Вечорница. Часть 1

Елена Воздвиженская

© Елена Воздвиженская, 2022

ISBN 978-5-4498-8320-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Подменыш

Много историй знала Катина бабушка, называла она их быличками и всегда эти рассказы начинались со слов «когда-то давно в нашей деревне…». Катя очень любила слушать былички, хоть иные бывали и страшные, однако же всегда, после того как баба Уля заканчивала рассказ, оставалось в душе необъяснимое чувство осознания того, как же мало ещё знаем мы о нашем мире и о тех, кто невидимо живёт с нами рядом.

Вот и сегодня завела баба Уля разговор, присев с рукоделием в уголке дивана. Катя устроилась у тёплого бока большой печи, в которой весело потрескивали дрова, и наблюдала, как за окном кружатся снежинки в синих зимних сумерках.

– Когда дитя родится, все радуются, и это понятно, новый человек пришёл в мир. Только вот нельзя слишком-то радоваться, а то могут они услышать. А ведь пока младенца не окрестили, они могут утащить его, да так, что и мать не всегда догадается.

– Кто – они, бабуль? – спросила Катя, понимая, что настало время очередной диковинной истории.

– Нечистая сила, – ответила баба Уля, – Ведьмы, кикиморы, богинки. Много их разных, а суть одна. Забирают они из колыбели настоящего младенца, а взамен подсовывают своего детёныша, а могут и просто полено положить, аль куклу соломенную, тиной болотной набитую.

– Как же тогда мать не может догадаться, что это не её ребёночек?

– А в том-то и дело, что на мать они морок наводят и не видит она, что не ребёнок это, даже если ей об том толковать все вокруг станут, будет на своём стоять.

– Разве такое может быть? – удивилась Катя.

– Ещё как может. С Глашкой из нашей деревни такое случилось. Рассказывала мне это мать моя. Была она тогда ещё девкой, но эту историю на всю жизнь запомнила. Была у них соседка по имени Глаша, только недавно замуж вышла и родился у них сынок. Муж её в город нанялся работать, уж не помню кем, ну а Глаша по хозяйству конечно управлялась. Уставала сильно. А сынок уродился очень крикливый, плакал постоянно, вымоталась Глашка, что и говорить – день на хозяйстве, да ночь не спи. И вот однажды умаялась она очень, а сынок всё кричит да кричит, она и крикни в сердцах:

– Да чтоб тебя черти унесли!

Крикнула и сама тут же осеклась, испугалась, рот перекрестила, молитву сотворила. А слово не воробей, вылетело не поймаешь. Лукавый-то он не дремлет, всегда рядом снуёт, слушает. Вот и тут, услыхал, что его помянули, да и явился. И в ту же ночь ребёнка-то Глашке и подменил. Он ведь не крещёный ещё был. Раньше старались поскорее дитя окрестить, до сорока дней после рождения, а пока не окрестили, так в избе света на ночь не гасили, всегда лампу-керосинку оставляли, чтобы нежить не подобралась.

В общем, успокоился немного ребенок, притих после тех слов, будто и сам почуял, что беда на пороге, ну и Глашка тоже уснула у зыбки. А чертям только того и надо. Подсунули они вместо сыночка подменыша. Проснулась утром Глашка, уж заря в окне, испугалась, что дитя заспала, подскочила – нет, вот он в зыбке, подивилась, как же так, всю ночь спал напролёт. Обрадовалась и сама полна сил, наконец-то выспалась. Принялась по дому хлопотать. Тут и муж на выходные с городу приехал.

И видит он такую картину – жена его, Глашка, по избе ходит, в пелёнках дитя таскает, да только не их это сынок. Их-то хоть и крикливый был, да гоженький – кругленький, мягонький, глазки голубеньки, волосёнки светлые, молочком от его пахнет. А этот – большеголовой, лоб навис как карниз, а тело маленькое, ручки-ножки тонкие, кривые, глаза чёрные, злые, взглянешь на лицо – будто и не ребёнок это вовсе, а старик древний, страшный, и пахнет от него гнилью болотной.

Стал муж Глашку допытывать, что случилось в его отсутствие. Она ему:

– Да ничего не случилось. Ты погляди лучше какой у нас Ванюшка-то стал хороший, спокойненький, спит всю ночь, а днём лежит тихонько.

– Да ведь не наш это Ванюшка! Али ты не видишь? – вскричал муж.

А Глашка на него зло взглянула, подменыша к себе прижала, исподлобья глядит, отвечает сквозь зубы. Схватился муж за голову, что делать?

А жена ходит, на подменыша любуется, тетёшкается с ним. Морок на её нашёл, вишь ты. С горя ушёл муж во двор, сел и за голову схватился. Тут мимо бабы шли деревенские, по воду они ходили на колодец. Увидели они мужик Глашкиного, аж испугались, спрашивают, беда, мол, что ли какая случилась? Лица на тебе нет! Ну и рассказал он им всё. Те поначалу засомневались. А он им и говорит:

– А вы сами поглядите.

Вошли бабы в избу, вроде как поздороваться. Промеж тем в зыбку-то и заглянули. А там уродец лежит, ахнули они, да бежать. Ну и говорят мужику:

– Идём скорее к бабке Агафье, она в этом понимает, может и поможет тебе.

Пошли они к бабке Агафье, всё ей поведали. Та пришла, видит – так и есть, подменыш в зыбке вместо ребёнка. А на Глашке морок. И велела она мужу в угол сесть да молитвы читать особые, научила его как надо. А сама травы какие-то в горшке запарила, Глашку отваром напоила. Та вроде как сонная стала, уложила её бабка Агафья на лавку, а сама за подменыша взялась.

– Смотри, – предупреждает она Глашкиного мужа, – Блазниться будет, не оглядывайся по сторонам, черти тебя отвлекать станут, морок насылать. А ты молись, тяжело будет дитя вернуть, но я постараюсь.

Начал муж молитвы читать, а бабка вокруг зыбки ходит, слова бормочет непонятные, святой водой избу и колыбель кропит, свечи зажгла особые. Наполнилась изба дымом и туманом. И тут затряслись стены, заходило всё вокруг, затрещало, захохотало рядом, завыло, зашептало. Но муж Глашкин терпит, молитвы читает.

Сколько так продолжалось неведомо, мужику показалось, что время остановилось, уже силы не осталось у него терпеть, страх напал, жуть, лампа керосиновая потухла, лишь пламя свечей пляшет по стенам, а кругом творится такое, что и в кошмаре не привидится. Чувствует мужик, что силы его покидают, тошно ему, последнее, что увидел, как подменыш из зыбки поднялся, и по полу побежал, потом по стене на четвереньках полез, на потолок забрался, подобрался к мужику, свесился над ним, и в лицо ему дыхнул смрадом.

Очнулся мужик – двери в избу настежь распахнуты, Глашка на лавке сидит, плачет. А бабка Агафья на пороге сидит, дышит тяжело, волосы у неё растрёпанные, платок сбился, а на руках свёрточек держит. Глянул мужик – а это Ванюшка!

– Ох и тяжело было, – еле сказала бабка Агафья, – Теперь домой пойду, отдохнуть мне надобно, думала жива не останусь. А ты, Глаша, дитя береги, да слов больше на ветер не бросай, лукавый-то он не дремлет. Многого вы не знаете, не ведаете, а оно рядом живёт. Да покрестите завтра же дитя.

Как бабка велела, так они и сделали. После того всё наладилось. Так то, Катюшка, за каждое слово с нас спросится, каждое слово наше Ангелы в особую книгу записывают. И у бесов своя книга есть. Они тоже туда пишут, всё плохое, что у нас изо рта вылетит. А когда помрём, да пред Богом предстанем, положит он те книги на весы и что перевесит, то и получим мы по делам своим да словам. Так то вот, милая.

Тайна второй двери

Сладкий вишнёвый аромат липнул к волосам и рукам, обволакивал густым сиропом, сахарил губы рубиновым соком. Катюшка сидела на крылечке перед полным тазом вишни, это они с бабушкой собрали сегодня в саду, встали пораньше, чтобы по холодку успеть. Сейчас-то вон как разморило. Жаркий полдень повис в воздухе как студень, вокруг всё замерло словно на картинке, только лениво жужжал шмель, перелетая с цветка на цветок, в зарослях клевера в углу двора.

Из дома вышла баба Уля, неся с собой ещё один тазик:

– Двинься-ка, Катюшка, дай присяду. Ух, ну и жара, – вздохнула баба Уля, опускаясь на ступеньку, и вытирая пот с лица своим цветастым передником, – Ну начнём.

И бабушка с внучкой принялись чистить вишню от косточек. У бабушки выходило быстро и ловко. А вот у Кати вишня выпрыгивала из пальцев, брызгалась во все стороны соком и раздавливалась всмятку. Однако, спустя некоторое время Катюшка приноровилась, и работа у них закипела.

– Бабушка, а кто жил в голубом доме? – спросила вдруг Катя.

– Да кто жил? Люди, – отозвалась баба Уля, бросив внимательный взгляд на внучку, – А ты чего вдруг спрашиваешь?

– Да я так, интересно стало.

Голубой дом стоял у них в деревне почти у самой реки, на отшибе, его так все и называли – голубой дом. Сколько себя помнила Катя, дом этот всегда пустовал, никто в нём не селился, хотя городские охотно приобретали участки в их деревне, под дачу или даже переезжали сюда, вон например пасечник дядя Паша, он два года назад сюда перебрался, пчёл развёл. После сбора мёда всегда созывал ребятишек к себе и угощал новым урожаем, за большим деревянным столом, стоящим в саду под яблонями.

А этот голубой дом вроде и расположен был очень удачно, у самого берега, и участок был возле него большой и даже сад, а вот поди ж ты, никто не покупал его. Местные поговаривали, что жила там знахарка одна, да после пропала куда-то, никто и не знал куда. А дом стоял как нетронутый, будто хозяйка вышла всего на минуту и скоро вернётся. И хотя время наложило на дом свой отпечаток, но был он ещё довольно крепок.

Краска по-прежнему отливала ярким небесным цветом, двери и окна не покосились. Был интересный момент в этом доме – двери в доме было две. В их деревне такого больше ни у кого не было. У всех была одна дверь, как и полагается. А тут один выход был «передним», как выражались местные, а другой соответственно «задним».

И что ещё больше вызывало непонятки, так это то, что задняя дверь, располагавшаяся в боковой стене дома, той, что обращена была к реке, выходила практически в воду, то есть, если открыть её изнутри, то можно было шагнуть прямо в реку. Опять же, когда по весне река разливалась, дом этот никогда не затапливало. Вода будто обходила его, огибала.

С тех пор, как знахарка пропала, было всего несколько случаев, когда деревенские пытались войти или же что-то взять из того дома. И всякий раз заканчивалось это, прямо скажем, не очень хорошо, боком выходило. Вот и бросили местные все попытки попасть туда. Так и стоял дом сам по себе и жил своей жизнью.

– В доме том жила ведунья одна, – после паузы вдруг завела разговор баба Уля, – Много необычного происходило у неё дома. Наши-то деревенские бывало обращались к ней, у кого корова молоко давать перестанет, у кого овца отобьётся от стада и заплутает, боль вот зубную тоже умела заговаривать, вещь пропавшую найти. Она сама особо ни с кем не общалась, пока не придёшь к ней, но в помощи не отказывала. Вреда не делала.

Откуда она к нам пришла никто не знал. После войны появилась она в нашей деревне, да так и осталась. Дом этот сама подняла, наши хотели подсобить, да она отказалась, сказала, мол из города бригаду наняла, а только не городские это были.

– Откуда ты знаешь, бабуль?

– А странные они были, мужики эти. Обычно ведь как? Работают люди – и смех слышен, и разговоры, да и выпьют с устатку-то, а эти молчат всё, тишина полная, а мимо идёшь, на речку, так таращатся на тебя, а глаза как у лягушек – навыкате, круглые, и вот что удивительно, они все, а было их семеро, словно на одно лицо, одинаковые.

Ну да никто спрашивать у ведуньи не посмел про то. Так и подняли дом, переехала она из землянки своей в избу. А вот ни бани, ни сараев никаких не было, чудно. Как в деревне без бани и без хозяйства? Тогда ещё поняли наши, что непростая она. В лес часто ходила, в луга, травы собирала, грибы, корешки разные.

– А как узнали, что она знахарка, а, бабуля? – поинтересовалась Катя.

– У Матвеевых однажды корова захирела, совсем плохая сделалась, то ли съела чего, то ли что. И вот знахарка эта сама пришла к ним на двор, молча к корове в хлев зашла, руку ей на лоб положила, что-то пошептала, а потом мешочек холщовый дала хозяйке, велела порошком из того мешочка корову отпоить. Вроде боязно было Матвеевым, да хуже-то уже не станет, порешили они, ну и сделали, как она велела. А скотинка-то возьми да и оживи! Вот радости было! После войны ведь тяжело жили, бедно. Корова была кормилицей всей семьи.

Стала с тех пор Матвеева Полинка каждый день кружечку молока носить той знахарке, та не отказывалась. После и другие люди потихоньку к ней за помощью потянулись, вот так и началось всё. И вот те, кто приходили к ней за помощью, видели у ей в избе кой-чего.

– Чего это, бабуля?

– Да всякое. Сказывали, что коловёртыш у ней есть, потому, мол, и хозяйства у ней нет, без надобности.

– А кто это, бабуль, коловёртыш?

– Помощник это ведьмин, с виду то ли собака, то ли свинья, а уши как у зайца длинные, так говорят те, кто его видели. Вместо носа пятачок, а под ним зоб большой болтается как мешок. Туда коловёртыш складывает всё, что добудет – и масло, и яйца, и коренья разные, да всё, что угодно, а дома и достаёт, да хозяйке передаёт. Вот такой коловёртыш и у той знахарки был, под печкой жил, говорят, иногда выглядывал, гостям показывал морду и тут же прятался.

– Бабуль, а зачем та дверь ей нужна была?

– Которая?

– Да та, что прямо в реку выходит.

– Сама-то я не знаю, конечно, но сказывали наши люди, что если выйти через эту дверь, то в особый мир попадёшь, не наш, а в тот, где иные обитают, те, что в наш мир невидимыми приходят. Вот и ходила туда ведунья, то ли за знаниями тайными, то ли ещё зачем. Однажды, уже после того, как пропала она, залезли в тот дом местные, ну поживиться хотели, прямо говоря, а с ними собака увязалась.

И вот пока они в избе шарили, собака к той двери подошла и давай скулить и дверь лапой скребёт, мужики-то и отворили дверь, интересно им стало, чего собака так волнуется, они ведь знали, что за дверью просто речка. Отворили, а собака прыгнула туда, да только в воду не упала, а прямо в воздухе исчезла.

Испугались тогда мужики и бросились оттуда, от греха подальше. Собака так и не вернулась больше. С той поры и стали думать, что знахарка ушла в тот мир в очередной раз, а вот выйти обратно не сумела, то ли случилось с ней там чего, то ли решила сама там остаться, то ли ещё что.

– А почему никто не поселится там, а баба?

– Да кто ж захочет селиться в таком месте? Да и говорят люди, что порой горит по ночам в той избе огонёк, может и выходит хозяйка иногда в свой дом оттуда, да мы не видим только. Может тоже иной она сделалась. Вот так-то, Катюшка. А вы туда лазить не смейте, плохое это место, не для игр.

– Да мы и не лазим, бабуля, – отозвалась Катюшка.

– Вот и славно, а теперь пойдём-ка вишню сахаром засыпать, гляди-ко, мы с тобой уже весь таз перебрали за разговорами-то, – улыбнулась баба Уля.

Катюшка поднялась с крыльца и пошла за бабушкой в избу.

Жердяй

– Сейчас-то уж не так нечисть балует, – начал разговор дед Семён, когда речь зашла о загадочном и неизведанном. В избе было жарко натоплено, соседка Клавдия принесла с собой вязание, и они с бабой Улей быстро-быстро, почти не глядя, работали спицами. Катя забралась с ногами на диван и гладила кота Ваську, расположившегося на её коленях, и слушая разговоры взрослых.

На каникулы всегда привозили её родители сюда, в деревню Добрянку к деду Семёну и бабушке Ульяне. Катя бы с радостью и вовсе не уезжала из Добрянки, да школы тут не было, лишь начальная, а в соседнем селе была школа до девятого класса и всё. Вот и приходилось каждый раз со слезами покидать родную избу, и бабу с дедом до следующих каникул.

– И то верно, – поддакнула Клавдия, – Нынче и люди-то уж не те, что были.

– А помните, – вдруг сказала баба Уля, – Как Анисим наш жердяя повстречал?

– Бабуля, расскажи, – попросила Катя.

Про жердяя она слышала от бабушки с дедом, живёт он по оврагам тёмным да сырым, прячется днём в зарослях или в лес уходит, а как ночь наступает, то выходит к людям – ходит по ночным деревням да в окна заглядывает. Если увидишь его, то может он с собой в лес увести или просто напугать до смерти. Сухой он весь с виду, вытянутый, словно жердь, руки-ноги тоненькие, сучковатые, сам тощий, а высотой почти с дерево.

– Лучше ты расскажи, дед, – отговорилась баба Уля, – Вы ведь вместе тогда в Алпачёвку-то ходили.

– Давно это было, – отозвался дед, и Катя замерла в сладком предвкушении от рассказа про старину и про страшное, по коже пробежал холодок, а в животе сделалось щекотно.

– Давно это было, нам тогда было лет по семнадцать, ещё и бабку твою не знал даже тогда, – обратился он к внучке, – И пошли мы как-то раз в соседнюю Алпачёвку, что от нас в трёх километрах, на вечорки. Парни там собирались, девушки, на гармошке играли, танцы устраивали, шутки-смех, молодёжь одним словом. С алпачёвскими-то мы мирно жили, мы их привечали, они нас. А то ведь, бывало, что деревня на деревню раньше дрались парни, как вот, например, с ольховскими. Ну это так, к слову, присказка.

А было дело так. Пришли мы с Анисимом да ещё с другими ребятами в Алпачёвку ещё засветло, и сразу в клуб. Время пролетело как птица, плохо ли отдыхать-то после трудового дня. Ну а тут вдруг Анисим возьми да и повздорь с кем-то, в чём там дело было не знаю. Хоть драки и не было, однако осерчал он крепко, пошли, говорит он мне, домой. А мне неохота, самый разгар танцев пошёл.

– Агась, – усмехнулась баба Уля, – Танцы. Из-за Леськи небось остался, старый хрыч, ты ведь за ей приударял тогда.

– Ничо не из-за Леськи, – проворчал дед Семён, – Вообще не помню такую.

Баба Уля при этих словах довольно хмыкнула, а Катя прикрыв рот ладошкой, тихонько хихикнула.

– Что ты меня с толку сбиваешь? Забыл вот о чём говорил, – зыркнул дед на бабу Улю. И, собравшись с мыслями, продолжил, – В общем, никто из наших домой возвращаться так рано не хотел, все Анисима уговаривают, мол, чего ты, успокойся, повеселимся, да и пойдём через час-другой. Но того, как пчела бешенна ужалила, пойду, говорит, значит один.

Ну мы и махнули рукой, пущай идёт, а чего с ним сделается? Дорога прямая, через поле, ни леса тут, ни реки. Только вот Выселков Лог да и всё. Правда, бабки старые нас стращали байками про этот Лог, мол, блазнится там, да мы молодёжь тогда особливо в это не верили. Ну и ушёл, значит, Анисим, а мы остались в клубе. То да сё, время пролетело, тронулись мы в обратный путь, время уже за полночь было. Вернулись в деревню, тут в окошко тётка Нюра стучит, мать Анисима, трясётся вся. Вышел я на крыльцо, започуяв неладное:

– Что случилось, тёть Нюр? – спрашиваю.

А она в ответ:

– А где ж Анисима оставили? Ведь он с вами уходил!

Тут мне не по себе сделалось. Пошёл я к другим ребятам, надо, говорю, идти искать Анисима. Как бы беды не случилось. Пошли мы в обратный путь по той же дороге. Идём, кричим, зовём его, все кусты придорожные обшарили, как сквозь землю провалился. Кто-то пошутил, мол, он небось в деревне давно, спит где-нибудь на овине, нас попугать решил, отомстить, так сказать, за то, что с ним не пошли. Так дошли мы до Выселкова Лога.

Он глубокий, там и днём темно да сыро, а ночью и совсем хоть глаз выколи, сыростью тянет снизу, даже жутко сделалось. Остановились мы на краю и стали кричать, Анисима звать. И вдруг слышим, откуда-то издалека:

– Сюда, сюда идите! Здесь я!

Пошли мы на голос и отыскали нашего друга в таких густых зарослях, что и пробраться сквозь них невозможно, как он туда залез и зачем, недоумеваем мы. Ну вытащили однако, а он дрожит весь, одежда разорвана, весь мокрый, то ли от росы ночной, то ли от страха испариной покрылся. Начали мы его расспрашивать, что приключилось с ним, на кой он в кусты те полез? И вот что он нам рассказал:

– Шёл я по дороге, а внутри меня прям огонь бушевал, до того обозлился я, что вы со мной не пошли. Луна яркая, круглобокая, желтится в небе, светло как днём. Всё хорошо было, пока не поравнялся я с Выселковым Логом.

Вдруг ни с того, ни с сего напал на меня страх какой-то, чувствую, как смотрит на меня будто кто. Замер я, прислушался. Тишина. И вдруг в Логу зашумело что-то, кусты зашуршали, сквозняком повеяло, сыростью, филин заухал где-то в стороне, а после послышался шёпот неразборчивый, бормочет кто-то, заунывно так, монотонно, у меня голова закружилась, чумная сделалась. Хочу бежать и не могу, ноги словно к земле приросли.

Стою и гляжу на Лог. А оттуда голова показалась, огромная, глаза как провалы чёрные, пустые, рот щелью, а носа и вовсе нет. За головой шея тощая, длинная потянулась. Я уже стал кумекать кто передо мной. Жердяй это был. Вышел он из Лога неспешно, а я смотрю как зачарованный и ничего не могу поделать. Подошёл он ко мне, высоченный, сухой, как сосна мёртвая, наклонился и в глаза мне заглянул. А потом руки свои потянул ко мне, а они крючковатые, как сучки, скребут по коже, ощупал всего, и за собой в Лог потащил.

А сам всё издаёт звуки эти мерзкие, то ли чириканье какое-то, то ли скрежет, то ли шёпот, не разобрать, будто старое дерево скрипит на ветру. Затащил он меня в эти кусты, я всю кожу изодрал себе, да боли даже от страха и не чувствовал, оставил он меня там, а сам исчез куда-то. То ли позже вернуться хотел, то ли что. А на меня оцепенение нашло. Пока ваши голоса не услышал, как не в себе был. Спасибо вам, спасли вы меня!

– Вот такая история вышла с Анисимом, – почесал бороду дед, – А что, не попить ли нам чаю, хозяйка? Аж в горле пересохло, пока вам тут балакал.

Баба Уля пошла ставить электрический самовар, а Катюшка опасливо покосилась на тёмный прямоугольник окна:

– Деда, а зимой жердяй может придти под окно?

– Говорят, может. Сам не видел, не знаю.

– А сейчас бывает что-то в Выселковом Логу?

– И сейчас бывает блазнится людям. Но об этом в другой раз расскажу. А теперь давайте чай пить.

Врата в ад

За окном поезда мелькали редкие заснеженные деревни, перелески, широкие поля и снова лес, лес, лес. Ехать Данилу было двое суток. В Добрянке не был он добрых лет семь, и вот сейчас направлялся к своей бабушке, у которой проводил в школьные годы все каникулы и, глядя в окно, под мерный стук колёс, улыбался своим воспоминаниям.

