Бабка Котяжиха

Елена Воздвиженская

Елена Вакуленко

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2022

© Елена Вакуленко, 2022

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-0207-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Как бабка Котяжиха с ведьмой боролась

На высоких берегах, посреди полей золотых да лугов цветистых, недалёко от тёмного леса, стоит деревня Ильинка. Живут там люди разные – и добрые, и не очень, и приветливые, и угрюмые, и весёлые и тихие, как и везде на белом свете. Да только хороших-то людей всё больше, чем плохих, так уж Богом заведено. И как во всякой деревеньке, случаются в Ильинке той всякие чудные истории, много их, вон, что звёздочек на небосклоне, когда над Ильинкой раскидывает ночь черничное своё покрывало, одну из них я вам сегодня и расскажу.

Почти у самого озера изба стояла, хорошая изба, крепкая. И жила в той избе семья – мать Настасья, отец Яков, да дочка Прасковья, по-деревенски – Парунька, значится, девчонка ладная да гоженькая, коса ниже пояса, глазки голубеньки. Держала семья корову, как без неё в деревне-то? Уж до чего замечательная корова! Ночкой её звали. Молока давала много, густого да жирного. И сливки мать делала из того молока, и сметанку, и творожок, и маслице. И самим вдоволь хватало, и людям на продажу оставалось. Любили они свою кормилицу-матушку, а больше всех Парунька коровушку любила, они с ней и выросли вместе. И гладила-то Парунька Ночку, и чесала, и сенца послаще давала, и пасла её, когда та тёлочкой была махонькой и в стадо ещё не ходила.

И вдруг – беда, как гром среди ясного неба! Захворала Ночка! Невесть какая хворь на животинку напала. Вернулась она вечером из стада, а молока-то и нет, пустое совсем вымя. Ну да ладно бы только это одно, так ведь не то что-то с Ночкой – мычит она страшно, будто стонет, в руки не даётся, хвостом машет, брыкается. Чуть позже видит мать – вроде как вымя набухло, молоко пришло. Решила подоить. Обмыла вымечко, ведро подставила, потянула – и обомлела… Из вымени вместо молока кровь одна идёт. Назавтра Ночку в стадо не погнали, в хлеву оставили. Стоит коровушка сама не своя, и у Паруньки слёзы на глазах – что делать? Чем помочь родненькой кормилице? Об те года врачей звериных ещё и в помине не бывало, да ещё в глуши такой, в глубинке Руси-матушки. День, проходит, второй, третий, всё хуже коровушке. Да тут и осенило семейство, нужно бабку Котяжиху на помощь звать! Уж коли не она, так и никто не поможет.

Бабка Котяжиха, как говаривали деревенские, занималась «всякими делами». Могла и сглаз снять и постылого отворожить, и боль зубную заговорить, и кость вправить, и лихорадку прогнать. Посылает Настасья Паруньку к бабке, та и жила-то через три дома, вовсе недалёко. Пришла бабка Котяжиха, зашла в хлев, к коровке подошла. Погладила по бокам, по головушке, пошептала что-то ей на ушко, а Ночка слушает внимательно, прямо в глаза смотрит и кивает, а после мычать принялась жалобно, протяжно, будто жалуясь да помощи прося.

– Значит вот что, девка, – говорит бабка Котяжиха Паруньке, – Завтра вечером, как пастух стадо в деревню погонит, бери ты два ведра, да ступай на озеро. В ту сторону с пустыми вёдрами пойдёшь, а обратно с полными, да смотри, кто к тебе первый подойдёт, чтобы ни слова, ни пол-слова ты с этим встречным не обмолвилась! А будет это обязательно женщина. Станет она тебя и уговаривать, и расспрашивать – ты молчи. Хоть бить начнёт, иди себе к дому и молчи, воду неси.

– Что делать? – говорит мать, как ушла Котяжиха, – Надо, Парунька, спасать кормилицу. Сделаем, как бабка велит, а там видно будет.

На том и порешили.

На следующий день к вечеру пришла к ним бабка Котяжиха. Взяла Парунька вёдра да коромысло и отправилась к озеру за водой. Идёт она и дивится – на улице ни души. А ведь время вечернее, бойкое, сейчас хозяева выходят пастуху навстречу, стадо встречают, да и когда в деревне тихо бывает? Целый день то ребятишки бегают, то взрослые по делам хлопочут, а тут – тишина и никого вовсе нет. Набрала Парунька воды и повернула к дому. Вдруг, откуда ни возьмись, словно чёрт из табакерки, выскакивает из-за угла соседка их ближняя. Подлетела к Паруньке и ну вокруг виться, ну приговаривать:

– Парунька, а куда ты ходила?

– Парунька, а где ты была?

– Парунька, а вы что, стирать под ночь собрались? Для чего воду несёшь?

Идёт Парунька, молчит, помнит она наказ бабки Котяжихи, зубы только крепче стиснула, чтобы не сболтнуть ненароком слово какое, да пальцы на коромысле сжала добела. А соседка не унимается:

– Парунька, да дай хоть вёдра подсоблю донести, ведь тяжело тебе! Парунька то, Парунька сё…

Но вот и изба родимая, толкнула Парунька калитку ногой, а соседка змеёй вертанулась, да вперёд проскочила. А тут в избе дверь распахнулась и выходит на крыльцо бабка Котяжиха. В руках у ей нож большой.

– Не наш нож, – отчего-то подумалось Паруньке.

Подняла бабка Котяжиха руку, да махнула ножом крест-накрест перед соседкой, та и застыла столбом, не может дальше-то идти. А Парунька бегом с вёдрами в хлев, бабка Котяжиха за нею, да отцу Якову и матери Настасье и наказывает:

– Идите в избу, да глядите, кто стучать будет, никому не отпирать! Хоть дверь будут вышибать, молчите.

Стала бабка Котяжиха той водой коровушку обмывать. Обмывает, а сама приговаривает что-то, шепчет, гладит Ночку. А та смирно стоит, понимает, что ей помочь хотят. А Парунька ног не чует, в глазах замельтешило, голову повело, задрожала она, что осиновый лист на ветру, всё поплыло перед ей, мочи нет.

И чем больше бабка читала, тем сильнее соседка в дверь колотила. Тарабанит кулаками да кричит:

– Настасья, открой! Да что там у вас случилось?

– Парунька, отвори дверь!

То в дверь хлева застучит, то в стену, то снова к избе кинется, да только никто ей не отворил. А Ночка-то ожила, повеселела, замычала радостно, хвостом захлопала, притопывает и будто улыбается, полегчало ей, по всему видать.

Подошла тут бабка Котяжиха к Паруньке, в лицо глянула, дунула, пошептала, да и окатила с головы до пят той водой, что в ведре ещё оставалась. Как гора с плеч Паруньки упала, так легко стало да весело, с той водой вся зараза-то с неё слилась, видишь. Тут вмиг и соседка пропала, стихли все стуки, тишина кругом наступила. Вышли бабка Котяжиха с Парунькой из хлева, а на дворе уж сумерки, месяц рогатый с неба глядит, звёздный шатёр раскинулся. Наутро подоила Настасья коровушку, молока много, как и прежде! Не нарадуется семья. Погнали Ночку в стадо. Стала она на луга ходить, молочко приносить.

День-другой прошёл, слух по деревне разлетелся, что та самая соседка захворала. Так захворала, что слегла в постель. А бабка Котяжиха Настасье и говорит:

– Не вздумай навещать идти, иначе всё вернётся, да хуже прежнего, тогда уж и я ничем помочь не сумею.

Спустя неделю собрала Настасья в корзину яичек да молочка крынку, сметанки, да маслица и отправляет Паруньку к бабке Котяжихе:

– Ступай, дочка, отнеси бабушке угощенье за нашу Ночку.

Пришла Парунька к бабке, та по дому хлопочет, обрадовалась её приходу, чай пить усадила, разговор завела о том, да о сём. Тут Парунька и осмелела, да и спрашивает бабку Котяжиху:

– Бабуся, а что это было тогда?

Глянула на неё бабка с улыбкой и отвечает:

– Дак та соседка и сделала вам на коровку-то, али не поняла? Оттого и сама теперь хворает, что назад я ей колдовство её вернула. Ну да ничего, поболеет малость и поправится, на пользу ей наука будет, поделом. Завидовала она вам, вот что. А вот тебе, Парунька, ой как плохо было бы, коли не послушала бы ты меня тогда – заговорила бы с ней или дверь открыла. Коли корова бы не сгинула, так ты бы, Парунька, сама умерла, вот как. Но ты молодец, справилась, хвалю тебя!

***

Вот до чего зависть-то людская доводит… И брат на брата идёт, и сосед на соседа. Зависть она глаза застилает, сердце омрачает, лукавого тешит, радость тому, когда люди эдак-то живут, не по-Божески. Да только горе завистникам, ибо они соделывают себя чуждыми благости Божией.

Чудо на богомолье

А расскажу я вам сегодня, мои хорошие, как дед Яков из Ильинки на богомолье ходил.

Ну, это сейчас он, положим, дед. А в те времена, про которые я речь поведу, был он совсем молодым парнишечкой, не женатым даже. Было Якову годов семнадцать, когда собрался он с другими богомольцами в город Киев, в Киево-Печерскую лавру, святым мощам поклониться, со старцами побеседовать, коли Бог даст, да и просто исполнить давнюю свою мечту. Мальчонкой ещё, глядя на проходивших через их деревню странников с котомками, останавливающихся, бывало, в их избе на ночлег, решил он, что во что бы то ни стало сходит и он однажды в Киев ко святым местам. И вот наступил такой день, снарядился Яков в путь. А долго ли оно? Как бабушка его старенькая говорит:

– Нищему одеться – только подпоясаться.

Лапти обул, рубаху чистую с собою завернул, это чтобы, значится, на святой-то земле переодеться, в котомку заплечную каравай положил, матушкой испеченный, луковицу, да несколько картофелин. От маменьки с тятенькой благословение получил в путь-дорогу, да и подбился к идущим мимо паломникам. Так и пошли.

Ладно. День идут, другой, путь неблизкой, почти три тыщи вёрст. Да всё пешком. Обычай такой благочестивый, чтоб всю дорогу своими ноженьками пройти, вот как. Только уж хворым да старикам послабление было, где на подвозе, где и попутчики понесут…

С Яковом вместе семеро человек шло, трое мужиков, двое баб, да двое ребятишек, мальчишек лет десяти. Яков восьмой. Шли неспешно, день с молитвы начинали, завтракали, чем Бог пошлёт – сухариком ли с водой из ручья, яичком ли, коли кто подаст, хлебом с луковичкой. Затем снаряжались в путь, мимо лесов да деревень, мимо озёр да полей, мимо лугов да перелесков… А чтобы идти веселее было, песни поют да псалмы. А мальчонки-то оба на дудочке ещё умеют, подыгрывают. Ноги сами бегут. Где дождичек настигнет, под деревьями обождут, где жарко невмоготу станет – в речке искупнутся, а время скорёхонько катится, ровно колесо – день да ночь, сутки прочь. Идут наши страннички. Вечером старались поближе к жилью человеческому прибиться, до села какого али до деревни добраться, возле людей не так боязно, как в лесу, в те времена разбойники на дорогах орудовали. Коли попадёшься им, последнее снимут. У голого да нищего и то найдут, что забрать. Ничем не брезговали. Потому и старались паломники хоть под забором, да всё ж таки не на дороге ночевать. Встречались и добрые хозяева, кто на ночлег пускали в избу, не брезговали путниками. В то время странников привечали, ведь за ними ангелы шли.

А как хорошо-то идти по Руси-матушке! Дорога так и стелется, будто все святые тебе помогают в деле благом, по краям от дороги луга разноцветные стелются, что одеяло лоскутное, птицы поют-заливаются, славят Божий мир, в траве кузнечики стрекочут, дух стоит пряный, мёдом липовым разливается, там вон – поле пшеничное золотом под ветром волнуется-колышется, вдалеке река разлилась полноводная, широкая, свежестью веет от неё и прохладой, блики солнечные на волнах играют, а вон там, под пригорком – деревенька очередная, выплывают избы из утреннего тумана, или полуденного жара, или заката розового, и как картинки лубочные мелькает, кружится перед глазами жизнь люда простого многострадального… Идут наши богомольцы… Дальше и дальше… Мимо храма Божьего идут, остановятся, в земном поклоне головы приклонят, где и на службу зайдут, исповедаются да причастятся, а тогда и вовсе крылья за спиной вырастают, и ещё слаще путь и невзгоды земные, как услада на пути к главной награде – к миру душевному, ко Господу.

В ту ночь остановились Яков с попутчиками в одном постоялом дворе, хозяева пустили за копеечку, мол, много не возьмём. Ну, согласились богомольцы. Ночь пришла, уснули все сном крепким, безмятежным. И Яков уснул. И снится ему вдруг женщина прекрасная, в чудесном голубом одеянии, платье на ней длинное, небесного цвета, а сверху вроде как плаща какого, голова капюшоном прикрыта. Расшита одежда её каменьями драгоценными, и блестят они так, что глазам больно. Подходит та женщина к Якову и рукой машет, мол, идём, идём со мной! А Яков смутился, думает:

– Да куда же мне идти-то с такой богатой царицей? Верно не меня она зовёт.

А женщина не унимается, машет настойчиво Якову рукой, зовёт за собой и дальше показывает, вроде как вдаль куда-то. Ничего Яков не поймёт, что она от него хочет? Может подсобить чего надобно? Тут женщина ближе подошла, да как махнёт рукой перед самым лицом Якова, да так нетерпеливо, что он проснулся. Проснулся, сел на лавке и думает:

– Что это было? То ли сон, то ли явь? Чудо какое-то.

Одно понятно – знак это был.

– Уходить отсюда надо! – осенило его неожиданно.

Принялся он попутчиков своих тормошить, те не поймут ничего, самый сладкий сон перед рассветом, а сейчас как раз за окном только-только зорька алая стала заниматься, на востоке полоска неба заалела, ветерок утренний чуть подул. Трудно людям ото сна отойти, ведь устали они за предыдущий-то день.

– Что случилось? – спрашивают они Якова, не поймут ничего спросонья, – Зачем нам так рано вставать, ведь ещё поспать можно.

А Яков на своём стоит – уходить надо отсюда и поскорее. Торопит их. А вид у него как есть блаженный сделался, людям аж не по себе стало, с вечера парень как парень был, а сейчас глаза горят, как у лихорадочного. Что ты станешь делать! Ну, пойдём, коли так. Да надо хоть хозяв-то поблагодарить за постой.

– Нет! – отвечает Яков, – Быстрее уходить надо, никому не сказывайтесь.

А про женщину ту, что из сна, молчит.

Вышли потихоньку со двора, Яков за собой всех ведёт. Отошли уж далече, двор тот постоялой за поворотом остался, и тут слышат – топот. Кони скачут вдалеке. Огляделся Яков по сторонам, видит – мостик впереди деревянный, под мостом речушка протекает, а по берегам её заросли ивовые.

– Давайте под мост, родные! – торопит Яков странников.

Только под тот мост-то засели, как выскочили из-за поворота трое всадников на конях быстрых. Туда-сюда метнулись, и встали на мосту. А там дорога, надобно сказать, надвое разделялась – одна шла через мостик в лес, другая в чистое поле, степь даже.

– Не могли они в степь далеко уйти, увидели бы мы! – говорит один другим, – А там не видать никого.

– Значит лесом пошли, – отвечает ему второй.

– Поехали туда, авось нагоним! – отозвался третий.

Ну, и ускакали они в лес, а путники наши так и остались под мостком сидеть, ни живы-ни мертвы со страху, теперь уж поняли они, что дело тут нечисто. Молчат, и ждут только, чем дело кончится. Спустя какое-то время вернулись всадники, снова встали на мосту и давай балакать:

– Да куда ж они подевались-то? – злится один.

– Как сквозь землю провалились, – рычит второй.

– Видать, ничего мы с них не поимеем, – сплюнул наземь третий, – А у того, что с бородой, видел я, денежки-то были при себе, в портке замотаны. Э-ех, упустили! Ну, что будешь делать, ворочаем домой.

Сказали так, и ускакали назад, только пыль подняли. А богомольцы наши так и сидели под мостом, покуда окончательно не рассвело, да народ мимо не потянулся. Тогда только и решились они выйти из своего укрытия, да путь продолжить.

– И как только ты, Яков, беду почуял? – спрашивают.

А Яков снова про женщину молчит.

К вечеру следующего дня дошли они до небольшой деревеньки, тут пустила их на ночлег бабушка одна, что на краю деревни жила в небольшой избушке. Накормила она путников, да спать уложила, а перед сном разговор завели в сумерках – откуда идут, да куда путь держат. Вот и спрашивает их та бабушка:

– А где вы, миленькие, вчерашню-то ночь ночевали?

– Так вот, бабушка, – отвечают, – На том-то постоялом дворе, незадорого нас пустили, за копеечку.

Как услыхала старушка те слова, так руками всплеснула:

– Родненькие мои, да как вы оттудась живые-то ушли?

– А что там, бабонька?

– Дак ить там разбойники орудуют, берут хозява те постояльцев на постой, да высматривают, что у их есть доброго с собой – деньги ли, одёжа ли, ишшо ли кака ценность, а ночью, как постояльцы уснут, нападают на двор разбойники и убивают всех. Да только разбойники те не случайные, это сродственники хозяев. Так они по сговору дела тёмные делают. А несчастных людей опосля находят то в лесу, то в реке, то в логу, то ещё где и без голов.

А Яков опять молчит про женщину в голубом…

***

Вот и остались позади почти три тыщи вёрст. Когда до Киева уж совсем недалече осталось, решили до конца дойти без ночлежек, и вот на рассвете показались на горизонте золотые маковки церквей, дома белокаменные, площади широкие, град великий. Дошли богомольцы! Переоделись в чистые рубахи, да умылись в роднике, и пошли в долгожданный Киев.

А лишь только добрались, да в храм первый вошли, и увидел Яков ЕЁ… Прямо напротив входа икона во весь рост, а на ней Пресвятая Царица Небесная, Богородица, в том самом голубом одеянии, в котором она Якову являлась. Упал тут Яков на колени, заливаясь слезами, и поведал всё своим спутникам, и те тоже диву дались и возрадовались, вознесли хвалу Господу и Матери Его Пречистой, и всем святым за чудесное своё спасение. Слава Богу за всё! Ходят по земле богомольцы и благословенны они, ибо сам Христос посреди них.

– Ты куда идёшь, скажи мне,

Странник, с посохом в руке?

– Дивной милостью Господней

К лучшей я иду стране.

Через горы и долины,

Через степи и поля,

Чрез леса и чрез равнины

Я иду домой, друзья.

– Странник, в чём твоя надежда

Во стране твоей родной?

– Белоснежная одежда

И венец весь золотой;

Там источники живые

И небесные цветы,

Я иду за Иисусом

Через жгучие пески.

– Страх и ужас не знакомы

Разве на пути тебе?

– Ах, Господни легионы

Охранят меня везде!

Иисус Христос со мною,

Он направит Сам меня

Неуклонною тропою

Прямо, прямо в небеса.

– Так возьми ж меня с собою,

Где чудесная страна.

– Да, мой друг, пойдём со мною,

Вот тебе моя рука.

Недалёко уж родная

И желанная страна.

Вера чистая, живая

Нас введёт с тобой туда.

Приворот

Вот уж вечер за окном, месяц ясный светит в дом, значит наступило время вечерней сказки. А в деревне Ильинке их много водится. И сегодня расскажу я вам о том, как бабка Котяжиха помогла мужа вернуть. А началось всё так…

Жили в Ильинке две подружки, Дуняша и Мария. Были они неразлучны с самого детства, и была их дружба такая, что все их за родных сестёр считали. Всюду-то они вместе были, то на озере лягушек ловят, то на речке купаются, то куколок из кукурузных початков мастерят – обернут початочек тряпицей цветной, баской, а волосики наружу выправят, вот и куколка готова. Зимой на саночках вместе катаются, да снежных баб лепят. Весной запруду строят, да из щепочек лодочки мастерят. Дуняшка та побойчее была, а Марийка поспокойнее. Если только мальчишки вдруг Марийку обидят, Дуняшка тут как тут – налетит, тумаков надаёт, мальчишки врассыпную от неё, только пятки сверкают! Боевая девка была Дуняшка, огонь прямо. А Мария та тихая была да задумчивая, сядет у озера на бережку, песню длинную, душевную затянет, а то просто сидит, на воду глядит и думает о чём-то своём, мечтает. Как в лес придут, Дуняшка, не успеешь оглянуться, уж полную корзинку ягод да грибов наберёт, а Марийка сначала все цветочки перенюхает, все травинки переберёт, каждую букашку приметит, каждую пташку послушает. А места-то в Ильинке красивые! Поля бескрайние, луга разноцветные, леса дремучие, поляны душистые, речка певучая, небо высокое, живи да радуйся!

Так и росли девчатки, зима сменяла осень, а лето весну, пролетело времечко, заневестились Дуняшка с Марийкой, выросли. Красавицами стали, глаз не отвести. Дуняшка кучерявая, тёмненькая, глазищи как изумруды, зелёны, у-ух! Как взглянет, так сердце ёкает. А Марийка светленькая, коса длинная, глаза голубеньки, как небушко. Песню запоёт – заслушаешься. Женихи к ним посватались. И вот сыграли подружки две свадьбы в один день. Вся деревня дивилась их дружбе – и росли-то как сёстры и даже замуж вышли в один день! Вот и жизнь пошла семейная, хлопоты да заботы. Мужья обоим хорошие достались, работящие парни, крепкие, ладные, и руки откуда надо растут, и умом Бог не обидел. Да вот только по разному судьба сложилась у девчат. У Марийки две доченьки-близняшки родились, беленькие, голубоглазенькие, словно два солнышка. Все в мать пошли. Муж Марийкин так и называл их всех троих – солнышки мои. А вот у Дуняшки никак с ребёночком-то не получалось. Уже и муж стал косо на неё поглядывать, серчать вроде как. А что Дуняшка может сказать, молчит да плачет. Думала она, думала, да и решила пойти… А куда, как думаете? Правильно, к бабке Котяжихе. Она много чего знает, непременно поможет. Так и сделала Дуняшка. Вечерком, как смеркаться стало за окном, собралась, да пошла огородами, чтоб никто не видел и вопросов не задавал, к бабке Котяжихе.

Пришла и рассказывает той, так, мол, и так, детей у нас нет и никак не получается, а хочется деток, очень хочется! Что делать? Как быть? Расплакалась от беды своей горько, нету сил в себе боль держать. Выслушала бабка Котяжиха её внимательно да и говорит:

– Помогу я тебе, девка, будут у тебя дети. Как полнолунье наступит, приходи ты ко мне в вечор, да так, чтобы ни одна живая душа тебя не увидела, и мужу ничего не сказывай. Сила материнства она тайны требует.

Вот и созрела луна, повисла на небе тяжёлым оранжевым шаром, полная, брюхатая. Окольными путями прокралась Дуняшка к бабке Котяжихе. И дала ей та пузырёк с настойкой, да и сказала:

– Пить будешь эту настойку по капелькам десять ночей подряд и с мужем спать каждую ночь. Ну, а там увидишь, что будет.

Ушла Дуняшка от бабки Котяжихи с надеждой, сжимая крепко заветную скляночку под складками шали.

Прошло время, всё делала Дуняшка, как ей бабка наказывала, и настой пила, и с мужем каждую ночь ложилась. И в один день почувствовала она, что изменилось всё кругом – и чай иначе пахнет, и молоко, которое она так любила, неприятно ей сделалось вдруг, и от борща её воротит. Пришла она как-то к подруженьке своей Марийке вечерять, а та из сенцев капустку принесла квашеную, сочную, хрустящую, да с клюковкой алой. Ох, и набросилась Дуняшка на эту капусту, ест да нахваливает. А Марийка следит за ней с улыбкой, ничего не говорит, а после уж и сказала:

– Не тяжёлая ли ты, Дуняшка?

Удивилась Дуняшка, глаза на подружку вытаращила, рот раскрыла:

– Да ну, Марийка?

А сама задумалась, поди, правда? Хотела было на радостях поделиться с подружкой тайной-то своей, да вспомнила наказ бабки Котяжихи, чтоб язык за зубами держала, и смолчала. Поспешила Дуняшка домой, скинула шубейку и валенки, подбежала к зеркалу, глянула на себя – глаза светятся, лицо сияет какой-то особой красотой, тихой и вместе с тем величественной! Ой, неужто и вправду сбылось желание её заветное? Но решила Дуняшка пока обождать и никому не сказывать, дождаться тех женских дней, о которых говорить при людях негоже.

День пождёт, другой, третий, а как неделя прошла, поняла Дуняшка – всё! Получилось, понесла она. Как срок подошёл родила Дуняшка доченьку, хорошенькую, гоженькую, вылитая мать – кудряшки вьются чёрные, глазки глядят зелёненькие. Не нарадуются они с мужем на свою кровиночку долгожданную, души в ней не чают. Стали доченьку растить, в любви да счастье жить.

Вот наступила зима холодная, вьюжная. Закончились у них дрова. И поехал Дуняшкин муж в лес. Ждёт-пождёт Дуняшка, нет мужа, вот уж и стемнело за окном, метель поднялась, а его всё нет. Тревожно у неё на сердце, тоска обуяла, чует она, что-то случилось с ним. Уж она и у калитки постояла, и за околицу сбегала – нет мужа. Ночь прошла, Дуняшка и глаз не сомкнула. Лишь только рассвело, побежала она к Марийке.

– Марийка, помоги! Муж мой пропал, попроси своего, чтобы лошадь запряг, да в лес меня свёз, беда, видать, случилась с моим-то!

А надо сказать, что в лес все одной дорогой ездили, плутать негде было. Вот и поехали они все вместе Дуняшкиного мужа искать, Марийка тоже подружку не бросила, в сани прыгнула. Не успели они ещё и до леса доехать, как видят – стоят их сани у дороги, лошади нет, и мужа нет, лишь тулуп разодранный на снегу валяется, да кровь повсюду. Муж Марийкин велел женщинам в санях оставаться, с места не сходить, а сам в лес пошёл, куда следы уводили. И увидел он там страшную картину… Напали на лошадь волки и разодрали и её, и Дуняшкиного мужа, одни кости остались от них. Эти кости и похоронили…

Как пережила это Дуняшка никому не ведомо, и врагу такого не пожелаешь, выла и кричала, и волосы на себе рвала, и оземь билась. Осталась она одна с маленькой доченькой. Марийка про свою подруженьку не забывала, жалела её, голубила, каждый день навещала, к себе в гости зазывала, доченьку её, как родную любила. Так и стали они жить рука об руку.

В один из дней почувствовала Марийка, что происходит с ней что-то, а спустя недолгое время и поняла – отяжелела она, понесла. Вот радость-то какая! Муж-то её о сыне уж давно мечтал, доченьки подросли, помощницами стали матери, вот бы ещё сыночка им Бог послал. Вот встретила Марийка вечером мужа с работы, накормила-напоила, а как спать легли и спрашивает его:

– А что ты думаешь, если бы у нас сыночек родился?

– Я бы счастлив был! – отвечает муж

Призналась тут Марийка в своей тайне. Уж как муж-то обрадовался, только колесом по избе не ходил, так и светился от счастья, обнимает свою любимую, целует, милует.

Встали утром, Марийка принялась по хозяйству хлопотать, а муж на работу отправился. Идёт он по улице и видит, Дуняшка стоит у своей калитки и плачет горько. Подошёл он к ней, спрашивает:

– Что ты, Дунечка, плачешь так, убиваешься?

А она ему и отвечает:

– А то не знаешь ты про горе моё…

А опосля и попросила:

– Не помог бы ты мне? Работа по дому мужская накопилась, а мне не под силу. Наколю я дров на разок протопиться, а больше и не могу. И крыша вон под снегом просела. Поди, не обидится Марийка?

– Да что обижаться? – отвечает Марийкин муж, – Зайду, конечно, вечером, помогу тебе.

Пришёл он вечером и видит, плохо всё у Дуняшки, без мужской руки всё не так – тут лавка сломана, там забор упал, у шкафа дверца провисла, дрова, которые мужики из лесу привезли, неколотые лежат… Поработал он, сколько мог, да и домой собрался. А Дуняшка зовёт его:

– Пойдём, я на стол собрала, борща наварила.

– Да некогда мне, домой надо, – отвечает Марийкин муж.

– Да я надолго тебя не задержу, – уговаривает Дуняшка, – Мне ведь отблагодарить тебя хочется.

Остался Марийкин муж поужинать, борщ у Дуняшки и вправду отменный, а она ещё и самогону своего налила стопочку, подаёт ему. Выпил Марийкин муж, поел, поговорили они за жизнь, покалякали, да отправился он домой. Он-то ушёл, а вот Дуняшкина душа заныла, глядит она ему вслед и думает:

– Вот отчего всё в жизни так? Почему Марийке всё, а ей, Дуне, ничего? Вот у Марийки и муж жив-здоров рядом, и родители помогают, и доченьки две, и сама она вся такая ладная да красивая, а у неё, у Дуняши и мужа нет, похоронила, и мать о прошлом годе зимой под лёд ушла, когда бельё на речке полоскала, сиротой её оставила. Тяжёлые думы обуяли Дуняшку. Ночь не спит, две не спит, три не спит… И задумала она нечистое.

Прошло несколько дней, зовёт она снова мужа Марийкиного к себе:

– Загляни ко мне, пожалуйста, помоги ещё немного, кадки надо в подполе передвинуть, дров поколоть.

Ну, он и пошёл без задней мысли. Сделал снова дела, а Дуняша его к столу зовёт. Огурчиков достала, картошечки сварила, стопочку налила. Выпил Марийкин муж, сидит, смотрит на Дуняшку и думает:

– И как это я раньше-то не замечал, какая Дуняша красивая? Глаз не отвести, всем девка взяла, и статная, и высокая, и всё-то при ней.

Поговорили они снова, посидели, но пошёл он всё таки домой. Пришёл, а там Марийка с доченьками, встречают его, ластятся. У Марийки и животик уже округлился, сыночек там бьётся, растёт день ото дня. Легли спать. А Марийкиному мужу не спится. Лежит он, и Дуняшка у него из головы нейдёт. Утром встал он, голова у него дурная, мысли путаются, дела из рук валятся. Марийка хлопотать принялась, ничего не замечает. Только с этого вечера стала она понимать, что с мужем её неладное творится. И случилось так, что в одну из ночей муж Марийкин домой ночевать не пришёл…

Страх какой обуял Марийку, что и слов нет. Сколько дум она передумала. И туда, и сюда по деревне пробежалась, нет его нигде. По людям идти искать неудобно, разговоры пойдут нехорошие. Так и просидела всю ночь Марийка у окна, прождала. А наутро явился муж. Вошёл в избу и встал перед ней столбом:

– Ухожу я от тебя, Марийка.

Так и ахнула Марийка, за живот схватилась, присела на лавку:

– Как же так? – спрашивает, – Ведь семья у нас, сыночек скоро народится.

