Ведьмин Кут

Елена Воздвиженская

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2022

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-3715-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все права защищены законом об авторском праве. Никакая часть электронной и печатной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет, на любой из платформ, озвучивание текста, а также частное и публичное использование текста без письменного разрешения владельца авторских прав.

Дедушка Леший

– Там, где леса нехожены, тропки нетоптаны, где камыш шумит да ряска стелется, где по кочкам моховым красна ягода растёт, где болота топкие да трясины бездонные, где сплелися промеж собою ветви дремучие, так, что не видно сквозь них ясна солнышка, где нежить чёрная хоронится, в самой чаще избушка стоит. Живёт в ней лесной хозяин – Леший звать его. Он всему в лесу голова. Захочет – ветры да вихри подымет, коряги с корнем вывернет, деревья закачает, а захочет – все поляны грибами да ягодами обсыпет – человеку доброму на радость. Захочет – на Русь тя выведет, а нет – в топи заведёт дальние, туда, где брат его младшой, Болотник, царствует, и уж оттудова нет пути назад.

Бабушка пряла пряжу, и веретено её мерно жужжало в тишине ночи. Догорала над чаном с водой лучина, и вскоре упала вовсе вниз, зашипела, всхлипнула коротко и потухла, тёмно стало в избе. Матушка с тятенькой давнёхонько уж спали на лежанке за печью, намаялись за день с работой, а Васятке да бабушке не спалось. Одной от старости, другому – от юности.

– Баба, не хочу спать, посидим ишшо маненько?

– Дак уж лучина-то погасла, спать пора, нову зажигать не стану, – ответила старуха, откладывая веретено и, кряхтя, полезая на печь.

– А мы так, в потёмках посидим, ну бабонька, – запросил Васятка.

– Давай, посидим ишшо чуток, всё одно не спится, эва кака метель разыгралась. Так и воет, вертит снега-те. Снежная нынче зима, значит, хлеба много будет, вдосталь йисть станем. А январь-то звёздной был, значится, ягод тоже вдоволь будет в лесу. Вот станет на дворе лето, и побежите по ягоду с робятами. Да, глядите, в лесу-то себя всегда хорошо ведите, – наставляла бабушка, – С почтением к хозяину. Не ровен час прогневаете его, так не будет тогда добра. А тех, кто с уважением к нему в лес приходит, тех Лешак не тронет.

– А как это, с уважением? – Васятка нащупал под тулупом, свёрнутым под головой вместо подушки, сухарик, запрятанный туда с вечера, сунул его краешек в рот, засосал корочку – вкусно. Солью бы ишшо подсыпать, да баушка заругатся, коли встанет он с лавки, она говорит, мол, нельзя после полуночи есть, в это время на небе молитва идёт у Бога, все-то ангелы небесные, все святые, все угодники Божии об ту пору землю покидают, дела свои оставляют, и встают у Престола Господня на общую молитву, и до утренней зари они молются, пока первы петухи не прокричат. Оттого-то и гуляет вольготно в то время нечисть на земле, с полуночи да до трёх часов. Так баушка сказыват, а она всё-превсё на свете знает.

– Дак как-как? Ведомо как – ничего в лесу зазря не ломать, гнезда птичьего не разорять, ягодников не топтать, в лес с поклоном входить, да непременно угощеньице оставить Хозяину – яйко, хлебца ли краюху, ленту ли, тряпицу ли каку. Лес – место иное, особое, всяко там бываит. Колдуны да знахари туда болезни ссылают заговорами. Нечисть там живёт разная – русалки, кикиморы, игошки. Вот, коли мать дитя своё проклянёт, да скажет: «Леший тебя забери», так проклятое дитё тут же в лесу и окажется, да тама и останется мыковать свой век до самого Страшного Суда.

Васятка, забывшись, громко причмокнул и хрустнул сухариком. Старуха на печи тут же вскинулась:

– Ты чаво это там? Йишь что ли?

– Не, баба, это лавка скрипнула, повернулся я, – отозвался внук.

– Гляди у меня, станешь по ночам йисть, так ангел твой не будет тебя защищать, узнаешь тогда.

Васятка испуганно поёжился, покосился на печь, показалось ему, будто из-под печека выглянул уже кто-то чёрный, потянул к нему по полу свои лапищи скользким вертлявым дымком, стелющимся по самым половицам, и сверкнул жёлтыми глазами-плошками. Васятка натянул второй тулуп, которым он был укрыт поверх лоскутного одеяла, по самые глаза. И смотреть под печь было жутко, а не глядеть ишшо страшнее, а ну как схватит его сейчас этот чёрный своей лапой за ногу, да стащит с лавки и поволочёт к себе под печь. А там у него нора глубокая вырыта, хата устроена. Кто это, Васятка ещё не придумал, может Домовой, а может Кикимора, а может и ещё кто, ему пока неведомый. Это вон баушка всех знает, а он пока маленький, ему семь годков всего и исполнилось-то нынче, осьмой пошёл.

Жил он с мамкой, тятей, да старой бабушкой Пелагеей в небольшой избе об одну комнату. Был он у родителей последышем. Старшие-то братья-сёстры давно своими домами жили, родители уже в годах стали, ну а сколь было лет бабушке Пелагее, и вовсе никто не помнил, чай за сто. Лицо её было тёмным, всё в глубоких морщинах, что потрескавшаяся земля на дороге, когда летом дожжа нет долго. Вся махонькая, сухонькая, невесомая, а глаза, как небушко ясные – аж светятся, синие-синие, что колокольчики полевые. Васятка всегда дивился на её глаза, нешто так бывает, сам человек высох весь, обесцветился, а глаза всё те же, что в молодости, а может даже и ярче ишшо. Богомолица была его бабушка. Все посты соблюдала. Но и в нечисть верила. А когда Васятка спросил однажды, мол, батюшка в храме баит грех енто – и в Бога верить, и в Домового, бабка подивилась дюже и ответила:

– Дак как же ж это, не верить-то, когда есть они? Вот есть Бог, а есть нечисть. Нет, Васятка, есть на свете и русалки, и Домовы, и Леший, и Водяной, все есть. Я ж тебе сказывала про дядьку-то Петра…

И бабушка принималась за очередную быличку о том, как кто-то повстречался однажды с нечистой силой и что из этого вышло, а Васятка слушал, затаив дыхание, и каждый раз история была новая, неслыханная доселе и незнакомая.

Вьюга просилась в дом, выла, скреблась в бревенчатую стену, Васятка, мало-помалу, моргал глазками, веки его становились тяжёлыми и он сладко засыпал под баюкающий бабушкин напев.

***

Вот и лето красное пришло на Русь-матушку. Раскинулись облака кучерявые по-над озёрами, отразились в водной глади, поплыли над деревнею, над полями да лугами, над лесом зелёным. Девушки да парни по вечерам хороводы водить принялись на берегу высоком, костры жечь, песни петь. Ребятишки в лес по ягоды, по грибы бегать стали. И Васятка с ними. Весело ребятишкам, играют по дороге, то в салки, то в прятки, смеются. А Васятка бабушкин наказ помнит, по ягодникам не бегает, грибов не топчет, в белок из рогатки не стреляет, да перед тем, как в лес войти – на пенёк приметный завсегда угощеньице кладёт. Для Хозяина.

– Это тебе, дедушка Леший, не обессудь, чем богат, спасибо тебе за дары твои, – поклонится Васятка, и после того только в лес входит.

Так и в этот раз было. Заигрались они с ребятами, да и не заметили, как смеркаться стало. В лесу-то, знамо дело, всегда раньше темнеет, пора и по домам. Стали сбираться, да пошли узкой тропкой на Русь. А Васятка последним в той цепочке шёл, да и был самым махоньким, головка беленькая, льняная, что одуванчик, рубашечка голубенька, поотстал он от остальных. А поотстал-то вот почему – кочку он занятную чуть поодаль от тропки заприметил, кругленька така, ровненькая, будто обточили её, а на кочке той ягоды растут жёлтые, до того горят в тени деревьев, словно звёздочки с неба на эту кочку упали и во мхе запутались. Морошкой та ягодка зовётся. И уж до того захотелось Васятке тех ягод отведать, что не утерпел он и сошёл с тропки.

– На минуточку только, – думает.

А как сошёл с тропы, так и пропал. Лес словно сомкнулся над ним и тропка за спинами ребят, ушедших вперёд, исчезла. Нет ничего. Один лес шумит. Только Васятка этого не видит, он всё на кочку свою глядит, глаз не сводит, а та никак непростой оказалась, живой, покатилась от него прочь, откатилась далече и остановилась, будто поддразнивает мальчонку:

– Не поймаешь, не поймаешь.

Что за диво? Васятка за ней, она от него. Тот в азарт вошёл, про ребят и забыл вовсе, бежит да бежит за той кочкой всё дальше в лес.

Вдруг встала кочка на месте, а Васятка чует – под ногами у него булькнуло, чвакнуло, и мокро стало вдруг в лапотках. Посмотрел он под ноги, а он в болоте стоит, в самой мочажине. Спужался он, выскочил оттуда, да – назад, хорошо, что затянуть не успело, лёгонький он, как пушинка. Выбрался туда, где посуше, отдышался, огляделся, вовсе кругом не те места. Куда идти теперь? И только было, он заплакать собрался, как слышит – смеётся кто-то. Уж не над ним ли? Насупился он, брови сдвинул, губы покрепче сжал, чтобы не разреветься, сам головой вертит, кто тут? И видит, девчонки молодые (откуда взялись только) вышли из-за ёлок, и к нему, окружили в круг, взявшись за руки, и всё хихикают звонко. Сами высокие, стройные, волосы чёрные распущены, сарафанчики зелёные. Вспомнилось что-то Васятке далёкое, из рассказов баушки его, да только что именно, так он и не припомнил. А девки к нему всё ближе, всё ниже, руки тянут:

– У-у, какой гоженький! У-у, какой светленький! Оставайся с нами, дитятко! У нас тут ве-е-есело.

И Васятка, как заворожённый, уже, было, кивнул им в ответ, как лес зашумел, деревья закачались, и девки бросились врассыпную, заверещав, а Васятка остался стоять один посреди болота. И видит он вышел из-за могучих елей старик – высокий, могучий, ростом почти с дерево, в кафтане из травы спрядённом, только не подпоясанный, с бородой долгой, а в бороде той грибы да ягоды прячутся, веточки торчат кривые, глянул он жёлтым глазом на Васятку, молвил строго:

– Где же озорницы эти? Куды подевались?

Онемел Васятка от испуга, никак сам Хозяин к нему явился. Да куда ж девчонки-то запропастились? Хоть бы они его спасли. А Леший будто мысли его прочитал, говорит в ответ:

– Не для того они тебя сюда заманили, чтобы обратно выводить. То внучки мои – гаёвки. Девки не злые, да озорные не в меру. К ним и птица хворая идёт, и зверь раненый бежит за помощью. Но коли станет им скучно, тут уж горазды они становятся на шалости. Вот и тебя заманили на чарусу своим мячиком моховым, кабы не я, так и остался бы в болоте навек. Ну, да я доброту твою знаю, мальчик ты ладный, в моих владениях беспорядков не чинишь, зверьё не обижаешь, да и ко мне с почтением завсегда, за подарочки твои спасибо тебе, Васятка! А коль ты меня уважил, так и я к тебе с добром буду, выведу тебя к людям.

Взмахнул он рукой, и тут же вихрь поднялся невиданный. Всё кругом исчезло в круговерти: закружилось, понеслось, зашумело, засвистело. Зажмурился Васятка от страха, а как глаза открыл, так увидел, что стоит он на тропке, у самой опушки, рядом с тем самым приметным пнём, на который он завсегда угощение для Лешего кладёт, а перед ним ребята, товарищи его.

– Где ты там пропал-то? Уснул что ли? – засмеялись они, – Еле ноги волочишь.

– Да корзина-то у тебя кака полная, – подивились они, – Ты по пути что ли ещё набирал? Да ягоды-то какие необычные, все большие, одна к одной, да золотые. Васятка! Ты где ж морошки-то нашёл?

Васятка же щурил глаза от закатного солнышка, что светило ему в лицо, и сонно улыбался.

– Э, да он почти сомлел, айдате-ко скорее до дому, – сказал старший среди ребятни, Игнат, подхватил Васяткину корзину, его самого посадил на закорки, в другую руку взял своё лукошко, да стал шустро спускаться с горки в деревню, что виднелась внизу между озёр голубых, в которых, как в зеркале, отражалось красное, уходящее за землю, солнышко.

Заканчивался ещё один Божий день.

Проклятый колодец

У самой околицы деревенской колодец стоял. Старый он был. Такой старый и древний, что даже и старики уж не помнили, кто его выкопал и когда, только баяли люди, что недоброе это место. Блазнится тут всякое. Днём-то ишшо ладно, а в сумерках, да тем паче ночью, ходить возля него не следует. Ежели вдруг приходилось кому из деревенских домой по потёмкам уже возвращаться, то колодец тот обходили стороною, круг большой совершали. Колодец-то аккурат у самой дороги стоял, вот и приходилось петлю делать. Да уж лучше так, чем в беду попасть. Говорили, что случалось иным видеть возле него то собаку белую, то птицу большую невиданную, то лошадь, что паслась у колодца сама по себе, а то и девицу… Сруб у колодца того цел ишшо был, трухлявый, правда, а вот журавель давно уж истлел и сгнил, и лишь кривой пень, оставшийся от него, напоминал о том, что когда-то брали из того колодца воду. Да она и сейчас была, вода-то. И в безлунные ночи приходили к тому колодцу ведьмы. Для дел своих колдовских тёмных воду из него брали. Дядька Макар, чья изба в деревне крайняя стояла, баял, что видел раз, как ведьмы-то воду брали, а доставал им ведро самый настоящий чёрт, со свиным рылом и рогами, он-де нырял в колодец с громким всплеском, визжа и хрюкая, а после выскакивал наверх, подбрасываемый дьявольской своей силой, и разливал щедро из ведра в подставленные ведьмачками кувшины да крынки. А ещё говорили, что дна у того колодца нет. Но да то никто не проверял, так, сплетни одни, что бабы вечером на завалинках треплют, а у баб языки, как известно, что помело.

И жил в той деревне Игнат. Парень добрый да светлый, к людям приветливый, на помощь скорый. Об ту пору вошёл он в женихов возраст, к девятнадцати дело шло. Девки ему глазки строили, поглядывали томно из-за плетней да калиток, когда он по улице шёл, парень он был видный, да и сердцем открытый. Только никто ему пока не глянулся. Ходил он вместе со всеми парнями да девчатами на посиделки, лишь солнышко за реку закатывалось, да деревенские петухи принимались дремать до своего часу, когда опускались на деревню сумерки в сладкой дымке, наплывающей с полей, ложились спать старшие люди, умаявшиеся за день на тяжёлом крестьянском труде, а из-за леса выглядывал остророгий месяц, освещая ярким своим светом избы да тропки, сады да луга, речной бережок и любимое у молодёжи место – скамейка у дома бабки Матрёны. Отчего уж парни да девки ту скамейку облюбовали, они и сами бы, пожалуй, не ответили, да только каждый вечер по заведённой традиции, с весны и до осени, собирались они под обхватистой душистой липой, что обымала скамейку своими руками-ветвями и укрывала густым шатром, скрывая от сторонних глаз. Бабка Матрёна была глуховата, и смех молодёжи не мешал ей крепко спать после трудов праведных. Вот и в тот вечер, когда едва только наступило лето красное, тоже так было. Собрались девчата с парнями на посиделки, и Игнат пришёл. Шутки да песни, разговоры под семечки, да танцы под гармонику, переглядки да улыбки – что ещё для счастья молодого надо? Всем ладно, всем весело. Но вот, слово за слово, и вышел отчего-то промеж ребят спор, да такой, что чуть до драки не дошло. Крики, шум стоит. Тут окно в избе отворилось, и выглянула из него заспанная бабка Матрёна, она, сощурившись, пригляделась, а после и прикрикнула:

– Чавой-то вы тут расшумелись? А ну, идите прочь, ишшо чего доброго водяниху мне к дому привадите! Эва, русальна неделя нынче на дворе. Идите в друго место балагурить.

Ребята притихли, а бабка, поплевав три раза за окно, пробурчала под нос:

– Хрен да полынь, плюнь да покинь.

После захлопнула створки и задёрнула вышитую занавеску.

– А чего это она про водяниху какую-то толкует? – спросила Ташка.

– Знамо дело, про какую, ту, что в колодце чёртовом водится, – ответила ей Паранья.

– Да ведь то байки старухины, – рассмеялась та, – Сказки одни.

– Сказки – не сказки, а отец мой ту водяниху видал раз, – подала голос Дуняша, – Вот послушайте. Возвращался он из соседних Лужков, от кума, а ночь была лунная. Ну, выпили они, конечно, в гостях-то, и лень ему стало сворачивать с дороги из-за колодца этого, да крюк делать, он и пошёл прямо. И как с колодцем поравнялся, слышит голосок тонёхонький, то ли поёт кто-то, то ли плачет. Он прислушался. Думает, нешто из наших баб кто припозднился? А после видит – а у колодца журавель целёхонек, и стоит у колодца девушка, журавель тот наклоняет, да ведром воду черпает из колодца, а вода-то не набирается. Вот диво. Тятя уже, было, подойти хотел, но тут и заприметил, что девица та вся как есть прозрачная, лунный свет сквозь неё проходит, будто соткана она из тумана зыбкого, руки тоненькие, волосы длинные, сарафанчик зелёненький, а в косе лента красная. Ночь лунная была, тятя всё-превсё разглядел. А как разглядел, так и бросился бежать вон.

– И не приходила к нему после водяница-то? – девки слушали Дуняшу, как заворожённые, не сводя с неё глаз, и забыв про семечки.

– Нет, не приходила. Он ведь главное условие соблюл!

– Эт какое же?

– Он в глаза ей не смотрел!

– Эва как, – протянули девки.

– Да, – заговорщически шепнула Дуняша, – Иначе бы всё, конец, точно говорю.

– А что это там бабка Матрёна сейчас наплела про полынь? – спросила крохотная росточком Алёнка, – Спросонья что ли сбрендила.

– Ничего не спросонья, – важно ответил Николай, – Мой дед говорил, что русалки-то очень той полыни боятся, так что бабка Матрёна не зря про неё помянула.

– Вон что, – ответили девчата, – Так что же выходит, ежели полыни надрать, да с собою взять, то не пристанет водяница? А может нам сходить к колодцу и поглядеть на неё? Шибко любопытно.

– Тьфу на вас, – отмахнулся Николай, – Ишшо чего придумали, вертихвостки! Нечего туда ходить. Дурное дело нехитрое. А ну как после в деревню она повадится? Нет уж, пущай себе у своего колодца сидит.

– Николаша, – спросила Ташка, – А как же полынь от водяницы защитит?

– Дед баял, что можно венок из неё сплести, или в карман пучок небольшой положить, а то и вовсе подмышки травой намазать.

– Ну, тут двух зайцев можно убить разом, – засмеялись парни, – И смердить не будешь, как козёл душной, и от нечисти убережёшься!

– Ой, всё бы вам зубоскалить, – отмахнулась Алёнка, – А вот я бы поглядела на русалку-то…

– И не вздумай, – сказал Николай, – И вообще, по домам пора, засиделись мы нынче, завтра на работу вставать по заре.

– И, правда, по домам пора, – согласились остальные, и ребята стали расходиться каждый в свою сторону.

Игнат тоже домой отправился, распрощался с товарищами, да пошёл по тропке, что меж огородов петляла. Месяц ясный ярко светит, каждую травинку разглядеть можно, кругом травами да цветами полуночными пахнет душисто, мотыльки ночные порхают, свежо… Вроде бы спит мир, а всё же не тиха ночь, изредка собаки во дворах друг с другом перелаиваются, рыба в реке всплёскивает, филин в лесу ухает. Вдруг птица ночная где-то далёко вскрикнула, протяжно, тоскливо, и стихло всё разом, словно одеялом пышным накрыли мир. Такая тишина настала, что Игнат на месте встал и замер, не поймёт ничего, показалось ему, что оглох он. Покрутил головой туда-сюда, и слышит вдруг – поёт кто-то. Удивился Игнат, прислушался, пошёл на голос тот. Идёт, а кругом туман клубится-стелется понизу, и откуда только взялся? И постукивает кто-то, ровно коготком скребёт по дереву. Шёл-шёл Игнат и вывел его голосок к околице. Смотрит парень, а он уже у самой крайней избы стоит, туман кругом, как молоко, а впереди, там, где колодец, светлым-светло, месяц над самой полянкой застыл, освещает ярко и как днём всё видать. Игнат ближе подошёл, любопытно ему сделалось, разговор нынешний в голове возник.

– Нешто водяница поёт? – думает, – Пойти что ли, глянуть одним глазком? То-то будет, что нашим завтра рассказать.

Как задумал, так и сделал.

Ближе подобрался и видит – девица стоит у колодца. Красивая такая, ладная. Коса у неё до земли, в косе лента алая. Сарафанчик на ей зелёненькой. В руках ведро держит, а сама всё причитает о чём-то. Поднял глаза Игнат, а у колодца журавель целёхонек, и сам-то сруб ровно новенький стоит. Он ближе подошёл. Тут девица причитать перестала, и на Игната глаза подняла, так и обмер он.

– Ну, всё, – думает, – Пропал я теперь. Ведь говорила Дуняшка, что нельзя ей в глаза глядеть. И полыни-то, дурак, не надрал. Эх-х-х. Пропала моя душенька. Буду теперь вон вместе с нею у колодца бродить веки вечные, да стенать, как душа неприкаянная. Хотя девица-то ничего так, гожая, с такой и остаться не грех.

А девица стоит, глядит, и рукой его к себе манит.

– Была – не была, чего уж теперь, – решил Игнат и к девице пошёл.

– Чего тебе? – спрашивает, а сам любуется, девица красивая, вот бы в жёны ему такую.

– Помоги мне, добрый человек, – просит та, а голосок у неё звенит, как колокольчик полевой иль ручеёк лесной.

– Ага, как же, я тебе подсоблю, а ты меня в колодец свой утянешь! Нашла дурака!

– Вот ещё, сдался ты мне, – подбоченилась девица.

– А чего же тогда? – подивился Игнат, – Ведь ты водяница!

– Водяница, и что с того, – вздохнула девица, – Маменька меня прокляла при жизни моей, а как померла я, так и стала русалкою. Доля моя такая.

– Отчего же прокляла она тебя? – жалко стало Игнату красавицу.

– Не хотела я замуж идти за старого да богатого, что ко мне сватался. А любила я Петрушеньку своего, больше жизни любила, да маменька моя против была. Прокляла она меня, – опустила лицо девица.

– Да отчего же ты померла-то, красавица? – спросил Игнат.

– Утопла, знамо…

– Да-а, – протянул Игнат и почесал в затылке, – Да чем же я тебе помогу-то?

– Мне водицы из этого колодца достать надобно, непростая она.

– И на что она тебе?

– Коли я той водою умоюсь, да напьюсь её, так душа моя покой обретёт. Проклятье с души моей спадёт.

– Да ить ту воду ведьмы берут, знать плохая она!

– Никаких ведьм тут сроду не было, – рассмеялась девица, – Выдумали всё люди, язык-то он без костей, чего только не намелет. А колодец этот божий человек поставил, что жил здесь давным-давно. Вода эта силу имеет, а люди и не ведают о том. Сторонятся этого места, хоронятся.

– Вон оно что, – протянул Игнат.

– Помоги ты мне, набери воды, – взмолилась девица, – Не даёт мне проклятье родительское воды набрать. Нет мне покоя. Устала я.

– Отчего ж не помочь, коли такое дело, да смогу ли, – усомнился Игнат.

– Сможешь, сможешь, – обрадовалась девица, – Держи ведро-то.

Взял Игнат ведро, перекрестился, к журавелю его приспособил, склонился над срубом, и зачерпнул водицы чудесной. А как ведро наверх поднял, так и вздрогнул – вода в ведре звёздами светится, будто небо само в том ведре колышется.

Припала девица к ведру, зачерпнула полную пригоршню, плеснула себе в лицо, после напилась жадно, и улыбнулась:

– Спасибо тебе, Игнат, добрый человек! Пусть тебе добро твоё стократ возвратится и пусть то, о чём ты думаешь, сбудется.

Смутился Игнат, думал-то он сейчас о красоте её девичьей, загляделся на неё.

– Ну, прощай, Игнат, пора мне.

Месяц рогатый протянул вдруг с небес свой луч и по нему, будто по лесенке, шагнула девица наверх.

– Звать-то тебя как, красавица? – опомнился Игнат, бросившись к лунной лествице.

– Варварою, – донеслось в ответ, – А завтра на ярмарку ступай…

И смолкло всё, туман развеялся, звуки появились, ожило всё кругом, как и не было ничего.

– Вот же ж морок, – тряхнул головою Игнат, и зашагал скорее прочь.

Ничего не понял он, зачем ему на ярмарку – завтра в поле ему надобно, со всеми на работу.

– А, была – не была – пойду!

***

Ярмарка в то воскресенье большая развернулась, весёлая. Погулял Игнат, да домой уж было собрался, как вдруг девчонку в толпе заприметил. И она на него, вроде как глядит, улыбается. Подошёл он к ней ближе – коса у неё до земли, лента в косе алая, сарафанчик зелёненькой. Похожа на кого-то, а на кого – не может Игнат вспомнить.

– Пойдём на карусель? – предложил он девушке.

– А и пойдём, – отвечает та.

Весело им вдвоём, ровно сто лет знакомые, нагулялись вволю, по домам пора.

– Откуда же ты будешь-то, красавица?

– Да из Больших Ельников я, Варварой меня звать.

Вздрогнул тут Игнат, понял на кого девица похожа.

– А меня Игнатом зовут, – улыбнулся он в ответ, – Может, в следующее воскресенье снова тут увидимся?

– Увидимся, коли тятя на ярмарку поедет, – кивнула Варвара.

– Ну, до встречи.

– До встречи.

Так и пролетело лето красное… А по осени посватался наш Игнат к Варварушке. На Покрова и свадьбу сыграли. А на другую весну поставил Игнат новый сруб и журавель у заброшенного колодца, людям правду рассказал, и стали люди к колодцу ходить, да воду пить. И от воды той немощные выздоравливали, ссорящиеся примирялись, некрасивые расцветали, а злые добрыми становились. То ли сказка то, то ли быль это – то неведомо, много на свете чудного да неизведанного есть, кто во что верит, с тем то и случается.

Русалий четверг

Утро занялось по-над деревнею серое и сумеречное, то ли вечер, то ли утро – не разобрать. Небо, как опрокинутый ковш, накрыло бесцветным куполом лес, реку и бревенчатые избы. Из нависших туч сеял мелкий, занудный дождь. Капли повисли на ветвях деревьев, сухой прошлогодней траве у плетня, на колючках репейника и наличниках окон, и казалось, что те плачут, не утирая стекающих слёз. Дома и заборы потемнели от сырости, скукожились, будто стали меньше ростом. Собаки попрятались по своим будкам и не высовывали носов, зарывшись поглубже в солому. Птицы укрылись под навесом, нахохлившись, и грея клювики свои в распушившихся перьях. Пахло влагой, мокрой землёй и тленом.

Нынче был на дворе четверг Русальной недели, день, когда матери поминают своих младенцев, умерших без крещения. Ежели не помянуть таких детей, так станут они тогда нежитью проклятой и много бед натворят живым. Правда то али нет, Полина не знала, да только старухи так сказывали, а традиции предков чтить надобно, таков закон. Тем паче тут, в деревне, все на виду. А Полина на особой примете, и так про неё невесть что городят, и пустоцветом кличут за спиной, и ведьмой, и проклятой, а всё потому, что все её пятеро детей, которых народили они с мужем Гаврилой, умерли почти сразу после рождения.

Отчего было то, не знала Полина, не ведала, ведь нарождались все её детки в срок, тяжёлыми горячими свёртками ложились в её руки. Спеленатые туго повитухою в чистые пелёнки, припадали жадно к материнской груди, молоко пили, силу её брали, а на вторые сутки засыпали мёртвым сном в своей зыбке. Да и откуда ей было знать про то, что ещё в день их свадьбы прокляла их завистница Дунька, которая на Гаврилу глаз имела, да не женился он на ней, не легла она ему на сердце – вздорная, крикливая, пустобрёхая. Выбрал он себе в жёны Полину – тихую, рассудительную, добрую, да спокойную нравом. Дунька же, узнав о том, кинулась в лесную чащу, где на топях болотных, вдали от жилья человеческого, жила колдунья поганая, что делами занималась мерзкими – детей из утробы материнской травила, кончину человеку насылала, любящих разлучала, да дружных ссорила навеки так, что доходило порой и до убивства. К этой-то старухе и заявилась Дунька, тяжело дыша и сверкая зенками от неистовой злобы, что душила её и переполняла душу. Колдунья, выслушав её, захихикала скрипучим смехом, от которого пламя в очаге заметалось-запрыгало, да по стенам тени поползли корявые.

– Э-э, лёгкой ты просишь для голубков мести, милая. Что смерть? – закаркала карга, – Ну, помрут они, дальше-то что? Они и после смерти своей вместе будут. А ты лучше вот как поступи, так-то ты им куда лучше напакостишь…

И мерзкая старуха надоумила-научила девку, что ежели не сможет Полина детей народить мужу своему, так тогда сильнее горе их будет во стократ, да не просто не сможет, а станут младенцы их помирать на второй день после рождения.

– Тогда сердце её разорвётся в клочья, жить будет, да мучиться, – хрипло захихикала мерзавка, – И муж её бросит. Кому пустоцвет сдался? Вот это месть так месть.

Разгорелись глаза Дуньки от радости, от предвкушения победы своей, и закивала она согласно головою, поблагодарила колдунью болотную, да приняла из рук её мешочек в котором лежали скрученные свечи, свитые корни да иглы острые.

– Добудешь волос её, подложишь в этот мешочек, а после прикопаешь его под их воротами, аккурат в самой середине, чтобы каждый раз, как станет она через них переступать, да во двор заходить, али со двора идтить, она через тот мешок перешагивала. Через то будет на ей проклятье.

Хитростью своей добыла-таки Дунька волосы заветные, с гребня, которым Полина косу причёсывала, в тот мешок сунула, да под воротами, как чертовка велела, и прикопала. Радости её предела не было, да только всему плата есть, и за Полинино горе тоже своя цена была. Запросила колдунья у Дуньки глупой жизнь первенца её.

– У тебя всего одного не станет, а у неё все помрут, – прошамкала карга, – Невелика цена.

– Согласна, – наспех отмахнулась тогда от неё Дунька, которой не терпелось уже поскорее приступить к делу своему чёрному.

Так и вышло. Не прошло и двух лет, как к Дуньке жених посватался. И на такой товар свой купец нашёлся. Сыграли они свадебку, вскоре и понесла Дунька. А как родился ребёнок, так и не стало его тем же днём.

– Бог дал, Бог взял, – люди говорят.

Да только не Бог эту душу прибрал, а досталась она тёмным силам по уговору Дуньки с колдуньей. Дунька, конечно, про то помнила, и с облегчением вздохнула – расплатилась. Теперь можно и жить начинать, а Полинка проклятая пущай до конца дней своих мается. Эва, ей уже тридцать на носу, скоро и родить больше не сможет. Так и надо ей. Не достался Гаврила – красавец и богатырь – Дуньке, так пущай мается со своим пустоцветом Полинкою. И Дунька расхохоталась при мысли о том.

***

И вот нынче, в дождливый июньский день, в четверг на зелёных святках, поминали бабы своих младенцев, умерших без крещения. Поминала и Полина. Собрала с утра стол, кутьи наварила, булок белых пышных напекла, киселя приготовила, блинов да сметаны, яиц накрасила луковой шелухой, ещё по малости разного. Гаврила на работу ушёл, в кузню, а она осталась ребятишек ждать. Загодя она их созвала. Уж так положено нынче – следует к себе за стол детей соседских собирать. Прошлась Полина по дворам, позвала ребят. У матерей их спросилась, позволят ли. Позволили те. Не все Полину винили да осуждали, были и те, кто жалели её горемыку. И вот нынче, в назначенный час, пришли к Полине в избу пятеро ребятишек – головки льняные, глазки голубенькие, носишки конопатые, рубашонки цветастые – три девчоночки да два мальчишечки. Аккурат по числу её умерших деточек.

Глядела Полина на них с любовью, с ласкою материнской, нерастраченной За стол усаживала, тайком слезу утирала, глядя, как с аппетитом едят ребятишки её угощение. Радовалась – вот и моим ребятам на том свете нынче сытно будет, всё глядишь полегче, можа и простит меня Бог, и над детками моими смилуется и примет их в царствие небесное, не даст стать навками. Не будут они летать над миром проклятыми душами, сосать молоко рожениц, да, принимая птичий облик и сбиваясь в стаи, сводить их с ума своими криками.

– Таке младенцы дюже как страшны для живых, – вспомнились Полинке слова бабки Евграфии, Графы по-простому, – Коли на родившую бабу нападут ночью таки навки, так будут сосать её молоко до тех пор, пока и кровь всю из её не выпьют, и у детей малых пьют они кровинушку. Хоронют-то их далече от других, за оградкою, или на перекрёстке, а то и вовсе у дома, под порогом, под забором, иль у хлева. Да только лучше так-то не делать, в тако место будет всегда молния бить, так и хату спалить недолго. Пущай на святой земле лежат, хоть и поодаль от других упокойничков. Там хоть ведьмы проклятые до них не доберутся.

– А на что они ведьмам-то? – спрашивали бабку Графу девки, собравшиеся у неё в избе, чтобы осенними долгими вечерами послушать былички да побасенки старухины. Шибко затейливо она их сказывать умела.

Среди тех девок была и Полина, тогда ещё незамужняя.

– А ведьмы-то тех младенцев выкапывают, да из их жира делают себе мазь, чтобы, намазюкавшися ею, летать на свои шабаши.

Девки ёжились от страха и придвигались друг к другу поближе, боясь глядеть в тёмное окно, в котором отражался причудливо огонёк лучины.

– Ишшо могут таке дети стать игошками, – продолжала бабка Графа, – Но те больше из проклятых, да погубленных матерями, ежели такой игошка в избе заведётся – добра не жди. Проказничать будет, всё бить да бросать, домашних кусать. А то на мельницах да в омутах селятся их души, караулят поздних путников, топят их, али огоньками-блудничками по чащобе носятся, заводят доброго человека в болото, в самую трясину. А могут и птицей без перьев оборотиться. Сядут на крышу избы и кричат так долго-протяжно, плачутся, жалятся, просят их окрестить.

– Нешто не спасти их никак, бабушка, деток этих несчастных? – жалобно спрашивали девчата.

– Отчего же, всё можно, ежели мать крепко захочет. Для того надобно поминать их в среду на Страстной седмице, да в четверг на Троицкой. Мать должна купить сорок крестиков, да раздать соседским ребятишкам, али в храме оставить и наказать тамошним, мол, кого будут крестить, тем подарите. Тогда-то окрестится их дитя, и попадёт к Богу, а не станет потерчатком.

Так и стояли в ушах Полины бабкины наставления, думала ли она о те годы, что пригодятся они ей, что придётся ей детей своих одного за другим провожать, не нарадовавшись, не нацеловавшись, не вскормив их молоком своим, не выпестовав, не увидев их первых шагов, не услышав первых гулений…

Полина смотрела, как с аппетитом кушают ребятишечки её угощение, улыбалась им, гладила каждого по головке, а после одарила всех петушком сахарным на палочке да пряником медовым, что Гаврила накануне с ярмарки привёз. То-то ребятки обрадовались, глазёнки заблестели, зубки засверкали.

– А вот вам ещё по узелочку с собою, – сказала Полина, провожая ребятишек к воротам, и вручая каждому свёрточек.

– А что там, тётя?

– А там отрезы вам на рубашечки, да пироги, дома чаю попьёте с родителями.

– Спасибо, тётя!

– С Богом, милые, ну, спасибо вам, что пришли, меня проведали, бегите теперь до дому.

Проводив детей, села Полина на лавку под окнами, сложила руки на передник и уставилась на промокший тёмный хлев, дождь всё капал и капал, а она словно не чуяла его, капли стекали по её щекам, перемешиваясь со слезами. Горько было на её сердце, и так тоскливо, что мочи нет. Всё-то она сделала ещё тогда, как третьего сыночка своего на погост снесла. И теперича каждый год детушек своих поминает. А на душе всё равно камень лежит и не даёт Бог ни одному её ребёночку на этом свете задержаться. Верно и вправду она порченая, браковка. На что только Гавриле такая обуза? И страшная мысль родилась вдруг в голове у Полины. Задумала она нехорошее. На сараюшку засмотрелась, где лежали верёвки да лопаты, мотыги да вёдра.

– На что мне такой жить? Всё одно – нет радости никакой.

И тут вдруг загулил кто-то. Вздрогнула Полина, голову повернула, волосы мокрые с лица убрала, лицо от влаги вытерла. И видит она – на ворота, над самою-то калиткою сели на конёк пять птиц, да все как одна белые. Такие белые, что глазам смотреть больно. Встала Полина на ноги, платье мокрое её облепило, не пошевелиться, а дождь всё хлеще и хлеще льёт, бьёт по щекам. А птицы сидят, не улетают и внимательно так на неё глядят, и всё воркуют. И что за птицы это, не поймёт никак Полина, вроде горлицы, а вроде и нет. Сидели они сидели, да вдруг снялись с места, к Полине близко-близко подлетели и закружились вокруг неё. А после к воротам вновь вернулись и об землю крылами забили, закричали протяжно. Смотрит Полина и ничего понять не может. Птицы же в небо взвились и пропали, как не было их. Затрясло Полину, кинулась она в дом. Вечером мужу ничего не сказала, спать легла. И снится ей сон…

У них в избе славно так, чисто и тепло, а на лавке, сидят пятеро ребятишек, все гоженькие, светлые, глядят на неё, шепчутся и смеются.

– Вы кто? – спрашивает Полина.

А они ей отвечают:

– Так мы детки твои, матушка. Мы к тебе вчерась прилетали, да ты нас не узнала. А мы тебе две вести принесли. Первая – это копать тебе надобно под воротами, там, где мы летали. Что найдёшь, отнеси к дому Дуняши Евграфовой, да под порог кинь, и уходи не оглядываясь. Вторая же весть – это то, что мы теперь не летаем по миру, а живём в месте светлом и покойном, хорошо нам. Там сады цветут пышные, плоды растут сладкие, реки текут молочные. Однажды и ты к нам, матушка, придёшь с тятенькою. Да только то нескоро будет. А пока есть у нас для тебя ещё и третья весть, да не скажем.

– Скажем-скажем, – спрыгнула с лавки одна девочка со светлыми косичками, – У тебя, матушка, скоро ещё детки народятся, наши братики. И всё у тебя хорошо будет. Бог твои молитвы услышал.

Вздрогнула Полина и проснулась. Проснулась и лежит, пошевелиться боится. До того сладок сон её был, что век бы не просыпалась, а так и осталась там со своими детушками. Да что делать, вставать надобно. Мужа на работу провожать, новый день начинать. Вытерла она слёзы, что на глаза невольно набежали, да за дела принялась. Только сон всё из головы её нейдёт. И решилась она, была не была, проверить то, что ей детишки сказали. Взяла лопату, и пошла копать под воротами. Калитку отворила, и в самом проёме рыть землю принялась. После вчерашнего дождя земля скользкая, мокрая, комьями выворачивается. И вдруг, в одном из комьев, заметила Полина что-то. Руками брать не стала, а взяла веточку и ей поворошила, и видит – мешочек полуистлевший, а в нём иглы острые, да свечи скрученные, коренья гнилые, да комок волос. Поёжилась она, перекрестилась, взяла двумя палочками тот мешочек, положила его на большой лист лопуха, что у забора рос, да пошла к дому Дуньки Евграфовой. Как ребятишки велели ей, так она и сделала, никто её не увидел об эту пору, раным-рано ещё было.

***

Наступил август жаркий, медовый, плодами налился в садах, рожью золотой в полях, солнцем ласковым да небом голубым. И в один из дней убедилась Полина в том, что она подозревала – тяжёлая она. Уж и не знала она, горевать ли или радоваться. Что ждёт её на этот раз? Ну, да как Бог велит, так тому и быть. Рассказала она свою новость Гавриле. Тот тоже и рад, и слёзы на глазах. А вскоре и ещё новость – Дунька Евграфова с ума сошла. Ладно хоть детей у неё не было, одного родила и того Бог прибрал, так и жили с мужем бездетные, как и Полина с Гаврилой. Дунька бегала по деревне и кричала, что невмоготу ей, что лезут из неё иглы острые, колют тело её. Бабы крестились, мужики шарахались от неё. А после и увидали люди, что всё так и есть, как она мелет – из тела её иглы лезли наружу, так, что глядеть на это жутко было. И из рук, и из ног, и из ушей, и изо рта, отовсюду прорывались наружу острые стальные шипы и сыпались дождём на землю. Дунька выла смертным воем и по земле каталась, рвала на себе одёжу, кусала до крови руки, грызла свои пальцы. И никто к ней подойти не смел. Боялись. Так и померла она на дороге посреди деревни, вся усыпанная иглами, как ёж лесной. Похоронили её на погосте, да могила её постоянно проваливалась, не принимала святая земля гадину. Крест всегда набок заваливался, будто кто с корнем его выдирал, а возле могилы болотный запах смердил.

Прошло время. Пролетела зима снежная с сугробами да морозами, за нею весна пришла красная, май наступил, и на самую Пасху родила Полина сыновей-близнецов, Петра да Павла. Уж как боялась она второго дня, как плакала, но только не случилось больше горя горького – остались её детушки жить на этом свете. Радовались родители на них, Бога благодарили за счастье своё, а после, через три весны, родилась у них ещё и доченька Алёнушка – ясное солнышко, цветочек аленький. Родителям на радость, а братцам на смотрины – уж они и заступниками какими для сестрёнки были, никому в обиду её не давали, дружными промеж собою росли, да к другим людям ласковыми, на чужую беду отзывчивыми.

Прошли годы, состарились Полина и Гаврила, друг за дружкой ушли в мир иной, а когда хоронили их, то вились над крестом пять белых птиц, садились на холмик и ворковали.

– Встречают их сами ангелы небесные, – говорили люди, – Хорошими были они людьми, светлыми. Вечная им память!

Такая-то она жизнь, и горе испытать даёт, и радостью одаривает. Всяко в жизни бывает, да только надо жить, несмотря ни на что, да помнить, что всё к человеку возвращается – и добро, и зло. Всякая гадость вернётся тебе во стократ, и всякое добро – тоже. Всякое дело, всякий поступок записывают ангелы в книгу жизни, в которой есть каждый из живущих на земле, и после смерти человека с каждой души спросит Бог по той книге. Ничего нет у Бога напрасного – ни радости, ни горя.

Аглашин лес

Белёсая муть разлилась по-над рекою. Зябким туманом заволокло плакучие ивы да кусты с тонкими корявыми пальцами, мшистые камни, скользкие и мокрые, что пытались выползти из воды на берег, но не смогли, да так и остались навсегда лежать на кромке между рекою и песком. Тревожные волны, рождаемые ветром, набегали на камни, разбивались о них, жалуясь на что-то горько, и шепча с тоской, и вновь уходили назад. Ветер был слаб, чтобы разогнать туман, но достаточно силён, чтобы донести голоса и звуки тех, кто обитал в этом тумане.

Аглая, стояла на берегу, едва различимая в густой, молочно-серой пелене, и сама похожая на призрака в этом плывущем и клубящемся тумане, и жадно вслушивалась в звуки, приносимые ветром. Короткий всплеск раздался под купающей свои висячие косы в воде ивою. Аглая вгляделась в белёсую муть, но нет – видать то рыба пучеглазая вынырнула на миг из волн, ударив плавником по серой воде. Птица вскрикнула тревожно в тумане, шум крыльев пронёсся над головой ведьмы, и вновь стихло всё.

Аглая, закусив нижнюю губу, смотрела, сощурившись в туман, вся оборотившись в слух.

– Где же он? Скоро, глядишь, и туман развеется, что напустила я с полночи, по ночной мгле, а он и не торопится.

Но вот, зашевелились вдруг высокие камыши, закачались, зашуршали, зачавкала тинистая жижа там, где в зарослях застоялась вода, пахнуло болотом и сыростью, прелым тряпьём и рыбным духом, и из камышей показалась склизкая серовато-зелёная рука с перепонками промеж длинных, как тонкие ветки, пальцев. Рука застыла на миг, а затем согнула указательный палец, и медленно поманила Аглаю. Та тут же шагнула вперёд и торопливо подошла к зарослям, что были выше её роста.

– Наконец-то, – недовольно и строго сказала она, – Что ж так долго? Скоро, глядишь, рыбаки набегут, да бабы с бельём. Я тебя с зари жду, продрогла вся, вымокла насквозь в тумане. Уже, небось, бабка Кутыриха проснулась, сейчас всё высмотрит, ей и туман не помеха, даром, что всё плачется о своих хворях. Глаза, что у ястреба.

Из кустов показалась вторая рука, вместе с первой они раздвинули камыш, и на свет Божий выползло, чавкая и плюхая, нечто, похожее на громадного слизня, что водились на огороде у бабки Кутырихи, чей дом стоял аккурат у реки, да поедали её кочаны с огурцами. Обрюзгшее, складчатое тело, покрытое серой, с зеленовато-синими, как у утопленника пятнами, кожей, переваливалось, перекатывалось волнами, оставляя за собой на мокром песке канавку, будто волокли здесь тяжёлый мешок. Бесформенная туша оканчивалась неким подобием рыбьего хвоста с тремя плавниками на конце, а с другой стороны к ней приляпана была большая круглая голова, словно кто-то, лепивший это существо устал под конец, и приставил её к туловищу, как попало, на авось. Там, где у людей растут волосы, на голове этой прилипли ракушки, сгрудившись и намертво сросшись с хозяином, в раковинах копошились моллюски, а промеж них ползали водяные черви, запутавшись в прожилках тины и водорослей.

Голова, свесившись набок, глянула маленькими круглыми глазками, что расположились на извивающихся беспокойно отростках, на Аглаю, стоявшую напротив, в намокшем, прилипшем к телу платье, вздохнула тяжело жабрами, что расположились по бокам, и, открыв одну из складок, оказавшихся огромным «от жабры до жабры» ртом, произнесло:

– Насилу вышел из воды, тяжко мне нынче дышится, погодка не товойная была намедни. Жара проклятая, всю силу высосала. На дне отлёживался, зарывшись в холодный ил.

– Ты мне зубы не заговаривай, – погрозила ему ведьма, – Принёс то, что просила?

– А как же, только сама знаешь, за всё плата нужна. Чем отплатишь за работу?

Существо высунуло из своего рта-щели длинный синеватый язык и жадно облизнулось.

– Петухом чёрным, – кивнула в сторону Аглая.

Там, на песке, почти у самой воды лежал мешок, в котором что-то барахталось и билось.

Существо повернуло отростки туда, куда указывала девушка, воззрилось жадно на добычу.

– Поближе поднеси, тяжко мне, не доползу туда, – прочавкало оно в ответ.

– Погоди, исперва проверю, то ли принёс.

– То, то, – нетерпеливо затрясся Водяной, – Петуха давай, есть хочу.

– Рыбы тебе не стало что ли? – усмехнулась Аглая.

– Надоела рыба, вкусненького хочется, – облизнулся тот.

– С твоими запросами скоро и чёрных тварей в деревне не останется, всех тебе перетаскала, да вон, братцу твоему, Лешему.

– За всё нужно платить, всему своя цена и плата, – вновь зачавкал Водяник.

– Что есть, то есть, – согласно кивнула ведьма, – Твоя правда. Ну, давай уже, что там у тебя.

Обитатель речных глубин да тёмных омутов пошарил в своих многочисленных складках, вынул, наконец, из них то ли сучок, то ли камушек-обкатыш, и протянул девушке. Та взяла его в руки и придирчиво оглядела:

– Что-то неприглядный какой-то.

– Так ведь не первый день, чай, на дне лежал, где ж я тебе свежего возьму, с весны никто не утоп!

– Объеденный весь, – скривила губы Аглая, – Из него и свечи, небось, не выйдет, нечему гореть-то.

– Налимы поели, – развёл лапищами с перепонками Водяник.

– Да не сам ли ты погрыз, пока нёс?

Водяник отвёл виновато мутные белёсые плошки:

– Есть уж очень хотелось.

Аглая усмехнулась:

– Ладно, время поджимает, спасибо тебе.

– Держи вот, награду-то, как условились, – она подкинула трепыхающийся мешок, и Водяной, жадно схватив его, пополз с невиданной прытью обратно в камыши.

Раздался всплеск и хозяин речных омутов ушёл на дно вместе с угощеньем.

– А говорил сил нет нынче, – ведьма пожала плечами, – Ишь, как учесал, только плавник засверкал.

Она подобрала подол длинного платья и принялась подниматься по скользкому от росы склону наверх, к деревне.

Беда у них в деревне случилась, пропал мальчонка Гришанька пяти годочков всего от роду. Оставили родители его на меже, пока в поле пахали, всё он тут сидел, игрушками своими деревянными играл, медведем да зайцем, а тут оглянулась мать – а сыночка и нет. Рванулась она к тому месту – а там лишь трава примятая, да следы ведут по тропке к лесу. А следы-то не человеческие, вроде как ноги босые, но с когтями длинными, такими, что в землю втыкались, и что ещё интересно шиворот-навыворот те следы шли, задом наперёд, будто спиной к лесу бежали. Бросились, было, тятька с матерью искать сыночка. Туда-сюда сунулись. Бегали, кликали, кричали, звали, да где там… Нет давно Гришаньки, унесла его нечисть лесная. Прибежали родители на поклон к Аглае, что в деревне за ведьму слыла, в ноги повалились, глазами безумными засверкали, в грудь себя забили:

– Не доглядели, помоги! Сыночек единственный, первенец наш, Гришанька, пропал.

Сурово глянула на них Аглая, головой покачала:

– Что ж ты языком-то своим, дура молола надысь?

Баба в плач.

– Не ты ли сама дитя своё в руки Хозяину Лесному отдала, когда выругалась «Леший тебя побери»?

Вскочил мужик на ноги, отвесил бабе оплеуху, а ведьма снова головой качает:

– А ты что же, хозяин? Почему крест на сына не надеваешь? Ведь он крещёный у тебя, а креста не носит, вот и унёс его Леший, возымел свою силу.

Тот плечи опустил.

– То-то же, чужие грехи пред очами, а свои за плечами. Оба вы виноваты в том, что случилось. И не знаю я, сумею ли помочь вашей беде, уж больно сильно материнское слово, его не переиначишь. Ну, да попробую. Завтра, как солнце за реку сядет, приходите на поле, на то место, где Гришанька пропал, там и встретимся. Да с собой рубашечку его крестильную прихватите, и крестик на гайтане, нужны они мне будут.

Сказала так Аглая проводила гостей и задумалась. Ночью на реку ходила, Водяного кликала, условилась о чём-то, а с утра раннего, до зари ещё, напустила на деревню туманы зыбкие, мутные, чтобы не увидел её никто, да пошла к Хозяину Речному, забирать палец утопленника. Из того пальца сделает она нынче свечу, обвязав его нитью наговорённой, да воском, смешанным с пеплом от костра с Ивана-Купалы, трав истолчёт сухих, да особые слова прочитает. И со свечою той пойдёт она в лес.

Как рассвело, туман развеялся, день занялся. А к вечеру, как условились, пришла ведьма на поле, за которым начинался лес дремучий. Там поджидали уже её опухшие от слёз родители Гришаньки.

– Принесли что просила?

– Принесли.

– Ну, давайте. Да пока в сторону отойдите.

Стала Аглая шептать, да бормотать, нараспев слова тайные читать, да в следы, что накануне остались, острые иглы втыкать. Зашумел, застонал лес чёрный. Засверкала вдалеке, за лесом, гроза. После свечу зажгла, те следы обкапала, глянула на родителей быстрым взглядом агатовых глаз и сказала:

– А теперь тут ждите, да молитвы читайте, какие знаете, если повезёт, найду я вашего сына и высвободить сумею.

Те лишь закивали молча, бледные и суровые, от страха не могли они и слова вымолвить. А Аглая направилась в лес. С Лешим она дружбу водила, да только он тоже своего так легко не отдаст, жертвы запросит, и тут уж чёрной собакой иль курицей не откупиться. Ну, да видно будет. Подарок-то она ему приготовила, но примет ли…

Аглая шла по лесу, держа впереди себя, в вытянутой руке, свечу. Жарко и ярко она светила, далёко освещала дремучую чащу, лес тот густой был, старый, тёмный, сразу с опушки непроходимым становился. Лишний раз люди туда не совались. На охоту да по грибы в другой лес ходили, что за соседней деревней начинался. Подалече, да зато светлый тот лес, берёзовый, совсем в иную сторону тянется. А про тот лес, по которому сейчас Аглая шла, дурное говорили. Нечисть тут водилась. Свеча выхватывала из темноты кривые стволы и сучья, но в её свете всё видилось истинным, таким, каким есть – и деревья были не деревьями вовсе, а чудищами лесными, древними, с бородами моховыми, с пальцами сучковатыми, с морщинистыми телами, с глазами плошками, что светились во тьме жёлтым светом. Они пытались ухватить её за подол, цеплялись за волосы, опутывали корнями ноги, но Аглая шептала нужные слова и шла вперёд, мимо коряг, усмехавшихся ей вслед, мимо маленьких, юрких существ, перебегавших ей дорогу, мимо ползучих гадов и летучих сов.

Внезапно мелькнуло впереди что-то светлое – он! Кинулась Аглая вперёд, а пятно качается зыбко, уходит в сторону, в руки не даётся. То Леший морок наводит, с толку сбивает.

– А ну, – крикнула Аглая и ногою топнула, – Стой, тебе говорят! Человек на земле всему хозяин, и, стало быть, главнее всякого гада ползучего, птицы летучей, рыбы в воде и зверя в лесу. Тебе меня слушать!

Стихло всё в лесу. Даже филин перестал ухать и ветер лёг на землю, свернувшись клубком, ровно кошка. Лишь ведьма, высокая, вся в чёрном, стояла посреди чащи, держа в руке свечу, и пламя её освещало всё кругом. Уползли в тень коряги глазастые, отступились деревья-чудища, спряталась под корни их юркая причудливая мелочь лесная, не смея сунуться в круг света.

– Покажи мальчишку, а это тебе выкуп, – произнесла строго ведьма и положила на землю тяжёлый мешок.

И тут же из тьмы вышел ей навстречу ребёнок, вышел и встал, как вкопанный, волосики льняные, глазки голубенькие, а в глазах пусто, нет ничего.

– Не он это! – крикнула ведьма, – Чего ты мне голову морочишь?

Заухал, захохотал филин и тут же оборотился мальчонка пнём трухлявым. А из тьмы новый вышел, точь в точь, как первый, только глянула ведьма в его глаза и поняла – он, Гришанька. В тот же миг, не мешкая, накинула она на него рубашку крестильную да крестик нательный, тут же очухался ребёнок, как ото сна долгого пробудился. По сторонам озирается испуганно, головкой крутит, к ведьме жмётся.

Схватила Аглая его на руки и бросилась бежать, в одной руке свечу держит, путь себе освещает, другой Гришаньку к себе прижимает крепче. А кругом вновь всё загоготало, зашумело, ветер поднялся неистовый, деревья закачал, завыл в кронах, загудел. Свист стоит, гвалт, словно светопреставление началось. А Аглая бежит, торопится, вот уж и опушка недалече. Но схватили ветви-руки ведьму за косы, потянули за платье длинное, корни ползучие ноги её опутали, листья глаза оплели, и лишь успела она Гришаньку на ноги поставить, свечу ему в ладошку сунуть, да крикнуть:

– Беги вперёд, Гришанька, ничего не бойся, тебя они не тронут, беги, не оглядывайся! Свеча тебя выведет!

Бросился мальчишечка со всех ног, страшно ему, чудища кругом невиданные, неслыханные, а он один совсем, только свеча в кулачке у него ярко горит. А Аглая наземь упала, повалили её ветви могучие, прижали крепко, оплели-опутали её корни ползучие, и не стало Аглаи – превратились волосы её в травы высокие, тело рябиной стройной оборотилось, а глаза ясные камнями стали. А Гришанька добежал таки до опушки, там его отец с матерью встретили, упал он в их объятия, а свеча вспыхнула вдруг ярко и пропала, как не было её, рассыпалась звёздами. Ждали-ждали люди Аглаю, только не вышла она из леса чёрного, дремучего, так и осталась там.

Только вот что после сталося – увидели люди на другой день, что лес тот иным стал, посветлел за ночь, расступился, берёзки в нём заиграли белые, птицы запели звонкие, поляны открылись, полные грибов да ягод сладких, вдоль тропок цветы расцвели душистые. И поняли люди, что можно не бояться больше чёрного леса, стал он теперь открыт для них. И принялись деревенские ходить в тот лес по грибы да орехи, девушки – за цветами яркими, чтобы венки себе плести красивые, парни – на охоту, мужики – по дрова. И каждому был рад этот лес, каждого одаривал дарами своими, ежели человек с чистым сердцем к нему приходил. Никого не отпускал тот лес без подарков. И прозвали люди тот лес Аглашиным. А ещё камушки там находить стали, разные – и зелёненькие, будто мох, и коричневые, как матушка-земля, и белые, как облака, что плывут над лесом, и синие, как небо широкое, и чёрные, как глаза ведьмы Аглаи. И говорили в народе, что камушки эти, особливо чёрные, от дурного глаза человека хранят, а зовутся они агатом.

Грозовые человечки

– Ты ж гляди, девка, во время грозы простоволосая не ходи, не то заберётся анчутка в твои косы, чтобы от грозы схорониться, опосля не отвяжешься. Они молню ох, как боятся. Едва первый гром прогремит, тут же укрытье ищут, ить то сам Илья-пророк по небу на огненной колеснице катается, да бесов молней попаляет, сжигает их небесным огнём. Так ты голову-то платком покрывай, да гляди, не вздумай причёсываться в грозу, не то забьёт тебя насмерть.

