Зовите меня Ада

Елена Воздвиженская

© Елена Воздвиженская, 2022

ISBN 978-5-0055-9290-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все права защищены законом об авторском праве. Никакая часть электронной и печатной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет, на любой из платформ, озвучивание текста, а также частное и публичное использование текста без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1

В операционной было тихо. Хирург Анатолий Иванович говорил полушёпотом, слова его, выплывая из-под белоснежной марлевой повязки, скрывающей лицо, мягко плыли по светлому просторному помещению, продезинфицированному висящим на стене рециркулятором, что беспрерывно, но не назойливо, гудел, а затем так же мягко и невесомо ложились на желтовато-коричневые от постоянных обработок, стерильные простыни, коими накрыт был стол, на поблёскивающие на этих простынях инструменты, и затем затихали где-то в глубине тёмной разверзшейся утробы крепко спящего на операционном столе человека.

Медсестра, стоящая напротив, хрупкая и невысокая, с тонкими запястьями, тут же вложила пулевые щипцы в протянутую руку врача, и не медля взяла следующий инструмент. Анатолий Иванович бросил на неё быстрый цепкий взгляд, но тут же отвёл глаза и продолжил работу.

– А она молодец, знает ход операции, видимо, не новичок, – подумал он про себя, – А с виду девчонка, только что окончившая училище. Надо узнать у старшей медсестры про новенькую, а то впервые сегодня работаем с ней.

Анатолий Иванович склонился над петлями кишечника, вынутого из брюшной полости пациента и разложенного на стерильной ткани, подобно извивающейся толстой змее, объевшейся до отвала и сейчас отдыхающей после обильного вкушения пищи. Доктор внимательно осматривал стенки органа на предмет повреждений, операция была экстренная, пациента привезли прямо с улицы – ножевое ранение, колотая рана с проникновением в брюшную полость. Сейчас раны были ушиты, кровотечение остановлено, но пожилой и опытный хирург, тем не менее скрупулёзно продолжал осматривать каждый сантиметр открытого перед ним нутра человека. Анестезиолог уже нетерпеливо поглядывал в сторону Анатолия Ивановича, одним взглядом давая понять, что пора бы и закругляться. Но все знали, что Анатолий Иванович не закончит операцию пока стопроцентно не убедится в том, что всё в порядке. Наконец хирург выдохнул:

– Шьём.

У медсестры уже был наготове корнцанг, луноподобная хирургическая игла и кетгут.

– После того, как закончим, не забудьте пересчитать тампоны и инструменты, – мягко, но в то же время наставительным тоном, обратился Анатолий Иванович к медсестре, она слишком молода, лучше проконтролировать её в первое время.

– Уже пересчитала, – на Анатолия Ивановича глянули огромные зелёные глазищи в пол лица в обрамлении длинных ресниц.

– Не понял, – рука хирурга с корнцангом застыла в воздухе.

– Я пересчитала все перчатки, салфетки и тампоны, Анатолий Иванович, – повторила медсестра.

– Хм, – доктор принялся ушивать ткани, слой за слоем, – Когда же вы это могли успеть? Ведь вы ассистировали мне всё это время.

– У меня это уже на автомате, – повела плечом медсестра.

– Ну, для этого надо иметь счётчик в голове, чтобы не отвлекаться от хода операции и при этом считать расходный материал.

– Видимо он у меня есть.

Анатолий Иванович бросил на неё подозрительный взгляд, и увидел, как на лице медсестры обозначилась лёгкая улыбка под марлевой повязкой.

– Операция окончена, всем спасибо, коллеги! – провозгласил хирург, и снял перчатки.

Медсестры переложили парня на каталку, и, выкатив её из операционной, передали пациента, приехавшим из отделения реанимации, санитаркам. Колёса каталки гулко застучали по гранитному полу в тишине ночной больницы. Этот звук напоминал стук колёс поезда и чем-то, действительно, схож был путь пациента с железной дорогой, что вела в новую жизнь.

– Маргарита Сергеевна, я вас вот о чём спросить хотел, – Анатолий Иванович остановил в коридоре старшую медсестру хирургического отделения, полную женщину лет пятидесяти с добрым лицом.

– Слушаю вас, дорогой Анатолий Иванович, – сестра глянула на хирурга с почтительной улыбкой.

– Эта новенькая девочка, медсестра, кто она, откуда к нам пришла? Удивила меня своими познаниями в ходе операции, и не скажешь, что выпускница училища.

– Что вы? – рассмеялась добродушно Маргарита Сергеевна, – Какая же она выпускница! Ей уже за сорок и она опытный работник.

Брови Анатолия Ивановича взлетели вверх:

– Что вы говорите? Вы ничего не путаете? Я имею в виду операционную медсестру, новенькую. Я с ней оперировал вчера в первый раз. Глазищи ещё у неё вот такие, огромные.

И врач, скруглив большой и указательный пальцы, приставил их к своим глазам.

– Да я поняла вас, Анатолий Иванович, – кивнула сестра, – Я не ошиблась, и мы говорим с вами об одном и том же человеке. Других новеньких у меня нет, только она, я её взяла вместо Лизы Новиковой, вышедшей в декрет.

Пожилой доктор с недоверием уставился на старшую сестру.

– Хм-м, интересненько. Выглядит она лет на двадцать. Ну, да ведь я вообще-то и не видел её лица, можно сказать, одни вот эти её глазища только. Хотя по осанке, фигуре… Нет, больше двадцати не дал бы. Надо узнать, что за секрет у неё, глядишь, и я возьму себе на вооружение, и скину годков, эдак, двадцать пять. А то ноги болят ужасно, вены…

Маргарита Сергеевна с сочувствием посмотрела на хирурга:

– Понимаю вас, Анатолий Иванович, не бережёте вы себя совсем, а работа у вас сложная, целый день на ногах, вот и варикоз. Эх, когда в отпуск-то нынче?

– А я и не помню, надо график глянуть, – махнул рукой доктор, – Да как не работать? Молодые-то нынче не особо к нам идут, всё больше по прибыльным местам наш брат разбегается – пластическая хирургия, платные клиники, скоро и вовсе некому работать станет. Брал бы я что ли эти ночные дежурства? Ещё два года и на пенсию, Бог даст. Ни дня после не задержусь.

Маргарита Сергеевна с недоверием покосилась в его сторону, приподняв одну бровь:

– Вы да не останетесь, Анатолий Иванович? Да разве не знаю я вас? Сколько лет уж вместе работаем. Вы ведь горите своим делом, всего себя вкладываете в профессию. Эх, вот бы все такими были.

Она вздохнула.

– А то молодёжь отлынивать всё пытаются. Да и то, их тоже можно понять, платят-то копейки нам. А жить всем хочется хорошо.

– Мы ведь прожили как-то? – спросил Анатолий Иванович.

– Прожили, – согласилась Маргарита Сергеевна, – И ещё поживём. И девяностые пережили, когда не платили совсем, так что прорвёмся. А что вы узнать-то хотели про новенькую?

– Да интересно стало, откуда она к нам, такая опытная. С кем работала.

– Она из другого города, недавно переехала. Ой, – Маргарита Сергеевна наморщила лоб, – Вот ведь, и не вспомню сейчас из какого. Не замужем, детей нет. Снимает жильё где-то на окраине, в районе городка Металлургов. Работала в хирургии и акушерстве. Стаж уже больше двадцати лет. В общем, опытная. Потому и поставила я её после собеседования сразу в операционную. Значит не ошиблась в ней?

– Нет, не ошиблись, – подтвердил Анатолий Иванович, – Толковая девочка. Как зовут-то её?

– Аделаида, – ответила старшая сестра, – Она просила называть её Адой.

Глава 2

На вокзале было шумно и многолюдно, кто-то уезжал, кто-то возвращался, для кого-то эта станция была лишь перевалочным пунктом на пути следования. Из последнего вагона на платформу вышла молодая женщина, даже девушка, лет двадцати. Её огненно-рыжие волосы были стрижены под мальчика, и это придавало особую хрупкость и беззащитность её и без того стройной фигурке. Ни грамма косметики на чистом свежем лице, на котором выделялись большие кукольные глаза цвета майской листвы, в обрамлении длинных ресниц. Девушка была одета в широкие спортивные брючки, ветровку и кеды. На плече висела объёмная дорожная сумка. В руках девушка держала клетку-переноску, накрытую тканью, из которой время от времени доносилось тихое поскрёбывание.

– Мы уже почти на месте, Гадриэль, – ласково обратилась девушка к тому, кто сидел в клетке.

В ответ раздался короткий писк, и сквозь прутья показалась острая усатая мордочка. Нос сморщился, понюхал воздух и скрылся в глубине клетки.

– Хороший крыс, умный крыс, потерпи ещё чуть-чуть, и я тебя выпущу, – ласково уговорила его хозяйка, и пощекотала нос пальцем, просунутым в клетку.

Поезд застучал колёсами, набирая скорость, а незнакомка с клеткой уверенным шагом зашагала к выходу с вокзала.

***

– Да, ваша квартира мне очень нравится, – кивнула она хозяйке, женщине средних лет, которая сдавала однокомнатную квартирку на окраине города, в зелёном спальном районе, и с которой пару дней назад Ада созвонилась по объявлению.

Несколько старых двухэтажных домов, построенных ещё пленными немцами, стояли обособленно от других, окружённые, словно стеной, густой зеленью деревьев и кустов. Под окнами располагались довольно просторные палисадники, в которых росли яблони, вишни, сливы и груши. Жили здесь в основном пенсионеры, все всех знали, и потому в этих дворах царила тишина и покой, нарушаемая лишь играми воспитанных внуков, приехавших погостить на каникулы к бабулям.

– То, что надо, обожаю такие старые здания, в них всегда есть нечто такое… Особенное. Живое. Чего нет в новостройках, – улыбнулась девушка, и, протянув руку хозяйке квартиры, представилась, – Меня зовут Аделаида. Зовите меня Ада.

– Очень приятно, я Галина Фёдоровна. А на какой период вы планируете арендовать квартиру? – поинтересовалась она.

– Время покажет, – улыбнулась Ада, – Планирую надолго.

– Вот и отлично, – ответила Галина Фёдоровна, – Не люблю, когда каждый месяц меняются жильцы. Я думаю, мы с вами поладим, обещаю не надоедать своими приходами и не устраивать неожиданных проверок. Давайте тогда заключать договор?

– Давайте.

– Можно попросить ваш паспорт?

Ада расстегнула сумочку на поясе и, вынув из неё документы, протянула хозяйке:

– Пожалуйста.

Галина Фёдоровна открыла первую страницу и принялась заполнять договор, попутно расспрашивая новую квартирантку о том, чем она занимается по жизни, почему решила переехать в их город и всякое такое, но тут вдруг рука её замерла, она с недоверием покосилась на Аделаиду, затем вновь заглянула в паспорт, сравнивая оригинал и фото. Кажется, всё нормально, на фото та же девушка, что и перед ней, только вот…

– Аделаида, – замешкалась хозяйка, – Я ничего не путаю? Тут написано, что ваш год рождения… Вам сорок два?!

– Так точно, – улыбнулась Ада, – А что вас смутило?

– Простите, конечно, – оправдываясь, пробормотала Галина Фёдоровна, – Я знаю, что это не совсем этично, говорить женщине про возраст, но вам не дашь ваших лет. Вы ведь всего на три года младше меня. А я-то, было, решила, что вы студентка, вам лет двадцать на вид, не больше… М-да, чудеса. Может, поделитесь секретиком?

Хозяйка рассмеялась.

Ада пожала плечами:

– Да нет никакого секрета. Вот, правда, я не замужем, и детей никогда не было. Может быть дело в этом?

Она улыбнулась хозяйке, обнажив ряд белых, ровных зубов.

– Согласитесь, что мужчины порядком треплют нам нервы?

– Ох, да, – засмеялась Галина Фёдоровна, – У меня старшая дочь недавно внука родила, так что хлопот прибавилось вместе с радостью. Я ведь теперь бабушка! Ну, что ж, договор я заполнила, давайте поставим подписи и возьмём каждая свой экземпляр. Вот здесь, да, спасибо!

Ада рассчиталась с хозяйкой сразу за два месяца вперёд, и та, пожелав своей жиличке счастливо оставаться, ушла.

У подъезда на скамейке восседали, привычные нашему взору, бабушки, без коих не обходится ни один российский двор.

– Галка, привет! Никак новая квартирантка у тебя? Надолго ли? Кто такая будет?

– Доброго дня! Да, новая, налегке вот совсем, без вещей. Ну, да у меня ведь всё есть в квартире, что нужно для жизни. А по профессии медсестра она, сказала завтра пойдёт работу искать.

Бабушки закивали головами:

– Студентка, видимо, наверное, от родителей решила съехать?

– Нет, она моя ровесница почти.

Бабушки переглянулись:

– Ну, мы, видать, не разглядели её, как следует-то, больно молоденькой показалась. А чего ж это она, бездетная что ли? Одна приехала…

– Говорит, что и замужем не была, и детей нет.

– Хм, – хмыкнула Петровна, – Вот ещё одна профурсетка, как наша Верка. Та тоже всё модничает, уж тридцать два, а всё выбирает. Довыбирается, вовсе одна останется.

– Ой, Петровна, – встала Галина Фёдоровна на защиту своей жилички, – Ну, вот чего ты сразу нападаешь? Не зная человека, судишь его, а? Кто знает, что там у неё в жизни? Может и не по своей воле она одинокая, может и рада бы семью иметь, да не может.

– Да уж прямо, все они не могут, – стояла на своём Петровна, – Ничего, мы за ней последим. Небось, с виду только Божий одуванчик, сейчас освоится на новом месте и примется мужиков водить.

Галина Фёдоровна закатила глаза:

– Ладно, мне пора. Вы тут жиличку мою не обижайте, а то, небось, прежние мои девчонки из-за вас и убегали, устроили тут гестапо. Тоже мне, сыщицы.

– Погоди, ты ещё нам спасибо скажешь, – крикнула ей вслед Петровна, а Кузьминична закивала, поддерживая подругу.

– И не говори, Петровна, – поддакнула она, – Мы её на чистую воду выведем. В такие годы уже у всех нормальных людей своё жильё имеется и жизнь налажена. А эта, смотри-ка, по миру ездит.

И бабки, склонившись друг к другу, зашептались, глядя вслед Галине Фёдоровне.

***

Ада сидела за столом, и положив голову на руки, смотрела, как Гадриэль смешно морщит розовый носик, обнюхивая булку, раскрошенную перед ним, как берёт лапками кусочек и кладёт его себе в рот, как довольно прикрывает свои чёрные глазки-бусинки, энергично двигая щёчками.

– Ты самый замечательный крыс на свете, – сказала ему Ада, погладив серую спинку кончиками пальцев, – Ты умнее, чем многие из людей.

Гадриэль внимательно посмотрел на хозяйку и моргнул, словно подтверждая похвалу.

– Ну что ж, – Ада поднялась со стула и прошлась по комнате, – Начнём новую жизнь! Посмотрим, что приготовил для нас этот город…

Глава 3

– Ой, деточка, здравствуй, как ты вовремя! – старшая медсестра хирургического отделения, Маргарита Сергеевна, вошла в кабинет отдела кадров, вызванная по телефону, – У меня как раз операционная сестра в декрет ушла, и никого нет на её место. Хирурги ведь тоже не хотят работать абы с кем, им подавай умелых, опытных. Зинаида Павловна говорит у тебя двадцать лет стажа?

Она кинула взгляд на кадровичку, а затем повернулась к Аделаиде и тут же смолкла, недоверчиво оглядев её с головы до ног. Ада стояла улыбаясь, уже зная какой вопрос последует сейчас в её адрес, она привыкла к нему. Итак – раз, два, три…

– Сколько же тебе лет, деточка? – растерянно спросила Маргарита Сергеевна.

– Мне сорок два, – вежливо ответила Аделаида, – Мой стаж работы двадцать два года.

– О, – только и смогла выдавить из себя старшая сестра, – Ну, что же, давай знакомиться? Меня зовут Маргарита Сергеевна.

– А меня Аделаида. Зовите меня Ада.

– Вот и познакомились, ну, идём, я познакомлю тебя с отделением, а потом, если всё понравится, вернёшься к Зинаиде Павловне, оформляться. И можешь хоть послезавтра приступать к работе, завтра пробежишься по медосмотру.

– Хорошо, – кивнула Ада и женщины вышли из кабинета.

***

Сегодняшняя смена была не из лёгких. На трассе за городом произошла авария, и пациентов везли одного за другим. Машины скорой помощи подъезжали к приёмному отделению, сверкая синими маячками и завывая протяжными, хватающими за сердце, звуками сирен. Пациентов доставляли сразу наверх, в операционные залы, минуя осмотр в приёмном покое.

Работали сразу несколько бригад в четырёх операционных. Хорошо, что был день, и все были на местах. Ночью, когда остаётся лишь дежурная бригада, сложнее. Приходится делать сортировку, дожидаться приезда врачей, поднятых по тревоге из дома. Но такова профессия медика, и до конца остаются в ней только сильнейшие. Фанаты. Те, кто пашут, несмотря на усталость, низкие зарплаты и вечные упрёки со стороны пациентов и их родственников, изредка получая, как брошенную подачку, сухое «Спасибо», чаще же слыша « Бог помог»… Люди не знают или же не понимают того, что Бог помогает и спасает руками людей. После того, как опасность миновала, люди быстро забывают о том, кто пришёл к ним на помощь в минуты, когда они были на грани между жизнью и смертью.

И вновь встают к операционному столу хирурги со скальпелем, и вновь готовят растворы уже отдежурившие сутки медсёстры, и вновь фельдшеры запрыгивают в машину скорой помощи, глядя усталыми, красными глазами в темноту ночи, несясь на вызов к больному…

***

Ада стояла рядом с хирургом, сегодня она работала с Дмитрием Александровичем. На столе, бледный и обескровленный, лежал молодой парень, на нём не было живого места, он находился на переднем сиденье автомобиля, влетевшего под Камаз. Несмотря на сложность ситуации, Дмитрий Александрович работал чётко и холодно, не позволяя себе растрачиваться на то, что не относится к делу. Однако же, даже в такие минуты он успел отметить про себя, что новенькая сестра толковая, редко такие попадаются – инструмент подаёт вовремя, не позже, чем нужно, чтобы не задерживать ход операции, но и не раньше, чем полагается, раздражая хирурга «стоянием над душой» с протянутым инструментом.

Дмитрий Александрович работал над внутренними органами, ушивая разрывы и повреждения, его ассистент молодой интерн Паша, несмотря на взволнованность, помогал также чётко и уверенно. Парень был тяжёлый, можно сказать безнадёжный, это понимали все, но следуя закону, продолжали делать всё возможное и невозможное в данной ситуации. По трубкам капала тёмная бордовая жидкость, без которой нет жизни – кровь, анестезиолог следил за дыханием и ритмом сердца. Там тоже не всё было гладко, пульс частил после болевого шока и массивной кровопотери, давление было не стабильным. Нужно было поскорее заворачивать с наркозом, однако работы ещё было много. Каждый из команды делал всё, что было в его силах. Наконец всё было закончено. За окнами уже опустились сумерки.

Усталые медсёстры выкатили каталку с пациентом из стерильной зоны, и передали его санитарочкам из реанимации.

– Вряд ли дотянет до утра, – устало выдохнул Дмитрий Александрович, вытирая потное лицо маской.

– Дотянет. Он будет жить, – донеслось вдруг из угла.

Дмитрий Александрович удивлённо вскинул глаза – кто это сказал? Новенькая, разбирающая инструменты на обработку и дезинфекцию, не поднимая глаз, повторила:

– С ним всё будет хорошо.

– С чего вдруг такая уверенность?

Аделаида пожала плечами.

– Я работаю хирургом почти двадцать лет, и я вижу, что он не дотянет и до утра, ну, разве что, чудо какое ему поможет.

– А вы не верите в чудеса, док? – улыбнулась в ответ Ада.

Доктор молча посмотрел на огненно-рыжую прядку волос, выбившуюся из-под её шапочки, вздохнул и сказал:

– Я атеист. Я не верю в Бога.

– А в дьявола тоже не верите?

– Странный вопрос, конечно нет.

– А ведь иногда и дьявол может сделать кое-что полезное.

Дмитрий Александрович хмыкнул, и, пожав плечом, отправился на обработку, а Ада невозмутимо продолжила разбирать инструменты.

– Через десять минут завозим следующего! – крикнули из коридора.

– Уже почти готовы! – ответила Ада, и, обработав поверхности, достала очередной стерильный бикс.

***

За окном стояла глухая ночь. Разразилась внезапная гроза, дождь лил такой, словно разверзлись вдруг все небесные хляби, и грохот грома заглушал звуки приборов, попискивающих в палате. На мониторах бежали зубчатые линии, мигали цифры, показывая персоналу, что сейчас происходит с каждым, из находящихся здесь больных. На четырёх кроватях лежали люди, опутанные множеством проводков, кто-то был подключён к аппарату ИВЛ.

– Наш, – безошибочно поняла Ада.

Бесшумно ступая, она подошла к кровати. Ливень барабанил по окну так, что казалось ещё немного, и он выбьет стекло и ворвётся внутрь, смыв всё, что находилось в палате, и унеся в своём могучем, разрушающем потоке дальше за собой. Вспышка молнии осветила всю палату, приглушённый свет заморгал, на мгновение потухнув, но тут же вновь включившись. Да, это был их парень, тот самый.

Ада склонилась над ним, заглянула в безжизненное лицо, бледное, белее простыни, на которой он лежал, зашептала что-то на непонятном языке. Слова её лились без остановки, то громче, то тише, то с придыханием, почти шёпотом, то с глухим рычанием, от которого у любого из присутствующих побежали бы мурашки, находись они в сознании. Но слушать было некому. Постовая реанимационая медсестра отлучилась буквально на минуту и Ада воспользовалась моментом. Она дежурила сегодня на сутках, и в операционной наконец-то стало тихо. Усталые хирурги отдыхали в ординаторской, те, кто не дежурили – разъехались по домам.

За окнами прогремел очередной взрыв грома, разрывая небесную твердь пополам, прокатился эхом. В этом грохоте почти не слышно стало слов, что читала нараспев Ада. Она распростёрла над парнем руки, и, закончив читать, прижала ладони к простыне, укрывающей обнажённое искалеченное тело. Дрожь пробежала по рукам и ногам парня, глазные яблоки задёргались под веками, уголок рта скривился и тонкая струйка слюны выбежала на щёку.

– Что вы тут делаете, девушка? – раздался голос за спиной.

– Медсестра вернулась, – подумала Ада.

Она невозмутимо обернулась:

– Здравствуйте, я ваша коллега из операционной. Аделаида. Зовите меня Ада.

Медсестра вздрогнула. На мгновение ей почудилось, что в глазах незнакомки вспыхнуло пламя, но она тут же прогнала от себя эту нелепую мысль, сославшись на то, что это вспышка молнии отразилась в её зрачках.

– Я уже ухожу, просто зашла проведать нашего парня, которого мы сегодня оперировали. Он очень тяжёлый. Ну, я побежала.

– Да, – пробормотала медсестра, – Очень тяжёлый. До свидания…

Она проводила взглядом Аду, и в ту же минуту услышала тихий стон – парень только что недвижимо лежавший, вдруг приоткрыл глаза и поднял руку.

– Этого не может быть.

Она ахнула и побежала за врачом.

Глава 4

Наутро отделение на планёрке гудело, все только и обсуждали то чудо, как вчерашний парень, про которого сам Саныч (а он-то никогда в таких случаях не ошибается) сказал, что тот не жилец, не только дожил до утра, но ещё и, совершенно непостижимым образом, уже пришёл в сознание и чувствовал себя относительно неплохо.

Заведующий отделением, Игорь Петрович, потирал подбородок, внимательно изучая историю болезни, одолжённую у завреанимации, и говорил коллегам:

– Это действительно нонсенс. С такими травмами он мог протянуть, ну при самых оптимистичных прогнозах, часов пять-шесть. А он не только протянул, он с утра каши запросил на завтрак, вы представляете?! Каши!

Игорь Петрович потряс в воздухе историей болезни и встал из-за стола.

– Ну, это же невероятно, коллеги, – повторил он, прохаживаясь по кабинету, между двумя рядами стульев, на которых сидели врачи и медсёстры.

– Что скажете? – обратился он к присутствующим.

Доктора загудели, медсёстры поначалу молчали, но уже через несколько минут тоже включились в обсуждения. Случай был невероятный, и объяснить его с точки зрения медицины не представлялось возможным.

Кто-то вдруг упомянул про новенькую, что она была в реанимации, пришла зачем-то к больному.

– А ведь после её прихода парень-то и пришёл в себя, – протянула вдруг дежурившая ночью Танечка, молоденькая медсестра с постоянно удивлёнными голубыми глазами.

Все резко повернулись к Аделаиде, стоящей у стены, и невозмутимо ковыряющей пол носочком своих резиновых кроксов. Лучи солнца, падающие из окна, светились в её огненно-рыжих волосах, и казалось, что вокруг головы новенькой сияет нимб.

– Кстати, да, – приподнял бровь Игорь Петрович, – А что вы там делали, Ада?

Та пожала плечом:

– Образовалось окно в работе, и я решила буквально на пять минут спуститься в реанимацию, проверить нашего подопечного.

– Зачем?

– Волновалась за него. Он был тяжёлый.

– Скажите, Ада, – подал голос Дмитрий Александрович, – А вот вы вчера после операции сказали так уверенно, что парень будет жить, и в итоге так и вышло. Как вы это поняли?

Ада вскинула на доктора свои глаза цвета тины, похожие на глубокий омут, словно оценивая – смеётся тот, подкалывает её или же говорит серьёзно? Хирург смотрел прямо и открыто.

– Он вполне искренен, – отметила про себя Ада, и вслух произнесла, – Интуиция, если можно так сказать. Профессиональное чутьё и личное предчувствие событий.

– Хм, и часто оно у вас появляется?

– Практически всегда. И никогда не подводит, – ответила Ада.

– Так может это вы у нас «виноваты» в том, что пациент жив? Вы случаем не ведьма? А ведь очень подходящая внешность, согласитесь, друзья? Зелёные глаза, рыжие волосы, интуиция. Да вас бы в прежние времена на костре сожгли, пожалуй.

Дмитрий Александрович громко рассмеялся своей шутке, Ада же лишь улыбнулась краешком губ.

– Нет, не ведьма, – сказала она с паузой в конце, словно что-то недоговорив.

– Ада, – продолжил Дмитрий Александрович, – А вы не против работать со мной? Я был бы рад. Толковая операционная сестра стоит дороже всех богатств мира.

– Дмитрий Саныч, – прервал его заведующий, – У нас вообще-то бюджетная больница и дежурства формируются по графику. С кем поставят вас дежурить, с тем и будете.

– Так я попрошу вот Маргариту Сергеевну, – не унимался Дмитрий Александрович, обращаясь к старшей медсестре, – Она нам график и подгадает.

– Ну, уж нет, голубчик мой, работать будем по-честному, без вот этих вот подтасовок. В общем, я очень рад, что такой безнадёжный пациент пошёл на поправку, видимо молодой организм, и что-то ещё, хотя что я несу? Все же понимают, что он был практически труп, а с утра уже ел кашу. М-да. Но в любом случае – это большой плюс всем нам и особенно вам, Дмитрий Саныч, как врачу непосредственно оперировавшему пострадавшего. Может даже премию вам удастся выбить у этих скряг, схожу сегодня до главного, авось даст указ. А пока все расходимся. Всем удачного рабочего дня, коллеги, а дежурной бригаде – хорошего отдыха.

***

– Гляди-ка, Петровна, – Кузьминична пихнула под рыхлый бок свою подругу, задремавшую, было, на лавке у подъезда, – Никак квартирантка Галкина идёт?

– Точно, она, я её по волосам признала, – протёрла глаза Петровна, вглядываясь вдаль, где, вывернув из-за угла, шла по тротуару в направлении дома рыжеволосая невысокая фигурка.

– И где это она интересно всю ночь шлындала? Небось по мужикам таскалась, – добавила, прищурясь, Кузьминична.

– Она же вроде медсестра? – поглядела на подругу Петровна, – Может с дежурства?

– Да прям, как же, – хмыкнула Кузьминична, – Сейчас я её, смотри и учись…

Тем временем Ада уже поравнялась со старушками, несшими охрану на боевом посту, и, к их огромному удивлению, не прошла мимо, а остановилась напротив.

– Здравствуйте! – громко поприветствовала она подруг, – Вы, наверное, в этом доме живёте? А я ваша новая соседка из пятой квартиры. Меня зовут Аделаида, зовите меня Ада. Я медик, и если вдруг потребуется моя помощь, ну, там, спину прихватит или давление поднимется, зовите, не стесняйтесь, приду, сделаю укольчик, главное, чтоб у вас лекарства были. Но я думаю, что такие мудрые женщины как вы, знают свои слабые места, и у вас, конечно же, всегда имеется дома запас нужных лекарств, верно? Ну, я пойду, тяжёлое дежурство было, авария на трассе страшная, может быть видели в новостях? Хорошего дня вам!

Кузьминична с Петровной ошарашенно кивнули, выдавили что-то, отдалённо напоминавшее «спасибо», и с открытыми ртами продолжили сидеть, глядя вслед Аде, скрывшейся за дверью подъезда. Как только дверь закрылась, обе молча повернулись друг к другу и выдохнули.

***

Гадриэль сновал по комнате, поджидая хозяйку. Как только в замке повернулся ключ, серый крыс тут же шмыгнул к двери и встал на задние лапки, взволнованно скрестив передние лапки на груди, и перебирая розовыми пальчиками с острыми коготками. Чёрные глазки-бусинки нетерпеливо посматривали на дверь.

– Кто же это меня встречает? Мой хороший мальчик, – Ада скинула ветровку и, присев на корточки, протянула руку к своему питомцу.

Тот немедленно вскарабкался по рукаву на плечо Ады, и, уткнувшись носом в её ухо, засопел, перебирая тонкими лапками рыжие пряди.