– Детей я не оставлю, помогать стану. А ты, Марийка, живи как знаешь.

– Да куда же ты уходишь-то?

– К Дуняше, – отвечает.

Марийка белугой выла, девчонки перепугались, утешают мать, водой отпаивают. Насилу успокоили. Не спала эту ночь Марийка. А наутро подкараулила она, пока муж её от Дуняши на работу уйдёт, и пошла к Дуняшке.

– Что ж ты делаешь-то, Дуняша? – говорит она ей, – Что ж ты мужа моего из семьи уводишь?

А Дуняшка сидит на лавке, да усмехается, ни капли раскаяния, ни грамма сожаления нет у неё.

– А что же, всё счастье тебе только? – отвечает она Марийке, – Я тоже может счастья хочу?

– Так найди счастье-то своё, зачем чужое счастье сманиваешь?

– А что мне искать, когда вот он, рядом? Хороший да красивый, ласковый да работящий.

Упала Марийка перед ней на колени.

– Проси, – говорит, – Что хочешь, только мужа отпусти. Я за ним по снегу босиком пойду, в огонь, и в воду, люблю я его!

Но не было жалости у Дуняшки, лишь посмеялась она в ответ.

Марийка ей и денег предлагала, и серёжки тятенькой дарёные, и крестик золотой, нет, ничего не надо Дуняшке.

Ушла Марийка домой. И задумала она страшное. Приходит она к бабке Котяжихе и говорит:

– Дай мне, бабушка, отвар такой, чтобы ребёночка скинуть.

Ох, как глянула на неё бабка Котяжиха, глазами сверкнула:

– Да ты что удумала, девка? – отвечает она Марийке, – Душу свою погубить захотела?

Бабка Котяжиха хоть и была ведьмачкой, да тоже разбиралась какими делами заниматься, а какими нет, не желала она за просто так душу-то дьяволу отдавать. Спрашивать она стала у Марийки, что случилось с ней, отчего грех такой решила она на душу взять. Та и поведала ей со слезами обо всём.

– О-о, – отвечает бабка Котяжиха, – Знаю я, милая, кто это сделал. Погоди, разберусь я ещё с нею, придёт её время. А тебе, Марийка, я помогу. Не реви.

И научила она её, что нужно сделать.

– Как луна на убыль пойдёт, поезжай, – говорит, – В город. Найди там место, где три храма треугольник образуют промеж собою, есть там такое место, там-то и там-то. Вот ты встань там, посредине, да слова повтори, а какие – я тебе на ушко шепну. А после того зайди во все три храма, да сорокоуст подай о здравии Евдокии. А после домой возвращайся. И все сорок дней, пока о Дуняше молиться станут, ты к ним не ходи, и ничего плохого не думай, жди. А потом и увидишь что будет.

Всё сделала Марийка, как велела бабка Котяжиха, и домой вернулась. Стала ждать.

А муж Марийкин с ума сходит, ночью с Дуняшей ему хорошо, ночная-то кукушка, всем известно, дневную перекукует, а днём, как на работу-то идёт, сердце его о Марийке болит да о девчонках, о сыночке всё думает, который скоро народиться должен. Всё умом понимает, а ноги сами к Дуняшкиному дому его вечером ведут. А Дуняшке хоть бы хны, живёт да радуется. Встретит чужого мужа вечером, накормит досыта, да в постель уложит, ублажает его всю ночь.

– Вот и на моей улице праздник, – ухмыляется.

А Марийка издалека на мужа своего глядит, похудел тот, осунулся, сам не свой стал. Плачет Марийка, жалеет мужа, а сделать ничего не может, помнит наказ бабки Котяжихи – ждать сорок дней и помалкивать.

И вот проходит срок. Пошёл муж Марийкин на работу, и в тот день случилось с ним вот что – ненароком попал он себе топором по пальцу, да и отрубил половину. Кровь хлестала так, что еле уняли. Помогли ему мужики, перевязали тряпицей. И в этот момент, как очухался он вдруг, будто пелена с глаз его упала! Словно проснулся он от глубокого сна. В тот же день вернулся он домой, к Марийке и детям, прощения просил, в ногах валялся, и простила его, конечно, Марийка, ведь любила она его очень. Стали жить они снова в любви и согласии, старались про то, что было не вспоминать.

А бабка Котяжиха вот что сказала:

– Сделала Дуняшка твоему мужу приворот на женскую кровь, опоила его по чьёму-то навету. Знаю я кто её научил, получит она ещё своё. А как муж твой палец себе рубанул, так дурная кровь-то из него и вышла!

Спустя какое-то время видят деревенские – Дуняшка ходит чернее ночи, что такое? Оказалось, дочка её единственная заболела. Хворь неведомая с ней приключилась. Начала она быстро расти, телом-то в длину тянется, а внутренности не успевают следом расти. Стала девочка чахнуть, то одно с ней, то другое, слепота пошла… Прибежала Дуняшка к бабке Котяжихе, плачет, в ноги упала:

– Помоги!

А бабка сурово на неё глянула, да и ответила:

– Не могу я тебе помочь, Дуняша! Грех ты большой на душу взяла, мужа чужого приворотным отваром напоила, оттого и расплачиваешься сейчас. Одно скажу тебе, коли хочешь дочку спасти – уезжай отсюда. Если тут останешься, потеряешь ты ребёнка.

В тот же день заколотила Дуняшка ставни, заперла дверь, и уехала с дочкой в город. Больше никто её в деревне не видел и ничего о ней с той поры не знали.

Вот какая история приключилась в деревне Ильинке с двумя подружками Марийкой и Дуняшкой.

Оттого грех-то происходит, что люди хотят быть мудрее законов Божиих, и не хотят учиться так, как Он им заповедал, потому ничему и не научаются (Иоанн Златоуст)

Невеста Водяного

Ну что, друзья, заждались очередную сказку? Ну так слушайте, мои хорошие. А расскажу я вам сегодня про девушку Валю, которая жила в деревне Ильинке, с ней-то и приключилась вся эта история…

Жили-были две подружки, Валюшка и Ниночка. Дружили они с малых лет, не разлей вода были. Да и то, обе горе с малых лет мыкали. У Валюшки родителей не стало, когда она ещё в пелёнках лежала, хворь неведомая унесла их жизни, и осталась малютка с бабушкой, та её и воспитывала. А у Ниночки другая беда, как исполнилось ей десять лет, заболела она сильно, возили её в город, по врачам, и признали болезнь неизлечимую, с которой Ниночке придётся теперь жить всю свою жизнь, сколько уж Бог даст. Тяжело было девочке, то лихорадка, то боли, такие, что с постели она не в силах подняться, то пятна безобразные по всему телу выступят. Так и сошлись Валюшка с Ниночкой, утешая друг друга, понимая друг друга, и были они ближе, чем родные. Родные-то ведь как в жизни бывает? Порой хуже врага – и высмеют, и презрением обольют, и пакость подстроят, зная, по какому месту ударить больнее. Одни слёзы с такой-то родней. А бывает и так, что встретишь человека, пересечёт Господь ваши пути, и вроде чужой он тебе по крови-то, а душа твоя ему навстречу раскрывается, сердце ему доверяется и понимаешь ты, что неслучайно оказался он на твоём пути, а промыслительно. И боль твоя с ним утихает, и горести забываются, и утешит он тебя и поможет.

Бабушка Валюшкина, она, конечно, женщина была хорошая, добрая, да всё не мать с отцом. Вот и тянулась Валюшка к Ниночке и её семье. А Ниночка хоть и родителями обласкана была, да из-за хвори своей тяжёлой на улице нечасто бывала, всё больше дома, вот и нашла в Валюшке радость. Та прибежит, новости ей деревенские расскажет, косу длинную переплетёт как-нибудь затейливо, необычно, цветочков полевых принесёт аль ягод красных. И согревается душа Ниночкина, улыбка озаряет бледное измождённое личико. Так и дружили, так и росли. Годы шли, времечко бежало, и вошли девушки наши в возраст невест. Да только Ниночке женской доли и любви не суждено было испытать из-за болезни своей. Слабенькая была она, словно свечечка прозрачная, подует на неё ветерок и затушит лёгкое пламя. А вот Валюшка крепенькая выросла, ладная, парни на неё заглядывались. Да только она им не отвечала, глаза опустит низко, пройдёт скорее. Скромная была Валюшка, даже боязливая. За то прозвали её парни «дикаркой», да отчего прозвали-то? Чтоб себя оправдать, мол, это не мы такие негожие, что ей с нами и на танцы пойти нелюбо, а девка такая, разборчивая больно, горделивая.

А гордости-то вовсе в Валюшке не было, просто душа её была, словно птаха малая, и так девчонка счастья не видала, а тут боялась она, что ещё больше сердце её ранят, довериться не тому боялась. Вот и отказывала она парням деревенским, все вечера с Ниночкой проводила.

Та уж её сама отправляет :

– Сходила бы ты, Валенька, на посиделки, всё веселее, чем со мной сидеть.

А та лишь руками замашет:

– Не болтай, Ниночка, хорошо мне с тобой, спокойно, и не хочу я вовсе ни на какие танцы-гулянки.

Сидят они вечерами, вышивают, вяжут, разговоры ведут, а то просто молчат и хорошо им. Ниночка уж больно красиво гладью вышивала, до того затейливо выходило у ей, ну просто загляденье. И вышила она однажды Валечке своей платочек носовой в подарок, с вензелем вязью да цветами по краешку яркими.

– Какой же красивый платочек! – восхитилась Валюшка, – Спасибо тебе, сестрица!

И обняв Ниночку, добавила:

– Он теперь всегда со мной будет! До самой смерти!

– Да ты что такое говоришь, Валенька! – отпрянула от подруги Ниночка, – Тебе ли о смерти думать? Это я вон хворая, а ты у нас красавица, умница, мы тебя ещё замуж выдадим, да на свадьбе твоей погуляем.

А Валюшка лишь улыбнулась в ответ как-то печально и говорит:

– Сама не знаю, почему так сказала, как-то вот с языка слетело, будто чует сердце что-то недоброе.

– Брось, Валюшка, знала бы, лучше бы не дарила тебе этого платочка.

– Да ты что, Ниночка, разве в платочке дело? – поспешила утешить подруженьку Валя, – Это я так… Забудь ты мои слова!

Ниночка вроде как и вправду забыла тот разговор, да только пришлось однажды его вспомнить.

На соседней улице семья жила, четверо мальчишек в ней росло, и вот старший из братьев, Семён, начал Валюшке знаки внимания оказывать – то под окнами стоит, то проводить вызовется, то у реки «случайно» встретится. А Валюшка с ним так же, как и с остальными поступает, голову опустит, да мимо пройдёт. Но Семён настойчив оказался, напорист, целыми днями крутился вокруг. Куда Валюшка ни пойдёт, всюду он её встречает. Мало-помалу, начала девушка к нему присматриваться. А ведь и вправду хорош Семён – весёлый, с лица гожий, по хозяйству работящий, чем не жених? Может и зря она такая нелюдимая? Закрылась за семью замками, схоронилась от мира. Всю жизнь-то не напрячешься. И потому, когда подошёл к ней однажды Семён в очередной раз, и согласилась она с ним вечером погулять. С того дня начали они вместе вечера проводить. Ниночка поначалу было встревожилась, что с Валюшкой, отчего она её забыла? А в один из весенних тёплых вечерков, в черничных сумерках, под сенью цветущих яблонь, и поведала Валюшка, краснея, подруженьке свою тайну – с Семёном она гуляет, да не просто так, а полюбила она его всем сердцем, так, что замуж за него готова выйти, тем более намекает он ей на то, только не зовёт пока, но оно и понятно, ведь всего ничего они вместе, два месяца лишь только. Порадовалась Ниночка за свою подругу, обняла её крепко, весь вечер они проговорили, сидя рядышком и слушая песню сверчков в саду.

Немного погодя, собрался Семён в город ехать, работу искать. Валюшка расстроилась малость, но умом понимала, что так надо. Вот встанет на ноги Семён, а там и поженятся они. Уехал Семён. Валюшка ему письма пишет, ждёт-пождёт его в гости, как выходной приближается. А его всё нет. И писем тоже нет. Неужто забыл он её? Неужто разлюбил свою Валечку голубоглазую. Прошло время. И вдруг, в один из вечеров, приходит Валюшка к Ниночке сама не своя, молчаливая, задумчивая.

– Что с тобой? Приключилось чего? – встревожилась за подругу Ниночка.

– Ничего не случилось, не переживай, Ниночка, – отвечает Валюша.

А на самой лица нет.

Ниночка к ней и так и эдак подступится, а Валюшка всё одно твердит – всё, мол, хорошо у меня.

Посидели они в избе, поговорили, а после, как стемнело, во двор вышли.

– Луна нынче какая! – сказала тихо Валюшка, – Необыкновенная, вот бы мне туда полететь и навсегда там остаться.

– Да ты что? – отвечает Ниночка, – Зачем тебе на луну? Ты нам здесь нужна. Да что за разговоры ты ведёшь, Валюшка?

– Да ничего, я так.

А луна в тот вечер и вправду яркая, полная на небо выкатилась, такую редко увидишь, небывалых размеров, жёлтая, как мёд, выкатилась она медленно из-за леса, закрыв собою пол-неба, поднялась над избами, залив таинственным своим светом мир. Затихло всё кругом, даже сверчки не стрекотали вечную свою песню, по-особенному было нынче вокруг. Замирало сердце от величия природы и красоты лунного светила, и в то же время сжималось от неясной какой-то тоски, от неизведанной печали. Так бывает, когда вроде всё хорошо, и ничего не предвещает беды, однако душа предчувствует что-то, одной ей видимое и ведомое.

Стали прощаться Ниночка с Валюшкой. Как-то необыкновенно крепко обняла Валечка подругу свою, прижала к себе изо всех сил.

– Как же я тебя люблю, Ниночка! Очень-очень люблю! Будь всегда такой милой. Как я хочу, чтобы ты поправилась!

– Да что с тобой, Валюшка? – снова спрашивает Ниночка, – Что ты пугаешь меня?

– Ничего, – ответила снова Валюшка, и пошла к калитке.

А дойдя до калитки, внезапно развернулась, и в каком-то лихорадочном порыве бросилась снова к Ниночке, обняла крепко-накрепко, расцеловала и, заглянув ей в глаза, улыбнулась.

– Ну, до завтра, – улыбнулась в ответ Ниночка.

– До завтра, – прошептала Валюшка, и скрылась за калиткой, в темноте ночи.

На следующее утро весть по деревне пролетела – Валюшка пропала. Что такое? Как же так? Ведь с вечера они с Ниночкой ещё видались. Где она может быть? Всей деревней искали Валюшку, лес обошли, в реку ныряли, в соседних деревнях разведали – не там ли она? Нет нигде. Три дня прошло. Ребятишки на озеро купаться пошли. Говаривали, что озеро то без дна вовсе, да и всякое там творилось, некоторые рассказывали, что видели там Водяного. На том озере и нашли ребятишки Валюшку… В зарослях камыша, там, куда и пробраться трудно (да разве шустрые мальчишки куда-то не пролезут) и лежала Валя. Белые кувшинки обрамляли её лицо, словно свадебный венок, а в руках сжимала она подаренный Ниночкой платочек. Так сжимала, что и разжать не смогли, так и похоронили Валюшку с этим платочком в руке. Как хоронили, лучше и не сказывать, плач и стон стоял по деревне, все любили Валюшку, ведь тихая она была и трудолюбивая, на слово приветливая. А горше всех было, конечно, бабушке её, да подруге Ниночке…

– Незамужняя девка утонула, – шептались древние сухонькие старушки, – Значит Водяному невестой стала.

Похоронили Валюшку. Все глаза выплакали. И вот что потихоньку узналось.

Скучала Валюшка по Семёну сильно, тосковала, ведь полюбила она его всем сердцем, прикипела к нему, и отдала сердце своё девичье. А от Семёна ни писем из города, ни сам не едет. А немного погодя и поняла Валюшка, что не одна она уже на этом свете. Было у них с Семёном. Ведь он жениться обещал, поверила она ему. Что делать теперь? Долго Валюшка мучилась, плакала, ну а после пришла к бабушке своей, да и повинилась, рассказала всё, как есть. Бабушка внучку выслушала и пошла к родителям Семёна, чтобы те ответ держали. Поведала всё, как есть. А родители его и говорят, мол, мы от Валюшки не отказываемся, девушка она хорошая, да и то – сиротка, нельзя сироту обижать, а Семён, коли дело такое сотворил, пущай женится. Успокоилась бабушка, отлегло у неё от сердца. Вернулась она домой и внучке их слова передала. Повеселела Валюшка, снова ждать принялась. Время идёт, а от Семёна по-прежнему никаких вестей. А тут приходит к ним мать Семёна, да и говорит такие слова:

– Семёну мы всё рассказали и жениться велели, а сын нам и ответил, знать де не знаю, ведать не ведаю, от кого она беременна. Да, гуляли мы с ней, но ничего меж нами не было. От кого эта «нелюдимая» понесла, я не знаю. Да и к тому же, нашёл Семён в городе невесту себе, жениться хочет.

Сказала так и ушла. А Валюшка с бабушкой стоять остались, как громом поражённые. В тот вечер и пришла Валюшка к Ниночке в последний раз. Винила себя бабушка, что не уберегла она внученьку, да что теперь сделаешь? Поздно…

Прошла неделя, и услышала бабушка ненароком вот какой разговор – Семён-то оказывается с Валюшкой на смех гулял. Спор у них промеж парней вышел. Валюшка-то она, видишь, скромная была, никому не отвечала на заигрывания. А Семён на деревне первый парень был, вот и поспорил он с дружками, что Валюшку соблазнит. Так и сделал, подлец. А Валюшка о том и прознала, да только, когда уже случилось всё промеж ними. Не пережила Валюшка такого позора, кинулась с берега в воду. У озера того берег один пологий был, а другой высокий очень, обрывистый. Вот с него она в воду и прыгнула. Вначале ударилась сильно о камни, а после уж и ко дну пошла. Прошла ещё неделя, и у семьи Семёна сродственник ближний помер, не старый ещё мужик, брат матери Семёна. На похороны, как и водится в деревне, все собрались. Была там и бабушка Валюшкина. Сильно убивалась мать Семёна по брату своему, рыдала у гроба. И вдруг подошла ко гробу бабушка Валюшкина, глянула на мать сухими глазами, и сказала такие слова:

– Плачешь? Плачь, плачь. То ли ещё будет. Это лишь начало. Захлебнётесь вы Валюшкиными слезами.

Тишина наступила кругом, смолкли люди. Шёпоток пролетел промеж толпы:

– Прокляла! Страшные слова сказала. Теперь не видать им счастья.

А на сороковой день по Валюшке случилось вот что. Привёз Семён невесту свою к родителям знакомиться, да и ведь ровно дня другого не было для того, как в насмешку снова. И вечером, как стемнело, поехали они с парнями и девчонками на телеге кататься. Выехали за деревню. И тут лошадь будто взбесилась, понесла, захрапела. Кто куда из телеги вылетела молодёжь, кто сам спрыгнуть успел, кого вынесло. Но ничего, отделались ушибами да ссадинами. И невеста городская тоже. А вот Семён не успел. Донесла его лошадь до поляны, что у того озера как раз была, где Валюшка утонула, да там и перевернулась телега, разбилась о дерево, лошадь умчала, а Семён ничком в канаву упал. Когда парни нашли его, то лежал он лицом вниз, а как перевернули, то увидели, что изо рта его потекла вода вперемешку с кровью. Был он уже мёртв. Сразу же вспомнились всем бабушкины слова:

– Захлебнётесь вы Валюшкиными слезами…

***

С той поры много лет прошло. Нет давно в живых Валюшкиной бабушки. Состарилась и умерла подружка её любимая, ненаглядная Ниночка. А в лунные ночи, сказывают люди, когда луна бывает полная, жёлтая, на поляне возле озера и по сей день можно увидеть Валюшку, она кружится по траве в быстром танце, а на голове её венок из белых кувшинок. А ещё рыбаки видали, как сидит она порой у озера, на большом камне, и кормит младенца. Никого не обижает она, не трогает. Ласковая была Валюшка, приветливая…

Николушка и Водяной

Случилось это в старые времена, когда прабабушки наши ещё девчонками были. Деревенька стояла на берегу большого озера. Озеро то было солёное. Летом, в самые знойные дни, когда вода у берегов малость подсыхала, покрывались они белыми крупицами соли. Воду с озера люди, конечно, не брали, поодаль ещё одно озерцо имелось, махонькое, но зато пресное, да и родники били у подножия холмов, окружавших деревню. Для бани да полива собирали дождевую воду в кадки и лоханки. Ну, а вот рыба в том солёном озере водилась. И не сказать, чтобы мало. Но особенность одна имелась – ближе к берегам рыба не водилась, только в середине. И чтобы поудить рыбу, садились мужики в лодку, плыли аккурат до середины и там рыбачили. Да и тут интересно дело обстояло – много рыбы за раз нельзя было брать. Говорили деревенские, что в озере Водяной живёт, и у Водяного того есть своя мера для каждого рыбака. Сидят мужики, рыбачат, и как только видят – озеро в середине забурлило, значит – всё. Хватит на сегодня. Сердится, значит, Водяной, что лишнего берут. Уважали мужики закон хозяина. Тут же сворачивали снасти и к берегу гребли. Да и Водяной их никогда не обижал, щедрый улов привозили рыбаки своим семьям. И себе хватало, и на продажу в город возили.

И жила, значится, в той деревне семья одна – муж да жена. Жили хорошо, изба у их крепкая стояла, хозяйство имелось, скотину держали. Муж лес валил, да продавал, жена по дому хлопотала. Уважали их на деревне за трудолюбие да приветливость. Всё у их ладно было. Только вот детей у них не получалось. И вот, уже в зрелых годах, когда и не чаяли они уже, понесла жена, и родила мальчика. Гроза в ту ночь разразилась страшная, ливень хлестал со всей мочи, ветер гнул деревья, выло в трубах печных, гудело, содрогалась земля от ударов молний. Тяжело рожала женщина, измучилась она. А как родила, то повитуха, взяв младенца в руки, глянула на него, да и сказала тихонько:

– Много слёз принесёт он в дом.

– Что ты говоришь? – не расслышала мать.

– Ничего, ничего, – ответила повитуха, так и не узнала мать, что же такое разглядела повивальная бабка в её младенце.

Прошло время. Подрос мальчишка. Имя ему дали Николай. Николушкой кликали. Родители в нём души не чаяли, баловали, да лелеяли, ублажали всячески, все капризы его исполняли. А мальчонка-то рос недобрым. И чем старше он становился, тем больше росла в нём злоба ко всему вокруг. Если играл он с кошечкой или щенком, то непременно так, чтобы прижать, придавить несчастное животное. Если гулял он по улице, то сбивал палкой цветы и траву, ломал тонкие деревца и ветви старых деревьев, бросал камни в колодец. Если подходил к ребятишкам, то кидался в них землёй да песком, строил рожи и обзывался.

Родители пытались учить его уму-разуму, уж они и уговаривали, и стращали, и наказывали, да только толку не было вовсе. Казалось, что лишь пуще росла в нём ненависть ко всему живому от их забот. Став постарше, начал Николушка и в отца плевать, и мать кусать, и кидаться в них палками. А когда исполнилось ему шестнадцать, придумал он новое злодейство. Лишь только случалось что не по нём, бежал он в стойло, где лошадь их стояла, на которой отец лес возил, и кусал её за шею. И до того сильно он кусал бедную животину, что раны на её теле не успевали заживать. Мужики дивились, как бывало приедет отец Николушки в лес.

– Что такое с лошадёнкой твоей? Вся шея в крови, отчего у животинки такие раны? Аль ты хлещешь её с такой силою?

Молчит отец, голову опустит, а то придумает чего, лишь бы сына не выдавать, да ведь деревня – это мир особый, там всё как на ладони, ничего-то не утаишь, ничего не скроешь. Вскоре и прознали люди, что Николушка-дурной злобу свою так вымещает. Поговаривали, что он и родителей стал поколачивать.

Дети деревенские с ним сроду не водились, знали, что дурной он, как, бывало, выйдет Николушка на улицу, так и поколотит кого-нибудь, да покусает. Вот и стали ребятишки его стороной обходить. Кому такой товарищ люб? Никому Николушка проходу не давал, ни старому, ни малому. Каждому пакость учинит исподтишка. Да ещё хитрость он имел великую, вот ведь что. Всегда умел выкрутиться так, что виноватым оставался кто-нибудь другой, только не он сам. Вывернет, перескажет, переиначит, и, глядишь, за его проказы другого наказывают. Всё ему с рук сходило. Да и любовь материнская она слепа. До последнего родители не желали верить даже собственным глазам, мол, не таков наш Николушка, наговариваете вы на него.

Однако ж дошло до того, что уже и мать с отцом поняли, что неладно тут дело, не такой их сын, как все люди. И принялись его водить и по церквам, и по бабкам, всё в кучу намешали от отчаяния, всему готовы были поверить, лишь бы чадо их исправилось, да злобу эту забыло. Но ничего у них не получалось. И травами его поили разными, и слова шептали тайные, и талисманы ему плели с оберегами, и чего только не делали, только всё напрасно. Ничего не помогало Николушке. Становился он злее день ото дня, как чёрт. А боялся Николушка лишь одного – воды. Когда был он ещё маленьким, то в банный день, когда вели его в баню – вся деревня это знала. Уж так он голосил, уж так вырывался, и чуть не в припадки падал, когда его хотя бы умыть пытались. Так что было для родителей настоящим испытанием искупать своего сына. Зимой, когда повсюду снег лежал, и летом, в дождливые дни, Николушка и вовсе из избы носу не казал. Дрожь начиналась у него при виде воды.

Но всё ж таки, на берег солёного озера он приходил, и даже сидел там подолгу, а если рыбачили там в то время рыбаки или купались ребятишки, то приступал он к своим извечным пакостям – камни в воду бросал, озеро мутил, рыбу пугал, детей в воду сталкивал, рожи строил да драку затевал. И опять же хитро поступал, обижал только маленьких, старших ребят не трогал, побаивался. Столкнёт махонького в воду, да ещё ногой прижимает, выбраться на берег не даёт, притапливает. Изворотлив был гад, словно сам сатана.

Крикнут ему рыбаки из лодки:

– Не мути воду, Николашка, не зли Водяного! Не любит он шума, начнёт людей топить!

Захохочет Николушка, как дурной, да убежит прочь.

И вот раз пришёл он так же на берег озера. Взрослых нынче не видать, одна малышня у бережка играется, на мелководье возится, из песка запруды строят, домики мастерят из щепочек да веточек. Подобрался Николушка к ним поближе, пригляделся, после подошёл, и давай пакостить по-своему. А один-то мальчишечка с братом старшим пришёл. Взрослые поодаль играли в лапту, да издалека за меньшими приглядывали. Вот подошёл Николушка к этому мальчишечке и разговор какой-то завёл, после песка ему в глаза сыпанул, а песок на том берегу с солью намешан, глаза раздирает. Заплакал мальчонка. А Николушка, пока тот глаза протирал, возьми да и столкни его в воду, и давай по своему обыкновению ногой прижимать, топить, сам-то воды боится, глубоко в воду не суётся. Стал мальчонка захлёбываться. Старшие ребята это дело увидали, бросились на выручку. Подбежали, а Николушка уже в сторону отбежал, и оттуда дразнится. Покричал, похохотал, да в деревню рванул. А ребята мальчишечку из воды достали, теребят его, в чувство приводят, а он не дышит, губки посинели. Перепугались ребятишки, в голос завыли. На их счастье (Бог, видать, послал его), ехал мимо пастух с деревенским стадом. Он коров на водопой водил к дальнему пресному озеру. Услыхал пастух рёв, спрыгнул с коня, подбежал к детям, увидел, что к чему и принялся мальчонку отхаживать. Очнулся ребёнок, задышал, заплакал, ожил.

А была у этих братьев бабушка. И бабушка эта знахаркой была в деревне. Лечила она людей. Мать Николушкина частенько к ней сыночка приводила, бабушка-знахарка его настойками да отварами своими лечила. Прибежали ребятишки домой, рассказали всё, пожаловались, и пошла бабушка в дом к Николушкиным родителям. Пришла, да и говорит, так, мол, и так, что же ты творишь, Николай? Пошто ты дитя чуть не утопил? А Николушка исподлобья на бабку глядит, снова себя выгораживает:

– Не было меня там, – отвечает.

– Да как же это не было, когда тебя все ребята видели?

Понял Николушка, что бессмысленно отпираться и признался, что был он у озера, но никого не обижал.

– Брось, – говорит бабка, – Все видели, как ты Митьку топил. Кабы не Прошка-пастух, конец бы пришёл моему внуку.

Отнекивается снова Николушка. Видит бабка, что его и сам чёрт не сломит, и пошла прочь, да только на прощанье кинула через плечо:

– Ох, гляди, Николушка, доберётся до тебя Водяной. Попомнишь ты, как с водой безобразничать, да людей обижать.

Вот прошло время. Раз возвращаются ребятишки с озера в деревню, вечер уже был, смеркалось, а навстречу им Николушка бежит. Остановились ребята в удивлении и спрашивают его:

– Ты куда собрался на ночь глядя?

– Искупаться хочу! – кричит им в ответ Николушка.

Ребята так и обомлели. Да чтобы Николушка, да купаться бежал?! Его в баню-то вели, так он дурниной орал. И тут на тебе – купаться он захотел. Чудеса!

– Да ты что? – крикнули ребята ему вслед, – Ведь закат уже, нельзя купаться! Ночью время Водяного да русалок.

А Николушке хоть бы что, так и убежал с глаз, да скрылся за поворотом дороги. Пожали ребятишки плечами и пошли по домам. А на следующее утро шум и гам по деревне – Николушка пропал! Люди-то, правду говоря, перекрестились тайком. Много гадостей он всем сделал, никто его не любил. Родителей, конечно, пожалели, единственный ребёнок всё ж таки. Надо помогать всем миром. Принялись искать. Туда-сюда сунулись, в лесу покричали, по деревне прошлись, в поле вышли, в лугах побродили. Нет нигде Николушки. И тут ребятишки вспомнили, что видели вчера, как Николушка вечером на озеро бежал со всех ног. А мать не верит:

– Да как же так, – говорит, – Он воды боится, не мог он такого сказать.