Бабушка ходила по избе, переворачивая всю посуду кверху дном, и попутно поучая младшую свою внучку Глашу. За окнами бушевала гроза, налетевшая как-то разом, нежданно и мгновенно, невесть откуда. Только что было ясное небо, солнце светило вовсю, и вмиг вдруг наползли с Гнилого угла кудлатые чёрные тучи, с белыми пенными оборками, в брюхатых чревах которых то и дело вспыхивали яркие холодные молнии. Подул ветер, разметал сено, что сушилось у двора, закачал липы и берёзы, росшие под окнами деревенских домишек, загнал под навес птиц. Дворовые собаки робко выглядывали из конуры, поводя носом влажный воздух. Запахло близким дождём. Босоногие ребятишки разбежались по домам, окликаемые своими бабками и матушками. И вот уже прогрохотал первый раскатистый гром, прокатился от края до края небесного свода и замер. На миг наступило затишье, что бывает перед бурею, и вдруг разразилось грохотом и вспышками, и хлынул ливень, глухой стеной укрыв избу от всего мира.

Глашка смотрела с одновременным восхищением и испугом в окно, пока не заметила её бабка Лукерья, не прикрикнула:

– Ты чаво тут расселась?

Она схватила внучку за плечо и усадила на лавку, а сама задёрнула плотно занавески.

– Однажды Манька вот эдак-то глядела в окошко, за грозой, дивно ей было, да шаровую и притянула. Вмиг молня сквозь стекло прошла, аж дыру оставила, да в избу влетела, по полу прокатилась, тут же всё огнём занялось, а Манька сознанья лишилась, насилу в чувство её привели опосля, когда из пожара-то вынесли. И изба сгорела.

– Бабуся, – Глашка следовала за бабкой по пятам, а та крестила окна, двери и устье печи, – А ты начто печку крестишь тоже?

– Дак как же? – та всплеснула руками, – Черти от грозы прятаться станут, в печну трубу залетят, после в доме останутся. Неча им тут делать.

Гром разразился с такой силой, что Глашка втянула голову в плечи и зажмурилась, ей показалось, что изба их треснула пополам, раскатилась по брёвнышку. Приоткрыв один глаз, она огляделась – да вроде ничего, цело всё кругом.

– Бабуся, а молния крышу не расколет?

– Не расколет, на чердаке-то у нас громовая стрела есть.

– Это что, бабуня? – Глашка забралась с ногами к бабушке, сидевшей на постели, под бок, и прижалась к ней, та укрыла её своей шалью, обняла.

– А это камушек такой, чёртовым пальцем его кличут, он и вправду на палец похож, длинной такой, острый, будто с когтем.

– А нас он не защекочет?

– Кто? Камень-то? Не-е, не боись. Он только молню отводит от дома, чтоб не попала.

– Бабуня, а ты боишься грозы?

– Малость-то боюсь, хоть и приметы соблюдаю. Оно ведь как, ладноть если в избе. А ну, как в поле застанет, али в дороге? Там-то, конечно, боязно мне. Ну, да на всё воля Божья, а не боятся ничего только дураки. Молня-то ишшо ладно, а вот грозовых человечков и я боюсь шибко, не дай Бог с имя повстречаться.

– Бабуся, а это кто такие? – Глашка с любопытством воззрилась на бабушку, – Расскажи!

За окном снова полыхнула молния, громыхнуло, и ливень застучал по окну ещё шибче, в избе совсем стало тёмно, как поздним вечером. Ветер завыл в печной трубе, будто зимой, когда гудят на улице вьюги да метели.

– Али не сказывала я тебе про них?

– Нет, бабуня, – покачала головою Глашка.

Бабушка задумалась о чём-то, и Глашке показалось, что она задремала, но та вдруг начала рассказ:

– Бают люди, что в сильную грозу, как вот нынче, тьфу-тьфу, не к месту будь помянуты, – бабушка перекрестилась, и продолжила, – Можно повстречаться с грозовыми человечками. Откуда они берутся, того не знаю, разное говорят, кто бает, что они из-под земли выходят, дескать, из тех мест, куда молня ударит. Другие бают, что спускаются они из тучи, в которой носятся они по белому свету над всею землёю. Зимой де они спят, и встретить их невозможно. А с первым весенним громом просыпаются они, и уж тогда надо быть начеку – окружат, запляшут, да с собой и утащут, коли не будет при тебе надёжного средства супротив их.

– Что за средство?

– Есть одно, да не так просто его добыть. А сделать нужно вот что, коли услышишь когда плач в пустой избе, а это маленький домовчонок плачет, то нужно скорее то место белым платком накрыть. Домовиха тогда своего домовчонка не сможет увидеть, и станет тебя умолять показать его, снять платок. Вот тогда надо просить у неё монету заговорённую. Та монета от любой нечисти хранит человека, и от грозовых человечков тоже.

– Ну-у-у, бабуся, – протянула Глашка, – Ведь то сказки, небось.

– Сказки не сказки, а народ зря не скажет, раньше люди много чего ведали, оттого и в ладу с природой жили, и с духами всяческими. Нынче же все грамотны шибко, это конечно хорошо, да только забывают люди мудрость предков своих, а она порой, ой, как нужна.

– Бабуся, а у тебя такая монетка есть?

– Может и есть.

– А покажи!

– Вот большая станешь, я тебе её подарю, станешь её хранить при себе, а она тебя от любого зла сбережёт.

– Бабуня, а может они не злые вовсе?

– Кто?

– Да человечки те?

– Тьфу ты, – отмахнулась бабка, – Да како от их добро? Уносят они человека неведомо куда.

– Откуда же это другие люди тогда знают, ежели они всех уносят?

– Видали, знать.

– Вот бы на них поглядеть, – мечтательно произнесла Глашка.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнула бабушка, – На кой ляд они тебе?

– Да так, любопытно.

– И думать забудь, – ответила бабушка, – Ишь, чего выдумала.

– Бабуня, я есть хочу, – заявила вдруг Глашка.

– Ишшо чего, йисть в грозу. Обожди, вот успокоится малость, – бабушка прислушалась, – Вроде затихает ужо.

Гроза и правда уже рокотала на другом краю неба, доносясь глухим ворчанием и отголосками ненастья, ливень прекратился и дождь пошёл ровно и спокойно.

Бабушка выглянула во двор:

– Ну, теперь на всю ночь зарядил, солнце село. Ладно, можно и поужинать теперь, а там и спать скоро.

***

Глаша возвращалась с покоса вместе с остальными односельчанами, неся на плече грабли, уверенно ступая по сухой потрескавшейся дороге. Жаркое нынче лето, ни одного дождичка. Хоть бы самую малость окапал, но нет. Она взглянула на небо – ни облачка. Солнце садится за реку. Вздохнула. Сейчас придёт домой, накормит ребятишек, мужа, да спать ляжет, завтра снова на работу, кому куда. Муж Михаил – лес сплавлять по реке, она – на покос, ребятишки – сын Иван да дочка Луша, которую назвала она в честь своей горячо любимой бабушки, что давно почила уже, по дому будут управляться. Родителей у Глаши рано не стало, бабушка её и воспитала, жили они с ней ладно да дружно, душа в душу. А как вышла Глаша замуж за Михаила, так и померла бабушка в тот же год, ровно успокоилась, что теперь её внученька одна не останется.

С мужем Глаша хорошо жили, случались, конечно, промеж них и разлад и ссоры, как без того, живые люди, да только редко. Муж ей во всём помогал, труд на мужской и женский не делил, мог и посуду помыть, и в избе прибрать, и даже пирогов испечь, коли надобно. Глаша здоровьем слабая была с детства, и ежели когда прихворнёт, так Михаил её жалел, несмотря на то, что сам на работе своей уставал, всё равно по дому пособлял – мог и ужин сготовить, и детей присмотреть. А теперь уж и дети подросли, сами по хозяйству помогали. Дал им Господь сына и дочь, больше не родила Глаша по нездоровью своему, три раза тяжелела ещё, да скидывала. Плакала, конечно, да после успокоилась, знать так Бог велел.

Часто вспоминала она свою бабку Лукерью, да верней сказать и вовсе никогда не забывала. Много бабка её знала примет всяческих да мудрости народной, как бы хотелось сейчас Глаше поговорить с нею, совета получить, да не с кем. Порой приходила она на погост, где была аккуратная, ладная могилка вся в цветах, уж больно бабушка цветы любила, и, присев на скамеечку у креста, подолгу говорила с бабушкой, как с живой. Да только часто ходить не получалось – дом да хозяйство, дети да муж. А кладбище от деревни неблизко, через луг широкий перейти надобно, да лесочек негустой. Лесок хотя и так, названье одно – с полсотни берёз да елей – а всё ж таки время надобно.

А как-то раз и случилось вот что. Уже солнце к западу склонилось, но день был ясный, летний, а вот на сердце у Глаши было чернее ночи. Не ладилось у неё в доме последнее время. И что с чего? То молоко скиснет, то собака лапу повредит, то сын с крыши упал, когда сено укладывал на просушку, да руку повредил, то дочка на себя чугунок с горячими щами опрокинула, хорошо, что ведро с холодной водой рядом на лавке стояло, она сразу и догадалась его на себя вылить, не сильно сожглась. Огород зачах, скотина стала падать. Муж на себя стал непохож, ворчит да бранится, а тут и вовсе пьяный пришёл, на Глашу руку поднял. И сама Глаша ходила, как сонная муха, никаких сил не было, всё из рук валилось. Да она никому не жаловалась, не привыкла она перед людьми прибедняться, чтобы её жалели, вот только одной соседке, с кем дружна была и открывала душу.

Фотинья через улицу напротив жила, у неё тоже и муж имелся и дети – три дочери, хозяйство крепкое, сад большой, не богато жили, но и не бедно, как все. Как выдастся минутка, прибегала она, бывало, к Глаше, чаю попить да за жизнь поговорить. И всё то выходило почему-то с её слов, что у Глаши всё лучше – и сын-то есть у неё, а ей, Фотинье, Бог не даёт, а муж ой как просит сына; и здоровье-то у Глаши лучше, что её хвори по сравненью с Фотиньиными муками, так – сущая ерунда; и муж-то у Глаши лучше, вон как по дому помогает, работы никакой не чурается; и корова-то у неё больше доится; и куры чаще несутся; и яблоки в саду слаще. Глаше бы задуматься, простую зависть тут разглядеть, да она напротив, всё жалела Фотинью, уговаривала, утешала, только жалоб от того меньше не становилось.

– Да ты сама радости своей не видишь, – сказала ей однажды Глаша, – Ты не хуже других живёшь, только душа твоя всегда недовольна, оттого ты и несчастна.

Крепко задели эти слова Фотинью, ведь шибко привыкла она к тому, что завсегда её жалели да уговаривали, а не поперёк ей сказывали. И затаила она на сердце злобу, да такую, что изурочье устроила, порчу навела на свою соседку. Вслух сочувствовала Глаше, а за спиной радовалась, да ждала, когда и вовсе ей худо станет. Тьма света не любит, злой доброго не терпит.

И вот, пошла нынче Глаша к бабушке своей на могилу, поговорить, да душу облегчить, хоть и солнце к вечеру перешло, однако отправилась она на погост. Пришла, погладила рукой крест, положила пирог на холмик, цветов полевых ярких, и заплакала, стала бабушке на дела свои жаловаться, мол, не ладится в доме. Сколько так просидела неведомо, да только внезапно туча вдруг налетела тёмная, гром зарокотал, молния рассекла небо, Глаша и не заметила за своими думами, как дождь собрался. Подхватилась Глаша – бежать надобно домой, поспешила через лесок. И тут ливень хлынул, такой, что ничего вокруг не видно стало, посреди белого дня тёмная ночь наступила. Что делать? Куда бежать – и то не видно. Укрылась Глаша под невысоким кустом бузины. А кругом свист, вой, ветер да ливень, молнии сверкают, гром грохочет, град посыпал.

– Ну, и славно, – подумала Глаша, – Напьётся нынче земелюшка, вон как иссохлась вся, бедолага.

И тут вдруг послышались ей сквозь шум ветра и грохот грома голосочки да шепотки, тоненькие такие, писклявые, будто смеётся кто-то. Испугалась Глаша, сжала рукой монетку, что бабушка ей завещала, умирая. И в этот миг увидела, как под потоками дождя, во всполохах молний, пляшут в хороводе крохотные человечки, росточком не больше кошки. Волосы у них во все стороны торчат прутиками, ровно у куклы тряпичной, головёнки круглые, рубашки то ли чёрные, то ли от дождя мокрые, штаны красненькие, а глазки круглые и светятся, как угольки в печи. Тут оглянулись они на Глашу, и к ней бросились. Обмерла она.

– Вы кто такие? Подите прочь!

– Мы грозовые человечки, – отвечают те, – Высоко над землёй летаем, всё на свете видим и знаем.

Ещё больше струхнула Глаша, вспомнила бабкины рассказы.

– Что вам от меня надобно?

– Иди к нам плясать!

– Не пойду я с вами, сказывала мне бабка про вас, унесёте потом меня с собою.

– А коли плясать не хочешь, так откупись, вон у тебя на шее монетка есть, она нам очень нужна.

– Я отдам, а вы меня и погубите тут же, – ответила Глаша, трясясь от холода и страха.

– Вот ещё, за ту монетку можем мы тебе помочь.

– Чем же?

– А мы твою беду знаем. И кто наслал её тоже, – они снова захихикали.

– И кто же?

– Дашь монетку, так скажем.

– Берите, – Глаша махнула рукой, и протянула им монетку на верёвочке, была не была, может и правда помогут, сил уже нет терпеть напасти.

Засмеялись, затанцевали грозовые человечки, схватили монетку:

– Вот спасибо тебе! За твою услугу и мы тебе поможем. Все напасти твои от Фотиньи. А ежели хочешь, чтобы всё наладилось, только скажи, и мы вмиг исправим, накажем её.

– Исправить-то я хочу, да только что же получается, чтобы мне свои дела наладить, нужно другому жизнь испортить?

– Да ведь она-то тебя не пожалела, пусть и получает по заслугам. Всё по справедливости.

Покачала Глаша головою, опустила глаза.

– Не могу я так.

– Ну, так жди, коли так, пока она тебя до конца съест, уж недолго осталось.

Бросилась Глаша бежать прочь, ничего им не ответила. Бежит и слёзы по щекам её ручьями стекают, с дождём смешиваются. Вот в чём дело, оказывается, вот кто в её несчастьях виновен, а она её привечала, бедам её сочувствовала… Эх, глупая. Дальше носа своего не видела.

Перебежала она через поле, вот уж и деревня недалече, а дождь всё льёт и льёт. И тут услыхала она крики, запах гари донёсся до неё. Сердце её в груди ухнуло. Припустила она ещё быстрее. А когда добежала до дома, то и увидала, что то Фотиньин дом горит, весь огнём объят. Муж её с мужиками воду из колодца носят, дом заливают, а самой Фотиньи не видать. И видит Глаша – в языках пламени пляшут над домом грозовые человечки, и напевают:

– Чёрному – чёрное, белому – белое. За доброе жди добра, за худое – худа.

Захохотали и улетели прочь.

Бросилась Глаша со всех ног людям помогать, пламя тушить, да только несмотря на дождь, ничего не помогло, так и сгорел дом. А вместе с ним и баба завистливая. Даже тела не нашли, а лежал на полу посреди избы огромный чёрный камень. Всем селом отстроили мужу да девочкам новый дом, а спустя два года женился он на вдовой женщине с тремя сыновьями, дружно стали жить. Девочки её полюбили, как мать родную, от своей-то они шибко добра не видали, а тут и ласку узнали, и слово доброе, научила мачеха их и хозяйство вести, и пироги печь, и вышивать, и вязать, правду говорят, не тот мать и отец, кто родили, а те, кто воспитали. И у Глаши всё наладилось, зажили они складно да ладно. А камень тот чёрный на лошадь погрузили, да вывезли к реке, и утопили, потому что каждую грозу били в тот камень молнии и боялись люди пожара. Правду старики говорят, доброму человеку весь мир – свой дом, злому – и свой дом чужой.

Худая Доля

Говорят люди, что Долю свою можно лишь два раза в жизни увидеть, в первый раз, когда ты на свет рождаешься, а во второй – за мгновение до своей смерти. Только вот толку от этих встреч, что от первой, что от второй никакого. Пока ты младенец, и ничего не смыслишь ещё, то и Долю свою ни о чём попросить не сможешь, ну а перед смертью и тем паче – на кой она тебе? Но была, сказывают в нашем селе девочка, что Долю свою повстречала, и не только повстречала, но и изменить судьбу свою сумела. И было это так…

Жила на селе семья одна, мать, отец, да дочка махонькая по имени Руся – светловолосая да голубоглазая. Жили дружно да ладно, только однажды беда пришла в их дом нежданная, заболела мать, провалившись зимой под лёд, когда бельё полоскать на прорубь ходила, слегла, да и растаяла свечою восковой, сгорела, что лучина. Остались отец с Русей одни. Отец днями то в поле, то в лесу пропадает, хлеб насущный добывает, а Руся по дому хозяйничает. Маленькая она, сама росточком с табуретку, пять годочков ей всего исполнилось, а деваться некуда, надо тяте помогать. Тот с вечера всё приготовит – дров для печи, корму для скотины, из погреба достанет картошки да репы, капусты квашеной, с утра печь протопит, да на работу. Дочку не будит, укроет её одеялом потеплее, закутает, поцелует в чистый лобик, вздохнёт тяжело, да уйдёт. Жалко ему свою девочку, да что поделаешь, надо как-то дальше жить, коли доля им такая выпала.

А Руся долго не залёживается. Едва в избу солнышко заглянет, да до кровати её доберётся, защекочет носик её курносый, так и проснётся она, потянется сладко, улыбнётся, после опомнится, что матушка ей только приснилась, сон это всё был, да тут же вновь закручинится, а то и всплакнёт иногда, но недолго она печалится, неколи ей слёзы разводить. Вытрет глазки кулачонками, сарафанчик свой наденет, поверх безрукавочку меховую, тятей подаренную, натянет, да примется за работу. Надо и по воду сходить к колодцу, чтобы обед сготовить, и скотину накормить, и избу прибрать. Возьмёт она своё ведёрочко, валенки обует, шаль повяжет маменькину, и выйдет во двор. А там воздух морозный, хрусткий, всё-то кругом блестит-переливается под солнцем, снеги искрятся ровно жемчуга-самоцветы, берёзки стоят в ажурные шали закутавшись, крыши домишек блестят будто леденцовые, а на окнах лучики солнечные играют. Вдохнёт Руся полной грудью – хорошо! И покатится-побежит по тропочке за водицей. Бабы её жалеючи, всё норовят ведро выхватить, да самим донести до дому. Но Руся маленькая, да бойкая.

– Нет! – скажет, да ещё ножишкой притопнет, – Я сама!

А пуще всех остальных баб Лидуха старается, ластится к Русе, заискивает. Давно она глаз на Степана, Русиного отца, положила, да через девчонку дорожку к его сердцу искать решила. Руся взглянет холодно, обожжёт льдом голубых глаз, Лидуха губы скривит, отойдёт в сторонку, пробурчит что-то под нос. А Руся возьмёт своё ведёрко, да в обратный путь отправится. И глазки её сразу потеплеют, станут ровно незабудочки голубые. Не нравилась ей Лидуха, суетная да хитрая, мордочка вострая, что у лисы, платочек домиком подвязан, глазки маленькие бегают, руки, как лапки с коготками – отвернись только, тут же вцепятся, разорвут в клочья. Не надо ей такой мачехи.

– Вот Грунюшку она бы взяла себе в матушки, – Руся аж зажмурилась, вспомнив девушку, – Ладная она, добрая, тихая такая, задумчивая. И красивая очень. Руся бы её полюбила, и слушалась бы. Очень ей не хватало тепла материнского да ласки, так и хотелось вечерком уткнуться матушке в плечо, прижаться, приластиться, чтобы та обняла её, приголубила, сказку рассказала под жужжание веретёнца, а они бы с отцом, пока лучина горит, слушали, да дивились, нешто бывает такое на свете. И тятя бы, небось, Грунюшку полюбил, она ведь, как матушка, такая же добрая и славная.

Уже и год прошёл, как маменьки их не стало. Вновь зима наступила. Стал тятя в рюмку заглядывать, на Русю поругиваться. То печь не протопит, то снег не уберёт, то муки купить забудет – вовсе плохо стало в доме. Однажды не выдержала Руся, и пока не было дома отца, накинула свою шубейку, да потопала прямо в Грунин дом, та жила с матерью, бабой Варварой, аж на другом конце села. Отворила Руся калитку, стряхнула снег с валеночек, поднялась по ступеням, да постучала в дом.

– Кто тама? – раздался голос бабы Варвары.

– Я это, Руся, пришла.

– Проходи, милая, – вышла ей навстречу хозяйка, – Раздевайся, чай пить станем с пирогами.

– Чай мне пить неколи, – важно ответила Руся, – У меня обед не сготовлен ещё, а скоро тятя придёт. По делу я.

Баба Варвара ажно руками всплеснула:

– Детушка ты моя милая, да что за дело-то у тебя?

– Отдайте вашу Грунюшку за моего тятеньку.

Груня, выглянувшая, было, из-за печки, вспыхнула, что маков цвет, да обратно за штору спряталась, а баба Варвара вздохнула тихо, слезу смахнула, обняла Русю.

– Да ты моя хорошая, ты всё ж таки проходи, чаю попьём с медком да побаим.

Послушалась Руся, за стол уселась. Груня тут же рядышком, глаза опустила, стесняется, стало быть. А Руся и давай рассказывать, как тятя всё вздыхает да на долю горькую жалуется, как в избе их без мамоньки пусто стало, как самой ей тяжело, по дому-то она сдюжит, а вот приласкать-то её некому, и на улице вон дразниться стали ребятишки, кличут бабушкой Русей, потому что она только по хозяйству и хлопочет, ровно бабушка старая, а поиграть и не выходит. Насупилась Руся, губёнки дрожат, в глазках слёзки застыли. Бабушка Варвара вздохнула тяжело, головой покачала, да и молвила:

– Доля-то она такая, может и доброй быть, а может и спиною повернуться. Да только ведь её задобрить можно. Только страшно это, да и увидеть свою Долю может лишь сам человек, у другого не получится.

– Как же это? И где мне её искать?

– А вот придёт весна, так нужно пойти тогда в лунную ночь к придорожному кресту, что на перекрёстке стоит за селом, с собою гостинца взять для Доли – пирогов ли, ленточку ли, бусиков ли цветных. Как будешь идти, не оглядывайся, станут тебя окликать, звать разными голосами, лишь бы помешать, а ты иди себе, коли не станешь смотреть, так ничего они тебе не сделают, так, попужают только. Как дойдёшь до креста того, гостинец под него поклади, да крикни «Доля-долюшка, покажись, как есть». Тут-то она и покажется.

– А какая же она, бабуся?

– Да разная бывает, может и совой ушастой обернуться, может и кошкой лысою, может и старухой безобразною, а может и девкой простоволосою. Ты ей скажи: «Прими, матушка Долюшка, гостинец мой, а мне счастье дай».

– А она меня послушает?

– А это уж от тебя зависит, а иначе никак.

Попили они чаю, собрала баба Варвара Русе с собою пирогов да соленьев, сложила в корзиночку.

– Ступай, милая, а я к вам завтра приду, помогу тебе по хозяйству.

Как баба Варвара ходить к ним стала, так тятя пить постеснялся, тише стал себя вести, и Русе радостнее.

А уж как пришла пора вешняя, да сады яблоневые заневестились, так дождалась Руся ночи лунной, взяла с собою корзиночку с гостинцами, загодя приготовленную, и пошла за село, к кресту придорожному. Волосы распустила, как баба Варвара велела, пояс распоясала, лапотки и те обувать не стала, босая пошла. Боязно ей, тёмно кругом, шорохи разные слышатся, шаги крадутся вослед за спиною, луна на небо выкатилась круглая, оранжевая, домишки на птиц сонных похожи, стоят нахохлившись. Как за село вышла, так вовсе тут тёмно стало, туман с реки застлался, пополз клочьями белыми, заполонил всё кругом, с лугов прохладой повеяло, а в лесу совы заухали-захохотали. Тут голос сзади раздался:

– Куда ты, куда, Русюшка? Не ходи-и-и…

Обмерла Руся, страшно до чего. Но помнит слова бабуси, идёт вперёд, не оглядывается. А шепотки всё окружают:

– Горе, горе там тебя ждёт, не ходи-и-и-и…

А Руся идёт да идёт, вот уже и крест показался в тумане. Тут вдруг голос матушки покойной позвал её с надрывом:

– Не ходи, дочка, не ходи!

Вздрогнула Руся, чуть было не обернулась, да удержалась. Вот и крест. Высокий. Тёмный. Положила Руся угощение в лукошке на траву, да и крикнула:

– Доля-долюшка, покажись, как есть!

Вспорхнули из травы ввысь птицы ночные, сжалась Руся в комочек. И видит – из травы кошка выходит. До того тощая, облезлая, что без слёз и не взглянешь. Села она возле лукошка, мяукнула звонко, да на Русю глянула. А та своё:

– Прими, матушка Долюшка, гостинец мой, а мне счастье дай.

Мяукнула кошка звонко, будто захохотала. И вдруг человечьим голосом отвечает:

– Что взамен хочешь?

– Матушку хочу, чтобы отец Грунюшку в жёны взял, чтобы счастье в дом вернулось!

– Так то для отца ты счастье просишь. А себе что же?

– А мне и того достаточно, сил моих нет больше без матушки.

Мяукнула кошка, хвостом махнула, и пропало Русино лукошко, как не было.

– Лады, – отвечает кошка, – За смелость твою, будет тебе счастье. Спасибо, что не испужалась, пришла, да подарочком одарила. Отвернись теперь. Да не подглядывай!

Отвернулась Руся.

– А теперь оглянись, – велит Доля.

Открыла Руся глаза и видит – стоит вместо кошки девица прекрасная, волосы русые до пят, глазки светлые, на неё, на Русю похожа.

– Что же, – улыбнулась девица, – Будет отныне Доля твоя добрая, ступай себе с Богом, да ни об чём не тревожься. А это тебе от меня подарочек ответный.

И протянула ей колечко серебристое с камушком голубеньким, так и сверкает он в свете луны.

– При себе его всегда носи, никому даже примерять не давай. А теперь иди.

Пошла Руся в село назад, как добежала и не помнит, страшно было.

А на другой день отец вдруг наряжаться стал к вечеру.

– Ты куда это, тятя? – опешила Руся.

– Одевайся, доченька, свататься пойдём.

– К Грунюшке?!

– К Грунюшке, ведь ты её мне сватала? – засмеялся отец, – Али ужо передумала? Может другую хочешь?

– Нет! Нет! Не хочу другую, тятенька!

Грунюшка согласие дала в тот вечер, а по осени сыграли свадьбу весёлую. Хорошей мачехой стала для Руси добрая Грунюшка. Матушку родную не забывать учила, на могилку к ней вместе с Русей ходила. И дом расцвёл с хозяюшкой. А вскоре родились у Грунюшки с тятей мальчишки-двойнята. Руся во всём мачехе своей помогала, дружно жили, в любви да ласке, а как мальчишечки заговорили, да первое слово «Мама» сказали, так и Руся с ними вместе Грунюшку мамой назвала. Так то и должно быть на свете – добру расти, худу по норам ползти.

Иван-да-Марья

– Марьянка, ты чего тут делаешь? Ты плачешь что ли? – вся весёлость и улыбка вмиг слетели с Нютки, вбежавшей в хлев, чтобы схорониться тут от подружек, с которыми играли они в прятки.

Она вытерла рукавом вспотевшее личико и пригладила растрепавшиеся рыжие волосы, а затем присела под бок к своей старшей сестре. Та насупилась, отвернулась вдруг, словно стыдясь своих слёз, притихла, но недолго выдержав, разревелась вновь, рыдания душили её, она захлёбывалась слезами, и не в силах была остановиться. Уронив голову на руки, она вздрагивала всем телом, прислонившись к огромной куче душистого сена, лежащей в углу.

– Марьянка, – потрясла её робко за плечо Нютка, – Чего случилось-то?

Старшая сестра подняла своё опухшее от слёз лицо, поглядела на сестрёнку и выдохнула:

– Замуж меня выдают!

– За Ваньку? – ахнула от радости Нютка, и прижала ладошки к раскрасневшимся от бега, полуденной жары и услышанной новости, щёчкам.

– Если бы, – Марьянка вновь отвернулась, и, уткнувшись в сено, зарыдала.

– А за кого же? – удивлённо протянула Нютка, которой исполнилось недавно девять лет, и которая в любви понимала лишь одно, что главное найти своего человека, а дальше всё будет, как в сказках, что рассказывала им соседка, баба Стася – «и жили они долго и счастливо».

– Ведь ты же Ваньку любишь, – толкнула она сестру в бок, – И он тебя тоже. Али разлюбила ты его?

– Я? Я разлюбила? – Марьянка, которой весной исполнилось шестнадцать, в гневном порыве повернулась к сестрёнке, – Да я его пять лет уже люблю!

– Значится, он себе другую зазнобу нашёл? – ахнула Нютка, – Вот же ж гад…

– Не смей так про него говорить, – Марьянка сунула ей под нос кулачок, – Он хороший. Он меня вона как любит, с ярмарки ленточек мне привёз и бусы стеклянные, а, знаешь, сколько они стоят? Он, поди, месяц коров пас, чтобы их купить, денег копил.

– Ничего я тогда в толк не возьму, – вовсе запуталась Нютка, – Чего же ты ревёшь-то коли?

– Да не за Ваньку меня выдают-то, глупая ты! – воскликнула Марьянка и стукнула кулаком по полу.

– Как не за Ваньку? – округлила глаза Нютка, – Да за кого же, коли не за него?

– В том-то и дело, что, – Марьянка глянула на сестрёнку своими серыми бездонными глазищами, и прошептала, – За Гурьяна Авдотьевича…

И тут же отвернулась, словно стыдясь своих слов.

Нютка замерла на месте, забыв и дышать, она, раскрыв рот, глядела во все глаза на старшую свою сестру и хлопала ресницами.

– Рот закрой, муха залетит, – тихо сказала ей Марьянка и придвинулась ближе.

Нютка тут же, как обычно, примостилась к ней и обняла. Жили они с сестрицей дружно, друг друга любили без памяти, всё вместе, всё ладом. Марьянка Нютку и вынянчила. Жили они бедно, рассиживаться матери с детьми некогда было, работала в поле с утра до ночи, отец по реке лес сплавлял. А девчата дома управлялись, порой соседская баушка заходила, Настасья её звали, да ребятня её бабой Стасей кликали, проверяла девчат, да сказки им рассказывала, усадит их на завалинку рядом с собою, одну справа, другую слева, и примется за рассказ. Да ладно у неё выходило, так, что и заслушаешься.

Много сказок знала баба Стася, да всё добрые, светлые. Вот и росли девчушки с чистым сердцем, людям открытым, да и родители их воспитывали в вере да любви. Только жили они тяжело, всё им с великим трудом доставалось, иным вот, бывает, богатство само в руки плывёт, всё в жизни гладко да ладно, а кто-то всю жизнь горбатится до седьмого пота, чтобы хоть копейку заработать, да с голодухи не помереть. Такими и были родители Марьянки и Нютки, работали честно и трудно, да всё одно, в достатке не жили.

Бежало времечко, росли девчатки. И полюбила Марьянка Ивана, пастуха из их деревни, семья у него тоже была из бедных, ровня Марьянке. Оттого друг друга они понимали, ладили промеж собою. Иван-то постарше был на два года. И этой осенью хотел он к любимой свататься, да на Покрова и свадьбу играть, для того копил он денег, летом стадо пас, а зимой вырезал из дерева посуду да игрушки затейливые, и ездил на ярмарку продавать. Что-то отцу с матерью отдавал, ведь он старшим в семье был, а остальное откладывал. Два года уже, как пообещались они с Марьянкой друг дружке вместе быть, сердце никому не отдавать. И тут вдруг Гурьян Авдотьевич…

Нютка пожала плечами и встрепенулась:

– Не возьму я никак в толк, откуда он к нам пожаловал-то?

– Откуда-откуда, – вздохнула Марьянка, гладя сестрёнку по головке, – Из дому своего и пришёл. Заявился намедни, и сразу напрямки тяте и заявил, мол, жениться я хочу, отдайте за меня свою старшую. Жить хорошо будет. При доме богатом, при хозяйстве, нужду, мол, как вы мыкать не станет, да и вам помогу, подсоблю и с лошадкой, и с коровкой, не обижу, калым за невесту дам хороший.

– Да когда же было это?

– Ты в тот день с подружками по грибы в лес бегала, вот и не видела. А я не стала тебе сказывать, сердце бередить.

– А что же маменька с тятей?

– Что они? Отказали сначала, мол, ещё чего, тебе, Гурьян Авдотич, уж за сорок, а нашей Марьянке шестнадцать годков всего по весне исполнилось-то.

– А он что? – Нютка, взяв сестру за ладошки, заглядывала ей в глаза.

– А он отвечает, мол, дело ваше. Только от моих лет ей же лучше – помру, так богатой вдовой останется. Детей мы с Варварой, женой покойной, не нажили, все в младенчестве померли, всё моё хозяйство дочери вашей останется. Отец тут и задумался. Они в ту ночь долго с маменькой шептались, а наутро и объявили мне, что, мол, согласны они меня отдать за Гурьяна Авдотича.

– А ты что?

– А я реветь стала, на колени перед ними повалилась, смилуйтесь, говорю, пожалейте вы меня, нешто я вам чужая, что вы эдак поступаете, ведь Ваня ко мне свататься хочет, любим мы друг друга. Маменька вздохнула только, глаза отвела, а тятя так ли глянул на меня, что похолодела я. Сроду он так на меня не глядел, всегда был ласков да добр, а тут, как бес в его вселился. Нет, бает, пойдёшь и точка. Хоть жить не будешь, как мы. Всю жизнь горбатимся, угробились на чужих людей, а с Гурьяном хозяйкой в доме жить станешь, в достатке и довольстве. На него вон, пол деревни работает. Честь для тебя, что он к тебе посватался. Да и где это видано, чтобы родителям перечили? Сказано тебе – пойдёшь, значит пойдешь. А с Ванькой чтобы больше не видалась, увижу вас вместе или услышу от кого, что гуляли или хоть стояли рядом, так выпорю хворостиной.

Нютка слушала, раскрыв рот:

– Да что же делать-то теперь, Марьянка?

– Удавлюсь я, – зло прошептала девушка.

Нютка вскрикнула, заревела в голос, бросилась на шею к сестре, принялась осыпать её поцелуями:

– Марьянушка, родненькая, не говори, не говори эдак, услышит лукавый и доведёт до петли уж точно. Грех-то какой!

Она широко перекрестилась, а после сурово и строго глянула на сестру.

– Выйдешь ты за Ваньку.

Марьяна с удивлением уставилась на сестрёнку:

– Как же мне супротив родительской воли пойти?

– А вот так, пойдёшь и всё. Чего осени ждать, сейчас, сразу женитесь.

– Эх, Нютка, было бы всё эдак просто, – вздохнула тяжко Марьянка, – Тятя сказал – прокляну, ежели ослушаешься. А как же жить после, с родительским-то проклятием?

– А не будет проклятия, – заявила Нютка, – Бежать вам надобно.

– Как бежать? Куда? – оторопела Марьянка.

– Да хоть куда, свет большой, и везде люди живут, – ответила Нютка, – Вона сколько людей на свете, и добрых немало. А мы всё равно бедно живём, ничего ты не теряешь, бегите с Ванькой отседова, и живите в любви.

Марьяна смотрела на сестрёнку своими большими, серыми глазищами:

– Откуда ж ты умная такая взялася? Ведь сама ещё махонькая, а думы-то какие…

– А разве я не верно баю?

– Верно, пожалуй, только, как мне с Ванюшкой свидеться? Меня тятя караулит теперича, со двора выходить не велит.

– Об том не беспокойся, я всё устрою, – важно сказала Нютка, после вздохнула горько, погрустнела, – Тяжело мне будет без тебя остаться, только ради счастья твоего уж как-нибудь вытерплю я, авось после когда-нибудь и свидимся мы с тобой.

– Непременно свидимся, Нюточка, вот те крест, только пусть время пройдёт, да уляжется всё, и я найду тебя!

– Значится, решено, – вскочила на ноги Нютка, – Ступай в дом, да виду не показывай.

– Решено, – Марьяна вытерла слёзы, улыбнулась.

Нютка взяла корзинку и отправилась в лес, будто по грибы, сама же завернула в поле, где Иван коров пас. Он сидел под старой, разбитой грозой, берёзой, и жевал соломинку. Увидев, Нютку, он обрадовался:

– Нютка, вот хорошо-то, что ты пришла? Ты можа знаешь, отчего Марьянка ко мне больше не выходит? На что осерчала она?

– Замуж её выдают, – ответила Нютка.

– Как… замуж… За кого? – подскочил на ноги Ванька.

– За Гурьяна Авдотича.

– За Гурьяна?? Да ведь старый он!

– Старый да богатый зато, – отрезала Нютка.

– Вона что, она на богатство, значится, повелась, – Ванька повёл плечом, усмехнулся горько, сплюнул на траву.

– Э-э, – протянула Нютка, -Вона как ты о Марьянке думаешь, значится, а я-то думала ты её взаправду любишь, до гроба станешь любить. А ты…

– А что я? Я как любил, так и люблю её! – воскликнул Иван, – Это она любовь нашу предала, на деньги клюнула.

– Я к тебе с весточкой пришла от сестры, да вижу, не больно-то они тебе и нужны, что Марьянка, что весточка, – отвернулась Нютка и зашагала по тропке прочь.

– Погоди-погоди, – кинулся за ней Иван, – Какая весточка-то?

– А-а, – хитро блеснула зубками Нютка, – Дык любопытно, стало быть?

– А то как же! Сказывай уже давай.

– Бежать она хочет.

– Бежать?

– Да.

– Со мною?

– А то с кем же.

Ванька задумался, после рассмеялся радостно:

– Стало быть, любит она меня? Любит! Любит!

Он подхватил Нютку на руки, подкинул в воздух и закружил над луговыми цветами, что разноцветным хороводом замелькали у Нютки перед глазами.

– Поставь, дурак, а то уронишь!

– Эка ты деловая, – рассмеялся Иван.

– А то как же, с вами научишься. Одна давиться собралась, другой сидит и в ус не дует, пока его невесту за другого взамуж отдают, тьфу.

– Так что же делать-то?

– То-то же, сразу бы так, – Нютка зашептала, – Сроку тебе даю два дня, после приходи ночью под эту берёзу, Марьянка тебя тут ждать станет. Ты ведь деньги на свадьбу скопил?

– Ну.

– Баранки гну, вот и хватит вам попервой, а там чай с руками оба, заработаете.

– Батюшки светы, я и не ведал, что ты такая разумная, – подивился Иван, – А то гляди, к тебе бы посватался, а не к сестре.

– Вот ещё, – задрала нос Нютка, – Ты мне не нравишься. Старый больно. И нос картошкой.

Иван только расхохотался.

– Значит, понял всё?

– Понял-понял. Через две ночи, на третью, под этой берёзой стану ждать.

– Ну, я пошла.

– Ступай с Богом.

Иван вдруг догнал её на тропке, развернул к себе, обнял крепко, слёзы застыли в его глазах:

– Спасибо тебе, Нютка, доброе у тебя сердечко, хорошим ты человеком вырастешь.

– Чего там, – смахнула она слезу, – Как вот я без Марьянки жить стану, вот оно дело-то…

– А мы приедем за тобой, пусть только время немного пройдёт. Обещаю тебе.

Нютка внимательно поглядела в его глаза, а после отвернулась и зашагала прочь.

***

На третью ночь погода уже с вечера выдалась смурная, накрапывал дождь, небо затянуло тучами, собиралась гроза, было ветрено и похолодало. Сестрёнки приготовились к тому, чтобы ночью выбраться из избы и бежать в луга, за деревню, Нютка решила провожать Марьянку.

– Как же ты после одна в деревню вернёшься? Нет уж, оставайся дома, – настаивала Марьянка, – Да ещё, гляди, ненастье какое собирается.

– Нет, – упрямо мотала головой Нютка, – Ни за что не останусь. Я всё устроила, я и решать стану идти али нет.

– Ишь какая, – вздыхала Марьянка, с волнением поглядывая на небо и надвигающуюся бурю.

– Чего колобродите там? Спать идите! – позвала с крыльца мать.

– Идём-идём…

***

У старой берёзы ждал их Иван. Возле него фыркала лошадь. Уж у кого он её достал, неведомо было.

– Молодец, однако, – подумала про себя Нютка.

Она обняла сестру в последний раз, и обе, рыдая, еле выпустили друг друга из объятий.

– Поезжайте с Богом, – сквозь слёзы, всхлипывая махнула рукой Нютка, – Только меня не забывайте никогда.

– Да что ты такое говоришь, разве я тебя забуду, миленькая ты моя? – обняла её Марьянка, – Мы с тобой обязательно встретимся. Ну, нам пора. Беги в деревню! Да будь осторожна!

– Прощай…

Иван обнял Нютку и расцеловал в обе щеки.

Нютка смотрела, как всполохи молний освещают две фигуры, сидящие на лошади, что удалялись вдаль. Вскоре тьма скрыла их из глаз, и она, в голос рыдая, побрела домой в этой непроглядной глухой темноте, но из глубины сердца поднималось тепло и радость за то, что любовь победила и в этот раз, как в сказках бабы Стаси. Так и должно быть на свете. Родные души должны быть вместе, несмотря на все преграды. Нютка обернулась, постояла с минуту, и побежала бегом домой под хлынувшим с неба проливным ливнем.

Вальпургиева ночь

Яринка, чуть отодвинув край занавески, и притаившись у окна, наблюдала за тем, как аккурат перед их хатой прилаживает молодую берёзку, только нынче срезанную в роще, красавец Демьян. Пряча счастливую улыбку и затаив дыхание глядела она на то, как Демьян, закрепив тонкое белоствольное деревце в земле, принялся украшать его разноцветными лентами да пряниками, вышитыми платочками да цветами, и сердце девушки затрепетало от счастья.

– Так и знала, так и знала я, что люба ему, – кружилось в её головке, – А значит, нынче ночью на берегу реки станет он танцевать только с нею вокруг майского дерева, изукрашенного, как та же берёзка, лентами да цветами яркими весенними.

Демьян поднял глаза, и, увидев Яринку, что замечтавшись, не успела спрятаться за занавеску, улыбнулся ей и подмигнул. Девушка вспыхнула, задёрнула скорее белоснежную ткань и прижалась спиной к простенку.

– Увидел, таки. Вот стыдоба, теперь всё поймёт. Да и чего там понимать, коли на её лице всё само написано, – от стыда щёки девушки пылали ярче полевых маков, что цветут в изобилии на Петровском лугу, – Да что теперь…

Она приложила к щекам ладошки, чтобы охладить их, и тут в окно постучали.

– Яринка, выходи, – тихонько позвали из-за приоткрытого ставня.

О, этот голос узнала бы она из сотен других. Так сладко мог говорить только он, самый красивый парень на селе, Демьянушка, глаза его чёрные, что спелая черешня, волосы волною ложатся, губы, ах какие губы… Яринка зажмурилась. Глянешь на них и мысли грешные сами в голову идут, после на исповеди у старенького глухого попа отца Стефания приходится чуть ли не на всю церковку кричать об том, ох, и стыдно. Да что поделать, коли кровь молодая кипит в венах и сердце рвётся из груди? А на дворе весна, весна какая! Сады все в молочной пене, вишни цветут да яблони, аромат их плывёт над хатами, кружит голову, на лугах разноцветье трав россыпью самоцветов раскинулось, а по ночам такие звёзды над деревнею в небе мерцают, что только о любви и думается об эту пору.

– Яринка, – полушёпотом повторили из-за окна, – Ведь я тебя видел, дома ты, выходи на крылечко.

– Сейчас, – отозвалась девушка, а щёки её запылали ещё пуще.

Как в таком виде ему показаться? Это всё равно, что сразу самой первой признаться в том, что любит его без ума, да замуж предложить выйти за него. Яринка схватила холодные миски, что стояли на полке, приложила к щекам, постояла так малость, и, убрав посуду обратно на полку, направилась на крыльцо.

Свежий ветерок обдул её личико, коснулся ласково шеи, защекотал волосами, выбившимися из чёрной косы. Демьян стоял на нижней ступени, улыбался ей.

– Ну, здравствуй, красавица!

– Ах, щёки—предатели, вновь вспыхнули ярче пламени, – Яринка опустила голову ниже, – Авось в сумерках не заметит.

– Здравствуй, Демьян, – ответила она, стараясь выглядеть как можно равнодушнее.

– А я для тебя берёзку нарядил, – продолжил парень, – Видела ли?

Молча кивнула Яринка, теребя синюю ленту в косе.

– А это вот тебе я принёс, – Демьян протянул девушке ярко-красные крупные бусы, похожие на алые ягодки земляники в изумрудной траве.

Яринка подняла глаза, ахнула, не удержавшись, протянула руку, взяла бусы, погладила бережно кончиками пальцев.

– Красивые какие! – произнесла она.

– А ты всё красивее, – ответил Демьян, поднимаясь на одну ступень выше.

– Стой там! – крикнула девушка.

– Ладно, ладно, чего ты, – опешил Демьян, – Я ведь ничего… Я сказать только хотел, что нет тебя краше в нашем селе, да и на всей земле тоже. Приходи нынче ночью на берег реки. Все хлопцы и девушки там будут. Придёшь?

– Приду, – кивнула Яринка.

– А бусы мои наденешь? И сарафан свой красный, они к нему как раз.

Яринка поглядела молча на Демьяна, прикусила губу, ровно намереваясь сказать что-то, да так и не решившись, промолчала, лишь кивнула коротко в ответ.

– Ну, и славно, – обрадовался Демьян, – Да гляди, никому на танцы не обещайся!

Он спрыгнул сразу с двух ступеней высокого крыльца и махнул радостно рукой, после остановился:

– А там на берёзке прянички медовые, нарочно для тебя купил нынче на ярмарке.

– Спасибо, – ответила Яринка, – И за бусы тоже спасибо!

Она вошла в хату, но на пороге, не удержавшись, обернулась. Демьян выйдя за калитку тоже обернулся и взгляды их встретились. Яринка тут же вспыхнула вновь и быстро захлопнула дверь. Демьян рассмеялся в голос, и, сделав коленца, вприпрыжку поспешил по дороге к своему дому, чтобы как стемнеет, вновь выйти из него и отправиться на гулянку.

Нынче была Ведьмина ночь, и все ведьмы собирались нынче на Лысой горе, на шабаш, с тем чтобы петь и плясать, да хвалиться своими злыми делами, что сотворили они за этот год. В селе же в это время соберутся люди на берегу реки, где установили парни ещё днём Майское дерево, девушки изукрасили его лентами да пряниками, цветами да платками, станут молодёжь костры жечь, шуметь и плясать, чтобы и близко не подошли ведьмы к селу, ибо известно, что нынче после шабаша станут они по свету летать да людям вредить, куражиться. Бабы над дверями и окнами хаты станут кресты рисовать, да ветви еловые и рябиновые развешивать. А девки в луга пойдут, с тем, чтобы трав набрать, ведь имеют они нынче силу крепкую, всё равно как в Купальскую ночь. А ещё сегодня парни ставят берёзку наряженную возле той хаты, где милая живёт, та, что сердцу люба, чтобы таким образом узнала зазноба об их любви, а уже ночью, у костра, девицы парням ответ дадут. Ох, и трепещет сердечко в груди от ожидания – да или нет? Что скажет ему нынче Яринка? Осенью хотел он сватов в её хату засылать. Люб ли он ей? Нынче уже узнает он это, недолго осталось.

– А бусы-то приняла, – улыбнулся Демьян, – Знать, и в её сердечке есть к нему чувства.

Он подпрыгнул, схватив свисающие ветви высокой берёзы, что росла на углу улицы, у хаты бабки Вужихи, и крикнул громко:

– Эге-гей!

– Тьфу ты, нехристь окаянной! – послышалось из-за кустов, что росли в палисаде, и из калитки выкатилась круглая, как колобок теста, сама бабка, – Что ты голосишь, как оглашенной, да я чуть было не свалилась с завалинки из-за тоби!

– Прости, бабушка, не хотел я тебя испугать, – приложив руку к сердцу, поклонился Демьян, – Само так вышло. С радости.

– С радости, – проворчала бабка Вужиха, – Кака така радость нынче? Эва ночь эдака – Вальпургиева! Я вона кресты над окнами рисовала, а тут ты орёшь, так я чуть шею не свернула, лады за ветку ухватилась.

– Да ведомо мне, что Вальпургиева.

– Ну, а коли ведомо, чего шумишь?

– Дак сам Бог велел нынче, – развёл руками Демьян, – Скоро к реке пойдём петь да плясать, нечистых отпугивать!

– Чтобы их отпугивать амулет нужон, а не пляски ваши, – проворчала бабка, потом помешкав малость, полезла в карман своего передника, пошарила там, извлекла на свет Божий какой-то кривой засохший корешок, и протянула его Демьяну, – На-ко вот, возьми.

– Спасибо, бабушка, – вновь поклонился Демьян, – А что это?

– А это тебе оберег, на всякой случай, – ответила бабка Вужиха, – Время нынче двоякое, недоброе. Ежели чего, в рот его поклади – никакая нечисть тебя и не возьмёт.

– Ишь чо, – подивился Демьян, – А что же это за корешок такой? На вид неказистый какой-то.

– Ты зато больно казистый, – съязвила бабка, которую не зря на селе звали Вужихою, – Он можа и неказист, да зато шибко пользителен. Да дай-то Бог, чтобы не пригодился.

– Спасибо, бабушка, ну я пойду, тороплюсь я, – откланялся Демьян.

– Ступай-ступай, – махнула рукой Вужиха, – Работы ишшо полно до ночи. А ужо смеркатся.

Она подняла глаза и поглядела на небо, а затем поковыляла в хату, что-то бормоча себе под нос.

Демьян сунул бабкин подарочек в карман рубахи и поспешил своей дорогой.

Круглая полная луна выкатилась на небосвод. Сладким дурманом с садов заволокло кругом. Плескалась внизу под горою река. Жаркие костры горели на её берегу вокруг высокого Майского дерева, рядом с которым собралась молодёжь. Глаза Демьяна взволнованно выискивали среди толпы ту самую, единственную, ненаглядную – Яринку. Да вот же она, стоит с подружками, смеётся в голос, а на шейке – его бусы красные.

– Надела-таки! – сердце Демьяна подпрыгнуло от радости, и он поспешил к девушкам.

– Яринка! – позвал он и протянул ей руку.

Она, смущаясь, подала в ответ свою. Подружки зашептались, захихикали.

Демьян же не отводил глаз от любимой – в пляшущих отблесках костров глаза её блестели, как звёзды, чёрные волосы отражали свет, как вороново крыло, сладко пахло от неё травами и молоком, красный сарафан и белая рубаха подчёркивали точёную фигурку её. Заиграла музыка, и все пустились в пляс, долго продолжались танцы, после стали играть, через костры прыгать, хоровод водить, а как дело к полуночи подошло, собрались девки в луга идти, за травами да кореньями.

– И я с тобой, – прошептал Демьян Яринке.

– Ещё чего, – усмехнулась та, блеснув зубками, – Али ты девка красная? Жди меня здесь, скоро вернёмся мы. С хлопцами пока веселись.

И они с подружками, схватив корзины свои, со смехом и весельем припустили вверх по склону, туда, где за селом, начинались луга.

Время потянулось медленно, Демьян уже и с хлопцами поговорил, и с мужиками трубочкой подымил, и к селу сходил, проверить, не по домам ли ушли девицы, а их всё не было. Наконец, показались вдали. Только не было среди них Яринки.

– Где же Яринка? Нешто в лугах одна осталась? – подскочил к ним Демьян.

– Осталась, уж мы её уговаривали, уговаривали, да только она на своём встала, нужен ей цвет особый, а для чего не признаётся, – пожали печами девицы.

Неспокойно стало на сердце у Демьяна. На что Яринке какой-то цвет? Али приворожить кого собралась? Его? Так он и так мир к её ногам готов положить. А может не люб он ей и другого хочет она приворожить? Тоска взяла его.

– А вот пойду, отыщу её, да и спрошу прямо, хлопец я али воробей пуганый! – топнул ногой Демьян и, резко развернувшись, зашагал в сторону луга под полной жёлтой луной.

Тишина окружила его, смолкли все звуки, едва поднялся он по склону, лишь река где-то вдали плещется, да как в тумане голоса далеко-далеко слышны, будто под толщею воды. Туман застлался, пополз клоками, принялся хватать его за одежду.

– Сто-о-ой, не ходи-и-и…

Заухал в лесу филин, захохотал навзрыд.

Но Демьян шёл вперёд, всё ища глазами белую рубаху Яринки. Внезапно взметнулось что-то сверху, пронеслось со свистом, коснулось волос будто кончиками пальцев. Отшатнулся Демьян, шарахнулся, а там, сверху, смех раздался, и вновь пронёсся кто-то – быстрый и большой, а под ноги Демьяну упало что-то. Наклонился он, поднял с земли то, что с неба упало, и увидел бусы красные, те самые, что он Яринке дарил. Заколотилось сердце его в груди и бросился он бежать вперёд, не разбирая дороги, и крича:

– Яринка! Яринка! Где ты?

И тут встал он как вкопанный, ошалев от увиденного. Прямо перед ним опустились на тропку три девицы, все как есть нагишом, лишь длинные распущенные волосы прикрывали их срам.

– На что тебе Яринка, хлопец? – засмеялись они, – Мы лучше будем, да сразу трое нас! Пойдём с нами. Станем танцевать всю ночь до упаду.

Тут-то сообразил Демьян, кто перед ним, и тут же вспомнил про бабкин корешок, нащупал его скорёхонько в кармане, да и сунул в рот. А девицы вокруг кружат в воздухе, хохочут, за одежду его хватают, изловчился Демьян, да и схватил одну из них за волосы, намотал на руку и крикнул:

– А ну, отвечайте, бесовские отродья, куда вы мою Яринку дели? Признавайтесь!

Зашипели девки, что змеи, завертелись по земле, поползли к нему, зашептали заклинанья свои ведьмины, а ему всё нипочём, не берут его заклятья, благодаря бабкиному подарочку.

– Ах, чтоб тебя, – прошипели ведьмы, – Да на, подавись!

И швырнули ему в лицо ленту синюю, Яринкину.

– Ступай, куда она укажет, там твоя Яринка.

Отпустил он бесовку, и тут же взвились они все трое в воздух и скрылись в ночном небе, пролетев над макушками дубов вековых.

А лента ровно тянет сама куда-то. Побежал Демьян туда, куда она указывает, сквозь кусты да буераки, и выбежал к болоту лесному, к топи зыбкой. И увидел во тьме рубаху белую – Яринка! Бросился он к ней, на руки схватил, лежит она под кустами, недвижима. Склонился Демьян над нею, и слёзы горячие закапали из его глаз на девичье лицо.

– Яринка, очнись, милая, что они с тобою сделали, ведьмы проклятые?

Вынул он из кармана бусы красные, надел на шею её белую, и припал к её губам, не удержался. Тут и открыла глаза Яринка, не поймёт ничего, испугалась.

– Где это мы? – спрашивает.

Рассказал ей Демьян обо всём, а она в ответ:

– Помню только, как ведьмы меня подхватили, да с хохотом в топи поволокли.

– Да что за траву ты искала, почто одна осталась?

– На счастье нам, – потупила глаза девушка, – Хотела, чтобы в семье у нас был лад. Вот глупая, думала, замуж ты меня позовёшь.

– А ты согласная?

– Согласная, – прошептала Яринка.

– Да на что нам трава какая-то? Мы и без неё счастливы будем, ведь я люблю тебя пуще жизни! – подхватил её Демьян и закружил в траве высокой, – Ну, пошли же скорее к нашим, уж рассвет скоро!

И они, взявшись за руки, побежали по росистому душистому лугу назад в село. А за их спиною уже занималась на небе тонкая алая полоска нового дня, новой жизни, и новой любви…

Утоплёна

Глава 1

– Что это ты, Мишка, смурной нынче какой-то? – Витёк пихнул под бок Саню, и подмигнул.

– Так это он потому, что Юлька его любимая, взаимностью ему не отвечает, – важно сказал Саня, – Правда же, Миш?

Приятели захихикали, а Мишка поднял на приятелей ничего не выражающий взгляд и, не сказав ни слова, вновь отвернулся и уставился в сторону, туда, где за деревней начинались луга.

По весне, когда река выходила из берегов, их заливало, и до самого июня вода не уходила. Мужики деревенские туда ходили рыбачить. Да как рыбачили-то! Надевали высокие сапоги, что в народе болотниками зовутся, или же, кто подальше зайти думал – так костюм специальный, в виде комбинезона резинового, брали с собой острогу, вилы, или ещё чего сподручное, и шли на рыбалку. Да, вот так, никаких тебе снастей, удочек, червей и прочего скарба. А всё почему? А потому, что в пору разлива рыба на эти луга заходила нереститься, и было её тут полным-полно. А вода-то прозрачная, чистая, только трава прошлогодняя высокая колышется, как водоросли, да новая уже вовсю к солнцу тянется, зелёная, свежая. И вот, ходят мужики промеж этих подводных джунглей, и высматривают рыбу. Воды там, где чуть выше колена, где по грудь, не более того. А как рыбу приметят, так – хлоп в воду вилами – и всё, попалась рыбка. Кинут её в крапивный мешок, что за плечами болтается, да дальше идут охотиться, тьфу ты, рыбачить то есть. Никто без улова не возвращался.

