Вечорница. Часть 2

Елена Воздвиженская

© Елена Воздвиженская, 2022

ISBN 978-5-0056-2951-7 (т. 2)

ISBN 978-5-0056-2952-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Луша и ведьмы

– Бабуля, дедуля, а вот и я! – дверь в избу распахнулась, и на пороге, в клубах белого пара, громко топая, отряхивая от снега сапожки, и радостно смеясь, возникла Катюшка.

– Ба-а-атюшки мои! – всплеснула руками баба Уля, – Да никак Катюша? А мы вас завтра ждём.

– Да родители завтра уже должны вылетать, бабуль, вот они меня сегодня и привезли к вам! – Катя весело запрыгала возле бабушки на одной ножке, на ходу скидывая с себя шубку и варежки, а потом подбежала к деду и расцеловала его в обе щёки.

– Уж шестнадцать годов стукнуло девке, а всё как малая скачешь, – притворно заворчал дед, пряча улыбку.

– Это всё от радости, дедуль! – запела Катюшка.

– Родители-то где? – забеспокоилась баба Уля.

– Да там они, там, – махнула Катюшка, – Пакеты достают из машины, привезли вам кой-чего.

– Чего там накупили? На что тратитесь, всё есть у нас, – покачала головой бабушка.

Но Катюшка уже не слышала, она убежала в свой закуток за печкой, что был отгорожен цветастой занавеской, разбирать вещи. Там, за печкой, была её девичья светёлка, где стояла кровать со взбитой высокой периной и подушками, накрытыми ажурной накидкой, маленький столик у окошка, да полосатый половичок на полу. Сердце ликовало от радости, вот она снова у любимых бабы с дедом на целых две недели зимних каникул! Какое же это счастье!

Через полчаса все уже пили чай с привезёнными из города гостинцами и обсуждали новости. Родители не засиживались, торопились в обратный путь. Завтра улетали они в отпуск на море.

– И чего ты не захотела тоже в тёплых краях побывать на каникулах? – посетовала бабушка, – Нешто у нас в деревне лучше, сюда-то всегда успеется.

– А вот и лучше, бабуль! – возразила Катюшка, – На море я была уже. И ещё сто раз успею съездить, куда оно денется, и вообще мне у вас в сто раз лучше, чем на этом море с медузами, фу.

– Ладно-ладно, не фукай, – отозвался дед, – Правильно, пусть у нас гостит. Завтра вон дрова будешь колоть на баню, а то у меня как раз спину прихватило, да снег разгрести надо, да…

– Ишь разошёлся, старый, – осекла деда Семёна баба Уля, – Ещё девка дрова ему колоть будет.

– А что? Я могу! – подбоченилась Катюшка.

– Ты-то можешь, – засмеялась баба Уля, – Ты у нас настоящая, деревенская, несмотря на то, что в городе живёшь.

– Ваша работа, – с любовью посмотрела Катюшка на своих стариков.

– Ну, нам пора, – засобирались родители, поднимаясь из-за стола.

Все пошли их провожать. Катюшка нацепила дедовы старые валенки, что были на три размера больше её ноги. Мороз крепчал к ночи, и снег скрипел под валенками на всю улицу. Огромная полная луна повисла над избой в чистом бездонном небе, и казалось, что стоишь ты на дне гигантского колодца, полного мягкой синевы, и глядишься наверх, где далёко-далёко ярким диском светится выход-луна. Яркие звёзды мерцали и переливались самоцветами, кружась хороводом по небосводу. Здесь, вдали от города, были они куда ближе к земле – вот только стоит протянуть руку и сами лягут в твою ладонь. Пахло берёзовым дымом, который поднимался из печных труб ровными ручейками вверх.

– Ух, морозище-то какой! – поёжились родители, и, расцеловав бабу Улю, деда Семёна и Катюшку, сели в машину и тронулись в путь. Когда огоньки скрылись за пригорком, дедушка, бабушка и внучка, стряхнув с валенок снег, пошли в избу. Попутно Катюшка успела найти на небе Большую и Малую Медведицу, и яркую Полярную Звезду на кончике медвежьего хвоста.

Убрав со стола, Катюшка пристроилась на диване рядом с бабушкой, а дед уселся на своём любимом месте у печи. В такое время заводили они обычно разговоры про былое, про старину, да про страшное. Вот и сегодня начала баба Уля присказку:

– Вот уже тебе, Катюшка, шестнадцать годков исполнилось нынче. Совсем ты взрослая стала. Время-то как летит. Мы стареем, вы растёте. А ведь раньше-то в эти годы девки уже замуж выходили, хозяйство вели.

– А вон Лукерью и вовсе отдали в пятнадцать, – отозвался дед Семён.

– Это которую? – спросила баба Уля, – Ту, что с ведьмой повстречалась?

– Ой, расскажи, бабуля! – приластилась к бабушке Катюшка. За долгую осень и половину зимы она уже успела затосковать по их вечерним посиделкам и удивительным быличкам, которых баба Уля с дедом знали бесчисленное множество.

– Давно это было, – задумалась баба Уля, припоминая и будто примеряясь с чего начать рассказ, – Лукерья-то, Луша по нашему, была бабкой той Валентины, что у реки живёт.

– Бабы Вали?

– Её самой. О ту пору бабке её, Луше, пятнадцать годов стукнуло. Жили они бедно, Луша старшая была, а за ней мал мала меньше ребятишек. И вот посватался к ней вдовец из соседнего села, мужик хороший, видный из себя, не богатый, но в достатке жил, жена у него родами умерла, с тех пор один вековал. Звали его Наумом. Годов ему было под сорок, точно не скажу. Лет на двадцать старше Лукерьи он был.

И вот родители, поговорили промеж себя, да и согласились дочку за него отдать. Ну и что, мол, что немолод жених, зато жить будет дочка в сытости. Сыграли свадьбу. Наум за невесту привёл Лушиным родителям корову, барана да жеребёнка. А у неё из приданого только два полотенчишка вышитых да подушка, куриным пером набитая. Она на эту подушку-то сколь лет перья собирала.

– А как же она согласилась пойти за старого, а бабуль? – спросила Катюшка.

– Дык, кто ж раньше спрашивал-то? Раз тятя с мамой велели, значит так тому и быть. Да и понимала она умом-то, что родителям полегче жить теперь будет, одним ртом меньше, да и она станет им помогать помаленьку. Вот и пошла. Плакала, конечно, ведь ещё и жить теперь придётся в чужом селе. Да воля родительская, против неё нельзя.

Вот уехали молодые к себе. Потекла у их жизнь семейная. Да и то диво, Наум-то, видать, и правда крепко Лушу полюбил, даже не приставал к ней с мужским делом до поры до времени, ждал. Хотел, вишь, чтобы полюбовно она к нему пришла. Ну кто бы так стал вошкаться, вот скажи. А он терпелив был.

А Луша за хозяйство взялась. Девка она была ладная да шустрая, быстро в дело вошла, всё в порядок привела. Без женской-то руки всё не то было у Наума. Уютно стало в избе, светло, пирогами запахло. Радуется Наум, подарки из города молодой жене возит – то платок баской, то отрез на платье, то сахару, то бусы цветные. Да только сторонится его Луша, как чужая совсем. Глаза опустит да в свою светёлку убежит.

И вот, в одно время стала Луша замечать, что дела-то у неё плохо пошли. И молоко не доится, корова не удойная стала, и дома неладно, то крынку расколотит, то руку порежет, то щи пересолит. В огороде тоже нехорошо, все посевы в одну ночь почернели. Кошка их серая в избу нейдёт, встанет на крыльце, выгнет спину дугой и шипит, шерсть дыбом подымет. Уж Луша её и так и эдак уговаривает, та ни в какую. Но самое главное, муж её, Наум, как с цепи сорвался. Злой стал, на жену покрикивает, вина в рот сроду не брал, а тут прикладываться начал к бутылке, что ни день. Ох, и горе!

Что такое? Что случилось? Луша не знает, что и думать, и как быть. А в один вечер Наум напился, да и руки распустил, ударил Лушу несколько раз, да сильно ударил. Выбежала она в чём была на крылечко, платочек лишь схватить успела с сундука. А ночи уже холодные были, августовские. Спряталась она в хлеву, забилась в угол и плачет навзрыд. А Наум по двору ходит, ищет её, кричит «Убью». Страшно девке!

– Убегу я, – думает, – Вернусь к отцу-матери, пусть позор, чем так жить. Да и не было у нас ничего. Не муж он мне вовсе.

А у самой в сердце-то ёкнуло что-то, вроде как жалко ей Наума. Ведь был он раньше ласковым, хорошим мужем.

И вот, задками да огородами выбралась Луша со двора и побежала в родную деревню. А дорога-то через лесок шла. И место там, прямо скажу, нехорошее было. Поляна там есть, Лысая называется. Трава там не растёт вовсе. Поговаривали, что на той поляне ведьмы собираются на свои шабаши. Вот как дошла Луша до того места, так всё, кружить начала. Видит глазами-то, что по кругу ходит, а сойти не может, водит и водит её по одному и тому же пути.

Испугалась она крепко, да что делать, решила под лапами ели пристроиться и ночь скоротать, а утром бежать к мамке с тятей. Так и сделала. И вот, сидит она под елью и слышит, заухало что-то. Будто филин. А ему в ответ отвечает кто-то. И вдруг зашумело, захохотало, завертелось кругом. Ведьмы летят! Глядит тихонько Луша из-под ели, голые девки на мётлах на ту поляну опускаются. Ни жива ни мертва она со страху. И не думала, что бывает такое, за сказки считала, а оно вон как.

Девки на поляну опустились, да давай костёр разводить, хороводы водить, то бормочут что-то, то песню поют на странный мотив, неслыханный, то хохотать примутся. Тут одна из них на ель, под которой Луша пряталась, указала и говорит:

– А ведь у нас гости нынче!

Замолкли ведьмы, а после со свистом да смехом подбежали и выволокли Лушу из её укрытия.

– Тётушки, отпустите вы меня, – взмолилась та, – Никому я не расскажу про то, что видела.

– Отпустим, – говорят те, – Коль принесёшь нам травку одну, которая нам для дел разных очень надобная, да нам в руки не даётся. Оттого, мол, что мы, ведьмы, грешные. А ты девка непорченая, вот такая нам и нужна, только тебе в руки трава эта дастся.

– Что за трава-то? – спрашивает Луша.

– А нечуй-ветер.

– А как же я узнаю-то её?

– А за это не бойся, ты её сразу узнаешь.

И отправили они Лушу на берег реки, сами же следом пошли. Ночь выдалась лунная, ясная, так, что видать было всё, как днём. Долго бродила Луша по высокой траве, меж осоки да камыша, не видать ничего. И вдруг мелькнуло синим огоньком у самой воды. Бросилась туда Луша и видит – травка махонькая, а на ней цветочки крохотные, да синим огоньком светятся.

– Она! – поняла Луша. Наклонилась она и сорвала нечуй-ветер. Загоготали ведьмы за её спиной, обрадовались, Лушу с земли подняли, в вихре закружили, да понеслись по воздуху. От страха она и сознание потеряла, и что дальше было не помнит.

Очнулась она, а кругом уж светло. Лежит она на лугу, рядом коровы бродят, вдалеке пастух лошадей поит.

– Да ведь это ж родная деревня её! – обрадовалась Луша.

Подскочила она, и только было собралась бежать к дому родимому, как вдруг голос услыхала:

– Погоди, успеешь бежать-то. Послушай, что скажу я тебе.

Вздрогнула Луша от неожиданности, и видит – бабка старая рядом стоит, на неё глядит.

– Вижу я девка ты добрая, хорошая, – сказала старуха, – Да и за добро надо добром платить, так что слушай. Ты вот на долю свою жалуешься, а промеж тем, и на твою долю завистники нашлись. Баба одна есть в вашем селе, она уж давно на Наума твоего глаз положила, да он не женился на ней, не люба она ему. А как он тебя в дом свой привёл, так и вовсе та карга взъелась. Решила она тебя со свету извести. А после приворот на Наума сделать да женить на себе. А я тебя, девка, научу как быть.

– А я никак не хочу, – ответила Луша со слезами, – Я к мамке с тятей хочу! К ним вернусь!

– Ой, врёшь, девка! Это обида в тебе говорит, оно и понятно, крепко он тебя обидел вчера. Да только ведь любишь ты его, Луша!

Зарделась Луша, вспыхнула вся, и словно огнём её обожгло – ведь правду говорит старуха, любит она своего Наума, давно любит. И как же она сама того не понимала?

А старуха продолжает:

– Кабы не та карга, давно бы вы мужем и женой стали, понимаешь ты, о чём я толкую? Это она вам подарочков понатыкала вкруг избы. Ты как домой вернёшься, обойди всю избу кругом. В семи местах найдёшь ты предметы. Какие не скажу, сама обо всём догадаешься. Их ни с чем не спутаешь. Как всё найдёшь, так собери всё да неси на Лысую Поляну. Всё сложи на землю да сожги.

А как домой придёшь, зажги нечуй-ветер да обойди по кругу три раза избу. Всё плохое сгинет. А что дальше будет, увидишь. А сейчас к родителям сходи, навести, коль уж пришла, – усмехнулась старуха.

Смутилась Луша:

– Да как я пойду, я в одной сорочке.

– Где это? – отвечает старуха.

Глянула Луша, а на ней её лучшее платье надето. Подивилась она. А старуха продолжает:

– И корзину возьми, там родителям твоим угощеньице, неча им знать, что у вас неладно, ничего про вчерашнее им не сказывай, не расстраивай, а на самом дне корзины нечуй-ветер лежит, который ты сама своими руками сорвала ночью.

– Спасибо, бабуш… – хотела было поблагодарить старуху Луша, обернулась, а той и след простыл.

Тут захохотало что-то сверху. Подняла Луша голову, а там девка голая на метле, махнула девка Луше рукой, да унеслась в сторону леса.

Пошла Луша в родную деревню. День у родителей погостила, другой, да домой к мужу засобиралась. Пришла, а Наума нет дома, по делам своим уехал, наверное. Пошла Луша в обход вокруг избы, принялась те предметы искать, о которых ей ведьма поведала. И нашла. Под порогом, да у калитки, под стеной, да под окном, над дверью, да у хлева, и последнее на чердаке, дольше всего она это искала. Какого только «богатства» тут не было: и гвозди ржавые с землёй, и тряпица гнилая, и яйцо тухлое, и комок волос спутанных, а на чердаке и вовсе куколку нашла тряпичную, всю нитками чёрными обмотанную.

Всё сделала Луша, как ей ведьма велела. А после в избу пошла, щи сварила да пирогов напекла, тут и кошка их пришла, у ног трётся – вошла в избу! К вечеру Наум приехал. Увидел он Лушу и слёзы потекли из его глаз, думал он, что сделала она с собою что-то после того дня, не знал, где и искать её, а к родителям ехать с такой вестью боялся.

– Прости ты меня, – говорит, – Сам не знаю, что на меня нашло, это всё вино проклятое! Никогда больше руку на тебя не подниму.

– И ты меня прости, – ответила Луша. А про то, что было, ни слова она мужу не рассказала.

В ту ночь спать они вместе легли. А вскоре народила Луша сына-богатыря своему Науму. Зажили они в любви да согласии. Наум с жены пылинки сдувал. После ещё доченька у их народилась.

– Ой, как хорошо, бабушка! – умилилась Катюшка.

– Да погоди, это ведь ещё не всё, – ответила баба Уля, – И месяца не прошло, как Луша с Наумом помирились, как слух по селу прошёл. Авдотья обезножила. Жила эта Авдотья на краю села. Старая дева была. Злая как собака. Оттого и замуж-то никто не взял её. Одним днём слегла, а спустя неделю и померла она. Да перед смертью всё просила Лушу к ней привести, всё звала её. Да та не пошла. Хватит и того зла, что они от неё уже увидели. Так то, Катюшка, бывает ещё на свете.

– Спать уж пора, болтушки, – позёвывая встал дед, – Всё бы вам только сказки травить.

– Никакие это не сказки, – рассердилась баба Уля, – Мне эту историю сама Валюшка сказывала, а ей её мать, дочка той самой Луши.

– Ой, а время-то и вправду уж позднее, – спохватилась баба Уля, глянув на ходики, – Давайте-ка спать ложиться, утро вечера мудренее.

Босоркун

– Ты гляди, как нынче разметелилось-то! Ишь, чего вьюжит. А я думал, было, сегодня снег разгрести. Да куда там! И носа не высунешь, – озабоченно глядел в окно, облепленное мокрыми хлопьями снега, дед Семён.

– Ладно уж, дед, тебе будто куды надо. Пущай заносит, нам не страшно. Посидим дома денёк, – ответила баба Уля, – Я вон пирогов затеяла.

Бабушка возилась у печи. Катюшка крутилась рядом. На все зимние каникулы она приехала погостить в родную деревню, оттого душа её радовалась и пела, и даже вьюга не могла испортить её настроения.

– А я люблю вьюгу! – сказала она бабе с дедом, – И дождь, ну просто обожаю! Мир становится словно серый холст, на котором можно нарисовать всё, что угодно, на что только воображения хватит. И дома так уютно в непогоду. В солнечные дни не то.

– Ишь чо, – проворчал дед Семён, – Любит она. А баню ты любишь?

– А то!

– А вот как станем воды носить через весь огород, когда тропки не видать? Да и щепы надо наколоть.

– Ай, дед, – махнула на него полотенцем баба Уля, – Ты чего-то и сам нынче, как метель, чего бубнишь всё?

Баба Уля заглянула в шкаф, потом вышла в сенцы, приподняла крышку сундука, в котором хранилась мука, и всплеснула руками:

– Ба-а-т-тюшки! Вот я ворона старая… Муки-то больше нет! А я пироги затеяла. Ведь тесто уже поднимается.

– Дак я сбегаю до магазина, – обрадовался дед.

– Сбегает он, знаю я чего ты засиял, как медный таз.

Дед покашлял:

– Ну, а чего? Делать всё равно нынче нечего, можно и чекушечку взять. Под пироги-то…

– Ладно уж, старый. Будь по-твоему, сходи.

Дед засиял.

– А я, деда, с тобой, – подпрыгнула Катюшка, – Сейчас только валенки надену.

Метель кидалась со всех сторон на одиноких путников, пробирающихся сквозь непроглядную пелену снега. Шли собачьими тропами, как выражался дед. Дорогу замело окончательно. Вьюга залепляла глаза и рот мокрым снегом, так, что тяжело было дышать. Вдруг где-то рядом хлопнуло что-то с силой, захохотало злобно, тёмная тень отделилась от сугроба, метнулась в сторону, скрылась за кустами.

– Ой, деда, – укрываясь от порывов ветра поднятым воротником, ойкнула Катюшка, – А это кто был? Мне страшно!

– Босоркун это, – ответил дед, – Ветряником ещё кличут. В лесу да в горах он живёт. А в такое-то вот ненастье, как нынче, к человеческому жилью осмеливается подойти. Людей попугать. А ты не бойся, не тронет он нас.

– Деда, а расскажи про него, – попросила Катюшка.

– Дома уж. Метёт тут больно. Рта не раскрыть.

Вечером, когда напились чаю с пирогами, а кто-то принял и чего погорячее для сугреву, уселись на диванчик баять. Дед у печки пристроился, фуфайку свою латать взял, чтобы руки занять. Баба Уля с Катюшкой перебирали старые подшивки журналов «Сад и огород».

– Деда, – напомнила Катюшка, – А про Босоркуна-то расскажи. Перепугалась я сегодня, ну просто ух как! Ничего не разглядела толком, только ком чёрный да хохот.

– Отчего не рассказать, слушайте, – прокашлялся дед и завёл рассказ.

– Случилось это, когда дед мой молодой был, тогда ведь тот мир людям больше был открыт. Много чего видели люди и знали. Сейчас-то уж не то совсем. Так, краем глаза только где чего увидим, да и всё на том.

Ну дак вот, жила в отцовской деревне знахарка. Женщина ещё молодая, но одинокая. Годов может тридцать ей было всего. Ну, а тогда ведь такие уже в перестарках ходили. Да и сказать прямо, она и сама не больно замуж рвалась. Сватались, говорят, к ней женихи. Да она всем от ворот поворот давала. Отчего так, не скажу, сам не знаю. Но так было. Бабы, те болтали, что есть у ей муж, только не человек он вовсе. И даже, мол, была знахарка на сносях, только разродилась она не дитём, а чёрным дымом. Вот чего только бабы не придумают, а!

– А ты прям и знаешь всё, – вставила слово баба Уля, – Может и правду баяли? Такие вещи случались на свете, что летун к одиноким женщинам летал, да змеем огненным в трубу печную залетал. А после бабы тяжёлые становились, да только вместо дитяти, дымом разрождались.

– Ну ладно-ладно, – примирительно согласился дед Семён, – Может и было, спорить не стану с вами, себе дороже. Вы дальше слушайте. Вот знахарка эта Босоркуна не только видела, но и могла ему приказывать даже. Когда нужно бывало ветер сильный поднять, выходила она в поле за деревню, кликала громко, да слова заветные говорила, какие – никто не знал, она не позволяла близко подходить.

И вот как кликнет она, так над лесом-то сразу облако чёрное поднималось, многие люди это видели. По полю пробегал сначала лёгонький, едва заметный ветерок. Лишь слегка колосья колыхал. После всё сильнее да сильнее, и через несколько минут такой ли ветрище поднимался, что люди по домам прятались.

– Деда, а зачем такой ветер?

– Дак для мельницы, знамо дело! Раньше-то муку мололи на мельницах, в нашей деревне ветряная была, реки-то поблизости не было. На большом озере наша деревня стояла. Вот и случался простой, коли ветра нет. Как муку смолоть? Тогда и обращались люди к знахарке той. А она никогда не отказывала.

А однажды вот какое дело было, – продолжал дед, – Жила в нашей деревне Параня, муж у ней помер, одна она четверых детей поднимала, и были у них лошадь да корова. Берегли они свою животинку пуще золота. Холили, лелеяли своих кормилиц. И вдруг – беда! Пропали обе сразу! И лошадь и коровка. Параня слёзы льёт, убивается, как жить, мол, теперича станем?

Пошла она к знахарке той, так, мол, и так, помоги, иначе с голоду пропадём с детьми. Выслушала её знахарка и говорит:

– Не горюй, я твоей беде помогу. Ступай домой да возьми сбрую от лошадки своей, да тряпицу, которой вымя коровье обтираешь, когда доишь, и назад возвращайся.

Сбегала Параня до дому, принесла всё, что знахарка велела. И пошли они в поле. Положила знахарка сбрую да тряпицу на землю около себя. После начертила круг и велела Паране встать в него, да ни в коем случае не выходить, чего бы она не увидела. Встала Параня. А знахарка руки к небу подняла, закричала что-то непонятное, после забормотала, глаза закрыла, шепчет что-то.

И вдруг над лесом облако чёрное появилось. Колосья зашелестели, травы погнулись, ветер пробежал. Скрылось солнце за тучами, птицы смолкли. А облако чёрное приближаться стало. Ближе да ближе оно. И видит Параня, что не облако это, а будто человек огромный, в лохмотья тёмные обряженный, на голове то ли колпак, то ли шапка высокая, борода свисает серая, брови густые, глаза как у кошки светятся, а из груды лохмотьев шесть рук выглядывают, по три с каждой стороны, как паук какой будто, а не человек.

Жутко стало Паране, вся сжалась она от страха. А знахарка и говорит чёрному, мол, вот тебе тряпица да сбруя, найди, что взяли, да домой верни. Закивала нежить, взметнулась вихрем в небо и пропала в миг. Тут Параня-то и сознание потеряла.

Очнулась – солнце на небе. Знахарка усмехается:

– Что, страшно было?

– Страшно, – призналась Параня.

– А ты не бойся, будет тебе и лошадка и коровка, иди домой.

Ушла Параня, а к вечеру привела знахарка их животинку. Вот радости-то было!

– Где же были они? – спрашивает.

– Цыгане их увели, что за соседним селом на берегу реки стояли. Спрашивает теперича Босоркун, что делать с ними? Что прикажешь? Твоя воля.

– Да ничего не надо, нехай с ними, – отвечает Параня.

– Ох, добрая ты душа, – усмехнулась знахарка, – Ну что ж, как скажешь.

И шепнула в сторонку:

– Забирай себе.

Параня и спрашивать побоялась, с кем это знахарка говорит-то. Слава Богу животинка дома, остальное неважно.

А спустя несколько дней бабы, что в лес по ягоды ходили, перепуганные прибежали. Рассказали, что ходили они ходили, и не заметили, как забрели в самую чащу, и вдруг видят, к одному дереву вроде как коконы какие-то привязаны, два веретена больших, серых. Любопытно им стало, что такое. Поближе подошли поглядеть. Потыкали веточкой в них, пальцем тихонько тронули, и тут видят, что из одного кокона лицо проглядывает человеческое – рот перекошен в немом крике, глаза вытаращены, неживое лицо…

Закричали бабы в голос, да рванули оттуда, что есть духу. Как до деревни добежали, не заметили. От их воплей вся деревня на улицу высыпала. И знахарка та пришла. Послушала она, что бабы говорят, улыбнулась, да домой пошла. А люди за ней, ты, мол, знаешь, поди, что это такое? А знахарка им и ответила:

– Коль чужое кто решил взять, пусть помнит, что и ответ держать придётся.

– Так-то вот, девоньки, было, – закончил дед Семён, – А вьюга-то, гляди, вроде утихла к ночи. Завтра баню будем топить.

Листин

Наутро метель улеглась, на дворе стоял ясный морозный день, и снег сиял под солнцем белоснежными холмами. Троица дружно махала лопатами, расчищая двор и тропку до бани от снежных заносов. Дед Семён отпускал свои шуточки, и работа спорилась весело и скоро. К обеду затопили баньку, задорный дымок побежал серой прозрачной струйкой в небо, всё быстрее и быстрее, всё гуще и гуще. Как же замечательно пахнет дым на морозе! Банный дымок он особый, душистый.

К вечеру пошли париться да мыться, веничек запарили берёзовый, на пол пахучих еловых лап со смолкой настелили. Катюшка блаженно растянулась на полке:

– Хорошо-то как, бабуля! А ты говоришь – море, море. Да у нас тут такая красота, просто рай!

– Да я с тобой согласная, я бы и сама нашу деревеньку ни за что на город не променяла. Всю жизнь мы с дедом тут прожили. Кормила нас эта земля.

– Ой, бабуль, погляди-ка, – приподнялась на локте Катюшка, – А что это тут?

– Где?

– Да вот же, на еловой лапе, на коре, будто написано что-то, вот, видишь, закорючки какие-то.

– А ну, дай, гляну.

Баба Уля взяла еловую ветку, пригляделась к ней, и вдруг улыбнулась:

– Так это Листин деревьям счёт ведёт, его работа.

– Ой, бабушка, а что за Листин? – глазки Катюши разгорелись от любопытства и предвкушения новой истории.

– Старичок лесной, над лесавками главный, – ответила баба Уля, – Лесавки-то те навроде русалок с виду – девки красивые, волос долгий, до пят, зелёный, а в волосах цветы да листья. Одеты они в белые рубахи. Да уж только больно шумные они, прыгают с ветки на ветку, сидят, косы расчёсывают, могут и парней заманивать в чащу. Ежели с лесавкой-то той полюбишься, то с ума и сойдёшь опосля.

Ну, а Листин-то с женой своей, бабкой Листиной, те тихие, спокойные. Одно слово – старики. Это молодёжь скачет, а те сядут себе в куче листьев у пня, да и шелестят тихонько – советуются промеж себя, Лесавкам работу назначают.

Сам-то Листин тоже порой попугать любит тех, кто по лесу бродит. То веткой треснет, то листвой зашуршит, то заухает филином, да захохочет. Только это всё так, баловство одно. Вреда-то от него людям нет.

Ну, а как листва вся осыпется, как Лесавки хороводы отводят, да на зиму в норы спрячутся глубокие и дупла широкие, так Листин за последнюю в этом году работу принимается – деревья считать. Ой, какой он в том деле строгой, точность любит, порядок. У него ведь каждое деревце на учёте, и большое, и малое. Вот идёт он по лесу и считает, да на каждом дереве, которое сосчитал, отметку делает, запись свою. Только человеку ту запись не прочитать, потому как особый то язык, не наш.

Ну, а вот как всё Листин посчитает, так и к Лешему идёт, докладывать. Доложит положенье дел, и домой, к своему пню. Там, под пнём, у них с бабкой Листиной норка, как у нас изба. Бабка Листина хозяйственная, тоже порядок любит. К зиме, пока муж деревья пересчитывает, перины взбивает пышные из опавшей листвы, норку утепляет, чтобы морозы да вьюги не выстудили, тепло у них там, под снежной шапкой.

– Вот бы глянуть одним глазком на их избушку под пеньком, – размечталась Катюшка, – Наверное, как игрушечная она, уютная. Пахнет в ней травами да ягодами всякими.

– Да были такие, кто видел и бабку Листину и их избушку. От одной женщины я слыхала, что она и в гостях у них побывала, только была она тогда маленькой, может потому и показалась ей Листина. Та женщина в лес с матерью пошла, было ей тогда лет пять, ну мать-то и увлеклась грибами, а дочка и отошла подальше, да и заблудилась. Ходила, плакала, звала, и тут видит – на пенёчке старушка сидит.

Сама махонькая, меньше девчоночки, платочек на ней красненький, сарафанчик льняной, фартучек нарядный, вышитый. Сидит и прядёт. Да шерсть-то у неё не обычная, а паутина это. Поглядела она на девочку, хитро подмигнула, да и спрашивает, что, мол, ты тут одна делаешь. Рассказала ей девочка, что потерялась она. А бабка Листина и говорит:

– Ну идём, коли, в гости, чаем напою, да после провожу тебя, выведу к людям.

Видит девочка, под пенёк, на котором бабка Листина сидела, проход открылся. И пошли они туда. А внутри горница – и светло там, как ровно солнце светит. Печечка стоит, стол, две кровати с перинами.

Напоила бабка Листина девочку чаем, ягодами накормила, да после и проводила до опушки, оттуда уж деревня видна была. Девчоночка-то и добежала сама до дому. Там уж её искали давно. Она и рассказала про бабку Листину, да только никто ей не поверил, решили, что уснула она у того пня, вот и привиделось ей во сне всё это.

– Давай-ка, Катюшка, окачиваться будем водичкой, да домой пойдём, больно жарко.

– Давай, бабуль, а веточку эту я с собой заберу, такая она затейливая. Пусть о деде Листине напоминает!

Подселенец

– Вот те раз, – с порога начал дед Семён, заходя в избу с охапкой дров, – Чего это Лидуха-то всё у ворот топчется? Я щепы наколол, у двора снег убрал, после до Игната уж сбегать успел, а она всё стоит, с ноги на ногу переминается.

– Да уж видим мы, что ты до Игната сбегать успел, – проворчала баба Уля, кивая на раскрасневшееся дедово лицо, – Шапку-то чего поднял? Опустил бы уши, чай не молодой уж, застудишься, ишь жарко ему после Игната-то, ага.

– Да я чо, – начал оправдываться дед, – Я ведь только узнать, когда машина с патокой приедет. У поросят-то патока почти закончилась, волнуюсь.

– Ты бы лучше о людях так волновался, как о патоке, дед. Вот чего ты к Лидухе не подошёл, сколь раз ведь мимо неё пробегал?

– Дак, – замялся дед, – Не знай…

– «Не знай», – передразнила баба Уля деда, надевая валенки и накидывая шубейку, – Пойду, сбегаю до Лидухи, узнаю чего у ей стряслось.

– Бабуля, погоди, и я с тобой! – засобиралась Катюшка.

Лидуха, что жила наискосок, и впрям топталась у своей калитки, делая вид, что прогуливается.

– Лидуха, здравствуй-ко! – поприветствовала соседку баба Уля, – Ты чего это тут топчешься?

– Здорово, Ульяна! Да так, гуляю маненько.

– Ой, не верти душой, Лидушка, ты ведь уже полдня тут стоишь, вон нос-то синий. Рассказывай, чего стряслось? Почему в избу не идёшь? Слушай-ка, пойдём лучше к нам пока, там и побаем. Озябла ты вся, гляди-ко, как курица морожена.

В избе было жарко, дед Семён уже подкинул в печку дров, и благодатное уютное тепло разлилось по комнатам. Пахло топлёным молоком, что баба Уля ставила в чугунке в печь. Покрытое румяной коричневой корочкой, молоко пофыркивало, томилось. Налили чаю с молоком, достали из шкафа варенье да пирожки, сели за стол. Лидуха согрелась, раскраснелась, скинула шаль, облокотилась на спинку стула, утирая лицо.

– Дак чего случилось-то у тебя, соседушка? – начала разговор баба Уля.

Лидуха малость помялась, а после и ответила сразу в лоб:

– Подселили мне кого-то!

– Чего-то не пойму я тебя, – не поняла баба Уля, – Ты на постой что ль кого пустила?

– Никого я не подселяла, Уля, это кто-то мне подселил. Да за что только?

– Так, – сказала баба Уля, – Давай-ка начни сначала всё. Что да как. А то я ничего не понимаю.

– Значится так дело было, – вдохнув побольше воздуха, принялась за рассказ Лидуха, – Несколько дней назад сидела я вечерком, смеркалось уж, газету читала. Как раз Надя-почтальонша в тот день свежую принесла. Ну так вот, сижу я и слышу – по чердаку словно ходит кто. Прислушалась я.

Думаю, наверное, кошки это, там у меня лаз есть в одном местечке, так все окрестны коты у меня сбираются бывает, сколько раз видала, как на крышу ко мне лезут. Да я их не гоняю, хоть мышей половят, поди, всё хорошо. Они не пакостничают.