Однако же, взяли мужики невод и пошли на озеро искать. Закинули раз, другой, тяжело невод пошёл, достали они корягу старую. Снова бросили невод, и снова тяжело он пошёл, думали было опять корягу выловили, никто особо и не верил, что Николушка в воду пойти мог. Как вдруг и вытаскивают Николу! Утоп…

Выволокли его на берег, вой поднялся, мать с отцом волосы на себе рвут, кричат, о землю бьются. На людей страх напал – как же так? Это ж какая сила должна была быть, чтобы самого Николашку в озеро заставить нырнуть? Не иначе, как сам Водяной его к себе позвал, морок навёл, и после утопил. Стали глядеть, что к чему. Видят, вся одежда на Николушке цела, как был одет, так видать в воду и вошёл. А самое-то страшное, что руки и ноги его связаны были крепко-накрепко водорослями длинными, которые росли только на самой глубине озера, там, где мужики рыбачили. Стоит народ, смотрит, в затылках чешут, и вдруг слышат – а озеро-то забурлило в середине! Да так сильно, как никогда раньше не бывало! Ужас на всех напал:

– Водяной злится! – закричал народ и бросился с берега врассыпную, оставив безутешных родителей с утопленником наедине. А те смельчаки, кто остались, увидели вот что.

Взметнулся из озера столб водяной, такой высокий, что сосны на берегу крохотными в сравнении с ним показались, рокот послышался и бульканье, обдало всех брызгами солёными, после зарычало, и увидели все, как в середине того столба лицо мелькнуло, на человечье похожее, да только не человечье вовсе, а за лицом и вся фигура показалась – получеловек-полурыба. Глаза навыкате, кожа серая, пятнами синими покрыта, а вместо ног – хвост серебристый! Так и попадали все, кто это видел, от страха наземь. А существо хвостом махнуло, да и ушло на глубину, вместе с водяным столбом. Заворчало внутри озера, заворочалось, и затихло. Лишь рябь по поверхности побежала, да вода замутилась. Много лет с той поры минуло, а и по сей день помнят жители той деревни про то, как Водяной Николушку наказал. Так то.

Не зря ведь мудрость народная говорит – худо тому, кто добра не делает никому.

Как девки к Баннику ворожить ходили

Помните Паруньку-то? Так вот, расскажу я вам нынче, как они с подружками к баннику ходили ворожить. Слушайте.

Было это аккурат на Покров, по осени. Не всё на святках гадали, бывало и в другое время. Дни стояли уже морозные, снег выпал. Оно ведь как в народе говорится? Коли на Покрова снег выпал, то к Дмитриеву дню санный путь ляжет, а коли на Покров снега нет, так и до Екатерины ему не лечь, всё слякоть будет под ногами. Так вот, в тот год уже подморозило, земля заледенела, ветра с севера подули холодные, крупка снежная покрыла всё кругом, зимой повеяло. Три подружки – Парунька, Галинка да Стеша – решили на парней гадать, любит аль не любит. А родители у всех трёх строгие попались, за такое дело бранились, мол, нечего Бога гневить да на судьбу ворожить, грех то. А девкам не терпится узнать, каково оно всё сложится-то? С любимым жить придётся аль с нелюбимым? Давай перебирать, кто какой способ знает. На валенках – смех один, а не гаданье, на зёрнах – то же, одна забава, на зеркалах – страшно. Вон Дуняшка после такого гаданья дурочкой осталась, на кой оно надо! Думали девки, думали, и порешили они идти узнавать судьбу у Банника. Вроде и не так страшно это дело. И бают, что правду Банник сказывает. Да в баню-то не в свою пошли, а к тётке Марье, что жила со своей семьёй на краю деревни, а баня-то иха стояла у самого озера, за огородами. Пошли девки туда, чтобы родители, значит, не прознали.

– Ежели что, скажемся, что на моей улице гуляли, – сказала Галинка.

Она-то подальше жила, а Парунька со Стешей в соседях были.

Как стемнело, оделись девки потеплее, встретились, да пошли огородами в назначенное место. Спустились тихонько к озеру. Вот и баня. Двери раньше не запирали, так, колышек торчит в петле, и всё.

– Ну, я первая пойду, – говорит Стеша.

Ей уж больно Мишаня нравился Хмырцев, хотелось узнать, будет ли она с ним. Ну, и пошла. Галинка с Парунькой ждать остались поодаль. Немного времени прошло, глядь – уж бежит Стешенька к ним, да бежит, улыбается. Довольна, знать, гаданием-то.

– Ну что там? Рассказывай, не томи! – просят девчонки.

А та им отвечает:

– Ой, девоньки, зашла я в предбанник, тёмно там, страшно. Сказала слова нужные, после вопрос свой задала, и стою, жду. И вдруг чую, по щеке меня кто-то погладил мя-я-я-ягоньким, мя-я-я-ягоньким. Будто ветерком летним в полдень обдуло. Знать, хорошо всё будет у меня.

– Ну всё, теперь я побежала, – говорит Галинка, не терпится ей узнать свою долю. Нравился ей Саня Егоркин с соседней деревни. Галинка не из боязливых была, да что там не из боязливых, прямо сказать, бой-девка, никого и ничего сроду не боялась, и ещё подружек высмеивала, когда те бывало мешкали. Скрылась Галинка за дверью. Ждут девчоночки её, пождут. А вечер уж поздний был, мороз покусывать начал, осенью-то, бывает, порой, хуже зимы холод пробирает. Девчонки хоть и в тулупчиках и в валенках уже были одеты, да руки без варежек мёрзнут, и платки не больно тёплые. Ждут-пождут, с ноги на ногу попрыгивают – не идёт Галинка.

– Да что такое? Ладно ли с ней? – переговариваются Стеша с Парунькой, – Поди, идти надо, выручать?

– Ладно, подождём ещё чуток.

А ведь и домой уже пора, поздно, заругают матери, эх, где же она пропала-то?

И тут, с треском распахивается дверь из предбанника и вылетает оттуда стрелой Галинка, выскакивает и орёт дурным голосом. Платка на голове нет, болтается он на одном плече да за ней по земле волочится, волосы растрепались. Как увидели её Стеша с Парунькой, у самих сердце в пятки ушло, ну и рванули они с места! Бежали девки до самого Стешкиного дома, у ворот только и остановились, чтобы отдышаться. В таком виде домой не заявишься.

Отдышались маненько, ну и спрашивают, значит, Галинку-то:

– Галочка, да что случилось там с тобой? Что произошло?

Рассказывает им Галинка:

– Вошла я в баню, сказала слова заветные, после вопрос задала, штаны сняла, и жду.

– Погоди, Галка, какие ещё штаны?

– Какие-какие? Обыкновенные – исподние. Юбку задрала да жду.

Парунька со Стешей со смеху покатились.

А Галинка сердится, глазами сверкает:

– Чего смеётесь-то? А ты, Стешка, разве не так делала?

– Нет, – отвечает Стеша, – Я на лавку просто села и ждала ответа.

– А я, – вздохнула Галочка, – Слыхала от людей, что надо так делать. Зад оголить да ждать, коли банник голой рукой погладит – так к худу, а шерстяной – так к добру.

– Ну и? Какой погладил-то? – не терпится узнать девкам.

– Так вы дослушайте, а не смейтесь. Стою я эдак-то, нараскоряку. Уж ноги онемели и зад замёрз. Ждала-ждала, ничего нет. Тут я не выдержала, да и заругалась – ах ты, говорю, ирод проклятый, неужто жалко тебе ответить на мой вопрос, Банник чёртов! И тут ка-а-ак шлёпнет мне кто-то по заду со всей дури, да больно до чего. Я и заорала. Кинулась вон, а он с меня платок содрал, да в волосы вцепился, насилу вырвалась от него!

– Ну, и дела, – дивятся Стеша с Парунькой, – А хоть какой рукой шлёпнул-то? Голой аль шерстяной?

– Голой, – шмыгает носом Галинка.

– Ладно, – говорит Стеша, – Давай теперь ты, Парунька, иди, ты одна без ответа осталась.

– Да ну вас, – отвечает Парунька, – И так не больно хотелось, а сейчас и вовсе не пойду.

Ну, и пошли девки по домам.

Пришла Парунька в избу, чаю попила и спать легла. И только уснула, как вдруг будто толкнул кто под бок. Открыла она глаза, и видит – сидит на её кровати махонький человечек, чуть больше кошки. Сам мохнатый, а лицо без шерсти, и улыбается ей. А в руке у него навроде пуховочки какой, словно комочек пряжи. Посмотрел он на Паруньку и говорит:

– А ты что же не зашла судьбу испытать?

Сказал эдак и пуховочкой Паруньку и погладил, по руке, по щеке провёл, мягонько-мягонько. После ухнул филином, да и пропал. Парунька и испужаться не успела, как тут же веки вновь тяжёлые стали, глаза закрылись и сон её сморил.

Встала утром Парунька, матери по дому помогла, и скорее к подружкам бежать, не терпится рассказать, что с ней ночью приключилось. Сначала к Стешке забежала, она в соседях, сподручнее к ней-то, а потом и к Галинке побежали. Приходят, а Галинка вся в слезах. И вид у неё неважный. Щека расцарапана, волосы ободраные. Спрашивают подружки:

– Что с тобой, Галюня?

– Да что, – отвечает та, – Пришла я вчера домой, а мамка и спрашивает, где, мол, была, что в таком виде домой воротилась? Волосы все в колтунах, спутанные, еле-еле прочесала, даже местами обрезать пришлось, лицо исцарапано, а на заднем месте синяк. Ещё и мамка всыпала по перво число.

– Ох ты, бедная, – сочувствуют девчонки, а самим опять-таки любопытно.

Спрашивают:

– А синяк покажи, а, Галюнь?

Оголила Галинка зад, а там и вправду синячище, огромный такой, багровый, в виде ладони, даже вон пальцы видать.

– Бедная ты наша, – сокрушаются Стеша с Парунькой.

– А у меня-то вот что было, – рассказывает Парунька.

Подивились подружки, говорят:

– Значит всё у тебя сложится, Парунька, коль он сам к тебе пожаловал, да ещё и пуховочкой погладил.

***

Пролетели годы. То ли Банник правду сказал девчонкам тогда, много лет назад, то ли совпало так, да только всё сбылось. Стеша замуж вышла за Михаила, жизнь прожила долгую, спокойную. Парунька тоже замуж вышла, в согласии с мужем жили, любили друг друга крепко, уважали. А вот у несчастной Галинки судьба иначе сложилась. Замуж-то она вышла за кого хотела, да только ни дня они не жили хорошо. Руки распускал супруг Галинкин, поколачивал её, ругались да бранились они так, что вся деревня их скандалы слышала, а после и вовсе Галинка пить начала. Муж её вскоре умер. Детей они не нажили. А когда исполнилось Галинке пятьдесят лет, нашли её однажды зимой у крайней избы в деревне, почти в поле. Как она там оказалась? На что пошла туда? Никто уж теперь не узнает. Так и замело её снегом, замёрзла насмерть.

Правду люди говорят – судьба всюду встретится, ее конем не объедешь.

Как бабка Котяжиха за свой дар отплатила

Многое умела и знала бабка Котяжиха, людям помогала, порчу отводила, хвори заговаривала, скотину лечила, мужей в семью возвращала, да закон земной не обойти – за всё на свете платить приходится. Если что-то дано тебе больше, чем остальным, то и спросится с тебя больше. Вот и она за свой дар с лихвой отплатила.

Не всегда бабка Котяжиха бабкой была. Это уж позже её так прозвали, а в ту пору, о которой я речь поведу, было Котяжихе годов около тридцати пяти. Муж её молодым умер, лошадь его лягнула, оставил он жену с тремя детьми – старшая дочь Устинья, средняя Глафира, да сынок младший Алексей. Как исполнилось Устинье восемнадцать лет, заболела она сильно, бледная стала, похудела, на щеках румянец нездоровый горит, кровью кашлять начала. Уж как лечила её мать, как заботилась, кружила над дочерью, словно птица над птенцом, всё без толку. Отчаялась Котяжиха, не знала, что делать и как быть. На глазах её сгорала дочь. Скольких людей вылечила Котяжиха от такой хвори, а Устинье помочь так и не сумела. Умерла дочка по весне. Хоронили Устинью, как и водится в деревне, всем народом. Ох, и убивалась Котяжиха, ох, и плакала она, что не смогла дочку спасти. И про тех двух забыла, что дома остались, каждый день ходит на погост, сядет у холмика и причитает, с доченькой говорит, припадёт к земле, крест обнимет и лежит недвижимо. Сама не своя сделалась. И людям помогать перестала, и дома хозяйство брошено. Дети сами старались управляться, не винили мать, понимали, что большое горе на неё обрушилось.

Тут лето наступило. Вроде мало-помалу начала отходить Котяжиха, детей приголубливать, за скотиной присматривать, домом заниматься, людей принимать. Потянулся снова к ней народ вереницею со своими просьбами да хворями, за два месяца скопилось у людей разных бед, к Котяжихе ведь издалека даже ехали, далёко о ней слава шла. И вот однажды, сынок её, Алёшка, которому о ту пору было девять годков, нашёл на улице три монетки. Занятные такие – сами махонькие, по краешку узор стелется, а в середине дырочка. Принёс домой, сестре старшей, Глафире, показал. Той на тот момент пятнадцать лет исполнилось. Глафира-то и говорит, мол, забавные монетки, на монисто похожи, какие у татар, да у башкир девушки носят. Вот только в их деревне не было таких народностей. Одни русские жили. Тут и вспомнила Глафира, что видела недавно на ком-то такие монетки. Только у кого? Думала она, думала. И вспомнила!

За их деревней, на самом берегу реки, по весне цыганский табор стоял. Ребятишки местные, тайком от родителей, бегали смотреть на цыган. В кустах спрячутся да глядят во все глазёнки на их повозки, лентами разукрашенные, пологами из шкур закрытые, на женщин их, в юбках многоярусных, цветастых, на мужчин с трубками, на ребятишек кудрявых, чернявых, черноглазых. Вот у тех-то цыганочек и видела Глафира такие монисто, как зайдутся женщины в пляске, так зазвенят эти монетки словно тысячи маленьких колокольчиков. Страсть, как захотелось Глафире такое монисто иметь, да где его взять? И вот на тебе удача – братишка нашёл три таких монетки, пусть хоть три, да и тем она будет довольна, сплетёт себе ожерелье из ниточек шерстяных, да в него и вплетёт эти монеточки.

– Дай их мне, Алёша, – просит она братишку.

А тот заупрямился, нет и всё тут.

– Я, – отвечает, – На удочку свою их нацеплю, будут они на солнышке сверкать, будут на волнах блестеть, будто рыбка золотая плавничками бьёт, другая-то рыба и клюнет.

А Глафира не унимается, дай да дай. А Алёшка на своём стоит – не дам. До драки дело дошло. Выхватила Глафира в какой-то момент эти монетки у братишки, да в кулачке зажала, а тот сверху навалился на руку, пальцы её разжать пытается, да так получилось, что ладошку-то и порезала девушка острым краешком тех монеток. Вскрикнула Глафира, бросила монетки, покатились они по полу. Алёшка подобрал, да вон из избы. А у Глафиры кровь течёт, тряпочку дома какую-то нашла, да и перевязала.

А спустя несколько дней заболела рука, мочи нет. Красная сделалась, горячая, вспухла. Больно Глафире, а матери сказывать боится. Наругает мать, что подобрали на улице вещь, запрещает она им это. И Алёшке попадёт, жалко Глафире братика. Только вскоре уже и терпеть стало невмочь. Пришлось матери во всём повиниться. Ох, и ругалась мать! И за то, что подобрали чужое да в дом приволокли, и за то, что так долго молчала про руку. Принялась Котяжиха лечить дочь, примочки разные делает, слова заветные шепчет, отварами поит. А Глафире день ото дня хуже становится. Слабость её одолела, сил нет, лихорадка её трясёт так, что под тремя тулупами не может согреться, рука опухшая болит и горит, словно в огне. А через три недели умерла Глафира.

Котяжиха от горя волосы на себе рвала, на стены кидалась, выла, как раненый зверь, смотреть жутко было. Не приведи Бог никому дитя своё хоронить вперёд себя, врагу такого не пожелаешь. А Котяжиха и вовсе не враг была, всем помогала, от бед спасала. Каждому жалко её было, да чем тут поможешь?…

Пришли хоронить Глафиру. А могилу-то Котяжиха велела выкопать ту, в которой дочку её старшую, Устинью, похоронили. Мужики и вырыли, как она велела. Да как пришли с гробом на погост, то напала на Котяжиху блажь.

– Ройте, – говорит, – До гроба Устиньи.

Принялись люди её отговаривать, да видят – нет толку. Словно с ума сошла Котяжиха. А может и вправду так было. Вырыли гроб Устиньи.

– Откройте гроб, – говорит Котяжиха, – На доченьку свою хочу поглядеть.

– Что ты? – люди ей в ответ, – Али можно мёртвых тревожить?

А она на своём стоит.

– Прокляну, – говорит, – Всех.

Испугались люди, слово её крепко, да ещё в такую минуту будучи сказанное. Ну, и открыли мужики гроб-то. А там Устинья лежит в таком виде, словно вчера только её похоронили! Лишь кожа чуть высохла на щеках. Кинулась Котяжиха к умершей, рыдает, оба гроба обхватила руками, упала. Смотреть не могли люди на это, сердце от страха в пятки ушло.

И тут вдруг кто-то ненароком задел гроб Устиньи, толкнул легонько. И в то же мгновение покойница в труху превратилась, осыпалась как песок, а в гробу одни кости остались. Ахнули люди, бабам плохо стало, кто-то сознание потерял. А Котяжиха не унимается, еле оттащили её от дочерей. Похоронили Устинью да Глафиру. И начала Котяжиха снова на погост ходить, придёт, сядет на могилке, и говорит с дочками, и судьбу свою оплакивает, и слёзы льёт горькие. Долго она так ходила. Уже и зима на пороге, ветра подули холодные, снег запорошил белый, земля обледенела. А Котяжиха всё на погосте с утра до ночи.

И однажды вот что случилось. Сидела она, как обычно, на могилке, и вдруг слышит шаги. Обернулась, а из-за деревьев женщина молодая выходит, красивая очень, статная, в чёрной шали цветастой, в чёрном одеянии, не из местных женщина. Подошла она к Котяжихе и спрашивает:

– Что ты тут делаешь?

– Да вот, к доченькам своим пришла, в один год я своих голубушек схоронила, горе такое у меня.

А женщина ей и отвечает:

– Вот что, милая, вставай-ка ты и иди отсюда домой. К живым иди. А мёртвых не тревожь. Спят они сном покойным, сном праведным. Нельзя так слёзы лить, могилу топить. Не будет добра от того ни тебе, ни доченькам твои усопшим. Они теперь в месте светлом, в месте покойном, не зови ты их, не рыдай.

Сказала так женщина, улыбнулась и пошла прочь. И как только она чуть отошла, так и очнулась Котяжиха, смотрит – а на тропке-то и нет никого! Тут пришла она в себя, словно от тяжёлого сна пробудилась. Огляделась кругом – луна уж на небе, бледная, мертвенная, снег лежит белым саваном, и кресты кругом стоят. Ужас её охватил, и бросилась она домой. С той поры на погост ходить перестала. Ходила, как и все, в положенные дни.

Только не окончились на том её горести. Год прошёл, следующее лето настало. И сыночек её, Алёшенька, в речке утонул. Купаться пошёл с ребятами, да в водоворот и заплыл. Затянуло его на глубину в эту воронку, не смог он выбраться. Пока ребята за помощью бегали, ушёл мальчонка на дно. Прибежали мужики на подмогу, да поздно. Два дня тело искали, далёко его течением отнесло. Как выжила тогда Котяжиха, никто не знает. Но после похорон на погост она уже не бегала, помнила про наказ той красивой женщины в чёрной шали.

Вот какую плату пришлось Котяжихе за дар свой заплатить. Многое она умела, многое ведала, а деток своих не спасла. За великий дар и плата велика…

Бабка Котяжиха и ведьма

Бабку Котяжиху на деревне все знали. Да и как не знать, нет такой избы, в которой не обращались бы к ней за помощью. Никому она не отказывала, коль видела, что намерения у человека добрые – и подлечит, и утешит, и мужа в семью вернёт, и завистницу проучит. Каждого бабка Котяжиха жалела, не понаслышке знала она, что такое горе, сама троих детушек схоронила.

И вот, однажды стала бабка Котяжиха подмечать, что в их деревне неладное творится. Раньше-то, бывало, редко какая напасть случалась, а тут, погляди-ко, словно из ведра посыпались несчастья на людей. То одна прибежит – корова стала кровью доиться, то другая в сенцы стучит – муж бить начал, а ведь сроду за ним такого не замечали, то третья жалуется – весь урожай в огороде сгинул, встала утром, а всё полегло и увяло, чем зимой семью кормить, то четвёртая в слезах молит – детки захворали все разом, помоги, бабушка! Что за невидаль такая? Стала бабка Котяжиха подмечать да прислушиваться, по дворам ходить, людям помогать. И поняла она, что тут дело нечисто. Не обошлось тут без тайного умысла злого человека. Не иначе как ведьма в деревне завелась. Да не такая ведьма, что ведунья, а самая настоящая колдовка, которая людям гадости творит. Да не ради денег иль какой другой выгоды, а потому, что никак ей без этого, жизнь не в радость, коли хоть один день зла не сотворит человеку. Коробит её от чужого счастья. Бабка Котяжиха хоть и была сама ведающей, да Бога-то боялась, дел чёрных не творила, знала границы своим силам и знаниям. Никто от неё плохого не видел сроду. По воскресеньям приходила она в церковь, что в соседнем селе была, исповедовалась, причащалась, каялась в том, что людей лечит, помогает, вдруг нет на то воли Божией, вдруг неправильно она делает, а по-другому не могла она, мимо чужой беды пройти душа не терпела, когда помочь умела да знала как.

И вот, в очередное воскресенье пошла бабка Котяжиха в церковь. Стоит тихо себе в уголочке, молится, хору с клироса внимает, и вдруг видит – Аришка с их деревни в другом уголке забилась, и плачет тихонько, да так горько, что и смотреть сил нет. А надо сказать, что была эта Аришка самая разнесчастная девчушка на деревне. Вовсе одна она осталась, мать зимой в прорубь провалилась, да от горячки сгорела, а отца волки в лесу загрызли. Была у Аришки бабушка старенькая, и та вскоре покинула внучку, отошла в мир иной. Так и жила она одна одинёшенька с тринадцати лет, горе мыкала. А уж бедненькая она была, слов нет, ходила в том, что люди подадут. Работала же Аришка не покладая рук – кому грядки прополет, кому за детьми приглядит, кому дрова поможет в поленницу сложить, тем и жила. Но не озлобилась Аришка от жизни такой, напротив, певунья была да скромница, улыбка её до того была светлая, хоть лик с неё пиши, а как запоёт, так заслушивались все, до слёз пробирал её голос тонкий. И сама она была, как ромашка – русоволосая, беленькая, стройненькая, голубоглазая – солнышко в кармане носила, так люди баяли. Как придёт к кому, так вроде на душе легче после разговора с Аришкой. Любили её на деревне.

И надо же было такому случиться, что влюбился в неё самый лучший парень в их деревне – Никитка. Девки за ним табуном ходили. Но он не подлый был, не обманывал девчат. Погулять -погуляет с ними, позубоскальничает, на гармошке им сыграет, семечками угостит, и всё на том. Не портил он девок, не хулиганил, никто про него слова плохого не мог сказать. А красивый был Никитка! Высокий, крепкий, как дубок молодой, чернобровый, кудрявый, сокол одним словом. В семье он был старшим, а у матери за ним мал-мала меньше, семь человек ещё братьев да сестёр. Отца не стало у них, лесиной в лесу придавило. Так Никитка в семье за кормильца был, во всём матери помогал, никакой работы не чурался, не стеснялся – ни мужской, ни женской. Мог и занавески на окнах матери постирать, и сруб на баню поставить. Вот какой мужик был, золотого сына мать вырастила, опору себе на старости лет. И полюбилась, значит, Никитке Хохлатушка, как он Аришку свою называл, а полюбил он её за глаза лучистые, за речи певучие, за характер золотой. И Аришка ему взаимностью ответила. Стали гулять они по вечерам вместе. И поняли люди – быть скоро свадьбе.

А на деревне девка жила с матерью, Варварой звали, страшная была, Бог ты мой! Во-первых, косоглазая да рябая, во-вторых, кривобокая, а характеру злого, такую ещё поискать. Всем от неё доставалось, идёт по улице, попадётся какой котёнок иль собачонок, и тех пнёт.

– Ох, погоди, Варька, отольются тебе невинные слёзы, нельзя животинку обижать! – грозятся ей люди.

А той хоть бы хны, усмехнётся и дальше пойдёт. А завистливая была, ой-ёй. Коли увидит у кого платок баской иль сарафан затейливый, с матери не слезет, пока та ей такой же не купит. Она и на вечорки ходила, и на гулянья с сельскими, да только никто из парней не глядел в её сторону. И не оттого, что рябая она была, разве ж в лице красота человека состоит, а оттого, что нраву дурного. Кому, право, такая жена нужна? А Варвара с каждым днём всё пуще злилась, ведь была она уже перестаркой и замуж ей хотелось. И вот на тебе, полюбился ей этот Никитка. А ведь он с Аришкой гуляет. Вот же ж беда. И чего Варвара только не делала, чтобы вниманье его на себя обратить- уж она и танцевала пуще всех девок, уж она и наряжалась баще всех, уж она и сама к нему с намёками да улыбками ластилась – нет толку! Не глядит Никитка в её сторону, хоть ты тресни!

Да отошли мы с вами малость от рассказа, то присказка была, а сейчас сама сказка будет. Заприметила, значит, бабка Котяжиха, как Аришка в уголке церквушки плачет, да так горько, что мочи нет глядеть, утирает слёзы своим стареньким полушалочком, да и подошла к ней.

– Миленькая ты моя, да что случилось с тобой, девонька?

– Не знаю, бабушка, как и сказать вам, – отвечает Аришка.

– Да уж как есть говори.

И поведала ей Аришка, что разлюбил её Никитка. И в сторону её не глядит даже.

– Да как же это так? – подивилась бабка Котяжиха.

– Да вот так, – утирая слёзы, всхлипнула девушка, – С вечера проводил меня до дома, а с утра, как на улице повстречались, так мимо прошёл, словно чужой, и даже не глянул в мою сторону, словом не обмолвился! Я к нему – а он смотрит сквозь меня, словно не видит, а после рукой молча отвёл со своего пути, да дальше пошёл. А на другой день подружки мне рассказали, мол, видели Никитушку моего у Варвары во дворе, дрова он там колол. Так и пошло с того дня, стала я и сама за ним следить, и увидела, что и вправду ходит он к Варваре, по хозяйству помогает да зубоскалит с ней, а уж она как вокруг него вьётся! Не бывать, знать, нашей свадьбе…

– А ну-ка, девка, не реви, – осадила Аришку бабка Котяжиха, – Иди-ка ты домой, уладим мы это дело.

Поклонилась Аришка бабке Котяжихе, спасибо сказала, да и послушалась её – домой пошла, слёзы вытерла, полегчало малость у неё на душе, знала она, что слово бабки Котяжихи крепко, и коль уж она слово дала, то, значит, поможет её беде. Хоть и насильно мил не будешь, и коли уж разлюбил её Никитушка, знать так тому и быть, но надеялась Аришка, что хоть тоску бабка Котяжиха отведёт от её сердца, а то у ж вовсе тошно было Аришке.

А бабка Котяжиха на следующий же вечер снова в храм на службу пришла, предпраздничное богослужение было, народу много. Обычно бабка Котяжиха всегда в первых рядах стояла, истово Богу молилась, о детках своих усопших плакалась, за свои грехи прощения просила, а в этот раз в задние ряды пошла. И не столько она службу слушает, сколько по сторонам поглядывает да всё примечает. И ведь увидела она то, что ей надо было. Служба-то уже почти закончилась, а Варвара только в храм идёт, да к подсвешникам прямиком, и давай свечи ставить. И ведь что удумала, свечи задом наперёд принялась втыкать, да мало того, что свои так поставила, так она ещё и те, что рядом горели, перевернула «головками» вниз. А после из церкви задом попятилась к выходу.

– Ага, вот ты и попалась, кобыла нестоялая! – подумала бабка Котяжиха, да и следом за Варварой вышла на улицу.

Варвара дошла задом наперёд до церковной калитки, по сторонам глянула – не видит ли кто, развернулась, да бегом домой побежала. А бабка Котяжиха не отстаёт. Догнала она Варьку, поймала её за косу, да и говорит:

– Это что ж ты делаешь, девка?

– Ничего я не делаю, – отвечает ей Варвара, выпучив глаза от неожиданности.

– Как это ничего? – наседает бабка Котяжиха, – А ну рассказывай где была, у кого была, что там делала?

А Варвара на своём стоит.

– Ах так, – говорит бабка Котяжиха, и давай её за косу трепать, – Ну я тебе сейчас покажу, Варка, я тебе косу-то отрежу за враньё твоё и за пакости!

А в то время косы лишиться было для девки позором неслыханным, испугалась Варька, разревелась, да и повинилась во всём.

– Так, мол, и так, всё скажу тебе, бабушка, только отпусти меня! На краю деревни нашей баба одна поселилась, колдовать она умеет, она мне Никитку и приворожила.

– Ах ты ж, кобыла распроклятая, – говорит ей бабка Котяжиха, – Али не знаешь ты, что он Аришку любит? Что свадьба у них намечается?

– Да всё я знаю, – ревёт Варвара, – Ну а мне что делать, коли я его тоже люблю?

– Это что за любовь такая, чтобы парня на тот свет приворотами загнать, жизнь ему укоротить? Да и себя в такую кабалу к бесам затащить? Дура ты, дура!

– А что мне делать? – отвечает Варвара, – Никто меня замуж не берёт, парни даже в сторону мою не глядят, оттого, что некрасивая я. А я тоже замуж хочу.

– Да не потому не глядят на тебя, что лицом не гожа, – отвечает ей бабка Котяжиха, – А потому, что сердце у тебя злое. Ведь от тебя слова ласкового никто сроду не слышал, мать родную и ту ты своими капризами извела, то и дело плачет она. Души у тебя нет, Варвара!

– Ну ладно, дело это мы решим, но смотри, – пригрозила она Варваре пальцем, – Ежели узнаю, что ходила ты снова к колдовке, худо тебе будет, попомнишь ты меня!

Отпустила она Варвару, а сама тут же в свою деревню побежала. А деревня Ильинка большая была, сама, как село целое, идти долго, пока шла уж смеркаться стало. Вот пришла бабка Котяжиха, и видит, в старой, покосившейся избушке, что много лет уж без хозяина стояла, свет горит в окошечке. Избушка та чуть поодаль от других стояла, а рядом с избою высо-о-окая сосна росла. Бабка Котяжиха, не теряя времени, к избе – и в дверь постучала.

И открыла ей дверь баба. Страшная, как чёрт. Высоченная, чёрная, как ворона, глазищи голубые, водянистые, прозрачные, словно неживые, вытаращилась на бабку Котяжиху своими бельмами и говорит:

– Чего пришла?

– Пришла, – так же нагло отвечает ей бабка Котяжиха, – А ты что думала? Что ты будешь тут творить, что хочешь?

– Буду, – говорит баба, – А тебе какое дело?

