Приданое

Елена Воздвиженская

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2022

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-0312-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все права защищены законом об авторском праве. Никакая часть электронной и печатной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет, на любой из платформ, озвучивание текста, а также частное и публичное использование текста без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1

Софьюшка сидела у окна с задумчивой улыбкой на лице и медленно водила пальчиком по небольшой деревянной дощечке, которую она держала в руках. Неторопливо и бережно ощупывали её пальчики искусную резьбу, кудрявые завитушки, выпуклости да впадинки, дерево было тёплым, местами шершавым, местами гладким, и Софьюшка знала уже каждую зазубринку на этих картиночках. Картинки эти вырезал для неё батюшка, было их всего семь штук, на каждой разное изображено. Тятя знатный был плотник, искусный, всё умел – и наличники резные сделать, и ворота расписать, и ложки-плошки изукрасить вязью, и столбцы на крылечке витиеватые вырезать. Любили его люди за руки золотые да сердце доброе. Вот и для дочки своей старшенькой, которую любил он пуще жизни, сделал он занятные штучки из дерева. Величиной они были с ладошку, махонькие, а чего только на них не было изображено – и море-окиян с кораблём, плывущим по волнам; и лес дремучий с избушкою Бабы-Яги; и лисичка хитрая, что выглядывала из-за ёлки; и девица красная, что по воду шла с коромыслом; и месяц ясный с братцем солнцем на небе; и терем высокий… Очень старался батюшка над этими картинками, затейливые они получились. И вот сейчас, когда тяти уже шесть лет, как не было на этом свете, сидела Софьюшка у окна и с тихой улыбкой гладила кончиками пальцев батюшкины подарочки. Дороги они ей были. Ведь была Софьюшка слепенькая.

– Софьюшка! – послышался из задней избы голос младшей сестрицы Устиньи, – Идём обедать!

Софьюшка нащупала на лавке рядом с собою льняной мешочек, и, сложив неспешно и любовно свои милые игрушки, встала, и пошла к сестрице. Устинья, невысокая, тоненькая, как молодая берёзка, девушка, в пёстром сарафане и широкой рубахе, хлопотала у стола: она достала из печи картошечку в чугунке, полила её растопленным маслицем, посыпала лучком поджаристым, золотистым, переложила в плошку. На столе, на белом расшитом полотенце, лежал пышный каравай, несколько сочных, розовых редисок, небольшая солонка с горкой крупной серой соли, и молоко в крынке. Устинья приложила пальчик к губам, задумалась на мгновение, после развернулась, взмахнув косой, убежала в запечье, и почти сразу же вернулась из закутка с загадочной улыбкой. Софьюшка с застывшим на лице вопросом, приподняв бровки, и по-прежнему кротко улыбаясь, обратила невидящий свой взор к сестрице. Хоть и не видели глазоньки её, но душа чувствовала безошибочно родную кровиночку. И потому Софьюшка сердцем видела сейчас и то, что Устинья улыбается, и то, что вся она взбудоражена и возбуждена.

Тем временем Устинья подскочила к старшей сестре и вьюном закружилась вокруг неё:

– Угадай-угадай, что у меня есть!

– Не знаю, – развела руками Софьюшка, – Да что же?

– А вот и не скажу, – крутилась кругами Устинья, – А вот на-ко, понюхай, может и узнаешь!

Она весело засмеялась и сунула Софьюшке под нос то, что держала в руках. Та повела носом, зажмурилась, и, помолчав мгновение, тут же ответила:

– Мёдом пахнет, сладостью.

– Правильно-правильно, – веселилась Устинья, – А ещё чем?

– Душистым чем-то.

– Ну, держи-ко, потрогай, тогда точно угадаешь, – хихикнула Устинья и подала сестре в руки предмет.

Софьюшка ощупала и засмеялась:

– Нешто пряник?

– Пряник, пряник! – захлопала в ладошки Устинья, – Свежий да медовый! Печатный!

– Ну ты чисто дитя, Устя, – покачала головой Софьюшка.

– А что? Нешто и не порадоваться? Вот поедим сейчас картохи, да после и попьём чаю с такой вкуснотой. Таких пряников мы сто лет не едали с тобой, Софьюшка! Ещё, поди, когда тятя с маменькой живы были, тогда только и привозили они нам с ярмарки угощеньица-то.

– Да откуда же ты взяла его, егоза? – подивилась Софьюшка.

Тут Устинья смутилась, покраснела, и, помолчав чуток, уклончиво кивнула головой:

– Да так… Пахом привёз с ярмарки.

Софьюшка нахмурилась:

– А с чего это он тебя пряниками потчует?

– Да не знаю я, – пожала плечами Устинья, – Я с колодца нынче утром шла, а он и подскочил ко мне на коне, говорит, мол, на ярмарке вчерась был в городе, торговал, и вот гостинец нам привёз.

Софьюшка, продолжая хмуриться, нащупала пальцами край стола, села на лавку.

– Зачем же ты взяла, Устя?

– Да что такого? – удивилась девушка, – Ну, угостил, да мало ли, он и ребятишкам сегодня петушков на палочке привёз. Деньги у него водятся, вот, небось, и захотел доброе дело сделать.

– Ох, не знаю-не знаю, – покачала головой Софьюшка, – Не таков человек Пахом. Расчётливый он, потому и денежный, что просто так ни копейки не потратит.

И помолчав, добавила с тревогой:

– Не позволяла ты себе ничего лишнего?

Устинья вспыхнула до кончиков волос:

– Да что ты такое говоришь-то, Софьюшка?! Как тебе только в голову эдакое пришло?

– Ты не серчай. Беспокоюсь я за тебя, Устя, – вздохнула Софьюшка, – Ведь уже семнадцатый тебе пошёл. Совсем ты у меня взрослая стала, красавица.

– Откуда ты знаешь, что красавица?

– Как не знать? – погладила её по голове сестра, – Ведь моя ты. И знаю я, что глазки у тебя, как травушка-мурава, что под солнышком растёт, зелёные, что волосы у тебя, как пшеница спелая, а губы, как вишенки.

– Да откуда же ты это ведаешь? Ведь ты и не видела никогда ни травы, ни небушка…

– Видела однажды во сне, – улыбнулась Софьюшка, – Господь милостив, дал мне разочек увидеть красоту Руси нашей матушки, просторов её широких, церквей златоглавых, полей бескрайних, да людей добрых.

– И как ты это увидела? – округлила глаза Устинья.

– А вот так. Ангел меня на крыльях своих носил по воздуху, а я и глядела, да запоминала…

– Чудно как, – протянула Устинья, и тут же спохватилась, – Давай-ка обедать станем. Остыло, поди.

Она поглядела в сомнении на сестру и спросила:

– А пряник-то что же? Не станем есть?

– Отчего же, поедим, то ведь хлеб, святое. В нём худа нет. Да только впредь, гляди, не бери от Пахома никаких подарочков, поняла?

– Поняла, – кивнула Устинья, – Впредь не стану. Давай есть.

– Давай.

И, перекрестившись на образа в углу, да сотворив молитву, сёстры приступили к обеду.

Глава 2

После обеда Устинья убежала в огород, грядки поливать да сорняки полоть, а Софьюшка принялась убирать со стола. Несмотря на то, что была она с рождения слепенькой, по дому управлялась девушка хорошо, да и в огороде тоже не робела, только жалели её и маменька, пока жива была, и сестрица младшая, работой не нагружали, больше по избе Софьюшка хозяйничала. Порой, когда время выдавалось свободное, приводила её мамонька, бывалоча, на речной бережок, усаживались они на склоне в высокую траву, да сидели молча, слушали воду, как говорила Софьюшка. А как много рассказывала вода! Река-то у них знатная была – широкая, полноводная, текла она неторопливо, издалёка несла воды свои чистые, и тому, кто умел не просто слушать, но и слышать, рассказывала река сказки свои да былины, делилась мудростью своей многовековой.

Главной же отрадой Софьюшки был лес. Уж как она его любила! Бывало, с вечера скажет мамонька:

– Девчата, завтра с утра рано подниму, по грибы пойдём.

Устя та носик сморщит, протянет недовольно:

– Ну вот, опять по грибы, поспать хочется.

А Софьюшка та обрадуется так, что весь день после только и живёт тем ожиданием, представляет себе запахи лесные, шелест листвы на ветру да пение птиц, вспоминает стволы деревьев – одни шершавые, другие гладенькие, травинки тоже эдак же – каждая различается от другой, каждая особенная по-своему. Для Софьюшки каждый поход в лес – праздник. Еле дождётся Софьюшка утра. А как рассветёт, так подоит мать корову, в стадо проводит, и, взяв большие корзины для себя и Усти, да поменьше – для Софьюшки, отправляются они в лес.

Утро свежее полно птичьего гомона, криков местных горластых петухов, мычания коров, да говора люда деревенского. Едва лишь полоска розовая на небе заалеет и солнце на небо выкатится – большое, тёплое, ласковое – спешат люди на работу. По дороге попадаются хозяюшки, что коровушек в стадо провожать вышли, здороваются, спрашивают, далёко ли собрались. Мамонька остановится, двумя словами перекинется, и дальше они пойдут. Вот и деревня уже закончилась, за околицу вышли. Софьюшка бодро шагает с мамонькой под ручку, Устинья рядом плетётся, хмурится, позёвывает, поправляет выбившиеся из-под платка волосы.

– Косу-то потуже надо было заплетать, стрекоза, – засмеётся мать.

– Спать хочу, – затянет канитель Устя.

А мать только отмахнётся:

– Большая уж ты, девять годов тебе нынче исполнилось на Рождество, а всё хнычешь, как маленька. Привыкай спозаранку вставать.

Софьюшка же идёт молча и всему улыбается, улыбка её, тихая да ясная, не сходит с лица. Всему-то она рада. И зорьке ранней, и солнышку ласковому, и ветерку прохладному, и туману рассветному. Хоть и не видит она этого, но душой чувствует красоту. Вот уж и лес впереди покажется. Софьюшка его издалека уже заприметит, остановится она, сделает глубокий вдох и встанет так, замерев от удовольствия, после неспешно, медленно выдохнет, постоит чуток, и потянет мать за рукав:

– Идём, мамонька, дальше.

Как войдут под сень деревьев, так пойдут на место заветное, у мамоньки своя полянка была тайная, где и грибы и ягоды водились всегда. То ли и правда место было такое, то ли мамонька слова ведала особые, а только ни разу не возвращались они с той поляны с пустыми корзинами.

– Отдышаться надо, малость, девки, – скажет мать и прислонится к берёзке, слабая она была здоровьем, застудилась раз зимою, да с тех пор и чахла всё.

Постоит чуток, перекрестится, скажет: «Ну, с Богом!», да примется за дело, Устинья поначалу нехотя, а после всё больше и больше распаляясь и торопясь обогнать мать, да наполнить корзину быстрее неё, пойдёт собирать на противоположной стороне поляны. Софьюшка же присядет на корточки в траву и станет стебельки перебирать пальчиками. Осторожно, бережно станет она трогать лепесточки, прикасаться к травинкам, ощупывать листья, ягоды, веточки опавшие. Вдруг задумается о чём-то, склонит набок голову, серьёзной станет, словно тучка на солнце набежит. После встрепенётся, заулыбается, примется снова травы перебирать. По одним ей ведомым качествам выбирала Софьюшка растения и складывала их в свою небольшую корзину, да не просто брала, а говорила с каждой травинкой, шептала что-то одними губами. А кроме трав собирала она и вовсе, казалось бы, сор бесполезный – веточки сухие корявые; камушки неровные некрасивые; перья, птицами оброненные; сучочки неказистые. Устинья подбежит, глянет, удивится:

– Софьюшка, на что тебе это всё?

– Надо, – ответит та, только и всего.

Вот и домой пора, у мамоньки с Устей полные корзины грибов, а у Софьюшки тоже свои лесные дары в корзиночке, которую прижимает она счастливо к груди.

– Ну, пойдёмте, девоньки до дому, – скажет мать, – Вот и умнички мои, славно поработали, теперь насушим грибов на зиму, да с картошечкой нажарим нынче к обеду, то-то тятя обрадуется, уж он больно любит грибочки.

А дома, как наступит вечер, достанет Софьюшка корзинку свою, сядет на лавку, да примется мастерить. Сучочки да палочки цветными нитками обвяжет, лентами, лоскутки вплетёт, перья, и получаются у неё куклы дивные, то ли люди, то ли существа какие-то неведомые выходят из рук её, причудливые, затейливые, необыкновенные… А за куклами теми у Софьюшки очередь уже, девчонки деревенские разбирают их нарасхват. Куклы эти мало того, что затейные уж больно, так ещё и приметили девчата, что счастье они приносят хозяйке своей. Только вот самой Софьюшке не принесли они счастья. Как пришла её четырнадцатая зима, день рождения-то у ей аккурат на святой праздник был, на Покрова, так мамонька их, добрая да ласковая, померла. Тихо ушла, во сне. Легла и не проснулась.

– Хворая была Паранья, слабенькая, так хоть смертушку Бог лёгкую послал, – кивали участливо старухи, утирая слёзы.

А после, в ту же зиму, и батюшки не стало. Поехал он в город на ярмарку, работы свои по дереву продавать – ложки да ставчики резные, оклады искусные для икон, да лавочки узорчатые. А на обратном пути подкараулили его лихие люди, что в тех местах разбойничали, да и убили. Хорошо хоть, что тело не скрыли, так и оставили лежать под высоким старым тополем, тут-то и нашли его мужики, что на поиски отправились спустя день. И лошадь разбойники увели, и деньги забрали, а телегу под откос пустили. Ох, и плакали девки, ох, и убивались они по тятеньке своему, ещё от одного горя не отошли, а тут и другое подоспело. Правду люди бают, беда не приходит одна. Старухи соседские над сёстрами пригляд по очереди взяли. Шутка ли, и так годами малы, да ещё и старшая слепенькая. Как жить? Приходили к ним то покормить, то по хозяйству помочь. Да девчатки умненькие, скорёхонько свыклись сами-то хозяйство вести. Так и жить стали. И вот уже шесть лет минуло, как один день. Устинья вон уже заневестилась…

Мыла Софьюшка посуду в небольшом корытце, вытряхивала скатёрку вышитую, а сама вспоминала те времена прошедшие, да так задумалась, что и не услышала, как вошла в избу Устя.

– Софьюшка, уж вечереет скоро, можно я на вечорки нынче пойду? – услышала она голос сестрёнки.

Нахмурилась Софьюшка, и деспотом ей быть не хотелось, понимала она, что время своё берёт, выросла её девочка, Устя – сестрица младшенькая, но и тревожилось сердце её – а ну как обидит кто? Ведь все знают, что нет у ней защитника, что там, сестра слепая, какой от неё прок? Да что душой кривить, одного человека Софьюшка и боялась только, другие не причинят зла Усте. И боялась она Пахома. Того самого, что Устинью пряниками давеча угощал.

Глава 3

– Так отпустишь ли, Софьюшка? – ластилась к сестре Устя, – Все подруженьки мои там будут.

– Ох, не знаю я, Устинья, тревожно мне что-то за тебя.

– Да ну что ты, Софьюшка? – надула губки Устя, – Ну, что со мною сделается? Никогда ты меня не отпускаешь. Другие девчонки вон кажной вечер на посиделки бегают, а я…

– А ну как обидит кто?

– Да кто меня обидит? Тут все свои. И я себе лишнего не позволяю, скромно себя веду.

– А Пахом? – спросила вдруг Софьюшка, – Пахом тоже там будет?

– Да почём мне знать? – удивилась Устя, – Я с ним и не говорю никогда, так, где на улице встретимся, поздороваемся, да и дальше разойдёмся. Да что тебе этот Пахом сдался? Что ты про него спрашиваешь?

– Да ведь нравишься ты ему, Устя, – ответила прямо Софьюшка, – А он человек тёмной, не хочу я, чтобы ты с ним сдружилась.

– Софьюшка, – Устя подсела к сестре и обняла её, – Ты же знаешь, что ты мой самый родной человек, самый любимый, и я тебя никогда не оставлю, даже когда замуж выйду. Ты ж моё приданое!

Устинья рассмеялась, она часто называла так Софьюшку, мол, ты моё приданое, а раз так, то со мной и будешь, с собой тебя заберу взамуж. Либо так, либо никак.

– Нет уж, милая ты моя, – ответила ей однажды Софьюшка, – Нечего тебе из-за меня долю свою женскую губить, кому нужна невеста с эдаким довеском? Так и просидишь в девках, как я. Я-то ладно, мне сам Бог велел, какая из меня жена, а ты у нас умница и красавица, и счастье женское непременно с тобою будет!

– Что ты болтаешь, Софья? – осерчала тогда младшая сестра, – Да ты ещё больше моего это счастье заслужила! А что насчёт «какая», так зря ты так, хорошая из тебя жена бы вышла, ты по дому всё умеешь, а со скотиной и муж бы помог, а там, глядишь, ребятишки подросли, ты сама себя заживо хоронишь да крест на себе ставишь. Да разве не знаешь ты, как Иван по тебе сохнет? Ведь ему уж двадцать пять, а всё не женится. А почему? Да тебя он любит, а ты – нет да нет.

– Что ты, Устя, какая из меня хозяйка? То разобью, то разолью. В своей-то избе я привыкла, всё знакомо мне, а в чужой как стану? Да свекровь попрекать, глядишь, примется? Нет, нет, и речи нет, чтобы мне да замуж. Вот тебя, даст Бог, выдадим за доброго парня.

Так приговаривала Софьюшка, когда заходил у них разговор о бабьей доле и об их будущем.

И вот, сегодня впервые попросилась Устя на вечорки. И то верно она говорит, подружки-то её давно на посиделки бегают, а она всё дома. А юность своё берёт. Когда и погулять, повеселиться, как не сейчас? Софьюшка вздохнула.

– Устя, – взяла она сестрицу за руки, – Ты вот что, ты ступай, повеселись, да только шибко долго не гуляй хорошо? Да с Пахомом не ходи. Скрытной он человек, недобрый. Душа у него тёмная.

– Хорошо, хорошо, сестрица! – обрадовалась Устя, – Конечно, не допоздна буду. А Пахом… На что он сдался мне? Али других парней нет на деревне нашей?

– Поди, кто и люб уже тебе? – спросила вдруг Софьюшка.

– Да ну тебя, – отмахнулась Устя, – Никто мне не люб, вот ещё.

Софьюшка улыбнулась:

– Ладно, ступай вечером погулять, а я тебя ждать буду.

Как вечереть стало, да повеяло свежестью ночной, как протянулись от домов длинные тени, а птицы слетелись на отдых в свои гнёзда, как запахли сладко ночные цветы, да засеребрилась на озере лунная дорожка, как люди, повечеряв, принялись укладываться спать после тяжёлого деревенского дня, так потянулась молодёжь на посиделки. И Устинья с ними. Подружки, завидев её, обрадовались:

– Устя, вот и ты с нами! Отпустила тебя сестра?

– Отпустила, да только велела не допоздна гулять.

– Ну, ничего, мы тебя после проводим до дому.

Так, весёлой гурьбой, дошли они до крайнего в деревне дома, где жил когда-то дед Мирон, старик нелюдимый, хоть и незлобный. Детей у него не было, бобылем прожил, и после его смерти так и стояла изба одинокая и пустая. И приладилась молодёжь за его избой сумерничать – а что, место хорошее, от других домов поодаль, от ветра и дождя закрытое – за избой-то, с задней стороны вроде навеса было вдоль длинной бревенчатой стены без окон, а плетень уж повалился давно, так, что пройти труда не составляло. Росла там, правда, крапива да лебеда чуть не в человеческий рост, да повытоптали её со временем, и теперь было у молодёжи уютное и сокрытое от других местечко. Там и собирались на посиделки.

– Устинья, неужели ты? – услышала неожиданно Устя за спиной.

Она обернулась и увидела Пахома.

– Вот же чёрт эдакой, как чует, – выругалась она мысленно. Хоть и не сказала бы она, что был ей Пахом неприятен иль мерзок, относилась она к нему так же ровно, как и ко всем остальным деревенским парням, да только помнила она слова Софьюшки, чтобы не ходила она с ним. И потому сейчас испугалась Устинья, что обмолвится кто-нибудь сестре её невзначай, что Пахом с нею зубоскалил, а Софьюшка после того ни за что её больше на вечорки не отпустит. Она пожала плечиком и ответила Пахому:

– Я, а что ж мне, и не выйти, не посумерничать?

– Эка ты резка, – удивился тот.

– Резка не резка, а не подходил бы ты ко мне близко, – сказала тихо Устя, так, чтобы никто не услышал, – Да. И пряников мне больше не носи. Мне сестрица запретила.

– Вон оно что, – протянул Пахом, – Значит, и со мной говорить тоже она тебе запретила?

– Может и так, – пожала плечом Устинья, – Да какая разница. Али тебе побаять не с кем боле? Вон сколько девчат тут.

И только она, было, повернулась и собралась пойти к остальным, как Пахом схватил её за локоток и притянул к себе, стоял он у самых зарослей бурьяна, так, что Устю и его не видно было остальным ребятам.

– А мне других не надобно, – прошептал он жарким шёпотом, – Одна ты мне люба, Устюшка, будь моей!

Устинья глядела на Пахома испуганно, широко распахнув глаза, и в то же время, с каким-то замиранием и восторгом в сердце. Грубость его, смешанная с силой, отозвалась в её сердце чем-то доселе незнакомым и сладостным.

– Отпусти руку-то, – тихо сказала она, глядя Пахому в глаза.

Тот выполнил её просьбу, однако же, продолжая держать её за край рукава.

– Позволишь сегодня тебя до дому проводить? – всё так же, не отводя глаз, спросил он.

– Нет, – твёрдо сказала Устинья, – Пошла я.

Но Пахом не пускал.

– Софья не разрешает? – вновь спросил он.

– А если и так, то что же?

– Да не пойму я просто, отчего она супротив меня, никогда я ей зла не делал, ни я, ни семья моя.

– Что правда, то правда, – подумала про себя Устинья, – И отчего Софьюшка так против него? Она ведь так и не объяснила мне. Не ходи, да не ходи, и всё на том. Мало ли, кому кто не по душе. А может мне он нравится?

И она впервые взглянула вдруг на Пахома иначе, по-новому.

– А что, – подумала она снова, – Чем он нехорош? И собой пригож, и семья крепкая, в достатке живут. Коли бы пошла я за него, так и Софья бы стала жить хорошо, не только свою судьбу бы я устроила, но и сестрину. Да и весёлый он, всегда с шутками, с присказками. Хм… Не пойму я, что Софьюшке не так?

– Ну так что, Устиньюшка, провожу я тебя нынче? Коли боишься ты сестры, так я тебя до угла только провожу, до Силантьевой избы, дальше не пойду, она и не узнает.

– Ой, нехорошо врать, – вновь подумала Устя, а вслух вдруг сказала, сама от себя не ожидая, – Ну что ж, проводи разочек.

– Вот и славно, – улыбнулся Пахом, и тут же отпустил рукав её платья – Ну, идём к остальным?

Устинья ничего не ответила и шагнула из зарослей бурьяна к ребятам. Девчонки тут же усадили её рядышком с собой на скамейку, а Устя, не показывая никому вида, и хохоча с остальными, всё сидела и думала об одном, поглядывая тайком в сторону Пахома:

– И зачем я ему позволила проводить меня? Первую же гулянку со вранья начала. И как теперь от слова своего отказаться? Сама не пойму, что на меня нашло, только, словно голова пошла кругом. Ну, ничего, я с девчонками пораньше убегу неприметно, вот и всё.

С этими мыслями она успокоилась и принялась грызть протянутое кем-то румяное яблоко.

Глава 4

Время пролетело быстро, Устинья и не заметила, как луна поднялась уже на самую середину небосвода.

– Ведь домой давно пора, – ахнула она, – Время-то к полуночи.

– Проводите меня, девоньки, – обратилась она к подружкам Кате да Марфе.

Но только, было, поднялись девчонки со скамейки, как тут же возникла рядом с ними фигура Пахома.

– Устинья, да ты забыла разве, ведь у нас тобою уговор был, а он, как известно, дороже денег, – усмехнулся он.

Устинья растерялась, замолчала, не зная, что и сказать, подружки стояли рядом и глядели, то на Пахома, то на Устю.

– Вы оставайтесь-оставайтесь, девчата, – кивнул он им, – А я сам Устю провожу. Да чего так глядите? Не обижу я её, – засмеялся он.

Он ухватил девушку под локоток, и она, не сопротивляясь, то ли от страха, то ли ещё от чего, послушно пошла за ним следом.

Улица была тиха и пуста, не горел уж давно в избах свет, спали все в деревне, только изредка слышалось сонное ворчание чьей-то собаки, да тихое мычание коровы в хлеву. Устинья с Пахомом шли молча. Девушка вся сжалась от стыда и страха, что обманула она сестру, что Пахом идёт её провожать, что опоздала она с посиделок домой, теперь, небось, и не отпустит её больше Софья ни разу на вечорки. Так, молча и дошли они до угла улицы.

– Дальше не ходи, – впервые заговорила за весь путь Устя, – Не надо.

– Не пойду, я ведь обещал, – кивнул Пахом, – Завтра встретимся у колодца? Придёшь с утра по воду?

– Не знаю, – отвернулась Устя.

– Приходи, я тебе подарочек припас.

– Не надо мне подарочков никаких, – испуганно отстранилась Устинья.

– Да чего ты такая пугливая-то? – развёл руками Пахом, – Это Софья тебя так запугала? Ты всего боишься, ровно заяц.

– Никакой я не заяц, – насупилась девушка, – И вовсе ничего не боюсь.

– Так что же тогда так меня чураешься? – усмехнулся Пахом, – Аль я так не люб тебе? Вроде не страшен, как чёрт. Скажи, ну хоть чуть-чуть нравлюсь я тебе?

Устинья вспыхнула – что ответить ему? Сказать «да», так чего доброго он сейчас целоваться полезет, а «нет» губы не произносили, как не силилась, чувствовала она, что враньё это будет. Она и сама ещё пока не понимала, как она к нему относится, не задумывалась о том. А нынче вечером и вовсе показалось ей на миг, что всколыхнулось что-то в груди, когда он с ней говорил, скрывшись от толпы за зарослями бурьяна.