Ан нет, слышу, не кошки это. Тяжёлые шаги, мужские будто. Медленно ступают эдак – скрип-скрип, скрип-скрип. Я фуфайку накинула, рассердилась даже, думаю вот это да, вконец обнаглели, средь бела дня воры лазят. Сейчас, думаю, выйду во двор, да возле лаза встану и увижу кто это. Только собралась было выходить, как слышу – шаги эти в сенцах уже! Топ-топ, по половицам. Тут страх меня взял, Уля. Да как же это, думаю, он в сенцы-то сумел попасть? Я ведь дверь всегда запираю.

Я крючок накинула на дверь, что в избу-то ведёт. А сама стою, жду. И тут вдруг в дверь постучали, тихохонько так, и голосок слышу, не мужской, а вроде детского такого, писклявый:

– Лидушка, открой мне дверь…

Я ни жива, ни мертва стою. Знаю ведь, что сенцы у меня заперты были, не мог никто войти! Кто же там тогда, за дверью?

Стою, молчу, думаю, поди уйдёт этот, коль я отвечать не стану? А он снова пищит:

– Открой, Лидушка, знаю я, что ты дома.

Я давай молитву читать «Да воскреснет Бог». Ка-а-ак ухнет за дверью, как загрохочет! Застучало с силой в дверь, и голос – уже не тот, писклявый – а грубый такой, басом как закричит:

– Открывай дверь, я тебе говорю! Иначе хуже будет!

Ой, как мне страшно сделалось, ноги подогнулись, так и села я у двери на пол. Сижу, а сама всё слова твержу « Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…». А там, в сенцах, беснуется что-то. Кричит:

– Ну погоди, вернусь я ещё, сама откроешь мне!

– Правильно, – сказала баба Уля, – Нечисть она в избу не может войти, пока сама не пригласишь.

– Дак я чего дура-то наделала, – запричитала Лидуха, – Ты дальше слушай, Ульяна.

– В тот день тихо стало всё. Ушло это, что в избу ломилось. А я всю ночь не спала после, боялась, что вернётся оно. Другой день тихо прошёл. Я уж успокоилась, даже думать начала, что привиделось мне всё старой. И тут вечером, уж темно было, стучат в сенцы. Я дверь из избы в сенцы отворила, кричу – кто там? А там отвечают Валюшкиным голосом, я, мол, Валя это, нет ли спичек у тебя, а то у меня закончились, и магазин уж закрыт. Я дура, дверь и отворила, заходи, кричу. А там нет никого!

– Может разыграл кто тебя? – сказал дед Семён, – А чо, вон нынче на зимние каникулы ко всем внуки понаехали, вот и развлекается молодёжь. Димка, Стешкин внук, вон какой озорник!

При упоминании Димки, Катюшка зарделась и опустила глаза.

– Нет, Семён, – ответила Лидуха, – Не шутки это. Я ведь за дверь выглянула, а на крыльце следов нет никаких. А в тот вечер снежок шёл. А тут чисто всё! И до ворот ничего!

– Мда, – сказала баба Уля, – А дальше-то что было? Или всё на этом?

– Если бы всё! – чуть не плача произнесла Лидуха, – Выходит, я сама его и пригласила в избу, как он мне и предрекал. С того дня началось у меня дома не пойми что, то шкаф затрясётся, то чашка со стола упадёт, то свет сам собой выключится, шаги какие-то слышны, смешок. А вчера и вовсе худо стало – иду я по избе и тут ка-а-ак толкнёт меня кто! Аж полетела я, да упала, да об угол плечом ударилась. Вон, погляди.

Лидуха оголила плечо и все увидели, что на нём и правда красовался огромный синяк.

– Я убежала к Стеше ночевать, наврала ей, мол, плохо себя чувствую, боюсь одна оставаться. С утра вернулась домой, а там погром просто, всё вверх дном.

Ой, мамочки мои, принялась я убираться. То да сё. И вдруг, мимо зеркала-то прохожу и вижу краем глаза – мелькнуло в нём что-то. Я сделала вид, что ничего не видела, стою, будто пыль вытираю, а сама гляжу тихонько.

И вот что я в зеркале увидела – крадётся по полу навроде куколки какой, махонькое что-то, в штаны да рубашонку обряженное, ручки-веточки, волосы как из мочала, а лицо – настоящее! Живое!

Еле сдержалась я, чтобы не закричать. А сама всё смотрю, что этот делать-то станет. А куклёныш прыг на комод да как размахнется, да как фотографию нашу с дедом покойным швырнёт на пол. Полетела она и вся рамка разбилась вдребезги. Не стала я дожидаться, что он ещё натворит, схватила фуфайку да шаль и на улицу. Теперь и домой боюсь возвращаться.

– Ночуй-ка ты, Лидушка, у нас, места всем хватит, а завтра придумаем как помочь твоей беде. А скажи-ка, не ссорилась ли ты с кем в последнее время?

– Да в том-то и дело, что с Тарасихой надысь на улице столкнулись. Я ведь почему и думаю, что подселенец это. Ты ведь знаешь какова наша Тарасиха.

– Да уж знаю, – ответила баба Уля, – Та ёще пакостница. Да ладно бы толком умела, так ведь делает сама не знает что, только мнит себя колдуньей. А по факту – мелкая пакостница она. Да это и хорошо, если её работа этот твой подселенец. Мы его быстро спровадим. Ишь чо удумала, кобыла белобрысая!

Наутро баба Уля с Лидухой встали раненько, Катюшка ещё спала, и засобирались куда-то. Катюшка подскочила было тоже, да баба Уля осекла её:

– Ты куда ещё собралась, девка? Неча тебе там делать, спи пока.

Бабки посовещались о чём-то у порога, пошептались малость, да и ушли.

Вернулась баба Уля только к обеду, довольная, как будто нашла клад. Катюшка в нетерпении подскочила к ней:

– Ну что там, бабуль?

– Порядок там. Выселили мы этого гада. Отправили к той, кто послала, пущай теперь сама расхлебывает.

– Бабуль, так вы тоже, выходит, плохо поступили!

– Как бы не так! – усмехнулась баба Уля, – А ты что, Тарасиху пожалела? Не надо, она баба нехороша. Да и у нас выбора не было. Подселенец этот в никуда не исчезнет, один выход – кому-то его перекинуть. Ну, не могли же мы невиновному человеку гадость тоже делать? Вот и вернули хозяйке.

– А как вернули-то, а, бабуль?

– А подклад нашли, куклу тряпичную. Это Тарасиха её смастерила да с особыми словами Лидухе подбросила. Долго мы искали эту гадость, но нашли. На чердаке лежала, припрятанная за старым тряпьем.

Водой святой окропили, слова особые пошептали, да после в мешочек куклу скатали, да и к дому Тарасихи отнесли. За забор ей перекинули.

– А вдруг она обратно принесёт эту куклу бабе Лиде?

– Не принесёт, мы тоже, чай, не лыком шиты, умеем кой-чего, – улыбнулась баба Уля, – А зло пущай возвращается к тому, кто его сотворил.

Лесной народец

– Вот ты сказываешь, что в твоей книжке про подземный народец написано, как их там…

Дед Семён почесал в затылке.

– Гномы, деда, – напомнила Катюшка, откладывая в сторонку книгу со сказками.

– Вот, точно, – обрадовался дед, – А между прочим, в наших-то краях тоже маленькие человечки водились.

– Да ты что, деда, правда? – удивилась Катюшка, – А я думала, что они заграничные.

– Да прям, чем это заморье лучше нас? Я вот тебе расскажу, как наш кузнец с тем маленьким народцем встречался. Слушай.

Жил в старые времена в деревне нашей кузнец, Власом звали. Жена у него была и ребятишек трое, всё как полагается. Сам хоть и молод ещё был, и тридцати годов не было, а уважением большим пользовался у людей, поскольку кузнец он был отменный, рукастый, да и характеру беззлобного, всем помогал, никому не отказывал.

Модницам деревенским такие ли серёжки да колечки ковал, диву давались люди – ручищи-то у него были о какие!

Дед Семён свёл два своих кулака вместе да потряс перед Катюшкиным носом.

– А какие мелочи выделывал из железа, какие финтифлюшки, у-у-у. Ребятишкам опять же колокольчики затейливые мастерил, звенели они так, что душа раскрывалась и рот сам в улыбке расплывался от какой-то неведанной простой радости.

Кузница у Власа далече от дома стояла, близко-то, вишь ли, нельзя – иначе пожар может быть. Ребятишки Власовы к тятьке в кузню, бывало, прибегали, то от мамки чего передать, то поглядеть, как отец работает, приглядывались потихоньку, запоминали. Для учёбы-то они малы ещё были. Дочка Власова, Малашка, самая младшая из детей была, трёх годов от роду. Больно уж девчонка кукол любила. Нашила ей мать всяческих потешных куклят, и в штанишках, и в сарафанчиках, и в колпачках, и в платочках, и с мочалом вместо волос. Каких только не было. Повсюду Малашка за собой таскала своих любимцев. Домашние уж привыкли их повсюду находить, да домой возвращать к хозяюшке.

Вот и в этот раз работал Влас в своей кузнице, работал, притомился, вышел воды попить да умыться (возле двери у него чан с водой стоял), зачерпнул он воды своими ручищами, только собрался в лицо плеснуть, как видит – куклёшка Малашкина плавает в том чане. Улыбнулся Влас – снова дочурка разбросала свои игрушки, потянулся и достал куклу. Только хотел было её на лавку бросить, как кукла возьми да оживи. Влас как стоял на месте, так и сел наземь. Глядит он на лавку, а там человечек махонький сидит, а никакая и не кукла вовсе, как поначалу он подумал. Кафтанчик на человечке полосатенький, штанишки зелёненькие, да колпак красненький. Сам вроде как старичок, с бородой белой, бровями седыми да личиком морщинистым. Забавный такой. Влас даже заулыбался, и про испуг забыл.

– Надо же, – думает, – Что за диво?

А человечек прочихался, прокашлялся и говорит вдруг:

– Ну здравствуй, Влас!

– Вот это да, ты и имя моё знаешь! – ещё больше подивился кузнец.

– Знаю, – улыбнулся старичок, – Наслышаны мы про тебя, человек ты хороший и мастер своего дела, о таких далёко в народе молва идёт.

– Кто это – мы?

– Мы, лесной народ, – ответил человечек.

– И много ли вас?

– Так много, что и числа не знаем, одна лишь лесная хозяйка ведает сколько нас есть. Ей мы служим. Она меня и к тебе-то прислала, да кот твой меня испугал, залягай его комар, побежал я от ентого чудища, да и угодил в бочку. Чуть было не утонул. Спасибо тебе, кузнец, спас ты меня!

– Не за что, – отвечает Влас, – Что же за дело у вашей хозяйки ко мне?

– Слыхала она, – отвечал человечек, – Что мастер ты всякие узоры ковать да так искусно ты это делаешь, что словно живые выходят у тебя листики да ягодки. Вот и просит она тебя, чтобы выковал ты ей три пары серёг да колечко. А уж она тебя щедро отблагодарит.

– Вон что, – задумался кузнец, – Ну что же, я сделаю, а каков подарочек будет?

– О том не переживай, не скупа она на подарки. Только уговор, приду я к тебе в следующее новолуние, на третий день, так ты зверя своего полосатого на то время спрячь, больно страшен он.

Засмеялся Влас:

– Спрячу, не боись! Да ведь ты житель лесной, тебе ли зверей бояться?

– Лесные те нас не трогают, – обиженно надул губы человечек, – То хозяйки приказ. А твоему зверю закон не писан, а ну как поймает он меня да съест, как мышь полевую? А мне ещё только третий век и пошёл. Можно сказать и жизни-то ещё не видел.

– Сколько же вы живёте? – спросил Влас.

– Да по разному бывает. Коль никто нас не погубит, так долго мы живём. Я вот твоего прадеда помню, ох и похож ты на него, Влас. Такая же сажень в плечах да волос курчавый. Его силища-то в тебе. Ну что же, значит, договорились мы с тобою? Жди меня на новой луне.

Спрыгнул человечек с лавки, оправил свою бороду, юркнул к двери да и пропал.

Никому Влас о той встрече не рассказал, даже жене своей.

– Дождусь, – думает, – Когда снова он придёт, да погляжу, что подарит, тогда и расскажу супруге-то своей.

Вот и времечко пролетело. На третий день, как месяц остророгий на небе засиял, запер Влас кота в хлеву, а сам стал гостя поджидать. И тот не заставил себя долго ждать. Прямо с утра появился на пороге Власовой кузни.

– Ну, здравствуй, – говорит, – Влас, добрый человек! Готово ли то, что я заказывал?

– Готово, – отвечает Влас. И протягивает человечку коробочку деревянную. Взял тот её в руки, открыл, а там на травке сухой три пары серёг да колечко лежат, красоты такой, что глаз не отвести.

– Вот спасибо тебе, Влас! – сказал человечек, – А вот и подарок твой.

И протянул ему старичок крохотную куколку. Взял её Влас в руки, повертел со всех сторон, поглядел, да на лавку отложил.

– Что? – спрашивает старичок, – Аль не по душе тебе подарок?

– Да отчего же, – отвечает Влас, – Вещица занятная, дочке отдам, она любит таки игрушки, пущай играется.

Улыбнулся человечек:

– Подари, подари Малашке. Только знай, что куколка эта не простая, обережная она. У кого такая будет, тому никто не страшен – ни дух, ни зверь, ни человек. Сила в ней особая. Хозяйка сама эту куклу шила. Нарочно для дочки твоей. Для другого человека бесполезная она будет. Да и ещё есть у неё одна тайна, кто куколкой владеет, тот может помощи нашей просить, а ты не гляди, что мы маленькие, мы много чего умеем. Может и пригодимся когда. Ну, Влас, кланяюсь я тебе, мне пора. Может ещё когда свидимся.

Попрощались они и исчез человечек. Тут Малашка как раз прибежала, увидела новую куколку, обрадовалась, схватила её и убежала.

Пришёл Влас вечером домой, ужинать сел, и видит, Малашка в углу сидит на полу и вроде как с котом играет. Прислушался он, а она беседует с ним. Посмеялся:

– Вот затейница!

А Малашка говорила, говорила с котом, а после к тятьке подошла и бает:

– Тятя, а серёжка-то под полом лежит, во-о-он под той доской.

– Какая серёжка? – удивился кузнец.

– Которую ты прошлым летом потерял.

– Ты-то откуда про то знаешь? Ведь малая совсем ты была тогда.

– А мне котик наш сказал, Васенька.

– Ну и ну, нешто ты его понимаешь?

– Ага, – головёнкой Малашка в ответ кивает, – Понимаю, мол.

Интересно стало Власу, взял он да и вытащил пару гвоздей, и поднял половицу одну. А там в пыли и вправду серёжка лежит.

– Вот так диво, – думает Влас.

Решил он за дочкой понаблюдать. И стал подмечать, что Малашка язык звериный начала понимать. То с птицею заговорит, то с собакой, и те ей в ответ каркают да потявкивают. Смекнул тут кузнец, что то лесной хозяйки подарок.

– Ну, спасибо, – говорит, – Тебе, лесная хозяюшка!

А зимой снова к нему человечек наведался, попросил замочки для хозяйкиных сапожек сковать. И снова помог ему Влас. А в подарок горсть ягод сушеных получил, как человечек сказал – от любых хворей те ягоды. И правда, дети приболели вскоре, заварила жена чаю из тех ягод и наутро дети здоровыми проснулись.

С той поры нет-нет да и приходил к Власу маленький человечек, просьбы от хозяйки лесной приносил да гостинцы в ответ доставлял. А у Малашки, как подросла, занятие любимое появилось – крохотные кафтанчики, штанишки да армячишки шить. Люди посмеивались, мол, девка уже стала, а всё в куклы играешься. Малашка же лишь улыбалась в ответ, ничего не отвечала. А ещё стала она животинку лечить, боль заговаривать, и животные её слушались.

– Так-то, вот тебе и гномы, – закончил дед Семён свой рассказ.

Святочница

– Чего удумали-то, девки? – дед Семён воззрился на Катю с подружками, перешёптывающихся в сенцах.

– Да так, деда, иди уж, – отмахнулась Катюшка.

Но дед Семён, направившийся было с охапкой дров в избу, застыл на пороге:

– Ишь ты, секреты у неё от деда появились, выросла.

– Деда, – рассмеялась Катюшка, приобняв старика и, звонко чмокнув его в колючую щёку, – Да нет никаких секретов! Просто забавляемся с девчонками.

– Долго ль стоять-то будешь? – послышался из избы крик бабы Ули, – Встал на пороге и стоит, избу мне выстужает!

– Да иду я, иду, – проворчал дед, скидывая валенки.

– Что это там Катюшка-то делать собрались? – спросил дед, усаживаясь за стол, где его ждала дымящаяся плошка наваристых щей.

– А тебе старому всё дело, – усмехнулась баба Уля, – Святки ведь нынче, вот и забавляются молодёжь.

– Али ворожить собрались?

– То и собрались, девкам уже по шестнадцать лет, можно уж и о женихах думать.

– Чего о них думать? Куды они денутся?

– Куды-куды, – передразнила баба Уля, – Растуды. Сам-то давно ли молодой был, колядовать бегал, наряжался в тулуп наизнанку да рожу золой малевал, забыл что ли?

– Так то так, развлеченья.

– Дык и у них развлеченья, не в самделишно же гадают. А повеселиться не грех.

Тут в избу вбежали подружки – Катя, Надя и Люба – и, хихикая, уселись за стол.

– Вот, давайте-ка, чаю с оладушками попьём, а опосля и ворожить станете, – позвала баба Уля.

– Дак, чего ворожить, я вам так всё скажу, – хитро усмехнулся дед Семён.

– Как это, деда? – удивлённо уставились на него девчонки.

Дед, довольный общим вниманием, отхлебнул чаю из своей кружки, не торопясь с ответом.

– А вот так. У Надюхи Колька Макаров женихом будет, у Любаньки Мишка Сырцов, а у Катюшки Димка, Стешкин внук.

Девчонки вмиг раскраснелись и перестали хихикать, опустив глаза.

– У, старый болтун, загнал девок в краску! – махнула на деда полотенцем баба Уля, – Да вы не слушайте его, пейте чай.

– А вот увидите, так оно и будет, помянете мои слова лет через пяток, – не преминул оставить последнее слово за собой дед Семён.

– А вы, девоньки, как ворожить-то собираетесь? – перевела разговор баба Уля.

– Да так, с поленом там, с валенками, – протянули девчонки.

– А можно и я с вами? – попросилась бабушка.

– Бат-тюшки, – выпучил глаза дед, – Ты ещё куды собралась?

– А стариной тряхнуть!

– Конечно, идём, бабуля, – затараторили девчонки, – Так веселее будет, ты столько всего знаешь! И нас научишь!

– Ну тогда и я с вами, – собрался дед.

– Нет, тебе нельзя, нечего там мужикам делать, где это видано, чтоб парни ворожили! – отрезала баба Уля.

– Эх, – обиделся дед, – Ну вас, ступайте, коли, а я вон с Васькой прилягу лучше, бока на печи прогрею.

Девчонки наскоро допили чай и оделись. Баба Уля накинула шаль и старую фуфайку, и все вышли во двор. Вечер выдался морозным. Тёмное небо расписано было нитями звёздных рек по чёрному бархату. Остророгий месяц наблюдал за всем свысока. Застыла природа в безмолвном, волшебном сне. Только где-то далеко, в лесу, слышалось уханье филина.

– Ну что, давайте валенки бросать, – сказала баба Уля, – Снимайте с правой ноги валенок, становитесь спиной к воротам, да кидайте через левое плечо, а потом побежим глядеть.

Катя, Надюша и Любанька размахнулись, и со всей силы запустили обувку за ворота, а после со смехом поскакали на одной ножке искать свои валеночки. Надюшкин указывал куда-то в поле, Любанькин угодил на берёзу и зацепился за скворечник, полезли его снимать, кое-как достали, а Катюшкин всё не могли найти. В конце концов, когда нога у неё уже совсем замёрзла, несмотря на надетую сверху дедову рукавицу, из ворот бабы Стеши показался её внук Дима.

Он поприветствовал соседей, а после озабоченно глянул в палисадник:

– Вы что ли стучали?

– Ничего мы не стучали, – ответили девчонки.

– В окно стук был какой-то, бухнуло, будто запустили чем.

Девчонки переглянулись и захихикали.

Дима наклонился и поднял из снега валенок:

– Ну вот же. Кто тут валенками разбрасывается из вас?

– Это мой, – смущённо ответила Катюшка.

Димка подошёл к ней и протянул обувку с улыбкой:

– Ну, держи. И чем вы тут только занимаетесь?

Покачав головой, Димка ушёл в дом.

– Ой, ну всё, Катюха, тебе можно дальше и не гадать! – заверещали подружки, – Это уж не знак, а целое знамение – сам Димка валенок нашёл! Ну точно жених!

– Да ну вас, – отмахнулась Катя, – Давайте лучше продолжим. Бабуль, что будем делать?

– А пойдёмте-ка на перекрёсток, слушать станем, кто что услышит, тому и быть. Только погодите, я за кочергой в избу схожу, – ответила вдруг бабушка.

– А на что она? -удивидлись девчонки.

– Кочергой нужно будет круг очертить вокруг себя, чтобы нечисть не напала.

Вскоре баба Уля вернулась с кочергой и все тронулись за деревню, на перекрёсток трёх дорог. За деревней было ещё холоднее, мороз здесь чувствовался куда сильнее, чем возле человеческого жилья, воздух звенел и искрился. Невдалеке стеной стоял лес. С другой стороны застыла уснувшая подо льдом река. Девчонки встали в круг вместе с бабушкой, и баба Уля очертила вокруг всех линию.

– А теперь тихо стойте, да слушайте.

Прошло минут десять, и вдруг Надя заверещала не своим голосом, и, выпрыгнув из круга, побежала в сторону деревни.

– Стой, стой, погоди, нельзя так! – закричала ей вслед баба Уля.

Но Надя, ничего не слыша от стразха, неслась по дороге. Девчонки припустили вслед за подругой. Баба Уля покачала головой и поспешила за ними.

Надя бежала до тех пор, пока не показался крайний дом деревни. Только тут она остановилась, чтобы перевести дух.

– Ох, еле поспела за вами, – выдохнула баба Уля, – Ты куда же это побежала-то? Нельзя так просто из круга выходить, беда может быть. Хорошо, что я слова особые прочитала. Не забыла ещё их.

– Там из леса смотрел кто-то на нас, – вымолвила Надя, – Как будто женщина что ли, вся в лохмотьях, тёмная, а глаза большие, жёлтые.

– Да как же ты разглядела её так далёко? – удивилась бабушка.

– А она впереди деревьев стояла, не в самом лесу. Ох, и страх! Я сначала слушала, как и вы, поначалу-то ничего не услышала, а после вроде как шорох раздался, потрескивание. И голос такой скрипучий, как дерево сухое трещит, говорит мне: «Иди сюда, иди ближе!» Я глаза подняла, а там она стоит и рукой меня манит.

– Ну, идёмте в избу, – сказала баба Уля, – Там и побаем.

В избе, обогревшись и успокоившись, девчата уселись за стол.

– Кто же это был, бабуля? – спросила Катя.

– Святочница, – ответила баба Уля, – Любят они людей попугать, на земле их можно встретить только на святках, после Крещения исчезают они до следующего года. Обычно в банях они обитают, но, сказывают, что и в других безлюдных местах можно их повстречать. Хорошо, что мы вместе были, а иначе беда бы могла быть. Как вон с Груней приключилось однажды.

– Ой, бабуль, расскажи! – запросили девчонки.

– Давно это было, – начала свой рассказ бабушка, – Мы тогда молоденькие были, вот как вы сейчас. И вот собрались раз на святках ворожить на женихов. Груня и говорит, мол, идёмте ко мне, у меня родители в гости уехали к тётке, в соседнюю деревню. Мы и рады, вся изба в нашем распоряжении, никто не следит, никто не заругает. Отпросились у домашних с ночевой, и к Груне. Вся ночь наша – вот приволье!

А время святочное оно двоякое. С одной стороны святое, а с другой – нечисть тоже в эти дни не дремлет, и нечисть-то особая, святочная, которая только в это время на земле и бродит – шуликуны, святочницы, вештицы. Ни мёртвое ни живое время нынче. Границы стираются, вот и вылазят через те ворота всякие. Люди, конечно, бдят, кресты над дверьми рисуют мелом, солью вокруг дома обсыпают, веточки рябиновые втыкают в матицу, да и нечисть не спит, старается обмануть, охмурить человека.

Вот мы с девчонками, значит, и так и сяк поворожили – и воск лили, и полена щупали, и карты раскладывали, и к соседям даже под окна сбегали, послушали, с зеркалами только ворожить не стали, страшное это дело. И тут вдруг видим, а Груни-то нет среди нас. Что такое? Где она может быть? Наверное, по малому делу отошла, решили мы, и дальше веселимся. Только время прошло, глядим, а Груни-то так и нет. Тут уже пошли мы её искать, и то думаем – нарочно это она от нас спряталась, напугать хочет, небось.

Всю избу обошли, за печь заглянули и на печь, под кровати, в шкаф, в сенцы вышли, на чердак даже слазили. Нет Груни! Оделись, во двор вышли. Туда-сюда, поискали, покликали, нет нигде. Тут уж нам жутко сделалось. Хотели было уже за взрослыми идти, как вдруг видим, в бане будто свет такой махонький, туда-сюда колышется, ровно как свеча там горит.

– Ага, – думаем мы, – Попалась! И ведь какая храбрая, не побоялась одна ночью в баню пойти! Хочет над нами подшутить, небось.

Пошли мы по тропке к бане. Отворили дверь в предбанник, а из бани шум доносится, будто возится кто-то. Мы туда. Поначалу-то ничего не поняли, а после и разглядели. На полке свеча горит тускло, на полу осколки зеркальные блестят, а на лавке Груня наша лежит, и склонилась над нею то ли старуха, то ли существо какое. Страшное, волосатое, горбатое, волосы длинные свисают, в рваньё чёрное наряжена.

Мы ещё сначала и не подумали даже плохого, так нам тогда весело было, что решили, будто Груня нарочно нас разыграла, ряженых подговорила. Да тут чудище это к нам обернулось, а лицо у него, что у покойника, тёмное, зубы выглядывают изо рта, нос провалился, а глаза жёлтым горят. Вот тогда только и дошло до нас, что никакой это не розыгрыш, всё веселье наше, как ветром сдуло.

Закричали мы, попятились. А дверь за нашей спиной как захлопнется с силой. Принялись мы, было, её толкать, а она ни в какую не отворяется. Закричали мы, кто куда полез, как с ума посходили. А старуха эта всё ближе. Ухватила Параню за руку и тянет в угол. И тут только мы заметили, что там, в тёмном углу есть ещё кто-то или что-то, большое, тёмное. Такой нас страх обуял. Не знаю, чем бы дело кончилось, только вдруг дверь распахнулась, выкатились мы в предбанник с криками, да бросились бежать в избу.

А в баню, как оказалось, пришла бабушка Паранькина, которая за нами решила проследить, зная, что мы ворожить станем, она-то нас и спасла! Особые слова прочитала, дверь открыла, да Святочницу окатила водой крещенской, та и скукожилась, съёжилась, и в щель под пол укатилась. И то, тёмное в углу, тоже сгинуло.

Бабушка Груню домой привела, а та как в бреду. Выяснили, что решила она погадать в бане и никому не сказалась, чтобы не спугнуть. Сначала-то всё нормально шло, а после вышла из угла, прямо из стены, эта Святочница и напала на Груньку. Если бы не Паранькина бабушка, то всем бы нам там, пожалуй, конец пришёл в той бане.

Бабушка после того долго Груню лечила, вроде помаленьку отошла девка. Только вот детей у неё так никогда и не было, хотя замуж вышла, то ли тот испуг сильный так сказался, то ли ещё чего. А у Параньки, которую Святочница за руку схватила, так и осталось на всю жизнь пятно на этом месте, вроде как три длинных пальца чёрного цвета. Так-то, девки, всяко оно бывает на святках…

Ератник

– Крепко, небось, вчера девки испугались? – спросил дед Семён, починяя свои любимые валенки, да слушая рассказ супруги о вчерашнем.

– А то, я и сама струхнула, – призналась баба Уля, – Теперича ведь такое не часто увидишь, это раньше чудеса кругом бродили, сейчас-то только в такое время и появляются тёмные, то на Купалу, то на Святки.

– А, поди, повеселим сегодня Катюшку, да и сами развеемся? – предложил дед Семён.

– Чего придумал, старый? – улыбнулась баба Уля.

– Дык Пашуткины давно нас в гости зовут, я и думаю – у Василича лошадку попросить разве, да на санях и прокатиться до соседнего села к Пашуткиным, а?

– А хорошо придумал, погода нынче славная, вёдро. Сходи и правда до Василича, авось не откажет, на денёк даст нам свою Марусю, она у него лошадка резвая, хорошая.

Когда Катюшка проснулась, старики уже сидели на диванчике, с хитрой улыбкой глядя на внучку.

– Ой, а чего это вы так торжественно сидите? – спросила Катя, – Будто случилось чего.

– Ты давай, поднимайся, завтракай, да собирайся. В гости нынче поедем. В соседнее село с ночевой.

– Ух ты, здорово! К бабе Дуне и деду Мише?

– К ним самым.

– Ура!

Яркое солнце блистало, отражаясь на искристой скатерти снежных просторов, играло разноцветными бликами и радость разливалась на сердце от быстрого бега лошадки, от скрипа полозьев, от задорных криков деда «Н-но, пошла, родимая! А ну, Марусенька, давай-давай!», от раскрасневшихся щёк бабы Ули, вмиг помолодевшей на много лет. Катя смотрела на своих стариков и любовалась, какие красивые они у неё, весёлые – ещё многим молодым фору дадут! Колокольчик звонко звенел серебристым своим голоском и дорога стелилась ровной лентой вдоль старого густого ельника.

Гостям были рады, после долгих объятий, поцелуев, поздравлений, да обменов подарками, уселись и за стол. После решили истопить баньку, попариться. И вот, пролетел короткий зимний день, сумерки сгустились за окном, и весёлая компания собралась за разговорами. Баба Дуня удивительной была рассказчицей и певуньей. И после того, как баба Уля поведала хозяевам о вчерашних приключениях, да о том, как они со Святочницей повстречались, баба Дуня поохав и поахав, задумалась. А после начала свой рассказ.

– В нашем-то селе вот какая история случилась однажды на Святках. Слушайте. Девки вечерять собрались в одной избе. Сидят, песни поют, ворожат. Тут в окно стучат. Гармонь за окнами играет. А ставни-то девки и не заперли, раньше-то ведь на ночь завсегда ставни закрывали, не было такого, чтобы оставить незапертыми окна. Всякое бывало, и зверь мог из лесу прийти, да и кто похуже. А девки, видишь ли, забылись, увлеклись…

Выглянули они в окно, а там четверо парней стоят. Да незнакомые все.

– Отворяйте, – кричат, – Будем песни петь, танцевать, на гармонике играть!

Девки и отвечают:

– Так у нас незаперто!

– А мы не можем войти, коль сами не пригласите!

Тут одна из девок, Наталья, и смекнула, что непростые то парни, говорит подругам:

– Не зовите их, девоньки, как бы беды не было. Ну их.

А подружкам весело, отмахнулись только от неё, чего, мол, с нами станется? Кругом родная деревня, люди, коли чего – выбежим, на помощь позовём, да и парни вроде весёлые, хорошие, чай не обидят. Ну, и позвали их в избу. Те скорёхонько вошли, не замедлили. Вот сидят, разговоры ведут, один всё на гармони играет, да на Маланью заглядывается. Другие тоже вроде как себе пару нашли.

А у Натальи нехорошо на сердце, тревожно, не нравятся ей чем-то эти хлопцы, а чем и сама не поймёт. Вот вышла она во двор, вроде как по нужде. А сама смотрит, откуда следы ведут. Да тут и охнула. По следам выходит, что парни эти из лесу пришли! А ведь там никакой деревни нет поблизости. Кто ж они такие? Заглянула Наталья тихонько в избу через окно, и видит, что все по прежнему веселятся, танцуют да поют, и тут вдруг гармонист играть перестал на миг, на самую секундочку, но Наталье этого хватило. В тот самый миг, как гармонь замолчала, и увидела она истинные лица гостей. Увидела, и в глазах у неё потемнело. Так с завалинки и повалилась она вниз, аккурат в сугроб. Вместо лиц увидела она морды страшные, нечеловечьи, зубы у них острые изо рта торчат, глаза красные, как кровью налитые, кожа ошмётьями свисает, всё равно как у покойника. А руки когтистые, хищные. А того, что на гармони играл, сразу же признала Наталья.

Летом в селе мужика похоронили. Сказывали про него, что колдун он и с чертями договор заключил, чтобы они ему помогали. Да только нашли его однажды в своей же бане, в петле, не потянул видать ноши. Бабки шептались, что страшно это, не дожил он своих лет, что полагались по сроку, и оттого быть ему заложным, до той поры, пока срок его положенный не настанет. Знахарка же, тётка Варвара, сказала, что заключил он с чертями срок на сорок лет, а прожил только тридцать. Вот, мол, и должен он отработать теперь на чертей десять лет. И велела она хоронить того колдуна по-особому, лицом вниз, да гроб камнями завалить, и маковым семенем кругом обсыпать. И не на погосте, а в лесу, на дальней поляне, не то станет тревожить других усопших, покоя не даст, не примет колдуна святая земля кладбищенская. Так люди и сделали.

– Да только вон оно что, значит, – думает Наталья, – Не помогло это. Стал он ератником.

– Упырём, значит, – пояснил дед Семён всем.

– Им самым, – продолжила рассказ баба Дуня.