– А такое! Или ты думаешь, я не поняла, что по деревне мор пошёл? То скотина издохнет, то мужик запьёт, то посевы погибнут, то жених невесту бросит! А это ты, знать, гадина такая, ну, да погоди, я тебе устрою!

Колдовка только в лицо ей расхохоталась:

– Или ты, бабка, думаешь, что со мной справишься? Куда тебе? Силы побереги!

– Сил мне хватит, – отвечает бабка Котяжиха, – Гляди, как бы тебе хватило! Значит так, или ты убираешься из моей деревни, или я тебе такое устрою, что мало не покажется.

Развернулась бабка Котяжиха, и пошла неспешно прочь, а колдовка ей вслед плюёт да кричит:

– Да что ты можешь, старуха, супротив меня, молодой? Я тебя в два счёта раздавлю.

И давай что-то приговаривать, бормотать, притоптывать ногою.

Повернулась к ней бабка Котяжиха да и говорит:

– Ну вот ты и добилась своего. Или сейчас же выметайся из деревни или раздавлю я тебя, как клопа.

Колдунья засмеялась, дверью хлопнула, да в избе скрылась.

А бабка Котяжиха крепко осерчала, так она разозлилась, что всё внутри клокотало, редко она гневалась, да ещё вот эдак. Пошла она в сторону своего дома. Не прошло и получаса, как налетел на деревню ураган, да такая ли буря разыгралась, что деревья стала выкорчёвывать, и не тоненькие молодые деревца, а вековые старые деревья. Земля с небом смешалась. Светопреставление началось. Перепугались люди и всей деревней к дому бабки Котяжихи бросились, поняли они, что дело тут непростое, не природа то бушует, а неведомые силы гневаются.

А та и успокоила народ:

– Не бойтесь, вас эта буря не тронет, а кому надо, тот получит своё.

Спустя несколько минут услышали люди ужасающий треск и грохот откуда-то со стороны. Что такое? И тут видят они, как у Варкиной избы тополь старый под корень обломился будто срезанный, и на крышу повалился. Да избу не задел, лишь крышу разрушил. А в это же самое время, на краю села, в высокую сосну, что у покосившейся избушки стояла, молния ударила. Со стоном и скрипом переломилась сосна пополам и аккурат своей верхушкой в избу воткнулась, насквозь крышу прошла, как стрела. А вслед за одной молнией и вторая ударила, как раз в ту сосну, что из избы в небо торчала, и вспыхнула изба в мгновение ока. Выбежала из избы баба та, страшная, как чёрт из табакерки, волосы дыбом, голосит на всё село, кричит, кулаком кому-то грозится то в небо, то на деревню, а после бросилась бежать прочь. Все люди это видели, когда она по деревне бежала. Испугались люди, что огонь сейчас на их избы перекинется, но нет, не тронуло пламя другие дома. А ведьмина изба дотла сгорела. И лишь только она сгорела, как буря тут же и утихомирилась, в минуту улеглась, и пошёл тихий, тёплый, летний дождичек. Смотрят люди на это диво, и крестятся. А бабка Котяжиха встала тихонько позади всех да и промолвила:

– Я же сказала, что раздавлю и следа не оставлю.

Улыбнулась она да домой пошла.

А на Покров свадьбу играли. Никитка с Аришкой женились. И Варвара счастливая бегала. На той свадьбе познакомилась она с Никиткиным другом из дальней деревни, да и приглянулась тому. Не заметил он ни лица её рябого, ни ноги хромой, а всё потому, что с той поры изменилась Варька, мать стала почитать, к людям с добром относиться, стариков уважать, да никого не обижать. Крепко тогда проучила её бабка Котяжиха. Вскоре и Варвару замуж отдали.

Так-то, милые, на добрый привет – добрый и ответ. С Богом!

Бабка Котяжиха да сиротка Алёнка

Глава 1

Бабку Котяжиху в деревне Ильинке знал каждый от мала до велика, уважали её и чтили. Знахаркой она была, людей лечила. К доброму человеку она со всей душой относилась да с объятиями открытыми, а тот, кто со злым сердцем и душонкой чёрной – тот к ней не подходи, не помилует. Оттого и боялись её злые-то люди, она их насквозь видела, под улыбкой лживой истинное лицо без труда определяла. Не только из соседних, но и из дальних деревень ехали к ней люди, нуждающиеся в помощи, и никому бабка Котяжиха не отказывала. Кому травки даст лечебной, кому советом поможет, слово заветное скажет, каждому была рада облегчить горести да хвори. Люди за то её и любили, добрая она была. Но уж ежели кто зло сделал, тот уж от бабки Котяжихи пощады не жди. Об этом знали все.

Если в лес пойдёт бабка Котяжиха – травинку зазря лишнюю не сорвёт, ветку не сломит, живую душу ни одну не обидит. Зато уж грибов, ягод да орехов всегда набирала по полной корзине. Девки ещё только в лес идут, а она уж им навстречу – тащит целую корзину даров лесных, орехов да грибов. Как будто сами они к ней в лукошко прыгали. Орехи, те калила она на противне в печи, а после, морозными зимними днями, угощала деревенских ребятишек. Те играют в снежки, бабу лепят, на саночках катаются, а она мимо идёт, остановится, откроет свою холщовую кошёлочку, которую всегда через плечо носила, да каждому по пригоршне калёных орешков и отсыплет в подставленные ладошки, да ещё пастилки яблочной добавит. А ребятня уж и знали про то, лишь только завидят её на дороге, тут же и бегут навстречу:

– Здравствуй, бабушка! Как твоё здоровьице?

Она засмеётся, по головке потреплет каждого, приобнимет, да откроет свою котомочку…

***

Утро в деревне задалось ясное, солнечное.

– Доброму дню быть, – подумала бабка Котяжиха, идя из лесу с полной корзиной грибов.

Ноги её и подол платья были мокрыми от росы. По дороге ей навстречу бежали девчонки, в длинных сарафанчиках, что от старших сестёр достались в наследство, на поясе подвязаны они были верёвочками, чтоб не так длинно было, головки покрыты платочками беленькими, на ногах – лапоточки.

– Здравствуй, бабушка! – поздоровались они, поравнявшись с бабкой Котяжихой, и поклонились ей дружно.

– Здравствуйте, девчатки мои хорошие! Что, за грибами пошли?

– За грибами, – закивали те, – А ты уж, видать, набрала? Эва, полное лукошко у тебя.

– Набрала, – улыбнулась бабка Котяжиха, – Ну, ничего, и вам там осталось. Все с полными корзинками вернётесь домой.

Девчонки радостно взвизгнули, поклонились и побежали в лес.

А бабка Котяжиха не спеша пошла по дороге, неся тяжёлую корзину. Вот уж и улица деревенская показалась. И тут услыхала она отчаянные вопли. Кто-то не кричал, а именно вопил во всё горло, и была это одна из жительниц деревни. Бабка Котяжиха сразу всё поняла, орала она на сестру мужа, бедную, разнесчастную Алёнку.

Алёнка и брат её Степан жили в родительском доме, рано остались они без родителей, и после их смерти, когда заболели они да ушли в одночасье один за другим, Степан дал себе слово вырастить сестрёнку младшую, как родные мать с отцом. Детей лихоманка не потревожила, живы они остались. Степан Алёнку очень любил, был он добрым, ласковым, и сестрёнку такой же воспитал, доброй ко всему живому. Ни одну собаку, ни одну кошку она не пропустит, всех погладит, всех накормит. И в огороде у неё всё росло, не гляди, что девчоночка ещё совсем – ветку сухую воткнёт, и та зацветёт. Бабка Котяжиха Алёнку любила, привечала.

– Вот уж красуня-то вырастет, и судьба у неё хорошая будет, – улыбалась она про себя, встречая Алёнку на улице. Та всегда кланялась бабушке, да про здоровьичко спрашивала, иль интересовалась – помочь может чем надобно.

И вот, пришло время, женился Степан. И привёл он в дом Матрёну. Матрёна была из семьи зажиточной. Привела она с собой скотину, да принесла добра всякого – перину пуховую с подушками в приданое, полотенца, утварь всяческую, да одежды разной. И решила, что она теперь барыня в этом добротном, просторном и тёплом доме. Алёнку она сразу выгнала из избы в чулан, бросила ей на топчанок матрас, соломой набитый, старое лоскутное одеяло, да подушку, сеном приправленную. Вот и вся радость. С утра до ночи заставляла она её работать, всё какие-то дела девчонке находила, лишь присядет Алёнка, Матрёна уж тут как тут:

– Чего расселась, бездельница?

Вздохнёт Алёнка, да снова пойдёт работать. А Матрёна стоит – руки в бока упрёт, ещё и тычков в спину ткнёт, да тумаками приправит.

А уж когда ребёнок народился, тут и вовсе Алёнке пощады не стало, гоняла её Матрёна, как сидорову козу. Да что работа, её-то Алёнка не боялась, трудолюбивая она была да хозяйственная, так ведь Матрёна такими ли словами обидными да проклятиями девчонку осыпала, что у той слёзы горькие на глазах не просыхали, а Матрёна слёзы увидит, да ещё тычков надаёт, не смей, мол, нюни тут мне распускать. Синяки да ссадины с тела Алёнки не сходили.

Степан поначалу заступался за сестрёнку младшую, только быстро затих, Матрёна ему рот завсегда затыкала:

– Я тут хозяйка. На моём живёте. Кабы не я, так ничего бы у вас не было. В голую избу я к вам пришла, да сама всё добро с собой принесла. А вы голь перекатная. Так что молчите!

И молчал Степан, другой бы может кулаком злую жену уму-разуму научил, а этот не умел так. И родители их в любви да согласии жили, и сам он человеком добрым был, не мог на жену руку поднять, хоть и видел, что злая она, сварливая баба. Да куда ж теперь деваться, и сыночек вот у них уже растёт.

Ну, а на этот раз Матрёна уж что-то сильно разошлась. Подходя к дому Степана, бабка Котяжиха увидала, что все жители высыпали на улицу со своих дворов, и подглядывают, крадучись, через плетень во степанов двор. Но подойти боялись, знали суровый нрав Матрёны. Она ведь и палкой могла хлестнуть, и камнем бросить, а уж язык до чего был поганый, Боже упаси! Чего она только могла не наговорить в своей злобе чёрной!

Бабка Котяжиха поставила на землю тяжёлую корзину и остановилась, опершись на свою клюку. В это время калитка стремительно распахнулась, и на дорогу, споткнувшись, вылетела и упала Алёнка. Коса её была растрёпана, лицо расцарапано, кофточка, и без того дышащая на ладан, была разорвана на груди и спине. Девушка сильно плакала и дрожала. А за ней вослед, с розгами в руках, бежала и орала Матрёна:

– Что ж ты натворила-то, а, иродова девка? Ах, ты гадина такая! Кто тебе позволил это делать? Да я ж тебя до смерти засеку!

Бабка Котяжиха быстрым шагом поспешила к Матрёне. Она успела вовремя, встала между лежащей на дороге девушкой и разъярённой злой бабой, и взмах тяжёлой крепкой руки Матрёны с розгой пришёлся аккурат на плечо бабки Котяжихи. Бабы вскрикнули, мужики ахнули, бабка же Котяжиха и мускулом не повела, как стояла, так и продолжила стоять. Матрёна смутилась на миг, да только злоба её давно уж совесть задушила, и потому не могла она остановиться, её всё несло и несло, розгу только за спину спрятала:

– Что тебе, старая, надо? Чего ты здесь встала? Иди своей дорогой, куда шла!

Мужики снова ахнули, а бабы перекрестились – слыханное ли дело со старым человеком так говорить, да ещё с кем – с самой бабкой Котяжихой!

Та же стояла подбоченившись и глядела на Матрёну, у которой только что пена изо рта не шла, как у бешеной собаки.

– Ах, ты жаба черноротая! – сказала нараспев бабка Котяжиха, – Ты на кого это руку-то подняла? На сироту? Давно я слышала, что ты её лупцуешь да гоняешь.

– А твоё какое дело? – встала в позу Матрёна, – Как хочу, так и живу. Это мой дом!

– Твой дом? – протянула бабка Котяжиха, – Не-е-ет, не твой это дом. Это дом Алёнки да Степана. А ты пришлая в нашей деревне и порядков своих устанавливать не станешь.

– Пришлая-не пришлая, а что хочу, то и делаю!

– Не-е-ет, милая, что хочешь ты делать не будешь. Это я тебе говорю, бабка Котяжиха.

– Да кто ты такая?

– Да никто. Так, бабка обыкновенная. А ты, жаба черноротая, ещё своё получишь.

– Да пошла ты, буду я ещё с тобой разговаривать, проклятущая! Немочь чёрная тебе на голову! – взбеленилась Матрёна.

– Ах, так, – сказала бабка, улыбнувшись.

– Чтоб у тебя перья во рту вылезли вместо зубов! И чтоб ты слова сказать не могла и света белого не взвидела! – заключила Матрёна.

Бабы ахнули и прижали к губам уголки платков, а мужики, закряхтели, отворачиваясь и крестясь. Матрёна же плюнула на землю, хлопнула калиткой и убежала к себе во двор.

Бабка Котяжиха повернулась к Алёнке и сказала:

– Вставай, донечка, вставай, милая. Пойдём со мной.

Девушка поднялась с земли. Лицо её залито было слезами, а на щеке виднелось багровое пятно. Она стыдливо прикрывала руками грудь, сводя разорванные края кофточки. Бабка Котяжиха пошла, было, к своей корзинке, да Алёнка её опередила:

– Я помогу вам, бабушка, – сказала она тихо, осипшим от слёз голосом.

– Пойдём со мной, – повторила бабка Котяжиха, – У меня жить будешь.

И они пошли по улице, а народ, перешёптываясь, глядел им вслед.

Глава 2

Бабка Котяжиха шла позади Алёнки неторопливым шагом. Она смотрела на ноги девушки, распухшие, все в порезах, и качала сокрушённо головой – бедняжка, видимо, постоянно ходила босиком, без лаптей.

– А что, донюшка, обувки-то у тебя никакой нет? – окликнула бабка Котяжиха Алёнку.

– Была обувка, – оглянулась Алёнка, – Да Матрёна её спрятала, сказала нечего обувь бить и так проходишь.

– Ну-ну, – подумала бабка, а вслух сказала, – Пойдём-пойдём.

Так потихоньку и дошли они до дома Котяжихи. Она отворила калитку, пропуская Алёнку вперёд себя:

– Проходи, милая, не стесняйся.

Алёнка стыдливо вошла во двор, огляделась.

Тут же к ней подбежал большой лохматый пёс и принялся обнюхивать корзинку и ноги девушки.

– Ну, ну, Туман, ты чего это? – обратилась к нему Котяжиха.

Девушка же, прижав корзинку к груди, робея, глядела на собаку, и стояла не шелохнувшись.

– А ты его не бойся, – ответила ей бабка Котяжиха, – Он умный и зря никого не тронет.

– А что же Шалун наш, пришёл? Ах, ты ж зараза, и где ж это ты всю ночь-то шлялся? – повернулась Котяжиха к крыльцу.

Алёнка даже и не поняла сначала, к кому она обращается, а после увидела большого, белого, пушистого кота. Он мяукал и потягивался всем телом, выгибая спинку, призывая слушателей и показывая, что он дома и что он доволен жизнью.

– А-а, подарочек мне принёс в благодарность? – бабка Котяжиха отбросила с крыльца дохлую мышь, которую принёс Шалун, и, оглянувшись на Алёнку, сказала, – А ты чего стоишь, милая? Идём-идём, не бойся Тумана.

Алёнка уже посмелее зашагала по тропке к крылечку, а Туман пошёл за ней следом, высунув язык и громко дыша. У самого крыльца пёс лизнул её в ладошку, Алёнка улыбнулась и, наклонившись, погладила его лохматый бок, пёс тут же радостно облизал её нос в ответ, и девушка рассмеялась.

– Ну, вот и подружились, – сказала бабка Котяжиха, – Пойдёмте, завтракать пора.

Алёнка следом за хозяйкой вошла в дом. Дом у бабки был небольшой, но чистенький и уютный. В воздухе разлит был аромат пряных, сладких трав. Пучки трав были развешаны повсюду – и над окнами, и над дверью, и под потолком, и вдоль стен, и вокруг печи. Дожелта выскобленные песком доски пола застелены были домоткаными полосатыми половичками. Большой стол был покрыт опрятной белой скатертью, в небольшой плошке стояли ягоды смородины и малины, а в углу избы, возле икон, обрамлённых вышитым рушником, горела лампада.

– Ну, вот и пришли, моя хорошая, ставь-ка корзину вон на ту лавку, сейчас умоемся и позавтракаем.

Бабка Котяжиха принесла шайку с тёплой водой и сказала Алёнке:

– Ты пока, милая, умойся и ножки свои вымой, а вечером мы с тобой баньку протопим, там и попаримся хорошенько.

Она поглядела на худенькие ручки девушки, все покрытые царапинами. Когда та сняла с себя свою драную кофточку, бабка Котяжиха увидела, что все плечи и спина Алёнки в синяках да ссадинах.

– Ах, ты ж зараза! – подумала бабка Котяжиха про Матрёну, – Ну, погоди, я тебе устрою!

– Ты, донечка, как ополоснёшься, вещички вот тут глянь – кофточку да юбчонку. Тебе, поди, впору будут?

– Бабушка, а чем лицо обтереть? – Алёнка тем временем уже умылась и ополоснула ноги.

– А вот, на лавке полотенчишко лежит. А ноги своей юбкой вытри.

– Ой, – смутилась Алёнка, – А в чём же я, бабушка ходить буду? У меня больше и нет других вещей-то.

– Об том не горюй, найдётся у меня для тебя юбка, а это вот всё, – Котяжиха кивнула в сторону Алёнкиной одёжи, что лежала кучкой возле лавки, – Сжечь надо. Вот баню топить пойду, заодно-то и брошу всё в топку. Грязное всё у тебя, да и ветхое, на ладан дышит.

Алёнка покраснела:

– Бабушка, ты не думай, я не грязнуля, Матрёна мне щёлоку не давала стирать, говорила нечего на меня тратить. Дак я так, сполосну в озере и на себя надену.

Бабка Котяжиха покачала головой и сказала:

– Ну, ничего, вот, примеряй-ка всё, а вот и тапочки погляди, как раз должны быть. У меня новые лежат, на запас, а когда я ещё эти сношу.

– Спасибо, бабушка, всё впору! – обрадовалась Алёнка, примерив одежду, но надев тапочки, поморщилась на миг.

Однако же, от зорких глаз бабки Котяжихи не ускользнуло этот момент, и она спросила девушку:

– Что, донечка, ноженьки больно?

Та кивнула, пряча взгляд.

– Ничего, ничего, милая, всё заживёт.

В обновках Алёнка просветлела лицом, и всё улыбалась от радости, а бабка вздыхала про себя. Юбка Алёнке оказалась великовата и бабка протянула ей цветастый поясок:

– На-ко, подвяжи вот, а то ещё потеряешь.

И они обе рассмеялись.

– А вечером в баньку пойдём, я тебя водицей с семи камушков окачу да травками запаренными оботру, ты у меня лучше прежнего будешь! Садись к столу.

Алёнка, робея, присела на лавку и увидела на столе то, чего она уже давным-давно не ела – пышные оладьи да сметана в глиняной ладье, крынка с молоком, варёные яйца, острые пёрышки зелёного лука и сочная редиска с белой, в розовых прожилках мякотью, жёлтая, рассыпчатая картошка в чугунке, щедро приправленная маслом да золотистым поджаристым лучком, пупырчатые хрусткие огурчики и ароматный ржаной каравай.

– Ох, а варенье-то к чаю я и забыла! Сейчас принесу, – спохватилась бабка Котяжиха и шустро убежала в кладовую, проворно перебирая своими маленькими ножками.

Алёнка же не смела прикоснуться к еде, не веря, что всё это предлагается именно ей, хотя давно уже в животе у неё урчало. Жена брата никогда не давала ей поесть раньше того, пока Алёнка не заработала, как Матрёна говорила. Вставала Алёнка рано, в четыре утра уж на ногах была, доила корову и козу, задавала корм поросятам, чистила в хлеву, потом провожала коровушку в стадо, и шла огород полоть. И только после того, как просыпался племянник, сын брата, Матрёна кричала ей с крыльца:

– Эй, ты, давай, иди, ребёнок проснулся! Нянчить надо! Да завтракать станем.

Только тогда и завтракали, да и то Алёнкина еда была скудной – стакан кипятка, забелённый молоком да кусочек хлеба. Она украдкой съедала в огороде то огурчик, то луковку, то выпивала тайком яичко в курятнике. Но однажды за этим занятием её застала Матрёна, и, выхватив из поленницы полено, поколотила её так, что Алёнка неделю ходила, скособочившись на правый бок, у неё саднила вся спина.

Алёнка сидела, задумавшись, глядя в одну точку. Из раздумий и воспоминаний её вырвал, раздавшийся над ухом, голос бабки Котяжихи:

– Ты чего не ешь? А ну, давай, хватай ложку!

Алёнка подняла глаза, бабка Котяжиха стояла перед ней, держа в руках две чашки, одну с вареньем, а другую с молоком. Алёнка взяла блинчик и, обмакнув его в сметану, стала жевать.

– Ты чего это как неживая? – удивилась Котяжиха, – А ну-ко, ешь, как следует!

И она положила в тарелку, стоявшую перед Алёнкой, яичко и картошечку, огурчик и две редиски, пододвинула поближе сметану, варенье и мёд, налила большую кружку горячего чая с топлёным молоком.

Алёнка подняла на неё полные слёз глаза.

– Да что ты, донюшка? – Котяжиха присела к Алёнке и, обняв, поцеловала её в макушку, – Всё хорошо у тебя будет, ты не бойся, я тебя в обиду больше не дам. Ешь, миленькая.

Алёнка тяжело вздохнула и, осмелев, с аппетитом принялась за пищу. После непривычно сытной еды, от которой Алёнка уже отвыкла, её стало клонить в сон. Она почувствовала, как сильно она устала.

– У, да ты у меня совсем сомлела, идём-ка, я тебя отдохнуть уложу, – улыбнулась Котяжиха.

– Бабушка, давай я помогу тебе со стола прибрать, – еле ворочая языком, ответила Алёнка.

– Да без тебя приберу, пойдём-ка. Вот это будет твоя комнатка, она небольшая, но тёплая.

Котяжиха завела Алёнку в горенку, маленькую, но солнечную, где стояла кровать и на окошке висели цветастые занавески.

– Раздевайся, и ложись, поспи, – сказала бабка Котяжиха и ушла.

Алёнка сняла юбку с кофточкой, легла на подушку, и тут же провалилась в глубокий и крепкий сон.

Глава 3

Снилась Алёнке матушка. Она жарила во дворе карасей, которых они со Степаном наловили в реке рубахами. Тут же, во дворе был и отец, который варил в большом чугунке раков. Матушка смеялась, ласково говорила что-то Алёнке. Девочка подошла к ней, и матушка погладила дочку по волосам, и прижала к себе. Алёнкиной голове стало тепло-тепло и так хорошо, словно на неё повязали пуховую тёплую шаль. Внезапно у Алёнки зачесалось в носу, она чихнула и проснулась. Девушка с недоумением огляделась вокруг – чистенькая, солнечная комнатка, окно, зашторенное цветастой занавеской, половичок на полу, запах трав… И лишь спустя мгновение, она вспомнила, что она у бабки Котяжихи, и почувствовала, как хорошо она выспалась и отдохнула, впервые за много месяцев. Голове её было очень тепло и уютно, но отчего-то тяжело, словно сверху положили что-то. Алёнка приподнялась и увидела, что у неё в головах, на подушке, лежит большой пушистый кот. Почуяв, что из-под лап ушла опора, кот лениво приоткрыл один глаз, сладко зевнул, потянулся, вытянув лапки и растопырив мохнатые пальчики, замер на миг, после привстал и прогнул спинку, разминаясь. Алёнка рассмеялась и погладила кота по шерстяному боку.

На чих в горенку заглянула бабка Котяжиха:

– О! Проснулась, моя маковка? Ну, вот и ладненько, айда-ко обедать!

– Как обедать? – испугалась Алёнка, привыкшая к тому, что сейчас огреют её хворостиной за то, что уснула невзначай, и подскочила на кровати.

– А что ж такого? Обедать время пришло, пойдём, я щей наварила, пирог с грибами спекла.

Алёнка поднялась, оделась, прибрала свою постель и пошла за бабкой Котяжихой. Кот Шалун последовал за ней, путаясь в ногах.

– Ну, теперь не отвяжется, – засмеялась бабка Котяжиха, – Признал в тебе новую хозяйку, теперь уж тебе станет мышей таскать.

Алёнка улыбнулась, представив подарочки от кота, засмеялась в ответ.

– Умывайся да к столу садись, донечка.

После обеда Алёнка перемыла посуду в корытце с тёплой водой, которую бабка Котяжиха нагрела нарочно для этого в печи, прибрала со стола, и увидела, что бабки Котяжихи нет дома, она куда-то вышла. Шалун, налакавшись молочка, дремал на лавке, свернувшись клубочком.

Алёнка обулась и вышла во двор, огляделась кругом. Туман радостно задышал и, как показалось Алёнке, заулыбался ей. Девушка почесала его за ухом и прошлась по двору, ей хотелось поглядеть, что да как у хозяйки устроено. Много хорошего слышала она об этой бабушке, что людей лечит, что всем помогает, но спросить о том саму Котяжиху, Алёнка побаивалась и в гостях у неё никогда не бывала прежде.

Двор был небольшой, но светлый и уютный, всё тут обустроено было с любовью и теплом. Невысокий сарайчик напротив избы, от крылечка бежит к нему тропка меж густой, зелёной травы-муравы, у стенки стоит лопата да метла. На плетне, что отделял двор от огорода, сушилась большая плетёная корзина, в которой сегодня утром принесла бабка Котяжиха грибы из леса, да два кувшина. К огороду так же тянулась от крыльца протоптанная дорожка. Под окнами избы росли высокие мальвы да синенькие полевые колокольчики, внутри которых жужжали деловито пчёлы, перелетая от одного соцветия к другому с жёлтыми от пыльцы лапками.

– Труженицы какие, – улыбнулась им Алёнка.

Она и сама не замечала, что за сегодняшний, неполный ещё день, на лице её рождалась улыбка больше раз, чем за весь последний год. У крыльца стояла скамеечка, на которой лежали несколько пучков травы да «жарилась» на солнце подушка, растопырившись, и надув щёки, как важная барыня. Алёнка снова рассмеялась, до того забавным представился ей этот образ.

Тут из-за угла избы показалась бабка Котяжиха, неся в руках чашку с морковкой, огурчиками, укропом да смородиновыми листами.

– Что, милая, прогуляться вышла? – спросила она у Алёнки, – Вот и правильно, иди, Туман тебя не тронет.

– А что ты хочешь делать, бабушка?

– Я-то? Да огурчики вот посолить хочу, зима-то не за горами, моргнёшь только, а уж белые мухи запорхают за окном, а лето красное оно год кормит. Слыхала такую поговорку?

– Слыхала, – кивнула Алёнка, – Бабушка, а можно я тебе подсоблю огурцы солить? Я умею. Меня матушка научила. Я дома всегда сама солила.

Алёнка потупила глаза и на ресницах её показались слёзки от воспоминаний о матушке.

– Ну-ну, донюшка, – приобняла бабка Котяжиха девушку, – Давай-ка, научи меня, как матушка твоя огурчики солила.

– Она не только огурцы, она ещё и яблоки мочёные делала, и капустку квашеную. Самые вкусные они были! – встрепенулась Алёнка, – К нам все приходили, угощались, и всегда удивлялись, как же так у матушки получается!

– Наверное, секрет особый знала матушка твоя?

– Да нет, она просто добрая была очень, всегда песни пела, людей всех любила и всё живое вокруг себя.

– Вот и ты такая же, моя милая, на матушку свою похожа. И всё у тебя в жизни хорошо будет. Ну что ж, идём в избу, покажешь мне, как по твоему рецепту солить.

В избе Алёнка с радостью начала хлопотать у стола, рассказывая Котяжихе, какие травки нужно положить, как лучше хрен порезать, чтобы он крепость свою отдал, как лист смородиновый в трубочку свернуть да промеж ладоней покрутить, помять. Котяжиха с улыбкой слушала советы Алёнки, глядела на эту худенькую, почти просвечивающую насквозь девушку, наблюдала, как ловко да проворно она управляется с делом, и думала про себя:

– Милая ты моя, какая судьба тебе выпала тяжёлая. Но да ничего, с этого дня всё у тебя переменится, дни твои суровые прошли, извернётся теперь лента дороги твоей жизненной и всё у тебя будет хорошо.

Как закончили они с огурцами, так сказала бабка Котяжиха:

– Ну, моя милая, хорошо мы с тобой поработали, не грех и отдохнуть теперича. Пойдём-ка в баньку. Пока ты спала, я уже баню протопила, сейчас как раз самый пар будет.

Алёнка замялась.

– Ты чего это, милая?

– Бабушка, я спросить у тебя хотела, – на глазах Алёнки вновь блеснули слёзки, – А как жить-то мне дальше? Мне ж домой надо к брату возвращаться.

– А зачем тебе туда возвращаться? Что ты там забыла?

– Дак как же… А где же я жить-то буду и как, у меня ведь ничего нет?

– У меня и будешь жить пока, а добра моего нам на двоих хватит, не обеднею я от тебя, не переживай. Не плачь, донечка, Господь всё управит. А Матрёну ты больше не бойся, ничего она тебе больше не сделает.

Алёнка улыбнулась, в порыве обняла бабку Котяжиху, расцеловала её в обе щёки, а после вперёд неё побежала по тропочке в баню. Уже вечерело, и на деревню опускался тёплый летний вечер, мычали по дворам коровушки, возвратившиеся с полей, ветерок доносил с лугов сладкие запахи трав, бледный лик луны появился уже на восточной стороне неба, уставшие за длинный день бабы выходили ко двору, посидеть на лавке да побаять с соседушками.

Бабка Котяжиха принесла в глиняной крынке настой из трав, разлила по чашкам, велела Алёнке выпить:

– Пей, донечка, тут травки пользительные очень, лечебные, это чтобы все-все твои болячки прошли. А сейчас я тебя попарю, все хвори прочь уйдут.

Алёнка послушно выпила и по всему её телу тут же разлилось тепло и приятная нега. Они разделись и вошли из предбанника в баню. Когда Алёнка скинула одежду, бабка Котяжиха ахнула, закрестилась потихоньку и забормотала себе под нос, так, чтобы Алёнка не слышала.

– Ах, ты ж, нежить, ах, ты ж нехристь, проклятая ты антихристова душа, – ругала она Матрёну, – Ах, ты ж ворог рода человеческого! Это ж надо было так над девчонкой издеваться, она ить худющая, светится на свету насквозь, а она её так била. Ну, погоди, погоди, получишь ты ещё у меня.