Деревня их была немаленькая, дворов под сто. Расположилась она в низине между холмов, словно в двух больших ладонях, оберегающих её от всех ветров и бурь. В детстве Данилу казалось, что нет места на земле безопаснее, чем их Добрянка, несмотря на рассказы бабушки да местных старожилов про разную нечисть, что будто бы водилась в тех краях – в лесу, в Выселковом Логу, на речке, носившей то же название, что и деревня. Да и куда ни пойди, всюду тебя окружали былины и каждое место овеяно было особенным, таинственным духом, некой тайной и мистикой. То ли казалось так от ребячьих лет, то ли и вправду так оно и было.

Бабушке Клавдии сейчас было уже восемьдесят шесть лет, но была она бодрая и шустрая, не чета нынешним молодым, хилым, да депрессивным. Сроду не видел её Данил в печали, некогда ей было хандрить, с утра до ночи в деревне кипит работа. Сейчас вот только маленько и угомонилась, да и то чай, годы-то уже не те.

Из раздумий Данилу вывело чьё-то приветствие, поезд остановился на станции и в купе вошёл мужчина с рюкзаком. Был он одет просто, но добротно – шапка-ушанка, куртка на меху, высокие валенки и меховые рукавицы. Поздоровался, начал располагаться. Вскоре в купе заглянула проводница, предложила чай, мужчины не отказались, и достав свои припасы уселись к столу, и принялись ужинать, угощая друг друга.

После ужина прилегли, разговорились мало-помалу, за окном уже стемнело, ничего не было видно. Потекла неспешная беседа, попутчик оказался приятным собеседником и знал много удивительных историй. Звали его Романом Александровичем, был он геологом и сейчас возвращался с очередной командировки. Потихоньку темы разговора перетекли в область неизведанного и необъяснимого. Данил рассказал Роману Александровичу парочку историй из деревенского фольклора, тот внимательно выслушал, поцокал языком, покачал головой, а потом, немного помолчав, сказал:

– Со мной тоже случались разные вещи подобного характера. Поездил я за свою жизнь немало, и по дальним странам и по дремучей тайге, где только не был, чего только не повидал. Потому и тебе верю, и историям твоим. В жизни, мой друг, всякое бывает, ой как много ещё вокруг нас неразгаданных явлений и фактов. Некоторые случаи особо запоминаются. И не просто запоминаются, а разделяют жизнь на до и после. Расскажу я тебе об одном из них, коль не против.

– Да отчего же против, с радостью послушаю, – подхватился Данил, – Ехать нам ещё долго, время скоротаем.

И Роман Александрович, вздохнув, и прищурив глаза, словно устремляя взгляд в то время, о котором пойдёт сказ, начал:

– Было это в то время, когда Советский Союз ещё не развалили. Хорошее время было, устойчивое. Не боялись мы тогда завтрашнего дня, смело смотрели в будущее. Ну да речь не о том.

Было мне тогда двадцать четыре года, молодой совсем, недавно институт закончил. По распределению отправили меня, свежеиспечённого специалиста, в город N. Места там нелюдные, малоизученные – степи на много километров кругом, редкие перелески. И вот поехали мы с бригадой на место работы, располагалось оно километрах в семидесяти от того самого города.

В том месте горный хребет шёл, словно ожерелье, окружал полукругом равнину. У подножия гор разбили мы лагерь, поужинали и легли спать, а с утра решили начать исследование местности. Меня, как геолога, интересовали пробы почвы, воды, состав горных пород. Переночевали спокойно, и утром, разбившись по двое, отправились в горы.

Снаряжение там особое не требовалось, горы были пологие, невысокие, однако простирались на далёкие расстояния. Заберёшься на такой холм, встанешь, поглядишь вперёд, а перед тобой будто каменное море со вздыбившимися волнами – до куда глаз хватает холмы да холмы, с одиноко торчащими то тут, то там ёлочками, да соснами.

Мы с Толиком долго бродили, каждый был занят своим делом и другому не мешал, постепенно я удалился от напарника на приличное расстояние, и вот тогда-то я и увидел это.

Между двух больших валунов образована была щель в виде полуарки, но если вход в неё я видел довольно чётко, то вот её противоположный край, который я по сути должен был ясно видеть в конце этой щели, длиной не более трёх метров, я абсолютно не мог разглядеть. Воздух в этой расщелине словно бы колебался, вибрировал и был густым, мутноватым и плотным на вид, но самое интересное было то, что периодически в этом воздухе возникали будто бы разряды, вспышки крошечных молний.

Сама щель была шириной около полуметра. Я мог бы спокойно протиснуться в неё боком. Я подошёл ближе, заинтересовавшись. Немного постоял, рассматривая это природное явление. Мы никогда не изучали подобного в институте, я не знал, что бы это могло быть. Заворожённо я смотрел в эту щель, уже представляя себя на пороге нового открытия и пишущего научную диссертацию. Возможно, подумал я, эти два огромных валуна являются магнитами, и оттого между ними возникает некая энергия.

Я протянул руку и коснулся колеблющегося воздуха, он был влажным на вид и очень плотным, словно желе. Рука моя легко проникла в эту массу и я протянул и вторую руку. Ощущения были весьма необычными. Я, потеряв всякую осторожность, шагнул вперёд и полностью вошёл в эту щель. То, что произошло после, я с трудом понимал и тогда и сейчас, по прошествии уже многих лет.

Когда я очутился внутри этого искристого студня, то почувствовал резкий толчок и меня словно выбросило из щели, при этом я пребольно ударился плечом о камни. Я стоял, потирая ушибленное место, как вдруг осознал, что я не знаю, где я нахожусь. Ландшафт вокруг неузнаваемо изменился. Это были уже не те холмы. По всей видимости меня выбросило с противоположной стороны щели. Это был некий переход. Вот только куда? Этого я не мог объяснить.

Я огляделся. Вокруг меня расстилалась унылая серая равнина, усыпанная камнями разной величины, небо сливалось с землёй и было такого же серого безжизненного цвета, я заметил чуть в стороне группу людей, одетых в бесформенное рваньё, и занимавшихся странным делом, они собирали камни и носили их другой группе, которая вновь разбрасывала камни по пустыне. Я стоял и наблюдал за ними, недоумевая, для чего они это делают и кто они такие, да и вообще где я нахожусь, как почувствовал сильный толчок в спину, от которого еле устоял на ногах.

– Эй, ты чего бездельничаешь? – услышал я злобный скрежет.

Я обернулся и увидел нечто, что заставило меня застынуть от ужаса – двухметровое существо стояло передо мною, оно похоже было на человека, с которого содрали кожу, обнажив мышцы, голова была покрыта наростами и буграми, а лоб украшал острый чёрный рог, наподобие носорожьего, глаза жёлтого яркого цвета смотрели на меня с ненавистью, рот оскаленный в гневе, изрыгал какие-то проклятия, смысл которых плохо до меня доходил, ибо я окаменел от страха.

В лапах чудовище держало некий двузубец, которым оно меня по всей видимости и толкнуло. Но самое мерзкое было даже не всё это, а то, что ниже пояса существо состояло из некой шевелящейся живой массы, в которой просматривались крупные личинки и мелкие особи, одни почти сформировавшиеся, другие будто в стадии куколки. Те, что побольше разевали свои противные крохотные пасти и пищали, звук получался высокий и противный. Я не мог пошевелиться от ужаса.

– Иди работать, чего встал! – снова подало голос существо и двузубцем с длинной рукояткой толкнуло меня в сторону людей, собирающих камни. Я решил, что самое разумное будет повиноваться, а там попытаться найти способ снова шагнуть в ту щель и пройти на ту сторону прохода. Теперь я уже не сомневался, что это некий проход между мирами или измерениями, или…

Я вспомнил, как в детстве бабушка рассказывала мне про рай и ад, я слушал её увлечённо, но когда вырос, стал пионером, а затем и комсомольцем, то нещадно высмеивал предрассудки недалёких стариков и вообще верующих людей. Но сейчас ко мне закралось страшное предположение – а что если я в аду? Что, если эта щель была входом в ад, по неизвестной мне причине открывшемся в наш мир?

Я начал собирать камни, попутно посматривая в сторону существа, которое наблюдало за нами, стоя почти возле прохода, куда мне так нужно было попасть.

– Эй, где мы? – спросил я у мужчины, который работал рядом со мной.

– Ты новенький? – ответил тот.

– Ну вроде как.

– Мы там, где заслужили быть, в преисподней.

– Но ведь ада нет, – неуверенно произнёс я.

– Скажи это ему, – кивнул тот на нашего охранника.

– Погоди, но я не сделал ничего плохого, почему я здесь? – недоумевал я.

– А здесь никто не сделал плохого, здесь все самые честные, достойные и добропорядочные люди, – ответил мужчина, – По крайней мере, так считает каждый из нас. А те, кто считал себя плохим, да всё время в церковь бегал каяться в грешках, те там, наверху, – и мужчина ткнул костлявым пальцем вверх.

– Послушай, а отсюда никак нельзя выбраться?

Мужчина глянул на меня равнодушным взглядом:

– Ты привыкнешь. Здесь в общем-то сильно не мучают, надо только пережить время обеда и всё.

– А что бывает в обед?

– Узнаешь.

Мы работали очень долго, по моим подсчётам уже несколько часов. Как вдруг чудовище подошло ближе и что-то крича на непонятном языке принялось сгонять людей, словно скот, своим огромным двузубцем. Люди сбились в кучу, они дрожали, глядя на гиганта, некоторые оставались безучастными и взгляд их не выражал ровным счётом ничего. Я недоумевал, что происходит, и тут начался обед…

Существо ткнуло двузубцем в троих людей и те вышли из толпы, а потом… Мне даже сейчас жутко описывать то, что происходило – личинки, копошащиеся в теле гиганта подались вперёд, они пищали и тянули свои мерзкие щупальца и язычки к людям. Всё произошло быстро. Они разорвали несчастных в клочья и сожрали их.

В ту же минуту некоторые из личинок подросли, а одна большая особь, болтающаяся сбоку, отвалилась с мокрым хлюпающим звуком на землю. Тут же она начала извиваться и уже через секунду встала на покачивающиеся задние лапы. Меня чуть не вырвало.

Я уже было потерял сознание, как вдруг осознал, что проход свободен. Я должен попытаться. Если даже существо меня убьёт, это в любом случае будет лучше, нежели стать обедом для этих тварей или таскать камни веками. Я рванул, что было духу, к проходу. Существо не сразу заметило мой маневр, а когда увидело, то рыча кинулось за мной. Я рывком прыгнул в щель, но немного замешкался и штанина моя зацепилась за что-то, какой-то выступ на камне. Существо схватило мою ногу.

– Мне конец, – подумал я, и в ту же минуту перед моими глазами возник образ моей милой бабушки, она стояла в белом платочке и телогрейке, в нашем деревенском доме перед старыми, тёмными от времени образами, как сквозь туман я увидел красный огонёк лампады, бабушка обернулась ко мне и ласково улыбнулась, не прекращая молитвы, а потом перекрестила меня неторопливым жестом. Я не осознавая, начал вторить вслед за ней, хотя в жизни не знал ни одной молитвы «Отче Наш! Иже еси на небесех…»

И тут вдруг я почувствовал, что существо отпустило мою ногу с громким, разъярённым воем, и я вылетел на камни, снова ударившись плечом. Я быстро отполз от прохода и вскочил на ноги. Да! Я снова был в нашем мире, я вернулся! Меня трясло от пережитого, я был уверен, что это не галлюцинация и мне не привиделось.

Я бегом направился туда, где по моим подсчётам должен был быть сейчас Толик. Он действительно был там, где мы и расстались. Увидев моё состояние, он встревожился и начал расспрашивать меня о том, что стряслось. Я рассказал ему всё, а он смотрел на меня круглыми глазами, а затем сказал:

– Ромка, тебя не было полминуты! Когда всё это успело произойти? Я вообще думал, что ты по нужде отошёл.

Мы вернулись в лагерь. Там тоже никто не поверил моему рассказу и только посмеялись. На что я предложил им прогуляться туда самим и убедиться в правдивости моих слов. Они и правда пошли на то место, но ничего особенного не нашли. Наутро я и сам сходил туда снова, чтобы убедиться. Не поверишь… Там ничего не было. Обычные два валуна, громадные, да и всё на этом. Никакого прохода. Да оно и к лучшему. По сей день я не знаю, как так вышло, что открылся вход в ад, но одно несомненно – ад и рай существуют. Я в этом убедился лично.

Данил слушал, не перебивая, и когда Роман Александрович закончил, молчал.

– Слушайте, ну это просто невероятно, конечно, рассказ захватывающий. Вы меня простите, но вы никогда не думали, а что если вам и вправду всё это привиделось? Вы меня, конечно, простите, я не хочу вас обидеть, но быть может в той щели было скопление каких-то газов, вызвавших у вас галлюцинацию?

Собеседник улыбнулся:

– Да что вы, обижаться тут не на что, если бы мне такое рассказали, скорее всего я бы тоже не поверил. Но это было в действительности, можете не сомневаться. У меня кое-что осталось на память.

При этих словах Роман Александрович закатал штанину на левой ноге до колена и Данил увидел ярко-красный след на его голени в виде огромной лапы. Данил потерял дар речи.

– Вот так то, Данил, друг мой. Прошло тридцать лет, а след этот до сих пор горит и жжёт меня огнём, чтобы не забывал, что нас может ждать, коль будем жить без Бога. А я с тех пор уверовал. Не хочу попасть к этому в лапы ни живым, ни мёртвым.

Мужчины легли на свои полки и спустя некоторое время с верхнего яруса послышался храп старого геолога, а Данил ещё долго не мог уснуть, размышляя над словами попутчика, затем, повернувшись на бок, впервые за много лет перекрестился и тихо сказал:

– Прости, Господи, что не знаю молитв, но я знаю, что Ты есть. Дай мне сон мирен и защити от всякого зла. Аминь.

Мерно перестукивали колёса, а за окнами падали пушистые хлопья снега. Приближалось Рождество.

Мокряница

– Ох, и зарядил дождище, – проговорила баба Уля, отгибая занавеску и выглядывая в окно, – Напьётся уж теперь земелька наша, а то гляди-ко какое пекло две недели было.

– Да-а, – протянул дед, – Уж жарило так жарило, дай Боже. Дышать-то как хорошо стало!

В приоткрытое окно залетали крупные брызги и громко стучали о подоконник, пахло свежестью, мокрой травой и землёй, от которой поднимался пар. Картофельная ботва, стоявшая до того словно варёная, подтянулась навстречу ливню, вытянулась в струнку. Мальвы в палисаднике благодарно расправили большие тёмно-зеленые ладошки листьев и ловили долгожданную влагу. Пила воду земля, высохшая за период зноя. Акбай, все эти дни лежавший под крыльцом, вылез и сидел во дворе прямо под дождём, высунув язык. Всё кругом радовалось дождю.

– В такой дождь всюду благодать, только в Страшном Логу главное не оказаться в это время, – сказала бабушка, разливая по чашкам чай из смородиновых и малиновых листьев со зверобоем.

– Что это за Страшный Лог, бабуль? – удивилась Катюшка. Такого лога она не знала, в их деревне был овраг, но тот назывался иначе – Выселков Лог. Чудеса, правда, и в нём случались, однако же интересно стало ей разузнать, что за место такое, про которое бабуля речь завела.

– А это, доча, от нас далече будет, слышала может про деревню Воробьёвку?

– Не помню что-то, – протянула Катя.

– Да это от нас километров, чай, сто с лишним будет, – почесал усы дед Семён.

– Ага, – согласилась баба Уля, – Так вот подруженька у меня там была, замуж она туда вышла, далеко от родного дома, раньше-то бывало часто в гости мы друг к другу ездили. А лет десять назад не стало Евдокии.

Так вот этот Страшный Лог возле их Воробьёвки и находится. Мы там даже ягоды не раз собирали с Дусей, склоны там солнечные, пологие, ягод усыпано. Глубокий лог. Внизу родник обустроен. Ходят туда местные за водой. Только не в дождливую погоду. А то можно и с Мокряницей повстречаться.

Катюшка прыснула.

– Чего смеёшься? – сурово глянула на неё баба Уля.

– Бабуль, это же такие противные серенькие вертлявки, что в сырых местах живут, вон под пнём у нас в саду.

– То мокрицы, а я тебе про Мокряницу толкую, – ответила баба Уля.

– Всё равно смешно.

– Ну смешно, так и рассказывать не стану, – отвернулась бабушка.

– Ну бабуль, не дуйся, всё, я слушаю, – присмирела Катя, ведь ей не терпелось услышать эту историю.

– Ладно уж, слушай, – пошла на примирение баба Уля, – В том Логу в солнечный да ладный день всё ничего было, хошь грибы собирай и ягоды, хошь лежи на солнышке грейся. Но вот как только выпадал дождливый день, так появлялась там она. Мокряница, – баба Уля глянула на Катю, но та сидела смирно.

– Когда она там завелась аль уж испокон веку жила там, никто не знает. Сколько местные помнят, она там была. Вроде бы и безобидная она будто, зла человеку не делала прямо, да только встречаться с ней никто не хотел, потому что, после встречи с ней на человека тоска нападала. Всё ему не так становилось, белый свет не мил, плакать мог цельными днями человек, или просто лежать да на стену таращиться.

– Это депрессия что ли? – спросила Катя.

– Не знай, как нынче это называется, – ответила баба Уля, – Может и так. Так вот, верное средство одно было – в глаза ей не смотреть. Тогда ничего, обойдётся всё.

– А что это за Мокряница-то, бабуль?

– Да вроде девушки молодой, коса длинная, платье до полу, только бледная вся, полупрозрачная, как туман. Бродит она по краю Страшного Лога в дождливый день, а то ещё возле родника сидит на ступенях, косу свою расчёсывает, поджидает людей. И всегда-то она плачет, Мокряница эта, да так горько, что сердце аж заходится. Так бы и подошёл да утешил её, помог ей. Но нельзя этого делать ни в коем разе! Она этого-то и ждёт. Заманивает она так человека. А если тот подойдёт, то она за руку возьмёт и в глаза поглядит.

– А потом? – заворожённо спросила Катюшка.

– А ничего потом, посмотрит так недолго, а потом руку отпустит, да исчезнет. А человеку тошно становится, и всё хуже день ото дня. У них в Воробьёвке была такая женщина, что Мокряницу повстречала да и в глаза ей посмотрела, попалась под её чары.

– И что же стало с ней?

– А то… Долго она страдала, и дети не нужны стали, и муж не нужен. Хозяйство забросила. Скотина не кормлена. Муж сначала уговаривал, жалел, потом не выдержал, да даже и руку поднял – думал блажит жена. А она ему и рассказала, что по воду на родник пошла в дождь, да и встретила там её.

Муж и туда, и сюда. Никто ему не сумел помочь. Утопилась она через две недели после того. Вот так вот, – вздохнула баба Уля и тут же спохватилась, – Да таких случаев то несколько и было у людей на памяти. А так, не ходят там местные в дождь от греха подальше, а уж если и доведётся Мокряницу встретить, глаза опускают, да припускают, что есть мочи оттуда, знают, что если не смотреть на неё, то вреда от неё не будет.

– Чай-то допивай, – подал голос дед, – Да пошли радугу смотреть, гляди-ко дождь уже прошёл, над Савельевым домом радуга какая развернулась, – и показал рукой на окно.

– Ой, деда, – воскликнула Катя, – Красота-то какая! Бежим смотреть!

И все трое, обувшись в калоши, пошли ко двору.

Аука

Вечером после того, как все работы по хозяйству закончены были, уселись бабушка с Катей на диван – побаять, как говорила баба Уля.

– Завтра пойдём с тобой в лес, землянику собирать, – сказала она внучке, – Варенья наварим, с молоком поедим.

– Можно я бидончик с зайцами возьму? – обрадовалась Катя.

Бидончик этот, бирюзового цвета с нарисованными на нём синими зайчиками, лёгонький и аккуратный, был у Катюшки любимым среди множества других.

– Возьми, конечно, – ответила баба Уля, приобнимая внучку, – А я ведро возьму. День завтра погожим быть обещает, солнце вон красное садится, жарко будет, ясно. Комары столбом вьются.

– Бабуля, а у нас в лесу Леший водится?

– Чего это тебе в голову взбрело про Лешего-то? – удивилась баба Уля.

– Да Алёшка хвалился сегодня, что бабушка его однажды с самим Лешим повстречалась в нашем лесу. Врёт, небось?

– Это Тоськи внук что ли? – отозвался дед.

– Он самый, – ответила баба Уля, и повернувшись к Кате, сказала, – Не врёт, и правда повстречалась Тося кое с кем, только не Леший это был. А Аука.

– Аука? – переспросила Катя, – Я про такого не слышала.

– Да получилось-то всё оттого, что вздумалось ей в октябре, аккурат четвёртого числа, в лес потащиться, за груздями, – ответил дед Семён, – Ведь знала же, что не ходят в лес об эту пору добрые-то люди. Ведь в этот день там вся нечисть лесная гуляет, Лешего провожают в зимнюю спячку – ломают в лесу деревья, на ветвях висят, воют, носятся, стонут. И только с первыми петухами проваливаются Лешие под землю, в норы свои тайные, от людских глаз сокрытые, чтобы до следующей весны спать там.

А Тоська и пошла, сваха, говорит, у меня с городу приедет, дак я её груздями тушёными со сметаной угощу, пусть дивится как мы умеем. Ишь чо, похвальба в ней значит, взыграла, так что и невтерпёж. Пошла она в лес. Погода и та была неподходяща, ветер завывает, дождь накрапывает, тоскливо. По пути бабушку нашу встретила, она её отговорить было хотела, чтоб не шла Тоська в лес, да где там. Той ведь в голову что втемяшится, не вытолкнешь. А вот что из того вышло, она дня через три лишь бабам нашим рассказала, когда уж сватья-то уехала от неё.

– Да-а, – задумчиво протянула баба Уля, – Тогда спесь-то с неё слетела, смирная стала, каялась, что людей не послушала. А случилось с ней вот что. Пока дошла она до леса, платок у ней с головы сорвало, вот какой силы ветер был, корзину из рук рвёт, того и гляди тоже унесёт, но Тоська упрямая, идёт вперёд, в лес зашла, там потише вроде стало, меж деревьев-то. Пошла она по тропинке знакомой, дошла до поляны, где обычно грибов много было, ну точно, есть грибы, можно, не сходя с места собирать, принялась за работу. Набрала уже с треть корзины, как вдруг слышит аукает кто-то невдалеке.

– Вот это да, – подумала Тоська, – Видать, не я одна в лес нынче собралась.

Да и в ответ тоже крикнула:

– Ау!

– Наши-то в лесу не заплутают, небось городские кто-то приехали по грибы да и потерялись от неопытности, – эдак, значит, она размышляет.

А там, из-за кустов ей снова кричат:

– Ау! Ау!

Но голос будто уже подальше слышится, чем в первый-то раз. Тоська думает – сейчас люди вглубь уйдут, пуще заплутают, надо их догнать, да сказать, что тропинка рядом совсем. Припустила она в кусты. Пробежала так сколько-то, никого кругом.

– И куда они подевались только? Ведь рядом были, – недоумевает Тоська.

А из-за берёз снова зовут:

– Ау! Ау!

– Сюда, сюда идите! – закричала им Тоська, – Тут я, и тропинка тут рядом. Идите на голос.

