Люди, конечно, пытались с ним воевать и жаловаться на него отцу, да только отец единственного своего сына любил и шибко не бранил, а творить самосуд людям было не с руки – мельник на всю округу был один, и ездить, случись чего, в город или дальнее село, не у каждого была возможность. Этим Ванька и пользовался. И уж где и как он высмотрел (ведь и на посиделки-то она не бегала) Ладу, да только приглядел он её себе в невесты. Он доставал девчонку, где только мог, караулил, насмехался, зубоскалил, всё пытался зажать да общупать. Лада каждый раз отбивалась от противного парня, хлестала его, то прутом, то крапивой, да только тому всё нипочём, ещё больше раззадоривался он от её сопротивления.

– Всё равно моей будешь, – ржал он.

Вот и сейчас дружки его, верхом на лошадях, оттеснили девчонок, подружек Лады, в сторону, а Ванька-щербатый прижал к стволу старой раскидистой липы Ладу и пытался её поцеловать. Корзина Лады валялась рядом. Девушка, с испугом прижав руки к груди, смотрела на Ваньку ненавидящим взглядом, а тот с ехидной улыбкой что-то выговаривал ей. Влас, не помня себя, бросился вперёд, а Ванькины архаровцы, продолжая оттеснять девчонок, громко гоготали и сплёвывали на землю. Влас подбежал как раз в то время, когда Ванька уже приблизил свою противную морду к лицу Лады. Он схватил негодяя за плечо, развернул к себе, и с размаху врезал ему прямо в мерзкую щербатую рожу. Тот отлетел в сторону и упал на землю, Влас сломал ему нос, и по подбородку Ваньки стекала теперь алая струйка крови.

– Тебе чего надо от неё, скотина? – сведя скулы, тяжело дыша и багровея, спросил Влас громким шёпотом, заслоняя тем временем собой Ладу.

– А-а, защитничек явился, – сплёвывая кровь, рассмеялся злобно Ванька-щербатый, поднимаясь на ноги, и кидаясь на Власа.

Завязалась борьба. А в это время друзья Власа, стянув с лошадей приятелей Ваньки, уже принялись метелить их, что есть мочи. Пыль стояла столбом, сбежались местные жители, кто ахал, кто пытался растащить драку, кто и сам, увидев, кого бьют, присоединился к драке и с удовольствием отвешивал тумаков надоевшим всем хулиганам. Девчонки, словно испуганные воробушки, сбились в стайку, и, молча хлопая ресницами, смотрели во все глаза на эту заварушку.

– Влас! Влас! – закричала Лада, – Там Макарушка!

– Макар? – спросил Влас, – Где?

Макарушка был самый бедный парень в деревне, жили они вдвоём с матерью своим огородом, а летом нанимался он пасти лошадей, ходил в ночное, тем и жили. Вот и сейчас повёл он деревенский табун в луга, но не успел выйти из деревни, как увидел у околицы, что Ванькина шайка обижает девчат, и бросился на помощь девушкам. Только силы были неравны, Макара сбили с ног, сильно избили и бросили в придорожную канаву, где он сейчас лежал без сознания. Умные же лошади никуда не уходили без своего пастуха и взволнованным ржанием искали его, беспокойно топчась на месте.

– Макарушка, что они сделали с тобой, изверги? – подскочила к нему Лада, упав рядом с ним на колени, и со страхом ощупывая его голову и грудь.

Тот застонал, и Лада, сорвав с головы платок, принялась обтирать его лицо. Он весь был в крови.

– Влас! – позвала она, – Надо Макара к бабушке нести!

Ванька-щербатый, уловив момент, пока Влас отвернулся, быстро вскочил на своего коня и ускакал в деревню. Его шайка стремглав понеслась за ним.

– Ироды проклятые! – закричали девчонки им вослед, – Никакого покоя от вас нет!

– Давайте-ка, ребята, поднимем его потихонечку, – сказал Влас, и они с друзьями взяли Макара и понесли его в деревню, в дом бабушки Пелагеи.

Лада шла рядом и держала Макара за руку. Табун потянулся вслед за своим пастухом.