А как сойдёт вода в начале июня, так трава, что в речной водице наросла, и встанет в полный рост, и заколосится, и закачается под ветром волнами изумрудными. Хороша та трава – сочная, вкусная, хоть сам ешь, не то что корову свою кормить. Там деревенские сено и косили. Не только там, правда, луга те не такие и большие, а всем хотелось иметь запас именно этой травушки, потому по справедливости делили луга на участки – каждой семье по определённому квадрату доставалось. А затем сено это драгоценное мешали с тем, что с обычных лугов накошено, и коровки да прочая скотина ели такое сенцо за милую душу. И лишь в одном месте оставалась стоять вода даже летом – в небольшом котловане, похожем по форме на чашу, глубины там было метров пять, не больше. Располагался он на самой границе лугов с лесом, далёко от реки, однако ж, и до него разливалась широкая полноводная река по весне. И называлось то место Пустое озеро.

Почему Пустое? А не водилось там ничего живого – ни рыбы, ни лягушек, ни даже жучков каких водяных, наподобие водомерок или плавунцов, никого. Кроме русалок. И русалки эти появлялись здесь каждое лето на Русальной неделе, что после Троицы наступает, а осенью, уходили в реку. Высыхало и озеро до следующей весны. Нечасто, но доводилось иным жителям деревни видеть, как в лунные ночи сидели утопленницы на бережку и причёсывали свои золотистые пряди гребешками из рыбьих костей. Иные говорили, что не водится там рыба потому, что её русалки съедают. Другие спорили, что само место там аномальное. И это предположение имело под собой почву.

В котловане том, сбоку, почти у самого «донышка», была в земле нора – не нора, а какой-то проход. Диаметром сантиметров семьдесят, не более. Зиял он чёрным зевом, когда уходила по осени вода из озера, обнажая илистое дно, которое, впрочем, скоро высыхало. Мужики кидали в ту нору камень, привязанный к верёвке, и поняли, что внутри есть проход, предположительно выходящий в саму реку. Через тот тоннель, возможно, и приплывали на лето русалки. Но почему тогда вода из реки не приходит сюда постоянно, никто не знал. Одни говорили, что нора заканчивается всё ж таки тупиком и русалки появляются в озере вовсе не из реки. Старухи говорили, что в давешни времена, на Руси, русалок называли «облачными девами», они, де, в водице живут, а потому, как сама вода могут и облаком оборачиваться, чтобы с места на место перелетать, и льдом на зиму застывать, и водицей просачиваться сквозь земельку. Другие говорили – что русалки просто заваливают на зиму тот проход большим камнем, потому вода и не приходит в Пустое озеро до следующего лета. Спорить можно было до бесконечности. Проверять же и лезть в нору никто не отваживался.

Мишка с приятелями тоже на те луга ходил косить. Он приезжал в деревню Ясные Зори каждое лето, к бабушке с дедом на каникулы, а Санёк с Витьком были местными. Этим летом парням стукнуло по семнадцать лет, юность, ветер в голове, первая любовь, и всё такое. Успевали и по хозяйству домашним помогать и гулять до рассвета. Ещё в прошлом году познакомился Мишка с Юлей – светловолосой, сероглазой, хрупкой, тоненькой, как ивы, что на берегу реки растут, а уж какая у неё улыбка была… Ресницами своими длинными взмахнёт, засмущается так, что румянец розовый на щеках проступит, опустит глаза и улыбнётся застенчиво. Мишка же смотрел на неё и млел, не в силах предпринять попытки подойти поближе, предложить прогуляться вместе, а только лишь каждое утро таскал ей по маленькому букетику цветов, да на подоконник клал. Окно у неё всегда открыто было, а в комнате она спала одна, Мишка это вычислил. Бабка её, Зоя Никитишна, сердитая и строгая, в другой комнате почивала, окно из которой выходило на улицу, в палисад, а Юлькино – в огород. Тем удобнее для Мишки. Перемахнёт через забор, прокрадётся между яблонь и груш, а затем через кусты смородины, и вот оно – окно заветное. У него аж сердце заходилось от какой-то невыносимой нежности и грусти. Может, это и есть – любовь? Когда хочется не сорвать, не обладать, не подчинить, а беречь, лелеять, заботиться и восхищаться?

Цветы он каждый день разные приносил. Букетики делал маленькие, размером с половину тетрадного листа, аккурат под Юлькины ладошки – изящные, с тонкими пальчиками, так и представлял, как она возьмёт его букетик в руки, и улыбнётся тихой своей улыбкой, от которой так хорошо на сердце. И Мишка старался, чтобы выходили букетики красивыми, необычными: то сирени нарвёт махровой, что у Ярутиных только и росла, породистая какая-то была, и хозяйка, тётя Тома, уж очень ей гордилась; то ромашек больших луговых соберёт в белое, круглое облачко; то оранжевых календул у своей бабки на клумбе надёргает – она их на водке настаивала, да для больных ног какую-то растирку делала; то гвоздичек полевых, алых, на лепестках которых ещё дрожит утренняя роса; то черёмухи душистой – в общем, в зависимости от сезона, чему сейчас пора была цвести, то и брал. Бабка же Мишкина, Клавдия Павловна, только дивилась:

– Кажно лето спал без просыпу до обеда, еле добудишьси его после ночных гулянок-то. А в ентот год что за диво? Раньше меня встаёт! Я покуды поднимусь, он уж чайник кипятит, я де, бабуся, вот чаю нам сготовил ужо, айда к столу. Чудеса…

После подмечать стала, что на клумбах её редеет, проплешины засветились промеж цветов, пристала к внуку:

– Уж не ты ли цветы мои дёргашь потихоньку?

– На что они мне, бабусь?

– Да кто тебя знает? Чай не дед рвёт, ему они не сдались. Значит, ты.

– Может это ребята балуются, малышня уличная?

– Э, не, они не станут. Один ты под улики попадашь, больше некому. Для кого цветы рвёшь?

– Да не я это, ба. Кроты, небось, завелись, или землеройки.

Бабка только хмыкала и принималась за приготовление завтрака.

Но всё это было прошлым летом. А нынче Мишка возмужал, повзрослел и приехал на каникулы в деревню уже с серьезным твёрдым намерением, подойти, наконец, к Юльке и рассказать ей о своих чувствах, а не быть безмолвным рыцарем. Ведь принимала же она его букетики. Он точно знает. Она любовалась ими и ставила их на столик у окна в небольшую глиняную вазочку с расписными боками. А наутро уже свежий букетик ждал её пробуждения на подоконнике. Интересно, догадывается ли она, кто её тайный поклонник? Может быть. Но ни разу она не дала ему этого понять ни взглядом, ни словом. Да и вообще, она не приходила в их шумную компанию, собиравшуюся на бревне по вечерам, выйдет к своему двору, посидит на лавочке, то одна, то с бабкой своей, Зоей Никитишной, и домой. Днём тоже деревенских сторонилась, всё сама по себе: то на берегу реки сидит с книжкой, то в саду у себя потихоньку копошится, то по лугу гуляет в одиночестве. Местные девчонки ей за то прозвище дали: Несмеяна.

А какая она Несмеяна? Мишка сам видел, как она то и дело улыбается всяким своим причудам, то цветок рассматривает подолгу, склонившись над ним; то яблоко на вытянутой руке протянет к солнцу и крутит его, то так, то эдак, высматривает что-то; то с бабкиным котом на коленях сидит на лавке, говорит ему что-то, чешет за ушком, гладит, улыбается… Мишку аж завидки брали, лучше бы Юлька его так почесала, чем этого старого плешивого Ваську. Запустила бы свои тонкие пальцы в его копну непослушных вьющихся волос, которые не брала ни одна расчёска, разлохматила бы их. Мишка даже сомлел от таких мыслей, зажмурился, как тот кот, заулыбался. Нет, уж это лето он не собирается провздыхать, подглядывая за Юлькой исподтишка. Он подойдёт к ней, да так и скажет – давай встречаться? Да только одно дело быть смелым в своих мыслях и совсем другое в реальной жизни. Едва он видел Юльку, как всю его решимость и дерзость будто ветром сдувало, и он мямлил что-то вроде: «Привет! Как дела?», и проходил мимо.

Вот и пацаны уже над ним смеются, разгадали его секрет. Мишка вздохнул и поднялся с бревна.

– Я домой пойду.

– Э, как это – домой? – удивились приятели, – Только вечер начинается, ты куда?

– Да неохота мне, настроения что-то нет, – отмахнулся Мишка.

– Что это ты, Мишка, смурной нынче какой-то? – Витёк пихнул под бок Саню, и подмигнул.

– Так это он потому, что Юлька его любимая, взаимностью ему не отвечает, – важно сказал Саня, – Правда же, Миш?

Мишка отвернулся и зашагал в сторону дома.

– Ты чего? Обиделся что ли? – друзья догнали его.

– Нет, правда гулять не хочется сегодня, – ответил Мишка.

– Знаешь, – вдруг как-то таинственно сказал Санёк, – А я ведь могу тебе подсказать, как проблему твою решить.

– Какую проблему? – не понял Мишка.

– Не притворяйся, тебе же нравится Юлька, так?

– Так, – Мишка понял, что отпираться бессмысленно.

– А я тебя научу, как сделать так, чтобы она тебе взаимностью ответила.

– И как же?

– Надо пойти в лунную ночь на Пустое озеро, и там украсть у утопленницы гребень, которым она волосы причёсывает. И когда она потребует его назад, а она потребует непременно, то вернуть его с обязательным условием – исполнить твоё желание. Ну, ты и попросишь, чтобы Юлька в тебя втрескалась по уши.

– Ты бабкиных сказок что ли на ночь переслушал? – поднял одну бровь Мишка, глядя на друга.

– Ничего я не переслушал. Ну да, это бабка моя рассказывала, что есть такой способ… Проверенный между прочим! Я бы на твоём месте хотя бы попытался, чем ходить и страдать. Между прочим, сегодня как раз Русальная неделя началась. Самое время.

– Ладно, до завтра, – кивнул Мишка.

– До завтра. А над моим предложением ты подумай! – крикнул ему в спину Санёк, и они с Витьком развернулись и зашагали обратно в сторону компании, откуда доносился громкий смех.

Глава 2

На веранде и крыльце горел свет, дед, Игнатий Прокофьевич, сидел на ступенях под жёлтым фонарём и починял мотыгу. Завтра раным-рано, «по холодку», покуда не разгулялось жаркое солнце, баушка собиралась полоть межи в огороде, инструмент понадобится, да чтобы был острый, и не болтался на черенке, как оно самое в проруби, как выражалась сама бабка. Потому дед, промаявшийся весь день в делах, и забывший совершенно про жёнину просьбу, был выпровожен бабкой из избы, несмотря на поздний час, с наказом, чтобы «к завтрему утру всё было, как надоть». Луна, похожая на надкушенный блин, висела над печной трубой в тёмном небе, вот-вот готовая округлиться и стать законченной и брюхатой. Дед напевал что-то себе под нос и ловко орудовал бруском туда-сюда, периодически проверяя указательным пальцем остроту лезвия.

– О, пришёл уже? – удивился он, увидев заходящего в ворота внука.

– Угу, – пробурчал Мишка.

– Чего рано-то так? Случилось чего? – поинтересовался дед Игнат.

– Не, всё в порядке, дед, – Мишка помолчал, – А ты тут чем занят? Чего отдыхать не ложишься? Поздно ведь уже.

– Да вот, сам виноват, бабка ишшо с утра просила довести мотыгу до ума, а я закрутился с делами, да и забыл. Так вот, починяю теперича.

– Понятно, – Мишка присел рядом с дедом, на ступеньку пониже, – Может помочь?

– Да чего тут помогать, сам управлюсь, а хочешь подсобить, так расскажи лучше, какие новости слыхал, что видал нынче?

– Что видел? – Мишка задумался, – На почтальонку Маринку сегодня гуси баталовские напали. Она шла мимо лужка, куда Баталовы их выгоняют всегда пастись, а гусаку не понравилось, видимо, что-то, он и побежал на неё, за ногу хапнул. Маринка в крик, хорошо мы рядом были, подбежали, отбили её от гусака, а он, как собака просто, не оттащить, злющий, кошмар! У Маринки вот такой синячище на ноге остался. Она обещала башку ему отвернуть.

– Хм, гусак-то живой? – хмыкнул дед, перекинув в уголок рта свою папироску.

– Гусак? – не понял Мишка, – А ему-то что сделается? Жив, конечно, мы ж его не трогали, так, прутиком раз хлестнули легонько, чтобы отстал – и всё. А потом Санька его взял в руки, да откинул в сторону, он крыльями захлопал, заругался, да и ушёл важно так, мол, сдались вы мне.

– Дык Маринка-то та ещё язва, яду в ней – во, – дед чиркнул ладонью над головой, – Боязно за животину, как бы не околела теперича, куснув её.

– Де-е-ед, – протянул Мишка.

– А чего дед? Всяк в деревне знает, какой у Маринки язык, хуже грязного помела, так что поделом ей, проучил её гусак малость. А нога ничаво, заживёт.

Мишка улыбнулся.

– Дед, а ты слыхал что-нибудь эдакое про Пустое озеро?

– Чего это – эдакое? – не понял дед Игнат.

– Ну, почему в нём никто не водится, например? И куда вода из него девается осенью? – Мишка начал издалека, чтобы потом перевести разговор в нужное ему русло, но дед вдруг сам заговорил о том, о чём Мишке не терпелось разузнать.

– Дак знамо дело из-за кого не водится, – хмыкнул дед, – Из-за русалок. Они всё употребляют, ненасытные. И рыбу, и раков, и даже лягушек.

– Разве русалки существуют? Я думал, это сказки, – нарочито небрежно и равнодушно возразил Мишка.

– Ага. Сказки. Я вот тоже так же думал, пока с ними не повстречался.

– Ты видел русалок?! – Мишка забыл о конспирации, и аж подпрыгнул на месте.

– Было дело.

– Расскажи, а?

Дед посмотрел на мотыгу, покрутил её со всех сторон:

– Кажись, ладом вышло.

Он отставил инструмент в сторонку и глянул на внука:

– Можно и рассказать, вечер нынче погожий, посидим, побалакаем, сон нагуляем.

Он ненадолго задумался, Мишка же ждал, не досаждая и не торопя.

– Когда в Пустом озере появились русалки, того никто точно не знает. Завсегда они там были. Раньше, ещё при наших прадедах, река не была такой широкой, и не разливалась до Пустого озера. Но и тогда уже было оно, и вода там стояла. И так же, как и сейчас, осенью вода уходила. Говорили, что не из реки эта вода вовсе приходит.

– А откуда?

– Подземные это воды, так думали старики наши. Был тут колдун один, вот он и говорил, что под полями теми скрыто на большой глубине подземное море, и в определённое время уровень воды в нём поднимается так, что она начинает поступать через тот самый узкий проход, что выходит в котлован в виде норы. А после, когда уровень моря опускается, то и из озера вода уходит обратно, под землю.

– Значит, русалки из моря сюда приплывают? – задумался Мишка.

– Это навряд ли, – покачал головой дед, – Хотя, как знать, конечно, кто там под землёй может жить? Но только мне думается, что наши это русалки, речные. Просто нравится им это местечко, вот и перебираются сюда на лето, как на фазенду, вроде, как вон вы городские – на дачу.

– Интересно, – задумался Мишка, – А почему ты так решил?

– Среди тех русалок видели наши деревенские двоих девок, что жили в нашей деревне когда-то. Одна в нашей молодости пропала, лет уж сорок с лишком назад, а другая и того боле.

– А почему они русалками стали?

– Так известное дело почему… Одна потерялась в лесу. Татьяной её звали. Долго искали девку, но ни живой, ни тела ейного не нашли, не похоронили по православным обычаям. Да и то, чего она в лес-то потащилась – её ведь мать родная прокляла. Я её сам знал, тёткой Раисой звали. Уж такая змеища была, всех ненавидела. Вот и дочь родную прокляла. Та и ушла из дому, да, видимо, утопла, а как она проклятая была, так и стала русалкой. Вот и живёт теперича в водах речных. И было это аккурат на Зелёные святки. А вторая, та, что давненько уж утопла, уже замужняя баба была, это старики сказывали. Лет сто назад это было, а может и более того. Так вот, родила она дитё, оправилась, и спустя несколько дней пошла на реку, бельё полоскать. А свекровь ейная и бает, мол, ты бы, Маруся, в лес да к воде не ходила, покамест сорок дён не прошло, покуда не очистилась ты от родов, не к добру это, случиться может всякое. Первые-то сорок дён мать и дитя по краю могилы ходють. А та отмахнулась, работать, де, надо, не на печи же сидеть. Ну, и пошла на реку. Бельё выполоскала, и искупаться решила, вся ведь мокрая, в поту. А день жаркий. Вошла в реку. А в реке-то омут был, водоворот, туда её и понесло. Пастух на пригорке неподалёку коров пас, он и увидал, как она тонет. Бросился было на помощь, да где там… Утянуло её на дно. И тела тоже не нашли. А после стали люди её видеть на том Пустом озере. Только в то время не русалками их называли, а шутовками.

– А как ты с ними повстречался, дед?

– Я вот с той самой Татьяной и встретился однажды, только это она при жизни Татьяною звалась, как у поэта, а теперь у неё другое имя, нечеловеческое. Какое – не знаю, и знать не хочу. Говорят, что если узнать имя русалки, то она к тебе привяжется так, что ты света белого не взвидишь, сам на ту реку придёшь топиться. Она тебе везде мерещиться начнёт, по пятам ходить станет, покуда своего не добьётся.

– Дед, а как придёт-то она, ведь у неё хвост?

– Нет у неё никакого хвоста, враньё это – сказки одни, на деле это такая же девка, сразу и не отличишь. Только если увидишь, что тени она не отбрасывает, тогда поймёшь, что утопленница перед тобой. Или же крестом её осенишь – ох, и шибко ей это не понравится! Любят они в лунные ночи на лугу хороводы водить, и там, где они кружатся – трава растёт сочная да крепкая, сразу приметно это место среди остального луга, либо полумесяцем трава эта растёт, либо по кругу. Только вот прельщаться ею не стоит. Ежели той травой корову накормишь, считай, что пропала животина, водянка с ней случается. Всё нутро полно воды становится и помирает скотина. И мясо это есть тоже нельзя. Так-то.

Дед потянулся, похрустел спиной.

– А встретился я с русалкой так. Она, Танька-то, тогда вот только пропала. Недели две прошло. А я тогда учился в городе, в училище, на тракториста, и про то, что Танька пропала и не знал ещё на тот момент. Ну, и тут каникулы, я домой возвращался. С попутной машиной добрался до поворота на нашу деревню. Слез тамочки, водителя поблагодарил, да дальше по лугам напрямки и зашагал до деревни. А ночь уже приближалась, луна над лесом повисла, справа от меня, как сейчас помню. Дорогу хорошо видать, будто днём. Иду себе, предвкушая скорую встречу с родителями, да мамины пироги со щами. Живот от голода урчит. В дороге, считай, уже часа четыре. Иду, и вижу вдруг – Танька выходит на дорогу. Откуда взялась, сам не понял, и даже испугался от неожиданности.

– Ну, задумался, видимо, вот и не заметил, – так я решил.

И говорю вслух:

– Здорово, Танюха! Вот так встреча! Ты откуда тут?

Она и отвечает, мол, из Барахтино иду, у подруги задержалась.

– Ну, и славно, вместе веселей идти, – говорю я.

И пошли мы по дороге в сторону деревни. Идём, беседуем о всяком. Вот уже и огни деревни показались, как Танька вдруг остановилась и говорит:

– А пойдём к Пустому озеру? Посидим, поговорим.

Я на неё покосился, думаю, на что это она мне намекает? Вроде как никогда меж нами никакой симпатии не водилось.

– Не, не пойду я, поздно уже, да и есть хочется, мочи нет, – отвечаю.

Она своё – пойдём да пойдём. Я тоже на своём стою – нет и нет. Идём дальше, а Танька молчаливая сделалась, еле ноги волочит.

– Ты устала, что ли? – спрашиваю, – Так недалёко уже, вон и дом ваш виднеется.

А их изба самая крайняя в деревне стояла. А Танька вдруг как оскалится, как вздыбится:

– Не дом это мне, и мать – не мать. Чтоб она сгинула!

Я аж отпрянул:

– Да ты чего такое несёшь? – спрашиваю.

А у неё лицо такое, серое стало вдруг, глаза мутные сделались. Мне аж не по себе стало. И я, хоть и комсомольцем был, руку поднял, да перекрестил её. Что тут началось! Зашипела она, как кошка, заскулила, как раненый зверь, и кинулась в кусты. А я был ли нет – дёру дал. Как до дому добежал, сам не помню. Мать меня увидела, испугалась, на тебе, говорит, лица нет. Я ей и рассказал про Таньку.

– Чего это с ней? Больная что ли стала?

А мать побелела аж, и говорит:

– Да ведь пропала Танька две недели как, не нашли её.

После меня и другие Таньку видели, уже на озере том. А тётка Раиса, матушка её, добром не кончила, обезумела, бегала по деревне и шептала, что Танька к ней каждую ночь приходит, да на озеро зовёт. А после нашли тётку Раису в сарае, в петле.

Дед встал:

– Спину ломит, к дожжу что ли. Пойдём-ка спать.

Мишка поднялся и пошёл следом за дедом в дом. Жёлтый фонарь на крыльце потух и двор погрузился в темноту.

Глава 3

Когда над деревней занялся рассвет, Мишка уже торопился с росистых лугов с небольшим букетиком в руках к Юлькиному дому. Стояло раннее утро, даже пастух ещё не выгнал разноголосое своё стадо, мычащее и блеющее на все голоса, пылящее копытами по грунтовой дороге, и просовывающее любопытные морды между досками заборов, вытянувшихся вдоль улицы. Круглый блестящий глаз заглядывал в чужой двор или огород и озирался кругом – что съестного тут найдётся? Но тут же бдительный пастух подгонял своих подопечных и они, насилу оторвавшись от щелей в заборе и созерцания, возмущённо блеяли, мычали и топали за своим командиром дальше, на сочные пастбища. Но сейчас даже они ещё спали.

Мишка, озираясь, как вор, прокрался к знакомому огороду, зашёл с задков, где не было ни тропинки, ни дворов, и никто не мог увидеть его здесь в столь ранний час, и перемахнул через забор. Совершив короткую перебежку от густых зарослей вишни и ирги, и, прошмыгнув между яблонями, он подошёл к кустам смородины. Вот и заветное окно. Отворено, как всегда. Мишка привстал на цыпочки и осторожно заглянул внутрь. Сквозь старомодное, но чистое, белое кружево штор, смутно вырисовывались очертания кровати, подушки и светловолосой головы на ней. Юлька. Такая нежная, хрупкая, такая родная, совсем близко от него, совсем рядом… Мишка улыбнулся. Солнечный зайчик скользнул по стене и прыгнул на щёку девушки, а затем, в точности так же, как минутой ранее сделал это взглядом Мишка, на цыпочках перебежал на Юлькин нос, пощекотал его, и девушка поморщилась и чихнула. Мишка тут же присел, спрятавшись в кустах, переживая, что девушка проснётся сейчас и, увидев в окне его торчащую макушку, может испугаться.

Но, кажется, миновало. Из окна не доносилось больше ни звука. Мишка вновь приподнялся и заглянул сквозь шторы. Вчерашний букетик стоял на столе в той самой вазочке. Мишка отодвинул тихонько край шторы и посмотрел на Юльку, она была прекрасна: изящная и неземная, она крепко спала, одна рука её свесилась с постели вниз, на тонком запястье красовался браслетик из ярко-синих стеклянных бусин, длинные волосы окружали милое личико, верхняя пухлая губка была чуть приподнята, и под нею виднелись белые зубки с небольшой щелью между ними. Данная черта её внешности всегда особенно умиляла Мишку, из-за этой особенности улыбка Юльки выглядела такой беззащитно-детской, что хотелось оберегать её и защищать от всего дурного. С плечика девушки соскользнула бретелька нежно-розовой сорочки, обнажив его, маленькая ножка с прозрачно-голубой жилкой сбоку высовывалась из-под одеяла наружу. Мишка сглотнул, почувствовав внизу живота приятную сладкую тяжесть. Он отвёл взгляд от девичьих прелестей, положил свой сегодняшний букет на подоконник, бесшумно прикрыл штору, и развернулся, чтобы уйти… но не успел.

Крепкая рука схватила его за шиворот, и кто-то поволок его прочь от окна. Свистящий, грозный шёпот раздался над самым его ухом.

– Так вот кто нам цветочки таскает! Ну, погоди, стервец, я те покажу! Подглядывать он вздумал, ишь чаво…

Мишка даже не сразу сообразил, что голос принадлежит Зое Никитишне – Юлькиной бабке. От неожиданности он так растерялся, что даже не пытался вырваться из бабкиных цепких пальцев. А та волокла его дальше, в огород, в глубине которого, под сенью груш виднелась баня, у её стены притулилась низенькая скамеечка. Бабка с силой усадила Мишку на скамейку, припечатав тяжёлым шлепком по плечу.

– Ну, вот ты мне и попался, – заключила она зловещим голосом и, уставившись на него взглядом, который не предвещал ему ничего хорошего, продолжила, – А я-то думаю, откуда это у Юляшки, что ни день, то новый букетик стоит? Опосля приметила, что на подоконнике их ктой-то оставляет. Да только никак тебя скараулить не могла. Ишь, в какую рань ты таскаешься, кто б мог подумать.

Зоя Никитишна хмыкнула и подвязала сбившийся набок головной платок.

– Знать, крепко ндравится она тебе, коль не лень в таку пору вставать да по лугам скакать.

Мишка, уже малость пришедший в себя от внезапного бабкиного нападения, осмелев, кивнул:

– Нравится, баб Зой.

– «Ндравится» – передразнила она его, – А я тебе вот чаво скажу – нечего таскаться к нам, понял? И заруби себе на носу – никаких цветов!

– Почему? Я ведь не делаю ничего плохого! – защитился Мишка.

– Делаешь, ещё как делаешь! – бабка упёрла руки в бока, и склонилась над Мишкой грозовой тучей, не забывая, однако, поглядывать время от времени на дом, чтобы убедиться, что Юля их не слышит, – От этих цветов твоих волнения одни напрасные, нечего девке душу бередить, не нужны ей эти тревоги да переживанья.

– Баба Зоя, да почему не нужны-то? Вы ведь тоже были молодой когда-то, первая любовь у вас была.

– Моя перва любовь последней и осталась! – отрезала бабка, – Мы с Василием, как стали вместе гулять, так через год и поженились, а потом Танюшку, вот, народили, дочь, Юлькину мать, после сыновей. У всех теперича уж у самих дети. Мы ить раньше такие не были, как вы.

– Какие – такие? – с обидой переспросил Мишка, – Что вы, старики, всегда молодёжь ругаете? Всех под одну гребёнку косите. «А вот мы, а вот вы», «А вот мы такими не были». А чем же мы хуже вас?

– Да тем, что только головы нынче умеете морочить, поматросите и бросите. Вот на кой ляд тебе Юляшка моя? Каникулы проведёшь – и нет тебя. Она к себе в город, ты к себе. Вот и вся песня.

– Баб Зой, сейчас телефоны есть и видеозвонки. Да и приехать всегда можно. Я весной уже в армию ухожу.

– Во-о-от, тем боле! Ты в армию, а ей что – ждать, страдать?

– Да почему страдать-то?

– Потому что ты придёшь, да и к другой примкнёшь, а про неё забудешь. А того хуже, упаси Господи, случится с тобой чаво в этой армии, нынче вон что в мире творится.

– Что-то у вас, баб Зой, всё по какому-то плохому сценарию, – проворчал Мишка, – Вы почему-то всё непременно в негативном свете видите. А почему не может быть, к примеру, так – я уйду в армию, Юля меня дождётся. Я вернусь, и мы вместе с Юлей будем. Я стану работать, на свадьбу нам копить. А потом мы поженимся и родим вам правнука. Ну, или правнучку. Вот вы кого больше хотите?

– Да не будет никаких правнуков от Юли, – с каким-то придыханием выпалила бабка.

– Почему же? – удивился Мишка, – А-а, понял, вы хотите сказать, что я такой плохой парень и обману вашу внучку, верно? Только…

– Да я не о том, – прервала его речь Зоя Никитишна.

Мишка задумался:

– Понял. Вы просто хотите сказать, что Юлька меня никогда не полюбит, верно? Я же по-вашему весь такой мерзкий ловелас и обманщик, желающий только посмеяться да гульнуть на канику…

Бабка Зоя вновь не дала ему договорить:

– Да не о том я! Не о том!

И вдруг опустилась рядом с ним на скамейку и, уронив лицо в натруженные, не отмывающиеся уже от постоянного копания в земле ладони, зарыдала. Да так, что плечи её заходили ходуном. Мишка перепугался не на шутку. Он протянул было к бабке руку, чтобы утешить, но тут же осёкся, встал со скамейки, переступил с ноги на ногу, с волнением бросил взгляд на окно – не проснулась ли от их шумной беседы Юлька – и всё-таки осмелился робко взять бабку за плечо.

– Баб Зоя, да вы чего? Я же не хотел. Я не такой, как вы думаете. Я Юльку не обижу никогда. Она мне знаете, как нравится… Да что там нравится! Люблю я её.

Мишка сам удивился, как легко получилось у него признаться в своих чувствах совершенно чужому человеку, когда он и себе-то боялся в этом признаться. Но сейчас, когда он, наконец, произнёс эти слова вслух, на душе стало так легко и радостно, что захотелось петь.

– Баба Зоя, – Мишка вновь присел рядом со старушкой на скамейку, – Ну, не плачьте, я понимаю вас, вы, как мудрая любящая бабушка, за внучку переживаете, только это ни к чему. Я никогда Юлю не обижу, честное слово. Ну, баб Зой, ну не плачьте вы так…

Зоя Никитишна подняла из ладоней мокрое от слёз лицо, шумно и прерывисто вздохнула, вытерла глаза уголком платка и посмотрела на Мишку.

– Нет, Миша, нет, ничего ты не понимаешь.

Она положила ладонь ему на колено, похлопала легонько:

– Не в тебе я сомневаюсь. И не во внучке своей уж тем паче. Да и вижу я, нравишься ты ей.

– Так она знает, что это я?! – Мишка вновь чуть не подскочил с места, но рука старухи удержала его.

– Погоди ты. Да, она знает, что это ты. Давно догадалась. По сердцу ты ей.

– Она сама вам сказала?

– Нет. Ничего она не говорила. Да я, чай, не слепая, да и жиссь прожила. Догадываюсь. Только вот что, Миша, ни к чему ей это. И тебе ни к чему.

– Не понимаю я вас, баб Зой, вы к чему клоните? Если я ей нравлюсь, а уж она мне тем более, ещё с прошлого года…

– Вот, – подняла палец вверх бабка, – А ты не задумывался, почему она только прошлым летом тут появилась? Другие-то внуки кажной год у меня живут, а её не было, а?

– Не-е-ет, – озадаченно протянул Мишка.

– То-то и оно, что нет. Болеет она сильно, Миша, и постоянно лечится. Сердечко у ей слабое. Такой уж уродилась она. Уже не одну операцию ей делали на сердце. А нынче в ноябре очередная предстоит. Вот и привезла дочка Танюшка мне внучку на лето, чтобы окрепла она и сил набралась. Дак я энтим летом и остальным внукам даже отказала, штоб не тревожили они тут Юляшку, не шумели, ей тишина нужна, покой. А ты… с любовью своей к ней. Нельзя ей всё это, Мишенька ты мой, ей любое волненье опасно – хошь те горестное, хошь те радостное. Приступ может случиться – и всё. Вот и берегу я её. Думаешь, почему она с вами на посиделки не ходит? Вы-то считаете, что гордая она, зазнаётся.

– Ничего мы не…

– Знаю, знаю, слышала, как девчонки наши болтали о том. Да я не в обиде. Они ж не знают всего. Да и не надо. Так что ты, Михаил, на меня, старую, не серчай, что я с тобою грубо обошлась, неласково. Я как лучше для всех хочу. Мне сберечь надобно мою кровиночку, мне её доверили. Не приходи ты к нам больше, Христом Богом тебя молю. Хороший ты парень, видный, ты себе девчоночку найдёшь ещё. А Юлечке, дай Бог, операцию перенести благополучно, может потом и легче ей станет. Но уж детей точно ей не суждено иметь.

– Ничего, и без детей живут люди, – попытался возразить Мишка, ошарашенный свалившейся на него новостью.

– Живут-то живут, но это уж ежели нужда. А тебе какая нужда? Тебе семнадцать всего, у тебя ещё девчонок будет… Любую выбирай. Здоровую, крепкую. Сына тебе народит. Не ходи больше к нам, Миша. Пойду я.

Зоя Никитишна тяжело поднялась со скамейки и, не оглядываясь, зашагала по тропке в сторону дома. Мишка постоял с мгновение, не в силах сдвинуться с места, ноги его будто окаменели и налились свинцом, сердце рвалось из груди, он тяжело дышал, мысли путались, всё вокруг стало мутным от слёз. Наконец, резко развернувшись, он сорвался и побежал прочь.

Глава 4

Мишка не осознавал, куда он бежит, туманная пелена в его глазах застилала мир вокруг, и он нёсся вперёд скорее по наитию, чем по воле разума. Он не чувствовал, как колючие сорные травы что, росли на обочине просёлочной дороги цеплялись за его штаны, как острые шипы малины и ежевики, росшей в изобилии на самой кромке луга, за которым уже начинались озеро и лес, впиваются в его кожу и прокалывают её до крови, что выступает рубиновыми каплями на её поверхности. За спиной слышались голоса пастуха и деревенских жителей, перекликающиеся задорными, бодрыми возгласами между собой. Хозяюшки провожали скотину на пастбище. Лаяли тут и там дворовые собаки, кудахтали куры, гоготали гуси. Мир наполнялся звуками и красками нового дня. Но Мишка слышал их словно сквозь вату, всё было не по-настоящему, не взаправду, и только его боль, от которой ломило в груди, и сбивалось дыхание, существовала сейчас, имела место быть – горячая, острая, пронзительная. Вскоре смолкли и эти звуки, и тишина окружила Мишку.

Он, наконец, остановился и огляделся, недоумевая, где он, и как сюда попал. Влажные малахитовые травы окружали его со всех сторон, бескрайнее зелёное море, колышущееся под ветром расстилалось повсюду. Под ногами местами хлюпало, почва ещё не успела просохнуть от возвратившейся в свои берега реки. Он стоял на самом краю заливных лугов, прямо перед ним разлилось Пустое озеро, за которым начинался лес. Мишка тяжело дышал, не сводя глаз с гладкой поверхности воды. Озеро казалось безжизненным серым зеркалом. Ни одна букашка, ни рябь, ни дуновение ветерка не тревожило его покоя. Оно будто бы спало, безмолвствовало во времени, замерев в ожидании кого-то или чего-то. Никогда раньше Мишке не приходилось бывать от него так близко. Их с бабушкой и дедом покосный участок находился в самом начале заливных лугов, близ деревни. А здесь, на границе озера, отгороженном от лугов, подобно замку спящей красавицы, колючими непроходимыми кустарниками, деревенские и вовсе не косили, побаивались. Да и вообще, местные старались не подходить без нужды к Пустому озеру, по принципу – бережёного Бог бережёт.

Но сейчас Мишке было всё равно, ярость переполняла его душу, обида на высшие силы, которые уготовали Юльке такую судьбу жгла нутро. Почему? Для чего? Зачем она должна страдать? И как пройдёт операция, назначенная на осень? И что будет после? Только сейчас Мишка стал осознавать и сопоставлять факты, которые не замечал раньше, на что не обращал внимания. Глубокая синева, что залегла под Юлькиными глазами, казавшаяся ему благородной, и придававшая аристократический вид бледному лицу девушки – теперь он знал, что это признак её недуга. Тонкие руки и ноги, вся фигура её, похожая на сказочного эльфа – всё это тоже являлось следствием её нездоровья. Её стремление к уединению, к покою и тишине – всё, всё это было тем, к чему вынуждала её болезнь. Наверняка, Юлька тоже хотела бы погонять с ними в мяч на утоптанном до пыли пятачке возле клуба; прокатиться с хохотом на велосипеде, распугивая гусей и кур, так, чтобы ветер развевал волосы и закладывало уши; выйти на вечерние посиделки на бревне или закружиться в танце, но она просто не могла быть причастной к этому веселью. Мишка зарычал, схватил камень, валявшийся под ногами, и со злостью запустил его в озеро. Вода тут же поглотила его, и поверхность её при этом даже не шелохнулась – ни кругов, ни всплеска, ни звука бульканья. Вода просто вобрала его в себя. Мишка нахмурился. Подошёл ближе. Поднял ещё один камень и вновь запустил в воду. И вновь никакого звука, ни кругов.

– Что за ерунда? – парень приблизился к самой кромке воды, присел на корточки, вгляделся.

Серая гладь была абсолютно непроглядна.

– Так не бывает, – подумал Мишка, – Даже если озеро заболочено, всегда, хоть немного, да бывает видна толща воды, ну, уж по крайней мере у самого берега. А тут… Даже в самой грязной луже и то можно хоть что-то разглядеть.

Здесь же вода похожа была на серый сгусток, непроницаемый для солнечного света, даже блики не играли на его поверхности – оно словно поглощало свет в себя, съедало его.

– Эта вода поглощает и звуки, – вспомнил Мишка про то, что камень вошёл в воду, как нож в подтаявшее сливочное масло – бесшумно и мягко.

Парень огляделся, неподалёку валялась сухая ветка. Он поднял её и, вернувшись к озеру, опустил один конец в воду и взболтал её. Но палка передвигалась в воде, как в тягучей непонятной субстанции, и вновь – ни всплеска, ни волн. Мишка вытащил палку обратно и вздрогнул: та её часть, что была погружена в воду, окрасилась в насыщенный, голубой оттенок, похожий на медный купорос, которым бабка с дедом опрыскивали свой огород, дабы защитить его от вредителей. Он вытаращил глаза и провёл по палке кончиками пальцев – ничего. Мишка нажал, палка с хрустом переломилась пополам, и он увидел, что внутри она сделалась такой же голубой, пропитавшись насквозь этим ярким, красивым цветом.

– Чудеса какие-то, – пробормотал он, – Что в составе этой воды? Хм, ведь она идёт по поверью из подземных источников. Видимо, она не простая, и содержит какие-то вещества. Может быть даже лечебные? Интересно, замечал ли кто-то кроме него этот эффект окрашивания? Наверняка замечал, не может быть, что за все годы никто ни разу не подходил к воде. Но почему он никогда не слышал от местных рассказов об этом явлении? А, может быть, вода ядовита, поэтому и стараются люди не упоминать лишний раз про озеро, чтобы не повадно было никому сюда ходить? Да и не зря же оно зовётся Пустым. Значит, и правда, губительна эта вода для всего живого.

Но всё ж таки любопытство не давало Мишке покоя и он, поколебавшись, погрузил свои ладони в воду, а после развёл их в стороны. Произошло невероятное. Серая поверхность разошлась в стороны, как глазурь на торте, обнажив его внутренность ярко-голубого цвета. Мишка быстро вытащил руки из воды, и тут же серая поверхность вновь сомкнулась над голубой «начинкой». Мишка поднёс ладони к лицу, покрутил их, осмотрел – кожа стала гладкой и нежной, как у младенца. Неуловимый аромат исходил от неё, тонкий, лилейный, свежий. Ладони слегка пощипывало, как от мятного холодка.

– Охр*неть, – только и выдохнул Мишка.

Он отошёл подальше от озера, постоял так несколько минут, что-то прикидывая, а затем зашагал в сторону деревни.

Луна в эту ночь округлилась до состояния идеальной окружности. Бабушка, жалуясь на давление, легла спать пораньше. Дед, выпив три чашки чая за чтением газеты, выключил свет и тоже прилёг. Дом погрузился во тьму. Мишка лежал и слушал, как за стеной тикают ходики. Фыркнул в темноте кот Пушок, потянулся сладко, спрыгнул на пол и направился на кухню, к своей миске. Вскоре послышалось чавканье, кот лакал молоко, оставленное заботливой хозяйкой на ночь. Мишка терзался, сон не шёл, он ворочался в постели, сбив в сторону горячую подушку и смяв простыню. Слова Саньки не шли у него из головы, он прокручивал их снова и снова, как заезженную пластинку:

«Надо пойти в лунную ночь на Пустое озеро и там украсть у утопленницы гребень, которым она волосы причёсывает. И когда она потребует его назад, а она потребует непременно, то вернуть его с обязательным условием – исполнить твоё желание. И попросишь, чтобы Юлька в тебя втрескалась по уши.»

Какая-то неоформленная мысль металась раненой птицей в его сознании, как в клетке, не находя выхода. Прохладный ночной ветерок залетел в открытое окно, освежил своим лёгким касанием пылающий Мишкин лоб, и его озарило вдруг такое простое и лежащее на поверхности решение:

– Нужно попросить у русалки, чтобы Юля стала здоровой!

Эта мысль молнией сверкнула в ночи, и Мишка, не в силах более лежать, вскочил на ноги и принялся натягивать одежду. Решение пришло мгновенно – он сейчас же, не откладывая, отправится на Пустое озеро.

На цыпочках, неслышно ступая, он прокрался к двери, прислушался: бабкино сопенье и дедов храп были надёжными показателями того, что старики крепко спят. Мишка отворил дверь и вышел во двор. Ночь стояла лунная и весь двор озарён был бледным её сиянием. В этом призрачном свете всё казалось совершенно иным, нежели днём. Деревня молчала. Всё кругом погружено было в глубокий сон. Мишка, не отворяя ворот, перемахнул через забор и твёрдым шагом зашагал в сторону заливных лугов. Он шёл и размышлял о том, что выглядит в данный момент, как придурок, и если вдруг его увидят сейчас припозднившиеся на гулянке пацаны, то смеху и подколов потом хватит на всё лето. Мишка пошёл у русалки гребень воровать! Вот потеха! Поверил в бабкины сказки!

– Да и плевать, – Мишка стиснул зубы, – Пусть потешаются, если хотят, а на войне, как говорится, все средства хороши. И если эта легенда правда, и русалки на Пустом озере действительно существуют, то он найдёт способ украсть у неё чёртов гребень и заставить эту селёдку исполнить его желание.

Луга закончились незаметно, словно кто-то невидимый в мгновение ока перенёс Мишку на руках к самому озеру. Его серая гладь сейчас казалась серебристой, сияющей.

– Странно. Дневной свет эта вода поглощает, а лунный, стало быть, отражает? – удивился Мишка, – Вон и лунная дорожка как играет, переливается на ней.

Он присел в высокую траву и притаился. У воды было холодно. Из близкого леса доносилось уханье совы. Кто-то большой топтался там, ходил, вздыхал, причмокивал, похрустывал ветками. Таинственно и тихо было кругом. Некая неуловимая вуаль висела в воздухе, окутывая, укрывая всё пространство над озером, ограждая его от остального мира. Внезапно вода вздрогнула, Мишка напрягся, уставив взгляд на озеро. В самом центре его показался небольшой бутон.

– Кувшинка что ли? – нахмурился Мишка, продолжая вглядываться.

Бутон приподнялся выше на тонком стебле и начал раскрываться. И тут только Мишка понял, что никакой это не бутон на ножке, а сложенные в молитвенном жесте ладони и руки, которые расходились всё шире. Следом за руками из воды показалась голова, шея… Это была девушка, лет двадцати, пожалуй. Лунный свет искажал черты, делая их бледнее, тоньше, мистичнее. Вот уже девушка поднялась над водою по грудь, затем по пояс, и, наконец, полностью вышла из воды, и неожиданно зашагала по её поверхности, как по ковру, по направлению к берегу.

Мишка забыл, как дышать. Девица же вышла на берег, присела, подняла голову и посмотрела на шар луны, повисший над озером, достала из складок белой сорочки гребень, и принялась расчёсывать свои длинные густые волосы, что светились во тьме дивным светом. Девица была завораживающе прекрасна. До ушей Мишки донеслось нежное мелодичное пение. Это затянула песню утопленница.

– Так вот как сходили с ума моряки от пения сирен, – подумалось Мишке.

Он слушал сладкий и обволакивающий голосок девы и тот баюкал его, успокаивал, отодвигая прочь все тревоги и заботы.

– Нет, так дело не пойдёт, – Мишка схватил себя за ногу сильным щипком, закусил губу до крови, – Нельзя расслабляться.

Девица тем временем скинула с себя сорочку и, войдя в воду, теперь уже, как в обычное озеро, принялась плавать и плескаться.

– Сейчас или никогда, – решился Мишка, и пополз вперёд, стараясь не шуметь.

Гребень русалки, сделанный из рыбьего хребта с костями, лежал на камне валуне, осиянном лунным светом. Ещё чуть-чуть. Мишка подкрался совсем близко. Рука немного не дотягивалась. Он стиснул зубы и потянулся. Есть! Гребень у него. Всё оказалось проще, чем он думал! Мишка развернулся и пополз прочь. Теперь уже он был не столь осторожен из-за радости своей победы, и потому, напоровшись неожиданно на палку, брошенную им утром в траву, взвыл от резкой боли. Утопленница тут же замерла, обернулась в его сторону, и лицо её вмиг изменилось. Куда девались прекрасные черты? Белые рыбьи глаза смотрели на него бельмами, рот, полный мелких, острых, щучьих зубов, оскалился в ярости, волосы взметнулись кверху, и, казалось, каждый из волосков жил своей отдельной жизнью, извиваясь и шевелясь, как червь. Мишка закричал, вскочил на ноги, прятаться уже не имело смысла, и побежал прочь, спотыкаясь и падая. Русалка понеслась за ним по пятам, настигая, скорость её была поистине невероятна. Мишка понял, что ему не уйти. Внезапно пришли на ум слова из рассказа деда. Мишка обернулся назад и быстрым жестом перекрестил утопленницу. Та зашипела, как вода на раскалённой сковороде, попятилась и оскалилась. Мишка же припустил в деревню, не оборачиваясь уже больше. Всю дорогу ему чудилось, что русалка догоняет его и вот-вот настигнет и ухватит за рубашку, но никого не было сзади, и он, перелетев через забор, вбежал в дом и захлопнул дверь, задвинув все засовы. Затем бросился в свою комнату и запер окно.

– Ну всё, селёдка, – выдохнул он, упав на постель, – Теперь ты попалась.

Глава 5

Уснуть Мишка в ту ночь смог только с рассветом. Всё ждал, что вот-вот постучится в его окно тонкая девичья рука и замогильным голосом потребует отдать то, что принадлежит ей. Мишка сглатывал комок в горле, косился со страхом на тёмное стекло, и говорил себе, что самое страшное уже позади, теперь осталось только лишь выставить селёдке своё требование в обмен на гребень, и дело в шляпе. А попросит он, конечно же, здоровья для Юльки. Но тикали часики, минуты складывались в часы, а русалка всё не приходила к человеческому жилищу. Мишка был озадачен и уже с нетерпением ждал гостью. Страх сменился ожиданием. Однако той всё не было. Не пришла она и в следующую ночь. Мишка исходил нервами.

– Почему же она не идёт? Может, Санька всё наврал и русалке не сдался этот чёртов гребешок? А что, рыбу она не найдёт что ли? Перегрызёт хребет да соорудит себе новую чесалку, долго ли?

– Дурак, повёлся на бабкины россказни, – ругал он сам себя, – Но, с другой стороны, ведь он убедился теперь, что русалки – это не выдумка, и они реально живут в этом озере! Так что не всё ещё потеряно.

На третий день бабушка, не сводящая с внука пристального взгляда за обедом, спросила вдруг:

– А чаво это ты, парень, на гулянки ваши ходить перестал?

– Я?

– А то кто же?

– Да я так… Не хочется.

– Странный ты какой-то, болит можа чего?

– Да ничего не болит, ба, – поморщился Мишка.

– А я всё ж таки матери позвоню, – изрекла бабка, – Ты и не ешь ничего, клюёшь вон, как цыплёнок, по зёрнышку, и ночами всё не спишь – ворочаешься, встаёшь. Думаешь, я глухая, не слышу, как ты скрипишь до самого рассвета? Ужо под глазами вон синяки. И с друзьями не гуляешь. Нет, я на себя ответственность брать не буду, а ну как с тобой случится что.

– Ну, хочешь, я сегодня пойду на бревно? – вздохнул Мишка, закатив глаза.

«Бревном» в деревне называли место сбора молодёжи.

– Вот и ступай, – обрадовалась бабка, – Неча дома киснуть.

Как стало смеркаться, Мишка натянул спортивный костюм, кеды, и поплёлся на прогулку. Но не успел он приблизиться к шумной компании ребят и девчонок, как тут же к нему подбежали Санёк с Витьком.

– Ты куда пропал-то? Мы уж думали в город укатил!

– Да никуда я не укатил, – вяло отмахнулся Мишка, общаться ему не хотелось.

– Что-то ты выглядишь неважно, – нахмурились ребята, приглядываясь к Мишке.

– Ой, вы-то хоть не начинайте! Совсем, как моя бабка.

– Ну, ты и, правда, какой-то… как призрак, – пожал плечами Витька, – Бледный вон, как поганка. А чего не выходил-то?

– Да так, настроения не было.

– Всё по Юльке сохнешь что ли? – спросил Санька.

– Тебе-то что?! – сжав кулаки, накинулся на приятеля Мишка.

Санёк отскочил в сторону, выпучив глаза.

– Да ты чего, ошалел совсем? Кидаешься, как бешеный.

– А нечего надо мной прикалываться! Ещё раз будешь свои шуточки отпускать, получишь, понял?

Санёк почесал в затылке.

– Не, Миш, если случилось чего, так ты поделись, может поможем? Ведь ты сам на себя не похож.

– Ладно, извини, – Мишка махнул рукой, – Просто надоели эти ваши подколы про Юльку.

– Слушай, сегодня же в клубе танцы! Из Инокентевки Игорёха приезжает, ну, ди-джей, типа, местный. Он постоянно летом по округе катается, дискотеки устраивает. Весело будет. Идём?

– Идём, – кивнул Мишка, рассчитывая на то, что в толпе легче будет отвести от себя внимание друзей, которые чересчур обеспокоены были его настроением, и отвязаться от их пристального взгляда.

Возле клуба уже собралась вся деревенская молодёжь, среди которой было много и не «наших» – из Заречного, из Потехино, из Старых Болот. Да, и такая деревенька у них тут имелась. Были ещё и Новые Болота. Уж кто и как определил их возраст, было неизвестно, но названия эти укоренились уже давно и надёжно.

– Да, похоже, сегодня, действительно, будет весело, – усмехнулся про себя Мишка, вспоминая прошлую такую дискотеку, когда «свои» устроили драку с «чужими» из-за девчонок.

Из открытых дверей клуба заиграла зажигательная музыка, и народ потянулся внутрь. Спустя минут сорок всем уже было весело, кто-то сидел на лавках, что стояли вдоль стен и общался с приятелями, кто-то танцевал, кто-то пытался клеиться к девчонкам. Мишка устроился в углу, размышляя о том, что ещё пару минут – и можно будет свалить, не привлекая внимания друзей. Но, только, было, он направился к выходу, как заиграл медленный танец, и к нему, откуда ни возьмись, из дымной полутьмы, шагнула навстречу девушка. Она тут же, по-хозяйски, положила ему на плечи руки, и произнесла с улыбкой:

– Потанцуем?

Мишка оторопел. Во-первых, от самого факта приглашения, во-вторых, от того, что девушка была незнакомая, но в то же время ему казалось, что они уже встречались где-то раньше, и в-третьих, девушка была очень красивой. Юлька, конечно, была лучше, но молодость и гордость того, что незнакомка выбрала из множества парней именно его, приятно грели душу. Настроение стало улучшаться.

– Почему бы не станцевать один медлячок? – подумал Мишка, – Я и так уже стал дёрганый, бабушка и пацаны правы. Ничего плохого не случится. Один танец и домой.

Играла музыка. Пары кружились под незатейливое световое сопровождение, время от времени сталкиваясь друг с другом. Незнакомка смотрела Мишке в глаза, тому стало неловко, и он отвёл взгляд.

– А что ты такой молчаливый? – с улыбкой спросила она.

Мишка пожал плечами, не найдя, что ответить. Он уже начинал жалеть о том, что поддался на искушение. Теперь, чего доброго, девчонки донесут всё Юльке, вон, как смотрят из угла и перешёптываются. Змеюки-сплетницы.

– Я пойду, – сказал он вслух, убирая руки девушки с плеч.

– Как это? Танец ещё не закончился. Ты что, дикий?

– Нормальный, – отрезал Мишка, – Мне пора.

– Бабушка ждёт? – усмехнулась та.

– А тебе какое дело, кто меня ждёт?

– Ну, не Юля же, – девушка явно была в курсе дел.

– Погоди, а ты кто такая? Откуда будешь такая сведущая? – незнакомка начинала подбешивать его.

– Да так, неподалёку живу. А может, ты меня проводишь?

– Ещё чего. Я никуда не пойду.

– Пойдёшь, как миленький, – лицо незнакомки вдруг перекосила злоба, и Мишка отшатнулся, такой разительной была эта перемена.

– Вон, ребят тут много. Выбирай любого, – обвёл он рукой зал.

– Много да не у всех есть то, что мне нужно, – наступала девушка.

– А-а-а… что же тебе нужно?

– Мой гребень! – незнакомка выплюнула эти слова ему в лицо.

Мишка побелел.

– Т-ты? Как? Как ты сюда пришла?

– Так нынче зелёные святки, – усмехнулась та, – Где хочу, там и хожу. В старые времена мы по дворам бродили, в окна заглядывали, а теперь, как видишь, и на танцы ходим.

Девушка откинула голову назад и захохотала, раскрыв рот, полный острых, мелких зубов.

Медленная музыка закончилась, заиграла ритмичная и громкая мелодия.

– Пошли, – утопленница уверенно потянула Мишку за рукав.

Они вышли на крыльцо и отошли подальше, где музыка уже не оглушала.

– Гребень где? – повернулась русалка к нему.

– Д-дома.

– Иди за ним, а я тебя за околицей подожду. И не вздумай обмануть меня и не прийти. В конце концов, это ведь тебе нужно исполнить тайное желание, правда?

Утопленница вновь расхохоталась. Мишка поёжился, глядя на её зубы, представляя, что она может сотворить с ним там, за околицей, в полной темноте и отсутствии людей. Но выбора не было. Она права – он сам в это ввязался, и теперь нужно довести дело до конца. Он согласно кивнул, и поспешил по тропке, петляющей между заборов, к своему дому, а девица направилась в противоположную от клуба сторону – за деревню.

Глава 6

Мишка короткими перебежками, от плетня к плетню, чтобы никто его не заметил, выбрался за околицу. Огляделся. Утопленницы нигде не видно. И что теперь делать? Идти к озеру? Он перекинул из руки в руку гребень – обычная крупная рыбья кость, хребет, с торчащими полукругом острыми иглами костей поменьше.

– Ещё дорожит им, бестолковая, – подумал он, – Явилась за своим богатством, какой-то тухлой костью, которых в реке навалом. Не лень же. Я бы из-за такой ерундовины и плавника не высунул из озера, будь я русалкой.

– Но ведь ты не русалка! – прозвучало вдруг над самым ухом.

Мишка вздрогнул и отпрыгнул в сторону. Звонкий смех раскатился в лунном свете бисером, рассыпался на травы каплями росы.

– Так вот как роса получается, – промелькнуло в голове, и тут же Мишка отмёл эту мысль, – Глупости, и придёт же такое в голову, ещё в первом классе проходят про круговорот воды в природе.

– А ты что, знаешь о чём я думаю? – спросил он вслух, задрав голову, и посмотрев туда, откуда доносился смех, переливчатый, как серебряный колокольчик.

– А то, – усмехнулась русалка.

Она сидела на нижней широкой ветке вяза, держась за неё руками, и болтала босыми ногами. Туфли на высоких каблуках уже куда-то делись, как, впрочем, и весь остальной наряд речной девы. Теперь утопленница сидела перед ним в тончайшей, сотканной из тумана, серовато-белой сорочке, что прозрачными волнами колыхалась при малейшем дуновении ночных ветров.

– Вот твой гребень, – Мишка протянул украденное хозяйке, но та не спешила принимать его назад, и смотрела, ухмыляясь, сверху вниз.

– Зачем умыкнул-то? – спросила она, наконец, – Аль не учили, что чужое брать нельзя?

– Ты мне мораль тут не читай, – начал Мишка, но тут же осёкся, с такой дерзостью желание его исполнять точно никто не станет, и потому тут же исправился, – Учили, разумеется.

– Ну, так и чего же взял тогда?

– Ребята научили.

– Вот как? – с восторгом воскликнула утопленница и, соскользнув с ветки, словно лёгкая тень, одним махом оказалась рядом с Мишкой. Тот и понять не успел, как она это сделала.

– Значит, верит ещё народ в сказки? Какая прелесть! И что же они тебе поведали? Уж так любопытно! – она закружилась вокруг него невесомым белым облачком.

– Сказали, что если утащить у тебя гребень, то ты придёшь за ним непременно.

– Ну?

– Да, и исполнишь моё желание в обмен на гребень.

– Так чего же ты тогда мне его сейчас просто так возвращаешь?

– Да я не успел просто ещё… попросить…

– Так проси!

– Э-э, – начал, было, Мишка, но дева внезапно остановила его.

– Погоди. Ты гребень где брал?

– У озера, на камне, – не понял Мишка.

– Так вот и возврати его туда же, на место.

Мишка с тоской представил озеро, залитое лунным светом и окутанное саваном тумана, рот русалки, полный мелких рыбьих зубов, и под ложечкой у него неприятно засосало.

– Что же ты, испугался никак? – подбоченилась утопленница.

– Ничего я не испугался, – отрезал Мишка.

– Или может желание уже не так и важно?