Слушает стоит, а в ответ тишина. И вдруг слышит – плачет кто-то там, за деревьями. Подхватила Тоська корзину да снова вперёд, за деревья, может, думает, ребёнок там малый заплутал? От взрослых отбился?

Видимо совсем нечисть ей разум замутила, коль ей даже в мысли-то не пришло, кто это может аукать. А ведь это её Аука в лес зазывал. А прозвали его так потому, что он людям головы морочит, заманивает их криком «Ау!» в чащу, да там и бросает. И не всякий потом, говорят, дорогу-то назад находит. Как выглядит Аука на самом деле, никто не знает, потому что он разное обличье может принимать, но близко не показывается. Мелькает только меж деревьев, чтобы человек за силуэтом пошёл, а там и заведёт его Аука в самую глубь да топь. Иные баяли, что настоящий вид его в виде коряги лесной, трухлявой, руки в виде корней тянутся, глаза – гнилушки светящиеся, а борода и волосы из мха зелёного.

Ну вот так и шла Тоська всё дальше в лес, и неизвестно до чего бы всё это довело и вернулась ли бы она вообще назад, да спасло её то, что ветер платок её сорвал ещё перед лесом и была она простоволосая. Ветка сухая за волосы её зацепилась, запуталась, да дёрнула что есть мочи. От боли Тоська взвыла и вдруг из забытья-то и вышла!

Глядит по сторонам, батюшки-светы! Это же куда она забрела? Кругом ели корявые да сосны небо подпирают, сумеречно уже, и так-то пасмурный день был, а тут и солнце уже садится, да и лес густой. Прикинула Тоська в уме, что от деревни она прилично ушла, вокруг деревни-то у нас лес берёзовый, а ели начинаются километрах в четырёх! Затрясло её от страха и припустила она в обратный путь, лишь бы только выйти думает.

А вокруг что только началось! Поняли нечистые, что раскусила она их и давай гикать да выть, то хохочут страшно, то рычат. Мелькают то тут, то там тени между сосен. Жуть взяла Тоську. Уж не знаю как, но дорогу она всё же нашла. Выбралась на опушку. А уже и правда темно. И вот что удивительно – деревню Тоська уже видит, вот она вся как на ладони, а дойти до неё никак не может, сколько не идёт вперёд, а расстояние словно не меняется. Время, как кисель стало. Она уже в слёзы. Да тут вспомнила, что надо одежду наизнанку переодеть, чтобы блазниться перестало, она куртку-то вывернула и бегом припустила в деревню, а за спиной то плач, то хохот, то свист несётся из чащи.

Тоська и корзинку даже где-то в лесу потеряла, уже не до грибов ей стало. С той поры начала она малость к чужим советам-то прислушиваться, да недолго это продлилось, правда, горбатого, говорят, могила исправит. А Тоська, ух какая упрямая!

Шишига

Наработались сегодня на славу, умаялись все – и Катюшка, и дед, и баба Уля. Картошку пололи в огороде. Огород в деревне немалый, а вьюн или как у нас его называют «берёзка», ковром всё покрыл, переплелись длинные стебли с розоватыми колокольчиками, не раздвинуть, не оторвать.

Да Катю дед научил как правильно полоть, надо валиком вьюн-то сворачивать, отрывая понемножку траву, идёшь и потихоньку за собой этот валик и катишь, он всё больше и больше становится, пока сил в руках хватает его тянуть. А как сил уже нет, там деда или баба Уля на помощь придут – вырвут с корнями этот вал, а ты следующий катай.

Ну вот, управились, а на вечер и баньку истопили. Как после такой работы не помыться, не попариться? Все в поту да в земле.

Первым дед сходил, а за ним уж и Катя с бабой Улей отправились. На полу травы настелили свежей, в ковше душицу запарили, чтобы на каменку плескать, на полочке мыло душистое лежит, хвойное, да шампунь с ароматным запахом, а для ополаскивания волос бабуля всегда ромашку заваривала, вот и сейчас в углу таз с отваром уж стоит. Хорошо в баньке!

Сидят Катя с бабушкой, беседуют о том о сём. Бабуля рассказов диковинных много знает, интересно с ней, чего только не поведает. Аж дух захватывает от её историй. Вот и сейчас, слово за слово, зашла у них речь о неведанном.

– Паня-то однажды в баню с Шишигой пошла, вот кака история была.

– Что за Паня, бабуль?

– Да Прасковья, вот на углу живёт, возле оврага почти, крайний дом её.

– Это зелёный?

– Он самый. Тогда ещё Паня молодая была, у нас только дети первые народились, у меня дядька твой Степан, а у Пани – Иринка. Ну и протопили раз они баню, дело зимой было, лет двадцать пять было самой Пане.

Искупала она Иринку да в дом к мужу отправила, а сама мыться пошла одна. Зимой, знамо дело, рано темнеет, и хотя время ещё не позднее было, часов семь вечера, а темно уже вовсю. И вот через двор она обратно в баню бежит, и видит – ворота отворились и Любаня заходит, соседка её ближняя.

– Ой, – говорит, – Панюшка, я тут вижу, баня у вас топлена нынче, дым из трубы шёл, так не пустишь ли меня помыться?

А Любаня та одинокая была, муж рано умер, а детей не нажили, так и жила одна. Да и к Пане бывало в баню ходила зимой, для себя одной топить зимой накладно. Паня потому без задней мысли отвечает:

– Конечно, айда, Любаня! Тем более все у нас уже помылись, я вот одна и осталась только.

– Так я с тобой и пойду тогда, чтобы вас не беспокоить, – отвечает Любанька.

– Пойдём, – Паня ей в ответ, а сама в баню заскочила, холодно во дворе-то стоять, она видишь ли в одном халатике была.

Пока воду в тазы готовила, тут и Любаня уже заходит. Разделась в предбаннике, вошла в баню. Смотрит Паня, а у Любани носки не сняты. Посмеялась, чего, мол, ты в носках мыться будешь?

– Ага, – говорит Любанька, – В носках буду, до того ноги замёрзли, пусть греются, а потом чистые надену.

Ещё и шутит, мол, зато стирать не надо, на мне и постираются заодно.

Ладно, сели, моются. Помылись, Любаня и предлагает Пане:

– Давай попарю тебя, вижу ты веник запарила.

Та не отказалась. Вот тут и началось всё.

Легла Паня на полог, а Любаня и давай её веником охаживать, сначала потихоньку-полегоньку, а потом всё сильнее да больнее. Паня ей говорит, мол, потише, больно хлещешь. А Любаня словно и не слышит, машет и машет веником. Тут страх Паню обуял, поняла она что тут неладно дело, а у самой уже круги цветные в глазах поплыли. А Любаня не прекращает, да ещё и воды плеснула на каменку, жару добавила, пар стоит кругом такой, что не видать ничего, камни в печи потрескивают.

– Перестань, – кричит Паня, – Перестань!

Сама встать хочет с полога, а Любаня не пускает, силища в ней неведомая, откуда взялась только. Сердце у Пани того и гляди выскочит из груди, и от страха, и от жары такой. А Любаня бьёт веником, а глаза блестят не по-человечьи. А и не человек это был, никакая не Любаня, а Шишига.

– Ой, бабуля, а как же Паня спаслась-то от неё?

– А муж её на крылечко покурить вышел, слышит возня какая-то в бане, а из-под двери и из всех щелей пар валит как из котла. Бросился он в баню, дверь дёрнул, а на него из бани как выскочит что-то в клубах пара, ничего не видать, на морозе пар белый становится, молочный. Выскочило что-то из двери да мимо него проскочило и скрылось.

Он в баню бегом, зовёт Паню, а та не отвечает, он наощупь только её и нашёл на полкЕ. Она еле живая была. Вынес он её на снег, по щекам хлопает, снегом растирает. А она почти не дышит уже, красная вся, будто варёная. Но потихоньку пришла в себя. Муж Паню домой отнёс а сам во двор, поглядеть что тут было. Смотрит, а от бани в сторону оврага, что у них прямо за забором начинался, следы идут какие-то. Он присмотрелся, а следы-то в виде копыт! Так то.

Потом Паня нам рассказывала как чудом жива осталась. А всё потому, что в баню без молитвы пошла. Разве так можно! Она, видать, с ребёнком поторопилась и забылась. А баня место нечистое, не освящённое. Раньше ведь в банях не зря гадали. Нечисть там живёт. А Шишига эта, она навроде жены Банника, её ещё Обдерихой кличут в народе, может знакомой или родственницей прикинуться, да и запарит до смерти.

Из предбанника послышался голос деда:

– Долго ли ещё там? Ужинать пора. Живы вы там?

– Живы-живы, идём уже, – отозвалась баба Уля и засмеялась, – И правда засиделись мы, вон дед нас уже потерял, ополаскивайся, да пойдём.

Игоша

Снег скрипел под валенками хрустко и весело. Яркий свет рогатого, молодого месяца, повисшего над избами, освещал сугробы голубоватым, таинственным сиянием. Катя с бабой Улей возвращались домой с вечерних посиделок. Собирались нынче старушки-подружки у Егоровны, вязали, пили чай с мёдом, заваренный на летних душистых травах, что хранили в себе кусочек лета и солнца, баяли о том о сём, вспоминали былое, обсуждали что где произошло.

– Бабуль, – Катя бодро шагала по переулку, – А я вот не поняла, про кого это говорила баба Нюра, про младенца какого-то мёртвого?

– А ты всё-таки и услышала? Вроде с котёнком играла? – хитро прищурившись, улыбнулась краешком губ баба Уля.

– Ну как слышала, – протянула Катя, – Баба Нюра шёпотом чего-то там говорила.

– Ну коль уж услышала, что с тобой делать, расскажу, а то поди не уснёшь теперь, до дома нам ещё есть время – ответила бабушка.

– Бывало раньше, что ребёнок раньше срока рождался, оно и теперь бывает, конечно, да ведь теперь таких деток выхаживают в этих… енкубаторах, а тогда в печь тёплую клали, чтобы в тепле, значит, дорастало дитё. Ну иные выживали, а иные нет. А то и сразу мёртвый рождался. И крестить не успевали младенца.

Баба Уля помолчала:

– А то без мужа рожала девка, редко такое случалось, но бывало, и чтобы позор свой скрыть, сама своё дитя и губила. Хоронили младенцев тех то в саду, то в подполье, то близ избы. А из деток этих некрещёных, убитых иль проклятых матерями своими, получались Игоши и дальше жили в доме невидимо, подле матери своей. Игоши – они озорники, вытворяют всякое, молоко разольют, посуду разобьют, жильцов пугают, по полу скребут, ставнями хлопают, ребятишек щипают, ночами плачут.

Чтобы не сильно они озоровали, домашние ставили им на стол тарелку отдельную и ложку, даже место своё отводили, чтобы не проказничали они, боялись потому что. А иные Игоши в лесу обитали, в поле. Вот у нас-то ведь в Выселковом Логу тоже огоньки блуждают, а это души таких младенцев. Подлетят эти огоньки к человеку, кружат вокруг, и плачут тонкими голосками, просят их с собой домой забрать. Да только ни в коем случае нельзя им согласием отвечать, иначе поселится Игоша в избе и несдобровать никому.

– Баба, а как он выглядит?

– Да тот же младенец, только без рук и без ног.

– Вот ужас-то.

– А то. Не приведи Бог. Вот ведь с бабой одной в нашей деревне так и вышло. Про неё Нюра и баяла.

Было это давно, когда Первая Мировая шла. Муж у бабы ушёл на войну, а она согрешила с кем-то, да и дитя понесла. От мужа у ей трое ребятишек уж было. А тут четвёртый. Долго она скрывала, живот утягивала, да в деревне разве от кого что утаишь! Хотя она не признавалась, отвечала всем, что поправилась, мол. И вот родила она мальчика.

И ведь что удумала, мало того, что мужу изменила, так страшнее того грех она на душу взяла, задушила она того младенчика, и похоронила в подполье, в самом тёмном углу, чтобы никто не увидел, как она это сделала. Думала баба, что всё закончилось, а оно только началось.

Стал тот младенчик несчастный Игошей, по ночам по избе бродит, бабе той является, а днём проказничает. Время сколь прошло не знаю, но вот и муж домой вернулся. Стал замечать, что неладно в избе. То одно, то другое. А однажды ночью проснулся он от плача, сел на печи, осмотрелся, а в лунном свете на лавке сидит кто-то – махонький, будто свёрточек какой.

– Ты кто? – спрашивает.

А в ответ голосочек тоненький:

– Сыночек… Сыночек…

Да и пропал.

Смекнул тут мужик, что жена виновата. Наутро допрос ей устроил, та не сразу, но сдалась, всё выложила мужу, повинилась. Говорят, чуть было не убил он её за двойной грех. Да былого не вернуть. Стали жить дальше.

А как жить, если Игошка в доме постоянно? Дети стали реветь, кусает их кто-то невидимый и злой. Чего только баба та не делала, и в церкви покаялась, и младенчика того на погосте захоронила, да не было ей покоя. Не покидал Игошка их дом.

Так и уехали они, не выдержав, из нашей деревни, говорят на Смоленщину куда-то подались. Не знаю только помогло ли им это и оставил ли их Игоша. В доме том после никто не селился, долго он пустой стоял, потом обветшал, и в один день упал. И по сей день там земля пустая.

– Гляди-ко, дошли мы уже, давай, снег с валенок обметай, да смотри, деду не сказывай, что я тебе про Игошу-то поведала, а то заругается.

Зелёные Святки или ночь на Ивана Купалу

– Ульяна, дома ль? – со двора послышался голос Егоровны.

– Дома, дома – отозвалась баба Уля, – Тут я, в хлеву.

Вытирая руки о передник, бабушка показалась на пороге. Егоровна бодро зашагала навстречу:

– Я вот зачем к тебе, закрутку не дашь ли мне? Огурцы взялась на зиму солить, уже и рассолом залила и крышки достала – батюшки! А закрутки-то нет в шкафу! Ума не приложу, куда дела?

– Дам, конечно, идём в дом, мне пока без надобности, мы с Катюшкой вчера помидоров намариновали.

– Здравствуйте! – поздоровалась Катя, сидевшая на крылечке и чесавшая пса Акбая, разомлевшего на полуденном солнце.

– Здравствуй, миленька! – старушки прошли в дом и скрылись за занавеской, повешенной на двери от комаров да назойливых мух.

Вскоре Егоровна вышла с закруткой в руках и скорёхонько надев на ноги калоши, побежала к себе, а то рассол стынет, сказала она.

– Вечером закрутку верну, а тебе, доча груш принесу, – крикнула она уже из ворот Кате.

Груши у Егоровны были знатные, сын какой-то особый сорт привёз ей с юга, но вызревали плоды и в нашей широте, да ещё какие – мясистые, сладкие, крупные. Вопьёшься зубами в крупинчатую мякоть, а липкий сок так и брызнет во все стороны, ух, вкуснотища!

Вечером Егоровна пришла, когда дед Семён, баба Уля и Катя уже отдыхали после дневных трудов, и принесла, как и обещала, целую тарелку жёлтых груш. Устроившись на скамейке под окнами, шумно вздохнула и поведала о своих хлопотах с огурцами, баба Уля поделилась с Егоровной своими переживаниями о капустнице, мол зола не берёт уже их, гусеницы пошли не те, что раньше, поговорили о чём-то ещё.

Дед присел рядом на отполированном временем пне, достал из кармана рубахи пачку, закурил. Катя, закутавшись в бабулин вельветовый халат, ела груши.

Смеркалось. Кругом разлилась приятная прохлада, над избой повисла тяжёлая медовая луна, округлившаяся и чуть ли не касающаяся печной трубы на крыше.

– Ишь чо, луна -то какая нынче, – сказала баба Уля, – Полнолунье. Да какая огромная.

– Да, – ответила Егоровна, – В такую ночь-то на Русальной неделе и повстречалась Марья с русалками.

Катя замерла в предвкушении новой истории, в такой обстановке слушать о загадочном и неизведанном было куда страшнее, чем в избе. Катя любила эти рассказы, бабуля с дедом называли их быличками иль бывальщинами.

– В такие ночи заложные по земле ходят, – согласилась с Егоровной баба Уля.

– Бабуль, а кто это – заложные? – спросила Катя.

– А те, кто не отжил свою жизнь как положено, раньше срока назначенного ушёл. Вот и вынуждены они свой срок земной доживать, по земле бродить, не находит их душа покоя до того времени. А как заканчивается Русальная-то неделя, уходят заложные кто-куда. Одни русалки на дно прячутся, до следующего года, другие, у кого срок земной вышел и свободны они стали, те в свою могилу, аль просто в землю на кладбище уходят. У каждого своя участь.

– Бабуль, а кто эта Марья?

– Марья-то? – ответила за бабу Улю Егоровна, – Да в деревне у нас жила, теперь уж не стало её, много лет ей было. А с русалками она повстречалась, когда ещё в девках была. На Ивана Купалу пошли тогда молодёжь на реку ночью гулять, костры жечь, хороводы водить. Марья притомилась уже петь да плясать, отошла в сторонку, под деревом присела и слышит вдруг как зовёт её кто-то, голос вроде как кого-то из нашенских, она в ответ спрашивает:

– Кто зовёт?

А в ответ снова говорят:

– Иди к нам, Марья, иди к нам!

И смех звонкий, как колокольчики звенят.

Марья и думает, что кто-то из девушек своих кличут её, встала и пошла к деревьям.

– Да где вы? – кричит.

– Здесь мы, Марья, здесь, иди сюда.

Ну она идёт на голос, дальше и дальше. Далеко от костра отошла. Темно между деревьев, не видно ничего. Вдруг вышла она на поляну, пятачок небольшой, и светлее здесь будто, луна к тому времени взошла, вот такая же, как у нас нынче, большая, яркая. И видит Марья на поляне девушки хоровод водят, только не деревенские подружки это, а русалки.

– А как она это поняла? – спросила Катя.

– Да их трудно не узнать, – ответила баба Уля, – Волосы у них длинные, распущенные, в волосах кувшинки белые, платья они не подпоясывают, а сами навроде тумана, полупрозрачные.

– Да, – продолжила Егоровна, – Точно. Ну так вот, Марья-то и смекнула, что русалки это. Да потихоньку назад-назад попятилась, а те не пускают, подхватили Марью под руки, заволокли в свой хоровод, и закружили в танце. Страшно Марье, а что делать! Смотрит она на них потихоньку, разглядывает, лица у них вроде как одинаковые у всех, глаза прикрыты, будто спят, волосы спадают на плечи.

Как вдруг видит, среди русалок одна будто знакома ей, вот удивление. Кружится Марья в вихре танца, а сама всё думает как убежать от русалок, да ещё откуда ей лицо одной из них знакомо. Да тут и вспомнила, что это ведь дочка Матвеевых, что утонула несколько лет назад. Вот уж сейчас совсем страх Марью сковал, ноги онемели, а русалки кружат и кружат её.

Подняла она глаза наверх, видит, и на деревьях русалки сидят, волосы свои длинные гребнем причёсывают. Сегодня последняя ночь у них, чтобы повеселиться и нагуляться, а с первыми петухами уйдут они на дно. И когда уж думала Марья, что сейчас замертво упадёт без сил, остановили русалки хоровод.

– А мы тебя знаем, Марья, – засмеялись они, – Ты нам платочки свои дарила в прошлые годы.

Вспомнила Марья, что вправду об те годы на Купалу бросала она платки в реку, в дар водяницам.

– Другие девицы венки лишь отпускали на воду, а ты о нас подумала, Марья, – зазвенели снова их голоса, – За это мы тебя тоже отблагодарим. Не ворожи нынче на жениха, не плети венка, мы тебе и так скажем судьбу твою. Выйдешь ты, Марья, в этом году замуж, жених у тебя со стороны будет, волосом светел, статен да высок, на Покров свататься приедет.

Сказали так русалки и вмиг пропали, будто и не было их. Поляна тёмная сделалась, ветер в ветвях зашумел, стон пронёсся по лесу. Ни жива ни мертва Марья со страху, бросилась она к своим, к костру. Прибежала к девкам да парням, вся дрожит, еле вымолвила, что русалок видела. Пока молодёжь гуляла, Марья всё у костра сидела, согреться не могла, холод её сковал. Лишь позже уж она нам всем поведала о том, что на поляне было, что русалки ей говорили. Вот какая история была.

– А про жениха-то не обманули русалки Марью? – спросила Катя.

– Не обманули, – ответила Егоровна, – Ровно под Покров приехали сваты с дальней деревни, а тут у нас тётка его жила, у жениха значит. Вышла Марья замуж вскоре. А жених после признался, что Марью у костра увидел в ту Купальную ночь и влюбился сразу.

– Как в сказке, – мечтательно проговорила Катюшка.

– В жизни-то и не то ещё бывает, что в сказке, – отозвалась баба Уля.

– Ой, вы поглядите-ко, – засмеялась Егоровна, – За мной Барсик мой пришёл, хозяйку потерял.

У ног Егоровны и правда крутился, прижимаясь и мурлыча, огромный рыжий кот.

– Ну идём, идём домой, – Егоровна кряхтя поднялась со скамейки и попрощавшись со всеми пошла к себе, Барсик побежал следом, громко мяукая.

– И нам пора на боковую, уже стемнело совсем, – сказала баба Уля, – Идёмте в избу.

Катя, уже на крылечке бросила последний взгляд на луну, та застыла над домом апельсиновым ярким шаром, освещая таинственным светом деревню, лес за околицей и речку, ту самую, в которой живут русалки.

Ночные покосы

Дед сидел на любимом своём пне, что стоял под окнами дома и точил косу. Давно когда-то, когда ещё Катюшкина мама была маленькой, на этом месте росла липа, и однажды в грозу молния попала прямо в дерево и рассекла его почти до самого основания, липу пришлось срубить, остался от неё лишь пень.

Сейчас он был отполирован временем и пятой точкой деда, который любил сидеть именно на этом пне, делал ли какую хозяйственную работу, перекуривал ли или отдыхал вечером. Рядом с пнём соорудил дед скамейку для бабушкиных посиделок, вместе-то сидеть веселее, вечерами приходили соседки к бабе Уле посудачить. А сейчас компанию деду составляла Катюшка, пока баба Уля стирала бельё в большом корыте прямо во дворе.

– Трава выросла большая, дождей нынче много, – сказал дед, – Надо завтра с утра по росе скосить у ворот да в огороде на межах. А то змеи наползут с пруда к нам в огород.

Змей Катя не любила. А в огороде она их уже не раз встречала в густом малиннике, что рос вдоль забора. Баба Уля предупредила, чтобы вглубь малинника Катя не лазила, там змеи могут быть, любят они этот кустарник, а собирать ягоды велела только по краешку. Часто Катя, не дотянувшись до заветной крупной ягодки, манящей её с дальней ветки, вставала на цыпочки и тянулась на носочках, что есть мочи, и если не удавалось дотянуться до цели, грустно вздыхала и довольствовалась мелкой малинкой, росшей по краю тропинки. Насобирав пол кружки, Катя бежала домой и, залив ягоды холодным молоком, с удовольствием ела розовое лакомство маленькой ложечкой, сидя на крылечке.

– Деда, а раньше вы сами сено косили для Звёздочки? – спросила она у деда Семёна.

– А то! Только тогда у нас была не Звёздочка, а Белянка. Это теперь уж отец твой да дядька Стёпа с сыновьями косят, а раньше мы с бабушкой да с соседями только так косили. Эх-х, – вздохнул дед, – Время как вода, жизнь пролетела и не заметили! Вот и силы уж не те, что прежде. Подле дома ещё скошу, а вот уж на лугу косой махать сил нет.