Увидев Макара, бабушка Пелагея заахала, забегала по избе и принялась готовить свои отвары, отдавая указания Ладе.

– А ты, Влас, ступай к матери Макара, скажи ей, что он у нас, да не пугай её сильно, всё хорошо с ним будет. Тут не столько страха, сколько крови, лицо оно завсегда кровянистое.

– Ничего, попомнят они ещё меня, – процедил сквозь зубы Влас, и, резко развернувшись, вышел из избы.

А бабушка Пелагея с Ладой принялись врачевать Макара, тот стонал, не открывая глаз, веки заплыли, губы спеклись.

– Бабушка, – заплакала Лада, – Что они с ним сделали?

– Да не реви, обойдётся всё, на вид только страшно, лёбра они ему попортили, вот и болезно очень. Видишь, синяки какие у него на груди? Я перевяжу сейчас, чтобы они не ходили туда-сюда, поправится Макар. Главное покой, отлежится и поправится. Он молодой, крепкий.

В это время домой вернулся Влас.

– Лада, – позвал он негромко, – А ну, идём, поговорим.

– Ступай-ступай, – велела бабушка, – Я тут и сама управлюсь.

Влас с Ладой вышли из избы, сели на крылечко, рядом друг с другом.

– Ну, рассказывай.

– Что рассказывать, братик?

– Как и что там у вас получилось?

Лада поведала Власу, что едва они подошли к деревне, как на околице встретили их парни во главе с Ванькой-щербатым, они сразу оттеснили её подружек в сторону, а Ванька прижал Ладу к дереву и стал лапать, говоря, что он всё равно на ней женится.

– Как это женится? – не понял Влас.

– Да он давно уже ко мне пристаёт, – слёзки закапали из глаз девушки.

– А чего же ты молчала?

– Да не люб он мне.

– Да я понимаю, что не люб, – отрезал Влас, – Чего же ты мне-то не сказала, что он к тебе пристаёт? Я б ему давно уже рыло его щербатое свернул.

– Вот этого я и боялась, – прошептала Лада, – Ты ведь вон какой, большой да сильный, а что, если бы ты прибил его сразу?

Приговаривая, Лада украдкой всё поглядывала с тревогой в приоткрытую дверь избы.

– А ну-ка, погляди на меня, – сказал Влас, взяв сестрёнку за подбородок и ласково развернув её личико к себе.

Лада подняла на него свои вспухшие от слёз глаза и Влас сразу всё понял.

– Ты любишь Макара, – улыбнулся Влас.

– Откуда ты узнал?

– Хм, ты забыла, кто моя бабушка? Я ведь тоже немного понимаю.

Лада смущённо улыбнулась, опустила взгляд и покраснела.

– Ладно, можешь ничего мне не рассказывать, – улыбнулся Влас, – Беги, давай, в избу.

Последующие три недели Макар провалялся в избе Пелагеи, бабушка лечила его, а в это время Влас пас табун вместо Макара, чтобы деревня не оставалась без пастуха. Мать Макара прибегала к ним, навещать сына, плакала. Все деньги и продукты, что платили люди, Влас отдавал ей.

– Да как же так? Ведь это ты заработал.

– Ничего, нам хватает, а вам нужно, возьмите.

Мать Макара падала ему в ноги, плакала, благодарила. Власу всё это было и неприятно, и стыдно, но приходилось терпеть и смиряться, принимая её искренние слова благодарности.

В один из дней Влас решился поговорить с бабушкой.

– Бабушка, разговор у меня к тебе есть.

– О чём же?

– Надо бы нам поженить Макара и Ладу, любят они друг друга.

– Хм, – улыбнулась бабушка, – Заметил? А я уж давно это прознала. Всё знаю.

– Что ты знаешь? – не понял Влас.

– Так тяжёлая ведь она!

– Кто?!

– Лада.

– От кого?