И вот упала эдак Наталья в снег, тут же подскочила, отряхнулась и думает:

– Надо за помощью бежать!

И только она так подумать успела, а перед ней уж один из этих стоит.

– Далёко ли, – говорит, – Собралась? А ну, иди в избу.

И затолкал её в дом.

Вот сидит Наталья в сторонке, глядит на то, как все пляшут и понять ничего не может, отчего же подружки её не видят правды? Видимо, это гармоника непростая, глаза отводит, голову морочит. А ератник играет, да на Наталью злобно поглядывает, донесли уж ему, что раскусила она их. А Наталья думала, думала, и смекнула, что отчего. Девки-то вишь, когда ворожили, кресты с себя поснимали, а обратно и не надели после. Одна Наталья не забыла надеть, оттого её морок и не берёт. А девки, как шальные сделались, знай себе пляшут, хохочут, парням глазки строют. Что делать?

Стала Наталья припоминать, что ей бабушка рассказывала про такое, что сама от людей слыхала. Ничего в голову не идёт. Зато вспомнила она, как с осени стала скотина пропадать в их селе. То в хлеву найдут остатки от коровушки, то и вовсе бесследно пропадёт барашек иль козочка. На волков грешили. Мужики облавы устраивали. Да всё без толку. А после девка пропала одна. Её на селе блаженной считали. Зимой и летом в одной рубахе бегала. Искать принялись, да не нашли. А по первому снегу она сама к домам вышла. Чепуху несла, мол, жила в норе, мясо ела. Мать её обрадовалась, что дочь нашлась. На другой день на службу в церковь с ней пришла, причастить хотела. Тут девку-то и скрутило, упала она на пол, вьётся, как уж, бьётся. Окропили её святой водой, она и ослабла. С того дня заболела она. А через неделю и померла. Да никто и не смекнул, в чём причина этого была.

А сейчас, гляди-ка, осмелел до чего упырь, в избу пришёл. Что же делать? Как подруженек и себя спасать? А время уже к полуночи близится, ещё немного и наступит пора лукавого, тогда уж он полную силу возымеет и конец им. И тут пришло ей на ум, как тётка Стеша однажды вот что рассказывала, мол, нужно взять кусочек земли с могилы и с молитвой проглотить, тогда еретник ничего не сможет сделать. Да только где её взять такую землю? Но тут же и обрадовалась Наталья – дед её с бабкою далёко были отсюда похоронены, и родители привезли как-то горстку земли с родных могил, в платочек завёрнутую, да хранили её за иконами в красном углу.

Ладно, думает, да как же мне эту землю достать, да ещё и подругам дать? А тут как на удачу гармонист и говорит девкам, айдате во двор плясать. Только вышли они, Наталья всё и сделала. Землю эту по махонькой крошечке с молитвой в кусочки лепёшки положила. Как вернулись девки с парнями в избу, так и стала она их чаем угощать с той лепёшкой. Девки как съели, так ничего. А четверо парней лишь только в рот положили лепёшку, так их и скорёжило, кинулись они из избы прочь и гармонику бросили.

– Что такое? – спрашивают девки.

А Наталья-то им всё и рассказала. Рады девки, что живы остались. Заперлись, ставни закрыли, кресты надели, да молитву сотворили. А наутро рассказали обо всём людям. Пошли мужики в лес, и тётка Варвара с ними, молодых с собой не взяли, сказали нечего им на такое глядеть. Нашли колдуна по следам, в норе обитал он, как зверь. Сказывали после, что мужики колдуну кол осиновый в грудь вбили, а голову отрубили и в ногах положили, так тётка Варвара научила. С той поры всё успокоилось на селе.

Жалица

Хороши они, святочные вечера, с посиделками да разговорами о чудном, о страшном, о неизведанном, что было когда-то давно, вроде, как сказка, ан нет – всё быль.

– Раз вот какая история приключилась с Потапом, другом моёго отца – начал дед Семён.

Баба Уля растёрла деду поясницу настойкой календулы и сирени, и теперь, когда ломота отступила, дед блаженно позёвывал, лёжа под одеялом, спать ещё было рано, за окнами кружился снежок, и его потянуло на беседу.

Катюшка пристроилась у деда в ногах с вязаньем, баба Уля грелась у печи.

– Что за история, деда?

– Рыбачил как-то тот Потап на заливных лугах, что на другом берегу реки расположены, теперича уж они не такие глубокие по весне, так, по колено разве иль того меньше. А о те времена, когда отцы наши ещё под стол пешком бегали, река широкая была и сильно разливалась. Летом траву мы косили на тех лугах – что за трава там была, диво, толстая да сочная, зелёная, что малахит! Коровы после той травы молоко давали густое, жирное. Ну, и рыбалка там знатная была. Рыбы на нерест заплывали в те травы, когда вода стояла.

Да я ушёл от сути, вот что, значит, было с Потапом. Он тогда только женился на Лизавете, сынок у них родился. Хорошо жили они, душа в душу. Не ссорились даже никогда. И вот отправился он на те луга, рыбачить. Вечерело уже, на вечерний клёв подгадал. Сидит в лодке, да знай рыбу таскает, довольнёхонек, хорошо клюёт.

И заплыл он в такое место, где луга с рекою соединяются, а там ивы растут хороводом. Луна выглянула, посеребрила дорожку по воде. Лепота. Тишина кругом, ни души. Только птица ночная кричит где-то на озёрах вдалеке. И вдруг видит Потап, что за диво? На одной иве, что над водой склонилась, сидит девка. Ноги в речку опустила, волосы распустила, руками перебирает, а сама плачет, да горько так, что у Потапа аж сердце зашлось.

Он и подплыл к ней на своей лодочке:

– Ты что тут делаешь одна? Что случилось? Нешто обидел кто?

А возле девки ни лодки, ничего. Ему бы задуматься, как она сюда добралась-то, глубина кругом, ан нет. Да и девка в сарафан одета, а на улице-то ещё холодно, ночью особливо.

Девка же молчит, ничего не отвечает.

– Неужели кто-то обидел её да сюда завёз, и оставил? – думает про себя Потап. Нехорошие мысли ему на ум пришли.

А сам скинул с себя безрукавку тёплую, девке той подаёт.

– Накинь, – мол, – Замёрзла небось.

Та безрукавку взяла, плакать перестала, на Потапа взглянула. А глаза у ей, что та река – бездонные, синие, глубокие. Заплывёшь и утонешь, что в омуте.

– Спасибо, – отвечает, – А тебя как звать?

– Потапом, а тебя?

– Марьюшкой.

– Ты откуда здесь? – спрашивает Потап.

– Оттуда я, – махнула рукой девица, сама глаза опустила, всё косу теребит, подол платья лёгкого в воде полощется, и кажется она вся словно из лунного света сотканной – лёгкая, прекрасная…

Загляделся на неё Потап, забыл зачем и находится здесь.

– Давай я тебя до берега довезу! Только скажи куда, ведь ты не из наших, не видал я тебя ни разу.

– Довези, – согласилась Марьюшка и бесшумно скользнула в лодку, ни один листочек на иве не колыхнулся, – Вон там я живу.

Показала девица вниз по реке.

Ну, там, так там. Потап на вёсла налёг. А девица всё смотрит своими глазами бездонными, не отводит взгляда. Ух, бесстыжая! Долго так молча плыли, после заговорила с ним девица.

– А что, Потап, доволен ли ты женой своей, Лизаветой?

– А тебе откель ведомо, что Лизавета она?

– А мне, Потапушка, многое ведомо, – хитро улыбнулась девица и глаза её блеснули, – Я за тобой давно слежу, нравишься ты мне очень.

– Да что ты мелешь такое? Я тебя впервые вижу!

– Ты может и впервой, а я уж сколь вёсен на тебя гляжу. Как придёшь ты на реку, так я всегда тут, жду тебя.

– Послушай-ка, где дом твой? – оборвал её Потап, – Сколь мы плывём уже, а ты всё молчишь, скоро ли твоя деревня, куда причаливать?

– На что тебе моя деревня, аль скучно тебе со мной, Потапушка? – коснулась девица его руки.

Коснулась, что огнём обожгла. Рука у неё ледяная, а жаром обдаёт.

– Знаешь ли ты, Потапушка, чем жена твоя занимается, покуда ты тут плаваешь?

– Чем же? – спрашивает Потап.

– К соседу твоему в гости ходит. Сынок-то ваш не похож ли случаем на Афанасия? – девица расхохоталась громко, показав острые белые зубки.

– Ты говори, да не заговаривайся, – рассердился Потап, – А не то вон сброшу тебя сейчас в реку, и плыви сама куда тебе надобно.

– Не серчай, Потапушка, – потупила девица очи, – Я ведь как лучше хочу. Жалко мне тебя. Нравишься ты мне. А жена твоя тебя не любит, а я тебя сильно любить стану! Оставайся со мной!

С этими словами припала девица к плечу Потапа, да и не заметил тот сам, как уже целовать её начал. А губы у неё как и руки – ледяные, а обжигают жаром. Тут опомнился Потап:

– Погоди, погоди! Откуда же ты всё знаешь?

– Я всё знаю, Потапушка. Я ведь рядом с тобою живу.

– Что ты мне голову морочишь?

– Так и быть, признаюсь я, обманула я тебя, просто с тобою побыть подольше хотелось, – тут девица снова слезами залилась, – Только как же мне быть, если люблю я тебя? Чем я хуже Лизаветы? Оставайся со мной!

– Ну всё, хватит, – отвечает Потап.

Развернул он лодку, вернулся к родной деревне, девицу на берег высадил и сам домой пошёл с уловом.

– Коль тут рядом живёшь, как ты сказала, так сама дойдёшь, – сказал он ей.

Вот пришёл Потап домой, а в сердце-то червячок прокрался, гложет. Ходит да на жену поглядывает, сына разглядывает – похож ли. А кто ищет, тот, как говорится, всегда найдёт. Стал Потап примечать одно, другое, то жена в сад уйдёт да задержится там, то корову встречать из стада пойдёт, да пропадёт надолго. Да и сын вроде и вправду на него не больно и похож, вон глазёнки зелёненькие, а у них с Лизаветой голубые у обоих. И волосы рыжие. Точно, как у Афанасия.

– А ну, как права была Марьюшка-то? – задумался Потап.

А кроме того стал Потап скучать по девице с реки. Ходит сам не свой, сохнет, злой стал, на жену не глядит, на ласки ейны не отвечает. И вот однажды решился-таки он снова отправиться на то самое место, где девицу в прошлый раз повстречал. Вдруг свезёт снова с ней свидеться?

Сказался жене, что до утра на реке будет, а сам скорее на заливные луга. Приплыл и точно – там Марьюшка. Поджидает его, словно с места не сходила. И снова сидит и плачет. Увидела Потапа, обрадовалась, прыгнула к нему в лодку, обняла, приголубила. Так и остался Потап с ней до утренней зари.

С той поры так и повелось, всё чаще и чаще стал Потап из дому пропадать. Сам на себя не похож. Бледный стал, глаза только горят, как у лихорадочного. Что делать? Жена места себе не находит от переживаний за супруга.

– Пойду к бабке-ведунье, – решилась Лизавета.

А бабка та, как и водится, жила на краю деревни, разным занималась. Лишь только Лизавета к ней через порог, а та её будто и поджидала. Завертелась вокруг волчком, закружилась, дохнула жаром, как из печи:

– Любезный твой с Жалицей милуется, спасать его надобно. Крепко она уже его затянула. Гляди, в другой раз уйдёт он на реку и не вернётся. Утянет она его к себе на дно. Силы в нём почти не осталось.

– Бабушка, да что за Жалица такая?

– Девка, которая от несчастной любви утопилась, да теперь покоя не знает.

– Бабушка, что же делать, научи!

Закряхтела старуха, заворошила что-то в тёмном углу, среди трав сухих да всякой всячины, вынула откуда-то медную монету, с дырочкой в серёдке.

– На, – говорит, – Милому своему за ворот вшей эту монету, чтобы не могла ему Жалица голову морочить. Только надолго не поможет это. Надо тебе имя утопленницы узнать. Сам он тебе не скажет. Так что думай, как разузнать. А как разведаешь, ко мне воротишься.

Вшила Лизавета медяк Потапу в рубашку, как ведунья велела, и стала думать, как ей имя девки той вызнать. Вот собрался снова Потап на реку, а Лизавета вид сделала, что спит, а сама лишь только он за дверь, тихохонько следом прошмыгнула. Так и дошли до самой реки. А вода с лугов к тому времени сошла давно, Потап с утопленницей на берегу встречаются да милуются, на дальней запруде.

Спряталась Лизавета в кустах и ждёт. Вот показалась девица. К Потапу кинулась на шею. Больно Лизавете на такое глядеть, сердце рвётся, да ради мужа надо вытерпеть.

– Что-то другой ты нынче, Потап? – хмурится Жалица.

– Да как всегда…

Стали полюбовники беседовать да миловаться, тут-то и подслушала Лизавета имя. А как услышала тут же и назад, в деревню, бросилась. Почуяла Марья неладное, зашипела, как змея, а Потап отвечает:

– Что ты? Что ты? Никого тут нет.

А Лизавета прямиком к ведунье.

– Бабушка, Марьей утопленницу зовут!

– Вот и ладно, завтра скажу тебе ответ, приходи ко мне, как луна на небе появится. Да огородами иди, людям не показывайся.

На другой день, как стемнело, приходит Лизавета к бабке, а та ей и говорит:

– Была я нынче у своей дружки, через две деревни, да не гляди так, мы слово знаем, быстро куда надо добираемся. Марья та у них в деревне жила. Пять лет назад она утопла. Жених её бросил, на другой женился. Надобно тебе, Лизавета, в ту деревню идти, к жениху её бывшему, да велеть, чтобы тело искали. Именно он должен тело найти. А после похоронить следует девку по всем правилам, да прощения у неё попросить от всего сердца. Тогда обретёт она покой. И муж твой в себя придёт. Иначе быть беде.

– Где же искать её, коль столько лет прошло?

– А я тебя научу.

Дала старуха Лизавете свечу особую да велела венок сплести и свечу ту воткнуть в середину, да по воде пустить. Где остановится венок, там и искать следует.

На другой день взяла Лизавета сыночка и отправилась в ту деревню, тут дядька ехал на лошадке на удачу, до самого места её и довёз. Нашла она того жениха. Всё ему поведала, в ноги упала:

– Помоги семью спасти!

Тот не отказал. Сплела Лизавета венок, свечу зажгла, по воде пустила. А жених тот на лодке поплыл следом. Долго венок крутился, а потом и встал. Стали нырять. И ведь нашли-таки Марью! И вот диво – пять лет прошло, уж одни кости должны были остаться, а она как только что утопла.

Рёву было… С утра стали хоронить. Только батюшка службу отслужил, как тело в гробу в прах оборотилось. И жених тот и вправду каялся, прощения просил. Похоронили девку. Вернулась Лизавета домой. А там Потап – глаза прежние, худой только да бледный. Тоже в ноги упал Лизавете, прощения просил. Говорит, как под мороком был, ровно пьяный, ничего не понимал. Простила она, конечно. Помаленьку отошёл Потап, пришёл в себя. Зажили лучше прежнего. Берегли любовь. А рассказал про то Потап моему отцу, друзья они были не разлей-вода. От отца и я узнал. Вот ещё как на свете-то бывает, девоньки.

Как Агап к чёртову колодцу ходил

Метель мела, засыпая снегом тропки, укрывая избы пуховым снежным одеялом, билась в окна, пела заунывную песню свою, гудела в печной трубе…

Катюшка целый день нынче провела дома, на улицу-то носа не высунешь. Возились с бабой Улей по хозяйству, перебирали старые подшивки газет с советами по садоводству и семена в бумажных пожелтевших пакетиках, накрученных из школьных Катюшкиных тетрадей. Оно ведь как в деревне – на дворе ещё сугробы и мороз, а хозяйки уж о грядущих посевах заботятся. Чуть только запахнет весной, так уже на всех окнах рассада в ящиках появится. И радостно следить за тем, как махонькое хрупкое, зёрнышко пробивает себе дорогу сквозь толщу земли, всходит ярким, тонким, зелёным росточком. Ать – и уже двумя листиками на верхушке развернулось, ровно ладошки раскрыло, чтобы с солнышком обниматься. На улице ещё зима, а тут, в избе – на тебе – весна красна наступила. И всегда оно так, жизнь сильнее смерти, она всегда побеждает. Да и нет её, смерти-то. Она лишь начало другой, новой жизни.

Дед Семён нынче приготовил для своих девок, как он называл бабу Улю с Катюшкой, своё фирменное блюдо – картофельное пюре с топлёным маслом, на молочке парном, да золотистым поджаренным лучком заправленным. Поясницу у деда отпустило, и он пребывал в благостном расположении духа. За окном опустились сумерки. Сели ужинать. Баба Уля достала из «шкапа» баночку клубничного варенья, что берегла для особых случаев.

– Сегодня можно, святки идут, праздничны дни, – пояснила она.

Дед многозначительно крякнул, намекая, что и он бы не отказался от чего-нибудь «праздничного».

– Ладно уж, давай маненько, для здоровья, – сказала баба Уля, глянув на страдальческое лицо деда, и доставая из-за шкафа чекушечку.

Дед расцвёл, расправил плечи, приготовился к приятному вечеру.

За столом завели беседу.

– А помнишь, Ульяна, как Агап за кладом ходил?

– Что-то не припомню, – задумалась баба Уля.

– Да как же, Агап-то, что лес ещё валил, продавал, тем и жил.

– Деда, а ты расскажи, и бабуля вспомнит, и мне интересно, – вступила в разговор Катюшка.

Дед будто того и ждал, и, устроившись на стуле поудобнее, принялся за рассказ.

– Было это уже в нашу пору, когда вот мы с Улей только поженились. В деревне нашей мужик жил, Агапом звали. Теперь уж нет его, ему в то время уже лет за пятьдесят было. Жил одиноко, бобылем. Валил деревья в лесу, да продавал, кому на сруб, кому на дрова. Заказы у него были и жил Агап не бедно.

Да только вот всё ему мало было, жадный он был до денег-то. Казалось бы, изба есть, одёжа, еда на столе, чего ещё? Живи да радуйся. Для кого откладывать-то? Ни жены, ни детей. Да он и не женился-то оттого, что на семью ведь деньги тратить придётся. А он больно скупой был. Про таких говорят – зимой снега не выпросишь. Ну, и не особо любили его люди оттого. Разговаривали, конечно, обращались по делу, когда надо, а так, чтобы привечать да в гости звать, нет, такого не было.

И вот, однажды прослышал он, что в лесу нашем колодец есть. И в колодце том, мол, сокровища хранятся. Только так просто тот колодец не найти. Он кому попало не покажется. Можно вот прямо рядом ходить и не увидеть, а можно и не думать о нём, а он сам перед глазами встанет. Потому как нет у того колодца постоянного места, заговорённый он, особый. А если повезёт тебе, и найдёшь ты тот колодец, то опять же, сокровища тоже непростые, могут и не открыться тебе. Надо в определённое время к тому колодцу идти. Да что за время это, Агап не знал. Поведал ему это всё мужик, с которым он как-то раз в постоялом дворе в городе заночевал. Ехал тот мужик с дальней стороны, родные края повидать. Когда-то жила тут у него прабабка, вот и хотел он могилу её навестить, поклониться, так сказать, корням. Та-то прабабка и сказывала ему в своё время про колодец.

С той поры потерял Агап покой. Всё о том колодце с сокровищами думал. У местных спрашивал, да никто у нас про колодец и слыхом не слыхивал.

– Да, поди, наврал тебе мужик тот? – говорят Агапу люди.

Но Агап на своём стоит:

– Не таков, мол, тот мужик с виду, деловой, башковитый. Такой зазря болтать не станет.

И до того эти думы Агапа скрутили, что отправился он в соседнее село, к бабке Варваре, что ведала, вдруг она что подскажет.

Бабка Варвара выслушала Агапа, нахмурилась:

– Зря ты это дело затеял, Агап. На что оно тебе? Да и не откроется тебе клад. У тебя нужды нет.

– А ты научи – кому откроется? Может я найду такого.

Не хотела бабка сказывать, да видит не отстанет мужик, привязался, как банный лист к срамному месту, скажи да скажи, махнула бабка рукой.

– Клад тот непростой человек заложил, колдун. И сторожей приставил к колодцу. Нет у того колодца своего места, может он всюду показаться. И увидеть его может только человек сердцем чистый, и то не всякий, а тот, кто нужду имеет. Остальным так только – блазниться будет.

Агап слушает, а сам в уме прикидывает, знает ли он такого человека. И вспомнил. Жил в деревне Зиновий. Семья у него десять человек. Беднее бедного. Хоть и работящий мужик, и жена хороша, хозяйственна, а всё одно – не идёт к нему достаток. Еле-еле с копейки на копейку перебиваются. Вот его, пожалуй, можно с собой позвать. Только пойдёт ли он?

– Ну ничего, так не пойдёт, так я его хитростью заманю, – решил Агап.

– А как же тогда его искать, коли колодец тот места своего не имеет? – спрашивает он у бабки Варвары.

– Для того особая ночь есть, – отвечает та, – В которую нечисть на шабаш собирается, да пляски устраивает. Вальпургиева ночь называется, слыхал, поди-кось? Вот тогда-то и можно найти тот колодец. Сторожа его в то время сами на шабаше будут плясать с ведьмами, никого у колодца не будет.

– Ладно, – говорит Агап, – Найдём мы его, а дальше что? Сокровища-то тоже, говорят, в руки так просто не дадутся.

– А для того нужно загодя траву особую заготовить, плакун-трава называется. Растёт она по берегам да в местах тёмных, сырых. Да копать нужно не лопатой, а руками своими. А как выкопаешь, так корень следует взять, из него крест сделать и на себя надеть. Тогда и нечисть не тронет, и клад откроется. Брать траву тоже надобно не когда-попало, а на заре дня Ивана Купалы.

А как клад возьмёшь, так идти нужно из леса не оглядываясь, что бы тебе не послышалось, что бы не привиделось. Голосами разными звать начнут из чащи, не оборачивайся, нападать начнут – не гляди. Иначе быть беде.

–

Выслушал Агап старуху, поблагодарил, да домой отправился. Думала бабка Варвара, что позабудет Агап до следующего лета свою затею. Да куда там. Агап всю зиму только о том и думал. Как лето наступило, дождался зорьки на Купалу, да отправился плакун-траву искать. И ведь нашёл-таки, хоть и трудно пришлось. Нашёл, руками выкопал, как велела бабка Варвара, и сделал из корней её два креста – себе и Зиновию.

Теперь ещё год ждать надобно, до майской ночи, заветной – Вальпургиевой. А тем временем принялся Агап Зиновия охаживать. Тот поначалу отпирался, да Агап настойчив был, уговорил, мол, коли клад найдём, так пополам поделим, а у тебя, вон гляди, ребятишек полна изба, неужто деньги лишние. Согласился Зиновий.

Вот и заветная ночь на первое мая наступила. Пора идти. Агап загодя всё приготовил. Два мешка взял, заступ, кресты из корня плакун-травы достал из укромного места. Огня зажигать не велела бабка, при свете луны идти придётся. Ну да ладно, лишь бы найти колодец желанный. Никому Агап с Зиновием не сказались, и вот как только круглая, бледная луна выкатилась из-за леса, тронулись они в путь.

А луна-то нынче тоже необычная взошла, огромная, в полнеба, да ярко светит, так, что каждый кустик, каждую травинку видать.

– Вот и ладно, – радуется Агап, – Всё на руку.

Деревня уже уснула, деревенский люд рано ложится и поднимается рано, спозаранку. Вот дошли они до леса, всё тихо, спокойно кругом. Агап доволен – никто их не приметил. Вошли под сень деревьев, пахнуло сыростью, свежестью ночной, листвой молодою, сочной, сладостью весенней. Светло в лесу, как днём, кроны деревьев ещё не разрослись, проходит сквозь них лунный луч, тонет всё в голубоватом мертвенном свете. Мелькнуло что-то в кустах, зашуршало и исчезло. То ли зверь лесной, то ли дух. Лучше не думать, дальше идти. Филин захохотал над головою, заухал. Ветер зашептал в верхушках деревьев:

– Кыш, кыш, кыш-ш-ш-ш…

– Может ну его, клад этот? – шепнул Зиновий, – Жили как-то без него и дальше, чай, проживём.

– Да разве ж то жизнь? Как ты живёшь? Хлеба не ешь досыта! Ребятишки твои оборванные бегают! А клад найдём – избу новую отстроишь, есть будешь что душа пожелает, ребят в ученье отправишь, в город.

Замолчал Зиновий, дальше пошли.

Долго ходили они по лесу, уже с толку сбились, заплутали, из сил выбились. А время к полуночи близится.

И только подумал, было, Агап:

– Неужто ошибся я в нём? Не того человека выбрал?

Как вдруг замерцал в стороне огонёк, заплясал, закрутился.

– Гляди-ка, – говорит Зиновий, – Огонёк какой-то!

– Где? Не вижу.

– Да вот же. Идём.

И повёл Зиновий напарника своего через кустарник колючий. Пока пробирались, исцарапались все, острые шипы кожу искололи до крови. Вышли, наконец, на поляну небольшую. А на ней – колодец стоит. Старый, тёмный, сруб прогнил весь, набок накренился. Туман густой вдруг по траве пополз, клочьями повис на деревьях, словно бороды седые, зябко сделалось, стыло. А внутри колодца этого будто лучина светит, жёлтым горит.

Подошли ближе – вроде никого вокруг. Видать, бабка правду сказала, что черти, которые колодец этот охраняют, нынче на шабаш ускачут на Лысую гору.

– Давай скорей, гляди, есть ли там чего, – торопит Агап Зиновия.

Тот заглянул в колодец, не видно ничего. Спускаться надо вниз. Обвязал Агап Зиновия верёвкой и опустил его на дно колодца.

– Да тут полно золота, – кричит Зиновий, – Нам и не унести столько!

Затрясся Агап от жадности.

– Давай, – кричит, – Складывай поскорее в мешки да наверх мне отправляй.

Набрал Зиновий один мешок, второй. После и сам решил подниматься, а Агап не хочет поднимать, велит ещё золота набирать.

– Да куда ж я его покладу-то? – спрашивает Зиновий.

– Рубаху снимай и в неё клади.

Видит Зиновий не отстанет Агап, сделал, как он велел. А тот не унимается. Свою рубаху снял, вниз сбросил.

– Ещё, ещё, – кричит, – Набирай!

Тут уже осерчал Зиновий, плюнул, выругался.

– Не стану, – говорит, -Я больше ничего собирать. Хватит нам и этого, не унести.

Разозлился Агап, ногами затопал.

– Тогда, – говорит, – Сам и выбирайся из колодца!

– Да ты что? Неужто меня тут оставишь? – кричит из колодца Зиновий.

– А что мне надо у меня уже есть, так что оставайся, – усмехнулся Агап.

Взвалил он мешок на спину, да ещё то, что в рубахе было забрал, и пошёл прочь. А Зиновий в колодце остался сидеть.

– Что же делать? – думает он, – Как мне теперь отсюда выбраться? Никто и не знает, где я. Да я и сам теперь не знаю в какую чащу мы забрались.

Стал он пытаться по срубу вылезти наверх, да скользкие те стены, хоть и пустой колодец давно, никак не подняться. Бился Зиновий, бился, совсем из сил выбился. Уже полоска алая там, наверху заалела, знать зорька утренняя занялась. Сел он на золото и заплакал, ребятишек своих вспомнил, жену любимую, родителей стареньких.

– Дурак я, дурак, жадного Агапа послушался! Теперь сгину здесь. Поделом мне. Прости ты меня, Господи! Помилуй меня, пресвятая Богородица!

И только он те слова произнёс, как зашумело кругом, засвистело, заухало и закружились над колодцем рожи страшные, мохнатые да рогатые. Пятачками воздух нюхают, повизгивают:

– Кто тут был?! Кто наше богатство взял?!

Взвились снова в воздух и пропали. А Зиновия будто и не видят. Тот со страху еле жив, ещё пуще стал Богу молиться, и чует вдруг, будто стены колодца опускаться стали, вроде как ниже становятся. Закрыл Зиновий глаза, а сам всё молитву творит. А как глаза вновь открыл, видит – колодец ему по пояс всего глубиной! Что за диво! Обрадовался Зиновий, выбрался поскорее. Глядь – а мешок его так и лежит у колодца.

– Ну уж нет, не надо мне этого богатства, – подумал Зиновий.

И зашагал скорее из чащи.

– Авось найду я тропку к дому, – думает про себя.

Долго он всё же по лесу ходил, пока не нашёл, наконец, знакомой поляны, а от неё и тропка к деревне ведёт. И как ступил он на ту тропку, так видит – меж деревьев черти летят! Свистят, кривляются, гогочут – а в лапах своих Агапа тащут! Тот кричит дурным голосом, а черти крепко держат, не отпускают. Пронеслись они мимо Зиновия, словно он пустое место, и скрылись из глаз. А Зиновий что было сил, припустил к дому. Вернулся Зиновий в родную деревню, рассказал людям о том, как они клад искали. Жалко ему всё же алчного Агапа. Ходили искать всей деревней, да не нашли, ни колодца, ни Агапа. Так и пропал он. А Зиновий зажил по-прежнему.

Да только тем же летом с ним вот что приключилось. Пошёл он, было, в лес, силки на зайца ставить. И слышит вдруг, смеётся кто-то, подошёл ближе – никого, а в кустах блестит что-то. Смотрит – а на пне узелок лежит, да это ж рубаха его! Та самая, что на дне колодца осталась, и в ней золото завёрнуто. Да аккуратно так завязано, словно нарочно кто её сюда подложил. Взял Зиновий ту рубаху и домой пошёл. Решили они с женой себе немного взять, чтобы на жизнь хватило, а остальное в город свезти, в сиротский дом. Так и сделали. Срубил Зиновий новую избу, скотинку прикупил, приоделись, и зажил он не хуже других. Нашла всё же награда доброго человека.

Лес

– Катя, до бабы Стешы сбегай-ко! – позвал внучку дед Семён, заглянув из сеней в дом.

– Не выстужай мне избу, – заругалась баба Уля, – Нашто тебе Стеша-то?

– Мне Дмитрий нужон, помочь вот по хозяйству, а то от вас баб какой прок?

– Ишь чо, как он заговорил-то, гляди-ко на него, – всплеснула руками баба Уля, – Есть захочешь к обеду, дак поди по-другому запоёшь.

– Бабуль, я сбегаю, – засмеялась Катя, – Не ссорьтесь.

И зарделась, как маков цвет.

Димка, внук бабы Стеши, давно уже нравился Катюшке. Они с малых лет приезжали к своим бабушкам на все каникулы, за редким исключением, всё бегали вместе, в переделки попадали, а после вот как случилось. Влюбилась Катенька. Да и то, как не влюбиться, парень-то хорош, высокий, сероглазый, волосы цвета спелой пшеницы, голос глубокий, сильный. И всё-то он умеет, не гляди, что городской! Потому и зовёт его дедуля то и дело помочь по хозяйству, то забор вместе подправят, то в лес поедут по дрова, то на рыбалку вместе соберутся.

Дед, дымящий самокруточкой на крыльце, увидев Димку, обрадовался.

– О, вот и жених наш пришёл!

– Деда! – воскликнула Катюшка.

– Да ладно-ладно, пошутил я, – оправдался дед, – Хотя жених нам такой нужон, такого ещё сыскать надобно, как Дмитрий.

– А что, я не против! – поддакнул, смеясь, Димка.

– Да ну вас, – махнула рукой Катя и убежала домой.

– Вот так с этими девками, – пожаловался дед Димке, – Напрямки ничего не скажи, всё в обход надобно да с намёками, а мы, мужики, народ прямой.

И они, переглянувшись, захихикали, как старые добрые друзья.

– Лады, посмеялись и будет, я ведь тебя чо позвал-то нынче. Ну-ко, Дмитрий, полезай на крышу, ишь снега чаво нанесло, того гляди проломит. Морозы стоят, оттепелей нет, дак не падает сам-то. Надобно помочь ему.

– Всё сделаем, деда, не переживай, давай лопату и я полез.

– Давай-давай, сынок. Вот и ладно. Вот и молодец. Хороший ты, Димка, парень. Истинной жених.

Спустя два часа, когда крыша сверкала под морозным ярким солнцем, а двор был вычищен так, что хоть в тапках ходи, как выразилась баба Уля, дед Семён с Димой пришли в дом отогреваться и обедать. Баба Уля с Катюшкой накрыли на стол, достали чугунок из печи, налили горячих щей, под полотенцем млели пышные, румяные ватрушки, сладко пахло летом и земляникой от вазочки с вареньем.

– Хорошо-то как, – сказал дед, – Век бы так жил.

– Да, – вздохнула баба Уля, – Да вечно не проживёшь.

– Ничо, мы ещё Катюшку замуж отдадим да правнуков понянчим. Эх, а помнишь, Димка, как мы летом на рыбалку ходили? Вот уж где лепота, правда?

– Правда, деда, – ответил Димка, – Вот этим летом ещё сходим, а осенью в армию меня заберут.

Катя вздрогнула и отвела глаза.

– Ну ничего, это дело добро, – кивнул дед, – Родине, сынок, служить надо, вон она какая у нас хорошая. Красота кругом. Где ж ещё такая земля-то только есть, как у нас.

Дед задумался о чём-то, словно припоминая, а после сказал.

– А с моим командиром однажды вот чего случилося…

– В армию я попал аккурат после войны. Время тяжёлое было, страна из разрухи поднималась. Но зато в армии порядок был, ох какой порядок. Наши командиры ведь кто были? Бойцы, которые войну прошли… К нам относились они, как к своим детям. Спуску не давали, но и жалели, заботились о нас по-отечески, наставляли. Теперь уж такого нет и не будет.