– А помнишь, дед, как в ночные покосы ходили? – окликнула баба Уля, полоща рубаху в тазу с чистой водой.

– Как не помнить! Ночью легко работается, свежо, с реки прохладой тянет, сверчки в траве стрекочут, а из леса уханье время от времени раздаётся – то филин ухает, лунный свет луга заливает, всё кругом не то, что днём, всё иное, особое.

С вечера уйдём бывало несколько человек в луга, с собой крынку молока да хлеба прихватишь, и за работу. Да и то – летние ночи короткие, только солнце село с одного конца луга, глядь, а с другого уж встаёт. А ведь как-то раз было дело, встретили мы луговика, сказывал ли я тебе?

– Не-ет, – протянула Катя, нахмурив лоб, – Не рассказывал, деда. Расскажи, а?

Дед повернул косу, оглядел её со всех сторон, взял за обушок и попробовал лезвие пальцем:

– Хорошо, ещё косовище подправлю и готово… Ну, слушай, коли не сказывал. Пошли мы раз вот так же, в ночное. Я был, Василий да Митрич, вот втроём и пошли косить.

Митрич с вечеру поддал маненько, ну выпил то бишь, не пьяный был, но всё ж таки с запахом. Да ещё смотрим, у него с собой чекушка припасена. Мы его предостерегли, мол, не брал бы ты лучше вина, как бы беды не вышло, Луговик он не любит, ежели вино пьют. А Митрич ещё и как выпьет, больно шебутной становился, ему бы шутки шутить да бурогозить.

Но он ни в какую, чего, мол, в бабьи сказки верите, тридцать лет почти я прожил, сроду никакого Луговика не встречал. Плюнули мы, мол, делай, как знаешь. Ну и пошли на покос.

Пришли, молоко и хлеб в кошёлке на дерево повесили, что на лугу росло, на земле молоко оставлять нельзя – змея может заползти, ужи до молока охочи, и вперёд – косить. Митрич свою чекушку тут же, под деревом, в траву сунул. Час прошёл, пошли мы на перекур. Присели, молоко попили, Митрич своё пьёт, ещё и нам предлагает, мы отказались.

– Ну как знаете, – говорит.

Выпил он, и тут вожжа ему под хвост попала, вспомнил он, как мы давеча ему про Луговика сказывали, и давай поддразнивать да насмехаться, и так и эдак вывернет, прямо в раж вошёл, всё хохочет, остановиться не может. Надоело нам, говорим ему:

– Пошли мы косить.

– Идите, – отвечает Митрич, – Я по нужде ещё схожу и вас догоню.

Ушли мы от него, метров может на сто, снова к работе приступили. Косим и вдруг видим – по краю луга словно вихрь какой пошёл, деревья, что там росли зашатались, зашелестели, всё ближе и ближе к нам этот волчок, вот и до нас дошёл, дохнуло холодом, пронёсся порывом ветер, травы пригнулись, да сильный он – косы из рук рвёт, еле удержали.

Знаешь, как перед грозой бывает, да только ведь на небе ни облачка! Ночь ясная была, светлая, лунная. И видим, волчок этот чуть поодаль от нас остановился и затих, на нет сошёл. А тут и Митрич появился, идёт и всё посмеивается, ну прям зацепило его. Взялся тоже за косу и давай косить. Вдруг видим, идёт кто-то по лугу, к нам навстречу с дальнего края приближается. Неспешно так идёт, значит.

Мы остановились, думаем, кто это может ночью тут бродить, да ладно бы тоже с косой, хотя и не ходят в ночное по одному, дак ведь и косы-то нет у него. Подошёл ближе, глядим, это дед старый, борода у него густая такая, шляпа соломенная на голове, рубаха светлая, а на ногах лапти, забавно, мы уж лапти лет сколь лет не надевали, в детстве только, когда война ещё шла.

– Здравствуйте, сынки, – говорит он нам.

– Здорово, отец, – отвечаем.

– Косите?

– Косим вот.

– Это дело хорошее, много ли скотины дома?

– Да по корове у каждого, и так ещё живность – у кого коза, у кого овечки.

– Много ли уже накосили?

– Да вот, – назад показываем, – Начали только.

– Ну ничего, ночь ещё впереди, сегодня хороший покос будет, роса под утро обильная ляжет.

Подошёл он ко мне сначала, потом к Василию, за косовища подержался рукой, мы стоим и только глаза таращим, как заворожённые. Даже не спросим, а кто этот дед и откуда ночью в поле взялся. А он тем временем к Митричу подошёл, но за косовище не взялся, а стал вокруг него кружить, один круг сделал, второй, и третий. Митрич даже шутки свои бросил, присмирел. Стоим мы все, за дедом наблюдаем. И вижу я, а на голове-то у него и не шляпа вовсе, а гнездо соломенное, а в гнезде том три яичка лежат. Смекнул я тут, кто перед нами.

А дед третий круг сделал и говорит:

– Ну пойду я, дел нынче много, бывайте, сынки.

Тут филин в лесу заухал и старик исчез, будто и не было его. Струхнули мы, конечно.

– Это Луговик был, деда? – спросила шёпотом Катя.

– Он самый. После того как он ушёл, чудные дела начали твориться. Косим мы с Василием и чувствуем – коса как по маслу идёт, будто сама косит, такая лёгкость в руках, даже силы прилагать особой не надо.

А вот у Митрича всё наоборот – путается у него коса в траве, словно кто завязывает эту траву, то затупится, то спотыкнётся, а под конец и вовсе на камень коса налетела и вконец сломалась.

Митрич ругается, чертыхается, а что поделать, придётся домой идти, так и не смог он покосить в ту ночь. А всё потому, что его Луговик за насмешку наказал. С тех пор он уж больше про Луговика не шутил, помалкивал, так то.

Ягая Баба

– Вот ты сказываешь, сказки-сказки, – задумчиво сказал дед Семён бабе Уле, – А друг мой с этой Бабой Ягой повстречался однажды.

– Что-то ты и не сказывал никогда, – удивилась баба Уля.

– Вот вишь как, – подбоченился дед, – Сколь лет уже живём, а всё ж таки есть мне чем тебя удивить, остались ишшо во мне загадки!

– Рассказывай уж, загадошный ты наш, – махнула на мужа рукой баба Уля, заулыбавшись.

Довольный дед скрутил самокрутку и начал рассказ.

– Случилась эта история с моим сослуживцем. Война лет пять, как закончилась, забрали меня служить в армию, попал я на границу. Там и познакомился я с Иваном. Он с Архангельской земли сам был, из деревни небольшой, не вспомню уж теперь названье, да не в этом суть.

Так вот, леса у них там знатные, на много километров кругом тянутся, в самой-то чаще и нога человека не ступала. Ну а ближе к жилью лес, конечно, обжитой был, если так можно выразиться, и по ягоды местные ходили, и по грибы, и охотились, и дрова опять же, да…

Дед затянулся и помолчав, продолжил:

– Случилась эта история как раз перед войной. Отец у Ивана охотником был и сына с малых лет с собою в лес брал, так что Иван леса не боялся, ориентировался в нём так, будто у него компас в голове.

И вот однажды, было ему тогда лет десять, пошли они с отцом на охоту. И ушли они в тот раз далеко от деревни, захотелось отцу новые места изведать, нехоженные ещё никем. Долго они шли, по пути тетеревов подстрелили, в мешок поклали, да заяц в старый силок попался.

И вот зашли они с отцом в такую чащобу, где никогда ещё не были раньше, отец зарубки на стволах оставлял, чтобы обратно вернуться по ним. Как вдруг видят – прямо перед носом у них выбежала лиса. Да такая красавица – пышная у ей шуба, как будто зимой, рыжая, лоснится вся! И так, знаешь ли вертится перед ними, крутится, словно и не боится даже, а напротив дразнится.

Покрутилась эдак-то и припустила меж деревьев, ну они за ней, а лиса так и дразнится – остановится на миг, отец-то евойный значит только ружьё вскинет, прицелится, а рыжая плутовка дальше припустит, да петляет туда-сюда.

Перескочила лиса через какой-то бурелом, высотой чуть не в человеческий рост, Иван с отцом за ней вскарабкались, спрыгнули на ту сторону, а лисы-то и нет. Что за чудеса? Огляделись, видят – стоят они на поляне, ровный круг, как очертил кто, травы нет совсем, площадка такая земляная, словно вытоптанная, ровная, гладкая, а по кругу бурелом густо навален в человеческий рост, эдакий забор получился.

Постояли Иван с отцом, поглядели, отдышались, ну и решили выбираться, да в обратный путь. А не тут-то было! Лезут они на бурелом, а их будто держит кто, сила неведомая, назад тянет, не даёт им выйти с той поляны. Что за чудеса? Долго они эдак-то прыгали, а когда поняли, что бесполезно это, сели на землю и стали думать, как им быть.

Сидят они и слышат, как с той стороны этой «баррикады» кто-то бродит, шаги слышны, ветки хрустят под ногами, и бормотанье невнятное. Стали они звать на помощь, мол, помогите, мы тут, не можем выбраться. И видят, наверху бурелома лицо показалось, старушечье. На вид и не скажешь сколько ей лет, может и семьдесят, а может и все сто – лицо, что печёное яблоко, сморщенное, коричневое, глаза глубоко посаженные, нос длинный, с горбинкой, сама скрюченная, однако ж взобралась на бурелом как-то, подивились Иван с отцом! Обрадовались они, когда её увидели и кричат:

– Бабушка, подсоби нам, не можем выбраться, будто стена невидимая держит!

Глянула на них старуха, усмехнулась во весь рот и заговорила. Тут Ивану с отцом жутковато стало, зубы у старухи были белые, крепкие, не у всякого молодого такие увидишь, и похожи на звериные – заострённые.

– Давно сидите-то?

– Да с час уже, наверное.

– Ну ладно, выпущу вас, лезьте сюда.

Полезли Иван с отцом снова на бурелом и что за чудо? Как ни в чём бывало перелезли они через деревья и спрыгнули на траву с той стороны. Только что такое? Сидели они на поляне не больше часа, день был на дворе, а с этой стороны – ночь уже! Стоят они поражённые, молчат.

А старуха посмеивается:

– Али благодарить не научили вас?

– Спасибо, бабушка, – отвечают они, – Пойдём мы домой.

– Пойдёте, коль разрешу, – отвечает, – А пока помогите-ка и вы мне. Вон мешок лежит, видите? Надобно мне его до дому донести, тут недалёко.

И зыркнула на них глазами, а глаза-то у неё будто мёртвые – белые, нечеловеческие. Мурашки по коже у них побежали, а старуха пошла вперёд по тропинке, у Ивана с отцом ноги будто сами за ней пошли, как зачарованные, отец мешок на плечи взвалил, на который старуха указала.

Идут-идут, вот впереди поляна снова, и стоит на той поляне изба, высокая, в окошке тускло огонёк горит, будто свеча мерцает. Смотрит Иван, а изба на пнях корявых, как на лапах. К крыльцу ступени ведут. Занёс Иванов отец мешок и на пол в сенцах положил. А мешок тяжёлый, всё плечо оттянул, что там было неизвестно.

– Ну вот теперь можете и домой идти, – говорит им старуха, – Да в эти места больше не ходите, второй раз не отпущу.

И захохотала во весь рот, а зубы блестят в лунном свете, до того белые, аж жуть берёт.

Поспешили Иван с отцом убраться оттуда поскорее, путь-то они приметили, вот идут, добрались снова до той поляны, огороженной буреломом, дальше пошли, потихоньку вышли снова на свою тропу с зарубками, да только тут опять чудеса пошли – идут по зарубкам вроде, а чуют – не те это места, не та дорога!

Что делать? Решили до утра ждать. Чуть только рассвело, смотрят они – так ведь всю ночь почти на выходе из леса просидели. Вон она деревня-то – средь деревьев уже видна, под пригорком! Припустили они домой, а там родные уже не знают что и думать, в слезах, решили было, что Ивана с отцом звери дикие разорвали.

Ну а спустя какое-то время рассказал эту историю Иванов отец старожилу одному, деду Авдею, тот выслушал и говорит:

– Повезло вам, что она вас отпустила. Это ж Ягая Баба была, Лесная Баба, то бишь. Сколь ей лет, никто не знает, я ещё ребёнком с ней встречался однажды, да и тогда она уже старухой древней была. А поляна та тоже её угодья.

Ведьмина поляна это, с неё ходу нет, ежели хозяйка сама вас не отпустит. На поляну ту нечисть слетается в полнолунье на шабаш. Ничто живое там не растёт, ни трава, ни букашки, ни птицы не поют. Время там остановилось, мёртвое то место. Да и Ягая Баба сама мёртвая, я так думаю. Неживое это существо. Раньше-то бывало много людей пропадало в нашем лесу. Повезло вам, что живы остались, – добавил дед Авдей.

– Такие вот чудеса на свете бывают, сказки-то ведь не с неба взяты, это всё мудрость народная да опыт, – закончил дед Семён свой рассказ.

Нехорошее кладбище

– Раньше не хоронили самоубивц да колдунов на кладбище, рядом с теми, кто доброй смертью умер, – сказала баба Уля, сматывая шерстяную нитку с веретена в клубок, – Было для них специальное место. А нынче нет такого правила, все рядом лежат. А ведь нехорошо это. У таких и после смерти ведь нет покоя душе.

Вчера схоронили деревенского мужика Юрку, лет пятидесяти. Был он пьяницей, много лет уже пил беспробудно, жена от него давно уже ушла, в город уехала, а он так и жил тут, в деревне. Местные бабки жалели его бывало, еды давали, то попросят дров наколоть, то снег зимой прибрать у двора, а за работу угощали салом, яйцами, картошкой. Бабки, знамо дело, народ сердобольный, жалеют. Да и Юрка от работы не отказывался. Вот только откуда денег на водку доставал – удивительно, ведь не работал нигде, зарплату не получал, пенсию тоже ещё рано было.

Некоторые в деревне даже говорили, мол, это черти сами ему деньжат подкидывают, чтобы пить не прекращал, и из их лап не уходил. Да много-то не дают, ровно столько, чтобы на один раз хватило, а после мучают, чтобы человек в похмелье с ума сходить начал, да на всё был готов ради ста грамм. А после, в один момент – раз – и прекращают деньги-то приносить. Да ещё и в ухо шепчут, и морок насылают, видения всякие страшные. И лезет человек в петлю от отчаяния и безысходности. Кто его знает, может и правда люди-то говорят…

– Бабуль, – шёпотом спросила Катя, – А где же раньше их хоронили? Ну, таких вот людей…

– Где-то принято было их за оградой кладбищенской хоронить, а вот в нашей деревне особое место было. В лесу оно. Подальше от живых людей спрятано. Да и не только с нашей деревни там хоронили, а и из окрестных тоже.

Началось всё давно, ещё до нас. Сказывали старики, что колдуна одного там похоронили, а после уже и остальных стали. Над такими людьми батюшка молитвы не читает, не отпевают их, поскольку сами они ещё при жизни от Бога отказались, нечистому стали служить. Везли туда гроб на лошади, а потом уж на руках несли до места, там уже дальше не проехать, кустарники да деревья, лес всё-таки кругом. Да и креста не ставили поначалу, камень клали сверху на могилу, на нём выбивали имя, кто там лежит. А после одного случая начали крест ставить.

– Что за случай, бабуля? Расскажи, – попросила Катя.

– Случилось это при наших бабушках ещё. Они моей матери сказывали, а она мне. Жил в деревне мужик один, занимался делами нехорошими, ворожил, умел многое, только не доброе всё, насылал на людей болезни да мор на скотину. А тронуть его боялись люди, так и жили, спасались молитвами да старались не связываться с ним, в споры не вступать.

В день, когда он помер, все вздохнули с облегчением. В тот же час, как тело его нашли в избе, поклали его в гроб, да поехали на телеге в лес. Ох, и намаялись мужики по дороге. Лошадь идти-то не желает, на дыбы встаёт. А в одном месте, как взбесилась, понесла по бездорожью, гроб-то с телеги и навернулся оземь. Лошадь еле уняли.

Подбежали мужики, стали колдуна в гроб класть, а у того глаза открыты и смотрит он на всех страшно так. Жуть взяла мужиков, крестятся они, а дело-то делать надо, куда деваться. Так и понесли они на руках гроб с его телом. Похоронили, камень положили сверху.

А как три дня прошло, стали в деревне невесть что твориться. У одних корова околела, да так странно, вся обескровленная в хлеву лежит, наутро наши её хозяева. У других собаку дворовую также нашли бездыханную. А бабы на реку пошли, бельё стирать, и увидели в кустах большое что-то чёрное, стоит и смотрит на них. Перепугались они, бельё побросали и – домой.

А после девка одна пропала, Глашка. В поле за деревней ягоды собирала и домой не вернулась, поле-то вот оно, на ладони, куда могла девка деться? Нашли её на другой день в лесу, на том самом кладбище нехорошем. Лежит как живая, только белая вся, обескровленная тоже.

Вот тогда и решили деревенские того колдуна отрыть да кол вбить ему в грудь, а на могиле крест поставить, чтоб путь ему преградить к живым. Когда открыли гроб-то его, лежал он как живой, а лицо всё в крови свежей измазано. Сделали всё, как задумано, и утихло всё в деревне.

А после стали кресты ставить на тех могилах, чтобы не было безобразия. А всё одно – нехорошее там место, тишина мёртвая там, птицы даже не поют, мимо идёшь иногда, и страх такой накрывает, будто чуешь на себе взгляд чей. Деревья растут там кривые, скрюченные. Тяжелая атмосфера там, жуткая. Не знают они покоя, души эти окаянные.

Теперь-то про колдунов не слыхать так, может и есть они, да не так, как раньше было. А вот самоубивцы есть, видишь, сбивает враг рода человеческого людей с толку, тащит в свои сети… Жалко Юрку-то, какой парень по молодости был…

Тварь с Кривого болота

– Слышь-ко, Лидуха, собака нынче выла всю ночь, не к добру ведь это.

– Да уж слышала.

Егоровна и Лидуха, две соседки, разговаривали через общий, невысокий, забор в огороде.

Егоровна перевязала сбившийся головной платок. Лидуха, женщина лет сорока пяти, прислонив к забору мотыгу, стояла с таким видом, будто хочет сообщить что-то важное.

– Не иначе, как помрёт кто, – уверенным тоном заявила Егоровна, – Это уж примета такая, надёжная.

– А я тебе вот что расскажу, послушай. Ночью-то проснулась я от этого воя, – торопливо заговорила Лидуха, – Села на кровати, гляжу в окно, ничего не пойму. Потом дошло, что это Буран воет, у бабы Стеши. Он ведь здоровый, как бык, чёрный, лохматый, вон чего вымахал, да и голосище у него дай Боже. Лаять начнёт, так уши закладывает, а тут затянул, аж по душе заскребло, вот прям нехорошо сделалось мне. Мои-то спят все. Ну я думаю, дай на крыльцо выйду, свежего воздуху глотну, может отпустит.

– И чо, вышла? – спросила Егоровна.

– Ага. А ночь тёмная, ни зги не видно, и вдруг чувствую – шевелится что-то…

– Где это? Шавелится…

– Да вот тут прямо, рядом с крыльцом. Ничего не видать, слышно только. Я пригляделась, а там тень чёрная, не разобрать, будто тоже собака. Так ведь у нас-то Дружок беленький, махонький, а эта тень здоровая. Спрашиваю – кто там? А в ответ шёпот, вот знаешь, как будто листья сухие по осени шуршат, когда их ветер ворошит…

Я взяла и свет-то зажгла на крыльце, а там…

– Ну! Не томи уже, кто там был-то?

Лидуха помолчала.

– Егоровна, ты только не говори никому, я ведь даже мужу не рассказала, а то за сумасшедшую сочтут.

– Да не скажу, на кой оно мне, болтать-то.

– Не собака это была.

– А кто?

– Существо какое-то. Сначала мне показалось, что человек стоит на четвереньках, голову опустил. Что за ерунда, думаю, кто забавляется, попугать решили что ли? Ещё, знаешь, думаю не Колька ли залез, ему ведь выпить надо на что-то, может смотрит, где что плохо лежит. Ну и позвала, говорю, Колька, ты что ли?

А оно голову подняло, а там лицо не человеческое, Егоровна! Глаза круглые, светятся жёлтым, носа нет, а рот длинный такой, от уха до уха. Посмотрела на меня тварь, я и встала столбом. А она рот свой раззявила, зубы обнажила, и снова звук этот издала – с-с-с, как листья сухие трутся. А потом повернулось и в огород метнулось. Да так скоро передвигается!

А я бегом в сени, дверь на засов, еле дух перевела. Господи, помилуй, столько лет прожила, такого страха отродясь не видела. Так что Буран не зря выл. Он тоже, наверное, эту тварь почуял. Что делать-то, Егоровна? Я теперь из дома вечером выйти боюсь. А может и вправду померещилось мне, а?

– Нет, Лидуха, не померещилось тебе. Про эту тварь слыхала я однажды, да только к людям она раньше не совалась сама. В лесу обитала.

– Кто же она такая?

– Ты мотыгу оставь, да иди-ко ко мне зайди, расскажу я тебе кой чего.

Лидуха обошла огород и направилась к дому Егоровны. Та уже разливала квас по двум кружкам.

– Садись, Лидуха, выпей прохладненького, жарко нынче. А я тебе расскажу пока что знаю.

Раньше, когда я молодая была, сказывали наши местные, как мужик один в лесу видел это существо. Случилось это так. Он за клюквой пошёл, на Кривое болото, сама знаешь, места там недобрые. Набрал он ягод, смеркаться начало тем временем, пошёл он домой, и слышит такой же вот шелест.

Огляделся, а на кочках, чуть поодаль, тварь стоит такая же вот. Высокая, чуть не с дерево, глазищи как плошки горят, рот огромный, и растянутый, как в ухмылке, а зубы мелкие, острые. Побросал мужик вёдра, и не помня себя от ужаса, бросился бежать, да от страха дорогу не разбирал, ну и провалился в топь. Засасывать его начало на глубину. А рядом ни деревца, ничего, за что бы ухватиться можно было. Жижа по грудь ему уже, а тварь медленно приближается, понимает, что жертва никуда не денется от неё. Всё, думает мужик, конец мне.

И тут, когда он уже с жизнью распрощался, видит по болоту облачко белое катится, подпрыгивает, небольшое такое, лёгонькое. И как только с тварью той поравнялось оно, так будто огонь полыхнул, вспышкой всё озарило, последнее, что мужик тот услыхал – как тварь завизжала, а потом потемнело у него в глазах.

Очнулся он под деревьями, на сухой земле, ничего не поймёт, как он здесь оказался? Лунный свет заливает болото, кулик кричит, твари той не видно нигде. Поднялся мужик да в деревню бежать. И кто его спас? Что за облачко это было, не знает. И что за тварь это на болоте обитает?

После того ещё два раза её видели, всё на том же болоте. А после женщина одна в лесу пропала, не знаю уж та ли тварь её погубила или в другом дело было, да только с той поры не стал наш народ туда ходить, это уж сейчас всё забыли, старожил мало в живых осталось, да и люди не верят нынче в такое, говорят – сказки. Вот видимо и осмелела тварь, сама к людям выбралась. Да и дома-то наши на самой окраине, сподручно ей.

Ну да может больше не воротится, ты по ночам-то пока не выходи из дому. А нашим рассказать всё же надо, чтобы беды не случилось…

Чёртова нора

До семи лет Катя вместе с родителями жила у бабушки с дедушкой в деревне, а после, когда они переехали в большой город, каждые каникулы проводила на малой родине. Именно этот старый, но ещё очень крепкий, дом с большим садом, огородом и добротными постройками и считала Катя своим родным домом.