– От Макара. Давно уж они любятся. А ты и не знал ничего, эх ты, – покачала головой бабушка, усмехнувшись, – Береги Ладу, чует моё сердце, что-то плохое готовится…

ГЛАВА 36

Лада летала, как на крыльях, Макар поправился, бабушка Пелагея подняла его на ноги, даже следа не осталось от тех хворей, что причинили ему Ванькины дружки, и парень уже снова ходил пасти табун. Лада приходила к нему по вечерам, приносила в льняном узелочке обед: картошку, луковицу, краюху хлеба да крынку молока. Они сидели в тени деревьев, разговаривали, обнимались, смеялись. Лада была счастлива. Да, она тосковала по родителям, и не было ни дня, чтобы она не вспомнила своих милых тятю и матушку, но любовь бабушки Пелагеи, Власа и Макара покрывала её боль с лихвой. А ещё тихая и сладкая радость того, что она носила под сердцем дитя от любимого человека. Да и матушка Макара, женщина сердечная и кроткая, была ласкова с Ладой и надеялась заменить ей настоящую мать, обогреть своей заботой сироту. По осени, как только леса да сады оденутся в золото, хотели они сыграть свадьбу. Родить Лада должна была под самое Рождество, когда земля уже укроется белой периной. Сейчас же фигура её уже начала округляться, и бабушка Пелагея сшила ей широкий сарафан, чтобы не было заметно живота, и люди не болтали языками.

– Ничего, Ладушка, ничего, моя хорошая, ты не переживай, вот по осени обвенчаем вас, свадьбу сыграем и венец грех покроет.

– Ты прости меня, бабушка, что так вышло, – винилась Лада перед старушкой, краснея и опуская глаза.

– За что прощать? За любовь? За любовь прощения не просят. Вот кабы он ссильничал тебя.

– Что ты, что ты, бабушка! – воскликнула с испугом Лада, – Макарушка на такое не способен!

– Да знаю я, что не способен, – ответила Пелагея, – Он с детства такой, добрая душа, нараспашку вся, он и мухи-то не обидит, не то что животное какое, скотинушку. А кто к скотине с душой да лаской, тот и к людям эдак же. Такой человек не бывает злым.

Пелагея помолчала, вздохнула тяжело:

– Тревожно мне что-то за тебя, моя девочка.

– А что так, бабушка?

– Да сама пока не пойму, но сердце у меня не на месте.

Время подошло к осени. Наступили первые дни сентября, что в народе хмуренем да зоревником кличут. Заморосил дождичек, протянулся серыми нитями от небес до земли: до убранных полей да огородов, до леса тёмного, что мхами да влагой покрылся, до избушек притихших в ожидании первых заморозков. Потянулись длинной стаей птицы по серому небу, печально и протяжно крича на прощание: «До новой весны!»… Сумерки стали гуще, а ночи длиннее и темнее. В одну из таких осенних, длинных ночей, Лада вдруг с криком проснулась и резко села в постели. Ей приснился страшный сон. Вся рубаха девушки взмокла от холодного пота. Её трясло. Бабушка Пелагея внимательно посмотрела на внучку, подошла и села на постель Лады, хотела было расспросить её о кошмаре, о том, что же ей привиделось, но Лада только молчала и с тревогой поглядывала в окно. В эту ночь разразилась страшная буря. Внезапно налетевший ветер загудел в ветвях деревьев, закачал стволы, пригнул их к земле, иные деревья не выдерживали, и с жалобным треском ломались. Ветер пригнал чёрные тучи. Густые, как смола, они закрыли лунный свет и звёзды, и стало темно, как в глубокой бездонной яме, как в вечной тьме ада. А после с неимоверной силой хлынул дождь, застучал по крыше и стенам, заколотился в окна. Грохот грома заглушал всё вокруг, вспышки молний освещали избу, разрезая, рассекая плоть неба своими острыми пиками.

Пелагея поспешила во двор, чтобы закрыть ставни и пропала. Лада заволновалась.

– Что же такое? Отчего так долго бабушки нет?

Она глянула на Власа, ворочающегося в своей постели, спустила ноги с кровати, встала и вышла в сени. Тут буря была ещё ближе и страшнее, всё выло, гремело и стучало. Лада толкнула дверь и оказалась на крыльце. Стояла непроглядная тьма. Косые струи дождя хлестали в лицо. Очередная вспышка молнии озарила двор, и Лада увидела, наконец, бабушку, та лежала в луже грязной воды под самым окном.