У некоторых из них своих детей в живых не осталось, кто от голода погиб, пока отец на фронте был, кого враги… Не хочу и говорить. Вот и был среди прочих у нас такой командир. Было ему за сорок. Нам, безусым юнцам, уж стариком казался. Да и после войны так и выглядели мужики наши, сколько тягот перенесли, всё здоровье угробили. У него ни жены, ни детей не осталось, вот и пришёл он служить дальше. Жил тут же, в части, рядом с солдатами.

Мы тогда коммунистами были, ни во что не верили. Ну я-то, конечно, верил, да помалкивал. А старые-то вояки те знали, что есть что-то там, – и дед Семён поднял кверху палец, – Бог есть или судьба, провидение какое. А ещё знали они, что не одни мы на этой земле. Есть и другой мир и жильцы другие, особые. Не всякому мир-то тот открывается, не всякому видится. Но на войне, там где жизнь и смерть идут по соседству, часто бывало необъяснимое. И вот что случилось с нашим командиром уже в то время, как он нами командовал.

В одно утро поехал он на машине в другую часть, документы вроде какие-то повёз. Машина хорошая была, исправная, механик наш Борис за ней как за дитём смотрел, всю-то отполирует до блеска, всё у него на мази. Часть та располагалась в трёх часах езды от нашей, дорога пролегала через лес. Хорошая была дорога, накатанная. Весной да осенью, правда, развозило, но тогда, летом, одно удовольствие было ехать. Ждали командира обратно тем же вечером. А получилось так, что вернулся он только через два месяца, к осени…

Вышел сам из леса к части, молчаливый, серьёзный и вовсе другой какой-то. Нам-то рядовым ничего не сказали, да разве в одной части чего утаишь? Прознали мы потихоньку о том, о сём. А однажды, после вечерних работ, закурили мы на лавочке у гаражей, и командир вдруг начал говорить, а мы, затаив дыханье, слушали и боялись перебить хоть словом. Только дивились.

– И ведь дорога-то была хорошая, – ни с того ни с сего вдруг начал командир, держа папироску в пальцах, – Уже часа два я, сынки, ехал. Думаю, скоро уже и часть N покажется. И тут метнулось что-то под колёса. Махонькое.

– Заяц? – робко спросил кто-то из наших.

– Нет, – удивлённо поднял глаза командир, – Не заяц. На ребёнка маленького похожий кто-то.

Выбежал откуда ни возьмись из-за кустов и аккурат под колёса. А машина, сами знаете, какая, сразу не остановишь. Затормозил я, сердце как бешеное в груди, скорее из кабины выпрыгнул и под колёса гляжу – нет никого. Я назад бежать по дороге. Нет никого.

– Показалось?

– Я тоже уже было так решил, – покачал головой командир, – Думаю, неужто перегрелся? И тут из-за дерева девчоночка выходит. Махонькая такая, годков трёх может. Волосёнки рыженькие, глазки зелёные, как трава в поле, рубашонка на ней грязная вся, рваная.

– Ты чья, – говорю я ей, – Будешь-то, девонька?

А самого всего трясёт. Чуть было дитя не задавил! А она глядит так на меня внимательно, строго, а потом и отвечает:

– Дяденька, мы кушать хотим, дай нам хлебушка.

Опешил я. Что за ребёнок, один в лесу, а сам спрашиваю:

– А кто это, вы?

– Мы, много нас.

– А где вы?

– Да пойдём, покажу.

Взяла она меня своей ручонкой махонькой за палец и повела в кусты. А пальчики-то у неё, что лёд. А ведь на дворе жарища стоит неимоверная. Шли мы, шли, я уж сомневаться стал, что это за ерунда такая. Я ведь документы важные везу, а ну как нарочно всё устроено. Но наконец пришли мы. Остановилась девчушка на поляне. Гляжу я, а тут и там в траве примятой сидят ребятишки, и маленькие совсем и постарше есть, годков десяти, человек восемь их. Что ж такое-то?

– Вы откуда здесь, ребятки? – спрашиваю я их.

– Нас привели сюда и оставили, – отвечают, – Мы, дяденька, есть хотим, и домой.

– Миленькие вы мои, да где ж вы живёте-то? Пойдёмте, я вас сейчас в кузов посажу, а кто помладше, те со мной в кабину, значится, и поедем в город. Там и решим, что да как.

– Не надо в город, мы знаем, где живём, ты нас только довези, дяденька, – просят.

– Ещё лучше, – обрадовался я, – Дак поехали же тогда скорее, а у меня в машине яйца есть варёные и хлеб с луком, в дорогу с собой брал, сейчас помаленьку на всех и поделим.

Пришли мы к машине, сели, накормил я их, как уж мог, и тут новость – ласточка наша не заводится. Что за дела? Я ведь знаю, как Борис за ней глядит. Ну может, думаю, перегрелась. И так я с ней и эдак, ни в какую. А ребятишки сидят и смотрят молча, и такие-то они все серьёзные, что аж не по себе как-то от этого. С час я промаялся, уже солнце начало опускаться за деревья, как вдруг так же неожиданно завелась машина. Так я и не понял, что это было.

– Сейчас, – говорю, – Ребятки, доедем мы одного места. Я бумаги передам. Да и вас там накормят, как следует. А после и поедем в вашу деревню.

– А она по дороге как раз будет, дяденька, – отвечают.

Удивился я, сколько раз уже тут ездил, а никакой деревни вовсе не видал. Но всё же служба службой и сначала решил я бумаги передать, а уж после ребятишек отвезти. Приехали мы к части, когда уже смеркалось. Передал я бумаги и говорю:

– Надо бы ребят накормить, представляете в лесу их нашёл! Вот чудеса. И как они там оказались, хорошо хоть знают, где их дом. Заблудились наверное. Отвезу сейчас их.

А капитан на меня смотрит как-то нехорошо, а сам всё на машину поглядывает:

– Савельич, – говорит он мне, – Ты себя как чувствуешь? Не заболел часом? Там ведь нет никого, в машине-то твоей.

– Ты шутишь что ли? – засмеялся я в ответ, – У меня там полная кабина ребят и в кузове ещё четверо.

Глянул на меня капитан, и к машине пошёл, обошёл её кругом, снова на меня посмотрел внимательно.

– Может тут заночуешь? С утра и поедешь.

Обиделся я на него, нешто ребятишкам плошку супа да кусок хлеба пожалел?! Да ну тебя думаю, такая меня злость взяла.

– Нет, – говорю, – Сейчас я поеду.

Запрыгнул в кабину, гляжу – сидят, смотрят на меня внимательно.

– Ну, показывайте, – говорю, – Куда ехать.

Ехали мы минут сорок, с главной дороги давно уж съехали, едем по кустам каким-то, еле-еле машина моя проходит, видно, что была тут когда-то дорога, только теперь всё травой в половину моего роста заросло. И вот наконец приехали мы. Деревенька стоит небольшая, домов двадцать от силы. В окошках светло. Высадил я своих ребятишек.

– Ну, ведите меня теперь сами, показывайте кто где живёт.

Пошли мы.

Обошли все дворы, всех до единого развёл. Родители рады радёхоньки, обнимаются, плачут. Ну будто сто лет не виделись. Хотя оно и понятно, потерялись дети-то в лесу. В последней избе, куда привёл я ту самую девчоночку и мальчишку лет семи, женщина меня встретила.

– Муж, – говорит, – У меня с войны не вернулся. Одна я их воспитываю. Спасибо тебе, служивый, что детей моих вернул!

Странными какими-то мне слова её показались. Вроде и всё понятно и ладно она говорит, а как-то вот не то.

– Садитесь к столу, – позвала хозяйка, – Ночуешь, а завтра и поедешь к себе. Я тебе вон, на кровати постелю, а мы с ребятишками на печь ляжем, она тёплая ещё после обеда.

Лёг я, а не спится. Лежу и думаю – ну как же всё так сложилось, дети в лесу, деревенька эта, о которой я и не слыхал. Лунный свет через окно в избу падает. И слышу я за окном ходит кто-то, после на крыльцо взошли, робко так, будто боятся. Я лежу, слушаю. Постояли-постояли на крыльце и сошли. Снова давай вокруг дома ходить. И тут в окно тень упала. А ночь светлая лунная. Ребёнок какой-то в окна глядит.

– Да что ж за деревня такая? – уже разозлился я, – То в лесу дети у них бегают одни, то по ночам по улицам ходят.

Встал я и во двор вышел. А там никого. Сова лишь ухает в лесу да сверчки трещат. Полная луна висит над избами. Машина моя стоит у калитки. Постоял я постоял, да и домой пошёл. Уснул и спал крепко. Только снилось мне всякое. Война снова снилась, бой идёт. А после солдат какой-то незнакомый ко мне подбегает, взрывы кругом, земля летит в воздух, а он подбежал, обнял меня так крепко и говорит:

– Спасибо тебе, браток, за моих ребят!

И пропал.

Утром рано встал я. Хозяйка уж у печи хлопочет. К столу пригласила. И тут обомлел я. Над столом в рамке фотокарточка висит, мужчина рыжий, усатый, ну точь в точь тот солдат из моего сна. Я и спрашиваю хозяйку:

– А это кто?

– Дак муж мой, Васенька, – улыбнулась она.

– Я его во сне видел нынче, – прошептал я.

Застыла хозяйка у печи, полотенчишко к груди прижала, слёзы в глазах. После будто отошла, заулыбалась.

– Давай, – говорит, – Завтракай, служивый. Уж чем богаты, не обессудь.

Поели мы и засобирался я в обратный путь, к нам в часть, значит. Откланялся хозяйке, вышел за порог. Уже в машину сел и тут вижу, девчоночка вчерашняя на крылечко вышла и ко мне бежит. Вышел я, думаю, попрощаться, видимо, хочет. А она мне и говорит:

– Дяденька, за то, что ты такой хороший, я тебе тоже хочу подарочек сделать.

– Ну давай, – улыбнулся я ей, – Я подарочки люблю.

Думаю, что она мне дарить собралась, милая, куклёнка, поди, своего единственного или букетик какой.

А она мне так серьёзно и отвечает:

– Хочешь, дяденька, ребят своих и жену повидать?

Я аж столбом встал и слова молвить не могу. А она стоит, молчит, глазёнками только своими внимательно эдак глядит мне в глаза.

– Миленькая ты моя, – отвечаю я ей, – Нет туда дороги, чтобы свидеться нам.

– А я говорю есть. Можно свидеться. Так ты хочешь?

– Хочу, – прошептал я.

А у самого комок к горлу подкатил и слёзы душат. Что эдакой манюне скажешь про смерть?

– Тогда идём, – говорит она мне.

Взяла меня за руку, вот как вчера же, и пошли мы с ней. Вышли за деревню, на какой-то луг.

– Иди дальше сам, – говорит, – Я здесь тебя обожду. Только ты долго не будь. Нельзя.

И тут вижу я, ребятки…

– При этих словах командир закрыл лицо руками и зарыдал. А мы с сослуживцами стояли и боялись дышать, у многих слёзы катились из глаз, и мы этого не стеснялись даже, – сказал дед Семён.

– Гляжу я, ребятки, а по лугу ко мне навстречу сынишка мой бежит, руки раскинул, кричит: «Па-а-а-апка!!», а за ним жена моя идёт с дочкой на руках, улыбается. И все они светлые-светлые такие, не могу и описать я даже, светятся прямо светом неземным каким-то, весь луг тем светом заливает. И трава под ними не гнётся… Бросился я к ним навстречу. Сына на руки подхватил, жену обнял, расцеловал их крепко, слёзы мне глаза застилают.

– Да как же, – говорю, – Так-то? Нешто вы живы остались?!

А жена улыбнулась мне так грустно и головой покачала, а после поцеловала меня крепко так, прямо в губы, и сказала:

– Не срок нам ещё, Гришенька, вместе быть. Ты иди, иди пока. А как время придёт, свидимся. Мы придём тебя встречать. И ничего не бойся, живи, добро людям делай, солдатиков своих береги, они тебе как дети родные теперь. Землю нашу поднимай, за которую народ наш погибал. Жизнь свою цени. А теперь ступай, Гришенька, любимый мой.

И стали они таять в воздухе. И исчезли. И свет тот неземной пропал, как и не было. Снова обычное летнее утро кругом. Птицы поют. Жуки жужжат в воздухе. Обернулся я, а девчоночка меня рукой манит, идём, мол, пора. А я не вижу ничего, глаза слёзы застилают. Пошли мы с ней обратно в деревню. Она всю дорогу молчала. Как до избы дошли обернулась на меня, улыбнулась так радостно-радостно, ручкой помахала и в избу убежала.

И тут поплыло всё кругом, словно ливень полил, а нет никакого ливня, солнечный день-то. Будто краски с картины вниз потекли. Ничего не разобрать. Голова у меня закружилась. И упал я. Очнулся – лежу на дороге, по которой ехал вчера. Ничего не понимаю, всё как во сне. Пошёл машину свою искать, деревню ту, а нет ничего, не могу дорогу ту найти. Ну и пошёл я пешком в часть нашу, думал приду за несколько часов.

Дальше вы сами знаете. Два месяца я отсутствовал. А мне показалось два дня меня не было. Когда начальству доложился, то смотрели сначала, как на сумасшедшего, ведь меня повсюду искали всё это время, только и следов не нашли, ни меня, ни машины, а после кто-то сказал из старших, мол, да, была там раньше деревня, да только в войну сожгли её немцы дотла. Ребятишек успели местные жители в лес увести. Да только погибли они там, нашли их враги. Я слушал и не верил.

– Да как же нет-то? – кричу, – Если я своими глазами её видел, в избе у хозяйки ночевал! Поехали туда, тем более машина там!

Поехали мы. И то, что я увидел, никогда я не забуду. Посреди, заросшего клёнами и лопухами с полынью, пожарища, среди чёрных горелых остатков стен, среди печных труб, глядящих в небо, стояла моя машина…

Командир замолчал. Молчали и мы. Выкурили ещё по одной и так же молча пошли в казарму. После отбоя никто не спал. Каждый думал о чём-то своём. И вдруг Виталька, шебутной малый, всегда сыпавший шутками и смеявшийся над глупыми деревенскими пацанами, верящими во всякие бабкины сказки, вдруг приподнялся на локте, и в темноте казармы мы услышали его слова:

– А Бог-то есть, ребята…

– Вот так-то, мои милые, – вздохнул дед Семён и, закрутив самокрутку, накинул тулуп и вышел из избы.

Как покойница приходила

Замело, завьюжило к вечеру, занесло с гнилого угла, а оттуда завсегда тучи приходят с буранами зимой, да с грозами и ливнями летом. Катюшка куталась в одеяло и жалась к печке, хотя в избе жарко было натоплено. Дед сидел тут же, рядышком, починяя мотыгу. Оно ведь в деревне как? Готовь сани летом, как говорится. На дворе ещё метели, а добрый хозяин уж о весне печётся, норовит всё до ума довести. Баба Уля пекла оладьи у печи. Пышные да румяные, лежали они горкой на тарелке, попыхивая жаром, и хвалясь румяным своим боком, обильно сдобренным маслом:

– Попробуй-ка меня, погляди каков я!

– Чтой-то ты, девонька, пригорюнилась нынче, – заметила баба Уля, глядя на внучку.

– Дак Димка-то уехал вчерась, вот и невесело, – ухмыльнулся дед.

– Уж ладно тебе, старый, всё бы язвить, язва ты сибирская, – упрекнула баба Уля деда, и обратилась к внучке, – А ты не приболела ли, Катюшка?

– Нет, бабуль, всё в порядке, я так, из-за непогоды, наверное, да ещё сон сегодня какой-то дурной приснился.

– А ты забыла разве, как я учила-то тебя? Коль плохое что увидишь во сне, так встань с утра к окошку, сон свой расскажи, да шепни три раза: «Куда ночь, туда и сон». И ничего страшное не сбудется.

– Я так и сделала, бабуль, просто грустно как-то на душе, сама не знаю отчего, расскажи нам какую-нибудь историю.

– Дак чего рассказывать-то, уж всё пересказано, – как всегда начала баба Уля.

Но Катя знала, что у бабушки просто такой зачин и скоро будет им новая история. Так и случилось.

Немного помолчав, баба Уля позвала:

– Айдате-ко чай пить с оладьями, всё готово!

Уже сидя за столом, попивая чай с молоком, да макая горяченькие оладьи в вишнёвое варенье, рубиновыми каплями стекающее на блюдечко, баба Уля повела разговор…

– Раз вот какое дело было. Маменька мне моя про него сказывала. Померла на селе старуха. Была она не то, чтобы ведьмой, а так, дурным глазом обладала. Делать-то ничего такого не умела, но уж до чего язык у неё поганой был. Вот как скажет, так и сделается.

Сидит у дома на завалинке и на всех глядит, люди-то уж и так старались близко не хаживать, лишний раз на глаза не попадаться. Дак ведь как тут не попасться, когда изба её первая в селе стояла, в начале улицы, а по той дороге пастух стадо гонял. Аккурат мимо неё идти надо на луга.

А она в такую рань уж на лавке сидит, глядит. И вот как стадо идёт мимо, так она шепчет что-то, бурчит, потом крикнет пастуху:

– Чтой-то у Зорьки Варькиной ноги больно тонкие, плохая корова это, того и гляди ноги переломятся.

Дак в тот же день корова к водопою спускалась и ногу подвернула, сломала. Пришлось резать животинку.

В другой раз кричит:

– Конь-то у тебя больно резвой, с такого и упасть недолго!

В тот же день спокойный пастухов конь так взбрыкнул, что улетел пастух и руку сломал, ладно насмерть не зашибся.

И вот так старуха эта всем что-то плела, а после и случалась с человеком беда.

– Не язык, а помело – говорили люди.

Да куда в селе спрячешься? Все на виду живут. Так что бабка та жертву-то себе завсегда находила. Жила она с дочерью и её семьёй. Зять к ним в дом жить пришёл, по тем временам примак вроде. Но они не стеснялись того, мол, как мать оставишь, старая уже, а я у ей одна дочь, кому как не мне за ей глядеть? Дак старуха и их изводила. Даже внукам родным всё что-то бубнила. А дочери куда деваться, мать ведь, что люди-то на селе скажут. Так и жили, мучались.

Но вот и её срок пришёл. Слегла старуха одним днём и больше уже не вставала. Люди прощаться стали приходить, ведь у нас в деревне как? Хоть и злой человек, и жизнь прожил может так себе, и добра от его никто не видывал, но перед смертью все равны, и деревенские всегда придут в такую минуту, попрощаться, помочь, чем могут. Да и обычно человек-то сам перед концом мягче становится, прощения просит у родных, наказ даёт, детей своих благословляет. Только не эта старуха. Она как была злой, как собака, так до конца и оставалась таковой. В приходящих соседей плевалась, корчилась, а уж дочь родную и вовсе извела. Потому, хоть и грех так говорить, но когда старуха, наконец, преставилась, все вздохнули с облегчением. Похоронили её, всё как положено. Батюшка отпел. Поминальный стол собрали. А о покойном принято или хорошо или никак говорить-то.

Да люди деревенские простые, отходчивые, камня за пазухой не держат, редко злыдни-то попадаются. Ну и, конечно, вспомнили они и хорошие дела, которые старуха делала. Видать нашлись всё-таки и такие. Вспомнили, как мужа её в лесу деревом задавило, когда по дрова поехал и как она дочь одна растила. В общем, помянули да и разошлись. Дочка с мужем тоже думали, что спокойно теперича заживут. Даже дети по бабушке не скучали. А уж те вовсе чистые души, да и то видать любви от бабушки не видывали.

Вот уж и девятый день справили, и сороковой отвели. И стали люди замечать, что дочка с мужем сами не свои ходят. Вроде и не случилось ничего, а они как болеют будто, бледные, молчаливые, задумчивые. Соседка и пристала к дочке старухиной – скажи да скажи, что с вами такое? Неужто по мамке так тоскуете? А женщина только отмахивается, мол, всё хорошо, так уж, от перемены в жизни, какая-никакая всё же мать была, жалко. Ладно.

А тут мужики избу стали ставить одним молодожёнам на селе. Раньше ведь как, всем селом сбирались и помогали. За несколько дней дом поднимали семье. Вот и муж той женщины тоже пошёл помогать. Да прямо за работой и уснул, на ходу! Так уснул, что со сруба свалился, как не повредил себе чего. Мужики тут и навалились на него, мол, давай рассказывай, что с вами такое происходит, сами не свои ходите с женой. Али мы слепые? Коль беда какая, не молчи, поможем, чем сможем. Мужик тут и поведал им, как есть.

– Как спать мы ляжем ночью, – говорит, – Так тут же стук в окно раздаётся. В первый-то раз мы выглянули, да чуть было не рехнулись. Там, за окном, тёща моя стоит, как есть живая, в том платье, в котором мы её схоронили. Бледная только очень. А глаза большие, тёмные, злые. Мы давай молитвы читать, все вспомнили, какие знаем. А бабка уж в дверь стучит, хоть бы что ей. Да с такой ли силой дёргает, что дверь того и гляди с петель слетит. Так и стучала до первых петухов. И, главное, дети спят крепко, будто и не слышат ничего.

На другую ночь мы уже боялись и свет тушить. Оставили лучину на ночь. Только легли, снова в окно стучат. Мы уж теперь не выглядывали. Думали, может уйдёт, коль не выглянем. Где там! Снова, как и вчера, в дверь застучала. После кругом избы принялась ходить да в стены стучать. Так стучит, что аж стены гудят. Страх-то какой, братцы!

И снова она так до петухов ходила. Мы с женой уж и на погост сходили, и прощения у неё за всё испросили, может обидели чем, и могилку-то подправили, травой обложили. Думали, может как сорок дней пройдёт, так не станет она больше приходить. Нет, уж сороковой день минул, а бабка снова явилась. Мы уже и забыли, когда спали, с ног валимся. Чуть забудешься ночью и всё на том.

– Что ж вы к батюшке не сходите? – спрашивают мужики.

– Ходили, а как же, – отвечает, – Только ни молитвы, ни вода святая не помогла. Так и ходит бабка по ночам.

Подивились мужики, что сказать не знают, велели ему к ведунье сходить, что в соседнем селе жила. Так мужик и сделал. И вот что ведунья ему сказала, мол, надо у ней спросить для чего пришла, иначе не успокоится она. Что-то её тревожит. Страшно было мужику с женой, но куда деваться. И вот, ночью, только лишь старуха снова в окно застучала, дочь её поднялась, в окно выглянула, да и спрашивает:

– Что тебе, маменька, надобно?

Глянула на неё старуха и говорит:

– Такие вы растакие, бестолковые разини! Не могу я с этого света уйти, ноги-то у меня связаны! Не сняли вы верёвки-то с них, когда хоронили!

И пропала тут же.

С утра пошли за батюшкой. Тот противился поначалу, говорил, мол, суеверия это. Да только мужик с женой сказали, мол, от этих суеверий мы сами скоро вслед за ней пойдём, спим по часу за ночь. Согласился батюшка. Пришли на погост, открыли могилу, а там и вправду у бабки ноги-то связаны, забыли развязать в суматохе! Срезали те верёвки, тут же в могилу их и прикопали. Да всё обратно закрыли, как было.

И что вы думаете? С той поры перестала старуха по ночам приходить, ушла видать, куда её душеньке положено было.

– А теперь давайте спать ложиться, – закончила свой рассказ баба Уля, – Утро вечера мудренее.

Домовик бабы Ули

– Совсем ты у нас заневестилась уж, Катюшка, – сказала неожиданно баба Уля, сидевшая напротив внучки, приехавшей на всё лето в деревню, за столом, подперев кулачком щёку.

Катюшка, не ожидавшая такого поворота, вспыхнула и опустила глаза:

– Да ты что, бабуль, такой разговор завела…

– А чевось? – подхватилась баба Уля, – Я дело говорю. Вон ты какая у нас стала – ладная да гожая, прошлым летом ещё, что щепа бегала по огороду за жуками, а нынче уж и походка другая стала и округлости.

– Да ну, бабуль, – ещё сильнее покраснела Катюшка, – Я пойду лучше крыльцо помою, после дождя натоптали мы там. Да калоши ваши с дедом вымою.

– Иди-иди, – закивала баба Уля.

– А Димка-то тоже по ей неровно дышит, я-то вижу, правда, дед? – обратилась она к деду, едва только Катюшка вышла за порог.

– А то, – отозвался из угла дед Семён, беливший печь, – Я уж это наперёд тебя заприметил, когда он ко мне о прошлом лете зачастил. «Дед Семён, дай молоток, дед Семён, нет ли шурупов?».

– А помнишь, дед, как мы с тобой молодые были? Давно ли дело было, а вот уж и жизь прошла.

– Ничаво она не прошла. Внуки выросли, дак после правнуки пойдут. А кто с имя водиться станет? Конечно, нам с тобой привезут на лето, да и зимою на праздники. Так что, Ульяна, не хандри, чего-то ты разнюнилась, ступай вон лучше чайник поставь, чайку хочется.

***

За окном опустились сумерки. Баба Уля вышли с дедом посидеть на лавке у двора, Катюшка примостилась тут же, на своём любимом месте – отполированном временем пне. Повеяло прохладой с реки, и в лесу, что начинался за огородами, заухал коротко и глухо филин. Что-то зашуршало вдруг за спиной, в палисаде, там, где росли высокие бархатные мальвы и золотые шары, метнулось понизу, растревожив цветы, те закачались в ответ, закивали головками, а в дальнем углу палисада, под пышным калиновым кустом кто-то вдруг чихнул. Катюшка аж подскочила со своего пня и встревожено уставилась на своих стариков.

– Чаво испугалась? – засмеялась баба Уля, – Нечего бояться тут, домовой это.

– Кто? – протянула непонимающе Катюшка.

– Дак домовой, суседко наш. Будь здоров, батюшко! – сказала баба Уля в палисадник.

– А чего это он тут делает, на улице-то? – спросила недоверчиво Катюшка.

– Резиденция тут у его летняя, – всё ещё посмеиваясь, ответила бабушка, – Зимой-то он в запечье живёт, а летом на дачу выезжает – в золотых шарах поселяется. Больно уж уважает он эти цветы.

Катя посмотрела на бабушку с подозрением – шутит она что ли?

– Бабуль, я уже взрослая, а ты всё сказки мне рассказываешь.

– Вот дак да, – всплеснула руками баба Уля, – Это что ж значит, все мои былички ты за брехню принимала? Я-то думала, ты давно уж усвоила, что в мире всяко бывает и что не одни мы тут, а есть ещё и невидимые хозяева. И у реки, и у леса, и у дома, и у хлева вот…

Катюшка подскочила к бабушке, присела рядышком, обняла за плечи, чмокнула звонко в морщинистую щёку, пахнущую хлебом и молоком, сказала примирительно:

– Ну, прости, бабуль, конечно, я верю тебе, и всё понимаю. Не обижайся. Просто давно ты мне уже ничего не рассказывала, вот я и думаю, просто раньше я маленькая была, вот ты мне сказки и говорила, а теперь вроде как ни к чему…

– Здрасьте-пожалуйста, ни к чему, мы вон с дедом уж вовсе старики, а и то сказки любим. Как без сказок жить? Да и то, сказка-то она лишь наполовину выдумка. А другая половина мудрость жизни. Так то.

– Бабуль, – подластившись к старушке, завела речь Катюшка, – А расскажи про домового? Почему он золотые шары любит и чего ему летом в доме не живётся?

– Ладно, уж, слушай, лиса, – улыбнулась баба Уля.

Дед Семён крякнул, свернул козью ножку, задымил:

– И я послушаю, давно уж сказок не было.

***

– Домовой у нас хороший, добрый, – повела речь баба Уля, – Вот у Лидухи, скажем, у той страх, а не домовой. Пакостит постоянно. И всю жизь она с им мается. Она его и так, и эдак задабривала, а ему всё не так. Он им от прошлых хозяев достался, от Окуньковых, что прежде в том дому жили. Дак они уж такие склочные были, всё бранились, что ни день, не было промеж ими сладу. Вот и домовой, на их глядя, обозлился. Как дед Окуньков помер, купили тот дом Лидуха с мужем, заехали. А домовой и начал с первых дней им карактер показывать – то бельё на верёвках во дворе запутает, то вьюшку закроет, и дым из печи в избу повалит, то ведро с водой разольёт, то на коте примется по избе скакать. А раз и вовсе Лидуху испугал. Она дома одна была, задумала испечь пирогов, тесто поставила на печь, чтоб опара поднялась. Слышит, шум какой-то на печи, булькнуло чего-то, хлюпнуло. Она глядь – а там из посудины на неё привиденье лезет!

– Какое привидение? – не поняла Катюшка.

– Дак это она после поняла, что не привидение, а домовой это был. Видать пошалить решил, да в опару-то и плюхнулся, весь в тесте изгваздался, и видимым стал. Не сказывала что ли я тебе, что домового так увидеть можно?

– Не-е-ет, – протянула Катюшка.

– Вот, – ответила баба Уля, – Ежели на него муку дунуть или высыпать, то он тут и проявится, каков есть. И с тестом так же вышло. Извозился он в опаре, и видимый стал. Лидуха говорила, он как старичок, только махонький очень, с кошку, борода небольшая, но окладистая, волосатый, лохматый. Она криком кричать да из избы вон бежать, а вслед ей хохот да шум – домовой посудину с печи на пол скинул. Вот каков озорник.

А однажды гости к Лидухе приехали. Какая-то троюродная сестра что ли с внучкой. То да сё, посидели, всё тихо вроде. При гостях он себя хорошо вёл, не хулиганил. Спать легли. Девчонку-то эту положили на полу, лето было, жарко очень, ей перину на пол и постелили. Утром встали, а у девчонки волосы длинные были, до пояса, так вот домовой их все спутал, да так, что и не расчесать никак, колтун на голове. Бились-бились, так и уехали, повязав платок на голову, после Лидуха сказывала, что пришлось состричь косу, никто не смог распутать волос. Наш-то не таков, к счастью.

– А какой он, наш? – спросила Катюшка.

– Каков… Росточку с ребёнка годовалого, волосы белые, борода длинная до пояса, кафтан на ём серенький, полосатой, красным поясом подвязанный, штаны зелёные, на ногах портки да лапти. Хороший он, добрый. Я, когда мы с дедом поженились, хоть и хозяйственная была, а всё одно – толку не хватало. Так он мне помогал даже. Утром, к примеру, до того сладко спится, а уж и корову пора в стадо гнать, он меня под бок толкает, да мягко так, не больно вовсе. Вставай, мол, засоня. Пробужусь я, побегу нашу кормилицу доить, да в стадо провожать. А раз, баню топила, да головню пропустила, уж, было, мыться собрались идти с дедом, а за печью дома как завоет. Мы испугались. Никогда такого не было. И воет и воет, ровно волк там засел. А это он не хотел, чтоб мы шли, понимаешь? Предупреждал, что горе может быть. Только мы не сразу это поняли. В баню всё же ушли. А только сели на полок, как в печи закукарекало. Тут мы вовсе перепугались. Дед взял кочергу, да распахнул печь, а там головня красным светится. Тут-то мы и смекнули. Дед меня отругал, говорит, чуть не угорели, как же ты проглядела?

– Было, было дело, – поддакнул дед Семён, – Помню.

– А ведь в бане банник живёт? Как же он домового пустил? – спросила Катюшка.

– А чего ему не пустить, они одного поля ягоды, оба о хозяевах пекутся. Только банник он малость с карактером, чуть что не по его, может и осердиться. С ним нужно правило не забывать, что после полуночи в баню ни ногой, его время наступает. Четвёртый пар, значит.

– Бабуль, а чего же он в цветах-то селится? – напомнила Катюшка, – И как ты узнала?

– А про это мне ещё моя бабка сказывала. Летом домовому, как и нам, жарко в избе, хочется ему на ветерке обдуться, ночной прохладой подышать, на звёзды полюбоваться. Не всю ведь жизнь за печью сидеть. Вот и поселяется он летом в золотых шарах. Фазенда это его. А почему в шарах, так высокие они, густые, оттого, небось, и нравятся они ему. Так что ты зазря там не лазь, не тревожь его, пущай отдыхает, отдых он всем нужен. А осень придёт, работы у него много будет, к зиме станем готовиться, окна протыкать ватой, вторые рамы вставлять, украшать рябиной да игрушками. В подполе вот опять же порядок надо будет наводить. Пущай пока порезвится тут, на воздухе. А нам спать пора, идёмте в дом.

– От зараза! – воскликнул дед Семён, шлёпнув себя по щеке, – Вот те оплеуха!

– Комары кусаются, – пояснил он своим «девчонкам», – И, правда, в дом пора.

– Спокойной ночи, домовой, – шепнула тихонько Катюшка, проходя мимо палисада, и склоняясь к золотым шарам, что светились звёздочками в синеве сумерек, отражая лунный свет, – До завтра.

В цветах зашуршало и поскреблось, и они закачали жёлтыми головками, словно говоря:

– До завтра, хозяюшка! Спи себе с Богом.

Ильин день

– Просыпайся-ко, милая, на луга пойдём, что у барской усадьбы, – баба Уля растолкала Катюшку, и пошла собирать на стол.

Катя села на кровати, пытаясь продрать слипшиеся глаза, потёрла лицо негнущимися ещё пальцами, позевнула, прищурила один глаз – в её закуток за занавеской, где стояла кровать, стол и стул, да лежал на полу полосатый половичок, только-только начинали пробиваться сквозь зашторенное окно первые лучи солнца.

– Бабуль, – изумилась девушка, – Какие луга-то? Рань такая. Ещё, небось, даже стадо не погнали.

Она глянула, прищурившись, на стоящий на столе круглый металлический будильник с двумя блестящими береточками на макушке – стрелки показывали четыре утра.