Не было для неё ничего радостнее, чем очередная поездка к любимым бабуле с дедулей. В сладком предвкушении ждала она начала каникул, заранее собирая свою большую дорожную сумку, укладывая в неё бумагу и карандаши для того, чтобы делать зарисовки сельских пейзажей, речки Добрянки и деревенских жителей – соседку Егоровну, Лидуху, Митрича, девчонок и ребят, местных и приехавших, как и она на каникулы.

Друзей у Кати было много, но особенно дружили они с Вальком и Надюхой. Втроём облазили они все окрестности и деревенские сады, ездили со взрослыми на покосы в луга, пасли деревенское стадо, ходили за ягодами, бегали по лужам после дождя, удили рыбу на озере, и, конечно, ходили к Чёртовой норе.

Чёртова нора, как называли её местные, располагалась на одном из склонов многочисленных холмов, окружавших деревню. Холмы были высокие, местами пологие, местами отвесные, цветными пластами выступали в них слои камня, глины, песка и земли. Часто ребята находили на этих склонах удивительные окаменелости, ракушки и камушки, это было настоящим сокровищем, которое берегли.

Вот на одном из таких склонов и была Нора. Местные помнили её столько, сколько стояла здесь деревня, а это уже, считай, что несколько веков. И всё это время Чёртова нора пользовалась дурной славой. Говорили, что в той Норе обитал кто-то и иногда выходил на поверхность.

Из уст в уста передавали деревенские жители рассказы о том, как время от времени пропадают здесь люди. Некоторые считали, что в этой Норе время остановилось и был тут проход в прошлое, другие говорили, что тут вход в параллельные миры. Прав ли был кто-то из них неизвестно, но что-то и правда было с той Норой не так.

Представляла она собой небольшое отверстие, чуть менее метра в диаметре, почти незаметное под выступом, образовывавшим козырёк над входом. Из Норы всегда веяло жутким холодом даже в самые жаркие, знойные дни. А ещё поражала какая-то особая, непроглядная чернота этой тьмы, начинающейся сразу от входа в Чёртову нору.

Говорили, что пробовали местные бросать туда камни и спускать факелы, да только ничего не увидели и не услышали, словно нет дна у Норы. А однажды один из местных смельчаков на спор сказал, что спустится в Нору и докажет, что нет там ничего страшного и это обычная нора, как и множество других, бывших на этих холмах.

И вот в назначенный час собрались мужики у Норы, парня того обвязали верёвкой и начал он спускаться вниз, взяв с собой нож и керосиновую лампу. Сначала он подавал голос и кричал оставшимся наверху, что нора спускается круто вниз и похожа на узкий туннель, затем он крикнул, что видит в стене ответвление и попробует сейчас туда пролезть. Затем голос пропал.

Мужики ждали минут десять, тишина, покурили, ещё подождали, затем стали кричать вниз, мол как ты там, увидел ли что и что пора выбираться, мол. А в ответ тишина. Тогда решили мужики тянуть за верёвку, мало ли что там могло случиться, вдруг застрял или сознание там потерял иль ещё что. Потянули.

Тяжело пошла верёвка, захрустела, но всё же вытянули они того парня на поверхность. Да только был он сам не свой. Глаза пустые, страшные. Обвёл всех стеклянным взглядом, потом улыбнулся как-то нехорошо, и говорит, нет там ничего такого, идёмте домой. Пошли они в деревню, да с того парня глаз не спускают – странный он стал. Тут и вечер скоро.

А утром узнают, что нет того парня в деревне, родители его ищут повсюду. И догадался кто-то из вчерашних мужиков к Чёртовой норе пойти, а там…

Вся одежда того парня лежит у входа, аккуратно сложенная, даже кепка сверху покладена, а самого парня нет. И сколько не искали его по всей округе, даже и следов не обнаружили.

И вот повадились Катя с друзьями бегать к той Норе. Интересно им, кто там может жить и правда ли все эти байки или вымысел такой, чтоб детей попугать. Ребята приходили сюда к обеду, садились рядом и смотрели на Нору, порой кидали туда шишки, веточки иль камешки, а однажды…

В тот день пришли они, как обычно, к Норе. Сели тут на травке да начали болтать на разные темы, как вдруг Надя и говорит:

– Ой, смотрите – колечко!

И правда, в сочной густой траве-мураве лежала какая-то небольшая штучка. Катя с Вальком подошли поближе и наклонились, чтобы получше рассмотреть вещицу. Это было серебряное колечко, с большим камнем, лунно-голубого цвета, обрамлённым витиеватым узором.

– Кажется старинное, – произнёс Валёк, – Я в городе такие видел, в музее. Такие ещё мумии носили.

– Не мумии, а фараоны, балбес, – насмешливо сказала Надя.

– Красивое какое, – ответила Катя, – И камушек необычный, переливается.

Надя подняла кольцо с земли и положила на ладонь – камушек сверкнул голубоватой вспышкой и тут же потух. Надя изменилась в лице:

– Нам надо забрать его и спрятать, чтобы взрослые не увидели.

– Может не стоит? – испуганно спросила Катя, – Мы ведь его нашли у НОРЫ… Откуда оно здесь могло взяться, сами подумайте, мы ведь только вчера здесь были и никакого кольца не видели!

– Ну и что? – упрямо ответила Надя, – Ночью вон какой дождь прошёл, может его из земли вымыло водой? Может оно и правда старинное?

– Давайте просто покажем его взрослым, – предложил Валёк.

– Ты совсем сдурел, – сделав злобные глаза, накинулась на друга Надя, – Хочешь, чтобы они узнали, что мы сюда ходим? Да меня папка сразу прибьёт!

Друзья не узнавали свою подружку, они в изумлении смотрели на неё. Катя, увидев, что обстановка накаляется, предложила:

– Ладно, давайте заберём колечко, спрячем его пока в нашем тайнике, а там видно будет.

Надя зажала кольцо в кулаке и ребята начали спускаться с вершины холма к деревне. Придя в деревню, они закопали колечко в переулке под забором, там где ветви яблоней низко нависали над землёй, склоняясь под тяжестью яблок. Там был у ребят тайник, о котором знали лишь они трое. Закопав кольцо, они разошлись по домам.

На следующее утро Валёк зашёл за Катей и они отправились к Наде, оживлённо переговариваясь. Вчерашнее происшествие уже подёрнулось дымкой сна и не казалось таким пугающим и непонятным. Ну подумаешь, колечко. Может и правда много лет там лежало, а дождём и вымыло его из почвы на поверхность. А они накрутили себя.

Надя вышла на крыльцо хмурая, словно не выспавшаяся, молча подошла к ребятам, и пройдя мимо них, будто не замечая, двинулась медленно по тропинке.

– Эй, ты что решила подшутить над нами? Или до сих пор обижаешься из-за этого колечка? – засмеялся Валёк.

Но тут Катя толкнула его в бок:

– Смотри!

И указала на Надину руку, на её пальчике поблёскивало то самое кольцо. Ребята переглянулись.

– Надя, – робко позвала Катя, – Когда ты успела колечко откопать?

Но Надя словно не слышала, она молча брела куда-то по дороге. Как назло погода резко начала портиться, невесть откуда набежали свинцовые тучи с белой кипенной каймой по краям – грозовые, отметила про себя Катя – закапал дождь, где-то со стороны холмов послышался нарастающий рокот грома, тонкой змеёй пронзила небо яркая кривая молния, ослепив на миг Валька и Катю. А Надя шла будто и не замечая того, что творится вокруг.

Валёк забежал вперёд Нади и замахал руками прямо перед её лицом:

– Эй, эй! Ты меня слышишь? Бежим домой, дождь начинается!

Но девочка медленно шла вперёд. Катя подбежала с другого бока и, схватив Надю за плечи, с силой затрясла её:

– Надя, очнись! Очнись! Что с тобой?

Ничего не действовало. А когда Валёк с Катей поняли куда направляется Надя, страх сковал их окончательно. Девочка шла к холмам. Туда, где была Чёртова нора.

Поняв, что сами они не смогут остановить Надю, ребята бросились домой, к бабе Уле. Забежав в дом прямо в обуви, они наперебой стали кричать что-то про Надю.

– Ничего не пойму, – пробормотала баба Уля, – Да чего вы орёте, как оглашенные?

Ребята наспех рассказали ей про Надю. Когда баба Уля услышала про колечко, то обмерла и побледнела. Молча она схватила бутыль со святой водой, что стояла за иконами в божнице, и натянув калоши, побежала в сторону холмов.

Надю они догнали уже почти у самой Норы. Девочка с каменным лицом и отсутствующим взглядом разувалась. У её ног лежала аккуратно сложенная кофточка. Баба Уля схватила Надю, обняла её за плечи и уложила на траву. Дождь хлестал во всю силу, раскаты грома заглушали слова, которые баба Уля громко, нараспев говорила вслух, Кате показалось, что это какая-то молитва, в то же время умывая Надю водой из бутыли, а затем, приподняв девочку налила ей немного воды в приоткрытый рот.

Затем баба Уля сорвала с пальчика Нади кольцо и размахнувшись, бросила его в разверзшуюся пасть Норы. Кате показалось, что из холодной темноты послышался глухой рык, а может это был раскат грома. Надя, очнувшись от забвения, растерянно смотрела по сторонам и плакала.

– Не бойся, миленькая, не бойся. Бежим домой, – повернулась баба Уля к ребятам.

В избе было тепло и спокойно, друзья сидели у стола и пили горячий чай, закутавшись в одеяла, одежда сушилась на стульях.

– Это колечко находили уже и раньше рядом с Чёртовой норой, – закончила свой рассказ баба Уля, – И трое человек вот так ушли и пропали. Хорошо, что мы успели вовремя сегодня. Как это кольцо оказывается на поверхности, кто его кладёт там, никто не знает. Это кто-то из Норы. Заманивает оно людей к себе. Не знаю для чего. И что с ними потом случается тоже не скажу.

Теперь сами видели, что это не сказки. Больше чтобы ни ногой туда! По-хорошему если, надобно бы вас сейчас отстегать крапивой по ляжкам, да спасибо скажите, что деда дома нет, он бы точно вам уши-то надрал. Ну да ладно, вы сами себя наказали. Никому не говорите про этот случай от греха подальше, и сами туда больше не ходите. Второй раз может и не отпустит Нора вас.

Ырка

Дядьку Гаврила, местного пастуха, ребятишки любили и весьма уважали, за добрый нрав. Бывало угонит он с раннего утра деревенское стадо в луга, а к обеду подтянутся к нему и ребята – набегаются по лугам, ягод спелых соберут, на солнышке поваляются в высоких травах, послушают рассказы дядьки Гаврила и домой.

А уж ребят постарше брал он с собой и в ночное. Там ещё чудеснее! Принесут ребятишки с собой с огороду кто чего – хлеба, картошечки, луковичку, огурчиков свежих. Как стемнеет, дядька Гаврил костёр разведет и пекут они картошку в золе. Ох, и вкусный обед в лугах, на воле!

Ржаной хлеб, испеченный в русской печи, пахнет сухими колосьями, молочным туманом, наполнен силой Земли-матушки и молитвой хозяйки, что пекла этот хлеб. А пока дуют ребятишки на горячие картофелины, да жуют с аппетитом, рассказывает им дядька Гаврил разные былички. И вот одна из них…

В тот вечер ребята, как обычно, сидели у костра. Невдалеке слышался всплеск, это рыба в реке «гуляла», как говорил дядька Гаврил, бормотал филин в лесу за спинами сидящих у костра, кричала цапля, в траве трещали цикады.

Ночь вовсе не тиха, она всегда наполнена своей музыкой и волшебством. Вдруг из полей послышался странный звук, словно разговаривает кто глухим, утробным голосом, а потом подул резко ветер и стихло всё. Страшновато сделалось ребятам, поближе к костру придвинулись они, поёжились от ночной свежести, идущей с реки.

– Дядька Гаврил, а кто это там бормочет, в лугах?

– Известно кто – полевик или может даже Ырка, с этим не приведи Бог повстречаться.

Про полевика ребята слыхали, а вот второе слово было им незнакомо и потому спросили они у дядьки Гаврила про эту невидаль.

– Ырка-то? Отчего не рассказать, расскажу, коли не забоитесь.

Ребята, которые страсть как любили слушать рассказы дядьки Гаврила, заговорили наперебой.

– Нет, нет, не испугаемся, расскажи, дядька Гаврил!

– Ну, слушайте. Ырка – это живой мертвец, который раньше срока из жизни ушёл.

– Как это – раньше срока?

– Ну как, – вздохнул дядька Гаврил, – Это те грешники, кто Божий дар не ценит, жизнь нам Богом даётся, как бесценный дар, а эти на себя руки налагают, думают, что лучше Бога знают когда им срок. А ведь Смерть таких шуток не любит, когда люди за неё и за Бога решают такие дела.

Похоронят такого, кто утопился, например, или повесился, а через год он и превращается в Ырку – живого мертвеца и ходят потом эти мертвецы по земле и покоя не знают, ведь не прожили они отпущенное им земное время. Так вот и будут бродить, пока не выйдет их срок земной, а уж потом прямиком в ад пойдут за такие дела.

– Дядька Гаврил, а ты сам Ырку видел?

– Я-то не видел, а вот отец мой, когда молодым ещё был, повстречался с ним. Дело было так. Поехал он по делам в город, а обратно затемно уже возвращался. С попутной подвозой доехал до развилки, где дорога уходит на Елькино, поблагодарил, да и слез. До нашей-то деревни осталось лишь поле перейти да небольшой перелесок, ну вы знаете, небось, его?

– Знаем, знаем, – закивали ребята.

– Ну вот, идёт он по полю, насвистывает мелодию, ночь лунная, светлая, как вдруг чувствует спиной, что кто-то смотрит на него. Пристально так смотрит. Не по себе стало отцу. Хотел было оглянуться, да тут и вспомнил, как мать ему ещё в детстве про Ырку сказывала, что, мол, ни в коем случае нельзя оборачиваться, ежели уж с ним повстречаться доведётся, иначе сразу нападёт он на тебя.

– А что он делает, дядька Гаврил?

– Кровь всю из человека выпивает. Кровь ему нужна, чтобы существовать. Он ведь живой мертвец. Ему сила нужна, чтобы жить в таком бесовском обличье. И свою жизнь он загубил и других губить продолжает. Бабка-то моя рассказывала, как находили люди обескровленные тела в поле. Это он нападал, Ырка.

– Что же дальше-то было с твоим отцом?

– Вспомнил он материн наказ и идёт себе дальше, не оборачивается. А жуть уже такая взяла, что мочи нет, хочется пуститься галопом, скорее до деревни добежать, но нельзя так делать, иначе Ырка вперёд забежит и в глаза человеку заглянет и тогда пиши-пропало, морок наведёт на человека, да и нападёт.

Идёт отец, уже половину поля прошёл, и слышит вдруг сзади голос, будто жена его зовёт. Да только откуда жене ночью в поле взяться? Дома она, с детьми, с нами вот то есть. Не оборачивается отец, шаг ускорил непроизвольно, и тут слышит быстрый бег, краем глаза заметил – существо промелькнуло мимо, кожа трупными пятнами покрыта, худой сам, сгорбленный.

Только отец голову ниже опустил, чтобы ненароком в глаза Ырке не посмотреть и шагает себе, а сердце в груди того и гляди выскочит, в голове туман от страха. Стал Ырка с отцом разговаривать, да всё разными голосами. Молчит отец. Впереди конец поля, деревья видны, в лесок Ырка не сунется, его Леший туда не пускает. Лишь бы успеть дойти до этого леска.

И совсем уже было дошёл отец, как вдруг Ырка схватил его за руку, да потянул. Поднял отец непроизвольно голову-то и тут и глянул Ырке в глаза. Глазищи у него страшные, светятся в темноте, нос провалился, как у покойника, из раскрытой пасти несколько зубов острых торчит, и смрад идёт ужасный от него, мертвечиной несёт.

Тут бы и конец отцу настал, если бы не озарило его, как мать учила молитву «Отче Наш» читать, ежели нечисть нападает. Во весь голос отец слова молитвы закричал. Зашипел Ырка, швырнул отца на землю, на четвереньки встал и зарычал, как зверь, оскалился и давай вокруг отца скакать – и подойти не может, и отпускать добычу не желает.

А отец к леску всё продвигается, а как добежал до леса, так и выдохнул – не может Ырка сюда войти. Прижался к дереву спиной, отдышался, думает, как же теперь до деревни ему дойти, вот она уже, огоньки родимые видны, да как выйти из-под покрова леса? Где-то рядом Ырка шныряет, слышно его бормотание, рычание хриплое. Как вдруг видит – мужики наши с покосу видать возвращаются, мимо леса идут, обрадовался он им, как родным!

Выбежал к ним:

– Идёмте, – говорит, – Скорее! Дома всё расскажу! Да молитву читайте «Отче Наш» пока идём.

Мужики смекнули, что не зря отец мой это всё говорит, шагу прибавили, скорёхонько до деревни дошли, да и то дело – нападает обычно Ырка на одиноких путников, а коли много людей разом идут, не трогает их. Вот так и спасся отец-то мой.

– Дядька Гаврил, а ты Ырку не боишься, когда один в ночное ходишь?

– Как не бояться? Человеку свойственно бояться, не боятся лишь дураки. Да только на Бога я уповаю, ребятки, авось не оставит. Да и крестик вот нательный всегда на мне. Ырка-то огонь очень не любит, я никогда ночью без костра не сижу в поле. Ну, глядите-ка, картошка поспела, налетай!

Радуница

На Радоницу все деревенские непременно на кладбище ходили, баба Уля с дедом Семёном тоже не были исключением. Вот и в этом году с утра собрались.

Положили в матерчатую сумку кулич, конфеты, купленные в деревенской лавке, печенье и пшено.

– Ждут они нас сегодня, родимые, – сказала баба Уля, зажигая переносную лампадку от той, что висела перед божницей на тоненьких медных цепочках и укладывая в сумку свой старенький молитвослов.

– Помолимся с вами, литию прочтём! Ну, айдате, миленькие, пойдёмте.

Катя, гостившая по случаю майских праздников у бабули с дедом, обулась и радостно сбежала с крыльца. Сегодня особенный день – Радуница, бабуля говорит, что оно от слова «радость», у всех усопших нынче праздник, отпускает их Господь на землю, с родными повидаться.

Радоница она навроде как Пасха для усопших. И вот слетаются души ранним утром, лишь только первые лучи солнца коснутся земли, на погосты, усаживаются возле своих могилок, стоят у памятников и крестов, у ворот кладбища, с надеждой вглядываясь вдаль – придут ли их родные сегодня? Свидимся ли?

Бабуля говорит, что иногда души принимают птичий облик, оттого и пшено приносят люди на могилы, рассыпают для птиц угощенье.

В этом году Радуница выпала на начало мая, всё кругом было зелено и солнечно, берёзки уже выпустили первые свои клейкие листики, под окнами в палисаднике проклюнулись первоцветы – сиреневые и жёлтые, баба Уля разрешила Кате сорвать несколько, чтобы взять с собой.

Позавчера ходили они с бабой и дедом на могилки, убирались, подкрасили свежей краской кресты, ограды и скамейку, избавились от прошлогодней травы, на столик свежую клеёнку прикрепили. Красиво стало, чистенько! А вот сегодня уже в гости к усопшим пойдём, сегодня убираться нельзя, праздник потому что.

К смерти у Кати было особое отношение, видимо привитое бабушкой и дедом с ранних лет. Они не боялись смерти, в деревне раньше не принято было разделять жизнь и смерть, относиться к смерти как к неизбывному горю, нет, смерть была частью жизни, одни рождались, другие умирали. У каждого свой срок.

– Смерть не конец, – всегда говорил дед маленькой Кате, – Может даже напротив, она лишь начало. Экзамен к настоящей жизни – вечной.

Однажды, будучи дома, в городе, Катя услышала разговор двух женщин в очереди в хлебном.

– А Валька-то, ты представляешь, с сыном припёрлась, вот дура, кто ж детей таскает на такие мероприятия, – громким шёпотом сказала первая женщина.

– И не говори, нашла развлечение для ребёнка. Неужто оставить было не с кем?

– Вот погоди, пожалеет она ещё, что дитя привела на покойника глядеть, как бояться он начнёт. Ну и что, что покойный ему дядька родной? Всё равно испугался небось малой. Ненормальная Валька.

– Нет, – поддержала вторая, – Я никогда своих детей на похороны не таскала. Вот вырастут, тогда пусть и ходят, успеют ещё.

Катя слушала и недоумевала, до того удивительным казалась ей сама тема их разговора. Она никогда не боялась смерти и мертвецов. Живя у бабушки с дедом до семи лет, а позже приезжая к ним в деревню на каникулах, нередко приходилось ей быть свидетельницей и даже участницей похорон и никогда не испытывала она ужаса, видя гроб с телом покойного, сидя за поминальным столом рядом с бабушкой, или же на кладбище, когда все бросали по горстке земли на крышку гроба и пели «Святый Боже».

Катя помнила ту особую торжественную тишину в доме, куда приходили прощаться с усопшим, тихие разговоры, воспоминания о том, каким был человек, какие дела добрые после себя оставил. И для каждого усопшего находилось доброе слово, даже когда умер Юрка-алкаш, никто не помянул ему винопития, а вспоминали какие он замечательные ворота делал односельчанам, как ребятишек любил и всегда их угощал карамельками из кармана.

Нет, Катя совершенно спокойно относилась к смерти, наверное, даже не по-детски мудро и уважительно. Спасибо за то бабе Уле и дедушке Семёну.

И на кладбище она любила бывать. Здесь было Царство тишины и покоя. Душа наполнялась умиротворением и какой-то светлой печалью, которая не томила сердце, а раскрывало его навстречу любви, состраданию и вере – настоящей, пламенной, вечной.

И вот сейчас шагали они по зелёной тропке к деревенскому кладбищу. Ворота были широко распахнуты. Все здоровались друг с другом, поздравляли с праздником и спешили к «своим» могилам.

Баба Уля расстелила на столе скатёрку, разложила нехитрое угощенье – мёд в блюдечке, белую лепёшку, кулич, крашенные яйца и зелёный лук, выращенный на подоконнике, компот в голубеньком кувшинчике.

Катя тем временем подошла к крестам, подержалась за каждый, «поздоровалась», так с детства учила её баба Уля.

– Как за крест возьмёшься, так они и услышат, что ты к им пришла. Обрадуются. Всегда, как на кладбище бываешь, надо за крест подержаться.

Дед поставил лампадку на стол, баба Уля надела очки и начала читать молитвы. По небу плыли лёгкие белые облачка, с дерева на дерево порхали птицы, жужжали пчелы в высокой траве на старых могилках и Кате казалось, что сотни ушей слушают сейчас эту молитву, и сотни глаз смотрят с любовью на пришедших к ним в гости, невесомой вуалью обнимая гостей за плечи.

Как закончили читать, разложили на могилках угощенье и сами сели за стол. Сидели долго, не торопясь ели, разговаривали, вспоминали, вздыхали, улыбались и даже немного всплакнули.

Солнце начало припекать, на дворе наступил полдень.

– Чай пойдём? – спросила баба Уля Катю и деда.

– Пойдём поманеньку, – ответил дед, – Жарко стаёт.

Катя собрала со стола мисочки и кувшин, свернула скатёрку, сложила всё в сумку. И они двинулись к выходу. Уходили с кладбища они самыми последними.