– Бабушка, милая, что с тобой? Ты жива? – в испуге бросилась к ней Лада.

– Плохо мне что-то, дочка, помоги мне до избы дойти, – еле выговорила Пелагея.

Лада сбегала в дом за Власом, тот выскочил во двор, подхватил на руки невесомую, сухонькую старушку. Принеся её в дом, они уложили старушку в постель, переодели в сухое. Пелагея приоткрыла глаза, тяжело дыша, обвела взглядом внуков:

– Лада, ты садись вот тут, рядышком со мною, и не отходи от меня, а ты, Влас, приготовься, что-то сегодня будет. Силы у меня уже не те, я вас защитить не смогу.

Дождь хлестал, как из ведра. Лада и Влас, притихшие и опечаленные, сидели возле любимой своей бабушки и глядели на неё, слушая вой бури за стеной. Пелагея же лежала молча, прикрыв глаза, и непонятно было, дышит ли она вообще, так незаметно и слабо было движение её груди. Лада утирала слёзы, бежавшие ручьём по её щекам. Влас, стиснув зубы, сидел задумавшись. Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Но молнии всё продолжали сверкать, и огни их видно было даже сквозь плотно прикрытые ставни. Одно окно так и осталось незакрытым, Пелагея не успела до него дойти, а Ладе с Власом уже было не до того, когда они нашли свою бабушку без чувств. Грохот грома сотрясал дом.

– Влас! – Пелагея резко открыла глаза, и, глядя в потолок, громко и ясно позвала внука.

– Да, бабушка, я здесь! – Влас сорвался с места, и встал на колени рядом с постелью старушки.

– Закрой двери, Влас, и не впускай никого, кто бы ни постучался.

– Бабушка, что происходит? – с тревогой спросил он.

– Не могу тебе сказать, не в силах я больше. А ты, моя девочка, – обратилась она к Ладе, – Не отходи от меня ни на шаг и держи меня за руку. Крепко держи!

Молния всё так же полыхала, гром гремел, продолжалась сухая гроза, и в один момент раздался вдруг такой страшный треск, что Лада закричала от страха, ей показалось, что их изба раскатилась по брёвнышку – это молния ударила в старую липу, росшую возле их дома, и развалила её пополам до самых корней. Липа загорелась. И в этот миг бабушка Пелагея испустила дух. Лада всё это время держала её за руку.

– Бабушка! – вскрикнула Лада.

Влас метнулся к ним, но в тот же миг услышал страшной силы стук в дверь.

– Кто там ещё? – крикнул он.

Лада замерла в ужасе, вжавшись в бабушкину постель, и не выпуская её ладошки из своих рук.

– Да кто надо, гости пришли! – донеслось из-за двери.

– Сваты! – подхватил второй голос, вслед за которым раздался громкий язвительный хохот.

Одновременно с ответом в окна дома градом полетели камни, застучали глухо по ставням, один из камней угодил в окно, оставшееся незапертым, стекло со звоном разлетелось на осколки и посыпалось на пол, затрещала рама.

– Эй! – вновь раздался снаружи чей-то крик, – Отворяй!

– Чего вам надо? – крикнул Влас.

– Невесту нам надо! – донеслось в ответ.

Влас узнал голос Ваньки-щербатого.

– Какая она тебе невеста? Свинья тебе невеста или жаба болотная!

– Ну, это мы ещё поглядим! Подавай нам свою красавицу! Или сам виды на неё имеешь?

Влас, сжав кулаки, кинулся к выходу, но его остановил крик Лады:

– Стой, Влас! Бабушка не велела отворять.

И тут в комнате запахло палёным.

– Что это, Влас? – Лада отпустила бабушкину ладонь и подбежала к окну, – Ах! Наш дом горит!

– Подожгли сволочи, – процедил Влас сквозь стиснутые зубы.

Он быстро подошёл к Ладе, взял её за плечи, развернул к себе:

– Лада, тебе нужно бежать. Собирайся, и беги через чёрный ход, который бабушка делала.