Алёнка стыдливо прикрывала свою наготу.

– Ничего, ничего, Алёнушка, полезай-ко на полог, сейчас я тебя полечу.

Алёнка легла на полог, где тоже разложены были травы, которые были у Котяжихи везде. Они слегка покалывали кожу, от жара все царапины и синяки саднило, пряный, густой аромат мягко обволакивал её, дурманил, пот каплями собирался на коже и стекал вниз, и от него ранки на теле ещё больше щипало. В бане было жарко натоплено, Котяжиха постаралась на славу, и Алёнка совсем сомлела, давно уж никто не заботился о ней вот эдак-то…

Тем временем Котяжиха полила Алёнку водой из шайки, взяла в руки два веничка, берёзовый да дубовый, и потихоньку-полегоньку принялась охаживать-постукивать девушку с головы до пят, что-то приговаривая. Но что – Алёнка уже не слышала. Она как будто уснула. Виделись ей бескрайние луга, по которым шли они с матушкой к лесу, по грибы да ягоды, видела родительский дом, печь, зимний вечер, матушка учит её прясть, вот они вместе ткут половики, вот батюшка приносит ей новый полушалочек, а это Степан, он катает её на спине вместо лошадки, они весело хохочут, а родители, обнявшись, смотрят на них.

– Ну вот, вставай, моя хорошая, – Алёнка как будто очнулась и увидела бабку Котяжиху.

– Ой, а я уснула, кажется!

– Это хорошо, сон все хвори лечит, а теперь давай-ка мыться.

Когда бабка Котяжиха с Алёнкой вышли из бани, на улице было уже совсем темно, в небе висел рожок месяца, звёздочки переливаясь, сияли и глядели на землю, словно подмигивая ей.

– Бабушка, а знаешь, о чём я думала, когда ночами не спала? – с воодушевлением сказала вдруг Алёнка, идя по тропке вслед за бабкой.

– А чего ж это ты ночами не спала? – удивилась Котяжиха.

Алёнка смутилась:

– Ну, когда Степанов сынок плакал сильно, меня сноха из дома выгоняла, ребёнка в руки давала и говорила – иди, укачивай. И я на дворе сидела, укачивала Ванюшку, чтобы он им спать не мешал.

– Ах, ты ж змеища подколодная! – воскликнула Котяжиха и погрозила кулаком в пустоту, – Ну, так о чём ты, милая, думала?

Алёнка встрепенулась:

– Я, бабушка, всегда на звёздочки смотрела и думала, что это Ангелы вечером открывают окошечки в своих домах, и зажигают свечечки. И когда они их зажигают, на небе загораются звёзды.

– А-а, вот оно что, ну может так и есть, это один Бог ведает, – улыбнулась Котяжиха.

Придя в избу, они напились чаю с малиновым вареньем, и бабка Котяжиха проводила Алёнку до кровати:

– Ложись спать и ни о чём не думай, спи с Богом!

Она наклонилась и поцеловала девушку в лоб, а затем перекрестила её. Алёнка тяжело вздохнула, вытянулась на чистой, мягкой постели, и тут же услышала тихую поступь. Она подняла голову и увидела кота Шалуна, который, распушив хвост, важно шёл к постели, поглядывая на Алёнку.

– А-а, это ты, – прошептала она, – Ну, иди сюда.

Она похлопала ладошкой по одеялу. Кота дважды приглашать не пришлось. Он тут же запрыгнул на кровать и разлёгся рядом, растянувшись во всю длину. Только теперь он забрался не к голове Алёнки, а к её боку, который сильно саднил, будучи избитый сегодня утром розгами Матрёны. Кот прижался к больному месту, громко, утробно замурлыкал и Алёнка тут же провалилась в сон.

Глава 4

Утром Алёнка проснулась от стука в дверь. Кто-то стучал требовательно, но негромко и незлобно. Бабка Котяжиха, закряхтев, спустилась с печи и подошла к двери:

– Кто там ещё?

В ответ раздался тихий мужской голос, и Алёнка тут же подскочила со своей кровати, и спряталась за дверью, сжавшись в комочек и вслушиваясь в беседу. Она сразу узнала этот голос – это был её брат Степан. Руки её похолодели и затряслись, а сердце заколотилось, как у зайчика. Чтой-то скажет он сейчас? Девушка прижала руки к покрасневшим и вспыхнувшим вмиг щекам, а всё нутро её сковал ледяной, липкий страх. Она боялась, что брат пришёл за ней и бабка Котяжиха сейчас отдаст её назад, в семью Степана. А уж тогда задаст ей Матрёна трёпку такую, что до смерти забьёт.

– Ну, чего пришёл, Степан? – строго спросила бабка.

– Здравствуй, бабушка, я тут это… вещи Алёнкины принёс, – тихо ответил Степан.

– Что-о-о? – воскликнула удивлённо бабка Котяжиха, покосясь на узелок, – Это вещи?

– Ну, всё что есть, вот, – жался у порога Степан, протягивая жалкий маленький свёрточек.

– Степан, Степан, ведь хороший ты мужик, куда ж ты глядел, когда жабу такую черноротую в дом притащил, когда сестрёнку свою ей на растерзание отдал? – покачала с укоризной головой бабка Котяжиха.

– Да не знаю я, бабушка, мне всё как в розовом цвете казалось, как сон, и не видел даже, что злая она такая. Как в дурмане каком-то был. И до сих пор нет-нет да накатит. Хочу ей оплеуху дать, а руки, что поленья делаются, и силы в них нет, и голова, как в дурмане.

– Дурман и есть, – ответила Котяжиха, – Опоила она тебя, Степан. Одурманила. Приворожила. Чего ж ты ко мне-то не пришёл?

– Да я и не почуял тогда, сам не свой был. А теперь-то что же. Сынок ведь у нас.

– Сердце у тебя слишком доброе, не справишься ты сам с ней. Ну да я помогу тебе. Но ничего, ничего – запомни, Степан, за всё она заплатит. Что ж ты так Алёнку-то довёл?

Бабка Котяжиха отчитывала Степана, а тот, понурив голову, как старый мерин, стоял и мял в руках картуз, не говоря ни слова.

– А вещи эти обратно забери, и отдай своей жёнушке, – Котяжиха пнула маленький узелок ногой с крыльца, – Она и тут гадости подложила для Алёнки, да я-то насквозь вижу. Будет твоей Матрёне подарочек от меня, так и передай.

Степан вздрогнул, поклонился в ноги, поднял с земли узелок, и пошёл к калитке.

– Степан! – окликнула его Котяжиха.

Парень обернулся и она увидела, что он плачет. Котяжиха подошла к нему, вытерла слёзы с его щеки, и сказала:

– Не плачь, сынок! Всё наладится. А за Алёнку ты не беспокойся и её больше не тревожь, со мной она останется, ей у меня хорошо будет. Коли свидеться захочешь, приходи, всегда тебе рады будем, но в дом ваш обратно я её не отдам.

Услышав из-за двери эти слова, Алёнка почувствовала, как ноги её стали ватными, она перекрестилась и сползла по стенке на пол.

Когда Котяжиха вернулась в избу, то увидела, что Алёнка сидит на полу возле печи и плачет навзрыд.

– Донюшка, ты чего?

Девушка кинулась к ней в ноги, и стала целовать подол её рубашки.

– Бабушка, миленькая, не отдавай меня им! Я всё-превсё буду тебе делать! И огород копать, и избу прибирать, и дрова колоть, и воду таскать, Христом Богом тебя молю, только не отдавай!

– Да что ты, миленькая ты моя? – подняла бабка её с колен и обняла, – Никуда я тебя не отдам. Жить у меня будешь. Ишь чего, а кто же мне огурцы-то солить будет, а? И яблочек ты мне обещала мочёных сделать на зиму, да капустки! Ишь ты какая, собралась она куда-то.

Бабка улыбнулась, и Алёнка, глядя на неё, тоже рассмеялась сквозь слёзы.

– Ступай, одевайся, да завтракать станем.

Алёнка побежала в свою светёлку одеваться, а бабка Котяжиха тяжело вздохнула, и пошла собирать на стол. Девушка оделась, причесалась, погладила кота, что лениво продолжал спать, растянувшись на её тёплой кровати, и пошла к столу.

После завтрака бабка Котяжиха сказала:

– Давай, посуду прибери, донюшка, да в лес с тобой пойдём.

– В лес?

– Да, за травами. Сейчас самое время их собирать, по такой росе. Но опять же каждой травке своё время. Иную на закате берут, иную в жаркий полдень, а мы сейчас станем ту брать, которую мокрой надо, в росе брать, на зорьке утрешней. Мы с тобой огородами пойдём, нечего тебе пока на люди показываться, чтоб не болтали, что ты у меня поселилась.

Алёнка кивнула, скорёхонько прибрала со стола, повязала на голову платочек, который дала ей бабка Котяжиха, обулась, взяла две больших корзины с лавки в сенцах, и они с Котяжихой вышли через огород, где была задняя калиточка, чёрный вход, и направились в сторону леса.

Лес полон был птичьего гомона и зелёного шума, ветерок ласково обдувал Алёнку, вороша и колыша подол её юбки и платочек на голове, касался мягким крылом волос и щёк, солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружево листвы, щекотали нос и весело прыгали солнечными зайчиками вокруг, зовя поиграть с собой. Пролетали с гудением жуки, бесшумно порхали бабочки, с деловитым жужжанием проносились мимо пчёлы, басовито и бархатно подавали голос шмели, спросонья врезаясь в Алёнку и, недовольно ворча, устремлялись дальше. Алёнка словно попала в сказку, на душе у неё сделалось светло и радостно, улыбка не сходила с её лица, она счастливо жмурилась солнышку, напевала под нос какую-то песенку и шагала вслед за бабкой Котяжихой. Юбка её быстро промокла от росы, а утренний свежий воздух приятно охлаждал голову, унося прочь все печальные, горестные мысли. Алёнка присела на пенёк, и тут же из-под него, откуда ни возьмись, выбежал, пыхтя, ёжик. Он шёл важно и скоро, совершенно не обращая на девушку никакого внимания.

– Ой, смотри, бабушка, кто тут! – воскликнула девушка.

– А-а, пришёл старый знакомый, – улыбнулась Котяжиха.

– Вы с ним знакомы? – удивилась Алёнка.

– Знакомы, как ни приду в лес, так он выбегает, и после бегает за мной везде, пока не уйду. На-ко, вот, – она наклонилась к шарику с иголками, – Я тебе мясца принесла, поешь.

– Бабушка, так ведь ежи грибочки едят, яблоки?

– Нет, моя хорошая, – улыбнулась Котяжиха, – Хищники они, и мясом тоже непрочь полакомиться. Так вот я ему червяков накопала в огороде с утра – вкусны-ы-ы-ых.

Алёнка засмеялась.

– Ну что, пойдём?

– Ага, – кивнула девушка.

Пройдя ещё немного по тропке, бабка Котяжиха вдруг резко остановилась, оглянулась на Алёнку и поднесла палец к губам. Девушка тут же притихла, посмотрела туда, куда показывала бабушка, и замерла от восторга – на полянке стояла семья оленей. Как же они были прекрасны! Стоя на стройных длинных ногах, они, то жевали траву, то, поднимая головки, тонко-тонко нюхали воздух, и ноздри их подрагивали.

– Какие красивые! – прошептала Алёнка.

– Да, – кивнула бабка Котяжиха, – Они тут давно живут, я их частенько вижу, когда в лес прихожу. Давай обойдём их, чтобы не спугнуть, они на водопой идут. Там в лесу, недалёко, родник есть.

И они пошли потихоньку, стараясь не шуршать, в обход семейства.

В этот день Алёнка узнала столько нового, сколько не узнала и за все свои пятнадцать лет жизни. Бабка Котяжиха рассказывала ей про травки, бабочки садились на её голову, птицы слетались, не боясь, поклевать зерно из её ладоней, даже вышел на опушку заяц, поесть из её рук морковку, которую подала Алёнке бабка Котяжиха, она заранее захватила из дома угощение для всех – и пшено, и червяков, и морковку, и хлебные крошки.

Вместе с бабушкой набрали они полные корзины грибов и всяких трав, ягод да кореньев. Алёнка схватила самую большую корзину, но почувствовала, что ей тяжело, и она не донесёт до деревни такую тяжесть.

– Да куда ж ты, милая? В этой корзине почти три ведра будет. Давай-ка мы с тобой вот как сделаем…

Бабка Котяжиха подняла крепкую, сучковатую палку с земли, продела её сквозь ручки обеих корзин, и они с Алёнкой, взяв палку за концы, подняли её себе на плечи и понесли. Алёнка замурлыкала себе под нос песенку.

– А чего ж ты так тихо-то? – спросила бабка Котяжиха, – Давай-ка погромче, лес он песни любит слушать.

И Алёнка запела, поначалу несмело, а затем всё громче и громче. Голос у неё был чистый и звонкий, он вливался в этот утренний воздух, напоённый запахом трав и ароматами леса, птичьими трелями и шелестом листвы, и сливался с ним. И замерло всё кругом, и заслушалось этой светлой, нежной песней, что звенела, как ручеёк, и текла по просторам, и солнышко ласково глядело с небес на землю и тоже жмурилось довольно от этой чудной музыки, словно сытый кот на заборе, объевшийся сметаны. А сердце Алёнки тоже вторило радостной песне, и заживали, зарастали на нём глубокие раны от жестоких Матрёниных слов, которые ранят сильнее, чем побои, и которые не всегда и вылечить можно, порой до конца жизни кровоточат эти раны. Но Алёнка попала в надёжные руки, и бабка Котяжиха знала, что скоро пройдут у Алёнки все горести и невзгоды, и придёт к ней заслуженное счастье. Вскоре впереди показалась деревня.

– Вот и дошли почти, слава Богу за всё, – сказала бабка Котяжиха.

И они споро и весело зашагали с пригорка домой.

Глава 5

Алёнка жила у бабки Котяжихи уже почти два месяца. Хорошо ей было тут, потихоньку отогревалась душа её рядом с доброй и справедливой старушкой, и всё реже Алёнка вспоминала свои прежние горести, всё реже показывались на её глазах слёзки, и всё чаще на её светлом, открытом лице сияла тихая, лучистая улыбка. То и дело в избе звенел колокольчиком её звонкий, весёлый смех, на который слетались порой пичужки, живущие на липе в палисаднике, и, щебеча, залетали в распахнутое окошко, садились на подоконник и прыгали по нему, глядели глазками-бусинами, попискивали, словно тоже радуясь тому, что поселилась в этом доме такая чудесная, милая девушка. Временами заходил, крадучись, Степан. Он всегда приносил Алёнке какой-нибудь подарочек, плакал, обнимал её, и просил за всё прощения.

Матрёна же теперь лютовала пуще прежнего. Да и как ей было не беситься, ведь теперь самой ей приходилось подниматься спозаранку, да браться за работу, нянчиться с дитём, готовить обед. В первые дни после того, как забрала бабка Котяжиха Алёнку к себе, Матрёна ходила по деревне, выпятив грудь колесом, у колодца хвалилась бабам, что выжила-таки, наконец, из дому эту мерзавку и бездельницу Алёнку, дармоедку да ленивицу.

– Поперёшница, – скривив набок рот, ругала она Алёнку перед деревенскими бабами, придя на реку полоскать бельё, – Слова ей не скажи, даже и не слушает меня, всё по-своему сделает, мне назло, а ведь я ей мать заменила, и я в доме старшая! Должна меня слушаться! Дак нет, она себе на уме. А уж воровка-то какая! Чуть не доглядишь, всё тащит – и пряник с чулана, и платок мой новый, что муж мне в подарок с ярмарки привёз. Это она всё от зависти бесится, брата своего ко мне ревнует. У-у, проклятая! Вот и пусть поживёт у этой старухи нищей, на её харчах, гнида подколодная.

Бабы слушали и в ужасе качали головами от чёрных слов и поганого языка Матрёны, старались с ней не пересекаться, кому охота слушать такие помои, а из Матрёниного рта лились они нескончаемым потоком.

Но прошла неделя-другая и взбеленилась Матрёна – работать-то теперь самой приходится, знамо ли дело! А она рано вставать не привыкла. Поначалу кое-как будил её Степан, корова в хлеву мычит не доена, вымя уж набухло, переполнено, а за калиткой и пастух со стадом поджидает, дудит в свой рожок, где, мол, вы, хозяева, чего коровушку не провожаете в луга? Встанет Матрёна, лохматая да нечёсаная, в хлев неумытая потащится, кой-как подоит коровку бедную, да и хлестнёт хворостиной, погонит прочь со двора. Пастуху ни здрасьте, ни пожалуйста не скажет, тот лишь головой покачает, скотинушку жалеючи, погладит по боку, да к остальным подтолкнёт. А коровка умная, посмотрит на пастуха своими большими влажными глазами с поволокой, замычит печально, и пойдёт не спеша. Вздохнёт пастух и дальше они по улице двинут со стадом, поднимая пыль на дороге.

А Матрёна в избу придёт, на кровать усядется, моргает заспанными глазищами, только было хочет обратно завалиться спать, как уж муж завтракать требует, ему на работу пора, да с собой ему чего-то ещё положи. После в огород надо идти, полоть да мотыжить, жука обирать, гусениц-капустниц. А тут и дитя проснулось, ревёт, на руки просится, привык сыночек к Алёнке, нянюшке своей, приветливой да ласковой, к песенкам её да прибауткам, к запевкам да поговоркам. А Матрёна на родное дитятко, что чёрт глядит, руки от злобы трясутся, мешает он ей своим плачем, внимания требует. Тут уж и избу прибрать надо, и обед пора варить, совсем сил нет у Матрёны, вся злобой чёрной изошла, и выместить-то её не на ком, раньше бы Алёнку хлестнула, а то поленом исколотила, и на сердце, глядишь, легче. А тут и бить некого. И стала Матрёну душить собственная гниль души, злоба её, да ненависть ко всему вокруг. Тоска чёрная взяла её, и рада бы теперь работницу свою вернуть обратно в дом, да только – как? Не с поклоном же к этой старухе идти, да и Алёнка теперь, ишь какая гордая да важная стала. Виделась с ней Матрёна на улице, издалека правда каждый раз, так эта мерзавка и головы в её сторону не повернула, сразу видно, что небитая давно, совсем забыла, как надо себя вести, да небось, ещё и бабка эта гадостная её науськивает против Матрёны. Так размышляла Матрёна, всё больше утопая в собственном смрадном болоте злобы.

И постепенно запустила Матрёна всё хозяйство, зарос огород её сорняками да колючками, зачахли цветочки во дворе, те, которые с любовью выращивала Алёнка, пела им песенки да говорила с каждым, поглаживала листочки пальчиками, и цветы ей отвечали любовью, цвели буйно и пышно, теперь же клумба представляла собой унылое и печальное зрелище – все растения засохли, головки их поникли, и они уже не радовали глаз своей красотой, а торчали пиками колкого сухостоя. В избе тоже всё пришло в запустение, по углам повисли тенёты, в которых копошились шустрые пронырливые пауки, вылавливая жирных мух, коих теперь развелось в избе великое множество. Небелёная печь стояла унылой серой громадиной посреди жилища. Грязные горшки да чугунки виднелись повсюду. Пол, бывалоча чистый да светлый, выскобленный Алёнкиными руками дожелта, натёртый песком, принесённым с реки, теперь покрылся тёмными липкими пятнами. Половички лежали скомканными, и Ванюшка, ползая по ним, всё чихал от пыли, да тёр ручонками свой маленький носик. Степан, придя с работы, разрывался между недоеной коровой, ревущей в хлеву, и маленьким сыном, требующим поесть. Матрёна, конечно, варила обед. Да только есть её стряпню было невозможно. Уж неизвестно по какой такой причине, но и еда у неё выходила такая же пригорелая да пресная, как её душа. Похудел Степан, глаза запали. А Матрёна и вовсе, как чёрт стала – страшная, злая, глазища недобро глядят. Да куда деваться ему от жены, какая бы ни была, ведь в церкви венчаны и дитя у них, знать надо жить. Да и приворот Матрёнин воли-то ему не давал…

Алёнка же напротив похорошела и поправилась. В один из дней она объявила бабке Котяжихе, что у неё нынче день рождения. Котяжиха всплеснула руками, сбегала в другую комнату, и вернулась с красивым цветастым полушалком в руках и маленьким серебряным колечком с красным камушком.

– Вот, моя милая, это тебе от меня подарочек, пущай на счастье он тебе будет! Носи на здоровье!

Алёнка расцеловала бабушку, сразу же надела на пальчик колечко, залюбовалась им, после накинула на плечи полушалочек и закрутилась у зеркала.

– Хороша, хороша, – засмеялась бабка Котяжиха, – Ну, прям невеста!

– Да какая же я, бабушка, невеста? – смутилась тут же Алёнка, – У меня и жениха-то нет.

– У-у, за этим дело не станет! – отмахнулась Котяжиха с улыбкой, – Этого добра в достатке, да только мы тебя кому попало не отдадим, самого лучшего выберем.

– А мне и с тобой хорошо, бабунечка, – ответила Алёнка, целуя Котяжиху в щёчки.

– Поживём-увидим…

Алёнка училась у бабки Котяжихи всему тому, что умела старушка-ведунья. Рассказывала Котяжиха ей, какую травку когда брать, как правильно приготовить, как отвар или мазь сделать, словам наговорным, заветным учила да как от зла защититься. Люди шли к бабке Котяжихе нескончаемым потоком, а Алёнка теперь всегда была рядом. Во всём она помогала бабушке, и в огороде, и по дому. Начесали они пуху козьего, чтобы длинными зимними вечерами вязать носки да варежки. Наготовили солений – грибов да огурцов, варенья наварили, медку припасли.

Осень подкралась незаметно. В огороде поспел урожай, и Алёнка с бабушкой с утра до вечера занимались сбором осенних даров. Картошки уродилось много, да вся крупная, хорошая.

– Ну, донюшка, сыты мы будем зимой, – радовалась бабка Котяжиха, – И яблочки у нас мочёные есть, и капустка квашеная, и картошечка, и морква, и свеколка, всё у нас есть. Ты погляди, как много нынче яблок уродилось, никогда у меня такого не было, а всё потому, что ты пришла, от твоих рук заботливых всё и растёт с любовью.

– Да, мне мама тоже так всегда говорила, – улыбнулась Алёнка, – Да мама и сама такая была.

– Царствие им небесное, твоим родителям, спасибо им за то, что такую доченьку воспитали. Не стало моих детушек давным-давно, так вот Господь мне тебя послал на старости лет, отраду и утешение, – сказала бабка Котяжиха.

Картошка в мешках стояла посреди огорода.

– Надо мужиков позвать, чтобы в погреб нам картоху снесли, уж темнеть начинает, – сказала бабка Котяжиха, задумчиво глядя на мешки.

И только Алёнка с бабушкой собрались идти с огорода домой, как раздался стук в ворота.

– Кто там? – спросила бабка Котяжиха.

– Здравствуйте, это я, Игнат! – раздался басовитый голос.

– А-а, Игнат! Ну, заходи, коль приехал.

– Прости, бабушка, что поздно, я тут из города еду. Мама вот прислала вам подарочек за мазь, которую вы ей сделали, ей от неё очень полегчало.

– Хм, так не меня благодарить надо, – сощурилась бабка Котяжиха.

– А кого? – Игнат, здоровенный, высокий детина, косая сажень в плечах, стоял, удивлённо раскрыв глаза, и растопырив большие сильные руки, в которых держал две корзины со снедью.

– Как кого? Вот Алёнку. Она ту мазь и делала.

Игнат перевёл взгляд за бабушку, и увидел маленькую хрупкую девушку, испуганно выглядывающую из-за её плеча.

– А-а, Алёнку, – протянул Игнат, – Ну так мне всё равно кого, главное, чтоб угощенье вот передать. А то ведь матушка у меня строгая, быстро отсыпет мне по первое число.

– Ну, уж и строгая, – сказала бабка Котяжиха, – Она справедливая у тебя. А добрее человека я и не встречала.

– Что есть, то есть, – засмеялся Игнат, – Ну, куда корзины нести?

– А в избу и неси.

Игнат двинулся по тропке в сторону крылечка и, поравнявшись с Алёнкой, поздоровался с ней, а та, покраснев, поклонилась ему в ответ:

– Здравствуйте!

– А что это у вас? Картошки что ли столько накопали? – заглянул Игнат через плетень в огород.

– Да, накопали, – ответила Котяжиха, – Только вот надо будет перетаскать её.

– Так это дело немудрёное, давайте я вам помогу.

– А когда поможешь?

– Да сейчас и помогу! Долго ли!

– Ну, не откажемся, коли так, – улыбнулась бабка Котяжиха.

Игнат сунул корзины в руки Алёнки и бабушки, и поскакал большими шажищами в огород. Те переглянулись и рассмеялись. Туман же даже не дёрнулся с места. Надо сказать, однажды, Алёнка спросила у бабки Котяжихи, почему Туман-то? Отчего бабуся так назвала пса? И та рассказала ей такую историю.

– Однажды пошла я в лес, по осени уже дело было. Хожу я, значит, брожу, и вдруг слышу – писк какой-то, будто мыши пищат. Пошла я на тот писк, и вижу – собака большая лежит, а возле неё несколько щенков. Подошла ближе, гляжу – собака мёртвая, и щенки тоже поколели уже, а один всё тычется мордочкой в мёртвое мамкино вымя, и ревёт, что ребёнок. А тума-а-ан кругом стоит такой, что как кисель молочный, хоть ложкой бери, хоть ножом режь. Быть тебе Туманом, сказала я, взяла щенка, в передник свой завернула, а собаку со щенятами в землю прикопала, там земля мягкая такая, хоть руками копай, сплошной чернозём, листвою присыпала поверху. Так у меня Туман и появился.

Игнат, играючись, перетаскал все мешки с картошкой в погреб, рассыпал их там и сказал:

– Ну, вот и всё, бабушка, готово! Поехал я.

– Да как же так? – сказала бабка Котяжиха, – А умыться, а чаю попить?

– Да поздно уже, матушка беспокоиться будет.

– Ничего, скажешь, что у меня был, она браниться и не станет, – ответила Котяжиха.

– Ладно, давайте чаю, – засмеялся Игнат.

Когда Игнат умылся, Алёнка подала ему расшитое чистое полотенце.

– Ого, какое красивое, это кто же так расшивал рушник-то?

– Кто-кто? Алёнка. Это она у меня такая рукодельница, – сказала Котяжиха.

Игнат с интересом посмотрел на девушку, подмигнул ей, Алёнка смутилась, вспыхнула красным маком, и убежала за печь, собирать угощенье на стол.

Они поужинали и Игнат сказал:

– Спасибо вам большое, поеду я.

– Поезжай-поезжай, сынок, а вот это матери передай от нас, это варенье малиновое, мы сами с Алёнкой собирали летом.

– Ну, спаси вас Христос, – он поклонился им в пояс, и пошёл из избы.

Бабка Котяжиха с Алёнкой вышли его провожать за ворота. Алёнка смотрела вслед этому большому, красивому парню. Тот, словно почувствовав на себе её взгляд, обернулся и снова подмигнул ей, махнул рукой и тронул поводья. Алёнка засмущалась.

– Чего смущаешься? – сказала бабка Котяжиха, – Хороший парень, видный, добрый. И мужем будет замечательным.

Алёнка снова покраснела, взмахнула своей косой и поскакала в избу, а бабка Котяжиха, посмеиваясь довольно, осталась стоять у ворот, глядя повозке вослед.

Глава 6

В эту ночь Алёнке не спалось. Всё стояла у неё перед глазами белозубая улыбка Игната, его сильные руки, которыми он, играясь, подымал тяжёлые мешки, таская их в погреб, всё слышался Алёнке его весёлый смех, и виделся тот взгляд, которым посмотрел он на неё, оглянувшись, перед тем, как уехать. В конце концов девушка всё-таки уснула. Утром она проснулась какой-то счастливой. На душе была такая радость и лёгкость, каких уж давно она не испытывала, пожалуй, с самого своего детства, с тех пор, как померли её родители. Алёнка вдруг ясно ощутила и поняла, что в её жизни наступает какой-то переломный момент.

– Проснулась, стрекоза? – встретила её на кухонке бабка Котяжиха, – Ну, давай, садись завтракать, да в лес пойдём.

– В лес? А зачем?

– Как зачем? Шиповнику нужно набрать да рябины, травы ещё заготовить кой-какой, той, что по осени силу имеет, орехов опять же. В лесу ещё много чего пользительного есть. Калина вот-вот поспеет, надо нам с тобой деревце присмотреть. А как морозы стукнут, так мы с тобой и пойдём за ней.

Алёнка скорёхонько позавтракала, чмокнула звонко бабку Котяжиху в обе щёчки, и побежала одеваться.

– Так-так, донюшка, вот и судьба твоя, знать, на пороге, – подумала Котяжиха, глядя Алёнке вослед, – Видать, не зря Игната-то к нам завернуло в этот вечер.

***

Время пролетело быстро. Наступил Покров. А в это время начинается в деревнях пора весёлая, радостная – свадьбы играют испокон веков в эту пору. В один из вечеров, когда Алёнка сидела и вязала варежки, а бабка Котяжиха делала мазь для очередного хворого, во дворе вдруг залаял Туман.

– О, Господи, кого это ещё в такую пору занесло, на ночь глядя? – вздрогнула Котяжиха.

Туман лаял отрывисто, но не зло, словно с каким-то беспокойством и волнением.

– Иду-иду, – отозвалась хозяйка, обуваясь в валенки, стоявшие у порога, да накидывая на плечи шаль.

Туман скрёбся в дверь и скулил нетерпеливо.

Не успела Котяжиха скрыться в сенцах, как тут же Алёнка услышала её крик:

– Алёнка, иди скорее сюда!

Сердце Алёнки ухнуло в груди от предчувствия чего-то нехорошего. Она выбежала раздетая на улицу, было морозно и светила яркая луна (уже подходила зима и по вечерам было студёно), и увидела, как бабушка распахнула ворота, и заводит под уздцы лошадь. Алёнка ахнула, она узнала телегу – это была телега Игната. Она подбежала ближе и вскрикнула – в телеге лежал сам Игнат, он был без сознания с перепачканным кровью лицом.

– Ах, ты Господи! – приговаривала бабка Котяжиха, – Давай, давай, помогай мне, донюшка!

Они вдвоём втащили Игната волоком в избу и уложили на лавку. Алёнка стянула с него тулуп и они увидели, что Игнат ранен. на его теле виднелись следы от ножа.

– Ах, вы ж лиходеи, иродово племя, – причитала бабка Котяжиха.

– Кто, бабушка? – спросила Алёнка.

– Да разбойники, что на дорогах промышляют, грабят людей. Вот Игнату, видать, и досталось. С ярмарки, поди-ко, ехал, при деньгах был.

Парень застонал тихо.

– Ага, живой, миленький, стонет, – обрадовалась бабка Котяжиха, – Ну ничего, ничего, потерпи, сынок, сейчас лечить тебя стану.