– Важно, пошли, – Мишка твёрдым шагом зашагал вперёд, туда, где у самой кромки леса застыло свинцовым холодом Пустое озеро, скрывающее в своих мёртвых глубинах неведомую жуть.

Он шёл и думал о Юльке, о том, что вот сейчас он выскажет утопленнице своё желание, а осенью врачи сделают Юльке операцию, и она на радость всем поправится, а потом… А что потом? Да даже, если она и не узнает никогда о его любви, и о том, что это он выторговал ей у русалок долгую и счастливую жизнь, то и пусть. Главное, чтобы она была здорова, и всё у неё сложилось, как надо. Мишка шёл и не понимал ещё, не догадывался, что вот такой и бывает настоящая, зрелая любовь, которая не требует ничего взамен, не указывает, не шантажирует, и не руководит другим человеком, не пытается исправить его, подмять под себя, не просит благодарности в ответ, но заключается в том, чтобы был счастлив тот, кого ты любишь. Если ты желаешь этого, то ты поистине мудр, и неважно, сколько тебе по паспорту лет, шестьдесят или же всего семнадцать, потому что земной возраст – это ничто. Вот все говорят, что старики мудры, но это не так, порой старость приходит одна, без мудрости. А вот возраст души – он-то и есть истинный критерий личности. Только беда в том, что не видно душу телесными очами, и нельзя определить какой перед тобой человек, пустозвон и пустобрёх или же тот, с кем можно и в огонь и воду.

Утопленница не обгоняла Мишку. Не видно было её и боковым зрением. Мишка обернулся – никого! Где же она? Ему вдруг стало не по себе. В травах, что вымахали уже на заливных лугах чуть ли не по пояс, послышалось шуршание. Парень насторожился, ожидая, что сейчас на него выскочит какой-нибудь зверь, но зверя не было. Вместо него он увидел знакомый белый саван русалки, скользнувший промеж стеблей.

– Она что, ползает там что ли? – в недоумении остановился он, не в силах отвести глаз.

Белое пятно проползло мимо него назад, замерло и вдруг метнулось из травы на дорогу с немыслимой скоростью, переползло её и скрылось на другой стороне. Мишка содрогнулся от ужаса. Русалка действительно ползла. На животе, как змея. Он успел заметить, как извивалось по земле её тело, гибкое, как у полоза, словно в нём вовсе не было костей. Длинные волосы шевелились на её голове, как ядовитые змеи Медузы Горгоны. Тут же шуршание послышалось вновь за его спиной, и Мишка резко обернулся назад – утопленница вновь переползла по дороге с одного края луга на другой. Она нарезала круги, брала его в оборот, окружала, но зачем?!

Мишка испытал какой-то немыслимый страх: необъяснимый, животный, дикий. Но дороги назад не было. Начал дело – будь добр довершить его до конца. Так говаривал всегда его дед, человек слова. И Мишка не желал бы опозорить его имя и упасть в глазах деда. Он мужчина. Да, пока ещё молодой и неопытный в житейских вопросах, но он не слабак. И никогда им не будет. Он вновь повернулся лицом к лесу и уверенно зашагал вперёд. Шуршание продолжалось, русалка кружила вокруг него, время от времени он видел, как впереди на дороге мелькает белое пятно, и вновь скрывается во тьме. Тьма. Она становилась всё плотнее, сгущалась, обволакивала его, такого одинокого посреди этих лугов, вдалеке от человеческого жилья, тьма поглощала его, засасывала в себя, и он сам становился тьмой. Пропади он тут, никто и не догадается, где его следует искать, ни одна душа не знает, где он. Бабушка с дедом думают, что он в клубе. Друзья – что он ушёл провожать какую-то красотку не из «наших». И Юлька всегда будет считать его ловеласом, если он не вернётся назад, и никогда не узнает, что он любил её по-настоящему, как любят только раз в жизни, а потом лишь ищут похожих… Нет! Он обязан вернуться в деревню. Что он, не справится с какой-то селёдкой что ли?! И Мишка стиснув скулы, уверенным шагом ещё быстрее пошёл вперёд. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Озеро возникло перед ним внезапно. Вынырнуло из тьмы так резко, словно кто-то щёлкнул вдруг выключателем, и на небе загорелся кругляш луны. Стало светло, почти как днём. Озеро серебрилось и переливалось таинственным светом. Сегодня оно уже не казалось Мишке таким недружелюбным, как в прошлый раз. Воды его манили к себе, звали войти в них, искупаться, пройти по лунной дорожке, что дрожала на их поверхности. Утопленница была уже здесь. Она сидела на том самом камне, с которого Мишка утащил гребень.

– Ну, что же ты, подходи ближе, – улыбнулась она, поманив его к себе, и острые зубки сверкнули у неё во рту.

Мишка сделал шаг навстречу.

– Иди-иди, не бойся, – русалка протянула ему руку, – Давай сюда, что принёс.

Мишка вложил гребень в её ладонь, та усмехнулась.

– Что ж, сказки должны исполняться, правда же? – спросила она, – Ведь сказки – это вовсе не ложь, как думают многие люди. Они слагались веками, опытом стольких поколений, что вам и не снилось. Сколько было совершено ошибок, сколько погибло смельчаков и чудаков, прежде, чем кто-то из них смог вернуться живым к сородичам и рассказать, что же там, в дремучем лесу? Кто живёт в глубоких тёмных омутах? Чья песня слышна поутру из самой непроходимой чащи? Какие сокровища охраняет дух болот? Чем можно победить Кащея? Как увидеть Ягу? Куда уходят те, кого забрала река?

Русалка поднялась с камня и закружилась вокруг Мишки.

– Что же ты хотел, чтобы я исполнила, юноша?

– Я хочу, чтобы была здорова Юлька, Юля, -поправился он, – Чтобы её сердце больше никогда не болело, и чтобы она прожила долгую жизнь.

– Хм, – русалка приподняла одну бровь, – А тебе-то что от её здоровья? Загадай счастья себе, дурачок! Земная жизнь так коротка! Так успей же насладиться ею!

– Я сказал своё желание, – твёрдо ответил Мишка, – А ты должна теперь исполнить свою часть договора.

– Какого договора? – рассмеялась та, – Мы с тобой не заключали никакого договора. Ты просто-напросто украл у меня мою вещь! Ты – вор!

Мишка молчал, ему нечего было возразить на её слова.

– Ну, не серчай, – улыбнулась та, и обвилась вокруг него серым туманом, – За твою смелость и прямоту ты заслужил награду. Я исполню твоё желание.

– Правда? – обрадовался Мишка.

– Да. Только есть одно условие. Оно несложное.

– Какое?

– Ты должен привести девицу сюда, на озеро, и заставить её искупаться в этой воде. Без этого выздоровления не будет.

Мишка молчал и смотрел на утопленницу.

– Ты всё понял? – спросила та.

– Да.

– Тогда ступай, и возвращайтесь сюда завтра, к полудню. Уже вдвоём.

И русалка рассыпалась по травам бисеринами росы.

Глава 7

И снова Мишку ждала бессонная ночь. Тайком от бабки с дедом он прокрался в дом, предварительно повесив на штакетины забора, что разделял двор и огород, свои промокшие насквозь кеды. Наутро он с опухшими красными глазами поднялся с постели, и побрёл по привычке за букетом для Юльки. Тело жило отдельно от разума, совершая привычные действия, а мысли тем временем были заняты обдумыванием плана – как привести девушку на озеро, пользующееся в окрестностях такой дурной славой? Он рвал цветы с куста чубушника, складывая их в аккуратный округлый пучок, а сам всё думал – какой найти способ, чтобы Юлька поверила ему? Они ведь даже и не общались ни разу наедине, а тут вдруг он ни с того, ни с сего подойдёт к ней с такой странной просьбой. Да она ни за что не пойдёт с ним.

– Приводи её завтра к полудню, – прозвучали в голове слова русалки.

– А, была не была, буду действовать по наитию, – решил Мишка.

Он прошёл привычным маршрутом, положил утренний благоухающий букет на заветное окно, и потихоньку, пока не приметила его снова бабка Зоя, перепрыгнул через забор в проулок. На этот раз, попадись он Зое Никитишне, она ему точно уши надерёт, чего доброго ещё к бабке с дедом пойдёт жаловаться, как на мелкого. Мишка вернулся домой аккурат к завтраку.

– Ты где был опять? – спросила его бабушка.

Она стояла у плиты, одетая в ситцевый халат и платок, и готовила яичницу с ветчиной и помидорами на завтрак.

– Да рассвет встречал, – соврал, не краснея, Мишка.

– Ты что же, кажно утро всё рассвет встречать ходишь?

– Ага.

Бабушка явно не поверила, но аргументов у неё больше не нашлось, и потому она только буркнула:

– Картоху нынче прополоть надо.

– Хорошо, ба, – кивнул Мишка, понимая с ужасом, что это картофельное море, поросшее вьюном, он точно не одолеет до обеда, а ему надо ещё как-то успеть уговорить Юльку.

– Ба, а может завтра? Что-то мне сегодня плоховато, – предпринял он робкую попытку отвертеться от работы.

Бабушка взволнованно глянула на него поверх очков:

– Так, значится, всё-таки плохо тебе? А я ведь говорила! Зря я сразу матери не сообщила. Сегодня точно позвоню, пущай забирают тебя домой, в город, в поликлинику ведут.

– Бабуль, ну какая поликлиника? Я просто не выспался, вот и всё. Не надо нагнетать, и никуда звонить тоже не надо.

– А я всё ж таки позвоню, – отрезала бабушка, – Проверишься у врачей, и можешь обратно приезжать к нам с дедом, а то, случись что, и чаво я матери скажу?

Она потёрла область сердца:

– Неспокойно чтой-то у меня на душе который день, прямо вот кошки скребут.

– Бабуль, да ладно тебе, прополю я эту картошку.

Бабушка покачала головой, пристально глядя на внука, словно пытаясь прочесть на нём древне-шумерскую клинопись, вздохнула и крикнула:

– Дед!

– Оу? – отозвался тот из передней.

– Завтрекать айда!

После завтрака Мишка первым ринулся в огород и, войдя в картофельные волны, как богатырь, тот, что и один в поле воин, пошёл молотить сорняки не хуже комбайна. Он быстрыми движениями рвал длинные, цепкие нити вьюна, и наваливал их на себя, потом делал шаг назад, снова рвал и сворачивал валиком, и так раз за разом. Когда валик достигал размером огромного кома, такого, что уже невозможно было тянуть его, Мишка хватал траву в охапку, тащил к забору, там, где в углу у деда была компостная яма, и сваливал сорняки в неё. Бабка с дедом с удивлением глядели на внука, который работал без остановки, как заведённый.

– Мишк, ты отдохнул бы, – окликнул его дед.

– Нет, дед, некогда, хочу на речку пойти, искупаться.

– А-а, ну ладно, коли так, – дед задумчиво чесал в затылке, и продолжал полоть, сильно уступая в скорости внуку.

Через три часа, когда ходики в передней пробили всего десять утра, весь огород был вычищен. Бабушка стояла на тропке и, утирая передником лицо, удивлённо ахала и охала, дивясь тому, как же они так скоро управились, ведь обычно на прополку уходил весь долгий летний день.

– Ну вот, ба, а ты говоришь – больной-больной! – усмехнулся Мишка, – Так я пойду?

– Куда? – насторожилась бабушка.

– На речку с пацанами.

– С которыми?

– Да с разными – Витёк, Санька. Марат может подойдут с Вадимом…

– Ладно, ступай, далёко не заплывай, река нынче широко разливалась, полноводная. Боюсь, холодная ещё, и омуты появились, поди-ка.

– Хорошо, бабуль.

Мишка умылся из бочки, растёрся докрасна шершавым, в рубчик, полотенцем, переоделся в чистое, и направился решительным шагом к Юлькиному дому. Но, чем ближе он подходил, тем меньше решимости у него оставалось. Спрятавшись за домом Кочевниковых, что стоял крайним в улице, он из-за угла принялся наблюдать за домом Юлькиной бабушки, со всё возрастающим беспокойством бросая взгляд на свои наручные часы, которые неумолимо показывали, что время идёт к обеду. Мишка не знал, что делать. Подойти и позвать Юльку прямо он не мог, Зоя Никитишна тут же отшила бы его. И тут удача вдруг улыбнулась ему – калитка отворилась и на улицу вышла сама хозяйка. В руках у неё была большая сумка, на ногах нарядные туфли с бляшками. Цветастое платье и аккуратно уложенные волосы говорили о том, что Зоя Никитишна куда-то собралась, и явно не до деревенской лавки. Мишкино сердце заколотилось в рёбра – сейчас она уйдёт, и он позовёт Юльку. Едва бабка скрылась за противоположным углом улицы, Мишка уже застучал в окно, скрывающееся от любопытных глаз за кустом калины.

– Юля! – позвал он, – Юль, ты дома?

Штора отошла в сторону и за стеклом показалась белокурая головка.

– Привет, – Юлька распахнула створки окна и положила локти на подоконник, – Ты чего?

Большие глаза смотрели на него с любопытством и смущением.

– Привет, – Мишка подошёл вплотную к окну, – Юль… А ты почему гулять никогда не выходишь?

Юля отвела взгляд:

– Да так… Не хочется.

– А может, мы с тобой прогуляемся только вдвоём, а? Без шумной компании.

– Ну, можно, – Юлька закусила нижнюю губу, – Я, правда, не люблю шум, мне от него становится плохо.

– Из-за сердца?

– Откуда ты знаешь?! Что, ребята уже болтают про это? – Юлька вспыхнула, – Я не больная, я нормальная!

– Юль, да конечно нормальная, – тут же успокоил её Мишка, – И нет, это не ребята, они вообще ничего про это не знают.

– Тогда откуда ты узнал?

– Зоя Никитишна сказала.

– Что-о-о?! – Юлькиному возмущению, казалось, не было предела, – Бабушка? Да как она могла! Зачем об этом трепаться? Делает из меня какого-то урода.

– Юль, да она же не всем, она только лично мне это сказала, тайком, так сказать.

– А чем же ты заслужил такую привилегию – стать соучастником тайны? – глаза девушки метали молнии.

– Да ничем не заслужил, – опустил глаза Мишка, – Я ничем не лучше остальных ребят, просто она меня поймала однажды, так скажем, на месте преступления. Ну, и велела больше не появляться тут, и не тревожить тебя.

– Я так и знала! – щёки девушки вспыхнули румянцем, – Это ты.

– Что я?

– Букеты каждое утро. Это твоих рук дело.

– Да, – признался Мишка, – Ты мне нравишься, Юля. Очень.

Юлька молчала, опустив ресницы, но видно было, что ей приятно слышать это признание.

– Мне ещё никто никогда не говорил таких слов, – наконец произнесла она, – Да я и вообще практически постоянно одна, кому мне их было и говорить?

Она подняла глаза на Мишку.

– Знаешь, – вдруг сказала она, – А ты мне тоже очень нравишься.

– Правда? – сердце Мишки готово было выскочить из груди. Даже ночная встреча с русалкой не могла заставить его биться сильнее.

– Да.

– Так выходи. Тем более бабушка твоя пока что куда-то уехала.

– Ты следил?

– Нет, конечно, – начал, было, Мишка, но поймав Юлькин взгляд, кивнул, – Следил.

Юлька рассмеялась, весело и задорно.

– Подожди тут, – прощебетала она сквозь смех, – Я сейчас.

Она захлопнула окно и скрылась за шторой.

Мишка выдохнул, пытаясь дышать ровнее – всё оказалось, куда проще. И – да! Он ей тоже нравится! Нравится! Он ликовал. Дело за малым – уговорить Юльку пойти к озеру и искупаться в нём. Через несколько минут ворота отворились, и к нему навстречу, как видение, шагнула Юлька. Она была обворожительно прекрасна, словно лесная нимфа: воздушное голубое платье облегало тонкую талию и облаком спускалось к худеньким коленям, волосы перехвачены были синей лентой, а на запястье красовался уже знакомый Мишке браслет из синих бусин, в многочисленных гранях которых играло солнце. Лёгкие босоножки из тонких белых ремешков довершали образ.

– Юля, – вымолвил Мишка, – Какая же ты… красивая.

Девушка зарделась и улыбнулась, сощурив глаза, как кошка.

– Спасибо, Миша, ты тоже замечательный. Куда пойдём?

– Может за деревню? Чтобы бабушке твоей никто не донёс, что ты со мной гуляла. А то ещё попадёт тебе. А я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.

– Да, так, пожалуй, будет лучше, – согласилась Юлька, – Идём на луга. Там же дорога есть. По ней и прогуляемся.

– Всё складывается, как нельзя лучше, – подумал про себя Мишка, а вслух ответил, – Конечно, идём.

И взял нежную девичью ладошку в свою.

Глава 8

Мишка с Юлей спустились с пригорка, на котором расположилась деревенька, и направились неспешно по дороге, что вела в луга. По этой дороге никто не ездил, разве что только в лес, начинающийся за лугами, да за травой после покоса. В остальное время тут царила природа – стрекотали кузнечики, порхали легкокрылые бабочки, пахло свежестью и речным духом. Дорога после ухода воды в берега подсыхала скоро, выветривалась, а вот промеж высоких трав влага задерживалась дольше. Деревенские приходили на луга, прохаживались, определяли время покоса. Коль не хлюпает уже под ногами, значит, пора. Ребята шли по узкой ленте дороги в зелёном море трав, что ходило волнами под дыханием летнего ветра, трепетало, волновалось, шумело, шептало…

– Хорошо как, – сказала Юлька, зажмурившись, – Простор, свобода, не это ли и есть счастье? Быть не связанным рамками, которые нам навязывает общество, жить так, как хочешь ты, делать то, что нравится тебе, не боясь быть при этом осмеянным, униженным. Почему так нельзя, а, Миш? Почему люди такие злые?

– Хм, ну не все же такие, – возразил Мишка.

– Не все, – кивнула Юлька, – Но большинство. Почему все так любят учить других, как жить правильно, когда они сами даже этого не знают? Они только думают, что это правильно. Но это их «правильно». А у другого своё «правильно». Я тебя совсем, наверное, запутала, да?

– Нет, – ответил Мишка, – Я всё прекрасно понял.

– Вот ты представь, сколько в мире людей, Миш. Почти восемь миллиардов! Ты только представь эту цифру! Даже страшно делается. Как Земля нас всех носит? И вот, у каждого из этих миллиардов свой маленький мирок внутри, сотканный из любимых песен, стихов, уголков природы, где ему уютно, где душа обретает покой, из каких-то привычек, предпочтений, взглядов. Вот я, к примеру, очень люблю читать. И приходит ко мне некая условная Света и говорит, что чтение – это отстой. И так вообще уже никто не делает в современном мире. Есть различные аудиокниги, подкасты, фильмы, да и вообще, какой смысл читать то, что кто-то выдумал? Ведь это же просто чья-то фантазия. И вот она утверждает, что мой мир – он неправильный. А её мир – правильный. Она крутая, современная, а я просто отсталая дурочка. И ей не объяснить, что я, благодаря книгам, прожила уже на свете не только свои семнадцать лет, но и тысячи лет жизни героев с этих страниц, я перенимала их мудрость, их опыт, я видела мир их глазами. Но в глазах Светы я – неправильная.

– Вот знаешь, Миш, – Юлька вдруг остановилась и взяла Мишку за обе руки, – Я ведь из-за своего больного сердца нигде и не была, кроме своего города, столицы, куда я езжу на операции, да нашей деревеньки, где бабуля моя живёт. Это весь мой мир. И так бы я и жила, если бы не узнала чудесный мир книг. Но теперь я знаю, что есть на свете изумрудные волны морей со стаями дельфинов и медузами; вижу корабли, что плывут по их волнам, а на палубе стоит храбрый капитан с подзорной трубой; я знаю, что есть огромная река Амазонка и обитатели её глубин; я побывала вместе с исследователями в дебрях тропических лесов и восходила на горы, чтобы увидеть самый прекрасный из рассветов… Я жила, Миша, понимаешь?

– Понимаю, – Мишка заворожённо смотрел в Юлькины глаза, и ему хотелось, чтобы они вечно стояли вот так, и она держала его за руки, и они говорили и говорили обо всём.

Но Юлька отпустила его ладони и рассмеялась:

– Идём дальше?

– Идём.

– А куда Зоя Никитишна-то уехала? – спросил он у девушки, желая прикинуть, сколько свободного времени у него есть в запасе, чтобы привести Юльку обратно домой после купания в озере.

– Она в город поехала, вечером вернётся. У меня лекарство заканчивается, которое я должна принимать постоянно. Вот бабушка и поехала в аптеку. Родители сами хотели привезти, да бабушка велела им не беспокоиться, мол, сама съездит, ей как раз зачем-то нужно было по делам в город.

– Значит, точно успеем, – подумал про себя Мишка.

Впереди показался кругляш Пустого озера, блестевший, как медный пятак под палящими лучами полуденного солнца. Они шли, болтая о том и о сём, а воздух тем временем становился плотнее и гуще. Жара всё усиливалась – неимоверная, изнуряющая, всепроникающая, как в гигантской духовке. Раскалённое добела солнце висело над лугами, как испепеляющий прожектор, слепило глаза. То ли из-за жары, то ли из-за утренней прополки, то ли из-за бессонной ночи, или из-за близости такой любимой и желанной Юльки, Мишка почувствовал, что голова его внезапно пошла кругом. Он остановился в том месте, где дорога заканчивалась – впереди был лес, слева Пустое озеро, а кругом зелёные волны лугов. Деревня виднелась вдалеке игрушечными домишками, над крышами которых дрожал раскалённый воздух. Все звуки смолкли. Даже кузнечики и те прекратили стрекотать и спрятались в траве. Молчали птицы. Улёгся, свернувшись клубком, ветер. Полный штиль, как сказали бы моряки, наступил кругом. Белоснежные замки облаков в небе и те застыли, как на живописной картине художника, который замер у полотна с поднятой кистью в руке. И вдруг тихое нежное пение послышалось со стороны воды, оно было едва уловимо ухом, скорее оно ощущалось самим сердцем. Юлька насторожилась.

– Ты слышишь? – спросила она, прислушавшись.

– Что? – притворился Мишка.

Он уже догадался, кому принадлежит этот голос. Именно его он слышал нынешней ночью. Его сложно было спутать с другим. Это пела утопленница. И мелодия баюкала, пленяла и успокаивала.

– Кто-то поёт.

– Да кому тут петь? Может быть ветер. Или из деревни доносится музыка.

– Нет, это не из деревни, – покачала головой Юлька и, вытянув вперёд шейку, встала на цыпочки и закрыла глаза, – Я слышу её так чётко. И она идёт оттуда.

Юлька показала рукой на Пустое озеро.

– Да кто там может петь? Мы тут одни, – попытался уйти от ответа Мишка, прекрасно понимая, что враньё его выглядит неубедительно.

– А ты знаешь, – прошептала Юлька, прижавшись к его плечу, – Я слышала от бабушки, что в этом озере живут русалки!

– Ха-ха, – выдавил из себя Мишка, – Русалки! Это сказки для малышей.

– Не-е-ет, Мишенька, – Юлька покачала головой, – Ты знаешь, я верю во всё это. Есть на свете многое, что неподвластно уму человека, что он не в силах объяснить, и оттого ему проще говорить, что этого нет. Но оно есть. Существуют и Лешии, и Русалки, и Домовые, и Баба Яга, все они есть, Миша.

Мишка, не говоря ни слова, смотрел на девушку, ему не хотелось спорить с ней, но и сказать прямо, мол, да, ты права, Юлька, я вот тут как раз подружился на днях с одной утопленницей, он тоже не мог. И потому просто молчал.

– Это озеро высыхает осенью. Вода из него уходит, – сказал он, чтобы хоть что-то сказать и не стоять истуканом перед девушкой, – Куда бы, по-твоему, делись тогда отсюда русалки?

– А ведь русалки – это девы воды, а ты учил в школе, сколько у воды состояний, а, Миша? – улыбнулась девушка, – А в старину называли их ещё облачными жёнами. Они могут жить и в водах речных, и становиться облаками и носиться в потоках воздуха по небу далёко-далёко. То дождём на землю проливаются, а после, собираясь под землёю по каплям, вновь в реку возвращаются или в омут какой. То грозовыми тучами грохочут над миром. А когда бабье лето наступает, да паутинки начинают летать, так говорят, что это облачные жёны себе одежды шьют, тонкие да прозрачные, что облака воздушные. После моют их в родниковой воде, да на деревьях развешивают, сушиться. А там уж и пора им уходить на дно рек глубоких да озёр, до следующего года.

– Ничего себе, какие у тебя познания, – присвистнул Мишка.

– Я же говорю, я много читаю, – смущённо улыбнулась Юлька, – А вообще, мне порой кажется, что тот мир мне гораздо ближе, чем этот. Этот он такой яркий, громкий и грубый, полный звуков и шума. А тот – туманный, таинственный, молчаливый, полный теней и неизведанного, тихий…

Она замолчала.

– Пойдём к озеру? – вдруг предложила она.

– Идём, – сердце Мишки заколотилось, как ненормальное – всё идёт, как надо. Сейчас он уговорит Юлю окунуться в озеро, и они пойдут обратно, в деревню.

Они подошли к самой кромке воды. Сегодня она вновь была совершенно другой – полупрозрачной, голубоватой, с каким-то фиолетовым оттенком.

– Что она, каждый день, что ли меняется? – удивился про себя Мишка.

– Какая вода необычная, – сказала Юлька, и, присев на корточки, зачерпнула из озера пригоршню.

Вода в её ладони сверкала миллиардами драгоценных блёсток, переливалась оттенками от бирюзового до тёмно-сиреневого, мерцала и искрилась.

– Никогда ещё не видела воды такого цвета, – восхищённо прошептала Юлька.

– Ты знаешь, я слышал, – решился Мишка, – Что вода в этом озере чудотворная, что она исцеляет от разных болезней, даже от самых тяжёлых.

Юлька подняла на него серьёзный взгляд своих бездонных глаз:

– И ты в это веришь?

– Ну, ты же веришь в русалок, – парировал Мишка, – Почему же я не могу верить в лечебные свойства воды? В этом-то как раз и нет ничего сверхъестественного. Ведь есть же санатории всякие – с ваннами, с источниками. Может и у нас тут со временем построят санаторий? Купальницу сделают! Будут за бешеные деньги народ сюда пропускать. А мы тут рядом живём и ничего не знаем. А могли бы купаться совершенно бесплатно и никогда не болеть!

Он врал и сам удивлялся тому, как нагло и смело он врёт.

Юлька смотрела на него, размышляя о чём-то. И вдруг, неожиданно для Мишки, она принялась разуваться.

– Т-ты… чего?

– А хочу проверить, – ответила девушка, – Вот искупаюсь в этом чудесном озере и, глядишь, выздоровею вмиг! А что мне терять?

– Ну, так-то так…

Неожиданно Мишку накрыл какой-то смутный страх, яростное и горячее нежелание того, чтобы девушка входила в эти воды, ладони его вмиг вспотели, а голова закружилась.

– Юль, а может не надо?

– Да что такого? Я хорошо плаваю, я в городе в бассейн хожу. А тут и вода вон какая чистая, даже водорослей нет. Ой, смотри…

Юлька склонилась к воде:

– Там, кажется, промелькнуло что-то в глубине.

– Может рыба?

– Нет, что-то крупное.

– Да тень, наверное, от облаков, а вообще, пойдём лучше назад, в деревню, – Мишка потянул девушку за руку.

– Нет, – вырвалась та, – - Пусти. Я искупаюсь. Только… только ты отвернись. У меня купальника нет, я же не знала… Я платье сниму.

– Хорошо, – страх всё крепче сжимал горло своими ледяными пальцами, но Мишка не мог противостоять желанию девушки, отчего – он и сам не осознавал.

Словно всё шло по заранее спланированному сценарию и он уже ничего не решал здесь, а был лишь зрителем, наблюдателем. Словно он выполнил уже свою роль в этом фильме и теперь лишь смотрел на происходящее со стороны.

Мишка отвернулся. Сзади послышался шелест ткани. Платье упало в траву. Мишка закусил губу, превозмогая желание обернуться, но устоял. Всплеск. Юлька вошла в воду.

– Юль, уже можно поворачиваться? – крикнул Мишка.

– Нет. Я ещё неглубоко зашла, подожди.

– Ладно.

Внезапный сильный плеск воды заставил Мишку похолодеть от ужаса, ещё не обернувшись, он понял, что произошло что-то ужасное. Юлька коротко вскрикнула, а затем послышался шум борьбы, плещущейся воды и бульканье. Мишка стремительно развернулся и увидел, как та, чей гребень он утащил несколько ночей назад, тянет Юльку на дно, вцепившись в неё своими тонкими, голубоватыми руками.

– Оставь её, тварь! – завопил Мишка и бросился в воду.

Но, произошло нечто невероятное, как бы он не старался работать руками, плыть быстрее, русалка с Юлькой не приближались ни на сантиметр. Вода стала снова, как кисель, тягучей, вязкой, не вода – а проход в другое измерение… Внезапно всё стихло. Мишка замер, огляделся, он находился на середине озера, но Юльки нигде не было видно. Тихая поверхность воды – ни мути, ни волн, ничего, что выдавало бы то, что здесь произошло только что нечто страшное. Мишка закричал во весь голос, нырнул – ничего, пусто. Дно просматривалось хорошо, но Юльки с утопленницей нигде не было. Он нырял снова и снова, кричал, звал, всё безуспешно. Наконец, Мишка выбрался на берег. В лёгких нещадно жгло, глаза заволокло мутной пеленой, сердце готово было разорваться от отчаяния и ужаса. Он стал причиной смерти человека! Юлька утонула! Что делать? Что делать?! Мишка зарыдал, закричал в голос, принялся неистово рвать траву вокруг, пинать комья земли. Разум его помутился.

Тихий всплеск заставил его обернуться. Это была она – утопленница. А рядом с ней – Юлька. Они показались из озера по пояс. Длинные волосы облепили милое лицо, губы синие и безжизненные сжались в ниточку, большие глаза стали фиалкового цвета.

– Юля, – прошептал Мишка.

– Она стала одной из нас, – ответила за неё русалка.

– За что?…Ты… Ты… тварь… Ты обманула меня! Обманула!! – заорал Мишка.

– Это была ложь во благо, – ответила утопленница, – Да, мы можем многое, но даже мы не в силах изменить судьбу человека. Юля не выдержала бы этой операции. Она должна была умереть этой осенью прямо на операционном столе. Но теперь этого не случится. Она будет жить вечно. Рядом с нами. Только теперь зовут её не Юлия, имя ей будет Утоплёна.

– С вами? Ты шутишь, да?! Вы – нежить!

– Я была таким же человеком, как и вы, – покачала головой русалка, – Меня звали Маруся. Я пошла на реку стирать бельё и утонула. А дома у меня остался ребёнок. Девочка. Эта девочка была прабабкой Юли.

– Юля твоя праправнучка?…

– Да. И жить ей оставалось уже недолго. А теперь всё у неё будет хорошо. Я люблю свою праправнучку и желаю ей только добра. Жизнь русалки совсем не так плоха и уныла, как тебе может казаться. А ты, если хочешь, можешь быть с ней рядом.

– Ты… ты предлагаешь мне утопиться?! – Мишку трясло.

– Ну, если прямо, то – да.

Мишка молчал.

– Это же грех…

– Я хочу сказать тебе кое-что, Миша. И, поверь, у меня нет цели обманывать тебя. Нам запрещено рассказывать людям о будущем, но я сделаю нынче исключение. Этой осенью ты должен пойти в армию, правда?

– Да.

– Так вот, весной ты будешь направлен в другую часть. А оттуда почти сразу же ты попадёшь в место, где будет идти боевой конфликт.

– Да у нас везде спокойно!

– Всё изменчиво под луной, Миша. Так вот, через месяц после того, как ты приедешь в это место, ты будешь убит.

– Что?

– Да. Домой ты вернёшься уже грузом двести. Хочешь верь, хочешь, нет. Но я хочу предложить тебе остаться с нами. Остаться с Юлией. Ведь ты любишь её, правда? Но в этом мире у вас не было бы будущего. Однако всё возможно в мире другом. Их много, этих миров, и наши – лишь одни из миллиардов.

Мишка побледнел. Он стоял, молча глядя на Юльку. А та вдруг улыбнулась ему и протянула свою тонкую бледную руку.

– Я не могу вернуться в деревню, – подумал Мишка, – Я не смогу врать людям, и говорить, что не знаю, где Юля. Да, я не виноват в её гибели по закону, но есть ещё законы духовные. И жить с этим я уже не смогу. И если русалка не врёт, то… и мне осталось недолго.

Он оглянулся на деревню, в которой прошло его детство, где жили его дед и бабушка. Обвёл взглядом окрестности. Всё вдруг стало ему чужим в этом мире. Сердце его уже приняло решение. Он улыбнулся Юле и шагнул ей навстречу. Он шагал и шагал, покуда воды озера не сомкнулись над его головой.

Эпилог

Юльку принялись искать сразу же. Деревня, поднятая по тревоге, вернувшейся из города Зоей Никитишной, не заставшей внучку дома, включилась в поиски. Мужики и нашли на берегу Пустого озера голубое платье и белые босоножки. Зоя Никитишна сходила с ума и металась по берегу, кидалась в воду, кричала навзрыд, но бабы держали её. Приехавшая скорая помощь сделала ей укол и увезла в больницу. Мишку хватились не сразу. Бабушка с дедом думали, что внук на речке с ребятами, и только узнав от Саньки и Витька, что они не видели Мишку со вчерашнего дня, кинулись его искать. Творилось невообразимое. Деревня превратилась в кошмарный сон. Примчались из города родители Юли и Мишки. Мелькали машины с мигалками: полиция, скорые, служба спасателей. Приехали водолазы. Ныряли в озеро, но никого не нашли. Поиски продолжались ещё долго, но так и не дали результатов. А осенью, когда вода из Пустого озера ушла, приходящие сюда каждый день две пожилые женщины, в один из дней обнаружили на его дне что-то блестящее. С трудом спустившись вниз, они подняли из травы браслетик из ярко-синих бусин и Мишкины часы.

P.S. У одного из водолазов, что искали пропавших ребят, спускаясь на дно Пустого озера, забеременела супруга и через девять месяцев в семье родились долгожданные близнецы, мальчик и девочка, хотя врачи уже не давали им с женой никаких шансов из-за его бесплодия и многих тщетных лет лечения и попыток родить. Они никому не говорили о том, что в тот день под водой водолаз увидел нечто, за что его быстро списали бы из службы, расскажи он такое коллегам. Там, на дне к нему подплыла дева в белых одеждах. Она тронула спасателя за плечо, улыбнулась ему и, побаюкав руками у груди так, как качают младенца, прижала к губам палец и исчезла. Близнецов назвали Павлом и Анной, дети росли на удивление спокойными, словно это были маленькие взрослые и всё понимали, они практически не плакали и не досталвляли родителям особых хлопот и бессонных ночей, а ещё были дружны между собою так, что не выносили и минуты разлуки. Однажды, внимательно наблюдавшая за игрой близнецов на детской площадке, старушка сказала их матери такие слова:

– Предание говорит, что если влюблённые мужчина и женщина так сильно любили друг друга, что не мыслили без своего избранника жизни, то они обязательно вернутся в этот мир близнецами, чтобы быть рядом.

Ведьмин Кут

Глава 1

– Ведьмы проклятые, снова нынче месяц доят, – дед Трофим вошёл со двора в избу, громыхая ведром, и плотно прикрыл за собою дверь.

Внук Алёшка, десяти лет от роду, голубоглазый и вихрастый, хлопотал у самовара, разливая по чашкам душистый чай. Имелся в доме и чайник, но дело было в том, что Алёшина бабка, Варвара Фёдоровна, укатила вчерась к своей сестре Лидухе на несколько дней, оставив Алёшку с дедом на хозяйстве, а дед чайника не признавал, хотя и пользовался, конечно, всеми благами цивилизации – газом, электричеством, а по вечерам, ровно в девять, непременно усаживался перед телевизором, чтобы просмотреть передачу «Время» и узнать новости, происходящие в стране и в мире. Но чай дед любил пить из самовара, а бабка не желала возиться с ним, и потому, едва та вышла за порог, дед подозвал Алёшку, приехавшего к ним на каникулы из города, и сказал:

– Всё, бабье время кончилось, теперь мужики править будут, тащи-ко, Олёшка, самовар из бани.

Дважды просить не пришлось, и внук радостной рысью поскакал в предбанник, где на небольшом круглом столике важно стоял пузатый, блестящий самовар, из которого они обычно пили травяной чай после бани. Алёшка схватил его и приволок в дом, а дед водрузил самовар на стол, и выставил трубу в специальное круглое отверстие в форточке.

– А я всё думал, для чего эта дырка! – обрадовался Алёшка, – А она вон зачем!

– «Дырка» – передразнил его дед, – Дырка у нас с тобой во лбу будет, ежели мы тут чаво сожжём к бабкиному приезду, потому гляди у меня, без меня самовар не разжигать.

Алёшка кивнул, и дед с удовольствием и знанием дела принялся за растопку самовара. Вскоре они уже с наслаждением пили божественный напиток, прихлёбывая и шумно кряхтя, благо бабушки, которой это жутко не нравилось, и которая завсегда делала им с дедом замечания про чавканье, рядышком не было.

– Хорошо-о-о, – крякнул дед.

– Ага, – поддакнул внук, – А всё ж таки, немного скучно без бабули-то.

– Ничаво, приедет скоро, и опомниться не успеешь, опять бабье царство разведёт, поживём маненько, как настоящие мужики с тобой. На рыбалку завтра пойдём, на утренний клёв. Хочешь?

– А то!

Три дня пролетели незаметно. Нынче днём Алёшка сильно устал, помогая деду по хозяйству, а после бегая с пацанами по всей деревне, и потому к вечеру уже клевал носом, ожидая, когда дед включит телевизор и усядется смотреть свою передачу, а он, Алёшка, ляжет на кровать, что стояла за печью, и изголовье которой аккурат выглядывало так, что виден был телевизор, и будет лежать и смотреть себе спокойно новости, постепенно засыпая под скучный голос диктора.

– Вот сейчас попьём чайку и ляжем уже, наконец, – думал он, поворачивая дужку самовара, и наблюдая, как горячая струя льётся в чашку.

Но весь сон с Алёшки как рукой сняло, едва он услышал на пороге дедово бурчание, тот выносил перед сном ведро из-под умывальника, помои они выливали между рядами картошки, начинавшихся тут же у калитки в огород – и картохе польза, и им идти недалёко.

– Ведьмы проклятые, снова нынче месяц доят.

Дед вернул ведро на место под умывальник, закрыл дверцу, вымыл руки, и отправился включать телевизор.

– Деда, а как это? – подскочил к нему заинтересованный Алёшка.

– Ты про что?

– Да про ведьм.

– А-а, – дед махнул рукой, – Да месяц, говорю, доят, не видать ни зги. И без того серпик был махонький, а тут и вовсе ничаво от него не осталось.

– Так может тучи, деда? – развёл руками внук.

– Да прям, тучи кабы не так, говорю тебе, ведьмы это. Опять, небось, Никаноровна хулиганит.

– Никаноровна? – Алёшка вытаращил на деда глаза, – Это баба Нюша что ли?

– Кому Нюша, кому и Никаноровна, – отозвался дед, втыкая штепсель в розетку, и устраиваясь поудобнее на диване, – Неси чай сюды, без бабки можно и тут попить, а то ить начнёт кудахтать: «Куды мне по зале крошки крошите!»

Дед так забавно передразнил бабку, что Алёшка рассмеялся, так похоже у него вышло.

Он по инерции принёс чашки, мысли же его всё крутились вокруг дедовой фразы, никогда он не слышал такого смешного и в то же время манящего своей загадочностью выражения «доить месяц».

– Деда, а как это можно месяц подоить? – осторожно спросил он у деда, зная, что тот шибко не любит, когда его отвлекают от просмотра новостей.

На удивление дед охотно откликнулся на вопрос внука, то ли Алёшка попал под настроение и дед сам был не прочь побалагурить, то ли Никаноровна очень уж достала деда, но он махнул рукой в сторону двери и сказал:

– А ты для начала выгляни-ко на двор, опосля и поговорим.

– Ага, – Алёшка пулей помчался на крыльцо, уж какой там сон теперь, когда такое творится.

Свежий вечерний воздух обдал его прохладой, едва лишь за спиною затворилась дверь в избу. Тёмно было кругом, ни света звёзд, ни отблесков фонарей с соседней улицы, на их-то улочку фонари так и не «дошли». Окна соседей в доме напротив также были темны, то ли дома никого, то ли уже легли спать, в деревне рано ложатся и встают тоже спозаранку. Алёшка огляделся – очертания знакомых предметов – собачьей конуры, сараев, крыши соседского дома, высоких берёз у забора, плетня, отделяющего огород от двора – всё было каким-то особенным, не таким, как днём, будто бы чужим и незнакомым. Повеяло ветром со стороны реки, Алёшка поёжился. Сбоку в окно что-то стукнуло тихонько, мальчик вздрогнул и поглядел туда, но это были всего лишь несколько ночных мотыльков, которых привлёк неяркий свет. Алёшка задрал голову кверху, ища глазами рожок месяца, в это время тот должен был висеть аккурат над сараем, но сейчас его не было видно. Алёшка крутил головой туда-сюда, и, наконец, нашёл-таки ночное светило, и понял, отчего он не смог разглядеть его сразу. Месяц, и без того молодой и тонкий, сейчас стал и вовсе еле заметным серпиком на чёрном смоляном небосводе, словно большой великан облизал его, как леденец и выплюнул обратно на небо. Но самое любопытное было не в этом, а в том, что вниз, к земле, тянулась от серпика тонкая светящаяся ниточка, она вилась до самого леса и скрывалась где-то за елями.

– На Ведьмином Куте! – сообразил Алёшка.

Место это в деревне считалось нехорошим. Там, где река, забегая в лес, образовывала заводь, находилась странная поляна. Не росло на ней ни ягод, ни грибов, ни даже зверь не заходил на неё. Идеально круглая, как тарелка, с вытоптанной травой, она стояла безмолвная и таинственная. Кто топтал ту траву неизвестно, ведь даже малые дети в деревне знали, что туда соваться нельзя. Старухи говорили, что трава примята оттого, что на Ведьмином Куте ведьмы по ночам пляшут. Но Алёшка считал, что это всё бабьи сказки. А теперь вдруг и дед чудно заговорил – про ведьм, про месяц…

Внезапно зашелестели макушки яблонь в саду, закачали ветвями, как будто руками, шуршащий шёпот пролетел по двору, закрутился вихрем над Алёшкиной головой, поманил за собою:

– Иди-и-и к на-а-ам…

Алёшке показалось, что кто-то дотронулся до его плеча холодной, как лёд, рукой. Он вскрикнул, рванулся с места, и, хлопнув дверью, заскочил в дом, заперевшись на засов.

Глава 2

– Ну что, видел? – спросил дед, не оборачиваясь.

– Ага, – выдохнул Алёшка, и подсел к деду на диван, пытаясь унять бешено колотившееся в груди сердце.

Диктор по телевизору рассказывал что-то о визите президента в отдалённый уголок нашей необъятной Родины, и дед, казалось, с головой ушёл в программу новостей, и потому Алёшка терпеливо ждал.

– Верёвочку заприметил, что от месяца вниз вьётся? – всё так же глядя в телевизор, спросил дед.

– Ага, – изнемогая от любопытства и нетерпения, но стараясь не выдать себя, выдохнул Алёшка.

– Вот так ведьмы и доят месяц, – ответил дед.

Алёшка с разочарованием удивлённо уставился на деда – шутит что ли? Это и будет весь его ответ? Он уже было расстроился, как дед вновь заговорил:

– А всё эта Никаноровна воду мутит, карга старая. Вот с молодости она такая была. Всё-то ей что-то изгадить надо бы, напакостить, тьфу.

– Деда, а для чего ей месяц?

– Месяц-то? А всё для того же – для колдовства. Не все ведьмы умеют его доить, вот Никаноровна могёт. Слова знает заветные. Скажет их, и польётся лунное молоко прямиком ей в кувшин, а оно и впрямь как молоко выглядит – белое, только отсвечивает голубоватым, если приглядеться. В темноте особливо видно, как оно мерцает.

– Деда, а ты что, видел его? – воскликнул Алёшка.

– Приходилось раз, – кивнул дед, – Помоложе я тогда был, да что там, совсем молодой, годков под тридцать мне и было, женился уже тогда на бабке твоей, и вот охотился я раз в лесу нашем, да припозднился, и возвращался домой уже ночью. И вот, иду я, иду, уже и деревня недалёко, вон, огни вдали сквозь ветви деревьев просвечивают, а справа-то от меня аккурат Ведьмин Кут, значит, расположился. А ночь была лунная, светлая, и вдруг враз тёмно сделалось. Что такое? Задрал я голову и вижу – диво дивное. От месяца, что над лесом повис, словно ручеёк вниз бежит, быстрёхонько так, ниже и ниже, и до самой земли уже опустился, и прямо вот будто где-то рядом совсем. Странно мне показалось это дело. Чтобы звёзды падали, это я видал, конечно, но чтобы месяц вот так таял, такого сроду не видывал. И так мне стало любопытно, что решил я пойти и посмотреть, куда же опустится эта «ниточка». Зашагал я в сторону Ведьминого Кута, и вскорости вышел прямёхонько к нему. Ну, ты знаешь про энто место, дурное оно, про то наши бабки ишшо сказывали, а им их бабки. На поляну эту лысую ни зверь не заходит, ни птица не залетает. А их не проведёшь, зверь он чует.

Дед поднял кверху указательный палец и потряс им.

– Вышел и вижу такую картину. Посреди поляны этой стоит Никаноровна наша, тогда-то ишшо просто Нюрка, вся голышом, тьфу на неё, волосища свои распустила, всё имя занавесила, стоит, раскачивается, и будто поёт что-то, так мне показалось. Срамота одним словом. Ну, думаю, конец – совсем умом баба поехала. Про неё и так в деревне всякое болтали, она и замуж не выходила, хотя к ней сватались парни, она ить из себя ничего была, красивая, но ни подруг не заводила, ни женихов не привечала, всё дичком, всё одна. У матери она единственным ребёнком была. Отец у них на лодке утонул, прямо напротив своего дома. Знашь ить, дом ейный прямо над рекою стоит, на пригорке. А на другом берегу луга покосные. Вот отец Нюркин на ту сторону тадысь и поплыл. Те луга-то заливные, трава на них во кака – в пояс, сочная да сладкая, хоть сам ешь, не то что скотине давать. Ну, и перевернулась лодка, и ведь пловец он был отличный, как бобёр нырял, ан нет – потонул. Только через три дня тело нашли. Да и то, Нюркина мать что-то там шептала, на воду каравай пускала со свечой в средине, чтобы найти, значится, мужа своего, а после сказала мужикам, что баграми по дну шарили, мол, не ищите больше, река сама отдаст на четвёртый день. Так и вышло. Нашли его на берегу, водой вынесло, проводили честь по чести, и остались Нюрка с матерью одни жить. И вот после того и стала Нюрка со странностями.

– Хотя, – дед почесал в затылке, – Правду сказать, так и мать её была не от мира сего, может и Нюрке что передалось. Иные про неё говорили – ведьма, а другие – дурочка она, сама не знает что творит. Но, как бы там ни было, а Нюрка выросла, стала девкой, уже и замуж пора, а она всё себе на уме. Мать её померла тоже, осталась Нюрка одна жить в дому. И ведь что интересно, хозяйства своего она не вела, а всё у ей было! И яйца, и мука, и одёжа. Откуда? Нам тоже любопытно было. Однажды парни подглядеть решили за ней, спрятались с вечера в кустах у дома, под склоном, там, где река, а как стемнело, через забор перелезли, да к окошку прильнули – и давай высматривать. А там Нюрка у печки стоит, и бормочет что-то, парни промеж собой давай пересмеиваться, тычут друг друга в бока, мол, гляди-гляди, дурочка-то с печью бает. И тут, откуда ни возьмись, из печи как выкатится большой кто-то, чёрный, с пятачком, парни так и шарахнулись от окна.

– Чёрт?! – замерев от волнения, воскликнул Алёшка.

– Нет, – ответил дед, – Не чёрт это был, а коловёртыш.

– Кто-о-о? – протянул Алёшка в изумлении.

– Э-э, да ты будто не в нашей деревне вырос, вроде с малых лет туточки, кажно лето и зиму, а будто впервой слышишь. Коловёртыш, баю, выкатился, помощник ведьмин.

– А какой он, деда?

– Да навроде зайца и свиньи в одном – на морде пятачок, уши длинные, заячьи, тело снова свиное, а лапы опять как у зайца. А под рылом у него зоб вот такенный болтается, ровно мешок кожаный. В том мешке коловёртыш своей хозяйке всяку всячину таскает. И вот, значится, пересилили парни страх и вновь в окошко-то заглядывают, а там коловёртыш энтот из печи выкатился, к столу подбежал, пасть разинул, а Нюрка и давай из его зоба на стол добро метать – тут тебе и яйца, и масло, и хлеба каравай, и сала кусок, и чего только нет. Нюрка всё это вытащила, после к окошку обернулась, глянула так хитро и молвит: «Заходите, мол, гости дорогие, чаем вас потчевать буду». Парни, были ли нет, так и кинулись врассыпную по склону, а там кусты растут, так они все ободрались, пока катились вниз. А Нюрка окно распахнула, и, знай себе, хохочет, на них глядючи. Кой-кто из парней после даже сказывал, будто в тот момент глаза у Нюрки жёлтым светились, оттого, де, она во тьме всех их отлично видела, как кошка.

– А что же на поляне-то, деда? – напомнил ему внук.

– А-а, на поляне, – дед покашлял, – Плесни-ко чаю ишшо что ли, да бутербород сделай, там вроде должна колбаска остаться, глянь в холодильнике.

Алёшка, сгорая от нетерпения, мухой слетал на кухню, подлил в дедову чашку чаю, нарезал по-быстрому бутерброд, и вернулся к дивану. Дед снова углубился в просмотр новостей и Алёшка запереживал, что тот уже не станет рассказывать дальше.

– Деда, вот чай, держи.

– О, как ты быстрёхонько, одно слово – молодой, – дед шумно отхлебнул из чашки, с аппетитом откусил большой кусок хлеба с колбасой, при этом накрошив на пол добрую пригоршню крошек, и, прожевав, продолжил, – Стою я, значит, в кустах и на Нюрку гляжу, думаю, что же делать-то? Уже прохладно, ведь простынет дура. Надо, думаю, ей свою куртёху дать, чтобы срамоту прикрыла, да до дому проводить, ишшо нападут звери в лесу, али сама заплутает, явно же совсем с головой плохо стало у бабы, кори после себя всю жизнь, что мимо прошёл. А пока я эдак-то стоял да думал, Нюрка ко мне и повернись.

– Чего, – баит, – Глядишь? Иди сюда, Трофим. Угощу я тебя кое-чем.

Я от стыда аж покраснел, как мальчишка. Ить она голышом стоит передо мной, и нимало не стыдится. Я глаза отвожу, а ей хоть бы хны, стоит так невозмутимо, ровно так и надо.

– Да что ты, – говорит, – Столбом встал? Али тебя родимчик хватил?

И хохочет.

– Ага, – отвечаю, – Чичас, как же. Я на эту поляну ни ногой. Дурная она.

– Сам ты дурной, Трофим, – отвечает она.

Мне аж обидно сделалось.

– Чаво это? – говорю.

– А вот и того, – отвечает, – Что место это силищу такую имеет, что вам дурням и не снилась. И тому, кто с нею совладать может, она щедро отсыпет на все нужды.

– Вот те раз, – думаю, – Дурная меня дурнем называет. Дела-а-а.

И так мне стало зазорно, что я взял, да и шагнул на эту поляну, на Ведьмин Кут, значится. А то что же, девка храбрее меня, выходит? Не бывать такому. А Нюрка стоит, руки кверху задрала, а в руках кувшин, и в тот кувшин с неба струйка льётся, белая-белая, я голову поднял, святые угодники, да это ж та самая «верёвочка», что от месяца вниз тянется – и прямиком к Нюрке в кувшин! Я аж рот раскрыл. А она ко мне подошла и кувшином своим в лицо тычет.

– Во, – баит, – Погляди-ко.

Я заглянул, а в нём до краёв молоко плещется, и необычное такое, голубым светом отдаёт, сияет.

– Отпей, – говорит Нюрка, – Да только два глотка, не боле.

– И что со мной сделается? – спрашиваю.

– А ничего не сделается, – улыбается Нюрка, – Плохого. А вот кой-чего прибавится.

– Чего же?

– Ты ведь, Трофим, охотник, – кивает она на моё ружжо, что на плече висит.

– Ну, – отвечаю.

– Баранки гну, вот и станешь ты, Трофим, как молока этого отведаешь, язык птиц и зверей понимать.

Я на неё глянул, вроде не смеётся. На небо снова башку задрал, а месяц-то вовсе стал еле приметный, все силы она, видать, с него вытянула.

– И ты выпил, деда? – заёрзал на диване Алёшка.

– Вот взрызоватый, да ить я к тому и веду, погоди ты, – осадил его дед, откусил снова кусок бутерброда, запил чаем и продолжил.

– А, была не была, думаю, и хлебнул я два глотка из Нюркиного кувшина.

– И какое оно на вкус, молоко лунное?

– Да как тебе сказать, сладковатое такое, и травой скошенной пахнет, вроде как на ночном покосе. Выпил я и стою, прислушиваюсь к своим очучениям. Вроде живой, не отравила она меня.

А Нюрка и говорит:

– Ступай себе домой, Трофим. Скоро сам всё увидишь, что будет.

– На хоть куртку мою накинь, – отвечаю ей, – Отдашь как-нибудь. Только не при жене, а то ишшо подумает, что я к тебе захаживать начал.

– Да на кой ты мне сдался? – захохотала она.

Мне аж обидно опять стало – так она хохочет, ровно я уж вовсе никудышный мужичонка. И только я хотел было ей ответить, что я по этому поводу думаю, как она кругом себя завертелась, волосищами взметнула, свистнула и… пропала.

– Как это – пропала? – не понял Алёшка.

– А вот так и пропала, – сказал дед, – Оглянулся я, и вижу – один я стою, как дурак, на этой поляне. Дурак и есть, коли дуру послушал. Плюнул я, и домой потопал. Да по такой темнотище ишшо и ногу разодрал, на сук напоровшись. Злой пришёл, как чёрт, на дворе пора покосная, а я так повредился знатно. Замотал ногу, да спать лёг. А наутро встал – а раны-то и нет! Вот так, Олёшка. Вот тебе и молоко.

Глава 3

– А дальше, деда? – спросил Алёшка, потому как дед вдруг замолчал и внимательно принялся слушать новости, которые уже подходили к концу.

– Что дальше? – не понял тот.

– Ну, стал ты понимать, о чём птицы и звери говорят?

Дед вздохнул:

– Стал.

Глаза Алёшки разгорелись:

– И ты знаешь, о чём, например, говорит наша Мурка?

– Нет, теперь-то уже не кумекаю. Всего на год хватило того лунного молока, а после как отрезало, но и года достатошно было, чтобы напрочь мне всю сласть к охоте отбить. И всё эта Никаноровна, залягай её комар!

– Почему «залягай», деда? Ведь она тебе, можно сказать, подарок сделала, – удивился внук.

– Да какой это подарок? Тьфу ты, зло одно, – возмутился дед, – Я так охотиться любил, ажно жуть, а после того, как она меня опоила, что?

– Что? – эхом повторил Алёшка.

– Да и то, что стал я слышать, как зайцы промеж собою перекликаются, как лоси жалуются на воду, что она, мол, из этого ручья невкусная, как медведь на мошкару ругается, как лиса нагло врёт другой лисице, за нос ту водит, как один дятел другого зовёт, мол тут жуков много под корою-те.

Алёшка расхохотался, представив эту картину.

– Вот смех-то, деда!

– Кому смех, а кому и слёзы, – отрезал дед, – У меня с той поры как отрезало всё. Вот, скажи, как мне стрелять в зайца, который забился меж корней дуба, грозой поваленного, и молит тебя, дрожит, чтобы ты его жизни не лишал. Да ещё по морде-то мохнатой слезинка скатится. А то заяц, мелкая зверушка, а как лоси плачут, видал? Во, то-то же. Не смог я боле зверей убивать. Сердце моё такого не выдержало. Что я, не человек что ли? Души у меня что ли нет?

– Значит, у молока-то срок есть? —задумался Алёшка.

– А то как же, – кивнул согласно дед, – Ведьмы ж недаром и доят месяц постоянно – чтобы сила не кончалась. Ну а я, вишь, всего раз его отведал, и потому мне хватило всего на год. И то, под конец того времени уже плохо стал понимать, о чём скотина балакает. Вроде слышу слова, но уже невнятно, разобрать не могу. А после и вовсе всё пропало.

– Деда, – спросил Алёшка, – А может она того, ну, нарочно и напоила тебя тогда лунным молоком, чтобы ты перестал охотиться? Может ей зверушек жалко?

– Жалко, – повторил дед, – Насчёт зверушек не знаю, можа и жалко, а вот людей она не шибко жалела. У-у, чаво вытворяла! Молодая-то ишшо ничо, а постарше стала, годам к сорока, в силу-то женскую вошла, и понеслось. Гришке Масленникову однажды такое устроила, что мама не горюй.

– Деда, расскажи, – подластился Алёшка, – А я тебе ещё бутерброд сделаю.

– Да куда ещё-то? У меня ж не бездонна яма в нутрях, я и так ужо три штуки съел, куды мне их там трамбовать?

Дед немного подумал:

– А колбаса ишшо осталась?

– Осталась.

– Ну, давай свой бутерброд, – милостиво согласился он, – А я тебе, так и быть, про Гришку расскажу.

– Ты ить его знаешь? – крикнул он внуку вослед.

– Это который возле колодца живёт? – отозвался из кухни Алёшка.

– Он самый, – кивнул дед.