– Я не пойду, а как же ты? Я не брошу тебя! Нет! – в испуге затрясла головой Лада.

– Со мной всё будет хорошо, – Влас обнял названую сестру, почувствовав, какой большой уже стал у неё живот, а ведь под сарафаном и незаметно было почти ничего, даже деревенские люди ни о чём до сих пор не догадывались.

– Я тебя найду, Ладушка, беги, спасайся, а мы с Макаром тебя потом найдём.

– Боженька, что же мне делать? – заплакала Лада.

– Бежать, Лада, – повторил Влас, – Не медли, иначе быть беде. А я справлюсь, ты обо мне не думай.

Лада кинулась к сундуку, быстро собрала небольшой узелок, накинула тёплую, меховую душегрейку, повязала на голову платок, и, подняв крышку в полу, скользнула в подпол. Там, в одной из стен был вырыт широкий лаз, который прошлым летом сделала бабушка, словно предвидя будущее, и то, что лаз этот однажды понадобится. Лада помедлила мгновение, и, широко перекрестившись, подхватила живот и полезла в темноту. Вскоре она выбралась на свежий воздух за забором их дома, где начинался, всё сильнее сгущаясь, тёмный лес. Лада поднялась на ноги и бросилась бежать меж редких деревьев к полосе леса. Остановившись на опушке, она оглянулась назад. Там, позади, поднималось высокими языками пламя, их избу всё больше и больше охватывал огонь. Слышались крики, стуки и треск пожара. В последний раз окинув взглядом родную избу, Лада устремилась в гущу леса, всё дальше удаляясь от деревни…

***

– Вот так вот и получилось, – сказал Влас Надийке, которая, с полными слёз глазами, не моргая, слушала своего крёстного.

– А что же было дальше? – спросила она дрожащим голосом.

– Дальше? – Влас помолчал, – Они сожгли наш дом. Я успел выбраться через тот же лаз, что и Лада, но сильно надышался дымом и чуть не умер. Еле-еле отходили меня добрые люди, которые нашли меня позже на опушке леса и принесли в деревню. Бабушка моя сгорела вместе с домом. Но мы всё равно смогли найти на пожарище её останки, и похоронить их на деревенском погосте. Ваньку-щербатого с его дружками посадили, сдали их в полицию.

– А мой отец? – еле слышно, с надеждой в голосе, спросила Надийка.

– Отец твой, Макар… В тут ненастную ночь они заманили его на мельницу, убили и утопили. Они потом признались в этом на суде. А я, собрав свой нехитрый скарб и инструменты, отправился в путь, искать твою маму. Сердце мне подсказывало, куда идти. Как только я приближался к нужной тропке, дороге иль перекрёстку, оно начинало биться сильнее, и в груди становилось так горячо-горячо. А ещё, моя бабушка во сне указывала мне верную дорогу. Я очень долго шёл, время бежало, а я всё шёл и шёл, неведомо куда, и повсюду спрашивал про Ладу, описывал её, но никто её не видел, и не знал. Прошло уже несколько лет, а я всё не мог найти её след.

Когда же я однажды добрался до вашей деревни, то увидел на улице тебя с бабушкой, и онемел, ты была вылитой Ладой в детстве, ты очень похожа на свою маму, Надийка. Но, конечно, я сомневался. И потому я и остался в этой деревне, чтобы понять, ты ли дочь Лады, моей названой сестрицы. А позже, в одну из ночей, мне приснилась бабушка, она указала мне на тебя и подтвердила мои догадки, сказав, что ты и есть Ладина дочка. Позже, на стене в твоей комнате я увидел портрет девушки, это была Лада. Ты, не зная своей матери, изобразила её в точности. Дар моей бабушки перешёл в момент её смерти к Ладе, а затем, видимо, к тебе, Надийка.

– Вот эту картину, – Влас взял в руки картину, – Нарисовала мне Лада на мои именины, она сказала, что эта девушка будет моей судьбой. Это единственное, что я захватил тогда с собою из огня, когда уходил из пожара. И теперь ты понимаешь, что я испытал, когда ты подарила мне точно такую же, только вышитую картину, и почему я был так ошарашен, что не смог с вами говорить в тот день.