Котяжиха подбежала к полкам со своими банками да склянками, вернулась с травами, разорвала на Игнате рубаху, и принялась останавливать кровь и обрабатывать рану.

– Эх ты ж, как много крови потерял, – шептала она.

Долго суетилась над ним бабка Котяжиха, коротко и отрывисто отдавала приказы Алёнке, та помогала ей, старалась, хотя и дрожали её руки, но она старалась унять эту дрожь, превозмочь свой страх, понимая, что от быстроты её действий зависит жизнь Игната. Он был очень бледен, черты его лица заострились, как у мёртвого.

– Ничего, сынок, справимся, потерпи, – шептала Котяжиха.

Всю ночь провели они возле Игната, у парня начался жар, и бабка Котяжиха делала примочки, шептала заговоры, молилась, и надеялась на то, что всё будет хорошо.

Лишь забрезжила в окнах заря, бабка Котяжиха сказала Алёнке:

– Ты с Игнатом оставайся, а я по делам пойду. Пить ему не давай – нельзя, погубишь его, только губы смачивай время от времени вот этим отваром.

Алёнка прикусила губу, чтобы не расплакаться, и кивнула:

– Хорошо, бабушка, я всё поняла, всё сделаю, как надо.

Бабка Котяжиха вышла во двор, и Алёнка услыхала, как заскрипели ворота, бабушка выводила лошадь с телегой.

– К родителям Игната поехала, знать, – поняла Алёнка.

Бабушки не было до самого вечера, день тянулся бесконечно, Игнат то приоткрывал веки, не видя ничего, и не приходя в себя, то вновь впадал в забытье. Алёнка послушно смачивала ему губы, как велела ей бабушка и тихо шептала слова молитвы, глядя на теплившийся в углу огонёк лампады. Иногда язычок пламени начинал вдруг дрожать и метаться, и тогда казалось Алёнке, что кто-то большой и страшный входит в избу, и подходит совсем близко, встаёт за её спиной, глядит чёрными глазами, дышит ледяным дыханием ей в затылок и хочет забрать с собой Игната. И тогда Алёнка принималась ещё усерднее творить молитву и, не оборачиваясь назад, поднимала над лежащим Игнатом свои ладони, словно укрывая его невидимым покровом от стоящего позади. И отступали тени, отползали в дальние тёмные углы, и вновь ровно начинал гореть язычок пламени в лампадке.

Алёнка потеряла счёт времени, она не пила и не ела целый день, боясь отойти хоть на миг от парня. Когда уже опустились сумерки, ворота вновь заскрипели, послышались шаги и голоса на крыльце, и в избу вошли люди. Алёнка прищурилась, она не зажигала света, чтобы не тревожить Игната.

– Что же ты в потёмках-то, донюшка? – раздался голос бабки Котяжихи.

Она зажгла керосиновую лампу, и в избе стало светло. Алёнка увидела у порога бледную, красивую женщину, хорошо одетую, и рядом с ней высокого плечистого мужчину, очень похожего на Игната.

– Это его родители, – догадалась она.

Женщина порывисто прижала руки к груди, расплакалась и подбежала к лавке.

– Сыночек, родимый мой, хороший, ответь мне, ответь! – всё хватала она Игната за руки и целовала его лицо.

– Не тревожь его, Марфа, – потянула её за рукав платья бабка Котяжиха, – Не ответит он тебе ничего. Давай-ка, Михаил, помоги нам перенести Игната на кровать.

Отец поднял сына на руки, а Алёнка, бабка Котяжиха и мать ухватились за руки и ноги, все вчетвером они положили парня на кровать и укрыли одеялом. Спустя какое-то время они сидели за столом, и пили чай. Мать Игната всё плакала, а отец молчал, глядя в одну точку.

– Ничего, помогу я ему, – успокоила их бабка Котяжиха, – Не тревожьтесь. Всё хорошо будет с парнем. Всё наладится. Только перевозить его пока нельзя, пусть у меня побудет, а там разберёмся.

– Мы тебе заплатим, бабушка, – сказал Михаил.

– Да чего там, ничего мне не надо, – махнула рукой бабка Котяжиха, – Вот Алёнка, помощница моя. Она мне поможет.

– Алёнушка, доченька, – со слезами обратилась к ней Марфа, и взяла девушку за руки, – Помоги нашему сыну.

Отец Игната посмотрел на Алёнку ласковым и тёплым, каким-то отеческим взглядом, и от этого взгляда у Алёнки вдруг защемило в груди.

– Я всё сделаю, что смогу, во всём буду бабушке помогать, вы не беспокойтесь, – быстро проговорила она, чтобы не заплакать.

Родители Игната переночевали и уехали с утра домой, Игнат так и не приходил в себя. Следующие две недели Игнат был на грани жизни и смерти, Алёнка выполняла всё, что велела бабка Котяжиха. И в один из вечеров, когда она прикорнула на стуле у его кровати, она не услышала, как он пришёл в себя, и лишь только, когда Игнат коснулся тихонько её руки, встрепенулась и проснулась.

– Игнат! Ты очнулся!

– Где я? Что со мной? – слабым голосом спросил он.

Алёнка рассказала ему всё, что случилось, тот сжал кулаки и стиснул зубы.

– Лежи-лежи, тебе нельзя вставать, я сейчас бабушку позову! – быстро сказала Алёнка, и побежала за бабкой Котяжихой.

– А-а, пришёл в себя, – улыбнулась бабка Котяжиха, подойдя к кровати, – А я уж думала, кто мне будет теперь картошку в погреб спускать?

Игнат улыбнулся:

– Помогу, вот только на ноги бы встать.

– Встанешь-встанешь, даже не сомневайся, а сейчас давай-ка вот бульону поешь, я курочку отварила. Сил теперь тебе набираться надобно, всё страшное позади.

Глава 7

Прошла неделя. Игнат начал поправляться. Он уже мог самостоятельно садиться на кровати, опираясь спиной на подложенные Алёнкой ему под спину подушки. Пока Алёнка с бабушкой пряли, вязали или вышивали, он молча наблюдал за ними, с интересом слушая сказки, которые рассказывала бабка Котяжиха, а знала она их о-о-чень много, или же песни, что пела Алёнка. Порой он сам рассказывал весёлые истории и смеялся со всеми вместе, придерживая рукой раненый бок. Часто он наблюдал за Алёнкой, как та хлопочет по дому – моет полы, помогает бабушке делать мази да отвары, штопает бельё или поливает травки да цветы, что стояли в горшочках по всей избе тут и там, иные из них были лечебные, другие просто для красоты да для души. И Алёнка, поймав на себе взгляд Игната, смущалась, опускала глаза, убегала в другую комнату, а то и во двор, грести снег. Игнат вздыхал, переживая, что лежит бревном и не может помочь Алёнке с бабушкой, очень уж тяготило его это вынужденное лежание в постели, не привык он, здоровый, крепкий парень, проводить время без дела, лежучи в постели.

– Как же так получилось-то, сынок? – спросила однажды бабка Котяжиха.

– Да на ярмарку я в тот день поехал, бабушка. Продал там кое-что, сыр да масло, творог да мясо, всё, что матушка велела. После купил подарочек матушке, да ещё кой-кому.

При этих словах Игнат стрельнул глазами в сторону Алёнки. Бабка Котяжиха перехватила этот взгляд и украдкой улыбнулась.

– Ну, а после в обратный путь тронул. Тут смеркаться уже стало. Доехал я до места, где дорога после города в лес сворачивает, там на меня и напали. Кабы двое или трое, я бы отбился. А тут даже числа не помню, много их было, ну и случилось всё. Не смог я отбиться, даже как всё произошло, не понял. А потом, как сквозь пелену, почуял я, что лошадь понесла.

– Вот и хорошо, что лошадка понесла, – сказала бабка Котяжиха, – Она к нам тебя и привезла, знала, милая, куда надо ехать. Она тебе и жизнь спасла, почитай.

Прошла ещё неделя. В один из дней, когда стояла тихая безветренная погода, и за окном порхал пушистый снежок, приехали родители Игната, чтобы забрать его домой, потому что парень начал уже вставать на ноги и чувствовал себя практически здоровым. Отец Игната, Михаил, подошёл к Котяжихе и положил на стол перед нею мешочек.

– Чего это? – спросила та.

– Это тебе в благодарность от нас, Котяжиха, за то, что сына нашего выходила, спасла. Никакие богатства, конечно, не будут равноценны тому, что ты сотворила, да и нет у нас больших-то денег, но не откажи, сделай милость, прими от нас, от чистого сердца, этот подарочек.

Котяжиха взяла мешочек в руку и высыпала на стол несколько золотых монеток.

– М-м-м, возьму, возьму, не откажусь. Пригодятся они мне скоро, – улыбнулась она.

Из закутка за занавеской вышла Марфа, а с нею рядом, опираясь на мать, шёл Игнат. Марфа подошла к Котяжихе с Алёнкой, поклонилась им в ноги и сказала:

– Спасибо вам, милые, за то, что сына нашего спасли!

Она расцеловала обеих в щёчки, обняла со слезами на глазах, а после добавила:

– Котяжиха, а у нас ведь ещё одно дело к вам есть. Не сочтите за наглость, но у вас товар, у нас купец. Сватом я буду за сына своего. Отдашь ли свою Алёнку за нашего Игната?

Алёнка вспыхнула и убежала в свой закуточек, щёки её горели, сердце бухало в груди, руки дрожали – она была просто счастлива. В косяк постучали.

– Алёна, – услышала она голос Игната, – А ты что, не пойдёшь за меня? Не согласна?

Алёнка вышла из-за занавески, потупив глаза, встала рядом с Игнатом и ответила тихо:

– Нет, что ты, я согласна.

Игнат счастливо улыбнулся, и, обняв свою невесту, повёл её к родителям.

– Ну, вот и славно! – радостно сказала бабка Котяжиха, – За это и выпить не грех! Алёнка, неси-ка нашу наливочку.

Алёнка сбегала за вишнёвой наливкой и все выпили по рюмочке.

– А это, – бабка Котяжиха вдруг хлопнула по столу ладонью, и продвинула её в сторону молодых, – Будет Алёнке моей приданое! Я же сказала, что мне пригодится скоро ваш подарочек.

Бабка Котяжиха засмеялась, а когда она отняла ладонь от стола, то все увидели те самые монеты, которые отец Михаил совсем недавно передал ей за спасение Игната. Алёнка заплакала и обняла бабушку.

– Да чего ж ты плачешь-то? Радоваться надо! Будем к свадьбе готовиться!

Свадьбу гуляли в деревне Игната. Бабка Котяжиха была посажённой матерью. Алёнка, поправившаяся, разрумянившаяся, розовела щёчками и блестела от счастья ясными глазками. Степана на свадьбе не было, жаба вислоухая не пустила его, сказала, мол, нечего там быть. Но Алёнка знала, что любит её брат, и жаждет встречи с ней по-прежнему, потому что перед свадьбой прибегал он к сестрёнке тайком, принёс ей обручальное колечко их матери и подарил его Алёнке. От жабы своей спрятал он его в своё время, и берёг для сестрёнки. Алёнка долго плакала, ей было очень обидно. Но Котяжиха сказала ей:

– Погоди, милая, придёт время, всё наладится, всё будет иначе. Потерпи немного.

Свадьбу отыграли счастливую, весёлую, и Алёнка осталась в доме мужа. Хозяйство у них было крепкое, дом большой, жили они зажиточно, всего было в достатке. Но свекровь Марфа была очень доброй женщиной, не перетруждала Алёнку, сама работала в силу, а Алёнку лишь помогать просила. Об одном лишь только Марфа говорила ей:

– Доченька, очень тебя прошу, не затягивайте с внучатами, очень хочу я понянчить маленьких.

Алёнка ещё тогда не знала, что Марфа уже была тяжело больна. Бабка Котяжиха по её просьбе скрывала это. Никто о том не знал, ни Михаил, ни Игнат.

В один из дней, когда Алёнка проснулась, она вдруг ощутила какое-то неизвестное ей доселе чувство, радость с тяжестью одновременно. Она соскочила с кровати и, как была, в одной ночной рубахе, с распущенной косой, понеслась к умывальнику, туда, где стояла шайка. Там Алёнку вывернуло всем, что она съела накануне на ужин. Позади неё тут же возникла Марфа. Она обняла Алёнку, закутала её в свою шаль, расцеловала её в обе щёки и сказала:

– Ну, вот и у нас счастье в доме. Наконец-то! Скоро у нас будут внуки.

Алёнка непонимающе поглядела на свекровь, потом замерла, и тут же, догадавшись, счастливо засмеялась, девушка поняла, что она тяжёлая. Игнат, заслышав новость, схватил Алёнку на руки, он был вне себя от восторга и радости, а свёкор Михаил был счастлив за Игната и за всех, вместе взятых. Он тут же понёсся в свою мастерскую, где он столярничал (а это дело он любил и знал, не зря их дом с кружевными наличниками, лавками, посудой и плетнём был самым красивым во всей деревне, всё у них было сделано его умелыми руками), выбирать доски из которых станет он мастерить колыбельку для будущего внука или внучки.

Немного погодя, Алёнка с Игнатом решили съездить в гости к бабке Котяжихе, чтобы обрадовать и её этим известием. В один из дней они набрали подарков, запрягли лошадь, и поехали. Подъезжая к дому, они уже издалека увидели, что Котяжиха стоит у ворот и ласково улыбаясь, машет им рукой.

Алёнка соскочила с саней и расцеловала Котяжиху.

– Бабушка, а как ты узнала, что мы приедем? – удивлённо воскликнула она.

– А я всё-о-о, донюшка, знаю. И с каким радостным известием вы ко мне приехали, тоже знаю.

– Ну, бабушка, ничего от тебя не скроешь! – хлопнул себя ладонями по ляжкам Игнат, и расцеловал бабушку.

Туман прыгал от радости вокруг них. Едва гости вошли в дом, тут же на плечи Игнату с полки прыгнул Шалун.

– Ох, ты, напугал! – воскликнул Игнат, устраивая пушистого кота на руках поудобнее и лаская его.

– А это он тоже радуется, – улыбнулась Котяжиха.

– Бабушка, – спросил Игнат, – А, знаешь ли, новость нашу, с которой мы приехали?

– Да знаю, Игнатушка, знаю, сынок. Скоро отцом станешь, – обняла его бабка.

– Ага!

– Как мать, как отец? Рады?

– Ой, как рады! – воскликнул Игнат и засмеялся, – Батька так тот, едва заслышав, тут же побежал колыбель мастерить.

– Хм, – хмыкнула Котяжиха, – Так ты батьке-то передай, колыбели-то две надо будет делать.

– Как две? – Игнат сел на лавку, а Алёнка захлопала ресничками, потеряв дар речи.

– Ну, ты же сам сказал, что я всё знаю. Вот я тебе и говорю, две колыбели пущай готовит.

Игнат подхватил Алёнку на руки и закружил по избе.

– Двое! Двое! У меня сразу двое будет!

– Бабушка! – обратился он к Котяжихе, – А раз ты знаешь, что двое будет, наверное, знаешь и кто?

– Знаю, – улыбнулась та, – Но тебе не скажу, не положено раньше времени. Пусть это будет нечаянной радостью.

– Эх, ничего-то у тебя не выспросишь, бабулечка, – притворно вздохнул Игнат, а Алёнка с Котяжихой засмеялись.

К вечеру Игнат и Алёнка засобирались домой. На дворе собиралась пурга.

– Ничего, вы до пурги успеете добраться, – глянула в окно Котяжиха, – Да ты гляди, себя береги, Алёнушка, тяжёлого ничего не подымай.

– Бабушка, да я и так тяжелее ложки ничего не поднимаю, матушка мне ничего делать не даёт. Бережёт всё меня. Я как барыня хожу.

– А ты и есть моя барыня, кто же ты ещё? – засмеялся Игнат, и поцеловал жену в щёчку.

– Хорошие вы мои, – обняла их Котяжиха.

И только все собрались выходить из избы, как в сенцах постучали.

– Ну вот, опять кто-то на ночь глядя, – прошептала Котяжиха и отворила дверь.

На пороге стоял встревоженный Степан.

Глава 8

– Стёпушка, братик мой родимый! – Алёнка подбежала к Степану и порывисто его обняла.

Тот обнял сестрёнку в ответ, обвёл растерянным, пустым взглядом избу и вошёл. Игнат стоял, не зная, куда себя деть. Котяжиха внимательно глядела на гостя.

– Что ты, Степан? – строго спросила бабка Котяжиха, чувствуя, что что-то стряслось.

Игнат подошёл, пожал Степану руку, тот рассеянно пожал руку зятя в ответ, кивнул ему, прошёл к лавке, сел, облокотился на стол и заплакал.

– Прости меня, Алёна, и ты, бабушка, прости.

– Да что случилось-то? – испуганно спросила Алёнка.

– Жена моя Матрёна заболела.

– Хм, заболела, говоришь? – с насмешкой спросила бабка Котяжиха, – Ну, дак время пришло. За всё ж платить надо, Стёпушка.

– Я не знаю, что и делать, – сокрушался Степан, – Криком кричит она, вся бородавками покрылась, нарывами страшными, чернота какая-то изо рта у неё льётся, и ты знаешь, всё плюётся она, и кричит, что перья у неё изо рта лезут.

– Да ты что? Правда что ли? – сказала бабка Котяжиха, – Вот оно что.

– Ты сможешь ей помочь, бабушка?

– Нет, – отрезала бабка Котяжиха, – Не смогу. Это злоба её гнилая из неё выходит. И никто ей уже не поможет.

– Хочу её в город, в больницу свезти, а малого-то оставить не с кем, – понурил голову Степан.

– Как не с кем? А мы? – сказал Игнат, – Давай мы Ванятку к себе заберём пока, ребёнок ведь не виноват ни в чём.

Степан тут же сбегал за сыном и вскоре принёс закутанного в одеяльце Ванятку. Тот сразу узнал свою нянюшку, потёр сонные глазёнки, протянул к Алёнке ручки. Игнат взял малыша на руки и тот свернулся клубочком, прижавшись к большому, тёплому дяде.

– На-ко вот, Степан, отвар тебе, пои сегодня им Матрёну, а завтра с утра вези её в больницу, а больше я тебе ничем помочь не могу.

Степан заплакал, поклонился низко, и вышел из избы.

Алёна посмотрела на бабушку:

– Бабушка, что же, Матрёне ничем не помочь?

– Она сама себя сожрала, донюшка, злобой своей да гордыней, ну, а что ты хотела? Даже я ей помочь не могу.

– Бабушка, а она не выживет?

– Нет, Алёна. Ей уже всё предначертано.

Игнат вышел из дома, а Алёнка подзадержалась.

– Бабушка, я у тебя ещё хотела про матушку спросить…

– Болеет она, Алёна, но ты не беспокойся, я её лечу, и проживёт она ещё десять лет, успеет не одного внучка понянчить. Ножки вот сильно только болят у неё, для того и готовлю я ей всегда отвары да мази. Жалей Марфу, золотая тебе свекровь досталась, матушкой тебе стала.

– Спасибо тебе, бабушка! Это правда, она меня всегда защищает и любит очень. Я у них в дому, что у Христа за пазухой.

– А я тебе что говорила? Что скоро всё наладится и жизнь у тебя будет счастливая. Ну, поезжайте, поезжайте. А то темнеет уже и метель начинается.

Перед самыми родами Котяжиха со Степаном приехали к Алёнке. Всё это время Ванятка жил в доме Игната и его родителей. Матрёна после той ночи прожила всего два дня и умерла в муках, даже врачи не смогли ей ничем помочь. Алёнка тяжело поднялась из-за стола, за которым она кормила племянника. Степан подхватил сына, прижал к себе, обнял. Тот обрадовался отцу, засмеялся, обхватил его за шею ручонками. Марфа подошла встречать Котяжиху.

– Ну, как ты, Марфушка? – спросила Котяжиха, – Как ноженьки твои?

– Слава Богу, дай Бог тебе здоровья за мази твои и отвары, – Марфа троекратно расцеловала Котяжиху.

– А я тебе новый отвар привезла, у тебя скоро ой-ой-ёй сколько забот будет, ноженьки-то понадобятся, – засмеялась Котяжиха, – Ну, а ты, Михаил, что? Приготовил колыбели для внучат?

– Приготовил, бабушка, – ответил Михаил, – В одной вот пока Ванятка спит, опробовал, приглянулась она ему.

– Вот и славно, – кивнула Котяжиха, – Вот в этой колыбельке, в которой сейчас Ванятка спит, и будет твой внучок спать.

– Ага, сын значит, – воскликнул Игнат, – А второй? Тоже мальчик?

– Я так не сказала. Я тебе про одного говорила. А про второго после узнаешь.

– Ох, и скрытная ты, бабуля, – засмеялся, погрозив пальцем Игнат.

В эту же ночь у Алёнки начались схватки.

– Дак вон оно что, не зря ты, Котяжиха, приехала к нам, значит, да с вечерней зари всё у печи хлопотала, отвары готовила, – сказала Марфа.

– Конечно, не зря, – улыбнулась та, – Ничего, всё хорошо будет.

Котяжиха обняла охающую Алёнку и перекрестила её, благословив, а после принялась готовить всё к рождению детей. Мужиков, едва на дворе рассвело, тут же отправили из избы в столярку. Степан забрал с собой Ванятку, Игнат не находил себе места, шагая из угла в угол, Михаил же принялся что-то мастерить, чтобы не переживать и как-то отвлечься. Тут вдруг хлопнула дверь мастерской, что была при избе, вход в неё тоже располагался в сенцах, и вбежала красивая молодая девушка.

– О, Катерина, – удивился Михаил, увидев соседку, – А ты чего?

– Да маменька меня прислала, – ответила Катерина, – Прослышала, что Алёнка разрешается от бремени и велела вот эти холсты вам отнести, они белёные, чистые. Это вам на пелёнки.

– Ну, бабы, – удивился Игнат, – И как вы всё узнаёте-то так шустро?

– Айда, Катерина, посиди с нами, сейчас чаю попьём, – позвал Михаил, – Ступай, Игнат, принеси самовар да чашки, почаёвничаем покамест.

Накрыли на стол, стали пить чай. Катерина рассказывала смешные истории, как её свояченица, толстая баба, полезла летом в погреб за молоком, а назад вылезти не смогла, застряла. Так мужики чуть не всей деревней её на вожжах тащили, Михаил кивал, вспоминая, и поддакивал, мол, так и было, и смеялся до слёз.

– Мужики ей кричат, бросай крынки с молоком, – со смехом рассказывала Катерина, – Она крынки с молоком под мышками держала, а она кричит «Вы что, сдурели? Не брошу ни в жизь!». Так и пришлось вместе с крынками её тащить, обруч деревянный разбирали, что вокруг погреба.

Ванятка, уснувший в углу на лавке, проснулся и захныкал.

– Ой, а кто это там у вас? – подскочила Катерина, вздрогнув.

– Это сынок мой, Ванюшка, – ответил Степан, поднимая сына на руки.

– Хорошенький какой, – умилилась Катерина, глядя на большие серые глазки малыша и льняные кудряшки, – А мамка ваша где?

– А нет нашей мамки, померла, – сказал Степан.

– Ой, простите, – смутилась Катерина, перекрестилась, и опустила глаза, покраснев.

И тут вдруг Ванятка протёр сонные глазки, и хныча, протянул ручки к Катерине и позвал:

– Мама!

Катерина выпучила глаза и машинально взяла Ванятку на руки, прижала к себе, и принялась укачивать малыша. Тот сладко прижался к девушке и, почмокивая, снова уснул. Михаил, глядя на это, крякнул и подкрутил ус. Степан удивлённо глядел на девушку, и почувствовал, как краснеет, как юный парень на первом свидании, он быстро отвёл глаза и ощутил жар в груди, отчего-то вдруг захотелось ему и плакать и смеяться одновременно. Давно он уже не знал такого чувства, с тех пор, как ещё парнем был, да Матрёну черноротую знать не знал.

И в этот момент из комнат в сени вышла Котяжиха.

– Ну что? Поздравляю вас всех!

– Всё хорошо?!

– Всё хорошо, иди, папаня, смотри на свой приплод! – улыбнулась Котяжиха, уперев руки в бока.

– Кто у нас родился? Мальчики?

– Нет, не мальчики.

– А кто? – спросил Игнат, почесав пятернёй затылок.

Все дружно засмеялись.

– Сын у тебя и дочь! – торжественно сказала Котяжиха, – Двойня у тебя, Игнат, королевская! Ты молодец!

– Вот это да-а-а! – протянул восторженно Игнат, взъерошив свои густые волосы, и понёсся в избу к жене.

Катерина поднялась с лавки, с ребёнком на руках, поклонилась бабке Котяжихе:

– Здравствуйте, бабушка!

– О-о, – протянула Котяжиха, – Вижу, ещё одна свадьба у нас намечается.

Катерина вспыхнула, а Степан ошарашенно поглядел на Котяжиху, и тут же в голове его мелькнула мысль, что она никогда не ошибается, неужто… Он стремительно бросил взгляд на Катерину, но тут же отвернулся, ведь он был вдовцом и к чему такой красавице было связывать свою судьбу с ним. Так подумал тогда Степан.

А спустя два месяца играли свадьбу Степана и Катерины. Жила она вдвоём с матерью-вдовицей, доброй женщиной. Та дала согласие сватам от Степана. А Катерина уже полюбила его в ту их самую первую встречу, сразу ей Степан приглянулся, добрый да ласковый, совсем как тятенька её покойный, которого она так любила. И красивый такой… Снова бабка Котяжиха была посажённой матерью на торжестве. А через год родилась у Степана с Катериной доченька Настасья. Ванятка привязался к Катерине и называл мамонькой, и та к нему прикипела. Зажили они счастливо.

– Вот и ещё одну судьбу устроила, – думала бабка Котяжиха, идя в лес по грибы ранним летним утром с большой корзиной в руках, – Глядишь, и зачтётся мне на том свете. Миром дело закончилось. Любовь да красота белым светом правят, а злоба да ненависть в болоте хоронятся. Ну, ничего, я не дам им оттуда вылезти. Каждый по заслугам получит.

Василискино колечко

Глава 1

Деревня всегда своей жизнью живёт. Уклад здесь особый, неповторимый, и люди тоже особенные, совсем не те, что в городе, к земельке они близко, по законам её живут, природу уважают, за дары её благодарными быть умеют. Душа у них нараспашку.

Раным-рано просыпается деревня, выходят люди на работу, по присказкам да поговоркам: «Коси коса, пока роса», «Летний день зиму кормит», «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт». Хозяюшки печи растапливают, хлебы в печь ставят, коровушек в стадо провожают. Мужики да молодёжь на работу собираются. Старухи и те не без дела, в огород идут порядок наводить, покуда жара не пришла – сорняки полоть, картошку окучивать, а старики – косы точят да топоры ладят, где плетень подправят да ступень осевшую на крыльце подлататают. У ребятишек свои заботы – в лес по грибы да ягоды сбегать, на речку искупаться, обруч по улице покрутить, старшим по хозяйству помочь, да погулять успеть. Так целый день и пролетает в хлопотах да заботах. А как опускается вечер, так приобретает деревня свои неповторимые краски и звуки, загораются на небе яркие звёздочки, выглядывает остророгий жёлтый серп полумесяца, умолкают птицы и заводят свои рулады ночные цикады. Сладко и терпко пахнут длинные колокольцы табака и высокие мальвы под окнами. Начинается волшебство деревенской ночи. Здесь каждый житель, и стар и млад, верит в сказку.

Прибрав со стола посуду, завершив все свои дневные дела, подоив скотину, хозяйки укладывают маленьких спать. Сладко спится ребятишкам после длинного дня. Мужики, выкурив махорочки, перебираются на свои места, потому что завтра ранёхонько с утра снова им идти на работу. Старики, кряхтя, залезают на тёплую печку, погреть свои бока да старые кости. Холодно им даже летом, не греет их уже дряхлое сердце, теплится душа в их теле подобно крохотному пламени свечи. А вот молодёжь, несмотря на усталость после работы в поле, да на току, бежит на посиделки. И то верно, чего годы юные просиживать дома, пропускать радость да веселье.

– Вот будем старыми, тогда и отдохнём, отоспимся вдосталь, – смеются они.

Чуть поодаль, за околицей, уже много лет лежало поваленное грозой могучее дерево. Вот оно-то и служило местом встреч и посиделок для молодых. Всё тут хорошо – от домов вдалеке, звуки гармоники, песен да громкий смех ребят не долетали до деревни, так, что и люди отдыхали и молодёжь веселилась. Всем хорошо да ладно. Дерево это было старое, и никто из жителей уже и не помнил, в каком году оно упало. Ствол его отполирован был до блеска, хоть глядись в него, как в зеркало. Широкое и большое – всем на нём хватало места. Оставались, правда, местами на нём ещё сучки, за которые девки цеплялись иногда своими длинными юбками. Ну, да это не беда.

Вот и в этот вечер, едва опустились на деревню сумерки, да повеяло прохладой, потянулась молодёжь, по обыкновению, к своему дереву на вечорки. Девчата лузгали семечки да сверкали глазами в сторону парней. Ребята в отдалении курили махорочку, обсуждали дневные дела, да смеялись громко, чтобы привлечь внимание девчат. Василиса, управившись с делами, тоже собралась бежать на посиделки. Надела она свою единственную праздничную красную юбочку и кофту вышитую, глянула на себя в зеркало и тяжело вздохнула.

– Эх, ну что во мне хорошего? Да ничего. Кто на меня поглядит? Да никто не поглядит. И он не поглядит.

При мысли о нём сердечко её забилось сильнее. «Он» – это был самый красивый парень в деревне, Матвей, Матюша, как она ласково звала его про себя. Только он и не смотрел в её сторону. Да и чего смотреть? Ничего в ней хорошего, разве только глаза большие синие, да коса пшеничная до пояса. Вот и всё её богатство.

Жили Василиса с матерью вдвоём. Отец её однажды зимой по дрова поехал, да пока работал, уж больно жарко ему стало, он и скинул с себя армячок, а сам потный был, горячий, вот и прихватило его мигом. Василиса тогда ещё совсем маленькой была. Началась у отца горячка, грудь он застудил, да так и помер, не смогли его вылечить. Остались они с матерью одни, жили ни бедно ни богато, на жизнь хватало. Но в деревне она слыла бесприданницей и никто к ней свататься не хотел. А ей и не надо было, она и не переживала за то. Было ей всего семнадцать лет, и все мысли её и сердечко заняты были одним Матвеем. Матвей родом был из большой семьи с достатком. Жили они в высоком добротном доме и хозяйство имели крепкое. Люди они были богатые, но не злые и не скупые. Отец Матвея хорошим слыл хозяином, добрым. Было у него пятеро сыновей и четыре дочери. Все они слушались отца безоговорочно. Хоть и богатый был он человек, людей на работу нанимал, но никогда никого не обижал и всем помогал. За то любили его в деревне, ценили и называли не иначе, как «хозяин». Да произносили это слово не с завистью или насмешкой, а с уважением, кланялись ему низко в пояс, за то, что никогда никого не оскорбил, не обругал, а всегда был готов помочь. И лошадь даст, ежели нужно кому, и хлебом поделится, ежели кому голодно, и деньгами не обидит. А это в деревне дорогого стоит, такое уваженье ещё заслужить надобно. И сыновья и дочери у него такие же были, все нраву доброго, не задиристого, хулиганить им было некогда, всех отец строго держал. И старшие, и младшие все были при работе, помогали отцу и матери по хозяйству. Но не это всё привлекало Василису в Матвее, а глаза его, такие же, как у неё, синие, что васильки полевые, нрав его добрый, голос его сильный, когда он песни пел, руки крепкие, когда он шутя пожимал всем девчатам ладошки, здороваясь. Василиса снова вздохнула, поглядела на себя в зеркало, покрутилась, расправила ладошками складки на юбочке и застыла так.