– Давай завтракать, потом я посплю немного, и мы с тобой пойдём прогуляться по городу. Нужно найти в нём место силы. Ты ведь поможешь мне? Сегодня мне пришлось знатно потратиться. Нужно восполнить ресурс, так что нужно искать место, где есть протоки, а попутно, быть может, обнаружим и ещё что-то интересненькое. Правильно я говорю?

Гадриэль зашевелил усами, и, прижавшись к щеке хозяйки, затих.

– Ты ж моя радость, ты всегда меня понимаешь, – умилилась Ада, направляясь на кухню. Старые часы с кукушкой отсчитали девять утра.

Глава 5

Ада проснулась разбитой. На часах был полдень. Умывшись и приведя себя в порядок, она позвала Гадриэля:

– Идём скорее, дружок. Мне нужно твоё чутьё. Что-то ноги совсем ватные. Всё-таки этот парень меня просто выпил. Столько сил пришлось ему отдать, что я теперь почти пустая. Ну, что ж, люблю показывать Смерти кукиш, это невероятно веселит, когда ей приходится уходить ни с чем. Видел бы ты её лицо. Однажды она, конечно, отыграется по полной и заберёт меня с потрохами, но я сделаю всё возможное, чтобы это наступило как можно позже.

Она рассмеялась и присела на корточки. Умный крыс тут же взобрался на плечо хозяйки. Заперев дверь на ключ, они покинули квартиру. На улице было жарко, почти уже лето, солнце играло в листве, и ветерок колыхал подол лёгкого шёлкового платья красного цвета.

– Смотри-ка, вырядилась, – шепнула Петровна. Старушки словно и не уходили со своей вахты и сидели тут же.

Ада улыбнулась им такой улыбкой, что обе замолчали и притихли.

– Далеко ли собралась, Адочка? – растянулась в улыбке Кузьминична.

– Прогуляюсь по городу, у меня ещё не было времени с ним познакомиться.

– Ой, город у нас чудесный! – воскликнула Кузьминична, – Рекомендую сходить на старый мост, это всего через пять остановок отсюда, на трамвае до остановки Дачная, а после чуть налево. Там увидишь. Интересное местечко.

– И чем же оно примечательно? – поинтересовалась Ада.

– Говорят, там видят призраков, – прошептала страшным голосом Петровна, – А ещё там аварии постоянно случаются. Но про призраков это, конечно, сказки. А вот сам мост произведение искусства, ему лет двести уже. Красивый такой, в виде арки. Ты съезди вот, сама всё увидишь.

– Ой! – взвизгнула вдруг Кузьминична и дрожащей рукой указала на плечо Ады, – У тебя там…

– Крыса? – усмехнулась Ада, – Это Гадриэль, познакомьтесь. Он очень милый и умный.

Но старушки брезгливо и испуганно вжались в скамейку, спрятав руки за спины.

– Ну, мы пойдём, – сказала Ада.

– Ага, – кивнули Кузьминична с Петровной.

– А эти сплетницы могут быть полезны, как оказалось, – шепнула Ада крысу, сидящему на плече, – Теперь, надеюсь, нам не придётся бродить целый день по городу в поисках протока.

Крыс пискнул в ответ.

***

До места добрались быстро. Ада с восхищением разглядывала старый каменный мост, выстроенный в виде арки с пышно разросшимися на въезде и выезде кустами бузины.

– М-м, бузина, – протянула Ада, – Это уже хороший знак. В бузине, как люди говорят, черти водятся. Водятся, Гадриэль?

Крыс пискнул.

– Конечно, люди зря не скажут. Давай-ка спустимся вниз, – и Ада смело пошла, продираясь сквозь густые заросли, к подножию арки, где протекала речушка.

Липкая паутина прицепилась тут же к её рыжим волосам, и она смахнула её небрежным движением руки. Повеяло сыростью и прохладой, застоялой водой. Ада подошла к берегу речушки, вода была почти недвижима и цвела у берега – зелёная ряска колыхалась, словно русалка полоскала тут свои волосы. Прибрежные камни покрыты были мхом. Полукруг арки отражался в воде, образуя законченную окружность, и было в этом что-то мистическое и даже пугающее, словно некий проход в иной мир открывался здесь.

Ада спустила Гадриэля с плеча:

– Осматривайся, дружок.

Крыс быстро побежал по земле в сторону моста, пробуя носом воздух, он наворачивал круги, бегал вперёд и назад, словно искал что-то. Ада стояла, скрестив руки, и жадно следила за всеми его действиями. Наконец крыс определился с направлением и бросился под арку. Встав у каменной кладки, разрушенной местами временем, он приподнялся на задние лапки, передними упёрся в стену и запищал, прерывисто и громко.

– Здесь? Ты уверен, Гадриэль? – тяжело дыша, склонилась к нему Ада.

Крыс продолжал пищать, словно сигнализация в автомобиле, и Ада довольно кивнула:

– Хорошо.

Она расстегнула платье, и шёлк легко скользнул вниз по бёдрам. В одних туфельках, совершенно обнажённая, отбросив сумочку в заросли бузины и репейника, она шагнула вперёд. Стройное, подтянутое тело отразилось в речной глади, исказившись от поднявшегося внезапно ветра, что пустил рябь по воде, бёдра грациозно качнулись в такт маленькой упругой груди, зелёные глаза вспыхнули огнём, девушка крепко сжала пальцы рук и встала вплотную к поверхности каменной арки, что была покрыта каплями влаги и скользкими зеленоватыми водорослями. Ноги её почти по колено ушли под воду. Гадриэль цепко держался за плечо хозяйки, и усы его нервно подёргивались.

– Давай, открывай нам вход, Гадриэль, – сдавленным шёпотом сказала Ада, и, раскинув руки, прижалась спиной к арке.

Что-то необъяснимое начало происходить в эти минуты. Поверхность моста начала колебаться, словно растворяясь в дымке тумана, подул ветер, вода забурлила и машину, что проезжала в этот момент сверху по мосту, резко повело в сторону. Лишь в самый последний момент водитель успел выкрутить руль обратно, и, выехав за пределы моста, остановил машину и, выйдя на обочину, закурил.

– Чёртово место, – пробормотал он.

Тело Ады, стоявшей внизу, под мостом, стало полупрозрачным, задрожало, а после и вовсе пропало, словно стена всосала его в себя, как в подтаявшее сливочное масло. Всё стихло.

***

Уже смеркалось, когда Ада с Гадриэлем на плече, бодро шагала по тротуару к своему дому, в её пружинистой, летящей походке чувствовалась такая энергия, которой хватило бы, пожалуй, для освещения целого микрорайона. Сладкой парочки на скамейке не было, и вахта была пуста, видимо, иногда старушки всё-таки расходились по домам. Ада усмехнулась. В одном из тёмных окон показалась, вынырнув из-за шторы, полная низкая фигура Петровны, уставилась исподтишка на Аду, проводила её взглядом до подъезда, а затем так же медленно вернула штору на место.

***

Новый рабочий день начался с суматохи, впрочем, как и всегда. Поступила пациентка с открытой язвой желудка, рвота кровью, сильнейшие боли. Из приёмного сразу подняли наверх, в операционную. Оперировал Анатолий Иванович, войдя в стерильную зону и увидев у стола Аду, он удовлетворённо улыбнулся. Значит всё пройдёт хорошо.

За эти два месяца, что новенькая работала в их отделении, не умер ни один человек, хотя к ним везли самых тяжёлых, практически семьдесят процентов больных поступали экстренно, по неотложке. В таком же соседнем отделении за это время ушло пять человек, несмотря на все старания врачей. Здесь же, в отделении, где работала Ада, всё было отлично. Все хирурги хотели оперировать именно с ней. Они давно подметили, что если она ассистирует на операции, то даже самый безнадёжный, казалось бы, пациент непременно выживет. Никто не мог объяснить этого логически, но каждый радовался такой статистике. Главный уже два месяца выписывал всему коллективу, пусть небольшие, но премии за отличное выполнение плана.

– Ада, как вам это удаётся? – спросил усталый Анатолий Иванович после удачной операции.

– Что именно?

– У нас все живы, к счастью, – ответил Анатолий Иванович, – Все пациенты выживают. Все, на операциях которых работали вы.

Он многозначительно посмотрел на Аду.

Она поправила повязку на лице, пожала плечами, рассмеялась:

– Дело вовсе не во мне, это какое-то совпадение.

– А мне так не кажется, – задумчиво протянул пожилой доктор, – Уж я-то за свою жизнь всяких видел и знаю, кто безнадёжен, а кто нет. Но теперь я и не знаю, мои прогнозы не сбываются.

– К счастью, конечно, к счастью! – поправился он, спохватившись, – Я безумно рад всему этому, хотя и не совсем понимаю, что в отделении происходит.

– Извините, Анатолий Иванович, мне нужно накрывать новый стол, у нас через двадцать минут следующая плановая.

– Да-да, конечно, работайте, – кивнул хирург, задумчиво глядя в спину удаляющейся медсестры.

Глава 6

Петровна уже несколько минут стояла в палисаднике под окном квартиры Ады, спрятавшись в вишнях, и пристально наблюдая, что происходит за стеклом. На город уже опустились сумерки, вечерний август был тёмен и свеж. Ветерок, уже по-осеннему прохладный, холодил голые лодыжки Петровны, одетой в короткие бриджи. Однако она этого даже не замечала, во все глаза глядя на то, что происходило там, за окном. А наблюдать было за чем, в квартире творилось нечто невообразимое, а эта бесстыжая квартирантка даже не удосужилась прикрыть шторы.

На полу большой комнаты, абсолютно обнажённая сидела Ада, в окружении множества чёрных гнутых свечей, пламя их колебалось от её резких движений и плясало по стенам, создавая причудливые, жуткие тени, похожие на рогатые рожи. Рядом с девушкой, на полу, стояла глубокая миска, наполненная до краёв чем-то тёмным, похожим на…

– Кровь?! – словно током вдруг пронзила Петровну страшная догадка, – Она что же, сатанистка? А мы-то думали, что она обычная гулящая девка, как вся эта молодёжь, а тут всё, оказывается, гораздо хуже. Мамочки мои, что творится-то! Сейчас же надо рассказать всё Кузьминичне… Вот только досмотрю до конца.

И она вновь припала жадным взором к светящемуся прямоугольнику окна.

Ада, раскачивалась из стороны в сторону, глаза её были прикрыты, а руки безвольно висели плетьми вдоль тела. Её мерзкий крысёныш бегал вокруг с какой-то сумасшедшей скоростью, удивительным образом не врезаясь в ту миску с непонятным содержимым.

– Бр-р-р, – Петровну передёрнуло, – Какая же гадость. Да что тут такое творится? Может полицию вызвать? Хотя… что я им скажу? Ладно, поглядим, что эта сатанистка ещё выкинет.

Тем временем крыс замер, встал столбиком, словно прислушиваясь к чему-то, повёл носом, затем выбежал из круга, но, добежав до стены, к огромному изумлению Петровны, не свернул, а понёсся, не сбавляя скорости, наверх. Петровна выпучила глаза. Добежав до потолка крыс побежал по нему, а затем вернулся на пол, завершив круг.

Задняя часть комнаты, словно бы отгороженная прочерченной крысом окружностью, заколебалась, воздух за ней начал колыхаться и мутнеть, а Ада всё так же раскачивалась на полу, сидя лицом к окну, наклоняясь всё ниже и ниже, рыжие волосы уже касались пола, и Петровна подумала, что сейчас эта ненормальная точно расшибёт лоб, как внимание её вдруг отвлекло какое-то движение на заднем плане, замеченное краем глаза.

Из темноты прихожей в отрытую настежь дверь комнаты вдруг поползло нечто чёрное, как смоль, похожее на густой, клубящийся туман. Оно двигалось медленно, выпуская огромные ложноножки и перекатываясь в них целиком, а в самой глубине его мерцали два красноватых огонька, похожие на угли в печи. Медленно, но верно создание приближалось к Аделаиде, а та даже не поворачивала головы.

Крыс встал между тьмой и хозяйкой, приподнявшись на задние лапки. Тьма же, дойдя до круга из свечей, растеклась вокруг, попыталась выпустить свои ложноножки внутрь, но не смогла, и тут вдруг Ада открыла глаза, они были пустыми и совершенно белыми, словно кто-то взял ластик и стёр зрачки. Она взяла в руки миску, что стояла у её ног и протянула тьме, та подобралась, изогнулась, сгустилась, и… Петровна увидела, что красные огоньки оказались двумя маленькими глазками, под которыми образовалось подобие рта – длинная узкая щель, без губ и зубов.

Тварь выгнулась над миской, и, приоткрыв пасть, высунула длинный, змееподобный язык, раздвоенный на конце, а затем опустила кончик в миску. Попробовав содержимое, которое, по всей видимости, пришлось ей по вкусу, тварь с жадностью принялась лакать. Багровые капли летели во все стороны, падая на пол, и проливаясь на руки Ады, её обнажённую грудь и лицо с белыми, как полная мёртвая луна, глазами. Наконец, тварь насытилась. Она упала на пол и растеклась вокруг свечей, не решаясь проникнуть внутрь.

Петровна ни жива, ни мертва от ужаса, стояла как вкопанная, не в силах оторвать взгляда от происходящего, и как заворожённая глядя на Аду. А та всё стояла на коленях, держа в протянутых руках миску с кровавыми подтёками. Внезапно из всех углов потянулись тени, сквозь приоткрытую форточку Петровна услышала нарастающий шорох, который становился всё сильнее и сильнее, и перерос в гул, подобный тому, который бывает в самолёте, когда тот взлетает с поверхности земли, и на какой-то миг у пассажиров закладывает уши так, что наступает полная глухота. То же самое испытывала сейчас и Петровна.

– Пора-а-а, пора-а-а, – донёсся до неё шёпот множества голосов.

– О чём это они? – мелькнуло в ошалевшем сознании Петровны.

– Мзда-а-а, плата-а-а, жертвы-ы-ы, – шептали голоса, наваливаясь куполом над фигуркой Ады.

Шёпот их становился всё громче и громче, и постепенно перерос в мерзкий высокий звук, писк, от которого уши заложило окончательно. Этот ультразвук, казалось, проникал во все внутренности и буравил их миллионами мелких иголочек, заставляя сжаться в комок боли.

Петровна даже здесь, за стеклом чувствовала его силу. Ада же в комнате повалилась вдруг на пол, затряслась в судорогах, выгнулась коромыслом, приподнявшись на пятках и затылке, закатила белёсые глаза. Изо рта её хлынула тёмная струйка. Петровна ахнула, прижала руки к груди, побледнела.

Аду начало крутить по кругу и выворачивать так, словно некая невидимая громадная рука дёргала за ниточки, а Ада подобно марионетке, неестественным ломаным движением вскидывала то руку, то ногу и ползла по полу в той же позе паука, выгнув дугой спину. Наконец, она повалилась как мешок, словно в ней не было ни единой косточки, и замерла. Смоляные тени поползли назад, в темноту коридора, свечи вновь вспыхнули ровным пламенем, крыс взобрался Аде на лицо и принялся вылизывать её нос и щёки.

Ада вздрогнула, вздохнула глубоко, повернула медленно голову вбок, и, вперившись взглядом в стоявшую за окном Петровну, совершенно отчётливо глянула на неё. Петровна и сама не поняла, как она это определила, ведь глаза той продолжали оставаться пустыми и белыми. Однако, она могла поклясться, что Ада смотрела прямо на неё. Губы Аделаиды дрогнули, она подняла безжизненную руку, обтёрла кровь со своих губ, размазав её по щекам ещё больше, и вытянув вперёд ладонь, указала пальцем на подсматривающую. Рот растянулся так, что казалось сейчас порвётся:

– Ты-ы-ы, – прошептала Ада, продолжая указывать пальцем на Петровну, – Первая-я-а-а… Отдаю тебя…

Петровна в ужасе отпрянула, наконец, от стекла, и, ломая кусты вишни, с треском и шумом, нисколько более не заботясь о конспирации, бросилась бежать. Перед глазами её стояла эта нечеловеческая жуткая ухмылка на окровавленном бледном лице, а в ушах звучал зловещий шёпот:

– Ты-ы-ы-ы…

Петровна бежала, несмотря на бешено колотившееся сердце, готовое выпрыгнуть из груди наружу и сильную боль в правой ноге, невесть откуда взявшуюся (может перелом, мелькнуло в сознании). Шёпот не прекращался, он слышался ей повсюду – в шелесте ветра в ночной листве, в звуках трамвая на соседней улице, в лае собак на пустыре. Она налетела на чёрную кошку, выпрыгнувшую из тёмной подворотни прямо под ноги, упала, ободрав ладони и колени. Тут же поднялась и вновь бросилась бежать.

– Завтра же всё расскажу Кузьминичне, а сейчас надо закрыться, спрятаться, запереть все двери. Она точно ведьма! И Галке, Галке тоже надо всё рассказать. Что творится…

Полная голубовато-бледная луна, похожая на лицо покойника, взошла над домами. Звёзды погасли. Наступила чёрная ночь.

***

Наутро двор огласил вой сирен. Это Кузьминична, не застав свою подругу на скамейке, подняла тревогу и отправилась к ней домой. Когда та не открыла и дверь, Кузьминична позвонила в МЧС. Когда спасатели вскрыли квартиру, было уже поздно. Петровна была мертва. Она лежала на полу посреди своей спальни, и лицо её было искажено ужасом.

Глава 7

– Слушай, Любочка, как тебе наша новенькая?

– Ты про Аду что ли? Нормальная, отзывчивая такая, всегда поможет, подскажет, да и хирурги наши от неё без ума, она, говорят, порой даже врачам во время операции подсказывает, представляешь?

– Ну-ну, – Олеська сидела, закинув ногу на ногу, на диване в сестринской, и рассматривала свой свежевыполненный в выходные, маникюр, – То есть тебе она нравится, правильно я понимаю?

– Ну, я ничего против неё не имею. Она меня вот недавно учила антибиотики рассчитывать для разведения.

– Эх, ты, – вздохнула Олеська, – Зелёная ты ещё, неопытная. А меня-то она не проведёт. Я её насквозь вижу.

– И что ты видишь? – Любанька придвинулась поближе, вся замерев от любопытства.

– Да то и вижу, – отрезала Олеська, – Что подмазывается она к докторам, хочет, небось, нашу старшую подсидеть.

– Маргариту Сергеевну? – удивлённо захлопала ресницами Любанька.

– Её, конечно, а то кого же, – свысока ответила Олеська, не отрывая взгляда от своих голубых ноготков.

– Ой, Олеся, какой у тебя маникюр красивый, – протянула Любаша, – А старшая не станет ругаться?

– А она и не увидит. Я ж почти всё время в перчатках в перевязочной.

– А что если проверка? Инфекционист заглянет?

– Ой, брось, кому мы нужны? Они всегда предупреждают заранее, что придут. Что теперь, всю жизнь с обломышами вместо ногтей ходить? У нас и так на лице маска, на руках перчатки, вместо красивого платьица – костюм медицинский, – Олеська нахмурилась.

– Ну, мы же…

– Ой, вот только не начинай, что мы знали, куда шли, – отрезала Олеська.

Любанька смущённо опустила глаза.

– Ладно, прослежу-ка я за этой супер медсестрой, – пробормотала Олеська себе под нос, – А то, слышала новость-то? Ей уже предлагают от больницы направление дать, чтобы бесплатно на хирурга выучить, о, как!

– Да ты что? – ахнула Любаша, – А она что?

– Что? Отказалась. Говорит, возраст уже не тот, чтобы учиться. Конечно, ей же уже сорок два вроде. Вот, кстати, странно, как ей удаётся так выглядеть, на двадцать лет? Хм… Ну да ничего, я за ней понаблюдаю.

***

С громким стуком на пол полетел распатор. Анатолий Иванович вскинул на Аду удивлённые глаза, но ничего не сказал, и подождал, пока она подаст ему новый стерильный инструмент. Ада работала сегодня из рук вон плохо. Она путала инструменты, не слышала просьбы хирурга с первого раза, а теперь и вовсе уронила инструмент на пол. Несмотря на всё это, операция прошла успешно, хотя и малость затянулась, и обеспокоенные нервные родственники, ожидающие в отделении, уже издёргали постовую сестру вопросами о том, как оно там.

– Адочка, что с вами такое? – был первый вопрос, заданный Анатолием Ивановичем после того, как они остались на миг одни у операционного стола, а пациентку уже забрали в реанимационную палату, – Уж не приболели ли вы, деточка?

– Всё в порядке, Анатолий Иванович, – ответила та, – Просто чувствую себя как-то неважно сегодня.

– Эх, и заменить-то вас некем, – посетовал по-отечески пожилой хирург, – Ну, кого я поставлю сюда? Ещё две операции впереди.

– Не беспокойтесь, Анатолий Иванович, я выдержу, всё нормально.

– А что болит-то?

– Душа, – хотела было ответить Ада, но тут же остановила себя и тихо прошептала, – Давление немного шалит. Видимо, к перемене погоды.

– Да, деточка, осень приближается, – улыбнулся хирург, – Я люблю осень, рыжую, как вы!

Он рассмеялся, и, похлопав Аду по плечу, пошёл мыться на следующую операцию.

***

Прошло два дня. На утренней планёрке заведующий Игорь Петрович был мрачнее тучи.

– У нас летальный исход, товарищи. Думаю, все уже в курсе.

– Давно не было, – тихо сказал чей-то голос.

– Давно, – подхватил заведующий, – Но дело в том, что в данном случае это был не экстренный больной и даже не какой-то сложный случай. Да, операция муторная, долгая, но по сути своей не из ряда вон выходящая. Поэтому эта смерть не та, что можно списать на разряд – не судьба.

Доброкачественное кистозное образование в нижней доле правого лёгкого. Пациентка молодая, без сопутствующих заболеваний, без аллергии на препараты. Пришла в себя через два часа после вмешательства. На второй день улыбалась, беседовала с лечащим врачом, соседями по палате, к вечеру начала вставать. А утром третьих суток умерла!! Представляете? Вот просто, раз, и всё! Мгновенно. Во сне.

– Какое предварительное заключение патологоанатома? – задал вопрос подавленный и вмиг постаревший Анатолий Иванович.

– Внезапная остановка сердца, – развёл руками заведующий, – Он сам пока ничего не понимает. Будем ждать его заключения.

– Будем ждать, – кивнул поникший Анатолий Иванович.

– А я ведь видела, как наша Ада заходила к ней в палату с утра, – неожиданно вставила ехидно Олеська.

– И? – поднял бровь Игорь Петрович, – Что вы хотите этим сказать, Олеся?

Та смутилась:

– Ну, я вошла в палату, позвать всех на перевязку, а она там стоит, вот прямо у кровати, и так смотрит на пациентку и улыбается странно. А та спит. И в палате больше никого. А через двадцать минут и поднялась суматоха – пациентка-то эта умерла.

Игорь Петрович нахмурился.

– Что вы там делали, Ада?

– Просто зашла проверить, – пожала она плечами, – В этом ведь нет ничего плохого. Я переживаю за каждого нашего больного.

– Да, – послышалось со всех сторон, – Уж думать что-то на Аду, надо совсем совести не иметь.

Доктора выступили в защиту своей любимицы:

– Глупости вы, Олеся несёте! Ада имеет право ходить по отделению так же, как и мы все с вами. Ну, зашла она проведать подопечную, так что же?

– В процедурной все препараты на месте? – обратился заведующий к Любаше.

– Все, у меня с этим строгий учёт, – ответила испуганно та.

– Ну вот, ничего не пропало, всё на местах, а все сильнодействующие у нас на месте? – повернулся он к сёстрам-анестезисткам.

Те уверенно закивали:

– А как же! Сами знаете – каждую ампулу под подпись сдаём.

– Следовательно, всё в порядке, – убедился Игорь Петрович, – Так, пока расходимся. Как будут новости из морга – сообщу.

***

– Адочка, – дрожащей рукой взялся за плечо Ады в коридоре Анатолий Иванович, остановив её после планёрки, – Ты ведь пересчитала в тот день все салфетки, все инструменты после операции, правда?

– Конечно пересчитала, что вы, Анатолий Иванович, – ответила мягко Ада, – Вы же меня знаете.

– Да я то знаю, просто…

– Что, просто?

– Посуди сама, ведь в тот день ты была сама не своя, роняла инструменты, не слышала меня, а вдруг?…

– Вы переживаете, что мы могли оставить что-то в пациентке?

Пожилой доктор кивнул:

– У меня всё сердце изболелось. Такая молоденькая девочка, всего-то двадцать два года. Что могло с ней произойти? Что же случилось?

– Скоро всё узнаем, Анатолий Иванович, не переживайте вы так, да, страшно и больно, но я уверена, нашей вины в этой смерти нет.

***

Олеська курила, стоя у чёрного входа морга, она никак не могла успокоиться, ей не терпелось во всём этом разобраться. Она ощущала себя Шерлоком Холмсом, которому предстояло распутать сложный клубок загадок. Только что она пошла в морг, там у неё работала подружка, Вероника, у неё-то и хотела Олеська узнать всё про умершую пациентку, так сказать, из первых рук.

Но войдя в зал, она замерла. В пустом зале возле стола стояла Ада и молча улыбалась, глядя на лежащий на столе труп умершей сегодня утром девушки, с раскрытой грудной клеткой.

Глава 8

Заключение патологоанатома не внесло большой ясности в картину смерти двадцатидвухлетней пациентки Карины Антоновой, которую оперировал Анатолий Иванович. Всё было чисто. Смерть наступила от обширного инфаркта, сердце девушки разорвалось, как резиновый мячик.

– Такое бывает только у людей с изношенным сердцем, гипертоников, астматиков, инфарктников в прошлом, но не у молодой девочки, – удручённо говорил на планёрке следующего дня заведующий Игорь Петрович.

Все молчали. Олеська косилась в сторону Ады, злобно зыркая глазами, ей хотелось всем доказать свои подозрения по поводу её виновности, но у неё не было никаких аргументов в её адрес, и потому приходилось молчать. Пока молчать.

Ада же вела себя невозмутимо. Она всего лишь медсестра, помощница врача, что с неё взять? Никто не может сказать про неё что-то плохое, нет никаких улик, да и вообще глупо даже само это предположение, что она могла устроить смерть девушки. И Ада продолжала ассистировать на операциях, нимало не смущаясь тех сплетен, что плела вокруг её личности Олеська, распространяя злословия по отделению и всей больнице.

А тем временем, одна за другой в отделении произошли ещё две смерти подряд. Первый, мужчина сорока лет, вторая – женщина тридцати двух лет. Оба относительно здоровые, без вредных привычек, но, тем не менее, умершие на третьи сутки после операции. На всех трёх операциях были разные хирурги, однако же, была и одна общая деталь, во всех случаях, включая случай с Кариной, ассистировала Ада.

Заведующий рвал волосы, то и дело вызываемый на разборки в горздрав и минздрав. В отделение нагрянули проверки различных служб, три смерти за десять дней, однако, не обыденная вещь. Но никаких нарушений выявлено не было, смывы и посевы ничего не давали, медикаменты и документация были в порядке.

С чего произошла внезапная остановка сердца, было абсолютно непонятно, пациенты не страдали аллергией на препараты, хорошо перенесли наркоз, на вторые сутки уже вставали с кровати и потихоньку ходили по палате, а на третьи сутки умирали. Были изъяты на экспертизу препараты для наркоза, но и с ними всё было хорошо.

В отделении наступила пауза. Все работали в трансе, боясь произвести лишнее движение или назначить манипуляцию. Лечебные процедуры были под строгим контролем главного врача и инфекциониста. Медсёстры были испуганны. Одна лишь Ада оставалась холодной и безразличной к происходящему.

– Я вам говорю, она каким-то образом замешана во всём этом, – шептала на каждом углу Олеська, поглядывая по сторонам, – Я видела её в морге. А до этого в палате, как она с какой-то странной улыбкой на лице стояла и смотрела на пациентку. Может она даёт им какой-то препарат, который растворяется в крови бесследно за короткое время? Только вот зачем, а? Может она псих? Может ей просто по кайфу убивать?

В один из таких моментов, когда Олеська трепалась о своих подозрениях с медсестрой из кардиологического отделения, из-за угла коридора внезапно вышла Ада, возвращающаяся из стерилизационной с биксами в руках. Олеська испуганно смолкла, уставившись на Аду, она была уверена, что та услышала их разговор, и сейчас Олеська ожидала, что та подойдёт и ответит ей в резкой форме, а то и вовсе врежет за такие заявления. Но Ада лишь краем глаза взглянула на Олеську и прошла мимо, чуть улыбнувшись уголком губ и даже не повернув головы. Сегодня она дежурила на сутках, Олесе же пора было идти домой, что та и сделала.

***

После вечерней смены Олеська прошлась по магазинам, заглянула в кафе, где встретилась со своим молодым человеком, а затем направилась домой. Путь её пролегал по тропинке мимо старого, заброшенного, гаражного кооператива, спрятавшегося за бетонной стеной. С другой стороны начинался лесопарк. Место было не из приятных, однако, как ни странно, никакого криминала, за исключением редких молодёжных драк, тут не случалось. Олеська выросла в этом районе и знала эту тропинку, как облупленную, и уж, конечно, не боялась тут ходить. Два фонаря освещали длинную тропинку в начале и в конце жёлтыми кругами света. Олеська шла в темноте между ними, нимало не заботясь о том, чтобы не споткнуться – дорога была ровной и утоптанной. До домов оставалось минут десять ходьбы.

Внезапно сбоку, между деревьев, показалось некое движение. Олеська, мельком взглянув, продолжила путь, подумав, что это кто-то из тех, кто вышел прогуляться с собакой. Но тень, продолжала мельтешить строго вслед за ней, шаг в шаг. Олеська немного напряглась, но чувство, возникшее в душе, было ближе к раздражению, нежели к испугу.

– Что за ненормальный? – подумала она, на всякий случай доставая из сумочки газовый баллончик.

Она ускорила шаг, но тень не отставала, и даже приблизилась. Олеська попыталась разглядеть её получше, однако силуэт выглядел таким нечётким и размазанным, что это ей никак не удавалось. Казалось, будто там, за стволами деревьев, мечется тёмный сгусток, туча, без определённых очертаний, она то выглядела громадной, вытягиваясь выше берёз и становясь полупрозрачной, то расплющиваясь, вновь, собиралась в плотный, чёрный, как сама тьма, клубок.