Почти у самых ворот с боковой дорожки, скрывавшейся в кронах деревьев, вышла молодая семья – жена, муж и девочка лет двух, сидящая у папы на руках. Девочка что-то лопотала по своему и Катя, уже вышедшая было за ворота обернулась на её милый лепет.

Обернулась и остановилась, замерев в изумлении – кроха, глядя за папину спину, махала кому-то невидимому ручкой и радостно смеялась, а потом отправила звонкий воздушный поцелуй. На кладбище никого не было.

Лишь тёплое дуновение ветерка пронеслось по тропинке и обняло Катю со всех сторон бережно и ласково, будто прощаясь до следующего года.

Чаруса

Дождь моросил целый день, небо затянуто было низкими тучами и не видать было никакого просвета в бесконечной дали унылого серого цвета.

– Лужи пузырятся, – сказала баба Уля, сидя у окна и выглядывая во двор, – Это уж верный знак, что не скоро ещё дождь закончится. Ишь сколько их.

Катя тоже выглянула. На поверхности луж и правда надувались и лопались пузыри, будто земля дышала.

– Он уж с ночи зарядил, – сказал дед, – А коли к утру не перестал, то значит до заката будет лить.

На улицу выйти сегодня не представлялось возможным. Акбай забился в свою конуру и не показывал даже носа, наверное, свернулся там, на старом ватном одеяле, зарылся носом в солому и спит.

Катя тоже иногда забиралась внутрь конуры, она была просторной, жаркой и пахла шерстью. Акбай был рад гостье, садился рядом и начинал искать блох в Катиной шевелюре, тыкаясь носом в волосы и небольно покусывая зубами несуществующих паразитов.

После этих процедур Катя вылазила из конуры в таком виде, словно пролетел ураган. Бабушка ругалась, всплёскивая руками:

– Батюшки мои, опять надо переплетать! Неугомонная!

И после усаживала Катю перед собой и собирала непослушные лохматые космы в красивую косу, перевязанную внизу синим бантом.

– Бабуль, а расскажи страшную историю? – попросила Катя.

Бабушка отмахнулась было:

– Да ну тебя, всё бы тебе страхи слушать!

Но через некоторое время, взяв в руки дедовы штаны, давно требующие починки, и усевшись с ними у окна, где было посветлее, раздобрела и примирительно спросила приунывшую Катю:

– Про чарусу я тебе сказывала али нет?

– Нет, – обрадовалась Катя, предвкушая новую историю.

– Ну дак слушай коли. Про болота наши ты уж знаешь, много там чуднОго случается, да и то – сколько там разной нежити обитает, и Кикимора, и Водянихи, и Анчутки, черти такие, но самый-то главный среди них это, конечно, Болотник. Он уж там хозяин, все его слушаются.

Так вот Болотник этот, он хитёр очень, чего только не выдумает, чтобы человека погубить да в трясину заманить. Может старцем седовласым прикинуться и к людям выйти, кто в лес допустим за ягодами али грибами пришли, начнёт он им речи сладкие петь, про то, что живёт он тут в келье, да молится в одиночестве, и даже Писание Божеское может сказывать, вот только имя Божие упоминать не будет, по этому и можно догадаться, кто перед тобой.

Но ежели не догадаешься, да ещё разомлеешь от его речей певучих, то тогда пригласит он тебя в свою келью, вон, мол, она, отсюда видна. А как пойдёт человек за ним, так и попадёт в ловушку!

Вместо кельи – дерево гнилое с дуплом, а вокруг трясина болотная. Тут то чары и спадут, и покажет Болотник истинное своё обличье, да поздно. Редко кто после того уйти сможет от болотного хозяина.

– А чаруса, бабуль? – напомнила Катя.

Баба Уля глянула на внучку поверх очков:

– К тому и веду, чего перебиваешь меня? Вот сбила, не помню теперь, что сказать хотела.

Катя замолчала, боясь, что бабушка окончательно потеряет ход мыслей и притихла, поглаживая Ваську, примостившегося в уголке дивана на бабулиной кацавейке и мурлыкавшего убаюкивающую песенку.

– А ещё есть у Болотника полянки особые, – продолжила неожиданно баба Уля, словно и не останавливалась, – Вот они-то и называются чарусой.

Красивое это место, но страшное. Вот представь, идёшь ты по лесу, и видишь – сухостой кругом, деревья все мёртвые, нет тут ни грибов, ни ягод, земля одна и вдруг среди сухостоя – полянка.

Со стороны посмотришь – уж до чего красиво! Травка на ей муравная, что изумруд, цветочки цветут разные, яркие все, приметные – алые, синие, жёлтые. А среди цветов и ягоды мелькают в траве, да много их, не сходя с места можно корзину набрать!

Ну, человек незнающий, тот сразу, конечно, и бросится туда, и пропадёт. Потому как обман это, чаруса. Это Болотник поверху трясины расстелил тоненькое-претоненькое покрывало. Оно и лягушку не выдержит, не то что человека.

Только ступит человек на ту поляну, тут же и провалится в топь, а Болотник его за ноги схватит да на дно утянет.

– И никак нельзя с чарусы уйти? – спросила Катя.

– Уйти нет, а вот, чтобы не попасть на неё есть средство. Внимательным надо быть, приглядеться, если заприметишь, что под цветами, среди травы, на земле кувшинки проглядывают, так и знай – чаруса это. Уноси ноги поскорей!

– Однажды дело было, – откашлявшись, неожиданно вступил в разговор дед, до того дремавший на кровати и, казалось, даже не слышавший разговора, – Савелий строиться решил, женился он недавно, а жили с родителями евойными, ну понятное дело, тесно в одной избе, надо свою подымать. Мужики вызвались помогать, раньше ведь так принято было, всей деревней строились.

Ну вот значит бревна они в лесу заготовили, на той стороне болота. Там лес больно хороший. Через болото спокойно перевезли, а как избу начали поднимать – не идёт работа и всё! Да что ты будешь делать?

Одно бревно уронили, Михею ногу придавило, пришлось его в город везти к врачам. В другой раз до половины избы уже подняли, утром приходят продолжать – весь сруб по бревнышку разобран. В третий раз под крышу уже подняли, а ночью гроза разыгралась и ведь надо же такому случиться, чтоб именно в савельевску избу и ударило!

Сгорело всё подчистую. Опосля того Савелий с мужиками поближе лесу-то навалили и избу поставили, так и по сей день вон она стоит.

– А ещё бывает голосами разными Болотник человека с толку сбивает, – продолжила баба Уля, – То замычит, как корова, то захохочет иль завоет. Всяко он может.

– А бывает огоньки болотные зажигает, – подсказал дед.

– Да, – согласилась баба Уля, – Иные огоньки это Игоши, а есть и те, которые Болотник зажигает нарочно, чтоб опять же человека в топь завести. Увидит тот меж деревьев такой огонёк, обрадуется, решит, что жильё рядом, пойдёт в ту сторону, а там топь.

– Одно зло от его, – добавил дед Семён.

– Знамо дело, нежить она нежить и есть, – заключила баба Уля, – Давайте чаю что ли попьём? Чем ещё в дождь заняться…

И Катя пошла на кухню ставить чайник с красными маками на пузатом боку.

Пущевик

– Было дело раз, – начал дед, поправляя секатором ветви яблонь, и замазывая их садовым варом, – Городские приехали по грибы в наши края. Да кто-то им подсказал, мол, места у нас больно богатые на лесной урожай, да и то верно, испокон веку лес нас кормил! Спасибо ему. Так вот, городские-то те в лесу попали к Пущевику.

– Деда, а кто это – Пущевик? – спросила Катя, подняв голову, она белила стволы яблонь, сидя на низенькой, нарочно для неё сколоченной дедом, скамейке.

В саду было ещё прохладно, но снег давно сошёл, лишь по углам, да за сараем ещё лежали серые сугробы. Земля уже просыпалась.

Начиналась огородная страда. В избе ждала своей очереди рассада, задорно зеленевшая в широких деревянных ящиках, расставленных по окнам.

– Пущевик-то? – отозвался дед, – А навроде лесного духа.

– Как Леший?

– Не-е-ет, – протянул дед, – Леший тот хозяин в лесу, самый главный, как президент. А Пущевик, он вот как председатель наш, Иваныч, на своём месте заведует.

– И где он заведует? – поинтересовалась Катя.

– А ты подумай. Что такое пуща?

– Не знаю.

– Лес густой, непроходимый, чаща по-другому. Вот и Пущевик, следовательно, хозяин этой чащи. Там и обитает.

– Деда, а что с городскими-то?

– А чаво с ними?

– Так ведь ты сказывать начал…

– И правда, вот уж и забыл с чего начал, – оправдался дед, – Ну приехали оне, муж с женой, в годах уж, машину свою у крайней избы оставили, у Пантелеевых, ещё и побаяли с хозяином, порасспрашивали где места лучше, потом сказали, мол, к вечеру вернёмся, и дальше пешком двинули.

Вот и вечер наступил, не видать городских. Пантелеев уж сам запереживал, раз машина у его дому стоит, вроде как и он в ответе тоже. К нам пришёл, мол, чего делать, случилось поди что в лесу?

Мы было собрались пойти их покликать, да тут глядим – выходят.

– Откуда выходят? – не поняла Катя.

– С лесу, знамо дело. Идут скорехонько так, чуть не вприпрыжку, ближе и ближе. Вот уж и до нас дошли. Одежда на них местами подранная, веточки да сор мелкий налип. Ну ровно катали их там, по лесу-то.

– Слава Богу, вышли! – твердят, – Думали конец нам.

Спрашиваем, что случилось-то? И вот, что они нам поведали.

– Зашли мы в лес. Хорошо там, воздух как в раю, птички щебечут. Грибов пока не видать. Ну мы дальше и дальше. Тропинка закончилась, пошли мы по нехоженной траве. А видно далеко, берёзовый лес, не страшно заблудиться. И тут, как сказать, – мужчина замялся.

– Да уж говори как есть, чего теперь, – подхватила его жена, – Слово за слово, поругались мы, по житейскому вопросу, и до того мне обидно стало, что тоже не уступаю, громче да громче кричим, распалились, остановиться не можем, и тут…

– Тут смотрим, что-то не то вокруг, – покивав головой сказал муж, – Только что солнце было, и вдруг серо сделалось, сумрачно вокруг, запахло сыростью какой-то, листвой залежалой. Мы даже смолкли оба от неожиданности.

Всё замерло, застыло, воздух как кисель стал, густой, вязкий. Тишина мертвая. Кажется, что дыхание наше на всю округу слышно, вот какая тишина. Стоим мы, не знаем что делать. И тут увидели его.

– Он будто из воздуха этого туманного соткался, только что не было никого и тут стоит, – продолжила жена, – Высокий, метра три, наверное, сам на корягу старую похож, весь покрыт корой потрескавшейся, руки как ветки сухие, пальцы длинные, корявые, мох на нём растёт, а глаза…

Глаза светятся, как у кошки, круглые, жёлтые, жуть! Ох, и закричали мы со страху, кинулись бежать. А куда бежать не знаем. Да и то – не пускает нас что-то, будто стены невидимые кругом.

А чудище это не спеша, к нам подбирается. Прижались мы друг к другу и глаза закрыли, думали всё, смерть наша пришла. Чувствую я, как пальцы его ледяные и мокрые вокруг нас оплетаются, обволакивают, сжимают.

Дышать трудно стало. Вдруг промелькнуло в голове моей, сама не знаю откуда мысль такая взялась, Лешего на помощь позвать. Как закричу: «Хозяин лесной, помоги! Прости, коль чем обидели!»

И тут кукушка где-то вдалеке закуковала, я уже слышала всё как сквозь сон. А после сознание потеряла видимо.

– Очнулись мы, – сказал муж, – Лежим на поляне какой-то, темнотища кругом. Это ж сколько мы там пробыли, если полдень был на дворе?

Встали, не поймём ничего, только рёбра все болят, будто поколотили нас от души. Туда – сюда сунулись, вроде тропка знакомая, тут ещё луна выглянула, посветлее стало, так и вышли потихоньку.

Огоньки деревни увидели – обрадовались, аж прослезились оба. Вот так. Попали мы в историю. Кому рассказать – не поверят.

– Отчего не поверить? – сказал Пантелеич, – Это в городе у вас неверующий народ. А мы тут к природе близко, знаем каково бывает. Пущевика вы повстречали, братцы, хорошо, что догадались прощения просить у леса и его Хозяина.

Леший вас, видать, пожалел. Приказал Пущевику вас отпустить. От него ведь редко кто уходил. Кто же ругается-то в лесу? Прогневили вы Пущевика, тишину нарушили, не любит он суеты да шума. Ни в коем разе нельзя в лесу ссоры разводить, там место иное, особое, тамошние обитатели покой любят.

Ну пойдёмте, умоетесь, да чаем вас напою, куда в таком виде ехать? Эх, вы, грибники…

Как Анютка у лесной Хозяйки гостила

После ужина клонило в сон, однако время ещё было ранее, хотя и темно за окном – зима. Стояли крещенские морозы и в избе потрескивали то и дело брёвна, заставляя Катю вздрагивать от неожиданности. Огонь в печке горел жарко и заслонка дрожала, когда пламя набирало силу, в такие минуты печь начинала гудеть. Дед починял воротник на своём тулупе, баба Уля перебирала что-то в шкафу, роясь в коробке с разной мелочью – резинками, пуговицами, тесёмочками, бусинами.

– Бабуль, расскажи про детство? – попросила Катя. Она обожала эти незатейливые рассказы про давние времена, когда баба с дедой сами ещё были детьми. Это время казалось Кате ужасно далёким и сказочным, и потому все события, о которых шла речь, наполнялись особым ощущением волшебства и налётом старины, как покрытая пылью лампа, что висит в хлеву на гвоздике, взглянешь – вроде бы ничего особенного, обычная вещица, но это лишь на первый взгляд, а на самом деле эта лампа непростая, на своём веку повидала она много чудесного и кабы могла говорить, то непременно поведала бы вам немало удивительных историй.

– Чего рассказать-то? – задумалась баба Уля, – Вроде уж всё пересказано.

Но Катя знала, что на самом деле бабуля – это кладовая быличек, просто уж так она всегда говорит, и каждый её рассказ непременно начинается с этих слов, навроде присказки такой. Поэтому она молча сидела, ожидая продолжения.

– Давно было, – повела рассказ баба Уля, – В деревне нашей девочка одна жила, в обычной семье, жила себе как все. И вот как-то раз пропала она. Со старшими в лес пошла, и то ли отстала, то ли что там у них вышло, да только, когда старшие опомнились, что нет рядом Анютки, да стали её кликать, то не нашли.

Сестры её в рёв – убьют тятя с матерью, что не досмотрели младшую. Допоздна по лесу бегали, под каждый куст заглянули – нет нигде. Тут уж и смеркаться стало, нечего делать, надо домой идти и виниться. Пришли в деревню, всё как есть рассказали, попало им конечно.

Пошли взрослые ребёнка-то искать, да где там! Чего ночью в лесу разглядишь? Звали, кричали – никто не отозвался. Как рассвело снова на поиски. И так несколько дней искали, надежду уже потеряли, мыслимо ли дело, чтоб девчонка малая в лесу столько времени жива была, ей тогда годочков шесть и было от роду.

А на восьмой день Анютка сама из лесу вышла к бабам, что бельё на реке полоскали. Те поначалу, сказывают, даже закричали её увидев – думали что блазнится им. Но нет, Анютка то была. Отвели её к отцу-матери. Вся деревня собралась поглядеть на чудо, радость ведь какая, да и то диво – как выжила она столько дней в лесу такая махонькая, и зверь не тронул. А Анютка им вот что поведала.

Ходила она за старшими, как в лес пришли, ягоды собирала в свой туесочек. А после увидела она маленького такого человечка, до того забавного – ручки-ножки как веточки, глазки бусинки, кафтанчик на нём зелёненький, шапочка соломенная, лапти на ножках, и пальчик ко рту приставил так вот, да показывает – тс-с-с, тихо, мол, и ручонкой своей машет, иди сюда.

Ну Анютка и пошла. А он за ель спрятался и оттуда выглядывает, и снова манит её. Зашла она за ель и вдруг как огнём её обожгло, жарко-жарко сделалось, и будто пелена нашла на глаза, ничего не видать, зажмурилась Анютка. Одно мгновенье только это длилось, открыла она снова глаза, а кругом вроде как тот же лес, да не тот.

Наполнился лес чудными существами, иные высокие, на людей в балахонах похожие, а вместо головы корни из-под балахона растут, иные маленькие, меньше Анютки, много их, все на того, первого похожи, что за собою её манил. Иные будто пень старый косматый, притаились, а сами смотрят зорко, за всем наблюдают. Одни существа на деревьях сидят, другие в траве спрятались, третьи, что на птиц похожи с человеческими головами, по воздуху летают. Каких тут только нет.

Страшно сделалось Анютке, заплакала она, а маленькие человечки окружили её, за руки взяли, да потянули за собой. Пошли они по тропинке и вышли на поляну, всю покрытую цветами, а посреди поляны огромный дуб стоит, такой большой, что несколько человек не обхватят его. Подошла Анютка ближе и видит, в дубе вроде как дверца какая-то.

Один из крохотных человечков её отворил и стали они вниз спускаться, а как спустились, увидела Анютка горницу, всё как и у нас в избах там было устроено, только светло как солнечным днём, и непонятно откуда свет идёт. Смотрит Анютка, а на лавке девушка сидит, в сарафане вышитом, коса до пят спускается и по полу стелется, а в косе ягоды красные видны, моховинки, веточки вплетены.

Сидит девушка и прядёт, скоро веретено в её руках вертится, быстро нить прибывает. Посмотрела Анютка, а на прялке вместо пряжи пучок травы. Подняла та девица глаза, улыбнулась Анютке и говорит:

– Ну здравствуй, Анюта! Давно я тебя в гости ждала. А я вот видишь, помощникам своим кафтаны собралась связать.

Осмелела тут Анютка и спрашивает:

– А ты кто такая? И откуда моё имя знаешь?

– Я лесная Хозяйка. А как твоё имя узнала? Да очень просто – в лесу каждая травинка, каждая ягодка живые, всё примечают, всё слушают, а потом мне сказывают.

– А что за чудища в лесу? Откуда взялись?

– Это духи лесные, все мои помощники. Они тут всегда были, да только вы их не видите. А тебе открылось всё, потому что я сама тебя в гости позвала.

– А на что я тебе?

– Подарок хочу тебе сделать, Аннушка, – отвечает лесная Хозяйка, – Девочка ты особая, добрая, славная, лес любишь. Научу я тебя кое-чему. Оставайся у меня погостить.

– Не могу я, – испугалась Анютка, – Меня тятя с мамкой потеряют.

– Не бойся, – говорит девица, – Не станут они тебя бранить.

– Ну что ж, тогда останусь ненадолго только, – согласилась Анютка, уж больно ей стало интересно, что за подарок такой, да и то – Хозяйка вроде как незлая, нестрашная.

Осталась Анютка, и прожила она у Хозяйки несколько дней. Да за это время столько узнала, что может и за всю жизнь иные не узнают. Только вот Хозяйка сказывать о том другим людям не велела. Ни к чему, мол, каждому такое знать, да и не поймут они, для этих знаний особый склад иметь надо, взрослые уже не научатся, поздно.

А как минуло семь дней, проводила она сама Анютку до опушки, вывела к деревне, и надела на шею украшение – на кожаном чёрном шнурочке вроде как спил круглый деревянный, как если тоненькое деревце поперёк распилить, в виде медальончика.

– Это тебе на память, – говорит, – Чтобы меня не забывала. Ну ступай теперь.

Анютка и побежала. А как отбежала немного, оглянулась. А сзади никого, лишь берёзка тоненькая стоит, а ветви до земли спускаются, и на ветке ленточка алая, совсем как та, которой коса была у лесной Хозяйки подвязана. Анютка дальше побежала, так и вышла к бабам на речку, а те уж и домой её проводили.

– Бабуль, а что же, так никто никогда и не узнал, чему лесная Хозяйка Анютку научила?

– До конца-то нет, конечно, а немного всё ж таки заприметили. Сама-то Анютка никогда ничего не рассказывала людям, когда выросла отшучивалась, мол, мало ли чего ребёнку привидеться могло со страху? Оно может и не было ничего вовсе?

Однако люди-то подмечали, что как бы Анютка в лес не пошла – всегда с полными корзинами вернётся, в саду у ней всё всегда уродится, а ещё говаривали, что научила её лесная Хозяйка язык зверей и птиц понимать, и в лесу она никогда не боялась, далеко уходила одна, зверьё её не трогало, и травы всякие знала лечебные, а откуда? Никто ведь её не учил из наших.

Значит не привиделось ей тогда, в лесу-то. И вправду гостила она у лесной Хозяйки. Я сама ещё помню эту Анютку, для меня-то уж она, конечно, была бабой Нюрой, ей тогда под восемьдесят может было или больше, а я девчонкой была. Удивительной доброты была человек, рукой погладит по голове бывало, если по улице мимо нас, ребятишек, идёт, а ладонь у неё тёплая и лесом пахнет – травами, елью, ягодами лесными. Отойдёт, а у нас будто силы прибавится и на душе до того хорошо становится, радостно!

А потом пропала она, да тоже чуднО всё. Ушла в лес и не вернулась. А ведь зверьё её не трогало. И заблудиться она не могла, всю жизнь, почитай, в том лесу провела, весь он исхожен был ею. Люди искали её, да нашли лишь медальончик её, тот самый, на ветке берёзовой был привязан. Там его и оставили. А Анютку не нашли.

Старики сказывали, что будто видели потом Анютку издалека в лесу. И была она молодой, коса до земли, а в косе лента алая. Мелькнула меж деревьев, улыбнулась, и пропала будто и не было.

Лесная барыня

Катя забежала в избу радостная:

– Бабуль, дедуль, а к нам на двор сова прилетела!

– Хоть бы валенки сняла, ишь сколь снегу нанесла, – проворчал дед Семён.

– Ой, деда! – воскликнула Катя, – А ты стихами заговорил!

– Да ладно тебе, дед! – заступилась за внучку баба Уля, – Снег не грязь, растает. Айда-ка лучше сову поглядим, давно ведь не наведывалась ушастая.

Баба Уля накинула телогрейку, дед кряхтя поднялся и тоже вышел вместе со всеми на крыльцо.

Стоял чудесный зимний день, новый год радостно и смело вступал в свои права январским морозцем, скрипучим под валенком снегом, ярким солнцем, отражающимся в тысячах льдинок, отчего весь двор сиял словно сказочное королевство и на душе было тоже ярко, радостно и чудесно.

– Смотрите, смотрите туда, – зашептала Катя, указывая на хлев.

Прямо на коньке крыши сидела большая и важная сова. И как только она очутилась тут посреди белого дня, непонятно? Сова была рябая, желтоглазая и круглолицая, а на голове её торчали смешные ушки из перьев. Птица жмурилась от яркого дневного света и переминалась с лапки на лапку.

Баба Уля улыбнулась:

– Чего ж ты, родимая, днём-то летаешь? Спать бы тебе надо, отдыхать. Давненько ты к нам не залетала. Чай с Новым годом прилетела поздравить.

Сова глядела на бабу Улю, внимательно слушая её.

– Бабуль, а вы что же, знакомы с ней? – удивилась Катя.

– А то, – ответила баба Уля, – Уж не первый год она к нам повадилась летать. Поначалу-то мы удивлялись с дедом, ведь дикая птица, а ровно кошка ластится. А после попривыкли. Даже ждать стали, гадать, когда в следующий раз прилетит наша лесная барыня.