– Не знаю я, Пахом, – ответила она прямо, – Я пойду.

– Ну ступай, ступай, – кивнул тот, – Да с утра приходи по воду, ждать тебя буду.

Устя, ничего не ответив, отвернулась и пошла в сторону дома. Завернув за угол Силантьевой избы, она тихонько обернулась – Пахом стоял там же и глядел ей вслед. Она быстро развернулась и пустилась бежать по тропке.

***

В избе было тихо. Пахло хлебом и яблоками, что сушились в печи.

– Хоть бы Софьюшка спала уже, – жмурясь от страха, думала Устинья, – Попадёт мне сейчас.

– Устя, это ты вернулась? – в тот же миг послышался из темноты голос сестры.

– Я, – оробев, ответила Устя, сердце её колотилось, как птичка.

– Который час нынче?

– Да к полуночи идёт, – соврала Устя, зная, что сестра не видит луны.

– Ну и славно, ложись спать, – из-за занавески, что разделяла избу, показалась Софьюшка, – Всё ли ладно? Как погуляла?

– Хорошо погуляла, – стараясь нарочито говорить равнодушнее, ответила Устя.

– Подружки проводили ли?

– Проводили. Я спать хочу, устала, лягу, – отозвалась Устинья.

– Ну, ступай, ложись, – ответила Софьюшка, – Покойной ночи.

– И тебе покойной, Ангела-хранителя в изголовье!

***

Пахом, поглядев Усте вслед, развернулся и пошёл к своему дому. На крыльце он выкурил самокруточку и вошёл в избу. Навстречу ему, завернувшись в большой платок с кистями, вышла мать.

– Ты чего не спишь? – удивился Пахом.

– Тебя поджидаю, женишок, – усмехнулась та.

– Какой я тебе женишок? – оборвал её тот.

– Ничего. Скоро станешь им, – кивнула мать, – За этим дело не станет. Отдал ли яблоко-то ей?

– Отдал. Так подал, что она не поняла в потёмках, кто угощает, протянул из-за спины подружек, так она и взяла. Не знаю только, всё ли съела.

– Об том не беспокойся, – махнула рукой мать, – Если хоть и разок надкусила, так уже подействовало.

– Уверена?

– Скажешь тоже, – глянула на него мать с обидой, – В первый раз что ли?

– Слышал-слышал, что умеешь, – усмехнулся Пахом, – Люди говорили.

– Люди сами не ведают, что болтают. Слышат звон, да не знают, где он. Ни один из них в глаза меня не посмеет ведьмой назвать, а то, что за спиной мелют, там, за спиной и останется. А я своё дело знаю. Будет Устинья твоей, коль люба она тебе, даже не сумневайся в том.

***

Наутро, когда Устя проснулась, Софьюшка уже хлопотала у стола. Устя встала с кровати, протёрла глаза, странные сны ей снились нынче, бродила она в тумане, и кто-то страшный, чёрный и большой, высотой с деревья, что в лесу растут, всё ходил за ней по пятам. Наскоро умывшись и позавтракав, чтобы Софьюшка не начала вдруг расспрашивать о вчерашних посиделках, схватила она вёдра с лавки, сняла со стены коромысло, и, поспешно выйдя со двора, направилась к колодцу.

– Эх, надо было лучше в огород пойти сначала, – сообразила она, уже завернув за угол, – Как бы Пахом и правда не пришёл, как обещался. Опять приставать начнёт.

Но было уже поздно. Впереди показался колодец, а возле него трое женщин с вёдрами да коромыслами. Они весело и громко судачили, обсуждая новости. Пахома нигде не было видно. Устинья подошла поближе, поздоровалась. Вёдра женщин уже были наполнены, и они, поприветствовав Устю, да расспросив её о житье-бытье, подняли свои коромысла на плечи, и пошли по улице, каждая в свою сторону.

Устя опустила ведро в колодец, зачерпнула водицы, и только было хотела поднимать, как почувствовала, как кто-то обхватил сзади её руки. Она вздрогнула, обернулась, и увидела Пахома.

– Ты? – вспыхнула она, почувствовав, как сердце её вновь бешено забилось.

– Ну ведь обещался я прийти, – ответил тот, – Дай-ко, пособлю ведро поднять.

Устинья пожала плечами, отняла руки. Пахом ловко вытащил ведро из колодца, и перелив воду, опустил ведро снова. Наполнив и второе, он повернулся к девушке.

– Как спалось нынче? – спросил он у Устиньи.

– Хорошо спалось, – ответила та, опустив глаза.

– Вот и ладно. Придёшь вечером на посиделки?

– Не знаю, как Софья скажет, – пожала плечами девушка.

– Да что ж это такое, всё Софья да Софья, али она указ тебе?

– Она моя сестра старшая! – Устинья подняла на Пахома сердитый взгляд, – Не говори так о ней!

– Да что я такого сказал? – развёл руками Пахом, – Ведь это не она тебе, а ты ей отца и мать-то заменила. Кто кому ещё обязан, бабушка надвое сказала.

Устинья вскинулась было на него, и тут же вдруг осеклась.

– А ведь есть правда в его словах, – подумалось ей, – Ведь это я всё по дому делаю: и за скотиной смотрю, и огород обрабатываю. А по правам – всё на младшей хожу. Справедливо ли?

И впервые в жизни тень сомнения и червячок раздора закрался вдруг в её сердце.

– А это подарочек тебе обещанный, – протянул ей Пахом какой-то свёрток, вынимая его из-за пазухи.

– Что это, зачем, не надо, – отстранилась Устя.

– Да не бойся ты, платок это красивый, с ярмарки привёз, нарочно для тебя выбирал, под цвет глаз твоих.

– Мне Софья, – начала было Устинья…

– Софья, Софья! – оборвал её Пахом, – Да что ты заладила? Не сказывай ты ей и всё тут. Она всё равно не видит.

И Устинья, мгновение поколебавшись, кивнула, и приняла протянутый ей свёрток.

Глава 5

Приближалась осень. Уже выпадали по утрам холодные росы, и первые жёлтые листья шуршали под ветром, кружась и опадая на землю. Софьюшка всё чаще оставалась дома одна, Устя зачастила то по ягоды в поле, то по грибы в лес, то на речку бельё полоскать, то задерживалась на вечорках, и Софья ждала её на крыльце, укутавшись в большую шаль. Ночи стояли уже холодные, беззвёздные, и, озябнув в темноте от долгого ожидания, она уходила в дом, так и не дождавшись Устю. Да и изменилась её младшая сестрица. Вроде всё та же, а сердце чует, что не прежняя уже это Устя. Меньше она смеяться стала, задумчивой сделалась, озабоченной чем-то будто, песен больше не поёт, с сестрой не весела, как прежде.

– Что у тебя случилось, милая? – спрашивала Софьюшка.

– Да ничего не случилось, – отвечала коротко Устя, – Пойду я, груш наберу, пирог затеяла, тесто вон поставила.

И вновь убежит. Вздохнёт Софья, присядет к окошку, достанет свои резные картинки, и гладит их подолгу, думая о житье да бытье, а на душе тревога заляжет. А в один из вечеров, как сели они вечерять, Устинья вдруг и сказала, будто между прочим:

– Софьюшка, завтра сваты к нам придут.

Софья вздрогнула и выронила из рук плошку, которая с глухим стуком упала на пол и укатилась под лавку. Софьюшка поспешно поднялась, принялась убирать с пола кашу, лишь больше размазывая её. Устинья вздохнула, взяла тряпицу, отодвинула мягко сестру.

– Я сама уберу, – попыталась, было, возразить Софья.

– Да сиди уж, – огрызнулась неожиданно Устя.

Софья поднялась на ноги, закусила губу, и, постояв мгновение, убежала за печь, к рукомойнику.

Когда она вернулась оттуда, то веки её были припухшие, но Устя то ли не заметила этого, то ли сделала вид, что не заметила. Она сидела за столом и пила чай. Софья тоже присела на своё место. Помолчав, спросила, обмирая:

– Сваты говоришь? От кого же?

– От Пахома, – небрежно ответила Устя.

Сердце Софьюшки ухнуло вниз, остановилось на миг, а после заколотилось, как бабочка в груди.

– От Пахома, – словно эхо повторила она, – Да как же это?

– Ну как, как, Софьюшка? Как и у всех, – ответила с раздражением Устинья, и усмехнулась тут же, – Да, знаю я, что не нравится он тебе. Ну, так ведь не тебе с ним женой-то жить.

– Да разве ж я о том переживаю? – еле вымолвила Софья.

– А о чём? Может о том, что я тебя оставлю? Так это не так.

Устинья встала с лавки, подошла к сестре, положила свои руки ей на плечи.

– Я тебя одну не брошу, к нам жить поедешь, как только мы новый дом поднимем. А пока буду навещать тебя, прибегать каждый день, покамест мы со свекровью да золовкой жить станем.

Софьюшка покачала головой:

– Да когда ж вы успели-то? … Это я виновата, проглядела…

– Ты о чём? – поглядела на неё с сомнением Устя, а после выдохнула, – А-а-а, всё о том же. Когда успели?… Да когда и все. Гуляли мы, провожал он меня, подарочки вот дарил, а потом и замуж позвал.

– И ты согласилась?

– Как видишь. Вот, сватов завтра хочет засылать.

– И что же, люб он тебе так?

– Люб – не люб, а не хуже других, – ответила Устинья, – Да и живут они крепким хозяйством, а значит, и мы с тобой не пропадём. Сама видишь, тяжело без мужика в доме, всё просить да нанимать приходится.

– Так ты из-за этого только? – встрепенулась Софьюшка.

Устинья поморщилась:

– Софья, что ты в душу лезешь? Ну люб он мне, люб. Это ты услышать хотела?

– Злая ты стала, Устя, – опустила плечи Софья, сникла, и похожа стала на большую раненую птицу, сложившую крылья, – Не узнаю я тебя.

– Какая есть, – только и ответила та.

– А что если я сватам твоим откажу, а? – голос Софьи стал вдруг твёрдым и решительным, каким Устя его и не слышала ни разу.

Ответом ей была тишина, но Софья знала, что сестра здесь, и потому молчала, ожидая ответа.

– Что ж ты молчишь? – не выдержала, наконец, она.

– Откажи, откажи, – ледяным, задыхающимся от бушующей в груди ярости, голосом еле выговорила Устинья, – Пусть будет мне позор на всю деревню. Тебе же плевать.

– Да какой позор в том, чтобы сватам отказать? Ты такая красавица у меня, Устюшка, да к тебе ещё не один жених посва…

Устинья не дала ей договорить, подскочила с лавки, как кошка, зашипела:

– Да какие женихи, опомнись! Тяжёлая я!

Побледневшая Софья схватилась за голову, прижала к пылающим щекам ладони, ахнула.

– Устя…

Но сестрёнка, не сказав больше ни слова, тут же выбежала из избы, хлопнув дверью.

Спустя время Софья, выплакав свои горькие слёзы, пошла искать сестру. Та сидела в саду под яблоней. Софьюшка тяжело опустилась рядом с ней на траву. Обе молчали.

– Вот что, – заговорила, наконец, Софья, – Сватам Пахомовым я добро дам, коль уж люб он тебе, да и сложилось всё так. Но жить к вам не пойду, негоже это, в родительском дому останусь, он крепкий, ещё век простоит. Ничего, справлюсь как-нибудь. Да и ты может где забежишь. Только тебе не до меня будет, мужа надо кормить, дом убирать, там дитё народится, да и со свекровью жизнь-то, поди, не сахар.

Софьюшка вздохнула:

– Так что, ты обо мне не беспокойся шибко. Забежишь ладно, и не забежишь – не беда. Справлюсь как-нибудь. Дров мужики привезут из лесу и ладно. С остальным разберусь.

Устинья вытерла слёзы, всхлипнула:

– Я каждый день к тебе приходить буду.

– Да чего уж там, – вздохнула тяжело Софьюшка и обняла сестру, – О себе теперь думай, милая ты моя. А я уж как-нибудь…

Глава 6

Дни побежали скоро. Нужно было добрать приданое Устинье, докупить что нужно. Денег-то больших, конечно, не было у сестёр, откуда им взяться, так, где маленько ягод соберут, где грибов да орехов, и продаст Устя после на базаре, где варежек да носков навяжут, тоже продадут – вот и вся выручка. А всё ж таки скоплено было немного. Устя мало-помалу готовила себе и рушники вышитые, и наволочки, и по пёрышку насобирала даже на две подушки больших, для себя да будущего мужа. А сейчас позвала её Софьюшка, и достала из-под половицы в углу узелочек небольшой, в котором позвякивали монеты.

– Вот, Устя, поезжай завтра на базар, да и купи всё что нужно тебе для приданого, тут хватит. Я много лет откладывала.

Устинья посмотрела на сестру с удивлением и жалостью:

– Софьюшка, да как же ты сама после жить станешь?

– Да как все эти годы жили, так и дальше стану жить. Мне ничего не нужно, только на дрова вот маленько, чтобы привезли мужики, подсобили, да раскололи. А уж поленницу я и сама сложу.

– Я Пахому скажу, – подхватилась Устя, – Он с друзьями подсобит, и денег не надо.

Софья покачала головой:

– Не надо, не проси. Не хочу я обязанной быть.

– Да что ж ты какая? – всплеснула руками младшая, – Тебе помощь предлагают, а ты всё ершишься? Ну что плохого в том, ежели попрошу я Пахома, жених он мне или кто?

– Не в том дело, что попросишь, а в том, кого просить, – тихо сказала Софья.

Устя взглянула на сестру с прищуром.

– А-а, вон в чём дело, – протянула она, – А вот скажи, что ты всё время твердишь одно и то же – Пахом такой, Пахом сякой, не ходи с ним, гостинцев не бери? Чем он тебе плох? Что ты взъелась супротив него? С первого дня ты мне одно и то же толкуешь. А как спрошу, так молчишь в ответ. Вот что, Софья, ты либо рассказывай как есть, коли, что известно тебе о нём плохого, либо молчи и не говори ничего уж после. А воду лить и наговаривать почём зря не надобно.

Помолчала Софьюшка, помялась:

– Ничего я тебе не могу о нём сказать плохого, Устя, а только чует моё сердце, что недобрый он человек. Боюсь я, что обижать он тебя станет.

– Пахом-то? – усмехнулась Устя, – Да он, как собачка, за мной бегает, в рот заглядывает.

– Ох, Устя, одно дело до свадьбы гулять, а другое семейной жизнью жить…

– А тебе будто ведомо, как это – замужем жить? – грубо оборвала её Устинья.

– Твоя правда, – тихо ответила Софьюшка, – Прости меня, глупую, наверное, и правда я ерунду говорю. Просто сердце моё за тебя болит. Пусть у вас всё будет хорошо. А теперь бери денежки, да завтра с утра в город собирайся. Дядя Михаил, поди, поедет? Вот бы и ты с ними на лошадке, ты сбегай, спроси.

– Хорошо, – кивнула Устя, всё ещё раздражаясь на сестру, и оттого, то краснея, то бледнея. Она взяла узелок с деньгами и, сунув его под свою подушку, вышла из дома и направилась к соседу.

Софьюшка вздохнула тяжело, присела у окна, достала свои картиночки, и принялась их поглаживать, да думать о своём. А думалось ей о том, что нехорошие слухи ходили по деревне про мать Пахомову, баяли люди, что плохими делами она занимается, колдует попросту говоря. В открытую не говорили, а промеж себя шептались, что «умеет» она. И чувствовала Софьюшка всем сердцем, что не врут люди, да и редко предчувствие её подводило. А Устя в последнее время сама не своя сделалась, то захохочет ни с того ни с сего, то заплачет, то прибежит к ней, прижмётся как в детстве, бывалоча, то наоборот по два дня молчит, а спросишь что, огрызнётся в ответ, облает будто.

– Ох, что же делать-то мне? – вздыхала Софьюшка, – Да и что я могу сделать? Запретишь – против воли моей уйдёт, я ей не мать и не отец. Врага себе наживу, а душу единственную родную потеряю. Нет, не могу я поперёк дороги ей вставать. Будь, как будет, от судьбы не уйдёшь.

***

Как покрыл первый снежок землю-матушку, так и свадьба отгремела шумная да весёлая. Гуляла молодёжь на той свадьбе два дня, ели-пили-плясали. Софьюшка со стороны невесты за мать была, в красном углу посадили её, рядом с молодыми по правую руку. Старалась она улыбаться, чтобы не сказали, что не рада она за сестру родимую, или чего хуже – завидует ей, а у самой на сердце кошки скребли – как-то будет теперь её Устюшка жить в новой семье? Что ждёт её? Не видели слепенькие Софьюшкины глаза, как недобро посматривал на неё жених…

***

Вот и жизнь потекла семейная. Пришла Устя в чужой дом. Да не хозяйкой пришла, а к свекрови да к золовке.

– Ничего, – думала она, – Матушка у Пахома приветливая, да и с сестрицей его Гликерьей подружусь я.

С первых же дней показала себя Устинья с хорошей стороны, старалась всем угодить, спозаранку вставала, за работу принималась, тесто месила, щи варила, самовар ставила, говорила ласково, почтительно. После в хлев шла, за скотиной прибирать. И не замечала она будто, что золовка её что-то не больно-то торопится ей помогать, да занятие какое-никакое себе искать, словно у самой Усти, как у сестрицы её, глазоньки плохо видеть стали. Гликерья с утра дров принесёт со двора, печь протопит, да целый день сидит у окна, рукодельничает в своё удовольствие, мать ей и слова не говорит. Устя же с утра до вечера вся в хлопотах. Свекровь лишь по воду Гликерью отправит к колодцу, да и всё на том, а Гликерья и рада, уйдёт и застрянет чуть не до обеда, с деревенскими бабами да девками сплетничая. Принесёт домой новостей, сядут с матерью чай пить у самовара, да судачить про деревенских. Устя поначалу тоже с ними садилась, а после перестала. Не по душе ей было такое времяпровождение, не привыкла она к разговорам таким, не заведено у них с Софьюшкой было кости людям мыть да празднословить. Неприятно ей это всё, мерзко. Ждёт Устя вечера, когда муж любимый домой вернётся, он целый день в делах. Прильнёт к нему, ужином накормит, расспросит, как день прошёл. И на душе вроде просветлеет. А с утра уйдёт он хлопотать, и вновь у неё тяжесть на душе. Вроде и не обижает её свекровь, да и золовка тоже, хоть и волком глядит, но на устах елей, а всё ж таки чует Устинья, что не родные это люди, чужие, что по духу, что по крови. Да куда деваться привыкать приходиться.

– Ничего, – утешала она сама себя, – По весне свой дом поднимем. И Софьюшку к нам заберём. Вот уж радость-то будет! Это она покамест противится, а как перезимует одна, так заскучает, да и тяжело, поди-ка, в одиночку-то. А тут и племянничек народится, вот новое счастье! Потерплю малость.

А живот с каждым днём всё больше, дитятко силой наливается, на соках материнских возрастает. Стала Устя неповоротливой, тяжёлой. Зима в этом году пришла снежная, с метелями да вьюгами, что ни день – то снег убирай. А свекровь и в ус не дует, чтобы снохе помочь двор разгрести. Да и золовка только косится и ухмыляется. В один из дней не выдержала Устинья, бросила лопату, расплакалась, вбежала в избу, скинула тулупчик, села на лавку, еле отдышалась. Дитё внутри толкается, пинается вовсю, тоже, видать, тяжко ему там.

– Не стану больше снег грести, – крикнула Устя в сердцах подошедшей свекрови, – Вас двое, пока Пахом на работе, сами можете убрать, а я бы тем временем по дому управилась.

Сузила свекровь глаза, сверкнули они недобрым огнём:

– Ты что это, девка, кричишь? Аль забыла, в чьём ты доме живёшь? Так я тебе напомню. В моём! И нечего тут концерты закатывать, тяжело ей, ишь ты, бремя не болезнь, всю жизнь бабы до родов работали, а тут, глядите-ко, неженка какая. Лопату ей со снегом поднять тяжело! Ступай, убирай!

Глянула на них Устинья нехорошо, сжала губы, да ничего не сказала, промолчала, только шалёнку свою потуже завязала, да из избы выбежала. Ворота отворила и прочь побежала. Домой, к Софьюшке.

– Не могу больше, – шептала она, – Сколько ж можно-то. А Пахому слово не скажи про мать и сестру, он не верит, как заворожённый. Глаза сразу осоловелые становятся, стоит лишь про сестрицу его или мать слово молвить, а после злой делается, как чёрт, сам на себя не похож, ровно подменяют его. Однажды даже руку на неё поднял, пощёчину отвесил, когда пожаловалась она, что Гликерья сидит целыми днями, а она с животом крутится, как белка в колесе.

– Быть такого не может, – сказал, словно плюнул он ей в лицо, – И чтобы ни разу я от тебя больше таких слов не слышал, да мать моя с тебя пылинки сдувает, и сестра тебя, как родную приняла.

Ошалела Устинья, за щёку пылающую схватилась, не от боли, от обиды горькой заплакала, словно камень на сердце повис, разлилась по груди тоска чёрная – до того горько ей сделалось оттого, что не верит ей муж, во лжи обвиняет. Да не знала Устинья, что с первых же дней, как пришла она к ним в дом, принялась свекровь слова наговорные читать, чтобы сын её в рот ей глядел, чтобы только мать родную слушал, и во всём ей верил. Чёрная душа была у этой бабы, что сажа, да только умела она лицемерить знатно, двоедушничать так, что попробуй выведи на чистую воду, всех вокруг пальца обведёт и всё с выгодой для себя сделает.

– Оттого, небось, и отец Пахома помер раньше срока, – думала Устинья, утирая слёзы и шагая по сугробам к родному крылечку, – Довела его баба проклятая.

– Софья, ты дома? – окликнула она сестру, войдя в избу.

– Устя? – послышался удивлённый возглас из комнаты, – Это ты? Иду-иду.

На пороге показалась Софьюшка, она вдруг остановилась, нахмурилась и, поведя рукой по воздуху, спросила:

– Ты чего, Устя? Что случилось?

Но младшая сестра вместо ответа расплакалась и упала на лавку.

Глава 7

– Сил моих больше нет на них батрачить, – всхлипывала Устя, часто дыша, лицо её раскраснелось, а большой живот тяжело вздымался. Хотя и рожать Усте было ещё в мае, когда весна в силу свою вступит и зазеленеет всё кругом, однако же, фигура её уже значительно округлилась.

– Уж не двойня ли у неё? – подумала про себя Софьюшка, утешая на своём плече плачущую сестру.

– Устюшка, – мягко обратилась она к той, – Неужто всё так плохо? Ведь говорила ты мне, что свекровь у тебя добрая, да и Пахом за тобой, что собачка ходит.

– Ага, – снова зашмыгала носом Устя, – Мягко стелет она да жёстко спать. Любит божьим одуванчиком прикинуться, перед Пахомом особливо, когда тот дома, а сама за пазухой камень держит. Едва муж со двора, она на меня злыднем глядит, нищебродкой называет. И золовка туда же, целыми днями сидит с рукоделием, а я всю работу делаю. А Пахом тоже хорош. Получил, что хотел, наигрался, а теперь смотрит на меня ровно на пустое место.

– Погоди, Устюшка, может всё наладится. Вот родится дитятко, свекровь твоя внуку обрадуется, нянчиться станет, и мужу радость. Да и что говорить, первый год в чужом доме, в чужих порядках, привыкнуть надобно.

– Не-е-ет, Софья, не в порядках тут дело, – помотала головой Устя, раскачиваясь из стороны в сторону, – Права ты была – непростые они люди, недобрые. Не те они, которыми себя перед народом выставляют. Верно ты говорила, сестрица, колдовка она. Творится что-то со мною, чую я. И убежала бы прочь, а ноги нейдут, кажется, умру я без Пахома, свету мне без него нет. Ровно привязанная я.

Устя вдруг прижала ко рту ладонь:

– А что, ежели и правда?

– Что правда?

– Присушил он меня? А?

Софьюшка молчала, перебирая в руках клубок, теребя шерстяную нить.

– Что мне сказать тебе, Устя? Никогда мне Пахом не нравился, и ты о том знала, в своё время говорила я тебе, чтобы не дружила ты с ним, подарков не брала. А теперь что? Нешто мне велеть тебе от мужа уходить? Не могу я теперь советы тебе давать.

Она опустила лицо:

– Но ежели решишь ты уйти, я тебя не брошу, захочешь – вместе уйдём отсюда, куда глаза глядят. Я стану милостыню просить на худой конец, придумаю что-нибудь, не знаю пока что. Здесь нам нельзя будет оставаться, позором тебя заклеймят, и житья не дадут, ни тебе, ни ребёнку… А может образумится всё? Ведь весной уже и дом свой поднимете, Устюшка. Осталось совсем немножко. Станете одни жить. Всегда нелегко, поди-ка, семейную жизнь начинать, притираться друг к дружке?

– А ты к нам пойдёшь жить? – подхватилась Устя.

Покачала Софья головой:

– Нет, Устя, не стану я вам мешаться, ни к чему это. Давай чаю попьём, а потом домой ступай, всё наладится.

Говорила так Софьюшка, да сама в свои слова не верила. Тяжко было на сердце её – как помочь сестрёнке? Что делать? Да только не было ответов на её вопросы. Надо жить, а там, как Бог управит.

– Не пойду я домой, – заупрямилась Устя, – И не мой там дом вовсе, вот будет свой дом, тогда и вернусь к мужу.

– Да что ты, милая? – испугалась Софья, – Разве можно так? Я-то тебя не гоню, да только дело ли мужней жене из дома убегать?

– Не пойду и всё, – заупрямилась та.