Олеська напряглась, сжала в руке баллончик, всмотрелась в темноту. Ей показалось, что непонятный силуэт приблизился к тропинке. Она уже могла различить странные, вытягивающиеся из него, то тут, то там некие щупальца или ложноножки, как у амёбы, которых им показывали под микроскопом ещё в школе, на уроках биологии. Ноги Олеськи вмиг стали тяжёлыми, в животе похолодело.

– Да что за хрень?

Она замерла на миг, а затем бросилась бежать со всех ног, туда, где желтело спасительное пятно света. Но добежать до него она не успела. Прямо перед нею, на тропинке, возникла вдруг высокая, выгнутая знаком вопроса тень, цвета смолы, она была темнее, чем сама ночь. Олеська сглотнула слюну, выдохнула и уставилась на фигуру, перегородившую ей дорогу.

Та изогнулась, заглянула ей в лицо, пахнула смрадом из раскрывшейся длинной щели, напоминавшей рот. Красные угольки глаз вперились в жертву жадным голодным взором.

Олеська хотела было закричать, но язык словно прилип к нёбу, во рту пересохло, зубы сжались как в судороге, как сжимаются челюсти у больного эпилепсией в судорожном припадке. Олеську затрясло.

– Брысь, – писклявым голоском выдавила она первое, что пришло в голову, – Пшёл отсюда.

Тень придвинулась ближе, расплываясь вокруг Олеськи, словно заключая её в объятия. Олеська дёрнулась, споткнулась обо что-то, полетела на землю, но упасть не успела, тварь подхватила её, и длинный, тонкий язык прополз по её щеке холодной мокрой змеёй. Голос, наконец, прорезался, и Олеська закричала, широко разинув рот, и выпучив глаза. В то же мгновение длинный язык молниеносно метнулся в раскрытый Олеськин рот и скользнул вниз, в глотку. Крик стал булькающим, а затем стих. Тело Олеськи ещё некоторое время продолжало беззвучно биться в конвульсиях, а после бесшумно упало на тропинку, безвольно раскинув в стороны руки и ноги, волосы её разметались вокруг лица, перекошенного ужасом. Тень, высунув язык из нутра девушки, медленно облизнулась и поползла обратно, к белеющим невдалеке стволам берёз.

Олеська была мертва.

Глава 9

Наутро в отделении стояла гробовая тишина. В процедурной тихо плакала Любочка, разводя антибиотики для внутримышечных инъекций и готовя капельницы для внутривенных вливаний, что стояли на столиках, поблёскивая стеклянными боками флаконов, как снаряды для миномёта у бойцов.

Да, война она у каждого своя. У медиков бой идёт с болезнью, не позволяя ей одержать верх, помогая организму пациента бороться и не сдаваться, побуждая все его естественные защитные силы собраться и дать отпор патогенным микроорганизмам.

Страшное известие облетело всю больницу уже в четыре часа утра, когда в морг было доставлено тело медсестры перевязочного кабинета хирургического отделения номер два, двадцатисемилетней Олеси Красновой. Заведующий через час был уже на работе. Дежурная бригада встретила его гробовым молчанием. Все были шокированы и поражены случившимся. Что могло произойти со здоровой, молодой девушкой? Отчего наступила смерть?

Как успел сообщить патологоанатом, видимых повреждений на теле обнаружено не было. Никаких травм, следов укола или борьбы, и прочего. Оставалось ждать вскрытия. Тело Олеси обнаружил случайный прохожий, который шёл буквально пятнадцатью минутами позже той же тропинкой домой. Им оказался сосед по подъезду. Олеся жила с родителями, и он знал её с детства, и потому, конечно же, сразу узнал девушку и вызвал скорую и полицию. Но было уже поздно.

Полиция прочесала всю посадку и гаражи, но никого не нашла. Лишь газовый баллончик, валяющийся рядом с трупом, на котором обнаружены были отпечатки пальцев погибшей, говорил о том, что она пыталась защищаться, а значит – был кто-то или что-то, что напугало её. Но кто? Человек? Собака? Ответа пока не было.

Любашка, прокалывая очередную вену, и подключая капельницу больному вдруг вспомнила почему-то слова Олеськи, как она грозилась недавно вывести Аду на чистую воду, хотела проследить за ней, и в животе у Любашки похолодело.

– А что если?… Да нет же. Ада ведь сегодня дежурила вместе со мной на сутках. Поступали экстренные. Шли операции. Она просто не могла отлучиться. Или могла?… Нет, конечно, глупость какая.

Однако же, тень сомнения зародилась в душе Любаньки, и на утренней планёрке, она с трепетом поглядывала в сторону Ады, стоящей у окна в своей любимой позе, заложив руки за спину, и невозмутимо глядя на коллег. Она вела себя как обычно и выглядела на все сто, как и всегда, и не скажешь, что позади тяжёлая бессонная ночь у операционного стола – широко распахнутые глаза, свежая кожа, ни единой морщинки, чуть ироничный изгиб губ, дерзкие и в то же время, придающие хрупкость и беззащитность, рыжие пряди волос.

Она похожа была на куклу, что нянчила в детстве Любанька, такую же белокожую, зеленоглазую красавицу с рыжими локонами. Только отчего-то, когда наступала ночь, и она оставалась наедине с Зиной в своей комнате, на неё нападал страх, такой, что она боялась даже спустить ногу с кровати, чтобы побежать в соседнюю спальню, где спали родители и прижаться к маме, чтобы та защитила её от Зины.

А Зина сидела в углу и таращилась своими круглыми блестящими глазищами на Любаньку, и девочке казалось, что она живая, и внимательно следит за ней взглядом, и что вот-вот рот куклы растянется в жуткой улыбке, глаза моргнут, и она повернёт голову. Но страх, парализующий всё тело, был сильнее, и Любанька оставалась в постели, до утра порой не в силах уснуть, и лишь с первыми лучами солнца, когда в комнате становилось светло, и глаза Зины утрачивали свою живость и яркость, она забывалась глубоким сном.

Однажды Любанька решилась, и отнесла свою куклу к болоту, что было прямо за соседским домом (жили они на окраине деревни), и бросила в него свою Зину. А потом долго стояла, глядя, как медленно погружается в хлипкую жижу беленькое личико. Она смотрела до тех пор, пока не убедилась, что топь полностью поглотила куклу, и та уже ни за что не выберется обратно. Ей почудилось, что напоследок кукла обратила на неё свой взгляд, и злобно зыркнула глазами, перед тем, как навсегда уйти под вонючие воды.

Мама, конечно, спросила куда же делся подарок тёти Гели, но Любанька соврала впервые в жизни, ответив, что забыла куклу на лавочке у ворот и ту, верно, утащила уличная собака Белка, бегавшая, где ей вздумается. Мама повздыхала, но поверила.

А спустя несколько дней, ночью, Любанька вдруг увидела в окне лицо куклы. Зина прижималась к стеклу и таращилась в темноту комнаты, обводя глазищами пространство и ища её, Любаньку. Та завопила от ужаса, тут же в детскую прибежала мама, включила свет, и Зинка исчезла. С того дня Любанька всегда спала с зашторенными окнами, а вскоре они и вовсе переехали в город, и что сталось с Зинкой, она не знала. Быть может это было лишь её детское воображение, а быть может кукла и вправду была какой-то не такой, и она до сих пор бродит где-то там, вокруг деревни, по топям и ищет себе новую хозяйку. Как оказалось позже, тётя Геля, мамина подруга, та, что и подарила Любаньке Зину, водила шашни с её отцом. Однажды их и застукала мама, после чего тут же развелась и уехала далеко из тех мест, забрав с собой лишь Любаньку и два чемодана вещей.

***

Любанька вздрогнула и очнулась от своих мыслей, она совсем прослушала, что говорит заведующий. Взгляд её упал на Аду. Та пристально смотрела на неё, и Любанька похолодела от того, насколько же похожи были сейчас глаза Ады на глаза её куклы Зины. Что-то было в них общее, то, что таилось в зелёной глубине омута, скрытое от посторонних. Любанька быстро отвела взгляд и уставилась на заведующего. Тот совсем поник.

– У нас большое горе, товарищи. Я не знаю, что происходит, но это всё уже явно не пустые случайности. Несколько нелепых смертей за такой короткий промежуток времени – это явно не совпадение. Я уже готов поверить в мистику, проклятие, во что угодно, лишь бы разобраться во всём этом. Вы уже все в курсе, что не стало Олеси. Вроде как смерть не насильственная. Но всё настолько странно и непонятно там, что…

Игорь Петрович замолчал.

– Может быть, кто-то из вас знает, с кем Олеся могла поссориться в последнее время? Может у неё были какие-то враги?

Все отрицательно замотали головами. Любанька вновь посмотрела на Аду, горячее чувство встрепенулось вдруг в её душе, какое-то ощущение того, что она знает виновника, и она уже открыла было рот, но тут же поймала на себе взгляд Ады, и было в нём что-то такое, от чего она тут же закрыла рот обратно.

– И правда, чего это я? – вдруг вяло подумала Любанька, весь запал внутри неё резко стух и погас, – Что за ерунда? Ада была всю ночь в больнице. Даже, если она и желала смерти Олесе, то явно не могла убить её собственноручно. Да и какое мне, собственно, вообще дело? У меня своя жизнь.

Любанька опустила плечи, вся как-то вмиг сникла, и сделалась равнодушной.

После обеда заведующий объявил результаты вскрытия, которое показало, что смерть наступила от внезапной остановки сердца. Снова одно и то же. Коллеги скинулись деньгами, чтобы передать их родителям умершей коллеги, и, в удручённом состоянии, разошлись по рабочим местам.

***

– Только вот, знаете что? – заведующий прижал в угол Анатолия Ивановича, который стал ему учителем, когда он только-только пришёл работать зелёным специалистом в эту больницу, и которого он безмерно уважал и любил, – Только вот что…

– Что такое? – Анатолий Иванович взял бледного, с мутными глазами, заведующего за руку, – Вам плохо, дружочек? Может немного коньячку? Сейчас можно. По пятьдесят грамм.

Игорь Петрович покачал головой, отрешённо глядя в окно, и продолжая притеснять Анатолия Ивановича к стене.

– Знаете что сказал мне наш патологоанатом? – зашептал он, наконец, оглядываясь по сторонам, – Он, конечно, не написал этого в результатах вскрытия, потому что это безумство какое-то. И близким умерших об этом не было сказано.

– Да не томите же, что там такое?

– У всех наших умерших внутренние органы не соответствовали своему возрасту, – с присвистом зашептал заведующий.

– Как это? Не понял, – нахмурился пожилой доктор.

– А вот так и есть, – отозвался с безумной полуулыбкой заведующий, – Всем им было от двадцати до сорока лет, а их органы были такими, какие бывают у старых, изношенных жизнью людей, лет, эдак, девяноста! А! Как вам? Как вы это изволите понимать? Ну, предположим, что у Олеси мы не видели того, что внутри, хотя и можем предположить, что она должна быть практически стопроцентно здорова. Но остальных-то мы с вами оперировали вместе с коллегами – и своими глазами видели их органы, и с ними всё было порядке, внутренности, как внутренности! Такое чувство, что умершие в момент смерти враз состарились лет на пятьдесят-шестьдесят. Что же такое происходит-то, а?

Заведующий схватился за голову, а Анатолий Иванович, задумчиво погладил бородку, глядя в окно на больничный двор.

***

– Что ж, Гадриэль, – улыбнулась Ада, когда они прогуливались по вечернему парку, – Кажется, наше пребывание в этом городе подходит к концу? Пора бы нам перебираться в следующий пункт назначения.

Крыс, сидящий на плече, и цепко держащийся лапками за шёлковое платье девушки, пискнул.

– Ты прав, ты прав, – согласилась с ним Ада, – Здесь становится слишком неуютно. Некоторые человеки уж очень догадливы и любопытны. Как эта вот Олеся или же Петровна. Ну, вот скажи, чего им не сиделось спокойненько в своей жизни, а? Занимались бы своими делами, а не совали нос в чужие судьбы и были бы сейчас живы. Так нет же, им всем неймётся. Они мнят себя великими сыщиками, которым под силу разгадать все тайны душ людских. Низкие, мерзкие людишки, живущие в своём болоте и от скуки сующие свой нос куда не следует.

Ты знаешь, Гадриэль, а мне даже не жаль их. Вот тех, что попадаются Тьме ненароком, да, тех жаль. Как та же Карина, которую Тьма выбрала в жертву, непонятно по каким там своим критериям. Эти люди ни о чём не подозревали, и, наверное, не заслужили стать пищей для Тьмы, но кто знает, быть может, и их было за что сожрать? Ну а этих, любопытных, мне не жаль вот ну совсем ни капельки, сами виноваты. Поделом им.

Крыс уверенно пискнул и потёрся розовым мокрым носом об ухо Ады. Та с нежностью повернулась к нему и уткнулась носом в его тёплый шелковистый бочок:

– Ты самый лучший друг на свете. Ты всегда понимаешь меня.

Глава 10

– Почему Вы приняли такое решение, Ада? – спросил заведующий, глядя на лежащий перед ним на столе лист бумаги.

– Хочу немного отдохнуть от работы, сделать перерыв, и просто пожить для себя. Отдохнуть, съездить куда-то. Я давно мечтала побывать в горах.

– Хм, может быть, вы просто возьмёте отпуск? Вам ведь уже положен, я думаю.

– Нет, я бы хотела уволиться.

– Я понимаю, вы устали, – Игорь Петрович потёр красные глаза, – Мы все очень устали в связи с последними прискорбными событиями. Однако, может не стоит рубить с плеча?

– Я уже всё решила, – ответила мягко Ада, – Мне нельзя больше задерживаться.

– Нельзя задерживаться? – Игорь Петрович взглянул непонимающе на медсестру, – О чём это вы?

– О личном, я всё о личном.

– М-м-м, – протянул заведующий, – Ну, что ж, раз вы уже всё решили… Не могу же я удерживать вас насильно, право. На две недели отработки сможете остаться?

– Да, конечно.

Он придвинул к себе бумагу и размашистым почерком подписал заявление об увольнении.

– Очень жаль, – сказал он, протягивая заявление Аде.

Когда дверь за ней закрылась, Игорь Петрович прошёл к окну и выглянул во двор. Уже начинался сентябрь, и чувствовалось первое дыхание осени. Жёлтые листья порхали запоздалыми бабочками в воздухе, небо, ещё пока голубое, но уже не прозрачное по-летнему, с горизонта затягивалось тучами, приближался сезон дождей. Широкий клин птиц, тревожно перекликаясь, направлялся к югу. Заведующий распахнул створки окна, и горьковатый, с запахом дыма и тлена, ветер ворвался в кабинет.

– О личном, хм, мы так и не узнали ничего о её личной жизни. Кто она, откуда, чем живёт? Она никогда ни с кем не секретничала, как остальные, держалась особняком, вежливо, но показывала, что границы лучше не переходить. Да, загадочная личность. Жаль, хорошая ассистентка была на операциях. Но все эти слухи, подозрения…

Игорь Петрович впервые за всё время всерьёз задумался о том, а не связаны ли как-то все эти смерти и правда с Адой? Нет, естественно пациенты умирали в отделении и до её прихода, но каждый раз это был либо экстренный случай, когда скорая привозила уже безнадёжного человека, хроника, либо же это были запущенные случаи, либо пациент был очень старым и уходил в силу невозможности взять его под наркоз. Но опять же случаи эти были редкими, и каждый запоминался и тщательно разбирался. А тут несколько летальных случаев подряд, молодые, практически здоровые люди, да ещё и сотрудница.

Внезапно в голову заведующего закралась смутная мысль:

– А что, если Ада уйдёт, и всё это прекратится? – мысль эта показалась ему настолько нелепой и глупой, что он тут же отбросил её, и, вернувшись к столу, сел, и принялся за разбор историй болезни новоприбывших пациентов.

***

– Девочки, срочно! Готовимся! – Анатолий Иванович вбежал в операционную, задыхаясь от быстрого бега, – Моемся, экстренная у нас!

– Что у нас? – быстро спросила Ада, готовя для доктора раствор для обработки рук и доставая стерильную одежду.

– Главного везут.

– Не поняла, – Ада пристально посмотрела на Анатолия Ивановича, – Владимира Максимовича?! Что с ним произошло?

– Машина сбила, говорят, прямо у ворот больницы. Гады малолетние, прохожие видели, что молодёжь была в машине и за рулём такой же мажор, на дорогой тачке, такие ведь за людей никого не считают и жизнь чужую ни во грош не ставят, – торопливо отвечал хирург, облачаясь в поданную Адой стерильную одежду.

– Всё очень тяжело там. Сейчас ещё наши подойдут. Сделаем всё, что можем. Давай, девочка, не подведи сегодня, надо спасать Владимира Максимовича, таких руководителей ещё поискать. Он эту больницу с нуля поднимал. Сам на стройке работал, и мы с ним, носилки таскали с мусором строительным, помогали, молодые ещё. Раньше ведь так было… Ну, вперёд, едут уже.

В операционную быстро ввезли каталку, на которой лежал без сознания человек, покрытый окровавленной простынёй. Бригада стояла наготове. Зажёгся яркий верхний свет бестеневой лампы. Загудели приборы. Анестезиолог склонился к пострадавшему.

***

Поздно вечером Ада прокралась в реанимацию. В палате, где лежал главный врач, находился дежурный доктор и медицинские сёстры. Ада остановилась в тёмном углу коридора, откуда её было трудно заметить, она же, сквозь стеклянную стену палаты видела всё. Ей хотелось попасть внутрь, прикоснуться к пациенту, помочь ему, отдать свою силу, но она не могла вот так, запросто, появиться там. Тем более эти слухи, что успела распустить по больнице Олеська, уже сделали своё дело, и на Аду стали посматривать настороженно, с опаской.

Некоторые заговорили о том, что она псих и специально убивает каким-то образом своих пациентов, не зря ведь она так часто навещает их после операции, словно ждёт их смерти. Дурная слава распространяется быстро и бежит вперёд человека, так было и тут. Но Аду это не смущало, за столько лет она привыкла. Вот только одна мысль тревожила её – как бы ей сейчас помочь Владимиру Максимовичу? Ада понимала, чувствовала, что без её силы он не выживет, не выкарабкается. Но если её увидят рядом с ним, то точно прогонят, ведь по сути, она и не должна тут находиться. Что же делать? Что же делать?

Медсёстры вышли из палаты, одна из них ушла на пост, другая вышла из отделения. Дежурный врач прошёл в следующую палату.

– Это шанс, – поняла Ада и быстрой незаметной тенью скользнула в палату.

Стремительно подойдя к постели больного, она закрыла глаза. Она понимала, что ей нужно будет сосредоточиться быстро, некогда заниматься подготовкой, времени у неё очень мало. Ада наклонилась к лежащему на кровати мужчине и вгляделась в его лицо. Глубокие чёрные круги залегли вокруг его глаз. Симптом очков или, как его ещё называют, глаза енота – тревожный признак, в данном случае говорящий о переломе костей свода черепа. Владимир Максимович был в очень тяжёлом состоянии.

Ада прикрыла глаза, распростёрла руки над больным, находящимся в коме, приборы вокруг загудели сильнее. Мелкая дрожь пробежала по телу лежащего под простынёй человека. Ада монотонно забормотала слова, легонько касаясь ладонями тела больного, водя ими по простыне, а затем, поднимая вверх, будто вытягивала что-то с трудом из тела мужчины, вырывала некие невидимые глазу нити, которые сковывали, опутывали его члены, мешали дышать, жить. Ада рвала эти путы и сбрасывала вниз, под ноги.

Ох, как тяжело шло дело. Смерть уже начала осваиваться в этом теле, устраиваясь поудобнее, ища себе комфортную позу. Но какая-то мерзавка, невесть откуда взявшаяся тут, вдруг вздумала ей мешать. Смерть настолько опешила и возмутилась, что даже выглянула наружу, чтобы взглянуть на ту дурную и наглую особу, что посмела её потревожить. Ада уже ощущала это, но оттого, что времени у неё было мало, ей приходилось ускорять процесс, и она просто разрывалась, выкладывая все свои силы на борьбу со смертью, которая уже успела почувствовать себя в этом теле хозяйкой. Руки Ады пылали огнём, по спине бежали ручейки пота, и рубашка взмокла, прилипнув к телу, в глазах темнело, борьба была сложной. Но ещё чуть-чуть и она победит смерть, вытащит её из этого тела, ещё немного, пожалуйста…

– Что вы тут делаете?! – раздался вдруг резкий окрик за её спиной.

Ада вздрогнула, медленно приоткрыла глаза, и обернулась, ноги не слушались её, тело потрясывало от перенапряжения, всё плыло кругом.

– Опять вы? – голос дежурного врача звучал резко и грубо, – Что вы повадились ходить к нам? Кто вам позволил входить в отделение? Немедленно покиньте палату и вернитесь на своё рабочее место.

Ада подняла глаза на врача.

– Прошу вас, – попыталась уговорить его она, губы пересохли, и язык стал большим и неповоротливым, ей казалось, что она потеряет сейчас сознание, – Дайте мне всего одну минуточку, я просто очень переживаю, я лишь хотела навестить Владимира Максимовича.

– Никаких «навещений», человек в очень тяжёлом состоянии, вы что, сами не видите? Уходите немедленно, либо я завтра же пишу на вас докладную!

Ада, стиснув зубы, взглянула в последний раз на кровать, где лежал их главный врач и тихо шепнула:

– Простите меня, я очень старалась…

Смерть, выглянувшая, было, из тела и испуганная тем, что кто-то решил отнять уже полученную ею добычу, вновь успокоенная вернулась в тело и удобно расположилась там.

Ада медленно прошла мимо дежурного и вышла из отделения. На тёмном лестничном пролёте она присела на ступеньку, стянула с головы медицинскую шапочку, и, опустив голову на руки, разрыдалась.

– Я больше так не могу, я устала, не могу, не могу…

Рыдания сотрясали маленькое хрупкое тело и рыжие пряди волос, смешно торчащие во все стороны, вздрагивали в такт, и в темноте казалось, что они становились постепенно кроваво-красными.

Глава 11

– Пора, – Ада с тёмным лицом, опухшим от слёз, бросала вещи из шкафа на кровать.

Гадриэль молча наблюдал за хозяйкиными действиями, сидя на спинке кровати на задних лапках и держа в передних кусочек сыра, в который он время от времени вгрызался острыми зубками, и, довольно похрюкивая, с наслаждением ел.

– Я больше не могу, пора менять город, – продолжала Ада жаловаться крысу на положение дел, – Тьма в этот раз совсем обнаглела, творит такое… Она становится всё более и более алчной и кровожадной. Если раньше она забирала себе в жертву только тех, кто заслужил это, то сейчас она просто творит беспредел.

– Да, беспредел! – воскликнула Ада и подняла руки к небу.

Крыс закивал и откусил от сыра большой кусочек.

– Вот почему она забирает Владимира Максимовича? Что он сделал? Ведь это чудесный человек! И ему ещё жить да жить бы, но… Она крепко вцепилась в него. Я могла бы ещё побороться. Я же пыталась, пыталась!

Ада вновь разрыдалась, в бессилии опустившись на пол с кардиганом в руках, который не успела сложить. Она отбросила его в сторону раскрытой дорожной сумки и спрятала лицо в ладонях. Крыс быстренько доел свой сыр, и, дожёвывая на ходу, спустился со спинки кровати и вскарабкался на плечо Ады. Прижавшись к её щеке, он сморщил свой нос и пискнул, сочувствуя её горю.

– Ничего, Гадриэль, прорвёмся, правда? – подняла заплаканное лицо Ада, – Мы же всегда выходим из всех передряг. Просто пора уходить из этого города, как и из многих других. Что ж, городов в нашей необъятной много, нам есть куда ехать, какой-то из них нас всё равно приютит.

И Ада, утерев слёзы, продолжила складывать вещи в сумку. Закончив с этим, она налила себе в чашку горячий чай и села у окна, глядя, как пожелтевшие вишни в палисаднике качаются под порывами ветра.

– Мне нравилось здесь. Посидим на дорожку, Гадриэль. Скоро будет дождь. Там и отправимся в путь. Вода смоет все следы, вода всё стирает, – задумчиво произнесла Ада.

Около десяти часов вечера из подъезда старого двухэтажного дома на окраине города вышла невысокая фигурка в куртке с капюшоном, надвинутым на глаза, с большой дорожной сумкой на плече и с клеткой переноской в руках, покрытой плотной, непромокаемой тканью. Дождь лил как из ведра. Ключи от квартиры Ада оставила соседу, приветливому старичку – Фёдору Матвеевичу, с тем, чтобы тот передал их хозяйке, благо за квартиру Ада всегда платила вперёд.

***

В аэропорту было шумно. Ада подошла к стойке:

– Есть билеты на ближайший рейс?

– Какое именно направление вам нужно, девушка? – уточнила кассир.

– Пусть будет на ваш выбор, – улыбнулась Ада.

Кассир опешила, но тут же вежливо улыбнулась в ответ:

– Семигорск вас устроит? Перелёт составит полтора часа без пересадок.

– Отлично. Оформите билет, пожалуйста.

– Могу я попросить ваш паспорт?

– Да, конечно.

Кассир с недоверием покосилась на дату рождения и лицо Ады.

– Что-то не так? – спросила Ада.

– Нет, всё в порядке. Просто сверяю.

Через пару минут она протянула Аде паспорт, с вложенным в него билетом:

– Пожалуйста. Ваша посадка состоится через пятнадцать минут, выход номер шесть.

– Благодарю вас!

Ада быстро зашагала к шестому терминалу. Через полчаса самолёт набрал высоту, и ночной город остался далеко внизу, скрытый пеленой дождя, в котором множился свет фонарей, окон домов, вывесок торговых центров и бесконечного числа автомобилей.

Ада вдруг вздрогнула, побледнела, выглянула в иллюминатор, замерла на мгновение, а затем одними губами прошептала, глядя на уплывающий город:

– Вот и всё. Покойся с миром, Владимир Максимович…

***

Молоденький парнишка с огромным букетом цветов стоял у входа в хирургическое отделение и препирался со старшей медсестрой.

– Да что вам, жалко, что ли? – возмущался он, – Я только передам цветы и всё.

– Да некому передавать-то, молодой человек! Как вы не поймёте? – терпеливо убеждала его Маргарита Сергеевна, – Нет у нас такой сестрички.

– Как нет? Она меня вместе с хирургом Анатолием Ивановичем оперировала. А потом после операции постоянно ко мне заходила, улыбалась, руками ещё как-то смешно так водила и мне даже легче становилось. Она необыкновенная! Я просто хочу её отблагодарить. Я цветы отдам и сразу уйду, ну, пожалуйста.

– У нас нет такой медсестры, – продолжала утверждать старшая сестра.

– Она что, уволилась? – не унимался парнишка.

– Да никто не увольнялся у нас, – ответила Маргарита Сергеевна, – У нас просто никогда не было такой медсестры по имени Ада. Вы что-то путаете, молодой человек.

– Как это – не было? – опешил парень, делая шаг назад и глядя с подозрением на сестру.

– Да вот так, не работала у нас никогда такая операционная сестра.

– Я понял, – вдруг улыбнулся парень широкой улыбкой, – Вы просто не хотите меня пропускать, не положено, да? Тогда вот что – передайте ей сами, пожалуйста, скажите, что это от Юрки, она поймёт, она вспомнит, я знаю.

Он ткнул букетом в грудь Маргариты Сергеевны, та от неожиданности взяла букет и рассеянно кивнула.

– Спасибо! До свидания! – улыбнулся парень, – От Юрика скажите!

– Странная какая, – пробормотал он, сбегая по ступеням вниз, – «Не работала», да таких, как Ада больше нет в мире. Если бы не она, я бы давно в могиле сгнил. Она меня вытащила, я это чувствую. Она необыкновенная…

***

Маргарита Сергеевна, предварительно постучав, вошла в кабинет заведующего.

– Игорь Петрович, можно? Я вот вам букет хотела поставить на стол, если разрешите.

– Конечно, давайте. Красивый какой, огромный. Кто же это принёс?

– Да какой-то странный молодой человек. Он, кажется, лежал у нас в мае, после аварии. Юрий, не помню фамилию. Хотел поблагодарить медсестру Аду, которая за ним ухаживала и ассистировала на операции нашему Анатолию Ивановичу. Чудик! Я ему объясняю, что у нас такой никогда не было. А он спорит.

– Бывает, – покачал головой Игорь Петрович, – Последствия травмы. Ничего, это проходит через время. Главное, что жив-здоров.

– Хм, – усмехнулся он, когда дверь за Маргаритой Сергеевной закрылась, – Чего только не бывает после тяжёлых травм головы, интересная всё-таки работа у наших коллег психологов, просто поле деятельности с такими вот пациентами. Ада… Какое редкое имя. У меня даже и знакомых с таким именем нет ни одной. Чудак!

Часть 2

Глава 12

Самолёт совершил посадку в аэропорту города Семигорска. Уже стояла глубокая ночь. Ада вышла из здания аэропорта и направилась к стоящим у дороги машинам таксистов, ожидающих на обочине клиентов…

***

– Ой, вы ведь сами понимаете, какая в медицине всегда острая нехватка кадров! – старшая акушерка щебетала, кружась вокруг Ады, поднимающейся по лестнице вслед за ней, – Так здорово, что вы решили к нам устроиться, что у вас два действующих сертификата!

Ада кивнула и вежливо улыбнулась в ответ.

– Наш город не очень большой, но старинный, многие семьи здесь живут уже поколениями, и, соответственно, через наш роддом проходили практически все женщины семейств этого города, так что роддом наш, можно сказать, местная достопримечательность.

Ада огляделась по сторонам, здание было действительно старым, с арочными окнами, длинными коридорами, высокими потолками, но всё это не отталкивало, а, сочетаясь с современным ремонтом, напротив, придавало некую изюминку и прелесть.