И когда Алёшка вернулся в залу с тарелкой в руках, и сел рядом, продолжил:

– Так вот, собственно из-за этого колодца у них весь сыр-бор и пошёл с Никаноровной. Повадилась Никаноровна лет тому двадцать назад ходить на тот колодец по воду. А колодец вроде как Гришкин, его дед тот колодец рыл ишшо. Из него, конечно, многие воду берут, Гришка не жадничает, но вот делиться с Никаноровной ему не захотелось. Да и, по правде говоря, сам не знаю, начто ей этот колодец сдался? Ить она через две улицы от него живёт, и родник под горою у самого ейного дома имеется. Нет, ей надо именно воды из того колодца. Поперёшная баба, одним словом. Сходила она раз, сходила два. На третий день идёт, а Гришка её ужо у палисада поджидает, оперся рукой на изгородь, в зубах травинку перекидывает, стоит, ждёт, значит. Никаноровна подошла, как не видит его, набрала одно ведро, второе, Гришку ишшо пуще зло взяло – ишь ведьма, берёт воду, а с хозяином даже не здоровается! Он и скажи ей:

– Ты вот что, Никаноровна, сюда больше не ходи.

– С чего это? – она отвечает.

– А с того, что колодец этот мой, и я тебе воды не дам.

Та усмехается:

– Не твой это, Гришаня, колодец, а дедов. А деда твоего на свете уж тридцать годов нет.

– А что с того? Дед мой, значит и колодец мой, – говорит Гришка.

– Не-е-ет, – улыбается Никаноровна, – Колодец дед рыл для всех, все с него воду брали. И я буду. И ты мне не указ.

– Ну, поглядим, указ или нет, – отвечает Гришка.

На другой день снова идёт Никаноровна по воду к его дому. А тот уже ждёт, и как только Никаноровна из-за угла показалась, спустил своего пса с цепи. А у него пёс, что бык, вот эдакой.

Дед показал от пола чуть себе не по грудь.

– И вот, этот пёс на Никаноровну прыгнул, и с ног повалил. Она и сообразить не успела – он сзади наскочил. Гришка вышел, пса отвёл и ржёт, мол, видишь, Никаноровна, даже пёс против тебя. Не ходи сюда за водой.

Та только глянула, плюнула, воды набрала и пошла прочь. Гришка от такой наглости аж голос потерял.

На другой день опять то же. Гришка не утерпел, схватил её вёдра, воду вылил в крапиву, что у плетня росла, да и бросил в сторону.

– Попробуй, – говорит, – Приди ещё, ведьма ты старая, ходишь тут, воду мутишь.

– Ах, ты так? – в ответ ему Никаноровна бает, – Ну лады.

На следующой день, Гришка встал у плетня, ждёт-пождёт, Никаноровна не идёт. Ждал он ждал, нет её. Ухмыльнулся он, мол, моя взяла, набрал себе воды и пошёл в дом. И что ты думаешь? Выпил он той воды и напала на него медвежья болезь!

– Это как? – не понял Алёшка.

– Как, как? До ветру стал бегать кажны полчаса.

Алёшка глядел непонимающе.

– Тьфу на тебя, городской, – проворчал дед, – Ну, пронесло его по-крупному, значит. Да так пронесло, что он из кабинета своего выйти не могёт. Только выйдет и обратно бежит. И главное, воду все пили – и семья, и соседи, а плохо одному Гришке. Ясно же, кто тут замешан. И Гришка так осерчал, что, когда Никаноровна наутро пришла внаглую с вёдрами по воду, кинулся на неё с кулаками. А та и говорит: «Вот чего ты ерепенишься, Гришка? Ведь всё одно, по-моему будет. Жалко тебе, что ли воды? Ведь я тебе ничего плохого не делала». Тот на своём стоит: «Уходи и всё». Да ещё вилами замахнулся. «Лады» – говорит Никаноровна, и даже не набрав на этот раз воды, ушла. Гришка возликовал от своей победы, да и к тому же болезь его в тот же день как рукой сняло. Да только рано он радовался. Не прошло и двух дней, как колодец его высох до дна. Вот была вода – и нет! Что делать? Терпел он, терпел, ждал ведьму, а та не идёт. Ну, и пошёл он сам к ней на поклон.

– И вернула она воду?

– Вернула, только Гришке сказала, мол не топор тешет, а плотник.

– А это про что, деда?

– Да про то, что мол колодец дед делал, и потому не того колодец, на чьей он земле стоит, а того, кто делал. А дед ни для кого воды не жалел. Так-то. На том бы и конец, да Гришку зло берёт, что не по его вышло, и раз, когда Никаноровна снова по воду пришла, Гришка перестарался – поставил он у колодца капкан, самый настоящий. И Никаноровна в него и угодила. Насквозь ей ногу-то прошло. Так она, как сказал Гришка, даже не крикнула, только так на него взглянула, что того холодный пот прошиб. Понял он, что переборщил с местью, да дело сделано. Ведьма ушла. И вот что потом приключилось. Раз, после дождя, пришёл Гришка домой и сел за стол чай пить. Глядит в окно, и видит – Никаноровна по тропке идёт вдоль его забора, а в руках маленькая лопаточка и ведро. Наклонилась она и что-то из земли копнула, в ведро поклала, а после развернулась и домой почесала. Гришка плечами пожал, ничего не понял. Да и забыл бы, может об этом происшествии. Только через пару дней стала у него нога болеть, так болеть, что мочи нет, жаром её жжёт, огнём она полыхает. Со ступни наверх пошло, вот уже вся нога болеть стала, и уже низ живота крутит и жжёт. И что ни день, то ему хуже. Мечется он на постели, фельшер пришла, поглядела, говорит «хондроз», назначила лечение, а ему не помогает, и всё хуже делается. Тут заглянул к нему дед один, из соседей, поглядел на него, и молвит: «Похоже, Гриня, будто след твой запекли. Кому ж ты так насолил-то?». «Как это – запекли? Какой такой след?» – не понял Гришка. А потом как вспомнил, что Никаноровна из земли мокрой, где он только что в сапогах прошёлся, выкапывала что-то, да деду про то и пересказал. «Вот она твой след и выкопала», – закивал дед, – «А после в печь поклала и сушит его теперь на загнётке, вот тебя и крутит, Гриня. Зови Никаноровну и проси след твой из печи вынуть, иначе никак, сгинешь напрочь». Уж как Гришке не хотелось перед ведьмой кланяться, да только до того ему поплохело, что и дышать уж тяжело стало, всё нутро горит, пить и пить беспрестанно хочется. А вода в рот нейдёт, не может пить и всё тут. Ну что, отправил жену к Никаноровне. Та пришла, поглядела на болезного, поухмылялась и сказала: «Снять-сниму, только чур уговор, по воду буду к тебе ходить, и ты мне препятствовать не станешь». Куда тому деваться, дал согласье. Ну вот, поправился он скорёхонько, знать, ведьма своё обещание сдержала. Да и знаешь, по воду долго и не ходила она к его колодцу. Может с год, не более того. А после перестала. И вот зачем ей та вода нужна была, пёс её пойми.

Глава 4

Давно уже закончилась программа новостей и по телевизору завели какой-то нудный, по мнению Алёшки, фильм про средневековых жеманных сеньорит и их храбрых рыцарей.

– Девчачьи сопли, – подумал он, бросив взгляд на телевизор.

– Спасть пора, – зевнул дед, почёсывая бок.

– Как спать? Деда, расскажи ещё, – протянул Алёшка.

– Время-то видал? – ткнул дед пальцем в ходики с кукушкой, что висели на стене, и тоже уже, казалось, засыпали, еле-еле сонно переводя стрелку по кругу, – Кукушка и та спит, а тебе всё неймётся – сказки подавай. Чаво тебе рассказать-то?…

– Ну, про Никаноровну, что она ещё такого делала? Так интересно, деда!

– Хм, – дед задумался, – Что делала… да много чаво. Во, вспомнил. До чего потешное дело тадысь вышло! Пошла тогда Никаноровна в лавку, в магазин, то бишь, что-то ей понадобилось, ну да что, как и всем людям, можа крупы, можа хлеба. И вот, пришла она, а там бабы собрались. День дождливой был. А бабам, известное дело, лишь бы языками почесать, он ить без костей, знай себе мелет. Бабка твоя така же. А у колодца нынче не собраться – дожжь. Так они в лавке раскудахтались. А продавщицей была тады Тамарка.

– Это та, что возле тополя кривого живёт?

– А? Не, – отмахнулся дед, – Другая вовсе. Она после в город умотала, нашла себе там жониха какого-то. И кто только на неё позарился, ведь така она язва была? Ну, да пёс с ней. Вот, значит, стоит Никаноровна в очереди, уж её черёд дошёл, а Тамарка, лет двадцать ей тогда и было-то, а Никаноровне уж под шестьдесят, и говорит ей: «Что, бабка Нюра, для кого винцо берёшь? Али кавалера завела?» И ржёт сама, что кобыла. Никаноровна ей в ответ: «Для настойки мне надобно, с ноготками жёлтыми наведу, да ноги стану мазать, болят на непогоду». Тамарке бы на том и отстать, а она дальше зубоскалит: «А то ведь говорят, что вы ведьмачите, так, поди, сам чёрт к вам в трубу печную по ночам летает, а?». И снова ржёт. Посмотрела на неё Никаноровна, как на полудурка, и снова по-доброму, значит, отвечает: «Да уж каке черти, старая я уже, такими проделками заниматься». А Тамарка опять своё: «А не ты ли давеча соседке своей бабке Зое под ворота ногу куриную закопала стоймя? Бабка Зоя вышла, а там лапа из земли торчит, уж она и испугалась! В тот же день с лестницы повалилась и ногу подвернула. Может, ты и меня научишь? А то жених мой, Витька Тараканов, с Танькой зажигает, так я бы ему устроила «куриную ногу».

Бабы в углу притихли, стоят, слушают, что Никаноровна ответит. А та снова на Тамарку поглядела, усмехнулась, и говорит: «Отчего не научить? Научу». У Тамарки аж глаза разгорелись, а бабы от такой ведьминой наглости глаза выпучили. Посреди белого дня учить вздумала, как гадости людям делать. Ни стыда, ни совести, ей Богу!

– И что, деда, неужели и правда научила она Тамарку порчу наводить? – спросил, открыв рот, Алёшка.

– Да не было там никакой порчи, – засмеялся дед, – Это Трезор, Зойкин пёс, откудоть лапу притащил, да не догрыз, у ворот и оставил. Это после уже Наталья рассказала, она из окна видала, напротив Зойки ведь живёт в аккурат. Бежал, мол, Трезор по улице домой и в зубах тащил эту лапу, а после лёг у калитки, погрыз, ну а что не догрыз – прикопал. А то, что с лестницы свалилась Зойка, дак она всю жизнь неуклюжая была, с ней завсегда что-нибудь да приключится, её недаром и прозвали в деревне Зойкой-спотыкайкой.

Так вот, слушай, что дальше было. Никаноровна всё купила, что ей надобно было, и говорит Тамарке: «Ты вот как сделай, девка. Как станешь курицу резать, лапы не выкидывай, отложи. После солью их посыпь, ниткой красной обвяжи, да скажи такие слова „Курице вовек квохтать, а мне девке Тамаре расцветать“, после снеси эти лапы – одну к дому Витьки, другую – к дому Таньки, да воткни стоймя у ворот, и уходи скорее. Увидишь, что будет». Тамарка всё внимательно выслушала: «Спасибо тебе, бабка Нюра» – говорит, – «За науку». А Никаноровна отвечает: «Да уж будет тебе наука, будет». А сама посмеивается. Вышла она из лавки, бабы все следом за ней. Пристали, окружили, ты чего, мол, бабка Нюра, дурному делу учишь молодёжь? И не совестно тебе? А та им в ответ: «Дурное дело нехитрое. А я ей так просто наболтала, не бойтесь, ничего плохого не будет. Тамарке только урок». А после что-то им зашептала, и вскоре бабы уже расходились по домам, хохоча и цокая языками.

На другий день приходят бабы в лавку, а там Тамарка товар раскладывает, спозаранку уж привоз был.

– Здравствуй, Тамара. Мне бы спичек надоть, – сказала тётка Стеша.

И только, было, Тамарка открыла рот, чтобы по своему обыкновению съязвить, как изо рта её вырвалось кудахтанье. Бабы уставились на продавщицу, думая, что та дурит, но когда испуганная Тамарка, пытаясь что-то сказать, продолжила кудахтать, то бабы не выдержали и расхохотались, а раскрасневшаяся от стыда и страха Тамарка кинулась вон из лавки.

Алёшка хохотал, слушая деда и представляя язвительную пересмешницу Тамарку.

– И куда же она побежала, деда?

– Знамо дело куда – к Никаноровне. А та уж поджидала её, сидя на своей завалинке. Издалёка заприметила она, как Тамарка несётся по улице, так, что только пыль стоит столбом. Добежала она до избы Никаноровны, вся запыхавшаяся, мокрая, упёрла руки в боки, и только хотела покрыть старуху отборной руганью, как вместо слов вновь понеслось из её рта кудахтанье. И до того это было уморное зрелище, скажу я тебе, что Никаноровна слушала, слушала, да не выдержала, расхохоталась до слёз, так, что еле отдышалась. А после и говорит Тамарке: «Ну что, девка, обещала я тебе науку, вот она. Любишь ты языком молоть чаво попало, как курица безмозглая, вот и покудахтай денёк». Тамарка вновь расквохталась, чуть не с кулаками на Никаноровну лезет, после в ноги повалилась, ко-ко-ко да ко-ко-ко со слезами, уговаривает, знать, помиловать её, непутёвую. «Ничаво, ничаво, пореви, тебе пользительно будет» – баит Никаноровна. После смилостивилась: «Да не переживай, к завтрему всё пройдёт. А в другой раз думай, что говорить. Лучше споткнуться ногою, чем словом». Так и пошла Тамарка прочь. А куды деваться, работать надо, ревёт да покупателей обслуживает, рта не раскрывает. Где забудется, так кудахнет чаво-нибудь, тут же спохватится, и снова рот на замок. А деревня слухами полнится, ужо все сбежались на Тамарку поглядеть, хохочут, разговорить девку пытаются. Кой-как она день отработала, да бегом домой, дверь на запор, и занавески зашторила. Не соврала Никаноровна, на другий день всё как рукой сняло, заговорила снова Тамарка не по-куриному, а по-человечьи. Да вскоре после того и уехала совсем из деревни в город, взамуж там вышла. То ли урок на пользу пошёл, то ли муж её и такую язву полюбил, только вот такое дело было.

– Никаноровна-то выходит вовсе не ведьма, – задумчиво сказал Алёшка.

– Да вот ишшо, а кто ж она?

– Добрая фея, наверное, – задумался Алёшка.

– «Фея», – передразнил дед, – Что за слово-то загранишно? У нас феёв не бывает, у нас своя сказка. Ведьма и ведьма, и всё на том.

– А я слышал, – стоял на своём Алёшка, – Что ведьма – это значит ведающая, ведунья, она много чего знает и на пользу употребляет. А вот колдунья та злая, она колдует и людям вредит.

– Ты откудоть такой шибко грамотный? – удивился дед.

– Да так, слыхал маленько.

– Иди-ка спать, умник, – велел дед, – Эва уже одиннадцать ночи на часах. Бабка нас не видит…

Алёшке спать не хотелось, но ослушаться деда он не посмел, и правда, сегодня засиделись они, была бы бабушка дома, не позволила бы им допоздна лясы точить. Алёшка лёг в постель, укрылся тонким одеялом. Дед погасил свет, выключил телевизор, покрыл его сверху вышитой салфеткой, проверил – заперта ли дверь, и вскоре уже громко захрапел на своей кровати. Алёшке же не спалось, он долго ворочался с боку на бок, но вскоре дрёма стала баюкать его, веки отяжелели, глаза стали слипаться, и только было он начал видеть сон, как в окошко постучали.

Глава 5

Алёшка поднял голову и вслушался, может это куст калины, что растёт под окнами, стукнул в стекло? Ветрено было нынче вечером, когда он выходил поглядеть на месяц. Стук повторился. На этот раз быстрый, нетерпеливый. Алёшка вздрогнул от неожиданности и покосился на деда, тот спал богатырским сном, и даже ухом не повёл. Алёшка подождал ещё чуток, но, в конце концов, любопытство пересилило страх, и он поднялся на ноги и подошёл к окошку. Отведя штору, он прислонился лбом к стеклу, и тут же отпрянул – белый круглый блин с расплющенным носом приник к стеклу с той стороны. Мальчик вскрикнул и задёрнул штору. Тут же в стекло снова застучали.

– И как же дед не слышит стука? – подивился Алёшка, – Надо же так крепко спать. Кто же там может быть-то?

И он вновь потянул легонько занавеску и осторожно выглянул наружу. Под окном стояла, задрав голову, обычная девчонка. Совершенно обыкновенная, даже не симпатичная на Алёшкин вкус. Какие-то две куцых косицы, перехваченные нелепыми бантами, платье в горох с белым воротничком и большие, растоптанные сандалии. Алёшка уставился в недоумении на гостью, а та вытаращила на него свои глазищи, и замахала рукой на крыльцо, мол, выходи. Алёшка кивнул и направился к двери, даже не подумав о том, как же девчонка попадёт из палисадника во двор, коли ворота-то заперты.

Выйдя на крыльцо, он поёжился, зябко было на улице. Девчонка уже стояла тут, теребя свой бант.

– Привет!

– Здорово, а ты кто?

– Да я внучка бабы Нюры, – махнула девчонка рукой в сторону реки, где стоял на берегу дом Никаноровны.

– Внучка? – поразился Алёшка, – А разве у неё есть внучки?

– Ну, как видишь, – девчонка покрутилась перед ним, будто показывая, что она настоящая.

– Что-то я тебя тут раньше не видел, – засомневался Алёшка.

– А я раньше не приезжала, – девчонка глянула на него, как ворона, покосившись одним глазом.

– Ну, допустим, – сказал Алёшка, – А чего ты сейчас к нам пришла?

– Дома страшно.

– А где ж бабка твоя? – хотел, было, спросить Алёшка, и тут же осёкся, вспомнив про то, что Никаноровна нынче где-то на Ведьмином Куте снуёт, если верить деду, да месяц доит.

Он покосился на месяц, тот будто воспрял, стал ярче и пожирнее, да и «верёвочка» идущая от него вниз, пропала. Видимо, Никаноровна уже закончила таскать его силу.

– Да, небось, придёт сейчас твоя бабка, – неуверенно сказал он девчонке, – Поздно уже, иди домой.

– Не придёт, – шмыгая носом, ответила девчонка, – Она до утра там будет.

– Где – там?

– Ну, в лесу.

– А чего ей в лесу делать ночью? Грибы что ли собирает? – съязвил Алёшка.

– А ты разве не знаешь ничего? – зашептала девчонка, склонившись к Алёшке, – Ведь бабушка моя – ведьма. Самая настоящая!

Алёшка промямлил что-то неразборчивое, а девчонка тут же затараторила, не давая ему опомниться:

– Я хочу за бабушкой своей проследить, я её просила-просила, а она меня с собой не берёт, вот вредная, боится, что все её секретики умыкну раньше срока.

– Почему раньше срока?

– Ну, так ведь она всё равно свой дар мне потом передаст, вот я и прошу, научи, научи, ну хоть немножечко, а она ни в какую. Говорит – в своё время всё узнаешь.

– Да может и не ведьма она, и рассказывать ей тебе нечего, вот и молчит.

Девчонка упёрла руки в боки:

– Да как же! Ты знаешь, кто у неё в избе живёт?

– Кот что ли?

– А вот и нет, – насмешливо посмотрев на глупого мальчишку, ответила наглая девчонка, выставив вперёд одну ногу, – Это у тебя кот, а у моей бабки перевёртыш.

Она задумалась, нахмурив лоб:

– Или как его там… Недовёртыш…

Алёшка расхохотался:

– Сама ты недовёртыш! А зверька твоей бабки зовут коловёртыш!

– Точно – коловёртыш! – обрадовалась девчонка, но тут же сжала кулачки, – А ты чего обзываешься? Щас как дам!

– Ой, боюсь-боюсь, – притворно поднял руки вверх Алёшка.

– Слушай, – девчонка быстро забыла про обиду, – Я зачем пришла-то. А идём вместе на Ведьмин Кут?

Алёшка про себя отметил, что новая знакомая отходчивая и не злится долго по пустякам, не обижается на шутку, и даже зауважал её, а то обычно девчонки все такие ябеды и плаксы.

– А чего одна не пойдёшь? – спросил он вслух.

– Да страшно мне, – призналась та.

А Алёшка добавил ещё один плюс в копилочку незнакомки— не стесняется признавать свою слабость.

– А ещё ведьмой стать собираешься, сама вон боишься всего. Тебя хоть как зовут-то? – спросил он, – Зовёшь с собой в разведку, а имя так и не сказала до сих пор.

– Маринка я. А тебя я знаю, ты Алёшка, – ответила девчонка.

– Откуда знаешь?

– Видела тебя давеча в лавке с бабушкой твоей. Она тебя по имени называла, я запомнила.

– «Давеча», ты откуда приехала? – засмеялся Алёшка, – Сама-то разговариваешь, как бабка.

– Ну, знаешь, – глазищи Маринки вспыхнули обидой и она, взмахнув тощими косицами, развернулась и потопала к воротам.

– Эй, да погоди ты! – крикнул Алёшка, про себя отметив, – Обиделась всё-таки.

– Чего тебе, язва? – обернулась Маринка, – Весь в своего деда.

Алёшка про деда не расслышал, поэтому не среагировал на Маринкин подкол:

– Ну, допустим, я пойду с тобой. А что мы там делать будем, в лесу?

– Говорю же, проследим за бабкой моей и её подружками.

– Подружками?

– Ну да, у неё ведь тоже они есть. Или ты думаешь, что у бабушек подружек не бывает?

– Почему же? Бывают, конечно. И что они, тоже ведьмы?

– Тоже ведьмы, – в тон ему ответила Маринка.

– Ладно, я согласен, – чуть поколебавшись, кивнул Алёшка, – Погоди, я только куртку накину, прохладно, и фонарик захвачу. Может и тебе кофту какую-нибудь взять?

– Не надо. Иди. Я тебя тут подожду. Только гляди там, деда своего не разбуди.

– Не бойся, не разбужу.

И Алёшка скрылся в доме, оставив задумчиво глядевшую на месяц Маринку во дворе.

Глава 6

Когда Алёшка вернулся на крыльцо, Маринка уже пританцовывала от нетерпения. Завидев Алёшку, она вздрогнула, и подскочила к нему:

– Чего так долго-то? До рассвета бы ещё ходил! Через три часа петухи запоют, ночь уж закончится!

– Да ладно тебе – закончится, за три часа можно всё успеть. До Ведьминого Кута ходу-то всего ничего.

– Идём уже, – Маринка потянула его в сторону огорода.

– А почему оттуда?

– Так ближе.

За огородами стало, как ни странно светлее, чем в деревне, словно месяц светил здесь ярче. Пройдя немного по тропке, ребята уже зашли в лес, что начинался тут же, практически за чертой деревни. Здесь вновь стало темнее, кроны деревьев шатром укрыли путников, лишь кое-где пропуская сквозь листву бледный лунный свет.

– А чего ты раньше-то не приезжала? – спросил Алёшка Маринку.

– Надобности не было.

– А разве к бабушке только по надобности ездят? – удивился он, – Я думал потому, что любят.

– Гляди-ко, – игнорировала его вопрос Маринка, указывая рукой в гущу леса.

Алёшка обернулся в ту сторону, куда показывала Маринка, и увидел белое пятно, что мелькало промеж деревьев.

– А ну, прячься, – велела она, и сама тут же прыгнула в кусты.

Алёшка последовал за ней. Тут же, с немыслимой скоростью, пронеслась мимо них старуха, облачённая в белую длинную рубаху. В руках она держала, то ли тряпку, то ли платок, который мерцал во тьме красноватым светом, а за старухой следом пролетела, как вороньё, стая каких-то немыслимых сущностей, которых Алёшка и разглядеть-то не успел, как следует.

– Видал? – спросила Маринка, выбираясь из кустов и отряхиваясь от листвы.

– Кто это был? – приходя в себя от изумления, спросил Алёшка, – Бабка какая-то…

– Огница это, – кивнула в ту сторону, куда пронеслась старуха в белом, Маринка.

– Кто-о-о?

– Ну, Огница, Трясавица по-другому, а с ней свита её, бесы разные. Полетела, знать, на кого-то хворь насылать. Вот подлетит к человеку, махнёт на него своим красным платком, тот и заболеет тут же. Ладно, давай идём, а то время не ждёт. Надо до поляны дойти.

– Идём, – ребята вновь зашагали по тропке, – А к кому она полетела, знаешь?

– Не-а, да какая разница? На земле всегда кто-то болеет, кто-то умирает, кто-то рождается, – пожала плечами девчонка, – Всему своё время и свой срок.

– А тебе твоя бабушка рассказала про эту… Огницу?

– Может и она, не помню уже.

Хвоя под ногами мягко пружинила, пахло томлёной, прелой землёй и шишками, близкой водой.

– А хочешь, покажу что-то? – вдруг спросила Маринка.

– Что я тут не видел? Я тут сто раз ходил с дедом.

– Так то с дедом, – сверкнула зубками Маринка, – Дед твой всех тайн не знает.

– А ты будто знаешь, сама сюда впервые приехала!

– Кой-чего знаю всё таки. Смотри, – с этими словами она резко потянула Алёшку со знакомой тропки в сторону.

– Куда ты?

– А ты что, боишься?

– Не боюсь, просто ты сама сказала, что нам успеть надо, а теперь тащишь меня куда-то.

– Тс-с, смотри, – Маринка притаилась в высоком бурьяне, и Алёшка тоже замер, глядя вперёд.

Там, в свете месяца, на небольшой полянке, копошилось нечто, напоминающее огромную кучу листьев с торчащими из неё ветками, но при этом оно было совершенно точно живое, хрюкало, вздыхало тяжко, крутило большой круглой головой без шеи, оглядывало землю плошками белых глаз, отражающих лунный свет.

– Это ещё кто? – прошептал заворожённо Алёшка, испытывая одновременно и страх и любопытство.

– Помощничек Лешего, Опрельником зовут.

– Как апрель что ли?

– Нет, как прелый, он из листьев прелых да веток собран, вот и зовётся Опрельником. Леший в него дух живой вдохнул, оживил, для пользы приспособил.

– И что он делает сейчас?

– Ищет вон чего-то, видно же, ишь, как нюхает землю, – кивнула Маринка.

– Это что же, у всех свои помощники есть? – спросил Алёшка, – У ведьмы – коловёртыш, у Лешего – Опрельник, у Водяного – утопленницы? Так что ли?

– Ну, можно и так сказать, а помощников этих много, не по одному.

– А можно его, это самое, потрогать? – спросил Алёшка.

– Не советую, парша после пойдёт на коже, пятна такие чёрные будут, как гниль. Замучаешься потом, врачи-то такое лечить не умеют.

– А кто умеет?

– Знамо дело кто – ведьмы.

– И твоя бабка умеет?

– Умеет, – усмехнулась Маринка, – И не только моя. Ладно, идём.

И они, потихоньку отойдя от Опрельника, чтобы не спугнуть того, поспешили дальше.

– Что-то долго мы идём, – нахмурился Алёшка, – Уже давно должны были дойти. Кут-то направо был, а мы всё прямо топаем.

– Всё мы правильно идём, не переживай, – возразила Маринка.

– Ничего не правильно, Кут там остался, по левую руку!

– Тс-с-с, тише ты! – шикнула на него Маринка, – Чего разголосился-то? Ночь на дворе, и ты не у себя дома, тут лес, тут всякое бродит. Сейчас вот услышит тебя…

И тут же, словно в подтверждение её слов, заухал над самыми их головами филин, кусты затрещали, и на тропинку перед ними выползло что-то длинное, вертлявое, склизкое, зачавкало, загнусавило, забулькало и, взяв Алёшку в круг, сжало его ноги.

– Маринка! – завопил он вне себя от ужаса, – Помоги!

И тут вдруг Маринка закрутилась на месте волчком, взмахнула своими куцыми косицами, кувыркнулась через голову, и вместо девчонки Алёшка увидел старую женщину. От удивления он раскрыл рот, позабыв про опасность.

– Бабушка?!

– Я, я, после объясню.

И старушка, изловчившись, ухватила вертлявого за то место, где находилась, по-видимому, его голова, тот замер всем телом, выпустил из сжимающих змеиных объятий Алёшку и забил хвостом о землю. Мальчишка отпрыгнул в сторону, и, подняв с земли первую попавшуюся палку, принялся колотить ею скользкое длинное тело существа.

– Погоди, погоди, – остановила его бабушка, – Я сама с ним справлюсь.

И она, подняв его, как сома, за жабры, отбросила вертлявого в сторону, быстро вынула из кармана горсть каких-то стружек, пошептала и дунула их на того, кто, было, снова собрался уже броситься на них. Существо, похожее на гигантского аксолотля, только совсем не с милым мультяшным выражением лица, а со злобной мордой, заскулило, забулькало, и, быстро шмыгнув в кусты, поползло прочь.

Алёшка стоял ошарашенный, не в силах вымолвить ни слова.

– Бабушка, ты откуда тут? А где Маринка? И кто это был?

– Да не было тут никакой Маринки, я нарочно такое обличье приняла, чтобы ты со мной пошёл. А это… Это Слизевик. В норах живёт. Хватает одиноких грибников и тащит к себе под землю, обволакивает там своей слизью, так что ни повернуться, ни слова молвить бедняжка не может, да потихоньку и жрёт.

Алёшка поёжился, представляя, что его ожидало, не сумей бабушка отбить его у этого гада.

– А зачем тебе надо, чтобы я с тобой пошёл? – всё равно ничего не понимая, спросил снова Алёшка, – И как ты смогла в девчонку превратиться? Ты что, тоже ведьма?! И ты ведь сейчас должна быть у бабы Лиды?

– Вот из-за неё-то мы и здесь, – вздохнула бабушка, – Помощь мне нужна. Потому и пришла за тобой.

Алёшка, не говоря ни слова, раскрыв рот, глядел с подозрением на бабушку, ничегошеньки не соображая.

Глава 7

Алёшка шёл по тропке вслед за бабушкой в зеленовато-призрачном свете месяца, который вновь стал бледным и тусклым.

– Бабуся, а чего это месяц, то яркий становится, то снова еле светит? – спросил Алёшка, чуть не споткнувшись о корни деревьев.

– И куда бабушка так спешит, чуть не вприпрыжку несётся сквозь лес? – подумал он про себя.

– Да, – она махнула рукой, – Никаноровна там балуется.

– На Ведьмином Куте?

– На нём, на нём.

– А мы туда идём?

– Нет, – помотала бабушка головой.

– Как нет? – Алёшка остановился, и в недоумении поглядел на старушку, – Ты же сказала, тебе на Ведьмин Кут надо?

– Это Маринке туда надо было, – усмехнулась бабушка, – А я, как видишь, не Маринка, и не говорила, что мне надобно на Ведьмин Кут.

Что-то насторожило Алёшку в блеснувших в бабушкиных глазах огоньках. То ли лунный свет так причудливо преломился, отразившись в её зрачках, то ли действительно глаза его любимой бабушки вдруг изменились на миг, отчего Алёшке почудилось, что вовсе не его бабушка стоит сейчас перед ним, но ему вдруг жутко захотелось домой, в тёплую постель, в избу, где в ночной тишине размеренно тикают ходики с кукушкой и дрёма осторожно ступает на цыпочках по тканым половичкам, и где так уютно похрапывает дед.

– Ба, идём домой, – протянул он.

– Как – домой? – ответила та, резко развернувшись, – А кто Лидуху выручать станет?

– Да что случилось-то с бабой Лидой, ты хоть объясни? – развёл руками Алёшка, – И вообще, ты должна быть сейчас у неё в гостях, что вы обе в лесу-то делаете? И зачем ты нас с дедом обманула, сказав, что к бабе Лиде поехала?

– Мал ещё, чтобы старшие перед тобою отчитывались, – отрезала бабушка.

Это задело Алёшку, кольнуло в сердце обидою, бабушка никогда так грубо с ним не разговаривала. Да бабушка ли это? Если она сумела обернуться девчонкой, так может и сейчас притворилась его бабушкой? От этой внезапной догадки Алёшка похолодел, и почувствовал, как ноги его вмиг стали ватными и ему сложно стало идти.

– Бежать? Но как он побежит, когда от страха силы ушли из ног? Эта его сразу догонит. И куда она его ведёт? Нет, нельзя с ней идти. Сейчас он ей скажет об этом, и будь, что будет.

И только, было, Алёшка открыл рот, чтобы со всей смелостью заявить о том, что он раскусил лжебабушку, как под ногами хлюпнуло, и он мгновенно по колено ушёл в хлипкую жижу.

– А-а, что это? – закричал мальчик и схватился за ветви дерева, нависшие низко над землёю.

– А это болотце, миленький, болотце, – вкрадчиво захихикала бабушка, – Вот мы и пришли с тобой.

– Дай руку, вытащи меня! – Алёшка чуть не плакал.

Но бабушка, или кто там она была, стояла на месте, не двигаясь, и лишь жадно смотрела на то, как мальчик всё больше вязнет в топи. Алёшка отчаянно хватался за ветви ивы, но они были тонкими, и, не выдерживая его веса, тут же обрывались с влажным треском, и от рывка Алёшка ещё глубже уходил в болото.

– Бабушка! Да помоги же! – закричал он из последних сил, и тут увидел, что на тропке стоит вовсе не его бабушка, а низкое сгорбленное существо в рваной хламиде, широкий капюшон которой был низко надвинут на лицо, и из-под него светился маленький жёлтый огонёк.

Существо протянуло к Алёшке непропорционально длинные, тощие руки и, схватив за плечи, принялось глубже толкать в болото, мальчик с ужасом разглядел, что у существа была и ещё одна пара рук, сложенная под хламидой, и сейчас оно вытащило их наружу, и крепко ухватилось за ствол ивы, чтобы самому не упасть в топь. Мерзкое лицо приблизилось вплотную к Алёшкиному и его обдало запахом старого залежалого тряпья, влажной земли и ещё чего-то жуткого, так пахнут покойники – смесью свежевыструганной доски и разложения.

– А-а-а, – завопил Алёшка, что было сил, и, переборов брезгливость, вцепился зубами в бугристую, тёмную кожу существа.

То взвизгнуло от боли и ослабило хватку, а Алёшка тут же, не теряя момента, схватился за хламиду, в которую обряжено было чудище, схватился так крепко, что не разжать было его пальцев. Мерзкое создание запрыгало, заскулило, пытаясь стряхнуть с себя мальчишку, но тем самым всё больше и больше вытаскивая его за собой из болотного плена на тропку.

– Ну же, ещё чуть-чуть, ещё немного, – молил про себя Алёшка.

И когда его ноги уже лишь по щиколотку оставались в топи, и он сделал последний рывок, чтобы выбраться, сзади вдруг крепко ухватили за рубаху и потянули назад.

– Пусти! Пусти меня! – завопил Алёшка во всю силу лёгких так, что, наверное, переполошил весь лес, и ближайшие деревни.

А существо, наконец-то освободившись от Алёшкиных рук, запрыгало, приплясывая, по тропке, и радостно завизжало:

– Хозяин, хозяин! Это ты! Вот, получай обещанное!

Сзади глухо заворчало, и Алёшке стало совсем страшно, он не мог видеть того, кто крепко держал его, прижимая к себе спиной, но он чувствовал, что этот второй очень большой и могучий, а лапищи, которыми он сжимал Алёшку так, что сбивалось дыхание, были твёрдыми, покрытыми глубокими трещинами, как кора древнего дерева. Вдруг его рвануло кверху, и послышалось чавканье и хлюпанье, тот, кто держал его, поднимался из болота, и каким же громадным он был! У мальчика захватило дух, и он даже перестал дёргаться, пытаясь освободиться из тисков, потому что свались он сейчас вниз, и он непременно расшибётся, сейчас он болтался на такой высоте, что некоторые деревья казались ему маленькими кустиками.

– Хозяин, – существо, оставшееся внизу, и ставшее размером с кошку, забегало по тропке взад и вперёд, – А как же награда?

– Что хочешь? – глухо раскатилось за Алёшкиной спиной.

– Так ведь глаз, глаз! Глаз мне нужен, Хозяин!

Хозяин вновь опустился вниз, и Алёшке показалось, что он проехался с бешеной скоростью на лифте. Существо в хламиде оказалось аккурат перед ним, оно с жадностью потянуло к нему свои руки-плети, дрожа от нетерпения, капюшон его свалился на плечи, и Алёшка увидел, что у существа только один глаз, который и светился во тьме жёлтым светом. Большой, похожий на щель, рот, рассекал его лицо от уха до уха, вместо носа чернел провал, словно у черепа. Алёшка закричал и заметался.

Сзади послышался вздох.

– Глаз не дам, он мне нужен с глазами.

Существо досадливо затявкало и вновь заканючило:

– Тогда мясца дай, оно вку-у-усное-е-е, я чую.

И оно потянуло своим провалом в сторону Алёшки, принюхиваясь и облизывая безгубый рот узким длинным языком, похожим на змеиный.

– Вот тебе награда, – послышалось сзади, и Алёшка увидел, как тот, кто держал его, бросил на тропку небольшой мешочек.

Существо тут же метнулось к добыче, жадно развязало кисет, и высыпало себе на ладонь что-то мелкое, похожее на палочки.

– Это всё? – разочарованно протянуло оно, – Всего несколько вороновых косточек за живого ребёнка?

– Хватит с тебя, – словно эхо раздалось за спиной.

Существо хотело было ещё что-то возразить, но Хозяин наполнил грудь воздухом, глубоко вдохнув, и подул в его сторону, и в тот же миг коротышку в тряпье сдуло с тропки, и он кубарем покатился прочь, прижимая к себе кисет с наградой, и превращаясь на ходу в небольшой шар из сорной травы да сучков, что катаются порой по пыльной дороге за деревней перед началом грозы…

Глава 8

Едва только помощничек болотного чуда укатился, оборотившись комом травы, вглубь леса, как тот опустил Алёшку на тропку у болота.

– Обожди тут, – утробно булькнуло чудище, – Да не уходи, не причиню я тебе зла. Помощь мне твоя нужна, сам-то я, вишь, к месту своему привязан, а энтим…

Коряга зелёными огоньками глянула в ту сторону, в которой исчез одноглазый.

– Энтим доверья нет, – проворчал он.

Алёшка и не собирался убегать, но только не потому, что поверил коряге, а оттого, что ноги его совершенно обмякли от таких событий и не слушались его, пожелай он сейчас бежать, пожалуй, не смог бы сделать и пары шагов, как тут же свалился бы наземь. Он во все глаза таращился на болотное чудо, да и было на что: громадный, похожий на ствол трухлявого, тысячелетнего дуба, тот возвышался над болотом и кустами, что росли по границе топей. В темноте его можно было бы принять за причудливую корягу, но зелёные глаза светились живым светом, а сучковатые руки-ветви беспрестанно шевелились, теребя моховую длинную бороду, что уходила в болото, и какова была длина её, не знал, пожалуй, и сам её обладатель.

– А… ты кто таков? – обретя речь, спросил Алёшка.

– Трясинник я, – глухим раскатом грома прокатился голос болотной громадины.

– А-а, – Алёшка и сам не знал, откуда у него вдруг взялась дерзость и такая болтливость, от страха или от чего ещё, но продолжил беседу, – Это Болотник что ли?

– Болотниками нас люди зовут – всех одинаково, а нас много братьев.

– Вот как? – удивился Алёшка.

– А ты как думал? Вот вы люди. Ты человек, он человек. А все разные, однако ж. Тот Афанасий, этот Тарасий, та Алёнка, а эта Матрёнка – и все люди. И у нас также, у каждого имечко своё, и свой надел на земле. Брат Оржавинник есть – что в рудяном болоте живёт, он что гвоздь ржавый, тощий да рыжий, мохнатый, как чёрт. Есть Вировник, тот на глубине всё больше сидит, редко показывается, давненько мы с ним не видались. В торфяном болоте брат Багник хозяйничает, ох, и тяжёл он на подъём, уж почто я несноровлив, а его и вовсе не растормошишь, обрюзг, разжирел, сидит себе на дне, да пузыри пускает, сопит. Слышал, поди, как болото вздыхает? Так это он развлекается.

– Да это же болотные газы! Мы в школе проходили! Ещё во втором классе, – отозвался Алёшка.

Трясинник, прищурив один глаз, глянул снисходительно на мальчишку, словно на мелкую лягушку, и выдохнул с шипением:

– Много ты понимаш-ш-шь… В ваших книгах и не то понапишут. А кто из них на дне болота бывал? Кто брата Багника видал, а? То-то же, а умничают. Газы-ы-ы… Попадись только ему такой писака!

Коряга скривила рот-щель, обиделась.

– А помочь-то чем надо было? – напомнил Алёшка, решив сменить тему.

Он уже и, правда, перестал бояться, страх ушёл куда-то, и осталось лишь любопытство и ощущение того, что он попал в сказку и всё это ему только снится. А коль это всего лишь сон, то и ничего плохого с ним случиться, стало быть, не может.

– А-а, помочь… Заболтал ты меня, – наморщил кору на лбу Трясинник и почесал башку пальцами-ветками, – Дак это… Вещицу одну передать надобно дочери моей.

– А где она? – не понял Алёшка.

– Да я её за Омутника просватал, там и живёт она, на Ведьмином Куте, слыхал про такой?

– А то.

– Ну, вот, там самое глубокое место на реке и ессь омут. В том омуте дочь моя единственная, любезная и проживает. Я тебе передам кой-чего для неё. Она скоро народить должна. Так я ей семейную ценность должен передать. А сам покамест не могу, ноги чтой-то прихворали, так и крутит, так и крутит, ломота страшная. А мне до неё через три болота надобно добираться. Нет моих сил. Опосля на внука взглянуть соберусь. А вещицу надобно уже чичас передать. Дак ты мне пособи.

– А почему именно я?

– Н-у-у, – Коряга почесал снова бороду, – Как тебе сказать… Дак изба ваша крайняя к лесу стоит, так что уж кого умыкнул помощник мой, того и прошу пособить.

– Вон оно что.

– Ага. Так ты обождёшь? Не уйдёшь? Дело больно уж важное.

– Да обожду, обожду, – передразнил Алёшка, – Иди уже.

– Я мигом, – коряга нырнула с чавкающим звуком в топь, и тут же пропала, лишь большие пузыри забулькали на поверхности, лопаясь со вздохами.

Не прошло и пяти минут, как Трясинник вновь показался над болотом, он склонился над тропкой, протянул к Алёшке огромную корявую лапищу и разжал ладонь, на ней лежал небольшой ларец, размером с бабушкину шкатулку, в которой она хранила старые открытки.

– Вот, держи.

Алёшка взял в руки ларец, покачал, поцокал языком – довольно увесистый.

– А как мне его передать? В омут я не полезу, – сразу предупредил он Трясинника.

– И не надобно. Ты на бережку встань, покличь дочку-то мою, её Купалкой зовут, она и покажется. Ты ей брось с бережка этот ларец, скажи, от тяти, мол, подарочек.

– А точно покажется? – засомневался Алёшка, – А то куда мне его потом девать?

– А как же! Не сумневайся! Только осторожней будь, топляки тут по ночам рыщут.

– Это ещё кто? – Алёшка почувствовал, как липкий страх снова пополз по его ногам, от пяток к спине.

– Да те, кто в болоте сгинули, топливцы, – ответила коряга, – Эти себе на уме, могут и навредить. Ты вот по этой тропке ступай, аккурат к Ведьминому Куту выйдешь. В моём-то болоте топляки тебя не тронут, а дальше уж сам поспешай, ни с кем не заговаривай. Я тебе гнилушку дам, она дорогу освещать станет, да этих отгонять, гнилушка-то заговорённая. Ну, а как передашь подарок, так домой ступай, дойдёшь до края леса – гнилушку брось, в деревню не носи. Плохо от неё может быть, здесь-то ничего тебе от неё не станется, а там другой мир.

Алёшка кивнул:

– Так я пошёл?

– Ступай, ступай, благодарствую за труды, дочка моя отблагодарит тебя.

– Да ладно, чего там, – пожал плечами Алёшка, думая про себя, что ему это всё точно снится, и, попрощавшись с Трясинником, зашагал прочь по тропке.

Глава 9

Тёмный лес смотрел на мальчика, идущего по еле приметной тропке, сотнями глаз. Они светились гирляндами огоньков меж листвы, горели одинокими парочками свечей из кустов, выглядывали фосфорирующими светлячками из дупла, проносились жёлтыми плошками в ночном небе. Лес жил. Вовсе не тихой колыбелью был он в тёмное время суток, но полным звуков, шорохов, шагов невидимых существ и вскриками птиц, которых спугнул кто-то из тёплого насиженного гнезда. Алёшка, трепетно прижимая к себе ларец, шагал к Ведьминому Куту. Тот был совсем рядом, но отчего-то тропка всё никак не заканчивалась, да и вот этот куст, похожий в темноте на заячьи уши, Алёшка определённо уже видел недавно, следовательно, уже проходил это место. Да, в темноте, бесспорно, всё выглядело иначе, чем днём, и привычные места казались вовсе незнакомыми, но всё ж таки Алёшка был абсолютно уверен в том, что он уже был здесь.

Мальчик остановился и почесал затылок, что делать-то? И тут же вспомнились рассказы бабки о том, что предпринять, коли Леший по лесу водит, а сейчас Алёшку не иначе, как он сам и водил. И Алёшка, нахмурив лоб, вдруг радостно улыбнулся, и принялся переобуваться и стягивать с себя лёгкую курточку. Тут же ему стало жутко холодно, пока он был в одежде, пусть и мокрой насквозь и перепачканной болотной жижей, но всё же согревшейся теплом его тела, холод почти не ощущался. Но сейчас, когда он перекинул с ноги на ногу чавкающие влагой кроссовки и, вывернув наизнанку, натянул обратно склизкую куртку, передёрнувшись от отвращения, то тут же ощутил, как сильно он продрог.

– Так и заболеть недолго, – сказал он вслух, – Надо скорее на Кут бежать, да домой, согреваться.

Сзади послышалось сдерживаемое хихиканье, Алёшка резко обернулся и увидел невысокого старичка, с длинной спутанной бородой, что глядел на него зелёными глазками, выглядывающими из-под кустистых бровей, и посмеивался в кулачок. Второй рукой он придерживал мешок, висевший у него за спиной. Увидев, что мальчишка его заметил, он тут же убрал руку, перестал хихикать и приосанился.

– Здравствуйте, – сказал Алёшка первое, что пришло в голову.

– И тебе не хворать, – ответил старичок молодым, задорным голосом.

– Не захвораешь тут, как же, – проворчал Алёшка, – Вон, весь мокрый.

– Это кто ж тебя так уделал?

– Трясинник, – хмуро сообщил Алёшка.

– Э-э, этот может, – старичок покачал согласно головой, – Только странно, что он тебя на дно не утянул.

– Я ему для дела нужен, вот и не утопил он меня, – важно сказал Алёшка.

– Для какого такого дела? – полюбопытствовал старичок.

– Задание у меня есть от него, поручение, так сказать.

– Хм, вон оно чаво. И что же за поручение?

– Ларец передать надобно.

– Ларе-е-ец? – протянул старичок, – А что в нём?

– А чего это я должен вам всё рассказывать? – спросил грозно Алёшка, – Вы сами-то чего ночью по лесу бродите? Небось, не грибы собираете?

– Нет, – задорно и как-то радостно ответил старичок, – Не грибы. Души!

– Какие ещё души? – не понял Алёшка.

– Свеженькие, тёпленькие ишшо, – рассмеялся радостно старичок, потирая маленькие ладошки, – Уж такие они вкусные! Такие замечательные! Что сахарные пряники!

Алёшка сделал шаг назад, нахмурился, странный какой-то дед, с виду весь такой благообразный, а вещи говорит непонятные, да и вообще, что он тут бродит ночью? Небось, один из этих – лесных нечистиков. Или сам Лесовик? Да нет, зачем тому чьи-то души собирать?

– А ты меня не бойся, – отмахнулся старичок, заметив Алёшкино смущение, – Тебя я не обижу. На кой ляд ты мне? Ты ж живой ишшо.

– Надеюсь, до утра таким и останусь, – выдавил в ответ Алёшка.

– А чавой тебе сделатся? Останешься, конечно. Ты только это… О себе вот эдак-то, как мне чичас, никому не рассказывай, а то больно ты болтливый, как я погляжу.

– Чего это? – Алёшка даже обиделся.

– Хорошо, что я тебе попался, а не Топливец, к примеру, аль Аука, или Кикимора та же, я тебя не трону, а те быстро бы тебя того… А ты сразу все карты в руки – куда иду, что несу. Разве можно так? Ты ить даже не знаешь, что там в ларце ентом. А ну как ценное что? Отнимут, а тебя оморочат и поминай, как звали, будешь вон опосля по лесу бродить, как тень – без ума, без памяти.

– Дедушка, – помягчел Алёшка, – А ты сам-то кто будешь?

– Поспешаем меня звать.

– Поспешаем? – рассмеялся Алёшка, но тут же прикусил язык, и со страхом глянул на старика, но тот будто бы не расслышал его смешка или сделал вид, что не слышал.

– Да. Имечко тако. Поспешай. И мне дюже нравится оно.

– Хорошее имя, – одобрил Алёшка, – А… зачем тебе души?

– Да как же, чтобы не безобразничали тут. В лес ведь добрые души не пойдут, здесь кто попало шатается: и заложные покойнички, и детки, матерями проклятые, разные… А я их вот, в мешок собираю, так сказать, лес чищу.

– А потом куда их?…

– Ем, – коротко ответил старик.

Алёшка вновь отшатнулся.

– Да ты чаво? Я ж тебе сказал, что тебя не трону. Ты живой. Мне таке без надобности. Вот ежели помрёшь – другой разговор.

– Да я вроде пока не собираюсь, – отозвался Алёшка.

– Ну в жизни всяко быват. Иногда люди и помирают, случается. А то, что ты испужался, что я ем их, так ведь то благое, почитай, дело. Ты представь себе только, сколько всяческой нечисти расплодилось бы в лесу, кабы не я! Игошки всяческие, Топливцы те же опять, а в поле вон Ырка! А я их быстренько – ам, и нету! И мне сытно, и лесу хорошо. Такие души ведь нечистиками бы обернулись.

– А ты сам разве не из этих? – Алёшка скосил глаза в сторону.

– Мы все тут их этих, – усмехнулся старичок, – Только разница в том, кто кому вредит и насколько сильно.

Алёшка молчал, переваривая.

– Так я пойду? – сказал он, наконец, – Холодно мне.

– А, так это я мигом могу!

– Что?

– Вот что, – старичок засопел, закружил вокруг Алёшки, и пока тот оторопело смотрел на происходящее, тот уже остановился, топнул ногой и пропал, как и не было, а Алёшка понял, что одежда его стала абсолютно сухой и чистой. Он удивлённо охлопал себя по бокам, и тут же спохватился – а ну как этот цыган ему зубы заговорил, а сам в это время ларец умыкнул?! Но нет, Алёшка облегчённо выдохнул, ларчик был за пазухой, цел и невредим. И Алёшка, теперь уже согревшись в сухом белье, крикнул в темноту: «Спасибо!», и довольно зашагал к омуту.

Ведьмин Кут встретил его тишиной. Лишь только Алёшка шагнул на поляну, как тут же смолкли все звуки, словно резко выключили телевизор, и наступила полная тишина. Ни шелеста травы, ни дуновения ветерка, ни стрёкота цикад – один лишь месяц глядел с неба на мутную заводь, в которой отражались пробивающиеся на небе звёзды. Да и месяц сам приосанился. Поднабрал, видимо, силы после того, как Никаноровна его подоила. Это если верить деду. Может, и не было тут никакой Никаноровны, и вообще, выдумал дед все эти байки. Ладно, надо ларец отдавать, да домой поворачивать.

– Интересно, и почему сюда деревенские не ходят? – подумал Алёшка, – Говорят, что тут ведьмы пляшут. Место, конечно, странное, все звуки тут исчезают, но наверняка этому есть объяснение. Может быть, здесь какое-то сильное геомагнитное поле или аномальная зона, или ещё что-нибудь эдакое? А старики всё верят в байки про ведьм, эх-х.

И только, было, он подошёл поближе к берегу, и, набрав полную грудь воздуха, крикнул, что есть духу: «Купалка-а-а-а!», как сзади раздалось громкое ойканье, хрустнула ветка, и послышался глухой удар, словно кто-то шлёпнулся с дерева наземь. Алёшка шустро развернулся, испуганно прижимая к груди ларчик, и увидел, что в кустах что-то копошится, ворча и кряхтя. Он затаился, не зная, что ему делать, а из кустов тем временем показалась вдруг девушка. Она встала напротив Алёшки, отряхивая своё платье от прилипших к нему веточек и земли, а затем поглядела на мальчика и с укором сказала:

– Ну, и чего ты вопишь, как оглашенный?

Алёшка, хлопая ресницами, смотрел на девушку, ничего не отвечая, и лишь крепче прижимал к себе подарок Трясинника его дочке Купалке.

Глава 10

Алёшка уставился на незнакомку, не зная, что ему ожидать на этот раз, уж очень богатым на сюрпризы получился нынешний вечер. А та вкрадчиво пропела:

– Ты чего в лесу шумишь?

– Мне Купалка нужна, дочка Трясинника, – неуверенно ответил он, изучая деву.

Длинное тёмное платье облегало её стройную невысокую фигуру почти до пят, босые лодыжки украшены были браслетами, сплетёнными, как показалось Алёшке из обычной травы, а вот волосы её странно контрастировали с юным свежим личиком, они были совершенно седыми и серебрились в свете луны.

– Так это я и буду, – улыбнулась девица.

Алёшка недоверчиво глянул на неё:

– Ты?… А чего ты на дереве делаешь? Ты же в воде жить должна.

– Кому это я должна, интересно? – ухмыльнулась девица, уперев ручку в бочок.

– Ну, а как же, – начал, было, Алёшка, – Ведь ты, получается, русалка, а русалки они с хвостом, и живут в воде. А у тебя вон ноги!

– Пф-ф-ф, – дева презрительно хмыкнула, – Ты хоть грамоте-то обучен?

– Обучен, – не понимая, к чему клонит незнакомка, пожал плечами Алёшка.

– Только я ещё учусь и сейчас каникулы вообще-то в школе, – уточнил он, спохватившись.

– Пушкина-то знаешь?

– Ну, ещё бы, – даже обиделся Алёшка, – Что я, совсем, что ли отсталый?

– Да кто тебя разберёт, – сверкнула зубками девица, – А ежели читал, так знать должен про русалку-то.

– Это та, что на ветвях сидит?

– Она самая.

– Ну?

– Баранки гну, как же она, по-твоему, на дерево взобралась, ежели у неё хвост? – скосила на него глаз незнакомка, и Алёшка заметил, что глаза у неё сиреневого цвета, как фиалки.

Это было очень красиво, и так и хотелось смотреть в эти глаза, не отводя взгляда.

– Н-не знаю, – смутился Алёшка, – Это же сказка.

– А пословицу знаешь – сказка ложь да в ней намёк? В сказках-то порой правды поболе будет, чем в жизни.

– А чего ты всё умничаешь? – рассердился Алёшка, – Объяснила бы по-доброму, а то стоит тут, воображает из себя.

Девица вздохнула и закатила глаза к небу:

– С хвостами – это загранишны русалки, те, что в морях живут. А мы с ногами, как обычные люди, что ты, право, как вовсе дикий.

– Сама ты дикая, – обиделся Алёшка.

– С хвостом-то у нас батька только, – не замечая колкости, продолжила дева.

– Что за батька?

– Знамо дело – Водяной.

Смутное подозрение шевельнулось в душе Алёшки.

– А Трясинник-то сказал, что ты это, – он смутился, – Ну, беременная в общем. А ты что-то не похожа. Вон, какая худая.

– А ты где не надо, так шибко прыткий, – отрезала та, и, поведя плечом, ответила уже спокойнее, – Родила я надысь. Так что там у тебя? Что отец мне передал? Давай скорее, мне домой надобно, к дитю.

Но Алёшка стоял, не шевелясь, и по его виду было понятно, что отдавать ларец он не собирается.

– И как же мне убедиться, что это она? – крутилось у него в голове, – И Трясинник ничего не сказал, как отличить его дочку от других. Откуда вот мне знать, что это и есть Купалка?

Он нахмурил лоб.

– Но с другой стороны, если даже это не она, то что страшного произойдёт, если он отдаст ларец не той, кому он полагался? Трясинник до него в деревне не доберётся, чтобы наказать, да и нет его, Алёшкиной, вины, ежели он ошибётся – объяснять надо было толком.

– Нет, всё равно, непорядочно так поступать, нехорошо, – с досадой отмёл он эти мысли, – Но как же мне узнать, кто передо мной?

И тут Алёшка вспомнил слова Трясинника о том, что дочка его должна как-то отблагодарить будет Алёшку за оказанную услугу, только вот как именно, он не уточнил.

– Купалка, – обратился Алёшка к деве, – А что ты мне дашь за отцову весточку?

Девица явно смутилась и впала в ступор:

– А почему я тебе должна что-то давать? Ишь ты, корыстный какой. Добрые дела эдак не делаются. Давай сюда подарок!

– Не отдам! – заявил Алёшка и прижал ларец под курткой крепче.

– А ну, отдавай, не то хуже будет! – девица вдруг переменилась в лице, сейчас она не была уже такой милой и нежной, ярость сверкала в её глазах.

Медленными шагами незнакомка принялась наступать на мальчика, а её прекрасные черты стали искажаться – сквозь белизну кожи проступали безобразные тёмные пятна, глаза сделались туманными, по-рыбьи круглыми и белёсыми, пальцы, которые тянула она к Алёшке, удлинились и промеж них тонкими плёнками протянулись перепонки, тонкие губы оскалились, обнажив ряд мелких, как у окуня, острых зубов.