– Ну что ж, оставайся пока, – вздохнула Софья, – А там поглядим…

В глухую ночь, когда вокруг избы сомкнула свои ледяные объятия зимняя морозная ночь, осыпав снегом тропки и заморозив окна, изукрасив их причудливыми узорами, в дверь заскребли, застучали тихонько. Софья подхватилась, наскоро накинула большую тёплую шаль, сунула босые ноги в валенки, поспешила в сенцы, ничего не понимая спросонья. Устя, наплакавшись, спала крепким сном на своей кровати, и даже ухом не повела на стук.

– Кто там? – робко спросила Софьюшка, переминаясь с ноги на ногу в морозных сенях.

Холод колко пробирался под рубаху, студил тело, покалывая кожу иголочками.

– Это я, Пахом, – отозвались с крыльца, – Устя у тебя?

– У меня, – отозвалась Софья.

– Так открывай! – потребовал Пахом.

Боязно было Софье отворять, да куда деваться, муж за женой пришёл, не откроешь дверь, ещё чего доброго не поверит, что Устя у неё ночует, вовсе потом жену из дому выгонит, скажет, что и дитя нагуляла. Софья скинула засов, приоткрыла дверь. Из щели потянуло стужей, обожгло ноги, крепкий мороз стоял на дворе. Тут же в щель протиснулся Пахом. Софья шагнула назад, отворив дверь в избу. Пахом, не говоря ни слова, последовал за ней. Встал у порога, вгляделся в темноту, распахнул тулуп.

– Где Устя? – спросил он почему-то шёпотом.

– Да тут она, спит, – робко ответила Софьюшка, – Я разбужу сейчас.

Даже не видя глазами, она нутром ощущала на себе жадный, похотливый взгляд Пахома, и оттого сильнее куталась в шаль, что спускалась почти до колен, поправив выбившуюся из косы прядь, она повернулась к нему спиной, как вдруг он ухватил её за локоть, потянул к себе.

– Погоди, не торопись, пущай поспит немного, ей полезно, – усмехнулся он.

– Отпусти, – строго сказала Софья.

– А то что? Закричишь? – засмеялся низко и отрывисто Пахом, – Ну давай, давай, а как сестрица твоя прибежит сюда, да увидит, что творится, так тебя же и обвинит, что с мужем её тайком гуляешь. Оттого и против замужества её была, что меня ревновала, а? А я, так и быть, покаюсь перед женой, что с тобой давно гулял, куда ей деваться брюхатой? Никуда она от меня не уйдёт.

Софьюшка похолодела внутри – насколько же страшен и низок был этот человек, она ещё многого о нём не знала…

– Отпусти, – повторила она одними губами, но тот держал крепко.

Прижав девушку к стене, он грузно навалился на неё всем телом, задышал тяжело:

– Зачем противишься, красавица? Я тебя не обижу. Станешь с нами в одном доме жить, как по весне избу подниму. Никто и знать не будет о нас. А меня на вас обеих хватит. Ну, кто тебя замуж возьмёт, а любви-то хочется, небось? Нешто ты мужской ласки не хочешь, а?

Он засмеялся тихо, так, чтобы не разбудить Устинью.

– Ох, и гад же ты, – плюнула ему в лицо Софья, – Убирайся вон!

Но Пахом продолжал прижимать её к стене, горячая его рука жадно поползла под рубаху, задрала подол, прошлась по бедру, дошла до груди, губы шарили по её шее. Софья не выдержала, закричала, но тот быстро зажал ей рот второй ладонью и поволок за печь, в узкий закуток. Из последних сил упирающаяся Софья, нащупала рукой ухват, что стоял у стены. Дышать было тяжело, ладонь Пахома перекрывала ей воздух. Софья размахнулась и со всей силы ударила куда пришлось. Пахом застонал, ослабил хватку. Софьюшка отскочила в сторону, выставила ухват вперёд себя.

– Уходи, гадёныш! Пошёл вон! – срывающимся голосом закричала она во всё горло.

Из комнаты выбежала перепуганная насмерть Устинья.

– Софьюшка! Что тут?

– Устюшка, – осклабился Пахом, подняв вверх руки, – Да это я! За тобой вот пришёл! Вернулся домой нынче поздно, а тебя нет. Мать говорит, что в гости ты к сестре ушла. Ну, думаю, устала, поди, да решила у Софьи ночевать. Не ошибся. Ты в другой раз меня предупреждай, я уж испугался за тебя.

Софья стояла, переводя дух и приходя в себя, поражённая лживостью и лицемерием этого гнусного человека. Но ради сестры смолчала она, ничего не сказала. Зато Пахом сыпал речами:

– Да вот и Софью перепугал. Она подумала, что воры влезли, небось. Ухватом меня огрела.

Он засмеялся:

– Да-а-а, с такой сестрой не пропадёшь! Ну, собирайся, жёнушка, пойдём.

Пока Устинья одевалась, Пахом успел шепнуть Софье:

– Горяча ты, девка, я таких люблю. Всё равно моей будешь.

Софья вспыхнула, стиснула зубы, и сжала крепко кулаки, но вновь промолчала.

– До свиданья, Софьюшка, – подошла к ней Устя, поцеловала её в щеку, – Не сердись на меня, ежели что не так.

– Ступай с Богом, – тихо ответила ей сестра, перекрестив, благословляя, – Господь с тобою.

Затворив дверь, она присела на лавку, растерянно потирая ладони, затем вдруг резко вскочила с места и бросилась за печь к умывальнику, плеснув в рукомойник воды и скинув на пол рубаху, девушка принялась яростно тереть шею, лицо, и грудь, проливая воду на пол. Она мылась долго, словно пыталась оттереть от себя всю эту духовную грязь и следы мерзких поцелуев Пахома, а затем, растеревшись насухо полотенцем, она упала на лавку и горько расплакалась.

Глава 8

Мало-помалу стало пригревать вешнее солнышко, вот уже и сошёл снег, и побежали, зазвенели по склонам весёлые ручьи. Деревенские ребятишки целыми днями строили запруды да пускали по воде смастерённые из щепочек быстрые, лёгкие лодочки. Домой приходили насквозь мокрые, матери ругались, гнали чад на печь – обсыхать да греться, поили чаем с мёдом. Сами же готовились уже к огородной поре, поглядывали на землю, выйдя на крылечко, и приложив ладонь к глазам, радовались солнышку и теплу, ждали рабочей страды. Софьюшка тоже повеселела, всё чаще сидела у дома на завалинке, согревалась под ласковыми лучами, гладила лежащего на коленях кота Ваську, жмурилась. Этой весной она по-особенному начала видеть солнечный свет – жёлтыми яркими пятнами, люди же и предметы, находившиеся вблизи, представлялись ей серенькими расплывчатыми силуэтами. Софьюшка дивилась и никому-никому не рассказывала новости, боясь даже и спугнуть это счастье и благодарно молясь Богу о дарованной милости, ведь до того была перед её глазоньками одна лишь тьма. Даже Усте не сказывала она про изменения, что происходили с ней. А Устя приходила теперь всё реже, тяжко ей было по размытым, расквашенным дорогам добираться до сестры, теперь уже со дня на день могла она и разрешиться от бремени, семь месяцев миновало, восьмой к концу шёл. На Георгия, когда яблони станут в цвету, ожидали родов. Сама же Софья к Устинье не хаживала, после той ночи зимней памятовала о гнусности мужа сестриного, да и семья его – сестрица с матушкой – не лучше были, те же жабы. Говаривала Устя, что раз вот что услышала, как свекровь её поучала свою дочь Гликерью как сделать так, чтобы Макар ей взаимностью ответил. Макар тот был из семьи зажиточной, и Гликерья об нём давно сохла, да не глядел он на неё.

– А ведь она присушить его задумала, Софьюшка, – качая головой рассказывала Устинья, – Куда же попала я? В какую семью? Да теперь обратно не воротишь…

– Ты молись почаще, да псалмы читай, – погладила по руке Софьюшка сестрицу свою младшую, – Матерь Божию проси о заступничестве. Глядишь, не возымеет их колдовство тогда на тебя действа, Господь-то Он над всем высший. Что ему эти колдушки? Ежели только попустит Он то душе твоей на благо. Известно, скорбями-то душа гордая лечится.

Устя кивала грустно да крестилась, поглаживая свой живот.

Вот и апрель-цветень на землю русскую пришёл, да весна нынче ранняя да тёплая вышла, быстро землица обсохла и начал Пахом, Устин муж, дом поднимать. Средства у него были, так что дело скоро пошло, мужиков деревенских нанял на работу, да ещё с большого села мастера снарядил – наличники да крыльцо, чтоб резное сделал, чтоб краше, чем у всех. И тут гордыня его меры не знала, всё ему хотелось лучше, выше, больше, чем у соседей. Работа кипела, шла полным ходом. От зари до зари мужики трудились.

– Дитя в новом доме уже родишь, – довольно ухмылялся Пахом жене, гордо подбоченясь, мол, погляди каков я молодец.

Устинья тоже радовалась – наконец-то она в своей избе хозяйкой будет, а не в чужом дому приживалкой. Свекровь же морщилась, делая вид, что рада за молодых, а сама злилась – бесплатная работница из дому уходила, теперь снова всё на её плечи ляжет, Гликерья-то не больно разбежится помогать. Изнежила она доченьку ненаглядную, лентяйкой вырастила. Да и замуж никто не берёт, ну да ничего, это она устроит, не хочет Макар жениться, так мы его заставим. Вот наступят скоро тёплые вечера, посиделки молодёжны, там дело и справим. Так говорила она доченьке своей, утешая, когда Гликерья ногами топала да злилась, что все подружки уж замуж повыходили, одна она с мамкой до сих пор.

В один из дней пришла Устинья к Софьюшке. Та стирала во дворе сарафан, не торопясь перебирала меж пальцев тонкую ткань, полоскала в зольной воде, и как всегда улыбалась чему-то. Устинья присела на лавку у поленницы, сложенной возле стены сараюшки, перевела дух:

– Всё-то ты радуешься чему-то, – вздохнула она.

– А чего не радоваться? – улыбнулась Софья ласково, – День-то какой нынче погожий.

– Так ведь ты не видишь? Или…

Устя поднесла ко рту ладошку, охнула:

– Ты что же, свет различать стала?

– Нет-нет, – отмахнулась Софья, спохватившись, – Тепло нынче, пригревает спину, вот и баю я, что распогодилось, тут и видеть не надо.

– Ну да, – покивала Устя, и снова вздохнула, – Я чего пришла-то? Новоселье у нас скоро, в следующее воскресенье и справлять хотим. Ты приходи. Да и ещё…

Она замялась.

– Чего, Устюшка?

– Я тебя к нам звать пришла на житьё.

Улыбка сошла с лица Софьюшки, на лицо легла тень. Тут же, как наяву, встали в её памяти события той ночи, когда Пахом её к стене прижимал, руки свои грязные распускал, да слова шептал похотливые. Сердце её содрогнулось. Она подошла к лавке, присела рядом с сестрой, взяла её за руку.

– Устюшка, да на что мне к вам? Сама посуди, мешаться только стану. Ты да муж – одна семья. А мне что у вас делать? Скоро дитятко народится, будет вам радость. А я Пахому чужой человек, не понравится ему, что я у вас живу. Тебя попрекать станет. Браниться, чего доброго, из-за меня начнёте. Нет уж, я у себя останусь. Да и то, чего мне куда-то уходить, всё у меня ладно, я справляюсь.

– М-м-м, – нахмурилась Устинья, – Вот как значит, а я-то глупая, думаю, скучает по мне сестрица, тяжко, небось, одной справляться незрячей-то. Да и всё вместе веселее. А она вон как. Иди, мол, ты, благодетельница, лесом, не нать мне помощи твоей. А ведь гордыня это в тебе говорит, Софья!

– Да вот ещё, – пожала плечами Софьюшка, – Скажешь тоже. Какая гордыня? Я как для вас лучше хочу. Вот тебе со свекровью нравилось ли жить? Нет, поди. Так и Пахому не понравится, что по избе чужой человек бродит.

– Да знаешь что? – вскинулась Устя, – Да Пахом сам и настаивает, чтоб ты к нам шла жить. Не дело, бает, что ты одна, не ровен час кто в дом проберётся да зло учинит, зная, что слепенькая одна поживает.

– Да кто меня обидит, что ты?

– Да как знать? – Устя окинула Софьюшку взглядом, – Ты вон какая. Вся ладная да в соку. Это ж только ты того не видишь, а мужики всё замечают. А вдруг надругаются?

– В твоём дому скорее это произойдёт, – чуть было не сорвалось с губ Софьи, да она вовремя смолчала, прикусив язык. И вновь по телу её пробежала дрожь отвращения от тех воспоминаний.

– Не пойду, – ответила она вслух, – И точка.

– Вот, значит, как, – поджала губы Устинья, – Ну что ж… Пойду я. Приходи хоть на новоселье, сестрица.

– Приду, – ответила тихо Софья.

В эту ночь Софье не спалось, она долго ворочалась с боку на бок, всё не шёл у неё из головы сегодняшний разговор с сестрой. Переживала она, что обидела Устинью, да как же было ей рассказать правду? О таком и думать-то стыдно, не то что вслух произнести. Да и кто знает, как Устя отнесётся. А вдруг так и будет всё, как Пахом предрекал, усмехаясь? Обвинит Устя её же в прелюбодействе, в том, что мужа её охмурила, соблазнила? Нет, надо молчать. Но как же теперь сестрину любовь снова вернуть?

– Ну, ничего, – подумала, в конце концов, Софьюшка, – Утро вечера мудренее, время пройдёт и остынет, отойдёт Устя. Она ещё от бремени своего сейчас такая. Да и свекровь с золовкой житья не дают. Вот переедут в свой дом, да родится дитя и станет всё как прежде. А сейчас спать надо, с Богом…

Глава 9

Прошло два дня. В один из вечеров у дома Софьи остановилась телега, и во двор вошёл мужчина.

– Хозяюшка, дома? – усмехнулся он.

Софья, услышав из-за приоткрытой двери голос, вздрогнула. Она узнала Пахома. Быстрым движением кинулась она, было, ко второй двери, что вела из избы в сад, так ещё батюшка их дом устроил, два входа сделал, да не успела выскочить, Пахом уже вошёл в избу.

– Что? Стряпаешь? Это дело. Может, и на чай пригласишь?

Софья поспешно схватила ухват и выставила вперёд, туда, откуда раздавался ненавистный голос.

– Уходи, Пахом, добром прошу.

– А то что? – притворно удивился тот, – Эка ты гостей встречаешь! Чай, не чужие мы, родня, да близкая. А с роднёй так нельзя.

– Не родня ты мне и никогда ею не станешь. Зачем пожаловал?

– Да вот звать тебя пришёл на новоселье.

– Устинья уже была, приглашала.

– Дак придёшь?

– Нет, Пахом, нечего мне там делать. Подарок от меня после Усте передам.

– А чего ж не придёшь-то?

Софья молчала. Пахом сделал осторожное движение вперёд.

– Не подходи, сейчас ткну ухватом.

– Не посмеешь, – усмехнулся Пахом, – Не такова ты.

Софья прижалась спиной к стене, затаив дыхание, вся превратившись в слух.

Пахом, хитро оглядев избу, начал было, крадучись, заходить сбоку, да тут хлопнули ворота.

– Тьфу ты, – выругался смачно он, – Кого ещё там черти принесли?

В сенцах раздались шаги. Пахом быстро кинулся к порогу, заговорил нарочито громко:

– Ну, я пошёл, коли, Софья, ждём тебя на новоселье!

С этими словами он развернулся к двери, собираясь выйти, как тут же столкнулся нос к носу с Иваном, молодым мужчиной из их деревни, который уже несколько лет засматривался на Софью. Иван косо взглянул на Пахома, оглядел его сверху вниз. Тот протянул руку:

– О, Иван, ну здорово! А ты чего сюда?

Иван неохотно пожал ладонь Пахома, смерил его взглядом:

– Я по делу. А ты?

– Я? – рассмеялся Пахом, – А я родня ейная, и мне повод не нужен, чтобы в гости зайти. И отчитываться перед тобой я в этом не должон. Это вот ты, я смотрю, дела какие-то придумал. Ты смотри у меня, я Софью в обиду не дам. Думаешь, её защитить некому?

Иван стоял, стиснув зубы, и желваки заходили на его скулах.

– Как бы от тебя её защищать не пришлось.

– Чего-о-о? – протянул Пахом и, сжав кулаки, запрыгал, как петух, – Да за такие слова…

– Ты вроде уходить собирался? – сухо ответил Иван, – Так иди с добром.

Пахом схватил Ивана за грудки, притянул к себе. Тут же подскочила сзади Софья и вцепилась в рубаху Пахома, оттаскивая его назад.

– Да вы что все, взбеленились что ли? – сплюнул Пахом, лицо его покраснело, он был взбешен.

– Уходи, – коротко ответила Софьюшка.

Тот кинул недобрый взгляд на Ивана, процедил сквозь зубы:

– Встретимся ещё.

И вышел прочь из избы.

Софья молчала, Иван подошёл к ней, заглянул в лицо – не плакала ли? Не обидел ли её этот гад? Нет, слёз вроде не видать.

– Софьюшка, – несмело спросил он, – Как ты? Зачем Пахом тут был?

– Да я хорошо, – кивнула она, – А он… Приглашать на новоселье заходил.

– М-м, да, дом он поднял тот еще, не дом, а терем. Дворец целый. Устинья, небось, довольна?

– Не поёт птичка в неволе, хоть и клетка у неё золотая, – еле слышно прошептала Софья.

– Что ты говоришь?

– Ничего, Иван, ты сам-то чего пожаловал?

– Да я спросить, может надобно чего помочь?

– Да вроде бы ничего не надо, – пожала плечами Софья.

– А я видел, забор у тебя покосился, ежели ветер сильный подует, так того и гляди свалится. Давай-ка я его подправлю.

– Хорошо, только мне расплатиться с тобою нечем.

– Ну, вот ещё, разве я заводил речь про оплату? – возмутился Иван, – Не надо мне ничего. Я по-соседски. Решено, вечером и приду значит.

Ничего не ответила Софья, опустила глаза. Иван постоял малость у порога, переминаясь с ноги на ногу, словно желая что-то ещё сказать, но, так и не решившись, вышел из избы.

Наступил вечер, полуденная жара уступила место прохладному ветерку, что прилетел со стороны реки, пастух пригнал с лугов стадо, и коровки, поднимая на дороге рыжую пыль, шли уставшие по своим дворам, хозяюшки приветливо встречали их у ворот ласковыми словами, поглаживали по бокам, целовали своих кормилиц промеж рогов, а те отвечали им радостным мычанием. Иван пришёл с инструментами и возился у плетня, Софья вязала, сидя на лавке под окнами. Мимо проехал на телеге Пахом, возвращаясь в деревню. Завидев Ивана, глаза его блеснули недобрым огнём, он стегнул коня плёткой и тот, жалобно заржав, рванул вперёд…

Наутро, едва Софья успела умыться и заплести косу, как в дверь застучали.

– Кто бы это в такую рань? – подумала с удивлением она и пошла отворять.

На крыльце вновь стоял Пахом.

– Да ты не бойся, – усмехнулся он, глядя на то, как отшатнулась испуганно Софья, – Я по-доброму пришёл, по Устиному поручению, тебя звать к нам, да не на новоселье, а насовсем. Ты давай, это, жить к нам переходи. Неделю тебе на сборы, вещей у тебя немного, хату запирай, да и к нам приходи. Нечего тебе одной жить, вон уже, ошиваются тут всякие, как я погляжу.

– Кто это ошивается?

– А то не знаешь? Вон Иван-долговязый к тебе зачастил. А ты думаешь, я не знаю, чего он клинья подбивает?

– А если и подбивает, что с того? – уперла руки в бока Софья, гнев переполнял её – да кто он таков, этот Пахом, чтобы указывать ей как жить, да следить за ней?!

– Вот те на, – притворно удивившись, всплеснул руками Пахом, – Как это что? Да ведь ты нам не чужая. Мы с Устей о тебе беспокоимся.

– А что же по-вашему, я не могу замуж пойти? – вновь спросила Софья, – Или и на это обязана вашего согласия спрашивать? У вас своя жизнь, вот и живите, а ко мне не лезьте!

– Замуж, – осклабился Пахом, – Дак ведь если бы замуж-то…

Он помолчал.

– Ты думаешь, он тебя замуж возьмёт? А на кой ты ему такая? Ты ж по дому ничего толком не можешь. Или ты думаешь, что ежели за собой смотришь, то и в мужнином дому сумеешь?

Он захохотал.

– Там совсем другая песня будет, да ещё детей родишь ежели – кто за ними будет глядеть? Какая из тебя мать? Ты ж слепая!

Он заткнулся на полуслове от удара пощёчины, что с размаху влепила ему Софья. Грудь её ходила ходуном, сердце готово было выпрыгнуть наружу, а щёки стали пунцовыми.

– Пошёл вон! – прошептала она с яростью.

– Да ты что, Софьюшка? – начал, было, Пахом, – Что ж на правду-то обижаться? Ведь сама понимаешь, не возьмёт он тебя замуж, а если и возьмёт, то тут же вскорости и пожалеет, глядя на тебя, на то, как ты по хозяйству справляешься. И его несчастным сделаешь и себя. Я ж тебя жалеючи пришёл, а ты…

– Знаю я твою жалость волчью, – отрезала Софья, – Уходи, и никогда больше в мой дом не приходи, гад!

– Да что ты возомнила? – разъярился Пахом. – Что ты только за себя отвечаешь? Не-е-ет, ты за всех нас отвечаешь. Или ты думаешь, что Устя и я станем терпеть, когда по деревне слухи пойдут, что сестра её с мужиками шарахается? Что к ней для этого дела прямо на дом ходят? Не бывать такому! Пойдёшь к нам жить и точка! Не дело молодой незамужнице одной жить, где это видано.

– Не бывать тому, никогда я к вам не пойду, уходи и больше не приходи сюда!

Софья развернулась и захлопнула дверь перед самым носом Пахома.

– Ну, погоди, – процедил он, тут же сменив свой благостный лицемерный тон на шипящий, – Добром не хочешь идти, так по-другому будет.

Он сбежал со ступеней крыльца и, хлопнув воротами, вскочил на телегу и тронул с места…

Проснулась Софья посреди ночи от странного чувства, ей было тяжело дышать, волны жара накрывали её, словно от раскалённой каменки в горячей бане. Кот Васька истошно мяукал и царапал её бок. Девушка села на кровати, голова была словно в тумане. Послышалось потрескивание, такое, как дрова трещат в печи. Софья испуганно соскочила с кровати.

– Пожар! – дошло до её ума.

Она схватила на руки кота, и, выставив вперёд руки, пошла к выходу. Но тут же её обдало жаром, и она поняла, что выход отрезан. Тогда она вернулась в свою комнатку, и, схватив прялку, размахнулась и ударила ею по окну. Поток свежего воздуха ворвался в избу, и тут же пламя разбушевалось ещё сильнее, яростно кинулось по стенам, разметало огненные языки по половикам, потянулось к девушке, что испуганно прижимала к груди воющего кота. Софья перекинула через подоконник ногу, затем вторую, и прыгнула в окно.

Глава 10

Очнувшись в незнакомой постели, Софья застонала, пошевелила ватными руками, и тут же, вспомнив всё, что произошло нынешней ночью, попыталась вскочить на ноги, но не смогла. Голова её кружилась. Пелена забвения и милосердного, целебного сна, что позволяет нам хоть ненадолго уйти от происходящего в реальности в беспечную колыбель видений, исцеляя и успокаивая, почти сошла, и Софья с ужасом осознала, что пожар не привиделся ей, что он и вправду случился…

– Тихо, тихо, девонька, лежи, – раздался рядом ласковый окающий голос.

Софья узнала бабушку Стешу, они с мужем, дедом Григорием, жили наискось от неё в старом, но ладном ещё домишке. Дети и даже внуки их, давно были взрослыми, и жили старики тихо и одиноко, с людьми были приветливы, доброжелательны. Баба Стеша была одной из тех, оставшихся в живых, старух, что приглядывали за девчонками после смерти их родителей.

– Ишь ведь горе-то какое случилось, – жалеючи погладила баба Стеша по голове Софью, – А только ты, девка, не убивайся, самое-то дорогое, что есть – это жись человеческая. А ты, слава те Господи, вот жива и даже невредима. Глаза у меня, правда, видят плохо, но так скажу – ни царапины на тебе.

– Это Васятка меня спас, бабушка, – прошептала Софья, в горле было сухо и горько, губы слиплись, – Он мяукать стал, да на меня прыгнул, когтями стал драть. Кабы не он, я бы, пожалуй, и проспала, так и задохлась бы. А где Васька? С ним всё хорошо?

– Да хорошо, хорошо, – махнула рукой в сторону баба Стеша, – Вон, у деда на коленях сидит, молока напилси, да спит. И деду хорошо – колени хворые полечит котик-то твой.

Софья улыбнулась.

– Вот и ладно, – заметив её улыбку, обрадовалась баба Стеша, – Давай-ка я и тебя накормлю, Васятка-то, чай уж раз пять поел, пока ты спала.

– Он такой, – снова улыбнулась Софьюшка, – Бабушка…

Она помолчала.

– А изба наша совсем сгорела?

Старуха вздохнула тяжело.

– Совсем, дочка. Ничего не осталось, одна печь. Да вот хлев чудом каким-то уцелел. Только какой от него прок, не станешь ведь в нём жить. Не зря бают люди, вор придёт, так хоть стены оставит, а огонь ничего не пощадит.

– Хлев цел? – подхватилась Софьюшка, – Мне туда надо! Значит, целы они!

– Куда тебе? Почто? – схватила её за поясок старуха, испугавшись.

– Да там картиночки мои, бабушка, отцов подарочек, память! – волновалась Софья, – Раз хлев не сгорел, так они целы должны быть. Вот ведь, как всё получилось, будто нарочно – я накануне с ними на лавке сидела, а после дождик пошёл, я быстренько их в мешочек собрала, да в хлеву в угол и повесила на гвоздичек, а сама в избу побежала. Кабы не это, так и пропали бы они сейчас в огне.

– Вон чо, – покачала головой баба Стеша, – Да, девка, ничего просто так не бывает, значит, нужны они тебе, вот судьба их и сберегла.