– Да, – кивнула без слов Надийка.

– Помнишь то воскресенье, когда к нам в деревню впервые приехала Лидия Николаевна? Вы пришли все вместе на строительство, к часовне, и Лидия Николаевна, Лидушка, – Влас с любовью посмотрел на невесту, – Ушла на обрыв, чтобы полюбоваться с высокого берега рекой. Вот тогда-то, в ту минуту, и встала перед моими глазами картина Лады и твоя вышивка, Надийка, ведь они были точным изображением этого самого момента, Лидия в голубом платье, река, берег, небо… тогда-то я и осознал, что Лидия моя судьба. Всё сложилось в единое целое. Я был так потрясён, что не мог говорить.

Влас обвёл всех взглядом, полным боли и тоски.

– Вот вы и услышали мою историю, мои родные, и теперь знаете обо мне всё. Я ведь обещал вам всё рассказать, когда придёт время, – обратился он к Захарихе.

Та закивала, вытерла слёзы и принялась за свой рассказ. Она поведала Власу, как появилась в её доме Надийка.

– Ты прости меня, Влас, что долгое время не доверяла я тебе, сторонилась тебя, и была груба с тобой, – обняла старуха Власа.

– Да что там, – махнул он рукой, – Вы заботились о Надийке и оберегали её от всех. Я ведь всё понимаю.

Он вытер рукавом рубахи слёзы, что катились по его щекам:

– Вы покажете мне могилу Лады?

– Покажу.

Надийка не плакала, она молча смотрела на Власа, а в её глазах так и стояли, застыв, две огромные слезинки, как прозрачные хрустальные бусины. Она не знала что сказать, не знала, что думать, мысли путались в её голове, кругом была будто бы белая пелена. Но девушка твёрдо ощущала одно – в её жизни всё будет хорошо, и Лада действительно её мама, таких совпадений просто не бывает. Всё, что рассказал им Влас – это чистая правда.

ГЛАВА 37

Наступила весна. На дворе стоял ласковый май, утопающий в кружевной свежей зелени юной листвы. В один из дней в деревню приехали люди из города, во главе с батюшкой. Старенький священник, как и обещал, всё устроил, и сейчас все они – Захариха, Надийка, Влас, Лидия Николаевна и городские – сели на телеги и тронулись в сторону леса, туда, где была похоронена Лада. Останки Лады привезли в деревенскую часовню, что к тому времени уже была достроена, и батюшка отвёли над усопшей чин отпевания, а затем Ладу похоронили на погосте, на святой земле. На похороны собралась вся деревня. Теперь уже можно было не бояться и не скрывать правды, и Захариха поведала людям историю Надийки, что столько лет она хранила лишь в своём сердце, живя в постоянном страхе, что её могут осудить за то, что это она погубила ту молодую женщину и украла её ребёнка. Сейчас же на душе у Захарихи, несмотря на слёзы, льющиеся градом по её морщинистым, впалым щекам, наступил, наконец, долгожданный покой и умиротворение. Она была рада, что Лада теперь не безвестная незнакомка, что они узнали её судьбу и её личность, радовалась тому, что душа бедной молодой женщины упокоится теперь с миром и молитвами на кладбище, а не останется безвестной могилкой под старой разлапистой елью в дремучем лесу.

Надийка плакала беззвучно, стоя на коленях у могилы матери. Мария и Глафира стояли позади неё, не смея вмешаться, Надийка должна была отплакать эти слёзы раз и навсегда, отпустить своё горе, облегчить и свою душу и душу матери, не удерживая её, не томя своей безмерной скорбью. Влас, опираясь на палочку, сидел на низеньком табурете рядом с Надийкой и плакал так, как могут плакать только мужчины. Слёзы стекали по его исхудавшим после болезни щекам и прятались в окладистой пшеничной бороде. Он смотрел на гроб, в который положили останки Лады, а перед глазами его стояла весёлая смешливая девчонка с русой косой, в голубом сарафане колокольчиком, и с красной лентой в косе. Она улыбалась ему и кивала головой, словно успокаивая и благодаря за всё, что он для неё сделал, и, прося позаботиться о её доченьке Надийке.