– А почему барыня?

– А так раньше их звали, – сказал дед, – С уважением, значится, с почтением. Угости гостью, хозяйка.

Баба Уля ушла в избу и вынесла сове угощенье – кусочек мяса.

– Пойдёмте в дом, – сказал дед, – Озяб я уже, да и гостья пусть полакомится.

Баба Уля разлила по чашкам чай из трав и достала мёд и варенье. Горячий напиток согрел всех и настроение стало ещё лучше.

– Вот иные бают, мол, коли сова прилетит, это не к добру, то к пожару, а то и к смерти, – начал разговор разомлевший от тепла дед, – А я считаю, враньё это всё. Божья птица она, добрая. Сколь пользы от неё, мышей вон ловит. А ведь у нас в деревне случай был, когда сова не к смерти вовсе, а к новой жизни прилетала!

– Расскажи, деда, – обрадовалась Катюшка новой истории и забралась на стул с ногами, устроившись поудобнее, чтобы слушать очередной рассказ.

– Дело было так. Жила у нас в деревне семья, дак хотя чего жила? Она и сейчас живёт, точнее потомки её. Знаешь поди деда Ефима?

– У которого сливы вкусные растут? – наморщила лоб Катя.

– Он самый, – усмехнулся дед, – Так вот этого самого деда Ефима сова и принесла.

– Это как? Как аист?

– Кого аист, а кого и сова приносит, – хмыкнул дед, – А случилось вот что. Родители деда Ефима, Авдотья да Степан, бездетные были. Только поженились они, как война началась. Степан с войны вернулся застуженный, не получилось у их дитя. Авдотья сильно печалилась о том. И вот в один летний вечер, уж смеркалось, сидели они в избе, да услышали как на дворе стучит чего-то.

– Иди-ко, глянь, – сказал Степан Авдотье, – Никак пришёл кто.

Вышла Авдотья на крыльцо и видит сидит на нижней ступени сова, большая, рябая, глаза жёлтые сверкают. Испугалась Авдотья, дверь захлопнула и домой. Говорит мужу, мол, сова там прилетела, ой, не к добру это, знать помрёт кто-то из нас с тобой. Но Степан войну прошёл и в бабьи приметы не верил, махнул рукой на жену:

– Чего выдумываешь? Собирай на стол, ужинать станем.

Да тут снова слышат стук, уже настойчивее стучат. Снова вышла Авдотья, снова сова сидит на ступени и стучит клювом по доске – тук да тук, а сама глазом косит на Авдотью и ведь не улетает, не боится даже. Авдотья её шуганула, лети, говорит, отсюда. А та отлетела чуть подальше, а сама снова сидит и глядит, глазами луп да луп. Да что ты станешь делать?

– Да и пёс с тобой, сиди, коли хочешь, – плюнула Авдотья.

Вернулась Авдотья в дом, на стол собрала, сели ужинать, уже в дверь стучат! Да так настойчиво, прямо как человек бухает!

Тут уже Степан не выдержал:

– Пойду, – говорит, – Сам её прогоню.

Ушёл, нет его. Пять минут нет, десять. Заволновалась Авдотья, вышла вслед за мужем и видит такую картину. Степан сову шугает, а она чуть отлетит, круг сделает и снова возвращается, да ещё ухает при этом, ровно как сказать что-то желает. Повернулся Степан к жене и говорит:

– Может я и дурак, контузило меня, конечно, знатно на войне, да только могу поспорить, что эта ушастая за собой зовёт. Пойду-ка я и проверю.

– Ты что? – перепугалась Авдотья, – А вдруг это смерть за тобой пришла? Не пущу!

– Ещё чего, – рассердился Степан, – Болтаешь ерунду. Уж ежели пуля меня не взяла, так сова и подавно не съест. Иди в избу.

– Ну уж нет, – говорит Авдотья, – Я уж тогда тоже пойду.

Ну и пошли они со двора. Они идут, а сова впереди летит. Чуть отлетит, сядет на дерево, ждёт, и всё ухает, да на разные лады, будто говорит что-то.

– Охо-хо! Уху-ху!

Так до леса они дошли, там ведь две улицы всего от них до леса, недалёко. А вдоль леса дорога шла просёлочная, та же, что и сейчас, только тогда похуже была, конечно. По дороге этой в город можно было добраться и в другие деревни, значит. И тут сова как спикирует куда-то в траву и оттуда «Угу» да «Угу» бубнит.

– Чего это она, а? – шепчет Авдотья, страшно ей до жути, будто снова война началась.

– Не знаю, – отвечает тихо Степан, – Пойду, гляну.

Пошёл он в те кусты придорожные, наклонился, притих, да как закричит:

– Мать, беги скорей сюда!

Подбегает Авдотья, а там в траве свёрток лежит, а из свёрточка личико махонькое – батюшки мои! Дитё!

Оглянулись туда-сюда – нет никого вокруг. Покричали, позвали – тишина. Подняла Авдотья свёрточек, к груди прижала, закряхтел он жалобно, и слёзы у ей так и потекли.

– Стёпушка, – шепчет, – Да как же ж так можно-то? Родное-то дитя… Да неужто выбросили?

– Этого не знаю, – отвечает Степан, – А ты, мать, не о том думаешь, домой надо бежать, дитё-то замёрзло поди, кто знает сколь оно тут лежит уже.

Вечер-то хоть и летний был, а уже ближе к осени дело было, по ночам прохладно.

Побежали они домой. Пришли в избу, развернули свёрточек, а там мальчонка, пуповина даже на месте, видать только родился. Пока охали да ахали, да воду грели, да к тётке Липе, повитухе местной, бегали за советами, уж и утро настало и ночь прошла.

Наутро пошёл Степан к председателю, сообщил обо всём. Искали мать да так и не нашли. Кто знает, может это из городу подкинули, где теперь найти, время послевоенное, голодное, кто-то грех взял на душу – выбросил дитё родное. Органы власти велели в дом малютки передавать мальчонку.

– Не отдам! – отрезала Авдотья, – Мой он!

Ну что же, так ещё лучше, оформили всё по закону и стал найдёныш Ефимом Степановичем. Счастье в дом пришло. Авдотья расцвела. Да и Степан ожил, воспрянул. Некогда теперь болеть да хандрить – сына надо поднимать!

– А что это ты меня тогда «мать» позвал? – спросила как-то Авдотья у мужа, – Когда мы Фимушку-то нашли.

– Да видать сердцем сказал, – отвечал Степан.

Но на этом история не закончилась. Сова та, что ты думаешь, ведь начала к ним летать, будто за дитём доглядывала, всё ли в порядке?

– Ты смотри, – смеялась Авдотья, – Снова нянюшка наша прилетела, сидит на дворе.

До того Степан с Авдотьей к ней привыкли и полюбили, что как родная она им стала, они её «крёстной» стали кликать.

– И ведь как она сообразила к людям за помощью лететь? – дивилась Авдотья, – Да ещё к нам постучала. Совпаденье ли иль знала она про нашу беду…

– Сова – птица мудрая, – отвечал Степан.

Время шло. Год пролетел. Лето снова наступило. Авдотья в огороде возилась, а Фимушка на траве сидел, играл. Ворота-то во двор распахнуты были, и забежала на двор собака чья-то, лохматая, чёрная, да кинулась с ходу к ребёнку. Бросилась на малого, за рубашонку схватила, и давай драть, из стороны в сторону мотать.

Авдотья всё бросила, кинулась скорее к сыну, и видит – вдруг, откуда ни возьмись, сверху упало на собаку что-то, большое, рябое. Глядит Авдотья – да ведь это их сова! А та крыльями пса бьёт, клювом острым клюёт, шерсть и перья клочьями летят. Схватила тут тоже Авдотья вилы, замахнулась на пса, ударила черенком по боку, тот завизжал, да бежать. А сова на межу села, дрожит, словно отдышаться не может, урчит что-то на своём языке.

Авдотья сына к груди прижала, осмотрела всего – цел ли? Сама ревёт. Не подоспей сова, разорвал бы пёс мальчонку. Поклонилась Авдотья сове, и говорит:

– Спасибо тебе, матушка-сова, Господь тебя к нам привёл! За всё тебе спасибо!

А сова словно понимает, угукает в ответ, головой вертит.

Так она к ним и летала, пока Ефимке семь годов не исполнилось. А опосля исчезла.

– А почему, деда, так? – подала голос Катя, до того зачарованно слушавшая рассказ деда.

– Кто знает, – ответил дед, – Только больше не видели они её.

– А я так думаю, – сказала задумчиво баба Уля, – Ведь до семи лет ребёнок по-церковному как зовётся? Правильно – младенец. Он и на исповедь не ходит, безгрешен потому что. А после-то, как семь лет исполнится – всё. Считай, во взрослую жизнь вступил. Уже отрок. Вот сова-то та может и была ему как за Ангела-Хранителя? Может это Ангел его и был в образе совы?

– Всё может быть, – ответил дед Семён, – Теперь уже давно нет ни Авдотьи ни Степана, Царствие им Небесное. А память человеческая жива. Многое она помнит, да детям и внукам пересказывает. Так то.

Валька-вековуха

Лёнька с Маринкой были женихом и невестой. Деревенская ребятня вечно дразнила их, когда те гуляли вечером по деревне, лишь завидев их вдалеке, озорники тут же кричали:

– Тили-тили-тесто, жених и невеста!

Маринка краснела и злилась, а Лёнька смеялся. Осенью назначена у них была свадьба.

В тот вечер собрались деревенские старухи, как обычно, на вечерние посиделки возле дома Егоровны. Баба Уля тоже вышла отдохнуть да побаять, ну и Катя, конечно, тут же рядом крутится, куда баба Уля без своего хвостика. Пристроится Катя где-нибудь неподалёку в травке, усядется, играет с куклой своей, с травинками, с цветами, то карандаши с собой возьмёт и рисует, а сама разговоры взрослые слушает. Со старшими ей куда больше нравилось, чем с ровесниками, много всякого интересного они знают, чего только не расскажут, не поведают.

Вот и сегодня, завели старухи разговор про будущую свадьбу Маринки да Лёньки. Ну а как же? Тут ведь и Маринкина бабка и Лёнькина пришли, общую тему нашли. Всё пересказали – и почём платье свадебное заказали, и сколь гостей на свадьбу позвали, и на какой машине молодые в город расписываться поедут. И так потихоньку-помаленьку перешли старухи с молодёжи на свои воспоминания, кто как замуж выходил, да как раньше жили. Кто первой про Вальку-вековуху помянул, Катя и не помнит, только услышала она краем уха, что разговор непростой пошёл, о чём-то необычном зашептались старухи на лавке, ну и интересно ей стало, начала прислушиваться. И вот что услышала.

Жила когда-то давно в их деревне девушка, Валентиной её звали. Ходила как и все девушки на гулянья, на женихов ворожила с подружками в Рождество, на вечорки зимними вечерами собирались с молодёжью. И как-то незаметно пролетело время и все подружки её, ровесницы, замуж повыходили. А Вале-то уж двадцать с лишним лет исполнилось к тому времени – для невесты в то время возраст, скажем прямо, неважный, старая уже одним словом.

Уже и свахи стали дом её обходить. И женихи не заглядывались. Надо сказать, был у Вальки изъян небольшой, глаз один косил маленько, вроде бы и не особо заметно, а всё равно не посватался к ней никто. Так и стала Валька – вековухой, старой девой то есть.

Пока живы были родители её, ещё ничего Вальке жилось, а как померли они, так житья и не стало совсем. В деревне одиноких не любят. Молодым девкам Валька теперь не подруга, перестарок. Замужние тоже её за свою не держат, что Валька в делах семейных может понимать? Бывшие подружки и те отвернулись. На улице поздороваются, конечно, да и всё на этом. Затосковала Валька-вековуха.

Был бы у ней брат иль сестра всё бы легче было, к ним бы пристроилась, по хозяйству помогала бы, с детками водилась, так ведь нет у неё ни братьев, ни сестёр. Сама-то Валька была поздним ребёнком у родителей. До неё двое мальчишек были, один ещё в младенчестве помер, тогда это было не редкостью. А второй уже парнем был, с лошади упал и зашибся, дня два прожил, так в себя не приходя и умер. Вот и осталась Валька-вековуха одна. Хоть волком вой.

Сама-то она девка была хорошая, беззлобная вовсе, да только, когда изо дня в день одни люди тебя сторонятся, а другие травят, тут и самого доброго можно до ручки довести. Как на улицу выйдет, мальчишки вслед кричат: «Валька-коса непетые волоса!», да и коса-то ведь у них в дразнилке была вовсе не та, что причёска, а от слова «косая», вдвойне обидно…

И вот так мало-помалу стала Валька деревенских сторониться, нелюдимой стала, всё больше начала в лес уходить, там ей спокойнее, вольготнее, сядет под деревом, обнимет ствол да наплачется, на судьбу свою горькую нажалуется, долго плачет, пока уж и сил вовсе не останется. А потом лежит долго на траве, на сырых корнях, в небо глядит, да о доле своей горькой думает. Ну а местные опять всё на свой лад переиначили, раз в лесу пропадает да людей чурается – ведьма значит! Колдует поди по ночам-то в своей избе.

Нашлись тут кумушки, которые «видели» как у Вальки-вековухи из печной трубы огненный столб вылетал, не иначе, как змей к ней стал летать, во как! А бабка Фрося видала, как по огороду у Вальки бесы скакали, не иначе Вальке снадобья какие приносят по ночам. На вопросы о том, как сама бабка Фрося, которая и днём-то еле видит, разглядела в потёмках да ещё вдалеке скачущих чертей, бабка умалчивала. Какая беда ни случится в деревне – захворает ли кто, скотина ли у кого падёт, во всём Валька-вековуха виновата.

В общем, молва пошла по деревне дурная. Чего только люди злыми языками не болтали про Вальку-вековуху. И откуда в людях столько злобы-то берётся? Особливо в тех, кто вчера ещё в друзьях ходил у тебя. Одному Богу известно. А Богу Валька-вековуха верила, крепко верила. Остались от маменьки ещё в углу избы образа, от времени тёмные, перед которыми молилась Валька по ночам порою до самого рассвета. В молитве успокоение находила, радость, надежду.

А народ меж тем забрехал, что Валька-вековуха от чёрта понесла. Живот, мол, у ей растёт. Пока беды на всю деревню не накликала, надо её прогнать отсюда. Одни Вальку робко защищали, да их меньшинство было, другие же уверяли, что ведьма она.

И вот вечером окружили деревенские Валькину избу и подожгли. Выскочила Валька на крыльцо, босая, в рубахе одной, коса распущена, волосы русые по плечам раскинулись. Мужики даже притихли, вздрогнули от красоты её величественной, оказывается Валька-то вон какая… А бабы, как увидели, что мужья их рты пооткрывали, в дело включились, орут, мол, это она их околдовала своими чарами, бей её, бей, бабоньки!

Да и набросились на Вальку. Крепко они её побили, до крови, рубаху изодрали, волосы потрепали. А потом за деревню вывели, да и сказали:

– Иди на все четыре стороны и в деревню больше не смей возвращаться!

Долго ещё белела в темноте разодранная рубаха, уходящей, пошатываясь Вальки.

Не стало в деревне Вальки-вековухи. Думали деревенские, заживут теперь на радость. Без ведьмы-то. Да только месяца не прошло, как в сильную грозу ударила молния в две избы, вспыхнули они, что свеча, а с них и на другие огонь перекинулся. Много семей тогда погорело.

– Это кара Божья нас настигла, – сказал тогда старый дед Захар, – За то, что Вальку-вековуху мы ни за что обидели.

Задумались люди, когда сами горя-то хлебнули. Да где теперь искать её? Её и в живых-то чай уж нет теперь.

Прошло лет десять после того. Однажды весной, когда всё кругом цвело, на дороге показалась телега, а в ней три монахини. Подъехали они к деревенскому погосту, пошли к могилкам, остановились у одной, перекрестились на все четыре стороны, иконку достали, у креста поставили, да принялись молитвы читать. Деревенские на улицу высыпали, друг друга спрашивают, мол, что за монашки, откуда взялись, что делают в наших краях. Никто не знает. Решили к погосту пойти да понаблюдать, авось что-то и узнается.

Пришли и замерли, словно впервые глаза вдруг открыли – раскинулось под небом царство усопших, всё в зелени, травы шелестят тихим шёпотом, переговариваются, берёзки белоствольные ветви, словно руки к земле тянут, обнимая кресты деревянные, что в небо голубое устремились, ветерок ласковый чуть колышет чёрные ризы монахинь, а они молитвы поют и течёт-течёт над погостом их молитва, голоса их высокие, словно ангельские, душу пробирают, и плывёт молитва дальше – над рекой широкой, что под обрывом внизу раскинулась, над деревней многострадальной, над людьми притихшими, над всем миром Божиим.

У многих слёзы по щекам текли. Вспомнилось им что-то родное, далёкое, светлое. А как закончили монахини, да оглянулись, так и упали деревенские в страхе на колени. Батюшки! Да неужто это Валька? В длинном монашеском одеянии стояла перед ними Валька-вековуха и глядела на них ласково, а на ресницах её дрожали слёзы.

– Ну здравствуйте, родимые, – сказала она людям, – Упросила я нашу игуменью отпустить меня на Радоницу домой, на могилку родительскую, память их почтить. Да вот двоих сестёр со мною отправила, чтобы чего плохого не случилось.

Вспомнили люди про то, то они сотворили, и глаза свои опустили вниз.

– Прости ты нас, Валентина, прости нас, если сможешь, не по-добру мы с тобой поступили тогда.

– Давно уж простила я вас, и за всех молюсь, за всю деревню нашу родную, – тихо ответила Валька, – Да только не Валентина я теперь, а матушка Серафима. Девять лет уже как постриг приняла. Поначалу послушницей была, ну а после уж игуменья благословила в монахини идти. И за это я вам должна спасибо сказать, вы меня к Богу привели, родные. Ну нам пора в обратный путь. Теперь уж чай не увидимся с вами больше. Оставайтесь с Богом!

Матушка Серафима перекрестила людей широким жестом и пошла, прихрамывая на одну ногу, села в телегу, где уже ждали её две других монахини, лошадь тронулась с места и пошла по дороге, всё прибавляя шаг. Вскоре она стала лишь точкой на горизонте. А народ всё стоял и смотрел ей вслед…

Как богинка приходила

За окном мело так, что не было видно даже калитку. Пёс Акбай, по такому случаю, запущенный дедом в избу, спал у порога, зарывшись носом в свой кудлатый бок. Баба Уля подложила поленьев в печь и уселась за вязание, устроившись поудобнее на стуле. Дед чинил прохудившийся валенок, сидя на низенькой скамеечке у самой печи.

– Вон чего метёт-то гляди-ко, как к ночи разыгралось – завела разговор баба Уля, – В такую-то погоду всякая нечисть по свету бродит.

– Какая нечисть? – спросила Катя.

– Да какая, – ответила баба Уля, – Всякая, разная. Мало ли её, иные круглый год человеку гадят, другие только зимой али летом.

– Разве и такие есть?

– А как же, вот богинки, к примеру, они зимой под воду уходят, на самое дно озёр да рек, а по весне, как лёд сойдёт сразу и появляются, да тогда и до самой осени надо их остерегаться.

– Никогда такого слова не слышала, – удивилась Катя, – Бабуля, расскажи!

– Ну что сказать, – начала рассказ баба Уля, – Есть водяные, русалки, кикиморы, а есть вот богинки. Живут они по озёрам, рекам, могут и в деревню придти в поисках младенца. Бывает, в оврагах их можно встретить, в болотистых местах или на берегу реки, бельё они там полощут, да волосы моют. Если доведётся увидеть их, главное в глаза им не смотреть, иначе всё, считай пропал. Они одурманивают, ум заволакивают. А потом с собой утащут. Беременных они эдак-то заманивают, могут и посулы всякие обещать, и льстить, и запугивать, а если поддашься, то всё, считай пропала, затаскают за волосы по лугам да полям до смерти, а потом ребёночка вынут и уволокут к себе.

– А какие они, ба?

– Да на женщину похожи, безобразную только лицом, живот у них вздутый, а груди висят до пупка, волосы длинные, растрёпанные, а ноги собачьи, либо как лапы у гуся, наподобие того. На руках у них всего по три пальца, и те длинные и тонкие, с когтями. Эти богинки на младенцев охотятся, на девочек особливо. Если утащут, то сделается девочка такой же страшилищей, как они. А мальчики им не нужны.

– Ишь, дискриминация какая, – пробурчал дед Семён, втыкая шило в валенок.

– А ты не шути, – накинулась на него баба Уля, – Вон мне мать моя сказывала, как однажды они чуть было у Васильевых дитя не уволокли. Хорошо, что вовремя бабушка их проснулась.

– Это у Маруси что ли?

– Маруси тогда и на свете не было. Дело это приключилось с её бабкой, Таисьей.

– Ба, расскажи, – попросила Катя. Бабушку Марусю, жившую через две улицы, она знала, и часто играла с их внучкой, приезжая к бабе с дедом на каникулы в деревню Добринку.

– Дело было так, – поправив очки и добавив спицу в пятку носка, ответила баба Уля, – Тогда покос начался как раз. А у Таисьи роды случились на то время, это значит она Валентину родила, мать Марусину, ну и оставалась она дома, прибрать да сварить, скотину накормить, пока все на лугах. Да бабка старая с ней дома была на подхвате.

Ну день прошёл в хлопотах, то да сё, вернулись с покоса домашние – свекровь со свёкром, да муж. Поели и спать. Утром рано вставать и снова в луга. Все уснули, одна Таисья сидит, зыбку качает, ну и сморило её, тоже за день-то умаялась знатно, с дитём да хозяйством. Прикорнула она на лавке, рядом с зыбкой, да видимо крепко уснула сразу. А окно одно приоткрыто было. Жара, ведь, лето. И вот видать, через то самое-то окно и пробралась в избу богинка. Прокралась к люльке и схватила дитё.

– Бабуля, а откуда она знала, что в этой избе младенец есть? – спросила Катя.

– Да кто знает, они видишь ли, могут ещё обернуться собакой, эти богинки. Днём прибегают в деревню, рыщут, высматривают, где да что, а ночью и приходят за дитём.

Баба Уля замолчала, пыхтя и вывязывая какой-то особо сложный момент на пятке.

– Ну чо там дальше-то было? – подал голос дед, – Доканчивай, коль начала.

– Девчонка тихо спала, не заплакала даже, когда её чудище из люльки достало, – продолжила баба Уля, – а может они и младенцев тоже умеют одурманивать, кто знает? И пошла она к окну, значит, с дитём на руках. А тут бабушка старая проснулась от чего-то и увидела богинку. Закричала она, все поднялись, переполох начался. А та – шмыг – и в окно.

Муж Таисьин во двор выбежал, а богинка уж меж деревьями мелькает в саду, быстро они бегают. Одно слово – нечисть. Но всё ж таки сумел он её догнать, та как почуяла, что человек нагоняет её, так ребёнка и бросила, как только отец поймать успел, вот чудо. Не ушиблась даже девчонка. Только проснулась в тот момент да заверещала. Ну тут уже Таисья подлетела, успокоила ребёнка. После того, сроду они с открытым окном не ночевали, а Таисья спать всё боялась, пока зима не наступила. Зимой-то, сказывала уже я, на дно уходят богинки. А там и девчонка подросла уже. Потихоньку забылось дело.

– Чай и нам пора на боковую, – сказал дед.