Алёшка в страхе попятился назад, пока не упёрся спиной в ствол дерева, дальше отступать было некуда. Развернуться и бежать? Но кто знает, какова скорость этой страшилы? А вдруг она в мгновение ока наскочит на него? И что тогда будет с ним? Алёшка вновь уставился на её мелкие зубы, и его заколотила дрожь. А девица зашипела, как вода, что плеснули из ковша на раскалённую каменку, и вдруг пригнувшись, прыгнула, как зверь. Алёшка завопил во всё горло и закрыл глаза, понимая, что ему пришёл конец, как вдруг раздался громкий голос:

– Ах, же ж ты, погань речная, ты чего же это творишь?

И вслед за тем Алёшка услышал, как девица заскулила, перестав шипеть. Он открыл глаза и увидел, что страшила стоит на коленях, а над нею склонилась другая девушка, тоже молодая и стройная, с длинными волосами, и держит первую за шкирку, как нашкодившего кота.

– Тебе кто позволил на эту поляну соваться?

– Я сама-а-а, – скулила первая девица, а вторая щипком выворачивала ей загривок.

Та пыталась выпростаться, но ничего не получалось, вторая девица крепко держала её одной рукой. Алёшка удивлённо уставился на происходящее – а это ещё кто?

– А ну пошла отсюда! Твоё время на щербатой луне придёт, да и знаешь ты, где ваше место, нечего на Кут соваться! – строго прикрикнула вторая девушка и поволокла первую к воде.

Та отчаянно отбивалась, но отчего-то совладать с соперницей не могла, по всей видимости та была сильнее. У самой кромки воды вторая девица отпустила противницу, и та с визгом и привыванием бросилась к реке, и змеёй скользнула с берега в воду, тут же скрывшись из глаз, лишь круги да рябь пошли по глади реки. Девица же обернулась к Алёшке:

– Что? Крепко тебе досталось?

Алёшка молча помотал головой.

– Это хорошо. Вовремя я подоспела. Что же ты тут делаешь ночью, один? – вновь спросила она, и голос её показался Алёшке знакомым, но теперь он уже был научен горьким опытом.

– У меня свои дела, – ответил он, и добавил уже мягче, – Спасибо тебе, что спасла меня от этой…

Он кивнул в сторону омута.

– А кто она? – спросил он у незнакомки.

– Эта-то? Да утопленница. Захотелось ей свеженького, вот и решила тебя на дно утянуть, да не успела.

Алёшка внутренне поёжился, и, прищурившись, вновь посмотрел на девицу, что-то было в её чертах и в голосе близкое, знакомое. Кто же она? И что от неё ждать?

Глава 11

– Так что же ты, малец, тут делаешь? Чай, не по ягоды пришёл сюда в это времечко? – усмехнулась девица.

Алёшка уставился на незнакомку, она была похожа на первую, то же длинное платье, чёрное, как сама ночь, распущенные волосы, точёная фигурка, миловидное личико. Только глаза не отливали уже сиреневым светом. А её голос казался Алёшке весьма знакомым.

– Ты Никаноровна! – вдруг воскликнул он, озарённый внезапной мыслью.

– Это ещё кто?

– Кто-кто, ведьма наша деревенская, – заявил уверенно Алёшка, – Мне дед вот только про неё рассказывал. И это ты! Ты месяц доила сегодня!

Мгновение девица оторопело глядела на мальчика, а затем, запрокинув голову, расхохоталась:

– А ты смышлён, малец. Да только не угадал ты. Не Никаноровна я.

– А кто же? – смутился Алёшка.

– Так я тебе все карты и раскрыла, ведь тебя не далече, как с полчаса назад Поспешай уму-разуму учил, что нельзя первому встречному-поперечному душу распахивать, а ты… Эх, одно слово – дитё.

– Я уже в четвёртый класс перехожу, между прочим! – возмутился Алёшка.

– А ума, как на первый, – отрезала девица.

– Ну, знаешь, – Алёшка сжал кулаки, – Была бы ты пацаном, я б тебе сейчас как врезал! Противная!

– Ладно, ладно, не серчай, – смягчилась девица, – Лесавка я.

– Кто-о?

– Лесавка, дедова внучка. Ну, Лешего.

– А Никаноровна где? – невпопад спросил Алёшка.

– А я почём знаю? – развела руки в стороны девица, – Мне её не нать. А вот ты хоть бы спасибо сказал, что я тебя от утопленницы спасла, сейчас бы уже на дне лежал, а не со мной зубоскалил, а он… огрызается ещё.

Девица обиженно надула губки и, сложив на груди руки, отвернулась.

– Ну, не обижайся, – виновато протянул Алёшка, – Да я ведь поблагодарил тебя, ты не расслышала, небось. Спасибо тебе за то, что спасла меня! Что я, не понимаю что ли? Я просто запутался уже во всём этом. Сколько тут вас, оказывается, я и не знал. И как разобраться, кому верить, а кому нет?

Алёшка потёр затылок. Девица покосилась на него через плечо, затем, улыбнувшись, обернулась:

– Ладно, чего там. Пожалуйста! Сама не люблю этих топливцев, наглые они, всё норовят за свои владения выбраться, пока Леший не видит, да свои порядки навести. Им вообще не положено здесь появляться, только в особое время разрешено выходить – на щербатой луне. А она, гляди-ко, мало того, что на Кут пробралась, так ещё и тебя уволочь вздумала. Хорошо, что я рядом оказалась! Ты меня не бойся, я тебе зла не желаю. Что за дело у тебя? Хочешь, помогу тебе?

– Да мне бы подарок надо передать для Купалки, – помявшись, ответил Алёшка, – Трясинник мне передал вот ларец, сказал, позовёшь – она и выплывет. Вот и всё. Гнилушку мне дал, сказал, она меня охранять будет от этих самых, утопленников, только я её, кажется, потерял.

Мальчик огорчённо вздохнул.

– Вон оно что, – кивнула девица, – А ты знаешь, что в этом ларце?

– Нет, я не спрашивал как-то, – пожал плечами Алёшка.

– Душа там.

– Душа?! – Алёшка недоверчиво вытаращил глаза на Лесавку, – Как может там быть душа?

– А вот так. Купалка-то ведь ребёночка ждёт, со дня на день народить должна. А у всякой нечисти, как и у вас, людей, тоже своя душа должна быть. Точнее сказать, каждому из нечисти этого хочется. Так Трясинник об этом и озаботился, как любящий дед.

– Да ну, ерунда какая, – пробубнил Алёшка, – Душу Бог даёт. Наверное. Как её можно подарить?

– Это вам Бог даёт, а нам приходится самим добывать, – сказала Лесавка, – Не у всех, конечно, получается. Но те, кому повезло, становятся очень сильными, могут и место своё покидать, и к людям выходить, и внешне на человека похожими становятся. Бабка моя рассказывала, что были и такие, кто вовсе к людям жить уходили, женились там или замуж выходили, и никто не знал, кто они на самом деле. А они могут и знахарями хорошими стать, и ведуньями, они ведь с природой на одной волне. Трясинник про то ведает, вот и постарался для внучка своего.

– Где же можно взять душу? – удивился Алёшка.

– Да много где, – Лесавка вздохнула и присела на поваленное дерево, – Бывает, дитё в лесу заплутает и погибнет, а душа летает тут после, мечется, ищет выхода, или вот мать проклянёт ребёнка, скажет: «Да чтоб тебя Леший унёс», дед мой тут как тут, коль позвали его – подхватит малого и в чащобу утащит, оборотит его блудничком – огоньком лесным, а душа поначалу рядышком летает, а после, коли успеет, так на тот свет отправится, а коли нет – так на неё тут охотников много. Тот же Поспешай со своим мешком. Да и без него есть… разные. Бывает и сам человек душу свою продаёт за блага земные. Опять же можно с Погостником договориться, тому на его вотчине неспокойные мертвяки не нужны, те, кто при жизни были, скажем, колдунами или просто слишком погаными людьми, что земля их не принимает, самоубивцы опять же, он только рад от них избавиться, чтобы они на кладбище покой не нарушали. В общем, как ты понимаешь, путей много, и желающих заполучить ценность тоже.

Алёшка молча вытащил из-за пазухи ларчик.

– Тяжёленький. Неужели душа столько весит? – задумчиво произнёс он вслух.

– А как же, – кивнула, глядя на шкатулку, Лесавка, – Это, пожалуй, самое ценное, что вообще есть на земле. Душа.

– А учёные говорят, что она три грамма весит, я читал вот недавно, – снова сказал Алёшка, – Они эксперимент ставили, человека на специальных весах взвешивали до и после смерти, и оказалось, что в момент, когда он уходит, то теряется три грамма веса, видимо, это и есть душа.

Лесавка покачала головой:

– Душа она тяжёленькая, но весами её не измерить. Напрасно люди пытаются постичь то, что им никогда дано не будет. То, как Бог душу творит, из чего лепит её – великая тайна. Нам её не узнать.

– Интересно, чья это душа?

– Не знаю, – пожала плечом Лесавка, – Но подарок Трясинник дочке сделал бесценный.

Они помолчали.

– Ну что, – поднялась с дерева Лесавка, – Пойдём, Купалку звать, да ларчик отдавать! Домой тебе пора.

– Пора, – согласился Алёшка.

– Я сама её позову, ты не беспокойся, меня она скорее услышит, – сказала Лесавка, взяв Алёшку за руку.

Её ладонь оказалась неожиданно пушистой, бархатистой, как лист мать-и-мачехи, и слегка влажной. Они зашагали по песку к воде.

– Лесавка, – спросил вдруг Алёшка, остановившись.

– Да?

– А у тебя есть душа?

Девушка улыбнулась.

– Нет.

– И, что с тобой будет после… после того, как тебя не станет?

– Ну, это будет не скоро, – ответила та, – Мы живём по несколько веков.

– И всё-таки? Что потом? – не унимался Алёшка.

– Потом каждый из нас становится тем, из чего был сотворён, – ответила Лесавка, – Болотные духи становятся тиной зелёной, мы, Лесавки – листвой сухой да травами высокими, Водяницы – те волнами да пеной разбиваются о берег, лесные духи – пнями да корягами, кустами оборачиваются.

– Но тогда выходит, что в лесу всё живое?!

– Всё живое, – кивнула Лесавка, – И не только в лесу.

Алёшка замолчал, крепко задумавшись. Они подошли к самой кромке воды, и Лесавка мелодично запела. Её пение похоже было одновременно и на шелест листьев, и на щебет птиц, и на журчание лесного ручейка. Алёшка заслушался, и вздрогнул от неожиданности, когда из омута показалась вдруг приплюснутая голова с длинными, как водоросли, волосами, расплывшимися по воде. Круглые, похожие на лягушачьи глаза, сверкнули жёлтыми огоньками, моргнули, и из реки шагнула на берег Купалка.

Глава 12

Неподвижная вода омута заволновалась, круги пошли по её поверхности, и медленно, шаг за шагом, сначала по дну, а затем по берегу, к Алёшке стала приближаться дочь Трясинника. Телом похожа она была на человека – те же очертания рук и ног, только между пальцев разглядел Алёшка тонкую прозрачную перепонку, сквозь которую, как через мутное стекло, прошёл свет полумесяца, когда дева откинула прядь длинных волос с лица, да ступни ног были длинными, словно ласты. В лунном свете отливала синевато-зелёным кожа Купалки и такие же волосы, распустившиеся до пят и облепившие её некогда стройную, но сейчас грузную и тяжёлую фигуру, облачённую в серую хламиду, поросшую ракушками и водорослями. В прорехи хламиды проглядывал несоразмерно огромный живот, и сквозь полупрозрачную тёмную кожу, испещрённую прожилками и нитями сосудов, видно было, как там, в глубине её чрева, в толще воды, окружённый тонкими стеблями и шустрыми скользкими рыбками, плавает ребёнок – странное существо, с вытянутой большой головой и короткими ручками и ножками. Алёшка, как заворожённый, глядел на этот живот, не в силах отвести глаз. А дитёныш, будто почуяв что-то, открыл вдруг жёлтые глаза, и, метнувшись вперёд, приник лицом и перепончатыми ладошками к животу матери, словно к стеклянной стенке круглого аквариума, и расплющив полные губы, обнажившие два ряда мелких, щучьих зубов, уставился на Алёшку. Тот сделал шаг назад.

– Не бойся, – шепнула Лесавка, – Он тебе ничего не сделает. Пока. Вот когда родится, может и за ногу тяпнуть, ежели попадёшься ему в воде.

– А Купалка? – прошептал в ответ Алёшка, глядя в лягушачьи глаза водяной девы.

– Ты ей весточку от отца принёс, не тронет. Да и я рядом, ежели чего, подсоблю.

Тем временем Купалка подошла вплотную и встала напротив, шумно и прерывисто дыша – без воды ей было тяжко, да ещё увесистый живот, в котором разместился целый пруд, тянул её вниз.

– Зачем звала? – спросила она низким голосом.

– Я не для себя звала, – кивнула Лесавка на мальчика, – Вот, для него. Дело у него к тебе есть.

Купалка удивлённо воззрилась на Алёшку, словно только что разглядела его из-за своего безразмерного чрева.

– Ты? – она помолчала, – И что же тебя привело? Если ты тоже за одолень-травой пришёл, то я тебе её не отдам!

– Чего? – не понял Алёшка, – Какая ещё лень-трава? Я о такой впервые слышу. Я по другому вопросу.

– Вот как? – почему-то снова удивилась Купалка.

– Это она от бремени своего поглупела, – склонилась к Алёшкиному уху Лесавка, – Вообще-то, она не такая дурная, мы с ней даже болтаем порой.

– Ты же Купалка? – снова обратился Алёшка к речной деве.

– Да-а, – дева заморгала круглыми выпуклыми глазищами.

– Мне отец твой, Трясинник, велел тебе подарочек передать, и сказать, что это, де, для внука, который скоро родится.

– Подарок? – Купалка с любопытством и недоверием ждала.

– Да, – Алёшка вынул из-за пазухи ларчик, – Вот, держи.

Купалка слегка нахмурилась, приняла ларчик из рук мальчика, потрясла его, приставила к уху, понюхала – и ахнула вдруг. Жёлтые мутные глаза её прояснились:

– От тятеньки говоришь?!

– От него, – кивнул Алёшка.

– Вот это подарок, так подарок, – воскликнула Купалка, и пузо её заколыхалось от волнения, заходило волнами, – И где ж только он душеньку достал?

– Этого я не знаю, – пожал Алёшка плечами, – Мне только передать велено.

Купалка рассмеялась, прижала к груди ларчик и с неожиданной быстротой поскакала назад в омут, но на полпути остановилась, задумалась о чём-то.

– Спасибо тебе! – обернувшись, крикнула она Алёшке, – Ты обожди, я тебя сейчас ответным подарочком одарю!

Алёшка переступил с ноги на ногу и смущённо глянул на Лесавку.

– А может не надо?

– Что не надо?

– Подарочков этих. Кто знает, что она там приволочёт из омута, а ну как чудо-юдо какое-нибудь? И куда мне его потом? В город что ли везти, в ванной поселить?

Лесавка изумлённо поглядела на него и расхохоталась:

– А ты шутник! Я, конечно, не знаю, что такое ванна…

– Ну, это большой ушат такой, моются в нём, – пояснил Алёшка.

– А-а, – протянула Лесавка, – Теперь понимаю. Нет, я думаю, что она тебя кой-чем другим одарит за такой привет от отца.

– И чем же?

– Сейчас узнаем, вон она, возвращается уже, – Лесавка кивнула в сторону омута, и, точно, Купалка, тяжело пыхтя, уже шла по направлению к ним. В руках её белело что-то.

– Вот, – открывая рот, как рыба, выброшенная на берег, и тараща круглые глаза, произнесла Купалка, – Это тебе подарочек от меня. Она принесёт тебе счастье.

– Спасибо большое, – Алёшка протянул руку и принял из ладоней Купалки белоснежный чистый цветок с нежными, тонкими лепестками, нежный аромат окружил мальчика облаком свежести, заглушив даже запах тины, что шёл от водяной девы.

– Это русалий цветок, – пояснила Купалка, – Одолень-травой зовётся. Видишь на конце стебля корень? Ты его высуши и сделай себе ладанку, сам, своими руками, мешочек махонький сшей, в него этот корень поклади – вот тебе и ладанка. Да на шее её носи. Амулет этот сохранит тебя от всякого зла, и удачу в твою жизнь привлечёт. А сам цветок оставляй каждую ночь на окне, под звёздным небом, так, чтобы свет луны на него падал, а его лепестки тот свет впитали. Как высохнет цветок, так в силу войдёт. Тогда ты его в порошок сотри, да зашей в поясок. Только пояс тот при себе не носи постоянно, иначе обратное получится – привлечёшь к себе нечистую силу. Надевай его только в минуту, когда помощь нужна особая, когда опасность тебе грозит. А однажды поясок этот жизнь тебе спасёт.

Алёшка слушал Купалку, раскрыв рот.

– Спасёт жизнь?

– Да, – кивнула та, – Только это нескоро ещё будет. Но однажды ты вспомнишь – и меня, и эту ночь, и за подарок поблагодаришь.

Речная дева усмехнулась.

– Никаноровна за этим цветком уж кой год охотится. Да только не даётся он ей в руки, не желает. Простые кувшинки она берёт, а одолень-траву не может, она от Никаноровны на дно уходит, своего человека ждёт. Ну, вот, видать дождалась.

Купалка кивнула на Алёшку:

– Далась тебе в руки.

– А что она, убежать могла? – рассмеялся тот.

– Могла, – вполне себе серьёзно ответила Купалка, – Исчезла бы, невидимой стала, ускользнула, да в омут вернулась. Она ведь живая. Лады, пойду я, тяжко мне, скоро родить буду чую. И вы идите, неча тут ходить. Как родить стану, буря подымется, завалит вас невзначай валежником иль корягой какой придавит, а мне потом расстраивайся из-за того. Ещё молоко пропадёт, чем дитя кормить стану? Иди-иди в деревню! И спасибо тебе за подарочек.

Купалка любовно погладила ларчик, что держала под мышкой, и шустро скрылась в воде, даже круги не пошли по поверхности омута.

– Как это она так? – поразился Алёшка, – Даже вода не дрогнула.

– На то она и Купалка, – засмеялась Лесавка, – Ну, пойдём, пойдём, я провожу тебя до опушки.

Алёшка зашагал вслед за Лесавкой по тропке, и всё оглядывался на омут, но он уже был тих и безмолвен, и никаких чудес на нём не было.

Глава 13

– Да-а, – протянула Лесавка, когда они с Алёшкой вышли с Ведьминого Кута, и зашагали по тропке в сторону деревни, – Знатно наградила тебя Купалка.

– Да это ж цветок простой, – удивился Алёшка.

– Цветок? Простой? – Лесавка аж задохнулась от возмущения, – Да знаешь ли ты, какой силой он обладает? Думаешь, зря Никаноровна сколь лет тут трётся, пытается изловить одолень-траву? Только не давалась она ей в руки. А тебе вон как свезло – Купалка сама тебе его передала. А ведь она хозяйка этого омута. Ей тут всё подвластно.

– И что в нём такого? Ну, от нечисти хранит, так какая в городе нечисть? Это тут, может, Леший да Русалки водятся, а у нас в квартире какая нечисть? Разве что Домовой…

Лесавка рассмеялась:

– Молодой ты ещё, Алёшка, глупый. Во-первых, нечисти везде полно. Да кабы всегда это были страшные рожи с рогами и копытами, так всё было бы просто и понятно. Только в жизни-то не так, тут порой зло прячется за милейшей наружностью, и не угадаешь, подчас, кому можно доверять, а кому не стоит. Соседка-бабуся, Божий одуванчик, которая угощает тебя пирожками, а перед тем дома шепчет на тесто заклинания, порчу наводит, а ты и знать не знаешь, почему тебе так плохо после её угощенья. А она с румяными щёчками по двору бегает, повеселевшая и довольная. Или друг, что заглядывает в глаза, сочувственно выслушивает о твоих бедах, а уйдя радуется тому, что жизнь наконец-то побила тебя, а то, смотри-ка, совсем хорошо жить начал, лучше, чем он – непорядок. Да много таких лицемеров, у которых на устах мёд, а в заднице жало. Не доверяй всем подряд, Алёша, лицо, ох как обманчиво. Со временем научишься ты распознавать таких двоедушников, и подарок Купалки тебе в том немало поможет. Ну, а во-вторых, как знать, кем ты станешь, когда вырастешь, куда тебя жизнь поведёт, ведь… Не всем дано нас видеть-то. А ты вот увидел, в мир наш заглянул, за грань, за завесу… Кажется мне, что жизнь твоя необыкновенной будет, не такой, как у всех.

– Неужели совсем никому нельзя верить? – грустно проговорил Алёшка, – Как же жить-то тогда, если в каждом врага видеть?

– А не надо врага, Алёша, будь лучше, будь добрее, чем они, будь с людьми ласков. Ты просто душу кому попало, не открывай, иначе затопчут, очернят и заплюют. А душа, сам ты нынче увидел, самое ценное, что есть на свете, ибо она одна бессмертна.

Лесавка вздохнула. Алёшке стало жаль её, несчастная она какая-то, хоть и улыбчивая такая, и приветливая. Словно старается спрятать свою грусть за этой улыбкой, чтобы никто не догадался, что у неё, Алёшка чуть было не подумал – на душе, но тут же осёкся в мыслях. Ведь она говорила, что души-то у неё и нет.

– Лесавка, – спросил он, – А ты…

Но не успел он договорить, как послышался топот копыт. Мальчишка испуганно завертел головой, ничего не понимая. Откуда тут взяться лошади? Да тут и дороги-то нет, так, тропка еле приметная, кабы не Лесавка, так он и вовсе бы уже заплутал. Кто же может мчаться по лесу напролом ночью? Лесавка тоже услышала шум, и тут же дёрнула Алёшку за руку, и толкнула его в кусты, прыгнув и сама следом за ним.

– Кто это? – шёпотом спросил Алёшка.

– Это Она сама едет.

– Кто это – сама?

Но Лесавка зажала ему рот ладошкой и прижалась к кустам, спрятав Алёшку за собой. Топот приближался с неимоверной скоростью. Какой-то безотчётный животный страх накатил вдруг на Алёшку, и так тоскливо, так тошно стало на сердце, что захотелось заплакать, как девчонка, горько и навзрыд. Но рядом была Лесавка, и он не посмел позволить себе такую слабость, лишь вздохнул прерывисто и проглотил комок, вставший в горле. Внезапно топот копыт смолк, Алёшка одними глазами повёл в сторону тропки, по которой они только что шли, и тут увидел такое, от чего его дыхание спёрло в груди, а зрачки расширились от ужаса.

На рослой, крепкой лошади, холёной и чёрной, как смола, такой чёрной, что бока её переливались в свете полумесяца угольным блеском, восседала… Да, это была она, её никто не мог бы не узнать, ибо это была сама Смерть. В длинном чёрном балахоне, сотканном, казалось, из самой тьмы, бездонной, бесконечной, как Вселенная, в которой вращались галактики, зарождались из пыли и потухали звёзды, ходили по своим путям тысячи лет планеты, вспыхивали ярко кометы и проносились где-то в глубине Вечности, оставляя за собою радужные хвосты. Алёшка не в силах был отвести глаз от её одеяния. Оно жило своей жизнью, оно и было – жизнь. Ибо смерть – не конец, но только начало нового этапа твоего бытия. Под широким, бесформенным капюшоном, прикрывавшим лицо, блеснули два сияющих чёрных агата – глаза Смерти, полные мудрости и знания. Сколько существовал мир, столько существовала и Смерть, шла рука об руку с Жизнью, как сестра, не как противница. Алёшка почувствовал сильный, сладковатый запах тлена, смешанный с ароматом свежих опилок и еловых лап, так пахло дыхание Смерти. Он узнал его. Смерть обвела взглядом высокие сосны, берёзки под ними, и остановила взгляд на кустах, в которых укрылись Лесавка и Алёшка.

– Время, – раздался шёпот из-под капюшона, – Время пришло.

Всё застыло кругом, как в вязком, тягучем киселе, смолкли звуки, задрожал, поплыл воздух, жутко захотелось спать.

– Не спи, не спи Алёшка, – затрясла его за плечо Лесавка, – Нельзя засыпать. Из этого сна уже не вернуться. А тебе жить надо!

– Так хочется спать, я только чуть-чуть, самую малость, – пробормотал Алёшка.

– Нельзя тебе спать, – Лесавка уже трясла его, что есть мочи, – А ну, вставай!

Она, не боясь Смерти, и не скрываясь уже, выволокла Алёшку на тропку и принялась тормошить, толкать его, хлопать по щекам.

– Не трудис-с-сь… Его срок вышел-л-л, – прошелестела Смерть.

– Да как же так? Ведь он ребёнок ещё совсем! – Лесавка повернулась лицом к Всаднице, конь под той гарцевал, – Нельзя ему, рано!

– Рано? – усмехнулась Смерть, – Нет понятий рано или поздно для Мироздания, оно неподвластно времени, оно живёт по своим законам. Он должен был сегодня умереть, утонуть в трясине. Но этого не произошло. А это непорядок. Если он останется здесь, он нарушит порядок. Это не положено. Он пойдёт со мной.

– Нет! Нет! – воскликнула Лесавка.

– Отпущенное ему время вышло, – отрезала Смерть, и занесла костлявую руку, показавшуюся из бесчисленных складок балахона, над мальчиком.

– А может быть можно что-то придумать, а, Смертушка? – взмолилась Лесавка.

Та замолчала.

– Иногда можно сделать исключение, – произнесла она, – Но нечасто. И сейчас я не вижу такой возможности.

– Так может, сделаешь это исключение, а? – с надеждой ухватилась за её слова Лесная дева.

– Для этого нужно соблюсти баланс между миром живых и мёртвых, – произнесла Смерть, – Если не уйдёт он, значит должен уйти другой. Кто-то должен уйти за него.

Лесавка обернулась на Алёшку, затем снова посмотрела на Смерть.

– Я могу за него.

Под капюшоном вновь вспыхнули два блестящих агата:

– Ты-ы? У тебя даже нет души. Впрочем… И твоё время не вечно. И к тебе я однажды приду.

– Вот, значит всё возможно! – обрадовалась Лесавка, – Забирай меня! А мальчик пусть идёт с миром!

Алёшка ничего не отвечал, ему было хорошо, и единственное, чего он желал сейчас, это чтобы его оставили в покое, дали насладиться этими волнами умиротворения и истомы, сладкая дрёма качала его на своих мягких руках, мир вокруг терял свои краски, руки холодели, а дыхание становилось всё реже и слабже.

– Ну же! – вскричала Лесавка, – Что же ты медлишь? Я готова! Забирай меня!

Смерть кивнула медленно, и вновь взмахнула своей костлявой дланью, но на этот раз уже над головой Лесной девы. Лесавка замолчала вдруг, торжественно и как-то по-лебединому вытянувшись в струнку, замерла так на мгновение и… Смерть резко опустила руку вниз, и дрогнул воздух, закачался. Алёшка внезапно очнулся от дрёмы, подскочил с травы, закричал, протянул руки к Лесавке, не понимая, что происходит, но Смерть грозно глянула на него и зашипела:

– Нельзя-я-я, не прикасайся к ней, стой там…

Алёшка замер, прижав ладошки к сердцу, ему сдавило грудь, сделалось больно дышать, уши заложило, как в самолёте, когда они летели однажды с родителями в далёкий северный город, в гости к папиному сослуживцу, и тут Лесавка вздрогнула всем телом, поднялась над землёю, вспыхнула как свеча, и не стало её – лишь ворох жёлтых, пожухлых листьев закружился в воздухе, медленно оседая на траву.

– Лесавка! – завопил Алёшка.

– Она отдала свою жизнь за тебя, цени это, – вновь раздался шёпот из-под капюшона, и Смерть, хлестнув своего жеребца, свистнула пронзительно и пропала.

В тот же миг вернулись в лес все звуки, шорохи травы и всплеск речных волн, перекликивания ночных птиц и стрёкот далёких цикад в поле.

– Лесавка, – Алёшка плакал, ползая по траве, и оглаживая руками листья, что толстым слоем покрыли землю в этом месте, – Лесавка-а-а…

– Будь счастлив, мальчик Алёша-а-а, – раскатилось нежным девичьим шёпотом по траве и тут же смолкло, – Живи-и-и…

Алёшка поднялся на ноги, рыдания душили его, он размазывал по щекам слёзы, не видя ничего вокруг.

– Спа- спасибо тебе, – заикаясь еле вымолвил он, – Я тебя никогда не забуду.

Он наклонился, поднял с травы самый большой кленовый лист, похожий на ладошку с растопыренными пальчиками, и прижал его к груди. А затем неровным шагом зашагал по тропке, туда, где за стволами деревьев уже показались вдалеке огни его деревни.

Глава 14

Лес заметно поредел, и вот уже Алёшка почти вышел на лужок за дедовым домом, ещё немного – и он перемахнёт через изгородь и окажется в своём огороде, как вдруг…

– А я тебе говорил, говорил, не лезь ты в эту нору! А ты меня не слушаешь никогда!

Алёшка застыл на месте и прислушался – кто ещё может повстречаться ему в этом лесу, который сегодня преподнёс ему столько загадок и сюрпризов, таких, из-за которых вся его маленькая жизнь никогда теперь уже не станет прежней после этой одной единственной ночи? Он всё ещё всхлипывал, прижимая к груди кленовый лист, похожий на ладошку Лесавки, которой она так крепко сжимала его руку, пряча в кусты от Той, что пришла за ним. Но самые горькие слёзы уже ушли, уступив место тоске – глубокой, как омут Купалки, и тёмной, как плащ Всадницы.

Алёшка приготовился уже, было, пойти дальше своей дорогой, равнодушие накрыло его, хотелось поскорее лечь в свою постель за печью и уткнуться носом в подушку, подумать обо всём, что случилось, но ему не дали этого сделать.

– А вот он, он нам и поможет, иди-ка сюда, глянь, мальчонка тут, – вновь затараторили в кустах.

Алёшка поднял в недоумении бровь – здрасьте-пожалуйста, ещё и решают за него. Что за нахалы? Он не собирается больше никому тут помогать, вон, уже одному помог, и что из этого вышло? Купалке – радость, а Лесавке – смерть. Ну, уж нет, пускай сами тут живут и разбираются в своей лесной жизни, а он умывает руки. И в этот миг…

– Дитятко, способи нам, будь другом, а? – на тропу под самые Алёшкины ноги выкатился серый лохматый комок, весь в сучьях, пожухлой листве, паутине и грязи.

От него пахло сырой землёй и мокрой собачьей шерстью. За ним следом выкатился второй такой же комок, только с белым пятном на боку, оба влетели в Алёшку, не рассчитав силы и не успев притормозить. Рассыпались, развернулись, как ежи, и взору его предстали два непонятных существа, то ли зайцы с туловищем свиньи, то ли коты с вытянутыми мордами муравьедов. Они настолько забавно выглядели, что Алёшка не утерпел и рассмеялся. Зверьки тут же потянули своими длинными носами воздух, сморщив их гармошками, хрюкнули удивлённо и переглянулись:

– Это что же, он над нами потешается? Над нами?

– Над тобой он потешается, – кивнул пятнистый, – Вон погляди на себя, видок таков, как будто тебя из отходов и палок слепили, и пахнешь так же.

– Так чего, чего, – затараторил первый, – Я что, виноват что ли, что в этой норе так грязно? Чай, не царские палаты!

И оба принялись снова переругиваться, махая короткими лапками с длинными коготками, а кожаные мешки, что висели у них под бородой, как у пеликанов, дрожали от негодования.

– Так, а ну тихо! – приказал Алёшка, когда ему надоело наблюдать за этой перепалкой, – Хотели-то вы чего?

Зверьки смолкли, заёрзали увесистыми пушистыми задами по земле, заморгали, глаза их, круглые, как блюдца, и чем-то смахивающие на глаза лемуров, наполнились тревогой.

– Понимаешь, тут дело такое… Никаноровна дала мне кувшин, – начал первый.

– Никаноровна? – перебил его удивлённо Алёшка.

– Ну да, – кивнул зверёк, – Что ты? Не знаешь разве Никаноровну? Её все знают.

– Да я-то Никаноровну знаю, – кивнул Алёшка, – А вот ты откуда с ней знаком?

Зверьки снова переглянулись и фыркнули.

– Дак я сызмальства с ней, она меня и на свет привела, из яйца вывела, она и воспитала, хозяйка она моя, – важно ответил первый.

Второй, с белым пятном, добавил:

– И меня моя хозяйка вывела! Я тоже помощник!

– Помо-о-ощник? – протянул Алёшка.

– Ага, коловёртыши мы.

– Вон оно что! – дошло, наконец, до Алёшки, – Точно! Мне ведь дед рассказывал.

– Погодите-ка, – он сощурился, – Ты Никаноровны, стало быть, помощник? А ты чей? У нас в деревне вроде ведьм больше нет.

Пятнистый заморгал глазами-лупами, скосил их в сторону.

– Да я так, со стороны, не вашенский.

– Не вашенский, – передразнил его Алёшка, – Ну, продолжайте, что там у вас приключилось?

– Никаноровна дала мне кувшин, – начал вновь первый, – И велела его домой снести. А я, как по тропке-то пошёл, увидел Степаныча.

– Какого ещё Степаныча? – хохотнул Алёшка.

– Да тот ещё тип, скользкий и хитрый. Давеча взял у меня в долг одну вещицу и никак не отдаёт, вот я, заприметив его, и решил, что самое время вернуть должок. Я к нему, он от меня. Я побежал, и он побежал. Он в воду, и я за ним. А там, под водой нора у него, нырнули мы, а у него в норе отнорочек – он шмыг и нет его. Я всю нору обшарил, нет моей вещицы. Да пока искал, кувшин-то из зоба достал да у входа поставил, как назад собрался, глядь – а кувшина-то и нет! Мамочки мои! Жёваный крот! Что делать-то теперь? Никаноровна, как есть, меня убьёт.

– А я тебе говорил, говорил, не лезь в нору, плюнь! А ты своё заладил – я махом, я чичас! – снова защебетал без удержу пятнистый.

– Хватит тарахтеть, – поморщился Алёшка, – У меня от вас двоих уже уши заболели. Давайте-ка по порядку. Степаныч – это кто?

– Бобр-прощелыга, – пожаловался коловёртыш.

Алёшка от удивления хохотнул:

– Бобр?!

– Ну да, самый настоящий. Он мне должен кой-чего.

– А в кувшине что было?

– В кувшине лунное молоко было, – от воспоминания о своей оплошности коловёртыш начал подвывать от страха, – Никаноровна прибьёт меня за него! Она велела мне кувшин домой снесть, а сама покамест по делам направилась.

– И что же ты от меня хочешь? Чтобы я в реку нырнул? Ночью? В бобриную нору? Ну уж нет, нашли дурачка, – Алёшка развернулся и пошёл своей дорогой.

Коловёртыш, подвывая и стеная, покатился за ним, хватая за пятки:

– Смилуйся-я-я, спаситель…

Алёшка вздохнул:

– Не полезу я в реку ночью, да, мне тебя жаль, правда, но ты сам сказал, что кувшина в норе уже нет, так зачем мне туда лезть?

– В норе нет, – подтвердил мохнатый, и добавил, – А вот в дупле есть.

– В каком ещё дупле? – не понял Алёшка.

– У Степаныча дружок тамоча, в дупле, белка рыжая, она ему и подсобила спрятать молоко.

– А ты как узнал про то?

– А я видал, – вставил слово второй, с белым пятном.

– Почему же вы не залезете сами в дупло? Вас же двое, а белка одна.

– Ты что, – замахали лапками те, – Они уже силу того молока испробовали, хлебнули гады по глоточку, мы теперь это дупло и найти не можем – знаем, что тут оно, а не видим, бегаем по стволу, как слепыши, тычемся – а глухо всё.

– А я как его увижу?

– Да ты что, у тебя же одолень-трава имеется! Тебе всё подвластно! – воскликнули коловёртыши.

– А вы откуда про неё знаете? – нахмурился Алёша.

– Да так… Слухи.

Алёшка вздохнул – в лесу, оказывается, всё как в деревне, на одном конце чихнут, на другом «Будь здоров!» кричат.

– Высоко дупло-то?

– Нет-нет, невысоко, четыре аршина всего от земли, – обрадованные тем, что Алёшка начал сдаваться, засуетились коловёртыши.

– Показывайте, – махнул рукой Алёшка, – Только поскорее давайте, мне домой надо.

– Ни задержим доле ни на миг, только раз и всё, – запрыгали мохнатые.

– Знаю я ваше «раз и всё», – проворчал Алёшка, – Трясинник тоже так говорил.

– Даже не сумневайся – заверили его те.

– Ведите уже, – отмахнулся тот.

Раскидистая старая липа стояла особняком от остальных. Алёшка подошёл к ней вплотную, обошёл дерево по кругу, вгляделся в ствол – дупла не видно, но, правда, крона такая густая, что это и немудрено. Выход один – надо забираться наверх, а там уже, глядишь, и дупло найдётся. Алёшка потёр ладони, и ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, и легко вскарабкался на неё, огляделся, и забрался на вторую. Он поднимался выше и выше, а дупла всё не было.

– Эй, вы, – крикнул он вниз, где виднелись две кочки, одна полностью чёрная, а другая с белым пятном, – Мошенники волосатые! Ваши четыре аршина уже закончились, а дупла не видать!

– Тише ты, не вопи так, – взмолились снизу, – Никаноровна рядом гдей-то, прибьёт меня, как есть прибьёт, ежели прочует.

Алёшка вздохнул и взобрался ещё на одну ветку, постоянно ощупывая ствол.

– Нашёл! – радостно воскликнул он, когда рука его внезапно провалилась в пустоту.

– Бери, бери скорее кувшинчик и слезантий! – засуетились внизу.

Алёшка сунул руку внутрь, нащупал жестковатую подстилку из мха и веток, наткнулся на запасы орехов и шишек, на что-то сухое, как бумага, кругленькое, мягкое – грибы что ли? – и, наконец, в углу определил гладкий, холодный предмет, по форме напоминавший кувшин. Он взял его за горлышко и осторожно извлёк наружу. Это был он! Алёшка улыбнулся, довольный собой, и только было положил кувшин, крепко запечатанный крышкой и чем-то вроде сургуча за пазуху, да собрался спускаться, как из дупла высунулась усатая морда с двумя крупными блестящими зубами, и, клацнув ими, сверкнула чёрными глазками, а затем больно впилась в руку мальчишки. Алёшка заорал, и, не удержав равновесия, полетел вниз.

Глава 15

Тонкие ветки хлестали Алёшку по лицу, царапая и цепляясь за одежду, а о крупные ветви он пару раз крепко приложился спиной, пока летел вниз. Испугаться он не успел, всё произошло так быстро, что он и не понял, что случилось. Он попытался в полёте ухватиться за ветви, но они хрустко хрупнули и выскользнули из рук влажными тяжами, и Алёшка крепко зажмурился, предчувствуя сильный удар о землю, но этого не случилось. Он вдруг закачался, как на зыбких волнах, его перевернуло в воздухе и поставило на ноги. Алёшка открыл глаза, выдохнул, и только хотел открыть рот, чтобы сказать: «Вот вам ваш кувшин, и всего доброго!», как понял, что коловёртышей тут нет, а прямо перед ним стоит очередная девица приятной наружности, она была весьма мила, и лишь глаза её вызвали у Алёшки тревогу, они были совсем иными, чем её внешность и контрастировали с ней – холодные, злые, чужие.

– Ты кто? – удивлённо спросил Алёша.

– Отдавай-ка мне то, что у тебя за пазухой, – безо всяких церемоний, не терпящим возражений тоном, потребовала девица.

Алёшка наглости не любил, она рождала в нём мгновенный бурный протест и внутренний гнев, поэтому всё его смущение и вежливость как рукой сняло.

– А ты чего раскомандовалась тут? – спросил он так, что стало понятно – он не намерен подчиняться и сдаваться, – И где коловёртыши?

И в ту же секунду увидел, как из-за длинной юбки незнакомки пугливо выглянули оба существа, и, вцепившись лапками в подол, виновато глянули на него и тут же юркнули за складки юбки, забормотав наперебой что-то вроде: «Нас заставили… Мы сами маленькие… Куда нам деваться».

– А ну молчать! – цыкнула на них девица, и те тут же смолкли.

– Ах, во-о-от оно что, – протянул Алёшка, – Значит, вы меня просто обманули, а я купился, как дурачок.

– У-у, – погрозил он им кулаком, до того ему стало горько и обидно, что его добротой воспользовались, что аж слёзы задрожали на глазах.

Ему и без того тошно на душе из-за гибели Лесавки, а эти… воспользовались, втёрлись в доверие, а он и поверил, как простофиля, вот только зачем им это было нужно? И тут Алёшку осенило.

– Ты Никаноровна! – воскликнул он, ткнув пальцем в девушку.

И как он сразу не догадался? Да видно это всё от того, что он страшно расстроен и голова совсем не соображает.

Девица же расхохоталась, запрокинув голову:

– Никанорона, Никаноровна. Здравствуй, Алёша.

– Вам молоко ваше надо? Так вот оно, – он протянул ведьме кувшин, уже догадываясь, что вовсе не молоко нужно старой пройдохе.

Та приняла кувшин из его рук и улыбнулась таинственно:

– Спасибо за помощь. Только мне ещё нужно кое-что от тебя получить. Уж ты извини, но одолень-трава моя по праву.

– По какому такому праву? – подбоченившись, и закипая, спросил Алёшка.

– А я за ней много лет охочусь, сколько всего претерпела за эти годы и не перечесть уже! – глаза ведьмы вспыхнули в глубине красным блеском, – А тут ты объявился и нате, пожалуйста – всё ему сразу в руки приплыло! Да чем ты заслужил такую награду? И что ты с ней делать станешь без знаний?

– Значит, заслужил, раз сама хозяйка омута лично мне её отдала, – отрезал Алёшка, – Одолень-трава сама меня выбрала.

– Пф-ф-ф, выбрала, – омерзительно хмыкнула Никаноровна, и Алёшка подумал, что в рассказах деда ведьма не была такой отталкивающей, но, сказки сказками, а сейчас она стоит перед ним, и он видит, что она вовсе не милая бабушка-Божий одуванчик, а опасный противник, и нельзя расслабляться.

– Так, что там Купалка с Лесавкой говорили мне про одолень-траву? Что надо её выдержать на лунном свете, что корень надо высушить, зашить… А, всё равно этого сейчас не успеть уже! Но неужели до той поры одолень-трава не будет меня защищать? Раз я её хозяин, то верно и сейчас уже она имеет какую-то силу? Только что я должен сделать, чтобы она проявилась? Или трава сама поймёт, что я в опасности и защитит меня? – мысли Алёшки лихорадочно метались в голове, не находя решения и выхода, а тем временем Никаноровна, видимо, устав ждать, двинулась на него.

Алёшка попятился, вжался в дерево, прижимая бережно за пазухой одолень-траву и кленовый лист, всё, что осталось от Лесавки, которая ценой своей жизни подарила жизнь ему.

– Не отдам, – выкрикнул Алёшка, – Да и трава сама тебе не дастся!

– А это мы сейчас посмотрим, – зашипела ведьма и как разъярённая кошка бросилась на Алёшку.

Тот шустро увернулся, и ведьма ударилась о ствол дерева, и в тот же миг словно постарела лет на десять, превратившись уже в молодую женщину, а не юную девицу.

– Каждое поражение возвращает ей её настоящие годы, – понял Алёшка.

Но размышлять было некогда, так как Никаноровна, приказав своим помощникам: «Чего смотрите, а ну хватайте его!», кинулась вновь на Алёшку. И тогда он припустил вперёд, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг. Он бежал сквозь кусты и заросли высокого репейника, собирая на себя колючки, падая и вновь поднимаясь, а позади него трещали кусты, слышалась возня и чертыхания. И вдруг всё стихло. Алёшка бежал ещё какое-то время, по инерции, а после остановился, и с удивлением прислушался – куда делась Никаноровна с коловёртышами? Нарочно затаилась, чтобы сбить его с толку? Он сделал шаг вперёд, и вдруг – покатился кубарем вниз. Быстро поднявшись на ноги, он осмотрелся – место незнакомое, да и что ночью может быть знакомым в лесу? Может и бывал он, конечно, тут когда-то с дедом или бабушкой, но пока что он не узнавал эту странную поляну. Это был чёткий круг, точнее идеально круглая, как чаша, воронка. Склоны её в свете луны казались совершенно гладкими, поросшими странной голубовато-серой травой, которая чуть светилась во тьме.

– Наверное, это из-за лунного света так кажется, – решил Алёшка, он присел на корточки и присмотрелся к траве.

Она была похожа на «каменный цветок», как называла его бабушка – удивительное растение, стоящее у них дома на подоконнике, причудливое, как застывший мистический камень, отражающий лунный свет. Оттого и называлось так.

Алёшка потянул носом, трава приятно пахла, сладко и нежно, как куст малины в жаркий полдень. Он осторожно сорвал одну хрупкую короткую веточку и помял в пальцах, приятное тепло разлилось по руке, потекло к шее, подбородку, стекло вниз, на грудь.

– Что за чудеса? – Алёшка удивлённо прислушался к своим ощущениям и понял, что ссадины и ранки его, полученные во время падения с дерева, совсем не саднят, как и лицо, всё исхлёстанное ветвями.

Алёшка хотел было сорвать ещё веточку, и выбираться из воронки, как наверху послышался хруст веток и быстрые шаги.

– Он где-то здесь, я его чую, нутром чую, – послышался визгливый старушечий голос.

Алёшка вздрогнул, вжался в склон воронки, но тут и укрыться-то было негде, всё гладкое, всё на виду, залитое лунным сиянием, и он в этой пиале, как на ладони перед ведьмой – полностью беззащитный.

– А ей, видимо, тоже досталось, – с удовлетворением подумал про себя Алёшка, – Вон силы-то как порастратила, в бабку превратилась. Только что же мне делать? Как спрятаться?

Сердце его тоскливо заныло, сжавшись в комок. Он старался сидеть тихо, надеясь лишь на то, что ведьма каким-то чудом не заметит его здесь и пройдёт мимо, а он выберется и припустит домой. Хотя, в какой стороне теперь дом? Алёшка почувствовал страх, что если он заблудился? Как он теперь он выйдет из леса? Или одолень-трава поможет ему и как-то выведет на знакомую тропу? Опять захотелось плакать, вспомнив Лесавку, но тут же он одёрнул себя – где-то совсем рядом была ведьма, она сразу услышит его. Внезапно прямо у кромки воронки появилась фигура старухи. Чёрная длинная тень от неё протянулась почти до самых ног Алёшки, вжавшегося в траву. Старуха медленно водила головой и шумно дышала носом, нюхая, как собака, ещё секунда и её взгляд остановится на Алёшке. Красные зрачки медленно переводили взгляд. И тут Алёшка заметил зыбкую, еле видимую пелену, она качалась по самому краю воронки, как прозрачная стена, чуть искажая картину за ней.

– Что это? – замер мальчик.

Взгляд ведьмы в это время достиг Алёшки, прополз по нему, и, ни на миг не задержавшись, скользнул дальше. Алёшка не дышал, не веря своему счастью, и не понимая, что происходит – ведьма не видела его, сидящего в паре метров от неё! Два коловёртыша юркими хорьками сновали у ног хозяйки, но в воронку даже и не думали спускаться, словно не видели ни её, ни мальчика, сидящего в ней. Старуха ещё малость постояла наверху, отдышалась, выругалась, и тронулась дальше, рыскать по лесу в поисках мальчика, а Алёшка, наконец, шумно выдохнул и вытер рукой испарину со лба. Отведя руку от лица, он вдруг увидел, что она светится слабым фосфоресцирующим светом, как и трава в воронке. Мальчик вздрогнул, удивлённо оглянулся по сторонам, но месяц уже переплыл на другой край небосвода, и по воронке поползла тень. И там, где она пролегла, трава уже перестала светиться, и стала совсем обычной тёмной травой. Загадочная колышащаяся пелена, окружавшая пиалу, исчезла. Алёшка задумчиво подпёр рукой подбородок и вздохнул:

– Что ему делать? Отсидеться тут до утра или идти искать дорогу? Но там, наверху, рыщет Никаноровна со своими помощничками, и сейчас она вовсе не та добрая баба Нюра из их деревни, с которой он здоровается при встрече, сейчас это самая настоящая ведьма…

Глава 16

Алёшка сидел в раздумье, решая то ли выбраться из ямы с загадочной голубой травой и бежать в деревню, то ли отсидеться до утра на месте и не рисковать. И, выбрав всё-таки первое, тем паче, что он уже порядком продрог и промок от росы, начал карабкаться по гладкому склону воронки наверх. И вдруг сильный жар пронзил его, жгло где-то в районе груди, мальчик оторопел и, запшикав, полез под рубаху. Когда же он вытряхнул из-за пазухи всё, что там было, наземь, то жечь тут же перестало, а Алёшка увидел, что одолень-трава оставалась прежней, а вот кленовый лист, что остался от Лесавки, буквально полыхал, светился и горел огнём. Он стал ярко-красным и пылающим, как раскалённое железо.

– Отчего это? – не понял Алёшка, – Что Лесавка хочет мне сказать?

И пока он застыл в раздумье, наверху, по краю воронки вновь застелился клубами туман. Белыми, кисельными волнами поплыл он поверху, закрывая воронку, будто тарелку крышкой, обволакивая, расползаясь, и тут же тихая мелодия донеслась до слуха мальчика. Кто-то пел, да не один, а несколько девичьих голосов разом тянули незнакомую, но очень мелодичную песню. Слов Алёшка разобрать не мог, но песня была ему приятна, она успокаивала, качала, как в зыбке, согревала. Жутко захотелось спать. Алёшка сполз потихоньку обратно на дно чаши, и, свернувшись клубочком, посмотрел слипающимися глазами наверх и поразился – вокруг чаши, взявшись за руки, водили хоровод прекрасные девушки, тоненькие, длинноволосые, в венках из листьев на головах. Они были похожи на… на… Разум Алёшки засыпал, и он уже плохо соображал, мысли лениво ворочались в его голове. И вдруг молнией пронзила его догадка:

– Они похожи на Лесавку!

Алёшка понял, что это её сестрицы, и раз уж они тут, значит, ничего плохого с ним уже не случится и можно просто поспать, а утром, утром… Алёшка глубоко зевнул. Ясный месяц плыл по небосводу над его головою, облака рассеялись, и звёзды, крупные, лохматые, лучистые, засияли над лесом, и наступил покой.

***

Алёшка проснулся от того, что солнечные лучи щекотали его лицо. Он чихнул и открыл глаза. То, что предстало его взору, заставило его подскочить, как ужаленного – он лежал в своей кровати в доме бабушки и дедушки! Яркое солнце заливало избу, и весёлые неугомонные зайчики прыгали по занавескам и половикам, по герани в горшках, и трельяжу в углу комнаты.

– О, проснулся никак наш пострел! – услышал он голос бабушки, и в недоумении оглянулся.

Бабушка стояла на пороге, одетая в домашнее платье и передник, в руке у неё была лопаточка, а через плечо переброшено было полосатое полотенце.

– А я уже оладушек напекла, пока ты спал, – улыбнулась старушка, – Что? Утомил тебя дед вчера своими баснями? Ужо обед на дворе!

Алёшка, всё ещё ничего не понимая, сонными, ошалевшими глазами стрелял по комнате.

– Дед-то ушёл с ранья по грибы, наберу, бает, на обеденную жарёху опят да подберёзовичков, тебя не стал будить.

– А ты когда приехала, ба? – спросил, наконец, хриплым ото сна голосом Алёшка.

– Да я с первым автобусом сразу, – ответила бабушка, – Он из города-то в пять утра выезжает, а в шесть я ужо на остановке сошла у нас, в деревне. Десять минут и дома. Дед сразу и ушёл. А ты вот, всё спишь.

– Да, чего-то устал я вчера, сидели мы долго, говорили, – промямлил Алёшка, не понимая, неужели всё, что с ним приключилось, было всего лишь сном? Всего-навсего каким-то сном? И не было ни Лесавки, ни Купалки, ни Никаноровны с её коловёртышами?…

– А цветок-то твой я в воду поставила, ты не боись, не засох он, – нарушил его думы бабушкин голос, – И гдетось только ты его нашёл-то? Ведь такие только на омуте растут, где Ведьмин Кут. Нешто там был?

Алёшка безмолвно затряс головой, отрицая. И тут же спросил:

– А какой цветок, бабусь?

– Вот те раз, – всплеснула руками бабушка, – До чего спал, что аж всё заспал! Дык кувшинка твоя, вон она на столе стоит в миске. Да душистая до чего, как духи просто. Где ты взял то эдакую?

– Да…

Алёшка замялся, думая, что сказать, но тут из кухни запахло горелым, и бабушка, вскрикнув: «Бат-тюшки! Оладьи сгорели! Совсем забыла про йих!», выбежала из комнаты.

Алёшка почесал затылок, протёр глаза, посмотрел на часы на стене – уже двенадцатый час дня. Да уж, поспал он знатно. Но как он оказался дома? Он помнил лишь то, как заснул в яме с голубой травой под пение прекрасных Лесавок. Его одежда, чистая и сухая, висела на спинке стула рядом с кроватью. Алёшка подошёл и с волнением, весь дрожа, запустил руку во внутренний карман лёгкой курточки, пошарил там, вынул руку, и с облегчением выдохнул – на его ладони лежал кленовый лист.

– Не сон.

После обеда Алёшка вышел прогуляться по деревне. Стояла жара и на улице никого не было. Мальчишки, небось, убежали на речку, да и ладно, Алёшке не хотелось купаться. Ему нужно было побыть сейчас одному, чтобы всё осмыслить и обдумать.

– Здравствуй, Алёшка, чего идёшь, нос повесил, не здороваешься? – услышал он вдруг знакомый голос.

Он поднял голову и увидел Никаноровну. Во те раз. И как себя вести теперь? Сделать вид, что он ничего не знает, не помнит? Сейчас баба Нюра выглядела вполне себе обычной бабкой, какой он её и привык видеть, и стояла с авоськой в руках, ухмыляясь и глядя на Алёшку.

– Здравствуйте, – произнёс Алёшка и добавил неуверенно, – Баба Нюра.

В голове его тут же возникла юная девица из нынешней ночи, образ которой никак не вязался с бабкой в платке и с палочкой, что стояла сейчас напротив.

Никаноровна усмехнулась.

– Спал что ль плохо нынче? Смурной какой-то.

– А, была не была, – решился Алёшка, и сказал вслух, – Да не спалось что-то, баба Нюра, с вами вот по лесу ходил. Много ль молока лунного набрали?

Никаноровна, не меняясь в лице, усмехнулась снова:

– О чём это ты, милок? Аль на солнцепёке перегрелся?

– Я пойду, – сказал Алёшка и двинулся, было, мимо старухи, как та прошипела ему на самое ухо, едва он с ней поравнялся.

– Отдай мне одолень-траву, пострелёнок, не то хуже будет.

– Какую ещё траву, баб Нюр? – удивлённо вскинул бровь Алёшка, – Ты о чём это? На солнцепёке никак перегрелась?

И, оставив Никаноровну в растерянности посреди улицы, пошёл своей дорогой. Он долго бродил по деревне и лугу, сходил к лесу, а затем к реке, и уже вечером вернулся домой.

– Ты где гулял цельной день? – подскочила к нему бабушка, – И что это с тобой? Уж не заболел ли?

Она потрогала его лоб.

– Да не заболел я, ба, – вздохнул Алёшка, и замолчал, а после глянул бабушке в глаза, – Бабуль, а правда, что у каждого места свой хозяин есть? И что в лесу живут духи всякие? И что одолень-трава волшебная есть? И что за ямы такие в лесу с голубой травой, которая светится?

Бабушка вмиг сделалась строгой и серьёзной, она долго смотрела на внука, а после кивнула:

– Идём-ка, разговор, видать, длинным будет.

В тот вечер они с дедом и бабушкой вновь засиделись допоздна, старики внимательно выслушали рассказ внука, не перебивая, и в задумчивости кивали головами. А после рассказали ему, что есть на свете всё то, с чем пришлось ему нынче столкнуться.

– А яма та, с голубой травой, – бабушка поджала губы, словно вспоминая что-то, – Девкой я ещё была, охотник у нас жил в деревне. Злой такой мужик, гадкий, не любили его люди. Зверя стрелял без счёту. Женатый был. И вот, грех какой, понравилась ему девица одна из наших, проходу ей не давал, та от него и так и сяк, а он всё пристаёт, запугивает. Она уже и не знала, куда деваться от него. Тяте сказывать боялась, охотник этот сказал, мол, пожалуешься, скажу, что сама ко мне на сеновал бегала, вся деревня над тобой потешаться будет. А вот, мол, если добровольно согласишься, так не обижу, подарки буду дарить богатые. А деньги-то у йово и, правда, водились большие. Но девчонка на своём стояла, ведь, стыдно сказать, она ему в дочери годилась. А он… Тьфу! И вот раз мать её в лес послала по грибы, иди, говорит, к обеду пожарим, та боится идтить, а ну как снова этого встретит? А матери как откажешь? Признаться тоже страшно. Молодые мы были. Глупые ишшо. Пошла. И что же? Как назло – он идёт навстречу по лесной тропке. Увидел её и аж глаза вспыхнули, ну всё, баит, теперь уж никуда не денешься, а сам на неё наступает. А девчонка растерялась, что делать не знает, в руках одна корзинка с грибами. Подняла её, взмахнула, да на башку его косматую и напялила прямо с грибами. А сама бежать. Бежала-бежала, тот ужо сзади корзину-то сбросил, за ёй бежит. И вдруг споткнулась она, рассказывает, и покатилась вниз. И видит – сидит она в какой-то чаше будто, и трава в ей сголуба. Всё, думает, конец мне. И приметила вдруг, что по краю ямки туман заволокся и будто бы укрыл её. Охотник тот добежал до ямы, зенками своим зыркает по сторонам, туда-сюда, прямо на неё глядит в упор – а не видит! Так и отсиделась она в яме той, а после услышала, что девки рядом поют, а это мы с подругами пошли тоже по ягоды в тот день, ну и обрадовалась, вылезла из ямы. Прибежала к нам на поляну, плачет вся, дрожит, рассказывает, как дело было. Нам любопытно, пошли на ту яму глядеть, а её и нет. Ровнёхонькая земля тут, да ещё бурьян в три аршина. Вернулись мы в деревню, отсыпали и ей грибов в передник. Мать и не заметила пропажи корзинки. А на другий день весть по деревне – охотника того в лесу мёртвым нашли, медведь его задрал, вот так-то! Так что, Алёша, что это за ямы с голубой травой я не знаю, но скажу тебе одно – появляются они перед добрым человеком в минуту опасности. Что уж это? Может мать-земля так укрывает да под свою защиту берёт человека честного и без дурных намерений живущего, не знаю… Может ангелы небесные тако убежище человеку открывают в час опасности? А только больше ни разу ни от кого я про те ямы не слышала, до нынешнего дня.