– Ба, – снова позвала Катюшка, окончательно открыв глаза, – Ну, правда, ты чего? Ночь ещё, можно сказать.

– Здрасьте – ночь, – отозвалась бабушка с кухни, – Али забыла? Ведь на днях баяли, что второго числа Ильин день. За травой пойдём. Нынче она особую силу имеет, на всю зиму надо запасти.

– Точно, забыла совсем, – Катюшка окончательно проснулась, встала с кровати, потянулась с удовольствием, позевнула, и, заправив постель, вышла на кухню.

Умывались они летом с бабушкой и дедом по заведённой традиции во дворе, там, в углу, на стенке сарая прибит был рукомойник, а под ним старая эмалированная раковина со щербатым уголком. На гвозде рядом висело полотенце. Катюшка зачерпнула полные ладони холодной воды, плеснула в лицо, ахнула, растёрлась полотенцем докрасна, зарумянилась, поёжилась от утренней прохлады, что не ушла ещё после ночи. Трава во дворе блестела миллиардами чистейших бриллиантов – капелек росы. Катюшка промочила босые ноги, взбодрилась. Солнце висело уже над лесом, тяжёлое, оранжевое, как тыква, в клубах белого тумана.

– Бабуль, а чего в такую рань-то? – спросила она, усаживаясь за стол, где уже дымилась пшённая каша в мисочках и горячий чай в кружках.

– Ты как не деревенская, ей-Богу, – подивилась баба Уля, – Али не проснулась ещё? Пока дойдём, уже солнце высоко встанет, роса сойдёт, самое время травы брать. А самые лучшие травы возле барской усадьбы растут неподалёку.

Катюшка сразу вспомнила про Асеньку, глянула на бабушку:

– А в другом месте нельзя собирать?

– Отчего же? Везде можно. Да не везде прок будет. Там травы особые, силу имеют. Я уж, чай, всю жизнь туда хожу, знаю.

На улице было ещё пустынно и тихо, лишь то тут, то там во дворах мычали коровы, ждущие отправки на луга да блеяли овцы. Баба Уля с Катюшкой бодро шагали по грунтовой дороге к лесу. Катюшке уже совсем расхотелось спать, и она радовалась раннему утру, тишине, ещё не нарушенной присутствием человека, туманному рассвету, и реке в золоте.

– Бабушка, а сегодня обязательно дождь будет? Ты раньше всегда, я помню, говорила, что Ильина дня без ливня не бывает, – спросила Катюшка.

– А как же, непременно будет, это как пить дать, – отозвалась баба Уля, – Такова уж примета. Илья-пророк громовержец, он молнией и грозой управляет, в руке их держит. Когда гром гремит раскатами, да всполохи огненные на всё небо блистают – это Илья-пророк по небу на огненной колеснице катается. Грозный он, Илья-то, да справедливый. Зазря невиновного не обидит, а вот человека хитрого да двуличного накажет. Нечисть его, как огня боится, особливо сегодня. Нынче-то Илья-пророк по земле гуляет, и уж ежели только ему бесенята на глаза попадутся, дак он их тот же час молнией поразит. Оттого боятся они сегодня пуще прежнего.

– Ну, и чудеса, – ответила Катюшка, дивясь бабушкиному рассказу, уж очень она любила её присказки да былички, всё-то знала её бабушка, много чего поведать могла удивительного. Лишь только начинала она рассказывать, как у Катюшки тотчас, с трепетом и волнением, замирало радостно сердце в предвкушении новой истории, и тогда, много лет назад, когда была она маленькой девочкой, и сейчас, когда исполнилось ей уже шестнадцать лет.

– А у человека верующего вся жизнь одни чудеса, – улыбнулась бабушка, – То море, что надвое расступилось, и прошёл Моисей яко по суху, то куст неопалимый, что горит и не сгорает, то дождь из саранчи. А самое главное, конечно вино и хлеб, что незримо для глаз человеческих претворяются в кровь и плоть Христову… Да, много чудес у нас, вся жизнь – одно большое чудо, внученька.

Бабушка замолчала. Катюшка покосилась на старушку и словно вдруг впервые заметила сколько морщинок залегло у её добрых, голубых глаз, что лучились всегда таким теплом и добром, которых хватило бы, пожалуй, чтобы обогреть целый мир. Они с дедом Семёном и были для Катюшки целым миром, её миром. На сердце кольнуло иглой – а ведь они не вечны. Придёт время, и уйдут они, оставят свою внученьку одну. Как же станет она жить без их ласки, без их мудрости, без их вечных историй? К кому приедет на каникулы? Никогда ещё Катюшка не думала о том, что однажды не станет бабушки и дедушки, казалось, что они настолько незыблемы, что нет в мире ничего более постоянного и вечного, чем эта деревенская изба под синим небом, старый сад и любимый её пень у двора, рукомойник на стенке сарая, золотые шары и мальвы в палисаднике… Слёзы выступили на глазах девушки, она отвернулась, чтобы бабушка не заметила. Проморгалась быстро, вытерла незаметно влагу.

– Бабуль, а расскажи историю? – попросила она бабушку.

– Где я их тебе на кажной день новых напасусь? – заворчала баба Уля, а Катюшка притаилась, знала бабушкину присказку. Сейчас поворчит для порядку, да начнёт сказывать, так уж у неё заведено. Так было и на этот раз.

– Погань-то всякая, баю, сегодня особливо боится. Потому как Илья-пророк по земле ходит и зорко смотрит. Как увидит где нечистых, так молнией и поразит. Оттого они нынче оборачиваются в зверей разных, да стараются поближе к человеку притереться, в дом попасть. Нельзя сегодня в дом ни собаку, ни кошку незнакомую пускать. И своих нельзя выпускать. Может бес и его обличье принять, да в дом вползти. А там уж кто знает, что он творить начнёт. Всяко бывает. Купаться нынче нельзя ни в коем разе. Беда может быть.

Был у нас в деревне Васька-плотник, до того поперёшный мужик, вот постоянно спорить любил, ну, и поспорил раз, что всё это традиции, не боле, бабкины сказки. Пошёл на Ильин день на реку, вот аккурат напротив нашего дома, да и утонул у всех на глазах. А ведь пловец был отменный. Мужики, конечно, когда увидели, что он не выныривает, одёжу поснимали, да в воду, спасать его, непутёвого. Только где там. И ведь, что интересно, и течение тут не сильное, а тут же снесло его далёко, так, что лишь на другой день специальные водолазы его отыскали, вот как унесло. А отчего тонуть-то стал? Сердце, говорят, отказало. Разорвалось прямо. То ли испугался чего-то сильно, то ли ещё что. Не знаю. Вот тебе и бабкины сказки. Народная мудрость-то она веками складывалась, старики зазря не скажут.

Или вот, Макар у нас есть, теперь уж старый совсем, старше нас будет. Всю жизнь рыбалкой промышлял. Раз собрался на Ильин день рыбачить идти, тёща евойная ему и бает, нельзя, мол, Макарушка, нынче день особый, к воде близко подходить нельзя. А он только отмахнулся, иди, говорит, со своими байками лесом. У меня, говорит, на завтра заказ хороший, на свадьбу, люди из городу заказали стерляди. А это деньги немалые. Ну, сказал и ушёл. Наловил рыбы много, сетью он брал. А пока сети стояли, на удочку ещё рыбачил. Ну, и на свой же крючок наступил. Нога после долго у него гноилась, всё никак не заживала, воспаление пошло сильное, чуть было вовсе ногу не отняли. Еле спасли его доктора. А с рыбой тоже оказия вышла.

После свадьбы недели две прошло, приехали люди из городу к Макару в дом. Так и так, мол, признавайся, что ты, старый колдун, сделал. Тот не поймёт ничего. А они ему толкуют, что невеста с женихом после свадьбы чахнуть стали на глазах, никак не оклемаются. Врачи руками разводят. К бабке в село поехали. Она им и сказала, что через рыбу всё пришло. Они сразу к рыбаку, чуть было его не прибили. После к нашей бабке Груне пошли, теперь уж нет её, она кой-чего знала тоже. Вот бабка Груня им всем и объяснила, что Макар вместе с рыбой беса поймал в рыбьем обличье, и эта рыба досталась как раз молодым за столом. В храм, говорит, их ведите, пусть поисповедаются да причастятся, и всё пройдёт. А ты, говорит, Макар, в деревне вырос, должен бы такие вещи знать. Отругала она его крепко. Городские уехали, больше не возвращались, видать, помог совет. Так-то, внученька, да гляди-ко, мы с тобой уж и до поляны дошли, хватит лясы точить, пора за дело браться.

И баба Уля, перекрестившись сама, и, перекрестив широким жестом цветущий луг, шагнула в высокую траву.

Белая Баба

– Перед войной многие у нас её видали, – поддакнул дед Семён бабе Уле, что закатывала на зиму огурцы. Катюшка сидела тут же, за столом, укладывала на дно каждой банки круглые с зазубринками листы смородины, длинные, как заячьи уши листья хрена, несколько горошин душистого перца, пару зубчиков чесночка и обязательно зонтик укропа с желтовато-коричневыми, терпко-пахнущими семенами.

– Да, – продолжила баба Уля, заливая очередную банку рассолом, – Она завсегда перед несчастьями показывается. Коль одному человеку покажется, дак, знать, у него в семье приключится беда какая. А коли уж целыми деревнями видеть её начнут, плохо дело – несчастье неминуемое идёт.

За окном нынче шёл дождь, и наша троица затеяла готовить маринады на зиму, за делом разговор завели. И как он снова скатился ко всякому удивительному да загадочному, Катюшка и сама не поняла. Вроде бы начали про прадеда Михаила, отца деда Семёна, ветераном он был, всю войну прошёл. А после и сказал кто-то про Белую Бабу.

– Я-то в армию пошёл после войны уж, через пять годов, как она закончилась. А перед войной, стало быть, было мне восемь годов. Бегали мы раз с друзьями на улице, обруч гоняли, да в лапту играли, тут слышим у бабкизоиного дома старухи о чём-то шепчутся. Они завсегда там собирались на свои посиделки. Но обычно-то они как баяли? Сядут, семечки щелкают, на всю улицу грамофонят, глухие ведь половина.

А вот ежели старухи неслышно сидят, дак это верный знак, что дело пущей важности у них, секрет одним словом. Они ведь, старухи как? Как чаво, дак они глухие, а когда надо дак за версту услышат, чего им не треба. Наши таке же были, старухи они везде одинаковы. Ну, мы с пацанами это дело приметили, и интересно нам стало, чего это они там обсуждают.

Потихоньку-помаленьку подобрались мы под палисад с другой стороны, там черёмуха росла густая, старая, да мальвы выше нашего росту, старухи нас и не заметили. А мы и рады, пристроились тихонько в зарослях, да уши греем. А старухи-то, они, значится, с другого боку этого палисада сидят, кто на скамейке, кто на бревне.

– Вот ей-Богу, девоньки, видела так же, как вот вас сейчас, – вполголоса доказывала что-то остальным бабка Тимофеиха.

Тут Колька, итить его, заржал, я и не расслышал, про кого Тимофеиха говорила.

– «Девоньки», – повторяет мне, показывая на старух, а сам ржёт.

Зашипел я на Кольку, кулак ему под нос сунул, молчи, мол, гад. Выдашь нас с потрохами, после старухи крапивой отстегают. Было уж такое, проходили, чай не впервой. Ну, Колька кивает, мол, ладно-ладно, не сердись. Сидим, дальше слушаем.

– Из леса я вышла, – продолжает тем временем бабка Тимофеиха, – Дай, думаю, присяду, передохну малость, аж задохлась вся, пока в горку-то тамошнюю взбиралась. Да ещё корзина с грибами руку оттягивает. Села я на пенёк, и вдруг вижу – за мной следом из леса она выходит. Белая Баба. Не к добру будь помянута. Высокая такая, выше меня, чай, на две головы будет. А я ведь тоже не маленькая. Платье на ней, что сорочка белая, долгополая, волосы платком подвязаны, тоже беленьким, вышла она из лесу и встала на тропке, что к нам в деревню-то ведёт. Меня, будто как, и не видит. А я молчу, вжалась вся в этот пень, стра-а-ашно. Она руку к глазам поднесла, поглядела на деревню нашу и вдруг как заплачет в голос. Ой, бабоньки, как она плакала, как плакала! Горько так, да навзрыд, словно по родному человеку убивалась. У меня самой слёзы из глаз полились и сердце замерло.

– А она завсегда так горько плачет, – поддакнула бабка Зинаида, – Мне ещё отец мой сказывал, он её видел. У реки только, он рыбачить пошёл, утро раннее было, туман, и на берегу, откуда ни возьмись, как из тумана, ровно, вышла вдруг Белая Баба. Встала на песочке, поглядела на деревню, глаза закрыла, и давай рыдать да причитать. А после исчезла, как в тумане том снова будто растворилась. Отец сильно тоже испужался. После него ещё трое из наших повстречались с Белой Бабой. А спустя неделю пожары лесные пришли, всю деревню нашу подчистую спалило. Люди заново отстраивались. Она не к добру приходит, предупреждает о беде.

– Кто знает, – отозвалась бабка Марья, – Может не предупреждает, а сама как раз и накликает беду-то?

– Кто-то и так думает, – проскрипела самая старая бабка нашей деревни, бабка Зоя, у чьего дома и собирались все старухи, чтобы той далёко не ходить, ей уж под сто лет было, – В ранешнее время ежели кто в доме заболеет, так над воротами косу вешали или кобылью голову зарывали под крыльцом, ну, это уж кто побогаче были, чтобы Белую Бабу отпугнуть.

– Поди она и есть Смертушка? – спросила бабка Фотинья.

– Нее, – ответила бабка Зоя, а мы все превратились в слух, боясь и дышать, – Не Смерть она. Предвестница, вот она кто такая. Не в ней горе-то. Она лишь предупреждает, чтоб готовились люди – горе идёт, несчастье како-то. Какая в ей вина? Сами мы виноватые в своих бедах, Бога забыли, живём не по совести. Теперь вот лишь бы ещё кому не показалась Белая Баба. Одному это ещё ладно. А вот если ещё кто её увидит, плохо тогда, бабоньки.

– Ох, мамочки мои, – запричитала бабка Тимофеиха, – Да я бы уж всё стерпела, всё вынесла, лишь бы не всему народу несчастье приключилося. Лишь бы снова войне не быть.

Все смолкли, задумались. И мы с Колькой тоже притихли. Про войну мы по рассказам знали. Не приведи Бог, чтобы воочию увидеть её проклятую. А оно, вишь как, так и приключилося в итоге. Вторая Мировая началась. Отцы наши на фронт ушли, мы с матерями в тылу остались, работали, как проклятые, не ели досыта – всё на фронт, всё бойцам нашим.

– Деда, – спросила Катюшка, – А что же, выходит, после бабушки Тимофеихи и ещё кто-то всё же встретился с Белой Бабой?

– Встречались, – вздохнул дед Семён, – Она в то время чуть не каждый день показываться стала, даже бывало одновременно в нескольких местах сразу. Дядька Игнат в амбаре собственном её увидал, она прямо из стены вышла, глаза закрыты, а сама плачет. Постояла так и растаяла. А в то же самое время соседка с криком во двор забегает – где Варвара, кричит? Варвара – это жена дядьки Игната была. Тот спрашивает – а что, мол, такое? Та дрожит вся, зубы стучат.

– Ой, – отвечает, – Страху сейчас натерпелась, в огороде работала, да Белую бабу повстречала.

– Она что же, ничего не говорила никогда? – спросила Катюшка, затаив дыхание, – Только плакала?

– Ага, – кивнул дед, – Бывало, что причитала она о чём-то по-своему, только до того монотонно да тихо, что и слов не разобрать было. Многие тогда в нашей деревне Белую Бабу видели. А когда отец с фронта пришёл, то как-то, выпивши, рассказал нам, что не только в наших краях это было, а по всей стране нашей русской видели эту Бабу. Да ведь и горе-то какое пришло на нашу землю, немудрено… Всё кровью залило…

– Деда, – спросила Катюшка, не глядя запихивая в банку огурцы, – А ты видел её?

– И я видел, – ответил дед Семён, – Довелось. Пошёл я раз на ферму. Мать отцу яичек сварила да помидор наклала, хлеба испекла, молока крынку. Иди, мол, снеси, пусть отец поест. А ферма от деревни поодаль была. Надо было через поле перейти, чтоб на неё попасть. Ну, поле и поле. Своё ж всё кругом, вырос я тут, чего бояться? Тем более вон она, крыша коровника, отсюдова, с этого края поля, видна.

Иду я. И вдруг вижу – стоит она. Чуть поодаль от тропки. Вся в белом с головы до ног. А до чего высокая, выше всех наших мужиков деревенских. Страшно мне сделалось. Я во ржи и присел, спрятался, сквозь колосья на неё гляжу. Она стоит, не движется, в сторону деревни глядит. И вдруг заплакала. Ой, как она заплакала, девоньки мои, я сроду больше не слыхал, чтоб так плакали, даже когда нам в деревню Маруська, почтальонка, похоронки стала с фронта приносить. Всё сердце выворачивалось, её слушая. А после забормотала она что-то. Слов не разобрать. Как молитву будто твердит. А потом – р-раз – и не стало её. Как я припустил! Добежал до фермы, отыскал отца, плюхнулся ему в живот, уткнулся носом и разревелся. Он не поймёт, что случилось.

– Дома всё ладно? – спрашивает.

А я слова сказать не могу, реву только да сопли размазываю. После выдохнул:

– Я, тятя, Белую Бабу сейчас повстречал.

Нахмурился отец, помрачнел, ничего не сказал. Вихры мои рукой пригладил, по спине похлопал:

– Ступай домой, – говорит, – Ничего не бойся.

И зимой ещё эту Бабу встречали. А следующим летом война началась…

Подполянник

Баба Уля с дедом Семёном укатили с утра в гости, оставив Катюшку на хозяйстве, и пообещав вернуться к ночи. До обеда время пролетело быстро, пока кур да Акбая накормила, пока в избе прибралась, пока в огороде повозилась малость – гряду с морковью прополола да малину обобрала (вечером бабуля с дедом приедут, с молоком поедим), пока крылечко помыла, вот уж и время за полдень перевалило.

Жара кругом разлилась, тягучим, медвяным киселём накрыла деревню, даже пчёлам и тем лень жужжать, нега повсюду, тишина, дрожит над горячей землёй воздух, колышется волнами. Акбая сморило, упал в траву у сараюшки, там, где длинная тень протянулась до самого забора, и глаза прикрыл, язык высунул, дышит тяжело. Катюшка подлила ему водички в миску. Курицы во главе с петухом нарыли себе ям в песке у двора, сели, распластав перья в прохладный песочек. Петух, утратив свой боевой настрой, свесил гребень набок, и слабо стонал, забыв про свой гарем, устроившись в зарослях крапивы у забора.

– Крапиву что ли вырубить тяпкой? – подумала Катюшка, – Ишь, чего разрослась!

Но тут же вспомнила, как баба Уля сказывала, чтоб крапиву не трогала, она, мол, дом защищает от всяких лихоимцев да колдунов.

– Ладно, – решила Катюшка, – Не стану. Чем бы заняться? Да и сил что-то тоже нет, жарища… Пойти тоже прилечь разве?

И она, прикрыв ворота, вошла в избу, и, налив большую кружку холодного кваса, выпила залпом, и отправилась в свою светёлку – подремать, как говорила баба Уля. Подушка была горячей, и от кровати шёл жар, как из печи, Катюшка долго крутилась, наконец, ей всё же удалось заснуть. Сон навалился на неё тяжёлым душным одеялом, задурманил голову, расслабил руки и ноги, сделав их чугунными, неподъёмными, негнущимися, во рту пересохло, по спине струился пот.

Снилось Катюшке, что идёт она по их лесу, что у деревни растёт, только лес будто вовсе чужой, незнакомый, неприветливый. Деревья, прежде ласковые, светлые, сейчас потемнели, раскинули свои руки-сучья, протянули через тропку корявые, извилистые корни, чтобы сбить спутника с ног, повалить наземь. Катюшка, в конце концов, так и шлёпнулась.

И тут же из травы бросились к ней десятки крошечных существ, маленьких, но омерзительных – серые сморщенные рожицы кривились в ухмылках, белёсые глазки таращились на свою жертву, большие рты, от уха до уха, поблёскивали мелкими острыми зубками. Наряженные в какие-то лохмотья, наподобие жухлой травы, окружили они Катюшку, потянули к ней свои крысиные тонкие лапки с морщинистыми ладошками и цепкими коготками.

Катюшка закричала во всё горло, но крик затерялся где-то в глубине лёгких, и наружу вырвалось лишь слабое шипение. Девушка пыталась отмахнуться от мелких гадов, но у неё ничего не получалось, руки не слушались её. Внезапно сверху, с верхушки ели сорвалось вниз что-то чёрное, большое, как одеяло, спланировало к ней и накрыло, мир погрузился во тьму. Катюшка завопила во всё горло и… проснулась.

– Тьфу ты, морок полуденный, – зашептала она, пытаясь успокоить бешено бьющееся в груди сердце, – Вот надо же было мне днём ложиться!

Она повернула голову и только тут поняла, что она не одна в комнате. От неожиданности она вновь вскрикнула, но тут же разглядела, что это Танька, соседская девчонка, бесстрашная хулиганка и заводила, что жила через три дома от них, с родителями и младшей сестрёнкой Риточкой. Таня нынче должна была пойти в первый класс, а Риточке было года три. Таня стояла в слезах и настойчиво трясла Катю за плечо:

– Катя, Катя, просыпайся же!

– Танюш, ты чего? Что стряслось? – Катюшка резво вскочила с кровати и схватила Таньку, заливающуюся слезами, за плечи.

– Там. Там, – еле сумела она разобрать сквозь рыдания.

Танька показывала пальчиком на дверь.

– С Ритой что-то? – спросила Катюшка.

– Ик, – кивнула Танька.

– Бежим! – Катюшка подхватила девочку на руки и бросилась к соседям.

– Что случилось у вас? – на бегу пыталась выведать она у Таньки.

– Мама с папой в лес пошли, по малину, нас дома оставили. А мы хотели поиграть. А папа говорил, что нельзя в подпол лазить.

Катюшку окатило ледяной волной, страшная картина предстала её глазам:

– Рита что, свалилась в подпол?

– Нет, – сквозь рыдания выдавила Танька.

– Хоть на том слава Богу, – подумала Катюшка, а вслух спросила, – Так что же там у вас?!

Но Танька не могла больше произнести ни слова. Наконец, они вбежали в дом соседей. Крышка подпола была сдвинута и оставалась лишь крохотная щель между полом и ею.

– Где же Рита? – спросила Катюшка.

– Там, – показала пальцем Танька, – Он её поймал.

– Кто – он? – не поняла Катюшка.

– Бабайка.

– Вот ещё, нет никаких бабаек, – ответила Катюшка, сама же внутренне передернулась от осознания того, что тут нечисто. В голове бешено заработала мысль – кто там может быть?

– Так, сначала нужно Риточку спасать, некогда думать.

Катюшка отодвинула крышку и заглянула внутрь, позвала тихонько:

– Риточка, где ты, малышка?

В ответ раздался сдавленный вздох. Катюшка напряглась. Лишь бы девочка ничего себе не повредила. Эх, и фонарик не прихватила даже из дома. Придётся так спускаться.

– У вас есть фонарик? – спросила она у Таньки.

– Есть, сейчас дам.

Но принесённый Танькой фонарик не включался.

– Ладно, – решительно сказала Катюшка, – Так полезу.

Она, не прекращая нажимать на кнопку фонарика, полезла в подпол. Там было темно и сыро, пахло землёй и прелыми тряпками.

– Риточка, где ты? Иди ко мне, – прошептала Катюшка, совершенно не представляя размеров соседского подпола.

В углу заворочалось что-то, заворчало глухо, как пёс, и в эту минуту фонарик вдруг резко зажёгся и луч яркого света выхватил из тьмы фигуру, похожую на большой серый куль, сидящую в углу и закутанную в какое-то тряпьё. Существо держало на руках Риточку, спеленатую в такие же ветхие тряпки, и медленно качало её, прижимая к себе.

Катя вздрогнула, закричала, существо издало высокий тонкий визг, и, бросив Риточку, шмыгнуло к противоположной стене и тут же пропало, словно сквозь землю провалилось.

Катюшка схватила малышку и поспешила наверх. Там она уложила девочку на пол, сорвала с неё серые, затхлые тряпки и принялась растирать её тельце. Риточка приоткрыла глазки, заплакала.

– Девочки, идёмте-ка ко мне в гости, – сказала Катюшка, и, подхватив обеих, пошла прочь из соседского дома.

***

Поздно вечером, когда баба Уля вернулась от соседей, где что-то объясняла она Таниной матери и поила девчонок отваром из своих трав, Катюшка несмело спросила:

– Бабуль, кто же это был?

– Подполянник это был.

– Что за Подполянник?

– Дак хозяин подпола. Только тёмный он да злой в отличие от Домового. Странно только, что увидела ты его, это ведь не так просто. Для этого на три ступеньки вниз спускаются, нагибаются, да промеж ног и глядят назад, только так можно Подполянника увидеть. А тебе, вот, и без этого всего показался. Это тебе Домовик ихой, наверняка помог. А Подполянник-то не ожидал того, потому и заметался и Ритку бросил. Запоздай ты малость и утащил бы он девчоночку.

– Куда утащил?

– А кто знает? Таскает он вот эдак-то детей да девок, родителями проклятых, а потом пропадают они без следа. Я с матерью ихой побаяла, повинилась она мне, что вчера вечером в сердцах обругала Риточку. Вот и случилось такое, чуть до беды не дошло. Урок на всю жизнь Надежда получила, слово не воробей. А Риточка с Танюшкой ничего, позабудут, дала я им отвар специальный, через пару дней и не вспомнят, за сон примут. А ты молодец, внученька. Давайте-ка спать теперь, устала я нынче.

Баба Уля потушила свет, и все отправились спать.

Колдуньино гнездо

Вечером, после бани, троица уселась на крылечке – отдышаться после пара. Полуденный зной уже спал, и с вечерних лугов повеяло прохладой, пастух уже пригнал деревенское стадо, и пыль, поднятая копытами радостно спешащих к хозяюшкам коровок, улеглась рыже-жёлтой мукой на придорожные травы.

– Схожу-ко я до Игната, – после долгого молчания произнёс, наконец, дед Семён, – Проведаю, как дела у него. Давненько чой-то я у его не был.

– Да прям, давеча только ходил, – откликнулась баба Уля, прислонившаяся спиной к перилам и утиравшая лицо переброшенным через шею полотенцем.

– Когда это – давеча?

– Да позавчера.

– Ну, дак и чаво, за два дня мало ли что могло у человека случиться. Схожу.

– Смотри там, шибко много-то не узнавай новостей, – не утерпела поддеть мужа баба Уля, – Прошлый раз вон пришлось мне с утра за чекушкой бежать на опохмел, голова у него «словно черти долбят» разрывалась. Э-ех, старый, и не стыдно, перед внучкой вон?

– Да пусть деда отдохнёт, – улыбнулась Катюшка, – Он ведь не буянит, как дядя Миша, а наоборот, песни поёт, как выпьет. Мы с ним так душевно сидим, все песни перепоём!

– Ишь чо, защитница нашлась у деда, – покосилась баба Уля на внучку, – Ладно уж, сходи, прознай.

Дед Семён довольно подмигнул Катюшке, и, поднявшись со ступеней, тут же скрылся за старой тюлевой шторой, повешенной на дверь от комаров да мух. Через пару минут он уже появился снова, одетый в рубаху и штаны, а на голове красовалась клетчатая кепка.

– Бы-ыт-тюшки, – развела руками баба Уля, – Так бы скоро в магазин со мной собирался! Ну, ступай, ступай. Да долго-то не засиживайся.

Деда не пришлось просить дважды, в мгновение ока он уже вышел за ворота и бодро зашагал по тропке, что вела вдоль забора, к дому своего старого друга Игната.

– Вот чёрт старый, – беззлобно сказала баба Уля, глядя вслед спешащему деду, – Всю жизнь они с Игнатом дружат, и ни разу не поссорились. Нет, правда раз была меж ими размолвка, да и то пустяшная. Один другого не понял, вот и вышло так. А мы с тобой, поди, чайник поставим, да на веранде чаю попьём?

– Ой, давай, бабуль, – Катюшка тут же побежала ставить чайник и готовить на стол. Вскоре круглый стол, что стоял на веранде, уставлен был вазочками с душистым липовым мёдом, с золотистыми грушами в сахарном сиропе, с крыжовниковым вареньем, с баранками да вчерашними ватрушками с творогом. В больших пузатых чашках с золотою каймой и расписными боками разлит был ароматный чай.

– Хорошо-то как, – выдохнула баба Уля, – Вот и дожила я до тех лет, когда внучка за мной ухаживает. Раньше-то, бывалоча, наоборот, бабушка за тобой ходила.

– Бабуль, – сказала задумчиво Катюшка, – А вот мне вчера сон такой тяжёлый приснился, перед тем, как Танька прибежала. То ли от пекла полуденного, то ли ещё из-за чего. А я и сказать забыла, когда проснулась «Куда ночь, туда и сон», как ты меня учила, Танька меня уже трясла вовсю, и за собой тянула. Да и сработает ли это днём? Сон-то дневной был…

– Что ж тебе привиделось-то, расскажи?

И Катюшка поведала бабуле и про лес, и про серых страшных существ, похожих на мелких гномиков, только совсем не добрых, и про чёрное «одеяло», что слетело с ветки, подобно огромной ширококрылой птице, и накрыло её так, что сделалось трудно дышать.

– И ночью мне снова кошмары всякие снились. Отчего это, а, бабунечка?

Баба Уля выслушала внучку, задумалась, после сказала:

– А когда мы с тобой в последний раз в лес ходили, ты там ничего не брала необычного?

– Не-е-е-т, – протянула удивлённо Катюшка.

Да и что могло быть в лесу необычного? Травы собирали, коренья. После домой вернулись. Было это на Ильин день.

– В лесу ведь без спросу ничего брать нельзя, я тебя этому с детства учила, – продолжала баба Уля, – Всё надобно делать с поклоном да с просьбой у Лесной хозяйки.

– Бабуль, – вдруг побледнела Катюшка, – А гнёздышко считается?

– Какое ещё гнёздышко? – не поняла баба Уля.

– Да такое, из веточек, из перьев, я в траве его нашла, кро-о-охотное, с мою ладошку. Но оно брошенное было, – заверила она, – Я гнезда не разоряла. В нём даже паук уже паутину сплёл, я паутину стряхнула, а гнёздышко в корзину себе положила, а дома на полку над кроватью поставила – красивое.

– Неси-ко, своё гнездо, поглядим на него, – нахмурившись, сказала баба Уля.

Катюшка резво сбегала в избу, принесла находку, положила перед бабушкой на стол.

Та, лишь завидев гнездо, охнула, руками замахала.

– Катя, Катя, разве ж можно такое брать? Беду на себя навлекла.

– Да что же это, бабуля? – испуганно спросила Катюшка.

– Не гнездо это никакое, а отвод.

– Что за отвод?

– А вот обратился какой-то человек к колдунье, говорит – не везёт ни в чём, и болею, и работа не ладится, и личное счастье не складывается. А она ему и отвечает, что порча на нём. А после делает вот такое «гнездо», из веточек да перьев чёрных, вплетает в него нитки, втыкает иголки, воском закапывает, потом в глухое место относит да там оставляет человеческую беду. А ты вон подняла, да домой принесла.

– Я ведь не знала, бабунечка, – проскулила Катюшка, – Что же будет-то теперь?

– Отведём мы от тебя эту гадость, а впредь умнее будь, не хватай что ни попадя, а уж тем паче в дом не тащи.

– Я думала гнёздышко, – жалобно повторила Катюшка и заплакала.

– Да ладно уж, не реви, – смягчилась баба Уля, – Наука будет. Гнездо это мы сейчас сожжём сходим на перекрёстке, в руки ты его всё равно уже взяла, можно не церемониться. А после тобой займёмся. Будешь три дня в ночной воде купаться.

– На речку что ли ночью пойдём? – не поняла Катюшка.

– Нет, потом объясню, а сейчас пойдём, смеркается как раз. Самое время, на закате и сделаем, чтобы всё в ночь ушло.

Они собрались, баба Уля взяла зачем-то новую пачку соли из шкафа и свечу, во дворе захватила пук соломы. Скоро вышли они за деревню. Солнце уже садилось и луга стали багровые от последних лучей небесного светила, словно налились кровью.

Баба Уля огляделась по сторонам – никого. Разложила на перекрёстке четырёх дорог солому, в середину «гнездо» сунула, после принялась читать что-то, Катюшка прислушалась – бабушка читала псалмы. Вот уже и половина огненного шара утонула в реке, бабушка кончила читать, достала церковную свечу, подожгла, после от свечи подожгла и солому.

Пламя занялось тут же, вспыхнуло столбом, будто плеснули в него жидкости для розжига. Горело с треском и какими-то вздохами, придыханиями. Солнце почти ушло за горизонт и кругом стали быстро опускаться тени, мир погружался во тьму. Катюшка поёжилась, прижалась к бабушке. Наконец, на месте «гнезда» осталась лишь горстка чёрного пепла. Тогда баба Уля достала из корзины пачку соли, и рассыпала её поверх пепла так, чтобы та покрыла полностью всё, что осталось от колдовского предмета.

– Идём теперь, – сказала она Катюшке, – Да смотри, назад не оборачивайся. Блазниться сейчас может всякое.

Катюшка быстро зашагала с бабой Улей к деревне, где в окнах зажигались первые огни. Всю дорогу слышался за спиной топот маленьких ножек, но Катюшка помнила бабушкин наказ – не оборачивалась.