– Да, я люблю старинные здания, – улыбаясь, произнесла Ада, – Они могут поведать много интересных историй.

– Кто? – рассмеялась звонко маленькая и юркая, похожая на куницу в очках, старшая акушерка, – Здания?!

– Конечно, – кивнула Ада, – Разве вы не знали, что они живые? О, они столько видели, что могут многое нам рассказать. Особенно ненастными долгими ночами. Если прислушаться, вы непременно услышите их голоса.

– Какая у вас фантазия, однако, – подивилась старшая акушерка, – Но это хорошо! Мы вас примем в профсоюз, и будете писать нам сценарии для мероприятий.

– Непременно, – согласилась Ада, продолжая подниматься по широким ступенькам на четвёртый этаж вслед за провожатой.

– А вы долго работали в акушерстве? – поинтересовалась старшая.

– Лет пятнадцать, пожалуй, – ответила Ада, – И лет пять операционной сестрой в хирургии.

– О, пятнадцать лет большой срок, то есть вы уже профессионал, хорошо знаете ход операции. Кесарево у нас проводится часто, работа есть каждый день – несколько плановых плюс экстренные. И ещё привозят с районов, когда их родильные дома закрываются на мойку. Так что скучать вам не придётся. Ну, вот мы и дошли. Наше операционное отделение, проходите. Сейчас переоденемся и познакомимся со всеми.

***

Потекли дни. Коллектив хорошо принял новую операционную сестру, заведующая, узнав, что у неё два сертификата, и что есть опыт в родовспоможении обрадовалась неимоверно.

– Адочка, я вас буду просить иногда работать в ночные, если позволите, в качестве акушерки. Можно? Кадров не хватает. Зарплаты у нас, сами знаете.

Она развела руками.

– А вы ведь, – Ирина Семёновна слегка смутилась, – Человек не семейный. Я думаю, вы позволите немного вас, так скажем, эксплуатировать. Простите за прямоту.

– Ничего страшного, – улыбнулась Ада, – Я согласна выходить дополнительно. Я и, правда, человек свободный, а работу свою я люблю. Так что, когда будет острая необходимость, пожалуйста, могу выйти, подежурить.

***

Людочку привезли по скорой глубокой ночью из небольшого посёлка по соседству с городом. Подтекание вод, кровянистые выделения, начало родовой деятельности. Срок беременности тридцать пять недель. Возраст беременной девятнадцать лет.

– Доктор, ещё ведь рано, – жалобно постанывая, схватила она за руку дежурного врача, когда тот направился обработать руки перед осмотром.

– Сейчас всё посмотрим, – ответил Михаил Константинович, акушер-гинеколог со стажем десять лет. Беременные были от него без ума, высокий, накачанный атлет, со внешностью кинозвезды.

Его обаятельная широкая улыбка заставляла краснеть даже возрастных рожениц, которые пришли сюда уже по третьему или четвёртому кругу. Ему бы место где-нибудь на подиумах или обложках модных журналов, а может даже на съёмочной площадке кино, но Михаил Константинович, Мишаня для своих, вот уже десять лет работал за скромную зарплату врача в роддоме небольшого старинного городка.

Заглянув в обменную карту, которая у беременной к счастью, была с собой, он пожевал губами и нахмурился.

– Так, осмотр будем проводить не здесь, сейчас мы вас поднимем наверх, – сообщил он Людочке.

– А что такое? Почему? Что-то не так, да? Ну, я понимаю, что ещё рано, но у меня ведь уже девятый месяц беременности, наверное, это не так страшно?

– Срок у вас на данный момент тридцать пять недель, началась тридцать шестая, а срочные роды, то есть те, что происходят в срок, – пояснил Михаил Константинович, – Считаются от тридцати восьми недель. Так что, безусловно, рановато, но я думаю, ничего особо страшного, сурфактант в лёгких плода уже образовался, да и подколем препарат, с этим проблем возникнуть не должно. Меня другое беспокоит.

– Что, доктор? – Людочка дрожала, лёжа на кресле, и от стыда, и от холода клеёнки, подстеленной под таз, и от болезненных спазмов, которые сводили живот время от времени, и от страха перед неизвестностью, – С малышом ведь всё будет хорошо, правда? У меня муж военный, он сейчас в командировке на Кавказе, но скоро уже вернётся. Осталось вот всего две недели. Он так ждёт сына. У нас мальчик будет, по УЗИ сказали…

– Всё будет хорошо, даже не сомневайтесь, – ободрил девушку Михаил Константинович, и погладил её по плечу, – Сейчас поднимем вас и осмотрим, а дальше решим.

– Хорошо. Я поднимаюсь с кресла?

– Нет, вам помогут перелечь на каталку, и поднимут на каталке.

– В родзал? У меня начинаются роды? Почему я не могу идти сама?

– В смотровую, – уклончиво ответил Михаил Константинович.

– А здесь не смотровая? – ничего не понимая спросила Людочка.

– Смотровая. Но общая. А нам нужна смотровая при операционной.

– Меня что, будут оперировать? – слёзы потекли по щекам девушки.

– Возможно. Даже скорее всего, если УЗИ подтвердит то, что написано в вашей обменной карте на последнем УЗИ-обследовании.

– А что там?

– Вам совсем ничего не объясняют в консультациях? – раздражённо спросил врач, но тут же отругал себя за эмоции, девочка молоденькая, и без того уже напугана, может просто из-за страха забыла всё, такое бывает, а паника ей сейчас ни к чему, в роды женщина должна идти в полном душевном покое, и он уже мягко добавил, – У вас краевое предлежание плаценты. Плюс недоношенная беременность. Так что, едем наверх.

И доктор, с картой беременной под мышкой, поспешил к лифту, вслед за каталкой с Людочкой.

Глава 13

В смотровой, прилегающей к операционной, ярко горел верхний свет, отчего белоснежные стены казались невидимыми, и чудилось, что вокруг бесконечное, не имеющее границ пространство, где хаотично раскиданы прямо в невесомости предметы: раковина с антисептиком под локоть, шкафчик с инструментами у стены, невысокий манипуляционный столик, и такое знакомое женщинам страшное кресло – главный хозяин кабинета.

Людочка с опаской озиралась по сторонам, дверь в операционный зал, что располагалась прямо напротив смотровой, была открыта, и девушка увидела край стола с раскинутыми в стороны отводами для рук, отчего стол похож был на крест, и Людочка на миг увидела себя распятой на нём, с закрытыми глазами, белую, как простыня и бездыханную. Она заплакала от страха неизвестности и жалости к себе и своему ребёнку, что бился под сердцем.

– Что с вами? Больно? – встревожился Михаил Константинович.

Людочка молча покачала головой, не в силах сказать ни слова.

В эту минуту из операционной показалась невысокая стройная медсестра, в медицинском костюме, шапочке и маске. Она подошла к каталке, на которой лежала Людочка, и огромные зелёные глаза глянули поверх маски на девушку, так, что у той вдруг слегка закружилась голова.

– Здравствуйте, Михаил Константинович! – вежливо, но с силой и достоинством, что чувствовались в каждой нотке, произнесла медсестра.

– Здравствуйте, Ада! А где у нас акушерки? Мне нужно срочно осмотреть роженицу.

– А я вам помогу. Акушерки в соседнем зале, на родах.

– Как вас зовут? – мягко обратилась она к Людочке.

– Людмила.

– А меня Ада, – улыбнулась медсестра, – Давайте мы с вами переляжем на кресло, чтобы доктор мог вас осмотреть.

– Скажите, а меня будут оперировать?

– А это нам скажет Михаил Константинович. Но что бы ни было, это будет наилучший вариант для вас и малыша, главное – слушайтесь доктора, хорошо? Ваш настрой – это уже восемьдесят процентов успеха, поверьте моему опыту.

– Спасибо, – в глазах Людочки мелькнула надежда, что всё не так страшно. Слова медсестры ободрили её, – А вы врач?

– Нет, – улыбнулась Ада, помогая Людочке перебраться на кресло, – Я операционная сестра и акушерка в одном флаконе, у нас в медицине такое сплошь и рядом, мы мультифункционалы. А теперь расслабьтесь и немножко потерпите, осмотрим ваши родовые пути.

Ада взяла со столика флакон с желтоватой жидкостью и полила между ног девушки, проводя зажатым в корнцанге тампоном. В это время доктор обработав руки, надел стерильные перчатки и подошёл к креслу.

– Вот так, всё хорошо, смотрим, – внимательно осматривая роженицу, приговаривал он.

Вынув руку, он нахмурился – перчатка была в крови.

– Бригаду быстро, – шепнул он на ухо Аде, так, чтобы не слышала Людочка. Не стоит пугать её, иначе может подняться давление и закровит так, что мама не горюй. Успеем сообщить. А пока…

– Узиста запроси там к нам, – крикнул он вслед Аде.

Через несколько минут в смотровой уже был второй врач. Он подвёз аппарат из угла к креслу, и быстро принялся водить датчиком по животу роженицы.

– Так и есть, краевое, вот оно, – кивнул он Михаилу Константиновичу, – Допплер в порядке.

Михаил Константинович кивнул в ответ.

В смотровой вернулась Ада.

– Мы готовы. Иван Афанасьевич моется. Через две минуты все на месте.

Михаил Константинович повернулся к Людочке и быстро и чётко заговорил:

– Так, моя хорошая, будем делать экстренное кесарево, но тихо, тихо!

Он поднял палец вверх:

– На слёзы времени нет, тебе и так бы сделали кесарево, только плановое и позже. Так что тут без вариантов. Ты должна понимать, что это не шутки, кровь не водичка, в любой момент может отрыться проффузное кровотечение, поэтому медлить нам нельзя. Всё пройдёт быстро, ты будешь спать, а когда проснёшься уже будешь мамочкой! Всё, некогда болтать, едем в операционный зал.

Людочку быстро ввезли на каталке в страшную комнату, где стоял тот самый стол с раскинутыми в стороны подрукавниками. Он застелен был желтоватой простынёй, на вид совершенно грязной, в разводах, но Людочка знала, это стерильные простыни, она видела в кино, как они выглядят – вид тот ещё, но это оттого, что их обрабатывают очень горячим паром в специальной печи, кажется она называется автоклав.

Людочка удивилась – сейчас решается вопрос жизни и смерти её и её ребёнка, а она почему-то стала совершенно спокойной, хотя ещё пару минут назад паника накрывала её с головой, до тошноты, до судорог в ногах, а сейчас она лежала и вспоминала фильм про медиков и то, как обрабатывается стерильное бельё…

Людочка перевела взгляд в сторону и увидела, что Ада смотрит на неё в упор, пристально и обжигающе, при этом руки её перебирают инструменты, раскладывая их на столе. И Людочка ощутила вдруг, что именно этот взгляд гипнотических зелёных глаз и привёл её в это странное состояние покоя и умиротворения. Она улыбнулась Аде, чувствуя как между ног потекло что-то горячее.

– Быстрее! – раздался громкий крик, и анестезиолог приложил к лицу Людочки маску.

Людочка посмотрела наверх. Там, в слепящем свете бестеневой лампы, она увидела вдруг лицо своей мамы, которой не стало четыре года назад. Мама ласково глядела на неё и кивала головой.

– Я умираю, – было последним, что промелькнуло в покидающем её сознании, и Людочка погрузилась во тьму.

***

Иван Афанасьевич одним быстрым движением переложил младенца в подставленную пелёнку, передав в руки акушерки и неонатолога. Сам же мгновенно повернулся к раскрытому чреву роженицы, лицо его было сосредоточено, лоб покрыт испариной, руки в окровавленных перчатках работали чётко и молниеносно. На промедление времени нет. Краевое предлежание плаценты дало кровотечение, угрожающее перерасти в проффузное. Тогда конец.

В голубую венку на Людочкиной руке быстро перетекали из висящего над нею флакона плазмозамещающие растворы, а на простыне меж её ног разрасталось яркое алое пятно. В другую руку реаниматологи и акушер-гинеколог струйно вводили кровоостанавливающие препараты.

– Чёрт, – выругался потный Иван Афанасьевич, – Всё, нет больше времени, придётся идти на экстирпацию! Мы её теряем.

Людочкино лицо с заострившимся носом бледнело всё больше, а конечности приобретали голубоватый оттенок, становясь холодными.

В этой суете никто не заметил, как внезапно Ада зашептала что-то нараспев, и повернула свои ладони к Людочке, стоя всё там же, на своём месте у столика с инструментами. Приборы яростно пищали. Врачи покрылись испариной. Звенящая тишина и звяканье инструментов резали слух, стучали набатом в висках. Напряжение достигло наивысшей своей точки.

– Нет! – вдруг громко крикнула Ада.

Иван Афанасьевич поднял изумлённые глаза.

– Всё уже хорошо, не надо экстирпацию, – хриплым голосом выдохнула бледная, как мел, Ада, что стояла чуть пошатываясь.

Иван Афанасьевич, застывший со скальпелем в руке, а за ним и все остальные перевели взгляд вниз и увидели, что кровотечение прекратилось, а между ног роженицы лежит, свисая толстой синеватой пуповиной со стола толстая, красная лепёшка плаценты.

– Но, – прошептал в изумлении Иван Афанасьевич, – Это немыслимо.

Акушерка быстро выложила плаценту на лоток, и, расправив, осмотрела на целостность.

– Всё отлично! – громко подтвердила она.

– Проводим ревизию полости матки и шьём, – не веря в происходящее, выдохнул спустя секунду Иван Афанасьевич, придя в себя.

***

Спустя несколько минут, когда брюшная полость Людочки была уже ушита, из соседней комнаты донёсся громкий заливистый крик.

– Сын! – улыбнулась Ада, шепнув одними губами, – Сын родился у нас.

Глава 14

Когда Ада вошла в палату, Людочка лежала на кровати, очень бледная и слабая, но со счастливой улыбкой на лице. Она находилась одна в палате, располагающейся непосредственно рядом с постом акушерки, поскольку находилась под особым наблюдением врачей.

– Ну, как себя чувствует наша молодая мамочка? А я вот зашла вас проведать! – бодро произнесла Ада.

– Просто отлично!

– Так уж и отлично?

– Немного, конечно, подташнивает, и слабость. Но я на это даже внимания не обращаю, – ответила Людочка тихим голосом, не переставая улыбаться, – А, вы знаете, я так хотела вас увидеть.

– Правда? – удивилась Ада, – И зачем же, если не секрет?

– Я очень хотела вам сказать, что вы необыкновенная. Не просто добрая, а именно… Неземная!

– Я видела, что это вы меня спасли, – добавила Людочка, немного помолчав.

– Да ну, бросьте, – отмахнулась Ада, – Я самая обыкновенная медсестра, коих тысячи. А спасли вас опытные руки наших докторов, Ивана Афанасьевича и Михаила Константиновича.

Людочка кивнула:

– Я нисколько не умаляю их заслуг. Вы знаете, мы с мужем даже решили назвать сына в честь доктора – Иваном. Но…

Людочка замялась.

– Я видела всё, что происходило в операционной. Я ведь умирала уже, правда?

– С чего вы взяли? – попыталась было ответить Ада, но Людочка не дала ей договорить.

– Когда мне уже дали наркоз, то в последние секунды перед тем, как уснуть, я увидела в углу операционной свою маму, умершую четыре года назад. Она смотрела на меня и улыбалась.

– Вот видите, она хотела вас приободрить и поддержать, говоря о том, что всё будет хорошо.

– Может и так, – кивнула Людочка, – Но я чувствую, что она приходила за мной. Я должна была умереть. Подождите, дайте я закончу. В какой-то момент я вдруг ощутила толчок и тут же увидела всю комнату как бы сверху. Я поняла, что меня вытолкнуло из собственного тела, как пробку, и что сейчас я вижу себя со стороны.

В операционной было очень тревожно, я это сразу почувствовала, врачи были напуганы, у меня открылось сильное кровотечение. Но боли не было, мне было так легко и хорошо, я снова увидела маму, она всё так же стояла в углу, улыбаясь, только теперь она манила меня к себе пальцем. И я уже хотела, было, поплыть к ней, как лёгкое облачко по воздуху. Это было даже забавно. Я была как воздушный шарик, невесомая и пружинистая. Но тут вдруг я поймала на себе ваш взгляд. Именно на себе той, что висела под потолком, а не той, что лежала распластанная, с раскрытым чревом, на столе.

Вы меня видели. И вы, внимательно посмотрев на меня, вдруг подняли ладони к той мне, что находилась под руками врачей и принялись что-то говорить. Когда я услышала звук вашего голоса, то вся моя радость и беззаботность тут же улетучились. Я вспомнила о том, что у меня родился ребёнок! И в тот же миг я, непонятно каким образом, очутилась уже в другой комнате. Там, на столике, лежал спеленатым мой малыш. Совсем один. Медсестра уже обработала его, взвесила, измерила, и теперь он лежал так одиноко и беспомощно, в то время, как прямо за стеной умирала его мама и врачи пытались спасти её. У моего сына были рыжие бровки и волосики на голове, совсем такие же, как у моего мужа. Он тоже рыжий. Мой сыночек сопел и кряхтел, искал ротиком мамину грудь и не находил. Тогда он сморщил личико и заплакал. Так жалобно и горько, что всё нутро моё вывернулось от боли.

Слёзы начали душить меня, и я, полная решимости, во что бы то ни стало вернуться в своё тело, мигом оказалась вновь в операционной, я даже не понимала, как мне это удаётся, стоит мне только лишь подумать о чём-то, как некая сила переносила меня туда, куда мне нужно. Я видела, как врачи суетятся надо мной, а вы всё так же что-то говорите, как молитву. Я бросилась к своему телу, но как бы я не старалась, у меня ничего не получалось. У меня началась паника. Я видела, как из меня, той, что внизу, хлещет кровь, и раз за разом продолжала биться о своё тело, из которого уходила жизнь. И вот, в момент, когда я совсем уже отчаялась, я вдруг снова встретилась с вами взглядом, и вы отчетливо сказали одно слово: «Иди». И свет для меня померк. А очнулась я уже в палате, в реанимации. Я поняла, что это вы вернули меня в моё тело. Я бы умерла.

Ада молчала. Затем, погладив девушку по руке, тихо ответила:

– Понимаете, наркоз весьма интересная штука, и во время того, как пациент находится под его воздействием…

Она не успела договорить. Людочка приподнялась на локтях на кровати и решительно сказала:

– Нет! Это было! Я знаю!

Обессилев, она тут же опустилась назад, на подушку и прикрыла глаза.

Ада взяла ладонь девушки в свою, погладила её пальцы, и ответила:

– Людочка, вы правы, это всё было. Только я хочу попросить вас, пусть это останется нашей тайной, хорошо? Не рассказывайте об этом никому, иначе и вам и мне может быть плохо. Тьма ходит за мной, и она очень не любит, когда я помогаю кому-то, отбирая добычу из лап смерти. Это звучит немыслимо, и я рассказываю вам это только потому, что вы сами всё видели и не забыли, как остальные. Вы не должны были этого запомнить. Но, видимо, вы и сами не простая. Прошу вас, молчите о том, что было. Не говорите никому, даже мужу о том, что я вас спасла. Хорошо?

– Да, – кивнула Людочка, приоткрыв глаза, и слабо сжав в ответ пальцы Ады, – Спасибо вам за всё.

– Вы проживёте очень долгую и счастливую жизнь. Через семь лет, когда ваш сынок Иван пойдёт в первый класс, у вас родится чудесная девочка, которая принесёт вам много радости. Она станет известным доктором. А сейчас мне пора, я зашла к вам всего на минутку и уже порядком задержалась. Мы увидимся ещё раз, когда я приду снимать швы.

– До встречи, Ада, – улыбнулась Людочка.

– До встречи, набирайтесь сил, милая, – Ада ласково улыбнулась и вышла из палаты, прикрыв за собою дверь.

***

Через десять дней Людочку выписывали. Счастливый молодой отец в военной форме, с букетом в руках, новоиспечённые бабушки и дедушки, встречали Людочку с Ванюшкой у дверей роддома. Ада смотрела на них из окна четвёртого этажа и улыбалась. На этот раз она победила Тьму. Ада не видела, как из-за угла здания, из-под самой крыши, медленно вытекла чёрная, густая, как смоль, жижа, и, расползаясь по каменной стене, огибая окна и вентиляцию, поползла к ней.

Глава 15

– Гадриэль, ты должен мне помочь, – Ада сидела на полу возле дивана, держа в руках бокал с густым, красным, как кровь, вином, что плескалось на самом донышке.

Ада приподняла бокал, и посмотрела сквозь рубиновую влагу на свет, падающий из окна. Глубокие осенние сумерки опускались на город туманом, пожухлая листва, казавшаяся в полутьме чёрной, покрывала землю подобно лепесткам роз, оставленных на могиле – давно увядших, таких же мёртвых, как и тот, кто лежит под этим холмиком, скукоженные, тёмные, сухие цветы, напоминающие проходящим мимо редким посетителям кладбища, поднявшим воротники и закутанным в шарфы, что всё вокруг лишь тлен.

Ада задумчиво поглядела в просвет окна, и сделала небольшой глоток вина, долго перекатывая его во рту, пробуя на вкус, разбирая на оттенки, ноты, послевкусие.

Крыс, с аппетитом жующий кусочек сыра, сидел на диване и бусинами глаз поглядывал на хозяйку.

– Ты ведь поможешь мне, дружок? – Ада почесала крыса за ушком, – Понимаешь, я чувствую, что место силы на этот раз рядом. Очень близко. А именно – оно в самом роддоме. Здание старое, через него прошло несколько поколений людей, ты знаешь, энергия в нём такая, что просто бьёт ключом, только успевай подставлять ладони и ловить! Но дело в том, что мне мало её, мне нужны не потоки, мне нужен сам источник, эпицентр, где находится квинтэссенция всего этого, проход… А его я не могу найти без твоей помощи.

Крыс пискнул понимающе и икнул, доев последнюю кроху сыра.

– Ох, Гадриэль, – жалобно посетовала ему Ада, – Ты знаешь, за эти два месяца, что мы здесь, в этом городе, я уже столько раз выкладывалась на полную, подпитываясь лишь этими сквозными потоками, что плывут по коридорам роддома, что чувствую себя просто тряпкой. Мне нужен сам источник, проход, через который выходит энергия в этот мир.

Крыс снова пискнул, забрался Аде на плечо, и по своей любимой привычке принялся перебирать лапками её рыжие пряди, успокаивая хозяйку. Та блаженно прикрыла глаза, расслабилась.

– Придумала! – сказала, наконец, Ада, – Я возьму тебя с собой на завтрашнее дежурство. Днём я буду работать в операционной, а ночью за акушерку в родзале. И если никто не соберётся рожать, то мы с тобой пробежимся по закоулкам старого здания. М-м-м, сколько там этих закоулков.

Ада мечтательно прикрыла глаза.

– Завтра ты сам ощутишь эти волны, Гадриэль… Они особенно чувствуются в ночное время, когда всё затихает вокруг, и в здании остаются лишь дежурные, и сами роженицы с родильницами. В основных коридорах горит только дежурный свет, а во многих коридорчиках и вовсе темно, лишь лучи луны, падающие из окна на пол, освещают слегка пространство. И вот, ты идёшь через такой переход, допустим, из основного здания в приёмник, и – бац! Тебя уже захватило в этот поток, и понесло в лунном свете, сквозь пространство. Раздаются голоса людей, которые когда-то проходили здесь, и которым ещё только предстоит здесь очутиться, мелькают призрачные силуэты из прошлого и будущего, и ты видишь, и слышишь их, а они тебя нет. И пока ты дойдёшь до конца коридора, точнее пока волна вынесет тебя туда, ты весь содрогаешься от бури эмоций и чувств, переполняющих тебя по самое горлышко. Это неописуемо. В этом здании скрыт большой потенциал, я сразу поняла это, когда пришла туда. Старые здания чудесны. Но не все, не все.

Ада подняла вверх палец.

– Помнишь, как мы с тобой жили в местечке под названием Гродуево? Ну, конечно, помнишь. Разве забудешь этот подвальчик в морге. Вот уж воистину не проход, а целые ворота, воронка, в которую так и лезет в этот мир всё, что ни попадя. Сколько душ тех, что привозили туда на вскрытие, засосало в тот проход? А потом они всё пытались пролезть обратно, особенно те, что умерли быстро и не успели осознать, что их уже нет. Бр-р-р, никогда так много не контактировала с покойниками, как в Гродуево. По-моему я там больше занималась решением их проблем, чем живыми пациентами.

Ада хохотнула.

– Да, что-то вино расслабило меня и ударило в голову. Всего три глотка, а какой эффект. Это всё потому, что я истощена. Итак, решено, завтра отправляешься со мной на дежурство. Посидишь днём в раздевалке, в моём шкафчике, там просверлены отверстия в задней стенке, так что дышать тебе будет чем, а ночью мы отправимся на поиски. Тем более Тьма что-то пока молчит, и меня это пугает. Когда она пропадает так надолго, то не приходится ждать ничего хорошего. Я должна быть готова к её приходу и набраться сил. Ну, а теперь спать!

***

День пролетел в суете и суматохе, как и обычно – три плановых и одно экстренное кесарево. К концу рабочей смены Ада чувствовала себя выжатой, как лимон, однако впереди была ещё ночь, которую она должна отдежурить за коллегу Лилию, которая невовремя подвернула ногу на лестнице, и теперь сидит с вывихом на больничном.

– Ничего, сейчас приму душ, выпью кофейку, и вперёд, – пробормотала Ада, снимая с себя стерильную одежду, и выходя из операционной, – Надеюсь, ночь сегодня будет спокойной. Из наших рожать никто не должен. Если только не привезут по скорой. Но я чувствую, что всё должно быть спокойно.

Закончив все вечерние процедуры, Ада проверила оборудование и препараты в родовой палате, предупредив напарницу, что отойдёт буквально на полчасика, и, попросив прикрыть её, а затем быстрым шагом вышла через запасный выход, и направилась в цокольный этаж, где находилась раздевалка для сотрудников.

Тёмная лестница запасного выхода встретила настороженно, словно вглядываясь в Аду – куда она, зачем? Старые стены молчаливо взирали на неё, пытаясь понять, какие их тайны сумеет постичь это любопытное создание. Чёрные провалы коридоров-ответвлений замерли, выгнув спины, притаившись словно зверь, готовый в любую минуту прыгнуть на свою жертву.

Ада шла, не замечая ничего вокруг. Не было времени на то, чтобы отвлекаться. Нужно было успеть забрать Гадриэля, который покажет ей источник, а затем собственно найти его. В последние дни она чувствует себя просто ужасно, ещё немного и сил не останется совершенно, вот тогда-то и придёт Тьма. Она всегда знает, когда приходить. И выбирает для этого самые «подходящие» моменты.

Быстро пройдя по длинному тёмному коридору, где мерцала на стене лишь одна красная лампочка, не дававшая никакого света, и непонятно зачем вообще тут приспособленная, Ада вошла в раздевалку, зажгла лампу, открыла свой шкафчик и затем клетку крыса, взяла его на руки и поцеловала между ушей:

– Как ты тут? Прости, что оставила в темноте одного, не скучал?

Крыс недовольно проворчал, пискнул и сморщил нос, обнажив острые белые зубки.

– Ну, не сердись, не сердись, прошу, мне ведь тоже нужно работать, ты должен это понимать. Зато завтра я куплю тебе самый вкусный на свете сыр в сырной лавке, хорошо?

Если бы учёные и зоологи увидели сейчас мордочку крыса, то они совершенно точно уже никогда бы больше не посмели утверждать, что крысы не умеют улыбаться. Гадриэль фыркнул и снисходительно кивнул.

– Вот и славно, вот и договорились, ну, куда я без тебя, правда, – подластилась к нему Ада, улыбнувшись.

Она спустила крыса на пол, и тот, постояв пару секунд, часто задышал, принялся перебирать лапками, и вдруг, сорвавшись с места, понёсся прочь, в тёмный коридор.

– Эй, не так быстро, товарищ! – только и успела крикнуть Ада, выбегая вслед за Гадриэлем в зияющую чёрную пасть тёмного коридора, за спасительный круг света дневной лампы.

Глава 16

Каждый шаг Ады и даже топот крохотных лапок Гадриэля эхом отзывался в гулкой пустоте тёмного коридора. Красная бесполезная лампа, служившая вроде как аварийной, тускло мерцала под потолком где-то в его начале, не проливая даже капли света в эту бездонную черноту.

Ада шла за крысом, видя его буквально только духовным своим зрением и ориентируясь лишь на шорох его шажков, потому как не видно было ни зги. Выключатель находился при входе в цокольный этаж, где-то у лестницы, но Ада не помнила где именно, да и работал он через раз. Странно, конечно, но лампу эту местный электрик дядя Боря менял по два раза в неделю. Она постоянно перегорала, то и дело взрывалась и осыпалась осколками на пол, грозя попасть в глаза, замыкала.

– Здесь явно что-то есть, – проговорила Ада вслух, – Я давно это поняла. Приборы не зря так реагируют, всё неспроста. И я уверена, что место силы здесь, но я хожу вокруг. Без тебя, дружок, мне его не обнаружить. Ты один чувствуешь его безошибочно. Давай, мой хороший, веди нас к нему.

Гадриэль запыхтел и ускорил шаги. Коридор вокруг, казалось, расширился, и сейчас не имел границ, чёрная, беспроглядная темнота, начинаясь на кончиках пальцев, вытянутых вперёд рук Ады, простиралась бескрайней Вселенной в неизвестность, у неё не было конца. Где-то там, вдали, замерцал голубоватый огонёк, вспыхнул и пропал.

Ада нахмурилась – не хватало ещё здесь блудничков. Так она называла души, что не нашли покоя после смерти и теперь блуждают на грани миров. Это происходило по разным причинам – слишком быстрая смерть, усиленная борьба за жизнь во время агонии и сопротивление смерти, попытка врачей вытянуть с того света и реанимировать того, чей срок пришёл.

Часто такие души оставались на месте, где они умерли, не завершив перехода в иной мир, в мир духов. Они блуждали в мире живых, проявляя себя шорохами, шёпотками, перепадами электричества, пропажей вещей, которые «вот только лежали здесь, а теперь пропали», странными звуками в пустых комнатах.