– Пора, – ответила баба Уля, позёвывая, – Пойду дверь запру да и ляжем. Как метёт, однако нынче…

Страшное гадание

– Святки испокон веку было время особое, – начала разговор баба Уля, – Мы раньше, когда в девках ещё были, ворожили на святках всегда.

Внучка Катя, приехавшая к бабуле с дедом на зимние каникулы, сидела на диване у печки и чесала за ухом кота Ваську, разомлевшего на её коленях.

– А на что ворожили, бабуль?

– Известное дело на что, на женихов, да на судьбу, – ответила баба Уля.

– Ой, как интересно, а расскажи, бабуль?

– Весело раньше было, – улыбнулась своим воспоминаниям баба Уля, – Запрягали тройку с бубенцами бывало, да катались по селу, в поле выезжали, кони резво несут, ветер в лицо, снег летит, дух захватывает!

Ряженые ходили по деревне, кто во что горазд рядились – кто тулуп вывернет, кто рога бычьи на шапку подвяжет, парни в девок наряжались, лица сажей мазали, платки подвязывали. Как стемнеет у кого-нибудь в избе на вечорки собирались, гуляли. Там и молодёжь и взрослые, матери-то своим сыновьям невест высматривали как раз на тех вечорках. Ну и ещё собирались, конечно, девки ворожить.

– А как ворожили?

– Да по всякому. Больше того баловались, конечно. Домового спрашивали вот, к примеру, наливали молока в блюдце, ставили у порога, да звали: «Домовой, хозяин мой, приди под порог попить молочка, поесть воска», а после восковую свечу растопишь, да в молоко то и выльешь. А там уж смотришь на что похоже получилось. Цветок иль дом – быть добру, крест иль зверь страшный – к худу.

Ещё вот валенок бросали через левое плечо, куда носком ляжет – с той стороны и жених будет. Ой, однажды такая умора вышла с этим валенком!

Бабушка задорно засмеялась, а Катя, подогреваемая любопытством, нетерпеливо качала ногой в ожидании продолжения.

– В один год ворожили мы с подружками вот так-то, вышли во двор, мороз стоит, тишина кругом, снег скрипит под ногами, звёзды в небе огромные такие, что кажется руку протяни и достанешь, месяц повис над избой, яркий, молодой.

Ну вот Надюшка-то первая валенок сняла с ноги, встала к воротам спиной, размахнулась, да и бросила через левое плечо, хорошо так бросила. Просвистел валенок в воздухе и тут кто-то как заорёт по ту сторону ворот. Мы тоже давай визжать, выглядывать боимся, а ну как нечисть там?

После осмелели малость, приоткрыли ворота, а там – дед Иван, далеко уж отошёл, а валенок Надюшкин у него под подмышкой торчит. Побежали мы вдогонку, давай упрашивать, чтобы валенок вернул, а он осердился, не отдаёт, иду, говорит, по улице и тут по голове мне ка-а-ак прилетит что-то, напугали меня до смерти, не отдам вот теперь, озорницы! Долго уговаривали, ну отдал опосля. А мы потом всё над Надюшкой смеялись, мол, жених у тебя дед Иван будет.

Ещё на перекрёсток ходили ворожить, кто посмелее. Нужно было выйти одной на пересечение трёх дорог, встать да вокруг себя круг начертить для защиты, а после голову к земле приклонить, да слушать, коли смех услышишь иль колокольчик будто звенит – к добру, а если ругань иль проклятия – быть беде.

Которая боялась на перекрёсток идти, та вот как ворожила – взять надо нож и выйти в полночь во двор. Но так, чтобы рядом никого не было. Тем ножом снег надо резать да приговаривать: «Черт, черт, не молчи, черт, черт, подскажи, какой мне муж попадется, смеяться или плакать придется?»

А после молчать да прислушиваться следует. Коли тишина – не выйдешь замуж в этом году, коли собаки залают – так выйдешь. И то ещё можно подметить каков муж будет. Ежели хрипло да злобно лают собаки, так и муж попадётся злой и старый. А если звонко лают да заливисто – муж молодой будет, весёлый. По полену вот ещё гадали, под окно ходили слушать, прохожих окликали. В чулан ходили ночью, в скважину подглядывали, чтобы суженого увидеть.

– И сбывалось, бабуль? – спросила Катя.

– По-всякому бывало, ежели всерьёз ворожили, то сбывалось. Святки ведь такое время, когда дверь между тем и нашим миром открыта, души, что в аду томятся, в это время по земле гуляют, да и нежить всякая вместе с ними, от них всё можно узнать, коль не боишься. Только мало кто по настоящему-то ворожить решался.

– А как это – по настоящему?

Бабушка задумалась.

– Правильно-то оно будет по одиночке. Когда все вместе собираются, то и предсказание вроде как одно на всех. Когда серьёзно гадали – с зеркалами, свечами, то в баню уходили, в избе так не ворожили, и просили бабушку чью-нибудь с нами посидеть, так-то оно уже не так боязно. Зеркала они как ворота между мирами, с ними осторожнее надо быть.

Но были и те, кто решался в одиночку по-страшному ворожить. Была у нас девушка одна, по имени Маруся, вот она на такое решилась. Уж и не знаю, от кого она такое гаданье услыхала, только дело было так.

Рассказал ей кто-то, что самый верный способ судьбу свою узнать – это пойти ночью на погост, встать у того креста, что в одиночку стоит, поодаль от остальных и положить тому покойнику, что под тем крестом лежит угощение. Гостинец следовало из дома взять, это уж на своё усмотренье – пироги, пшено ли, конфет может, иль ещё что.

Как положишь, поклонись, да заговор читай, слова она нам и не говорила, а мы и не спрашивали, думали Маруся всё это выдумала, чтобы нас попугать, ведь такого гадания и не слыхивали мы никогда. Если б знали, дурёхи, что она не шутила, может и беды бы не было. Да не поверили ведь мы ей. А после-то уж, когда всё случилось, и сказать побоялись.

В общем, прочитать надо было заговор, а после ждать. И вот, как полночь пробьёт, из могилы той душа усопшего и появится, да с тобой вокруг кладбища пойдёт. И можешь ты её спрашивать о чём угодно, хоть о женихах, хоть о судьбе, хоть о себе, хоть о ком. Всё расскажет она, всё поведает.

Только помнить надобно – у тебя есть три круга, за это время всё можно спросить, ничего тебе покойник не сделает, но ежели зазеваешься, со счётом ошибёшься или забудешься, да на четвёртый круг пойдёшь – смерть твоя тут и наступит. Утащит тебя усопший на тот свет за собою.

– Неужели Маруся решилась на такое? – затаив дыхание спросила Катюшка у бабы Ули.

– Решилась, – вздохнула баба Уля, – Накануне вечером сказала она нам, что мол, пойдёт она нынче на погост ворожить. Завтра всё расскажет нам, а вы, мол, и дальше своей ерундой занимайтесь – петуха да курицу спрашивайте про суженых.

– Как же она не побоялась только?

– Бесстрашная она была, Маруся эта, боевая, – ответила баба Уля, – В общем сделала она что загадала.

А утром проснулась я оттого, что за окнами голосил кто-то. Вскочила я, оделась наскоро, выбежала к воротам. А там мать Марусину бабы наши под руки ведут, а она кричит, убивается.

Маруся, говорят, пропала, к утру только нашли её на кладбище за деревней, на самой последней могиле ничком лежала и вся чёрная была Маруся.

– Бабуль, а может испугалась она просто, ночью да одна? Привиделось что-нибудь.

– Может и привиделось, да только могила на которой Маруся лежала вся была разворошена, будто свежая, крест набок свёрнут, земля комьями поверх снега разбросана, а могиле той лет пятьдесят было, не меньше.

Но самое главное то вот что, ночь та была ясная, без метелей, так что следы на снегу чётко было видать. Так вот, до кладбища-то одни Марусины следы по сугробам шли, а вот после уже двое их стало. Кто-то шёл рядом с Марусей вокруг погоста. А кто, эту тайну она с собой унесла.

Оборотень

Дед Семён сидел в тени большой липы, что росла у дома, и налаживал топорище, старое стало совсем негодным, поистёрлось и топор слетал с него. Катя присела рядышком, в кружевной тени дерева было прохладно и свежо, на дворе стояла полуденная жара, улица дрожала в зыбком мареве, это от земли поднимался жар.

– Ух и печёт сегодня, – заговорил дед, – Чего там по телевизору-то передавали? Дождя не обещают ли?

– Не обещают пока, – ответила Катя.

– Сходили бы с баушкой на речку, ты бы искупалась, – продолжил дед, – Всё полегче.

– Бабуля сказала после обеда пойдём. Деда, – оживилась Катя, – А может и ты с нами?

– Нет, – протянул дед, – Я лучше на веранде маленько прилягу, на часик. А после до леса прогуляюсь, земляники соберу малость, вечером с молоком поедим.

Ягоды и грибы дед собирать любил, отдыхал душой, как он сам выражался. Когда устанет иль приболеет, то старался в лес сходить «хоть недалЁко», лес его лечил и успокаивал, сил придавал.

– А сказывал ли я тебе, как в нашем лесу оборотень водился? – вдруг спросил дед.

– Нет, – оживилась Катя, – Это сказка что ли?

– Да уж какие сказки, – ответил дед Семён, – Так и было оно. Раньше таких людей много было, которые умели. Но они об том на каждом углу не кричали, понятное дело. А люди всё равно подмечали.

Мать моя ещё сказывала, как жила в деревне нашей женщина, которая умела свиньей оборачиваться, и в таком виде сильно она людям вредила, на полях ночью колосья подрывала, хлеба уничтожала, на людей нападала, оно ведь кажется, что свинья безобидное животное и худого ничего человеку не сделает, однако ж силища у ей огромная да и зубы крепкие, она и камни грызёт, а тут видишь ещё и не обычная свинья, а оборотная. Но я тебе не про неё хотел рассказать. А вот про что.

Давно это было. Ещё при моей бабке. Поселился в нашем лесу человек, откуда пришёл, никто не знал, почему в деревню, к людям, не пришёл тоже не понимали, думали может беглый какой каторжник скрывается, мало ли. Побаивались его. А обнаружили его бабы наши, они в лес пошли по ягоды, забрели в какую-то глухомань, и когда совсем было заплутали, набрели на землянку.

Подошли они ближе, заглянули – темно внутри, не видно ничего. Стали они звать потихоньку, мол, есть ли кто тут живой? Заворчало что-то в землянке по-звериному, заворочалось, пахнуло оттуда сыростью и залежалым духом, бабы замерли от страха, думали, что медведь там залёг.

А из землянки меж тем вышел мужик, даже и не скажешь сколько лет ему – брови густые, на самые глаза надвинуты, борода чёрная с проседью, лицо смуглое, морщинистое, сам ростом невысок, но видно, что крепок. Зыркнул на них недобро и спрашивает:

– Заблудились?

Бабы наши закивали молча. Сами разглядывают незнакомца – одет он во всё тёмное, а лаптей на ногах нет, босой, всё вроде ладно, только руки какие-то нечеловечьи – огромные, волосатые, и не ногти на них, а когти звериные. Жуть взяла баб-то в тот момент, да что делать, бежать поздно, да и куда бежать, дороги всё равно не знают.

– Выведу я вас, только с уговором – дорогу сюда чтобы забыли и больше тут не появлялись.

Бабы снова кивают, мол, на всё согласны, только бы выбраться.

Пошёл мужик вперёд, бабы за ним. Идут тихонько, сами думают, как бы ещё дальше в глушь не завёл, кто знает, что у него на уме. И вот одна из них, что постарше была, потихоньку начала себе под нос молитвы шептать, и не слышно вовсе, губы только шевелятся. А мужик тот как подскочит к ней, схватил её за руку, глаза горят недобро и прорычал:

– Если не замолчишь, никогда отсюда не выйдете!

Замолчала она, дрожат бабы, слово молвить боятся. Идут следом за мужиком. Но не обманул он их, вывел на Русь Святую, всё же. Махнул лапой своей, мол, вон она деревня, видите? Идите.

Прошли те вперёд сколько-то, оглянулись, а позади, промеж деревьев-то волк стоит! Невысокий вроде, но крепкий, жилистый. Бросились бабы с пригорка вниз, к деревне, а за спиной вой раздался протяжный.

– Откуда же он взялся, деда?

– Кто его знает? Может уродился таким, такие рождаются с зубами и в зеркале отражаются как зверь, а не человек. Может проклятье на его наложено было, а может сам был колдуном и умел.

С тех пор бабы наши вообще перестали в лес ходить, боялись шибко. Ягоды на поле собирали, что за деревней сразу. Ну а мужикам деваться некуда, им дрова надо заготавливать на зиму, охотиться опять же. Да и мало ли чего там бабам показаться могло. Тем более больше никто того мужика не встречал.

А после стал кто-то по ночам коров резать прямо в хлеву. То у одних поутру корову найдут растерзанной, то у других. И что самое интересное – собаки не лаяли по ночам, не слыхать было, а ведь если бы волка почуяли должны были рычать, а тут ни звука.

Мужики решили в лес идти, всё одно – на волка грешат. А бабы, те сразу того мужика вспомнили.

– Не иначе как оборотень он, – твердят, – Он это по ночам шастает.

И вот значит ушли мужики охотиться на волка. Долго их не было. А когда вернулись, то рассказали, что нашли логово оборотня, да его самого упустили, увидели они мужика того меж деревьев, да когда пошли к нему, он на землю упал, перекувырнулся через себя и тут же волком оборотился и убежал, так что и не догнать его было, однако же подстрелили они ему заднюю лапу.

После вроде притихло маленько всё в деревне, скотину никто не трогал. Да вдруг мужик пропадает один, поехал в город на телеге, а вечером конь вернулся с пустой телегой, без хозяина. Искать стали. И нашли в лесу одну одёжу от того мужика и больше ничего. Как сквозь землю провалился. Тут деревенских злость взяла, решили мужики во чтобы то ни стало изловить оборотня. Сказали, мол, пока не изловим и домой не вернёмся.

Бабка одна, которая кой-чего понимала тоже, дала им с собой пояс особый, наговорённый, на том поясе узелки были завязаны с молитвой, Этот пояс велела она возле той землянки кругом расстелить на земле, мол, войти в тот круг оборотень сможет, а вот выйти обратно уже не по силам ему.

Сделали мужики всё, как она велела. Устроили засаду у той землянки и на третьи сутки подстрелили зверя. В логово своё он вернулся в волчьем обличье, а как убили его, так на землю упал и человеком оборотился, только лапы не успели, так и остался – до колен как человек, а после – волчьи лапы. Жутко, говорят, это было видеть.

А как всё кончено было, решили мужики ту землянку разворотить, чтобы и следа не осталось, и памяти. Как стали ломать, то нашли платья да ленты, да одёжу мужскую, видно людей он сюда таскал, нечистый. Смрад стоял в той землянке страшный.

После того тихо стало в деревне. Однако народ помнит и по сей день ту историю. Так то.

Двоедушник

– Слыхал я от отца такую историю, – повёл разговор дед Семён однажды долгим осенним вечером, – Как в деревне одной двоедушник жил, и как отец мой с ним повстречался.

– А кто это, деда? – подивилась Катя незнакомому слову.

– А это человек, – ответил дед, – Обычный с виду-то, вот только внутри него, окромя своей души, Богом данной, поселяется ещё одна… Да и как сказать? И не душа это вовсе, конечно, а сущность какая-то. Днём ни за что не догадаешься, коль в таких делах несведущ, а вот ночью, как ляжет спать такой человек, так эта сущность свободу получает, на волю выходит из него, а там уж и творит, что ей вздумается. Но, кто понимал маленько, те могли распознать двоедушника.

– И что же там случилось в той деревне? – спросила снова Катя.

– А вот послушайте, – сказал дед и начал рассказ.

– Когда отец мой молодым был, неженатым ещё, то пошёл он в город, в рабочие наниматься, денег заработать маленько. Ну а как раньше ходили? Лапти обул, подпоясался, да вперёд на своих двух. До города было два дня пешего пути, и вот идёт мой отец, уже смеркаться начинает, а по дороге деревенька стоит, решил он попроситься на ночлег в какую-нибудь избу. Смотрит, на краю деревни как раз небогатая изба стоит, старая, покосившаяся.

– Ну, – думает отец, – Здесь, такой же как я живёт, небогатый человек, такие пустят охотнее.

Постучал, дверь отворила старуха, рассказал ей отец что да как, она и пустила его ночевать. А жила она с младшим своим сыном, он вроде как не в себе был, дурачок с виду. Сидит на лавке, со щепочками играется, а самому годков уже немало, лет может сорок. Возле лавки лучина воткнута, внизу бадья с водой стоит. Посреди избы стол, на столе горшок с картошкой.

– Садись, ужинать станем, – говорит старуха отцу.

Сели, старуха и стала расспрашивать отца про житьё-бытьё, откуда, мол, будешь сам, куда путь держишь? Ну а после, как отец про себя поведал, старуха и про себя речь завела.

– Хозяин мой давно помер, лет двадцать как. Остались мы одни с Гришкой, – кивнула она на мужика, сосредоточенно ковырявшего ложкой картофелину, и не замечавшего ничего кругом, – Гришка у меня младшенькой, старшие живут отдельно, помогают нам чем могут, да ведь и у самих большие семьи. Старший было звал меня к себе, да куда ж я без Гришки? А Гришку они к себе не хотят брать. А разве ж его вина, что он вот таким уродился?

Старуха вздохнула. Отец её спрашивает:

– Да ведь он мирный вроде, тихий?

– Мирный-то мирный, – опустила старуха глаза, – Да бывает находит на него, хулиганить начинает.

– Дерётся что ли?

– Да ты ешь, ешь, – спохватилась вдруг старуха, переводя разговор.

Отец поел и поблагодарил хозяйку за еду. А Гришка всё так же сидел и ковырял свою картофелину, так что непонятно было, чем он и сыт. На вид же мужик не выглядел измождённым, видно было, что питался он хорошо, старуха же была напротив сухонькая да маленькая.

За окном совсем уже стемнело, стали и спать собираться. Гришке мать постелила на лавке, а отцу на сундуке, что в углу избы стоял, сама же на печь забралась.

Гришка, лишь только повалился как куль на лавку, так тут же и уснул. Отец даже подивился, как так можно быстро засыпать? Старуха малость поворочалась на печи и тоже захрапела. А отцу не спалось, на новом месте, известное дело, не в родной избе. А тут ещё ночь выдалась яркая, лунная. Полная луна в окно заглядывает, в избе светло сделалось, как днём.

Ворочается отец с боку на бок, не идёт никак сон. И вдруг видит – Гришка сел на своей лавке. Ну мало ли, может по нужде человеку надо. А Гришка сидит и не встаёт, уставился на отца, а взгляд такой страшный, неживой какой-то. Отцу не по себе стало, сделал он вид, будто спит, а сам сквозь веки тихонько подглядывает.

Гришка пялился, пялился, а после как упадёт резко на лавку, дёрнулся, вытянулся в струну и затих, отец даже испугался – не помер ли он? Смотрит, а из-под лавки кот вдруг выходит – большой, чёрный, глаза жёлтые горят. Сел этот кот напротив отца, посмотрел пристально, будто проверяя, спит ли он, а после тихонько дверь отворил лапой и в сенцы.

Отец обождал немного и за ним. Интересно ему стало, молодой вишь ли был, задор горит. И вот вышел он во двор, видит – кот выходит за калитку. Отец тихонько за ним. Кот, крадучись вдоль забора пошёл, потом улицу перебежал, дальше и дальше, и вот пришли они на край деревни, к одной избе, кот шмыгнул под калиткой и пропал.

Отец поближе подобрался, через забор перелез, и видит – кот в избу заскочил. Отец к окошку подкрался и заглядывает. В избе от луны светло. И видит, посреди избы Гришка стоит как есть! Вот это да, откуда он тут взялся? Смотрит отец, что дальше будет. А там люди, спят и не просыпаются, так крепко спят, что и не слышат, как Гришка по избе ходит. А он подошёл к девке, что на лавке спит, наклонился к её голове и рот раззявил, огромный ртище, смотреть жутко!

– Неужто загрызёт? – думает отец, страх его к месту приковал.

Но нет, не стал Гришка грызть, а видит отец, как изо рта той девки, что на лавке-то спала, будто пар голубенькой пошёл, и прямо в Гришкин рот раззявленный.

Стоял так Гришка долго, а после глаза поднял, да как зыркнет на отца, и захохочет. Отец с перепугу упал на траву, а после поднялся, да бежать! А куда бежать? Деревня незнакомая, до дороги, что в город ведёт, прилично, лес кругом. Как ни крути, а утра надо дожидаться.

Ну спрятался отец на старом дубе, что рос аккурат напротив крайней избы, где старуха со своим сыном живут. Решил тут рассвета дождаться, слава Богу, летние ночи короткие. И вот сидит он и видит, кот чёрный снова по дороге бежит, прыгнул на крыльцо, потом в сенцы юркнул, да и пропал.

Думает отец:

– Как рассветёт, сразу на дорогу пойду, в избу возвращаться не стану.

Тут сунул он руку за пазуху, там иконка была небольшая, мать ему в дорогу с собой дала, благословила ею, а иконки-то и нет. Вспомнил отец, что когда спать ложился, иконку ту под голову положил, хочешь-не хочешь, а придётся в избу вернуться, нельзя материнское благословение оставлять.

И вот рассвело, слез отец с дерева, тихонько вошёл в избу, а старуха уж не спит, у печи хлопочет. А Гришка на лавке сидит, да его не узнать – толстый стал, румяный, улыбается довольно, отца увидел и глядит на него хитро, мол, знаю я, что ты меня видел, да не боюсь тебя.

– Где же ты был? – спрашивает старуха отца.

– Да по нужде выходил, скрутило что-то.

А старуха в ответ:

– Как ночью спалось? Хорошо ли?

– Спасибо, хорошо, – отвечает отец, – Пойду я, спасибо вам, что приютили, хлеб и кров дали. Дай Бог здоровья и мира вашему дому!

– Ну ступай-ступай, – проговорила старуха, – Да смотри, о том, что ночью видел, никому не болтай. Гришенька теперь долго сытый будет. Но когда проголодается, может и к тебе в гости заглянуть, ему дорога нипочём, он ведь не только котом оборотиться может. Да материнское благословение благодари, оно тебя спасло.

Попятился отец из избы, волосы дыбом встали. Вышел он во двор да бежать оттуда скорее. До дороги через лесок долетел как птица, а там мужичок на телеге едет, подобрал он отца, да и дальше на лошадке поехали они вместе.

И вот только спустя много лет поведал он матери своей этот рассказ, она ему и пояснила, что был это двоедушник, и повезло отцу, что живой оттуда ушёл. Всяко могло быть. Во время сна может двоедушник тело покидать в своём обличье или же в животном, да людям вредить.

А когда помрёт он, то родная его душа на небо отправится, а злая сторона упырём станет, коли похоронят двоедушника не как полагается. Там особые вещи знать надо. Так то на свете вот бывает.

Content

Вечорница. Часть 1
Елена Воздвиженская

Подменыш

Тайна второй двери

Жердяй

Врата в ад

Мокряница

Аука

Шишига

Игоша

Зелёные Святки или ночь на Ивана Купалу

Ночные покосы

Ягая Баба

Нехорошее кладбище

Тварь с Кривого болота

Чёртова нора

Ырка

Радуница

Чаруса

Пущевик

Как Анютка у лесной Хозяйки гостила

Лесная барыня

Валька-вековуха

Как богинка приходила

Страшное гадание

Оборотень

Двоедушник