– Донюшка, ты на гулянку собралась? – раздался голос матери.

– Да, маменька.

– Да отдыхала бы ты, моя милая, ведь завтра с утра снова в поле на работу идти.

– Да ничего, мамонька, я чуть-чуть, ты ложись, отдыхай, меня не жди. Дверь только не запирай. А я потом приду и закрою.

– Ну ты ж гляди, донюшка, не допоздна будь.

– Ладно, мамонька, ладно. Ты не переживай. Ложись спать.

Василиса вышла за калитку, да потихоньку пошла в сумерках к тому месту, где собиралась молодёжь. В воздухе сладко пахло сеном да парным молоком, влажной землёй, травяным духом с полей. На синем бархатном полотне неба сверкали низкие чудные звёзды, водили хоровод, глядя вниз на Божий мир. Девушка шла и думала о своей жизни, о том, что же ждёт её дальше.

– Был бы жив тятя, всё бы иначе было в их жизни, – горько вздыхала она, – Не пришлось бы матери так тяжело работать, да и мне приданое бы справили, может и Матвей бы в мою сторону поглядел.

Думала она и о том, что и имя-то у неё такое – Василиса. Васькой все кличут. Нет бы красивое какое, Аграфена, например, Евдокия, а то Васька да Васька… А Василисой-то её отец назвал. Когда родилась она на свет, показала мать доченьку мужу и сказала:

– Погляди, отец, какая у нас красавица родилась!

Отец на руки её взял, поглядел на младенца, улыбнулся:

– А глаза у неё, как васильки!

И в тот же день, к вечеру, принёс он целый букет васильков с поля, подарил их матери за рождение дочери, да сказал:

– Быть ей Василисой, и быть ей такой же красивой, как эти цветы.

Так и назвали дочь.

Впереди послышались голоса ребят и девчат, и Василиса поправила свою богатую пшеничную косу на плече, и зашагала к месту встречи со своим любимым.

Глава 2

Густой и синий вечер заключил деревню в свои тёплые объятия, заворожил звёздным хороводом, задурманил сладким ароматом яблок да груш, забаюкал дрёмой. Только молодёжи не спится, для них теперь самое веселье начинается, они теперь до утра будут гулять. На утренней зорьке, как заалеется небо на востоке, разойдутся по домам, чтобы отдохнуть часа три, а там и на работу пора. Неутомимая пора, юная, вешняя…

Василиса ещё не дойдя до поваленного дерева услышала звонкий смех девчат.

– Кто это их так рассмешил? – подумала она, улыбаясь и сама от заливистого и задорного их смеха.

И тут же увидела Матвея, и сердечко её затрепетало. Матвей, как всегда красивый и весёлый, в красной рубахе, широких штанах и высоких сапогах, стоял прямо перед сидящими на бревне девушками, и, размахивая руками, рассказывал им какую-то смешную, по всей видимости, историю. Парни тоже хохотали, слушая Матвея, но больше всех старалась обратить на себя внимание местная красавица Груня, Аграфена. Она, не отрываясь, смотрела Матвею прямо в рот, улыбалась своей сверкающей улыбкой, и готова была тут же, как пружинка, вскочить и в мгновение ока, оказаться в объятиях Матвея, лишь помани он её пальцем. И не смущала Груню даже толпа людей вокруг, словно и не было больше никого, только она да Матвей. Василиса тихонько вздохнула, глядя на всё это, но тут же улыбнулась, и пошла навстречу к ребятам.

– Здравствуйте! – громко поприветствовала она всю компанию.

– О, Васька, здорово! – пренебрежительно усмехаясь, громко воскликнула Груня.

Василиса ничего не сказала ей в ответ. Она помялась возле дерева, хотела было присесть, да увидела, что единственное свободное место между девчатами не зря осталось незанятым, было оно испачкано, то ли золой, то ли ещё чем. И Василиса осталась стоять, не решаясь испортить свою единственную праздничную юбку. И в этот момент к ней вдруг шагнул Матвей. Он снял с себя пиджак, лихо накинутый на одно плечо, и, постелив его на поваленное дерево, улыбнулся Василисе:

– Присаживайся, Василиса, а то у тебя такая красивая юбка, жаль будет её испачкать.

Василиса вспыхнула, что маков цвет, прошептала «спасибо», и села промеж девчат на постеленный Матвеем пиджак. Подружки тут же отсыпали ей семечек в пригоршню, и Василиса, лузгая семечки, тоже стала слушать Матвея, который продолжил свой рассказ. Она увидела, как недобро зыркнула на неё глазами Груня, обожгла злым взглядом, но тут же и забыла про это, глядя на своего любимого Матюшу. Все смеялись, болтали, и Василиса с ними, она и не заметила, как Груня, встав со своего места, тихонько зашла за её спину, и аккуратно и незаметно натянула её юбку на сучок, торчащий из бревна. Вскоре пришёл Петруня, деревенский гармонист, и весело заиграв на гармонике, крикнул:

– Ну-ка, ребята, девчата, давайте танцевать! Дробушечки!

Все радостно соскочили со своих мест и поспешили на площадку позади дерева. Уж сколько поколений ног истоптали её до блеска, отплясывая здесь танцы. Вскочила на ноги и Василиса. И в тот же миг раздался громкий треск. Юбка Василисы оказалась разорванной о сучок, огромный клин ткани от самого подола и почти до пояса был вырван одним движением. Василиса застыла, словно статуя, не зная, что делать, она находилась в такой растерянности, стыде и ужасе, что просто молчала, закусив губу. Девчонки ахнули, а Груня, глянув на её юбку, расхохоталась во всё горло, указывая на Василису пальчиком:

– Ну вот, единственная праздничная юбка оказалась негодной! Теперь нашей Ваське ни потанцевать, ни поплясать, ни порадоваться!

Ребята притихли, девчата изумлённо уставились на Груньку, а потом заговорили:

– Грунька, да что ты такое несёшь? Что с тобой сегодня, чего ты такая злая?

– Да ничего, – поведя плечиком, хмыкнула та, – Ну что, идёмте танцевать или так и будем стоять да юбки драные разглядывать?

Василиса же, не вымолвив ни слова, бросилась бежать по дорожке в сторону деревни. Она бежала и плакала. Слёзы так и катились по её щекам горошинками. Она вытирала их ладошками, а они всё текли ручьём, попадая на губы. Василиса облизнула их язычком, слёзы были солёными. Ей было горько, обидно и больно.

– За что она так со мной? – думала девушка, – Что я ей сделала? Ведь она живёт хорошо, одна дочь у матери с отцом, родители оба работают, у них полный двор скотины. Каких только нарядов у неё нет, новые ленты на каждый праздник. Что ей ещё не хватает?

Потихоньку успокоившись, выплакав своё горе, Василиса сбавила шаг, и пошла не спеша, вот и калитка родная показалась. Постояла Василиса немного на тропинке, чтобы обсохли слёзки, вдохнула полной грудью свежий ночной воздух, напоённый запахами трав с деревенских лугов, да толкнула калитку.

– Эх, матушка теперь расстроится, да и ей самой погулять больше будет не в чем, купить новую юбку им просто не на что. И как же она только умудрилась так разорвать свой единственный праздничный наряд? Вот тетёха.

Так, ругая себя, она вошла во двор, но сразу не пошла в избу, а присела на скамеечку под окнами. Тут же подбежал к ней их пёс Алтрапка, заглянул в глаза, положил на колени большую свою морду, облизал горячим языком ладони, успокаивая и жалея милую свою хозяюшку. Погладила Василиса доброго друга и пошла в избу. Мать уже спала крепко, умаялась за день, даже и не услышала, как Василиса вошла. Девушка разделась и легла в кровать, но не удержалась, вновь расплакалась над своей горькой судьбой, так и уснула она с мокрыми от слёз щеками. И снится ей сон, будто идёт она по широкому пшеничному полю, золотые волны вокруг неё колышутся от ветра, а в пшенице синими огоньками светятся васильки, и много их, так, что кажется и не поле это, а небо – голубое с золотым. А навстречу Василисе идёт по полю парень в белой рубахе. Как подошёл он ближе, разглядела она, что это Матвей, а в руках у него букет васильков. Приблизился он к Василисе, букет ей протянул, и со смехом, потрепав её за плечо, сказал:

– Не реви, рёва-корова, всё будет хорошо!

Василиса вздрогнула и проснулась. Над ней стояла матушка и трясла её за плечо:

– Василисушка, донюшка, что с тобой? Ты чего всхлипываешь?

Подняла Василиса голову, поглядела на мать, на юбку, что на стуле у кровати висела, да снова заплакала.

– Да что с тобой? – забеспокоилась мать, – Расскажи, поведай матери!

– Матушка, я юбку порвала, – ответила Василиса.

– Как порвала?

– Зацепилась за сучок.

– Ну, ничего, это дело поправимое, – вздохнула с облегчением мать, – Главное, что с тобой всё хорошо, дочка. Поднимайся, утро на дворе. Пора Пеструшку нашу в стадо провожать, я уже её подоила. Сейчас оладушков с молоком поедим, да на работу пора.

Василиса встала, умылась колодезной водой, от которой загорелось лицо, расчесала свои густые, красивые волосы, заплела их в пшеничную косу, и решила повязать сегодня нарядную голубую ленту, которую матушка подарила ей на Богородичный праздник. Надела своё простое, рабочее платье, поела оладушков с молоком, взяла во дворе под навесом грабли и серп, да отправилась на работу. Работали они с девчатами наймичками у Матвеева отца, убирали пшеницу на поле. Время стояло погожее, и нужно было поторопиться убрать урожай, пока не налетели холодные ветры да проливные дожди, и не побили колосья. Василиса поднесла ладонь к глазам, окинула взглядом поле, и, перекрестившись, принялась за работу вместе с остальными.

Глава 3

Жаркий полдень дохнул пылом, как из устья печи, задрожал, поплыл переливающийся воздух, превратился в душное марево. Вдалеке качались в нём крыши деревенских домишек, голубая лента реки и густой тенистый лес с другого конца поля. На выцветшем небе не было ни облачка, словно вся синь его ушла в васильки, что тут и там светились сапфировыми огоньками в золотых колосьях. Птицы и те примолкли, спрятались в пышной листве тополей. Одни лишь пчёлки кружили над головами, пролетая на луга, что раскинулись у реки, да возвращаясь обратно с полными лапками пыльцы, смешанной с нектаром, и собранной в колобочки. Мохнатые бочка полосатых тружениц тоже припушены были золотистой сладкой пыльцой, и похожи были пчёлки на мельника, деда Игната, всегда покрытого с головы до ног белой мукой.

Притомились к полудню девчата, присели отдохнуть в тенёчке за снопами, скинув с головы свои белые платочки, и обмахиваясь ими. Достали каждая из своего туесочка нехитрую свою снедь – варёные картофелины, хрустящие пупырчатые огурчики, беленькие яички, острые пёрышки зелёного лука, молоко в крынках, оладушки да каравай. Стали обедать вскладчину. Ели, кто что хочет, хохотали друг над другом, подзуживали беззлобно, а как поели, затянули песню ладную да складную, прислонившись к снопам. Вдруг показалась на дороге бричка, поехал куда-то по делам хозяин, отец Матвея, ещё подъезжая, он снял с головы картуз, помахал девчонкам, остановился, поздоровался со всеми, да поехал дальше по своим делам. Девушки прилегли отдохнуть малость после обеда, вздремнуть в тенёчке. Василисе же спать не хотелось, она отошла в сторонку и присела за снопом. Прикрыв глаза, она вспоминала сегодняшний сон про Матвея. Вот время обеда прошло, пора было и снова за работу приниматься. Славно поработали девушки до самого вечера, а как солнце стало на отдых садиться, так и домой засобирались.

Шли они по дороге, молотя пятками и поднимая пыль. Василиса затянула песню, петь она была мастерица. Всё мечталось ей вместе с Матвеем песню спеть душевную, о любви, о лебединой верности, о красоте мира Божьего, чтобы поддерживали они сильными своими голосами друг друга и летела песня на простор, отзывалась в сердце, трогала душу за живое, звенела струнами радости. Тут вдруг мысли её оборвал неожиданно послышавшийся топот копыт и задорный присвист:

– Э-ге-гей! Берегись! Затопчу! Кого затопчу, того и в невесты возьму!

Девчонки захохотали, завизжали и бросились врассыпную в придорожную траву. Все успели отскочить и лишь одна Василиса, не опомнившаяся ещё от своих мыслей, замешкалась и заметалась по дороге. Матвей, а это был он, объехал её кругом, остановил своего коня, обдав девушку клубом пыли, и улыбнулся, глядя на неё, конь под ним гарцевал.

– Ну вот, попалась одна, не успела убежать!

Девчата с визгом подскочили к Матвею и стали тянуть за повод, за узду коня, за штаны Матвея, хохоча и пытаясь стянуть парня из седла:

– Всё, не отпустим теперь тебя!

– Что, Василиса, пойдёшь ко мне в невесты? – спросил, глядя на Василису Матвей.

Та зарделась, зарумянилась, опустила глаза и отступила на несколько шагов в сторону.

– Да ты не бойся, я тебя не обижу, я добрый, – рассмеялся Матвей.

Девчата тоже засмеялись, а Василиса, ещё больше вспыхнув, пошла вперёд по дороге. Девчонки поспешили вслед за ней. Матвей тихонько поехал рядышком с Василисой. Спустя время он наклонился к девушке и спросил:

– Ну что, пойдёшь ко мне в невесты?

– Да будет тебе уже, – ответила, чуть не плача, Василиса, – Что ты смеёшься надо мной? Пошутил и будет.

– А я не смеюсь, я серьёзно сказал, – Матвей посмотрел ей прямо в глаза.

Ничего не ответила больше Василиса, побежала к девчонкам. Матвей же пришпорил коня и крикнул на ходу:

– На вечорку сегодня приходи! Потанцуем!

Василиса посмотрела ему вслед, на то, как он понёсся в деревню под смех и улюлюканье девчат, и опустила голову.

– «На вечорку», – подумала она про себя, – Какая мне вечорка, единственную выходную юбку свою порвала.

Она горько вздохнула и пошла по дороге. Подойдя к своему двору, она увидела Алтрапку, который поджидал её у калитки. Завидев хозяйку, тот понёсся на всех лапах ей навстречу, прыгнул, положив лапы на грудь, и принялся вылизывать мокрым языком Василискино лицо, та расхохоталась и потрепала пса между ушей, а после крепко прижала его к себе.

– Алтрапушка ты мой, хороший ты мой, верный друг! Пойдём домой.

Пёс кружился вокруг хозяйки, не давая пройти, вилял хвостом и дышал, радостно высунув язык. Василиса спотыкаясь от таких объятий, смеясь, шла потихоньку к калитке, дойдя наконец кое-как до двора, она села на скамейку под окнами, и, сняв с головы платок, утёрла им лицо:

– Ох, и жарко нынче.

Из дома вышла мать и встала, улыбаясь, на крылечке.

– Притомилась, донюшка? А я баньку истопила, ступай, смой пот да пыль. Крапивы тебе да ромашки для косы запарила, ополосни волосы-то травушками.

– Спасибо, мамонька!

Мать продолжала глядеть с улыбкой на Василису.

– Ты чего, мамонька, улыбаешься так?

– А новость у меня для тебя есть радостная. Ты в баньку ступай, а после дома расскажу всё.

– Сейчас скажи! – девушка подскочила к матушке и закружилась вокруг неё точно так же, как давеча скакал вокруг неё Алтрапка.

– Нет уж, – отмахнулась мать, смеясь, – После.

Василиса улыбнулась матери и, чмокнув её в щёчку, поспешила по тропке, петляющей меж рядов картофеля да грядок, в самый конец огорода, где стояла банька, в предвкушении от той новости, что приготовила ей матушка.

Глава 4

Напарившись в баньке, да словно родившись заново, вышла Василиса с лёгким телом и душой в предбанник, присела на скамеечку, застеленную белой простынкой, отдышалась, распустила до колен свои пшеничные волосы, причесала их гребнем, да пошла в дом. Матушка, хлопотавшая у стола, едва завидев Василису, тут же бросила все дела и, ухватив дочку за локоть, потянула за собой в закуток за занавеской, что служил Василисе девичьей светёлкой с небольшим окошечком. Стояла там кровать с периной и горочкой вышитых подушек на ней, да стул, на стене зеркало висело, вот и вся обстановка. Войдя в свою горенку вслед за матерью, Василиса от удивления застыла на месте и глаза её широко распахнулись. Прямо перед нею, на кровати, лежала новая юбка немыслимой красы! Сама чёрная, да такая пышная, что ежели в танце закружишься в ней, так она солнышком распустится, вот какая! Сверху поясочек широкий, а понизу, по подолу, большие красные маки с зелёными листочками распустились окаёмочкой.

Так и ахнула Василиса:

– Мамонька, да откуда же такая красота невиданная?!

Мать, довольно наблюдавшая за дочерью, хитро подмигнула:

– А вот не скажу!

– Мамонька, ну скажи-скажи, мочи нет, как узнать хочется!

– Ладно, егоза, расскажу, только айда-ко за стол, ужинать пора. Там и побаем.

Когда уселись они с матерью за стол, Василиса тут же закрутилась в нетерпении на стуле:

– Матушка, ну так что? Откуда юбка-то?

– Откуда? А вот оттуда! Мать Матвея нынче приходила ко мне.

Василиса захлопала непонимающе длинными ресницами и уставилась на мать:

– Зачем?

– Дочка их младшая ногу сегодня подвернула. А ты же знаешь, что бабушка моя научила меня косточки вправлять, вот они и привезли дочку ко мне. Я не отказала, полечила ножку её, поправила, перевязала тряпицей туго, да травок дала, какие надобно, чтобы поскорее девчоночка окрепла. А Фёкла меня поблагодарила, да и говорит:

– Вот спасибо тебе, милая. На-ка вот, возьми доченьке своей, красавице, юбку. Пущай будет ей подарочек от меня, передай, пусть носит на здоровье!

Я, было, отказаться хотела, да вспомнила, что ты намедни как раз свою-то юбку порвала. Думаю, ну вот, Бог всё видит, всё знает. Да и взяла. Давай, ешь, примеряй обновку, да на вечорку беги.

– Мамонька! – радостно воскликнула Василиса и, подскочив со стула, обняла мать и расцеловала звонко в обе щёчки.

– Ешь, стрекоза, да беги гулять, со стола я сама уберу, – засмеялась мать, отмахиваясь от поцелуев.

Тут же прозвучали в голове Василисы слова Матвея:

– Приходи сегодня на вечорку, потанцуем!

Василиса радостно засмеялась, будто колокольчик зазвенел, закончила поскорее с ужином, и побежала примерять юбку. Та пришлась ей впору, словно на неё и сшита была. Мать сидела на кровати и наблюдала за дочкой, смахивая слезу. Проворно нарядившись и заплетя косу, Василиса решила надеть сегодня простые, но очень яркие и красивые бусики, красного цвета под стать макам на подоле. Глаза Василисы сияли от счастья. Она любовалась на себя в зеркало, и даже сама себе нравилась сегодня, словно юбка сделала её волшебным образом красавицей. Она и не подозревала от скромности своей, что всегда была прекрасна, да только не знала о том, не считала себя красавицей. Словно легкокрылая пташка выпорхнула она из дома. Мать перекрестила дочку на дорожку и долго стояла на крылечке, глядя ей вслед, вспоминая свою молодость и утирая слёзы.

Уже на подходе к дереву, где собиралась молодёжь, Василиса, как и в прошлый раз, услыхала голос Матвея. Он возбуждённо что-то рассказывал друзьям, показывая рукой в сторону леса. Василиса подошла ко всем, и, поздоровавшись, осталась стоять. Все повернули головы в её сторону.

– Василиска, у тебя новая юбка? – ахнули девчонки, – Какая краси-и-ивая-я-я!

Груня же потемнела лицом, сузила глаза и недобро зыркнула на Василису.

– О, Василиса, здравствуй! – подошёл к ней Матвей, взял её за руку, проводил к дереву и, как и вчера, постелил на него свой пиджак, предлагая девушке присесть.

Василиса присела, на этот раз уже не стесняясь, а счастливо улыбаясь.

– Ну, так вот, – продолжал Матвей, – Вы же знаете, что в том доме ведьма жила. Она творила всякие странности. И стоило только её разозлить, такие вещи в деревне начинали происходить, что было страшно на всё это смотреть.

Василиса поначалу не поняла, про какую ведьму Матвей толкует, и только потом она сообразила. На краю леса жила одинокая старушка. Жила долго. Никто не знал, сколько ей лет. Но очень часто люди обращались к ней за помощью, никому она не отказывала, если с добром приходили. И тут Василиса сказала:

– Она не ведьма была. Она ведунья была, знахарка. Она всем помогала. Мама моя к ней тоже ходила за травкой, когда я сильно горлом заболела. И тятю моего она тоже лечить пыталась, когда тот грудь застудил. Только бабушка та сказала маменьке, что поздно мы к ней обратились, если бы чуток пораньше, то помогли бы тятеньке её травки. А так, она его спасти не смогла.

Все удивлённо повернулись к ней, потому что раньше Василиса всегда предпочитала отмалчиваться, и никогда ни в какие беседы не вступала. Тут Матвей задумчиво произнёс:

– А ведь моя матушка тоже к ней ходила, за травами.

– Но, послушай, – повернулся он к Василисе, посмотрев на неё, – Ведь твоя мама тоже людям помогает?

Василиса вспыхнула.

– Помогает, – прошептала она.

– Конечно, помогает! – защебетали девчата, – Мы к твоей маме частенько приходим, когда руку зашибём, а то ногу подвернём иль ещё чего приключится. Она всегда быстренько вылечит – и боль заговорит, и косточку на место вправит, и даже синяк и тот на глазах уменьшается, два дня и нет его, как не бывало. В деревне-то у нас, чай, не как в городе, не посидишь без дела, некогда хворать.

– Вот и сегодня, – сказал Матвей, – Моя маманя к твоей приходила, Алёнку приносила, сестричку мою самую младшенькую, ножку она подвернула. Спит она сейчас спокойно, помогли травки. Спасибо тебе и матушке твоей, Василиса.

– А-а-а! – раздался вдруг визгливый и насмешливый голос Груни, – Так вот откуда у Васьки новая юбка! А я-то думаю, откуда им, нищим, такие вещи хорошие взять!

Матвей метнул недобрый взгляд на Груньку. Девчонки тут же заговорили все разом:

– Грунька, ты что, рехнулась вовсе? Что ты болтаешь своим языком, что ни попадя? Разве можно такие слова говорить!

Грунька засмеялась каким-то дурным голосом и вдруг сказала:

– А что, слабо сходить в ведьмину избушку? Говорят, там от ведьмы ещё кой-чего осталось!

– А и, правда, пойдёмте, ребята? – сказал Матвей, – Поглядим, что там да как!

Все тут же зашумели, заговорили. Девчонки вроде бы испугались. Но Грунька насмешливо сказала:

– Чего трусите-то? Идёмте уж.

И все дружной толпой потянулись к дому знахарки.

Глава 5

Когда весёлая ватага ребят и девчат добралась до лесной опушки, уже окончательно стемнело. Дом знахарки встретил их тёмными глазницами окон. Брёвна избы, покрытые тут и там замшелым мхом, выглядели ещё крепкими, такая изба и ещё век простоит, хоть с виду и неказиста. Дверь в дом была прикрыта, один столбец крыльца завалился и оттого крыша над ним просела.

– Ну, чего пожаловали? – словно вопрошало непрошеных гостей то, что притаилось внутри, – Чего надобно?

Высокие сосны закачались под, невесть откуда налетевшим вдруг, порывом ветра. Верхушки елей чёрными пиками упирались в небо, на которое выкатилась из-за горизонта медная луна. Вокруг не было ни души, только какая-то шальная птица вспорхнула из кустов, вспугнутая голосами людей, встревожено крикнула резким протяжным окликом, да замахав шумно крыльями, улетела прочь, в сторону леса.

Ребята притихли, стараясь говорить тише. У Василисы по спине пробежал озноб. Страшновато было всем, хотя и храбрились друг перед дружкой.

– Ну что, кто самый смелый? – раздался громкий голос Груньки, – Кто первым в дом войдёт?

Все вздрогнули от, такого неуместного здесь и словно чужого, звука человеческого голоса.

– Зачем туда идти? – сказал кто-то из парней, – Посмотрели и будет.

– Ах-ха-ха-ха-ха, – захохотала дико Грунька, – Так и знала, что вы струсите!

И она презрительно глянула на друзей.

Тут Василиса подала голос:

– Не надо тревожить чужое жильё, пусть всё остаётся, как есть.

И вдруг, в одном из окон дома показались два светящихся, круглых, зеленоватых огонька. Они двигались, то приближаясь, то удаляясь вновь. Василиса вздрогнула.

– Ой, смотрите, – показала она на огоньки, – Что это там?

– Да ничего! – резко прервала её Грунька, – Ерунда какая-нибудь! Вечно тебе что-нибудь покажется, полоумная.

– Грунька, договоришься ты! – накинулись на неё девчата, даже забыв понизить голос, так велико было их возмущение её наглостью, – Ответишь за свой язык!

– Я? Отвечу? Ха! – подбоченилась Грунька, – А что я такого сказала? Васька и правда ж чудит постоянно. Дурочка, не от мира сего.

И она злобным, полным ненависти взглядом, посмотрела на Василису.

Та ничего не ответила на её хамство, не отводя взгляда от окна. И тут она рассмеялась звонко. Все недоумевающе посмотрели в её сторону, а Василиса показала рукой на окно, и сказала:

– Да это же кот знахарки! Помните, у неё был большой пушистый рыжий кот, который у неё на плече всегда сидел, когда она в лес ходила?

Все дружно загалдели:

– Да, да, точно! Мы его, бывало, и одного в лесу встречали, когда по ягоды бегали, он такой рыжий, огненный просто, на лису похож!

Все засмеялись.

– Нешто он живой ещё? – в сомнении спросила одна из девчат.

– А что б ему не жить? – сказал Матвей, – В лесу и поле мышей достаточно, да и в дому подпол есть. Живёт себе и живёт.

– Когда ж это ведьма-то померла? – нахмурила лоб другая.

– Да лет пять, поди-ка, будет уж, – ответил Матвей.

Тем временем Грунька, никем не замеченная, прокралась на крыльцо, с любопытством приоткрыла скрипучую рассохшуюся дверь, и заглянула внутрь. В это же время в щель протиснулась кошачья морда. Кот смотрел на всех удивлённо-большими зелёными глазами, которые светились в темноте.

– Ах, ты пакостник! – сказала с отвращением Грунька.

И только собралась она захлопнуть дверь, как кот протянул лапу и царапнул Груньку по ноге.

– Ах, ты ведьминское отродье! – выругалась снова Грунька, и пнула кота в пушистый бок.

Тот отлетел внутрь избы и обиженно замяукал.

– Ну, я тебе устрою, – выпалила она, подбежала к одному из парней, что держал в руках самокруточку, выхватила её у него, вбежала на крыльцо, вырвала пук соломы, из большого тюка, лежащего на крыльце, подожгла, и, приоткрыв дверь, бросила внутрь. Затем она подперла дверь спиной и захохотала.

– Да что ты творишь, ненормальная? – закричали ребята.

А тем временем пук, по всей видимости, попал как раз в кота, зализывающего рану у порога, и все услышали, как кот истошно замяукал.

– Ах, ты гадина! – закричала Василиса, и стремглав побежала в дом, оттолкнув от двери Груньку.

Она вбежала как раз вовремя. Кот катался по полу, пытаясь потушить пламя. Василиса схватила кота, завернула его в свой широкий подол новой юбки и пламя тут же потухло. К счастью девушка подоспела вовремя, у кота была такая пушистая густая шерсть, к тому же свалявшаяся колтунами, что до тела животного огонь не добрался.

– Ой, ты маленький мой, бедненький, – прижала его к себе Василиса, и вышла с ним из избы на воздух.

– Василиса! – тут же подскочил к ней Матвей, – Как ты? Не обожглась?

– Нет, всё хорошо, – ответила Василиса, – Только котик вот пострадал.

Она развернула юбку, и они все вместе осмотрели бедное животное. У него обгорели усы, хвост и чуть-чуть бока. Но жизни его ничего не угрожало. Василиса с укором посмотрела на Груньку:

– Что ж ты злая такая? Что тебе спокойно на свете не живётся?

– Ты у нас больно добрая! – огрызнулась та.

– Да какая бы ни была, но не такая, как ты, – ответила Василиса.

Кот мяукнул, лизнул Василису в руку, словно благодаря свою спасительницу, спрыгнул с её коленей и, хромая, ушёл в лес.

– Аха-ха-ха! – снова раздался хохот Груньки, – Ваша новая юбка пришла в негодность. Глядите-ка, вся в дырах! Больше вам взять такой красоты неоткуда. Так что либо в дранье ходить, либо дома на печи сидеть! По-другому никак!

Все ребята притихли. Матвей молча стоял, глядя то на Груньку, то на Василису. Василиса опустила полные слёз глаза на свою юбку и поняла, что её обновка была испорчена, юбка была прожжена в нескольких местах до дыр. Василиса закусила губу, чтобы не расплакаться и не показать никому своих слёз, и быстрым шагом зашагала в деревню. Грунька победоносно ухмыльнулась ей вслед и сказала:

– Ну вот, плакса ушла, можно и дальше веселиться.

– Какое ещё веселье может быть? – грубо прервал её Матвей и поспешил за Василисой.

Глаза Груньки вспыхнули огнём и она топнула ножкой в гневе.

– Ах так… Ну и беги, беги за своей Васькой! А я… Я в дом пойду и поищу, у ведьмы-то, говорят, книжка была колдовская, вот найду её и наведу порчу на всех, кто мне поперёк дороги стоит, – расхохоталась она, побежала на крыльцо и тут же скрылась за дверью.

– Ох, и дурная, – покачали головами девчонки.

Немного постояв, они позвали Груньку:

– Грунька! Выходи уже, идём в деревню, по домам пора.