Ада не то чтобы не любила блудничков, однако старалась не пересекаться с ними. Они отнимали много сил, потому что настойчиво пытались выйти на контакт, быть услышанными и пролезть хоть как-то в мир живых. Они искали выход к живым. И Ада была для таких душ подходящим объектом. Они тянулись к ней, словно светлячки к керосиновой лампе, стоящей в летних сумерках на столе веранды, бились в её стекло…

Голубоватый огонёк замер, задрожал и потянулся вдруг смазанным, бледным пятном в её сторону.

– О, нет, – Ада закатила глаза, – Только не сейчас, пожалуйста. Я же на смене, мне нужно быстро вернуться в отделение. Уходи! В другой раз, ладно?

Но «светлячок» не отставал, он приблизился к Аде, и, держась на расстоянии всего нескольких шагов от неё, поплыл сзади. Ада вздохнула.

– Гадриэль, миленький, как ты? Чуешь что-нибудь?

Крыс молчал, не отвечая и не реагируя, лишь пыхтя и тыкаясь носом в разные двери. Иногда он сворачивал в тупиковые коридорчики и уходящие в темноту длинные коридоры, но каждый раз возвращался обратно в основной. Всё было не то. Ада потеряла счёт времени в этой темноте. Тут не властвовало время. Лишь темнота. Вечность.

Ада начинала нервничать и тут вдруг крыс резко завернул в какой-то очередной крохотный проходик, где можно было разве что прокатить узкую каталку или пройти строго по одному.

– Наверное, техническое помещение какое-то, – подумала Ада.

Гадриэль заверещал, прыгая на ногу Ады, заскрёбся в невидимую преграду. Ада достала из кармана коробок со спичками, взятый на всякий случай. Телефон она даже и не думала брать, по опыту зная всю бесполезность техники в таких местах. Он остался лежать в кармане её белого халата в предбаннике родовой. Сюда она пошла в одном медицинском костюме с коротким рукавом.

Огонёк спички выхватил из темноты тупик, заканчивающийся дверью. Дверь была железной, но такой старой и обшарпанной, что непонятно было, какого цвета она была изначально. Ржавчина изъела её основательно, ошмётки краски свисали струпьями, осыпаясь на кафельный пыльный пол. Видно было, что тут давно уже не ступала нога человека. Спичка погасла. Ада взялась за грязную ручку и повернула её, попыталась толкнуть дверь, но та не поддалась. Ада навалилась сильнее, но снова без толку.

Гадриэль пискнул нетерпеливо, как он это делал обычно, просясь на плечо. Ада присела, и крыс тут же вскарабкался и запищал ей в ухо, покусывая за мочку и словно говоря:

– Смотри туда!

Ада снова зажгла спичку и задрала голову наверх – над дверью был широкий косяк. Ада встала на цыпочки и пошарила рукой. Что-то звякнуло, свалившись на пол. Ключ!

Ада нащупала его на полу и быстро вставила в замочную скважину. Поворот, ещё поворот – замок с трудом, но всё же поддался ей.

Она толкнула дверь и волна затхлого, тяжёлого воздуха ударила ей в нос. Ада зажмурилась, оглянулась. Голубоватый огонёк так и мерцал за её спиной, держась на расстоянии метров двух.

– Вот привязался, – пробурчала Ада себе под нос.

Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь, навалившись на неё спиной.

– Ты уверен, что это здесь, Гадриэль?

Крыс пискнул, заволновался, заелозил на плече Ады, цепляясь коготками за одежду, быстро сполз вниз на пол.

– Да-а, это здесь, – протянула Ада, закрывая глаза и выставляя вперёд руки, – Ты не ошибся. Да здесь просто кладезь энергии.

Она зажгла третью спичку, осмотрелась бегло. Комната представляла собой небольшое, примерно три на три метра помещение, с кафельными грязными стенами, свисающей с потолка лампой и грудой тряпья в углу. Вдоль стен стояли три каталки, очень старые и покрытые толстым слоем пыли, колёса их проржавели и застопорились, металлическая поверхность каталок покрыта была пятнами, бурыми и чёрными.

– Что здесь было? – сощурилась Ада.

И тут же, подобно молнии, перед глазами её пронеслись кадры: двое санитаров везут на каталке женщину в белой сорочке, всю испачканной пятнами свежей крови, руки и ноги её связаны бинтами, лицо прикрыто простынёй. Женщина мертва. Рядом с ней на каталке, под самым её боком, лежит мёртвый младенец, с голубой кожей и запавшим родничком.

– Жалко её, – переговариваются между собой молодые санитары – студенты медицинского ВУЗа, – Такая молодая была. Первые роды говорят.

– А что случилось-то?

– Не знаю, – первый санитар оглядывается кругом и, склонившись к напарнику, торопливо шепчет, – Там, говорят, была врачебная ошибка, что-то пошло не так. Роды в тазовом предлежании, то ли развернулся плод не так, то ли ещё что, встал короче лицом в родовом канале, и ни туда, ни сюда. Ты же знаешь, в таких случаях только плодоразрушающая операция делается, подбородком ребенок цепляется, ну и всё. Ну, а там, пока решались, у матери кровотечение открылось проффузное, отслойка плаценты пошла, ну и всё. Конец. И когда она умерла, младенца и вызволили, да только он тоже уже того. Погиб.

– Ну и жуть.

– Жуть. Ну, патологоанатом напишет что-нибудь, я уверен. Своих не выдаст. Замажут всё. Напишут официальную версию, мол, отслойка плаценты, ничего не успели сделать и всё.

Санитары вкатили каталку в комнату, и, заперев дверь, положили ключ сверху, на широкий косяк.

– Завтра утром приедут ребята и заберут в морг. Пошли отсюда скорее, как-то здесь неуютно, я себя здесь чувствую всегда, словно меня живьём в гроб положили.

– М-да, место то ещё.

Звук шагов санитаров и их голоса отдалялись в глубину коридора, а Ада стояла, молча глядя на каталку с мёртвой матерью и младенцем.

– Так вот что здесь было, – прошептала она, – В эту комнату свозили умерших ночью рожениц, чтобы они переночевали тут до утра, а ещё абортированных на больших сроках и умерших в родах младенцев. Теперь понятно, откуда здесь образовался проход. Годами здесь накапливалась эта энергия смерти. До тех пор, пока её не стало столько, что она не прорвала границы и не выплеснулась, оставив за собой дыру, просто целые ворота. Через них-то теперь и ходят туда-сюда эти блуднички, а ещё выходит сила. Всё ясно… И Ада медленно подошла к одной из каталок и легла на неё, закрыв глаза.

Глава 17

Холодные ниточки стежками побежали под кожей, прошивая её невидимыми узорами, онемели пальцы рук и ног, льдом сковало губы, и само дыхание остановилось на миг, так остро ощутила Ада всё, что жило в этой комнате, проходило через неё, существовало здесь. Она лежала на каталке, ожидая момента, когда откроется проход и сила хлынет на неё потоком, обрушиваясь водопадом, накатывая волнами, накрывая с головой.

Внезапно всё тело её обдало жаром, таким, словно кто-то распахнул вдруг перед ней заслонки мартеновской печи, и невероятный, обжигающий воздух пахнул на неё огнём. Тело растаяло под огнедышащим напором, потекло струйками на пол с железной, в бурых пятнах каталки, растворилось в пространстве. Стены комнаты разъехались в стороны, поплыли потёками вниз, и стёрлись границы времени.

Издалека, из непроглядной темноты, потянуло вдруг прохладой, свежим ветром, всё набирающим силу. Ада сделала глубокий вдох, и с наслаждением втянула, пахнущий морем и хвойным лесом, воздух. Тысячи оттенков были в нём, их невозможно было передать словами, выразить чувствами, их можно было только получать, наслаждаясь и впитывая, набираясь силой, насытиться ею вдоволь, испить до краёв.

Время замедлило свой ход. Гадриэль сидел на груди Ады и чутко следил за выражением её лица, морща нос и подёргивая усами. Внезапно в изголовье каталки замелькал вдруг голубоватый огонёк, приблизился и завис над Адой. Та нахмурила брови, продолжая лежать с закрытыми глазами, забормотала что-то. Крыс замахал хвостом, пытаясь прогнать огонёк, но тот продолжал нависать над Адой. Сквозь туман, Ада почувствовала его присутствие, веки её вздрогнули.

– Кыш, кыш, не сейчас, – произнесла она тихо.

Но поток уже начал уменьшаться, равновесие было нарушено и проход, сквозь который шла сила, сомкнул свои створки. Ада вздрогнула и очнулась. Сердце её бешено стучало, слишком резко выдернули её оттуда, слишком внезапным был переход.

– Такие шутки плохи, – выдохнула она, тяжело дыша, – Можно и остановку сердца получить.

Она села на каталке, и тут увидела огонёк, всё так же висевший над нею.

– А-а, так вот отчего меня так резко выдернуло. Опять ты! Ну, и чего ты привязался? Что тебе нужно от меня?

И вновь реальность поплыла и Ада очутилась в родильном зале. Молоденькая мать только что разродилась младенцем женского пола – хорошенькой голубоглазой девочкой с длинными, как у куклы, ресницами до самых бровок. Роды были затяжными, девушка явно не заинтересована была в процессе, и лежала, закрыв глаза, словно и не испытывала сейчас родовых мук, настолько она была безразличной, и врачи прикрикнули на роженицу:

– Давай же, тужься, Карина! Ты сейчас задушишь младенца! Тебе что, не нужен этот ребёнок?!

Карина покачала головой из стороны в сторону, не открывая глаз.

Врач всплеснула руками, не в силах что-либо ещё сказать, взяла со стола острые хирургические ножницы, и, на высоте очередной схватки, разрезала промежность роженицы одним ловким и быстрым движением. Хлынула алая кровь, и в тот же миг головка новорожденной девочки пулей вылетела в руки акушерки. Та подхватила её и, развернув немного, помогла родиться плечику, освободив его, затем второму, снова разворот, и малышка выскользнула рыбкой в стерильные, подставленные пелёнки.

Тут же девочку передали в руки детской медсестры и неонатолога, и те занялись ею, а акушерка, дождавшись рождения последа, провела санацию родового канала, и принялась ушивать разрез, сделанный врачом.

– Посмотри, какая чудесная девочка у тебя родилась! Какая красавица, редко такие рождаются, чтобы сразу хоть портрет пиши, просто ангелочек!

Неонатолог подняла новорожденную высоко в руках, но мать осталась лежать безучастно, с закрытыми глазами, даже не реагируя на слова врача. Та покачала головой и унесла малышку, которая даже не плакала, а молча смотрела на мир своими огромными голубыми глазами, будто понимая, что плакать толку нет, она никому здесь не нужна и никто не возьмёт её на ручки, чтобы утешить и приласкать.

– Я напишу отказ. Она мне не нужна, – раздались вдруг слова родильницы.

– Напишешь, конечно, – буркнула врач, – Уж будь уверена, такая красавица долго не задержится в доме малютки, быстро заберут в хорошие руки. Дай Бог, чтобы ей достались добрые родители!

На живот Карины положили грелку со льдом и оставили лежать в послеродовой. Девочку унесли в соседнюю комнату и положили под лампу. Детская медсестра вышла буквально на минутку. Но Карине хватило и того. Она быстро спустила ноги с каталки, захватила простыню, которой укрыли её медики, и, сжимая её в руках, покачиваясь от слабости и кровопотери, шагнула в комнату, где лежала малышка. Подойдя к столику, на котором лежала малышка, она склонилась и вгляделась в её личико, а затем быстро накрыла её простынёй…

Ада вздрогнула, её затошнило, голова закружилась. Сколько уже их прошло сквозь неё, но ни один блудничок ещё не трогал так её сердце.

– Бедная малышка, – прошептала она, и слёзы хлынули из её глаз, – Ты не знала маминой любви. Ты прожила всего пол часа на этой земле, а теперь вынуждена скитаться на границе, не зная покоя.

Ада протянула руку, и огонёк тут же подлетел ближе, и лёг на её ладонь, свернувшись комочком.

– Крошка, я помогу тебе, обязательно помогу. Я что-нибудь придумаю. Непременно придумаю.

Она накрыла светлячка сверху второй ладонью и прижала руки к груди. Тут же тепло разлилось по её пальцам, и волна нежности и умиротворения накрыла её.

– Бедняжка, тебе было так одиноко и холодно. Теперь всё будет хорошо. А сейчас нам пора, я и так не знаю, сколько уже прошло времени, хотя, если всё было, как обычно, то должно быть всего ничего.

И Ада, спрыгнув с каталки, и, усадив на плечо Гадриэля, быстро дошла до двери, распахнула её одним рывком и повернула ключ, так и торчащий из замка, как Ада его оставила. В коридоре было свежо и прохладно. Ада чмокнула мокрый нос Гадриэля:

– Спасибо, дружочек! Ты меня спас.

Тот хрюкнул довольно и пискнул, усаживаясь поудобнее.

Ада, прошла несколько поворотов, и, наконец, вывернула за угол и вышла в основной большой коридор. Дойдя до раздевалки, она оставила крыса в клетке, положив ему ещё хрустящего корма, и побежала наверх по лестнице, ведущей в отделение.

– Боже, сколько времени я там пробыла?

Огонёк потух на ярком свете ламп, но Ада знала, что блудничок рядом, и следует за ней неотступно.

Она отдышалась, замедлила шаг, и степенно вошла в сестринскую. Напарница крутила марлевые тампоны, сидя на кушетке, подняв голову, она взглянула на Аду, отвлекшись от своих мыслей:

– Ты уже? Куда бегала-то? На перекур?

– Да-а, – замявшись, произнесла Ада.

– М-м, понятно. Я и не знала, что ты куришь, да от тебя и не пахнет?

– Да я наоборот, на воздух выбегала, что-то голова болит, постояла на заднем дворе немного.

– Да тебя не было минут десять, постояла бы ещё, у нас тишина пока.

– Всё в порядке, мне хватило. Спасибо тебе, что прикрыла, – Ада облегчённо вздохнула, к счастью, она не ошиблась, время действительно заморозилось на тот промежуток, пока её не было. Отлично, что ж, продолжим смену. Теперь она готова к встрече с Тьмой, если та вдруг решит объявиться.

Глава 18

Доктор Хрюньков вошёл в предродовую, брезгливо глянув на роженицу – сегодня это была возрастная женщина, возрастная, конечно же, для медицинских определений, ей было сорок два и это были её третьи роды, причём двое предыдущих закончились мертворождениями. По неясным причинам её пустили в самостоятельные роды, а не на плановое кесарево сечение. Женщина была бесплатной и интереса для Хрюнькова не представляла, пусть акушерки ею занимаются, всё равно бездельничают постоянно, подумаешь по несколько родов за смену, для того и нужен средний медперсонал, чтобы пахать, а доктора – это светило медицины, они не должны размениваться по мелочам.

Хрюньков и не разменивался. Он вёл платные роды. Нет, конечно, приходилось ему принимать участие и в родах простых смертных, но делал он это с отвращением и недовольством, подходя только в заключительный момент, когда младенец был уже в руках акушерки, проверял родовые пути, осматривал послед, разложенный, опять же акушеркой, на лотке, словно боясь запачкать свои царственные руки. До того лишь стоял в стороне, сбоку от роженицы, а едва роды происходили, тут же снова удалялся, бросив акушерке:

– Делайте всё что нужно, если что позовёте.

Звать, к счастью, приходилось нечасто. Во-первых, акушерки в этих делах были порой опытнее врачей, ведь их работа заключалась в «ручном» труде, а не в заполнении карт, во-вторых, зная поганую сущность Хрюнькова, к нему обращались лишь в действительно крайних случаях, а все нормальные роды по сути проводила сама акушерка, Хрюньков же заглядывал в родзал лишь в момент, когда прорезалась головка новорожденного.

Кто же тогда при таком обращении шёл к нему на платные роды, спросите вы? О, поверьте, в медицине можно сделать себе имя, не имея особых умственных способностей и талантов. Главное тут подход и время. А подход Хрюньков знал. Учился в медицинском он так себе, всё больше рассчитывал на папу, директора сыродельно-маслодельного завода небольшого городка, бесперебойно снабжавшего весь деканат свежими вкуснейшими продуктами производства. К сожалению, лояльность, несовместимая с медициной, всё же имеет место в ней быть. И Хрюньков в положенный срок получил заветный диплом об окончании медицинской академии.

С первых же дней работы он осознал, что совершенно не готов ежедневно работать так, как работали его наставники в роддоме – забывая о своих семьях и личной жизни, да ещё и получая за такой каторжный труд копейки и бесконечные выговоры из-за капризов иных рожениц, которым казалось, что на них не так посмотрели или недостаточно ласково ответили.

Нет, Хрюньков хотел денег и славы. Но где их взять? И он терпел. Терпел и работал, пока через несколько лет в бюджетную медицину не пришли платные услуги. Вот тут он оживился и начал активно пропагандировать свои услуги в кругу своих друзей и знакомых. Постепенно число платных родов по контракту, которые проводил Хрюньков росло, как росли и положительные отзывы о нём.

Естественно, что отзывы «бесплатных» рожениц никто не учитывал. А со своими клиентками Хрюньков старался на полную, расстилаясь и лебезя перед каждой, практически ни на минуту не оставляя роженицу одну в зале, реагируя на все её пожелания и требования. Да, тут он засовывал подальше свою брезгливость и лень, делал умилительные глазки и надевал заботливую улыбку, хлопотал вокруг женщины, словно наседка над своими цыплятами. И женщины верили. Верили, что он искренен, что умён, что имеет отзывчивое доброе сердце и золотые руки.

Ах, эти милые, наивные беременные! Они и не подозревали, что всё, что делал Хрюньков, могла бы сделать для них и обычная акушерка, а уж если бы случилась непредвиденная ситуация, осложнение в родах, то тогда на помощь им пришла бы та же самая бригада специалистов, что приходила и к бесплатным роженицам – с тем же набором медикаментов, и с той же аппаратурой. Стандарты оказания медицинской помощи одинаковы для всех, и платных пациентов спасают по тому же алгоритму, что и бесплатных. Но покуда люди верят в силу денег, будет процветать и врачебный бизнес. Если всё в родах идёт хорошо, то и не нужны никакие деньги, естественный процесс пройдёт сам по себе, как заложено матушкой-природой. А уж если понадобится экстренная помощь, то окажут её всем одинаково, и тем, кто платил, и тем, кто не платил. Но «платницы» свято верили в то, что Хрюньков делает для них нечто особенное и платили немалые суммы. Есть такая черта в человеческой психологии – быть уверенным, что платное всегда лучше бесплатного, и что деньги решают всё.

Теперь Хрюньков счастлив был работать в медицине и часто с благодарностью вспоминал своего отца, который и заставил его пойти в медицинский. Внешность Хрюнькова, и в молодости-то не особо одухотворённая и прекрасная, с возрастом и вовсе приобрела мерзкие черты, в которых отразился весь его гнусный характер. Одутловатое, покрытое чёрной щетиной лицо, с мясистыми красными губами, маленькие бегающие глазки, пронырливый и хамоватый взгляд, наглая, презрительная усмешка, огромный живот, под стать его пациенткам-родильницам, плохо скрываемый медицинским костюмом, отвисшие, как у женщины груди, и волосатый торс, которым Хрюньков очень гордился, считая его признаком своей маскулинности. По этой причине халат он носил всегда расстёгнутым на три верхних пуговицы, что родило немало шуток в коллективе роддома. Одним словом, внешность Хрюнькова полностью соответствовала его фамилии. В коллективе его не любили за хамство, наглость и алчность. Он же продолжал гнуть свою линию.

В течении последних нескольких месяцев он, однако, был раздражён и обеспокоен новой операционной сестрой по имени Аделаида, просившая называть её Ада. В операционную Хрюньков не был вхож, для этого надо было обладать твёрдой рукой и колоссальными знаниями. У Хрюнькова с этим был дефицит. Но дело было в том, что ненавистная ему Ада подрабатывала ещё и акушеркой, имея второй сертификат, и потому их смены часто совпадали. А ненавидел он её за то, что чувствовал её превосходство над ним, огромную внутреннюю силу, которой у него не было. Нет, Ада никогда не нарушала норм этики и деонтологии, не переходила границ, всегда была вежлива и обращалась к Хрюнькову исключительно по имени-отчеству – Константин Ашотович, соблюдала дистанцию, однако ненавидел он её люто и яростно. Ведь бывает же такое, когда человек вызывает у тебя негативные чувства безо всяких на то причин. Хотя одна причина, пожалуй, была.

Однажды Хрюньков заприметил, как во время сложных родов, Ада принялась вдруг что-то читать нараспев, негромко и почти неуловимо для слуха. Тут же слабая родовая деятельность роженицы возобновилась, и они легко родили богатыря весом в пять килограмм.

– Что это ты там бормотала? Молитву что ли? – насмешливо спросил, скривив губы, Хрюньков после того, как роды завершились. Обращался он к среднему медперсоналу исключительно на ты. А уж санитарочек и вовсе не замечал, считая их планктоном.

– Нет, я вообще ничего не говорила, кроме обращений к женщине. Вам, верно, показалось, – вежливо ответила Ада.

– Я что, по-твоему, дурак или глухой? Я отчётливо слышал, что ты что-то бормотала!

– Я ничего не говорила.

– Ну, погоди, я тебя выведу на чистую воду, лицемерка! Что, хочешь поставить тут себя умнее меня?

– Вы ошибаетесь, Константин Ашотович, я ничего такого даже не думала, лишь выполняла свою непосредственную работу в отношении нашей родильницы.

– Ну-ну, – скривился Хрюньков, надув свои толстые губы, – Посмотрим.

С того дня он стал пристально наблюдать за Адой и убедился, что в самые сложные и критичные моменты, она, действительно, бормочет какой-то то ли заговор, то ли молитву, то ли заклинание. В мистику Хрюньков не верил. До этого не верил. Но сейчас всё больше убеждался, что Ада непроста. А недавно произошло и вовсе нечто непонятное. Он вышел из раздевалки в подвале, свет в очередной раз замкнуло, и лампа не горела, Хрюньков уже, было, повернул на лестницу, ведущую наверх, как вдруг заметил светлое пятно в конце коридора.

Из любопытства он последовал за ним. К его удивлению пятном оказалась Ада. Она свернула в одно из ответвлений коридора, затем ещё и ещё раз, и пришла к какой-то двери. Хрюньков, не дыша, следил за ней из-за угла. Ада, пошарив над дверью, достала ключ и отперла замок, а затем вошла внутрь. Внезапно голубоватый огонёк, возникнув в воздухе, словно из ниоткуда, вспыхнул, и быстро метнулся в закрывающуюся дверь вслед за Адой. Хрюньков прижал руку к бешено колотящемуся сердцу:

– Твою ж мать, да она точно ведьма! И что она там делает? Ведь в эту комнату раньше свозили трупы до отправки в морг.

Хрюньков на цыпочках, стараясь не шуметь, под покровом темноты, прокрался к двери и заглянул внутрь, благо Ада не прикрыла её до конца. То, что он увидел повергло его в шок. В тёмном пространстве комнаты на каталке лежала Ада, в углу трепетал тот самый голубоватый огонёк, а вокруг каталки творилось невообразимое – тысячи цветных огней потоками переливались по кругу, подобно северному сиянию, мерцали, двигались, и, всё ускоряясь, кружились вихрем по кругу, образуя некую воронку. Хрюньков, побледнев, отпрянул от двери, и, спотыкаясь, побежал прочь.

Глава 19

Хрюньков ощупал живот роженицы, поглядел своими поросячьими глазками ей в лицо, поморщился:

– Сколько вам лет-то, уважаемая?

– Сорок два, – тихо ответила женщина, словно стесняясь своего возраста, хотя никто и не дал бы ей этих лет. Внешность её была настолько мягкой, будто акварельной, нанесённой тёплыми, нежными мазками мягкой кисти на чистый, белый лист бумаги – мягкие пшеничные локоны, мягкий свет голубых глаз, мягкие черты лица, и сама вся была она сдобной и мягкой, уютной, как колыбель. Но отчего-то эта колыбель качала до сей поры мёртвых младенцев.

Отчего так происходило, врачи не понимали, и не могли выявить причину того, что уже двое родов этой женщины закончились столь печально. Куда только не гоняли несчастную мать, подозревая, кто скрытые инфекции, кто нарушения генетики, кто несовместимость партнёров. Подруги советовали сменить мужа, мол, это всё из-за него, а Софья, так звали женщину, лишь утирала украдкой слёзы. Мужа она очень любила, и уходить от него не хотела. Анализы показывали идеальное состояние здоровья, а часики тикали. И вот, Софья забеременела в третий раз. На учёт её взяли в крупный центр, а вот рожать все женщины города приходили в один роддом, независимо от того, из какой они были консультации. Так Софья в третий раз оказалась здесь.

Хрюньков усмехнулся:

– Что же вы в таком возрасте рожать-то решили? Ведь знаете, наверное, что в такие годы уже высок риск развития генетических отклонений, или хотите родить дауна?

– Я проходила все обследования, – ответила всё так же вежливо Софья, – Все показатели в норме. А если вдруг анализы и ошиблись, то, что же, значит такова судьба. Я буду рада и такому малышу, разве он виноват, что родится таким?

– А вы что, верите в судьбу? – осклабился Хрюньков.

– Верю. И в её справедливость тоже.

– Странно слышать подобные рассуждения о справедливости судьбы из уст той, которая уже два раза родила мёртвых детей, – хмыкнул Хрюньков.

Софья побледнела и открыла, было, рот, чтобы что-то ответить, как вдруг внезапная гримаса боли исказила её мягкие черты лица.

– Схватки усиливаются, – обратилась к ней Ада, стоявшая рядом, – Но это хорошо, это правильно, всё идёт так, как должно идти.

Она улыбнулась Софье, и, взяв её за ладонь, ласково погладила.

– Пальчики немного холодные, вы замёрзли?

– Нет, нет, – помотала головой Софья.

– Вот тварь, – подумала про себя Ада, глядя с ненавистью на Хрюнькова, – Ещё и двух минут не находится в родзале, а уже успел довести роженицу. Похоже давление у неё понизилось, вон какие руки холодные.

Она ушла в сестринскую и вернулась с кружкой горячего сладкого чая:

– Сделайте буквально пару-тройку глотков, – обратилась она к Софье, – Больше нельзя, потому что мы с вами не знаем, как пойдёт дело и возможно понадобится кесарево сечение. Этого не нужно бояться, всё бывает, но доктора всегда выбирают вариант, который лучше всего для мамы и малыша.

Она улыбнулась Софье и протянула ей чай. Женщина отпила немного, буквально через несколько минут щёки её порозовели. Она виновато произнесла:

– Я какая-то неправильная, видимо, вот и доктор говорит, что риск… Мне бы, наверное, успокоиться пора, а я всё мечтаю о ребёночке. Я так хочу верить, что в этот раз всё будет хорошо.

– Вот ещё, с чего это вы неправильная! – возмутилась Ада, – Вы самая красивая и замечательная, и из вас получится очень даже заботливая мамочка, я уверена! Так, все плохие мысли мы подумаем потом, хорошо? Где-то так через пару лет, как минимум. Потому что сейчас нам надо рожать, а потом позаботиться о том, чтобы пришло молоко, и плохие мысли тут, уж, ну никак, не помощники.

– Спасибо вам, – улыбнулась Софья, – Вы такая добрая.

– Я обычная, такая, какой и должны быть люди моей профессии. Просто все настолько привыкли к хамству, что обычное человеческое отношение воспринимается, как что-то сверхъестественное и невероятное, – Ада взяла из рук Софьи кружку и велела ходить, а не лежать.

– Так головка будет давить на шейку матки и поспособствует её скорейшему раскрытию, – пояснила она.

Через некоторое время Ада вновь позвала Софью на кресло.

– Ну, всё, уже практически полное раскрытие, моя хорошая, сейчас будем рожать.

Софья заволновалась, жалобно постанывая от нестерпимой боли, но мужественно перенося все муки, в надежде, что на этот раз судьба смилуется над ней и её ребёнком, и всё пройдёт благополучно. Она готова была вынести любые муки, лишь бы увидеть живым своё дитя, услышать его первый крик, приложить его к груди. На УЗИ говорили, что будет девочка. Но это и неважно кто, лишь бы он БЫЛ.

Ада, морщась от нежелания звать Хрюнькова, всё же обязана была сделать это, согласно инструкции. Вскоре тот появился в родзале со своим обычным брезгливым и тупым выражением лица.

– Что, решили рожать? Не передумали? – он весело загоготал над собственной шуткой, искромётной, как ему казалось.

– Открытие пять пальцев, – сухо сказала Ада.

– Да что вы говорите? – Хрюньков с ненавистью глянул на акушерку. Ничего сегодня он ей покажет, достала уже со своими бормотаниями. Теперь-то он знает её секрет, ведьма чёртова.

Софья стонала, стараясь не кричать.

– Так, Софья, слушайте меня, – твёрдо и громко сказала Ада, – Сейчас боли уже будут не такие сильные, пойдут потуги, и когда они пойдут, вам нужно будет очень внимательно слушать меня, поняли? Нельзя тужиться слишком сильно, но и работать не в полную силу тоже нельзя. Вы всё почувствуете, как именно надо, я вам помогу.

Софья кивнула. Вскоре лицо её покрылось испариной, мышцы пресса напряглись, она непроизвольно натужилась.

– Давай, Софья! Тут мои пальцы, – крикнула ей Ада, – Выталкивай их, тужься на них. Молодец! Всё правильно!

Спустя несколько потуг в промежности показалось темечко, покрытое тёмными кудрявыми волосиками.

– Софья, у тебя будет настоящая принцесса, вон какая коса тут у нас! – улыбнулась Ада, – Теперь нужно работать хорошо, нельзя медлить. Давай!

Но силы вдруг резко стали покидать Софью, она внезапно почувствовала слабость, головокружение, и всё кругом поплыло, и стены с круглыми часами, и злые глазки Хрюнькова над маской, и встревоженное лицо Ады, склонившееся над ней.