Бабушка вздохнула:

– Много в нашем мире того, что мы и знать не знаем, и ведать не ведаем, а только не одни мы в нём живём, это уж ясно. А одолень-траву ты приготовь так, как велела Купалка, а поясок да ладанку я помогу тебе сшить. Не зря это всё было. А Никаноровну не бойся, ничего она тебе не сделает с таким оберегом.

Эпилог

Прошло тридцать лет. Давно уже не было в живых бабушки с дедом. Состарились родители Алёшки, вышла замуж младшая сестрёнка, да и сам он давно был женат, у них с супругой подрастали мальчики-близнецы. Да и он сам звался уже не Алёшкой, а Алексеем, офицером, командиром взвода.

В ту ночь бой в этой чужой стране, где уже второй год шла война, был особенно тяжёлым. Командир взмок, кругом стоял грохот орудий и свист пуль, слышалась автоматная очередь, вскрики. И именно сегодня будет решающий бой, их войска уже почти завершили своё дело, уже близок переломный момент. Нужно занять высоту. Любой ценой. Сегодня Алёшке снился сон, что-то смутное, забытое, далёкое из детства. Лес, омут и прекрасная девушка, а ещё Всадница в чёрном, бездонном, как Вселенная, плаще, спускающемся до самой земли по крупу чёрного коня. Свело скулы до боли. Алёшка предчувствовал нечто плохое, пахло смертью, она витала в воздухе, совсем рядом. Хотя, что говорить, тут, на войне, она всегда была рядом. Но нынче она подошла так близко, что ощущался сам запах её – смолы, свежих досок и хвойных лап. Алексей задумался – видимо сегодня придёт его срок. Смерть пришла за ним. Ну что ж, чему быть, того не миновать, а он должен был умереть ещё тогда, в свои десять лет. И лишь Лесавка, отдавшая свою жизнь вместо него, отодвинула в ту ночь эту дату. За его спиной тридцать человек, родных ему, всё равно, что своих детей, пацанов, которых он должен вернуть матерям домой в срок, живыми и здоровыми. И он сделает это, чего бы ему это не стоило. За всё нужно платить и уметь быть благодарным. Вот и его очередь пришла отплатить за оказанное ему добро. Ту ладанку и поясок, подарок Купалки, Алексей хранил дома, в коробке, в столе, считая неким атрибутом детства, памятью. Но почему-то, в этот раз, направляясь в командировку, он незаметно от жены, сунул коробочку в рюкзак. И после сегодняшнего короткого сна надел на шею ладанку и повязал пояс, прямо под свою «разгрузку». Смешно, наверное, но тут, на войне никто не смеялся над таким, каждый верил во что-то своё – кто в Бога, кто в Аллаха, кто в амулеты, кто в заговорённые вещицы. Тут нельзя было без веры. Алексей выглянул из-за разбитой кирпичной стены, за которой они укрывались. Пора. Выходим.

– За мной, – скомандовал он бойцам.

В кромешной тьме, рассекаемой красными всполохами, в клубах дыма, грохоте и визге оружия, время застыло душной маской, не давая дышать, всё смешалось кругом – и земля и небо, но его бойцы знали своё дело, молодцы они, эти ребята, с ними хоть в огонь, хоть в воду. Вдруг он увидел, как под ноги ему прилетел небольшой округлый предмет, он сразу понял что это, и времени на раздумья, к сожалению, уже не осталось.

– Ложись! – закричал он, и упал животом на свою смерть.

Раздался взрыв, всё потемнело в глазах:

– Лишь бы пацанов не задело, – потухла последняя мысль в голове Алексея, Алёшки с позывным «Сыч», командира взвода.

***

Он бродил в тёмном лесу и не мог найти дороги, выхода, он метался, как раненый зверь, и вдруг услышал знакомый голос и серебристый смех:

– Вот мы и снова встретились, Алёшка!

Он обернулся рывком:

– Лесавка?!

Перед ним стояла она. Он помнил её до мелочей. Она совсем не изменилась, девушка смеялась и протягивала ему руки.

– Лесавка! Ты?

– Алёшка! Мой храбрый, добрый мальчик!

– Я умер, да?

– Нет, Алёшка, – Лесавка покачала головой, – Помнишь в ту ночь Купалка сказала, что однажды этот пояс спасёт тебе жизнь? Нынче была та самая ночь. Ты будешь жить, но пока ты в коме. А там все дивятся чуду того, как ты остался жив, лишь сгорел жилет на груди да животе. Но ведь все слышали и видели взрыв. Ну, да пущай гадают.

Лесавка рассмеялась.

– А как же ты? – спросил Алёшка.

– А мне подарили щедрый дар за то, что я в ту ночь отдала за тебя свою жизнь.

– Какой же?

– А ты разве забыл, что самое ценное на этом да и том свете?

– Душа?

– Да, – кивнула Лесавка, – Мне подарили душу. И теперь я в царстве света. Мне очень хорошо, Алёшка. А ещё мне обещали, что скоро я вернусь на землю. Правда, пока не знаю в каком виде.

Она вновь рассмеялась.

– Пойдём, Алёшка, я выведу тебя на тропу. Тебе ещё рано сюда. Да и не твоё это место.

– Пойдём, Лесавка.

И они зашагали по тёмному лесу, который становился всё светлее и светлее. Внезапно Лесавка остановилась и обняла Алёшку, крепко и порывисто:

– Всё, дальше мне нельзя. Ступай. Я помню тебя. И ты не забывай меня, Алёшка. Как знать, может однажды и встретимся.

– Я тебя никогда не забуду, моя добрая лесная фея, – на глазах Алёшки выступили слёзы.

– А мальчишки мои? – спохватился он, – Как они? Их не задело?

– Нет, с ними всё в порядке, они все живы, хотя и есть раненые, но всё заживёт.

Алёшка кивнул и вытер со щеки слезу. Яркий свет резанул его по глазам.

– Он очнулся, доктор! – раздался громкий голос медсестры.

– Кто? Сычёв?

– Да!

– Слава Богу…

***

Через три недели жена встречала и обнимала Алексея на вокзале, и плакала навзрыд.

– Когда мне сообщили, я… я…

– Ну что ты, – он взял любимую за руки, прижал к себе, – Родная моя, я вас не брошу, так что не переживай, со мной всегда всё будет в порядке. Правда, вот пояс… сгорел…

– Какой пояс?

– Да так, неважно. Видимо, он мне больше не пригодится.

– Алёш, я ведь тебе перед командировкой и сказать не успела…

– Что? – он встревоженно поглядел на жену.

– У нас ведь ребёночек будет. Я сразу не сказала, думала, как приедешь. А сейчас уже срок стал пятнадцать недель и… врач сказал, что девочка будет.

Алёшка только сейчас заметил под широким плащом округлившийся животик супруги.

– Счастье-то какое! – закричал он и подхватил жену.

– Да ты что! Нельзя тебе поднимать, опусти! На нас люди смотрят! Не молодые уж, так орать, – жена засмущалась.

– А как назовём дочку? – спросил он у жены.

– Не знаю даже, пока и не думала, все мысли о тебе были, – пожала она плечами.

– А я знаю, – загадочно улыбнулся Алёшка, – Мы назовём её Олесей. Знаешь, что означает это имя? Лесная!

– Красивое имя, – улыбнулась жена, – Я не против, ласковое такое.

В свой срок в семье Алексея и его супруги родилась маленькая Олеся и, едва взглянув в дочкины зелёные, как трава, глазки, он сразу узнал ту, которая обещала ему, что они ещё встретятся.

Чудесные святки

Глава 1

Красавица села Марфа стояла возле своей калитки, одетая в самый цветастый и красивый на селе, по мнению баб, полушалок, и в самую пышную на селе шубку, лузгала семечки и стреляла чёрными своими глазами во все стороны, высматривая деревенский люд. Длинная её пёстрая юбка с оборками приоткрывала узкие носочки красных сапожек на каблучке, которыми она притопывала в нетерпении, и снежок хрустел под её ножками искристо и весело. На тонком пальчике красавицы сверкало серебряное колечко с большим камнем необычайного цвета. Такими бывают ароматные сиреневые фиалки, растущие на крутых и опасных склонах высоких гор, вершины которых с покоящимися на них белыми шапками, упираются прямо в небо. Но откуда было знать деревенским про такие места, что находятся далёко от них, где-то на краю земли? Камень тот переливался в сиянии яркого рогатого месяца, что повис на звёздном покрывале неба, и поглядывал на избы внизу. Волосы Марфы цвета воронова крыла распустились по плечам и выбивались из-под полушалка, и она поправляла их время от времени ручкой. Ох, бесстыдница! Расчехвостилась словно девка, а ведь самой уже за тридцать. Да только замужем-то Марфа и не была. А оттого и подавно следовало бы ей в эти годы быть скромнее и незаметнее, да только Марфа не сильно об том старалась. Жить ей было радостно, она была довольна собой, и надевать маску уныния да изображать тоску, ради древних старух, строго блюдущих за порядками на селе, она не собиралась.

Проходящий мимо поддатенький мужик Афанасий, известный на селе юбочник и выпивоха, остановился перед ней, выставив вперёд своё пузо, и, не вынимая изо рта цигарку, сказал:

– Ну что? Стоишь, красавица? Кого высматриваешь? Уж не меня ли?

Марфа с презрением окинула Афанасия взглядом, будто ушатом ледяной воды окатила, и ответила:

– Да уж не тебя точно, кого надо, того и высматриваю. А ты иди, куда шёл, да гляди – к ночи домой возвращайся, не то будет тебе от твоей супружницы скалкой да по темечку. Так что шагай-шагай, пока не стемнело вовсе.

Афанасий с ухмылкой поглядел на дерзкую красавицу, но поняв, что снова получил от Марфы от ворот поворот, и что в гости она его как всегда не позовёт, заругавшись, и бормоча про себя: «Чертовка, как хороша! Но как же к ней клинья-то подбить? Кого ж это она высматривает-то ведьма проклятущая?» пошёл своей дорогой.

– Иди-иди! – раздался вслед смешок Марфы, – А не то, гляди, за ведьму-то ведь и получить можно!

– Тьфу-тьфу-тьфу, – заплевался на все стороны Афанасий, – И как она всё слышит? Чертовка, как есть чертовка.

И засеменил на своих кривых ножках прочь от красавицы Марфы.

А Марфа продолжала стоять, изящно опершись на свою калитку, и обводя глазами село.

Изба её стояла на пригорке, поодаль от остальных, и оттого хорошо и далёко ей было видать всё село, словно бы лежащее у неё на ладони. Она любовалась искрящимися в лунном сиянии снегами, просторами, что до весны сокрыты были под белою пышной периной, широкой лентой реки, с прорубями да обледеневшими мостками у берега, полосой леса, виднеющейся на горизонте, сгущающимися сумерками, в которых, то тут, то там свечечками зажигались огоньки окон. Любовалась дымком, бегущим из печных труб вверх, старинной церквушкой, стоящей на пригорке в другой стороне села, с сияющим ярко крестом, яркими большими звёздами на бархате неба, рогатым полумесяцем, на котором можно было бы, долети ты до него, устроиться поудобнее и покачаться словно на качелях, свесив ножки вниз да поглядывая на то, что делается внизу, на земле. Мороз нынче стоял такой крепкий, что в избе потрескивали брёвна и дыхание, вылетая изо рта, застывало ледяными колечками в воздухе. Разрисовал мороз все окошки узорчатым, расписным кружевом, изукрасил ставни да перила инеем разноцветным, сковал льдом Нетопырье озеро, что было за селом. За тем озером слава слыла дурная, да не о нём пока сказ.

Марфа так замечталась, прикрыв глаза, что вздрогнула от громкого и требовательного: «Мау-у-у-у!», раздавшегося вдруг над самым ухом.

– Тьфу ты, чёрт тебя подери! – выругалась Марфа, подскочив на месте, и обернувшись назад.

Там, на плетне, позади её плеча, восседал большой упитанный чёрный кот, и, поблёскивая жёлтыми круглыми глазищами-плошками, таращился на хозяйку.

– Напугал до чего, брысь, окаянный! – махнула Марфа рукой, и кот тут же, обиженно фыркнув, спрыгнул с плетня вниз, взметнув пушистым хвостом вверх целую охапку снега.

– Фу ты, целую бурю наделал, – проворчала Марфа, утирая снег с лица, и отряхивая шубку, – Чего тебе?

– Мау-у-у-у! – вновь повторил кот, заглядывая Марфе в глаза, ужимаясь и крутя пушистым задом в сторону избы.

– Да погоди маленько, сейчас пойдём, – отмахнулась Марфа. Кот затряс лапами, поднимая их попеременно из сугроба, и прижимая к толстому животу.

– Да прям, озяб он, как же, – хмыкнула Марфа, – Да тебя с печи не сгонишь, лежишь целыми днями, вот и погуляй пока. Тебе пользительно будет.

– И-и-у-у-у, – на высокой ноте подвыл хитрюга (и как только родился такой жалостливый тонюсенький голосок в таком увесистом чреве?), делая последнюю попытку разжалобить хозяйку.

– Голоден, баешь? Не ты ли давеча слизал у меня целое блюдце сметаны, да стянул в чулане мороженого карася? Пошёл бы мышей половил, бездельник!

Кот обречённо вздохнул и присел рядом с Марфой на тропку у калитки, уставившись вдаль.

Марфа же всё стояла и, улыбаясь, глядела на село. Нынче наступили святки. Страшные вечера, зовут их ещё в народе, время особенное да чудное, и Марфа ждала к себе гостей. Хату убрала чисто, стол накрыла богатый, сама принарядилась, и оставалось только дождаться тех, кто придёт к ней нынче.

Жила Марфа одна. И мужики женатые так к ней и клеились, так и ластились, каждый мечтая оказаться тем, кого Марфа предпочтёт остальным. Да только Марфа была сельчанкой добропорядочной, и никого к себе не подпускала, всем от ворот поворот давала.

– И чего ты, Марфа, ерепенишься? – скажет ей, бывало, очередной кавалер, которому указали на дорогу, – Али в твои годы ещё о молодце мечтаешь? Так нет твоей ровни холостой об эти годы. Наш брат весь женатой.

– А мне какое горе? – усмехнётся Марфа, да плечиком поведёт, иди, мол, куда шёл.

Бабы же, жёны их, все у Марфы в подружках были. Уважали они её, хоть и побаивались, и за глаза ведьмой называли. Марфа им то травки какой даст, то заговором поможет, то мужика от пьянки отвадит. Ох, и бушевали за то мужики на селе, ох, и поминали Марфу недобрым словом! Только бы рюмашечку перехватить, а она в рот нейдёт, от одного вида всё нутро крутит! Знать, супружница к ведьме этой снова бегала, да подмешала ему затем в питьё отвару бесовского, что Марфа дала. Зато бабы её за это уважали, да ещё за то, что хоть и ведьма она была, но никому в селе не пакостила, зла не делала. И вот, нынче и ждала Марфа бабонек к себе в гости.

Глава 2

Перекатилась по небосклону с одного его края на другой яркая звёздочка, Марфа проводила её глазами и улыбнулась. Переведя взгляд на село, увидала она, как снизу по улице поднимается к её дому Акулина, неся в руках что-то большое.

– Капустку квашеную в горшке несёт, – довольно подумала Марфа, – Капустка у неё вку-у-усная, Акулина её лучше всех делает, секрет особый знает, яблоко добавляет осеннее, да семена трав пряных, что по берегам реки растут у дальней излучины.

– Там, где русалки хороводы водят в лунные ночи, – вновь улыбнулась Марфа, – Ну, да об том всем знать не обязательно.

Акулина пришла к ней пять лет назад, робко жалась в сенях, оглядывалась по сторонам, после вошла в избу, встала у порога:

– Детей у нас с Игнатом нет, уж четыре года взамужем я.

Ну, что же, Марфе не жалко доброму человеку помочь, приготовила она нарочно для Акулины сбор из кореньев, что водятся только на Волчьем болоте, научила, как пить, сама же заговор за неё читала на полную луну брюхатую. А вскоре и понесла Акулина. Ох, и радости было! С той поры и дружили они с Марфой, как выдавалась минутка, прибегала Акулина к ведьме в гости, почаёвничать, словом перекинуться, новости сельские рассказать.

Вслед за Акулиной с другого конца села вывернули на центральную улицу ещё две бабоньки – соседки – Галка да Дарья, хохотушки и насмешницы. Вот и сейчас шли они под ручку, подобрав длинные подолы, и смеялись над чем-то, весело переговариваясь.

– Да только не всегда так было, – приподняла одну бровь Марфа, – Лет семь назад дело случилось. Рассорились всегдашние подружки в пух и прах. А после и в доме, что у одной, что у другой всё посыпалось – ребятишки хворают, скотина чахнет, огороды не родят. А Галка с Дарьей ещё пуще ругаются, друг на друга валят, винят, что одна на другую порчу наслала. В один из дней и прибежали обе разом к Марфе, так, мол, и так, выведи бесстыдницу на чистую воду, а сами обе друг на дружку кажут. И опять за ссору. Цыкнула на них Марфа. Велела рта не раскрывать, пока они у неё в избе, и грязи этой словесной не разводить. Иначе, мол, не стану и помогать вам, выгоню вон с порога. Поутихли бабёшки. А глазами-то всё одно так и сверкают, друг на дружку глядючи, зыркают-переглядываются, колют друг дружку будто пиками.

Марфа их на лавку усадила по разным концам. Сама чан с водой достала да яйцо сырое. Чан на лавку поставила промеж баб, да хлоп – яйцо в воду и разбила. И ахнули Галка с Дарьей – яйцо-то чернёхонькое внутри оказалось, да мало того, стало оно в воде перекатываться, переливаться, и сложилась чёрная жижа в картину. Вроде как баба стоит у прилавка какого-то, да фигура у неё необычная, руки долгополые, чуть не до колен свесились. Строго глянула Марфа на притихших баб, спросила без улыбки:

– Признавайтесь, что вы этой бабе сделали?

Заревели обе, заохали, да тут же и признались Марфе.

Были они недавно в городе на ярмарке. Там баба одна игрушками деревянными торговала, сама она их вырезала и расписывала. Игрушки баские, затейливые, расписные – свистульки да матрёшки, лошадки да качельки. А вот хозяйка сама дюже некрасива, с лица вроде и ничего, а вот руки её чуть не до земли свисали. Услыхали Галка с Дарьей в толпе, как мужичок один другому рассказывал, мол, уродилась Анна такой. Замуж никто не взял. Родители померли. А она вот живёт, промыслом своим хлеб зарабатывает. Хорошая, мол, она добрая, да вот из-за таких рук никто к ней и не посватался. Галка с Дарьей услыхали, нет бы пожалеть бабёнку, а они по заведённой привычке смех подняли. Ладно бы промеж себя, так нет, люди их услыхали, иные тоже подхватили. И женщину ту обсмеяли. Заплакала та поначалу, а после игрушки свои в корзину поскидывала, да побежала прочь с ярмарки, а вслед бросила «Попомните ещё меня». Галка с Дарьей тем словам значения не придали, даже и не вспомнили про них, когда беды начались.

– А и зря, – сказала им Марфа, – Анну крепко вы обидели-обсмеяли, за то и наказал вас Бог. Слыхали, небось, как говорят? «Бойся слезы обиженного напрасно человека». Грех-то какой вы сделали! Над убогой поиздевались!

– Что же делать нам теперь?

– А то и делать, что идти к Анне и прощения просить.

– Мы бы и пошли, да где её искать? Она теперича, говорят, и на ярмарки приходить перестала.

– Ничего, найдёте, коли очень нужно. Язык до Киева доведёт, – бросила строго Марфа, – А уж такой, как ваши, и подавно. Сумели человека невиновного обидеть, сумейте и вину искупить.

– А порча?…

– Порчу вы на себя сами наслали, – бросила Марфа, – Думать надо, что языками-то мелете. Слово не воробей, вылетит не поймаешь. Сами себя и спортили. Думать наперёд станете. А дальше по накатанной пошло-поехало, зло ко злу множится, как собаки стали, друг дружку обвинять принялись.

Вздохнули Галка с Дарьей, взглянули друг на дружку, да только теперь уже без огня бесовского в глазах.

– Прости уж ты меня, Галка! – вздохнула Дарья.

– И ты меня прости, чего уж там, надо Анну искать, – ответила Галка.

Ушли они, и долго после того у Марфы не появлялись. А к концу лета радостные прибежали – с подарками.

– Нашли! Нашли Аннушку! Простила она нас!

– Вот и ладно, – улыбнулась Марфа, – Да запомните урок-то и впредь не мелите языками.

Марфа вдохнула полной грудью морозный зимний воздух, зажмурилась от удовольствия, хороша же русская зима! И на снег богата, и на морозы, и на праздники. Вот и нынче начались святки, а с ними и вечорки, где станут девки да бабы ворожить, а старухи про страшное сказывать ребятишкам. Темнеет рано, работу сельский люд кончает засветло, ну а дальше за разговорами да чаем, при свете лучины и проходят святочные вечера. Марфа повернула голову в другую сторону. Там, по тропке от реки, где стоял поодаль от других дом Михайлы, спешила к Марфе на вечерок жена его, Катерина – баба красивая, голубоглазая, всё при ней. Только вот замуж никто не брал, вот какое дело, и так бывает. Долго она плакалась, прежде, чем пришла к Марфе, не верила в силу её, так, за болтовню людскую считала, обычная, мол, баба эта Марфа. А когда уже двадцать пять стукнуло, то испугалась она в старых девах остаться, да и пришла к ведьме на поклон. Долго Марфа искала-выискивала причину Катерининой беды. Всю судьбу её переворошила. Все гадания свои перепробовала. После велела ей приходить на другой день в баню. Пожала Катерина плечами, чего, мол, в бане-то искать, но смолчала. Другого выхода всё равно нет. Последняя надежда. Ну, и как сговорились, пришла на другий день к ведьме в баню. Марфа жарко натопила, веничек травяной запарила, веток еловых на пол настелила, в каменку квасу хлебного плеснула, чтобы дух по всей бане разошёлся. И вот пришла Катерина, стали париться, да косы полоскать длинные. И увидела Марфа, что на спине у Катерины отметина есть – пятно родимое в виде снопа связанного. Что за сноп?…

– А ну, погоди, – велела она Катерине, – Ложись на полок, парить тебя стану.

А сама одну руку на спину ей положила, прямёхонько на сноп этот, а другой рукой веничек взяла, да потихоньку и охаживать стала Катерину, глаза тем временем прикрыла, и тут-то и увидала всё, что было. Прадед Катеринин дело своё имел, мельница у него была. Люди к нему шли, дело спорилось. Да однажды жадность в нём проснулась, стал он всё дороже, да дороже за помол просить. И перестали люди к нему ходить, стали в другую деревню ездить, что вниз по реке стояла. Там тоже мельник был, Иван, да только попроще, не такой деловитый. Он лишь половину той суммы брал, что Катеринин прадед просил. Пошло у Ивана теперь дело, деньги появились, и люди довольны – недорого берёт человек, не жадничает. А Катеринин прадед остался без работы. Прознал он, куда теперича люди ездят за мукой, да и задумал дело недоброе. Тёмной ночь сноп поджёг у самой стены Ивановой мельницы, а погода стояла жаркая, сухая, вспыхнуло всё разом, спалил прадед мельницу Ивана дотла, такое горе человеку принёс. Узнал Иван, чьих рук это дело, да и проклял прадеда и весь род его. На Катерине и закончится должен был прадедов род окончательно, сгинуть в небытие. Долго думала Марфа, да смогла всё же выход найти и вину перед усопшим искупить. Вышла Катерина замуж в том же году за Михаила. Вскоре сыновей ему народила, двух разом, двойнят. Да с тех пор к Марфе всегда с почтением приходила, подарки приносила. Вот и сейчас тоже несёт что-то в руках, торопится. Всех Марфе со своего пригорка видать. Всё село, как на ладони.

– Ну, здравствуйте, бабоньки! – встретила Марфа у калитки своих гостей, – Ещё одной гостьи не достаёт, ну да ничего, дорогу знает, а мы с вами в избу пойдём. Проходите, гости дорогие!

Кот довольно мяукнул и, путаясь под ногами, да расталкивая баб, понёсся в избу первым.

Глава 3

Смеясь и притопывая валеночками, бабы вошли в избу. Пахнуло теплом от горячо натопленной печи, душистыми запахами дома и ароматами кушаний. Посреди избы накрыт был стол, на котором стояли на белоснежной скатерти с красными вышитыми маками всяческие блюда: на большой тарелке с голубой каёмочкой высилась гора поджаристой рыбки; рядом, на такой же в точности тарелке, лежал рассыпчатый жёлтый картофель, покрытый застывшими капельками топлёного масла и щедро посыпанный кольцами золотистого лучка; в глиняной ладье влажно блестели пупырчатыми боками небольшие хрусткие огурчики из бочки; на блюдце, нарезанное прозрачными белыми ломтиками с розовыми прожилками, лежало сальце с дольками чесночка; к нему жалось блюдо с варёным мясом; затем целый тазик круглых, весёлых вареников; дальше расположились румяные пышные пироги – с калиной, с капустой, с грибами; между пирогами в круглых плошках желейно застыло малиновое и смородиновое варенье и груши в меду; в красивой расписной вазе источали аромат, невесть как сохранившиеся до Рождества красные яблоки анисовой породы, а посреди всего этого великолепия гордо высилась бутыль с тёмно-бордовой, рубиновой жидкостью.

То была вишнёвая ведьмина наливка, о которой ходило по селу столько слухов. Говаривали мужики, что в ту наливку добавляет Марфа зелье приворотное, чтобы тот, кто её отведает хоть раз, тот влюблялся в Марфу без памяти, иначе, чем объяснить, что каждый, кто пригубил хоть рюмашку той наливки, уже не мог помыслить и жизни без Марфы? Но, даже несмотря на сей опасный факт, желающих попробовать тот чудодейственный напиток было хоть отбавляй, ведь слухи о неземном её вкусе шли повсюду. Столетний дед Макар (уж откуда он-то знал неизвестно?) сравнивал её с амброзией, напитком богов. Уж каким образом ему перепало отведать Марфиной наливки, мужики не знали, ведь ведьма угощала ею только холостых, женатым же оставалось лишь слушать рассказы о божественном вкусе сего пития, и вздыхать. А дед Матвей мало того, что был женат давно и безнадёжно, так ещё и был стар, как мшистый камень, что лежал на окраине села. Говаривали, что на том камне черти танцуют в лунные ночи и что они-то и приволокли его сюда невесть откуда. Марфа же на все вопросы отшучивалась и говорила, что наливка, как наливка, просто вишня во саду у неё больно уж сладкая, породистая растёт, вот и вкусна наливочка. А что женатым не наливает, так то понятно – жёнки-то потом заругаются, чай, к Марфе ругаться придут, выговаривать, а ей такой заботы не нать. Мужики же цокали языком, когда заходил, вдруг ненароком, разговор о той наливке, и жмурились. А те, коим посчастливилось попробовать, уверяли, что ничего не помнили, что было опосля в доме Марфы, после того, как угощала она их рюмашкой.

Бабы, вспомнив те слухи, переглянулись, снимая шубейки да полушалочки, и кладя их на лавку к печи. Марфа перехватила их взгляд, усмехнулась:

– Чего испугались? Боитесь, что сколдую? Да брешут всё, ничего нет в моей наливке, вот сейчас сами попробуете да узнаете! Ну, гости дорогие, проходите к столу, отведайте моего угощеньица.

– Ой, а я-то ведь тоже кой-чего принесла, – спохватилась Акулина, – Вот, на-ко, Марфа, капусточки моей к столу!

– Ох, спасибо, Акулина, капуста у тебя знатная, – закивала Марфа, добавляя горшочек к тем яствам, что уже были на столе.

– И я, и я, – затараторили Галка и Дарья, – Вот держи, Марфа, грибочков лесных да мёду с пасеки своей.

– Спасибо и вам, гости дорогие, – поклонилась Марфа.

– А от меня вот тебе гусь печёный, – протянула свой свёрток Катерина.

– Ну, бабоньки, спасибо вам всем за подарочки, идёмте же к столу! – позвала Марфа.

Тут же на коленях её пристроился кот и воровато глянул на блюдо с мясом.

– Чего тебе, бездельник? – подняла Марфа одну бровь.

– Мау-у-у, – протянул жалостливо кот.

– Да ты уж и так сам себя поперёк шире! Ну, ладно-ладно, вот тебе мясца да сметанки, не блудись тут под ногами, ступай.

Кот залез под стол и довольно заурчал.

– Что, бабоньки, подождём последнюю гостью али выпьем немножко?

– Подождём, – закивали те, – А кого ждать-то?

– Паранья нынче обещалась, – ответила Марфа.

Бабы смолкли и переглянулись, а затем Галка несмело спросила:

– Это ж которая? Неужто мельникова дочь?

– Она самая, а что же, вы будто не рады? – поглядела на баб хозяйка.

Бабы замялись.

– Отчего же, рады, ты тут хозяйка, твоё дело кого звать, да только…

– Чего же коли скисли? – сказала Марфа, усмехаясь.

– Да ведь болтают про неё всякое…

– Про меня тоже много чего говорят, – всё так же со смехом произнесла Марфа.

– Да ведь про неё такое говорят! – зашептала Дарья, – Будто бы она с самим Водяным дружбу водит, будто потому и замуж нейдёт, что Водяному обещалась. А однажды мужики сказывали, как возвращались поздней ночью с покосов, а она на мостках сидит у мельницы отцовой, луна над нею в небе так и сияет, всё светом залито, хорошо кругом видать, и вот сидит она эдак подбоченилась, а сама-то как есть голая!

Дарья выпучила глаза и посмотрела на подружек.

– Мужики – шасть в кусты, и давай наблюдать, а она сидит, смеётся, говорит с кем-то, а вокруг-то никого. А после и увидели, что из воды голова торчит. Да не как у человека, а во-о-от эдакая, огромная, да с плавниками. Они-то, дураки, ещё думали, что это тот сом, которого все наши рыбаки поймать мечтают, да конечно, – Дарья захохотала, – Нешто Паранья с сомом станет разговаривать? Тут этот сом из воды вынырнул да – шлёп – и рядом с Параньей на мостки примостился. Вытаращились мужики во все глаза, и видят – а это сам Водяной!

Дарья замолчала.

– Ну, а дальше-то что? – подоткнула её под бок Акулина, – Всё что ли на том?

– Дальше и сказывать не стану, – заявила Дарья, и сложила руки на груди, – Там срамота одна.

– Так это и есть самое интересное, – заявила Галка.

– Вот тебе надо, ты и рассказывай, – ответила подруге Дарья, – Ты ведь тоже эту историю слыхала со мной вместе от Нюрки-косой, а ей мужик её сказывал. Он и видел это всё с остальными.

– М-м-м, – протянула Марфа, – Это Николай что ли? Он-то и не такое ещё увидит! Небось, сидели на берегу в тех кустах, распивали, да как стемнело, так домой идти к бабам побоялись, вот и придумали сказку. Нюрка-то она на голову выше мужа, так даст ухватом, что мало не покажется.

– Ей-богу говорю, – подала голос Галка, – Правда это! С ними Васька был, а он никогда не врёт. Он вон в храме помогает, алтарничает понемногу.

– А по вечерам к Настьке рыжей бегает, – захохотала Акулина.

– Всё-то вы, бабоньки, знаете, – засмеялась Марфа, – Да вы сами, часом не ведьмачите ли?

– Да ты что? Куда нам? – загомонили бабы, отмахиваясь от слов Марфы.

– Так что там дальше-то было? – потянула Галку за рукав Акулина.

– Ой, что было-о-о, – заговорщически зашептала Галка, и все склонились к столу, – Водяной-то сам на мужика похож, а внизу хвост. Да, видать, не всё у его хвостом-то сокрыто.

Галка захихикала.

– Потому как начал он Параньку щупать да миловать, а после повалил на мостки да и…

Она не успела договорить, как в сенцах хлопнула дверь, и в избу вошла Паранья – мельникова дочь, незамужняя девица, пригожая и черноволосая с румяными щеками и голубыми, как лёд глазами.

– Здравствуйте всем! – поклонилась она бабам, – Можно ли к вам в гости?

– Можно, конечно, проходи, Паранья, – встала из-за стола Марфа, – Мы даже ещё и вечерять не стали, ты как раз вовремя. Раздевайся да присаживайся к столу, будем есть-пить да веселиться.

– А я вот тебе, Марфа, муки принесла самой лучшей, белой, каравай да пироги из неё пышные получаются. Это тятя тебе передал, – протянула увесистый мешочек Паранья.

– Передай ему от меня благодарность! – поклонилась в ответ Марфа, – Как его здоровьичко? Нога-то зажила?

– Зажила, спасибо тебе, Марфа! Кабы не ты, обезножил бы тятя!

– Да чего там! – махнула рукой Марфа, – Идём же.

Паранья уселась по левую руку от Марфы, та разлила вишнёвую наливочку по расписным стопкам, кивнула, и бабы приступили к угощению.

Глава 4

– Ох, хорошо пошла, – выдохнула Катерина, выпив вишнёвой наливочки, – Аж жарко стало, крепка что-то наливочка-то, Марфа!

Остальные бабы тоже закивали, соглашаясь с Катериной, щёки их вмиг раскраснелись, а в глазах появился блеск.

– Да что там крепка? – пожала плечами Марфа, – Наливка как наливка.

– Ээ, не скажи, – хитро прищурив глаз, протянула Галка, – Мужики, небось, не зря за ней гоняются, всё норовят отведать, вон какие слухи о ней идут! Наконец и нам довелось попробовать, да, девчата?

Все согласно заговорили:

– А то, конечно!

– Да, теперь проверим, чудодейственная ли она!

– Вот мужики нам обзавидуются!

Марфа захохотала:

– Ох, и выдумщицы вы, однако. Да угощайтесь уже, а то точно чудодейственная будет вам наливка, коли закусывать не будете. Вареничков кладите, картошечки, грибочков.

За угощением завели беседу, однако, то и дело поглядывали бабы в сторону Параньи, всем было любопытно, правду ли люди говорят про Водяного. Да о таком, даже издалека, разве спросишь, тем более, что с Параньей они коротко не дружили, так, здрасьте, и всё на том.

Паранья жила с отцом на мельнице, от села поодаль, гулять её отец не пускал, оно и понятно – единственная дочь-отрада у него. Жена ещё родами померла, так он и жил один, сам ребёнка поднял. Пока махонькая была, кормилицу ей нанимал, деньги платил, а после уж и в одиночку справлялся. Потому берёг и любил он свою единственную, пуще зеницы ока. Исполнилось Паранье восемнадцать годов, и женихи уже к ней сватались, однако отец всем давал от ворот поворот, говорил не время ещё, пущай побудет с отцом, успеется ещё детей нянькать да хозяйство на себе тащить. Паранья же вроде как и не против отцовского желания была, хорошо ей жилось в родительском дому, а что там люди языками мелют, так на то он и язык, чтобы говорить. Пущай болтают, от неё не убудет. Люди завсегда относятся с подозрением к тем, кто живёт обособленно, на отшибе иль не по заведённым правилам. Удивительно только было бабам, отчего же Марфа Паранью нынче пригласила на вечорки… Все тут замужние, кроме Марфы, конечно, да та не в счёт – ведьма она. А вот Паранья – девка ещё, так зачем Марфа её выбрала в гостьи? При ней ведь и не молвишь лишнего… Ну, да дело хозяйское, что тут скажешь. И бабы продолжали обсуждать сельские новости да домашние дела. Какие у баб разговоры? Дети да мужья, хозяйство да наряды. Во все времена так было и будет.

– А что, бабоньки, – сказала Дарья, – Слыхали ли про Аграфену, что родила нынче дочку. А я вот что думаю, не от мужа это дитя.

– Чего-о? – уставились на неё бабы.

– А вот и того, – раскрасневшись, принялась рассказывать Дарья, – Сами посчитайте. Муж-то у неё на заработках был в городе, дома не было его с прошлой осени. А Аграфена народила на эти Покрова аккурат, а?

– Так может она сама к нему в город ездила? – спросила Акулина.

– Никуда она не уезжала из села, – покачала отрицательно головой Дарья, – Не от мужа это ребенок.

– Коли бы так было, как ты баешь, – сказала Катерина, – Так давно бы уже муж Аграфену побил, а они вон живут душа в душу.

– Конечно, – ответила Дарья, – Голову-то она ему замутила, он и не видит ничего, не понимает.

Бабы с интересом обсуждали сплетни, а Марфа слушала их молча, и только улыбалась.

– И от кого же по-твоему Аграфена родила? – спросила Акулина.

– Да известное дело от кого – от хитника! Бабка Груша, что напротив живёт, видела, как летал к Аграфене огненный змей, вот от него-то и понесла она. А девочонку-то вы видали? Не видали? А то-то же, потому как старается она лишний раз её никому не показывать, ведь непростая она. Я раз встретила Аграфену, когда она с дитём у двора сидела. Ну, остановились, разговорились, а я тайком на девчонку-то гляжу. А у неё глаза жёлтым отливают, вот как есть, жёлтым! Сперва-то не видно, а как сбоку глянешь, так и заметно сразу становится – внутри-то будто лучина светится, в глазах у неё. И знаете, ей всего-то два месяца, а смотрит так строго, испытующе, не улыбнётся даже, как младенцы, бывалоча. Ой, бабы, мне аж страшно сделалось, она меня будто насквозь просверлила глазами своими.

– Да ну, – с сомнением поглядела на неё Катерина, – Схожу-ка я в гости к ней, да и погляжу, привиделось тебе, небось, всё.

– Ага, как же, – подбоченилась Дарья, – Привиделось. А вот ты сама погляди сначала, так по-другому заговоришь.

– Да ведь муж-то Аграфенин, Петро, и сам-то рыжий, как огонь! – захохотала Акулина, – У него даже глаза в крапинку, так в кого же девчушке быть? Оттого и отливают глаза жёлтым у дитяти.

– Ну, и не верьте, – насупилась Дарья, – А я всё одно скажу, от хитника-то ребёнок. Иначе почему она до сей поры дитё не окрестила, а?

– Ой, девчушка – это ладно, – махнула рукой Акулина, – Махонькая ещё, вот подрастёт, там и поглядим, что да как. А вот слыхали ли, что было перед самым Рождеством, позавчерась, с дедом Митяем?

– Нет, – удивились бабы, и с любопытством принялись расспрашивать, – А что? Что?

– А вот я вам расскажу, – довольно ответила Акулина, – Слушайте. Дед Митяй, как вы знаете, охотник у нас был, теперь-то старый уж, дома сидит на печи. А тут вдруг стукнуло ему в голову – на праздник зайца подстрелить, чтоб, значит, супружница его, бабка Луня, к столу рождественскому дичи запекла с яблоками. Достал он из чулана своё старенькое ружьишко, почистил, протёр, смазал, оглядел, вроде ничего ещё ружьишко. Да надо бы проверить всё же, прежде, чем в лес идти, сколько лет лежало без дела. Вот накинул дед Митяй тулупчик да шапку ушанку, и вышел на крыльцо, огляделся – кругом тишь да благодать, звёзды в небе ярко сияют, снежок искрится, вечер добрый на дворе. Спустился он с крыльца, посмотрел туда-сюда, ни души на улице, а позади избы огороды тянутся далёко, там и тем паче некому бродить об эту пору, в мороз. А за огородами уже и лес начинается, сами знаете. Ну, и подумал дед Митяй, чего далёко ходить, в огород и пальну для пробы. Вскинул он ружьишко на плечо, даже не прицеливался (какая в том нужда?), да и пальнул. Что тут началось…

Акулина сделала паузу и оглядела баб, те слушали, раскрыв рты.

– Да не томи, давай, рассказывай! – заторопили они её.

Та довольно улыбнулась:

– Там, в глубине огорода, где густо сплелись ветвями яблони, груши и ирга, вдруг захлопало множество крыльев, будто стая птиц вспорхнула, а после закричал кто-то не своим голосом! Визгливо так, тоненько, то ли кошка, то ли ребёнок, то ли баба… Дед Митяй так и сел в сугроб. Руки-ноги у него отнялись от страха.

– Господи, – подумал он, – Нешто человека загубил?

Пойти бы посмотреть, да подняться силы нет, словно каменный стал. И вот, сидит он в сугробе и видит, как всё ближе и ближе к нему несутся огоньки какие-то, вот будто свечечки летят. Подлетели ближе, и вкруг него закружились, забились, да верещат не по-птичьи, а ровно голосками человеческими пищат. Дед глядит во все глаза, а то – махонькие человечки, в белых рубашонках, головки вострые, ручонки махонькие да с коготками, как у кошки, а изо рта у них пламя так и выбивается. Стали они деда за одёжу хватать, шапку стянули, волосы рвут, уши дерут. Взвыл дед от страха и боли, вскочил на ноги, а эти не дают идтить— под ногами путаются, головками своими вострыми бьют, колют, когтями щипают, глаза застят, куда идти – не видать, того гляди вовсе глаза выцарапают.

– Шуликуны нынче разгулялись, – усмехнулась Марфа, – Да и то – чего удумал Митяй, в такие дни с ружьём баловаться. Нынче время тёмное, вся нечисть здесь, на земле. Тихо надо жить.

– Точно! Они это были, я так и подумала, – согласилась Акулина и продолжила рассказ, – То ещё не конец. Дед может так и сгинул бы, защипали бы они его до смерти, да тут бабка на крыльцо вышла, деда потерямши. Как увидела она ту картину, ахнула, домой побежала, вынесла кусок хлеба, чесноком натёртый, да бросила к воротам – все нечистики туда и кинулись. Бабка Луня говорит, что больно любят они это лакомство. Дед в тот же миг, себя не помня, прыг на крыльцо – да в избу, бабку за собой утянул, и дверь на засов скорее запер. А на другий день, пошёл он на огород, поглядеть, вдруг чего найдёт. И видит – под деревом, в снегу, шуликун этот лежит. Дед-то его насквозь прострелил. Склонился Митяй, только хотел нечистика поднять, чтобы людям на диво показать, да тот чёрным дымом и рассыпался в его руках.

– Чудеса, – выдохнули бабы.

– То ли ещё бывает на святки, – подала голос Марфа и все обернулись к ней.

– Марфа, расскажи!

– Отчего не рассказать, слушайте…

Глава 5

Марфа прищурила свои чёрные с поволокой глаза, поглядела куда-то поверх баб, за окно, где уже стало совсем темно, словно там разворачивались сейчас перед нею, как на подмостках бродячего театра, события тех далёких лет, о которых она собиралась рассказать. Она неспешно повела свой рассказ, а бабы, враз притихнув, заслушались.

– Давно это было. Прабабка моя была цыганкой. Да-да, самой настоящей цыганкой, а вы не знали о том? Ну, вот слушайте. И жила она в таборе, что колесил по всей земле, вся земля была ему домом, а небо крышей. Звали прабабку Донка, что означает «бесценная девочка», а она и вправду была, словно прекрасный драгоценный камень, что переливается в сиянии луны своими бесчисленными гранями, и нет ему равного и подобного на всём белом свете. Отец с матерью её очень любили, берегли как зеницу ока, ведь старшая их дочка утонула, будучи совсем крохой, лет трёх. Оттого никуда не отпускали они от себя свою Донку, стерегли каждый её шаг, по пятам ходили. Росла Донка весёлой, покладистой, любила петь и плясать, а ещё любила она проводить вечера, пока все остальные собирались у костра за разговорами да плясками, в кочевой повозке старой цыганки Розы. Сколько было той лет никто уже и не помнил, так давно жила она на этой земле. Старуха была похожа на высохшее дерево, покрытое толстой, с глубокими морщинами, корой. Её, и без того смуглая кожа, с годами стала почти чёрной, что сажа, и лишь блестящие голубые, как лёд, глаза, глядели на мир живо и молодо.

Роза гадала. И гадала по-настоящему, а не как другие цыганки в таборе, что окружали, бывало, на базарной площади человека нарядной пёстрой толпой, и принимались наперебой предлагать ему свои услуги и «просить ручку». А затем, если тот соглашался, не устояв под напором, или действительно поверив прекрасным дамам, выливали на него столько невероятной чепухи и откровенной ереси, что после сами диву давались – как они так ладно и складно обдурили прохожего? Роза же гадала иначе. На площади и ярмарки она не ходила, даже будучи помоложе. Люди сами к ней шли. Никогда не заканчивалась очередь в её разукрашенную, расшитую яркими платками, повозку, где бы ни стоял в это время их табор. Слава о великой шувани бежала впереди неё. В таборе Розу уважали и ценили, ведь была она главной кормилицей – всё, что ни зарабатывала она своим мастерством, всё отдавала она барону, главному мужчине в их общине, ничего себе не оставляя. Тот же справедливо и разумно управлял теми деньгами, чтобы они приносили пользу всем цыганам табора.

Не одно поколение матерей пыталось подсунуть своё дитя к старой Розе, ведь все знали, что она ищет себе преемника, и до тех пор, пока его не найдёт, не умрёт. Но старуха всех отвергала, всё ей было не то, и матери расстроенно вздыхали, ведь каждая из них втайне мечтала о том, что именно её ребёнка выберет Роза для того, чтобы передать свой дар. Каждой хотелось, чтобы именно её ребёнок стал таким же известным, успешным и знающим. И была среди прочих цыганок одна по имени Мала, баба скверная и худая. Она больше прочих желала, чтобы старая Роза выбрала в преемницы её дочку Вайолку, ровесницу моей прабабки Донки. Да вот только желала она этого из корыстных целей, всё мечтала она стать богатой, заиметь столько денег, чтобы осесть, наконец, в каком-нибудь городе, купить себе добротный дом и жить, как все люди, не нравилась ей никогда жизнь кочевая, цыганская. Вот и хотела она, чтобы Роза передала дар Вайолке, а уж после того Мала не стала бы, как старая дура Роза отдавать по своей воле все деньги барону, а сбежала бы далеко-далеко отсюда, так, что никто бы их не нашёл, и зажила бы в своё удовольствие.

Вайолка же была вся в мать, капризная и несносная девочка. Роза выгнала её из своей повозки в первый же день, когда та принялась без спросу лазить повсюду и шариться в вещах старой гадалки, будто находилась у себя, а не в гостях. Но Мала не сдавалась, вновь и вновь приводила она к Розе свою Вайолку, пока однажды Роза прямо не сказала матери, чтобы ноги её дочки не было больше в её повозке, ибо она мешает ей в то время, когда приходят люди, нарочно вредит, и барон уже недоволен этим, ведь люди стали платить меньше за такой приём.

Мала ушла недовольная и рассерженная, и затаила она обиду на старую Розу. Когда же увидела она, что прабабка моя Донка стала чаще остальных захаживать к гадалке, а после и вовсе Роза отвадила всех от себя, оставив подле лишь Донку, Мала взъелась не на шутку. И задумала она извести Донку, чтобы чего доброго Роза не успела передать ей свой дар, ведь девчонке уже тринадцать лет, скоро войдёт она в возраст девический, в женскую пору, и тогда всё-то и может свершиться. Долго думала Мала, что ей сделать с Донкой, ведь родители повсюду были с ней рядом. А время шло. Думала, думала Мала и придумала.

Глава 6

Однажды, тогда уже наступила зима и как раз были святки, вот совсем как у нас сейчас, Донка засиделась у Розы допоздна. Старуха уже не скрывала, что хочет сделать девочку своей преемницей, и Донка часто находилась при ней, когда шувани принимала посетителей. Так было и сегодня. Девочка вышла и остановилась, залюбовавшись красотой зимней ночи. На небе ярко светил ясный месяц и играли звёзды, тихо падали снежинки на белую землю и кругом стояла тишина. Родители Донки не боялись, что она возвращается одна до своей повозки, ведь тут было пройти всего ничего, да и старая Роза увидела бы опасность, если бы та угрожала их дочери и предупредила бы её. Так вот, вышла Донка из тёплой повозки, остановилась на миг, полюбоваться на звёздное небо, да поспешила по тропке к своей кибитке.

Вдруг, откуда не возьмись, из-за одной кибитки вышла тень. Донка вздрогнула, замерла.

– Не бойся, Донка, это я, Вайолка, идём скорее, помоги! – и, не дав девочке опомниться, Вайолка, а это была именно она, схватила Донку за рукав и потянула за собой.

– Да куда же мы? – задыхаясь от быстрого бега, крикнула Донка.

– Мама моя под лёд провалилась! – в слезах воскликнула Вайолка.

Ахнула Донка от ужаса, но тут же спохватилась:

– Надо взрослых позвать!

– Некогда! Мама пока ещё держится на воде, но если будем мешкать, утонет она. Тут рядом, скорее! Вдвоём мы её вытянем! – ответила Вайолка.

А табор и, правда, стоял на берегу широкой реки, и ромалы брали воду из проруби, что находилась недалече. Ярко светит месяц, мороз стоит крепкий, хорошо всё видать. Вот и река, и прорубь.

– Да где же матушка твоя? – только и успела спросить Донка, как сзади, выскочив из-за сугробов, накинулась на неё Мала, а Вайолка злобно расхохоталась.

– Вот она! – крикнула поганая девчонка.

– Тихо ты, народ поднимешь, – зашипела на неё Мала, – Помогай, давай!

Сама же, зажав Донке рот рукой, поволокла её к проруби. Вайолка схватила Донку за брыкающиеся ноги и поспешила за матерью, подсобляя ей.

Вот и прорубь. Пытается Донка вырваться, закричать, да крепко держат её две злодейки, не вырваться. Одним движением протолкнула Мала Донку в круглую большую полынью и растопырила руки, чтобы та не выбралась. Обожгло Донку ледяной водой, горло свело, вынырнула она, было, из полыньи, крикнуть хочет, а не может, грудь сковало судорогой, только рот, как рыба раскрывает, хватает ртом воздух, Да ещё и Вайолка с матерью толкают под воду, не дают воздуха глотнуть. Какое-то время барахталась ещё Донка, а после потемнело у неё в глазах, и разжала она пальцы, вцепившиеся в край проруби.

Не видела она уже, что по тропке бежали с криками люди. Это старая Роза, в ту же почти минуту, как Вайолка увела Донку, созвала цыган на помощь. А Донка тем временем стала опускаться на дно реки. Всё ниже и ниже, не чувствуя своего тела.

И вдруг, светло стало кругом, и тьма сменилась ясным днём. Показалось Донке, что летит она по синему-синему небу, а рядом с ней летит незнакомая красивая девушка лет семнадцати, в белоснежном сарафане, в веночке из ромашек полевых. Она улыбается Донке и ласково берёт её за руку.

– Кого же она мне напоминает? – не может понять Донка. А девушка тем временем смотрит на Донку и всё улыбается.

– Кто ты? – спрашивает её девочка.

– Я помогу тебе, – отвечает та, – Тебе ещё рано сюда. Однажды мы свидимся, только через много-много лет. Жизнь ты проживёшь счастливую и долгую, и дар у тебя будет великий, через него должна ты людям много добра принести. А сейчас прощай, а это тебе от меня.

С этими словами вложила девушка какую-то круглую вещицу в ладошку моей прабабки, а после с немыслимой силой потянула её наверх. Всё кругом закружилось, потемнело, и Донку тут же вытолкнуло из этого прекрасного голубого поднебесья в темноту.

Она очнулась на снегу, на расстеленном тёплом тулупе, над нею рыдали её родители, а рядом стояла, улыбаясь чему-то, старая Роза. Донка вновь прикрыла глаза и провалилась в забытье.

Когда она пришла в себя, то оказалось, что прошло уже много-много дней. Всё это время лежала она в бреду и лихорадке, а старая Роза лечила её. Родителей рядом не было. Спиной к Донке, у очага, сидела старуха и что-то шептала. Донка тихонько позвала:

– Бабушка Роза, я не умерла?

Старая цыганка живо обернулась к ней, и устремила на неё свои прозрачно-голубые, как лёд, глаза.

– Ай, чаялэ, очнулась?

Она подошла к постели Донки и взяла её за руку:

– Нет, Донка, ты не умерла, – улыбнулась она и погладила девочку по голове, – Но в том мире, что находится между смертью и жизнью побывала.

Донка наморщила лоб:

– Между жизнью и смертью?

– Да, – кивнула старая Роза, – Ведь оттуда ты принесла этот подарок?

И она, сунув руку под подушку Донки, вынула оттуда круглый медальон на чёрном кожаном шнуре. Кулон раскачивался перед глазами Донки из стороны в сторону, всё поплыло вдруг кругом, и девочка, вспомнив, воскликнула:

– Да! Мне его подарила девушка. Очень красивая девушка, вся в белом. Её лицо было таким знакомым, она так похожа на кого-то…

– Не на твоё ли отражение, когда склоняешься ты над водою, чтобы умыться? – улыбнулась Роза.

И Донка ахнула.

– Это была твоя старшая сестра, Донка, – ответила старая цыганка, – Её звали Эмилия, и этот медальон принадлежал ей, с ним она и утонула.

– Откуда ты знаешь, бабушка Роза?

– Я сама дарила ей этот кулон.

– Ты знала, что Мала нападёт на меня, правда? – вдруг опомнилась Донка, – Ты же всё знаешь! Ты не могла этого не знать!

Старуха кивнула:

– Знала.

– Почему же ты не оставила меня у себя в ту ночь? – не понимала Донка, – Почему не отвела беду?

– Так было нужно, чаялэ, – вздохнула старуха, – Ты должна была побывать там. Пережить то, что должна была пережить. Ибо только так открывается дорога в мир духов.

– А зачем мне мир духов? – спросила Донка.

– Я выбрала тебя, – сказала старая Роза, – Ты примешь мой дар. Но чтобы его принять, ты должна была подготовиться, побывать на грани. Поэтому я допустила то, что случилось, и не предупредила тебя.

– А что теперь с Малой и Вайолкой? – спросила девочка.

– С ними произошло то, что они желали другому. Когда тебя достали из проруби (а достал тебя храбрый Янко, он тут же прыгнул в ледяную воду, не мешкая ни минуты), то Мала уже хотела было бежать, она знала, что барон и люди не простят ей преступления. Но в этот миг Мала вдруг провалилась под лёд, хотя и стояла поодаль от проруби. Как рассказывал потом маленький Милош, из проруби высунулась белая тонкая рука и схватила Малу за ногу, но, конечно, мальчику никто не поверил, так и думают, что Мала сама ушла под воду. В испуге она схватилась за свою дочь Вайолку, но та не смогла её удержать, и мать уволокла свою дочь за собой. Они обе утонули.

Донка молчала.

– Что же будет дальше?

– Дальше, – ответила старуха, – Как только ты поправишься, я стану учить тебя всему, что знаю сама. Теперь ты готова.

Глава 7

– Что же дальше было? – выдохнули бабы, когда Марфа замолчала.

– А что дальше?

– Да как же? – всполошились те, – Ведь тут-то и начинается самое интересное! Учила ли старая Роза Донку? И стала ли она её преемницей?

Марфа потянулась грациозно, словно изящная чёрная кошка, вздохнула глубоко:

– Ну, что там рассказывать? Роза учила Донку два года, а как исполнилось той пятнадцать лет, умерла, передав ей свою силу и наказав использовать её только во благо людям. Несколько лет работала Донка на благо своей общины, а потом, когда стояли они у одного села, произошло то, что и должно было произойти с молодой девушкой. Она влюбилась. Да не в цыгана, а в сельского парня Захара. На свидания к нему бегала тайком. Когда про то прознали родители и барон, то сильно они на то прогневались, сказали, что не позволят ей мешать чужую кровь с цыганской, и уж тем более она – Донка, и вовсе не должна выходить замуж, ведь она теперь шувани, ведающая. И судьба её – быть одинокой, иначе и дар можно потерять. Но любовь была сильнее этих угроз, и однажды ночью Донка просто сбежала с Захаром, они уехали далеко-далеко из тех мест и начали новую жизнь на новом месте. Там-то и родилась моя бабка, а затем и мать, ну а после и я на свет появилась.

– И что же, – в нетерпении спросила Галка, – Матушка твоя тоже стала шуву..шава.. Как там?

– Шувани?

– Она самая, – закивала Галка.

– Нет, – сказала Марфа, – И бабка моя, и мать были для всех обычными бабами, вышли замуж, нарожали детей. И вроде как дар тот и пропал… Да вот кулон тот, что Донке сестра её покойная в полынье подарила, передаётся у нас из поколения в поколение.

– А посмотреть бы на него, – прошептала с горящими глазами Паранья, – Можно ль?

Марфа как-то странно на неё взглянула, усмехнулась:

– Тебе бы лучше не глядеть на него, да впрочем… Вот, глядите, коль хотите.

И она, сунув руку за пазуху, извлекла из-под платья, покоящийся на груди кулон на чёрном кожаном шнуре. Бабы охнули и подскочили поближе, вытаращив глаза.