– Так я пойду, бабушка?

– Погоди, я с тобой, вместе сходим, а опосля обедать сядем.

Софья взяла бабу Стешу под руку и они вышли из дома. Ноги еле держали Софью, от потрясения она была словно в полусне, голова дурная, но старуха, сама опиравшаяся на палку, крепко придерживала Софью. Запах пожарища стоял на всю улицу. В груди у девушки похолодело.

– Бабушка, – прошептала она, и слезинки градом покатились по её щекам, – Я ничего не помню, что было.

– И хорошо, – подхватилась старуха, и погладила её горячо по спине, – И не надо, это память, человека жалеючи, так делает. Потом, может, и вспомнишь что, а нет – и ни к чему. Тут вчерась, ой, что творилось. Шум, гам, огнище! Перепугался народ, все сбежались, давай воду из колодца черпать, да избу заливать, только где там… Это ж надо, диво какое, и как оно так вспыхнуло-то разом? Ровно свечка. Как же так вышло, девонька?

– Не знаю, бабушка, – Софья прикасалась руками к ещё тёплым, обгорелым, чёрным брёвнам, что лежали на земле, будто раскрытые рёбра раскуроченной, разверзнутой избы, чьё нутро вспороли, надругались над телом её, уничтожили…

Старуха ходила следом за ней, переживая, чтобы та не упала, запнувшись на пожарище о раскиданные всюду обломки домашней утвари.

Софья подошла к печи, обняла её, зарыдала.

– Миленькая ты моя, – вздохнула старуха, сама утирая слёзы, – Пойдём, пойдём домой.

– Нет у меня теперь дома, бабушка.

– Как это нет? А мы с дедом на что? Мы одни живём, места у нас хоть немного, да на тебя хватит. У нас станешь жить.

Софья обратила к старухе взгляд невидящих глаз, и вдруг поняла, что она видит её силуэт очень чётко, но вот только лица и одежды не различает, а в остальном всё-всё видит. Она вздрогнула, встряхнула головой, и тут же всё кругом вновь потемнело. Софья выдохнула и прижала руку к груди, в которой взволнованно колотилось сердце – показалось.

– Спасибо, баба Стеша, я… Я останусь, если вы позволите, у вас.

– Вот и правильно, – кивнула старуха, – Не надо тебе к Устинье.

Она осеклась.

– Ой, прости, что-то я болтаю лишка…

Старуха малость постояла, а после, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, произнесла:

– Скажу всё же, коль уж начала, чего там. Устинья-то вчера тоже прибежала, конечно, и муж ейный, Пахом. Люди её от пожара оттаскивали, она так кричала, так кричала, уж думала я, родит она прямо туточки от страху. Но да обошлось. Увели её опосля домой. А Пахом тут до конца был. Тебя-то под окном без сознанью нашли, на травку положили поодаль. А как всё потушили, так Пахом тебя хотел на телеге к ним в дом везти. Да я сказала, мол, неча. Плохо девке, зачем далёко тащить, через всю деревню, а наш-то с дедом дом, вот он, туточки. Да и ухаживать за тобой надо будет, а Устя тяжёлая, незачем ей потрясенье лишнее. Я сама, отвечаю, девку полечу. Пахом нахмурился, спорить со мной принялся, да меня не переспоришь, не эдаких ишшо видывала. Стегнул он лошадь в сердцах, да уехал к себе. А ты у меня осталась.

Софья содрогнулась при мысли о том, что было бы, не заступись за неё баба Стеша.

– Бабушка, спасибо тебе, что не отдала! – горячо зашептала она, – Я у вас буду жить и всё делать буду, помогать тебе.

Баба Стеша помолчала, а после сказала:

– Знаю я, девка, всё.

– Что знаешь, бабушка? – обомлела Софья.

– Почто ты к ним не хочешь знаю, и почто Пахом то и дело тут вертится. Сдаётся мне, что и изба ваша неспроста полыхнула.

Софья вспыхнула:

– Я, бабушка, ничего ему не позволяла.

– Э, девка, – махнула рукой старуха, – Да что ты мне-то говоришь? Не я ль тебя с малых лет знаю? Не на моих ли глазах ты выросла? Я и без слов твоих знаю, что ты не эдака, что честь бережёшь, и родители ваши людьми были добрыми, все их уважали. А вот Пахом этот… Да и матушка его с сестрицей те ещё скапыжницы. Давно уж я заприметила, как он клинья к тебе подбивает, курощуп несчастный. Нечего тебе в их дому делать, однем словом.

– Бабушка, неужто ты думаешь, что он и поджечь мог?…

– Тю, а то как же! – всплеснула руками старуха, – Так оно и было, могу поклясться.

Софья задумалась.

– Давай, бабушка, в хлев зайдём.

– Ну айда.

На удивление хлев устоял, только стены его снаружи почернели, обуглились, внутри же всё было цело.

– Вот они, картиночки мои! – обрадовалась Софьюшка, нащупав на стене мешочек.

Старуха заулыбалась, закивала:

– Надо же, сколько лет прошло, а они оказывается целёхоньки. Я, как сейчас, помню, как отец ваш их для тебя вырезал, сидя на завалинке. Уж как он старался. Мастер был своего дела, руки золотые. Добрых-то людей Господь завсегда рано прибирает, потому как достойны они уже к Богу идтить, а мы вот, дураки, живём. Царствие-то Небесное его ишшо заслужить надобно. Ну, идём что ли? Обедать пора.

– Идём, – кивнула Софья, взяла бабу Стешу под ручку, и обе заковыляли наискось улицы к дому старухи.

Глава 11

Бабка Стеша с дедом приняли Софью, как родные, и, благодаря их заботе да ласке оттаяло девичье сердечко, успокоилось. Приходила Устя, звала к себе, упрашивала, умоляла, рыдала даже, да только Софья лишь качала головой. Устя, обидевшись накрепко, ушла, не разрешив и проводить себя. А ходила она тяжело, ноги, как столбцы сделались, пальцы на руках толстые, неповоротливые, и всё-то болело у ней что-то, хотя никогда хворой не была, здоровье было крепкое в девках. Софья вздохнула, постояла у плетня да вернулась в избу.

– Что, к себе зовёт? – хлопоча у печи, обернулась к ней баба Стеша.

– Зовёт, – опять вздохнула Софья.

Баба Стеша покачала головой:

– Эх, девки, и как её угораздило-то за Пахома пойти? Нешто любовь такая?

– Не знаю, бабушка, – подперла кулачком подбородок Софья, – Поначалу-то она вроде меня слушала, а после… Словно околдовали её.

– Околдовали, говоришь? – баба Стеша замерла у печи с ухватом в руках, – А ты ведь права, девка. Мать-то Пахомова нехорошими делами занимается, это все знают.

– Ты что же думаешь, бабушка? Нешто приворожили Устю?

– Всё может быть. Мы с тобой вот как поступим. Сходим в соседнее село завтра, не откладывая. Там знахарка живёт, Матрёна. Сильная она. Спросим её как быть.

Сказано-сделано. Следующим же днём побывали баба Стеша с Софьюшкой у знахарки, и вот что она им сказала…

– Порчу чёрную сделали на твою сестру, да вдобавок присуху сильную, кладбищенскую. Какая же поганка так над девкой поизмывалась?

– Так свекровь её, – пробубнила бабка Стеша в ответ.

Знахарка разложила карты, нахмурилась:

– Верно баете. Она. Привязала невестку к своему сыну чёрными нитями. Её и качает теперь, как на качелях, то вроде любит она его, то ненавидит так, что мочи нет. Да и болеет бедная.

– Болеет, болеет, – закивала бабка, Софья же молча слушала, боясь пропустить хоть слово, – Отёкла вся, водянка у ей.

– Вот что, – сказала знахарка, смахнув со стола карты, и, завязав их в красный платок, сунула в угол, где разложены были травы да коренья, – Дам вам травы, станете их запаривать да отвар делать, нужно, чтобы девка пила его десять дней. Скажете ей, что от водянки это. Ей и правда от него полегчает, отёки уйдут. Но самое главное, голова у неё прояснится и пелена спадёт. И ещё вот пояс дам ей наговорённый, из шерстяной нити связанный, пущай обвяжет его вокруг живота под рубахой, так, чтобы свекровка не видела и носит, не снимая. После того, на одиннадцатый день, приведёте её ко мне, как хотите уговаривайте, но иначе не смогу я ей помочь, должна она быть здесь, как отвар выпьет. И поторопитесь, родит она скоро. Недельки через две. Можем не успеть.

– Как не успеть? – подала, наконец, голос Софья.

– А вот так, – знахарка бросила на девушку цепкий взгляд пронзительно голубых, как льдинки, глаз, и холодом обдало Софью, а после бросило в жар, – В дитя жизнь её перетечёт, а сама она погибнет. Слишком сильно приворот её скрутил.

– Погибнет, – обомлела Софья, побледнев.

Знахарка вздохнула, а после, сменив строгий тон на ласковый, устало ответила:

– Свекровка её лезет туда, куда не знает. Думает, что она всемогущая, а на самом деле чёрт те что творит, не умеючи. А такие только хуже вредят, чем настоящие-то ведьмы. Вы носы не вешайте, сейчас не до того, уговорите Устинью пить отвар, а после поезжайте ко мне. Жду.

– Да как уговорить-то, коль она на меня обиделась крепко?

– А я всё устрою, об том не тужи. Сама придёт.

Вышли бабка с Софьей из дома знахарки с мешочком, в котором травы лежали, да с поясом в руках, задумчивые, и отправились через лесок в обратный путь. И вот диво, как знахарка сказала, так и случилось. Пришли они домой, а там Устя на крыльце сидит, их дожидается, охает, ещё больше распухла.

– Устя! – кинулась к ней Софья, – Ты как тут?

– Да пошла я до Катерины, она мне пелёнок обещалась из холстины нашить, и по дороге поплохело мне что-то, вот и завернула к вам отдышаться. А вас и дома нет.

– Пойдём, пойдём, милая, я чаю заварю, – подмигнула бабка Стеша Софье, хоть та и не видела, да сердцем всегда чувствовала других людей, и взяла Устю под руки.

В тот день напоили они Устю знахаркиными травами, а бабка Стеша поясом её подвязала и наказала не снимать, и никому не показывать, мол, пояс этот нарочный для благополучных родов.

– Прости меня, Господи, за обман, – перекрестилась она после ухода Усти, – Пусть на мне грех будет, лишь бы девке помогло.

А Усте и правда после первой же чашки отвара полегчало, аж лицом девка просветлела, глазки прояснились, и будто сдулась она малость, а то вовсе была, что квашня с тестом, рыхлая да квёлая.

– Завтра ещё приходи, на чай, – велела бабка Стеша.

– Приду, приду, бабушка, – пообещала Устинья, – Мне до того хорошо стало, словно я от кошмарного сна проснулась наконец. Голова такая ясная сделалась. Спасибо вам за чай, уж не знаю, что за чай у вас, да больно лечебен.

Ушла Устя уже не кряхтя, и не вздыхая, а спокойным шагом, а бабка Стеша благословила её вослед:

– Иди, иди, дочка, с Богом. Ничего, мы тебя вытащим из бесовских лап.

И она потрясла в воздухе маленьким крепким кулачком.

Побежали дни. Каждый раз Софья с тревогой стояла у плетня, в ожидании Усти, волнуясь – придёт-не придёт, а ну как Пахом или свекровка почуют что-то и не отпустят её, как тогда? Но Устя приходила, и едва завидев её (а Софьюшка теперь видела размытые серые пятна, но никому по-прежнему о том не сказывала) сердце Софьи успокаивалось, и она радостно улыбалась сестре. И вот наступил одиннадцатый день. Дед запряг лошадь, как только пришла Устя, а тем временем бабка Стеша с Софьей открылись Устинье, рассказав всю правду про знахарку, чай и пояс. Теперь уже Устя была понятливой, порча ослабла, и пора было заканчивать с этим.

– То-то я думаю, свекровь все эти дни лютовала, – сказала после признаний бабки и Софьи Устинья, – И так-то всегда злая, как собака, а тут и вовсе кидалась.

– Чуяла она, что колдовство её рушится, – ответила баба Стеша, – Вот и бесилась. Ну, поехали, девки, в путь.

Что там делала знахарка, того Софья, баба Стеша и дед не знали, Матрёна им велела на улице дожидаться, а только долго Устя у неё в избе была, а вышла тихая, на ресницах слезинки светлые застыли, а глазки-то прежней Усти. Кинулась она к сестре, обняла её, расцеловала:

– Прости меня за всё, Софьюшка, я как не в себе была. Свету белого не видела. Только теперь как жить не знаю… Пахома этого, с матушкой его проклятой, видеть не хочу.

– Живи, как жила, – послышался с крыльца голос знахарки, она вышла вслед за Устей, облокотилась на перила, и глядела на всех, – Судьба сама всё управит. Поезжайте с Богом и ничего не бойтесь. Всё будет хорошо.

Бабка Стеша, дед и Устинья переглянулись, поклонились Матрёне, поблагодарили её за всё, сели на телегу, да тронулись в обратный путь.

Глава 12

Шло времечко, зацвели сады кипенно-белым, зазеленела трава-мурава, заголубело небо, щебетали повсюду птицы, и на сердце у людей было радостно и сладко. Ребятня радовалась тому, что скоро начнётся жаркое лето, вновь можно будет купаться в речке и загорать, ночевать на сеновале, рассказывая до утра страшные былички, и отъедаться до отвала крупной, душистой, спелой земляникой. Молодёжь радовалась тому, что снова начались тёплые вечера и вновь станут они гулять до утренней зорьки, петь песни под гармонику, влюбляться и мечтать. Взрослый народ радовался начавшейся страде, хотелось им размять залежавшиеся за зиму кости да показать силушку свою, удаль крестьянскую. Старики тоже радовались – снова можно погреть под солнцем дряхлое тело, сидя на завалинке, да побаять о том, о сём, стосковались уж они по солнышку, на печах лежучи. Скотинушка и та радовалась – свежему ветру, что гудит в ушах, когда скачешь по дороге во всю прыть, вкусной сочной травушке, что поднялась на лугах, воле бескрайней, теплу…

Несколько раз приходил в дом бабы Стеши да деда Григория Иван. Заходил, молчал, глядел на Софью. Потом подходил к старикам:

– Баушка, дед, чего по хозяйству сделать надобно? Говорите, не стесняйтесь.

Те и рады, то Иван с дедом плетень покосившийся подправляют, то крышу латают, то по дрова в лес поедут, то в бане печь перекладут. Бабке Иван огород вспахал, бочку под соленья наладил, в погребе крышку новую взамен старой гнилой сколотил. Старики на него не нарадуются, сынком называют.

– Ох, Софья, – завела раз разговор бабка, таская противни с ватрушками из печи, – Что ты нос воротишь от такого парня? Да лучше его и на деревне-то нет, чай! Рукастый, приветливый, а ласковый какой, нас бабусей да дедусей кличет, как родных.

– Бабушка, – покраснела Софья, что подрубала новое полотенчишко, сидя у окна, – Разве ж я ворочу? Я несчастным его не хочу делать.

– Дак ты уже его таким сделала! – воскликнула баба Стеша, – А что, нет? Погляди, какие глаза-то у него, тоска в них залегла, а парень какой хороший, разве ж он того заслужил? А глаза-то у него, как травушка зелёны-зелёны, и волосы пшеничны. Дура ты, девка! Ничо больше не скажу тебе.

Обиделась было Софья на бабу Стешу, весь вечер молчала, а ночь проплакав и поняла, что права она. Никому от неё счастья нет, горе одно. И сестра за неё переживает, и бабке с дедом теперь лишний рот в доме, и Пахома на грех подмывает, и Иван из-за любви безответной своей несчастен. А всему виной она – Софья.

– И отчего меня Господь не приберёт? – воскликнула она в сердцах.

Тут же из темноты раздалось шлёпанье босых ног – баба Стеша, кряхтя, поднялась с постели и поплелась в закуток, где спала Софья.

– Ты чаво это болтаешь, девка? – прикрикнула она на неё, присаживаясь на кровать, – Я ведь давно не сплю, слушаю, как ты носом хлюпаешь, да причитаешь. Не хотела я виду подавать, да не стерпела. Виданное ли это дело, смерти просить да Бога гневить? Чтобы я эдакого больше не слыхала. Даже я, старая, и то смерти не прошу, ибо Един Господь ведает кому и когда туды пора, тебе ли молодой девке смерти просить?

– Не могу я так больше, бабушка, – уткнувшись в подушку, рыдала навзрыд, уже не скрываясь Софья.

– Ну, ну, девка, да ты чего, на меня, небось, обиделась, за слова мои, что я тебе нынче сказала, – погладила её по волосам бабка, – А ты не злись, а прислушайся, да подумай над ними. Говоришь, Ивана не хочешь несчастным делать. А сейчас разве счастлив он? Один, без тебя. Без любви твоей, ласки девичьей. Отчего ты за него не пойдешь? Думаешь, по дому не управишься? Всё ты сумеешь, ты девка – кремень! Я ведь вижу, как ты у нас в избе порядок навела, как всё у тебя ладится. Подумала бы ты, раскинула мыслями-то, как быть и как жить. Мы с дедом старые, помрём, а ты куда? К Пахому в дом? Давай-ка спи, и на меня зла не держи, а утро вечера мудренее, зима не лето, переживём и это…

Уже солнце клониться стало к западу, когда в избу вошёл, озираясь по сторонам, Пахом. Софья была одна, баба с дедом ушли сегодня на празднование к какой-то родне, позвали их то ли на крестины, то ли на родины, а Софьюшка осталась дома. Заслышав шаги, она обернулась, вздрогнула. Баба Стеша с дедом так не ходят, у тех шаг медленный, размеренный, мягкой поступью, а у этого – резкий, чеканный.

– Софья, – услышала она вдруг встревоженный голос Пахома, – Я к тебе со срочным делом. Тут такое…

– Что? – испугалась почему-то Софья его тона, – Что-то стряслось?

– И не знаю, как сказать-то тебе, – замялся Пахом.

– Да говори уже! – девушка поднялась со стула, в волнении прижала руки к груди, – С Устей что-то?

– С Устей, – кивнул Пахом, – Заболела она к обеду, рожать, значится, вздумала. Поначалу-то всё ладно было, а после сделалась она вдруг белая вся, что снег, да будто не в себе, и говорит неладное что-то, на животе у ей пояс какой-то оказался, под рубахой завязанный. Красный такой, из шерстяных ниток связанный. Так она матери моей кричит дуром: «Не дам снимать». А матушка говорит, надо снять эту ерундовину, в ней всё дело. Так вот, я за тобой пришёл, может, ты её уговоришь, а не то плохо дело кончится. Я, конечно, не верю в то, что плохо ей от пояса какого-то, но вам, бабам, виднее, и коль матушка так говорит…

Побледнела Софья, схватила с лавки платок цветастый, накинула на голову, и бросила Пахому:

– Пойдём скорее!

Она сбежала по ступеням крыльца, и поспешила к воротам, за которыми стояла телега Пахома.

Софья не видела, как тот, выйдя на улицу, обернулся воровато по сторонам и довольно хмыкнул в усы. Дом бабы Стеши стоял поодаль, в конце улицы, тихо тут было и малолюдно, а сейчас и вовсе никого. Это-то и нужно было Пахому.

– Садись скорее, поехали, – сказал он на ходу, запрыгивая в телегу, и хлестнул лошадку так, что она помчала с места галопом, и вскоре уже скрылась из виду, за поворотом, оставив на дороге лишь клубы рыжей пыли.

Софья почувствовала неладное, когда поняла, что запахло близкой водой, знать река где-то рядом. Где же они? Не по деревне они едут, да и шума не слышно, ни разговоров людских, ни блеяния и мычания скотины, лишь высокие тени мелькают вдоль дороги.

– Деревья, – поняла Софья, – Лес!

– Пахом, – вскрикнула она, – Куда мы едем?!

Тот лишь захохотал в ответ и сильнее хлестнул лошадь:

– А ты думала, всю жизнь меня будешь за нос водить, да в дураках оставлять? Я уж думал, что после того, как твоё гнездо трухлявое сгорело, ты, как миленькая к нам приползёшь, с нами жить станешь. Так нет же, и тут она выход нашла, к бабке пристроилась, курва.

Пахом обернулся назад и с ненавистью хлестнул Софью хлыстом, что держал в руках. Та вскрикнула, схватилась за лицо, из рассечённой щеки брызнула кровь. Она сняла с головы платок, прижала к ране, сильная боль залила весь разум, в жизни ещё никто не бил её, отец с матерью сроду руки на неё не поднимали, а тут…

– Ах ты, гад проклятый! – закричала она, – Я так и знала, чуяла, чьих рук это дело, это ты поджог устроил!

– Долго же ты до этого доходила, я-то думал, ты умнее! – заржал Пахом, – Конечно я, рассчитывал, что уж тогда-то ты точно согласишься у нас жить, да просчитался.

– Да на что я тебе, поганый? Мало тебе Усти?

– Устя – это Устя, не про неё речь, а на тебя может и плюнул бы уже давно, да теперь это для меня дело принципа, докобенилась ты, девка.

Софья вдруг резко повалилась с телеги в траву, покатилась под невысокий откос, ободралась о торчащие корни деревьев и сучья, вскочила на ноги, бросилась бежать. Да Пахом скоро нагнал её, ударил вновь наотмашь по лицу.

– Ах, ты дрянь, бежать удумала? Да куда ты убежишь, слепая?! – он загоготал так, что эхо прокатилось по лесу.

– Далёко мы уже в лес заехали, – с тоской подумала Софьюшка, – Теперь кричи-не кричи, никто не услышит. Видно, смерть моя пришла. Ну, да и ладно, сама того желала. Да только не такой позорной кончины я хотела…

– Убивать будешь? – подняв лицо на Пахома, спросила она громко и чётко.

Тот заржал:

– Убивать? Ну, вот ещё, руки об тебя марать. Сама сдохнешь, тут в лесу. А вот то, что давно хотел, сделаю, не откажусь.

– Не надо, Пахом, – попятилась назад Софьюшка, – Христом Богом прошу, не надо. Оставь меня тут и уезжай, я никому ничего не расскажу.

– Конечно, не расскажешь. Потому что тут и останешься. Нет тебе обратной дороги.

Он грубо повалил девушку на мох под густыми лапами елей, закрыл ей рот своей ладонью, и рванул платье на её груди. Шумно хлопая крыльями, поднялась в воздух огромная чёрная стая птиц, вспугнутая присутствием человека, и встревоженно крича, метнулась прочь…

Глава 13

Придерживая разорванное на груди платье, опираясь и хватаясь руками за шершавые стволы деревьев, спотыкаясь о старые, переплетённые между собой корни, брела по лесу Софья. Глаза её, всю жизнь бывшие слепыми и только в последний год начавшие различать некие пятна и силуэты вокруг, сейчас вновь ничего не видели, туман застилал их пеленой слёз, что лились потоком. Девушка рыдала без единого всхлипа, без единого причитания, не вздымалась и не сотрясалась от судорожного плача её грудь, она плакала так, как плачут лишь в неизбывном, глубоком горе, таком, когда плачет душа, а не глаза… Она не знала, куда она бредёт, её подкашивающиеся трясущиеся ноги, путающиеся в окровавленном, разодранном подоле платья, сами несли её куда-то, и она безропотно подчинялась им, она не видела и не ведала, что уходит всё дальше и дальше от дороги, в самую чащу леса. Вот уже стало смеркаться, солнце зацепилось верхушками за пики сосен, готовое скатиться с небосвода, уступив место ночному светилу, а здесь, под разлапистыми, старыми елями, сквозь густые кроны вязов и берёз, свет и вовсе не проходил, и было сумрачно и сыро. Древние мхи клочковатыми бородами свисали с ветвей, в сумерках они казались похожими на могучих великанов, затаившихся в ожидании одинокого путника. Где-то поблизости слышалось журчание ручья, но девушка не слышала даже звуков, словно оглушённая. Она не различала ни свет, ни тьму, она всё брела и брела, пока обессиленная не упала ничком на влажную траву.

***

– Девонька, ты откуда тут? Что с тобой?

Софья приоткрыла глаза, но в них по-прежнему была темнота, без ставших уже привычными светлых пятен и очертаний. Кто-то тряс её за плечо твёрдой и сильной рукой. Она попыталась перевернуться на спину, и застонала от боли, пронзившей низ живота.

– Миленькая, да кто ж тебя так? – вновь услышала она испуганный, мягкий мужской голос, – Ты ранена?

Девушка почувствовала, как мужчина осторожно пощупал её руки, ноги и живот.

– Ты не серчай, я тебя осмотрю, дочка, да я старик уж, ты не стесняйся, я ничего… Я только посмотрю, где рана-то у тебя, я помочь тебе хочу. Звери что ли напали на тебя?

Он заглянул в глаза Софье и оторопел – девушка-то слепая!

– Так вот оно что, – прошептал он.

Тем временем, не найдя никаких повреждений на её теле, окромя рассечённой щеки и опухшего лица, он ахнул, всё поняв.

– Так вот какой тут зверь, – вновь тихо прошептал он одними губами, – Ах, ты ж гадёныш проклятый, так над убогой наиздеваться.

А вслух добавил:

– Давай-ка, дочка, поднимайся, ко мне пойдём. Я тут рядышком живу. Ты маненько до избы-то моей не дошла. Ты, стало быть, ночь тут ночевала?

– Ночевала, – ответил он сам себе, – Вон вся горишь. Лихорадка у тебя. Немудрено, ночи-то ещё холодные, не летние, а тут ручей рядом, влага стоит. Ну, идём, идём, дочка, хватайся за меня. Вот так, идём, ступай ножками-то. Тут недалече.

Софья послушно поднялась на ноги, и, ухватившись за деда, поковыляла за ним.

– Как зовут-то тебя, дочка? – спросил он дорогой.

Но Софья молчала, голова её раскачивалась на шее, как у тряпичной куклы, болтаясь из стороны в сторону.

– Ты откуда будешь, милая ты моя?

Но девушка продолжала молчать и брела, как послушная овечка, следом, держась под руку.