Вся деревня, собравшаяся на погосте, не могла сдержать слёз, наблюдая за похоронами этой несчастной молодой женщины, судьба которой была так жестока с нею – сначала она потеряла родителей, потом, хоть и не успела она о том узнать, своего жениха, а вскоре погибла и сама родами. Кто знает, окажись она в тот момент рядом с человеческим жильём, быть может и спасла бы её повитуха, но до деревни она не успела дойти, и роды застали её в лесу, тем более, что родилась Надийка раньше положенного срока и Лада не ждала ещё родов. Как она вообще оказалась так далеко от родных мест, этого теперь уже не мог сказать никто. Надийка, не замечая никого, смотрела только на гроб, о чём она думала сейчас, что творилось в её сердечке, не знал никто, можно было только представить силу её скорби, ей казалось, что сейчас она снова, во второй раз потеряла свою маму, теперь уже навсегда, ведь всё же, все эти годы, несмотря на откровение Захарихи несколько лет назад, Надийка в глубине души всё же продолжала хранить надежду на то, что мама её жива, хотя это и было невероятным.

Наконец, прощание было закончено, гроб опустили в могилу, и люди, подходя длинной вереницей по очереди к разверзшемуся земляному чреву, бросали по горстке землицы вниз, и та с глухим стуком ударялась о крышку гроба, отдаваясь болью в сердце. Поднялась на ноги и Надийка. Внезапно, она вдруг замерла на месте, и, широко распахнув глаза, уставилась в одну точку, туда, где чуть в стороне от могилы, росли рядышком две берёзы.

– Надийка, что с тобой? – подскочила к ней Захариха, она испугалась того, что девушке сделается сейчас плохо, как бывало с ней уже не раз в моменты сильных душевных потрясений. Но Надийка ничего не ответила старухе, а неожиданно улыбнулась широко и радостно.

– Господи, помилуй, – вымолвила Захариха, – Точно неладно с девкой. Как бы вовсе умом не тронулась с волненья. Не надо было ей глядеть на мощи. А она упрямая, заладила, нет да нет, всё видела, кости материны на её глазах в гроб-те укладывали. Дура я, дура.

Она обняла Надийку и хотела было отвернуть её от того места, куда она так пристально смотрела, но тут вдруг девушка воскликнула, продолжая улыбаться сквозь слёзы:

– Бабушка, ты видишь? Ты это видишь?!

– Что, милая, что я должна видеть? – всполошилась старуха, хватая Надийку за руки.

– Там мама моя стоит! – громко произнесла девушка, и люди со страхом и любопытством замерли и уставились на неё.

– Где, Надийка?

– Да вот же, вот, бабуся, как ты не видишь? Вот, под берёзами. На ней сарафанчик голубенький, коса длинная, красной лентой перехвачена. Она мне улыбается и благословляет.

Надийка смотрела, не отводя глаз.

– Господи, помилуй! – вновь прошептала Захариха и перекрестилась, изо всех сил таращась на берёзы и пытаясь хоть что-то разглядеть, но ничего не было ей видно, кроме травы, да высокого репейного куста.

– Видать, только Надийке дано увидеть духовными очами свою матушку в силу дара своего. Милость это ей Божия, в утешение.

Надийка протянула вперёд руку ладонью вверх и так застыла.

– Бабушка, – прошептала она, – А ты знаешь, кто рядом с нею стоит?

– Кто?

– Парень молодой, да такой красивый, глаза у него такие добрые-добрые, смеющиеся, как щёлочки, он в белой рубахе, а волосы у него тоже русые, как у мамы. Он тоже меня крестит, благословляет.

Надийка ахнула:

– Это мой отец, бабуня! Это тятенька мой!