– А потрогать можно? – спросила Катерина, склонившись над кулоном.

– Отчего нельзя, трогай, коль дастся он тебе.

Катерина быстрым взглядом скользнула по Марфиному лицу, и протянула руку к круглому кулону с чёрным, мерцающим камнем в центре.

– Ай! – вдруг вскрикнула она и рывком убрала ладошку, – Жжётся!

Марфа улыбнулась:

– Ну, кто ещё желает испытать судьбу?

Бабы замотали головами, но тут шагнула вперёд Паранья:

– Я хочу.

– Ну, попробуй.

Паранья протянула пальцы и прикоснулась к кулону, жадно и восхищённо глядя на него. Она медленно провела пальцами по камню, а потом сжала его в ладони, прикрыв глаза и глубоко вдохнув, Марфа наблюдала за ней, не говоря ни слова. Наконец, она потянула за шнурок и кулон выскользнул из рук Параньи, та вздрогнула, и, смутившись, отошла в сторону. Тут же к Марфе подскочила хохотушка Дарья и схватила кулон на шее ведьмы, но в этот же миг громко вскрикнула и отдёрнула руку.

– Ах ты ж, жжётся-то как, ровно в печь руку сунула.

Она поглядела на Паранью:

– А как же ты его взяла?

Бабы переглянулись между собой, а Марфа тут же встала с лавки и громко провозгласила:

– Ну, что-то, бабоньки, мы заскучали, давайте-ка по рюмашечке, да ворожить станем?

– Ворожить? – удивились бабы.

– Да. А чего ж такого? Время самое подходящее, святки на дворе, когда же и ворожить-то, коль не сейчас?

Бабы загалдели:

– А чем мы хуже девок молодых? Конечно, станем. Ещё как станем! Только для начала для задору не грех бы и выпить. Марфа подмигнула и плеснула в стопочки рубиновой ароматной сладости. Бабы выпили и зарумянились, заулыбались.

– Нет, что ты не говори, Марфа, а есть в твоей наливке нечто эдакое, – прищурилась Акулина, – Я вот на вас гляжу и кажется мне, будто помолодели вы все, да похорошели.

– Спьяну и не то покажется, – захохотала Дарья.

– Тю, – удивилась Акулина, – Это кто ж тут пьяный-то? От наливочки-то?

– А может и не кажется, – подмигнула Марфа гостьям, – Может и вправду похорошели.

– Вот! Вот! – затрясла указательным пальцем Галка, – Признавайся, наконец, Марфа, не проста твоя наливка!

– Да идёмте уже, – ответила Марфа, надевая шубейку, – Звёзды на небе блестят так, что светло, как днём. Самое время, на них глядючи, ворожить.

Марфа захватила со стола рушник, на котором лежали пироги, да вышла в сенцы. За ней следом потянулись и бабы.

Во дворе было морозно и свежо, рогатый месяц повис над самой печной трубой, и, казалось, стоит забраться на крышу избы, как сможешь дотронуться до небесного светила. Звёзды выстроились на небе в свои извечные хороводы, кои водят они с тех самых времён, как создал Господь небо и землю, и всё, иже обитает на них. Сколь веков прошло, а те же самые звёзды глядят на людей с высоты, и когда не станет нас, те же звёзды будут глядеть вниз – холодные, древние, прекрасные…

Бабы притихли, залюбовавшись ночным небом. Марфа же тем временем подкинула полотенце и забросила его на застреху.

– Гляди-ко, не падает, знать богатый нынче будет урожай, – довольно хмыкнула она, – Да и то понятно, снега сколь навалило кругом.

– А что, Паранья, ты у нас незамужняя, тебе и на жениха поворожить не грех, – сказала Марфа, глянув на девушку, – А ну, ступай на улицу да окликни первого встречного.

Паранья, помешкав и потоптавшись на снегу, вышла за ворота. Как на грех, по улице шёл мимо Марфиного дома старый глуховатый дед Карась. Паранья и окликнуть не успела, как бабы, столпившиеся в воротах, и выглядывающие из щёлки, прыснули со смеху. Паранья замялась на месте, оглянулась назад.

– Ступай, ступай, – подбодрила её Марфа, – Не гляди на этих-то, им бы всё пересмешничать. Забыли, как сами бегали гадать в крещенские вечера?

Паранья окликнула деда, что, было, уже прошёл мимо.

– Дедушка!

– Ась? – обернулся тот.

– Дедушка, – Паранья вновь замялась, – А как зовут тебя?

– Карасём кличут, – остановился дед, шибко заинтересовавшись, чего это его тут пытают, – А ты что же, чья будешь-то? Я чавой-то не разгляжу.

– Да мельникова дочь я.

– Из ельника? Чего ж ты тама забыла об эту пору?

– Да Паранья я.

– С Бараньего Яру? Так то ж от нас десять вёрст будет. Ты к ведьме нашей в гости что ль приехала?

– Да нет, дедушка, – принялась оправдываться Паранья, – Я ж своя, дочка я мельника. Ты скажи, как зовут-то тебя?

Дед радостно заулыбался и подошёл ещё ближе:

– А ты чаво, девка, познакомиться желаешь что ли?

– Да нет, – вспыхнула Паранья, а бабы за воротами уже еле держались чтобы не покатиться, подвывая со смеху, – Мы ворожим просто, гадаем. На женихов.

– Дак я в женихи гожусь, – подбоченился дед, сдвинув шапку набекрень.

Паранья уже была готова провалиться сквозь землю.

– Я пойду, деда, – пробормотала она и побежала прочь, к калитке.

– Ну вот те и раз, опять из женихов отбрили, эх-х, – дед расстроенно вздохнул, натянул шапку на уши, развернулся и поковылял дальше своей дорогой.

Бабы встретили Параньку громким смехом, не в силах уже сдерживаться.

– Ой, батюшки, ой не могу, – ухахатывалась Катерина, – Ну что, как звать-то будут жениха?

– Карась, – ответила ей со смехом Акулина.

– Ну, Паранья ведь не зря у реки живёт! – закивала Галка.

– А может Водяной, а не Карась? Чего мелочиться-то? – подколола Дарья, но в тот же миг Марфа зыркнула на неё чёрным глазом, и та притихла.

– Да Игнатом его зовут, – сказала она Паранье, взяв ту за руку, – Он глухой просто, вот и не услышал. А ты не смущайся, всё хорошо, сейчас дальше ворожить станем.

Глава 8

– Так что же у нас Паранья на жениха гадает, а мы чем хуже? – спросила ни с того ни с сего Галка.

– Во даёт, свербигузка ты эдака, у тебя, поди, внуки скоро пойдут, а она на женихов ворожить собралась! – воскликнула Дарья, и тут же, сощурившись и приглядевшись к подруге, протянула, – Хотя, надо признать, помолодела ты будто бы, ровно десяток годков скинула. Хм, будто и ресницы длиннее стали, и веснушки сошли, и нос прямее сделался…

– Ну тебя в баню, – отмахнулась от неё Галка, – Нос прямее… Скажет тоже.

– Да это тебе при свете звёзд померещилось, – захохотала Акулина.

Дарья повернулась к ней, собираясь что-то ответить, и вдруг замерла, уставившись на соседку:

– А ты, Акулина, никак тоже помолодела…

– Ты наливки что ли перепила, Дарья? – фыркнула Акулина.

– А… Точно! – ахнула Дарья, – Вот в чём причина. Наливка чудодейственна! А я ведь говорила, говорила вам!

Марфа стояла, уперев в бока руки, и разглядывала небо, не слушая баб, и что-то шепча себе под нос, будто высчитывая.

– А давайте валенки кидать? – предложила Катерина, – Заодно и проверим, в сторону ли наших мужей валенки-то лягут, аль, поди, в другу?

Она рассмеялась задорно.

– И правда, бабоньки, давайте, – согласилась Галка, и, первая сняв валенок с правой ноги, размахнулась, как следует, и метнула его через Марфины ворота.

За нею следом и остальные бабы поснимали валенки, и, развернувшись спиной к воротам, покидали их через левое плечо. Подруги разрумянились, волосы их выбились из-под платков, зубки сверкали, и они были хороши, как невесты в лунном сиянии святочной ночи.

– А ты чего не кидаешь? – с удивлением воззрилась Катерина на Паранью, – Тебе-то и ворожить в первую очередь надобно, ты ж у нас незамужня девка! А ну, давай, кидай тоже.

– А у меня вот, сапожок, а не валенок, – со смущением произнесла девушка.

– Тю, ну так и что же? Разницы нет, – ответила Акулина, – Давай, кидай, да побежим глядеть, а то я уже не могу больше на одной ножке прыгать, да и пальцы озябли. Кидай, девка.

– Ага, – Паранья кивнула, и, быстренько стащив с ноги сапожок с каблучком, метнула его за ворота.

Сапожок описал в воздухе дугу и скрылся из виду. Почти тут же с улицы раздался отчаянный возглас. Бабы, перепугавшись, кинулись со двора, забыв, что они обуты только на одну ногу, и наступая ногами в чулках прямо в снег. Выбежав за ворота, увидали они, что на дороге, перед домом Марфы кто-то лежит.

– Батюшки, – перепугались они, и стайкой ринулись к лежащему.

– Да кто это, не пойму? – склонилась над ним Акулина.

– Да никак Васька-белебень, – ответила Галка.

– Ну точно он, – кивнула Дарья.

Мужик тем временем продолжал лежать ни ведя ни ухом, ни слухом.

– Да что же это с ним? – спросила Катерина.

– А вот что, – Дарья подняла Паранькин сапожок, что лежал у самой головы Васьки-белебеня, – Вон, и рана на голове-то. Каблучком ему аккурат в голову прилетело.

– А, – Паранька взвизгнула, зажала рот руками, и заревела, – Это я его убила.

– А ну-ка, бабоньки, разойдись, – Марфа раздвинула всех локтями и склонилась к Ваське, – Дайте-ка погляжу.

Она повернула его голову туда-сюда, обтёрла лоб пригоршней снега, и увидела, что на лбу его и правда зияет рана.

– Ничего страшного, сейчас очухается. Надо вот только рану ему обработать, да перевязать чистой тряпочкой. Давайте-ка, бабоньки, мы его в избу затащим.

Бабы закивали, схватили болезного за руки и за ноги, Паранька же придерживала болтающуюся, как у болванчика голову, продолжая всхлипывать, и поволокли пострадавшего в избу.

Придя в тепло, бабы уложили Ваську-белебеня на пол, и Марфа приказала расстегнуть ему тулуп и подложить под голову, а сама пошла за печь, готовить отвар для примочки. Паранька заглядывала в лицо Ваське, плешивому мелкому мужичку, местному пустоплёту и болтуну, который знал все сельские сплетни про всех и про всё, похлеще всех кумушек, вместе взятых, и ревела.

– Да не реви ты, – глянула на неё Дарья, – Ничего ему не сделается, подумаешь, сапог прилетел, так ведь не бревно же.

– Да, – сквозь слёзы ответила Паранья, – А почему он без сознанья тогда?

– Да выправится сейчас, – махнула рукой Дарья, – Вон, Марфа его полечит и очнётся.

– Из такого и дух вышибить недолго, – протянула Галка, глядя на Ваську-белебеня, – Он, гляди-ко, заморыш какой, сам ростом с этот сапог.

Паранья взвыла пуще. Дарья исподтишка показала подруге кулак:

– Вот чего ты мелешь, а, расщеколда эдакая? Девка и так с перепугу в себя не придёт никак, ревёт, она ещё тут…

Из-за печи вышла Марфа с плошкой в руках:

– А ну, бабоньки, разойдись.

Ведьма присела возле Васьки, смочила тряпицу в отваре и промыла ему рану на лбу, кровь из которой уже не текла, а после перевязала ему голову льняной повязкой.

– Катерина, плесни-ко наливочки в рюмашку, да подай мне, – попросила она.

Та быстро исполнила просьбу.

Марфа влила напиток Ваське в рот, и тот тут же фыркнул, закашлялся, порозовел, и открыл глаза. Взору его предстали туманные очертания пышногрудых дивноликих красавиц, с длинными распущенными волосами, с горящим взором и румяными щёчками. Васька блаженно растянул рот в улыбке и уставился на красавиц:

– Ангелы, истинно ангелы небесные. А я говорил этой ведьме Марфе, когда она меня за сплетни стращала, что когда я помру, непременно в рай попаду, ибо зла никому не делал. Что – сплетни? Тю! А она заладила – за язык тебя черти подвесят, за язык тебя черти подвесят, он де у тебя как помело. Тьфу, чертовка, тоже мне. Пущай за собой глядит, ведьма растакая.

Бабы переглянулись, и, еле сдерживая смех, уставились на страдальца. Даже Паранья вытерла слёзки и тоже захихикала. Васька обвёл сладострастным взглядом баб и протянул к ним свои тощие ручонки:

– Идите ко мне, бабоньки. Наконец-то и у меня такие красавицы будут, не чета моей супружнице Маланье, что только и умеет ругаться да ворчать.

Тут уже бабы захохотали в голос, не в силах смолчать. Они держались за животы и покатывались со смеху. Васька же продолжал блаженно улыбаться и таращиться на «ангелов небесных». Вдруг взгляд его упал на Марфу, что усмехаясь, глядела на него, стоя в ногах. В тот же миг медовое забытье слетело с Васьки, будто корова языком слизала. Он подскочил, как ужаленный и выставил вперёд руки:

– Ведьма! И тут ты!

Он огляделся кругом, почесал в затылке, разглядел избу и сидящих на полу баб, постепенно начиная понимать в чём дело, и, наконец, подхватил свой тулуп, и лежащую рядом шапку, и кинулся вон из избы, напоследок ещё и ударившись головой о притолоку. Бабы хохотали уже сквозь слёзы.

– Он, видать, решил, что в рай попал, вот скудоумный, – хохотала Галка.

– Даже не поблагодарил, гад эдакий, – икая сказала Катерина.

– Да и шут с ним, мне его благодарностей не нать, – махнула Марфа, – Пущай бежит. Завтра новую сказку по селу будет рассказывать, как он на том свете побывал.

– Зря только наливочку на него перевели, – сказала сквозь смех Галка, – На мухоблуда этого.

– Ой, бабы, мы ведь валенки наши так на улице и оставили, – спохватилась Акулина.

И все заахав и заохав, бросились на улицу, собирать гадальную обувку.

Глава 9

Бабы выбежали на дорогу и принялись собирать свои валенки, хохоча, и тыкая друг в друга пальцем, да глядя вслед удаляющемуся Ваське-белебеню. Паранья и та повеселела, разрумянилась, и поглядывала в сторону, куда указывал её сапожок, припоминая, кто живёт в той стороне, хмурила бровки и морщила лоб.

– А что, девки, погадаем по-настоящему? – спросила вдруг Галка.

– Как это? – подошли ближе бабы.

– А в бане, с зеркалом.

Марфа ухмыльнулась, отряхивая снег с подола и поправляя волосы.

– Да ну, – глянула на неё с сомнением Акулина, – Нужно ли? Это дело непростое.

– Давайте, да что с вами сделается? – поддержала подругу Дарья.

– А я что-то боюсь, – сказала робко Паранья, – Я и так уже нынче два раза погадала…

Бабы снова засмеялись, вспоминая Паранькины гаданья, а после Катерина спросила Марфу:

– А ты, Марфа, что скажешь? В бане гадать – это не шутки, а ну как что не так пойдёт.

– Отчего не погадать? – ответила Марфа, щурясь на месяц, – Луна нынче добрая. При такой луне можно дела делать.

– А как это – добрая? – спросила Паранька, – И какие дела?

– Была бы полная луна, тогда не разрешила бы я вам ворожить, – глянула Марфа на девушку, – То время тёмное, человеку в такие ночи нужно тише воды быть, а особливо по местам неосвящённым не мотаться: в баню, да в амбар, в хлев да клети, да и к лесу близко не соваться. Нечисть гуляет в эдакие ночи.

Бабы поёжились, глядя на Марфу. Та вдруг улыбнулась:

– Чего притихли? Айда в избу за зеркалом и свечами, да в баню пойдём.

Вскоре бабы вышли из дома и вереницей потянулись по тропке, посеребрённой луной, к бане, что темнела горбатой ссутулившейся сущностью в конце огорода. Они враз прекратили свои смешочки и болтовню, и оглядываясь по сторонам, прижимались ближе друг к дружке. Марфа шла последней, замыкая шествие. Вот и баня. Марфа отворила дверь, и из чёрного провала пахнуло стылым, студёным, берёзовым…

– Что-то жутко мне, бабоньки, – тихо сказала Катерина, – Можа ну его, гаданье это?

– Да чего уж, Марфа же сказала, луна добрая.

– Ага, – подхватила Акулина, – А то, что святки нынче и по земле всякие бродють?

– Да что вы прямо, как курицы пуганые, закудахтали тут – страшно-страшно, – возмутилась Дарья, – А ну, заходи давай.

И она налегла на стоящую впереди Параньку. Та, не удержавшись, влетела пулей в предбанник, а оттуда и в баню. За ней следом вошли и остальные бабы. Внутри было холоднее, чем на улице, и не видно ни зги.

– Хоть свечу зажгите что ли, – пробормотала Акулина.

Вошла Марфа, что несла в руках зажжённую свечу, поставила её на полок. Рядом положила ещё несколько. Затем поставила зеркало, выстроила свечи так, что получился в отражении мутного стекла длинный коридор, уходящий во тьму, и сказала:

– Ну что, кто первый ворожить станет?

– А мы все вместе тут будем? – спросила робко Паранья, – Одной мне боязно, а вместе я бы поглядела.

– Вместе, – кивнула Марфа.

Паранья шагнула вперёд, бабы молчали. Она оглянулась на них и села на лавку перед полком, будто за стол.

– А что мне делать-то надобно? – шепнула она через плечо.

– Просто смотри, – ответила Марфа, – Жди.

– А вы все – ни слова, что бы не увидели в отражении, – обернулась она к остальным.

Те согласно закивали. Паранья уставилась на гладь зеркала, внимательно вглядываясь в его глубину. Тишина наступила вокруг. Только облачка пара вылетали изо рта у бабёнок, да слышно было, как громко колотится сердце у Параньки. Сколько прошло времени неведомо, но вдруг задрожало стеклянное озеро и пошло рябью. Паранья вздрогнула. Бабы прижались друг к дружке.

– Тсс, – показала им Марфа, прижав палец к губам.

Зеркало помутнело, а после вдруг вновь прояснилось, и откуда-то из глубины его послышались звуки, будто кто-то шёл в сапожках, чеканя шаг, всё ближе и ближе – цок, цок, цок…

Паранька вытянулась в струну, побелела, а в зеркале между дрожащими язычками пламени показался вдруг силуэт, он приближался к Параньке, прихрамывая на одну ногу.

Дарья вдруг испуганными глазами уставилась на Галку, она узнала этот силуэт. Был это хромой парень Игнат, что жил в соседнем селе, да только вот… утонул он позапрошлым летом на Нетопырьем озере. Даже тела не нашли. Говорили, что и вовсе у того озера дна нет. Другие же баяли, что живёт в том озере водяной змий, размером с сосну, он де и утянул парня на дно, на глазах у остальных. Про змия-то не зря слухи ходили, старики сказывали, что в том озере находится вход в саму преисподнюю, а змий этот стережёт тот вход. Шут его знает, какой такой спор вышел промеж молодёжи, да только залез Игнат в воду, а обратно и не вылез уже. Так и сгинул. Шептались люди, что с отцом он накануне повздорил крепко, да так, что тот проклял сына. А ведь всем известно, что родительское проклятие силу имеет страшную.

Тем временем силуэт дошёл до края зеркальной глади, и выставил вперёд руки, как слепой, и принялся ощупывать невидимую преграду. Паранья же, как заворожённая глядела, не отводя глаз, на стекло.

– Перевёртывай зеркало, – крикнула вдруг Марфа.

Паранья вздрогнула, очнувшись от забвения, и тут же уронила зеркало на полок. От движения воздуха затрепетало пламя свечей, вспыхнуло… и погасло. Наступила кромешная тьма. Ещё пуще повеяло стужей, холодом могильным и застучало вдруг на крыше – тук, тук, тук. Закричали бабы, бросились из бани вон, Марфа же, задумавшись, вышла следом, не торопясь, и без суеты. Она задержалась у бани, обернувшись назад, дунула на ладонь, пошептала что-то, скрутила руками невидимый колобок, и пустила его по тропке, прочь от бани, там, где за огородами начинался лес.

Тем временем бабы добежали до двора, и, тяжело дыша, встали у крыльца, поджидая Марфу. Та не заставила себя долго ждать, и вскоре показалась из-за угла.

– Чего же вы сбегли? Ещё остальные не ворожили.

– Нет уж, – отрезала Дарья, всё ещё дрожавшая от видения, – Не нать нам этих гаданий. Хватит. А лучше давайте-ка выпьем наливочки.

– Это дело, – согласились бабы и поспешили в избу, все уже порядком озябли.

В избе что-то было не так, приглядевшись, бабы поняли, что на столе заметно попустело, в мисках и плошках поубавилось съестного, а главное – не хватало на столе большой бутыли с наливкой, в которой оставалось ещё боле половины.

– От-те черти, – шлёпнула себя по ляжкам Галка, – Спёрли-таки наливку, пока мы по баням ворожили.

Бабы переглянулись и прыснули со смеху.

Глава 10

Митяй и Степан топали по селу, довольно посмеиваясь. Митяй, высокий и тощий, как палка, тащил на плече небольшой, но увесистый мешок, в котором что-то заманчиво позвякивало.

– А что, Степан, не молодцы ли мы? – спросил он товарища, усатого мужичка в лихо сдвинутой на затылок шапке.

Степан, почесав пузо, хрюкнул:

– Не то слово! Вот сейчас Захар с Гринькой удивятся, утрём мы им носы-то! А то заладили «не сумеете, не сумеете»… А! Профукали спор-то! Сейчас придём, да выставим на стол наливочку, да ещё и с закуской, вот они оконфузятся!

И оба захохотали в голос, представив лица товарищей, которые дожидались их в Митяевой избе, куда они сейчас направлялись.

– И как всё ладно сложилось-то, бабы наши аккурат в баню умыкнулись, а хату настежь оставили.

– И не говори, ворожеи тоже мне нашлись, – отозвался Степан, – Ладно Параньке, а Галке-то с Дарьей куды? Растудыхи эдаки!

– А я, однако, подзамёрз, пока за палисадом сидел в сугробе, дожидаючись, айда-ка прибавим шагу, надо бы согреться поскорее, – и Митяй многозначительно потряс мешком.

– И то верно, – согласился с подельником Степан, и оба, ускорившись, зашагали по ночной улице под светом озорного месяца, глядевшего на них с вышины.

***

Бабы согрелись и с весельем продолжали развлечения: уж они и погадали на зерне и на полене, уж они и слушать ходили к колодцу, уж они и воск лили, и на полати лазали. Одна Паранья сидела нерадостная. Марфа поглядывала на неё, то и дело бросая незаметно сосредоточенный быстрый взгляд чёрных глаз.

– А то однажды было ещё, – вдруг завела речь Акулина, – Что мужик один поехал раз в лес по дрова, да забрёл на поляну странную, тишина на ней стоит, даже птицы не поют. Вот кругом гомон в лесу, а шагнёшь на ту поляну и всё – тишина, будто отрезало. Подивился мужик, конечно. Но да некогда ему время терять, не за тем приехал, принялся дрова рубить. Вдруг видит, с той поляны, мужик ему навстречу идёт незнакомый. Откуда взялся только? Ни лошадки не слыхать было, ничего. И в руках у его пусто, ни корзины, ни сумы. Кто таков? И будто кольнуло что у нашего мужичка в груди. Неладное что-то почуял. А незнакомый всё ближе и ближе, вот дошёл до края поляны и встал, будто дальше выйти не смеет. Наш-то его спрашивает:

– Здорово, ты кто будешь?

– Да я Пахом, – отвечает тот.

– А что тут делаешь?

– Есть хочу. Ты меня не накормишь ли?

Наш мужик в затылке почесал:

– Ну, ступай сюда, у меня в телеге туесок с яичками варёными, да хлеб вот с луковицей в платке завязаны. Возьми.

А тот стоит, мнётся.

– Чего ты? – наш спрашивает.

– Да не могу я выйти-то, оттого и голодный.

Наш мужик снова дивится, холодок его пробрал. Однако же, решил накормить страждущего, а ну как Леший в таком обличье явился? Проверить его решил? Потом из лесу не выпустит, коль не накормишь, будешь тут плутать, пока ноги не откажут.

Сходил мужик до телеги, набрал кой-чего да снова к незнакомцу. Протягивает ему еду.

– На, – говорит, – Поешь. А чего ты худой-то такой? Живёшь что ли тут? Отшельник ты али кто?

– Спасибо тебе за то, что угостил, шибко я голоден, – отвечает тот, – А худой я оттого, что на мне черти дрова в ад возят каждую ночь. День я дрова рублю, а ночью в ад таскаю. Нет мне отдыха. А они меня не кормят вовсе.

– Да как же это? – не понял мужик.

– А сам я виноват в том. Жил я бедно, семья у меня была, ребятишек пятеро. А тут и вовсе туго стало, с работы меня в городе прогнали и денег не заплатили. Обманули. Не выдержал я, смалодушествовал, в петлю залез. Сгубил я душу свою. Отвернулся от меня за то Господь Бог. Да что теперь исправишь. Поздно. А таких, как я, сам знаешь, с дедами не хоронят на святой земле, не то покою им не будет от чертей, что нас, таких, мучают. Вот и свезли меня сюда, на поляну эту, да тут и оставили, там вон на том краю болотце есть, там и лежит моё тело, его и тленье не берёт, не принимает меня земля. А ты просьбу мою исполни, добрый человек, съезди в село такое-то к моей семье и отвези им кувшин с деньгами.

– Какой такой кувшин? – наш-то мужик спрашивает.

– А такой, – отвечает ходячий покойник, – Я тебе место укажу, где черти золото прячут. Самому-то мне оно ни к чему, сам понимаешь. А семье моей на всю жизнь хватит, чтобы крепко жить. Ты половину того кувшина себе возьми за работу да услугу, а половину жене моей Настасье свези. Спросишь, где, мол, дом Пахома-висельника был, тебе укажут. Да от меня ей привет передай, пусть молится обо мне, может смилуется Бог над несчастной моей душой…

Указал Пахом старую разлапистую ель и сказал: «Рой тут». Наш мужик копнул несколько раз, и тут же выкопал большой кувшин, в котором лежали монеты. Так и опешил он. Обернулся назад, чтобы спросить ещё что-то у покойника, а того и след простыл, лишь ветер деревья колышет. Перекрестился мужик да дёру оттуда дал. На следующее утро поехал в то село, нашёл Настасью-вдову с пятью ребятишками, да и отдал ей всё, ничего себе не оставил. Но Настасья, как отошла от удара такого, что ей мужик рассказал про мужа ейного, да чёртово золото, сама ему три горсти того золота в карман насыпала, и слёзно велела поминать Пахома. Он де добрый мужик был, из-за горя разум его помутился, а лукавый не дремлет, знает, когда к человеку легче всего подступиться. Вот и довёл до петли.

Мужик тот над Пахомовыми робятами присмотр взял, а вскоре вышла Настасья замуж за его товарища, с которым он раз вместе к ним приехал, понравились они друг другу. Он тоже, вишь ли, вдовый был, товарищ-то тот, с тремя робятами. С того золота они себе лишь часть оставили, а на остальное построили храм в их селе, большой, каменный, на помин души Пахома. Так-то, бабоньки, бывает. Души-то умерших и с того света нас видят и нужду нашу знают. И мы о них должны молиться. Нам друг без друга никак нельзя. Мы о них тут молимся, милостыню творим, а они оттуда нам помогают.

– И то верно, – кивнула Катерина, – Милостыня и молитва – доброе дело. А моя бабушка вот что рассказывала. Когда они с дедом-то поженились, да стали отдельным домом жить, то и хозяйством стали, конечно, своим обживаться. И вот никак у них скотина чёрная не приживалась, а они как раз таких купили на ярмарке: и коровку и лошадку, и тройку овец, собаку и ту чёрную завели, ну, вот так у них получилось, не нарочно. И что ты будешь делать? Как ни придут утром в хлев, так корова ревёт, бока исцарапаны, будто коготками острыми. В конюшню пойдут – там у коня вся грива спутанная, холка искусанная, бьёт конь копытом, волнуется. Овцы блеют, словно режут их. Даже собака и та воет всю ночь, а днём от еды отказывается. Бабка моя вся извелась, думала, что порчу на них наслали.

Пошла к старенькой бабушке-ведунье. А та её и научила.

– Нет на вас никакой порчи. А даже наоборот, есть у вас защитник, что вас от колдунов защищает. Просто ему скотина ваша не ко двору.

– Кто ж это таков? – молвит бабушка.

– А ласочка у вас живёт, – отвечает старушка, – Её трогать нельзя. Она навроде домовика. Тоже дом охраняет и скотину. Просто не в масть, видать, скотина ваша ей пришлась.

– Что же делать?

– Ты, – говорит, – В Страстной Четверг (он как раз на носу), свечу свячёную зажги, да в хлев иди. Ласочку и увидишь. Примечай, какой она окраски. Такой масти и скотину вам нужно заводить.

Бабушка моя так и сделала. И что вы думаете? Увидела она ласку ту, а она рыжая! Продали они с дедом скотину свою, свели на ярмарку, а пса родителям отдали, тот там скоро поправился. Сами же корову-рыжуху завели, и коня такого, и кошечку с собачкой, и даже кур эдаких же. И всё у них пошло ладом. Вот что ещё бывает, бабоньки.

Глава 11

Пока бабы угощались да пересмеивались, то пересказывая друг дружке страшные байки да былички, то хохоча, вспоминая какой-нибудь забавный случай или происшествие, Паранья сидела не весела. И когда бабы затянули песню, Марфа незаметно тронула девушку за плечо, кивнув на запечье. Бабы даже и не заметили, что хозяйки, а вместе с ней и Параньи, нет за столом, продолжая веселье.

Марфа же, войдя в полутёмное запечье, занавешенное синей занавеской в белый горох, присела на лавку, что стояла у стены, и указала Паранье на местечко рядышком с собою.

– Ну что, Паранья, рассказывай, – сказала Марфа, едва лишь девушка опустилась на лавку, над которой свисали с потолка пучки трав и кореньев, а в углу лежала большая охапка дров, отчего стоял в запечье ароматный, смолянистый дух.

Девушка бросила на ведьму быстрый растерянный взгляд, и тут же опустила глаза:

– Что же рассказывать-то?

– А как ты думаешь, Параньюшка, для чего я тебя нынче к себе в гости пригласила?

– Не знаю. Тут все бабы мужнины, взрослые. Одна я девка… Я и сама не пойму…

– Значит, не зря ты среди них оказалась, так?

Паранья молчала.

– Ну, что же ты, рассказывай, что там про Водяного на селе болтают?

Паранья вновь бросила на Марфу быстрый, испуганный взгляд, и вдруг разрыдалась горько, уронив лицо в ладони.

– Да что же ты, девонька моя, – обняла её Марфа, – Ведь я тебе помочь хочу, для того и позвала тебя нынче. Али ты думаешь, я тебя сюда вызвала, чтобы поглумиться над тобой?

– Неправду на селе болтают. Знаю я, что они говорят, да только ложь это всё. Ничего у меня не было ни с Водяным, ни с кем бы там ни было. Девушка я. За что они так со мной?

– Э, Паранья, язык-то у иных людей хуже грязной метлы, метёт и метёт без меры. И обиду твою понимаю я. Но я могу и так сделать, что всё, сказанное пустомелями, забудется, никто не вспомнит о том. Только ты мне вот что поведай – откуда пошло всё? Я ведь вижу, что неладно дело.

– Неладно, Марфа, ой, неладно, – ещё пуще залилась Паранья слезами, – А было вот что. Раз не спалось мне, было то прошлым летом, на Иван-Купалу аккурат, ночь была душная, тятенька уснул давно, храпел на всю избу, а я вышла во двор. Ночь стояла лунная, светлая, я в одной сорочке вышла, лишь на плечи платок накинула, у нас ведь возле мельницы и нет никого, сама знаешь, на отшибе мы живём. А тут и ночь к тому же. А кругом красиво так – загляденье просто. Залюбовалась я лунным сиянием. Пошла на мостки, которые тятя мне соорудил, чтобы я воду черпала, да бельё там стирала, села на них, ноги в реку свесила. Хорошо кругом, у воды-то не так душно.

Тут вдруг слышу – всплеск. Рыба, думаю, небось, плещется. Сижу себе, дорожкой лунной на воде любуюсь, как вдруг сзади наскочит кто-то на меня, и давай в реку тащить. Я и закричать не успела, голос пропал от страха, мычу только, а тот всё тянет. Я уже с мостков в реку упала, тонуть начала, как этот отпустил меня, и на мостки обратно из воды швырнул, а после и сам рядом плюхнулся. Я гляжу – а это сам Водяной! Тело у него тёмное, ниже пояса чешуей блестящей покрытое, словно медными монетками, брюхо круглое, большое, глаза мутные белые, навыкате, и пальцы с перепонками, а с головы тина свисает вонючая, длинная…

Сижу я, и слова молвить не смею, только воздух ртом хватаю. А он на меня вытаращился и сказал, как пробулькал вроде горлом:

– Тятенька твой подать не отдал. Забыл про неё. Да я не забыл.

– Какую такую подать? – еле выговорила я через силу, – Тятя мой завсегда тебе дары приносит, и каравай в реку кидает, и водку льёт, и по осени сало под колёса опускает тебе на угощение.

– Э-э, – отвечает он мне, – Али поговорку не слыхала: «С каждой новой мельницы водяной свою подать возьмёт»?

– Не слыхала.

– То-то же! Что мне твои караваи? Мне живая душа нужна.

– Да что ты такое говоришь, Водяной-батюшка, – только и воскликнула я, – Где ж это видано? Тятя мой не убийца.

– Много ты понимаешь, – пробулькал брюхатый, – Каждый мельник платит мне оброк с новой мельницы, таков закон. А кто сам платить не захочет, у того я силой возьму. Сколько тебе годов уже?

– Восемнадцать, скоро девятнадцать будет.

– То-то же, а тятя твой мельницу ещё до твоего рожденья поднял. Так что придётся тебе, Параша, ко мне идти жить. Будешь ты той податью.

Отшатнулась я от него, задрожала, а он захохотал, затрясся весь, как студень:

– Передай своему тятеньке, что коли дочь единственную жалко ему, так пущай приведёт мне в оброк другую душу, а нет, так тебя умыкну. И не вздумайте меня обмануть – все жернова сломаю, мельницу разрушу, запруду хвостом развею!

Сказал так, взметнул в воздухе хвостом, и нырнул в воды речные, как и не было его, только запах тины остался, да чешуйки на мостках в лунном свете поблёскивают. Была ли нет, бросилась я домой. Только тяте я ничего не сказала, мыслимое ли это дело, чтобы тятя мой такой грех на душу взял, человека невинного сгубил, Водяному его привёл? Нет, не бывать этому. Но и самой идти к нему – нет моей воли, и вот мучаюсь я, дал мне Водяной сроку до нынешней весны.

Я ведь после той ночи снова его видела, когда бельё полоскала.

– А как река разольётся, – сказал он, – Так приду я за тобой, и мельницу смету потоком бурным и тебя умыкну, я и жениха тут тебе уже назначил. И имя назвал… Игнат. Так нынче-то, как увидела я в бане отражение в зеркале, так и поняла, что нет мне спасения. Не обманул Водяной, так оно, видать, и будет. Пока зима, да спит он, я уж и подуспокоилась маненько, подзабыла, думала – обойдётся. Да только нет, не обойдётся, видать. Такова судьба моя.

Марфа обняла плачущую Паранью, и, помолчав, сказала:

– Да, одной ногой ты на том свете уже. Не зря ведь я про прабабку свою разговор этот затеяла, к кулону его свела, нужно мне было проверить кой-чего.

– Что же?

– Хотела я узнать, сумеешь ли ты его взять. Дался он тебе в руки, не обжёг, как других, – ответила Марфа, – А это значит, что ты хоть и не в мире мёртвых пока, но уже и не в мире живых. По грани ты ходишь, на краю стоишь, Параньюшка. Да ты не реви, не реви. Для того я и позвала тебя нынче, чтобы тебе помочь! Слушай меня…

Глава 12

– Знаю я, как тебя от Топливца спасти, – сказала Марфа Паранье, взяв её за руку, – А сделаем мы вот что. Скоро пройдут святки, и наступит Крещение, а перед этим праздником Водяной завсегда к людям выходит, просит у них телегу или сани, чтобы своих детей из воды вывезти.

– А зачем? – подняла Паранья с любопытством глаза на Марфу.

– Так ведь воду-то освящать будут, глупая ты, – ответила Марфа, – Придут мужики на реку, прорубь вырубят, купальню обиходят, после и батюшка придёт – освящать купель. Вот Водяному и надобно на тот день ребятишек своих из реки вывезти, да самому с жёнкой прочь убраться. Только через неделю он назад возвратится.

– А где ж он всё это время обитает?

– Да где попало – по кустам прибрежным, в ивняке да камыше сухом.

– Как же мне это поможет?

– А вот как, – сказала Марфа, – Народ-то весь в крещенский сочельник сани и телеги перевёртывает, чтобы Водяной не смог взять, а ты напротив – сама к нему приди, сани предложи. За такое одолжение шибко Топливец тебе обязан сделается, и уж не посмеет тебя опосля на дно утащить.

– Вон оно что, – протянула Паранья и глазки её заблестели, – Да верно ли ты знаешь, Марфа?

– Вот ещё, – вскинулась Марфа, – Али не веришь ты мне?

– Верю-верю, что ты! Да лишь бы получилось всё.

– Всё получится, а я за тем прослежу. Приду к вам на мельницу загодя, и тихонько подглядывать стану. Ежели что не так пойдёт, так я тут же тебе на помощь приду. Так что ничего не бойся, девка.

– Спасибо тебе, Марфа!

– Да будет, – отмахнулась та, – Всё наладится. А знаешь ли ты, что я тебе скажу и без ворожбы? Летом замуж ты выйдешь!

Паранья ахнула.

– Да, – кивнула Марфа, – А звать его будут Николаем, со стороны приедет. Высокий, светловолосый, ладный. А встретитесь вы с ним на Ивана Купалу, в праздничную ночь, у костра. Вас в пару поставят, когда молодёжь через костёр прыгать станет.

– Ох, Марфа, как же мне благодарить тебя за спасение да за вести добрые? – воскликнула девушка.

– А никак не надо, у меня благодарностей хватает, – ответила Марфа, – Просто не забывай доброты, что тебе однажды была оказана, и передай её другому, тоже кому-то помоги. Вот и всё на том. А насчёт слухов людских – не беспокойся, я сделаю так, что никто не вспомнит о том, что про тебя болтали. А теперь пойдём к столу.

Паранья вышла из запечья, сияя глазками. Бабы всё так же развлекали друг друга байками и даже не заметили отсутствия Марфы и Параньи. Марфа же, подмигнув гостьям, отодвинула занавеску, и достала из шкапа новую бутыль со своей вишнёвой наливочкой.

– Мау, – упитанный чёрный кот вальяжно подкатился колобком под ноги к хозяйке, затёрся об её юбку, замурчал, закрутился волчком.

– Чего тебе? Освежиться надумал, разбойничья твоя морда?

– Мау, – побежал кот к двери, то и дело оглядываясь, крутя круглой мордой на толстой шее, и подмигивая Марфе.

– Ну, ступай-ступай, неча под ногами путаться, – Марфа толкнула дверь и выпроводила мохнатого увальня на двор.

***

Тем временем мужики уже давно распили бутылочку, что стянули с ведьминого стола и подъели всю закуску.

– Хороша до чего ведьмина наливка, вот не зря про неё судачат, и впрям хороша, – сказал пьяненький Митяй.

– А что, не сходить ли ещё разок до дому Марфы? – спросил Гринька.

– А вот вы с Захаром и сходите, – стукнул по столу кулаком Степан, – Мы уже своё дело сделали, теперь ваш черёд, а мы с Митяем дома обождём.

Захар с Гринькой переглянулись и, надев шапки, вышли из избы.

***

Всё село уже спало сладким сном, и только в доме ведьмы светились уютным, жёлтым светом, узорчатые от мороза, окошки.

– Ну что там? – шёпотом спросил Захар у товарища, который выглядывал из-за сугроба.

– Сидят, – кивнул тот, – Вроде и выходить никуда не собираются.

Гринька икнул.

– Так что же, ждать будем? – снова спросил Захар.

– А что, если Марфа в сенцах наливку хранит иль в чулане? – протянул Гринька задумчиво.

– Так давай и проверим! – воскликнул Захар, – Бабы-то аккурат в избе покамест. Никто нам не помешает.

– Ну, идём, коли.

И они, воровато оглядываясь по сторонам, на носочках, как заправские балерины, засеменили бесшумными тенями на Марфин двор.

***

– Ох, бабоньки, – откинувшись назад, к стене, выдохнула Акулина, – А вот что дед мой мне рассказывал, послушайте-ка. Жили они бедненько, лошадки и той у них своёй не было. Вот он ходил раз в другую деревню по делам, да домой обратно возвращался. Идёт он эдак-то по лесной дороге, а лето стояло, погода гожая, и видит – прямо на него вихрь несётся. Ну, столб эдакой из пыли, и крутит-крутит с такой ли силой.

– Недоброе это дело, – смекнул дед, – В такую тихую погоду столб образовался. Не чёртова ли то свадьба?

А дед-то слыхал от людей, что надо наклониться, да на этот столб глянуть промеж ног. В таких вихрях, видите ли, черти по свету летают, шатаются. Дед встал, глянул – и точно, кружится в том столбе немыслимое и несчётное множество рогатых, так и вьются. Дед поднялся, да бежать оттуда, а черти гогочут, за ним летят. Дед бежит, уже без сил вовсе, вроде отстали мало-помалу нечистые. Он добёг до деревни своей, только в избу вошёл, а в избе как застучало, как загрохотало – все горшки, что на полке стояли, разом повалились на пол и разбились вдребезги. Бабка моя, жена его, и говорит:

– Ты кого это принёс домой?

Дед и рассказал ей про то, как чёртову свадьбу встретил на лесной дороге.

– Эх ты, бестолковый, ведь так делать можно, только если у тебя с собой нож освящённый имеется. Тогда этот нож надобно метнуть в тот столб, он и рассыплется, а черти разбегутся. А ты, дурак, почто на них глядел, когда не было у тебя такого ножа? Вот и увязался нечистый за тобой.

Налила бабка в плошку святой воды, да пошла по избе, все стены кропит, а сама молитву читает, как дошла до стола, да брызнула, так там чёрт и проявился, видимым сделался. Расхохотался он, спрыгнул со стола, топнул ногой, да и провалился под пол.

***

В это время Гринька с Захаром уже забрались в сенцы, и, ничего там не найдя, прокрались в чулан.

– Ну что?

– Что-что? Не видать ни зги, хоть бы чуток света.

– Да давай на ощупь искать, ты тут пошарь, а я там проверю.

Мужики запыхтели, засопели от усердия, и принялись шарить по полкам, как вдруг:

– Гринька!

– А?

– Глянь-ко вон туды…

Гринька повернул голову и увидел, как из темноты таращатся на него в упор два ярких жёлтых глаза, похожих на круглые плошки.

– Мать честная, да это ж ведьмин чёрт, небось, – зашептал Гринька.

Захар мелко закрестился, с пьяных глаз показалось ему, что над глазищами вырисовываются из тьмы длинные острые рога, а внизу, с полки, свешиваются копыта. В наступившей тишине послышалось вдруг утробное рычание. Это Марфин кот спокойно, никому не мешая, жевал себе сидя на полке, свежепойманную жирную мышь, но тут припёрлись в чулан какие-то непрошеные гости, и посмели ему помешать. Гринька тем временем схватил на ощупь первое, что попалось ему под руку, и запустил в чёрта.

Загрохотало. Послышался звон разбитой посуды. Чёрт дико взвизгнул, взвыл дурниной, и кинулся Гриньке прямо в лицо, Гринька заорал благим матом, замахал руками, отбиваясь от чёрта, и кинулся прочь из чулана, уже не думая о том, чтобы таиться. Захар завопил от страха пуще товарища, и тоже бросился за ним следом, тут же он споткнулся обо что-то, повалился на пол и почувствовал, как на его шею опустилось что-то лохматое, увесистое, и острыми когтями вцепилось в лицо. Еле оторвав от себя чёрта, бедный Захар выпростался из своего тулупа, который обо что-то зацепился, и, выбежав со двора, понёсся вслед за Гринькой, что улепётывал вниз по улице без оглядки так, что только пятки сверкали.

– Ведьма, ведьма проклятущая, – бормотали под нос оба, что есть силы работая ногами.

Бабы в избе, слушавшие рассказ Акулины про чертей, услышав звон посуды, заверещали: «Чёрт! Чёрт!», и выскочили в сенцы, но обнаружили на полу только помятый мужицкий тулуп, да недовольно урчавшего чёрного кота в углу, обиженно зализывающего свою взлохмаченную шёрстку и приглаживая её мягкой лапкой. В зубах он сжимал недоеденную мышь, на которую только что покушались, по его мнению, двое наглых бандитов.

Глава 13

Долго бабы думали да гадали, чей же то в сенцах тулупчик-то остался, глядели вопросительно на кота, что вылизывался обиженно в углу, да только тот ничего им не отвечал, лишь фыркал и топорщил усы, а после, задравши хвост, важно прошествовал в избу мимо столпившихся бабонек. Марфа лишь расхохоталась:

– Ох, уж эти любители наливки! Идёмте, бабоньки в избу, никаких тут чертей нет, и не было.

За столом бабы принялись расспрашивать хозяйку, и та, потянувшись, да глянув томным взглядом глаз с поволокой на подружек, произнесла:

– Так и не терпится вам мой секрет узнать?

– Уж больно хочется, Марфушенька-душенька, поведай, а? – закивали бабы.

– А нет никакого секрета, – сказала Марфа, – Бабка моя заговор один знала, на воду он делается. Ну, и мне передала, конечно. Вам я его рассказывать не стану, то ни к чему, да у вас и не получится. А вот я, как наливочку свою делаю, так заговорок тот и шепчу. И получается тот напиток, как правда-матушка, открывает он истинное лицо каждого, кто его выпьет. Кто злой, кто лицемерит, да истинное своё нутро скрывает, тут сразу проявится – нрав его нечистый наружу вылезет, скуксится он, что яблоко печёное, да забрехает, как злая собака. Добрый же человек – тот солнышком засветится ещё пуще, красотой засияет, помолодеет словно. А то, что люди болтают, приписывают моей наливке чудес всяческих, так это неправда.

Марфа улыбнулась:

– Людей слушать – не переслушаешь, язык он без костей, знай себе мелет, работа у его такая. А вы на дела смотрите, бабоньки. Глазам больше, чем ушам доверяйте.

– Марфа, а что же, значит, совсем никакого колдовства нет в твоей наливке? – спросила Галка.

– Кое-что есть всё-таки, – прищурилась Марфа, – Воду я для неё беру непростую, а ночную.

– Что за вода эдака? – подивились бабы.

– Та вода, что в лунную ночь на дворе ночевала да в себя силу светил небесных набрала. Звёзды в ней отражались, месяц играл. На той воде и готовлю.

– А слыхала я от бабки своей, – заговорила Катерина, – Что умеют ведьмы луну доить. И уж так мне любопытно было, что же это такое, да бабка ничего более не знала, только плечами пожимала. А ты ведь, наверное, об том ведаешь, Марфонька?

– Ох, бабоньки, ну, лисоньки, всё-то вам знать хочется. Ну да нынче ночь такая, святочная, как не поведать, – покачала головой Марфа, – Так и быть, второй секрет вам расскажу. Правду бают про это. Умеем мы, ведьмы, месяц доить. Нужно ведьме лунное молоко для всяческих рецептов, и для красоты опять же, важное подспорье. Видали, поди, порой, как в лунные ночи от луны вниз будто лучик тянется?

– Бывало такое, – сморщили лбы бабоньки, припоминая, – Да мы думали, то свет так играет. Обман зренья.

– Э, нет, то не обман, – усмехнулась Марфа, – В лунные ночи, когда месяц ярко светит, вот как нынче совсем, выходит ведьма в чистое поле, в свободном платье без пояса, без завязок всяких, волосы распускает, а с собою кожаный мешок у неё. Встанет она посреди поля, начнёт песню петь особую, да шепотки читать, после руки вскинет и поманит будто, с месяца и потечёт-побежит вниз ниточка – прямо ведьме в руки. Тут уж она сама решает. Смотря для чего ей надобно лунного молока. Захочет – в мешок кожаный надоит. Захочет же – нить спрядёт, да на веретено накрутит пряжи лунной. Так то. А после того скроется месяц с неба, останется от него лишь тонкий серпик, вопреки всем законам природы, тёмная ночь сделается… В такие ночи и говорят люди – ведьмы месяц сдоили…

– Ох, Марфа, слушаю я тебя, и ровно сказка будто это всё, да нешто ты такое умеешь? – спросила Акулина.

– Я и не то ещё умею, – сверкнула зубками Марфа, а Паранья смотрела на неё во все глаза, замерев от восторга.

– Что, бабоньки, не пора ли нам по домам? – сказала вдруг Дарья, – Время-то за полночь давно, чай, пора бы и честь знать.

– И правда, – засобирались остальные, – Засиделись мы, Марфа, спасибо тебе за угощение, за вечер весёлый, отдохнули мы так, как на десять лет ровно помолодели.

– Успеется, – сказала Марфа с улыбкой, – Присядьте-ка, расскажу я вам на посошок историю, да пойдёте себе.

– Ой, истории мы любим, – затараторили бабы, усаживаясь назад к столу, – А о чём же рассказ-то будет, Марфушка?

Марфа же замолчала, вновь устремив взгляд за окно, и была она уже не здесь, а где-то там, в своих далёких мыслях.

– Знаете вы, что пришлая я, а жила я с родителями в других краях, далёко отсюда, там зимы холоднее, и лета жарче… Как мы сюда попали о том другой сказ, а сейчас расскажу я вам про подружку свою. Звали её красивым именем Асель, в тех краях так называют девочек. Там совсем другие имена, непривычные вашему слуху… Так вот, с Асель жили мы по соседству, с малых лет с ней вместе бегали, играли, куколок мастерили из остатков пряжи да лоскуточков, что матери нам оставляли. С нами жила моя бабушка, и Асель часто бывала у нас, любила она у нас бывать, потому что тихо было в нашей избе да ладно. У Асель же мать была баба сварливая, худая.

Черноротая – называла её моя бабушка, не при Асель, конечно. Асель же бабушка очень жалела, всегда ласкала, голубила. Дома доставалось Асель постоянно от злой матери. Не каждая мачеха так себя ведёт с падчерицей, как родная мать мучила Асель. И била она её, и стегала за малейшую провинность, да Асель и не за что было стегать, была она девочкой послушной, доброй. Во всём по дому помогала, с младшими водилась. А мать всё недовольна, знай колотит Асель, да клянёт её. Уж сколько раз бабка моя её увещевала: «Не мели языком черноты, в недобрый час скажется слово, назад не воротишь», да злой бабе всё одно, она и бабку мою к чертям могла послать. А та, хоть и умела, да ничего почему-то не делала с нею. Молча отходила, головой качала.

Было нам тогда с Асель лет по восемь. Прибегает она раз к нам в избу вся в слезах. Что такое?

– Меня маменька опять бранит. Прокляла меня, да сказала, чтоб тебя черти унесли.

Ничего не ответила моя бабушка, обняла мою подружку, приласкала, слёзы обтёрла, косы растрёпанные переплела, чаем с шаньгами нас напоила, после ушла в свой угол, долго там что-то шептала, и вынесла такую деревяшечку на верёвочке, ровно сучок сухой. Подозвала к себе Асель, надела ей на шею, молвила: «Это тебе, ласточка моя, носи не снимай, она тебя сбережёт». Надела Асель амулет и побежали мы с ней гулять. Возле дома поляна была у нас небольшая, трава высо-о-окая, кругом берёзы белые, вот и стали мы в той траве в прятки играть. Раз сыграли, два, а на третий раз не нашла я Асель. Искать уже устала.

– Выходи, – говорю, – Я сдаюсь.

А в ответ тишина. Только ветер вдруг порывом по поляне пронёсся, траву примял. Я испугалась отчего-то, заплакала, к бабушке в дом побежала. Так и так, говорю, нет нигде Асель, куда она могла с поляны деться? Там видать далёко кругом. Нахмурилась бабушка, пошла со мной на то место, горшочек с собою взяла с травами и смолой, задымила его, принялась всю поляну обходить, шептать слова.

– Унёс её дух нечистый, – сказала наконец бабушка.

– Как это, бабушка? Куда унёс? Почему унёс? Ты ведь сделала ей амулет! – кричала я в слезах.

Бабушка вздохнула тяжело.

– Я-то сделала, да материнское слово оно всё одно – ребёнку ближе, а особливо в гневе сказанное. Прокляла её мать, вот и услышали её. Говорила я ей, что может прийтись твоё слово в недобрый час, а она не слушала, не верила, вот и стряслась беда.

– Где же теперь Асель? – потянула я бабушку за подол.

– Там, – бабушка указала сухой своей рукой на лес, – И будет она там, покуда мать её обратно не позовёт, да в церкви не покается.

Я ещё пуще взвыла, зная мать Асель. Она никогда не пойдёт и никогда не покается.

– Идём, – сказала бабка мне.

И пошли мы к дому Асель. Долго моя бабка говорила с её матерью, но злая баба, как белены объелась, вопила, что бабка моя – ведьма, и она-то и сделала что-то с её дочерью. А она сама, де, сроду дочери плохого слова не говаривала.

– Ну что же, пока не покаешься да не исправишься, дочери своей тебе не видать, – сказала моя бабушка и потянула меня, идём, мол, отсюда.

А мать Асель всё кляла нас вслед. Слушать было жутко.

Потянулись дни. Асель долго искали, да так и не нашли. Я жила в страхе, боялась даже гулять. Страшно было и не увидеть никогда больше Асель, и так же страшно увидеть вдруг её на поляне. А вдруг она уже превратилась за это время в чудище?… Пришла осень, за ней зима. Асель не было.

– Где же она, бабушка? – спрашивала я, лёжа на печи в морозные ночи, – Холодно-то как, разве выживешь об эту пору без избы, без печи?

– Ветром её по миру носит, дух нечистый таскает её по свету, я молюсь о ней, чтобы полегче ей было.

– Что же она кушает?

– Да что найдёт в избах чужих, ежели кто забудет пищу перекрестить на ночь, то и сможет она поесть, а иначе никак.

– Неужели мы её никогда не увидим больше?

– Ох, милая, не знаю, – печалилась бабушка, – В иных делах и ведьма бессильна. Ничего нет выше материнского слова. Ей сам Бог власть эту дал.

Когда мне исполнилось пятнадцать годов, мы уехали навсегда из тех мест. Прошло семь долгих лет, но ничего не смягчило сердца матери Асель. Она всё так же кляла всех и ругала, а после и вовсе чокнулась, превратилась в свои сорок лет в страшную, чёрную старуху и померла. Да померла на той самой поляне. Зимой, в одной сорочке, нашли её там. Что она там искала? То неведомо. Я спросила бабушку, может она всё же одумалась и звала там Асель? Но бабушка покачала головой.

– Нет, не её она искала, а свой покой, мучили её духи нечистые, ведь проклятие-то оно всегда, как обоюдоострый меч, в обе стороны работает, да только люди того не знают, не ведают. Думают, сделали другому гадость – и остались в радости жить. Нет, внученька, в жизни всегда за всё нужно платить. За каждое сделанное дело, за каждое сказанное слово.

– И вот, бабоньки, – перевела на них взгляд Марфа, – Так я и живу, памятуя бабушкины слова, и храня их в сердце. Слишком страшна та картина, что и сейчас стоит перед моими глазами – мёртвая худая женщина на снежной поляне, с чёрной, словно измазанной сажей, кожей, и костлявыми руками и ногами. Такой нашли поутру мать Асель. Её уже примело снегом, однако безумный взгляд её, уставившийся в сторону леса, я помню до сих пор.

– А что же Асель? Её так и не нашли никогда? – спросили притихшие бабы.

– Нет, – покачала головой Марфа, – Вот и запомните, бабоньки, что нельзя кидаться словами. Назовёте другого нынче горбатым, а завтра сами такими станете. А сейчас ступайте домой, обнимите своих детей, да будьте счастливы.

Бабы шумно засобирались, повязали платки, накинули шубейки, обули валенки, Марфа вышла к калитке, провожать их. Звонко расцеловавшись, пошли бабоньки вниз по улице, каждая к своему дому, в котором тихо горел очаг и сладко спали ребятишки. Да только нескоро в ту ночь уснули наши бабоньки, а ещё искали по селу пьяненьких своих мужиков, которые с горя, что не удалось им стянуть во второй раз Марфиной наливки, наклюкались простой самогоночки, и разбрелись кто куда, да так и уснули. Бабы нашли их под утро, а после развозили на саночках по домам, сначала с руганью, а после, вспомнив Марфины слова, с песнями да хохотом. Одна она – жизнь. И прожить её надобно ладно, так, чтобы потом, когда придёт твой час, мог ты сказать Богу: « Господи, я сделал всё, что мог, прости меня грешнаго, если можешь». И всё было в том селе ладно – неслись куры, нарождались дети, уходили в своё время старики, колосились поля, и мели метели да вьюги, цвели луга, и текла вдаль широкая полноводная река. Шла своим чередом жизнь.

Content

Ведьмин Кут
Елена Воздвиженская

Дедушка Леший

Проклятый колодец

Русалий четверг

Аглашин лес

Грозовые человечки

Худая Доля

Иван-да-Марья

Вальпургиева ночь

Утоплёна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Ведьмин Кут

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Чудесные святки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13