– Уж не глухонемая ли она ещё ко всему? – подумал старик, – Вот же ж, бедное ты дитя.

Они действительно прошли совсем немного, как впереди открылась аккуратная круглая поляна и на ней показалась невысокая, приземистая избушка, крыша которой поросла мхом, а окна расположились над самой землёй. Из трубы шёл лёгкий дымок, видно было, что печь недавно топили. Вкруг избы торчал частокол, на котором висел полосатый самотканый половик да жарился чугунок, перевёрнутый кверху дном.

– Вот и добрались, дочка. Ты голову приклони-ка маненько, тут притолока низкая.

Софья послушно, как ребёнок, наклонилась, и они вошли в избу. Внутри было тепло и уютно, пахло хлебом, травами и ржаным солодом.

– На-ко тебе, дочка платок, от старухи моей остался, накинь пока на плечи, прикройся. А я покамест на стол накрою. Поесть тебе надобно.

Он проворно вытащил из печи чугунок с кашей, наложил в миску, взял деревянную ложку и вложил её в руку Софьи.

– Ешь, милая, надо. Хоть через силу.

Девушка послушно съела несколько ложек, после отодвинула миску.

– Теперь отвар вот пей, это лихоманку прогонит.

После того, как Софья выпила горький, тягучий отвар, старик отвёл её в запечье.

– Я вот тут лоханку приготовил с тёплой водой, ты помойся пока, а я из старухиного платья поищу чего, глядишь, и найду тебе одёжку, вы с моёй-то старухой одного росту.

Спустя несколько минут он окликнул Софью.

– Девонька, я платье-то вот рядом положил, у самой занавески, я покамест выйду из избы, ты мойся и не стесняйся. Тут никого нет.

Старик вышел из избы и присел на крыльцо, залитое тёплым майским солнцем, подпёр рукой подбородок и задумался:

– Что за девка? Откель она тут? Кто с ней такое сотворил? В себе ли она?

Множество вопросов роилось в его голове, и ни на один не было у него ответа.

– Что делать с ней? Да что делать, у себя покамест оставлю, куда ж её такую отпустишь? А там, авось, проведаю, кто и что. В деревни ближайшие наведаюсь, разузнаю. Должны ведь искать где-то эту девицу. А может и одинокая она… Да нет, не могла ведь такая убогая одна жить. Вон она несчастная какая, ах ты ж…

Старик сидел и размышлял надо всем этим. Солнечные лучики играли в его окладистой, густой, белоснежной бороде, голубые, как васильки, глаза глядели просто и добро, на вид было ему лет семьдесят, может чуть больше. Одет он был в светлую льняную рубаху и зелёные штаны, на ногах были онучи, подвязанные лыковыми оборами и лапти. Вид его был благообразен и светел. Хороший это был человек, с большим и добрым сердцем, это понятно было по одному лишь взгляду на него. Он вздохнул тяжело, покачал головой и побрёл обратно в дом.

Софья уже стояла у занавески, переодетая в старенькое, но ладное старухино платье, принадлежавшее покойной его жене, которой не стало лет пять назад.

– Вот и ладно, – обрадовался старик, – Вот и молодец! А теперь давай-ка, я тебя в постель уложу, у меня перина-то лечебная, травами душистыми набита, ты ляжешь и сразу уснёшь, а сны-то каке тебе будут сниться, девка, у-у-у, самые сладкие. Ты спи и ни об чём не думай. Всё, что было, всё прошло, быльём поросло. Всё будет хорошо. Я тебя в обиду не дам. Меня дедом Матвеем зовут.

Девушка вновь ответила молчанием, и старик, даже не знавший, слышит ли она его, понимает ли, взял её под локоть и повёл к постели. Он укрыл её пёстрым лоскутным одеялом и присел рядом на лавку. Вскоре Софью сморил сон.

– Вот и ладно, – кивнул старик, – Отвар подействовал, спи теперь и забывай всё плохое, что случилось.

Он перекрестил девушку, сам перекрестился на тёмные от времени образа в углу, и вышел из избы, прикрыв дверь.

Глава 14

Тяжело рожала Устинья, хоть и помогала ей, как могла, повитуха бабка Фиса, и уговаривала, и кричала, что задушит она ребёночка, коли не станет слушаться её, но Устя была, как безумная. От невыносимой боли металась она по полку, застеленному чистыми простынями, и звала Софьюшку. Да не слышала та, и прийти на помощь ей не могла.

Когда узнала Устя новость, что сестра её старшая, Софья, пропала, так и сделалось ей плохо, и в тот же миг и потянуло живот, и хлынули на пол воды. Свекровь тут же отправила дочь свою, Гликерью, за бабкой Фисой, что повитухой в деревне была, а сама повела Устинью в баню. Скорёхонько подоспела бабка, и свекровь, бросив через плечо: «Всё нужное приготовила, я в дом пойду, начто я вам», посеменила по тропке от бани к дому. Повитуха только поглядела изумлённо ей вослед, да покачала головою.

А свекровь свою думу думала, спеша убежать от бани поскорее – по задумке её не должна была Устя нынче из бани выйти, а должна она была помереть родами, потому как побаловался Пахом и хватит. Она уж ему давно невесту богатую приглядела, а он своё заладил – Устя да Устя, ну просто замучил её с этой девкой нищей, вот и пришлось ей присуху на неё сделать, чтобы полюбила она сыночка её Пахомушку, да согласилась замуж за него пойти. Да видела мать, что натешился уже с жёнкой сынок её, сам уж понял, что не пара она ему. А вот Настасья, дочь кожевенника, та бы ему, ох, как подошла – статна и румяна, бедром широка, здорова, а уж богата-то как! Папка ейный первый в округе кожевенник, все к нему едут за товаром. Хорошо бы жил Пахом с такой женой, как у Христа за пазухой. А после можно и Гликерью за Макара взамуж отдать. Пора уж.

– Ну ладно, сначала разберёмся с этой Устей, а там и дальше порешим, как быть, – думала поганая баба, взбираясь на крыльцо, – А вот в бане мне быть сейчас незачем, ещё чего доброго скажут, что я эту дуру уморила, пущай сами там с повитухой разбираются. А уж великую скорбь я после изобразить сумею, громче всех стану на похоронах рыдать.

И довольно рассмеявшись, она захлопнула дверь в избу, и крикнула в комнаты:

– Гликерья! Ставь-ка самовар, чаю попьём!

***

– Дочка, что это у тебя на животе? – бабка Фиса потянула за красный шерстяной поясок, туго обвитый вокруг Устиного живота.

– Бабушка, не трожь, – простонала Устя, еле выдавив из себя слова, – Это так надо.

– Ладно-ладно, девка, ты не беспокойсь только, надоть так надоть, пущай будет, ты давай старайся, время-то идёт, робёночку тоже там тяжело.

– Да стараюсь я, бабушка, стараюсь!…

Повитуха обтёрла лоб девушки, покрытый испариной, мягкой, смоченной в воде, ветошкой и погладила её по волосам.

– Ох, ты ж милая моя, – подумала она про себя, – Как же ж нужна рядом родная душа в такое время – а тут ни мамки, ни бабки, ни сестры нет. Свекруха и та змеища, сбёгла прочь. Да и лучше тактоть, нечего ентой ведьме тут сновать, без её управимся.

– Давай-ка, Устюшка, старайся!

– Да стараюсь я, бабушка, стараюсь…

– Бабушка?

– Ась?

– Где же Софьюшка моя может быть?

– Ох, девка, не о том ты сейчас думашь.

– Скажи, бабушка.

– Откудоть ж мне знать, милая? Да найдётся она, не переживай, можа в лесу заплутала.

– Зачем ей в лес идти одной? Ведь она же незрячая, – Устя металась по полку, то кусая свою косу, то сжимая до побелевших костяшек простыню между пальцами.

– Да вдруг вздумалось?

– Не пошла бы она одна. Нечисто тут что-то, бабушка, чует моё сердце. Где ж искать-то её?

– Ты своё дело делай, а о том не думай! Ведь муж твой и все деревенские её ищут уже с утра, глядишь, и найдут скоро, вот как раз, как родишь ты.

Но слова бабки Фисы не успокоили Устю, неясное чувство тревоги и догадок мучило её сердце, и без того израненное за тот год, что жила она в чужом дому на унижениях да притычках.

К вечеру, когда уже опустилось за лес солнце и повеяло прохладой, во двор вошёл Пахом.

– Ну что, сынок, – выскочила навстречу ему на крыльцо мать, – Нашли её?

– Нет, матушка, не нашли, – отвернулся он, – Да, небось, сгинула уж где-нибудь в болоте, забрела в топи да утопла там. И чего она в лес потащилась?

– Да и Бог с нею, – махнула мать рукой, – Поискали и будя, дело своё сделали. Она сама себе хозяйка. Да вот новость-то у нас – жена твоя рожает.

– Как рожает? Уже?

– Что – уже? Уж давно ей пора, – поморщилась мать, – Так что жди, скоро родит, чай. С утра уж в баню ушли с бабкой Фисой.

– А мне что делать?

– Что-что? Ждать. Чего ты ещё можешь сделать? Родить за неё что ли? Ступай ужинать, сейчас на стол соберу.

Пахом постоял ещё у ворот, помялся, глядя на мать телячьими глазами, а после пошёл в избу, умываться.

***

– Давай, давай, девка, тужься, ещё малость осталось! – торопила повитуха Устинью.

Вся взмокшая от испарений горячей воды в тазах, от боли, от страданий и душевной скорби, Устинья тужилась изо всех сил, она уже не ощущала своих рук, ноги её онемели, она давно потеряла счёт времени в этой баньке с маленьким оконцем позади её головы, что занавешено было тряпицей. В глазах плыли цветные радужные пятна, и в какой-то момент Усте показалось, что она уже умерла, так вдруг ей стало хорошо, и вся боль и голос бабки Фисы ушли куда-то далёко-далёко, сделались почти неслышными, как сквозь пелену донёсся до неё звонкий, младенческий плач.

– Устя, Устюшка, молодец, доченька у тебя! Погляди-ка, какая красавица, да толстенькая, гоженькая!

– Бабушка, – улыбнулась Устя, – Софья нашлась.

– Как нашлась? – не поняла старуха, застыв с младенцем в руках.

– Да вон же она стоит в углу, улыбается. Погляди, сестрица, дочка у меня родилась, я её Натальей назову, в честь нашей маменьки.

Бабка Фиса мелко перекрестилась и с испугом глянула в тёмный угол, куда не доставало пламя лучины.

– Ты чего болтаешь, девка? Какая ещё Софья? Нетути там никого, – обомлела бабка, – Давай-ка дитя к груди приложим, пусть молочка материнского испробует.

Но Устя уже не ответила ей, запрокинув голову, она лежала на мокрых, окровавленных простынях, прикрыв веки.

– Ну-ка, ну-ка, Устюшка, ты чего удумала? – всполошилась повитуха, – Ах, ты ж, Господи, и помочь-то некому, что за семейство!

Она быстро уложила младенца в приготовленную заранее большую плетёную корзину, открыла свою сумку, с которой ходила к роженицам, и, достав из неё какую-то склянку, кинулась к Усте.

Уже поднялась над деревней круглая полная луна, когда дверь бани отворилась и из неё показалась измученная и уставшая бабка Фиса. Она присела на порог, прислонилась к косяку и утёрла лицо уголком своего платка, подставляя с наслаждением руки навстречу свежему дуновению ночного ветра.

– Что там с моей сношенькой? – подскочила к повитухе Устиньина свекровка, позади неё, за её спиной топтался Пахом, – Всё плохо, да?

Голос её дрожал от притворных слёз.

Бабка Фиса отняла от лица руки, уставилась на поганку, словно недоумевая, кто тут вообще рядом с ней в этом ночном вишнёвом саду, а затем, сдерживаясь, чтобы не сказать то, что думает, лишь только коротко и строго ответила, как отрезала:

– С чего это? Господь милостив. Всё хорошо. Внучка у вас родилась.

Свекровь побледнела, изменилась в лице, отшатнулась и уставилась на старуху. А та, довольно улыбнувшись, поднялась на ноги, и, отодвинув бабу в сторону, кивнула Пахому:

– Что, папаша, стоишь, как истукан? Ступай. На дочь свою погляди.

И, пропустив его мимо себя, строго глянула ему в спину.

– Вот же ж ведьма старая, – пробормотала свекровка, – Знает своё дело, паскуда, выходила-таки эту дуру Устьку.

И, нацепив на лицо благообразную улыбку, она поспешила в баню и радостно заголосила:

– Внучка! Внучка у нас народилася!

Глава 15

Вот и лето наступило жаркое. Заколосились, зацвели луга русские, белыми облаками кашки да ромашек покрылись, зазеленели рощи берёзовые, раскинулась синь небесная. Далёко нынче слыхать колокола на заутрене, как станет, бывало, дьячок звонить, взобравшись на колокольню, так и полетит, поплывёт звон над землёй, тревожа душу, радуя сердце, покрывая невидимыми сильными крыльями всю Русь-матушку. Заалели яркими каплями ягоды земляники в густой траве, заголубели колокольчики полевые, вылетели на работу пчёлки-труженицы. Деревенский народ весь в делах теперь, в заботах. Долго разговоры о Софье не смолкали на устах у людей, всё судили да рядили они, куда могла пропасть девка. Бабы у колодца судачили, мужики в поле балакали, а всё одно – к общему мненью не пришли, и толку от разговоров тех не было, так болтовнёй пустою всё и осталось, Софью же не нашли. Одни говорили, что нарочно она в топи пошла, с горя, оттого, что была ущербною и одинокою, да и утопла там, другие считали, что пошла она по травы в лес и ненароком заблудилась, ушла далеко от деревни, третьи и вовсе выдумывали, будто сбежала Софья с заезжим цыганом, который де польстился на её красоту и с собою позвал, как раз табор недавно стоял за три села отсюдова… Одним словом, что только не болтали. Да время своё берёт, мало-помалу забываться стало. У кажного, известно своё дело, свои заботы, свои печали да радости.

Один Иван ходил сам не свой. Думы тяжкие думал. Залегли у него на лбу две глубоких борозды. Бывало, собирался он и уходил в лес, до самой ночи всё бродил, каждый куст, каждый овражек по сто раз обходил, осматривал – всё искал милую свою. Да только нигде и следа её не было. Мать Иванова на сына с беспокойством посматривала, по пятам за ним ходила, всё боялась, как бы он руки на себя не наложил. Иван в сарай – и она за ним, он в поле – и она следом, он к соседям – и мать поспешает.

– Да что ты ходишь за мной? – не выдержал он раз, выругался.

– Да я ничего, – опустила матушка глаза, – Я так.

– Нечего за мною следить, ничего со мной не сделается, – сказал, как отрезал.

А матери всё тяжко на сердце-то, вот и решилась она как-то, думая свои думы тяжкие к ворожее одной сходить, жила та недалёко, через пару деревень отседова. Молодая вовсе девка, сказывали про неё люди, а такое говорит, что дрожь берёт – всё видит, всё знает! Ну, задумано, сделано. Собрала корзину гостинцев, да и пошла в дорогу.

Встретила её ворожея ласково, приняла хорошо, и вот какие слова сказала:

– Жива та, которую сын твой ищет. Только сокрыта она от глаз людских. Кто-то сделал так нарочно.

– Нешто и вправду цыган её выкрал? – ахнула мать Ивана.

– Нет, – покачала ворожея головой, – Живёт она сейчас хорошо, любят её там, берегут. И место это я бы могла тебе даже сказать, да не скажу.

– А почему? – опешила женщина.

– Незачем это покамест. Не срок ещё, – только и ответила ворожея, – Погодите. Придёт время и всё откроется. А виноват в её пропаже человек злой, чёрный человек. Примета у него есть – шрам над левой бровью.

Задумалась мать Ивана, что за человек такой, со шрамом… Перебрала в голове всех, кого знала, никто не подходит под описание.

– Да и ладно, – думает, а вслух спрашивает, – Так, следовательно, не стоит искать её? Коли хорошо ей там? А то, поди, помощь нужна девке?

– Не надо пока лезть никуда. Всему свой срок, – снова повторила ворожея, блеснув голубыми глазами.

– Что же мне с сыном-то делать? Нешто всю жизнь он станет сохнуть и ждать ту, которой и нет теперь?

– Всю жизнь не станет. Не переживай о том. Женится твой сын. По любви женится. И внуки у тебя будут. А теперь ступай. Хватит вопросов.

Довольная вышла Иванова мать от девки-ворожейки, добрый она ответ ей дала, всё хорошо будет с её сыном. Значит нужно только время, пущай перегорюет своё горе, отпустит его, тогда и дальше можно жить.

– Не стану больше за ним ходить по пятам, караулить, – решила мать, успокоившись, – А за Софью боязно, конечно, да ведь ворожея велит не искать, не лезть, само, бает, всё сложится, когда срок придёт. Значит надо ждать. Тем паче всё у ей хорошо…

***

Меж тем в домике на лесной поляне жизнь текла своим чередом. Дед Матвей привыкал к тому, что поселилась теперь в его затерянной в густом лесу избёнке, молодая красивая девушка со слепыми глазами, отчего-то прикипел он к ней с первых же дней всей душой, а уж пока выхаживал её в то время, что лежала она в горячке, и вовсе, как родная внучка сделалась она для него. Вот только ни слова не сказала она с тех пор, как нашёл он её в лесу, так и молчала всё. Две недели провёл он возле её постели, обтирал горячий лоб и руки, поил тёплыми отварами из липы, малины да черноплодной рябины, замирал, слушал дыхание – дышит ли, и выдыхал вместе с ней – дышит.

Оно, вишь как было-то, детей у них с женой не случилось, то ли за дар её не дал им Бог ребятишек, то ли застудилась она крепко в ту осень, когда уходили они из родной деревни, как воры, бежали под покровом темноты. А всё из-за чего? За правду ведь пострадали. Жена его, Епифания, смолоду уже ведала, да только людям не сказывала. До поры до времени. А в один день и случилось такое, что увидела она беду в видении своём— нападение будет на деревню, люди-то у них богато жили, зажиточно, вот и прознали про то лихие люди, разбойники, и решили ночью, когда спят все жители мирно и не ждут плохого, напасть, да и поубивать всех, а добро вывезти. Ну, и не смогла Епифания о таком смолчать, они тогда с ней только-только поженились. Матвей испугался даже, а ну как приблазнилось ей всё, стоит ли людям говорить такое – станешь потом посмешищем? Да только Епифания не послушала его, рассказала ж таки всем, предупредить хотела. Посмеялся народ над нею, как и чуял Матвей. А когда через два дня случилась беда и перерезали разбойники полдеревни, тогда-то и заперли их с Матвеем в своём доме, и подожгли избу снаружи. Кричали люди, что это она, ведьма, ту беду и накликала на родную деревню, как с ума посходили, а они и вправду посходили, да и кто б не сошёл после такого… Столько крови было, столько крови…

Да Епифания не зря ведающей была, сумела она всё-ж таки выход найти через крышу, и морок на людей навести, чтобы те на них с Матвеем смотрели, да не видели, так-то… Долго они бежали. После шли тоже долго. Ночевали в лесу, к людям выходили только за едой, да одёжу попросить, странниками представлялись. А деревенские так и думали, что они в огне сгинули, на том и успокоились. А Матвей с Епифанией дошли, однажды до этих лесов, да так тут и остались. Поначалу землянку сделали, а после и избу подняли. Тихо жили, мирно, к людям редко выходили, своим хозяйством существовали. Иногда путники и охотники забредали, так и узнавали они, что в мире сейчас делается. И жизнь прошла. Дед Матвей, сидевший на ступенях крыльца, удивлённо огляделся кругом, словно не понимая, как он попал сюда. И когда она прошла эта жизнь? Епифания тихо ушла, во сне, похоронил он её недалеко от дома, в лесу, каждый день на могилку приходил. Садился рядом на сооруженную им скамеечку, и сидел, говорил с супружницей своей подолгу, как с живой… После её смерти жил несколько лет один, смерти ждал. Чего уж греха таить, просил Бога о том, чтобы скорее пришла Костлявая. И вдруг эта девушка в лесу… Кто она? Откуда? Что привело её сюда? Кто причинил ей такое горе? Ничего, он её на ноги поставит, чего бы ему это не стоило.

Глава 16

В один из дней дед Матвей, исправно ухаживающий за Софьей и выкармливающий её с ложечки, что птица своих малых птенцов, собрался на болота за одному ему ведомыми травами да ягодами, погладив по спине своего кота, да наказав ему как следует сторожить их «внученьку», как он называл свою гостью, что по-прежнему продолжала молчать и никак не реагировала на его беседы и расспросы, лишь молча глядела невидящим взглядом в потолок. Нашарив на полатях большую плетёную корзину, дед Матвей коротко свистнул, подозвав мелкую, непонятного, пёстрого окраса собачонку с куцым хвостишкой:

– Тюря, айда со мной!

Собачка завертелась юлой под дедовыми ногами, закрутила хвостом, что есть мочи, громко повизгивая.

– Ну-ну, тихо-тихо, чего расшумелась? Гляди мне, ящерок не забижай, а то знаю я тебя, сейчас снова шугать их примешься да ловить.

Дед Матвей обернулся к кровати, на которой лежала Софья, покашлял смущённо, помял в руках картуз:

– Ты это, внученька, побудь покамест тут без меня, мне в Гнилой угол сходить надоть, травок кой-каких набрать бы. А я тебя-то вот не одну, на Афанасья оставляю.

Дед махнул рукой на кота, что улёгся возле Софьиного бока и уже начал подрёмывать, пригревшись.

– Фанасий- то за тобой приглядит, так что не скучай.

Дед Матвей надел картуз на голову, взял корзину и вышел из избы.

Ходил он долго, и воротился домой только к вечеру, когда уже стало смеркаться и тучи комарья закружились на болоте.

– Совсем заели проклятущие, – поднимаясь в избу по ступеням, ворчал дед Матвей, неся в руках полную корзину грибов да кореньев, и почёсывая искусанную шею, – Нешто настой мой супротив них спортился? Всегда помогал. Намажешься – и не одна тварь не подлетала. А тут…

Он замер на пороге, не договорив, и уставился на середину избы. Там, возле стола, стояла Софья и хлопотала, раскладывая миски да ложки.

– Бат-тюшки, внученька, – обомлел дед, – Встала? Полегшало, знать, тебе? Вот, и слава Богу, вот и слава Богу!

Софья вдруг выронила на пол деревянную ложку, и та с глухим стуком ударилась о доски, и укатилась под лавку.

– Так ты слышишь, доченька? – ахнул дед Матвей и перекрестился, – А я-то думал, ты не слышишь меня, что я тут старый дурак бормочу хожу, я уж думал – сам с собой баю. А она слышит!

Дед Матвей наспех сунул корзину в угол и поспешил к Софьюшке. Дойдя до неё, он взял девушку за плечи, развернул к себе, и внимательно вгляделся в глаза – нет, не видит она его, но ничего, ничего, хоть слышит – и то какая радость уже ему!

– Спасибо тебе за всё, дедушка, – неожиданно промолвила вдруг девушка.

Дед Матвей вытаращил глаза и задохнулся, схватившись за грудь, там, где было сердце:

– Так ты говорящая, девка?! Это что же делается? Фанасий, Тюря, бегите сюда, глядите-ко чего творится, радость-то у нас какая! Внучка моя заговорила!

Простосердечный, светлый старик смеялся и плакал одновременно, радуясь новости, слёзы капали из голубых его глазонек, и, стекая по бороздкам глубоких морщин, терялись в седой бороде. В порыве чувств он обнял Софью и прижал её к себе, целуя в щёчки, и вглядываясь в её лицо.

– Умница ты моя! Заговорила! Вот и славное дело, вот и будем жить да поживать теперь! Как звать-то тебя, внучка?

– Софья, дедушка.

– Имя-то какое славное, – похвалил дед, – А меня уж знаешь, дедом Матвеем величают.

– Ага, знаю, деда, у тебя тоже имя красивое.

– Дедушка, – заговорила, наконец, Софья, когда добрый старик чуть успокоился, – Спасибо тебе за всё, за ласку твою, за заботу, так за мной маменька с тятенькой покойные ходили. Дай Бог тебе здоровья на долгие годы за всё, что ты для меня сделал, как дитя выходил.

– Дак ты сирота, внученька? Что же, вовсе никого у тебя нетути?

– Есть, дедушка, сестра младшая, она замужем. А я одна жила в тятином дому. Только дом сгорел, а меня добрые старички приютили, а потом…

– Что же сестрица? Али не позвала тебя с собою?

Софья отвернулась, замолчала.

– Звала, деда, да я сама не пошла…

– М-м-м, – закачал головою дед Матвей, – Понимаю, понимаю, ну да Бог с имя. Ты вот что, дочка, коли не хочешь назад-то возвращаться, так оставайся со мною жить покамест, а там видно будет. Ну, а коли хочешь к своим, так я тебя на русь выведу. Сама-то ты дорогу не найдёшь. Дом наш хитро стоит. Это ещё жена моя покойная так задумала, чтобы никто непрошенный к нам не приходил, она у меня ведающая была…

Дед Матвей замолчал, задумался.

– Я с тобой, деда, останусь, коли не прогонишь, – тихо ответила Софьюшка.

– Да куда ж мне тебя гнать, девонька? – обрадовался старик, – Я только рад! Всё веселее вдвоём-то! И вон, Апанасий да Тюря с нами.

Софья улыбнулась:

– Этих-то проказников я знаю. Лекари мои. Пока ты из избы уходил, они всё со мной водились, грели да ласкались. И им спасибо за всё.

Софья присела на лавку и тут же Тюря закрутилась у её ног, а Афанасий прыгнул на колени и замурлыкал, она почесала обоих за ушами, улыбнулась, но тут же улыбка сошла с её лица и она вздохнула.

– Не печалься, внучка, – взял её за руку дед Матвей, от глаз которого ничего не укрылось, – Всё наладится, всё будет так, как Богом задумано. А ты чего это там, никак обед сготовила?