– Софья, Софья, ты меня слышишь?! Нельзя сейчас останавливаться. Ты задушишь ребёнка, пожалуйста, работай!

Софья из последних сил натужилась. Стоящая рядом сестра что-то вколола ей в вену.

– Так, похоже придётся брать щипцы, – пробурчал Хрюньков.

– Нет, только не это, я смогу, я сама, – залепетала Софья. Она слышала много рассказов о том, как при такой манипуляции происходили травмы головки малыша и дети оставались инвалидами.

Ада с сожалением открыла бикс, понимая, что, похоже, так и придётся поступать, ребёнок уже слишком долго находится в родовых путях.

– Давай же, миленькая, ещё чуть-чуть осталось, – взмолилась она к женщине.

И тут Софья натужилась из последних сил, и вытолкнула головку младенца прямо в руки Ады. Дальше дело пошло по накатанной. Но ребёнок не дышал. Его апатичное, синюшное тельце безжизненно повисло в руках Ады.

– Она родилась? Всё закончилось? – слабо вопрошала Софья, не понимая, что происходит, перед глазами всё кружилось, сильная боль пульсировала между ног.

– Всё хорошо, – крикнула Ада, наскоро передавая младенца в руки неонатолога-реаниматолога, – Нужно обработать малышку, и вы её увидите, у вас чудесная девочка!

– Но она не кричит. Почему? Почему она не кричит? – Софья заметалась на столе, – Она живая?!

– Она живая, но нужно кое-что сделать, небольшие проблемки, – Ада пыталась успокоить Софью, но та рыдала в голос, впадая всё больше в панику.

– Вы врёте! Я снова родила неживого ребёнка, да? Я не буду жить, не буду! Я никчёмная!

Врач быстро вколол в вену препарат и Софья затихла, опустилась на стол, обмякла. Хрюньков наскоро обследовал родовые пути:

– Зашьёте, а так всё в норме, я пошёл.

– Да катись, – зло выдохнула одним дыханием Ада. Впервые она сорвалась, не сдержалась. Но Хрюньков услышал.

Он резко обернулся, почти уже готовый уйти, подскочил вплотную к Аде и зашипел так, чтобы слышала только она:

– Ах, ты сучка, да я знаю кто ты такая, ты у меня вылетишь отсюда, гадина.

– Посмотрим, кто вылетит и куда, – плюнула словами ему в лицо Ада. И принялась шить Софью.

Хрюньков, багровый от бешенства, как ошпаренный выскочил из родзала. Софья лежала неподвижно, а в углу зала затрепетал вдруг голубой огонёк.

– Ты и нужен мне, родной! – встрепенулась Ада. Она протянула ладони, и блудничок тут же свернулся на них клубочком. Ада погладила его, словно пушистого котёнка, и, указав на Софью, лежавшую с закрытыми глазами, произнесла:

– Посмотри, это твоя мама. Она будет тебя очень-очень любить, ты станешь самой красивой и счастливой девочкой на свете. Лети в ту комнату, малыш, ты очень нужна там. А имя тебе даю Виктория, что значит победа!

Блудничок тут же метнулся в сторону открытой двери, туда, где из-за стены слышалась возня и быстрые речи реанимационной бригады. Там, на столике, лежала крохотная девочка, рефлексы у неё не определялись, она, подобно тряпичной кукле, раскинула ручки и ножки, глазки её были прикрыты, а ротик наоборот приоткрыт, синеватая кожа становилась всё темнее с каждой секундой, родничок запал, девочка не дышала. Открытые ампулы и шприцы валялись повсюду, аппаратура глухо пищала, вспотевший реаниматолог делал всё возможное. Светлячок, которого никто не заметил, замер под потолком, вгляделся в малышку. Она понравилась ему. Он ещё немного повисел в воздухе и вдруг резко полетел вниз…

Громкий крик младенца огласил пространство белой стерильной комнаты, выдохнули медсёстры, засмеялся усатый уставший реаниматолог Фёдор Игнатич, скинул с лица маску, вытер лоб, улыбнулась, закрыв глаза Ада, и встрепенулась на столе Софья.

– Новый человек пришёл в мир! – сказала, поглядев на неё Ада.

– Это моя девочка? – засмеялась Софья.

– Конечно! Слышите, как громко кричит? Певицей будет.

В это время в родзал вошёл Фёдор Игнатич, неся высоко на руках спеленатый кулёчек с красными щёчками.

– А! Посмотрите какова? На весь роддом кричит! Ох, и девка, будет! Огонь! – довольно крякнул он, прикладывая девочку к груди матери.

– Моя девочка, доченька моя, – Софья, заплакав от счастья, прижала малышку к себе, – Я назову тебя Викторией, ведь это имя означает победу!

Девочка перестала плакать и подняла на мать огромные голубые глаза с длинными, до самых бровок, ресничками.

Глава 20

В полном бешенстве Хрюньков отмерял шагами пространство ординаторской. Только что ему сообщили, что ребёнок этой дурёхи, вздумавшей рожать в сорок два, выжил. Нет, это, конечно, было отлично в плане того, что не придётся таскаться по всем планёркам, где на тебя будут навешивать младенческую смертность, выясняя причины и обстоятельства.

Так что, да, безусловно, это замечательно, что личинка жива, нет никаких проблем. В другое время Хрюньков был бы даже счастлив, что всё обошлось, не потому, что любил пациентов и искренне за них переживал, просто в таком случае его никто бы не беспокоил. Собственно, ему было вообще плевать на эту родильницу с её личинкой, если бы не тот факт, почему выжил младенец, который даже не дышал столько времени и набрал практически всего лишь два балла по шкале Апгар. И фактом этим была Ада.

Хрюнькова аж передёрнуло от упоминания её имени. Да кто она такая, эта мерзкая баба, что ставит себя выше его – Хрюнькова?! И каким образом её бормотания вытаскивают людей с того света? Наверняка эти её походы в мертвецкую и странные бурчания связаны между собой. Что она получает там, где он увидел её лежащей на каталке? Что за странное сияние было в комнате, что за потоки света кружились вихрем вокруг Ады? Столько вопросов и ни одного ответа.

– Постойте-ка, – Хрюньков остановился так резко, что ударился бедром об острый угол стола, но даже не заметил этого, настолько блестящая, как ему показалось, мысль, его осенила, – Я не просто уничтожу её и выживу отсюда, я вызнаю сначала её секрет! Ведь тогда…

Хрюньков зажмурился от предвкушения, и в его мечтах новенькие хрустящие купюры уже полетели косяком в карманы его халата.

– Ведь тогда, с такими чудесными способностями, я сумею прославиться не только в этом захолустье, а и на всю область. Да что там область! На всю страну! И тогда слава и деньги примут меня в свои сладчайшие объятия. Я свалю отсюда в столицу. Буду жить, как король. Открою свой частный роддом!

Хрюньков лихорадочно схватился за голову, и как только эта идея не пришла к нему раньше? Он уже давно мог бы раскусить эту заносчивую дрянь, прижать её так, что она, как миленькая выложила бы все свои секретики. Ну да ничего, он всё сделает как надо. Не будь он Хрюньков. И мясистые губы расплылись в ехидной улыбке.

***

– Вот и нашлась мама для нашего блудничка, Гадриэль! – радостно впорхнула Ада в квартиру, – Представляешь, какое счастье!

Крыс спрыгнул с дивана и поспешил навстречу хозяйке, попискивая от волнения, в мгновение ока он забрался ей на плечо и прижался к волосам, по привычке тут же затеребив их лапками, распутывая пряди.

– Сейчас поужинаем и отдыхать, – сладко потянулась Ада, – А завтра у нас целый выходной, так здорово, отправимся с тобой на прогулку по снежному городу, а затем купим что-нибудь вкусненькое в той пекарне, где работает такой милый пекарь, его пирожки самые лучшие в этом городе.

Ночью Ада вдруг резко проснулась и открыла глаза. Несколько минут она лежала, ничего не понимая, и вслушиваясь в тишину – что могло разбудить её? Может быть кошмар? Нет, во сне она видела бескрайнее золотистое поле, колышащееся от ветра, по которому бежала она вперёд, к виднеющейся за пригорком деревеньке. Уже показались на горизонте крыши домов. Там, впереди, её ждёт дедушка, самый любимый на свете!

Ада бежала со всех ног, ещё чуть-чуть, ещё немного, и она распахнёт знакомую калитку, вбежит, скидывая на бегу сандалии с ног, на крыльцо и обнимет своего дедушку, уткнётся лицом в его рубаху, пахнущую махоркой, парным молоком и травами, и сухие, твёрдые от тяжёлого труда, дедушкины руки пригладят её растрепавшиеся рыжие косы, прижмут к себе.

Но вдруг сон прервался, и Аду, словно поднятого за шкирку щенка, выбросило резким, грубым движением в тёмную, зимнюю комнату. Она вслушалась. Тишина кругом. Но что-то было в этой тишине такое, что заставляло насторожиться, замереть, перестать дышать, и до рези в глазах вглядываться в почти непроглядную темноту квартиры, с каким-то страхом, трепетом и предчувствием неизбежного.

Ада хорошо знала это ощущение – так приходила Тьма. На этот раз она слишком долго молчала, почти полгода, именно столько Ада уже прожила в этом городе. Раньше Тьма, как правило, появлялась намного раньше, куда бы ни уезжала Ада, где бы ни пыталась укрыться от её липких, вездесущих щупалец. Тьма находила её везде, всегда. Ада вновь прикрыла глаза, в горле вдруг встал комок, а в носу предательски защипало, слишком сильным был контраст между ласковым, солнечным сном и тёмной, жестокой явью. Вот и снова Тьма. Неужели этому никогда не придёт конец? Ада столько всего испробовала за эти годы, чтобы как-то откупиться от неё, когда та приползала чёрным слизнем из небытия и шептала мерзким, режущим слух шёпотом, своё извечное:

– Жертву-у-у-у… Жертву-у-у-у…

Ада пыталась проводить какие-то обряды, откупаться малой кровью, курицами и голубями, но нет – Тьму было не подкупить и не обмануть, она была жестока и кровожадна. Каждый раз, когда Ада спасала несколько жизней подряд, она приходила и просила свою мзду за вырванные из её лап судьбы. Что-то шевельнулось в тёмном углу, скрипнула дверь из кухни, в коридоре послышались булькающие звуки и медленные, влажные шаги – шлёп, шлёп, шлёп… Так шла Тьма. Она приходила по разному, то туманом, просачивающимся сквозь закрытое наглухо окно, то склизкой громадной змеёй, вползающей прямо через стену, то высоким, тёмным силуэтом, похожим на свечку, но каждый раз нужно ей было только одно – жертву.

Ада решила сделать вид, что спит, как знать, быть может, тогда Тьма уйдёт. Как в детстве, когда ты боишься монстра, живущего под твоей кроватью, и надеешься, что если поплотнее укутаться в одеяло, то он не сумеет до тебя добраться и, сдавшись, уползёт обратно в своё логово. Но Тьма, конечно, не монстр из-под кровати, она настоящее зло – древнее, могучее, хитрое, неумолимое.

Ада почувствовала лёгкое движение воздуха, Тьма остановилась у её постели. Повеяло холодом, но не таким, какой бывает зимними вечерами, когда вьюга хлещет по окнам. Нет, этот холод был куда сильнее, он был могильным, сковывающим всё тело, пронизывающим все члены, останавливающим дыхание. Вечный и страшный.

Тьма прикоснулась к руке Ады, провела по ней обжигающе-ледяной дланью, сжала крепко её запястье своей цепкой железной лапой, врезавшись острыми длинными когтями в кожу до крови. Ада вздрогнула от боли, но не открыла глаз и продолжила лежать неподвижно. Тьма тряхнула кровать, та пошла дрожью, отдаваясь вибрацией по стене. Ада не отзывалась. Тогда древнее зло, не касаясь, приподняло Аду вверх над постелью, и, подержав так несколько секунд, швырнуло на пол. Горячая боль запульсировала во всём теле, но Ада не проронила ни звука, лишь крепче стиснула зубы.

Тут же последовал второй удар, и Аду откинуло в другой угол комнаты. Она ударилась плечом о комод, жгучий кинжал боли вошёл в плечо, выйдя через шею.

– Ключицу сломала, – поняла Ада, – Это ничего, заживёт.

Тьма усмехнулась шипяще-трясущимся дребезжанием, как если бы гремучая змея потрясла своим хвостом-погремушкой в спящей тишине квартиры, и затрусила к Аде.

– Жертву-у-у, – послышался её мерзкий скрипучий голос, переходящий в свист, – Жертву-у-у…

Аду подняло вверх и, перевернув несколько раз в воздухе, вынесло в прихожую, с силой швырнув о входную дверь. В глазах потемнело, солёный привкус крови тут же возник во рту, и Ада коротко выдохнула, по-прежнему не проронив ни звука. Боль оглушила, накрыла волной и Ада отключилась.

***

Когда она очнулась, в окна уже пробивался мутный зимний рассвет. Гадриэль, тревожно пища, бегал по ней и покусывал осторожно за уши, царапал коготками за ноги. Ада с трудом поднялась с пола, сняла с себя пижаму, всю испачканную грязью с придверного коврика и запёкшейся кровью, прошла в ванную. Встав перед зеркалом, она оглядела себя – губа рассечена и вспухла, кровь корочкой запеклась на лице и шее, под глазом расплылась багровая гематома.

– Хороша, – подумала Ада, – Ну, ничего. Всё заживёт. Возьму пару недель больничного.

Она подошла к окну, отодвинула штору, впустив лучи холодного зимнего солнца в квартиру.

– Впервые Тьма так поступила со мной, – подумала Ада, – Что же будет дальше?

Глава 21

Полтора месяца Хрюньков вынашивал свои планы того, как он прижучит Аду. Эта мерзавка весьма некстати вдруг ушла на длительный больничный, где только умудрилась заработать перелом ключицы? Знакомый травматолог из поликлиники рассказал, что у неё ещё и множество гематом было по всему телу, и нижняя губа рассечена. Вот так и надо этой медсестричке, возомнила тут из себя тоже мне. Факт избиения Ада отрицала и про нанесённые травмы отмаличивалась.

– Небось, хахаль тумаков навешал, – расплываясь в жабьей ухмылке, додумывал Хрюньков, – Ну, ничего, я подожду.

За это время он успел уже несколько раз сбегать в мертвецкую, комнатку в тупике коридорчика в подвале. Ключ он нашарил над дверью, как и подглядел у Ады, дверь открылась легко, и Хрюньков даже, сдерживая брезгливость, попытался прилечь на каталку и пролежал так пару минут. Однако никакого чуда не произошло. Потоки света не возникли над ним, и стена не разверзлась, выпуская искры и радуги, и окружая его пузатую свиную тушу благовониями и звёздами. Лишь мышь прошуршала по растрескавшемуся от времени кафелю и скрылась где-то за плинтусом.

Хрюньков передёрнулся от отвращения, быстро поднялся с каталки, отряхнул свой халат и поспешил прочь. Место тут было, мягко говоря, не очень привлекательное. Какая-то тягостная удушливая атмосфера нависала над входящим в эту дверь. Хрюньков решил дождаться возвращения Ады и заставить её открыть свои тайны, застукав здесь или же, пригрозив докладной на имя главного врача. А можно и навесить на неё какую-нибудь промашку, в медицине подставить проще простого. Да вот хотя бы, подговорить одну из своих платных пациенток, чтобы та накатала жалобу на Аду и дело в шляпе.

Наконец день икс настал, Ада работала сегодня на сутках вместе с Хрюньковым, и он ждал удобного момента, чтобы подойти к ней. День выдался тяжёлый, роды за родами, как прорвало их всех. Хрюньков поморщился.

– По-моему уже давно пора сделать все роды исключительно платной системой, – думал он, осматривая очередную родильницу, – Хочешь рожать – заплати врачу. А кто не хочет или нищий, пусть вон в поле рожают, как их прабабки.

Ближе к полуночи, наконец, всё успокоилось. Уснули счастливые родильницы, обзвонившие всех своих родных с радостной вестью. Затихли, посапывая, щекастые розовые новорожденные в детской комнате. Выдохнул и немного расслабился персонал.

Хрюньков подошёл к Аде, когда та заполняла сестринский лист и журналы.

– Что, не пора ли прогуляться до подвала? – приступил он без обиняков.

– Зачем? – Ада вскинула на Хрюнькова волевой, сильный взгляд.

– А вот это ты мне расскажешь, голубушка, а не я, – расплылся Хрюньков, – Что ты там делаешь в той комнате, куда раньше свозили трупы? А?

– Я не знаю о чём Вы, – пожала плечами Ада и продолжила заполнять журналы.

– Ах, ты не знаешь… Ну, что ж. Придётся напомнить тебе, как ты была там перед больничным, да на каталке полёживала, и подозреваю, что это был не единичный случай. Я самолично тебя видел, как ты туда шастала!

– Ну и что же? Разве это запрещено? – Ада вновь невозмутимо глянула на Хрюнькова, уже начинавшегося беситься, своими бездонными глазами, на дне которых внезапно вспыхнули вдруг крохотные огненные искры.

– Ты что, за дурака меня держишь? – навис над столом Хрюньков и вырвал из пальцев Ады ручку, которой та заполняла документацию, отшвырнув её в сторону.

– Да что вы, Константин Ашотович, вы и сами прекрасно с этим справляетесь, – наигранно захлопав ресницами, проговорила Ада, едва сдерживая смех.

– Ну всё, дрянь, – нервы Хрюнькова не выдержали, и он хлопнул по столу кулаком, – Хватит мне голову морочить! Или мы сейчас же вместе спускаемся в эту комнату и ты раскрываешь свои тайны, что ты там делаешь и что бормочешь над родильницами…

– Или что? – спросила вызывающе Ада.

– А то, что я сделаю то, что давно уже следовало бы сделать. Напишу на тебя докладную! – брызгая слюной, крикнул зарвавшийся врач.

– О чём же, интересно? – Хрюньков, увлечённый картинами мести и доноса, не замечал того, как всё сильнее разгорались и плясали искорки в зрачках Ады, танцуя какой-то дикарский, неистовый танец, она явно насмехалась над ним, но он этого не понимал.

– Да вот хотя бы сегодня! – развёл руки в стороны Хрюньков, – Ты полезла зашивать пациентку без перчаток! Это же вопиющее нарушение, просто топорная глупость! А если у неё теперь возникнет эндометрит, а? А если сепсис? А всё из-за тебя!

– Вы говорите неправду и знаете это, – спокойно ответила Ада, вставая из-за стола и подходя к Хрюнькову, – Скажите прямо, что вам от меня нужно, без этих смехотворных попыток очернить мою репутацию.

Она встала вплотную к жирной туше борова и смело глянула ему в глаза.

Тот немного стушевался, но тут же взял себя в руки.

– Ты рассказываешь мне, что ты там делаешь и что бормочешь, молитвы, заклинания? Что? Как спасаешь пациенток? Ты учишь меня всему этому, а потом просто тихо сваливаешь отсюда, поняла?

– Вот как вы всё замечательно продумали, Константин Ашотович, только вот меня спросить забыли, соглашусь ли я открыть вам свои секреты? Да и возможно ли их вообще открыть и передать? Вы что же, думаете, что можно научить крота летать? Или верите во все эти газетные статейки про развитие дара? Дар – он либо есть, либо его нет! Если крыльев нет – они и не вырастут, понимаете?

– Ты мне тут зубы не заговаривай, – прошипел Хрюньков, – Давай, веди меня в ту комнату, пока никто снова рожать не надумал из этих куриц. Степанова тебя прикроет, попроси её. А я скажу, что пошёл в ординаторскую отдохнуть. Никто ни о чём не догадается. А там, на месте и просветишь меня. И после дашь мне столько уроков, сколько потребуется, поняла? Иначе не просто вылетишь с работы, а по статье пойдёшь! Под суд! За халатность, понесшую за собой смерть родильницы.

Огоньки в глазах Ады вспыхнули с такой силой, что, казалось, ещё чуть-чуть и их пламя испепелит жирную тушу, и та зачадит, подобно сальной свече, воняя и тая. Но внезапно, уголок рта Ады чуть заметно пополз вверх, и она, удивив оторопевшего от такой резкой перемены Хрюнькова, произнесла:

– Да, конечно, Константин Ашотович, вы правы. Вы ведь доктор и, следовательно, сумеете принести пациентам куда больше пользы, чем я, обладая такими знаниями. Я действительно, должна вам их передать. И мы начнём прямо сейчас. Идёмте, не станем мешкать.

– То-то же, давно бы так, – процедил Хрюньков, гордый тем, что ему так быстро удалось прижучить эту вертихвостку, – Давай, жду тебя у лестницы в подвале.

– Буду через три минуты, – заверила его Ада.

***

Спустя некоторое время по длинному, тёмному коридору подвала шли две фигуры, одна – маленькая, хрупкая и другая – обрюзгшая, расплывшаяся, как клякса, направлявшиеся в самый дальний тупик коридорных ответвлений.

– Когда уже починят эту лампу? – ворчал на ходу Хрюньков, – Сколько лет работаю в этой дыре, и сроду она не светила, как полагается.

Ада шла, молча улыбаясь в темноте невидимой Хрюнькову улыбкой, лишь звёздочки в её глазах тихо горели, как если бы свечу накрыли сверху кувшином, и свет казался бы обманчиво тусклым, но тот, кто поставил кувшин, знал бы о том, какое яркое пламя бушует там, под этим сосудом, и стоит только лишь его приподнять, свет его озарит всё вокруг, прогоняя темноту.

Наконец, они встали перед старой обшарпанной дверью, Ада, нащупав ключ, отперла её, и они вошли внутрь. Хрюньков потянулся, было, к выключателю, но Ада перехватила его руку, сжав за запястье с такой силой, что тот, по-бабски, визгливо ойкнул.

– Нельзя, – прошептала Ада, – Не нарушайте чистоты и покоя энергии. Подождите немного, сейчас ваши глаза привыкнут к свету. А я пока расскажу вам, что же я тут делаю. Здесь находится одно из мест силы, их много по всей земле. В таких местах образуется как бы проход, ворота, через которые в наш мир проникает поток энергии. Не во всех местах она чистая и светлая. В иных тусуются только оккультисты да чернокнижники. Но вы со временем научитесь различать эти места.

Ада замолчала, прищурив глаза и вглядываясь в темноту. Хрюньков не замечал, но она-то видела, как в углу уже сгущался клубок. Скоро откроется проход.

– Здесь же, – продолжила она, – Хорошее место, хотя и образовалось оно, благодаря негативной энергии – энергии смерти, которая выделялась из тел при отхождении души. Эта энергия, высвободившаяся наружу, и пробила брешь в оболочке миров, образовав врата. Но люди, что лежали здесь, были добрыми людьми, тем более чистые телом и душой были младенцы, потому здесь можно получать силу, а вот как использовать её решать вам. Но помните, что за всё нужно платить, всегда должен быть равноценный обмен, равновесие, гармония, понимаете? Оккультисты знают это отлично. Если что-то где-то убавилось, то где-то в другом месте должно прибавиться, и наоборот. Так вот, когда вы получите силу, я расскажу вам, что делать дальше, а сейчас ложитесь на каталку, вот сюда.

– Я ничего не вижу, – пробормотал присмиревший вдруг Хрюньков.

– Да вот же она, – Ада легонько подтолкнула его вперёд, – Ложитесь. Сейчас начнётся.

Хрюньков послушно улёгся на каталку и вслушался в тишину, глазки его напряжённо таращились в темноту, безрезультатно однако. Он ничего в ней не различал, в отличие от Ады. Та же уже в открытую улыбалась, глядя в угол.

Внезапно воздух как-то содрогнулся и Хрюньков ощутил некую вибрацию, которая пробежала от кончиков его пальцев на ногах до темечка. Затем его обдало холодом, и в ту же секунду – жаром, словно из огромной, распахнутой настежь дверцы печи. Сердце его заколотилось быстрее, тело начало потрясывать, он вдруг испугался и попытался соскочить с каталки, но Ада, стоявшая рядом, грозно крикнула:

– Нельзя!

И Хрюньков, сам не осознавая почему, подчинился её властному приказу и остался лежать. Сверху, на грудь, вдруг опустилась тяжёлая бетонная плита, и стало трудно дышать, как это бывает при взлёте самолёта. В ушах появился тонкий, звенящий на одной высокой ноте, ультразвук. Внезапная вспышка света озарила пространство комнаты, всё кругом заиграло цветными полосами, будто северное сияние на небосводе полилось водопадами света на пол. Стены исчезли, растаяли, смешались, и открылось бесконечное пространство, заполненное мерцающими звёздами.

Хрюньков вгляделся и понял, что это не звёзды, а светящиеся, высокие и тонкие как свечечки, силуэты людей. Один из них с невероятной скоростью приблизился к нему, и Хрюнькову почудилось, что-то знакомое в его чертах. Это была молодая женщина. Сердце Хрюнькова вдруг забилось ещё чаще, он узнал её! Он вспомнил её! Это была та, что умерла по его ошибке, ребёнок был в тазовом предлежании, и при рождении головка встала так, что нельзя уже было никаким путём извлечь младенца. Да ещё и открылось кровотечение. Погибли оба. Да, он был виноват, но дело замяли. Деньги они многое могут. Он обо всём договорился. И вот сейчас он стояла перед ним, держа на руках своего младенца.

Хрюньков попытался было вскочить, но не смог, тело его парализовало. Женщина приблизилась и склонилась над ним. Она долго смотрела ему в глаза, а затем открыла свой рот, и прижалась им ко рту Хрюнькова. Тот задёргался, но ничего не мог сделать, тело не слушалось его. Голубоватый поток быстро перетекал из его рта в рот покойницы. Она словно выпивала его до дна. И когда, наконец, она распрямила спину, бросив взгляд на Аду, и благодарно улыбнувшись ей, шагнула назад в объятия бесконечной вселенной, и переливающиеся потоки света скрыли её, расширенные и обезумевшие глазки Хрюнькова упёрлись в потолок безжизненным, застывшим взором, полным смертного ужаса. Великое светило медицины был мёртв.

Глава 22

Узнать, зачем доктор Хрюньков потащился в заброшенное подсобное помещение одного из многочисленных коридоров подвала, служившее когда-то мертвецкой, уже не представлялось возможным – главный герой сей истории благополучно отошёл в мир иной. Причиной смерти оказался обширный инфаркт. Обнаружили Хрюнькова только на вторые сутки, никто бы и не додумался искать там, да помогли полицейские собаки, которые и привели всех в мертвецкую.

Там, в крохотной тесной комнатке, широко раскинув руки, лежал на одной из трёх ржавых старых каталок Хрюньков, и смотрел полными ужаса глазами в стену, словно там виделось ему что-то невероятно страшное, то, что и заставило его сердце разорваться. Расследование не обнаружило состава преступления и дело закрыли. В роддоме долго обсуждали это загадочное событие. Иные, кто верили в мистику, говорили, что кара настигла виновного, и поделом ему. Все вздохнули с облегчением. Даже аура в роддоме стала вдруг как-то радостнее и чище, всем стало работаться проще и свободнее.

А ещё через месяц Михаил Константинович сделал Аде предложение. Произошло это на одной из смен, когда они остались одни в родовом зале после очередных родов. Ада убирала инструменты, а Михаил Константинович почему-то не уходил и всё стоял у окна, глядя куда-то вдаль, на ночной город. Внезапно он резко развернулся и подошёл к Аде, та, опешив, выронила на пол ножницы, тут же подняла их и убрала в контейнер с раствором для инструментария.

– Ада, – Михаил Константинович взял её хрупкие ладони в свои большие мягкие руки, которые так ценили роженицы за их доброту и заботу, – Ада, выходите за меня замуж!

Это было настолько невероятно, неожиданно и оглушительно, что Ада в первые секунды даже не могла понять смысла обращённых к ней слов, затем глаза её, и без того большие, стали совсем огромными, и она, покраснев, опустила взгляд.

– Михаил Константинович, вы устали, да? Может попросить Любу сделать вам кофе?

– Не надо мне кофе, – отмахнулся тот, не выпуская её рук их своих, – Вы, наверное, думаете, что у меня с головой не всё в порядке или что я шучу над вами, верно? А я не шучу, нет. Я вполне серьёзно сейчас говорю. А то, что я вот так сразу… Так я же понял уже, что вы не такая, как все. Да и я, я тоже… Я не хочу никого обманывать, потому и хочу, чтобы вы убедились в серьёзности моих намерений.

– Михаил Контантинович, Миша, – Ада начала спотыкаться в словах, – Ведь я же вас на девять лет старше…

– Ха! – воскликнул доктор, – Девять лет! И что же с того? Да вам никто и не даст вашего возраста, вы, если хотите знать, моложе меня выглядите!

– Дело ведь не только во внешности, Михаил, – возразила Ада, – Я не смогу родить вам детей, а вы их заслужили.

– Вот уж это как раз и не проблема, посмотрите, сколько у нас отказников бывает! По нескольку в год. Неужели мы не сможем усыновить одного из этих малышей? Или вы думаете, я не полюблю чужого? Бред. Да и не в детях смысл семьи и брака. Не только в них.

– Что вы, Михаил, – опустила глаза Ада и осторожно высвободила свои руки из рук доктора, – Я абсолютно в вас уверена, я же вижу, как вы возитесь с каждым новорожденным младенцем и с их мамами, и я убеждена, что вы стали бы лучшим отцом на свете. Вы и станете им. Встретите своего человека.

– Я уже встретил его!

Ада молча покачала головой.

– Я понимаю, – продолжил Михаил, – Я просто подошёл, как дурак, с таким признанием, и прямо в лоб, вы, наверное, решили, что я не в себе. Но вы обещайте мне, что подумаете, хорошо? А я больше не буду вас тревожить, пока вы сами мне не ответите. Или может… Может я просто вам неприятен? Тогда вы скажите сейчас, сразу, чтобы я не мучил вас больше и не тешил себя надеждами.

– Да разве вы можете не нравиться кому-то, Михаил Константинович? – печально улыбнулась Ада, – Вы прекрасный человек, профессионал своего дела, врач от Бога, красивый и заботливый мужчина, с целями в жизни, но…

– Что – но?