Но никто не откликнулся из дома.

Ребята покричали ещё и, увидев, что та не отзывается, пошли дружной толпой в дом. Внутри было тихо и пусто… Ни души.

– Грунька, – уже встревожено закричали ребята, – Хватит шутить, выходи! Мы уходим!

И снова ответом им была лишь тишина.

– Грунька как всегда в своём духе, – сказал один из парней, – Ну её, хочет нас дурить, так пусть и сидит тут одна, идёмте в деревню. Сама придёт.

– Может случилось с ней чего? – робко предположили девчата.

– Да чего с ней случится? Избёнка-то махонькая. Небось, Грунька уже давно в заднее окно выбралась, да в деревню убежала, и смеётся теперь там над нами. Завтра ещё всех обсмеёт, как мы тут её искали.

– Ну, идёмте тогда, – согласились девчата.

И всей гурьбой ребята и девушки вышли на крылечко, и пошли прочь из избы знахарки, прикрыв за собой тихонечко дверь.

Глава 6

Матвей, не выдавая себя, проводил Василису до самого дома. Он молча шёл и смотрел ей в спину. Девушка шла всё быстрее и быстрее, ускоряя шаг. Добежав до калитки, она быстро отворила её, и скрылась во дворе, Матвей же, удостоверившись, что с Василисой всё в порядке, тяжело вздохнул, постоял немного, глядя на её двор, и пошёл к себе домой. Василиса не сразу вошла в избу. Она опустилась на скамейку под окнами и зарыдала в голос, слёзы душили её, так ей было больно и обидно, боязно за то, что же скажет маменька, как она расстроится. Алтрапка подбежал к хозяйке и принялся ластиться к ней, облизывать её мокрые щёки. На крыльце показалась встревоженная мать, в одной ночной рубахе, с большим платком, накинутым на плечи.

– Донюшка, что случилось?!

– Маменька, – еле выговорила Василиса, – Прости меня, непутёвую, я и эту юбку испортила.

– У-у, ну и это горе не беда. Зима – не лето, переживём и это, – обняла её мать и расцеловала.

Она отвела Василису в дом и, напоив чаем с травками, уложила спать. Спала Василиса в эту ночь крепко, благодаря матушкиным травкам, и снился ей сон. Идёт она по дороге, а навстречу ей женщина, на плече у неё рыжий кот сидит с подпалённым бочком, как поравнялись они, женщина улыбнулась Василисе, за руку её взяла и сказала:

– А ты смелая. Спасибо тебе, что кота моего спасла, я его подлечу, быстро поправится.

– А как же вы его полечите, коли вы…

– Померла? – рассмеялась женщина, – Так ведь коты они такие. Только так меж мирами шмыгают. А Груньку эту я проучу. Давно уж её проучить надобно, да, видать, некому было. Ну, ничего, вот я и сделаю это.

Ничего не ответила Василиса, а женщина продолжает:

– А ты жить хорошо будешь, скоро всё у тебя наладится. И жизнь у тебя будет долгая, да с любимым в радости. А это тебе от меня подарок, на свадьбу.

И знахарка протянула руку, разжала кулак и Василиса, вздрогнув, проснулась, так и не увидев, какой подарок приготовила ей она.

– Какая свадьба? – подумала Василиса.

Она встала и увидела, что матушка уже подоила корову, проводила её в стадо, и хлопочет у печи. Пора было отправляться на работу. Василиса умылась, причесала свою чудесную золотую косу, заплела волосы, поела без аппетита, поцеловала мать в щёчку да, захватив со скамейки у порога, приготовленный загодя матерью, туесочек с обедом, отправилась на работу.

День нынче выдался пасмурный, ветреный. То и дело набегали на небо тяжёлые свинцовые тучи, чёрные с пенными белыми краями, вот-вот грозясь пролиться на землю дождём, а то и градом. Но каждый раз, как только хмурились тучи, Василиса поднимала к небу глаза и говорила:

– Тучки, миленькие, обождите немножко, прошу вас. Нам совсем немного осталось убрать, ведь пропадёт хлеб.

И вот диво, словно слушаясь её, тучи разбегались в стороны, а девчата с удвоенной силой принимались за работу, чтобы успеть до дождя. Уже почти убрали хлеб, как на дороге показалась бричка отца Матвея, а в ней, рядом с хозяином сидела мать Груньки, прижав к груди руки. Девчата, встревожившись, сгрудились вместе, и встали в ожидании того, когда бричка поравняется с ними. Не успела она остановиться, как Грунькина мать на ходу спрыгнула на землю и побежала к девчатам. Она плакала.

– Девоньки, милые! Вы вчера с Груней гуляли вместе, не знаете ли где она? Не вернулась она домой, я сначала сама всю деревню обошла, да только не нашла её нигде, а после уж сюда, к вам попросилась отвезти меня.

Девчата притихли, холодок пробежал по их спинам, они молча переглядывались, не веря в происходящее. В их взглядах читалось – да как же это так? Да правда ли это?

Наконец, одна из девчат заговорила:

– Вчера она с нами была, а после пропала, мы думали, что она домой убежала, разыграть нас решила.

– Где ж вы расстались-то с нею?

– Да в доме знахарки, – потупясь, ответили девушки.

– Да как же это? – всполошилась мать Груньки, – Да почто же вы туда пошли-то?

Рассказали девушки, что Грунька сама и предложила на опушку пойти, да в дом войти. Про кота рассказали, и о том, как Василиса спасла его. Как после того забежала Груня в дом да и пропала, как они порешили, что Груня в окошко выбралась, чтобы их разыграть, да в деревню убежала, в её это духе было, всех ошарашить да посмеяться. Они и подумать не могли, что Груня до дому не дошла.

Расплакалась мать ещё горше, спрятала лицо в ладонях:

– Ох, глупая девка, что натворила, разве ж такому мы с отцом её учили. Да видать наша это вина, что выросла Груня такой. Где ж искать-то её теперь?

– Вы не плачьте, мы сейчас скоро работу кончим, – подошла к ней Василиса и обняла несчастную женщину, – И все вместе пойдём в лес Груню искать. Мы бы сразу пошли, да дождь собирается, надо хлеб скорее убрать. Тут на часик нам работы.

– Убирайте, убирайте, девоньки, я вам сама подсоблю тоже, мне в работе полегче будет…

Через час кончили работу, и тут же, кто с хозяином на бричке, кто пешком направились к лесу. Тут и дождь затрусил, мелкий, холодный, колючий, вовсе и не летний будто. Со стороны деревни показалась толпа ребят, встретились они все на опушке и дальше вместе зашагали. Встревоженно обсуждали случившееся, переживали за Груньку, какая бы ни была, а своя, деревенская. И куда она могла из избушки запропаститься? Может, выскочила да в лесу решила спрятаться, чтобы всех напугать? А там зверь какой на неё напал? От этих мыслей страшно стало всем, ребята хмурились, девчонки утирали слёзы. Войдя в избу принялись при свете дня обыскивать каждый угол, только тут и обыскивать было нечего, изба небольшая, всё на виду: печь посредине, возле печи на полке утварь домашняя, горшки да плошки, деревянные ложки, чугунок да ухват у стены, лавки под окнами да стол, из красного угла строго глядят образа, в закутке кровать. Тут и спрятаться негде.

– Идёмте в лес искать, – только и сказал кто-то из парней, как в углу за печью послышался вдруг шорох, а после голос Грунькин, да будто издалёка откуда-то доносится, и что говорит вовсе непонятно. Мать Грунькина так без чувств и повалилась на пол…

Глава 7

Забились девчата в угол избы, заверещали, парни нахмурились. Что за диво? Голос Грунькин слыхать, а самой не видать нигде. Боязно всем, перешёптываться стали, что это за диво – то ли морок на них навели, то ли и вправду Грунька тут где-то, да только где?

– В подпол надо, может там она, – сказал кто-то из девчат.

Тут же откинули крышку в полу меж половиц, спрыгнули вниз – погребок махонький, и нет там никого, одни стены земляные, да пыльные дощатые полки. Что делать? Принялись стены простукивать, да какой в этом смысл? Брёвна, как брёвна, нет там ничего. А голос Груньки снова зовёт, говорит что-то, плачет будто, а слов не разобрать вовсе, будто река шумит и волны на бережок накатываются. И на чердак уж слазили, и там никого, кроме паутины да пауков. Тут кто-то из парней говорит:

– Блазнится нам всем, видно ведьма на нас морок напустила, нет тут никакой Груньки. Сжечь избу и морок сойдёт!

Тут же подхватили его остальные – правильно, правильно, сжечь надобно! Как ни умоляла их Василиса не делать этого, не послушался её никто. Ровно с ума все посходили. Мать же Грунькина на крыльце сидит, куда её девки выволокли, да только плачет, качаясь из стороны в сторону. От неё толку нет.

Тем временем ребята разложили по полу солому, да и пустили огонь. Но лишь только огонь разошёлся и дым повалил, как страшный вопль огласил всё вокруг:

– Ай, больно, больно!

Все узнали голос Груньки. Мать Грунькина вновь за сердце схватилась, а ребята, побледнев, похватали кто ведра, кто ушат, кто кувшин, кто чугунок из сарайчика, что возле избы был, да к озеру кинулись, благо избёнка-то на самом берегу стояла. Успели ж таки потушить пламя. Стоят все чумазые да перепуганные, а что дальше делать и не знают. В лесу, конечно, поискали, да только не нашли там Груньки. С тем и домой воротились. Даже на вечорки нынче никто не пошёл. Девок матери не пустили, а парни, видать, без девчат не захотели собираться. Василиса с матерью повздыхали о непутёвой Груньке, поговорили, да тоже на боковую отправились. И вот, снится Василисе сон, будто стоит она перед домом знахарки, рожок месяца на небе ярко так светит, и не страшно ей вовсе ночью одной в лесу. Тут дверь отворяется и выходит на крыльцо сама хозяйка, а на плече её кот большой рыжий сидит. Оперлась бабушка на перила, улыбнулась Василисе, и сказала:

– Здравствуй, Василисушка! Что, Груньку искать пришла? Так здесь она. Спрятала я её от ваших глаз, пущай подумает над жизнью своей, глядишь, и научится людей уважать, старших почитать.

– Ой, бабушка, может отпустишь ты её? Жалко Груню…

– А она тебя пожалела? Юбку твою нарочно спортила.

– Да я на неё зла не держу. Она, верно, от ревности всё это сделала. Ведь она Матвея любит.

– Любит, так и что ж? По головам идти? Людей обижать да в душу гадить? Не-е-ет, так дело не пойдёт. Вот коли научится уму-разуму, попросит прощения у моего кота, тогда и отпущу я её. А коли гордая больно, да не захочет прощения просить, пущай и живёт со мной. У меня в избе места хватит!

И знахарка расхохоталась, махнув рукой. Топнула ножкой, свистнула и пропала. А Василиса проснулась с колотящимся сердцем. Села на кровати – за окном уж утро. Матушка корову ушла провожать, а Василисе самой на работу пора подыматься. Целый день не шёл у неё из головы нынешний сон. Сама дело делает, а мысли все о Груньке. Жалко ей и девушку непутёвую, и больше того родителей ейных. И вот, как закончили работу, решилась Василиса идти в лес, к избе знахарки. Никому не сказалась, одна пошла. Пока шла, букет цветов полевых набрала, ленточкой своей голубой, самой любимой перевязала. Вот и домишко показался у озера. Поднялась Василиса на крылечко, замерла, боязно ей внутрь идти, но отступать некуда. Толкнула дверь – вошла. Низко в пояс поклонилась у самого порога, цветы на стол положила и сказала:

– Здравствуйте, бабушка! И ты, Груня, здравствуй! Бабушка, вот тебе подарочек от меня, букетик полевой. Отпусти ты, пожалуйста, Грунюшку, маменьку её жалко, убивается она очень.

– Добрая ты больно, – послышался голос из-за печи.

Вздрогнула Василиса, покосилась на печь, никого там нет, а голос идёт.

– Ну, отпущу я её, а каков ей из того урок? – продолжает голос, – Все страдают – и маменька с тятей, и вы, подружки, а Груне и дела нет. Она до сих пор не поняла ничего. Только ножками топает, да плюёт в мою сторону.

Вздохнула Василиса, глянула в угол, представилось ей, что именно там Груня сейчас сидит:

– Грунюшка, пожалела бы ты мать свою да отца, уж как они плачут, ищут тебя. Сама ты виновата в своей беде. Поклонись бабушке, да подумай, как жить, авось и простит она тебя.

Вздохнул кто-то в избе тяжко. Холодок пробежал по спине Василисы, страшно ей сделалось. Поклонилась она ещё раз хозяйке, вышла за порог, да быстрым шагом пошла в деревню.

Прошло несколько дней, хозяин, отец Матвея по традиции собирался устроить праздник – окончание жатвы. Накануне каждому своему работнику подарил он подарочек, кому что: девчатам по платочку да отрезу на платье, бабам – полушалочки на зиму тёплые, парням да мужикам – по рубахе. Никогда он не обижал своих работников, и нынче не обидел, все довольны остались.

– А завтра вечером, – объявил хозяин, – Всех вас жду на праздник!

И вот, наступило утро праздника. Хозяйки поднялись пораньше, чтобы успеть все дела переделать до вечера, да к празднику поспеть. Бабы провожали коровушек в стадо, девки потянулись к колодцу за водицей, парни и мужики отправились на работу, как вдруг деревню огласили вопли. Все испуганно оборачивались друг на друга, ничего не понимая. Что происходит? И тут весь честной народ увидал лохматое страшилище, что неслось по центральной улице, голося во всё горло. Это была Грунька! Растрёпанная и чумазая, она летела по деревне к своему дому, приседая и подгибая ноги, чтобы закрыть свою наготу длинной рубахой. Ведь юбки-то на ней не было! Все выдохнули с облегчением и уставились на Груньку, испуг и ступор людей начал сменяться весельем. Люди и радовались тому, что она нашлась цела и невредима, и не могли сдержать смеха, видя, как она, опростоволосившаяся, в одном исподнем, мчится к своей избе, забыв про свою всегдашнюю спесь да гордыню. Грунька же, добежав до своей калитки, упала в объятия матери, которая вышла ко двору узнать, что за концерт на улице, разрыдалась, и та поспешно увела дочку в избу. Так начался в деревне новый день.

Узнав новость, Василиса обрадовалась, и подумала про себя:

– Вот и славно, значит, попросила-таки Груня прощения у знахарки. Ну ничего, глядишь теперь, и образумится немного, – и подняв вёдра с водой на коромысло, Василиса неспешным шагом поплыла к дому.

Глава 8

В тот же день, когда должен был состояться праздник, Василиса сидела во дворе на скамеечке под окнами и перебирала крупу, разложив на коленях полотенце. Матушка хлопотала тут же, изредка поглядывая на дочь, и вздыхая, видя, как та печалится, ведь пойти на праздник ей было не в чем. Покончив с делами, мать и дочь пошли в дом. Немного погодя на дворе беззлобно залаял Алтрапка, он лаял так, когда видел кого-то чужих, но при этом неопасных для хозяек и оповещал их, мол, встречайте, гости вот тут к нам пожаловали. Мать выглянула на крылечко и точно – у ворот стояла Алёнка, сестрёнка Матвея, которой она недавно поправляла ножку.

– Здравствуйте! А Василиса дома?

– Дома, дома, моя красавица! Да ты проходи. Как ножка-то твоя?

– Хорошо, не болит совсем, спасибо вам! А я по батюшкиному поручению пришла.

– Вот как? Ну, пойдём чаю попьём.

– Не-е-ет, чаю не буду, меня вон ребята ждут, играть в лапту. Я по-скорому. Тятя велел Василисе вот это передать, – и Алёнка протянула небольшой, тугой свёрточек, крепко перехваченный верёвочкой.

– А что это, Алёнушка?

– А я не знаю, – пожала девчушка плечами, – Батюшка не сказал, только велел передать, что за работу. Он всем нынче подарочки дарит. Ну, я побежала, меня там ребята ждут!

– Беги-беги, стрекозушка, – засмеялась мать, глядя, как девчушка скоро сбегает с крыльца, топоча босыми пятками по ступеням, а сама вернулась в избу.

– Василиса! – позвала она дочку, – Поди-ка сюда, глянь вот, Матвеев батюшка тебе подарочек прислал, Алёнка прибегала.

Мать передала Василисе в руки свёрточек и присела к столу:

– Давай, развёртывай скорее, уж больно любопытно, что там.

Василиса развязала верёвочку, развернула, встряхнула и… увидела перед собою красивую, новую, юбку!

– Матушка, – воскликнула она в удивлении и щёчки её покраснели от смущения, – Да что же это? Никак юбка…

– Юбка, – засмеялась счастливо мать, – Вот молодец Матвей, озаботился о тебе! Ведь это от него всё, я уверена.

– Да что ты, мамонька, такое говоришь? – ещё больше покраснела Василиса, – Случайно, небось, так вышло. Ведь батюшка его всем подарочки дарит на праздник жатвы.

– Всем да не всем, – ответила мать, – Откель бы ему знать, что у тебя с юбкой стряслось? Это всё Матвей.

– Ну, может обмолвился он дома ненароком, вот и всё, а матушка у него сердобольная, она и сообразила, чем меня порадовать.

– И я об чём, – хитро улыбнулась мать, – Да сколько можно лясы-балясы точить? Примеряй уже скорее!

Василиса радостно засмеялась и побежала скорее переодеваться. Она скинула своё домашнее платьице, заштопанное в нескольких местах, и надела нарядную обновку.

– А-ба, красота-то какая! – всплеснула руками мать, когда Василиса вышла из своего закутка.

Василиса покрутилась перед матерью и так и сяк, полюбовалась на себя в зеркало – всё ей нравилось. На этот раз юбка была яркая, красная, вся усыпанная синими мелкими васильками, такая же пышная, как и в прошлый раз, и очень-очень красивая.

– Вот теперь можно и на праздник собираться, – сказала мать, доставая из шкафа свой праздничный платок, и накидывая его на голову.

Пока мать умывалась, да искала свою праздничную кофточку, которая невесть куда запропастилась, Василиса успела собраться и, выйдя во двор, присела на лавку. Тут же подбежал к ней Алтрапка и, высунув язык, хотел было заскочить грязными лапами на Василису.

– Фу, нельзя, Алтрапка, – крикнула Василиса, и, погладив пса по голове, добавила, – Ты вон по огороду бегал, лапы все в земле, а у меня, видишь, юбка какая новая – баская! Мне сегодня нужно быть очень-очень красивой, не знаю сама почему, но так хочется моему сердцу, будто чует оно, что случится нынче что-то хорошее.

Алтрапка тут же понял всё, и послушно улёгся у ног хозяюшки, растянув свою пасть в улыбке. Мать же всё не шла.

– Матушка! – позвала громко Василиса, – Ты скоро?

– Иду, иду, донюшка, замешкалась вот малость, – послышался голос матери из избы.

И тут вдруг что-то грузно шлёпнулось на лавку рядом с Василисой. Та громко вскрикнула, повернула голову и увидела возле себя большого, рыжего кота. Это был кот знахарки, которого она спасла от погибели.

– Вот это да, – удивилась Василиса, – Какие гости!

Кот подошёл к Василисе, забрался к ней на колени, замурлыкал, и, мяукнув, открыл рот. В подол Василисе тут же упало что-то маленькое и блестящее. Девушка удивлённо подобрала вещицу и поняла, что это серебряное колечко с ярким синим камушком, такого же цвета, как глаза Василисы.

– Батюшки, что же это? – раздался удивлённый голос матери над головой Василисы, – Откуда у тебя такое колечко?

– Так вот же, мамонька, кот принёс! Прямо изо рта его колечко выпало! Вот диво-то!

Кот, будто подтверждая, принялся тереться о бок Василисы, вихляя задом и прижимаясь к ней, ластился и довольно мурлыкал. Хвост его и спинка совсем уже зажили. Шерсть кота была густая, как у медведя, и рыжая, как солнышко.

– Ну, и чудеса, – ахнула мать, и поглядела на кота, – Ну, что ж, оставайся у нас жить, раз хозяйки твоей нет.

Кот, словно всё поняв, тут же спрыгнул на землю, обнюхал Алтрапку, важно поднялся на крыльцо и засеменил, вихляя пушистыми штанишками, в избу. Мать с Василисой рассмеялись.

– Вот и хозяин новый у нас появился в доме, значит, мышам места не будет, – сказала сквозь смех мать.

Алтрапка же фыркнул обиженно, чихнул, и глянул на хозяек.

– Но ты у нас всегда будешь самый главный во дворе, хозяин двора! – сказала ему Василиса и почесала псу спинку.

– А дай-ка, донюшка, погляжу я на это колечко, – попросила матушка.

Василиса протянула кольцо матери. Та покрутила его в руках, колечко переливалось под солнцем всеми цветами радуги.

– А ты знаешь чьё это колечко, донюшка? – произнесла наконец мать.

– Нет, – покачала головой та.

– Это ведь колечко той знахарки, что у леса жила, хозяйки рыжего кота.

Василиса удивлённо смотрела на мать, и тут же вспомнился ей сон – так вот какой подарок передала ей знахарка в том сне! А ведь она сказала, что это свадебный подарок, неужто посватается к ней кто-то? Василиса опустила глаза, вздохнула о Матвее. Он-то уж точно никогда этого не сделает, только шутит над ней то и дело, смеётся. Она ему не пара. Семья Матвея богато живут, а Василиса с матерью бедные, не его она поля ягодка. Ещё чего доброго станет опосля куском хлеба попрекать жену.

– Нет, – тут же отбросила Василиса такие мысли, – Матвей не таков! Добрее его и нет парня в деревне. Ну да ладно, чего размышлять о том, чему не бывать, пора идти на праздник!

Василиса надела колечко на пальчик и они с матушкой вышли со двора.

Глава 9

Подходя ко двору хозяина, Василиса с матушкой увидели, что ворота широко распахнуты, во дворе накрыты столы, ломящиеся от угощения, и уже собирается на гулянье деревенский народ. На лавке сидели улыбчивые гармонисты, которых отец Матвея пригласил веселить гостей, и растягивали меха, вслушиваясь в то, как звучит гармонь, словно пробуя мелодию на вкус. Едва только успели Василиса с матушкой войти во двор, как на крыльцо вышел отец Матвея, и вместе с ним вся его семья – супруга, сыновья и дочери. Хозяин окинул всех взглядом, поклонился народу и громко сказал:

– Здравствуйте, люди добрые! Прошу отведать мой хлеб-соль в благодарность за помощь вашу, за то, что успели хлебушек собрать, за то, что снова не будем мы голодать в этом году, и зимушка будет сытная и спокойная в наших домах.

Василиса слушала и улыбалась, глядя на Матвея, который стоял на крыльце рядом со своим отцом. Ей казалось, что он смотрел только на неё, словно любуясь ею. Она засмущалась и опустила глаза, а сердечко её забилось от волнения.

– И чего он так глядит? – подумалось ей.

Позвали всех к столу, и народ стал рассаживаться по лавкам, застеленным цветными полосатыми половичками. Сели и матушка с Василисой, им досталось место с краешку стола.

Вдруг рядом раздался голос Матвея:

– Что, невестушка, подвинешься? Пустишь меня рядом с тобой посидеть?

Василиса вспыхнула, а матушка подвинулась немного, и Матвей тут же ловко уселся на лавку, и принялся за свои привычные шутки да прибаутки, подкладывая Василисе и её матери угощения из блюда. Матушка смеялась, выпила немного вина. Начались танцы, и Матвей пригласил матушку Василисы танцевать. Василиса же наблюдала за ними со стороны, и улыбалась. Отплясывая дробушки, Матвей то и дело наклонялся к матери Василисы и что-то ей говорил, а та смеялась и кивала головой. Когда музыка кончилась, Матвей пошёл в другую сторону, а матушка вернулась за стол.

– Ну, донюшка, новость тебе скажу, уж не знаю, обрадуешься али нет? А ведь Матвей-то у меня руки твоей просил, сватов, говорит, засылать буду.

Василиса покраснела и быстро посмотрела в сторону крыльца, там стояли Матвей и его отец, и, улыбаясь, глядели в их сторону. Она тут же опустила глаза на свои руки, и увидела, что колечко на её пальчике заиграло разными-разными красками.

– Что скажешь, Василисушка? Давать мне согласие или нет? Пойдёшь ли за Матвея?

– Пойду, – прошептала девушка.

– Ну, вот и ладно.

Матушка поднялась с места и, повернувшись в сторону крыльца, поклонилась отцу Матвея в знак благодарности за праздник и угощенье, а после махнула рукой, давая знак о согласии. Они с Василисой допили чай и отправились домой.

Через несколько дней деревня гудела от новости – Матвей идёт сватать Василису! Сватовство прошло удачно, все были довольны, Василиса дала своё согласие и на Покров назначили свадьбу.

В один из вечеров, когда Матвей с Василисой сидели на лавочке у ворот дома, Матвей, взяв её за руку, сказал:

– А ты знаешь, ведь я давно тебя приметил, милая, только подойти к тебе не решался. Думал, такая красавица и скромница и не посмотрит на меня. Скажет, зачем ты сдался мне?

– Да какая же я красавица? – потупилась Василиса, – Я самая обычная.

– Кому обычная, а кому и самая на свете прекрасная, нет тебя милее, всю жизнь буду тебя любить, Василисушка, глаза твои синие, как цветочки васильки, косу твою золотую, что пшеница в поле, душу твою чистую да скромную. И даже не думай такие глупости, раз будущий муж сказал – красавица, значит красавица!

Матвей засмеялся:

– Мужа слушаться надо и не перечить! Я, знаешь, каким строгим могу быть, у-у-у!

Василиса тоже засмеялась, после опустила глаза:

– Я тебя с юных лет ещё полюбила всем сердцем, Матюшенька, душа моя по тебе иссохлась. Только вот даже в мечтах я не думала, что мы вместе будем. Я ведь из бедной семьи, сам знаешь.

– Бедность – она в уме скудном да сердце злом! – ответил Матвей, – Когда душа нищая. Вот это и вправду беда. А половики да перины в дом – это дело наживное. Всё сделаем, лишь бы в семье лад был, да промеж нами – любовь.

Василиса положила свою головку на плечо Матвея, прильнула к нему, и они замолчали, глядя на уже по-осеннему пурпурный закат над рекой вдали…

***

А тем временем Грунька все эти дни не показывалась из дому. Лицо её, испачканное сажей, никак не отмывалось, целыми днями она ревела и тёрла кожу мочалом, но щёки её лишь на самую малость стали чище. Многое передумала она за это время, и за то, что жила она в доме знахарки, будучи незримой для людей. Стала она теперь молчаливой, задумчивой, наряды свои бросила, к лентам да бусам интерес потеряла, про вечорки уж и не вспоминала, часто молилась в углу перед образами. Однажды заглянула к ним в гости соседка, древняя старушка Пелагея, посмотрела она на Грунины страдания, покачала головою и сказала:

– Это ведь не сажа на твоём лице, Грунюшка, а злоба твоя отразилась, наружу выпросталась. Да вижу я, что на правильном ты пути, исцеляется уже душенька твоя, путь этот нелёгок, да зато награда в конце велика. А чернота эта не проходит оттого, что человека ты зря обидела, а прощения не попросила. Так что зря ты мочалом лицо трёшь, не будет от него проку.

– Про кого это ты, баба Пелагея?

– Хм, али не знаешь? Про Василису. Ведь не любила ты Матвея по-настоящему, достаток его тебя прельстил, хоромы богатые. Жить ты захотела ещё лучше. А ведь ты и так хорошо живёшь, ни в чём отказа у родителей не ведаешь. А над Василисой измывалась от того, что бедная она.

Бабка Пелагея покачала головой:

– Прощения тебе нужно попросить у неё, и коль простит тебя Василиса, так и лицо твоё прежним сделается.

Сказала так старушка и ушла. А Грунька ночь не спала, другую, всё думу думала, сердцем-то уж давно она поняла, что виновата перед Василисой, а гордыня не позволяла пойти к ней, нашёптывала на ушко, уговаривала не кланяться перед Васькой.

Но вот, в одно утро проснулась Грунька, прежде всякого дела подошла к зеркалу по своему обыкновению, поглядеть – не стало ли лицо её хоть чуточку белее, а там… Чернота уже на шею и грудь пошла, словно плесень чёрная, словно пятна мертвячные… В какой-то миг почудилось Груне, что и, правда, не живая она уже. Закричала она не своим голосом, повязала платок по самые глаза и кинулась вон из избы. Прибежала она к Василискиной избе, вбежала в дом, да с порога Василисе в ноги и повалилась, слезами захлебнулась:

– Прости ты меня, Василиса, видать, помирать мне скоро, облегчи мою душу! Прости за всё!

Оторопела Василиса, дар речи потеряла, после подошла к Груньке, спросила тихо:

– Да с чего тебе помирать-то, Грунюшка? Молодая ты ещё, красивая, жить да жить.

– Красивая? – взвыла Грунька, и, рванув с головы платок, подняла чёрное, как сажа, лицо на Василису.

Ахнула та, отшатнулась, после взяла себя в руки, подняла Груньку с пола, обняла, да сказала:

– Я на тебя зла не держу, Грунюшка, и за всё прощаю, Господь с тобою.

Ещё пуще заревела Грунька, обняла Василису, припала к её плечу. Долго она плакала, а Василиса утешала её. А когда подняла вновь Грунька лицо своё, ахнула Василиса:

– Грунюшка, глянь-ка на себя, – и потянула её к зеркалу, что в закуточке висело. Взглянула Грунька на себя и обомлела – ни единого пятнышка страшного, чёрного, не осталось на лице её. Стало оно краше прежнего. Засмеялась она, схватила Василису за руки, закружила её по избе.

– Ты приходи к нам на свадьбу, Грунюшка, – сказала ей Василиса.

– Хорошо, Василиса, обязательно приду!

***

Свадьбу Василисы с Матвеем сыграли по осени. Жить ушли они в новый дом, но матушку свою, да кота с Алтрапкой не забыли, с собой забрали. А Грунька на свадьбе познакомилась с молодцем из дальнего села, приглянулась она ему – красивая да скромная, и как укрыла Матушка-Богородица землю покровом своим белым, приехали к Груне сваты. Вскоре и её свадьбу сыграли.

А Матвей с Василисой жизнь прожили долгую да счастливую. Внуков своих и правнуков увидели. А колечко то, знахаркино, и по сей день, говорят, хранится в их семье, из поколения в поколение передаётся.

Сказка ложь да в ней намёк, добрым молодцам урок!

Content

Бабка Котяжиха
Елена Воздвиженская
Елена Вакуленко

Как бабка Котяжиха с ведьмой боролась

Чудо на богомолье

Приворот

Невеста Водяного

Николушка и Водяной

Как девки к Баннику ворожить ходили

Как бабка Котяжиха за свой дар отплатила

Бабка Котяжиха и ведьма

Бабка Котяжиха да сиротка Алёнка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Василискино колечко

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9