– Сготовила, дедушка, – кивнула Софья, – Я у тебя в запечье мешок нашла с картошкой, а на стене вязанка лука висела, соль вот на столе…

– Всё-то нашла! – подивился дед, – Как же ты с ножом-то управилась? Почистила всё?

– А я, деда, умею, я потихоньку. По дому-то я ведь тоже сама управлялась.

– И то верно, – согласился дед, – Дак, коли, давай вечерять? Да спину мне намажь-ко вот этим настоем, всего закусали проклятые.

– Комары что ли?

– Они самые, злыдни болотные, кровопийцы эдаке, – дед, кряхтя, снял рубаху, обнажив жилистое тело и повернулся к Софье спиной, – Натри-ко, доча, я сам не достану, а страсть как зудит промеж лопаток, терпенью нет.

– Этим, деда? – Софья, засмеявшись, взяла в руки скляночку со стола.

– Ентим самым, да, три посильней. Вот, хорошо, вот спасибо-то тебе, а теперича давай вечерять. Давненько мне никто обеда не готовил, с тех пор, почитай, как старухи моёй не стало. До чего ж любо-то.

Дед, довольно улыбаясь, сел за стол, и пододвинул к себе глубокую миску с дымящейся картошкой.

Так и зажили Софья с дедом в ладу. У деда-то Матвея пасека своя была в три улья, да хозяйство мало-мальское – курочки, коза, огородик небольшой. Потихоньку Софьюшка освоилась у деда, запомнила что, где лежит, дедушка всё ей показал, везде поводил. Стали они с ним и по грибы в лес от избы отходить, по ягоды. Дед не нарадуется на внученьку свою, и Софья оттаивать начала сердцем. Доброе-то слово, известное дело, и кошке приятно, а дед Матвей человеком светлым был, приветливым. Пролетело ещё несколько недель, как однажды заметил дед, что запечалилась Софья, ходит, как в воду опущенная.

– Что такое с девкой? – задумался он, – Чего это она закручинилась? Только, было, всё наладилось, заговорила, поправилась, горе своё забывать стала…

Тут он ахнул и поднёс руку ко рту.

– Да, поди, тяжёлая она?…

Глава 17

В тот день, когда Софья окончательно поняла, что не ошиблась, всё было, как обычно. Дед Матвей возился в хлеву, Тюря вычёсывала блох, сидя на крыльце, Афанасий грелся тут же рядом, развалившись под жарким летним солнышком, а сама она хлопотала по дому. Софья резала капусту на щи, сидя за широким деревянным столом, а мысли её бродили далеко отсюда и были такими тяжёлыми, что и троим не поднять бы их. Словно каменную глыбу взвалили ей на плечи, и не было мочи держать её, так и хотелось поддаться, перестать бороться и упасть ничком, чтобы придавила она тебя окончательно, и не страдать больше, не мучиться.

– За что же мне это всё? – беззвучно шептала она, – Не могу больше, не могу.

В избу вошёл дед Матвей.

– Ты чего там бормочешь? Молишься что ли, внуча? – спросил он, прислушавшись.

Софья вздрогнула, она и не заметила его прихода, настолько погрузилась в свои мысли.

– Нет, дедушка, я так…

– Обед варишь?

– Варю.

– Чем потчевать нынче станешь, умница ты моя?

– Щами, дедушка.

– Вот и славно, – дед Матвей подсел поближе, заглянул Софье в глаза:

– Ты не захворала ли, Софьюшка? Что-то ты сама не своя сделалась.

– Всё хорошо, дедушка.

Дед Матвей покачал головой, вздохнул:

– Ну, я пойду, поработаю ещё, пока обед не сготовился…

Прошло несколько дней, видел дед, что неладное творится с девкой, суровая она стала, сама не своя, губы сжаты в линию, словно не живой человек вовсе, а каменное изваяние сидит в избе. Бледная, что луна в зимнюю ночь, а дотронешься до лба – пылает огнём, того гляди ладонь обожжёт. Дед Матвей уж и так и эдак подступался, всё одно – отвечает девка, что всё хорошо, а то вовсе отмалчивается. Что с ней делать станешь?

– Может тоскует по кому? – думал он.

– Внуча, ты скучаешь может со мною, старым? Ты скажи, я тебя сведу в деревню твою, – говорил он Софье.

– Нет, дедушка, не хочу я туда, нет там ни хаты моей родной, никого, кто ждал бы.

– Да как же, – развёл руками дед – А сестрица твоя? Уж она-то, чай, ждёт? Небось, и в живых тебя не чает видеть. А парень тот, про которого ты мне сказывала? Погоди-ко, как его?… Иван, точно!

– Да что Иван, деда? Он хороший такой, ему жить надо и жизни радоваться. А не со мной уродиной возиться. Да и думают они все, наверняка, что и в живых меня нет давно.

– Да ты что такое говоришь-то, внученька? Да какой же ты урод?

– А кто же я? Кто?! – воскликнула вдруг Софья так, что дед опешил и замер в растерянности, сжав в руках свой картуз, – Зачем вот ты, деда, со мной возишься? На что всё это? Всем я только в тягость!

– Да какая же тягость, внуча, – пробормотал, едва не плача, добрый старик, – Я с тобой только и ожил. После смерти моёй старухи мне и радости-то не было. А ты мне счастье в дом принесла.

Но Софья подскочила с лавки и опрометью кинулась прочь из избы. С размаху она налетела на дверной косяк и тут же из рассечённого лба брызнула кровь.

– Внуча! – всплеснул руками дед Матвей, – Да куда ж ты, милая?

Но девушка уже выбежала на крыльцо.

Дед Матвей кинулся, было, за ней. Однако осёкся. Присел на лавку, погладил по спинке Тюрю, что взволнованно подскочила к нему, поставив передние лапки ему на колени, вглядываясь с тревогой в глаза хозяина:

– Ничего, ничего, Тюря, всё наладится. Всё пройдёт.

Спустя время Софья вернулась в дом, лицо её уже было умыто, и кровь из раны на лбу не текла. Она молча подошла к столу и принялась накрывать на ужин.

– Идём вечерять, деда.

– Иду-иду, милая.

Дед Матвей пристально поглядел на неё, не к добру она так притихла, следить надо за девкой.

Той же ночью, когда всё кругом стихло и даже филин, по прозвищу Стёпка, не ухал, как обычно из чащи, в избе тихо скрипнула дверь и невысокая фигура в белом длинном одеянии скользнула наружу. Ночь была тёмная, безлунная. Небо заволокло тучами, и воздух был горячим, душным. Собиралась гроза. Где-то вдали рокотал уже гром и время от времени вспыхивали на горизонте неяркие жёлтые всполохи молний. Фигура в белом, бесшумно ступая по траве босыми ногами, прошла к сараю, пошарила там в углу, где рос высокий куст чертополоха и лопух, вытащила что-то из-под широкого, покрытого пушком, листа и двинулась дальше. Вот и двор закончился, а фигура продолжила идти дальше. Наконец, дойдя до высокого раскидистого тополя, она остановилась, ощупала пальцами ствол, припала к нему лбом, постояла, словно собирая всю волю в кулак, а затем, решительно взмахнула головой, отбросив назад растрепавшуюся косу, пригладила волосы. Задумалась на миг. Развязала ленту и переплела косу заново, уложила на плечо, будто прихорашивая себя к чему-то важному, а затем подняла с земли верёвку, что лежала припрятанная до поры в лопухах, и, нащупав нижнюю толстую ветку, перекинула с нескольких попыток верёвку через неё. Убедившись, что та держится крепко, она связала второй узел и продела петлю сквозь голову, словно драгоценное ожерелье, спасительный круг, который скоро избавит её от всех мучений. Раз и навсегда. Протяжно и глухо завыл вдруг в лесу волк в полной ночной тишине, и тут же смолк. Вновь пророкотал уже ближе гром, прокатился по небу, зашелестел макушками деревьев. Софья постояла миг, замерев, а потом вдруг резко поджала под себя ноги. Раздался хруст, ветка затрещала, но выдержала, и тело девушки, дёрнувшись, обмякло и свесилось набок, почти присев на землю.

И в тот же миг, из-за кустов выбежал дед Матвей в одном исподнем, одним движением (и откуда только взялась сила, недаром говорят, что в такие минуты человек может многое) он рванул верёвку и та с треском порвалась. Подхватив Софью на руки, он опустил её на траву, сорвал с шеи петлю, что врезалась уже глубоко, оставив багровый тёмный след на белой коже, принялся хлестать девушку по щекам, припал к её груди, пытаясь уловить дыхание, принялся растирать руки и ноги, быстрыми резкими движениями раз за разом стал давить на грудь, туда, куда давила однажды его старуха одному бездыханному уже охотнику, упавшему с высоты дерева, которого притащили к ним в избу товарищи.

– В этом месте душа у человека живёт, – объяснила она после мужу, когда охотник уже очухался.

Ещё два дня лечила она его своими отварами и ведь вернула же к жизни. Из их избы ушёл он своими ногами. После не раз приходил, приносил гостинцы, проведывал стариков.

Дед Матвей сейчас повторял всё то же, что делала его жена, приговаривая:

– Дура ж ты, дура, что ты натворила! Ах, ты непутёвая!

Тюря скакала рядом, визжала тоненько и лизала Софьюшкино лицо.

Внезапно девушка сделала глубокий вздох, закашлялась до тошноты, застонала.

– Жива! Жива, дурёха! – дед Матвей обнял девушку и, не поднимаясь с земли, прижал к себе, – Дыши давай, дыши!

– Я жить не хочу, деда, пусти меня! Зачем ты меня спас? На что? Не хочу!

– Я тебе покажу не хочу, я тебе устрою, ах, ты поганка такая, да я не погляжу, что ты не видишь, я тебя хворостиной-то отхлестаю так, что вся дурь из башки вылетит! Ишь, чего удумала! Грех-то какой! В петлю лезть, к чёрту в лапы! Дурья твоя голова! Тебе жить да жить, молодая, красивая!

– Ничего ты не знаешь, деда! Тяжёлая я! – выкрикнула ему в лицо Софья, отбиваясь и пытаясь вырваться из крепких рук деда, но тот держал её, не выпуская.

– Дак ты двойной грех, значит, решила сотворить?! Дитё невинное погубить! Ну, хороша-а-а-а!

– Ненавижу я его, деда, ненавижу, и его, и ребёнка этого, – Софья захлёбываясь от слёз впервые за всё то время, что жила в лесной избушке, заговорила о том, что же случилось с ней тогда, когда нашёл её дед Матвей почти бездыханной. Слова лились потоком, всё, о чём молчала она, сейчас выходило наружу, болью, слезами, муками, признаниями.

Софья не видела, как текли ручьём слёзы по впалым дедовым щекам, как сжимались его желваки, когда рассказывала она ему о том, как бил её, куда попало Пахом, как рвал её платье, как калечил её тело. Дед Матвей лишь прижимал к себе, сидевшую на земле девушку и качал её, баюкал, как ребёнка. И когда Софья закончила, он повернул к себе её лицо, ухватив её двумя руками за щёки и заговорил, стараясь унять дрожь:

– Вот что я тебе, внучка, скажу, что было, то прошло и быльём поросло. Трудно, очень трудно такое забыть, но однажды придёт такой день, когда ты отпустишь всё, вот просто так, как на одуванчик подуешь – и нет его, и тут так же – дунешь и ничего не останется, и душа очистится. А слёзы, слёзы – это хорошо. Вот когда молчала ты, да в себе горе своё носила, вот тогда было плохо, а сейчас хорошо. Нарыв прорвался, и всё вышло, поплачь, поплачь, внученька, пусть всё плохое уйдёт с теми слезами, утечёт за моря-окияны, превратится в дождь чистый, вешний. А дитё – это хорошо, дитё оно завсегда на радость приходит в это мир.

– Не смогу я его полюбить, деда, каждый раз буду в нём рожу проклятую Пахомовскую видеть-вспоминать.

– Сможешь, внуча, сможешь, это ты пока что так говоришь, а как народится дитятко, да прижмёшь его к сердцу, ручки его махонькие поцелуешь, пяточки, волосики – так и оттает твоё сердце. Что твой Пахом, о трёх головах? Или может безногий?

– Нет, деда, обычный он человек.

– Ну, так и вот, стало быть, и робёночек хороший будет телом. А за душу ты не переживай, душу-то не отец даёт, и даже не мать, а Сам Господь Бог, а он Сердцеведец доброе сердце в каждого вкладывает, душу светлую, ясную вдыхает. Это уж опосля душа чернеет, когда вокруг смотрит и дурное видит. А мы такому случиться не дадим. Я, знаешь, как любить его буду, дитятко это?

Дед Матвей всхлипнул, не удержавшись, и вытер рукавом лицо:

– Да ведь мы всю жизнь со старухой деточек-то ждали, да не дал нам Господь. Но мы не озлобились, нет, и веры не потеряли. Потому как Ему-то виднее, кому, что и сколько давать. А сейчас ты у меня появилась на старости лет, и малютка этот будет. Всё у нас будет хорошо, со всем справимся, девка. Не горюй! Ведь ты не одна.

Софья обняла деда Матвея и припала к его груди:

– Дедушка, ты прости меня, прости, за всё! За мою неблагодарность, за то, что о себе только и думала. Я больше никогда так не скажу, что жить не хочу.

– Вот и славно, вот и правильно, внуча. А теперь пойдём в дом, гляди-ко, гроза начинается.

Ветер и, правда, качал уже деревья, присвистывая и завывая, вспышки молний загорались над головами яркими стрелами, и гром заглушал голос деда. И в ту минуту, когда ступили они с Софьей на крыльцо, хлынул ливень, такой силы, что исчезли все звуки, кроме грохота дождя и шума ветра. Потоки воды лились сверху, словно разверзлись все хляби небесные, и прохудилась небесная твердь. А Софья, подставив ладони под мощные, холодные струи, что хлестали её по животу, ногам и лицу, улыбалась чему-то, щурясь слепыми глазами в ночную тьму.

Глава 18

Катится лето красное по земле скорёхонько, вот и осень наступила, а за ней и зима. У Усти подрастала доченька любимая Наталья, Туся. Нарадоваться не могла Устинья на девочку свою, милая она да славная, и спокойная такая, вовсе не тревожит её по ночам, спит себе до утра. Свекровь же на внучку косилась, приходя в гости, на руки брать не спешила, всё делами да занятостью отнекивалась, водиться не торопилась. А Усте и горя нет, она только рада, что руки нечистые не прикасаются к дитятке её. Одна беда висела камнем на её сердце – сестра её старшая Софьюшка. Куда она исчезла в мае никто не знал, баба Стеша и дед горевали и винили себя, что не доглядели они за внученькой. Никто и не думал, что виноват в этой беде Пахом. Никто. Кроме Ивана. Чуял он, что скрывает что-то Пахом, да как подступиться к нему не ведал. Иван с того дня, как пропала Софья, стал суров и молчалив, седая прядь пролегла через лоб, всё ходил он по лесам да болотам, искал хоть след, да ничего не нашёл. Изба-то деда Матвея мало того, что в чаще глухой стояла, куда просто так не проберёшься, так ещё и заговорённым невидимым тыном окружена была, с тем, чтобы никто без воли хозяина не мог на неё выйти. Это жена ещё дедова покойная постаралась, так и держался этот круг по сей день. Ослабевать, однако же, начал уже, сколько лет прошло с тех пор, как померла супруга, уходила сила её слова. Но всё же Иван на избу Матвея так и не вышел, и ничего не знал о судьбе Софьи, как и все деревенские.

Дед Матвей к людям выходил изредка, по надобности. Дорога почти день отнимала. В деревню Софьину он однажды наведался, походить, разузнать, кто что говорит, что творится в ней. Представился пришлым путником, мол, на богомолье иду, да и побалакал с одним, другим. Вернувшись домой, доложил Софье, что никто не ведает, где она, что искали её долго люди, да так и не нашли. Софьюшка выслушала внимательно, задумалась, подперла кулачком щёку, услышав про Ивана вздрогнула, вспыхнула. Дед Матвей покачал головой:

– Ведь он единственный тебя до сих пор ищет, на охотничьих лыжах в лес уходит. Это мне бабы поведали, пока я с ними баял. Я сразу смекнул, что это тот самый Иван.

Дед Матвей помолчал.

– А что, внуча, по нраву он тебе? Видал я его, снег он у дома убирал. Хороший парень. Я по лицу его и глазам всё увидел. С таким, как за каменной стеной будешь. Надёжный. Я ведь это… поговорил с ним даже малость!

– Поговорил? – Софья встрепенулась, – И что же он?

– Да что? – от внимания деда не укрылось то, как дрогнул голос девушки, – Видать по нему, что потерян он сильно. Одной мыслью живёт, как тебя разыскать.

– Дак ведь все меня мёртвой считают, – вымолвила Софья.

– Все да не все, – ответил дед Матвей, – Любящее сердце не обманешь, оно всё чует. Понимает он, видать, что жива ты, чует. Оттого и ищет повсюду. Небось, и возле нашей избы бывал, да не увидел. Она ведь от глаз чужих сокрыта. Епифанья дело своё знала.

Софья молчала.

– Ведь и тебе он тоже люб, угадал я? – спросил снова дед.

– Люб не люб, что там, деда, – отмахнулась Софья, – Я и раньше знала, что в тягость ему буду, а уж теперь…

И она развела руки в стороны, показывая свою округлившуюся фигуру. Живот уже был довольно большой, скоро пора было Софье рожать.

– Эва, какое приданое у меня…

– Знает она, – пробурчал дед, – Много ты понимаешь. Тоже мне, знающая нашлась… Значит, с тобой в любви жить, это ему в тягость, а горе мыкать одному, ничего о тебе не знаючи – это счастье неслыханное. Вот до чего вы, бабы, дуры!

Софья ничего не сказала деду Матвею, вздохнула только тихо. Вспомнилось ей, как те же слова говорила ей однажды и баба Стеша, да только тогда иначе она их воспринимала. То ли оттого, что были они сказаны женщиной, то ли не доросла она ещё тогда духовно до того, чтобы их понять.

– Эх, деда, – произнесла Софья спустя долгое молчание, – Что теперь об том толковать, люб – не люб. Упустила я, видимо, своё счастье. Не хотела быть Ивану хомутом на шее. А сейчас такую, с дитём, уж никто меня и не возьмёт. Да мне и не надо никого. Лишь бы ребёночек здоровенький народился, вот и радость моя будет.

Софья улыбнулась и ласково погладила живот, тут же толкнулся в ответ на её ласку ребёночек во чреве, пнул крохотной ножкой в бок, отозвался на мамину любовь, потянулся к ней.

– Ещё какая радость, внученька, – засмеялся дед Матвей, – Да я так его любить буду! Игрушечек ему из дерева наделаю, и конька, и уточку, и кошечку! И колыбельку я уж приготовил, осталось малость подправить, подстругать и готово.

Дед Матвей помолчал.

– Да только о себе-то тоже не забывай, крест на себе не ставь. Молодая ты. Красивая. А Бог он знает, кому и что дать. Всё устроится.

– Давай, деда, вечерять станем, – сказала Софья, и, поднявшись на ноги, поплыла к печи, где стоял чугунок с ужином.

Этой ночью Софье не спалось. Она вспоминала Ивана, его неторопливые, спокойные речи, сильный, уверенный в себе голос, тепло его рук, когда он нечаянно (нечаянно ли?) касался её ладони. Вспоминала, как он помогал им с Устей. Просто приходил сам, и, не спрашивая ни о чём, делал то, что надо. Тогда казалось ей, что неловко ей от этой помощи, что не хочет она, чтобы Иван приходил, что и говорить – занудным он ей казался, непонятливым, она ему отказывает – а он всё ходит и ходит… Гордости нет в нём, так думала она. После, напротив, стало ей думаться, что это она нехорошая, человек со всей душой к ней, а она неблагодарная, бесчувственная, отталкивает парня. И снова было ей неловко. Теперь уж от вины своей. И только после слов бабы Стеши что-то шевельнулось в её душе и будто озарило мысли, а здесь, в избушке деда Матвея, в глуши, вдали от людей, где передумала она многое после всего, что произошло с нею, осознала Софья, что всё это время она любила Ивана. Что нужен он ей был, как воздух. Что голос его давал ей силы верить в лучшее, надеяться. Что вера его в то, что Софья сильная, что она многое может, поддерживала её, и может, только благодаря этой его вере в неё, она и жила.

– Да что теперь? – Софья смахнула слезу со щеки, – Сейчас не о себе думать надо, а о ребёнке. А своё счастье я упустила. А если бы тогда согласилась за Ивана замуж пойти, так и не случилось бы того, что случилось… Эх, да что уж теперь…

Софья неуклюже повернулась на другой бок, прислушалась к себе, всю беременность отходила она легко, ничего у неё не болело, ничего не тревожило, словно той ночью, когда хотела она уйти из жизни, и когда дед Матвей спас её от непоправимого шага, отрезала судьба от неё разом всё плохое, отсекла все беды и, наконец, пришёл к ней покой, и на душе стало светло и тихо.

Она и сама не поняла, когда переменились её мысли, и стало ей вдруг хорошо и радостно. Она с благоговением ждала появления на свет своего дитя, и она точно знала, что родится у неё мальчик. Дед Матвей обещал ей привести из одной деревни дальней повитуху, такую, что никому не проболтается про Софью.

– Деньги у меня имеются, заплачу сколько надо, чтобы молчала, – сказал он Софье, – Так что об том не волнуйся.

– Как же вы по снегу-то? – спросила она, – А ну как откажет повитуха зимой идти да в лес, неведомо куда.

– Эта не откажет, – усмехнулся дед Матвей, – Она деньги любит, есть за ней такой грешок, а дело своё хорошо знает. На следующей неделе и пойду.

Угол избы треснул так громко, так, что Софья вздрогнула – трещали брёвна от крепкого мороза, что стоял в лесу. Луна светила ярко, и было светло, как днём, снежное покрывало белело под лунным сиянием и каждую веточку можно было разглядеть вокруг. Но Софья этого не видела и не знала. С того дня, как Пахом сотворил с нею страшное, то малое зрение, что стало у неё появляться, вновь бесследно исчезло.

– И как там Устюшка моя? – вновь затосковала Софья, – Дед Матвей сказал, что доченька у неё родилась. И как-то живёт она с этим ворогом проклятым?…

Глава 19

Неделя пролетела для Софьюшки незаметно. Дед Матвей ещё загодя, с осени, принёс ей из города холстин на пелёнки, да мягонькой неколючей пряжи, чтобы она навязала-нашила маленькому одёжек. А сейчас вот, когда мела за окнами февральская метель, и зима боролась с весною за место на троне, решая кому же править в природе, когда каждый день засыпало лесную избушку снегом по самую крышу и ветер выл в печной трубе, а мороз рисовал на окнах затейливые узоры, как бы говоря, что он ещё в силе и не собирается так легко сдавать своих позиций и уходить прочь, привёл дед Матвей повитуху.

Забавная это была бабёнка, и вместе с тем непростая, чувствовалось в ней нечто эдакое, загадочное, не от человека. Пришли они, когда уже гуляли за окном синие снежные сумерки, и Софья сидела, напевая тихую песню и подрубая края пелёнок. В сенцах послышались вдруг стуки, голоса и шаги, кто-то стряхивал снег с валенок. Наконец, дверь приоткрылась и на пороге возник дед Матвей, пропуская вперёд себя гостью, и в избу в клубах белого густого пара (морозы стояли ещё знатные, хоть уже и не крещенские), заскочила высокая, худая, как палка, фигура в шубейке с пушистым воротником да цветастом полушалке, наклонившись под низкой притолокой, чтобы не расшибить лоб.

Софья обернулась на стук, поклонилась, поздоровалась, не видя, но чувствуя присутствие чужого человека в доме. Гостья, окинув быстрым цепким взглядом избу, скинув свой тулупчик в руки деда Матвея и взгромоздив на лавку огромную, вдвое больше себя, сумищу, шустро юркнула к Софье, завертелась кругом, оглядывая её будто товар на ярмарке и защебетала скороговоркой:

– Ну, здравствуй, здравствуй, красавица моя! Так вот к кому меня привёл Матвеюшка! Внучка, бает, у меня теперь есся. Да скоро ишшо и правнук будет.

– М-м-м, – она повела носом, как будто принюхиваясь, – Прав, прав Матвей, мальчонка будет. Да какой славный, какой гоженький – весь в мать! Вон она какая раскрасавица!

Софьюшка растерялась и смутилась, не зная, что ответить новой знакомой. Та же, нимало не смущаясь молчанию молодой женщины, сбегала до лавки, порылась в своей сумке и выудила из неё тряпицу. Подбежав обратно к столу, она развернула её и вынула уголёк, пучок трав, куколок-мотанок, да какие-то ветки. Перемещалась повитуха по избе со скоростью света, только и поспевай следить за ней. Как волчок вертелась туда-сюда, мелькала перед глазами.

– Вот, – радостно сказала она деду, успевшему за всё то время, что гостья юлой крутилась по избе, только ещё стащить с ног огромные валенки да присесть к столу, – Сейчас всё сделаем в лучшем виде.

– Чаво это? – покосился дед Матвей на развёрнутую тряпицу на столе.

– Всё, чего надобно, чтобы избу подготовить к родам, – заявила повитуха и ойкнула, – Ох, я ведь не представилась.

Она обернулась к Софье, и, пожав ей руку по-мужски (рука повитухи оказалась гладенькой и твёрдой, будто сухое дерево без коры), выпалила:

– Меня тёткой Кимой звать, а тебя уж знаю – Софией величают.

Снова Софья только и кивнула в ответ, не успевая вставить хоть слово, лишь подумала про себя:

– Имя-то какое странное – Кима. И от какого это? Хм… впервые слышу.

Повитуха промеж тем взяла свой уголёк и побежала чертить что-то над окнами да дверьми.

– Мож чаю попьём с дороги-то? – подал голос дед Матвей.

Повитуха в ответ лишь отмахнулась:

– Обожди, неколи, вот дело закончу, опосля и вечерять можно. Время не ждёт.