– Дело не в вас, – ответила Ада, – Извините, мне нужно идти работать.

– Но вы обещаете мне подумать?

– Обещаю, – кивнула Ада и быстро вышла в коридор.

***

– Нам пора уезжать отсюда, дружочек, – сказала Ада, устало опустившись на колени перед прибежавшим встречать её с дежурства Гадриэлем.

Крыс пискнул в ответ, будто бы вопрошая, что же случилось, неужели всё так плохо?

– Плохо, всё очень плохо, дружочек, – Ада, не снимая куртки, села на пол в прихожей и расплакалась.

Гадриэль встревоженно бегал вокруг, не понимая, что происходит, затем забрался на плечо, и по заведённой привычке принялся теребить волосы Ады, часто-часто дыша ей в ухо, и утыкаясь в него мокрым розовым носом.

– Да, всё ужасно, Гадриэль. Он может умереть. Ему угрожает опасность, нам надо уезжать. Ты же знаешь, Тьма она всегда бьёт там, где больнее.

Гадриэль расстроенно попискивал, и пытался, как мог, выразить свою любовь хозяйке. Но та не гладила его нежно, как обычно, по шёрстке, а всё плакала и плакала, заливаясь слезами.

– Зачем, зачем только я приехала в этот город? Но разве ж я могла знать, что встречу его? Я думала, что никогда уже не смогу никого полюбить после Алёши.

Ада подняла из ладоней опухшее от слёз лицо и уставилась в потолок.

Перед глазами побежали кадры из прошлого, из той далёкой жизни, которой, казалось, и не было никогда. Так, приснилась лишь во сне…

***

Им с Алёшкой было всего по семнадцать лет. Она любила его так сильно, что сердце готово было выпрыгнуть из груди, она обещала ему ждать его из армии, куда его собирались забрать осенью, ведь скоро, в августе, ему должно было исполниться восемнадцать. Но не забрали. Не успели. Он разбился на мотоцикле, на ровном месте, в поле. Как это могло произойти не понял никто. Никто кроме Ады. Только она видела всю картину, хотя находилась тогда дома, на дедушкиной кухне.

Она готовила им с дедушкой ужин, когда стена словно расступилась, и она ясно увидела поле, расстилающееся за деревней, и Алёшку, на большой скорости несущегося по грунтовке через поле. Он замечательно водил, научил его этому отец. Но сейчас словно из-под земли вдруг выросла Тьма, она поднялась за Алёшкиной спиной густым смоляным столбом и протянула к нему свои липкие длинные щупальца.

– Нет! – закричала Ада во всё горло, срывая связки до хрипоты, – Не смей! Не трогай его! Ты не имеешь права, тварь!

Тьма обернулась на неё и словно усмехнулась своим безликим существом, а затем стремительно выбросила вперёд свои отростки и накрыла ими Алёшку вместе с мотоциклом. В ту же секунду мотоцикл подняло в воздух, завертело и с силой швырнуло в сторону, на одиноко растущее дерево, единственное во всём поле – старый, в три обхвата дуб… Ада потеряла сознание.

Когда Алёшку хоронили, то никто не мог понять, почему его понесло туда, и как можно было врезаться в единственное на всём поле препятствие?! Ада брела за гробом, как в тумане. А после похорон каждый день ходила на деревенский погост, просиживая там за старым крестом бабки Мани, откуда видна была могила Алёшки, на которой лежала, рыдая, его безутешная мать.

Дуб отец Алёшки спилил. Хотя и понимали все, что дерево не виновато в случившейся трагедии, но слишком велико было горе родителей, потерявших сына, слишком больно было видеть каждый раз этот могучий ствол, при ударе о который и сломал череп их сын.

В те дни Ада поклялась, что больше никогда и никого не позволит себе полюбить, чтобы никому не принести больше горя. И у неё это получалось почти четверть века… Как же давно, как давно всё это было.

***

Ада вытерла рукавом слёзы и повернула лицо к Гадриэлю:

– Нам нужно уезжать отсюда, Гадриэль. Я не позволю, чтобы Тьма добралась до него. Он слишком хороший. Он не должен умереть. Я так… люблю его…

Часть 3

Глава 23

Комфортабельный автобус мягко шуршал шинами по чистой трассе. Дорога была ровной и свободной от снега, тут и там работала снегоуборочная техника. Правда, к ночи вновь обещали метель, но кто ж не знает прогнозов синоптиков? Там ещё, как говорится, бабушка надвое сказала. А сейчас небо было ясным, и яркое зимнее солнце радостно светило в окна, вдоль трассы тянулись хвойные леса и берёзовые перелески, небольшие деревеньки и посёлки. Ехать было хорошо. Ада нарочно взяла билет на самый долгий маршрут, чтобы дорога заняла как можно больше времени. В этот раз ей не нужна была стремительность самолёта или скорость поезда, хотелось ехать с толком и расстановкой, заезжая в маленькие и большие города, останавливаясь на вокзалах и больших «пятачках» на трассе, где за прилавками румяные женщины, закутанные в пуховые шали, и мужчины в ватных штанах и телогрейках торговали вяленым мясом, копчёной на вишнёвых ветках рыбой, горячими душистыми беляшами и кофе из больших термосов.

Аде нужно было время, чтобы подумать обо всём. Дорога должна быть такой длинной, чтобы хватило времени проработать мысленно все эмоции и чувства, всё то, что случилось с нею за последний год, и приехать в новый город уже чистой и свободной от старого балласта. Только вот получится ли на этот раз? Попутчики подобрались спокойные и приятные, никто не шумел, не бедокурил, не просил без конца остановок, и можно было спокойно заняться своим делом. Кто-то читал книгу, кто-то спал, кто-то слушал музыку или просто смотрел в окно, одна женщина даже вязала. Ада улыбнулась. Когда-то она тоже умела вязать.

Интересно, получилось бы у неё это сейчас? Навряд ли. Прясть и вязать учила её соседская старушка, баба Даша, жившая от дома дедушки наискось. Она была совсем уже старенькая и глазки её плохо видели, но она выводила такую тонкую певучую нить на отполированном до блеска веретене, и вывязывала такие тонкие узоры на кофтах и варежках, что можно было только диву даваться, как у неё это получается. За её кофтами приезжали даже из города, а она много и не брала.

– Лишь бы на жиссь хватало и слава те, Господи, – улыбаясь, говорила она, – Да вот нам с тобою к чаю пряников купить в магазине.

Слово магазин баба Даша говорила с ударением на вторую «а», смягчая при этом буковку «г» так, что она выходила у неё гладенькой да мягонькой. Такие же были у бабы Даши и руки. За пряниками она отправляла в магазин Аду, и потом они вместе пили чай за столом, покрытом розовой скатертью, и смотрели в окно, как тихо падал за стеклом снег на безлюдную деревенскую улицу.

Баба Даша любила Аду, жалела её, приголубливала, прижмёт, бывало, к себе и гладит по волосам мягкой ладошкой, да приговаривает:

– Ты моя девонька, ты моя сердешная.

Баба Даша была одинокой. Застудилась по осени раз, да так и не родила детей, а мужа своего, Коленьку, рано она потеряла. Так и вековала одна. Потому и Аду полюбила, как родную. Родную она тоже говорила по-особенному, с ударением на «о». Всегда была она ей рада. И Ада её любила. Свою-то бабушку она не знала, та умерла до её рождения. Дед тоже жил один, как и баба Даша, только помоложе её был.

Ада вспомнила деда. Это был высокий, плечистый, сильный мужчина, несмотря на свои уже почтенные годы, пышная шевелюра и окладистая борода, густой зычный голос, крепкое словцо и доброе сердце. Он заменил Аде и отца и мать. Отец ушёл от них, когда материнские истерики стали повторяться ежедневно, скандалить она умела и любила, и никто не мог ей в этом противостоять. Скандал она могла высосать буквально из пальца, из воздуха: не так посмотрели, не так сделали, не тот хлеб принесла Ада из булочной, не так учтиво поздоровалась с ней соседка, не так нежно поцеловал её утром муж, уходя на работу, не так чисто помыла посуду Ада, не по достоинству оценил начальник на работе, и прочее и прочее.

Отец устало уходил в другую комнату, а позже и вовсе стал уходить из квартиры. А маленькая Ада не знала, куда спрятаться от упрёков, криков и угроз, и сжималась в комочек, плакать тоже было нельзя, это ещё больше распаляло мать, и она могла даже накинуться на дочь с кулаками. Так Ада и разучилась показывать свои слёзы и боль.

Она рано повзрослела, с малых лет полюбила одиночество и тишину, которой ей так не хватало дома. Потому и любила девчушка уходить после школы на реку или в городской парк, бродить там или сидеть на скамеечках в самых укромных уголках, кормить вездесущих голубей батоном, собирать большие яркие букеты из осенних листьев или крохотные букетики первоцветов по весне. Однажды она принесла такой букетик в подарок маме, ведь она всё-таки любила её, несмотря на все эти скандалы, но мать вновь была не в духе, и, бросив цветы в сторону, закричала:

– Ты где шляешься, а? Помогла бы лучше матери убраться! Бездельница!

И шлёпнула Аде по плечу полотенцем.

Ада стояла молча, изо всех сил стараясь не расплакаться, чтобы не рассердить мать ещё больше, но комок в горле сдавил так невыносимо и сердце словно пронзило иглой, что крупные слёзы сами покатились градом из её глаз. Ада сделала круглые глаза, пытаясь задержать слёзы внутри, но они предательски выкатывались и выкатывались на щёки. Мать рассвирепела, и принялась хлестать Аду полотенцем наотмашь, куда попало, с придыханием выкрикивая:

– Ах, ты дрянь такая! Плохо тебе живётся, да? Что ты ревёшь, а? Неблагодарная!

Когда она устала бить и ушла на кухню, Ада, захлёбывающаяся от проглоченных рыданий и невыплаканной обиды, прокралась в ванную, умылась и принялась собирать свой букетик, разбросанный по полу в прихожей. Первоцветы со сломанными головками, казавшиеся такими солнечными и яркими там, в парке, сейчас стали тусклыми и блёклыми, словно растеряли весь свой цвет, впитав негатив этого дома. Ада вынесла их на балкон и бросила вниз, на зелёную траву двора…

***

Автобус остановился. Ада вздрогнула, очнувшись от воспоминаний, и, отогнув штору, выглянула в окно. Морозный день клонился к вечеру, ехать ещё было долго, практически до самого раннего утра, и пассажиры попросились в придорожное кафе. Ада вышла вместе со всеми, заказала себе кофе и порцию цезаря, захватила кусочек хлеба и сыра для Гадриэля, а после вышла на крыльцо, полюбоваться закатом. Он сегодня был прекрасен. Заснеженные поля тянулись до самого горизонта, меж холмов петлял серпантин дороги, вдалеке темнел лес, за который опускалось огромное красное солнце. К вечеру заметно потеплело, и лёгкие снежинки порхали в воздухе. Ада вдруг почувствовала, как под сердцем зашевелилось что-то неуютное, холодное, тревожное. Но она отмахнулась от этих мыслей, свалив всё на свои душевные переживания из-за последних событий. Но всё же колючее беспокойство прокралось в её сознание и свернулось там скользкой, чёрной змеёй.

– Это всё из-за воспоминаний, – подумала Ада, – Дорога навеяла мысли о прошлом. Не люблю туда возвращаться, но иногда память сама делает это за меня.

Наконец, все пассажиры отдохнули, и водитель принялся торопить задерживающихся, чтобы продолжить путь до наступления темноты. Смеркалось. Ада покормила Гадриэля. Тот поел совсем мало. Он тоже выглядел каким-то обеспокоенным, встревоженным, суетился в клетке и попискивал.

– Потерпи, пожалуйста, дружочек, – успокоила его Ада, – Скоро мы приедем.

Автобус мягко тронулся с места и вновь за окнами замелькали берёзки и поля. Постепенно, под гул двигателя, Ада вновь погрузилась в воспоминания.

***

Отец окончательно ушёл от них после очередного скандала, тихо и без слов. Он никогда не ругался с матерью, что бесило ту до невозможности. Мать, конечно же, сорвала гнев на Аду, потом успокоилась. Но на следующий день отец, как это бывало обычно, не вернулся домой вечером, после работы. Мать принялась обзванивать знакомых. Отец пришёл поздно ночью, и только за тем, чтобы собрать вещи.

– Пойдёшь со мной? – вошёл он в комнату к Аде.

– Куда? – та подняла на него свои огромные печальные глаза.

– Пока поживём у бабушки, а там придумаем что-нибудь, – ответил отец.

Ада уже хотела было ответить утвердительно, как в комнату ворвалась мать, глаза её бешено сверкали, а лицо было пунцовым от гнева.

– Ты что удумал, козёл? Я тебе ребёнка не отдам! Задумал уходить, так вали один! – она задыхалась от истерики.

Отец молча отодвинул её в сторону и вновь спросил у Ады:

– Пойдёшь со мной?

Ада кивнула и бросилась к шкафу, собирать вещи. Мать зашлась в истерических рыданиях, принялась заламывать руки, упала на пол, крича и катаясь по паркету. Лицо её перекошено было от нервов. Ада уже успела накидать в сумку свою нехитрую одежонку – пару джинсов, носочки, юбку да кофточку, как у матери вдруг начались судороги.

Ада перепугалась и бросилась к ней. Мать не реагировала ни на что, закатив глаза, она стукалась затылком об пол и тряслась всем телом. Отец подскочил к ней, повернул голову набок, подложил под неё шарф, и вызвал скорую.

После отъезда врачей, которые сказали, что это обычный истерический припадок, и вколов успокоительное, посоветовали обратиться к психиатру, отец долго курил на балконе, а затем подошёл к Аде и сказал:

– Я всё равно тебя заберу. Подам в суд. А с матерью я развожусь. Хватит.

И он ушёл.

Наутро мать выглядела притихшей. И несколько дней в доме стояла тишина. Пока не принесли уведомление о том, что матери нужно явиться в суд для бракоразводного процесса. Всё, что происходило в те месяцы, Ада не хотела и вспоминать, память будто сама услужливо стёрла то время, словно и не было его.

Суд не отдал Аду отцу, и она осталась с матерью. Отец уехал жить на север, там как раз понадобился специалист от их фирмы в новый филиал. А дальше всё потекло, как и прежде. Только отца уже не было рядом, и все шишки доставались одной Аде. Через год от бабушки, папиной мамы, к которой она бегала тайком в гости, Ада узнала, что папа женился. А ещё через год, что у него родился сын. Потом бабушка умерла, и связь с папой оборвалась.

А вскоре и мать вышла замуж во второй раз.

Отчим был хорошим человеком и Аду не обижал. Да и мать при нём вроде как-то присмирела. Ада даже успокоилась. Лишь её сны, что были с нею всю её жизнь, да эти видения не давали ей покоя. Она такой родилась и знала, что она какая-то не такая, как все, другая. Что она видит то, что не видят остальные. Слышит то, что не слышно другим. К ней приходили умершие люди, просили её о чём-то. Ей виделись причудливые существа, которых в народных сказках называют домовыми и русалками, кикиморами и банниками. И она знала, что этот мир не так прост, как думается, и далеко не всё лежит на поверхности. И она чувствовала себя своей в том, невидимом остальным, мире, что открывался ей. Она поняла, что умеет убирать боль и отводить беду. Вот только себе помочь у неё не получалось. Раньше она рассказывала матери про свой дар, но та, выкатив глаза, называла её полоумной и чокнутой, и пригрозила, если она ещё раз о таком заикнётся или же заговорит хоть с кем-то об этом, то она быстро отправит её «куда надо». И подкрепляла свои слова рассказами о том, как страшно живётся бедным людям в тех заведениях, что зовутся психушками. И тогда Ада замолчала. Она больше никогда не рассказывала о том, что видит.

Вскоре мать родила мальчика от нового мужа. Ада была очень рада, и с первых же дней очень полюбила братика, всё своё свободное время проводя с ним. Артёмка рос крепким и весёлым бутузом. И, казалось, всё наладилось. Мать успокоилась. Правда, на Аду она большого внимания не обращала, и Артёмку любила куда больше, чем её. Но Ада привыкла уже за свою жизнь к равнодушию матери, и была рада и тому, что хотя бы нет этих страшных истерик.

Однажды летом, когда Ада должна была перейти в седьмой класс, а Артёмке исполнилось два года, они поехали к деду, маминому отцу, в деревню. Взрослые занимались чем-то в доме, а Ада полола сорняки в огороде и присматривала за Артёмкой, что играл рядом на травке. Как он смог подобраться к бочке, что была выше его в три раза, Ада и не поняла, она спохватилась только, когда услышала странное бульканье. Эти звуки потом ещё долго преследовали её по ночам, снились в страшных кошмарах, чудились из тёмных углов дома, пробивались из-под земли в дождливые осенние дни. Внезапно бульканье стихло, и Ада, поднявшая голову над рядами картошки, поняла, что не видит Артёмку на его коврике с игрушками. Она кинулась к бочке, судорожно крича, зовя на помощь, дрожа всем телом. До дома было далеко, и пока мать с отчимом и дедом прибежали, Ада уже успела достать со дна бочки маленькое тельце братика. Он не дышал. Ада принялась откачивать его, как учили их это делать на уроках ОБЖ в школе, а затем вдруг незнакомые слова, которые всегда сами появлялись в её голове в такие минуты, полезли-покатились из её рта нескончаемым потоком, она водила руками над Артёмкой и неосознанно бормотала. Она чувствовала, что ещё чуть-чуть и братишка очнётся, она сумеет вытащить его с того света. Но тут подбежала мать, и истошно вопя, выхватила у неё Артёмку, а Аду оттолкнула в сторону так, что девочка полетела прочь и ударилась о ствол яблони, исцарапав в кровь плечи и спину.

– Гадина! – орала мать, – Ведьма поганая! Тварь! Что ты с ним сделала?! Ты его утопила! Гнида!

Она трясла маленького Артёмку, а головка его с прилипшими к лобику мокрыми кудряшками болталась на плечах, как тряпичная. Губы и нос всё больше синели. Жизнь уходила из него.

– Мама! – бросилась Ада к ней, – Отдай, я смогу, я верну его, пожалуйста! Время уходит!

– Уйди, тварь! – мать посмотрела на неё так, что Ада застыла на месте.

Дед и отчим пытались привести Артёмку в чувство, но ничего не получалось. Дед побежал в сельсовет, вызывать скорую. А мать всё рыдала, заламывая руки, и каталась по земле возле сына. Когда же стало понятно, что всё кончено и надежды нет, мать с перекошенным лицом пошла на Аду, схватив с земли мотыгу.

– Убью, – шипела она страшным сиплым голосом, вращая красными, как у быка, глазами, – Убью тварь. Это ты убила его. От зависти, что его я больше любила. Отчим подскочил к ней и выхватил мотыгу, скрутил ей руки, хотя и сам находился в состоянии транса, но, однако же, он понимал, что Ада не могла такого сделать, и осознавал сквозь пелену горя, что всё это страшная трагическая случайность.

– Проклинаю тебя! – плюнула мать в лицо Аде, – Проклинаю тебя навеки!

Дальше Ада не помнила ничего. Ни скорую, ни уколы, которые ставили всем, ни безуспешные попытки медиков реанимировать Артёмку, ни последующие похороны и месяцы, потянувшиеся вослед. Мать начала пить. Отчим, не выдержав, ушёл. А Аду забрал к себе дед. Благо, в деревне была школа. В неё Ада и пошла в седьмой класс, да так и осталась после жить у деда, единственного человека, который был ей дорог на этой земле. Именно тогда, после материнского проклятия и пришла к ней впервые Тьма…

Глава 24

В тот хмурый осенний день Ада возвращалась из школы домой. На улице было стыло и пасмурно, и деревенская дорога, вся в ухабах и яминах, была покрыта лужами, в которых плавали пожухлые жёлтые листья, облетевшие с берёз. По утрам лужи уже замерзали и покрывались серой ледяной корочкой с белыми веточками узоров. Ада водила по ним пальцем, рисовала, повторяя контуры, и ей казалось, что в толще льда распускается неведомый, дивный сад.

Внезапно она услышала чей-то сдавленный стон. Ада посмотрела по сторонам, не понимая, откуда доносится звук, и тут увидела возле калитки бабу Дуню. Та склонилась над плетнём, схватившись одной рукой за калитку, а другой за грудь, и медленно оседала на землю. Ада тут же подскочила к старушке.

– Баба Дуня, здравствуйте! Что с вами? Вам плохо?

– Ой, доченька, плохо, плохо…

– Давайте я вас в дом провожу, скорую вызову сбегаю?

– Спасибо, милая, помоги, ой, мочи нет… Жжёт как, вот здесь, в груди, огонь горит… И прихватило как резко, нерву зажало что ли…

Но Ада, вдруг, словно насквозь, увидела грудь старушки и поняла – это сердце. Мышечный мешочек, размером чуть больше старушкиного кулака, пульсировал и пытался изо всех сил протолкнуть кровяной сгусточек, что встал в одном из сосудов-трубочек и перекрыл ток крови. Но ему не хватало сил, сосуд был узеньким, каким-то шершавым изнутри, покрытым чем-то жёлтым, словно старая канализационная труба ржавчиной. Кровяной сгусток зацепился, осел на этой «ржавчине» и не мог пройти. Часть сердца, которую питал этот сосуд, выключилась из работы и начинала отмирать.

Ада подхватила бабу Дуню под ручку и повела в избу. Там она уложила старушку на тахту и стянула с неё калоши.

– Времени нет, скорая не успеет приехать из города, – судорожно думала Ада, – Что же делать?

– Ой, детонька, что-то мне совсем плохо, помираю я, – застонала баба Дуня, – Ой, сердце это болит, чую, а не нерва. Конец мой пришёл, видать.

– Да вы что такое говорите, баба Дуня, вам ещё жить да жить! – залепетала Ада, соображая как ей помочь старушке, – Может корвалолу накапать? Да нет же, толку от него никакого не будет.

И тут, впервые после того страшного момента, когда она держала на руках своего утонувшего братишку, вновь понеслись в её голове с бешеной скоростью незнакомые слова, а губы сами принялись шептать их вслух.

– Что ты говоришь, милая? – с трудом вымолвила баба Дуня, лицо её покрылось испариной, губы и кончик носа посинели, лицо же было белее простыни, – Молитву что ли читаешь? Это хорошо, хорошо. Помолись обо мне, дочка. И когда я умру, тоже молись. Да детям моим вот что передай…

Баба Дуня вдруг замолчала и откинула голову на подушку.

– Умерла? – похолодела Ада, но губы настойчиво продолжали твердить слова, как заученный до дыр стишок из школьной программы.

Она коснулась кончиками пальцев прикрытых век бабы Дуни, чуть прижала их, затем перешла на грудь и положила ладони на то место, где находится сердце.

– Тик-так, тик-так, – тикали на стене ходики, отмеряя земное время. Полосатый Васька подошёл к дивану, встревожено замяукал, забегал кругами.

– Нет, нет, баба Дуня, живи! – выкрикнула в отчаянии Ада, и в этот момент баба Дуня сделала глубокий вдох, и, широко открыв глаза, села резко на диване. Васька тут же запрыгнул хозяйке на руки, замурлыкал громко и раскатисто, принялся тереться широкой мордочкой-репкой о её влажные ладони.

– Ох, дочка, нешто задремала я?

И тут же, опомнившись, прижала уголочек платка ко рту:

– Адушка, а ведь я помирала…

– Да нет же, баб Дунь! – радостно обняла её Ада, – Просто немножко прихватило вас.

– Не-не-не, дочка, помирала я, точно знаю.

И словно спохватившись, глянула испуганно и в то же время счастливо на Аду:

– А ведь это ты спасла меня…

– Да вы что, баба Дуня, какой из меня спасатель, я школьница, даже не медсестра, и уж тем более не врач.

– Нет, девонька, это ты меня вытащила с того свету. Ведь я уже Митяя, мужа свово покойного, увидала, и он руки ко мне тянул, краси-и-и-вый такой, молодой. И я пошла уже. Как вижу вдруг тебя, ты мне пальцем погрозила и показала на тропинку какую-то. Мол, туда тебе надо. Я сама не знаю почему, но послушала тебя. Свернула на тропку-то. Пошла по ней и дошла до оврага. А в том овраге дна-то и нет, а вместо дна небо голубое. И сверху небо, над оврагом, и внизу тоже небо. Всё голубым-голубо. Тут ты меня за руку схватила, да как дёрнешь, и полетели мы вместе в тот овраг, в эту синь бездонную. И тут я и очнулась.

Ада ничего не ответила, сидела молча. После спохватилась:

– Ой, мне домой надо, баба Дуня, меня дедушка, небось, потерял уже!

– Беги, беги, милая. Мне совсем уже хорошо стало. Всё прошло, как рукой сняло.

Баба Дуня перекрестила Аду вослед, и, улыбнувшись, легла поудобнее на тахте, не переставая гладить кота Ваську, привалившегося к хозяйке тёплым шерстяным боком.

***

А вечером, когда уже опустились осенние сумерки, и за окном затянул протяжный дождь, в сенцах постучали. Дед открыл дверь, и на пороге показалась баба Дуня с корзиной. Тут же комнату заполнил аромат свежей выпечки. Баба Дуня, румяная от холодного ветра и весёлая (словно и не она помирала четыре часа назад), водрузила корзинку на стол, откинула полотенце, и взору ничего не понимающих Ады и деда предстали кругленькие, горяченькие, поджаристые пирожки. Они источали такой дух, что у Ады свело живот, хотя они вот только поужинали с дедом квашеной капустой с картошечкой да салом.

– А это тебе, доченька, за то, что ты мне жизнь спасла!

При этих словах дед бросил на внучку странный, полный тревоги, взгляд, а Ада, смутившись, опустила глаза и покраснела. Она попыталась, было, что-то возразить, но баба Дуня тут же пресекла все попытки, подняв вверх руку.

– Нет, нет, и не спорь. Ты, деточка, Богом, видать, поцелованная. Дар у неё, Павел. Береги свою внучку, особенная она, вот что я тебе скажу. Ну, я пошла, а вы ешьте. Тут и с капустой есть, и с повидлом пирожки. Ешьте.

После того, как баба Дуня ушла, дед долго молчал, а потом завёл разговор:

– Я тогда ещё заметил, и всё понял, когда беда эта стряслась. Как услышал, что ты шепчешь над Артёмкой, так и остолбенел. Надеялся, что показалось, а теперь убедился, что нет. Дар у тебя, Ада. Достался он тебе от деда моего, а твоего прадеда. Тот знающим был, так говорили раньше. Многим жизнь спас. И тоже вот не травами, не мазями лечил, а словами. Что он говорил, на каком языке, никто не знал, да он и сам, пожалуй, не ведал того. Хоть и просил он никому не рассказывать о своём умении, да молва людская она далеко бежит. Ехали к нему люди отовсюду, но он принимал только самых тяжёлых. Других отправлял к бабкам. Говорил, мол, тут дел на кроху. Не думал я, что кому-то ещё в нашем роду достанется сила. Да тем паче девке. А оно, вишь, как обернулось. Что ж, внученька, ты о том, что умеешь никому не болтай зазря. Потому как дар он один не даётся, всегда за ним следом противостоянье идёт. Тяжёлая это ноша. В народе говорят – плата. Есть силы, которые, ой как не любят, когда добро человек творит, а тут такие масштабы.

***

Ночью Аде не спалось, она лежала, глядя, как на стене качается тень от берёзы, что росла в палисаднике под окнами. Свет фонаря освещал её висячие ветви, и тень от них падала на крашеные голубой краской брёвна, создавая причудливые очертания. Аде казалось, что это длинные, тонкие пальцы, которые скребут по стене, шарят, пытаются нащупать, отыскать что-то или кого-то в потёмках… И тут Ада внезапно поняла, что ей не кажется. Эти, тянущиеся по потолку тени, и были пальцами, корявыми, чёрными, липкими. Они шарили по стенам и подбирались всё ближе к кровати, на которой лежала Ада. Девочка вжалась в матрас и натянула на голову одеяло, дикий страх охватил её. Она старалась не дышать, быть может тогда пальцы не найдут её. Но уже через секунду она ощутила, как вокруг неё обвились ледяные щупальца и услышала тихий, скребущий шёпот:

– Жертву-у-у-у…

Ада закричала во всю силу лёгких, и в комнату за печью прибежал дед. Он включил свет, и зловещие страшные пальцы тут же пропали, уползли с шипением в тёмный угол. Дед прижал Аду к себе, и, баюкая, словно маленькую, просидел с ней пока не рассвело. А наутро они увидели, что их любимый кот Крендель лежит у печи бездыханный. Так Ада узнала про Тьму и плату за свой дар.

Глава 25

За окном автобуса наступила ночь, но темно не было – началась метель. Всё кругом было мягко-облачным, ватным, белым, туманным, и, казалось, словно автобус не едет по дороге, а плывёт по кисельно-молочной сказочной реке или летит по Млечному Пути. Одинокие снежинки, порхавшие вечером так красиво и безобидно, превратились сейчас в настоящую снежную бурю, круговерть, в которой не видно были ни зги. Однако, пока ещё движение на трассе продолжалось. Автомобили пытались двигаться напролом через снежные заносы, желая добраться хоть до какого-нибудь населённого пункта, чтобы там переждать бурю.

Ада с тревогой вглядывалась в белоснежное месиво за окном, предчувствие чего-то нехорошего, возникшее в её душе ещё днём, крепло с каждой минутой. Первый водитель уверенно крутил баранку, видно было, что человек он опытный и знает, что делает. Второй водитель спал. Пассажиры в основном тоже отдыхали. Кто-то, как и Ада, смотрел в окно, переживая о том, что видимости почти нет. Гадриэль дремал в своей клетке, подрагивая во сне.

Внезапно, прямо перед носом автобуса, как чёрт из табакерки, на дорогу вылетел автомобиль. Водитель вывернул руль вправо, автобус занесло и закрутило на влажном месиве дороги, понесло в сторону. Проснулись от неожиданного сильного толчка испуганные пассажиры, началась паника, люди вылетали из своих кресел, ударялись о подлокотники, пытались ухватиться за поручни, с верхних полок падали градом сумки, закричали женщины, заплакал ребёнок. Ада схватила на руки клетку с Гадриэлем, и, присев на пол между креслами, сжалась в комочек.