На ночь поставила баба Уля три ведра воды во дворе. Сказала, что то и будет ночная вода, вберёт она в себя лунный свет, силу его, звёзды в ней всю ночь отражаться будут. Особая эта вода станет.

Поутру вывела баба Уля Катюшку во двор на утренней заре, когда ещё всё кругом в росе было, поставила её на траву босиком, раздетую, в одной тонкой сорочке, да и окатила с головы до ног всеми тремя вёдрами. Зажгло кожу, закололо тысячами иголочек, а после тепло разлилось по всему телу и хорошо так стало, словно заново родилась, смеяться захотелось и петь.

– Ещё два дня так делать станем. После пройдёт всё. Уйдёт плохое. Беги теперь, одевайся, да не обтирайся, гляди!

Баба Уля прижала ладонь к глазам, посмотрела на поднимающееся над землёй громадное, в пол неба, рыжее солнце и улыбнулась:

– Свет-то он завсегда сильнее тьмы.

Скамейка деда Проши

Утро для Катюшки началось нынче рано. Ещё и пяти утра не было, как она уж проснулась от того, что бабушка с дедом копошились на кухне, пили чай, говорили приглушёнными голосами, стараясь, видимо, не потревожить внучку, собирали что-то.

Катюшка спустила с кровати ноги. Крашеные доски пола были ещё прохладны, солнце не успело дотянуться до них своим длинным лучом, падающим из окна, пока что он доставал лишь до стола, на котором лежала вчерашняя книга, не дочитанная Катюшкой – томик рассказов Булгакова. Катюшка прислушалась, слов не разобрать. Чего это её старики поднялись ни свет ни заря?

Она оделась и вышла на кухню.

– Ой, Катюшка встала, – сказала как-то рассеянно баба Уля, – Да ты иди ещё, спи, спи. Рано ведь.

– Бабуль, а чего это вы так рано встали-то? Случилось чего?

Бабушка вздохнула, смахнула слезу с лица:

– Случилось. Прохор Ильич помер.

– Да как же? – оторопела Катюшка, – Вчера только с ним здоровались, я с речки шла, а он у ворот возился, палисадник красил… Весёлый такой был, как всегда. Сливами своими фирменными меня угостил…

– Вот те и весёлый, – отвела глаза баба Уля, – Дочка его недавно прибегала, сообщила. Сел, говорит, утром чай пить, да и повалился вдруг прямо на стол лицом, и всё…

Она махнула рукой и замолчала.

Дед Семён молчал, вздыхал, качал расстроенно головой. Катюшка сбегала во двор к рукомойнику, умылась. Сели пить чай. Вспоминали Прохора Ильича, каким человеком хорошим был, добрым, посадил он за фермой колхозной фруктовый сад, сам посадил, никто его не заставлял, не просил о том. Были в том саду и яблони, и сливы, и груши, и ирга, и вишни, и малина, чего только не было.

– А главное, – рассказывал дед Семён, – Деревенские-то поначалу посмеивались над чудаком, мол, кому нужен этот сад, когда у каждого в деревне у самого имеется по сорок соток, сади что хошь, и яблони у всех растут, и вишни те же. Только Прохор внимания ни на кого не обращал, ходил за своими деревцами да кустиками, как за детьми собственными, на зиму укутывал какие надобно, по весне белил, окапывал, водой поливал речной. Это всё помимо основной работы да домашнего хозяйства.

– Заняться нечем Прохору, что ли? Вот чудит-то, – шептались люди.

А как минуло несколько лет, да стал цвести по весне тот сад, и прижали люди языки свои – сад-то он, видишь, на пригорке был, холмы, конечно, только у нас их тут горами называют. Вот на холме, на самой макушке и сад рос.

И вот пошли люди одним днём на работу, видят – а на гору эту облако опустилось, густое-густое, белое-белое, после уж только поняли, что не облако это, а деревья зацвели враз. Ахнули все, залюбовались, бабы с девками особливо. Бабы те всплакнули даже, вспомнили, как девчонками были, на свиданья бегали, и куда всё ушло, где теперь годы молодые? Девки те зарумянились, на тот сад глядя, каждой захотелось погулять там вечерком, на закате, да на скамеечке посидеть.

Была там скамеечка, Прохор для себя смастерил, чтобы передохнуть присесть, когда сад-то свой поливал, воду ведь таскать в гору приходилось, тяжело. А с горы той вид красивый открывался, далее-ё-ёко видать. Под горой река разлилась широкая, за рекой луга заливные да поля, через поля вдаль дорога бежит, петляет. А дальше лес до самого горизонта.

Вечером ещё краше там – солнце за лес садится, небо всё красками рассвечено закатными, звёзды зажигаются, птицы ночные начинают перекликаться, цикады трели заводят. А на утренней зорьке с другого края неба встаёт светило, обратно возвращается к людям, в зыбком тумане, в росах тёплых, в песне жаворонка, в травах душистых.

Вот и повадилась молодёжь в тот сад гулять ходить, да примету взяли – коль на той скамейке вместе с любимым рассвет встретить, то непременно за него замуж выйдешь. Уж кто придумал, неизвестно, а только скамейка та чуть не по графику была расписана, кто в какой день на ей сидеть станет да рассвет встречать.

– Так ведь что интересно-то, – дед Семён в затылке почесал, – Примета-то сбывалась. Вот посидит парочка там, встретят рассвет, а через месяц-другой, глядишь – в том доме свадьбу играют! Чудеса.

– Бабам тоже завидно стало, – подхватила смущённо баба Уля, – Что, мол, мы, аль хуже девок? Тоже хотим рассветы встречать. Мужья заарканились, что за блажь ещё выдумали? Работы вам мало что ли? Тут за день и так умаешься, ещё по горам скакать да не спать всю ночь до рассвету. Уймитесь, мол, дуры. А после время прошло, то одна отяжелела у нас, то другая. Да друг за дружкой, чуть не разом все понесли. Что такое? А это они мужей своих уговорили-таки на скамейке рассвет встретить.

Баба Уля раскраснелась, как молодая, засмеялась, утирая вспотевшее от чая лицо, уголком белого платочка, махнула рукой:

– Ладно уж, скажу, ты большая теперь, мы с дедом тоже там рассвет встречали. Дядька твой самый младший после того и народился.

Председатель наш тогда за голову схватился – кому работать? Все девки да бабы с животами ходят. Хоть с другой деревни вези работников, доярок да скотниц. Прохору кулак показывает, всё, мол, ты, чёрт эдакий. Развёл тут индийское кино. А тот плечами только пожимает, причём тут я.

А как пошли ребятишки, да подрастать стали, вот ожила деревня тогда! В каждом доме шум да гам, ножки маленькие топочут, губки сладенькие лопочут. Да ребятишки все ладненькие, крепенькие нарождались, как на заказ.

Скамейка та со временем стала дряхлеть, так Прохор Ильич её поправлял самолично, никому не доверял, красил белой краской, ножки менял, ежели подгнивали. Она и по сей день стоит там. А на каждом дереве ленточки повязаны, это на желание. Люди загадывают каждый своё, сбывается говорят. Но время своё берёт, состарился Прохор Ильич, на гору уж не мог подыматься. У ворот, бывалоча, сядет, да глядит издалека на холм за деревней, улыбается чему-то.

– Бабуль, дедуль, а давайте тоже на той скамейке посидим, вместе рассвет встретим, а? Память деда Проши почтим.

– А и правда-ко, давай, – кивнула баба Уля, и дед Семён тоже согласился.

– А я желание загадаю, – тихо сказала Катюшка и опустила смущённо глаза.

Баба Уля посмотрела на внучку, догадалась о чём-то, улыбнулась:

– А я тебе ленточку дам красивую, у меня в сундуке ещё твои детские остались.

– Да ты что, бабуль? Столько лет им, и всё ещё лежат? – изумилась Катюшка.

– А чаво им сделается? Лежат, в сундуке вон.

– Внук-то Стешкин, Димка, хороший парень, по нраву он мне, – сказал вдруг ни с того ни с сего дед Семён.

Катюшка ещё пуще залилась краской и опустила глаза.

– С чего это ты Димку вспомнил? – накинулась на деда баба Уля, – Чего девку смущаешь?

– Дак я чо, я ничо, хороший просто парень, нравится он мне, – начал оправдываться дед.

– Нравится, так женись, – отрезала баба Уля.

Катюшка прыснула со смеху и напряжение её сразу спало. Знали старики все её секретики и желания тайные, чего уж там, ведь выросла она с ними. Что ни каникулы, то у них.

– Бабуль, не ругай деда, – вступилась она за него, – Он же просто так, к слову.

– А то, – тут же подхватил дед, – Конечно к ёму.

***

Прошло два дня, проводили деда Прошу в последний путь на деревенский погост, оттуда хорошо был тот сад-то виден, а на следующую ночь встречали баба Уля, дед Семён и внучка Катюшка рассвет на той скамейке, не забыла Катюшка и ленточку повязать, и тайну сердца своего поведать не забыла.

– Вот, ушёл человек, а дело его жить осталось, – сказала тихо баба Уля, когда возвращались они по утренней заре в деревню, – Будет теперь лежать, да на сад свой глядеть, аккурат перед ним ведь похоронили, кладбище-то под горой.

– Да, – задумчиво сказал дед Семён, – Хороший ты был человек, Прохор Ильич, спи спокойно, до встречи…

Катюшкина любовь

Девичьи переживания

Надя с Любой стояли у палисада и о чём-то таинственно перешёптывались, то и дело хихикая, и поглядывая в нетерпении на Катюшкины ворота.

– Катюха, – позвала баба Уля с веранды, – Шла бы уж, чай девки-то ждать тебя устали!

– Да иду я, бабуль, иду! – отозвалась Катюшка из избы, где она прихорашивалась у трельяжа, застеленного вышитой салфеткой.

Бросив последний взгляд в зеркало, и, всё равно, оставшись недовольной своим внешним видом, как и все женщины на свете, Катюшка, наконец, вышла на крыльцо.

– Ой, Катя, какая ты красивая! – ахнули подружки.

Голубое платье, в цвет глаз, подчёркивало хрупкую фигуру, загорелые ноги в лёгких плетёных босоножках были стройны и изящны, русые волосы, завитые в локоны и слегка подхваченные на затылке голубым бантом, падали на плечи, через локоток висела маленькая круглая сумочка, связанная Катюшкой в новогодние каникулы. Спасибо бабуле, и спицы в руках держать научила, и крючок, и пяльцы. Всё Катюшка умела, как и её бабушка.

– Ну, идём же скорее, – заверещали Надя с Любой наперебой, – Скоро уже танцы начнутся в клубе.

Баба Уля вышла с веранды, где она резала яблоки на варенье, в большой эмалированный таз, встала у палисада, вытирая руки о передник.

– Смотрите, девки, аккуратнее там, прилично себя ведите.

– Да знаем мы, бабуль, чего ты, как в первый раз. Мы уже пятый год на эти танцы ходим.

– Пятый, – передразнила бабушка, – Сравнили, тогда вы детьми были, кто вас обидит, в восемь уж дома сидели. А нынче, вон, какие девки стали, как мне не переживать. Парни-то все глаза, небось, проглядели на вас глядючи. Так что, смотрите у меня, узнаю чего, крапивы нарву и по ляхам отстегаю, вона, много её у меня, крапивы-то.

– Ладно тебе, бабуль, ты же нас знаешь, мы себя прилично ведём, не волнуйся, – Катюшка чмокнула бабу Улю в щёку.

– Ну, ступайте, ступайте, – смягчилась та, – Да, гляди у меня, чтобы в одиннадцать дома была.

– Хорошо, пока, бабуль!

И девчонки зашагали в сторону клуба, откуда доносились уже звуки музыки и смех молодёжи.

– Колька с Мишкой уже там, – важно сказала Надя, – А вот Димки что-то не видать, может в город уехал?

– С чего бы ему уезжать? – возразила Любанька, а Катюшка невольно вздрогнула.

***

Давно уже Димка ей нравился, ей лет одиннадцать было, когда она, завидя его, уже краснеть начала. А тот, как назло всё рядом крутился, в смущение вводил, то бабка его, Стеша, к бабе Уле за чем отправит, то сам Димка к деду Семёну заявится. У Димки-то, видишь, своего деда не было, умер дедушка Виктор рано, Димка тогда совсем ещё маленьким был, он и прикипел к соседу, деду Семёну, благо жили наискось.

Как на каникулы приедет, так к Катюшкиным бабе с дедом бежит здороваться. Да и дед Семён его, как родного любил. Учил, бывало, как ножи точить, как жука колорадского на огороде потравить, как доску к забору приладить, как стул подправить, если тот покосился, как рыбу удить, да и много чему ещё. Учил, значит, житейской премудрости.

Свои-то внуки все далеко жили, приезжали редко, всё больше к другим своим бабушкам да дедам ездили, одна вот Катюшка только, что ни каникулы, то в деревню – к бабе Уле да деду Семёну. И не надо ей ни морей, ни Турций, в слёзы сразу – в деревню хочу и всё! Везите меня к бабе с дедом! Ну, родители и привозили. А старикам только радость.

А Димка тот тоже, что ни каникулы, всё у баушки своей, у Стеши. Та одна живёт, вот родители внука и отправляли к ней, помочь, где что надобно. А Димка и сам не против, тут друзья, дед Семён, да и любил он деревню, как и Катюшка. Пока маленькие были, бегали они вместе всегда, играли, по садам соседским лазали, на речку купаться ходили, рыбачить на старый мост, где в тихой заводи рыба хорошо клевала. А как подростками стали, так ещё больше зачастил Димка на их двор. Дед Семён посмеивался – жених будущий. Катюшка краснела.

В этом году исполнилось Димке восемнадцать лет, он уже успел закончить девять классов и колледж. Родители хотели, чтобы в институт сын поступал, а тот заарканился – в армию пойду. Другие от неё бегают, а этот словно старой закалки, а не современный парень, честь у него в первом ряду, ответственность. Дед Семён как узнал про то, ещё больше Димку зауважал.

– В моё время, и когда дядьки твои росли, – сказал он как-то Катюшке, начищая свои праздничные ботинки для поездок в город, – Знаешь, как говорили? Не служил – не мужик. Девки на таких и не смотрели, раз в армию не взяли, значит либо больной и хилый, либо с головой не то. А Димка – молодец парень, пущай отслужит, вернётся красавцем, в форме, с мыслями другими! А то иных сейчас от мамки не оторвёшь. Мамки с имя вошкаются, что с дурачками, ей-Богу, чуть не попу подтирать им ходют – и на работу устроить, и к врачу в поликлинику, и на рынок за штанами, что это за мужики? Тьфу! Названье одно. Я таких не уважаю.

Катюшке же нынче шестнадцать стукнуло, на два года Димка-то её постарше был. И уже с зимних каникул тоскливо было у неё на сердце. Что-то будет? Догадывалась она, что тоже ему нравится, да только ведь никогда он ей о том не говорил, так что ничего не значат эти их переглядки. Может и вовсе есть у него в городе девушка? Он ведь взрослый уже парень… А она что? Школьница, ещё год учиться. Это сейчас он у бабушки на каникулах всё время, а из армии придёт совсем уже парнем будет, новую жизнь начнёт, вспомнит ли про неё, про Катюшку? А может есть у него та, что ждать обещалась?

***

– Да ты не слышишь что ли? – дёрнула её за рукав Люба, – Смотри-ка, кто там?

Катюшка стряхнула остатки тяжёлых дум и повернула голову туда, куда показывала Люба. Там, в толпе ребят и девчат стоял Димка, и весело смеялся. А рядом с ним… Катюшка почувствовала, как всё внутри неё похолодело и сжалось в комочек. Рядом с Димой стояла какая-то девица, в джинсовых шортиках и майке, с короткими волосами, и серёжкой в брови. Она заливалась смехом от Димкиных шуток и пожимала запросто руки стоящим рядом ребятам, здороваясь с ними по-мужски. Девушка была красивой – тонкий нос и пухлые губки, стройная фигура, видно было, что незнакомка занимается спортом, такая она была подтянутая.

– Хм, это ещё кто рядом с ним? – хмыкнула Надя, – Пойдём, узнаем?

– Вот ещё, – вырвала свою руку из Надиной Катюшка, – Сдался он мне. Мы вроде бы танцевать пришли, а не за парнями следить?

– Ну, как знаешь, – пожала плечами Надя, – Тогда идём в клуб.

Вскоре подружки вовсю щебетали со своими парнями – Мишкой Сырцовым и Колькой Макаровым. Те времени не теряли и уже давно признались своим зазнобам в чувствах, и даже считались уже парами. А Катюшка так и ходила одна, всё краснея в присутствии Димки. Да и тот был один. До сегодняшнего дня…

Кто же эта незнакомка? Катя раньше никогда её не видела. Дима поздоровался с ней, но тут же они ушли танцевать с ребятами, а девица так и продолжала крутиться рядом с Димкой, не отходя ни на шаг. Спустя некоторое время Катюшка увидела, как вся их компания вышла на улицу. Она долго мялась, но вскоре решилась, и вышла тихонько за ними следом.

– Узнаю, что это за незнакомка. Неужели… девушка Димы?

В груди вдруг стало так больно, так обидно, к горлу подступил комок, а глаза защипало.

– Вот ещё, реветь из-за парня, да бабуля говорит, у меня ещё всё впереди, сдался мне какой-то там Димка.

Но сердце стучало:

– Сдался, сдался.

– Замолчи, без тебя тошно, – сказала тихо Катюшка, и спряталась за кустами сирени, откуда хорошо было видно компанию ребят, что сидя на скамейках возле клуба, смеялись и шутили, весело общаясь.

Внезапно Катюшка увидела, как девица, приподнявшись на цыпочках, легонько чмокнула Диму в щёку, а тот обнял её, и, подняв на плечо, закружил. Девица завопила и застучала кулачками по его спине. Катюшка побледнела. Точно, она не ошиблась. Это его девушка. А она дурочка малолетняя ещё о чём-то мечтала в своих глупых мечтах. Правильно бабуля говорит, нельзя позволять парням лишнего, надо себя блюсти, а она чуть было сама не решилась уже признаться ему в чувствах, вот бы опозорилась-то. Дура, дура…

И Катюшка, забыв про подружек, бросилась из клуба прочь, не разбирая дороги от слёз, застилавших глаза. Только побежала она не к дому, никого не хотела сейчас видеть, а в сторону старого моста, где давно уже никто не ходил, лишь рыбаки приходили рыбу поудить, да и то днём.

– Никого не хочу видеть! Там меня никто не найдёт.

На старом мосту

Вот и последний в деревне дом, окна уже тёмные, свет нигде не горит, все спят. Катюшка пробежала мимо палисада, задев плечом раскидистый куст калины, тот мягко зашуршал, зацепился тонкими веточками-пальчиками за голубое платье:

– Стой, погоди, не ходи-и-и…

Но Катюшка ничего не слышала, обида и горечь застили её разум.

– Противный какой, – думала она про Димку, – Привёз из города какую-то красотку и даже не стесняется, обжимается с ней у всех на глазах.

– С чего он должен стесняться? – отвечал мягко разум, пытаясь пробиться сквозь пелену слёз, – Разве он тебе обещался? Говорил, что любит? Предлагал быть его девушкой?

– Ну и что, что не обещал? – зло отвечала Катя, – А зачем тогда приходил к нам на двор постоянно? Чего переглядывался?

– Так он и не к тебе ходил вовсе, – возражал разум, – А к деду, ты же знаешь. А переглядываться? Так что же, разве воспрещается это?

Катюшка остановилась и топнула ногой. По всем доводам разума выходило так, что Димка и не виноват вовсе, да и девица эта не при чём, ей-то откуда знать про Катюшкину давнюю любовь? Но Катюшке хотелось, чтобы он был, был виноват! Чтоб могла она на него рассердиться, как следует, чтобы вот прям совсем – у-у-х! Катя зажмурила крепко глаза, а когда открыла, поняла, что уже стоит на берегу реки. Когда успела дойти и сама не заметила.

Тихо плескалась вода о песчаный берег, отражались в воде низкие, крупные звёзды и тяжёлая жёлтая луна, что почти касалась брюхом воды. Невидимые лягушки начали свой ночной концерт, квакая то тут, то там у кромки реки.

– Ква-а, – начинала одна.

– Бреке-ке, – подхватывала другая.

И все вместе грохали они оглушительным оркестром так, что закладывало уши.

Вдруг где-то невдалеке крикнула протяжно цапля, и в ту же секунду смолк лягушачий хор. Попрятались певцы. Наступила полная тишина, прерываемая лишь всплесками рыбы в реке.

Катя, осторожно ступая, пошла вдоль берега, она сняла босоножки, и пальцы мягко погрузились в прохладный, влажный песок. Пахло водой, травой и запахами ночи. Стрекотали в лугах цикады.

Вот и мост. И хотя мостом он назывался среди деревенских, да только по сути таковым давно уже не являлся. От бывшего здесь когда-то, действительно, моста, что вёл через речку к деревне под названием Бережки, располагавшейся на том берегу, осталась теперь лишь третья часть – несколько деревянных свай, уходящих под воду, да гнилых досок с дырами между ними. Однако же забраться на него было ещё возможно, если знать, куда ступить. Полусгнившие перила держались на честном слове, покосившись набок, и нависнув над водой.

Бабушка, само собой, запрещала лазить по этому сооружению, державшемуся на честном слове, но разве ж кто-то слушает старших в детстве? И Катюшка с Димкой, конечно же, тоже лазали по потемневшим от времени доскам, подточенным древоточцем и подгнившим от воды. Здесь почему-то лучше всего клевала рыба. Но рыбачили здесь деревенские только днём. Да и то не каждый рыбак приходил сюда. А всё потому, что была у этого моста дурная слава.

Говорили местные старожилы, что по иным ночам находит на реку странный туман, и в этом тумане можно увидеть, как мост вновь становится целёхоньким и новеньким, словно вчера только его соорудили. А на мосту том, поджидать тебя будут. А кто – это у каждого своё может быть. Кого-то любимый отец умерший будет ждать, кого-то друг, которого давно не видел, кого-то любимый человек. И станет он тебя с собой звать на ту сторону.

***

– А что там, на той стороне? – спросила раз Катюшка у бабы Ули, когда тёмным зимним вечером сидели они у тёплой печи, да пили чай с вареньем.

– Кто ж знает о том, – вздохнула баба Уля, – Да уж ясно, что ничего хорошего. Блазнится там. Да и куда идти-то? На той стороне и нет ничего. Деревня сколь лет уже заброшенная стоит, всё бурьяном поросло. Там и раньше-то не больно спокойно было.

– Почему?

– Люди странные в той деревне жили. Говорили у нас, что знают они кой-чего, умеют. Лечить могут, а могут и порчу навести.

– А куда они потом делись? – спросила Катюшка.

– Уехали. Да странно как-то. Одним днём пропали. Видели наши, как через деревню подводы ехали с лошадьми. Я тогда ещё сама была молодая, дядьку твоего старшего только народила. Сама видела этих бережковских-то. Дорога из их деревни на Божий мир одна только и была – через нашу деревню. А с других сторон у них леса были.

– И что же, никто не спросил у них, отчего они уезжают и куда направляются?

– Спрашивали, а как же, – кивнула баба Уля, – Да только смутно они отвечали как-то, нехотя, пробурчат что-то под нос и всё. Да наш дядька Аким у своего знакомого из той деревни всё ж таки вызнал кой-чего. Василий, знакомый-то тот, ему так ответил на вопрос, зачем они снялись с места нажитого, что неладно, мол, там стало, в Бережках-то. Блазниться стало.

Появилось там что-то, что стало к людям приходить да в лес уводить. Вроде тумана, который возле реки начинал клубиться в иные ночи. Если кто возле того тумана оказывался, то считай, что всё – пропал. Слышал он оттуда голоса, которые звали его с собой. Человек откликался и уходил в лес, куда его голоса эти заводили. А там и пропадал.

– Ну, так и не ходили бы в такие ночи на реку, что там делать на реке ночью? – ответила Катюшка, – И ничего бы не было.

– Так-то так, – согласилась баба Уля, – Да только спустя какое-то время голоса те начали уже и без тумана появляться. Всюду, где вода была. Могли из колодца позвать, могли из кадки в бане, могли из ведра с водой, что в доме стоит. Вот и уехали они с того места, куда глаза глядят.

– А наши что?

– А что наши? Живём, как жили. На ту сторону не ходим. Бережки так и стоят заброшенные. А туман этот на реке бывает только по ночам, да и то редко. Уж с коих пор и не видели его у нас. Да только всё одно, аккуратнее нужно быть, осторожнее, к старому мосту не ходить лишний раз. Кажется мне, будто не может то, что там живёт, на эту сторону перебраться, словно не пускает его что-то. Так и стоит на мосту, да зовёт оттуда. Потому и не боятся наши. Но от греха подальше ночью к старому мосту не ходят. И ты не вздумай никогда.

***

Катюшка очнулась от какого-то хруста. Вздрогнула. Оглянулась по сторонам. Никого, только она одна на берегу, да луна на небе. Впереди мост виднеется над водою. В лунном свете похож он был на старое чудище, что сгорбилось от количества прожитых веков, и уснуло, но что-то было сегодня в его облике такое, что почудилось Катюшке, будто нынче ночью проснётся то чудище и поднимет тяжёлые веки.

Катюшка не сразу заметила, какая тишина наступила вдруг кругом. И тут вдруг навстречу ей из кустов шагнула та самая девица, что с Димкой обжималась у клуба. Катюшка от удивления застыла на месте, опешив и потеряв дар речи. Девица же подошла ближе и улыбнулась.

Сквозь туман

Катюшка в немом изумлении уставилась на девицу, а та, выйдя из кустов, обошла Катюшку кругом, усмехнулась, и, подбоченившись, встала перед нею с усмешкой на губах.

– Что, невестушка, слёзы льёшь? – произнесла она, наконец, насмешливым тоном.

– Никакая я не невеста.

– Это уж точно, – согласилась девица, – Никакая. Я-то в невесты куда больше сгожусь, правильно? Погляди-ка, и стройна, и весела, и собою хороша. А ты вон – нос картошкой. У нашей дуры ни лица ни фигуры.

– Ты по какому праву меня оскорбляешь? – тихо произнесла Катя, а в глазах её начало разгораться пламя гнева, сменяя возникшее поначалу смущение.

– А по такому. Что Дима со мной хочет быть, а ты ему и не сдалась.

– Я на Диму не претендую. Я ему не хозяйка. С кем хочет, с тем и встречается.

– Вот и правильно. Я так и знала, что ты тюфячка. Даже и бороться не станешь за свою любовь. Сама отдашь его мне.

– А разве Дима вещь, чтобы его отдавать? – твёрдо сказала Катя, перестав резко дрожать и успокоившись, лишь слезинки на её щеках, поблёскивающие в свете луны, говорили о том, что она недавно плакала.

– Вещь, не вещь, а я вижу, что не так уж и крепка твоя любовь была, коль так легко готова ты её предать.

– Я никого не предаю, – ответила Катюшка, – Он сам вправе решить, с кем ему быть, и раз он выбрал тебя, я за вас рада.

– Но ведь любишь ты его? – не унималась девица, пытаясь задеть за живое.

– Люблю, – вскинула голову Катюшка, – А что с того? Он мне ничем не обязан, и не обещал ничего.

– Ха, – девица, закинув голову, расхохоталась, – Ну, вылитая бабка.

– Что ты сказала? – Катя нахмурилась, – Не поняла. При чём тут моя бабушка. Ты про бабу Улю?

– А про кого же ещё? – перестав хохотать, кивнула девица, – Та такая же была в молодости. Да и сейчас не лучше. Добрая да честная, хоть запрягай да воду вози! И ты в неё, одно слово – тюфячка.

Катюшка почувствовала, как кровь прилила к её лицу, от дедова характера досталось ей терпение, что кремень, многое она могла вынести, стерпеть, но только не обиду ближнего своего, а уж тем более любимых бабушки с дедом. Баба Уля и правда была мягкой и доброй женщиной, да только внутри у неё был такой стальной стержень, об который немало злых людей обломали свои языки и намерения. Когда бывало нужно, баба Уля становилась тверда, как камень, не терпела она несправедливости да людей лживых, исподтишка гадящих людям. Внезапно осенило Катюшку, и она спросила девицу:

– Погоди. А ты откуда мою бабушку знаешь?

Девица вновь хохотнула:

– Да моя бабка мне рассказала. Знались они в молодости.

– А-а, так ты в деревню значит к своей бабушке приехала? А кто она?

Девица закатила глаза:

– Всё тебе скажи. Нет, ну ты, правда, дура, да? Другая бы уже давно в драку полезла. А эта стоит.

Она презрительно глянула на Катюшку, и до той только сейчас дошло, что девица просто напросто пытается вывести её из себя, спровоцировать на конфликт. А это признак слабого характера. Катюшка усмехнулась своей догадке. Девица тотчас же сдвинула брови, перестав улыбаться.

– Чего это ты зубоскалишь? – спросила она Катюшку.

– Да так, забавно стало на тебя поглядеть. Цирка-то нет у нас в деревне, а тут обезьяна сама приехала себя показать. Ну, я пошла, пока!

Лицо девицы раздулось, как у жабы, и, казалось, вот-вот лопнет.

– Да ты, – задыхаясь от собственной ярости, выдохнула она, – Да как ты смеешь? Бабка твоя воровка, и ты за неё ответишь. В тебе ведь её кровь течёт.

Катюшка резко обернулась.

– Ещё раз скажешь такое про мою бабулю, я тебе нос разобью, поняла?

– Ха, – скукожилась девица в оскале, – Испугала. Тоже мне. Хочешь настоящую храбрость доказать? Ступай в Бережки. Прямо сейчас. А? Что, слабо?

– Мне что, делать нечего, обезьянам что-то доказывать? – бросила через плечо Катюшка, – Да и в Бережки не попасть, они на той стороне.

– А ты через мост, – раздался сзади вкрадчивый шепоток.

– Нет моста, видишь, разру…

Катюшка умолкла на полуслове. Обернувшись к реке, она увидела, что от воды поднимаются вверх голубоватые клубы тумана и наползают клочьями на берег, повисая длинными седыми бородами на деревьях, окутывая рваным саваном траву.

– Что… это? – в изумлении произнесла Катюшка.

Девица стояла, глядя на реку, с довольным лицом, и, махнув рукой, указывая на мост, ответила Катюшке:

– Целёхонек мост-то.

Катюшка продолжала стоять, не двигаясь с места, как завороженная глядя на ровные, белые доски моста, крепкие толстые сваи, спускающиеся вниз под воду, новенькие перила, уходящие вдаль, туда, где в темноте ночи и голубых полупрозрачных клубах тумана скрывался противоположный конец моста.

– Значит, это правда, – подумала она про себя, – Всё, что баба Уля рассказывала. Бывает время, когда мост становится вновь целым, как раньше. И туман…

Катюшка ощущала себя словно в другой реальности. Сколько быличек пересказали ей за всю её жизнь дед Семён с бабой Улей. И Катюшка ни разу не усомнилась в их правдивости, но всё же… Всё же, оставалось в душе некое ощущение сказки, не всегда доброй, но наивной и не всамделишной, с непременными преувеличениями, добавленными каждым новым рассказчиком, с красочными описаниями нечисти, мест и событий. И вот она сама стала героем такой сказки. Стоит ночью у реки, в невесть откуда взявшемся тумане, перед загадочным мостом, ведущим в странную деревню, откуда уехали поспешно все жители много-много лет назад.

– Что, идём? – произнесла над самым ухом девица вкрадчивым змеиным голоском.

– Куда?

– Куда-куда, в Бережки, куда же ещё!

– Зачем? Чтобы доказать тебе что-то? Мне это не нужно.

– Хм, – хмыкнула девица, – И Дима не нужен?

– При чём тут Дима? Раз ты ему нравишься, совет вам да любовь, – Катюшка развела руками.

– Да при том Дима, что там он сейчас, – девица кивнула в сторону моста, – И от тебя зависит, вернётся ли он назад, на этот берег. Ну так что, докажешь свою любовь?

– Как он там оказался? – Катюшка стояла, ничего не понимая, глядя на девицу изумлёнными, распахнутыми широко глазами, – Вы же в деревне оставались. Как ты вообще здесь оказалась?

– О, да до тебя, как до утки всё доходит, – расхохоталась вновь девица, – Я уж думала, никогда не спросишь. В общем, дело такое, Димочка твой на той стороне, и если ты за ним не пойдёшь, то к рассвету мост тю-тю и всё. Дороги назад уже не будет. Останется твой голубок за туманом! По кому потом сохнуть-то станешь?

– Врёшь, – отрезала Катюшка.

– А ты проверь.

– Не хочу. Я домой иду, – ответила Катюшка и, резко развернувшись, зашагала прочь, как вдруг из тумана услышала она голос Димы.

– Катя-я, помоги-и-и…

– Что это?! – она подскочила к девице.

– Я ж говорила уже, милок твой там, хочешь – иди спасай, а нет – так там он и останется, – ответила девица, бесцеремонно разглядывая свои длинные ногти.

Катюшка повернулась к мосту и вгляделась в туман. Тот клубился, окружая её со всех сторон, обволакивая в свой саван и увлекая за собой.

– Катя-я-я, – вновь донеслось из тумана, и девушка решительно шагнула на первую доску моста.

На той стороне

Зыбкие волны тумана качались вокруг, и оттого казалось, что мост висит в воздухе, и нет у него ни опоры, ни начала и ни конца. Доска легонько скрипнула под ногой Катюшки. Она замерла, обернувшись. Девица всё так же стояла на берегу, скрестив на груди руки, и, нагло ухмыляясь, глядела ей вслед.

– Катя-я-я, где ты? – вновь донёс ветер с той стороны.