Девушка постояла так ещё мгновение, а затем, в порыве, горячо прижала обе ручки к сердцу, словно принимая, как некую осязаемую вещь, родительское благословение. Всё это действо продолжалось какие-то минуты, а на погосте стояла полная тишина, люди, затаив дыхание, наблюдали, то переводя взгляд на Надийку, то на берёзы. Но никто из них не видел ничего того, что открылось девушке. И вдруг раздался голос мальчишки лет десяти, Гришки Прохорова, он показывал пальцем на небо и подпрыгивал на месте от восторга и нетерпения. Люди подняли головы и увидели, как над ними кружат в голубом чистом небе два белых лебедя. Откуда они взялись, и когда прилетели, никто не понимал.

– Чудо Божье, – зашептался народ, бабы закрестились.

Все смотрели, приложив ладони к глазам от солнца, на этих прекрасных птиц, а они танцевали, кружились в небе, то припадая вниз, то поднимаясь выше, и, наконец, широко взмахнув крыльями, взвились стрелой, и пропали в чистой прозрачной выси.

– Улетели, – прошептала Захариха и утерла глаза.

Все разом заговорили, зашумели и принялись расходиться с кладбища, обсуждая случившееся. Пошли домой и Надийка с Захарихой, и Влас с Лидией Николаевной…

***

Время не стоит на месте. Жизнь берёт своё, всё проходит. Никогда не забываются горести, что случились с нами, но приглушаются ходом времени, остаются тихой грустью в сердце, которую мы проносим через весь свой путь до конца своих земных дней.

Надийка выросла. Батюшка, как и обещал, с помощью своих связей, устроил девушку в художественное училище в городе. Захариху забрали жить к себе Влас и Лидия Николаевна, тем более, что у них, один за другим, народились два прекрасных мальчика, а третьей родилась девочка, которую назвали Ладой, в память о названой сестре Власа.

Надийка стала известной художницей и вышла замуж за хорошего, доброго человека. Захариха даже успела понянчить их первую доченьку. Но и вышивальное ремесло Надийка не оставила, в память о своей маме и бабушке – рукодельницах, умерших такими молодыми. Она вышивала картины так же прекрасно и живо, как и рисовала их, и они разлетались по всему свету, а вслед за ними летела слава их чудесного благолепного действия, порой эта покупка меняла всю судьбу купившего её человека. За картинами Надийки была очередь, и каждому она вышивала то, что считала нужным, никогда не вышивала она на заказ по эскизу покупателя, и люди это знали.

Надийка с мужем приезжали в родное село, которое к тому времени сильно разрослось, и она даже участвовала в росписи стен нового храма, который построен был рядом с той часовней, что поднимали в её детстве всем миром. Надийка увлечённо рассказывала землякам о своей работе, о том, откуда черпает она вдохновение, о том, кто живёт на её полотнах. Очень часто Надийка рисовала волков, тех самых, что спасли ей жизнь. Это были любимые её животные.

Захариха умерла тихо и спокойно, во сне, в возрасте почти ста лет. Надийка, приехавшая на похороны из города, беззвучно плакала, целовала холодные руки своей любимой бабушки, женщины, которая спасла её и выходила, и всю свою жизнь любила её, как родную внучку. Влас выстругал Захарихе большой, красивый, резной крест из дерева. Упокоили Захариху рядом с той, что принесла в этот мир её любимую внученьку, её Надийку.

Надийка до последних дней сохранила ту икону, что подарила ей нищенка, хотя она была уверена в том, что это была сама Богородица, так сказала ей незадолго до смерти её бабушка. А близкие к своему уходу в мир иной люди, как известно, часто видят и знают больше, чем дано остальным.

Вот так нить судьбы переплела пути людей, которые должны были быть вместе с ранней юности, а нашли друг друга уже в зрелом возрасте. Никто не знает, куда приведёт нить судьбы каждого человека, в какие узелки она завяжется, а где будет стелиться гладко, но она есть у всех – у одних белая, у других чёрная, а у третьих цветная. И у каждого из нас свой путь, не бывает двух похожих, одинаковых. И каждый должен пройти свой путь сам, нельзя переложить или подарить свою нить судьбы другому. А икона та, говорят, и по сей день хранится в семье Надийки и передаётся, как драгоценная семейная реликвия из поколения в поколение.

(Конец)

Content

Нить судьбы
Елена Воздвиженская
Елена Вакуленко

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37