Творилось невообразимое, как в замедленной съёмке кинофильма, несколько секунд растянулись в вечность – автобус выбросило на обочину, затем он полетел под откос, переворачиваясь и громыхая, перемалывая людей в своём чреве, как в гигантской мясорубке. Слышались крики, стоны, глухие удары, хруст стекла. Аду сильно ударило головой, и тут же тёплая солёная струйка потекла по её лицу, затекая в рот. Клетка с Гадриэлем вылетела из её рук при очередном перевороте, и в наступившей темноте Ада в панике шарила вокруг себя, пыталась залитыми кровью глазами разглядеть её, найти, но клетку отбросило, видимо, куда-то в сторону. Ада закричала во весь голос, и крик её смешался с десятком других воплей. Истинный ад наступил вокруг. Аду вдруг резким рывком отбросило в конец салона, и невыносимая боль пронзила её спину и ноги, а после автобус перевернулся в последний раз, и всё померкло перед её глазами…

***

Ада очнулась от того, что было очень жарко. Что-то тяжёлое лежало на ней сверху. Она попыталась убрать то, что мешало ей дышать, и, хотя и с трудом, но ей это всё же удалось. Это была девушка, она была без сознания. Ада почувствовала, что её сильно тошнит.

– Сотрясение, – промелькнуло в голове, – Ничего, главное, жива. Кажется.

Она попыталась встать, но не смогла, не чувствуя своих ног. Решив, что они онемели или что-то придавило их, Ада потянулась вниз, но поняла, что с ногами всё в порядке, просто она действительно не ощущает их. В тот же миг спину пронзила острая боль, такая, что Ада вновь на какой-то миг отключилась. Придя в себя, она попыталась сориентироваться в пространстве. Обтёрла рукавом лицо, чтобы стереть кровь, капавшую из раны на лбу и мешавшую видеть. Сняв с шеи платок, она перевязала им голову потуже и начала выбираться из завала.

Кругом лежали люди, кто-то стонал, кто-то был без сознания, иные, как и Ада, делали попытки встать, поскорее покинуть автобус, лежавший на боку. Окна находились наверху, все они были залеплены снегом, и практически полная темнота стояла в горячем воздухе салона. Ада вновь ощутила пульсирующую боль в пояснице, и, отбросив попытки встать на ноги, поползла на локтях. Кто-то из мужчин сумел добраться до окна, и, разбив стекло, сейчас выдавливал его. Наконец ему это удалось, и поток свежего морозного воздуха хлынул внутрь. Стало легче дышать. Те, кто мог подняться на ноги, спешно поднимали бывших без сознания людей, передавали их наверх, и двое мужчин, один из которых был водитель, тот, что спал до аварии, вытаскивали их через окно и относили подальше от автобуса.

– Почему так жарко? – подумала сквозь боль Ада, и тут же, как ответ на свои слова, увидела язычки пламени, разгорающиеся в задней части салона.

Дошёл черёд и до Ады, её подняли на руки, при этом боль в спине стала невыносимой, Ада стиснув зубы, застонала, не хватало ещё, чтобы сейчас тут с ней возились, отнимая время у других, тех, кого ещё нужно спасти.

Наконец, она оказалась на свежем воздухе, её быстро оттащили в сторону и уложили прямо на снег, одна из женщин, державшаяся на ногах, шатаясь, начала карабкаться вверх по откосу, на трассу, чтобы позвать на помощь, ведь здесь, буквально в ста метрах от дороги, их автобус уже никто не видел из-за сильной, непроглядной метели, видимость была практически на нуле. Мокрый снег слепил глаза, лез в нос и уши. Ада огляделась кругом – кровь на белом покрывале снега, стонущие люди. Мать, что ехала с маленьким мальчиком лет пяти, металась над ним, лежащим сейчас на снегу, и выла белугой, у неё самой правая рука висела, как плеть, став длиннее второй.

– Вывих, – сквозь пелену боли подумала Ада.

Она перевела свой взгляд на мальчика, и сразу поняла – он умирает. Ада приподнялась на локтях и поползла в их сторону, превозмогая боль. Мальчика трясло, он то вздрагивал всем телом, то затихал, из уголка его рта шла кровавая пена. Сквозь крики и причитания матери, Ада попыталась сосредоточиться. Ничего не получалось, отвлекали шум и крики, собственная боль, но собрав в кулак все силы, Ада наконец сумела настроиться на нужный ритм и обособиться от окружающей страшной действительности.

Она положила свои окровавленные ладони на грудь ребёнка и зашептала слова, которые закружились вместе с хороводом снежинок, заметались, застелились над ними, отрезая их от мира, укрывая куполом. Был только этот умирающий ребёнок и она, Ада. Силы покидали её, она понимала, что не в состоянии сейчас отдавать. Но она не могла оставаться безучастной, лежать там, в стороне, и молча наблюдать, как смерть простирает свои костлявые пальцы, возлагая их на чело мальчика.

Ада шептала и шептала слова, и они лились потоком, убаюкивая, успокаивая. Затихла, бьющаяся в истерике, мать. Притихли стонущие от боли люди. Начала успокаиваться вьюга. Мальчишка перестал биться в судорогах, задышал ровно, порозовел, Ада улыбнулась, она совсем не ощущала своего тела, в глазах темнело. Внезапно сзади громыхнуло, и волна жара окатила её с головой, что-то со свистом пролетело над нею, посыпались обломки. Последнее, что Ада увидела, было зарево пожара на том месте, где ещё недавно лежал их автобус, и бегущие с дороги под откос люди, спешащие им на помощь.

***

Она брела в тумане, неведомо куда. У её пути не было ни начала, ни конца. Бескрайняя серая дорога, ведущая в неизвестность. Ада не различала ни холода, ни боли, лишь мысли, тягучие, липкие, бессвязные путались и роились в её голове. Они возникали и тут же исчезали, перетекая одна в другую, тая, и уплывая дальше длинным полупрозрачным шлейфом. Корявые, голые деревья, стоявшие вдоль дороги, тянули к Аде свои скрюченные пальцы-ветви, пытаясь остановить, задержать её. Но сквозь хоровод нестройных мыслей, Ада точно знала лишь одно – ей нельзя останавливаться.

Иногда сквозь пелену тумана пробивались какие-то звуки, но они были такими глухими, далёкими, как из-под толщи воды, словно Ада лежала на дне реки, а там, сверху, набегали на берег волны, рокотали над её головой, перешёптывались и откатывались обратно. Ада шла и шла, сколько уже прошло времени, она не знала. Да тут и не было времени. Была только она, туман и дорога.

Но вдруг однажды впереди замелькал свет, туман начал рассеиваться, и сквозь его серую толщу стали пробиваться солнечные лучи. Сердце Ады забилось чаще, заволновалось. Она ускорила шаг, пошла всё быстрее и быстрее, поначалу ватные ноги не слушались её, но с каждым шагом они наполнялись силой. И вот, Ада уже побежала бегом, туда, где блистал впереди яркий свет, но внезапно словно некая прозрачная, упругая стена встретила её на пути, преградила путь. Ада уперлась в неё руками, стена пружинила и дрожала, как медузье брюхо. Ада толкнула сильнее, стена растянулась плёнкой, и вновь собралась обратно. Ада разбежалась, и, вытянув руки, со всей силы ударила в стену и та, наконец, поддалась, пропустила её, выплюнув на другую сторону, тут же сомкнувшись за её спиной обратно в дрожащую, прозрачную плёнку.

Сердце Ады стучало, как бешеное. Она тяжело дышала. Голова вдруг стала ясной, вернулись мысли. Мир вокруг наполнился запахами и звуками. Она стояла посреди цветущего луга. Солнечный день полон был аромата трав, щебета птиц, шелеста листвы и жужжания лениво кружащих над цветами пушистых, полосатых шмелей. Ада вскинула голову, поднесла ладонь к глазам, и посмотрела вдаль. Она узнала это место. Это был её луг. Луг, за которым начиналась их деревня. А вдалеке она увидела крышу дедушкиного дома, над которой вился еле заметный дымок. Ада радостно вскрикнула и бросилась со всех ног бежать туда, где её ждали.

Глава 26

Ада задыхалась от быстрого бега, но не в силах была остановиться, невероятная, всепоглощающая радость переполняла её через край – сейчас она увидит дедушку! Высокие травы хлестали её по босым ногам, обвивали лодыжки, путались вокруг длинного светлого платья. Косы развевались за её спиной. Косы… Как давно они были.

Ада на миг остановилась, перевела дух, и перекинула через плечо на грудь две толстых, медных косы, распустила их, встряхнула головой, рассмеялась. Огненное зарево вспыхнуло под солнцем – засияли её рыжие пряди, затмевая свет небесного светила. За эти волосы так полюбил её Алёшка! Улыбка сошла на миг с лица Ады, при воспоминании о первой своей любви. За что судьба так поступила с ней, почему разлучила с тем, кому она отдала всё своё сердце?

Птица вскрикнула в вышине голубого чистого неба, и Ада, вздрогнув, вновь припустила по лугу к виднеющемуся за небольшим пригорком домику. Вот и плетень уже, шершавые, сучковатые доски калитки, крыльцо… Ада вбежала в дом, перевела дух, крикнула радостно:

– Деда! Ты дома?

Никто не ответил ей. Ада крикнула ещё раз, уже тише – никакого ответа. Тогда она быстрым шагом пошла по комнатам – никого. Она сбежала с крылечка и завернула за дом, намереваясь пойти в огород, и тут с силой врезалась во что-то тёплое, большое. Ада подняла глаза и расплакалась от счастья.

– Дедушка! Это ты! Это ты!

Добрые лучистые глаза с любовью глядели сверху вниз на рыжеволосую девчонку, крепкие жилистые ладони гладили её по голове, окладистая седая борода блестела на солнце жемчугом.

– Пришла, милая?

Ада не в силах ответить, лишь судорожно всхлипывала и крепче прижималась к деду – высокому и сильному, как и прежде, каким она его помнила. Всё так же пахло от него молоком, травами и махоркой. Всё тот же был у него голос.

– Дедушка, – подняла, наконец, Ада на него свои огромные, в пол лица глаза, – Я умерла, да?

Дед покачал головой:

– Ты на границе ходишь сейчас.

– Но… Ведь я же здесь. С тобой, – нахмурилась Ада, и, вздрогнув от догадки, быстро добавила, – Я не хочу обратно, я здесь хочу остаться!

– То не нам решать, милая. Не мы себе жизнь дали, не нам её и отнимать и решать, когда срок выйдет.

– Кто же решает?

– Он, – дед поднял вверх указательный палец, – Един Господь.

– Деда, а как же Тьма? Она забирает себе жертвы.

– Она забирает не больше того, что ей дозволено. Да и сколько раз ты отводила беду, вспомни. Только не думай, что то твоя заслуга. Это Бог твоими руками людям помогал. Стоило бы лишь тебе хоть раз возгордиться, всё – пиши пропало! Сама бы стала не лучше Тьмы. Перешла бы на её сторону. А ты думаешь, почему она за тобой по пятам ходит? Сила твоя, она ведь не только на пользу людям служить может, но и наоборот. Лукавый таких людей пуще других в соблазн вводит, нужны ему такие души, сильные. Вот и ходит Тьма по следу, выжидает.

– Я никогда не гордилась, дедушка, – тихо ответила Ада.

– Знаю, – кивнул дед, – Иначе бы тут сейчас не стояла. В ином месте бы была.

– В аду?

– У этого места названий много, а суть одна. Правит им гордыня и ложь. Вот суть дьявола.

– Я всегда лишь радовалась тому, что удалось спасти очередную жизнь, деда, – подняла на него глаза Ада, – И понимала, что это не моя заслуга, а сила, данная мне свыше. Я всегда старалась скрыть это, чтобы никто не догадался обо мне. Чтобы не пришли благодарить потом. Это раньше у меня не получалось, а с годами я научилась. Только жизнь моя, деда, невесёлая. Ни семьи, ни детей, живу, как перелётная птица, ни на одном месте долго не задерживаюсь.

– За дар всегда платить приходится, милая, – дед снова погладил внучку по голове, – Кому много дано, с того много и спросится.

– Сил нет уже эту ношу нести, деда, – в глазах Ады блеснули слёзы.

– Ну-ну, не вешай нос, – обнял её дед, – Темна ночь, да за ней рассвет.

– Когда он придёт только, рассвет этот? – всхлипнула Ада, – Мне уже сорок три. Жизнь прошла почти.

Она замолчала. Надежда вдруг вспыхнула в её взоре.

– Деда, а ты сказал, что я на границе сейчас, это я в коме лежу, значит, да? Так может я умру, вот и будет освобождение, а? Придёт, наконец-то, покой!

– Вроде, по-вашему так это называется, по-медицински, – сморщил лоб дед, – Ну, а умереть не рассчитывай. Рано тебе ещё к нам. Покою она захотела. Велик крест – велика и награда.

– Что ты этим хочешь сказать? – не поняла Ада.

– Узнаешь, – щёлкнул ей по носу дед, – Больно любопытная, всё тебе сразу вынь да положь. Айда-ко чаю попьём, умаялся я, пока вишню обирал.

И Ада с дедом поднялись по тёплым деревянным ступеням в избу.

***

Потекли дни. Ада жила с дедушкой. Заходили к ним порой и соседи. Все благодушные, ласковые. Иных Ада знала, иных впервые видела. Про Алёшку у деда спросить отчего-то боялась. Может ответ не хотела знать, вдруг он там, в ином месте.

– Деда, а я долго здесь буду? – спросила она раз деда, надеясь на то, что он ответит – навсегда.

Но дед сказал лишь:

– Пока не поправишься. А придёт время возвращаться к живым— сама это поймёшь.

В один из дней Ада пошла на поле, что было за деревней, хотелось побыть одной, подумать о многом. Она шла по узкой тропке по направлению к лесу, как вдруг кто-то окликнул её негромко сзади. Сердце её заколотилось как бешеное, она узнала этот голос. Вся дрожа, обернулась она назад, и увидела Алёшку.

В груди защемило, а глаза вмиг наполнились слезами. Алёшка стоял перед нею всё тот же, что и был. Таким, каким она сохранила его образ в сердце. Юный мальчишка, красивый и светлый, смотрел на неё, улыбаясь.

– Алёша, – прошептала Ада сквозь слёзы.

Он молча подошёл к ней и протянул руки, взяв её ладони в свои, обнял её и тихо ответил:

– Это я.

Несколько минут они не двигались, и Ада старалась унять колотившееся сердце и перестать реветь.

– А ты плакать научилась, – весело сказал Алёшка, – Раньше ты не была такой рёвой.

– Я и сейчас не рёва, это просто… Просто от чувств.

– Да как бы не так, смотри – у тебя нос распух, как картошка!

– Да ну тебя! – Ада весело рассмеялась, – Ты всё тот же.

– Ты тоже, – Алёшка с нежностью поглядел на неё, – Совсем не изменилась.

– Это только здесь я такая стала, – пожала плечами Ада, – А там, в жизни, я уже совсем взрослая тётенька, и от твоих любимых кос ничего не осталось, я уже много лет коротко стригусь, и мои волосы, как у мальчишки, прямо как у тебя.

– Я знаю, – улыбнулся ласково Алёшка, – Я всё про тебя знаю.

– Откуда?

– Нам тут многое видно, как вы живёте, что делаете, о чём думаете. К тому же есть у меня там помощник, тот, кто приглядывает за тобой.

Алёшка хитро прищурил один глаз, жуя длинную соломинку, и разглядывая Аду.

– Кто же? – изумилась Ада.

– Ты зовёшь его Гадриэлем. Ну и имечко, конечно, – Алёшка передёрнул плечами, – Не могла назвать как-то попроще – Васей там, скажем или Петрухой. Чтоб по-нашему, по-деревенски. А то – Гадриэль.

Глаза Ады вспыхнули, она схватила Алёшку за локоть:

– А ну, рассказывай, каким образом ты и мой крыс связаны. И где он сейчас?

– Соскучилась по нему?

– Спрашиваешь!

– Ну, так и быть, расскажу, – Алёшка ущипнул Аду за мягкое место, – Мы все, кто здесь, ну, умершие по-вашему, имеем право на одного Ангела, которого мы можем попросить оберегать того, кого больше всего любили там, на Земле. Я выбрал тебя.

– Постой, ты хочешь сказать, что Гадриэль – мой Ангел-Хранитель? – опешила Ада.

– Не совсем, – протянул Алёшка, – Ангел-Хранитель у тебя свой собственный, а тот, которого я отправил оберегать тебя, вот он и принял вид крыса. Ангелы они, знаешь ли, такие, любят прикинуться кем пострашнее, облезлым псом или котом паршивым. Проверяют так людей на человечность. Вот ты, вспомни, где ты нашла Гадриэля?

– На помойке, – растерянно ответила Ада, – Зима была. Я тогда пошла мусор выносить, гляжу коробка стоит. А в ней крохотное что-то шевелится. Заглянула – а там несколько розовых крысят-малышат в тряпье каком-то. Я их в руки взяла, а они уже всё… Холодные. А один ещё барахтается. Снегом уже его присыпало, а он пищит из последних сил. Я его схватила и домой. Молоком выпаивала из пипетки. И вырос мой Гадриэль.

Ада улыбнулась воспоминаниям, спохватившись, вздрогнула:

– Где же он теперь? Он погиб, да?

– Нет, – махнул рукой Алёшка, – Он сейчас занят важным делом.

– Каким же?

– Лечит одного маленького мальчика. Мальчик нашёл клетку на снегу, её отбросило взрывом от автобуса, и она упала почти рядом с ним. Когда приехали МЧС-ники, то мальчик так вцепился в эту клетку, что никто не мог разжать его пальцев, так и увезли его на скорой вместе с Гадриэлем.

Алёшка расхохотался.

– А сейчас он живёт у этого мальчика дома. Помогает ему вновь заговорить. Мальчишка после той аварии разговаривать перестал… Но ничего, скоро заболтает так, что не остановишь! А ещё у Гадриэля есть второе важное задание.

– Боже, что ещё?

– Скоро к мальчику и его маме приедет в гости их родственник, чтобы проведать их, и увидит Гадриэля. Он узнает и его, и эту клетку, ты же показывала коллегам фотки, и спросит, откуда крыс у них. Они расскажут про аварию. И тогда этот родственник поймёт всё.

– Что – всё?

– Где тебя искать.

– А зачем ему меня искать? – изумилась Ада.

– Любит он тебя очень, – ответил, улыбаясь, Алёшка.

Ада уставилась на него, ничего не понимая.

– Его зовут Михаил, – сказал Алёшка.

Ада вспыхнула, как маков цвет, и прижала к щекам ладони.

– А ведь ты тоже любишь его, Ада, правда?

Ада медленно кивнул, а и, не отводя глаз от Алёшки, присела в траву, не в силах стоять на ногах.

– Вы будете вместе, Ада, – всё так же с улыбкой мягко сказал Алёша, – И будете жить долго и счастливо. Только обещай мне, что одного из сыновей назовёшь в мою честь. Всё таки, я был не последним человеком в твоей жизни.

– Какой сын? – пролепетала Ада, – Мне пятый десяток.

– И что? Жить ты будешь так долго, что ещё внуков своих сыновей-близнецов увидишь.

Ада смотрела во все глаза на Алёшку, не говоря ни слова.

Глава 27. Заключительная

В это утро Ада поднялась, как обычно спозаранку. Вышла во двор, под первые лучи рассветного солнца, встала босыми ногами на траву, покрытую бисеринками прохладной росы, остудила ступни, закрыла глаза, прислушалась к себе.

Как-то особенно тихо стало нынче у неё на сердце. Все эти дни металась она, переживала о чём-то, хоть и старалась гнать от себя плохие мысли, а вот сейчас в душе стало так спокойно, такая нежность вдруг разлилась внутри, такое умиротворение.

– Что это? – подумала Ада, щурясь, и глядя, как величественное солнце выплывает из-за сада, как растворяется белый плотный туман под его лучами, как высыхают капли росы на стеблях, как разливается повсюду свет нового дня.

– Встала уже? – на крыльцо вышел дед.

– Доброе утро, дедушка! – отозвалась Ада.

– Сегодня воистину доброе, – улыбнулся дед, – Прощаться нынче будем.

– Как прощаться? – испугалась Ада, – Что такое ты говоришь, дедушка? Я никуда не хочу.

Она умоляюще сложив на груди руки, уставилась на деда.

– Пора тебе, милая, срок твой вышел, погостила у меня и будя.

– Ты что, гонишь меня, деда? – голос Ады дрогнул.

– Вот те раз, – обиделся дед, – Я к ней с доброй вестью, а она меня хает.

– Зачем же нам прощаться?

– Аль забыла ты, что я тебе сказывал, внученька? Ты здесь на время была, чтобы подлечиться. Помнишь, про границу тебе баял? Судьба твоя всё это время решалась, ходила ты, как по острию ножа. А нынче решилась твоя доля дальнейшая. Пора тебе возвращаться в мир живых. Будет день и встретимся вновь, только это будет нескоро. Жизнь тебя ждёт длинная и счастливая.

– Какое уж счастье? – пригорюнилась Ада, – Снова бесконечная карусель переездов, борьбы, ни дома, ни угла своего, всё, как птица перелётная, та и то гнездо вьёт, а я, видать, несчастнее её. И Тьма…

– Нет больше Тьмы, – отрезал дед.

– Как нет? – Ада подняла на деда встревоженные зелёные глаза.

– Так, нет и всё тут, – ответил дед, – Ты, считай, что заново родилась нынче. Прошлое отсекло. Нет его. И дара тоже нет.

– Значит, я больше никому не смогу помочь?

– Почему? Чтобы ближнему помогать особый дар не нужно иметь, а лишь только одно – сердце доброе, что на беду чужую отзывается, как на свою, откликается сочувствием да участием. Живи, твори милостыню, к людям по-человечески относись, зла никому не желай, чем можешь – словом ли делом – помоги. А на остальное воля Божия.

Ада в изумлении смотрела на деда, в её голове пока плохо укладывалось сказанное им.

– Дедушка, а где же жить мне подскажешь? Куда поехать?

– Там уж тебя ждут, – махнул рукой дед.

– Кто ждёт?

– Судьба твоя.

Ада вспомнила слова Алёши про Михаила, и вновь покраснела, как школьница.

– Деда, ты про Михаила Константиновича, да?

– Ну, был Константиновичем, а станет просто Мишенькой.

– Да ведь он моложе меня!

– Что с того? Душа она возраста не имеет. Как и любовь.

– Деда, – ещё больше краснея, спросила Ада, – А вот Алёшка мне ещё про сыновей говорил, про близнецов, правда это?

– Ну, а с чего бы ему врать тебе? Он тебя любил крепко, и сейчас любит. Здесь любовь вечная. Только не такая, как на земле, с ревностью да ссорами, с упрёками да обидами. Здесь иначе любят…

– Неужели это всё мне не снится?…

– Думай, как хочешь, от этого ничего не изменится. А только я тебе так скажу, отмаялась ты, девка, отработала свой дар, теперь жить станешь спокойно и счастливо.

– Значит мне пора?

– Пора, – кивнул дед.

– Ой, погоди, а с Алёшкой попрощаться?

– Алёшки тут нет.

– Как нет? Я ж его в поле видела, говорили мы.

– Он в другом месте. А сюда нарочно, чтоб с тобою свидеться приходил.

– В каком это, другом?

– «У Отца моего обителей много»…

– Значит, не удастся мне с ним попрощаться, – расстроилась Ада.

– А ты не грусти, девка, он тебя слышит и видит, и уж явно не хотел бы, чтобы ты нос вешала да слёзы лила.

– Ты прав, дедуля, – улыбнулась Ада и вытерла слёзы, что струились по щекам, – Ну, значит, до встречи, я не говорю – прощай.

Она подошла к деду и прижалась к нему крепко-крепко.

– Я люблю тебя, деда, – прошептала она, – Спасибо тебе за всё! За то, что был, за то, что есть. Однажды встретимся.

Она подняла на деда лицо, мокрое от слёз.

– Непременно встретимся, – кивнул дед, пытаясь смахнуть мужскую слезу, – Я ждать буду. Самовар к твоему приходу поставлю. Во-о-он там, в саду, под яблонями, как ты любишь. У стола, правда, ножка сломалась, да это ничего, починю, времени у меня в запасе много. А баба Дуня нам скатерть новую ажурную свяжет. Белую, как яблоневый цвет.

Дед вложил в руку Ады какую-то маленькую вещь и сжал её кулачок своей ладонью.

– Не открывай пока, там поглядишь. Это тебе, талисман, так сказать… Оберег. При себе его всегда носи.

– Спасибо, дедушка. До встречи, родной.

– Ступай себе с Богом.

Ада вышла за ворота, как была босиком и в ночной рубашке, и пошла по дороге, ведущей в луга, той, по которой и пришла она сюда сколько-то дней назад, а может лет? Ада потеряла счёт дням. Тут время текло иначе. На околице она остановилась и оглянулась назад, чтобы в последний раз окинуть взглядом отчий дом. Именно этот, дедов дом, а не родительский, считала она родным. Крашеные синей краской ставенки, завалинка, простая калитка, зелёный палисад, в котором растёт берёза, сад за домом…

– До встречи, – взмахнула Ада рукой, и быстро зашагала прочь.

Деревня закончилась, показались луга, а за ними лес. Ада шла всё быстрее, вот уже она перешла на бег, дыхание её стало частым и поверхностным, сердце бешено колотилось, ветер трепал волосы и застил глаза, высушив слёзы на щеках, высокие травы хлестали ноги, и мир вокруг закрутился, словно в карусели, сильная боль пронзила вдруг всё её тело, Ада закричала и… очнулась.

– Георгий Иванович, Рыжик наш очнулся! – услышала она сквозь туман девичий высокий голосок.

На грудь навалилась такая невыносимая тяжесть, что она поначалу не могла вдохнуть, и лишь постепенно, пересиливая боль, сделала глоток воздуха и раздышалась. Руки и ноги её были словно чужими, не слушались её, потихоньку она попробовала пошевелить пальцами рук, и у неё это получилось. А вот ноги продолжали оставаться недвижимыми.

Над ней склонились несколько лиц.

– Как вы себя чувствуете? – спросил мужской голос.

– Хорошо, – одними губами улыбнулась Ада.

– Вот это молодец! Вот это отличное начало дня у нас сегодня! Поздравляем вас! Вы у нас три недели находились в коме, – бодро произнёс врач.

Глаза Ады стали различать, наконец, очертания предметов, она увидела часы на противоположной стене, они показывали пять утра. Ада огляделась, и поняла, что находится в реанимационной палате.

– Леночка, позвоните-ка Михаилу нашему, – сказал врач молоденькой сестричке.

Та кивнула и побежала звонить.

– Он вышел только что во двор, покурить. Дни и ночи тут с вами проводил, Ада. Мы вас, правда, Рыжиком звали. Документов при вас не было, когда поступили после аварии. А потом коллега наш, Михаил, и приехал. Рассказал, кто вы и откуда. И вы тоже оказались нашим коллегой!

Доктор засмеялся.

– Мишаня так с вами тут и был всё это время. Уедет ненадолго в гостиницу и обратно. Такого жениха ещё поискать. Тридцать два года тут работаю и по пальцам можно пересчитать, когда мужчины так о своих женщинах беспокоились, обычно наоборот бывает. М-да.

Разговаривая с Адой, доктор не останавливаясь ощупывал её тело, осматривал, что-то проверял, отдавал указания медсестре, и в конце-концов сказал Аде, что сейчас к ней придут лаборанты, возьмут анализы, а в восемь утра подойдут узкие специалисты.

– А это что у вас? – удивился вдруг врач.

Ада непонимающе уставилась на него.

В руках доктора был кулон на чёрном кожаном шнурке. Кругленькая бляшечка вроде как из стекла, а внутри неё застыли, как живые, маленький домик и травы кругом.

– Откуда у вас этот кулон в руке оказался? А-а, Миша, наверное, принёс. Кто-то иконы несёт, кто-то амулеты, ну, вот и он, видимо, что-то своё принёс. Ну, да ладно. Я пойду. Кулон вот тут оставлю, на вашей подушке. Пока отдыхайте, вы молодец!

Ада осталась одна. Она прикрыла глаза и даже задремала. И тут послышались лёгкие, осторожные шаги. Она вздрогнула. Ада узнала бы их из тысячи. Именно так он шёл по коридору ночного роддома – тихо и бесшумно – чтобы не потревожить сон родивших женщин и младенцев. И руки его были такие же мягкие и бережные.

Пальцы коснулись лба Ады и большая, тёплая ладонь легла сверху на её маленькую ладошку.

– Девочка моя, – послышался тихий голос.

Ада приоткрыла глаза и увидела Михаила. Он стоял, склонившись, и в глазах его блестела влага.

– Я знал, ты сильная, знал, что ты вернёшься ко мне. Я искал тебя. И нашёл, благодаря твоему Гадриэлю, представляешь?

Ада молча кивнула и улыбнулась.

– А ты не курил раньше.

– Я брошу. Это от нервов, – отмахнулся Михаил, – Ты только живи. Только будь со мной.

Он замолчал, а после прикоснулся губами к её лбу.

– Я люблю тебя. Очень.

– И я тебя люблю, – прошептала Ада, – Теперь всё будет хорошо.

***

Минуло два года. Ада прошла реабилитацию и встала на ноги. Они с Михаилом поженились сразу после выписки из больницы. Тихо расписались без излишней мишуры и шума. А через год семейной жизни у них родились сыновья. Близнецы, как и обещал Алёшка. Одного назвали Алексеем, а второго Павлом, в честь дедушки. Тьма больше никогда не появлялась в жизни Ады. Дедушкин подарок, кулон с дмиком и травами на чёрном кожаном шнуре, Ада носила не снимая всю свою жизнь.

Content

Зовите меня Ада
Елена Воздвиженская

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 2

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть 3

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27. Заключительная