Дед только развёл руками и поглядел на Софью. Та сидела, приподняв бровки, и с удивлением прислушиваясь к происходящему. Ежели могла бы она видеть, то тут же признала бы в гостье героиню из сказок, что рассказывала им с Устей в детстве мама, когда укладывала их спать, про домовых да леших, про водяных да банников, до того была незнакомка похожа на кой-кого.

А была повитуха вылитой кикиморой – острая лисья мордочка выглядывала из-под подвязанного двурогим домиком беленького платочка, длинные худые пальцы ловко вычерчивали что-то угольком, под пёстрым ярким сарафаном, казалось, и не было вовсе тела, до того она была худая да юркая, словно на палку натянули одёжу и та болталась туда-сюда, обдуваемая ветром, блестящие чёрные глазки зыркали во все стороны, всё подмечая и примечая. На шее её красовалась нитка красных блестящих бусин, что горели алым цветом, сверкали и переливались, как драгоценные.

Закончив с рисованием и отложив уголёк обратно в узелок, тётка Кима понатыкала по углам ветки и рассадила на окна куколок-пеленашек, а после приказала деду раздуть угли в печи докрасна, и когда тот выполнил приказ, сунула в печь пучок сухой травы, подпалила его, и пошла, подняв чадящие травы кверху, по избе. Она окурила дымом все углы, все закуточки, все лавки и полки, после вышла в сенцы, что-то бормоча себе под нос.

– Деда, – тут только вымолвила Софья, – Это кто?

– Дак повитуха, внуча.

– Это-то я поняла, – кивнула Софья, – А откуда она? Больно уж странная.

И только было дед Матвей открыл рот, как в избу вернулась тётка Кима, согнувшись чуть не пополам на пороге, и тут же разогнувшись вновь.

– Больно косяки у вас низкие, – пожаловалась она, потерев ушибленный затылок.

– Дык… – развёл руки дед Матвей, но та не дала ему договорить.

– Значит так, Матвей, спать завтра будешь в бане, так что днём подтопи, чтобы там не стыло было.

– А, – заикнулся, было, дед.

– Да и ещё! Воды нам надобно побольше, пелёнок чистых. Надо их на печь положить, чтобы тёплые были. Да колыбель готовь, где она у тебя?

– Тама, – ткнул пальцем дед в сторону чулана.

– «Тама», – передразнила его тётка Кима, – Здеся должна ужо быть.

– А, – начал дед.

– Да! – кивнула повитуха, – Завтрась начнётся.

– А откуда вы это знаете наверняка? – наконец, заговорила с гостьей Софьюшка.

– Ы-ы-ы, девка, – рассмеялась звонко повитуха, – Я, почитай, сорок лет этим ремеслом занимаюсь! Мне ль не знать?

– М-м, – только и ответила Софья, подивишись про себя, ведь голос у повитухи был молодой да звонкий.

– Так что ты готовься, – продолжала ты, – Поешь нынче, как следует, помолись, да спать ложись. Силы тебе завтра понадобятся. Дитя на свет произвести потрудиться надобно. Самое дорогое оно завсегда тяжко достаётся. Да.

– Так я, коли, на стол буду накрывать, – робко спросила Софья.

– Сиди, сама накрою, где тут у вас? Командуй, – и повитуха шустро засновала по избе, бегая от печи к столу, и вскоре все принялись за еду.

– Ты вот что, – велела после ужина тётка Кима деду Матвею, – Принёс бы ещё полешко берёзово, с сучками.

– На что оно? – подивился дед.

– Коль спрашиваю, значит нужо, – отрезала повитуха, но после, смягчившись, объяснила старику, – Я его в холстину спеленаю, да в люльку покамест положу. Не должны, конечно, через защиту мою нежити пробраться, да бережёного Бог бережёт, ежели чего, так полено, а не младенца схватят. Про подменышей слыхал, поди?

– А то как же, – кивнул дед.

– Ну дак и вот, чаво тогда спрашивашь, как не свой. Ступай давай, принеси. Да спать ляжем, – сказала тётка Кима и, снова внимательно оглядев избу, довольно хмыкнула.

Глава 20

Вскоре смолкло всё, и изба погрузилась в сонную негу. Тихо-тихо ступая мягкими лапами, ходил по половицам сон, закутавшись в тёплую мягкую шаль. В покрытое морозными узорами оконце, лился лунный свет, и длинная лунная дорожка пролегла до самой печи. Маленький шустрый лучик, самый бойкий из всех, добрался до дедовой бороды и щекотал её, хихикая, отчего дед ворочался во сне и кряхтел. Тётка Кима пристроилась на сундуке в самом тёмном углу, где не видать было ни зги, и тоже посапывала. Одной лишь Софье не спалось, тревога и волнение одолели её. Она думала о завтрашнем дне, что ждёт её там, как всё пройдёт, как сложится…

Брови девушки были нахмурены, а пальцы то сжимались в кулачки, то беспокойно начинали перебирать лоскутное пёстрое одеяло, ощупывая, изучая каждую ниточку. Она вспоминала о том страшном для неё вечере, когда Пахом надругался над нею, предварительно избив до полусмерти, как брела она по лесу, не ведая куда, как в ночном кошмаре, из которого нет выхода, как силы вконец оставили её и она упала. Как пришла в себя, услышав незнакомый голос, встревоженно вопрошающий её о том, что с ней произошло. Как они пришли в лесную избушку, и как стала она жить у доброго старика, деда Матвея, что относился к ней словно к родной внучке. Как не хотелось ей жить, когда узнала она о том, что носит под сердцем дитя от ирода, и ту безлунную ненастную грозовую ночь, когда отправилась она с верёвкой в лес. Как дед Матвей заставил её встряхнуться и опомниться, и как она научилась любить своё дитя и приняла его всем сердцем.

Складочка между бровей Софьи разгладилась, она улыбнулась, глядя невидящими глазами в потолок. Какой он будет её малыш? Наверное, у него будут голубые глазки, она знает, что такое голубой цвет – это как небушко, как купол небесный. Господь сподобил её однажды увидеть красоту этого мира, всего разок, но она навеки запомнила каждый цветочек, каждый листочек, купола на храмах каменных, рощи берёзовые, озёра голубые, поля с золотой пшеницей, луга с травами в пояс… Ангел её Хранитель пронёс её на крыльях по воздуху над Русью-матушкой, а она смотрела и смотрела, слагая в сердце своём каждый образ, чтобы навеки хранить и помнить…

И детушек малых тоже она тогда увидела, заглянули они с Ангелом в избу одну, а там —дитя в люльке качается, мать ему поёт колыбельную певучую да складную, а дитя глазками сонно моргает да крохотными ножками шевелит. И до того он сладкий да гожий, светлый-светлый, как Ангел за её спиной, что умилилась Софья и поцеловала малыша в лобик, склонившись над ним, а после вновь подхватил её Ангел и взметнулись они в небеса.

Дитя в животе толкнулось, и Софья погладила рукой свой бок, и, нащупав пяточку, прошептала:

– Миленький мой, самый родной, завтра увидимся, завтра я возьму тебя на ручки, поцелую твои ножки, прижму тебя к своему сердцу.

Дитя затихло, прислушиваясь к голосу матери, и успокоившись, вновь уснуло. Тишина стояла в избе. Софья поднялась с постели, прошлась, разминая спину. Тут же в углу заворочалось, и в секунду перед девушкой возникла длинная нескладная фигура тётки Кимы.

– А ты чего это не спишь, милая? – закрутилась она около Софьи.

– Да нету что-то сну, – виновато пробормотала Софья.

– Ишь ты, какая крепкая, – подивилась повитуха, – Даже сонная трава тебя не взяла, которую я тебе к чаю подмешала. Ну, ничего, чичас, чичас.

Она тенью метнулась к лавке, на которой стояла её безразмерная сумища, и принялась рыться в ней, нырнув в неё по пояс и что-то бормоча.

– Вот, – торжественно провозгласила она, вернувшись обратно, – Положи в рот и жуй потихоньку.

– А что это? – принюхалась с сомнением Софья.

– Да не боись, – убедительно ответила тётка Кима, – Корень это болотный, от него самый крепкий сон, проспишь завтра, пока солнце во все окна не засветится. А думы они, конечно, ессь, как без них. Чай впервой родишь, как не думать. Вот когда за вторым да третьим пойдёшь, там уж учёная будешь.

Софья приняла из рук повитухи махонький корешок, и положила его в рот, как та велела. Корень оказался сладким на вкус, даже приторным.

– Не будет у меня ни второго, ни третьего, – жуя корешок, ответила она тётке Киме.

– Да как же, не будет, – хмыкнула та, провожая Софью к постели, и укрывая её одеялом, подтыкая его со всех сторон, – Рассказывай мне…

– У меня нет мужа, – прошептала Софья.

– Муж дело наживное, сегодня нет, а завтра ессь, – отмахнулась тётка Кима, – Больше тебе скажу – ты и сама повитухой станешь, да знатной, отовсюду к тебе народ потянется, звать будут на родины.

– Странная она, – зевая, подумала Софья.

– Ты корешок-то дожуй, не то подавишься, – приказала тётка, – Гляди-ко, ужо и сомлела.

– Ага, – еле ворочая языком, кивнула Софья, веки её стали тяжёлыми, всё вокруг будто укутали в мягкую вату, она ещё раз зевнула, дожевала корешок, и, проглотив его, тут же провалилась в глубокий сон.

– То-то же, другое дело, – заглянув ей в лицо, промолвила тётка Кима, – Вот и спи. Спи.

– Не будет она рожать больше, мужа у ей нет, – повторяла она, ворочаясь обратно к своему сундуку, – Всё, девка, у тебя будет, не будь я тёткой Кимой!

– Ась? Чаво? Началось? – подскочил на печи дед Матвей.

– Да спи, старый, ничаво не началось, – махнула на него тётка Кима, – Ещё с тобой что ли вошкаться, спать укладывать?

Дед поглядел осоловелыми глазами на повитуху, обвёл взглядом избу, и, примяв руками тулуп, свёрнутый под головой, вновь пристроился спать.

– Так-то, – прошептала повитуха и, дунув на дверь и окна, легла спать.

***

В эту морозную, лунную ночь не спалось и ещё одному человеку. И человеком этим был Пахом. Он стонал во сне, метался по постели, и снилось ему, что идёт он по чёрному страшному лесу и не может найти из него выхода. Вдруг вдалеке, меж деревьев, видит он фигуру в белом. Он подходит ближе и узнаёт в ней Софью. Она одета в белую длинную рубаху, а на руках держит спеленатого младенца. Младенец громко плачет, а Софья молча стоит и смотрит на Пахома, а затем вскидывает руку и указывает пальчиком в его сторону.

– Это он, он виноват, – произносит она нараспев, – С него и спрос.

Младенец вдруг перестаёт плакать и медленно начинает поворачивать головку, а Пахома охватывает отчего-то такой безотчётный, животный страх, что кажется всё бы отдал, лишь бы не видеть этого лица, умереть, прежде, чем он повернётся к нему, обратит своё личико. Но он не в силах отвести глаз, и как заворожённый, продолжает смотреть в сторону младенца. Слёзы градом катятся по щекам Пахома, и кажется ему, что штаны на нём и те взмокли. И вот, наконец, младенец обращает на него своё лицо и ужас парализует Пахома – чёрные провалы мёртвых глазниц с бледными зелёными огоньками в глубине глядят на него. Рот младенца искривляется в ухмылке и обнажает ряд мелких, острых, звериных зубов. Пахом безотчётно пятится назад, но упирается в ствол дерева, острые сучья больно втыкаются в его спину. И тут младенец скорчивается, как червяк и в быстром прыжке выпрыгивает из пелёнок, которые остаются в руках Софьи, и кидается в его сторону. Софья довольно улыбается, лицо её бледно, а подол сорочки в крови.

– Это всё он, он виноват, – снова повторяет она нараспев, указывая пальчиком на Пахома, вжавшегося в ствол.

И ужасный младенец, корчась на земле всем своим тельцем, как гусеница начинает ползти в сторону Пахома. Всё ближе и ближе. И, наконец, делает последнее движение, и, изогнувшись, набрасывается на его шею. Пахом закрывает лицо руками, кричит и… просыпается.

Вся простынь его мокра от пота. Рядом жена Устя. Она не спит и, сидя на кровати, с ужасом смотрит на него.

– Пахом, ты что?… Ты сейчас всё твердил имя Софьи во сне. Что это?… Почему?

Пахом ошалелыми глазами обвёл избу, встал, сердце бешено колотилось, он схватился руками за сердце, шагнул к ведру с водой, зачерпнул ковш и жадно выпил. Вода стекала по его лицу и груди, он вытер лицо рукавом. Затем подошёл к окну, взъерошил волосы, тяжело дыша, выглянул на улицу.

Сзади, неслышно ступая, подошла Устинья, встревоженно положила ладонь на плечо мужа. Тот вскрикнул, подпрыгнув на месте.

– Да что с тобой, Пахом?!

– Отойди.

– Ты что-то знаешь про Софью? – не отставала Устя, – Знаешь, да? Я чувствую, что знаешь. Скажи! Скажи мне!

Пахом взмахнул рукой и ударил жену наотмашь так, что та отлетела в угол и застонала, согнувшись от боли.

– Пошла прочь, тварь, – прохрипел Пахом, – И сестра твоя, сука, пусть идёт вон! Убирайтесь обе! Оставьте меня в покое.

Устинья округлившимися от страха глазами глядела на мужа. В люльке заплакала дочка Туся, и кое-как поднявшись на ноги, Устя заспешила к ребёнку, Пахом же остался стоять у окна недвижим.

– Он что-то знает, – лихорадочно думала Устя, качая плачущую Наталью, и утирая солёную кровь, стекающую по припухшим губам, – Я чувствую это. Он что-то знает о её пропаже.

Глава 21

До самого утра метался Пахом по избе, как безумный, всё, что под руку попадало, отбрасывал в сторону, грохот стоял в доме такой, что страшно было. Он то принимался хохотать, то в испуге озирался по сторонам, пуча глаза, а после, едва заря утренняя сквозь морозные окна забрезжила, и вовсе выбежал из дома прочь в одной рубахе. Тогда только вылезла из запечья Устя с ребёнком на руках, всё то время, что бушевал муж, прятавшаяся в укромном месте. Она беззвучно шептала слова молитвы, разбитая губа её раздулась и посинела, Туся тихо посапывала на материнской груди, посасывая свой пальчик.

– Слава Богу, хоть не плакала она, моя умница, уберёг Господь, – перекрестилась на образа Устинья, – Иначе нашёл бы нас ирод проклятый, да вовсе, поди, забил до смерти.

Она огляделась по сторонам, в тусклом свете зимней зари разглядела, что всё кругом было порушено да раскидано, горшки да плошки глиняные перебиты, всюду валялись черепки, занавески, что вышивала она своими руками разодраны, кровать тяжёлая, дубовая, и вовсе напрочь перевёрнута.

– Это ж сколько силищи-то в нём, сколько дури? – в страхе прижала руку ко рту Устинья, – Да не бесноватый ли он сделался? И что это он, гад, про Софью всё шептал? Клял её, ругал последними словами. Ох, чует, чует моё сердце, что он виноват в её пропаже. Только за что? Что она ему сделала? И неужто он сгубил её?

Устинья наскоро оделась, собрала пелёнок для дочери, и, накинув на голову шаль, на плечи тёплый тулуп, да обувшись в валенки, завернула Тусю в толстое одеяло и поспешно выбежала из избы, то и дело озираясь по сторонам – не бродит ли где рядом Пахом.

Когда в дверь домишка застучали, баба Стеша да дед Григорий ещё крепко спали. Они испуганно подскочили с постели, ничего не понимая.

– Хто тама? – спросила из-за двери старушка.

– Бабушка, это я, Устинья, пусти меня, ради Бога.

– Господи помилуй, – заахала баба Стеша, да скорёхонько скинула крючок с двери, – Проходи, проходи, дочка! Да что стряслось-то у вас? Али пожар? А мы спим с дедом и ничаво не слышим.

– Хуже, бабушка, – выдохнула Устя, упав на стул, и спустив шаль с головы на плечи движением руки, привалилась спиной к стене, тяжело дыша.

– Да что ж хуже-то может быть? – всплеснула руками старушка, – Да дай хоть дитя-то мне, ишшо уронишь не ровен час. На тебе вон лица нет. Белее снега.

– Пахом с ума сошёл, – вымолвила Устинья.

– Батюшки, – обомлела баба Стеша, и покосилась на деда, – Дед, слыхал ли?

– Слыхал, слыхал, – закивал тот и подошёл ближе к столу, – Да где же он?

– Не знаю, дедушка, – покачала головой Устинья, – Убежал он под утро из дому в одной рубахе. А до того всю ночь по избе метался, всё разнёс. Мы с доченькой за печью схоронились, иначе и не знаю, что и сотворил бы он с нами.

– Да с чего же такое горе-то приключилось? Али пьяный он? – спросила баба Стеша.

– Нет, ни капли в рот не брал, – ответила Устя, устало опустив лицо в ладони, – Сон ему какой-то дурной привиделся, во сне он всё Софью звал, а как пробудился, так и сделался, как зверь дикий.

Баба Стеша затеплила лучину.

– Да что же у тебя с лицом-то, детонька? – охнула она, повернувшись к Усте.

Та ничего не ответила, лишь уронила голову на руки и горько заплакала.

– На-ко, дед, подержи дитё, – она сунула в руки мужу свёрток со сладко спящей Тусей.

– Милая ты моя, – вздохнула сердобольная старушка, и, подойдя к Устинье, обняла и прижала к себе.

– Вот, дед, а ведь говорила я, когда Софьюшка наша пропала, что Пахом тут причастен, – она посмотрела на супруга и сердито закивала головой.

Устинья быстро подняла лицо из ладоней, и, взглянув на старушку, схватила её за запястье:

– Бабушка, ты тоже так думаешь? Да? Скажи мне!

Баба Стеша присела на стул, вздохнула:

– Ох, не знаю я, дочка, доказательств у меня нет, потому и молчали мы с дедом. Как на человека напраслину станешь говорить? А душой-то чуяла я, что виноват Пахом. Что неспроста пропала Софьюшка. Видела я, как он глядел на неё тогда, на пожарище.

– На пожарище, – повторила эхом Устя, пытливо глядя бабе Стеше в глаза.

Та кивнула, не отводя взгляда от Усти:

– Думается мне, что и пожар тот был его рук делом.

– Господи, – Устя вновь уронила голову на руки, закачалась из стороны в сторону, застонала.

– Ну-ко, ну-ко, девка, – засуетилась баба Стеша, – Так и самой одуреть недолготь. Дай-ка я тебе травки заварю пользительной, так не то и молоко пропадёт. Всё, хватит думать. Сейчас на стол соберу, завтракать станем. А после спать ложитесь вместе с ребёнком, а мы с дедом выйдем прогуляться малость.

– И то верно, надоть пройтись, – кивнул дед.

После того, как все поели, и баба Стеша проследила за тем, чтобы Устинья выпила отвар «от нервы», как она выразилась, Устя с дочкой прилегли на кровать и тут же уснули обе после всех потрясений и бессонной ночи, а дед Григорий с бабой Стешей собрались, и на цыпочках, тихо ступая, вышли из избы.

На улице стояло морозное раннее утро. Деревня ещё только просыпалась, хозяйки растапливали печи, шли в хлева – кормить скотинку, мужики собирались на работу, а ребятишки досматривали сладкие сны, какие снятся только в детстве. Над избами поднимался дымок из печных труб, снег хрустко скрипел под валенками, а на небе ещё горели последние звёздочки и бледный рожок полумесяца. Внезапно в конце улицы послышались громкие голоса и чьи-то крики. Бабка с дедом переглянулись и засеменили вперёд, прибавив шагу.

Вскоре их глазам открылось любопытное зрелище – перед домом Степана да Галины скопилась куча народу, были тут и бабы с коромыслами, что пошли по воду, да так и не дошли, и мужики, и старухи, и даже несколько ребятишек.

– Чавой это деется там? – ткнула баба Стеша в бок свою ровесницу бабку Нюру.

– Ой, деется, Стеня, деется, – оглянувшись, заговорила та скороговоркой, – Да вы сюда пройдите и сами всё увидите.

Она пропустила их вперёд себя, и старики увидали такую картину – прямо на дороге стоял на карачках Пахом, одетый в такой мороз в одно нательное бельё, и то рваное на груди. Он обводил безумными глазами толпу и лаял, как собака, то припадая на руки, то поднимаясь обратно. Бабы крестились:

– Свят, свят, свят, надо батюшку звать, в Пахома-то бес вселился.

– Это Господь его за материны дела покарал, – перешёптывались старухи, – Всем известно, ведьмачит она.

– У него своих грехов хватает, – сказал вдруг чей-то громкий голос в толпе.

Все притихли и посмотрели в ту сторону. На голову выше остальных стоял меж земляков Иван в распахнутой настежь телогрейке и без шапки. Седая прядь в его волосах, зачёсанных набок, светилась белым светом, и оттого казалось, что кругом его головы разлилось, словно нимб, сияние. Бабы зашептались, а Иван подошёл к Пахому и встал перед ним. Он долго смотрел ему в глаза, которые впрочем ничего не выражали, а затем сказал:

– Ну, вот и настигла тебя Божья кара. Устинью только с дочкой жалко, за что им такой гадёныш достался в мужья да в отцы.

Люди ахнули, притихли, наступила тишина, казалось слышно было, как опускаются на землю редкие снежинки. И тут Пахом завыл. Завыл высоко и протяжно, как воют волки в лунную морозную ночь. У людей кровь застыла в жилах. Ребятишки испуганно прижались к своим баушкам.

– А ну, гадёныш, вставай, говорить буду с тобой, как с человеком, – Иван поднял Пахома за шкирку. Легко, будто кутёнка, поставил на ноги.

Тот поднял на него мутные глаза, вгляделся и захохотал, как безумный.

– Хватит, – тряхнул его Иван за шиворот, – Где Устинья? Ты с ней ничего не сделал?

– Милок, – вскинулась робко бабка Стеша, и подойдя к Ивану, притянула к себе его голову и что-то зашептала на ухо.

Иван хмыкнул.

– Хорошо, коли так.

– Говори тогда, где Софья? Что ты с ней сделал?

Пахом задумался, будто вспоминая что-то, скосил вбок безумные глаза, а потом затрясся дробно, мелко, захихикал.

– Софья? А-а-а, помню, помню её… Всё ломалась, строила из себя недотрогу. Дур-ра, – процедил он сквозь зубы, – Жила бы в моём доме припеваючи. И знать бы никто не знал ничего.

Бабы снова ахнули, прижав к губам ладошки. А Пахом продолжал:

– Да чёрт её знает, где она теперь, небось, сдохла где-нибудь в лесу, где я её и оставил.

– Где ты её оставил? Место помнишь? – Иван, еле сдерживаясь, бледный, как снег, вновь встряхнул с силой Пахома за шкирку.

– Помню, помню, – закивал тот, будто и не замечая боли, – У Кривого ручья.

– Да ведь это же так далёко! – вскрикнули бабы, – Она и не дошла бы домой пешком-то, не видючи.

– Что ты с ней сделал? – притянув Пахома к себе вплотную, прошипел Иван, – Говори, падаль.

– Что? – захохотал тот, – Да то, о чём ты сам только мечтаешь всё, олух! А я взял и сделал!

Он хвастливо задрал кверху нос и тут же кулак Ивана опустился на его лицо. Капли крови брызнули на снег, а Иван всё колотил и колотил Пахома, молча и злобно. И ни один из мужиков не встал на его защиту и не оттащил Ивана. Все одобрительно молчали. Наконец, Иван зло сплюнул, и, утерев лоб рукавом телогрейки, процедил:

– Убил бы гниду, да грех на душу брать не хочу. Бог тебя сам покарает.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, а Пахом, поднявшись с земли, как ни в чём не бывало, побежал на карачках в сторону дома, словно не чувствуя никакой боли.

– Истинно бесноватый, – в ужасе зашептался снова народ.

Глава 22

Софьюшка проснулась в прекрасном расположении духа, давно она не спала так безмятежно и сладко, давно не снились ей такие яркие сны. Сегодняшней ночью явились к ней в сонном видении маменька с тятей, молодые такие, весёлые, матушка в белом сарафане с цветами по подолу, а тятя тоже в белой рубахе, красным кушаком подпоясанной. Держит тятя в руках красивое белоснежное покрывало, богато расшитое кружевом, а матушка букет цветов ей протягивает. Взяла Софьюшка и цветы и покрывало, а родители обняли её крепко, расцеловали и, не сказав ни слова, растаяли в зыбкой прозрачной дымке. Софьюшка потянулась в постели, повернулась на другой бок и тут спохватилась – да ведь дед Матвей повитуху привёл вчера, и сказала та, что нынче Софья родить должна. Она села на кровати, спустив ноги, прислушалась к себе – дитя спит мирно, ничего не болит у ней. И в избе тишина, ровно нет никого. И куда все подевались? Странно.

– Ну что ж, пора и вставать, умываться, да на стол собирать, дедушку завтракать звать, – подумала она, и встала на пол.

И тут же горячая жидкость заструилась по её ногам, потекла на доски пола, Софья замерла и опешила, не зная, что делать.

Тут же (хотя и не было никаких шагов в избе) услышала она голосок тётки Кимы, высокий и громкий:

– Встала, девонька? Вот и ладно.

– У меня… вот, – Софья, смущаясь, переступала ногами в луже.

– У, девка, да ведь то радость – дело пошло! – тут же отозвалась повитуха, – Я ведь вчера вам сразу сказала, что надо сегодня ждать.

– А что мне делать-то сейчас? – спросила робко Софья.

Тётка Кима оббежала вокруг неё и после только ответила:

– Что делать? Радоваться! Дитятку помогать. А всё остальное я сделаю.

Она быстро стянула с Софьюшки мокрую рубаху, и, обтерев тело, тут же наскоро надела на неё сухую и чистую.

– Так, ты иди сюда, давай-ка руку, не поскользнись тут, на мокром-те. Вот так. А теперь садись за стол. Кашу есть станем.

– Как есть? – удивилась Софья.