– Странно, тумана не бывает в ветреную погоду, – подумалось вдруг Кате.

Она взялась обеими руками за перила и решительно зашагала вперёд.

– Если там никого нет, просто развернусь и пойду обратно, река в этом месте не широкая, мост не должен быть длинным.

Тишина окружала её, луна, висевшая над рекой, размылась в тумане и казалась теперь светлым смазанным пятном, вокруг которого плясали пятна поменьше.

– Звёзды, – догадалась Катюшка.

Мир кругом стал, словно через стекло, покрытое каплями дождя – всё множилось, искрилось, перекатывалось, искажалось изломами и плыло в дрожащем зыбком киселе.

Катюшка шла по дощатой, выгнутой как у кошки, спинке моста, у которого, казалось, вовсе нет конца, и чудилось ей, что со всех сторон, там, за перилами, стоит кто-то и шепчет ей шелестящими, срывающимися голосами:

– Катюш-ш-ка-а-а…

Но вот показалась впереди тропка в высокой траве и Катя, остановившись, оглянулась назад, ожидая увидеть те же клубы тумана и противную девицу. Но не было там ни тумана, ни девицы – а была тихая и ясная, звёздная ночь, а там, где начинался мост, стояла древняя костлявая старуха со сморщенным лицом, и жадным взглядом круглых чёрных глаз глядела на Катюшку. Та вздрогнула, испуганно сжала кулачки, и, развернувшись, сбежала с моста на берег.

Тут же бурьян, что был выше её роста, окружил Катю со всех сторон, стало темно, и луна скрылась где-то, запутавшись в ветвях густых ветвей деревьев, что сплелись куполом над тропкой. Зато вновь вернулись все звуки, словно до этого Катя находилась под водой. Заквакали лягушки, заплескалась рыба в реке, зашелестела ночная листва, где-то далеко, в деревне, перелаивались собаки.

Катя обернулась вновь и увидела мост, окружённый туманом. Страшной бабки нигде не было и Катюшка быстро пошла по тропке вперёд, ежеминутно окликая негромко:

– Дима! Дима, ты здесь?

Но ответом ей был лишь шорох листьев да вскрики ночных птиц.

– Дура я, – ругала себя Катюшка, – Ну, откуда здесь Диме взяться? Ведь он возле клуба оставался, когда я убежала. Не мог он вперёд меня на берегу оказаться. Тем более, зачем бы он стал на эту сторону перебираться? И откуда же взялась эта старуха?

И тут вдруг Катя остановилась, осенённая страшной догадкой. Это же девица та старухой оборотилась. Точнее наоборот – старуха обернулась девкой, и в деревне она и была. А это значит… Катюшка замерла.

– Не было никакой девушки рядом с Димой! Точнее была, только это не настоящая девушка, это морок был! И голос Димы отсюда – тоже морок! Или нет? Но зачем всё это?

Катюшка неспешно двинулась вперёд по тропке, что уводила всё дальше в лес.

– Для чего нужно было этой старухе заманивать её сюда? И правда ли Дима здесь или его голос тоже был мороком? Ведь баба Уля рассказывала ей про это место, а она повелась. Глупая! Но что же делать теперь? Назад идти – там старуха на мосту. Не пропустит, небось. Вперёд идти, в Бережки? А что там делать?

Чуть в стороне в бурьяне замелькали вдруг зеленоватые огоньки.

– Светляки, – подумала Катюшка.

Но тут же услышала она тоненькие голоса.

– Поиграй с нами! Поиграй!

– Кто это говорит? – напряглась Катя, мурашки пробежали по её телу от этого дикого сочетания – тёмного, дремучего, ночного леса и детских голосков, доносящихся из бурьяна.

– Это мы, – огоньки приблизились, став крупнее, и закружились вокруг оторопевшей Катюшки, прижимавшей в волнении кулачки к груди.

В зеленоватых кружащихся пятнах света разглядела Катюшка крохотных детей, размером с грудничков, обряженных в какие-то нелепые, долгополые, свободные рубашонки с длинными рукавами. Неведомые лесные существа смеялись и тянули к девушке свои крохотные ручонки.

– А как вас зовут? – растерянно ляпнула Катюшка первое, что пришло ей в голову.

– А у нас нет имён, Игошки мы, всех нас одинаково зовут, – пропищали ребятишки.

У Катюшки закружилась голова. Вспомнила она, как зимними вечерами рассказывала ей бабушка в своих быличках про Игошек – проклятых матерью или убитых детишках, у которых даже и имени-то собственного не было, и которые блуждали такими вот огоньками по лесам глухим да болотам топким.

– Что же это творится? Может, я сплю сейчас дома, в своей кровати, а? И это всё мне только снится? – Катюшка крепко зажмурилась и застыла так на несколько секунд, но, открыв глаза, увидела всё те же огоньки, что роем облепили её со всех сторон.

– Бедненькие, – сказала Катюшка, протянув вперёд ладони, и тут же на каждую из них примостилось по Игошке, – Как же вы тут, совсем одни? Без мамы. Страшно, небось, вам?

– Страшно-то не страшно, а вот только холодно да скучно ещё. Поиграй с нами!

Вспомнила Катюшка, как сказывала баба Уля, что Игошки эти заводят одиноких путников в топь да чащу, так, что после и не может найти человек дороги обратной, поёжилась, а всё же жаль ей стало этих обездоленных. В чём они виноваты? И так настрадались за свою короткую жизнь.

– Да я ведь по делу тут, – сказала она Игошкам, – Не просто так.

– По какому такому делу? – встрепенулись огоньки, – Поведай нам!

– Я друга своего ищу. Здесь он где-то быть должен, если верить одной девице.

– Что за девица? – пропищали Игошки.

– Да кто её знает, – пожала Катюшка плечами, – Насмешливая такая, красивая. И кажется, в старуху она оборачивается.

Игошки вдруг вздрогнули, защебетали, запищали, отхлынули в сторону.

– А она к тебе прикасалась? Старуха эта? – осторожно спросили они, наконец, у Катюшки.

– Да вроде нет, – сморщила лоб Катя, припоминая.

Светляки выдохнули и подлетели снова ближе.

– А чего вы так испугались-то? – спросила она у проклятых ребятишек.

Игошки переглянулись и зашептались. И тут вдруг в кустах затрещало что-то, будто языком кто зацокал.

– Сюда, сюда иди, – залепетали Игошки, и потянули Катюшку за подол в сторону ельника.

Скрыга

Под тяжёлыми, широкими лапами ели было душно и темно, пахло сырой землёй и прелой листвой, грибами и смолой.

– Да от кого же мы прячемся-то? – спросила Катюшка Игошек, сгрудившихся вокруг неё, и словно приглушивших свой зеленоватый свет, который стал теперь чуть различим.

– Стрыга шныряет по лесу, – тихо зашептали те в ответ.

– Кто-о? – не поняла Катюшка, – Крыга?!

Про такую невидаль она даже от бабы Ули не слыхивала ни разу.

Катюшка прыснула со смеху, живо представив, как по лесу бредёт меж деревьев огромный сачок, метра два в обхвате, а именно так выглядела крыга, с которой ходил по ночам на рыбалку их сосед дядя Толик. Потому что днём с такой запрещённой штукой могли запросто поймать и наказать, выписав штраф.

– Да Стрыга же, говорят тебе, – выдохнули холодом в лицо Игошки, – Нежить.

– Так и вы нежить вообще-то, – улыбнулась Катюшка.

– Нежить нежити рознь, – обидевшись, ответил один из малышни, – А во-вторых, мы тебя от неё прячем. Нас-то она так, куснёт только раз-другой. Что, впрочем, тоже неприятно.

Мелочь поморщилась, видимо, припомнив уже случавшиеся встречи с этой самой Скрыгой.

– А вот из тебя, – продолжил он грозным шёпотом, тыча пальчиком в Катюшку, – Она всю кровь-то и выпьет!

Катюшка поёжилась.

– А кто она, Скрыга эта? Сильно страшная?

– А то, – прошептал другой Игошка, – Выглядит, как девка точь в точь, только сквозь лунный свет глянешь, а она гниёт вся. И ногти красные, во-о-от такие!

Только было хотела Катюшка спросить, как же уберечься от неё, как возле ели послышался тихий хруст веток, словно кто-то, осторожно ступая, обходил кругом дерева, под лапами которого, как в шатре, укрылись Катюшка с Игошками.

– Тс-с-с, – показали Игошки, и притихли.

Катюшка сжалась от страха, прижавшись к шершавому стволу разлапистой ели, и еле дыша.

– Эй, где вы там? – раздался вдруг снаружи хрипловатый, словно застуженный, женский голос.

Кто-то склонился к маленькому лазу под лапами и заглянул внутрь, жёлтые огоньки глаз сверкнули во тьме, но Игошки быстро скоординировались, как настоящая команда, и сжавшись в кучу, заслонили Катюшку, спрятав её за собой.

В воздухе потянуло гнилью и разложением. Катюшка сжала ладошкой рот, чтобы её не вывернуло, зажмурилась.

– Выходите, мелюзга, – дохнула мертвячина, – Я вас вижу.

Игошки зашептались, зашуршали.

– А ну! – невидимая тварь тряхнула с силищей могучую старую ель, так, что та задрожала.

Игошки заверещали и стайкой светляков выпорхнули наружу.

– Не трогай, не трогай нас!

Послышался мерзкий смешок, а затем тоненький крик кого-то из Игошек. И спустя мгновение жалобный плач.

– Сейчас всех вас перекусаю, – зашипела змеёй Скрыга, – Отвечайте, где девка?

– Не знаем, не видели, – заверещали Игошки.

– Врёте! С вами она стояла!

– Не знаем ничего!

Снова раздались крики и плач.

Праведный гнев вскипал в сердце Катюшки, ох, и не могла она терпеть, когда обижали при ней малого и слабого, да будь это хоть даже и нежить болотная. Вся она этим в бабу Улю была. И когда кипение достигло последней своей точки, а возле ели раздался очередной крик, Катюшка пулей выскочила из-под еловых лап и закричала страшным голосом (откуда только силища эдакая взялась), так, что содрогнулся лес, зашумев, закачав ветвями, вспорхнули в небо ночные птицы, и её вопли, наверное, услыхали даже в родной её деревне, на той стороне:

– А-а-а!

– Что за дурная? – взметнулась рваньём в сторону Скрыга, испугавшись лохматого, всего в земле, хвое и сухих листьях, с ветками в волосах, нечто, вылезшего из-под ели.

– Не тро-о-о-ожь! Не тро-о-ожь малышей! – вопила Катюшка и топала ногами.

Скрыга сверкнула недобро жёлтыми огнями глаз, зашипела:

– Напугать меня вздумала? Не выйде-е-ет…

Она взлетела в воздух рваной хламидой, и только хотела было метнуться в сторону Катюшки, как та широким жестом перекрестила её и запела нараспев « Да воскреснет Бог!», благо с бабушкой все псалмы выучила.

Скрыга затряслась, забилась в конвульсиях, закаталась по высокой траве, зашипела водой на раскалённой каменке в бане:

– Кыш-ш-ш-ш, прочь, прочь, поганка! Больно-о-о-о….

Катюшка же, не переставая, крестила нежить и пела псалом. Скрыгу крючило на земле, она с трудом поднялась на одну ногу и, волоча за собой вторую, поползла, подвывая, в кусты, приговаривая и бубня:

– Чур-чур меня такой ненормальной, у неё и кровь, небось, дурная…

Спустя минуту всё стихло. Катюшка замолчала, и, тяжело дыша, поглядела на Игошек. Те испуганной стайкой сгрудились возле ели.

– А ты храбрая, – протянул один из них, тот, что рассказывал ей про Скрыгу.

– Ненавижу подлость! – с придыханием выплюнула Катя, – Пусть получает своё.

Игошки глядели на неё с восхищением.

– А ты ведь ищешь своего друга?

– Ищу, – отдышавшись, сказала Катюшка.

– А мы поможем тебе его найти! – ответили радостно Игошки.

– Девка сказала, что в Бережках он, – глянула на них Катюшка.

– Да уж понятно, – протянули те, – Тут если кто живой и появляется, так там оказывается непременно. Ну, идём.

– Идём, – ответила Катюшка, и зашагала по тропке, освещаемой зеленоватым светом, исходившим от Игошек, вглубь леса.

Бережки

Горько пахло полынью и пижмой, Катюшка задевала высокие зонтики ногами, и те, растревоженные, осыпались жёлтой пыльцой на её платье, источая сладковато-терпкий аромат. Колючий сухостой утыкался пиками в голые лодыжки, а несколько раз Катюшка даже задела руками крапиву, и теперь они назойливо зудели, покрывшись волдырями.

Страх у Катюшки отчего-то прошёл, то ли волна праведного гнева придушила его на корню, то ли переживания за Димку пересилили все другие страхи, но Катюшка была сейчас абсолютно спокойна и рассудительна.

– Ничего, – думала она, – Чего там такого может быть, в этих Бережках? Обычная заброшенная деревня. В бабулином рассказе из ужасного там был только туман, в нём-то я как раз уже и побывала. Так что, пожалуй, бояться мне нечего. Доберусь до деревни, поищу Димку, и если не найду, то сразу вернусь к мосту и перейду на свою сторону.

– Да и в конце-концов, – пожала она плечами, – Если даже мост к тому времени уже исчезнет, как стращала меня эта девка-старуха, то речка неширокая, можно и вплавь, ну, или на худой конец, меня же всё равно бабушка с дедом хватятся, искать пойдут, и найдут.

При мысли о бабушке сердце Катюшки заныло, как же так, о бабе с дедом она и не подумала совсем? Ведь бабуля велела не задерживаться, а сколько теперь уже времени? Катя достала из сумочки часики, вгляделась в циферблат, блеснувший в свете луны – часы показывали половину десятого, ровно столько было, когда она убежала из клуба! Но ведь уже прошло часа полтора, не меньше! Неужели часы сломались или… Время здесь остановилось?

– Эй, ты чего? Идём же, – запищали Игошки, отлетевшие уже было далёко вперёд, воротясь обратно, и потянув Катюшку за подол, – Недолго уже. Деревня скоро.

Желтобокая луна повисла на небе, запутавшись в корявых ветвях деревьев, и на её фоне лес казался гротескным, как иллюстрация из какой-то книги ужасов. Повсюду росла высокая трава да репьи.

– Странно, – только что осенило Катю, – А откуда же здесь могла взяться тропка, если тут никто не ходит? Надо бы спросить у малышей.

Но только было она собралась открыть рот, чтобы задать вопрос, как те сами запищали:

– Вот они, вот они, Бережки!

И тут же испуганно шмыгнули к Катюшке, сгрудившись вокруг неё, словно цыплята возле наседки.

Та оглядела их с недоумением:

– Вы чего?

– Стра-а-ашно, – протянул один из мелких.

– Там она живёт.

– Кто? – не поняла Катюшка.

– Ижориха.

– Кто-кто? – переспросила Катя.

– Ведьма она, – громким шёпотом прошелестел в ухо третий Игошка, и тут же испуганно смолк и закрутил головой по сторонам.

– Да ведь ты с ней знакома уже, – выдохнул четвёртый, – Девка та – это и есть Ижориха.

– Она умеет и девкой, и кем хошь оборачиваться, – заверещали снова малыши.

– Вот как, – призадумалась Катюшка, – Для чего же только я ей понадобилась, что она решила заманить меня сюда? Ничего не понимаю.

– Постойте-ка, – обрадовалась вдруг она, только что пронзившей её, внезапной мысли, – Так это ведь значит, что не было никакой девчонки!

Игошки сдвинув бровки, молча замерли, повиснув в воздухе.

– Ну, точно говорю вам, не было девчонки! Димка свободен, ура-а-а! – Катюшка счастливо рассмеялась, – Морок это всё был!

– Вот дурная, – переглянулись Игошки, – Первый раз такую видим, чтобы встрече с ведьмой радовалась.

– Вот только для чего было всё это представление, не понимаю, – снова задумалась она.

– Видать, для чего-то надо ей было тебя сюда заманить, – протянули Игошки.

– Зачем?

– Откуда ж нам знать? Может скучно ей стало, давненько уж тут нога человека не ступала.

– Ладно, идёмте, посмотрим быстренько, нет ли в этих Бережках Димки и назад. Мне ещё нужно до рассвета к мосту вернуться и на свою сторону перейти. Кстати, а почему на этом мосту все звуки пропадают, а? Не знаете?

– Так граница там. Между вами да нами. Не каждый ведь день этот мост появляется. Да и не перед каждым.

Катюшка вздохнула:

– Ладно, идёмте.

Они, наконец, вышли из леса и встали на его границе, перед ними раскинулось поле, широкое и покрытое какой-то мягкой травой, чуть выше колена Катюшке, словно за ним ухаживали. А за полем в свете луны различила Катя крыши домов.

– Надо же, они разве целые? – удивилась она, – Бабуля говорила, что тут всё ветхое, рассыпалось да развалилось.

– Так и есть, – зашептали Игошки, – По ночам блазнится тут. Кажется, что все дома, как раньше будто, невредимые. В иных даже свет теплится в окошках. А днём всё вновь как есть становится – крыши проваливаются, проседают, избы набок заваливаются…

– Как же мне Димку здесь отыскать? Да и есть ли он тут? Может ведьма эта ваша мозги мне запудрила? Хочет меня сожрать или что она там делает с людьми? И кто она вообще такая? Тут ведь давно уже никто не живёт. Неужели осталась, когда все уехали? Как же она тут, одна?

– Из-за неё-то и уехали все, – ответили Игошки, – Ижориха эта привела кого-то в деревню, того, кто в тумане стал людей уносить. Вроде как плата это ведьмина, за то, что туман ей силы даёт жить. А теперь жителей нет, так она обманом сюда людей заманивает. Не ходила бы ты, Катюшка, нет поди-ка там Димки твоего.

– Я слышала, как звал он меня, – смутилась Катюшка.

– Так то, небось, те, что в тумане, звали тебя. Ведьма хочет тебя им отдать, туман накормить. А тот ей взамен силы даст, чтобы жить да выкрутасы свои вытворять. Сама-то она старая уже, лет сто поди-ка!

– Что же делать мне? – опечалилась Катюшка, – Если в деревню вернусь, а Димы там не будет, никогда себе не прощу. Ведь не вернётся он потом уже назад. Когда ещё этот мост снова появится? Так что надо идти. Проверю и назад.

– Ну, так мы, коли, с тобой, – окружила её малышня, – Ты нам понравилась, хорошая ты, приветливая, нас приголубила, пожалела. И мы тоже тебе поможем, одну не оставим. Хоть и не любим мы Бережки. Ни за что бы туда не пошли, будь наша воля.

– А где же вы живёте?

– Там, – махнули они ручками в сторону, – Там топи. Там наше место.

Они загрустили.

– А ну-ка, – сказала им Катюшка, – Не вешайте носы. Идём в Бережки, а там придумаем, как дальше быть!

И она скоро зашагала по полю навстречу избам, а Игошки огоньками взвились за ней. Клубы тумана выползли из леса, и, чуть повисев в воздухе, поплыли, застелились понизу вслед за путниками.

Мертвяки

В Бережках было всего две улицы, на каждой около десятка домов. Улица, что была некогда между домами, как ни странно была чистой и ровной, словно по ней ходили, а вот на лужайках перед домами вырос высокий бурьян, разрослись кусты бузины и калины, ежевика опутала всё цепкими своими колючками.

Тёмные дома стояли как живые, затаившись в ночи, и глядя на непрошенных гостей. Катюшка указала на одно из окон в крайней избе:

– А там свет горит.

– Мертвяки, небось, гуляют, – отозвались Игошки.

– Какие ещё мертвяки? – насторожилась Катя, – Тут же вроде жители все уехали?

– Все да не все, – пропищал один из малышей, – Упокойничков своих с погоста они, по-твоему, тоже с собой забрали?

Катюшка, вытаращив глаза, уставилась на светлячка:

– Ты хочешь сказать, что бережковские покойники вылазят теперь из своих могил и сидят по избам?!

– А что, – пожал Игошка плечиками, – Ижориха тут всё взбудоражила, никому от неё упокоя нет. Живые отсюда уж лет сорок, как уехали. А уехали они оттого, что туман приходил в деревню. А в том тумане всякое.

– Что это, всякое? – спросила Катюшка, – Бабуля мне говорила про этот туман только, что из него голоса доносятся и людей за собой сманивают, а после пропадают эти люди. А что в том тумане, она не сказала.

Игошки поёжились, переглянулись:

– До Бережков ещё деревня тут была, давно это было. И вот, в один год случилось сильное половодье и вся деревня под воду ушла, никто не спасся, говорили после в других деревнях, что вниз по реке стояли и которым не так сильно досталось, что наказание это было тем, кто жил тут. Занимались эти люди ворожбой да колдовством. Вот и наслал им Бог кару такую. А уж после тут Бережки появились. Не знаем, откуда люди эти приехали, но понравилось им тут – луга заливные, лес богатый кругом, река рядышком. Стали жить. Люди добрые были, да только была среди них та, которой не жилось, как всем. Дружбу с нечистым она водила.

– Ижориха? – спросила Катюшка.

– Она самая, – закивали Игошки, – Уходила она в лес далёко, там колдовала. А ещё на реку вниз по течению ходила, всех, кто утоп в прошлой-то деревне, туда ведь унесла река, так вот Ижориха способ нашла, как их вызвать из воды.

Катюшка почувствовала, как от ужаса холодеют её пальцы.

– А люди те, они и при жизни недобрые были, а после смерти и тем паче, не было им покоя. Ижориха с их помощью много дел наворотила. Эти-то люди и приходили в тумане с реки и уводили жителей Бережков…

– А они и сейчас выходят?

– Выходят, – вздохнули Игошки, – А как же. Только редко. Ижорихе-то нечем стало им платить. Они живое мясо любят. Легче им становится, когда живых они жрут.

– А те, что в избе тоже эти самые утопленники?

– Нет, это уж свои, бережковские, кто жили тут да умирали по-человечески, это люди добрые, на местном погосте похоронены.

– А чего ж не лежится им в земле? – спросила недоумённо Катюшка.

– Неспокойно им, когда кругом такое творится. Не зря же вот самоубийц не хоронят рядом с остальными. Земля становится плохой, волнуется. Вот и тут так же. Чувствуют они, что зло тут бродит. Они бы и рады спать мирным сном, да не могут.

– Стало быть, вся беда Бережков в Ижорихе одной? – спросила Катюшка.

Кивнули печально Игошки:

– Она всё будоражит.

– Ну, ведь должна же она когда-то умереть, она ведь старая уже, – ответила Катя.

– Эх, – вздохнули малыши, – Никто уж и не знает живая ли она вообще или уж мёртвая давно…

Катя поёжилась, то ли от страха, то ли от ночной сырости, только сейчас она заметила, что всю поляну, на которой они стояли, окружил плотный белый туман.

– Надо идти, – решительно сказала она, – Время уходит.

И она быстрым шагом пошла в сторону первого дома, а Игошки полетели вслед за ней, робко прижимаясь друг к другу.

Дойдя до крайней избы, той самой, в которой горел свет, Катюшка осторожно прильнула к окну и обомлела. Посреди комнаты стоял большой стол, а за ним сидели две старухи и молодая женщина, а на полу играли трое детей. Взрослые о чём-то беседовали, а женщина то и дело поглядывала в сторону двери, словно поджидая кого-то. Людьми их можно было назвать, конечно, с натяжкой, лица их были серыми, пепельными, у ребятишек желтоватыми, тонкие иссохшие губы приоткрывали зубы, а глаза у всех были чуть навыкате, словно веки натянули, приколов ко лбу на булавку, как бабочек в гербарии. Тонкие костлявые пальцы стучали по столу в нетерпении. Они все явно кого-то ждали.

И тут вдруг нога Катюшки сорвалась с завалинки, и она с глухим стуком, не проронив ни звука, рухнула вниз, пребольно ушибив при этом колено. Игошки замерли от страха. А Катюшка баюкая пульсирующее колено, отползла торопливо в бурьян, что окружал домишко. Но было уже поздно. Покойники в избе почуяли их присутствие, и, спустя мгновение, дверь распахнулась, и на крыльце показалась одна из старух.

– Хто здесь? – прошамкала она во тьму.

– Довольно громко для мёртвого, – подумала про себя Катя, из глаз её всё ещё сыпались искры, а всё, происходящее кругом, казалось каким-то невероятным сном в жаркую летнюю ночь.

– Хто тута? – повторила старуха и спустилась со ступеней.

Игошки куда-то пропали, то ли улетели насовсем, то ли притаились где-то, но зеленоватое их свечение исчезло.

– Они ведь обещали проводить меня до деревни, – подумала Катя, – Они не говорили, что будут охранять меня здесь.

Без Игошек вдруг стало как-то тоскливо и одиноко. Катюшке внезапно, впервые за весь этот невероятный вечер, захотелось плакать, и она, уткнув нос в колени, неслышно всхлипнула, но не успела и слезинка выкатиться из её глаз, как над самым ухом раздался старушачий голос:

– Вот ты хде!

И тонкая, как ветка, ручонка потянула Катюшку из бурьяна, ухватив её за подол платья. Катя закричала, увидев склонившееся над ней иссохшее серое лицо.

– Да не ори ты так, дурная, – замахала на неё старуха, – Ижориха услышит! А ну, идём в избу.

Катюшка, бледная от страха, пыталась упираться ногами, но старуха, с невиданной для её лет, да ещё учитывая, что она мертвяк, силой, потащила её в избу, приговаривая:

– Тише, тише, а то Ижориха придёт! Всем худо будет!

Дверь в избу захлопнулась с глухим стуком, и на улице, озаряемой лунным светом, вновь наступила тишина.

Ижориха

– Чего голосишь? – прошамкала ещё раз старуха, когда втащила сопротивляющуюся Катюшку в сенцы, а затем и в избу.

Катюшка вопить перестала и теперь только икала от страха. Мёртвых она, конечно, видела, и не раз, но обычно они лежали мирно, в гробу, и спали вечным сном, оттого-то они, собственно, и зовутся усопшими. А эти ходят, разговаривают, да ещё и за собой тянут с такой ли силой, что будь здоров. Катюшка потихоньку успокоилась и взяла себя в руки, но икота всё не проходила, вот ведь напасть.

Вторая старуха глянула на неё искоса, ушла за печь, пошарила там, и вынесла кусочек чего-то тёмного, липкого, протянула Катюшке:

– На-ко, в рот положи, да рассоси, и пройдёт твоя кликота.

– Спа- спасибо, – ответила боязливо Катя, и взяла в руку то, что дала ей старуха, – А что это?

– Да не бойся, пастилка смородинова, кислая она, от кислого-то кликота уходит, знамо дело.

Катюшка покосилась на пастилу из рук покойницы, и, зажмурив глаза, положила её в рот. На вкус пастилка оказалась с приятной кислинкой, пахла свежими ягодами, и была вовсе не противной. Странно, но это и, правда, помогло. Через пару минут икоту как рукой сняло.

Хозяйки всё так же продолжали сидеть за столом, только теперь они пялились на незваную гостью, жавшуюся на лавочке у порога. Тускло светила керосиновая лампа, пора было подлить в неё керосину. Но никто не двигался с места.

– Ну, рассказывай, откуда ты тута взялася, девка, – промолвила, наконец, вторая старуха.

– Я оттуда… Из-за реки, – от волнения Катюшка забыла как называется их деревня.

Старухи и женщина переглянулись.

– А сюда, к нам, как попала? – спросила первая старуха.

– Через мост.

– Говорила я, нынче время пришло! – шлёпнула по коленке вторая.

– Что за время? – тихо спросила Катюшка.

– Время, когда топливцы приходят в деревню. Опасно нынче тута.

– Топливцы – это утопленники? – поинтересовалась Катя.

– Они самые, из старых, тех, кто тут до бережковских жили. Мы-то сами уж из нынешних будем. Топливцы покою не знают, Ижориха имя руководит, она-то живая ещё. Это мы вот…

Старуха развела руками, и Катя снова внутренне поёжилась, представив вдруг, как это выглядит со стороны – она сидит в заброшенной деревне, в одной избе с покойниками, и они все мирно ведут беседу.

– А почему, – Катя прикусила, было, язык, но пришлось договаривать, – Почему вы не спите спокойно?

– Так ить не даёт она нам спать-то, дитятко, – жалобно запричитала первая старуха, – Мы бы и рады покоиться. Вон и робятишки с нами мучаются.

Она указала жёлтым иссохшим пальцем на играющих детей, что возились на полу с какими-то щепочками, складывая их в разные фигуры.

– Болит душа за родную земельку-то, которую эта ведьма поганит, – продолжила старуха, – Вот и выходим мы в такие ночи из могил, да в свои дома возращаемся, где при жизни жили. В эдаке ночи, как нынче, погост пустой, никого тама нету, все тута.

– Значит, туман Ижориха напускает?

– Она, она проклятая, – закивали старухи, – И топливцы по её приказу встают, из мутных вод подымаются, идут себе живых искать. А откедова тут живым взяться, тут уж сколь лет никто не живёт. Вот и караулят, то рыбаков, то путников припозднившихся. Вон и тебя приманили. Ты-то, дитятко, почто сюда пришла? Али не знала про этот мост?

– Знала, – кивнула Катюшка, – Да Ижориха девкой оборотилась, и в деревню к нам пришла, к парню нашему приставать стала, а после я его голос услышала из тумана, подумала, что он здесь и что надо его выручать, вот и перешла на вашу сторону. Только, похоже, нет его тут. А когда я на мост ступила, то Ижориха старухой обернулась. Это, наверное, и есть её истинный облик, да?

– Да, дитятко, лет-то ей уж немало, а всё ещё жива карга. При жизни нам от неё покою не было, вся деревня страдала из-за её проделок, соседние деревни с нами и знаться не хотели из-за этого, думали, что все мы такие, как она, колдуем. А мы, дитятко милое, никто не умели ворожить, честно жили. А теперь и опосля кончины нетути нам покою.

– Как же помочь вам?! – воскликнула Катя, – Неужто вам теперь вечно так страдать из-за неё? Несправедливо это!

– Сердобольная ты, как я погляжу, – сказала первая старуха, – Помочь-то можно, пожалуй, только никто не знает как. Баяли, правда, в народе, что сила её в кресте бесовском, который она на груди носит, не снимая. Но кто знает, может это так, байки одни.

– Что ещё за бесовский крест? – поёжилась Катюшка, от одного только слова стало ей жутко, – Разве такой бывает?

Старухи и женщина перекрестились размашисто и быстро.

– Бывает, милая, я сама не видала, Ижориха его под одёжей носит, но кой-кому из наших доводилось увидеть. Носит она крест перевёрнутый, вниз головою.

Катюшка нахмурилась:

– А мне баба Уля рассказывала, что такой крест Петровским называется. Потому что апостола Петра распяли на кресте вниз головой, он посчитал себя недостойным быть распятым, как Иисус, и сам попросил палачей об этом.

Старуха покачала головой:

– Не петровский то крест, говорю тебе. На нём козлиная рожа изображена. Сатана то бишь.

Старухи вновь закрестились, испуганно глядя на окна.

– Если тот крест с её снять да изничтожить, то и сила её убавится, а там можно и на неё управу найти, как на простого смертного. Вот как.

– Погоди-ка, – встрепенулась вдруг первая старуха, – Ты сейчас про бабушку свою упомянула.

– Ну, да, – непонимающе кивнула Катюшка, – Баба Уля и дед Семён. Старички мои.

Старухи переглянулись.

– А тебя как звать? Не Екатериной ли?

– Екатериной.

– Теперь-то ясно, почему она тебя сюда заманила, – протянула вторая.

– И почему? – испуганно воззрилась на них Катюшка.

– А то, что Ижориха на бабку твою зуб большой имеет. Потому что бабка твоя Ульяна помогла нашим отсюда уйти, до того не могли мы с места сняться, держала Ижориха нас колдовством своим, как на привязи.

– Да ведь бабуля моя простая совсем, она и колдовать-то не умеет! – засмеялась Катюшка, – Вы что-то путаете, точно!

– Э, нет, девка, не так она проста, как ты думаешь, – отозвались старухи, – Они ить с ведьмой нашей…

Старуха замолчала, а после в один голос со второй они выдохнули Кате прямо в лицо:

– Сёстры родные!

Рассказ покойницы

Катюшка во все глаза смотрела на старух, не в силах вымолвить ни слова, поражённая услышанным.

– Как же… Как же так? – выговорила она, наконец, – У бабули есть две сестры, но я их обеих знаю, мы к ним и в гости ездили. Какая Ижориха? Как же так?

Старухи молча следили за бурным потоком слов, сами же при этом молчали. Когда Катя, наконец, затихла, не зная, что ещё сказать, одна из старух заговорила.

– Стало быть, тебя Катей звать, а меня бабой Варей, а сестру мою, – она кивнула на вторую старуху, – Бабой Груней. Марья вот – дочь моя, а это – внуки. Давно уж нас не стало, угорели мы разом все, в одной избе жили, да вот, видишь как, покоя нет нам из-за проклятой ведьмы. Потому как всю землицу нашенскую она взбудоражила.

– Баба Варя, – спросила Катюшка, – Но ведь Ижориха старая, не сегодня-завтра помрёт. Так может недолго вам мучиться из-за неё осталось?

– Э-э, милая, – протянула баба Груня, ответив за сестру, – Дак ить она и опосля кончины земной не успокоится. До тех пор, пока бесовской крест на ёй надет будет. Вот бы кто изничтожил его, тадысь…

Она как-то с прищуром взглянула на Катюшку, но та, пытливо хотела докопаться до истины, и ничегошеньки не замечала.

– Бабушки, но как же так-то? Я ничего не понимаю, каким образом Ижориха ваша моей бабуле родной сестрой может приходиться?