– Да как обычно, ртом да ложкой, – усмехнулась тётка Кима, – Родить – это дело небыстрое, а силы тебе понадобятся. Так что ешь покамест. А я вон пол подотру.

– А дедушка где?

– Матвей в лес пошёл по делу.

– По какому?

– Открыть надобно проход. Нынче гости у нас будут. Точнее завтра поутру.

– Гости? – приподняла одну бровь Софьюшка, – Это кто же?

Сколько она жила у деда Матвея, никогда к ним никто не наведывался, вот, тётка Кима первая пришла почти за год, да и всё на том. Да и то дедушка сам её привёл.

– Увидишь завтра, не об том, покамест, думать надобно.

– А какой проход-то? – всё так же, не понимая, спрашивала Софья.

– Али тебе дед не рассказывал? Жена-то его покойная ведающая была. Так вот, она кругом поляны, на которой изба эта стоит, стену, невидимую глазу, поставила – защиту, от людей дурных, от зверей диких, от нежити всякой. Хотя, звери-то их не трогали, у Матвея с женой такая любовь ко всему живому была и есть, что чувствовал это зверь и кроткий становился рядом с ими.

– А как же деда этот забор… уберёт? Или откроет?

– Он дело своё знает. Недаром столько лет с супругою прожил, – усмехнулась тётка Кима, – Как там говорит народная-то мудрость? С кем поведёшься, от того и наберёшься. Или вот ещё, муж да жена – одна сатана. Тьфу, не к месту будь помянут! Ты давай, жуй-жуй.

Софьюшка послушно принялась за кашу. Каша была вкусная, наваристая, на козьем молоке. Чай показался ей горьковатым, с необычным привкусом.

– А что за травка такая? – поинтересовалась она у тётки Кимы, которую было неслышно, но Софьюшка ощущала её присутствие в избе.

– А это нарочно для тебя, девонька, чтобы родить легше, чтобы робёночку пути открыть. Ты пей-пей, не бойся. Я своё дело знаю.

Софья маленькими глоточками принялась пить отвар, после двух-трёх глотков он уже не казался таким горьким, даже наоборот, стал каким-то густым, пряным и ароматным.

– Там разные травки собраны, Богородична трава да душица, мята да малина. Ну, всего-то раскрывать не стану.

Повитуха захихикала весело.

– Тётка Кима, – спросила Софья, – А вы сами откуда будете-то?

– Да я неподалёку живу.

– А дед Матвей говорил, что все деревни от нас далёко, пешком за день только разве и дойдёшь.

– А кто ж сказал, что я в деревне живу? – улыбнулась повитуха.

– А где же? – не поняла Софья, но тут же опомнилась, – А-а, вы как дедушка в лесу тоже, да?

– Можно и так сказать, – кивнула та, и, помолчав, продолжила, – Ты меня не стесняйся и не бойся, нам с тобой нужно сейчас одной силой стать, одним целым, чтобы поработать хорошо и дитятко родить. Договорились?

– Договорились, – ответила Софья.

– Вот и славно, – улыбнулась та, – Давай чай свой допивай, да гуляй по избе. Так дело-то спорше пойдёт.

Через несколько минут Софья ойкнула и сморщила лоб.

Тётка Кима довольно кивнула:

– Началось!

***

Пахом метался по дому, как загнанный зверь, прячась то под кровать, то под лавку, то пытаясь протиснуться в узкую щель за печью, дикий взгляд его блуждал лихорадочно по избе, а руки тряслись.

– Ты меня не найдёшь, сука, не найдёшь, – беспрестанно твердил он, грозя кому-то невидимому кулаком.

Но все места казались ему какими-то ненадёжными, пустяшными, и, наконец, он радостно воскликнув, кинулся к дверце подпола, и, откинув её да оглядевшись по сторонам, полез вниз, не зажигая огня, и затих там.

Спустя некоторое время наверху, прямо над его головой, в избе раздались шаги, Пахом вжался в угол, дрожа и до крови впиваясь ногтями в земляной пол.

– Пахомушка, сынок! – послышался голос его матери, которой уже донесли последние новости, – Это я пришла. Ты дома? Где ты, родимый мой?

Пахом глухо, как собака, заворчал. Шаги затихли. Вдруг крышка подпола резко откинулась и яркий солнечный свет ворвался в его убежище. Мать спустилась по лестнице и вгляделась во тьму:

– Ты тут, Пахомушка?

Завидев неясный силуэт, она протянула к нему руки, причитая:

– Идём, я тебе помогу, это всё эти две сестрицы-ведьмы натворили, из-за них гадин с тобой такое приключилось. Но да ничего, я тебя вылечу, и всё наладится. Я тебе хорошую невесту нашла, Пахомушка.

И тут из угла одним прыжком на неё набросилась тёмная тень. Пахом рычал и впивался зубами и ногтями в плоть своей матери:

– Тебе меня не достать, не достать, Софья! – рычал он.

– Пахом, да это ж я, матушка твоя! – завопила в ужасе баба.

Но тот не слушал её, перед взором его стояла ненавистная Софья, и он продолжал рвать зубами её плоть, защищаясь от наваждения. Успокоился он только тогда, когда тело на полу перестало биться в конвульсиях и из перегрызенной глотки, пульсируя забила в земляной пол мощная алая струя. Тогда только Пахом отвалился от жертвы и скорчился в углу, вновь забившись в самое тёмное место, по его щекам и подбородку стекала кровавая пена. Так и просидел он в подполе, покуда не стемнело. Приходила сестрица его, походила по избе, покликала, да никого не найдя, ушла прочь, так и не догадавшись заглянуть в подполье. На своё счастье.

***

Тем временем в лесной избушке вовсю шла бурная деятельность. Тётка Кима кипятила воду, грела на печи пелёнки, застилала колыбель, заваривала всё новые отвары для Софьи, что ходила по избе, то хватаясь руками за низкую притолоку, то припадая животом к тёплому боку печи, то становясь на колени перед лавкой. Повитуха крутилась около, давила куда-то на спину, тёрла, заставляла то нагибаться, то ходить, то прилечь на бок и отдохнуть, то вытирала испарину со лба роженицы.

– Всё хорошо идёт, всё ладно. Ничего-ничего, девонька, родим мы с тобой богатыря! Больно, ну а как же, шутка ли, дело-то какое важное – человек на свет рождается. А ты не терпи, милая, не сдерживайся, хочешь кричать – кричи. Мы одни с тобой, лес кругом. Матвей он в бане сидит, не велено ему сюды соваться раньше сроку, пока я сама не позову.

Софья застонала, протяжно, навзрыд.

– Вот так, вот так, девонька. Кричи. Пусть все знают, что человек идёт в мир.

Глава 23

Иван распряг лошадь, обтёр её горячие, потные бока мягкой тряпицей, задал корма, и, прикрыв дверь, вышел из хлева во двор. Уже смеркалось, синий вечер опускался на деревню. Иван задрал голову, поглядел на небо, усеянное множеством мерцающих бледных звёзд и украшенном тонким серпом полумесяца, немного постоял так, задумавшись о чём-то, а затем прошёл в избу. Войдя в дом, он сбросил прямо на пол шапку с разгорячённой своей головы и присел на лавку, привалившись к стене. Целый день он вновь бродил по лесу возле Кривого ручья, хотя и понимал, что, ежели, и было там что, то теперь занесло снегом все следы. Но он не мог бездействовать, душа его рвалась на части. Особенно после того, что он узнал сегодня утром. Он с первых дней подозревал, что этот выродок Пахом причастен к исчезновению Софьи, да доказать этого не мог, а не пойманный, как известно, не вор. Но нынче утром обезумевший Пахом сам признался в содеянном. Иван сжал желваки при мысли о том, что этот гад сделал с его любимой, к которой он сам и прикоснуться-то не смел, смотрел на неё, словно на хрупкий цветок, ни к чему не принуждал, уважая её решение, ждал…

– Сынок, – подошла к нему мать, присела рядом на лавку – Опять искать ездил?

– Ездил, мама. И буду ездить, пока не найду.

– Ох, Ваня, – женщина вздохнула и присела рядом на лавку, – Да, поди, и нет её в живых давно.

– Не успокоюсь я, мама, пока хоть костей её не найду. А может и жива она.

– Да где ж ей выжить там, в лесу? До деревень оттудось далёко, зрячему-то пешком сколь идти надо.

– А вдруг кто-то нашёл её, матушка, подобрал?

Мать вновь вздохнула, ничего не ответив, погладила сына по руке.

– Вечерять-то станем?

– Не хочу я, матушка.

– Всё сердце ты мне рвёшь, сынок! – расплакалась вдруг та.

– Матушка, – обнял её Иван, – Давай вечерять, не плачь только.

После ужина, однако, Иван вдруг снова стал обеспокоенным. Он ходил по избе из угла в угол, то подходя к окну и выглядывая наружу, то возвращаясь к образам в углу, и долго, пытливо вглядывался в лики святых на тёмных досках. Огонёк лампадки мерцал перед ними и оттого казалось, что глаза Божьих угодников и мучеников живо смотрят сквозь века из толщи иконы на молящегося. За окном совсем стемнело. Наконец, Иван подошёл к лавке, схватил свою шапку и тулуп, оделся и направился к двери.

– Ты куда это, на ночь глядя? – испугалась мать.

– Прогуляюсь, матушка, не беспокойся за меня, – ответил Иван и вышел из избы.

Он постоял во дворе, подумал немного о чём-то, и решительным шагом направился в хлев. Выведя оттуда лошадь, он вновь запряг её в сани и выехал со двора. Ехать ему пришлось недолго. Вот и дом Пахома. Окна тёмные, но Иван отчего-то чувствовал, что он должен быть там, внутри. И ещё знал он, что нужно ему караулить Пахома. Что-то должно произойти. Иван остановил лошадь за углом, и, закутавшись в тулуп и подняв воротник, принялся ждать. Прошло время. Иван уже подзамёрз, как вдруг внезапно в окнах замелькал блуждающий огонёк, словно пламя одинокой свечи. Кто-то ходил там внутри. Иван напрягся. Спустя ещё какое-то время ворота Пахомова дома отворились, и фигура в тёмном вывела под уздцы лошадь. Иван пригляделся, да, это несомненно был сам Пахом. Тулуп на нём накинут был прямо на исподнее, в котором с утра он бегал по деревне. Получается, что он так и не одевался и проходил так весь день. Иван вздрогнул – на белом белье темнели пятна. Что это? Неужели кровь? Кому ещё мог навредить этот гад? Однако же, размышлять было некогда, так как Пахом уже резво вскочил на лошадь и с невиданной прытью помчался верхом по дороге, ведущей из деревни в сторону леса. Иван тут же прыгнул в сани и тронул с места.

***

В лесной избе дело шло полным ходом. Небо уже покрылось звёздами и за окном совсем стемнело, а дед Матвей весь извёлся то сидя в бане, то наворачивая незнамо какой по счёту круг вокруг избы, не решаясь войти, когда на крыльцо выбежала вдруг тётка Кима.

– Родила? – тут же метнулся к ней дед.

– Нет ещё, не торопи ход, старый, – отмахнулась повитуха, – Чаво спросить-то хотела, ты проход открыл?

– Открыл.

– Ну, и славно. Гости едут уже.

– А…

– Неколи мне, старый, вот-вот уже. Ступай, гуляй, – и громко хлопнув дверью, худая длинная, как палка, фигура повитухи, согнувшись вдвое, шустро юркнула обратно в избу.

– Дык гуляю я, гуляю, – дед Матвей пожал плечами и вздохнул, – Ужо извёлси весь.

И, натянув пониже шапку, он с тоской и волнением поглядел на светящееся окно избы, и пошёл по бесчисленному разу вкруговую избы по натоптанной им тропке.

***

Лошадь Пахома несла, как шальная. Иван на санях еле за ним поспевал. Куда он мчался, Иван не знал, но чуял, что Пахома мучают старые грехи и он может вывести его на след Софьи. Старые, могучие ели с заснеженными лапами мелькали вдоль дороги с бешеной скоростью, сугробы пролетали мимо, а они всё неслись и неслись, проехали уже две деревни, и вот, наконец, Пахом остановил загнанную лошадь, от крупа которой валил пар и спрыгнул на землю. Иван также спешился и пошёл следом, не опасаясь, что Пахом его увидит. Тот был, будто оглушённый и не замечал ничего вокруг. Быстрым шагом он двинулся в лес, то утопая по пояс в сугробах, то выбираясь на проплешины меж деревьев.

Шли они долго. Внезапно Пахом замер, обвёл взглядом лес и закричал:

– Ну что, тварь, выходи! Ты же жива, я знаю! Я-то думал, что ты сдохла, а оказалось, что нет. Что? Вздумала меня преследовать? Тебе меня не запугать! Выходи! На этот раз я доведу дело до конца, надо было ещё в прошлый раз тебя убить.

Он смачно харкнул на снег и скинул тулуп. Иван заметил, как в руке его что-то блеснуло в сиянии лунного света.

– Нож, – понял Иван.

Прячась за стволы деревьев, он тихо следовал за Пахомом. Месяц светил ярко, ночь была лунной, и голубой свет заливал поляну, на которой они находились. Внезапно Пахом замер, попятился, а затем начал яростно размахивать ножом, будто отбиваясь от кого-то невидимого. Иван напрягся, вгляделся, но никого не было рядом с Пахомом, он был совершенно один в самом центре залитой лунным светом поляны.

– Вот тебе, вот тебе, получай, – неистово орал он, и бил ножом воздух.

Внезапно во тьме под деревьями, что окружали плотной стеной поляну, блеснули жёлтые огоньки, потом ещё и ещё. Иван вжался в ствол дерева, продолжая всматриваться в темноту под деревьями. И тут, на поляну со всех сторон медленно, пригнув к земле морды, стали выходить один за другим звери.

– Волки, – понял Иван.

Они медленно приблизились к Пахому и взяли его в кольцо. Тот затих, перестав вопить, и уставился на зверей.

– А-а, помощничков привела? – осклабился он, – Ну, ничего, я и с ними справлюсь.

И он вновь замахал рукой, в которой сжимал нож. В эту секунду один из волков, стоящих позади него, пригнулся к земле, и, расправив мускулистое тело в пружинящем резком прыжке, взлетел в воздух. В следующее мгновение его челюсти уже сомкнулись на запястье Пахома, и тот, взвыв от боли, выронил нож в снег. Тут же волк, стоявший впереди Пахома, прыгнул на него, и, уперевшись мощными лапами в его грудь, повалил наземь. Пахом упал, и тут же вся стая накинулась на него, клацая зубами. Послышались крики, бульканье, треск разрываемой одежды, хруст и рычание. Иван похолодел, до того жуткой была эта картина. Его человеческим желанием было броситься на помощь лежащему, но он, до боли вцепившись пальцами в кору дерева, остался стоять на месте, превозмогая этот порыв, и глядя на то, как волки грызут Пахома заживо, не в силах отвести глаз от страшного зрелища.

– Этот человек получил то, что заслужил, видит Бог, – подумал он.

Спустя несколько минут крики стихли, и лишь хруст и хлюпающее чавканье заполнило поляну. Иван стол недвижим, наверное, стоило бы влезть на дерево, пока волки были заняты Пахомом, он это понял только сейчас, но тут же осознал, что уже поздно, и лучше не шевелиться, в надежде на то, что звери его не заметят. Вскоре кровавый пир был окончен, и звери, вытянувшись в шеренгу за вожаком, засеменили в лес. Проходя мимо Ивана, вожак остановился и поднял морду. Иван, не дыша, смотрел на него, не отводя глаз. Волк смотрел долго и пытливо, склонив голову набок. Остальная стая наблюдала за ним. Наконец, волк отвернул свою морду и трусцой побежал к тёмной полосе деревьев. Иван выдохнул, глядя им вслед, и когда последний из волков, скрылся во тьме, тихо прошептал, обращаясь то ли к зверю, то ли к Богу, то ли ещё к кому:

– Спасибо за справедливость…

Глава 24

– Не могу больше, тётка Кима! Умираю!

– Да вот как же! Здрасьте-пожалуйста, помирать она собралась! А кто ж родить тут будет? Я?

– Не могу я…

– Всё можешь, осталось всего ничего! Вон и темечко уже вижу! Светленький дитёнок у тебя, волосики-то льняные, ну, чистый ангел! – умилилась повитуха.

– Отдохни малость, отдышись, – велела она, и тут же вновь потянула Софью за руку, – А вот теперь давай, тужься, тужься родимая!! Ну!!

– А-а-а! Не могу!

Тётка Кима засуетилась, быстро подставляя чистую пелёнку и разворачивая крохотную головку своими умелыми, опытными ладонями, вот уже показалось плечико, вот второе, повитуха просунула пальцы под мышками младенца, ещё раз развернула его, и, одним ловким быстрым движением вынула его из материнского чрева, и приподняв между ног роженицы, ликующе воскликнула:

– А!! Софьюшка!! Погляди-ка, девка, какого богатыря мы родили с тобою!! Сын у тебя!!

Тётка Кима весело смеялась, в то время, как руки её уже сами по себе, наученные многолетней привычкой, делали своё дело – она протёрла дитю личико, открыла ему ротик и быстрым движением пальца, обёрнутого чистой тряпицей, очистила от слизи горлышко, а затем звонко шлёпнула по мягкому месту. В ту же секунду избу огласил громкий, заливистый первый крик младенца.

Во дворе дед Матвей, по сотому разу обходивший избу, не в силах сидеть в бане, остановился и замер перед окнами, прислушался, а затем, скинув с головы шапку, подкинул её вверх, притопнул ногой, и, выведя вприсядку коленца, во все лёгкие закричал:

– Ура-а-а!!

А после уткнул лицо в шапку и заплакал, плечи его вздрагивали от рыданий, но то были слёзы радости, слёзы ликования. Сколько долгих лет ждали они с женой, что в этой избе раздастся первый крик младенца, но не срослось, не вышло, и они смирились, перестали ждать, и вот теперь счастье всё же пришло в этот дом. Пусть не через его супругу, но Софьюшку дед Матвей считал уже родной, считал внученькой. А значит родился нынче у него правнук. И дед Матвей, подняв заплаканное лицо из шапки, задрал голову ко звёздам, и, широко перекрестившись, тихо сказал:

– Слава Тебе, Господи, слава Тебе! Даруй этому дитю долгую и добрую жизнь, даруй крепкого здравия и хороших людей на жизненном пути, подай, Господи, ему вся к сему благопотребная, чтобы вырос он настоящим человеком.

***

– Тётка Кима, – взволнованно спросила вдруг Софья, – У меня в глазах будто круги пошли какие-то, как радуга будто, это от чего?

Повитуха хитро усмехнулась, и пеленая младенца, ответила:

– Сейчас умою я тебя, и станем с сыном знакомиться, поглядишь на того, кто таким трудом тебе достался, матушка.

– Да как же я погляжу, – начала, было, Софья, и тут же осеклась.

Нечто невероятное, немыслимое начало происходить с нею, она поняла, что радуга в её глазах начала светлеть и расплываться, и вот уже поплыли перед её взором большие и маленькие шары, заплясали солнечные зайчики и внезапная резь пронзила глаза. Она вскрикнула и прижала к ним ладони, зажмурившись от яркого света, доселе виданного ею лишь однажды, в том сне, когда Ангел носил её над землёю.

Повитуха склонилась над нею, и, отняв её руки от лица, протёрла его мягкой, влажной ветошкой. А когда она её убрала, поняла Софья, что различает очертания избы, вот большая, белая печь перед нею, вон окна впереди, вот лавка под ними, тут стол, а справа от её постели, подвешенная к потолку, качается колыбель. Очертания становились всё яснее, всё отчётливее, она уже различала смеющееся лицо высокой тощей тётки Кимы в ярких бусах и белом платке, её нарядный передник и платье с оборками, испачканное в иных местах кровью, а на руках у тётки Кимы…

Софья вновь прижала ладони к лицу и разрыдалась.

– Вот это да, ты чего ревёшь, матушка? – подивилась повитуха, – Ну, да от радости такой не грех и поплакать. Ничего, это слёзы добрые, хорошие. Да давай-ко, утирай глаза, да сына принимай. Гляди на него!

Софья вытерла слёзы и подняла взгляд на повитуху:

– Тётка Кима, я ведь…

– Видишь? – усмехнулась та, – Знаю.

– Это вы сделали?

– Это Господь сделал, дочка, Его благодари. Видать, кончились твои мучения. Теперь счастье тебя ждёт, Софьюшка. Бери же сына-то!

Софья протянула руки и бережно приняла из рук повитухи тяжёлый, горячий и влажный свёрток, который чмокал и кряхтел.

– Молоко ищет богатырь, – засмеялась тётка Кима, – Приложи его к груди. Вот так, правильно. Всё на лету схватываешь! Только не повёртывайся покамест, нельзя ещё.

Софья смотрела, как младенец, пухлощёкий и розовый, смешно открывает ротик и берёт грудь, как довольно и с аппетитом, жадно чмокает молоко, гладила его белые волосики, целовала его лобик и сердце её переполнялось такой безграничной, всеобъемлющей любовью, что, казалось, сейчас не выдержит оно, не вместит такой силы, разорвётся от радости.

– Я его вижу, тётка Кима, вижу, – засмеялась она сквозь слёзы.

– Хорош богатырь, правда?

– Ой, хорош, самый красивый на свете, сыночек мой родимый.

– Как назовёшь-то дитятко?

– Матвеем назову, в честь дедушки.

– От старый обрадуется! – всплеснула руками тётка, – Такая честь выпала разом. И прадедом стал, да ещё и назвали внучонка в его честь.

– Кабы не дедушка, не было бы ничего – ни меня, ни сыночка моего, – прошептала Софья.

– Что верно, то верно, Матвей он такой, уж до чего сердцем добрый, – закивала тётка Кима, – Ну, давай, я всё уберу тут, да будем счастливого деда звать, чай уж извёлся весь тама.

***

Иван вернулся к лошади и встал подле неё, не зная, что делать, по уму стоило бы ему поворачивать домой, да только сердце шептало иное. И тут, вдруг на дорогу выбежал заяц, и, сев напротив Ивана, навострил длинные уши, шевеля ими, и будто говоря:

– Ну, чего стоишь, глядишь? Идём скорее!

Что-то ёкнуло вдруг в сердце парня. Иван, не отводя глаз от зайца, сел в сани, медленно тронул поводья и лошадь пошла тихим шагом. Заяц побежал впереди. Отбежав сколько-то, он вновь присел на тропу и дождался, пока Иван сравняется с ним, а после вновь побежал и сел….

Иван выехал, не сворачивая с большой широкой дороги, на какую-то поляну и остолбенел – прямо перед ним стояла небольшая, но добротная изба, и все окна в ней ярко светились, заяц куда-то юркнул и пропал, а вместо него на тропке вырос дед, который смотрел во все глаза на Ивана и улыбался, словно знал, что он приедет, поджидал его.

– Прибыл что ли? – крякнул дед, протягивая руку.

Иван в изумлении спрыгнул с саней и подошёл к деду. Пожав протянутую ему руку, он поклонился деду и спросил:

– Отец, откуда это всё? Я тут все места исходил – не было тут избы!

Дед крякнул в усы:

– Дык, проход был закрыт. Вот ты и ходил около.

– Проход? – не понял Иван.

– Он самой, – подтвердил дед, – А нынче-то открыл я его.

– А почему? – всё ещё не понимая, спросил Иван.

– Знать время пришло встретиться вам.

– Нам?

– Ведь ты Иван? – настороженно поглядел на него дед.

– Иван…. А ты откуда, отец, знаешь?

– Хм, – снова крякнул дед, – Дак внуча рассказала. Софьюшка.

– Софья?! – воскликнул Иван поражённо, – Она здесь? Она жива?

– Ещё как жива, – улыбнулся дед, – Уж я берёг её.

Иван упал перед дедом на колени и припал головой к его ногам:

– Спасибо тебе, отец…

– Да чего ещё, а ну подымись, не ровен час Кима выглянет, нас звать. А тут ты – лоб передо мной расшибаешь. Не позорь меня, вставай давай.

– Какая Кима? Куда звать?

– Повитуха.

– Повитуха? – эхом повторил Иван вслед за дедом, – Софья…

– А что такого? – возмутился дед, – Правнук у меня нынче родился! И посмей мне только радость эту испоганить! Чтоб ни слова я не слышал о той гадине, что с Софьюшкой сотворила такое. Мой это правнук, и моя внуча, и точка. А тебе коль что не любо, вон она дорога-то обратная, ещё не закрылась. Ступай с Богом!

– Нет, отец, – тихо ответил Иван, покивав головою, – Никому я Софью не дам в обиду и сам сроду не обижу. И дитя её, как родного приму. Ежели только она мне это позволит. А Пахома…

Иван сжал скулы.

– Нет его больше в живых. Некому трепаться об том.

Дверь избы распахнулась, и в клубах пара выскочила на крыльцо тётка Кима.

– Радость! Радость! Сын у нас родился! Пляши, Матвей! Пляши, Иван!

И мужики, переглянувшись, сорвались с места, и, перегоняя друг друга, ринулись в избу.

***

Прошло три года.

Устинья жила в своём доме и растила красавицу дочку Наталью. Сватался к ней Григорий, кузнец, да она пока отказывала, приглядывалась, думала. Иван с Софьей обвенчались и подняли свою избу, недалече от дома матери, которая наконец-то зажила спокойно, глядя на счастье сыночка Ванюшеньки. Софья ждала второго ребёнка, глазоньки её видели солнце каждого Божьего дня ясно и отчётливо, радуясь и благодаря за всё. Бабка Стеша и дед Григорий ещё были живы и передали Софьюшке её тятенькины картиночки, которые они берегли в память о ней, с надеждою, что она вернётся однажды, и теперь уже сыночек Матюша играл теми дощечками, сидя на половичке у печи. Дед Матвей сказал, что пока ходють ноги, будет он жить в своей лесной избушке, а уж потом может и переберётся к ним на житьё. Гликерья, Пахомова сестрица, жила вековухой, стала кроткой и много молилась, отмаливая грехи братца и матери, и почти не общаясь с людьми…

Content

Приданое
Елена Воздвиженская

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24