– А ты разве ничаво за ею не замечала? Как бабушка твоя беду может отвести, да сколь знает об иных? Нешто ни разу не видела, как она что-то эдакое делает, для тебя непонятное?

Катюшка задумалась. И поплыли перед её глазами картинки из памяти, закачали, словно на волнах. Вспомнились ей длинные, зимние вечера и рассказы бабушки про Ауку да Подменыша, про Ырку да Лесную хозяйку, вспомнилось, как ворожить они с подружками ходили на перекрёсток да еле от Святочницы спаслись, если бы не баба Уля, как знать, чем бы всё закончилось, вспомнилась Чёртова нора возле деревни и гнездо порченое из леса…

– Да, – закивала медленно Катюшка, – Да. Вы правы. Много было такого, загадочного, да только мне всё это казалось самым обычным делом, может потому, что с детства я была рядом с бабулей, вот и думалось, что все бабушки так умеют и столько знают.

Старухи тоже закивали:

– То то же, девка. И мы об чём тебе толкуем. Бабка твоя непростая. Силой обладает тоже, и немалой. Да только скрывает она это, люди-то ить по-разному к таким относятся. Одному помоги – он тебя всю жизнь благодарить будет, а другой, как только лишь малость полегшее станет – ведьмой обзовёт. Вот и прячут ведуньи силушку свою. Тем, кто напоказ выставляет, не верь никогда, девка, шарлатаны это. Про настоящих ведуний люди из уст в уста передают.

– Но ведь бабушка не злая…

– Дак кто ж баит, что она злая. Силой обладать можно с разным сердцем. У кого оно доброе, тот на пользу людям её употребляить, а у кого чёрное, как вот у Ижорихи, тот пакостит.

– Да как же они сёстрами-то приходятся, расскажите, баба Груня, баба Варя? – попросила Катюшка, – У меня голова кругом, ничего не понимаю. Может путаете вы что-то?

– Расскажем, отчего не рассказать? Только ничаво мы не путаем. Мы это дело хорошо знаем, хотя бы потому, что мы мёртвые. А нам всё известно. Это вы земными глазами глядите, а мы-то уж, чай, насквозь видим… Так-то. Ну, слушай, коли хочешь.

Стало быть, дело так обстояло. Дед твой Семён Ульяну-то издалёка привёз, знаешь, поди, и сама. Всем она говорила, что их три сестры было, а о четвёртой сестре молчала, да и то – она сама обо всём узнала только, когда уж в возрасте стала. Четвёртая и была – Ижориха, самая старшая из всех. Потом ещё двое, а после них Ульяна. Прабабка твоя обычной была женщиной, а вот её мать даром обладала, который и перешёл к Маланье (это уж после её люди Ижорихой прозвали) да Ульянке.

Когда Маланья родилась, прабабка твоя вовсе молоденькой была, семнадцати годков всего от роду, рожала тяжко, повитуха местная вся испариной изошла, пока она разродилась, младенец родился чахлым да слабым. А была повитуха баба непростой, повитухи они все такие, с тем миром на короткой ноге, по грани ведь гуляют, промеж явью да навью. Она и разглядела, что родившаяся девчушка особая, отмеченная.

– Как же она это разглядела? – не поняла Катюшка.

– А отметина у ей была на лице, вроде пятнышка родимого, как звёздочка махонькая. Вот тут, промеж глаз.

Баба Груня ткнула себе пальцем в переносицу.

– И что же дальше было?

– Оставила повитуха младенца у себя, сказала, что будет выхаживать её, авось и выживет дитё. Она и выхаживала, конечно, что было, то было. Да только для своих целей. Спустя сорок дней, когда стало ясно, что девчонка будет жить, сказала она матери обратное, мол, померла твоя девка, а подала ей другую, не Маланью.

– Где ж она другую взяла? – удивилась Катя, – Да ещё и… неживую.

Старухи переглянулись:

– Э, девка, тогда всё можно было. Не захотел кто-то дитя своё миру открыть, нагулял или ещё чего, вот и «помогла» повитуха избавиться. Таким младенцем и подменила повитуха Маланью, а настоящую в лес снесла, там повитухина тётка жила, ведьма каких свет не видывал. Старая уже была, преемница ей нужна была, вот и решили они Маланью той преемницей сделать. А прабабка твоя Лжемаланью схоронила, убивалась по ней, да что поделать, раньше как баили – Бог дал, Бог взял. После ещё трёх девок родила. Про дочку свою первую и не догадывалась, что жива она и живёт-то совсем недалёко.

А ведьма та старая Маланью вырастила, толковала ей, что она бабка её родная. Та и верила. Только с кого ей пример брать? Выросла она такой же злющей и страшной, как её кормилица. Та её своему искусству выучила, всё передала, ничего не утаила. Так и стала Маланья ведьмой. Когда исполнилось ей восемнадцать, померла старая ведьма. Вот тогда-то и вышла Маланья к людям. Только не в свою родную деревню она вернулась, а ушла далёко. Позже уж в Бережках оказалась. Замуж она никогда не выходила, детей не народила.

– Вот как, значит, – задумчиво произнесла Катюшка, – Ну, и дела… А как же баба Уля узнала в итоге про Ижориху? Да и сама Ижориха тоже, ведь она и не знала про своих родных?

– Эх, девонька, того не скажу, только одно отвечу, на то они и ведьмы, чтобы ведать. Только вот Ижориха на тёмную сторону ушла, а твоя бабка на светлую склонилась.

Все замолчали. В избе повисла тишина. Ребятишки, устав играть, прикорнули, взобравшись на печку. Дочь бабы Вари Марья чем-то шуршала за занавеской у печи, будто искала что-то и никак не могла найти.

– Ладно, – сказала тихо Катюшка, – Но вот одного в толк не возьму, начто я-то ей понадобилась? Зачем она меня сюда заманила?

– Злоба в ней кипит, ненависть, – горько вздохнула баба Варя, – Кто знает, что у неё на уме, да только думается мне, что добра тут ждать не приходится. Можа изничтожить тебя хочет, а можа наоборот, своей преемницей сделать.

– Какая же из меня преемница, – пробормотала под нос Катюшка.

– Не скажи, девонька, ведь бабкина кровь тебе одной из всех внуков передалась.

– Что вы хотите сказать?

– А то, что сила рода вашего твоя будет, как бабы Ули не станет.

Встреча со злом

И только было хотела Катюшка открыть рот и спросить, откуда же бабкам этим всё ведомо, как в окошко постучали.

Старухи и Марья тут же замерли, и со страхом уставились на окно, их волнение передалось и Катюшке, она всмотрелась в щель между занавесками, в которую и сама давеча подглядывала за находящимися в избе, и вдруг увидела, как из тьмы уставились прямо на неё два жёлтых глаза. Катюшке вдруг стало так жутко, как никогда в жизни ещё не было. Ноги её похолодели, а руки даже защипало от сковавшего её ужаса. Но какая-то магнетическая сила не давала ей отвести взгляд, и она продолжала смотреть на эти жёлтые огоньки.

– Катюшка, не гляди, не гляди туда, – одёрнула её за подол баба Варя, – Нельзя ей в глаза глядеть, заворожит она тебя, морок напустит, изведёт.

Катя с трудом опустила глаза, и тут же почувствовала такую слабость, что, казалось, дунь на неё сейчас, и она тут же свалится со скамейки на пол и уже не поднимется более.

– Нельзя ёй в глаза глядеть, девонька, – запричитала над ней баба Варя, – Грунька, иди-кось, принеси воды полынной. Там она, за печью, знашь сама где.

Баба Груня закивала и опрометью понеслась за печь, а через минуту уже стояла возле Кати с банкой в руках, в которой плескалась какая-то светло-коричневая жидкость.

– Что это? – слабо спросила Катя.

– Полынный отвар, – ответила баба Варя, – Пей-ко вот давай, это от морока лучшее средство.

Катюшка отхлебнула, поморщилась от горечи, но всё же проглотила мутную жидкость, и тут же в голове прояснилось и пелена тумана, стоявшая перед глазами, развеялась, как дым.

– Знаете, что я вспомнила? – сказала она старухам, – Баба Уля меня тоже иногда полынной водой поила, когда я ни с того ни с сего вдруг начинала себя плохо чувствовать. Она ещё и слова какие-то приговаривала.

Катюшка поморщилась:

– Не помню какие. Но то, что мне сразу хорошо становилось, это однозначно.

– Так баушка тебя от сглазу эдак лечила, – сказала баба Груня, – Просто тебе не сказывала. И нехорошо тебе не просто так было, люди кругом всякие, не все с добром смотрят и добра желают.

– А этой чего надо? Зачем она в окна заглядывает? – Катя кивнула на окно.

– Ижорихе-то? Рыщет по деревне, глядит, можа кто здесь заплутал, али нарочно приехал из живых. Она на них топливцев и нашлёт.

– Разве сюда ещё и нарочно кто-то приезжает? – удивилась Катюшка.

– А как же, – усмехнулась, обнажив под тонкими губами желтоватые длинные зубы, баба Груня, – Люди жадные ить, всё ищут где бы поживиться, где бы задаром чаво поиметь, да к рукам прибрать. Приезжают с пищалками какими-то, да ищут под землёй клады, в колодцы заглядывают, в избах роют. Вон у Батраковых весь пол в избе эдакие-то разворотили, им таперича и прийти-то некуды. Вот Ижориха этих кладоискателей и прибирает к рукам.

– А сейчас она меня ищет? – прямо спросила Катюшка, глядя старухам в глаза.

Те переглянулись, вздохнули.

– Тебя, девонька. Не зря ить тебя сюды заманила. Знать, надо ей чего-то от тебя.

– Но ведь она меня увидела, почему ничего не происходит?

– И произошло бы, – отозвалась баба Варя, – Коль мы бы тебя полынной водой не напоили! Морок бы тебя быстро на крыльцо к ней заставил выйти, а там уж она тебя бы скорёхонько встретила.

– А сюда она войти не может?

– Да уш надеемси, – вздохнули старухи, – Меры мы приняли, да как знать, вдруг в один день и не спасут они…

– Ну, значит, я до утра просто у вас посижу, да и всё, – сделала вывод Катюшка, – А как солнце встанет, домой пойду.

– Агась, пойдёт она, – усмехнулась баба Груня, – Как пойдёшь-то?

– Как, – не поняла Катя, – Ногами… По мосту…

– Ногами, по мосту, – передразнила баба Груня, – Не будет моста-то с утреца!

– Значит, вплавь переберусь, и вообще, – махнула кудряшками Катя, – Меня же искать будут! Так что всё равно кто-то да будет там, на лодке, вот и перевезут на наш берег.

– Эх, девка, – вздохнула баба Варя, – Нешто до сих пор не поняла ты, куда попала? Не будет утром ни моста, ни нас, ни тебя.

– Как это меня не будет?! – уставилась на старух Катя, – Вы что такое говорите, бабушки? Ну, допустим, мост исчезнет, баба Уля говорила, что он редко появляется, ладно. Вы тоже на погост вернётесь. Ну, а я-то куда могу деться?

– А никуда, – промолвила баба Варя и обвела рукой, – Вот тута и будешь бродить, маяться.

– Почему это я уйти не смогу? – Катя чувствовала, как раздражение нарастает внутри всё больше и больше. Что за ерунду говорят эти бабки? – Я же не мёртвая, как вы, куда хочу, туда иду, к месту не привязана.

– Это ты так думаешь, а на деле всё не так. Коль уж ты сюда попала, то нет тебе отсюда ходу. И никто тебя не найдёт, хоть все деревенские ваши сюда приплывут на лодках. Не увидят они тебя, рядом будут ходить и не заметят, потому как скроет тебя Ижориха от глаз. Не ты первая…

– Только ты особенная, – подняла палец вверх баба Груня, перебив сестру, – Ижорихе ты особливо нужна для чего-то. Тебя она тем паче не отпустит.

Катюшка заплакала, слёзы закапали на её руки, лежащие на коленях, а плечи поникли, она уронила голову на стол.

– Ну-ну, девонька, не реви, глядишь чаво-нибудь да придумаем, – испуганно зашептали старухи, присаживаясь к Катюше и обнимая. Странно, но никакого холода Катя не ощутила, как ей представилось, должно было бы быть от мертвяков. Наоборот волна тепла и покоя накрыла её.

– Стало быть, хорошие это были бабушки при жизни, добрые, – подумала Катя, и от этих мыслей ещё сильнее разрыдалась, до того ей стало всех жалко – и себя, и этих людей, что не знают покоя и после смерти, и своих бабушку с дедом, которые наверняка сейчас уже ищут её повсюду, не зная, куда бежать и сходят с ума от тревоги.

И в этот миг вся изба задребезжала вдруг так, словно снаружи началось землетрясение, гулко вздохнули старые стены, застонали и заскрипели, заходили ходуном, керосинка на столе вспыхнула и погасла. С грохотом отворилась дверь, густые клубы тумана поползли длинными, липкими щупальцами по полу, и на пороге возникла высокая, худая старуха с морщинистым лицом, и чёрными кругами вокруг злобных, колючих глаз, светящихся в темноте, как у совы, жёлтым, недобрым светом.

– Ижориха, – ахнули бабки и попятились назад.

Бесовский крест

Катюшка словно приросла к скамейке, на которой сидела, не в силах сдвинуться с места, и лишь во все глаза глядела на фигуру, стоявшую в проёме двери.

– Ижориха, – повторила она вслед за бабками, как завороженная, – Что же теперь будет?

Ведьма меж тем неспешно приблизилась к Кате.

– Что, девка, нашла ль своего милого?

И, задрав свою седую косматую башку, Ижориха расхохоталась.

– Не нашла, уж сама вижу. Ну, это ничего, оставайся тут, с нами, мы тебе жениха подберём. Тут их, знаешь, сколько! Получше твоего Дмитрия, чай, будут. Да чего откладывать дело в долгий ящик? Айда-ко со мной, я тебе всех женихов покажу, на выбор.

И с этими словами, ведьма схватила Катю за шиворот и поволокла к двери, сила в её костлявой руке была просто недюжинная, и как Катя не пыталась вырваться, ничего у неё не выходило. Баба Варя с бабой Груней кинулись, было, ей на помощь, да ведьма лишь махнула в их сторону, и отбросило обеих, словно котят в дальний угол. Только услышала Катя, как баба Варя прошептала из темноты:

– Помни о силе своей, Катенька! Не сдавайся-я-я-я…

В тот же миг она оказалась на крыльце, куда выволокла её Ижориха, и то, что открылось её глазам, заставило Катюшку содрогнуться.

В голубом лунном свете, окутанные прозрачными клубами тумана, стояли множество… Нет, не людей, людьми их можно было назвать лишь при первом мимолётном взгляде. Под раскидистыми липами и берёзами, что росли у двора, у старенькой сараюшки, у покосившегося плетня, в зарослях бурьяна – повсюду стояли и сидели мертвяки – скелеты, наряженные в рваные хламиды, иные с остатками плоти на костях, иные обмотанные какими-то склизкими водорослями и обросшие ракушками, что свисали с их костей уродливыми отвратительными наростами. У иных в пустых глазницах копошились черви, у других выпирали мшистыми буграми скопления каких-то то ли жуков, то ли личинок.

– Утопленники, – обмерла Катя.

Ижориха схватила за плечо ближайшего к крыльцу мертвяка, и рывком подтянула его на ступень, при этом у того из дыры в боку вывалились с мокрым хлюпаньем два склизких налима, которые, как известно любят полакомиться топливцами. Рыбины прокатились по доскам крыльца, со шлепком ударились в Катюшкины ноги, и поползли дальше, раскрывая широко рты и стуча хвостами по дереву. Катюшку замутило.

– Погляди, девка, каков жених, а? – хохотала ведьма, – Только принарядить маленько, и хоть за свадебный стол!

Катюшка отвернулась, невыносимый запах тины, гнили и разложения ударил в нос.

– Что тебе нужно от меня? – громко спросила она у Ижорихи.

Сверкнула ведьма жёлтыми глазищами, подбоченилась.

– Лет мне уже много, помирать скоро буду. Аккурат на пятое сентября, – уточнила она, – Дак, вишь ли, девица, родная кровь мне нужна, чтобы дар свой передать.

– Не нужен мне твой дар, – презрительно сощурилась Катюшка, – У меня свой есть.

– У тебя? – Ижориха вновь запрокинула косматую башку назад и расхохоталась так, что в лесу заухал встревоженный филин, – Кто тебе такое сказал? Нет у тебя ничего.

– Тогда зачем я тебе, коль нет у меня способностей? – спросила Катя.

Ведьма нахмурилась:

– А ты б поменьше болтала, да больше старших слушала. Соглашайся моей преемницей стать, и я великую силу тебе передам. Многое ты сможешь с нею, всё, что хочешь, получишь, никто тебе поперёк пути не станет. Будешь ветрами и вьюгами управлять, судьбами людскими править, как игрушками станешь ими играть.

– Да на что ж мне такой дар? Не хочу я ничью жизнь менять, у меня своя есть, самая лучшая. А зачем тебе преемница? Ведь ты и после смерти можешь сама свои дела воротить.

Ухмыльнулась ведьма:

– Это тебе Варька с Грунькой напели? Ну да, могу. Только устала я, покоя хочу. Многое я уже сделала. Хватит на мой век.

– А ты в собаку переведи силу свою, – сказала Катюшка.

– Э-э, девка, – прищурилась Ижориха, – Чтой-то ты больно смышлёна, как я погляжу, для той, у кого нет способностей. Так что нечего мне врать, я ж не первый год на свете живу, прекрасно вижу, что ты дюже даровита, и мою силу способна потянуть. А её не каждый потянет, не осилит.

– Не хочу, – топнула ногой Катя, – Обманом ты меня сюда заманила, против воли моей хочешь мне дар передать, не бывать такому. Я домой пошла.

И Катя спрыгнула, было, с крыльца. Но тут же властный голос громом прогремел за спиной, и куда только делся старушачий скрипучий голосок:

– А ну-ка, погоди, девка!

Ижориха в мгновение ока оказалась вдруг рядом, схватила за волосы, потащила назад на крыльцо. Искры посыпались из Катиных глаз от боли, из сеней послышался взволнованный шепоток:

– Катенька, не поддавайся…

– Коли так, девка, коли не хочешь дар принимать, так останешься с нами, не жить тебе на свете, – злобно прошипела Ижориха, – Свадьбу станем играть!

– Какую ещё свадьбу? – сквозь боль простонала Катюшка.

– Как какую? Самую весёлую, деревенскую! Отдадим мы тебя, девка, за Егорку! Чем не жених?

Ижориха ткнула пальцем в стоящего по-прежнему на крыльце топливца, из дыры в его боку свесился ещё один налим, и с чавкающим, булькающим звуком судорожно трепыхался, пытаясь втиснуться обратно в разложившееся тело.

– Странно, – Катя сама не заметила, как сказала это вслух, – Ведь они все утонули много лет назад, одни кости должны были остаться…

– Дак Егорка-то свеженькой ещё, – ухмыльнулась Ижориха, – На рыбалку приехал да и утоп. Нечаянно разумеется.

Мерзкая старуха засмеялась своим противным смешком.

– Я ж тебе, как родной крови, плохого не предложу. Самые свежие женихи для тебя. Или вон, Мишка, – ведьма спустилась с крыльца и потянула за истлевшую хламиду распухшего синего мертвяка, глаза его выкатились из орбит, а пальцы, изъеденные рыбами, были толстыми и торчали в стороны отвратительными обрубками.

– Свежее Мишки и нет, чай, у нас. Только месяц, как топливцем сделался. Мишенька у нас богатства захотел, приехал клады копать в Бережках. Даже нашёл кой-чаво, погляди-ко, какой богатый жених!

Ижориха дёрнула за карман рубахи, мокрая, склизкая ткань с влажным треском разорвалась и на землю со звоном посыпались старинные монеты и какая-то мелочь.

– Выбирай, Катенька, – вкрадчиво зашептала ведьма, – Или силу мою примешь или за мертвяка тебя замуж отдадим, и веки вечные будешь тут обитать, нет отсюда ходу.

Мысли Катюшки метались в голове раненым зверем – как быть? Что делать? Тут вспомнились ей слова бабы Вари про бесовский крест, что у Ижорихи на шее висит, да в котором сила её заключена.

– А что, если сорву я его? Может тогда не сможет она меня одолеть? – подумалось Кате. Терять было нечего, и она, завопив во всё горло, кинулась стремглав на Ижориху, и, повалив старую ведьму на землю, покатилась с ней по траве. Из сеней выбежали бабка Варя с бабкой Груней и кинулись Катюшке на помощь. Топливцы же продолжали стоять, и лишь глазели на происходящее своими рыбьими белёсыми глазами, да таращились пустыми глазницами.

Ведьма, как ни странно, сопротивлялась не сильно, и спустя мгновение, старый деревянный крест на оборванной тесьме, почерневший от времени, был в руке Катюшки.

– Сняла, – ахнули бабки, и уставились на Ижориху в ожидании того, что та рухнет сейчас замертво на землю или же обессилит и превратится в клячу. Но вдруг, неожиданно для всех, Ижориха поднялась с колен, поправила разодранное платье и победоносно расхохоталась, указывая пальцем на Катюшку:

– А! Что! Моя взяла?

– Что? – пробормотала Катюшка, ничего не понимая, она лишь ощутила лёгкое жжение в ладони, которой сжимала бесовский амулет.

– То-то мне и нужно было, – самодовольно выдохнула ведьма, – Крест бесовской ты взяла. Сейчас обряд проведём, и дело с концом. А ну-ка, держите её!

Утопленники молча развернулись к Катюшке и уставились на неё прозрачными глазами. Она закричала во всё горло и затрясла рукой, пытаясь выбросить проклятый амулет, да только тот словно прирос к её ладони, и жёг кожу нестерпимым огнём. Топливцы приблизились и окружили Катю плотным кольцом, за которым остались причитающие бабки Варя и Груня. Катюшка попятилась, и, упав на траву, закрыла руками лицо.

Последняя ночь ведьмы

– Ишь чаво захотела, девку заведьмачить! А сама спокойно полёживать собралась? Да как бы не так, сколько ты с нас крови попила! Думаешь, будет тебе покой после кончины? – раздался вдруг голос за Катиной спиной.

Она обернулась и увидела позади утопленников бабу Варю, которая, схватив ухват, грозно вопрошала Ижориху, встав на защиту Кати.

Ижориха лишь рассмеялась:

– Ты-то куда лезешь? Ты вообще уже неживая, и место твоё во-о-он там, на погосте. И чего вы все сюда таскаетесь?

– Чего таскаемся? – накинулась на ведьму и баба Груня, – Да разве ж мы по своей воле сюда ходим? Ведь нам из-за тебя, проклятая, покою нет никакого. Всю-то землюшку нашу ты испоганила.

– Ишь ты, как заговорили, – сощурилась ведьма, – Что это вы? Али забыли, что я вас раздавить могу, как щепку?

– Да ничего ты нам не сделаешь, – отмахнулась баба Варя, – Нам всё одно, усопшие мы. Только вот уснуть-то не можем из-за дел твоих мерзких, землюшку нам родную жалко, душа-то болит о деревеньке родимой. Ведь кабы не ты, жиссь-то тут кипела бы, а нынче что?

Баба Варя обвела кругом рукой, и Катя вдруг увидела, как крепкие добротные избы изменились под светом луны и показались ей во всей своей сущности, как есть – обветшалые, покосившиеся, с разбитыми стёклами, из которых, лезли наружу заросли крапивы да бурьян, с провалившимися крышами, с прогнившими стенами.

– Хватит время попусту терять! – закричала вдруг Ижориха утопленникам, – Хватайте девку, да на берег тащите!

Катя отчаянно забрыкалась, но топливцы схватили её крепко своими скользкими, костяными руками и поволокли по траве в сторону реки. Их ледяные, мокрые лохмотья хлестали Катю по лицу и телу, обдавая смрадом. Она ничего не видела за этими мельтешащими обрывками плоти, тряпья и костями, лишь свет луны озарял всё голубоватым бледным светом.

Катя почувствовала, что стало свежее, повеяло сыростью, видимо, они уже были на берегу. Ижориха приказала уложить Катюшку на какой-то топчан из травы, и топливцы тут же исполнили её приказ. Катя попыталась, было, вскочить на ноги, да только мертвяки крепко держали её за руки и ноги. Ижориха развела костёр, для которого всё уже, как видно, сготовлено было загодя, и стала ждать, когда огонь разгорится в полную силу.

Катя судорожно шевелила пальцами, пытаясь выбросить проклятую вещицу, оторвать её от себя, но пакостная штука будто приросла к её коже, она уже не жгла ладонь, но и не давала свободы. Слёзы покатились по щекам Кати:

– Да как же так? Неужели в наше время всё это возможно? Какие-то призрачные деревни, ведьмы, ходячие мервецы! Может быть, она отравилась чем-то, и сейчас на самом-то деле лежит где-нибудь в больнице без сознания и видит эти галлюцинации? Или утонула и сейчас она в царстве теней, на другой стороне?

Тем временем Ижориха что-то бормоча, зыркнула на Катю своими совиными глазами, и, довольно улыбнувшись, принялась обмахивать её дымящимся пучком травы. В голове у Кати помутилось, всё кругом поплыло.

– Можете уж отпускать теперь, не убежит, – бросила ведьма утопленникам.

Те, послушно, как белоглазые безмолвные рыбы, отступили чуть поодаль, встав в тень, куда уже не доставал свет костра. Из кустов выскочили вдруг две сестрицы – баба Варя да баба Груня и бросились на Ижориху. Та зло закричала, выставила вперёд руки, на каждой из которых повисло по старушке. Ижориха вдруг показалась Катюшке высокой-высокой, чуть не вровень с деревьями, а старушки крохотными, маленькими, как ёлочные игрушки. Ведьма лишь тряхнула рукавами и сердобольные Катины защитницы рухнули на землю.

– Всё никак не угомонятся, – прорычала Ижориха, и, склонившись к Кате, дохнула на неё жаром. От ведьмы пахло сырой землёй и лесом, старостью и тленом.

– Сейчас, сейчас, – склонилась она к костру, – Скоро Хозяин придёт, и завершим переход. Станешь ты, голубушка, родная кровь, новой ведьмой. Ничего, это только сначала страшно, а потом привыкнешь, ещё такое ли воротить станешь…

– Ещё всем вам покажет! – она повернулась к лежащим на мокром песке старушкам и погрозила им кулаком.

Катя собрала в кулак все мысли и волю, и из последних сил попыталась что-то предпринять, но тело не слушалось её, оно обмякло и сделалось ватным, мягкий шум волн, набегающих на берег, ещё больше туманил мысли. Луна вдруг сделалась тоже большой-большой, заслонив собою весь горизонт. И на её фоне увидела вдруг Катюшка медведицу. Тут же вспомнился ей мультик про Умку, который так любила она в детстве. Катя улыбнулась, и сквозь слёзы, множившие на ресницах лунные блики, поглядела на медведицу, которая шла по небу прямо к ним. Белоснежная шерсть её переливалась жемчужным сиянием в лунном свете, большие голубые глаза блестели как драгоценные камни и взгляд их почудился Катюшке таким знакомым и родным, но мысли были слишком путанные, чтобы понять, откуда она знает этот взгляд. Катюшка вновь ослабла.

Ижориха отчего-то засуетилась, занервничала, и, взглянув на Катю, заторопилась, поглядывая в сторону реки. Вода в реке забурлила, и там, где стоял мост, возник вдруг водоворот. Ижориха жадно уставилась на него, в ожидании кого-то или чего-то. Топливцы же сгрудились в кучу, прижались друг к другу, залепетали что-то непонятное своими толстыми, неповоротливыми языками, изъеденными рыбами.

И тут вдруг белоснежная медведица, сделав громадный прыжок и изогнув дугой могучую свою спину, прыгнула на Ижориху и повалила её наземь. Та взвыла, и в тот же миг оборотилась вдруг чёрной, как сажа, змеёй, толстой, что вековой дуб, и такой длинной, что хвост её терялся где-то во тьме, куда не доставал свет костра, пламя которого уже плясало до самых небес, вылизывая красными языками небесную твердь.

Острые зубы змеи сверкнули и впились в бок медведицы, та зарычала, ударила могучей широкой лапой извивающуюся тварь и разодрала ей когтями шкуру. Обе покатились, соединившись в страшной схватке, по траве, скатились в воду, из воды вновь выкатились на берег.

Кто-то толкнул Катюшку, равнодушно наблюдающую за сражающимися зверьми, в бок. Сунул к носу какую-то банку, горько и резко пахнувшую, в рот полилась жидкость.

– Пей, пей, родимая, – лица бабки Вари и бабки Груни замаячили над Катюшкой светлыми расплывчатыми пятнами, – Полынная вода тебя в чувство приведёт. Оморочила тебя ведьма трёклятая.

Катюшка послушно сделала несколько глотков и тут же в голове прояснилось. Она резко села, уставилась на свою руку, в которой по-прежнему торчал бесовской крест, а затем повернулась к медведице, что сражалась с чёрной гадиной. Схватка шла не на жизнь, а на смерть.

В какой-то миг вдруг глянули на Катюшку голубые глаза, и жаром догадки окатило её с головы до пят. Она узнала этот взгляд. Это были глаза её бабы Ули.

– Бабушка! – страшным голосом закричала Катя, и бросилась к ней.

– Стой, стой, сердешная! – ухватились за неё старухи, – Нельзя тебе туда, погубит тебя Ижориха.

– Ну и пусть, там бабушка, баба Уля моя! – вырывалась Катя.

– Нельзя, нельзя тебе, – как заведённые повторяли старухи.

Вдруг мощным рывком змея вынырнула из-под живота медведицы и впилась ей в бок, та взвыла, и кровь полилась из раны, враз потемнела жемчужная шерсть.

– Бабушка! – зарыдала Катюшка, – Пустите!

Медведица повалилась на землю, задышала тяжело. Змея обвилась вокруг цепким кольцом. Вдруг из леса показался рой голубоватых огоньков.

– Игошки, – прошептала Катя.

Светляки подлетели к ведьме, закружились хороводом, залепили ей глаза, облепили морду. Затрясла та всем телом, да крепко держались маленькие Игошки, не стряхнуть их. Из последних сил поднялась старая медведица, навалилась всей грудью на чёрную гадину, впилась зубами ей в глотку и перегрызла её. Черная жижа фонтаном забила из мечущейся во все стороны обезглавленной змеи. Игошки бросились в рассыпную, лишь один попал под поток, и тут же потух, упал, скукожился.

Заплакала Катя пуще, подбежала к Игошке, на руки его взяла, к груди прижала, и вдруг почувствовала она, как что-то горячее, нестерпимо жгучее пробуждается в груди, наполняет всю её светом, она вздохнула судорожно, вскрикнула, и поняла, что руки её налились неведомой доселе силой. В ту же минуту Игошка в её ладонях вспыхнул огоньком и вспорхнул в воздух. Только сейчас заметила Катюшка, что бесовской крест исчез, отпал от её руки, где он, она и не знала.

Она бросилась со всех ног к медведице, лежавшей на земле. Припала к ней, обхватила руками. И тут увидела, что не медведица то, а бабушка её лежит на сырой земле и жизнь уходит из её раны с каждой каплей крови.

– Умираю я, внученька, – прошептала баба Уля, – Беги скорее через мост, пока не скрылся он, иначе тут останешься. Сгинешь. Не хватит моей силы уберечь тебя.

– Моей хватит, бабуля! – прошептала Катюшка, – Сейчас, сейчас, моя милая, потерпи чуток. Я смогу. Я сумею.

Она прижала ладони к бабушкиному боку, придавила рану, и закрыла глаза, представив как сквозь её пальцы выходят лучи – всю свою любовь вложила она в эти лучи, всю душу. Сколько она так сидела, не знает, но вдруг услышала она бабушкин голос:

– Так вот ты какая у нас, Катюшка… А я в тебе сомневалась…

Катя открыла глаза. Бабушка смотрела на неё ясным взглядом, от раны не осталось и следа, лишь рваное платье свисало клочьями на том месте, где недавно зиял разрыв.

– Бабушка! – обняла её Катюшка и расплакалась.

– Всё хорошо, всё хорошо теперь, милая. Пойдём домой. Всё теперь будет хорошо.

Катя поднялась на ноги и огляделась. Мирная тихая ночь стояла над рекой и лесом. Ничего не напоминало о недавней страшной схватке, что была здесь. Топляков нигде не было видно. Баба Варя с бабой Груней тоже исчезли, и лишь Игошки вились в стороне голубыми огоньками.

– Подожди, бабуля, у меня тут ещё одно дело осталось.

Она подошла к малюткам и тихо сказала:

– Имена вам нарекаю Иван, Макар, Елизавета, Егор, Михаил, Софья, Кирилл и Матвей.

Игошки радостно затрепетали, окружили Катюшку, вспыхнули в последний раз голубыми звёздами и пропали в тёмном небе.

– Идём, милая, – обняла Катюшку бабушка, – Ты всё сделала правильно.

И баба Уля с Катей двинулись в сторону моста, который уже еле мерцал в утренней дымке тумана. На горизонте нежной розовой полосой занимался рассвет.

Content

Вечорница. Часть 2
Елена Воздвиженская

Луша и ведьмы

Босоркун

Листин

Подселенец

Лесной народец

Святочница

Ератник

Жалица

Как Агап к чёртову колодцу ходил

Лес

Как покойница приходила

Домовик бабы Ули

Ильин день

Белая Баба

Подполянник

Колдуньино гнездо

Скамейка деда Проши

Катюшкина любовь

Девичьи переживания

На старом мосту

Сквозь туман

На той стороне

Скрыга

Бережки

Мертвяки

Ижориха

Рассказ покойницы

Встреча со злом

Бесовский крест

Последняя ночь ведьмы